Джонатан И. Израэль

ГОЛЛАНДСКАЯ РЕСПУБЛИКА.

Ее подъем, величие и падение 1477-1806

Том II. 1651-1806

Часть III.

ПОЗДНИЙ ЗОЛОТОЙ ВЕК, 1647-1702

25.

ШТАТГАЛЬТЕРСТВО ВИЛЬГЕЛЬМА II, 1647-1650 гг.

КАРТА 11. Генерал-губернаторы Голландской Ост-Индии в первый век существования Ост-Индской компании[1]

Штатгальтерство Вильгельма II было кратковременным, но чрезвычайно важным в истории Республики, ибо оно привело к самому тяжелому кризису Нидерландского государства в период между 1618 г. и падением режима де Витта в 1672 г. В его правление нидерландская политика также вновь приобрела часть прежней идеологической насыщенности после спокойной эпохи 1630-х и начала 1640-х гг.

При штатгальтерстве Фредерика-Хендрика, особенно после изменения его политического курса в 1633 г., направления политической и идеологической борьбы в нидерландском обществе в значительной степени стали размытыми. Ортодоксальным кальвинистам претила терпимая политика Фредерика-Хендрика по отношению к католикам, ремонстрантам, и, после 1642 г., картезианцам, а также его готовность брать их под свою защиту от фанатизма реформатских проповедников. Но в еще большей степени они презирали «свободомыслящих» регентов голландских городов и, начиная с 1633 г., чувствовали себя обязанными поддерживать штатгальтера в его распрях с партией-фракцией Штатов. Но при Вильгельме II направления политического противостояния снова стали соответствовать, как и при Морице, направлениям идеологической и теологической розни, охватившим общество, и соперничавшим фракциям в муниципалитетах и провинциальных ассамблеях.

Дебют Вильгельма II на политической сцене состоялся в 1645 г., когда его отец заболел, и он попытался, при поддержке французского посла, возглавить полевую армию в боевых действиях против испанцев. Его отец отказался дать на это свое разрешение — и во время двух последних в его жизни военных кампаний (1645-46 гг.) умышленно препятствовал желанию своего сына взять на себя военное командование{1}. По мере того, как отношения между отцом и сыном ухудшались, штатгальтер, чье здоровье все больше сдавало, начал сотрудничать с Адрианом Паувом и Викерами, которые отныне эффективно управляли Республикой. Вильгельм, со своей стороны, начал сближаться с теми лицами из окружения своего отца, которые, как Константин Хюйгенс, продолжали сопротивляться миру с Испанией. После смерти Фредерика-Хендрика в марте 1647 г. Оранский двор остался разделенным. Французский посол сообщал о расколе между «la mére et ceux de son parti» («матерью [Амалией фон Сольмс] и ее сторонниками (фр.)», которые блюли интересы и отстаивали престиж ОранскоНассауской династии и наследие Фредерика-Хендрика, в сотрудничестве с регентами, с одной стороны, и «le fils et се dépendans» («сыном и его подчиненными» (фр.)), с другой{2}. Одной из главных причин резкой ссоры между молодым штатгальтером и его матерью стало, помимо прочего, завещание Фредерика-Хендрика, содержавшее условие, согласно которому, если Вильгельм II умрет, не оставив законного наследника, все наследие Оранско-Нассауской династии должно перейти к потомству его старшей сестры, Луизы-Генриетты, жены курфюрста Бранденбургского{3}. В то же самое время Амалия выступала за заключение мира с Испанией, тогда как ее сын не делал тайны из своей враждебности к этой не полностью устраненной угрозе.

Хотя высокомерный и вспыльчивый характер принца сразу бросался в глаза, в силу нехватки политического веса и отсутствия опыта командования действующей армией он не мог оказывать значительного влияния на политический курс Республики. Доминирование Голландии в 1647-48 гг. казалось неоспоримым. В то время было трудно предположить, что всего за два года штатгальтер сумеет создать мощную коалицию против голландских регентов, поставив Республику на грань гражданской войны.

На завершающем этапе мирных переговоров в Мюнстере главную оппозицию представлял не оранжистский лагерь, а те провинции и округа, которые из-за своекорыстных местных интересов предпочитали продолжение войны{4}. Наиболее упорное сопротивление, в частности, оказывала Зеландия, опасавшаяся, что мир приведет к краху ее транзитной торговли с южными Нидерландами, как это уже было в 1609 г., и Утрехт. Штаты Утрехта, в которых доминировали контрремонстрантские города, утверждали, что уполномоченные представители Генералитета не смогли добиться от Филиппа IV достаточных уступок, особенно в отношении Мейерея (голландское название Бейлевика, в северном Брабанте. — Прим.ред.), Овермааса и округа Рормонд, а также Вест-Индской компании. Помимо этого, по их мнению, Республика должна хранить верность своим союзным обязательствам и не вести никаких сепаратных мирных переговоров до тех пор, пока Франция не уладит своих противоречий с Испанией{5}. Такой образ мышления находил сторонников и в некоторых частях Гелдерланда, где округа, как обычно, занимали разные позиции: Зютфен сопротивлялся, Неймеген поддерживал Голландию, а в округе Арнема не было единства{6}.

Финальный акт эпопеи Мюнстерского мира — ратификация 72 статей договора — произошел в Гааге и Мюнстере весной 1648 г. 4 апреля пять провинций проголосовали за ратификацию, вопреки совету штатгальтера, но поскольку две провинции по-прежнему выступали против нее, этого казалось недостаточным для создания атмосферы полного единства нидерландских делегатов, учитывая всю историческую значимость момента. Голландским регентам пришлось оказать нажим на Штаты Утрехта и их членов, не в последнюю очередь на город Амерсфорт. Наконец, Утрехт уступил и мир был подписан шестью провинциями, несмотря на продолжавшееся сопротивление Зеландии. Вильгельм II, не в состоянии повлиять на ход переговоров, сознательно уехал из Гааги в критический момент схватки, чтобы его политическое бессилие не столь бросалось в глаза{7}. Зеландия в конечном итоге присоединилась к общему мнению, публично объявив о подписании мирного договора с Испанией спустя несколько недель после других провинций.

Последующие торжества по случаю заключения мира можно и нужно считать отчасти символизировавшими триумф Голландии над Оранской династией и недавно возвращенную провинцией гегемонию в Республике. Памятная медаль, выпущенная в Амстердаме, объявляла о превосходстве мира над военной славой, и содержала двусмысленную надпись «Рах ипа triumphis innumeris potior» («Мир лучше множества триумфов» (лат.)), повсеместно воспринятую как оскорбление памяти умершего Фредерика-Хендрика. Регенты отныне восхваляли Олденбарневелта и говорили о том, что политика после 1618 г. совершила полный круг — и принципы Штатов Голландии снова восторжествовали. Анонимное описание жизни Олденбарневелта, изданное в 1648 г., было посвящено Роттердамскому магистрату, потому что, как объяснял автор, власти Роттердама решительнее всех защищали «свободу совести»{8}.

Лишь постепенно стало ясно, что правящие круги Голландии, после всех произошедших событий, не полностью владели ситуацией. Отчасти это было вызвано сильным влиянием штатгальтерства. Но причины нидерландского политического кризиса 1648-49 гг. лежали также в трениях внутри самой Голландии и между ней и другими провинциями, которые, в конечном счете, позволили Вильгельму II разделить Голландию и сплотить остальные провинции против нее. В некоторой степени эти осложнения носили экономический характер. Если коммерция и промышленность в Голландии оказались в выигрыше от экономических последствий мира (см. стр. 34-36 ниже), то этого нельзя было сказать о других провинциях. Зеландия, как и в 1609 г., потерпела немедленный и резкий экономический упадок, потому что, как объясняли Штаты Зеландии, «вся торговля и коммерция на Шельде, Сасе и Звине [водная магистраль, соединявшая Зеландию с Брюгге, Гентом и Антверпеном] с каждым днем все больше и больше оскудевает, будучи отрезана от фламандских морских портов»{9}. Ибо снятие морской блокады фламандского побережья снова позволило поставлять на юг соль, вина, рыбу, зерно и продукты балтийского импорта из Голландии, и, на голландских кораблях, напрямую из Балтики, в обход Зеландии и устья Шельды. Тем временем резкое сокращение численности гарнизонов и военных расходов привело к тому, что рецессия распространилась по всей большой дуге внутренней оборонной цепи от Делфзейла до Слёйса. Отказ Голландии от оказания помощи Вест-Индской компании, которая в это самое время потерпела катастрофическое поражение в Бразилии, стал еще одним поводом для недовольства, особенно в Зеландии и Гронингене{10} — провинциях, чьи инвестиции в компанию были намного выше, чем у Голландии.

Возмущение, вызванное этими неблагоприятными переменами, приобрело еще более массовый характер из-за череды неурожаев, вызванных стоявшей в Соединенных Провинциях на протяжении нескольких летних сезонов сырой, ветреной погодой, и последующего стремительного роста цен на хлеб — явления, давшего о себе знать по всей Европе. Для бедных ремесленников, кормивших свои семьи, главным образом, хлебом, в 1648-50 гг. уровень жизни резко упал до одного из самых низких за весь XVII в. Этот кризис был не менее значительным, хотя и более коротким, чем тот, который рабочие пережили во время экономического спада 1621-31 гг.{11} В нескольких памфлетах того времени утверждалось, что высокие цены на продовольствие и непогода были признаками того, что Бог недоволен кощунственным миром, заключенным в Мюнстере. Антони Врун, первый испанский посол в Соединенных Провинциях, в феврале 1650 г. докладывал, что растущая нестабильность и потенциальная угроза народных волнений в Нидерландском государстве были вызваны, главным образом, не штатгальтером или военными элементами, но «gente mecanica», простыми ремесленниками, которых подзуживали проповедники{12}. Вновь повторив это наблюдение в донесении в Мадрид месяцем позже, он замечает, что, по мнению рядовых голландцев, они живут сейчас хуже, чем во время войны из-за того, что цены на хлеб стали существенно выше{13}. Аналогичным образом историк Айтзема считал ключевым элементом нидерландского конституционного кризиса 1650 г. простой народ. Он подчеркивал, что за пределами Голландии простые люди в целом были настроены антиголландски, а внутри самой Голландии мнения разделились{14}.

Еще одним фактором было неистовое рвение ортодоксальных кальвинистов{15}. Большинство самых ярых антиголландских памфлетов, изданных в 1649-50 гг., были часто написаны радикально настроенными проповедниками, которые открыто приписывали высокие цены на хлеб, экономический коллапс в Зеландии и поражение в Бразилии тому, что Бог гневается на регентов за отказ в подобающей поддержке официальной Церкви и за их нечестивую веротерпимость к католицизму и протестантским сектам.

В этот момент отношения между регентами и Церковью омрачали несколько вопросов. Одним из источников неприязни были весьма скромные успехи, достигнутые в ходе распространения Реформации в Генералитетских землях (часть территории республики, управляемая напрямую Генеральными штатами. — Прим, ред.) — основная проблема, поставленная на повестку дня в результате заключения голландско-испанского мира. Во время переговоров в Мюнстере Испания пыталась оговорить уступку только «светского суверенитета» над Бейлевиком, крупной частью территории, аннексированной Республикой, стремясь защитить находившиеся в этой области 300 церквей и духовных обителей, и их земли и доходы{16}. Судя по всему, голландские регенты готовы были согласиться на это условие, если бы не протест со стороны других провинций и Церкви. В конечном итоге было достигнуто соглашение о передаче «полного суверенитета», и, как только мирный договор был ратифицирован, началась попытка насаждения в Бейлевике протестантизма{17}.

Главные усилия церковных деятелей Реформации, направленные на обращение в протестантскую веру не только Бейлевика, но и других аннексированных территорий, и Лингена, начались только в 1648 г., так как раньше, пока шла война, реформатские проповедники не имели возможности действовать за пределами укрепленных пунктов, занятых голландскими войсками. При распространении Реформации на вновь приобретенных территориях Генеральные Штаты по совету провинциальных синодов не стали создавать новые синодальные учреждения, но передали Генералитетские земли под духовную опеку уже существовавших синодов{18}. Так, Статс-Фландрия и Берген-оп-Зом остались под юрисдикцией синода Зеландии, а барония Бреда — Южноголландского синода, тогда как Бейлевик был разделен на два классиса, подчиненных синоду Гелдерланда. В целях гарантии того, что процесс распространения протестантского вероучения в Генералитетских землях будет происходить на общей основе в виде коллективного предприятия Семи Провинций — которые совместно осуществляли суверенитет в этой области через посредничество Генеральных Штатов — был учрежден руководящий комитет из представителей всех провинциальных синодов.

В том, что касалось учреждений старой Церкви, Реформация в Генералитетских землях была проведена быстро. В Бейлевике Генеральные Штаты закрыли все 300 католических церквей и обителей, конфисковали их доходы и выбросили из них алтари и изображения святых{19}. Главные церкви были побелены и заново освящены для реформатского богослужения. Были учреждены консистории, реформатские Библии и катехизисы сменили католическую духовную литературу в школах и городских библиотеках, а католические школьные учителя были уволены. Первые четырнадцать реформатских проповедников, направленных Генералитетом в Бейлевик, прибыли на место служения всего через несколько недель после заключения мира. Их количество выросло до тридцати шести к концу 1648 г. — и пятидесяти двух к концу 1649 г.{20} Последнее число было близко к абсолютному максимуму, ибо в период своего наивысшего расцвета в XVIII в. реформатская Церковь в Бейлевике никогда не насчитывала больше шестидесяти проповедников. Одновременно Генеральные Штаты назначили в школы Бейлевика пятьдесят одного школьного учителя.

Аналогичные перемены произошли и в других недавно полученных Генералитетом землях, за исключением Маастрихта и Овермааса, где в соответствии с указом Генеральных Штатов от 1632 г. было разрешено отправлять католическое богослужение, и где католическая Церковь осталась в неприкосновенности. Процесс замены одного вероучения другим ускорился в тех землях, где штатгальтер обладал особенным влиянием. Фредерик-Хендрик, как правило, благосклонно относился к католикам, проживавшим в его владениях; но Вильгельм II, славившийся своей распущенностью, и по образу жизни бывший кем угодно, но только не кальвинистом, в отличие от своего отца увидел в ортодоксальном кальвинизме ценную опору для своей власти. Вскоре после заключения мира принц поручил дросту Бреды «немедленно и без отлагательства убрать из церквей все алтари и папистское убранство» и назначить реформатских проповедников в баронию за пределами города{21}. До 1648 г. реформатские проповедники в Генералитетских землях не могли даже показаться за пределами стен городов, где стояли гарнизоны, поэтому, несмотря на подавляющее присутствие голландских войск с 1590-х гг. до 1625 г. и снова в 1637-1648 гг., Реформация в большей части баронии Бреда и сеньории Стенберген (см. карту 10) фактически началась только в 1648 г. То же самое с полным правом относится к местностям вокруг Хулста, Сас ван Гента и другим недавно аннексированным округам Статс-Фландрии. Вильгельм II также распространил Реформацию в своем графстве Линген, дав указание его дросту, Рутгеру ван Хэрсолте, изгнать католических священников (которым его отец разрешил остаться), освободить церкви от предметов культа и назначить реформатских проповедников{22}. Так как Линген — территория с преимущественно католическим населением — был зажат между двумя основными частями княжества-епископства Мюнстер, где Контрреформация в то время одержала полную победу, то перемены в Лингене внесли свою лепту в напряженность в отношениях между реформатами и католиками на всей восточной границе Республики, и между Республикой и князем-епископом{23}.

Но вскоре стало очевидным, что назначения реформатских проповедников, введения Государственной Библии и реформирования школ было недостаточно для того, чтобы заменить религию в области, где с конца XVI в. в результате наступления Контрреформации в Испанских Нидерландах вновь упорно насаждался католицизм. Появление внешних признаков Реформации в неукрепленных городках и деревнях в Генералитетских землях означало конец борьбы. Но оно же стало сигналом (для католических священников) к возвращению с территорий, находившихся под контролем католиков, и восстановлению прежней духовной власти над сельскими жителями и горожанами, а местному населению позволило извлечь из тайников спрятанные там изображения святых и восстановить свою религиозную культуру{24}. Сокращение численности гарнизонов и военных патрулей также поощряло такие тенденции.

Неудача протестантского дела в Генералитетских землях вызвала бурное возмущение в официальной Церкви по всем Соединенным Провинциям. Реформатские синоды считали, что Реформация в недавно вошедших в состав Республики областях будет успешной только в том случае, если Генеральные Штаты примут более радикальные меры, настаивая, что Республика не может пассивно наблюдать за тем, как католическая Церковь торжествует на этих обширных и стратегически важных территориях. В июне 1648 г. Генеральные Штаты издали указ, запрещавший католическим священникам доступ в Генералитетские земли{25}. Испания выразила свой протест против этого нарушения условий мирного договора, который гарантировал свободу передвижения между территориями обеих сторон. По мере того, как нажим со стороны синодов, требовавших более жестких мер, все возрастал, возникла ответная реакция среди голландских регентов, не одобрявших те методы, посредством которых синоды проводили свою политику в Генералитетских землях, их стремления к принуждению и тех негативных последствий, которые могли наступить из-за этого в отношениях с Испанией. Ключевой проблемой было предложение, поддержанное синодами, сместить католиков со всех муниципальных и административных постов в Генералитетских землях. Эта мера нашла поддержку у нескольких малых провинций, но натолкнулась на решительное сопротивление Штатов Голландии. Большинством голосов ассамблея отвергла такую инициативу, вопреки совету штатгальтера и представителей Лейдена и Харлема{26}.

Ортодоксальные кальвинисты, готовые бороться до последнего, обратились к принцу Оранскому, который был более чем готов ответить согласием{27}. Когда католики Бреды обратились к принцу с петицией о смягчении антикатолического наступления в баронии, принц подчеркнуто отказался удовлетворить их ходатайство, удостоившись в свой адрес горячих похвал от радикальных проповедников, таких как Якоб Стермонд в Гааге, провозгласивших его защитником реформатской Церкви, благочестивым героем, который не желал разделять снисходительность своего отца к католикам{28}. Но такие жесты только разжигали аппетит кальвинистов. В Мидделбурге Максимилиан Теллинк опубликовал в 1650 г. призыв к принцу, заклиная его не только всеми силами отстаивать дело Реформации в Бреде, но и положить начало новому этапу Реформации по всей республике — реформированию общества, морали и политики. Не ограничиваясь этими призывами, он призывал штатгальтера лишить «арминианских» регентов Голландии права «контролировать консистории и избирать проповедников в своих городах», вследствие чего они ослабили влияние Церкви и «соблюдение дисциплины»{29}. Те проповедники, которые на все лады славили Вильгельма И, неизменно осуждали господство «арминиан» в Штатах Голландии, не в последнюю очередь бургомистра Амстердама, Андриса Бикера, которого они обвиняли в том, что он «дерзко» препятствует «насущнейшей реформации в Бейлевике ден Босх»{30}.

В Голландии даже самые непримиримые противники религиозной терпимости, такие как Стермонд, или, ревностные оранжисты, такие как Йоханн Гуталс, в течение 33 лет бывший проповедником в Делфте (1640-73 гг.) и читавший отходные молитвы у смертного ложа Фредерика-Хендрика, были вынуждены, произнося проповеди, воздерживаться от открытых нападок на регентов. Но проповедники за пределами Голландии, где светские власти были на их стороне, могли позволить себе зайти дальше{31}. Одним из самых красноречивых был Абрахам ван де Велде, который в ряде проповедей, произнесенных в Утрехтском кафедральном соборе, открыто порицал голландских регентов, осуждал Мюнстерский мир как «проклятый мир» и нарушение миссии Республики, так разгневавший Всевышнего, что с тех пор непрерывно шли дожди{32}.

Таблица 27.

Численность нидерландской постоянной армии, 1642-1661 гг.{33}

Год

Пехота

Кавалерия

Общая численность

1642

(свыше 70 000)

1643

53 480

6 950

60 430

1647 (по плану)

34 550

4 250

38 800

1648

30 790

4 340

35 130

1650

26 250

3 000

29 250

1661

21 790

2 605

24 395

На фоне структурной перестройки экономики, кризиса в малых провинциях, падения уровня жизни простых людей и прерванной Реформации в землях Генералитета ссора, вспыхнувшая между Голландией и штатгальтером из-за дальнейшего сокращения численности армии, приобрела более решающее значение, чем даже прежде, в 1646-48 гг., когда произошло намного большее сокращение вооруженных сил (см. табл. 29) по сравнению с обсуждавшимся в 1649-50 гг. Дебаты о размере армии и уровне военных расходов Генералитета продолжались непрерывно с 1646 г. Незадолго до смерти, в 1647 г., Фредерик-Хендрик убедил Генеральные Штаты дать согласие на установление численности будущей постоянной армии в мирное время в количестве 39 000 человек, что составляло свыше половины от вооруженных сил Республики, находившихся на содержании Генералитета в 1642 г. Но для Паува, Бикера и внутреннего круга Штатов Голландии даже эта величина казалась чрезмерной. К 1648 г. армия была сокращена до 35 000 человек; но голландские регенты считали и эту численность слишком высокой и настаивали на дальнейшем сокращении.

Разногласия по этому вопросу в 1649 г. переросли в конфронтацию. Штаты Голландии продолжали требовать уменьшить армию до 26 000 человек{34}. Принц ответил, что территория Республики была теперь значительно больше, чем в 1609 г., и по этой причине требовалось больше войск для размещения гарнизонов в 15 укрепленных городах и 33 фортах, составлявших внешнее оборонительное кольцо Республики. Сокращение численности армии до того предела, на котором настаивали Штаты Голландии, по его мнению, поставило бы под угрозу безопасность государства{35}. В начале 1649 г. обе стороны пришли к компромиссу, в основном сблизив свои позиции. Но летом того же года противостояние возобновилось. Отныне армия была сокращена до 29 250 человек, достигнув наименьшего размера с 1590 г. Принцу и Штатам Голландии оставалось договориться о судьбе еще нескольких сотен военнослужащих{36}. Но ни одна из сторон больше не желала идти на уступки.

Безусловно, главная проблема заключалась не в размере армии, а в том, кто контролирует Республику. Конституционный вопрос, имела ли Голландия как «суверенная» провинция, по условиям Утрехтской Унии, право на роспуск тех частей армии, которым она платила жалованье, без согласия Генералитета, затрагивал самые фундаментальные проблемы государства{37}. Если провинция в одностороннем порядке могла расформировать военные подразделения, находившиеся у нее на содержании, без согласования с Генеральными Штатами, Raad van State и штатгальтером, тогда власть каждого из этих органов становилась более слабой, чем во времена Фредерика-Хендрика. Более того, тогда как в XVII и XVIII вв. регенты обычно называли «этим государством» все Соединенные Провинции вместе взятые, и они, бесспорно, до сих пор были «государством», то отныне, если каждая провинция могла по собственному почину набирать и распускать войска, тогда они из единого государства превращались в федерацию «государств»{38}. Такая мысль развивалась в нескольких оранжистских памфлетах.

Конституционный аспект имел важное значение не только для провинциальной политической элиты, бюрократии Генералитета и штатгальтера, но и для армии, флота, официальной Церкви и простого народа. Как отмечал пламенный проповедник Абрахам ван де Велде, если Гроций был прав, и каждая провинция была полным «сувереном», тогда она могла поступать по своему усмотрению не только в военных вопросах и расходовании бюджетных средств, но и в церковной политике. Идеи партии «Штатов» о суверенитете отдельных провинций подразумевали ниспровержение власти Национального Синода и всей концепции официальной Церкви, поддерживаемой Союзом, в соответствии с которой запрет деятельности католической Церкви осуществлялся на общей основе по всем провинциям и землям Генералитета{39}. В первую очередь, именно по этим причинам доктрина Гроция вызвала столь гневный отпор со стороны ортодоксальной кальвинистской группировки.

Летом 1649 г. было ясно, что соотношение сил в Нидерландском государстве начало изменяться не в пользу регентов. Вильгельм II уже решил осенью 1649 г., за несколько месяцев до совершенного им государственного переворота, использовать армию для того, чтобы принудить к повиновению Голландию и обеспечить контроль над государством. Еще в октябре 1649 г. он доверительно сообщил фризскому штатгальтеру Вильгельму-Фредерику о своем намерении в случае, если Голландия в одностороннем порядке примет решение о роспуске армейских подразделений, устроить переворот с целью сохранения Союза и своей власти{40}. Из дневника Вильгельма-Фредерика видно, что штатгальтер делал ставку не только на поддержку шести меньших провинций, но и на расширение раскола внутри самой Голландии. Раздел Голландии, в самом деле, был единственной основой, на которой можно было осуществить трансформацию властных взаимоотношений внутри Республики. В этом заключался урок переворота Морица и секрет власти Фредерика-Хендрика до середины 1640-х гг. Вильгельм II полагал, что, фактически, лишь шесть голландских городов были в достаточной мере привержены новым принципам, чтобы вступить с ним в настоящую борьбу — Амстердам, Дордрехт, Делфт, Харлем, Хорн и Мидделбург. Когда наступит время помериться силами, он был заранее уверен, что голландский ridderschap и еще семь голландских городов примут его сторону{41}. Уже осенью 1649 г. он планировал парализовать партию-фракцию Штатов, арестовав тех регентов, которых считал ее становым хребтом. Уже тогда он составил список девяти выдающихся деятелей, которых намечал взять под стражу, среди них четырех амстердамцев — Адриана Паува, Андриса и Корнелиса Викеров и Антони Утгенса ван Ваверена.

Первоначально оба штатгальтера намеревались приступить к действиям весной 1650 г. Но они признавали необходимость дождаться наиболее благоприятного момента для совершения переворота, заручившись максимальной поддержкой и посеяв как можно больший раскол внутри Голландии. Вильгельм II, понимая решающее значение, принадлежавшее в разворачивавшейся драме простому народу, рассчитывал дискредитировать регентов и натравить на них гнев народных масс с помощью целой волны пропагандистских памфлетов{42}. Только когда население будет достаточно наэлектризовано, а регенты запуганы, принц собирался применить войска, застать врасплох Амстердам и схватить своих противников. Любопытной чертой плана было намерение разместить войска на острове Тексел, чтобы помешать любой попытке английского парламентского режима отправить флот к Амстердаму на помощь партии-фракции Штатов. Объявленные цели Вильгельма II заключались в том, чтобы восстановить свою власть в качестве штатгальтера, подчинить Голландию и изгнать из Амстердама «арминианских», поддерживавших регентов проповедников, заменив их оранжистскими ортодоксами, на которых вполне можно было положиться для убеждения населения поддержать его власть.

В заговор был посвящен крайне ограниченный круг лиц. Но было очевидно, не в последнюю очередь для испанского Государственного Совета в Мадриде, что кризис, в который погрузилась Республика, вполне способен, как в Англии, привести к гражданской войне, и что если Вильгельм II одержит победу, он расторгнет Мюнстерский договор, вступит в союз с Францией (и английскими роялистами) и подавит сопротивление Амстердама, главного сторонника и гаранта нидерландско-испанского мира. На основе этого в Мадриде было принято решение, что если дела в Республике дойдут до крайней точки, или гражданской войны, то брюссельские власти должны сделать все возможное для оказания помощи Голландии против остальных провинций{43}.

Принц использовал каждую возможность для увеличения психологического давления. Вина за ухудшение обстановки в Нидерландской Бразилии, которое вызвало растущее возмущение в Зеландии, Гронингене и Утрехте, была целиком и полностью возложена на Голландию{44}. Вспыльчивый адмирал Витте де Вит, который, помимо его низкого социального происхождения, еще и придерживался антиоранжистских взглядов, был взят под арест вместе с несколькими капитанами, его подчиненными, за то, что отплыл из терпящей бедствие колонии вместе с частью вверенного ему флота, не получив соответствующих приказов от Генеральных Штатов и штатгальтера. По распоряжению принца Оранского несколько из его капитанов были брошены в тюрьму адмиралтейской коллегией в Амстердаме. Это вызвало возмущение бургомистров, которые утверждали, что арест в Амстердаме мог быть произведен только с разрешения городского магистрата. «Отцы города» быстро освободили заключенных. Сам Витте де Вит, однако, остался в заточении у штатгальтера в Гааге.

Свою полную неразборчивость в средствах принц Оранский продемонстрировал в июле 1650 г., за месяц до переворота, опубликовав подложный документ, якобы представлявший собой тайный пакт между Амстердамом и английским парламентом, по которому в случае гражданской войны в Соединенных Провинциях Англия обязалась отправить флот и 10 000 солдат на помощь Голландии для ведения военных действий против штатгальтера и Генералитета{45}. Это был один из нескольких пропагандистских памфлетов 1650 г., изданных по прямому указанию штатгальтера и его окружения.

В последние недели до голосования Голландии по вопросу одностороннего расформирования армейских подразделений обе стороны оказали сильное давление на колеблющихся. Амстердам обвиняли в том, что он вышел за пределы обычной практики влияния на другие голландские города, укрепив решимость в Дордрехте и подчинив своей власти города, в которых отсутствовало единство мнений, такие, как Харлем, Гауда и Схидам{46}. Тем временем, как и предполагалось, раскол внутри самой Голландии продолжал расширяться. В апреле принц Оранский заверил Вильгельма-Фредерика, что Амстердам и Дордрехт с трудом сохраняют незначительное большинство в Штатах, имея на своей стороне лишь десять голосов против девяти. Это было близко к истине, и, не окажи Амстердам нажима на Харлем и Схидам, решающая резолюция вовсе не была бы принята{47}. Сделанное Вильгельмом II в октябре 1649 г. предсказание оказалось на удивление точным. Решение о роспуске войск было принято в мае 1650 г. только одиннадцатью голосами против восьми: его не поддержали ridderschap и семь городов — Лейден, Роттердам, Энкхёйзен, Гауда, Хорн, Горкум и Схонховен.

Вскоре после этого Gecommitteerde Raden направили приказы о роспуске капитанам 20 кавалерийских и 31 пехотных рот, находившихся на содержании Голландии. На следующий день принц и Raad van State уведомили Генеральные Штаты, что они дали указания всем армейским капитанам не обращать внимания на приказы любой отдельно взятой провинции и подчиняться только распоряжениям Генеральных Штатов и штатгальтера как главнокомандующего войсками Союза. Тогда на заседании Генеральных Штатов голосами пяти провинций против двух — вопреки протестам Голландии и Гелдерланда — было принято постановление, согласно которому принц получал полномочия посетить во главе комиссии Генералитета все голландские города, голосовавших за односторонний роспуск войск, чтобы убедить городские советы, что принятая ими резолюция нарушает условия Унии и является недействительной, и договориться о том, чтобы в дальнейшем они действовали в соответствии с «общепринятыми государственными процедурами»{48}.

Принц Оранский стремился использовать эту процедуру грандиозного объезда городов Генералитета для демонстрации своего авторитета, власти и популярности, и, посредством мобилизации массовой поддержки населения, принудить голландских регентов к уступкам. В контексте раннего Нового времени это был яркий пример попытки использовать простой народ в качестве решающего орудия для достижения политических целей. Но в Голландии народная поддержка принца была не столь единодушной, как в других провинциях. Он добился определенных успехов в Дордрехте, первом посещенном им городе, где цеха традиционно были настроены оранжистски. Штатгальтер вступил в охваченный волнениями город, регенты которого уже были сильно запуганы, в сопровождении представителей Генералитета и собственного эскорта из 400 дворян и солдат. Его «правая рука», Александр ван де Капеллен, из ridderschap'а Зютфена, ярый сторонник оранжистов и кальвинистской ортодоксии, зачитав обращение принца к собравшемуся vroedschap'у, ясно дал понять неудовольствие Вильгельмом Голландией вообще и Дордрехтом в частности.

Однако после Дордрехта расчеты принца, связанные с демонстрацией стоявшей за ним внушительной народной поддержки, не удалось осуществить. Делфт согласился впустить принца и выслушать его обращение, из уважения к его особе, но не впустил в город его военный эскорт. Власти Амстердама вежливо передали, что готовы принять принца Оранского в качестве штатгальтера, но не в качестве главы делегации Генералитета, против назначения которой голосовала Голландия{49}. Совершив въезд в Амстердам, где его встретило выстроившееся в парадном строю городское ополчение, принц узнал, что бургомистры отказались позволить ему зачитать свое обращение. Он был так взбешен, что тотчас покинул город, даже не задержавшись, чтобы почтить своим присутствием устроенный в его честь пир.

Принц осуществил свой переворот, оставив без внимания последнюю судорожную попытку Голландии достичь компромисса, 30 июня 1650 г. его офицеры именем Генеральных Штатов арестовали в Бинненхофе шесть главных регентов. Среди взятых под стражу были бургомистр Якоб де Витт (отец Яна де Витта) из Дордрехта, и Альберт Рёйл, пенсионарий Харлема. Для обеспечения спокойствия в Гааге были применены войска. Тем временем 12 000 солдат из состава армии Генеральных Штатов были выведены из гарнизонов в Гелдерланде и под командованием Вильгельма-Фредерика двинулись ночью на Амстердам. Они были уже рядом с городом, когда бургомистров предупредил об опасности обычный почтовый курьер, обогнавший пеших солдат по пути из Гамбурга. Городские ворота в последний момент были закрыты, поднятое по тревоге ополчение призвано к оружию. Вильгельм-Фредерик не стал пытаться проложить путь силой. Войска встали лагерем за городом, ожидая штатгальтера. Этот эпизод, определенно, имел комическую окраску. Но, несмотря на неудачную попытку захватить город врасплох, принц мог отныне вести переговоры с властями Амстердама с позиции силы. Их исход продемонстрировал, что он был отныне хозяином положения{50}. Два его основных противника — Андрис и Корнелис Викеры — были изгнаны из vroedschap'а, и город согласился отозвать приказы о расформировании голландских военных частей и установить численность войск и размер расходов на их содержание на том уровне, который был совместно утвержден всеми семью провинциями на заседании Генеральных Штатов. Как только Амстердам капитулировал, штатгальтер и его войска отбыли прочь.

В оправдание совершенного им государственного переворота принц разослал письма к провинциальным ассамблеям и главным городским советам за пределами Голландии{51}. В меньших провинциях народное мнение в целом было настроено благоприятно. Значительная часть населения испытывала к Амстердаму чувства зависти и негодования, если не прямого антагонизма. Ван Лоденстейн, глава Дальнейшей Реформации в Утрехте, не скрывал радости от унижения Амстердама{52}. Принц был весьма доволен полученными им верноподданническими ответами, особенно поздравлениями Штатов Зеландии{53}. Несмотря на это, некоторые провинциальные элиты за пределами Голландии позволили себе в завуалированной форме выразить чувство неловкости и неодобрение действиями принца. В Зютфене, цитадели оранжизма и ортодоксального кальвинизма, поддержка переворота против Амстердама была далеко не единодушной. Раздавались даже голоса, осмеливавшиеся подвергать критике ван Лоденстейна за участие в объезде принцем голландских городов, когда его собственная провинция голосовала против этой процедуры.

В отношении непрерывно продолжавшейся войны памфлетов{54} 1650 г., наряду с 1618 г. и 1672 г., был одним из трех пиковых годов Золотого Века как по количеству, так и по полемической заостренности политических и теолого-политических трактатов, выходивших из-под голландских печатных станков. Значительная часть полемики шла вокруг суверенитета провинций. Партия-фракция Штатов считала, в духе воззрений Гроция и Олденбарневелта, что суверенитет в Соединенных Провинциях принадлежит каждой отдельной провинции, а оранжисты и воэцианцы — что провинции, совместно образовав Союз, уступили часть своего суверенитета, образовав «высший и всеобщий суверенитет» — то, что современные авторы назовут федеральным правительством{55}. Оранжисты и воэцианцы придерживались точки зрения, согласно которой этот «всеобщий суверенитет», принадлежавший Генеральным Штатам, или, в отдельных случаях, Генералитету, определялся как «Генеральные Штаты вместе с его Сиятельным Высочеством». Абрахам ван де Велде, как и другие идеологи Дальнейшей Реформации, настаивали на том, что Соединенные Провинции были «суверенной республикой», позволившей «каждой из провинций пользоваться частичным суверенитетом» под своей верховной властью{56}. Оранжисты небезосновательно высмеивали идеологов партии Штатов за то, что они любили сравнивать Соединенные Провинции со Швейцарской конфедерацией, как (оборонительной) лигой суверенных кантонов. Пример Швейцарии в то время действительно казался привлекательным для партийной группировки Штатов — и позднее Питера де ла Кура и Хубера, — потому что в Швейцарии также существовали Генеральные Штаты, но они обладали меньшей властью, а суверенитет отдельных кантонов оставался неоспоримым. По мнению оранжистов, сравнение Соединенных Провинций со Швейцарией было неудачным примером, так как Швейцария не имела крупной постоянной армии или военно-морского флота, и каждый кантон проводил самостоятельную религиозную политику, тогда как в Нидерландском государстве все провинции были обещаны поддерживать одну и ту же официальную Церковь на основе актов Дордрехтского синода. Оранжисты доказывали, что Соединенные Провинции представляют собой Республику. Они отрицали, что штатгальтер был монархической фигурой, несовместимой с политическими учреждениями истинной республики, настаивая на том, что существовала неотъемлемая необходимость в «главе государства», приводя в пример Венецию и Геную, в каждой из которых республику официально возглавлял дож{57}. Одобрение и осуждение взглядов Гроция служило (как и позже) своего рода идеологической меткой, позволявшей памфлетистам и комментаторам указывать одним словом свое отношение к целому комплексу политических, церковных и теологических вопросов.

Совершив переворот, Вильгельм II демонстративно изменил баланс власти в Республике, подобно тому, как это сделал Мориц в 1618 г. На протяжении следующих месяцев Штаты Голландии оставались пассивными. Принц держал арестованных по его приказу шесть регентов в Лёвенстейне, том самом замке, где некогда находился в заточении Гроций. После этого присвоение принцем права устанавливать численность армии, военных расходов или принятия решений по вопросам международной политики уже ни у кого не вызывали сопротивления. Принц использовал свою власть для сближения с Францией и обострения отношений с Испанией{58}. Он также усилил нажим на своих оппонентов в рядах регентов. Среди прочих мер, Генеральные Штаты по его инициативе начали расследование действий голландских представителей в Мюнстере, чтобы выяснить, получали ли они взятки от Испании. Помня об участи Олденбарневелта, Паув все больше тревожился за себя. Он умолял испанского посла как можно надежнее беречь полученные от него или относящиеся к нему письма, хранившиеся у испанских министров, и просил испанских чиновников упоминать его имя не «с похвалой, но как можно более безразлично»{59}.

Но каковы бы ни были его окончательные намерения, смерть унесла молодого штатгальтера слишком рано, чтобы он успел закрепить совершенную им перемену. В течение нескольких месяцев «добрые патриоты», как называли себя оранжисты и ревностные кальвинисты, ликовали. Но эйфория быстро прошла. В октябре 1650 г. Вильгельм II слег с лихорадкой, которая была симптомом оспы. Он умер в Гааге 6 ноября. Для многих реформатов, которые верили в то, что государству и Церкви споспешествует сам Господь, потеря их обожаемого принца была столь же неожиданной, как и невосполнимой. На несколько месяцев Республика погрузилась в траур и уныние, ибо со смертью молодого штатгальтера новый политический порядок и перспективы, столь недавно открывшиеся перед официальной Церковью и казавшиеся незыблемыми, сразу постиг крах. Партия-фракция Штатов внезапно вновь оказалась у кормила власти. Началась первая эпоха безштатгальтерного правления. Оранжистам оставалось лишь утешаться рождением в декабре 1650 г. долгожданного сына Вильгельма II, Вильгельма III, — событием, ставшим поводом для радостного торжества среди многих слоев общества (см. илл. 16).

26.

ОБЩЕСТВО

ЭКОНОМИКА

Радикальные перемены в экономической жизни, наступившие в конце 1640-х гг., стали результатом генеральной перестройки трансокеанской системы торговли и навигации. Около 1647 г. нидерландско-испанский конфликт прекратился и началась новая, Четвертая фаза (1647-72 гг.) нидерландской мировой торговой гегемонии, которая повлекла за собой обширные сдвиги в области морской торговли, а те, в свою очередь, отразились на всех сторонах нидерландской экономики, общества и культуры{60}. С 1621 г., во время Третьей фазы, нидерландская заморская торговля впала в рецессию (1621-32 гг.), и затем восстановилась в 1630-х гг., хотя так и не сумела вернуть некоторые элементы «высокостоимостной» торговли, утраченные после 1621 г. В целом, период 1621-47 гг. был периодом неустойчивого роста, и неудачи в европейской торговле компенсировались, с одной стороны, спросом на нидерландское продовольствие в Германии и Южных Нидерландах, и, с другой, успехами колониальной торговли.

Новая фаза в истории нидерландской торговли и мореплавания характеризовалась главным образом изменением международной обстановки в конце Тридцатилетней и Восьмидесятилетней войн, в 1646-48 гг. Главными определяющими факторами общей перестройки экономики были снятие испанского эмбарго (1647 г.), конец рейдов фламандских каперов, направленных против нидерландского судоходства (1646 г.), прекращение нидерландско-испанских военных действий в Новом Свете (1647 г.), непрерывное и резкое падение стоимости перевозки грузов и страховых тарифов на морские транспортировки, снятие голландской морской блокады фламандского побережья (1647 г.), а также завершение военных действий и роспуск армий в Германии и северных Нидерландах.

Тогда как нидерландские насыпные грузоперевозки на Балтике и нидерландское сельское хозяйство испытывали — вследствие вышеперечисленных причин — негативное влияние, главным последствием генеральной перестройки экономики конца 1640-х гг. было быстрое возрождение и диверсификация нидерландской «высокостоимостной» торговли и поддержка промышленности, особенно за счет Англии, Ганзейского Союза и Венеции. Амстердам возобновил прежнюю прямую торговлю с Испанией, использовав ее многочисленные преимущества в отношении товаров, судоходства и ставок фрахта, и финансовые возможности, чтобы установить контроль над значительной ее частью, включая доставку испанских субсидий в южные Нидерланды и перевоз испанской овечьей шерсти и экспортных красителей, которые ранее (до 1630 г.) находились в руках англичан. Одновременно происходило сильное оживление торговли Амстердама с Италией и Левантом, основанное на падении ставок фрахта и большей безопасности нидерландских судов в Средиземном море, чему способствовала венециано-турецкая война 1645-69 гг., парализовавшая венецианское судоходство в Леванте, позволив голландцам в значительной степени отнять у Венеции прежнюю роль посредника. Более того, нидерландцы теперь в больших масштабах, чем раньше, принимали участие в официальной испанской трансатлантической торговле через Кадис с Испанской Америкой, а также в конце 1640-х гг. заняли (на время) господствующее положение в навигации в Карибском море. Здесь им оказала услугу гражданская война в Англии, которая разрушила торговлю между Лондоном и английскими колониями на Антильских островах. Мощный стимул, который получила с 1647 г. испанская, испано-американская, левантийская и карибская торговля, в свою очередь позволил Амстердаму установить коммерческий контроль над ввозом в страну целого ряда ключевых видов сырья, включая испанскую шерсть, турецкий мохер, испано-американские красители, ртуть из венецианской Далмации и карибский сахар, вдохнув новые силы в те отрасли нидерландской промышленности, которые ориентировались на выпуск дорогостоящих экспортных товаров. А это, в свою очередь, привело к глубокому проникновению нидерландской экономики на другие крупные европейские рынки, особенно французский и российский. Дальнейшее усиление нидерландской торговли с северной Россией после 1650 г., например, было в своей основе побочным следствием общего укрепления нидерландской трансокеанской торговой системы и промышленности{61}.

Бурный рост «высокостоимостной торговли» с конца 1640-х гг. и ее продолжительное процветание до конца XVIII в. имеет фундаментальное значение для правильного понимания того, что собой представлял нидерландский Золотой Век. Практически все отрасли нидерландской экспортной промышленности в XVII и XVIII вв. (за исключением обработки соли и лейденских «новых портьер») достигли максимальных показателей с конца 1640-х гг. до начала — или, в отдельных случаях, до середины, — XVIII в. Промышленное производство было напрямую и нераздельно связано с контекстом «высокостоимостной торговли». Так, производство тонких сукон, которые стоили намного дороже и пользовались большим спросом у населения, чем дешевые «новые портьеры», возросло в 1640-х и 1650-х гг., как и выпуск камлотов (ткань из шерстяной или полушерстяной пряжи. Название происходит от французского слова camelot («верблюд»), — Прим. ред.), очень ценной материи, шелков, хлопковых тканей и голландского тонкого полотна{62}. Переработка китового жира в Голландии, делфтская керамика, бумагоделательное производство, изготовление табачных жгутов, шитье парусов, гаудские курительные трубки были лишь немногими из тех отраслей промышленности, которые приобрели реальное значение к концу 1640-х гг. Переработка сахара, хотя и ранее занимавшая важное место в структуре нидерландской экономики, еще больше расширилась после 1640-х гг.{63} То же самое относится к производству изразцов, которое испытывало устойчивый рост в течение первой половины XVII в., но достигло апогея во второй половине, и оставалось процветающим до начала XVIII в.{64}

Трансформация конца 1640-х гг., структурные сдвиги, ставшие результатом перемен в международных отношениях, но опиравшиеся на целый ряд экономических факторов, привели к фундаментальной перестройке нидерландской трансокеанской торговли и ориентирующейся на экспорт промышленности. Но те же самые перемены оказали глубокий эффект на экономику внутренних частей страны, хотя и совершенно иным образом. Укрепление и рост нидерландской торговли и промышленности с конца 1640-х гг. коснулись главным образом Голландии и тех внутренних областей, где выращивался табак, а также (несколько позднее), специализировавшихся на текстильном производстве округов Твенте и Бейлевик. Например, сокращение стационарных гарнизонов и упадок зеландской транзитной торговли с южными Нидерландами, которые были в такой же степени последствиями окончания Тридцатилетней и Восьмидесятилетней войн, как и развитие «высокостоимостной» торговли и промышленности, привели к экономическому упадку значительной части периферийных областей Республики и Зеландии.

Результатом этого процесса было резкое расширение разрыва в экономической активности между основной частью Голландии — и некоторыми другими территориями — с одной стороны, и большими частями периферии, с другой, разрыва экономических структур и процветания, который имел далеко идущие последствия для социальной жизни, политики и культуры.

Экономический рост в центре и всеобщий упадок на периферии были тесно связаны с мирными переговорами, закончившими Тридцатилетнюю и Восьмидесятилетнюю войны. Ранее, с 1590 г., внешняя цепь укрепленных городов и фортов, протянувшаяся от Делфтзейла на северо-востоке до Слёйса на юго-западе, служила главным источником экономической жизни вдоль приграничья Республики. До 1640-х гг. армейские гарнизоны составляли довольно значительную часть, зачастую даже большинство населения цитаделей — Слёйса, Арденбурга, Сас ван Гента, Хулста, Изендейка, Берген-оп-Зома, Стенбергена, Виллемстада, Хёсдена, Бреды, Хертогенбоса, Граве, Маастрихта, Неймегена, Арнема, Дуйсбурга и Зютфена, и, дальше на север, Ковордена, Беллингволдерзила, Буртинге и Делфтзейла, как и гарнизонных городов на нидерландско-имперской границе. Местная экономика этих городов и их окрестностей неизбежно сильно зависела от военных гарнизонов, которые были крупными, постоянными, регулярно получали жалованье и постоянно нуждались в снабжении и экипировке. Издержки на содержание гарнизонов, фортификаций, продовольственных складов и арсеналов, также как закупку провизии, коней и фуража, составляли большую часть военных расходов Республики. Таким образом, содержание внешнего оборонительного кольца представляло собой массовую перекачку средств из динамично развивавшегося центра Республики на периферию. Среди периферийных провинций только в Оверэйсселе система гарнизонов не была существенным элементом местной экономики.

Сокращение гарнизонов началось в 1642 г., когда Голландия добилась первого общего уменьшения численности вооруженных сил после 1629 г.{65}Сокращение уже заметно сказалось на экономике нидерландских городов к середине 1640-х гг. Но более крупное уменьшение размера армии произошло после заключения мира с Испанией в 1647-51 гг. Оно было радикальным. Гарнизон в Маастрихте, крупнейший в Республике после 1632 г., был сокращен с 5 300 человек в 1639 г. до менее чем половины от первоначальной величины, 2 500 человек к 1651 г.{66} Численность гарнизона в Зютфене, второго по величине гарнизона в Гелдерланде после Неймегена, сократилась с 1 450 человек в начале 1640-х гг. до всего лишь 560 человек к 1651 г.{67} Учитывая, что у многих из отправленных в отставку военнослужащих были сожительницы и дети, сокращения имели очевидные и далеко идущие социальные и экономические последствия. Естественно, некоторые города пострадали больше, чем другие. Неймегену, например, пришлось хуже, чем Арнему{68}, но в целом ущерб был тяжелым. Население Неймегена, включая гарнизон, сократилось с более 14 000 человек в 1645 г. едва ли не наполовину, до 8 000 человек в 1660 г. (см. табл. 28). Убыль населения в таком масштабе парализовала не только город, но и всю окружающую местность. Население Маастрихта сократилось с 23 000 человек в 1645 г. до 18 000 человек к середине 1650-х гг.

В то же время, следует отметить, что не все последствия мира для местностей, расположенных вокруг внешнего оборонительного кольца Республики, были негативными. Произошло оживление поставок товаров по дорогам и по водным артериям в соседние области Испанских Нидерландов и из них, пограничные пошлины были снижены и, несомненно, большим благом было уже само по себе прекращение военных опустошений. Но этот последний фактор в нидерландском контексте значил меньше, чем в соседней Германии, так как он оказал совершенно различное воздействие на общественную жизнь. Если в Германии армии опустошали сельскую местность и грабили деревни, то в Нидерландах война носила более позиционный характер, и обе стороны, по взаимному соглашению, щадили деревни и посевы другой. Существование больших, стационарных и получавших регулярное жалованье гарнизонов приводило к постоянной оплате за продовольствие, одежду, коней, фураж и «услуги» проституток, что, в отсутствие грабежей и разорений, стимулировало местное сельское хозяйство, торговлю и ремесленное производство. Более того, некоторые крупные гарнизонные города, такие, как Берген-оп-Зом, Бреда и Коворден, были неудачно расположены — по отношению к рекам и водным путям — чтобы участвовать в наступившем после 1647 г. росте трансокеанской торговли. Если по Рейну, Маасу и Шельде теперь ходило больше речных судов, чем раньше, то в выигрыше от этого оказались Дордрехт и Роттердам, а не гарнизонные города, расположенные рядом с границей.

Таблица 28.

Население и рождаемость в Неймегене, 1620-1699 гг.{69}

Десятилетие

Рождений в год (среднегодовой уровень)

Общая численность населения

1620/29

474

13 500

1630/39

456

13 000

1640/49

458

13 100

1650/59

292

8 357

1660/69

290

8 250

1670/79

371

10 600

1680/89

456

13 200

1690/99

362

10 350

Таким образом, мир принес мало выгод, способных компенсировать сокращение численности гарнизонов. В одночасье здесь оказалось намного меньше солдат, получающих жалованье, и меньше денег в обращении. Уменьшился спрос на продовольствие и фураж, а также количество посетителей в торговых лавках и тавернах. В Бреде, одном из тех городов, по которым сокращение гарнизонов ударило тяжелее всего, объем налоговых сборов от акцизов на пиво снизился с 21 000 гульденов в 1641 г. до всего лишь 9 800 гульденов в 1655 г.{70} Объем налоговых поступлений от пользования палатой весов в Бреде — хороший показатель деловой активности — упал более чем на треть между 1640 и 1651 гг. (см. табл. 29). Во всех гарнизонных городах почти все виды деятельности — портняжное дело, шорничество, изготовление обуви и ремней, содержание постоялых дворов, проституция и, не в последнюю очередь, строительство и ремонт укреплений — резко пошли на спад. Дядя Вермеера, военный поставщик и инженер, работавший в различных цитаделях в 1630-х и 1640-гг., через два года после Мюнстерского мира обанкротился{71}. «Жители этого города, — уверял Raad van State магистрат Бреды в 1649 г. — оказались в очень мрачном и отчаянном положении»{72}.

Муниципалитеты гарнизонных городов по мере возможности стремились смягчить негативное воздействие наступивших перемен, особенно традиционным методом городов, пришедших в упадок, — укреплением цехового строя и цеховых регламентаций, призванных пресечь конкуренцию со стороны чужаков и между членами цехов. В 1648 г. raad Зютфена издал постановление для цеха рыбаков, запрещавшее лицам, не состоящим в цехе, ловить рыбу в пределах зоны городской юрисдикции{73}. Raad Бреды в марте 1651 г. удовлетворил просьбу городских грузчиков и портовых рабочих, ужесточив правила выполнения работ. В них оговаривалось, что разгрузкой барж с рыночными припасами из Дордрехта и Роттердама должны заниматься минимум четыре человека, и не менее шести — разгрузкой барж с вином. Raad объяснил, что в связи с «упадком торговли рабочие цехов с каждым днем все больше нищают, и теперь почти не имеют возможности зарабатывать себе на жизнь», и что необходимо было помешать нескольким грузчикам захватить в свои руки все работы, оставив других и их семьи ни с чем{74}.

Таблица 29.

Ежегодный объем налоговых поступлений от пользования Палатой весов в Бреде, 1640-1660 гг. (гульдены){75}

1640/1

1 200

1650/1

800

1641/2

1 110

1651/2

705

1642/3

1 200

1652/3

545

1643/4

1 145

1653/4

480

1644/5

1 100

1654/5

410

1645/6

930

1655/6

430

1646/7

890

1656/7

460

1647/8

930

1657/8

540

1648/9

940

1658/9

640

1649/50

760

1659/60

710

Еще одно средство преодоления упадка заключалось в основании высших учебных заведений, куда рассчитывали привлечь студентов из окружающей местности и, с изрядной долей оптимизма, из более отдаленных территорий. Высшая школа (Illustre) в Бреде была открыта в сентябре 1646 г. Raad Неймегена, не испугавшись конкуренции со Штатами Гелдерланда, которые решили в 1648 г. преобразовать академию в Хардевейке в провинциальный университет, постановил в 1655 г. учредить собственную Высшую школу с явной целью привлечь в нее студентов из остального Гелдерланда{76}. Малые города и ridderschap округа Неймеген, считая Хардевейк достоянием округа Арнем, а не провинции в целом, согласились помочь профинансировать новую городскую академию.

Но регенты знали, что единственные подлинные перспективы улучшения положения заключались в увеличении численности гарнизонов. Едва только принц Вильгельм II совершил летом 1650 г. свой государственный переворот, направленный против Амстердама, как raad Неймегена поздравил его с тем, что он взял «Голландию в свои руки», и попросил его «прислать побольше войск… в здешний гарнизон»{77}. Только после возобновления прерванных военных действий в 1672 г. гарнизонные города начали оживать, хотя даже тогда, по всем признакам, это возрождение носило частичный характер.

Между 1674 и 1713 гг. гарнизоны вновь стали намного более крупными, чем между 1647 г. и французским вторжением 1672 г. В этот период значительное внимание уделялось также обновлению защитных сооружений{78}. Укрепления Берген-оп-Зома, Бреды, Греве, Маастрихта и многих других цитаделей между 1674 и 1702 гг. были существенно перестроены в соответствии с самыми современными европейскими проектами по чертежам «нидерландского Вобана», Менно ван Кохорна(1641-1704), одного из военных командиров, пользовавшихся особенным доверием Вильгельма III, и главного инженера нидерландской армии, изобретателя «мортиры Кохорна». Но численность населения и объем экономической деятельности так и не сумели восстановиться до уровня, предшествовавшего 1647 г., так как войны 1672 и 1713 гг. были менее позиционными, чем в период 1599-1647 гг., и значительная часть армии была размещена в крепостях Испанских Нидерландов, а не в голландских цитаделях. В Неймегене и численность населения, и уровень рождаемости в 1690 г. все еще оставались ощутимо ниже тех уровней, на которых находились в период 1621-47 гг. (см. табл. 27).

Не все внутренние области Республики испытали отрицательный эффект перестройки экономики после 1647 г. В таких внутренних областях, как Твенте, округ Арнем и Бейлевик, неблагоприятные последствия были уравновешены положительным эффектом укрепления трансокеанской торговой системы. Укрепление нидерландской коммерции и судоходства (за исключением Балтийского моря) с конца 1640-х гг. придали новый стимул промышленности и выращиванию технических культур, которые ни в коей мере не ограничивались только морским побережьем. В Бейлевике с 1650-х гг. владельцы текстильных мануфактур Лейдена и Харлема с целью увеличения выпуска готовых шерстяных тканей и полотна передали предварительные этапы производства, такие как прядение и ткачество, на откуп сельскому населению Хелмонда, Тилбурге, Эйндховена и их окрестностей, обеспечив занятость их жителям. В окрестностях Твенте и Оверэйссела получило всеобщее развитие в последней четверти века производство полотна, процветавшее благодаря поставкам льна крестьянами из соседнего округа Салланд{79}. В округе Арнем и восточном Утрехте после 1647 г. резко возросло выращивание табака, из которого затем скручивали табачные жгуты и смешивали с более высокого качества американским табаком в мастерских Амстердама. Между 1675и 1710 гг. производство табака в этих областях увеличилось приблизительно в три раза{80}.

Для внутренних областей Республики наступившая после 1647 г. перестройка крупных секторов нидерландской экономической жизни оказала, таким образом, двойной эффект, проявившийся в виде упадка тех городов и округов, которые были центрами экономической активности до 1647 г., и стимулирования тех округов, которые до 1647 г. были менее значительными, редко населенными и пребывали в экономическом застое. На приморском западе воздействие перестройки экономики также было двойственным. Изменения, вызванные расцветом нидерландской системы торговли и промышленности после 1647 г., привели к увеличению объемов деятельности в сфере «высокостоимостной торговли» и отраслей промышленности, ориентированных на экспорт, но ввергли в упадок традиционную систему насыпных грузоперевозок. Также после 1647 г. в рецессии находилась зеландская транзитная поставка товаров в Испанские Нидерланды, которая искусственно поддерживалась во время войны из-за голландской морской блокады фламандского побережья, препятствовавшей снабжению портов напрямую по морю.

Упадок нидерландских насыпных грузоперевозок, или, по меньшей мере, традиционной торговли зерном, строевым лесом и солью был отчасти вызван окончанием Тридцатилетней войны в Германии и его последствиями для сельского хозяйства и жизни населения по всей Северной Европе. После роспуска стоявших в Германии армий и постепенного восстановления сельского хозяйства началось снижение спроса на зерно, мясо, рыбу и молочные продукты, которые западно-фризские и фризские шкиперы, особенно из Хорна, Энкхёйзена, Медемблика и Харлингена, поставляли в Гамбург, Бремен, Стаде и Эмден, откуда съестные припасы перевозили по Эльбе, Везеру и Эмсу в расположение армий и гарнизонов в северной и центральной Германии. Этот поток продовольствия быстро иссяк после 1650 г. В то же время сократились и морские перевозки балтийского зерна, отчасти из-за того, что теперь отсутствовала потребность в снабжении Германии, и отчасти из-за того, что основные зернопроизводящие области Польши и Украины были опустошены во время восстания под предводительством Богдана Хмельницкого (1648-51 гг.) и последующего шведского вторжения в 1655 г. Дополнительным фактором, способствовавшим падению цен на сельскохозяйственную продукцию в Голландии, было расширение посевов сельскохозяйственных культур в Испанских Нидерландах и Англии. Сокращение насыпных грузоперевозок привело, в свою очередь, к заметному упадку судостроения в Западной Фризии{81}. Однако это было сугубо местное явление, более чем восполненное последующим ростом судостроения в Амстердаме и Роттердаме, а особенно на Заане, промышленном поясе к северу от Амстердама, который в полной мере приобрел свой характерный облик с началом общего укрепления нидерландской коммерции после 1647 г. Дальнейшее уменьшение численности населения в Хорне и Энкхёйзене после 1650 г., наряду с падением спроса на фрисландскую молочную продукцию в Германии, оказало дополнительный эффект на упадок сельского хозяйства к северу от Заана{82}.

По мере того, как насыпные грузоперевозки приходили в упадок, те отрасли, которые базировались на территории Западной Фризии, теряли свой вес быстрее, чем коммерция в целом. Некоторые из них, исчезнув в портах Западной Фризии, были перенесены в Амстердам, но большинство переместилось на Ваттовые (Фризские. — Прим, ред.) острова и во фрисландские порты, что означало, в частности, переход от крупнотоннажных судов к малым{83}. Осуществлявшие насыпные грузоперевозки флоты Хорна и Эйнкхёйзена состояли из флейтов больших и средних размеров. Но когда и объем перевозок, и доход от них сократились, более удобными оказались небольшие суда. Фризский флот, совершавший плавания в Балтику, состоял, главным образом, из легких судов, зачастую водоизмещением меньше 20 ласт (ласт — старинная голландская мера веса, ее значение в XVII в. колебалось от 1 250 до 2 000 тонн. — Прим. пер.). Общее количество нидерландских рейсов в Балтику упало со среднего уровня в 1 200 в год в 1640-х гг. до 895 в 1650-х гг., 681 в 1660-х гг., и всего лишь 595 в 1670-х гг.{84}В то же самое время на первое место в составе торгового флота выдвинулись малые суда, увеличив степень вовлеченности в торговлю Фрисландии и Ваттовых островов. Доля Западной Фрисландии в общем объеме нидерландской торговли, проходившей через Зундский пролив в Дании, снизившись с 30% в 1620-х гг. до 20% к 1640-м гг., к 1660-м гг. составляла всего 15%.

Но стремительное сокращение нидерландских насыпных грузоперевозок на Балтике после 1650 г. перевешивалось господствующими тенденциями в нидерландской морской торговле и судоходстве, возникшими после 1647 г. В целом коммерция, судоходство и занятость в судоходстве расширялись, за исключением лишь одного краткого перерыва — несмотря на растущую английскую и французскую враждебность — вплоть до французского вторжения 1672 г. и последующих военных действий в Республике (1672-77 гг.). В 1672-77 г. система трансокеанской торговли и главные города, участвовавшие в ней, понесли серьезный ущерб, и начался долговременный упадок нидерландской экономики. Несмотря на это, нидерландская «высокостоимостная» торговля и промышленность оправились от удара и в 1680-х гг. сумели временно вернуть некоторые из утраченных позиций. Постоянный и необратимый закат Голландии как морской и промышленной державы начался только в 1688 г. или около этого времени; он был связан с началом Девятилетней войны и теми вредными последствиями, которые она оказала на нидерландскую экономику. Но даже и в этот период экономическая деятельность и численность населения в главных городах страны до 1720 г. сократились не намного ниже максимальных значений, достигнутых в 1672 г., и снова, в 1680-х гг.{85} В широком смысле нидерландский Золотой Век продолжался с 1590 по 1740 гг.

Хотя ряд секторов «высокостоимостной» торговли — особенно торговля с Левантом (с 1688 г.) и Испанией (с 1700 г.) — к концу века пришли в резкий упадок, и в целом нидерландское влияние в мировой торговле уменьшилось, большая часть «высокостоимостной» торговли и связанных с ней отраслей промышленности успешно сохранила свои позиции после 1670-х гг., и, в некоторых случаях, продолжала расти. В то же время, хотя некоторые отрасли промышленности, тесно связанные с нидерландской мировой торговой гегемонией между 1647 и 1672 гг., до 1700 г. потерпели крах — особенно производство камлотов, — либо прекратили развитие, как производство тонкого сукна в Лейдене и переработка продуктов китового промысла, в целом вплоть до конца XVIII в. в Соединенных Провинциях происходила непрерывная диверсификация промышленности, и некоторые из ее классических отраслей, такие, как производство бумаги и тонкого полотна, продолжали наращивать производство. Для городов, традиционно специализировавшихся на мануфактурном производстве — Харлема, Лейдена и Делфта — период наивысшего расцвета после 1688 г., бесспорно, остался в прошлом. Но промышленность в Амстердаме и Роттердаме не знала спада, и промышленный пояс Заана с его сотнями ветряных мельниц, энергия которых использовалась в целом ряде отраслей производства, достиг пика своего развития только около 1720 г. Количество мельниц, применявшихся для производства бумаги на Заане, выросло с 5 в 1650 г. до 17 к 1670 г., 26 к 1690 г. и 36 — к 1700 г. Общее количество ветряных мельниц, задействованных в различных отраслях производства и мануфактур, в области Заана выросло в несколько десятков раз с середины столетия — от 40 в 1620 г. и 160 в 1640 г. до 584 к 1731 г.{86}

НАСЕЛЕНИЕ

Перестройка экономики в период, продолжавшийся с конца 1640-х гг. до катастрофического удара 1672 г., привел к нескольким основным изменениям в экономической деятельности и, следовательно, общем развитии как на морском побережье, так и во внутренних областях страны. Общим результатом этих процессов был значительный рост населения в тех местностях, где экономика продолжала развиваться, т.е. в основной части Голландии (за исключением Северного округа и портов Западной Фрисландии), областях Велуве, Твенте и Хелмонд-Тилбург, с происходящей на территориях урбанизацией. В то же время, в тех пораженных депрессией округах, где движущей силой экономики были насыпные грузоперевозки или гарнизоны, население сокращалось, а города впадали в застой. Если брать Республику в целом, результат заключался в росте численности населения и стимулировании дальнейшей урбанизации до 1688 г., когда Республика стала втягиваться в обширный новый виток европейской войны. Но более значительным, чем эта общая тенденция, для понимания происходящих процессов и направлений будущего развития было расширение разрыва между теми областями, где экономика испытывала рост, и теми, где она пришла в упадок.

Население главных городов росло в период 1647-72 гг. впечатляющими темпами. Катастрофические последствия вторжения 1672 г. резко обратили вспять эту тенденцию, так что между 1672 и 1678 гг. эти города были во всех смыслах отброшены назад. Однако это не означало конца урбанизации нидерландского Золотого Века, ибо общее экономическое возрождение, которое набрало темп в середине 1680 г., позволило нидерландским городским центрам вновь достичь и даже немного превзойти тот уровень, на котором они находились к 1672 г. Наконец, долгосрочный упадок нидерландских городов и дезурбанизация в Республике начались только после возобновления масштабных военных действий в 1688 г.{87}

Общее население Республики в зените ее экономического развития насчитывало около 1 950 000 человек. В1700 г. оно составляло почти такую же величину, или чуть меньше. Между тем, совокупное население тридцати крупных городов Республики выросло с примерно 36% от общей численности населения до примерно 38% в 1688 г.{88} В то же время доля населения восьми крупнейших городов по отношению к общей численности населения тридцати крупных городов выросла с 61% до более чем 64%, причем практически целиком за счет пяти крупнейших городов Голландии (см. табл. 30).

Население самого большого города Республики, Амстердама, росло быстрее всего между 1647 и 1672 гг. под воздействием экономического бума, увеличившись на четверть с примерно 150 000 человек в конце 1640-х гг. до около 200 000 к 1672 г.{89} После регресса в 1670-х гг. население Амстердама возобновило свой рост и к 1700 г. достигло величины в 205 000 человек. Население Лейдена, второго крупнейшего города страны, выросло с примерно 60 000 человек в 1647 г. до 72 000 человек к 1672 г., а затем, после временного упадка в 1670-х гг., вновь достигло 72 000 человек к 1688 г., и затем сократилось снова, во время Девятилетней войны, до примерно 63 000 человек к 1700 г. Доля Амстердама в общей численности населения Республики выросла с 8% в 1647 г. до около 11% к 1700 г.

В сельской местности демографический рост в Южной Голландии уравновешивал убыль населения в Северном округе. За пределами Голландии с 1640-х гг. до начала XVIII в. превалировала тенденция к росту численности населения, кроме Фрисландии, которая, начиная с 1670-х гг., находилась в упадке{90}. Население Фрисландии, насколько можно судить, сократилось между 1600-ми гг. и 1714 г. на 12%, или, в численном выражении, со 147 000 до 129 000 человек. В Харлингене, главном порту, население уменьшилось с 8 823 человек в 1689 г. до 7 100 к 1714 г. Доккум также переживал упадок, хотя в столице провинции, Леувардене, население выросло с 13 500 человек в 1689 г. до 15 700 к 1714 г. Но сокращение численности сельского населения во Фрисландии (и Голландии к северу от Заана) было нетипичным для демографического развития Республики в период после 1650 г. в целом. В большинстве внутренних областей наблюдался устойчивый рост, хотя (из-за стагнации городской экономики вне Голландии) не в городах. Население Оверэйссела ощутимо выросло с менее чем 70 000 человек в 1650 г. до около 107 000 человек к 1720 г.{91} Значительный рост отмечался во всех трех округах Оверэйссела, но наиболее заметным он был в Твенте. В результате развития текстильной промышленности вокруг Алмело, Энсхеде и Олдензала доля Твенте в общей численности населения Оверэйссела увеличилась с 25% в 1650 г. до более чем 30% к 1720 г.Между тем, совокупная численность населения трех главных городов провинции снизилась по отношению к общей численности ее населения (достигнув 38% около 1500 г.) до 30% в 1600 г., 28% к 1675 г., и 24,5% к 1720 г.

Таблица 30.

Население главных городов Нидерландов, 1635-1700 гг, (оценочные данные).{92}

1635

1647

1672

1688

1700

Амстердам

120 000

140 000

200 000

200 000

205 000

Лейден

55 000

60 000

72 000

72 000

63 000

Харлем

42 000

45 000

50 000

50 000

40 000

Роттердам

20 000

30 000

45 000

50 000

45 000

Делфт

21000

21000

24 000

24 000

19 000

Гаага

16 000

18 000

30 000

30 000

30 000

Население Дренте также бурно росло, как и в значительной части Гелдерланда, восточного Утрехта и промышленного пояса Бейлевика. Количество домовладений в Дренте росло более быстро в последней четверти века, чем в любой другой период раннего Нового времени, с 4 938 человек в 1678 г. до 5 629 человек в 1692 г., но, опять же, демографический рост Дренте происходил исключительно за счет сельского населения{93}. Коворден находился в застое, как и основные города Оверэйссела, его население заметно уменьшилось по отношению к общей численности населения провинции. Подобным образом дезурбанизация и быстрый рост сельского населения наблюдался в округе Арнем в Гелдерланде. В целом, население этой области выросло с 40 000 человек в 1650 г. до около 54 000 человек в 1749 г., увеличиваясь более быстрыми темпами, чем в период 1500-1650 гг.{94} Однако в самом Арнеме с ок. 6 000 жителей в 1650 г., население уменьшилось, пока к 1749 г. не вернулось к величине в 5 600 человек, тогда как в Хардервике сократилось с 3 000 до ок. 2 350 человек. Совокупная численность пяти городов округа Арнем уменьшилась в соотношении с общим населением провинции с 32% в 1650 г. до всего лишь 26% веком позже{95}. Соединенные Провинции, страна урбанизации на морском побережье, которая продолжалась до 1688 г., года, прервавшего долгосрочные тенденции в сторону роста и урбанизации в нидерландской экономике, была одновременно с 1640-х гг. страной дезурбанизации во внутренних областях.

ТРУД И МИГРАЦИЯ

Впечатляющий рост нидерландских городов между 1647 и 1688 гг. — несмотря на кризис 1670-х гг. — был вызван не только естественным приростом населения, но и экономическими успехами, оживлением деловой активности и спроса на рабочую силу. Экономический рост как магнитом притягивал население отовсюду. В Голландии морская и городская экономика с конца 1640-х гг. в течение четверти века испытывала непрерывный рост, вследствие чего городская экономика нуждалась в рабочей силе в гораздо больших объемах, чем когда-либо прежде — несмотря на сокращение балтийской оптовой торговли. Это означало, что экономическая активность и занятость населения, вызванные расцветом «высокостоимостной» торговли и городской промышленности в 1647-72 гг., росли опережающими темпами по сравнению с сокращением экономической деятельности и занятости вследствие упадка балтийской оптовой торговли. Каким бы удивительным не показалось это явление, оно относилось даже к количеству востребованных моряков, поскольку в сфере средиземноморской и колониальной торговли, а также китобойного промысла и военно-морского флота количество новых рабочих мест превышало количество моряков, оставшихся не у дел в результате упадка торговли с Балтикой (см. табл. 31). К 1672 г. в балтийской торговле участвовало несколько сот судов и несколько тысяч моряков{96}, тогда как в «высокостоимостной» торговле требовалась лишь часть такого количества судов. Но, по общему признанию, число людей на каждом корабле в последнем случае было намного большим. Некоторые из «больших кораблей», совершавших торговые рейсы в Левант, перевозя мохер, хлопок и шелк-сырец из Смирны, управлялись командой в 200 человек. Корабли, плававшие в Ост-Индию и Кадис, перевозя ткани и пряности для реэкспорта в Испанскую Америку, и возвращавшиеся с серебром, красителями и шерстью, также имели большие команды. Одновременно в несколько раз выросло число моряков, занятых в китобойном промысле и служивших на военно-морском флоте. Поэтому, несмотря на упадок «материнской торговли», занятость в нидерландском судоходстве между 1635 и 1670 гг. существенно увеличилась, возможно, не менее чем на 50% (см. табл. 31).

Таблица 31.

Рабочая сила, используемая в нидерландском судоходстве (оценочные данные).{97}

1610

1635

1670

1725

Европейская торговля

20 000

21 500

25 000

20 000

Рыболовство (за исключением китобойного промысла)

6 500

7 000

5 500

4 000

Китобойный промысел

0

1000

8 000

8 000

Ост-Индская компания

2 000

4 000

9 000

11000

Военно-морской флот

3 000

7 000

11000

3 500

Торговля с Новым Светом

1000

2 500

3 000[2]

2 000

Итого

33 000

44 000

64 500

52 500

Рост занятости в нидерландском судоходстве происходил в то время, когда промышленность также испытывала острую нехватку рабочей силы (при отсутствии высвободившихся трудовых ресурсов в других отраслях экономики, которые могли бы удовлетворить этот спрос). Было невозможно найти достаточное количество людей среди населения самих Нидерландов, поэтому резко увеличилась доля иностранцев (особенно датчан, норвежцев и уроженцев Северной Германии), нашедших работу в нидерландских портах{98}. Иностранные моряки оставили свой след во всех секторах, но особенно многочисленными были там, где были выше заработки, на службе у Ост-Индской и Вест-Индской компаний и на военно-морском флоте. В 1650 г. отмечался резкий рост числа иностранных моряков в Ост-Индской компании, доходивший до 40% от общего их числа{99}. В 1660-х гг. это соотношение упало, но снова возросло с 1680-х гг. Военно-морской флот сильно зависел от иностранцев. Английский посол в Датско-Норвежском королевстве утверждал в 1664 г., накануне второй англо-голландской войны, что «все норвежские моряки перешли на голландскую службу» из-за отсутствия работы на родине, и «если [датский король] отзовет их назад, Штаты не смогут вывести свой флот в море»{100}. Несмотря на это, в некоторых частях Республики весьма значительная доля совершеннолетнего мужского населения продолжала работать моряками, — так, ими были около 1/6 мужчин Фрисландии. В Западной Фрисландии, несмотря на упадок насыпных грузоперевозок, эта доля доходила, по-видимому, до 25%. Список открывали Тексель, Влиланд и другие Ваттовые острова, где свыше половины мужчин зарабатывали себе на жизнь ремеслом моряка{101}.

Но если реструктуризация экономики после 1647 г. увеличила занятость в судоходстве, то рост рабочей силы в промышленности был намного более значительным. В Лейдене выпуск тканей достиг максимума в 138 000 штук в 1671 г.{102} Но, кроме увеличения выпуска в количественном выражении, в текстильной отрасли произошел фундаментальный сдвиг от производства более легких и дешевых тканей к тонким сукнам и камлотам, изготовление которых требовало больших трудозатрат, чем выпуск «says» и «bays» в прошлом. Количество ткацких станков, работавших в Лейдене, почти не увеличилось между 1614 и 1647 гг.; но после 1647 г. стало быстро расти, с 2 675 в 1648 г. до 3 505 к 1661 г., и еще более высокого числа к 1671 г.{103} К 1654 г. около ⅔ рабочих-текстилыциков в Лейдене были заняты изготовлением laken (сукон) и камлотов, и только ⅓ работали в традиционных отраслях, выпускавших дешевые ткани. Общая численность работников при этом неуклонно стремилась вверх.

Увеличение трудовых ресурсов в Амстердаме, Лейдене, Харлеме, Делфте, Гауде, Гааге, Роттердаме и на Заане происходило параллельно с увеличением спроса на рабочие руки для торгового судоходства, рыболовецкой промышленности и военно-морского флота. Насытить рынок труда можно было только единственным способом — привлечением значительного количества людей извне крупных городов — из внутренних провинций и из-за границы. «Не вызывает сомнений, — писал лейденский мануфактурщик и писатель-экономист Питер де ла Кур в 1661 г., — что наши мануфактуры, рыболовецкий промысел, коммерция и навигация, вместе с теми, кто живет за их счет, не могли бы существовать без постоянной иммиграции иностранцев, — а тем более расти или развиваться»{104}. Его наблюдения были верными. В крупных нидерландских городах, как и в крупных городах по всей Европе того времени, смертность регулярно превышала рождаемость. Если бы приток иммигрантов извне прекратился или резко уменьшился, население крупных городов сразу бы сократилось настолько, что уже не смогло бы поддерживать экономику{105}.

Рост всех крупных нидерландских городов между 1647 и 1672 гг. выглядит еще более примечательным, если мы примем во внимание, что до 1670 г. основным негативным фактором продолжали оставаться вспышки чумы. Эпидемии были продолжительными и смертоносными. Питер де ла Кур во время эпидемии 1663-66 гг. отмечал, что чума имела обыкновение задерживаться в Голландии на необычайно долгие периоды, при этом смертность от нее в два или три раза превышала обычный уровень за несколько лет. Если эпидемия, вспыхнувшая в Лейдене в 1655 г., была одной из самых жестоких в Золотой Век, и за шесть месяцев унесла, как сообщалось, 11 000 жизней, или около 20% населения, то заболевание, охватившее город в 1663 г., хотя и не столь опустошительное, оказалось необычайно долгим, затянувшись до конца десятилетия.

Последняя крупная эпидемия чумы 1663-69 гг. началась в Амстердаме и первоначально была не очень заметна. В 1664 г., однако, ее воздействие выросло. По мере того, как страх перед чумой, а также война с Англией занимали все больше места в сознании нидерландцев, английский посол в мае комментировал: «За последнюю неделю в Амстердаме скончалось 338 человек, и если эпидемия чумы и дальше будет увеличиваться, а война с Его величеством продолжится, то в этом большом новом городе, созданном их трудами, почти не останется необходимости»{106}. Это был намек на происходивший тогда амбициозный рост городской застройки. На фоне усиливавшегося двойного кризиса еще более поразительным выглядит тот факт, что в большой программе городской реновации, которая шла тогда полным ходом, не было перерывов. «На последней неделе в Амстердаме умерло 739 человек, — докладывал Даунинг 29 июля, — и чума распространилась в целом по всей стране, даже в маленьких городах и деревнях, и пришла в Антверпен и Брюссель»{107}. Пик эпидемии в Амстердаме и Лейдене к 1665 г. остался позади, но в другие местности она еще не добиралась. В таких далеко отстоявших друг от друга городах, как Энкхёйзен, Флюшинг и Зютфен, эпидемия достигла апогея только в 1666 г., году Великой чумы в Лондоне. Жертвами последней волны эпидемии, опустошившей Лейден в 1669 г., стали пять университетских профессоров, включая Кокцеюса.

Таблица 32.

Смертность и коэффициенты смертности (на тысячу человек) в нидерландских городах в период эпидемий чумы, 1624-1667 гг.{108}

Год

Амстердам

Лейден

Роттердам

Энкхёйзен

Утрехт

1624

11 795 (112)

9 897 (200)

—

—

—

1625

6 781 (60)

—

2 500 (115)

—

—

1635

8177(60)

18 000 (320)

3 500 (140)

2 495 (131)

4 000 (140)

1652

17193 (140)

—

1526 (85)

1653

—

—

—

1280 (71)

—

1654

—

10 529 (165)

2 200 (63)

1 060 (64)

—

1655

16 727 (125)

11591 (174)

—

—

1000 (30)

1663

9 752 (60)

—

—

—

—

1664

24148 (120)

—

2 450 (61)

1 115 (67))

1300 (40)

1667

—

—

—

1000 (61

—

К концу XVII в. в главных отраслях промышленности трудилось 100 000 человек, свыше 5% от общей численности населения Республики, не считая занятых в судоходстве. Поддержать на нужном уровне численность пролетариата можно было только посредством непрерывной и масштабной иммиграции. В Амстердаме, несмотря на то, что количество иностранных иммигрантов, женившихся в городе, достигло максимума в 1640-х гг., оно оставалось высоким и в последующий период, и сокращение компенсировалось растущим числом уроженцев других частей Соединенных Провинций, особенно Оверэйссела и Гелдерланда. Ибо демографический рост во внутренних провинциях был в действительности больше, чем могло бы показаться на основе данных о чистом приросте их населения. На самом деле, главный вклад внутренних провинций в развитие нидерландских портов, связанных с экспортом товаров, и трансокеанской торговой системы заключался в том, что они служили одним из источников иммиграции рабочей силы, от которой зависела нидерландская экономика. По отношению к общему количеству вступивших в брак в Амстердаме, которые переселились в город из других мест, доля иммигрантов из Гелдерланда и Оверэйссела возросла с 20% во второй четверти XVII в. до 42% к первой четверти XVIII в.

Таблица 33.

Рабочая сила в промышленности в нидерландских городах, 1672-1700 гг. (оценочные данные){109}

(Сектор … Количество занятых)

Шерстяной текстиль … 35 000

Производство иных видов … 20 000

текстиля …

Судостроение … 8 000

Ткачество … 7 000

Производство гаудских курительных трубок … 4 000

Мастерские по обработке табака … 4 000

Винокурни … 3 000

Делфтская керамика и изразцы … 4 000

Бумага (Заан и Велуве) … 2 000

Переработка сахара … 1 500

Другая переработка … 1 500

Производство парусов … 1 500

Мыловарение … 1000

Солеварение … 1000

Книгопечатание … 1000

Итого … 94 000

Несмотря на растущий уровень иммиграции из внутренних провинций, большинство иммигрантов в Амстердаме, как и раньше, имели иностранное происхождение. В 1650-х гг. в Амстердаме вступило в брак 6 677 иностранцев по сравнению с 4 252 новыми переселенцами, родившимися в Республике за пределами Амстердама{110}. В 1690-х гг. их было, соответственно, 5 503 против 3 932 человек. Большинство иностранных иммигрантов в Амстердаме были немецкими протестантами, но имелось также значительное количество скандинавов и немецких (и португальских) евреев. Напротив, в Лейдене было очень мало скандинавов и полностью отсутствовали евреи, зато в город стекалось больше мигрантов из южных Нидерландов, чем в Амстердам. Ключевую роль в становлении производства камлотов в конце 1640-х-1650-х гг. сыграли иммигранты-валлоны, главным образом из Льежа, Лилля и Валансьена{111}. Подобно Амстердаму и Харлему, но в отличие от Мидделбурга, Лейден также привлекал большое количество немецких иммигрантов — лютеран, католиков и кальвинистов. Лейденский виноторговец Жан де Париваль, сам бывший иммигрантом из Лотарингии, отмечал в 1650-х гг., что во всем секторе производства laken, включая очистку ткани от ворса, господствующее положение занимали вестфальцы и другие немцы{112}. Точно так же в середине и конце 1680-х гг. в крупных нидерландских городах осела непропорционально большая часть, по сути, основная масса гугенотов, бежавших в Соединенные Провинции.

Большая часть солдат и моряков, состоявших на службе у Ост-Индской компании, происходили из внутренних провинций и северо-западной Германии. В экспедиции под началом ван Тасмана (который сам был уроженцем Оммеландов), открывшей в 1642 г. Новую Зеландию, служило много неголландцев{113}. Зачастую такие люди, как и сам ван Тасман, оседали, выходя в отставку, в Батавии. Подобным образом, в составе колонистов Ост-Индской компании в Южной Африке доминировали выходцы внутренних провинций и северо-западной Германии, как и среди голландских колонистов в Новых Нидерландах, и, в значительной мере, в Суринаме. Капская колония при ее первом губернаторе, Яне ван Райбеке (1652-62) росла довольно медленно, но и здесь колонизация продвигалась, главным образом, за счет уроженцев внутренних провинций и северо-западной Германии. В списке поселенцев, составленном в 1664 г., насчитывалось 303 белых (европейцев), из которых голландцы и зеландцы были незначительным меньшинством. Большая часть нидерландцев происходила из внутренних провинций, а свыше 1/3 были немцами или скандинавами{114}. Такое же соотношение сохранялось на протяжении всей истории голландской Южной Африки. Даже в 1806 г. считалось, что около 50% белого населения были потомками нидерландских иммигрантов, а среди остальных большинство составляли немцы (27%) или гугеноты (17%).

НАПЛЫВ ГУГЕНОТОВ

Наплыв гугенотов, последовавший в результате отмены Нантского эдикта (1685 г.) во Франции, стал довольно важным фактором в нидерландской истории, но не столь значительным, как часто предполагалось. В результате недавно проведенного подсчета было установлено, что общее количество гугенотских беженцев в Республике в следующем десятилетии после отмены эдикта составляло от 35 000 до 50 000 человек{115}, но вполне могло быть даже меньше 35 000. Иммигрантов-гугенотов было максимум около 2% от общей численности населения, но они составляли около 7% от населения тридцати крупнейших нидерландских городов. Это было существенное, если и не огромное пополнение городского населения, тем более ценное для городской экономики из-за сравнительного богатства многих иммигрантов и высокого уровня профессиональных навыков, которыми они обладали.

Гугенотская иммиграция произошла в то время, когда коммерция и промышленность восстанавливались после упадка, вызванного войной 1672 г. Население главных городов еще не полностью достигло уровня 1672 г., что, вместе с обширными градостроительными проектами 1660-х гг., означало, что во всех крупных городах, в том числе и в Амстердаме, плата за наем жилья была намного ниже, чем в прошлом, и было легче найти подходящее жилье и работу{116}. Наплыв гугенотов, другими словами, был благом и с точки зрения самих иммигрантов и приютившего их общества: их появление весьма кстати помогло заполнить демографическую брешь.

Голландские и зеландские города соперничали друг с другом и с городами внутренних провинций из-за гугенотов, их денег и профессиональных навыков. Занятые или осажденные французами и мюнстерцами в 1672-74 гг. Утрехт, Амерсфорт, Девентер, Зволле, Неймеген, Арнем, Зютфен и Гронинген понесли даже более тяжелый ущерб, чем города на морском побережье, и теперь стремились возродиться с помощью иммигрантов. Штаты Зеландии и Фрисландии — провинций, впавших теперь в глубокий упадок и понесших людские потери, — активно искали средства, которые могли бы способствовать развитию местной экономики, и проявляли повышенный интерес к планам по привлечению гугенотов. В феврале 1686 г. Штаты Фрисландии решили выплачивать жалованье десяти гугенотским пасторам, пожелавшим поселиться в провинции, и помочь в организации гугенотских общин{117}.

Образование франкоязычных реформатских общин под духовным надзором Синода Валлонской Церкви, подчиненного нидерландской реформатской Церкви, и, в результате, увеличение числа прихожан официальной Церкви, было излюбленным способом привлечения гугенотских иммигрантов. В большинстве крупных городов Голландии, Зеландии «валлонские» общины и церкви первоначально появились намного раньше, во время массового наплыва переселенцев из южных Нидерландов в 1580-х гг. Некоторые были еще старше. Так, в Дордрехте франкоязычные реформатские общины существовали, по меньшей мере, с 1577 г. Поэтому многие гарнизонные города также обзавелись «валлонскими» церквями: Маастрихт в 1633 г., Неймеген в 1644 г. и Хулст в 1649 г. К 1640 г. в Республике насчитывалось 25 «валлонских» общин и 35 проповедников, подчиненных надзору Валлонского Синода{118}. Но к 1685 г. многие общины пришли в упадок, поэтому, в то время, как в конце 1680-х гг. одни города стремились создать у себя валлонские консистории, другие, в которых они уже давно существовали, стремились создать для них лучшие условия, обеспечивали удобствами и повышали жалование проповедникам. Новые «валлонские» общины возникли в Гелдерланде в Арнеме (1684 г.), Зютфене (1686 г.), Тиле (1686 г.), Хардевейке (1687 г.), Залтбоммеле (1687 г.) и Досбурге (1688 г.); во Фрисландии — в Харлингене (1686 г.), Скене (1686 г.) и Франекере (1686 г.); в Зеландии — в Вере (1686 г.) и Толене (1688 г.); на Генералитетских землях — в Кадзанде (1686 г.) и Берген-оп-Зоме (1686 г.){119}. Даже Штаты Дренте основали гугенотскую конгрегацию в Двингло, обеспечив содержание проповедника и обустройство новых переселенцев за счет собственных средств{120}.

Но большинство из этих новых конгрегаций оставались крайне небольшими. Основная масса гугенотских иммигрантов в Соединенных Провинциях осела всего в семи городах — Амстердаме, Лейдене, Харлеме, Роттердаме, Гааге, Делфте и Утрехте{121}. Приблизительно у_6 от общего количества, свыше 5 000 человек, обосновалась в Амстердаме. Вторая по численности община, по-видимому, возникла в Гааге, насчитывая около 2 750 человек. На третьем месте был Роттердам.

Наплыв гугенотов оказал существенное воздействие на нидерландскую экономическую жизнь. Их появление совпало с восстановлением «высокостоимостной торговли» и промышленности в 1685-88 гг. и внесло материальный вклад в ускорение темпов ее развития. Но экономический бум после их прибытия продолжался недолго, и нидерландская экономика внезапно была отброшена назад после краха на амстердамской бирже в августе 1688 г. Гугеноты, несомненно, многое сделали для упрочения нидерландской шелкоткацкой промышленности. Они открыли много модных магазинов в Амстердаме, Гааге и других городах, и гугенотские портные, шляпники, куаферы и часовщики ввели новые стандарты изящества и вкуса. Несмотря на это, в то время существовала тенденция (особенно во Франции) к преувеличению вклада гугенотов в развитие Соединенных Провинций. Кроме шелкоткацкой промышленности и мира моды, гугеноты, наделе, нашли сравнительно мало применения в Республике своим капиталам и навыкам. Хотя гугеноты занимали лидирующее место в бумагоделательной и стекольной промышленности во Франции до 1685 г., и многие трудившиеся в этих отраслях гугеноты эмигрировали, они оказали слабое воздействие на нидерландской сцене. Рост объема нидерландской бумажной промышленности на Заане в последней четверти XVII в. и начале XVIII в. не был связан с деятельностью гугенотов{122}. Гугеноты основали в Республике ряд стекольных мастерских, но большинство из них вскоре разорились{123}. Более того, крах 1688 г. и последующий упадок, вызванный обвалом стоимости акций на амстердамской бирже и чередой банкротств в торговле, ударил по финансовому положению гугенотов в не меньшей степени, чем других нидерландских предпринимателей. В этот момент разорились многие из новых гугенотских шелкоткацких предприятий, включая главные гугенотские мануфактуры в Гронингене. После Славной Революции 1688-89 гг. в Британии немало гугенотов, которые раньше осели в Голландии, перебрались в Англию. Если большинство эмигрировавших из Франции гугенотов ранее остановили свой выбор на Голландской Республике, считая, что там для них открываются наиболее многообещающие перспективы, то после 1688 г. новые эмигранты предпочитали Англию — безошибочный признак того, что Британия отныне сменила Соединенные Провинции в качестве передовой страны возможностей Западной Европы{124}. После основания Банка Англии в 1690 г. гугеноты также предпочитали вкладывать свои сбережения в Лондоне, а не в Амстердаме, так как процентные ставки в Англии были значительно выше.

ЗАРАБОТНАЯ ПЛАТА И УРОВЕНЬ ЖИЗНИ

По сравнению с соседними странами, заработная плата в Республике оставалась очень высокой, особенно в крупных городах Голландии, и жалобы нидерландских работодателей на то, что им приходилось платить наемным работникам больше, чем их конкурентам в Англии, Германии или южных Нидерландах, зачастую даже вдвое больше, были в целом справедливыми. На стекольной мануфактуре в Харлеме в 1679 г. рабочим предлагали заработную плату от 18 до 24 стеверов в день, тогда как их коллеги по цеху в Льеже получали, в сопоставимом выражении, от 8 до 10 стеверов ежедневно{125}. Сравнительно широкий разрыв в заработной плате сохранялся во всем промышленном секторе.

Но на уровень номинальной заработной платы в Голландии оказывали сильное влияние высокая арендная плата за жилье и большие налоги, поэтому не стоит делать поспешных выводов о том, что реальные заработки были чрезмерно высокими. Более того, даже если реальная заработная плата в Голландии превышала реальную зарплату в других странах, все же можно утверждать, что реальные доходы населения постепенно таяли не только из-за общего ухудшения условий и введенных с 1670 г. более высоких налогов, но и потому, что нидерландские мануфактурщики в жесткой борьбе с английскими и французскими конкурентами были вынуждены урезать цены на свою продукцию и ограничиться меньшим размером прибыли, а вследствие этого, не имели иного выбора, кроме сокращения расходов, и, прежде всего, расходов на оплату труда. При сокращении заработной платы работодатели прибегали к различным уловкам и могли рассчитывать в этом деле на помощь городских советов. Один из немногих рабочих бунтов, произошедший в Лейдене в Золотой Век, вспыхнул в октябре 1671 г., когда выпуск тканей достиг своего апогея. Бунтовщики были детьми из городских сиротских приютов, привлеченными в качестве временной рабочей силы для сучения пряжи. Они кричали, что «валлоны» безжалостно их эксплуатируют, заставляя работать с чрезмерной нагрузкой, и при этом недостаточно кормят{126}.

В 1650-х и 1660-х гг. прослеживается четкая тенденция к некоторому понижению номинальной заработной платы. Как утверждалось в жалобе, поданной в Лейдене в 1663 г., «заработная плата рабочего люда за последние пятнадцать лет сократилась на целую треть»{127}. Но было бы ошибочно делать отсюда вывод, что в те десятилетия, когда торговля и промышленность находились на подъеме, большая часть рабочих не получала своей доли от экономических успехов республики и испытывала ухудшение уровня жизни, тогда как работодатели и купцы процветали{128}. Дело в том, что жалобы, подобные приведенной выше, относятся к сдельным расценкам в то время, когда общая перестройка экономики конца 1640-х гг., укрепление «высокостоимостной торговли» и связанных с ней отраслей промышленности привели к увеличению спроса на рабочую силу и вытекающим отсюда фундаментальным изменениям в сфере занятости. В Лейдене большинство рабочих-текстильщиков в 1640-х и 1650-х гг. перешли из приходящей в упадок отрасли производства «новых портьер» в расширяющуюся индустрию laken и камлотов, где сдельные расценки были выше. Таким образом, даже если номинальная заработная плата снизилась, значительная часть или большинство рабочих все еще зарабатывали к 1660-м гг. больше, чем в 1640-х гг. Точно так же в Амстердаме развивающиеся отрасли промышленности — переработка сахара, ювелирное дело, обработка табака, хлопковые и шелкоткацкие мануфактуры — нуждались в более квалифицированных и опытных рабочих, но зато и предлагали лучшую плату.

Кроме воздействия реструктуризации экономики на структуру занятости, благоприятное влияние на стандарты жизни оказало еще несколько дополнительных факторов. Так, покупательную способность заработной платы после 1660-х гг. укрепила общая тенденция к снижению цен на продукцию сельского хозяйства и продовольствие. Она продолжалась достаточно длительное время, но была особенно заметна в 1660-х гг., когда цены на зерно на амстердамской бирже стремительно падали, в частности, цена на балтийскую рожь снизилась более чем наполовину{129}. Еще одним значительным фактором, проявившимся с конца 1660-х гг. (первоначально вследствие обширных программ развития городов и строительного бума) было падение цен на жилье и арендной платы в Амстердаме, Лейдене, Харлеме и, вероятно, во всех главных голландских городах{130}. Дешевизна жилья была особенно характерной чертой для 1680-х гг. (см. табл. 34).

Недавние исследования, связанные с Амстердамом, показали, что покупательная способность заработков рабочих выросла между 1650-ми и 1680-ми гг. примерно на 20%{131}. Таким образом, приняв во внимание реструктуризацию занятости и сделав скидку на растущую благодаря техническим новшествам производительность труда, которая часто позволяла зарабатывать больше даже при сокращении сдельных расценок (как это происходило в нескольких секторах текстильной промышленности Лейдена), кажется вероятным, что четвертая фаза (1647-72 гг.) нидерландской торговой гегемонии привела к солидному улучшению уровня жизни значительной части трудового населения. В случае Лейдена, это предположение подкрепляется быстрым ростом количества состоятельных ремесленников в городе, начиная с 1640-х гг. (см. табл. 35). Тогда как доля богачей с высоким налогооблагаемым доходом в Лейдене в 162344 гг. резко упала, и затем восстановилась до прежнего уровня только к 1670-м гг., рост числа людей с умеренным достатком, имущество которых оценивалось на уровне от 1 000 до 3 000 гульденов, продолжался на протяжении всего этого периода, но особенно быстро с 1640-х гг. В Гауде в Третьей фазе также наблюдалось подобное явление: число богачей вначале сократилось, а затем, около 1648 г., начало увеличиваться до 1688 г., хотя здесь рост числа обладателей более скромных капиталов был не столь заметным, как в Лейдене{132}.

Таблица 34.

Индекс платы за аренду жилья в Лейдене, 1640-1689 гг.{133}

1640/44 … 221

1645/49 … 245

1650/54 … 250

1655/59 … 241

1660/64 … 236

1665/69 … 222

1670/74 … 219

1675/79 … 210

1680/84 … 194

1685/89 … 193

Примечание: уровень платы за аренду жилья в 1580 г. = 100.

Реальная заработная плата в Голландии выросла отчасти из-за снижения стоимости жизни. Но последняя упала не настолько сильно, как это должно было бы произойти в том случае, если бы цеховая система была слабее, чем в действительности. Существуют неопровержимые свидетельства, что цех пекарей увеличил свою прибыль, не допустив, чтобы резкое падение цен на зерно повлекло за собой снижение цен на хлеб для потребителей{134}. Утверждалось даже, что рабочие в Голландии и Утрехте находились в более стесненном материальном положении, чем рабочие в городах восточных провинций, если принять во внимание разницу в ценах на хлеб и иных розничных ценах, также как разницу в арендной плате{135}. Хотя такое предположение может показаться на первый взгляд маловероятным, учитывая продолжавшуюся иммиграцию на западное побережье из восточных провинций, его не следует отметать, ибо более высокий размер номинальной заработной платы в Голландии в значительной степени был просто компенсацией за высокие цены на хлеб, арендную плату, акцизы на алкогольные напитки и табак. Но ключевым моментом при определении уровня материального благосостояния следует считать не реальную заработную плату, но реальную возможность заработка. Города на востоке страны находились в застое и могли предложить мало возможностей трудоустройства как для чужаков, ищущих работу, так и для местных жителей, так как цеха, как и в Голландии, осуществляли жесткий контроль над обширной частью городской экономики. В то же время голландские города предлагали квалифицированным или неквалифицированным рабочим, голландцам или иностранцам, намного больше возможностей найти себе работу, чем города на востоке страны, или, в случае, если какой-либо рабочий решал поменять специальность, более высокооплачиваемую работу.

Таблица 35.

Оценка имущественного состояния домовладельцев в Лейдене, 1623-1675 гг.{136}

Налоговая группа

1623

1644

1675

1. Богатые ремесленники / мелкие буржуа (1 000-3 000 гульденов)

576

617

824

2. Буржуа (3 000-10 000 гульденов)

697

669

687

3. Богатые (10 000-50 000 гульденов)

485

345

481

4. Очень богатые (свыше 50 000 гульденов)

71

53

79

СЕЛЬСКОЕ ОБЩЕСТВО

Совокупный эффект роста сельского населения и рецессии городской экономики на востоке Республики привели к тому, что рост нужды и бедности в сельской местности после 1647 г. становился все более характерной чертой нидерландского общества. С конца 1660-х гг. упадок в сельском хозяйстве также распространился на приморский запад и Фрисландию. Но если на западе до 1688 г. доля городского населения в составе общей численности продолжала увеличиваться, то на востоке городское население уменьшалось, а удельный вес сельского населения неуклонно возрастал. В Оверэйсселе и Дренте население росло быстрее в конце XVII в., чем в любой другой период между 1590 г. и началом XIX в. У жителей этих провинций почти не было иного выбора, кроме как возвращать в сельскохозяйственный оборот менее плодородные и ранее почти не использовавшиеся земли. В Дренте за столетний период 1650-1750 гг. общая площадь пашни возросла приблизительно на 8%, хотя часто за счет земель очень низкого качества{137}. В Оверэйсселе в конце XVII в. и начале XVIII в. отмечался рост количества безземельного сельского населения{138}. Даже в Бейлевике, где численность населения увеличивалась медленнее, чем в Оверэйсселе, Дренте и Гелдерланде, падение цен на молочную продукцию и зерно и последующее снижение стоимости ферм и спроса на сельскохозяйственный труд привели к заметному обеднению сельской местности.

В то же самое время, по мере того, как относительный политический и экономический вес городов на востоке сокращался, — явление, наиболее заметное в Оверэйсселе и Гелдерланде, — роль йонкеров (дворян. — Прим.ред.) в административном аппарате, фискальных органах и судопроизводстве, особенно в сельской местности, постоянно возрастала. Несомненно, растущее могущество дворянства, особенно заметное во время оранжистской гегемонии в 1675-1702 гг., было отчасти компенсацией за сокращение получаемой дворянами земельной ренты. В 1688 г. ridderschap округа Арнем добился принятия новых правил налогообложения сельского населения в своем округе, одобренных Вильгельмом III как «первым дворянином» округа, которые наделяли местных йонкеров невиданной ранее степенью контроля над расчетом подлежащих уплате налогов и механизмом их сбора{139}.

Великий упадок нидерландского сельского хозяйства, хотя и носивший местный характер, затронув в 1650-х — начале 1660-х гг. только внутренние области и северный Брабант, стал в конце 1660-х гг. всеобщим. Окончание Тридцатилетней войны и падение объема сельскохозяйственной продукции, экспортируемой по морю в северную Германию, несомненно, оказали негативное влияние уже ранее. Но восстановлению сельского хозяйства в Германии и южных Нидерландах потребовалось время, чтобы набрать обороты, и его последствия были скрыты в 1650-х гг. сокращением импорта зерна из Балтики, вызванного смутами в Польше. Наступившее после 1662 г. падение цен на хлеб и молочную продукцию охватило всю Европу, но оказало особо сильное воздействие на нидерландское сельское хозяйство и арендную плату, так как Республика была единственной западноевропейской страной, регулярно экспортировавшей и реэкспортировавшей большой объем сельскохозяйственной продукции. Свой вклад в перепроизводство и снижение цен внесло после 1660-х гг. выдвижение Англии как регулярного экспортера зерна и молочной продукции.

Для прибрежных областей Республики эффект падения цен был в течение нескольких лет смягчен второй англо-голландской войной (1664-67 гг.), которая парализовала морскую коммерцию в северо-западной Европе, ограничив импорт зерна морем. Временное восстановление цен на зерно и молочную продукцию в Голландии даже поощрило некоторые новые инвестиции в сельское хозяйство и мелиорацию земель{140}. Но когда война окончилась, цены на землю, молочную продукцию и зерно вновь начали падать, ввергнув сельскую местность в упадок, продолжавшийся целое столетие. К январю 1669 г. стоимость аренды земли самого высшего качества в Голландии упала на 30% ниже уровня двухгодичной давности, что нанесло сокрушительный удар в равной мере по доходам дворян, горожан, инвестировавших деньги в сельское хозяйство, и фермеров. Земельная собственность разом потеряла свою привлекательность. Знатная семья ван Матенессе была вынуждена в 1670 г. сдавать в аренду фермы на южноголландском польдере чуть больше, чем за половину той ежемесячной платы в 23 гульдена за морген (старинная единица измерения площади в средневековой Западной Европе, равная приблизительно 0,56 га. — Прим, пер.), которую она получала за несколько лет до этого{141}. Совет, управлявший имуществом молодого принца Оранского, решил в январе 1671 г. не сдавать в аренду несколько ферм около Гааги, так как самое лучшее предложение составляло чуть больше половины арендной платы, поступавшей пятью годами ранее{142}.

Среди дворян и богатых фермеров (и, несомненно, среди более бедных фермеров также) ходило много разговоров о причинах этой депрессии. В основном считалось, что кризис был вызван перенасыщением рынка из-за одновременного возобновления импорта зерна из Балтики и импорта зерна и молочной продукции из Британии, а также масла из Ирландии. На провинциальных ассамблеях выдвигались предложения помочь землевладельцам и фермерам путем ввода более высоких пошлин на импорт продовольствия{143}. Такие меры легко могли получить поддержку в меньших провинциях, где политически доминировало дворянство. Штаты Фрисландии, например, в ноябре 1670 г. подняли на 25% тариф на импорт масла, сыра и мяса из-за «всеобщих жалоб наших добрых жителей на низкие цены и сокращение объемов продаж их молочной продукции, которые вызваны, главным образом, чрезмерным импортом английского, шотландского и другого иностранного масла»{144}. Но решения о пересмотре тарифов — а тарифы входили в компетенцию Генералитета и должны были обсуждаться на Генеральных Штатах — принимались не знатью малых провинций, но регентами Голландии, которые больше заботились о дешевизне продуктов питания для населения голландских городов и необходимости сохранения оптовых перевозок и реэкспорта, чем их последствиями для дворян и фермеров. К 1690 г. арендная плата за фермы в Северной Голландии снизилась на 40% по сравнению с 1650 гг.{145}

Из-за падения цен на сыр и масло множество сельскохозяйственных рабочих остались без работы и потеряли землю, и, по крайней мере, на западе, многие фермеры продали свои фермы с молотка и уехали в поисках лучшей жизни{146}. Обезлюдение сельской местности было особенно заметным в области Западной Фризии и фрисландского побережья. Две характерные черты демографического упадка во Фрисландии безошибочно указывают на то, что первостепенной причиной его был упадок сельского хозяйства. Этот упадок был более заметен в сельской местности, чем в городах (примерно до 1720 г.) — когда начался крупный коллапс нидерландской экономики — и обезлюдение сельской местности было ограничено более богатыми и производительными районами с глинистыми почвами на побережье. На территории с бедными почвами так называемого Бодена, примыкавшего к Оверэйсселу и Дренте, где сельскохозяйственное производство не носило товарный характер, население, как и в этих провинциях, скорее росло, чем уменьшалось{147}.

Еще одним результатом сельскохозяйственного упадка было резкое уменьшение мелиорации земель с конца 1660-х гг. в Голландии, Зеландии, Фрисландии и Гронингене. За полвека 1665-1714 гг. площадь осушенных земель составила лишь 1/3 от уровня предшествовавших пятидесяти лет{148}. Но самым критическим последствием упадка для нидерландского общества была противоположная реакция в отношении использования земель и аренды между приморским западом и внутренними восточными областями. На богатых глинистых почвах запада мелкие фермеры обычно продавали свое имущество с молотка и вместе с тысячами бездомных батраков уходили в поисках работы куда-либо еще, главным образом в ближайшие города. Крупные землевладельцы и дворяне, находившиеся в более выгодном положении, могли в некотором отношении расширить свои имения, задешево покупая мелкие соседние фермы. Таким образом, наблюдалась тенденция к обезлюдению сельской местности и укрупнению ферм. Напротив, во внутренних провинциях и юго-восточной Фрисландии мелкие землевладельцы процветали, фермы становились меньше, и проблема обнищания сельского населения была не столь острой.

Но во всех провинциях, и в зонах с любым типом почв землевладельцы и фермеры прибегали к новым сельскохозяйственным стратегиям, направленным на преодоление последствий кризиса и повышение доходов. На приморском западе увеличение трудоемкости производства было бесполезным, ибо здесь притягательная сила более высоких зарплат в по-прежнему динамично развивавшихся городах не оставляла иного выбора, кроме увольнения «лишних» работников. Напротив, во внутренних областях, где рабочая сила была более дешевой, а найти работу, не связанную с сельским хозяйством, в непосредственной близости было сложнее, переориентация на более трудоемкие отрасли аграрной экономики, которые были связаны с производством продуктов питания, вполне имела смысл. В восточном Утрехте и округе Арнем, как и в соседнем герцогстве Клеве, самым предпочтительным вариантом было выращивание табака. Объемы увеличения выращивания табака в этих областях после 1670 г. и впрямь были поразительными. Между 1675 и 1710 гг. в Утрехте и Гелдерланде оно примерно утроилось{149}. В Оверэйсселе и северном Брабанте основной сдвиг в экономике состоял в переходе к полотну в льняной промышленности. В Зеландии фермеры стали выращивать больше марены, красителя, используемого в текстильной промышленности. Быстрый рост объемов производства табака в восточном Утрехте происходил параллельно с увеличением количества небольших крестьянских хозяйств и безземельных рабочих во внутренних территориях, так как выращивание табака требовало привлечения рабочей силы в определенные времена года. Такой тип хозяйства вполне подходил для областей, где небольшие земельные наделы, растущая численность населения и низкая заработная плата позволяли мелким фермерам нанимать сезонных рабочих тогда и в таком количестве, как им было нужно.

27.

КОНФЕССИОНАЛИЗАЦИЯ, 1647-1672 гг.

РАСЦВЕТ РЕЛИГИОЗНОЙ ТЕРПИМОСТИ

После 1630 г. Нидерландская Республика стала более свободным и открытым обществом, по меньшей мере в том, что касалось религии и философской мысли, если не образа жизни. Ремонстранты, лютеране, меннониты, коллегианты, евреи и католики, — все они выиграли от этой перемены. В Амстердаме католики впервые получили возможность в конце 1640-х гг. крестить своих детей не в храмах официальной Церкви, а у католических священников{150}. Та же самая перемена чуть раньше, в 1630-х гг., произошла в Роттердаме{151}, и, несколько позже, в 1650-х гг., — в Лейдене{152}. В 1650-х гг. во всех крупных городах в Голландии, бывших ранее центрами контрремонстрантизма — Лейдене, Харлеме, Гауде и Энкхёйзене, — разгон тайных молитвенных собраний католиков и преследование католических священников окончательно прекратились. Реформатская консистория в Харлеме жаловалась бургомистрам в июне 1665 г. на большие изменения, которые произошли в городе за последние десять лет, в результате которых целые улицы и кварталы города приобрели католический облик, а священники больше не скрывали своей деятельности{153}.

Но, как показывают жалобы консисторий, даже в Голландии, не говоря уже о меньших провинциях, все еще сохранялось значительное сопротивление росту религиозной терпимости. Было бы ошибкой предполагать, что нидерландское общество отныне в целом усвоило терпимое отношение к представителям других конфессий. С 1630-х гг. большинство регентов в Голландии склонялись к терпимой политике, но далеко не все. Проповедник в Утрехте в памфлете в 1650 г. замечал, что, тогда как большинство голландских регентов были «испанизированными, свободомыслящими арминианами, безбожниками в душе», и, формально являясь членами официальной Церкви, сознательно не допускали ревностных приверженцев реформатского вероисповедания на руководящие должности, в то же время среди них было и некоторое количество «благонамеренных»{154}. Он не приходил в отчаяние от изменения соотношения сил, скорее, был убежден в необходимости продолжать борьбу за контроль над общественной сферой, как непрестанную «Kulturkampf» («культурную борьбу» (нем.)), охватывавшую политику, систему образования и образ жизни, а также официальную Церковь.

Республика представляла собой общество, в котором теологически обоснованная и ставшая результатом политического компромисса терпимость осталась могущественной силой. Приверженцы веротерпимости были вынуждены несколько отступить от позиции Саравиа, Гомара или Арнольди, но никоим образом не собирались прекращать борьбу. Гисберт Воэций, глава идеологической кампании, направленной против картезианцев, декан Утрехтского университета и главный глашатай ортодоксального кальвинизма, к 1640-м гг. отошел к доктрине ограниченной терпимости под давлением тенденции, которую невозможно был обратить вспять, а скорее, следовало попытаться задержать{155}. Католические богослужения по-прежнему должны были подвергаться жестким ограничениям, папистские «суеверия» следовало пресекать; что же касается тех, кто подвергал сомнению божественную природу Христа и Троицу, к ним не только не следовало терпимо относиться, но безжалостно искоренять. Более того, по мнению Боэция, не только государство, но и официальная Церковь должны были преследовать как явных социниан и деистов, так и скрытых «социниан», затесавшихся в ряды меннонитов и ремонстрантов{156}. Реформатская Церковь должна была оказывать помощь второстепенным Церквям в укреплении и очищении их веры в божественную природу Христа и доктрину Троицы.

Ограничения католического культа, разрешение служить мессы только в неприметных, так называемых «скрытых часовнях» были не только пережитком прошлого, простой формальностью, скрывавшей растущую реальность терпимости. Скорее, такой полуподпольный характер католической обрядности и разделение населения по религиозному признаку были фундаментальными чертами нидерландской жизни. До сих пор среди больших слоев населения сохранялось широко распространенное сопротивление католическому богослужению, и «арминианским» регентам приходилось с осторожностью проводить в жизнь политику послаблений католицизму. В 1650-х гг. католический апостольский викарий в Утрехте по-прежнему проводил разграничение между «свободомыслящими» городами в Голландии, в первую очередь Амстердамом и Роттердамом, и такими городами, как Лейден и Харлем, где отношение властей и населения к католикам оставалось враждебным{157}. До сих пор сохранялась возможность того, что свобода, которой добились католики, снова будет ограничена, как это происходило в Утрехте в 1630-х и 1640-х гг., когда взгляды Воэция возобладали и произошел всплеск антикатолических настроений{158}.

Более того, хотя ортодоксальные кальвинисты считали большинство голландских регентов «неблагонадежными», практически все они утверждали, что являются членами официальной Церкви и ее защитниками.

Принадлежность к официальной Церкви была обязательным условием, без которого никто не мог рассчитывать на участие в городском управлении. Даже Адриану Ретсу, самому решительному поборнику религиозной терпимости среди «арминианских» регентов Роттердама в третьей четверти XVII в., человеку, известному своими симпатиями к ремонстрантизму, приходилось посещать богослужения в реформатской Церкви — практика, граничившая с лицемерием, но необходимая для его политической карьеры{159}. Даже самый либеральный из всех идеологов партии Штатов, лейденский мануфактурщик Питер де ла Кур, человек, не принимавший никакого участия в политике, и отстаивавший необходимость свободы вероисповедания в Республике, убежденный в необходимости терпимо относиться к католикам и открыть свободный доступ в голландские города для иммигрантов, вне зависимости от их религиозной принадлежности, с целью стимулирования торговли и промышленности, — даже он признавал, что благо Республики требовало некоторых ограничений терпимости{160}. Де ла Кур утверждал, что Республика нуждается в государственной Церкви, обладающей более высоким статусом по сравнению с другими Церквями, к которой должны были принадлежать все лица, занимавшие правительственные и административные должности. Он не видел иной альтернативы, кроме отстранения от государственных постов тех, кто придерживался иных вероисповеданий. Более того, он считал, что Церкви, пользующиеся терпимостью, должны находиться под бдительным надзором магистрата; что же касается католиков, то им следовало разрешить собираться лишь небольшими группами в домах уважаемых горожан, а отправление церковных обрядов их священниками должно осуществляться под надзором городских властей{161}.

Учитывая особый статус официальной Церкви, ее ресурсы и политическую поддержку, монополию на проповедь среди крупных общин верующих и владение практически всеми зданиями, похожими на церкви, неудивительно, что (за исключением Генералитетских земель, округа Твенте в Оверэйсселе и восточной части графства Зютфен) реформатская Церковь наиболее преуспела в борьбе за конфессионализацию населения. Среди других Церквей только католической удалось добиться некоторых успехов, да и то в весьма скромном масштабе. Другие Церкви и религиозные движения в Соединенных Провинциях во второй половине века либо утратили свое влияние, как ремонстранты и меннониты, либо смогли увеличить число своих сторонников только в отдельных местностях за счет иммигрантов из-за границы, как лютеране, иудеи и квакеры.

Иностранные наблюдатели часто воспринимали Республику как открытую сцену, на которой без помех сосуществовали и процветали различные религии. К 1670-м и 1680-м гг. некоторое количество иностранных писателей, таких, как сэр Уильям Темпл и Грегорио Лети, с одобрением относилось к религиозной терпимости в Нидерландах; но большинство ее осуждало. Книга, в которой с особой силой подчеркивалась роль Соединенных Провинций в качестве европейского убежища толерантности, «par excellence» («преимущественно» (англ.)), представляла собой не панегирик, а, скорее, клеветнический пасквиль, — это было сочинение протестантского офицера, уроженца Швейцарии Ж. Б. Стоупа, находившегося на службе у Людовика XIV. Стоуп, в своей «Religion des Hollandois» (1673 г.) объявлял Республику самой терпимой из всех европейских стран не в похвалу ей, а чтобы упрекнуть за это{162}, считая нидерландскую веротерпимость продуктом безразличия и неискренности регентов, неизбежным результатом которой был внутренний раскол общества. Он считал, что нидерландцы в его время разделялись на три примерно равные группы — реформатов, католиков и «сектантов», к которым он причислял не только меннонитов, ремонстрантов, лютеран и евреев, но также квакеров, социниан, коллегиантов, спиритуалистов, деистов и последователей учения Спинозы{163}. Стоуп, фактически, был первым писателем, который отметил влияние Спинозы на нидерландское общество, характерно добавив, что, тогда как Спиноза ниспровергал «absolument les fondements de toutes religions» («абсолютные основы всех религий» (фр.)), практически никто в Республике не заботился о том, чтобы дать ему отпор{164}. Это обвинение в пассивности общества впоследствии опроверг Бейль, выступив с нападками на Спинозу в принадлежавшем его перу «Dictionnaire»{165}.

Книга Стоупа вызвала резкую отповедь со стороны критиков из числа нидерландских реформатов. Жак Брюн, проповедник Валлонской церкви в Неймегене, опубликовал опровержение, обвиняя Стоупа в том, что он представил своим читателям искаженную картину. Брюн отмечал, что иностранцы всегда поражались религиозному разнообразию в Соединенных Провинциях, но придавали ему преувеличенное значение, потому что ремонстранты, сектанты и последователи Спинозы создали свои конгрегации как раз в тех немногих городах, которые они посещали — особенно в Амстердаме и Роттердаме. Брюн подтверждал, что католики были многочисленны по всем Соединенным Провинциям, но уверял, что они составляют не более у_3 от общей численности населения{166}.

Если не принимать в расчет земли Генералитета и Твенте, то не подлежит сомнению, что католики (хотя их количество и увеличилось) все же составляли намного меньше ⅓ нидерландского населения. Больше всего католическая община выросла в Амстердаме, где после 1630 г. они пользовались величайшей свободой. В 1656 г. само католическое духовенство насчитывало в Амстердаме 30 000 католиков; с учетом того, что численность населения города составляла тогда свыше 150 000 человек, это равнялось примерно 20%{167}. К 1700 г. мы можем подсчитать католическое население Амстердама с большей точностью, благодаря данным статистики крещений — так как к этому времени практически все католики крестили своих детей у католических священников. Сделав скидку на то, что еврейское население (которое не вошло в приведенные данные) насчитывало около 3% от общей численности, и с учетом небольших поправок на других сектантов, отсутствующих в перечне, мы видим, что городское католическое население составляло 25% от общей численности, приближаясь к соотношению, установленному в Харлеме (см. табл. 36){168}.

Таблица 36.

Крещения по реформатскому, лютеранскому, ремонстрантскому и католическому обрядам в Амстердаме, 1631-1700 гг.{169}

Десятилетие

Реформаты[3]

Лютеране

Ремонстранты

Католики

Итого

1631/40

36 047

7 600

483

320

41450

1641/50

44 543

11878

646

1 512

58 573

1651/60

36 979

11 947

607

1989

51 522

1661/70

41060

13 025

463

6 153

60 701

1671/80

40 934

12 520

592

9 535

63 581

1681/90

41043

11 700

565

12 027

65 335

1691/1700

43 618

11 778

506

15 031

70 933

Таблица 37.

Крещения по протестантскому и католическому обрядам в Лейдене, 1640-1700 гг.{170}

Десятилетие

Протестанты

Католики

Итого

1640/49

20 777

217

20 994

1650/59

19 103

1 526

20 329

1660/69

20 553

3 063

23 613

1670/79

17 082

2 985

20 167

1680/89

18 307

3 714

22 021

1690/99

16915

3 628

20 541

По всей Голландии — за исключением Алкмара и Хорна — католики в целом образовали небольшую часть населения. В нескольких городах, таких, как Лейден, где их количество около 1700 г. приближалось к 20%, или Роттердам, где католическое население составляло 16%{171}, их доля в общей численности населения была немногим меньше, чем в Амстердаме и Харлеме. Но в Делфте в 1700 г. католиков насчитывалось всего 9% населения{172}, а в Дордрехте и Энкхёйзене, где даже в 1656 г. католики все еще жили «sub persecutione» («подвергаясь притеснениям» (лат.)), и того меньше. В отчете от 1656 г. говорилось, что в городах и прилегающей местности Схонховена и Аудеватера было лишь несколько сот католиков. Конечно, кое-где в голландской сельской местности, особенно между Лейденом и Гаудой и между Харлемом и Хорном проживало существенное количество католиков. Но, наряду с этим, имелись также территории с очень редким католическим населением. На южноголландских островах Горе и Оверлаке было не более чем несколько сот католиков{173}. Согласно Брюну, более надежному источнику, чем Стоуп, в 1675 г. в Гааге проживало 30 000 человек, из которых только 4 000 были католиками{174}. Таким образом, когда де ла Кур в своей «Aanwysinge» считал, что католики, даже если они и были враждебны Республике, не представляют серьезной угрозы для ее безопасности, составляя в самом лучшем случае 20% от ее населения{175}, он, по-видимому, исходил из данных, собранных им в родном городе, Лейдене, учитывая, что приведенная им оценка для территории Семи Провинций в целом была явно завышена.

За пределами Голландии и Утрехта католицизм в целом был слабым. Согласно Брюну, в Зеландии католики практически отсутствовали. На деле, католики несколько укрепили свои позиции в Гоэсе и вокруг него, но, за исключением южного Бевеланда, в Зеландии католиков можно было пересчитать по пальцам{176}. Во Фрисландии католической Церкви оказывали покровительство значительное количество исповедовавших католицизм дворян. Несмотря на это, количество священников в провинции, 28 в 1640 г., оставалось точно таким же и в 1689 г., тогда как число католиков также застыло на одном уровне или даже сократилось, составляя в конце XVII в. около 10% населения{177}. Их распределение по провинции, однако, было неравномерным, и здесь решающую роль оказывало удобство доступа священников к своей пастве. Католиков было особенно много в юго-западной части Фрисландии, территории, к которой имелся наиболее легкий доступ для миссионеров из Голландии, и в городах, особенно в Леувардене, Харлингене, Сконе и Болсварде. Напротив, севернее линии Харлинген — Франекер — Леуварден католиков практически не было.

В большинстве восточных областей католицизм по-прежнему оставался слабым. В 1650-х гг. Зволле был единственным из городов Оверэйссела, где проживало сравнительно крупное католическое меньшинство, и отличавшимся столь же высокой степенью веротерпимости городских властей, как и в Голландии{178}. Но даже в Зволле, где в 1656 г. было «по меньшей мере 1 200 католиков», они составляли около 20% населения. В Девентере и Кампене количество католиков оставалось невелико из-за продолжавшихся активных репрессий. В Кампене, как сообщалось, было «едва ли 500 католиков», то есть х/\2 часть населения. В Гронингене еще имелось значительное католическое меньшинство, насчитывавшее около 2 000 человек, но оно составляло, самое большее, 10% населения города, и здесь, опять-таки, городские власти проводили политику религиозной нетерпимости. Цитаделью кальвинистской нетерпимости оставался Зютфен. Католиков здесь в 1656 г. насчитывалось «около 400 человек», и они «обладали самой ограниченной свободой вероисповедания»{179}. В Арнеме в третьей четверти столетия царил более либеральный дух, хотя и в нем католики в 1660 г. оценочно составляли всего около 15% населения{180}. Более того, если в целом в городах восточных провинций католицизм был слаб, то в значительной части сельской местности, в том числе в Оммеландах, Дренте, Велуве, округах Волленхове и Салланде в Оверэйсселе старая Церковь в основном полностью исчезла.

Из-за своей слабости в восточных областях католическая верхушка была вынуждена в период французской оккупации (1672-74 гг.) действовать весьма осмотрительно. Людовик XIV приказал отнять у реформатов и заново освятить для католического богослужения кафедральный собор в Утрехте и главные церкви Арнема, Неймегена, Зютфена, Девентера и Зволле{181}. Но другие церкви в каждом городе были оставлены реформатам. По иронии судьбы, французы проводили политику всеобщей веротерпимости, или «религиозного мира», как его называли, временно предоставив возможность и католическим, и реформатским церквям функционировать в качестве официальных. В те города, где не было регулярно проводившихся католических молитвенных собраний и постоянно живших священников, как в Ренене, были отправлены священники и формально утвержден католицизм.

Итак, в период французской и мюнстерской оккупации католикам впервые с начала 1590-х гг. была дарована религиозная свобода. Несмотря на это, они вели себя очень сдержанно. Только там, где католическая поддержка была сравнительно сильной, как в Утрехте и Неймегене, проявлялись признаки воинствующего народного католицизма. В Утрехте осенью 1673 г. произошло несколько инцидентов: толпы католической молодежи бросали камни в реформатов или нападали на реформатские церкви во время проведения богослужений{182}. Но в других местах открытых столкновений между представителями обоих вероучений почти не было.

Под властью французов веротерпимость распространялась наравне с реформатами не только на католиков, но и на лютеран, ремонстрантов и меннонитов. Однако полная религиозная терпимость, плоды которой увидело население оккупированной захватчиками области, была явлением временным, вызванным случайными обстоятельствами. Как только французские и мюнстерские армии отступили, силы нетерпимости вновь одержали верх, достаточно укрепившись в результате общей реакции. В Ренене католическое богослужение было запрещено, духовенство изгнано, и немногим католикам, оставшимся в городе, приходилось довольствоваться случайными контактами с католическими священниками, проживавшими в домах дворян-католиков юго-восточного Утрехта. В Арнеме к 1677 г. католические священники были изгнаны, и отправление католического культа снова подверглось запрету. Это была не поверхностная демонстрация. В последней четверти века Арнем был даже более нетерпимым, чем в третьей, и продолжал искоренять католическое вероучение вплоть до 1720 г.{183}Подобным образом, raad Зютфена в 1676 г. изгнал из города католических священников и снова ввел в действие существовавший до 1672 г. запрет католических молитвенных собраний, неизменно придерживаясь этой политики на протяжении нескольких десятилетий{184}. В Кампене также были приняты меры по подавлению ремонстрантизма{185}.

Несмотря на это, время невозможно было обратить вспять, и случайная, как в Неймегене, оккупация способствовала широкому распространению веротерпимости. Шок от вторжения послужил смягчению конфессиональной терпимости и в более широком смысле. Угроза полного разгрома, нависшая над нидерландской армией в июне 1672 г., потеря целых провинций и бедствия, которые довелось пережить остальным, породили в обществе особый духовный подъем, разновидность национального самосознания, который проявился в форме организации специальных церковных молебнов за спасение и благополучие государства. Именно этот искренний порыв простого народа и городского ополчения, как ничто иное, летом 1672 г. спас Республику от краха. Уже перед самым вторжением население Утрехта массово собиралось в главных городских церквях, чтобы присутствовать на особых богослужениях и проповедях{186}. В Делфте проходившие дважды в неделю особые богослужения, на которых молились о спасении Республики, были перенесены на выходные; стекавшиеся на них толпы людей были настолько велики, что консистории приходилось использовать две главные церкви одновременно{187}.

Этот эмоциональный подъем, с одной стороны, породил антикатолические настроения. Сопротивление реформатов католическим церковным обрядам в 1672 г. усилилось. Католики Неймегена, согласно Брюну, приветствовали французов, как в 1666 г. мюнстерцев, с распростертыми объятиями, проявляя «rage furieuse contre ceux de la religion» («бешеную ярость против этой (т.е. реформатской) религии» (фр.)), и чествовали Людовика XIV как Мессию, явившегося спасти католическую веру{188}. Но в то же самое время отмечалось, что другие Церкви были охвачены таким же горячим энтузиазмом, как и реформатская, и не меньше демонстрировали свою верность Республике. В одном случае, патриотическое поведение евреев в 1672 г. впоследствии использовалось в качестве оправдания терпимости к ним. Стоуп особо подчеркивал нидерландскую терпимость к евреям в своих письменных нападках. Брюн, возражая ему, ссылался на особые богослужения, которые устраивали евреи в своих синагогах в 1672 г., и их молитвы «pour le salutdu pais» («за спасение страны» (фр.)), замечая, что хотел бы он, чтобы все урожденные христиане оказались «aussi bons patriotes» («такими же добрыми патриотами» (фр.)), как евреи{189}.

Отклик меннонитов также удостоился многочисленных упоминаний. Они молились за спасение государства, если (вследствие их верований) не за успех его оружия. Они также воспользовались возможностью продемонстрировать свою солидарность. Несмотря на все наложенные на анабаптистов ограничения, Республика предоставила им большую свободу, чем та, которой они пользовались где бы то ни было. В Гронингене, Заане и Девентере меннониты собрали большие суммы денег в помощь армии{190}. Во Фрисландии меннонитская община уведомила Штаты, в то время, когда деятельность амстердамской биржи была парализована, обычный денежный рынок иссяк, а сама Республика казалась стоящей на краю гибели, что готова добровольно ссудить денежные средства, но желает некоторого смягчения своего положения{191}. Взамен меннонитам была дарована формальная веротерпимость во Фрисландии и освобождение на основе их религиозных убеждений от повинностей, связанных с оказанием помощи при военных действиях. Как отмечал Хубер, то была важная веха в истории религиозной терпимости во Фрисландии{192}. Анабаптистские церкви, построенные во Фрисландии после 1672 г., все еще были «тайными церквями» в том смысле, что они не привлекали к себе внимания среди других зданий, и по внешнему виду не были похожи на церкви. Но теперь, вместо страха и неуверенности в прошлом, меннониты стали общепризнанной Церковью в провинции.

ВИЛЬГЕЛЬМ III И ЦЕРКВИ

Конфессионализация, веротерпимость и баланс между Церквями и теологическими направлениями были фундаментальными социальными и интеллектуальными процессами, которые обычно не связываются в нашем представлении с конкретными личностями. Но в то время, как борьба социальных и интеллектуальных сил сформировала общие условия и в основном определила пути дальнейшего развития, ключевое влияние на ее исход оказали также отдельные политические деятели — в нидерландском контексте, в частности, штатгальтеры и пенсионарии Голландии. Так, де Витту принадлежала решающая роль в либерализации 1650-х-1660-х гг., выстроенной на основаниях, заложенных Вильгельмом Молчаливым, Олденбарневелтом и Фредериком-Хендриком. Де ла Кур считал, что личность Вильгельма Молчаливого все еще сохраняла свое значение в идеологических дебатах 1660-х гг., потому что он боролся за веротерпимость и достижение взаимопонимания между Церквями, что было широко известно рядовым обывателям. Писатели, принадлежавшие к партии Штатов, после 1650 г. находили мало добрых слов о Морице или Вильгельме II: оба они убедительно показали, насколько крупные перемены могли произойти в области политики и культуры в целом, так же как и религии, когда штатгальтер принимал сторону ортодоксальных кальвинистов. Однако к Фредерику-Хендрику за возврат к принципам веротерпимости Вильгельма Молчаливого эти авторы относились с уважением{193}. Воэцианцы, напротив, надеялись, что политика Фредерика-Хендрика была отклонением от норм, которое никогда больше не повторится. Со свержением де Витта и приходом к власти Вильгельма III в 1672 г. воэцианцы бурно радовались грядущей эпохе конфессиональной и социальной дисциплины. Однако их ждало разочарование. Новый штатгальтер в отношении религиозных проблем стал вторым Фредериком-Хендриком, а не Морицем или Вильгельмом II{194}.

Силы нетерпимости приложили все усилия, чтобы в следующем году после отмены Нантского эдикта (1685 г.) остановить уклон к веротерпимости. То было время роста напряженности в отношениях между католиками и протестантами, более ярко проявившейся в Британии, чем в Соединенных Провинциях, но и в последних также заметной{195}. Возрождение антикатолических настроений, в виде реакции на преследования гугенотов во Франции, охватило всю религиозную и интеллектуальную сферу в Республике{196}. Еще больше его усилил наплыв в Республику проповедников и других гугенотов, многие из которых в своих проповедях и памфлетах усвоили воинственную антикатолическую риторику{197}, намереваясь воспламенить Соединенные Провинции «английской яростью против католицизма».

Многие нидерландские реформаты были встревожены совпадением новой волны религиозных гонений во Франции и в Савойе со вступлением на трон ревностного монарха-католика, Якова II, в Британии, и прокатолической политикой прежде кальвинистского княжества Пфальц. Консистории призывали городские советы не оставаться безучастными к растущей католической угрозе в Европе, настаивая на необходимости ограничения свободы, предоставленной католикам в Республике{198}. Как и в Англии, пошли разговоры о международном католическом заговоре с целью уничтожения протестантизма. В обществе и консисториях все большую силу набирали требования предпринять решительные действия против католиков, вплоть до изгнания из Республики иезуитов и священников-иностранцев, и закрытия католических школ. Под давлением общественного мнения регенты, в конечном счете, пришли к выводу, что свободу, которой пользовались католики, действительно необходимо урезать. Лейденский vroedschap проголосовал за поддержку антикатолических мер на заседании Штатов в августе 1685 г.{199}, Делфт присоединился к нему несколько месяцев спустя{200}. К сентябрю 1687 г. большинство депутатов в Штатах поддерживали указ, направленный на ограничение терпимости к католицизму и изгнание иезуитов и другого «черного духовенства», оставив только «белое», — мера, которая, в случае ее осуществления привела бы к тому, что количество католических священников в провинциях сократилось наполовину{201}. Рост антикатолических настроений не ограничивался одной лишь Голландией. Так, ожесточенные беспорядки на антикатолической почве вспыхнули в июле 1687 г. в Леувардене.

Антикатолический указ в Голландии уже находился на стадии подготовки, и был бы одобрен Штатами, если бы Вильгельм III не вмешался и не отменил его{202}. В этом, и, как добавлял французский посол, в других случаях Вильгельм III сыграл решающую роль в срыве планов сил нетерпимости, которые одновременно использовали в своих целях протестантский фанатизм. Изменив расстановку сил в Республике — и с 1688 г. также в Британии — в пользу веротерпимости, штатгальтер в решающий момент оказал существенное воздействие на всю нидерландскую конфессиональную и культурную сцену. Отчасти он действовал, исходя из личных убеждений. Но защита и расширение терпимости в Соединенных Провинциях — и Британии — были также существенным элементом генеральной европейской стратегии принца. Успех его усилий, направленных на противодействие могуществу Людовика XIV, и обеспечение безопасности Республики зависели не только от способности создать католическо-протестантскую коалицию против Франции, но и от того, удастся ли ему сохранить поддержку Испании и императора{203}.

Тогда как штатгальтер и пенсионарий Голландии, Гаспар Фагел, непреклонно сопротивлялись каким-либо общим переменам, некоторые меры против католиков на местном уровне все же были приняты, и синоды и консистории продолжали оказывать давление с целью ограничения религиозной терпимости. Из Лейдена в ноябре 1685 г. были изгнаны иезуиты и другие священники{204}. Когда антикатолическая кампания достигла своего апогея в 1687 г., Северои Южноголландский синоды отправили делегацию к принцу Оранскому, дабы убедить его помочь в принятии указа «против всего черного духовенства, будь то францисканцы, иезуиты или представители любого другого ордена»{205}. В своем ответе принц, что характерно, настаивал на том, что проповедники в Голландии должны акцентировать внимание в своих проповедях на тех бедствиях, с которыми столкнулись протестанты Европы. Вильгельм стремился отвлечь антикатолические настроения общества в сторону от пропаганды нетерпимости, направив их в то русло, которое он считал полезным для своей международной политической стратегии.

Рецидив антикатолических настроений в Соединенных Провинциях в 1683-88 гг. поставил нидерландское общество перед нелегкой дилеммой. Если некоторые католики и молились за Людовика XIV и Якова II, то в целом они хорошо понимали, что навлечение на себя подозрений в нелояльности не в их интересах. Некоторые католики пытались продемонстрировать солидарность с Республикой и неодобрение религиозной нетерпимости Людовика XIV. Во время сбора средств в Лейдене для помощи гугенотским беженцам, прибывшим в город, более ⅓ от собранных 20 000 гульденов внесли другие Церкви, кроме реформатской, причем около половины — лейденские католики. Если меннониты собрали 13% от общей суммы, а ремонстранты — 3%, то взнос католиков составил 16%, почти точно соответствуя их доле в составе населения города{206}.

Как и в 1672 г., осознание значимости событий, происходивших в 1688 г., вызвало сильнейший эмоциональный всплеск среди реформатского населения, и демонстрацию поддержки Республике. В Лейдене проводились особые богослужения с целью испросить Божьего благословения для «Отечества, реформатской Церкви и, особенно, для величайшего и важного предприятия государства и Его Высочества принца Оранского в Англии»{207}; они устраивались дважды в неделю по вечерам, после работы, весь ноябрь и декабрь 1688 г., и собирали такое множество людей, что консистории приходилось использовать две главные церкви Лейдена одновременно. В Делфте высадка принца в Англии вызвала не менее массовый отклик{208}. Регенты охотно поощряли такое рвение, но в то же время, как и штатгальтер, были озабочены тем, чтобы избежать роста конфессиональной напряженности. Они не желали, чтобы народ считал всех, кто не принадлежит к реформатской Церкви, врагами государства. Бургомистры заверяли католических священников, что они и их конгрегации будут находиться под защитой. После вспышки антикатолических волнений в Англии в декабре 1688 г., которые нашли обширный отклик в нидерландской прессе, Штаты Голландии дали указания городским бургомистрам предупредить консистории воздерживаться от разжигания антикатолических настроений на проповедях, произносимых в реформатских церквях, чтобы, по выражению амстердамских бургомистров, никто не слушал проповедников, которые могли бы заявить, что «это государство начало религиозную войну против Римской Церкви»{209}.

Цель властей состояла не только в том, чтобы предотвратить возбуждение антикатолической агитации в Республике. Они настоятельно убеждали меньшие Церкви продемонстрировать свою солидарность с Республикой в час нужды. В Харлеме бургомистры обратились к проповедникам и консисториям ремонстрантской, меннонитской и лютеранской общин с просьбой устроить богослужения за благополучие государства и разъяснить своим прихожанам всю значимость происходивших событий{210}. Португальские евреи в Амстердаме организовали особые богослужения за успехи штатгальтера и Генеральных Штатов в их вторжении в Англию, опубликовав перевод своих молитв на голландский язык, чтобы ознакомить общественность с их содержанием. Заметной была и финансовая помощь, оказанная бароном Лопесом Суассо и другими финансистами из числа евреев-сефардов в те месяцы, когда велась подготовка нидерландского флота к экспедиции в Англию{211}. Один из писателей, принадлежавших к партии Штатов, отметил, что в 1688 г. еврейские финансисты оказали Нидерландскому государству большую помощь, чем христианские коммерсанты{212}.

Меннониты сплотились подобным образом, и в это время они снова стремились к укреплению веротерпимости. Главы их общин были встревожены распространявшимся реформатами обвинением в том, что они укрывают в своих рядах «социниан». Они хотели ощущать себя в большей безопасности, которая должна была наступить с ослаблением конфессиональных трений. Анабаптистские проповедники и диаконы Амстердама и Заандама написали коллективное обращение к Фагелу, хваля открытое письмо о терпимости, «Письмо к м-ру Стюарту», которое Вильгельм III и Фагел опубликовали для распространения в Британии, выражая удовлетворение тем, что штатгальтер поддерживает «свободу совести», и прося Фагела еще больше упрочить веротерпимость, прекратив нападки реформатских проповедников на меннонитов как «социниан»{213}. Меннонитские старейшины не высказывали никаких жалоб на «добрых и умеренных» реформатских проповедников, которые не причиняли им вреда, но весьма опасались горячности фанатиков, следовавших традициям Петра де Витте (1622-69 гг.), проповедника, действовавшего в Делфте и Лейдене, который приписывал крупный взрыв пороха в Делфте в 1654 г. Божьему гневу на безнравственность городского населения, и который в 1661 г. издал памфлет, содержавший яростные нападки на «социниан» и криптосоциниан. Старейшины меннонитских общин всячески подчеркивали свою поддержку Республики и вторжения ее войск в Англию, прося Фагела «приструнить» воинствующих кальвинистов и, таким образом, позволить меннонитам пользоваться той «бесценной свободой», которая представляла «основу этой блистательной Республики с самого ее возникновения»{214}.

ЯНСЕНИЗМ И АНТИЯНСЕНИЗМ

Яростная реакция против иезуитов и другого католического черного духовенства в Республике в 1680-х гг. способствовала тому, что католическое население все больше стало проникаться «национальным» духом. Это явление, уже отмечавшееся ранее среди отдельных групп нидерландских католиков, характеризовалось адаптацией к особым условиям и институтам Соединенных Провинций под главенством их собственной местной иерархии с центром в Утрехте, и, вследствие этого, отмежеванию от южных Нидерландов, а также набиравшим силу движением янсенизма в теологии, морали и взглядах на управление Церковью. Во второй четверти столетия янсенизм превратился в мощное течение в «Missio Hollandica», склонявшееся к достижению компромисса со светскими властями, отвергавшее указания из Брюсселя и Мюнстера и противостоящее «ультрамонтанству» в церковных делах — как и Людовику XIV.

Янсенизм получил свое название в честь голландца Корнелиса Янсена (1585-1638 гг.), уроженца Леердама. Он обучался в латинской школе в Утрехте, продолжил образование в Лувене, а затем стал седьмым епископом Ипра. Его знаменитая книга, «Augustinus», ставшая отправным пунктом названного по его имени движения, хотя и была впервые издана только после его смерти, в 1649 г., начиная с этого времени оказывала далеко идущее влияние на общество. В ней он отстаивал суровую, пессимистическую доктрину божественной благодати и свободы воли, основанную на воззрениях Августина, которая напрочь порывала с учением влиятельных церковных группировок, особенно иезуитов, и представляла основу для строгого, самоуглубленного подхода к благочестию, подвергая критике чрезмерное, по мнению янсенистов, пристрастие к обрядовой стороне церковной жизни и почитанию икон и святых. Теологическая борьба, разгоревшаяся вокруг взглядов Янсена, быстро распространилась за границы Испанских Нидерландов. Хотя янсенизм как теологическое течение в основном ограничивался Нидерландами и Францией (где его главным противником стал Людовик XIV), конфликт между янсенистами и иезуитами по поводу того, должна ли доктрина Янсена быть осуждена Церковью, вскоре вовлек в свою орбиту папский двор, Мадрид и, впоследствии, Вену.

К середине 1640-х гг. католическая Церковь в Испанских Нидерландах из-за доктрины Янсена была глубоко расколота на всех уровнях, включая епископат{215}. Архиепископ Мехелена в 1621-55 гг., Якоб Боон, примас Церкви на юге, долгое время был почитателем Янсения — как его называли, — равно как и епископ Гента, Антони Триест (1622-57 гг.), строгий приверженец дисциплины и один из ведущих деятелей Контрреформации в южных Нидерландах со времен Альберта и Изабеллы. Преемник Янсена в Ипре также был его последователем. Напротив, другие епископы были непримиримыми антиянсенистами, не в последнюю очередь епископ Антверпена, Гаспар Немиус (1634-51 гг.), и его преемник, Марин Амброз Капелло (1654-76 гг.). Это, несомненно, внесло вклад в отсутствие янсенизма в Бреде, которая относилась к церковной юрисдикции антверпенского епископата, хотя следует отметить, что католики на землях Генералитета, находившегося вне сферы действия «Missio Hollandica», и недружественно относившиеся к Республике, в целом оказались менее восприимчивы к янсенизму, чем католики к северу от рек. Из двух южных университетов Лувен был преимущественно проянсенистским, а Дуэ — непреклонно янсенистским.

В 1650-х гг. возникла заметная реакция против янсенизма, поддерживаемая некоторыми кардиналами в Риме и испанским двором, так же как самым известным губернатором Испанских Нидерландов после кардинала-инфанта, эрцгерцогом Леопольдом-Вильгельмом из австрийской ветви Габсбургов (1647-56 гг.), учеником иезуитов и военачальником, увлекавшимся алхимией, страстным коллекционером предметов искусства{216}. В 1651 г. епископскую кафедру Рормонда, длительное время остававшуюся вакантной, занял Андрис Крусен, вождь антиянсенистской кампании, который в 1655 г. сменил Боона в сане архиепископа Мехельна. Святейший Престол наложил запрет на длинный перечень янсенистской литературы, включая «Lettres provinciates» Блеза Паскаля. В мае 1656 г. испанский монарх проинструктировал нового губернатора южных Нидерландов, своего внебрачного сына, дона Хуана Хосе, «принять меры по искоренению этой новой доктрины «Jansenistas» и не допускать продвижения на высшие церковные должности тех, о ком известно, что они защищают или склоняются к учению янсенизма»{217}. В декабре 1656 г. памятник Янсению в кафедральном соборе в Ипре был снесен властями, к огорчению значительной части горожан.

Несмотря на это, ни папство, ни испанский король не оказывали искренней поддержки антиянсенистской кампании, и в 1660 г. она ослабла на юге Нидерландов в то самое время, когда стала набирать силу во Франции. В долгосрочной перспективе колебания папства и растущая напряженность в отношениях между Святейшим Престолом и Людовиком, также как между Людовиком и Испанией, означали, что его враги не смогли выкорчевать янсенизм из лона Церкви и привели к долгому и бурному конфликту, охватившему Францию, Испанские Нидерланды и Северные Нидерланды.

Иезуиты и большинство черного духовенства на севере и юге страны были стойкими антиянсенистами и составляли значительную часть священнослужителей на территории, находившейся в сфере ответственности «Missio Hollandica». Но к северу от рек длительное время наблюдались некоторые трения между белым и черным духовенством, так как последнее, будучи подчинено своим провинциалам (главам административных провинций религиозных орденов. — Прим, пер.) в Брюсселе и генералу ордена иезуитов в Риме, было менее склонно бросать вызов апостольскому викарию в Утрехте и главам белого духовенства «Missio», чем местные священнослужители. С самого начала споры юрисдикционного характера относительно статуса и полномочий «Missio» и ее апостольского викария были фактором решающего значения в схватке между нидерландскими янсенистами и антиянсенистами.

Янсенистская идеология получила особенно широкое распространение в сфере ответственности «Missio», и тенденция к достижению компромисса между нидерландскими католиками и светскими властями, подстегиваемая разногласиями между белым и черным духовенством, проявилась при апостольском викарии Йохане ван Неркасселе (1661-86 гг.) — голландце из Горкума и друге таких известных французских янсенистов, как Антуан Арно и Паскье Кенель{218}. Неркассел часто жаловался в Рим на препятствия, с которыми он сталкивался при управлении деятельностью «Missio» со стороны иезуитов и их союзников — доминиканцев и францисканцев, и в 1670-х гг. лично совершил поездку в Рим, чтобы оправдаться от возведенных на него иезуитами обвинений. В 1680-х гг. острая местная распря между янсенистами и антиянсенистами вспыхнула в нескольких основных центрах нидерландского католицизма, среди прочих, в Делфте, где в 1682-84 гг. искал убежища сам Антуан Арно, и где еще до этого янсенисты приобрели большое влияние{219}. Регенты Голландии и Утрехта, со своей стороны, видя, что янсенисты проявляют больше уважения к власти Штатов, чем их противники, и менее склонны насаждать враждебность к Республике, а также разделяют традиционную неприязнь к иезуитам, стали оказывать янсенистам свое покровительство — и в еще большей степени за то, что они навлекли на себя гнев Людовика XIV.

Правда, во время французской оккупации Неркассел (преемник апостольского викария, который никогда формально не признавал легитимности Соединенных Провинций и не поддерживал отношений с властями Нидерландского государства или его провинций) продемонстрировал неблаговидную готовность к сотрудничеству с Людовиком XIV{220}. Предположительно, он желал, чтобы Людовик восстановил Утрехтское архиепископство в том виде, в каком оно существовало при Филиппе II, назначив его самого архиепископом — изменение, которое неизбежно должно было встретить противодействие со стороны Испании, и, вероятно, не получило бы санкции папства. Когда французские войска отступили из Утрехта, Неркассел уехал вместе с ними, хотя отчасти из-за страха перед вспышкой народной ярости против католиков. Но после 1673 г. он быстро отказался от прежней преданности Людовику XIV, и, обнаружив, что власти Испанских Нидерландов к нему не расположены, укрылся в Хёйссене. Эта удачно расположенная местность представляла собой анклав в Гелдерланде и часть «Missio Hollandica», но в административном отношении являлась частью герцогства Клеве-Марк и находилась вне юрисдикции Республики. Курфюрст Бранденбургский разрешил здесь открыто исповедовать католицизм. Благодаря этому Неркассел ловко продемонстрировал свой нейтралитет в конфликте между Людовиком XIV и Республикой (и Испанией){221}. В Хёйссене он написал свой «Апгог Poenitens», бескомпромиссно янсенистский труд, впоследствии навлекший на себя огонь критики иезуитов. После того, как французы покинули Гелдерланд и Оверэйссел, Неркассел радикальным образом изменил политическую ориентацию «Missio». Откликнувшись на явное желание Вильгельма III освободить нидерландский католицизм от опеки Франции, он впервые вступил в переговоры о формальном modus uiuendi с Республикой. Начиная с 1675 г. Неркассел осуществлял свои полномочия в качестве апостольского викария, надзирая и совершая объезд ячеек нидерландской католической Церкви, с формального согласия нидерландского правительства{222}.

Это само по себе увеличило традиционные разногласия между преимущественно нидерландским по происхождению белым духовенством, с одной стороны, и черным духовенством и иезуитами, которые были, в основном, уроженцами южных Нидерландов и иностранцами{223}, с другой. Последнее, в свою очередь, способствовало тому, что нидерландская католическая Церковь все больше тяготела к янсенизму. В те годы, когда Арно жил в Делфте, Неркассел не только помогал ему, но и позволял налаживать контакты с нидерландскими священниками. Интеллектуальные связи, установленные в начале 1680-х гг. между поколением молодых священников и Арно и Кенелем, значительно укрепили янсенистское влияние среди католиков в северных Нидерландах и помогли заложить основы будущей широкомасштабной церковной схизмы, разделившей нидерландскую Церковь в XVIII в. (см. стр. 463-466 ниже).

В 1690-х гг. Кенель стал главным деятелем международного янсенизма и ужесточил, даже радикализировал янсенистские позиции как в теологии, так и в отношении к папской и епископальной власти, оказав влияние и на нидерландский, и на южнонидерландский католицизм, а также на положение дел во Франции. Этот поздний янсенизм, или кенелизм, его противники порицали как фактическую форму криптокальвинизма внутри Церкви. В то же время в Испанских Нидерландах, во Франции и в Риме началось новое генеральное наступление на янсенизм, которое достигло кульминации в понтификат бескомпромиссного ультрамонтанца, папы Климента XI (1700-21 гг.).

УПАДОК МАЛЫХ ЦЕРКВЕЙ

Антикатолическая и антисоцинианская кампания 1680-х гг. после 1689 г. утратила прежний напор. С 1690 г. вновь возобновилась тенденция к формированию более терпимого и свободного общества. Несмотря на это, малые Церкви все еще подвергались многочисленным ограничениям. Реформатская Церковь, при поддержке Генеральных Штатов и провинциальных, и городских властей, по-прежнему пользовалась неоспоримым превосходством над своими соперницами в общественной жизни, сфере образования, печати, благотворительности и проповедовании перед большими конгрегациями. В сложившейся ситуации тенденция к согласию с официальной Церковью оказалась сильнее, чем тенденция к отходу от нее, поощрявшаяся растущей веротерпимостью. Республика в действительности вовсе не была открытой сценой, на которой соперничавшие религии постоянно вербовали в свои ряды новых приверженцев и повышали статус. Напротив, господствующая тенденция заключалась в сведении к минимуму разнообразий и неуклонным успехам реформатской Церкви в деле конфессионализации нидерландского народа.

В отношении конфессионализации коренного нидерландского населения только реформатская Церковь и католики добились существенных результатов. Поддержка коллегиантов, квакеров и других новых «сект» временно выросла в Амстердаме и Роттердаме, но в других местностях им не удалось в какой-либо степени умножить число сторонников. «Sortez hors d'Amsterdam, de Leyden et de Rotterdam, oil il у a quelques sectaries, — отмечал Брюн, — vous en trouverez fort peu ailleurs. Dans le villages il n'y en a presque point, si que n'est quelque peu d'Anabaptistes. Pour ce qui est des Luthériens, Borellistes et d'autres je ne crois pas que le nom у soit connu». («3a исключением Амстердама, Лейдена и Роттердама, где есть некоторое количество сектантов, вы найдете немного других. Среди деревень нет почти ни одной, где можно найти хоть нескольких анабаптистов. Что касается лютеран, бореллистов и других, то я не думаю, что само их название там известно» (фр.)){224} Нидерландское квакерство росло медленными темпами примерно до 1700 г., а затем стало угасать{225}.

Особенно впечатляющим был стремительный упадок ремонстрантизма. Он начался после репрессий 1618-19 гг. и уже далеко зашел к 1630-м гг. Но даже если мы опустим более раннюю фазу истории ремонстрантов, прежде чем они смогли организоваться в качестве отдельной Церкви в 1630-х гг., очевидно, что эта Церковь впоследствии не сумела сохранить, не говоря уже о том, чтобы увеличить, количество своих сторонников в нидерландском обществе{226}. Во многих отдаленных городах и местностях, где ремонстранты некогда имели сильную поддержку в массах, оппозиция официальной Церкви в 1630-х и 1640-х гг. быстро сошла на нет. В своем поздравлении, обращенном к реформатской конгрегации в Хёсдене в августе 1634 г., Воэций замечал, что если раньше город был глубоко разделен между «арминианами» и «гомаристами», то в последние годы «чистое слово Божье» взяло верх, и многие бывшие ремонстранты стали убежденными контрремонстрантами{227}. За пределами Голландии ремонстранты уцелели в последней трети столетия в изолированных анклавах в Кампене, Леувардене, Харлингене, Доккуме и Неймегене, а также во Фридрихштадте в Шлезвиге, но полностью исчезли где-либо еще. Хубер отмечал в 1680-х гг., что количество ремонстрантов в Доккуме особенно заметно сократилось в последние годы{228}. Хотя ремонстрантизм еще обладал некоторой силой в Гауде, Лейдене, Гааге и одном или двух голландских городах, заверения Брюна, утверждавшего, что «Arminiens ne se trouvent qu'a Amsterdam et a Rotterdam; ailleurs le nombre en est presque imperceptible» («арминиане живут только в Амстердаме и Роттердаме; в других местах их число почти равно нулю» (фр.)), нельзя назвать далекими от истины{229}. В Амстердаме количество ремонстрантов первоначально оставалось устойчивым, но с 1650-х гг. стала наблюдаться тенденция к его сокращению как в абсолютном, так и в относительном выражении{230}. Воэций даже предполагал, что нидерландская веротерпимость в том виде, в каком она получила развитие в Амстердаме после 1630-х гг., обрекла ремонстрантизм на упадок, ограничив ремонстрантские богослужения всего лишь одной неприметной «скрытой церковью», тем самым позволив «выпустить пар» давления со стороны ремонстрантов за свободу отправления культа, но лишив их возможностей для увеличения своей церковной общины. Таким образом, терпимость, которой пользовались амстердамские ремонстранты после 1630-х гг., была, в известном смысле, разновидностью скрытой нетерпимости, постепенно отодвигавшей ремонстрантскую Церковь на обочину духовной жизни. Еще более впечатляющим был закат некогда крупной ремонстрантской конгрегации в Роттердаме. Здесь до 1672 г. их община осталась устойчивой, но затем, в последней четверти столетия, испытала прогрессирующий упадок{231}. Община роттердамских ремонстрантов все еще насчитывала 7 000 человек в 1670 г., немногим больше, чем католическая, составляя фактически 1/6 часть населения. К 1700 г. их число сократилось примерно до 6 000 человек, менее 1/8 общей численности горожан, и уже заметно уступало числу роттердамских католиков.

Меннониты также пребывали в упадке{232}. Их Церковь была более старой, чем ремонстрантская, и длительное время охватывала существенную часть населения в Голландии, Утрехте, Фрисландии и Гронингене. Анабаптисты были в других провинциях, в частности, у них имелось существенное число сторонников в северо-западной части Оверэйссела, в Блокзейле и Гетхорне и вокруг них. Хотя после 1673 г. меннонитская Церковь во Фрисландии пользовалась официальной веротерпимостью и оказалась в более выгодном положении в Голландии, чем остальные, в своей деятельности она по-прежнему сталкивалась с немалыми затруднениями. Особой проблемой анабаптистов была их зависимость от проповедников и религиозных наставлений внутри Республики. В отличие от католиков, лютеран и евреев, они не имели крупных центров власти и обучения за пределами Республики, из которых они могли бы получать поддержку. Также они имели ограниченный доступ к сфере образования и прессе, и сталкивались с определенными трудностями при основании новых конгрегаций там, где их прежде не существовало, из-за сопротивления официальной Церкви и местных властей. Усилия анабаптистов по расширению своего присутствия в Оверэйсселе в 1660-х гг., особенно в областях Энсхеде и Хенгело, встречали яростное противодействие.

Как правило, нидерландский анабаптизм так и не смог упрочить свои позиции в XVII в. в тех местностях, где его последователям не удалось приобрести точку опоры веком ранее. В то же время во второй половине XVII в. наблюдалась отчетливая тенденция к ослаблению анабаптистских общин, даже в их главных центрах. В Харлеме, одном из основных центров меннонитского вероучения в Голландии, их насчитывалось в 1620 г. около 15% городского населения. С подавлением ремонстрантизма после 1619 г. в ряды меннонитов (а также католиков и лютеран) влились бывшие ремонстранты{233}. Но ближе к концу века их численность начала сокращаться, составив менее 11% городского населения к 1707 г.{234}

Во Фрисландии анабаптисты потеряли влияние и в городах, и в сельской местности. В конце XVI в. число анабаптистов доходило до 20% от общей численности населения. В 1666 г. во Фрисландии было примерно 20 000 анабаптистов, проживавших в 72 общинах, что составляло около 13% населения. В средних десятилетиях XVII в. анабаптисты все еще превосходили по численности фрисландских католиков{235}. Но, несмотря на то, что католической Церкви так и не удалось умножить свою паству во Фрисландии, сокращение числа меннонитов привело, в конечном счете, около середины XVIII в., к тому, что католики сменили их в качестве второй по числу прихожан Церкви в провинции.

Характерной чертой нидерландской конфессиональной сцены в конце XVII в. была неизменная неудача, преследовавшая лютеранскую Церковь в попытке оказать сколько-нибудь реальное воздействие на нидерландское население, несмотря на близость лютеранских государств в Германии и большое количество немецких и скандинавских иммигрантов, исповедовавших лютеранство. Враждебность официальных властей также играла значительную роль, особенно за пределами крупных городов Голландии. В Зютфене лютеране, в основном солдаты и офицеры гарнизона, в 1650-х гг. устраивали тайные молитвенные собрания, но не имели разрешения приглашать лютеранских проповедников извне для проведения формальных богослужений. Больше всего raad опасался, как бы лютеране не стали проповедовать свое вероучение среди больших масс местного населения. В июле 1668 г. немецким офицерам в Зютфене было разрешено организовать церковную службу, пригласив на нее лютеранского проповедника со стороны, при условии, что она не будет иметь публичного характера, и без допуска на нее «кого-либо из местных жителей»{236}. Только в период французской оккупации в 1672 г. лютеране Зютфена смогли беспрепятственно организовать свою общину, и только в 1681 г. у них появился первый постоянный проповедник. В Гронингене обстановка была похожей. После 1672 г. лютеранские молитвенные собрания в городе больше не подвергались преследованиям, но только в 1687 г. raad, наконец, узаконил отправление лютеранского культа{237}. Первые лютеранские церкви были построены в Зютфене только в 1693 г., а в Гронингене — в 1696 г. В Оверэйсселе только Зволле был сравнительно терпим к лютеранам (как и к католикам), позволив им образовать свою конгрегацию в 1649 г.{238} В Девентере лютеранские богослужения находились под запретом до 1672 г., но после учреждения лютеранской общины во время мюнстерской оккупации, с 1674 г. культ был разрешен.

Еще одной провинцией, где веротерпимость к лютеранам проходила медленный и долгий процесс становления, была Фрисландия. Петиция о свободе отправления культа, поданная «сенату» Франекерского университета в 1650 г. тридцать одним немецким и скандинавским студентом, была отклонена. Около 1660 г. лютеранские духовные общины были созданы в Харлингене, где они поддерживали тесные связи с Норвегией и странами Балтики, и Леувардене. Но петиция лютеран Леувардена о разрешении на строительство церкви в 1668 г. была отвергнута{239}. Первая лютеранская церковь, построенная во Фрисландии, была завершена в Харлингене только в 1669 г. Город Леуварден формально распространил веротерпимость на лютеран только в 1681 г.

В Голландии основным ограничением был введенный в 1624 г. Штатами запрет лютеранства в сельской местности. В общем и целом, за исключением Бодегравена и Заандама, запрет оставался в силе. Заандам стал интересным примером ограниченного характера нидерландской веротерпимости в Золотой Век, так как он был не только передовой промышленной зоной, но и, вследствие своей обширной торговли строевым лесом, поддерживал связи с лютеранскими государствами. Заандамские лютеране, однако, столкнулись с упорным противодействием. Когда они начали строить церковь и школу в Западном Заандаме в 1644 г., классис Харлема пожаловался на это Hof'у Фрисландии, что побудило Штаты повторно издать свой общий указ, запрещавший лютеранский культ в сельской местности{240}. Общий запрет был повторно обнародован, с особым упоминанием Заандама, в 1655 г. Жалобы продолжали поступать до конца 1680-х гг. Напротив, большинство голландских городов с начала XVII в. терпимо относились к отправлению лютеранского культа, но даже здесь встречались исключения. Дордрехт, ведущий торговлю по Рейну, отказывался дать разрешение на строительство лютеранской церкви до самого 1689 г.

Как и у лютеран, количество евреев в Республике росло вследствие иммиграции, происходившей — опять-таки подобно лютеранам — преимущественно из Германии. Община сефардов (португальских евреев) в Амстердаме быстро росла в период 1647-72 гг., когда трансокеанская торговая система достигла своего наивысшего расцвета, но после этого почти не увеличивалась. Более того, хотя она продолжала играть более значительную роль в финансах и заморской торговле, чем община немецких евреев, она была сравнительно небольшой, насчитывая в конце XVII в. максимум около 3 000 человек. Напротив, намного более бедная община немецких евреев начала быстро расти с последней четверти XVII в., как в Амстердаме, так и в Республике в целом.

К 1672 г. общины немецких евреев прочно укоренились в Роттердаме, Амерсфорте и Леувардене, так же как и в Амстердаме. Небольшие общины сефардов также имелись в Мидделбурге, Роттердаме, Амерсфорте, Марсене, Нейкерке, Гааге и Алкмаре. Но многие города и сельские территории в Республике продолжали отказывать немецким евреям и сефардам в разрешении селиться в них. Город Гронинген окончательно снял свой запрет на создание еврейской общины только в 1761 г., Утрехт — в 1789 г., а в Девентере этого пришлось ждать до 1790-х гг.{241} Среди городов Гелдерланда только Неймеген разрешил евреям селиться в нем в конце XVII в., Арнем дал аналогичное разрешение только после того, как город стал более либеральным в конфессиональном отношении, в 1720-х гг. В Лейдене, Харлеме и Делфте евреям не разрешалось селиться до 1720-х-1730-х гг. В Амстердаме численность португальской и немецкой еврейских общин к 1700 г. была приблизительно равной и составляла в общей сложности около 6 000 человек, или около 3% городского населения. Еврейское население Соединенных Провинций после 1648 г. постоянно росло, но только в немногих местностях, и даже там — часто в условиях строгих ограничений.

ЦЕРКОВНАЯ ПОЛИТИКА В ГЕНЕРАЛИТЕТСКИХ ЗЕМЛЯХ

Совершенно иная конфессиональная ситуация сложилась в Генералитетских землях, где основная масса населения оставалась непоколебимо верной католической Церкви. Здесь церковную политику определяли не провинциальные власти и не городские советы, а Генеральные Штаты и Raad van State. Но решения по конфессиональным вопросам в Генералитетских землях принимались коллективно семью провинциями, и, особенно, Голландией, поэтому неудивительно, что в политике по отношению к диссентерским Церквям между Генералитетскими землями и Семью Провинциями было немало общего.

Единственными округами, где на основании декрета Генеральных Штатов от 1632 г. разрешалось публично исповедовать католическую веру, были Маастрихт и Овермаас. Вследствие этого конфессиональная ситуация в них коренным образом отличалась от той, что существовала в остальной части земель Генералитетских земель. Маастрихт был единственным городом в Республике, где многие церкви и значительная часть церковной собственности оставались во владении католиков, где процветали католическое образование и монашеская жизнь. В результате, здесь было несравненно большее количество католических священников (в 1662 г. белое и черное духовенство насчитывало не менее 515 человек), чем где бы то ни было еще в Республике, больше, чем во всех остальных провинциях вместе взятых{242}. Во всей Голландской католической миссии (т.е. на территории Республики, за вычетом Генералитетских земель), даже в 1701 г. было всего 379 священников, и 36 из них проживали на соседних немецких территориях Лингена и Клеве{243}. Большая часть населения Маастрихта сохраняла приверженность старой вере, считая протестантов чужаками и оккупантами. Но даже несмотря на это, благодаря наличию гарнизонов — и бегству сюда после 1633 г. групп немецких кальвинистов — реформатская община была существенной, составляя в конце XVII в. 20% от общей численности населения. Raad van State, несомненно, хотел бы, чтобы город и прилегающая местность утратили свой столь ярко выраженный католический облик, но, что следует особо подчеркнуть, не пытался добиться этого путем распространения веротерпимости на другие диссентерские Церкви. Неформальная лютеранская община существовала в Маастрихте с 1640-х гг., но синод Гелдерланда (который отвечал за поддержку реформатской Церкви в Маастрихте) сопротивлялся всем ходатайствам лютеран о создании собственной Церкви, и терпимое отношение в городе к лютеранам началось лишь в период французской оккупации в 1672 г.{244}Даже после ухода французов, хотя лютеранам больше не препятствовали проводить молитвенные собрания, лишь в 1684 г. им даровали право иметь собственную церковь. А евреям в Маастрихте не разрешалось селиться до 1790-х гг.{245}

На всех Генералитетских землях католицизм был официально запрещен, и после окончательной аннексии Республикой Бейлевика в 1648 г. был вынужден отступить в тень. Отныне его обряды совершались лишь в частных домах и временных помещениях, хотя в сельской местности, где реформатская Церковь не имела сторонников, кроме солдат и немногих представителей Генералитета{246}, «сокрытие» носило немногим более чем поверхностный характер. В крупных городах существовали более значительные реформатские меньшинства. Но хотя Генералитет принял некоторые меры по распространению вероучения нидерландской реформатской Церкви и родственной ей Валлонской Церкви, он проводил политику нетерпимости по отношению к протестантским диссентерским Церквям и евреям. Евреи получили разрешение селиться в Статс-Брабанте только с конца XVIII в.

В Хертогенбосе католические молитвенные собрания обычно проходили беспрепятственно, за исключением случайных вмешательств, когда реформатский raad считал их чрезмерно большими или вызывающими{247}. Чиновников, пытавшихся помешать собранию в частном доме в октябре 1673 г., прогнала разъяренная толпа. Даже несмотря на это, положение католиков в Хертогенбосе или Бреде заметно отличалось от ситуации в Маастрихте. Проблема заключалась не только в деятельности слишком рьяных или более умеренных священников: знаменитая католическая школа в Хертогенбосе была закрыта и заменена другой, имевшей воинствующе реформатский характер{248}; среднее образование для других конфессий по большей части прекратилось. В жизни города глубоко укоренилась нетерпимость. Лютеране в конечном итоге получили свободу отправления культа в 1686 г. Но их община сохраняла сильную немецкую окраску до самого конца XVIII в.

Вопрос лютеранства в Генералитетских землях имел особое значение, учитывая большое количество солдат в гарнизонах и близость лютеранских государств. Raad Хертогенбоса всячески стремился (хотя и без особых успехов) привлекать в 1680-х гг. гугенотских иммигрантов, но никогда не пытался усилить протестантское присутствие с помощью иммигрантов-лютеран{249}. Только Бреда, город, находившийся во владении династии Нассау, продолжала следовать традиции терпимости к лютеранству, восходившей к эпохе Вильгельма Молчаливого. После отвоевания города у испанцев в 1637 г. Фредерик-Хендрик заново учредил лютеранскую общину, которая впоследствии проявила определенную жизненную силу. Но в целом Генералитет придерживался политики нетерпимости, отражавшей страх перед лютеранами как потенциальными соперниками реформатской Церкви. В Берген-оп-Зоме лютеране не имели возможности открыто организовать свою общину до 1698 г. В Граве лютеранская конгрегация отсутствовала до XVIII в. В Вестерволде лютеране находились под запретом до 1687 г., когда Вильгельм III позволил им построить церковь рядом с Винсхотеном, где город Гронинген пытался помешать им приобрести «точку опоры», при условии, что они откажутся от колокольного звона и других признаков «официальной религии» и не будут создавать помех реформатской Церкви{250}.

ЕДИНСТВО ОФИЦИАЛЬНОЙ ЦЕРКВИ

Постоянным предметом заботы провинциальных и городских властей в Нидерландской Республике было сохранение внутреннего единства и стабильности официальной Церкви, поскольку, если бы реформатская Церковь погрузилась в пучину смуты, как это произошло во время Двенадцатилетнего перемирия, то и все государство было бы охвачено распрями, а общество оказалось в состоянии внутренней войны.

В этом отношении между двумя крупными партиями-фракциями, «оранжистами» и партией Штатов было больше сходства, чем различий.

Соперничавшие блоки в Нидерландской Республике, естественно, не напоминали современные партии. Это были неформальные группировки, в одном случае больше, в другом меньше тяготевшие к штатгальтеру и его двору, имевшие различные взгляды на Союз и характер Генералитета. В то же время они представляли собой структуры, построенные на отношениях патронажа и клиентелы, в центре внимания которых находились контроль и распределение официальных должностей и власти на местах. Обе партии-фракции защищали официальную Церковь, расходясь во мнениях только в отношении степени влияния, предоставленной Церкви в государственной, социальной и образовательной сферах, и степени религиозной терпимости к диссентерским Церквям.

В крупных голландских городах власть к 1640-м гг. в основном находилась в руках «арминианских» регентов или партии-фракции Штатов. Но это не означает, что те, кто выступал за ортодоксальный кальвинизм, не имели перспективы снова одержать верх. Воззрения регентов не обязательно совпадали с настроениями населения. Падение Олденбарневелта в 1618 г. произошло в значительной мере из-за сильной народной поддержки, оказанной контрремонстрантам в Амстердаме, Харлеме, Лейдене и Утрехте. После 1650 г. ортодоксальные кальвинисты также могли рассчитывать на существенную поддержку со стороны реформатских общин. Упорство властей Лейдена, последнего крупного голландского города, по-прежнему разгонявшего в 1660-х гг. ремонстрантские молитвенные собрания, не так уж сильно контрастировало с нидерландскими реалиями, как это может показаться. Когда ремонстранты начали проводить в 1662 г. Лейдене молитвенные собрания, бросив вызов vroedschap'у, в городе прошли демонстрации детей — воспитанников сиротских приютов, рассадника воинствующего кальвинизма{251}. Когда ремонстранты подали в 1664 г. петицию о веротерпимости, vroedschap отказался удовлетворить ее на том основании, что в Лейдене ремонстранты вызовут волнения и беспорядки. В ходе волнений в Роттердаме в 1672 г. главное требование негодующих горожан заключалось в том, что ректор и учителя городской латинской школы должны быть верными прихожанами реформатской Церкви{252}. Угроза народного гнева постоянно нависала над головами сторонников смягчения церковной политики.

Во время штатгальтерства Вильгельма II среди ортодоксальных кальвинистов уже давала знать о себе тенденция к сближению с оранжистами и более либеральными проповедниками со стороны партии Штатов. Но до сих пор теологическая поляризация внутри официальной Церкви, способная усилить разногласия, отсутствовала. Раскол между ремонстрантами и контрремонстрантами был еще достаточно жив в памяти, и представители обеих сторон были решительно настроены не допустить любых признаков возрождения такой распри. Тем не менее, медленно, но неумолимо трения в правительственных кругах в 1650-х гг. переплетались с новым теологическим расколом в официальной Церкви{253}. С одной стороны находились стойкие кальвинисты, опиравшиеся на Нидерландское исповедание, с несгибаемым Гисбертом Воэцием, деканом Утрехтского университета, в качестве своего главного глашатая; с другой — либертинское течение в нидерландской реформатской теологии, последователи Йоханна Кокцеюса (1603-69 гг.), который с 1650 г. был профессором теологии в Лейденском университете и одним из самых влиятельных кальвинистских теологов XVII в. в нидерландских и немецких землях. Кокцеюс, убежденный противник фундаментализма и догматизма, был специалистом в области ближневосточных языков и филологии, и считал, что текст Священного Писания был сложным, и его не всегда следовало понимать буквально, и что его значение могли понять должным образом только квалифицированные филологи. В частности, он доказывал в своем оказавшем большое влияние труде «Summa Doctrinae de Foedere et Testamento Dei» (1648 r.), что сущность Завета между Богом и избранным им народом следует истолковывать, исходя из менявшегося духовного контекста, в рамках которого происходила его (Завета) эволюция{254}.

Термин «воэцианцы» впервые вошел в употребление в 1640-х гг. и приобрел четкое значение еще до того, как «кокцеянцы» выступили в качестве организованной теологической и интеллектуальной силы. Воэцианцы были ортодоксальными кальвинистами, отвергавшими либеральные тенденции в теологии, как и картезианство в науке и философии, и выступавшими за строгое применение на практике антикатолического законодательства. Что же касается кокцеянцев, то последствия их теологии для общества и политики в полной мере проявились только в 1650-х гг. В течение многих лет «прецизисты», или воэцианская группировка в реформатской Церкви в Утрехте, Амстердаме и других основных городах также оказывала нажим на светские власти с целью направить общество на путь благочестия{255}. В разного рода бедствиях, таких, как страшный взрыв пороха в Делфте в 1654 г., они усматривали признаки Божьего гнева, призывая Штаты Голландии искоренить богохульство, проституцию, танцы и танцевальные школы, и принудить население строжайшим образом соблюдать святость субботнего дня{256}. Таким образом, воэцианцы были также движущей силой «Дальнейшей Реформации», движения, преследовавшего цель внушить обществу более благочестивый образ повседневной жизни{257}. Однако, по мере того, как требования соблюдения субботы с их стороны звучали все более настойчиво, и меры властей по пресечению работы и развлечений в этот день становились все более жесткими, со стороны кокцеянцев начали раздаваться протестующие голоса.

В конечном итоге, разногласия в среде теологического факультета Лейденского университета из-за соблюдения субботы, спор, в основе которого лежало теологическое расхождение между воэцианцами и кокцеянцами, распространился на общественную сферу{258}. Союзник Воэция в Лейдене, Йоханн Хорнбек (1617-66 гг.), в 1655 г. издал написанный на голландском языке трактат, который был, по сути, воззванием к обществу и Церкви против Кокцеюса, сделанным через головы руководства университета. Кокцеюс уже высказывался о соблюдении субботы в своей «Summa» и других теологических сочинениях: по его мнению, Четвертая заповедь уже утратила прежнюю силу, и почитание Дня Господнего не обязывало соблюдать обременительные ограничения и отказываться от работы, как того требовал Воэций. Это была неотъемлемая часть теологии Кокцеюса; но он уклонялся от общей полемики и первоначально избегал открытых диспутов. Но противостояние, едва лишь возникнув, все более разрасталось, достигнув такого уровня, который заставил кокцеянцев выступить с ответом. Союзник Кокцеюса, Абрахам Хейдан, опубликовал свой «De Sabbate» (1658 г.) на латыни; но вскоре появилась голландская версия, и разразилась буря. В защиту Хорнбека коллега Воэция в Утрехте, Андрис Эссений, издал свой трактат, полный яростных нападок на Хейдана, тем самым вынудив вмешаться самого Кокцеюса. Кокцеюс издал пространный трактат на латыни, посвященный сущности христианского Воскресенья, отделяя его и его обязательства от иудейской субботы и ее соблюдения, которое некогда было предписано евреям в соответствии с данным им Заветом, теперь отмененным{259}. Он отвергал строгость воэцианцев как не имевшую теологических оснований, настаивая, что его понимание Дня Господнего полностью соответствует Гейдельбергскому катехизису и актам Дордрехтского синода. Хорнбек отреагировал изданием расширенной версии своего трактата, на который и Хейдан, и Кокцеюс ответили очередными полемическими публикациями.

К 1659 г. Северо- и Южноголландский синоды были охвачены волнением. Синод, собравшийся в Гауде, ссылался на «пагубные споры и растущие несогласия, которые так тяжело угнетают церковь в этих провинциях вследствие публикаций профессоров и проповедников в отношении соблюдения Дня Господнего»{260}. Большая часть синода соглашалась с Хорнбеком, что теология Кокцеюса нарушает чистоту Слова Божьего, узаконивая неблагочестивый труд и развлечения по субботам, что противоречит Четвертой заповеди. Но Синод, и, в еще большей степени, представители Штатов Голландии, присутствовавшие на его заседании, стремились не столько подержать одну из сторон теологического конфликта, сколько погасить его в зародыше. Синод попытался побудить профессоров оставить этот вопрос в покое, и воздержаться от дальнейшей печатной полемики на эту тему{261}. Но Хорнбек отказался прекращать борьбу. Тогда Штаты Голландии дали указания своим представителям поручить Северои Южноголландскому синодам прекратить дебаты о соблюдении субботы, приказав, чтобы этот вопрос был оставлен в том виде, в каком он находился на (незавершенной) основе актов Национального Синода в Дордрехте{262}. От кураторов Лейденского университета потребовали проследить за тем, чтобы профессора в дальнейшем не высказывались на тему соблюдения субботы ни устно, ни письменно. Внешне нейтральное, решение Штатов Голландии по сути дела было победой кокцеянцев{263}, и считалось таковой, ибо его результатом стал отказ от всех мер по ужесточению соблюдения субботы.

Тогда как внешне теологический конфликт в Голландии был исчерпан, он разрастался в Утрехте и Гронингене. После изгнания ван де Велде и Йоханна Теллинка городские власти и Штаты Утрехта приняли меры по пресечению влияния воэцианцев в консистории, классисе и университете, что довело теолого-политическую «Kulturkampf» в городе до точки кипения{264}. Одной из мер, принятых партией-фракцией Штатов, было назначение немецкого реформатского проповедника Франца Бурмана (1628-79 гг.), воинствующего кокцеянца, на кафедру теологии в Лейденском университете в июле 1662 г. Бурман, протеже Хейдана (на чьей овдовевшей дочери, Марии, он впоследствии женился), придя в университет Воэция, тотчас вступил в борьбу с воэцианцами, проявив себя неутомимым полемистом{265}. Его написанная в развитие взглядов Кокцеюса «De Moralitate Sabbati» (1665 г.) стала одной из самых обсуждаемых книг середины века о соблюдении субботы, вызвав град опровержений со стороны Лоденстейна, Гентмана и других оппонентов. В конечном итоге, vroedschap и Штаты, встревоженные полемикой, запретили дальнейшие публикации на эту тему, а также вести дискуссии о ней в университете и в проповедях.

Штаты Голландии и Утрехта остановили диспуты о соблюдении субботы. Но они не смогли помешать распространению теологической конфронтации на более широком фронте, между воэцианской и кокцеянской группировками в официальной Церкви. Раскол стал фундаментальным не только в церковных и научных кругах, но и в органах государственного управления и всей культурной среде нидерландского Золотого Века. Ни у кого не вызывало сомнений, что теологический конфликт следует сдержать. Но, в то же самое время, партия Штатов и кокцеянцы проявляли все большую тенденцию к совместным действиям, так как обе группы рассчитывали смягчить конфессиональное давление и помешать кальвинистам ортодоксального толка занять господствующее положение в обществе, политике и официальной Церкви. В равной степени естественными союзниками были оранжисты и воэцианцы, так как и те, и другие стремились сломить политическое доминирование Штатов Голландии, с его конфессиональными последствиями. Арминиано-гомаристский конфликт начала XVII в. был более бурным и разрушительным, чем кокцеянско-воэцианский раскол во второй половине столетия. Но последний, который охватил нидерландскую реформатскую теологию, политику и культуру до середины XVIII в., просуществовал (на голландской сцене) намного дольше.

Продолжительное воздействие распри после смерти двух главных протагонистов (Кокцеюса в 1669 г., Воэция в 1676 г.) часто удивляло иностранных наблюдателей, которым стоило немалых трудов понять ее причины. Иностранцы, обычно принадлежавшие к интеллектуальному миру Франции или Британии, считали взгляды обоих враждующих лагерей причудливыми и трудно постижимыми. Один гугенотский автор в Нидерландах уверял, что во Франции и Англии образованные люди редко когда упоминали о Боэции и Кокцеюсе, не говоря уже о том, чтобы бесконечно спорить из-за их воззрений{266}. Пьер Бейль с иронией предупреждал швейцарских знакомых в 1693 г., что иностранцы едва ли могли рассчитывать на получение профессорского места в голландских университетах, так как их предоставляли исключительно на основе воэцианско-кокцеянских соображений. Он объяснял, что в Лейденском университете с 1672 г. господствовали воэцианцы, поэтому «toute place vacante est toujours un morceau réservé pour quelqu'un qui s'est distingué par son opposition, et par son antipatie, au cocceianisme» («любое вакантное место всегда остается зарезервированным для того, кто известен своей оппозицией и своей антипатией к кокцеянству» (фр.)). Во Франекере, с другой стороны, «C'est tout le contraire» («Все обстоит наоборот» (фр.)), кокцеянцы изгнали воэцианцев. И он добавлял: «Et il est sür qu'hors ce pais-ci, on ne sait guère ce que c'est que cocceianisme et voetianisme» («хотя за пределами страны почти никто не знает, что собой представляют кокцеянство и воэцианство» (фр.)){267}.

Один нидерландский реформатский писатель считал, что французы и англичане ценили только собственные книги, поэтому нидерландские публицисты, зная об этом, не пытались перенести ни воэцианство, ни кокцеянство в Англию или Францию; компенсируя это, уверял он, о нидерландских теологах много спорили в Германии{268}. Балтазар Беккер придерживался того же мнения, отмечая, что иностранные студенты, изучавшие теологию, увозили с собой из нидерландских университетов концепции Воэция и Кокцеюса в протестантские области Германии, а также в Венгрию{269}. Действительно, принципы и идеи Воэция и Кокцеюса получили широкое распространение в Венгерской реформатской Церкви до XVIII в., причем в целом перевес был на стороне воэцианства{270}.

Напротив, в немецких реформатских консисториях на нижнем Рейне преобладало кокцеянство. В 1670-х гг. сила кокцеянства в Синоде Клеве, Марка и Берга и вмешательство немецких реформатских Церквей помогли смягчить воэцианскую реакцию в Республике после свержения де Витта{271}. Большой интерес к воэцианско-кокцеянским разногласиям проявился также в Эмдене, Бремене и Гамбурге. Теология «завета», разработанная Кокцеюсом, его концепция спасения, происходящая от божественного Завета, заключенного с верными, последовательно менявшаяся на протяжении истории, оказала длительное воздействие на протестантскую теологию в Германии.

В течение многих лет Кокцеюс воздерживался от вступления в прямое столкновение с самим Воэцием. Когда открытая распря в 1665 г. все же началась, два главных протагониста ограничили свой диспут чисто теологическими вопросами, споря о Божественной благодати, Спасении и Завете{272}. Но хотя противостояние Боэция и Кокцеюса было, в сущности, теологическим, воэцианская реакция после 1672 г. исходила не только от теологических факультетов университетов, но и от консисторий, классисов и синодов, т.е. церковных институтов, формировавших реформатское общественное мнение в целом.

Осознав центральную роль воэцианско-кокцеянских противоречий в нидерландской культуре на протяжении многих десятилетий, нетрудно понять глубину тревоги, вызванной среди широких слоев реформатского общества возникновением новой философии и науки. Кокцеянские теологи казались, и в некоторых случаях, действительно были союзниками этих новых интеллектуальных сил. Это означало, что в глазах многих людей кокцеянская теология подрывала устои веры, и особенно веры в буквальный смысл Священного Писания{273}. Считалось, что, подвергая сомнению текст Писания, кокцеянство помогает подчинить теологию и саму религию (картезианской) философии и науке. Как показал ван дер Вайен, издав в 1677 г. в Мидделбурге в переводе на голландский язык первый крупный труд Кокцеюса, «Summa Doetrinae» (1648 г.), теология Кокцеюса снискала симпатии некоторой части реформатской общественности. Но такие воззрения были распространены, главным образом, среди более образованных людей, зачастую представителей свободных профессий, юристов и регентов. Только такие люди могли, вероятно, осознать выдвинутую Кокцеюсом идею, что определенные части Писания носили иносказательный, аллегорический характер, обусловленный невежеством и предрассудками древних «сынов Израиля», и что подлинное значение и смысл можно извлечь из них только посредством методов изощренной экзегетики (толкования смысла Библии. — Прим. пер.). Большинство же реформатской общественности было возмущено тем, что придерживавшиеся кокцеянской трактовки проповедники намекали, что Господь не в состоянии осушить Красное море или остановить солнце в небе ради Иисуса Навина{274}. Боэций считал, что это было бы равноценным тому, чтобы отвергать Писание и поощрять неверие и атеизм.

Основная проблема воэцианцев заключалась в том, что среди старейшин консисторий и синодов было достаточное количество кокцеянцев, чтобы посеять в них раскол. Давление со стороны воэцианцев привело в 1673 г. к расколу Североголландского синода: большая часть фракции приняла резолюцию, обязывавшую классисы «неукоснительно и настойчиво» принять меры против «возмутительных новшеств», подразумевая кокцеянскую теологию. (Характерной чертой борьбы было то, что обе стороны избегали употребления терминов «воэцианцы» и «кокцеянцы» в документах формального характера и в полемике, так как доктрины ни одного из профессоров не были подтверждены или осуждены каким-либо официальным органом). Как и многие голландские классисы, классисы Зеландии требовали запретить «возмутительные доктрины», настаивая, чтобы синоды брали с кандидатов на занятие поста проповедника письменное обязательство в том, что они будут отвергать и избегать таких учений — в целом, речь шла о двадцати «возмутительных» кокцеянско-картезианских доктринах, перечень которых был составлен кураторами Лейденского университета (без упоминания самого Кокцеюса) в 1676 г.

В Голландии и Зеландии консистории и классисы были разделены: вскоре стало ясно, что такое же положение сложилось во Фрисландии и Гронингене. Отчасти в виде противодействия влиянию Вильгельма III, Хендрик-Казимир и фризские Делегированные Штаты поддержали кокцеянскую теологию. В консисториях и синодах, однако, доминировали воэцианцы, которые сопротивлялись политике своего штатгальтера{275}. Движение началось с того, что Синод Фрисландии, собравшийся на заседание в 1680 г. под председательством Хенрика Бринка, потребовал принятия решительных мер против «дерзости» «картезианцев и кокцеянцев»{276}. Это привело, на заседании Синода в 1681 г., кожесточенной распре между Бринком и ближайшим советником Хендрика-Казимира, профессором ван де Вейеном, и антикокцеянской кампании, которая возобновилась на собрании Синода в 1682 г. Собственный классис Бринка, Зевенволден, выступал за запрет преподавания картезианской философии, «по примеру швейцарских Церквей», в университете Франекера, и принятия мер против теологических «новшеств». Делегированным Штатам Фрисландии пришлось вмешаться, чтобы защитить кокцеянское меньшинство Синода. Тем временем, в Гронингене кокцеянцы подвергались аналогичному давлению{277}.

Поскольку воспоминание о борьбе между ремонстрантами и контрремонстрантами еще не успело изгладиться, провинциальные Штаты, регенты, а также Вильгельм III приложили все усилия к тому, чтобы предотвратить всеобщее разрастание теологической распри. Инициатором в этом отношении стал амстердамский vroedschap, и его пример впоследствии нашел много сторонников. До 1677 г. регенты Амстердама были благожелательно настроены к идеям Кокцеюса и обычно блокировали попытки «воэцианской» консистории назначать проповедников из числа тех, кто разделял их взгляды. Но когда в 1677 г. консистория раскололась из-за назначения нового проповедника, бургомистры и консистория заключили компромисс, направленный на избежание таких расколов в будущем. Были приняты правила из шести статей, которые были обязаны подписать в индивидуальном порядке все члены консистории, включая двадцать пять городских реформатских проповедников{278}. В них говорилось, что спорные вопросы не носят «существенного характера» и не затрагивают догмата о спасении, поэтому приверженцы обоих теологических направлений вполне могут жить и работать вместе в одной и той же консистории в согласии между собой. В статьях содержалась оговорка, согласно которой выбирать проповедника можно было только из числа тех людей, которые демонстрируют свою любовь к миру, и что при назначении консистория не должна руководствоваться партийными пристрастиями и предпочтениями. Для предотвращения манипуляций и давления vroedschap ввел систему «alternativa», в соответствии с которой каждое вакантное место проповедника должен поочередно занимать вначале представитель одной стороны, а затем — другой. Питер де л а Кур ранее сравнивал столкновение между воэцианцами и кокцеянцами из-за назначения проповедников в Лейдене с борьбой «iïoeAs» и «Cabbeljauws» («Крючков» и «Трески» (голл.)), способной ввергнуть весь город в смуту{279}. При помощи установленной «alternativa» амстердамские бургомистры надеялись предотвратить такие неблаговидные препирательства в городской консистории и, таким образом, в городе в целом.

Со временем в лагере кокцеянцев проявилась тенденция к разделу на противоположные течения. Особый гнев у воэцианцев вызвали последователи Хенрика Гроневегена (1640-92 гг.), с 1679 г. и до самой смерти бывшего проповедником в Энкхёйзене. Сплотившаяся вокруг него группа, известная под названием «зеленые», или «лейденские» кокцеянцы доводила до крайности аллегорический и типологический подход Кокцеюса в своих проповедях, и была особенно восприимчива к картезианским идеям. Кроме того, они были менее взыскательными в отношении одежды и образа жизни, чем другие. Далее, существовали «строгие кокцеянцы», группа, которая принимала теологическую систему взглядов Кокцеюса, но сочетала их с поддержкой «Дальнейшей Реформации» и строгостью в отношении образа жизни. Ее возглавляли Давид Флуд ван Гиффен (16531701 гг.){280}, пользовавшийся благосклонностью Альбертины-Агнессы и фрисландского двора, когда он был проповедником в Снеке в 1680-х гг., а позднее получивший известность в Дордрехте, и Йоханн д'Утрейн (16621722 гг.), уроженец Зеландии, работавший во Франекере, Арнеме и Дордрехте, прежде чем стал проповедником в Амстердаме. Д'Утрейн был одним из вождей кокцеянцев, с которым Вильгельм III и другие видные политические деятели советовались в 1690-х гг. относительно того, как сгладить остроту воэцианско-кокцеянских противоречий в Церкви. Он был сторонником Дальнейшей Реформации, хотя по манере проповедования — чистым кокцеянцем, вовсю уснащавшим свои проповеди аллегориями и иносказаниями.

Решающим фактором в конфликте кокцеянцев и воэцианцев было отношение штатгальтера, Вильгельма III{281}, который на протяжении своего правления придерживался, в целом, провоэцианских симпатий. Несмотря на склонность к веротерпимости, он неизменно проявлял свое предпочтение к воэцианцам, особенно в сфере оказания патронажа. Однако в 1680-х гг. он существенно пересмотрел свою позицию в церковной политике, осознав опасность, заключавшуюся в расширении теологического раскола. Главной заботой штатгальтера было уменьшение масштаба конфликта, что он достаточно убедительно продемонстрировал в начале 1690-х гг., отказавшись поддержать строгий запрет кокцеянства в синодах и консисториях и, вместо этого, совместно с Генеральными Штатами составив в 1694 г. подробный «reglement», который должен был урегулировать назначения на вакантные места проповедников и другие болезненные для обеих сторон вопросы. Это помогло снизить градус напряженности конфликта в Голландии и, в значительной степени, по всей Республике.

ВНУТРЕННЯЯ КОНФЕССИОНАЛИЗАЦИЯ

Трещина между «прецизистами» и либертинцами, разделявшая нидерландскую реформатскую Церковь с 1650-х гг., была частью более общего интеллектуального явления, которое аналогичным образом повлияло на другие Церкви. Валлонская Церковь была придатком официальной Церкви, и городские советы в сфере ее духовной юрисдикции склонялись к поддержке власти церковного Синода и старейшин, как это происходило и с самой официальной Церковью. Валлонская Церковь в Нидерландской Республике старалась держаться в стороне от воэцианско-кокцеянских противоречий, во всяком случае, до начала XVIII в.{282} Для Валлонской Церкви главной проблемой, угрожавшей ее внутреннему единству, был наплыв гугенотов в 1680-х гг., так как гугенотские пасторы, прибывшие в это время в Соединенные Провинции, в теологическом смысле придерживались различных взглядов, и хотя многие из них были ортодоксальными кальвинистами, некоторые были либертинцами, хилиастами и, в некоторых случаях, даже подозревались в социнианстве. Для обеспечения доктринальной чистоты и единства Валлонский Синод, созванный в 1686 г., учредил наблюдательную комиссию, состоявшую из четырех пасторов и четырех профессоров теологии, которая должна была осуществлять цензуру проповедей и публикаций{283}. Синод составил также текст клятвы подчинения официальному вероисповеданию, известную как «Роттердамская декларация», которую к 1689 г. подписали не менее 202 пасторов из числа гугенотских беженцев.

Единственный явный раскол в Валлонской Церкви был вызван делом де Лабади в конце 1660-х гг. Жан де Лабади (1610-74 гг.), бывший иезуит родом из южной Франции, обратившийся в реформатскую веру в Женеве и ставший в 1666 г. проповедником в Мидделбурге, был харизматичной личностью, чьи религиозные воззрения продолжали «лихорадить» Соединенные Провинции на протяжении десятилетий. Его богословским взглядам был присущ мистицизм с уклоном к хилиазму, сочетавшийся с крайним аскетизмом и проповедью к реформе частной и общественной жизни. Недовольный непоследовательным, медленным продвижением Дальнейшей Реформации, и тем, что Валлонский Синод не спешил присоединиться к воэцианцам в осуждении картезианской философии и науки, де Лабади бросил открытый вызов авторитету Валлонского Синода{284}. Его «бунт», коренившийся в непреклонном фундаментализме, привел в 1669 г. к его отлучению от Церкви и отделению его сторонников. Это дело вызвало повсеместную сенсацию, и далеко не только в реформатских кругах. Мистик-спиритуалист из движения «коллегиантов» Петр Серрарий считал его отлучение ярким примером насилия организованных Церквей над совестью личности.

Валлонская Церковь, встревоженная той угрозой, которую представлял лабадизм для ее власти и единства, обратилась за поддержкой к провинциальным ассамблеям{285}. Светские власти, прекрасно знавшие о теологической взаимозависимости Валлонской и официальной Церквей, не замедлили вмешаться. Де Лабади был изгнан из Мидделбурга, а затем из Вера. Молитвенные собрания лабадистов были запрещены в Утрехте уже в мае 1669 г. Гелдерланд последовал примеру Утрехта, приказав провинциальному Hof'у принять все меры предосторожности с целью предотвращения распространения сочинений Лабади в провинции{286}. Прошло немного времени, и лабадистские собрания были запрещены по всей Республике.

Вскоре лабадисты были вынуждены покинуть даже Амстердам. Основная их группа переселилась в Херфорд в Вестфалии, а затем в Альтону, после чего, в конечном счете, осела в 1675 г. во фрисландской деревне Веуверд, на полпути между Снеком и Леуварденом. Локк, посетивший в 1684 г. их общину, насчитывавшую тогда около 100 человек, отметил, что ее члены отличались строгим образом жизни, совместным владением имуществом, «почти полным отсутствием связей с внешним миром» и наконец, своими беседами, в которых «полагали, что в большей степени избавлены от пороков, чем обычные люди, и что никто, кроме них, не попадет на небеса»{287}.

Последователи де Лабади были небольшой, но сплоченной и избранной группой, сумевшей вовлечь в свои ряды несколько видных лиц. Среди них была сестра губернатора Суринама, Корнелиса Арсена ван Соммерсдейна, который управлял этим заморским владением в 1683-88 гг. Эта непреклонная дама основала в Суринаме лабадитскую колонию в том же году, в котором Локк побывал в Веуверде. Они поселились на плантации, которую назвали «La Providence» («Провидение»), в 40 милях вверх по течению реки Суринам, за пределами территории, колонизированной нидерландцами. Однако лабадисты так и не сумели обратить в христианство враждебно настроенные соседние индейские племена, и в конечном итоге бросили плантацию и покинули Суринам.

Нетерпимость, проявленная по отношению к де Лабади и его приверженцам, была характерным признаком глубокой обеспокоенности, вызванной, по меньшей мере, отчасти, тем фактом, что его бунт выражал (хотя и в крайней форме) неудовольствие, господствовавшее в кругах ортодоксальных кальвинистов. Его разрыв с Валлонским Синодом проистекал от недовольства компромиссной и умеренной позицией официальной Церкви, которую, в значительной степени, разделяли все последователи Воэция. Особую тревогу у официальных властей вызвало участие в этом деле Анны Марии ван Штурман (1607-1678 гг.), знаменитого воплощения кальвинистской строгости и одной из наиболее известных нидерландских женщин своего века. Она долгое время поддерживала дружеские отношения с де Лабади и открыто присоединилась к его группе в Амстердаме, бросив вызов и официальной Церкви, и магистратам, которые подвергали цензуре лабадизм. Анна Мария (которая в молодости восхищалась Декартом и имела обыкновение читать Писание на древнееврейском) на протяжении нескольких десятилетий была «docta sine exemplo femina» («беспримерно ученой женщиной» (лат.)) реформатского общества, и образцом и светской союзницей Воэция, ван Лодестейна и других вождей Дальнейшей Реформации. Воэций усиленно пытался убедить ее не порывать с Церковью, опасаясь, как бы ее пример не оказался заразительным для остальных. В своем ответе на обращение Утрехтской консистории она наотрез отвергла то, что мирские интересы Церкви как организации должны превалировать над фундаментальными духовными ценностями, презирая церковное осуждение доктринальной чистоты «домашней церкви» в Амстердаме, к которой она принадлежала, как «схизматической», и попытки ее закрыть, в стране, где все разновидности еретических сект пользуются терпимостью{288}. В 1673 г. Анна Мария опубликовала свою автобиографию, «Eucleria» (написанную, что характерно, на латыни, — голландский перевод появился в 1684 г.), где не преминула отметить, что ван Лоденстейн и другие деятели официальной Церкви длительное время разделяли ее недовольство медленным продвижением более обширной и глубокой реформации Церкви и общества{289}.

Провинциальные и городские власти были полны решимости защитить целостность официальной Церкви и ее придатка, Валлонской Церкви, и уберечь их от разрушительного действия внутренних противоречий, но, конечно, не столь беспокоились о внутреннем положении диссентерских Церквей. Тем не менее, было бы ошибочно предполагать, что власти не проявляли никакого интереса к управлению меньшими Церквями, так как они стремились поддержать общую стабильность городского и сельского общества и сознавали необходимость вмешиваться во внутренние разногласия диссентеров, когда те, по их мнению, могли вызвать масштабные волнения.

Старейшины менонитских Церквей сами в 1650 г. были встревожены распространением коллегиантских и социнианских идей среди своих последователей, и последующим ослаблением власти руководителей общин, конгрегаций, и упадком конфессиональной дисциплины{290}. Реакция против таких тенденций достигла апогея в Амстердаме в середине 1660-х гг., где консервативные менониты организовали кампанию против народного учителя Галена Абрахамсзонаде Хана (1622-1706 гг.), полного рвения анабаптиста, участника движения коллегиантов, который был убежден в возможности диалога между анабаптистами и коллегиантами и устранения конфессиональных различий. Меннонитские прецизисты, или «Старые меннониты», как их стали называть, были конфессиональным движением, стремившимся восстановить авторитет конгрегаций, старейшин и догмы. Они настаивали на подчинении «Конфессии веры», составленной Хансом де Рисом и Люббертом Геррицем{291}. Открытый раскол произошел среди амстердамских «ватерландцев» в 1664 г., после чего «Старые меннониты» отказались от всяких дальнейших контактов с коллегиантами, «социнианами» и другими сектантами, восставшими против того, что они считали чистым учением Менно. Раскол распространился и на Утрехт, Харлинген и Лейден, а затем и дальше, на менонитские общины в Зеландии{292}.

Ремонстранты в 1650-х и 1660-х гг. также оказались вовлечены в водоворот теологических противоречий, вызванный движением коллегиантов, антицерковными взглядами и социнианством. Последующий распад доктринального единства и общинной дисциплины вверг Ремонстрантскую Церковь в фазу духовного кризиса, преодолению которого посвятил свою жизнь Филипп ван Лимборх (1633-1712 гг.), ведущий ремонстрантский теолог второй половины XVII в. Аналогичного характера раскол произошел в рядах лютеран, где ортодоксальным традиционалистам или «виттенбергскому» течению бросило вызов менее либеральное движение, которое возникло в Амстердаме во главе с Конрадом Хоппе (1621-70 гг.), и стало известно под названием «нидерландского течения». Хоппе находился под влиянием свободомыслящей Хельмштедской теологической школы в Германии и, подобно ее представителям, призывал к вступлению в диалог с другими Церквями, большей гибкости доктрины, учреждению хорошей библиотеки для общины и семинарии для подготовки лютеранских проповедников нового типа. До Хоппе лютеранские проповедники в Республике обучались и приглашались из Германии; сама идея подготовки проповедников в Амстердаме для традиционалистов отдавала ересью. На протяжении свыше трех десятилетий формального раскола удавалась избежать, но лишь ценой продолжительных внутренних противоречий, которые носили настолько ожесточенный характер, что городским властям Амстердама несколько раз приходилось вмешиваться. Масла в огонь борьбы добавили усилия амстердамских лютеран навязать свои правила остальным собратьям по вере. Наконец, в 1696 г. 10 из 38 лютеранских конгрегаций в Республике — во главе с Гаагой, Роттердамом, Гаудой, Алкмаром и Заандамом — откололись и основали так называемую «Гаагскую унию лютеранских церквей»{293}.

Регенты и республиканские писатели из партии-фракции Штатов не замедлили провести параллель между борьбой воэцианцев и кокцеянцев в официальной Церкви и баталиями между прецизистами и либертинцами в меньших Церквях. С одной стороны находились консистории и советы старейшин, пытавшиеся насадить конфессиональную, организационную и моральную дисциплину; с другой — масса диссидентов, стремившихся создать более гибкие, менее догматичные церковные структуры. Идеологи партии-фракции Штатов язвительно именовали воэцианское крыло официальной Церкви «шотландским дьяволом», намекая на то, что оно происходило от шотландского кальвинизма, который нидерландские критики считали воплощением теологической жесткости и пуританского рвения{294}. Так был озаглавлен один особенно резкий антивоэцианский памфлет 1660-х гг., по-видимому, принадлежавший перу дордретхского регента Йохана де Витта (1618-76 гг.; двоюродный брат его более известного почти полного тезки, пенсионария Голландии), — «Den Schotschen Duyvel» («Шотландский дьявол»). Согласно этому трактату, Воэций был «архисмутьяном», движущей силой мятежа против религии, разжигавший народный гнев своим фанатизмом. «Свобода — вот истинный долг и цель Союза», — утверждал де Витт, обвиняя Воэция в том, что он проповедовал на словах уважение к Утрехтской унии, но на деле пытался превратить ее в новую тиранию, ярмо конфессиональной дисциплины и ортодоксального кальвинизма. Призывая к «свободе» и терпимости, трактат восхвалял принципы Гроция — личности, ненавистной для воэцианцев.

В эпоху де Витта ортодоксы часто жаловались, что голландские регенты при назначении на «лучшие места» проповедников в крупных городах сознательно отдавали предпочтение кокцеянцам, а не «праведным» кандидатам. Регентов обвиняли в притеснении консисторий, которые были «лишены их свободы» назначать «праведных проповедников». Кем же были эти «праведные проповедники»? В «Шотландском дьяволе» давался ответ, что это были люди, подобные «Воэцию, Теллинку, Смоуту, Эссению, Лоденстейну, Гентману и Рисению… все мятежные, недовольные, преисполненные гордыни, дерзкие и бесстыжие люди, клеветавшие на людей высокого и низкого положения»{295}. «То, что вы зовете свободой, — заявлял де Витт, — это свобода порабощения других». Питер де ла Кур даже давал понять, что воэцианцы были не сплошь благочестивыми людьми, но «безбожниками, намного хуже атеистов», которые извратили суть Реформации и значение Писания в своем беспощадном стремлении к власти»{296}. Автор «Шотландского дьявола» ставил на одну доску воэцианцев, строгих лютеран и старых меннонитов вместе как людей одного сорта — все они выступали против «свободы» и «терпимости»{297}.

ПОЗДНИЕ ЭТАПЫ ДЕБАТОВ О ВЕРОТЕРПИМОСТИ

В конце XVII и начале XVIII вв. борьба за религиозную терпимость в Соединенных Провинциях, таким образом, была далека от завершения. Напротив, дебаты о терпимости в Республике достигли своей кульминации в 1680-х, 1690-х гг. и первом десятилетии следующего века, как и в Англии, Франции и Германии. Призыв к веротерпимости, в принципе, стал звучать более часто в нидерландском контексте, как в английском, и как нидерландские, так и иностранные писатели, проживавшие в Республике, внесли обширный вклад в европейские дебаты. С одной стороны находилась традиция светской республиканской веротерпимости де ла Кура и Валкенера, продолженная Эриком Валтеном, Грегорио Лети и Герардом Нодтом. В своей «Raguagli politici» (1700 г.) Лети объявил Соединенные Провинции образцовым европейским обществом, родиной терпимости, «mater gentium» («матерью наций» (лат.)). Нодт, один из ведущих профессоров права в Республике, настоятельно призывал к веротерпимости в знаменитом обращении на латыни, которое он произнес в Лейдене в феврале 1706 г. Впоследствии оно было опубликовано в кратком изложении на французском языке в «Bibliothèque choisie» Ле Клерка, и Халмой в «Boekzaal» на голландском (затем на протяжении двух лет появились его полные переводы на французский и английский языки, а также немецкая версия). Нодт отстаивал веротерпимость, исходя скорее из светских принципов естественного права, чем теологических соображений{298}. Он объявлял, что «1е seul maitre de nos consciences» («единственным господином нашей совести» (фр.)) является только Всевышний, и отрицал, что какая-либо Церковь или духовное учреждение могла обладать властью над личностью, за исключением «celle des conseils, des exhortations» («советов и увещеваний» (фр.)){299}. В то же время произошло дальнейшее усиление традиции теологической терпимости, происходившей от Епископия и арминиан, в сочинениях Филиппа ван Лимборха, самого близкого нидерландского друга Локка, и де Клерка. В блестящей речи, произнесенной в Амстердаме в 1712 г. на похоронах ван Лимборха (ее текст был издан на английском языке в следующем году), Ле Клерк напомнил миру, как ван Лимборх выступил продолжателем дела Епископия, выпустив в 1661 г. свой трактат о терпимости, издав неопубликованный труд Епископия, его «Teologica Christiana» (1686 г.), который оставался одним из самых резонансных нидерландских теологических трудов в начале XVIII в., опубликовав в Гауде в 1687 г. свой диалог с евреем-сефардом, антихристианским полемистом Исааком Оросио де Кастро, и, наконец, издав «Историю инквизиции», посвященную латитудинаристскому архиепископу Кентерберийскому, Тилотсону, в 1692 г.{300}

Ле Клерк забыл добавить, что именно Ван Лимборх также возродил память о давно забытом интеллектуале из среды евреев-сефардов, У риале да Коста (ок. 1583-1640 гг.), который в своем «Исследовании фарисейских традиций», опубликованном в Амстердаме (на португальском) в 1624 г., отрицал бессмертие души. Его книга была проклята старейшинами сефардской общины и публично сожжена магистратом Амстердама{301}, а сам да Коста в приступе депрессии, вызванной развязанной против него травлей, покончил жизнь самоубийством в 1640 г. Тираж книги был практически весь уничтожен, и она считалась безвозвратно утраченной, пока в конце XIX в. в Копенгагене не был обнаружен единственный уцелевший экземпляр. Опубликовав в 1687 г. написанную на латыни автобиографию да Косты, озаглавленную «Exemplar humanae vitae» («Образец человеческой жизни» (лат.)), рукопись которой сохранилась в бумагах Епископия, ван Лимборх стремился показать, в первую очередь, все зло религиозной нетерпимости на примере трагической судьбы да Косты, чей дух был сломлен преследованиями, которым его подвергли старейшины еврейской общины в Амстердаме и раввины. Но ее результатом стало извлечение из тьмы забвения личности человека, который, вызвав к себе определенные симпатии, в то же время получил более широкую известность благодаря тому, что отвергал веру в бессмертие души. Имя да Косты неизбежно стало связываться с именем Спинозы, а его сочинение было включено в расширяющийся список книг, которые были бельмом на глазу ортодоксальных клерикалов всех мастей.

Наконец, кроме местных традиций, призывавших к веротерпимости, на общественное мнение Нидерландов оказал влияние величественный гений Пьера Бейля, который в 1680-е и 1690-е гг. стал апологетом, par excellence, главным образом на философских основаниях, неограниченной веротерпимости для каждой личности, включая право ошибаться и придерживаться необоснованных взглядов{302}.

Тем не менее, распространение терпимости, будь то республиканская веротерпимость де ла Кура, Валтена и Лети, или теологическая веротерпимость Епископия и ван Лимборха, или философская, научно обоснованная веротерпимость Бойля, не находили полного отклика среди значительного, если не подавляющего большинства людей, представлявших общественное мнение в Республике, в том числе основное интеллектуальное общественное мнение в среде гугенотов. Регенты, университетские кураторы, профессора и проповедники, в основном, были более веротерпимыми, чем их коллеги в остальной части Европы. Но они придерживались, в большинстве своем, принципов половинчатой веротерпимости, продиктованной практическими соображениями, подавляя некоторые проявления крайней нетерпимости. До определенного момента любому позволялось обсуждать и проповедовать религиозные взгляды, расходившиеся с общепринятыми. Вполне возможно, что для иностранных гостей, привыкших жить в обществах, обладавших большим религиозным единообразием, где инакомыслие подвергалось гонениям, степень религиозной свободы, с которой они сталкивались в Республике, часто казалась, даже в конце XVII в., устрашающей и абсурдной. У Стоупа были многочисленные преемники, которые продолжали развивать эту тему. Один английский наблюдатель описывал Голландию как «университет всех религий, ярмарку все сект, куда стекаются все религиозные коробейники, дабы сбывать свои безделушки, свои ленты и свои фанатичные погремушки»{303}. Но такая реакция в целом отражала положение дел в Амстердаме, а не в остальной части нидерландского общества, и даже по отношению к Амстердаму и Роттердаму была излишне упрощенной. Даже в этих городах существовали жесткие ограничения относительно того, что можно было издавать, открыто провозглашать или даже поверять другому в частном обсуждении. Каждому следовало помнить о том, чтобы не переступать эту критическую черту. Даже в Амстердаме, отмечал в 1701 г. Бейль, за любую публикацию, противоречившую доктрине Святой Троицы, ее автор вполне мог угодить в тюрьму{304}. Именно эта двойственная, половинчатая терпимость была действительной отличительной характеристикой Нидерландской Республики в конце Золотого Века, частичная веротерпимость, смешанная с теологическими и политическими трениями, как внутри основных церковных групп, так и между ними, а также между ними и их сектантскими ответвлениями{305}.

28.

СВОБОДА И ПОРЯДОК

ДИСЦИПЛИНИРОВАННОЕ ОБЩЕСТВО

Декарт жаловался в 1643 г., что Соединенные Провинции были не столь «свободными», как он первоначально предполагал. Несколько десятилетий спустя Спиноза и Бейль, не говоря уже о Норбахе и Валтене (см. стр. 349, 359 ниже) имели еще более весомые причины жаловаться на ограниченный характер нидерландской свободы. В XVII — начале XVIII вв. посещавшие Республику иностранцы обычно восхваляли сравнительную свободу, которой пользовались как группы населения, так и отдельные лица в Республике. Но более проницательные из них также отмечали, что эта свобода была сложным явлением, обусловленным той глубокой заботой, которая уделялась поддержанию порядка и дисциплины в обществе.

Ни один аспект нидерландской свободы в Золотой Век не производил такого впечатления на современников, особенно иностранцев, как та свобода, которой обладали женщины всех сословий и положения. Нидерландские женщины, даже молодые и незамужние, могли свободно уходить из дому и возвращаться одни, без всякого сопровождения, работать, заниматься делами и принимать участие в беседах почти наравне с мужчинами{306}. Все наблюдатели соглашались, что в нидерландском обществе жёны не находились в такой зависимости от своих мужей, как где бы то ни было еще. Немец Хейнрик Бентем, писавший в 1690 г., проводил разительный контраст между тем, как ходят в церкви по воскресеньям голландцы и немцы, отмечая, что в Германии мужья шли вместе, разговаривая между собой, тогда как их жёны следовали за ними, окруженные детьми. Только в Голландии, как пренебрежительно отмечал он, женщины сопровождали друг друга в церковь, сплетничая по дороге, тогда как их мужья вели детей: «ибо здесь курица кукарекает, а петух просто кудахчет»[4].

Но, как отмечает Лети, именно личная свобода, предоставленная женщинам и девушкам, наиболее ярко демонстрирует связь между вольностью и порядком. Женщины могли пользоваться большей степенью независимости, приходить и уходить, когда пожелают, по той же причине, по которой одинокий мужчина, или иностранец-путешественник, мог гулять по нидерландскому городу днем или ночью, сравнительно мало опасаясь, что станет жертвой ограбления или нападения: каждый человек находился и ощущал себя в безопасности{307}. «On peut voyager librement par toute la Hollande seul et en compagnie sans crainte d'estre detroussé» («Вы можете свободно путешествовать по всей Голландии в одиночку и в компании, не опасаясь ограбления» (фр.)), — отмечал Жан де Париваль в 1669 г.{308} Швейцарец Альберт фон Халлер, живший в Голландии в конце 1720-х гг., с удивлением обнаружил, что в Лейдене всякий мог без оружия гулять по городу, и любой человек был настолько спокоен за свое имущество, что мог оставить дверь дома незапертой и уехать на несколько дней, не опасаясь воровства{309}. Уровень преступности был — и субъективно воспринимался — низким.

Не только вне дома каждый человек мог быть уверен в своей безопасности; по наблюдению Лети, основа нидерландской свободы заключалась в том, что и в своем доме было менее вероятно, чем где бы то ни было еще, подвергнуться оскорблению или насилию. Он утверждал, что для Голландии было необычно избиение мужьями своих жён, ибо соседи не потерпели бы этого и побудили церковные и городские власти принять к виновному мужу жесткие меры. Таким образом, ключевой фактор пресечения дурного поведения состоял в том, что значительная часть населения проживала в городах, где образ жизни регулировался весьма жесткими нормами. Лети также отмечал, что в Голландии лучше, чем в других странах, обращаются со слугами, утверждая, что здесь не принято было давать пощечины слугам в присутствии других людей или наедине, как то было в обычае, например, во Франции. Показательно, что в подпольном сатирическом плакате, изданном в 1679 г., представлявшем собой образец социального протеста, говорилось, что дурное обращение со слугами в Голландии возросло из-за появления построенных в неоклассическом стиле вилл и особняков, отгороженных от соседей и тем самым поощрявших разного рода злоупотребления, ибо отныне хозяева могли совращать или бить служанок, не привлекая постороннего внимания, а их жёны — «остужать жар похоти» со слугами-мужчинами{310}. Защита слуг заключалась в строгом общественном контроле.

В основе нидерландской свободы, таким образом, лежало преимущественное положение городов и высокий уровень социальной дисциплины и контроля. Свидетельства этой дисциплины можно было увидеть повсеместно: в домах, школах, церквях, университетах, на торговых судах и в гаванях, а также на военном флоте и в армии. В 1590-х гг. в Лейдене между университетским сенатом и студентами шла борьба из-за ношения оружия. Но вскоре при поддержке Штатов университет сумел успешно ввести в действие запрет на ношение студентами шпаг и другого оружия{311}. В городе существовали также суровые ограничения на употребление спиртного. Париваль отмечал, что немецкие студенты в Лейдене были вынуждены быть менее задиристыми, чем обычно в немецких университетах{312}. Фон Халлер полагал, что размеренность и отсутствие спиртных напитков, характерные черты студенческой жизни в Лейдене, были продуктами холодного темперамента и регламентированного образа жизни людей. Дисциплина была особенно строгой в Колледже Штатов, где студентов поднимали в 5 часов утра летом, и в 6 — зимой для молитвы и чтения Библии, и рассчитывали, что они наведут порядок в своих комнатах до завтрака.

Еще более дисциплинированными, чем студенты, были моряки Республики, где бы они ни служили — на военно-морском флоте, в Вест-Индской компании, Ост-Индской компании, на торговых, китобойных или каперских судах, и на суше, и на море. Ни одна другая форма дисциплины не была более существенной как для успехов нидерландской торговой системы, так и для благосостояния голландского общества. Моряки составляли большую часть населения; их во множестве можно было увидеть во многих нидерландских и иностранных портах. Результат был далек от совершенства, особенно на борту каперских кораблей, команды которых были численно намного больше, чем торговых, и находились в более стесненных условиях, но где средства для поддержания дисциплины были не столь велики, как на борту военных кораблей и судов Ост-Индской компании. Но, говоря в целом, стандартный уровень дисциплины был высоким, и нидерландские суда славились по всему миру не только своей чистотой, но и опрятностью и порядком их команд. Существовали отдельные, отпечатанные своды дисциплинарных правил не только для военно-морского флота, но и для Ост-Индской компании, Вест-Индской компании, каперов, и людей знакомили с их статьями перед каждым плаванием{313}. Они были подробными и строгими. Даже на каперских судах дважды в день, утром и вечером, вся команда в обязательном порядке должна была присутствовать на молитве и пении псалмов; отсутствовавших без разрешения моряков наказывали штрафом.

Среди выдающихся нидерландских моряков той эпохи некоторые, как и следовало ожидать, отличались весьма строптивым характером. Но такие люди подвергались не меньшему давлению, чем другие, чтобы заставить их исправиться. Михил де Рюйтер (1607-76 гг.), по его собственному признанию, в юности был изрядным шалопаем и часто ввязывался в потасовки{314}. Хотя он был выходцем из семьи низкого происхождения во Флюшинге, он сделал блестящую карьеру до вершины командования военно-морским флотом, не в последнюю очередь благодаря своему несравненному умению установить дисциплину среди подчиненных; также, на склоне лет, он стал широко известен своим искренним благочестием. Напротив, у Абеля Тасмана характер с годами испортился. В 1642 г. он совершил свое знаменитое плавание из Батавии, в ходе которого открыл Тасманию и Новую Зеландию. Шесть лет спустя, в апреле 1648 г., он возглавил последнюю крупную нидерландскую атаку на испанцев в ходе Восьмидесятилетней войны, неудачную экспедицию на Филиппины, во время которой много пил, впадал в гнев и тяжело оскорбил двух своих подчиненных. За это он предстал перед Верховным Судом Ост-Индской компании в Джакарте, был отстранен от службы и разжалован. Реформатская консистория в Батавии также исключила его из числа старейшин Церкви. Впоследствии он вновь вернулся на службу, но другой серьезный проступок, на сей раз — дуэль, привел к тому, что он навсегда впал в немилость у руководства Ост-Индской компании и был предан поношению консисторией{315}.

Основной призыв к насаждению дисциплины среди моряков, студентов, солдат, так же как сирот, подмастерьев и многих других групп, с целью добиться порядка в обществе, исходил от крупных городов и городских советов. Существовали различные уровни надзора, но, несомненно, самым главным из них были «соседские дозоры», местные гражданские организации в различных кварталах города во главе с избранными местными бюргерами. «Соседские дозоры» считали своей задачей не только охрану своих кварталов, предотвращение грабежей и преступлений, но и принуждение к соблюдению приличий и оповещение о недопустимом поведении городских схоутов, магистратов или консистории. Таким образом, на «соседские дозоры» были возложены полицейские функции{316}, ибо городскую милицию, ответственную за поддержание порядка и охрану ратуши и городских ворот по ночам, следовало созывать только в случае серьезных волнений. Схоут, или шериф, и его заместители выполняли полицейские функции и в случае какого-либо серьезного правонарушения совершали арест виновных, но их было слишком мало, чтобы нести основную тяжесть полицейской службы. В Амстердаме в последней четверти XVII в. шериф и его штат насчитывали, вместе с несколькими слугами, всего восемнадцать человек.

В качестве одной из своих главных задач избранные горожанами комитеты в каждом квартале города организовывали систему регулярного ночного патрулирования улиц. В Амстердаме в 1660-х гг. каждую ночь несли стражу примерно 300 легковооруженных бюргеров, около половины из них должны были патрулировать улицы в любой момент времени. За эту работу они получали 5 стеверов за ночь. У каждого «соседского дозора» была примитивная местная тюрьма, куда запирали злоумышленников, пока у схоута и его штаба не появлялась возможность заняться рассмотрением совершенных ими правонарушений. Горожане принимали участие в этих «соседских дозорах» и сотрудничали с ними, так как хорошо знали личность любого, кто мог быть ими задержан, а также потому, что дозоры были неотъемлемой частью нидерландского общества, и пресечение хулиганства и преступлений входило в их прямые интересы.

Можно было с уверенностью сказать, что мало из того, что происходило в окрестности, могло укрыться от внимания «соседских дозоров». Именно по этой причине побои жён и служанок были сравнительно редким явлением, а вызывающе навязчивая проституция (в противоположность скрытой проституции в тавернах) — необычной. Такая система способствовала эффективному пресечению всех видов тяжких преступлений и насилия, включая изнасилования. Если молодая женщина, забеременевшая вне брака, на допросе в консистории объясняла, что стала жертвой изнасилования, она признавалась виновной, если не могла привести причины, по которой на ее крики о помощи никто не отозвался{317}. Белошвейка, которая была изнасилована на одной из улиц Амстердама в 1616 г., уверяла консисторию, что звала на помощь, но ее крики были не слышны из-за порывов сильного ветра. Решающая важность соседей и «соседских дозоров» в искоренении дурного поведения и поддержании высокого уровня социального контроля, типичного для Золотого Века и нидерландского общества XVIII столетия, доказывается тем фактом, что статистика насилий и других тяжких преступлений обычно была значительно выше в сельской местности, чем в крупных городах{318}. В основе всего этого лежала городская этика.

Введение уличного освещения — один из выдающихся примеров применения технологических новшеств в повседневной жизни нидерландского Золотого Века, — было вызвано несколькими соображениями, но особенно желанием еще больше упрочить порядок и сократить уровень преступности, а также свести к минимуму количество несчастных случаев с пьяными, падавшими в каналы и тонувшими в них по ночам. Первая настоящая система уличного освещения в мире была разработана амстердамским художником-изобретателем Яном ван дер Хюйгеном (1637-1672 гг.), который изобрел уличные лампы, сделанные из стекла и металла с щитками для отверстий, через которые поступал воздух, способных пропускать наружу дым, но непроницаемых для ветра. Горевшие всю ночь лампы, заправлявшиеся растительным маслом, с использованием фитилей из кипрского хлопка, изготовлялись на ламповой фабрике ван дер Хюйгена. План освещения Амстердама был принят vroedschap'ом в 1669 г., и всего через несколько месяцев приведен в исполнение{319}. К январю 1670 г. весь город освещали 1 800 фонарей, установленных на столбах или подвешенных к стенам зданий общественного назначения. Ван дер Хюйген подсчитал, что максимальная эффективность освещения при минимальных затратах масла достигается, если разместить фонари на расстоянии от 125 до 150 футов друг от друга. Затем в том же году был опубликован свод наказаний, грозивших тем, кто повредит фонари, привязывая к столбам лодки или коней, или сваливая вокруг них мусор, тем самым препятствуя ТРУДУ фонарщиков и дворников{320}. Каждый фонарщик отвечал за двадцать фонарей, так что для обслуживания всего города требовалось всего сто человек. К 1681 г. количество уличных фонарей увеличилось еще на 600 штук. Система имела оглушительный успех. Преимущества обеспечения безопасности по ночам были настолько очевидными, что ее вскоре позаимствовали Гаага и другие нидерландские и немецкие города, хотя она получила лишь частичное распространение в Англии, где города не имели городского самоуправления и финансов, нужных для таких масштабных планов. Дордрехт ввел новую систему уличного освещения в 1674 г.{321}, Хертогенбос, установив 450 фонарей ван дер Хейдена, — в 1684 г. В Хертогенбосе муниципалитет задействовал 18 городских «фонарщиков», каждый из которых заполнял маслом и зажигал каждый вечер 25 фонарей, общей стоимостью в 3 000 гульденов в год{322}. На то, чтобы зажечь освещение по всему городу, уходило всего пятнадцать минут. Берлин и Кельн ввели нидерландское уличное освещение в 1682 г.

Нидерландская свобода была подлинной, но имела жесткие ограничения. Более того, нидерландское общество зачастую было менее снисходительным к предосудительному, отклонявшемуся от общепринятых норм или вызывающему поведению, чем к неортодоксальным идеям. В частности, нидерландское общество было не менее, а более склонно, чем другие европейские общества обуздывать непристойные выходки, эротоманию, откровенный гомосексуализм и уличную проституцию. Все иностранные наблюдатели (Тревизано, Сен-Эвремон, Темпл и Лети) отмечали холодность, отсутствие всякого кокетства и «всеобщую добропорядочность» нидерландских женщин. Фактически, они обнаружили, что любые проявления эротики находятся под запретом. Возможно, это было необходимостью, если женщинам разрешалось свободно и без сопровождения ходить по своим повседневным делам и общаться с простонародьем. Нидерландские женщины из высшего сословия после 1650 г. охотно перенимали французские ткани и моду, за исключением, как отмечал Лети, одной-единственной черты: нидерландское общество крайне враждебно относилось к платьям с декольте и полуобнаженной грудью — моде, получившей в то время самое широкое распространение во Франции, Англии и Италии{323}. В Республике платья с высоким воротником были de rigueur («обязательны» (фр.)) в равной мере и для благородных дам, и для простых служанок.

Проституция была широко распространена в нидерландском обществе, но, в отличие от других европейских стран, характеризовалась отсутствием навязчивых «жриц любви» на улицах и стремлением замаскировать бордели под что-нибудь другое{324}. В Амстердаме в публичных домах играла музыка, и их часто называли «музыкальными залами», благоразумно скрывая от нескромных глаз то, что происходило на верхнем этаже. Более того, даже в Амстердаме не было «квартала красных фонарей», где проститутки открыто демонстрировали бы свои фигуры. В других городах, включая Лейден, не только фактически отсутствовала уличная проституция, но и не было борделей любого размера. Проститутки занимались своим ремеслом незаметно в гостиницах и сдаваемых внаем жилищах, разбросанных по бедным кварталам и предместьям: обычно в каждом таком заведении работала одна или две девушки{325}. Более уважаемые округа, в том числе университетская территория в Лейдене, были избавлены от проституции, несмотря даже на то, что студенты чаще всего прибегали к услугам проституток в других частях города. Несомненно, что именно эта скрытность объясняет ту известность, которую получил в северных Нидерландах в начале XVII в. (прежде чем власти на юге также ужесточили свое отношение к проституции) квартал борделей в Антверпене, расположенный в самом центре города{326}. В этом знаменитом районе, который посещали многие путешественники, проституция выставлялась напоказ намного более откровенно, чем это позволялось к северу от рек. В начале века считалось, что в Антверпене было свыше 125 борделей.

Широкое распространение домов терпимости в нидерландском контексте было существенным, если они оставались скрытыми и не привлекали к себе излишнего внимания. Девушки, которые в них работали, одевались как добропорядочные женщины по пути туда и оттуда, также как картины эротического содержания можно было ввозить в страну, но не демонстрировать открыто. Нидерландские бордели Золотого Века можно сравнить со «скрытыми церквями» католиков: многие люди знали об их существовании, но терпимо относились к ним только до тех пор, пока они оставались внешне безвредными и не мешали общественному порядку{327}. Преследование содержателей борделей (которыми часто были женщины) и проституток часто становилось результатом уличных драк или других инцидентов, вызвавших негодование общества{328}. Примечательно, что амстердамская реформатская консистория, рассматривая жалобы на существование домов терпимости, часто не знала точно, находится ли по конкретному адресу бордель или нет{329}. Лети, который уверял, что в его дни в Амстердаме насчитывалось около 30 борделей, намного меньше, чем в Венеции или в «так называемом святом Риме», подтверждал, что основное различие между проституцией в Нидерландах и Италии состояло в том, что нидерландцы убрали ее подальше от глаз, отмечая, что в Голландии просто нельзя было увидеть, как девицы легкого поведения завлекают мужчин прямо из окон домов или на улицах, что было, по его словам, в обычае в Италии{330}.

Преследование эротики распространялось даже на умеренно порнографические книги и картины{331}. Возможно, как предполагалось, что в Республике второй половины XVII в. преследование эротических книг, часто французского происхождения, было менее строгим, чем в самой Франции{332}. Но, несмотря на это, такие произведения, включая самую знаменитую среди них, «L'Ecole des filles» (1669 г.), были запрещены, как на голландском, так и на французском языке, и оставались под запретом на протяжении следующего века. Казалось бы, что эротические картины должны были преследоваться более строго, чем один только текст. В стране, где было такое изобилие талантливых художников, всегда стоило ожидать, что, по меньшей мере, несколько из них проявят интерес к пикантным темам. Но мы знаем очень мало таких примеров, и даже в обоих лучше всего известных случаях главным мотивом для художников служила высокая цена, которую им предлагали за выполнение таких работ. Одним из них был мастер натюрмортов Ян Торрентиус, который был приговорен к двадцатилетнему тюремному заключению в 1628 г. в Харлеме, главным образом, за богохульство, но в частности, так же за то, что написал серию порнографических картин. Другой пример относится к граверу-оранжисту Ромейну де Хоге (ок. 1645-1708 гг.), преследование которого амстердамским магистратом в целом приписывалось политической вражде; несмотря на это, основная тяжесть выдвинутых против него обвинений заключалась в том, что он выполнял и продавал гравюры эротического содержания.

Но и авторам печатных произведений, вторгавшихся во владения эротики, приходилось соблюдать осторожность. Видный историк Айтзема, известный филантроп, позволил себе несколько намеков на то, что во внебрачных любовных связях нет греха, но эти намеки встречались лишь в самых не вызывающих подозрения местах его огромного творческого наследия. Единственным нидерландским писателем, который дерзко бросил вызов всем понятиям приличия в этой сфере, был зеландец Адриан ван Беверланд (ок. 1652-1716 гг.), первоначально бывший вполне состоятельным человеком. На относящемся к этому периоду его жизни его портрете работы Ари де Вонса предстает молодой человек, сидящий с необычно длинной курительной трубкой в руке, в обществе элегантно одетой проститутки с провокационно глубоким декольте{333}. Ван Беверланд, будучи студентом в Лейдене, коллекционировал эротические книги, так же как медальоны и морские раковины. Став опытным ученым в области классических языков, он занимался историей проституции в Римской империи и опубликовал книгу о первородном грехе, «De Peccato Originate» (1678 г.), в которой утверждал, что Адам и Ева были виновны лишь в том, что открыли половое влечение. Впоследствии эта книга вышла также на французском языке и была запрещена во Франции. Его скептицизм в отношении церковной доктрины первородного греха, дополненный во втором издании (1679 г.) обращением за поддержкой к Гоббсу и Спинозе, вызвал такую бурю негодования, что Штаты Голландии под давлением Южноголландского синода попросили руководство Лейденского университета арестовать и допросить Беверланда. Экземпляры его книги были изъяты и сожжены{334}. Изгнанный из Голландии, он перебрался в Утрехт, но вскоре был выдворен и оттуда. В 1680 г. он эмигрировал в Англию, где жил до самой своей смерти обнищавшим философом. Он умер в Лондоне в 1716 г. Демонстрация открытой половой свободы ван Беверланда, с тем, что рассматривалось в качестве ее коварных интеллектуальных и религиозных последствий, была просто нетерпима в Нидерландской Республике, как и любое демонстративное проявление сексуальной провокации или безнравственного поведения, откуда бы оно ни исходило. Как отмечал по поводу Голландии в 1660-х гг. французский дворянин Сент-Эвремон, «ladebauche s'y cache, la pensee libre s'y affirme, mais Tune et l'autre se pratiquent avec serieux et a fond» («Разврат там скрыт, вольнодумство разрешено, но и то и другое практикуется со всей серьезностью и основательно» (фр.)){335}.

Другим ключевым инструментом поддержания общественной дисциплины были реформатские консистории. Опираясь на поддержку «соседских дозоров» и пользуясь дополнительной информацией, собранной проповедниками и их помощниками, «утешителями недужных» во время обхода домов своих прихожан, консистории вели неустанную борьбу всеми доступными средствами против непристойного поведения, разврата, беспутства, пьянства, фиктивных банкротств и, не в последнюю очередь, против платьев с глубоким декольте, которые носили дамы-модницы в придворных кругах. Консистории знали о том, что много, если не большинство случаев супружеской измены и блуда оставались не разоблаченными. Несмотря на это, они считали своим долгом всякий раз, когда подобные случаи нарушения моральных норм становились достоянием окружающих, вмешиваться и принимать по отношению к виновным суровые меры, ибо ни один открытый вызов, брошенный общественным нормам, не должен был оставаться безнаказанным, особенно, если он содержал в себе элемент сознательного пренебрежения, как в случае с Рембрандтом и Хендрикой Стоффелс{336}. Вызов на допрос в консисторию служанки Рембрандта в 1654 г. за то, что она сожительствовала с «художником Рембрандтом» словно «шлюха», был типичным примером такого рода. Количество лиц, представших перед Амстердамской консисторией по обвинению в супружеской измене, неуклонно росло в период до 1680-х гг. Главная цель церковных властей заключалась в том, чтобы пресечь разврат, и с помощью общественности принудить виновных лиц покаяться и встать на путь исправления.

Для членов официальной церкви, тревожившихся о спасении своих душ, запрет принимать причастие и публичное объявление нечестивцем было не только позорным для репутации и социального положения, но и вредным для духовного состояния. Многие из тех, кто подвергся отлучению от Церкви, впоследствии в значительной степени стремились продемонстрировать свое раскаяние и восстановить подорванную репутацию. Молодая вдова из Харлема, которая прижила ребенка вне брака и была отлучена от причастия в 1700 г., обязана прожить три года под надзором местных проповедников, сохранив безупречную репутацию, чтобы запрет был снят{337}. В 1705 г. женщина из Харлема, у которой родился ребенок вне брака (извиняло ее то обстоятельство, что она была жертвой изнасилования), была наказана подобным образом и отдана на поруки местному проповеднику, с предупреждением, что снова будет допущена к причастию, если в течение следующих четырех лет будет вести добродетельный образ жизни{338}.

ШКОЛЫ, ГРАМОТНОСТЬ И ТРАНСФОРМАЦИЯ НАРОДНОЙ КУЛЬТУРЫ

Задолго до 1572 г. как север, так и юг Нидерландов отличались более высоким уровнем грамотности, чем соседние страны Европы, главным образом вследствие того, что большая часть населения проживала в городах. Но, несомненно, революция и конечный триумф реформатской Церкви на севере, также как победа католической Церкви на юге придали дополнительный импульс школьному образованию и подняли уровень грамотности еще выше. Вследствие того, что развитие общественных учреждений и религии происходило разными путями, пропасть между севером и югом в отношении школьного обучения и грамотности все больше расширялась. Поскольку, хотя север и юг соперничали друг с другом по темпам конфессионализации населения, пропаганда христианского вероучения на юге часто велась устным путем, тогда как на севере центральная роль Библии и чтения катехизиса в процессе конфессионализации привела к тому, что распространение грамотности в городах и сельской местности получило мощный поступательный стимул. В результате разница между севером и югом в середине XIX в. была еще более очевидной. Достаточно одного примера: в 1843 г. 51% новобранцев, призванных в бельгийскую армию, были неграмотными по сравнению с 26% в армии Нидерландов{339}. Очевидно, что грамотность в Нидерландской Республике как среди мужчин, так и среди женщин находилась на очень высоком уровне, и письменная культура получила развитие до такой степени, которая оставалась исключительной в Европе и стала нормой в других странах лишь века спустя. Когда великий ученый Скалигер приехал из Франции в 1593 г., он с удивлением обнаружил, что в Голландии даже служанки умели читать.

После Восстания провинциальные Штаты, городские власти и официальная Церковь на севере проявляли намного больший интерес к расширению и упорядочению сети школ в городах и сельской местности, чем светские и церковные власти до 1572 г. Первостепенным мотивом этого была необходимость конфессионализировать население в реформатском духе как можно быстрее и эффективней, как для противодействия усилиям диссентерским протестантских Церквей и католиков, так и для расширения базы поддержки мятежного государства и официальной Церкви. По этой причине основной упор в сфере начального образования всегда делался на чтении, обучении катехизису и посещении церкви. Обучение письму считалось менее важным, тогда как арифметика вообще не считалась составной частью начального образования. Но, если мотивация носила конфессиональный характер, также очевидно, что широкое распространение начального образования в Соединенных Провинциях после 1590 г. совпало с бурным ростом городов и экономики, и что распространение грамотности не только опиралось на процесс конфессионализации, но и помогало распространению многих видов технических знаний, включая обучение военному и морскому делу, и способствовало повышению социальной мобильности, увеличивая шансы «выбиться в люди» для каждого мальчика низкого происхождения, не последним из которых был великий адмирал Микель де Рюйтер. Распространение грамотности также позволило людям низкого социального происхождения, таким как моряки, лодочники и ремесленники следить за развитием политической и церковной жизни, читая многочисленные памфлеты на голландском языке, а зачастую — на народном жаргоне, массово выпускавшиеся с 1570-х гг.

Стратегия в сфере образования на Севере, хотя и сформированная с учетом потребностей новой официальной Церкви, проводилась в жизнь и находилась под контролем провинциальных Штатов и городских властей. Здесь следует отметить еще одно фундаментальное различие между севером и югом. В Испанских, а впоследствии в Австрийских Нидерландах Церковь по требованию центрального правительства в Брюсселе осуществляла прямой контроль над назначением и деятельностью школьных учителей и учительниц, превратив существовавший цех школьных учителей в городах в жестко отрегулированный механизм, без всякого вмешательства провинциальных и городских властей в этот процесс{340}. Напротив, на севере, за исключением Мидделбурга, цеха школьных учителей исчезли{341}. Система, существовавшая на юге, функционировала с единственной целью — обеспечить обучение населения в строго католическом духе. Система на севере гарантировала, что реформатское школьное образование будет везде занимать господствующее положение, но не возводило его в ранг абсолютной монополии.

После Восстания Штаты северных провинций приняли провинциальные школьные уставы и нормы, направленные на распространение начального образования. Они возложили ответственность за управление системой школ, назначением учителей в «официальные школы» и выдачей лицензий частным школьным учителям на городские власти и, в сельской местности, на тех, кто унаследовал или приобрел местные сеньориальные права, — т.е., в Голландии и Зеландии, зачастую опять-таки на городские управы. Но, в то же самое время, провинциальные Штаты наделили официальную Церковь важной совещательной ролью в отношении назначения школьных учителей и мер по оказанию помощи бедным родителям для отправки их детей в школу, а также решающим голосом при составлении программы занятий в «официальных школах». Так, Штаты Зеландии в изданном ими школьном уставе от 1582 г., возобновленном в 1590 г., объявили, что одна из главных их ответственностей заключается в том, чтобы зеландская молодежь «получила образование и воспитание в страхе и правильном знании Бога», поэтому только «получившим одобрение» учителям дозволялось работать в провинции; что в Зеландии должна быть создана провинциальная система деревенских школ; и что школьные учителя в последних должны назначаться теми, кому принадлежат местные сеньориальные права — будь то дворяне или города, — но только с одобрения и после консультации с местными классисами реформатской Церкви{342}. «В городах, — говорилось в уставе, — никому не позволялось открывать «голландскую, латинскую или французскую» школы без разрешения магистрата. Школьный устав Штатов Утрехта от 1588 г. подобным образом поощрял создание охватывавшей всю провинцию систему школьного образования, находившейся под контролерам городов и, в сельской местности, дворян, но с обширным участием реформатских классисов{343}.

Цель провинциальных Штатов, городских советов и реформатских классисов заключалась во внедрении системы дешевого, финансируемого государством начального образования, доступного для большинства детей, которое обучало бы чтению, соблюдению дисциплины и основам вероисповедания, но необязательно — письму, и редко — арифметике. Родители, которые хотели бы, чтобы их дети научились писать, должны были платить за это дополнительно. Для того, чтобы размер «школьных денег», которые платили родители за обучение своих детей, был как можно меньшим, города обычно платили школьным учителям основное (хотя и очень низкое) жалованье. С течением временем и ростом дополнительных субсидий от консисторий в некоторых областях вошло в обычай, что школьные учителя реформатских школ должны обучать детей бедняков бесплатно. Так как жалованья и «школьных денег», вместе взятых, которые получали школьные учителя, едва хватало на то, чтобы сводить концы с концами, последние обычно подрабатывали еще и в местных консисториях в качестве регентов церковных хоров, звонарей и на других вспомогательных должностях.

Учебный процесс в начальной школе был организован следующим образом. Мальчики и девочки, разделенные на небольшие группы по полу и возрасту, занимались все вместе в одной вместительной комнате, причем каждая группа находилась на разном этапе обучения. Основным методом обучения было заучивание на память{344}. По установленной системе, вначале при помощи букварей дети осваивали алфавит. Труд школьных учителей сводился, главным образом, к тому, чтобы организовать эти группы, поддерживать порядок, «слушать», как читают дети, и, на более позднем этапе, добиться того, чтобы все молитвы, псалмы и вопросы с ответами из катехизиса были выучены наизусть. Обучение в смысле объяснения и разъяснения встречалось редко. В возрасте от 6 до 8 лет дети учились читать — по слогам и слова целиком, — а также запоминали основы катехизиса. Затем начальное образование дополнялось более углубленным чтением катехизиса и отрывков из Библии. Во многих школах начальное образование носило бескомпромиссно конфессиональную окраску и происходило в форме вопросов и ответов, таких как: «Кто глава реформатской Церкви?». Ответ: «Один только Христос». «А кто тогда папа?». Ответ: «Антихрист»{345}. Однако, передав контроль над школами городским магистратам и тем, кому принадлежали сеньориальные права в сельской местности, Штаты создали систему, которая допускала довольно широкое разнообразие в отношении способа образования и степени его конфессиональной насыщенности. Многое зависело от идеологической позиции того или иного города и, во всяком случае, в Голландии и Зеландии, от отношения местных дворян. В целом Делегированные Штаты решительно отказывались позволить католическим или криптокатолическим дворянам назначать учителей, которые не имели особого рвения к реформатской вере.

Одним из самых важных факторов в прогрессе католической и лютеранской конфессионализации в таких городах, как Харлем, Лейден, Роттердам, Гауда, а также Неймеген (где католическое духовенство добилось исключительных успехов) до 1618 г. было то, что арминианские регенты, которые тогда находились у власти в этих городах, относились к католическим, лютеранским и другим нереформатским частным школам с большей снисходительностью, чем их контрремонстрантские коллеги. Более того, в сельской местности Голландии и Утрехта католические дворяне иногда успешно назначали и поддерживали школьных учителей, которые были католиками или криптокатоликами, в деревенских школах, например, в Вармонде или Вассенаре. Несмотря на это, очевидно, что большое число детей-католиков не посещало реформатские деревенские школы, так как, если с течением времени в городах появилось много католических и других нереформатских школ, то в деревнях, как правило, существовала всего одна школа. Так, например, в населенной преимущественно католиками деревне Одейк реформатскую школу в 1660 г. посещало около 60 учеников, — вполне типичный показатель для деревенских школ по всей Республике. В то время как некоторые родители-католики определенно предпочитали не отправлять своих детей в школу, если им было доступно только реформатское образование, даже несмотря на то, что в местностях с крупным католическим населением школьные учителя часто воздерживались от излишней конфессиональной заостренности школьной программы, чтобы не отталкивать родителей и не терять плату за учебу. Таким образом, хотя уровень грамотности среди католического населения, жившего в Соединенных Провинциях, был выше, чем в Испанских Нидерландах и среди протестантов, живших в Британии или Германии, он все же уступал голландскому протестантскому населению. В конце XVIII в. приблизительно 57% женихов-католиков, вступивших в брак в сельской местности Утрехта, могли написать свои имена, тогда как среди мужчин-протестантов доля грамотных составляла 75%{346}. Подобный, но несколько более узкий разрыв наблюдался также в городах. В Амстердаме, как уже отмечалось, к 1630 г. 57% женихов и 32% невест могли написать свое имя; к 1680 г. аналогичные показатели выросли до 70% и 40%{347}. Веком позже, в 1780 г., поставить свою подпись под брачным договором могли 87% женихов и 69% невест, исповедовавших реформатскую веру, по сравнению с 79% женихов и 53% невест — католиков. Уровень грамотности в лютеранской общине в Амстердаме в конце XVIII столетия был лишь немногим ниже, чем у реформатов. Среди еврейской общины поставить свою подпись могли 84% женихов, но только 31% невест. Такой разрыв между мужчинами и женщинами в нидерландском обществе был характерен только для евреев-ашкенази.

Существенной чертой нидерландского начального образования был упор на дисциплине. Одна из главных целей школьного образования заключалась в том, чтобы приучить детей стройными рядами ходить в церковь под присмотром своих наставников, терпеливо высидеть до конца (зачастую очень долгой) проповеди, и вместе петь псалмы. Но дети должны были почтительно вести себя не только в церкви. Детей заставляли проявлять должное уважение к старшим, как в школе, так и вне ее, а также за пределами церкви. Зеландский школьный устав 1583 г. предписывал, что о детях, которые не уступят дорогу и не снимут шапку при встрече со взрослыми по пути в школу и из нее, следовало сообщать и подвергать их наказанию.

ДАЛЬНЕЙШАЯ РЕФОРМАЦИЯ И ОБЩЕСТВО

Все конфессиональные группировки в нидерландском обществе XVII и XVIII вв. стремились насадить среди своих членов социальную и моральную дисциплину. Главы церковных движений могли яростно спорить друг с другом из-за множества теологических и институциональных проблем, но в социальной сфере преследовали одни и те же цели, хотя и расходились в отношении средств их достижения, и все были убеждены в необходимости создания высокодисциплинированного, упорядоченного общества. Так, еврейские общины, хотя и отличались друг от друга в прочих отношениях, при посредстве советов старейшин одинаково насаждали строгую социальную и моральную дисциплину. Среди протестантов самых строгих взглядов, предусматривавших подчинение отдельной личности власти старейшин и консистории, придерживались меннониты. Все группы анабаптистов придерживались строгого морального кодекса и образа поведения, избегали таверн, вина, спиртных напитков, и порицали громкий смех, стремясь сохранять суровый вид{348}. Они были крайне щепетильны в отношении одежды, и строго осуждали банкротов. После раскола 1664 г. оба главных течения нидерландских анабаптистов не изменили прежней строгости, хотя «старые меннониты» оставались самыми бескомпромиссными, отвергая любые уступки в угоду моде, внешней представительности, или намек на роскошь. В XVIII в. утверждалось, что главная причина неуклонного сокращения количества меннонитов заключалась в том, что они категорически отказывались принимать такие новшества, как употребление кофе и чая, ношение париков и нюхание табака.

Но если меннониты были самыми строгими из всех протестантских направлений, то реформаты оказывали более обширное влияние на общество. Здесь, однако, ситуацию усложняли глубокие расколы, существовавшие в официальной Церкви до 1619 г., и снова с 1650-х гг. Хотя и вызванные теологическими противоречиями, тем не менее, они в определенной степени затрагивали и общественную сферу, особенно в том, что касалось образа жизни и соблюдения субботнего дня{349}. Но, даже несмотря на это, к середине XVII в. Дальнейшая Реформация — призыв к реформированию нравов и морали и созданию более благочестивого общества, — получил особый стимул и более широкое распространение по всей Республике. Воэций и другие видные проповедники в Утрехте — Йодок ван Лоденстейн (1620 — 77 гг.), Андрис Эссений (1618-77 гг.), Корнелис Гентман (1617-96 гг.), Йоханн Теллинк (ум. 1674 г.), и непреклонный Абрахам ван де Велде (1614-77 гг.) — упорно вели свою общественную кампанию за соблюдение субботы, ограничение веротерпимости и, главным образом, за тщательное очищение Церкви и общества, в результате которого и та, и другое стали бы более богобоязненными и благочестивыми. Ван де Велде в своих публикациях, таких, как «Biddaghs-Meditatie» (1659 г.) считал нидерландское общество погрязшим в безнравственности, расточительности, прелюбодеяниях, проституции и несоблюдении субботнего дня. Он предупреждал, что Господь уже явил свой гнев, отняв у нидерландцев их завоевания в Бразилии, и другими наказаниями, и что еще более тяжкие испытания будут впереди, если нидерландцы искренне не откажутся от прежней греховной жизни{350}.

Ван Лоденстейн, человек, отличавшийся глубокой духовностью и крупный поэт, был несколько менее ригористичным, но к 1650 г. он также опасался, что только какое-то тяжелое бедствие сможет заставить регентов и остальную часть общества одуматься и согласиться на коренную реформу нравственности и образа жизни{351}. К выдающимся деятелям Дальнейшей Реформации за пределами Утрехта в третьей четверти XVII в. относился Петр Виттевронгел (1609-62 гг.), зеландец, оказавший существенное влияние на амстердамского проповедника и писателя, оставившего ряд работ на тему образа жизни{352} — Теодора а Бракела (1608-69 гг.), уроженца Энкхёйзена, который работал главным образом во Фрисландии, и яростного полемиста Якоба Колмана (1632-95 гг.), который с 1662 по 1674 гг. был проповедником в Слёйсе.

Дальнейшая Реформация была пуританским движением в реформатской Церкви, преследовавшим цель реформирования образа жизни и морали. Но она была неотделима от строгой конфессиональной позиции, которой придерживались ее ведущие деятели. Боэций, господствовавший в Утрехтской консистории, неукоснительно объединял «theologiapractica» с догматическим фундаментализмом{353}. По мнению его и его сторонников, реформирование общества требовало непрестанной борьбы с сомнением, уклонением от общепринятых взглядов и ересью. Таким образом, для Воэция реформирование общества стало связано с его кампанией против Декарта и «новой философии», также как ремонстрантизма и других ошибочных теологических направлений, особенно «социнианства», проявления которого он, как и Эссений и Виттевронгел, видели сплошь и рядом. Но в Голландии и Утрехте врагов веры, также как неблагочестивую жизнь и распутство, защищали «арминианские» регенты. Таким образом, Боэций, наравне с ван де Велде и Лоденстейном, считал обязанным выйти на политическую сцену. Чтобы иметь хоть какую-то надежду на успех в поединке с эпикурейцами, атеистами, вольнодумцами, еретиками и спиритуалистами, и осуществить требуемое ими реформирование образа жизни, им необходимо было взять в свои руки власть в городских ратушах и отменить политику регентов, которая поощряла расцвет практического и теоретического свободомыслия.

Главной движущей силой Дальнейшей Реформации были консистории и миряне, с помощью которых консистории оказали давление на регентов с целью искоренения неблаговидного поведения и предосудительных верований. Основная стратегия воэцианских консисторий состояла в подаче городским советам петиций, в которых от них требовали ужесточения городских эдиктов, направленных на пресечение безнравственного и дурного поведения путем введения уголовных наказаний и штрафов виновных лиц. В этом плане типичной была ремонстрация, поданная, по предложению Воэция, регентам Утрехта в 1665 г. В ней требовалось назначить большее количество проповедников, ужесточить законодательные нормы в отношении курения табака, пьянства, сквернословия, богохульства, и нарушения святости субботнего дня, а также закрывать по воскресеньям таверны, разгонять католические молитвенные собрания и, наконец, «безжалостно бороться с прелюбодеяниями… и, подобно уже существующим указам против борделей и т.п. разврата… установить строгие наказания против обычного распутства»{354}. «Обычным распутством» консистории называли супружескую измену, отличая ее от проституции. Одна из их главных целей заключалась в том, чтобы супружеская измена была объявлена преступлением, подлежащим наказанию в виде штрафа.

Но для того, чтобы мобилизовать консистории против «арминианских» регентов в Голландии и Утрехте, сторонникам Дальнейшей Реформации необходимо было в первую очередь одолеть своих противников в самих консисториях. Так, Воэций считал теологию Кокцеюса тормозом на пути реформирования общества, а присутствие кокцеянцев в консисториях — препятствием для их трудов. Для достижения успеха им необходимо было разгромить кокцеянскую теологию, захватить консистории, и, вдохновив своими идеями народ, осуществлять непрестанный нажим на регентов. Кокцеянская теология, по их мнению, не только подрывала соблюдение святости субботы и поощряла распространение картезианской философии и науки, но и прямо препятствовала борьбе с чрезмерной роскошью и вызывающим поведением. К концу XVII в. сложилось мнение, что кокцеянских и воэцианских проповедников можно было отличить друг от друга на улице по одному лишь внешнему виду: одни носили парики и делали другие уступки моде, другие же — нет. В отношении благовидного и неблаговидного поведения разногласия между ними были, естественно, не столь существенными. Так, например, воэцианцы безоговорочно отвергали танцы и танцевальные залы, и нетерпимо относились к танцам на свадьбах, тогда как кокцеянцы снисходительно относились к танцам, «принимая во внимание время, место и лиц»{355}. В Амстердаме после 1650 г. консистории больше не вызывали своих прихожан покаяться за грех танцев; но несколько проповедников вели против них непрестанную кампанию с церковных амвонов. В 1681 г. амстердамская консистория постановила, что когда на приеме по случаю свадьбы гости начинали танцевать, любой проповедник официальной Церкви, присутствовавший там, должен был немедленно удалиться, чтобы продемонстрировать свое неодобрение{356}.

Еще одной составляющей нидерландской жизни, осуждавшейся сторонниками Дальнейшей Реформации, был театр. До 1640-х гг. время от времени уже устраивались кампании, особенно против Вон дел а и других известных противников контрремонстрантизма, связанных с подмостками. Но более общая полемика против театра вспыхнула в середине века. Ее вдохновителем был Воэций, а проводил в действие в Амстердаме Петр Виттевронгел, который, особенно в своей «Oeconomia Christiana» (1655 г.), учебнике христианского благочестия, решительно осуждал насилие, язычество и супружескую неверность, так часто изображавшиеся в пьесах. Во время первой англо-голландской войны Виттевронгел внушал своим соотечественникам, что Всевышний нашлет на них ужасное возмездие, если они не откажутся от своей греховной жизни, не станут избегать распутства и пьянства и не запретят театральные представления. После войны предупреждения не утратили своей резкости, так как, по мере восстановления торговли, обеспокоенность общества пошла на спад, и с 1655 г. впервые в истории нидерландского театра в пьесах стали играть женщины, на несколько лет опередив первое появление женщин на сцене в Англии. Возмущенный растущим шквалом обвинений, Вондел в 1661 г. опубликовал свой памфлет в защиту театра, который вызвал несколько гневных возражений. Во время эпидемии чумы 1664 г. vroedschap был вынужден запретить театры, позволив снова давать представления только в 1666 г. Но вскоре на помощь идеологам Дальнейшей Реформации снова пришли обрушившиеся на Соединенные Провинции невзгоды. Запрещенный во время катастрофы 1672 г., театр оставался на замке под давлением воэцианцев в течение пяти лет{357}. Открыть его разрешили только после решительной общественной кампании во главе с ван Бенингеном и Худде, при условии, что на сцене не будут ставить пьес, которые могли быть сочтены наносящими вред морали или официальной Церкви.

Дальнейшей Реформации не удалось окончательно закрыть амстердамский театр. Несмотря на это, она оказала глубокое влияние на нидерландский сценический мир. Если консистории лишь раз удалось убедить бургомистров запретить конкретную пьесу — «Люцифера» Вондела, запрещенную после двух представлений в феврале 1654 г. за то, что в ней были показаны на сцене небеса и ангелы{358}, — то неослабевающее давление и периодически повторяющееся закрытие театра в 1660-е и 1670-е гг. заставили театральный совет соблюдать повышенную осторожность. Он осуществлял самоцензуру, не допуская к постановке на сцене ни одной предосудительной или непристойной пьесы. В нидерландском театре того периода невозможно было увидеть ничего, что хоть отдаленно напоминало бы пошлость комедий времен английской Реставрации. Более того, сторонники Дальнейшей Реформации добились того, что за пределами Амстердама, Гааги и Роттердама сценические представления происходили все реже, а в некоторых городах, таких, как Утрехт, театр с 1662 г. был закрыт вообще{359}.

Другим вопросом, из-за которого было сломано немало копий, даже в маленьких городах, были органы и органная музыка в храмах официальной Церкви. В соответствии с актами Национального Синода в Дордрехте в 1578 г. было запрещено использовать органы при богослужениях. В большинстве главных церквей они никуда не исчезли, и на них продолжали регулярно играть до и после богослужений, чтобы вызвать приподнятое настроение у прихожан. Величайший нидерландский композитор, органист Ян Петерсзон Свелинк (ум. 1621 г.) именно таким образом зарабатывал себе на жизнь. Тем не менее, проблема дозволенности органов в церквях оставалась нерешенной, а споры вокруг нее приобрели особую остроту в 1640-х гг., после того, как Константин Хюйгенс опубликовал, с одобрения Хофта и других членов Мёйденского кружка, в 1641 г. трактат в защиту использования органов при богослужениях. Фредерик-Хендрик, по-видимому, также благосклонно относился к использованию органов в церквях. Но большинство проповедников выступали категорически против этого, и многие активно убеждали отказаться от них. Воэций и Хюйгенс соглашались в том, что было бы нелогично воодушевлять прихожан до и после богослужений игрой на органе, если орган был «папистским» излишеством, неподходящим для церковной службы{360}. Воэций и другие сторонники Дальнейшей Реформации начали встречную кампанию за вынос органов из церквей, спровоцировав бесконечные дебаты на эту тему в консисториях и городских советах. Главная цель Колмана, ученика Воэция и бескомпромиссного воэцианца, во время двенадцатилетней службы проповедником в Слёйсе заключалась в том, чтобы добиться выноса органа из главной церкви{361}.

Дальнейшая Реформация достигла своего апогея во второй половине XVII в. Она приобрела особенную силу во времена национального пробуждения — во время англо-голландской войны, французского вторжения 1672 г., и снова, в 1688 г. Ни одна провинция не осталась в стороне от ее влияния. Ибо, несмотря на высокодецентрализованную политическую структуру Соединенных Провинций, в некоторых отношениях страна была, скорее, даже более сплоченной, чем великие монархии Европы, причем не только в сферах перевозки пассажиров, путей сообщения, транспорта, финансов и коммерции, но и в сфере культуры. Система назначения проповедников в зависимости от их умения общаться с людьми привела к тому, что консистории по всей Республике (которые никогда не знали, когда им придется в следующий раз заполнять вакантную кафедру проповедника) прекрасно знали о способностях и карьере проповедников во всех провинциях, и сделала деятельность влиятельных проповедников вопросом скорее «национального», чем узколокального значения. Возможно, более чем любая другая группа, проповедники переезжали из одной провинции в другую, часто за время карьеры успевая поработать в трех или четырех провинциях. Йоханн Теллинк, например, служил проповедником во Флюшинге (1649-55 гг.), Утрехте (1655-60 гг.), Амстердаме (1660-61 гг.), Кампене (1661-74 гг.) и Леувардене (1674 г.).

На местном уровне размах влияния Дальнейшей Реформации был в значительной степени связан с политическим балансом между соперничавшими политико-теологическими группировками в городах и ратушах. Там, где муниципалитеты находились в руках регентов, проявлявших симпатии к воэцианцам, последним явно представлялись большие возможности, чем там, где ключевые должности в городском управлении занимали их противники. Но не следует полагать, что там, где в ратушах преобладали сторонники партии-фракции Штатов, Дальнейшая Реформация не оказывала никакого влияния на общественную жизнь. Ее сторонники прочно обосновались в консисториях, а это неизбежно означало, что ее поддерживала значительная часть городского населения. Так, Воэций и его последователи добились более плодотворного сотрудничества с регентами Утрехта в 1640-х гг., и снова после 1673 г., когда в городе доминировала «церковная» партия, чем в промежуточный период, когда у власти находились «арминиане». Но, несмотря на это обстоятельство, и разочарование, испытанное Лоденстейном и другими после их поражений, Дальнейшая Реформация достигла в это время в Утрехте ряда впечатляющих успехов, добившись усиления борьбы против проституции, издания указов, запрещавших театры и ограничивавших танцы, и, в 1659 г., запрета петушиных боев{362}. В Амстердаме консистория в 1650-90-х гг. оказывала более сильное давление на власти города, чем раньше или позже, благодаря проведению расследований и вызову на допрос лиц, уличенных в прелюбодеянии, незамужних матерей и девушек, забеременевших до брака. Более того, в тот же самый период она предприняла попытку пресечь в городе наиболее вызывающие формы проституции{363}. В течение второй половины XVII в. магистрат ежегодно отправлял за решетку от 80 до 200 содержателей борделей и проституток, что составляло около 20% всех арестов в городе.

Несмотря на это, переход политического контроля в чужие руки мог привести к большим изменениям в культуре и общем настроении жителей города. Арнем, сравнительно менее либеральный в третьей четверти XVII в., испытал, подобно другим городам, оккупированным французами и мюнстерцамив 1672-74 гг., заметное ослабление дисциплины и полную религиозную терпимость, которая преобладала в те годы. Даже при этом (что бы ни утверждали впоследствии некоторые реформатские святоши), город едва ли погряз в трясине порока. Французские солдаты были достаточно дисциплинированы, а многие местные женщины оставались равнодушными к их заигрываниям, даже служанки в тавернах. Один недовольный французский офицер писал другу о женщинах Арнема, что «невозможно увидеть их грудь, так как они так тщательно ее закрывают, что выглядят похожими на святых»{364}. Несмотря на это, после ухода французов консистория при поддержке нового оранжистского муниципалитета воспользовалась реакцией против французов, католиков, и предполагаемого упадка нравов, чтобы на длительное время вновь изменить облик города, не в последнюю очередь благодаря тому, что предупредила своих собратьев, что только посредством тщательной реформы морали и образа жизни можно уберечься от Божьего гнева в будущем.

В последующий период raad Арнема стал принимать более активное участие, чем до 1672 г., в разгоне католических молитвенных собраний и борьбе с супружеской изменой, сводничеством и танцами. Что эти меры носили не показной характер, доказывают свидетельства городских реестров крещений. После 1675 г. произошло заметное сокращение количества детей, рожденных вне брака, и зачатий до даты свадьбы, указывая на то, что внебрачные половые связи в Арнеме пошли на спад. Такая ситуация оставалась неизменной до конца периода конфессиональной нетерпимости, наступившего около 1720 г.{365} В разгар кампании, в 1678 г. воэцианская консистория подала петицию городскому совету, прося взять пример с «других городов» и ввести штрафы за грех прелюбодеяния среди пар, намеревающихся пожениться.

Характерной чертой Дальнейшей Реформации было требование консисторий и проповедников освободить их от контроля городских советов. С точки зрения воэцианцев, именно власть, не расположенных к ним, или недостаточно поддерживавших регентов, и была главным препятствием для церковного прогресса. Воэцианцы зачастую относились с нескрываемой враждебностью к «арминианским» регентам, поддерживавшим режим де Витта. Один проповедник в 1672 г. отмечал, что хотя регенты, которые господствовали в Штатах Голландии и пытались заставить замолчать консистории, номинально были членами официальной Церкви, фактически были не «истинно верующими», но лицемерами, которые подрывали устои общества, государства и Церкви. Он утверждал, что после заключения мира с Испанией в 1648 г. «арминиане, вместе с их союзниками, социнианами и атеистами, проникли в консистории и ратуши, и тем самым получили возможность исподволь внушать нашей молодежи новые мнения, поощряя изучение в наших университетах растлителя Декарта»{366}. Единственное лекарство от «болезни», поразившей нидерландское общество, уверял он читателей, заключается в том, чтобы вернуть проповедническим кафедрам их «прежнюю вольность и свободу». «Лицемеры» в консисториях, были, естественно, кокцеянцами, которых воэцианцы считали сообщниками партии-фракции Штатов. Некоторые воэцианцы были склонны усматривать в сотрудничестве кокцеянцев с «лувестейнцами» часть зловещего теолого-политического заговора с целью отмены института штатгальтерства, ликвидации Союза, подрыва духовной власти консисторий, отказа от повиновения Национальному Синоду в Дордрехте, замены аристотелевской философии и науки «новой философией» Декарта и искажения моральной ткани общества.

Последняя крупная волна Дальнейшей Реформации в Голландии (в других провинциях она сохранила свое влияние дольше) совпала с растущими опасениями в отношении амбиций Людовика XIV и предполагаемого международного католического наступления в 1680-х гг. Беда, постигшая гугенотов, встревожила нидерландское общественное мнение, создав ощущение небезопасности, и в то же время усилила давление за «необходимое реформирование» общества. В Делфте консистория в ноябре 1685 г. подала vroedschap'у петицию, в которой требовала более решительных мер по ограничению свободы католических богослужений, закрытия борделей, более строгого соблюдения субботних дней, ужесточения штрафов за прелюбодеяния, и издания указа, запрещавшего празднование дня Святого Николая и других «суеверных праздников». Также от vroedschap'а требовали, «в соответствии со многими другими городами», запретить выступления бродячих комедиантов, жонглеров и канатоходцев во время ежегодных ярмарок{367}. Искоренение проституции было особенно высоким приоритетом. Но проституция в Делфте была столь незаметной, что городской схоут мог заверить vroedschap, что, насколько ему известно, в городе не было ни одного адреса, где бы занимались проституцией{368}.

Подобное же давление возникло в Амстердаме, особенно в ноябре 1688 г., когда армада Вильгельма III, готовившаяся к вторжению в Англию, напряженно ожидала благоприятного ветра. Консистория, ссылаясь на то, что «над отечеством и Церковью сгустились мрачные тучи», подала петицию бургомистрам с требованием провести более решительные реформы нравственности, особенно в плане искоренения проституции, «закрытия таверн и других мест, которые служат в воскресные дни очагами разгула», и ликвидации танцевальных залов{369}. Часть консистории хотела также возобновить атаку на городской театр, но другая предпочла на время не касаться этого вопроса. В марте 1686 г. даже преимущественно кокцеянская консистория Лейдена почувствовала некоторую необходимость откликнуться на всеобщие чувства и потребовала закрытия городского (гугенотского) танцевального зала, но только по воскресеньям, — характерная кокцеянская уловка{370}.

Продвижение Дальнейшей Реформации и последовавшее давление с целью изменения морали и образа жизни заставило критиков задаться вопросом, по какому праву официальная Церковь и ее союзники в светских органах власти пытались управлять жизнью общества и отдельной личности. Самым влиятельным оппонентом власти консисторий был утрехтский регент и медик, Ламберт ван Велтхёйзен (1622-85 гг.). Хотя номинально он принадлежал к реформатской Церкви, он был энергичным сторонником веротерпимости, другом коллегиантов и ревностным картезианцем.

В нескольких трактатах 1650-х и 1660-х гг. Велтхёйзен доказывал, что ни один церковный орган не имеет власти навязывать свои взгляды личности, и что принуждение в гражданском обществе на законных основаниях может исходить только от светских властей{371}. Он считал обязательным строгое подчинение консисторий городским советам.

Конфликт между соперничавшими идеологическими блоками в нидерландской политической среде в середине XVII в. не был состязанием в учтивости. Слишком многое было поставлено на карту, и обе стороны часто не стеснялись в выражениях. Воэцианцы называли партию Штатов «лицемерами, либертинцами и еретиками», тогда как их оппоненты величали воэцианцев адвокатами женевского ига, врагами свободы и союзниками аморальных штатгальтеров. «Лувестейнцы» вовсе не стремились бросить тень на Вильгельма Молчаливого и Фредерика-Хендрика, которые защищали свободу и противились многим требованиям официальной Церкви. Но именно те штатгальтеры, Мориц и Вильгельм II, которые были защитниками дела Церкви и которых прославляли ортодоксы, были более чем уязвимыми для критики. Юрист Йоханн Уйтенхаж де Мист, друг Питера де ла Кура, намекал, в нескольких своих трактатах республиканского характера, на половую распущенность Морица и Вильгельма II, принцев, чья необузданная похоть была притчей во языцех в Гааге. Общественности предлагалось задуматься, могли ли они испытывать доверие к кальвинистскому пылу проповедников, которые заявляли, что почитают таких людей.

29.

РЕСПУБЛИКА В ЕЕ ЗЕНИТЕ, I: 1650-е гг.

СТАНОВЛЕНИЕ «ИСТИННОЙ СВОБОДЫ»

Ни один независимый монарх (к немалому огорчению Липсия) больше не обладал суверенной властью в северных Нидерландах после 1672 г. В этом году правительственные обязанности приняли на себя Штаты Голландии, поручив принцу Оранскому руководство военными действиями и исполнительную власть, но с условием действовать только в режиме консультаций со Штатами, «которые лучше знают обстановку в стране и умонастроения людей»{372}. Голландия, с Зеландией и Утрехтом, в отличие от Брабанта и Фрисландии, наотрез отказалась передать суверенную власть принцу Анжуйскому. Несмотря на это, правительство на севере в 1572-87 гг. еще не было полностью республиканским по своему характеру. Это было вызвано не столько тем, что Филипп II еще теоретически признавался сувереном, сколько тем, что принц Оранский — и, на короткое время, также принц Анжуйский и Лестер — властно вмешивались в процессы принятия политических решений, военного командования, и назначения на государственные должности. Только после отъезда Лестера в 1587 г. сложилась полностью республиканская система правления, в которой роль главного правительственного органа страны — на практике, если не в теории, — перешла к Штатам Голландии во главе с Олденбарневелтом. Более того, в этот первый период подлинно республиканского правления возникла и политическая философия, нашедшая свое яркое выражение в сочинениях Гроция, написанных до 1618 г., а также в примечательном трактате «De Republica Ebraeorum» (1617 г.) лейденского профессора Петра Кунеуса, который называли «самым сильным общественным манифестом республиканской теории в ранние годы Нидерландской Республики»{373}. Но эта начальная фаза республиканского правления потерпела крах, несмотря на ее многочисленные успехи. Она закончилась через тридцать лет coup d'etat (государственным переворотом (фр.)) Морица в 1618 г., который фундаментально изменил структуру власти Соединенных Провинций на всех уровнях, заменив полностью республиканскую модель квазиреспубликанской «цезарианской» системой. Он также остановил поток сочинений в духе Гроция и Кунеуса. Отныне штатгальтер контролировал политику и систему назначения на государственные должности посредством узкого круга своих доверенных лиц и фаворитов, главным образом, выходцев из дворянского сословия и военных, и политическая среда Нидерландской Республики изменилась соответствующим образом.

Учрежденная Морицем система принятия решений, клиентелы и влияния продолжалась при Фредерике-Хендрике, хотя и в модифицированной форме, без теологической базы Морица и с предоставлением некоторой степени самостоятельности Голландии. Но Голландия оставалась, тем не менее, в подчиненном положении, и большинство назначений и решений осуществлял штатгальтер и его фавориты. Распределение влияния в Соединенных Провинциях при оранжистском режиме, другими словами, в корне отличалось от того, которое существовало при республиканской системе, восстановленной в 1650 г. Дворы иностранных держав и дипломаты в Европе середины XVIII в. были прекрасно осведомлены о разнице между этими контрастирующими системами Нидерландской Республики, так как при режиме штатгальтера последний эффективно контролировал нидерландскую дипломатию (несмотря на то, что официально послы вели переговоры с Генеральными Штатами) и принимал большинство военных решений (кроме выделения денежных средств на содержание армии), тогда как при противоположной системе, восстановленной в 1650 г., контроль над дипломатией и армией перешел к Штатам Голландии{374}.

Режим штатгальтеров, несомненно, позволял быстрее принимать политические решения, чем более консультативная и формализованная республиканская альтернатива, и давал возможность Нидерландскому государству держать в секрете свои политические решения высшего порядка{375}. Но, с другой стороны, ему были присущи очевидные слабые стороны. В период правления штатгальтеров большей частью власти и влияния в Республике обладала маленькая клика, зачастую — дворяне, связанные со двором штатгальтера, не представлявшая ни одной широкой группы населения и не имевшая тесных связей с ним, и ответственная, на практике, только перед штатгальтером. Соответственно, правительство было и оставалось отделено от гражданского общества, которое создавало богатство Республики и обеспечивало ее существование во всех сферах. Неизбежным последствием такой системы управления было то, что военные вопросы, имевшие жизненно важное значение для штатгальтера и его фаворитов, получали более высокий, а морские интересы Голландии — заниженный приоритет, чем это было при республиканской системе, в которой Голландия не только предоставляла ресурсы, но и контролировала их использование.

Еще одним результатом концентрации влияния в руках узкого круга людей при штатгальтерах было то, что политика становилась более подверженной коррупции извне, чем при республиканской системе. Правда, при республиканской системе коррупция также была обычным явлением, и после 1650 г. коридоры власти в Гааге обрели дурную славу за торговлю государственными должностями и секретами, а в городах коррупционные сделки при распределении должностей и благ достигли угрожающих масштабов. Но в данном случае коррупция носила в большей степени внутренний характер, так что Республика оставалась существенно менее уязвимой для связанных с подкупом махинаций иностранных дворов, чем при штатгальтерах. Чудовищно коррумпированная личность, такая как Корнелис Мус, секретарь Генеральных Штатов при Фредерике-Хендрике, сколотивший состояние, главным образом, за счет своего влияния в сфере дипломатии, был типичным симптомом оранжистской системы. Французский посол Шану отмечал это различие в 1653 г., признавая, что при Морице и Фредерике-Хендрике иностранный дипломат в Гааге всегда знал, «qui distribuoient les charges et les graces» («кто распределяет должности и блага» (фр.)), так что подкуп в высших эшелонах власти был вполне подходящим средством ведения дипломатии; напротив, при партиифракции Штатов власть — и, таким образом, также власть коррупции — была более рассредоточена, в результате чего такой подкуп стал менее эффективным инструментом. «Aujourd'hui, — заключал Шану, — cette dépense serait infinie et unfructueuse» («а теперь эти расходы являются бесконечными и бесплодными» (фр.)){376}.

Демонтаж системы, основанной на личной власти штатгальтеров, начался в последний год правления Фредерика-Хендрика, когда Голландия взяла на себя ответственность за ведение мирных переговоров в Мюнстере и сокращение армии. Двор штатгальтера в 1646-48 гг. утратил значительную часть своего прежнего влияния. Но затем началась борьба за контроль над Республикой, в которой Вильгельм II одержал победу и даже на короткое время успешно восстановил систему, преобладавшую в 1618-46 гг., при которой штатгальтер сосредоточил в своих руках ключевые решения и назначения, а Голландия отступила на задний план. Смерть штатгальтера в ноябре 1650 г. прервала его деятельность, и структура правления после этого сразу вернулась к более республиканской модели, аннулировав изменения, вызванные революцией контрремонстрантов 1618 г. Таким образом, смерть Вильгельма II привела к намного более фундаментальной перемене, чем его сенсационный переворот — факт, который быстро осознали ведущие регенты и который впоследствии подчеркивал Айтзема в своей великой хронике{377}. Новой эре республиканского правления суждено было продлиться 22 года.

Штаты Голландии, столь недавно подвергшиеся унижению, с готовностью ухватились за представившуюся им возможность{378}. Голландские Gecommitteerde Raden спешно восстановили свою власть над армией и созвали Штаты в полном составе на чрезвычайную сессию. Регенты, заточенные в тюрьму Вильгельмом II в Лувестейне, были освобождены и вернулись на свои прежние должности, за исключением братьев Викеров — которые имели в амстердамском vroedschap'е как друзей, так и врагов, — и получили обратно свои места во vroedschap'ах; в связи с этим, власть в Амстердаме перешла к столь же республикански мыслящим братьям де Греф и их сторонникам. В дни смерти принца Голландия внесла предложение на Генеральных Штатах, что провинции должны собраться на специальную «Большую ассамблею» для того, чтобы решить, как лучше всего сохранить Союз в той беспрецедентной ситуации, в которой оказались Соединенные Провинции. Были сделаны приготовления к специальному съезду в Гааге, назначенному на начало 1651 г.

Но кардинальная реструктуризация правительства и властных отношений, которая произошла в течение судьбоносных месяцев между смертью Вильгельма II и созывом Большой ассамблеи, оставила на долю последней мало что иного, кроме как признать и формально узаконить восстановление гегемонии Голландии над федеративным государством. Так, большинство представителей Штатов Голландии не проявило желания назначать кого-либо штатгальтером на смену умершему принцу, и уже в ноябре было принято решение оставить должность штатгальтера в Голландии временно вакантной. Сразу после этого Голландия отправила делегацию в Зеландию, чтобы предотвратить возможные меры, которые могла принять эта провинция по назначению штатгальтера{379}, в связи с рождением Вильгельма III.

Временно оставив должность штатгальтера и капитан-генерала Союза вакантными, Штаты Голландии начали принимать на себя политические и военные функции штатгальтерства в своей провинции{380}. Ранее штатгальтер осуществлял верховный надзор за выборами во vroedschap, и, в большинстве городов, пользовался прерогативой избрания городских магистратов (schepenen) по двойным спискам, также как правом назначения главных магистратов в сельской местности — дростов и бальи. Никто из состава Штатов Голландии в целом не сопротивлялся присвоению этих функций Штатами, хотя ridderschap выступил против передаче городам неограниченного контроля над их выборами, призывая к активному надзору Штатов (который предоставил бы ridderschap'у некоторое влияние в процессе выборов), тогда как Лейден считал, что передача властных полномочий должна была произойти лишь «в надежде на то, что в конечном счете новорожденный принц будет служить Республике в тех же должностях, которые были возложены соответственно на его отца, деда, двоюродного деда и прадеда при их жизни»{381}. Ни один другой голландский город не оставался столь же непоколебимо верен Оранской династии.

Штаты приняли полномочия штатгальтера провинции 8 декабря 1650 г., издав хартии для обладающих правом голоса городов, которые присутствовали на сессии, позволив им выбирать членов их vroedschap'а, магистратов и бургомистров без внешнего вмешательства, под верховным наблюдением Штатов{382}. Тем самым регенты присвоили себе полный контроль над раздачей должностей и влиянием в своих городах. Города Голландии, не имевшие своего представительства в Штатах — Гертрёйденберг, Аудеватер, Вёрден, Нарден, Хёсден и Мидделхарнис — должны были, как и раньше, подавать двойные списки претендентов на должности регентов, выбор которых теперь осуществляли Штаты вместо штатгальтера{383}. Аналогичным образом Штаты взяли на себя назначение бальи и дростпов.

Всё это свидетельствовало о существенных изменениях в структуре власти как в городах, так и в сельской местности. Господство регентов усилилось, тогда как влияние некоторых других групп населения, с которыми был склонен считаться штатгальтер — в том числе, в некоторых случаях, цеха и городские ополчения — было ограничено. В Дордрехте, где цеха еще имели решающий голос, возникло сильное сопротивление нововведениям, и в апреле 1651 г. вспыхнули беспорядки в поддержку цехов и коллегии цеховых представителей, называемой «Goede Lieden van Achten» (она избиралась до 1650 г. штатгальтером из числа кандидатов, предложенных цехами), которая сохраняла слово при выборе бургомистров. Дордрехтские регенты подавили волнения с помощью Штатов{384}.

Бальи и дросты были могущественными лицами в сельской местности Голландии, и упразднение должности штатгальтера повлекло за собой переход власти, что одновременно затронуло многие небольшие города. В Горкуме дрост — в 1650 г. эту должность занимал тот же дворянин, которого назначил Мориц в 1617 г. — вплоть до этого управлял и городом, и окружающей сельской местностью{385}. Это закончилось в 1650 г.; новый дрост, назначенный Штатами, не имел власти в городе, который, по примеру остальных, получил от Штатов хартию, позволявшую его регентам проводить собственные выборы и выбирать бургомистров без вмешательства дроста.

Голландия также пыталась, в преддверии Большой ассамблеи, инспирировать подобные изменения в Зеландии. В Зеландии были традиционно сильные оранжистские настроения; но многие регенты хотели подражать Голландии и воспользоваться смертью штатгальтера для упрочения своей местной власти и влияния. Соответственно, только два из шести городов, обладавших правом голоса — Флюшинг и Вер — стремились назначить младенца Вильгельма III штатгальтером{386}. Большинство Штатов Зеландии проголосовало за то, чтобы оставить должность штатгальтера вакантной, отменив право голоса «первого дворянина» (т.е. принца Оранского), сократив Штаты с семи голосов до шести, и по примеру Голландии разрешив городам кооптировать собственных регентов и бургомистров, — полномочия, которые были отвергнуты Флюшингом и Вером{387}. Зеландские дворяне в этот момент подали петицию, в которой утверждали, что «первый дворянин» должен быть представителем зеландского ridderschap'а, и что его голос должен быть теперь передан им, — аргумент, который не произвел должного впечатления на Штаты. С 1650 по 1672 гг. Штаты Зеландии были единственной провинциальной ассамблеей Республики, в которой были представлены одни города. Зеландское общество в целом, однако, было глубоко расколото в результате изменений 1650-х гг., и с апреля 1651 г. Мидделбург пережил несколько месяцев нестабильности и бунтов.

Но не только регенты Голландии и Зеландии приступили к действиям. Интенсивная политическая борьба, фактически, происходила во всех провинциях. Если Амстердам выпустил медаль, на которой Вильгельм II был представлен в образе греческого божества Фаэтона, который из-за гордыни и переоценки своих сил рухнул с высоты славы и разбился, с добавлением фразы «Magnis excudit ausis» («Пал, посягнув на великое» (лат.)), выражающей облегчение от того, что Вильгельм II исчез со сцены, то многие влиятельные люди во внутренних провинциях желали сохранить систему Морица, Фредерика-Хендрика и Вильгельма И, и точно также маневрировали с целью получения преимуществ в преддверии Большой ассамблеи. При поддержке Штатов Фрисландии Виллем-Фредерик убеждал Штаты Гронингена и Дренте без промедлений избрать нового штатгальтера, предпочтительно его самого. Фризская делегация в составе трех grietmannen, бургомистра Снека и секретаря Делегированных Штатов поспешила в Гронинген, чтобы превознести достоинства династии Нассау{388}. Вскоре после этого Гронинген объявил своим штатгальтером Виллема-Фредерика; его примеру последовали и Штаты Дренте. В то же самое время граф обратился к элитам других провинций с просьбой не оставлять должность штатгальтера в них вакантной. Три дня спустя после рождения Вильгельма III он написал Штатам Утрехта, призывая их назначить малолетнего принца «штатгальтером Утрехта», а самого себя — «наместником штатгальтера» для осуществления его полномочия, пока принц не достигнет совершеннолетия{389}. Он преследовал ту же цель в Гелдерланде и Оверэйсселе, где от его имени энергичные усилия прилагали местные дворяне-оранжисты{390}. Но ни одна другая провинция не последовала примеру Гронингена и Дренте в выборе штатгальтера накануне Большой ассамблеи.

Конечно, Голландия ни в коем случае не собиралась оставлять решение вопроса о дальнейшем государственном устройстве на волю случая. Во внутренние провинции, такие как Зеландия, были отправлены делегации. Новый лидер голландского ridderschap'а, Якоб ван Вассенар, сеньор Обдам (1610-66 гг.), искусно «обработал» дворян, заседавших в штатах Гелдерланда и Оверэйссела. Военачальник, дрост Хёсдена с 1643 г., а вскоре ставший еще и губернатором гарнизона, он добился особого успеха среди молодых дворян благодаря обещаниям раздачи офицерских патентов и продвижения по службе в армии. Обдам и Корнелис де Греф, который сопровождал его в поездке в Гелдерланд, воспользовались также недовольством неймегенского raad'а поддержкой Вильгельмом II коллегии Gemeensluyden, представителей городских цехов, которые традиционно имели голос при избрании членов raad'а{391}. Регенты Неймегена стремились контролировать свой город, как это делали другие регенты, без всякого стороннего влияния представителей цехов, и отмена штатгальтерства была очевидным путем для достижения этой цели. Оказавшись под исходящим с разных сторон давлением, но уступив проголландскому большинству, Штаты Оверэйссела проголосовали за приостановку своего решения о штатгальтерстве{392}.

Большая ассамблея была первым примером с 1579 г., когда делегаты всех провинций собирались для обсуждения формы и структуры Союза. Среди них неизбежно возникло много разногласий. Даже статус делегаций вызвал острую дискуссию. Штаты Голландии участвовали в заседаниях ассамблеи в полном составе. Но хотя Голландия убеждала другие делегации также присутствовать в качестве «полных Штатов», уполномоченных принимать решения без оглядки на столицы своих провинций, ни одна из делегаций не сделала этого. Четыре провинции — Фрисландия, Гронинген, Утрехт и Зеландия — поручили свое представительство «чрезвычайным делегациям» из их провинциальных Штатов{393}. Оверэйссел первоначально отправил только свою обычную делегацию Генеральных Штатов, но впоследствии наделил ее «чрезвычайным» статусом. Самым спорным было представительство Гелдерланда. Три четверти провинции, охваченной жесточайшим расколом — Неймеген поддерживал Голландию, Арнем не определился, а Зютфен занимал прооранжистскую позицию{394} — не смогли придти к согласию, поэтому делегации, прибывшие из четвертей Неймегена и Арнема, представляли (в пику Hof'у Гелдерланда) членов полных Штатов Гелдерланда, собравшихся в Гааге, тогда как представители Зютфена присутствовали в качестве членов обычной делегации Гелдерланда на Генеральных Штатах.

Большая ассамблея открылась в Бинненхофе, в Гааге, в январе 1651 г., с торжественного обращения, в котором пенсионарий Голландии, Якоб Кате, использовал свои литературные способности, чтобы превознести республику как образцовую систему государственного устройства, по самой своей сути намного превосходящую монархии, приведя в пример славу древних и средневековых республик Афин, Спарты, Рима, Флоренции, Венеции, Швейцарии и Генуи{395}. Неизвестно, понимал ли сам Кате всю иронию своего утверждения — ведь едва ли кто-нибудь из присутствовавших мог не знать о том, как он сам на протяжении многих лет самым постыдным образом пресмыкался перед Фредериком-Хендриком, следствием чего стало отстранение Голландии от политической жизни Соединенных Провинций.

Первым пунктом, стоявшим на повестке дня, было штатгальтерство. С ноября 1650 г. Фрисландия, самая сплоченная из «малых» провинций в середине XVII в., возглавила оппозицию Голландии, приняв на себя согласование действий в поддержку Оранско-Нассауской династии. Чтобы позволить фризской делегации без проволочек отвечать на действия голландцев, она была уполномочена Делегированными Штатами тайно вести переговоры с Виллемом-Фредериком и действовать без обращения за одобрением к Леувардену{396}. Фрисландия и Гронинген настаивали на том, что вопрос о том, назначать или нет штатгальтера, был не чисто провинциальной проблемой, так как штатгальтерство было также органом власти Генералитета{397}. Оговорка, сделанная в статьях 9 и 21 Утрехтской Унии, что споры между провинциями должны решаться при посредничестве штатгальтеров, была интерпретирована этими провинциями в том смысле, что каждая провинция обязана иметь штатгальтера{398}. Учитывая несравненные услуги, оказанные Оранско-Нассауской династией государству с 1572 г., фризы добавляли, что штатгальтеров следует избирать из этого рода. Они также доказывали, что военная дисциплина требовала, чтобы во главе армии стоял «единственный предводитель», командующий соответствующего ранга и престижа, который мог бы эффективно ею руководить. Они настаивали на назначении Вильгельма III капитан-генералом и адмиралом, а до его совершеннолетия исполнять обязанности капитангенерала должен фризский штатгальтер.

Но Фрисландия не могла соперничать с Голландией по части оказания давления на другие провинции. Гелдерландский ridderschap отказался поддержать Виллема-Фредерика, отчасти из-за «продвижения на должности командующих армейскими ротами, которое [Обдам и де Греф] пообещали некоторым дворянам»{399}. Штаты Оверэйссела приняли решение, в марте 1651 г., что назначать штатгальтера необязательно, и что штатгальтерство Оверэйссела останется вакантным на неопределенный срок{400}.

Второй главной темой заседаний ассамблеи была религия. Защитники ортодоксального кальвинизма лишились своего принца, но никоим образом не собирались отказываться от своих планов по формированию конфессионального и в моральном отношении более дисциплинированного общества. Здесь голландцы могли ожидать более яростной критики, чем в любой другой сфере; ибо, с точки зрения малых провинций, Голландия оказывала недостаточную поддержку государственной Церкви и проявляла чрезмерную терпимость к другим религиозным направлениям. Штаты Оверэйссела, расходившиеся во мнениях по всем другим вопросам, единодушно поддержали призыв Фрисландии о принятии более энергичных мер для борьбы с католицизмом и протестантскими диссентерами{401}. Оранжистский пенсионарий Зеландии, Йохан де Брюн (1649-58 гг.), превосходный поэт и ортодоксальный кальвинист, видел, что в этот момент не имелось никакой возможности объединить Штаты Зеландии вокруг оранжистской платформы, зато он может сплотить Зеландию на почве движения за проведение более строгой церковной политики{402}. На ключевой вопрос, беспокоивший реформатские синоды того времени — распространение социнианской литературы и идей — Зеландия во время работы Большой ассамблеи предложила свой ответ, объявив о суровом наказании за пропаганду социнианской доктрины и книг{403}.

Консистории и синоды Реформатской Церкви стремились повлиять на Большую ассамблею. Консистории подали свои наказы синодам, которые затем подготовили совместную петицию, зачитанную перед Большой ассамблеей. Самого Боэция попросили написать наказ от имени утрехтской консистории. Он хотел, чтобы Большая ассамблея подтвердила акты Национального Синода в Дордрехте как основу государственной Церкви, и чтобы Генералитет получил более широкие полномочия в вопросах защиты и покровительства Церкви. В частности, Союзу и провинциям, по его мнению, необходимо было более эффективно бороться с католичеством, более ревностно распространять Реформацию в Генералитетских землях, и противодействовать растущей угрозе социнианства{404}.

В совместных петициях синодов Большой ассамблеи утверждалось, что католицизм возрождается — и что его подавление должно проводиться более эффективно во всех провинциях и в Генералитетских землях{405}. В последних должно было вступить в силу изгнание католиков со всех должностей, заблокированное с 1649 г. В то же время синоды хотели, чтобы Большая ассамблея приняла постановление, согласно которому ни одна пользовавшаяся терпимым отношением конгрегация лютеран, меннонитов и ремонстрантов не могла быть основана там, где они пока отсутствуют, чтобы предотвратить их дальнейшее распространение, и чтобы евреям, «богохульствующим против Христа», было запрещено публично исповедовать свою веру во всех Соединенных Провинциях{406}, а также приняла энергичные меры по подавлению социнианства. Наконец, в отношении образа жизни синоды требовали издания указов по ужесточению соблюдения воскресенья, пресечению вызывающей одежды и проституции, и закрытию танцевальных школ.

Фрисландия и Гронинген горячо поддержали эти требования и призывали к большей координации действий между провинциями в церковных делах в целом, доказывая, что хотя провинции имели общую государственную Церковь и единые правила по борьбе с католицизмом, но отсутствие органа власти Генералитета для надзора за выполнением указов на территории всех Соединенных Провинций серьезно подрывало возможность провинций проводить согласованную политику в этой сфере{407}. Оверэйссел также одобрил петиции синодов. Но Голландия отвергла призыв Фрисландии к «гармонии и единству, которые должны совместно установить Соединенные Провинции». Государственной Церкви было отказано во многом из того, что она хотела. Голландия согласилась, впрочем, подтвердить акты Национального Синода 1618-19 гг. в качестве единой основы государственной Церкви во всех Соединенных Провинциях, ослабив опасения, что в стране могут произойти попытки обесценить завоевания контрремонстрантов 1618-19 гг., и постановила, что пользовавшимся веротерпимостью Церквям — лютеранам, анабаптистам и ремонстрантам — «в будущем не дозволено появляться в любых других местах, за исключением тех, где они уже существуют», это подразумевало, что изгнание этих вероучений из многих городов и значительной части сельской местности{408}отныне становилось согласованной политикой Союза.

Третьей главной заботой Большой ассамблеи была организация и командная структура армии. Ни одна провинция не хотела ослабления принципа общей армии и системы обороны. Но провинции не могли придти к единому мнению относительно того, как Генералитет без штатгальтера должен управлять армией и назначать и продвигать по службе армейских офицеров{409}. Несколько провинций, особенно Гелдерланд, который поставлял большую долю армейских офицеров нидерландского происхождения, пытались уменьшить степень влияния Голландии, переложив ответственность за назначение и продвижение по службе на Генеральные Штаты, в которых Голландии принадлежал только один голос из семи. Но Голландия, при поддержке Зеландии, предложила менее громоздкий метод, настаивая на том, чтобы продвижением офицеров по службе занимался Raad van State, где Голландия обладала двумя голосами из восьми. В конечном счете, был найден компромисс, заключавшийся в том, что назначение на армейские должности должно производиться совместно Генеральными Штатами и Raad van State.

Подход Голландии к проблемам, связанным с армией, вызвал яростный шквал критики со стороны некоторых дворян и военнослужащих во внутренних провинциях, которые сочли, что он имеет ярко выраженный политический оттенок. Ван дер Капеллен жаловался, что голландские регенты не только не имеют опыта и знаний, необходимых для правильной оценки кандидатов на продвижение по службе, но и заботятся не столько о военной эффективности, сколько о продвижении своих родственников и друзей и превратят армию в сеть политического патронажа, «обращая мало внимания на заслуги»{410}. Изменение в структуре власти в 1650-51 гг. действительно повлекло за собой далеко идущие последствия для связей между армией и обществом. Голландия, радикально сократив размер армии, теперь попыталась политически ее подчинить и уменьшить ее статус. Кроме установления контроля над системой назначений и продвижения по службе, голландские регенты стремились нейтрализовать прооранжистские настроения в армии, — в частности, помешать назначению Фридриха-Виллема на должность «исполняющего обязанности капитан-генерала» или получению им какого-либо влияния в рядах армии. Никто не забыл, что в 1650 г. именно он командовал войсками, направленными против Амстердама. Добившись назначения Волферта ван Бредероде главнокомандующим с титулом фельдмаршала, Голландия гарантировала, что ни одна личность, которая могла бы представлять угрозу в политическом отношении, не возглавит армию и не двинет войска против гражданских властей. Большая ассамблея еще больше понизила статус военных, постановив, что в гарнизонных городах ключи от города и ответственность за открытие городских ворот на рассвете и в сумерках должны быть переданы от военных губернаторов бургомистрам{411}. Аналогичным образом, юрисдикция армейского командования над солдатами, обвиненными в совершении правонарушений, была уменьшена до предельного минимума — случаев дезертирства и неповиновения, тогда как все дела, связанные с нападениями, грабежами, изнасилованиями и убийствами, в которых были замешаны солдаты, передавались гражданским властям{412}.

Большая ассамблея также обсудила вопрос представительства в Генеральных Штатах и в коллегиях Генералитета. С самых первых дней существования Союза количество провинций, имевших право голоса, оставалось неизменно равным семи. Но должны ли быть постоянно исключены из их числа другие области, особенно Статс-Брабанте и Дренте, а если да, то на каком правовом основании? С 1648 г. города Статс-Брабанта, во главе с Хертогенбосом и Бредой, вербовали сторонников в провинциальных ассамблеях с целью разрешения получить право голоса в Генералитете. Для этой провинции на кону стояло многое, так как представительство в Генеральных Штатах должно было принести с собой не только повышение статуса, но и политическое влияние и то же самое право на самоуправление и налогообложение, которым обладали существующие семь провинций.

На своем собрании в Тилбуге в январе 1651 г. делегация городов Статс-Брабанта договорилась, что если им не удастся добиться признания в качестве провинции с полным правом голоса, то, во всяком случае, было бы выгодно получить «хотя бы свободу самоуправления и самостоятельного сбора налогов», как Дренте{413}. Дренте также отправила делегации к разным провинциальным ассамблеям, прося предоставить ей полное право голоса.

На Большой ассамблее обе области имели широкую поддержку. Делегация Дренте в Леувардене в апреле 1651 г. встретила благожелательный прием, а фризская делегация в Гааге получила инструкции оказать Дренте полную поддержку{414}. Статс-Брабант получил также положительный ответ от Фрисландии, Гронингена, Зеландии и Гелдерланда. Собственно говоря, только Голландия решительно отвергла прошения обеих провинций. Брабантцы не жалели усилий, чтобы преодолеть сопротивление голландцев, сочиняли целые трактаты, пускали в ход всевозможные юридические, политические, фискальные и исторические аргументы. Среди прочего, они отмечали, что контроль за налогообложением со стороны Генералитета нарушал древние привилегии Брабанта, вступал в прямое противоречие с принципами Утрехтской унии, и, в конечном счете, мог настроить местное население «против государства»{415}.

Тот факт, что лишь одна Голландия сопротивлялась прошению СтатсБрабанта, показывает, что каковы бы ни были наружные аргументы, исключение этой области из числа провинций, обладавших правом голоса, не было связано с религиозными соображениями. Городские советы Хертогенбоса, Бреды, Берген-оп-Зома и Граве состояли исключительно из приверженцев Реформатской Церкви, как никто горевших желанием дать бой католицизму. В Соединенных Провинциях каждая провинция обязывалась поддерживать Нидерландскую Реформатскую Церковь на основе национального синода в Дордрехте, и официально запретить католицизм, и не существовало никакой вероятности, что какая-либо из провинций будет придерживаться в этом отношении собственного образа действий. Можно поставить под сомнение утверждение, что требование о наделении провинции полноправным статусом усилило бы реформатскую веру в Статс-Брабанте. Но политическая элита провинции никоим образом не могла придерживаться нереформатских воззрений. Голландия пыталась создать впечатление, что основой для сопротивления принятию Статс-Брабанта в число полноправных провинций является брабантский католицизм, но действительной причиной отказа Голландии дать Статс-Брабанту (и Дренте) представительство в Генеральных Штатах было ее нежелание увеличивать общее число голосов в Генералитете, что привело бы, в некоторой степени, к ослаблению голландского доминирования{416}.

Дополнительный мотив в отношении Статс-Брабанта заключался в промышленном потенциале Тилбурга и Хелмонда. Пока Статс-Брабант оставался подчинен Генералитету, Голландия могла манипулировать делами этих городов — центров текстильной промышленности — в интересах Лейдена и Харлема. Если, однако, северный Брабант стал бы полноправной провинцией, он вскоре мог бы конкурировать с Голландией в сфере производства текстиля, причем благодаря гораздо более низким зарплатам занятых в этой отрасли рабочих преимущества находились на его стороне.

Во время работы Большой ассамблеи несколько провинций впали в хроническую внутреннюю нестабильность. Разногласия среди «четвертей» Гелдерланда усилились. В Гронингене возник глубокий раскол между городом и Оммеландами из-за провинциального Hof'а или Hooftmannenkamer'а{417}, с одной стороны, и среди оммеландских йонкеров, с другой стороны, где одна группировка сопротивлялась Виллему-Фредерику, а другую возглавлял Осебранд Ян Ренгерс, сеньор Слохтерена, богатейший дворянин «четверти» Фивелинго и «правая рука» штатгальтера{418}. Зеландия также стала жертвой внутренних распрей. Большая часть провинции была охвачена беспорядками, включая Зирикзее и особенно Толен, который находился в состоянии постоянного брожения. Штаты несколько раз вмешивались, чтобы успокоить население и цеха. В Мидделбурге в эти месяцы население, встревоженное последствиями экономического упадка Зеландии и подстрекаемое несколькими группами элиты — в том числе городскими проповедниками, которые находились тогда заодно с бургомистрами, — поднялось против правящей фракции. В июне 1651 г. в ходе восстания, в котором приняло участие несколько тысяч человек, бургомистр Хендрик Тиболт, бывший главным союзником Вильгельма II в Зеландии, был свергнут, и контроль над vroedschap'ом Мидделбурга временно перешел к братьям Вет, лидерам проголландской группировки. Пришедший в восторг от этого Ян де Витт объявил переворот в Мидделбурге «несомненным чудом и делом руки Господа»{419}. Имевшие право голоса города Зеландии отныне раскололись на три против трех: Флюшинг, Вер и Гус в целом оставались верны оранжистской партии, тогда как Мидделбург, Зирикзее и (хотя и не столь решительно) Толен склонялись на другую сторону{420}.

Полная неустойчивость малых провинций подчеркивала значение Большой ассамблеи как символа единства Соединенных Провинций. Собрание должно было любой ценой придти к согласию относительно того, как, при новых обстоятельствах, должен функционировать Генералитет и армия. Было очевидным, что малые провинции сами по себе были слабыми и нестабильными. Поэтому целостность и стабильность Голландии были теперь в большей степени, чем когда-либо, тем фундаментом, на котором покоилось всё остальное — становым хребтом Республики и ее торговли, судоходства, колоний, международного положения и военного и военно-морского могущества. Для регентов, заседавших в охваченных межфракционными спорами Штатах Зеландии, или дворян в Гронингене или Гелдерланде, безуспешно пытавшихся придти к компромиссу, Большая ассамблея представляла не более чем далекую федеративную концепцию, тогда как Союз под главенством Голландии воплощал единственную реалистичную надежду на внутреннюю устойчивость и военную безопасность. Таким образом, Большая ассамблея закончила свою деятельность в обстановке достаточно искренней демонстрации гармонии и горячих призывов к единству. Амстердам, до самого окончания ее работы, был полон решимости добиться компенсации за использование против него армии летом 1650 г., а Фрисландия продолжала упорно оправдывать Виллема-Фредерика, остававшегося главным обвиняемым с точки зрения властей Амстердама. В Штатах Голландии первоначально один лишь Лейден призывал к амнистии{421}. Но наиболее прозорливые представители правящей голландской верхушки видели, что их провинция больше выиграет от согласия на амнистию, чем от возбуждения судебного процесса против Виллема-Фредерика, ван дер Капеллена и других глав переворота 1650 г. Способный молодой регент Ян де Витт, только начавший свою политическую карьеру, став в декабре 1650 г. пенсионарием Дордрехта, особенно активно убеждал Штаты Голландии (в том числе, своего собственного отца, который все еще испытывал на этот счет сомнения) в преимуществах предлагаемой амнистии{422}. Эта мера позволила Большой ассамблее завершиться в обстановке почти всеобщей эйфории.

Чтобы отметить ее окончание, Штаты Зеландии выпустили любопытную памятную медаль, рисунок и надпись на которой были сочинены поэтом-пенсионарием провинции, де Бруном. На медали была изображена прочная скала с подвешенным к ней гербовым щитом Семи Провинций, на которой стояла благодарная женская фигура, поднимавшая над собой фригийский колпак (символ свободы) под солнцем процветания{423}.

ПЕРВАЯ АНГЛО-ГОЛЛАНДСКАЯ ВОЙНА (1652-54 гг.) И КРИЗИС «УСТРАНЕНИЯ» (1654 г.)

Главным последствием реструктуризации системы нидерландской заморской торговли в конце 1640-х гг. по окончании Тридцатилетней войны (смотри стр. 610-11 выше), были кардинальные изменения в отношениях между Республикой и Англией{424}. На протяжении предыдущего периода, третьей фазы нидерландской мировой торговой гегемонии (1621-47 гг.), сравнительная слабость нидерландской торговли с Пиренейским полуостровом, Средиземноморьем и Ближним Востоком сделала возможным фундаментальное разделение труда между двумя морскими народами, которое устранило большинство источников трений между ними. После 1621 г. Англия все больше и больше вытеснялась со своих традиционных рынков на Балтике, в Германии, России и Скандинавии, а нидерландцы шли от успеха к успеху. Но это не вызывало каких-либо осложнений, так как Англия компенсировала свои утраты новым доминированием, особенно после 1630 г., в морской торговле с южной Европой и Левантом. Падение объема английской торговли с севером происходило параллельно с сокращением объема нидерландской торговли с югом. То же самое разделение труда столь же прекрасно проявилось в реэкспорте товаров из Ост-Индии. Нидерландцы господствовали на рынке перца и специй в северной Европе, тогда как англичане продавали свои привозные товары на юге, фактически без всякой конкуренции.

Но это удобное для обеих держав сосуществование было чревато неизбежным риском. Соединенные Провинции были в то время гораздо более сильной торговой державой, чем Англия, с более развитым судоходством, более низкими ставками фрахта, лучшей финансовой системой, более низкими процентными ставками и, в целом, более широким диапазоном и высоким качеством мануфактурной промышленности. Как понимали некоторые наблюдатели в 1640-х гг., английская гегемония в южноевропейской торговле, особенно в Испании, Португалии и Италии, была основана в значительной степени на испанском эмбарго и последствиях морских рейдов фламандских и испанских каперов против нидерландского судоходства. Стоило устранить эти политические подпорки, и вся конструкция была обречена рухнуть.

Это вытеснение нидерландцами англичан с доминирующих позиций в морской торговле на юге произошло в конце 1640-х гг. и с поразительной быстротой{425}. Его воздействие было очевидно повсюду, от Португалии до Алеппо, но наиболее заметно проявилось в случае с Испанией и торговлей продукцией испанских колоний в Америке. Наглядным примером является экспорт испанской шерсти. «Тогда как раньше мы привозили на родину 4 000 или 5 000 тюков шерстяных тканей, а голландцы — едва лишь 1 000, — жаловался в 1650 г. один англичанин, — которые они затем перегружали на корабли других стран, так как их собственные находились под запретом, теперь они вывозят от 5 000 до 6 000, а мы, самое большее, привозим 1 200 или 1 500 тюков в год»{426}. В то же самое время цены на английский текстиль в Испании, благодаря продажам которого англичане выручали достаточные средства для закупки испанской шерсти и американских красителей, упали, так как английскую мануфактуру заменила нидерландская. От перемен к худшему такого масштаба и в столь короткий срок сильно пострадало благосостояние Лондона, английское судоходство и английская ткацкая промышленность, и они неизбежно должны были вызвать жесткую ответную реакцию. Поскольку товары из Испании, Италии и Леванта, и даже Канарские вина (пользовавшиеся большим спросом в Англии) теперь было дешевле поставлять в Нидерланды, чем в Англию, то в конце 1640-х гг. в одночасье хлынул огромный поток из Голландии в Англию, где до 1647 г. не было и следа такой торговли.

К 1651 г. экономический упадок в Англии и недовольство британских купцов, шкиперов и суконщиков подвергли серьезному испытанию англо-голландские отношения. Первоначально парламентский режим в Лондоне пытался исправить ситуацию политическими мерами. Если нидерландцы признают политическое подчинение Англии, то необходимость в конфронтации отпадет сама собой. Было предложено заключить политический союз между Англией и Соединенными Провинциями — предложение такого рода парламент недавно силой навязал Шотландии. Делегация Парламента прибыла в Гаагу в марте 1651 г., где как раз в это время заседала Большая ассамблея, и потребовала «более строгого и тесного союза и единства» между двумя странами. Нидерландские участники переговоров не дали никакого ответа на политическое требование, но попытались найти способ «разрядки» обострившихся трений, омрачавших англо-голландские отношения. Англичане, со своей стороны, дали понять, что если голландцы не согласятся с политическим подчинением, тогда на них будет оказан нажим другого рода.

Ждать его пришлось недолго. В августе 1651 г., месяце закрытия Большой ассамблеи, Парламент принял Навигационный Акт. Он преследовал специфическую цель и был вызван конкретной ситуацией. Он должен был остановить ввоз колониальной продукции и рыбы в Англию на нидерландских кораблях и пресечь импорт итальянского шелка-сырца, турецкого мохера, испанских товаров, изюма с острова Закинф, неаполитанского оливкового масла и Канарских вин из голландских гаваней в Англию. Он запрещал все перевозки южноевропейской продукции в английские порты на нидерландских судах и объявил вне закона недавно процветавшую голландскую торговлю с английскими колониями на островах Карибского моря.

Навигационный Акт вызвал негодование у купцов и всех, кто был занят в торговом судоходстве в Соединенных Провинциях. Но одно только это обстоятельство не могло привести к первой англо-голландской войне{427}. Ибо хотя Навигационный Акт и был серьезным ударом по нидерландцам, он не представлял собой фундаментальной угрозы для их торговли. В качестве рынка сбыта Англия имела для нидерландцев намного меньшее значение, чем Франция, Испания или Балтика. Войну сделало неизбежной (поощряемое Навигационным Актом) растущее препятствование голландскому судоходству в открытом море со стороны английского военно-морского флота и каперов. Эта кампания устрашения была ответом Англии на убытки, которые она понесла по вине нидерландцев с конца 1640-х гг., и она неуклонно росла: в 1651 г. не менее 140 нидерландских купеческих судов были захвачены англичанами в открытом море, Ла-Манше, Атлантике, Ирландском и Карибском морях{428}. Их привели в английские порты по обвинению в нарушении Навигационного Акта, торговле с роялистами на островах Карибского моря, перевозке военного снаряжения в Ирландию и Шотландию, и под иными, аналогичными предлогами. Несмотря на неоднократные протесты Генеральных Штатов, Парламент не выражал никакого намерения остановить нападения на голландские корабли, скорее наоборот. В одном только январе 1652 г. были захвачены и приведены в английские порты еще 30 голландских кораблей. Это сделало первую англо-голландскую войну неотвратимой. Либо Республика была в состоянии пресечь такой подрыв ее судоходства, либо нет — в последнем случае нидерландской мировой торговой гегемонии наступил бы конец.

Несмотря на то, что нидерландцы, привыкшие к триумфам на море в войне против Испании, первоначально были уверены в успехе, почти все стратегические преимущества находились на стороне Англии. В 1649-51 гг. Парламент значительно увеличил и улучшил английский военно-морской флот, чтобы отразить роялистскую угрозу на море. Напротив, в то же самое время нидерландский флот быстро сокращался, адмиралтейские коллегии продали многие из своих кораблей, в том числе флагман Тромпа «Эмилию» (600 тонн водоизмещения; 57 пушек), после заключения мира с Испанией{429}. В начале новой войны в их распоряжении находились только 79 кораблей, большинство из которых были старыми и плохо отремонтированными. Ситуация была тем более удручающей, что английский военно-морской флот имел не менее чем 14 кораблей 1-го ранга {линейные корабли в английском флоте делились на ранги в зависимости от количества орудий на борту. — Прим.ред.), которые по своей боевой мощи были равны или превосходили большинство тяжеловооруженных кораблей нидерландского флота. Более того, английских кораблей 1-го ранга не только было больше, но они были оснащены более тяжелыми пушками. Кроме этого, крейсируя с наветренной стороны от Соединенных Провинций, вдоль линий нидерландских морских коммуникаций, и благодаря тому, что господствующие ветра большую часть года дули с запада на восток, англичанам было намного удобнее наносить удары по коммерции и судоходству своих противников, чем наоборот. Наконец, нидерландцы со своим огромным флотом грузовых и рыболовецких судов и необходимостью обезопасить Зундский пролив — имевший для них более жизненно важное значение, чем для англичан — были вынуждены рассредоточить свои силы в большей степени, чем их противник.

Нидерландским адмиралам, особенно Тромпу и де Рюйтеру, было не занимать смелости и решительности, но они не могли дать достойного ответа на превосходство англичан в боевой мощи и концентрации сил. Каждый раз, когда два мощных флота вступали в сражение в Северном море и Ла-Манше, нидерландские корабли получали пробоины, лишались мачт и такелажа и шли ко дну быстрее, чем их враги. Большое количество погибших и искалеченных моряков привело к неуклонному падению морального духа в портах Голландии и Зеландии. Самые тяжелые потери произошли в течение 1653 г. Вернувшись «сильно поврежденные и разбитые» из битвы у Портланд-Билля, потеряв 12 кораблей в феврале, нидерландцы были разбиты у Харвича в июне и у Схевенингена в августе. В этом последнем, сокрушительном поражении, они потеряли адмирала-главнокомандующего, Тромпа, 11 военных кораблей и 4 000 человек.

Война и потеря сотен торговых судов нанесли катастрофический ущерб Республике. Бургомистры Амстердама впоследствии подсчитали, что за время войны голландцы потеряли, в общей сложности, 1 200 торговых и рыболовецких судов — тяжелейший удар для коммерции. Ловля сельди и ее доставка были парализованы. Значительная часть нидерландской заморской торговли оказалась приостановлена на неопределенный срок. Более того, оказавшись не в состоянии прислать подкрепление в то, что осталось от Нидерландской Бразилии, Генеральным Штатам и Вест-Индской компании пришлось проглотить унижение, видя, как их некогда процветавшую колонию полностью отвоевали португальцы.

И материальные потери, и финансовые издержки войны были колоссальными. Но Голландия не могла допустить поражения, так как оно привело бы к утрате ее господствующего положения в «высокостоимостной торговле», основе процветания и величия Республики. Так или иначе, войну необходимо было довести до приемлемого, если не до успешного завершения, которое позволило бы полностью обезопасить нидерландское судоходство. Были разработаны планы по фундаментальной реорганизации военно-морских сил и постройке совершенно нового военного флота{430}. Генеральные Штаты приказали построить 30 новых военных кораблей в феврале 1653 г. и еще 30 — в декабре того же года. Но в то же время просьбы адмиралов о пополнении состава флота большими и тяжеловооруженными кораблями игнорировались, ни одно из новых судов не было большим, чем флагман покойного Тромпа, «Бредероде» (водоизмещение 600 тонн; 54 пушки). Регенты предпочитали придерживаться стратегии рассредоточения боевой мощи с целью максимальной защиты морских путей и торговли. В январе 1654 г. Генеральные Штаты объявили 60 новых кораблей собственностью Генералитета, запретив адмиралтейским коллегиям продавать их после войны, как они продали много своих судов после 1609 и 1648 гг.

Но пока война была в самом разгаре, большинство новых кораблей еще не было готово. Кроме того, из-за тяжелых потерь становилось все сложнее находить людей, готовых рисковать жизнью под огнем английских пушек, несмотря на обилие оставшихся из-за войны безработными моряков. Нидерландские адмиралтейские коллегии, в отличие от английской морской администрации, не разрешали вербовать моряков насильственным путем, так как это считалось несовместимым со «свободой», которая была провозглашена краеугольным камнем Республики. Поэтому у Штатов не было другого выбора, кроме повышения жалования морякам до неслыханного размера и увеличения компенсаций за увечья, полученные в боевых действиях — мера, официально применявшаяся с 1645 г. Согласно расширенному списку, опубликованному в сентябре 1653 г., за потерю левой руки во время морского сражения полагалась компенсация в 266 гульденов (что примерно равнялось четырехлетней зарплате ремесленника), за потерю правой — 333 гульдена, 1 066 гульденов (от трех до четырех годовых заработков) — за потерю обеих рук или обоих глаз, и половину этой суммы за потерю обеих ног, на том основании, что человек без обеих ног все же более способен заработать себе на жизнь, чем лишившийся рук или глаз{431}. Эти компенсационные выплаты позднее были снова увеличены, и в 1664 г., накануне второй англо-голландской войны, те, кто потерял обе руки или оба глаза, получали 1 500 гульденов.

Поражения и растущее уныние ударили рикошетом по правительству регентов, вызвав мощную волну народного негодования и антирегентских оранжистских настроений. Это народное недовольство энергично разжигали реформатские проповедники. Якоб Стермонд в марте 1652 г. произнес в Гааге проповедь, в которой подверг регентов открытой критике, что привело к его немедленному увольнению с кафедры, хотя впоследствии эта мера была отменена после того, как он пообещал в будущем не касаться политики в своих проповедях. Поддержка оранжистов росла с каждым месяцем. В июле 1652 г. фризский штатгальтер заверял, что не только в этой провинции, но и «en beaucoup de villes d'Hollande on commence a changer de langage: ils voyent qu'ils ne peuvent estre sans chef» («во многих городах Голландии начинает меняться настроение: они видят, что не могут обойтись без главы» (фр.)){432}. Делфтский проповедник Йохан Гоэталс, пламенный оранжист, сообщал Виллему-Фредерику (также в июле), что, как обнаружил он к большой своей радости на недавнем собрании южноголландского синода, «почти все братья испытывают горячую любовь к Оранско-Нассауской династии и особе Вашего превосходительства в частности»{433}. Он добавил, что Йохан Теллинк (политический активист, и вместе с тем глава Дальнейшей Реформации) настраивал народное мнение в Зеландии против регентов, комментируя, что «когда дело созреет здесь, то на поддержку оранжистского дела в других провинциях и Генеральных Штатах устремится больше добрых друзей и надежных людей»{434}. Гоэталс признавался, что не ожидал такой быстрой перемены народного настроения в Голландии и Зеландии «в столь короткий срок».

Так как Теллинк, Гоэталс, Стермонд и их единомышленники не могли открыто обвинять регентов с кафедр, они предпочитали нападать на правительство посредством анонимных печатных памфлетов, «предназначенных для того, чтобы простой народ прозрел, ради спасения страны», и поощрить «благочестивых регентов», то есть регентов, расположенных к ортодоксальному кальвинизму, Дальнейшей Реформации и Оранской династии{435}. Но в Голландии такой метод пропаганды столкнулся с препятствиями, поскольку большинство печатников опасалось издавать такие памфлеты, вынудив Гоэталса спросить Виллема-Фредерика, может ли он устроить так, чтобы политические трактаты, написанные им самим и другими оранжистскими активистами, печатались и распространялись из Фрисландии{436}.

Виллем-Фредерик стремился разжечь народный гнев против регентов, но так, чтобы не вызвать подозрений, что он собирается узурпировать законное положение и наследие малолетнего Вильгельма III. Он написал Штатам Зеландии и Гронингена, заверяя их, что желает только стать генерал-лейтенантом армии и исполняющим обязанности адмирала военно-морского флота, и никоим образом не собирается посягать на положение юного принца{437}. Он уверял зеландцев, что Оранско-Нассауская династия избавит Соединенные Провинции от «глубочайшего и постыдного рабства» и выведет к вершине «самой славной, основанной на законе, свободы».

К концу лета агитация в пользу Оранской династии, направляемая Теллинком, глубоко встревожила партийный блок Штатов в Мидделбурге, где vroedschap, во главе с Адрианом Ветом, под оказанным на него давлением предложил объявить Вильгельма III штатгальтером, а Виллема-Фредерика — лейтенантом штатгальтера Зеландии. Сильно обеспокоенные этим поворотом событий, Штаты Голландии отправили в Зеландию свою делегацию, в состав которой входили Ян де Витт и Ян Хюйдекопер, глава республиканской фракции в Амстердаме. Их приезд вызвал гневные демонстрации протеста во Флюшинге и Вере, так же как и в Мидделбурге, в которых принимали участие многие оставшиеся без работы матросы и рыбаки, и жёны моряков-калек{438}. Сложилась угрожающая ситуация, в которой 27-летний де Витт проявил больше хладнокровия и присутствия духа, чем его старшие коллеги. Проголландская партия в Мидделбурге настаивала на том, что они не собираются отказываться от защиты принципа «свободы», но что, в данное время, народ настолько разгневан, что у них нет другого выбора, кроме как следовать по течению. В результате Зеландия проголосовала за назначение Вильгельма III и Виллема-Фредерика в Генеральные Штаты, при условии — предусмотрительная оговорка! — что другие провинции (имея в виду Голландию) будут придерживаться такого же мнения. Голландия убедила Штаты Зеландии как следует обдумать этот вопрос, и, на этот раз, приняла меры предосторожности, чтобы помешать лицам, «не являющимся членами правительства», вмешаться в их размышления.

В борьбе с оранжистским движением де Витт и его коллеги отстаивали идеологию своей партии «Штатов» с удвоенным пылом. К концу 1652 г. де Витт сменил на посту исполняющего обязанности пенсионария Голландии Адриана Паува; Паув, в свою очередь, сменил на этой должности в предыдущем году Катса, и все еще оставался символом голландского вызова штатгальтерам, но он уже был пожилым и больным человеком. Как Гроций и Грасвинкель, де Витт решил поддержать принцип суверенитета каждой провинции, и в мае 1652 г. он сделал выговор нидерландским послам в Англии за то, что они позволили Парламенту обращаться к Соединенным Провинциям как «республике», вместо множественного числа «Respubliсае Foederatae»{439}. Он также настаивал на праве Штатов осуществлять надзор за государственной Церковью, и подчеркивал, что если этот контроль сосредоточится в руках одного человека, «выдающегося главы», то не может быть никакого ответственного осуществления власти через представителей и ассамблеи и никаких средств исправить злоупотребления, за исключением опасных народных волнений. Для де Витта сущность того, что он позже назовет «Истинной свободой», то есть республиканского правительства, заключалась в разделе властных полномочий среди тех, кто подходил для этой задачи по своему происхождению, образованию и опыту, распределении влияния и совещательной форме правления, и поисках компромисса, который стал бы наиболее эффективным механизмом для пресечения злоупотреблений властью и дурного управления{440}.

Оранжистское движение 1652-53 гг. в Соединенных Провинциях было вызвано давлением войны с Англией, но и сдерживалось им же. Штаты Гелдерланда на своем собрании в сентябре 1652 г. раскололись: Неймеген поддерживал Голландию, Арнем все никак не определился, а Зютфен был на стороне оранжистов{441}. Но даже непреклонно оранжистский raad Зютфена, горевший желанием назначить Вильгельма III штатгальтером, а Виллема-Фредерика — лейтенантом штатгальтера, стремился не ввергать Союз посреди войны в опасную смуту, призывая к осторожности и использованию всех видов возможных аргументов, чтобы убедить провинции, которые не были согласны с ним (то есть Голландию), изменить свое мнение{442}. Штаты Гронингена, как и следовало ожидать, присоединились к Фрисландии в агитации на Генеральных Штатах за назначение Вильгельма III и Виллема-Фредерика капитан-генералом и лейтенант-генералом Союза{443}. Но целых три провинции — Утрехт и Оверэйссел, а также Гелдерланд — были слишком разобщены, чтобы занять четкую позицию.

Весной 1653 г. к уже существующей запутанной ситуации добавился еще один неожиданный поворот. Услышав о разгроме нидерландцев при Портланд-Билле, Карл И, претендент на английский, шотландский и ирландский престолы, живший в изгнании в Париже, написал находившемуся в столице Франции нидерландскому послу, что испытывает «глубокую скорбь», и предложил, «если Штаты Голландии выделят мне несколько кораблей… я лично готов сражаться на их стороне, вместе с их флотами, и либо по милости Божьей одержать верх с ними, либо погибнуть в попытке сделать это»{444}. Перспектива заключения такого союза глубоко встревожила Парламент в Англии, поскольку существовали опасения, что в этом случае значительная часть английского флота перейдет на сторону претендента. Оранжисты, естественно, стремились к союзу с Карлом II. Но де Витт и правящая верхушка Штатов Голландии отвергли предложенную помощь, посчитав, что она неизбежно придаст еще более ожесточенный и затяжной характер войне, из которой они хотели бы выпутаться при первой возможности{445}. Тем более они не желали допустить, чтобы сотрудничество между английскими роялистами и нидерландцами усилило партию оранжистов.

Самым опасным периодом для партии голландских Штатов было лето 1653 г., когда Республика потерпела на море тяжелейшие поражения. В Дордрехте, Гааге, Роттердаме, Алкмаре, Хорне, Медемблике и — особенно масштабные — в Энкхёйзене вспыхнули бунты, во время которых взбешенная толпа, враждебно настроенная как против католиков, так и против регентов, на несколько дней захватила в свои руки власть над городом. Народные волнения произошли также в Зеландии, в Мидделбурге, в Зирикзее и в Берген-оп-Зоме. Не менее тревожным для голландских Gecommitteerde Raden и де Витта — который в июле полностью вступил в должность пенсионария — было распространение оранжистской агитации на самом военно-морском флоте. Это не только увеличило риск мятежа и неподчинения, но и препятствовало сотрудничеству между адмиралами, так как Тромп и Ян Эвертсен придерживались оранжистских симпатий, а де Рюйтер и Витте де Витт были тесно связаны с партией Штатов. После смерти Тромпа Штаты Голландии старательно пытались найти ему замену на посту главнокомандующего, причем потенциальный кандидат должен был быть надежным в политическом отношении, но, в то же самое время, обладать более высоким статусом, чем остальные адмиралы, и способностью объединить военно-морской флот{446}. Война с Англией была, возможно, самым опасным морским конфликтом, в котором когда-либо участвовала Республика, но обстановка на внутриполитической сцене была настолько напряженной, что правящей элите Соединенных Провинций представлялось более важным назначить главой флота человека, обладавшего правильными политическими и социальными убеждениями, чем того, кто имел практический морской опыт. И действительно, понадобилось немало времени, прежде чем де Витт убедил Обдама, главенствующего дворянина партии-фракции голландских Штатов, и способного, но полностью лишенного опыта участия в морских кампаниях человека, возглавить флот одной из двух великих морских держав той эпохи.

Пойманная в ловушку между англичанами снаружи и оранжистами изнутри, «Истинная свобода» республиканцев была спасена благодаря единству Голландии, отсутствию единства малых провинций и уязвимости Англии к встречному давлению на море. Прижатые к стене, голландские регенты сплотили ряды. Даже Лейден, хотя и бывший оранжистским городом, не желал уступать перед народным давлением, которому уже подчинилась Зеландия, или ослаблять единство Голландии в такой критический момент{447}. Голландия оставалась устойчивой, тогда как другие провинции (в том числе Гронинген, где имелся свой штатгальтер) всё больше погружались в смуту. Во время пребывания в Гронингене де Витт поинтересовался у своих оппонентов, где же то единство, которое, по их мнению, должно было наступить после назначения «высшего главы»?

Англия выиграла битвы в Северном море, но не могла выиграть войну из-за воздействия голландской стратегии и контрнаступления в других регионах. Тогда как нидерландцы занимались оснасткой флота метрополии, англичане не могли рассредоточить свои силы, чтобы сломить нидерландское господство на морских путях вдали от вод северной Европы. В результате английские судоходство и торговля были парализованы даже в большей степени, чем нидерландские. В конечном итоге, продолжать дальше войну стало невозможно. Заключив союз с Данией и держа свою эскадру в Зундском проливе, нидерландцы полностью прервали английскую торговлю с Балтикой. В течение 1653 г. ни один английский корабль не прошел через Зунд. В Средиземноморье нидерландцы добились аналогичных успехов. Поймав в ловушку в Ливорно (в итальянской области Тоскана. — Прим. ред.) возвращавшийся на родину из Леванта английский флот, адмирал ван Гален разгромил другой флот, отправленный ему на помощь, в Ливорно в марте 1653 г. После этого англичане уступили нидерландцам Средиземноморье на всю оставшуюся часть войны{448}. В Ост-Индии ОИК быстро установила господство на море от Персидского залива до Южно-Китайского моря. Более того, даже в Северном море к лету 1653 г. нидерландские каперы начали захватывать английские торговые суда так же быстро, как английские корсары ранее захватывали нидерландские корабли.

К ноябрю 1653 г. Кромвель и Парламент сочли, что с них довольно, и начали зондаж условий заключения мира, так и не получив в результате войны ожидаемых крупных преимуществ{449}. Пока мирные переговоры тянулись месяц за месяцем, английским властям пришлось оставить все мысли о материальных выгодах. К весне 1654 г. единственное оставшееся требование заключалось в том, что Республика не должна никогда в будущем назначать принца Оранского или любого другого представителя Оранской династии на «высшую должность» государства — штатгальтера или капитан-генерала. Когда это пожелание стало известно в Республике, поднялся сильный ропот. Оранжисты утверждали (вероятно, справедливо), что это требование исходило от де Витта, а не Кромвеля, или, как минимум, оно было результатом тайного сговора между ними. Разразился шквал жестких обвинений.

Видя, что малые провинции никогда не примут такого условия, де Витт снял его с повестки дня формальных переговоров. Таким образом, опубликованный текст мирного договора не содержал никакого намека на устранение Оранской династии. Но Генеральные Штаты не знали, что де Витт подписал секретное дополнение, обязывавшее одни только Штаты Голландии принять Акт Устранения в отношении их провинции, с оговоркой, что Парламент не ратифицирует мирный договор, пока Голландия не выполнит этого требования{450}. Из четырех уполномоченных представителей Генералитета в Англии один, зеландец, умер еще до того, как была достигнута эта договоренность, и не был никем заменен, тогда как из числа других двое были голландцами. Из них, Иероним ван Бевернингк из Гауды, один из самых способных людей в Штатах Голландии, действовал в тайном контакте с де Виттом, оставив своих коллег, особенно четвертого — фриза Йонгесталя — в неведении. Так и получилось, что Генеральные Штаты ратифицировали предполагаемый мирный договор 22 апреля 1654 г., не подозревая о секретном условии, которым была обусловлена его ратификация в Англии.

Голландская элита активно агитировала Штаты сплотиться в поддержку Устранения. Главными среди его сторонников, как утверждается, были де Витт, де Греф, Обдам и главнокомандующий армией Бредероде{451}. Амстердам, Дордрехт и Гауда оказали ему солидную поддержку, но большинство других городов первоначально колебались или выжидали. Когда дело дошло до первого голосования, только половина голландских городов поддержала де Витта, и не менее девяти городов — Лейден, Харлем, Делфт, Роттердам, Горкум, Алкмар, Хорн, Энкхёйзен и Эдам — проголосовали против{452}. В коллегии ridderschap'а шесть из десяти дворян (Обдам, Бредероде, Дёйвенворде, Вименум, ван дер Миле и Мероде) поддержали Устранение, а другие четверо (Беверверт, Нордвейк, Схаген и Вермонд) были против. Наблюдатели были удивлены позицией Вермонда, поскольку он был католиком и его семья никогда не поддерживала дружественных отношений с Оранско-Нассауской династией. Де Витт незамедлительно принялся «обрабатывать» большинство, в котором он нуждался, склонив на свою сторону Делфт, Роттердам и Горкум. Но остальные продолжали сопротивляться его совету, Лейден протестовал, что Акт Устранения нарушает принципы независимости Соединенных Провинций в целом и Голландии в частности. Харлем также сопротивлялся. Альберт Рёль, пенсионарий Харлема, хотя и был одним из шести «лувестейнских узников», заточенных в тюрьму Вильгельмом II в 1650 г., впоследствии «всегда проявлял себя весьма преданным Оранской династии и был одним из главных противников Акта Устранения»{453}. Но шесть городов, которые противились Устранению, не подали никакой апелляции Генералитету против большинства в Штатах Голландии. Хотя меньшинство в Голландии было согласно с точкой зрения Штатов Фрисландии, Гронингена и Зеландии, что Устранение нарушает условия Утрехтской Унии и общепринятые процедуры управления государством, они предпочли не вносить раскол в свою провинцию и не объединяться с другими провинциями против собственной{454}. Штаты Голландии приняли Акт Устранения 4 мая 1654 г.

Его принятие, как и следовало ожидать, вызвало взрыв возмущения в стране и государственной Церкви, направленный как против самого Акта, так и особенно против де Витта, Бевернингка и Обдама, но де Витт был не из тех людей, кого мог запугать народный гнев. Он спокойно стал убеждать остальные провинции принять сложившуюся ситуацию. Неделю спустя после принятия Акта Устранения он две недели беседовал с Виллемом-Фредериком в Гааге, но не смог успокоить возмущений последнего или развеять его подозрений, что всё это дело закулисно организовал сам де Витт{455}. Самая бурная реакция последовала от Делегированных Штатов Фрисландии, которые сочли себя глубоко оскорбленными Голландией. 18 мая Фрисландия выступила на Генеральных Штата с резким протестом, который де Витт назвал «неким наглым и выходящим за всякие рамки документом». В конце мая, на чрезвычайной сессии, Штаты Фрисландии, собравшись в полном составе, поддержали позицию своих Делегированных Штатов и призвали Генеральные Штаты отменить Акт Устранения и провести расследование поведения своих представителей в Англии{456}.

Негативная реакция против Акта Устранения среди большей части общества была сильной, но в провинциальных ассамблеях — сравнительно сдержанной. Только Фрисландия яростно сопротивлялась поведению Голландии{457}. Сила позиции де Витта — а она всегда совпадала с позицией Голландии — заключалась в том, что малые провинции были неспособны действовать согласованно из-за раздиравших их внутренних противоречий. Вследствие разногласий между «четвертями» Штаты Гелдерланда не сумели выработать декларацию в поддержку Фрисландии до самого конца июля{458}. Гронинген, парализованный двойным расколом в провинции, принял декларацию, осуждавшую Голландию, только в августе. Штаты Утрехта вообще не смогли дать единогласный ответ. Утрехтский ridderschap, традиционно оранжистский, осудил Акт как узурпацию полномочий «Генералитета и всех провинций вместе взятых, которые одни только наделены полномочиями заключать мир»{459}. Но новый утрехтский городской совет, придерживавшийся проголландской ориентации, решительно отмежевался от этого заявления.

Все эти расколы, однако, были детскими шалостями по сравнению с беспорядками, которые теперь сотрясали Оверэйссел. В Оверэйсселе были пять дростов — Салланда, Твенте, Волленхове, Эйсселмёйдена и Хаксбергена — и в сентябре 1653 г. смерть тогдашнего дроста Твенте повлекла за собой бурную распрю в Штатах из-за выбора его преемника, распрю, которая имела глубокие корни в прошлом. Главным кандидатом на наследование полномочий и приносящей большой доход должности был дворянин-оранжист Рутгер ван Хэрсолте, который уже был казначеем Салланда и дростом Лингена. Его поддержали Зволле и Кампен, но против его кандидатуры выступил Девентер, который в то время был связан с партией голландских Штатов. На собрании Штатов Оверэйссела в апреле 1654 г. две из трех «четвертей» поддержали Хэрсолте. Но Девентер упорно стоял на своем, и возник раскол, который привел к отъезду представителей Зволле и Кампена и дворян-сторонников Хэрсолте. Они устроили свое параллельное собрание в Зволле, несмотря на то, что в этом году была очередь Девентера принимать у себя Штаты{460}. Меньшинство, оставшееся в Девентере, включая ridderschap Твенте, объявило собрание в Зволле «незаконным» и издало указ, запрещавший жителям Зволле подчиняться их «незаконно» назначенному новому дросту.

Таким образом, получилось, что, кроме Фрисландии и Голландии, только Зеландия единодушно участвовала в конституционных дебатах между провинциями по поводу Акта Устранения. Как и фризы, зеландцы осудили Акт и сделку Голландии с Лондоном как нарушение Утрехтской унии и общепринятых процедур Республики. Но несмотря на это, критика Акта со стороны Зеландии была облачена в более мягкие выражения, сильно отличавшиеся от бурных протестов Фрисландии. Наблюдатели отмечали, что Зеландия была неискренна, осудила Голландию только pro forma (формально), чтобы успокоить народное возмущение в провинции{461}. Многие зеландские регенты, не говоря уже о населении и проповедниках, выражали сильное неодобрение тому, что сделала Голландия. Но судоходство Зеландии серьезно пострадало от войны и, в контексте 1654 г., лишь немногие зеландские регенты — или купцы — были готовы более энергично отстаивать интересы Оранской династии до такой степени, которая угрожала бы только что заключенному миру. Для полной убедительности, в этот момент пришло письмо от Кромвеля к Штатам Зеландии, освобождавшее де Витта от ответственности за принятие Акта Устранения и угрожавшее возобновлением войны в случае его отмены. Это письмо было сфабриковано оранжистами в качестве еще одного примера лицемерия де Витта, но оказалось в этом отношении неэффективным.

«Хорошо обоснованная резолюция» Зеландии была составлена Адрианом Ветом, которого ни в коем случае нельзя было отнести к числу сторонников оранжистов. Ее текст обвинял Голландию в нарушении статей 9 и 10 Утрехтской унии, запрещавшей любой отдельно взятой провинции вести сепаратные переговоры или вступать «в конфедерацию или союз» с иностранной державой{462}. Она также обвиняла голландцев в нарушении Частной Унии Голландии и Зеландии от 1575 г. и выражала глубокую благодарность Оранско-Нассауской династии.

Чтобы оправдать действия Голландии, де Витт написал пространный текст, который он зачитал вначале перед Штатами Голландии, а затем приказал от имени Штатов довести до сведения самых широких слоев общества. «Deduction» де Витта, которое содержало несколько важных статей и принципов, обсуждалось Штатами Голландии на почти пятичасовой сессии и было одобрено почти всей ассамблеей — одни только Лейден и Эдам выступили против его публикации. Энкхёйзен, ранее один из злейших противников де Витта, неожиданно впал в молчание, которое наблюдатели небезосновательно связывали с тем, что город накануне получил провинциальную субсидию на ловлю сельди. Согласно «Deduction» де Витта от июля 1654 г., Утрехтская уния была не более чем союзом семи «суверенных государств», каждое из которых имело право беспрепятственно, по своему усмотрению принимать собственные решения относительно штатгальтеров и одобрять, или не одобрять любого кандидата на должность капитан-генерала без учета мнений других провинций. Де Витт считал, что «истинные цели» противников Голландии, если подвергнуть их проверке на пробном камне «истинной свободы», явно заключались в том, чтобы нанести ущерб «нашей дорого выстраданной свободе». Обращаясь к опыту республик прошлого, особенно Флоренции под властью Медичи, де Витт настаивал на том, что «каждый должен осознать, что, по мнению всех здравомыслящих политических писателей, высшим положением в республике не могут быть наделены те, чьи предки занимали эти должности, без значительного риска для ее свободы»{463}. Наследственные принципы и принцип «верховного главы», доказывал он, разрушили Флорентийскую республику и были по самой своей сути угрозой для республик в целом.

Де Витт пережил подъем оранжистского движения 1652-53 гг., добился принятия Акта об Устранении и заключил мир с Англией, не сделав ни одной уступки английским морским и колониальным интересам. Этот эпизод был триумфом для де Витта и смысла существования и солидарности Голландии. Тем не менее, в обществе от него остался привкус горечи. Официальные торжества, состоявшиеся в конце мая в ознаменование мира с Англией, были довольно холодными по сравнению с празднествами, устроенными по случаю заключения мира с Испанией в 1648 г., с которыми их часто сопоставляли. Как и в более раннем случае, Лейден вообще отказался участвовать в торжествах{464}. Жители Роттердама, по сообщению одного англичанина, «зажгли бочки со смолой… но лишь нехотя, ибо большинство людей, понимающих, что к чему, было недовольно условиями мира»{465}. «Ни один гражданин, ни одно частное лицо не запускало петард и не выражало радости», как предполагалось, «но только те, кто зависел либо от магистратов, либо от адмиралтейства». В Дордрехте «один молодой человек… дерзко вывесил на улице цвета принца Оранского, и де Витт не посмел их сорвать». Только в Амстердаме празднества отмечали с большим энтузиазмом, и «тысячи людей вышли на улицы, чтобы услышать и увидеть зрелища, показываемые на Даме»{466}. Текст мирного договора был зачитан перед массой собравшихся людей «под звуки труб и пальбу больших пушек», после чего «по всему городу… запустили петарды и фейерверки, и трубачи также играли «Wilhelmus», к удивлению толпы, которая не в состоянии была понять, сделано ли это в соответствии с приказами vroedschap'а или в знак вызова ему». Но и в Амстердаме также отмечалось, что «при оглашении мира между Испанией и этим государством среди горожан было больше радости, чем теперь».

ПОЛИТИЧЕСКАЯ СИСТЕМА ДЕ ВИТТА В КОНЦЕ 1650-х гг.

В Дордрхете, Роттердаме и других голландских городах значительная часть простого населения отнеслась с неодобрением к Устранению и поведению своих регентов. В Энкхёйзене реформатскому проповеднику, пропустившему традиционную молитву за принца Оранского, местные моряки сказали, что если он еще раз допустит такую оплошность, они швырнут его в море; на следующей неделе он прочитал более длинную, чем обычно, молитву за принца, несмотря на то, что это противоречило его убеждениям. Регенты Энкхёйзена, как сообщалось, в мае 1654 г. воспротивились Устранению, несмотря на то, что поддержали его частным образом, лишь «pour complaire 'a leur people» («в угоду своему населению» (фр.)){467}. Это был отголосок поведения зеландских регентов, которые, как утверждалось, денонсировали Устранение исключительно из уважения к народу. Значительная часть населения Голландии, также как дворяне и регенты малых провинций, была настроена против де Витта и его коллег. Но партия голландских Штатов обладала гораздо более сильными позициями, чем Олденбарневелт и его сторонники во время кризиса 1616-18 гг. Голландия могла теперь диктовать свою волю другим провинциям почти по своему желанию, вместо того, чтобы они вмешивались в голландские дела, как в 1618 г., и, кроме того, «Барневелт и Штаты Голландии не были хозяевами ополчения [то есть армии], как Штаты Голландии в настоящее время»{468}.

Конец 1650-х гг. был одним из периодов наибольшего процветания Нидерландского Золотого Века, во всяком случае, для Голландии. Как только давление, вызванное войной с Англией, было устранено, нидерландское доминирование в сфере «высокостоимостной торговли» возобновилось и было, собственно говоря, укреплено англо-испанской войной 1655-60 гг., полностью уничтожившей остатки английской торговли с Испанией, южной Италией и, через Испанию, с Испанской Америкой. Конечная ирония первой англо-голландской войны заключалась в том, что именно после нее — в конце 1650-х гг. — голландцы добились наибольших коммерческих выгод за счет англичан, особенно в Испании, Испанской Америке, Италии и Леванте. Кто бы ни остался победителем в этой войне, несомненно, что голландцы выиграли от мира. Также именно в конце 1650-х гг. голландцы завершили завоевание Цейлона, установив монополию на поставку корицы по всему миру, и укрепили свои позиции в Индии. Только в Португалии, которая в то время находилась в конфликте с Республикой (и с Испанией), нидерландская торговля не сумела получить точку опоры. Все голландские города продолжали расти и богатеть. В Амстердаме арендная плата за наем дешевого жилья в 1650-х гг. оставалась стабильной. Напротив, ценность больших домов, расположенных вдоль каналов Амстердама, начала расти, особенно в конце 1650-х гг., несмотря на быстрое строительство все большего количества особняков, или herenhuisen{469}.

Результатом «Кризиса Устранения» в нидерландской политике было усиление позиций де Витта в Голландии и позиций самой Голландии внутри Республики. К концу 1650-х гг. де Витт подчинил своему главенству Энкхёйзен и успокоенный Харлем, оставив Лейден в изолированной и бессильной оппозиции к партийному блоку Штатов в Голландии{470}. Де Витт в письме к голландскому послу в Лондоне в апреле 1655 г. изображал сложившуюся обстановку с нескрываемым удовлетворением. Сопротивление голландской политике повсеместно сошло на нет, и Генеральные Штаты прониклись «миролюбивым настроем»{471}. Что касается малых провинций, то все из них, за исключением Фрисландии, были охвачены внутренними распрями. С точки зрения де Витта, это было скорее преимуществом, чем угрозой для жизнеспособности и процветания Соединенных Провинций в целом, ибо остальные провинции не имели другого выбора, кроме как пойти на уступку Голландии и искать ее покровительства и помощи. В Зеландии города были расколоты на три против трех: Мидделбург, Зирикзее и Толен находились на стороне Голландии, а остальные — оранжистов.

Однако в отношении того, насколько далеко можно было позволить зайти нестабильности и волнениям в малых провинциях, существовал лимит: и здесь Гронинген и, особенно, Оверэйссел давали основания для озабоченности. В октябре 1654 г. «Штаты Оверэйселла», собравшиеся в Зволле, одобрили предложение ван Хэрсолте, что для прекращения «беспорядков, которые день ото дня возрастают в этой провинции», необходимо назначить Вильгельма III штатгальтером Оверэйссела, а Виллема-Фредерика — лейтенантом штатгальтера{472}. Этот демарш встревожил де Витта и Gecommitteerde Raden Голландии, которые отправили циркулярное письмо голландским муниципальным комитетам, предупреждая, что последние события в Оверйэсселе могут повлечь за собой опасные последствия для Голландии, и призывая созвать чрезвычайную сессию Штатов{473}. Делегаты Штатов собрались в мрачном настроении: город Делфт за несколько недель до этого серьезно пострадал от сильного порохового взрыва, который привел к сотням человеческим жертв и большим разрушениям.

Пока голландские регенты размышляли, что же делать с Оверйэсселом, Виллем-Фредерик поспешил в Зволле, где его ждала радушная встреча и где он принес присягу в качестве «лейтенанта штатгальтера», поклявшись соблюдать «инструкции» провинции от имени четырехлетнего «штатгальтера Оверэйссела», пока Вильгельм III не достигнет «совершеннолетнего возраста». Утвердив свою власть в Зволле и Кампене, фризский штатгальтер в начале ноября направился в Девентер, стремясь «посулами и обещаниями» привлечь город на свою сторону. Но не имея при себе наличных денег для дачи взяток и сдерживаемый распрей между городами и ridderschap'ом, он ничего не добился, особенно из-за того, что оппозицию активно поддерживала Голландия.

Виллем-Фредерик, штатгальтер Фрисландии, Гронингена и Дренте, и исполняющий обязанности штатгальтера (по крайней мере, согласно двум третям депутатам Штатов) Оверэйселла, столкнулся с трудной задачей, бросив вызов де Витту и главенству партии-фракции Штатов. В Гронингене его власть к 1655 г. находилась на грани краха, подточенная распрями в Оммеландах и между Оммеландами и городом{474}. Его надежды на успех в Утрехте, где ridderschap и церковные капитулы проголосовали в июле 1654 г. за провозглашение штатгальтером Вильгельма III и наделение его самого полномочиями «лейтенанта штатгальтера», были вдребезги разбиты «про-Штатовским» (с 1654 г.) городом Утрехт, который блокировал каждую оранжистскую инициативу{475}. В Гелдерланде происходили обычные столкновения между округами провинции, осложненные их внутренним расколом, так как в четвертях Арнем и Зютфен главные города — Арнем и Зютфен — утверждали, что их голоса были равнозначны голосам прочих городов вместе взятых, тогда как Хардевейк, Вагенинген и другие малые города настаивали на том, что каждый город должен иметь один голос. Как и в прошлом, Зюфтен оставался оранжистским, Неймеген — антиоранжистским, а Арнем был разделен. Столь же бесплодными были усилия Виллема-Фредерика использовать оранжистские настроения Лейдена, Харлема и Энкхёйзена. В отчаянии он оплакивал «малодушие» «добрых городов» Голландии, означавшее их отказ объединиться с Фрисландией против большинства в Штатах Голландии{476}.

Слабость оранжистов возрастала вместе с разрастающейся распрей в их собственном лагере. Принцесса Мария ненавидела Виллема-Фредерика, которого она подозревала в том, что он пытается добиться преимуществ для самого себя за счет ее сына. Амалия фон Сольмс, по-прежнему представлявшая собой немалую силу в оранжистских кругах, враждовала с фризским штатгальтером, как и курфюрст Фридрих-Вильгельм в Берлине, который, в качестве мужа Луизы-Генриетты (1627-67 гг.), старшей дочери Фредерика-Хендрика и тёти Вильгельма III, отвергал Устранение и проявлял повышенный интерес к нидерландской внутренней политике. Было устроено несколько встреч между фризским штатгальтером, двумя принцессами и представителями курфюрста и дяди по матери Вильгельма III, Карла II Английского. Но интриги и подозрения продолжали отравлять их отношения. Среди прочих мер, призванных воодушевить оранжистскую публику, Виллем-Фредерик через Делегированные Штаты добился указания для реформатских проповедников Фрисландии включить в свои богослужения, наряду с существующими молитвами за провинциальные Штаты и штатгальтера, молитвы за принца Оранского, хотя ранее в этой провинции такая практика отсутствовала{477}.

Обстановка в Оверэйсселе продолжала накаляться. «Штаты Оверэйссела», собравшиеся в Девентере, денонсировали назначение Вильгельма III и Виллема-Фредерика «Штатами», собравшимися в Зволле, как нарушение законов провинции{478}. Ridderschap Твенте, во главе с Адольфом Хендриком ван Раэсфелтом (ок. 1625-82 гг.), heer'ом (владетелем) ван Твикела, обвинив ван Хэрсолте во всевозможных злоупотреблениях, решительно воспротивился его власти в Твенте, где местная администрация была, в большинстве своем, смещена со своих должностей. По мере возрастания трений «Штаты» Девентера стали опасаться, что их противники прибегнут к силе. Делегация из Девентера предстала перед Штатами Голландии в марте 1655 г., прося разместить в провинции большее количество войск Генералитета для предотвращения возможного переворота, направленного против города. Штаты Голландии согласились (преодолев возражения Лейдена) и убедили Генеральные Штаты выслать войска, хотя их отправка была временно задержана по распоряжению Raad van State{479}. Голландия также потребовала, чтобы Виллем-Фредерик разорвал отношения со «Штатами» Зволле и отказался от своего «незаконного» назначения и титула «лейтенанта штатгальтера» Оверэйссела.

Ключевым рычагом воздействия Голландии был контроль над армией Генералитета, что стало более чем когда-либо очевидным в сентябре 1655 г., когда скончался фельдмаршал барон ван Бредероде. Фризский штатгальтер хотел стать командующим армией на смену ван Бредероде, и рассчитывал улучшить свое положение посредством rapprochement (сближения (фр.)) с Де Виттом, с весны 1655 г., когда Голландия помогла ему восстановить порядок в Гронингене. Комиссия Генералитета во главе с де Виттом выехала в Гронинген, чтобы выслушать все партии на диспуте и выработать компромиссное решение, тем самым (временно) восстановив власть штатгальтера в провинции. Но де Витт усмотрел в смерти Бредероде возможность укрепить собственную партию и посеять еще большие разногласия среди оранжистской верхушки. Забросив наживку, он намекнул фризскому штатгальтеру, что тот может стать командующим армией, если признает незаконность назначения Вильгельма III и себя самого «штатгальтером» и «лейтенантом штатгальтера» Оверэйссела, соответственно{480}.

Политический курс, который проводил де Витт, выглядел весьма сомнительным для многих людей из числа его собственных сторонников. Амстердам был возмущен предположением, что человек, который возглавил войска во время переворота 1650 г., должен стать фельдмаршалом армии его прежних жертв{481}. Vroedschap учредил специальную комиссию из старших регентов во главе с Корнелисом де Грефом для изучения вопроса командования армией. Члены комиссии признали, что необходимо было в краткие сроки найти опытного и пользовавшегося популярностью главнокомандующего для военных сил Генеральных Штатов, чтобы сохранить дисциплину и организацию армии в то время, когда малые провинции Союза были охвачены смутой. Но человек, назначенный фельдмаршалом, должен был, по их мнению, быть политически благонадежным. В результате Амстердам предложил кандидатуру единственного подходящего голландского соперника Виллема-Фредерика — графа Иоганна-Морица Нассау-Зигена, бывшего губернатора Нидерландской Бразилии, а в описываемое время штатгальтера Клеве от имени курфюрста Бранденбурга. Граф никоим образом не был другом Виллема-Фредерика и давно проявлял дружеское расположение к Штатам Голландии.

Но де Витт уговорил амстердамских представителей в Штатах в Гааге, что если Голландия не использует возможность назначить Виллема-Фредерика, в то же время нейтрализовав его, связав полномочия главнокомандующего новыми конституционными ограничениями, существует реальная опасность, что Фрисландия и Гронинген сумеют достаточно сплотить другие провинции в поддержку своей кандидатуры на должность штатгальтера, чтобы добиться его назначения без новых конституционных гарантий безопасности, оставив Голландию изолированной и уязвимой. Цель де Витта заключалась в том, чтобы укрепить «Истинную свободу», полностью подчинив армию гражданскому контролю. После конфиденциальных переговоров с Виллемом-Фредериком он убедил Амстердам, что фризский штатгальтер примет командование, при условии предложенных Голландией ограничений, и «в таком случае откажется от управления Оверэйсселом»{482}.

Переговоры между де Виттом и Виллемом-Фредериком привели к выработке пакта, представленного Генеральным Штатам в декабре 1655 г.{483}Соглашение предусматривало, что Генеральные Штаты должны составить новые «инструкции» для командующего армией; что фельдмаршал в будущем не сможет совмещать свою должность с должностью штатгальтера, или лейтенанта штатгальтера (за исключением уже существующей на момент принятия инструкций ситуации, когда Виллем-Фредерик был штатгальтером Фрисландии и Гронингена); что Виллем-Фредерик должен отказаться от своего титула «лейтенанта штатгальтера Оверэйссела»; и что в будущем не должно быть никаких споров вокруг принятого Голландией Акта об Устранении — подразумевая его молчаливое признание Виллемом-Фредериком и Генеральными Штатами. Наконец, сопротивление назначению ловкого (и в скором времени очень разбогатевшего) ван Бевернингка генеральным казначеем Генералитета должно быть прекращено.

Этот пакт, известный под названием «Гармонии» 1655 г., вызвал довольно оживленную дискуссию по всей Республике, особенно в отношении того, кто кого одурачил. Де Витту пришлось выслушать много скептических замечаний от собственных сторонников, в том числе от своего отца, сомневавшегося в том, что назначение Виллема-Фредерика главнокомандующим армией будет способствовать укреплению «Истинной свободы». Уверенность де Витта в своих «мерах предосторожности и статьях ради сохранения свободы», и убежденность в том, что его «Гармония» подразумевает признание отстранения Оранской династии Генералитетом, не разделяли другие наблюдатели. Историк Айтзема, бывший также дипломатическим агентом, бонвиваном, вольнодумцем и шпионом, считавшийся за границей одной из наиболее ярких личностей Республики, в лицо сказал де Витту, что сталь сильнее бумаги, и как только Виллем-Фредерик станет главнокомандующим армией, он постепенно использует ее для того, чтобы стать повелителем Республики{484}. Но еще до того, как «Гармония» была одобрена Генеральными Штатами, она принесла свои плоды в виде растущего раскола среди оранжистской верхушки. Для принцессы Марии и ее свиты сделка Виллема-Фредерика с пенсионарием была предательством ее сына. Хотя Амалия — которая не ладила со своей невесткой — по слухам, поддержала «Гармонию», оранжистская группировка в голландском ridderschap'е во главе с личным советником Марии, Лодевейком ван Беревертом, и heer'ом ван Нордвейк, сопротивлялась назначению{485}.

Ратификация «Гармонии» в Генеральных Штатах оказалась нелегкой задачей. Де Витт и фризский штатгальтер разработали компромиссный пакт в феврале 1656 г., чтобы покончить с проблемами в Оверэйсселе, отменив назначение «штатгальтера» и «лейтенанта штатгальтера», и назначение ван Хэрсолте дростом Твенте. Но это просто спровоцировало разрыв между фризским штатгальтером и сторонниками Хэрсолте, которые отказались признать, что Вильгельм III не был штатгальтером Оверэйссела, ван Хэрсолте не был дростом Твенте, и «Штаты» Зволле не были Штатами Оверэйссела{486}. По мере затягивания этой тупиковой ситуации Виллем-Фредерик разочаровался в своей сделке с голландским пенсионарием. К концу 1656 г. он вновь перешел в оппозицию Голландии и попытался восстановить свои связи с оранжистами. Отвергнув «Гармонию» де Витта, Штаты Фрисландии настаивали в январе 1657 г. на назначении своего штатгальтера командующим армией, на той же самой основе, что и Бредероде. Выбрав момент, когда еженедельно переизбиравшимся председателем Генеральных Штатов был оранжист, и убедив принять участие в голосовании только пять из семи присутствовавших провинциальных делегаций, сторонники Виллема-Фредерика провели его назначение фельдмаршалом, без новых конституционных гарантий и в обход «Гармонии», преодолев сопротивление Голландии голосами четырех провинций против одной{487}. Голландские Gecommitteerde Raden и де Витт бурно отреагировали на этот шаг, предупредив Генеральные Штаты, что военные полки, состоявшие на жаловании у Голландии, не будут подчиняться приказам «незаконно» назначенного фельдмаршала. Другим провинциальным ассамблеям был разослан циркуляр, отменяющий назначение как недействительное и нарушающее общепринятые процедуры. Фрисландия отклонила его, использовав возможность подтвердить правомочность принятия решений большинством голосов в Генеральных Штатах, несмотря на то, что несколько провинциальных делегаций вообще отсутствовали на заседании{488}.

Идеология партии «Штатов» опиралась на утверждение, выдвинутое Гроцием и Грасвинкелем, что каждая провинция Соединенных Провинций была сувереном. Это была явная фикция, и все знали об этом. В Генеральных Штатах всегда существовало голосование путем простого большинства, и это было неизбежно, чтобы Республика могла функционировать. Голландия регулярно участвовала в голосованиях методом простого большинства в Генералитете. Но это происходило в тех случаях, когда Голландия была на стороне большинства. Принцип доктрины провинциального суверенитета был настолько жизненно важным для партии голландских Штатов и де Витта, что они не могли признать, что большинство малых провинций, или даже все провинции, могли взять верх в Генералитете над Голландией. Если Голландия была вынуждена подчиняться воле большинства, то coup d'etat Морица в 1618 г. был законным, точно так же как и действия Вильгельма II против Голландии в 1650 г. Реальность заключалась в том, что провинции — или, по крайней мере, малые провинции — не были суверенами, и что решения принимались простым большинством голосов в Генералитете при условии, что Голландия находилась на стороне большинства, но не в том случае, когда она не поддерживала это большинство. В теории такую модель действий никак нельзя было оправдать; и единственный способ, посредством которого ее можно было поддержать в конституционной теории, заключался в акценте на фикции провинциального суверенитета. Выступая в Генеральных Штатах, де Витт предупредил другие провинции, что попытка большинства навязать свою волю Голландии должна привести, как в 1618 и 1650 гг., к «серьезным потрясениям в государстве»{489}.

Пенсионарий Голландии нашел выход из узла противоречий в Генеральных Штатах, склонив на свою сторону малые провинции, и 1 февраля прежнее решение о назначении Виллема-Фредерика было отменено четырьмя голосами против трех: только Фрисландия, Гронинген и Зеландия поддержали назначение. Но раскол в Оверэйсселе и Гронингене было не так легко преодолеть. Более того, неблагоприятный эффект от брожения в этих провинциях, для Республики в целом, был сильнее, чем прежде, из-за событий, которые развивались по ту сторону границы, в княжествеепископстве Мюнстер. Усилия нового князя-епископа, Кристофа Бернарда фон Галена, направленные на создание абсолютистского государства на большой и богатой во всех отношениях территории Мюнстерланда, упразднив автономию города Мюнстер, и настойчивое распространение Контрреформации, вызвали беспокойство по всему Оверэйсселу, Дренте, Гронингену и Гелдерланду, и начали представлять потенциальную угрозу для Соединенных Провинций в целом; и не в последнюю очередь после того, как фон Гален принялся активно возрождать мюнстерские притязания на Боркуло{490}.

Пока в Оверэйсселе продолжались беспорядки, «Штаты» Девентера начали подбивать малые города к северу от Зволле — Хасселт и Стенвейк — восстать против Зволле и требовать предоставить им статус голосующих в Штатах Оверйэссела{491}. Эти города начали перечислять свои налоговые взносы в Девентер вместо Зволле. Весной 1657 г., опасаясь сильной реакции, Хасселт также разместил в своих стенах гарнизон из Девентера. В ответ на это ван Хэрсолте собрал войска и три дня обстреливал Хасселт из четырех пушек, выпустив 700 ядер и причинив городу существенный ущерб. Девентер отправил второй военный контингент, чтобы снять осаду, что привело к небольшому сражению в окрестностях, в котором несколько человек было убито и намного больше получило ранения. Хасселт отправил письма в Голландию, умоляя избавить его от «невыносимой тирании» Зволле и Кампена.

Хасселт капитулировал перед «Штатами» Зволле 7 июня 1657 г. Но ван Хэрсолте и его коллеги переоценили свои возможности. Де Витт и Gecommitteerde Raden Голландии сочли, что с них достаточно. По настоянию Голландии Генеральные Штаты сформировали комиссию с целью покончить с беспорядками в Оверэйсселе, во главе с де Виттом и де Грефом{492}. Два предводителя партии голландских Штатов выслушали ходатайства всех фракций и надлежащим образом представили свой «компромисс». Он аннулировал назначения Вильгельма III и Виллема-Фредерика «штатгальтером» и «лейтенантом штатгальтера» Оверэйссела, заново объединил Штаты Оверэйссела на основе «status quo ante» («положения дел, существовавшего раньше» (лат.)), с исключением Хасселта и Стенвейка, отменил назначение ван Хэрсолте дростом Тренте, урегулировал налоговый спор и провозгласил всеобщую амнистию для всех участников событий 1653-57 гг.{493} Также было постановлено, что официальные акты, которые опубликовала каждая из сторон, денонсируя полномочия другой, должны быть отозваны и уничтожены. Это был не столько «компромисс», сколько полный разгром оверэйсселских оранжистов. Но Зволле и Кампен молчаливо согласились с ним, приняв участие в досконально разработанной церемонии примирения враждующих сторон Штатов Оверэйссела — состоявшейся, что было достаточно уместным, в зале заседаний Штатов Голландии. Спокойствие в Оверэйсселе было восстановлено, хотя провинция осталась глубоко разобщенной{494}.

Голландия также вмешалась (уже во второй раз) ради пресечения беспорядков в Гронингене. Компромиссный «reglement», который комиссия Генералитета во главе с де Виттом выработала в мае 1655 г., вскоре оказался нарушен. К 1656 г. Гронинген был еще больше охвачен волнениями, чем когда-либо. В августе 1656 г. оммеландская фракция во главе с Ренгерсом добилась такого перевеса в округах Хюнсинго и Фивелинго, что смогла изгнать своих противников из сельских магистратов{495}. Город в ответ на это усилил свою поддержку противостоявшей Ренгерсу фракции в Оммеландах; в отместку Ренгерс начал подстрекать цеха против правящей фракции в городском raad'e. Хотя Ренгерс и его сторонники, такие, как оммеландские йонкеры, отвергали стапельные привилегии, на которые притязал город в Оммеландах, они никоим образом не противились претензиям цехов в самом городе, усматривая в них полезное средство ослабления raarf'a. В марте 1657 г. в Гронингене вспыхнул довольно крупный бунт, в ходе которого бургомистр едва не был убит, а его дом разграблен. Виллем-Фредерик, на правах штатгальтера послал войска в город, но когда они были атакованы и забросаны камнями агрессивно настроенной толпой, то приняли решение отступить, поскольку в противном случае им пришлось бы открыть огонь и устроить массовое побоище{496}.

Чтобы усмирить Гронинген, Генералитет отправил комиссию, состоявшую из представителей четырех провинций, в том числе Голландии. После продолжительного расследования уполномоченные Генералитета, среди которых находился изобретательный ван Бевернингк, составили радикально новый «reglement», который был опубликован в марте 1659 г. Суть нового соглашения заключалась в разделе оммеландских округов на субокруга, каждый из которых обладал своей сферой юрисдикции, с целью помешать в будущем любому сверхмогущественному йонкеру приобретать должности и влияние во всем округе. Чтобы более эффективно распределить властные полномочия, новый «reglement» изложил детальные правила по части избрания судейских и налоговых чиновников на уровне субокруга, округа, и провинции, запретив одному субокругу вмешиваться в дела другого, также как одному округу — в вопросы, относившиеся к компетенции другого{497}. Результатом стало более равномерное распределение власти в Оммеландах, но, в то же время, произошло усиление контроля йонкерских семей над отдельными административными должностями и местностями.

В то же самое время Голландия вмешалась во внутренние дела Мюнстерланда. Как правило, ни Генералитет, ни Штаты Голландии не считали своим долгом сопротивляться княжескому абсолютизму и поддерживать «Свободу» за пределами своей территории. Но немецкие земли непосредственно к востоку от Рейна, исторически тесно связанные с восточными нидерландскими провинциями, представляли особый случай. Стратегическое и экономическое значение эстуария Эмса и долины нижнего Рейна, где был расположен целый ряд герцогств и Мюнстерланд, вместе с кальвинистским графством Бентхейм, а также непрекращающаяся трехсторонняя борьба католицизма, кальвинизма и лютеранства во всех этих областях, от восточной Фрисландии до Ахена, неразрывно переплели политику этих немецких государств с политикой внутренних территорий Республики (см. карту 12). В случае княжества-епископства положение еще более усугубляла неразрешенная проблема приграничных анклавов. Особенно острая борьба шла вокруг Боркуло, Бредеворта, Алхолта, Лихтенворде и замка Бевергерн, который Фредерик-Хендрик силой присоединил к Лингену, но на который претендовал Мюнстер и который в 1652 г. был захвачен мюнстерскими войсками.

Борьба, происходившая в 1650-х гг. между князем-епископом и городом Мюнстер, тревожила нидерландцев по трем причинам. Если бы в Мюнстерланде появилось сильное абсолютистское государство, давление Мюнстера на приграничные анклавы возросло{498}; а активность католических миссий в Твенте и восточном Гелдерланде, уже бывшая источником напряженности, достигла бы еще большего размаха. Третья, самая серьезная причина — консолидированная враждебная держава, контролировавшая большую территорию на восточной границе, вызывала в сознании нидерландцев призрак грозного альянса между этой державой и потенциальным неприятелем, таким как Англия, на западе, который мог взять Республику в клещи. Понадобилось немного времени, прежде чем стало очевидным, насколько серьезную стратегическую угрозу это представляет.

Борьба в Мюнстере достигла своей наивысшей точки в 1661 г., когда князь-епископ успешно осадил город, чьи привилегии де Витт пытался защитить{499}. Кристоф-Бернард одержал победу не только над городом, но и над усилиями Голландии защитить его автономию, — де Витт зашел настолько далеко, что в октябре 1657 г. пригрозил отправить войска на помощь городу. Один из уроков мюнстерской эпопеи 1650-х — начала 1660-х гг. заключался в том, что Гелдерланд и Оверэйссел сами по себе были абсолютно неспособны дать отпор княжеству-епископству. Так как они находились за пределами Священной Римской империи, их интересы могла отстаивать только Голландия. Но интересы Голландии были направлены, прежде всего, в сторону моря, и не все ее города поддерживали интервенционитскую политику де Витта в Мюнстерланде. Амстердам, в частности, выступил против решения Голландии в 1657 г. пригрозить князю-епископу военным вмешательством{500} — разногласие, которое впоследствии было охотно использовано.

В конце 1650-х г. де Витт постоянно разрывался между тревожной ситуацией внутри Республики и вызовами, исходившими для нидерландских интересов извне, что вынудило его довести до предела свой талант политического маневрирования. Амстердам отказался придавать проблеме Мюнстера такое же значение, как де Витт, но был глубоко обеспокоен конфликтом, разгоравшимся на Балтике и вокруг датского Зунда. Республика совершила вторжение на Балтику, отправив флот под командованием Обдама в Данциг летом 1656 г., чтобы не допустить захвата Данцига и устья Вислы шведами. Когда Карл X Шведский в ходе молниеносной кампании в 1658 г. опустошил значительную часть Дании и перекрыл датский Зунд, взяв в осаду Копенгаген, Обдам был отправлен с флотом освободить Копенгаген и вырвать контроль над Зундом из шведских рук. Когда в 1659 г. в датские воды вошел английский флот, чтобы укрепить решимость шведов, второй нидерландский флот под командованием де Рюйтера был послан в подкрепление к датчанам и сыграл значительную роль в датском контрнаступлении того же года и заключении датско-шведского мирного договора 1660 г.

КАРТА 12. Рост городов в Голландии и Зеландии, 1570-1647 гг.

Но если Амстердам и западнофризские порты отдавали наибольший приоритет датскому Зунду и Балтике, Южная Голландия и Зеландия, как и в 1640-х гг., не считали Балтику настолько важной для своих интересов{501}. Зеландия, как и Утрехт и Гронинген, была больше озабочена тем, чтобы заставить Португалию заплатить компенсацию за потери, понесенные Вест-Индской компанией в Бразилии, чем борьбой со Швецией из-за Зунда. В 1657 г., незадолго до того, как пригрозить силой Мюнстеру и Швеции, Соединенные Провинции объявили войну Португалии и отправили флот под началом Обдама блокировать Лиссабон. Нидерландские корсары совершали нападения на португальские торговые суда в Атлантике, а Ост-Индская компания завершила завоевание острова Цейлон.

Мюнстер, Балтика, Португалия — все эти регионы затрагивали главные нидерландские интересы и получили высший приоритет со стороны той или иной части Соединенных Провинций. Но всё это было вопросами второго порядка для значительной или даже большей части Республики. Де Витт пытался проводить в жизнь политику Соединенных Провинций как единого целого, хотя и отдавая предпочтение голландским интересам, примирить разнонаправленные течения и создать баланс, составлявший «интересы государства». Де Витта с немалым на то основанием можно назвать политиком, руководствовавшимся «raison d'état» (государственными соображениями){502}. Таким он и был. Но его концепция «raison d'ét at» была республиканской, глубоко отличавшейся от «raison d'état» князей и монархов. Это были «raison d'état», которые отвергали территориальную экспансию, военную мощь как самоцель и концентрацию власти в руках государства. Он пытался обеспечить безопасность государства, его независимость от внешнего вмешательства, развитие его торговли и судоходства. Это были три столпа его «raison d'état». Так как безопасность и процветание были его главными целями, то можно сказать также, что «raison d'état» были направлены на благо общества, законными представителями и попечителями которого он считал класс регентов, к которому принадлежал и сам. Де Витт искренне считал, что по контрасту с республикой, такой, как Соединенные Провинции, европейские короли и немецкие князья стремились только к династическим преимуществам и приращению территорий — целям, которые не только не были идентичны, но часто вступали в конфликт с интересами их подданных{503}.

30.

РЕСПУБЛИКА В ЕЕ ЗЕНИТЕ, II: 1659-1672

«ЮГ» И «СЕВЕР» ПОСЛЕ ПИРЕНЕЙСКОГО МИРА 1659 г.

Новая эпоха наступила в обеих частях Нидерландов с окончанием великой франко-испанской войны 1635-59 г. Пиренейский мир (1659 г.), который завершил франко-испанский конфликт, схватку, которая вовлекла в свою орбиту большую часть западной Европы на четверть столетия, также ознаменовал фундаментальное изменение роли Испании в Нидерландах и роли Республики в южных провинциях. До 1659 г. Республика практически не принимала участия в событиях на юге, и, с 1648 г., она была избавлена от каких-либо конфликтных ситуаций на суше, вызванных угрозой ее безопасности или коммерции. Голландцы подвергались сильному давлению со стороны Англии. Но английская угроза, как бы суровой она ни являлась, была ограничена морской сферой и Индиями. До 1659 г. Испания несла на своих плечах основное бремя сдерживания французского могущества в западной Европе и укрепления южных Нидерландов.

До заключения Пиренейского мира Испания сохраняла непоколебимую верность своей старой политике использования южных Нидерландов в качестве молота и наковальни испанской монархии и узды для Франции. Она добилась этого, удерживая свои основные военные силы в Испанских Нидерландах и направляя львиную долю своих военных трат на этот театр боевых действий. Даже потрясение, вызванное восстанием в Каталонии и Португалии против правления испанских Габсбургов в 1640 г., не смогло поколебать веры испанских министров в то, что эта стратегия является лучшим средством сохранения позиций Испании в Европе. Военные действия в Португалии, продолжавшиеся без всякого видимого результата, имели сравнительно низкий приоритет.

Произошло даже последнее возрождение испанской власти в южных Нидерландах во время губернаторства эрцгерцога Леопольда-Вильгельма (1647-56 гг.), который получил в свое распоряжение войска и деньги, чтобы воспользоваться временным ослаблением Франции во время Фронды (1648-52 гг.). Испанские власти отвоевали некоторые из утраченных территорий в 1640-х гг., ив 1652-м году, в котором Филипп IV снова завоевал Барселону, Леопольд Вильгельм вернул сильно укрепленный порт Дюнкерк. Именно неспособность французов одержать верх над противником в 1650-х гг. дала возможность Кромвелю ввести Англию в войну, чтобы склонить чаши весов не в пользу Испании. Только в результате «битвы в дюнах», близ Дюнкерка, в июне 1648 г. испанская армия в Нидерландах потерпела решительное поражение.

Но после 1659 г. картина быстро и кардинально изменилась. Поток субсидий в серебре, поступавший из Мадрида в Антверпен, который «смазывал шестерни» испанской военной машины со времен герцога Альбы, иссяк. Дон Хуан Хосе Австрийский, генерал-губернатор Брюсселя в 1656-60 гг., был последним наместником Испанских Нидерландов, командовавшим мощной армией. Почти сразу после заключения мира испанские министры переключили свои приоритеты, решив использовать солдат и ресурсы, ранее направлявшиеся в Нидерланды, в упорной попытке отвоевать Португалию и ее колониальную империю. Однако масштабное испанское наступление против Португалии обернулось унизительным провалом, и в 1668 г. Филипп IV решил оставить безнадежное дело и признать португальскую независимость. Но Испания к тому времени была истощена, а армия Фландрии, низведенная до такого состояния, что уже больше не представляла значительной силы в нидерландских делах, так и не смогла в будущем вернуть себе даже отдаленное подобие прежних размеров и боевой мощи.

Таблица 38.

Генерал-губернаторы Испанских Нидерландов от Альбы до Макса Эммануэля

Генерал-губернатор

Статус

Даты правления

Альба, дон Фернандо Альварес де Толедо, герцог

кастильский гранд

1567-73

Рекесенс, дон Луис де

каталонский дворянин

1573-76

Австрийский, дон Хуан, главнокомандующий силами Священной лиги при Лепанто

внебрачный сын Карла V

1576-78

Парма, Алессандро Фарнезе, принц и герцог

племянник Филиппа II

1578-92

Мансфельт, Петер-Эрнст, граф (исполняющий обязанности)

штатгальтер Люксембурга, генерал армии

1592-94

Эрнст Австрийский, эрцгерцог

племянник Филиппа II

1594-95

Альберт Австрийский, эрцгерцог

племянник Филиппа II

1595-98

Альберт и инфанта Изабелла (дочь Филиппа II)

как соправители

1598-1621

Инфанта Изабелла

как регент от имени ФилиппаIV

1621-33

Айтона, дон Франсиско де Монкада, маркиз де

кастильский военачальник и дипломат

1633-34

Кардинал-инфант, дон Фернандо Австрийский

брат Филиппа IV

1634-41

Мело, дон Франсиско де

португальский советник кардинала-инфанта

1641-44

Кастель-Родриго, дон Мануэль де Моураи-Кортереал, маркиз де

португальский дипломат

1644-47

Леопольд-Вильгельм Австрийский, эрцгерцог

кузен Филиппа IV

1647-56

Австрийский, дон Хуан Хосе

внебрачный сын Филиппа IV

1656-60

Карацена, дон Луис де Беньявидес, маркиз де

кастильский дворянин

1660-64

Кастель-Родриго, дон Франсиско де Моураи-Кортереал, маркиз де

Дипломат

1664-68

Веласко, дон Иньиго де, коннетабль Кастилии

кастильский гранд

1668-70

Монтеррей, дон Хуан Доминго де Сунига, граф де

сын Луиса де Аро

1670-75

Вильяэрмоса, дон Карлос де Гурреа-и-Арагон-Борха, герцог

Гранд

1675-78

Парма, Алессандро Фарнезе II, принц

союзный принц

1678-82

Грана, Отто Генрих, маркиз де

имперский дипломат

1682-85

Кастаньяга, дон Франсиско Антонио де Агурто, маркиз де

генерал кавалерии

1685-92

Макс-Эммануэль, курфюрст Баварии

союзный принц

1692-1706

Армия Фландрии сократилась с более чем 70 000 человек в 1658 г. до 33 000 к 1661 г.{504}, и в скором времени стала насчитывать всего 20 000 солдат. Последний испанец, занимавший должность губернатора Испанских Нидерландов, маркиз де Кастаньяга (1685-92 гг.), признал на ранней стадии Девятилетней войны (1688-97 гг.), в которой Испания объединилась с Нидерландами, Британией, Австрией и Бранденбургом против Франции, что Испания могла играть только второстепенную роль в обороне южных Нидерландов, которые считались бастионом Германии, Италии и Испании, так же как и Нидерландской Республики, в борьбе против Людовика XIV{505}. В декабре 1690 г. он оценивал численность боеспособной армии Испанских Нидерландов не более чем в 15 000 человек. В 1692-93 гг. французы задействовали ок. 100 000 человек в кампании в Нидерландах, а союзники ок. 75 000 — цифра, которая выросла до 90 000 в 1694 г. и до 120 000 в 1695 г. Но испанский вклад в эту, самую крупную и важнейшую армию антифранцузской коалиции, так и не увеличился — из-за отсутствия денежных поступлений из Испании — поэтому доля союзной армии, которую выставляла Испания, продолжала уменьшаться. К концу 1695 г. некогда мощная армия Фландрии сократилась всего до 6 500 боеспособных солдат{506}.

Но даже на этом ограниченном уровне оказалось невозможным финансировать военные усилия Испании за счет средств, собранных испанской короной. Штаты Фландрии и Брабанта проголосовали за выделение на военные нужды существенных сумм, но кредит и престиж испанской короны настолько уменьшились, что антверпенская биржа — с 1659 г. лишь тень самой себя в прежнее время — оказалась, по большому счету, не в состоянии предоставить требуемый аванс. Было в прямом смысле слова немыслимо полагаться на обещанные денежные переводы из Испании. Соответственно, пришлось занять 8 миллионов гульденов на амстердамской бирже, с помощью нидерландских властей, несмотря на то, что в Амстердаме просьба о займе для короля Испании вызывала на редкость малый энтузиазм. Тем временем значительная часть финансов была собрана бароном Франциско Лопесом Суассо, ведущим финансистом общины сефардских евреев в Амстердаме, который играл активную роль в организации финансирования нидерландской экспедиции в Англию в 1688 г. Отец Лопеса Суассо был первым евреем, возведенным в баронское звание королем Испании. В июле 1696 г. Государственный Совет в Мадриде признал, что Лопес Суассо почти в одиночку спас испанскую военную машину в Нидерландах от полной катастрофы{507}.

Но, несмотря на слабость Испании в южных Нидерландах после 1659 г. и неоднократные французские вторжения с 1667 по 1712 гг., юг страны продолжал демонстрировать заметную стойкость как политическое, культурное, а также экономическое единое целое. Значительный ущерб был причинен военными действиями, передвижениями армий, но, главным образом, в валлонских областях. Во Фландрии и Брабанте после 1660 г. сельское хозяйство вошло в полосу той же длительной депрессии, которая охватила северные Нидерланды и остальную часть западной Европы, но на протяжении следующей половины века арендная плата за использование сельскохозяйственных угодий и цены на землю во Фландрии и Брабанте упали не так сильно, как это произошло в северных Нидерландах (см. стр. 59-61 выше), и фламандское сельское хозяйство сохранило прежний высокий уровень производительности. Правда, после 1648 г. здесь наблюдался значительный качественный упадок в более специализированных отраслях городской промышленности, таких, как выделка гобеленов, шелков, изготовление ювелирных изделий и книгопечатание{508}; но он был компенсирован дальнейшим ростом более трудоемких отраслей промышленности, в которых значительная часть работ могла быть выполнена силами по-прежнему растущего сельского населения, прежде всего, полотняной индустрии{509}. Тогда как экспорт французского полотна в Испанию и Испанскую Америку пришел в упадок после 1688 г., фламандское полотно (как и нидерландское) выиграло от растущих возможностей продаж в Испанской империи.

По мере ослабления власти Испании появлялось все больше признаков обеспокоенности среди Штатов Фландрии и Брабанта и городской элиты Антверпена, Брюсселя и Гента из-за ухудшившегося качества работы администрации и особенно недостаточной поддержки, оказываемой властями коммерции, промышленности и судоходству. Лишь немногие чиновники режима, будь то местные уроженцы или испанцы, проявляли большие способности. Однако существовало и примечательное исключение в виде достопамятного Яна ван Броусховена, графа Бергейка (1644-1725 гг.), которого французские чиновники, отправленные в 1702 г. Людовиком XIV для установления контроля над администрацией южных Нидерландов от имени нового короля Испании из династии Бурбонов, Филиппа V, описывали как «lе seul homme capable» («единственного способного человека» (фр.)), которого только можно найти в Брюсселе{510}. В качестве министра, на которого больше всего в равной мере опирались и пришедший в упадок испанский режим, и провинциальные Штаты, Бергейк стал главным центром притяжения и координатором давления за перемены. С его помощью Штаты и городские элиты пытались добиться, чтобы южные Нидерланды играли более активную роль и в коммерции Испанской империи, и в международной коммерции в целом. Было предпринято несколько инициатив, связанных с Испанской Америкой. В сентябре 1686 г., например, Штаты Фландрии подали петицию королю о разрешении прямой навигации между Остенде и Буэнос-Айресом, а также другими испанскими портами, в которые не заходили официальные трансатлантические конвои, отплывавшие из Испании. Они просили также дать разрешение на колонизацию Санто-Доминго в качестве составной части испанских усилий, направленных на предотвращение опустошения острова французами. Оба аспекта вызвали оживленную дискуссию при мадридском дворе, но закончились ничем. К концу 1690-х гг. испанская власть настолько деградировала, что последний генерал-губернатор Испанских Нидерландов Макс-Эммануэль Баварский — который был призван на эту должность в качестве чрезвычайной меры, по просьбе штатгальтера-короля Вильгельма III, и имевший некоторые связи с Испанией — по совету Бергейка в 1699 г. действительно издал хартию, учреждавшую фламандскою Ост-Индскую компанию, предтечу позднейшей Остендской компании, от имени короля Испании, но без его санкции{511}. Этот шаг неизбежно вызвал обеспокоенность и гнев в Гааге, где Генеральные Штаты быстро издали эдикт, запрещавший нидерландским подданным под каким бы то ни было видом участвовать во фламандской инициативе.

Городские элиты юга, желавшие получить больше возможностей в торговле на дальнем расстоянии, сопротивлялись продолжавшемуся закрытию Шельды для морской торговли и с неодобрением относились к пассивной таможенной политике испанского режима в «верных» провинциях. Купцы и мануфактурщики Фландрии и Брабанта хотели бы более обширной защиты со стороны короля, особенно от нидерландских продуктов и конкуренции, и по мере ослабления испанской власти давление за такой протекционизм возрастало, несмотря на нежелание Мадрида задевать интересы нидерландцев и (после 1688 г.) англичан. В 1699 г. Бергейк созвал собрание городских делегаций для обсуждения торговли, промышленности и тарифов, которое привело к обнародованию новых тарифов на смену тарифному списку 1680 г. (благоприятному для нидерландцев), направленным на пресечение импорта нидерландских тканей, обработанной соли и сахара, и других продуктов{512}. По крайней мере, в отношении соли эти меры нарушали условия Мюнстерского договора, содержавшего статью, по которой Испания сделала уступки в пользу зеландской солепромышленности. Генеральные Штаты в Гааге в отместку ввели запрет на импорт стекла, бумаги, полотна и шерстяных тканей, пока брюссельские меры не будут отменены. Эта растущая напряженность между севером и югом из-за тарифов затем стала составной частью, с 1700 г., более обширного конфликта из-за испанского наследства и будущего южных Нидерландов.

Для Соединенных Провинций было жизненно важным соблюдение условий Мюнстерского договора, особенно закрытие Шельды для морской торговли и сохранение юга в состоянии экономического подчинения. Отсюда следовало, что Республика была крайне заинтересована в сохранении испанского режима на юге, ибо Испанская корона была единственной стороной, обязанной в соответствии с договором следить за соблюдением его статей на юге. В то же время Республика проявляла сильный стратегический интерес в сохранении юга как буфера против Франции. Но это никоим образом не означало, что нидерландские регенты или купеческая элита стремились к военному сотрудничеству с испанским режимом в южных Нидерландах. В первую очередь, с точки зрения коренных интересов Республики в интерпретации де Витта было крайне важно избежать втягивания в систему долгосрочных военных обязательств, соперничества и территориальных амбиций, которые были вечной страстью королей{513}.

Более того, Испания была в то время серьезно ослаблена, и ее полезность в качестве союзника вызывала неизбежный скепсис. И со стратегической, и с экономической точек зрения де Витту — и многим другим — представлялось, что первоочередная задача Республики состоит в том, чтобы уклониться от вовлечения в конфликт с Францией. Таким образом, именно штатгальтер Вильгельм III (1672-1702 гг.) стал крупнейшим поборником стратегических связей между севером и югом.

Единство южных Нидерландов в конце XVII в. было экономическим и политическим, но, в первую очередь, религиозным и культурным. Прежний пыл Контрреформации в южных Нидерландах после 1650 г. неизбежно ослабел. Но к этому времени она уже выполнила свою задачу и превратила юг в неприступный бастион ортодоксального католицизма; единственной крупной проблемой на религиозном и культурном фронте было запутанное разделение Церкви и университетов на янсенистскую и антиянсенистскую партии (см. стр. 77-78 выше). Если большая волна строительства церквей и заказов по их украшению, которая возникла с началом Двенадцатилетнего перемирия, пошла на убыль в середине столетия, и художники и ремесленники стали гораздо реже привлекаться к работам над церквями, часовнями, иконами и другими предметами культа, сформировавшаяся культура по-прежнему обладала нерушимым господством над всеми слоями населения. Во всяком случае, в городах и начальное, и высшее образование, стимулируемое программой повторного насаждения католицизма, получило впечатляющий размах. За десятилетие 1656-65 гг. число учеников школ в Амстердаме превысило 4 000 человек, составляя почти половину антверпенских детей в возрасте от 7 до 15 лет{514}. Фактически, все дети посещали религиозные занятия по воскресеньям.

Преобладание католической веры было теперь настолько сильным, что присутствие во многих городах крупных нидерландских гарнизонов, начиная с 1689 г., не вызывало никаких опасений и оказало мало, или вообще никакого, влияния на сельское общество. Само собой разумеется, ни одна форма неуважения по отношению к Церкви со стороны некатоликов не была терпима. Даже португальской общине «новых христиан» в Антверпене, по крайней мере часть которой составляли криптоиудеи, не было позволено отбросить свое наружное почтение к Церкви, как разрешили сделать с 1640-х гг. «новым христианам» во Франции. Давление против такого отступничества сделало церковные и гражданские власти в Антверпене чрезвычайно подозрительными к существованию контактов между португальскими «новыми христианами» в Антверпене и голландскими иудеями-сефардами, приходившихся, в некоторых случаях, близкими родственниками друг другу. К 1670-м гг. в Антверпене сохранялась лишь небольшая группа ревностных иудеев, которые отказывались крестить своих детей, преклонять колени или снимать шляпы перед иконами. Епископ не смог убедить Тайный Совет в Брюсселе изгнать их из Испанских Нидерландов. Но и церковные, и светские власти оказывали достаточное давление, чтобы добиться того, что иудейский культ отправлялся только втайне{515}.

Испанские Нидерланды не были Испанией. Между ними существовало определенное пространство для разногласий, при условии, что они были достаточно завуалированными. Если папство жаловалось в Мадрид в апреле 1671 г. на то, что власти в Брюсселе закрывают глаза на тайные иудейские богослужения в Антверпене{516}, то французские картезианцы отмечали в 1670 г., что, несмотря на осуждение картезианской философии и науки со стороны Церкви, в Лувене остались придерживавшиеся картезианских воззрений профессора, которые скрытно, но также беспрепятственно распространяли запрещенные идеи{517}. Но факт остается фактом, что ни власти, ни учению Церкви нельзя было бросать открытый вызов. Таким образом, хотя антикартезианское наступление, которое началось в университетах юга по наступлению папского интернунция в 1662 г., не смогло искоренить картезианское влияние, тем не менее, верно и то, что разрешалось публиковать только нападки на Декарта. Ни один университет в южных Нидерландах не мог открыто издавать изложение доктрин Декарта, и на юге не существовало абсолютно никаких параллелей с жаркими философскими и теологическими диспутами, которые кипели в университетах севера.

Открытое несогласие было просто нетерпимым, и существовало несколько тому примеров. Один из наиболее показательных — дело французского еретика-кальвиниста, возможно, еврейского происхождения, Исаака де ла Пейрера (1596-1676 гг.). Ла Пейрер прибыл в Испанские Нидерланды в качестве секретаря принца Людовика Конде, одного из высших аристократов Франции, который бежал в Брюссель после краха Фронды. Ла Пейрер написал сенсационную книгу «Prae-Adamitae», в которой утверждал, что на земле были люди до Адама, и что Библия, в том виде, в каком она была известна, представляет собой лишь искаженную вследствие ошибок переписчиков версию оригинального откровения Бога. Его труд был издан в Амстердаме в 1655 г. и немедленно подвергся запрету как богохульство Hof'ом Голландии. В этот момент сам Ла Пейрер проживал в Намюре, где епископ приказал публично предать анафеме его книгу во всех церквях города, месяц спустя после ее осуждения в Нидерландах. Ла Пейрер вернулся в свите Конде в Брюссель, но был арестован и брошен в тюрьму в феврале 1656 г. После нескольких месяцев допросов он сломался, отрекся от своих еретических взглядов и обратился в католицизм{518}.

Возможно, самым загадочным столкновением на почве культуры XVII в. в Брюсселе и Антверпене было то, в котором оказалась замешана незаурядная личность королевы Кристины Шведской. Она находилась в Испанских Нидерландах в 1654-55 гг., вскоре после отречения от шведского престола. И Леопольд-Вильгельм, и церковные власти горячо приветствовали ее официальную миссию, которая состояла в прохождении католической индоктринации и отречении от лютеранства, в котором она была воспитана. Но Кристина вынашивала мистические, мессианские теолого-политические идеи и во время пребывания в Брюсселе уделяла много времени пропаганде своих грандиозных планов по примирению католицизма и протестантизма, христианства и иудаизма, и — для ровного счета — вдобавок Испании и Франции, делясь своими замыслами с такими людьми, как амстердамский раввин Менахия бен Израэль, и секретарь Конде, Ла Пейрере, который также выполнял функции посредника между ней и Конде, которому она отводила важную роль в своих планах{519}. И словно всё это было недостаточно тревожным для испанских властей, она во всеуслышание объявила после своего тайного обращения в католицизм в Брюсселе в канун Рождества 1654 г. о своем желании стать вице-королем Испанских Нидерландов после Леопольда-Вильгельма, который в то время уже готовился покинуть страну.

Ослабление Церкви и уменьшение количества придворных заказов после 1648 г., а также общий упадок специализированных отраслей промышленности в Антверпене, Брюсселе и Генте в конце XVII в., в свою очередь, привели к неизбежному упадку декоративных и изящных искусств к югу от рек. Но, учитывая внушительный объем и превосходное качество художественных достижений в Испанских Нидерландах в начале XVII в., еще оставался резерв для существенного сокращения, прежде, чем искусства на юге окажутся в состоянии полного прозябания. Рубенс умер в 1640 г., ван Дейк в 1641 г., и после завершения великолепной церкви бегинок в Брюсселе в конце 1650-х гг. больше не предпринималось никаких крупных барочных архитектурных проектов{520}. Эпоха подошла к концу. Но изящные искусства продолжали процветать, хотя и на меньшем уровне, в Антверпене и Брюсселе на протяжении третьей четверти века. Только в 1680-х гг. великий расцвет искусств, который сопутствовал Контрреформации в южных Нидерландах, окончательно прекратил свое существование.

Самым известным из живописцев, работавших на юге в третьей четверти XVII в., был Давид Тенирс Младший (1620-90 гг.), плодовитый мастер жанровых и пейзажных сцен, начавший свою карьеру в Амстердаме, но переехавший в Брюссель в 1651 г., став придворным художником Леопольда-Вильгельма, знаменитого коллекционера и ценителя искусств. Впоследствии он был также придворным художником дона Хуана Хосе, для которого он написал много крупномасштабных батальных полотен. После смерти ван Дейка в антверпенском мире искусств главенствовал Якоб Йордане (1593-1678 гг.), не столь талантливый, но не менее заметный художник, который работал под эгидой Рубенса и написал некоторые из самых крупных картин на религиозные сюжеты, которые можно найти в антверпенских церквях. Возможно, самым утонченным антверпенским художником был Гонзалес Кокес (1618-84 гг.), фаворит Леопольда-Вильгельма, которому впоследствии покровительствовал также двор Монтеррея. Как и Йордане, Кокес также работал в Хёйс-тен-Босхе в Гааге в начале 1650-х гг., прославляя своими большими картинами героические свершения Фредерика-Хендрика. В качестве придворного портретиста Гонзалес Кокес был утонченным и достойным преемником ван Дейка.

После заключения Пиренейского мира и отъезда дона Хуана Хосе прежний блеск испанского двора в Брюсселе начал тускнеть, и великолепие Антверпена — угасать. Серебряный Век южных Нидерландов, который начался с Альберта и Изабеллы и возвращения Рубенса из Италии, окончательно завершился в 1670-х гг. Но подспудная экономическая и культурная сила единства юга сохранилась и сформировала основу для первых проблесков замечательного нового развития искусств к концу грядущего столетия.

ПАРТИЯ И ФРАКЦИЯ В НАЧАЛЕ 1660-х гг.

Пиренейский мир и Реставрация Стюартов в Британии дали Республике основания и для оптимизма, и для тревоги. Оранжисты, естественно, испытали прилив энтузиазма, так как новый король Англии был дядей юного принца Оранского, которому в то время исполнилось десять лет. Можно было ожидать, что Карл II будет благоволить интересам мальчика и его политическим перспективам. Но в то же самое время купеческие и регентские элиты могли надеяться на мир в Европе, отсутствие помех в торговле и на морских путях, и улучшение отношений с Англией{521}. Кромвелевский режим внушал страх и ненависть как голландцам, так и южным нидерландцам из-за его агрессивной морской политики, которая причинила большой ущерб коммерции и судоходству обеих частей Нидерландов. Никто не был расположен недооценивать способность англичан совершать нападения и наносить ущерб нидерландской торговле и колониальной империи также и в будущем. Соответственно, многие регенты и купцы считали вопросом величайшей важности заручиться дружбой нового короля и установить гармоничные англо-нидерландские отношения. Некоторые оптимисты в амстердамском городском совете даже считали, что демонстрация доброй воли могла убедить тридцатилетнего монарха отменить ненавистный Навигационный Акт 1651 г.{522}

Карл провел два месяца на территории Нидерландов весной 1660 г., в Бреде и Гааге, прежде чем отплыл из Схевенингена в Англию в июне. В эти недели провинциальные ассамблеи и городские советы старались превзойти друг друга в стремлении угодить новому королю, устраивая торжественные приемы, банкеты и всевозможные церемонии в его честь. Живший в отставке на своей вилле в Зоргвлите Якоб Кате (который, в отличие от Вондела, практически никогда не затрагивал государственных дел в своей поэзии){523} сочинил поэму, прославлявшую «короля Великой Британии», и призывал к заключению пакта дружбы между Британией и Республикой. Карл был доволен оказанным ему вниманием и почестями, но, в то же самое время, подчеркивал свое расположение к юному племяннику, принцу Оранскому, и намерение покровительствовать ему и его матери, «королевской принцессе» Марии, своей сестре. Штаты Зеландии, разочарованные тем, что Карл не принял их приглашение вернуться в Лондон через Зеландию, поспешили продемонстрировать больше почтения к Вильгельму, чем они проявляли прежде. В июне Штаты Зеландии проинструктировали своих Gecommitteerde Raden пересмотреть все их постановления о штатгальтерстве с 1650 г. и подготовить рекомендации{524}.

Больше всего беспокойства у де Витта вызывала готовность многих оппортунистов среди регентов изъявлять почтение Оранскому дому после того, как удача вновь повернулась к нему лицом в связи с английской Реставрацией. Такие люди оправдывали свое угодливое отношение как прагматичное и соответствующее интересам коммерции, судоходству и колоний Республики. У де Витта было несколько надежных союзников в амстердамском vroedschap'е, особенно Корнелис и Андрис де Грефы, Ян Хюйдекопер, и новый пенсионарий Питер де Грот, сын Гроция, — все люди с твердыми республиканскими убеждениями и глубокой подозрительностью к политическим и династическим амбициям Оранского дома{525}. Но эти люди составляли меньшинство в городском совете. Традиционно, большинство их коллег придерживалось более гибких взглядов на нужды и интересы города, и политические и экономические преимущества улучшения отношений с Англией перевешивали в их глазах любую угрозу, которую могло представлять оранжистское возрождение для внутренней стабильности Республики и гегемонии Голландии. Как считал сам де Витт, существовала неподдельная опасность, что в своем стремлении к дружбе с Англией Амстердам мог избрать неразумные методы, которые могли, в конечном счете, подорвать власть партии Штатов.

Беспокойство де Витта достигло своего апогея в июне, когда Амстердам совместно с Харлемом и Лейденом пригласил принцессу Марию и принца нанести официальный визит{526}. Амстердам оказал им роскошный прием, превознося блеск Оранского дома и его славное прошлое{527}, — яркий признак того, что крупнейший город Голландии, ревностно бойкотировавший Оранский дом с 1650 г., теперь хотел «восстановить мосты» с Вильгельмом III. Демонстрация симпатий к оранжизму была, собственно говоря, неотъемлемой частью «английской» стратегии Амстердама в 1660-61 гг. и достигла своей кульминации в плане, с готовностью принятом остальными Штатами, отправить чрезвычайное посольство в Лондон с таким великолепным подарком для короля от Генералитета, который затмил бы все предыдущие дары, изгладил воспоминания о нежелании Нидерландов помочь Карлу в его трудные времена и заложил основания для нового начала. Vroedschap назначил комитет во главе с Корнелисом де Грефом для составления «концепции» некой разновидности соглашения о дружбе, которое, как надеялся Амстердам, примет Карл. Главными пунктами этого соглашения были оборонительный союз против агрессии третьей стороны, «неограниченная торговля», что означало отмену Навигационного Акта, и применение принципа «свободный корабль, свободные товары» (Vrij schip, vrij goedt) везде, где одна из двух держав будет вести военные действия с третьей{528}. Этот последний пункт был вызван опытом англо-испанской войны 1655-60 гг., когда англичане часто брали на абордаж нидерландские корабли, обыскивали их и конфисковывали товары, происходившие из Испании или Испанских Нидерландов, или принадлежавшие испанским подданным. Начиная с 1660 г. один из главных приоритетов Амстердама во внешней политике состоял в том, чтобы убедить Англию признать принцип, согласно которому корабли Республики, когда она является нейтральной стороной в конфликте, и перевозимые ими товары, независимо от их происхождения, должны быть избавлены от досмотра и конфискации.

«Нидерландский дар» 1660-61 гг. был поразительным подарком, самым роскошным из всех, которые Генеральные Штаты когда-либо преподносили иностранным правителям. Регенты Амстердама не пожалели ни сил, ни средств, чтобы обеспечить успех своего плана. Корнелис и Андрис де Грефы были друзьями Говерта Флинка и, как и многие амстердамские регенты, страстными ценителями искусств. Они согласовали состав дара английскому монарху с Герритом Уйленбургом, самым известным торговцем предметами искусства в городе и бывшим спонсором Рембрандта и других виднейших художников. В итоге были приобретены итальянские картины, среди них — полотна Тициана и Тинторетто, вместе с греко-римскими древностями из знаменитой коллекции, хранившейся в Херенграхте и принадлежавшей бывшему бургомистру Герарду Рейнсту, знаменитому ценителю искусств, который специализировался на торговле с Венецией. Штаты заплатили 80 000 гульденов за одну только эту часть подарка. К этому изобилию итальянского и античного искусства были добавлены четыре «современные» картины — одна работа Элсхеймера и три нидерландские картины, одна из которых принадлежала кисти Санредама, а две другие — Геррита Доу, самого прославленного художника Лейдена, а затем и всей Республики{529}. Доу, который, как и многие другие современные ему живописцы, был еще и торговцем, принял участие в определении цены на картину Санредама, которую Штаты приобрели у Андриса де Грефа. В дополнение к «Нидерландскому дару» Амстердам оснастил красивую яхту, получившую название «Мэри». На церемонии презентации в банкетном зале Уайтхолла в ноябре 1660 г. Карл долго беседовал с послами Генеральных Штатов, «искренне благодаря их за столь ценный подарок, и изъявил желание вступить с ними в более тесный союз»{530}. Картины Доу — одна из них называлась «Молодая мать» (Морицхёйс), как сообщалось, произвели на короля и двор столь же большое впечатление, как итальянские картины.

Со своей стороны, принцесса Мария направила циркулярное письмо всем провинциальным ассамблеям, прося назначить ее сына на те же высшие государственные должности, которые занимали в прошлом принцы Оранские, умышленно опустив всякую просьбу о временной передаче полномочий в руки Виллема-Фредерика. Зеландия проголосовала 7 августа за оказание нажима в Генеральных Штатах с целью избрания Вильгельма будущим штатгальтером и капитан-генералом Союза, с тем, чтобы он был назначен на эти высокие должности по достижении восемнадцати лет{531}. Фрисландия последовала ее примеру, настаивая также на том, что принцу с шестнадцатилетнего возраста (или еще раньше, если другие провинции согласятся) должно быть предоставлено место в Raad van State, добавив, что фризы гордятся возможностью проявить свою «старую и давнюю» любовь к «дому Оранских и Нассау», которую они неизменно питают с 1650 г. — намек на непостоянство Зеландии{532}. Оверэйссел и Гелдерланд проголосовали аналогичным образом. За всеми этими событиями пристально следил Карл II, который в письме к Штатам Зеландии выразил благодарность за их усилия в поддержку своего племянника{533}.

Де Витт подвергался всё более растущему давлению. Кроме Голландии, ни одна другая провинция не признала Акт Устранения, тогда как, даже в Голландии, растущий энтузиазм за назначение принца Оранского фактическим главой государства означал, что Устранение является отныне мертвой буквой. Лейден и Харлем выбрали этот момент, чтобы предложить назначить принца штатгальтером, зная, что несколько малых городов поддержат их{534}. Де Витт, вместе с Корнелисом де Грефом и союзниками в ridderschap'е, маневрировал, стремясь помешать предложению Лейдена получить широкую поддержку в Штатах Голландии. Отвергнув нажим и предложив в качестве приманки более чем щедрый пенсион для принца от имени Штатов Голландии, де Витт склонил принцессу Марию к компромиссному соглашению, в соответствии с которым принц временно должен быть объявлен только «Дитём государства», чтобы он смог получить надлежащее образование и подготовку (под контролем Штатов Голландии) для занятия тех высоких должностей, на которые его прочили, подразумевая, что в конечном счете он их получит{535}. С помощью этой уловки де Витт и де Греф надеялись достаточно удовлетворить Марию, чтобы она убедила брата придти к устраивающему обе стороны соглашению в переговорах, которые тогда велись в Лондоне. Соответственно, в конце октября Голландия отменила Акт Устранения и взяла на себя содержание и образование принца.

Сделка Марии с де Виттом имела определенные весомые преимущества и для ее сына, и для стабильности Республики. Однако ее уступчивость вызвала немало упреков, не только со стороны тех (в том числе проповедников, бывших сторонниками Воэция), для кого поддержка Оранского дома была, главным образом, формой сопротивления голландским регентам, но и со стороны прооранжистских регентов, которые посчитали, что Мария предала их долговременные усилия в пользу ее сына, ничего не сделав для упрочения их влияния{536}. Их негодование возросло, когда выяснилось, что в комиссию, назначенную голландскими Штатами для наблюдения за образованием молодого принца, вошли де Витт, де Греф и другие регенты из партии Штатов, но никто из числа голландских оранжистов. Вдовствующая принцесса Амалия фон Сольмс бранила свою невестку за то, что она позволила де Витту обвести себя вокруг пальца и отказалась от испытанных друзей Оранско-Нассауской династии в Голландии — Лейдена, Харлема и Энкхёйзена{537}. Курфюрст Бранденбургский также был взбешен, ибо план де Витта лишил влияния и его. В отчаянии курфюрст и вдовствующая принцесса предложили назначить другую комиссию для контроля над наставниками и окружением принца, состоявшую из Амалии, Виллема-Фредерика, бургомистра ван дер Аа из Лейдена, и делегатов от ridderschap'а, Харлема и Энкхёйзена.

Но только де Витт, казалось, справился с одним препятствием, как всё снова пришло в замешательство из-за внезапной смерти Марии: «королевская принцесса» скончалась от оспы в январе 1661 г. Мария назначила опекуном сына короля, своего брата, и это поставило перед де Виттом целый ряд новых проблем. Со времени Лестера ни один иностранец не обладал таким рычагом влияния на внутреннюю политику Нидерландов, как отныне английский монарх. Понятно, что с Карлом нелегко было иметь дело. Англо-нидерландские переговоры в Лондоне, на которые Амстердам возлагал столь большие надежды, шли без особого успеха. Вместо отмены Навигационного Акта король был близок к тому, чтобы издать его заново от собственного имени. Старая борьба между двумя Ост-Индскими компаниями нисколько не угасла, скорее, разгорелась с новой силой. Вдобавок к этому, возникли новые трения на Карибских островах, в Западной Африке и из-за Новых Нидерландов (в Северной Америке. — Прим. ред.). Западнофризские порты, живущие рыболовством города Мааса, порты ловли сельди в Зеландии — Зирикзее и Броуверсхавен — и снова Амстердам также были глубоко встревожены биллем, внесенным на рассмотрение в Парламент, который запрещал заниматься ловлей рыбы всем, кроме подданных английской короны, в пределах десяти миль от английского побережья{538}. Более того, в Штатах Голландии оранжистская партия-фракция с конца 1650-х гг. добилась значительных успехов. Предложению де Витта о выделении средств на содержание принца Оранского воспротивились как недостаточному семь городов — Лейден, Харлем, Энкхёйзен, Роттердам, Горкум, Схонховен и Пурмеренд{539}.

Ко всему этому присоединились удручающие новости о том, что Карл назначил своим постоянным послом в Гааге сэра Джорджа Даунинга — бывшего сторонника Кромвеля, перешедшего затем на сторону роялистов, известного своим грубыми манерами и враждебностью к нидерландцам. Он был вооружен инструкциями, предписывавшими мобилизовать оранжистский лагерь для оказания давления на Голландию с целью добиться от нее согласия на возложение контроля за образованием принца на трех опекунов — Карла, Амалию и Великого Курфюрста, — и сразу после своего приезда в июне вступил в закулисные переговоры с оранжистскими представителями и военными. В одном из своих докладов из Гааги Даунинг отмечал: «Не подлежит сомнению, что де Витта нужно как можно больше скомпрометировать»{540}.

К осени 1661 г. сложилось впечатление, что Карл загнал партию голландских Штатов в ловушку между растущим английским давлением на море и волной оранжистских симпатий внутри страны. Уже многие в Амстердаме сожалели о расходах, понесенных в связи с «Нидерландским даром». Ведущий представитель фризской делегации на Генеральных Штатах предрекал в ноябре 1661 г., что, если между Республикой и Англией разразится война, «провинции Зеландия, Фрисландия, Оверэйссел и Гронинген не поднимут оружия против Англии и не станут вносить вклад в войну»{541}. Более того, Гелдерланд, а также Утрехт, чей ridderschap был преимущественно оранжистским, но сам город «un peu holladnisée» («несколько проголландский» (фр.)), были безнадежно внутренне расколоты.

Самой острой проблемой, разделявшей Соединенные Провинции в 1661 г., кроме будущего статуса принца Оранского, являлся проект мирного договора для окончания войны с Португалией. До мая четыре провинции — Зеландия, Гронинген, Утрехт и Гелдерланд — упорно отказывались утвердить договор без возвращения Нидерландской Бразилии. Еще одна главная задача Даунинга в 1661 г. как раз и состояла в том, чтобы сыграть на этом расколе и использовать его к выгоде для Англии, сделав всё возможное (тогда как его монарх также оказывал нажим на Португалию), чтобы помешать заключению мира{542}. Таким образом, Англия могла одновременно помешать нидерландцам возобновить свою торговлю с Португалией и получить коммерческие привилегии, равные английским, а также расширить брешь между провинциями, ослабив Республику изнутри.

Де Витт, при помощи Питера де Грота, в конечном счете, сумел перетянуть Утрехт и половину Гронингена на свою сторону, но Зеландия и Гелдерланд по-прежнему оставались в лагере оппозиции. В ходе эпических четырехчасовых дебатов в Генеральных Штатах 23 июня 1661 г., в которых участвовали, помимо регулярных провинциальных делегаций, 26 чрезвычайных депутатов от Зеландии, три от Утрехта, и Штаты Голландии в полном составе{543}, Зеландия и Гелдерланд отказались заключать договор «без возвращения земель Бразилии», настаивая на том, что «заключение мира или объявление войны без согласия всех провинций противоречит статьям Унии». Голландцы напомнили собранию, что в 1648 г. «мир с Испанией был одобрен большинством голосов без согласия Зеландии и Утрехта»{544}. Наконец, еженедельно сменявшийся председатель, глава гронингенской делегации Схюйленборг (который, по своекорыстным соображениям, примкнул к Голландии, сопротивляясь поддержке Вест-Индской компании со стороны города Гронинген), закрыл дебаты, постановив, что Генеральные Штаты заключают мир с Португалией, одобренный большинством пяти провинций против двух.

В следующие месяцы выяснилось, что положение де Витта было менее опасным, чем представлялось ранее. Распря между Голландией и Зеландией из-за Португалии утихла, и стало ясно, что двойная стратегия Карла II в нидерландской политике — вытеснить нидерландцев в морской сфере, одновременно расколов их изнутри, — была, до определенной степени, взаимно противоречивой, по крайней мере, в приморских провинциях{545}. В Амстердаме регенты, купцы и директора Вести Ост-Индской компаний, поняв, что их «Дар» не принес им никаких преимуществ, и столкнувшись с растущей конфронтацией вместо примирения в торговле, утратили интерес к принцу Оранскому и сплотились вокруг де Витта — сильная, единая Голландия отныне была их единственным прибежищем. Во многом аналогичный процесс произошел в других городах Голландии и Зеландии.

В Зеландии традиционно были сильны оранжистские симпатии. Но Зеландия понесла больше потерь от английской морской экспансии и приобрела больше выгод на островах Карибского моря и в Западной Африке, чем от отсутствия штатгальтера, несмотря на неприязненное отношение зеландцев к голландской политике религиозной терпимости. В августе 1661 г. Штаты Зеландии выразили серьезную озабоченность из-за посягательств новообразованной Королевской Африканской компании на гвинейское побережье, где Вест-Индская компания с 1630-х гг. доминировала в торговле золотом и рабами, приносившей высокие доходы. Они проголосовали за тесное сотрудничество с Голландией в вопросе сопротивления растущему английскому давлению{546}. Чем больше Карл поощрял амбиции лондонских купцов и торговых компаний, тем больше Зеландия отдалялась от Англии и оранжизма.

Новые веяния в политике Зеландии привели к изменениям в балансе партий-фракций в городских советах. В Мидделбурге, антианглийски настроенном городе, партийный блок Штатов, который пришел к власти с конца 1661 г., призывая к сотрудничеству с Голландией, возглавлял ни кто иной, как Хендрик Тибалт, который был «правой рукой» Вильгельма II в Голландии в 1649-50 гг. и свергнут партией-фракцией Штатов в 1651 г. как непреклонный оранжист. Этот удивительный разворот на 180 градусов отражал весь узел противоречий политики партий-фракций и сильное влияние народного мнения в Зеландии. Соперничавшие группировки в ратуше представляли смесь идеологических, теологических, финансовых, семейных и честолюбивых интересов, испытывавших к тому же воздействие иммигрантского фактора. Английский наблюдатель, писавший в августе 1663 г., зашел настолько далеко, что истолковал мидделбургскую политику как борьбу между «местными» регентами, то есть потомков старых и уважаемых зеландских семей, с блоком новичков, состоявшим из «валлонов и французов»; «местных» возглавлял Вет, валлонов-Тибалт{547}. Он объяснял ярый оранжизм Тибалта в 1649-50 гг. как следствие народного давления, а его новую политическую позицию в 1662 г. приписывал тому факту, что «акции принца Оранского… упали столь низко, что месье Тибалт больше его не опасается». К январю 1662 г. только Флюшинг и Вер из шести зеландских городов еще сохраняли верность оранжистам, все остальные перешли на сторону партии Штатов. Даунинг был встревожен растущим сотрудничеством между Голландией и Зеландией и тем, что он называл «известным заговором с целью заключения новой разновидности акта об устранении принца Оранского»{548}.

Пока в Лондоне продолжались англо-нидерландские переговоры, а англо-нидерландские отношения все больше ухудшались, де Витт решительно сопротивлялся требованиям Карла о компенсации за потери и ущерб в Ост-Индии, тогда как Фрисландия и оранжистский лагерь требовали уступок с нидерландской стороны, надеясь тем самым обеспечить заключение англо-нидерландского договора о дружбе, который урегулировал бы морские споры и открыл бы оранжистам путь к укреплению своих позиций на внутриполитической сцене как друзьям и сторонникам англичан. Таким образом, на протяжении большей части 1662 г. конфронтация между соперничавшими политико-теологическими блоками в голландской политике зависела от того, будет или нет дан ответ на английские требования о компенсации за ущерб, понесенный в Индиях{549}. В апреле 1662 г. партия-фракция Штатов добилась новых успехов благодаря тому, что де Витт сумел успешно заключить договор о союзе с Францией, содержавший статью, которая гарантировала нидерландскую рыбную ловлю в Северном море. Де Витт и, по определению Даунинга, «хунта» ведущих регентов — Питер де Грот, ван Бервернингк из Гауды, и пенсионарий Дордрехта (кузен де Витта, Говерт ван Слингеланд) — начали настаивать на том, что если нидерландские уполномоченные с Англией не смогут придти к соглашению в соответствии с данными им инструкциями, их следует отозвать. Де Витт и его сторонники предпочитали скорее увеличить напряженность, даже пойти на новую войну с Англией, лишь бы не уступать нажиму Карла. Их поддержали Зеландия и Утрехт, а против выступили Фрисландия, Гелдерланд, Оверэйссел и Гронинген{550}.

В своей основе это был раскол между приморскими и внутренними провинциями. Но последние были внутренне и внешне слишком неустойчивы, чтобы долго сопротивляться де Витту и голландской элите. Тогда как Оверэйссел колебался, Гронинген снова погрузился в хаос, в июле в городе вспыхнули крупные беспорядки, в которых цеха, требовавшие «отмены их налогов… и чтобы правительство не было монополизировано несколькими семьями», свергли магистрат и парализовали работу Штатов{551}. Город оставался в неспокойном состоянии вплоть до ноября, когда Виллем-Фредерик вступил в него с сильным отрядом войск и восстановил порядок. Де Витт использовал смуту, чтобы получить голос провинции, так что к августу только Фрисландия и Гелдерланд по-прежнему упорствовали в том, что не будут разрывать отношений с Англией из-за морских споров, касающихся только Голландии и Зеландии.

Летом 1662 г. Даунинг оставался уверенным в том, что де Витт и его приверженцы потерпят крах под неослабевающим давлением, и что они зажаты в тиски, откуда нет выхода. В августе он передавал слова фризского депутата, что де Витта и его «хунту» следует «списать со счетов, ибо, если случится раскол, они не только не должны ожидать какой-либо помощи от них, но… наоборот»{552}. «В самой Голландии, — уверял Даунинг министров в Лондоне, — (как бы ни упорствовал мистер де Витт) нет никаких признаков разрыва с Англией, и (не говоря уже обо всем остальном), они слишком любят себя и свою торговлю, и знают, что у них больше оснований думать об экономии и о способах оплаты того непомерного долга, который они уже накопили, чем влезать в новые долги…». Налоги, пошлины «и акцизы», объяснял он, «на данный момент в Голландии высоки как никогда, а их границы защищены лишь слабыми гарнизонами, а со всеми своими соседями не урегулированы споры, что им очень хорошо известно». В этой последней фразе содержится намек на нерешенный вопрос Овермааса, из-за которого Соединенные Провинции по-прежнему спорили с Испанией, и анклавов, оспариваемых епископом Мюнстера, который в 1661 г. завладел этим городом и активизировал свой конфликт с Республикой.

Всё это было правдой, и всё же утверждение Даунинга, что Голландия не выдержит английского нажима, было ошибочным. Было нелегко оценить степень разобщенности в Голландии, так как оранжисты ради собственных выгод старались преувеличить свое предполагаемое влияние. Даунинг отмечал в августе 1662 г., что «Харлем и другие утверждают, что не настолько слепы, чтобы втянуть себя в разногласия с Англией», но не смог объяснить, почему они зашли так далеко, и почему они оказывают ему так мало помощи{553}. Если мы тщательно проанализируем доверенных лиц Даунинга среди нидерландских регентов, то увидим, что он поддерживал хорошие отношения с фризской делегацией в Гааге и Леувардене, регулярно встречаясь и переписываясь с двумя фризскими депутатами, Эно ван Боотсма и Виллемом ван Хареном, но что (несмотря на пресловутую продажность голландских и зеландских регентов) ему, по большей части, так и не удалось завязать доверительные отношения и найти коллаборационистов среди Штатов Голландии и Зеландии{554}. Реальность заключалась в том, что к лету 1662 г. Голландия и Зеландия единым фронтом выступали на стороне де Витта, до такой степени, которая позволяла ему проводить независимую политику, наращивать военно-морские силы и бросать вызов английскому королю. Английская тактика, по сути, подрывала позиции оранжистской партии. Как сформулировал это один из фризских корреспондентов Даунинга в июне, де Витт «afferme de jour a autre son party en les Provinces Unies et celuy de sa Majesté, et Monsieur le Prince d'Orange, commence 'a decliner» («добился того, что позиции его партии в Соединенных Провинциях изо дня в день укрепляются, а позиции Его Величества и монсеньера принца Оранского начинают ослабевать» (фр.)){555} -

Это было подтверждено событиями осени 1662 г. Англо-нидерландский договор о дружбе был, наконец, подписал в сентябре, но в столь накаленной атмосфере и после столь длительных проволочек, со столь многими спорами, возникавшими со всех сторон, что оказался не в состоянии обеспечить стабильную основу дружественных отношений, в которых нуждались оранжисты. Тем временем Штаты Голландии и Зеландии пришли к соглашению о штатгальтерстве, а также о ратификации мира с Португалией. Ранее Даунинг сообщал, что «соглашение между пенсионариями [де Виттом и Ветом] снова взбудоражило эту ассамблею и побудило оказать давление на Штаты Зеландии, но безрезультатно, города Флиссинг и Тен Вер по-прежнему упорно выступали против него, в ответ на что вдовствующая принцесса написала им письмо с выражением самой искренней благодарности»{556}. В сентябре он докладывал в унынии, что, несмотря на его и Амалии усилия, направленные на то, чтобы этому помешать, оба пенсионария преуспели, и де Витт «объявил перед ассамблеей Штатов Голландии, что… ни одна провинция не должна говорить о возложении каких-либо государственных функций на принца Оранского, пока ему не исполнится 18 лет [т.е. не ранее 1668 г.]»{557}. Тибалт и мидделбургский vroedschap поддержали соглашение, которое было одобрено Зеландией четырьмя голосами против двух — Флюшинга и Вера. На протяжении середины 1660-х г. де Витт гармонично сотрудничал с Тибалтом и господствующей фракцией в Мидделбурге и в Штатах Зеландии.

Тем временем мирный договор с Португалией снова оказался на грани срыва из-за английского сопротивления его заключению и отказа трех провинций — Зеландии, Гронингена и Гелдерланда — его ратифицировать{558}. Выход из тупика снова был найден благодаря сотрудничеству Голландии и Зеландии. Преодолев противодействие Флюшинга и резкие возражения Гронингена и Гелдерланда, Голландия и Зеландия договорились (в обмен на прекращение сопротивления ратификации со стороны Зеландии и сотрудничество по вопросу штатгальтерства) о применении нового метода по разделу соли, уступленной Португалией по условиям договора в виде компенсации Вест-Индской компании за ее потери в Бразилии, что было особенно выгодно Зеландии.

К тому времени, когда в январе 1663 г. в Нидерланды прибыл новый французский посол, Годфруа д'Эстрада, де Витт одержал целый ряд политических и дипломатических успехов. Кроме заключенных им соглашений с Португалией, Францией и Англией он, наконец, уладил спор из-за Овермааса с Испанией, остававшийся неразрешенным с 1648 г. Испанцы надеялись сохранить за собой большую часть этой территории, подстрекаемые религиозными орденами в южных Нидерландах, которых беспокоила участь многочисленных монастырей и церковных земель в этой области. Но после Пиренейского мира Испания поменяла свой взгляд на этот вопрос, поставив улучшение отношений с Республикой выше всех других соображений{559}. В соответствии с временным испанско-нидерландским соглашением о разделе от декабря 1661 г. спорная территория была разделена пополам, и города Валкенбург, Херлен и Далхем отошли нидерландцам.

На д'Эстраду произвело сильное впечатление политическое мастерство де Витта и очевидный закат Оранской династии. «Je vois bien а présent, — докладывал он в феврале, — que c'est une Maison entièrement détruite, et qu'il ne faut pas songer a prendre d'autres mesures qu'avec Messieurs les Etats, c'est a dire avec Monsieur de Witt» («Насколько я вижу, эта династия в настоящее время находится в самом плачевном состоянии, и должна найти какие-то другие меры против господства Штатов, то есть месье де Витта» (фр.)){560}.

ИДЕОЛОГИЧЕСКИЙ КОНФЛИКТ В НАЧАЛЕ 1660-х гг.

Еще одним последствием оранжистского возрождения 1660-61 гг. было возобновление идеологической войны, которая охватила политику, общество и культуру, вызвав самые затяжные и важные дебаты Золотого Века о природе Нидерландского государства, наследовании власти и республиканской форме правления. К началу 1660-х гг. со времени кончины Вильгельма II прошло целое десятилетие; «Истинная свобода» вновь получила возможность утвердить себя и свою легитимность в общественном мнении. Но, как показало оранжистское движение 1660-61 гг., тоска народа по «верховному главе», происходившая от воспоминаний об Отце Отечества, который верховенствовал бы над государством и Церковью, была столь же глубоко укорененной, как и всегда. В то же самое время республиканские идеи нашли поддержку среди части представителей свободных профессий и интеллектуальной элиты в Соединенных Провинциях, как и в Англии. Одним из признаков этого был возросший интерес к трудам великого флорентийского политического мыслителя Макиавелли, новое голландское издание сочинений которого появилось в 1652 г.{561}

Ожесточенная идеологическая борьба начала 1660-х гг. черпала свой импульс отчасти из политического контекста — улучшения перспектив Оранской династии после английской Реставрации, вслед за чем произошел новый спад надежд оранжистов, вызванный воскрешением англо-нидерландских противоречий; но она была обусловлена также более обширным культурным фоном — результатом острых философских и теологических дебатов 1650 г. Оранжистское господство продемонстрировало продолжающееся господство старых традиций в народном мышлении; очевидным ответом была борьба с оранжизмом посредством подрыва народного уважения к номинальным главам государства, наследственной власти и реформатской Церкви. Но это, в свою очередь, вызвало со стороны оранжистов и кальвинистов яростную теолого-политическую реакцию такого рода, которая заставила скептически настроенного стороннего наблюдателя задаться вопросом: а были ли у партии-фракции Штатов реальные шансы на победу в этом споре? Айтзема, всегда скептически относившийся к «Истинной свободе» де Витта и находившийся под большим впечатлением Реставрации в Англии, объявлял в опубликованном в 1661 г. шестом томе своей великой истории, что нидерландцам не подходит жить в Республике, так как у них не было в прошлом такого опыта: в Риме, Венеции, Генуе и Швейцарии, утверждал он, республики процветали, потому что республиканские формы и идеи пустили глубокие корни. Английская республика, напротив, быстро прекратила свое существование, будучи лишена корней в английском прошлом, тогда как нидерландцы просто не хотели, чтобы ими управляли люди, которых они не считали стоящими выше себя в социальном отношении. Они желали того, чтобы ими правил «вышестоящий глава», которого они уважали{562}.

Двумя самыми заметными публицистами с республиканской стороны были лейденский ткацкий фабрикант Питер де ла Кур (1618-85 гг.) и его друг, гаагский юрист Йохан Уйтентаж де Мист. Последний, получивший известность благодаря своим нападкам на Оранскую династию, не в последнюю очередь в своем «Stadhouderlijke regeeringe in Hollandt» (1662 г.), в котором высказывал мнение, что Вильгельм Молчаливый не был ни основателем, ни защитником «нидерландской свободы»{563}, в прочих отношениях являлся заурядным публицистом. Но де л а Кур был писателем международного масштаба, чьи идеи затрагивали все аспекты современной экономической, политической и культурной жизни. Он спровоцировал беспрецедентный фурор во всех Соединенных Провинциям своим 272-страничным трактатом «Interest van Hollandt», изданным в Амстердаме в 1662 г., в котором утверждал, что Голландии лучше, и сейчас, и в будущем, оставаться без штатгальтера. Перед публикацией текст был показан де Витту, и пенсионарий лично отредактировал его{564}, смягчив в некоторых местах остроту выражений, но в целом согласившись с политической философией его автора, что республика органически превосходит монархию и является более надежной формой государственного устройства; что короли и капитан-генералы, обладая большим влиянием, когда их страны воюют, держат весь мир в состоянии вечного конфликта; и что на содержание придворных, фаворитов, дворян и солдат, которые окружают правителей, неизбежно расходуются производительные силы простого народа. Замечания де ла Кура о штатгальтерстве вызвали бурю негодования у значительной части публики и породили шквал публикаций — самой известной из них стала «Le Vray Intérêt de la Hollande» Жана де Париваля, изданная на голландском и французском языках в 1662 г.

Однако более значительными с теоретической точки зрения были «Political Discources» (1662 г.), переработка де ла Куром текста своего брата Йохана, написанная простым и доступным голландским языком; адресованный широкой публике, этот труд разъяснял республиканизм, на который оказали глубокое влияние сочинения Макиавелли и Боккални{565}. В представлении де ла Кура все монархи и квази-монархи нарушали истинные интересы граждан, ибо любой элемент наследственной власти подчиняет свободу и общественное благо династическим соображениям. Таким образом, в республике живут граждане, а в монархиях — подданные, что для де ла Кура составляло принципиальное различие. Наконец, он доказывал, что для процветания «свободы» и истинного блага необходимо пресечь влияние государственной Церкви в общественных делах, выходящее за пределы ее собственной сферы.

Неудивительно, что государственная Церковь поспешила выразить свое неодобрение. Осужденный лейденской консисторией за нападки на реформатских проповедников как карьеристов и врагов индивидуальной и общественной свободы, де ла Кур был отлучен от причастия и оказался под сильным давлением. Через посредство своего друга-регента де Грота, сына Гроция, он обратился за помощью к де Витту{566}. Но пенсионарий Голландии, как бы он ни стремился распространять республиканские идеи в нидерландской жизни и постепенно расширять степень индивидуальной (если не политической) свободы, был достаточно осторожным и не желал ассоциировать себя или Штаты с лобовой атакой де ла Кура на Оранский дом и власть Церкви. Стратегия де Витта скорее состояла в наружной поддержке Церкви, одновременно способствуя развитию ее кокцеянско-картезианского крыла изнутри.

Борьба из-за книг де ла Кура оказалась прелюдией к более широкомасштабным спорам относительно формы государственного устройства и места в нем Церкви, которые вспыхнули в следующем году. После того, как дебаты из-за соблюдения субботы затихли, схватка между противостоящими крыльями Церкви вошла в вялотекущую фазу, которая оставила много нерешенных вопросов. Но один вид несоответствия Штаты Голландии не намерены были терпеть — разнобой в общественных молитвах за светские власти. В обществах раннего Нового времени молитвы за правительство были важным аспектом политической и народной культуры, и Соединенные Провинции в этом отношении не составляли исключения. Проблема состояла в том, что, несмотря на отсутствие штатгальтера, воэцианские проповедники по-прежнему возносили молитвы за принца Оранского и умышленно пропускали молитвы за Штаты Голландии, что не могло не вызвать недовольства партии-фракции Штатов{567}. Для достижения единообразия в этом животрепещущем вопросе комитет Штатов Голландии разработал утвержденный требник для использования Церковью по всей провинции. Этот требник затем был разослан городским советам в марте 1663 г., с инструкцией, требовавшей от консисторий следить за соблюдением единообразной практики{568}. Утверждая, что многие проповедники читали общественные молитвы, «словно Генеральные Штаты были законной высшей властью в этой провинции… так что у простых, необразованных и простодушных людей могло сложиться впечатление, что ridderschap и города Голландии не являются бесспорными суверенами и (после Бога) единственной высшей властью в нашей провинции»{569}, Штаты предписали, что отныне молитва за Штаты Голландии, «наше законное высшее правительство», должна читаться первой среди молитв за светские власти. Следом должна идти молитва за благополучие Штатов других провинций, партнеров Голландии по Унии, и только на третьем месте — молитва за Генеральные Штаты{570}. Общественные молебны должны заканчиваться молитвой за магистрат данного города (или, если молебны происходили в деревне, за дроста или бальи), но за принца или Оранскую династию молиться не допускалось.

В Голландии вряд ли кто-то из проповедников открыто заявил свой протест с кафедры, зная, что они немедленно будут уволены, если бросят вызов Штатам перед своей конгрегацией. Де ла Кур отмечал неохоту, с которой подчинились предписанию властей лейденские проповедники{571}. Но в консисториях было много жалоб, проповедники в Амстердаме и Харлеме утверждали, что новый требник противоречит актам Национального Синода 1619 г. В Лейдене проповедники обратились к vroedschap'у с просьбой провести разграничение между «политическими» аспектами вопроса, которые, по их мнению, их не касались, и способом действия Штатов, наставая на том, что новый требник должен быть утвержден синодами и в консультации с ними. Они также отвергали содержавшийся в циркуляре намек, что проповедники государственной Церкви сознательно разжигают «серьезные разногласия в молитвах за высшую и подчиненные ей власти», чтобы посеять «среди народа» заблуждение, что Генеральные Штаты являются высшей властью в Голландии, — такое обвинение, комментировали они, часто звучало от диссентеров вне Церкви{572}. Создавалось впечатление, жаловались они, что Штаты желали сделать их «подозрительными» в глазах народа.

Сопротивление в общественной сфере вспыхнуло, главным образом, в малых провинциях. Фризские Штаты денонсировали требник Голландии как несовместимый с властью Генеральных Штатов, утверждая, что он противоречит устоявшимся более чем за восемьдесят лет обычаям в церквях Соединенных Провинций, актам Национального Синода 1619 г., подтвержденным Большой ассамблеей в качестве основы государственной Церкви, а также Государственной Библии. Фрисландия отрицала принцип, согласно которому суверенитет принадлежал только провинциям, напоминая, что Штаты Голландии сами составили резолюцию от 25 марта 1621 г., ответив канцлеру Пекиусу формулой, что «верховная власть и суверенитет в Соединенных Нидерландах неоспоримо принадлежат Генеральным штатам и Штатам отдельных провинций»{573}. Генеральные Штаты были «высшим и суверенным органом власти всех Соединенных Провинций», настаивали Штаты Фрисландии, требуя, чтобы Голландия отменила свой требник и вернула первое место в молитвах за власти Генералитету. Они проинструктировали своих депутатов в Гааге совместно с другими провинциальными делегациями оказать нажим на Голландию.

Фризы подбивали к сопротивлению и другие провинции, побудив де Витта и голландских Gecommitteerde Raden вмешаться и помешать принятию резолюции, осуждающей голландский требник. Де Витт написал пенсионарию Зеландии, предполагая, что Зеландия не будет спорить, что Штаты Голландии являются сувереном в своей провинции, как другие Штаты в своих, наотрез отвергая аргументы Фрисландии, что суверенитет отчасти принадлежит Генеральным Штатам, и отрицая, что требник необходимо согласовывать с актами Дордрехтского синода{574}. Флюшинг и Вер стремились объединить Зеландию с Фрисландией; но другие зеландские города колебались. Они также всегда сопротивлялись аргументам, что суверенитет принадлежит одним лишь провинциальным Штатам и оставались на той же позиции и теперь, но в данный момент воздерживались от антагонизма с Голландией. В Мидделбурге большинство проповедников встало на сторону фракции Вета, которая имела девять голосов в ridderschap'е, тогда как фракция Тибалта с ее пятнадцатью голосами тяготела к де Витту{575}. Но, в конечном счете, ни одна группировка не поддержала Флюшинг и Вер. Вместо этого Штаты Зеландии осторожничали, сопротивляясь фрисландской точке зрения в отношении существования утвержденного требника, который якобы нарушила Голланлдия, но одновременно считая, что «несколько суверенных провинций, вступив в конфедеративный союз, так тесно связаны друг с другом, что словно являются единым целым и составляют одно государство, одно правительство и одну республику, не отказываясь, однако, от своих прав суверенитета»; частичный суверенитет Генеральных Штатов со всей очевидностью вытекал из того факта, что «самые благородные и самые существенные части суверенитета» были переданы Генералитету{576}. Таким образом, Зеландия соглашалась с Фрисландией, что суверенитет частично принадлежит Генеральным Штатам и частично отдельным провинциям. Мидделбург, Зирикзее, Толен и Гус были согласны остановиться на этом и «не беспокоить больше господ из Голландии», к немалому разочарованию зеландской общественности, проповедников и регентов Флюшинга и Вера.

Полемика, которая немедленно находила отклик в народных массах, без конца шла в Генеральных Штатах, провинциальных ассамблеях, городских советах, консисториях и, в случае с Гелдерландом, который в сентябре примкнул к Фрисландии в осуждении голландского требника, в окружных ассамблеях. Де Витт неустанно доказывал, что провинции были суверенами — за исключением Генералитетских земель, где суверенами были Генеральные Штаты. Его позицию подкрепило своевременное издание внушительного трехтомного труда «Public Gebedt» (Амстердам, 166364 гг.), принадлежавшего перу его тезки и кузена и ярого антиоранжиста Йохана де Вита (1618-76 гг.). Этот труд также был лично отредактирован пенсионарием и содержал все возможные аргументы для доказательства того, что суверенитетом в Голландии обладали Штаты Голландии, «то есть ridderschap и города, причем регентов городов коллективно представляли Штаты Голландии». Де Вит считал, что «аристократическая республика», такая как «Голландия», была самой лучшей формой государственного устройства и была избрана самим Богом «ради его народа, детей Израиля»{577}, и приводил принцип Тацита, что молитвы за кого-либо, кроме суверенной власти, в публичных богослужениях ослабляют само государство. Де ла Кура особенно порадовал второй том, опубликованный в ноябре; он считал, что публика, прочитав его, будет «всё больше ценить поведение своего законного правительства и отвергнет суровое господство и тиранию, которую стремились навязать Голландии другие провинции»{578}.

В 1663 г., когда споры достигли апогея, Уйтенхаж де Мист опубликовал еще несколько книг, проникнутых бескопромиссно-республиканскими идеями. Он также цитировал римскую политическую мудрость и Тацита, доказывая необходимость, в целях сохранения «свободы», подчинения государственной Церкви светским властям. Коренные «интересы» Республики, утверждал Уйтенхаж де Мист, заключались в сохранении мира, надлежащем отправлении правосудия, рачительном обращении с государственными финансами, позволении ее гражданам богатеть, и, в первую очередь, «гарантировании свободы жизни и совести и, особенно, религии»{579}. Один из главных доводов, которые он приводил в защиту своего тезиса о том, что интересы Голландии будут лучше соблюдаться без штатгальтера, состоял в том, что влияние государственной Церкви на общество возросло именно через институт штатгальтерства. «Где теперь, — язвительно вопрошал он, — те пламенные проповедники, которые в 1650 г. без всяких стеснений бичевали Штаты Голландии с кафедры?»{580} — напоминая, что при Вильгельме II проповедники были более смелыми и более влиятельными.

Самым убедительным трудом, призывавшим к более широкой роли государственной Церкви, изданным в 1663 г., был первый том «magnum opus» (центрального труда (лат.)) Воэция, его «Politica Ecclesiastica» (4 тома, 1663-76 гг.). Он бескомпромиссно отвергал эрастианство партии Штатов, защищая автономию и широкую ответственность государственной Церкви{581}. Труд Воэция был издан на латыни, но из-под прессов печатных станков в ответ на книги де Витта, де Вита, де ла Кура и Уйтенхаж де Миста выходило множество голландскоязычной, популярной литературы воэцианского направления. Одним из самых нелицеприятных был «Воскресший Барневелт», трактат, написанный кем-то из близкого окружения Воэция или, возможно, самим Воэцием, который язвительно высмеивал принципы Гроция, «принципы, губительные для страны и противоречащие Унии», рассматривая доктрину провинциального суверенитета как уловку, направленную на превращение шести малых провинций в «планеты-спутники», вращающиеся вокруг «солнца-Голландии». Этот трактат осуждал новый требник как нарушение резолюций Генеральных Штатов 1618 и 1651 гг., считая, что вопросы, связанные с государственной Церковью, насколько это касалось светских властей, были прерогативой Генералитета{582}, и, опять-таки, напоминая читателям, что именно Штаты Голландии составили ответ Генеральных Штатов Пекиусу, в котором утверждалось, что суверенитет в Соединенных Провинциях «неоспоримо принадлежит Генеральным Штатам и Штатам провинций». Такая напористая пропаганда привела к тому, что Воэция и тех его последователей, которых оппозиционеры называли «реформатскими иезуитами», обвинили в стремлении к подчинению регентов и населения власти Церкви и подрыву власти Штатов. В качестве составной части своей кампании они якобы исподволь внедряли в сознание молодежи и необразованных людей представление о том, что Олденбарневелт был «предателем, негодяем и врагом страны и религии, справедливо осужденным и казненным»{583}.

В этот момент у воэцианцев не было особого выбора, кроме как оправдывать казнь Олденбарневелта, ибо этот эпизод был, более чем когда-либо, излюбленной темой публицистики партии Штатов. «Паламед» Вондела (см. стр. 488 выше), запрещенный между 1625-50 гг., заново вышел в свет в 1652 г. и переиздавался в 1660, 1662 и 1663 гг. Его первые театральные постановки произошли в разгар ожесточенных споров в Роттердаме в 1663 г. и в Амстердаме в феврале 1665 г. После того, как Роттердам и Амстердам прибегли к «Паламеду», оранжисты нанесли свой контрудар на театральной сцене. Он принял форму трагедии «Wilhem, of gequetste vryheyt» (1662 г.) Ламберта ван дер Босха, непреклонного антикатолика и соректора дордрехтской латинской школы. Его пьеса прославляла Вильгельма Молчаливого, напоминая публике, сколь многим обязана ему и Оранскому дому в целом нидерландская «свобода», и способствуя росту почтения к штатгальтерству{584}. В этой-то наэлектризованной атмосфере Вондел написал свою последнюю политическую пьесу, «Батавские братья, или Подавленная свобода» (1663). В ней Вондел воспевал батавское восстание против римского угнетения таким способом, который позволил ему, прибегнув к ассоциациям и намекам, встать на защиту «Истинной свободы» против оранжизма. Он титулует римского наместника, чья жестокость, коррупция и злоупотребления вызвали восстание, «штатгальтером», чья власть опиралась на контроль над армией, и чьи противоправные действия поощряли корыстолюбивые фавориты{585}. Так как антиоранжизм Вондела был направлен, главным образом, против Морица и Вильгельма II, акцент на незаконных действиях был также способом разжечь народное негодование, особенно против этих двух штатгальтеров.

Идеологическая распря между партиями-фракциями достигла своей кульминации в 1663 г. Но пока оранжисты оставались слабыми в политическом отношении, они не могли эффективно атаковать «Истинную свободу». Как выразительно замечал де л а Кур, то была «vana sina viribus ira» («пустая бессильная ярость» (лат.)){586}. Более того, с течением времени Штаты Фрисландии добивались всё меньших успехов в своих усилиях мобилизовать оппозицию голландской гегемонии среди других провинций. Дело в том, что к возраставшей английской угрозе прибавились трения в нидерландско-немецких пограничных землях, вызванные растущим могуществом и честолюбивыми устремлениями Кристофа-Бернарда, князя-епископа Мюнстера. И за морями, и на восточной окраине Республика столкнулась с небезопасным и туманным будущим, и с каждым прошедшим месяцем становилось все более очевидным, что единственный способ противодействия этим трудностям заключался в признании верховенства Голландии. На своем собрании в июле 1661 г. Штаты Гелдерландауже выразили обеспокоенность агрессивной, воинственно католической политикой Мюнстера. Овладев городом Мюнстер и собрав одну из сильнейших армий в Германии, князь-епископ заставил обхаживать себя королей Англии и Франции. Гелдерланд и Оверэйссел могли сколько угодно утверждать, что являются суверенными провинциями, но знали, что были беспомощны перед лицом мюнстерского могущества и притязаний без защищавшего их «зонта» Голландии. КристофБернард формально потребовал вернуть Боркуло в феврале 1664 г. «Гелдерландцы, — сообщал Даунинг, — говорят, что они скорее рискнут всем, что имеют, нежели уступят его, ведь он расположен на их границах и представляет собой исключительно сильное место». «Но до сих пор, — отмечал он, — Голландия сохраняет внешнюю безучастность в этом вопросе, надеясь тем самым вынудить Гелдерланд согласиться с ней в отношении новой молитвы, и отменить свою резолюцию, направленную против нее»{587}. Вскоре стало ясно, что покровительство Голландии больше значит для Гелдерланда, чем упорствование в дискуссии об общественных молитвах — предмет, по которому Штаты Гелдерланда внезапно впали в молчание.

ВТОРАЯ АНГЛО-ГОЛЛАНДСКАЯ ВОЙНА, 1664-1667 гг.

Вторая англо-голландская война официально началась в марте 1665 г., но в действительности военные действия открылись в начале 1664 г. Еще с того времени, когда Англия заключила мир с Испанией в 1660 г. и возобновила мировую морскую экспансию, трения между соперничавшими английской и голландской торговыми империями стали обостряться. Интересы Англии и Нидерландов пересекались в разных регионах земного шара, но особенно сильно в Западной Африке, на островах Карибского моря и в Восточных Индиях, — глобальная конфронтация, запутанная и острая, которая, по всей вероятности, вела к новой войне еще с 1661 г. и объясняла холодный прием «Нидерландского дара». Это была одна из тех войн, которые ожидались всеми и готовились на протяжении многих лет. К 1664 г. английское притеснение нидерландского судоходства и стычки в колониях достигли такой высоты, что обе стороны неизбежно двигались к конфликту. К тому времени, когда Карл II официально объявил войну, около 200 нидерландских судов уже были захвачены и несколько голландских колоний опустошены, в том числе — предыдущей осенью — Новые Нидерланды, название главного города которых, Нового Амстердама, было изменено на Нью-Йорк. В Англии и английских колониях царили ярые антиголландские настроения. Сэмюэль Пепис не преувеличивал, когда писал в 1664 г., что и королевский двор, и город Лондон «были одержимы войной с Нидерландами», предвкушая получить от нее большие выгоды.

Как и в 1652-54 гг., другие европейские державы (кроме Португалии и Мюнстера) не испытывали особых сомнений в правоте Республики, но отмечали, что Англия обладала военной силой и почти всеми стратегическими преимуществами{588}. Республика, подстрекаемая Голландией, непрерывно стремилась к усилению и увеличению своего военно-морского флота и морской администрации, приведя свои адмиралтейские коллегии, доки, арсеналы и склады в состояние боевой готовности{589}. У нидерландцев отныне был гораздо более крупный военно-морской флот, чем раньше, с более профессиональными морскими офицерами, больше и лучше построенных военных кораблей и более тяжелые пушки. Но англичане также не теряли даром времени и накапливали ресурсы, чтобы помешать нидерландцам «залатать бреши» и, в целом, сохраняли свои преимущества, особенно по части веса орудий. В апреле 1665 г. королевский военно-морской флот насчитывал в своем составе 8 кораблей 1-го ранга, вооруженных более чем 70 пушками, по сравнению со всего лишь четырьмя с нидерландской стороны{590}.

Голландские регенты значительно улучшили свой военно-морской флот, но были бессильны избавить его от идеологических трений — как и саму Республику в целом. Эти трения угрожали принять столь же хронический характер, как и во время первой войны. Когда капитан «Гауды» (56 тонн) поднял флаг Штатов в начале первой битвы в Северном море, его подчиненные отказались сражаться, пока он не заменит его цветами принца (Оранского). После первых поражений партийные распри стали принимать все более растущий масштаб, так как республиканские адмиралы стремились возложить вину на Корнелиса Тромпа и Яна Эвертсена, своих коллег-оранжистов{591}. Отношения между де Рюйтером и Тромпом становились все более напряженными. Донесения, что последний «негласно подстрекал разных лиц распускать толки… что их главой должна стать некая сиятельная особа, и так переводить разговор на принца Оранского», едва не привели к аресту Тромпа в июне 1665 г.{592} В конечном счете, в самый разгар войны, в августе 1666 г., он был уволен с флота за нарушение субординации, несмотря на то, что был способным командующим и пользовался популярностью в народе{593}. Он оставался в опале до самого конца существования республиканского режима, вновь поступив на военно-морскую службу только после того, как Вильгельм III примирил его с де Рюйтером в 1673 г. Портреты младшего Тромпа писали так же часто, как и любого из его коллег, и он позировал для многих художников, в том числе для Каспара Нетшера и Сэмюэля ван Хогстратена. Но здесь также не обошлось без вмешательства идеологии. На одной картине Абрахам Виллертс (Рейксмузеум, Амстердам) изобразил его в древнеримском костюме и плаще ярко-оранжевого цвета.

Большинство иностранных наблюдателей было уверено в том, что Голландия была слабейшей стороной и, будучи представителями монархов и презирая республиканскую систему правления, пришло к выводу, что ее децентрализованная, консультационная структура роковым образом сдерживала ее эффективность. Если республиканские регенты считали республику более совершенной формой государственного устройства, чем монархию, типичный европейский дипломат того времени полагал иначе, особенно в том, что касалось силы и боеспособности. И по сравнению с Венецией или Генуей Нидерландской Республике, с точки зрения стороннего наблюдателя, вдвойне препятствовала ее трехуровневая структура. Даунинг предсказывал еще до начала войны, что, если король останется непреклонным, нидерландцы капитулируют без боя; и что, если они все же решатся воевать, то будут безнадежно разобщены и быстро потерпят поражение.

Даунинг приводил многочисленные аргументы в поддержку своего утверждения{594}. Он отмечал, что сотрудничество де Витта с Амстердамом ослабело после смерти Корнелиса де Грефа в 1664 г., и что даже в Голландии «каждый город завидует другому, и нет ничего более легкого, чем договориться с одним, оторвав его от другого». С 1660 г. количество оранжистских городов в Голландии — теперь сюда относились Лейден, Харлем, Роттердам, Энкхёйзен, Горкум, Схонховен и Пурмеренд — ощутимо возросло. Но самую ключевую роль, доказывал он, играла система провинциальных правительств, слабость внутренних провинций и отсутствие у них заинтересованности в войне с Англией. Даунинг уверял своих хозяев, что каждая провинция была сувереном, и что внутренние провинции не будут участвовать ни финансово, ни каким-либо иным образом в войне. Наконец, он подчеркивал, что население было обременено высокими налогами, а Генералитет и Штаты Голландии — громадными долгами.

Первая большая битва у Ловестофта в июне 1665 г. как будто бы полностью подтвердила предсказания об английском превосходстве и оправдала самоуверенность английских купцов и колониальных губернаторов. Нидерландцы отправили против англичан самый мощный флот, который они когда-либо выводили в море: 103 корабля с 21 613 человек на борту (количество, эквивалентное примерно одной трети совокупных людских ресурсов нидерландского торгового и рыболовецкого флотов) и 4 869 пушек{595}. Но нидерландские крупные боевые корабли существенно уступали по своей огневой мощи английским трехпалубным. 17 нидерландских военных кораблей были потоплены или захвачены. Флагман Обдама «Эндрахт» (84 пушки, 500 человек) взлетел на воздух, унеся жизни адмирала и почти всего экипажа, за исключением всего пяти человек, причем взрыв был такой силы, что его, как утверждается, было слышно даже в Гааге.

Моральный дух на флоте, на амстердамской бирже (см. табл. 39) и по всей Республике стал падать. К 1660-м гг. купцы и регенты, так же, как и иностранные дипломаты, привыкли рассматривать колебания курса акций на амстердамской фондовой бирже, особенно на акции в амстердамской палате ОИК, как индикатор уверенности в перспективах Республики в целом, равно как и великих колониальных компаний. В начале 1664 г. курс акций ОИК оставался высоким, на уровне 498%, отражая процветание и политическую стабильность начала 1660-х гг. Курс акций ВИК несколько оправился от катастрофического падения в конце 1650-х — начале 1660-х гг. Весной 1664 г., однако, по мере того, как обе морские державы двигались к войне, произошло резкое падение курса акций, которое привело к банкротствам и разорительным долгам{596}. Осенью того же года, после успехов де Рюйтера в Западной Африке, где он отвоевал форты, захваченные англичанами у нидерландцев в предыдущем году, курс акций ВИК временно поднялся. «Сведущие люди» покупали акции ВИК после триумфа де Рюйтера, но недолго тянули, прежде чем снова их перепродать.

Весной 1665 г, курсы акций ОИК и ВИК возобновили свое падение. После сражения при Ловестофте деловая активность пошла на убыль, курс акций ОИК упал с 336 до 322, — один из самых низких показателей, зафиксированных за всю вторую половину XVII в. Но в скором времени и общий моральный климат, и деловая активность оживились. Это было вызвано, главным образом, укреплением военно-морских сил Республики, значительная часть которых еще не была задействована в первом сражении. Благодаря тому, что основная часть флота, принимавшего участие в сражении, оставалась невредимой, «строительству в Роттердаме больших кораблей, с которыми в быстрые сроки оказались готовы объединиться три крупных корабля, недавно сошедшие со стапелей в Амстердаме, и надеждам, что флот скоро снова выйдет в море, курс акций ОИК опять поднялся с 336 до 348%»{597}. Найдя достаточное количество моряков, адмиралтейская коллегия в Амстердаме увеличила их жалование до беспрецедентного уровня в 30 гульденов ежемесячно. В конце лета моральный дух еще больше окреп благодаря новостям, что возвращающийся из Индии флот, обогнув с севера Шотландию и Ирландию, уклонился от встречи с английским флотом и нашел сравнительное безопасное убежище в норвежском порту Берген. Курс акций ОИК вырос до 395%{598}.

Война началась с поражения и в обстановке большого уныния. Но внутренние раздоры и нехватка единства, предсказанные Даунингом, так и не воплотились в жизнь. Действительно, внутренние провинции, как он утверждал, не имели прямой заинтересованности в войне с Англией. Но Соединенные Провинции были, в конце концов, не лигой «семи союзных суверенов», и Генералитет, неустанно подталкиваемый Голландией, предоставлял людей и ресурсы пропорционально численности населения на гораздо более высоком, а не низком уровне, чем в то время могли себе позволить монархические страны, такие как Англия, Франция или Испания{599}.

По общему мнению, сотрудничество Гелдерланда, Оверэйссела и Гронингена, — хотя и не Утрехта и Фрисландией — могло частично объясняться угрозой, которую представлял для них князь-епископ Мюнстера. Но Мюнстер не был новым или непредвиденным элементом в ситуации, а долгосрочным фактором, формирующим реальность Нидерландской Республики. Восточные провинции отлично знали — но знали давно — что никто другой не защитит их от воинственного контрреформатского княжества-епископства или любого другого могущественного восточного соседа, кроме Голландии, и что Голландия защитит их только в том случае, если они будут взамен сотрудничать с ней.

Де Витт и Генеральные Штаты старались отговорить князя-епископа от союза с Англией, продемонстрировав силу на востоке. В начале 1664 г. Кристоф-Бернард изгнал нидерландцев из форта в долине Эмса — Дилершанса, занятого гарнизоном от имени графа Восточной Фрисландии. В мае 1664 г. нидерландские войска под командованием фризского штатгальтера вторглись в Мюнстерланд и отвоевали форт. Но на князя-епископа это не произвело желаемого впечатления, и не без оснований. Ибо голландские регенты сократили армию Генералитета как в количественном, так и в качественном отношении до такой степени, что она больше не представляла надежного сдерживающего фактора. В сентябре фон Гален официально потребовал возврата Боркуло-Лихтенворде; не получив удовлетворительного ответа, он объявил войну. Затем, опираясь на английские субсидии, он вторгся в Гелдерланд и Оверэйссел с двадцатитысячной армией.

Нидерландская армия на востоке, находившаяся под командованием теперь уже пожилого Йохана Морица Нассау-Зигена, в беспорядке отступила за линию Эйссела. Мюнстерские войска заняли Олдензал, Алмело и большую часть округа Твенте и, дальше на юг, Бредеворт, Дотинсхем и большую часть «Ахтерхока» Гелдерланда. Неудача армии в защите восточных провинций повредила престижу партии Голландских Штатов, вызвав новые дискуссии о том, кто должен командовать армией и как она должна быть организована. Значительная часть критики обрушилась на брата де Витта, который, как один из «военных депутатов» Генеральных Штатов, санкционировал отход к Эйсселу.

После этого князь-епископ опустошил Дренте или, как охарактеризовал это негодующий Спиноза, «безрассудно вторгся во Фризию, как козел Эзопа, бросившийся в колодец»{600}. Большие части Республики охватила паника, не в последнюю очередь Гронинген, который теперь оказался под угрозой. Понадобилось прибытие французских вспомогательных сил в ноябре, чтобы стабилизировать фронт, и прекращение английских субсидий, чтобы принудить мюнстерцев к бесславному отступлению, которое с уверенностью предсказывал Спиноза своим корреспондентам в Лондоне.

Но хотя мюнстерская угроза объясняет растущую наклонность Оверэйссела, Гелдерланда и Гронингена к сотрудничеству с Голландией, ей нельзя приписать широкую народную поддержку режима де Витта во время войны, ослабление оранжистского движения в 1665-66 гг. по сравнению с его размахом в годы первой англо-голландской войны, или солидарную позицию Фрисландии. Штаты Фрисландии давно знали, что война с Англией повредит делу оранжистов в Республике. В октябре 1664 г. Фрисландия требовала всё больших уступок от Англии ради восстановления «мира и дружбы»{601}. Но прошло совсем немного времени, и Фрисландию также захлестнула волна патриотических чувств, поднявшаяся в Республике. Некоторые депутаты Штатов Фрисландии сопротивлялись уплате фрисландской квоты в расходах на снаряжение экспедиции де Рюйтера в Западную Африку, на том основании, что Фрисландия не имеет никакого отношения к находившимся там фортам. Но большинство согласилось с точкой зрения, что английские нападения в Гвинее были агрессией против «нашего дорогого общего Отечества» и «всего государства Соединенных Нидерландов», и что Фрисландия должна уплатить свою квоту{602}.

Военные и военно-морские расходы Генералитета возросли в 1665 г. примерно в два с половиной раза по сравнению с уровнем 1664 г. 11,6% -нал квота Фрисландии — вторая по величине после голландской — составила в этом году свыше 3 миллионов гульденов, заставив Штаты взять особые займы. Основная часть собранных во Фрисландии средств была потрачена на военно-морской флот. Адмиралтейская коллегия в Харлингене, две трети денежных средств которой поступало из Фрисландии, и одна треть — из Гронингена, оснастила в июне 1665 г. 14 военных кораблей, на борту которых находилось 3 115 человек и 700 пушек. Это представляло около У? людских ресурсов и пушек, задействованных с нидерландской стороны в сражении при Ловестофте. К лету 1666 г. фризско-гронингенский контингент нидерландского военно-морского флота увеличился до 28 кораблей с 5 000 человек и 1100 пушек на борту{603}. Поведение фризских Штатов отражало умонастроение фризского общества.

Решающим фактором, благодаря которому Республика сумела оправиться от поражений 1664-66 гг., не сдалась и, в конечном счете, вышла из войны победителем, было отношение населения. Французский посол рано осознал всё значение этого, когда писал в январе 1665 г., что «les peuples sont fort animez, et accordant pour cette guerre tout ce qu'on leur demande» («народ полон воодушевления и согласен предоставить всё, что нужно для этой войны» (фр.)){604}. В результате ведущие оранжистские и проанглийски настроенные личности, такие как фризский депутат Виллем ван Харен, член Raad van State и один из ближайших союзников Даунинга в Республике, обнаружили, что идут не в ногу с настроениями в своих провинциях и в Генералитете. Война уменьшила влияние оранжистской знати в Фрисландии, укрепив так называемую фракцию Айлвы среди grietmannen и знати, в которой доминировали семьи Айлва и Гровестинов, и которая была также, в целом, проголландской партией в Фрисландии. Виллем-Фредерик умер в 1664 г., и хотя его сторонники по-прежнему сохраняли влияние, а его вдова, графиня Альбертина-Агнесса, в качестве регентши при их младшем сыне, Хендрике-Казимире II (1664-96 гг.), стремилась защитить интересы фризского штатгальтерства, на какое-то время антиголландская партия не имела иного выбора, кроме как затаиться.

Особенно острым вопросом, не только для де Витта и оранжистов, но и для английского двора, была роль юного принца Оранского. Де Витт стремился свести к минимуму любое возрождение народных чувств в пользу Оранской династии. Оранжисты не имели никакого желания поддерживать де Витта; но они не могли позволить себе отмежеваться от войны. Сама сила народной поддержки войны сделала императивом, с их точки зрения, отделение принца от Карла II, а не военные усилия. Щекотливость ситуации была ясна всем, когда в апреле 1665 г. 15-летнему принцу Оранскому предложили посетить флот в Текселе. Республиканские регенты, оказывается, «не выразили никакого удовлетворения или энтузиазма от его приезда; с другой стороны, если он приедет, ему придется пить за процветание флота, а недооценивать такие вещи недопустимо для Вашего Величества»{605}. Однако были разработаны спешные меры, которые удовлетворили де Витта и оранжистов, одновременно расчистив пространство для того, чтобы затушевать английские связи принца в пользу бранденбургских родственных отношений. В мае 1666 г. на борту флота в Текселе состоялись большие торжества, когда принц посетил флагманский корабль де Рюйтера в сопровождении курфюрста Бранденбургского собственной персоной, а также герцога Голштейнского и других немецких князей{606}. На этот раз моряков угостили крепким пивом, которое, несомненно, увеличило всеобщее ликование.

Постепенно на протяжении 1666 г. стратегическая ситуация Республики улучшилась. Французское вмешательство и прекращение поступления английских субсидий вынудили князя-епископа к бесславному отступлению. Посредники от Генеральных Штатов во главе с ван Бевернингком в апреле 1666 г. заключили с Кристофом-Бернардом Клевский мир, по которому он оставлял занятые им местности и отказывался от притязаний на Боркуло. Все нейтральные коммерческие центры — Гамбург, Любек, Венеция, Ливорно, Генуя и Кадис — за исключением одного лишь Лиссабона, оставались на прочных проголландских позициях. Дания-Норвегия, вместо того, чтобы принять сторону Англии, как надеялся Карл II, снова объединилась с Соединенными Провинциями, оказав помощь в отражении англичан от Бергена и закрыв Зунд для английского судоходства. Нидерландская вспомогательная эскадра, отправленная в датские воды, гарантировала, что англичане не смогут силой прорвать блокаду Зунда. В 1666 г. ни одно английское судно не вошло в Балтику или вышло из нее{607}. В Восточных Индиях ОИК снова освободила моря от присутствия англичан и захватила несколько английских фортов. В северных водах голландские каперы, более многочисленные и лучше организованные, чем в 1652-54 гг., начали захватывать английские суда в ощутимом размере{608}. В целом были захвачены около 500 английских торговых кораблей, в том числе 27 — де Рюйтером у Западной Африки и в Карибском море. Значительное число захваченных английских кораблей было продано с аукциона в Испании, 28 в одной только Корунье.

На какое-то время спад английской торговли не оказал большого воздействия на военные усилия англичан. Крупные морские сражения, запечатленные в серии мастерских картин Виллемом ван де Велде, продолжали оставаться очень ожесточенными. Нидерландцы под командованием де Рюйтера имели преимущества по части военного искусства и развертывания своих сил, но англичане по-прежнему обладали превосходством по весу пушек. Нидерландцы одержали слабо выраженную победу в «четырехдневном» сражении в июне 1666 г., но снова были разгромлены, с тяжелыми потерями, в сражении в день Св. Иакова (4 августа 1666 г.). Вскоре после этого нидерландцы потерпели тяжелое поражение, когда английский адмирал Холмс проник между северо-голландскими островами и сжег 150 купеческих судов, укрывавшихся за Терсхеллингом. Но в то время как нидерландцы имели в своем распоряжении деньги, военное снаряжение и припасы для оснащения своих флотов, Карл II и Парламент оказались не в состоянии сохранить их на прежнем уровне. Затраты были огромными, и английская морская торговля была почти полностью парализована. Потеря торговли и кораблей, нехватка достаточного количества припасов и воздействие Великой чумы и лондонского пожара, — все эти факторы внесли свой вклад в ослабление военных усилий. Деморализации общественного настроения способствовал и недостаток угля, который возник в Лондоне зимой 1666-67 гг. из-за того, что груженые им суда не пропускали нидерландский военно-морской флот и каперы. Психологически нидерландцы к концу 1666 г. уже одержали победу{609}. Оставалось только использовать инициативу, оказавшуюся теперь в их руках.

В 1667 г. нидерландцы установили морскую блокаду юго-восточного побережья Англии до самого Хариджа на севере. В июне де Рюйтер совершил свой знаменитый рейд на Мидуэй (поднявшись по Темзе. — Прим. ред.), прорвав оборону, проплыл до замка Апнор, сжег береговые строения и пять кораблей Королевского военно-морского флота, и увел с собой в качестве трофея «Ройал Чарльз», английский флагман. Триумф де Рюйтера вызвал в Республике настоящую бурю восторга: звонили церковные колокола, запускались победные фейерверки и сжигались изображения короля Карла. Удача повернулась лицом к нидерландцам и на Карибах. В 1665 г. казалось, что английские губернаторы в Новом Свете были близки к «полному изгнанию голландцев из всех мест в Западных Индиях». Вскоре Новые Нидерланды, Синт-Эстатиус, Саба, Эссекибо и Померун были захвачены, и король был «полон надежд вскоре услышать об аналогичных успехах против Кюрасао»{610}. В отличие от его успехов в Западной Африке, экспедиция де Рюйтера на Карибах ничего не достигла. Но Кюрасао устоял, и в конечном итоге нидерландцы отвоевали Эссекибо и Померун. В 1667 г. зеландская экспедиция из семи кораблей и 1 000 человек захватила английский форт в Парамарибо и, вместе с ним, всю потенциально богатую сахаром колонию Суринам. ВИК также снова заняла Тобаго.

Мир был подписан в Бреде в июле 1667 г. В соответствии с его условиями, Англия сохраняла за собой Нью-Йорк, но возвращала Синт-Эстатиус и Сабу, уступала Суринам и бывшую английскую западноафриканскую торговую базу в Коромантине, переименованную после этого в Форт-Амстердам, отказывалась от своих давних притязаний на остров Пола-Рун в архипелаге Банда, признавала принципы «Свободный корабль, свободные товары», и соглашалась модифицировать Навигационный Акт, позволив Германии считаться частью естественной внутренней периферии Республики{611}.

Бредский мирный договор был триумфом Республики, партии-фракции Штатов, де Рюйтера и военно-морского флота, а также лично братьев де Витт. Корнелис де Витт, потерпевший унизительное фиаско в 1665 г. на Эйсселе, теперь был прославлен на аллегорической победной картине, повешенной в дордрехтской ратуше, где он был изображен представителем Генеральных Штатов на флоте, руководившим рейдом (смотри илл. 22) на Мидуэй, и увенчанным лавровым венком. На долю военно-морского флота, и не в последнюю очередь де Рюйтера, также достались почести. Одна из аллегорических победных картин, в настоящее время хранящаяся в Рейксмузеуме, изображает де Рюйтера и других адмиралов символически возрождающими рыбную ловлю, вытягивая сеть, полную сельди.

Напротив, для оранжистов война закончилась в обстановке растерянности и унижения. На ранних ее этапах юный принц и вдовствующая принцесса искусно лавировали между Сциллой, делая вид, что являются орудиями в руках де Витта, с одной стороны, и Харибдой, не проявляя энтузиазма к войне, с другой. Во время мюнстерского вторжения, когда внимание было сосредоточено на прискорбном состоянии армии и слабости обороны Республики на востоке, даже возникли некоторые предпосылки для продвижения дела принца. Всеобщей агитации за вручение командования армией лицу благородного происхождения было трудно сопротивляться. Но принцу было только шестнадцать лет, и партия Штатов доказывала, что военный опыт был более важным качеством, чем наличие прославленных предков. Чтобы отвлечь внимание от принца, были предложены кандидатуры двух знаменитых иностранных военачальников, которые могли бы взять на себя верховное командование — маршала Тюренна и шведского генерала Врангеля{612}. В 1650-х гг. среди членов партии-фракции Штатов возникло республиканское представление, что единственный способ решения проблемы командования армией Республики заключается в том, чтобы найти иностранного военачальника с большим военным престижем, но не представлявшего политическую угрозу им самим. Это была традиция, которой в свое время воспользовался Мальборо.

Рассматривая сложившееся положение, в марте 1666 г. лейденский vroedschap пришел к выводу, что у принца было мало шансов получить назначение на высшую должность в ближайшем будущем, но что в скором времени в его судьбе можно было ожидать перемен к лучшему. В связи с этим члены городского совета считали жизненно важным убедить вдовствующую принцессу отослать всех людей, тесно связанных с Англией, подальше от принца, — особенно это касалось его гувернера Виллема ван Нассау, heer'а ван Зюленстейна, и передать опеку над Вильгельмом только ведущим деятелям «этого государства»{613}.

Несомненно, оранжисты были более склонны, чем партия-фракция Штатов, агитировать за скорейший мир с Англией, даже если это означало признание поражения. В августе 1666 г., когда военное счастье Республики, казалось, окончательно от нее отвернулось, харлемский vroedschap рекомендовал «приложить все возможные усилия» ради заключения мира, ибо «продолжение войны с этой короной будет означать полную гибель нашего возлюбленного Отечества»{614}. Но лишь немногие оранжисты мыслили в категориях активной соглашательской политики с Англией. Главное значение «Заговора Бюата», раскрытого в августе 1666 г., заключалось в том, что он показал, несмотря на острую партийно-фракционную вражду, существование довольно высокоразвитого чувства верности «этому государству»{615}. Анри Бюат был французским офицером на службе Генеральных Штатов, прикомандированным к свите юного принца, и страстным оранжистом, который стоял в центре заговора, организованного английским министром, лордом Арлингтоном. Цель заговора состояла в совершении оранжистского coup d'etat, который должен был свергнуть де Витта, положить конец войне, возобновить англо-нидерландскую дружбу и восстановить институт штатгальтерства. Бюат выдал себя при самых комичных обстоятельствах, перепутав в спешке свои письма, и лично по ошибке вручив де Витту секретное послание от лорда Арлингтона, которое раскрыло всё. Он был арестован и назвал имена своих сообщников. Но выяснилось, что кроме двух регентов-экстремистов в Роттердаме — одним из них был Йохан Кевит, который сумел бежать в Англию, — лица, замешанные в заговоре против режима, не были ни многочисленными, ни влиятельными. Этот эпизод, тем не менее, вызвал большой резонанс и оставался причиной неутихающей вражды между партиями-фракциями в последующие годы.

Раскрытие дела Бюата, по крайней мере, в краткосрочной перспективе, значительно усилило власть де Витта. В письме к вдовствующей принцессе, написанном 30 августа — за день до похорон Франса Хальса в Харлеме — он описал разоблачение заговора как «явное чудо, сотворенное Богом». До ареста Бюата в Республике велась общественная кампания за назначение принца главнокомандующим армией — в том числе и в Голландии. Так, в апреле 1666 г. де Витт и Gecommitteerde Raden пришлось разъяснить «Несколько важных принципов управления государством», то есть республиканскую концепцию, чтобы убедить Штаты Голландии категорически отвергнуть предложение, убедив в этот момент особенно Зеландию, что принц Оранский должен стать капитан-генералом, но не штатгальтером{616}. В следующие месяцы после ареста Бюата вся эта кампания прекратилась. Де Витт и его союзники смогли ужесточить контроль над окружением и образованием принца, в конечном счете, избавившись от Зюленстейна и других нежелательных оранжистов. Де Витт продолжал уверять вдовствующую принцессу, что с предельной серьезностью относится к образованию принца, и что Голландия отстранила его от военного командования не из-за враждебности к Оранскому дому, но только из «государственных соображений». Рассматривая ситуацию несколько месяцев спустя, лейденский vroedschap посчитал бесполезным на данное время настаивать на том, чтобы принцу Оранскому было предоставлено место в Raad van State, придя к заключению, что следует дождаться «более благоприятной возможности»{617}.

КОНФЛИКТ РЕСПУБЛИКИ С ЛЮДОВИКОМ XIV

В первые годы личного правления Людовика XIV (1661-1715 гг.) казалось, что прежняя холодность, преобладавшая в отношениях между Францией и Соединенными Провинциями с 1647-48 гг. (когда последние заключили сепаратный мир с Испанией) закончилась. Франция и Республика снова были после подписания франко-голландского договора 1662 г. официальными союзниками, и Нидерланды выиграли от этого в целом ряде отношений. В противостоянии с Англией партия-фракция Штатов нашла в союзе с Францией противовес стюартовским связям оранжистов, как у себя на родине, так и за ее пределами. Во время второй англо-голландской войны союз с Францией помог Республике скорее косвенным образом, чем напрямую, но, тем не менее, представлял для нее значительную ценность. Французские войска не сражались против англичан (кроме как на Карибах), но Людовик оказывал закулисную поддержку, по крайней мере, на первых порах, не желая, чтобы Республика была побеждена и Англия стала владычицей морей; прежде всего, он помог остановить войска князяепископа Мюнстера. Сложившаяся ситуация, таким образом, на протяжении нескольких лет напоминала баланс сил, существовавший во время Двенадцатилетнего перемирия, когда Англия поддерживала Морица, а Франция — Олденбарневелта и «арминиан».

Первоначально Людовик стремился к установлению дружественных отношений с партией-фракцией Штатов. В 1660-х гг. испанская монархия все еще считалась главным противником Франции, по крайней мере, до 1668 г., а Испанские Нидерланды — главным центром соперничества великих держав. Более того, всей Европе было очевидно, что французская гегемония должна значительно усилиться, если Соединенные Провинции станут, в некоторой степени, клиентским государством Франции. Людовик безуспешно предлагал де Витту — который гордился тем, что он выше коррупции — щедрый ежегодный пенсион. В качестве составного элемента его стратегии, направленной на превращение де Витта в оружие французской политики, французский посол д'Эстрада по приезду в Республику в 1663 г. привез инструкции по примирению враждующих фракций Вета и Тибалта в Мидделбурге, а также улучшению сотрудничества между Зеландией и Голландией, к выгоде партиифракции Штатов и в ущерб оранжистам{618}. В это время пресса в Республике в целом подчеркнуто благожелательно относилась к Людовику{619}.

Но с самого начала эту зарождающуюся дружбу Франции и Республики омрачали трения. Два главных источника напряженности, один стратегический и территориальный, другой — экономический, разрушили франконидерландское согласие и сыграли решающую роль в формировании последующего политического курса обеих держав. Первым было будущее Испанских Нидерландов. После того, как Испания вывела большую часть своих сил из Нидерландов, в одной из самых стратегически важных зон Европы возник вакуум власти, который стал источником опасной нестабильности, испанское могущество шло на убыль одновременно с формированием Людовиком крупнейшей и самой сильной армии тогдашнего мира. Результатом этого стало фундаментальное изменение баланса сил. С 1540-х гг. южные Нидерланды играли роль испанского, а также европейского барьера для французской экспансии, сдерживая французские амбиции на всем континенте. Теперь же этот барьер внезапно рухнул, и на пути у французских амбиций и территориальной экспансии, казалось, больше не было преград.

Слабость Испании в южных Нидерландах тревожила де Витта еще с 1663 г.{620} Людовик откровенно давал понять, что вынашивает планы на этот регион, хотя, на данном этапе, был не против обсуждения своих экспансионистских намерений с голландским союзником. Де Витт посчитал благоразумным вступить в переговоры о возобновлении франко-нидерландского соглашения о разделе от 1635 г., в соответствии с которым большая часть Испанских Нидерландов должна быть аннексирована Францией, а территории к северу от линии, соединявшей Остенде с Маастрихтом, включая Брюгге, Гент, Мехельн и Антверпен, отойти к Республике{621}. Он также обсуждал с Людовиком возможность превращения южных провинций в «свободные» кантоны, по швейцарскому образцу, под совместным франко-нидерландским протекторатом. Но регенты испытывали сильные сомнения и оговорки насчет такого предложения, вызванные, не в последнюю очередь, опасениями Амстердама, что Антверпен в случае его реинтеграции в состав Соединенных Провинций сможет восстановить свое былое величие и, таким образом, освободиться от блокады устья Шельды, препятствовавшей его торговле с 1572 г. Ибо закрытие Шельды для морской торговли должно было продолжаться, очевидно, только до тех пор, пока Антверпен оставался под властью Испании и пока действовали условия Мюнстерского договора. Что было еще более тревожным, в случае раздела южных провинций возникала перспектива того, что увеличившая свою территорию Франция будет напрямую граничить с Республикой.

Опасения нидерландцев возросли весной 1663 г., когда Людовик забрал назад свой отказ, торжественно сделанный во время женитьбы на его невесте из династии Испанских Габсбургов, от ее наследственных прав на Испанские Нидерланды, на том основании, что он не получил обещанного за ней приданого{622}. Испанская корона, чьи войска тогда были направлены против Португалии, попыталась уравновесить французское давление, предложив Соединенным Провинциям стать гарантом границ Испанских Нидерландов, сыграв на опасениях Голландии, что Франция станет ее непосредственным соседом. Но де Витт, считая, что было бы фатальной ошибкой связывать будущее Республики с ослабевшей испанской монархией, отверг предложение Мадрида о нидерландско-испанском оборонительном пакте для защиты южных Нидерландов от Франции{623}. Пенсионарий сказал испанскому послу, дону Эстебану де Гамарра, что если Испания не сможет защитить южные провинции, они должны стать либо автономной конфедерацией, по нидерландскому или швейцарскому образцу (решение, известное под названием «кантональное устройство»), либо же быть переданы императору, который смог бы лучше защищать их. Когда в декабре 1663 г. Гамарра снова стал настаивать на заключении нидерландско-испанского союза, де Витт ответил, что не считает «хорошим планом прислоняться к стене, которая вот-вот рухнет». Гамарра возразил на это, что именно поскольку такой риск существует, нидерландцы должны подпереть ее, ибо, если стена падет, они «будут погребены под ее обломками»{624}.

Другим источником трений были коммерция и колонии. До 1662 г. французская корона была настолько заинтересована в обеспечении нидерландского сотрудничества против Испании, что избегала любых радикальных мер, которые могли бы поставить барьер на пути растущего нидерландского проникновения на французский рынок, или преобладание нидерландцев в перевозке основных предметов французского экспорта — вина, бренди и соли. Точно так же французская корона не вкладывала особой энергии в создание конкурирующей империи торговли, навигации и заморских колоний. Но это положение изменилось с началом личного правления Людовика. Дружба с Нидерландами отныне стала не столь существенна для Франции, чем в эпоху Генриха IV и Ришелье, тогда как, особенно с 1640-х гг., объем продаж во Франции голландских тканей, остендских товаров, рыбы, продуктов китобойного промысла, табака, керамики и сахара-рафинада, также как балтийских товаров, многократно увеличился. К 1660-м гг. эти растущие успехи нидерландской коммерции во Франции вызвали массовое негодование среди французских купцов и мануфактурщиков, а в то же время Людовик, стремясь уравновесить морское могущество и колониальную экспансию нидерландцев и англичан, приступил к амбициозной программе меркантилистских инициатив, которые во многих местах сталкивались с нидерландскими интересами, как в Европе, так и в Индиях.

Начало франко-нидерландского экономического конфликта восходит еще к периоду, предшествовавшему второй англо-голландской войне. Но на этом этапе Людовик воздерживался от открытого соперничества, которое так отравляло отношения между Англией и Республикой. В 1664 г. был введен новый генеральный тариф, детище Кольбера, по которому импортные пошлины были сохранены на уровне более или менее приемлемом, хотя и вызывавшем некоторое недовольство, для нидерландцев{625}: только импорт сахара-рафинада во Францию был обложен непомерно высоким тарифом. Это нанесло тяжелый удар по амстердамской отрасли переработки сахара, которая с 1640-х гг. сбывала значительную часть своего конечного продукта во Францию. Но Амстердам получал большую прибыль от своего нового сахара-сырца (в глазах французов — незаконного) из французской Вест-Индии, поставки которого Людовик желал зарезервировать для французских сахарозаводчиков, что не было, само по себе, неразумной целью. Также в 1664 г. Людовик учредил новые, опиравшиеся на поддержку государства, французские Ости Вест-Индскую компании, что знаменовало начало регулярного импорта товаров из Французской Ост-Индии, и новой и более динамичной фазы французской торговли и колонизации в Новом Свете. Французская заморская экспансия стремительно набирала оборот. Это опять-таки встревожило нидерландцев, но не могло само по себе стать причиной для официальных жалоб. На данное время французская колониальная политика была достаточно мирной — за единственным исключением. В 1664 г. Людовик отправил экспедицию в Кайенну (на которую Франция выдвигала в течение нескольких лет свои притязания, но которая была колонизирована ВИК), захватив колонию у нидерландцев. Но в период надвигающейся войны с Англией и Мюнстером, и невозможности обойтись без французской помощи, де Витт предпочел оставить этот афронт без внимания. Амстердам уже подозревал французского монарха в том, что он замышляет «нанести ущерб коммерции этого государства… перенаправив ее к себе»{626}, но де Витт не видел другой альтернативы, кроме как по возможности стоически примириться со сложившейся ситуацией.

К весне 1667 г., однако, Людовик понял, что больше не было риска, что англичане победят голландцев, захватят их колонии и станут доминирующей силой в мировой морской торговле (перспектива, которой весьма опасались в Европе), и решил, пока есть возможность, воспользоваться взаимным истощением англичан и голландцев на последних этапах их войны. Король начал более агрессивно, чем раньше, отстаивать французские интересы и на суше, и на море, и в Европе, и за ее пределами. В частности, ситуацию изменили две инициативы: публикация второго тарифного списка Кольбера в апреле 1667 г. и вступление французских войск в Испанские Нидерланды. Новый список Кольбера вводил драконовские пошлины на импорт иностранных товаров во Францию, особенно нидерландских тонких полотен, камлотов, сельди, продукции китобойного промысла, делфтской керамики, гаудских курительных трубок и ост-индской продукции. Так как для многих из перечисленных товаров Франция была крупнейшим рынком сбыта{627}, новый список вызвал оторопь и возмущение в нидерландских портах, существенно сократив объем нидерландской торговли с Францией и негативно повлияв на многие нидерландские отрасли промышленности.

Также именно в апреле 1667 г. французские войска вторглись в Испанские Нидерланды. Первоначально они не продвинулись далеко, но летом вторжение начало приобретать более угрожающий характер, особенно после того, как 28 августа Людовику сдался Лилль. Комитет Штатов Голландии по французским делам лихорадочно искал средств, как остановить вторжение, в то же время не нанеся непоправимого оскорбления французскому монарху, игнорируя все просьбы Испании о помощи. Когда Гамарра пригрозил, в соответствии с полученными из Брюсселя инструкциями, что если нидерландцы не окажут помощи, Испания может уступить южные Нидерланды Франции, в обмен на Руссильон и французскую Наварру, де Витт ответил, что считает это блефом, а не серьезной возможностью{628}. Он судил верно: когда министры в Мадриде услышали об этом, они направили резкий выговор генерал-губернатору в Брюсселе, маркизу де Кастель-Родриго, за то, что он допускает предположения, столь угрожающие моральному духу в южных провинциях. Испанский двор проинструктировал Кастель-Родриго попытаться вновь заключить оборонительный пакт с Республикой, уполномочив его передать нидерландцам Остенде, Брюгге и Дамме, с правом разместить в этих пунктах свои гарнизоны в виде залога за заем в размере миллиона гульденов и военную помощь{629}.

Де Витт и голландская правящая элита в этот момент вступили в переговоры с испанскими министрами не потому, что всерьез замышляли военные действия против французов, но чтобы оказать психологическое давление на Францию и «застолбить» зону нидерландского влияния, если испанская власть в южных Нидерландах рухнет, и не будет другой альтернативы, кроме раздела этих территорий. Если бы это действительно произошло, то нидерландцы собирались аннексировать части Фландрии, граничившие с Республикой, а также верхний Гелдерланд (округ Рормонд). Де Витт заблаговременно заручился одобрением Штатов Голландии на размещение голландских войск в Остенде, Брюгге, Бланкенбурге и Гелдерне в качестве залога возвращения нидерландского займа Испанией.

Ни де Витт, ни Амстердам не желали военного вмешательства или раздела южных Нидерландов{630}. Наконец, вынужденный действовать, как бы нежелательны ни были открывавшиеся перед ним политические перспективы, де Витт предпочел то, что стало известно под название Тройственного Альянса 1668 г. Это была вооруженная коалиция Республики, Англии и Швеции, образованная для посредничества между Францией и Испанией. Тройственный Альянс потребовал немедленно прекратить военные действия, призвав Испанию уступить либо Люксембург, либо Франш-Конте вместе со значительной территорией, уже завоеванной французами — Дуэ, Сент-Омером, Лиллем и Камбре (см. карту 13). От Людовика требовалось только остановиться и удовлетвориться теми уступками, к которым союзники принудят Испанию. Ультиматум был, таким образом, средством умиротворить Францию за счет Испании, но содержал в секретном приложении жесткое условие, обязывавшее коалицию начать военные действия против Франции, если Людовик откажется пойти на предложенный ему компромисс{631}. Де Витт пытался этими мерами остановить Людовика, не принося в жертву официально пока еще дружественные отношения Республики с Францией. Собственно говоря, де Витт продолжал считать жизненно важным для нидерландских интересов избегать конфликта с Францией и сохранять некоторую видимость франко-нидерландской дружбы ради безопасности Республики, чтобы избавиться от необходимости содержать большую и сильную армию и, не в последнюю очередь, сохранить Францию в качестве противовеса тому, что он называл «обычной надменностью английской нации». Заключение Тройственного Альянса никоим образом не подразумевало, что де Витт не считал нужным сдерживать в будущем «порочные принципы Англии».

Разногласия относительно взаимоотношений с Францией и Испанией между де Виттом и Амстердамом переросли в серьезные трения внутри партийного блока Штатов в 1668 г. Влиятельный регент Конрад ван Бёйнинген (1622-93 гг.), который был голландским послом в Париже и самым опытным дипломатом Республики, в своем секретном докладе Генеральным Штатам в сентябре 1668 г. утверждал, что даже если Людовик примет ультиматум, предъявленный ему Тройственным Альянсом, его истинное отношение к Соединенным Провинциям в настоящее время было настолько враждебным, что больше не было смысла ограничиваться полумерами или поддерживать видимость того, что франко-нидерландское соглашение о дружбе от 1662 г. еще сохраняет силу{632}. Ван Бёйнинген призывал к решительной антифранцузской позиции в союзе с Испанией и императором и энергичной программе морских и тарифных ответных мер, чтобы заставить Людовика умерить свои меркантилистские проекты. Для Амстердама подход ван Бёйнингена был предпочтительнее, чем курс де Витта, так как новый французский тарифный список вызвал здесь особый гнев, и потому что Испания и Испанская Америка с 1647 г. стали двумя из самых важных рынков сбыта для Амстердама. Также нидерландские купцы пользовались бы большими преимуществами в торговле с Испанской Америкой — фактически, они многое уступили французам после 1659 г. — если бы Соединенные Провинции установили более тесные отношения с Испанией.

КАРТА 13. Происхождение новых граждан Амстердама, Лейдена и Мидделбурга, 1590-1659 гг.

Людовик уступил требованиям Тройственного Альянса и остановил продвижение своих армий в южных Нидерландах, но с трудом мог скрыть свой гнев на ту роль, которую сыграли нидерландцы в отказе от продолжения кампании{633}. Начиная с этого момента его дипломатия и меркантилистская политика приобрели ярко выраженную антиголландскую направленность. Вест-Индская компания, опиравшаяся на поддержку короны, организовывала регулярные патрули на Карибских островах, чтобы держать голландские корабли подальше от Мартиники и других французских колоний{634}. Была подготовлена крупномасштабная экспедиция в Ост-Индию, которая отплыла в марте 1670 г. с инструкциями захватить постоянные базы и установить торговые связи с Цейлоном и южной Индией (являвшиеся монополией ОИК) — при необходимости, используя силу. В1669 г. Кольбер учредил «Compagnie du Nord» («Северную компанию» (фр.)), морскую организацию, поддерживаемую короной, которая должна была отрезать нидерландское судоходство от перевозки товаров между Францией и Балтикой.

В то же самое время Людовик искал союзников среди восточных соседей Республики. Немецкие государства нижнего Рейна были плодотворной почвой для новой политики Людовика — разжигания вражды к Республике. Курфюрст Бранденбургский выступал против продолжавшейся нидерландской оккупации Везеля, Реса, Эммериха и Орноя и крепости Схенкенсханс в герцогстве Клеве. Но главные свои усилия французская дипломатия сосредоточила на курфюршестве Кёльн и епископстве Мюнстер. Регенты хорошо знали, чего можно было ожидать от Кристофа-Бернарда, князя, «toujours mal intentionné pour les Estats» («всегда злонамеренного к Штатам» (фр.)), как выражался французский посол в Гааге{635}. В 1668 г. князь-епископ, использовав разногласия в кальвинистском графстве Бентхейм, убедил графа — ранее бывшего клиентом нидерландцев — обратиться в католицизм, занял своими войсками графство и вновь ввел католическую веру{636}. Тем временем он постоянно увеличивал свою армию и, не в последнюю очередь, свой знаменитый артиллерийский парк, насчитывавший в своем составе 60 осадных гаубиц, благодаря которым он получил прозвище Bommen Berend («Бомбящий Бернард»). Людовик также подстрекал курфюрста Кёльна потребовать от нидерландцев вывести свои войска из Рейнберга и передать часть Овермааса епископству Льежскому, и поощрял усилия курфюрста, направленные на подчинение свободного имперского города Кёльн, который был со всех сторон окружен его владениями. Для противодействия французскому влиянию Республика оказывала поддержку городу Кёльну. Подобно тому, как в 1650-х гг. партия голландских Штатов пыталась спасти город Мюнстер от абсолютистских поползновений князя-епископа, так и теперь де Витт стремился защитить автономию Кёльна от курфюрста. С Кёльном были заключены соглашения, по которым город обязался принять нидерландский гарнизон, если курфюрст будет угрожать ему силой{637}.

Однако своим главным приоритетом де Витт считал восстановление отношений с Людовиком, согласившись ради этого возобновить переговоры о будущем разделе, или кантональном устройстве, Испанских Нидерландов. Французскому послу в Гааге, Арно де Помпонне, было поручено вести переговоры таким образом, чтобы усыпить бдительность де Витта ложным ощущением безопасности и еще больше поссорить Соединенные Провинции с их соседями. И действительно, де Витт долго не мог осознать полный масштаб опасности, с которой столкнулась Республика. Ключевой неудачей нидерландского государственного аппарата в то время было низкое качество разведывательных данных, которые правящая группа получала из Англии{638}. К осени 1669 г. Людовик и Карл договорились, в принципе, предпринять комбинированную атаку с суши и моря на Соединенные Провинции, чтобы сломить их могущество, наказать голландцев за их «неблагодарность» и завладеть некоторыми их территориями и колониями. Но пожилой и неэффективный нидерландский посол в Лондоне, безнадежно заблуждаясь, по-прежнему уверял де Витта, даже накануне подписания секретного англо-французского Дуврского договора (июнь 1670 г.), что Англия будет хранить верность Тройственному Альянсу.

Другой проблемой де Витта было растущее сближение в Штатах Голландии между Амстердамом и оранжистскими городами, Лейденом и Харлемом — обстоятельство, связанное с угрожающей экономической ситуацией. Ван Бёйнинген и Гиллис Валкенир, все более набиравший вес в политических кругах Амстердама, отвергали примирительный подход де Витта по отношению к Франции, призывая вместо этого к меркантилистскому контрнаступлению, которое готовы были поддержать и Лейден, и Харлем, по текстильному экспорту которых тарифы Людовика нанесли тяжелый удар. Вопреки совету де Витта, был учрежден комитет Штатов Голландии для рассмотрения ответных мер экономического характера против Франции, который в ноябре 1669 г. рекомендовал запретить импорт французских шелков и обложить разорительно высокими таможенными тарифами французские вина, бренди, соль, уксус и бумагу, а также принять эдикт, предписывавший голландским больницам, сиротским приютам и домам престарелых бойкотировать французские продукты и потреблять только продукцию голландского производства{639}. Собственный комитет Амстердама по вопросам коммерции, во главе с ван Бёйнингеном и Валкениром, договорился ввести запрет на французский шелк и бойкотировать импорт французского бренди и соли, но, перед принятием дополнительных мер, провести расследование, чтобы выяснить, можно ли было получить из других стран достаточное количество бумаги и оценить результаты запрета на импорт французских вин. Из-за опасений Амстердама (и оппозиции со стороны Роттердама, города, через который отныне проходила львиная доля импорта французских вин), в изданный в январе 1671 г. Генеральными Штатами первоначальный указ об экономических ответных мерах против Франции не был включен запрет на французские вина — главный продукт, импортировавшийся из Франции{640}. Но Амстердам вскоре выступил за более широкий запрет, включавший французские вина, бумагу, уксус и парусину, в дополнение к уже принятым мерам и, после достижения соглашения о том, как компенсировать Роттердаму его убытки, в ноябре 1671 г. был утвержден второй и более всеобъемлющий пакет ограничений, направленный против Франции.

В конце 1671 г. брат де Витта, Корнелис, возглавил чрезвычайное посольство в Кёльне, в надежде положить конец распрям с Кёльном и Мюнстером и отговорить эти государства от союза с Францией, но тщетно{641}. Людовик довел до конца свои планы по окружению и ослаблению Республики, заключив в январе 1672 г. союз с Кёльном{642}. Франция и Англия, вместе с Кёльном и Мюнстером, были готовы сокрушить Республику, уничтожить ее могущество и независимость и лишить ее существенных территорий и большинства колоний. Князю-епископу был обещан весь анклав Боркуло-Лихтенворде, включая Грол и Бредеворт; архиепископ-курфюрст, готовый к вторжению с 18 000-ной армией, должен был получить обратно Рейнберг и аннексировать Маастрихт и нидерландский Овермаас. Карлу II, по условиям Дуврского договора, отходили части Зеландии и Статс-Фландрия{643}. Предполагаемые территориальные приобретения Людовика не были четко указаны в договорах, но должны были быть еще более обширными, чем у его союзников, чей вклад в предстоящую кампанию в отношении денег и войск был меньше, чем его собственный.

СУМЕРКИ «ИСТИННОЙ СВОБОДЫ»

Последние годы «Истинной свободы» совпали с возрождением идеологических баталий, а также углублением теолого-политических и философских дебатов, тесно связанных с идеологическим контекстом. Временно уйдя в тень во время второй англо-голландской войны, оранжизм сильно возродился после 1667 г., опираясь как на видимое улучшение отношений Республики с Англией, так и на ее крайне затруднительное положение, вызванное растущей враждебностью Франции и церковных князей нижнего Рейна. Вильгельм III уже достиг совершеннолетия и, какие бы изощренные уловки ни пускал в ход де Витт, решение о том, как именно он должен быть включен в государственную структуру Республики, нельзя было дальше откладывать. Эта возобновившаяся борьба вокруг Оранского дома, вместе с усилившейся схваткой из-за религиозной терпимости, власти Церкви и личной свободы создала крайне накаленную атмосферу и вызвала целый поток публикаций.

Кроме кальвинистского оранжизма воэцианцев, в Нидерландах процветал также светский, республиканский оранжизм, отвергавший бескомпромиссный республиканизм де ла Кура, который появился в наиболее законченном виде в «Verwerd Europa» Валкенира (1668 г.). Петрус Валкенир (1638-1712 гг.), голландец, живший в Швейцарии, был согласен с тем, что республика превосходит монархию, и что «свобода» и «процветание» были неотъемлемыми свойствами республик{644}; но он настаивал также на необходимости существования штатгальтерства, которое обеспечивало сплоченность государства. Он признавал, что веротерпимость играла существенную роль, но считал также, что голландские регенты меньше, чем следовало, поддерживают государственную Церковь, позволив «атеизму и свободомыслию» слишком сильно распространиться в обществе{645}. В более поздних изданиях он добавлял, что де Витт лично несет основную ответственность за чрезмерную веротерпимость, отмечая, что когда Штаты Голландии начали оказывать нажим за запрет работы де ла Кура «Aanwysinge», призывавшей к бескомпромиссной защите терпимости, де Витт попытался помешать ее запрету.

«Aanwysinge der heilsamepolitike Gronden» де ла Кура (1669 г.), переработанная версия «Interest van Hollandie», была запрещена Штатами Голландии в мае 1669 г. по просьбе южноголландского синода, за содержавшуюся в ней критику государственной Церкви и бескомпромиссный призыв к «свободному существованию всех религий и сект»{646}. Но этот труд взбесил как оранжистов, так и воэцианцев тем, что содержал много острых нападок на институт штатгальтерства и много замечаний, связывавших оранжизм с нетерпимостью воинствующих кальвинистов. В качестве составной части его кампании по дискредитации воэцианского крыла государственной Церкви де ла Кур подчеркивал антагонизм между Вильгельмом Молчаливым и кальвинистами во время Восстания, и напоминал читателям, что ортодоксальные кальвинисты были тесно связаны с Лестером{647}. В любом случае, по его мнению, веротерпимость была существенным фактором для стимулирования иммиграции, в которой так настоятельно нуждались экономика и население голландских городов{648}.

Основная идея де ла Кура о том, что нетерпимость и кальвинистская ортодоксия были угрозой для истинных интересов «Голландии» и всегда были политическими союзниками Оранского дома, распространялась также посредством различных анонимных трактатов, опубликованных в конце 1660-х гг. ревностными республиканцами. Один из них высмеивал жалобы зеландцев на излишнюю веротерпимость Голландии, утверждая, что «ни один голландец не чувствовал стыда из-за того, что его провинция якобы» является «свободной провинцией, где свободой наслаждаются не только все христиане, но и иудеи, персы и турки, которые приезжают туда — и этим мы гордимся»; он был озаглавлен (воспоминания о деле Бюата тогда еще были свежи в памяти) «Den Zeeuwsen Buatist» (1668 г.), тем самым постулируя в общественном сознании связь между нетерпимостью, оранжизмом и кальвинистской ортодоксией, с одной стороны, и предательством с другой{649}.

Но намного более сокрушительной критикой нетерпимости и церковной власти был, конечно, «Tractatus Theologico-Politicus» Спинозы (1670 г.), труд, имевший ключевое значение в нидерландской и европейской истории, не только за радикальный характер его библейской критики, бескомпромиссный республиканизм и силу атаки на церковную власть, но и за ярко выраженный демократический оттенок, который в нем получил нидерландский республиканизм. Утверждение Спинозы, что «демократия — самая естественная и наиболее соответствующая индивидуальной свободе форма правления», и в целом наиболее подходит для получения «благ от свободы государства»{650}, было неотъемлемо связано с его защитой веротерпимости и атакой на религиозную власть. Ибо Спиноза понимал, что концепция Государства, не основанная на увеличении благосостояния граждан и сохранении личной свободы, должна покоиться на церковных санкциях.

Философия и религиозная критика Спинозы были глубоко переплетены между собой в более обширной кампании, развязанной голландскими радикальными картезианцами и республиканцами, которая набрала силу в 1660-х гг. и которая всё в большей степени начала конфликтовать с тем, что можно назвать элитарным регентским республиканизмом Гроция, де Витта и де Грота. Самый знаменитый антиоранжистский идеолог той эпохи, де ла Кур, был в этом контексте в некотором роде промежуточной фигурой, писателем, более демократичным по своим взглядам и стоявшим в оппозиции к власти Церкви, чем регенты, но не столь демократичным и не выработавшим столь систематическую философию, как радикальные республиканцы в интеллектуальном кружке, который сформировался около 1660 г. вначале в Амстердаме, а затем в Гааге, Роттердаме и Лейдене вокруг Франциска ван дер Эмдена, Спинозы и таких союзников, как Лодевейк Мейер, Ян Хендрик Глаземакер (еще один откровенный «атеист» и переводчик на голландский язык трудов Декарта), Абрахам ван Беркел, который перевел «Левиафан» Гоббса на голландский (книга, опубликованная в 1667 г., вызвала значительный резонанс в Голландии), и Адриан Коэрбах, арестованный за богохульство после издания его «Bloemhof van Allerley Lieftijkheid» (1668) и умерший в тюрьме в Амстердаме в 1669 г.{651}

Старейшим представителем этой группы и наиболее влиятельным после Спинозы был Франциск ван дер Энден (1602-74 гг.), бывший иезуит родом из Антверпена, который нашел убежище в Амстердаме в 1640-х гг. и на протяжении многих лет зарабатывал себе на жизнь в качестве учителя латыни — одним из его учеников был юный Спиноза. Согласно отчету от 1662 г., ван дер Энден в то время считался главой философствующих атеистов в Амстердаме{652}. Его республиканский трактат, «Vrije Politijke Stellingen», изданный в 1665 г., обладал огромным значением благодаря его интеллектуальной изощренности, его предвосхищению идей Спинозы в некоторых аспектах, и, возможно, больше всего из-за его ярко выраженного республиканского характера, став одним из самых ранних систематизированных манифестов демократического республиканизма в западном мире{653}. С точки зрения ван дер Эндена, правительство не только должно работать на благо граждан и опираться на республиканские ценности, но и создавать равенство возможностей и находиться под контролем народа{654}. Как и де ла Кур и английские республиканцы-классики, ван дер Энден был сильно увлечен формулами Макиавелли. У этого незаурядного человека несколько раз происходили стычки с регентами в Амстердаме, и в 1670 г. он переехал в Париж, где впоследствии, в 1677 г., оказался замешан в неудачном заговоре с целью избавить Францию от Людовика XIV. Он был повешен в Бастилии в 1674 г., в возрасте 72 лет.

В конце 1660-х гг. Спиноза и его кружок были, несомненно, политическими и идеологическими союзниками де Витта и партии-фракции Штатов — для них не было какой-либо другой стратегии — но, в то же самое время, определенно стремились зайти намного дальше в отношении подрыва церковной власти и распространения веротерпимости и индивидуальной свободы, чем считали благоразумным для себя регенты. В результате, лишь немногие из последних — если таковые вообще были — одобряли их взгляды, что не могло не вызвать трений, сосредоточенных вокруг практических вопросов, таких как цензура книг, а также глубоких философских проблем. Де Витт и его союзники-регенты пытались расширить свободу печати и максимально смягчить цензурные правила. Но в то же время они были решительно настроены провести «красную черту», за пределы которой не разрешалось переступать интеллектуальным исследованиям, а также критике регентов и половой распущенности. Де Витт пытался помешать запрету книги де ла Кура, «Aanwysinge», но безуспешно. Коэрбах подвергся довольно суровому обращению, однако это было связано с тем, что он вызывающе переступил черту, установленную в отношении богохульства. Но критика Мейера (см. стр. 348-349 ниже), более завуалировано выраженная (хотя и опубликованная на латинском и голландском языках), не была запрещена, как и голландское издание Гоббса. Для Спинозы главный тактический вопрос 1660-х гг. заключался в том, как нанести свой, по всем признакам сокрушительный удар против библейской основы церковной власти и ограничения индивидуальной свободы, чтобы его труд не был запрещен светскими властями и не навлек на себя всеобщий шквал протестов. Он работал над своим «Tractatus» с начала 1660-х гг., или даже раньше, и иногда показывал текст рукописи разным республиканским, либерально мыслящим регентам (в том числе Адриану Паэцу), которые, однако, вовсе не горели желанием увидеть его напечатанным{655}. На протяжении нескольких лет Спиноза сдерживал себя, столкнувшись с неодобрением своих друзей-регентов, прекрасно отдавая себе отчет, что общественная реакция могла серьезно повредить, вместо того, чтобы способствовать, его делу. И только в 1670 г. он, наконец, сделал решительный шаг, возможно, под влиянием гнева на обращение, которому подвергся Коэрбах{656}; знаменитые слова из его предисловия, провозглашавшие «редкой удачей жить в государстве [Соединенных Провинциях], где суждения каждого человека свободны и раскованы, где каждый может почитать Бога так, как велит ему совесть, и где свобода ценится превыше всех самых дорогих вещей», безусловно, звучат в некоторой степени иронично или даже саркастически{657}. Главная цель, которую поставил Спиноза в своем «Tractatus» — продемонстрировать, что сочетание теологического рвения и церковной власти, которое свергло режим Олденбарневелта (эпизод, на который он намекает в заключительных разделах книги){658}, и которое теперь угрожает режиму де Витта и распространению философских исследований — ничем не подкреплено, и что его библейские основания не заслуживают уважения. Таким образом, та же самая свобода, которая защищает веротерпимость и индивидуальную свободу, обеспечивает законное правительство. «Такая свобода не только может быть допущена без всяких опасений для спокойствия в обществе, — уверяет он своих читателей, — но и без такой свободы не может существовать благочестие или быть обеспечен общественный мир»{659}.

Спиноза опубликовал свою сенсационную книгу в 1670 г., придерживаясь тщательно продуманной стратегии. Книга была издана анонимно, и он принял меры к тому, чтобы его труд был издан только на латыни, поскольку из опытов Мейера, Коэрбаха и других было очевидно, что власти снисходительнее относятся к более смелым утверждениям, если они сделаны на латыни, а не на голландском. Когда он узнал в феврале 1671 г., что неизвестный переводчик готовит голландское издание для публикации, без его разрешения, он уговорил одного из своих союзников помочь выявить и остановить переводчика, объяснив, что «это не только моя просьба, но также многих моих хороших друзей, которые не хотели бы, чтобы книга подверглась запрету, как, несомненно, случится, если она будет издана на голландском»{660}. Спиноза попросил помочь заблокировать голландское издание не только ради его самого, но и ради «нашего дела». Запрещение книги в Нидерландской Республике могло не привести к ее исчезновению с прилавков, но определенно повредило бы статусу и репутации и книги, и автора, в уважаемом обществе{661}. То обстоятельство, что с текстом книги можно было ознакомиться только на латыни, занимало существенное место в политико-философской стратегии Спинозы.

Среди виднейших республиканских регентов, которые зашли дальше, чем де Витт, в установлении связей с республиканскими писателями и оппонентами государственной Церкви, были Питер де Грот, Адриан Паэц, Конрад ван Бёйнинген и утрехтский философ-регент Ламберт ван Велтхёйзен. Де Грот был близок к де ла Куру и до, и после 1672 г., когда оба они нашли убежище в Антверпене. Ван Бёйнинген, происходивший из семьи с сильными проремонстрантскими симпатиями, был поклонником Эразма, Корнхерта и Гроция, хорошо известным защитником свободы теологических исследований, другом коллегиантов (таких, как Паэц и Спиноза) и приверженцем картезианской философии{662}. Ван Велтхёйзен также был горячо убежденным картезианцем, защитником веротерпимости и противником церковной власти.

Но все эти люди прекрасно отдавали себе отчет об опасностях, грозивших на пути, по которому шли де ла Кур, радикальные картезианцы и последователи Спинозы. Де Грот оказал большую, чем де Витт, помощь де ла Куру в его словесных баталиях с лейденской консисторией, но вместе с тем сдерживал его пыл и лично изъял нежелательные места из его книги. Ван Бёйнинген воздерживался от слишком открытого проявления радикальных идей. Паэц и ван Вельтхёйзен были ветеранами идеологии партии-фракции Штатов и поборниками веротерпимости и новой философии. Но они также были обеспокоены новыми, гораздо более радикальными интеллектуальными тенденциями, которые появились в Голландии в конце 1660-х гг. Когда роттердамский коллегиантский проповедник Якоб Остене (1630-78 гг.), хирург-анабаптист и человек, подозревавшийся в приверженности к социнианству, близкий к республиканским регентам Роттердама{663} и непримиримый антиоранжист, написал ван Велтхёйзену в 1671 г., спрашивая о его мнении относительно «Tractatus», утрехтский регент (который на протяжении нескольких десятилетий боролся против воэцианского влияния) обрушился в ответ с разгромной критикой, осудив книгу Спинозы как труд, который «отменяет и в корне подрывает все культы и религии, и подспудно насаждает атеизм»{664}. Тогда Остене переслал ответ ван Велтхёйзена самому Спинозе, с которым он находился в дружбе и который возмущенно сравнил отповедь ван Вельтхёйзена с нападками Воэция на Декарта.

Всё это время де Витт стремился пресечь радикальные проявления социнианства, картезианства и республиканизма, а также защитить и выпестовать основу «Истинной свободы». Открытое выражение экстремистских идей могло сильно подорвать стабильность и власть режима и, в конечном счете, уничтожить саму «свободу». В то же самое время, защита стабильности и режима, как и свободы, не меньше зависела от нейтрализации оранжистского движения в союзе с воэцианской ортодоксией. Для достижения этой цели де Витту пришлось до некоторой степени инкорпорировать оранжистов в структуру власти, контролируемую голландскими регентами, что должно было удовлетворить оранжистов и одновременно предотвратить все перспективы реставрации штатгальтерства. В долгосрочной перспективе «Истинная свобода» могла сохраниться, только если политические и идеологические трения, столь долго сотрясавшие органы власти, церковные дела, университеты и интеллектуальную жизнь, будут нейтрализованы.

В последние годы своего пребывания у власти стремление де Витта к политической стабильности под властью голландских регентов было сосредоточено вокруг его «великой концепции гармонии»{665}. Это была формула, в соответствии с которой молодой принц мог получить место в Raad van State, особое положение в государстве и, в конечном счете, нечто вроде назначения капитан-генералом, но только на основе отстранения от штатгальтерства в каждой из провинций.

Согласно версии «Гармонии», изложенной перед Генеральными Штатами в 1667 г., принц считался недостаточно подготовленным для занятия должности капитан-генерала, пока ему не исполнится 23, а не 18 лет (или еще на год больше), как настаивали оранжисты. Но ключевой чертой «Гармонии» в том виде, в котором она сложилась в Голландии, была знаменитая дополнительная статья, которая навсегда отменяла штатгальтерство во всех провинциях. Это дополнение, сделанное — по одному из ироничных поворотов судьбы в истории Республики — не де Виттом, а Гаспаром Фагелем, пенсионарием Харлема, и Гиллисом Валкениром, позднее ставшими ключевыми фигурами режима Вильгельма III, тем не менее следует считать центральным конституционным элементом «Истинной свободы» де Витта{666}. Летом 1667 г. оранжисты все еще держались в тени, и поэтому меры Штатов Голландии почти не встретили сопротивления. В ходе своего обсуждения 2 августа лейденский городской совет с сожалением констатировал, что хотя несколько других городов — Энкхёйзен, Алкмар, Схонховен и Эддам — без особого энтузиазма отнеслись к предложенному проекту, только Лейден категорически воспротивился отмене штатгальтерства в принципе{667}.

«Вечный эдикт… ради сохранения свободы», как был назван закон, был должным образом принят и обнародован. Тремя его главными пунктами были отмена штатгальтерства, постоянное отделение должности капитангенерала от штатгальтерства во всех провинциях, и передача политических функций штатгальтера Голландии провинциальным Штатам{668}. Несколько оранжистских городов, особенно Лейден, долго вели арьергардные бои против новой присяги городских чиновников в Голландии, введенной наряду с отменой штатгальтерства, по которой городские должностные лица клятвенно обязывались соблюдать «Вечный эдикт». Здесь, однако, на кон был поставлен фундаментальный политический принцип. Доктрина Гроция, Грасвинкела и де Витта предусматривала, что Штаты были абсолютным сувереном в пределах провинции и поэтому могли обязать магистратов и других чиновников придерживаться основных принципов государства. Но оранжисты отвергали такое представление о полном суверенитете Штатов, не только из уважения к Генералитету, но и из уважения к нижестоящим властям провинции. Лейден утверждал, что Штаты были не полноправным сувереном, а представителями vroedschap'ов и городов, которые являлись конечными носителями провинциального суверенитета. Это означало, согласно лейденскому vroedschap'у, что депутаты Штатов были только выразителями интересов своих «начальников» в городских советах и поэтому не могли осуществлять суверенную власть над ними{669}.

Вечный эдикт 1667 г. рассматривался писателями, поэтами и художниками, а также регентами, как наивысшее воплощение и венец «Истинной свободы». Одним из тех, кто с энтузиазмом приветствовал его издание, был поэт-коллегиант из Роттердама, Йоахим Оудан (1628-92 гг.), почитатель де Витта, Паэца и Остенса, который написал в ее честь эвлогию (хвалебную речь), озаглавленную «Свобода, возведенная на свой трон»{670}. Превознесение Вечного эдикта шло рука об руку с празднествами по случаю недавно заключенного мира в Бреде, еще одной темы сочинений Оудана, так как мир, по всем признакам, должен был покончить с прежней ролью Англии во внутренней нидерландской политике, сделав возможным более последовательное ограничение штатгальтерства, чем то было возможно раньше, в любой момент времени после реставрации Стюартов в 1660 г. Оудан также восхвалял Питера де Грота, опубликовав поэму в ознаменование вступления последнего в новую должность — пенсионария Роттердама в 1670 г., как воплощение триумфа партии Штатов в городе и возвращения «принципов свободы» Гроция.

К январю 1668 г. Утрехт, Гелдерланд и Оверэйссел, а также Голландия приняли «Гармонию» — и она была утверждена голосами четырех провинций против трех в Генеральных Штатах. Но в 1668 г. позиции де Витта снова ослабели, оставив многие вопросы, связанные с «Гармонией», нерешенными — среди прочих, и тот, должен ли принцу принадлежать просто консультативный или «решающий» голос в Baad van State. В Оверэйсселе раскол между оранжистами и партией-фракцией Штатов привел к новой вспышке смуты, напоминавшей события 1653-57 гг. Принц вскоре должен был отметить свой восемнадцатый день рождения и достичь совершеннолетия, и это само по себе обостряло трения, так как его советники и сторонники поощряли его укрепить свое влияние и маневрировать ради получения высокой должности. Напряженность росла также между идейными республиканцами и прагматиками из партии Штатов, склонными колебаться по мере того, как принц укреплял свои позиции. Небольшой инцидент, являвшийся своего рода предзнаменованием грядущих событий, оживил званый обед, происходивший в замке утрехтского дворянина в 1668 г., на котором присутствовали все четыре амстердамских бургомистра{671}. В самый разгар трапезы неожиданно появился Вильгельм III собственной персоной. Трое из бургомистров, в том числе Гиллис Валкенир, поспешно встали из-за стола, сняли свои очки и объявили себя «слугами» принца, тогда как четвертый, Корнелис ван Влосвейк (1601-87 гг.), более принципиальный республиканец, ловко выпутался из затруднительного положения, учтиво объяснив, что если бы он также объявил себя «верным слугой» принца, он сделал бы это искренне.

Еще до декабря 1668 г. принц и его свита начали действовать так, словно он уже достиг совершеннолетия. В сентябре он совершил поездку в Зеландию, где его торжественно приветствовали Штаты, и принял титул «первого дворянина Зеландии». Он поручил сыну Беверверта, Виллему Адриану, heer'у ван Одвейк, исполнять обязанности его представителя в Штатах Зеландии и участвовать в голосовании в качестве седьмого члена этого органа. В октябре 1668 г. вдовствующая принцесса формально сложила свои опекунские полномочия. Голландия, однако, возразила, что принц еще не достиг совершеннолетия, отказываясь на протяжении всего 1669 г. предоставить ему заранее отведенное место в Raad van State, несмотря на протесты, особенно со стороны фризов и зеландцев.

Постепенно, по мере того, как внешняя опасность и внутренний раскол из-за отношений с Францией увеличились, позиции де Витта ослабевали. Амстердамский vroedschap, расколотый между прагматиками и стойкими республиканцами, под руководством Валкенира и ван Бёйнингена вступил в тактический союз с оранжистами, чтобы изменить политический курс по отношению к Франции, укрепить военные союзы с Республикой и достичь компромисса с принцем. В мае 1670 г. было решено, что последний должен получить место в составе Raad van State с «решающим» голосом. По мере того, как оранжисты выигрывали, а он проигрывал, де Витт стремился вернуть Валкенира и ван Бёйнингена обратно в свой лагерь. Когда он потерпел в этом неудачу и разрыв между ним и Валкениром стал открытым, он попытался сместить их и, на первых порах, как будто бы преуспел. На амстердамских муниципальных выборах в феврале 1671 г. Валкенир и ван Бёйнинген проиграли, и к власти пришла бескомпромиссно-республиканская фракция Андриса де Грефа и ван Влосвейка{672}. Но поскольку vroedschap оставался глубоко расколотым, это, само по себе, мало чем усилило пошатнувшуюся позицию де Витта.

Растущая угроза войны с Францией спровоцировала новое мощное движение в провинциях за назначение принца Оранского капитани адмирал-генералом. Энкхёйзен выступил с этим предложением в Штатах Голландии 4 декабря. Большинство провинций проголосовало в его поддержку на протяжении следующих нескольких дней. Де Витт пытался вначале прямо заблокировать предложение, утверждая, что такое назначение явилось бы нарушением Вечного эдикта, так как принц уже получил высокую государственную должность в качестве члена Raad van State. Затем, видя, что он не может ему помешать, де Витт поддержал предложение о временном назначении, но только на период предстоящей военной кампании, отвергая пожизненное капитан-генеральство, на котором настаивали оранжисты. Вопрос о том, назначать ли принца капитан-генералом «ad tempus» («временно» (лат.)) или «ad vitam» («пожизненно» (лат.)), бурно обсуждался на провинциальных ассамблеях; Штаты Утрехта{673}, как и большинство других малых провинций, проголосовали за последнее в декабре. После этого Генеральные Штаты в январе 1672 г. попросили Голландию смириться с волей большинства провинций и провозгласить принца постоянным капитан-генералом. Голландия, в которой по-прежнему доминировала партия Штатов, а Дордрехт и Делфт были самыми упрямыми антиоранжистски настроенными городами, отказалась, предложив принцу только временное назначение{674}. Но принц, в свою очередь, отказался от него. Тупиковая ситуация продолжалась еще несколько недель; но в конечном счете, так как внешняя ситуация продолжала обостряться, Голландия уступила. 24 февраля Генеральные Штаты формально назначили принца Оранского капитани адмирал-генералом, хотя и под строгим наблюдением «военных депутатов» Генералитета{675}.

После этого урегулирования всеобщее внимание обратилось к бедственной ситуации Республики и военной стратегии. Положение Республики было к тому времени настолько тяжелым, что фактически никто из потенциальных союзников не готов был оказать ей помощь. Армия была серьезно сокращена и ослаблена, а большинство укреплений находилось в удручающе обветшавшем состоянии. В ключевых гарнизонах на Эйсселе и Рейне численность солдат, количество припасов и моральный дух находились на катастрофически низком уровне. Курс акций ОИК в Амстердаме упал еще до того, как Франция и Англия в апреле объявили войну Нидерландам, хотя он немного отыграл назад в мае, когда из Лондона были получены письма, извещавшие о том, что союз Карла II с Францией был непопулярен в Англии. Регенты на протяжении этих весенних месяцев 1672 г. вели бесконечные диспуты о том, не лучше ли будет направить людей и ресурсы для постройки внутренней линии обороны, проходящей через Утрехт и Вехт к Нардену, или же разместить все наличные силы на линии Эйссела. Никто пока не подозревал, что ситуация была настолько тяжелой, что и линия Эйссела, и Вехт были близки к тому, чтобы почти без борьбы пасть перед Людовиком XIV.

31.

1672: ГОД КАТАСТРОФЫ

1672 год был самым драматическим годом нидерландского Золотого Века. Это был год катастрофического военного поражения, почти полной деморализации, момент, когда Республика находилась на грани прекращения своего существования — если не полностью, то уж точно в качестве крупной державы. Это был год величайшего обвала на амстердамской бирже в раннее Новое время, парализовавшего нидерландскую коммерцию и финансы, год, когда строительство общественных зданий прекратилось, и рынок искусств пережил черные времена, последствия чего для искусств, художников и архитектуры сказывались на протяжении десятилетий. Это был также год сенсационных событий во внутренней политике и ожесточенного идеологического конфликта. Наконец, это был год, когда простое население и ополчение вмешались в политический процесс, и год идеологических баталий, более напряженных, чем когда-либо с 1580-х гг., которые имели долгосрочные последствия в политической и социальной жизни.

Вся тяжесть угрозы процветанию, независимости и самому существованию Республики стала очевидной только в марте 1672 г., через месяц после назначения Вильгельма III капитан-генералом. Выяснилось, что Людовик XIV сформировал коалицию, которая со всех сторон окружила Республику и была готова открыть против нее военные действия, располагая ошеломляющим превосходством сил. Республика была на грани вторжения и блокады, сильнейшего удара по ее торговле и рыболовству, расчленения ее территории. 23 марта английский военно-морской флот без предупреждения напал на нидерландский конвой, возвращавшийся из Леванта, у острова Уайт. В течение двух дней в Ла-Манше зловеще гремела канонада, возвещая, что Англия присоединилась к Франции в войне, возобновив свое стремление к установлению контроля на морях и гегемонии в торговле. Людовик объявил войну, опубликовав на редкость путаные жалобы{676}, 6 апреля; Англия последовала его примеру. В мае Людовик повел свою армию, крупнейшую и лучшую в Европе, через Испанские Нидерланды к Маастрихту. В этот момент всё еще оставалось неясным, где произойдет главное вторжение — с юга или с востока, вдоль долины Рейна. Людовик переправился через Маас к северу от Маастрихта 22 мая. Во время его наступления князь-епископ Мюнстера объявил войну Республике 18 мая; вскоре то же самое сделал курфюрст Кёльна.

Армия вторжения Людовика XIV, не считая войск Мюнстера и Кёльна, развернутых севернее, насчитывала до 118 000 человек пехоты и 12 500 конницы, превосходя регулярную нидерландскую армию в соотношении 4:1. Кроме этого, нидерландские солдаты уступали противнику в отношении своих боевых качеств, и были опасно рассредоточены на оборонительном кольце.

В мае были предприняты чрезвычайные меры, чтобы завербовать несколько тысяч городских ополченцев в Голландии и Утрехте, и спешно перебросить их для усиления гарнизонов на юге и востоке. Штаты Гелдерланда попытались набрать 3 000 вооруженных бюргеров в своей провинции, чтобы усилить пограничные укрепления. Но всё это было слишком мало и слишком поздно.

Было решено также вывести в море военный флот и попытаться атаковать английский флот, прежде чем к нему присоединится французский. Де Рюйтер появился слишком поздно, чтобы помешать французам под командованием графа д'Эстре с 36 кораблями, 11 000 человек и 1 926 пушками на борту соединиться с английской эскадрой под началом младшего брата короля, герцога Йоркского. Силы противника теперь значительно превосходили нидерландские по тоннажу военных кораблей и огневой мощи. Де Рюйтер и уполномоченный Генеральных штатов Корнелис де Витт пришли к выводу, что у них нет другой альтернативы, кроме атаки. Это было смелое решение, которое привело к одному из самых крупных морских сражений англо-голландской войны, состоявшемуся у восточного побережья Англии, в Солебэе, 6 июня. Победа де Рюйтера не имела решающего значения. Но нидерландцы взорвали флагман Карла, «Ройал Джеймс» (100 пушек) и нанесли достаточный урон другим английским военным кораблям 1-го ранга, чтобы предотвратить крупномасштабную атаку на Республику с моря в следующие месяцы{677}. После возвращения де Рюйтера в порт большинство моряков и солдат его эскадры было распределено по различным крепостям для укрепления наземной обороны.

Главные наступательные операции на суше начались на нижнем Рейне в начале июня. Голландские гарнизоны в Клеве — Рейнберг, Орсой, Эммерих, Рес и Безель — на протяжении нескольких десятилетий бросавшие вызов Испании, пали перед Людовиком за считанные недели. Эти города никогда больше не возвратились под нидерландский контроль и отошли впоследствии к Бранденбургу{678}. Мюнстерцы одновременно опустошили Линген, вторглись в Оверэйссел и совместно с французами осадили Грол, который пал 9 июня. Французы форсировали Рейн в Лобите, к югу от Арнема, 12 июня, на глазах у Людовика, а нидерландцы потеряли в сражении 1500 человек убитыми и ранеными. После того, как французы заняли Бетуве на нидерландской стороне реки, они фактически обошли с фланга линию Эйссела. Штаты Голландии и Генеральные Штаты решили оставить Эйссел, отвести потрепанную армию назад и сделать ставку на защиту Голландии, Зеландии и Утрехта. Крупные гарнизоны еще удерживали сильные цитадели на восточной границе, но моральный дух был надломлен. Когда французские войска приблизились к Арнему, горожане взбунтовались, отказавшись от попытки защитить город{679}. Арнем капитулировал без боя 15 июня.

Армия, занимавшая оборонительные позиции наЭйсселе, получила приказ отступать. Около 9 000 человек двинулись по суше к Утрехту; остальные были перевезены на кораблях из Оверйэссела через Зейдер-Зее. Французы стремительно наступали за ними по пятам и 19 июня вступили в Амерсфорт. Падение морального духа горожан серьезно осложнило оборонительные операции и в Утрехте. Население подняло бунт 15 июня и завладело городом, отказавшись совершать приготовления к осаде. Безуспешно попытавшись сплотить город, принц Оранский не имел другого выбора, кроме как отдать приказ о дальнейшем отступлении к так называемым «Пяти постам», выбранным в качестве основных опорных пунктов для обороны Голландии. Французская армия с триумфом вступила в Утрехт 23 июня; в тот же самый день мюнстерские и французские войска взяли Зволле и Кампен.

Утрехтский городской совет решил проводить политику подчинения и недопущения провокаций. Он дал указание консистории, оплоту воэцианской ортодоксии, в которой по-прежнему верховодил лично Боэций, прекратить особые молебны, которые проводились в церквях за сохранение государства и успех его оружия{680}. Утрехтские регенты также приказали консистории и проповедникам быть крайне благоразумными в проповедях и ни в коем случае не подстрекать народ против французов, но вместо этого насаждать «стойкость веры, благочестие и повиновение властям»{681}. Кардинал де Бульон, старший по рангу из всех прелатов, сопровождавших Людовика, только что освятивший для католического богослужения главную церковь Арнема, 9 июня отслужил первую католическую мессу в Утрехтском кафедральном соборе с 1570-х гг. Как и в Арнеме и, по сути, во всех оккупированных городах, Людовик гарантировал протестантам свободу богослужения и оставил им большинство церквей, но отдал главные церкви католикам, которые аналогичным образом отныне пользовались свободой богослужения. Мюнстерцы уже заново освятили церкви Грола и Бредеворта для отправления католического культа до конца июня{682}.

Голландия была спасена первоначально чистой удачей, а затем эффективным затоплением участков местности, так называемых «водных линий», простиравшихся от Мёйдена, перед Амстердамом, на Зюйдер-Зее, через Бодегравен (где принц расположил свою штаб-квартиру) и Схонховен до Горкума на Ваале. Вначале последняя линия обороны Республики находилась в запущенном состоянии и не представляла препятствия для французов. Замок Мёйден, на северном конце линии, последняя укрепленная позиция перед Амстердамом, едва не был потерян без единого выстрела, так как был полностью покинут гарнизоном еще до появления французского авангарда — а без Мёйдена вся «водная линия» являлась бесполезной. Престарелый граф Иоганн Мориц успел перебросить к нему войска всего за два часа до подхода неприятеля. Следующей ночью французские войска еще могли легко переправиться через «водную линию», ибо, хотя дамбы и шлюзы были открыты (после некоторого сопротивления, особенно возле Горкума, со стороны вооруженных крестьян, не желавших, чтобы их земля оказалась затоплена), уровень воды поднимался очень медленно из-за сухой летней погоды.

Города Голландии и Зеландии охватила смесь страха, смятения и народного гнева. Люди возмущались неэффективностью действий армии и регентов. Звучали обвинения в вопиющем пренебрежении обязанностями и даже прямой измене{683}. Сдача цитадели Схенкенсханс, одной из сильнейших на нижнем Рейне, 21 июня без единого выстрела, приписывалась тому, что крепость была отдана под начало неопытного и склонного к выпивке юноши, сына неймегенского бургомистра, союзника де Витта и партии Штатов. Регенты якобы приняли указы о приготовлении городов к обороне, но без особого рвения. В то же время для снабжения гарнизонами «водной линии» и одновременного усиления дозоров на городских воротах и стенах и выполнения срочных ремонтных работ в состав городских ополчений было зачислено большое количество добровольцев, которых спешно обучали владению оружием и основам строевой подготовки.

Пораженческие настроения получили наибольшее распространение в городах, находившихся ближе всего к противнику, таких, как Гауда, Схонховен и Горкум, независимо от того, поддерживали ли они партию Штатов или хранили верность оранжистам. Оранжистский vroedschap Лейдена был готов капитулировать перед Людовиком на любых условиях, какие только могла получить Республика, рассчитывая на милосердие дяди принца, короля Англии{684}. Штаты Голландии, вопреки совету де Витта, уже вступили в переговоры с Людовиком до падения Утрехта, Питер де Грот взял на себя роль главного посредника в сношениях с французскими министрами Лувуа и Помпонне. По возвращении в Гаагу (к тому времени Утрехт уже сдался) де Грот заявил, что не видит никакой альтернативы, кроме капитуляции и подчинения требованиям Людовика. Голландский ridderschap согласился, предложив, чтобы Республика попыталась сохранить за собой семь провинций — и государственную Церковь в провинциях, — в существующих границах, «отказавшись от всего остального», то есть уступив Генералитетские земли{685}. Большинство городских советов согласилось с этим предложением.

Именно в этот момент роль простого народа оказалась решающей. Протесты из-за халатного отношения к обороне и нехватки оружия начались в Дордрехте и переросли в бунт против регентов из партии Штатов и в поддержку назначения принца Оранского штатгальтером. Людей подстрекали главы ремесленных цехов, проповедники и ополченцы. В кампании народного протеста принимало участие много женщин и девушек. Беспорядки вскоре перекинулись на Роттердам и Амстердам. В Роттердаме городское ополчение и население выступили против де Грота, бургомистра ван дер Аа и других лидеров партии-фракции Штатов. Потребовав более решительной защиты Республики и принудив членов vroedschap'а под дулами наведенного на них оружия поклясться, что они не сдадут город французам без согласия всех горожан{686}. (Роттердамский городской совет, тем не менее, проголосовал в тот же день за отправку де Грота обратно в лагерь Людовика с полномочиями подписать договор об уступке Генералитетских земель.) Еще более решающим было воздействие вмешательства народа и городского ополчения в Амстердаме. Очевидно, что моральный дух среди больших элементов протестантского населения был тверже, чем среди значительной части самого vroedschap'а. Независимо от достоверности сведений о том, что vroedschap разделился во время решающего голосования 26 июня, приняв решение, двадцатью голосами против шестнадцати, за отправку де Грота обратно с согласием на капитуляцию перед Людовиком, но меньшинство во главе с Валкениром отвергло это решение под угрозой призвать ополчение, с уверенностью можно сказать, что vroedschap был глубоко разобщен и что решение прервать переговоры с французами и сражаться было принято под давлением ополчения и рядового населения{687}. Агитация в Амстердаме, как и в других городах, продолжалась изо дня в день{688}. Валкенир стал героем города не только потому, что он считался оранжистом, но и по той причине, что он выступал за продолжение войны. Его сопернику, бургомистру де Грефу, толпа угрожала расправой, так как он считался ключевым представителем партии Штатов и подозревался в пораженчестве — то и другое было тесно связано в представлении населения.

В ходе голосования 26 июня в Генеральных Штатах четыре провинции — Голландия, Утрехт, Гелдерланд и Оверэйселла, только одна из которых все еще сопротивлялась врагу — проигнорировав протесты Зеландии и Фрисландии, и в отсутствие делегации от Гронингена решили отправить де Грота обратно во французский лагерь для формальной уступки Генералитетских земель и предложения большой военной контрибуции. Такой шаг произвел гнетущее впечатление, еще больше воспламенив народный гнев. Когда это случилось, Людовик также прохладно отнесся к предложению нидерландской стороны и, по совету Лувуа, отправил де Грота назад с пустыми руками, объявив предложение регентов недостаточным и потребовав, кроме того, значительную часть округа Неймеген и официального признания терпимости к католической вере по всей Республике.

Население теперь повсеместно поднялось. В Амстердаме народное давление росло на протяжении июня и июля, но, по большей части, обошлось без сцен массовых беспорядков и спорадического насилия, которыми были ознаменованы волнения в других местах{689}. Напротив, в Дордрехте, где, как и в Амстердаме, народный гнев против регентов был особенно бурным, состоялись массовые демонстрации, которые вынудили vroedschap проголосовать за отмену Вечного эдикта и назначение принца Оранского штатгальтером{690}. 29 июня серьезные беспорядки вспыхнули в Схидаме, Роттердаме, Гауде и Делфте. В Схидаме были подняты оранжистские флаги, улицы запрудили демонстранты, и бургомистр Виллем Ньивпорт (который, наряду с ван Бевернингком, выступал посредником в переговорах о введении в действие Акта Устранения 1654 г.), подвергся нападению и был избит. В Роттердаме толпы протестующих горожан обличали шесть «изменников», которые хотели предать страну французам — Питера де Грота, Виллема ван дер Аа, Йохана Пессера, Арента Сонманса, Виллема Биссхопа и Адриана Вройсена. В этих волнениях снова заметную роль играли женщины{691}, как и ополчение, которое закрыло городские ворота перед отрядом конницы, посланным Штатами Голландии для восстановления порядка. Дома бургомистров ван дер Аа и Сонманса были разграблены. Здесь, опять-таки, главное требование восставших горожан заключалось в отмене Вечного эдикта и возведении принца в ранг штатгальтера.

В Гауде разъяренные крестьяне, чьи земли были затоплены, объединились с ремесленниками и работающими женщинами и захватили контроль над улицами; понадобилось личное прибытие принца, чтобы убедить крестьян разойтись. Делфт также оказался во власти женщин, мастеровых и крестьян, которых подбивали на крайние меры безработные рыбаки, хлынувшие в город из Схидама и Делфтсхавена{692}. Толпы людей ворвались в ратушу, заставив регентов отменить Вечный эдикт и проголосовать за восстановление штатгальтерства. Волнения произошли также в Харлеме (где был разграблен роскошный дом кузена де Витта, ван Сипестейна), Лейдене и Монникендаме. В нескольких малых городах, таких как Хорн, Горкум, Пурмеренд и Брилл, vroedschap был вынужден денонсировать Вечный эдикт под нажимом одного лишь ополчения, без вмешательства народа. Бунты произошли также в Зеландии — в Мидделбурге, Флюшинге и Вере.

Население и ополчение часто играло выдающуюся роль в прошлом, особенно в 1566, 1572, 1576-77, 1580-х и 1617-18 гг. Но в 1672 г. ситуация была иной. Впервые массовые волнения, подогретые политическими агитаторами, в течение нескольких месяцев полностью изменили весь ход событий. Разумеется, обе главные партии-фракции в нидерландской жизни были недемократичными в том смысле, что они не предусматривали никакого четко определенного места для участия народа или ополчения в провинциальной или городской политике. Тем не менее, памфлетная литература 1672 г. и последующая литература партий-фракций показала, что между группировками власть имущих существовало различное отношение к народу. Партия-фракция Штатов делала упор на абсолютной власти Штатов, отвергая любые ограничения власти регентов, будь то со стороны Генералитета или снизу. Писатели партии Штатов впоследствии осуждали народное движение 1672 г. как нечто незаконное и опасное, часто с аллюзиями на захват Мидделбурга крестьянами, а Делфта — «рыбаками»{693}. Напротив, оранжистские публицисты именовали население «истинными патриотами», бесценным барьером (в определенных случаях) на пути самовластия регентов, намекая, что, по крайней мере, в чрезвычайных ситуациях, народное вмешательство имело все законные основания. Ибо именно народ сделал принца штатгальтером в июле 1672 г., изменив структуру власти.

Зеландия провозгласила Вильгельма III штатгальтером 2 июля. На следующий день сильно запуганные Штаты Голландии отменили Вечный эдикт и объявили принца штатгальтером Голландии. Шесть дней спустя Вильгельм принес необходимую присягу. Однако беспорядки продолжались, особенно в Дордрехте и Роттердаме, где де Грот и Адриан Вройсен подвергались угрозам со стороны толпы. Де Грот передвигался по городу только в сопровождении охраны из ополчения, и в его доме была размещена стража; но даже несмотря на это, его положение стало невыносимым, и в конце месяца он бежал в Антверпен{694}. 11 июля бунты вспыхнули в Зирикзее и Толене, в которых снова основную роль играли рыбаки и крестьяне, устремившиеся в город извне{695}. Регенты Зирикзее были вынуждены последовать примеру Толена и Гуса и позволить представителям цехов и консистории присутствовать и наблюдать за всеми дебатами на заседаниях vroedschap'а.

На протяжении нескольких дней после того, как принц стал штатгальтером, он поддерживал действующие муниципалитеты, пытаясь успокоить волнения. Но вскоре стало ясно, что реставрация штатгальтерства и решение продолжать войну и вести ее более энергично были только частью требований приверженцев «принца и Отечества». На улицах заправляла народная оранжистская идеология, осуждавшая «лувестейнскую фракцию» как «предателей» и врагов государственной Церкви, поборников терпимости по отношению к католикам и диссентерам, которые оставили Бразилию и совершили многие другие преступления против «Отечества». Поток печатных памфлетов, циркулировавший в июле и августе 1672 г., осуждавших лиц и принципы «лувестейнской фракции», показывает, что политический импульс, вызвавший народное движение, был намного более глубоким, чем простое желание привести к власти принца. Городские ополчения и цеха желали изменений в системе городского управления{696}.

Возвращение Яна Кевита в Роттердам было встречено в городе с шумным энтузиазмом, вслед за чем произошли новые нападения на дома непопулярных регентов. Роттердамское ополчение начало требовать вывести из состава vroedschap'а девять регентов, принадлежавших к партии Штатов. Еще большие беспорядки произошли в Дордрехте, где были сожжены дома двух ведущих регентов из партии Штатов. В третью неделю июля принц прекратил поддержку действующих магистратов, что было вызвано, возможно, скорее стремлением восстановить порядок без привлечения столь нужных на фронте войск, чем желанием мести. В Амстердаме дальнейшие волнения произошли в начале августа, причем городское ополчение показало себя всё более и более враждебно настроенным к «лувестейнской фракции», которой все еще принадлежало большинство во vroedschap'е, если считать фракции и де Грефа, и Хофта «лувестейнцами»{697}.

Новая волна беспорядков достигла своего пика в конце августа и начале сентября. Де Витт отошел от активного участия в происходящих событиях после того, как был ранен ножом при покушении в Гааге 21 июня. Он сложил с себя полномочия пенсионария Голландии 4 августа; «все его обширные планы рухнули, принципы ведения дел были уничтожены, и быстро меняющаяся вокруг него обстановка стала настолько запутанной, что он мог играть роль только безгласного статиста или шута там, где некогда держал в своих руках бразды правления».

В ходе бунта в Гааге 20 августа де Витт и его брат Корнелис были схвачены разъяренной толпой, в рядах которой было много ополченцев, за пределами тюрьмы, напротив Бинненхофа. Они были избиты, забросаны камнями и растерзаны. Останки притащили к близлежащему эшафоту и повесили за ноги на всеобщее обозрение, а затем подвергли глумлению, отрезали куски мертвых тел, жарили и ели в приступе каннибальской ненависти. Братья де Витт были мертвы. Но, как отмечал один наблюдатель, «среди бесчинств поддерживался порядок». Больше никто в Гааге не был убит, и, как бы поразительно это ни выглядело, на протяжении нескольких месяцев беспорядков, охвативших большинство голландских и зеландских городов, их жертвами стала лишь горстка людей, а народная ярость была тщательно направляемой и сдерживаемой.

Убийство братьев де Витт придало новый импульс народному движению по всей Республике. Поддерживаемые массовыми демонстрациями, капитаны роттердамского ополчения заставили vroedschap собраться на заседание 22 августа и отправить в отставку оставшихся «предателей»{698}. Люди, изгнанные из состава муниципалитета под давлением ополчения — ван дер Аа, Биссхоп, Пессер, Паэц и Вройсен, — были несомненными сторонниками де Витта и его режима, но считались также защитниками веротерпимости и главными покровителями коллегиантов, ремонстрантов и других диссентеров. Опасаясь нападения, коллегианты на несколько недель прекратили свои собрания. После консультации с принцем вакантные места во vroedschap'е заняли признанные оранжисты и ортодоксальные кальвинисты.

27 августа Штаты Голландии уполномочили штатгальтера «путем уговоров, убеждений и, при необходимости, в принудительном порядке» провести такие изменения в городских советах, которые он считает необходимыми для восстановления порядка. Принц поручил эту задачу двум доверенным лицам из своего окружения — своему казначею Йохану Виртсу и члену Hof'а Голландии Альбрехту Ньиропу. Как раз за несколько дней до основного ряда чисток — между 5 и 8 сентября — народное движение достигло своего апогея в серии массовых демонстраций, состоявшихся в Делфте, Лейдене, Харлеме и Амстердаме. Участники этих крупных ненасильственных протестных акций требовали полного устранения «лувейстейнской фракции» из общественной жизни, но вместе с тем подали городским советам массовые петиции, или «требования бюргеров», охватывавшие целый спектр проблем{699}. Эти «требования» отчасти носили политический характер. Те, кто созвал собрания бюргеров и ополчения, на которых были составлены данные петиции, в большинстве своем представители свободных профессий — юристы, печатники или, как амстердамский писатель Абрахам Пот, врачи, — стремились более тесно связать регентские правительства с определенным настроением, царившим в среднем слое общества. Они требовали восстановления старинных привилегий и независимости городских ополчений{700}, считая их главной преградой для власти регентов и выразителями интересов граждан в целом, которые, в прошлом, с полным правом обладали влиянием в муниципалитетах, не в последнюю очередь в Амстердаме, в 1578 г., когда ополчение сыграло ведущую роль в замене состава vroedschap'а и придало Амстердаму его реформатский облик. Здесь содержался намек на демократические тенденции, которые к 1672 г. были неотъемлемой составной чертой нидерландского оранжизма.

Некоторые «требования» также подтверждали значение конфессионального фактора и церковной политики в формировании народного движения. В Амстердаме и Роттердаме многие ведущие представители партии Штатов довольно прохладно относились к реформатской Церкви, и в 1660-х гг. коллегианты и другие диссентеры получили больше свободы и приобрели больше влияния в массах. Петиционеры желали, чтобы в городских советах находилось больше твердых кальвинистов, и преобладали реформатские тенденции. Издателем нескольких оранжистско-воэцианских памфлетов и требований в Роттердаме был Йоханн Борстий, сын проповедника, который был одним из главных вдохновителей агитации в городе.

Чистки, проводившиеся по указанию принца, обратили на себя большое внимание в сентябре 1672 г. Процесс начался 9 сентября в Дордрехте, где были смещены 14 из 40 членов vroedschap'а. Среди них были лица, которые навлекли на себя особый гнев народа, но далеко не все те, кто поддерживал прежний режим. В Делфте на следующий день лишилась своих мест половина vroedschap'а из 40 человек. В Амстердаме, также 10 сентября, были заменены 10 из 36 членов муниципалитета. В их число не вошли Валкенир и другие, которые летом 1672 г. поспешно переметнулись в лагерь оранжистов, а также некоторые умеренные республиканцы, за исключением бескомпромиссных республиканцев из фракции де Грефа{701}. В Лейдене и Харлеме не понадобилось больших усилий — были отправлены в отставку только 5 регентов в первом случае, и один — во втором. В Гауде чистка также была сравнительно легкой, только 6 членов vroedschap'а потеряли свои места.

Отстранение от власти республиканских регентов произошло также в малых голландских городах, хотя и не везде. В Брилле были заменены 8 из 18 членов vroedschap'а, в Схонховене — 9. В Хорне чистка также была основательной, но в Пурмеренде, несмотря на то, что ополчение составило петицию с требованием изгнать из vroedschap'а «особ, которые следовали принципам Яна де Витта», штатгальтер не произвел никаких изменений{702}. В Монникендаме, одном из самых раздираемых противоречиями среди малых городов, принц отстранил 12 регентов. Но в Схидаме, в котором также происходили сильные беспорядки, только бургомистр Ньивпорт был отправлен в отставку.

В нескольких зеландских городах произошли массовые чистки в ответ на обширное движение народного протеста. В Зирикзее, который долгое время был оплотом поддержки партии-фракции Штатов, штатгальтер по настоянию ополчения сместил восемь регентов. Напротив, в Мидделбурге чистка произошла не в результате вмешательства штатгальтера, а напрямую под нажимом цехов, которые здесь были традиционно сильнее, чем в голландских городах; семь регентов были уволены под давлением цехов, несмотря на то, что принц выразил неодобрение тем способом, которым это было совершено{703}.

Не менее важным, чем вопрос о том, кто был удален из состава городских советов, является выяснение, кого принц ввел на освободившиеся места. Здесь следует проводить различие между Амстердамом и другими городами. В Амстердаме не существовало оранжистского партийного блока, и здесь новых членов муниципалитета избирал не столько принц Оранский, сколько Валкенир; шесть из «новичков» в Амстердаме, в том числе протеже Валкенира Луис Трип, были купцами, принадлежавшими к городской элите. Но в других местах чистки привели к идеологическим изменениям и усилению власти принца. В Роттердаме, городе, где, как в Утрехте и Лейдене, остро ощущалось идеологическое давление, новые члены муниципалитета были, как утверждалось, не столь богатыми, как те, кого они сменили, но считались ревностными оранжистами и воэцианцами — среди них бывший заговорщик Йохан Кевит, ставший отныне городским пенсионарием вместо де Грота. Начиная с 1672 г., на протяжении многих лет Роттердам оставался под властью оранжистско-воэцианского блока. Дордрехт также оставался покорным принцу на протяжении значительного периода. Повсеместно республиканцам, «лувестейнской фракции», пришлось претерпеть значительное поражение и унижение.

32.

ШТАТГАЛЬТЕРСТВО ВИЛЬГЕЛЬМА III, 1672-1702

ОТ «ГОДА КАТАСТРОФЫ» ДО НЕЙМЕГЕНСКОГО МИРА, 1672-78

За катастрофой июня 1672 г. последовали новые поражения. В июле французы захватили Неймеген и часть северного Брабанта, тогда как мюнстерцы опустошили Коворден, Дренте и значительную часть Гронингена. К концу лета большая часть Республики была оккупирована французами или мюнстерцами, а остальная охвачена бунтами или политической смутой. Единственной провинцией, не захваченной врагом и не затронутой мятежами, была Фрисландия. Но даже здесь сложилась довольно напряженная обстановка, вызванная реформатскими проповедниками. Изгнание «арминиан», как их продолжали называть, из городских советов Голландии и Зеландии под давлением народа, убежденного в том, что «лувестейнцы» предали родину вследствие коррупции, откровенно пренебрегали обороной границ страны по причине предательства и намеревались «изменить реформатскую религию, установленную Дордрехтским синодом, и вернуть папистам свободу отправления их культа», вызвало сильные отголоски и во Фрисландии{704}. Проповедники и «réformateurs» («реформаторы» (фр.)) требовали углубленных реформ администрации провинции и борьбы против коррупции. Критика встревожила и Делегированные Штаты, и фризское дворянство в целом, которое с середины XVII в. все более и более укрепляло власть над сельскими магистратурами провинции. В этот момент великий фрисландский юрист Ульрих Хубер анонимно опубликовал во Франекере, где он преподавал право, получивший широкую известность памфлет, призывавший к успокоению и объявлявший, что политика и конституция Фрисландии полностью отличаются от политики и конституции Голландии, и что неизбежно произойдет катастрофа, если беспорядки и неуважение к властям, захлестнувшие Голландию, распространятся и на Фрисландию{705}.

Положение на оккупированных территориях быстро ухудшалось. Гронинген стал театром военных действий, столица провинции была взята в осаду. Сельская местность Гелдерланда, Оверэйссела и Утрехта, а также Дренте и Статс-Брабанта была опустошена вражескими солдатами, несмотря на то, что их командиры прилагали определенные усилия, чтобы обуздать грабеж и насилия. Прекрасные особняки и сельские виллы на реке Вехт, «Аркадия» амстердамского патрициата, между Утрехтом и Мёйденом, были разграблены и разрушены{706}. Экономическая активность во внутренних провинциях почти повсеместно была сильно подорвана{707}. Дополнительным источником нестабильности стало бегство многих магистратов и чиновников — как из городов, так и из сельской местности. Французские военные губернаторы в оккупированной зоне выпускали прокламации с приказом отсутствующим бургомистрам и магистратам вернуться на свои должности, угрожая сместить их в случае неподчинения. Это вызвало щекотливую дилемму. Если бы чиновники вернулись к своим обязанностям, они рисковали навлечь на себя клеймо коллаборационистов и вызвать неудовольствие штатгальтера. Если бы они не подчинились и остались в стороне — как многие и сделали — то рисковали потерять не только свои должности, но и имущество и влияние. Многие дворяне и магистраты из внутренних областей, нашедшие убежище в Голландии, вернулись только после вывода французских войск. Другие остались, причем без особого ущерба для своей репутации — среди них Эверард ван Веде ван Дейквелт (1626-1702 гг.) в Утрехте, впоследствии ставший одним из ближайших доверенных лиц Вильгельма III. Но те из них, кто остались под французской властью и имели в прошлом связи с партией-фракцией Штатов, подверглись дискредитации — среди них Ламберт ван Велтхёйзен в городе Утрехт, и дворянин Годард Виллем, heer ван Велланд, который в конечном счете стал главой антиоранжистского крыла в утрехтском ridderschap'е{708}.

После окончания процесса чисток городских советов молодой штатгальтер держал Штаты Голландии и Зеландии под своим жестким контролем. Из 460 регентов в Голландии в 1672 г. он сместил 130 как политически неблагонадежных. Некоторые из них впоследствии так и не вернули прежнее влияние, в том числе некогда могущественная семья де Грефов в Амстердаме, а те, кто был тесно связан с режимом де Витта, посчитали нужным бежать за границу. Кроме Питера де Грота, бывшие роттердамские бургомистры Пессера, Врёйсена и Гаэля вместе с их семьями все нашли убежище в Антверпене{709}. В 1672 г. из Республики произошел большой отток капиталов регентов и купцов.

Но, несмотря на отстранение многих регентов, Оранский не смог отменить разделение регентского класса на соперничавшие идеологические и клиентские группировки. Во-первых, далеко не все сторонники «принципов де Витта» подверглись чистке. Во-вторых, многие новички, вошедшие в состав vroedschap'ов, были незнакомы с муниципальным управлением, не имели опыта, влияния, и, зачастую, даже времени для занятия общественными делами. Более того, как отмечал Питер де Грот, лишение влиятельных местных семей контроля над распределением должностей и благ, к которому они привыкли и считали своей собственностью, неизбежно привело, в более широком контексте гражданского общества, к обострению, а не смягчению партийно-фракционной вражды{710}. Наконец, идеологические корни соперничества между фракционными блоками — трения между противостоящими направлениями государственной Церкви и споры из-за веротерпимости и дисциплины в обществе — были слишком всеобъемлющими, чтобы чистки могли устранить тенденции к поляризации, будь то на местном, провинциальном, или Генералитетском уровне.

Чистки штатгальтера покончили с бунтами и политической смутой, но волнения лета 1672 г. оставили длительный отпечаток на нидерландском обществе и, не в последнюю очередь, на самих элитах{711}. Зрелище массового восстания против непопулярных чиновников и политиков вызвало у некоторых честолюбивые устремления, а у других — тревогу, которая не исчезла сама собой в сентябре 1672 г. Давние наблюдатели, такие как де Грот или Хубет, люди, глубоко приверженные институциональным формам Республики и убежденные в правоте и преимуществах правления немногочисленной, богатой, пустившей глубокие корни олигархии, ненавидели народное давление в политике, так как усматривали в нем угрозу Республике, которую они так превозносили{712}, но в то же самое время воспринимали Республику как всеобщее благо. Вновь и вновь повторяя республиканское кредо в своих письмах, относившихся к началу 1673 г., де Грот оставался столь же убежденным, как и всегда, что республики превосходят монархии — и что вызывавшее всеобщую зависть процветание нидерландцев было, по большей части, следствием их республиканской системы правления{713}. Только республики, по его мнению, могли гарантировать свободу совести и частной собственности — функции, которые он считал двумя столпами процветания, неоценимыми преимуществами, которые Нидерландское государство даровало своим подданным. Для де Грота «liberté de conscience et la süreté des biens» («свобода совести и гарантия частной собственности» (фр.)) были самой сущностью Республики, а квинтэссенцию республиканизма составляла его вера в то, что «il est impossible que cette liberté, et cette süreté, demeure sous le gouvernement d'un souverain» («невозможно, чтобы эта свобода и эта гарантия сохранились под властью монарха» (фр.)){714}. Но могла ли стабильность вернуться под властью штатгальтера, отстранившего многих голландских регентов от их должностей? Де Грот утверждал, что такие чистки подрывали Республику, независимо от их краткосрочных последствий. Ибо дух соперничества и раздоров глубоко разъел ткань гражданского общества и сделал городские органы власти более фракционными; конкурирующие блоки были вынуждены все более и более уступать давлению со стороны народа и искать у него поддержки, что порождало хроническую нестабильность.

Де Грот считал, что государственный переворот Вильгельма III не мог привести к стабильности правления по нескольким причинам. Во-первых, было маловероятно, что первоначальная популярность штатгальтера, вспыхнувшая с такой неистовой силой в 1672 г., долго просуществует. В годы правления де Витта, доказывал он, голландские торговля и судоходство процветали больше, чем раньше{715}. Это было правдой и оставалось неизменной точкой зрения писателей партии Штатов впоследствии. Но теперь вместо процветания и роста благосостояния времен правления де Витта население пережило войну, неурядицы, тяготы. Подвергшиеся чистке Штаты Голландии не имели другого выбора, кроме как все больше повышать налоги. Более того, не только меннониты, ремонстранты и католики, но и кокцеянское крыло государственной Церкви опасалось, что новый режим может прислушаться к призывам воэцианского блока к пресечению веротерпимости и сектантства. К февралю 1673 г., согласно де Гроту, уже появились признаки народного недовольства и разочарования, направленных против штатгальтера, оранжистов и воэцианских проповедников{716}. Он предупреждал, что если отстраненным регентам будет запрещено вернуться в состав муниципалитетов, существует настоящая опасность того, что их гнев сольется с народным недовольством и озлоблением католиков, ремонстрантов и меннонитов, которые, по его утверждению, все поддерживали партию-фракцию Штатов. В результате этого могла начаться новая эпоха беспорядков и распрей, похожих на те, что отравляли жизнь итальянских республик во времена гвельфов и гибеллинов и северных Нидерландов в позднее средневековье: «Toute la province se séparera, — предупреждал он, — en deux parties tel qu'ont été autrefois les Houx et Cabelliaux» («вся провинция разделится на две части, как было во времена Крючков и Трески» (фр.)){717}.

Подспудные трения в Нидерландской Республике — политические, социальные и идеологические — остались. То, чего добился Вильгельм III своим переворотом 1672 г., был больший уровень влияния на Голландию и более доминирующее положение в политике, чем имел кто-либо из штатгальтеров в истории Республики, за исключением, возможно, только Морица в 1618-25 гг. Но даже если авторитет самого принца был непоколебим, его фавориты и их зачастую коррупционные методы с самого начала провоцировали недовольство, которое в некоторой степени прорывалось наружу на уровне городских советов. Так, в Хорне штатгальтер в 1672 г. отправил в отставку тринадцать регентов. Последующая стратегия принца заключалась в опоре на его местного фаворита — Франсуа ван Бредехоффа, который сочетал должности схоута и бургомистра с различными второстепенными постами и креслом директора ОИК. Ван Бредехофф наполнил vroedschap ревностными оранжистами, даже ввел в его состав в 1681 г. одного из участников покушения на де Витта в июне 1672 г.{718} Но его коррумпированное господство над городом также вызывало сопротивление, подпитывая антипатию регентов к режиму штатгальтера. В Горкуме из состава муниципалитета были устранены десять человек и назначен новый дрост в лице Лодевейка Хюйгенса (сына Константина), чиновника из окружения принца, который в то же время восстановил прежние полномочия дроста, урезанные в 1650 г.{719} Но откровенная коррумпированность Хюйгенса вызвала возмущение, отзвуки которого докатились до штатгальтера. Голландские регенты эпохи де Витта также могли быть замешаны в коррупции. Но спустя непродолжительное время многие наблюдатели пришли к выводу, что подчиненные штатгальтера были намного хуже, и, сконцентрировав власть на местах в руках небольшой кучки лиц, превратились в мелких деспотов и вызывали больше недовольства и беспорядков, чем их предшественники.

Привести к власти фаворитов и отстранить людей, связанных с прежним режимом, оказалось легче осуществить в городах небольшого и среднего размера, чем в главных голландских городах, где влияние штатгальтера неуклонно уменьшалось. В крупных городах сопротивление власти принца и стремление добиться большей независимости проявились уже в 1673 г. В Делфте vroedschap попытался в ноябре 1673 г. заново ввести в свой состав нескольких регентов, отправленных в отставку в прошлом году, что привело к обсуждению вопроса о смещенных регентах в Штатах Голландии{720}. Принц, делавший вид, что желал вывести этих людей из состава городского органа власти лишь с целью избежать новых вспышек народных волнений, предупредил Штаты и особенно Делфт, что не желает возвращения отстраненных регентов, объявив, что следует назначать только «достойных уважения патриотов», не имевших связей с прежним режимом. Делфт неохотно уступил, но вскоре стало очевидным, что влияние штатгальтера в городе становится все более зыбким. В следующем году он упрекнул vroedschap за избрание трех человек, кандидатуры которых он не одобрял{721}. Кроме Делфта и Амстердама (над которым ни один штатгальтер не обладал влиянием), к другим крупным городам, где влияние Оранского быстро шло на спад, относились Лейден, который с 1618 г. занимал твердую прооранжистскую позицию, но в описываемое время стал все более плодотворной почвой для республиканских идей, и Мидделбург, где изменениями в 1672 г. руководили местные противники Вета, а не штатгальтер. Результат чистки в Мидделбурге ослабил группировку Вета и укрепил фракцию Тибалта; это привело к середине 1670-х гг. к превращению Мидделбурга в оплот республиканских идей и кокцеянской теологии{722}.

Пока большая часть Республики оставалась под французской и мюнстерской оккупацией, оппозиция штатгальтеру безмолвствовала. Всеобщее внимание было приковано к войне. Республика была спасена почти чудесным образом. «Водная линия», несмотря на то, что первоначально пребывала в запущенном состоянии, выстояла. С осени 1672 г. французы обнаружили все пути в Голландию перерезанными. Союзные договоры, заключенные Генеральными Штатами с императором и Бранденбургом в 1672 г., принесли плоды в конце года, когда наступление императорских и бранденбургских войск на Кёльн вынудило Людовика перебросить часть своей армии на юг. Зимой 1672-73 гг. нидерландская оборона окрепла. Маршалу Люксембургу, главнокомандующему французской армией в Республике после отъезда Людовика, представилась кратковременная возможность, когда затопленная земля, препятствовавшая его наступлению, покрылась прочной коркой льда, но он не смог с достаточной скоростью сконцентрировать свои войска. Когда маршал с 10 000-ным авангардом все же устремился вперед, прорвавшись до самого Зваммердама около Лейдена, было уже слишком поздно, и внезапно начавшаяся оттепель заставила его вернуться.

В 1673 г. Англия и Франция приложили совместные усилия, чтобы разгромить Республику на море. Оборонительная кампания де Рюйтера в том году была, бесспорно, величайшим достижением адмирала{723}. Под его командованием нидерландский военно-морской флот достиг вершины своей боевой эффективности. Атакованный на зеландских отмелях в начале июня многократно превосходящими силами англо-французского флота из 76 кораблей с 4 812 пушками на борту, де Рюйтер, использовав большую скорость и маневренность своей эскадры, сумел рассечь линию союзников и сильно потрепал их корабли огнем больших пушек. Во втором сражении, у побережья Зеландии, неделей позже, результат был аналогичным. В третьей и последней пробе сил англичане и французы поставили всё на карту, чтобы расчистить путь для вторжения с моря в Голландию. Английский экспедиционный корпус, собранный в Ярмуте, был готов к высадке в случае разгрома де Рюйтера. Английский и французский флот насчитывал вместе 86 кораблей, вооруженных 5 386 пушками. Де Рюйтер встретил их у Текселя с намного меньшим флотом, вооруженным 3 667 пушками. На протяжении одиннадцати часов в значительной части Северной Голландии можно было услышать несмолкающую пушечную канонаду, мрачным эхом вторившую особым молебнам в церквах. Снова де Рюйтер отбил атаку, изрешетив ядрами достаточное количество английских трехпалубных кораблей, чтобы вынудить противника прекратить наступление. Три одержанных в 1673 г. победы имели далеко идущие последствия. Английские неудачи, вкупе с эффектом нидерландских каперских рейдов для английской морской торговли не только в водах метрополии, но и у побережья Северной Америки, Испании и в Карибском море (оказавших значительно большее воздействие, чем в предыдущих двух англо-голландских войнах){724}, сделали невозможным для Карла II продолжение военных действий. Английская торговля и судоходство были серьезно подорваны и, в некоторых секторах, парализованы, сделав войну настолько непопулярной в Англии, что у Карла не оставалось иного выбора, кроме как отступить. Англо-голландский мирный договор в феврале 1674 г. был прямым следствием нидерландских успехов на море{725}. Договор, несмотря на катастрофические нидерландские поражения в 1672 г., не принес Англии никаких выгод.

Тем временем, в августе 1673 г., Испания вступила в войну на стороне императора и Республики, вынудив французов еще больше сократить свою армию в Соединенных Провинциях и позволив Вильгельму III перейти в наступление. Первым его успехом была капитуляция трехтысячного французского гарнизона, удерживавшего Нарден. В конце осени императорские и нидерландские войска вторглись в курфюршество Кёльн, что, в конечном счете, заставило французов эвакуировать свои части, стоявшие на «водной линии» и отступить к Эйсселу. Католическая месса была в последний раз отслужена в Утрехтском «Доме» наутро французского отступления; несколько часов спустя толпа горожан ворвалась в кафедральный собор, вынесла из него иконы, картины и ризы и побросала их в разведенный снаружи костер.

Через два месяца после Англии Мюнстеру пришлось со сравнительным унижением выйти из войны{726}. До осени 1673 г. князь-епископ с уверенностью рассчитывал аннексировать не только Грол, Бредеворт, Лихтенворд и Боркуло, но также Вестерволде и Линген. Однако по условиям мирного договора, заключенного в апреле 1674 г., он был вынужден отказаться от всех своих территориальных притязаний. В мае 1674 г. французские войска покинули линию Эйссела и весь Гелдерланд и Оверэйссел. Когда они выходили из Арнема, реформаты-горожане, хлынувшие в городскую церковь, вынесли из нее алтарь и иконы, повесили большое оранжистское знамя в «знак радости» над шпилем, и отслужили благодарственный молебен{727}. Нидерландские войска вновь заняли цитадели, оставленные французами, и помогли предотвратить ответные меры против католического населения. Нидерландские войска также снова заняли графство Линген{728}.

До сих пор Вильгельм III укреплял свою популярность и престиж благодаря своему решительному поведению в отношении обороны страны. После возвращения линии Эйссела, а также Гелдерланда и Оверэйселла авторитет и власть штатгальтера в Республике достигли вершины. К июню 1674 г. из всех нидерландских завоеваний Людовик удержал только два укрепленных города — Граве и Маастрихт. За эти два года нидерландская армия коренным образом усилилась и представляла собой крупную и эффективную боевую силу. Заключенные Республикой союзы защищали ее от любой новой попытки французского вторжения. Молодой принц купался в лучах всеобщей славы. По настоянию Фагеля, «правой руки» штатгальтера в Штатах, Харлем в январе 1674 г. предложил, что штатгальтерство Голландии должно стать вечным и наследственным в мужской линии Оранско-Нассауского дома. Штаты Голландии единодушно проголосовали за это предложение.

Но сами успехи Вильгельма по защите страны и укреплению штатгальтерства подготовили почву для возобновления оппозиции его власти. Прижатая к стене, Республика проявила неожиданный запас стойкости. Но окончание критической ситуации, вынудившей регентов подчиниться принцу и без особого энтузиазма поддержать войну, создало атмосферу безопасности, в которой снова возникли опасения перед чрезмерным могуществом штатгальтерства и угрозой «свободе». С лета 1674 г. простые обыватели утратили интерес к тому, что отныне казалось далекой и прямо их не касающейся войной, и начали задаваться вопросом, почему штатгальтер взимает высокие налоги, необходимые на ее продолжение.

После окончания французской оккупации и появления перспектив реинтеграции Утрехта, Гелдерланда и Оверэйссела партийно-фракционные и идеологические трения оживились. При вступлении нидерландских войск в Утрехт часть реформатов-горожан составила петицию, похожую на те, которые подавались в голландских городах летом 1672 г. Они жаловались на то, что «старые регенты» дурно управляли делами города, пренебрегали нуждами государственной Церкви и допустили «чрезвычайную» степень веротерпимости{729}. Генеральные Штаты приостановили полномочия всех коллегий провинциального правительства — Штатов, Делегированных Штатов, Hof'а, ridderschap'а и городского совета — на период расследования их действий при французской власти, которое должен был провести штатгальтер. Вследствие этого возник вакуум власти, продолжавшийся до 1674 г., в котором буйным цветом расцвели яростные партийно-фракционные распри. Прозванные «представителями воэцианской общины» своими оппонентами, утрехтские петиционеры, в свою очередь, называли своих противников «арминианами», «вольнодумцами» и врагами штатгальтера и государственной Церкви, которые в прошлом поддерживали де Витта и Вечный эдикт, слишком быстро сдались французам, терпимо относились к католикам и диссентерам и притесняли «воэцианские» консистории и проповедников{730}.

В апреле 1674 г. Генеральные Штаты согласились заново включить три только что отвоеванные провинции в состав Союза; но, в то же самое время, обязали их подчиниться изменениям их провинциальных систем управления, которые посчитал целесообразным осуществить Генералитет на основе рекомендаций штатгальтера{731}. Генеральные Штаты, таким образом, не только уполномочили штатгальтера уволить из провинциальных ассамблей и коллегиальных органов власти меньшего значения трех провинций тех должностных лиц, чье поведение он не одобрял, но и поручили ему провести расследование их действий, позволив получить больший объем влияния, чем был у кого-либо из предыдущих штатгальтеров. В общей сложности под наблюдением принца были смещены со своих постов 120 должностных лиц в одном только Утрехте, что в пропорциональном отношении намного превышало количество чиновников, отстраненных в Голландии и Зеландии в 1672 г.{732} Только из состава городского совета был уволен двадцать один регент, среди них Ламберт ван Велтхёйзен. Вильгельм и его советники разработали новый генеральный «reglement» для провинции Утрехт, сразу получивший одобрение Генеральных Штатов (в которые тогда входили четыре провинции, обладавшие правом голоса). Многочисленные чиновники и регенты были аналогичным образом отстранены от своих должностей в Гелдерланде и Оверэйсселе. Но в этих провинциях введение нового «reglement'а» было отложено на много месяцев из-за начала нового сезона военных действий.

В течение этих месяцев, прежде чем оформление нового режима на востоке страны вступило в завершающую фазу, друзья принца весьма активно укрепляли свое влияние и влияние оранжистско-воэцианского блока. После того, как почва была подготовлена, Оранский посетил гелдерландские окружные ассамблеи, а затем собрание Штатов в полном составе в январе 1675 г. В порыве верноподданнического рвения Штаты Гелдерланда предложили принцу титул «герцога Гелдерланда» и формальный суверенитет над их провинцией. Этот шаг должен был вызвать сенсацию по всей Республике. Но последовавшая реакция оказалась вовсе не той, на которую рассчитывал принц. Несмотря на более ранние признаки некоторого возрождения лувестейнской фракции, Оранский и его сторонники были удивлены силой негативных откликов, особенно в Голландии и Зеландии. Некоторые из этих осуждающих заявлений исходили от регентов, и штатгальтер с неудовольствием отметил, что голоса многих из тех, кого он пощадил от чистки в 1672 г., думая, что отныне они ни в чем не будут противоречить его желаниям, звучали громче других{733}. Но настоящая оппозиция исходила от высших и средних слоев городского общества. Амстердамские купцы были возмущены тем, что штатгальтер стремился к суверенной власти над Гелдерландом, придерживаясь той точки зрения, что наделение суверенной властью наследственного правителя, а не Штатов, угрожало деловому и финансовому доверию. Ходили слухи, что присвоение титула «герцога Гелдерланда» было всего лишь первым шагом на пути к монархическому суверенитету над всеми Соединенными Провинциями, что, среди прочих последствий, вызвало падение курса долговых обязательств Штатов Голландии на амстердамской бирже{734}. Несмотря на все это, штатгальтер, утвердив свою власть над малыми городами Голландии, мог бы принудить пойти навстречу его желаниям, если бы это не грозило ему потерей политического капитала. Но как бы там ни было, вся затея лишь показала, насколько ограничено влияние штатгальтера в крупных городах. Не только Амстердам, но и Делфт, Лейден и Харлем воспротивились принятию герцогского титула. В Амстердаме Валкенир и Хофт — обычно враждовавшие друг с другом — объединили усилия и выступили единым фронтом. Амстердамский vroedschap, как утверждается, «был категорически и решительно намерен отговорить принца от этого, доказывая, что принятие титула герцога было бы прямым нарушением условий Унии». В Штатах Голландии большинство депутатов высказалось в пользу того, чтобы принц принял предложенный титул, только шесть городов проголосовали против, и «это было недопустимым, чтобы мнение каждого города было представлено принцу». Но Амстердам проигнорировал это замечание, отправив принцу официальное послание с изложением причин, «по которым они возражали против принятия Его Высочеством герцогского титула»{735}.

Если принц был недоволен реакцией Голландии, то реакция Зеландии его просто взбесила. Здесь также общественное мнение играло важную роль, обнаружив неожиданно сильные республиканские тенденции. Как и во времена де Витта, города разделились на три против трех: Флюшинг, Вер и Толен выступали на стороне друзей принца, а Мидделбург, Зирикзее и Гус — против{736}. Отвечая на возражения, выдвинутые Штатами Зеландии, принц не пытался скрыть своего раздражения. Это привело к еще более грубому промаху, так как его ответ был опубликован, и, как утверждалось, «стоил ему потери значительной степени поддержки этой провинции и простых людей, горячо одобрявших своих магистратов за их совет принцу, и заверявших, что будут выступать в этом вопросе заодно с ними»{737}.

Дело о «суверенитете над Гелдерландом» обернулось дорогостоящей ошибкой со стороны Оранского. Принц выехал в Гелдерланд «собственной персоной, — комментирует один наблюдатель, — что было воспринято как проявление слабости с его стороны, тогда как, если бы он вызвал их [депутатов гелдерландских Штатов] в Гаагу и отказался от их предложения без чьего-либо совета, он значительно выиграл бы во мнении всех людей»{738}. Лувестейнцы одержали психологическую и пропагандистскую победу, заставив многих людей «смотреть отныне на принца как на человека, наделенного большим лицемерием и честолюбием, но, после гелдерландского дела, не столь благоразумным поведением, каким его считали»{739}. «Faux pas» («Ложный шаг» (фр.)) принца вызвал волну сатирических комментариев и пасквилей, которые взбесили режим{740}. Один трактат, сатирически именовавший штатгальтера «Его Величеством королем Вильгельмом III», вызвал такое возмущение, что Штаты Голландии объявили награду в 1000 гульденов за имя издателя и сведения о нем. Оранжисты, взбешенные тем, что «мы с каждым днем все больше и больше узнаём, что злонамеренные люди распространяют слухи среди добрых жителей», намекая, что штатгальтер стремится к «суверенитету» над Отечеством, обвиняли критиков принца в попытке посеять раздор и внушить населению нежелание платить налоги. Генеральные Штаты издали строгий указ, запрещавший любому лицу утверждать, или повторять услышанное от других, что принц стремится к суверенной власти над провинциями, под угрозой сурового наказания{741}. Соединенные Провинции никогда не допускали свободу слова в современном смысле: диссентерам не разрешалось дурно отзываться о государственной Церкви, антитринитариям — отрицать Троицу, иудеям — оспаривать христианство, богохульникам — богохульствовать, и, во многих городах, божба наказывалась муниципальными штрафами; также не позволялось непочтительно отзываться о светских властях. Но это был первый указ, направленный на пресечение политических дискуссий как таковых.

Принц предстал перед Штатами Гелдерланда 20 февраля 1675 г. в Арнеме, отказавшись от герцогского титула на том основании, что его принятие вызовет недоразумение относительно его намерений. Но он не прогадал, ибо это, в дополнение к проведенной им чистке и разработке нового «reglement'а» для Гелдерланда предоставило ему как штатгальтеру беспрецедентную степень контроля на всех уровнях. В целом, 126 членов городских советов были заменены известными оранжистами в качестве доверенных лиц штатгальетра; новые люди были избраны в консультации с ополчениями и коллегиями представителей цехов. «Reglement» закреплял за принцем решающий голос при назначении большинства провинциальных и сельских чиновников и позволял назначать членов коллегий «gemeenslieden», которые выбирали членов городских советов{742}. Став хозяином Гелдерланда, принц приступил к приобретению аналогичных полномочий в Оверэйсселе, где в марте был введен новый генеральный «reglement» на собрании Штатов в Зволле. В качестве завершающего штриха к внушительному новому зданию власти и влияния штатгальтера Генеральные Штаты 20 апреля объявили должности капитан- и адмирал-генерала Союза наследственными в мужской линии принцев Оранских.

Принц никогда не стремился льстить народу. Безусловно, в 1672 г. он воспользовался народной поддержкой и в некоторых случаях сотрудничал с городскими ополчениями против действующих регентов. Но он оставил без внимания большую часть содержания народных петиций, и к 1675 г. было очевидно, что пути принца и народа всё дальше расходились. Это было, отчасти, неизбежно в сложившейся ситуации. Но разрыв был ускорен угрюмым, мизантропическим темпераментом принца, который со временем становился все менее склонен к завоеванию народной популярности. Его внезапный уход с празднеств, устроенных по случаю столетия Лейденского университета в феврале 1675 г., привел к еще большему отчуждению от него многих рядовых жителей города{743}. «Трудно поверить, — отмечал один наблюдатель, — как резко охладела народная любовь к принцу после попытки сделать его герцогом Гелдерланда»{744}. Если первоначально его главным оружием была обращенная к нему волна народной симпатии, то после 1675 г. Вильгельм III опирался, главным образом, на закулисное влияние, силу патронажа и «выкручивание рук». Упадку его популярности способствовал и тот факт, что, несмотря на значительное сокращение военных расходов в 1675-76 гг., беспрецедентная величина государственного долга препятствовала снижению налогов, — затруднительное положение, к которому простые обыватели едва ли могли отнестись с пониманием. Нидерландцы, докладывали в Лондоне, «с сочувствием вспоминали судьбу де Витта, начали оплакивать его утрату и ставить его принципы превыше всего, на что они могли надеяться»{745}.

Когда опасность миновала, высокий уровень налогообложения и военных расходов стал решающим фактором, определявшим политические умонастроения в Республике. Ибо налоговый гнет казался невыносимым. Если де Витт и его коллеги низвели армию и состояние фортификационных сооружений до минимального уровня, то Вильгельм III и Генеральные Штаты за три года восстановили статус Республики как крупной сухопутной и морской державы. Укрепления и оснащение армии существенно улучшились. На военную службу было призвано большое количество рекрутов, численность нидерландских вооруженных сил возросла приблизительно до 100 000 человек. Расходы Генералитета в 1673 г. составляли более 100 миллионов гульденов, или более чем в пять раз превышали ежегодные доходы Голландии, — несмотря на то, что половина Республики находилась под вражеской оккупацией. К 1675 г. армия была сокращена до 68 000 человек, а расходы Генералитета — до 50 миллионов гульденов{746}. Но эти меры не привели к снижению высокого налогового бремени. Ежегодный доход Голландии составлял 18 миллионов, семи провинций вместе взятых — около 30 миллионов гульденов, а государственный долг продолжал быстро увеличиваться. «Расходы этого государства на военные нужды, — предсказывал сэр Уильям Темпль в феврале 1676 г., — вместе с сокращением их торговли, по-видимому, не позволят им вести войну дольше, чем следующую кампанию»{747}. Французы придерживались такого же мнения. Но и те, и другие ошибались. Вильгельм III не только не вывел Республику из войны в 1676 г., но в 1677 г. численность армии была увеличена до 90 000 человек.

Бедственное положение системы заморской торговли и остальной экономики было серьезным. Катастрофа 1672 г. привела к тяжелому экономическому упадку. После того, как положение Республики в 1674 г. улучшилось, экономика также возродилась. Но восстановление торговли, промышленности и судоходства после заключения мира с Англией и Мюнстером было лишь частичным{748}. Непосредственная угроза Республике миновала, но ее судоходство по-прежнему подвергалось большой опасности, даже большей, чем раньше; ибо в 1672-74 гг. им было настолько рискованно заниматься, что Генеральные Штаты держали торговый и рыболовецкий флоты в гавани, тем самым лишив англичан и французов возможности захватывать нидерландские суда. После заключения мира с Англией нидерландское судоходство возобновилось. Но именно по той причине французские каперы, базировавшиеся в Дюнкерке и Сен-Мало, стали наносить растущий урон торговому судоходству и рыболовецкому флотам. На Карибах французы также постоянно совершали нападения. Соответственно, возрождение деловой активности, амстердамская биржа и курс акций ОИК и ВИК оставались инертными. В мае 1675 г. курс акций в амстердамской палате ОИК упал до 428% от номинальной стоимости (см. табл. 39), а долговые обязательства Штатов Голландии даже в марте 1676 г. котировались на уровне всего в 80% от номинала{749}.

Принцу Оранскому необходимо было консолидировать внутреннюю поддержку и готовность общества придерживаться союза с Испанией и императором, пока Франция не будет побеждена. В его глазах основное значение имело более обширное политическое и стратегическое противоборство в Европе, — точка зрения на фундаментальные интересы Республики, в корне отличавшаяся от точки зрения де Витта и партии-фракции Штатов. Стремясь поддерживать в Нидерландах приверженность к войне, принц всячески обхаживал английский двор, надеясь в некоторой степени столкнуть Англию, пусть даже в качестве посредника, с Францией. В этой связи он начал уже в 1676 г. просить руки принцессы Марии, дочери наследника трона, Иакова, принца Йоркского.

Также именно в надежде укрепить поддержку войны, и свое положение в целом, принц покровительствовал воэцианскому блоку в государственной Церкви. Проповедники, бывшие ярыми сторонниками Оранского и Унии и придерживавшиеся жестких кальвинистских убеждений, могли своими проповедями раздувать патриотический пыл и убеждать не роптать на высокие налоги. Таким образом, Оранский, как выражался английский наблюдатель в апреле 1675 г., «выказывал очень много любезности… предикантам» (священнослужителям Нидерландской реформатской Церкви (голл.) — Прим. пер.){750}. Это, в свою очередь, привело к вмешательству принца в незатихающую распрю между воэцианцами и кокцеянцами, которая к тому времени уже четверть столетия разделяла государственную Церковь на две противостоящие группировки. Его вмешательство наиболее ярко проявилось в Мидделбурге, где борьба была в то время особенно бурной. До 1670-х гг. Зеландия была провинцией Дальнейшей Реформации par excellence{751}. Но с 1672 г. здесь произошли отчетливые изменения, отчасти вызванные победой фракции Тибалта, и отчасти усилиями харизматичного Йоханна ван дер Вайена, бывшего воэцианского проповедника из Фрисландии, перешедшего в лагерь кокцеянцев, который с 1672 г. с таким успехом приступил к изменению взглядов консистории, проповедников и населения Мидделбурга (в чем ему немало способствовали антиоранжистские настроения), что мидделбургская консистория стала преимущественно кокцеянской. В результате вспыхнула конфронтация с воэцианским классисом острова Валхерен, к которому относился Мидделбург; она переросла в ожесточенный конфликт в 1676 г., когда мидделбургский vroedschap и консистория назначили хорошо известного кокцеянца Вильхельма Момму на вакантную кафедру проповедника в городе, вопреки желаниям классиса. Последовавший взрыв возмущения предоставил принцу в ноябре предлог для личного вмешательства. Принц не только изгнал и ван дер Вайена, и Момму из Зеландии — Момма вернулся в Делфт, где умер в следующем году, — но и удалил из vroedschap'а и консистории шесть членов партии Штатов, придерживавшихся кокцеянских взглядов. Затем, в следующем году, «придя к выводу, что консистория Мидделбурга недостаточно очищена от тех, кто ходатайствовал за упомянутого священнослужителя», он написал в Мидделбург из своего лагеря в Шарлеруа, приказав провести еще более радикальную чистку кокцеянских старейшин и диаконов{752}. Вследствие этих мер в мидделбургской консистории и по всей Зеландии до самой смерти Вильгельма III преобладали воэцианские воззрения{753}.

Другая стратегия, принятая принцем, была направлена на расширение его влияния во Фрисландии, и особенно Гронингене и Дренте, в целях пресечения оппозиции его политике, группировавшейся вокруг личности молодого фризского штатгальтера Хендрика-Казимира II (штатгальтер 1664-96 гг.). В прошлом принцы Оранские, как правило, гармонично сотрудничали со своими кузенами и коллегами, штатгальтерами Фрисландии. Но эта традиция была нарушена после 1672 г., из-за растущих трений между Вильгельмом III и фризским двором. После смерти Вильгельма-Фредерика в 1664 г. (он случайно выстрелил сам в себя в спальне, проверяя новые пистолеты), его вдова и кузина, Альбертина Агнесса, одна из трех дочерей Фредерика-Хендрика, взяла в свои руки управление маленьким двором в Леувардене в качестве опекунши его семилетнего сына. Он получил образование, которое должно было подготовить его к будущей военной и политической карьере, но проявил гораздо меньше способности в обоих качествах, чем его старший кузен, которого ему постоянно ставили в пример и которого он постепенно возненавидел{754}.

То, что началось с личной антипатии, переросло в политические трения, так как Оранский использовал молодость и неопытность Хендрика-Казимира, чтобы распространить собственное влияние на традиционную сферу владений фризского штатгальтера. Это началось во время французской оккупации, в июле 1672 г., когда Генеральные Штаты назначили Оранского штатгальтером Вестерволде, несмотря на то, что прежде Вестерволде всегда имел общего штатгальтера с Гронингеном, которым был назначен Хендрик-Казимир{755}. Хендрик-Казимир достиг совершеннолетия в 1675 г., и в том же году Штаты Фрисландии объявили штатгальтерство наследственным по линии его потомков мужского пола. Гронинген и Дренте, однако, не возлагали «упований» на графа; и в 1676 г. Штаты Дренте избрали вместо него штатгальтером Вильгельма. Тем временем, влияние фризского двора в Штатах Гронингена сильно уменьшилось. Собственно говоря, к середине 1670-х гг. состояние дел в провинции, как часто случалось и раньше, было настолько хаотичным, что Генеральные Штаты неоднократно вмешивались во имя защиты интересов Генералитета, предоставив Оранскому еще один предлог для расширения своего влияния. Когда принц заявил о желании возглавить комиссию Генеральных Штатов, направленную в Гронинген в феврале 1677 г. для урегулирования самых последних разногласий между городом и Оммеландами, был сразу сделан вывод, что «его цель состоит в том, чтобы стать наследственным штатгальтером этой провинции, воспользовавшись этим случаем»{756}. На данное время Хендрик-Казимир мало что мог противопоставить влиянию своего кузена. Даже во Фрисландии его власть была очень шаткой из-за агитации среди простого народа в городах, поощряемой воэцианскими проповедниками и направленной против его матери и его самого, а также городских патрициатов. Поскольку Оранский покровительствовал воэцианскому направлению, Хендрик-Казимир предпочитал кокцеянскую теологию. В 1677 г. Йоханн ван дер Вайен, изгнанный принцем из Мидделбурга, был назначен на кафедру во Франекере. Вскоре новый фрисландский профессор теологии стал одним из ближайших советников Хендрика-Казимира.

Несмотря на растущую непопулярность войны, до 1677 г. организованная оппозиция Оранскому фактически отсутствовала. В 1675-76 гг. господство принца оставалось незыблемым из-за слабого представительства в ратушах «партии общин», как называли ее англичане, и слабости Хендрика-Казимира. Но неэффективность партии-фракции Штатов в эти годы, насколько можно судить, была обусловлена не только контролем Оранского над малыми голландскими городами, но и расколом в амстердамском городском совете, где соперничество между Валкениром и Хофтом в значительной степени лишило город способности заставить считаться с собой. Однако ситуация изменилась в январе 1677 г., когда большое собрание регентов из среды городского патрициата добилось «дружеского урегулирования всех разногласий между ними» и выработало «порядок избрания бургомистров»{757}. На следующих выборах в феврале 1677 г. Хофт, истинный глава республиканских сил в Амстердаме, стал председательствующим бургомистром с опорой на большинство vroedschap'а{758}. Как и в 1622-23 гг., экономический упадок помог городу дистанцироваться от штатгальтера, укрепив партийный блок Штатов.

Отныне Хофт мог руководить настоящей оппозицией главенству Вильгельма III. Однако здесь необходимо было отвоевать много утраченных позиций: ибо теперь было абсолютно ясно, насколько велик контраст между Республикой и ее государственным устройством под верховной властью штатгальтера, и республиканским безштатгальтерным режимом. Кроме ропота из-за продолжения войны по причинам, малозначащим для простых обывателей, невыносимо тяжелых налогов и бедственного состояния коммерции, регентам был не по душе авторитарный стиль правления принца. Это относилось не только к его манипуляциям с выборами в провинциальные ассамблеи и vroedschap'а, но также и к его внешней политике и командованию армией{759}. До 1672 г. комитет «военных депутатов» Генеральных Штатов всегда сопровождал капитан-генерала во время кампаний и участвовал в принятии основных военных решений. Напротив, после падения де Витта «военные депутаты» были освобождены от своих обязанностей, и участие Генералитета в руководстве военными действиями фактически закончилось{760}. Аналогичным образом, дипломатия принца разительно отличалась от дипломатии безштатгальтерного периода. Отныне многое передавалось по неформальным каналам, через неофициальных послов, отчитывавшихся перед принцем и работавших на него, а не на Генералитет{761}.

Часто звучали жалобы, что Оранский «предпочитал набирать в армию иностранцев и солдат удачи, которые зависели бы только от его милости, и не принимал на военную службу нидерландцев»{762}. Вильгельм сознательно вербовал в армию немецких дворян, покровительствуя им больше всех остальных, даже при принятии главных военных решений, особенно доверяя Георгу Фридриху, графу фон Вальдеку. Впрочем, и нидерландские фавориты принца, в первую очередь Ханс Виллем Бентинк и Дейквелт, обладали значительным влиянием в военной сфере, как и в других, но это был опять-таки вопрос неформальных связей, через штатгальтера, а не формального военного патронажа в ассамблеях и Raad van State. Наконец, Оранский взял на себя назначение на командные должности в полках, содержавшихся за счет Фрисландии и Гронингена. Это, по мнению Хендрика-Казимира, было вопиющим нарушением его собственной власти.

Многие аспекты нового режима были уязвимы для критики, и в начале 1677 г., как раз в период укрепления оппозиции, принц потерпел серьезное военное поражение. Французы вторглись в Испанские Нидерланды, захватили Валансьен и начали осаду Сент-Омера. В апреле Вильгельм с 30 000 нидерландских, испанских и австрийских солдат попытался освободить город от осады, но был отброшен с тяжелыми потерями в битве при Мон-Касселе. Разгром «сильно повлиял на предубеждения принца», и способствовал осуждению его метода командования армией.

К 1677 г. авторитет Оранского уже был довольно сильно подорван, как показала новая вспышка волнений в Гронингене. Нестабильность в этой провинции была еще более хронической, чем где-либо. Тогда как Оммеланды платили налогов больше, чем город, последний обладал «половиной власти в провинции», и присутствие в его стенах провинциального казначейства и его чиновников предоставляло ему несоразмерное влияние над финансовой администрацией провинции. Также нерешенными оставались притязания оммеландцев на «право первенства при подаче голосов, при подписании и скреплении печатью [официальных документов]». Комиссия Генералитета, отправленная в Гронинген в феврале 1677 г., рекомендовала разделить провинцию для административных нужд, разрешив Оммеландам учредить отдельное казначейство, назначить ответственных за него чиновников и вести отдельные от города налоговые реестры. Это новое вмешательство Генералитета, инспирированное Оранским, удовлетворило Оммеланды, но возмутило власти города, которые объединились с Фрисландией и Хендриком-Казимиром в оппозиции к принцу.

Голосование в Генеральных Штатах, разрешившее Оммеландам создать отдельную финансовую администрацию, происходило методом простого большинства при молчаливом согласии Голландии, в то время, когда Штаты Голландии отсутствовали на заседании. Город Гронинген и Хендрик-Казимир бурно протестовали. Во время открытия сессии Штатов Голландии в июле принц поспешно вернулся из армии, стремясь «помешать принятию этими Штатами любой резолюции, которая могла бы оказаться благоприятной для города»{763}. Оммеландская ассамблея в соответствии с решением Генералитета приказала не производить больше никаких платежей в провинциальную казну в городе. В ответ на это Хендрик-Казимир «приказал им обратное». Когда оммеланцы бросили вызов своему штатгальтеру, он отправил «офицеров из Гронингена для захвата всей их казны и бумаг, что они и сделали, и привезли их обратно штатгальтеру этого города».

Тем временем в Штатах Голландии Оранский и Фагель перетянули на свою сторону ridderschap и малые города, но не крупные города — «амстердамцы протестовали против разделения… нескольким другим городам, и среди них Лейдену, понадобилось больше времени для консультаций со своими властями на этот счет»{764}. После того, как Амстердам и Лейден присоединились к Фрисландии, заблокировав резолюцию Генералитета, а другие колебались, возникли сомнения, сможет ли Оранский добиться своего. Хендрик-Казимир напомнил Генеральным Штатам, что раздел финансовой администрации на две части нарушает доктрину, согласно которой каждая провинция была «сувереном, как было утверждено в 1651 г. в качестве фундаментального принципа государства»{765}.

Оранский надеялся укрепить свою власть — как в Республике, так и за ее пределами — заключив свой давно планировавшийся брак с принцессой Марией. Он отбыл в Англию с разрешения Генеральных Штатов в октябре. Карл II предпочел бы подождать, пока Франция и Республика заключат мир, не желая, чтобы его втягивали в финальную стадию их конфликта в любом качестве. Но Оранский настаивал, и свадьба состоялась в Лондоне в ноябре. Он также уговорил Карла принять участие в мирных переговорах и помочь попытаться принудить Людовика к возращению Испании захваченных им пограничных крепостей. Принц настаивал на возвращении Валансьена, Шарлеруа, Турне, Кортрейка и Ауденарде{766}. Англо-голландский договор, формально скрепивший новое близкое родство между правителями обеих стран, был подписан 10 января 1678 г.

Людовик рассчитывал использовать раскол между принцем и Амстердамом. Он надеялся склонить партию-фракцию Штатов к разрыву с союзниками Республики — Испанией, императором и Бранденбургом — и заключению сепаратного мира с Францией. В качестве приманки он предложил голландским депутатам на Неймегенском мирном конгрессе отмену тарифного списка 1667 г., заменившего список 1664 г. Эта уступка имела огромное значение для Голландии, а особенно для Амстердама и Лейдена, где тогда ощущалась растущая тревога из-за сокращения объемов торговли и успехов Англии, как нейтральной державы, после 1674 г., в перехвате коммерции у Республики. Мир на основе тарифного списка Кольбера 1664 г. был, таким образом, для голландских городов слишком заманчивым, чтобы ему сопротивляться. Кроме того, Людовик предложил вывести французские войска из Маастрихта и вернуть Валансьен и Турне испанцам.

Весной 1678 г. раскол между Оранским и Амстердамом стал открытым и ожесточенным{767}. Бургомистр Хофт, возглавлявший партию сторонников мира, склонил большинство голландских городов требовать принятия предложения Людовика. Принц предупредил провинциальные ассамблеи об ущербе, который будет причинен репутации и интересам Республики, если она покинет своих союзников в тяжелом положении. Он сумел затянуть мирные переговоры на несколько месяцев, а также приостановил большое сокращение армии, предложенное Голландией{768}. Но в июне партия-фракция Штатов в Штатах Голландии во главе с Хофтом и Паэцем добилась того, что большинством голосов в Генеральных Штатах было принято решение о немедленном прекращении военных действий.

В тот самый момент, когда казалось, что Голландия победила, Людовик внезапно смешал все карты, объявив, что не снимет осаду Монса и не выведет войска из городов, от которых согласился отказаться, пока его союзник — Швеция — не получит обратно все земли, захваченные у нее Бранденбургом. Возмущенные Штаты Голландии немедленно отменили прекращение огня, проголосовав не заключать никакого мира до тех пор, пока французы не выведут свои гарнизоны из оговоренных «барьерных» городов. 2 августа принц, при полной поддержке Штатов Голландии, в том числе и Хофта, начал наступление на Моне во главе 35 000 нидерландских, испанских и бранденбургских солдат. Поняв свою ошибку, Людовик поспешно согласился отступить из оговоренных городов и отменить тарифный список 1667 г. Мирный договор, закончивший войну, был вскоре после этого подписан в Неймегене. Четыре дня спустя, еще не получив официального подтверждения слухов о заключении мира, принц атаковал французские линии в Монсе. Битва, кровавая и не принесшая решающего успеха ни одной из сторон, привела к обмену резкими обвинениями в нарушении обязательств.

Голландцы одержали политическую победу и добились снижения таможенных тарифов. Последнее обстоятельство, несомненно, имело большую ценность для Республики и внесло значительный вклад в экономический подъем 1680-х гг. Но за него пришлось заплатить высокую цену. Разочарование Оранского разделяли также император, Испания и курфюрст Бранденбургский, который, в результате сепаратного франко-голландского мира, не смог удержать западную Померанию — у Франции теперь были развязаны руки для поддержки Швеции, отказавшейся уступать эту область{769}. На протяжении следующих лет за Республикой закрепилась репутация ненадежного союзника, учитывавшего только свои коммерческие интересы.

ОТ НЕЙМЕГЕНА ДО ОТМЕНЫ НАНТСКОГО ЭДИКТА, 1678-1685 гг.

Вильгельм III вернулся в Гаагу в августе 1678 г., полный решимости восстановить свою пошатнувшуюся власть. В Европе, как и на внутренней нидерландской сцене, по-прежнему царила политическая напряженность.

Продолжавшиеся трения между партиями-фракциями происходили отчасти от неразрешенной проблемы, вызванной французским экспансионизмом в южных Нидерландах и Германии. Партия-фракция Штатов, в традициях де Витта, желала консолидировать и упрочить мир и свести к минимуму франко-голландский антагонизм, считая это самой надежной гарантией охраны благоденствия и торговли Республики. Ее представители также полагали, что мир с Францией избавит от необходимости содержать большую и дорого обходящуюся армию и сеть неформальной дипломатии, «сотканную» принцем. Оранский и его окружение, напротив, считали мир не более чем временной паузой в военных действиях перед новой бурей, так как Франция (в их глазах) оставалась главной угрозой для безопасности обеих частей Нидерландов.

Это различие воззрений вызывало новый виток политической борьбы еще до ратификации Неймегенского договора из-за новых разногласий между Францией и Испанией из-за пограничных местностей в Испанских Нидерландах. Оранский требовал от Генеральных Штатов отсрочить ратификацию, чтобы поддержать Испанию и оказать давление на Францию, тогда как его оппоненты предпочитали отложить в сторону всё, что могло затруднить имплементацию мирного договора{770}. Когда оговоренные шесть недель, отведенные на ратификацию, почти истекли, Амстердам в раздражении пригрозил бойкотировать все прочие дела до полной ратификации мира, напомнив регентам, склонявшимся к поддержке штатгальтера, что срыв ратификации не только будет угрожать миру, но и может обратить вспять недавний рост курса акций ОИК и долговых обязательств Штатов Голландии, так что они, как и купцы, многое потеряют, если договор будет сорван.

Внутренние проблемы, в том числе и спор из-за Маастрихта и Овермааса, также внесли свой вклад в продолжавшиеся трения между партями-фракциями. Французы совсем недавно вывели свои войска из этих местностей, и оранжисты настаивали на том, что все тамошние чиновники должны быть смещены, как это произошло в Утрехте, Оверэйсселе, Гелдерланде и Дренте. Напротив, Амстердам, стремясь поставить преграду на пути дальнейшего расширения власти Оранского, настаивал, что на них это правило не должно распространяться. В завязавшейся по этому вопросу борьбе, благодаря контролю Оранского над малыми городами Голландии, Амстердам был легко побежден. Среди провинций Фрисландия и Гронинген поддержали Амстердам, но остальные были на стороне штатгальтера. Генеральные Штаты большинством из четырех провинций против двух уполномочили принца провести чистку.

Маастрихт в очередной раз продемонстрировал различие между стилем и методами эпохи де Витта и восстановленного штатгальтерства, при котором была сохранена внешняя республиканская форма, но существенно изменилось содержание, и штатгальтер был способен, через своих представителей на местах, сосредоточить в своих руках власть и патронаж над всеми провинциями. Фавориты Вильгельма III и на провинциальном, и на местном уровнях часто были непопулярны. Но это, похоже, не беспокоило принца, при условии, что они выполняли его пожелания и обеспечивали ему голоса, в которых он нуждался. Он терпимо относился к откровенной коррупции, которой прославились его фавориты, как к неизбежному элементу в сети влияния и клиентских отношений, от которых зависела его власть. Одвейк, его доверенное лицо в качестве первого дворянина и управляющего в Зеландии, сын одного из побочных отпрысков Морица, вызывал к себе ненависть по всей Зеландии{771}. Тем не менее, это никак не влияло на его способность манипулировать провинциальными Штатами. Довольно часто Мидделбург, Зирикзее и Гус, города, которые поддерживали Амстердам в 1675 г. и повторно во время мирных переговоров в Неймегене в 1677 г., оказывались побеждены на провинциальных ассамблеях четырьмя голосами против трех, в силу того, что Од вейку принадлежал решающий голос. В Утрехте, Гелдерланде и Оверэйсселе было сильное сопротивление против новых политических веяний и представителей принца{772}.

Хотя и трудно узнать, были ли фавориты принца чрезмерно коррумпированы по европейским стандартам того времени — поскольку для чиновников было нормальной практикой дополнять свое жалованье при помощи коррупционных махинаций за счет тех людей, которыми они управляли, — не вызывает сомнений, что казнокрадство среди подчиненных Вильгельма III было общественной проблемой еще до заключения Неймегенского мира, и оставалось таковой на протяжении всего его штатгальтерства. С отменой штатгальтерского режима в 1650 г. тенденция к борьбе с чиновничьей коррупцией, — зарождающийся сдвиг к более современным представлениям об общественной морали, — по-видимому, укрепилась в сознании общества, позволив де Витту приобрести политический капитал благодаря своей репутации порядочного человека. Возврат к более традиционным методам и образу действий после 1672 г. привел в итоге к столкновению между ожиданиями и реальностью{773}.

Хотя Одвейк остался неприкосновенным, другие фавориты Оранского настолько дискредитировали себя в глазах общественного мнения, что штатгальтер был вынужден лишить их своей милости — пусть даже временно. Вымогательства Лодевейка Хюйгенса привели к тому, что он был привлечен к суду Hof'а Голландии в 1675 г., хотя это не помешало ему вновь стать дростом Горкума в 1678 г. О бальи, назначенном Оранским в 1672 г., заклятом враге де Витта, «много говорили, что он снял для женщин легкого поведения несколько домов, за которые сам платил арендную плату, с тем условием, что когда к ним придут любые женатые люди, что было бы большой удачей, они дадут ему знать об этом». Этот метод удачно сочетал вымогательство с Дальнейшей Реформацией; ибо общественное порицание, связанное с наказанием и штрафом за нарушение муниципальных эдиктов как против «обычной», так и «двойной» проституции, вынуждало лиц с определенным положением в обществе «откупаться большими суммами денег, чтобы не подвергнуться позору, которому, по закону, подлежали прелюбодеи»{774}. Отмечалось, что «привязанность этого бальи к Его Высочеству, назначившему его на высокую должность, внушила ему уверенность в том, что он не лишится его поддержки, но, думая так, он понял, что заблуждался». Несмотря на это, принц с крайней неохотой увольнял даже своих самых безнравственных подчиненных.

Поражение, нанесенное Оранскому Амстердамом в 1678 г., показало, что для полного восстановления своей власти ему нужно было привлечь на свою сторону хотя бы часть оппозиции и расширить свою базу поддержки. После Неймегена он пошел в политических видах на некоторые уступки, направленные на преодоление раскола между партийно-фракционными блоками, что заставило его смягчить свое бывшее жесткое отношение к регентам, которых он отправил в отставку в 1672 г., и свою прежнюю готовность поддерживать воэцианское направление в государственной Церкви и местной политике. До 1678 г. принц сопротивлялся всем призывам к возвращению в состав органов власти уволенных им людей, и ожидал, что его подчиненные и союзники будут делать то же самое. Даже в Амстердаме до 1677 г. Валкенир упорно противился желанию Хофта вернуть обратно регентов, отстраненных в 1672 г.

Однако к 1679 г. принц, осознав, что не может контролировать крупные голландские города или Мидделбург теми методами, которые он обычно использовал в малых городах, начал искать «modus vivendi», способ раздела влияния и власти в ключевых городах с сохранением основы своего господства. В письме к делфтскому vroedschap'у от декабря 1679 г. он отмечал, что Делфт был самым настойчивым из всех городов в стремлении вернуть регентов, отстраненных в 1672 г., допуская, что они являлись более квалифицированными, чем другие, и что нажим за их возращение на прежние должности исходил от уважаемых горожан в целом, а не только от регентского сословия{775}. Тем самым, Оранский фактически соглашался с широко распространенным мнением, что те, кого он «ввел в состав [органов власти], в целом обладали меньшими способностями, чем те, кого он отправил в отставку»{776}. Он объявил, что больше не будет препятствовать возвращению четырех ведущих делфтских регентов, лишившихся мест в 1672 г. — Гисберта ван Берестейна, Адриана Богарта, Геррита ван дер Аала и Йохана ван дер Дуссена.

Тем самым принц аннулировал резолюцию Голландии от декабря 1673 г., на принятии которой сам же и настаивал, отвергнув просьбу Делфта о разрешении вернуть в состав муниципалитета уволенных чиновников. Вскоре это было подтверждено на встрече Gecommitteerde Raden с принцем и формально закреплено в новой резолюции Штатов{777}. Затем принц разослал письма всем городам, разрешая реабилитировать тех, кого он отправил в отставку{778}. Поиску «modus vivendi» помогла смерть Хофта в 1678 г. и Валкенира в 1680 г., хотя Валкенир был в некотором роде союзником Оранского, — оба они были сильными личностями, ревностно оберегавшими независимость Амстердама, не желая, чтобы штатгальтер обладал в городе каким-либо влиянием. После их смерти ситуация изменилась: новые главы города, Йоханн Хюдде (1628-1704 гг.) и Николас Витсен (1641-1717 гг.) были людьми более мягкого типа, известными тем, что предпочитали компромисс конфронтации, и стремились уменьшить и политические, и кокцеянско-воэцианские трения в своем городе.

Временное затишье на международной сцене продолжалось недолго. В конце 1679 г., воспользовавшись тем, что внимание императора было отвлечено к Венгрии, и уговорив Бранденбург на время занять профранцузскую позицию, Людовик начал генеральное наступление вдоль границ Испанских Нидерландов, Лотарингии и Эльзаса. Эти местные аннексии, называвшиеся «reunions» («присоединения» (фр.)), оправдывались на основании того, что по условиям Неймегенского мирного договора завоеванные пограничные города отходили к Франции без демаркации границы, так что округа, юридически «зависевшие» от этих завоеванных территорий, могли быть на законных основаниях включены в состав Франции. В то же самое время Людовик предложил нидерландцам договор о дружбе. Амстердам и Штаты Фрисландии и Гронингена желали его подписать, но принц убедил остальные провинции не делать этого. Новый французский посол, граф д'Аво, в январе 1680 г. предупредил Фагеля, что Людовик не станет терпеть никаких проволочек. Если Республика не даст своего ответа в течение четырнадцати дней, Его Величество «использует всю свою власть, чтобы предоставить преимущества коммерции своим подданным»{779}. Таким образом, французский король в очередной раз угрожал использовать французские тарифы в качестве инструмента для манипуляций Республикой. Если нидерландцы желают торговать с Францией на благоприятных условиях, то они не должны сопротивляться территориальным притязаниям короля в Испанских Нидерландах, Лотарингии и империи. Ответа от Генеральных Штатов не последовало.

Французский посол приписывал более примирительную позицию Амстердама к Оранскому новым главным бургомистрам. Выяснив, что Хюдде не особо расположен сопротивляться штатгальтеру, д'Аво презрительно назвал его «чрезвычайно робким» регентом. Но затишье, которое установилось во внутренней нидерландской политике в 1680-82 гг., следует приписать скорее не отдельным личностям, а признанию всеми партиями (за исключением, возможно, Хендрика-Казимира) того, что примирение принесет больше преимуществ, чем конфронтация. Этот период был также отмечен растущими международными трениями и пессимизмом относительно экономики. Амстердамские купцы продолжали нервничать. Курс акций ОИК к апрелю 1681 г. опустился ниже уровня, достигнутого в 1678-79 гг., до 408% от номинальной стоимости{780}. В обстановке всеобщего беспокойства Вильгельм и Фагель могли ожидать, что Голландия будет сотрудничать в укреплении системы союзов Республики — даже если Хендрик-Казимир останется в оппозиции. Ратификация союза со Швецией произошла в октябре 1681 г. при поддержке Амстердама, голосами пяти провинций против двух, вопреки возражениям Фрисландии и Гронингена. После французской аннексии Страсбурга в ноябре пессимизм углубился, курс акций ОИК упал до 395% (см. табл. 39). Стоимость богатых домов в Амстердаме резко пошла вниз{781}.

Положение Людовика в Европе никогда не было сильнее, чем в начале 1680-х гг. Утверждение штатгальтера, что Неймегенский мир сделает Францию сильнее, а коалицию, противостоявшую ее гегемонии, слабее, оказалось в сущности верным{782}. В феврале 1682 г. французы увеличили давление на Испанские Нидерланды, блокировав Люксембург. Испанские министры обратились к Гааге, потребовав военной помощи — 8 000 солдат, оговоренных по нидерландско-испанскому пакту 1673 г. Это привело к обострению борьбы на севере — Амстердам и другие города сопротивлялись отправке экспедиционных сил{783}. В речи, произнесенной перед Штатами Голландии 7 марта, принц объявил, что усиление Испании и сдерживание Франции отвечали коренным интересам Соединенных Провинций, ибо в противном случае вся Европа окажется под игом Людовика. Если Республика останется безучастной, пока Король-Солнце присоединяет Испанские Нидерланды и соседние земли, то получит в награду лишь незавидную участь стать последней жертвой аннексии. Совет Оранского был принят в Штатах Голландии, несмотря на возражения Амстердама, Роттердама и Дордрехта, и в Генеральных Штатах — пятью провинциями против двух, Фрисландии и Гронингена. Однако это решение осталось без последствий, так как Людовик в этот момент снял осаду города Люксембург.

В начале 1683 г. Людовик снова сосредоточил войска на границах Испанских Нидерландов, зная о том, что император, поглощенный войной с турками, не вмешается. Турки (тайно подкупленные Людовиком), к испугу нидерландцев, в это время начали большое наступление, достигшее своей кульминации во второй осаде Вены. Цены на амстердамской бирже в ответ на эти изменения колебались то вверх, то вниз: акции ОИК снова поднялись до 462% в конце 1682 г. после отступления Людовика (и захвата голландцами Бантама в Ост-Индии), упали до 402% после того, как Людовик возобновил свое давление на южные Нидерланды в мае 1683 г., и до 395% после осады Вены в июле{784}.

После возобновления французского наступления испанский генерал-губернатор в Брюсселе, Грана, снова стал просить об отправке оговоренных 8 000 солдат. Оранский отреагировал в точности как раньше. Штаты Голландии одобрили совет принца — преодолев возражения Амстердама, Делфта и Лейдена. Штаты Фрисландии раскололись; но большинство, а также Делегированные Штаты, поддержали Хендрика-Казимира в сопротивлении нидерландскому военному вмешательству в Испанские Нидерланды, учредив тайный комитет из шести grietmannen и двух бургомистров для координации оппозиции Вильгельму III{785}. Войска были отправлены, но оставлены в резерве.

Принц решил, что необходимо набрать новые войска и повысить боеготовность армии, если Соединенные Провинции собирались убедить Людовика или потенциальных союзников, что всерьез готовы сдержать французское могущество в Нидерландах. Принц и raad убедили провинции увеличить размер армии еще на 16 000 человек и проголосовать за выделение необходимых денежных средств. Это требование поддержали ridderschap и подавляющее большинство депутатов в Штатах Голландии, но не три города, составлявшие отныне ядро оппозиции штатгальтеру — Амстердам, Делфт и Лейден, — и, так как это было финансовой мерой (так что согласие должно быть единодушным), ее не удалось принять. Во Фрисландии два города — Остерго и Зевенволен — оказали поддержку Хендрику-Казимиру, позволив заблокировать согласие Штатов{786}. В Гронингене имел место обычный раскол между городом и Оммеландами — последние поддержали Вильгельма, а город — Хендрика-Казимира{787}.

Всё внимание теперь было приковано к Амстердаму. В этот момент ведущей личностью во vroedschap'е был Конрад ван Бёйнинген, который был столь же мало склонен соглашаться с оценкой европейской ситуации в 1683 г., данной Вильгельмом III, как и принимать точку зрения де Витта в 1668 г. Будучи крупным инвестором в акции ОИК, он также не нуждался в напоминании, что политика принца привела к стагнации фондового рынка. Депутаты от Амстердама на заседании Штатов 4 ноября выступили против дополнительного набора 16 000 солдат: такой шаг, настаивали они, сделает войну скорее более, чем менее вероятной, и она, учитывая, что Бранденбург и Дания находятся на стороне Франции, а император отвлечен другими событиями, будет не просто опасной, а разрушительной и для безопасности Нидерландов, и для их торговли. Отвечая на эти возражения, Оранский возмущенно обвинил ван Бёйнингена в том, что он отстаивает французские интересы едва ли не с большим красноречием, чем сам д'Аво. Он признавал, что «коммерция — это опора государства», и что внешняя политика Республики должна принимать во внимание торговлю и судоходство, но настаивал на том, что если безопасность государства была подорвана, то и всей его коммерции также грозит гибель{788}.

Стремясь поощрить сопротивление принцу, д'Аво отправил в Амстердам обнадеживающее послание, и заверил Генеральные Штаты 5 ноября, что его господин возьмет лишь то, что ему причитается по праву, то есть Люксембург и Намюр, оставив нетронутыми укрепленные города во Фландрии, оговоренные в Неймегенском соглашении в качестве «барьера» для нидерландцев. Но он ни словом не обмолвился, что французские войска оккупировали два «барьерных» города — Кортрейк и Диксмёйден. Большинство в Штатах Голландии, по указке Фагеля, проголосовало за отправку чрезвычайной делегации во главе со штатгальтером для оказания нажима на Амстердам. Принц и пенсионарий прибыли в город в сопровождении двух депутатов от каждого из девяти городов, которые поддерживали политику штатгальтера, и трех делегатов от ridderschap'а. Vroedschap сплотился вокруг ван Бёйнингена, который считался отныне воплощением достоинства и независимости Амстердама. На нескольких проходивших в напряженной обстановке встречах в ратуше vroedschap настаивал на том, что вербовка дополнительных 16 635 солдат не заставит Людовика отказаться от планов аннексии, и что Республика не должна рисковать войной с Францией и катастрофой для своей торговли ради нескольких анклавов в Испанских Нидерландах{789}. Дурное настроение принца усугубилось из-за очевидных признаков того, что рядовые жители Амстердама поддерживали vroedschap. На улицах распространялись слухи, что Оранский «посягает на суверенитет» и был «неудачлив в последней войне». Волна «дерзких и в высшей степени крамольных разговоров в Даме, на бирже и в других общественных местах, направленных против принца во время его пребывания здесь», явно «испугала некоторых особ в [городском] правительстве», которые в иных обстоятельствах были готовы согласиться с принцем{790}. Некоторые горожане, как утверждается, придерживались точки зрения, что «Амстердам был великой и могущественной республикой и должен скорее отделиться от других провинций и объединиться с Фрисландией и Гронингеном и иметь другого штатгальтера (т.е. Хендрика-Казимира), чем оставаться под властью принца». Хорошо помнившие о 1650 г., бургомистры внимательно наблюдали за любым признаком необычного передвижения войск в любом месте Республики. Устроив пышный, почти подобающий монарху въезд в город, принц был вне себя от гнева, подвергаясь, по словам одного наблюдателя, «язвительным и скандальным упрекам простого народа».

Затем Вильгельм принялся убеждать большинство в ассамблеях Голландии и Зеландии, что увеличение армии на 16 000 человек было вопросом, разрешимым простым большинством голосов. Оказавшись под сильным давлением, Лейден уступил, оранжистские регенты приводили в качестве прецедента для преодоления возражений Амстердама отношение к Лейдену «во время мира с Испанией», когда ему пришлось пойти на уступку{791}. Хотя с самого начала сопротивлялись шесть городов — Амстердам, Лейден, Делфт, Алкмар, Энкхёйзен и Схидам — штатгальтер сократил это количество до трех — Амстердама, Делфта и Схидама — позволив Фагелю «закончить обсуждение» 31 января 1684 г.{792}

Амстердам бурно протестовал, отправив другим городам циркулярное письмо, в котором осуждал голосование «волей большинства» как нарушение процедур провинциальных Штатов, установленных в 1581 и 1651 гг. В то же время были отправлены делегаты, чтобы укрепить решимость Фрисландии и Гронингена. Хотя власть Оранского над провинциями, «реформированными» в 1673-74 гг., оставалась в силе, его деспотические методы повсюду вызвали скорее обратную реакцию. При поддержке Mindergetal'а Хендрик-Казимир, наконец, сплотил все фризские округа против дополнительного набора 16 000 солдат, чтобы предотвратить «разрушительную войну», которую Фрисландия, истощенная сельскохозяйственным упадком, была неспособна оплачивать (см. стр. 60-61 выше), и которая не могла быть выиграна из-за отсутствия союзников{793}. Хендрик-Казимир, при помощи Амстердама, также склонил на свою сторону оммеландцев, так что в марте объединенные Штаты Гронингена проголосовали против данной меры{794}.

В Зеландии штатгальтер также столкнулся с упорным сопротивлением. Первоначально четыре зеландских города одобрили вербовку 16 000 новых рекрутов, и только Мидделбург и Гус выступили против. Но Мидделбург оказался более непреклонным. В марте 1684 г. принц лично совершил поездку в Зеландию, чтобы «уломать» Мидделбург{795}. Он с глазу на глаз побеседовал с каждым членом vroedschap'а, пытаясь убедить их изменить свое мнение. Когда эта попытка провалилась, он потребовал, чтобы пенсионарий де Хюйберт принял резолюцию большинством голосов, как Фагель сделал в Голландии. После его отказа Вильгельм лично занял кресло председателя и провел резолюцию шестью голосами против одного, несмотря на протесты Мидделбурга.

С конца 1683 г. амстердамские депутаты в Гааге несколько раз тайно встречались с д'Аво. Принц попытался обратить это к своей выгоде, использовав перехваченное письмо от д'Аво к Людовику, в котором содержался намек на его контакты с Амстердамом, чтобы дискредитировать действия Амстердама в Штатах и оппозицию города его политике{796}. Зачитав текст письма перед Штатами, 16 февраля, принц обвинил Амстердам в закулисном заговоре с враждебным монархом и выдаче государственных тайн. В ходе поднявшейся из-за этого дела шумихи ridderschap предложил Штатам провести расследование действий Амстердама и сразу опечатать все бумаги бургомистров, чтобы не допустить уничтожения уличающих свидетельств. Большинством в пять голосов Штаты проголосовали за рассылку копий перехваченного письма для всеобщего ознакомления и за изъятие бумаг городских депутатов в Гааге. Письмо было пущено по рукам; Амстердам формально отозвал свою делегацию из Штатов.

Но несмотря на все «выкручивание рук», к апрелю стало ясно, что принц проиграл. Несмотря на то, что большинство голосов было за Оранского, Амстердам сумел существенно помешать ему в достижении своих целей, так как общественное мнение в главных городах Голландии и Зеландии было настроено против штатгальтера и за партию-фракцию Штатов. К апрелю Роттердам, который был ареной острой борьбы между оранжистами и лувестейнцами, поменял свою позицию и перешел в республиканский лагерь Адриана Паэца. В Лейдене существовала сильная реакция против манипулирования принцем городом{797}. В то время в гостиницах и тавернах Голландии было много разговоров о пресечении того, что многие считали чрезмерной властью, полученной принцем в 1672 г. Нередко о нем отзывались как о «тиране, убийце де Виттов», и «предателе оказанного ему доверия и страны… не имевшем друзей, кроме презренных испанцев» и о «лишении принца (если они смогут) полномочий выбора должностных лиц [в городах Голландии], что, если удастся осуществить, отнимет у него половину власти»{798}. 13 мая Штаты Голландии приняли тайную резолюцию, запрещавшую отправлять войска в Испанские Нидерланды для участия в военных действиях против Франции, и тем самым воспрепятствовав их использованию в попытке прорыва возобновленной Людовиком осады Люксембурга.

Тем временем Фрисландия и Гронинген вступили в спор с Генеральными штатами. По иронии судьбы, теперь именно оранжистская Голландия настаивала на том, что Фрисландия должна подчиняться решениям Генералитета, принятым большинством голосов, а Фрисландия в ответ ссылалась на прежние резолюции Штатов Голландии, объявлявшие о суверенных правах каждой провинции. Фрисландия и Гронинген потребовали отвести войска, находившиеся на их содержании, которые были отправлены в Испанские Нидерланды — не только на территорию Республики, но в их собственные провинции{799}. Они угрожали прекратить выплату жалованья солдатам, которые откажутся подчиниться приказам провинции, оплачивавшей их содержание, настаивая, что статьи Утрехтской унии, гласившие, что оборона Нидерландов и содержание ее армии являются общим делом, не отменяют их «суверенного права» распоряжаться солдатами, которым они платили жалованье. Штаты Фрисландии также приняли тайную резолюцию, запрещавшую фрисландским войскам покидать провинцию, даже по приказу Генералитета или капитан-генерала, без разрешения властей самой провинции{800}.

Все перспективы создания эффективной коалиции с целью помешать захвату Людовиком XIV Люксембурга к маю 1684 г. исчезли. Разногласия между двумя сторонами нидерландского политического спектра шли главным образом вокруг того, как достичь урегулирования с Францией в отношении оспариваемых округов. Город Гронинген агитировал в Штатах Гронингена за договор о дружбе с Францией, по образцу предложенного Людовиком в 1679 г.{801} Но в настоящее время Людовик предлагал перемирие сроком на 21 год в Испанских Нидерландах, по которому Франция оставляла за собой Люксембург и другие недавно аннексированные территории. 5 июня д'Аво объявил, что его господин предоставляет Генеральным Штатам двенадцать дней на обсуждение его предложения. Амстердам убеждал принять его; штатгальтер рекомендовал Генеральным Штатам предложить Людовику другое перемирие, которое должно было распространяться также на французскую границу с империей, и предусматривавшее выплату компенсации за ущерб, нанесенный владениям принца в Люксембурге и княжестве Оранж.

Штаты Голландии проголосовали 16 июня за принятие французского предложения — резолюция, проведенная Амстердамом, Дордрехтом, Энкхёйзеном, Алкмаром, Схидамом, Брилем, Делфтом и Эдамом вопреки совету принца{802}. Вильгельм III на данный момент утратил контроль над провинцией. Он также временно лишился власти над Утрехтом, где в апреле были предприняты отчаянные усилия, направленные на то, чтобы «отнять провинцию… у принца и объединиться с фризами, Гронингеном и Амстердамом». Вначале в Штатах произошел раскол: города выступили на стороне Голландии, а ridderschap примкнул к принцу. Но делегация из Голландии обеспечила голос Утрехта. Даже Оверэйссел колебался. 24 июня Генеральные Штаты утвердили предложение Голландии о заключении перемирия на предложенных Францией условиях, голосами пяти провинций против двух, преодолев протест только со стороны Зеландии и Гелдерланда; и перемирие было должным образом заключено.

Штатгальтер пытался восстановить свою власть, сделав борьбу из-за ратификации классической игрой в перетягивание каната. Он сумел вернуть на свою сторону Штаты Утрехта. Одвейк обеспечил нужное голосование Штатов Зеландии, которые отвергли ратификацию четырьмя голосами против трех — оппозицию составили Мидделбург, Зирикзее и Гус, которые, как обычно, поддерживали партию Штатов Голландии{803}. Но 19 августа, в последний день, оставшийся для ратификации, Оверэйссел — где Штаты приняли секретную резолюцию, предписывавшую их депутатам воздерживаться при голосовании, во имя интересов принца, как можно дольше, но не допустить срыва перемирия — высказался в пользу договора{804}. При поддержке Оверэйссела Генеральные Штаты ратифицировали перемирие голосами четырех провинций против трех.

Оранский перенес еще один чувствительный удар по своему престижу. Европейский кризис был урегулирован в августе 1684 г. благоприятным для Франции способом — по настоянию Амстердама. Его враги с нетерпением предвкушали еще большее умаление власти штатгальтера. После ратификации Амстердам отправил посла в Леуварден для переговоров с Хендриком-Казимиром и его кокцеянским советником, профессором ван дер Вайеном, о других целях партии Штатов{805}, таких, как дальнейшее сокращение армии, улучшение отношений с Францией, возвращение Утрехта, Оверэйссела и Гелдерланда к их конституционному статусу, существовавшему до 1674 г., и отставке Вальдека — непопулярной фигуры, за которой закрепилась репутация главного адвоката антифранцузской политики{806}.

Но принц, намереваясь восстановить свою власть, извлек надлежащие уроки из допущенных ошибок и соответствующим образом скорректировал свою внутриполитическую стратегию, перейдя от конфронтации к диалогу и компромиссу. События 1683-84 гг. научили его, что он не может эффективно управлять Республикой и противостоять амбициям Людовика XIV, враждуя с Амстердамом и собственным кузеном. Безусловно, ему нужно было добиться широкомасштабного консенсуса, который предоставил бы достаточные преимущества Амстердаму и Хендрику-Казимиру, чтобы заручиться их сотрудничеством, и, пока он не добьется этого, Соединенные Провинции будут оставаться погруженными в смятение и разобщенными. Совладав со своим раздражительным характером, он начал терпеливо готовить почву для компромисса, вступив, в частности, в контакты с двумя ведущими фигурами (кроме ван Бёйнингена) в Амстердаме, Витсеном и Хюдде. В проведении нового политического курса ему благоприятствовал тот факт, что многие амстердамские регенты чувствовали беспокойство из-за того, что, как стало ясно, в долгосрочной перспективе противостояние ван Бёйнингена с принцем не отвечало интересам ни Республики, ни Амстердама{807}.

Зимой 1684-85 гг. между провинциями происходили напряженные дебаты по поводу военных и военно-морских расходов. В 1682 г. по настоянию штатгальтера военно-морские затраты были урезаны, а военные расходы увеличены до 960 000 гульденов ежемесячно. Амстердам, при поддержке Фрисландии и Гронингена, настаивал на еще большем сокращении военных расходов. В Штатах Голландии Амстердам поддерживали Делфт, Лейден и Дордрехт. Принц подчеркнуто придерживался срединной политической линии. Петиция Raad van State Генералитету, запрашивавшая на 1685 г. только 775 000 гульденов в месяц, привела к уменьшению размера армии до 40 000 человек{808}. Когда Амстердам, Фрисландия и Гронинген стали после этого настаивать на еще более значительном сокращении, принц отказал им, опираясь на поддержку Утрехта, Гелдерланда и Оверэйссела. Но он согласился с доводами Амстердама, что из-за недостаточности военно-морских расходов Республика позволила своему флоту отстать, а Англии — стать «владычицей морей». Он выразил готовность до определенной степени пойти навстречу Амстердаму, оказав нажим на внутренние провинции, чтобы договориться о существенном увеличении военно-морских расходов.

Вильгельм III больше никогда не предпринимал крупных инициатив, не заручившись прежде сотрудничеством Амстердама. В данный момент он также предложил придти к соглашению Хендрику-Казимиру. Фризский штатгальтер настолько подпал под влияние профессора ван дер Вайена, что последний фактически управлял им, поэтому Оранский направил к ван дер Вайену Вальдека для обсуждения ряда компромиссов, которые послужили бы основой будущего сотрудничества между обоими штатгальтерами. Несомненно, принц также намекнул, что готов смягчить свою провоэцианскую позицию в церковных и интеллектуальных вопросах. В результате был заключен формальный контракт, по которому Вильгельм уступал право патронажа во фризских и гронингенских подразделениях армии своему кузену и в целом соглашался уважать его положение{809}. Вильгельм написал ему о своем удовлетворении: «que vous estes satisfait de ce que Mr van der Waeyen a convenu avec moi sur les differens qu'il у avoient entre nous» («Вы будет удовлетворены тем, что мы урегулировали с месье ван дер Вайеном существовавшие между нами разногласия» (фр.)){810}.

Умиротворив своих главных противников, Оранский получил свободу действий для восстановления своего влияния и влияния своих сторонников в голландских городских советах путем балансирования между фракциями, распределения должностей и покровительства обеим крыльям государственной Церкви. Было непросто погасить острую межфракционную рознь. Одной щекотливой проблемой была напряженная ситуация в Дордрехте{811}. Переход города в лагерь партии-фракции Штатов сильно встревожил штатгальтера. Он мобилизовал Hof Голландии в ноябре 1684 г. для проведения расследования якобы имевших место, по его утверждению, злоупотреблений при назначении бургомистров, которых он не одобрял. Тогда оппозиционная группировка в Дордрехте отправила циркулярное письмо другим голландским городским советам, обвиняя штатгальтера в посягательстве на «привилегии и права, и мир, и спокойствие» Дордрхета{812}. Оранский ответил собственным циркуляром муниципалитетам, в котором осуждал «излишний пыл» дордрехтского vroedschap'а и его усилия по разжиганию недовольства им среди голландских городов, ставил под сомнение мотивы действий города, и заверял Штаты, что всегда уважал и будет скрупулезно уважать должные пределы своей власти в провинции.

Этот акцент на соблюдении конституционных норм и необходимость в посредничестве ярко характеризуют метод обращения принца с регентскими группировками, которые находились в оппозиции к нему. Его подход отныне заключался в нахождении равновесия между соперничавшими кликами, поощрении их к переговорам и заключении «письменных контрактов» по распределению муниципальных должностей между партийно-фракционными блоками. Первым примером новой политики Вильгельма была его конфронтация с Лейденом. В 1683-84 гг. отношения штатгальтера с Лейденом постоянно были напряженными, и хотя в 1685 г. его отношения с Амстердамом улучшились, с Лейденом они ухудшились, оказавшись на несколько месяцев в фокусе всей нидерландской внутренней политики — дело, которое, по сообщению д'Аво, «fait bien de bruit» («вызвало много шума» (фр.)). В идеологическом отношении Лейден был в то время одним из самых разделенных городов в Республике. Республиканский блок партии Штатов во vroedschap'е в 1685 г., как утверждалось, численно превосходил своих соперников в соотношении 26 к 13{813}. Как и в других городах, идеологические, клиентские и теологические расколы во vroedschap'е распространялись также на ополчение и консисторию. В 1685 г. восемь капитанов лейденского ополчения были разделены поровну между обеими сторонами, а из двенадцати городских проповедников, принадлежавших к реформатской Церкви, семь выступали «за город» (кокцеянцы) и пять «за принца» (воэцианцы).

Эта конфронтация достигла своего апогея, когда vroedschap, в соответствии с установленной процедурой представил Оранскому двойной список кандидатов на занятие должностей в магистрате, но, с точки зрения принца, лишил его права выбора, включив в этот список двух человек, не отвечавших необходимым условиям по своему происхождению и прежней деятельности. Он дал vroedschap'у три недели на исправление списка, а когда его члены отказались это сделать, приступил к назначению собственных кандидатов. Лейден отреагировал «с бурным возмущением», обвинив штатгальтера в нарушении лейденских привилегий и подрыве автономии голландских городов{814}. Бургомистры удвоили численность городской стражи из числа ополченцев, сознательно разжигая кризис, и поклялись, что готовы пожертвовать жизнью и имуществом ради свободы своего города. Принц, не появлявшийся на заседаниях Штатов Голландии на протяжении года после своего поражения в 1684 г., внезапно предстал перед ними в октябре 1685 г., непоколебимо уверенный в правоте своих действий по отношению к лейденскому магистрату, пообещав, что если города будут подавать ему списки кандидатов в надлежащем виде, он будет пунктуально придерживаться имен, содержащихся в них. Принц не только сумел изолировать Лейден в Штатах, но заставил vroedschap принять его посредничество между враждующими партиями в городе.

Для выполнения этой задачи принц и Штаты выбрали ван Бевернингка, бывшего лувестейнца, заключившего позднее мир со штатгальтером, кокцеянца, искусного дипломата и эксперта по «письменным контрактам». Ван Бевернингк объявил выборы в ноябре 1685 г. недействительными и навязал компромисс, предусматривавший назначение двух бургомистров от каждой фракции. Один из них, Якоб ван дер Мейер, впоследствии стал «правой рукой» принца в Лейдене и самой влиятельной личностью в городе вплоть до его смерти в 1696 г.{815} Но особое значение представлял способ, при помощи которого принц и ван Бевернингк нарушили гегемонию партии-фракции Штатов. Основной принцип заключался в отказе от односторонности, выборе бургомистров «в соответствии с должным порядком и рангом», и гарантии сохранения равновесия между партиями со стороны штатгальтера{816}. Несомненно, значительная часть членов vroedschap'а приспособилась к новой ситуации без особых трудностей. В большинстве случаев преобладали своекорыстные интересы. Д'Аво отмечал в декабре 1685 г., что только четыре или пять членов амстердамского vroedschap'а можно было назвать «bons républicains» («истинными республиканцами» (фр.)) в том смысле, что они были невосприимчивы к посулам штатгальтера и последовательны в своих принципах. Остальные держали нос по ветру: «Leur interest particuleir, ou leur foiblesse, les oblige souvent a avoir de la complaisance pour le Prince» («их личные интересы, или их слабость, часто вынуждали их подчиняться самовластию принца» (фр.)){817} В Лейдене баланс между принципами и своекорыстными интересами — когда они вступали в столкновение друг с другом — несомненно, был во многом аналогичным.

Поддержание равновесия между партиями-фракциями в городских советах подразумевало также баланс между теологическими фракциями, ибо одно было тесно связано с другим. Практика чередования воэцианцев и кокцеянцев при назначении новых проповедников как способ балансирования фракций и сведения к минимуму трений впервые была опробована в Амстердаме в 1677 г. К середине 1680-х гг. чередование предпочитали многие городские советы и штатгальтер как средство снизить градус кокцеянско-воэцианского конфликта. В Лейдене, однако, консистория и vroedschap на протяжении нескольких лет выбирали исключительно кокцеянцев. Новые бургомистры изменили этот порядок весной 1685 г. Была введена процедура, при которой в случае появления вакантной кафедры проповедника консистория составляла список кандидатов и подавала его затем на утверждение бургомистрам. Однако, когда консистория так и сделала в марте 1686 г., бургомистры отклонили список, заметив, что они предпочли бы, чтобы не все кандидаты были «этого сорта». Когда же им подали измененный список, ответ был тем же самым, бургомистры добавили, что они не сомневаются в эрудиции кандидатов, «но они не были людьми того сорта, который они (бургомистры) желают видеть, и что, по их мнению, они уже достаточно ясно выразились, какого сорта (кандидатов) предпочитают»; ввиду разделения Церкви между теми, кого называли «кокцеянцами» и «воэцианцами», они посчитали, что второй список «по-прежнему отдает перевес только одной стороне», что не отвечало их желаниям{818}. Затем они потребовали от консистории «выдвинуть в кандидаты на назначение трех проповедников того сорта, которых они называют воэцианцами».

Консистория выразила «удивление и сожаление», что бургомистры считают государственную Церковь разделенной между «воэцианцами» и «кокцеянцами», уверяя, что «они никогда не используют этих названий… но, скорее, считают опасным для мира в Церкви так поступать»{819}. Они попытались удовлетворить желания бургомистров. Но при внимательном просмотре третьего списка бургомистры, к своему изумлению, снова не смогли обнаружить в нем «воэцианцев». Тогда они сами назвали несколько имен и настояли на том, чтобы консистория включила их в список; именно один из них, Исаак Зевенховен во Флюшинге, был должным образом назначен{820}.

Начиная с 1685 г. и до Славной Революции (1688-91 гг.) принц мог полагаться на успешно работающие взаимоотношения и эффективное сотрудничество с Амстердамом, Лейденом, Дордрехтом, Делфтом, словом, всеми голландскими городами, с которыми у него существовали столь острые противоречия в начале 1680-х гг. Этому способствовали местные факторы. Но перемена произошла также из-за новых направлений в общественном настроении, вызванных отменой Нантского эдикта во Франции и все более мрачной перспективой в международной политике. Религиозная нетерпимость Людовика XIV и бедствия гугенотов произвели глубокое впечатление на нидерландское общество{821}. Д'Аво и другие дипломаты часто отмечали это. «Они начали очень громко протестовать здесь, — писал английский посол Скелтон в октябре 1685 г. — против обращения, которому подвергаются во Франции французские протестанты, и во всех этих провинциях были установлены дни покаяния и поста по причине этих гонений»{822}. В результате Фагель с облегчением увидел, что д'Аво «в значительной степени потерял свой кредит в Амстердаме». Среди гугенотов, поселившихся в Соединенных Провинциях, было много проповедников, лиц свободных профессий и офицеров, которые во многом способствовали росту враждебности к Людовику XIV в глазах нидерландского общественного мнения.

Массовая иммиграция гугенотских беженцев, с их душераздирающими рассказами о гонениях и притеснениях, внесла свой вклад в изменение атмосферы и способствовала приданию сплоченности политике нидерландского государства в годы, предшествовавшие Славной Революции. Но ее значение не следует преувеличивать. Сами амстердамские бургомистры рассказывали д'Аво, что обращение Людовика XIV с гугенотами «avoit change la face des affaires de ce pays» («изменило положение дел в этой стране» (фр.)){823} Д'Аво знал, что его отношения с Амстердамом были далеки от желаемых. Тем не менее, он оставался уверен, не только в 1685-86 гг., но и до самой осени 1687 г., что Вильгельм был бессилен мобилизовать Голландию против политики своего господина. Оценивая ситуацию, д'Аво придавал большое значение тому факту, что Амстердам, Роттердам, Мидделбург и Лейден, а также Делфт и Гауда, сделали ставку, учитывая, насколько важную роль играла для них торговля с Францией, на сохранение существующего мира. Амстердамские бургомистры неоднократно повторяли свои уверения, что при условии соблюдения Людовиком пунктов Неймегенского договора и продолжения нидерландской торговли с Францией на выгодных условиях они проследят за тем, чтобы принц не втянул Республику в вооруженную коалицию, направленную против Франции{824}. Гугенотские беженцы и воэцианские проповедники и их сторонники выступали с гневными речами против Людовика; но регенты, которые составляли оппозицию Оранскому в 1683-84 гг., не были рьяными кальвинистами и не были заинтересованы в нагнетании враждебности к католикам и католицизму. Религия в данной ситуации была мощным фактором. Но в своих религиозных взглядах нидерландские правящие группы и простые граждане не были единодушны. «Tous les bons républicains, — как писал об этом д'Аво, — sont Arminiens» («Все истинные республиканцы — арминиане» (фр.)){825}, под которыми он понимал скорее номинальных, чем искренне верующих прихожан государственной Церкви, людей, сопротивлявшихся кальвинистской воинственности воэцианцев.

РЕСПУБЛИКА И СЛАВНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ, 1685-1691 гг.

Исторические судьбы и Нидерландов, и Англии радикальным образом изменило одно из великих событий всемирной истории — Славная Революция. Свержение последнего монарха мужского пола из династии Стюартов в Британии и возведение на трон Парламентом Вильгельма и Марии имело далеко идущие последствия, и не только для Британии и Соединенных Провинций, но и для других стран. События 1688-89 гг. фундаментально преобразовали Британию, впервые создав стабильную и могущественную конституционную монархию, в которой главную роль всё больше играл Парламент. Это редко контрастировало с тем, что было раньше, ибо при Карле II и Иакове II (1685-89 гг.) Англия двигалась к абсолютизму; ослабление Парламента с 1660-х гг., наряду с религиозными трениями, сделали Англию, Шотландию и Ирландию внутренне разделенными и нестабильными. Эти сложности еще больше усугубила религиозная политика Иакова, ревностного католика, правившего преимущественно протестантским населением с зачастую воинственными антикатолическими настроениями.

Как и у любого другого из поворотных событий в мировой истории, некоторые из этих предпосылок и причин уходили корнями далеко в прошлое. Многие политические и религиозные трения в Британии не стихали на протяжении нескольких десятилетий. Кроме того, Вильгельм III, главная движущая сила Славной Революции, будучи племянником и Карла, и Иакова, а также мужем старшей дочери последнего, давно уже проявлял острый интерес к будущему британского престола{826}. Было естественно, что он частным образом вынашивал амбиции, связанные со своей будущей ролью в Британии, так как (до рождения единственного сына Иакова в июне 1688 г.) жена принца, принцесса Мария, была следующей в линии наследования трех престолов: Англии, Шотландии и Ирландии.

Но, несмотря на все это, было мало признаков, что в правление Карла II или в первые два года царствования Иакова может случиться хоть что-то отдаленно похожее на Славную Революцию. Положение Карла было непоколебимым, и хотя виги пытались помешать наследованию престола Иаковом на основе того, что он исповедовал католицизм, они были побеждены. Провал восстания Монмута в Англии в 1685 г. не только еще больше ослабил оппозицию, но и предоставил Иакову предлог для набора и последующего сохранения постоянной армии в 40 000 человек, первой крупной постоянной армии в Англии при монархическом правлении и основной опоры его власти. На этом этапе не существовало и никаких перспектив активного сотрудничества между вигской оппозицией в Англии и нидерландским штатгальтером. Принц Оранский не мог вмешиваться во внутренние дела других стран даже в самом скромном масштабе, используя войска и военные корабли Соединенных Провинций, без разрешения и сотрудничества Голландии, в том числе Амстердама, а в свете событий 1683-84 гг. казалось маловероятным, что это произойдет для какой-либо крупной военной интервенции, не говоря уже об интервенции за море, в страну, с которой штатгальтер был связан династическими узами, но в которой у регентов и Штатов Голландии не стояли на кону никакие очевидные интересы. Было невозможно представить, что Голландия пойдет на большой риск и расходы ради продвижения династических интересов Оранского дома в Британии. Соответственно, в 1685-87 гг. не было никаких перспектив для крупномасштабной военной экспедиции в Британию. Такая возможность появилась лишь в 1688 г. из-за изменившейся обстановки во Франции{827}.

Именно Франция, а не Британия находилась в центре внимания нидерландского общества и регентов. Но с 1685 до конца 1687 гг. Людовик XIV (и Иаков II) могли с уверенностью рассчитывать на то, что Оранскому не удастся вовлечь Республику в европейскую коалицию против Франции, так как Амстердам и «bons républicains» помешали бы этому. На протяжении 1686 г. Амстердам отказывал в увеличении военных расходов, тогда как еще летом 1687 г. была построена только половина из согласованного в 1682 г. количества в тридцать шесть новых военных кораблей. Штаты Голландии не планировали и не желали быть втянутыми в крупные военные предприятия за границей. Вместо этого, нидерландцы предпочитали политику пассивного ожидания. «За те полтора года, что я прожил среди них, — докладывал английский дипломат в октябре 1686 г., — Штаты не приняли ни одной резолюции, но только предлагали и обсуждали разные вопросы, так и не придя ни по одному из них к какому-либо окончательному решению… они серьезно задолжали своей армии, — добавлял он, — их военно-морской флот гниет, их судоходство находится в таком удручающем состоянии, что расходы на строительство новых кораблей были бы не намного больше, чем на ремонт старых, и все их склады пусты»{828}. Все усилия «по сбору денег» оказались бесплодными. Некоторые голландские города предложили ввести новые налоги, но другие отвергли эту меру, предлагая вместо этого сократить размер процентного дохода по долговым обязательствам Штатов Голландии (в соответствии с другими процентными ставками) с 4 до 3%.

Более того, международная обстановка в 1685-87 гг. способствовала укреплению вероятности нидерландского нейтралитета в случае новой войны между Людовиком XIV и Габсбургами. Смерть курфюрста Карла II Пфальцского в мае 1685 г. привела к тому, что бывшее кальвинистское курфюршество перешло в руки католического князя Филиппа-Вильгельма, герцога Юлих-Берга, который был близким союзником императора. Аугсбургская лига, образованная в июле 1686 г. императором, различными немецкими князьями, Испанией и Швецией, бросила открытый вызов французскому господству над Эльзасом, Страсбургом и верхним Рейном. Победы императора над турками в Венгрии в 1687 г. и его возросший престиж только увеличили перспективу полномасштабного конфликта между Францией и императором на Рейне{829}.

Хотя Голландия и Генеральные Штаты не предприняли никаких мер по усилению своих военных сил в середине 1680-х гг., коммерция все больше набирала обороты. Первоначально восстановление Нидерландов после войны 1672-77 гг. было медленным и неустойчивым и не затронуло в полном объеме сельскохозяйственный сектор, строительство зданий общественного назначения и рынок искусств. Цены на дома состоятельных людей в Амстердаме достигли исторического минимума в 1683 г. и лишь незначительно выросли в 1684-88 гг.{830} Но восстановление заморской коммерции, судоходства и промышленности в середине 1680-х гг. ускорилось; лучших результатов достигли две великих колониальных компании и экспорт в западную Европу, Средиземноморье и Испанскую Америку. Курс акций ОИК и ВИК на амстердамской бирже в 1685-87 гг. стремительно пошел вверх.

Но это восстановление экономики в меньшей степени коснулось балтийской торговли (к тому времени заметно сократившейся) и рыболовной отрасли; главными движущими силами экономического роста были «высокостоимостная торговля» и мануфактурное производство{831}. Более того, главным рынком сбыта, стимулировавшим возрождение, была Франция, потреблявшая большое количество нидерландского полотна, камлотов, продукции китобойного промысла, товаров из Ост-Индии, гаудских курительных трубок, обработанного табака, красителей, материалов для нужд военно-морского флота и значительную часть улова сельди. Но по этой причине, а также благодаря тому, что расширение нидерландского экспорта в Испанию и Испанскую Америку происходило, главным образом, за счет вытеснения французской продукции, нидерландский экономический бум 1680-х гг. был неразрывно связан с экономическим кризисом, охватившим Францию. Этот упадок французской экономики был вызван несколькими причинами, но, несомненно, усугублен массовой утечкой за границу гугенотских капиталов и эмиграцией большого количества квалифицированных ремесленников в середине и конце 1680-х гг. Понятно, что снижение французских тарифов в 1677 г. также внесло свой вклад в подъем нидерландской экономики и кризис французской, даже если современники преувеличивали действительное влияние тарифов. Франция извлекла ощутимые политические выгоды из Неймегенского договора, но, по всей видимости, сильно проиграла в экономическом отношении.

Было лишь вопросом времени, когда вспыхнет новая франко-нидерландская «guerre de commerce» («торговая война» (фр.)) с ее неисчислимыми последствиями. Возврат Людовика XIV к агрессивному антиголландскому меркантилизму произошел в августе 1687 г., за пятнадцать месяцев до начала Славной Революции и Девятилетней войны, в ноябре 1688 г.{832} Эти пятнадцать месяцев оказались поистине судьбоносными. Процесс начался с запрета на импорт во Францию голландской сельди, за исключением той, которая была засолена французской солью. Затем, в сентябре, Людовик снова ввел генеральный тарифный список Кольбера от 1667 г., разом удвоив пошлины на нидерландское полотно и резко повысив пошлины на все нидерландские мануфактурные товары, завозившиеся во Францию{833}. Реакция Соединенных Провинций была немедленной и бурной, ибо Людовик нарушил свои обязательства по Неймегенскому договору и, по сути, разорвал соглашение. Тем не менее, голландские регенты первоначально надеялись, что это было всего лишь временным охлаждением во франко-нидерландских отношениях, что Людовик смягчится, и нидерландская торговля с Францией возобновится. Многие члены амстердамского vroedschap'а надеялись на это не только на экономических, но и на политических основаниях; ибо если Людовик будет упорно проводить в жизнь жесткие протекционистские меры и франко-голландские отношения ухудшатся, это лишь приведет к усилению позиций принца Оранского и позволит ему оправдать свою политику. Хюдде, несомненно, был искренен, когда обещал д'Аво в октябре 1687 г. сделать всё, от него зависящее, для сохранения установившихся после 1677 г. отношений между Республикой и Францией. В присутствии д'Аво и амстердамских бургомистров он провозгласил тост «lа bonne union entre sa Majesté et la République a la confusion de tous ceux qui la veulent traverser» («за добрый союз между Его Величеством и Республикой к замешательству тех, кто хочет ему помешать» (фр.)){834}.

Но Людовик не только не смягчил, а удвоил свое меркантилистское наступление. Дополнительные протекционистские установления и повышение тарифов на отдельные товары еще сильнее подорвали импорт нидерландской мануфактурной продукции, рыбы и других товаров во Францию. В декабре 1687 г. нидерландские факторы в Париже, Меце, Лионе и Лилле сообщали, что больше не было возможности продавать во Франции нидерландские ткани любого вида. В марте 1688 г. лейденские депутаты жаловались в Штатах Голландии, что новый французский тариф, «по сути дела, означал абсолютный запрет на продажу наших lakens во Франции»{835}. Экспорт сельди во Францию рухнул, причинив тяжелые убытки южноголландскому рыболовству и Роттердаму. По мере того, как месяц проходил за месяцем, становилось также все сложнее считать, что новый экономический курс Людовика представляет собой что-либо иное, кроме планомерной, долгосрочной, систематической атаки на нидерландскую коммерцию. Фагель убеждал Штаты Голландии в мае, что все дипломатические меры уже были испробованы, и что настало время перейти к более решительным действиям{836}. Д'Аво был уже не так уверен, но все еще не терял надежды, несмотря на возмущение, вызванное политикой Людовика, что Амстердам при поддержке Роттердама, Делфта и других городов заблокирует ответные меры и помешает росту конфронтации между Республикой и Францией.

К началу лета общественное мнение в Нидерландах ужесточилось, убежденное в том, что Людовик намеревается, по выражению д'Аво, «detruire leur religion et surtout leur commerce» («уничтожить их религию и, в особенности, их торговлю» (фр.)). Опасения нидерландцев еще больше возросли вследствие международного кризиса, возникшего из-за курфюрста Кёльн после смерти курфюрста Макса-Генриха в июне 1688 г. Кёльн был стратегически важным перекрестком для Франции, Германии и Нидерландов, и Людовик считал необходимым, чтобы он оставался протекторатом Франции. Когда его кандидат на смену Максу-Генриху был отвергнут императором и папой, Людовик пригрозил прибегнуть к силе оружия. Хотя французские войска оккупировали курфюршество только в сентябре, в ходе общего вторжения в рейнские земли, угроза французского нападения на Кёльн встревожила Генеральные Штаты, а также Бранденбург и императора, которые мобилизовали крупные военные силы на среднем и нижнем Рейне.

В то же время растущие трения с Францией сами по себе побуждали Штаты Голландии и Генеральные Штаты более настороженно реагировать на события, происходившие в Англии. Иаков II мог столкнуться с растущей внутренней оппозицией, но именно по этой причине он становился все более зависим от поддержки Людовика XIV; он также владел мощным флотом и внушительной армией. Воспоминания о 1672 г. и предыдущем англо-голландском антагонизме привели к тому, что регенты готовы были преувеличивать малейшие признаки тайного англо-французского союза и считать его направленным против них{837}. Независимо от того, действительно ли Вильгельм III всерьез верил в существование угрозы нового совместного англо-французского нападения на Республику — Иаков II позднее отрицал существование такого договора — он, несомненно, использовал опасения на этот счет среди регентов. Такие страхи возросли после того, как Иаков II потребовал от Генеральных Штатов в феврале 1688 г. вернуть на родину английские и шотландские полки, служившие в нидерландской армии. Когда Генеральные Штаты отказались их отпустить, король издал в ответ прокламацию, призывавшую всех его подданных, служивших в нидерландской армии и на флоте, вернуться домой. Эта мера не могла не усилить англо-голландские трения.

Но на протяжении всего этого времени решающим фактором, определявшим нидерландскую политику по отношению к Британии, был разрастающийся коммерческий конфликт между Соединенными Провинциями и Францией{838}. Именно новая «guerre de commerce» Людовика XIV против Нидерландов сделала реальной возможность войны между Францией и нидерландцами и, в свою очередь, сделала опасной вероятность заключения тайного англо-французского договора, направленного против Республики. И с политической, и со стратегической точек зрения экономическая война между Францией и Нидерландами была тем стержнем, вокруг которого всё вращалось, позволив штатгальтеру вместе с Амстердамом вступить в общую коалицию с Габсбургами против Людовика и подготовить свое вторжение в Англию. Д'Аво ощущал глубокие изменения, происходившие в Амстердаме, задолго до получения конкретных доказательств. В июне 1688 г. Оранский установил доверительные отношения с тремя из четырех амстердамских бургомистров, положив начало искреннему стратегическому сотрудничеству эпохального значения в европейской истории, в котором два доверенных лица принца, Бентинк и, в первую очередь, Дейквелт, постоянно совещались с бургомистрами, особенно с Хюдде и Витсеном{839}.

Какое-то время амстердамский городской совет, внутренне разобщенный, следовал средним курсом: воздерживался от предложенных ответных мер против Франции, но закулисно оказывал поддержку стратегии штатгальтера по перевооружению Республики, заключению союза с немецкими государствами и подготовке армады для возможного вторжения в Англию{840}. Не позже августа д'Аво уже был полностью осведомлен о масштабе тайного сговора между Амстердамом и принцем, но к тому времени еще не знал, что Роттердам также решил поддержать предложенный запрет на французский импорт; что теперь только Амстердам и Делфт воздерживались; и Амстердам больше не зависел от блокирования военных и стратегических планов Вильгельма III. Д'Аво предупреждал своего господина, что регенты и купцы были «trop aigries sur les affaires du commerce pour attendre une opposition vigoureuse de la part de la province de Hollande» («слишком разгневаны из-за коммерческих дел, чтобы ожидать со стороны провинции Голландия проявления энергичной оппозиции» (фр.)). Посол пытался разжечь недовольство во Фрисландии и Гронингене, но обнаружил, что Хендрик-Казимир предпочитает придерживаться своей договоренности с принцем.

Но Вильгельм III также был встревожен. Хотя амстердамские бургомистры больше не сопротивлялись его политике и даже сотрудничали в наращивании сил армии и военно-морского флота, в то же время Хюдде и Витсен были обеспокоены риском, связанным с попыткой осеннего вторжения в Британию, и Оранского терзали сомнения, может ли он рассчитывать на них. Летом при поддержке Амстердама он сумел заключить ряд контрактов о найме солдат с Бранденбургом, Гессен-Касселем, Целле и Вюртембергом, благодаря которым удалось привлечь на военную службу под знаменами Генеральных Штатов 14 000 опытных солдат по нидерландским ставкам оплаты{841}. С ними он надеялся развеять опасения Амстердама о недостаточной численности гарнизонов в восточных крепостях после того, как лучшие полки Республики будут отозваны для погрузки на флот вторжения, отплывающий к берегам Англии. В начале сентября принц написал из «Миндена магистратам Амстердама, уверяя их в необходимости довести до конца заключение союзов с немецкими князьями, чтобы они прибыли на собрание (Штатов) Голландии… с единодушным решением о запрете французских товаров»{842}. Это помогло остановить катастрофический обвал на амстердамской бирже, который начался 25 августа (см. табл. 39), но Амстердам все еще колебался{843}.

19 сентября принц и Фагель частично раскрыли свой стратегический план перед собравшимися в полном составе Штатами Голландии на тайной сессии. Оранский считал, что Франция причинила огромный ущерб нидерландской коммерции, судоходству и рыболовству — и что Республика не имеет другой альтернативы, кроме как взяться за оружие, что и побудило его заключить договоры о найме 14 000 первоклассных солдат из четырех немецких княжеств{844}. По предварительной договоренности Амстердам одобрил то, что сделал принц, и чрезвычайные заседания провинциальных ассамблей последовали его примеру в следующие несколько дней. Принц переслал Хендрику-Казимиру речь Фагеля к Штатам Голландии, прося его привести те же самые аргументы, чтобы заручиться поддержкой Штатов Фрисландии. Фризский штатгальтер на состоявшейся тайной сессии Штатов Фрисландии сделал особый упор на «заговор, в который вступили короли Франции и Англии против этого государства»{845}. Фрисландия аналогичным образом одобрила действия принца.

В рядах амстердамского vroedshap'а не было единства. На его собрании 24 сентября непреклонные регенты из партии Штатов по-прежнему отказывались ввести запрет на французский импорт, доказывая, что это никогда не поздно сделать, и потребовали новых переговоров с д'Аво в поисках способа «отмены тарифов, введенных во Франции»{846}. Но в этот критический момент Людовик сыграл прямо на руку Оранскому. Взбешенный тем, что голландские регенты «дерзко» осмеливаются обсуждать экономические контрмеры против Франции, Людовик наложил арест на все голландские корабли, стоявшие во французских портах, захватив свыше ста судов, по большей части нагруженных вином, в Бордо, Ла-Рошели и Нанте. После этого жребий был брошен. Взрыв гнева среди нидерландской общественности и купеческого сословия был настолько велик, что больше не было возможности откладывать ответные экономические меры против Франции, которые, в свою очередь, означали, вероятно, войну с ней. Это также означало — поскольку Оранский, Фаге ль и Штаты сходились на том, что Британия была самым слабым звеном в европейской системе Людовика XIV — что запланированное вторжение в Британию больше не встретит сопротивления. По получении новостей об аресте кораблей во Франции амстердамский vroedshap немедленно одобрил запрет французского импорта и общий арест французских кораблей в нидерландских портах, и отправил дополнительных старших депутатов в Гаагу, чтобы тайный комитет мог работать с принцем и Фагелем над планами по вторжению в Англию, не запрашивая каждый раз мнения vroedshap'а{847}.

Таблица 39[5].

Изменение курса акций Ост-Индской Компании в Амстердаме, 1639-1698{848}

Дата

Политический контекст, объясняющий изменение

Колебания курса (% от номинальной стоимости)

Август 1639

Территориальные приобретения на Цейлоне

412

Март 1641

Влияние отделения Португалии от Испании

481

Апрель 1648

Нидерландско-испанский мир

539

Декабрь 1649

Вильгельм II вступает в противостояние с Голландией

410

Март-май 1654

Конец первой англо-голландской войны

400-450

Июль 1660

Мир на Балтике; Реставрация в Англии; территориальные приобретения в Вест-Индии

370-480

Март 1664

Слухи о войне с Англией

498-481

Июнь 1665

Английские победы в Северном море

348-322

Сентябрь 1666

Начало мирных переговоров в Бреде

400

Сентябрь 1667

Конец второй англо-голландской войны

462

Август 1671

Высокие доходы от Вест-Индии

570

Июнь 1672

Вторжение Людовика XIV в Республику

250

Май 1675

Усиление морской войны с Францией

428-443

Ноябрь 1681

Угроза всеобщей европейской войны

395

Май 1683

Конфликт между Вильгельмом III и Амстердамом

427-402

Октябрь 1684

Конец нидерландского внутриполитического кризиса

470

Апрель 1688

Никакие политические опасения не тревожат Амстердамскую биржу

560-568

13 августа 1688

Оптимизм в отношении возвращения грузов ОИК

582

25 августа 1688

Слухи о предстоящем голландском вторжении в Англию

580-500

26 августа / 5 сентября 1688

Биржевой крах, вызванный опасениями войны с объединенными силами Франции и Англии, как в 1672 г.

500-365

Октябрь 1688

Французская армия направляется в Пфальц

420

Июль 1690

Битва при Флерюсе

496-487

Полностью стратегический план был оглашен на тайной сессии Штатов Голландии 29 сентября. Аргументы Оранского заключались в том, что Франция причинила огромный ущерб нидерландской коммерции, судоходству и рыболовству; в результате, война с Францией была отныне неизбежна; но если Республика будет придерживаться оборонительной стратегии, велика вероятность того, что короли Франции и Англии возьмут верх над ней, как это уже почти произошло в 1672 г. По мнению принца, лучше было вторгнуться в Англию, пока Англия была разделенной и слабой, и прежде чем Иаков сможет заполнить своими сторонниками Парламент и справиться с внутренней оппозицией; вторжение позволит Республике сломить «абсолютную власть» Иакова II и основать антифранцузскую, антикатолическую парламентскую монархию в Британии, обратив ее против Франции{849}. Такова была логика, которой руководствовались Нидерланды, бросив все лучшие свои силы на вторжение в Англию, ставшее катализатором Славной Революции. Как говорилось в секретной резолюции Штатов Голландии, планируемая экспедиция преследовала цель сделать англичан «полезными для их друзей и союзников, а в особенности, для этого государства».

Английский посол в Гааге, маркиз д'Албевилль, к началу октября понял, чего надеются достичь регенты: «Абсолютное завоевание предполагается осуществить под всеобъемлющими и обычными предлогами религии, свободы, собственности и свободного Парламента, и религиозными, точнее, соблюдения законов; на это, и [вовлечение Англии в] войну против Франции, по их подсчетам, уйдет всего месяц»{850}. Армия вторжения состояла из 14 352 солдат регулярной нидерландской армии, массивного артиллерийского парка и 5 000 гугенотских, английских и шотландских волонтеров, насчитывая в общей сложности свыше 21 000 человек{851}. Это была армия, которая должна была быть столь же крупной, или даже большей, и лучше оснащенной и обученной, чем любая армия, которую мог выставить Иаков И. Для доставки экспедиционных сил в Британию адмиралтейские коллегии, главным образом, амстердамская и роттердамская, собрали около 400 транспортных судов (90 из них предназначались для перевозки одних только лошадей), и военный флот из 53 кораблей для их сопровождения.

Дипломаты-наблюдатели в Гааге были поражены быстротой и эффективностью, с которой была оснащена нидерландская армада 1688 г. По количеству кораблей нидерландский флот вторжения в четыре раза превосходил испанскую армаду 1588 г. Секретность, с которой велась подготовка к операции, и тщательное планирование при разработке такого масштабного предприятия удостоились многочисленных комментариев еще до того, как флот вторжения снялся с якоря. «Il faut convenir, — комментировал один дипломат в Гааге, — que се projet ne peur être ny plus grand ny mieux concerts» («По общему мнению, этот проект не мог быть ни более грандиозным, ни лучше скоординированным» (фр.)){852}. Рассматриваемое как организационное совершенство, нидерландское вторжение в Британию в ноябре 1688 г. знаменовало апогей эффективности Республики как великой европейской державы. Штатгальтер, регенты, адмиралтейские коллегии, армия, военно-морской флот и, в некоторых решающих случаях — в том числе в отношении реквизиции купеческих судов для перевозки войск, артиллерии и лошадей, — городские власти работали рука об руку друг с другом. Принимая во внимание все составляющие — военную, военно-морскую, финансовую, логистическую, дипломатическую, внутриполитическую, — вместе с умелой пропагандистской кампанией, спланированной Бентинком, которая оказала важное воздействие в Англии{853}, это было, бесспорно, одно из самых впечатляющих организационных достижений, на которые был способен любой правящий режим раннего Нового времени. Д'Албевилль рано понял, что главная трудность для Иакова и его министров заключалась в том, чтобы просто осознать, к чему им следует готовиться. «Во всем христианском мире нет лучшей армии такой же численности, — предупреждал он государственного секретаря Иакова, — вы можете думать, что вам угодно, но они [нидерландцы] не верят, что встретят серьезное сопротивление»{854}.

Генеральные Штаты, Штаты Голландии и штатгальтер пошли на огромный риск, отправляя лучшие полки нидерландской армии вместе с отборной полевой артиллерией Республики — 50 тяжелыми пушками, около 5 000 лошадей и значительную часть военного флота к британским берегам в штормовую погоду, которая ожидалась поздней осенью. Оппозиционная Иакову партия вигов в Англии пообещала оказать вторжению обширную поддержку; но Вильгельм и регенты не могли быть полностью уверены в том, что эта поддержка материализуется; и нидерландские правящие круги, как правило (после десятилетий англо-голландской вражды), считали всё, связанное с Англией, в высшей степени ненадежным. Таким образом, они должны были гарантировать, что экспедиционный корпус будет достаточно сильным, чтобы победить Иакова даже при минимальной английской поддержке. В то же время армия должна была обладать достаточными резервами, чтобы сохранить равновесие сил на тот случай, если в Британии начнется гражданская война. Тем временем голландские войска (а также немецкие и шведские вспомогательные подразделения) в Нидерландах должны быть приведены в состояние боеготовности. Ибо фактически не было сомнений, что Франция объявит войну Республике сразу после начала вторжения, Людовик уже предостерег Генеральные Штаты в сентябре, что сделает это, если они откроют военные действия против Англии{855}. Таким образом, Республика сознательно ускорила одновременную войну с королями Франции и Англии, считая, что эта стратегия, какой бы рискованной она ни была, предоставляла ей наилучшую возможность изменить баланс сил в Европе и перехватить инициативу у Людовика XIV. Людовик формально объявил войну Соединенным Провинциям через две недели после отплытия флота вторжения.

Великая армада из почти 500 судов была собрана в Хеллевутслёйсе, к югу от Роттердама, в конце сентября. Этот процесс занял несколько недель и сразу после его завершения армаду на целый месяц задержали встречные ветра, а солдаты и лошади испытали значительные тяготы. 11 октября д'Албевилль докладывал из Гааги, что нидерландские «католики истово молятся о спасении Его Величества и за успех армии [Иакова] против его врагов; ветер, всё это время остающийся встречным, они называют “папистским ветром”»{856}. Первая попытка выйти в море была сорвана штормом и закончилась лишь тем, что корабли армады были еще больше потрепаны. Наконец, флот отплыл в начале ноября, подгоняемый сильным восточным ветром, который вскоре окрестили «протестантским». Окончательного решения о том, где произвести высадку — в Йоркшире или Девоне — не было принято. Вильгельм и Бентинк планировали лишь пристать к суше в том или ином месте, чтобы оказаться при высадке вне досягаемости английской армии (которая была сосредоточена на юго-востоке), предоставив остальное на волю ветров. Нидерландский флот вначале проследовал вдоль восточного побережья Англии до самого Хариджа (в Эссексе, к северо-востоку от Лондона. — Прим. ред.), а затем повернул назад. Английский военный флот, задержанный в устье Темзы все тем же сильным восточным ветром, дважды видел, как вражеская армада проходит мимо, но не смог выйти в море и перехватить ее.

Оранский прошел через Дуврский пролив, вытянув свой огромный флот от Дувра до Кале, по 25 кораблей в ряд, военные корабли с обоих концов насмешливо салютовали из пушек Дуврскому замку и Кале одновременно, нидерландские полки выстроились в парадном строю на палубах «под звуки труб и барабанный бой». Армия беспрепятственно высадилась в Девоне (в юго-западной Англии. — Прим, ред.) и вскоре захватила Эксетер. Первые три недели после высадки, пока не стало ясно, что армия Вильгельма сильнее армии Иакова, поддержка его вторжения со стороны англичан действительно носила ограниченный характер. Но как заявил сам Оранский, обращаясь к дворянству Девона, Сомерсета и Дорсета с речью в Эксетере спустя десять дней после высадки, он не нуждался в их «военной помощи», а только в «моральной поддержке и присутствии», чтобы оправдать свою экспедицию и действия{857}. В первый месяц после высадки исход предприятия выглядел крайне неопределенным. Почти не вызывает сомнений, что если бы Иаков действовал более решительно, то его армия и флот вступили бы в бой с голландцами. Но его роковая нерешительность привела в декабре к краху его власти, по мере того, как Вильгельм неумолимо продвигался к Лондону.

Славная Революция достигла своей высшей точки 18 декабря — день, когда Оранский и его армия с триумфом вступили в Лондон. Все английские войска, находившиеся в столице, в том числе придворная гвардия, по приказу Оранского должны были отступить более чем на 20 миль за пределы Лондона. В городе находились только голландские войска; Уайтхолл, Сент-Джеймский дворец и остальная часть Лондона оставались под их охраной на протяжении многих следующих месяцев{858}. Оранский стал хозяином армии и установил контроль над армией, военно-морским флотом и финансами страны задолго до того, как Парламент собрался на заседание и неохотно провозгласил его королем вместо низложенного Иакова, обязав править совместно с Марией. В январе 1689 г., еще до открытия парламентской сессии, Вильгельм и Бентинк уже планировали отправку большей части английской армии во Фландрию для укрепления «барьера» Республики и Испанских Нидерландов против ожидавшегося французского вторжения{859}.

Официально Вильгельм стал монархом-соправителем Англии в феврале. В мае Англия и (отдельно) Шотландия под его главенством вступили в войну против Франции. Но штатгальтер-король, которым он теперь являлся, тем не менее, был вынужден держать в Британии (а с 1689 г. и в Ирландии) привезенные им нидерландские войска на протяжении 1689-91 гг. Ибо сильная якобитская оппозиция новому режиму возникла не только в Шотландии и Ирландии, но и в самой Англии. Многие английские дворяне, а также англиканская Церковь без всякого энтузиазма восприняли свержение Иакова и его замену Вильгельмом и Марией. В первые полтора года после бегства Иакова из Лондона не только многие англичане, шотландцы и ирландцы, но также Людовик XIV, д'Аво и, в сущности, сам штатгальтер считали, что без присутствия в Британии нидерландской армии (и дополнительного наемного контингента из Дании) Славная Революция столкнулась бы с большими препятствиями и, возможно, потерпела бы крах, так как английская поддержка, которой она первоначально пользовалась, в 1689 г. все более уменьшалась{860}. В глазах нидерландцев и всей Европы положение Вильгельма III в Британии — а вместе с тем судьба Нидерландской Республики и европейский баланс сил — оставались крайне ненадежными, по крайней мере, до битвы при Бойне (июль 1690 г.), которая решительно склонила на его сторону чаши весов в Ирландии.

Присутствие большей и лучшей части нидерландской армии в Британии и Ирландии на протяжении трех лет, в то время как сама Республика воевала с Францией, поставило перед Генеральными Штатами и Штатами Голландии целый ряд новых стратегических и логистических проблем. Амстердам и остальная часть Штатов Голландии поддержали вторжение в Британию по той причине, что считали неизбежной новую войну с Францией, а лучший способ выиграть ее заключался в сокрушении «абсолютной власти» Иакова II, преобразовании Англии в антикатолическую парламентскую монархию и вовлечении ее в антифранцузскую коалицию. Таким образом, хорошие перспективы тесного сотрудничества между Оранским и Штатами Голландии с июня 1688 г. должны были продолжаться на протяжении военных действий в Британии и Ирландии. Собственно говоря, в новом стратегическом контексте Голландия не имела иного выбора, кроме как использовать свои войска для защиты Славной Революции. Цена не составляла проблемы, так как с января 1689 г., когда Вильгельм распорядился оставить 17 000 нидерландских солдат в Британии, оплата их содержания легла на плечи английских, а не голландских налогоплательщиков{861}. Но многие особенности новой ситуации вызвали беспокойство у регентов; и, в долгосрочной перспективе, как только новый режим в Британии утвердился и главный центр европейской войны переместился обратно в Нидерланды, неизбежно возникло растущее расхождение по части политических методов и кругозора между штатгальтером-королем и голландскими регентами, или, по крайней мере, некоторыми элементами среди них{862}. Разделение голландской армии между Британией и Нидерландами до окончания войны в Ирландии в 1691 г. вызвало затруднительную ситуацию, в которой нидерландцы оставались привержены стратегии обороны на континенте, предоставив своим союзникам, императору и Бранденбургу, взять в свои руки инициативу на театре военных действий в северо-западной Германии. Также это означало, что Вильгельм и его фавориты из числа нидерландских дворян, особенно Бентинк, Дейквелт и Гинкель — главнокомандующий англо-голландской армией в Ирландии в 1691 г. — могли более свободно, чем раньше, принимать ключевые стратегические решения без консультации со Штатами. Более того, до тех пор, пока Вильгельма устраивало, что нидерландцы будут предоставлять большие наземные силы для защиты «барьера» в южных Нидерландах, тогда как Англия — играть ключевую роль на море, обеспечивая военно-морские силы в соотношении 5:3 по сравнению с Нидерландами, Республика неизбежно уступала Англии в сфере морского господства, что вызывало значительные опасения в Республике{863}. Таким образом, подспудные противоречия в отношениях между штатгальтером-королем и голландскими регентами, связанные с фундаментальными интересами Соединенных Провинций, оставались нерешенными. В то время как первый оставался заинтересован, главным образом, в изменении европейского баланса сил и разгроме Людовика XIV, для Амстердама и голландских городов на первом плане находились интересы безопасности их государства и защиты его судоходства и торговли.

Еще больше тревожил многих регентов тот факт, что Вильгельм III в качестве короля Англии и фактического главнокомандующего армиями Англии и Республики обладал теперь более сильной позицией, чем до 1688 г. (а не более слабой, как надеялись многие регенты) для расширения своей власти и влияния в качестве штатгальтера в Республике. Именно эту обеспокоенность стремились использовать французские пропагандисты: в 1689 г. один писатель комментировал, что регенты позволили Оранскому стать королем не только трех королевств: Англии, Шотландии и Ирландии, но и «четвертого», то есть Соединенных Провинций{864}. И действительно, во многих аспектах структура оранжистской власти и влияния в Республике продолжала расти после 1688 г. Правда, Вильгельм III уже обладал беспрецедентным контролем над армией, военной стратегией и назначением на высшие государственные должности, по сравнению с предыдущими штатгальтерами. Но в 1690-х гг. Вильгельм III и его нидерландские фавориты получили в свое распоряжение, кроме этого, беспрецедентную степень влияния над военными финансами и тайной дипломатией государства{865}.

ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ ШТАТГАЛЬТЕРСТВА ВИЛЬГЕЛЬМА III

Козырь штатгальтера-короля в нидерландской внутренней политике между 1688 и 1697 гг. состоял в том, что почти никто из регентов не считал возможным заключить сделку с Людовиком XIV или доверять ему вообще, пока Франция не будет ослаблена, а ее амбиции — пресечены. Поскольку этого было невозможно добиться иными способами, кроме союза с Англией и сотрудничества с Оранским, регенты были вынуждены избегать каких бы то ни было нападок на власть штатгальтера или систему фаворитизма, патронажа и влияния, образовавшую основу его власти. В этих обстоятельствах было мало перспектив заменить систему штагальтерства более коллегиальной, ориентированной на Голландию структурой власти в традициях «Истинной свободы» де Витта.

Тем не менее, признаки возрождения оппозиции голландских регентов штатгальтеру на короткое время появились в 1689-90 гг. в Амстердаме, Роттердаме и Лейдене. Собственно говоря, зимой 1689-90 гг. Оранский стал заметно обеспокоен тем, как бы вся его европейская и британская стратегия не оказалась поставлена под удар из-за новой борьбы за власть в амстердамском vroedschap'е, в которой друзья принца, Витсен и Хюдде, на какое-то время уступили место более республикански настроенной группировке во главе с Яном Хюйдекопером (1625-1704 гг.) и Герардом Ворсом ван Вавереном (1630-93 гг.){866}. Первая настоящая схватка между Вильгельмом и Амстердамом после 1684 г. произошла в декабре 1689 г., когда vroedschap рискнул выступить против того, чтобы штатгальтер по-прежнему мог выбирать семь городских магистратов по двойному списку кандидатов (система, восстановленная в 1672 г.), проживая в это время — как в данный момент — за границей. В Штатах Голландии депутаты Амстердама утверждали, что в отсутствие штатгальтера голландских городских магистратов должны выбирать по двойному списку либо Штаты, либо Hof Голландии. В другие голландские города были разосланы соответствующие циркулярные письма. «Я так встревожен поведением Амстердама, — писал Вильгельм Антони Хейнсиусу, новому пенсионарию Голландии, в январе 1690 г., — учитывая, какие последствия оно может иметь не только для меня лично, но и для всей Европы, что решил отправить [Бентинка] в Гаагу»{867}. Порученная Бентинку миссия состояла в том, чтобы согласовать необходимые меры с Хейнсиусом и отразить любую угрозу, исходившую от партии-фракции Штатов, для власти штатгальтера в целом и предстоящего второго англо-голландского вторжения в Ирландию, в частности. Штатгальтер-король не мог допустить возникновения осложнений со Штатами Голландии на любом этапе с 1688 по 1691 гг., но менее всего в данный момент. Ибо он не только нуждался в одобрении Генеральными Штатами использования большей части нидерландских войск в Британии в качестве основной ударной силы его наступательных действий в Ирландии (в битве при Бойне именно голландская гвардия возглавила атаку), но также требовал больше очень крупных пушек, не отливавшихся тогда в Британии, и кораблей, подходивших для транспортировки артиллерии и лошадей из Республики в Англию{868}.

Хюйдекопер и Боре ван Ваверен ответили на приезд Бентинка попыткой помешать ему занять свое место в голландском ridderschap'е, заявив, что он больше не имеет на это место полномочий, будучи натурализованным подданным английской короны. Эта запутанная ситуация вызвала всплеск тревожных настроений по всей Республике, не в последнюю очередь, на амстердамской бирже, где курс акций упал в предвидении нового раскола в нидерландских органах власти{869}. Но амстердамские регенты действовали с предельной осторожностью, не желая подрывать англо-голландский союз или общее стратегическое положение Республики. Лейденский vroedschap, где в этот момент также возродились республиканские настроения, встал в тупик перед той же дилеммой, и Бентинк вскоре смог обнадежить своего господина, что хотя некоторые регенты сопротивлялись его власти, в нидерландской внутренней политике «dans la grande affaire ils sont bien» («в целом дела идут хорошо» (фр.)){870}. Это было неудивительно, ибо ни торговля Амстердама с Францией, ни продажа лейденских lakens не могла возобновиться до тех пор, пока французская корона не будет вынуждена прекратить свой меркантилистский натиск против голландской коммерции. В результате выборов в амстердамский vroedschap в феврале 1690 г. обстановка изменилась в пользу Витсена и Хюдде. На последовавшем голосовании из-за того, следует ли vroedschap'у и далее бросать вызов штатгальтеру по вопросу о магистратах, Хюйдекопер и Боре ван Ваверен были побеждены 19 голосами против 12{871}. Друзья принца в Штатах Голландии ликовали, а вместе с ними и амстердамские финансовые круги: «мы возлагаем большие надежды на амстердамское дело», сообщал один наблюдатель в Лондон; «месье Витсен трудится над этим, не покладая рук; действия в Амстердаме чудесным образом повлияли на увеличение надежд о соглашении»{872}. Чтобы сохранить лицо, амстердамский vroedschap отправил свой двойной список из пятнадцати кандидатов Штатам Голландии, «чтобы они, на правах их суверена, делали с ним всё, что посчитают нужным». Французская пропаганда могла только сокрушаться, что «les bons républicains qui ont encore quelques bluettes de l'esprit de De Witt sembloient voulour respirer, mais se n'a été qu'un petit soupir d'agonizant» («истинные республиканцы, у которых еще сохранились искры духа де Витта, казалось, дышали, но это были лишь последние вздохи агонии» (фр.)){873}.

Еще одним свидетельством подавления партии-фракции Штатов в то время была поразительная скудость антиоранжистских памфлетов и карикатур, особенно по сравнению с их массовым выпуском 1675 и 1683-84 гг. Напротив, оранжистская печатная полемика и искусство стали еще более обильными. Виднейший нидерландский автор, специализировавшийся на политической тематике 1690-х гг., Эрик Валтен, прославляя конституционную монархию в английском стиле, воспевал Славную Революцию и намекал, что между политическими системами Англии и Соединенных Провинций не было особого различия, и сутью стабильного, ответственного правительства был «высший глава», скрупулезно соблюдавший конституционные ограничения его власти. Для Валтена нелегитимным правительством было деспотическое правление наподобие Людовика XIV. Ромейн де Хоге (1645-1708 гг.), самый известный гравер позднего Золотого Века, был также ведущим оранжистским пропагандистом, выпустившим многочисленные гравюры, в которых превозносились подвиги штатгальтера на полях сражений. Когда штатгальтер-король посетил Республику в феврале 1691 г. (в первый раз с 1688 г.), в Гааге была устроена по этому поводу беспрецедентно пышная церемония{874}, ознаменованная процессиями, поэтическими панегириками (в том числе несколькими, написанными на испанском языке образованными представителями амстердамской общины евреев-сефардов), а также установкой триумфальных арок, обелисков и других героических декораций, которые помог разработать де Хоге, и бывших симптомом растущего культа личности Вильгельма III, напоминавшего культ Фредерика-Хендрика. Среди пышных литературных произведений, посвященных 1688 г., была длинная героическая поэма «II Prodigio» (Амстердам, 1695 г.), написанная на итальянском языке в Амстердаме неутомимым Грегорио Лети, и состоявшее из 9000 строф вдохновенное произведение «Willem III» (первая объемная эпопея на голландском) амстердамского поэта Лукаса Ротганса (1654-1710 гг.), сына купца (чья вилла на Вехте была разграблена французами в 1672 г.), первые четыре книги которого появились в 1698 г., остальные — в 1700 г.

Тем временем, в 1692 г. престарелый поэт-коллегиант Оудан обдумывал на смертном ложе судьбу своих неизданных рукописей, в том числе трагедии «Haagsche Broeder-Moord», написанной в 1672-73 гг. и драматизировавшей судьбу братьев де Витт. Кроме простой невозможности публикации в 1690-х гг. произведения, прославлявшего де Виттов и изобиловавшего враждебными намеками на Оранского и его фаворитов{875}, это было неуместно также по той причине, что Оудан с запозданием научился ценить некоторые качества Вильгельма, особенно его смелую защиту веротерпимости. Оудан не смог найти никакого иного выхода, кроме как поручить своей дочери уничтожить текст. Она не исполнила его последней воли; но трагедия осталась неизданной до 1712 г.

Таким образом, положение Оранского во внутренней нидерландской политике в 1690-х гг., укрепленное международными экономическими и стратегическими факторами, еще более усилила политика веротерпимости, которую он неуклонно и энергично проводил с середины 1680-х гг. в Республике и в Британии. Штатгальтер продемонстрировал, что (несмотря на предпочтение, отдаваемое им воэцианской теологии и профессорам), он был главным защитником католиков, меннонитов и иудеев Республики, и, в некоторых случаях, шел на крайние меры, чтобы настоять на этом. Именно он также защищал кокцеянцев в Церкви от всей тяжести воэцианской реакции. Придерживаясь такого образа действий, штатгальтер-король лишил антиоранжистскую оппозицию многих ее традиционных сторонников. Диссентеры не только стали более благожелательно относиться к нему, но, во многих случаях (среди них можно упомянуть Оудана) прославляли его как великого защитника веротерпимости и свободы от нетерпимости и деспотизма Людовика XIV{876}.

Над «Истинной свободой», безусловно, сгущались сумерки. Ограниченная в Амстердаме и Лейдене, она была затем отвергнута в Роттердаме после вспышки серьезных волнений осенью 1690 г., направленных против одного из самых ненавистных фаворитов принца, бальи Якоба ван Зюйлена ван Нивелта. Дом этого чиновника, ухитрявшегося совмещать лицемерную наружность ортодоксального кальвиниста с вымогательством и манипулированием проститутками, был разграблен взбешенной толпой, подстрекаемой его политическими противниками. Среди них был Бернард Мандевиль (1670-1733 гг.), впоследствии ставший знаменитым писателем в Англии. Мандевиль произвел сенсацию, расклеив на стенах городских домов свою язвительную сатиру, обличавшую бальи как «тиранастяжателя»{877}. После беспорядков Нивелт предстал перед судом Hof'а по обвинению в казнокрадстве, но был освобожден в результате вмешательства штатгальтера, заставившего также роттердамский vroedschap выплатить огромную сумму в виде компенсации. После этого дела в 1692 г. принц произвел чистку vroedschap'а, уволив семь республиканских регентов и пенсионария и заменив их ярыми оранжистами{878}. За этим последовала общая политическая, идеологическая и теологическая реакция, которую возглавил новый пенсионарий Исаак ван Хорнбек, сын профессора-воэцианца Иоганна ван Хорнбека. Военные ценности приобретали все больший вес, а наследие Паэтса и других поборников «Истинной свободы» подвергалось нападкам. Мандевиль, вероятно, к тому времени уже покинул Нидерланды. Пьер Бейль, «философ из Роттердама», давно враждовавший с твердолобыми кальвинистами из числа гугенотов, оказался мишенью в глазах подвергшейся чистке нидерландской консистории. Свою профессорскую должность он получил благодаря ходатайству Паэтса. Он был одним из главных поборников веротерпимости в Европе своего времени. В следующем году vroedschap по требованию консистории лишил его профессорского места в «Блистательной школе»{879}.

Общественность признавала необходимость войны против Людовика XIV. Тем не менее, упадок нидерландской экономики в течение десятилетия после 1687 г. был настолько значителен, что неизбежно возникли трудности. Возобновившаяся «guerre de commerce» Людовика и начало Девятилетней войны (1688-1697 гг.) фактически ознаменовали поворотный пункт в истории нидерландской системы заморской торговли{880}. Между 1590 и 1687-88 гг., несмотря на серьезные перерывы и реструктуризацию между фазами, подспудная тенденция в экономической и городской жизни была направлена в сторону роста. Неоспоримым доказательством этого является тот факт, что процесс урбанизации в Голландии продолжался без остановок до конца 1680-х гг. — хотя и с резким временным спадом 1672-74 гг. Напротив, после 1687-88 гг. базовая тенденция, до конца существования Батавской Республики в 1805-06 гг., пусть даже развивавшаяся быстрее или медленнее на разных фазах, была направлена к сокращению и абсолютному упадку, и убедительным доказательством этого является тот факт, что Республика с конца 1680-х гг. испытывала непрерывный процесс дезурбанизации (см. стр. 435-436 ниже).

Ухудшение экономического положения в 1690-е гг. вызвало много негативных социальных последствий. Статистика снижения реальных заработков и уровня жизни в Амстердаме в 1690-х гг. показывает, что этот процесс начался как раз в 1688 г.{881} Несмотря на резкое падение заработков, арендная плата за наем жилья, которую платили бедняки в Амстердаме, выросла после 1688 г., тогда как цены на большие дома существенно снизились — безошибочный признак уменьшения процветания{882}. В Харлеме и Лейдене произошло ярко выраженное сокращение занятости в нескольких отраслях текстильного производства, особенно в сфере производства камлотов. Поставка мохера, как и других видов сырья из Леванта, была подорвана морским конфликтом в Средиземноморье{883}. Бунт в Харлеме в 1690 г., начавшийся как протест против проведения в городе мер Дальнейшей Реформации, в частности, запрета курения на городских улицах и в лодках на каналах под угрозой штрафа в 6 гульденов, закончился тем, что рабочий люд заглушил пытавшихся их успокоить бургомистров выкриками, что у них нет работы{884}. В эти годы в Голландии было немного городских бунтов, но даже они в достаточной мере свидетельствуют о том, что население обостренно ощущало воздействие изменившихся обстоятельств. Еще более тяжелые беспорядки вспыхнули в Амстердаме в феврале 1696 г. в ответ на введение дополнительного налога на военные нужды{885}. Город целую неделю был охвачен волнениями, толпа неоднократно совершала нападения на жилища сборщиков акцизов, одного или двух еврейских финансистов и английского «агента» в городе.

Война продолжалась, вызвав растущие тяготы в Республике, как и во Франции. В Британии и Ирландии якобиты, которых поддерживали французы, были разгромлены в ходе кампаний 1690-91 гг. Но в континентальной Европе сложилась патовая ситуация — объединенных сил Республики, Британии, императора, Испании и Бранденбурга оказалось недостаточно для победы над Францией. В результате Вильгельм III, тесно взаимодействуя с Хейнсиусом, который был приверженцем сотрудничества со штатгальтером, в то же время внешне поддерживая достоинство Штатов Голландии и своей должности, вступил в серию тайных переговоров с французским двором во второй половине 1693 г. Примечательная черта этих закулисных переговоров, которые на протяжении следующих трех лет создали предпосылки для заключения мира, состояла в том, что ни Парламент в Англии, ни голландские провинциальные ассамблеи, ни Генеральные Штаты не играли никакой роли и не имели о них ни малейшего представления. От имени штатгальтера-короля главным посредником в них был Дейквелт, а кроме него — Хейнсиус, Бентинк и — лишь в той мере, чтобы сохранить их доверие — амстердамские бургомистры{886}. Только когда были выработаны общие условия соглашения с Людовиком XIV, Парламент и нидерландские ассамблеи были поставлены в известность о нем и начались формальные переговоры в Рейсвейке, дворце Фредерика-Хендрика в Гааге (см. илл. 14).

Когда условия мирного договора были впервые обнародованы, они, похоже, удовлетворили все существенные военные цели Генеральных Штатов. Французы согласились вывести войска из герцогства Люксембург и стратегических пограничных укрепленных городов: Шарлеруа, Моне, Кортрейк, Ат и Шини, наряду с многочисленными зависевшими от них пограничными замками и деревнями. Людовик отказался от своих притязаний на Испанские Нидерланды. Англо-голландский союз был подтвержден, и Людовик обязался признать Вильгельма III королем Англии, Шотландии и Ирландии. Наконец — и это было особенно важно для нидерландцев — Людовик согласился отменить французский тарифный список 1667 г., столь ненавистный нидерландским купцам и владельцам мануфактур, гарантировав возврат к тарифному списку 1664 г. и нормальным торговым отношениям между Францией и Республикой по отдельному коммерческому соглашению из пятнадцати статей.

Нидерландцы получили свой «барьер» и думали, что получат и торговые уступки. Франко-голландский коммерческий договор предусматривал отмену тарифа 1667 г. и выработку нового тарифа, приемлемого для голландцев, в трехмесячный срок; если сторонам не удастся придти к компромиссу, «lе tarif de l'an 1664 autra lieu pour l'avenir» («то в будущем должен применяться тариф 1664 г.» (фр.)){887}. Это условие казалось совершенно ясным и было одобрено и ратифицировано Генеральными Штатами. Но после того, как трехмесячный срок истек, министры Людовика повергли в ступор нидерландских дипломатов, интерпретировав ключевую статью в том смысле, что тарифный список должен применяться во всех тех случаях, где список 1667 г. ранее не был заменен в отношении конкретных товаров. Так как значительная часть нидерландского экспорта во Францию была обложена в те годы еще более высокими пошлинами, чем в соответствии со списком 1667 г., такого рода истолкование договора полностью аннулировало те выгоды, которые, по мнению Генеральных Штатов, они из него извлекли. Возвращение нидерландского судна из Франции с грузом гаудских курительных трубок на борту из-за того, что французские портовые власти настаивали на уплате разорительно высоких таможенных пошлин военного времени, узаконенных в 1692 г., глубоко возмутило нидерландских купцов и мануфактурщиков{888}.

Людовик предложил договориться; Генеральные Штаты отправили в Париж свою делегацию, и нидерландские и французские посредники на протяжении многих месяцев по три раза каждую неделю вели дебаты по поводу тарифов — но без малейшего успеха. В частной беседе с нидерландским послом в октябре 1698 г. Людовик лично пустился в пространные рассуждения об импорте во Францию китового жира и испанской шерсти, отказавшись пойти навстречу нидерландским требованиям о снижении тарифов. Тем временем Генеральные Штаты отказались уступить базу в Пондишерри в Индии, которую ОИК захватила у французов ценой больших потерь в 1693 г., но которую Республика должна была вернуть Франции по условиям мирного договора. Только в июне 1699 г. Соединенные Провинции и Франция, наконец, согласовали новый тарифный список, устанавливавший французские тарифы на голландские тонкие полотна и большинство других товаров примерно посредине между уровнями 1664 и 1667 гг. Это был максимум того, что могли достичь голландцы; но эпизод с тарифами оставил после себя привкус горечи, укрепив в Республике впечатление, что Людовику XIV невозможно доверять, и что безопасность Республики и ее судоходство и коммерцию еще нельзя гарантировать.

Международная обстановка, действительно, оставалась напряженной. В 1697 г. статус и престиж Вильгельма III на международной сцене, во всей видимости, оставались выше, чем когда-либо. Но ни личная «дуэль» между Людовиком XIV и штатгальтером-королем, ни спор за гегемонию в Европе и в Индиях не были окончательно решены, и в связи с тем, что здоровье бездетного короля Испании Карла II все более ухудшалось, надвигавшийся кризис Испанского Наследства отбрасывал тень не только на Европу, но и на весь земной шар. Неопределенность, царившая в течение краткого промежутка (1697-1700 гг.) между Рейсвейкским миром и смертью Карла II, ускорившей глобальный конфликт из-за будущего Испании, Испанских Индий и Испанских Нидерландов, несомненно, внесла свой вклад в поразительное отсутствие какого бы то ни было реального возрождения республиканских настроений в Соединенных Провинциях в эти годы.

После 1697 г., в последние годы жизни Вильгельма III, его власть и репутация начали уменьшаться, особенно за пределами Соединенных Провинций. Во-первых, его положение в Британии было отныне существенно слабее, чем в начале 1690-х гг. Парламент, ослабленный в 1688-91 гг., к концу 1690-х гг. превратился в доминирующую силу в английской политике и все больше и больше ограничивал власть короля-штатгальтера, по крайней мере, во внутренних делах. Во-вторых, его репутация, начиная с 1697 г., пострадала из-за непрекращающихся слухов о скандальной гомосексуальной связи с его новым фаворитом, гелдерландским дворянином Арнольдом Йостом ван Кеппелем, лордом Албемарлем, и прилюдной отчужденности между монархом и Хансом Виллемом Бентинком, бывшим его «правой рукой» на протяжении свыше тридцати лет, который ненавидел и завидовал Альбемарлю{889}. Но хотя эта волна инсинуаций активно распространялась в Англии и при французском дворе и была у всех на устах в Гааге, она не вызвала какого-либо всплеска враждебной к штатгальтеру пропаганды или публикаций в Республике, где не происходило каких-либо изменений во внутренней политике, достойных сравнения с теми, что были очевидны в Англии или Ирландии. В целом, окончание войны оказало поразительно мало воздействия на положение штатгальтера во внутренней нидерландской политике. В Амстердаме к 1700 г. появились признаки незначительного возрождения группы, сплотившейся вокруг Жана Корвера, преемника тех регентов, которые бросили вызов Витсену и Хюдде в 1690 г., но в целом, власть штатгальтера оставалась прочной. В Лейдене vroedschap безропотно подчинялся власти Вильгельма вплоть до его смерти в 1702 г.{890}

Самой амбициозной международной инициативой, предпринятой штатгальтером-королем после Рейсвейкского мира, была попытка предотвратить новую мировую войну из-за испанской монархии, договорившись о ее разделе (который так никогда и не был осуществлен) с Людовиком XIV. Два соглашения были заключены в Париже в 1698 и 1699 гг., и снова в них участвовал лишь узкий круг доверенных лиц, тогда как, пока шли переговоры, и Парламент, и нидерландские ассамблеи оставались о них в неведении{891}. На этот раз от переговоров был отстранен даже Дейквелт, а Бентинк (который в качестве посла Вильгельма III в Париже был, по всей видимости, представителем интересов Англии), хотя и участвовал в них, обладал меньшим влиянием, чем раньше. Амстердамские бургомистры также по большей части оставались в стороне, штатгальтер-король полагался, главным образом, на Хейнсиуса. Когда император и король Испании в конечном счете были поставлены в известность о том, что происходит, то, разумеется, не испытали никакого удовольствия, узнав, что Вильгельм III и Людовик намереваются принудить их к разделу империи между дофином и наследником императора.

33.

ИСКУССТВА И АРХИТЕКТУРА, 1645-1702

РОСТ ГОРОДОВ, ГОРОДСКАЯ ПЛАНИРОВКА И ИСКУССТВА

Новая фаза в истории голландских искусств и архитектуры, как и в экономической деятельности, началась в конце 1640-х гг., аскетизм предыдущей четверти века закончился в середине 1640-х гг. Новый этап в развитии нидерландского Золотого Века был одним из самых крупномасштабных, поражающих воображение, богатым и более ярким, и стремившимся к еще большей сложности в отношении подробностей и перспективы. Как мы видели, в 1647-72 гг. нидерландская коммерция (за исключением балтийских насыпных грузоперевозок) находилась в более растущей и динамичной фазе, чем в предыдущей четверти столетия — как отмечали Айтзема, Питер де ла Кур, Питер де Грот и другие современники — и прямым результатом этого, как отмечал Эммануэль ван дер Ховен в начале XVIII в., было то, что большинство самых красивых, больших и роскошных зданий и скульптурных памятников не только в его родном городе, Амстердаме, но и в Гааге, Лейдене, Харлеме и Дордрехте появилось в 1650-х и 1660-х гг.{892} Это был также самый плодотворный период нидерландского Золотого Века по части городского развития и планировки. Более того, то, что относится к городской планировке, архитектуре и скульптуре, применимо также к живописи и декоративным искусствам. Эта новая фаза в развитии искусств и архитектуры, которая ознаменовала зенит нидерландских художественных достижений с точки зрения масштаба, сложности и международного воздействия, непрерывно продолжалась до великого краха (художественного, как и финансового, и политического) 1672 г.

Неудивительно, что в период экономического упадка 1620-х и 1630-х гг., отмеченного участием Нидерландов в конфликте с Испанией и продолжающейся Тридцатилетней войной, существовали ярко выраженные тенденции к приостановке проектов городского развития и строительства крупных зданий. Сельское хозяйство процветало, как никогда раньше, и работа над проектами по осушению земель и строительству гидротехнических сооружений ускорилась. Но города находились в достаточно стесненном положении, и на протяжении четверти века с 1621 г. их власти не помышляли о крупных переменах или сносе старых и обветшавших зданий, чтобы расчистить место для новых строений. Таким образом, несмотря на то, что этот период был отмечен исключительно быстрым ростом населения приморских провинций, городские советы в целом отложили в долгий ящик проекты по строительству новых домов, городских стен и ворот, церквей, портовых сооружений и образовательных учреждений.

В Амстердаме и, несомненно, также в других городах резкое замедление темпов строительства жилых домов после 1621 г. означало рост перенаселенности в беднейших частях города.

Самым известным примером такой приостановки были планы строительства новой амстердамской ратуши. Существующая ратуша не соответствовала ее расширившимся функциям задолго до того, как vroedschap в 1648 г., году заключения Мюнстерского мира, решил выделить средства для постройки главной ратуши подходящего размера и убранства{893}. Но можно привести много других примеров. Так, в Лейдене пришедшие в упадок привратные здания нуждались в замене задолго до 1647 г., но только после 1648 г. началось строительство новых привратных зданий. Существовала также настоятельная потребность в новой большой церкви, способной вместить увеличившееся количество реформатских прихожан. Архитектурные планы лейденской «Marekerk», первой из ряда великих монументальных церквей, построенных в Голландии и Зеландии в середине века, были готовы к 1639 г.; но большая часть работ была оставлена на конец 1640-х гг., а внушительный фасад, стоивший больше всего, — на 1650-е гг., когда в городе одновременно осуществлялся ряд других крупномасштабных проектов{894}.

В некоторых случаях отсрочка строительства новых церквей вызвала ощутимые проблемы тесноты. Во Флюшинге реформатские богослужения до 1616 г. проводились только в главной церкви, а затем еще и во второй церкви, которая была расширена в 1620-х гг. Но хотя строительство третьей церкви Флюшинга началось только после 1648 г., всем прихожанам давно уже было негде поместиться, что заставило vroedschap испрашивать у штатгальтера разрешение на использование для проведения богослужений его резиденцию в городе, Принценхоф, из-за чрезмерного наплыва людей. Третья реформатская церковь Флюшинга была построена в 1650-54 гг.{895}

Стимул к быстрой урбанизации и развитию городов, характерный для новой фазы, начавшейся в первой половине 1640-х гг., был, таким образом, прежде всего экономическим и социальным. В таких городах, как Лейден, Харлем и Делфт, где мануфактурное производство составляло основу городского процветания и роста, регенты и владельцы мануфактур считали планы городского развития средством стимулирования дальнейшего роста производства, а также обеспечения жильем населения{896}. Существование этих городов зависело от притока рабочей силы, навыков и инвестиций извне, и в гонке за привлечение иммигрантов они соперничали друг с другом. Вызвавшие широкое обсуждение планы по разбивке нового квартала в Лейдене в 1640-х и 1650-х гг. активно лоббировали текстильные «магнаты», такие, как Питер де ла Кур, предупреждавший бургомистров, что арендная плата, которую платили рабочие-текстильщики за свои дома, растет слишком быстро, и что если город не предпримет крупномасштабного увеличения жилой застройки, то перспективы роста и жизнеспособности Лейдена окажутся фатально ослабленными. Еще более продолжительные споры относительно программы городского обновления шли в Харлеме, где архитектурную экспертизу и планы предоставили ван Кампен, Питер Пост и Саломон де Брей{897}. После завершения нескольких крупных проектов в центре города vroedschap решил в 1671 г. приступить к масштабному расширению городской территории, побуждаемый к этому быстрыми темпами развития городской текстильной промышленности и необходимостью в более дешевом жилье для рабочих-текстильщиков, и вдохновляемый надеждой способствовать тем самым промышленному развитию Харлема. Это было рискованное решение, неудачно приуроченное и оказавшееся слишком амбициозным. Но в 1671 г. никто не мог знать об этом. Программа расширения городской застройки, принятая в Амстердаме в 1671 г., крупнейшая в истории развития города в XVII в. и ставшая предметом обсуждения на протяжении многих лет, по предсказанию английского посла Даунинга, была слишком амбициозной; но он ошибся. Новые каналы и расширенные старые, проложенные в это время в Амстердаме, быстро стали обрамляться красивыми домами, среди которых было много самых прекрасных городских особняков в Республике{898}. В середине и конце 1640-х гг., еще до начала осуществления крупномасштабных строительных проектов, цены на большие дома в Амстердаме резко подскочили; в 1650-х гг. они устойчиво росли; в конце 1660-х гг. дома богачей в Амстердаме немного подешевели, но в основном цены на них оставались неизменными до 1672 г.{899}

Крупные проекты были предприняты также в Роттердаме и Гааге. Власти Дордрехта были менее амбициозными, но ван дер Ховен справедливо включил город в свой список, так как в нем в 1647 г. также начались работы по расширению площади застройки, была увеличена гавань, чтобы соответствовать произошедшему после 1647 г. росту речной торговли, и город построил много новых привратных зданий. Кроме главных голландских городов, Мидделбурга и Гронингена, который приступил к постройке новой большой церкви, Утрехт также проводил многочисленные дебаты о расширении и обновлении города в 1650-х и 1660-х гг. Размышления отцов города в Утрехте воплощали смесь экономических, социальных, политических и культурных мотивов, которые лежали в основе проектов развития голландских городов того периода. Утрехтские регенты преследовали цель обеспечить ремесленников более дешевым жильем и способствовать тем самым росту промышленности, а также привлечь богатых людей путем строительства роскошных домов. Но они также беспокоились о том, чтобы Утрехт не уступал голландским городам по своей помпезности, надеясь, украсив свой город, возвысить его престиж и побудить жителей больше им гордиться{900}.

Таким образом, соперничество между городами проявлялось не только в сфере экономики, но также в политике и в области искусств. Практические соображения играли большую роль, но эстетические принципы также немало значили. Многие регенты, такие как Герард Рейнст, Йохан Хюйдекопер и Корнелис, и Андрис де Греф в Амстердаме, или Говарт ван Слингеландт, пенсионарий Дордрехта, были известными ценителями искусств{901}. Но искусство для этих людей было не только частным делом — оно считалось также средством придать большее великолепие своим городам. Это желание возвышения, в большом масштабе, столь типичное в голландском контексте для зенита Золотого Века, объясняет высокую степень взаимодействия между архитектурой, скульптурой, живописью и декоративными искусствами, которая представляла собой еще одну характерную черту периода после 1647 г.

Типичной особенностью кульминационной фазы, охватывавшей промежуток времени от середины 1640-х до 1672 г., было возведение ряда больших церквей. Большинство крупных церквей, построенных в Нидерландской Республике между 1572 г. и ее падением в 1795 г., было воздвигнуто и украшено в 1645-75 гг. Церковное строительство было результатом роста численности населения и прогресса конфессионализации, но, что касается больших нереформатских церквей (в том числе двух больших синагог в Амстердаме), — также следствием роста веротерпимости, характерной для первого безштатгальтерного периода. Первой в этом ряду стало «Marekerk» в Лейдене, внушительное шестиугольное здание, построенное по проекту Арента ван Гравесанде, отчасти работавшего совместно с Якобом ван Кампеном, величайшим из пяти основных архитекторов нидерландского классицизма середины XVII столетия{902}. Затем последовала Новая церковь в Харлеме, возведенная по проекту ван Кампена в 164551 гг. Следующей — и одной из самых красивых — была «Oostkerk», построенная в Мидделбурге в 1647-67 гг., как раз в то время, когда количество реформатских проповедников в городе достигло максимальной величины, увеличившись с десяти до одиннадцати. Архитекторами этой, второй большой шестиугольной церкви в Республике, были Гравесанде и Питер Пост, взявший за образец, главным образом, лейденскую «Marekerk»{903}. Красивая Новая церковь в Гааге, третья из больших городских церквей и первая, построенная за несколько столетий, была сооружена в 1649-56 гг. по совместной инициативе vroedschap'а и Hof'а Голландии, по проекту Питера Норвитса, брата Гравесанде. Амстердам, в отличие от других городов, построил несколько новых церквей в начале XVII в.; но и здесь также в связи с продолжающимся разрастанием города возникла необходимость в еще одной, реформатской «Oostkerk», возведенной в 1669-71 гг.

Но в Амстердаме, что было особенно характерно, в течение этого периода появились также огромные, монументальные церкви, построенные для тех общин горожан, которые не принадлежали к реформатам. Особенно впечатляющими были великолепная круглая церковь, построенная лютеранской общиной в 1667-71 гг., здание с внушительным куполом, производившее неизгладимое впечатление на ценителей архитектуры и вмещавшее 5 450 человек{904}; главная синагога евреев-ашкеназов, построенная в 1669-71 гг. по проекту Элиаса Боумана (1635-86 гг.); и большая «Португальская синагога», одно из самых крупных зданий в Голландии, начатая в 1671 г., также по проекту Боумана, но завершенная только в 1675 г. из-за приостановки работ во время французского вторжения 1672-74 гг. Эти две синагоги были не только первыми внушительными культовыми зданиями иудаизма, построенными в Республике, но и первыми в западной Европе — ибо те, что было разрешено строить в итальянских городах, в том числе Венеции и Риме, были красивыми только внутри{905}. Им не дозволялось производить впечатление снаружи.

Параллельно с большими церквями, на протяжении четверти века после Мюнстерского мира было построено множество других монументальных зданий и сооружений. В Амстердаме большие суммы денег и ресурсов были затрачены на новую ратушу, которая была, несомненно, самым впечатляющим архитектурным проектом, когда-либо предпринимавшимся в Республике. Ко времени начала работ в октябре 1648 г. бургомистры вместе с ван Кампеном, Вингбонсом и другими архитекторами уже целое десятилетие обсуждали планы строительства своей новой резиденции. Партийный блок Штатов, доминировавший в амстердамском городском совете, и особенно Корнелис де Греф, который главным образом повлиял на конечный результат, хотели, чтобы здание новой ратуши было самым большим во всей Республике и воплощало не только величие Амстердама, но и светские ценности и гордость жителей, элиты и регентов за свой город{906}. Но в конце 1640-х гг. пришлось пойти на некоторые уступки строгим кальвинистским элементам во vroedschap'е, ибо Новая церковь, расположенная рядом с тем местом, где предполагалось построить ратушу, сильно пострадала от пожара в 1645 г. и требовала существенной реставрации и расширения, чтобы ее не затмевала своей (по мнению многих проповедников и ортодоксальных кальвинистов) чрезмерной пышностью планируемая ратуша. Ван Кампену и скульптору Квеллину, руководившему строительством ратуши, также было поручено отремонтировать соседнюю церковь. Однако строительство главного дополнения к последней, направленного на то, чтобы уравновесить величие ратуши, было прекращено после смерти Вильгельма II, в связи с новым возвышением партийного блока Штатов.

Амстердамская ратуша, крупнейшее архитектурное и художественное сооружение той эпохи, была также, по своему великолепию и классицистскому стилю, самым наглядным воплощением кульминационной фазы Золотого Века. Работая в беспрецедентном масштабе (ибо у него не было настоящего образца для подражания), ван Кампен успешно сочетал различные палладианские и другие итальянские классические влияния в единое целое с безошибочно нидерландским оттенком{907}. Новое здание было торжественно открыто с многочисленными церемониями — официальными, художественными и литературными, в том числе декламацией Вонделем своих написанных по заказу стихов, — в 1655 г. Но это была всего лишь архитектурная оболочка. Большая часть работ над скульптурами и большими, предназначенными для публичного обозрения картинами, украсившими ратушу изнутри, была выполнена в конце 1650-х-1660-х гг.

Но Амстердам был единственным городом в центре Республики, нуждавшимся в новой ратуше в середине XVII в. Более типичными городскими проектами за пределами Амстердама между 1640-ми и 1672 гг. были привратные здания, Палаты весов, благотворительные учреждения и орнаментированные ворота, такие, как те, что были спроектированы Гравесанде для украшения средневекового форта в центре Лейдена. Следующими, после Амстердама в плане обновления и возвышения городского статуса, были Лейден и Харлем. Городское развитие в Лейдене было направлено, по большей части, на расширение города и количество имевшегося в нем дешевого жилья, но повышение статуса также имело высокий приоритет. Примечательно, что виноторговец Жан де Париваль (с простительным энтузиазмом) называл Лейден, в то время один из крупнейших мануфактурных городов Европы, «cette ville la plus nette et la plus plaisante qui soit en l'Europe» («самым чистым и самым приятным городом в Европе» (фр.)), особенно в связи с «la beauté des edifices» («красотой зданий» (фр.)){908}. Процветающая индустрия производства lakens и камлотов с 1640-х гг. стала источником средств для оплаты этой роскоши; формирование будущего образа города и архитектурное вдохновение происходили от гордости за свой город — желания превзойти Харлем, Гаагу и Делфт и встать вровень с Амстердамом.

Прокладка новых каналов и улиц в Лейдене достигла своей кульминации в 1650-х и начале 1660-х гг., до вспышки чумы середины 1660-х гг.{909}Vroedschap поручил разработку главных архитектурных планов Гравесанде, который был городским архитектором в 1638-55 гг., а впоследствии — Питеру Посту. Гравесанде, овладевший всеми тонкостями своей профессии, работая над дворцом Фредерика-Хендрика в 1630-х гг., получил более широкое признание благодаря своим архитектурным планам «Marekerk».

Он был также архитектором лейденского «Lakenhal» (Зала тканей), построенного для размещения в нем штаб-квартиры бурно растущей новой индустрии laken в начале 1640-х гг. Увлеченный вихрем архитектурных работ в Лейдене в начале 1650-х гг., он разработал планы первого привратного здания города, «Doelenpoort» (1648 г.); городского общежития для официальных посетителей (1654 г.); изящного здания библиотеки «Bibliotheca Thissiana» (1655 г.); и нескольких казенных зданий, наряду с самым великолепным каналом города — Рапенбургом. После отъезда Гравесанде на авансцену выдвинулся Пост, спроектировавший Палату весов (1657 г.) и соседний «Дом масла».

«Doelenpoort» Гравесанде было первым из восьми великолепных привратных зданий вокруг Лейдена, построенных в 1648-72 гг.{910} Они были возведены из дорогостоящих материалов и должны были производить впечатление{911}. «Zijlpoort» (1657 г.) было украшено великолепным мраморным рельефом, обрамленным барочными трофеями, львами и пушками, изваянными Ромбоутом Верхульстом, самым известным скульптором, работавшим в Республике в этот период, и самым влиятельным, не в последнюю очередь, благодаря его скульптурам для амстердамской ратуши. При украшении Лейдена vroedschap'ом овладела настоящая мания к часам и часовым башням. Одни из них были установлены на вершине Белых ворот (1650 г.), около которых пассажирские барки брали на борт и высаживали пассажиров, и служили средством поощрения пунктуальности отхода барок. Одни из самых больших из городских часов Лейдена, изготовленные в Гааге, были установлены на восьмиугольной башне «Marekerk» в 1648 г.

В Амстердаме новая ратуша затмила собой всё остальное (см. илл. 26). Тем не менее, кроме нее, церквей и синагог в городе с конца 1640-х по 1672 г. осуществлялось много других строительных проектов. Оба главных городских сиротских приюта были заменены большими зданиями; реформатский сиротский приют, построенный по проекту Элиаса Боумана в 1657 г., был рассчитан на 800 детей — население целой деревни{912}. Было построено большое здание нового адмиралтейства с внушительным фасадом, напоминавшим ратушу, для соответствия разросшимся функциям амстердамского адмиралтейства после первой англо-голландской войны в 1656-61 гг. По этому случаю vroedschap также заказал Вонделу написать стихи для декламации во время торжественного открытия здания. Для украшения интерьера Фердинанду Болу было поручено написать четыре большие аллегорические картины, за которые он получил 2 000 гульденов{913}.

Большая часть новой городской территории, которая возникла в результате расширения границ города, начавшегося в 1663 г., продавалась с аукциона большими участками под строительство широкофасадных особняков для элиты купечества, финансистов и регентов. У самых успешных людей в городе отныне появился сильный стимул застраивать и переезжать в престижные новые районы Херенграхт и Кейзерсграхт, или, по крайней мере, застраивать другие места в сопоставимом масштабе, если они хотели поддержать свой статус. К числу наиболее внушительных новых домов относились построенный для братьев Трип (Триппенхёйс), начатый в 1660 г. по проекту Юстаса Вингбонса, и резиденции Йосефа Дёйтза и Иеронима Хассе, построенные в 1670-72 гг. на Херенграхт по проекту Филипса Вингбонса{914}. Триппенхёйс был украшен картинами Николаса Маса и Цезаря ван Эвердингена и знаменитыми портретами Якова Трипа и его жены, написанными для этого дома Рембрандтом в 1661 г.

Амстердам и Лейден превосходили все остальные города по своему величию. Но в других городах также выполнялись многочисленные перестройки, среди которых было много крупномасштабных проектов. Значительную часть центра Делфта пришлось перестраивать после чудовищного взрыва пороха в 1654 г., который разрушил сотни домов и стал причиной гибели многих горожан, в том числе самого талантливого ученика Рембрандта, Карела Фабрициуса. Несколько проектов было осуществлено в Гауде, особенно большая новая Палата весов, построенная в 1668 г. по проекту Поста, — место, где на протяжении следующей половины столетия, возможно, были сложены самые высокие «башни» из голов сыра, чем где-либо еще на земле. Роттердам также обзавелся в этот период новыми каналами и прекрасными зданиями, среди них Схеландсхёйсом, построенным в 1662-65 гг. по проекту Поста, и ставшим одним из шедевров нидерландской классицистской архитектуры.

Особое значение имели архитектурные и художественные проекты, выполнявшиеся в Гааге. Если амстердамская ратуша была наивысшим воплощением гордости за свой город и республиканских ценностей, слава Оранского дома получила свое самое полное выражение в изящном Хюйс тен Босх, наполовину законченном ко времени смерти Фредерика-Хендрика в 1647 г. и достроенном Амалией фон Сольмс в 1650-х гг. Параллель между обоими великими предприятиями подчеркивает тот факт, что ван Кампен был также архитектором и осуществлял общее наблюдение за работами по украшению Хюйс тен Босх. Художественным шедевром дворца был так называемый Оранский зал (Oranjezaal), стены которого были покрыты фресками, прославлявшими подвиги Фредерика-Хендрика{915}. Некоторые из них были написаны антверпенским художником Якобом Йордансом и Гонсалесом Кокесом, другие нидерландскими художниками: ван Кампеном, Герритом Хонтхорстом, Цезарем ван Эвердингеном, Саломоном де Бреем, Яном Ливенсом и Питером Саутманом.

Хюйс тен Босх и Новая церковь являлись двумя главными проектами, осуществленными в Гааге в 1650-х гг. — но был также и третий, Зал Штатов, или «Statenzaal». Это был зал во дворцовом комплексе Бинненхоф, где проходили заседания Штатов Голландии. Ян де Витт был одним из самых активных уполномоченных Штатов, которые осуществляли надзор за этой обширной перестройкой, отчасти в тесной связи с архитектором Питером Постом.

Процветающие голландские города находились так близко друг к другу, и транспортное сообщение между ними на барках — которое достигло апогея своего развития в 1660-х гг.{916} — сделало удобный осмотр достопримечательностей настолько легким занятием, что рядовые граждане также могли наслаждаться новой архитектурой, общественной и частной, сравнивая изменения в одном городе с другим. Покуривавшие трубки, дружески беседующие между собой пассажиры, сидя на барках, могли также осматривать многие из сельских вилл, направляясь в Голландию и Утрехт. Таким образом, эти две провинции превратились в своего рода витрину, неотъемлемой чертой которой стали также разбитые в классическом стиле сады.

Эти сельские виллы и окружающие их сады были разбросаны по сельской местности, особенно к северу от Харлема, вокруг Гааги и вдоль реки Вехт, между Утрехтом и Зюйдер-Зее, особенно вокруг Марссена и Брюкелена. Большинство из этих особняков, часто наполненных картинами, гобеленами, фарфором и другими предметами роскоши, принадлежало амстердамским купцам и регентам реформатского происхождения, в том числе один из самых красивых, Гаудестейн, в Марссене, который принадлежал амстердамскому бургомистру Йохану Хюйдекоперу и неоднократно изображал на своих картинах художник, которому он покровительствовал — Ян ван дер Хейден. Но вдоль Вехта располагались также загородные дома и сады, принадлежавшие католикам, меннонитам и португальским евреям.

Мода на строительство уединенных вилл в сельской местности, где можно было наслаждаться безмятежной жизнью, началась в конце 1620-х и 1630-х гг., как только угроза испанского вторжения вглубь Республики стала не столь острой — но классическая эпоха нидерландских сельских особняков продолжалась с середины 1640-х гг. до 1672 г. В эти годы были построены многие из самых красивых и некоторые из самых ранних зданий этого типа, в том числе «Гаудестейн» Хюйдекопера, перепланированный и заново отделанный. Виллы были наглядным воплощением богатства и патрицианского статуса торговой элиты, но также богатства высших чиновников Гааги. Среди расположенных вблизи Гааги были «Зоргвлит», построенный для Якова Катса в начале 1650-х гг., и резиденция Константина Хюйгенса «Хофвейк». Хюйгенс дал толчок моде на сельские виллы, написав поэму о сельском доме в 2 824 стихах александрийским метром в 1651 г., в которой идеализировал сельскую жизнь и пренебрежительно отзывался о жизни в городе{917}. Среди самых известных вилл к северу от Харлема был «Вреденбург», на польдере Пурмер, построенный для Фредерика Алевина, чья семья фигурировала среди самых крупных инвесторов проекта по осушению польдера; архитектурный план этого дома, завершенного около 1652 г., разработали и Филипс Вингбонс, и Питер Пост. Еще одной известной виллой был «Элсбут» около Харлема, построенный в конце 1650-х гг. для состоятельного амстердамского купца Габриэля де Маркелиса, «агента» датской короны.

Масштаб и интенсивность архитектурной деятельности, особенно в Голландии, но не только там, с 1640-х гг., вместе с планами развития городов, вызвали рост интереса к архитектуре и ее изучению. В отличие от большинства европейских стран, где крупные строительные проекты осуществлялись по инициативе князей, дворян и могущественных прелатов, обсуждавших их в частном порядке с художниками и архитекторами, в нидерландских городах существовала практика назначения регентских комитетов для контроля за исполнением заказов. В результате, в Нидерландах было больше обсуждения, формального соперничества между архитекторами и сравнения предложенных образцов. Якоб ван Кампен, пользовавшийся обширной славой в качестве архитектора, оказал первостепенное влияние на архитектуру в Амстердаме, Гааге и на Вехте, в провинции Утрехт, не считая его родного города, Харлема. Но его архитектурный план Новой церкви, построенной в Утрехте в 1640-х гг., тем не менее, был выбран лишь после тщательного изучения и сравнения с альтернативными планами и моделями Поста и де Брея{918}.

Ключевая особенность городской реконструкции и развития заключалась в том, что все архитекторы, планировщики и художники, к которым обращались в связи с крупными проектами, прошли обучение в северных Нидерландах. Палладианские и другие итальянские влияния в духе классицизма были самым главным компонентом. Но нидерландские архитекторы не стремились слепо копировать итальянские, французские или английские образцы{919}. Константин Хюйгенс, как влиятельный представитель голландского архитектурного вкуса второй четверти века, сознательно разработал аутентичный и отличительный северо-нидерландский классицистский стиль. Иностранные учебники по архитектуре сыграли свою роль в этом процессе; но главное влияние на решения регентов оказывали самые новейшие веяния в соседних нидерландских городах. Аналогичным образом, регенты и купцы, приступавшие к строительству сельских особняков, ориентировались на соседние виллы, а не на иностранные проекты. Именно этим объясняются самобытность и единство развития нидерландской архитектуры в Золотой Век и пристальный интерес к новым архитектурным проектам по всем Соединенным Провинциям, возникавший еще до того, как сами строения получали материальное воплощение.

Примеру Хендрика де Кейсера, который благодаря своей книге «Architectura Moderna» (1631 г.) сделал свои планы известными всей Республике, подражали ван Кампен, Пост, де Брей и Филипс Вингбонс, исчерпывающее собрание архитектурных чертежей которого было издано амстердамским торговцем предметами искусства Клементом де Йонге в 1665 г. Малые провинции, Генералитетские земли, а также соседние немецкие кальвинистские города, такие как Эмден и Клеве, где предпринимались крупные строительные проекты, аналогичным образом черпали свое вдохновение из Голландии, хотя и со значительным временным промежутком. Так, в 1643-47 гг. Эмден построил Новую церковь по образцу амстердамской «Zuiderkerk», сооружение которой началось более чем за сорок лет до того; тогда как для гронингенской «Noorderkerk», построенной в 1660-65 гг., примером послужила амстердамская «Noorderkerk», работы над которой начались в 1620 г.{920}

Другим, еще более поздним и выразительным памятником государственной классицистской архитектуры нидерландского Золотого Века в его зените была красивая «Oostkerk» в Мидделбурге, построенная, главным образом, под наблюдением ван Гравесанде около 1660 г. Хотя и подверженное сильному влиянию лейденской «Marekerk», мидделбургское строение также демонстрирует много новых черт и производит даже более сильное впечатление, представляя собой, по сути, одно из самых главных зданий Нидерландской Республики, возведенных за пределами провинции Голландия. Как и следовало ожидать, гравюра, демонстрирующая архитектурные чертежи мидделбургской церкви, циркулировала в Голландии к 1657 г., задолго до того, как само строение было близко к завершению. Еще одним указанием на тесное архитектурное единство Соединенных Провинций был выбор Питера Поста для разработки плана новой маастрихтской ратуши, построенной в 1659-64 гг. Маастрихт находился далеко от Голландии. Но, несмотря на это, чертежи Поста вскоре стали настолько же известны голландским регентам и ценителям архитектуры, как и другие его работы, благодаря впечатляющим гравюрам строительства, опубликованным им в 1664 г.

ТРЕТЬЯ ФАЗА: НАИВЫСШИЙ РАСЦВЕТ ЖИВОПИСИ, ОКОЛО 1645-1672

Городское развитие и волна новой архитектуры, также как общая реструктуризация нидерландской коммерции во время Третьей фазы заморской торговой системы (см. стр. 610-19 выше), неизбежно оказали фундаментальное влияние на живопись на многих уровнях. Очевидным выражением трансформации жанра городской сцены в живописи было появление нового жанра городского ландшафта и городской панорамы, и растущий интерес к архитектурной живописи. Питер Санредам (15971665 гг.) стал провозвестником последнего жанра, первым разработав «реалистическую архитектурную» картину в 1620-х гг. Он непрерывно продолжал рисовать тщательно измеренные и соблюдающие пространственную перспективу виды церквей внутри и снаряди на протяжении своей карьеры. Но более широкая мода на такую живопись возникла только в конце 1640-х гг., а ее основателями стала группа художников, самыми совершенными классиками из которых во введении новых и более сложных перспектив, использовавшихся в нидерландской архитектурной живописи с 1650 г., были Герард Хоукгест (ок. 1600-61 гг.), Эрман де Витте (ок. 1617-92 гг.) и Хендрик ван Влит (ок. 1611-75 гг.){921}. Живопись с видами городского ландшафта как особый жанр впервые возникла в 1650-х гг. и достигла своего зенита, в отношении усложненности и пышности, в том же десятилетии, в котором достигло своего апогея само городское развитие — в 1660-х гг. В какой-то мере новый жанр можно считать реакцией на трансформацию и разрастание главных городских центров и воздействие новых взглядов и перспектив. Так, величайший из архитектурных проектов этого времени, новая амстердамская ратуша, была одним из самых популярных объектов для архитектурных картин. Ведущими мастерами нового жанра были Иов Беркхейде (1630-93 гг.), который писал многочисленные виды Амстердама, в том числе недавно обновленной биржи, в 1668 г., его брат Геррит (1638-98 гг.), который написал панораму обширных перестроек в Харлеме в 1671 г., и гениальный художник-изобретатель Ян ван дер Хейден (1637-1712 гг.), который выполнил великолепные виды Амстердама. Сенредам также проявлял повышенный интерес к новым зданиям, растущим со всех сторон. После завершения строительства новой церкви ван Кампена в Харлеме в 1649 г. Сенредам создал не меньше трех картин и восьми набросков ее внешнего и внутреннего вида{922}. Одной из главных задач и архитектурных художников, и живописцев, специализировавшихся на изображении городских видов, было изображение зданий, которые были символами городского величия, хорошо освещенных и показанных с высоких точек обзора. Мода, возникшая среди делфтских церковных художников на виды интерьера городской Новой церкви, часто приводила к тому, что на их картинах оказывалась запечатлена гробница Вильгельма Молчаливого, что, несомненно, вызывало прилив сентиментальных чувств у покупателей-оранжистов{923}.

Одним из самых оригинальных жанров нидерландского Золотого Века была городская панорама 1660-х и 1670-х гг., самые сложные образцы которой были написаны Якобом ван Рёйсдалем, величайшим голландским художником-пейзажистом{924}. Эти картины, искусно передающие сущность взаимодействия между городом и сельской местностью, и мимолетные эффекты облаков и света, показывают, что художник достиг новых высот в умении воспроизвести на холсте физическую реальность, в некоторых случаях в буквальном смысле слова. Одна из самых прекрасных панорам Рёйсдаля была написана в середине 1660-х гг. на вершине строительных лесов вокруг башни, венчающей новую ратушу, или, по крайней мере, основана на сделанных здесь эскизах. Другая, написанная около 1675 г., демонстрирует преобразившийся облик города с юга, показывая новые привратные здания и фортификационные сооружения, а также Португальскую синагогу.

Лишь немногие картины предназначались для украшения новых церквей или привратных зданий. Но для амстердамской ратуши, великолепных новых домов на Херенграхте и сельских вилл требовалось намного больше художественных произведений, чем было написано в прошлом. Если вторая фаза нидерландского Золотого Века искусств (1624-47 гг.) характеризовалась монохромной строгостью, небольшими размерами картин и интимностью, то третья (1647-72 гг.) была эпохой роскоши и сложности. Это не означает, что спрос на небольшие картины с изображением кухонной утвари и уличных сцен совсем иссяк; для таких картин всегда можно было найти место. Но тон и направление живописи изменились, по мере того, как на рынке искусств стали преобладать богатые купцы, регенты и взыскательные знатоки живописи, которые предпочитали большие, роскошные и утонченные картины. В то же время для официальных зданий, таких как амстердамская ратуша или новое здание амстердамского адмиралтейства, существовала потребность в новом виде больших, предназначенных для публичного обозрения картин с республиканским посылом.

Это изменение проявилось во многих жанрах. В области натюрмортов сумрачная цветовая гамма и скромная бытовая утварь 1620-х и 1630-х гг. уступили место так называемому «pronk stilleven» («Пышному натюрморту»), тремя непревзойденными мастерами которого были утрехтский художник Ян Давидсзон де Хем (1606-83 гг.), Абрахам ван Бейерен (1620-90 гг.) и Виллем Кальф (1619-93 гг.){925}. Картины де Хема, в частности, продавались по высокой цене. Почти все из пышных натюрмортов Кальфа, которые также высоко ценились, были написаны в 1650-х и начале 1660-х гг.{926} В области пейзажной живописи произошел переход от одноцветной мрачности работ ван Гойена к величественным, более поэтическим эффектам ван Рёйсдаля и Хоббемы. В области маринистики наблюдался переход от небольших картин с изображением немногих и небольших по размеру кораблей к великолепному морскому стилю Виллема ван де Велде Младшего (1633-1707 гг.) и Людольфа Бакхейзена (1631-1708 гг.){927}. Ван де Велде длительное время работал вместе со своим отцом, Виллемом ван де Велде Старшим, который, поощряемый адмиралтейскими властями, писал панорамы великих битв англо-голландских войн с близлежащей яхты и делал многочисленные наброски. Это позволило его сыну достичь высокой степени реализма и сделало его великие морские сцены, в определенной мере, историческим документом. Их часто приобретали для развешивания в общественных местах, таких как ратуши и помещения адмиралтейских коллегий.

Другим аспектом реструктуризации мира искусств 1640-х гг. было господство итальянского пейзажа и появление средиземноморской портовой сцены. Решающим изменением в коммерции и судоходстве конца 1640-х гг. было сильное возрождение нидерландской средиземноморской торговли, и едва ли можно считать случайным совпадением, что именно в это время возникла мода на виды средиземноморских портов{928}. Эти южные портовые сцены и новый ряд более грандиозных итальянских пейзажей — жанр, ранее ограниченный Утрехтом, но теперь, с 1640-х гг., интенсивно производившийся также в Харлеме и Амстердаме — были изысканными, дорогостоящими картинами для домов представителей купечества и регентской элиты, таких, как Ян Рейнст, один из главных амстердамских торговцев с Венецией, близкий друг Карела Дюжардина (ок. 1622-78 гг.){929}, богатого художника, бывшего, наряду с Яном Баптистом Вениксом (1621-60 гг.), Адамом Пинакером (1623-73 гг.), Яном Ботом (1615-52 гг.), Иоганном Лингельбахом (1624-74 гг.) и Николасом Берхемом (1620-73 гг.), главными представителями нового стиля. Эти яркие картины, с изображением античных руин и закованных в цепи галерных рабов, едва ли можно назвать «реалистичными». Скорее, цель их создателей заключалась в напоминании об экзотическом, безмятежном мире, купающемся в ярком солнечном свете, ненавязчиво отвлекая их владельцев от обычных занятий с южными странами, чаще всего связанными с деловыми операциями. К этому добавлялся скрытый эротический подтекст, особенно в творчестве Веникса и его сына, Яна Веникса (1642-1719 гг.), пользовавшимися преимуществами экзотического антуража, далекого от современного нидерландского общества, чтобы изображать смуглокожих женщин в декольтированных, легких платьях с полуобнаженной грудью, которую нередко ласкают пастухи{930}.

Многие нидерландские художники приобрели и известность, и богатство в четверть столетия после заключения Мюнстерского мира. Их успехи позволили повысить не только собственное реноме, но и статус городов, в которых они работали. Несмотря на то, что два из нидерландских центра искусств — Харлем и Утрехт — плодотворно работали для нидерландского рынка и на экспорт, тем не менее, имела место ярко выраженная тенденция, даже в случае Харлема, к тому, что более высокая доля художественной продукции продавалась и оставалась в стенах города, где она производилась{931}. Коллекционеры и ценители искусств испытывали разное отношение и большую любовь к художникам, жившим и работавшим в их собственных городах, чем к художникам из других мест. Процветание местных школ художников в Дордрехте, Гааге, Роттердаме и Мидделбурге, как и в пяти главных центрах — Амстердаме, Харлеме, Утрехте, Лейдене и Делфте — было вызвано в немалой степени сильным ощущением городской идентичности и гордости за свой город. Это особенно касалось выдающихся художников. Чем более художника ценили князья и дворяне за границей, тем более он пользовался спросом у знатоков искусств своего собственного города, в некоторых случаях поднимая цены за свои картины чуть ли не до небес. Поразительный пример такого подхода представляют коллекции Доу. Доу заслужил всеевропейскую известность и продавал свои картины по астрономическим ценам. Но большинство заядлых коллекционеров его работ жили в самом Лейдене и желали, чтобы все жители Лейдена знали об этом. Двумя самыми решительно настроенными из них были ремонстрантский лидер Йохан де Би и знаменитый профессор медицины Франциск де ла Боэ Сильвий. Этот профессор владел большим домом на Раненбурге и, ко времени своей смерти, 162 картинами, многие из которых принадлежали кисти Доу и ван Мериса, еще одного лейденского художника того времени, чья слава гремела по всей Европе{932}. Де Би был незаурядным человеком, который сильно досаждал лейденскому vroedschap'у в начале 1660-х гг. своими усилиями добиться терпимости для ремонстрантского богослужения в городе. В ходе скрытого противостояния с городскими властями он выставил всю свою коллекцию из 29 картин Доу на публичное обозрение в 1665 г. в комнатах напротив ратуши, рекламируя свою выставку любителям искусств в других городах{933}. Это был способ сказать, что никто не заботится о репутации и славе Лейдена больше, чем он.

Известность местных художников была источником престижа, но вместе с тем и затруднений для городских властей. В 1669 г. поклонник искусств Козимо III, будущий великий герцог Тосканский, во время поездки по Республике посетил Лейден и больше всего горел желанием увидеть мастерскую ван Мериса. Это была почесть в равной мере для Лейдена и для ван Мериса. После этого лейденский vroedschap решил, поскольку и Мерис и Доу пользовались такой славой за границей и по всей Республике, заказать каждому из них по картине, чтобы в городе было несколько образцов их творчества. Vroedschap продолжал обсуждать этот вопрос несколько месяцев, но затем охладел к этой идее, предположительно, из-за очень высоких цен, которые запросили художники{934}.

Другие художники заслужили широкое признание в Голландии, но их картины пользовались спросом, главным образом, в их родном городе. Большинство картин Вермеера осталось в Делфте при его жизни и в последней четверти века, значительная часть — в том числе «Молочница» — в коллекции его местного покровителя, богатого делфтского «rentenier» («рантье» (фр.)) Питера Клаэсзона ван Рюйвена, который также был владельцем нескольких картин Эммануэля де Витте и Симона де Влигера. Другие находились в собственности делфтского пекаря, владевшего также, по меньшей мере, двумя картинами еще одного известного делфтского художника, Антони Паламеда{935}. Делфт обладал любопытной притягательной силой для плеяды одаренных художников — его уроженцев. Альберт Кёйп (1620-91 гг.), написавший много привлекательных видов города и его окрестностей, провел здесь почти всю свою жизнь, женившись на даме из дордрехтского регентского сословия, стал членом реформатской консистории и продавал большинство своих картин известным жителям города{936}. Самюэль ван Хогстратен (1627-78 гг.) обучался в 1640-х гг. у Рембрандта в Амстердаме и много путешествовал за границей, но, находясь в Республике, жил в основном в Дордрехте, где занимал должность на провинциальном монетном дворе; он написал как минимум два больших групповых портрета дордрехтских монетчиков для украшения стен монетного двора. Николас Мае (1632-93 гг.) также учился у Рембрандта, но вернулся в Дордрехт и работал в качестве независимого мастера, оставаясь здесь с 1653 г. до краха рынка искусств вследствие французского вторжения 1672 г., когда он переехал в Амстердам{937}. Готфрид Схалкен (1643-1706 гг.), крайне успешный художник, сын дордрехтского реформатского проповедника и ректора латинской школы, обучался у ван Хогстратена, а затем у Доу, чью крайне утонченную технику он перенял. Он также осел в Дордрехте и стал известным человеком, служа офицером в ополчении; только ближе к концу карьеры он перебрался в Гаагу. Эта приверженность художников к постоянной жизни в конкретных городах, отражавшая более общее распределение городского процветания, поощрялась системой цехов Св. Луки, что привело в каждом городе (по крайней мере, за пределами Амстердама) к ограничению цен на картины тех художников, которые принадлежали к местному цеху и были, поэтому, жителями города{938}.

Большинство известных художников было выходцами из среднего класса общества и состоятельных семей. Но поразительно, что, во многих случаях, благодаря своим талантам на ниве живописи они увеличили свое богатство и, зачастую, повысили свой статус. В третьей четверти столетия признание за границей получили больше нидерландских художников, чем ранее, и это признание способствовало повышению их общественного положения и росту интереса к ним со стороны ценителей искусств из среды местных регентов и купечества, и владельцев художественных «кабинетов», а также цен, которые они готовы были заплатить. В своей книге об искусстве, изданной в 1678 г., ван Хогстратен подчеркивал, что искусство, в голландском контексте, было путем к славе, открывало доступ в дома и на званые обеды знаменитых и могущественных особ и позволяло обратить на себя внимание иностранных дворов{939}. Это признание за рубежом усиливало гордость за свой город и местную репутацию художников, особенно поразительно в случаях Хонтхорста, Доу, ван Мериса, ван де Велде, Бакхейзена, де Хема, ван дер Хейдена, Флинка, Бола, ван дер Хелста, Тер Борха, Маса, Нетшера и Схалкена.

Слава и известность художников укрепляла городскую идентичность и гордость. Но, кроме пополнения «кабинетов» регентов, купеческой элиты и чиновников, ведущие художники были также востребованы для украшения большими, предназначенными для всеобщей демонстрации картинами ратуш, адмиралтейских зданий и других общественных учреждений. Такие заказы обычно хорошо оплачивались и приносили художникам большой престиж. Так как в 1650-72 гг. в Голландии и Утрехте, двух провинциях, являвшихся основными центрами художественной деятельности, не было штатгальтера, и партия-фракция Штатов нуждалась в средствах для наглядной пропаганды своих политических и социальных идей и ценностей среди публики, это привело к появлению в 1650-х гг. специфически нидерландского политического искусства — явления, особенно ярко выраженного в Амстердаме.

Самым грандиозным предприятием этого рода были картины, в которых нуждалась «Burgerzaal», общественная галерея новой амстердамской ратуши. Часть здания, как видно из ее панорамы, написанной Питером де Хогом около 1670 г., была открыта для доступа рядовой публики и случайных посетителей, даже собак. Братья де Греф и их коллеги из vroedschap'а всерьез обдумывали этот заказ, направленный, в первую очередь, на прославление «свободы» и республиканских ценностей. Они хотели, чтобы картины составляли единый сюжетный ряд и выбрали в качестве их сюжетов историю борьбы батавов за независимость против древних римлян. Это было любимой тематикой партии голландских Штатов, так как она подчеркивала голландский, а не городской партикуляризм, но обособляла Голландию от других провинций, идеализируя борьбу за свободу как центральную тему ее истории и не оставляя места для оранжистской пропаганды. Флинку, другу братьев де Греф и самому престижному художнику города — Рембрандт в некоторой степени находился в его тени — было поручено написать всю серию, но он умер в 1660 г., едва успев приступить к работе{940}. Тогда vroedschap решил разделить заказ и распределить различные эпизоды батавской войны между разными художниками. Рембрандту поручили открыть ряд картиной с изображением заговора батавского вождя Клавдия Цивилиса против римлян. Картина была на короткое время вывешена в «Burgerzaal» в 1662 г., но навлекла на себя критические отзывы, после чего ее сняли и вернули художнику, так и не заплатив{941}. Негативную реакцию вполне могла вызвать неуместная корона, которой Рембрандт увенчал Клавдия Цивилиса, и его доминирование в сцене — едва ли подходящая черта для консультативного, республиканского образа.

Центральная функция нидерландского республиканского искусства для общественных зданий заключалась в том, чтобы прославить общественную сознательность, неподкупность и гражданские добродетели. Самой подходящей в этом отношении считалась ранняя римская история, и она оставалась плодотворным источником вдохновения. Знаменитые римляне изображались как образцы неподкупности и общественной доблести. Известным примером была большая картина, написанная Фердинандом Болом в 1656 г. для бургомистерской палаты в Амстердаме, за которую он получил 1 500 гульденов; картина воспроизводит историю римского посла, который успешно сопротивлялся всем попыткам царя Пирра Македонского (Пирр был царем Эпира. — Прим. ред.) сначала подкупить, а затем запугать его{942}. Картины Бола для здания адмиралтейства в Амстердаме носили аналогичный характер.

Естественно, волнующие события Восстания против Испании и исторические эпизоды, важные для местной городской идентичности, также заслуживали внимания. Главные помещения в ратушах Лейдена, Харлема и Делфта в 1660-х гг. подверглись обширной перепланировке, и, в то же самое время, были украшены большим количеством новых, созданных по заказу картин и гобеленов. Нидерландское республиканское искусство также преследовало цель превознести некоторых современных героев Нидерландской Республики, хотя, как правило, не самих ведущих регентов. Для общественных зданий было заказано лишь немного официальных портретов бургомистров или регентов, за исключением прекрасного группового портрета девентерского raad'а, почти уникального в своем роде, который написал в 1667 г. Герард тен Борх и который до сих пор висит в девентерской ратуше{943}. Обычно портреты регентов-политиков, в том числе мраморный бюст де Витта, созданный Квеллином в 1667 г. и находящийся в наши дни в Дордрехтском музее{944}, предназначались для частных собраний, как и картины с изображением хорошо известных регентов, действовавших от имени государства, такие как полотно Терборха с изображением приезда Адриана Паува в Мюнстер в 1646 г., или картина Каспара Нетшера с изображением приема ван Бевернингка испанской королевой в 1671 г. Явным отступлением от общепринятой практики была картина с изображением Корнелиса де Витта, «торжествующего в Мидуэе» (на которую жаловался Карл II), вывешенная в дордрехтской ратуше в 1670 г. Она просуществовала недолго, будучи уничтожена толпой во время бунтов 1672 г.{945}

Регенты также не испытывали желания прославлять военные подвиги, так как общее настроение республиканского режима после 1650 г. заключалось в принижении военных ценностей и роли армии в жизни государства. В любом случае, воспевание военных деяний означало бы выдвижение на первый план образа принца Оранского, который до 1650 г. возглавлял армию, и других военачальников, которые — в тех случаях, когда они не были иностранцами — обычно являлись дворянами из других провинций, а не из Голландии. Таким образом, самой предпочтительной для прославления группой в публичном искусстве Республики во время первого безштатгальтерного периода были адмиралы, голландцы или зеландцы по происхождению, не принимавшие никакого участия в политическом процессе. Их превозносили как в живописи, так и в скульптуре. После Четырехдневного сражения в 1666 г. Фердинанд Бол получил заказ написать официальный портрет адмирала де Рюйтера, копии которого затем были вывешены во всех пяти адмиралтейских коллегиях Республики. Особое значение имели надгробные монументы, установленные Генеральными Штатами и Штатами Голландии и Зеландии в память о ведущих адмиралах, погибших в бою или умерших на службе Республики. После смерти Тромпа в сражении с англичанами в августе 1653 г. Генеральные Штаты решили увековечить его память, воздвигнув большой общественный монумент в Старой церкви в Делфте. В марте 1654 г. Генеральным Штатам были представлены на рассмотрение конкурирующие проекты авторства ван Кампена, Поста и Верхульста; выбор пал на проект Верхульста{946}. Верхульст воплотил свой замысел, создав величественное надгробие в стиле барокко, облицованное мраморным барельефом с изображением последнего сражения Тромпа. Оно положило начало ряду других таких же роскошных адмиральских надгробий, установленных с пышными церемониями в Делфте, Амстердаме, Утрехте и в Зеландии. Самым великолепным из них было надгробие де Рюйтера, опять-таки созданное Верхульстом, которое было установлено в Новой церкви в Амстердаме, где находится и по сей день.

ИСКУССТВО ПОСЛЕ КАТАСТРОФЫ 1672 г.

Французское вторжение 1672 г. разрушило нидерландский рынок искусств и мир искусств в целом, подобно тому, как оно парализовало коммерцию и строительство общественных зданий и подорвало финансовое доверие. Паника привела к оттоку капиталов из банков. Общество находилось в полном смятении. Большое количество предметов роскоши, ювелирных украшений и произведений искусства, также как и наличных денег, было вывезено за границу, временно, в Антверпен и Гамбург. В Харлеме были остановлены работы над крупным проектом по расширению города, начатые в 1671 г.{947} В Амстердаме старейшины общины португальских евреев, видя, что строительство всех других общественных зданий прекратилось, решили, что в сложившейся обстановке было бы неуместным продолжать работы над большой синагогой, и они также были приостановлены на два года.

Сложный механизм рынка искусств пришел в расстройство. Никто не желал покупать; напротив, все стремились продавать. Большинство роскошных вилл на Вехте было разграблено французскими солдатами, и большая часть находившихся в их стенах предметов искусства и декора была расхищена и, предположительно, продана по низким ценам, в том числе в Утрехте. В Амстердаме цены на предметы искусства претерпели катастрофическое падение. Герард Уйленбург, ведущий торговец предметами искусства в Амстердаме, объявил себя в 1672 г. банкротом, несмотря на то, что у него оставались в запасе 50 статуй и картин Тициана, Тинторетто и Рубенса, а также Рембрандта, Доу, ван Мериса и Метсю. Уйленбург засвидетельствовал в нотариально оформленном завещании в январе 1673 г., что цены на всё, «особенно на картины и тому подобные раритеты сильно упали и понизились в стоимости, в результате этих бедственных времен и злополучного состояния нашего возлюбленного Отечества»{948}.

Все нидерландские центры искусств перенесли тяжелый удар, и многие художники разорились или были вынуждены сменить место жительства. Ян Давидсзон де Хем нашел убежище в Антверпене. Виллем ван де Велде Младший эмигрировал в Англию. Карел Дюжардин в 1674 г. вернулся в Италию и провел последние четыре года своей жизни в Венеции. Другие остались в Нидерландах и пытались выжить. Вскоре после смерти Вермеера, в декабре 1675 г., его вдова подтвердила, что «ее муж во время войны с королем Франции и в последующие годы зарабатывал очень мало или почти ничего, поэтому те предметы искусства, которые он купил раньше и которыми торговал, пришлось распродать чуть ли не за бесценок, чтобы прокормить наших детей»{949}. Собственные работы Вермеера были проданы с аукциона в Делфте на нескольких распродажах в 1676-77 гг. (аукционистом был никто иной, как знаменитый ученый ван Левенгук), по сильно сниженным ценам{950}.

Кризис не был всего лишь временным явлением. В 1680-х и 1690-х гг. в нидерландских городах продавалось гораздо меньше новых картин, чем раньше. Доля картин, перечислявшихся в амстердамских инвентарных описях, написанных современными художниками, снизилась по сравнению с их доминирующим соотношением в 1660-х гг., до 42% в 1670-х гг. и всего до 14% в 1680-х гг.{951} Более того, опустившись до этого уровня, сфера деятельности современных художников впоследствии так и не восстановилась. Количество художников, обучавшихся и работавших по профессии, вероятно, начало уменьшаться в 1660-х гг. Но в 1670-х гг. темпы сокращения ускорились, а спрос на картины всех видов существенно упал. Полотна самых высоко ценившихся мастеров прошлого, в том числе Рембрандта, продолжали продавать по сравнительно высоким ценам, но, тем не менее, намного меньшим, чем до 1672 г., и в этом отношении рынок до начала XVIII в. оставался вялым.

Если некоторые художники отправились в эмиграцию, то другие обладали достаточным статусом и богатством, которое позволило им отказаться от дальнейших занятий живописью и жить в комфорте за счет других доходов, или, по крайней мере, писать меньше картин, чем раньше. Количество картин, созданных Виллемом Кальфом, уже уменьшилось с середины 1660-х гг., но продолжало сокращаться и дальше, в 1670-х гг., причем в этот период упадок носил как количественное, так и качественное выражение{952}. К 1672 г. эпоха «роскошных натюрмортов» окончилась{953}. Особенно часто в творчестве многих художников после 1672 г. присутствовала безошибочная тенденция к деградации, проявлявшаяся в повторении одних и тех же сюжетов, уделении меньшего внимания эффектам света и тени и изображаемым им фигурам, а также в использовании цветовой гаммы и манере письма. Часто отмечался упадок вдохновения и как общее явление, и в отношении отдельных мастеров кисти. Питер де Хог, написавший некоторые из самых прекрасных образцов нидерландской жанровой живописи в 1650-х и 1660-х гг., создал 45% своего сохранившегося творческого наследия, 75картин, в 1670-84 гг.; но эта часть его работ несет печать очевидного упадка в плане проработки деталей, утонченности и общего качества{954}. Николас Берхем также написал много картин после 1672 г., но, по контрасту с его «итальянизированными» видами, относящимися к периоду до 1672 г., теперь создавал лишенные вдохновения, заурядные работы. В творчестве Якоба Охтервелта (1634-82 гг.) после 1672 г. наблюдается аналогичное ухудшение и в отношении композиции, и по части прорисовки фигур, и эффекта светотени{955}. Можно не испытывать сомнений, что в значительной мере это ухудшение качества живописи было вызвано отсутствием желания тратить время и лучшие материалы на создание утонченных эффектов. Редкие шедевры конца XVII в., такие как «Авеню Мидделхарниса» Мейндерта Хоббемы, написанная в 1689 г., были созданы случайно — в случае Хоббемы, художником, который зарабатывал себе на жизнь другими средствами, почти полностью забросив занятия живописью. Главным фактором, объяснявшим эту деградацию, было изменившееся положение дел на рынке искусств. Но эмиграция также могла привести к упадку качества. Творчество Виллема ван де Велде ухудшилось после его переезда в Лондон в 1672 г., предположительно, из-за того, что, находясь в Англии, он пользовался худшими красками и очками{956}.

Количество жанров живописи, процветавших до 1672 г., после этого резко сократилось — среди них ландшафт, натюрморт и сцены из жизни городских низов. Но другие жанры, лучше соответствовавшие вкусу нидерландской элиты, в более стесненных обстоятельствах конца XVII в. — мифологическая живопись, изображения цветов, виды городов и, в некотором смысле, жанровая живопись, — лучше пережили тяжелые времена. Если нидерландский мир искусств испытал серьезное потрясение в результате событий 1672 г., то он никоим образом не был полностью уничтожен. Опыт в приготовлении красок, и обучение, полученное в лучших мастерских — навыки, приобретенные за более чем столетний срок, — не исчезли в одночасье, и с ними нелегко было соперничать за границей. Репутация нидерландского искусства и художников фактически оставалась очень высокой вплоть до первых десятилетий XVIII в. Стоит особо подчеркнуть это обстоятельство; ибо европейский вкус в XIX и XX вв. и принципы отбора картин, которыми руководствовались владельцы современных публичных собраний, привели к тому, что мы остались в неведении о многих произведениях искусства, которые в отношении качества, а также высокой оценки, которой они пользовались в Европе XVIII в., представляли истинное и впечатляющее продолжение Золотого Века живописи. Современный вкус и музеи, другими словами, создали впечатление, что сокращение объема и качества живописи около 1672 г. было более всеобъемлющим, чем в действительности{957}.

Количество художников, работавших в Соединенных Провинциях в середине XVII г. было настолько велико, что, даже несмотря на резкое сокращение в 1670-х гг. (по оценочным данным, примерно до ¼ от уровня 1650-х гг.{958}), в Республике по-прежнему создавалось гораздо больше произведений искусства, чем где-либо еще в северной Европе, и на территории Нидерландов по-прежнему проживали многие из самых высоко ценившихся художников. Самой блестящей историей успеха была история роттердамского художника Адриана ван дер Верфа (1659-1722 гг.), сына мельника, к которому пришла известность в 1696 г., когда Иоганн Вильгельм, курфюрст Пфальца, во время путешествия по Республике был настолько восхищен одной из его картин, приобретенной им в Амстердаме, что совершил поездку в Роттердам, чтобы лично нанести визит художнику в его мастерской. Курфюрст назначил ему придворный пенсион, выросший до 60 000 гульденов ежегодно, купил много его картин, часто приглашал его к своему двору в Дюссельдорфе и, в конечном счете, возвел во дворянство. Но хотя ван дер Верф стал фаворитом курфюрста, он, тем не менее, предпочел остаться в Роттердаме, где приобретенная за границей репутация — его мастерскую часто посещали также Август, курфюрст Саксонии и король Польши, и герцог Антон-Ульрих Вольфенбюттельский, — принесла ему высокий статус. Он стал офицером ополчения и управляющим домом престарелых, и получал заказы от vroedschap'а — самым важным из них был составленный им проект украшения роттердамской Новой биржи. Вскоре после битвы при Бленхейме (1704 г.) герцог Мальборо поручил ван дер Верфу написать (также в Роттердаме) его портрет.

Но ван дер Верф был лишь частным примером более широкого явления. Ромейн де Хоге продолжал работать в последние годы XVII в. и первые годы XVIII в., и был повсеместно известен как один из самых талантливых граверов Европы. Схалкен по-прежнему трудился и сохранил высокую репутацию около 1700 г., когда роттердамская адмиралтейская коллегия заказала ему ряд портретов принцев Оранских. Людольф Бакхёйзен также продолжал творить в первые годы нового века; он пользовался большой известностью, и его мастерскую посещали великий герцог Тосканы и несколько немецких князей, а также Петр Великий{959}. Рашель Рюйш (1664-1750 гг.), дочь ученого Фредерика Рюйша и Марии Пост (дочери архитектора), начала заниматься живописью в 1680-е гг., и, несмотря на то, что у нее было десять детей, добилась больших успехов своими тщательно выписанными натюрмортами и в Республике, и за границей. Одним из наиболее известных художников в Амстердаме и в Гааге в 1670-х и 1680-х гг. и самым успешным был Герард де Лересс (1641-1711 гг.), эмигрант из Льежа. Де Лересс был известен своим акцентом на стремлении к объединению живописи с архитектурой, и своими инновациями в сфере крупномасштабной росписи сводов{960}. Он специализировался на создании аллегорических картин в уточенном, подражающем классицизму стиле — хотя и наотрез отвергал итальянскую манеру живописи — которые хорошо соответствовали общей тенденции к более аристократическому искусству и архитектуре после 1672 г. В своей книге, написанной на основе собственных лекций по искусству, которые он читал после того, как в 1690 г. ослеп, де Лересс стремился умалить репутацию Рембрандта как художника, лучше всего известного публике, восхваляя ван Дейка за его возвышенный, утонченный стиль и отвергая реализм прошлого{961}. Он был, фактически, одной из самых типичных фигур четвертой, и последней фазы нидерландского Золотого Века живописи, начавшейся после 1672 г.

Как и живопись, и искусство гравюры, архитектура пережила тяжелые времена 1670-х гг. и демонстрировала больше динамизма, чем это обычно признается, до начала следующего века. Но в области архитектуры произошло изменение акцента. В третьей четверти столетия, когда нидерландская торговая система достигла своего наивысшего расцвета, памятники новой архитектуры появлялись в основном в городах прибрежных провинций и в Утрехте, или, по мере их расширения, в виде сельских вилл, принадлежавших купеческой элите и регентам. После Неймегенского мира, напротив, внимание сместилось в сторону строительства и перестройки дворцов штатгальтера и сельских резиденций его фаворитов и старших чиновников Генералитета. Новые веяния в архитектуре и декоративных искусствах, также как планировке садов, теперь исходили от сельского и дворянского, а не городского, контекста, и отражали, в большей степени, чем раньше, французские и другие иностранные влияния. Но, несмотря на это, и особое пристрастие Вильгельма III к художнику-гугеноту Даниэлю Маро (1663-1752 гг.), который со времени своего переезда в Соединенные Провинции, вскоре после отмены Нантского эдикта, стал одним из любимцев принца, нидерландскую архитектуру последней четверти столетия можно, в значительной части, считать — как и живопись — аутентичным продолжением традиций городского классицизма третьей четверти. Маро стал кем-то вроде генерального советника по искусству для штатгальтера, но его влияние преобладало, в основном, в сфере внутреннего декора, плана разбивки садов, и вкуса к скульптуре, чем собственно в архитектуре.

Двумя основными архитекторами, сформировавшими нидерландское классицистское архитектурное возрождение после 1672 г., были Стивен Веннекол (1657-1719 гг.) и Якоб Роман (1640-1715 гг.). Оба научились своей профессии, спроектировав несколько зданий в нидерландских городах, а также работая для Вильгельма III и его фаворитов. Главным городским зданием Веннекола была новая ратуша в Энкхёйзене, построенная в конце 1680-х гг., жемчужина позднего нидерландского классицизма{962}. Роман, чей отец был скульптором, работавшим над украшением дворцов Фредерика-Хендрика, был назначен лейденским городским архитектором в 1681 г. Лейденская эпоха расширения городской застройки и крупных проектов закончилась. Он получал лишь небольшие заказы в городе, но строил красивые здания, в основном в классицистских традициях; это привело к его назначению главным архитектором короля-штатгальтера в 1689 г.

Роман много работал над всеми нидерландскими дворцами Вильгельма III. Хет Лоо, спроектированный и построенный в конце 1680-х гг., был результатом совместных творческих усилий нескольких архитекторов, причем остается нерешенным вопрос, кто же играл в этом основную роль — Роман или Маро. Роман также создал план изящного дворца в Зейсте, принадлежавшего Одвейку, и различных внушительных сельских резиденций, самой известной из которых стал «Де Ворст», построенный в конце 1690-х гг. для Арнольда Йоста ван Кеннела, лорда Альбемарля. И Веннекол, и Роман получили заказ на создание, совместно с Ромейном де Хоге и другими художниками и писателями, триумфальных арок и других сооружений, воздвигнутых перед Бинненхофом в Гааге в 1691 г. в качестве части празднеств в ознаменование первого пребывания Вильгельма III в Республике после 1688 г.

Иностранные посетители, которые, как правило, больше видели Голландию, чем другие провинции, отмечали, что около 1700 г. в области архитектуры было мало что нового или достойного внимания, кроме прекрасных и оставлявших неизгладимое впечатление садов. Большинство садов, снискавших международное признание, находились в окрестностях Гааги и были доступны для осмотра иностранных дипломатов и дворян. Сады Дёнреля, изящного дома Корнелиса де Йонга ван Эллемета, генерального сборщика налогов Генеральных Штатов, к северу от Гааги, спроектированные Романом в начале 1680-х гг., считались и очень красивыми, и новомодными. Еще больше хвалили сады в Зоргвлите, бывшем доме Якоба Катса, купленном Бентинком в 1674 г. и существенно перепланированном. Бентинк, назначенный суперинтендантом королевских садов в Англии в 1689 г., считался одним из первостепенных знатоков садового искусства в Соединенных Провинциях и оказал сильное влияние на разбивку садов в Хет Лоо{963}. Еще один знаменитый сад около Гааги, находившийся у Клингендаль-хауса, один из первых, демонстрировавших ярко выраженное французское влияние, был разбит в 1670-х гг. и принадлежал Филиппу Дублету, генеральному сборщику налогов Генералитета и поклоннику французских садов. Нидерландское садовое искусство, достигшее своего зенита в последней четверти XVII и первой четверти XVIII вв., несомненно, было многим обязано французскому примеру, но в некоторых отношениях в корне отличалось от французского. Вместо унификации и центральной планировки нидерландские сады были разделены на отдельные части, имевшие мало общего между собой, высокими живыми изгородями, которые превращали сады в то, что можно назвать анфиладой «зеленых комнат»{964}. Нидерландские сады были небольшими, классическими и полными диковинок и разного рода редкостей — не только растений, скал и фонтанов, но раковин, статуй и гротов. Характерной особенностью садов Бентинка была «коллекция» морских раковин и кораллов, хранившаяся в особых павильонах.

Хотя лучше всего известные сады были разбросаны вокруг Гааги, архитектура и внутреннее убранство получили новый размах в Утрехте, Гелдерланде и Оверэйсселе, где строительство и перепланировка сельских домов были одним из самых определяющих и типичных культурных явлений Республики в последней четверти столетия. Французская оккупация этих провинций в 1672-74 гг. и мюнстерские вторжения в Гронинген и Дренте привели к разграблению и опустошению многих дворянских резиденций. По общему мнению, глубокая сельскохозяйственная рецессия с конца 1660-х гг. сильно отразилась на материальном положении дворянства. Но во время штатгальтерства Вильгельма III дворяне-оранжисты сумели компенсировать свои потери и сколотить новые состояния, занимая должности командующих армиями, военных губернаторов и дипломатов и, как Одвейк, Бентинк, Дейквелт и Кеппел, сполна воспользоваться возможностями, которые им предоставляла политическая власть и система патронажа. В результате немало дворян получили возможность проектировать и строить новые дома в большем масштабе, чем раньше, и немедленно приступили к этому, зачастую разбивая вокруг них сады в подражание изысканной утонченности Хет Лоо и Зейста и включавшие многочисленные посаженные тут и там апельсиновые деревья — эмблема, тесно связанная со штатгальтером, который, как было известно, часто гулял в своих садах в Хет Лоо{965}.

Среди достойных упоминания примеров такой перепланировки был замок в Миддахтене, около Арнема, разрушенный в 1672 г. Он был полностью перестроен ценой больших затрат, по планам ван Веннекола, Годардом ван Реде ван Гинкелем, одним из самых испытанных генералов Вильгельма, которому он даровал в 1691 г. титул графа Атлона. Также сильно пострадал в 1672 г. старый замок в Амеронгене в Утрехте, который был великолепно перестроен в конце 1670-х гг. по планам архитектора Морица Поста, сына Питера Поста. В некоторых случаях, как с замком в Батенбурге, замок сохранил свой внешний вид, но был целиком обновлен изнутри. В Батенбурге эти работы были предприняты еще одним из военных любимцев Вильгельма III, Виллемом Адрианом, графом Хорном, который успешно снова превратил замок в главный центр блестящей дворянской жизни в Гелдерланде.

Архитектура и сады в 1680-е и 1690-е гг. отражала реалии изменения власти, которые произошли в Республике в 1672 г. Несмотря на то, что Голландия осталась казной и движущей силой государства, тон в нидерландской культуре на данное время задавала новая элита из дворян-фаворитов, генералов и бюрократов.

34.

ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНАЯ ЖИЗНЬ, 1650-1700

ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫЙ КРИЗИС

XVII век, век «Новой философии», «Научной революции» и «Кризиса европейской мысли», знаменует одну из самых значительных переломных вех в интеллектуальной, культурной и религиозной истории западного мира. Но этот переход не произошел одновременно во всей западной Европе — процесс был, скорее, в высшей степени неравномерным. Три страны, в частности, находились в его авангарде — Англия, Франция и Нидерландская Республика. И последняя, в некоторых отношениях, была впереди двух других. Соответственно, интеллектуальная и научная история Соединенных Провинций в XVII в. имеет решающее значение для надлежащего понимания интеллектуального кризиса Европы в целом.

Именно в Голландии и Утрехте Декарт написал и опубликовал свои основные труды, и здесь всерьез началась общеевропейская борьба вокруг — ко десятилетий до того, как это произошло в самой Франции. После первой схватки Декарта с воэцианцами в начале 1640-х гг. стало ясно, что попытки сокрушить картезианскую механистическую философию в голландской научной среде на данный момент потерпели неудачу. Знание идей Декарта и споры из-за них не только не были искоренены, а проникли во все университеты и высшие школы и охватывали все больше и больше сфер мысли и исследования. К концу 1640-х гг. в нидерландской интеллектуальной жизни произошли глубокие изменения.

Воэцианцы настаивали на том, что картезианство было основано на сомнении и означало отказ от принципов аристотелевской науки и философии, доходивший в своей основе до разновидности скрытого атеизма. Но хотя они убедили университетские власти, что картезианство подрывает саму основу того, чему обучают в университетах, и угрожает самой вере, как и гармонии в Церкви, вследствие чего органы университетского управления запретили картезианство, они не смогли пресечь или замаскировать разрастающийся идейный конфликт, наэлектризовавший нидерландский академический мир, или быстрое негласное распространение картезианской философии и науки. Таким образом, между официальной академической политикой и тем, чему в действительности обучали и обсуждали «закулисно», возникло вопиющее несоответствие. Регент колледжа Штатов в Лейдене жаловался кураторам в июне 1648 г., что его коллега, Йохан де Рай, открыто разъяснял картезианство на лекциях, «в связи с чем благие намерения ваших сиятельств, направленные на искоренение этой секты из университета, не принесли желаемого результата»{966}. Университет подтвердил свой запрет, но не смог осуществить его на практике. «В Лейденском университете, — отмечал ван Велтхейзён в 1656 г., — почти все студенты, изучающие философию — картезианцы»{967}. Проблема приобрела еще большую остроту в июне и июле 1651 г., когда граф Нассау-Диленбург, столкнувшись с проникновением картезианства из нидерландских университетов в кальвинистские высшие учебные заведения Германии, должен был принять решение, позволить ли изучать картезианство в Херборнском университете в своих владениях. Он предложил последовать примеру нидерландцев, как было в порядке вещей в Херборне, и, чтобы выяснить их мнение по данному вопросу, отправил циркулярное письмо всем пяти нидерландским университетам с просьбой сообщить, какую позицию они занимают в отношении картезианства{968}. Все пятеро ответили, что картезианство является предосудительным учением и должно быть запрещено, в частности, Утрехтский университет сослался на свое постановление от 1642 г., запрещавшее картезианское мышление как несовместимое с «philosophia recepta» («общепринятой философией» (лат.)) и ортодоксальной теологией, а Лейденский — на свое отрицательное заключение от 1648 г., тогда как Хардевейский университет осудил картезианство как «тлетворное». Однако гронингенские власти несколько подпортили общее впечатление, добавив, что их университет, в отличие от Лейденского и Утрехтского, придерживается этого запрета и на практике.

Антикартезианскую кампанию сдерживали ведущие профессора, которые все более открыто пропагандировали идеи Декарта, «обратив» в картезианство значительную часть студенчества и, тем самым, интеллектуальной и политической элиты Республики (и кальвинистской Германии). Более благоприятная обстановка для картезианства возникла в Утрехте, после победы партии-фракции Штатов на выборах во vroedschap в 1651 г., позволив таким людям, как Хенрик Регий, профессор медицины и до того тайный апологет картезианской науки, выступать все более открыто{969}. В Лейдене один из трех профессоров теологии, Абрахам Хейдан (1597-1678 гг.), близкий союзник Кокцеюса, вскоре стал открыто высказываться в пользу картезианства. Уже в начале 1653 г. Кристофер Виттихий (1625-87 гг.), бывший одним из ведущих светочей нидерландского картезианства и кокцеянства, издал спорный труд на латыни, в котором доказывал, что те места из Священного Писания, которые приводил Воэций как несовместимые с картезианством, не следует воспринимать буквально{970}. Даже в Гронингенском университете ведущий профессор, Тобиас Андреа (1604-76 гг.) — немецкий кальвинист, как Хейдан и Виттихий — решительно сжег за собой все мосты в 1653 г., выступив, в ответ нанападки Ревия, защитником картезианства. Регию, Хейдану, Виттихию и Андреа приходилось отбивать ожесточенные атаки воэцианских теологов и приверженцев аристотелевской философии и науки на протяжении всей оставшейся части своей карьеры.

В начале 1650-х гг. университетские власти в Лейдене и Утрехте благоволили, или, по крайней мере, не препятствовали распространению картезианства, но при этом не отменяли прежнего официального осуждения идей Декарта{971}. Неудивительно, что это вызвало бурные разногласия относительно того, разрешено ли обучать картезианству или нет. В Утрехте Ламберт ван Велтхёйзен, занимавший главенствующее положение в новом vroedschap'е, считал, что картезианство теперь было дозволено{972}. Воэций настаивал, что нет{973}. В определенном смысле, оба они были правы. Один ведущий профессор теологии, Маресиус, в Гронингене, враг и Воэция, и Кокцеюса, придерживался неоднозначных мнений в отношении Декарта, в результате чего к нему попеременно обращались за поддержкой обе стороны. В «Высших школах» Неймегена, Бреды, Хертогенбоса и Девентера наблюдалась аналогичная двойственная тенденция, с официальным потворством пропаганде картезианства некоторыми профессорами{974}.

Эта противоречивость привела к двусмысленной реакции Лейденского университета на издание в 1654 г. «Clavis Philosophiae» де Рая, книги, посвященной университетским кураторам, в которой автор утверждал, что Декарт был родоначальником новой философии и героем свободы, но также, что разница между новой философией и аристотелианством была не настолько велика, как предполагали оппоненты Декарта. Кураторы вначале приняли посвящение де Рая и наградили его денежной премией, но затем, по зрелом размышлении, потребовали от него убрать имя Декарта с титульных страниц еще не проданных экземпляров своей книги. Именно в 1653 г., в самый разгар борьбы, когда авторитет Аристотеля был наполовину развенчан, Рембрандт написал свою знаменитую картину с изображением Аристотеля, погруженного в размышления над бюстом Гомера — возможно, намек на относительность философской истины.

Центральное место, которое занял этот конфликт в нидерландской жизни и культуре, было вызвано утверждением Воэция, что картезианство подрывает всю существующую религию, философию и науку. Именно это отрицали все нидерландские картезианцы, представлявшие академическую науку, — Хейдан, Регий, Виттихий и Тобиас. Они были искренне верующими прихожанами государственной Церкви и считали, что Декарт отделил философию от теологии, оставив здание веры и теологической доктрины нетронутым. Андреа в своем труде, написанном в защиту Декарта в 1653 г., навлек на себя гнев воэцианцев тем, что назвал их «детьми тьмы».

Воэцианцы обвиняли профессоров-картезианцев в распространении тлетворной доктрины на латыни, а Велтхёйзена — в распространении порочных идей на нидерландском языке. «Мало того, что эти новые философы пропагандируют свои новые идеи в университетах и среди студентов, — бушевал антикартезианский проповедник в Лейдене, — они еще стремятся обратить в картезианство простых людей»{975}. Этот пункт действительно вызывал особые опасения у воэцианцев; ведь в 1656 г. появилось первое издание трудов Декарта на нидерландском, переведенное амстердамским анабаптистом Яном Хендриком Глаземакером (ок. 1619-82 гг.), который впоследствии также перевел сочинения Спинозы{976}. В этом году на нидерландском языке вышли декартовы «Discours», «Meditationes» и «Passions de l'ame»; в следующем настал черед «Principia Philosophica». Также в 1656 г. в Утрехте был опубликован ответ ван Велтхёйзена (на нидерландском языке) на антикартезианскую атаку; в нем автор заверял читательскую аудиторию, что ни принципы Декарта, ни (все более становившаяся предметом споров) доктрина о том, что Земля вращается вокруг солнца{977}, не противоречат «слову Божьему», и что различные знаменитые профессора Утрехтского, Хардевейкского и Гронингенского университетов, а также профессор Виттихий в Неймегенской академии, одобряют картезианство{978}.

Утверждение картезианцев, которое больше всего взбесило воэцианцев, было именно тем, которое образовало связующее звено между картезианством и кокцеянской теологией: утверждение, что определенные части Писания не следует воспринимать буквально, а интерпретировать в переносном смысле и в условиях исторического контекста. Так как чудеса выходили за рамки математических законов природы, установленных Декартом, картезианцы придерживались скептического отношения к чудесам, о которых говорилось в Писании, что вызывало большие разногласия. Воэцианские проповедники жаловались, что обычные, необразованные люди теперь у себя дома и в тавернах с жаром обсуждали, действительно ли Земля вращается вокруг солнца, действительно ли Бог превратил посох Моисея в змею, и действительно ли по молитве Иисуса Навина он заставил солнце на час остановиться в небе{979}.

В классисах и синодах реформатской Церкви в середине 1650-х гг. возникла сильная реакция. Классис Гааги подал пример, призвав на синоде в апреле 1656 г. убедить Штаты Голландии прекратить подрыв авторитета Писания и разногласия среди профессоров и студентов в «разных университетах»{980}. Демарш Южноголландского синода сильно встревожил Хейдана, который апеллировал к де Витту и верхушке партии-фракции Штатов.

Де Витт воспринял угрозу со всей серьезностью, уделив много внимания этому вопросу на протяжении следующих месяцев. Он полностью осознавал, что новая философия и наука вызывали большие раздоры в государственной Церкви и обществе, способные возыметь также политические последствия, и что в интересах Штатов Голландии необходимо было найти какие-то меры, чтобы смягчить раскол в профессорской среде и раздражение, накопившееся в синодах{981}.

Проблема картезианства уже вышла за рамки собственно Нидерландов. На собрании синодов Клеве, Марка, Юлиха и Берга в июле 1656 г. немецкие кальвинистские церкви нижнего Рейна осудили картезианство как учение, представлявшее опасность для веры обычных людей, договорившись следовать любым действиям, которые предпримут нидерландские реформатские синоды{982}. Хейдан надеялся, что де Витт убедит Штаты Голландии вмешаться и запретить Южноголландскому синоду принять резолюцию, осуждавшую картезианскую философию и науку, утверждая, что философия не входит в компетенцию провинциального синода, будучи национальной и интернациональной по своему масштабу областью знания. Чтобы склонить де Витта, большого поклонника картезианской математики, на сторону картезианства, Хейдан отправил ему экземпляр своих «Bedenckingen» (1656 г.), или размышлений о картезианской философии; де Витт ответил, что сразу прочитает книгу, чтобы заранее вкратце ознакомиться с сутью спора{983}.

Главной заботой де Витта, как показывают его письма, было смягчение интеллектуальных трений и поиск «мирного» решения проблемы. Но, действуя в рамках этого контекста, он проводил в основе своей «картезианскую» стратегию, тесно сотрудничая с Хейданом на протяжении всего рассматриваемого периода. Картезианцы на данное время находились в сравнительно сильной позиции. Южноголландский синод оказался расколот, некоторые его члены были «умеренными», пользуясь излюбленным теологическим термином де Витта, или, по крайней мере, восприимчивы к «умеренным» аргументам. Более того, кураторы Лейденского университета поддержали Хейдана, опровергнув утверждение гаагского классиса, что профессора безнадежно разошлись во мнениях по поводу картезианства, или что в Лейденском университете теология отныне была служанкой философии — а не наоборот, как в прошлом{984}. Хейдан также заручился поддержкой своего коллеги Кокцеюса, понимавшего, что воэцианская атака на картезианскую философию была тесно связана с наступлением против кокцеянской теологии{985}. Де Витт желал защитить свободу философских исследований и самих философов от цензуры проповедников и синодов; но придерживался точки зрения, что для достижения этой цели Штатам нужно принудительно разделить философию и теологию, подразумевавшиеся в картезианском учении.

Тогда как Хейдан и Кокцеюс, вместе с де Виттом, желали, чтобы Штаты Голландии своим эдиктом отделили теологию от философии, третий профессор теологии Лейденского университета, Иоганн Хорнбек (1617-66 гг.) яростно противился этому, настаивая, что в Лейдене следует преподавать только аристотелевскую философию и науку. Но, к немалому облегчению де Витта и Хейдана, Хорнбека убедили формально не противоречить общему решению лейденского факультета теологии, так что Штаты Голландии смогли издать постановление в соответствии с «рекомендацией» всего университета{986}. Все голландские городские советы одобрили проект эдикта, за исключением оранжистского Лейдена, который энергично выразил свой протест, несмотря на то, что де Витт тактично описал текст эдикта в письме к лейденскому бургомистру как направленный на «пресечение нарушения свободы философских исследований в ущерб истинной теологии и Святому Писанию»{987}. Эдикт, принятый в октябре, объявлял, что философия и теология являются отдельными отраслями науки, но в тех случаях, когда их сферы пересекаются и между теологической и философской истиной возникают очевидные расхождения, профессора философии должны проявлять уважение к теологии и воздерживаться от спорной интерпретации Писания «согласно своим принципам». Южноголландский синод принял формулировку де Витта в качестве способа сохранения единства в университетах и Церкви и предотвращения пагубных расколов{988}, хотя Хорнбек и многие другие считали, что указ лишь для вида подчинял философию теологии, и что основным его пунктом было отделение и, следовательно, освобождение философии от «опеки» над ней теологии.

Кураторы Лейденского университета разослали копии указа шести профессорам теологии и философии, призвав их 8 января 1657 г. подписать и поклясться соблюдать его условия. Три теолога — Хейдан, Кокцеюс и Хорнбек — и три философа — де Рэй, Херебордт и Борний — так и сделали{989}. Всё это привело к устранению препятствий на пути преподавания и обсуждения картезианской философии и науки, при условии избегать прямых отсылок к Декарту и его книгам и обсуждения проблематичных мест в Писании. Принудив теологов и философов разделиться и смягчив их полемику, де Витт, по сути, пресек все попытки запретить картезианскую философию и ограничить свободу философских исследований в университетах.

Между 1657 и 1672 гг. картезианские споры в Лейдене и Утрехте перешли в более спокойную фазу, но стали более бурными в Гелдерланде, Гронингене и, особенно, Фрисландии. В 1653 г. Вельтхёйзен утверждал, что картезианская философия доминировала в Гронингене, как в Лейдене и Утрехте, открыто преподавалась в кальвинистском университете Дуйсбурга, и что «Высшая школа» в Неймегене санкционировала картезианство, назначив годом раньше у себя Виттихия профессором теологии{990}. Вокруг Виттихия в конце 1650-х гг. в Гелдерланде поднялась шумная кампания, но синод Гелдерланда в 1660 г. решил дело в его пользу{991}. Напротив, во Фрисландии картезианство начало распространяться в университетской среде только после назначения неоднозначного Йохана Виббемы профессором теологии во Франекере в 1666 г. Лекции Виббемы вызвали сильную антикартезианскую реакцию среди проповедников, и в апреле 1668 г. классис Лейдена объявил картезианскую философию угрозой для веры и учебы, требуя принятия провинциального «reglement», запрещавшего картезианство в провинции и обязывавшего кандидатов на занятие кафедр проповедников приносить формальное отречение от списка запрещенных картезианских тезисов{992}.

Однако синод Фрисландии, в ответ на давление со стороны Делегированных Штатов, решил на данное время воздержаться от таких действий. В этот момент на сцене появился красноречивый защитник картезианской философии в лице молодого проповедника во Франекере, которому суждено было сыграть весьма важную роль в нидерландской интеллектуальной жизни в последней трети XVII в., — Балтазара Беккера (1634-98 гг.). В своей книге «De Philosophia Cartesiana» (1668 г.) Беккер утверждал, что теология и философия являются разными сферами знания, и что Природу можно объяснить на основе Писания не в большей мере, чем вывести теологические истины из Природы. Он признавал, что в последние годы определенные авторы, называвшие себя «картезианцами», опубликовали новые доктрины, вредоносные для веры и государственной Церкви, но считал, что картезианская философия сама по себе не может нанести ущерб вере{993}. Он одобрительно отзывался о Хейдане, Виттихии и своем бывшем учителе Андреа как о порядочных людях, лояльных государственной Церкви и «картезианцах». Те, кто выходили за рамки философии Декарта и сбивали с толку людей, доказывал он, недостойны зваться «картезианцами»{994}. В скором времени Беккер стал знаменитым человеком во Фрисландии.

Тем временем в Гронингенском университете вспыхнула яростная полемика между профессорами теологом Самюэлем Маресиусом и другом и наставником Беккера, Яковом Алтингом, — неприглядная склока внутри ведущего факультета, которая встревожила Штаты Гронингена, не в последнюю очередь из-за ущерба для репутации учебного заведения{995}. Алтинг был картезианцем-кокцеянцем, обучавшимся у Андреа. В прошлом Маресиус (с известной долей осторожности) благожелательно относился к картезианству и, по крайней мере, был также враждебно настроен к Воэцию (которого он ненавидел на протяжении нескольких десятилетий), как и Кокцеюс. Теперь же он написал книгу, озаглавленную «De Abusu Philosophiae Cartesianae» (1670 г.), в которой и восхвалял, и осуждал Декарта, но определял вредоносный элемент в картезианстве более широко, чем двумя годами раньше Беккер, особенно яростно нападая на Виттихия{996}. В то же самое время он с удвоенной силой возобновил свой натиск на Кокцеюса, чью теологию он считал «pestem teterrimam Ecclesiae et Religionis» («ненавистной язвой Церкви и религии» (лат.)).

Кураторы Гронингенского университета передали обвинения Маресиуса против Алтинга на рассмотрение теологического факультета в Лейдене. Кокцеюс и Хейдан, что неудивительно, поддержали Алтинга. Это так взбесило Маресиуса, что он примирился со своим старым недругом, Боэцием. Оба согласились с тем, что Кокцеюс и «злоупотребления картезианской философии» были двумя величайшими угрозами для государственной Церкви, и все ортодоксальные кальвинисты должны сплотиться ради победы над этим злом{997}. Три описания распри Маресиуса с Алтингом были опубликованы в Амстердаме в 1669 г., к сильному раздражению Штатов Гронингена, опасавшихся пагубного раскола в провинциальном синоде. Штаты попросили Штаты Голландии наложить запрет на эти книги, обещая, что если Голландия пожелает, чтобы Гронинген помог запретить какие-либо книги, провинция охотно это сделает.

Интеллектуальная атмосфера ощутимо изменилась с падением режима де Витта и началом штатгальтерства Вильгельма III{998}. С 1672 г. воэцианская реакция свирепствовала в Лейдене и Утрехте, хотя и отсутствовала во Франекере. Университетские власти в Голландии и Утрехте избегали кокцеянцев и картезианцев при назначении профессоров. В Лейдене отныне преобладало влияние теолога (и университетского библиотекаря) Фредерика Спанхейма (1632-1701 гг.). Спанхейм был учеником своего отца (и тезки), жесткого кальвиниста, уроженца Пфальца, а также Иоганна Хорнбека, решительного противника и картезианства, и кокцеянства. «Умеренные» реформатские картезианцы впали в опалу и подвергались давлению. В то же время они сами с большим рвением стали подвергать нападкам радикальных картезианцев и последователей Спинозы, чтобы дистанцироваться от них — и во имя самозащиты. Спиноза жаловался на это в письме от сентября 1675 г., где он упоминает, что реформатские проповедники обвиняли его перед принцем Оранским и городскими магистратами, добавляя, что «картезианцы, желая избавиться от подозрений, поскольку их считают разделяющими мои взгляды», отныне энергично оспаривали его доктрины{999}. Осуждение радикальных картезианцев и сторонников Спинозы становилось все более жестким на протяжении последней четверти столетия.

К 1675 г. признаки реакции и против кокцеянско-картезианства, и против радикального картезианства и учения Спинозы стали предельно очевидными. В Утрехте новый профессор теологии, Герард де Врис, воэцианец и ярый антикартезианец, искоренил всякое картезианское влияние из читавшегося в этом университете курса философии. В январе 1676 г. с подачи Спанхейма лейденские кураторы составили список из двадцати кокцеянско-картезианских доктрин, которые они предлагали запретить при изучении теологии, философии и науки, как особо вредоносные, в том числе предположения, что «Писания вещают согласно ошибочным предрассудкам простого народа», и что философия должна выступать «посредником» при объяснении текста Библии{1000}. Принц Оранский одобрил список запрещенных взглядов и новую политику кураторов по назначению только тех профессоров, которые соглашались воздерживаться от кокцеянских и картезианских постулатов{1001}.

Воэцианская реакция проявлялась не только в университетских кругах, а оказывала широкое воздействие на образованную публику и классисы, и синоды, где в это время росла агитация против кокцеянской теологии и картезианства. Двадцать тезисов, которые запрещалось преподавать в Лейдене, были взяты в такой же мере из дебатов в классисах, осуждавших новые идеи, распространявшиеся в обществе, и доктрин, оспаривавшихся воэцианскими проповедниками в памфлетах, так и из лекций университетских профессоров. Прилавки книжных магазинов в Амстердаме в 1670 г. были, как утверждалось, заполнены книгами и памфлетами на нидерландском языке, в которых обсуждались картезианские и кокцеянские разногласия. Резолюция лейденских кураторов от января 1661 г. сама по себе стала бестселлером, за считанные дни в Амстердаме было продано 2 000 экземпляров. Некоторые из ее заядлых читателей злословили, что Спанхеймом и Антони Хульсием (единственными двумя профессорами, с которыми консультировались кураторы по данному вопросу) двигала больше зависть (студенты предпочитали лекции кокцеяно-картезианцев их лекциям), чем рвение к божьей истине.

В Зеландии также имел место активный интерес к спорным догмам и яростная реакция против кокцеянско-картезианского течения. В сентябре 1673 г. классис Южного Бевеланда жаловался, что доктрина, согласно которой Земля вращается вокруг Солнца, использовалась для убеждения простого народа в том, что Писание не следует воспринимать буквально, и что во всех тех случаях, где встречается несоответствие между Писанием и законами природы, текст Библии является аллегорией или ложью{1002}. Такое неуважение к Слову Божьему классис считал происходившим отчасти от Декарта, а отчасти от кокцеянства — в особенности от лекций профессора Виттихия, самого ненавистного кокцеянца после смерти самого Кокцеюса. Зеландский классис рекомендовал зеландцам, учившимся в Лейденском университете, бойкотировать лекции Виттихия.

В защиту кокцеянско-картезианского мировоззрения Хейдан, Виттихий и Бурхард де Волдер (1643-1709 гг.) — профессор, который ввел в Лейденском университете практические физические опыты и основал университетский «theatrumphisicum» (1675 г.) — совместно написали пространный ответ кураторам, также опубликованный в 1676 г., в котором утверждали, что двадцать запрещенных доктрин были извлечены из трудов Декарта, Мейера и других лиц, не являвшихся университетскими профессорами, и не отражали содержания обучения в Лейдене{1003}. Хейдан (взявший на себя единоличную ответственность за анонимную публикацию) был вызван к кураторам и лишен профессорского звания. Однако эта мера только способствовала росту интереса к книге, дважды переиздававшейся после 1676 г. Увольнение Хейдана не помешало кокцеянству и картезианству и в дальнейшем преобладать на лекциях в Лейденском университете и среди большинства самых творческих умов. Но реакция привела к тому, что воэцианцы бесспорно одержали верх над противниками и заставили картезианококцеянцев во все большей степени прибегать к намекам и околичностям.

В Лейдене и Утрехте над картезианством и кокцеянством отныне сгущались тучи. Но предпочтение Вильгельма III к воэцианству неизбежно вызвало противоположный эффект во Фрисландии, где фризский штатгальтер и его двор проявляли растущее пристрастие к кокцеянству. В 1677 г. по желанию Хендрика-Казимира профессором теологии во Франекере был назначен ван дер Вайен, открыв период кокцеянской гегемонии в университете, который плохо сочетался с фундаментализмом фризского синода. Ван дер Вайен был скорее политическим и идеологическим знаменосцем, чем одаренным мыслителем. Но немецкий кокцеянец Герман Александр Рёль (1635-1718 гг.), ученик Вилхелма Моммы, кокцеянца, изгнанного Вильгельмом III из Мидделбурга в 1676 г., стал главной движущей силой в нидерландской интеллектуальной жизни после своего назначения на кафедру теологии во Франекере в 1685 г. Рёль зашел дальше, чем любой из предшествовавших кокцеянских теологов в выработке теологии, связанной с разумом, и в попытке примирить новую философию с реформатской теологией. Он отстаивал божественную природу Христа и высказывался против социнианцев, но таким способом, который шокировал чувства воэцианцев. Он также втянулся в яростные диспуты с Хубером и Кампегием Витрингой (1659-1722 гг.), который взял на себя роль академического поборника консервативного кокцеянства во Фрисландии. Хубер, величайший ученый-правовед и ведущий представитель консервативного толка во Франекере, упрекал ван дер Вайена и Рёля за применение картезианского метода в теологии, к чему никогда не отваживался прибегать сам Декарт{1004}. Хубер не был антикартезианцем как таковым, но был сильно встревожен тем направлением, которое принимало нидерландское картезианство. Делегированным Штатам Фрисландии неоднократно приходилось вмешиваться, чтобы успокоить накал страстей во Франекере. После издания своей «Aphorismi» (1688 г.), труда, обращенного к самой широкой читательской аудитории, который выдержал пять изданий на латыни и четыре — на нидерландском, Витринга стал одним из самых известных кокцеянских теологов в Республике.

УНИВЕРСИТЕТЫ

В XVII в. Нидерландская Республика славилась по всей Европе, помимо прочего, своими университетами и академической культурой. Как и в Англии, и Франции, многие первостепенные изменения в развитии научной мысли произошли за пределами сугубо академической среды. Но, в нидерландском случае, вклад университетов был более важен, чем в Англии или Франции. Если мы учтем все аспекты интеллектуальных достижений, Соединенные Провинции займут место наряду с Францией и Англией в качестве одного из трех главных центров европейской мысли конца XVI — начала XVIII вв. Но если сконцентрироваться только на университетах, Республика, бесспорно, обогнала все прочие европейские страны, включая Англию и Францию, по масштабу и общему значению научных достижений. Религиозный раскол в Европе, вызванный Реформацией, привел к исчезновению общеевропейского академического мира, в том смысле, в каком он существовал в средневековье. Университеты и высшие школы Соединенных Провинций были протестантскими учебными заведениями. Но три ведущих нидерландских университета — Лейденский, Утрехтский и Франекерский — совместно образовали академический форум, интернациональный и общеевропейский, по крайней мере, в пределах протестантской сферы, в гораздо большей степени, чем можно было найти где-либо еще.

На протяжении того полувека, в котором нидерландские университеты достигли апогея своего расцвета, примерно с 1620 по 1672 гг., количество студентов в пяти высших учебных заведениях незначительно превышало общую численность студенчества в двух английских университетах Оксфорде и Кембридже, которые за четверть века 1626-50 гг. приняли примерно 16 000 студентов. Из пяти нидерландских университетов Хардевейк никогда не достигал такого же статуса, как другие, и оставался очень небольшим — в 1650 г. здесь учились только 84 студента; хотя и основанный Штатами Гелдерланда, Хардевейк в действительности был всего лишь местным университетом четверти Арнем. С другой стороны, Лейден был крупнейшим из всех, хотя Утрехт, Франекер и Гронинген также привлекали большое число студентов, примерно 40% от общего их числа. Как мы видели, Лейденский университет также принимал наибольшую долю студентов из-за границы, хотя остальные также были известны благодаря большому количеству обучавшихся в них иностранных студентов. Почти треть из 6 400 студентов, обучавшихся в Гронингене между его основанием и 1689 г., были немцами. К последней четверти XVII в., однако, влияние нидерландских университетов на остальную протестантскую Европу ощутимо ослабело{1005}, хотя из-за одновременного сокращения зачисленных в них нидерландских студентов (см. табл. 40) доля иностранцев по-прежнему оставалась очень высокой — свыше 40% в Лейдене и около 36% во Франекере, отражая тот факт, что нидерландские университеты продолжали пользоваться большим международным престижем. Это в особенности (но не исключительно) относилось к Лейдену. Когда Джон Локк посетил Франекер в 1684 г., на него не произвели особого впечатления университетские здания и библиотеки, зато он отметил: «это показывает, что знания не зависят от таких вещей», так как «этот университет выпустил много образованных людей, и среди его профессоров в настоящее время много очень ученых»{1006}.

Иностранные студенты в университетах и высших школах происходили из всей протестантской Европы. Однако популярность этих высших учебных заведений в разных странах была далеко не равномерной. Нидерландские университеты привлекали непрерывный поток студентов из Франции, Англии и Шотландии. Но в этих странах имелись свои прославленные протестантские университеты, во всяком случае (если взять пример Франции) до 1685 г., так что роль нидерландских университетов в формировании академической жизни была второстепенной и вспомогательной. Иным было положение дел в некоторых частях Германии и в Дании-Норвегии, Швеции-Финляндии и Венгрии-Трансильвании, где влияние нидерландских учебных заведений было глубоким и, в некоторых дисциплинах, оказывалось преобладающим.

Самую большую часть иностранных студентов в нидерландских высших учебных заведениях составляли немцы-протестанты. На протяжении четверти столетия 1626-50 гг. в один только Лейденский университет было принято 5 713 иностранных студентов, большинство из которых, около 3 000 человек, происходило из протестантской Германии{1007}. Похожим было положение во Франекере, где за полвека 1620-70 гг. немецкие протестанты составляли до 56% от общего числа студентов-иностранцев{1008}. Эти студенты происходили из всей протестантской Германии, но, в особенности, из прибалтийских немецких земель (Восточная Пруссия, Курляндия и Данциг), и кальвинистских областей, граничивших с Республикой — Восточная Фрисландия, Клеве-Марк, Юлих-Берг и Бентхейм.

Кроме немцев, основными группами среди иностранных студентов — если не считать французов, англичан и шотландцев (которые составляли в Лейдене около 20% от общего числа студентов, но меньшую долю в других университетах) — были шведы, датчане, поляки и венгры. В Лейдене венгры были четвертой по величине группой до 1650 г., а затем стали третьей, после исчезновения со сцены польских студентов в третьей четверти XVII в. Но если для других национальностей главным центром притяжения был Лейден, то венгры, вообще многочисленные во всех нидерландских университетах, установили особо тесные связи с Утрехтом — и, не в последнюю очередь, с Воэцием, пользовавшимся очень большим уважением со стороны реформатской Церкви в Венгрии-Трансильвании. Венгры были также непропорционально сильно представлены во Франекере, где не менее 26% всех иностранных студентов за период полвека 1620-70 гг. происходили из Венгрии-Трансильвании. Между 1643 и 1795 гг. свыше 700 венгров обучались в Утрехте{1009}. Венгры оставались многочисленной группой в Утрехте и Франекере до 1770-х гг.

Таблица 40.

Количество студентов, зачисленных в Лейденский университет за четверть столетия, 1575-1794 гг.{1010}

Четверть столетия

Всего

Нидерландцы

Иностранцы

В среднем за год

1575-1600

2 725

1 705

1020

105

1601-25

6 236

3 546

2 690

249

1626-50

11 076

5 363

5 713

443

1651-75

9 940

6 381

3 559

398

1676-1700

8 108

4 533

3 575

324

1700-25

6 722

3 558

3 164

269

1726-50

5915

3 236

2 715

238

1751-75

3 845

2 713

1 132

154

1776-94

2 686

2 152

534

141

В пропорциональном соотношении к численности населения своей родины венгры образовали вторую самую крупную группу среди иностранного студенчества. Но венгерские студенты в Республике, как правило, концентрировались на теологических факультетах{1011}. Большинство из них готовилось стать реформатскими проповедниками в Венгрии-Трансильвании и проходило соответствующий курс обучения. Теологические факультеты пользовались особой популярностью у студентов из реформатских областей Германии, где университеты, такие как Херборнский в Нассау-Диленбурге, или Дуйсбургский в Клеве стремились подражать нидерландским университетам в отношении методов преподавания, теологических подходов и приобретения книг. Но если преобладание нидерландских высших учебных заведений в Венгрии-Трансильвании и кальвинистской Германии проявлялось, главным образом, в сфере теологии, совершенно иным было положение в отношении студентов из протестантских стран и областей. Лишь немногие датчане и шведы изучали теологию в нидерландских университетах; большинство скандинавов, как и немцев-лютеран, поступали на другие факультеты. Последние в основном тяготели к факультетам права и теологии{1012}, а датчане и шведы предпочитали факультеты свободных искусств, хотя их было немало также среди студентов-медиков. Всемирно признанное главенство Лейдена в изучении медицины было в особенности вызвано высокими стандартами практического обучения и клинических исследований, особенно очевидных после основания университетской больницы в 1637 г., и под воздействием профессора Франциска де ла Боэ Сильвия (1614-72 гг.; коллекционер картин Доу), который усилил акцент на практических инструкциях и подчеркивал использование химии{1013}.

Датчане и шведы встречались на всех факультетах, но проявляли особое пристрастие к классическим и филологическим исследованиям. В некоторой степени о престиже нидерландских высших учебных заведений в скандинавском контексте можно судить по тому факту, что между 1640 и 1660 гг. фактически половина профессоров Упсальского университета училась в Лейдене, как и половина преподавателей, приглашенных занять кафедры в новом университете в Або (Финляндия), основанном в 1640 г.{1014}Практически все датские математики, врачи и любые сколько-нибудь известные ученые в середине XVII в. проходили обучение в Соединенных Провинциях.

Определенная часть и нидерландских, и иностранных студентов, официально зачисленных на факультеты права и медицины — основные дисциплины для светских профессий — также изучала научные предметы или философию, из интеллектуального интереса. Начиная с середины XVII в., по мере распространения новой картезианской философии, дух интеллектуального азарта стал отличительной чертой нидерландской университетской жизни и оставался таковой на протяжении нескольких десятилетий. Многие нидерландские регенты второй половины XVII в. были известны своим сильным интересом к новым предметам, приобретенным ими, главным образом, в те годы, когда они были студентами в Лейденском университете.

НАУКА

Картезианская философия и наука оказали глубокое влияние на нидерландскую культуру в 1640-х и 1650-х гг. и на протяжении многих следующих десятилетий. Но, кроме картезианства, существовало еще два основных фактора, способствовавших формированию великой эпохи нидерландской науки, продолжавшейся от первых картезианских споров 1640-х гг. до первой четверти XVIII в. Одним из них был результат технологического прогресса, связанного с ростом и все более увеличивавшейся сложностью нидерландской промышленности середины и конца XVII в. Постоянный поиск новых технических приемов и методов во многих отраслях производства, особенно в капиталоемкой промышленности и изготовлении предметов роскоши, и общественный интерес к новым изобретениям, таким, как уличные фонари ван дер Вайена и пожарные насосы, стимулировали развитие науки, предоставляя новые инструменты и устройства, которые, в свою очередь, подразумевали новые виды исследований. Часто отмечалось, что Лейденский университет был одним из первых, где профессора использовали инструменты и проводили практические демонстрации при изучении медицины и физики. Действительно, так оно и было; но это обстоятельство не может вызвать удивления в обществе, где делался исключительный акцент на технологических новинках. Третьим фактором было культурное воздействие «высокостоимостной торговли» во время четвертой (1647-72 гг.) и пятой (1672-1702 гг.) фаз нидерландской заморской торговой системы. Успехи в торговле с дальними странами вызвали у купеческой элиты и регентов массовую страсть к коллекционированию и классификации «редкостей» — флоры, фауны, окаменелостей, раковин и минералов — со всего мира за пределами Европы, которая продолжала существовать вплоть до упадка в XVIII в. и оказалась одним из самых важных вкладов нидерландцев в европейское Просвещение.

Величайшим нидерландским ученым был Христиан Гюйгенс (162995 гг.), сын секретаря Фредерика-Хендрика, Константина Хюйгенса. Гюйгенс придерживался комплексного подхода к науке, математике и технологиям, основанного на картезианской традиции, искавшей механистические принципы, которые лежали в основе всего видимого мира{1015}. Он был великим математиком, обучавшимся у ван Схоутена, и достиг немалых успехов в нескольких отраслях, особенно в математике кривых. Он был также выдающимся астрономом и прославился тем, что создавал и совершенствовал телескопы и микроскопы. В 1655 г., используя огромный 12-футовый телескоп, он открыл кольца Сатурна и один из его спутников, и впервые получил широкую известность благодаря своей книге о Сатурне и планетарной системе «Systema Saternium» (1659 г.).

Гюйгенс сочетал глубокие знания в математической теории с навыками в практических экспериментах. В 1656 г. он изобрел часы с маятником, измерявшие время с большей точностью, чем все предыдущие виды часов.

Вместе с опытным мастером-часовщиком Саломоном Костером в Гааге, и получив патент от Штатов Голландии, которые в эти годы часто выдавали патенты на изобретения, он начал в конце 1650-х гг. выпускать настенные часы с маятником. До 1672 г. Гаага и Лейден были главными центрами в Европе по изготовлению точных часов. Старейшие сохранившиеся нидерландские напольные часы с футляром — они же самые ранние, имевшие вторую стрелку — были созданы в 1670 г. в Рапенбурге, в Лейдене, напротив главного университетского корпуса (Музей часов, Zaanse Schans).

Де Витт, регенты, а вскоре и английские адмиралтейские власти начали проявлять живой интерес к часам с маятником Гюйгенса, по мере того, как он изготавливал всё более совершенные модели в 1660-х гг. и демонстрировал их использование при определении долготы в море. Генрих Ольденбург, секретарь Королевского Общества в Лондоне, спрашивал Спинозу в письме от сентября 1665 г. (вскоре после начала второй англо-голландской войны), что он думает о «часах с маятником Гюйгенса, особенно о той их разновидности, которая, как утверждается, измеряет время с такой точностью, что их можно использовать для определения долготы на море»{1016}. Спиноза активно работал с оптическими инструментами Гюйгенса в Гааге в середине 1660-х гг., но вряд ли у него было желание обсуждать изобретение Гюйгенса в письмах в Англию в такой неподходящий момент.

На более позднем этапе своей карьеры Гюйгенс несколько лет работал в Париже, получая пенсион от Людовика XIV, а затем вернулся в Гаагу, где провел последние годы жизни. Его самый долговечный вклад в развитие науки относился к сфере оптики, к которой он всю жизнь проявлял особый интерес. Здесь он также опирался на труды Декарта, пытавшегося включить явление света в свою механистическую философию, объясняя свет в категориях материи и движения, прибегая к механистическим аналогиям. Гюйгенс разработал и усовершенствовал картезианскую концепцию, сформулировав свою знаменитую волновую теорию света, и, в конечном счете, законы отражения, преломления и двойного лучепреломления в математическом выражении. Он подвел итоги своей работы в «Traité de la luméire» (Лейден, 1690 г.).

Гюйгенс уважал Декарта как «auteur qui voulait tout réduire a des raisons mécaniques» («автора, который хотел свести всё к механистическим причинам» (фр.)){1017} > но, в более поздние годы жизни, разочаровался в картезианской метафизике, настаивая на более чисто математической и эмпирической философии. Хотя внешне, во время пребывания в Париже, Гюйгенс оставался членом Нидерландской Церкви, он, по всей видимости, не считал Библию божественным откровением и был скорее деистом, чем христианином в подлинном смысле слова{1018}. Гюйгенса, с его ревизионистским отношением к Декарту, и взглядами на людскую природу, которая исключала любые прямые отношения между Богом и человеком, можно сравнить с его современником Спинозой, не в последнюю очередь, в тенденции отдавать приоритет математическим концепциям над экспериментом.

Гюйгенс был одним из многих известных людей, тесно общавшихся со Спинозой в Гааге в 1660-х гг. Заманчиво было бы предположить, что великий ученый проявлял интерес к идеям великого философа. Но нет никаких доказательств этого. Возможно, единственной причиной, по которой Гюйгенс сблизился со Спинозой, был его интерес к линзам и микроскопам последнего. Спиноза проявлял неподдельный интерес к практической стороне научных исследований. В письме, написанном незадолго до смерти Рембрандта в 1669 г., он описывал довольно сложный эксперимент, который он только что провел над давлением воды, использовав специально построенные трубы и потребовавший помощи двух ассистентов. Но если в физике Спиноза был любителем, то по части микроскопов и телескопов философ считался одним из главных экспертов в Республике. Гюйгенс признавал, что в некоторых отношениях микроскопы Спинозы качественно превосходят его собственные{1019}.

Микроскоп изобрел в начале века самый гениальный из всех изобретателей этого периода, Корнелис Дреббель (ок. 1572-1633 гг.) — ранее он также изобрел термометр — но его потенциал в качестве инструмента научных исследований начал осознаваться только в 1660-е гг., после того, как он был значительно усовершенствован амстердамским математиком и ученым Йоханном Хюдде (1628-1704 гг.){1020}. И Гюйгенс, и Спиноза внесли свой вклад в развитие микроскопа, но применение нового прибора в научных целях связано с именем ученого Яна Сваммердама (1637-80 гг.), сына амстердамского аптекаря, получившего известность благодаря своей выдающейся коллекции экспонатов натуральной истории. Сваммердам изучал анатомию, клиническую практику и вскрытие трупов под руководством знаменитого лейденского профессора Ле Боэ Сильвия и, как и Гюйгенс, был увлечен картезианскими идеями и теми исследовательскими возможностями, которые предоставляли новые приборы и линзы. Исследуя механику человека, он открыл целую новую сферу анатомии и физиологии и был первооткрывателем красных кровяных телец и структуры головного мозга, легких и спинного мозга. Однако многие из его открытий в области анатомии стали широко известны лишь гораздо позже, после выхода в свет его оставшегося неопубликованным труда, под заглавием «Biblia Naturae» (1737-38 гг.). Устав от ожесточенной полемики за и против предосудительной анатомии Декарта, Сваммердам переключился на изучение насекомых, вскрывая и исследуя структуру их тел, положив начало традиции, которая стала одной из славных страниц нидерландской науки. Его главный труд, «Algemeene Verhandeling van de bloedeloose dierkens»(1669 г.), заложивший основы энтомологии, в 1680-х гг. появился также в переводе на латынь и французский языки{1021}.

Изучая насекомых, Сваммердам открыл новый мир. Он также открывал его более эффективно, чем кто-либо раньше, сохраняя образцы насекомых посредством гениальной препарации, которая принесла ему известность. Однако в 1670-х гг. он забросил науку и целиком посвятил себя религии. Его место занял Антони ван Левенгук (1632-1723 гг.) из Делфта, исследователь-самоучка, слабо знавший латынь, из-за чего к нему свысока относились другие представители научного мира; но это не помешало ему добиться международной славы в качестве исследователя. Во время своего посещения Голландии в 1697 г. царь Петр Великий совершил поездку в Делфт специально для того, чтобы увидеть его микроскоп, подобно тому, как в 1668 г. великий герцог Козимо Тосканский в ходе путешествия по Голландии нанес визит Сваммердаму, чтобы осмотреть его модель прибора{1022}. Неутомимо проводя исследования в области анатомии, энтомологии и ботаники, ван Левенгук усвоил научный кругозор, во многом аналогичный картезианскому механистическому мировоззрению{1023}. Свои методы он, главным образом, позаимствовал у Сваммердама и других предшественников. Как Гюйгенс и Спиноза, он достиг большого мастерства в работе с линзами и оправами, но превзошел их, постепенно увеличивая разрешающую способность от 0 до 40 раз. Он создал приблизительно 520 микроскопов, с медными, а иногда серебряными оправами; самый мощный из сохранившихся увеличивает предметы до 270 раз; но, кажется, он мог делать линзы с 500-кратным увеличением{1024}.

Ван Левенгук достиг больших результатов в своих исследованиях в 1670-х гг.; самые важные его публикации появились в 1680-х гг. Продолжая с того места, где остановился Сваммердам, он еще глубже изучил структуру крови. В 1676 г., году, в котором он руководил продажей с аукциона в качестве младшего городского чиновника ряда картин Вермеера, он открыл существование бактерий. В следующем году, году смерти Спинозы, он открыл состав человеческой спермы. Впоследствии он работал над структурой крови и спермы собак, кроликов, лягушек и рыб{1025}. Он также превзошел Сваммердама в исследовании механики тел и крыльев насекомых. Уже на ранних этапах признав его достижения, Королевское Общество в Лондоне сделало его своим членом-корреспондентом в 1680 г.; позже он передал в дар Обществу 26 своих микроскопов. В самой Республике не было ни одной научной академии или соответствующего учреждения.

Наряду с ван Левенгуком в Делфте, Гюйгенсом (с 1666 г.) в Париже (но также временно приезжавшего, а с 1681 г. постоянно жившего в Гааге), главным действующим лицом в научной среде в Амстердаме, после Сваммердама, был Фредерик Рюйш (1638-1731 гг.). Рюйш был praelector ом анатомии в городе и, кроме прочих задач, осуществлял надзор над женщинами легкого поведения. Также следуя примеру Сваммердама, Рюйш исследовал много областей человеческой анатомии и физиологии{1026} и, используя духи для сохранения органов, собрал одну из самых известных анатомических коллекций в Европе (см. стр. 473 ниже). Он издал много работ, а венцом его деятельности было «Thesaurus Anatomicus» (10 томов, 1701-15 гг.). Рюйш был также ботаником и в 1685 г. был назначен главой нового амстердамского «hortus botanicus» (ботанического сада (лат.)), который был одним из самых важных центров ботанических исследований в Европе. Его знаменитая дочь, Рашель Рюйш, так сказать, унаследовала его страсть к растениям, установив новые стандарты точности в цветочной живописи.

Еще одним опытным классификатором, который улучшил методы сохранения образцов, хотя и не профессиональным ученым, был анабаптист Левин Винцент (1658-1727 гг.). Винцент создал, возможно, самый знаменитый из всех естественнонаучных «кабинетов редкостей» в Голландии конца XVII столетия{1027}. Он превратил увлечение насекомыми Сваммердама в один из самых модных видов деятельности в Амстердаме конца XVII в., препарируя с помощью новых методов и демонстрируя большое количество насекомых. Его коллекция также включала раковины, птиц, травы и много зарисовок цветов. Петр Великий и несколько менее известных европейских князей посетили музей Винцента в 1690-х гг. Он опубликовал каталог своей коллекции под названием «Wondertoneel der Nature» (1706 г.), красивый титульный лист которого был создан Ромейном де Хоге.

Регентские круги Амстердама, особенно бургомистр Хюдде, благоволили картезианскому подходу и помогали новым исследованиям, выделяя средства из государственной казны для закупок необходимых принадлежностей. Ван Бёйнинген был одним из главных спонсоров Сваммердама. Регенты также входили в число виднейших коллекционеров редких растений и насекомых, особенно славился музей насекомых семьи Витсен{1028}. Они следовали новым направлениям в ботанике и помогали их развитию. Ключевой фигурой в этой области был состоятельный аптекарь Йоханн Коммелин (1629-92 гг.), один из новых регентов, введенных в состав городского совета в 1672 г. Он был одним из основателей нового амстердамского «hortus» в 1682 г., и способствовал последующему быстрому развитию сада на научной основе. Выдающийся ботаник, он внес огромный вклад в «Horti Medici Amstelodamensis Rariorum Descriptio» (1697 г.), генеральный каталог редких растений в амстердамском «hortus», над составлением которого работали также Рюйш и его племянник, Каспар Коммелин.

Классификация редких и экзотических растений и составление иллюстрированных каталогов стали одной из главных специализаций нидерландской науки. Эта традиция восходила к началу XVII в., но впервые получила свое воплощение в ботанических разделах знаменитого издания «Historia Naturalis Brasiliae» (1648 г.), генерального компендиума исследований, проводившихся в Нидерландской Бразилии при официальной поддержке Йохана Морица ван Нассау-Зигена, когда он был губернатором этой колонии. Трактаты, посвященные растениям, птицам и животным Бразилии, отличались исключительно высоким качеством, особенно труд немецкого ученого, обучавшегося в Лейдене, Георга Маркграфа, знаменовавший начало великой эпохи нидерландских исследований и публикаций в сфере ботаники.

Самым монументальным проектом до 1700 г. был «Hortus Indicus Malabaricus» (Амстердам, 1678-93 гг.), исчерпывающий и великолепно иллюстрированный обзор в двенадцати томах, содержащий не менее 1 794 цветных гравюр на отдельных листах. Спонсором и вдохновителем проекта был Хендрик Адриан Реде тот Дракенстейн (ок. 1636-91 гг.), офицер ОИК на Малабарском побережье, ставший в 1660-х гг. комендантом нидерландского форта в Кочине. В 1678 г. он вернулся в Нидерланды, где непродолжительное время участвовал в деятельности ridderschap'а Утрехта, но затем вернулся в качестве высшего чиновника в Южную Индию. В работе над великим проектом по обозрению флоры Малабара ему оказывал помощь амстердамский регент Коммелин, добавивший некоторые иллюстрации и текст. Труд был настолько монументальным, что большей частью был опубликован только на латыни, от планов по изданию нидерландской и английской версий отказались на ранней стадии.

Но, возможно, самым творчески мыслившим из всех исследователей ботаники был Георг Эверард Румфий (ок. 1627-1702 гг.), так называемый «Плиний Индий»{1029}. Румфий был служащим ОИК, немцем по национальности, проведшим большую часть своей взрослой жизни на Молуккских островах. Он стал увлеченным ботаником и ученым в области естественной истории в целом, и даже после того, как в 1670 г. ослеп, продолжал свои исследования с помощью властей в Батавии, оказывавших ему финансовую и другую помощь. Его «magnum opus», фундаментальное изучение растений Амбоины, «Amboinsch Kruidboek», несколько раз едва не было утрачено для потомства. Когда его труд частично пострадал от пожара, от которого выгорела значительная часть Амбоины в 1687 г., Румфию пришлось заново перерисовать все свои наброски. Затем труд пропал снова, в 1692 г., по пути из Батавии в Голландию, на борту корабля, потопленного французами. К счастью, в Батавии сохранился единственный экземпляр, и несколько лет спустя он благополучно дошел до Heren XVII («Семнадцать господ», совет директоров Ост-Индской Компании. — Прим. пер.) в Амстердаме. Однако они были устрашены его объемом и попросту похоронили неопубликованным в своих архивах. Наконец, труд Румфия все же увидел свет, выпущенный консорциумом издателей в шести монументальных томах в 1740-х гг. Румфий скончался, не дождавшись также издания другой своей книги, «Amboinsche Rariteitenkamer», описания рыб, кораллов и минералов Амбоины, основанного на скрупулезных исследованиях, продолжавшихся свыше сорока лет. Он был опубликован в Амстердаме в 1705 г. Румфий был ученым Золотого Века, но его наследие стало известно Европе только в эпоху Просвещения.

К первому десятилетию XVIII в. нидерландская наука, как и искусство и философия, находилась в полном расцвете. Не было ни единого признака упадка ее активности или творческой силы. Она по-прежнему оставалась во многих областях ведущей наукой в Европе, особенно в отношении микроскопов, анатомии, ботаники, энтомологии, оптики, некоторых отраслях химии, и — самый широко известный аспект — в клинических методах и применении науки в медицине.

АНТИСОЦИНИАНСКАЯ КАМПАНИЯ

К 1640-х гг. жесткие кальвинисты под воздействием веротерпимой политики Фредерика-Хендрика, ремонстрантского возрождения и отсутствия активного преследования католических молитвенных собраний были вынуждены в некоторой степени отступить от бескомпромиссной нетерпимости контрремонстрантов 1619 г. Сам Воэций в 1640-х гг. разработал несколько вынужденную, ограниченную доктрину терпимости, изложенную им позднее в «Politica Ecclesiastica»{1030}. После постигшего их неожиданного удара — преждевременной смерти Вильгельма И, ортодоксальным кальвинистам воэцианского склада пришлось признать, что они живут в государстве, которое гарантирует свободу отправления религиозного культа диссентерским Церквям, и что католические богослужения, проводившиеся в частных домах (пока количество присутствовавших на них верующих было не слишком велико), были вне их досягаемости. Но Воэций и его последователи составили перечень доктрин, которые, по их мнению, подрывали сами основы христианства, особенно тех, что отрицали божественную природу Христа, Троицу и первородный грех, то есть социнианство и деизм, а также скрытый и откровенный атеизм. Антисоцинианская кампания, набравшая силу в Соединенных Провинциях около 1650 г., оставаясь главным элементом в нидерландской мысли и культуре на протяжении более чем полувека, став основным орудием и оправданием политики, направленной на ограничение и пресечение интеллектуальной и религиозной свободы.

Один из центральных принципов «Politica Ecclesiastica» Воэция заключался в том, что социнианство и антитринитаризм в целом недопустимы и нетерпимы в христианском обществе{1031}. Для Воэция это означало, что пользовавшиеся веротерпимостью диссентерские Церкви, такие, как ремонстранты и менониты, которым недоставало теологической дисциплины и авторитарной структуры реформатов и лютеран (а также католиков), должны были находиться под постоянным надзором и давлением с целью предотвращения пропаганды внутри их антитринитаристских идей, и принуждения к изгнанию из своих рядов тех собратьев, которые оказывались «заражены» антитринитаристскими взглядами. Кроме того, светские власти не должны поощрять распространение интеллектуальных влияний, в том числе идей Эразма{1032}, в любом случае благоприятных для арианских и социнианских методов мышления. Воэций утверждал, что искоренение социнианства и других антитринитаристских воззрений из общества — и в первую очередь, из их родной гавани, диссентерских Церквей и их ответвления, коллегиантов — было обязанностью государства и должно проводиться в жизнь в сотрудничестве с руководством меннонитов и ремонстрантов или без него. В письме от 1664 г. он с радостью хвалил старейшин нидерландских меннонитов за сотрудничество со светскими властями в борьбе с социнианством в собственных рядах{1033}.

Кокцеянцы были не столь строго нетерпимы на практическом уровне, но с теологической точки зрения такими же противниками антитринитаризма, как и воэцианцы. Значительная часть «Summa Doctrinae de Foedere» Кокцеюса (1648 г.) написана в форме диалога с Социном и другими социнианскими авторами{1034}. В своих экзегетических пассажах Кокцеюс постоянно упоминает постулируемые им ошибки социнианцев в истолковании Писания и отказ увидеть в нем ссылки на Троицу. Воэций и Кокцеюс были в равной мере твердо убеждены в том, что о божественности и пришествии Христа говорится как в Ветхом, так и Новом Завете, и что социнианские воззрения на Христа как на человека, лишенного божественных свойств, и на Ветхий Завет как всего лишь маловажное предисловие к Завету Новому, подрывали основы христианской веры. Хейдан, старейшина кокцео-картезианства, считал антитринитаризм главной угрозой христианству и посвятил много интеллектуальной энергии борьбе с ним. Рёль в конце столетия также оправдывал свои радикальные новшества как лучший способ защиты против социнианства и антитринитаризма.

Очевидно, что к 1640-м гг. социнианские и антитринитаристские взгляды получили широкое распространение в нидерландском обществе, во всяком случае, в приморских провинциях и Фрисландии. Йоханн Сарторий, польский социнианский проповедник, нашедший убежище в Амстердаме, сообщал в 1638 г., что многие здешние люди частным образом отвергают догмат Троицы и являются, таким образом, скрытыми антитринитаристами или «никодемитами», как он их называет{1035}. Партия-фракция Штатов в пору своего подъема в конце 1640-х гг. и после смерти Вильгельма II в 1650 г. выступала за веротерпимость. Но входившие в нее регенты также опасались ущерба для своей репутации среди населения, который могли причинить реформатские проповедники. Около 1650 г. существовало много признаков, что Штаты Голландии были весьма обеспокоены на этот счет. В указе от июля 1653 г. Штаты выступили с осуждением кампании инсинуаций, развязанной некоторыми проповедниками с целью «дискредитации искренних намерений и полезных решений Штатов Голландии», и «распространения превратных представлений относительно благочестия и праведности регентов этой провинции»{1036}. Воэцианские проповедники считали, что голландские регенты проявляют недопустимую мягкотелость, когда речь идет о защите религии и государственной Церкви, и Штаты болезненно реагировали на такую критику. Несколько раз проповедников Голландии предупреждали, чтобы они проявляли «подобающее уважение и повиновение, которое подданные должны испытывать к своим законным суверенам»{1037}, как в своих проповедях, так и в частных беседах.

Центральное место социнианской проблемы в конце 1640-х и 1650-х гг. было отчасти вызвано наплывом в Амстердам польских и немецких социниан в результате усилившихся гонений в Польше и Бранденбурге, и изданием в Республике нескольких социнианских трудов на нидерландском языке. Книги печатались и продавались тайно и уничтожались властями, когда их удавалось перехватить. В 1645 г. роттердамские бургомистры обнаружили тираж из 100 экземпляров труда Креллия, в переводе на нидерландский, и приказали его уничтожить. Но на озабоченность властей развитием социнианства повлияло также распространение коллегиантского движения, особенно в Амстердаме в 1640-х гг., и было всё больше признаков того, что некоторые нидерландцы подпали под влияние социнианских доктрин{1038}. К тому времени, когда Северои Южноголландский синоды подали петицию Штатам Голландии в 1653 г., Зеландия уже активно боролась с этим «недугом», который ее власти называли самой опасной и самой «иудейской» из всех христианских ересей, давая понять, что она быстро распространялась, особенно в Голландии, Фрисландии и Гронингене, — указание, что меннониты считались особенно восприимчивы к социнианским аргументам{1039}.

В сентябре 1653 г. Штаты Голландии запретили социнианские и другие антитринитаристские «молитвенные собрания», предупредив их участников, что они предстанут перед судом по обвинению в богохульстве и в «нарушении общественного мира»{1040}. Книготорговцы, у которых будут найдены тиражи книг антитринитаристского содержания, должны быть оштрафованы на 1000 гульденов, а издатели антитринитаристской литературы — на 3 000 гульденов. Эдикт был направлен против коллегиантов и других диссентеров, восприимчивых к антитринитаристскому влиянию, а также открытых социниан, собравшихся в группы. Он положил начало жесткому преследованию антитринитаризма по всей Голландии и в соседнем Утрехте, которое продолжалось на протяжении 1650-х гг. и, несомненно, произвело значительный эффект. В Роттердаме консистория «фламандских» анабаптистов посчитала себя обязанной соблюдать эдикт и закрыла коллегию свободных анабаптистских дискуссий, которая собиралась каждую неделю{1041}. Роттердамская ремонстрантская консистория раскололась: некоторые либералы (при поддержке молодого Адриана Паэтса) хотели бросить вызов эдикту, но большинство решило проявить уважение к властям и закрыло «Пятничную коллегию». В Амстердаме коллегианты также были вынуждены в течение нескольких лет собираться в частных домах меньшими группами, чем ранее, и вести себя более осмотрительно{1042}. Реформатский классис докладывал на собрании Южноголландского синода в Дордрехте в 1656 г., что власти удовлетворительно исполняли антисоцианский указ, по крайней мере, в больших городах, что подтверждает очевидные изменения интеллектуальной атмосферы в Роттердаме, Гааге и других местах{1043}. Суровые меры, принятые против антитринитаризма, не обошли стороной и сельскую местность. Бальи Алкмара писал де Витту в марте 1655 г., сообщая о том, что провел расспросы в деревнях, расположенных вокруг города, с помощью «регентов основных деревень» на предмет того, есть ли в окрестностях какие-либо социнианские или антитринитаристские книги, но не обнаружил ни одной{1044}.

Штаты Голландии, как и Штаты Зеландии и Утрехта считали благоразумным действовать против антитринитаризма; такой же позиции придерживались Штаты Фрисландии и Гронингена. Эта мера отчасти имела политический подтекст и была направлена на защиту их репутации, а отчасти была вызвана действительной нетерпимостью к антитринитаризму во всех, кроме самых либеральных, регентских кругах. Однако, это никоим образом не означало, что партия-фракция Штатов проявляла почтение к государственной Церкви в таких вопросах. Синоды хотели более радикальных мер, особенно в отношении цензуры книг, но Штаты отказались предоставить синодам больше влияния, чем они уже имели, в Штатах и городских советах. В декабре 1654 г. Штаты Голландии отклонили совместное требование голландских синодов о создании провинциального органа цензуры, или «visitatores librorum», который должен был действовать как недремлющий сторожевой пес, заявив, что «такая практика в этих землях будет иметь опасные последствия»{1045}.

В Голландии, по сравнению с другими провинциями, движение против социнианства и всего антитринитаризма, кроме самых откровенных его проявлений, несколько лет спустя ослабело. В Амстердаме оказалось невозможным остановить поток социнианских публикаций. В конце 1650-х гг. Франс Купер, бывший ремонстрантский проповедник, ставший социнианцем, начал издавать ряд трудов под общим названием «Bibliotheca Fratrum Polonorum», печатая и распространяя книги тайно. В эту серию входили труды самого Социна, а также Креллия, Йонаса Шлихтинга и других ведущих социнианских теологов. В 1659 г. коллегиант Ян Корнелисзон Кнол опубликовал нидерландскую версию Раковского катехизиса, символа веры польских социниан. Также в 1659 г. бывший чиновник Hof'а Голландии и дворянин Ланселот ван Бредероде анонимно опубликовал 563-страничную книгу, полную нападок на государственную Церковь и отвергавшую доктрину Троицы{1046}. Книга была издана тиражом 900 экземпляров и предназначалась для распространения среди коллегиантских книготорговцев в Амстердаме. Но и Штаты, и Hof Голландии отреагировали весьма энергично. Книга сразу же была запрещена, личность ее автора установлена, он предстал перед судом и подвергся большому штрафу; были также приняты меры по изъятию всех экземпляров, находившихся в обращении, хотя власти так и не смогли полностью уничтожить ее.

Коллегиантские собрания большими группами, или «коллегии», возродились в начале 1660-х гг. К 1661 г. амстердамская реформатская консистория жаловалась vroedschap'у на «вызывающе дерзкие социнианские собрания, сообща устраиваемые квакерами и борелистами, так что на них присутствует сто, сто пятьдесят, а иногда еще больше человек»{1047}. Суть жалобы заключалась не в существовании коллегиантских групп как таковых, а в том, что оказываемое до сих пор давление с целью заставить их собираться только небольшими группами в частных домах, оказалось недостаточным. Консистория уже предупредила об опасных последствиях, «которые уже проявились среди меннонитов» — намек на рост разногласий из-за Троицы в рядах амстердамской анабаптистской общины. Правда, далеко не все коллегианты были антитринитаристами. Основатели коллегиантского движения в Амстердаме — Даниэль де Брин, Адам Борель и менонитский лидер Гален Абрахамсзон де Хан — не были откровенными антитринитаристами. В 1660-х гг. борелисты и ведущие личности, такие как мистик-милленарист Петр Серрарий, продолжали по инерции придерживаться доктрины Троицы{1048}. Но реформатская консистория считала коллегиантское возрождение главным изменением в религиозной жизни города. Сущность коллегиантского движения в идеале заключалась в свободном изучении Библии и стремлении подражать образу жизни Христа, с отказом от всякой церковной власти и конфессиональных различий{1049}. Движение рейнсбуржцев было полной противоположностью церковной власти, создавая атмосферу, в которой процветал антитринитаризм. В Амстердаме значительная часть коллегиантского движения, в том числе Купер, Кнол и союзник Спинозы Лодевейк Мейер, были откровенными антитринитаристами.

Антисоцинианская кампания несколько смягчилась в 1660-72 гг., по крайней мере, в Амстердаме, Роттердаме и некоторых других городах Голландии. Но в большей части Республики репрессии против антитринитаристов оставались фундаментальным аспектом религиозной, культурной и политической жизни на протяжении конца XVII и начала XVIII вв. В 1680-х гг. синод Оверэйссела был встревожен ростом социнианского влияния среди меннонитов в северо-западной части провинции, вокруг Блокзейла{1050}. «Коллегия» в рейнсбургском духе, основанная в Гронингене в 1680-х гг., вела яростные баталии с гронингенскими «старыми фламандскими» меннонитами и неоднократно подвергалась обвинениям в антитринитаризме, хотя гронингенские коллегианты настаивали на том, что не принадлежат ни к одной конфессии и не имеют догм, но просто верят, что Христос был сыном Божьим, «нашим пророком, первосвященником и царем». В 1702 г. гронингенский raad запретил коллегию и продолжал разгонять собрания коллегиантов до 1712 г.{1051} Но главной проблемой в провинциальной жизни социнианство стало во Фрисландии. Здесь влияние социниан, квакеров и коллегиантов постепенно укреплялось, особенно среди либеральных анабаптистов. В 1662 г. фризскими Штатами был издан жесткий указ против социниан и квакеров, который не только угрожал высокими штрафами и тюремным заключением, но и уполномочил реформатских проповедников провинции «экзаменовать… лиц, на которых пали подозрения», перед магистратом — разновидность неформального метода инквизиции, никогда в прошлом не вводившейся в Голландии{1052}. Указ от 1662 г. был заново издан в 1687 г. во время обострения споров по поводу новых либеральных менонитских «коллегий», появившихся в 1680-х гг. в Леувардене, Харлингене и нескольких малых городах.

Ключевым эпизодом антисоцинианской кампании, особенно наглядно продемонстрировавшим, что необязательно принадлежать к откровенным социнианам или антитринитаристам, чтобы подвергнуться репрессиям, был случай фриза Фоке Флориса (ок. 1650-1700 гг.). Флорис был либеральным анабаптистским проповедником, кузнецом по профессии, основавшим кружок последователей, или «коллегию», в Гроуве. Реформатский проповедник Гроуве обвинил его в «социнианстве», вначале без особого успеха. Однако в 1687 г. в ответ на печатные нападки противников на «язву социнианских еретиков» в целом и себя самого в частности Флорис издал в Леувардене книгу, свой «Bescherming der Waerheyt Godts»{1053}.

После выхода книги синод Фрисландии обвинил Флориса в том, что он является «социнианцем». Делегированные Штаты запретили книгу, приказав сжечь все ее экземпляры, и запретили Флорису проповедовать. Он также на непродолжительное время был посажен в тюрьму в Леувардене, а после этого изгнан из провинции. Затем Флорис эмигрировал в Голландию и возобновил проповеди в области Заана. Североголландский синод сразу пожаловался бальи Кеннемерланда, который начал расследование. Флорис, с помощью Галена Абрахамсзона, апеллировал к Вильгельму III, находившемуся тогда в Хеллевоэтслёйсе, готовя армаду для вторжения в Англию. Вильгельм, который в то время особенно желал подчеркнуть свои принципы веротерпимости, приказал приостановить все процессуальные действия. В начале 1690-х гг., однако, синод возобновил свое давление, и в августе 1692 г. бальи запретил Флорису проповедовать. Позднее Флорис возобновил проповеди, и дело закончилось без какого-либо однозначного результата. Его группа в Гроуве неоднократно подвергалась дознаниям на предмет «социнианства»{1054}.

В Соединенных Провинциях во второй половине XVII в. существовали две основные причины для запрета книг, которые не имели политического или эротического содержания — антитринитаризм и «атеистические» философские тенденции. Формальное запрещение социнианства и антитринитаризма стало в 1650-х гг. и оставалось на протяжении многих десятилетий краеугольным камнем интеллектуальной и теологической цензуры, даже в Амстердаме. В 1669 г. Hof Голландии пожаловался схоуту в Амстердаме, что тома серии «Bibliotheca Fratrum Polonorum» в нарушение указа от 1653 г. почти свободно распространяются в городе, предписав ему провести внезапный рейд по книжным магазинам, конфисковать все обнаруженные экземпляры и наказать продавцов-правонарушителей{1055}. Амстердамские бургомистры посчитали себя обязанными выполнить предписание, по крайней мере, формально. Однако практический результат этой меры был сведен на нет «арминианскими» регентами, которые предупредили книготорговцев о предстоящем обыске.

Нидерландская Республика была, несомненно, более свободной, чем другие европейские страны того времени и более терпимо относилась к Церквям и религиям, позволяя многочисленным конфессиям издавать свои книги и соперничавшие интерпретации Писания. Тем не менее, Республика придерживалась достаточно строгих методов цензуры, которые создавали подлинный и непреодолимый барьер на пути распространения определенных видов религиозных и философских идей. Когда в 1678 г. город Утрехт заново выпустил свой антисоцинианский указ, опубликованный городом и Штатами Утрехта в 1655 г., vroedschap описывал свою политику в отношении цензуры как направленную на пресечение выхода всех «социнианских, арианских, богохульных и полностью тлетворных книг, и, в частности, «Bibliotheca Fratrum Polonorum», «Левиафан» [Гоббса], «Philosophiae Scripturae Interpres» [Мейера], «Tractatus Theologico Politicus» Спинозы, вместе c «Opera Posthuma» Б. д. С[пинозы]»{1056}.

РАДИКАЛЬНЫЕ КАРТЕЗИАНЦЫ И СПИНОЗИСТЫ

Картезианские принципы и кокцеянство совместно создали широкое течение либеральной мысли в философии, теологии и науке в Нидерландской Республике во второй половине XVII в., которое было теологически гибким, терпимым к философским новшествам, и стремилось к дальнейшему развитию механистического мировоззрения Декарта. Тем не менее, это широкое либеральное направление в философской мысли и науке, энергично, если и не совсем беспрепятственно развивавшееся как внутри, так и вне университетов, городских органов власти и государственной Церкви, также оставалось в строго определенных границах, за пределы которых философу, теологу, ученому и поэту не разрешалось переступать. Главными среди этих ограничений были: доктрина божественности Христа и Троицы, первородный грех, бессмертие души, и божественное авторство Писания. Ограничения в равной мере поддерживались городскими властями, государственной Церковью и университетами, и были санкционированы Кокцеюсом, Хейданом и Релеем, а также Воэцием и воэцианцами.

На основе этого, учитывая, что картезианские принципы могли быть применимы разного рода способами, которые нарушали эти границы, в нидерландском (и немецком реформатском) контексте возникло фундаментальное различие между умеренным и радикальным картезианством. Умеренные картезианцы и кокцео-картезианцы не только настаивали на этом размежевании, но и утверждали, что те, кто переступает черту, не имеют права называться «картезианцами». Но эти радикальные картезианцы, хотя против них выступали единым фронтом и воэцианцы, и кокцео-картезианцы, в 1660-х гг. стали играть центральную роль на нидерландской культурной и интеллектуальной сцене.

Мыслители, осмелившиеся нарушить установленные пределы, вторгались на опасную территорию. Самыми первыми и одними из самых одаренных среди тех, кто последовал за Ланселотом ван Бредероде в эту запрещенную область, был Франциск ван дер Эмден, Лодевейк Мейер, Адриан Коэрбах и, в первую очередь, Спиноза. Спиноза, родившийся и выросший в общине португальских евреев в Амстердаме, был в июле 1656 г. отлучен от синагоги за то, что «философски» осмыслял Бога и ставил под сомнение Писание и авторитет раввинов; это произошло за несколько недель до того, как Штаты Голландии издали указ, отделявший философию от теологии. После отлучения от синагоги Спиноза примкнул к коллегиантам, вначале в Амстердаме, а затем в Рейнсбурге, около Лейдена. Находясь в Рейнсбурге, во время дела Бредероде, он написал свой «Краткий трактат о Боге, человеке и его блаженстве», который он еще исправил в 1662 г.{1057}Уже в нем Спиноза характеризовал Бога и мир в таких выражениях, которые полностью отрывались от традиционных иудейских и христианских взглядов, отрицая божественное вмешательство в дела людей, равно как и существование сатаны и дьявола.

Видя меры, которые принимались против его собратьев-коллегиантов в Амстердаме и Роттердаме, Спиноза не испытывал никаких иллюзий в отношении того, что случится, если он опубликует свой трактат. «Я не отделяю Бога от Природы, — сообщал он своему корреспонденту в Лондоне, Генриху Ольденбургу, — как делают это все остальные, кого я знаю»;{1058}однако, «у меня нет какого-либо определенного решения насчет издания… я опасаюсь, разумеется, что теологи нашего времени могут почувствовать себя оскорбленными и с обычной для них ненавистью наброситься на меня, человека, которого так страшат ссоры». Ольденбург убеждал Спинозу не бояться «раздражить пигмеев нашего века» и положиться на ту свободу, которой славилась Нидерландская Республика. Но Спиноза знал Республику, в которой жил, лучше, чем Ольденбург, и оставил свой трактат неизданным. Он впервые появился в печати только в середине XIX столетия.

Спиноза был гениальным мыслителем, оказывавшим глубокое влияние на тех, кто его окружал. К 1662-63 гг. он сумел создать и в Амстердаме, и в Рейнсбурге кружок последователей, посвятивших себя чтению и обсуждению его рукописей, и готовых, как сформулировал это один из них, Симон де Врис, «защищать истину против святош… и отражать атаки всего мира»{1059}. Спиноза никоим образом не был философом-отшельником, удалившимся от мирских забот и довольствовавшимся тем, что держал свои идеи при себе. Напротив, он был решительно настроенным и великим философом, стремившимся оставить свой след в истории мысли, но в то же время реалистом, постоянно следившим за тем, что происходит на нидерландской политической, теологической и философской сцене вокруг него. Вся его стратегия, в его сочинениях и публикациях, была направлена на современную нидерландскую сцену.

Спиноза не любил конфликтов и знал, что должен соблюдать всемерную осторожность, чтобы избежать не только угрозы спокойствию, в котором нуждался для занятий философией, но и нападок, травли и гибели. Но его цель заключалась в том, чтобы произвести впечатление, сравнимое с тем, которое произвел Декарт, осуществив революционные изменения во всех аспектах мысли и науки в окружающем его обществе. Очевидно, что лучший и самый безопасный способ занять сильную позицию в центре нидерландской интеллектуальной сцены на данное время заключался в том, чтобы скрывать собственную философию и представать перед публикой в обличье умеренного картезианца. Таким образом Спиноза надеялся добиться признания и приобрести высокопоставленных друзей среди многих регентов и ученых, которые были привержены защите «philosophica cartesiana» от воэцианцев. «Возможно, это вызовет у кое-кого из лиц, занимающих высокое положение в моей стране, — объяснял он Ольденбургу, — желание прочитать другие написанные мной работы, которые я признаю своими, и позаботиться о том, чтобы я смог издать их без угрозы подвергнуться гонениям»{1060}. Если бы он добился в этом успеха, Спиноза собирался опубликовать свою философию как можно быстрее; в противном же случае он намеревался «скорее хранить молчание, чем навязывать свои мнения людям против желания моей страны и навлечь на себя их враждебность». Тем временем, он упорно работал над своим главным философским трудом, «Ethics».

Неслучайно, поэтому, что первым опубликованным трудом Спинозы было его изложение философии Декарта (1663 г.). Книга вызвала интерес; но результат, с точки зрения Спинозы, не вполне оправдал его ожидания. Он стал известным лицом. За латинской версией в следующем году последовал перевод на нидерландский язык, подготовленный Питером Беллингом, одним из последователей Спинозы, предпринимателем-меннонитом, поддержавшим связи с Испанией. Но горизонт еще оставался затянут тучами. Спиноза показывал черновики своих рукописей влиятельным друзьям, но воздерживался от публикации собственной философии из-за того мнения, «которое сложилось обо мне у простых людей; они не перестают обвинять меня в атеизме, и я вынужден всеми силами отражать эти обвинения»{1061}. Он также по-прежнему опасался «предрассудков теологов, ибо я не знаю большего препятствия для людей, обративших свои мысли к философии»{1062}. Видя, что он не сможет опубликовать свою «Этику» даже в сравнительно либеральном интеллектуальном климате 1660-х гг., Спиноза, как и Мейер, отважился на разновидность критики Библии, которая подвергала сомнению ее божественное авторство, подрывая притязания теологов, рассчитывая ослабить почтение народа к государственной Церкви и, тем самым, открыть путь для публикации и признания «философской истины». Реформатские проповедники Соединенных Провинций обладали духовной властью, вооруженные Писанием как божественным откровением. Достаточно было развенчать догмат о богодухновенности Писания — и противники оказались бы обезоружены.

Мейер вступил в бой первым — и, вполне возможно, без одобрения Спинозы — со своей «Philosophia S. Scripturae Interpres», которая была издана в Амстердаме без указании имени автора в 1666 г. Книга вызвала всеобщий взрыв страстей. В предисловии Мейер утверждал, что применил метод Декарта к единственной области, к которой он еще не применялся — к теологии. Теология, «принцесса научных дисциплин», доказывал Мейер, находилась в состоянии такого беспорядка, вызванного множеством взаимно противоречивых интерпретаций Писания, что обычные люди были ввергнуты в глубокое замешательство и полны сомнений. Лекарство от этого, считал он, заключалось в том, чтобы последовать подходу Декарта и одно за другим устранять все сомнительные положения, пока не останется лишь одна настолько очевидная истина, что в ней невозможно будет сомневаться{1063}. Так как Писание являлось основой теологии, он предлагал исследовать его как философ, временно закрыв глаза на знание, что оно было божественным откровением. Результат этого исследования состоял в том, что Писание было полно противоречий, разночтений и несообразностей, и что Бога, если он и был автором оригинала, нельзя считать автором того текста Библии, который дошел до нас{1064}. Тем самым Мейер предоставил воэцианцам самое лучшее из всех возможных доказательств, что если философия не подчинена строго теологии, то она неизбежно подорвет теологию.

Воэцианцы и кокцео-картезианцы осудили книгу Мейера. Обвинительный акт, изданный теологическим факультетом Лейденского университета, был подписан Кокцеюсом и Хейданом. Среди десятков проповедников, принадлежавших к обоим главным течениям, которые осудили труд, был и Беккер. Тринитаристские коллегианты также были возмущены. Мистик-милленарист Петр Серрарий в Амстердаме, близко знакомый с Мейером и Спинозой (и, вероятно, знавший, кто был автором книги), обвинил автора в низкопоклонстве перед идолом философии{1065}. Серрарий соглашался, что Церковь находилась в состоянии недуга, но утверждал, что преобладающий духовный кризис не имеет ничего общего с разночтениями в Писании, а вызван чтением Писания, не проникшись Святым Духом.

Книга Мейера была сразу же запрещена во Фрисландии и (хотя и более эпизодически) подвергалась преследованию в Голландии. За Мейером на арену борьбы последовал другой представитель кружка Спинозы, Адриан Коэрбах (ок. 1632-69 гг.), чей труд демонстрировал ярко выраженное пристрастие к коллегиантам и квакерам и враждебное отношение к государственной Церкви. «Bloemhof van Allerley Lieftijkheid» Коэрбаха (1668 г.), неосмотрительно изданная под его собственным именем, изобиловала антицерковными, антитринитаристскими и спинозистскими положениями. Второй, еще более радикальный труд, уже находился в печати, когда поднявшаяся против первого буря возмущения убедила издателя поставить в известность власти. Коэрбах пытался скрыться, но был найден, арестован магистратами в Кулемборге и передан их коллегам в Амстердаме. Приговоренный к десяти годам тюремного заключения и штрафу в 4 000 гульденов, он умер в темнице, к большой печали своих союзников, в октябре 1669 г. Его брат Иоганн также был посажен в тюрьму за антитринитаристские взгляды, но освобожден амстердамскими магистратами на том основании, что в Соединенных Провинциях лицо, не писавшее книги и не устраивавшее незаконных собраний, не могло быть наказано только за безбожные мысли.

Коэрбах атаковал доктрину Троицы, подчинял теологию философии, считал Библию источником заблуждений и был более категоричен в своей оценке, чем Мейер, что Писание не является божественым откровением{1066}, настаивая на том, что это необходимо разъяснять народу, чтобы его больше не вводили в заблуждение церковники{1067}. Он изложил все свои взгляды на нидерландском языке и дорого поплатился за это. Именно после постигшей Коэрбаха печальной участи и, возможно, отчасти вследствие этого Спиноза вступил в борьбу со своим «Tractatus Theologico-Politicus» (1670 г.), анонимно опубликованным в Амстердаме с ложно указанным местом издания в Гамбурге. Спиноза сам рассказывает в предисловии к книге, что его цель состояла в том, чтобы освободить личность и общество от предрассудков, коренившихся в страхе, и, освободив общество от предрассудков, вызволить личность из интеллектуального рабства{1068}. Намекая на кокцеянско-воэцианские словесные баталии, он отмечал, что теологи его времени «разглагольствуют, не заботясь о наставлении людей, но стремятся вызвать удивление, осыпая противников клеветой, и распространяют новшества и парадоксы», все из которых он считал бесполезными. Он обвинял Церкви в искажении религии, в результате чего «вера стала всего лишь смесью легковерия и предрассудков»{1069}. Привнеся свет разума в изучение Библии, и отвергнув «принцип, согласно которому оно во всем божественно и истинно», Спиноза надеялся положить конец теологическим спорам и ненависти, нетерпимости и раздорам, сопутствовавшим им.

Издание «Tractatus» Спинозы немедленно вызвало ажиотаж по всей Голландии, хотя Спиноза нарочно опубликовал книгу только на латыни и принял энергичные меры, чтобы предотвратить ее издание на нидерландском языке (см. стр. 219-20 выше). Нидерландская версия (в переводе Глаземакера) появилась только в 1693 г. В Лейдене, как и в Харлеме, в мае 1670 г. латинский текст стал предметом обсуждения взбешенной консистории{1070}. Была отправлена делегация к бургомистрам, согласившимся, что те фрагменты, на которые обратили их внимание, были недопустимы, и распорядившимся изъять книгу из продажи в книжных магазинах. Когда Южноголландский синод собрался несколько недель спустя в Схидаме, «Tractatus Theologico-Politicus» был признан самым оскорбительным из всей недавней волны «глупых и богохульных книг», которую консистория была решительно настроена пресечь{1071}. Было решено, что примеру Лейдена должны последовать все. Делегатам было предписано убедиться, что все городские магистраты активно противодействуют распространению книги в соответствии с существующим антисоцинианским законодательством, как большинство из них и поступало на деле.

Тем временем Спиноза публично отрицал свое авторство. Несмотря на это, он все больше подвергался поношению и подозрениям. В это время он переехал из Ворбурга в центр Гааги, несомненно, отчасти с той целью, чтобы оказаться «под крылом» Штатов и де Витта, тем самым сведя к минимуму риск преследования со стороны любых местных властей. Здесь, в доме старейшины лютеранской консистории, он провел последние годы жизни.

Но книга Спинозы вызвала сенсационный эффект далеко не только в негативном смысле. Она произвела глубокое впечатление и безоговорочно убедила в правоте суждений автора многих из тех, кто ее прочитал. Беккер впоследствии отмечал, что влияние Спинозы широко распространилось в обществе, и «совратило» многих из лучших умов{1072}. Уже в 1673 г. Стоуп сообщал, что Спиноза «а un grand nombre de sectateurs qui sont entièrement attachez a ses sentimens» («имеет большое количество последователей, всецело разделяющих его взгляды» (фр.)){1073}. В качестве составной части своей кампании, направленной на подрыв репутации Соединенных Провинций, Стоуп добавлял, что хотя «Tractatus» «а pour but principal de détruire toutes les religions, et particulièrement la Judaique et la Chrétienne, en introduire Г Athéisme, la libertinage, et la liberté de toutes les religions» («ставит своей главной целью уничтожение всех религий, в особенности иудаизма и христианства, и насаждение атеизма, вольнодумства и свободы всех религий» (фр.)), нидерландские теологи прилагают на редкость мало усилий, чтобы опровергнуть его аргументы, — утверждение, горячо оспариваемое Брюном.

После свержения режима де Витта в 1672 г. — события, глубоко встревожившего Спинозу, его «Tractatus» был окончательно запрещен в 1674 г. Штатами и Hof'ом Голландии, вместе с философией Мейера и «Левиафаном» Гоббса. Однако год спустя, в период некоторого возрождения республиканских настроений и реакции против Вильгельма III, в 1675 г. он предпринял последнюю попытку издать в Амстердаме свой «magnum opus» — «Этику». Но одни только слухи о том, что Спиноза готовится это сделать, вызвали такую реакцию, особенно среди регентов, что он отступился от своего замысла, найдя общественный климат по-прежнему неблагоприятным.

После смерти великого философа в феврале 1677 г. Мейер и другие союзники, не теряя времени, стали готовить к печати его философское наследие. Через десять месяцев после его погребения в Новой церкви в Гааге они издали его «Этику» и незавершенный «Tractatus Politicus», вместе с письмами и грамматикой древнееврейского языка; все эти труды вышли и на латыни, и на нидерландском, но не содержали места издания или имени переводчика или издателя. Все издания трудов Спинозы были полностью запрещены Штатами Голландии в июне 1678 г., как содержащие «очень много профанных, богохульных и атеистических предположений, в связи с чем не только необразованный читатель может быть сбит с единого и истинного пути, ведущего к спасению»{1074}. Указ Штатов также запрещал все будущие переводы и извлечения из трудов Спинозы.

Существовали все признаки того, что этот декрет, как бы слабо он ни выполнялся на практике — труды Спинозы продолжали продавать и читать — оказал ощутимый эффект. Было нежелательно публично пропагандировать или защищать Спинозу, и ни один человек, вынашивавший далеко идущие амбиции, не считал благоразумным ассоциировать свое имя с идеями этого мыслителя. Поток опровержений, хлынувших со стороны воэцианцев, кокцеянцев, анабаптистов и евреев, не ослабевал с годами. В 1680 г. ван Вельтхёйзен, поощряемый Паэтсом{1075}, опубликовал свой «Tractatus», направленный против Спинозы; сефардский публицист Исаак Орозио де Кастро заявил о себе как об одном из глав антисоцинианской кампании трудом «Certamen philosophicum» (1684 г.); в 1690 г. Виттихий опубликовал свой трактат «Анти-Спиноза». Но идеи Спинозы продолжали распространяться среди обычной публики, и в 1690-х гг. в гораздо большем масштабе, чем раньше, о чем свидетельствует тот факт, что бурная полемика вокруг них теперь велась не на латыни, а на нидерландском{1076}. В 1693-94 гг. появились две разных нидерландских версии «Tractatus Theologico-Politicus», а за ними в 1694 г. — перевод «Анти-Спинозы» Виттихия{1077}. Но наибольшее волнение вызвала публикация в 1697 г. продолжения философско-теологического романа «Het leven van Philopater» («Жизнь Филопатера»), написанного Иоганном Дейкерием (ок. 1661-1702 гг.).

Первая часть этого замечательного произведения, описывавшего этапы духовного развития молодого человека, начавшего с пылкой приверженности воэцианству, вызвала возмущение, представив кокцеянско-воэцианские баталии как бессмысленную полемику, похожую на средневековую борьбу «Hoeks» и «Cabeljauws». Но книга хорошо продавалась, и ее успех поощрил автора и издателя задуматься о продолжении, которому был гарантирован читательский спрос и которое могло стать мощным оружием для пропаганды запрещенных идей среди рядовой публики. Дейкерий, проповедник государственной Церкви по образованию (однако не получивший должность из-за своего заикания), и безработный школьный учитель, жил в нищете в Амстердаме, зарабатывая себе на пропитание шлифовкой линз — как и его герой, Спиноза{1078}. У издателя, амстердамского книготорговца Арта Волсгрина, хорошо известного поставщика кокцеянской, картезианской и радикально-картезианской литературы амстердамской публике (и, по всей вероятности, ярого последователя Спинозы), уже проскальзывали спинозистские взгляды в эпилоге к нидерландскому переводу знаменитой итальянской пасторальной поэмы, «Il Pastor Fido», изданной им в 1695 г.{1079}. Но продолжение «Филопатера» было гораздо более смелым шагом. В книге открыто и подробно разъяснялось то, что было названо «крайне материалистической» интерпретацией учения Спинозы, применялся его подход к Писанию, отрицание чудес и много других формулировок, но, как и Уриэль да Коста, ее автор более смело отвергал бессмертие души, чем сделал Спиноза в своей «Этике»{1080}.

Не составляло труда предвидеть, что такая дерзкая попытка популяризации учения Спинозы будет пресечена властями с крайним рвением. Со времени ван дер Эмдена радикальные философы и «атеисты» размышляли над тем, каким образом эффективнее всего пропагандировать свои революционно новые концепции. Ван дер Эмден возлагал в этом отношении большие надежды на театр{1081}. Но репертуар нидерландских театров оставался жестко ограниченным. Своим философским романом Дейкерий проложил новый путь, обещавший блестящие возможности.

Книга вышла в Амстердаме тиражом в 1500 экземпляров в декабре

г. В этом же месяце роттердамская консистория забила в набатный колокол, требуя от магистрата принять меры. Гаагская консистория вскоре после этого заручилась поддержкой городского vroedschap'а для апелляции к Hof'у Голландии. Hof приказал уничтожить книгу, попросив все муниципалитеты Голландии и Зеландии изъять тираж. Экземпляры, конфискованные в Роттердаме, были сожжены властями в ратуше в мае

г. Делегированные Штаты Фрисландии также запретили книгу. Тем временем, хотя на титульном листе отсутствовало имя издателя и местом публикации был ложно назван Гронинген, амстердамские власти выяснили личность издателя. Волсгрин был арестован, допрошен — и в апреле 1698 г. приговорен к восьми годам тюрьмы с последующей высылкой из Голландии на двадцать пять лет, помимо штрафа в размере 4 000 гульденов — всё это в соответствии с требованием указа от 1653 г. против социниан, ведь «Филопатер», не говоря уже обо всем остальном, по своему содержанию был, несомненно, антитринитаристской книгой{1082}. Таким образом, антисоцинианское законодательство Голландии оставалось ключевым элементом интеллектуальной цензуры. Сам Дейкерий также был вызван в суд, но упорно отрицал, что является автором романа. Он остался безнаказанным светскими властями, хотя и впал в немилость у консистории. Умер он в крайней нищете в 1702 г.

Распространение упрощенного спинозизма на нидерландском языке, и еще более яростная реакция, которую он вызывал у светских и церковных властей, было явлением, имевшим глубокие последствия для последующей интеллектуальной и культурной истории Соединенных Провинций. Атмосфера, созданная витавшими в воздухе идеями Спинозы 1690-х гг., в некоторой степени точно подмечена в анекдоте, переданном несколько лет спустя великим Германом Бургаве, самым знаменитым ученым-медиком Республики. В 1693 г., будучи студентом и находясь на борту пассажирской барки, он услышал оживленную дискуссию среди попутчиков относительно Спинозы. Высказывавшиеся ими взгляды были настолько негативными, что он не смог удержаться и спросил у одного из критиков, читал ли он что-то из трудов Спинозы. На это другой пассажир поинтересовался именем Бургаве и записал его, в результате чего он стал заподозрен в Лейдене в спинозизме и потерял возможность сделать карьеру в государственной Церкви{1083}.

Прогрессирующая кампания в 1690-х гг., направленная на развенчание Спинозы и его последователей, была, главным образом, делом рук не воэцианцев, а картезианцев, кокцеянцев и других основных представителей раннего Просвещения в Республике. Сражаясь со Спинозой и его учением, ведущие интеллектуальные круги Республики могли ослабить нападки воэцианцев на самих себя, показав, что новая философия и наука не приводят к атеизму, и представ в обличье защитников религиозного и нравственного порядка. Пожалуй, наиболее влиятельная критика Спинозы, написанная в это время в Голландии, принадлежала Пьеру Бейлю, «философу из Роттердама». Статья Бейля, посвященная Спинозе, была самой пространной и одной из самых важных в его «Dictionnaire historique et critique», первое издание которого появилось в 1696 г. Ведущий нидерландский переводчик того времени с французского языка, Франсуа Халма, книготорговец и составитель голландско-французских словарей, затем перевел и издал статью Бейля на нидерландском отдельной брошюрой. В предисловии к ней Халма писал о своей глубокой обеспокоенности распространением идей Спинозы среди публики после издания его «Филопатера» и выражал надежду, что нидерландское издание статьи Бейля было самым лучшим противоядием от них{1084}. В то время существовали подозрения, что Бейль вложил такой пыл в обвинение Спинозы в «атеизме», чтобы отразить обвинения в атеизме, выдвинутые Пьером Жюрье и другими гугенотскими критиками против себя самого.

Осуждение Бейлем «Tractatus Theologico-Politicus» как «livrepernicieux et detestable ou [Spinoza] fit glisser toutes les semences de l'Atheisme qui se voit a decouvert dans ses Opera Posthuma» («пагубной и отвратительной книги, в которой у него [Спинозы] уже просматриваются все семена атеизма, проявившиеся более явно в его «Opera Posthuma» (фр.)){1085} означало кульминацию атаки на Спинозу в печати. Бейль сам объяснял, что его цель заключалась больше в борьбе со «спинозистами» своего времени, чем с самим Спинозой{1086}, и таково же, безусловно, было намерение Халмы и Питера Рабуса, издателя главного нидерландскоязычного литературного обозрения в 1690-х гг., «Boekzaal van Europe», и ключевой фигуры раннего нидерландского Просвещения{1087}. Халма и Рабус руководили светской общественной кампанией, направленной против Спинозы, которая придала дополнительный импульс усилиям теологов и университетов, и эффект которой на нидерландскую культуру в целом был отчетливо виден до конца XVIII в. и даже позже.

СМЕРТЬ ДЬЯВОЛА

Одним из главных вкладов Спинозы в развитие европейской мысли было отрицанием им существования Сатаны и дьявольских сил в целом. Создается впечатление, что главные интеллектуальные споры раннего нидерландского Просвещения шли именно по вопросу дьявола, и вспыхнули в начале 1690-х гг., когда дискуссии, связанные с учением Спинозы, находились в своем зените.

Картезианское движение сформировало в Соединенных Провинциях широкую интеллектуальную среду, способную относиться к Сатане, демонам, колдовству и ангелам со все более растущими неприятием и скептицизмом. Одним из яблок раздора между воэцианцами и их кокцеяно-картезианскими оппонентами в государственной Церкви было то, что последние обычно относились к ангелам как к образным фигурам речи, упомянутым в Библии ради поэтического эффекта, но не существовавшим в действительности{1088}. Следующий шаг вперед по направлению к подрыву народных представлений о сверхъестественном сделал харлемский врач-анабаптист Антони ван Дале (1638-1708 гг.), описываемый Жаком ле Клерком как «ennemi jure de toute sorte de superstititon» («заклятый враг всех суеверий» (фр.)) в его «De Oraculis» (1683 г.), произведении, в котором утверждалось, что пророчества, упомянутые в древнеримских и древнегреческих книгах, были основаны на суеверной доверчивости простых людей, и что жречество использовало в своих интересах народную веру в демонов и магические силы. Нидерландское и французское издания книги ван Дале появились в 1687 г. В 1690-х гг. Рабус восхвалял ван Дале в «Boekzaal» как одного из главных апологетов борьбы против народных предрассудков.

Борьба против предрассудков началась, но в 1690-х гг. большая часть общества, в том числе и духовенства, по-прежнему была глубоко убеждена в существовании Сатаны, дьяволов, ангелов и, зачастую, колдовства. Соответственно, самая длительная и системная атака на дьявола, написанная и опубликованная в Соединенных Провинциях — «De Betoverde Weereld» Балтазара Беккера (1691 г.), вызвала сенсационный эффект. Это была одна из основных книг раннего Просвещения в Европе, и почти наверняка, самая спорная.

Беккер воздержался от категорического утверждения, что Сатана, демоны и ангелы не существуют. Но никто до него не исследовал всю проблему дьявола так методично и не доказывал так убедительно, преимущественно на основе самого Писания, что дьявол, демоны и ангелы, постоянно присутствующие в сознании, страхах и снах людей, не реальные духи, а плоды их суеверного воображения. Его центральное предположение, объясненное с многочисленными подробностями, заключалось в том, что все намеки на Сатану, демонов и ангелов в Писании оказывались, при более тщательном изучении, всего лишь иносказаниями, поэтическими аллегориями греха и греховности и всемогущества Бога{1089}. Ни Иов, ни Павел, ни Христос, ни кто-либо еще из библейских персонажей в действительности никогда не встречались с дьяволом. Придя к этим выводам, Беккер довел до предела возможности кокцеянско-картезианского аллегорического толкования, представив Писание полным поэтического вымысла и иносказательных речей, написанных с учетом суеверных представлений древних иудеев.

Беккер был увлеченным адептом картезианского мышления и кокцеянской теологии, но заклятым врагом картезианских радикалов и спинозистов. Поэтому он был поражен до глубины души, узнав, что его книга вызвала величайший за несколько десятилетий интеллектуальный фурор в Республике и оказалась под ударом со стороны умеренных кокцеянцев, как и воэцианцев. Его обвинили в том, что он открыл шлюзы для атеистических взглядов Гоббса, Спинозы и Коэрбаха, идеям, к которым он сам относился с отвращением{1090}. Несколько критиков также связывали отрицание существования дьявола Беккером с библейским либертинством Давида Йориса, чья «Wonder-Boeck» считалась в сфере мышления раннего нидерландского Просвещения воплощением дофилософского вольнодумства и превратного толкования Писания{1091}.

И воэцианцы, и кокцеянцы ополчились на Беккера. Но между теми и другими существовало значительное различие в тоне и линии атаки. Беккер был главным «bete noire» («черным зверем», предметом особой ненависти (фр.)) для воэцианцев после его вдохновенной защиты картезианства во Фрисландии в 1660-х гг. Они считали его также удобным орудием для атаки на кокцеяно-картезианство в нидерландской культуре в целом. Воэцианцы акцентировали внимание на том, что отрицание дьявола Беккером имело и кокцеянские, и картезианские корни. Кокцеянцы, напротив, считали Беккера одним из своих единомышленников до публикации его трактата о пророчестве Даниила в 1688 г.{1092} В этом труде Беккер соглашался с тем, что ветхозаветные пророчества предсказывают пришествие Христа, но отвергал кокцеянскую точку зрения, согласно которой Даниил предрекал появление христианской Церкви. В целом, он соглашался с тем, что Ветхий Завет был написан в выражениях, приспособленных к суеверным представлениям древних израильтян, но, в то же самое время, обвинял Кокцеюса и его последователей в том, что они излишне увлекались их аллегорическим методом и недостаточно придерживались буквального значения Писаний, считая, что Даниил относился только к истории Израиля{1093}. В связи с этим, кокцеянцы, особенно Гроневеген и Иоганн ван дер Вайен — опубликовавший 651-страничное опровержение Беккера во Франекере в 1691 г. — подвергли его нападкам как лжекокцеянца, исказившего кокцеянские методы и экзегетику{1094}. И воэцианцы, и кокцеянцы упрекали Беккера за издание своей книги на нидерландском, тем самым распространяя «духовную отраву» Спинозы и Коэрбаха — Коэрбах, наряду со Спинозой, постоянно упоминался в нападках на Беккера, — среди бедных, необразованных и полуграмотных людей{1095}. Фундаменталист Коэлман обвинял Беккера в том, что он поощрял всех не блиставших способностями студентов теологии считать, что тот или иной фрагмент Государственной Библии был неверно переведен с древнееврейского или греческого языков{1096}.

Атака на Беккера, таким образом, шла с двух сторон. Но два острия атаки имели различные мотивы и цели. Воэцианцы через Беккера стремились связать кокцео-картезианство со Спинозой и Коэрбахом; кокцеянцы, отождествляя Беккера со Спинозой и Коэрбахом, надеялись исторгнуть его из своей среды, оставив кокцео-картезианство невредимым. Беккер, вынужденный уехать из Фрисландии за несколько лет до этого, с 1679 г. был реформатским проповедником в Амстердаме. Его новая книга настроила против него фактически всю амстердамскую консисторию. Но если воэцианцы требовали принятия по отношению к нему строгих мер, другие, особенно светские члены консистории, состоявшей тогда из 49 членов, призывали Североголландский синод уладить эту проблему без формального осуждения книги или изгнания Беккера из рядов духовенства. Умеренные хотели бы, чтобы Беккер изъял некоторые места из своей книги и исправил другие в последующих изданиях, и подписался под «разъяснениями», что позволило бы ему остаться на кафедре реформатского проповедника. Беккер, со своей стороны, выразил готовность написать разъяснения, «чтобы избавиться от всяких подозрений в спинозизме»{1097}.

Но умеренные проиграли схватку. Воэцианские консистории Роттердама и Утрехта начали широкую общественную кампанию травли Беккера и его книги, максимально раздувая обвинения в спинозизме и стараясь как можно больше запятнать репутацию кокцеянства и картезианства. Роттердам разослал циркулярное письмо другим реформатским консисториям по всей Республике, осуждая чрезмерную осторожность Амстердама и утверждая, что если Беккер не будет осужден и лишен своего духовного сана, уважение к Писанию будет подорвано, а спинозизм еще больше распространится среди народа. Воинствующее рвение роттердамской и утрехтской консисторий с готовностью поддержали Мидделбург, Кампен, Леуварден и Гронинген{1098}.

Реакция в государственной Церкви была предельно враждебной. Но за пределами Церкви и теологических факультетов у Беккера было много сторонников, и случилось так, что в глазах всё большего числа представителей «просвещенной» публики Беккер стал героической фигурой, атаковавшей дьявола и бросившей вызов мракобесам. Дейкерий в «Филопатере» с восхищением называет его «Фризским Геркулесом». Бейль ранее отмечал тенденцию лейденских студентов и «ceux qui se piquent d'esprit» («тех, кто претендует на остроумие» (фр.)) фрондировать против воэцианского догматизма правящего режима и университетских властей, отдавая предпочтение лекциям Виттихия, полным «картезианства» и «кокцеянства»;{1099}в Лейдене многие студенты и образованные миряне отреагировали таким же образом на поднявшуюся против Беккера шумиху, встав на его защиту{1100}. Сам Беккер отмечал, что в Амстердаме именно образованное мирское население поддерживало его, тогда как кальвинистский средний класс, традиционный оплот кальвинистского фундаментализма, принял сторону воэцианских проповедников{1101}.

То, что значительные элементы общества проявляли интерес к вспыхнувшим из-за Беккера спорам, более чем очевидно. В 1691 г. вышло два издания «De Betoverde Weereld», и все 5 000 экземпляров амстердамского издания и 750 экземпляров фризского были быстро распроданы{1102}. За Беккера вступился целый ряд известных мирян и публицистов. По инициативе таких людей, как Эрик Валтен, Антони ван Дале и Питер Рабус были отчеканены несколько памятных медалей, прославлявших низвержение Беккером дьявола. Ван Дале, осуждавшийся Коэлманом как вольнодумец, тяготевший к «атеизму и богохульству» в своих высказываниях, снабжал Беккера материалом. Он поддержал его, связав свое имя с именем Беккера, а позже выпустил созвучную книгу с собственной критикой суеверий — «De Origine et Progressu Idolatriae et Superstitionis» (1696 г.), исследование происхождения и разнообразия религиозных «суеверий», в которой он обвинял Церкви, в том числе и Реформатскую, в сознательном поощрении народного легковерия.

Бейль и гугенотские публицисты не имели возможности вмешаться в полемику вокруг Беккера, так как она велись, главным образом, на нидерландском языке, которым они очень плохо владели. Однако, Рабус, как издатель единственного нидерландскоязычного периодического издания, оказывал Беккеру ценную поддержку. Рабус, сам подвергавшийся нападкам со стороны воэцианской консистории в Роттердаме, был вынужден соблюдать осторожность. Его обзор разногласий, вызванных книгой Беккера, был образцом крайней осмотрительности. Однако это не помешало роттердамской консистории с негодованием отреагировать на его про-Беккеровскую позицию и подать петицию бургомистрам о запрете «Boekzaal». В течение нескольких лет Рабусу и его сторонникам пришлось вести борьбу за сохранение журнала{1103}. Наконец, в марте 1694 г. роттердамский vroedschap решил не закрывать «Boekzaal», но приказал Пабусу не публиковать впредь никаких материалов, которые не прошли бы сначала проверку «visitadores» консистории. Тем самым, воэцианцы заткнули рот единственному нидерландскоязычному журналу Республики.

Самым откровенным союзником Беккера был писатель-республиканец и панегирист Славной Революции Эрик Валтен. Хотя и оранжист, Валтен был кем угодно, но не сторонником церковной власти воэцианцев. Скорее, его можно назвать горячим сторонником веротерпимости и злейшим критиком влияния проповедников в нидерландском обществе. В 1691 г. он анонимно издал хлесткий памфлет «Aardige Duyvelary», в котором заявлял о поддержке Беккера и высмеивал его оппонентов{1104}. Беккер признавал, что Валтен «многим открыл глаза» на правду о дьяволе и о том, что в действительности его не существует, но считал также, что Валтен придал всей дискуссии новый опасный поворот своими нелицеприятными комментариями в адрес реформатских проповедников и консисторий. Впоследствии Валтен придал делу еще более опасное направление тем, что привлек внимание к политическому подтексту спора.

В начале 1690-х гг. воэцианцы развернули согласованную кампанию во всех провинциях Республики, чтобы побудить Вильгельма III и оранжистов к решительным действиям с целью прекращения споров в государственной Церкви. В последний раз в истории Республики ортодоксальные кальвинисты надеялись привлечь власти к преследованию своих теологических противников, дабы заставить их умолкнуть и изгнать из государственной Церкви{1105}. Бентинк, фаворит штатгальтера, повсеместно считался занимавшим более энергичную провоэцианскую позицию, чем его господин. В 1692 г., когда воэцианцы использовали дело Беккера, чтобы увеличить нажим на кокцеянство и картезианство, Валтен немедленно опубликовал открытое письмо к Бентинку, в котором утверждал, что, подобно тому, как якобиты в Британии строили заговоры с целью низложения штатгальтера-короля и реставрации Иакова II, так и враги Беккера планировали уничтожить веротерпимость и вновь возвести на трон низвергнутого дьявола. Если принц поддержит защитников дьявола, увещевал Валтен, то Беккер не только будет побежден, но его враги будут изгонять всех профессоров и проповедников, в Соединенных Провинциях, которые окажутся им неугодны. В прошлом штатгальтер защищал терпимость; пусть же он останется ее поборником, призывал Валтен, и в будущем. Из-за этой вспышки он сразу превратился в объект нападок и утратил милость тех, кто мог бы его защитить. Воэцианцы усилили свою кампанию против него. Он был арестован Hof'ом Голландии в марте 1694 г., том же месяце, когда «Boekzaal» был подчинен воэцианской цензуре. Его бумаги были опечатаны; он предстал перед судом по обвинению в богохульстве, оскорблении государственной Церкви и распространении атеистических идей в отношении Писания. Одно из обвинений заключалось в том, что он называл новозаветную историю об искушении Христа дьяволом «нелепой побасенкой»{1106}. Эрик Валтен, самый бескомпромиссный поборник веротерпимости, конституционного правления и ограничения церковной власти раннего нидерландского Просвещения, умер в тюрьме в Гааге через три года после его ареста, в 1697 г., в нескольких шагах от того места, где Ян и Корнелис де Витты были растерзаны толпой четверть века назад.

В Голландии битва из-за Беккера и существования дьявола двигалась к своему апогею. Роттердам требовал прямого осуждения возмутителя спокойствия. Но многие консистории в Голландии были расколоты, или преимущественно кокцеянскими. Делфт и Дордрехт отказались поддержать меры по мобилизации Южноголландского синода к оказанию нажима на Североголландский синод. Делфтская консистория придерживалась точки зрения, что вопрос следует передать на рассмотрение амстердамской консистории{1107}. Беккер обвинял своих воэцианских оппонентов в Голландии в подстрекательстве классисов Леувардена, Гронингена и Мидделбурга к вмешательству в процесс, чтобы «стереть в пыль тех, кто следует учению Декарта и Кокцеюса», объединив их с Гоббсом и Спинозой, а также в стремлении разжечь протест в реформатских кругах в Германии{1108}.

Мало-помалу в Североголландском синоде стало нарастать негодование против умеренности амстердамской консистории. Классис Хорна (в то время воэцианский и фундаменталистский, в отличие от кокцеянского Энкхёйзена) возглавил кампанию по публичной дискредитации Беккера. На собрании Североголландского синода в Алкмаре в июле 1692 г. большинство отвергло позицию Амстердама, и сам Беккер был вынужден отрицать право синода на цензуру всех изданных им произведений. Он был должным образом осужден и объявлен недостойным служить проповедником государственной Церкви. Синод потребовал от амстердамского vroedschap'а. лишить его кафедры. Амстердамские бургомистры понимали, что должны подчиниться; ибо если бы они разрешили Беккеру продолжать проповедовать, бросив вызов синоду, то оказались бы в конфликте с государственной Церковью, что было чревато волнениями в городе. С другой стороны, они не испытывали никакого желания всецело подчиняться синоду, и были вынуждены учитывать, что значительная часть города и vroedschap'а симпатизирует Беккеру. Соответственно, они временно отстранили его от кафедры, но формально не лишили должности и продолжали выплачивать жалованье, и отказались запрещать его книгу, как того требовал синод. Утрехт и несколько других городов ввели местный запрет на «De Betoverde Weereld»{1109}. Но Амстердам и Штаты Голландии так и не сделали этого.

ДВА НИДЕРЛАНДСКИХ ПРОСВЕЩЕНИЯ

Взрыв страстей из-за «De Betoverde Weereld» Беккера был одним из самых продолжительных и имевших далеко идущие последствия в Европе эпохи раннего Просвещения. Книга вызвала беспрецедентную шумиху. В течение трех лет после ее издания появилось приблизительно 170 книг за и против Беккера и за и против веры в дьявола. Некоторые из откликов на нее, в том числе Коэлмана и ван дер Вайена, даже превосходили по объему сам «De Betoverde Weereld». Но этот огромный идейно-мировоззренческий переворот почти не вызвал резонанса во Франции или Англии. Английский перевод первой части книги Беккера, озаглавленной «Околдованный мир», появился в 1695 г., но интерес к ней в Британии был незначительным, и вскоре книга «казалась забытой»{1110}. Французский перевод (1694 г.) также, по всей видимости, произвел мало впечатления. Даже в наше время при рассмотрении раннего Просвещения обычно начисто игнорируют происходившие в Нидерландах споры.

Это является симптомом любопытного расхождения путей, которые привели к раздвоению раннего Просвещения, особенно в Соединенных Провинциях. Бейль и другие гугенотские писатели и интеллектуалы в Голландии, так много сделавшие для развития нового образа мышления в Европе, не сумели осознать картезианское и кокцеянское движения в Республике. Отчасти проблема состояла в лавине материалов, выходивших на нидерландском языке, что оставило ее вне поля зрения гугенотской интеллигенции, плохо знавшей этот язык. Бейль был несколько разочарован этим{1111}, но и сам внес значительный вклад в развитие процесса, вследствие которого нидерландские диспуты остались за пределами того, что гугеноты и другие французские и английские интеллектуалы считали современными проблемами. Поразительная особенность великого произведения Бейля, его «Dictionnaire historique et critique» (которое в большей степени, чем какие-либо другие книги, позволяет получить представление о том, что читалось и обсуждалось в Европе эпохи раннего Просвещения) — то, что в ней ни разу не упоминаются нидерландские споры или их участники. Если не считать Спинозы и Виттихия, остальным — Кокцеюсу, Хейдану, Рёлю, ван Лимборху, Мейеру, Коэрбаху, ван Дале, Валтену и Беккеру — просто не нашлось места на его страницах. Это была тенденция, подкрепленная правилом, введенным Валлонским синодом в Соединенных Провинциях, что франкоязычные проповедники должны воздерживаться от участия в кокцеянско-воэцианских диспутах и связанных с ними вопросах.

Но главная интеллектуальная трансформация, произошедшая в Республике в конце XVII в., фактически не имела прямой связи с гугенотами, зато ее последствия вышли далеко за пределы Соединенных Провинций. Это было изменение идейных представлений голландскоязычной элиты, а также, в определенной степени, изменение представлений народных масс. Как отмечал воэцианский проповедник Якоб Лейдекер в 1692 г., в том факте, что многие обычные церковные прихожане и некоторые реформатские проповедники больше не верили в ангелов или Сатану, нельзя просто обвинять Спинозу и Гоббса. Это было вызвано картезианством и кокцеянством, движением, охватившим каждый уголок нидерландского культурного мира, и, в первую очередь, трудами Кокцеюса, Рёля и Беккера{1112}. Более того, глубокие изменения в Республике, хотя и оказавшие мало прямого влияния на Британию и Францию, произвели ощутимый эффект в центральной Европе, где нидерландское культурное влияние давно уже было более ярко выраженным, чем в Англии и Франции и оставалось достаточно сильным в начале XVIII в. «Betoverde Weereld» Беккера, о котором Бейль отзывался едва ли не с презрением{1113}, считался в Германии крупным событием. Первый немецкий перевод книги появился в Амстердаме в 1693 г., второй — в Гамбурге, в 1695 г. В 1694-95 гг. оживленные дебаты относительно Беккера и нидерландских споров шли во влиятельном лейпцигском журнале, «Acta Eruditorum», сообщения о дискуссии частично публиковались в «Boekzaal» Рабуса — обозрении, неизвестном в Британии и Франции, но, опять-таки, бурно обсуждавшемся в Германии{1114}. Большинство немецких участников споров по делу Беккера отреагировало таким же образом, как и нидерландские воэцианцы, настаивая на том, что Беккер был наследником Гоббса и Спинозы и поборником новой разновидности атеизма.

Но и в Германии Просвещение носило смешанный характер, и хотя французское и английское влияния были значительными, нидерландское интеллектуальное воздействие на первых стадиях, вероятно, превосходило все прочие. В особенной мере это относится к влиянию радикальных идей в 1690-е гг. и первые годы нового столетия. Ведущий немецкий лютеранский критик отмечал в предисловии к новому теологическому журналу, в 1701 г., что двадцать лет назад немецкая публика и духовенство пребывали в счастливом неведении о надвигавшихся угрозах. Вначале они с удивлением услышали о той буре возмущения, которую вызвал в «исключительно свободной» стране «Голландии» поток новых тлетворных книг, затем с ужасом услышали об идеях «некоего Спинозы», а также Беверланда, да Косты и Гоббса, и, наконец, «в последние десять лет», увидели, как во «все книжные магазины нашей протестантской Германии» хлынули безбожные, «безнравственные» тексты{1115}. Распространившись по всей Германии, беккеровские противоречия не только придали дополнительную силу этому нидерландскому вторжению в немецкие книжные магазины, но и заметно увеличили влияние новых представлений на обычных, необразованных людей. Некоторые из немецких критиков Беккера оправдывали дополнительную публичность, которую они придавали его трудам, на том основании, что его попытка ввергнуть благочестивых людей в соблазн, заставив придти к выводу о том, что Сатана и ангелы не существуют, уже оказала широкое и тревожащее воздействие на немецкое общество. «De Duobus Impostoribus, Benedicto Spinosa et Balthasare Bekkero, Dissertatio» Фридриха Эрнста Кеттнера (Лейпциг, 1694 г.) сравнивал Беккера со Спинозой как одну из двух главных интеллектуальных угроз немецкому благочестию и спокойствию мысли{1116}. Энох-Цобельн, в своей «Declaratio Apologetica» (Лейпциг, 1695 г.), аналогичным образом считал, что протестантская Германия была подорвана тлетворными веяниями из «Голландии», объединяя имя Беккера с именами Спинозы, Гоббса и (что примечательно) Давида Йориса{1117}.

Но далеко не вся немецкая научная среда придерживалась такого негативного взгляда, во всяком случае, в отношении Беккера. Христиан Томасий, глава интеллектуальной кампании по развенчанию веры в колдовство в Германии, осторожно, но положительно отзывался о Беккере в своем «De Crimine Magiae» (1701 г.). Беккер не был полностью забыт в Германии и в эпоху позднего Просвещения. Подобно тому, как Лессинг и другие ведущие представители «Aufkldrung» («Просвещения» (нем.)) пришли к более положительной оценке Спинозы, так в конце XVIII в. произошло некоторое умеренное признание заслуг Беккера. Йохан Мориц Швагер, реформатский проповедник в графстве Равенсберг, опубликовал положительное описание жизни Беккера в 1780 г., считая его ключевой фигурой раннего Просвещения в Германии и одним из тех, кто многое сделал для борьбы с предрассудочной верой в дьявола и колдовство. Швагер объяснял тот факт, что Беккер оказался почти повсеместно забыт, следствием небрежного и неточного перевода его труда на немецкий{1118}. Швагер подготовил новый перевод, опубликованный им в Лейпциге в 1781 г.

35.

КОЛОНИАЛЬНАЯ ИМПЕРИЯ

ТЕРРИТОРИИ

В 1640-х гг. казалось, что нидерландцы находились на пути к консолидации обширной и приносящей высокие доходы колониальной империи как в восточном, так и в западном полушариях. Нидерландская Бразилия, или «Новая Голландия», как ее называли, простиравшаяся от эстуария Амазонки до Форт-Морица, в устье реки Сан-Франциску (примерно на полпути между Ресифи и Байей), выглядела и безопасной, и процветающей под управлением ВИК, особенно во время, по большей части, успешного правления первого (и последнего) генерал-губернатора Новой Голландии, назначенного Компанией, графа Иоганна-Морица ван Нассау-Зигена (1637-44 гг.), того самого, который впоследствии был старшим командующим нидерландской армией и штатгальтером Клеве-Марка от имени курфюрста Бранденбургского. Завладев северной Бразилией, нидерландцы полностью доминировали на европейском рынке сахара. ВИК также занимала лидирующие позиции в трансатлантической работорговле и являлась самой мощной европейской силой в Африке. После завоевания Эльмины у португальцев в 1637 г., Чамы и Вотри в 1640 г. и Азима в 1642 г. нидерландцы полностью контролировали гвинейское побережье, и в мае 1641 г. экспедиция из 3 000 человек, отправленная из Нидерландской Бразилии под началом одноногого командующего ВИК, Питера Корнелизсона Йола (ум. 1641 г.), также отвоевала у португальцев Анголу. Тем временем, к северу от Бразилии нидерландцы сохранили свои небольшие поселения в Эссекибо, Демераре и Бербике в Гайане и, после захвата Кюрасао (1634 г.), приобрели еще несколько небольших островов в Карибском море. К 1648 г. все шесть современных нидерландских Антильских островов — три острова «Кюрасао» (сам Кюрасао, Аруба и Бонайр) и более северная группа «Наветренных островов» (Синт-Эстатиус, Саба и половина Сен-Мартена) — находились под нидерландским флагом. Наконец, существовали и «Новые Нидерланды» (Nova Belgica), откуда ВИК контролировала североамериканскую торговлю мехами со своих двух баз в Манхэттене (Новый Амстердам) и Форт-Оранже (совр. Олбани).

Но эта внушительная империя, раскинувшаяся по обоим берегам Южной Атлантики, рухнула еще более внезапно, чем появилась. В 1645 г. португальские плантаторы-католики из северной Бразилии подняли восстание против правления Компании, а также против нидерландских протестантов вообще и португальских евреев в частности (обе эти группы они ненавидели как по экономическим и религиозным, так и по политическим причинам), начав войну, которая быстро распространилась по сельскохозяйственным областям Новой Голландии и привела к опустошению плантаций сахара. К концу 1645 г. ВИК фактически потеряла контроль над большей частью северной Бразилии, голландцы и евреи были заблокированы в Ресифи и нескольких других укрепленных пунктах. Хотя в Соединенных Провинциях имелись оптимистические ожидания, что окончание войны с Испанией в 1648 г. позволит Генеральным Штатам отправить достаточно войск в Бразилию, чтобы оказать помощь ВИК и подавить восстание, посланные туда силы, хотя и существенные, не смогли выполнить эту задачу. После прибытия экспедиции Генералитета во главе с Витте де Витом, в марте 1648 г. нидерландская армия в Бразилии насчитывала в общей сложности свыше 6 000 человек. Но при попытке отбросить португальцев из окрестностей Ресифи армия под руководством немецкого командира Сигизмунда ван Схоппе была разбита уступавшими ей по численности португальскими силами в первой битве при Гуарарапе (апрель 1648 г.), а отправленная вскоре после этого португальская экспедиция из южной Бразилии вынудила капитулировать нидерландцев в Анголе. Вторая попытка разорвать кольцо блокады вокруг Ресифи — вторая битва при Гуарарапе (февраль 1649 г.) — привела к еще более деморализующему поражению, чем первая, и фактически предопределила дальнейшую судьбу Нидерландской Бразилии, ибо теперь было трудно представить, как в регионе можно было восстановить правление Компании и стабильность. Эти три крупных колониальных поражения 1648-49 гг., естественно, вызвали взрыв возмущения в Республике, существенно повлияв на развитие в ней политического кризиса, позволившего Вильгельму III и Штатам Зеландии, Утрехта и Гронингена — трех провинций, главным образом поддерживавших еще более энергичное вмешательство Генералитета в Бразилии — возложить вину за унижение Республики на руководство Штатов Голландии. Между 1645 г. и окончательным падением Нидерландской Бразилии с капитуляцией Ресифи в 1654 г. акции Компании потеряли почти всю стоимость, и общественное доверие к ее предприятиям было почти полностью подорвано.

Но насколько бы мрачным ни выглядел горизонт в эти годы, и несмотря на потерю всех перспектив создания крупной Нидерландской империи в западном полушарии, ВИК, тем не менее, добилась успехов в 1650-х и 1660-х гг. в создании процветающей трансатлантической торговой империи в сотрудничестве с частными купцами Республики (см. стр. 374 ниже). ВИК навсегда отказалась от своих грандиозных устремлений и прежних методов и образа действий. В отличие от ОИК, она перестала быть значительной военной и военно-морской силой. Но ее небольшие Карибские острова и колонии в Гайане, а также западноафриканские крепости превратились в сеть торговых постов и перевалочных баз, которые позволили Нидерландам остаться одной из основных европейских держав, ведущих торговлю в Атлантике{1119}. Особое значение с конца 1640-х гг. получила нидерландская торговля на Карибах, а вскоре также между Карибами и испанскими материковыми владениями в Южной Америке (и та, и другая базировались в основном на Кюрасао) и нидерландская трансатлантическая работорговля через Кюрасао с испанскими колониями в Америке. Последняя развивалась параллельно с «асиенто», предоставлявшейся на определенный срок монополией на поставку рабов, которую сохраняла за собой испанская корона{1120}. ВИК продолжала удерживать за собой нидерландскую работорговлю, а также торговлю золотом с Гвинеей и всю навигацию к ее западноафриканским фортам.

Тем временем в Ост-Индии ОИК добилась впечатляющих успехов в 1630-х и начале 1640-х гг., захватив три из шести главных португальских крепостей на Цейлоне в 1638-41 гг. в союзе с королем Канди, сингальским правителем внутренней части острова, и в 1641 г., после длительной и дорогостоящей осады, большую португальскую базу Малакку, контролировавшую проливы между Индийском океаном и Южно-Китайским морем. Таким образом, к 1640-м гг. нидерландцы прочно укрепились на Индийском субконтиненте и Малайском полуострове, а также в Индонезии (и до 1662 г. владели Тайванем). В 1650-х гг. Компания продолжала сосредотачивать свои главные военные усилия на борьбе с португальцами за Цейлон. После знаменитой осады Коломбо (1655-56 гг.) ОИК установила контроль над всей производящей корицу зоной острова. Во время войны в 1657-61 гг. между Соединенными Провинциями и Португалией (главным образом, из-за Бразилии) и ее эпилога — военных действий в Южной Индии — нидерландцы не только завершили завоевание побережья Цейлона, но также захватили и аннексировали всю цепочку португальских укрепленных баз (Негапатам, Тутикорин, Каннанор, Кранганор и Кочин), протянувшуюся вдоль южной оконечности Индии (см. карту 14). С 1660 г. до 1720-х гг. Нидерланды оставались ведущей европейской державой в Индии.

Поэтому, несмотря на потерю Нидерландской Бразилии в 1654 г., Тайваня в 1662 г. и Новых Нидерландов в 1664 г., нидерландская колониальная империя во второй половине XVII в. и первой четверти XVIII в. находилась в апогее своего развития. В течение этого периода нидерландская торговля и судоходство простирались и на восточное, и на западное полушария, и вклад колониальных предприятий в функционирование нидерландской системы торговли в целом неуклонно возрастал. На Индонезийском архипелаге ОИК значительно расширила подконтрольные ей территории, особенно после завоевания Макассара в 1667 г. армией под командованием Корнелиса Спелмана (1628-84 гг.), соперника Рейклофа ван Гунса (1619-82 гг.), творца нидерландских побед в южной Индии, и аннексии Бантама в 1682 г. Тем временем на западе нидерландцы расширили свою прежде незначительную территорию в Гайане в 1667 г. в результате завоевания (войсками, отправленными Штатами Зеландии) Суринама и его последующего превращения в одну из самых процветающих колоний с сахарными плантациями в западном полушарии. Со временем Суринам стал считаться более чем достойной компенсацией за потерю Новых Нидерландов.

КАРТА 14. Рост городов в Соединенных Провинциях за пределами Голландии и Зеландии, 1572-1647 гг.

Колония ОИК на южной оконечности Африки, Капская колония (буквально «колония на мысе») или «Таверна двух морей», была основана в 1652 г., в начале первой англо-голландской войны, для закрепления имевшей ключевое значение станции на пути между Республикой и Ост-Индией. Колония выполняла, в первую очередь, стратегическую и логистическую функции, снабжая водой и провизией идущие из метрополии и возвращавшиеся флоты ОИК. Так как на месте неоткуда было взять черных рабов, подходивших для целей Компании, здесь поощряли селиться белых фермеров, и «Мыс» стал единственной нидерландской колонией, кроме Новых Нидерландов, где колонисты собственноручно трудились. Вначале очень незначительная, колония быстро расширялась. Особенно во время губернаторства Симона ван дер Стела (1679-99 гг.) фермы, сады, виноградники протянулись за пределы самого полуострова, и в колонию прибывал небольшой, но постоянный поток иммигрантов.

Спрос на провизию был существенным и постоянно возрастал. В среднем около 33 нидерландских кораблей становились на якорь в Кейптауне каждый год между 1652 и 1700 гг., и 69 — между 1715 и 1740 гг. Земледелие в Стелленбосхе и вокруг него началось в 1680 г., и к 1685 г. здесь уже поселилось более ста семей. По мере расширения населенной территории нидерландская реформатская Церковь в южной Африке разделила колонию на три конгрегации — Кейптаун (1666 г.), Стелленбосх (1685 г.) и Дракенстейн (1691 г.). Каждая из них имела свою консисторию, школу и благотворительную организацию. К 1690-м гг. нидерландская Южная Африка была достаточно продуктивной, чтобы регулярно экспортировать пшеницу в Батавию для снабжения местного нидерландского населения и гарнизона. Для выполнения самых тяжелых сельскохозяйственных работ в 1690-х гг. в колонии начал применяться труд рабов, завозившихся из Западной Африки. Если в 1673 г. в колонии было всего 53 черных раба, то к 1711 г. белые бюргеры, которых насчитывалось 1 756 человек, владели не менее чем 1 781 черным рабом{1121}. Для дальнейшего развития колония ОИК, также в конце 1680-х гг., приложила некоторые усилия по привлечению беженцев-гугенотов. Несколько сот гугенотов поселилось на Мысе. Но ОИК, в отличие от провинциальных и городских правительств в самой Республике, не приняла никаких мер по учреждению отдельной франкоязычной церкви, школы и благотворительной системы, и предпочла растворить гугенотов в среде уже существовавшего нидерландского и немецкого населения. В результате этого французская культура быстро исчезла.

В Азии нидерландское могущество достигло своего апогея в 1680-х гг. с оккупацией султаната Бантам и утверждением нидерландской власти на Суматре. В 1688 г. ОИК владела более чем двадцатью крепостями в Азии, в каждой из которых служило более чем 100 человек; ее главные базы находились в Батавии и на северо-западной Яве, Амбоине, Макассаре, островах Банда, Малакке, Цейлоне и на южной оконечности Индии (см. табл. 41). В Южной Африке ОИК держала гарнизон из около 200 солдат. Кроме того, Компании принадлежала цепь торговых факторий без фортов в северной Индии и Сиаме, и единственная европейская фактория в Японии. В целом, у ОИК было около 11 500 служащих в Азии, у_3 из которых находилась на Яве, и чуть большая доля, немногим выше у_3, в Индии и на Цейлоне.

Таблица 41. Служащие Ост-Индской компании в десяти крупнейших голландских владениях в Азии, 1688 г.{1122}

Территория

Солдаты

Моряки и ремесленники

Администрация и торговля

Итого (приблизит. данные)

Ява

Батавия

1900

600

200

2 700

Бантам

340

75

10

425

Джапара

660

170

15

825

Остальная Индонезия

Амбоина

600

150

50

800

Острова Банда

500

150

30

680

Макассар

350

100

20

470

Суматра

235

200

35

470

Тернате-Тидоре

290

100

25

415

Южная Индия

Негапатам и Коромандельское побережье

500

70

100

670

Кочин и Малабарское побережье

420

150

50

620

Цейлон

Коломбо

1 700

600

150

4 250

Негомбо

Джафна

Галле

Баттикалоа

Поворотный пункт, ознаменовавший начало нидерландского упадка в азиатской торговле, можно датировать, как и в Западной Африке (и в нидерландской заморской системе торговли в целом), Девятилетней войной (1688-97 гг.). Эрозия власти ОИК началась с относящегося к концу XVII в. изменения структуры спроса на азиатские продукты в Европе, стимулировавшего импорт таких товаров, как хлопок, муслин, шелксырец, чай и кофе из тех областей, где у нидерландцев не было гарнизонов. В изменившейся ситуации, особенно в случае с торговлей китайским чаем, нидерландцы продемонстрировали намного меньше динамизма, чем англичане и французы, в открытии новых направлений коммерции. Упадок нидерландской гегемонии уже отчетливо обозначился в 1690-х гг., а в южной Индии — с 1700 г.{1123} Хотя нидерландцы захватили французскую базу в Пондишерри в 1693 г. и удерживали ее до 1699 г, в долгосрочной перспективе у них было мало шансов противостоять французской или английской экспансии, а отвод главных нидерландских военных сил на Коромандельском побережье из Пуликата в расположенный дальше на юг Негапатам фактически означал прекращение нидерландского влияния в центральной и северной частях Коромандельского побережья{1124}.

Напротив, для Суринама, нидерландской западной Гайаны (Эссекибо, Демерара, Бербик и Померун) и шести Карибских островов, особенно Кюрасао и Синт-Эстатиуса, первые две трети XVIII в. были Золотым Веком, во всяком случае, для белых колонистов и плантаторов. Для Суринама и западной Гайаны основой процветания были сахар, кофе и черные рабы, Кюрасао и Синт-Эстатиуса — морская торговля с остальным регионом Карибского моря и с Нью-Йорком, Филадельфией и Бостоном в Северной Америке. Количество плантаций в Суринаме выросло с около 50 в 1680 г. до более чем 600 к 1800 г., хотя экспорт сахара достиг своей максимальной величины в 1750-х гг. Производство кофе стремительно росло в первой половине XVIII в., но после этого начало сокращаться. Колонизация происходила также в западной Гайане, хотя она оставалась менее важной и процветающей территорией, чем Суринам, вплоть до ее окончательного подчинения Британии в 1815 г. В отчете от 1782 г. сообщалось, что в нидерландской западной Гайане насчитывалось 387 плантаций, на которых трудилось в общей сложности 34 000 рабов.

КОММЕРЦИЯ, СУДОХОДСТВО И МОРЯКИ В ИНДИЯХ

В 1657 г. у ОИК было не менее 160 кораблей в азиатских водах{1125}. Торговля и судоходство были основой нидерландской колониальной империи, главной движущей силой и стимулом ее становления и развития. Но процветающая система торговли, созданная нидерландцами в Азии, Африке и Новом Свете, всегда была основана на владении колониями, флотами и морскими путями, строго контролируемыми Республикой и ее двумя великими колониальными компаниями в жестких имперских рамках. Нидерландская меркантилистская система в неевропейских водах была, в полном смысле слова, империей торговли.

Во время третьей фазы (1621-47 гг.) нидерландской мировой торговой гегемонии нидерландцы утвердили себя в качестве сильнейшей европейской державы в Азии, но резкое сокращение поступления в Республику серебряных слитков из Испании и Испанских Индий в результате испанского эмбарго серьезно затруднило для ОИК финансирование закупок перца, пряностей и шелка-сырца для европейского рынка. В XVII и XVIII вв. европейские товары почти не пользовались спросом у народов Азии, и все европейцы в Азии были вынуждены приобретать нужные им местные товары за наличные. Для поддержания своей экспансии, в свете сокращения потока испанского серебра, главного источника драгоценных металлов в Европе, Компания пошла по тому пути, по которому в раннее Новое время еще не следовала ни одна другая европейская держава в сопоставимом масштабе, создав эффективную систему внутриазиатской торговли, чтобы восполнить недостающую покупательную способность{1126}. Таким образом, в отличие от английской ОИК, которая всегда специализировалась на прямой торговле между Азией и Англией, нидерландская ОИК создала сеть внутриазиатских торговых маршрутов, став крупномасштабным азиатским купцом.

Во второй четверти XVII в. самыми важными элементами в этой нидерландской внутриазиатской торговле были перевозка южноиндийских хлопковых тканей в Индонезию, китайского шелка-сырца с Тайваня в Японию, в обмен на японское серебро и медь в фактории ОИК в Нагасаки, и индонезийских пряностей в Индию и Персию с целью выручки средств для закупки индийских тканей и персидского шелка-сырца. Последний предназначался, главным образом, для европейского рынка. После 1660 г. нидерландская торговля с Китаем через Тайвань и с Японией пришла в упадок, как и внутриазиатская торговля с базой в Малакке. Несмотря на это, экспансия ОИК в Азии продолжалась, стимулируемая с 1647 г. возобновлением поставок испанского серебра в Соединенные Провинции. Таким образом, сравнительно высокое значение нидерландской внутриазиатской морской торговли также уменьшилось. Количество судов ОИК, участвовавших во внутриазиатской торговле, выросло с 56 кораблей в 1641 г. до максимальной величины в 107 около 1670 г., после чего стало постепенно сокращаться{1127}. Но потеря торговли в Южно-Китайском море была частично компенсирована, после завоевания ОИК Цейлона и южной оконечности Индии, новой внутриазиатской торговлей между этими областями и северной Индией, особенно Бенгалией, ставшей с 1650-х гг. главным источником шелка-сырца, который ОИК во все более растущих объемах экспортировала в Республику. Соответственно, хотя количество нидерландских кораблей, задействованных во внутриазиатской торговле, уменьшилось, оно оставалось внушительным на протяжении всего XVIII в., сократившись до 66 в 1700 г., 52 в 1725 г., 43 в 1750 г. и 30 в 1775 г.{1128}

Пока нидерландская внутриазиатская торговля процветала, большая часть кораблей ОИК курсировала от одной части Азии к другой. Так продолжалось и в 1680-х гг., но к 1700 г., по мере сокращения внутриазиатской торговли и роста прямой коммерции между Республикой и Батавией, баланс изменился. К 1725 г. менее 1/3 судов ОИК использовалось в первую очередь для внутриазиатской торговли. Большинство кораблей ОИК были крупными, хорошо вооруженными, укомплектованными многочисленными экипажами, хотя в Индонезийском архипелаге использовалось также некоторое количество малых судов. В результате, потребности ОИК в моряках и для прямой, и для внутриазиатской перевозки товаров по меркам раннего Нового времени были весьма обширными, превышая максимально возможные ресурсы моряков-уроженцев Нидерландов. В XVIII в. ОИК использовала небольшое количество азиатских моряков, но большинство моряков, как и солдат, на службе Компании составляли завербованные ею немецкие и скандинавские протестанты и другие европейцы-неголландцы.

В 1688 г. у ОИК было около 12 000 служащих в ее крепостях и торговых постах в Азии, но, кроме этого, еще 6 000 человек на флотах, плывших из метрополии или возвращавшихся обратно, вместе с еще 4 000 человек, входившими в состав экипажей 80 с лишним кораблей, участвовавших во внутриазиатской торговле, что составляло в итоге внушительное число — почти 22 000 человек{1129}. Более трети из них, почти 8 500 человек, были моряками (см. табл. 42). К 1750 г., хотя количество моряков, занятых в нидерландском торговом судоходстве и рыбной ловле в европейских водах, существенно сократилось с 1680-х гг., количество моряков, находившихся на службе у ОИК, возросло с 1688 г. на треть. В пропорциональном соотношении к общему количеству всех моряков, служивших на нидерландском торговом флоте, количество работавших на ОИК возросло со скромных 6% от общего числа в 1610 г. до 17% к 1680 г. и не менее чем 25% к 1770 г.{1130}

Количество кораблей ОИК, плававших в Азию, удвоилось — со 117 за десятилетие в 1620-х гг. до 235 за десятилетие в 1690-х гг.; впоследствии это количество продолжало расти до 1720 г., после чего стало постепенно убывать, хотя и с резким падением в 1740-х гг. Аналогичным образом, количество кораблей, возвращавшихся из Азии в Соединенные Провинции (им не разрешалось заходить в порты любых других стран Европы) удвоилось с 70 за десятилетие в 1620-х гг. до 140 за десятилетие в 1680-х гг., еще больше возросло до 1720-х гг., а затем сократилось, особенно в 1740-х гг.{1131} Но хотя размер флотов ОИК уменьшился после 1730-х гг. (и еще больше доходность от рейсов, хотя эта тенденция началась ранее), поразительно, что доля иностранцев среди моряков Компании продолжала расти, составляя около половины к 1770 г.{1132} Подавляющее большинство из них было немцами-лютеранами и скандинавами.

Таблица 42.

Моряки, служившие Ост-Индской компании, 1688-1780 гг.{1133}

Год

На азиатских базах

Внутри азиатская торговля

На флоте, плывущем из метрополии

На флоте, возвращающемся в метрополию

Итого

1688

1400

3 500

2 490

1050

8 440

1700

1 400

3 500

2 790

1 230

8 920

1753

3 500

2 500

4 860

1860

12 720

В азиатских водах ОИК монополизировала за собой всю нидерландскую навигацию. В докладе о положении Компании в 1662 г. Питер ван Дам, секретарь Амстердамской палаты ОИК, а впоследствии автор самого исчерпывающего описания ОИК, составленного в раннее Новое время, предложил разрешить частным голландским предпринимателям и колонистам использовать их собственные суда для торговли «от берега к берегу» в Азии{1134}. Но директора отклонили это предложение. Напротив, ВИК после потери Нидерландской Бразилии в 1654 г. зарезервировала навигацию за своими кораблями только в отношении Западной Африки, где она стремилась сохранить абсолютную монополию в торговле, и в тесно связанной с ней нидерландской трансатлантической работорговле. Частным кораблям разрешалось совершать торговые рейсы, более того, они были просто необходимы не только на Карибах для осуществления обширной межостровной торговли с центром в Кюрасао, и коммерции с испанскими владениями на Американском материке, но и для торговли на большие расстояния между Республикой и Карибами.

В XVII в. и начале XVIII в. нидерландская работорговля была, по большей части, монополией ВИК, хотя в ней некоторую роль играли и сторонние участники, особенно зеландцы, которые (не имея прав напрямую поставлять своих рабов в любую из нидерландских колоний на Карибах), часто использовали датский остров Сен-Томас (один из Виргинских островов. — Прим. ред.) в качестве перевалочной базы. Нидерландская работорговля в период монополии ВИК, в отличие от английской и французской, была ориентирована преимущественно на испано-американский рынок, особенно — Картахену, Венесуэлу и Панаму. В последней четверти XVII в. ВИК ежегодно отправляла от трех до четырех кораблей на Карибы из Западной Африки, не считая ее судоходства в нидерландские колонии в Гайане{1135}. Так как вся деятельность ВИК была разделена между пятью палатами, согласно системе очередности, на основе раздела на девять частей, причем Амстердамская палата отвечала за 4/9 деятельности, Зеландская — за 2/9, а остальные три палаты — Маас, Северная четверть и Гронинген — за 1/9 каждая (система, отражавшая распределение мест в федеральном управляющем совете ВИК), то рейсы кораблей ВИК за рабами в Западную Африку и на Карибы планировались в серии по девять, согласно установленной очередности (Амстердам организовывал четыре, Зеландия — два, а остальные — по одному). Амстердамские корабли забирали первую, третью, пятую и девятую партии груза, а гронингенские — восьмую.

Кроме невольничьих кораблей ВИК и других судов, совершавших плавания к Гвинейскому побережью, Компания, как и частные фирмы, регулярно отправляла в Гайану и на Карибы, особенно в Кюрасао, крупнотоннажные корабли с грузом тканей, бренди и других европейских товаров. Большая часть этих товаров предназначалась не для нидерландских колоний, а для накопления на складах Виллемстада (на Кюрасао. — Прим. ред.), обладавшего одной из самых безопасных и больших гаваней в непосредственной близости от испанских колоний на американском материке, с целью последующей редистрибуции по всем областям Карибского моря, и особенно в Венесуэлу, Новую Гранаду (Колумбию), Пуэрто-Рико, СантоДоминго, Сан-Томас и английские колонии, в том числе североамериканские. Хотя по английским законам такая торговля была нелегальной, много кораблей совершали плавания на Кюрасао из Нью-Йорка, Бостона и Филадельфии с грузом муки, засоленной свинины и другого продовольствия (которое было в дефиците на островах Кюрасао), увозя обратно нидерландские пряности и товары мануфактурного производства в английскую Северную Америку{1136}. Таким образом, одной из главных шестеренок в механизме коммерческой империи в западном полушарии был флот барков и шлюпов, многие из которых принадлежали еврейским владельцам, базировавшийся в Кюрасао, который развозил грузы в бассейне Карибского моря, возвращаясь в Виллемстад с грузом венесуэльского какао, красителей, сахара, индиго и серебра. Во время своего наивысшего расцвета в 1680-х и 1690-х г. базировавшийся в Кюрасао флот состоял примерно из 80 барков, каждой из которых управляли от 15 до 80 человек{1137}.

«Kleine vaart» (местная торговля) на Карибах велась на частных судах, управляемых моряками, которые жили в Кюрасао. «Grote vaart», трансатлантическая торговля, велась и на кораблях ВИК, и на крупнотоннажных частных судах, плативших пошлины и налоги Компании. Также, в отличие от ОИК, корабли ВИК перевозили товары не для самой Компании, но от имени частных купцов, которые резервировали место для своих товаров через брокеров. С 1707 г. торговля между Амстердамом и Кюрасао была отчасти организована в виде системы конвоев, сопровождаемых военными кораблями. На Кюрасао в конце XVII в. и начале XVIII в. главными факторами были протестанты, зачастую немцы, но большинство средних и мелких торговцев в Виллемстаде были евреями-сефардами, обычно тесно связанными с семьями в Амстердаме и Суринаме.

В течение XVIII в. Синт-Эстатиус также получил большое значение в качестве общего склада и для Карибского бассейна, и для Северной Америки. Начиная приблизительно с 1720 г. сюда приходило большое количество кораблей, чтобы забрать колониальные продукты, предназначавшиеся для европейского рынка, и выгрузить товары, привезенные из Соединенных Провинций. Но в отличие от Кюрасао, который использовал главным образом свой собственный флот, Синт-Эстатиус был, в сущности, удобной перевалочной базой, и большинство кораблей, останавливавшихся в его гавани, было французскими, английскими, испанскими, американскими и нидерландскими, а не местными судами с Нидерландских Наветренных островов. В 1773 г., например, из 146 кораблей, бросивших якорь в гавани Синт-Эстатиуса, 1/3 пришла из французских колоний Мартиника и Гваделупа, и существенную часть составляли американские корабли из Новой Англии и Средних колоний (Средние колонии (англ. «Middle Colonies») — четыре колонии, расположенные между Новой Англией и т. наз. «Южными колониями» — Нью-Джерси, Пенсильвания, Нью-Йорк и Делавэр. — Прим. пер.){1138}. Во время великих войн XVIII в. между Францией и Британией Синт-Эстатиус был одной из основных лазеек, через которые французская колониальная продукция продолжала поступать на европейский рынок.

Другим основным направлением нидерландской трансатлантической коммерции была торговля между Республикой и Суринамом (и западной Гайаной), землями сахарных и — после 1700 г. — кофейных плантаций. Они в огромном количестве экспортировали свой сахар и кофе в Голландию и Зеландию, импортируя европейские товары только из Республики, и, до утраты ВИК своей монополии на нидерландскую работорговлю в 1730 г., официально получали рабов только через ВИК. С постепенным увеличением продукции сахара и кофе количество судов, ходивших из этих колоний в Амстердам, возросло до более чем 20 в год после 1720 г. и свыше 40 в год, когда эти колонии достигли апогея своего развития, между 1740 и 1780-ми гг., сделав маршрут Амстердам-Суринам одним из самых важных в нидерландской навигации на дальние расстояния XVIII в.{1139}

Подвергаясь давлению со стороны частных купцов, Штаты Голландии и Зеландии и Генеральные Штаты к 1730 г. были вынуждены пойти на отмену монополии на работорговлю, рассчитывая этими мерами увеличить поток рабов в нидерландские колонии, сбить цены на них и сделать нидерландские плантации более конкурентоспособными по сравнению с французскими и английскими плантациями{1140}. Отныне нидерландские купцы — преимущественно зеландцы, специализировавшиеся на этой торговле — были обязаны только платить ВИК за разрешение на покупку рабов в Западной Африке. Это привело к резкому увеличению потока рабов в Суринам и западную Гайану, хотя Кюрасао так и не восстановил свою прежнюю гегемонию в качестве перевалочной базы для рабов после передачи «асиенто» на поставку невольников в Испанскую Америку Британии в соответствии с условиями Утрехтского договора (1713 г.). Во время пика этой торговли, пришедшегося на 1750-1780 гг., в Суринам приходило в среднем по десять невольничьих кораблей в год, привозя от 3 000 до 4 000 рабов{1141}.

ВЛАСТЬ, ПОЛИТИКА И ПАТРОНАЖ

Во всей нидерландской империи в Азии и южной Африке ОИК была единственной и высшей властью под суверенным контролем Генеральных Штатов. ОИК в Республике управлял федеративный совет директоров, т.н. «Семнадцать господ» (Heren XVII), состоявший из представителей четырех палат Компании. Более того, хотя все палаты были расположены в Голландии или Зеландии, Heren XVII и Генеральные Штаты всегда придерживались принципа, что Компания воплощала и объединяла на федеративных началах коммерцию и дипломатию всех Соединенных Провинций в Азии; и что, в качестве военной организации, содержавшей армии, флоты и гарнизоны, она была дополнением Генералитета. Таким образом, все губернаторы, командующие военными и военно-морскими силами и дипломаты ОИК в Азии и южной Африке всегда действовали в двойном качестве и приносили двойную присягу — Генералитету Соединенных Провинций и ОИК. Когда в 1619 г. Ян Питерсзон Кун, генерал-губернатор Нидерландской Ост-Индии (1619-23 гг. и 1627-29 гг.), основал постоянную штаб-квартиру Компании в новой укрепленной гавани, в Джакарте, выбранное им название для нового города, «Новый Хорн», в честь его родного города, было отвергнуто Heren XVII, которые предложили назвать его «Батавия» именно из-за ее общих северо-нидерландских коннотаций. Главная база Компании в Индии в первые десятилетия ее существования, в Пуликате на Коромандельском побережье, называлась «Форт-Гелдрия». С целью представительства инвесторов от других провинций, кроме Голландии и Зеландии, с 1613 г. Утрехту, Фрисландии и Гелдерланду было выделено по одному из двадцати мест в совете директоров Амстердамской палаты, тогда как Гронинген с 1647 г. имел пост директора в Зеландской палате, а Оверэйссел был представлен в Делфтской субпалате. Существовали также правила, по которым отдельные города в Голландии и Зеландии, где не имелось своих палат ОИК, имели постоянных представителей в палатах. Так, с 1648 г. Харлем и Лейден имели постоянное место в Амстердамской палате, тогда как из двенадцати мест директоров Зеландской палаты девять были закреплены за Мидделбургом, два — за Флюшингом, и одно — за Вером{1142}.

После первых лет в Амстердаме, а тем более в малых палатах вошло в обычай назначать директорами регентов{1143}. Это означало, что всегда существовала тесная связь между политикой и интересами регентов в Голландии и Зеландии и управлением империей в Азии, и что на должности директоров назначались представители городских патрицианских кругов, связанные, главным образом, с местным управлением и администрацией. Это также означало, после первых десятилетий, что директора получали свои должности благодаря влиянию в городских муниципалитетах, а не благодаря опыту в коммерческих или административных вопросах. Среди самых влиятельных фигур, управлявших ОИК в конце XVII в., были такие ведущие амстердамские регенты, как Конрад ван Бёйнинген, Ян Хюйдекопер и Жан Хюдде. С самого начала ОИК, таким образом, отображала распределение власти, типичное для нидерландского федеративного государства в целом. До 1795 г. нидерландская колониальная империя никогда не управлялась бюрократами в Гааге или Амстердаме, каким бы решающим ни было влияние Амстердама на протяжении всего периода.

Так как сама Республика и палаты ОИК в Голландии и Зеландии избегали монархического принципа в вопросах управления, администрации и патронажа в пользу распределения властных функций и принятия решения на консультативной основе, было вполне естественно, что ни ОИК, ни ВИК не желали, чтобы их генерал-губернаторы и местные губернаторы в Индиях напоминали могущественных королей и губернаторов испанской и португальской империй. Обе Компании настаивали на том, чтобы осуществление властных полномочий и принятие решений в Индиях было консультативной процедурой, от генерал-губернаторов в Батавии и подчиненных им губернаторов требовалось действовать только совместно с их политическими советами.

На вершине правительственного аппарата в Ост-Индии стояли генерал-губернатор и raad (совет) Индий в Батавии. В отличие от испанского и португальского вице-короля или губернатора генерал-губернатор ОИК считался просто «первым лицом» raad'а, и не имел полномочий принимать решения или отправлять официальные донесения Heren XVII по своему усмотрению. Официальная переписка и эдикты должны были направляться на имя генерал-губернатора и raad'а{1144}. Следующий по старшинству член raad'а, генеральный директор, осуществлял верховный контроль над торговлей Компании по всей Азии. Кроме них, в состав raad'а входили визитор-генерал, отвечавший за ведение счетов, председатель raad van justitie (совета юстиции) Батавии, и главы военных и военно-морских сил Компании.

Эта система консультативного правительства воспроизводилась на региональном уровне по всей империи. Когда в 1651 г. raad в Батавии узнал, что тогдашний губернатор нидерландского Цейлона принял определенные решения без одобрения raad'а Цейлона, ему сообщили, что «впредь Вы не должны совершать или обсуждать какие-либо важные действия без предварительного согласия и общего решения совета — как происходит здесь и везде, где соблюдается надлежащий порядок»{1145}. Вся сколько-нибудь важная корреспонденция из главных нидерландских баз в Азии должна была отправляться генерал-губернатору и raad'у в Батавии — и подписываться местным губернатором и его «политическим советом». В южной Африке колониальное правительство также состояло из raad'а, заседавшего совместно с губернатором. Тот же совет, за вычетом губернатора, также функционировал в качестве «совета правосудия». Начиная с 1685 г. в последнем совете также регулярно заседали сначала два, а затем три представителя бюргеров, но лишь в редких случаях получали разрешение представлять колонистов в руководстве «политического совета»{1146}.

Кем были генерал-губернаторы и губернаторы? В испанской, португальской, британской и французской колониальных империях XVII и XVIII вв. вице-короли и губернаторы непременно были дворянами и представителями своих монархов. Но всё обстояло иначе в Нидерландской империи, где губернаторы, как правило, не принадлежали к дворянскому сословию. Контроль над Компаниями в Республике был сосредоточен в руках регентов вместе с немногочисленными купцами, не принадлежавшими к регентской элите. В связи с этим, директора в метрополии неизбежно использовали свое влияние для назначения на управленческие должности своих друзей и родственников, особенно в коммерческой организации Компаний в Индиях (где коррупция была широко распространенным явлением), в значительной степени на основе личной протекции, а не способностей кандидата. Некоторые чиновники назначались на высшие должности в Батавии, не имея предыдущего опыта службы в Индиях{1147}. Тем не менее (особенно до оранжистской революции 1747 г.), поскольку Heren XVII и региональные палаты в первую очередь стремились к получению прибыли, а прибыль требовала компетентности, они предпочитали в высших кругах администрации и руководстве военными предприятиями империи опытных людей, уже зарекомендовавших себя с хорошей стороны. Соответственно, генерал-губернаторы и губернаторы обычно были людьми сравнительно скромного, а в некоторых случаях довольно низкого происхождения, при условии, что они были достаточно энергичными и решительными людьми. Генерал-губернатор, юрист Ян Метсёйкер, занимавший свой пост дольше всех предшественников и преемников (1653-78 гг.), происходил из ничем не примечательной католической семьи, и когда в первый раз был выдвинут на должность старшего судьи в Батавии в 1636 г., его кандидатуру отклонил один из Heren XVII на том основании, что он лишь номинально принадлежал к реформатской Церкви{1148}. Благодаря своим исключительным способностям Метсёйкер быстро прошел все ступени в судейской и дипломатической администрации Компании и стал губернатором Цейлона (1646-50 гг.), а затем генеральным директором коммерции в Батавии (1650-53 гг.). Рейклоф ван Гуне, командующий нидерландскими войсками на Цейлоне и в Индии в 1657-63 гг. и 1672-75 гг., завоеватель Малабарского побережья, губернатор Цейлона (1653-72 гг.) и, наконец, генерал-губернатор в Батавии (1678-81 гг.), был сыном младшего офицера фризской армии, родившимся в Ресе, герцогстве Клеве; осиротев в Батавии в десятилетнем возрасте, он поднялся по карьерной лестнице от клерка до «старшего купца» в 1640-х гг., став агентом ОИК в Сиаме в 1650 г.{1149}Третий знаменитый генерал-губернатор, Корнелис Спелман (1681-84 гг.), происходил из роттердамской бюргерской семьи и отплыл в Ост-Индию в восемнадцатилетнем возрасте, чтобы провести там всю оставшуюся жизнь. Он начал карьеру с должности младшего чиновника, получив пост через Роттердамскую палату, но поднимался с одной ступени административной иерархии на другую благодаря своим способностям, став губернатором фортов на Коромандельском побережье (1663-65 гг.) и командующим экспедицией, завоевавшей Макассар в 1667-69 гг. Генерал-губернатор Иоганн Кампхёйс (1684-91 гг.), глубоко религиозный кальвинист, прибыл в Азию в 1659 г. и занимал посты в различных местах, в том числе в Японии, пока не стал членом raad'а в Батавии в 1678 г. Одним из немногих дворян, занимавших высокие должности в Нидерландской империи во второй половине XVII в., был член утрехтского ridderschap'а, известный Хендрик Адриан ван Реде тот Дракенстейн, который поступил на службу ОИК в 1656 г., став командующим войсками ОИК на Малабарском побережье, в честь которого названы Драконовы горы в южной Африке.

В империи на западе первоначально планировалось (в 1622 г.) предоставить верховную власть одной торговой компании, ВИК, опять-таки под конечным суверенитетом Генеральных Штатов. Но в этом случае, в отличие от Ост-Индии, с самого начала существовал целый ряд окраинных колоний и зон влияния, которые не управлялись напрямую ВИК. С целью получения прибыли от частных предприятий в не имевших столь жизненно важного значения регионах, ВИК выдавала патенты определенным лицам, собиравшимся колонизировать оговоренные местности, предоставляя им право самим управлять новыми территориями под генеральной эгидой ВИК. Ни одна из них не стала процветающей колонией, но некоторые действительно развились на окраинах Нидерландской империи. Одно из территориальных дарений было сделано зеландскому регенту Абрахаму ван Пере в 1627 г., по которому он получил устье реки Бербик в западной Гайане. Маленькая колония на Бербике продолжала управляться династией ван Пере на протяжении многих десятилетий. В 1650 г. еще одна зеландская регентская семья, Лампсины, получила разрешение на колонизацию Тобаго, который они переименовали в «Новый Валхерен». На протяжении большей части периода (1654-78 гг.), когда Тобаго принадлежал нидерландцам, им управляли Лампсины, главный форт на острове назывался Лампсинсберг.

Более того, хотя Нидерландская Бразилия и форты на гвинейском побережье управлялись ВИК в целом, в случае с другими, принадлежавшими ВИК территориями или зонами влияния, существовала тенденция к передаче ответственности одной из пяти палат — Амстердамской, Зеландской, Маасской, Северной четверти и Гронингенской. Таким образом, Амстердамская палата несла особую ответственность за острова Кюрасао и Новые Нидерланды, тогда как Зеландская палата управляла западной Гайаной и, на начальном этапе периода, нидерландскими Наветренными островами. Среди зон торгового влияния область Гамбия в Западной Африке была отведена Гронингену.

В 1657 г. Зеландская палата передала свою ответственность за западную Гайану трем городам — Мидделбургу, Флюшингу и Веру, которые учредили совместный директорат во главе со своими бургомистрами для управления этим регионом под новым названием «Новая Зеландия», который, помимо Эссекибо и Бербика, включал поселение, основанное зеландцами еще дальше на западе, в Померуне. Когда первоначальная ВИК была ликвидирована и в 1674 г. учреждена новая ВИК, западная Гайана впервые перешла под ее прямое управление, за исключением Бербика, оставшегося во владении семьи ван Пере.

Проблема стала еще более сложной после того, как Суринам был завоеван зеландцами в 1667 г. Новой колонией вначале управлял директорат трех городов Валхерена (Мидделбурга, Флюшинга и Вера), пока в 1674 г. не была учреждена новая ВИК, после чего она перешла под прямое управление Штатов Зеландии. Наконец, в 1682 г. был создан новый орган, получивший название «Общество Суринама», главными партнерами в котором были совместно ВИК и город Амстердам, но большая доля принадлежала также семье Арсен ван Соммелсдейк{1150}. Тем временем, нидерландские Наветренные острова — Саба, Синт-Эстатиус и Сен-Мартен — оставались в частном владении, пока не были захвачены англичанами во время третьей англо-голландской войны. Когда они были возвращены по условиям мирного договора 1674 г., владение островами Синт-Эстатиус и Саба было разделено в соотношении 50:50 между ВИК и семьей ван Пере. Затем ван Пере в 1683 г. продали свою часть имущественных прав Компании, после чего все три острова впервые попали под прямое управление ВИК{1151}.

Но несмотря на эту более фрагментарную картину, некоторые принципы колониальной администрации на западе, по крайней мере, в основных колониях, напоминали положение в Ост-Индии и Южной Африке. Снова губернаторы и главные должностные лица Компании не были дворянами и управление осуществлялось на консультативной основе. Нидерландские базы на гвинейском побережье управлялись из крепости Эльмина генеральным директором ВИК на гвинейском побережье. Но он, как предполагалось, принимал основные решения только совместно с raad'ом, также находившимся в Эльмине. Аналогичным образом, губернатор Кюрасао, который также нес ответственность за Арубу и Бонайр, назначался федеральным советом ВИК, которому он приносил присягу вместе с Генеральными Штатами. Но в соответствии с данными ему инструкциями он был обязан управлять всеми островами совместно с raad'ом в Виллемстаде, в состав которого входили, кроме командующего гарнизоном и агента ВИК по работорговле, три представителя от горожан. Похожим было положение в Суринаме, где функции обороны, отправления правосудия и поддержания общественного порядка, в том числе подавление восстаний рабов, совместно осуществляли губернатор и raad в Парамарибо.

РЕЛИГИЯ И ДИСЦИПЛИНА

В своей деятельности ОИК и ВИК могли преследовать, главным образом, торговые интересы, но для получения прибыли в том объеме, к которому они стремились, невозможно было обойтись, в Европе или в Индиях, без военной и территориальной власти; а в рамках раннего Нового времени религия была одним из самых могущественных инструментов контроля над территориями и населением.

Хартии, выданные ОИК (1602 г.) и ВИК (1622 г.), делегировали им суверенную власть Генеральных Штатов над военными и военно-морскими силами, а также дипломатами, состоявшими у них на службе в Индиях. Все военные и военно-морские предприятия ОИК и ВИК в Азии, Африке и Америке, и дипломатическая деятельность осуществлялись от имени Генеральных Штатов, также как и соответствующих компаний. Но в других отношениях великие колониальные компании также были придатками нидерландского конфедеративного государства. Так, обе компании в соответствии с пожалованными им хартиями и инструкциями их директоров были обязаны всемерно покровительствовать и защищать нидерландскую реформатскую Церковь как единственную государственную Церковь в своих колониях, а также предоставлять свободу совести отдельным лицам в соответствии с Утрехтской унией. Точно так же компании и их колониальные правительства не забывали направлять часть своих средств на сохранение и расширение верховенства государственной Церкви. По сути дела, веротерпимость в нидерландской колониальной империи была едва ли менее ограниченной и вынужденной (и в еще большей степени в Новых Нидерландах и Южной Африке), чем в самой Республике.

Экипажи кораблей и гарнизоны ОИК, а также ее старшие чиновники были в духовных вопросах подчинены нидерландской реформатской Церкви. Несмотря на вербовку на службу Компании большого количества иностранцев в качестве моряков и солдат, на кораблях и в гарнизонах ОИК не разрешалось проводить ни лютеранских, ни католических богослужений. В период до 1660 г. около 65% всех солдат и 35% моряков, завербованных ОИК на службу в Ост-Индии, были европейцами-иностранцами, и хотя нидерландский элемент несколько увеличился между 1660 и 1700 гг., доля немцев и скандинавов всегда оставалась высокой. Однако в течение XVII и первой четверти XVIII вв. нигде в нидерландской империи в Азии{1152}или Южной Африке не разрешалось строить ни одной лютеранской церкви.

Дисциплинарный кодекс, введенный в гарнизонах и на кораблях ОИК, и наказания за его нарушения были составлены Генеральными Штатами{1153}. На кораблях ОИК запрещалось богохульствовать или неуважительно отзываться о реформатской вере или ее проповедниках, под угрозой штрафов и других видов наказаний. Можно было получить разрешение отсутствовать на реформатских богослужениях, но отсутствие без разрешения наказывалось штрафом. Существовали также наказания за разжигание споров на религиозную тему. Помимо штрафов, провинившимся лицам зачастую приходилось целыми днями подряд работать за корабельными помпами или сидеть на вершине мачты. Суровые меры взыскания предусматривались также за пьянство и азартные игры.

Среди неевропейцев, находившихся под властью ОИК в Азии, львиную долю составляли не христиане; многие из остальных были католиками. До известной степени, у Компании не было иного выбора, кроме как позволить неевропейскому населению свободно отправлять свои религиозные обряды. Но даже в отношении неевропейцев и директора в Республике, и правящий raad, и генерал-губернатор в Батавии были далеки от великодушной терпимости. Прежде всего, Компания, особенно в первые десятилетия своего существования, считала себя заклятым врагом католической Церкви. Католические священники, главным образом, португальцы, были изгнаны с Амбоины и других островов, оккупированных голландцами, в 1605 г., из Малакки в 1641 г., из нидерландских владений на Цейлоне в 1647 г. и из остальной части прибрежного Цейлона после того, как голландцы завершили ее завоевание в 1658 г.{1154} Были изданы эдикты, объявлявшие о суровых наказаниях за укрывательство католических священников. Но на голландские власти, даже на те, кто не отличался особым религиозным рвением, не могло не произвести впечатления огромное воздействие, оказанное португальскими миссионерами на многих территориях, которые перешли под управление ОИК, и большое количество католиков среди туземного населения на целом ряде индонезийских островов, на Цейлоне и на южной оконечности Индии. Католицизм неизбежно представлял политическую и стратегическую, а также духовную угрозу интересам Компании. С момента начала Реформации на Цейлоне в 1640-х гг. значительное число тамилов и сингальцев были обращены, по крайней мере, внешне, в нидерландскую реформатскую веру. Но было очевидно, что достаточно легко склонить к переходу в протестантизм можно было лишь бывших католиков, а буддисты, индуисты и мусульмане в большинстве своем оставались невосприимчивы к усилиям протестантских миссионеров. В то же самое время многие бывшие католики продолжали втайне исповедовать католицизм или же оставались колеблющимися, которых можно было без труда вернуть в лоно прежней религии. Нидерландская реформатская Церковь в Ост-Индии и ее соперники, таким образом, вели борьбу между собой за одну и ту же религиозную общность, представлявшую собой большую часть туземного населения, особенно на Амбоине и Цейлоне. Только на Тайване нидерландцы смогли создать достаточно существенную паству для реформатской Церкви среди нехристиан, где их ранее не успел опередить католицизм{1155}.

Нетерпимость ОИК к католицизму и меры против католиков были, таким образом, крупным элементом ее имперской политики и оставались такими до конца XVIII в. Более того, можно отметить некоторое сходство между механизмами соперничества реформатской Церкви и католицизма в Нидерландской Ост-Индии и самой Республике. Там, где бывшее католическое население невозможно было оградить от регулярных контактов с католическим духовенством, действовавшим по соседству, как на южной оконечности Индии, процветал открытый католицизм. Там же, где, как на Цейлоне, доступ католического духовенства можно было пресечь, реформатская Церковь добивалась больших успехов, во всяком случае, до тех пор, пока контакты с католическим духовенством извне не становились более легкими. Реформатская Церковь могла добиться наилучших результатов там, где, как на Амбоине, существовало католическое население, которое можно было успешно изолировать от внешнего католического мира. В конечном счете, кальвинизм на Амбоине, проповедуемый на малайском языке, глубоко укоренился в местной среде{1156}.

Кроме Цейлона, Тайваня (до 1662 г.) и Амбоины, нидерландская реформатская Церковь в Ост-Индии добилась существенных успехов в Батавии, если не среди китайцев (которые лишь в редких случаях обращались в кальвинизм), то, определенно, среди смешанного малайскоязычного населения, а также среди белых. В 1652 г. количество реформатских проповедников в Батавии увеличилось до пяти, в 1675 г. — до семи, и в 1683 г. — до десяти; к 1730 г. оно достигло семнадцати человек, больше, чем в любом нидерландском городе, за исключением Амстердама{1157}. Общее количество нидерландских реформатских проповедников на Востоке всегда оставалось невелико, но постепенно выросло с 17 в 1647 г. до 41 в 1683 г. и 48 к 1727 г. Проповедников дополняли, как и на родине, помощники, которых называли «ziecken-troosters» («утешителями больных»), и школьные учителя, которые на Востоке обычно были тамилами, сингальцами или представителями других туземных народов.

Борьба с католицизмом шла с переменным успехом в Батавии, на Амбоине и Цейлоне, в меньшей степени в Малакке, на Тиморе и в южной Индии. Но Компания стремилась ограничить распространение не только католицизма и протестантов-диссентеров. Если буддизм и индуизм приходилось терпеть, как неизбежное зло, то ОИК заняла гораздо более враждебную позицию по отношению к исламу. В определенной степени, это было неизбежным в религиозной диалектике на Востоке. Ислам начал быстро распространяться на Индонезийском архипелаге и, в меньшей степени, в южной Азии в XVI в., в виде реакции на миссионерский пыл португальцев-католиков. В период нидерландского господства ислам продолжал считаться формой политической (и экономической), а также теологической оппозиции европейцам. Хотя направленные против ислама указы Компании в долгосрочной перспективе оказали незначительный эффект в большей части Индонезии, эпизодически она успешно пресекала распространение ислама в некоторых местностях, особенно на Цейлоне, где Компания была настроена по отношению к мусульманам более жестко, чем к буддистам и индуистам{1158}.

Политика ВИК в Нидерландской империи в западной Атлантике также не отличалась терпимостью. В Нидерландской Бразилии (1630-54 гг.) ВИК предоставила католикам свободу совести, как обязана была поступить в соответствии с условиями выданной ей Генеральными Штатами хартии, но не формальную свободу богослужений. Когда первый и единственный губернатор Нидерландской Бразилии, граф Иоганн-Мориц ван Нассау-Зиген, тем не менее, предпочел последовать примеру Фредерика-Хендрика и снисходительно относиться к отправлению католических обрядов, он столкнулся с жесткой оппозицией со стороны кальвинистской консистории Ресифи. Различные ограничительные меры в отношении католического богослужения и прозелитизма оставались в силе, пусть даже местные католики и пользовались большей свободой, чем в Республике. Исключительно многочисленной (сефардской) еврейской общине, при поощрении ВИК обосновавшейся в Ресифи, была также дарована большая свобода, чем та, которой она пользовалась в Соединенных Провинциях; но против таких послаблений также выступала реформатская Церковь и они не считались уступкой генерального характера, относившейся ко всем территориям ОИК. В нидерландских владениях в Америке численность евреев росла быстрее других групп, благодаря особо успешно работавшим связям с ВИК в сфере торговли, и потому, что евреев, в отличие от католиков, лютеран и радикальных диссентеров, можно было религиозно сегрегировать от остального населения. Тем не менее, только в 1659 г. ВИК предоставила свободу отправления культа евреям в Кюрасао, хотя, когда еврейские беженцы после 1645 г. покинули охваченную военными действиями Нидерландскую Бразилию, многие из них мигрировали на Барбадос и другие территории, находившиеся под властью Англии{1159}.

Однако на Кюрасао формальной свободой богослужения, вне реформатской Церкви, пользовались только евреи; более того, после потери Нидерландской Бразилии Кюрасао на какое-то время был единственной принадлежавшей ВИК территорией, где эта свобода существовала. В третьей четверти XVII в. евреи пользовались такой же, как в нидерландских, или даже большей свободой в некоторых английских колониях. Когда нидерландцы захватили Суринам в 1667 г., некоторые жившие там евреи переселились в другие английские колонии, а оставшиеся работали в условиях тяжелых ограничений, пока колония оставалась под властью Штатов Зеландии до 1682 г.{1160} Только в этом году, с переходом колонии под власть «Общества Суринама», организации, совместно управлявшейся ВИК и городом Амстердамом, евреи в Суринаме получили полную свободу отправления религиозных обрядов.

В Новых Нидерландах положение до 1650-х гг. было таким же, как впоследствии в южной Африке: не допускалось существования ни одной другой Церкви, кроме нидерландской реформатской. В соответствии с условиями хартии от 1640 г. на Новые Нидерланды ВИК постановила, что «в Новых Нидерландах запрещается публично исповедовать любую религию, кроме реформатской, в том виде, в каком она проповедуется и отправляется государственными властями в Соединенных Нидерландах в настоящее время»{1161}. Когда в 1653 г. «приверженцы Аугсбургского исповедания» в Манхеттене подали петицию губернатору, Питеру Стёйвесанту, о разрешении организовать собственную конгрегацию и назначить проповедника, Стёйвесант запросил мнение Heren XVII, которые, под давлением классиса Амстердама (который нес духовную ответственность за колонию) ответили отрицательно{1162}. Когда это привело затем к репрессивным мерам в виде разгона лютеранских молитвенных собраний в колонии, ВИК приказала Стёйвесанту прекратить гонения, постановив, что лютеране и, как неявно подразумевалось, другие диссентеры могли «свободно отправлять свой культ в своих домах». Когда лютеранская община в Амстердаме после этого апеллировала к ВИК, прося разрешить свободно исповедовать лютеранство не только в Новых Нидерландах, но и во всех владениях Компании, власти реформатской Церкви в Амстердаме сделали всё возможное, чтобы помешать «публичным богослужениям» лютеран, и не без успехов: первый лютеранский священник, прибывший в Новые Нидерланды с миссией от лютеранской конгрегации в Амстердаме, был изгнан Стюйвесантом по приказу ВИК в 1659 г.

Первая группа евреев, прибывшая в Новый Амстердам в 1654 г., была беженцами из Бразилии. Им разрешили остановиться и заниматься торговлей, а также совершать свои религиозные обряды у себя дома, но, согласно постановлению ВИК в 1656 г., они не могли держать своих магазинов или строить синагоги{1163}. Всё же отношение к ним было весьма великодушным по сравнению с тем, которому подвергались радикальные диссентеры.

В 1658-62 гг. Стёйвесант проводил энергичное преследование групп квакеров, которые поселились на Лонг-Айленде.

На Кюрасао, в Суринаме или в других владениях ВИК в XVII или начале XVIII вв. не было ни одной лютеранской церкви, как не было их на территориях, подконтрольных ОИК. Католицизм также официально находился под запретом даже на Кюрасао, где католическая религия уже была насаждена испанцами среди чернокожего и смешанного населения острова до его захвата нидерландцами в 1634 г. Эффективный запрет на посещение Кюрасао католическими священниками из Венесуэлы сохранялся на протяжении нескольких десятилетий, и Церковь в Венесуэле получила доступ на остров только с 1670-х гг.{1164} В 1690 г. ВИК даровала священникам формальное разрешение работать на Кюрасао, при условии, что они не будут прилюдно носить свои сутаны. Среди белого населения Кюрасао (состоявшего из немецких лютеран, нидерландских реформатов и многочисленных евреев-сефардов) было лишь незначительное количество католиков. Но католицизм в скором времени стал главной религией чернокожего населения и бедняков-полукровок. Так сложилась ситуация, при которой большинство населения было католиками, но до 1730 г. на Кюрасао не разрешалось строить ни одной католической церкви.

Часть IV.

ВЕК УПАДКА, 1702-1806

36.

РЕСПУБЛИКА РЕГЕНТОВ

НОВЫЙ РЕЖИМ

Вильгельм III умер в Хэмптон-Корте в Англии 19 марта 1702 г. Население Соединенных Провинций было извещено об этом продолжительным звоном церковных колоколов. Шесть дней спустя после смерти короля-штатгальтера, Хейнсиус, пенсионарий Голландии, представ перед Генеральными Штатами, объявил, что Штаты Голландии решили оставить штатгальтерство вакантным. Такое решение противоречило явно выраженному желанию покойного монарха, который уже пытался в 1701 г. убедить Голландию назначить его преемником в качестве штатгальтера этой провинции молодого фризского штатгальтера Иоганна Вильгельма Фризо (1687-1711 гг.), сына Хендрика-Казимира{1165}. Но голландские регенты предпочли обойтись без штатгальтера и приостановили политические функции штатгальтерства, в точности как в 1650 г. Еще со времени смерти Хендрика-Казимира в 1696 г. бездетный Вильгельм III намечал сделать Иоганна Вильгельма Фризо своим преемником во всех провинциях{1166}. В завещании штатгальтера-короля, оглашенном на особой церемонии в Гааге в мае 1702 г., в присутствии британского и прусского послов, единственным наследником всех прав и состояния Вильгельма III объявлялся Иоганн Вильгельм Фризо.

В этом, как и в других отношениях, кончина Вильгельма III ознаменовала глубокую перемену в политическом устройстве Соединенных Провинций. Под опекой Вильгельма III различие между Республикой под властью штатгальтеров и без штатгальтерства стало еще более очевидным, чем прежде. После отъезда Лестера Олденбарневелт и голландские регенты создали полностью республиканский режим, в котором Голландия возглавляла Союз и контролировала его внешнюю политику и ресурсы. После переворота 1618 г. Мориц в корне изменил облик государства, отведя Голландии пассивную роль в сфере принятия решений, патронажа, внешней политики и вопросов войны и мира. Вместо Голландии в центре правительства встали штатгальтер и его окружение. Установленная Морицем система продолжала существовать при Фредерике-Хендрике до тех пор, пока в 1646-48 гг. под руководством Андриса Паува к власти не вернулся республиканский режим партии Штатов, при котором ключевая роль в принятии решений принадлежала Голландии. Затем Вильгельм II на короткое время обратил ситуацию вспять. Но его преждевременная смерть привела к первому безштатгальтерному периоду (1650-72 гг.), классической эпохе «Истинной свободы», на протяжении которой ведущую роль в управлении государством стал играть Ян де Витт. Затем переворот 1672 г. вновь трансформировал Нидерландское государство, сосредоточив власть и влияние в руках штатгальтера и его фаворитов, ослабив формальные процедуры Республики и уменьшив влияние регентов, связанных с республиканской традицией и «Истинной свободой». Это, в свой черед, вызвало ответную реакцию, и в 1702 г. была восстановлена «Истинная свобода», полностью республиканский режим; этот второй безштатгальтерный период продолжался до 1747 г.

Таким образом, 1702 г. был ключевой вехой в истории Республики, не только из-за кончины Вильгельма III и начала войны за Испанское наследство (1702-13 гг.), последнего крупного европейского конфликта, в котором участвовала Республика в качестве великой державы, но также вследствие того, что на поверхность вырвались сдерживаемые трения, накопившиеся с 1672 г. В Голландии изменение системы правления произошло довольно гладко, вызвав лишь минимум народного недовольства, и немедленно привело к частичному перераспределению и большему рассредоточению власти и влияния. В нескольких городах vroedschap был переизбран заново с целью вернуть в его состав бывших регентов, смещенных штатгальтером в 1672 г., или их младших родственников. Одна или две незначительные вспышки волнений произошли в Харлеме{1167}. В Лейдене «письменный контракт», навязанный городу Вильгельмом III в 1685 г., был сразу расторгнут и заменен новым «контрактом», направленным на сведение к минимуму трений между соперничавшими во vroedschap'е партией Штатов и оранжистским блоком, уравновесив конкурирующие семейные и клиентские сети путем введения порядка чередования должностей с большей формальностью и точностью, чем имели место в прошлом{1168}. Тогда как раньше штатгальтер регулярно вмешивался во внутригородскую политику в Голландии ради концентрации власти в руках небольшой, неформальной регентской клики, раболепствующей перед ним, теперь цель заключалась в распределении власти, упорядочении чередования должностей и стабилизации отношений между регентскими группировками.

Пенсионарий Голландии, Антони Хейнсиус, к 1702 г. был международно признанным государственным деятелем с огромным опытом. Хотя он тесно сотрудничал с Вильгельмом III, он никогда не был простым орудием в руках штатгальтера и считался (до определенной степени) защитником интересов Голландии{1169}. Тем не менее, он ассоциировался с политикой штатгальтера-короля и после 1702 г. его влияние пошло на спад, хотя и в меньшей степени, чем влияние других доверенных лиц Вильгельма III. В Штатах Голландии баланс сил резко качнулся от друзей штатгальтера к блоку партии Штатов. В ridderschap' е главенствующей фигурой стал барон Якоб ван Вассенар (1646-1707 гг.), лидер антиоранжистских дворян, добившийся возвращения в состав этой коллегии нескольких других дворян-антиоранжистов, которых в свое время отстранил Вильгельм III. Новый «письменный контракт» в Лейдене мог формально закрепить чередование должностей и равновесие между партийными блоками, но не было сомнений, на чьей стороне после 1702 г. будет перевес. Из всех голландских городов Лейден громче всего заявлял о своей оппозиции штатгальтерству и амбициям Иоганна Вильгельма Фризо. В Амстердаме друзья Вильгельма Витсен и Хюдде были переизбраны бургомистрами только за месяц до смерти штатгальтера-короля. Но с этого момента они оказались в тени лидеров республиканского блока во vroedschap'е — Яна Хюйдекопера, Якоба Хинлопена и ловкого Жана Корвера.

Фавориты Вильгельма III не отказались от власти и влияния, или возможностей обогащения, без борьбы. Они попытались подкрепить свои позиции доводом, что Соединенные Провинции, находясь на пороге войны с Францией и Испанией под властью династии Бурбонов, нуждались в том, чтобы их капитан-генералом и адмиралом была некая сиятельная особа, требуя от Генеральных Штатов назначить на эту высокую должность принца Георга Датского, консорта Анны, новой правящей королевы Англии{1170}. Предложение, поддержанное Хейнсиусом, а также Дейквелтом, Одвейком, Бентинком и Кеппелом, преследовало цель сохранить некую часть их влияния, введя разновидность «суррогатного» штатгальтерства. Дейквелт был отправлен в Амстердам, чтобы склонить к этой идее vroedschap: амстердамские регенты разделились во мнениях; но Корвер и Хюйдекопер увлекли за собой большинство, и оранжисты были побеждены.

В отличие от 1651 г. Штаты Фрисландии и Гронингена не предприняли никаких усилий убедить другие провинции, что они были обязаны, в соответствии с условиями Утрехтской унии, назначить штатгальтеров. Но две северные провинции продвигали интересы их молодого штатгальтера, желая, чтобы его признали «принцем Оранским», и в мае 1703 г. настаивали на его назначении генералом пехоты в армии с более высоким рангом, чем у других генералов Республики, в качестве предпосылки для последующего назначения на должность капитан-генерала, а со временем и штатгальтера{1171}. Это вызвало энергичное сопротивление со стороны регентов-республиканцев в Голландии, Зеландии и восточных провинциях. Лейденский vroedschap придерживался точки зрения, что Иоганну Вильгельму Фризо не следует предоставлять какого-либо особого титула или полномочий, так как это оскорбило бы «нашего великого и могущественного соседа и союзника», короля Пруссии{1172}. Антиоранжисты ловко использовали раскол, возникший в результате назначения Вильгельмом III наследником его прав и состояния фризского штатгальтера. Дело в том, что права Иоганна Вильгельма Фризо на наследственные земли и титул «принца Оранского» оспаривал новый король Пруссии, который (будучи сыном старшей дочери Фредерика-Хендрика, Луизы-Генриетты) сам претендовал на наследство и титул — и в марте 1702 г. оккупировал Линген.

Голландия, через Генеральные Штаты, могла играть роль третейского судьи в споре из-за наследования, и в интересах Голландии было затянуть этот процесс как можно дольше. Действительно, тяжба продолжалась тридцать лет. Тем временем Голландия и четыре другие провинции, не имевшие штатгальтера, отказывались обращаться к Иоганну Вильгельму Фризо как «принцу Оранскому» или «Высочеству», или присваивать ему ранг, подобающий принцу. Молодой штатгальтер был назначен генералом армии, но на равных условиях с остальными генералами. Самый щекотливый пункт заключался в том, чтобы избежать нанесения оскорбления королю Пруссии. Генеральные Штаты вряд ли могли отказаться принимать письма от этого могущественного правителя, несмотря на то, что он подчеркнуто добавлял к своему имени титул «принца Оранского». Выход из затруднительного положения был найден в том, что его письма принимались, но в ответах на них титул «принца Оранского» скрупулезно опускался{1173}.

Изменение политической структуры в 1702 г., хотя и произошло без особых потрясений, было фундаментальным. Как и следовало ожидать, перераспределение влияния и патронажа, рассредоточение власти и формализация процесса принятия решений возродили также интерес к республиканской идее, идеологическим традициям партийного блока Штатов и консультативным органам власти Республики. Это отражала целая волна печатных изданий. Среди них были труды Эмануэля ван дер Ховена (ок. 1660 — ок. 1728 гг.), который в 1705 г. опубликовал первое серьезное исследование деятельности Яна де Витта, содержавшее официальные документы, а в 1706 г. — свою двухтомную «Hollands Aeloude Vryheid», где приводил доводы в пользу республики без штатгальтеров, прославлял Олденбарневелта и Гроция и, при обсуждении средневековой истории, демонстрировал сильное пристрастие к партии «Крючков» (которая сопротивлялась бургундцам и первым Габсбургам). Сюда же можно отнести и новое издание политических сочинений Макиавелли (1703-05 гг.){1174} и двухтомное «Spiegel van Staet» Ромейна де Хоге (1706 г.), превозносившего органы власти Республики; а также «Diocletianus et Maximianus» (1704 г.) вели кого ученого-правоведа Герарда Нодта (1647-1725 гг.), критику коррупции при отправлении уголовного правосудия, которая отчасти представляла собой атаку на коррупционные методы baljuws Вильгельма III{1175}.

В Голландии перераспределение власти произошло мирным путем, без нарушения работы правительственного и административного механизмов. По-иному развивались события в других провинциях, которые в 1702 г. решили отменить штатгальтерство в виде реакции на действия Вильгельма III. Здесь концентрация власти в руках штатгальтера и его фаворитов была слишком обширной и формализованной, чтобы был возможен гладкий переход к новой политической конструкции. Штатгальтер и его фавориты подчинили провинциальные четверти и городские правительства системе контроля, что вызвало значительный объем неудовольствия, которое вскоре привело, особенно в Гелдерланде и Зеландии, к широкомасштабным беспорядкам.

Большая часть Зеландии погрузилась в смуту. Тогда как Флюшинг и Вер сохраняли верность своей традиционной оранжистской позиции, другие города стали свидетелями ожесточенной борьбы между оранжистской и антиоранжистской группировками. Много прежде оранжистских регентских семей, таких как ван Киттерс и де Хуберт, перешли (хотя зачастую лишь временно) в антиоранжистский лагерь. Волнения нередко разжигали бывшие регенты или члены семей регентов, изгнанных из городских советов в 1672 г. и (в Мидделбурге) в 1676 г., против соперников, введенных в состав муниципалитетов Вильгельмом III, которые теперь отказывались уступить им место. Как вошло в традицию в Зеландии, обе стороны обратились за поддержкой к горожанам и ополчению, причем оранжисты вербовали своих сторонников среди лавочников и рыбаков, антиоранжисты — зачастую среди средних слоев городского населения. Появились опытные агитаторы, раздававшие памфлеты в кофейнях и тавернах, разжигавшие политические страсти своими речами и организовавшие подачу петиций.

Беспорядки начались в Толене в апреле 1702 г. и распространились на Гус и Мидделбург. Главный агитатор в Мидделбурге, Даниэль Фанний, был сыном ближайшего доверенного лица Яна де Витта в Зеландии и бескомпромиссным республиканцем. Накал страстей, разжигавшихся Фаннием и его приверженцами в кофейнях Мидделбурга, посеял рознь в рядах городского ополчения и привел в июле 1702 г. вначале к бунтам, а затем к изгнанию оранжистов из vroedschap'а. Однако к концу 1703 г. мидделбургские оранжисты, собиравшиеся при поддержке Флюшинга и Вера вернуть контроль над ратушей и восстановить ортодоксальные кальвинистские ценности, столкнулись с серьезным сопротивлением{1176}. Затем последовали беспорядки в январе 1704 г., когда оранжисты на короткое время захватили ратушу, но «новое течение», как называли их противников, сплотило достаточное количество ополченцев и бюргеров, чтобы изгнать их оттуда. К весне 1704 г. республиканцы на время установили неустойчивое господство в провинции.

Еще более бурные события произошли в Гелдерланде. Как Штаты Утрехта и Оверэйссела, Штаты Гелдерланда, не теряя времени даром, отменили установления, введенные Вильгельмом III, когда эти провинции были заново включены в состав Союза в 1674-75 гг.{1177} Структуру власти и политические процедуры в Гелдерланде предполагалось вернуть к ситуации, существовавшей до 1672 г., во время первого безштатгальтерного периода. Но Штаты не предприняли никаких мер, чтобы сместить людей, которых расставил на руководящих должностях Вильгельм III, или вернуть многих уволенных им регентов и чиновников. Дополнительным осложняющим фактором было то, что в восточных провинциях патрицианская олигархия не формировала замкнутую регентскую элиту, как в Голландии и Зеландии. Raad в восточных провинциях на протяжении столетий, как предполагалось, консультировался по важным вопросам с коллегиями городских представителей, или «gemeenslieden», которые также в различной степени принимали участие в ежегодных выборах бургомистра и членов raad'а. С XVI в. коллегии «gemeenslieden» обладали меньшим влиянием, чем раньше, но оставались важным элементом в городской жизни в городах Гелдерланда и Оверэйссела, как и в городе Гронинген, политическим форумом, выражавшим интересы рядовых горожан и цехов.

Вильгельм III установил жесткий контроль не только над Штатами, окружными ассамблеями и городскими советами, но и над коллегиями «gemeenslieden». Последующее возрождение последних как представителей органов, способных оказывать давление на городские власти, было ключевым фактором в нидерландской политической жизни XVIII в. Именно в восточных городах появились первые проблески демократических тенденций, которым суждено было стать центральной чертой нидерландской сцены в 1780-х и 1790-х гг.{1178} В восточных провинциях в 1702 г. существовала прослойка гражданского общества, состоятельная, образованная — зачастую это были наделенные даром красноречия юристы — и считавшая, что Вильгельм III и его фавориты лишили их влияния в муниципалитетах, которое принадлежало им в силу традиций, привилегий и права{1179}. В самом начале первого безштатгальтерного периода неймегенские «gemeenslieden» сопротивлялись усилиям raad'а ограничить их роль, настаивая на том, что это было их обязанностью следить за тем, чтобы в raad избирались квалифицированные люди, лояльные члены реформатской Церкви{1180}. Одним из членов этой коллегии в 1650 г. был отец юриста-республиканца Герарда Нодта. В 1702 г. «gemeenslieden» снова считали себя сторонниками городских представительских традиций, чья задача состояла в обеспечении законного и добросовестного городского управления.

Штаты Гелдерланда отменили «reglement» от 1675 г. вскоре после смерти штатгальтера-короля, но муниципалитеты провинции одновременно попытались, как и после смерти Вильгельма II в 1650 г., покончить также с ролью «gemeenslieden». Начавшись в Неймегене, это вызвало протест и агитацию, отчасти направленную на поддержку «gemeenslieden» против действующих регентов, но представлявшую также попытку людей, смещенных Вильгельмом III в 1674 г. и после этого, устранить тех, кого он привел к власти в городских правительствах{1181}. Из Неймегена беспорядки распространились на Тил и Залтбоммел, и вскоре «Новая команда», как ее называли, уже доминировала во всей четверти Неймеген. Затем смута перекинулась на Зютфен и Арнем. Дополнительным фактором в четверти Арнем, где йонкеры осуществляли высокую степень влияния на налоговую администрацию, было подстрекательство «Новой командой» сельского населения против йонкеров. Арнемский ridderschap в отместку стал бойкотировать окружную ассамблею.

К весне 1703 г. все три четверти Гелдерланда были охвачены беспорядками, распространившимися также на Утрехт, особенно Амерсфорт, где бюргеры и группы ополченцев требовали вернуть их представителям право выбора магистратов, которое принадлежало им до того, как Карл V инкорпорировал Утрехт в состав Габсбургских Нидерландов{1182}. В июле 1703 г. вооруженные бюргеры захватили город. Штаты Утрехта подавили это выступление с помощью войск, присланных Генеральными Штатами. Волнения произошли также в Оверэйсселе, особенно в Девентере, где бывшие патриции и «gemeenslieden», при поддержке цехов, вырвали власть над городом у людей, назначенных Вильгельмом III.

Характерной чертой смуты в малых провинциях в 1702-07 гг. была растущая тенденция к политическому сотрудничеству между недовольными группами в различных провинциях. Основным организатором антиоранжистской агитации был утрехтский дворянин Годард Виллем, heer ван Велланд, которого Вильгельм III изгнал из утрехтского провинциального правительства в 1674 г. Он стал не только лидером антиоранжистского блока в Штатах Утрехта, но и ведущим союзником радикальных республиканцев в Зеландии и Гелдерланде. Оппоненты в Голландии обвиняли его в заговоре с целью подчинить Голландию власти Утрехта, Гелдерланда и Зеландии, вместе с Гронингеном и Оверэйсселом. Действительно, нельзя не отметить тот факт, что его мировоззрение, а также мировоззрение его союзников было пронизано ярко выраженными антиголландскими настроениями. Взаимодействие между различными движениями, однако, было делом не только конкретных личностей, но и идей. В нескольких радикальных памфлетах, опубликованных в Мидделбурге в 1703-04 гг., выражалось сожаление по поводу воздействия режима Вильгельма III на Республику в целом. Такие публикации отчасти были просто возрождением «лувестейнской» идеологии 1650 г., политической концепции де Витта и «Истинной свободы». Но верно и то, что они ввели новый элемент. Фанний, его союзники в Зеландии и более радикальные элементы «Новой команды» в Гелдерланде дополнили «Истинную свободу» де Витта положением «majestas penes populum», то есть «Суверенитет принадлежит народу», которому отныне принадлежало право формировать и распускать городские муниципалитеты в общественных интересах{1183}.

Для Голландии беспорядки в малых провинциях, особенно в Гелдерланде, произошли весьма некстати. В то время, когда разгоралась великая европейская война и шла решающая схватка в Южных Нидерландах, Генералитет нуждался в стабильной внутренней обстановке и бесперебойном сборе налогов, а между тем в 1704 г. Гелдерланд был парализован, и военные подразделения, состоявшие на répartition Гелдерланда, больше не получали платы. Однако многие голландские регенты проявляли симпатию к «Новой команде», и, даже более того, антипатию к ее оппонентам — фактор, который задержал вмешательство Генералитета в гелдер л андские смуты в 1703-06 гг.

Тем временем демократическая тенденция, наглядно проявившаяся в Гелдерланде, распространялась дальше. В январе 1703 г. цеха Хардевейка оказали нажим на raad, требуя возвратить все права и привилегии, принадлежавшие «gemeenslieden» до 1672 г. В петиции, составленной в апреле, они требовали, чтобы отныне бургомистры и raad в Хардевейке назначались «gemeenslieden» и цехами, как это было в Арнеме, Неймегене, Вагенингене и других городах, и даже чтобы впредь в городские органы власти мог быть избран любой человек, постоянно живущий в городе{1184}. Raad в Хардевейке был подвергнут чистке цехами в апреле 1703 г. Шесть регентов из «Старой команды» были изгнаны, и семь новых людей введены в его состав.

На протяжении 1704 г. борьба между «Старой командой» и «Новой командой» в Гелдерланде развивалась по нарастающей. Во многих городах проходили собрания и демонстрации представителей цехов и ополчения против «Старой команды». В феврале 1704 г. вооруженные члены городских цехов захватили хардевейкскую ратушу. В июне 1704 г., когда йонкеры стали бойкотировать окружную ассамблею, города четверти договорились начать сбор налогов в сельской местности в знак вызова ridderschap”у. В августе состоявший из представителей «Новой команды» raad в Арнеме собрал отряд вооруженных горожан-добровольцев для защиты своих целей в городе и в четверти{1185}. Ridderschap также собрал военный контингент, который подступил к Хардевейку. В Путтене дело дошло до вооруженного столкновения. Но Генеральные Штаты все еще воздерживались от вмешательства в конфликт.

Основной слабостью движения «Новой команды» в Гелдерланде были давние трения между тремя «главными городами» Гелдерланда — Арнемом, Неймегеном и Зютфеном — и малыми городами соответствующих четвертей. Этот фактор сыграл решающую роль в период наивысшего обострения борьбы в Гелдерланде, который начался в октябре 1707 г., когда raad «Новой команды» в Арнеме решил отправить военный отряд горожан-добровольцев, вооруженных пушкой, в Вагенинген, чтобы свергнуть «Старую команду», сохранявшую до сих пор власть над этим городом. Арнемское ополчение захватило Вагенинген и арестовало магистрат «Старой команды». Но большинство в Штатах Гелдерланда осудило действия Арнема, пожелав распустить роты бюргеров-добровольцев, и обратилось за поддержкой к Генеральным Штатам. Штаты Голландии, окончательно потеряв терпение, договорились отправить в Гелдерланд войска, чтобы покончить с беспорядками, при этом ключевые города, управляемые «Новой командой», Арнем и Неймеген, не сумели мобилизовать достаточную поддержку в Голландии, Зеландии и Утрехте, чтобы помешать принятию этого решения. Войска Генеральных Штатов оккупировали Арнем в декабре 1707 г. и Неймеген в январе 1708 г., подавили беспорядки, арестовали агитаторов и изгнали некоторых представителей «Новой команды» из обоих городских советов. Конечным результатом в Гелдерланде была неопределенная и нелегкая ничья, навязанная Голландией.

На последних этапах конфликта в Гелдерланде «Старая команда» черпала свою силу из заметного возрождения оранжистских настроений в Республике, сконцентрировавшихся вокруг личности Иоганна Вильгельма Фризо, который достиг юридического совершеннолетия в августе 1707 г. В течение некоторого времени Фрисландия настаивала на том, что молодой человек должен получить место в Raad van State, на основании того, что он являлся штатгальтером Фрисландии{1186}. По достижении совершеннолетия Иоганн Вильгельм Фризо потребовал предоставить ему место, «которым всегда владели его предшественники в качестве штатгальтеров Фрисландии и Гронингена», но Голландия, Зеландия, Утрехт, Гелдерланд и Оверэйссел отказали, мотивируя это тем, что Фрисландия и Гронинген, каждая из которых уже имела место в составе Raad'а, не должны иметь никаких преимуществ перед другими провинциями лишь из-за того, что у них был штатгальтер{1187}. Последний, которого сторонники титуловали «принцем Оранским», был теперь главным фактором в политике Республики. В феврале 1708 г. он был по всей форме провозглашен штатгальтером в Гронингене, хотя торжественность этого события была омрачена ссорой между городом и Оммеландами из-за «инструкций».

Иоганн Вильгельм Фризо был способным молодым человеком, который сразу в нескольких отношениях стремился следовать по стопам Вильгельма III. В апреле 1709 г. он женился на Марии-Луизе Гессен-Кассельской и — после того, как перестроил по указаниям Даниэля Маро свою княжескую резиденцию в Леувардене — перевез в этот город свою новобрачную жену и двор в 1710 г.{1188} Он делил свое время между Фрисландией, отстаивая свои интересы в Гааге, и военной карьерой в качестве генерала в армии Генеральных Штатов, проводя много времени в лагерях союзников в южных Нидерландах, зачастую вместе с герцогом Мальборо. Всё это время он продолжал юридическую тяжбу с королем Пруссии из-за наследия Вильгельма III. Если король Пруссии смог захватить владения Вильгельма III по немецкую сторону границы, то фризский штатгальтер обладал преимуществами с нидерландской стороны. В декабре 1710 г. Штаты Гелдерланда высказались в его пользу в отношении принадлежности дворца Хет Лоо.

Но надежды, которые оранжисты связывали с Иоганном Вильгельмом Фризо, рухнули в июле 1711 г. Вызванный в Гаагу из армии, чтобы помочь Генеральным Штатам в переговорах по достижению компромисса с прусским королем из-за наследия Вильгельма III, во время переправы через устье реки около Мордейка лодка, в которой он находился, была опрокинута внезапно налетевшим штормом, и Иоганн Вильгельм Фризо утонул. Останки фризского штатгальтера, на поиск которых ушла неделя, были торжественно погребены в Леувардене. Родившийся через шесть недель после его смерти сын — которому однажды предстояло стать штатгальтером всех провинций — несколько утешил удрученных оранжистов, вспомнивших о рождении Вильгельма III 61 год назад, после смерти его отца. В соответствии с решением Штатов Фрисландии от 1675 г., объявившим фризское штатгальтерство наследственным по линии потомков Хендрика-Казимира мужского пола{1189}, младенец автоматически стал штатгальтером Фрисландии, а его мать, Мария-Луиза — регентшей до достижения им совершеннолетия. Она нарекла мальчика Вильгельм Карл Хендрик Фризо, удачно почтив память Вильгельма III, Карла II Английского, Фредерика-Хендрика и отца ребенка — всех в одном.

ВОЙНА ЗА ИСПАНСКОЕ НАСЛЕДСТВО, 1702-13 гг.

Для Соединенных Провинций многое было поставлено на карту в мировой войне за Испанское наследство, вспыхнувшей в мае 1702 г. В этом месяце Республика — в союзе с Британией, Австрией и Пруссией — объявила войну Франции и ее союзнику, бурбонской Испании.

Вступление Нидерландов в войну против бурбонских монархий часто считается продолжением европейской политики Вильгельма III. Такая трактовка в значительной степени соответствует истине, так как политика Вильгельма III после 1688 г. была основана на достижении консенсуса с Амстердамом и Штатами Голландии, и Голландия была главным вдохновителем нидерландского участия в войне 1702-13 гг. Но интересы Голландии далеко не во всем совпадали с интересами Вильгельма III, и не традиции штатгальтера-короля, а интересы Голландии определили нидерландскую роль в новом конфликте.

В момент смерти Вильгельма III, за два месяца до начала войны, стратегическое положение Соединенных Провинций и будущее их заморской системы торговли выглядело более неустойчивым и ненадежным, чем в любой момент времени после 1672 г. Последний король Испании из династии Габсбургов, Карл II, скончался в 1700 г., оставив трон Испании и Испанской империи в Европе и Америке внуку Людовика XIV, ставшему королем Испании под именем Филиппа V. Филипп получил поддержку от Франции в своих усилиях по консолидации власти над Испанией и ее империей. В 1701 г. французские войска вступили в Южные Нидерланды, и нидерландцы были вынуждены вывести свои гарнизоны из «барьерных» крепостей. Отныне между Францией и Республикой больше не было буфера, и Соединенные Провинции лишились возможности силовыми методами сохранять ограничения на торговлю по Шельде. Столь же угрожающей для нидерландских интересов была ситуация в Испании и Испанских Индиях. Купцы из Амстердама, доминировавшие в нидерландской торговле с Испанской Америкой через Кадис и Кюрасао, придерживались точки зрения, что вступление на испанский трон короля из династии Бурбонов означает, что испанский рынок и испанская торговля и колонии рано или поздно перейдут под французский контроль. В определенной степени, это уже произошло. В 1701 г. Филипп V передал «асиенто» — монополию на ввоз рабов в Испанскую Америку — от португальского консорциума, который сотрудничал с ВИК и покупал большую долю ее рабов на Кюрасао, — французской Гвинейской компании{1190}. В 1700-02 гг. деловое доверие нидерландских (и английских) купцов, торговавших с Испанией и Испанской Америкой, упало до такой степени, что они закрыли свои склады в Кадисе, Севилье, Аликанте и Малаге и передали ответственность за свои товары в Испанских Индиях нейтральным генуэзским и гамбургским фирмам{1191}. Рассчитывая посредством войны заставить Бурбонов отказаться от притязаний на испанский трон, голландские регенты и купеческая элита стремились восстановить благоприятное для нидерландской стороны положение в коммерции Испанских Индий, существовавшее до 1700 г., и подтвердить ограничения на поставку товаров через устье Шельды, а также достичь стратегической безопасности, обуздать французское могущество и заставить Людовика пойти на уступки в отношении французских торговых тарифов.

Для нидерландцев представлялось жизненно важным пресечь амбиции Франции и отменить переход испанского наследия к династии Бурбонов. Но было почти столь же актуальным помешать номинальному союзнику Республики, Британии, достичь всех целей за пределами Европы, если могущество Бурбонов будет сломлено. Британия в это время становилась более быстрорастущей и динамично развивавшейся морской, колониальной и коммерческой державой, чем Республика, и соперничество между англичанами и нидерландцами, особенно в Индии, Западной Африке и торговле с Испанской Америкой было острым, как никогда.

В то же самое время было необходимо выработать modus vivendi, приемлемый баланс сил на северо-западных немецких приграничных землях вдоль всей границы Республики. Старый вакуум власти в этих областях, столь хорошо и столь долго служивший нидерландским интересам, теперь окончательно исчез. Между 1591 г. и серединой 1630-х гг. Нидерланды и Испания взаимно уравновешивали друг друга, разместив гарнизоны в многочисленных городах в различных частях приграничной зоны. В 1630-х гг. испанцы вывели свои войска из Лингена, Липпштадта и Хамма и были изгнаны из Клеве, так что с конца 1630-х гг. и до 1702 г. Республика контролировала полосу от Клеве-Марка и Мёрса на юге до Восточной Фрисландии на севере, хотя князь-епископ Мюнстера энергично оспаривал нидерландскую гегемонию в 1660-х и в начале 1670-х гг. После поражения князя-епископа в 1674 г. нидерландское влияние в целом приняло доминирующий характер не только в политике и экономике, но, в кальвинистских областях, также в области религии, а в культурной сфере — на протяжении всей зоны. Но в 1702 г. в качестве главенствующей силы в пограничных областях выдвинулась Пруссия.

После смерти Вильгельма III король Фридрих I Прусский аннексировал графства Линген и Мёрс на основании содержавшейся в завещании Фредерика-Хендрика оговорки, что в случае пресечения прямой мужской линии его наследников наследие Оранско-Нассауского дома должно перейти к потомкам его старшей дочери, Луизы-Генриетты, жены Великого Курфюрста{1192}. Генеральные Штаты и Штаты Оверэйссела выразили протест, но король оказал на нидерландцев встречный нажим, пригрозив выйти из союза против Бурбонов. Разногласия между Республикой и Пруссией и прусская гегемония в регионе возросли в ходе военных кампаний 1702-03 гг., в которых прусские войска завоевали у Бурбонов большую часть бывшей гелдерландской четверти Рормонд, в том числе город Гелдерн, который после этого был окончательно аннексирован Пруссией{1193}. Нидерландские войска заняли Рормонд и несколько других анклавов, но в целом отношения между Республикой и Пруссией в приграничной зоне оставались крайне напряженными.

В том, что касалось людей и ресурсов, Республика во время войны 1702-13 гг. предприняла крупнейшие и самые продолжительные военные и логистические усилия в своей истории. Армия Генералитета была увеличена с 40 000 человек (численность, установленная для мирного времени) до более чем 100 000. Для финансирования этих усилий расходы Генералитета и налоговые отчисления провинций выросли до беспрецедентного уровня. Но несмотря на рост расходов и численности солдат, было очевидно, что Республика по размеру армий и военной мощи отставала от Франции, Британии, Пруссии и Австрии. На раннем этапе войны регенты пытались добиться, чтобы Республика играла менее важную роль в вооруженной коалиции, чем во время прежней войны. На суше Британия, Австрия и Пруссия выставили в пропорциональном выражении больше войск, чем раньше, тогда как на море преобладание Британии, неизбежное в обстоятельствах, когда Нидерланды направляли большую часть своих военных расходов на содержание сухопутных сил, стало еще более ярко выраженным, чем когда-либо прежде. Англо-голландское морское соглашение от апреля 1689 г., в соответствии с которым обе державы должны были предоставлять линейные корабли для совместных операций в соотношении 5:3{1194}, обеспечивало и формально закрепляло неуклонно растущий разрыв в военно-морской мощи и расходах.

Армия Республики никогда не была столь крупной, вдвое превосходя по численности британскую армию, действовавшую на континенте: свыше 100 000 человек против 49 000. В 1708 г. нидерландская армия достигла своего абсолютного максимума для раннего Нового времени, насчитывая 119000 человек по сравнению с 70 000 в британской{1195}. Для достижения этого уровня провинциальные ассамблеи заняли большие суммы денег у населения путем выпуска провинциальных долговых обязательств, увеличив постоянную армию с 45 000 до 75 000 человек, и в дополнение к этому наняв еще 42 000 солдат из немецких протестантских княжеств. Около 15 000 временно нанятых солдат получали жалованье из контрибуций, взимавшихся в оккупированных областях Южных Нидерландов. Верховным главнокомандующим союзных армий в Нидерландах был назначен Мальборо, но, в соответствии с секретным англо-нидерландским соглашением от июня 1702 г., он не имел права перебрасывать или вводить в бой нидерландские войска без согласия нидерландских генералов и «военных депутатов» Генеральных Штатов. Последние получили инструкции от Генералитета, предписывавшие им сотрудничать с Мальборо, но отказываться от участия в любой военной операции, противоречившей интересам или достоинству Соединенных Провинций.

Нидерланды все еще были великой державой и основным участником антифранцузской коалиции. Но сравнительный упадок Республики в первые годы войны за Испанское наследство был уже очевидным. Значительно более высокую часть субсидий, выплачивавшихся императору, предоставляла Британия, а союзные немецкие княжества и выставляли больше войск, и вносили больше средств в войну на Пиренейском полуострове, хотя нидерландские войска также участвовали в захвате Гибралтара. (До 1713 г. Гибралтар считался частью Испании «Карла III», совместно оккупированной британцами и голландцами — в Гибралтаре был даже открыт «музыкальный зал» скорее для развлечения нидерландских солдат, чем британских.) Нидерландские контингенты были также в составе союзной армии в Каталонии.

Еще с 1650-х гг. партия-фракция Штатов вынашивала идею назначить командующим нидерландской армией иностранного генерала, компетентного в военных вопросах, но неспособного бросить вызов голландским регентам во внутренней политике. Поэтому, в определенной степени, назначение Мальборо командующим союзными силами в Нидерландах можно считать частью политической реакции, наступившей после смерти Вильгельма III в 1702 г., предтечей которой были планы назначить главнокомандующим Тюренна или шведского генерала в 1650-х гг. Вильгельм III установил более жесткий контроль над нидерландской армией, чем кто-либо из предыдущих штатгальтеров, и благодаря этому смог отменить систему «военных депутатов»{1196}. Теперь же эта система — что также являлось частью политической реакции 1702 г. — была восстановлена, хотя вместо семи или восьми депутатов, обычно назначавшихся до 1672 г., их было только четыре: один представлял Голландию, а три — оставшиеся шесть провинций, выбиравшихся в порядке ротации{1197}. Но ничто не указывало на факт, что назначение Мальборо также означало форму подчинения нидерландских военных сил британским.

В скором времени стало очевидным, что этот новый конфликт, с его неисчислимыми затратами, крахом торговли с имевшими жизненно важное значение французским, испанским и испано-американским рынками и существенным подрывом навигации в Средиземноморье, наносит беспрецедентный ущерб нидерландской системе торговли, городам и промышленности{1198}. Штаты Голландии отказались от сохранения англо-нидерландского торгового эмбарго на торговлю с Францией, и в 1704 г. Генеральные Штаты достигли соглашения с Людовиком XIV о частичном возобновлении франко-нидерландской торговли во время войны{1199}. Но это пошло на пользу, главным образом, экспорту сельскохозяйственной продукции и виноторговле. Франция, как и Испания, по-прежнему сохраняла в силе запрет на импорт нидерландских мануфактурных и колониальных товаров. Осознание тяжести упадка широко распространилось по всей Республике. Но, несмотря на это, купцы, владельцы мануфактур и общественность по-прежнему безоговорочно поддерживали Штаты Голландии в необходимости продолжения войны{1200}. Амстердамские купцы были уверены, что нидерландская торговая система прошлых десятилетий не сможет выжить без поражения Франции и отказа короля из династии Бурбонов от испанского престола, закрытия Шельды и восстановления нидерландской торговли с Испанской Америкой. Свержение Филиппа V и утверждение австрийского кандидата, «Карла III», у власти в Испании, Южных Нидерландах и испанских вице-королевствах в Америке считалось призом, стоившим затраченных на это усилий, людских жертв и финансовых средств. Ибо, если бы Бурбоны сохранили за собой власть над Испанской империей, старая система так или иначе прекратила бы свое существование. Поэтому антиоранжистская фракция в голландском ridderschap'е, а также антиоранжистские регенты и купечество искренне соглашались с Хейнсиусом и Кеппелом: Франция и бурбонская Испания должны быть разбиты совместными усилиями с Британией, Пруссией и Австрией, и необходимо выработать новые гарантии и условия торговли в Южных Нидерландах, Испании и Испанской Америке{1201}.

Несмотря на тяжелый упадок экономики, война за Испанское наследство в первые годы казалась успешной, превзойдя самые смелые ожидания амстердамских купцов. Начиная с сенсационной победы Мальборо над французами при Бленхейме (1704 г.), союзники шли от триумфа к триумфу. 1706 год стал свидетелем кульминации поистине чудесной череды успехов на суше и на море. Англо-нидерландские войска при поддержке пруссаков разгромили французскую армию при Рамийи, освободив почти все южные Нидерланды из-под власти Бурбонов. Летом того же года союзные армии, дислоцированные в Каталонии и Португалии и при их содействии, опустошили значительную часть центральной Кастилии и захватили Мадрид. В то же время союзный флот установил контроль над Средиземноморьем, тогда как Фландрия и Брабант перешли под совместное англо-нидерландское управление, с администрацией в Брюсселе, в которой преобладали нидерландские интересы, особенно в экономической сфере. Нидерландский экономический контроль над югом страны в 1706-13 гг. рассматривался в Гааге как частичная компенсация за быстро растущую британскую гегемонию, политическую и экономическую, над Португалией, Каталонией, Савойей, а также в Гибралтаре, Менорке и других завоеванных местностях в Испании. Брюссель был вынужден под нидерландским давлением восстановить на территории Испанских Нидерландов тарифный список 1680 г., благоприятный для нидерландской коммерции{1202}.

Но Штаты Голландии стремились, в качестве награды за свой вклад в войну и сопутствующие жертвы, не только превратить юг страны в монопольный рынок для нидерландской торговой системы, в некоторой степени уравновешивавший британское доминирование в Ирландии и Португалии, но и ограничить политический контроль Габсбургов посредством новых и более обширных условий в отношении «барьерных» городов, направленных на создание совместного нидерландско-габсбургского политического кондоминиума. В соответствии с первоначальным замыслом в 1706 г. Голландия хотела, в обмен на гарантии наследования престола в Британии протестантским претендентом, чтобы Британия поддержала права нидерландцев содержать гарнизоны в любых городах и крепостях в южных Нидерландах по выбору Генеральных Штатов{1203}. В своем окончательном виде (октябрь 1709 г.) «барьерное соглашение» между Республикой и Британией предусматривало, что в обмен на нидерландские гарантии протестантского наследования в Британии последняя гарантирует будущий нидерландский «Барьер» на юге, состоявший из существенного количества городов и фортов. Они образовали три группы. Во-первых, группа крепостей (сюда входили Гент, Лир и Дамме), фланкировавшая южный берег устья Шельды и канал Брюгге-Дамме, преследовала цель укрепления нидерландского контроля над устьем и линию коммуникаций с внешней линией гарнизонов на французской границе. Во-вторых, Ипр, Ньивпорт, Лилль, Турне и Валансьен, обеспечивавшие нидерландский контроль над западной оконечностью Фландрии и валлонской Фландрии. И, наконец, дальше на юг, Шарлеруа и Намюр, которые должны были обеспечить нидерландский контроль над долинами Мёза и Самбры{1204}. Для финансирования содержания этих гарнизонов нидерландцы должны были получать доходы с любых отвоеванных частей бывших Габсбургских Нидерландов, находившихся под французским контролем во время смерти Карла И, а также дополнительную крупную сумму, выплачивавшуюся ежегодно провинциями Испанских Нидерландов, как было раньше, до 1700 г. Наконец, все ограничения, относившиеся к устью Шельды и оговоренные в Мюнстерском мирном договоре 1648 г., были подтверждены.

Но если в южных Нидерландах, Германии и Италии военные действия развивались успешно, то в Испании и Новом Свете они шли довольно плохо. Кастильское население поддерживало Филиппа, так как его соперник — Габсбург, «Карл III», всё больше считался захватчиком и ставленником каталонцев, валенсийцев и португальцев, а также протестантов и евреев. Филипп V отвоевал Мадрид. Союзные армии в Испании были вытеснены франко-кастильскими армиями обратно в Каталонию и Португалию. В конечном счете, фортуна начала поворачиваться лицом к французам и на северном фронте. К 1710 г. эта первая поистине глобальная война превратилась в тупиковое противостояние, истощившее всех участников, особенно французов и нидерландцев.

На протяжении нескольких лет, до 1710 г., Людовик пытался расколоть сплотившуюся против него коалицию, предлагая нидерландцам заключить выгодный для них сепаратный мир — стратегию, напоминавшую ту, которую он успешно провел в жизнь в 1677 г. В ходе нескольких раундов секретных франко-нидерландских переговоров, достигших своей кульминации в Гертрёйденбергских переговорах весной 1710 г., Людовик объявил о своей готовности принять отказ Филиппа от испанского трона и признать «Карла III», если Филипп получит компенсацию в виде габсбургских владений в Италии, и предоставить нидерландцам их «Барьер», французский тарифный список 1664 г. и другие преимущества. Нидерландская правящая элита проявила к этому предложению живой интерес. Но переговоры 1709-10 гг. вряд ли могли привести к положительному результату{1205}. Помимо опасений навлечь на себя злейшую вражду Британии и Австрии, среди регентов существовало слишком сильное недоверие к Людовику. Что, если нидерландцы сложат оружие, порвут с союзниками, а Людовик нарушит данные Республике обещания? Репутация Короля-Солнца в таких вопросах была далеко не безупречной. Еще один камень преткновения заключался в том, как на самом деле изгнать Филиппа из Испании. Людовик отказался участвовать в любой военной операции по принуждению своего внука к отказу от испанских владений. В ходе окончательного анализа ситуации, самые влиятельные голландские регенты — Хейнсиус, Корвер и пенсионарий Гауды, Бруно ван дер Дуссен, — не видели иной альтернативы, кроме отклонения французских предложений и продолжения войны вместе с Британией и Австрией{1206}.

После 1710 г. Людовик, утратив надежды на заключение сепаратного мира с нидерландцами, сосредоточил свое внимание на Лондоне. Когда во время формальных переговоров между державами на мирном конгрессе в 1712 г. выяснилось, что Франция и Британия заключили сделку между собой, Республику, как и Австрию, охватило возмущение. Выяснилось, что тори, в то время находившиеся у власти в Британии, готовы позволить Филиппу V остаться королем Испании и Испанских Индий в обмен на широкие преимущества для Британии, в частности, уступку Гибралтара и Менорки, а также «асиенто» на поставку рабов для Испанских Индий. В Гааге произошли антибританские беспорядки и пошли разговоры о четвертой англо-голландской войне. Вместе с Австрией Республика некоторое время пыталась продолжать войну против Франции без Британии, но остальные союзники сочли свои военные силы и финансы недостаточными для этого. У регентов не оставалось выбора, кроме как принять условия Утрехтского договора (1713 г.), выработанные Британией и Францией без их прямого участия.

АВСТРИЙСКИЕ НИДЕРЛАНДЫ И СЕВЕР ПОСЛЕ 1713 г.

В период с 1659 г. по 1710 г. юг Нидерландов оставался в стратегическом и экономическом подчинении у Соединенных Провинций. Испанская корона открыто признавала свою неспособность защитить юг страны от Франции без нидерландской помощи. Мюнстерский договор гарантировал постоянное закрытие Шельды для морской торговли и целый ряд других экономических ограничений на юге. В угоду нидерландцам, тарифные списки, принятые испанскими властями в южных Нидерландах в 1669 и 1680 гг., продолжали благоприятствовать экспорту на юг нидерландских мануфактурных изделий, рыбной продукции, балтийского сырья и товаров из Ост-Индии{1207}.

Это были политико-экономические взаимоотношения, целесообразные и для Испании, и для Нидерландов, но в целом ряде отношений наносящие ущерб для коммерции, судоходства и мануфактур на юге. С психологической точки зрения, это привело к углублению пропасти между севером и югом, породив народное сопротивление, подкрепленное религиозными различиями, и глубокое разочарование среди купцов и мануфактурщиков Антверпена, Брюсселя, Брюгге и Гента. Прибытие Макса-Эммануэля — который вынашивал амбиции в конечном счете наследовать Карлу II в качестве суверена южных Нидерландов и желал увеличить ресурсы и стратегический потенциал региона ради собственной выгоды, — стало сигналом к тому, что можно назвать первым политическим восстанием юга против экономического и стратегического гнета севера. По инициативе Бергейка были проведены консультации с городскими элитами и составлены планы, и в 1699 г. режим в Брюсселе опубликовал законопроект о меркантилистских мерах, направленных на освобождение юга от экономического подчинения северу{1208}. Они включали высокие тарифы на нидерландские и другие иностранные мануфактурные изделия, а также меры по принуждению фламандских производителей полотна прекратить отправку своих не полностью выделанных полотен в Голландию для отбеливания и распродажи. Давление за выход из-под опеки со стороны севера набрало силу со смертью Карла II в 1700 г. Восшествие на испанский престол короля из династии Бурбонов получило сильную поддержку во всех слоях общества в южных провинциях, так как с новым режимом связывали надежды на радикальные изменения в администрации и органах власти и, не в последнюю очередь, прекращение подчинения Нидерландам в коммерческой и морской сферах. Филипп доверил заботу о своих интересах в стране Людовику, и когда после этого на юг в феврале 1701 г. вторглись французские войска, их с радостью приветствовали власти и местное население, которое помогло им вступить в занятые нидерландскими гарнизонами «барьерные» города и захватить их, вынудив нидерландцев вывести свои войска без борьбы{1209}.

Установление опиравшегося на французскую поддержку режима Филиппа V в Брюсселе в 1701 г. вызвало целый шквал широкомасштабных изменений. Бергейк, который, не теряя даром времени, объявил о своей поддержке Бурбонов, был назначен суперинтендантом финансов и военным министром, став творцом франко-испано-баварского союза в Нидерландах. Пока Макс-Эммануэль отсутствовал в Баварии в решающие годы реформ (1701-04 гг.), Бергейк, по сути, исполнял обязанности генерал-губернатора от имени Филиппа V{1210}. За два года он воссоздал из жалких остатков новую армию Испанских Нидерландов, организованную в соответствии с генеральным уставом военной службы из 134 статей, который он составил и опубликовал в декабре 1701 г. Получив одобрение из Версаля, летом 1702 г. он распустил три габсбургских «Вспомогательных совета» («Collateral councils»), заменив их единым королевским советом всего из шести членов, напрямую возглавляемым генерал-губернатором или его доверенным лицом — то есть, на практике, им самим. К апрелю 1703 г. был введен новый тарифный режим.

Набор солдат и введение новых налогов неизбежно в определенной степени поумерили первоначальный энтузиазм к новому порядку, как и принятие строго антиянсенистской политики в церковных и интеллектуальных вопросах в соответствии с наклонностями Людовика{1211}. Тем не менее, режим сохранял поддержку провинциальных Штатов и городских элит. Тот факт, что реформы оказались недолговечными, хотя и далеко идущими, был исключительно результатом военного поражения. Ибо всё резко изменилось после сокрушительного поражения, нанесенного французским и южно-нидерландским войскам англо-голландской армией при Рамийи, около Тинена, 23 мая 1706 г. Это поражение настолько ослабило французов, что современники называли его «революцией», событием, резко и радикально преобразовавшим ситуацию в Нидерландах. За считанные дни Лувен, Брюссель, Мехелен, Антверпен, Гент, Брюгге и Ауденарде открыли свои ворота перед союзниками и признали «Карла III» королем Испании и южных Нидерландов. К июлю 1706 г., когда капитулировал Остенде, только три валлонских провинции — Эно, Намюр и Люксембург — а также Ньивпорт оставались в руках Макса-Эммануэля.

Бергейк и Макс-Эммануэль перенесли остаток бурбонской администрации южных Нидерландов в Моне. В Брюсселе был учрежден англо-нидерландский кондоминиум для управления Фландрией, Брабантом и Лимбургом, временно от имени «Карла III». Новый королевский совет, учрежденный в 1702 г., был незамедлительно распущен, и восстановлены три габсбургских «Вспомогательных совета». Во всех крупных городах были размещены британские и нидерландские гарнизоны. Почти сразу же Штаты Голландии также приняли меры по отмене тарифов и меркантилистских нововведений Бергейка{1212}. Уже в июле 1706 г. новый брюссельский режим возобновил действие старого тарифного списка. Но, не удовлетворившись этим, Голландия впоследствии добилась того, что список 1680 г. был заменен списком 1669 г., еще более благоприятным для нидерландских интересов. Если в случае с Португалией в 1703 г. британцы в соответствии с Метуэнским договором получили большинство коммерческих преимуществ за счет нидерландцев, то по условиям соглашений, введенных во Фландрии и Брабанте в 1706 г., именно нидерландцы получили основные выгоды в торговле, что вызвало многочисленные жалобы в Британии{1213}.

Ни союзные гарнизоны, ни новые административные, фискальные и тарифные меры не пришлись по нраву населению фламандских и брабантских городов. Из Монса Бергейк умело сыграл на этом недовольстве и сплел разветвленную сеть пробурбонского заговора{1214}. Вступив в тайный сговор с определенными элементами населения, французы сумели внезапным ударом захватить Гент и Брюгге в июле 1708 г. Мальборо понадобилось вести две продолжительные осады, прежде чем он смог вернуть города в начале 1709 г. Англо-нидерландский кондоминиум восстановил свой контроль. Но имелось много признаков того, что враждебное отношение к союзникам во фламандских и брабантских городах оставалось широко распространенным до конца войны и после него, и что оно стало фактором в ослаблении нидерландской и укреплении австрийской позиции во время проходивших после 1713 г. переговоров, на которых решалась будущая судьба южных Нидерландов.

По окончании войны Филипп V остался на троне Испании. Но южные Нидерланды, фактически спустя два столетия, были отделены от Испании и переданы императору, хотя и в соответствии с различными ограничениями, которые должны были удовлетворить нидерландцев и британцев. Юг страны отныне стал «Австрийскими Нидерландами». В соответствии с австро-голландским договором, подписанным в Антверпене в ноябре 1715 г., император торжественно признал обязательства Испании, закрепленные Мюнстерским договором 1648 г., в том числе закрытие Шельды для морской торговли и тарифный список 1680 г. — соглашение, которое заложило основу для возобновления нидерландской гегемонии в торговле, продолжавшейся несколько десятилетий{1215}.

Еще одним крупным вопросом, имевшим жизненно важное значение для нидерландцев и улаженным в ходе многочисленных переговоров в конце войны, было восстановление кордона «барьерных» городов, занятых нидерландскими гарнизонами. По условиям Антверпенского договора император согласился совместно с Республикой нести ответственность за оборону Австрийских Нидерландов, разместив в них постоянную армию из 35 000 австрийских и голландских солдат в мирное время, 14 000, или 2/5 из которых должны быть нидерландцами, что означало существенный рост количества (примерно на 8 000) голландских солдат, дислоцированных в барьерных городах в соответствии с мирным договором 1697 г. Генеральные Штаты, придерживавшиеся точки зрения, что Испанские Нидерланды были совместно завоеваны силами Великого Альянса 1702 г., чтобы сделать их «бруствером и барьером для отделения Франции от провинций Генеральных Штатов», рассчитывали получить права не только на сами «барьерные» города, но и на Гент и всю Фландрию для обеспечения своих линий коммуникации и расширения своего влияния{1216}. Однако этому решительно воспротивился император, опиравшийся на поддержку со стороны англичан, которые стремились лишить нидерландцев контроля над сетью каналов, связывавших Остенде, Брюгге и Гент, главные артерии для поставки британских мануфактурных товаров в южные Нидерланды. Не получили голландцы и столько барьерных городов, как надеялись. «Барьер» 1715 г. простирался от Вёрне, около побережья, через Кнокке, Ипр, Вастен, Менин и Турне до Намюра (см. карту 15){1217}. В этих городах Генеральные Штаты были уполномочены назначать военных губернаторов и контролировать администрацию, но не вводить публичное отправление реформатской веры. Протестантское богослужение по условиям договора разрешалось проводить только в частных домах, на той же основе, что и в правление Карла И. Наконец, нидерландцы должны были получать ежегодную субсидию в размере одного с четвертью миллиона гульденов из доходов Австрийских Нидерландов для оплаты расходов на содержание своих «барьерных» гарнизонов.

Следующим вопросом, разрешенным в ходе переговоров после окончания войны, было будущее бывшего округа Рормонд, или Оверквартера (Верхний Гелдерланд), территории, оставшейся за Испанией в 1648 г., на которую претендовали нидерландцы, но которая с 1702 г. была оккупирована Пруссией. Пруссия, аннексировав Мёрс и Линген в 1702 г., находилась на пути к созданию обширного территориального анклава в Нидерландах и рядом с ними — перспектива, вызывавшая глубокую обеспокоенность у Генеральных Штатов. Но и здесь нидерландцам помешали британцы, которые по своим причинам поддержали притязания Пруссии. В соответствии с окончательным разделом нидерландцы получили только Венло и Стевенсверт с частичным суверенитетом над Рормондом, при условии, что католические церкви и имущество в этом городе останутся в неприкосновенности. Часть оставшейся территории перешла к Австрии, но большая часть, в том числе Гелдерн, была аннексирована Пруссией.

Первым генерал-губернатором Австрийских Нидерландов был принц Евгений Савойский, один из выдающихся людей своей эпохи, занимавший эту должность на протяжении десятилетия (1716-25 гг.). Прославленный военачальник и администратор, он был также известен как ценитель искусств и книг, проявлявший повышенный интерес к идеям раннего Просвещения. Однако его влияние в Брюсселе было ограниченным, так как он много времени проводил в Венгрии, воюя с турками. В отличие от масштабных перемен после прихода к власти бурбонского режима в 1701 г., переход к австрийскому правлению после 1713 г. почти не изменил статус-кво, заново установленный англо-нидерландским кондоминиумом в 1706 г., если не считать более энергичного руководства со стороны двора в Брюсселе, чем это было при испанском режиме после 1659 г.

КАРТА 15. Мелиорация земель в Соединенных Провинциях, 1565-1714 гг.

Тем не менее, энтузиазм к новому режиму быстро остыл при авторитарном правлении заместителя и уполномоченного министра Евгения, итальянца Эрколеди Туринетти, маркиза де При. В первую очередь, непопулярным был сам договор о «барьере», так как повсеместно считалось, что император, подписав его, принес в жертву интересы южных провинций ради своих более широких государственных и династических соображений{1218}. Условия в отношении Шельды и тарифов вызвали большое недовольство, как и выплата субсидий Нидерландской Республике. Во-вторых, страна быстро устала от австрийских и нидерландских гарнизонов на своей территории. В-третьих, в соответствии с инструкциями из Вены, При начал проводить жесткую политику в налоговой сфере и вскоре подвергся обвинениям в нарушении привилегий городов. Разочарование и налоговый гнет вместе взятые привели к ряду волнений в 1717-18 гг.в Генте, Антверпене и, особенно, Брюсселе, в котором недовольство из-за высоких цен разжигало оппозицию австрийским властям. Произошло несколько бунтов, в которых были разграблены жилые дома некоторых чиновников и зерноторговцев. Но народные волнения испугали городские элиты, и с их поддержкой правительство весной 1719 г. быстро восстановило контроль над ситуацией. Однако наказание участников беспорядков было сравнительно умеренным, лишь горстка бунтовщиков была казнена вместе с одним из главных подстрекателей волнений, Франсуа Аннесенсом. Несколько недель спустя При с торжеством писал Евгению, что «populace se tient fort en repos et n'a fait le mondre mouvement apr'es qu'elle a été intimidée par cette execution» («народ остается спокойным и не предпринимает никаких действий после того, как был устрашен этой казнью» (фр.)).{1219} В экономической сфере новый режим старался держаться золотой середины, не оказывая ни открытого сопротивления, ни активного содействия нидерландскому коммерческому доминированию. Император был связан договором в отношении закрытия устья Шельды и тарифов, и знал, что любой отказ от этих договоренностей уничтожит всю основу австро-нидерландского сотрудничества в Нидерландах. Тем не менее, Евгений и его преемники находили обходные пути для поддержки купцов и владельцев мануфактур южных Нидерландов. Самым знаменитым предприятием этого рода было учреждение в Австрийских Нидерландах в декабре 1722 г. имперской Ост-Индской компании, получившей известность под названием «Остендской компании». Купцы юга инвестировали в небольшом размере в плавания в Ост-Индию еще с 1714 г.; теперь же, заручившись официальной поддержкой, они попытались создать нечто более существенное. В середине и конце 1720-х гг. около дюжины кораблей ежегодно совершали рейсы в Кантон за чаем и Бенгалию за шелком и набивным ситцем. Принц Евгений сам вложил значительные средства в это предприятие. Но большие надежды, связанные с ним, вскоре рассеялись. Сочетание коммерческих промахов и англо-нидерландских контрмер подорвало положение Компании, и в 1731 г. император, нуждавшийся тогда в англо-нидерландской поддержке на европейской сцене, дал согласие на роспуск Компании.

Преемником Евгения в качестве наместника южных Нидерландов была старшая сестра императора, Мария-Елизавета (1725-41 гг.). Эта склонная к полноте дама с выступающим подбородком — знаменитой фамильной чертой Габсбургов — в самом начале своего правления созвала собрание Генеральных Штатов в Брюсселе, которому суждено было стать последним в Австрийских Нидерландах до смуты 1789-90 гг. Она возобновила привилегии южных провинций, подтвердив, что ни она, ни ее брат не собирались изменять существующей управленческой структуры в этих землях. Однако она приехала с решительными идеями по религиозным и культурным вопросам, и быстро завела более великолепный (и более дорогостоящий) двор в Брюсселе, чем когда-либо видел юг с середины XVII в. Мария-Елизавета надеялась стать новой Изабеллой, блистательной правительницей, занимавшей центральное место в жизни страны, и крупной покровительницей искусств. Безусловно, началась новая эпоха, но в то время не было ни ресурсов, ни необходимости в обширной программе строительства, а искусства в Антверпене, Генте и Брюгге находились в упадке. Золотой Век Рубенса и ван Дейка давно уже миновал, как и век их наследников; в большинстве отношений юг утратил свой прежний блеск в области живописи и декоративных искусств. Тем не менее, Мария-Елизавета оказала значительное воздействие. Она ввела жесткий формализм венского двора и пригласила целый ряд итальянских и центральноевропейских художников и музыкантов, которые придали новый тон культурной жизни юга. Особым покровительством эрцгерцогини пользовалась Брюссельская опера, основанная во времена Макса-Эммануэля; она предпочитала итальянскую оперу. Но при Марии-Елизавете было предпринято лишь несколько крупных проектов любого рода. До 1750-х гг. придворная культура юга носила отчетливо временный характер. Даже после катастрофического пожара 1731 г., уничтожившего бургундско-габсбургский дворец в Брюсселе (и вместе с ним несколько картин Рубенса), эрцгерцогиня просто обдумывала проект строительства нового дворца, который, однако, так и не получил материального воплощения.

Таблица 43. Генерал-губернаторы Австрийских Нидерландов, 17161794 гг.

Губернатор или регент

Родственная связь с австрийским правителем

Даты

Принц Евгений Савойский

1716-25

Эрцгерцогиня Мария-Елизавета

Сестра императора Карла VI

1725-41

Карл-Александр Лотарингский

Зять Марии-Терезии

1741-80

Эрцгерцогиня Мария-Кристина

Сестра Иосифа II

1780-93

Эрцгерцог Карл

Третий сын Леопольда II

1793-94

Присутствие Марии-Елизаветы в южных Нидерландах сказалось, главным образом, в сфере религиозной и интеллектуальной жизни. Если в отношении искусств она подражала Евгению и способствовала распространению итальянского и центральноевропейского влияния, то в церковных и научных делах она резко изменила проянсенистскую либеральную позицию своего предшественника. Евгений открыто благоволил янсенистской и «регалистской» (Регализм — доктрина примата власти государя над Церковью, — Прим. пер.) оппозиции папским притязаниям, изложенным в булле «Unigenitus» от 1713 г.{1220} Он также защищал лувенского юриста Зегера Бернарда ван Эспена (1646-1728 гг.), главного публичного представителя антиультрамонтанского крыла католической Церкви в южных Нидерландах, подчеркивавшего в своих трактатах обязанность католических князей сводить к минимуму юрисдикцию внешних церковных властей над своими подданными. Напротив, эрцгерцогиня под влиянием своего духовника, венгерского иезуита Стефана Амподта, постоянно ее сопровождавшего (даже в оперу), проводила жесткую антиянсенистскую, антирегалистскую, пропапскую политику{1221}. Она с таким рвением подвергла чистке Лувенский университет, что ван Эспен и десяток других янсенистских преподавателей были вынуждены отправиться в изгнание в Соединенные Провинции, традиционное убежище янсенистов. Несколько прелатов и аббатств подверглись расследованию и были призваны к дисциплине. Была ужесточена цензура книг, чтобы попытаться оградить страну от произведений авторов раннего Просвещения, как и всего, что отдавало янсенистским регализмом. Но антиянсенистская кампания Марии-Елизаветы закончилась вместе с ее пребыванием в должности наместника. При ее преемнике, Карле-Александре, янсенизм снова вошел в милость в Брюсселе.

Именно при Карле-Александре центральная администрация Австрийских Нидерландов стала более модернизированной и впервые были приняты меры к институциональной рационализации в нескольких аспектах провинциальной и налоговой администрации. Хотя три Вспомогательных совета, восстановленные в 1706 г. и повторно, после кратковременной попытки покончить с ними, в 1725 г., продолжали функционировать до 1740 г., Государственный Совет собирался редко, и контроль окончательно перешел к поредевшему Тайному Совету, состоявшему из шести чиновников под председательством «chef-président»{1222}. Это изменение было частью более широкой тенденции со стороны австрийского режима к отстранению местной знати от ее служебных обязанностей и опоре на профессиональных чиновников. Третий правительственный орган, Совет финансов, оставшийся в неизменном виде, состоял из четырех чиновников во главе с генеральным казначеем. Еще более видную роль в Брюсселе играл государственный и военный секретарь, могущественный заместитель и помощник генерал-губернатора{1223}.

Но если центральная администрация в Брюсселе в следующие десятилетия после 1715 г. стала более компактной и профессиональной, она также стала более функциональной по характеру, утратив большую часть своего прежнего дипломатического и стратегического значения, сохранявшегося от времен Альбы до Макса-Эммануэля. То был один из результатов еще одной заметной перемены — решения Карла VI учредить в Вене в 1717 г. совет, уполномоченный осуществлять верховное наблюдение за администрацией Австрийских Нидерландов. Этот совет существовал до 1757 г., когда его функции были переданы императорской придворной канцелярии, которая продолжала оживленно переписываться и контролировать чиновников в Брюсселе.

На провинциальном уровне изменения были не столь очевидными. Провинциальные Штаты продолжали собираться на заседания и сохранили свои прежние функции, главным образом, право выплачивать правителю субсидии и наблюдать за их сбором. Тем не менее, их влияние в средние десятилетия XVIII в. определенно ослабело, не в последнюю очередь из-за передачи некоторых их прежних полномочий от брюссельской администрации к Вене и уменьшения роли брабантского и валлонского дворянства. В Штатах Фландрии господство основных городов — Гента и Брюгге — было еще больше ослаблено (что являлось долгосрочной целью брюссельской администрации) посредством предоставления все большего представительства в Штатах малым городам провинции, таким как Алст, Кортрейк и Дендермонде. Политическое влияние Гента и Брюгге было, по сути, всего лишь рудиментом того, которым они обладали в XVI в.

При австрийском режиме произошли достойные внимания изменения в администрации и культуре задолго до более радикальных реформ, которые провел император Иосиф II под влиянием идей Просвещения в 1780-х гг. Но самые отчетливые признаки возрождения и роста можно было увидеть в экономической жизни и росте численности населения. Если север страны развивался явно более динамично, чем юг, и в экономическом, и в демографическом отношениях в первое столетия после Восстания, и обе части Нидерландов пережили упадок в 1672-1720 гг., то после 1720 г. юг демонстрирует более высокие темпы экономического и демографического развития, чем север (хотя и не имел колоний и торговли на дальние расстояния, в отличие от севера), и контраст между обеими частями Нидерландов стал радикальным после 1740 г., когда «высокостоимостная» торговля и промышленность на севере вступили в фазу почти полного коллапса.

Обе части Нидерландов в 1660-х гг. погрузились в затяжную сельскохозяйственную депрессию, продолжавшую углубляться в XVIII в. Но если во Фландрии и австрийском Брабанте арендная плата в сельском хозяйстве и цены на землю существенно выросли после 1720 г.{1224}, то на севере восстановление сельского хозяйства началось гораздо позже, примерно лишь с 1750 г., и происходило заметно более медленными темпами. Во Фрисландии и Северной Голландии, например, арендная плата за фермы в 1730-х и 1740-х гг. продолжала падать. После 1720 г. численность сельского населения на юге — что составляло резкий контраст с севером — начала неуклонно и сравнительно быстро расти. Во Фландрии его рост был более заметным в тех областях, где была широко распространена полотняная промышленность, и явно стимулировалось ей. В некоторых частях франкоязычной территории, особенно вокруг Шарлеруа, Льежа и Вервье, происходил медленно ускоряющийся рост производства шерстяных тканей, добычи угля и выплавки железа, который достиг кульминации в начале XIX в. в виде полномасштабной индустриализации. В этих регионах рост населения также стимулировала промышленность, и сельская, и городская. Но в австрийском Брабанте, где промышленная активность не играла особой роли в жизни населения, и где уже существовавший высокий уровень урожайности зерновых культур оставлял мало перспектив на дальнейшее увеличение продуктивности сельского хозяйства, также происходил быстрый и устойчивый рост численности населения.

Но ни распространение сельской промышленности, ни рост численности населения не свидетельствовали об улучшении уровня жизни или росте процветания масс сельских и городских наемных рабочих. Напротив, как на юге, так и на севере имелись многочисленные указания на общий рост бедности и преступности, связанный с обнищанием сельского населения. Если растущее население и могло как-то прокормиться, то в немалой степени благодаря картофелю, который начали выращивать во Фландрии и Брабанте в начале XVIII в. и который получил широкое распространение в середине столетия{1225}. Но растущее употребление картофеля в качестве основы поддержания существования бедных семей, особенно в 1740-х гг., когда произошло резкое ухудшение обстановки из-за войны за Австрийское наследство (1740-48 гг.), следует считать вынужденной необходимостью, обращением к дешевому продукту питания «faute de mieux» («за неимением лучшего» (фр.)), а не улучшением рациона питания. Как впоследствии в Ирландии, картофель в Австрийских Нидерландах XVIII в. был в первую очередь средством обеспечения максимального уровня выживаемости в обстановке скудного, даже нищенского уровня жизни.

НЕЙТРАЛИТЕТ И ВНУТРЕННЯЯ СТАБИЛЬНОСТЬ, 1713-46 гг.

Как только война за Испанское наследство закончилась, Генеральные Штаты, не теряя времени, распустили большую часть нидерландской армии. Численность солдат сократилась с 130 000 в 1712 г. до 90 000 в 1713 г. и 40 000 к 1715 г., причем основную массу оставленных на службе составляли сами нидерландцы, швейцарцы и шотландцы{1226}. Оставшийся контингент нидерландской армии снова вернулся к монотонной, рутинной гарнизонной службе в укрепленных городах юга страны, Генералитетских земель и Гелдерланда.

Само по себе сокращение армии до такого уровня не представляло какой-либо значительной перемены в истории Республики. После Мюнстерского мира 1648 г. армия подверглась сокращению, в конечном счете, до немногим более чем 30 000 человек. Теперь, как и тогда, сокращение оказало серьезное отрицательное воздействие на экономическую жизнь в приграничных областях, особенно в Генералитетских землях и Гелдерланде. Но в других аспектах изменение было фундаментальным. Ибо по сравнению с другими европейскими армиями и боеспособностью прочих государств сокращение армии означало решительный разрыв с прошлым. На протяжении периода с1590по1713 гг.ив военное, и мирное время Соединенные Провинции обладали одной из крупнейших и самых эффективных армий в Европе. Но после подписания Утрехтского договора возвращение нидерландцев к существовавшему до 1688 г. уровню расходов и размеру военных подразделений мирного времени, тогда как Пруссия, Австрия, Британия, Россия и другие державы содержали значительно более крупные армии, чем в прошлом, означало, что Республика утратила статус великой державы и перестала обладать тем весом в европейской политике, который она имела раньше, хотя правда и то, что, в отношении периода до 1750-х гг., историки зачастую преувеличивают степень этого упадка. Соединенные Провинции, конечно, уже не представляли собой ту силу, как до 1713 г., но до 1750-х гг. оставались державой среднего ранга, игравшей довольно значительную роль в европейских и всемирных делах.

Военные расходы были радикально урезаны. Но государственный долг провинций оставался на беспрецедентно высоком уровне, хотя провинциальные власти не проявляли никаких намерений увеличить налогообложение до такой степени, которая позволила бы им уменьшить накопленный долг. Если война 1672-78 гг. оставила Голландию с государственным долгом в 38 миллионов гульденов, к 1713 г. он вырос до астрономической цифры в 128 миллионов — бремя, которое оказало парализующий эффект на дипломатию и вооруженные силы Республики{1227}. Такова была часть цены, которую пришлось платить за то, что Нидерланды вели войну за Испанское наследство главным образом в кредит, избегая большого увеличения налогов. Более того, сокращение армии и сохранение высокого уровня государственного долга вызвало новые трения между провинциями. Ибо если Голландия, Оверэйссел и Гелдерланд (провинции, получившие больше всего выгод от присутствия гарнизонов) сохранили свои квоты войск, остальные единодушно сократили соответствующие части армии ниже согласованного размера, переложив основную часть бремени на провинции, согласные платить. Фрисландия возмущалась громче всех, жалуясь, что ее провинциальная квота в финансах Республики была слишком высокой, что, по сути, отвечало действительности{1228}. Система квот не менялась с 1616 г. Но с того времени население и ресурсы Голландии увеличились по сравнению с Фрисландией, Зеландией и Утрехтом. Напротив, Оверэйссел и Гелдерланд, со своим более энергичным демографическим ростом с конца XVII в., находились в более благоприятном положении для выплаты их квот. Фактические платежи Фрисландии упали намного ниже официальных взносов провинции.

Именно на этом фоне единодушного и коллективно согласованного сокращения войск и финансовых поступлений, огромного государственного долга, жалоб из-за квот и ухудшившегося сотрудничества между провинциями в 1716-17 гг. состоялся (по настоянию Оверэйссела) ряд специальных собраний Генеральных Штатов для рассмотрения положения Союза и предложенных реформ. В это время (и после) эти собрания назывались Второй Великой ассамблеей, хотя, строго говоря, собрания 171617 гг. были ничем иным, как чрезвычайным заседанием Генеральных Штатов, тогда как Великая ассамблея 1651 г. по своему замыслу представляла конгресс провинциальных ассамблей. Но, разумеется, собрания 1716-17 гг. были Второй Великой ассамблеей в том смысле, что являлись лишь второй генеральной «ревизией» функционирования Союза и состояния сотрудничества между провинциями.

Ведущую роль в этом процессе играл Симон ван Слингеландт (16641736), секретарь Raad van State с 1690 г., энергичный администратор, происходивший из влиятельной дордрехтской регентской семьи — его отец был двоюродным братом Яна де Витта. Хотя его семья в прошлом находилась на стороне партии Штатов, ван Слингеландт в основном старался не примыкать ни к одной из идеологических группировок, взяв за правило придерживаться нейтралитета. Во время войны он тесно сотрудничал с Хейнсиусом и впоследствии стал основной фигурой в политике Генералитета после самого пенсионария.

Ван Слингеландт, с его глубоким знанием дел Генералитета, обладал всеми данными для того, чтобы оценить структуру и органы власти Союза с коллективной, а не узко провинциальной точки зрения. Он и Raad засыпали Генеральные Штаты меморандумами и предложениями об институциональных реформах{1229}. Ван Слингеландт также подвергал резкой критике общую тенденцию в политике после 1713 г., утверждая, что сокращение военных и военно-морских сил Республики было настолько масштабным и далекоидущим, что ослабляло ее влияние на международной сцене{1230}.

Он настаивал на том, что Генералитет был отныне слишком слабым, а сотрудничество между провинциями совершенно не отвечало интересам государства. Один из его аргументов заключался в том, что в первые годы существования Республики голосование методом простого большинства среди провинций в Генеральных Штатах было более обычным явлением, чем сейчас, и тенденция к большему провинциальному партикуляризму оказывала ослабляющий эффект на Генералитет{1231}. «Political Discourses», написанный ван Слингеландтом в это время — хотя и остававшийся неизданным до 1784 г. — демонстрирует не только удивительно подробное знание истории и органов власти Республики после 1572 г., но и искреннее уважение к конституционным традициям и принципам Соединенных Провинций. Он считал Восстание против Испании важнейшим шагом, благодаря которому нидерландцы стали «свободным народом и свободным правительством», а также ключом к восстановлению рушащейся республики его эпохи. Соединенные Провинции, по мнению Слингеландта, пришли в упадок из-за того, что предали эти первые принципы, двигаясь к бесплодному акценту на провинциальный партикуляризм, бывший единственной частью наследия Гроция и де Витта, которую он не одобрял. Ван Слингеландт желал вернуться к концепции более сильного Raad van State и Генералитета, которая, как он считал, превалировала до тех пор, пока не была извращена злополучным английским вмешательством 1585 г., вследствие которого в состав Raad 'а вошли два английских министра{1232}. Он призывал к наделению провинций большим объемом власти в Генералитете, реформе финансов Генералитета и возвращению Республики в круг ведущих военных и военно-морских держав, хотя в то же самое время и к сокращению государственного долга{1233}.

Но несмотря на то, что вокруг идей ван Слингеландта развернулись бурные дебаты, в конечном счете усилия Raad van State и Второй Великой ассамблеи закончились ничем. В итоге, ассамблея стала решительным поражением для тех, кто захотел преобразовать Соединенные Провинции в более целостное федеративное государство. Несколько малых провинций придерживались точки зрения, что подвергаются несправедливому отношению в процессе принятия решений и в вопросе о квотах, и были более заинтересованы в мерах, направленных на сдерживание гегемонии Голландии, чем в ее укреплении посредством усиления Генералитета. В то же время унижение 1712-13 гг. оставило после себя мучительные воспоминания и способствовало развитию тяги к нейтралитету. Одним важным решением, принятым после дебатов на Второй Великой ассамблее, было сокращение армии еще на 6 000 человек (в основном швейцарцев), в результате чего численность нидерландской армии уменьшилась с 40 000 до 34 000 человек{1234}.

Те, кто стремился восстановить военную и военно-морскую мощь Республики — Хейнсиус, ван Слингеландт и ван Дёйвенворде, ведущая фигура в голландском ridderschap'е, — считали ее военную роль по-прежнему необходимой для сдерживания французского экспансионизма, сочетая такие взгляды с пробританской, но необязательно оранжистской позицией{1235}. Британия поощряла Генеральные Штаты продолжать играть активную роль в европейской дипломатии и политике, считая это средством расширения британского влияния в Европе. Таким образом, отчасти под британским нажимом Соединенные Провинции едва не вступили в так называемый «Четверной альянс» 1718 г., направленный на сдерживание амбиций Испанских Бурбонов. Резолюция о присоединении к «Четверному альянсу» получила поддержку большинства в Генералитете и была проведена в Генеральных Штатах пятью провинциями против двух, вопреки возражениям Зеландии и Утрехта{1236}. Но Амстердам, глубоко встревоженный слишком медленным возрождением нидерландской торговли с Испанией и Испанской Америкой после 1713 г. и ухудшением нидерландской торговли в целом, воспротивился вступлению в европейскую коалицию против Испании. Господствующая фракция в амстердамском vroedschap'е во главе с бургомистром Николасом ван Бамбеком (1665-1722 гг.) враждовала с Хейнсиусом и ван Слингеландтом и желала дистанцировать Республику от Британии. Амстердам шел своим путем.

Острый интерес к выборам преемника Хейнсиуса в качестве пенсионария Голландии, после его смерти в 1720 г., проявился не только среди соперничавших партийных группировок в Штатах, но и в иностранных столицах. Человек, на которого сделали ставку друзья Хейнсиуса, ван Слингеландт, считался «британским» кандидатом, человеком, который выступал за более активную роль Нидерландов на международной сцене. Его соперником, поддержанным Амстердамом и фракцией в голландском ridderschap'е, возглавляемой heer'ом ван Нордвейком (который противостоял ван Дёйвенворде), был Исаак ван Хорнбек, пенсионарий Роттердама, бывший также ставленником французов{1237}. Хорбнек был компетентным регентом-администратором, воэцианцем и бывшим оранжистом, обладавшим очень скудным опытом и знаниями по части международных дел. Он и был избран пенсионарием в предпочтение ван Слингеландту, потому что на него можно было положиться, что он отступит от традиций Хейнсиуса и будет придерживаться политики невмешательства в иностранных делах.

Между смертью Иоганна Вильгельма Фризо в 1711 г. и началом 1720-х гг. оранжизм был скорее скрытой, чем активной силой в нидерландской политике. На какое-то время давнее соперничество между партиями-фракциями стало менее острым. Несмотря на это, после 1713 г. произошла заметная реакция против республиканских тенденций предшествующего периода. Это было особенно очевидно в Гелдерланде, где позиции регентов «Старой команды» и ridderschap'а стали сильнее после 1713 г., и в 1717 г. Штаты Гелдерланда отменили правило, согласно которому члены городских советов должны были переизбираться каждые три года коллегиями «gemeenslieden», что означало окончательное поражение антиоранжистских, демократических сил, которые ввергли провинцию в смуту в 170208 гг. В 1718 г. принц Оранский, которому в то время исполнилось семь лет, был избран будущим штатгальтером Фрисландии и, в следующем году, Гронингена. В 1722 г. он был избран также и Штатами Дренте, и оранжисты в Гелдерланде настаивали на том, чтобы Штаты Гелдерланда последовали их примеру. Это был важный поворот событий, так как впервые предполагалось объединить фризское штатгальтерство с вакантным штатгальтерством других провинций. Штаты Голландии, Зеландии и Оверэйссела вмешались, чтобы укрепить антиоранжистскую оппозицию в Гелдерланлде, предупредив, что избрание нового штатгальтера Гелдерланда вызовет раскол в Соединенных Провинциях в целом. Штаты Гелдерланда оставили без внимания это предостережение и провозгласили принца будущим «штатгальтером Гелдерланда», но в то же самое время составили «новые инструкции», предоставлявшие их будущему штатгальтеру только долю той власти, которой обладал Вильгельм III в соответствии с «reglement» 1675 г.{1238}

Штатгальтер Гелдерланда, согласно инструкциям 1722 г., обладал незначительным влиянием на «gemeenslieden» в выборах муниципалитетов, назначении чиновников на провинциальном или окружном уровнях, или избрании представителей Гелдерланда в комиссиях Генералитета. Несмотря на это, решение Гелдерланда вызывало сильное беспокойство среди регентов. Штаты Утрехта заново подтвердили свои резолюции от 1651 и 1702 гг. об отмене института штатгальтерства в их провинции. Голландия в марте 1723 г. приняла резолюцию, впоследствии поддержанную Зеландией, Утрехтом и Оверэйсселом, обязавшись сотрудничать с другими провинциями и окружными ассамблеями для сохранения безштатгальтерного режима.

До середины 1720-х гг. режим голландских регентов был относительно стабильным внутри страны и за ее пределами, и все еще мог рассчитывать на большую коммерческую, промышленную и финансовую силу Голландии. Однако в середине 1720-х гг. правящие регентские круги Голландии оказались под тройным давлением возрождающегося оранжизма, растущих международных трений и прогрессирующего краха нидерландской системы заморской торговли. Между 1713 и 1725 гг. ослабленная и пассивная оборонительная стратегия Республики, с ее небольшой армией и запущенным состояниям укреплений, опиралась на предпосылку об истощении Франции и дружбу с Австрией. Но в конце 1720-х гг. Соединенные Провинции оказались в крайне неопределенной ситуации. В стране нарастало раздражение из-за того, что Австрия ущемляла законные права нидерландцев в южных Нидерландах, и из-за Остендской компании. Это восстановило Республику против нового союза Испании и Австрии (1725 г.). Но в то же самое время существовали опасения, что соперничающая европейская коалиция в составе Британии, Франции и Пруссии будет не только противостоять императору, но и окажет поддержку притязаниям короля Пруссии, в пику притязаниям его соперника, курфюрста Пфальца, в новом кризисе за наследование Юлиха-Берга. С 1725 г. Генеральные Штаты были глубоко озабочены тем, чтобы Пруссия не захватила Юлих-Берг.

Хотя британские и французские дипломаты привыкли рассматривать действия Штатов Голландии и Генеральных Штатов лишь под углом того, были ли они благоприятны для Британии или Франции, внешняя политика и опасения нидерландцев имели мало общего с пристрастием к той или иной стране. Действительная нидерландская дилемма в Европе заключалась в том, как лучше защитить нидерландские интересы в южных Нидерландах и не позволить этой области стать экономическим соперником Республики, и, в то же самое время, помешать Пруссии аннексировать не только Юлих и Берг, но и соседнюю сеньорию Равенстейн, представлявшую собой анклав в северном Брабанте. Три нидерландские территории — Маастрихт, Венло и Рормонд — уже были отрезаны от основной территории Республики и стали изолированными анклавами внутри прусских владений (см. карту 15) вследствие присоединения Пруссией большей части северного Гелдерланда. Пруссия также укрепила свои связи с Эмденом и Восточной Фрисландией, откуда подданные короля Пруссии завязали дальнюю торговлю с Западной Африкой и островами в Карибском море, конкурируя с нидерландцами. Если Пруссия, кроме того, захватила бы Юлих, Берг и Равенстейн, то Фридрих-Вильгельм со своей превосходящей армией не только получил бы в свое распоряжение протяженный массив территории вдоль восточной границы Нидерландов, но и еще один участок Генералитетских земель стал бы анклавом внутри Пруссии. Тревога нидерландцев возросла в октябре 1726 г., когда прусский король заключил союз и подписал пакт с императором, надеясь тем самым укрепить свою власть в Юлих-Берге{1239}.

Республика не имела иного выбора, кроме как вернуться на европейскую сцену в качестве перворазрядной державы. В 1726 г. Генеральные Штаты решили присоединиться к Ганноверскому альянсу, надеясь благодаря этому сдержать Австрию и Пруссию. Голландия и малые провинции договорились увеличить нидерландскую армию на 20 000 человек, и к 1727 г. довели количество боеспособных солдат до 54 000{1240}. Когда Хорнбек в 1727 г. скончался, возобладало мнение, что Республике нужен более сильный и более представительный пенсионарий. Преемником Хорнбека в качестве пенсионария Голландии был избран ван Слингеландт — его предпочли более ревностному антиоранжистскому республиканскому кандидату, дордрехтскому регенту Франсуа Терестейну ван Халевейну (избрание которого, как опасались, привело бы к расколу в правящей элите), но лишь после того, как Слингеландт дал устные заверения партии-фракции Штатов, что приложит все усилия, чтобы не допустить к власти принца Оранского и его сторонников. Связав свою судьбу с республиканцами, он заручился поддержкой Яна Хендрика ван Вассенара ван Обдама (1683-1745 гг.), лидера ridderschap'а и главного антиоранжиста. Таким образом, на практике главой партиифракции Штатов стал политик, в идеологическом смысле не являвшийся горячим приверженцем «Истинной свободы» де Витта, и склонявшийся ранее к убеждениям, что Республике нужен «верховный глава»{1241}.

По мере того, как вокруг границ и на международной сцене увеличивалась напряженность, а торговая система становилась все более убыточной, борьба партий-фракций внутри Республики усиливалась. Принц Оранский, Вильгельм IV (1711-51 гг.), достиг совершеннолетия (18 лет) в 1729 г. и был со всеми подобающими церемониями провозглашен штатгальтером Фрисландии, Гронингена, Дренте и Гелдерланда. Совсем недавно он учился во Франекерском и Утрехтском университетах, как некогда его отец; но теперь он обосновался в Принценхофе в Леувардене и начал играть активную роль в политике. Стремясь пресечь его возвышение, голландские регенты лишили его места в Raad van State и отстранили от других источников влияния. Но постепенно оранжисты все больше укрепляли свои позиции. Событием, которое резко подняло градус политической напряженности, стало соглашение, заключенное в Берлине в 1732 г., окончившее тридцатилетнюю тяжбу между фризской ветвью Оранско-Нассауской династии и королем Пруссии, который отныне стал все более враждебно относиться к голландским регентам{1242}. По условиям этого компромисса Вильгельм IV признал переход к Пруссии Лингена и Мёрса и отказался от всех прав и притязаний на наследие Вильгельма III в Германии. Прусский король в ответ отказался от своих притязаний на наследие Оранско-Нассауского дома в Соединенных Провинциях и Австрийских Нидерландах. Проблема титулов была разрешена договоренностью, что и король, и фризский штатгальтер, а в будущем их наследники получают право именовать себя «принцем Оранским».

Соглашение, подписанное в Берлине, вызвало призрак будущего политического сотрудничества между фризским штатгальтером и королем Пруссии, направленного против голландских регентов. Дополнительные опасения в Зеландии были вызваны тем, что устранение разногласий с Пруссией открывало принцу путь к притязаниям на политические функции в Зеландии, связанные с владением им маркизатом Флюшинга и Вера{1243}. После смерти Вильгельма III Штаты Зеландии обсуждали предложение приобрести маркизат и политические права принца Оранского (отдельно от штатгальтерства) путем их выкупа. Этому воспротивились Штаты Фрисландии и зеландские оранжисты{1244}. Однако теперь вопрос принял безотлагательный характер. Зеландия предложила принцу 250 000 гульденов за уступку его прав, но он отказался их продавать. Штаты стали настаивать, выкупили маркизат и права в принудительном порядке и положили деньги на имя принца в Мидделбургском банке.

Не менее тревожным с политической и идеологической точек зрения, чем сделка принца с Берлином, был его интерес к женитьбе на дочери короля Англии. Когда британский двор впервые намекнул на такую возможность в 1728 г., реакция ван Слингеландта была настолько негативной, что проект на несколько лет был убран в долгий ящик{1245}. Но Ганноверская династия в Британии была не слишком уверена в лояльности своих английских и шотландских подданных и не чувствовала свое положение на международной сцене достаточно надежным. Якобитское восстание 1715 г. было подавлено, однако новый якобитский мятеж казался реальной возможностью; более того, Испания и Австрия покровительствовали якобитам. В этой ситуации идея продолжения традиций Вильгельма III и Славной Революции была привлекательна для британского двора и парламента, особенно в связи с тем, что от брака между дочерью Георга II, Анной, и принцем Оранским можно было ожидать усиления британского влияния в Соединенных Провинциях и, через них, в Европе.

Именно по этим причинам перспектива заключения принцем такого брачного союза была неприемлемой для ван Слингеландта, Амстердама и голландских регентов в целом. Но к 1733 г. они уже ничего не могли сделать, чтобы ему помешать. Свадьба принца и Анны Ганноверской (1709-59 гг.) была отпразднована в Сент-Джеймском дворце в Лондоне в марте 1734 г. Голландия и большинство в Генеральных Штатах решили, что брак следует отметить в Республике с как можно более скромными церемониями, ограничившись простым поздравлением Георга II с тем, что он избрал домом для своей дочери «свободную республику, такую, как наша»{1246}. По прибытии в Соединенные Провинции молодоженам был оказан холодный прием в Гааге и Амстердаме, и лишь во Фрисландии их ждала более радушная встреча. К своему разочарованию, британская принцесса, дочь монарха, правившего самой гордой и богатейшей державой в мире, оказалась почти всеми позабытой при миниатюрном дворе в Леувардене, окруженная обстановкой и придворным штатом, совершенно неподобающими (по мнению принцессы) ее статусу. Затворничеству Анны Ганноверской во Фрисландии суждено было продолжаться тринадцать лет.

Ван Слингеландт оставался, по выражению французов, «le premier homme de la République» («первым человеком в Республике» (фр.)). Соединенные Провинции увеличили численность своих войск и заняли более целенаправленное положение. Но, несмотря на его энергию и решимость, ван Слингеландт оказался бессилен перестроить армию и военно-морской флот Республики на прочной основе или провести те существенные реформы, на необходимости которых он давно настаивал. Кризис системы нидерландской торговли и упадок голландской городской экономики, начавшиеся с 1720-х гг., были постоянным структурным изменением, подорвавшим экономическое процветание Голландии и способность выполнить финансовые обязательства, которых требовал от нее прежний статус великой державы и европейские интересы{1247}. С 1720-х гг. главные голландские города, а также их торговля и промышленность быстро приходили в упадок как в абсолютном, так и в относительном выражении. Амстердам, в некотором смысле, менее серьезно пострадал от общего кризиса, чем другие города. Но это обстоятельство привело лишь к возникновению трений внутри Голландии, по мере того, как быстрее приходившие в упадок города, в частности, Дордрехт и Харлем, пытались принудить Амстердам взять на себя большее налоговое бремя{1248}.

В одном отношении более сильный политический режим в лице ван Слингеландта улучшил ситуацию, уменьшив раскол между Амстердамом и другими главными голландскими городами. Но экономические и финансовые трудности Республики оказались непреодолимыми, перечеркнув все перспективы на возрождение. Единственной крупной реформой, осуществленной во время пребывания ван Слингеландта в должности пенсионария (1727-36 гг.), был пересмотр «Verponding», главного прямого налога провинции, взимавшегося с домов и земли. Налоговые списки не пересматривались на протяжении целого столетия с 1632 г.; учитывая, что Амстердам с тех пор разросся больше, чем другие города, существовавшая раскладка налогов отводила Амстердаму непропорционально малую часть общих налоговых взносов. Ван Слингеландт вынудил Амстердам согласиться на пересмотр городского «Verponding» — налоговые списки для сельской местности были оставлены неизменными, — подчеркнув тяжелую финансовую ситуацию, в которой оказалась Республика, и пообещав, что Штаты будут оказывать более энергичную поддержку усилиям, направленным на ликвидацию Остендской компании{1249}. Финансы Республики находились в таком расстройстве, что, несмотря на продолжавшиеся трения с Пруссией и Австрией, Голландия в январе 1733 г. сократила армию обратно до 10 000 человек, вопреки возражениям Гелдерланда и Оверэйссела. Хотя это решение пришлось отменить из-за начавшейся войны за Польское наследство (1733-35 гг.) и общего обострения ситуации в Европе, паралич Республики в финансовой, политической, военной и военно-морской сферах с каждым следующим годом становился все более очевидным.

После смерти ван Слингеландта в 1736 г. понадобилось несколько месяцев, полных агитации и интриг в Штатах Голландии, прежде чем был избран новый пенсионарий в лице Антони ван дер Хейма (1737-46 гг.), племянника Хейнсиуса. Ван дер Хейм происходил из той же элиты старших чиновников Генералитета, как и его предшественник, и сменил его в должности генерального казначея Генералитета. Заслуживает внимания тот факт, что до своего назначения пенсионарием он ни разу не присутствовал на заседаниях Штатов Голландии. Примечательной чертой данных ему как пенсионарию в феврале 1737 г. инструкций была оговорка Штатов, впервые изложенная в письменном виде, что их пенсионарий должен прилагать все усилия для сохранения безштатгальтерной формы правления. Ван Слингеландт дал соответствующее обязательство только в устной форме{1250}.

Ван дер Хейм был во многих отношениях компромиссным кандидатом, выбор которого должен был смягчить трения между идеологическими блоками и провинциями. Он был компетентным администратором и хорошо знал механизмы работы органов власти и выработки политики Республики. Он укрепил связи со всеми группировками, хотя Амстердам считал его слишком пробританским, а его жена происходила из знатной фризской семьи, поддерживавшей тесные связи со двором штатгальтера. Но компромиссные кандидаты зачастую приводили лишь к затягиванию тупиковой ситуации, как и оказалось в данном случае, по крайней мере, до 1742 г.

К 1737 г. в Соединенных Провинциях существовали широко распространенные ожидания дальнейшего экономического упадка и оранжистского возрождения. Структурные трудности коммерции и промышленности вызвали настолько серьезные проблемы в городах (см. стр. 435-37 ниже), что среди простого народа стало преобладать глубокое социальное и политическое недовольство. Воспоминания о режиме Вильгельма III уже изгладились, и было вполне естественно, что всю ответственность за растущие экономические трудности возлагали на регентов, уже треть столетия управлявших Республикой. Независимо от того, произошло ли, как утверждают некоторые историки{1251}, также ярко выраженное ухудшение качества регентского правительства, связанное с ростом коррупции и непотизма в общественной жизни (в чем можно сомневаться), не вызывает сомнений тот факт, что города Голландии и Зеландии были охвачены глубоким недугом, вызванным тем, что «высокостоимостная» торговля и промышленность, а вместе с ними вся основа нидерландской гегемонии в мировой торговле и процветание Золотого Века были непоправимо подорваны. Бесспорно, что провинциальные и Генеральные Штаты вошли в состояние затяжного «клинча», и что положение Соединенных Провинций на международной сцене было существенно ослаблено. Если регенты прежде доказывали, с немалым на то основанием, что величайшее процветание Республики пришлось на первый безштатгальтерный период, то оранжисты отныне столь же убедительно считали, что именно при втором безштатгальтерном режиме коммерция и промышленность Республики оказались настолько расстроены, что города Голландии пришли в состояние полного упадка.

Единственным оружием, остававшимся в идеологическом арсенале республиканцев, были их притязания на роль защитников «свободы». В годы правления де Витта «Истинная свобода» состояла, в конечном счете, из двух элементов: поддержания определенной степени религиозной и интеллектуальной терпимости и того принципа, что власть будет более ответственна перед народом и лучше служить истинным интересам государства в том случае, если будет носить коллегиальный характер, с отказом от династического элемента, неизбежного при штатгальтерстве. Теперь в эту концепцию непримиримый антиоранжистский регент Левин Фердинанд де Бофор (1675-1730 гг.), бывший член зеландского Gecommitteerde Raden, добавил третий элемент в вышедшей уже после смерти автора книге о свободе в гражданском обществе. Де Бофор утверждал, что партия Штатов была также сторонником гражданской свободы и достоинства отдельной личности{1252}. Книга де Бофора подверглась яростным нападкам оранжистских писателей, спровоцировавших, в свою очередь, появление еще нескольких республиканских памфлетов, в которых говорилось, что «свобода» действительно была центральным принципом Республики, и что штатгальтеры всегда угрожали этой свободе, напоминая читателям, что Вильгельм III узурпировал недопустимый объем властных полномочий{1253}.

Таким образом, накануне начала общеевропейской войны за Австрийское наследство (1740-48 гг.) режим регентов становился все более уязвимым. Соединенные Провинции не имели никакого отношения к разжиганию этого крупнейшего европейского конфликта и испытывали сильное желание сохранить нейтралитет, но, в определенной степени, были просто обязаны вмешаться, так как в 1740-х гг. Республика по-прежнему была неотъемлемой частью европейской системы альянсов и основной сценой европейской дипломатии. После вступления Британии в войну в 1744 г. все четыре могущественных соседа Республики воевали друг с другом — Австрия в союзе с Британией против Пруссии в союзе с Францией. Поскольку Соединенные Провинции в силу принятых на себя договорных обязательств были обязаны защищать Австрийские Нидерланды от Франции совместно с Британией, дипломатическое давление возросло. Франция обещала возобновить франко-нидерландское коммерческое соглашение от 1739 г. (в высшей степени благоприятное для нидерландцев), если Республика проигнорирует свои обязательства по отношению к Австрии и Британии. Но большинство в Штатах Голландии и Генеральных Штатах посчитало неблагоразумным нарушать обязательства Республики или заигрывать с Францией, рискуя навлечь на себя гнев короля Англии и Австрии. В сентябре 1741 г. Генеральные Штаты отвергли французские предложения.

Оказаться под перекрестным нажимом четырех воюющих великих держав, которые все являлись ее соседями, было крайне опасным, но, по крайней мере, опасное положение Республики позволило временно преодолеть политический паралич, в который она погрузилась. В марте 1742 г. Генеральные Штаты договорились увеличить армию на 20 000 человек и вскоре после этого, чтобы изыскать необходимые денежные средства без дальнейшего увеличения уже и так чудовищно раздутого государственного долга, ввели в 1742 г. новый налог «Personeel Quotisatie», примечательный ранний пример подоходного налога (хотя и не на постоянной основе), который взимался со всех ежегодных доходов в Голландии, превышавших 600 гульденов — сумму, представлявшую грубую разделительную линию между доходами ремесленников и более состоятельных людей. К 1743 г. размер армии был доведен до 84 000 человек{1254}.

В течение войны Республика продолжала выплачивать военные субсидии Австрии для защиты южных Нидерландов, в соответствии с условиями договоров. Своими мерами 1742-43 гг. Республика продемонстрировала, что по-прежнему могла играть значительную роль в европейских делах. Но выполнив свои договорные обязательства перед Австрией и Британией, Республика сама оказалась в затруднительном, даже невыносимом положении в южных Нидерландах. Фактически, на протяжении большей части войны нидерландцы держали больше войск в разбросанных по стране гарнизонах, чем австрийцы или британцы, поэтому Соединенные Провинции, хотя формально не находились в состоянии войны с Францией, неизбежно были втянуты в самую гущу конфликта. Франция, что вполне естественно, считала нидерландские гарнизоны в «барьерных» городах жизненно важной частью австрийской обороны и британских позиций на континенте.

Тот факт, что Генеральные Штаты и нидерландская армия не имели никакого желания сражаться с французами, только сделал их легкой добычей для последних, одновременно испортив отношения между нидерландцами и их союзниками{1255}. Когда французы перешли в наступление в 1744 г., нидерландский гарнизон в Менене (Менине) оказал лишь слабое сопротивление, сдавшись через неделю, а в Ипре капитулировал спустя девять дней. В апреле 1745 г. французы снова вторглись, на этот раз через Мобёж, взяв в осаду 7 000 плохо подготовленных нидерландских солдат, удерживавших Турне. На помощь Турне выступила объединенная англо-нидерландо-австрийская армия, что привело к полномасштабной битве при Фонтенуа (11 мая 1745 г.), в которой французы одержали победу; британцы приписывали разгром союзников (небезосновательно) «низкому качеству нидерландских войск»{1256}. Затем французы один за другим захватили Турне, Гент и Остенде.

Последующая вспышка Третьего якобитского восстания в Шотландии и вторжение шотландских горцев в Англию (при поддержке небольших французских сил) вызвали панику в Лондоне и срочный отзыв еще до конца года не только большей части британских войск в Австрийских Нидерландах, но и некоторой части нидерландских для формирования 6 000-ного экспедиционного корпуса, который Республика была обязана по условиям англо-голландского союза отправить на поддержку режима в Британии{1257}.

В 1746 г. французы оккупировали Брюссель и Антверпен и, после победы при Рокуре, практически все Австрийские Нидерланды, кроме Люксембурга. Затем, в апреле 1747 г. французское правительство, как бы предупреждая Соединенные Провинции отказаться от их вооруженной поддержки Британии и Австрии, отправило сравнительно небольшую армию из 20 000 человек в Статс-Фландрию, захватив Хулст, Аксель и Сас ван Гент. Французы не планировали чего-то большего, чем второстепенная операция, преследовавшая конкретные дипломатические и политические цели. Мало кто в Париже, Лондоне или Гааге мог подозревать о ее неизбежных широких и впечатляющих последствиях. Ибо хотя Генеральные Штаты попытались организовать эффективную оборону, увеличив размер нидерландской армии до 95 000 человек{1258}, народ пришел в крайнее волнение. Преобладавшее общественное настроение оказалось направлено против регентов. Нидерландская Республика была близка к тому, чтобы стать единственной европейской страной, оказавшейся в середине XVIII в. перед лицом полномасштабной революции.

37.

ОБЩЕСТВО

ЭКОНОМИЧЕСКИЙ УПАДОК — ОТНОСИТЕЛЬНЫЙ И АБСОЛЮТНЫЙ

Самые фундаментальные перемены в нидерландском обществе XVIII в. были следствием упадка нидерландской системы заморской торговли — а также промышленности и рыболовства, связанных с ней. На протяжении Золотого Века, с 1590 г., фазы системы заморской торговли были основным фактором, влиявшим на распределение населения, урбанизацию, занятость, процветание и динамизм городов в целом, и это в равной степени справедливо по отношению к более поздним фазам экономического и социального развития Республики, начавшимся с крахом нидерландского первенства в мировой торговле в 1720-40 гг.

Достигнув своего зенита в 1647-72 гг., нидерландская система заморской торговли прошла через несколько фаз, медленно ослабевая, но в основном продолжая функционировать{1259}. Правда, некоторые ключевые отрасли «высокостоимостной торговли» Золотого Века, такие как левантийская и гвинейская торговля, катастрофически пошли на спад после 1688 г. — года, ознаменовавшего окончательное прекращение нидерландской экономической экспансии. Торговля с испанскими колониями в Америке, процветавшая в 1690-х гг., претерпела сильное сокращение после 1700 г. Но такие сбои, как бы серьезны они ни были, отчасти компенсировались продолжавшимся процветанием нидерландской торговли с северной Европой, укрепленной новыми техническими и промышленными инновациями, сохранявшими технологический перевес над большей частью Европы. Количество ветряных мельниц на Заане продолжало увеличиваться до около 1720 г. Многие нидерландские отрасли промышленности, работавшие на экспорт (делфтская керамика, производство табака, обработка сахара, изготовление бумаги, парусины, гаудских курительных трубок, шёлка, хлопка и полотна), продолжали наращивать объем в первой четверти нового столетия. Соединенные Провинции, а не Британия, все еще оставались мировой технологической витриной до около 1740 г., и технический разрыв между нидерландской экономикой и экономикой соседних стран оставался значительным{1260}. В то же самое время ОИК сохраняла свое лидерство в качестве ведущей европейской коммерческой организации торговли в Азии, опять-таки до 1720-х гг.

Описание Голландии, сделанное лангедокским священником Пьером Сартром в 1719 г., позволяет получить яркое впечатление о том, какой представала страна в глазах иностранца, в последний момент, в который экономическая система Золотого Века еще функционировала. Больше всего его поразило, «dans се pays tout est nouveau» («что в этой стране всё новое» (фр.)){1261}. Новшества, инновации, чистота, процветание, величие городов и относительное отсутствие бедности по сравнению с соседними странами — таковы были отличительные черты нидерландского общества около 1720 г. Заандам, первая настоящая индустриальная зона Европы, в том смысле, что он был территорией, где преобладающим видом занятости населения была промышленность, поразил Сартра как истинное «merveilleux» («чудо» (фр.)){1262}. Он пишет, что в то время на Заане насчитывалось 1 200 работающих промышленных ветряных мельниц — настоящее их количество составляло около половины от этого числа, — выражая свое восхищение скоростью, с которой новые лесопильные станки пилили доски.

Но ситуация радикально изменилась во второй четверти столетия{1263}. В 1720-х гг. начался ускоряющийся коллапс большинства отраслей «высокостоимостной торговли» и вследствие этого большей части экспортно-ориентированной индустрии, а также катастрофическое сокращение в отрасли рыболовства, что означало конец экономической системы Золотого Века. Амстердамские купцы быстро утратили свой прежде огромный контроль над большими сферами международной торговли. Перерабатывающие отрасли промышленности Амстердама получили тяжелый удар. Количество табачных фабрик в городе сократилось с примерно 30 в 1720 г. — половина из них принадлежала евреям — до всего лишь 8 к 1751 г. Количество хлопковых прессов уменьшилось с 80 в 1700 г. до 21 к 1770 г. и всего лишь 12 к 1796 г. Недавно процветавшая шелкоткацкая промышленность пришла в упадок.

Сворачивание производственной деятельности в Амстердаме, однако, не шло почти ни в какое сравнение с жестким сокращением, доходящим до полного развала, городской экономики в других местах. Процветание Лейдена было уничтожено в 1720-х и 1730-х гг. Выпуск лейденского тонкого полотна упал с 25 000 рулонов ежегодно в 1700 г. до всего лишь 8 000 к концу 1730-х гг., главным образом, из-за падения объема продаж на трех в прошлом крупнейших рынках — Франции, Испании и Османской империи{1264}. Производство второго главного лейденского продукта Золотого Века, камлотов, упало с 36 900 штук ежегодно в 1700 г. до всего лишь 12 600 к 1750 г. и жалких 3 600 к 1770 г. — что составляло едва ли 10% от уровня производства семьдесят лет назад{1265}. Не лучше обстояли дела в Харлеме, где отрасли отбеливания и производства тонких полотен потерпели крах в 1730-х и 1740-х гг., количество полотняных мануфактур сократилось за 12 лет с семи до трех{1266}. Обработка соли в Энкхёйзене, Дордрехте и Зирикзее находилась в коллапсе: к 1750 г. нидерландский экспорт соли упал всего до у_5 от уровня конца XVII в. В Зирикзее, где в конце XVII в. работало 40 солеварен, к 1750 г. функционировало только 9. На Заане переработка продукции китобойного промысла, производство парусины, изготовление канатов и судостроение к 1750-м гг. находились в состоянии резкого упадка. Совокупный нидерландский экспорт табака в переработанном виде, включая нюхательный табак, стремительно упал.

Крах городских отраслей экономики не ограничивался только Голландией и Зеландией. Во второй половине XVII в. значительная часть нидерландской экономики внутренних провинций также стала жестко зависима от системы заморской торговли и, несмотря на гораздо более низкие расценки зарплат, преобладавшие в этих областях, она также неизбежно должна была пойти на спад. Текстильная промышленность Твенте, процветавшая в последней четверти XVII в. и первой четверти XVIII в., сократилась в 1720-х гг., временно несколько оправившись (когда война за Австрийское наследство парализовала выпуск полотна в Силезии), а затем пришла в полный упадок в 1750-60-х гг.{1267} В северном Брабанте текстильная промышленность вначале отреагировала на угрозу быстро растущего выпуска тканей в соседней Фландрии и Вестфалии переходом к технически более сложным тканям, смеси льна и хлопка, но после 1740 г. текстильное производство в Хелмонде и по соседству быстро пришло в упадок{1268}. Развал текстильной промышленности во внутренних областях оказал парализующий эффект на экономическую и общественную жизнь в больших областях Оверэйссела и северного Брабанта. Харлинген, главный промышленный центр во Фрисландии, продержался несколько дольше, но также вступил в полосу резкого упадка после 1750 г.

Часто высказывалось мнение, что даже если «высокостоимостная» торговля и промышленность потерпели крах, торговля насыпными грузами в любом случае оставалась на прежнем уровне, поэтому важная часть экономики XVII в. продолжала существовать, как и раньше. Но это заблуждение. Кажущееся сохранение на плаву нидерландской торговли балтийским зерном и строевым лесом в середине XVIII в. было следствием увеличения количества небольших судов, применявшихся в этой торговле, которые совершали плавания из Фрисландии и Ваттовых островов{1269}. Основная нидерландская торговля насыпными грузами с центром в Голландии, для которой использовались более крупные по тоннажу корабли, резко сократилась, так же как нидерландский экспорт сельди, соли и вина. Воздействие этого сокращения на второстепенные голландские порты было катастрофическим. Тоннаж грузового флота Хорна уменьшился с около 10 700 ласт в 1680-х гг. до всего лишь 1 856 ласт к 1730-м гг. и только 1 201 ласт к 1750-м гг.{1270} Энкхёйзен, пришедший в полный упадок в результате коллапса ловли сельди и морской торговли насыпными грузами, был лишь тенью самого себя в прошлом. Даже Роттердам, нидерландский город, который лучше всего справился с ситуацией, между 1720 и 1760-ми гг. претерпел 30%-ный упадок в своей главной отрасли, перевозке французских вин{1271}.

Единственным растущим сектором нидерландской заморской торговли в XVIII в. был импорт и реэкспорт сахара, кофе, табака, чая и какао из Америки и с Дальнего Востока. Республика, как и все европейские страны, в том числе Австрия и Финляндия, испытала масштабный рост потребления этих продуктов — потребление сахара, например, возросло в несколько раз из-за изменившихся обычаев и моды. Более того, поскольку Республика являлась «воротами» в рейнские земли и внутренние области Германии, уровень ее импорта и экспорта выиграл от этого даже больше, чем у других стран. Но несмотря на массовое вливание нового объема, уровень импорта и экспорта в Амстердаме, где была сосредоточена большая часть новой торговли, так и не возрос. В XVIII столетии, когда торговый оборот Британии, Франции, России, Пруссии, Швеции и, собственно говоря, всех остальных стран благодаря спросу на новые потребительские товары вырос от 2,5 до 5 раз, номинальная стоимость импорта и экспорта в Амстердаме оставалась статичной{1272}. Это означало, что удельный вес Амстердама в международной торговле снизился до незначительной доли того, каким он был до 1720 г., — обширный приток сахара, чая и кофе был уравновешен крахом целого ряда отраслей торговли, в которых Нидерланды ранее доминировали. Более того, значительная доля новой торговли колониальными продуктами, которые привозили в нидерландские порты и из них, велась не на нидерландских, а на британских, французских, шведских и других иностранных судах. Вдобавок ко всему, за новые привычки потребления приходилось платить свою цену, не в последнюю очередь в виде уменьшившегося спроса на пиво отечественного производства и импортированное вино (см. табл. 45).

Упадок старой балтийской насыпной торговли был не столь резким — и менее специфическим для периода 1720-50 гг. — чем крах «высокостоимостной торговли» и развал нидерландской промышленности, но он был не меньшим в абсолютном измерении, чем упадок в этих прочих сферах, и не менее разрушительным для нидерландской городской цивилизации. Снижение объема насыпных грузоперевозок, естественно, неизбежно привело к упадку судостроения. Судостроительная промышленность на Заане, после быстрого роста в первой половине XVII в. и достижения периода наивысшего процветания — как и нидерландская система заморской торговли в целом — в 1647-88 гг., в 1690-х гг. начала приходить в упадок.

Количество строящихся морских кораблей, остававшееся внушительным до 1720-х гг., резко пошло на спад к середине века — хотя и испытало временное возрождение во время войны за Австрийское наследство, когда нидерландцы привозили много французских колониальных продуктов — а затем упало до минимального уровня в 1790-х гг.{1273} Количество верфей на Заане сократилось с более чем 40 в 1690 г. до 27 к 1730 г. и 23 к 1750 г. Еще более впечатляющим и более необратимым было катастрофическое падение объема торговли строевым лесом на Заане, — количество аукционов по продаже строевой древесины уменьшилось с 30 за год около 1720 г. до 10 к 1760-м гг.{1274}

Основной причиной коллапса нидерландской системы заморской торговли после 1720 г. был бурный рост промышленной деятельности в южных Нидерландах, Германии и Британии, и волна индустриального меркантилизма, прокатившаяся по северной Европе, особенно в Пруссии, России, Саксонии, Швеции-Финляндии, Дании-Норвегии, Британии и (в 1750-х гг.) Австрийских Нидерландах в период 1720-60 гг.{1275} Хотя Британия задолго до 1720 г. уже закрыла доступ на свой рынок для многих продуктов нидерландского производства, она оставалась одним из важнейших импортеров двух основных нидерландских экспортных продуктов — полотна и парусины; но постепенно этот канал сбыта также оказался закрыт (процесс, достигший своей кульминации в 1750-х гг.). По общему мнению, в том, что касалось ее экспорта, Британия также сумела справиться с неблагоприятными последствиями новой жесткой протекционистской политики в таких странах, как Пруссия, Россия и Швеция. Уверенная в своем недавно приобретенном статусе великой державы, Пруссия с 1720-х гг. запретила ввоз практически всей иностранной текстильной продукции. Но Британия сумела компенсировать сократившийся экспорт мануфактурной продукции в страны Северной Европы за счет увеличения объема продаж в ее быстро растущих американских колониях и ужесточения своего контроля над ирландской, португальской и португальской атлантической торговлей с Бразилией, а также торговлей с Индией и большей частью Карибских островов. Соединенные Провинции просто не обладали обширным имперским могуществом, крупным военно-морским флотом и густонаселенными колониями, которые необходимы были в новых обстоятельствах для поддержания экономического роста по примеру Британии. К 1760 г., как отмечал амстердамский еврейско-сефардский писатель-экономист Исаак де Пинто (1717-87 гг.), все основные столпы нидерландской экономики Золотого Века — торговля на дальние расстояния, балтийская торговли, ловля сельди и китобойный промысел, а также промышленность — по большей части находились в состоянии полного краха; единственное исключение составляла только по-прежнему процветавшая торговля с Ост-Индией{1276}. Даже торговля с Суринамом в 1760-х гг. временно пришла в упадок{1277}.

Еще одним симптомом экономического коллапса был поразительный рост переводов и депонирования нидерландских капиталов за границей. Амстердамские банковские дома с иностранными связями на протяжении всего XVIII в. развили бурную деятельность по выводу капитала, накопленного Соединенными Провинциями в XVII в. В Золотой Век нидерландские процентные ставки были самыми низкими в Европе, сопоставимые процентные ставки в других европейских странах, в том числе в Британии, всегда были на несколько процентов выше. Но ненадежность вложения средств за границей из-за отсутствия крупных финансовых институтов того рода, к которым испытывали доверие нидерландские инвесторы, а также активное развитие отечественной торговли и промышленности были настолько велики, что излишки капитала обычно оставались в Соединенных Провинциях. Однако с начала XVIII в. отсутствие привлекательных возможностей для инвестиций на родине вкупе с повышением степени надежности зарубежных инвестиций — в случае Британии, главным образом, вследствие основания Банка Англии в 1690 г. — вызвали обширный и непрерывный отток финансов, чьи владельцы стремились к получению более высоких доходов, которые они могли получить только за границей. Таким образом, нидерландские финансы оставались крупной силой в мире на протяжении многих десятилетий после 1720 г., но способствовали росту экономики и созданию новых рабочих мест в других странах, особенно — и не только — в Англии, а не в самой Республике.

Если торговля — высокостоимостная и насыпная, судостроение, торговля строевым лесом и практически все экспортно-ориентированные отрасли промышленности претерпели катастрофический спад между 1720 и 1760-ми гг., то участь нидерландского рыболовства была явно не менее плачевной. Голландская и зеландская ловля сельди, являвшаяся одним из главных столпов нидерландской экономики с начала XV в. до начала XVIII в., после 1713 г. быстро прекратила доминировать в отрасли ловли сельди в Северной Европе, особенно пострадав от шведской, датской и норвежской конкуренции. Уже значительно поредевший к началу XVIII в., голландский рыболовецкий флот претерпел еще более радикальное сокращение в 1750-х гг., уменьшившись за несколько лет с около 225 до всего лишь 140буссов{1278}. К 1760-м гг. ежегодный голландский улов сельди составлял менее чем Уз от обычного улова в середине XVII в. Особенно сильно пострадал Энкхёйзен, его рыболовецкий флот сократился к 1750-м гг. до менее чем х/\ от его размера веком ранее{1279}.

Сельское хозяйство, однако, представляет несколько иную картину, хотя и указывавшую в целом ряде отношений на крах значительной части остальной экономики. В первой половине XVIII в. стагнация в сельском хозяйстве, охватившая нидерландскую сельскую местность в конце 1660-х гг., не только продолжалась, но и усилилась во второй четверти, приведя в некоторых областях, таких как Северная Голландия, к настоящему аграрному кризису{1280}. Более того, помимо продолжающейся стагнации, просуществовавшей дольше, чем в почти любой другой части Европы XVIII в., нидерландское сельское хозяйство пострадало еще от двух разных видов природных бедствий. В общем и целом, дамбы и насыпи, защищавшие от наводнений, в эпоху Золотого Века успешно противостояли крупномасштабным наводнениям и потопам, которые были бичом страны в XV и XVI вв. Но к началу XVIII в. появились признаки определенного ухудшения состояния морских дамб и рост площадей затопления от серьезных прорывов и наводнений, хотя и не в таком масштабе, как до 1590 г. В 1715 г. дамбы зеландского острова Сховен не выдержали натиска волн и большая часть острова была затоплена. В 1717 г. шторм причинил существенный ущерб во Фрисландии. Но более тяжелым бедствием, затронувшим низменные области, была начавшаяся в 1731 г. внезапная инфестация (массовое заражение) деревянных опор морских дамб «червем-точильщиком», который быстро протачивал ходы внутри древесины, серьезно ослабляя дамбы. Начиная с 1730-х гг. советы по управлению дамбами и дренажной системой были вынуждены повысить «налог на содержание дамб», взимавшийся в основном с деревень, чтобы собрать крупные суммы, необходимые для завоза подходящих скальных глыб и камней из Скандинавии, которыми можно было бы укрепить дамбы. Решение было достаточно эффективным, и во второй половине XVIII в. произошло значительное сокращение прорывов дамб и количеств наводнений.

Гораздо более тяжелым бедствием, поразившим сельскую местность в XVIII в., был ряд эпидемий крупного рогатого скота, которые выкосили поголовье стад по всей Республике. Первая произошла в 1713-19 гг., затем — самая опустошительная эпидемия — в 1744-65 гг., и, последняя и менее жестокая, — в 1768-86 гг.{1281} Вспышка эпидемии 1744-45 гг., как утверждалось, погубила 135 000 голов скота в одной только Фрисландии, а эпидемия 1769 г. — еще 98 000, принеся фермерам провинции миллионы гульденов убытков. Хотя мы не располагаем точными данными, даже по имеющимся отрывочным указаниям можно судить о том, что в соседних провинциях масштаб бедствия был не меньшим. Вспышки эпидемических болезней оказали опустошительное воздействие на Дренте. Вирус распространялся чрезвычайно быстро, и очень мало было известно о том, как остановить и победить заболевание. Методика вакцинации, развившаяся в последней трети столетия, до некоторой степени оказалась эффективной, но в то время еще было мало возможностей для ее применения в большом объеме.

Но, в отличие от остальной экономики, сельское хозяйство в начале 1750-х гг. начало выходить из депрессии и расти, хотя и более замедленными темпами, чем в Австрийских Нидерландах и других соседних землях. На первый взгляд, даже такое сравнительно слабое восстановление может показаться удивительным явлением на фоне сокращения всех отраслей торговли и промышленности в городах. Но Европа XVIII в. в целом испытывала ускоряющийся рост численности населения и урбанизации, а также (примерно с 1740 г.) резкий и всеобщий подъем цен на продовольствие, который неизбежно отразился и на Республике. Поэтому восстановление сельского хозяйства в Нидерландах второй половины XVIII в. было, в сущности, пассивным явлением, которое шло рука об руку с упадком импорта в Республику балтийского зерна и сокращением нескольких из самых специализированных секторов сельской экономики Золотого Века, обслуживавших потребности промышленности и торговли. Классическим примером в этом отношении является разведение табака, который к началу XVIII в. был одной из самых важных культур, выращивавшихся в Утрехте и Гелдерланде, а также Юлих-Клеве и Марке. Выращивание табака в Республике претерпело резкое сокращение в 1720-х гг., упав примерно до половины от уровня производства, достигнутого в первые два десятилетия века. Затем производство стабилизировалось примерно до 1750 г. Но если около 1700 г. свыше 80% нидерландского табака перерабатывалось в Амстердаме, и значительная доля после этого шла на экспорт, то к 1750 г., несмотря на сократившийся объем производства, в Республике перерабатывалось не более четверти его урожая{1282}. Другими словами, до 1750 г. выращивание табака в Нидерландах пережило кризис нидерландской табачной индустрии благодаря экспорту большей части оставшихся не переработанными табачных листьев в такие страны, как Швеция, где в то время переработка табака достигла расцвета, но выращивание собственного табака находилось еще в рудиментарной стадии. Поэтому после 1760 г. произошел еще больший упадок производства нидерландского табака по мере того, как Пруссия и Швеция расширяли свое производство этой продукции и все меньше нуждались в нидерландских табачных листьях. Наконец, после 1776 г. производство табака во внутренних частях Нидерландов вернулось к уровню, достигнутому в начале столетия, из-за войны за независимость в Америке, которая подорвала поставку виргинского табака в Европу и возродила спрос на нидерландскую продукцию, особенно во Франции.

Производство прочих технических культур, например, льна, испытало аналогичные скачки, или, как в случае с хмелем, резко сократилось. Постоянный рост производства и урожайности в нидерландском сельском хозяйстве после 1750 г. ограничивался основными продовольственными культурами, такими как рожь и картофель. Выращивание картофеля бурно развивалось во многих частях Республики, в том числе Зеландии, Дренте и Фрисландии, и началось раньше, чем в Австрийских Нидерландах, став уже вполне широко распространенным к 1740 г.{1283} Но и здесь опять-таки, как во Фландрии и Брабанте, не вызывает сомнений, что распространение картофеля, которое росло, когда цены на зерно были особенно высокими, было в некоторой степени симптомом общего обеднения населения, признаком того, что общество всё в большей степени полагалось на более дешевое продовольствие.

УПАДОК ГОРОДОВ

Разрушение заморской системы торговли Золотого Века и перерабатывающей и мануфактурной промышленности, которые она поддерживала, привело к уменьшению активности в городах, а также в нескольких ранее бурно развивавшихся секторах сельского хозяйства. Таким образом, одним из главных последствий структурной трансформации средних десятилетий XVIII в. было окончание процесса урбанизации, который непрерывно продолжался в Северных Нидерландах на протяжении столетий, вызвавшее повсеместное сокращение численности городского населения, заметное даже в Амстердаме. Более всего пострадали внутренние мануфактурные города, такие как Лейден, Харлем и Делфт, которые испытали массовую убыль населения между 1720 и 1750 гг. Но приморские центры, такие как Мидделбург, Зирикзее, Энкхёйзен и Хорн, и периферийные текстильные города, такие как Алмело и Хелмонд, также претерпели существенный демографический упадок. В то же самое время три крупнейших города — Амстердам, Роттердам и Гаага — продолжали притягивать трудовые ресурсы из более пострадавших городов; так что хотя доля нидерландского населения, жившего в тридцати крупнейших городах, в описываемый период уменьшилась, доля городского населения, жившего в этих трех крупнейших городах, возросла с 36% в 1672 г. до 42% к 1732 г.{1284} Тридцать крупнейших нидерландских городов вместе взятые демонстрируют резкое падение численности населения и общего процветания, которое можно довольно точно датировать тремя декадами 1730-60 гг.{1285}Доля нидерландского населения, проживавшего в 30 крупнейших городах Республики, остававшаяся почти неизменной между 1690 и 1730 гг., сократилась с около 36,3% от общей численности населения Соединенных Провинций в 1730 г. до 32,8% в 1755 г.{1286}

С 1720-х гг. дезурбанизация привела, в свой черед, к быстрому оскудению капиталов, полученных от предпринимательской деятельности за пределами Амстердама, Роттердама и Гааги. Сокращение текстильной промышленности в Лейдене и Харлеме сильно уменьшило количество богатых мануфактурщиков и тех, кто занимался окраской и отбеливанием тканей в этих городах, устранив ту часть населения, которая составляла основу городских богачей{1287}. В Харлеме в 1715 г. было 90 владельцев мануфактур, зарабатывавших, по оценке, свыше 1000 гульденов ежегодно; к 1742 г. эта цифра упала до 52. Аналогичным образом, в Лейдене в 1715 г. в этой категории было 53 мануфактурщика, число, сократившееся к 1742 г. всего до 29.

Закат экономики и мануфактур, связанных с морской торговлей, затронул также не занимавшихся производственной деятельностью регентов и владевших собственностью рантье, главную группу среди городских богачей. К 1742 г. в Делфте еще насчитывалось 16 владельцев гончарных мастерских, зарабатывавших свыше 1 000 гульденов ежегодно; но их всё больше затмевали богатые регенты. В Харлеме и Лейдене к 1742 г. регенты далеко опередили горстку оставшихся богатых владельцев мануфактур в составе высшей налоговой категории, куда входили лица с доходом свыше 4 000 гульденов в год. Растущее преобладание богатых рантье находило отражение в значительном увеличении доли городских капиталов, вложенных в ценные бумаги, долговые обязательства и акции. В Хорне к 1742 г. среди домовладельцев, зарабатывавших более 1000 гульденов ежегодно, осталось всего двенадцать купцов; ни одного ведущего деятельность купца нельзя было найти среди тех, кто зарабатывал более 4 000 гульденов. Члены городского raad”а, большая часть тех лиц, которые составляли высшую налоговую категорию, держали около 57% активов в долговых обязательствах Штатов Голландии и акциях ОИК{1288}. Типичная лейденская семья середины XVIII в. держала половину своего капитала в долговых обязательствах Штатов Голландии, свыше 25% в акциях, облигациях и иностранных фондах, и только 12% у нее было вложено в землю и дома{1289}.

Нидерландская городская элита середины XVIII в., в том числе элита Гааги (где в составе высшей налоговой группы практически не было богачей-предпринимателей — ее основу составляли 81 чиновник и должностное лицо Генералитета и Штатов), таким образом, держала на удивление высокую долю своих активов в ценных бумагах. Это означало, что, по крайней мере, в Голландии и Зеландии, местные богачи в еще большей степени зависели в плане сохранения своих капиталов от государства и ОИК. Как подчеркивает де Пинто, долговые обязательства, облигации, дивиденды, акции и иностранные фонды были краеугольным камнем богатства и статуса городских элит, главной опорой общественной системы, — ситуация, в корне отличавшаяся от положения дел в других европейских странах{1290}. Де Пинто уже предсказывал в 1760 г. катастрофу, которая неизбежно постигнет нидерландское общество и его элиту, если государство и ОИК столкнутся с большими трудностями. Ибо крах нидерландского Генералитета и провинциальных долговых обязательств означал бы, по сути, разорение регентов и других представителей элиты.

Таблица 44.

Население десяти голландских приморских и промышленных городов, 1688-1815 гг. (оценочные данные){1291}

1688

1720

1732

1749

1795

1815

Амстердам

200 000

220 000

220 000

200 000

200 000

180 000

Лейден

70 000

65 000

60 000

36 000

31000

28 500

Роттердам

50 000

50 000

45 000

44 000

57 500

59 000

Харлем

50 000

45 000

40 000

26 000

21000

17 500

Гаага

30 000

—

38 000

—

—

38 000

Мидделбург

30 000

—

—

25 000

20 146

13 000

Делфт

24 000

20 000

20 000

13 910

14 500

12 850

Гауда

—

—

20 000

—

11 700

—

Энкхёйзен

14 000

—

10 400

—

6 800

5 200

Заандам

20 000

—

—

12 500

10 000

8 974

Сокращение городской экономики в десятилетия 1720-70 гг. угрожало средним слоям городского общества, лавочникам, мельникам, пекарям и т.п., а также ремесленникам и наемным рабочим, перспективой неуверенности в завтрашнем дне, разорения и нищеты. Многие посреднические виды деятельности были тесно связаны с уровнем потребления тех или иных товаров, поэтому сокращение численности населения неизбежно приводило к падению спроса на их услуги. В Харлеме в 1717 г. из 130 пекарей, принадлежавших к городскому пекарскому цеху, к 1759 г. осталось всего 70{1292}. В октябре 1731 г. цех мельников в Лейдене решил, что из десяти ветряных мельниц, перемалывавших муку для пекарей, надо оставить восемь, согласившись выкупить две остальные просто для того, чтобы их снести{1293}. Пивовары понесли двойной ущерб — из-за падения объема потребления и перехода от пива к более модным напиткам — чаю, кофе и джину. Между 1650-ми и 1720-ми гг. в Лейдене произошло ошеломляющее падение потребления пива и вина, во много раз превышавшее то, которое можно было бы объяснить только сокращением количества жителей (см. табл. 45). Правда, произошел также рост потребления джина, но, с точки зрения городской экономики, это было слабой компенсацией, так как местных пивоваров, которые остались не у дел, не просто заменили местные же винокуры. Большая часть джина, который пили в Соединенных Провинциях, производилась в одной местности — Схидаме. Ведущий нидерландский писатель конца XVIII в., Элия Лузак, утверждал, что кофе, чай и джин вместе взятые уничтожили «более чем ¾ пивоварен Голландии»{1294}, оценка, которая могла быть не сильно преувеличенной. В Делфте количество работающих пивоварен сократилось с 15 в 1719 г. до всего 2 в 1798 г.{1295} Общее количество пивоварен, действовавших в Голландии, уже существенно сократившееся в первой половине XVIII в., уменьшилось с более чем 100 в 1748 г. до всего лишь 56 в 1786 г.{1296} В Леувардене, городе, где производилась значительная часть пива, потреблявшегося во Фрисландии, количество пивоварен уменьшилось с 50 в 1700 г. до всего 18 к 1760 г.{1297}

Таблица 45.

Доходы от акцизов на пиво, вино и джин в Лейдене, 1650-1790 гг. (гульдены){1298}

Год

Пиво

Вино

Джин

1650

64 826

12 400

4 700

1670

47 600

22 600

17 800

1690

30 000

6 796

18 000

1710

14 979

10 700

15 600

1730

10 555

10 000

16 200

1747

8 562

5 700

16 500

1770

8 602

8615

21 792

1790

5 521

7 656

21 751

Сворачивание объемов деятельности означало увольнение все большего количества рабочих и рост безработицы. Согласно одной оценке, в Харлеме между 1710 и 1753 гг. стали безработными около 9 000 рабочих-текстильщиков, по большей части впав в нищету и часто покинув город в поисках работы в других местах{1299}. Совокупное количество рабочих, занятых в лейденской ткацкой индустрии, сократилось более чем наполовину, с около 36 000 человек в 1680-х гг. до 17 000 к 1752 г. Упадок судостроения на Заане в средних десятилетиях XVIII в. привел к уменьшению потребности в рабочих руках не только на верфях, но и на лесопилках. В середине века значительное количество ветряных мельниц на Заане перестало использоваться и было пущено на слом. Одна за другой закрывались делфтские гончарные мастерские{1300}. «La ville de Delft, — отмечал один автор в 1770-х гг., — est pour ainsi dire une ville morte» («Город Делфт — это, так сказать, мертвый город» (фр.)){1301}.

Во Фрисландии города также пришли в упадок. В целом, если общее население Фрисландии несколько выросло с около 128 000 человек в 1689 г. до 135 000 к 1744 г., а затем быстрее, во второй половине века, до 157 000 к 1796 г., то совокупное население одиннадцати фризских городов снизилось с 43 000 человек в 1689 г. до 41000 к 1741 г., восстановившись до всего 45 000 человек к 1796 г.{1302} Харлинген и провинциальная столица Леуварден в пропорциональном соотношении понесли самые тяжелые потери. Северо-брабантские города сильно пострадали от коммерческого и индустриального упадка, Хелмонд потерял треть своего населения между 1730 и 1780 гг.{1303}

Однако упадок городов во внутренних провинциях зачастую происходил в силу иных причин. Прежде всего, здесь было меньше экспортно-ориентированных отраслей промышленности, поэтому эти города оказались не столь сильно затронуты крахом системы заморской торговли. Упадок Маастрихта с около 14 000 жителей в 1713 г. до 11 000 в 1760 г. можно приписать, главным образом, сокращению численности гарнизонов{1304}. В Зютфене упадок явился результатом общего ухудшения экономической ситуации. Налоговые поступления от акцизов в Зютфене показывают, что город между 1688 г. и 1720-ми гг. находился в стабильном состоянии, и лишь после этого вступил в период заметного сокращения деятельности и населения. Хотя население Зютфенасократилось между 1688 и 1720-ми гг., в городе предпринимались различные меры по основанию новой городской деятельности — производства стекла и мыла и шелкоткацких мануфактур — с целью получения выгоды от низких ставок оплаты труда, применявшихся на Эйсселе по сравнению с Голландией{1305}. После 1720 г. динамизм (каков бы он ни был) иссяк, и город впал в более пассивное состояние. Население города сократилось до около 6 400 человек к 1780 г. В Оверэйсселе Девентер пришел в упадок в абсолютном выражении{1306}, тогда как Зволле несколько вырос. В целом население трех городов Оверэйссела в XVIII в. оставалось статичным, несмотря на тот факт, что совокупное население провинции стремительно росло. Результатом этого было разительное уменьшение доли городского населения Оверэйссела с около 30% в 1680-х гг. до около 20% к середине XVIII в. (см. табл. 46).

Таблица 46.

Количественное соотношение населения Оверэйссела в главных городах провинции, 1475-1748 гг. (%){1307}

Дата

Три главных города

Салланд

Твенте

Волленхове

Итого

1475

38

31,3

21,2

9,5

100

1675

28

32,5

25,5

14

100

1723

24,5

31,5

30

14

100

1748

20,5

28,5

40

11

100

К третьей четверти XVIII в. упадок нидерландских городов был настолько очевидным, что отмечался многими иностранными посетителями. В тот век, когда население западной и центральной Европы быстро росло, и большинство городов сохраняло устойчивые темпы развития и увеличение численности населения, тем более примечательным, даже поразительным, было обнаружить в самой развитой части Европы быстрое сокращение городского населения и падение деятельности. «Большинство из их главных городов пребывает в плачевном упадке, — сообщал молодой Босуэлл в 1764 г., — и вместо того, чтобы увидеть каждого смертного занятым, вы встретите множество… бедных созданий, которые голодают в праздности. Утрехт наиболее сильно разорен»{1308}.

Сокращение численности населения и экономический упадок городов в Соединенных Провинциях становится еще более драматичным, если рассматривать его на фоне общей тенденции к урбанизации, преобладавшей в Европе XVIII в. В тот век, когда многие европейские города удвоились и утроились в размере, а некоторые выросли еще гораздо более впечатляющим образом, процесс дезурбанизации, очевидный в обеих частях Нидерландов, действительно представлял собой поразительное явление. Тогда как население Лондона, по оценке, достигло к 1790 г. почти 900 000 человек, а Парижа — почти 600 000, когда население Санкт-Петербурга выросло с нуля до около 220 000 человек, сравнявшись с населением Вены, Берлина — выросло до около 150 000 человек, а Гамбурга — до более чем 100 000, главные города Нидерландов, некогда являвшиеся предметом зависти и изумления всей Европы, начали выглядеть небольшими и провинциальными — даже если этот процесс находился в зачаточной стадии, как в случае Амстердама.

Единственной частью Европы, где происходил отдаленно схожий процесс дезурбанизации, были южные Нидерланды. Но по сравнению с Республикой и экономика, и общее население Австрийских Нидерландов значительно выросли в течение XVIII в. — вначале неустойчиво, а после 1748 г. более стабильно. К 1784 г. совокупное население юга, за исключением княжества-епископства Льеж, достигло 2 273 000 человек (62,5% нидерландоязычное, 31% франкоязычное и 6,5% немецкоязычное){1309}, по сравнению с 2 080 000 человек на севере{1310}. Таким образом, несмотря на уступку части территории Франции после 1659 г., юг страны в демографическом отношении несколько опережал север. Но хотя сельское хозяйство, сельская промышленность, индустрия в валлонских городах и численность сельского населения находились на подъеме, старые высокоприбыльные и технически сложные отрасли городской промышленности, в том числе производство гобеленов, дорогостоящих тканей, ювелирных украшений и книгоиздательство, пришли в упадок и, в целом, не нашли адекватной замены. В результате Антверпен, Гент и Брюгге в XVIII в. находились в состоянии упадка, и хотя Брюссель и рос, но довольно медленно по сравнению с другими европейскими столицами. Возможно, что в Нидерландах удельный вес городского населения в его совокупной численности еще был более высоким, чем в остальной Европе. Но, несмотря на это, города Нидерландов, где за пределами валлонской территории почти не на что было смотреть, после 1740 г. быстро отступили на задний план в общем контексте европейской городской жизни и развития, и численность их жителей сократилась в удельном соотношении к сельскому населению. Удельный вес населения Австрийского Брабанта, проживавшего в городах, сократился с около 45% в 1700 г. до 34% к 1755 г., и только 31% к 1818 г.{1311} Но как бы поразительно не выглядел упадок городов также во Фландрии и Брабанте, ни здесь, ни где-либо еще в Европе XVIII в. процесс дезурбанизации не был даже отдаленно столь тяжелым, а его общественные последствия столь тревожащими, как в Нидерландской Республике.

Таблица 47.

Население главных городов Фландрии и Брабанта, 1615-1784 гг.{1312}

1615

1690

1755

1784

Брюссель

50 000

65 000

58 000

74 000

Антверпен

54 000

66 000

45 000

50 000

Гент

31000

52 000

39 000

50 000

Брюгге

30 000

36 000

30 000

31000

Лувен

10 000

15 000

15 000

15 000

БОГАТСТВО И БЕДНОСТЬ

Кризис торговли и промышленности между 1720 и 1740 гг., а также рыболовства привел к неизбежному результату в виде сокращения занятости и процветания, создав более тяжелую обстановку в городах и сельской местности. Однако масштабного роста городской бедности не произошло. Он начался лишь позже, с 1770-х гг. До этого сворачивание экономики отражалось, главным образом, в уменьшении населения городов. По мере того, как возможности найти занятость уменьшались, люди уходили в поисках работы в другие места, забирая с собой семьи.

Многие из тех, кто покинул приходящие в упадок города, переселились в Амстердам, Гаагу и Роттердам. Другие, в том числе многие высококвалифицированные ремесленники, эмигрировали в Британию, Скандинавию, Пруссию или Россию. Нидерландские судостроители и плотники пользовались большим спросом по всей северной Европе. Вскоре самые опытные из них покинули также Амстердам. Когда шведы ввели запрет на импорт переработанного табака в 1740-х гг., все мастерские, вместе с их рабочими и оборудованием, переехали в Стокгольм{1313}. Менее квалифицированные эмигрировали также в Новый Свет. Амстердамская сефардская община в 1740-х гг. усилила свою политику оказания помощи по эмиграции в Суринам и на Кюрасао тем членам общины, которые не могли найти работы в Республике{1314}.

Первоначальным результатом сокращения городской активности и численности населения, как ни парадоксально, был рост уровня жизни для оставшихся. Городские власти вкладывали большие средства в рост жилищного строительства и расширение общей инфраструктуры городской жизни во время Четвертой фазы (1647-72 гг.) нидерландской мировой гегемонии в торговле, когда казалось, что быстрый рост городов будет продолжаться и в дальнейшем. Это развитие было рассчитано на то, чтобы соответствовать количеству жителей, большему, в некоторых случаях даже вдвое большему, чем то, которое населяло города в то время. Одним из последствий стало снижение городской арендной платы, что было особенно выгодно беднякам, снимавшим жилье в дешевых домах. Даже в Амстердаме, где упадок был менее выраженным, общее ухудшение экономики привело к тому, что арендная плата за жилье в дешевых домах примерно с 1730 г. стала существенно меньше; реальная арендная плата для ремесленников в Амстердаме не вернулась к уровню 1734 г. по крайней мере до 1794 г.{1315}

Поскольку спрос падал быстрее, чем предложение, цены на продовольствие и топливо также резко сократились с 1720-х гг. и оставались низкими, в реальном выражении, на протяжении почти половины столетия{1316}. Это было неизбежным в условиях сокращения городского населения с одновременным ростом численности сельского. Дезурбанизация неизбежно приводила к увеличению реальных зарплат — в отличие от реальных доходов — и неудивительно, что они существенно выросли в 1720-х и 1730-х гг. В Амстердаме реальная заработная плата резко выросла в 1720-х гг. и оставалась более высокой, чем в полвека 1670-1720-х гг., на протяжении следующего полустолетия, до 1770 г.{1317} Это была составная часть общенидерландского явления и в приморской зоне, и во внутренних провинциях.

Но реальная заработная плата весьма сильно отличалась от реальных доходов: первая представляла собой покупательную способность данной заработной платы, вторая — ту сумму, которую действительно зарабатывали; таким образом, рабочий мог выиграть от роста реальных зарплат только в том случае, если трудился столько же времени и в тех же условиях, как и раньше, — крайне спорная посылка для второй четверти XVIII в. Для рабочих, сохранивших свои рабочие места, основная сложность после 1720 г. заключалась в том, чтобы отстоять те ставки оплаты труда и условия, которые их работодатели уступили им в прошлом. После 1720-х гг. рабочих не только стремились увольнять везде, где только можно, но и урезать оплату их труда, заставляя оставшихся соглашаться на худшие условия работы и оплаты за нее, а также в большей степени применяя труд детей, молодежи и дешевый иммигрантский труд. В 1720 г. харлемские шелкоткачи горько жаловались, что их условиям жизни угрожали «пришельцы» из северной Германии, которых брали на работу в промышленности{1318}. Использование иммигрантов было также способом обхода цеховых установлений и, в некоторых случаях, сопротивления учреждению новых цехов. В 1742 г., например, харлемские владельцы галантерейных мануфактур использовали утверждение, что рабочие «были в основной своей массе чужестранцами и худшего сорта» в качестве аргумента против учреждения цеха для этой отрасли промышленности{1319}.

Усилия работодателей, направленные на урезание зарплат и ухудшение условий труда, породили новый вид социального конфликта, приведший к борьбе рабочих за свои права и забастовкам, зачастую имевшим вполне современный облик, хотя это явление было уникальным для специфической ситуации в нидерландском обществе в XVIII в. и временным феноменом, который по большей части сошел на нет к 1770 г. Более того, это был в такой же степени конфликт между местными рабочими, привыкшими к более высоким зарплатам и более благоприятным условиям труда, и иммигрантами, готовыми работать за низкую плату, как и конфликт между рабочими и работодателями. Многочисленные рабочие-текстильщики, переселявшиеся в Харлем и Лейден из Хелмонда, Алмело и других пришедших в упадок внутренних текстильных центров, сталкивались с таким же сопротивлением, как и немцы, и, будучи готовы работать за более низкую заработную плату, точно так же охотно нанимались работодателями. Лейденские текстильщики устраивали забастовки в 1700, 1716-18, 1724, 1730, 1741, 1744, 1747-48, 1761, 1764 и 1770 гг.{1320} После 1770 г. лейденская текстильная промышленность пришла в такой упадок, что уже не за что было бороться. Амстердамские рабочие, трудившиеся в хлопковой отрасли, бастовали в 1729 г. и снова в 1744 г., в последнем случае продержавшись более месяца, так как работодатели отказывались соблюдать соглашение о заработной плате и условиях работы, достигнутое в 1729 г., в частности, нанимая слишком много детей и молодежи, которым можно было меньше платить{1321}. Как и в других нидерландских забастовках того периода, амстердамские рабочие-текстильщики выбрали вождей забастовки, учредили забастовочный фонд и сознательно боролись за повышение уровня заработной платы. В конечном счете вожди забастовки были арестованы городскими властями.

Чтобы защитить свои заработки и уровень жизни, рабочие не только предпринимали акции против хозяев предприятий, но и, причем на этот раз с поощрения городских властей, стремились ужесточить цеховые ограничения, и там, где имелись свободные «ниши», учреждали новые цеха. Взаимодополняющей тенденцией была тенденция некоторых муниципалитетов к ужесточению правил предоставления прав жителям города, что являлось необходимым условием для вступления в цех. Эта защитная реакция хорошо иллюстрирована многочисленностью цехов и принадлежности к ним в Амстердаме. В 1688 г. в городе насчитывалось 37 цехов с 11 000 членов; к 1750 г. это количество выросло до 50 цехов с более чем 14 000 членов, хотя общая численность населения оставалась неизменной{1322}.

По мере усиления давления нужды на городские и церковные благотворительные институты среди рабочих также проявилась растущая тенденция, поощрявшаяся городскими властями, к учреждению большего количества касс взаимопомощи и фондов по страхованию от болезней и несчастных случаев. Первая половина XVIII в. в Соединенных Провинциях засвидетельствовала примечательное распространение обществ рабочих, направленных на защиту рабочих-протестантов. Лейденские рабочие, занимавшиеся изготовлением «says», учредили кассу взаимопомощи в 1700 г., воссозданную в 1736 г., в которой могли состоять только члены реформатской Церкви «с хорошей моральной репутацией», в возрасте старше сорока лет, трудоспособные и согласные пройти медицинское обследование в качестве условия для приема{1323}. Работая, ее члены отчисляли 2 стивера в неделю из своих заработков в кассу, из которой получали 2 с половиной гульдена в неделю сроком до шести месяцев, если они становились нетрудноспособными из-за болезни или несчастного случая, при условии, что причиной потери трудоспособности не было пьянство или драка. Другое общество лейденских рабочих-текстильщиков, учрежденное в 1711 г., принимало как реформатов, так и ремонстрантов и меннонитов, но опять-таки не принимало католиков. Это общество также выплачивало 50 стиверов в неделю в случае болезни или несчастного случая, не позволявшего работать, но любопытно, что оно запрещало «братьям» использовать полученное пособие, чтобы посещать харчевни или пивные, «за исключением одного стакана пива для утоления жажды, выпитого стоя и без передышки»{1324}.

В прошлом нидерландские рабочие наслаждались заметно более высоким уровнем жизни, чем их современники в Германии, южных Нидерландах или Британии, и готовы были со всей решимостью защищать его. Даже оставшись без работы и живя на пособие, они проявляли тенденцию к разборчивости и ожиданию помощи, что отмечали многие иностранные наблюдатели, в том числе Босуэлл, который в 1764 г. замечал, что в Утрехте можно увидеть большое количество «нуждающихся людей, которые не имеют других средств к существованию, кроме картофеля, джина и напитков, которые они называют чаем и кофе; и что хуже всего, я полагаю, что они настолько привыкли к этой жизни, что откажутся от работы, даже если им ее предложат»{1325}.

Это еще более поощряло нидерландских работодателей привлекать иммигрантов и сезонных рабочих из северного Брабанта, Оверэйссела и Гелдерланда, и в особенности из соседних областей Германии, которых они нанимали для выполнения низкоквалифицированных работ при худших условиях труда и низкой зарплате. Собственно говоря, одной из самых типичных черт нидерландского общества в XVIII в. являлся тот факт, что, несмотря на массовый отток квалифицированных нидерландских рабочих, эмигрировавших за границу, не произошло никакого сокращения прежнего высокого уровня иммиграции из северо-западной Германии. Изменился лишь состав этого немецкого миграционного потока. В XVII в. немецкая колония в Амстердаме в значительной степени состояла из людей, связанных с морской детальностью или торговлей, в том числе многих моряков и купцов, зачастую выходцев из Гамбурга, Бремена, Эмдена, Шлезвиг-Гольштейна или кальвинистских герцогств нижнего Рейна. Напротив, после 1720 г. произошло резкое сокращение иммиграции из немецкой прибрежной зоны, компенсированное ростом численности нередко впавших в крайнюю нужду католиков, евреев и лютеран, прибывавших из Мюнстерланда, сельской местности Нижней Саксонии и Гессена{1326}. В XVIII в. сезонные рабочие из области Мюнстера стали крупным фактором в нидерландской экономике, особенно в самых низкооплачиваемых работах, таких как добыча торфа и ткачество, и не только в Голландии. В Харлингене во Фрисландии, например, в первой половине XVIII в. произошло значительное увеличение численности католиков, которое было почти полностью вызвано поселением в городе католиков из Мюнстерланда{1327}.

Нидерландское общество в XVIII в. было обществом, в котором доминировали рантье. Будь то регенты, дворяне, потомки купеческих фамилий, отошедших от занятия торговлей, или наследники капиталов, заработанных на мануфактурном производстве, но напрямую не занимавшихся бизнесом, большая часть богачей Нидерландской Республики в XVIII в. были людьми, которые не играли активной экономической роли. Они жили, нередко на широкую ногу, в элегантных сельских виллах, а также красивых городских домах, держали поваров, слуг, кучеров и садовников за счет процентных доходов и дивидендов, выплачивавшихся по долговым обязательствам, облигациям, акциям колониальных компаний и депозитам, размещенным в иностранных сберегательных учреждениях, зачастую в Банке Англии.

В общем и целом, те виды предпринимательской деятельности и промышленности, которые частично или полностью держались на плаву до середины XVIII в., добавили мало новичков в элиту богачей Республики. Значительная часть насыпных грузоперевозок, конечно, продолжала существовать, но насыпной фрахт позволял скопить лишь скромное состояние для отдельных семей, тогда как те отрасли промышленности, которые просуществовали дольше других, обычно концентрировались в одной или двух местностях, как перегонка джина в Схидаме или производство курительных трубок в Гауде, и были поделены между большим количеством преимущественно мелких фирм. Изготовление глиняных курительных трубок было основным видом деятельности в Гауде с середины XVII в. и процветало примерно до 1750 г., после чего быстро пришло в упадок. Но эта индустрия состояла из сотен небольших мастерских, чьи владельцы неизменно сохраняли место в рядах среднего класса общества{1328}. В таком городе, как Гауда XVIII в., регенты и их родственники были почти одиноки в рядах богачей{1329}.

Проживая наследие прошлого, общество Республики все еще было состоятельным по сравнению с соседними странами. Но это было общество, в котором средний слой всё больше сжимался, а богатство становилось более поляризованным, чем во время Золотого Века. Кризисные явления в городской экономике, сокращение численности населения городов и падение спроса на сельскохозяйственную продукцию неизбежно означало рост бедности и в городах, и в сельской местности. Первоначально, пока Республика еще сохраняла технический перевес над остальной Европой, рабочие, оставшиеся без работы, скорее предпочитали эмигрировать в другие страны, чем переходить на пособие нуждающимся. В Харлеме между 1710 и 1750 гг. приблизительно 9 000 ткачей стали безработными, однако лишь небольшая часть из них осталась в Харлеме и жила за счет благотворительности{1330}. Но после 1750 г. нидерландцам уже нечего было предложить на европейском рынке труда по части профессиональных навыков и специализации, осталось мало квалифицированных рабочих, которые могли бы эмигрировать, зная, что их навыки окажутся востребованными, и поэтому у потерявших работу было больше стимулов остаться и жить на пособие по бедности, чем отправляться в эмиграцию. Таким образом, городская бедность росла сравнительно медленнее в те десятилетия, когда торговля и промышленность подверглись краху (1720-70 гг.), но ускорилась после этого. В Амстердаме доля городского населения, живущего за счет пособий по бедности, лишь незначительно выросла между 1700 и 1770 гг., но стремительно увеличилась с 1770-х гг. количество тех, кто получал пособие по бедности в виде хлеба и топлива, выросло с 9,5% городского населения в 1760-х гг. до 13% к 1780-м гг. и не менее чем 16% к 1795 г.{1331}

Напротив, рост сельской бедности во внутренних провинциях был медленным, но непрерывным. В Оверэйсселе сокращение населения провинции происходило за счет трех главных городов — Девентера, Зволле и Кампена, — но их доля в налогооблагаемом богатстве провинции оставалась неизменной. Так, если в 1690-х гг. в них проживало 30% населения Оверэйссела, но при этом на их долю приходилось 40% налогооблагаемого богатства, к 1748 г. они по-прежнему владели 40% богатства, но насчитывали только 20% населения, откуда напрашивается вывод, что сельское население в целом стало беднее по сравнению с городским. Одновременно, богатство оверэйсселских крупных независимых фермеров заметно возросло, тогда как количество независимых мелких фермеров уменьшилось (см. табл. 48). Последствием этих тенденций, вместе с общим ростом численности населения провинции, было резкое увеличение сельской нищеты. Количество тех, кого Штаты Оверэйссела зарегистрировали как слишком бедных, чтобы платить провинциальный прямой налог, выросло с 25% населения в 1675 г. до не менее чем 38% к 1758 г. Аналогичная тенденция явственно прослеживается в Гелдерланде, где, как в Велюве, города стагнировали, но численность сельского населения быстро увеличивалась. В Дренте не было роста численности людей, классифицировавшихся властями как «бедные». Тем не менее здесь, как и в Оверэйсселе, происходило сокращение количества независимых фермеров и большой рост количества безземельных рабочих и арендаторов небольших ферм. В Статс-Брабанте, одной из классических областей растущего обеднения в XVIII в., налоговые реестры снова показывают высокий рост количества неимущих, освобожденных от уплаты прямых налогов.

Таблица 48.

Изменения в распределении богатства в Оверэйсселе, 1675-1758 гг.{1332}

Общественная группа

1675

1758

% от населения

% от налогооблагаемого богатства

% от населения

% от налогооблагаемого богатства

Дворяне

1,1

4,2

0,6

19,2

Богатые бюргеры

1,8

31,6

1,0

31

Рядовая буржуазия и фермеры

25,5

27

20

49

Ремесленники и мелкие фермеры

16,5

—

42,7

—

Бедняки

25,1

—

35,7

—

38.

ЦЕРКВИ

НИДЕРЛАНДСКИЕ РЕФОРМАТЫ, ПРОТЕСТАНТСКИЕ ДИССЕНТЕРЫ, КАТОЛИКИ И ЕВРЕИ

В течение XVIII в. нидерландская реформатская Церковь сохраняла духовный контроль над большинством населения по всей Республике, за исключением Генералитетских земель, Твенте и южной окраины Гелдерланда ниже Ваала. Тем не менее, с ростом терпимости, характерной черты нидерландской жизни в XVIII в., по всей Республике (за исключением Фрисландии) возникла заметная тенденция к сокращению господствующего реформатского большинства.

В результате, ситуация, типичная для периода 1572-1700 гг., когда реформатская Церковь была в целом самым успешным конфессиональным блоком, после 1700 г. прекратила свое существование. Отныне ключевую роль в определении конфессионального баланса в обществе играла не поддержка Государственной Церкви провинциальными и городскими властями, а рост терпимости и воздействие иммиграции из Германии. В результате вторая крупнейшая Церковь, католическая, стала брать верх над реформатской во всех провинциях (за исключением Фрисландии), а численность двух меньших конфессиональных групп — лютеран и евреев — быстро росла. Однако, анабаптисты и ремонстранты, две основные Церкви Золотого Века, которые не выиграли от иммиграции, не только не увеличили число своих прихожан в новых обстоятельствах, но быстро теряли их.

Хотя и уменьшившееся, преобладание реформатов оставалось значительным в большей части Республики. За пределами Голландии и Утрехта было много городов и местностей, где свыше 80% населения принадлежало к государственной Церкви. Во всех крупнейших городах Республики, в том числе в большинстве городов Голландии, реформаты в конце века обычно по-прежнему составляли от 60 до 80% населения (см. табл. 49). Харлем, с его сильными католическими традициями, был в некотором смысле исключением из общего правила, но даже в Харлеме, самом католическом городе в Голландии, католиков в начале века насчитывалось всего 25%, увеличившись до более чем 30% только в 1790-х гг. (см. табл. 50). Амстердам был также исключением, процентное соотношение его населения, принадлежавшего к государственной Церкви, было ниже, чем в любом другом крупном городе в Семи Провинциях (за исключением Неймегена). Но это происходило не из-за высокой доли католиков в составе населения. Как и во всех крупных городах Голландии в XVIII в., амстердамские католики укрепили свои позиции, но их численность увеличилась с лишь 18% от совокупной численности в 1726 г. до 21% к концу столетия{1333}.

Доля прихожан реформатской Церкви в Амстердаме была исключительно низкой только из-за того, что в городе находились большие лютеранская и еврейская общины.

Таблица 49.

Конфессиональная принадлежность в восьми голландских городах в конце восемнадцатого века (%){1334}

Амстердам

Роттердам

Утрехт

Девентер

Зютфен

Леуварден

Харлинген

Реформаты

54

61

65

75

82

75

73

Католики

21

27,5

31

20

14

16

16

Лютеране

11

5,5

3

1

1

3

1

Иудеи

10

3,5

0,5

0,5

0,75

4

1

Анабаптисты

1

0,5

0,5

0,5

0,5

3

8

Ремонстранты

0,25

1,5

0

0

0

0

0

Примечание: основано на данных переписей за 1798 и 1800 гг.

Пропорциональный рост католического населения в Амстердаме и Харлеме в течение XVIII в. отражал тенденцию, общую для всех крупных городов. Она применима и к городам, где католицизм обладал сильными позициями, и к тем, где он был слаб. Так, в Энкхёйзене, голландском городе, где католики были наименее многочисленны, их численность возросла в 1726-75 гг. с примерно 4% до 10%, а в Дордрехте — с 5% до около 10% к 1790-м гг.

Как и в XVII в., католики продолжали быть довольно многочисленной конфессиональной группой в сельской местности Голландии и Утрехта, но в меньшей степени в остальной части Семи Провинций, за исключением Твенте и католических окраин Гелдерланда. В Голландии в 1726 г. насчитывалось 97 000 католических прихожан, при общем населении провинции около 800 000 человек, что означало, с учетом детей католиков, что католическое население составляло приблизительно 18% населения этой провинции. Однако между небольшими городами и деревнями и той или иной территорией существовали резкие расхождения. Так, около 30% населения Северной четверти (за вычетом Западной Фрисландии) были католиками{1335}, хотя на южноголландских островах католики встречались очень редко. Во многих малых голландских городах, таких как Нарден, Аудеватер, Гертрёйденберг и Хёсден высокий процент населения, вплоть до половины, составляли католики{1336}. Но, в равной мере, в других малых городах, таких как Схонховен, Бриль, Маасслёйс, Мидделхарнис, а также в промышленном поясе Заана, католики составляли менее 15% населения. Контраст был еще более разительным в деревнях. Существовали деревни, такие как Вассенар или Вермонд, около Лейдена, или Хемстеде, Кастрикум и Бломендаль около Харлема, которые были в подавляющем большинстве католическими{1337}. Но имелись и другие местности, где не было ни одного католика, в том числе острова Влиланд и остров Маркен около Амстердама.

Таблица 50.

Конфессиональная принадлежность в Харлеме, 1707–1809 гг.{1338}

1707

1791

1809

Реформаты

23 500 (61%)

12 100 (58%)

11 000 (54%)

Католики

9 400 (25%)

6 200 (30%)

6 700 (33%)

Анабаптисты

4 026 (10,5%)

965 (4,5%)

937 (5%)

Лютеране

1089 (3%)

1032 (5%)

1 093 (5,5%)

Ремонстранты

184 (0,5%)

67 (0,3%)

55 (0,3%)

Иудеи

0

114 (0,6%)

152 (0,8%)

Католическое население Голландии в течение XVIII в. выросло с примерно 18% до примерно 23%. Среди провинций только Утрехт превосходил Голландию по размеру католического населения (см. табл. 51). Город Утрехт был почти на треть католическим (см. табл. 49), тогда как в Амерсфорте процент католиков был еще более высоким, а небольшие города Монтфорт и Вейк-би-Дуурстеде были преимущественно католическими, как и многие утрехтские деревни, в том числе Хоутен и Одвейк. С другой стороны, были местности с подавляющим протестантским присутствием, в том числе Ренен, где даже в 1809 г. насчитывалось только 14 католиков из общего населения в 1850 человек. В середине XVIII в. в Утрехте было около 27 000 католиков из совокупного населения в 83 000 человек, т.е. около 35%.

По сравнению с Голландией, в Утрехте проживало в пропорциональном соотношении очень большое католическое население; в остальных провинциях, однако, католическое присутствие было гораздо меньшим. Католическая община в Зеландии на протяжении всего XVIII в. оставалась незначительной, но довольно сильно увеличилась, более чем вдвое, и достигла свыше 10% от населения провинции к 1809 г. (см. табл. 52). Этот рост был особенно ярко выраженным в Мидделбурге и других крупных городах, особенно Флюшинге и Зирикзее. Некоторые зеландские деревни, такие как Домбург, Эллемет, Крёйнинген, Йерсеке, Бургх и Колейнсплат перечислялись даже в 1809 г. как населенные пункты, где католики вообще отсутствовали.

Таблица 51.

Причащенные католики в провинциях «Голландской Миссии», 1726-1800 гг.{1339}

1726

1758

1775

1800

Голландия

97 000

105 000

113 000

120 000

Утрехт

18 500

19 000

21 000

25 000

Оверэйссел (за вычетом Твенте)

9 000

9 000

10 000

30 000

Твенте

15 000

19 000

20 000

Гелдерланд (к северу от Ваала)

9 000

12 000

13 000

—

Фрисландия

12 000

11000

12 000

11 000

Гронинген-Дренте

4 750

5 000

5 000

6 000

Зеландия

2 000

3 500

4 000

5 000

Клеве-Марк

—

14 500

—

—

Линген

15 650

17 000

19 680

—

В восточных провинциях католическое население было сравнительно невелико и росло медленнее, чем в Голландии, Зеландии или Утрехте. Тем не менее, численность католиков заметно увеличилась. В Оверэйсселе все три главных города к концу XVIII в. имели существенную долю католического населения — 15% или около того в Кампене, 20% в Девентере и 22% в Зволле{1340}. Твенте к концу XVIII в. было примерно наполовину католическим, но с резкими вариациями — Энсхеде и Алмело были главным образом реформатскими, Олдензал — преимущественно католическим. Две трети всех католиков в Оверэйсселе жили в четверти Твенте. Напротив, четверть Волленхове была преимущественно реформатской, небольшие города северного Оверэйссела — Блокзейл, Гетхорн, Хасселт и Стенвейк имели лишь крохотные католические общины. Как и в Дренте и в Оммеландах, многие деревни в этой области вообще не имели католиков. В Гелдерланде, где Штаты официально терпимо относились к отправлению католических обрядов в соответствии с указом от 1731 г.{1341}, количество католиков также увеличилось, особенно в главных городах и самым радикальным образом в Неймегене, где католики во второй половине века стали конфессиональным большинством, а доля реформатов уменьшилась с около 60% в начале века до всего 40% от общего населения Неймегена к 1800 г.{1342} Неймеген отныне был единственным крупным городом Семи Провинций с католическим большинством. Если не считать Зеландии, Гронинген был провинцией с наименьшим числом католиков, хотя доля католического населения города Гронинген выросла к концу XVIII в. до около 15%. Во Фрисландии католики неизменно составляли около 10% от общей численности населения{1343}.

Генералитетские земли были в XVII в. в значительной степени католическими по характеру, и оставались такими в XVIII в., за исключением двух преимущественно протестантских областей — Вестерволде и Статс-Фландрии. Хотя западная Статс-Фландрия сохранила свой реформатский характер после 1700 г., в области проявлялась та же самая тенденция к росту доли католического населения, как и в Семи Провинциях в целом. Католическое население Статс-Фландрии выросло с примерно 30% около 1700 г. до 45% к 1800 г.{1344} Однако Слёйс, Арденбург, Эйдензейк и Тернезен оставались городами с преобладанием реформатского населения.

Кроме католиков, две другие конфессиональные группы, лютеране и евреи, значительно увеличили свое присутствие в нидерландском обществе в течение XVIII в. Если в прошлом увеличение численности лютеран было ограничено, главным образом, Голландией, то после 1700 г., по мере того, как религиозная терпимость в голландском духе начала распространяться и на другие провинции, прогресс лютеранской общины стал общим явлением по всей Республике. В некоторых местах рост нидерландской лютеранской Церкви был впечатляющим. В Роттердаме, например, в течение XVIII в. количество лютеран утроилось с 1 000 до 3 000 человек{1345}. В Леувардене численность лютеран между 1680 и 1780 гг. приблизительно удвоилась. Многие из главных лютеранских церквей в Срединных Провинциях, в том числе в Роттердаме, Гааге, Делфте, Утрехте и Леувардене были перестроены или расширены в средние десятилетия XVIII в., чтобы вмещать быстро растущее число прихожан{1346}. Среди нидерландских лютеранских общин среднего размера в Мидделбурге был назначен второй проповедник в 1710 г., в Гауде в 1750 г., и в Бреде в 1764 г. Что касается более крупных конгрегаций, то в Гааге третий проповедник появился в 1739 г., а в Амстердаме, где лютеране отныне были третьей крупнейшей Церковью в городе, — шестой в 1740 г.{1347} Из-за того, что многие конгрегации в XVIII в. имели более чем одного проповедника, нидерландской лютеранской Церкви стало гораздо легче, с одной стороны, проповедовать на нидерландском языке и приобретать более нидерландский облик, а с другой стороны, продолжать духовное окормление новых иммигрантов из Германии, читая проповеди на немецком языке. Ибо, хотя новые иммигранты в большинстве своем не могли понять содержания проповедей на нидерландском, дети и внуки немецких переселенцев в Республике обычно лучше понимали проповеди на нидерландском, чем на немецком языке.

Как и в XVII в., лютеране в XVIII в. проживали в основном в крупных городах, но не только там. В некоторых частях Северной Голландии, особенно в Заанском индустриальном поясе и Гронингене, Гелдерланде, а также Статс-Фландрии лютеране развивались также в сельской местности. В Гронингене к концу XVIII в. в некоторых деревнях существовали лютеранские конгрегации, деревни-«близнецы» Старая и Новая Пекела стали центрами сельского лютеранства в провинции и обзавелись новым проповедником к 1760 г. Одна из самых известных лютеранских конгрегаций находилась в Гроде, в Статс-Фландрии. Она была основана после изгнания лютеран архиепископом Зальцбурга в 1731 г. В следующем году около 800 изгнанников из Зальцбурга осели в Статс-Фландрии по приглашению Генеральных Штатов, хотя многие из них вскоре перебрались в другие места или перестали быть лютеранами. Лютеранская церковь в Гроде была торжественно освящена в 1743 г. В конце XVIII и начале XIX вв. Гроде считался одной из пяти главных лютеранских конгрегаций в Зеландии и Статс-Фландрии, наряду с Мидделбургом, Флюшингом, Веером и Зирикзее{1348}. В соседнем Статс-Брабанте имелось четыре крупных лютеранских конгрегации — в Бреде, Берген-оп-Зоме, Хертогенбосе и Граве, всех главных городах.

Безошибочным признаком того, что Соединенные Провинции после 1700 г. стали более гибким и толерантным обществом, была растущая готовность во всех провинциях, и как в городах, так и в сельской местности, принимать у себя еврейские общины и смягчать ограничения (хотя и в ни в коем случае не отменяя их полностью), связанные с деятельностью евреев. В конце XVII в. в большинстве городов, как в Голландии, так и в других провинциях, все еще было обычным явлением запрещать евреям селиться, временно посещать город или вести торговлю. Такая политика зачастую подтверждалась и в XVIII в. Так, Гауда и Утрехт издали в 1712 г. городские законы, запрещавшие евреям селиться, останавливаться в гостиницах или въезжать в город с целью торговли.

Устойчивый рост еврейского населения был почти полностью вызван иммиграцией из Германии. В первой трети XVIII в. еще были некоторые «новые христиане», прибывшие из Португалии и Испании, которые в Республике возвращались в лоно ортодоксального иудаизма. Но эта сефардская иммиграция, вместе с немногочисленными евреями из других частей средиземноморского мира, уравновешивалась постоянным потоком сефардской эмиграции на Кюрасао и в Суринам, а также в британские колонии в Новом Свете и в Лондон. Продолжавшийся рост еврейского присутствия в Соединенных Провинциях после 1700 г. был, таким образом, полностью обязан ашкеназской иммиграции, преимущественно из Германии. Если численность сефардского населения оставалась на одном уровне, около 3 000 человек, и количество сефардских конгрегаций, как и раньше, составляло семь — Амстердам, Гаага, Роттердам, Мидделбург, Марссен, Нейкерк и Нарден, — то конгрегации немецких евреев множились по всей Республике, и численность ашкеназского населения неуклонно росла.

Большинство еврейских иммигрантов из немецких земель испытывали отчаянную нужду. Для этих людей, бежавших от суровых ограничений и зачастую самого нищенского существования, Соединенные Провинции — неважно, пребывали ли они в упадке или нет, — были землей возможностей{1349}. Большинство евреев-мужчин в Республике в XVIII в. зарабатывали себе на жизнь торговлей вразнос, таская тюки на спине и продавая зачастую не особо качественные и подержанные товары по низким ценам менее состоятельным покупателям. Это позволило им занять постоянную нишу в нидерландской жизни, но навлекло на них злейшую вражду христианских лавочников, входивших в состав цехов, чьи накладные расходы были выше и которые видели, что бродячие евреи-коробейники, чьими лавками являлись заплечные мешки, сбивали им цену и лишали доходов. В 1733 г. лейденский vroedschap, уступив нажиму со стороны городских торговцев полотняными и хлопковыми изделиями, запретил городским евреям продавать эти товары. Но четыре года спустя тот же самый цех лавочников снова горько жаловался, что доведен до грани разорения евреями, торговавшими вразнос на улицах, «нося свои товары под рукой»{1350}. Большая часть антиеврейских законов, принятых провинциальными и городскими властями Нидерландов в XVIII в., носила, таким образом, по сути своей экономический характер и была направлена, в частности, на защиту цехов и христианских лавочников.

Оверэйссел, Гелдерланд, Гронинген и Дренте стремились ограничить еврейскую активность в сельской местности на провинциальном уровне. В 1724 г. Штаты Оверэйссела изгнали бродяг и евреев-коробейников из своей провинции. В 1739 г. Штаты Оверэйссела постановили, что ни один еврей не может поселиться или вести торговлю в сельской местности провинции, ограничив их деятельность теми городами, которые согласятся их принять{1351}. В 1726 г. Штаты Гелдерланда запретили евреям по всей провинции селиться в сельских районах, сделав исключение только для деревни Нейкерк, где уже находилась довольно крупная смешанная сефардско-ашкеназская община, занимавшаяся продажей табачной продукции{1352}. Штаты Гронингена издавали указы против бродяг и евреев по всей провинции в 1710-1713 гг.

Большинство нидерландских городов начало разрешать евреям селиться в своих стенах в конце XVII в. или начале XVIII в., но продолжало ограничивать их численность и деятельность различными способами, в частности, запрещая им вступать в цеха и держать лавки. В Голландии Харлем, Дордрехт и Лейден разрешили евреям селиться с начала XVIII в. В Лейдене было разрешено открыть «общинную синагогу» и был принят подробный «reglement», ограничивающий жизнь евреев в городе, в 1723 г., а в Дордрехте — в 1728 г. В Гааге немецкие евреи получили разрешение на открытие первой «общинной синагоги» также в 1723 г. Однако в Харлеме открыть «общинную синагогу» не позволялось до более позднего периода, в 1765 г., а Гауда и некоторые другие голландские города продолжали препятствовать евреям селиться у себя на протяжении всего столетия.

В провинции Утрехт две основные еврейские общины находились в Амерсфорте, где они главным образом занимались продажей табака, и Марсдене, деревне с, вероятно, самой высокой долей еврейского населения из всех нидерландских деревень к концу XVIII в., которое выросло до около 10% к наполеоновскому периоду. Напротив, город Утрехт продолжал придерживаться своей традиционной нелиберальной политики, изгоняя евреев до самого 1788 г.{1353} В Зеландии Мидделбург благожелательно относился к поселению евреев с начала XVIII в., но Флюшинг, Вер, Толен, Зирикзее и Гус изгоняли евреев. Значительное сопротивление поселению евреев существовало также в Статс-Брабанте и других Генералитетских землях. Хертогенбос, Тилбург и Эндховен не допускали евреев селиться у себя до конца XVIII в.{1354} В 1767 г. Генеральные Штаты постановили, что хотя в некоторых местах в Мееридже за пределами городов проживало определенное количество евреев, в целом им не разрешалось селиться и торговать в этой области. Маастрихт, Венло и Рормонд продолжали запрещать еврейские поселения на протяжении всего XVIII в.

Провинциями, где присутствие евреев было особенно заметным, были Голландия, Фрисландия, Гронинген, Оверэйссел, Гелдерланд, а также Дренте. Хотя в них преобладало вынужденное, ограничительное отношение, все главные города на востоке Республики в течение XVIII в. начали принимать к себе еврейских поселенцев и регламентировать их жизнь. В 1754 г. город Гронинген постановил, что все немецкие евреи, которые проживали в городе или одном из пригородов под его юрисдикцией менее пяти лет, должны покинуть его в шестинедельный срок. Только в 1756 г. Гронинген разрешил открыть «общинную синагогу». Зволле проводил более терпимую политику по отношению к евреям (как и к католикам), чем Кампен или Девентер, разрешив евреям поселиться с конца XVII в. и открыть «общинную синагогу» в 1747 г. Кампен и Девентер стали более терпимо относиться к евреям только в конце XVIII в. Неймеген, более терпимый, чем Арнем или Зютфен, разрешал евреям селиться в городе на ограниченной основе, с конца XVIII в.; Арнем — после общей либерализации в отношении городского совета к диссентерским религиям в 1720-х гг.

Евреев, живших в деревнях, трудно было найти во Фрисландии, но они стали довольно обычны в Голландии, Гронингене, Дренте и частях Оверэйссела и Гелдерланда. Старая Пекела в Гронингене, упомянутая благодаря своей существенной лютеранской конгрегации, имела еще большую конгрегацию немецких евреев (190 человек) к 1809 г. В Дренте это явление стало настолько широко распространенным, что к концу XVIII в. практически в каждой деревне провинции имелась еврейская община. Любопытной чертой в Дренте было то, что евреи в значительной части провинции стали второй крупнейшей конфессиональной группой после реформатов{1355}. В Хогевене, например, в 1809 г. подавляющее большинство составляли реформаты; остальное население состояло из 11 католиков, 10 лютеран и 116 евреев. В Меппеле насчитывался всего 1 католик, 41 лютеранин и 178 евреев. В деревне Роден было 1100 реформатов, 3 католика, 4 меннонита, 10 лютеран и 14 евреев. В еще меньшей по размеру дрентской деревне, Элде, проживало 873 реформата, 1 католик, 2 меннонита, 3 лютеран и 20 евреев. В Гелдерланде и Оверэйсселе ситуация в этом отношении сильно отличалась. Даже в Нейкерке, крупнейшей гелдерландской деревенской еврейской общине, где в 1809 г. было больше евреев, чем в Арнеме или Зютфене, 214 евреев численно в несколько раз уступали католикам, а также реформатам.

Хотя католики, лютеране и евреи остались в выигрыше от роста терпимости и стали играть в XVIII в. еще более влиятельную роль в нидерландской жизни, две другие основные Церкви предыдущего века, анабаптисты и ремонстранты, не только не получили никаких преимуществ от общего смягчения конфессиональных трений в новом столетии, но быстрыми темпами стали приходить в упадок. В случае анабаптистов это можно объяснить тем, что жесткий акцент Церкви на строгости и дисциплине и сопротивление новым модам и новшествам все более вступали в противоречие со светским оттенком жизни XVIII в. Десятки анабаптистских конгрегаций во многих городах Республики исчезли в этом столетии. Из 27 анабаптистских общин в Южной Голландии в 1700 г. к 1800 г. осталось всего три{1356}. В Амстердаме анабаптистская община сократилась с около 3 000 человек в середине 1660-х гг. до 2 218 к 1742 г. и только 1 868 к 1809 г., или до менее 1% от городского населения. Меннониты Флюшинга, процветавшая община из 260 человек в 1660 г., поредели до 125 человек к 1730 г. и всего 49 к 1809 г. — сократившись с около 4% до 0,6% от городского населения.

В целом самым серьезным ударом было сокращение анабаптистского присутствия во Фрисландии. Менонитское население Фрисландии по оценке сократилось с около 20 000, или 13% от населения провинции в 1666 г., до 12 800 человек, или 8%, к 1796 г.{1357} За этот же период количество анабаптистских конгрегаций во Фрисландии уменьшилось с 72 в 1666 г. до 55 к 1789 г., тогда как число их проповедников снизилось со 162 человек в 1739 г. до всего 90 к 1789 г. и 59 к 1815 г.{1358} Ультраортодоксальная община «старых фламандцев» насчитывала 1 400 членов в провинции Гронинген в 1710 г., но к 1767 г. это количество упало до 642 человек.

Таблица 52.

Распределение населения королевства Нидерланды в 1809 г. по религиозным конфессиям{1359}

Провинция

Население

Всего

Реформаты

Католики

Лютеране

Меннониты

Ремонсранты

Евреи

Северная Голландия

387 660

208 825

100 370

40 030

10610

900

23 680

Южная Голландия

401 240

289 560

90 780

10 240

470

3 056

5 890

Утрехт

107 940

60 880

42 160

2 110

180

80

1 210

Зеландия

80 180

69 360

8 830

7 380

270

0

270

(бывшая) Статс- Фландрия

30 000

16 050

13 500

300

100

0

50

Фрисландия

172 980

141 520

16 310

880

13 050

0

1020

Гронинген

130 890

113 220

10 130

1 970

3 860

0

1 720

Дренте

44 640

43 390

330

130

40

0

750

Оверэйссел

143 830

89 630

49 620

1010

2 110

0

1650

Гелдерланд

248 620

153 490

90 310

2 020

190

15

2 230

Северный Брабант

249 900

34 600

258 350

970

6

10

1010

Лимбург

162 570

1870

159 740

360

0

0

600

Восточная Фрисландия

126 380

25 530

1970

96 070

480

0

1 740

Итого (за исключением Восточной Фрисландии)

2 205 500

1 222 210 (55,4%)

840 210 (38,1%)

61 790 (2,8%)

30 890 (1,4%)

4 080 (0,18%)

39 600 (1,80%)

Итого (за исключением Восточной Фрисландии и бывших Генералитетских земель)

1 717 977

1 169 682 (68%)

408 624 (23%)

60 264 (3,5%)

30 780 (1,8%)

4 060 (0,24%)

37 940 (2,2%)

Хотя их реальная численность уменьшилась, анабаптисты по-прежнему оставались неотъемлемой частью конфессиональной сцены в Гронингене и северном Оверэйсселе, а также Фрисландии, Голландии, Утрехте и Зеландии. В Оверэйсселе в 1809 г. еще существовали крупные меннонитские конгрегации в Блокзейле, Гетхорне — одном из весьма немногих городов в Республике, где анабаптисты образовали большинство населения, — Алмело и Хелмело, где они составляли около 10% населения. Напротив, анабаптистские конгрегации в Девентере, Кампене и Зволле находились на грани исчезновения.

Не менее впечатляющим был коллапс ремонстрантов. Упадок ремонстрантов был заметен уже во второй половине XVII в., но ускорился после 1700 г. В Роттердаме, городе с крупнейшей ремонстрантской конгрегацией, они еще оставались третьей самой крупной Церковью, численно превосходя католиков, в течение третьей четверти XVII в., когда их насчитывалось около 7 000 человек, или около 15% от общей численности населения{1360}. К 1809 г. здесь осталось всего 900 ремонстрантов, жалкий остаток некогда большой общины, представляя не более чем 1,5% городского населения. В Амстердаме к 1809 г. осталось лишь около 900 ремонстрантов. Другие ремонстрантские конгрегации с более чем сотней прихожан находились только в Гауде (461 человек), Лейдене (129 человек), Харлеме (139 человек) и деревне Нейкоп, все в Голландии. Количество ремонстрантов в Амерсфорте уменьшилось до 33, а в городе Утрехт — всего до 27. Задолго до 1800 г. ремонстранты полностью исчезли в Оверэйсселе, в том числе в Кампене, и почти прекратили существование в Гелдерланде (см. табл. 52). Последняя ремонстрантская конгрегация во Фрисландии просуществовала в Доккуме до 1796 г., когда оставшиеся десять прихожан распустили свою конгрегацию и присоединились к анабаптистам.

ОСЛАБЛЕНИЕ ВНУТРЕННИХ КОНФЕССИОНАЛЬНЫХ БАРЬЕРОВ

Трения между воэцианцами и кокцеянцами, которые были столь крупным элементом в нидерландской церковной и университетской политике в конце XVII в., были смягчены «reglement» Штатов Голландии от 1694 г. (см. стр. 97 выше). Несмотря на это, воэцианско-кокцеянская полемика оставалась значительным фактором, далеко выходящим за пределы чисто теологических дискуссий, охватывая церковную, университетскую и местную политику вплоть до середины XVIII в.{1361}, и смутно маячила на заднем фоне даже в следующие десятилетия. Смерть Вильгельма III в 1702 г. вызвала всеобщую реакцию против его методов и главных сторонников во всех Соединенных Провинциях и привела к сдвигу в пользу кокцеянской мысли в Церкви, обществе и университетах.

Особенно это имело место в Зеландии и Утрехте. В июне 1695 г. Штаты Утрехта приняли голландский «reglement» для сохранения «мира» в «Церкви и университете провинции», призывая профессоров избегать использования «воэцианских» и «кокцеянских» ярлыков на своих лекциях. Тем не менее, Утрехтский университет на какое-то время оставался воэцианской цитаделью, в котором доминировали такие люди, как Мельхиор Лейдекер, ведущий воэцианский оппонент Беккера. Когда в 1698 г. vroedschap попытался назначить франекерского кокцеянца Кампегия Витрингу на недавно освободившееся профессорское место на кафедре теологии, Вильгельм III лично вмешался, вызвав одного из бургомистров на встречу с ним в Хет Лоо и попросив воспрепятствовать назначению{1362}. После смерти Вильгельма vroedschap быстро стал искать ведущего кокцеянца и, потерпев неудачу с Витрингой, назначил на вакантную должность старейшину реформатских либеральных теологов (хотя, строго говоря, не истинного кокцеянца) Германа Александра Рёля (1653-1718 гг.), с жалованьем в 2 200 гульденов, что намного превышало заработки любых других утрехтских профессоров. Это назначение, состоявшееся в 1704 г., укрепило картезианство в Утрехте, но вызвало взрыв негодования на теологическом и философском факультетах и ожесточенную распрю в консистории, заставив регентов предупредить Лейдекера и других непримиримых воэцианцев о том, что они примут «меры», если те откажутся «жить в мире и дружбе» с Рёлем{1363}. Академическая атмосфера в Утрехте разрядилась только после того, как Лейдекер перестал читать лекции в 1716 г., а Рёль два года спустя скончался. К 1720-м гг. в университете восстановилось спокойствие. Но воэцианские и кокцеянские взгляды оставались первоочередным фактором при назначении на кафедры в высшем учебном заведении на протяжении еще нескольких десятилетий.

В Зеландии антиоранжистская реакция после 1702 г. привела к непродолжительной кокцеянской гегемонии в Мидделбурге, которая затем временно ослабела в связи с оранжистским возрождением, наступившим после 1713 г. После этого произошел следующий раунд кокцеянско-воэцианской борьбы в 1715-20 гг., вслед за чем, в 1720-х гг., кокцеянцы вернули себе преобладание в консисториях и классисах Зеландии, продолжавшееся вплоть до революции 1747 г.{1364} В конце XVIII в. кокцеянско-воэцианский антагонизм больше не играл настолько важную роль в нидерландской культуре, как раньше. Несмотря на это, стоит отметить, что Вильгельм IV, а впоследствии и Вильгельм V пытались возродить и укрепить воэцианское направление в государственной Церкви в Зеландии и Голландии.

Тот же самый уклон в сторону кокцеянской гегемонии произошел, хотя и не столь коренным образом, и в Голландии. После 1702 г. кокцеянцы одержали верх в Лейдене, опираясь на поддержку vroedschap'а, который в начале XVIII в. был одним из самых республикански мыслящих в провинции. В 1712 г. лейденская кокцеянская консистория с одобрения регентов проголосовала за установку каменной мемориальной таблички, украшенной резным портретом Кокцеюса, в главной городской церкви. Воэцианцы были взбешены, посчитав это откровенно провокационным, даже «прокатолическим» шагом, выражавшим желание «канонизировать» Кокцеюса{1365}. Однако регенты после 1702 г. приложили максимум усилий, чтобы по возможности погасить кокцеянско-воэцианский конфликт, используя указ от 1694 г. Периодически повторявшиеся попытки снова разжечь пламя сурово пресекались. Одной из крайне провокационных нападок на кокцеянство после 1702 г. были «Entretiens» (1707 г.) Пьера де Жонкура, гугенотского священнослужителя в Гааге. Де Жонкур выражал сожаление по поводу кокцеянских методов толкования Библии, отмечая, что никто во Франции или в Англии не проявлял ни малейшего интереса к кокцеянству{1366}. Де Жонкур немедленно подвергся нападкам кокцеянских теологов. Валлонская Церковь Соединенных Провинций на своем ежегодном собрании в Гусе в мае 1707 г. не скрывала тревоги относительно возможных последствий этого противостояния. До этого момента гугеноты в Республике добросовестно придерживались нейтралитета в воэцианско-кокцеянских спорах, и выпад де Жонкура был воспринят как угроза и нейтралитету, и внутренней стабильности валлонской Церкви. Синод позаботился не осуждать антикокцеянство де Жонкура как таковое, осудив и наложив на него дисциплинарное взыскание исключительно за нарушение церковного постановления против вмешательства в воэцианско-кокцеянские диспуты.

После того, как де Жонкура принудили замолчать, лицом, вступившим в борьбу против д'Утрейна и ставшим ведущим воэцианским полемистом начала XVIII в., стал Якоб Фрютер (1659-1731 гг.), ученик Лейдекера, и (как и он) зеландец, чей отец играл выдающуюся роль в разжигании оппозиции Момме в 1676 г. Фрютер, назначенный тогдашней строго воэцианской консисторией жить в Роттердаме в 1700 г., опубликовал свою главную атаку на кокцеянцев, «Sions Worstelingen», в 1713 г. Он обвинял кокцеянцев в подрыве веры и власти Церкви путем втаскивания «троянского коня разума», осуждая, в частности, Беккера и Рёля. Он также осыпал упреками Олденбарневелта и его партию за политику, которая ослабляла Церковь, сея семена разложения, из которых зародилось кокцеянство, вольно обращавшееся с Писанием и догмой, достигнув своей кульминации, как он считал, в духовном яде Беккера и отрицании существовании Сатаны. Он предсказывал, что по мере распространения сомнений и углубления внутреннего раскола в Церкви, честные кокцеянцы в конечном счете поймут, какую ошибку они совершили, допустив в свою среду рационалистов, и откажутся от воззрений Кокцеюса{1367}. Фрютер продолжал полемизировать с кокцеянцами и рационализмом Рёля вплоть до собственной смерти, но после 1715 г. был вынужден южноголландским синодом значительно смягчить свой тон{1368}.

После 1716 г., когда Генрик Равестейн, реформатский проповедник в Зволле, опубликовал свою «Philadelphia», призыв к окончанию теологической Восьмидесятилетней войны, разделившей нидерландскую реформатскую Церковь с 1640-х гг., призывы к примирению и гармонии стали звучать все более часто. Ярлыки «воэцианцы» и «кокцеянцы» продолжали широко использоваться вплоть до 1750-х гг., но уже не с таким запалом, как в прошлом. Значительным вкладом в этот результат была книга «Eubulus» (1737 г.) гелдерландского проповедника Иоганна Морица Моммерса{1369}. Мориц перечислил 76 постулатов, взятых из сочинений Кокцеюса, которые вызывали особенно бурные споры. Затем он подверг исследованию каждый из них по очереди, доказывая, что если разбирать их в духе непредвзятости и доброй воли, различия в каждом случае окажутся менее фундаментальными, чем обычно предполагалось.

Смягчение распри внутри государственной Церкви с 1720-х гг. шло рука об руку с окончанием политики нетерпимости со стороны провинциальных и городских властей в малых провинциях и ослаблением антагонизма (во всяком случае, после 1750 г.) между главными конфессиональными блоками в обществе. В первой половине XVIII в. между протестантами и католиками иногда еще возникали острые трения, особенно в 1730-х гг., когда по Республике прокатилась волна антикатолических настроений. В июне 1734 г. реформатское население было охвачено массовой паникой, вызванной слухами о том, что католики планируют организовать всеобщий бунт с целью установления контроля над государством и государственной Церковью{1370}. Произошли разного рода волнения. Регенты партии Штатов обвиняли оранжистов в том, что они стоят за этим, и сознательно разжигают страхи в качестве политической и психологической уловки, направленной на усиление популярности Оранской династии и штатгальтерства в глазах протестантского населения{1371}. Лейденский городской совет выставил специальные патрули для защиты католических молитвенных домов в городе от нападений. Впоследствии антикатолические волнения произошли во время оранжистской революции 1747 г. Но, как и в Англии в XVIII в., такая антикатолическая агитация, основанная на смеси страха и народной враждебности, была, в сущности, социальным и политическим явлением. Она больше не играла центральной роли в высшей культурной и интеллектуальной жизни.

Ослабление внутренних конфессиональных трений и распространение терпимости, поощряло рост диалога между главными конфессиональными блоками, вначале среди самой образованной части населения, а затем внутри общества в целом. Все эти явления были аспектами единого процесса. По мере того, как Просвещение набирало силу, и распространения знаний о новой философии и науке, господство теологической догмы и церковной власти постепенно ослабевало.

Это изменение было особенно очевидным среди анабаптистской и лютеранской общин, которые были менее глубоко разделены, чем в XVII в. Для анабаптистов XVIII в., век терпимости и Просвещения, был веком сокращения численности, но и примирения старых внутренних распрей. Расколы XVII столетия не исчезли. Со времени амстердамского раскола 1664 г., так называемого «Lammerenkrijg», и до конца XVIII в. нидерландский анабаптизм делился на три главных блока — «агнцев», или более либеральную группу; «солнечников», или консерваторов (Названия обеих групп происходят от изображений, которые они считали своими символами: у первой — агнец (ягненок), как символ Христа, у второй — солнце, — Прим. пер.), которые, в свою очередь, были внутренне разделены на умеренное и консервативное крылья; и, наконец, ультраортодоксальные остатки «старых фламандцев» или «старых фризов»{1372}. Но только последняя группа (бывшая особенно сильной в Гронингене) сохраняла приверженность догматам прошлого, все еще считая себя единственными истинными последователями Менно Симонса, святой общиной в греховном мире, которая должна оставаться изолированной от него и избегать диалога с остальными. Большинство анабаптистов, и «агнцев», и «солнечников», больше не считало себя единственной истинной церковью Христовой, которая должна жить в интеллектуальной и религиозной изоляции от других. Последняя крупная вспышка внутрианабаптистской борьбы в Республике, ожесточенный обмен полемическими выпадами в Гронингене, в 1735-42 гг., была, главным образом, спровоцирована непреклонными «истинными меннонитами», протестовавшими против изменений, которые усвоили другие анабаптисты.

Многие анабаптистские священнослужители находились среди самых пламенных поборников дружественных отношений и дискуссий среди разных конфессий в Республике в течение XVIII в. Известным примером был Иоганн Декнател, проповедник в «Ламе», на Сингеле в Амстердаме с 1726 г. и до самой своей смерти в 1759 г. Декнател приложил много усилий к улучшению отношений между различными анабаптистскими группировками, способствуя развитию связей с коллегиантами, к которым он был близок, и налаживанию диалога с пиетистами и кокцеянцами в государственной Церкви. Как и Исаак де Лонг, который много писал как по экономическим, так и по религиозным вопросам, Декнател считал себя защитником всех жертв религиозной нетерпимости и активно участвовал в мерах, направленных на то, чтобы убедить группу гонимых моравских братьев — «гернгутеров» поселиться в 1730-х гг. в Амстердаме{1373}. Он стал близким другом графа Николаса Людвига фон Цинцендорфа, «основателя» секты «гернгутеров» в Голландии.

Но ни один конфессиональный блок не был более разделенным внутри себя в начале XVIII в., чем католики; в то же время и разрядка напряженности внутри какой-либо другой группы в середине столетия не была настолько внезапной. Как и вражда между воэцианцами и кокцеянцами внутри реформатской Церкви, великий раскол в нидерландском католицизме, возникший в конце XVII и начале XVIII вв., вел происхождение от теологических споров, восходивших к середине предыдущего столетия. Но если распря среди реформатов после 1690-х гг. стала постепенно угасать, то раскол между янсенистами и антиянсенистами еще более углубился после того, как папа Климент XI стал придерживаться более антиянсенистской политики, вынудив раскол в Республике выйти на поверхность{1374}. В 1702 г., в начале войны за Испанское наследство с бурбонскими монархами, и после того, как новый режим в Брюсселе занял жесткую антиянсенистскую позицию в теологии и церковных делах, папа отстранил от должности тогдашнего апостолического викария нидерландской католической Церкви, Питера Кодде, несмотря на его сильную поддержку среди местного белого духовенства, из-за его янсенитских наклонностей. Кодде, который учился во Франции и находился под сильным влиянием Арно и Кене, действительно, многое сделал, после того, как стал нидерландским апостолическим викарием в 1688 г., для распространения янсенистских взглядов и теологии, назначая янсенистов на высшие должности в церковной иерархии и давая приют французским беженцам-янсенистам{1375}. В этот момент в «Missio» насчитывалось 466 священников, 340 из них принадлежали к белому духовенству, 59 были иезуитами и 67 — монахами{1376}.

Отставка Кодде произошла в результате давления со стороны иезуитов и других антиянсенистов, добивавшихся этого в течение многих лет. Викарием-генералом вместо него был назначен один из его главных противников, Теодор де Кок. Но последний столкнулся с оппозицией не только со стороны местных католиков, но и голландских регентов, которые всегда враждебно относились к иезуитам и не одобряли насильственное папское вмешательство в вопрос, который так глубоко разделил нидерландских католиков. В августе 1702 г. Штаты издали указ, запрещавший своим подданным-католикам признавать кого-либо своим генеральным викарием без одобрения «Gecommitteerde Raden». Де Кок уверял Брюссель, что раскол между нидерландскими янсенистами и антиянсенистами становился также расколом между «римо-католиками» и «католиками Штатов»{1377}. С точки зрения церковных властей в бурбонских Нидерландах, только меньшинство католических священников на нидерландской территории можно было отнести к категории «янсенистов» в теологии. Тем не менее, те, кого нидерландские власти сочли целесообразным зачислить в «янсенисты», составляли большинство светского духовенства и были особенно влиятельны в традиционных центрах нидерландского католицизма после 1572 г., Утрехте и Харлеме.

Ведущие нидерландские представители белого духовенства, приверженные идее свободы и обособленности (от Брюсселя) «Батавской Церкви», такие люди, как Йохан Кристиан ван Эркел (1654-1734 гг.), обратились к Хейнсиусу. Рядовые католики теперь должны были решить, подчиняться ли им папе и признавать власть де Кока, или подчиняться Штатам и отказаться признавать его{1378}. В 1704 г. «Gecommitteerde Raden» допросили группу священников, включая трех иезуитов, которые были назначены де Коком, вопреки указу от 1702 г., запретив одиннадцати из них читать проповеди и изгнав двух из провинции. В 1707 и 1709 гг. Штаты Голландии отказались признать папского избранника апостолическим викарием. Пенсионарий Амстердама уведомил католические власти в Брюсселе, что на эту должность подходит только «янсенист». Иезуиты также были изгнаны в 1708 г. из Амстердама — где городской совет проводил энергичную проянсенистскую политику — и Гауды. В 1717 г. папа назначил другого апостолического викария, Яна ван Бейлевелта, вопреки желаниям значительной части нидерландского белого духовенства, и в нарушение указа от 1702 г., ненова Голландия запретила его признавать. В феврале 1720 г. он был изгнан из Утрехта по требованию Штатов Голландии. В 1720 г. Генеральные Штаты и Штаты Голландии объявили об общем изгнании всех иезуитов, хотя эта мера не особенно строго исполнялась и некоторым из них разрешили остаться. Изгнание иезуитов оправдывалось на том основании, что папство и иезуиты стремились совершить насилие над совестью нидерландских католиков и заставить их подчиниться власти, находившейся за пределами Республики, что вступало в противоречие с базовым принципом Республики, по которому свобода совести личности не должна подвергаться насилию.

Трения в нидерландской католической Церкви достигли своей кульминации в формальной схизме, произошедшей в апреле 1723 г., когда лидеры «раскольнического» духовенства назначили одного из их числа, амстердамца Корнелиса Стенховена (1651-1725 гг.), «архиепископом Утрехта» и главой того, что впоследствии получило название «Старой католической Церкви»{1379}. Все попытки покончить со схизмой оказались безуспешными. Когда Стенховен скончался, «старое католическое» духовенство назначило вторым «архиепископом Утрехта» еще более агрессивно настроенного янсениста Корнелиса Бархмана Вейтерса (1693-1733 гг.), протеже Паскье Кене. Теперь в голландской миссии существовали две параллельные иерархии: одна подчинялась апостолическому викарию, назначенному папой, и большинство католического населения сохраняло ей верность, и янсенистская «старая католическая Церковь», отказывавшаяся повиноваться папе и подчинявшаяся своему «архиепископу Утрехта». Папство испробовало все способы, чтобы ослабить «старую католическую Церковь», призвав верных католиков в Республике отвергнуть непокорное духовенство, и побудив королей Франции, Испании, Португалии и Польши, не считая многих других второстепенных князей, выразить протест Генеральным Штатам за официальное поощрение раскольнической Церкви. Но, как отмечал в 1726 г. главный министр Людовика XV, кардинал Флери, голландские регенты не имели никакого намерения способствовать восстановлению единства, предпочитая, чтобы нидерландские католики оставались разделенными, симпатизируя близким к кальвинизму воззрениям янсенистского духовенства, и ссылаясь на принцип свободы совести в качестве обоснования блокирования всех усилий, направленных на прекращение схизмы{1380}.

Схизма стала постоянной. Нидерландская «старая католическая Церковь» сохранилась в качестве отдельной Церкви, вне католической Церкви, вплоть до нашего времени. Тем не менее, она быстро лишилась значительной части своей первоначальной поддержки и влияния. В 1725 г. 78 священников в голландской миссии, почти четверть общего их количества в миссии, были классифицированы как «раскольники». Но Бейлевелт сумел получить больше священников из Хертогенбоса, Рормонда, Мюнстера, Мехелена и других мест, которыми он заменил отпавшее духовенство, и к 1726 г. количество священников, верных Риму, выросло почти до 300{1381}. Развернутая с 1703 г. кампания по убеждению прихожан-католиков не принимать причастия из рук «янсенистов» приняла еще больший размах и привела к эффективному бойкоту по всей Республике. В Амстердаме в 1723 г., как утверждалось, менее 10% католического населения было приверженцами схизматической Церкви. В Роттердаме около четверти католического населения в 1726 г. относились к «старым католикам», то есть принимали причастие от священников-«раскольников». Но к 1750-м гг. это количество резко сократилось до менее чем 10% от общего числа, а к 1800 г. только 3% роттердамских католиков принадлежали к схизматической Церкви{1382}. Хотя в конце XVII в. янсенисты пользовались существенной поддержкой среди католического населения в Зволле и других местах на востоке Республики, поразительно, что в 1726 г. не было ни одного «старокатолического» священника в Оверэйсселе, Гелдерланде, Гронингене, Зеландии или в Клеве-Марке, и только два во Фрисландии. Зона влияния схизматической Церкви была преимущественно ограничена Утрехтом и Голландией{1383}. В 1809 г. в городе Утрехт еще проживали 867 «старых католиков» и 141 — в Амерсфорте, но в провинции остались только две «старокатолические» конгрегации. В Голландии единственные «старокатолические» конгрегации, насчитывавшие более сотни прихожан, существовали в Дордрехте (112), Гауде (123), Гааге (126), Роттердаме (444), Амстердаме (125), Ден Хелдере (где они составляла большинство католического населения), Хилверсуме (517) и, крупнейшая из всех, что любопытно, в деревне Эгмонд-аан-Зее, единственном месте, где они составляли большинство населения, численно превосходя реформатов и римо-католиков вместе взятых{1384}. За пределами Голландии и Утрехта единственная конгрегация «старых католиков» в начале XIX в. существовала в Кулемборге, где свыше 10% католического населения (составлявшего более половины населения города) принадлежали к «старым католикам».

39.

ПРОСВЕЩЕНИЕ

НИДЕРЛАНДСКОЕ ВОЗДЕЙСТВИЕ

Просвещение было одним из самых эпохальных интеллектуальных и общекультурных воздействий в истории Европы. Это было обширное и многостороннее явление, в котором, возможно, следует выделить четыре направления — переход к терпимости, секуляризация, классификация знаний и популяризация. Последнее, в особенности, — в отношении науки.

Просвещение затронуло все европейские страны, но некоторые из них играли более важную роль в создании и пропаганде новых идей, чем другие. В отличие от большей части остальной Европы, влияние и активность нидерландского Просвещения в течение XVIII в., скорее, шло на убыль, чем возрастало. В этом отношении нидерландское Просвещение в некоторой степени напоминало Просвещение английское (в отличие от шотландского), уходящее своими корнями в крупные интеллектуальные прорывы конца XVII в. и оказавшее мощное влияние на европейское Просвещение XVIII в., но обладавшее гораздо меньшим воздействием впоследствии. Для Европы нидерландское Просвещение, можно сказать, было фундаментальным в первой трети XVIII в., менее значительным во второй трети, и маргинальным — в третьей.

Поразительной чертой нидерландской культурной и интеллектуальной жизни в конце Золотого Века и продолжающегося светского характера нидерландского Просвещения в начале XVIII в. был разрыв между бурным развитием интеллектуальных произведений на французском языке, с одной стороны, и нидерландском и латыни, с другой. Главные гугенотские мыслители в Республике — Бейль, Баснаж и Маршан — ни в коем случае не работали в изоляции от нидерландского контекста, в котором находились. Они обзавелись нидерландскими покровителями и доверенными лицами и в целом ряде отношений приспособились к своему новому окружению. Их труды также охотно читались и обсуждались нидерландскими теологами, философами, учеными и регентами-интеллектуалами, входившими в их окружение. Но они не принимали никакого участия в нидерландских картезианских, кокцеянских и беккеровских дискуссиях, редко преподавали в нидерландских университетах и их сочинения даже редко выходили на нидерландском языке. Только в спорах вокруг Спинозы гугеноты, особенно Бейль, заметно проявили себя. Большинство из них так и не овладело нидерландским языком. Бейль умудрился прожить двадцать пять лет в Республике, вообще не говоря на нидерландском{1385}. Проспер Маршан (1678-1756 гг.), последний великий гугенотский мыслитель, прибыл в Нидерланды в 1709 г. и провел полвека в Республике, где он был крупной фигурой. Но он так и не научился говорить на нидерландском и в своих трудах ориентировался преимущественно на Бейля и других гугенотов, а не на нидерландских авторов, хотя и сотрудничал с некоторыми из них, особенно с Юстусом ван Эффеном и физиком Виллемом Якобом ван Гравесанде, которые писали на обоих языках{1386}.

Важнейшим аспектом европейского Просвещения было происходящее, начиная с 1700 г., изменение в дискуссиях по поводу религии. Позитивное восприятие терпимости возросло, конфессиональный пыл угас, дискуссии вышли за пределы сцены, контролируемой Церковью и духовенством, и, в первую очередь, произошел новый всплеск интереса к разнообразию религий и взаимосвязи между различными религиозными традициями и теологическими системами. Стремление к классификации и сравнению теологических воззрений получило новый стимул после выхода в свет «Dictionnaire» Бейля и оставило много свидетельств до середины XVIII в.

Ключевой фигурой в этом процессе был друг Бейля Жак Баснаж (1653 — 1723 гг.), сын юриста-гугенота из Руана и проповедник во французской реформатской общине в Роттердаме с 1685 по 1709 гг., который затем по приглашению Хейнсиуса (относившегося к нему с большим уважением) занял должность священнослужителя в валлонской Церкви в Гааге. Этот знаменитый поборник терпимости составил «L’Histoire et la religion des Juifs depuis Jésus-Crist jusqu’a présent» (5 томов; 1706-11 гг.), первое подробное изложение истории евреев в послебиблейскую эпоху, написанное в Европе и примечательное своим объективным тоном, особенно пристальным вниманием к сефардским антихристианским полемистам XVIII в. Элие Монтальто, Саулу Леви Мортейро и Исааку Оробио де Кастро. Баснаж сам осознавал всю новизну своего предприятия и сознательно подчеркивал несправедливость и гонения, которым христиане подвергали евреев, чтобы заставить христиан взглянуть на эти отношения под новым углом{1387}. По той же причине он уделил много места аргументам против христианства, выдвинутым Исааком Оробио де Кастро в его знаменитом споре с ван Лимборхом в (или около) 1684 г. Знание об опровержении христианства еврейскими писателями, которое стало характерной чертой французского радикального Просвещения после 1750 г., особенно в трудах барона Гольбаха, можно сказать, вступило в мир Просвещения благодаря Баснажу и его кружку{1388}.

Другой центральной фигурой в классификации и переоценке религий был швейцарец Жан ле Клерк (1657-1736 гг.). Ле Клерк был кальвинистским пастором из Женевы, который, благодаря чтению произведений Гроция, Стефана Курцеллеса и Епископия убедился в истинности ремонстрантизма. Не имея возможности открыто объявить себя ремонстрантом в Швейцарии, он поселился в Амстердаме в 1684 г. по настоянию ван Лимборха и стал выдающимся глашатаем ремонстрантизма на французском языке. Он женился на Марии, дочери Грегорио Лети, и вслед за своим другом ван Лимборхом и Епископием стал ведущим поборником терпимости. Одним из его проектов было первое генеральное издание трудов Эразма (10 томов; 1703-06 гг.), давнего героя ремонстрантов. Однако основной его заслугой был пересмотр религиозной и философской литературы. Его журнал, выходивший в период своего полного расцвета под названием «Bibliotheque choise» (28 томов; 1703-13 гг.), а впоследствии под заголовком «Bibliotheque ancienne et moderne» (29 томов; 1714-27 гг.), превзошел «Nouuelles» Бейля по уровню систематизации и объективности воззрений.

Поразительным примером нового подхода к религии был монументальный «Cérémonies et Coutumes religieuses de tout les peoples du monde», изданный в Амстердаме в 13 томах в 1723 г. Этот труд, по большей части написанный Жаком-Фредериком Бернардом (1683(?)-1744 гг.) и великолепно проиллюстрированный гравером-франкмасоном Бернардом Пикартом (1673-1733 гг.), выделялся своим обзором религиозных верований и обрядов, рассматривая христианство также, как и другие религии, наравне с иудаизмом, исламом и франкмасонством{1389}. Для придания наибольшей достоверности своим иллюстрациям Пикарт даже побывал, например, на пасхальном «седере» — ночном богослужении в доме ведущего старейшины амстердамской сефардской общины, чтобы суметь изобразить эту сцену. Следующим вкладом в переоценку религий, характерной для эпохи Просвещения, был генеральный труд Маршана, его «Dictionnaire historique» (2 тома; Гаага, 1758-59 гг.), дополнение к Бейлю, воплощавший в себе светскую критику католицизма — за его нетерпимость и традицию гонений — и беспристрастное рассмотрение социнианства.

Нидерландские, в отличие от нидерландско-гугенотских, писатели эпохи Просвещения были, в целом, менее поглощены религией и проявляли больший интерес к науке. Единственной точкой соприкосновения между обоими крыльями нидерландского Просвещения была кампания против Спинозы. Это интеллектуальное наступление, инициированное Бейлем, непрерывно продолжалось на протяжении первой четверти XVIII в. Много произведений этого периода свидетельствовало о повсеместном присутствии «спинозистов» в нидерландском обществе, отождествляя «спинозистов» и вольнодумцев. Было в порядке вещей также осуждать откровенность, с которой «спинозисты» осмеливались выражать свои мнения{1390}. Хотя Республика, подражая Англии, в течение двух первых десятилетий XVIII в. была страной, где деизм и отрицание религии откровения считались широко распространенным явлением, нидерландское общество было уникально в том отношении, что вело такую непрерывную антидеистическую и антиатеистическую наступательную кампанию. Она проводилась с предельным рвением, вопреки — или, возможно, благодаря — тому факту, что многих ведущих представителей основного направления интеллектуальной мысли, в том числе Бейля и Маршана, подозревали в том, что они сами больше склонялись к вольнодумству, чем стремились показать.

Вследствие этого кампания против «спинозистов», деизма и отрицания божественного откровения религий в Соединенных Провинциях, которое приравнивалось к спинозизму, стала подпольным, скрытым течением, получившим уместное название «радикальное Просвещение»{1391}. Реагируя на труды Спинозы, основное нидерландское Просвещение никогда не подвергало прямому сомнению божественное откровение, но вместо этого, скорее, стремилось объединить традиционно благочестивую — хотя и терпимую и не конфессиональную — веру о вездесущности Бога в природе и обществе, с приверженностью к эмпирической науке и «esprit systématique» («стремлением к систематизации» (фр.)){1392}. Главный ранний представитель этой «физико-теологии» в Соединенных Провинциях, регент-философ Бернард Ньивентит (1654-1718 гг.) из Пурмеренда, написал две пространных и влиятельных книги для опровержения Спинозы и других «многих атеистических книг», в изобилии представленных в Нидерландах, пропагандируя эмпирическую науку в сочетании с глубоким уважением к Богу, проявлявшему себя во всех явлениях природы, — «Het Regt Gebruik der Werelt Beschouwingen» (1715 г.) и «Gronden van Zekerheid» (1720 г.). Они пользовались большой популярностью в Республике и, в отличие от позднейших нидерландских книг, выходили на английском и немецком, а также французском и нидерландском языках, и оказали определенное воздействие на развитие мысли во Франции{1393}. Первоначально бывший картезианцем, Ньивентит в этих книгах категорически отвергал картезианскую науку как основанную на априорных суждениях, горячо защищая вместо этого «philosophia experimentalis» «знаменитого мистера Бойля в Англии»{1394}, то есть эмпиризм. Значение Ньивентита заключается не только в его оригинальности — аналогичный физико-теологический подход уже пропагандировал во Франции Фенелон в «Demonstration de l'existence de Dieupar les merveilles de la Nature» (1712 г.) и такие писатели, как Джон Рай и Уильям Дерхем в Англии, — но, скорее, в его долговременном воздействии на нидерландскую культуру{1395}. Ибо, в отличие от Франции, предложенное Ньивентитом удобное сочетание скептического эмпиризма с не знающей сомнений верой, которая избегала опасных вопросов, поднятых Спинозой, Гюйгенсом, Бейлем и Беккером, продолжало доминировать во всем нидерландском Просвещении. Ньивентит объяснял в предисловии к «Het regt gebruik», что он писал на нидерландском языке специально с целью повлиять на своих соотечественников и пресечь распространение «атеизма» в нидерландском обществе.

Рост зависимости нидерландской системы торговли от промышленности и технологической специализации в последние фазы нидерландской мировой гегемонии в торговле, до 1740 г., придал стимул применению и теоретической науки, и технологий, в отношении которых Нидерланды намного опережали всю остальную континентальную Европу в первой половине XVIII в. В физике роль нидерландцев заключалась в систематизации и пропаганде ньютоновской науки. Двумя основными фигурами в этом направлении были Виллем Якоб ван Гравесанде (1688-1742 гг.) и Питер ван Мюшенбрук (1692-1761 гг.). Гравесанде, сын чиновника Генералитета в Хертогенбосе, сделал больше, чем кто-либо другой до Вольтера, для распространения знания о ньютоновских принципах в Европе, отчасти через посредство «Journal de la République des Lettres», который он основал вместе с Маршаном и ван Эффеном в 1713 г. Гравесанде побывал в Англии, общался с Ньютоном и, после того как в 1717 г. стал профессором физики, привлек в Лейденский университет сотни студентов, усваивавших новую науку на его лекциях. В 1719 г. он опубликовал знаменитый учебник физики, сделавший его главным представителем ньютоновской науки на континенте, — роль, которую он сохранял на протяжении 1720-х и 1730-х гг. Мюшенбрук также встречался с Ньютоном и, будучи профессором в Дуйсбурге (1719-23 гг.), а особенно занимая кафедру профессора математики в Утрехте (1723-40 гг.), стал вторым международно известным нидерландским поборником новой науки.

Кроме преподавательской деятельности и популяризации знаний, Гравесанде был в некотором отношении и теоретиком, внесшим несколько уточнений в законы Ньютона, а также изобретателем, который сконструировал ряд насосов, паровых машин и подъемных устройств{1396}. Он также пытался интегрировать ньютоновскую науку с философией, позаботившись предостеречь своих студентов насчет Спинозы, чьи идеи он осуждал как «tres dangereuses» («опаснейшие» (фр.)), которого обвинял в злоупотреблении математическим методом{1397}. Мюшенбрук также опубликовал учебник ньютоновской науки, свои «Elementaphysico-mathematica» (1726 г.), и был знаменитым изобретателем. Двумя его самыми примечательными изобретениями были пирометр, прибор для измерения высоких температур в печах, и атмометр, инструмент для измерения испарения с влажных поверхностей.

Главная цель Вольтера во время его третьей в жизни поездки в Нидерланды зимой 1736-37 гг. заключалась в том, чтобы побывать на лекциях Гравесанде и посетить великого Бургаве, готовясь к написанию своего основного учебника по ньютоновской науке, «Elements de laphilosophie de Newton» (1738 г.){1398}. Вольтер был в огромном долгу перед Гравесанде и не сомневался в том, что он и Бургаве были двумя ведущими представителями нидерландской науки, сообщая молодому Фридриху Великому в Берлине в январе 1737 г., что лекции обоих профессоров посещали от 400 до 500 иностранных студентов, которые тогда находились в Лейдене.

В области физики нидерландское Просвещение было посредником между Британией и континентом{1399}. Но в области исследований, выполнявшихся с помощью микроскопов, ботаники, анатомии и медицины нидерландское Просвещение заслуженно можно назвать наставником Европы, в том числе и Британии. Традиции Гюйгенса и ван Левенгука в сфере изготовления линз и использования микроскопов продолжал, в частности, Николас Хартсокер (1656-1725 гг.), сын ремонстрантского проповедника в Гауде. Проведя много лет в Париже, где он занимался изготовлением микроскопов для обсерватории, в 1696-1704 гг. он возглавлял собственную обсерваторию, предоставленную ему vroedschap'ом Амстердама, после чего стал придворным математиком курфюрста Пфальцского в Гейдельберге. Хартсокер провел последнюю часть своей жизни (1716-25 гг.) снова в Республике. Он был и ведущим антиньютоновцем, и критиком ван Левенгука, стремившимся в своих «Conjectures Physiques» (1707 г.) и последующих научных трудах к созданию альтернативной научной системы{1400}. Среди других предметов разногласий с ван Левенгуком он утверждал, что раньше его открыл состав спермы.

В ботанике традиции Коммелина, Румфия и других в начале XVIII в. продолжили Рюйш, племянник Коммелина Каспар Коммелин (16681731 гг.), также великий ботаник, и Бургаве, который, помимо прочих своих функций, стал в 1709 г. главой лейденского «hortus botanicus» и впоследствии издал прославленный каталог 3 700 экземпляров растений, которые можно было тогда обнаружить в университетских садах. В первую очередь из-за большого количества экзотических и редких растений, сохраненных в засушенном виде в нидерландских коллекциях и растущих в регентских, патрицианских и университетских садах, знаменитый шведский ботаник Карл Линней (1707-78 гг.), который получил известность главным образом в качестве классификатора флоры, провел несколько лет в Соединенных Провинциях (1735-38 гг.), занимаясь исследованиями и завершив двухтомную рукопись, которую он привез с собой в Швецию. Его «Systema Naturae» была издана в Лейдене в 1735 г., а его «Fundamentа Botanica» — годом позже.

Герман Бургаве (1668-1738 гг.), еще один сын проповедника и горячий поклонник религиозной терпимости, а также науки, был одной из центральных фигур нидерландского Просвещения и, в свое время, самым известным врачом в Европе. Значение «le célèbre Boerhaave» («прославленого Бургаве» (фр.)), как называл его Вольтер, заключалось не в каких-либо конкретных открытиях, а, скорее, в его беспрецедентном объеме научных знаний того времени и концепции медицины как клинической науки, основанной на знании всех наук, понимавшихся в эмпирическом, а не в дедуктивном смысле{1401}. Он придавал большое значение проведению химических опытов, а также анатомии, ботанике и исследованиям, выполнявшимся с помощью микроскопа. Среди самых влиятельных из многих написанных им книг были его медицинские «Aphorismi» (1709 г.), замечания о диагнозах и методах лечения, и его «Elementa Chemiae» (1732 г.), которой восхищался Вольтер{1402}, переведенный на разные языки и остававшийся на протяжении большей части XVIII в. одним из первостепенных европейских учебников химии. Бывший, как Гравесанде и Мюшенбрук, почитателем Ньютона, Бургаве научил Вольтера и всю остальную Европу, как ньютоновские принципы применяются в химии{1403}. Его посетил в Лейдене в 1717 г. Петр Великий, и он сопровождал царя во время его экскурсии по лейденским «hortus» и их музею. Слава Бургаве, который к 1720-м гг. стал ведущей фигурой нидерландского научного мира, означала окончательное свержение с пьедестала картезианской дедуктивной науки в Соединенных Провинциях и ее замену эмпирической «esprit systématique» XVIII в.{1404}

Несколько учеников Бургаве сделали блестящую карьеру в Германии и Санкт-Петербурге. Среди самых талантливых из них был Герард ван Свитен (1700-72 гг.), уроженец Лейдена, который провел там много лет сначала в качестве студента, а затем практикующего врача, когда слава Бургаве достигла своего апогея. Являясь католиком, он не мог рассчитывать на получение кафедры в Республике, но после смерти Бургаве был назначен личным медиком императрицы Марии-Терезии и директором Императорской библиотеки в Вене. В 1740-х гг. ван Свитен реорганизовал медицинский факультет Венского университета по лейденскому образцу, применяя принципы Бургаве. Главным опубликованным трудом ван Свитена был его комментарий к «Aphorismi» Бургаве, который он издал в Лейдене (6 томов; 1766-72 гг.) ближе к концу своей жизни.

Нидерландские медицинские и анатомические коллекции с приложенными к ним чертежами и гравюрами пользовались не меньшей известностью, чем коллекции редких растений и насекомых с сопутствующими рисунками. Опираясь на методы Сваммердама{1405}, Рюйш приобрел особую известность благодаря своему умению сохранить в законсервированном виде для последующей демонстрации анатомические органы, а также другие физиологические, энтомологические и ботанические образцы. Его знаменитая коллекция экспонатов по естественной истории была продана царю Петру Великому в 1717 г. за 30 000 гульденов. Затем Рюйш постепенно собрал новый музей, который после его смерти в 1731 г. был продан польскому королю за 20 000 гульденов. Коллекции по естественной истории и «кабинеты редкостей» были знаменитой достопримечательностью Амстердама и Лейдена начала XVIII в. и самыми впечатляющими в Европе. Но такие коллекции можно было увидеть не только в названных выше городах. Страсть к коллекционированию «редкостей» распространилась по всем прибрежным провинциям и за их пределами. Одной из главных достопримечательностей Утрехта для дипломатов, участвовавших в мирной конференции в 1712-13 гг., был музей гугенота Николаса Шевалье, славившийся своими чучелами редких птиц и животных, а также коллекцией монет, китайских скульптур и восточного оружия{1406}. Франсуа Валентин (1666-1721 гг.), реформатский проповедник, который прожил много лет в Ост-Индии, переведя Библию на малайский язык и написав известный компендиум о нидерландской империи на Востоке, «Oud en Nieuw Oost-Indien» (1724-26 гг.), прославился после возвращения в родной Утрехт в 1714 г. в качестве коллекционера морских раковин и растений{1407}. Он основал общество конхиологов (специалистов по моллюскам. — Прим. ред.) в Дордрехте, получившее название «кабинет Нептуна».

Суть главного течения в нидерландском Просвещении заключалась в ниспровержении картезианской дедуктивной науки и ее замене «philosophia experimentalis», мании к научной классификации, которая простиралась далеко за пределы сферы естественных наук. Типичным представителем «esprit systématique» XVIII в. был Ламберт тен Кате (1674-1731 гг.), один из отцов-основателей современной лингвистики. Друг художников ван дер Верфа и Яна ван Хёйсума (последний прославился в такой же степени, как и дочь Рюйша, в качестве натюрмортиста), Тен Кате стал первопроходцем в области исследований древнеготского, раннегерманского, старонидерландского и англосаксонского языков, и был первым ученым, классифицировавшим языки в зависимости от смещения ударения, попытавшись установить их взаимосвязь и эволюцию. Во введении к своему основному труду Тен Кате говорил о своём восхищении нидерландским языком и стремлении открыть его многовековую эволюцию посредством исследований в области древненемецких языков{1408}. Босуэлл, приехавший в Утрехт более чем полвека спустя, был поражен оригинальностью труда Тен Кате{1409}.

Еще одним аспектом, в котором Республика являлась центром европейского Просвещения до около 1740 г., была ее роль штаб-квартиры европейских научных периодических изданий и книжных обозрений. В период раннего Просвещения общий обмен библиографическими новостями и обозрениями был существенным элементом в распространении идей и знаний о литературе. Ибо, хотя латынь постепенно сходила со сцены, вытесняемая современными разговорными языками, европейцы все еще крайне ограниченно распространяли и приобретали книги, — ситуация, которую усугубляло преобладавшее незнание других языков, кроме латыни и французского. Англия внезапно (с последней четверти XVII в.) стала играть жизненно важную роль в европейской культуре в целом. Но, в качестве пережитка прошлого, лишь немногие люди на континенте знали английский, и английские книги редко можно было увидеть в продаже{1410}. Ситуация в отношении немецкого языка была не лучше, а в случае других, менее распространенных языков — еще хуже. Фактически, было крайне трудно узнать о новых книгах, издававшихся в других странах, и нелегко их получить.

Именно это позволяет объяснить удивительную многочисленность журналов и книжных обозрений в Соединенных Провинциях, начиная с «Nouvelles de la République les lettres», основанного Бейлем в 1684 г., и до 1740-х гг. Главные европейские журналы оказались сконцентрированы в Соединенных Провинциях отчасти из-за того, что Нидерланды, этот всеобщий резервуар товаров для Европы, были одновременно центром международной книготорговли и ведущим центром издательского дела на нескольких языках, а отчасти по той причине, что мировоззрение раннего Просвещения распространилось в Соединенных Провинциях глубже, чем где-либо еще, создав исключительно крупный местный рынок для информации о книжных новинках. Нидерландские литературные обозрения были международными по своему охвату, но их продажи по-прежнему находились в высокой степени зависимости от местного рынка. Дополнительными факторами были сравнительная свобода печати и присутствие многочисленных гугенотских эрудитов, поддерживавших тесные связи с Францией, Швейцарией и Англией.

Как правило, около половины книг, обозрение которых содержали нидерландские журналы, выходило в Республике{1411}. Из остальных большинство издавалось во Франции, и меньшее количество — в Англии и Германии. Например, из книг, рассматривавшихся в «Journal Littéraire» (1713-37 гг.), который выпускался в Гааге, 55% издавались в Соединенных Провинциях (хотя нередко на французском), и около четверти — во Франции{1412}. Всего 8% издавалось в Британии, и около 7% — в Германии. Если не считать дополнительного итальянского сегмента, книги, выходившие за пределами Соединенных Провинций, Франции, Англии и Германии, практически не играли никакой роли в раннем Просвещении вообще.

Основополагающая функция нидерландского Просвещения состояла в распространении на континенте английских идей и культуры. Все прогрессивные мыслители в Европе хотели узнать о Ньютоне, Бейле и Локке, но, как правило, не могли ознакомиться с их научными трудами напрямую. Для помощи этому процессу в Амстердаме в 1717 г. был основан журнал, специализировавшийся на английских изданиях, «Bibliothéque anglois».

Мишель де ла Рош, его издатель, объяснял необходимость в этом периодическом издании тем, «paree que les editions anglaises n'etaient jusque-là guère connues en dehors d'Angleterre» («что английские издания до войны не были известны вне Англии» (фр.)){1413}. Аналогичная потребность существовала и в отношении немецких книг, и в 1720 г. был начат выпуск специализированной «Bibliothèque germanique».

«РАДИКАЛЬНОЕ» ПРОСВЕЩЕНИЕ

Основное нидерландское Просвещение имело фундаментальное значение для раннего Просвещения в целом и было одним из его главных источников. Но существовало и другое направление нидерландского интеллектуального влияния на Европу, довольно значительное в начале XVIII в. — «радикальное» Просвещение. Если основное нидерландское Просвещение носило, главным образом, научный характер, было проявлением «esprit systématique», и почтительно относилось к религии откровения, то «радикальное» нидерландское Просвещение — представлявшее, в сущности, популяризацию критики религии откровения Спинозой, — было самой ожесточенной атакой на христианство в первой трети XVIII в. Этот аспект нидерландского Просвещения также сыграл важную роль, особенно по отношению к Франции, в той мере как это касалось остальной Европы.

Спиноза, встречавшийся с Сент-Эвремоном в 1670 г., Стоупом в 1673 г. и другими лицами из окружения принца Конде в Утрехте во время французской оккупации, мог сам приложить руку к подготовке влиятельной франкоязычной версии «Tractatus Theologico-Politicus», изданной в 1678 г., версии, запрещенной во Франции, как и в Республике{1414}. Несколько личностей, которые помогли распространять влияние Спинозы после его смерти в 1677 г., были французскими изгнанниками, поддерживавшими тесные контакты с Францией. Среди них был Жак Максимилиан Лукас (ок. 1646-97 гг.){1415}, который был лично знаком со Спинозой и которому приписывается самая ранняя биография философа — труд, являвшийся, помимо всего прочего, основным источником традиции (достоверность которой, впрочем, вызывает сомнения), что среди регентов, защищавших и советовавшихся со Спинозой, был сам пенсионарий Голландии, Ян де Витт. Биография Лукаса оставалась неизданной до 1719 г., когда она вышла в Голландии вместе с, бесспорно, самым сенсационным текстом радикального Просвещения, «Traité des trois imposteurs» [намек на Моисея, Христа и Мухаммеда], ои L'Esprit de M. Spinosa». Эта книга, смесь самых провокационных идей Спинозы, включавшая разделы, переведенные из «Tractatus» и «Ethics»{1416}, и приправленные небольшой дозой идей Ванини (Ванини, Джулио Чезаре (1585-1619 гг,) — итальянский философ-вольнодумец, — Прим. пер.), была запрещена Штатами Голландии с рвением, превосходившим обычное, большинство ее экземпляров было изъято и сожжено. Она также была строжайшим образом запрещена во Франции. В результате она циркулировала преимущественно в сотнях рукописных копий, многие из которых можно обнаружить в наши дни в многочисленных вариантах в библиотеках по всем Нидерландам, Франции, Британии и Германии{1417}.

Главным составителем «Traité» был, по всей видимости, Ян Врёсен (1672-1725 гг.), сын роттердамского бургомистра из партии Штатов Адриана Врёсена, отправленного в отставку Вильгельмом III в 1672 г., сын регента, в совершенстве владевший французским{1418}. Другими участниками этого проекта, некоторые из которых добавили ряд разделов текста, были гугенотский радикал Жан Руссе де Мисси (1686-1762 гг.){1419}, бывший солдат, сражавшийся в рядах нидерландской армии против французов при Мальплаке, а впоследствии ставший ведущим журналистом в Гааге и Амстердаме, и Жан-Фредерик Бернард в Амстердаме, который, помимо сотрудничества с Пикартом в процессе подготовки великого иллюстрированного труда о мировых религиях, изданного в 1723 г., также перевел на французский язык книгу Адриана Беверленда, отрицавшую первородный грех (см. стр. 113 выше).

Таким образом, выхолощенный, а также коренным образом сокращенный «Спиноза» был превращен группой нидерландских и гугенотских вольнодумцев в могущественную подпольную силу, главный «мотор» радикального Просвещения в Соединенных Провинциях и душу, если не Душу с большой буквы, первой волны антихристианских сочинений во Франции. Ведущие нидерландские авторы книг на религиозную и философскую тематику начала и середины XVIII в. непременно утверждали, что именно Спиноза (в популяризованной версии), а не какой-либо другой мыслитель был главным источником тлетворного яда, который, по их мнению, разлагал нидерландскую религию и общество, и который они стремились одолеть{1420}. Во Франции влияние спинозизма как скрытого интеллектуального течения развивалось параллельно с Республикой. Спинозизм укоренился во Франции в 1690-х гг., когда такие личности, как граф де Буленвилье (1658-1722 гг.) в Нормандии с головой погрузились в учение Спинозы, придя к тому же урезанному, бескомпромиссно антихристианскому «Спинозе» — оставив в стороне его сложную метафизику и сосредоточившись на его критике религии откровения — который получил развитие в Республике. Но это явление в основном ограничивалось первой третью XVIII в. После 1730 г. во Франции возникло много новых интеллектуальных направлений, и упрощенный «Спиноза» нидерландских и французских спинозистов начала XVIII в. становился все более маргинальным в процессе развития атеистических, деистических и антихристианских идей. В то же время в Нидерландской Республике радикальное Просвещение тоже постепенно пошло на спад, угаснув под объединенным натиском воэцианской ортодоксии и физико-теологической умеренности.

Тем не менее, спинозизм оставался значительным подспудным течением нидерландской культурной жизни — во всяком случае, до 1750-х гг. Одним из его крупных представителей был скандально известный литератор и мыслитель Якоб Кампо Вейерман (1677-1747 гг.). Родившийся в лагере Вильгельма III около Шарлеруа, сын офицера нидерландской армии, Вейерман стал несравненным знатоком нидерландской литературной и культурной сцены, а также снискал репутацию вольнодумца. Одаренный писатель, наделенный пристрастием к едкой сатире, он издавал целый ряд нидерландоязычных периодических изданий, став в некоторой степени опасной и одиозной личностью. Арестованный Hof'ом Голландии за клевету в 1738 г., он провел оставшиеся годы жизни в тюрьме. Но самой выдающейся фигурой, продолжившей дело Вейермана, был Руссе де Мисси, который после 1719 г. превратился в беспощадного критика регентов и регентской коррупции, а также традиционного образа мышления{1421}. Он сыграл ведущую роль в беспорядках в Амстердаме в 1747-48 гг. и стал передовым популяризатором радикальных политических идей Джона Локка в Республике (см. стр. 503 ниже). Его вышедшая в 1755 г. французская версия «Двух трактатов» Локка стала одним из самых широко использовавшихся изданий XVIII в. Но, несмотря на все это, спинозизм — или пантеизм, как он называл свое кредо — по-прежнему оставался центральным связующим звеном всей его жизни и творческой деятельности. Он оставался знаменосцем традиций «Traité des trois imposteurs».

УПАДОК УНИВЕРСИТЕТОВ

В 1737 г. Вольтер был поражен беспрецедентной способностью нидерландских профессоров и университетов привлекать иностранных студентов, знакомя их с новыми идеями и методами, особенно в науке и медицине. В то время ни Британия, ни Франция не могли сравниться с Соединенными Провинциями по части учебной подготовки, учитывавшей недавние научные открытия и направления в области мышления, и для своих, и для иностранных студентов.

Но Золотой Век нидерландских университетов остался в прошлом, и то, что предстало взгляду Вольтера, было последним проблеском явления, которое с 1720-х гг. уже находилось в упадке, хотя самая радикальная фаза сокращения началась только после его посещения Нидерландов в 1737 г. — в 1740-х гг. В первой четверти XVIII в. в Лейдене обучалось 3 164 иностранных студентов, что лишь немногим уступало количеству иностранных студентов, обучавшихся в Лейдене во второй половине XVII в.{1422} Во второй четверти XVIII в. иностранные студенты в Лейдене по-прежнему являлись многочисленной группой (2 715 человек), но в 1740-х гг. их количество резко уменьшилось. К третьей четверти века в Лейдене училось только 1132 иностранца, что составляло менее 1/3 от их уровня веком ранее. К последней четверти века упадок Лейденского университета стал полным и необратимым, количество иностранных студентов упало до менее 10% от величины, достигнутой за столетие до этого.

Во многом та же самая ситуация наблюдалась и в других университетах. Утрехтский университет, процветавший в конце XVII в., к середине XVIII в. пришел в глубокий упадок. Франекер так и не восстановил свою прежнюю притягательность для немецких и других иностранных студентов после 1672 г., среди прочих неудач утратив почти всех венгров, которые перебрались в Утрехт. Но Франекер добился частичного восстановления в период 1690-1760 гг., и в середине XVIII в. попытался модернизировать свои научные и медицинские методы преподавания, в частности, назначив в 1749 г. Петруса Кампера (1722-89 гг.) профессором философии и медицины. Кампер, заклятый враг картезианства, «ньютоновец» и последователь Гравесанде, Бургаве и Мюшенбрука, использовавший «Philosophia Newtoniana» Гравесанде в качестве основы своих лекций, отчасти восстановил престиж университета. Но он невзлюбил изоляцию во Франекере и оставался здесь только до 1755 г. К 1760 г. университет пребывал в полном упадке{1423}. Замечание Босуэлла, сделанное в 1764 г., что «здешние университеты находятся в полном запустении», было, во всех смыслах, оправданным{1424}.

Эта катастрофическая деградация была отражением общего упадка всей Республики, и ее общества и экономики. Несколько отчетов предполагают, что главными факторами в этом процессе были финансовое давление, сокращение инвестиций в строительство новых зданий, приобретение оборудования и приглашение иностранных профессоров. Крах системы заморской торговли и промышленности и прекращение нидерландской роли в технологических инновациях создали еще более гнетущую атмосферу косности, старомодности и упадка в университетских городах. Особенно разрушительным было закрытие медицинских факультетов в период после смерти Бургаве. Кампер был не единственным одаренным последователем Бургаве и Мюшенбрука, достойным занять университетскую кафедру в середине XVIII в. Но провинциальные и городские власти не могли найти средств, необходимых для приглашения большего количества профессоров в сфере медицины и науки, и обзаведения новыми лабораториями и инструментами, которые являлись характерной чертой немецких и других иностранных университетов в последней четверти XVIII в.

УПАДОК ИЗОБРАЗИТЕЛЬНЫХ ИСКУССТВ

Тот факт, что нидерландские изобразительные искусства в XVIII в. испытали резкий упадок, никогда не ставился под сомнение. Но его необходимо рассматривать не как отдельно взятое явление, а как процесс, происходивший параллельно с упадком торговли, промышленности и процветания городов. Ибо это был постепенный, вялотекущий процесс, развивавшийся рука об руку с отсутствием интеллектуальных достижений, регрессом науки и университетов. Иными словами, нидерландское искусство, остававшееся одной из трех передовых школ Европы — наряду с итальянской и французской — вплоть до 1740-х гг., начало приходить в упадок только в середине века и, как почти все остальное, было повергнуто в полный декаданс после 1747 г.

В начале XVIII в. Соединенные Провинции все еще считались современниками главным центром художественной деятельности в северной Европе, особенно в том, что касалось живописи, офортов, гравюр и гризайлей (гризайль — живопись, выполненная оттенками одного цвета, по преимуществу серого. — Прим. пер.). Три города, которые лучше всего пережили экономические бури 1670-х и 1690-х гг. и сумели сохранить свою жизнеспособность — Амстердам, Гаага и Роттердам — также стремились укрепить свое относительное положение в нидерландском мире искусств. Но и другие центры в определенной степени сохраняли свое значение. В Лейдене группа художников продолжала традиции Доу, ван Мириса и Метсю в крайне утонченном жанре живописи. Среди самых известных представителей этой школы был Виллем ван Мирис (1662-1747 гг.), второй сын Франса. Он провел всю свою жизнь в Лейдене, хотя его творчество было известно и пользовалось спросом в Амстердаме и Гааге{1425}. Якоб Торенвлит (1640-1719 гг.), старейший член группы, провел 1670-е гг. за границей, работая в Риме, Венеции и Вене, но впоследствии вернулся в Лейден и уже не покидал город, став ключевой фигурой в лейденском цехе художников во втором десятилетии XVIII в. Арнольд Хоубракен (1660-1719 гг.), обучавшийся живописи в своем родном городе, Дордрехте, у ван Хогстратена, когда кризис на рынке искусств принял самую тяжелую форму в середине 1670-х гг., на протяжении большей части своей карьеры жил в Дордрехте, хотя его покровитель, регент Йохан Витсен, заядлый коллекционер предметов искусства и «редкостей», в конечном счете убедил его переехать в Амстердам. Хоубракен много лет занимался сбором информации, хотя зачастую довольно недостоверной, о жизни нидерландских художников, и обращался с расспросами к Рашель Рюйш и другим еще живым в то время очевидцам об интересующих его подробностях их биографий. Составленный им сборник жизнеописаний «Groote Schoüburgh der Nederlandsche konstschilders» был издан в трех томах в 1718-20 гг.

Рашель Рюйш добилась наибольшего успеха в начале XVIII в., продавая свои картины по 1 000 гульденов за каждую — такова была ее известность и на родине, и за ее пределами. Она была назначена одним из придворных живописцев курфюрста Иоганна Вильгельма Пфальцского в 1708 г. и несколько раз гостила при его дворе в Дюссельдорфе. У курфюрста вошло в обычай дарить ее картины другим князьям. Амстердамский художник Ян ван Хёйсум (1682-1749 гг.) также внес заметный вклад в дальнейшее развитие и утонченность нидерландской натюрмортной живописи в начале XVIII в.

Нидерландские коллекционеры в середине XVIII в. все еще находились под воздействием чар мастеров XVII в.{1426} Как в интеллектуальной жизни и политической идеологии, нидерландское искусство XVIII в. демонстрирует примечательную самобытность и преемственность с прошлым, однако не впадая в полную зависимость от него. Ян ван Гол, ведущий нидерландский критик-искусствовед того времени, который опубликовал продолжение «Schouburgh» Хоубракена в 1750-51 гг., утверждал, что нидерландское искусство по-прежнему процветает, но, тем не менее, подверглось значительному упадку, главным образом (по его мнению) из-за того, что коллекционеры так высоко ценили прославленных живописцев XVII в. — в частности, охотно собирая работы Доу, ван Мириса, Метсю и Тен Борха, мастеров жанровой живописи, — что оказывали недостаточную поддержку современным художникам{1427}. Неудивительно, что почти все нидерландские художники XVIII в. предпочитали придерживаться и развивать традиции Золотого Века, а не разрабатывать новые направления. Таким образом, главным достижением нидерландского искусства XVIII в., будь то работы Рашель Рюйш в области изображения цветов, или Виллема ван Мириса в области бытового жанра, было продолжение основных линий развития искусства XVII в. Однако лишь некоторые из старых жанров уцелели. Натюрморт, если не считать цветочного натюрморта, угас, как и морская живопись после смерти ван Бакхейсена в 1708 г. и Абрахама ван Сторка вскоре после этого. Единственной личностью, сознательно стремившейся выделиться своей оригинальностью, был Корнелис Трост (1697-1750 гг.); он писал бытовые и уличные сцены в ярко выраженной сатирической и театральной манере. Еще одним достойным упоминания художником этого периода был Якоб де Вит (ум. 1754 г.), который, кроме «исторических» картин, создал несколько выделяющихся, новаторских росписей сводов.

Основной чертой нидерландского мира искусств, начиная с 1690-х гг., порожденной уменьшившимся спросом на современные картины, был переход к новым видам декоративных работ для домов богачей, в особенности, гравюрам и цветным иллюстрациям для публикации в книгах{1428}.

До середины XVIII в. Соединенные Провинции оставались ведущим центром издательского дела в Европе и, в эпоху раннего Просвещения, устойчивая мода среди монарших дворов и знати Европы на приобретение коллекций «редкостей», дополнявшихся книгами в роскошных переплетах, содержавших обзоры по топографии, геологии, энтомологии, медалям, монетам и многому другому, способствовала растущей тенденции к технически сложным и зачастую очень дорогостоящим книжным иллюстрациям. Это обстоятельство вызвало необходимость в новой разновидности трудоемкой специализации, объединявшей искусство с систематическими наблюдениями ученого. Одно из самых впечатляющих достижений в этой сфере принадлежит Марии Сибилле Мериан{1429}. Эта неутомимая дама, уроженка Франкфурта, приехала в Амстердам, чтобы осмотреть знаменитые коллекции экзотических насекомых, особенно те, которыми владели Йонас и Николас Витсен. Постоянно оттачивая и совершенствуя свое мастерство в умении рисовать тропических насекомых, в 1699 г. она села на борт корабля, направлявшегося в Суринам, где провела несколько месяцев, работая не покладая рук. Плод ее труда, прославленная книга о насекомых Суринама была издана в Амстердаме в 1705 г. Она стала одной из вершин в области искусства эпохи раннего Просвещения и энтомологии вместе взятых.

После смерти ван Хёйсума, Рюйш, Виллема ван Мириса, Троста и де Вита, скончавшихся в 1750 г. или около того, наступал быстрый и тотальный упадок нидерландского искусства. Все старые жанры угасли. Одаренный натюрмортист Герард ван Спаендонк (1746-1822 гг.), отпрыск одной из самых известных семей Тилбурга, обучался в Антверпене и непродолжительное время работал в Бреде, но никогда не совершал поездок к северу от рек. Хотя в этом могло сыграть свою роль его католическое происхождение, почти не вызывает сомнения, что нидерландские города для его поколения перестали быть притягательной или плодотворной средой для обучения живописи или занятий творчеством{1430}. В конечном счете он решил, что Париж предлагает лучшие перспективы, и именно там достиг долговременно успеха, будучи назначен «peintre en mignature» («художником-миниатюристом» (фр.)) при французском дворе в 1774 г. В конце XVIII в. ведущие представители нидерландского патрициата заказывали свои портреты иностранным, обычно франкоязычным художникам, посещавшим Республику{1431}.

ПРОСВЕЩЕНИЕ В АВСТРИЙСКИХ НИДЕРЛАНДАХ

В отличие от нидерландского Просвещения, Просвещение в южных Нидерландах началось позднее и оказало меньше влияния на Европу.

Тем не менее, оно имеет существенное значение в нашем контексте, ибо не только оказало большое влияние на историческое развитие Австрийских Нидерландов, но и сыграло свою роль в определении изменившихся взаимоотношений между обеими частями Нидерландов и их растущей обособленности друг от друга. Если нидерландское Просвещение начало терять свою значимость для Европы около 1740 г., то Просвещение в Австрийских Нидерландах к тому времени даже не начиналось.

Вольтер с присущей ему язвительностью охарактеризовал юг как страну «privé d’esprit, rempli de foi» («нищую духом, но богатую верой» (фр.)), и в начале XVIII в. южные Нидерланды действительно стали притчей во языцех в Европе из-за своей нехватки интеллектуально активной элиты, отсутствия книжных магазинов и периодических изданий, посвященных научным и литературным вопросам, а также безраздельного контроля Церкви над высшим образованием. Энергичная антиянсенистская кампания в период губернаторства Марии-Елизаветы только усилила реакционные тенденции в Церкви и университетах и в целом подавила все формы интеллектуальных дискуссий.

Но после окончания войны за Австрийское наследство в 1748 г. картина стремительно изменилась. С самого начала основной импульс Просвещения на юге исходил свыше, от двора нового генерал-губернатора, Карла-Александра Лотарингского, и целого ряда высших чиновников в Брюсселе и при дворе Марии-Терезии в Вене. Кроме самого Карла-Александра, двумя вдохновителями Просвещения в Австрийских Нидерландах были главный министр Марии-Терезии в Брюсселе в 1753-70 гг., Карл Иоганн Филипп Кобенцль (1712-70 гг.), и Патрик-Франсуа де Нени (1713-84 гг.), высокопоставленный чиновник ирландского происхождения, ставший в 1758 г. председателем Тайного Совета в Брюсселе.

Просвещение, которому покровительствовали Кобенцль и Нени, было умеренным, консервативным в интеллектуальном плане движением, вдохновлявшимся нео-янсенистским, католически-реформистским кругозором, который имел сильный регалистский оттенок, направленный на пресечение влияния Церкви и папства за пределами той сферы, которую эти министры считали соответствующей их функциям, и стремившимся к прогрессу наук и светского образования с целью улучшения работы администрации и стимулирования торговли и промышленности. Нени и весь режим в Брюсселе оставались решительно враждебны идеям и воззрениям французских философов, особенно Вольтера, чьи произведения стали довольно широко циркулировать, пусть и полуподпольно, в городах южных Нидерландов, начиная с 1750-х гг.{1432}

Окончание антиянсенистской кампании Марии-Елизаветы и поддержка проянсенистских взглядов двором в Брюсселе в 1730-х гг. было, таким образом, интеллектуальной движущей силой официального Просвещения на юге. Большая библиотека, которую Карл-Александр собрал в Брюсселе, в некоторых отношениях воплощала интеллектуальный характер и дух южнонидерландского Просвещения. Так как генерал-губернатор был известным энтузиастом научных экспериментов, она свидетельствовала о ярко выраженном интересе к прикладной науке и популяризации наук, и мощной энциклопедической тенденции в таких сферах, как естественная история, география, путешествия, навигация и история. Но в ней почти не нашлось места философской и теологической диссидентской литературе, кроме нескольких томов Монтескье, Вольтера и других{1433}. Личные библиотеки Нени и Кобенцля имели аналогичный характер в меньшем объеме, за исключением того, что они проявляли меньший интерес к науке, чем генерал-губернатор.

Несмотря на широкомасштабную оппозицию и многочисленные неудачи, главные инициативы брюссельского режима по распространению идей Просвещения в 1750-х и 1760-х гг. оказали глубокое воздействие на отношения государства и Церкви, администрацию, образование, медицину и преобладающую интеллектуальную атмосферу в стране, несмотря на частичный провал многих его начинаний. Одной из главных целей Нени была реформа Лувенского университета. Будучи вызван в Вену в 1750-х гг., чтобы занять должность придворного советника по нидерландским вопросам, он стал свидетелем процесса реформирования Венского университета, которое Мария-Терезия доверила провести своему нидерландскому советнику-католику, ван Свитену, и достигшему своей кульминации в 1751-53 гг., распространившись на теологический факультет. Вернувшись в Брюссель, он возглавил продолжительную кампанию по трансформации Лувена из «citadelle de rultramontanisme» («цитадели ультрамонтанства» (фр.)), в которую превратился университет стараниями Марии-Елизаветы, во внешне католический реформированный университет, в котором католическое влияние было бы меньшим, и большее внимание уделялось бы новым наукам, медицине и другим светским дисциплинам{1434}. Типичными мерами в этом направлении был запрет различных произведений ультрамонтанского характера и реабилитация публикаций янсениста-регалиста ван Эспена. В 1759 г. в Лувене появилась университетская типография, кафедра экспериментальной науки и физический театр. Такие меры не сумели снова превратить Лувен в ведущий европейский университет, но, тем не менее, привели к оживлению атмосферы и значительному расширению объема преподавания светских дисциплин.

Усилия Кобенцля по организации выпуска в Брюсселе литературных и научных периодических изданий вначале были безуспешными из-за отсутствия читателей, но постепенно привычка читать такие вещи распространилась в некоторых кругах, особенно среди аристократии и лиц, близких ко двору, и стала существенной чертой культурной сцены. Он также помог учредить Брюссельское литературное общество в 1769 г., которое в 1771 г. получило статус полноценной академии, опиравшейся на поддержку Штатов и посвятившей свои силы распространению науки, литературы и историографии, хотя и здесь его воздействие опять-таки было ограниченным, а достижения — скромными. Одним из самых фундаментальных изменений, хотя и вновь не оказавшим того эффекта, на которое рассчитывали его инициаторы, была секуляризация среднего образования после роспуска папством ордена иезуитов в 1773 г. Несмотря на это, учреждение около пятнадцати новых «Терезианских колледжей», укомплектованных учителями-мирянами, позволило уменьшить старинный акцент на изучение латыни и дисциплин, появившихся в учебной программе с конца XVI в., главным образом, под воздействием Контрреформации, и привело к росту изучения современных языков, науки, математики и истории, неизбежно пользуясь при этом написанными на французском языке учебниками.

Постепенно и официальное Просвещение, которому способствовал режим, и тайное Просвещение, происходившее от сочинений французских философов, приобретали все большее количество сторонников не только среди высшего чиновничества, дворянства и городских элит, но и (хотя очень неравномерно) среди среднего слоя общества. Существует много признаков того, что труды философов циркулировали если не очень широко, то достаточно свободно во всех главных городах юга в 1760-х гг., если не раньше. Ряд произведений Вольтера был также перепечатан в южных Нидерландах и на французском, и на нидерландском языках. Новая периодическая печать уже была поставлена на прочную основу и не ограничивалась одним лишь французским. Одним из главных свидетельств распространения идей Просвещения в южных Нидерландах был нидерландоязычный журнал «Vlaemsche Indicateur», выходивший в Генте с 1779 г., периодическое издание, которое пользовалось большим успехом, продаваясь по низкой цене и будучи предназначенным для рядовых бюргеров и даже ремесленников. Он приводил краткие сведения о содержании иностранных книг и журналов по искусству и наукам, особенно агрикультурным, промышленным и коммерческим усовершенствованиям, и дискуссиях по этим темам, и рассматривал также такие политические вопросы, как Американская война за независимость и проблема Шельды. В 1780-х гг. «Indicateur» стал тесно связан с радикальными реформами императора Иосифа II.

Отчетливым признаком того, что идеи Просвещения доходили до низших слоев населения, по крайней мере, в городском обществе, был рост католической популярной прессы, направленной против Просвещения, в 1770-х гг. В это время несколько священников вступили в борьбу в качестве журналистов, намереваясь сражаться с «philosophisme», который они считали подрывавшим устои религии и морали и, тем самым, самого общества. Самым способным из этого нового поколения полемистов был люксембургский иезуит Франсуа-Ксавье деФеллер (1735-1802 гг.), который, начиная с 1773 г., издавал направленный против Просвещения «Journal Historique et Littéraire».

Господство Церкви и общественные настроения, насажденные Контрреформацией, ощутимо ослабели. До определенной степени попытки Кобенцля и Нени подготовили почву для более далекоидущих просветительских мер, введенных в 1780-х гг. Иосифом II. Но образ мышления и нетерпимость прошлого продолжали сдавать свои позиции очень медленно и, возможно, лишь в ограниченном объеме. Поэтому, когда в октябре 1781 г. Иосиф II издал эдикт о терпимости для своей империи, а вслед за ним другой, предназначенный непосредственно для Австрийских Нидерландов, они вызвали широкую враждебную реакцию{1435}. Епископы и обскурантистская пресса во главе с кардиналом-епископом Мехелена сумели склонить городские советы и Штаты Брабанта, Намюра, Эно и Люксембурга к официальной оппозиции эдикту, который, по сути, лишал католицизм статуса государственной Церкви, превращая его всего-навсего в доминирующую Церковь в обществе.

Просвещение в Австрийских Нидерландах привело к некоторым важным переменам. Но в одном отношении оно фактически не оказало никакого эффекта — не смогло сломать культурные, политические, религиозные, интеллектуальные и психологические барьеры, разделявшие обе части Нидерландов. Просвещение на юге привело к смягчению конфессионального давления и цензуры и большей открытости для внешних влияний. Но культурные барьеры между севером и югом фактически остались нетронутыми. Неслучайно, что единственный голландец, оказавший какое-либо влияние на южнонидерландское Просвещение, ван Свитен, осуществлял его через Вену. Правда, в нидерландоязычных провинциях существовал умеренный интерес к одному или двум самым известным нидерландским литераторам XVII в., особенно Вонделу, но не к более современным нидерландским писателям. Данные о книготорговле подтверждают, что в то время как Республика экспортировала большое количество книг во многие страны остальной Европы, нидерландские книги, даже янсенистская и другая католическая литература, практически не пользовались спросом в южных Нидерландах. Интеллектуальные и литературные контакты между виднейшими деятелями Просвещения в обеих частях Нидерландов, как указывают все свидетельства, были минимальными.

ПРОСВЕЩЕНИЕ В КОЛОНИАЛЬНОЙ ИМПЕРИИ

В религиозной, культурной и, в конечном счете, также политической жизни нидерландской колониальной империи в середине XVIII в. произошли радикальные изменения в результате распространения мировоззрения, сформированного под влиянием идей Просвещения и связанной с ним деятельности из Республики в колонии. Религиозная и культурная строгость прошлого постепенно развеялась, и ее место заняла более многообразная, толерантная и интеллектуально активная культура.

В Ост-Индии новая эпоха началась с прибытия генерал-губернатора Густава-Виллема, барона ван Имхоффа (1744-50 гг.), лютеранина с широкими культурными интересами, положившего начало чтению как модному времяпрепровождению в Батавии и основавшему здесь новостной бюллетень. Одной непосредственной переменой, последовавшей за его приездом, было разрешение, данное многочисленной немецкой общине в Батавии, организовать лютеранскую конгрегацию при условии, что их священники будут назначаться только из Соединенных Провинций{1436}. Первый лютеранский проповедник, работавший в Ост-Индии и отправленный из Мидделбурга, произнес свою проповедь при вступлении в должность в Батавии в августе 1746 г. Также в середине 1740-х гг. лютеране на Коромандельском побережье и Цейлоне получили разрешение организовать конгрегации и пригласить священников из датской фактории в Транкебаре (в юго-восточной Индии. — Прим. ред.) для совершения богослужений, при условии, что они воздержатся от какой-либо критики в адрес нидерландской реформатской Церкви. Хотя в Батавии еще на протяжении нескольких лет не было ни одной общественной католической церкви (до 1809 г.), в середине века католические богослужения в частных домах также стали общепризнанной частью жизни в Батавии.

Ослабление прежней строгости в церковных вопросах почти одновременно произошло и в западных колониях. В Суринаме группе моравских братьев в 1735 г. разрешили заниматься обращением индейцев и чернокожих. Первый лютеранский священнослужитель в Суринаме прибыл туда в 1742 г., а лютеранская церковь в Парамарибо была торжественно освящена в 1747 г.{1437} Середина XVIII в. стала переломным периодом и на Кюрасао. Когда первый католический священник попытался начать работу на Кюрасао, высадившись на острове в 1685 г., он был изгнан по приказу ВИК; второй был выслан в 1704 г. Наконец, ВИК смягчила свою политику, дав разрешение немцам-лютеранам в Виллемстаде учредить конгрегацию и органы ее управления в 1740-х гг., хотя первый профессиональный лютеранский священник, уполномоченный проповедовать на Кюрасао, прибыл (из Леувардена) только в 1757 г.{1438}

Положение католиков также в целом улучшилось, хотя католической общине в Парамарибо не разрешали превращать большое здание в католическую церковь до самого 1787 г. На Кюрасао, где первая католическая церковь под нидерландским правлением была торжественно освящена в 1730 г., доступ к пастве для католических священников извне оставался затруднен, и священников на острове было крайне мало, нередко лишь один или два человека, до 1776 г., когда группе (нидерландских) францисканских братьев не разрешили поселиться и работать на острове, совершая богослужения для (преимущественно католического) чернокожего населения{1439}.

Последней колонией, отказавшейся от бескомпромиссного культурного и религиозного ригоризма прошлого, была Южная Африка. Численность белого населения колонии на протяжении XVIII в. неуклонно росла, с 1 756 человек в 1706 г. до 9 721 человека к 1778 г., достигнув уровня численности жителей нидерландского города средней величины того времени{1440}. Но несмотря на то, что большая часть населения имела немецко-лютеранские корни, до 1780 г. в Южной Африке не разрешалось открывать ни одной лютеранской церкви или школы. На протяжении большей части столетия единственные церкви и школы в колонии принадлежали (к 1745 г.) пяти нидерландским реформатским конгрегациям. Более того, это было практически единственное начальное реформатское образование, которое могли получить дети колонистов. Латинская школа, основанная в Кейптауне в 1714 г., была закрыта в 1742 г. из-за нехватки учащихся. Хотя лютеране, в конечном счете, учредили свою конгрегацию, католическое влияние в колонии оставалось незначительным, а евреев продолжали изгонять вплоть до провозглашения всеобщей религиозной терпимости во всей нидерландской империи в 1803 г.

Как и во всех европейских колониальных сообществах, участие населения нидерландских колоний в интеллектуальной и духовной жизни Просвещения было, в высшей степени, опосредованным и избирательным, всегда представляя собой лишь бледное отражение европейской культурной среды. Тем не менее, оно было реальным и оказало глубокое влияние, особенно на верхний слой колониального общества, но, через его посредство, привело к более широким изменениям кругозора и объема знаний бюргеров. Ложа франкмасонов была учреждена в Кейптауне в 1772 г., Общество искусств и наук было основано с большой официальной помпой в Батавии в 1778 г. Последнее могло иметь узко прикладной характер по своему кругозору, но, несмотря на это, пропагандировало моду на чтение, получало недавно изданные книги из Амстердама, давало уроки французского языка и проводило призовые конкурсы. Более того, оно поддерживало тесные связи с обществами искусств и наук в Республике. Одним из самых выдающихся представителей Просвещения в Батавии был Дж. С. М. Радермахер (1741-83 гг.), человек новаторского склада мышления, чьи книги имели широкую читательскую аудиторию, член raad'а Индий, основатель Батавского общества искусств и наук, а также учредитель франкмасонства в Батавии в 1764 г.{1441}

Появление моды на приобретение и обсуждение новых нидерландских и французских книг совпало с переходом к более широкой терпимости в 1770-х и 1780-х гг. Один из ведущих представителей нидерландского колониального Просвещения, сефардско-еврейский писатель Давид Насей, автор «Essai historique sur la colonie de Surinam» (2 тома; Парамарибо, 1788 г.), точно датировал начало Просвещения в Суринаме периодом правления Яна Якоба Мориция (1742-51 гг.), современника ван Имхоффа в Батавии, когда вспыхнула мода на получение новых книг из Голландии. Поскольку количество экземпляров таких книг в колонии было ограниченным, по мере распространения интереса к ним вошло в обычай читать и обсуждать тексты в группах, что привело, в свою очередь, к основанию читательских и просветительских обществ по образцу существовавших в Республике. Несколько таких обществ было основано в Суринаме, в том числе одно, посвященное исследованиям в области естественной истории в 1780 г. В Парамарибо был издан целый ряд интересных публикаций Насси и других авторов, позволив председателю местного литературного общества утверждать в 1786 г., что «за последние четыре года в нашей колонии вышло больше печатных книг, чем за предыдущие сто лет»{1442}. Просвещающее чтение стало в равной степени модным среди протестантов и евреев, последние составляли (в 1791 г.) большинство среди 2 000 белых жителей Парамарибо.

Каталог библиотеки Давида Насси, одной из самых лучших в колониях, был составлен в 1782 г.{1443} Она содержала произведения Бургаве, комментарии ван Свитена к трудам Бургаве, и французское издание Хуме, многочисленные сочинения Монтескье, Вольтера, Гольбаха и Руссо, а также Исаака де Пинто. Лишь немногие библиотеки в колониях могли выдержать сравнение с книжным собранием Насси, и, несомненно, существовали веские основания для зачастую презрительного отношения чиновников ОИК и ВИК к культурному уровню колониального общества. Но влияние идей и религиозной терпимости Просвещения в середине XVIII в. постепенно завоевывало все больше сторонников благодаря книгам, периодическим изданиям, клубам и устному общению. Двумя известными фигурами, отражавшими эту тенденцию в Южной Африке, были Иоахим ван Дессин, уроженец Ростока, занимавший должность секретаря сиротского приюта в Кейптауне в 1737-57 гг. и собравший коллекцию из почти 4 000 книг и 50 картин, и Я. X. М. Редемингхейс, кейптаунский школьный учитель, а впоследствии пекарь, ставший способным политическим пропагандистом и, наконец, в конце 1790-х гг. в Амстердаме, ведущим бескомпромиссным якобинцем{1444}.

Первые проявления политической оппозиции колониальному режиму ОИК и ВИК возникли в Южной Африке в виде прямого отклика на Американскую революцию, а также местные проблемы, с распространения в Кейптауне в 1778 г. экземпляров памфлета, написанного Элией Лузаком за много лет до этого, оправдывавшего народные действия против коррумпированного и немощного правительства в контексте амстердамских оранжистских волнений 1747-48 гг. Но причины глухого недовольства, которое возросло в последующие годы, коренились в специфике южно-африканского колониального общества{1445}. Нидерландская Южная Африка управлялась, во многом как и во второй половине предыдущего столетия, властями, назначенными ОИК, без какого бы то ни было участия белых поселенцев. Здесь в составе нидерландских владений можно выделить три относительно обособленных среды. Существовал мир Кейптауна; мир состоятельных фермеров, производивших зерно и вино, которые владели землями по соседству с Кейптауном и снабжали продовольствием ОИК; и, наконец, в большинстве своем грубых и неотесанных буров, живших в пограничной полосе, которые были почти не затронуты чтением и новыми идеями. Влияние Просвещения, и вплоть до 1790-х гг. также политическая активность, было почти целиком ограничено самим Кейптауном и его окрестностями.

Оппозиция режиму ОИК в Южной Африке при губернаторе-оранжисте бароне И. А. Плеттенберге (1772-85 гг.) была вызвана, главным образом, экономическим недовольством из-за монополии ОИК на импорт и экспорт товаров и контроля над рынком сбыта сельскохозяйственной продукции. Так как нужда ОИК в продовольствии была ограничена довольно статичными потребностями ее флотов, экономический гнет Компании над колонией не только удерживал высокие цены на импорт и низкие на продукцию местного производства, но, тем самым, лишал стимула к увеличению объема производства и дальнейшей колонизации. Это приводило, в свою очередь, к политическому недовольству из-за отстранения местных жителей от участия в работе правящего Политического совета, тем самым сделав Капскую колонию плодотворной питательной средой для лозунгов и идей Американской революции. Кроме того, тот факт, что после 1747 г. колониальные губернаторы назначались штатгальтером и были непреклонными оранжистами, только поощрял бурно развивавшуюся с 1780-х гг. тенденцию к идеологическому объединению с патриотическим движением в Соединенных Провинциях.

Тайные собрания для координации оппозиции губернатору и ОИК регулярно происходили в Кейптауне с 1778 г., и в следующем году были отправлены четыре делегата под предлогом частных дел, чтобы подать петицию протеста директорам ОИК в Республике. Но прошло немного времени, и оппозиция в Кейптауне утратила все надежды и на директоров. Начался поиск путей обхода ОИК с целью достижения большей экономической и политической «свободы». В 1783 г. в Голландии был опубликован наделавший большую шумиху памфлет, к авторству которого был причастен Редемингхейс, под заглавием «L'Afrique hollandaise»; сразу вслед за этим появилась и его нидерландская версия. Памфлет предупреждал нидерландских регентов и общество, что «les Anglo-Américains peuvent être imités par le colons des deux Indes; leur exemple peut devenir contagieux» («у англо-американцев могут найтись подражатели в обеих Индиях; их пример может стать заразительным» (фр.)), и что это было особенно вероятным в Южной Африке{1446}. В 1784 г. руководство партии «патриотов» в Кейптауне подало петицию напрямую «нашим верховным и законным суверенам», Генеральным Штатам.

В 1780-х гг. волнения на политической почве произошли также на Кюрасао и в других карибских колониях; белое население разделилось на «патриотов» и оранжистов. Поражение «патриотического» движения в Соединенных Провинциях и оранжистская реставрация, вызванная прусской интервенцией в 1787 г., на некоторое время перечеркнули все перспективы давления за реформы в колониях через режим в Республике. Но эти события не смогли задержать дальнейший рост идей Просвещения и «патриотических» симпатий в колониях{1447}. «Патриотические» группы образовались в Суринаме, где к началу 1790-х гг. происходили серьезные трения, и в западной Гайане. Критика колониальной системы Республики становилась все более жесткой фактически по всему нидерландскому колониальному миру.

ПОЗДНЕЕ НИДЕРЛАНДСКОЕ ПРОСВЕЩЕНИЕ

После 1740 г. новые явления в нидерландской интеллектуальной и научной среде уже не оказывали значительного влияния на прогресс Просвещения в других странах Европы. Более того, нидерландские интеллектуалы стали сторониться книг и идей, распространявшихся из Франции, Британии и Германии, особенно более радикальных аспектов французского Просвещения. Ибо в Соединенных Провинциях физико-теологическое мировоззрение начала XVIII в. оставалось доминирующим и опиралось на пока еще неоспоримую власть государственной Церкви. Появился ряд вариантов физико-теологического направления. Особенно влиятельным в 1750-е гг.{1448} было оптимистическое учение немецкого философа Христиана Вольфа (1679-1754 гг.), пользовавшегося покровительством Фридриха Великого и ставшего канцлером университета Галле в 1743 г. Вольф под влиянием своего наставника Лейбница стремился объединить эмпиризм с интегрированным, систематическим подходом к накоплению знаний, управляемым разумом и пронизанным традиционным протестантским благочестием. Как и нидерландские физико-теологи, он считал науку и философию бастионом религии, и его идеи восторженно приветствовали в нидерландских и немецких университетах. В Утрехте в 1750-х гг. еще было довольно большое количество венгерских студентов, но они обычно изучали, кроме реформатской теологии, философию Вольфа{1449}.

Среди поздних нидерландских писателей, придерживавшихся физико-теологического подхода, были лейденский профессор Ян Лулофс (1711–68 гг.), который издал свой «Primae Linae Theologiae Naturalis Theoreticae» в 1756 г., утверждая, что эмпирические исследования, управляемые разумом, никогда не смогут поколебать догмата христианского божественного откровения, и зютфенский реформатский проповедник Иоганн Флорентий Мартинет, который модернизировал систему взглядов Ньивентита в своей «Katechismus der Natuur» (1777 г.), книге, которая неоднократно переиздавалась и оставалась популярной на протяжении всего XIX в.{1450}

Естественно, в Республике, как во Франции и Британии, были деисты, вольнодумцы и материалисты; но спинозизм был теперь слабее, чем на ранней стадии, а нидерландские вольнодумцы научились соблюдать осторожность. Сефардско-еврейский писатель Исаак де Пинто (1717-87 гг.) был умеренным деистом, подчеркнуто подвергавшим решительным нападкам материализм и атеизм. В своем «Précis des arguments contre les matérialistes» (Гаага, 1774 г.) Пинто выражал опасения, что потомки будут считать XVIII в. «le plus pervers et le plus corrompu qui se soit écoulé dans le vaste ocean de la durée» («самым порочным и развращенным из всех веков, которые канули в бездну вечности» (фр.)), осуждая Спинозу, но уверяя, что некоторые современные философы были еще хуже, чем он. «Ils ont beau faire l'éloge de la morale, — настаивал он, — la vertu n'a point de base, si Dieu n'existe pas» («Хотя они могут восхвалять нравственность, добродетель не имеет под собой никаких оснований, если Бога не существует» (фр.)){1451} *

Несколько инцидентов предостерегли смельчаков от заигрывания с идеями радикальных философов. Публицист и журналист Элия Лузак (1723-96 гг.), один из ведущих деятелей позднего нидерландского Просвещения, в 1748 г. издал «L'Нотте machine» Ламетри. Лузак не разделял материалистических взглядов Ламетри, но считал, что их было бы правильно опубликовать, а затем уже открыто опровергать{1452}. Консистория валлонской Церкви в Лейдене не согласилась и предприняла энергичные меры против него. Лузак опубликовал свой «L'Нотте plus que machine» (1748 г.), чтобы защититься от обвинений в пропаганде материализма, а также поссорился с Ламетри из-за денежного вопроса. Но все эти меры предосторожности с его стороны не могли остановить взрыв возмущения, который достиг такого размаха, что Лузак счел благоразумным на два года уехать в Германию и переждать там, пока буря не уляжется.

Еще одним из лучших мыслителей позднего нидерландского Просвещения и самой космополитичной фигурой был Рейклоф Михил ван Гуне (1748-1810 гг.), правнук генерал-губернатора Нидерландской Ост-Индии и сын председателя Hof'а Утрехта. Ван Гуне уже в раннем возрасте проявил такие блестящие дарования, что всего в 18 лет был назначен профессором истории в Утрехтском университете. Он был ненасытным книголюбом, собравшим огромную библиотеку, переписывался с различными философами, и стал виднейшим поклонником, если не апологетом Вольфа, д'Аламбера и Хуме в Республике. Но ему пришлось дорого поплатиться за свои симпатии, намеки на которые он проявил в нескольких публикациях. Воэцианский лагерь развернул такую бешеную агитацию против поклонников безбожных французских философов, что ван Гуне был вынужден в 1776 г. уйти с профессорской кафедры, и, в последние десять лет, проведенные в Республике, сталкивался с определенными трудностями. В 1786 г. он эмигрировал, поселившись сначала в Швейцарии, а затем в Германии. Дидро (который хорошо знал ван Гунса), после того, как провел шесть месяцев в Голландии в 1774 г., писал в своем «Voyage d'Italie et de Hollande» (Париж, 1775 г.), что нидерландский народ «est ennemi de la philosophie et de la liberté de penser en matière de religion; cependant on ne persecute personne» («враг философии и свободы мышления в вопросах религии; однако отдельных людей не преследуют»), добавив, что неверующие в христианство «plus rares et plus haïs («здесь встречаются еще реже и еще более ненавистны» (фр.)), чем во Франции{1453}.

Давление с целью принуждения к определенным воззрениям в теологии и философии заставило нидерландских ученых отстраниться от многих более широких проблем, активно обсуждавшихся во Франции и других странах, сделав кругозор нидерландской интеллигенции все более погруженным внутрь себя. Однако еще был жив интерес к научным экспериментам и, в особенности, к объединению в одно целое коллекций по естественной истории, собранных в прошлом. Но главный импульс позднего нидерландского Просвещения — красноречиво засвидетельствованный в трудах Лузака, де Пинто, ван Гунса и других — был связан с конкретными моральными, экономическими и политическими проблемами самого нидерландского общества. Производилось также обширное изучение органов власти Республики. В конечном счете, в центре внимания позднего нидерландского Просвещения находился упадок Нидерландской Республики и вопрос о том, как достичь национального возрождения{1454}.

Ни одна черта позднего нидерландского Просвещения не была более типичной, чем глубокая осведомленность об экономическом упадке и его воздействии на нидерландское общество. Лузак и де Пинто посвятили этой теме свои основные книги, и она пронизывала все грани нидерландской литературы того периода. Особенно характерным был особый акцент на то, что считалось моральными корнями нидерландского упадка. Эта тенденция впервые оформилась в зрелом виде в деятельности нидерландоязычного журналиста Юстуса ван Эффена, который после нескольких лет успешных публикаций во франкоязычных журналах переключился на нидерландский, основав журнал, который оказался одним из основных периодических изданий XVIII в., «Hollandsche Spectator», созданный по образцу более ранних английских периодических изданий, таких как «Обозреватель», и который, в свою очередь, стал образцом для многих последующих нидерландских журналов. Ван Эффен стремился одолеть предрассудки и нетерпимость среди широких слоев нидерландского населения и, в первую очередь, улучшить моральное состояние общества{1455}. Он представлял человечество морально совершенным, наделенным разумом, опиравшимся на терпимую, недогматичную религиозность, которая систематически проявлялась в поведении. Неотъемлемой частью его мировоззрения была убежденность в том, что нидерландцы должны гордиться своими предками и славой XVII в., также как языком и национальностью, и отвергать подражание французским манерам и морали{1456}.

Нидерландская пресса в жанре обозрений, которая откликнулась на призыв ван Эффена, а также популярные литераторы, такие как предприимчивая женщина-писатель, Элизабет Вольф (1738-1804 гг.), первый крупный нидерландский романист, энергично отвергали материализм и деизм французского Просвещения, а также французское культурное влияние в целом. Но вместе с тем они осуждали ортодоксальный кальвинизм прошлого, желая, чтобы религия способствовала развитию добродетели и морального совершенствования здесь и сейчас, не отвлекаясь на догматические вопросы. То, что умеренному Просвещению в этом смысле было над чем работать, показывает живучесть воэцианской оппозиции, несмотря на всю критику, которой она подвергалась, и возобновившееся в 1760-х гг. давление за ужесточение цензуры теологических, философских и научных книг. Вольф объединяла свое морализаторство с энтузиазмом к популяризации науки.

Нужно отметить и последнюю черту нидерландского Просвещения: широкое распространение во второй половине XVIII в. философских, литературных и научных обществ{1457}. Эти общества, появившиеся во многих городах, были типичным проявлением свойственной Просвещению тяги к установлению социальных связей, и в то же время зацикленности нидерландцев на проблеме их национального упадка. Первоначально эти общества, такие как Голландское общество наук (Харлем, 1752 г.) или Зеландское общество наук (Флюшинг, 1765 г.) были, по сути, организациями для патрицианской элиты, находившимися под покровительством регентов и связанными с государственной Церковью. Как и аналогичные общества по всей Европе, они собирали библиотеки и коллекции, проводили лекции, публиковали трактаты своих членов и устраивали призовые конкурсы. В целом они, как правило, стремились избегать дебатов и даже не затрагивали политических и философских вопросов.

Важным следующим поворотом событий, однако, было учреждение «Maatschappij tot Nut van 't Algemeen» (Общества общественного блага) в 1784 г., в разгар патриотической агитации. Это было первое общество, основанное без участия регентов с целью продвижения реформ в публичной сфере независимо от регентов. Эта организация призывала к распространению просвещения и образования среди населения с целью борьбы против невежества и предрассудков, работе над моральным совершенствованием, и поощряла инициативы, которые должны были внести свой вклад в экономическое восстановление. Она подвергала критике старейшие общества за то, что они не занимались распространением полезных и морально более совершенных идей среди простого народа и были озабочены скорее совершенствованием личности, чем тем, что было полезно для общества в целом{1458}. Новое общество носило чисто утилитарный характер, более популярный и, в определенной степени, свободный от конфессиональных предпочтений, принимая в свои ряды многих меннонитов и других протестантских диссентеров, хотя вряд ли хотя бы одного католика, даже в Амстердаме и Утрехте, двух крупнейших городах, где католики были особенно многочисленны. После 10 лет существования «Nut» имел свыше 25 секций в различных городах с более чем 2 500 членов.

40.

ВТОРАЯ ОРАНЖИСТСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ, 1747-1751 гг.

В любом высоко урбанизированном, ранее процветавшем обществе, выбитом из колеи стремительным экономическим упадком и запустением его городов, а также отсутствием работы, катализатором революционного процесса могло стать сравнительно малозначительное событие. Так произошло и в 1747 г. В апреле 1747 г. небольшая французская армия, отправленная скорее в качестве предупреждения Генеральных Штатов, чем с целью настоящего вторжения, вступила в Статс-Фландрию. С точки зрения французских намерений и ограниченного масштаба этой военной операции ситуация не шла ни в какое сравнение с 1672 г. Но с точки зрения воздействия на нидерландскую внутреннюю политику эффект оказался потрясающим. Унизительная слабость нидерландских оборонительных укреплений воскресила болезненные воспоминания о годе Катастрофы. Страх и гнев охватили зеландские города. В Вере ополчение выступило против vroedschap'а, предупредив, что в городе произойдет бунт, если регенты не подчинятся желаниям населения и ополчения, требующих, чтобы Вер оказал нажим для восстановления штатгальтерства. Городские советы Вера и Флюшинга быстро сдались. В Мидделбурге и Зирикзее потребовалось больше давления, волна бунтов, в которых заметную роль играли моряки, прежде чем регенты пошли на уступку. Штаты Зеландии провозгласили восстановление штатгальтерства 28 апреля{1459}.

Волнения в Зеландии вызвали немедленную реакцию в Голландии. Два дня спустя после событий в Вере, 26 апреля, население Роттердама надело оранжистские кокарды и ленты. Волнения так быстро разрастались, что vroedschap в течение трех дней выдвинул предложение восстановить штатгальтерство в Штатах Голландии. Роттердам украсился оранжистскими знаменами и транспарантами, корабли в гавани салютовали из пушек, церковные колокола непрерывно звонили, останавливая занимавшихся своими обычными делами людей. К 27 апреля Гаага также покрылась оранжистскими знаменами и кокардами. Партия-фракция Штатов, однако, еще не считала себя побежденной. Но когда Штаты Голландии 29 апреля собрались на заседание, атмосфера была настолько угрожающей, толпы скандировали «Hoezee», «Hoezee», «Vivat Oranje!» («Ура!», «Ура!», «Да здравствует Оранский!» (нид.)) так настойчиво, что регенты не на шутку испугались. «Gecommitteerde Raden» мрачно выглядывали из окон Бинненхофа, подумывая, не призвать ли войска для разгона беспорядков, но отвергли эту идею в силу того, что она могла привести к серьезному насилию и кровопролитию{1460}. Двух главных представителей принца Оранского в Гааге, Виллема Бентинка ван Рона и фризского делегата Виллема ван Харена, попросили обратиться к толпе и попытаться ее успокоить{1461}.

Массовые демонстрации в Гааге, а на следующий день — в Дордрехте потрясли и деморализовали голландских регентов. Дордрехтские магистраты объявили толпе из ратуши, что они поддержат реставрацию штатгальтера — объявление, встреченное громогласными аплодисментами. Дордрехт также покрылся оранжистскими эмблемами. Группы дозорных начали патрулировать улицы, взимая «штрафы» с лиц, не желавших прикреплять к одежде оранжистские эмблемы. Народному давлению такого масштаба нелегко было сопротивляться. Когда «Gecommitteerde Raden» Северной четверти 28 апреля собрались в Хорне, чтобы обсудить ситуацию, и бургомистр Энкхёйзена поднял бокал и предложил тост за здоровье принца Оранского, большинство присутствующих холодно отказались его поддержать. Но всего два дня тот же орган власти публично объявил о своей поддержке реставрации штатгальтерства. 1 мая Харлем, Лейден, Алкмар, Хорн, Энкхёйзен и Горкум последовали примеру Роттердама и Дордрехта. Даже гордые бургомистры Амстердама были крайне напуганы{1462}. 2 мая оранжистское знамя было вывешено из окна амстердамской ратуши. Большая толпа заполнила площадь Дам. Было объявлено, что и Амстердам также поддерживает восстановление штатгальтерства. В гавани снова гремели пушечные залпы. Празднование продолжалось всю ночь. Многие республиканцы и католики, отказавшиеся надеть оранжистские эмблемы, были сброшены в каналы.

К этому времени «Gecommitteerde Raden» в Гааге в полном составе носили оранжистские кокарды и ленты. Ван Харен в письме к принцу — который по-прежнему находился в Леувардене — описывал, как он был поражен, увидев надменных регентов партии Штатов, которые за несколько дней до этого не снисходили даже до разговора с ним или Бентинком, прогуливающимися по улицах с прикрепленными к одежде оранжистскими эмблемами{1463}. После того, как 3 мая Штаты официального провозгласили Вильгельма IV штатгальтером Голландии, фактически вся Гаага была охвачена бурным ликованием. Виднейшие люди города устраивали банкеты и запускали фейерверки. В гаагской Португальской синагоге служили особые молебны. Вся сефардская община, надев оранжевые ленты, при открытых дверях скинии нараспев читала особые молитвы за благополучие штатгальтера и Генеральных Штатов, взятые из псалмов 117, 75, 4 и 67. Этим вечером фасад синагоги, как и большинства зданий в Гааге, был празднично иллюминирован{1464}.

Руссе де Мисси называл события весны 1747 г. «une grande revolution» («великая революция» (фр.)), и его утверждение отвечало действительности. Штаты Утрехта и Оверэйссела, не теряя времени, последовали примеру Зеландии и Голландии. К середине мая Вильгельм IV стал первым штатгальтером всех провинций Союза. Население поддерживало штатгальтера, но одновременно выражало свой гнев против регентов и ненависть к католикам. Народ, безусловно, находился на стороне Оранской династии, но это, в нидерландском народном мышлении того времени, подразумевало нечто большее, чем просто возвращение к власти княжеского дома. Это означало сдвиг в сторону усиления народного представительства в городских муниципалитетах, реформы по пресечению коррупции и финансовых злоупотреблений в среде регентов, восстановления силы и достоинства Республики, подавления католицизма, программы по оживлению торговли и промышленности и призыва, особенно в Лейдене, Гронингене и Дренте, к назначению большего количества воэцианских проповедников и более строгому пресечению божбы и нарушения святости субботнего дня{1465}.

До сих пор в Республике звучало много угроз, но было мало подлинного насилия. Руссе де Мисси с гордостью сравнивал ненасильственный характер событий апреля и мая 1747 г. с насилием 1672 г. Вполне понятно, что многие с самого начала небеспочвенно сопоставляли 1747 с 1672 гг.{1466} Но уже в мае внимательные наблюдатели, в том числе самый способный советник принца, Бентинк ван Рон, поняли, что ожидания простого народа взметнулись до такой высоты, а негодование против регентов было настолько сильным, что он не был бы удовлетворен одной лишь реставрацией штатгальтерства{1467}. Первоначально народное возбуждение выплескивалось во множестве мелких инцидентов, направленных в особенности против католиков. Они произошли в Утрехте, Оверэйсселе и Гронингене, а также в Голландии. Бунт в Харлеме 6 мая был спровоцирован католиком-трактирщиком, непочтительно отозвавшимся о принце и подстрекавшим своих клиентов пить за здоровье короля Франции. Толпа разбила стекла его харчевни и разгромила бы все заведение, если бы не подоспел отряд стражи из числа ополченцев.

Но принц не принял никаких мер против регентов или католиков. Если он ожидал, что волнение пойдет на спад само собой, то его бездействие и успехи французов в осаде Берген-оп-Зома вскоре произвели обратный эффект{1468}. Местные агитаторы раздували пламя народного гнева против самых ненавистных членов режима партии Штатов. Бентинк ван Рон был особенно озабочен тем, чтобы принц отправил в отставку антиоранжистского пенсионария Якоба Гиллеса (1695-1765 гг.), Адриана ван дер Хопа, секретаря Raad van State, бургомистра Иеронимуса Карсебома и двух других дордрехтских регентов, Абрахама ван Хоя, пенсионария Горкума, барона ван Дейна из голландского ridderschap'а, и Унико Виллема, heer а ван Твикела, из Оверэйссела. Но из них действительно отрешен от должности был только ван дер Хоп.

Падение Берген-оп-Зома в сентябре 1747 г. вызвало новую волну беспорядков и еще более настойчивых призывов «избавить Отечество от этих хищников». Снова в Утрехте, Девентере и Гронингене, а также в нескольких голландских и зеландских городах гнев народа оказался направлен против католиков{1469}. Их магазины и дома подвергались нападениям. Отдельных людей избивали и бросали в каналы. Указ Штатов Голландии от 22 сентября осуждал и католические провокации, и протестантские акции возмездия, угрожая наказанием всем нарушителям порядка. Но острие народной агитации, направляемое искусными демагогами из кофеен, такими как Лоренс ван дер Мер в Роттердаме и Руссе де Мисси и Даниэль Pan в Амстердаме, уже начало смещаться. Делегация роттердамских бюргеров во главе с ван дер Мером прибыла на встречу с принцем, жалуясь, что самые ненавистные регенты по-прежнему занимают свои должности и что «всё пока осталось по-старому»{1470}. Они требовали проведения всеобъемлющей реформы городского управления.

Бентинк ван Рон, находившийся в тесном контакте с агитаторами, стал все больше тревожиться. Он видел, что народ совершил революцию и привел к власти штатгальтера ради наказания регентов, проведения чисток в городских советах и поиска средств для пресечения регентской коррупции и злоупотребления властью{1471}. Он постоянно напоминал принцу, что весной помог успокоить население, увещевая его не брать дело в свои руки, но дождаться, пока штатгальтер «qui leur feroit justice» («свершит правосудие» (фр.)). Сопротивление принца чисткам регентов, с точки зрения Бентинка ван Рона, было крайне опасным, так как оно угрожало подорвать доверие к новому режиму со стороны населения еще до того, как он укрепит свои позиции{1472}. Но принц по-прежнему медлил даже с отставкой Гиллиса.

Тем не менее, и принц, и принцесса Анна охотно установили контакт с агитаторами, придерживаясь точки зрения, что народ предан Оранской династии и окажется надежным средством устрашения регентов, если они осмелятся сопротивляться желаниям штатгальтера и его двора. Вильгельм был более чем удовлетворен подобострастным повиновением, к которому были на данный момент принуждены его противники-регенты, и пришел к выводу, что без всяких трудностей сможет держать их под полным контролем{1473}. В Англии того времени Вильгельма насмешливо величали «принцем толпы», и — при всем отвращении штатгальтера к насилию и беззаконию — в этом прозвище имелась определенная доля правды. В ноябре 1747 г., когда было предложено сделать штатгальтерство наследственным институтом с правом передачи потомкам принца и по мужской, и по женской линиям, и один Амстердам осмелился выразить оговорки, вспыхнула новая волна беспорядков, управляемых Руссе де Мисси и Рапом. Рап, торговец фарфором и деист, возглавил группу бюргеров, которые подали петицию vroedschap'у, аналогичную тем, что подавались в Роттердаме. Они требовали полностью наследственного штатгальтерства, выбора капитанов и офицеров ополчения среди жителей города, а не из представителей регентских семей, чередования мест в городских советах, которые должны были продаваться с общественных торгов с целью сбора средств в городскую казну, и возвращения цехам их прежних привилегий. Сторонники Рапа развесили по всему городу объявления, призывавшие население собраться на площади Дам перед ратушей в назначенный час 9 ноября для демонстрации в поддержку требований. Однако намеченная акция закончилась неудачей, превратившись в незначительные беспорядки, участников которых легко разогнало ополчение.

На этом этапе единственной уступкой народным требованиям был указ Штатов Голландии, осуждавший практику коррупции при назначении на должности в аппарате городского управления и требующий от ратуши подавать списки этих должностей и связанных с ними доходов. Тем временем штатгальтер сосредоточил свои усилия (со значительным успехом) на укреплении своей власти по всей Республике. В мае 1747 г. Штаты Утрехта были вынуждены заново принять в неизменном виде старый «reglement» 1672 г., предоставлявший Вильгельму IV тот же жесткий контроль над Штатами и депутатами Штатов в Гааге, которым обладал Вильгельм III{1474}. В Гелдерланде разгорелась борьба между оранжистским ridderschap'ом, настаивавшим на возвращении «reglement'а» 1675 г., и городами, которые сопротивлялись этому. Но постепенно принц и его друзья как обычными, так и чрезвычайными мерами преодолели сопротивление неймегенских и арнемских регентов{1475}. В январе 1748 г. в Арнеме вспыхнули бунты. Вскоре Штаты Гелдерланда также проголосовали за восстановление «reglement'а» 1675 г., сделав принца господином провинции и ее коллегий и арбитром при распределении мест в городских советах.

Борьба разгорелась также с конца 1747 г. в Гронингене между raad'ом Гронингена и правящими йонкерами, с одной стороны, и коалицией оппозиционных йонкеров, городских цехов и мятежных крестьян, с другой. На какое-то время Штаты Гронингена, как и Штаты Фрисландии, отказались последовать примеру Голландии и объявить штатгальтерство в своих провинциях полностью наследственным. Бунт вспыхнул в марте 1748 г. и в городе, и в Оммеландах, где были разграблены дома нескольких йонкеров. Город попросил принца прислать войска, чтобы с их помощью восстановить порядок; он отказался; вскоре после этого Штаты Гронингена объявили штатгальтерство полностью наследственным. В мае 1748 г. raad Гронингена сделал несколько далекоидущих уступок населению. Было дано обещание, что коллегии «Taalmannen», гронингенскому эквиваленту «gemeenslieden» Гелдерланда и Оверэйссела, будут возвращены ее прежние роль и влияние, что система назначения городских чиновников подвергнется реформированию, что разногласия между городом и Оммеландами в будущем следует выносить на суд штатгальтера, и что цехам будут возвращены их старинные привилегии.

По сравнению с Гронингеном и Гелдерландом, а также Дренте, где происходили беспорядки и возникло сильное протестное движение против правящей узкой клики дворян (что привело к многочисленным изменениям, в том числе введению наследственного штатгальтерства по обеим линиям), Оверэйссел по большей части хранил спокойствие{1476}. Почти не встретив оппозиции, регенты и дворяне какое-то время продержались, но, в конечном счете, были вынуждены уступить и восстановить «reglement» 1675 г., передав фактическую власть штатгальтеру{1477}.

Новая фаза революции началась в мае 1748 г. во Фрисландии, когда бунтовщики в сельской местности начали совершать нападения на дома не только «grietmannen», но и откупщиков налогов (pachters){1478}. В июне серьезные бунты произошли в Харлингене. Штаты Фрисландии попросили штатгальтера прислать войска; он отказался. Бюргеры Харлингена отправили депутацию к Штатам, требуя предоставить наследственный статус штатгальтерству, отменить передачу акцизов на откуп и восстановить различные, якобы утраченные старинные привилегии. Другие города также выбрали делегатов и в главной церкви Леувардена была созвана генеральная ассамблея представителей бюргеров. Последние вручили Штатам и штатгальтеру список из 72 требований, охватывавших широкий диапазон судебных, налоговых и финансовых вопросов, но с особенной настойчивостью призывавший к отмене практики откупа акцизов. Штатгальтер довольно прохладно отнесся к налоговым и многим другим требованиям. Но союз принца и народа пока еще был в силе. Штаты были вынуждены уполномочить штатгальтера составить «reglement» для искоренения злоупотреблений в провинции и городских органах власти Фрисландии. Он был представлен принцем и утвержден в декабре 1748 г. В «reglement'е» оговаривалось, что впредь квалифицированные выборщики в каждом «grietenij» должны выбирать трех квалифицированных кандидатов, из которых штатгальтер выберет кого-то одного.

Именно нападения на откупщиков налогов во Фрисландии стали катализатором настоящего народного движения летом и осенью 1748 г. в Голландии. Разъяренная толпа в Харлингене напала на конторы и дома «pachters» 13 июня. Раздался барабанный бой, призывавший ополчение, но отозвались далеко не все, и даже многие из тех, кто откликнулся на призыв, отказались защищать дома «pachters». Многие из них подверглись разграблению, большое количество изысканной мебели, картин, фарфора и книг было расхищено, уничтожено или брошено в каналы. Вместо разгона бунтовщиков бюргеры-ополченцы начали организовывать собрания и формулировать требования для предъявления бургомистрам{1479}. Когда разнеслись слухи, что приближаются войска, ополченцы закрыли городские ворота. Vroedschap был вынужден отменить акцизы, а также муниципальные налоги, позволив пекарям и бакалейщикам продавать продукты по сниженным ценам. Вскоре собрания ополченцев и бюргеров распространились на другие голландские города. В Лейдене народ, по выражению местного художника Франса ван Мериса, начал «мстить» «pachters» 17 июня, разграбив их дома. Городское ополчение не только отказалось применить оружие против толпы, но и сыграло первостепенную роль в формулировании политических требований народа. Они состояли из десяти пунктов, самыми важными из которых были следующие: командирами ополчения больше не должны были назначаться регенты; решающий голос при избрании офицеров должен принадлежать самим ополченцам; должны быть назначены делегаты от горожан для проверки налогового реестра с целью помешать регентам занижать свою платежеспособность и тем самым перекладывать слишком большое бремя на остальных горожан; городские привилегии должны быть опубликованы, чтобы все жители знали свои права; цехам следует возвратить их полномочия; должны приводиться в исполнение указы против божбы и нарушения субботнего дня; и, наконец, в городе следует назначить больше проповедников «старой закваски» — то есть воэцианцев{1480}. Общий дух этих требований сводился к тому, что городские органы власти должны стать ответственными перед горожанами и подконтрольными ополчению и другим представителям народа.

Бунты в Харлингене, Лейдене и Гааге, где были разграблены три дома «pachters», в свою очередь, привели к новой вспышке волнений в Амстердаме{1481}. Снова городское ополчение отказалось примкнуть штыки или открыть огонь по толпе. В первые два дня возобновившихся беспорядков в Амстердаме, 24 и 25 июня, в городе были разграблены дома около двадцати «pachters»{1482}. Современная иллюстрация показывает процесс грабежа: впереди видны женщины, они крушат дорогостоящую мебель, швыряют старинные часы в каналы и выбрасывают отдельные фарфоровые изделия из верхних окон, в то же время растаскивая под шумок другие предметы обстановки (см. илл. 31). На второй день, когда толпа попыталась ворваться в дома других богачей, ополченцы наконец открыли огонь, убив и ранив нескольких бунтовщиков. В тот же день принц Оранский явился на заседание Штатов Голландии и посоветовал им немедленно отменить откуп налогов. Текст его речи был напечатан и распространен среди населения. Штаты выполнили пожелание принца.

К тому времени были ясно различимы два отдельных потока, или уровня протеста и агитации, развивавшиеся в нидерландском обществе{1483}. С одной стороны, оранжистские агенты и публицисты, управляемые Бентинком и двором штатгальтера, продолжали запугивать регентов с целью ослабления амстердамского vroedschap'а. как политической силы и консолидации всей политической власти в руках штатгальтера. Поток памфлетов в Амстердаме яростно обличал регентов как своекорыстных и коррумпированных людей, заинтересованных только в монополизации высокоприбыльных должностей и набивании собственных карманов. Именно в этот момент, день спустя после самых буйных сцен насилия в Амстердаме, Руссе де Мисси, стремившийся распространить влияние Джона Локка, напомнил Бентинку, что за некоторое время до этого последний вызывал его в Гаагу для обсуждения немедленного переиздания французского перевода «Двух трактатов о правительстве» Локка, труда, утверждавшего принцип суверенитета народа, в качестве идеологического обоснования привлечения народных масс на сторону оранжистов{1484}. Руссе договорился с амстердамским издателем об издании, предназначенном для самой широкой читательской аудитории, и ожидал только сигнала Бентинка. Но Бентинк, похоже, решил не торопить событий. Тем не менее, Локк стал интеллектуальной опорой оранжизма в 1747-51 гг. и восторженно приветствовался Лузаком в 1750-х гг.{1485} Только позже Лузак и оранжистская интеллигенция отвергла Локка. В 1780-х гг. через посредство таких писателей, как Прайс и Пристли, снискавших значительную популярность в Республике, Локка «присвоили», в свою очередь, антиоранжистские «патриоты».

В 1748 г. Локк был одним из идеологических инструментов, с помощью которых оранжисты надеялись оправдать и контролировать свой союз с народом. Но в то же самое время на поверхность вырвался более подлинно демократический импульс, зачастую во главе с респектабельной «буржуазией», подстрекавшей «1е petit peuple» («народные низы» (фр.)){1486}; это было давление, исходившее от слоя представителей свободных профессий и лавочников, которые, даже если и проявляли меньше активности в происходящих событиях, не меньше остальных групп населения стремились к ликвидации откупа налогов, реформе ополчения и принуждению городских органов власти к ответственности перед горожанами{1487}. Более радикальные политические требования пропагандировались среди населения посредством памфлетов, листовок и бесчисленных сходок в тавернах и кофейнях, а также в залах собраний рот ополчения. Звучало много зажигательных речей о духе 1572и1672 гг., когда народ восстал во главе с ополчением и сражался за свою свободу. В Амстердаме vroedschap'у были поданы одиннадцать требований, самые смелые из которых заключались в том, что горожане должны сами выбирать бургомистров среди членов vroedschap'а, что регенты не должны назначаться офицерами ополчения, которых должны выбирать сами бюргеры-ополченцы, и что горожане должны выбирать директоров амстердамской палаты ОИК и ВИК среди опытных купцов — способ сказать, что крупными колониальными компаниями должны управлять купцы, а не регенты.

К июлю 1747 г. Бентинк ван Рон был глубоко встревожен, понимая, что простой народ уже потерял терпение из-за бездеятельности штатгальтера и начинает отдаляться от него и оранжистской партии в целом{1488}; для этих опасений у него были причины. Городские комитеты, которые организовали агитацию в Амстердаме и были известны под названием «Doelisten», по названию залов для стрельбы по мишеням, где они в основном собирались, теперь раскололись на два противостоящих крыла. Умеренные продолжали подчиняться желаниям двора штатгальтера и указаниям Бентинка ван Рона. Более демократическое крыло все больше вступало в конфликт со штатгальтером и оранжистами. Умеренные, во главе с Рапом, Лоренсом ван дер Миром, который приехал в Амстердам на помощь, и братом историка Яна Вагенара, стремились направить продолжавшиеся волнения в русло проведения реформ в сфере городского управления и прекращения регентского контроля над ротами ополчения, а также передачи городской почтовой службы в руки штатгальтера{1489}. Радикальные «Doelisten» во главе с Хендриком ван Гимнигом, харлемским рабочим-текстильщиком, склонным к демагогии, требовали уступок по всем одиннадцати требованиям и фактического подчинения городских органов власти ополчению и горожанам{1490}.

Штаты Голландии 31 августа попросили принца лично отправиться в Амстердам «для восстановления порядка», используя любые средства, которые он сочтет необходимыми. По приезду в Амстердам принц провел переговоры с представителями обоих крыльев «Doelisten». Однако когда ван Гимниг стал гневно обличать регентов за то, что они всеми возможными способами притесняли горожан, принц отреагировал без всякого воодушевления. Массовые народные демонстрации, состоявшиеся в Амстердаме, пока там находился принц, в первые недели сентября, свидетельствовали о несомненной народной поддержке радикальных «Doelisten». Эта тенденция приобретала более ярко выраженный характер по мере того, как становилось очевидным, что принц предпочитает проводить время в застольях и банкетах с бургомистрами, а не в переговорах с горожанами. В конечном счете штатгальтера убедили, что он должен отправить в отставку бургомистров и произвести чистку vroedschap'а; но метод, которым он осуществил ее, только усилил народное разочарование{1491}. Принц оставил на своих местах 19 из 36 членов бывшего vroedschap'а. и ввел в его состав 17 новичков, некоторые из которых имели купеческое происхождение и ранее не входили в сословие регентов, но другие, в том числе четыре новых бургомистра, происходили из старинных и уважаемых регентских семей{1492}.

Очевидное нежелание принца даже предоставить выборному совету ополчения независимость от vroedschap'а вызвало острое разочарование. 9 и 10 сентября в Амстердаме произошли еще более многолюдные демонстрации, на этот раз в поддержку «свободного» совета ополчения, но принц отказался пойти на уступки. Штатгальтер вернулся в Гаагу, оставив население Амстердама недовольным и обескураженным. Возникла реакция против постоянной нестабильности, в поддержку нового vroedschap'а и за возвращение к порядку. Эпицентр народных волнений переместился в Лейден и Харлем. Это были города, где экономический упадок, имевший место с 1720-х гг., зашел намного дальше, чем в других частях Голландии, и где народное недовольство, соответственно, было более сильным. Под давлением нужды, налогового бремени и страха обнищания горожане и schutters в мануфактурных городах стремились добиться реструктуризации городской и цеховой администрации, с которой они связывали надежды на уменьшение налоговой нагрузки и если не экономическое возрождение, то, как минимум, большую защиту со стороны городских органов власти от тяжелых последствий экономического коллапса{1493}. В ответ на постоянные беспорядки принц приступил к обследованию муниципалитетов в этих двух городах, и в течение октября были отправлены в отставку семь человек из состава харлемского vroedschap'а, и пять — из лейденского{1494}. Но населению такая чистка показалась недостаточной, а большинство других его требований было отклонено. В Лейдене 10 ноября произошли крупные волнения и предъявление требований бургомистрам, сопровождавшееся кампанией устрашения, которая вызвала широкий резонанс по всей Республике{1495}. В ответ на просьбу о помощи от новых бургомистров штатгальтер отправил тысячный континент солдат, которые вступили в город 16 ноября и восстановили спокойствие{1496}. Магистрат запретил устраивать в будущем какие-либо сходки и демонстрации.

При поверхностном взгляде, почти все крупные перемены, ставшие результатом оранжистской революции 1747-51 гг., были выгодны для штатгальтера и оранжистов. В Зеландии штатгальтер снова стал «первым дворянином» и получил право решающего седьмого голоса в Штатах, отмененное в 1702 г. Принц также требовал возможности напрямую влиять на выбор зеландских делегатов, а также делегатов других провинций, кроме Голландии, собиравшихся на заседания Генеральных Штатов. Переговоры об этом тянулись до июня 1751 г., когда Штаты Зеландии наконец дали обязательство заранее получать одобрение штатгальтера для всех кандидатов, выдвинутых на назначение «Gecommitteerde Raden» провинций и коллегий Генералитета. В Утрехте, Оверэйсселе и Гелдерланде штатгальтер не только добился восстановления «reglement'а» 1675 г., но даже получил дополнительные полномочия, превышавшие те, которыми обладал Вильгельм III: в Гелдерланде он стал «первым дворянином» ridderschap'а в каждой четверти{1497}. В Дренте штатгальтер также получил намного больше власти, чем в прошлом, над всей администрацией провинции{1498}. Наконец, фундаментальные изменения произошли в Гронингене, провинции, где власть штатгальтера ранее была слабее всего. В соответствии с «reglement reformatoir», которому Гронинген был вынужден подчиниться в ноябре 1749 г., штатгальтер впервые получил возможность оказывать преимущественное влияние при назначении чиновников{1499}. В городе Гронинген Присяжный Совет каждый год продолжал выбирать половину членов raad'а, тогда как сам raad по-прежнему мог выбирать бургомистров; но в соответствии с новым «reglement'ом» все члены raad'а. и Присяжного Совета, должны были, как в Оверэйсселе и Гелдерланде, вначале получить одобрение штатгальтера, который сохранил за собой право — если кандидат его не устраивал — назначить на его место другое лицо по своему выбору. Оранжистская революция 1747-51 гг. превратила Республику из «союза семи суверенных провинций» в государство, более похожее по своей форме правления на конституционную монархию без коронованного монарха. В Гронингенском университете, как и в других университетах, штатгальтеру отныне принадлежал решающий голос при назначении профессоров.

Для тех, кто полагал, что решение социальных и экономических проблем Республики заключалось в концентрации власти в центре, в руках принца Оранского, которого серьезные оранжистские авторы проектов реформ, вроде Бентинка ван Рона, искренне считали способным прислушиваться и следовать их советам, ситуация 1750-51 гг. выглядела многообещающей и была единственным вариантом конституционного устройства, как выражался Исаак де Пинто, выдающийся энтузиаст, «par laquelle la république peut conserver son lustre et sa splendeur» («благодаря которому республика сможет сохранить свой блеск и великолепие» (фр.)).{1500} Де Пинто особенно надеялся на быстрое возрождение нидерландских финансов, мануфактур и навигации, считая его способом облегчения социальной напряженности и беспокойства, и развития искусств и науки. Но революция, которую поддерживали и от которой ожидали результатов такие люди, не была доведена до завершения. К глубокому разочарованию его сторонников, штатгальтер неожиданно скончался в Гааге в возрасте всего сорока лет, 22 октября 1751 г.

41.

УГАСАЮЩАЯ РЕСПУБЛИКА И НОВЫЙ ДИНАМИЗМ НА «ЮГЕ»

ПОЛИТИКА В ПЕРИОД НЕСОВЕРШЕННОЛЕТИЯ ВИЛЬГЕЛЬМА V, 1751-1766 гг.

Характер Республики и ее органов власти подвергся фундаментальному изменению в результате оранжистской революции 1747-51 гг.{1501} Но опасения и тревоги, вызвавшие ее, не были устранены. Упадок нидерландской промышленности продолжался, как и раньше. Уже в 1750 г. амстердамские купцы, похоже, вернулись к прежнему пессимистическому взгляду на перспективы торговли и судоходства Республики. Падение курса акций ОИК в Амстердаме с 584 до 492% с января по июль 1750 г. было интерпретировано как признак отсутствия уверенности в надежности положения Республики и ее коммерции{1502}, а равным образом в недавно реформированной структуре ОИК, которое стало результатом назначения наследственного штатгальтера «Главным директором» (Opperbewindhebber) Объединенной Ост-Индской компании в 1749 г., с полномочиями оказывать влияние на выбор других директоров, а в Зеландии — выбирать их напрямую{1503}.

Но хотя причины недовольства и тревоги остались, правящий режим в Гааге показал себя более способным подавлять протест и волнения. Соединенные Провинции, в их пришедшем в упадок состоянии, отныне являлись довольно неспокойной, потенциально нестабильной страной (как подчеркивал Пинто), подверженной целому ряду экономических и политических трений, страной, нуждавшейся, в глазах нового режима, в более действенных и жестких мерах по пресечению волнений, чем те, которые применялись провинциальными ассамблеями в прошлом. Когда, например, в Харлеме в январе 1750 г. появились признаки нового движения ополчения и бюргеров, бургомистры вскоре утратили контроль над ситуацией; но режим в Гааге энергично отреагировал, послав войска занять город{1504}. Делегаты, отправленные ротами харлемского ополчения в Гаагу для предъявления своих требований штатгальтеру, были просто взяты под арест.

В определенной степени смерть штатгальтера во цвете лет, оставившего трехлетнего сына на попечении его матери, которая отныне носила титул «принцессы-опекунши», но была иностранкой, неизбежно привела к ослаблению режима и штатгальтерства{1505}. Анна Ганноверская взяла на себя значительную часть политических функций штатгальтерства от имени своего сына, но, разумеется, не могла обладать такой же реальной властью, как ее муж с 1747 г. Для того, чтобы помогать ей в управлении страной, сложился неформальный комитет, главными членами которого были Бентинк ван Рон; Питер Стейн, новый пенсионарий Голландии (1749-72 гг.); председатель голландского ridderschap'а; и знаменитый военачальник, герцог Людвиг-Эрнст фон Брауншвейг-Вольфенбюттельский, известный англичанам под именем Брунсвика, ранее состоявший на австрийской службе, который командовал союзными войсками в Статс-Брабанте и Фландрии во время французского вторжения 1747-48 гг.{1506} Вильгельм IV и Бентинк ван Рон очень восхищались им и уговорили императрицу Марию-Терезию отпустить его со службы в 1750 г., чтобы он смог принять постоянное командование над армий Генеральных Штатов. Хотя Анна Ганноверская изначально относилась к нему с подозрением, позднее она стала считать его опорой режима и самым надежным защитником интересов своего сына и Оранско-Нассауского дома.

Несмотря на свою противоположную идеологическую позицию, Бентинк ван Рон был истинным преемником ван Слингеландта в том смысле, что он также был глубоко привержен реформе органов власти Республики с целью создания более целостной федеративной структуры и обеспечения более сильного и прямолинейного руководства в центре{1507}. Бентинк ван Рон постоянно пытался с 1747 г. убедить Вильгельма IV учредить кабинет штатгальтера, — официальный комитет министров, который исполнял бы функции центрального органа исполнительной власти в государстве. У Вильгельма IV были и все полномочия, и возможность сделать это, но не хватало воли и четкой программы действий; он был согласен придерживаться старых консультативных традиций в процессе принятия решений, пока регенты и дворяне выказывают ему должное почтение и считают его двор источником патронажа. «Конференции» начала 1750-х гг. представился последний шанс создать центральное государственное министерство, но она так и не была признана Генеральными Штатами и еще больше ослаблена тем, что принцесса-опекунша имела обыкновение следовать советам придворных фаворитов, не входивших в состав «конференции», зачастую, людей с сильными английскими связями. «Конференция» продолжала собираться на заседания дважды в неделю до смерти Анны Ганноверской в 1759 г. Но Бентинк ван Рон, ее главный вдохновитель, к 1753 г. напрочь разочаровался в ней{1508}.

После смерти Вильгельма IV и в еще большей степени после смерти Анны в 1759 г. регенты и дворяне в провинциях увидели благоприятную возможность вернуть некоторую часть влияния, утраченного ими с 1747 г.{1509}Бывший оранжистский энтузиазм населения охладел до такой степени, что к началу 1750-х гг. с этой стороны почти не приходилось ожидать сопротивления. В марте 1752 г. партия-фракция Штатов при некоторой доле народной поддержки восстановила контроль над амстердамским vroedschap'ом, и составила новый «письменный контракт» для определения порядка выбора бургомистров, исключив из этого процесса принцессу и ее советников. В августе 1755 г. двадцать членов харлемского vroedschap'а, в том числе несколько ревностных оранжистов, вошедших в его состав только в 1748 г., объединили усилия с целью сокрушения влияния двора, составив новый «письменный контракт», отстранявший от власти десять оранжистских лоялистов{1510}.

Всё это привело к определенным последствиям как для внешней, так и для внутренней нидерландской политики. Двор придерживался сильной пробританской ориентации, и всё время, особенно в середине 1750-х гг., накануне начала Семилетней войны, Бентинк ван Рон и герцог Брунсвик стремились укрепить армию и усилить оборонительные сооружения Республики. Напротив, партия-фракция Штатов, особенно в Амстердаме, отдавала предпочтение интересам торговли, судоходства и колоний и была проникнута — как и купцы и негоцианты — глубокими антибританскими настроениями. Большинство голландских регентов не испытывали никакого желания воевать с Францией, предпочитая политику нейтралитета, которая, однако, почти не пользовалась поддержкой у Анны Ганноверской и ее советников. Тем не менее, позиция партии-фракции Штатов в этом отношении была значительно усилена провалом переговоров относительно статуса «барьерных» городов между Республикой, Британией и Австрией в 1753-54 гг. Британия была встревожена тем, что императрица Мария-Терезия возобновит старый союз и позволит нидерландцам возродить и укрепить их «барьерные» гарнизоны в Южных Нидерландах. Но Австрия, в это время сближавшаяся с Францией, проявляла мало интереса к предложениям нидерландской стороны и отказала в требуемых финансовых и административных уступках.

Ослабление старой системы альянсов и фактическая утрата «Барьера» неизбежно способствовали росту ощущения неуверенности, упадка и пассивности, превалировавшего в Соединенных Провинциях. Двор в Гааге проявлял неослабевающее рвение к осуществлению патронажа и контролю над назначением на все ключевые должности, но при этом был не в состоянии возглавить или предпринять какие-либо значимые инициативы в политических вопросах. Фавориты принцессы и ее сына зачастую были военными, и их растущая гегемония постепенно размывала разделительную черту между политическим и военным продвижением по службе и фавором. Одна группа придворных, с которой неоднократно конфликтовал Бентинк, была почти исключительно заинтересована в извлечении выгод из патронажа. Это была так называемая «фризская камарилья», клика, которая возникла в Леувардене до революции 1747 г. и последовала за Вильгельмом IV в Гаагу{1511}. Ее глава, йонкер Дове Сиртема ван Гровестинс (1710-78 гг.), неустанно занимался обменом высочайших милостей на деньги, и однажды, в 1756 г., как утверждалось, получил 70 000 гульденов за то, что исхлопотал своему другу должность губернатора Суринама.

Неизбежный результат оранжистской революции 1747-51 гг. и последующей концентрации патронажа в Индиях и малых провинциях состоял в том, что впервые в истории Республики в стране появилась придворная знать, все более напоминавшая придворных соседних монархий{1512}. Двор в Гааге приобрел отныне столь важное значение для ridderschap'а Гелдерланда, что Штаты этой провинции назначили специальные субсидии, которые позволили бы каждой четверти оплачивать расходы на проживание в Гааге и пребывание в составе свиты штатгальтера одного из своих дворян. Четверть Неймеген выбрала сына виднейшего дворянина округа, Франса Годарда, барона ван Линдена ван Хеммена. Другие четверти поступили аналогичным образом, как и Гронинген, который также позаботился о том, чтобы ведущий йонкер провинции постоянно жил в Гааге. В то же самое время нидерландские дворяне, занимавшие старшие командные должности в армии, впервые могли рассчитывать на автоматическую карьеру при дворе. Сиртема ван Гровестинс сам был таким старшим офицером, как и Ханс Виллем ван Айлва Ренгерс, ставший камергером Вильгельма V.

Для организации патронажа и осуществления влияния в каждой провинции двору необходимы были также провинциальные управляющие более традиционного типа, вроде тех, на которых опирались Мориц, Фредерик-Хендрик и Вильгельм III. В Утрехте фаворитом двора был Йохан Даниэль д'Аблонг ван Гиссенбург (1703-75 гг.), который не принадлежал к старинной утрехтской знати, а был сыном офицера, состоявшего на службе ОИК и ставшего губернатором Капской колонии. Самым влиятельным из фаворитов двора в Гелдерланде был барон Андрис Схиммелпенник ван дер Ойе ван де Пелл (1705-75 гг.), член ridderschap'а Велюве, который с 1748 по 1774 гг. непрерывно был членом Делегированных Штатов четверти Арнем и в 1758 г. стал дростом этой же четверти. Французский посол в 1772 г. называл его «Thomme qui gouvernelaGueldre» («человеком, который управлял Гелдерландом» (фр.)). В Оверэйсселе ключевую роль вначале играл брат Бентинка ван Рона, граф Карел Бентинк ван Нейенхюйс (1708-79 гг.), ставший в 1748 г. дростом Твенте. Однако в середине 1750-х гг. (после того, как между ним и Анной Ганноверской произошел разлад) его оттеснил на задний план граф Фредерик ван Хейден ван Отмарсум (1696-1769 гг.), сын офицера из Клеве, который только в 1720 г. сумел получить доступ в ridderschap Оверэйссела, купив дворянское поместье Отмарсум. Он стал преемником брата Бентинка в качестве дроста Твенте в 1754 г.

Что касается Голландии, Бентинк ван Рон советовал Вильгельму IV управлять этой провинцией, выбрав в каждом городском совете «une personne par qui tout doit se faire» («человека, через которого осуществлялись бы все дела» (фр.)), который стал бы посредником при распределении милостей принца. Фактически, в таких городах, как Амстердам, Харлем, Гауда и Лейден двор не смог установить долговременного контроля{1513}. Но в некоторых случаях предложенная Бентинком стратегия оказалась более успешной. В Дордрехте Иеронимус Карсебом, которого в 1747 г. третировали как «лувестейнца», впоследствии стал ревностным оранжистом, вошел в милость к Вильгельму IV, занял сразу несколько должностей и господствовал в городе на протяжении многих лет. Аналогичным образом, в Хорне почти все должностные лица, пришедшие к власти в результате оранжистской чистки 1748 г., были ставленниками бургомистра Яна Аббекерка Крапа, который стал доверенным представителем двора в городе{1514}. Однако Брунсвика ничто не связывало с Крапом, и его правление в Хорне закончилось со смертью Анны Ганноверской в 1759 г.

В Соединенных Провинциях в 1750-х гг. доминирующее влияние на политику оказывало возвышение Брунсвика. В 1755 г. принцесса-опекунша назначила герцога опекуном Вильгельма V, которому тогда исполнилось девять лет, и других своих детей. После ее смерти Людвиг-Эрнст фактически стоял во главе Республики до тех пор, пока юный принц не достиг совершеннолетия в 1766 г., в двойном качестве опекуна принца и капитан-генерала армии. Но он не смог предотвратить дальнейшей эрозии политических завоеваний Оранско-Нассауской династии, полученных в результате революции 1747-51 гг. В годы его опекунства голландские города посылали свои двойные списки кандидатов на занятие муниципальных должностей Штатам Голландии, а не двору; то же самое происходило и в Зеландии. Члены гаасГа трех главных городов Оверэйссела, пользуясь отсутствием штатгальтера, который мог бы изучать квалификацию кандидатов, и меняясь местами каждый год, сумели сохранить за собой должности, словно были постоянной олигархией, и заполняли вакантные места по своему усмотрению, не принимая во внимание ни двор, ни коллегии «gezworen gemeente».

Брунсвик на протяжении многих лет продолжал сотрудничать с Бентинком ван Роном. Отношения между ними были довольно натянутыми, но они нуждались друг в друге. Бентинк понимал, что Брунсвик был единственной личностью, способной сохранить, по крайней мере, основную часть политических завоеваний 1747-51 гг., и кроме совместной работы с ним, другой альтернативы не существовало. Брунсвику также нужен был Бентинк, который, в качестве главного представителя голландских «Gecommitteerde Raden», был по-прежнему влиятельной и умевшей убеждать личностью. Только в 1766 г. их отношения перешли в фазу открытого антагонизма, когда Бентинк обнаружил, что молодой принц Оранский (на которого он надеялся оказывать направляющее влияние) заключил секретный контракт с герцогом, назначив его своим главным советником и доверенным лицом{1515}.

После волнений 1740-х гг. нидерландское общество в следующие три десятилетия выглядело стабильным, и народ отошел от активного вмешательства в политику. На какое-то время экономические и социальные трения в обществе перестали выплескиваться наружу в форме народного протеста. Население получило своего принца и связывало с ним надежды на решение всех своих проблем. Внешне всё как будто бы выглядело спокойным. Но подспудно значительная часть народного недовольства сохранилась в том же объеме, что и раньше, поэтому, когда оранжистский режим в конечном счете утратил поддержку большей части простого населения, и смуты возобновились, оказалось невозможным погасить возродившийся революционный импульс в рамках существующей институциональной среды. В этом смысле можно сказать, что к 1750-м гг. Нидерландская Республика в ее существующей форме «устарела». Это не означает, что нельзя было найти решения накопившихся проблем, и что во второй половине XVIII в. Республика не имела возможности трансформироваться естественным путем в форму демократической, или более демократической федеративной республики. Но это означало, что оранжистская республика 1750-х гг. была лишена внутренней прочности и не имела надежной опоры. Бентинк ван Рон всецело отдавал себе отчет, что революция, которую он помог совершить, не смогла получить поддержку народа или развеять его тревоги, и что эта неудача, если ее не исправить с помощью немедленных реформ, могла иметь фатальные последствия для нового режима{1516}.

На какое-то время соперничавшие партии-фракции поддерживали между собой хрупкий баланс сил. Одним из результатов этого было превращение их конфликта в идеологическую войну между интеллектуалами и публицистами с обеих сторон. Самой яростной вспышкой в этой борьбе была «война заде Витта», которая вспыхнула в 1757 г. В этой схватке участвовало несколько писателей, но, в первую очередь, лейденский публицист Элия Лузак с оранжистской стороны, и амстердамский историк Ян Вагенар (1709-73 гг.) со стороны партии Штатов. Оба они были ведущими интеллектуальными деятелями с национальной репутацией. Оба верили в прогресс, общечеловеческие ценности и терпимость. Оба оплакивали упадок Республики и были ключевыми представителями нидерландского Просвещения. Но в идеологической войне они находились по разные стороны баррикад, их ожесточенная полемическая схватка в печати об истинном характере и идеологическом значении Яна де Витта и того, что Лузак называл «лувестейнской фракцией», привлекла огромное общественное внимание.

Согласно Лузаку, принципы, отстаивавшиеся Яном де Виттом и его последователями XVIII в., в том числе Вагенаром, подрывали сами основы «нашего государства», ослабив не только Генералитет, но, что еще хуже, принцип суверенитета, источником которого был народ и который, по его убеждению, народ во время Восстания доверил Генералитету и провинциальным Штатам, а также попечению принца Вильгельма I{1517}. Для Лузака суверенитет и легитимность происходили от «народа». Именно простой народ, утверждал он, изменил режим в 1572,1618 и 1672 гг.: эти действия были легитимными, и вся легитимность в Республике происходит от народа{1518}. Он осуждал идею, что провинциальные Штаты, а также регенты и дворяне, находившиеся на их стороне, являлись носителями какого-либо вида абсолютного суверенитета, превосходившего волю народа. Вагенар возражал ему высмеиванием этой легитимности, которая, по утверждению оранжистов, происходила от народа, хотя и соглашался с тем, что в конечном счете суверенитет принадлежит народу. Народу нельзя позволять постоянно вмешиваться и менять форму суверенитета, так как его взгляды и лояльность неизбежно изменчивы и непостоянны{1519}. С точки зрения Вагенара, абсолютный суверенитет принадлежал провинциальным Штатам как представителям народа, — именно это утверждал в свое время Гроций{1520}.

Примечательно, что в течение периода с конца 1750-х по 1770-е гг. эти диаметрально противоположные взгляды на роль простого народа претерпели почти полную трансформацию. Оранжистские идеологи продолжали одобрительно относиться к революции 1747-48 гг. и народному вмешательству с целью реставрации Оранской династии, даже в самый разгар споров из-за народного участия в Патриотической революции 1780-х гг.{1521}Но Лузак, начиная с 1760-х гг., изменил свои воззрения, отказавшись от Локка и теорий народного суверенитета в пользу Монтескье и более консервативного представления об органах власти, которые привели к тому, что он стал одобрять революцию 1747-48 гг. в более сдержанных выражениях, чем раньше{1522}. Одновременно, особенно в 1770-х гг., Локк, радикализированный в трудах Ричарда Прайса и Джозефа Пристли, был «присвоен» будущими лидерами «патриотов», такими как Ян Дирк ван дер Капеллен и Питер Паулус. Даже сам термин «патриоты», отождествлявшийся с оранжистами в 1747-49 гг., изменил свое значение и был присвоен антиоранжистами{1523}. Когда оранжисты в 1781 г. основали постоянно выходившую газету для борьбы с «патриотической» прессой, они назвали ее, что характерно, «Старомодный нидерландский патриот» (Ouderwetse Nederlandsche Patriot).

Но несмотря на меняющееся отношение к Локку и идее народного суверенитета, идеологический конфликт вокруг героев и государственного устройства Республики прошлого непрерывно продолжал бушевать. Растущий интерес ведущих интеллектуалов к истории Республики и исследование ее документов способствовали уточнению и распространению знаний о происхождении Республики и ее ведущих деятелях и повышению градуса идеологической борьбы. Было доказано, что «Батавский миф» является сильным искажением исторической правды, что привело к более достоверному пониманию характера Восстания. Появился целый ряд крупных исторических трудов, виднейшее место среди которых занимала «Vaderlandsche historie» Яна Вагенара (1749-59 гг.), двадцатитомная история Республики, написанная с целью показать, как угнеталась и отстаивалась «свобода» в Нидерландах на протяжении столетий{1524}. Это не была история ни правителей, ни государства, а «свободного» народа, хотя Вагенар под «народом» понимал магистратов, купцов и лиц свободных профессий, и уж точно не «невежественные массы». Питер Паул ус в своем исследовании Утрехтской унии (4 тома; Утрехт, 1775-77 гг.) стремился не только объяснить унию как институт, но и осветить то, что он считал принципами Восстания, заключавшими в себе принцип народного суверенитета. Паулус объявил Гроция истинным поборником народного суверенитета и права на сопротивление деспотической власти, несмотря на его противоречия{1525}. Паулус также выражал удивление, что великий юрист Хубер одобрял провинциальные «reglementen», навязанные Вильгельмом III в 1674-75 гг.

С другой стороны, «просвещенный консерватизм» Лузака поддерживали ван Гуне и исследования Адриана Клёйта. Центральное утверждение Клёйта состояло в том, что средневековые графы Голландии обладали абсолютной властью, перешедшей после Восстания провинциальным Штатам, которые, в свою очередь, делегировали определенные полномочия штатгальтеру. Это не оставляло места, в его представлении, народному участию в политике или давлению снизу для ограничения полномочий штатгальтера, или расширения терпимости, или свободы прессы{1526}.

Ян де Витт и другие герои, из-за которых велись ожесточенные дискуссии в прошлом, — Олденбарневелт, Мориц и Вильгельм III, — оставались противоречивыми фигурами, хотя и имевшими фундаментальное значение для нидерландской политической и идеологической среды, на протяжении конца XVIII в. Во время Патриотической революции 1780-х гг. оранжистская пресса продолжала свои нападки на де Витта и «Истинную свободу»{1527}, тогда как со стороны патриотов преклонение перед памятью Олденбарневелта и де Витта нисколько не ослабело. В 1780-х гг. английский владелец гончарной мастерской, Джозайя Веджвуд, наладил активный бизнес по продаже идеологической символики обеим сторонам: бюсты Олденбарневелта и де Витта он сбывал патриотам, а медальоны с портретами штатгальтера и его семьи — их противникам{1528}.

НОВЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ В АВСТРИЙСКИХ НИДЕРЛАНДАХ

Тем временем 1750-е и 1760-е гг. стали свидетелями решающего изменения в отношениях между севером и югом Нидерландов, которые носили экономический, а также политический и стратегический характер, и которым суждено было иметь в будущем важные последствия. Ибо именно в середине XVIII в. во Фландрии, Брабанте и валлонских землях происходил непрерывный рост населения и (с 1730-х гг.) быстрое развитие промышленности, торговли и сельского хозяйства, которое привело к тому, что север начал постепенно терять свое прежнее подавляющее превосходство фактически во всех сферах. Правда, Соединенные Провинции по-прежнему превосходили юг в сфере морской торговли, в качестве военно-морской и колониальной державы, а также коммерческого центра. Но их промышленность была подорвана, их «высокостоимостная» торговля находилась в состоянии краха, их города пришли в упадок, а сельское хозяйство впало в застой, тогда как на юге наблюдался рост и набирающий темпы динамизм, особенно в сельском хозяйстве и сельской промышленности (см. стр. 413 выше). Эти противоположные тенденции и изменившаяся дипломатическая ситуация побуждали брюссельские власти и венских министров все более настойчиво пытаться обойти или ослабить различные коммерческие и тарифные ограничения, наложенные на Австрийские Нидерланды в соответствии с условиями англо-нидерландского договора 1715 г., хотя на данный момент они не призывали к пересмотру вопроса продолжающегося закрытия устья Шельды для морской торговли — предмет, который особенно беспокоил нидерландские Генеральные Штаты{1529}.

Одним из далекоидущих последствий изменений 1750-х гг. был выход Австрийских Нидерландов из эпицентра конфликта великих держав. На протяжении целого столетия после заключения Пиренейского мира (1659 г.) юг страны был главным европейским стратегическим барьером против Франции, который можно было защищать только с помощью Британии и Республики — да и то не всегда успешно. В начале своего длительного пребывания на посту австрийского генерал-губернатора Карл-Александр Лотарингский (1741-80 гг.) перенес поражение и унижение. В 1745 г. французы вторглись в южные Нидерланды, разгромили австрийцев и их союзников и оккупировали большую часть страны, после чего совершили вторжение в Статс-Фландрию, вызвавшее оранжистскую революцию на севере. Между 1756 и 1780-ми гг., напротив, юг был стабильным, безопасным и процветающим оазисом между дружественной Францией, с одной стороны, и нейтральной Республикой, с другой. Ибо франко-австрийский Версальский договор от мая 1756 г. не только фактически устранил границу между Францией и Австрийскими Нидерландами, но и, перенацелив стратегические интересы Австрии на восток против Пруссии, покончил с двухвековой ролью Южных Нидерландов как стратегического «плацдарма» Европы, положив начало периоду мирного развития, не нарушаемого угрозой французского вторжения.

С наступлением мира и ускорением экономического роста у Карла-Александра появилась возможность возглавить и поощрять процесс восстановления и возрождения, временами сознательно подражая эпохе Альберта и Изабеллы. Снова появились признаки того, что юг может стать отдельным суверенным княжеством под властью младшей ветви императорской династии. Карл-Александр был первым генерал-губернатором в Брюсселе после Альберта и Изабеллы, который оказывал энергичную поддержку проектам по стимулированию торговли и промышленности, а также подававшим заразительный пример в культурной сфере, продвигая генеральную переориентацию. Эти последние аспекты его деятельности были, собственно говоря, тесно связаны. Двор помогал развитию экономики посредством своей агрессивной тарифной политики, запретив ввоз железа из-за границы в 1750 г., делфтской керамики и нидерландской черепицыв 1758 г.{1530} и британского угляв 1761 г.; атакже улучшив гавань в Остенде и положив начало строительству ряда новых каналов, являвшихся частью плана по стимулированию торговли между побережьем, Брюсселем и нижним Рейном. Новые каналы Лувен-Мехелен и ОстендеГент были проложены в начале 1750-х гг. Чтобы подчеркнуть связь между двором и этими новыми инженерными сооружениями, Карл-Александр выпустил несколько красивых медалей, одна из которых была посвящена открытию канала Лувен-Мехелен, в 1753 г., со своим погрудным изображением на одной стороне и каналом на реверсе, а другая, выпущенная в 1772 г., ознаменовала завершение строительства Остендского маяка{1531}. Кроме традиционных отраслей по производству хрусталя, фарфора и других предметов роскоши, которым покровительствовали европейские дворы XVIII в., Карл-Александр основал солеварню в Остенде, химическую лабораторию в Брюсселе, к которой он проявлял живой интерес, и вложил большие средства в разработку угольных шахт в Маримонте. И последнее по порядку, но не по значению — он построил в Австрийских Нидерландах к 1780 г. самую густую и самую современную дорожную сеть, существовавшую где-либо в западной Европе{1532}.

Во Фландрии ткацкая промышленность оставалась во всех отношениях самой важной отраслью промышленности. Развивавшаяся по традиционным направлениям (за исключением того, что полотно отныне все больше отбеливали на юге, вместо того, чтобы посылать для окончательной выделки в Харлем), эта отрасль непрерывно, пусть и не очень впечатляюще, наращивала выпуск продукции, увеличившийся с 1700 по 1775 гг. на 50%{1533}. Но ключевые события в промышленной сфере, открывшие пути к последующей индустриализации Бельгии, произошли, главным образом, в валлонских областях; и здесь изменения 1750-х и 1760-х гг. имели решающее значение. Особенно поразительным был стремительный рост объемов добычи угля и выплавки железа в округах Шарлеруа, Намюр и Льеж. Именно в 1750-х гг. в Австрийских Нидерландах начался быстро увеличиваться объем добычи угля, удвоившись, а затем утроившись за считанные годы{1534}. Также огромное значение имело быстрое развитие ткацкой промышленности в треугольнике Вервье-Эпен-Ахен, начавшееся сразу после стремительного упадка ткацких мануфактур в Соединенных Провинциях в середине столетия. После 1750 г. этот «треугольник» стал ведущей и самой динамичной областью ткацких мануфактур в Европе, выпуск готовой продукции вырос более чем на треть между 1750 г. и концом 1780-х гг. за счет Франции, а также Республики{1535}. Хотя главным центром был Вервье, расположенный в княжестве-епископстве Льеж, близлежащий Эпен в Австрийском Лимбурге также зафиксировал внушительный рост выпуска, специализируясь особенно на второсортных тонких полотнах для Леванта.

Хотя уголь, железо и текстиль были движущей силой этих решающих тенденций, которые привели Южные Нидерланды к порогу индустриальной революции, радикальные изменения происходили также в сфере обрабатывающей промышленности, такой, как переработка соли, табака и сахара, а также производстве керамики. Ранее юг, как и остальная часть Европы, просто импортировал переработанные товары из Республики или Англии. Но отныне, начиная с тех же 1740-х и 1750-х гг., и в основном успешно — табачные фабрики были основаны в Брюсселе, Брюгге и Шарлеруа — обрабатывающая промышленность на юге перехватила снабжение рынка Австрийских Нидерландов, стимулируемая, с одной стороны, энергичной новой меркантилистской политикой режима, и, с другой, развалом промышленности в Соединенных Провинциях.

Выросший в Нанси и бывший наследником династического мира Лотарингской династии, Карл-Александр был заметно менее привержен венским вкусам, чем Мария-Елизавета, и более охотно культивировал местные таланты и традиции. В его главных архитектурных инициативах преобладало внешнее влияние культурного мира Нанси и Люневиля{1536}. Оно удачно сочеталось с робкими неоклассическими тенденциями, воплощенными в пристройках к родовым замкам, предпринятым южнонидерландским дворянством с 1720-х гг., чтобы создать успешный сплав лотарингского и местного стилей, который привел к расцвету полномасштабного бельгийского неоклассицизма. В авангарде этого культурного возрождения была работа над тремя королевскими дворцами. Ими руководили местные архитекторы, в первую очередь, Жак Фаунте (1726-66 гг.) из Брюгге, и плодовитый Лорент Бенуа Девез (1731-1812 гг.), который, помимо своих прямых обязанностей придворного архитектора, разработал чертежи десятков неоклассических пристроек к дворянским резиденциям и аббатствам по всем Южным Нидерландам — и маяк в Остенде. Купив дворец Нассау в Брюсселе, который он предполагал сделать своей главной резиденцией, Карл-Александр перестроил его в 1757-61 гг. в роскошном неоклассическом стиле, предусмотрев достаточно места для размещения своей знаменитой библиотеки и нумизматической и естественно-научной коллекций. В Тервурене он перестроил старый герцогский дворец, одну из любимых резиденций Альберта и Изабеллы, основав поблизости фабрику по производству фарфора и шелкоткацкие заводы. Самым поразительным из всех его начинаний в сфере архитектуры стала постройка целиком нового неоклассического дворца в Маримонте, который повсеместно стал считаться одним из красивейших зданий в Габсбургской империи. Хотя в Южных Нидерландах в то время отсутствовали крупные художники, которым можно было бы оказывать протекцию, Карл-Александр придал новый стимул развитию прикладных искусств, особенно в Брюсселе, который он стремился превратить в один из ведущих культурных центров в Европе; он собрал большую коллекцию работ старых мастеров, в том числе много фламандских картин XVII в.; и заказал несколько скульптур Лоренту Делво (1696-1778 гг.), возможно, самому известному творцу при своем дворе, плодовитому скульптору, который успешно сочетал фламандские барочные традиции с новой неоклассической тенденцией. Среди главных изваяний, заказанных Делво, была колоссальная статуя Геркулеса, воплощавшего Карла-Александра, установленная в новом дворце в Брюсселе в 1770 г.

ПЕРВЫЕ ГОДЫ ШТАТГАЛЬТЕРСТВА ВИЛЬГЕЛЬМА V, 1766-80 гг.

В целом менее уверенной в себе личностью был молодой штатгальтер Вильгельм V, достигший совершеннолетия в 1766 г. Это событие сопровождалось конституционными модификациями, которые в очередной раз укрепили положение штатгальтера и его двора — и Брунсвика, оказывавшего доминирующее влияние на них. Это возвращение к более сильному оранжистскому режиму не всегда происходило автоматически. Штаты Фрисландии в 1766 г. набрались смелости попытаться составить новые провинциальные «инструкции», предоставлявшие новому штатгальтеру меньше власти, чем ранее Вильгельму IV. Энергичное вмешательство Брунсвика пресекло эту попытку. Бентинк ван Рон и, несомненно, многие другие лица, не входившие в состав ближайшего окружения принца, были глубоко обеспокоены непоколебимым положением, которое занял Брунсвик, считая Акт о наставничестве, который он убедил подписать молодого принца, откровенным нарушением подобающих форм и традиций Республики. Другим поводом для беспокойства стало состоявшееся в Берлине в октябре 1767 г. бракосочетание молодого принца с прусской принцессой Фредерикой-Софией-Вильгельминой (1751-1820 гг.), племянницей не только Фридриха Великого, но и Брунсвика. Этот брак нес с собой очевидную угрозу вмешательства во внутренние дела Республики со стороны государства, обладавшего к тому времени гораздо большей военной мощью, чем сама Республика, и владевшего полосой территорий, непосредственно примыкавших к Соединенным Провинциям. Вскоре после приезда в Гаагу Вильгельмина, более сильная личность, чем ее муж, прониклась отвращением к своему дяде{1537}. Но на данный момент это мало ограничивало его гегемонию.

КАРТА 16. Социальное происхождение фризских гритманов, 1525-1675 гг.

Антагонизм между Брунсвиком и Бентинком ван Роном дошел до открытого разрыва в 1769 г. Личные качества обоих и неудовлетворенные амбиции последнего способствовали этому. Тем не менее, отчасти раскол был вызван противоположными преставлениями о государственном устройстве Республики и месте штатгальтерства внутри нее{1538}. Акцент, который делал Бентинк на конституционном характере штатгальтерства, уважении к формам и традициям Соединенных Провинций, и необходимости проведения формальных институциональных реформ, раздражал Брунсвика, рассматривавшего Соединенные Провинции скорее как некую разновидность немецкого династического государства средних размеров и относившегося к ним с точки зрения династических интересов. Брунсвик принес с собой в Гаагу стиль и атмосферу немецких княжеских дворов и немецкой политики. Он всегда убеждал Вильгельма V не отказываться ни от одной из его прерогатив, иначе его власть перестанут уважать. Бентинк пытался подтолкнуть молодого человека освободиться от недостойной зависимости от к тому времени сильно располневшего герцога. Он призывал принца взять за образец Вильгельма III и Славную Революцию в качестве путеводной нити в политике и искусстве управления государством. Идеалом Бентинка была сильная, но обязательно конституционная монархия{1539}.

После 1766 г. Брунсвик распределял патронаж и контролировал оранжистские клики в провинциях, четвертях и городах. Он смог также использовать возросший авторитет штатгальтерства для распределения должностей и внушения лояльности, чтобы упрочить связи между двором и его сторонниками в стране. Для этого он нуждался в личностях, обладавших сильным влиянием в провинциальной политике, которые были бы послушными оружиями в его руках, ставя интересы двора и фракции выше провинциальных соображений. Штаты Зеландии — которым Анна Ганноверская разрешила назначить преемника «первого дворянина», если нынешний обладатель этого статуса умрет в период несовершеннолетия Вильгельма V — в 1764 г. объединили должности пенсионария Зеландии и первого дворянина в лице Виллема ван Киттерса (1723-1802 гг.), главы самой могущественной регентской династии в провинции. Но Брунсвик предпочитал иметь дело с дворянами, мировоззрение которых не было сформировано под влиянием провинциальных соображений и традиций ван Киттерса. Он организовал кампанию против него и сломил его влияние. В Гелдерланде и Оверэйсселе он сотрудничал преимущественно с дворянами, являвшимися придворными фаворитами, но, в то же самое время, бывшими «новичками» на провинциальной сцене. Как выражался регент из Зволле в 1782 г., три человека «распоряжались и руководили всем в Оверэйсселе»; это были граф ван Хейден Гомпеш, сын графа ван Хейдена ван Отмарсума, которому он наследовал в качестве дроста Твенте, кузен первого граф ван Хейден Фейнестейн (1741-1813 гг.), и, после того, как он стал дростом Салланда в 1779 г., Дирк, барон Бентинк ван Дипенхейм (1741-1813 гг.){1540}.

В Голландии гегемония Брунсвика также была неоспоримой. Питер Стейн (1706-72 гг.), представитель богатейшей харлемской регентской династии и пенсионарий Голландии с 1749 г. до своей смерти в 1772 г., был обязан своим положением в первую очередь Бентинку. Ни Анна Ганноверская, ни Брунсвик (ни, после 1755 г., Бентинк) не находились с ним в особенно хороших отношениях. Он был адептом служения интересам Оранской династии (и своим собственным), хотя в то же самое время угождал Амстердаму и регентам. Однако Брунсвик и Вильгельм V считали его недостаточно раболепным для двора, так как иногда, когда он считал, что на кону стоят конституционные принципы, он был готов отстаивать их. После смерти Стейна Брунсвик избрал его преемником в качестве пенсионария Питера ван Блесвейка (1724-90 гг.), члена старинной делфтской регентской семьи, который был обязан своей должностью пенсионария Делфта Бентинку, но переметнулся от него к герцогу, уверенному, что нашел в лице ван Блесвейка идеального бесхребетного чиновника. Ван Блесвейк лишь в самой малой форме был избранником Штатов. Первоначально он действительно беззастенчиво пресмыкался перед герцогом, но в конце 1770-х гг., по мере усиления оппозиции Брунсвику в Штатах, пенсионарий стал проявлять признаки неповиновения двору{1541}. К началу 1780-м гг. он превратился во флюгер, ставший орудием патриотического блока в Штатах.

Но если в отношении патронажа всё продолжало соответствовать желаниям двора, в политической сфере появились растущие признаки того, что штатгальтерство к концу 1770-х гг. перешло к обороне своих позиций. После «Дипломатической революции» 1756 г. Австрия и тем самым Австрийские Нидерланды вступили в союз с Францией. Пруссия, бывший союзник Франции, заключила союз с Британией. Это изменение, сенсационное в то время, сделало бессмысленными все стратегические соображения и планы, существовавшие с 1713 г. и основанные на предпосылках, что Южные Нидерланды будут выполнять функции барьера между Республикой и Францией, и что безопасность Республики зависит от тесных связей с Австрией и Британией. Это был сдвиг, который, несомненно, увеличил в глазах нидерландцев привлекательность сохранения нейтралитета между Британией и Францией, и Австрией и Пруссией{1542}. Но он ни в коей мере не воспринимался как приглашение уйти со сцены международной политики и пренебрегать вооруженными силами Республики. Напротив, не только Британия и Франция считались самонадеянными соперниками и возможными противниками, но существовали еще и опасения в отношении намерений Австрии, а также давняя обеспокоенность из-за мощи Пруссии вокруг границ Республики. Тревога в отношении Австрии возросла с 1775 г., когда возникли первые серьезные разногласия из-за австро-нидерландской границы в Овермаасе и Фландрии. Это была прелюдия к трениям, которые достигли апогея в 1781 г., когда император Иосиф II потребовал окончательной ликвидации «барьерной» системы, и в 1784 г., когда он потребовал возвратить территории в Оверэйсселе и Статс-Фландрии, а также вывести нидерландские войска из Маастрихта и открыть устье Шельды для провоза товаров. Вместо того, чтобы разрядить остановку, Дипломатическая революция, как стало очевидно к началу 1770-х гг., загнала Республику в четырехсторонний капкан между главными державами западной и центральной Европы.

Таким образом, ни окружение штатгальтера, ни руководство партиифракции Штатов не считало разумным пренебрегать обороной Республики. Напротив, у державы, обладавшей большой колониальной империей, заманчиво раскинувшейся за океанами, и границами (некоторые из которых оспаривались) с землями, находившимися под властью Австрии и Пруссии, имелись настоятельные причины расширять и модернизировать и военно-морской флот, и армию. Но именно это представляло самую щекотливую дилемму в размышлениях нидерландцев в 1770-х гг., так как внутри нидерландской элиты не было единой точки зрения относительно того, следует ли отдавать приоритет морским или наземным военным силам. Главная цель оранжистского режима, пришедшего к власти в 1747 г., и его британских сторонников заключалась в укреплении армии. Но фактически после 1751 г. было мало что сделано для ее улучшения или увеличения и, в то же самое время, был достигнут крайне скудный прогресс по реализации программы оснащения флота 25 линейными кораблями, утвержденной еще в 1741 г. К 1756 г. было построено лишь считанное количество новых военных кораблей, тогда как армия, существенно увеличенная в 1740-х гг. — последний эпизод европейской истории, когда Нидерланды заявили о себе как о крупной военной державе — была сокращена до 40 000 человек{1543}. В 1772 г. в армии было 41000 солдат.

В 1770-х гг. Вильгельм V и Брунсвик стремились достичь соглашения и найти средства для увеличения и наземных, и военно-морских сил. Но Штаты Голландии и Зеландии, в особенности Амстердам, были готовы скорее раскошелиться на военно-морской флот, чем на армию, тогда как внутренние провинции предпочитали финансировать армию, хотя в действительности к существенному увеличению размера армии стремился только Гелдерланд. Но суть проблемы состояла в том, что Вильгельм V не хотел или не мог убедить внутренние провинции согласиться на увеличение военных и военно-морских расходов, а без этого Амстердам просто отказывался поддержать увеличение армии{1544}. Следствием этого был паралич государства, при котором ни армии, ни флоту не уделялось надлежащего внимания. Когда в 1778 г. штатгальтер стал настаивать на резком увеличении численности армии без роста военно-морских расходов, Амстердам решительно заблокировал его инициативу.

К концу 1770-х гг. Соединенные Провинции были поражены кризисом, охватившим все аспекты национальной жизни. Понимание того, что Республика находится в резком упадке, стало всеобъемлющим. В Генеральных Штатах провинции и сам штатгальтер безуспешно пытались найти выход из тупиковой ситуации. Республика все еще владела ценными ресурсами, не в последнюю очередь в виде ее колониальной империи и оставшегося судоходства, которое было уязвимо для растущего британского доминирования за пределами Европы. В то же время Соединенные Провинции были зажаты между набиравшими вес континентальными державами — Австрией и Пруссией. Это сочетание экономического, политического и имперского кризиса, с которым столкнулась Республика, в свою очередь, вызвало острые идеологические трения, сделавшие Соединенные Провинции более уязвимыми к революционной пропаганде, чем, вероятно, любую другую европейскую страну того времени, даже Францию. Нидерландское общество находилось в сильнейшем упадке, причем упадке с очень высокого уровня, подвергалось масштабному экономическому давлению среди остатков былого процветания и многочисленных осложнений. Более того, в отличие от других западноевропейских стран, в Нидерландах большая часть городского населения относилась без всякого пиетета или любви к правящему режиму. Неудивительно в этом контексте, что зрелище революционного движения в американских колониях вызвало особенно сильный резонанс, который повлиял на жизнь нидерландцев сразу на нескольких уровнях.

В той форме, которую она приняла, Американская революция неизбежно обострила трения и между Британией и Республикой и, внутри самой Республики, между оранжистами и противниками штатгальтера. С самого начала американские повстанцы закупали большую часть своего оружия и снаряжения в Республике, главным образом, не прямо, а через Вест-Индию, в основном — через остров Синт-Эстатиус. Это привело к растущему британскому давлению на Генеральные Штаты с целью прекращения этих поставок, подкрепленному периодическими угрозами брать на абордаж и захватывать нидерландские суда в открытом море, в нарушение договора 1674 г., утвердившего принцип «Свободные корабли, свободные товары».

В то же время Американская революция вызвала симпатии среди многих слоев нидерландского общества, отношение, укрепленное англофобией, преобладавшей среди купеческих элементов в Амстердаме. Нидерландская торговая система, как и французская, подрывалась и истощалась доминирующим превосходством Британии на море. Американская революция, по всей видимости, предлагала и помощь, и шанс изменить соотношение сил. Она также способствовала обострению внутреннего нидерландского идеологического конфликта. Если Симон Стейл (17311804 гг.) в своем самодовольном «Opkomst en bloei der Vereenigde Nederlanden» («Возвышение и процветание Соединенных Нидерландов», Амстердам, 1774 г.; дополненное издание, 1778 г.) восхвалял Нидерландскую Республику как вечную гавань «свободы», соглашаясь с традиционным преклонением партии-фракции Штатов перед Гроцием и «Истинной свободой» де Витта, приправленной дозой идей Монтескье{1545}, то новая концепция была выдвинута оверэйссельским дворянином Яном Дирком ван дер Капелленом тот ден Полом (1741-84 гг.), ведущим противником британской политики в Америке, на которого оказали глубокое влияние «Замечания о гражданской свободе» Ричарда Прайса (1776 г.), — труд, продолжавший традиции Локка и выражавший сильные демократические и проамериканские тенденции{1546}. Ван дер Капеллен перевел и опубликовал труд Прайса под заглавием «Aenmerkingen over den Aart der Burgerlicke Vrijheid» (Лейден, 1776 г.), в поддержку дела американских повстанцев.

Оранжистские публицисты, в том числе сефардский еврейский писатель Исаак де Пинто, защищали британскую политику в Америке. Де Пинто предупреждал нидерландское общество (и своих собратьев-евреев), что падение британской империи в Америке повлечет за собой, в конечном счете, крах всех европейских империй в Америке, разрушив остатки нидерландской торговой системы и спровоцировав обвал на амстердамской бирже. Но оранжисты находились в сложном положении. Кроме непопулярности режима и плачевного состояния торговли, промышленности и судоходства Республики, британская политика была настолько грубой и высокомерной, что двору штатгальтера стало практически невозможно сопротивляться волне антибританских настроений. В феврале 1777 г. британский посол в Гааге, сэр Джозеф Йорк, предъявил Генеральным Штатам меморандум от британского правительства, требующий немедленно остановить поставки военного снаряжения через Синт-Эстатиус и отозвать губернатора острова. В документе Генеральные Штаты обвинялись в молчаливом соучастии в утечке военного снаряжения к американцам. И если Республика не сможет или не захочет пресечь торговлю с мятежными колониями, то Британия угрожала это сделать сама путем неограниченного захвата и конфискации нидерландских кораблей. Ван Блесвейк отмечал, что ультиматум был составлен в настолько вызывающем тоне, что «он вызвал здесь крайнее возмущение»{1547}. Брунсвик в отчаянии написал Вильгельму V, что нота была самой надменной из всех, которые одна суверенная держава когда-либо направляла другой. Появился поток памфлетов, яростно осуждавших британскую заносчивость и тиранию.

Начиная с этого момента англо-нидерландские отношения неумолимо двигались в сторону войны. Несмотря на свои сильные пробританские настроения, штатгальтер не имел иного выбора, кроме как санкционировать приготовления военно-морского флота к защите нидерландского судоходства от нападений. В конце 1779 г. большой нидерландский конвой, направлявшийся в Вест-Индию, был обстрелян британцами в Ла-Манше и принудительно отведен в Плимут. Наконец, неограниченное взятие судов на абордаж, вместе с ответными действиями со стороны нидерландцев осенью 1780 г., в полной мере продемонстрировав масштаб сопричастности амстердамских купцов и финансистов в оказании помощи Американской революции, сделали войну неизбежной{1548}. Объявляя войну Нидерландам, британцы в 1780 г. рассчитывали, что смогут быстро и легко захватить нидерландские торговые суда и колонии, а затем использовать их для возмещения убытков и восстановления престижа, пострадавшего в результате поражений от американцев и французов. Таким образом, резкое ухудшение британских перспектив в Америке лишь сделало более вероятным начало военных действий между Британией и Соединенными Провинциями.

Когда это произошло, четвертая англо-голландская война (1780-84 гг.) оказалась полной катастрофой для нидерландцев. В первый полный месяц войны (январь 1780 г.) британский военно-морской флот и каперы захватили не менее 200 нидерландских судов, полностью парализовав всё, что осталось от нидерландского судоходства{1549}. В феврале 1781 г. адмирал Родни занял Синт-Эстатиус, захватив много кораблей и большие запасы товаров и продовольствия. Поражение следовало за поражением. Британцы захватили все западноафриканские форты ВИК, за исключением Эльмины, и колонии в западной Гайане, хотя впоследствии они были отвоеваны и возвращены нидерландцам французами. В Ост-Индии ущерб был меньше, чем можно было бы ожидать, благодаря французской помощи, но в южной Индии и на Цейлоне были потеряны несколько опорных баз, в том числе Негапатам, и захвачены корабли ОИК с большим грузом на борту, на общую сумму около 10 миллионов гульденов.

42.

ПАТРИОТИЧЕСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ, 1780-1787 гг.

Утром 26 сентября 1781 г. по всей Республике были расклеены на стенах зданий и разбросаны на улицах экземпляры революционной брошюры, озаглавленной «Aan het Volk van Nederland» («К народу Нидерландов»), опубликованной анонимно, но написанной бароном ван дер Капелленом. Это политическое воззвание было бескомпромиссным. Прежде, до появления Габсбургов, было время, когда нидерландский народ обладал высокой степенью гражданских вольностей и политической свободы, будучи способен держать в узде правителей различных провинций посредством коллегий присяжных представителей горожан, ополчения и влияния цехов. Основой этой бесценной «свободы» было неограниченное право горожан собираться, организовываться, образовывать комитеты, выбирать представителей и выражать свои взгляды. Народ был лишен своей свободы Карлом V и, в особенности, Филиппом II. Но Восстание 1572 г. не вернуло ему «свободу»{1550}. Хотя стремление возвратить ее оказалось существенным стимулом Восстания против Филиппа II и власти Испании, с точки зрения народа оно закончилось неудачей. Народное участие в городском и провинциальном управлении, временное возрождение цехов и ополчения было подавлено снова, на этот раз Вильгельмом Молчаливым и регентами{1551}. Момент катастрофы, согласно ван дер Капеллену, произошел в точности двести лет тому назад, в 1581 г., когда Штаты Голландии издали эдикт, запрещавший городским советам консультироваться по важным вопросам с ротами ополчения и цехами. В этот момент Нидерландское Восстание предало само себя и свои базовые принципы.

Ван дер Капеллен объявил подавление нидерландской свободы с 1572 г., главным образом, делом рук принцев Оранских, опиравшихся на постоянную армию: «Тот, у кого есть армия, может делать всё, что пожелает»{1552}. Для восстановления своей «свободы» и возвращения к участию в городском и провинциальном управлении народ должен создать народное ополчение, преданное принципам «свободы» и достаточно эффективное, чтобы действовать в качестве противовеса регулярной армии. Это воззвание явно было вдохновлено зрелищем американского ополчения, сопротивлявшегося мощи британской армии в американских колониях, и ван дер Капеллен настойчиво убеждал нидерландцев брать пример с американцев. Он призывал народ взять свою судьбу в собственные руки и начать демократическую агитацию во всех городах и местностях, — революционный процесс, который должен был идти снизу вверх. Барон уверял своих читателей, что страна и право управления ею принадлежит всем, кто проживал в ней, — но народ будет управлять государством и свободно жить в своей стране только в том случае, если создаст и будет содержать гражданское ополчение, в высшей степени мотивированное, чтобы использовать свои штыки для защиты народной свободы. Это могло произойти лишь в том случае, если граждане будут подражать американцам (и швейцарцам), со всей ответственностью подходя к обучению военному делу и практикуясь во владении оружием, особенно по воскресеньям после церковной службы, и выбирать собственных офицеров ополчения.

Провокационный памфлет барона мог не содержать ничего нового с точки зрения политической теории, но в нидерландском обществе того времени он потрясал той силой, с какой его автор сумел извлечь революционное воззвание из общеизвестных фактов, обращаясь к ситуации, которая вызывала глубокое разочарование по всей Республике, даже после Оранжистской революции 1747-51 гг. Памфлет барона, можно сказать, был почти что манифестом Патриотической революции 1780-х гг., особенно в выраженном в нем акценте на необходимость сделать правительство ответственным перед народом, создав народные организации на местном уровне и образовав народное ополчение, и в его отождествлении штатгальтера и Оранской династии с главными врагами свободы. Барон упрекал также регентов, но считал их второстепенным врагом, которого можно было склонить в ту или иную сторону, к принцу или к народу. По его мнению, Олденбарневелт и де Витт в некоторой степени служили интересам народа, и несмотря на то, что во время первого и второго безштатгальтерных периодов регенты отстранили горожан от участия в государственных делах, партия-фракция Штатов была готова помочь возвратить «свободу», объединившись с народом против штатгальтера{1553}. Настойчивое утверждение ван дер Капеллена, что без реформы ополчения и постановки его под гражданский контроль невозможно достичь никакого прогресса в борьбе за возвращение свободы, было центральным принципом нидерландской патриотической революционной пропаганды. Как советовало нидерландским патриотам одно ведущее «патриотическое» периодическое издание, «De Post van den Neder-Rhijn», в августе 1784 г., «они должны выяснить, какие нарушения народных прав произошли в каждой местности», проведя разыскания в исторических источниках, но, в первую очередь, они должны «обучаться владению оружием, каковым следует поддерживать наших добрых регентов и заставить ничтожеств умолкнуть»{1554}.

Тем временем четвертая англо-голландская война (1780-84 гг.) продолжалась, и народные возмущения и гнев из-за сокрушительных и катастрофических поражений, нанесенных британцами, все возрастали. Жалкое и находившееся в упадке состояние военно-морского флота и провал попыток ОИК и ВИК сохранить на должном уровне свои гарнизоны и укрепления были главными причинами поражений, часть вины за которые лежала на регентах и колониальных компаниях{1555}. Но общество было предрасположено (а патриотическая пресса в этом отношении еще больше подливала масла в огонь) обвинять штатгальтера и его двор в катастрофе, в том числе в тяжелой экономической рецессии в Голландии и Зеландии, которая стала следствием развала судоходства и рыболовства{1556}.

Патриотическая агитация набирала силу в 1782 г., особенно в Голландии, Утрехте, Гелдерланде, Оверэйсселе. С самого начала именно патриотическая пресса, чьи газеты и периодические издания захлестнули общество критикой штатгальтерного режима, шла в авангарде патриотического движения{1557}. Это была революция, возглавленная журналистами, юристами и другими представителями свободных профессий, взывавшими к образованному, городскому, среднему слою общества, не в последнюю очередь, к лавочникам. Это был революционный процесс, поднимавшийся снизу и вовлекший в свою орбиту большую часть нидерландского городского и, более неравномерно, сельского общества, в высшей степени четко сформулировавший свои цели и направленный на радикальное преобразование органов власти и системы правления страны, хотя и в рамках предполагаемых базовых принципов Восстания. «Патриоты» считали свое движение, в сущности, возрождением, продолжением и завершением нидерландского Восстания против Испании. Основная цель революции состояла в том, чтобы вырвать контроль над городской и провинциальной жизнью из рук фаворитов штатгальтера и регентских олигархий и передать власть лицам, считавшимся выразителями интересов и представителями народа{1558}.

Но хотя патриотическая идеология уходила корнями в нидерландское прошлое и опиралась на то, что воспринималось как основополагающие принципы Восстания и Республики, она воплощала в себе несколько поразительных новых черт{1559}. Особенно важной была ее идеализация «народа», идеологическая тенденция, получившая яркое выражение в нидерландском контексте с середины XVIII в., и тесно связанная с ней ее демократическая тенденция и форма национального самосознания, более типичная для либерального национализма Европы начала XIX в., чем любая форма идентичности, которая существовала в Соединенных Провинциях на протяжении Золотого Века{1560}. «Патриоты» считали «нидерландский народ» всей общностью нации, к которой в такой же степени принадлежали лютеране (активно поддерживавшие «патриотов»), меннониты и католики, как и реформатское население. Они отвергали официальную дискриминацию религиозных меньшинств, а также институциональную дискриминацию тех частей Республики (Генералитетских земель), которые имели более низкий статус, чем остальные семь провинций с правом голоса. Сторонников режима штатгальтера, в том числе оранжистских реформатских проповедников, «патриотическая» пресса обычно называла «Antipatriotten». Эта попытка протянуть руку населению, не принадлежавшему к реформатской Церкви, не была лишь пустой декларацией. Вовлечение религиозных меньшинств и Генералитетских земель в революционный процесс и стремление заручиться их поддержкой ради достижения своих целей, скорее, представляли собой часть стратегии «патриотов». Один из способов добиться этого заключался в акценте на том, что не все великие герои Республики принадлежали к реформатской Церкви. «Post van den Neder Rhijn», одна из самых влиятельных «патриотических» газет, издававшаяся в Утрехте Питером Хоном, в ноябре 1785 г. задавала риторический вопрос, не был ли адмирал Зоутман, единственный морской герой последней катастрофической войны, лютеранином, не был ли знаменитый военный инженер Вильгельма III, Кохорн, меннонитом, не были ли герои старой партии Штатов, Олденбарневелт и Гроций, ремонстрантами?{1561}

Метод Патриотической революции заключался в распространении среди народа через прессу демократических настроений, превращении городского ополчения в орудие воли народа, и, наконец, принуждении представителей штатгальтера и регентов к восстановлению прямого участия граждан в местной и, тем самым, провинциальной и национальной политике{1562}. Новое ополчение, или «Добровольческие корпуса», как их стали называть, отличалось от старого городского ополчения в четырех отношениях: они находились под контролем не регентов, а бюргерских советов по обороне, которые должны были выбирать офицеров; они должны были отказаться от прежнего сильно реформатского характера, открыв доступ в свои ряды нидерландцам всех религиозных конфессий, в том числе католикам; они должны были напрямую участвовать в городской политике в поддержку «добрых регентов» и против «Antipatriotten»; наконец, они должны были интенсивно обучаться военному делу и приобретать более современное оружие, чтобы их можно было использовать не только для поддержания порядка внутри городов, но и для сопротивления регулярным войскам — нидерландским или иностранным — если возникнет такая необходимость. Новообразованные «Добровольческие корпуса» должны были превосходить по численности старое городское ополчение. Дордрехт, ведущий центр «патриотической» агитации, стал первым городом, который учредил в январе 1783 г. новые «Добровольческие корпуса» вместо старых «shutterij»; вскоре они насчитывали свыше 1 000 человек.

Одним из главных центров «патриотического» движения был город Утрехт. В Утрехте выходила одна из основных «патриотических» газет, в нем находился один из первостепенных «патриотических» клубов — «Pro Рatria et Libert ate» — и был сформирован один из крупнейших «Добровольческих корпусов». Также именно в Утрехте, начиная с декабря 1784 г., происходил ряд национальных собраний делегатов «Добровольческих корпусов» со всей Республики. С немалым на то основанием Утрехт называли «кузницей демократической политики» в эпоху подъема нидерландского «патриотического» движения{1563}. Именно в Утрехте «патриоты», в союзе с «добрыми регентами», впервые бросили вызов власти штатгальтера, отвергнув оранжистский «reglement», навязанный Вильгельмом III в 1674 г. и повторно введенный в 1748 г.{1564} «Патриотическая» пресса призывала горожан подавать свои предложения по новому конституционному устройству провинции. Характерно, что «патриоты» осудили «reglement» как неконституционный и незаконный, потому что он был навязан вопреки желанию народа и без надлежащих консультаций с органами самоуправления горожан, как это всегда якобы происходило по важным вопросам до эпохи Карла V{1565}.

Как и в 1748 г., «патриоты» наводнили города, где они обладали сильными позициями, памфлетами и листовками, оповещавшими о времени и местах подачи петиций городским советам, весьма прозрачно призывавших людей придти в большом количестве и оказывать психологическое давление. Это само по себе было реминисценцией событий 1748 г. Но на этот раз гораздо больший акцент делался на требовании передачи власти народу, более надежной легитимизации народного давления, и более явной угрозе в случае необходимости прибегнуть к силе. Многие члены «Добровольческих корпусов», присутствовавшие на этих массовых демонстрациях, были вооружены. Когда предводитель утрехтских «патриотов» Питер Филипс Ондатье предупреждал vroedschap, что «мы не люди 48-го года»{1566}, он имел в виду, что на этот раз горожане не позволят так легко себя запугать и сломить, как тогда.

Если трактат ван дер Капеллена был набатным колоколом нидерландской Патриотической революции, то ее самой влиятельной публикацией был знаменитый двухтомник «Grondwettige Herstelling» («Конституционная реставрация», 1784 г.), произведение, составленное различными лидерами «патриотов», в том числе ван дер Капелленом, но изданное анонимно и, бесспорно, являвшееся одним из самых важных политических текстов европейского Просвещения до 1789 г. Этот труд исходил из предпосылки, что Соединенные Провинции пребывали в опасном упадке и срочно нуждались в институциональных реформах. Но этот призыв был обращен не к регентам, дворянству или штатгальтеру, а к простому народу, «достойным соотечественникам и согражданам». Как и трактат ван дер Капеллена, он настаивал на том, что решающая роль в принуждении к необходимым реформам должна принадлежать гражданскому ополчению. Но существенным принципом этого восстановления и очищения Республики были, как и в прошлом, принципы Восстания против Испании, Утрехтской унии и последующего исторического развития Соединенных Провинций. Здесь также борьба между партиями-фракциями после смерти Вильгельма III рассматривалась как попытка народа — цехов, ополчения и городских советов — вернуться к истинной сущности Восстания, пресечь коррумпированную власть штатгальтерства и регентов. Вооружение уважаемых граждан по образцу американских ополченцев, с точки зрения авторов «Grondwettige Herstelling», было средством заставить штатгальтера и регентов уважать права и интересы среднего слоя населения, состоятельных и получивших профессиональное образование людей, независимо от их религиозной принадлежности, одновременно держа на коротком поводке неуправляемую и недисциплинированную толпу{1567}. «Grondwettige Herstelling» содержал демократический элемент, но был далек от полностью демократичного характера: в общих чертах он защищал суверенитет народа, но призывал к управлению на основе существующих, исторически сложившихся органов власти, состоявших из наиболее квалифицированных людей. Кем же они были? Самой коренной реформой, намеченной в «Grondwettige Herstelling», была замена регентов — как еще в 1660-х гг. предлагал Питер де ла Кур — новой элитой: людьми, которые благодаря своим способностям и добросовестности проявили себя достойными занять высшие государственные должности{1568}. Правление такой «просвещенной» элиты казалось авторам компиляции истинной сущностью республиканского государственного устройства.

Нидерландская Патриотическая революция была продуктом Просвещения и века атлантических демократических революций. Ее чаяния и кругозор во многом были схожи с образом мышления людей во всем западном мире, стремившихся к фундаментальным реформам и суверенитету народа, хотя и в таких формах, которые охраняли бы право собственности и способствовали возвышению квалифицированной элиты над массами. В то же время, хотя «патриоты» опирались на труды нескольких современных английских и французских писателей, особенно Прайса, Пристли и Руссо{1569}, в главном их идеи происходили из нидерландских идеологических дебатов середины XVIII в., в том числе пикировки между Вагенаром и Лузаком, и уходили корнями, в конечном счете, к дискуссиям XVII в. относительно характера Восстания против Испании и трудам Гроция, Грасвинкела, де Витта, де ла Кура, Хубера, Нодта, ван Слингеландта и других нидерландских политических писателей XVII и начала XVIII вв. К Монтескье они испытывали полное отвращение, так как его уважение к конституционным монархам и английскому образцу государственного устройства больше играло на руку оранжистам, чем «патриотической» пропаганде{1570}.

«Grondwettige Herstelling» с избытком демонстрирует присвоение «патриотами» права говорить от имени «народа». Он подвергает едким нападкам тенденции Лузака и ван Гунса осторожно одобрять народные восстания 1672 и 1747-48 гг. Если суверенитет в конечном счете принадлежит народу, то народное требование реформ, направленное против оранжистского режима, обладает одинаковой, или даже большей легитимностью, чем более ранние вспышки народного протеста, когда самостоятельные усилия народных лидеров восстановить свободу срывались из-за двуличия оранжистов.

Ключевым теоретиком среди «патриотов» был Рютгер Ян Схиммелпеннинк (1761-1825 гг.), впоследствии ставший последним великим пенсионарием Батавской Республики (1805-06 гг.), который в 1784 г. опубликовал на латыни, а в следующем году — на нидерландском языке свой «Verhandeling over eene wel ingerichte volksregeering» («Трактат o хорошо устроенном народном правлении»), красноречивый призыв к народной республике, которая служила бы интересам граждан. Этот труд, обративший на себя широкое внимание и ставший предметом обсуждения и переизданный в 1794 г., несомненно, находился под влиянием Руссо, но в то же самое время уходил корнями в традиции классического республиканизма, восходившего через Золотой Век к самому Восстанию и далее, к древнеримским республиканским сочинениям{1571}. Одним из его главных источников вдохновения был Цицерон, чей акцент на моральной основе гражданского общества и добросовестного управления и необходимости предотвращения коррупции среди высших должностных лиц давно был востребован в нидерландском контексте.

Тем временем Лузак, в своей самой весомой публикации, «Hollands Rijkdom» (4 тома; Лейден, 1780-84 гг.), хотя и по-прежнему высмеивал де Витта и республиканизм Вагенара, уверял публику, что он также горячо любит свободу и терпимость и ненавидит угнетение, но дистанцировался от своего прежнего энтузиазма к воле «народа». Отныне он был убежден, что штатгальтерство попросту было лучшей и самой лучшей гарантией и свободы, и процветания. Клёйт, со своей стороны, обрушил на «патриотическую» идеологию град хорошо продуманных замечаний в отношении Восстания против Испании, заявляя, что утверждения «патриотов», будто бы суть борьбы против Филиппа II заключалась в стремлении к свободе посредством народного суверенитета, не отвечают истине{1572}.

Поразительная черта Патриотической революции заключалась в том, что она одновременно распространялась на западе и востоке. Двумя главными центрами «патриотического» движения во внутренних провинциях были Девентер и Зволле. Девентер, который поддерживал сторону партии-фракции Штатов в эпоху де Витта и возглавлял противостояние оранжистам и «reglement'у» 1675 г. после смерти Вильгельма III, стал также первым городом в Оверэйсселе, где весной 1783 г. были учреждены «Добровольческие корпуса», члены которых присягнули защищать «свободу, безопасность и спокойствие Отечества в целом», также как и самом городе{1573}. Девентер был также первым оверэйссельским городом, который во время Патриотической революции отверг восстановленный «reglement» 1675 г., передав полномочия избирать бургомистров от штатгальтера Присяжному совету. Девентер и Зволле обзавелись решительно настроенными Добровольческими корпусами и стали центрами демократического движения. Как в Утрехте и в Голландии, костяк патриотического движения образовали члены цехов — лавочники, квалифицированные ремесленники и лица свободных профессий. В обоих городах имелась также (хотя и более слабо выраженная) оранжистская поддержка. Что касается рода занятий этих людей, то они состояли, в большей степени, чем в Голландии, преимущественно из тех же слоев населения — лавочников и ремесленников. Главное различие между народными группировками, кроме их политической идеологии, лежало в конфессиональной плоскости, и также являлось наследием прошлого. Рядовые оранжисты зачастую руководствовались воэцианскими убеждениями и антикатолическими чувствами, считая «патриотическое» движение дружественным к католикам.

Еще одной поразительной чертой патриотического движения было достижение им более высоких результатов, чем у движений 1702-04 гг. и 1748 г. в координации революционной деятельности в различных провинциях и городах. На массовом собрании в Утрехте, где присутствовали тысячи ополченцев из Добровольческих корпусов со всей Республики, в июне 1785 г. был принят Акт об Ассоциации, обязывавший Добровольческие корпуса начать скоординированное движение по восстановлению «истинно республиканской» конституции и прав, отнятых в прошлом у граждан. В некоторой части эта риторика была новой и революционной по своему тону, и многим обязана американскому опыту; но в реальности она требовала и стремилась только к незначительному расширению традиций государственного устройства Нидерландской Республики XVIII в., и, таким образом (оставив в стороне риторику), Патриотическая революция представляла собой, по сути, дальнейшее развитие тенденций, выраженных в движениях 1672, 1702-04 и 1747-48 гг., а не (как часто предполагалось) фундаментально новый процесс, связанный с революционными тенденциями в других странах западно-атлантического мира в конце XVIII в.{1574}

Несколько недель спустя в Лейдене собрались делегаты голландских Добровольческих корпусов, среди которых находились видные патриотические журналисты Вибо Фейне и Питер Вреде, принявшие так называемый «Лейденский проект». Он представлял собой крайне резонансную — пусть даже, при ближайшем рассмотрении, несколько консервативную — платформу, объявлявшую «свободу» основой Республики и прав ее граждан, провозглашавшую суверенитет народа и требовавшую свободной от цензурных ограничений прессы, выборов офицеров ополчения гражданами, и приема в Добровольческие корпуса всех нидерландцев, независимо от их вероисповедания{1575}. Многолюдные демонстрации распространились из Утрехта в Дордрехт, Гауду и Харлем, vroedschappen подавались массовые петиции, требующие покончить с патрицианской олигархией и доверить выбор городских чиновников гражданам.

Массовое движение началось в Утрехте, и именно здесь «патриоты» одержали самые резонансные победы. В городе регулярно собирались толпы численностью от 2 000 до 5 000 человек, обычно соблюдавшие порядок, не прибегавшие к насилию, но демонстрировавшие твердую решимость. В противовес оранжевым кокардам оранжистов они надевали черные кокарды и ленты — последние были перевязаны в форме буквы «V», что означало «Vrijheid» («Свободу»). В конечном счете утрехтский городской совет уступил давлению. В голландских городах революционный процесс протекал медленнее и несколько менее организованно. Начиная с 1784 г. между «патриотами» и оранжистами происходил целый ряд уличных стычек, особенно в Гааге, Роттердаме, Харлеме и Лейдене. Оранжистские демонстранты нередко происходили из более бедного и менее образованного слоя общества, чем их противники, и зачастую включали в свои ряды женщин{1576}, выкрикивавших: «Oranje boven! De patriotten onder!» («Да здравствует Оранский! Долой патриотов!» (нид.)). 3 апреля 1784 г. рота Добровольческого корпуса открыла огонь по оранжистской толпе в Роттердаме, убив четырех и ранив еще несколько человек. В июне 1784 г. Штаты Голландии опубликовали указ, осуждавший оранжистов за организацию беспорядков и запрещавший оранжистские демонстрации. Во многих городах Добровольческие корпуса начали срывать оранжистские знамена, кокарды и ленты, объявив «оранжевый» цветом антипатриотизма и «рабства». После подавления оранжистского бунта в Харлеме 4 сентября 1785 г. Штаты Голландии также передали командование армейским гарнизоном в Гааге «Gecommiteerde Raden». В этот момент штатгальтер и его прусская супруга, ощущавшие себя все более бессильными и даже заточенными в Бинненхофе, покинули Гаагу и бежали в лоялистский округ Гелдерланд{1577}.

Власти повсеместно были вынуждены уступить или бежать перед лицом организованного народного давления. Республика постепенно начала раскалываться на про- и анти-«патриотическую» зоны. Штаты Утрехта покинули город в 1786 г., переехав в Амерсфорт, где стоял гарнизон регулярной армии. Подвергшийся чистке утрехтский городской совет ответил на это созывом параллельной «законной» ассамблеи в городе, которую бойкотировало большинство ridderschap'а, но на которую прибыли представители от патриотических (преимущественно католических) городов Монтфорт и Вейк-би-Дуурстеде. Новая «бюргерская коллегия» в Утрехте, первый демократически избранный городской совет в Республике, состояла из 16 представителей народа, в основном, лавочников и мелких торговцев — среди них были арминиане, меннониты и два католика. На массовом собрании Добровольческих корпусов в Утрехте в августе 1786 г. присутствовало 13 517 ополченцев, представлявших около половины общего личного состава «патриотического» ополчения в Республике. К лету 1786 г. «патриоты» одержали победу, или так казалось, в большей части Утрехта, Голландии и Оверэйссела, а также имели центры поддержки в Гелдерланде, северном Брабанте и Гронингене{1578}. Напротив, в Зеландии, Фрисландии и некоторых частях Гелдерланда верх взяли оранжисты. Более того, в самой Голландии, хотя аппарат городского управления в основном находился в руках «патриотов», общество было глубоко расколото. Большая часть городского пролетариата и многие фермеры и рыбаки приняли сторону оранжистов. Этот раскол широко проявился также в сельской местности{1579}. В некоторых областях, таких, как округ Ватерланд, около Амстердама, возникла также сеть сельских рот «патриотического» ополчения. В деревнях местные советы в большинстве своем энергично поддерживали оранжистов, и проповедники с большей вероятностью были воэцианцами и оранжистами, чем в городах{1580}. Но из этого правила существовали исключения. Так, ведущий либеральный кокцеянский проповедник, входивший в состав «патриотического» движения, Эйсбранд ван Хаме л свел д, который призывал к отделению Церкви от государства, провел 1766-76 гг. в ватерландской деревне Дургердам, сохранив в этой местности определенное влияние.

Борьба вступила в кульминационную фазу в августе 1786 г., когда ridderschap Гааги от имени Штатов обратился к штатгальтеру с просьбой прислать войска, чтобы вернуть к повиновению два небольших города четверти Арнем, Элбург и Хаттем. Против этого выступили Арнем и Зютфен, где ведущую роль играли «патриоты». Войска должным образом появились и заняли оба города, вызвав взрыв гнева в «патриотической» прессе по всем Соединенным Провинциям. Страна была охвачена острейшими трениями, вызвавшими призрак гражданской войны. «Патриотические» клубы и Добровольческие корпуса начали учреждать специальные оборонительные зоны в областях, где они обладали сильными позициями, собирать деньги и запасаться оружием и припасами. Глава пропатриотической партии среди регентов Штатов Голландии, Корнелис де Гейселар, пенсионарий Дордрехта, потребовал в Штатах, чтобы Голландия отрешила «нового Альбу» — подразумевая принца Оранского — от должности капитан-генерала и прекратила уплату взносов на содержание армии Генеральных Штатов{1581}. Город Утрехт превратился в настоящий военный лагерь. Ситуация была крайне взрывоопасной. Стычка между регулярными войскамии «патриотическим» ополчением около Амерсфорта в мае 1787 г. оставила на поле боя 80 убитых солдат.

Основное затруднение для «патриотов», по мере приближения кризиса, состояло в том, что регентские элиты в голландских городах, и не в последнюю очередь в Амстердаме, по большей части примкнули к народному движению лишь с целью ликвидировать оранжистские политические завоевания 1747-51 гг. и урезать власть штатгальтера. Лишь немногие из них разделяли демократические идеалы журналистов, юристов и других лиц свободных профессий, которые возглавляли патриотическое движение. Более того, чем больше «патриоты» обучались военному делу и готовились к вооруженному конфликту, тем сложнее становилось положение партиифракции Штатов среди регентов{1582}. Этот внутренний раскол антиоранжистского фронта вышел на поверхность, как только некоторые голландские города начали подражать примеру Утрехта и настаивать на формировании подлинно демократических городских правительств и избрании членов vroedschap'а гражданами. Особенно стремились навязать демократическую систему строптивым городским советам Дордрехт, Харлем и Лейден. Это само по себе усилило позицию тех городских советов, таких как гаагский, роттердамский и делфтский, где оранжисты сохраняли верх. Все больше казалось, что регенты смогут сохранить свою власть только в союзе с оранжистами.

В Амстердаме раскол между «патриотами» и регентской элитой расширился в феврале 1787 г., когда Добровольческие корпуса начали организовывать народные демонстрации, чтобы заставить vroedschap отказаться от традиционного метода выбора своих членов и принять демократические изменения. Как только «патриотическая» пресса и Добровольческие корпуса выступили против ратуши, началось мощное оранжистское сопротивление. К апрелю 1787 г. некоторые амстердамские регенты уже искали сближения с Вильгельмом V и ответили на действия Добровольческих корпусов встречным давлением, мобилизовав так называемых «bijltjes», ревностно оранжистских докеров, плотников и лодочников из индустриального пояса вдоль Эя, к северу от городского центра. «Патриотические» клубы не имели другой альтернативы, кроме усиления народного давления. 21 апреля огромная толпа демонстрантов заполнила площадь Дам перед зданием амстердамской ратуши и предъявила петицию, требовавшую проведения чистки vroedschap'а. Опираясь на эту поддержку, пропатриотические регенты совершили внутренний переворот и отправили в отставку анти-патриотов. Таким образом, Амстердам перешел под контроль «патриотов», осуществлявшийся через бюргерские «советы по обороне» и «патриотические» клубы. Многие из виднейших купцов и финансистов города уехали в свои сельские виллы, или, в некоторых случаях, за границу. В конце мая ситуация обострилась, когда подразделения Добровольческих корпусов атаковали дома нескольких регентов, принадлежавших к лагерю анти-патриотов. Разрушение мостов, соединявших зону верфей с самим городом, предотвратило вмешательство «bijltjes»{1583}.

Несмотря на растущий отход от движения регентов из партии Штатов, Патриотическая революция пока еще продолжала свое победное шествие. В Роттердаме в августе 1787 г. ратуша была захвачена вождем «патриотов» Питером Паулусом и его сторонниками. Делфтский vroedschap был свергнут и заменен «патриотическим» бюргерским советом, включавшим в свой состав двух ведущих патриотических журналистов, Вибо Фейне и Геррита Паане. Аналогичные местные перевороты произошли в Лейдене, Дордрехте, Алкмаре и Хорне. Под руководством Йохана Валкенира, профессора права во Франекере, фризские «патриоты» при поддержке цехов и студентов Франкерского университета, а также горожан Доккума и Снека объявили собрание Штатов Фрисландии в Леувардене нелегитимным. Патриотическое ополчение захватило ратушу Харлингена, доведя количество городов, находившихся под контролем «патриотов», до четырех, и во Франекере было созвано параллельное собрание «Патриотических» Штатов Фрисландии.

С другой стороны, оранжистское ополчение в Зеландии становилось все лучше организованным и уверенным в себе. Зачастую опиравшееся на поддержку толп моряков и рыбаков, оно сумело в значительной мере пресечь деятельность «патриотов» в провинции. Еще более серьезной неудачей для дела «патриотов» была победа оранжистов в Гелдерланде{1584}. Здесь было размещено больше армейских гарнизонов, чем в других частях страны, и здесь с британской поддержкой и финансовой помощью был организован переворот, главным образом, являвшийся делом рук солдат. В июне 1787 г. Арнем и Зютфен были захвачены, Добровольческие корпуса распущены. Оба города покрылись оранжистскими знаменами и большим количеством лент, но это изобилие оранжевой расцветки, по всей видимости, было привезено и приколото к одежде гарнизонными командирами и солдатами{1585}. Ряд бюргерских домов подвергся разграблению, особенно в Арнеме. Завладев главными городами, гарнизонные войска быстро разоружили Добровольческие корпуса в Хардевейке, Тиле и Залтбоммеле. К концу июня 1787 г. штатгальтер вновь стал господином Гелдерланда.

Летом 1787 г. трения в Соединенных Провинциях — политические, социальные и идеологические — достигли наивысшей остроты. Национальное возрождение, которое провозгласили «патриоты», было призвано, как и все революционные программы, изменить и наполнить новым содержанием все аспекты жизни людей, — возрождение, которое должно было стать сразу политическим, экономическим, военным, культурным и, не в последнюю очередь, моральным. «Любовь к Отечеству», столь глубоко укоренившаяся в нидерландской политической мысли, начиная с 1770-х гг., была неотделима от тенденции к рассмотрению величию и упадка народов как морального явления, обусловленного возвышением и падением моральных ценностей и общественной сознательности. Глубокая озабоченность пресечением распространения безбожия и безнравственности пронизывала страницы «патриотических» газет и произведений ван дер Капеллена, Паулуса, Фейне, Паане и других ведущих публицистов из «патриотического» лагеря, и не только их сочинения, но и труды Лузака, Клёйта и Рейклофа Михила ван Гунса, издателя главной оранжистской газеты, «Ouderwetse Nederlandsche Patriot», поборника идей Просвещения, а также оранжистского дела{1586}.

Ортодоксальные кальвинистские священнослужители воэцианского направления и оранжистская пресса обычно обличали «патриотические» клубы и Добровольческие корпуса в 1780-х гг. как рассадники диссентеров, еретиков, атеистов и папистов{1587}. Но в реальности большинство руководителей и рядовых членов «патриотического» движения происходили из реформатских семей, а корпорация республиканских проповедников была в такой же степени разделенной, как и во время воэцианско-кокцеянского раскола на протяжении прошлого столетия, и зачастую по тем же самым направлениям. В Батавской Республике в 1800 г. было около 1 570 реформатских проповедников против 300 меннонитских, около 50 ремонстрантских проповедников и нескольких сот католических священников{1588}. Из реформатских проповедников лишь значительное меньшинство склонялось к кокцеянской теологии и радикальной политике'{1589}. Во Фрисландии было подсчитано, что около четверти реформатских священнослужителей находились на пропатриотических позициях. Из пяти реформатских проповедников, которые четко встали на ту или иную сторону в Гааге в 1780-х гг., только два поддерживали штатгальтера, а три примкнули к патриотам{1590}.

Оранжистских проповедников пренебрежительно называли «прецизистами» и догматиками из-за их акцента на исповедание веры и непоколебимую приверженность догмату предопределения и милости Божьей. Пропатриотических проповедников, напротив, оранжисты заклеймили как «арминиан» и друзей меннонитов. Самым влиятельным неококцеянцем среди руководства «патриотов» был ван Хамелсвелд, который в своей книге «De zedelijke toestand der Nederlandsche Natie» («Моральное состояние нидерландской нации»), изданной после поражения Революции в 1791 г., объявлял Просвещение двуликим явлением, силой, потенциально несущей в себе и добро и зло. Он восхвалял Просвещение не только за распространение знаний и любовь к чтению, расширение образованности среди простого народа, но и за формирование чувства национального самосознания. Но с не меньшей горячностью он осуждал его влияние на образ жизни, его тенденцию к поощрению неверия и безнравственности. Центральная идея ван Хамелсвелда заключалась в том, что прочная и стабильная республика должна опираться на высокий уровень общественной нравственности, который невозможно поддерживать без высоких стандартов частной морали; а ее, в свою очередь, нельзя было сохранить без прочной основы в виде религии. Таким образом, для него реформатская вера была «якорем» государства и Революции. Как и все «патриотические» писатели, поглощенные поиском «республиканских добродетелей», ван Хамелсвелд желал способствовать росту всеобщего благополучия, насаждая в обществе более строгие моральные идеалы: «Народ, который желает быть поистине свободным и сохранить свою свободу, должен быть добродетельным, трудолюбивым, бесстрашным, бережливым, скромным, а не изнеженным или чувственным»{1591}. Далеко не последней из привлекательных «республиканских» черт характера его героя Яна де Витта была его простота манер и одежды, и привычка прогуливаться, как обычный человек, в сопровождении всего одного слуги.

В той степени, в которой Просвещение способствовало безбожию и аморальности в Соединенных Провинциях, оно, с точки зрения ван Хамелсвелда, подрывало саму республиканскую свободу. Он признавал, что нидерландцы становятся менее религиозной нацией и что это изменение происходит с пугающей быстротой. Он замечает, что, когда сам был студентом в 1750-х гг., факультеты теологии выпускали от 300 до 400 студентов, готовившихся к карьере проповедника, и везде, где появлялось вакантное место, даже в некоторых захолустных деревнях, можно было насчитать добрых человек сорок кандидатов, спешивших его занять. В 1790 г., по его оценке, было только от 40 до 50 студентов-теологов, подготовленных к отправлению культа по всей Республике, что составляло около 10% от числа тех же выпускников поколением раньше{1592}. Он признавал, что это было результатом Просвещения, но порочного Просвещения французских идей и половой распущенности, которые настолько далеко зашли в нидерландском обществе, намекал он, что для внешне респектабельных замужних женщин было обычным делом вступать во внебрачные связи.

Для «просвещенных» оранжистов Соединенные Провинции уже являлись образцом «гражданской свободы»; и свобода прессы, которой так настойчиво добивались «патриоты», уже существовала{1593}. Центральный посыл «Ouderwetse Nederlandsche Patriot» ван Гунса заключался в том, что между свободной прессой и распущенной прессой существовало различие, что газеты, издававшиеся «патриотами», были близки к тому, чтобы подорвать конфессиональную мораль и социальные устои, на которых покоились стабильность и благополучие общества, поколебать уважение к религии и размыть грань между «свободой» и «разнузданностью», которая, если ее не пресечь, уничтожит «истинную нидерландскую свободу», свободу мыслить, говорить и писать «в свободной стране и среди свободного народа, такого, как наш»{1594}.

Идеологическое расхождение между «просвещенными» оранжистами, такими как ван Гуне, Лузак и Клёйт, и идеологами «патриотов», по крайней мере, в отношении используемых ими терминов и образа мышления, было узким{1595}. Обе стороны выстраивали свою идеологию вокруг принципа «свободы» и идеи республиканской добродетели, обе подчеркивали зависимость политического и экономического благоденствия от религии и нравственности, обе группы интеллектуалов настаивали на необходимости распространения любви к Отечеству среди народа и горячо верили в ценность образования (в том числе школьного) и науки. Но, несмотря на всё это, идеологическая пропасть была непреодолимой, учитывая фундаментальные противоречия между обоими блоками в отношении сущности «свободы», и в особенности свободы прессы, места Церкви и теологии в обществе и политике, и, в первую очередь, демократического измерения, места народа в политике. Для многих оранжистов воззрения «патриотов» казались не просто неприемлемыми, а безбожными, безнравственными и разрушительными для общества. В традиции оранжистов конца XVII в. ван Гуне неоднократно именовал «патриотов» партией «ремонстрантов и других диссентеров», желая сказать тем самым, что их энтузиазм в значительной части происходит от конфессиональной враждебности к нидерландской реформатской Церкви, и что их цель заключалась в подрыве Церкви, общества и государства{1596}.

43.

ПАДЕНИЕ РЕСПУБЛИКИ

ОРАНЖИСТСКАЯ КОНТРРЕВОЛЮЦИЯ, 1787-1795 гг.

Летом 1787 г. ничто не предвещало, что штатгальтер и его сторонники, несмотря на то, что на их стороне находилась регулярная армия, обладают достаточными силами, чтобы сокрушить Патриотическую революцию. В конце концов, решающим фактором стало иностранное вторжение. Британские министры со времен окончания четвертой англо-голландской войны в 1784 г. постоянно субсидировали и поощряли оранжистских лидеров и предлагали методы по подрыву власти «патриотов». «Патриоты» считали Британию главным врагом Республики и ее торговли и колониальной империи, а британское правительство было в равной мере убеждено, что Патриотическая революция представляет серьезную угрозу британским интересам — дипломатическим, стратегическим, коммерческим и морским. Из частной переписки ван дер Капеллена начала 1780-х гг. выясняется, что руководство «патриотов» знало, что Пруссия была почти столь же антагонистично настроена по отношению к Республике, как и Британия. Но если казалось благоразумным сделать все возможное, чтобы избежать провоцирования прусского короля, то антибританская риторика занимала центральное место во взглядах и идеологии «патриотов». Более того, именно Британия главным образом подстрекала Пруссию принять меры против «патриотов». Соответственно, хотя антибританская риторика не ослабевала, по поводу Пруссии «патриотическая» пресса была довольно сдержанной. Смерть Фридриха Великого в августе 1786 г. и наследование прусского трона и его возможные последствия для Республики почти не обсуждались в нидерландской прессе. Пруссия упоминалась только в самых вежливых выражениях{1597}.

Сам штатгальтер, человек слабый и нерешительный, не внес почти никакого вклада в организацию интервенции, которая сокрушила Патриотическую революцию{1598}. Новый король Пруссии, Фридрих-Вильгельм II (1786-97 гг.), сторонник жесткой дисциплины и враг демократических идей, все более пристально следил за развитием событий в Республике. Когда принцесса Вильгельмина была арестована гаудским Добровольческим корпусом около Схонсхавена в июне, он объявил действия «патриотов» преднамеренным оскорблением династии Гогенцоллернов и, при энергичном поощрении со стороны британцев, начал собирать войска в прусских владениях, находившихся в Нидерландах и граничивших с ними. Затем, в сентябре 1787 г., прусская армия из 26 000 человек перешла границу и направилась двумя колоннами к Гааге и Амстердаму. Она практически не встретила сопротивления. Несмотря на всю риторику относительно вооружения граждан и продолжавшегося обучения Добровольческих корпусов военному делу, революционный пыл народного ополчения быстро улетучился при виде прусских штыков. Утрехт капитулировал без боя. Патриотическая революция потерпела крах.

При поддержке прусских войск и британских субсидий Вильгельм V с триумфом вернулся в Гаагу. Он намеревался восстановить оранжистский режим на той же основе, что и раньше, удовлетворившись лишь минимальными репрессиями своих противников, но не имел возможности помешать, в некоторой степени, суровости при разгроме «патриотов» и ограничить эксцессы, которые зашли дальше, чем желал он и некоторые из его сторонников. Пресса была вынуждена умолкнуть, политические собрания запрещены, а «патриотические» клубы и Добровольческие корпуса — распущены. Были восстановлены роты ополчения старого типа, находившиеся под контролем городских муниципалитетов, из состава которых были изгнаны антиоранжисты, хотя это произошло только после того, как оранжистские толпы вышли на улицы и атаковали дома ведущих «патриотов», обычно разграбляя их, но не уничтожая. В лучших традициях Республики едва ли хоть один «патриот» был убит или тяжело ранен, но многие представители «патриотического» лагеря подверглись запугиванию. Деморализованные и устрашенные, несколько тысяч виднейших «патриотов» предпочли бежать из страны, вместо того, чтобы столкнуться с народной яростью и репрессиями властей. Большинство из них перебралось в Австрийские Нидерланды, многие затем отправились искать убежище во Францию, где Людовик XVI оказал им доброжелательный прием.

Руководство оранжистской реставрацией Вильгельм V поручил пенсионарию Зеландии, Лоренсу Питеру ван де Сингелу (1736-1800 гг.). Ван де Сингел, назначенный пенсионарием Голландии в декабре 1787 г., был энергичным и способным регентом-политиком, — хотя и не из старинной регентской семьи, — в некоторой степени, продолжателем традиций ван Слингеландта. Он также провел обширные исторические разыскания относительно органов власти Республики, опубликовав ряд написанных с большой долей эрудиции исторических трудов в 1770-х гг. — и составлял политические трактаты. Он обладал глубокими знаниями по части устройства Республики и ее прошлого, и был не меньше ван Слингеландта убежден в необходимости реформирования федеративной структуры Республики и объединения провинций в более целостное государство.

Как и ван Слингеландт, ван Сингел также выяснил, что на его пути стоит сочетание инертности и своекорыстных интересов. Тем не менее, он осуществил некоторые реформы, в том числе давно назревший пересмотр провинциальных квот, существенно увеличив долю Голландии, и незначительно — долю Гелдерланда, в то же время сократив доли Зеландии, Утрехта и Фрисландии (см. табл. 8). Он также начал реформировать ту часть колониальной империи, которая находилась вне сферы господства ОИК. Четвертая англо-голландская война показала, что ВИК не только является фактическим банкротом, но и неспособна управлять или защищать свои колонии{1599}. Несмотря на оппозицию со стороны Зеландии, в 1791 г. Компания была ликвидирована, акционерам (чьи акции стоили мало и которые с 1780 г. практически не получали никаких дивидендов) была выплачена компенсация в размере 30% от номинальной стоимости их акций. С января 1792 г. бывшие территории ВИК в Гайане — Суринам, Эссекибо, Демерара и Померун, шесть нидерландских Антильских островов и форты в Западной Африке — перешли под прямое управление Генеральных Штатов. Была учреждена новая Генералитетская коллегия, «Raad der Colonien in de West-Indien». Ho Raad мало чего добился в отношении реорганизации колоний, и их оборона в течение нескольких лет оставалась заботой правящего режима.

Ван де Сингел был далеко не ничтожеством. Он упорно боролся за проведение реформ и увеличение поддержки режима, хотя, в духе своего господина, избегал радикальных методов и проявлял значительное уважение к формам и процедурам Республики. Арестов было мало, а репрессии, за которые он нес ответственность, сравнительно умеренными. Но отказ от радикальных методов привел к быстрому возрождению духа оппозиции и оставлял мало перспектив на изоляцию нидерландского населения от контактов с общиной «патриотов»-эмигрантов во Франции и южных Нидерландах, или революционной смуты, которая вначале вспыхнула в Австрийских Нидерландах в 1788 г., а затем во Франции в 1789 г.

КОНСЕРВАТИВНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ НА «ЮГЕ» И НОВАЯ «НИДЕРЛАНДСКАЯ РЕСПУБЛИКА»

Для нидерландских «патриотов», живших в изгнании во Франции, начало Французской революции, и та всеобщая идеология, которая способствовала ее возникновению, были вдохновляющими событиями. С 1789 г. Патриотическая революция стала политически и идеологически неразрывно связана с Французской революцией. Но и до 1789 г., и после того нидерландский революционный процесс резко отличался (и протекал по большей части автономно) от того, который развивался в южных Нидерландах. Между политической, идеологической, религиозной и общей культурной средой на севере и юге сохранялся непреодолимый раскол, дальнейшему расширению которого только способствовал триумфальный марш Революции. Безусловно, «патриотическое» движение не было ни антихристианским, ни нехристианским. Тем не менее, отвергая конфессиональные требования и предпосылки, оно явно лишало себя конфессиональной основы. Ни одна Церковь не могла претендовать на особый статус в этом движении. Его интеллектуальный мир был сформирован Просвещением и примером Американской революции, но оно оставалось непоколебимо убежденным в непреходящем значении Восстания против Испании и фундаментальных органов власти Республики, считая их самыми надежными проводниками к славному будущему. Политический и идеологический переворот на юге, напротив, представлял собой, в сущности, реакцию на «Иосифизм», просвещенный абсолютизм императора Иосифа II в том виде, в каком он получил распространение в южных Нидерландах{1600}.

Вскоре после наследования своей матери, Марии-Терезии, в качестве единственного правителя Габсбургской монархии в 1780 г., император решил посетить свою часть Нидерландов. Его визит (май-июль 1781 г.) стал двигателем истинной «революции сверху», не менее далекоидущей по своим последствиям, чем набиравшее силу «патриотическое» движение рядом на севере. Иосиф ограничил полномочия нового регента в Брюсселе, своей сестры Марии-Кристины (1780-93 гг.) и ее мужа, поставив юг под прямой контроль Вены. Он издал свой эдикт о терпимости (1781 г.), вводивший терпимое отношение к протестантам и евреям в стране, принужденной двумя веками Контрреформации к отказу от терпимости. Он закрыл лишние монастыри и подчинил остальные Вене вместо Рима, ограничил количество религиозных процессий, реформировал цеха, начал реформу Лувенского университета, урезал привилегии духовенства и дворянства, и — что было особенно желанным — приказал открыть Шельду для морской торговли. В 1787 г. император приступил к планам радикальной реорганизации всей судебной и административной системы, предполагая ликвидировать большинство старых юрисдикций и судебных учреждений.

Весной 1787 г. возникло протестное движение, особенно в Брабанте, во главе с брюссельским юристом Хендриком ван дер Нотом (1731-1827 гг.). Штаты Брабанта напомнили императору, что он управляет провинцией в соответствии с теми же историческими привилегиями, которые клялись соблюдать его бургундские и габсбургские предшественники{1601}. Появился град памфлетов, обвинявших императора в попрании старинных конституционных прав южных провинций. В июне 1787 г. ван дер Нот и брюссельские цеха начали формировать контингенты ополчения, во всем похожие на военные подразделения на севере, за исключением того, что они были более консервативными по своей политической и идеологической риторике. В сентябре 1787 г. произошло народное восстание в Брюсселе, которое заставило австрийцев вывести свои войска из города.

На протяжении двух лет юг балансировал на грани полномасштабного восстания. События достигли кульминационного момента в июне 1789 г., когда Иосиф, чье ограниченное терпение окончательно истощилось, объявил все провинциальные привилегии в Австрийских Нидерландах «abrogés, cassés et annulés» («отмененными, недействительными и аннулированными» (фр.)){1602}. Тем временем бельгийские повстанцы получили помощь с севера. Нидерландское и бельгийское народные движения 1780-х гг. были настолько различны, настолько противоположны по своему отношению к власти, религии, народному участию в управлении, традиционным юрисдикциям и Оранской династии, что ни Вильгельм V, ни его прусские союзники не видели ни малейших оснований препятствовать агитации на юге. Напротив, власти в Гааге, как и в Берлине, враждебно относились к Иосифу и его политике и начали поощрять консервативное и антиавстрийское народное движение. Ван дер Нот учредил свой контрреволюционный комитет в изгнании, в Бреде, городе Вильгельма Молчаливого, где осенью 1789 г. мятежникам было разрешено сосредоточить свою повстанческую армию. Примечательно, что в основу своего политического манифеста от 1789 г. ван дер Нот положил (иногда дословно цитируя) Акт об Отречении Генеральных Штатов, лишивший власти Филиппа II в 1581 г., утверждая нерушимость провинциальных привилегий{1603}.

В октябре 1789 г. бельгийские повстанцы ошеломили Европу, вторгнувшись в южные Нидерланды из Статс-Брабанта и одержав победу над австрийцами. Генеральные Штаты собрались в Брюгге и провозгласили новую «республику», с оглядкой, с одной стороны, на традиции Американской революции, и, с другой — на Восстание против Испании{1604}. Мятежники называли свое новое государство «Республикой Соединенных нидерландских Штатов», последнее слово означало «Штаты» в традиционном нидерландском смысле. В этот момент переворот на юге разделился на консервативное контрреволюционное основное течение, возглавляемое ван дер Нотом, и либеральное, демократическое движение, названное «вонкистами» по фамилии их вождя Я. Ф. Вонка (1743-92 гг.){1605}. Консерваторы считали, что после смещения правителя суверенитет возвращается не народу, а Штатам. Вонкисты были не согласны с таким мнением, но выяснили, что против них сплотились не только дворянство, духовенство и крестьянство, но и брюссельские цеха. Массовые собрания вооруженных членов цехов и крестьян отвергали Просвещение, терпимость и вонкистов, пресса раздувала народное отвращение к якобы антирелигиозной «philosophie de се siècle» («философии этого века» (фр.)). К маю 1790 г. большинство вонкистов бежали за французскую границу.

В течение нескольких месяцев эта новая республика в Нидерландах держалась с некоторой энергией, несмотря на все слабые стороны ее конституционного устройства и неспособность Генеральных Штатов заручиться надлежащим сотрудничеством и взыскать финансовые взносы с провинциальных Штатов. Соединенные Нидерландские Штаты юга выпустили собственные пропагандистские медали в 1790 г., на которых был изображен Нидерландский Лев, поднимающий над собой на шесте колпак свободы, — тот же символ, который фигурировал на пропагандистских медалях Восстания против Испании в 1570-х гг. По иронии судьбы, многие простые люди принялись носить оранжистские кокарды, символ реакции на севере, но на юге ставший эмблемой верности провинциальным привилегиям, которые защищало Восстание во главе с Оранским против Филиппа II{1606}. Пруссия, принимавшая все более активное участие в нидерландской политике, не только поддержала новую Республику, рука об руку с оранжистским режимом на севере, но и отправила войска ей на помощь.

На некоторое время Пруссия даже в большей степени, чем Британия, была третейским судьей Нидерландов. Прусский монарх держал существенные военные силы в своих нидерландских владениях и по соседству с ними. Однако новый император Леопольд II (1790-92 гг.), встревоженный эскалацией австро-прусского соперничества в Венгрии, Польше и чешских землях, а также Нидерландах, и отличавшийся гораздо менее бескомпромиссным характером, чем его покойный брат Иосиф, энергично обхаживал прусское правительство на Рейхенахской конференции, что привело к заключению соглашения в июле 1790 г. В соответствии с этим договором был достигнут компромисс в отношении восточной и центральной Европы, и Пруссия дала согласие на восстановление австрийской власти в южных Нидерландах, при условии отмены реформ Иосифа II и отказа Австрии от репрессий против тех мятежников, которые пользовались прусской поддержкой. Новые конституционные соглашения для южных Нидерландов были гарантированы Пруссией, Оранской династией и Британией. Прусские войска были отозваны из несостоявшегося государства. В ноябре 1790 г. 30 000-ная австрийская армия вторглась в Республику и в декабре вступила в Брюссель. В том же месяце в Гааге было подписано еще одно соглашение о сотрудничестве в Нидерландах между Австрией, Пруссией, Британией и Оранской династией. Мария-Кристина вернулась в Брюссель в июне 1791 г.

Южнонидерландская Республика 1789-90 гг. была эфемерным явлением, но возникшим в решающий момент в истории Европы и Нидерландов и оказавшим далекоидущие последствия. Она продемонстрировала, что политическая, религиозная и культурная пропасть, разделявшая север и юг в Нидерландах в XVIII в. и на рубеже XIX в., вряд ли могла быть более широкой. Брабантские контрреволюционеры 1789 г. были первыми политическими идеологами в Нидерландах, называвшими всё вместе взятое население нидерландои франкоязычного юга «бельгийцами» (de Belgen; les beiges){1607}. Их институциональный консерватизм и преданность католической вере изумили Европу. Они упорно подчеркивали, что не имеют ничего общего, даже противопоставляли себя революционным движениям во Франции, с одной стороны, и северных Нидерландах, с другой. Они отвергали Просвещение и просвещенный абсолютизм, при этом верно и то, что вонкисты пользовались несколько большей поддержкой во Фландрии и франкоязычных провинциях, чем в Брабанте.

Но, хотя правомерно настаивать на разном характере революционных движений 1780-х гг. на севере и юге, народное восстание на юге было неотъемлемой частью более широкого атлантического революционного переворота, сотрясшего западный мир после Американской революции, процесса, первым крупным проявлением которого было нидерландское «патриотическое» движение, а самым радикальным — Французская революция. Правда, Австрийские Нидерланды были единственной частью запада, где произошло прямое столкновение между просвещенным абсолютизмом и призывом к народному участию в управлении страной, вдохновлявшемуся американским и северо-нидерландским примерами{1608}. Но стремление к «национальному» возрождению, конституционное обновление, вооружение народа и риторика «свободы» были, аналогичным образом, существенными чертами республики Южнонидерландских провинций, и все это были безошибочные признаки великого кризиса, охватившего весь атлантический мир.

КОНЕЦ СОЕДИНЕННЫХ ПРОВИНЦИЙ

Казалось, что нидерландские «патриоты» должны были с большей степенью вероятности объединить свои силы с Французской революцией, чем все бельгийские оппозиционеры, кроме их самого бескомпромиссного вонкистского крыла, несмотря на отвращение «патриотов» к более радикальным направлениям мысли и революционной риторики, преобладавшим во французском Просвещении. Однако, в силу географической близости, юг первым перешел под власть революционной Франции. Дело революции стало находить все больше сторонников на юге после победы французских армий при Жемаппе в ноябре 1792 г., а политически юг попал под французский контроль после разгрома австрийской армии при Флерюсе в июне 1794 г. Но революция, втянувшая в свою орбиту Австрийские Нидерланды в 1792-94 гг., была принесена извне. Она проявляла мало преемственности с темами и ключевыми целями народных волнений конца 1780-х гг., и вследствие этого пользовалась очень слабой поддержкой среди населения. В октябре 1795 г. Южные Нидерланды были формально аннексированы Францией — событие, которое повлекло за собой далекоидущие институциональные изменения. Бывшая провинциальная администрация была упразднена и заменена девятью учрежденными по французскому образцу департаментами. Судебная система заменена французской революционной системой. Монашеские ордена были распущены, в сентябре 1796 г. их здания и имущество конфискованы. Движение за уменьшение влияния белого духовенства возникло в 1797-98 гг., но оно было полностью чуждо большинству населения, его стимул исходил из Франции.

В северных Нидерландах события развивались по иному сценарию. Французские революционные армии перешли в наступление по замерзшим рекам в январе 1795 г. Их приходу предшествовал истинный взрыв революционных ожиданий и вызвал волну революционной агитации, катившуюся впереди французских войск. Многочисленные читательские общества в северных Нидерландах сохранили свой прежний патриотический «élan» («пыл» (фр.)) в 1793-94 гг. и снова развернули активную пропаганду антиоранжистских настроений и радикальных идей. Сообщалось о том, что в одном лишь Амстердаме к лету 1794 г. насчитывалось 34 читательских общества, в каждом из которых состояло от 60 до 80 членов, и множество аналогичных обществ во всех крупных городах. Многие из их членов были вооружены не только революционными идеями, но и огнестрельным оружием, и готовы возобновить борьбу, подавленную в 1787 г. В Утрехте было 12 читательских обществ, собиравшихся в частных домах, насчитывавших в общей сложности 1 000 добровольцев-ополченцев, вооруженных несколькими сотнями единиц огнестрельного оружия, хранившегося в тайниках. К сентябрю 1794 г. Амстердам был наводнен плакатами и памфлетами, выпущенными тайным революционным комитетом. В октябре даже была предпринята попытка восстания, подавленная оранжистским режимом при поддержке британцев и пруссаков.

Когда наступавшие французские войска приблизились к Утрехту в январе 1795 г., они обнаружили, что население города с радостью ожидает их прихода, развесив трехцветные транспаранты и символику Республики. Понимая преимущества законного оправдания своего вторжения, французы сделали временную остановку, прежде чем двигаться на Амстердам, пустив впереди себя огонь восстаний. Снова в действие вступили революционные комитеты и, на этот раз, завладели городом; их примеру быстро последовали революционные комитеты по всей стране. Французское вторжение в 1795 г. было почти похоже на карнавал, будучи «удачно проведенным», как отмечал один британский наблюдатель, города украсились трехцветными флагами и революционными воззваниями, а также черными кокардами «патриотов». Случаи проявления насилия против бежавших оранжистских чиновников или уничтожения их имущества были крайне редкими{1609}.

Особенно поражает высокая степень преемственности между революционным движением, подавленным в 1787 г., и Революцией, возобновившейся в 1795 г. В событиях 1795 г. фигурировали многие из тех же самых клубов, читательских обществ, издательств, рот ополчения и книжных магазинов, что и в середине 1780-х гг. И действительно, Нидерландская революция 1795 г. рассматривалась в то время как продолжение Патриотической революции, и, следовательно, как основанная на принципах, которые вдохновляли нидерландское Восстание и создание Республики. Безусловно, это было восстановление, а не упразднение Республики. Эта суть Революции, заключавшаяся в истинном освобождении и свержении тирании, дополнительно подчеркивалась сравнительно дисциплинированным, тактичным поведением французских командующих и их солдат, резко контрастировавшим с недисциплинированностью отступавших британцев и пруссаков, которые, как отмечали сами английские очевидцы, вымещали свой гнев и раздражение на населении, грабя города и деревни, лежавшие на их пути. Суть Революции как реставрации выражалась в бесчисленных военных парадах, благодарственных церемониях, театральных представлениях и банкетах, на которых чествовались как многие славные события нидерландского прошлого, так и идеалы Французской революции. Это было также возвращение к 1787 г. и прошлому в сфере государственного управления. В Девентере на первых демократических выборах муниципальных чиновников, состоявшихся в марте 1795 г., не менее 7 из 10 самых популярных кандидатов были членами «патриотического» городского совета 1787 г.{1610}

Название Республики было изменено в 1795 г. на «Батавскую Республику». Но понадобилось время, прежде чем новое правительство организовало и провело давно задуманные реформы. Комитет Общественного спасения в Париже и французские генералы в Нидерландах заверили лидеров «патриотов», что не будут вмешиваться в учреждение революционной Нидерландской Республики. Таким образом, в течение определенного времени было не совсем ясно, какую форму примет предстоящая Батавская Республика. Демократически настроенные антиоранжисты отныне контролировали провинциальные и Генералитетские органы власти. Но в течение нескольких последующих лет не произошло никаких изменений в отношении институтов, методов управления или административной системы как таковой. Собственно говоря, в конце 1790-х гг. еще имелись все основания называть «Батавскую Республику» «Соединенными Провинциями».

44.

РАЗВЯЗКА

БАТАВСКАЯ РЕСПУБЛИКА, 1795-1806 гг.

Революционное правительство в Париже решило признать Батавскую Республику, но, в то же самое время (уступая давлению в собственной стране о получении репараций за войну, которую Республика вела против Франции с 1793 г.) наложило на нее 100 миллионов гульденов контрибуции и аннексировало Венло, Рормонд и Маастрихт. Уступка Статс-Фландрии также означала, что Республика была вынуждена согласиться с постоянным снятием ограничений на провоз товаров по Шельде, которые действовали с 1585 г.

В остальном «патриотам» была предоставлена полная свобода действий в осуществлении их революционных преобразований. Но что именно понималось под этим? К немалому огорчению ван де Спигела, Вильгельм V и его семья бежали в Англию, отплыв из Схевенингена 18 января 1795 г. Пенсионарий был арестован 4 февраля. Его бумаги и действия были подвергнуты тщательному изучению комиссией «патриотов» во главе с Валкениром, который возглавлял «патриотический» комитет в изгнании в Париже. Но ни он, ни другие оранжистские лидеры, оставшиеся в Нидерландах, не подверглись суровому обращению. События развивались совершенно в ином русле, чем во Франции. После трех лет довольно мягкого тюремного заключения ван де Спигел был освобожден. Он бежал в Германию в последний год своей жизни и присоединился к живущим там изгнанникам-оранжистам.

Отстранение от власти оранжистов и замена их «патриотами» происходили быстрыми темпами во всех частях Республики. Революционные комитеты и ополчение взяли в свои руки власть в стране. Довольно быстро в муниципальных органах власти во многих городах были введены демократические методы. Старая регентская олигархия не была полностью сметена, особенно в Амстердаме. Но она получила удар, и в принципе, и фактически, от которого так и не смогла оправиться. Однако, она играла важную роль в Патриотической революции 1780-х гг. и вполне могла сосуществовать со старой, децентрализованной провинциальной структурой Республики. ОИК была ликвидирована декретом в декабре 1795 г., но Генералитетский комитет, взявший в свои руки управление торговлей и колониями в Ост-Индии и Южной Африке в марте 1796 г., не предпринял каких-либо более радикальных действий, чем Генералитетская коллегия, управлявшая бывшими колониями ВИК после 1792 г. На данное время Утрехтская уния 1579 г. и большинство процедур старой Республики оставались в силе.

Повсеместно в клубах и революционных комитетах возникали бурные дискуссии и оказывалось разного рода давление. В декабре 1795 г. Генеральные Штаты уступили широкому требованию о созыве Национальной Ассамблеи для реформирования устройства Республики, ассамблеи, которая должна была состоять из делегатов, не назначенных провинциями, а избранными народом. На выборах 1796 г. в Национальную Ассамблею право голоса получило все мужское население в возрасте старше 20 лет, не получающее пособие по бедности. Открытие Ассамблеи состоялось 1 марта 1796 г. Тем не менее, состав делегатов продемонстрировал лишь частичный разрыв с прошлым. Некоторые делегаты были юристами, журналистами и другими представителями свободных профессий, но многие — выходцами из регентских и дворянских семей. Что еще более важно, радикалы, которые хотели ликвидировать Утрехтскую унию и старую федеративную структуру Республики, не имели подавляющего большинства. Ассамблея включала большой блок антиоранжистских федералистов, которые желали избежать резкого разрыва на институциональном фронте и сохранить значительную часть традиционной структуры{1611}.

Результатом этого стала предложенная новая конституция, которая сохраняла федеральные принципы и многие характерные черты Соединенных Провинций. Она была, в конечном счете, отвергнута избирателями на плебисците, состоявшемся в августе 1797 г., но в конце 1797 г. ситуация по-прежнему оставалась тупиковой, правительственные органы разделились между федералистами и унитаристами. В январе 1798 г. французы поддержали радикальный coup d'etat («переворот» (фр.))> в результате которого федералисты были изгнаны из состава Национальной Ассамблеи. После этого избирателям была предложена фундаментально новая, унитарная конституция, устранявшая всю структуру прошлого, и принята большинством голосов в апреле 1798 г. Но Соединенные Провинции еще не умерли. За новую конституцию голосовал радикально урезанный состав избирателей, из числа которых были исключены оранжисты и федералисты. Только около 30% электората вообще приняло участие в голосовании. Более того, поддержка новой конституции в значительной мере исходила от преимущественно католических областей бывших Генералитетских земель. В июне 1798 г. произошел второй coup d'etat, во главе с группой умеренных «патриотов», которые настаивали на непреходящем значении традиций и органов власти старой Республики. Они сохранили новую конституцию, но не предприняли никаких практических мер по ее введению в действие.

Революционный порыв 1795 г. просуществовал очень недолго. Разгром нидерландского военно-морского флота британцами в битве при Кэмпердауне, у Ден Хелдера в октябре 1795 г., окончательно охладил рвение тех, кто усматривал спасение Республики в ведении революционной войны против Британии, и ознаменовал конец нидерландского военно-морского флота как значительного фактора в мировой политике. Переворот в июне 1798 г., за которым последовал еще более умеренный переворот 1801 г., на какое-то время (до 1805 г.) парализовал усилия, направленные на фундаментальное изменение институциональных и административных структур, унаследованных от прошлого. Даже там, где между 1798 и 1805 гг. произошли значительные изменения, скрывавшиеся за «фасадом» реалии зачастую являли удивительную степень преемственности со старой Республикой.

Ничто не имело более важного значения для Соединенных Провинций до 1795 г., чем провинциальный суверенитет и организация администрации, правосудия, налогообложения и патронажа на провинциальной основе. Таким образом, одна из главных задач унитарной конституции 1798 г. и существенная для ее целей, заключалась в роспуске этих провинциальных структур. Были разработаны масштабные планы, направленные на подчинение новых «департаментов», заменивших провинции, центральной власти, что превращало департаменты в чисто административные единицы и отменяло старый образ мышления путем разрыва связей с прежними провинциями, изменения их названий и перекройки их границ. Соответственно, Голландия была разделена на три департамента, Фрисландия объединена с Гронингеном в новый департамент Эмс, Статс-Брабант объединен с частями бывших Голландии и Гелдерланда в новый Северный Брабант, тогда как Утрехт исчез, будучи разделен между новым департаментом Рейн (остаток Гелдерланда) и Тексель (Северная Голландия).

Но это административное устройство не удалось закрепить, и после 1801 г. правящий режим, по большей части, вернулся к старым провинциальным границам. Что еще более важно, подчинение центральной власти произошло скорее формально, чем на деле, и значительная часть судебной системы и механизма сбора налогов на определенное время осталась в руках патрициев и дворян, нередко бывших теми же людьми, которые управляли провинциальными администрациями до 1795 г. «Революционная смута оставила нидерландское общество в удивительно упорядоченном состоянии», — отмечал английский путешественник в 1800 г., изумляясь, что девизы и легенды монет и печатей старой Республики до сих пор были действительны, и что Восстание против Испании, несмотря на миновавшие с тех пор два столетия, по-прежнему в такой степени осталось основой политического кругозора простого народа, что все его события «рассказывались и заново переживались со всей подробностью и обстоятельностью недавних событий»{1612}.

Другой фундаментальной чертой старой Республики, несовместимой с новой, была высокая степень городской автономии. Чтобы революционная идеология и централизаторские цели Батавской Республики что-то значили на практике, она должна была устранить муниципалитеты старого типа, с их засильем регентов. Но на данное время этого не произошло. Вплоть до 1805-06 гг. городские органы власти, не в последнюю очередь, амстердамский vroedschap, в значительной мере успешно сохраняли контроль над бюргерским ополчением, налогообложением, правосудием и многими другими сферами. В Амстердаме городской совет даже восстановил старое символическое количество из 36 мест{1613}.

Еще один приоритет Батавской Республики заключался в лишении реформатской Церкви ее особого привилегированного статуса и тесных связей с государством, прекращении отстранения граждан Республики, не принадлежавших к реформатскому вероисповеданию, от занятия должностей в чиновничьем аппарате и городских органах власти, и их низшего статуса в ополчениях, цехах и университетах. Нидерландские католики, действительно, были одной из главных движущих сил Батавской революции, и ни один контраст между революционными переворотами на севере и юге в 1790-х гг. не является более поразительным, чем тот факт, что если бельгийское население в большинстве своем держалось в стороне от Революции, «импортированной» из Франции, то на севере католическое население (несмотря на усилия некоторых священников охладить революционные настроения){1614} оказало энергичную поддержку атаке на старый режим. После радикального переворота в начале 1798 г. появилось значительное количество высших чиновников-католиков. Но и здесь Революция также потерпела неудачу из-за дальнейших событий. После 1798 г. католики начали исчезать из состава высшей администрации. Почти не было попыток перераспределить нидерландские крупные церкви, церковные школы и другое имущество, по большей части находившееся во владении реформатов. Значительный уровень влияния и предпочтение, отдаваемое реформатам при распределении помощи нуждающимся, также остались непоколебимы. Если католики, меннониты и евреи теперь в теории были уравнены в правах со всеми остальными гражданами, то фактически этого еще не произошло. Даже план центрального правительства, согласно которому в Амстердаме евреи — составлявшие в то время около 11% городского населения — должны были служить наравне с другими в ополчении, был решительно заблокирован vroedschap'ом{1615}.

Учитывая, что война парализовала торговлю, судоходство и рыболовство Республики, что в стране существовало широко распространенное недовольство против французских войск и их поборов с населения, и что, в целом, революционная война против европейских монархий велась в конце 1790-х гг. малоуспешно, порядок в Соединенных Провинциях поддерживался на удивление хорошо. Возрождение оранжистских настроений оставалось ограниченным. Воодушевленные военными успехами коалиции, сплотившейся против Франции, британское правительство и изгнанный штатгальтер в 1798 г. начали активно планировать реставрацию старой Республики во главе с Оранской династией, и именно в это время в Лондоне впервые был выдвинут план объединения Бельгии с северными Нидерландами для создания бастиона против Франции и революционной республиканской идеологии{1616}. Был сформирован англо-русско-оранжистский экспедиционный корпус. Вильгельм V учредил свою штаб-квартиру в Лингене, призвав нидерландский народ восстать против своих угнетателей и восстановить старую Республику под верховной властью Оранской династии. Произошли незначительные попытки восстания на востоке, без особых усилий подавленные гражданским ополчением. Однако, когда британский флот высадил 24 000-ную союзную армию, в большинстве своем состоявшую из закаленных британских солдат, на оконечности североголландского полуострова, Республика была ввергнута в смуту. На большинстве кораблей, оставшихся от нидерландского военно-морского флота, экипажи взбунтовались, подняли оранжистские флаги и капитулировали. Экспедиционный корпус, под командованием сэра Ральфа Эберкромби, оккупировал Хорн, Энкхёйзен и Алкмар и начал наступление на Харлем и Амстердам. Эберкромби отмечал, что даже самые благожелательно настроенные к ним нидерландцы «надевали оранжистскую кокарду, но больше не оказывали никакой поддержки»{1617}. Франко-нидерландская армия, хотя и не превосходившая численностью захватчиков, оказалась более стойкой, чем ожидалось, и 6 октября 1799 г. разгромила британцев в битве при Кастрикуме, около Алкмара. Эберкромби отступил и вскоре после этого вторжение было отменено, солдаты погрузились на корабли и вернулись в Англию.

Батавская Республика с самого начала тяжело страдала от экономического коллапса и стремительного роста бедности и невзгод. Но стабильность и сплоченность нидерландского общества, по большей части, оставались в целости, также как и значительная часть традиционной ткани общественного контроля, образования, благотворительности и церковной жизни. Правда, и в городах и в сельской местности отмечался значительный рост преступности и бродяжничества, а также пьянства — перегонка джина была единственным процветающим видом деятельности в стране, если не считать проституции. Но количество заключенных в амстердамской тюрьме оставалось на редкость низким по английским стандартам, лишь несколько преступников было казнено за убийство и вооруженный грабеж, и улицы, по большей части, оставались и безопасными, и чистыми. Несомненно, как комментировал британский наблюдатель в 1800 г., форма старой Республики «должна пользоваться уважением за ее эффективность в отношении частных и домашних институтов жизни»{1618}, отмечая, что «уровень жизни слуг в Соединенных Провинциях в целом намного превосходит условия жизни этого полезного класса людей в Англии». Несколько лет спустя итальянский чиновник Маттео Гальди, хорошо знавший Батавскую Республику изнутри, считал нидерландское общество образцом человеческого прогресса и порядка, эталоном для всей наполеоновской Европы{1619}.

ЕЕ УПРАЗДНЕНИЕ НАПОЛЕОНОМ

Как и почему Батавская Республика рухнула всего через десятилетие после ее образования? В первую очередь, она была раздавлена под невыносимым бременем глобальной войны, зажата в тиски между непреодолимой мощью Наполеона и давлением британского могущества.

На море и в колониальной сфере Британия сметала всё на своем пути. Вскоре после бегства в Британию Вильгельма V убедили подписать так называемую «Циркулярную ноту из Кью» (февраль 1795 г.), приказывавшую губернаторам нидерландских колоний не оказывать сопротивления англичанам и передать свои форты, гавани и корабли в распоряжение Британии. Некоторые колониальные власти подчинились этому требованию, но многие были сбиты с толку и деморализованы приказами, создавшими затруднительную ситуацию, усугубленную тем фактом, что во всех колониях, а в особенности в Суринаме и Кюрасао, и чиновничий аппарат, и колонисты были разделены на две непримиримых фракции — «патриотов» и оранжистов. Губернаторы Малакки, Амбоины и западной Суматры в соответствии с «нотой из Кью» капитулировали без боя. Кочин сдался после непродолжительного пушечного обстрела. Остальные нидерландские анклавы в южной Индии были быстро захвачены. В феврале 1796 г. британцы завершили завоевание голландского Цейлона. К концу 1790-х гг. ост-индская империя и торговля Республики были сломлены и парализованы.

Британские войска захватили Южную Африку (население которой в основном испытывало патриотические и антибританские настроения) в сентябре 1795 г. Колония была возвращена Республике по Амьенскому договору (1802), но затем снова аннексирована Британией в 1806 г. Суринам и колонии в западной Гайане были завоеваны в 1799 г., последняя была включена на постоянной основе, наряду с Цейлоном и нидерландскими анклавами в южной Индии и Южной Африке, в состав Британской империи, а Суринам — в конечном счете, возвращен новому королевству Нидерландов в 1814 г. Кюрасао был оккупирован британцами в 1800 г. и также возвращен в 1814 г. Последним актом расчленения Нидерландской империи было британское завоевание Явы в 1811 г.

Нидерландское судоходство и заморская система торговли получили сокрушительный удар. Бывшие верфи и доки ОИК в Мидделбурге, Роттердаме, Хорне и Энкхёйзене были закрыты в 1803 г. Упадок в Зеландии был настолько тяжелым, что к 1808 г. практически все верфи, промышленные мельницы и сколько-нибудь крупные мастерские в провинции были закрыты{1620}. Население Мидделбурга сократилось с 20 000 человек в 1795 г. до лишь 13 000 к 1815 г. К 1797 г. энкхёйзенский рыболовецкий флот, в XVII в. крупнейший из всех флотов Нидерландов, сократился до 1/5 от своего размера в 1700 г., а к 1810 г. практически перестал существовать. Долговременный упадок городов Республики, начавшийся после 1688 г. и Девятилетней войны, повсеместно усилился. Население Лейдена сократилось с около 31 000 человек — грубо говоря, половины от уровня 1688 г. — до всего лишь 28 500, Харлема — с 21 000 до 17 500, Делфта — с 9 500 до 7 500, и Амстердама — единственной европейской столицы, где численность населения не росла, а уменьшалась — с около 200 000 до 180 000 человек. Производство джина увеличилось — количество перегонных заводов в Схидаме выросло со 120 в 1775 г. до 220 к 1792 г. и 260 к 1798 г. — но почти все остальные отрасли промышленности находились в кризисе. Даже производство курительных трубок в Гауде катастрофически сократилось примерно на две трети между 1790 и 1804 гг.{1621}

Но в конечном счете к упразднению Республики привели скорее политические, а не экономические реалии. После того, как Наполеон провозгласил себя императором французов в 1804 г., правящий режим во Франции перестал благосклонно относиться к существованию республиканских форм правления и настроений в государствах-сателлитах. По мере того, как масштабы и издержки войны против европейских монархий, сплотившихся против Франции, увеличивались, все более возрастало искушение превратить союзников в раболепных слуг под жестким французским контролем. Конец Батавской Республики, во всем, кроме ее названия, наступил в результате переворота 1805 г., который, в сущности, стал следствием раздражения Наполеона тем, что он считал недостаточным сотрудничество Республики с Францией не только в отношении выделения финансов и людей для войны, но и в выполнении условий континентальной блокады против Британии. (В эти годы между Республикой и Британией действительно велась оживленная торговля на нейтральных судах.) Император требовал более тесного сотрудничества, радикальных фискальных реформ наряду с более податливой и (в качестве необходимой предпосылки для вышеназванных двух условий) унифицированной администрацией, и был решительно настроен добиться своего. Зимой 1804-05 гг. в Гааге был установлен новый режим во главе со старым поборником республиканской концепции Рютгером Яном Схиммелпеннинком (см. стр. 533 выше). Ему суждено было стать последним великим пенсионарием Батавской Республики. Плебисцит, проведенный для утверждения новой унитарной конституции 1805 г., вызвал на удивление малый отклик — только 14 000 избирателей поддержало ее; остальное население просто проигнорировало.

Но даже теперь сохранилась определенная степень преемственности с прошлым. Схиммелпеннинк, который ни в коей мере не отказался от своих прежних республиканских убеждений, считал себя в некотором роде поборником традиций старой Республики и 1795 года. Реформы 1805-06 гг. ознаменовали настоящий водораздел, окончательно устранивший структуры прошлого. Это быстро стало очевидным во всех сферах национальной жизни. Налоговая система республики под умелым управлением И. Я. А. Гогела (1765-1811), еще одного ветерана «патриотического» движения и революционера, была тщательно переработана. Новое генеральное налоговое законодательство устранило провинциальные отличия и муниципальные налоги, кроме тех, которые были введены в соответствии с национальными законами, отменило акцизы на продукты питания, основу старой системы, переместив акцент на прогрессивное, прямое налогообложение среднего и более состоятельного слоев общества, определенного на основе оценки принадлежавшего им имущества и богатства{1622}. Провинциальная и городская автономия была ликвидирована, закон 1805 г. о местном самоуправлении лишил муниципалитеты полномочий вводить какие-либо экономические или финансовые инициативы. Власть цехов была сильно ограничена. В то же время, центральное правительство было усилено и получило вертикальный характер.

Но режим Схиммелпеннинка не только знаменовал собой решающий водораздел; отпущенный ему срок пребывания у власти представлял короткую, но решающую переходную фазу, которая в целом ряде отношений (если не считать ее республиканской риторики) была предшественником монархии, введенной императором в марте 1806 г. Изменения, произошедшие после 1804 г., были быстрыми и фундаментальными. Но Наполеон хотел установить в Нидерландах режим, который полностью отвечал бы его стратегическим, военно-морским, логистическим и экономическим требованиям, а не ставил на первое место нидерландские интересы, как режим Схиммелпеннинка и Гогела. Поэтому Республика была отменена и ее место заняла монархия. Тем не менее, политика режима Схиммелпеннинка создала основу для унитарного государства, устранив большинство особенностей старой республики; эту же политику продолжала монархия Людовика Бонапарта. Дальнейшие реформы местного управления в 1807 г. полностью низвели «департаменты» к статусу простых административных единиц, лишив местные элиты всей власти и влияния и устранив всё, что еще осталось от городской и деревенской автономии. В 1809 г. был обнародован свод законов, находившийся на стадии подготовки с 1804 г.; он ликвидировал департаментские «высокие суды», впервые в нидерландской истории создав единую судебную систему. Цеха были формально отменены в 1808 г. Собственно говоря, в эти годы практически все характерные черты старой Республики были, наконец, сознательно уничтожены. В качестве убедительного выражения своих намерений и той трансформации, которую он решил произвести, осенью 1807 г. Людовик Бонапарт перенес свой королевский двор из Гааги, политического центра Соединенных Провинций, в Утрехт. Вскоре он перенес его снова, в Амстердам. Что стало не менее символическим, амстердамский городской совет обязался уступить ему место, освободить свое великолепное и знаменитое здание, архитектурное воплощение республиканского духа режима, находившегося у власти до 1795 г. В 1808 г. амстердамская ратуша, столь долго бывшая главным бастионом голландских регентов, стала королевским дворцом. Нидерландская Республика прекратила свое существование.

БИБЛИОГРАФИЯ

Опубликованные Первоисточники

Aalstius, Johannes, Inleiding tot de Zeden-leer (Dordrecht, 1705).

Accarias de Serionne, Jacques, La Richesse de la Hollande (2 vols.; London, 1778).

Aitzema, Lieuwe van, Herstelde Leeuw, of Discours over 't gepasseerde in de Vereenigde Nederlanden in 't jaer 1650, ende 1651 (The Hague, 1652).

— Historie of verhael van saken van staet en oorlogh in, ende ontrent de

Vereenigde Nederlanden (14 vols.; The Hague, 1667-71).

— Verhael van de Nederlantsche Vreedehandeling (2 vols.; The Hague, 1650).

Althusius, Johannes, The Politics of Johannes Althusius, trans. F. S. Carney (London, 1965).

The Apologie of Prince William of Orange against the Proclamation of the King of Spaine, the English trans, of 1581, ed. H. Wansink (Leiden, 1969).

Archief voor de geschiedenis van het aartsbisdom Utrecht (75 vols.; Utrecht, 1875-1957).

Archives ou correspondance inédite de la Maison d’Orange-Nassau, ed. G. Groenvan Prinsterer et al. (25 vols. in 5 series; Leiden and Utrecht, 1835-1915).

Arnoldi, Henricus, Vande Consciëntie-dwangh (Delft, 1629).

Aubéry du Maurier, B., ‘Rapport van den ambassadeur Aubéry du Maurier (1624)’, BMHG 2 (1879), 392-405.

Aubéry du Maurier, L., Mémoires pour servira Vhistoire de Hollande et des autres Provinces Unies (Paris, 1680).

Basnage, Jacques, Annales des Provinces-Unies depuis les negotiations pour la Paix de Munster (The Hague, 1719).

Histoire des Juifs depuis Jésus-Christ jusqua présent (2nd edn.; 12 vols.; The Hague, 1716).

Baudartius, Wilhelmus, Memoryen (1620; 2nd edn. 14 books in 2 vols. Arnhem, 1624).

Bayle, Pierre, Dictionnaire Historique et Critique (4 vols; Rotterdam, 1720).

— Lettres (3 vols.; Amsterdam, 1729).

— Het leven van B. de Spinoza, met eenige Aanteekeningen over zyn Bedryf Schriften en Gevoelens, trans, and annotated Francois Halma (Utrecht, 1698).

Nouvelles de la République des Lettres (12 vols.; Amsterdam, 1684-9).

Beaufort, Lieven de, Het leven van Willem den I, Prins van Oranje (2nd edn.; 3 vols.; Leiden, 1732).

— Verhandeling van de vryheit in den Burgerstaet (Leiden, 1737).

Bekker, Balthasar, De Betoverde Weereld (Leeuwarden, 1691).

Bekker, Balthasar, De Friesche Godgeleerdheid (Amsterdam, 1693).

— Kort Begryp der algemeine kerkelycke Historiën (Amsterdam, 1686).

— Kort Beright Aangaende alle de schriften welke over sijn Boek de Betoverde Weereld enen tijd lang heen en weder verwisseld zijn (Franeker, 1692).

— Kort en Waarachtig Verhael van 't gebeurde… in den kerkenraad en classis van Amsterdam, en de synode van Noord-Holland (Amsterdam, 1692).

— Nodige Bedenkingen op de Nieuwe Beweegingen onlangs verwekt… tegen den Auteur van 't Boek de Betoverde Weereld (Amsterdam, 1692).

— De Philosophia Cartesiana (Wesel, 1668).

Benthem, Heinrich Ludolf, Hollandischer Kirchund Schulen-Staat (2 vols.; Frankfurt/Leipzig, 1698).

Bentinck van Rhoon, Willem, Briefwisseling en aantekeningen, ed. C. Gerretson and Picter Geyl (Utrecht, 1934).

Bentivoglio, Guido, Relatione delle Province Vnite di Fiandra (2 vols.; Liége, 1635).

Bientjes, Julia, Holland und die Hollander im Urteil deutscher Reisender, 1400-1800 (Groningen, 1967).

Billyk verzoek der Amsterdamsche Burgery aan zyne Doorlugtige Hoogheyd (Amsterdam, 1748).

Bleyswijk, Diederik van, Memoiren (Utrecht, 1887).

Boitet. R., Beschryving van Delft (Delft, 1729).

Boomkamp, Gysbert, Alkmaar en deszelfs geschiedenissen (Rotterdam, 1747).

Bor, Pieter, Oorspronck, begin ende vervolgh derNederlantsche Oorlogen (1595) (4 vols.; Leiden/Amsterdam, 1621).

Boys, J. du, Korte Aenmerckingen op het Onbewesen bewys dat hel gevoelen vander Sonne stillest andt ende desAertryckx beweginghe niet strijdigh is met Godts-Woort (The Hague, 1656).

— De Schadelickheyt van de Cartesiaensche Philosophie (Utrecht, 1656).

Brandt, Gerard, Historie van de rechtspleging gehouden in den jaren 1618 ende 1619 ontrent de drie gevangenen heeren, Mr Johan van Oldenbarnevelt, Mr Rombout Hoogerbeets, Mr Hugo de Groot (Rotterdam, 1723).

— Historie der Reformatie (4 vols.; Amsterdam, 1677-1704).

— Historie der vermoerde zeeen koop-stadt Enkhuizen (Enkhuizen, 1666).

— Het leven van Joost van den Vondel, ed. P. Leendertz (The Hague, 1932).

Brief Narration of the Present Estate of the Bilbao Trade (n.p. n.d. [London. 1650]).

Briefwisseling tusschen de Gebroeders Van der Goes (1659-1673). ed. C. J. Gonnet (2 vols.; Amsterdam. 1899-1909).

Briefwisseling van Godard Adriaan van Reede vanAmerongen en Everard van Weede van Dijkveld (1671-2). ed. M. van der Bijl and H. Quarles van Ufford, Nederlandse Historische Bronnen, 9 (The Hague, 1991).

Brieven geschreven ende gewisselt tusschen den Heer Johan de Witt, Raedtpensionaris … ende de Gevolmaghtigden van den Staedt der Vereenighde Nederlanden (7 vols.; The Hague, 1723-7).

Broesma, R., and Busken Huet, G. (eds.), Brieven over het Leycestersche tijdvak uit de papieren van Jean Hotman, BMHG 34 (1913), 1-271.

Brugmans, H., Correspondentie van Robert Dudley, graaf van Leycester en andere documenten betreffende zijn gouvernement-generaal in de Neder lande, 1585-1588, WHG 3rd scr. 58 (3 vols.; Utrecht, 1931).

— ‘De Notulen en monumenten van het College van Commercie te Amsterdam, 1663-1665\ BMHG 18 (1897), 181-330.

Brun, Jean, Le Conseil d’extorsion (Amsterdam, 1675).

— La Veritable Religion des Hollandois (2 vols.; Amsterdam, 1675).

Burger van Scoorl, Dirk, Chronyk van Medenblik (Hoorn, 1728).

Buzanval, Paul Choart, Seigneur de, Lettres et negotiations, ed. G. W. G. Vreede (Leiden, 1846).

Capellen, Alexander van der, Gedenkschriften (2 vols.; Utrecht, 1777-8).

[Capellen, Joan Derk van der], Aan het Volk van Nederland (Ostend, 1781).

Capita Selecta Veneto-Belgica (1629-31), ed. J. J. Poelhekke (The Hague, 1964).

Carleton, Sir Dudley, Letters from and to Sir Dutlley Carlelon, Knt. During his Embassy in Holland from January 1616 to Dec. 1620 (2nd edn.; London, 1775).

Carr, William, The Travellours Guide and Historian's Faithful Companion (London, 1691).

Ceyssens, Lucien, La Fin de la premiere période du Jansenisme. Sources (1654-1660) (2 vols.; Brussels/Rome, 1963).

— La Premiere Bulle contre Jansenius (Brussels/Rome, 1961).

— Le Chef des moqueurs démasqué (The Hague, 1707).

Cocceius, Johannes, Indagatio naturae Sabbati et quietis Novi Testamenti (Leiden. 1658).

— De Leer van het Verbond en het Testament van God (1648), trans. W. J. Van Asselt and H. G. Renger (Kampen, 1990).

Colección de documentos inéditos para la his tor ia de Espaha (CODOIN) (113 vols.; Madrid, 1842-95).

Commelin, Caspar, Beschryvinge van Amsterdam (2nd cdn.; 2 vols.; Amsterdam, 1726).

Coornhert, Dirk Volkertsz., Spiegelken vande ongerechticheydt ofte menschelicheyt des vergodeden H. N. Vader vanden Huyse der Lief den (n.p. 1581).

— Zedekunst dat is wellevenskunst (1587; Leiden, 1942).

Correspond ência diplomatica de Francisco de Sousa Coutinho durante a sua embaixada em Holanda (3 vols.; Coimbra, 1920-55).

Correspondencia de la Infanta Archiduquesa Doha Isabel Clara Eugenia de Austria con el duque de Lerma у otros personajes, ed. A. Rodriguez Villa (Madrid, 1906).

De Correspondentie tussen Willem van Oranje en Jan van Nassau, 15781584. ed. J. H. Kluiver, NHB iv (1984).

Cort ende bondich verhael van de Arminiaensche Factie (n.p. [1628, Kn. 3960]) said to be by the Haarlem pensionary Gilles de Glarges.

Costa, Uriel da, Examination of Pharisaic Traditions, trans. H. P. Salomon and I. S. D. Sasson (Leiden, 1993).

Court, Pieter de la, Aanwysing der heilsame politike Gronden en Maximen van de Republike van Holland en West-Vriesland (Leiden, 1669).

— ‘Brieven uit de correspondentie van Pieter de la Court en zijn verwanten (1661-1666)’, ed. J. H. Kernkamp, BMHG 70 (1956), 82-165.

— [V. D. H.], Het Interest van Holland, ofte Grond van Hollands welvaren (Amsterdam, 1662).

— and Court, Johan de la, Politike Discoursen (2 vols.; Amsterdam, 1662).

[С. P. T. R. DE], Historie van het Leven en Sterven vande Heer Johan Olden-Barnevelt (n.p. 1648).

Crispeel, J., Politiecque Re fleet ien van Staat (Utrecht, 1739).

— ‘Een Dagboek uit het “Rampjaar” 1672’, ed. J. F. Gebhard, BMHG 8 (1885), 45-116.

Dam, Pieter van, Beschryvinge van de Oostindische Compagnie, ed. F. W. Stapel (4 vols. in 7 parts; The Hague, 1927-54).

— ‘concept en consideratien’ (1662), Bijdragen tot de taallanden volkenkunde van Nederlandsch-Indië, 74 (1918), 270-98.

Defoe, Daniel, An Enquiry into the Danger and Consequences of a War with the Dutch (London, 1712).

Dekker, R. M.,Oproeren in Holland gezien door tijdgenoten (Assen, 1979).

Descartes, René, Correspondance, ed. Ch. Adam and G. Milhaud (8 vols.; Paris, 1936-63).

— (Euvres, ed. Ch. Adam and P. Tannery (12 vols.; Paris, 1897-1910).

— Correspondance of Descartes and Constantyn Huygens, 1635-1647, ed. L. Roth (Oxford, 1926).

Deventer, M. L. van, Gedenkstukken van Johan van Oldenbarnevelt en zijn tijd (3 vols.; The Hague, 1862-5).

Dierickx, M., Documents inédits sur Verection des nouveaux dioceses aux Pays-Bas (1521-1570) (3 vols.; Brussels, 1960).

Dillen, J. G. van, Bronnen tot de geschiedenis van het bedrijfsleven en het gildewezen van Amsterdam (3 vols.; The Hague, 1929-74).

— Amsterdam in 1585: het kohier derCapitale Impositie van 1585 (Amsterdam, 1941).

Duijkerius, Johannes, Het leven vanPhilopater. Vervolg van 4 leven van Philopater (1691 /1697), ed. G. Maréchal (Amsterdam, 1991).

Dumbar, Gerhard, Hedendaagsche Historie… en wel in *t By zonder van Overyssel (4 vols.; Amsterdam, 1781-1803).

— Verhandeling over het regt van overstemming ter staatsvergadering van de Provincie van Overyssel (Deventer, 1783).

Dunganus, Cornelius, Den Vreedsamen Christen (Utrecht, 1628).

Duyck, Anthonie, Journaal van Anthonis Duyck, advokaat-fiskaal van den Raad van State (1591-1602), ed. L. Mulder (6 vols. in 3 parts; The Hague/ Arnhem, 1862-6).

Emmius, Ubbo, DeAgro Frisiae (Groningen, 1646).

Enden, Franciscus van den, Vrye Politijke Stellingen en Consideratien staat (1665; Amsterdam, 1992).

[Episcopius, Simon?], Voorslaat vande vryheyt der consciëntie leghen den Conscientie-Dwangh van Henricus Arnoldi (n.p. 1630).

[—], Vrye Godes-dienst (n.p. [1627, Kn. 3753]).

Eppens, Abel, Kroniek van Groningen, ed. J. A. Feith and H. Brugmans, WHC 3rd ser. 27 (Utrecht, 1911).

Erasmus of Rotterdam, The Collected Works of Erasmus, ed. R. J. Schoeck et al., vols. i-x: The Correspondence of Erasmus (1484-1554), trans. R. A. B. Mynors and D. F. S. Thomson (Toronto, 1974-92).

Estrades, Godefroy d' Lettres, mémoires et négociations de M. Ie Comte d'Estrades, ed. Prosper Marchand (9 vols.; ‘London’ [The Hague], 1743).

Fell, R., A Tour through the Batavian Republic during the Latter Part of theY ear 1800 (London, 1801).

Fijne, Paschier de, Eenige Tractaatjes (2 parts; Amsterdam, 1735-6).

Fokkens, Melchior, Beschryvingh der wijdt-vermaarde koop-stadt Amsterdam (Amsterdam, 1664).

Franco Mendes, David, Memórias do estabelicimento e progresso dos judeus portuguezes e espanhöes nesla famosa citade de Amsterdam, Studia Rosenthaliana, 9(1975).

Fruytier, Jacobus, Sions Worstelingen (2nd cdn.; Rotterdam, 1715).

Gachard, L. P., Actes des Etats-Généraux de 1652 (2 vols.; Brussels, 1853-66).

Galdi, Matteo, Quadro politico delle rivoluzioni delle Provincie-U nite e della Repubblica Batava (2 vols.; Milan, 1809).

De gebannen Duyvel Weder In-geroepen (Hoorn, 1692) [Kn. 13865].

‘Gedenkschrift van Joris de Bye’, in BMHG 11 (1888), 400-59.

Genees-Middelen voor Holland (Antwerp, [1672, Kn. 10376]).

Gelazius Major [pseudonym], Overtuychde ontrouw (n.p. 1676).

Golthoeven, W. van, D’Oude Chronijcke ende Historiën van Holland (met West-Vriesland) van Zeeland ende van Utrecht (Dordrecht, 1620).

Grondigh Bericht, nopende den Intrest van desen Stoet, vermidts de doodt van Sijn Hoogheyt (Rotterdam, 1651) [Kn. 7009]).

Groot, Pieter de, Lettres de Pierre de Groot a Abraham de Wicquefort (1668-1674), ed. F. J. L. Kramer, WHG 3rd ser. 5 (The Hague, 1894).

Vriende-Praetjen over het Eeuwig Edict (n.p. [1672, (Kn. 10333]).

Groot Placaet-Boeck vervattende deplacaten… van de… Staten Generael derVereenigdeNederlanden ende van de… Stalen vanHollandt en West-Vrieslandt (9 vols.; The Hague, 1658-1796).

Grotius, Hugo, Briefwisseling, ed. P. C. Molhuysen and B. L. Meulenbroek, the first io vols. covering the years 1597-1639 (The Hague, 1928-76).

De Ivre Belli ac Pacis Libri Tres (Paris, 1625).

Meletius (1611), ed. G. H. M. Posthumus Meyjes (Leiden, 1988).

Oratie van… Hugo de Groot … ghedaen inde vergaderinghe der 36 raden der Stadt Amsterdam (Enkhuizen, 1622).

Piet as Ordinum Hollandiae ac Westfrisiae Vindicata (Latin and Dutch versions, n.p. 1613).

Remonstrantie nopende de ordre dije in de landen van Hollandt ende Westvrieslandt dijent gestelt op de joden, ed. J. Meijer (Amsterdam, 1949).

Verantwoordingh van de wettelijcke regieringh van Hollandt (‘Paris’ [but Amsterdam], 1622).

Hackett, Sir John, The Letters (1526-34), ed. E. Frances Rogers (Morgantown, W. Va., 1971).

Haller, Albrecht von, Het Dagboek van zijn verblijf in Holland (17251727), ed. G. A. Lindeboom (Delft, 1958).

Halma, Franqois, Aanmerkingen op 't Vervolg van Philopater (Utrecht, 1698).

Hamelsveld, Ijsbrand van, De Zedelijke toestand der Nederlandsche natie (Amsterdam, 1791).

Hardenbrock, Gijsbert jan van, Gedenkschriften (1747-1787), ed. F. J. L. Kramer (Amsterdam, 1901).

Hattum, Burchard Joan van, Geschiedenissen der stad Zwolle (1767; new edn. 4 vols.; Zwolle, 1975).

Heeringa, K. Bronnen tot de geschiedenis van den Levantschen handel (2 vols.; The Hague, 1930).

Helvétius, Adrianus Engelhard, ‘Mémoire sur l’etat présent du gouvernement des Provinces Unies’ (1706), ed. M. van der Bijl, BMHG 80 (1966), 152-94.

Herstelden Barnevelt ofte't Samenspraeck tusschen een Hollander, Seeu ende Vries (Leiden, [1663, Kn. 8799]).

Heurn, Johan Hendrik van, Historie der stad en Meyerye van 's Hertogenbosch, (4 vols.; Utrecht, 1776-8).

Helssen, H. F. van, Historie ofte Beschryving van 't Utrechtsche bisdom (3 vols.; Leiden. 1719).

Hoeven, Emanuel van der, Hollands aeloude vryheid, buyten het stadhouderschap (3 vols.; Amsterdam, 1706).

— Leeven en Dood der doorlugtige Heeren Gebroeders Cornells de Witt… en Johan de Witt, Raad Pensionaris van Holland (Amsterdam, 1705).

Hollandse Vrijheid verdedigt tegen de Usurpatie der stadhouders (n.p. [1663, Kn. 8803]).

Hooft, Cornelis Pietersz, Memorien en Adviezen, ed. Н. A. Enno van Gelder (Utrecht, 1925).

Hoogewerff, G. J. (ed.) De twee reizen van Cosimo de^9 Medici Prins van Toscane door de Nederlanden (1667-69) (Amsterdam, 1919).

Hooghe, Romeyn de, Spiegel van staat des Vereenigde Nederlanden (2 vols.; Amsterdam, 1706-7).

Hoogstraeten, Samuel van, Inleyding tot de hooge schoole der sehilderkonst (Rotterdam, 1678).

Houbraken, Arnold, De Groote Schouburgh der Nederlantsche konstschilders en schilderessen (2nd edn.; 3 vols.; The Hague, 1753).

Huber, Ulricus, Hedendaegse rechts-geleertheyt (1686; Amsterdam, 1742).

— Spiegel van Doleancie en Reformatie na den tegenwoordigen toestant van het Vaderlandt (1672), in Raima and De Vries, Friesland in het Rampjaar, 120-36.

Huygens, Constantijn, Briefwisseling (1608-1687), ed. J. A. Worp (6 vols.; The Hague, 1911-17).

— Gebruyck of ongebruyck van't orgel in de kercken derVereenighde Nederlanden (1641), ed. F. L. Zwaan (Amsterdam, 1974).

It aade Friesche Terp, of Kronyk der geschiedenissen van de vrye Friesen (1677; Leeuwarden, 1834).

Japikse, N., and Rijperman. H. H. P. (eds.), Resolution der Staten Generaal van 1576 tot 1609 (9 vols.; The Hague, 1917-71).

Jeannin, Pierre, Les Négociations de Monsieur le Président Jeannin (2 vols; Amsterdam, 1695).

[J. M.], Histoire de la République des Provinces-Unies des Pais-Bas, depuis son établissement jusqu’a la mort de Guillaume III (The Hague, 1704).

[Joncourt, Pierre de], Entretiensfsur les différentes méthodes d’expliquer VEcriture et de prëcher de ceux qu’on appelle Cocceiens et Voetiens dans les Provinces Unies (Amsterdam, 1707).

Joris, David, T Wonder-Boeck (1542; 2nd edn.; 2 vols.; n.p. 1551).

Journaal van Mr Justinus van Beyer, heer van Hulzen, over de jaren 1743-1767, ed. H. D. J. van Schevichaven (Arnhem, 1906).

Journal Littéraire, vol. 1 (The Hague, 1715).

Journalen van den Stadhouder Willem II uit de jaren 1641-30, ed. F. J. L. Kramer, BMHG 27 (1906), 413-535.

Jurieu, Pierre, Le Philosophe de Rotterdam accusé, atteint et convaincu (Amsterdam, 1706).

Kate, Lambert ten, Aenleiding tot de kennisse van het verhevene deel der Nederduitsche sprake (Amsterdam, 1723).

Gemeenschap tussen de Gottische Spraeke en de Nederduytsche vertoont (Amsterdam, 1710).

Kettner, Friedrich Ernst, De duobus Impostoribus Benedicto Spinosa et Balthasare Bekkero (Leipzig, 1694).

Een Klare ende Korte Aenmerckinge op den tegenwoordigen staet, religie en politie onses lieven Vader-landts (n.p. [1637, Kn. 4545]).

Kluit, Adriaan, Historie der Hollandsche staatsregering tot aan het jaar 1795 (5 vols.; Amsterdam, 1802-5).

Kluit, Adriaan, De Rechten van den Mensch in Vrankrijk geen gewaarde rechten in Nederland (Amsterdam, 1793).

Knuttel, W. P. C., Acta der Particuliere Synoden van Zuid-Holland, 1621-1700 (6 vols.; The Hague, 1908-16).

Koelman, Jacobus, Wederlegging van В. Bekkers Betoverde Wereldt (Amsterdam, 1692).

Kort en Bondigh Verhael van 't geene in den Oorlogh tusschen den Koningh Engelant… ende de H. M. Heeren Staten derVrye Vereenigde Nederlanden …is voorgevallen (Amsterdam, 1667).

Kossmann, E. H., and Mellink, A. F., Texts Concerning the Revolt of the Netherlands (Cambridge, 1974).

Lairesse, Gerard de, Het Groot Schilderboek (1707; 2nd edn.; 2 vols.; Haarlem, 1740).

Lammerenkrijgh, anders Mennonisten kercken-twist (n.p. [1663, Kn. 8818]).

Le Clerc, Jean, A Funeral Oration upon the Death of Mr Philip Limborch (London, 1713).

Le Noble, E. de, La Pierre de touche politique (28 vols.; Paris, 1688-91).

Lee, M. (ed.), Dudley Carleton to John Chamberlain, 1603-1624: Jacobean Letters (New Brunswick, NJ, 1972).

Leenaertsz, Carel, Copie vande Remonstrantie (Haarlem [1629, Kn. 3936]).

Leenhof, Fredericus van, Zedig en Christelijk verandwoordschrift aan het bewaarde classis van Seven-Wolden (Amsterdam, 1684).

Leeuwen, S. van, Batavia Illustrata (The Hague, 1665).

Leti, Gregorio, II ceremoniale historico e politico (6 vols.; Amsterdam, 1685).

Raguagli historici e politici (2 vols.; Amsterdam, 1700).

Teatro Belgico (2 vols.; Amsterdam, 1690).

Leydecker, Jacobus, Dr Bekkers Philosophise Duy vel (Dordrecht, 1692).

Leydsche Proceduuren (n. p. [1664, Kn. 8978]).

Limborch, Philippus van. Leven van Simon Episcopius, preface to Episcopius’s Predicatien (Amsterdam, 1693).

— ‘ Voor-reden’ to John Hales and Walter Balcanquel, Korte Historie van het Synode van Dordrecht (The Hague, 1671).

Lipsius, Justus, De Constant ia Libri Duo (1584; Brussels, 1873).

Lister, T. H., Life and Administration of Edward, First Earl of Clarendon, iii (documentary appendix) (London, 1838).

Lois, S., Cronycke ofte korte Beschryvinge der stad Rotterdam (The Hague, 1746).

Loon, G. van, Beschryving der Nederlandsche Historipenningen (4 vols.; The Hague, 1726-31).

Lubbertus, Sibrandus, Brief D. SibrandiLvbberti… aendenAertsbisschop van Cantelberch (Delft, 1613).

Luzac, Elie, Hollands Rijkdom (4 vols.; Leiden, 1780-3).

Het oordeel over de Heere Raadpensionaris Johan de Witt (Leiden, 1757).

De Zugt van den Heere Raadpensionaris Johan de Witt (Leiden, 1757).

Mander, Carel van, Het Schilder-Boeck (Haarlem, 1604).

Meerbeeck, Adriaen van, Chroniecke vande Gantsche Werelt, ende sonder linghe vande seventhien Nederlanden (Antwerp, 1620).

Meijer, Lodewijk, Philosophia S. Scripturae Interpres (n.p. 1674).

Mémoires de Frederic Henri Prince d'Orange (Amsterdam, 1733).

Metelerkamp, M. R., Tableau statistique de la Hollande en 1804 (Paris, 1807).

Meteren, Emanuel van, Historie van de Oorlogen en Geschiedenissen der Nederlanden (10 vols.; Gorcum, 1748-63).

Mieris, Frans van, Beschryving der stad Leyden (2 vols.; Leiden, 1742)

Molhuysen, P. C., Bronnen tot de geschiedenis derLeidsche universiteit, vol. i (1574-1610) and vol. ii (1610-47) (The Hague, 1913-16).

Montanus, Arnoldus, 't Vermeerderde Leven en Bedryf van Frederik Hendrik, Prince van Oranjen (Amsterdam, 1653).

Moryson, Fynes, An Itinerary containing His Ten Yeares Traveil through … Germany, Bohmerland, Switzerland, Netherland (etc.) (London, 1617).

Napjus, Eelco, Sneek. Historisch Chronyk (1772; Leeuwarden, 1969).

Négociations de Monsieur le Comte d’Avaux en Hollande depuis 1679 jusqu^9en 1688 (6 vols.; Paris, 1752-3).

Nieuwentyt, Bernard, Gronden van Zekerheid of de regte betoogwyse der wiskundigen (Amsterdam, 1720).

Het Regt Gebruik der Werelt Beschouwingen ter overtuiginge van ongodisten en ongelovigen (2nd edn.; Amsterdam, 1717).

Nijenhuis, Willem, Matthew Slade, 1569-1628: Letters to the English Ambassador (Leiden, 1986).

Noodt, Gerard, Du pouvoir des souverains et de la liberté de conscience en deux discours, trans. Jean Barbeyrac (Amsterdam, 1714).

Nootwendighe ende vrypostighe Vermaninghe (n.p. [1620?, Kn. 3218]).

Notulen van de Staten van Zeeland (1588-1760) (c. 170 vols.; Middelburg, n.d.).

Den Oprechten Patriot (n.p. [1672, Kn. 10497]).

Orlers, Jan, Beschryvinge derstadt Leyden (Leiden, 1641).

Ouderwetse Nederlandsche Patriot у ed. R. M. C. van Goens (5 vols.; The Hague, 1781-3).

Parival, Jean de, Les Délices de la Hollande (Leiden, 1662).

Paulus, Pieter, Discours du Représentant Pierre Paulus, Président de VAssemblée Nationale (The Hague, 1796).

Verklaring der Unie van Utrecht (3 vols.; Utrecht, 1775-6).

Penso de la Vega, Joseph, Confusion de confusiones (1688), ed. M. F. J. Smith The Hague, 1939).

Perpetuel Edict en Eeuwigh-durende Wet tot voorstant vande Vryheyt (The Hague, 1667) [Kn. 9578].

Pinto, Isaac de, Précis des arguments contre les matérialistes (The Hague, 1774).

Traité de la circulation et du crédit (Amsterdam, 1771).

Polman, P., Romeinse bescheiden voor de geschiedenis der rooms-katholieke kerk in Nederland, 1727-1853, i. 1727-54 (The Hague, 1959).

Pomponne, Simon-Nicholas Arnauld, marquis de, Relation de mon ambassade en Hollande (1669-71), ed. H. H. Rowen (Utrecht, 1955).

Pontanus, Johannes, Historische Beschrijvinghe der seer wijt beroemde coopsstadt Amsterdam (Amsterdam, 1614).

De Post van den Neder-Rhijn. ed. Pieter 4 Hoen (12 vols.; Utrecht, 1781-7).

Posthumus, N. W., Bronnen tot de geschiedenis van de Leidsche textiel nijverheid (6 vols.; The Hague, 1910-22).

Pottle, F. A., Boswell in Holland, 1763-1764 (London, 1952).

Puteanus, Erycius, Des oorlogs ende Vredes Waeg-schale (The Hague, 1633).

Het Recht der Souverainiteit van Hollandt (n.p. 1650 [Kn. 6741]).

Recueil des ordonnances des Pays-Bas. Régne dAlbert et Isabelle, ed. V. Brandts (2 vols.; Brussels, 1903-13).

Reigersberg, Nicolaes van, Brieven van Nicolaes van Reigersberch aan Hugo de Groot, ed. H. C. Rogge, WHG 3rd ser. 15 (Amsterdam, 1901).

— ‘Relazione di Girolamo Trevisano. Anno 1620’, in WHG 2nd ser. 37 (Utrecht, 1883), 387-472.

Relazioni veneziane. Venetiaanse berichten over de Vereenigde Nederlanden (1600-1795), ed. P. J. Blok (The Hague, 1909).

Request van de Borgerye (n.p. n.d. [Rotterdam, 1672, Kn. 10572]).

Resolutie bij de Heeren Raeden ende vroetschappen der stadt Haerlem ghenomen … nopende’t stuck van den Treves (Haarlem [1630, Kn. 4009]).

Resolutien van de Heeren Staten van Holland en West-Vriesland (276 vols.; The Hague, c. 1750-98).

Reyd, Everhart van, Historie der Nederlantsche Oorloghen, begin ende voortgangh tot den Jaere 1601 (Leeuwarden, 1650).

Rousset de Missy, Jean, Relation historique de la grande révolution arrivée dans la république des Provinces-Unies en 1747 (Amsterdam, 1747).

Rubens, Pieter Paul, Letters, trans, and ed. R. Saunders Magum (Cambridge, Mass., 1955).

Sainte-Marthe, Denis de, Entretiens touchant l 9entreprise du Prince d’Orange sur l'Angleterre (Paris, 1689).

Sande, Johan van den, Nederlandtsche Geschiedenissen (n.p. 1650).

Sartre, P., Voyage en Hollande fait en 1719, ed. V. Advicllc (Paris, 1896).

Scaliger, Joseph Justus, Autobiography, ed. G. W. Robinson (Cambridge, 1927).

Schotanus, Christianus, De geschiedenissen kerckelyck ende wereldtlyck van Friesland (Franeker, 1658).

Schrevelius, Theodorus, Harlemias, ofte de eerste Stichtinge der Stad Haarlem (2nd edn.; Haarlem, 1754).

Schroer, Alois, Die Korrespondenz des Münslerer Fürstbischofs Christoph Bernhard von Galen mit dem heiligen Stuhl (Münster, 1972).

Schwager, Johann Moritz, Beytrag zur Geschichte der Intoleranz (Leipzig, 1780).

Secreete Resoluiien van de Ed. Groot Mog. Heeren Staaten van Hollandt en West-Vrieslandt (16 vols.; The Hague, 1791).

’sGravesande, Willem, Œuvresphilosophiqueset mathématiques( 2 vols.; Amsterdam, 1774).

Simons, Menno, The Complete Writings of Menno Simons, ed. J. Ch. Wenger (Scotdale, Pa., 1956).

Sjoerds, Foeke, Algemeene Beschryvinge van Oud en Nieuw Friesland (2 parts in 4 vols.; Leeuwarden, 1765-8).

Slingelandt, Simon van, Staatkundige geschriften (4 vols.; Amsterdam, 1784-5).

Smit, J. G., ‘Prins Maurits en de goede zaak. Brieven van Maurits uit de jaren 1617-1619», NHB i (1979), 43-173.

Spinoza, Baruch (Benedictus) de, The Collected Works of Spinoza, ed. and trans. E. Curley, i (Princeton, NJ, 1985).

The Correspondence of Spinoza, trans. A. Wolf (London, 1966).

Tractatus Theologico-Politicus (Gebhardt ed., 1925), trans. S. Shirley (Leiden, 1989).

The Political Works, ed. and trans. A. G. Wemham (Oxford, 1958).

Stanyon, A., An Account of Switzerland Written in the Year 1714 (London, 1714).

[Stermond, Jacob], Lauweren-krans gevlochten voor Syn Hoocheyt, Wilhelm, de Prince van Oranjen, (n.p. [1650; Kn. 6851)).

Stevin, Simon, Het Burgherlick Leven (1590; Amsterdam, 1939).

Stouppe, J. B., La Religion des Hollandois (Cologne, 1673).

Teellinck, Maximilian, Vrijmoedige Aenspraeck aen sijn Hoogheyt de Heer Prince van Orangien (Middelburg [1650, Kn. 6857]).

Tegenwoordige Staat der Vereenigde Nederlanden; behelzende eene Beschryving van Zeeland (2 vols.; Amsterdam, 1751-3).

Temple, Sir William, Observations upon the United Provinces of the Netherlands (Cambridge, 1932).

Tepelius, Johannes. Historia Philosophiae Cartesianae (Nuremberg, 1674).

Thiel-Stroman, I. van, ‘The Frans Hals Documents», in S. Slive (ed.), Frans Hals (London, 1989), 371-414.

Thomas a Kempis, Imitation of Christ, trans. В. I. Knott (London, 1963).

Thurloe, John, A Collection of State Papers (7 vols.; London, 1742).

Trigland, Jacobus, Kerckelycke Geschiedenissen (Leiden, 1650).

A Trip to Holland, being a Description of the Country, People and Manners: As also some select Observations on Amsterdam (n.p. (London], 1699).

Usselincx, Willem, Grondich Discours over desen aen-staenden Vredehandel (n.p. [1608, Kn, 1439]).

Waerschouwinghe over den Treves met den Coninck van Spaengien (Flushing, [1630, Kn. 4016]).

[Uytenhage de Mist, J.], Apologie ofte Verantwoordinge van den Ondienst der stadhouderlyke regeeringe (Amsterdam, 1663).

De Stadhouderlijke regeeringe in Hollandt en West-Vrieslant (Amsterdam, 1662).

Uyttenbogaert, Johannes, Brieven en onuitgegeven stukken van Johannes Wtenhogaert, ed. H. C. Rogge (7 vols.; Utrecht, 1868-75).

Johannis Vytenbogaerts Leven (2nd edn.; n.p. 1646).

Ondersoek der Amsterdamsche Requesten (n.p. 1628).

Valckenier, Petrus, 't Verwerd Europa (1667; 2 vols.; Amsterdam, 1742).

[Velde, Abraham van de] Biddaghs-Meditatie en Na-trachtinge (Utrecht, 1659).

Oogen-salve, voorde blinde Hollanders (Rotterdam, 1650).

Velius, Theodorus, Chronyk van Hoorn (Hoorn, [1740; Kn. 6852]).

Velthuysen, Lambert van, Apologie voor het tractaet van deAfgoderye en Superstitie (Utrecht, 1669).

Bewys dat noch de Leere van de Sonne Stilstant en des aertryx bewegingh, noch de gronden vandephilosophie van Renatus Des Cartes strydig sijn met Godts woort (Utrecht, 1656).

Verbeek, Theo, René Descartes et Martin Schoock. La Querelle df Utrecht (Paris, 1988).

Den Ver-resenen Barnevelt betabbert met alle sijne polilijcke maximen (n.p. [1663, Kn. 8797]).

Vervou, Fredrich van, Enige Aenteekeningen van ’t Gepasseerde in de vergadering van de Staten Generaal (1616-20; Leeuwarden, 1874).

Verwer, Willem Jansz., Memoriaelbouck. Dagboek van gebeurtenissen te Haarlem van 1572-1381 (Haarlem, 1973).

Vivien, Nicolaas, and Hop, Cornelis, Notulen gehouden ter Statenvergadering van Holland (1671-1675), ed. N. Japikse, WHG 3rd. ser. 19 (Amsterdam, 1903).

Visitatie der kerken ten platten lande in het Sticht van Utrecht ten jare 1593’, BMHG 7 (1884), 186-267.

Voetius, Gisbertus, Afscheydt Predicatie … Ghedaen in de Ghemeynte tot Heusden (Utrecht, 1636).

Politica Ecclesiastica (4 vols.; Amsterdam, 1663-76).

Vondel, Joost van den, Hekeldigten (Amersfoort, 1707).

Twee Zeevaart-gedichten, ed. Marijke Spies (2 vols.; Amsterdam,1987)

Vrede-Vaen voor Lief hebbers vant Vaderland (The Hague [1627, Kn. 3763]).

Vrolikhert, G., Vlissingsche kerkhemel (Flushing, 1758).

Waeyen, Johannes van der, De Betooverde Wereld ondersoght en weederlegt (Franeker, 1693).

Wagenaar, Jan, Amsterdam in zijne opkomst, aanwas, geschiedenissen … (3 vols.; Amsterdam, 1760).

Historische verhandeling over de Natuur… der waardigheid van Stadhouder (Amsterdam, 1787).

Vaderlandsche Historie vervattende de geschiedenissen der nu Vereenigde Nederlanden (21 vols.; Amsterdam, 1749-59).

Vrymoedige aanmerckingen over… den Raadpensionaris Johan de Witt (Amsterdam, 1757).

[Walten, Ericus], Aardige Duyvelary voorvallende in dese dagen (Amsterdam, n.d. [1692?]).

De Regtsinnige Policey (The Hague, 1689).

Wassenaer, Nicolaas van, Historisch Verhael (21 vols.; Amsterdam, 1622-32)

Water, J. van de, Groot Placaat-Boeck vervattende alleplaecaten … der Staten 9s lands van Utrecht (3 vols.; Utrecht, 1729).

Water, Joan Willem te, Kort Verhael der Reformatie van Zeeland in de zestiende eeuw (Middelburg, 1766).

Westermann, J. C., 'Een memorie van 1751 over de tabaksindustrie en den tabakshandel in de Republiek^9, EHJ 22 (1943), 68-81.

Wicquefort, Abraham de, Histoire des Provinces-Unies des Païs-Bas, depuis leparfait établissement de eet état par la paix de Munster (4 vols.; Amsterdam, 1861-4).

'Mémoire sur la guerre faite aux Provinces-U nies en Yannéc 1672', ed. J. A. Wijnne, BMHG 11 (1888), 70-344.

Wit, Johan de, Public Gebedt (3 vols.; Amsterdam, 1663-4).

[], Den Schotschen Duyvel, betabbert in den Verresenen Barnevelt (Utrecht, 1663 [Kn. 8801]).

Witt, Johan de, Deductie, ofte Declaratie van de Staten van Hollandt ende West-Vrieslandt (1654; abridged English trans, in Rowen, The Low Countries, 191-7)

Wittichius, Christoforus, Dissertationes duae quarum prior de S. Scripturae in rebusphilosophicis abusu examinat (Amsterdam, 1653).

Den Zeeuwsen Buatist, of Binnelandsen verrader ontdekt in een oproerige en landverdervendpasquil (Rotterdam, 1668 [Kn. 9622]).

Zobeln, Enoch, Declaratio Apologetica … wider Bathasar Beekers… bezauberte Welt (Leipzig, 1695).

Вспомогательная литература

Aalbers, J., Rijcklof van Goens (Groningen, 1916).

Aalbers, Johan, ‘Factieuze tegenstellingen binnen het College van de ridderschap van Holland na de Vrede van Utrecht', BMGN 93 (1978), 412-45.

De Republiek en de vrede van Europa (Groningen, 1980).

Aarkel, J. A., van, De houding van den raadpensionaris Simon van Slingelandt tegenover het huis van Oranje (Amsterdam, 1925).

Abels, P. H. A. M., ‘Van Vlaamse broeders, slijkgeuzen en predestinateurs. De dolerende gemeente van Gouda, 1615-1619’, in P. H. A. M. Abels et al. (eds.), In en om de Sint Jan. Bijdragen tot de Goudse kerkgeschiedenis (Delft, 1989).

and Booma, J. G. J. van, ‘Tussen Rooms-katholiek en Utrechts-gereformeerd’, in H. ten Boom et al. (eds.), Utrechters entre-deux. Stad en Sticht in de eeuw van de Reformatie. 1520-1620 (Delft, 1992).

Aerts, E. and Delbeke, J., ‘Problemenbij de social-economische geschiedenis van het Vlaamse platteland, 1700-1850’, BMGN 98 (1983), 583-96.

Akerman, S. Queen Christina of Sweden and her Circle (Leiden, 1991).

Akkerman, F., ‘Agricola and Groningen’, in F. Akkerman and A. J. Vanderjagt (eds.), Rodolphus Agricola Phrisius. 1444-1485 (Leiden, 1988).

Alcala-Zamora y Queipo de Llano, José, Espaha, Flandes у el Mar del Norte (1618-1639) (Barcelona, 1975).

Alpers, S., The Art of Describing: Dutch Art in the Seventeenth Century (Chicago, 1983).

Rembrandt’s Enterprise (Chicago, 1988).

Alphen, G. van., De stemming van de Engelschen tegen de Hollanders in Engeland tijdens de regering van den koning-stadhouder Willem III, 1688-1702 (Assen, 1938).

Andriessen, J., ‘Jezuieten-auteurs over de oorzaken van den Nederlandschen opstand in de XVIe eeuw’, BGN 1 (1946), 31-46.

Jezuieten en het samenhorigheidsbesef der Nederlanden. 1585-1648 (Antwerp 1957).

Antholz, H., Politische Wirksamkeit des Johannes Althusius in Emden (Aurich, 1955).

Arasaratnam, S., Dutch Power in Ceylon, 1658-1687 (Djambatan/The Hague, 1958).

‘The Dutch East India Company and its Coromandel Trade, 17001740’, Bijdragen tot de taallanden volkenkunde van Nederlandsch-Indië 123 (1967), 325-46.

Asselt, W. J. van., ‘Voetius en Cocceius over de rechtvaardiging’, in J. van Oort et al. (eds.), De onbekende Voetius (Kampen, 1989), 32-47.

Augustijn, C., Erasmus en de Reformatie (Amsterdam, 1962).

‘The Ecclesiology of Erasmus’, in J. Coppens (ed.), Scrinium Erasmianum (2 vols.; Leiden, 1969), ii. 135-55.

‘Gerard Geldenhouwer und die religiose Toleranz’, Archiv für Reformationsgeschichte, 69 (1978), 132-56.

‘Erasmus und die Judcn’, NAK 60 (1980), 22-38.

‘Anabaptisme in de Nederlanden’, Doopsgezinde Bijdragen, 12-13 (1986-7), 13-28.

Baars, С., ‘Geschiedenis van het grondbezit van Gelderse en Utrechtse edelen in de Beijerlanden’, AAG Bijdragen, 28 (1980), 109-44.

Baasch, E., ‘Hamburg und Holland im 17. und 18. Jahrhundert’, Hansische Geschichtsblatter, 16 (1910), 45-102.

Hollandische Wirtschaftsgeschichte (Jena, 1927).

Baelde, M.,De Collaterale Raden onder Karel V en Filips II, 1531-1578 (Brussels, 1965).

‘Edellieden en juristen in het centrale bestuur der zestiende-eeuwse Nederlanden, 1531-1578’, TvG 80 (1967), 39-51.

‘Het Gulden Vlies’, Spiegel Historiael, 7 (1972), 220-7.

‘De Pacificatie van Gent in 1576’, BMGN 91 (1976), 369-93.

‘De Nederlanden van de Spaanse erfopvolging tot beeldenstorm (1506-1566)’, in I. Schöfler et al., De Lage Landen van 1500 tot 1780 (Brussels, 1978), 38-101.

Bafthns, R., De nazomer van Antwerpens welvaart (2 vols.; Brussels, 1976).

Bainton, R. H., David Joris. Wiedertaufer und Kümpfer fiir Toleranz im 16. Jahrhundert (Leipzig, 1937).

Bakhuizen van den Brink, R. C., ‘Eerste vergadering der Staten van Holland (19 July 1572)’, in R. C. Bakhuizen van den Brink, Van Hollandsche Potaard. Studiën en fragmenten (Brussels, 1943), 201-28.

Bang, N. E., Tabeller over skibsfart og varetransport gennem Oresund, 1497-1660 (3 vols.; Copenhagen, 1930-53).

and Korst, K., Tabeller over skibsfart og varetransport gennem Oresund, 1661-1783 (3 vols.; Copenhagen, 1930-53).

Bangs, C. D., Arminius: A Study in the Dutch Reformation (Nashville, 1971).

‘Regents and Remonstrants in Amsterdam’, in In het spoor van Arminius … studies aangeboden aan Prof G. J. Hoenderdaal (Nieuwkoop, 1975), 15-29.

Banki, O., ‘De Utrechtse universiteit in de Hongaarsche beschavingsgeschiedenis’, Jaarboekje van 'Oud-Utrecht’ (1940), 87-117.

Bannatyne, H., ‘Utrecht in Crisis, 1586-1588’, in The Dutch in Crisis, 1585-1588: People and Problems in Leicester’s Time, publication of the Sir Thomas Browne Institute (Leiden, 1988), 35-52.

Bannier, W. A. F., De Landgrenzen van Nederland I. Tot aan den Rijn (Leiden, 1900).

Barbour, V., Capitalism in Amsterdam in the I7th Century (1950; 3rd imp.; Ann Arbor, Mich., 1976).

Barendrecht, S., Frangois van Aerssen (Leiden, 1965).

Barnouw, P. J., Philippus van Limborch (The Hague, 1963).

Bartstra, J. S., Vlootherstel en legeraugmentatie, 1770-1780 (Assen, 1952).

Baudouin, F., Pietro Paulo Rubens (1977; English edn. Antwerp, 1989).

Becker, J., ‘De “Rotterdamsche heyligh”… Zeventiende-eeuwse echo’s op het standbeeld van Erasmus’, in W. L. Rose (ed.), Vondel bij gelegenheid (Middelburg, 1979), 11-62.

Beenakker, A. J. M., Breda in de eerste storm van de opstand (Tilburg, 1971).

Bell, D., Spinoza in Germany from 1670 io the Age of Goethe (London, 1984).

Berchet, G., Cromwell e la Repubblica di Venezia (Venice, 1864).

Berg, C. A. van der, ‘Zinzendorf en de Hernhutters te Amsterdam’, JGA 46(1954), 77-104.

Berg, J. van den, ‘Willem Bentinck (1704-1774) en de theologische faculteit te Leiden’, in S. Groenveld et al. (eds.), Bestuurders en Geleerden (Amsterdam, 1985), 169-77.

Berg, J. van den, ‘Godsdienstig leven binnen het protestantisme in de 18e eeuw’, in NAGN ix. 331-44.

Dordt in de weegschaal. Kritische reacties op de synode van Dordrecht (1618-1619) (Leiden, 1988).

Berge, D. ten, Hooggeleerde en zoetvloeiende dichter Jacob Cats (The Hague, 1979).

Bergh, G. C. J. J. van den, The Life and Work of Gerard Noodt (16471723) (Oxford, 1988).

Bergsma, W.,Aggaeus vanAlbada (c. 1523-1387) (Meppel, 1983).

“‘Uyt christelijcken yver en ter eeren Godes”. Wederdopers en verdraagzaamheid’, in M. Gijswijt-Hofstra (ed.), Een schijn van verdraagzaamheid. Afwijking en tolerantie in Nederland van de zestiende eeuw tot heden (Hilversum, 1989).

‘Calvinismus in Friesland um 1600 am Beispiel der Stadt Sneek’, Archiv für Reformationsgeschichte, 80 (1989), 252-85.

‘Kalvinistysk krewearjen yn Molkwar yn de 17de ieu', De Vrije Fries, 69 (1989), 33-44.

Bergstrom, I., Dutch Still-Life Painting in the Seventeenth Century (New York, 1956).

Berkel, K. van, ‘Intellectuals against Leeuwenhoek’, in L. C. Palm and A. M. Snelders (eds.), Antoni van Leeuwenhoek, 1632-1723 (Amsterdam, 1982).

Isaac Beeckman (1588-1637) en de mechanisering van het wereldbeeld (Amsterdam, 1983).

In het voetspoor van Stevin. Geschiedenis van de natuurwetenschap in Nederland (Amsterdam, 1985).

Berkelbach van der Sprenkel, J. W., Oranje en de vestiging van de Nederlandse staat (Amsterdam, 1946).

Berkvens-Stevelinck, Ch., ‘La tolerance et l’héritage de Pierre Bayle (1647-1706) en Hollande dans la première moitié du XVIIIe siècle’, LIAS 5 (1978), 257-72.

Prosper Marchand. La Vie et Vceuvre (1678-1756) (Leiden, 1987).

Berti, S., ‘ “La Vie et l’esprit de Spinosa” (1719) e la prima traduzione francese dell’ “Ethica” ’ Rivista Storica Italiana, 98 (1986), 5-46.

‘Jan Vroesen, autore del “Traité des Trois Imposteurs” ’, Rivista Storica Italiana, 103(1991), 528-43.

‘Scepticism and the Traité des trois imposteurs^9 in R. H. Popkin and A. Vandeijagt (eds.), Scepticism and Irreligion in the Seventeenth and Eighteenth Centuries (Leiden, 1993), 216-29.

Beuningen, P. Th. van, Wilhelmus Lindanus als Inquisiteur en sschop (Assen, 1966).

Beutin, L., and Entholt, H., Bremen und die N ieder lande (Weimar, 1939).

Bieleman, J., Boeren op het Drentse zand, 1600-1910 (Wageningen, 1987).

‘Dutch Agriculture in the Golden Age, 1570-1660’, in K. Davids and L. Noordegraaf (eds.), The Dutch Economy in the Golden Age (Amsterdam, 1993). 159-85.

Bietenholz, P. G., ‘Erasmus, Luther und die Stillen im Lande’, Bibliothèque d’Humanisme et Renaissance, 47 (1985), 27-46.

Bijl, M. van der, Idee en interest. Voorgeschiedenis, verloop en achtergronden van de politieke twisten in Zeeland… tussen 1702 en 1715 (Groningen, 1981).

‘Utrechts weerstand tegen de oorlogspolitiek tijdens de Spaanse Successieoorlog’, in Van Standen tot Staten. Stichtse Historische Reeks I. (Utrecht, 1975). 135-99.

‘Pieter de la Court en de politieke werkelikheid’, in H. W. Blom and W. Wildenberg (eds.), Pieter de la Court in zijn tijd (Amsterdam, 1986), 65-91.

‘Willem III, Stadhouder-koning, pro religione et libertate’, in W. F. de Gaay Fortma et al. (eds), Achter den Tijd. Opstellen aangeboden aan Dr. G. Puchinger (Haarlem, 1986), 155-82.

‘Kerk en politiek omstreeks 1700’, in A. Wiggers et al. (eds.), Rond de kerk in Zeeland. Derde verzameling bijdragen van de vereniging voor Nederlandse Kerkgeschiedenis (Delft, 1991), 177-93.

Bijl, W., Erasmus in het Nederlands tot 1617 (Nieuwkoop, 1978).

Bisschop, W. Justus van Effen geschetst in zijn leven en werken (Utrecht, 1859).

Blankert, A., Kunst als regeringszaak in Amsterdam in de 17e eeuw (Lochem, 1975).

Vermeer of Delft (1975; English edn. Oxford, 1978).

Blaupot ten Cate, S., Geschiedenis der doopsgezinden in Holland, Zeeland, Utrecht en Gelderland (2 vols.; Amsterdam, 1847).

Blockmans, W. P., ‘Breuk of continuiteit? De Vlaamse privilegiën van 1477 in het licht van het staatsvormingsproces’, Standen en Landen, 80 (1985), 97-125.

‘Corruptie, patronage, makelaardij en venaliteit als symptomen van een ontluikende staatsvorming in de Bourgondisch-Habsburgsc Nederlanden’, TvSG 3(1985). 231-47.

‘Alternatives to monarchical Centralisation: The Great Tradition of Revolt in Flanders and Brabant’, in H. G. Koenigsberger (ed.), Republiken und Republikanismus imEuropa derfrühen Neuzeit (Munich, 1988), 145-54.

and Herwaarden, J. van, ‘De Nederlanden van 1493 tot 1555’, in NAGN v. 443-91.

and Peteghem, P. van, ‘De Pacificatie van Gent als uiting van kontinuit in de politieke opvattingen van de standenvertegenwoordiging’, TuG 89 (1976), 322-33.

and Prevenier, W., ‘Armoede in de Nederlanden van de 14e tot het midden van de 16e eeuw’, TvG 88 (1975), 501-38.

De Bourgondische Nederlanden (Antwerp, 1983).

Blok, P. J., Frederik Hendrik, Prins van Oranje (Amsterdam, 1924).

Michiel Adriaanszoon de Ruyter (The Hague, 1930).

Boer, M. G. de, De woelingen in Stad en Lande in het midden der 17e eeuw (Groningen, 1893).

Die Friedensunterhandlungen zwischen Spanien und den Niederlanden in den Jahren 1632 und 1633 (Groningen, 1898).

‘Hervatting der vijandelijkheden na het twaalfjarig bestand’, TvG 35(1920), 34-49.

Tromp en de Duinkerkers (Amsterdam, 1949).

Boer, M. G. L. den, ‘De Unie van Utrecht, Duifhuis en de Utrechtse religievrede’, Jaarboek Oud-Utrecht (1978), 71-88.

Boer-Meiboom, W. E. de, Archief van Pieter Steyn, 1749-1772 (The Hague, 1979).

Bogaers, L., ‘Een kwestie van macht?’, Volkskundig Bulletin, 11 (1985), 102-26.

Bol, L. J. Die hollandische Marinemalerei des 17. Jahrhunderts (Brunswick, 1973).

Bonenfant, P., Philippe-le-Bon (1943; 2nd edn. Brussels, 1955).

Bonger, H., De Motivering van de godsdienstvrijheid bij… Coornhert (Arnhem, 1954).

Boogaart, Ernst van den (with P. Emmer, P. Klein, and K. Zandvliet), La Expansion holandesa en elAtlantico, 1380-1800 (Madrid, 1992).

‘The Trade between Western Africa and the Atlantic World, 1600-90’, Journal of African History, 33 (1992), 369-85.

Boogman, J. C., ‘De overgang van Gouda, Dordrecht, Leiden en Delft in de zomer van het jaar 1572’, TvG 57 (1942), 81-109.

‘Die hollandische Tradition in der niederlandischen Geschichte’, in G. A. M. Beekelaar et al. (eds.), Vaderlands Verleden in Veelvoud (The Hague, 1975), 89-104.

‘De raison d’etat politicus Johan de Witt’, BMGN 90 (1975), 379-407.

‘The Union of Utrecht: Its Genesis and Consequences’, BMGN 94 (1979), 377-407.

Boom, H. ten, ‘Het patriciaat te Rotterdam voor en na 1572’, Rotterdams Jaarboekje (1990), 165-89.

Boone, M., and Brand, H., ‘Ondermijning van het Groot Privilege van Holland, Zeeland en West-Friesland’, Holland, 24 (1992), 2-21.

Booy, E. P. de, ‘Het”basisonderwijs“ in de zeventiende en achttiende eeuw-de Stichtse dorpsscholen’, BMGN 92 (1977), 208-22.

Bom, P. N. M., Humanisme en onderwijs in Nederland (Utrecht/Antwerp, 1955).

Bots, J., Tussen Descartes en Darwin (Assen, 1972).

Bots, H., ‘Tolerantie of gecultiveerde tweedracht’, BMGN 107 (1992), 657-69.

‘Le Róle des périodiques néerlandais pour la diffusion du livre (16841747)’, in Ch. Berkvens-Stevelinck ef al. (eds.), Le Magasin de l'Univers: The Dutch Republic as the Centre of the European Book Trade (Leiden, 1992), 49-70.

Bots, J. A. H., and Frijhoff, W. Th. M., ‘De studentenpopulatie van de Franeker academie’, in G. Th. Jensma et al. (eds.), Universiteit te Franeker,1583-1811 (Leeuwarden, 1985), 56-72.

Boutant, Ch., L'Europe augrand tournant des années 1680 (Paris, 1985).

Bouwman, H., Willem Teellinck en de practijk der Godzaligheid (1928; Kampen, 1985).

Bouwman, M., Voetius over het gezag der synoden (Amsterdam, 1937).

Boven, M. van, and Segal, S., Gerard en Cornelis van Spaendonck. Brabantse bloemenschilders in Parijs (1980; 2nd edn. Maarssen, 1988).

Boxer, C. R., The Dutch Seaborne Empire, 1600-1800 (London, 1965).

The Dutch in Brazil, 1624-54 (1957; new edn. Hamden, Conn., 1973).

J an Compagnie in War and Peace, 1602-1799 (London/Hong Kong, 1979).

The Anglo-Dutch Wars of the I7th Century, National Maritime Museum booklet (London, 1974).

Braam, A. van, ‘Over de omvang van de Zaanse scheepsbouw’, Holland, 24(1992), 33-49.

Braekman, E. M., Guy de Bres (Brussels, 1960).

Brake, W. Ph. te, Regents and Rebels (Cambridge, Mass., 1989).

‘Provincial Histories and National Revolution in the Dutch Republic’ in Jacob and Mijnhardt (eds.), The Dutch Republic in the Eighteenth Century, 60-90.

Brandsma, J. A., Menno Simons van Witmarsum (Drachten, 1960).

Brants, A., Bijdrage tot de geschiedenis der Gelderscheplooierijen (Leiden, 1874).

Brants, V., La Belgique au XVIIe siècle, Albert et Isabelle (Louvain/Paris, 1910).

Bredius, A., Johannes Torrentius. Schilder, 1589-1644 (The Hague, 1909).

Ttaliaansche schilderijen in 1672 door Haagsche en Delftsche schilders beoordeeld’, Oud-Holland, 34 (1916), 88-93.

Bremmer, R. H., ‘Het beleg en ontzet van Leiden (1574) een venster op de Opstand’, NAK 47 (1965/6), 1666-94.

Reformatie en rebellie (Franeker, 1984).

Briels, J. G. С. A., Zuid-Nederlanders in de Republiek, 1572-1650 (SintNiklaas, 1985).

‘De Zuidnederlandse immigratie, 1572-1630’, TvG 100 (1987), 331-55.

Broek Roelofs, O. C., Wilhelmus Baudartius (Kampen, 1947).

Brokken, H. M., Het ontstaan van de Hoekse en Kabeljauwse twisten (Zutphen, 1982).

Brown, Christopher, Corel Fabritius (Oxford, 1981).

Van Dyck (Oxford, 1982).

Dutch Landscape: The Early Years. Haarlem and Amsterdam 15901650, National Gallery London exhibition catalogue (London, 1986).

Browning, R., The War of the Austrian Succession (Stroud, 1994).

Brugman, J., ‘Arabic Scholarship’, in Th. H. Lunsingh Scheurleer and G. H. M. Posthumus Meyjes (eds.), Leiden University in the Seventeenth Century (Leiden, 1975), 203-16.

Brugmans, H., Geschiedenis van Amsterdam (2nd edn.; 6 vols.; Utrecht/ Antwerp, 1972-3).

Brugmans, H. L., ‘Autourde Diderot en Hollande', Diderot Studies, 3 (Geneva, 1961), 55, 72.

Bruijn, J. R., ‘Dutch Privateering during the Second and Third AngloDutch Wars’, Acta Historiae Neerlandicae, 9(1977), 79-93.

‘The Dutch Navy in its Political and Social Economie Setting of the Seventeenth Century’, in Ch. Wilson and D. Proctor (eds.), 1688: The Seaborne Alliance and Diplomatic Revolution (London, 1989), 45-58.

‘In een veranderend maritiem perspectief: het ontstaan van directies voor de vaart op de Oostzee, Noorwegen en Rusland’, Tijdschrift voor Zeegeschiedenis, 9(1990), 15-26.

The Dutch Navy of the Seventeenth and Eighteenth Centuries (Columbia, SC, 1993).

and Lucassen, L. (eds.), Op de schepen der Oostindische Compagnie (Groningen, 1980).

Bruin, С. C. de, ‘Hinne Rode’, Jaarboek Oud-Utrecht (1981), 191-208.

Bruin, G. de, Geheimhouding en verraad. De geheimhouding van staatszaken ten tijde van de Republiek (1600-1750) (The Hague, 1991).

Brulez, W., ‘De zoutinvoer in de Nederlanden in de 16e eeuw’, TvG 68 (1955), 181-92.

‘Scheepvaart in de Zuidelijke Nederlanden’, in NAGN vi. 123-8.

Bruneel, С., ‘L’Essor démographique’, in La Belgique autrichienne 1715-1794 (Europalia 87 Österreich) (Brussels, 1987), 163-200.

Bueren, T. van, Tot lof van Haarlem (Hilversum, 1993).

Buijnsters, P. J., ‘Les Lumières hollandaises’, Studies on Voltaire and the Eighteenth Century, 87 (1972), 197-215.

Buijssen, E., Between Fantasy and Reality: I7th Century Dutch Landscape Painting (Baarn, 1993).

Buisman, J. F., De ethische denkbeelden van Hendrik laurensz Spiegel (Wageningen, 1935).

Bunge, W. van, ‘De Rotterdamse collegiant Jacob Ostens’, De Zeventiende Eeuw, 6(1990), 65-82.

Buning, E., Overbeek, P., and Vermeer, J., ‘De huisgenoten des geloofs. De immigratie van de Huguenoten’, TvG 100 (1987), 356-73.

Burckhardt, Jacob, Recollections of Rubens (1898; English edn. London, 1950).

Bushkovitch, P. The Merchants of Moscow, 1580-1650 (Cambridge, 1980).

Busken Huet, C., Het land van Rembrand (1883; Amsterdam, 1987).

Bussemaker, С. H., Geschiedenis van Overijssel gedurende het eerste stadhouderlooze tijdperk (2 vols; The Hague, 1888-9).

Carasso-Kok, M., ‘Schutters en stadsbestuur in Leiden, 1392-1421’, in Marsilje et al. (eds.), Uit Leidse bron geleverd, 61-6.

‘De schutterijen in de Hollandse steden tot het einde der zestiende

eeuw’, in M. Carasso-Kok and J. Levy-van Helm (eds.), Schutters in Holland. Kracht en zenuwen van de stad (Haarlem, 1988), 16-35.

Cardot, C. F., Curazao hispanico. Antagonismo flamenco-espahol (Caracas, 1973).

Carter, A. C., Neutrality or Commit ment: The Evolution of Dutch Foreign Policy, 1667-1795 (London, 1975).

Cerny, G., Theology, Politics and Letters at the Crossroads of European Civilization: Jacques Basnage and the Baylean Huguenot Refugees in the Dutch Republic (Dordrecht, 1987).

Ceyssens, L., La Fin de la première période du Jansénisme. Sources des années 1654-60 (2 vols.; Brussels/Rome, 1963).

La Première Bulle contre Jansenius (Brussels/Rome, 1961).

Charles-Alexandre de Lorraine. Gouverneur general des Pays-Bas autrichiens, catalogue of the exhibition held in Brussels under the auspices of the Europalia 87 Österreich (Brussels, 1987).

Charlier, G., ‘Diderot et la Hollande’, Revue de littérature comparée, 22 (1947), 190-229.

Chatelet, A., Early Dutch Painting: Painting in the Northern Netherlands in the Fifteenth Century (1980; English edn. Oxford, 1981).

Chijs, P. O. van der, De Munten der voormalige heer en en steden van Gelderland … tot aan de Pacificatie van Gent (Haarlem, 1853).

Chorley, Р., ‘The Shift from Spanish to Central-European Merino Wools in the Vcrvicrs-Aachen Cloth Industry (1760-1815)’, in E. Aerts and J. H. Munro (eds.). Textiles of the Low Countries in European Economic History (Leuven, 1990), 96-104.

Christ, M. P., De Brabantsche Saecke (Tilburg, 1984).

Cohen, G., Ecrivains frangais en Hollande dans la premiere moitié du XVIIe siècle (Paris, 1920).

Le Sé jour de Saint-Evremond en Hollande et V entrée de Spinoza dans lechamp de lapensée frangaise (Paris, 1926).

Cohen, R., Jews in another Environment: Surinam in the Second Half of the Eighteenth Century (Leiden, 1991).

Colenbrander, H. T., ‘De herkomst der Leidsche studenten’, in Pallas Leidensis (Leiden, 1925), 275-91.

Cook, H. J., ‘The New Philosophy in the Low Countries’, inR. Porter and M. Teich (eds.), The Scientific Revolution in National Context (Cambridge, 1992), 115-49.

Coombs, D., The Conduct of the Dutch: British Opinion and the Dutch Alliance during the War of the Spanish Succession (The Hague, 1958).

Coonan, J. S., ‘Gelderland in the Sixteenth Century’ (uncompleted St Andrews Ph.D. thesis, abandoned in 1984).

Coornaert, E., Un Centre industriel d^9autrefois: la draperie-sayetterie d'Hondschoote (Paris, 1930).

Cornelissen, J. D. M., De eendracht van het land. Cultuurhistorische studies over Nederland in de zestiende en zeventiende eeuw (Amsterdam, 1987).

A Corpus of Rembrandt Paintings, ed. J. Bruyn, B. Haak, S. H. Levie et al. (The Hague/Boston/London, 1982).

Cossee, G. H., ‘Doopsgezinden en Remonstranten in de 18e eeuw’, in In het spoor van Arminius, 61-74.

Craebeckx, J., ‘Les Industries d’exportation dans les villes flamandes au XVIIe siècle’, Studi in onore di Amintore Fanfani (6 vols; Milan, 1962), iv. 411-68.

‘Alva’s Tiende Penning een mythe?’ inG. A. M. Beekelaaref al. (eds.), Vaderlands Verleden in Veelvoud (The Hague, 1975), 182-208.

Cramer, J. A., Abraham Heidanus en zijn Cartesianisme (Utrecht, 1889).

De theologische faculteit te Utrecht ten tijde van Voetius (Utrecht, 1932).

Crew, P. M., Calvinist Preaching and Iconoclasm in the Netherlands, 1544-1569, (Cambridge, 1978).

Daelemans, F., ‘Pachten en welvaart op het platteland van Belgisch Brabant (15e-18e eeuw)’, AAG Bijdragen, 28 (1986), 165-84.

Dalen, J. L. van, Geschiedenis van Dordrecht (2 vols.; Dordrecht, 1931-3).

Dambruyne, J., ‘De Gentse immobilienmarkt en de economische trend, 1590-1640’, BMGN 104 (1989), 157-83.

‘Het versteningsproces en de bouwactiviteit te Gent in de zeventiende eeuw’, TvG 102 (1989), 30-50.

Dankbaar, W. F., Martin Bucer’s Beziehungen zu den Niederlanden (The Hague, 1961).

Davids, C. A., ‘Migratie te Leiden in de achttiende eeuw’, in H. A. Diederiks et al. (eds.), Een stad in achteruitgang. Social-historische studies over Leiden in de achttiende eeuw (Leiden, 1978).

‘Universiteiten, Illustre Scholen en de verspreiding van technische kennis in Nederland, eind 16e-begin 19e eeuw’, Batavia Academica, 8(1990), 3-34.

‘De technische ontwikkeling van Nederland in de vroeg-modeme tijd’, Jaarboek voorde geschiedenis van bedrijf en techniek, 8 (1991), 9-37.

‘Technological Change and the economic Expansion of the Dutch Republic, 1580-1680’, in K. Davids and L. Noordegraaf (eds.), The Dutch Economy in the Golden Age (Amsterdam, 1993), 79-104.

Decavele, J., De dageraad van de Reformatie in Vlaanderen (2 vols.; Brussels, 1975)

‘De mislukking van Oranje’s “democratische politiek” in Vlaanderen’, BMGN 99 (1984), 626-50.

‘Willem van Oranje, de “Vader” van een verscheurd Vaderland (15771584)’, Handelingen der Maatschappij voor Geschiedenis en Oudheidkunde te Gent, 38 (1984), 69-80.

‘Brugse en Gentse mendicanten op de brandstapel in 1578’, in H. Soly and R. Vermicr (eds.), Beleid en bestuur in de oude Nederlanden. Liber Amicorum Prof Dr. M. Baelde (Ghent, 1993), 73-94.

Deijk, F., ‘Elie Benoit (1640-1728), Historiographer and Politician after the Revocation of the Edict of Nantes’, NAK 69 (1989), 54-92.

Dekker, R., Holland in beroering (Baara, 1982).

‘De staking van de Amsterdamse katoendrukkersknechts in 1744’, Textielhistorische Bijdragen, 26 (1986), 24-38.

‘Revolutionaire en contrarevolutionaire vrouwen in Nederland, 1780-1800’, TvG 102 (1989), 545-63.

‘Labour Conflicts and Working-Class Culture in Early Modem Holland’ International Review of Social History, 35(1990), 377-420.

‘Private Vices, Public Virtues” revisited: The Dutch Background Bernard Mandeville’, History of European Ideas, 14 (1992), 481-98.

Delfos, L., Die Anfange der Utrechter Union 1577-1587 (Berlin, 1941).

Dequeker, L., ‘Heropleving van het Jodendom te Antwerpen in de zeventiende eeuw?’, De Zeventiende Eeuw, 5(1989), 154-61.

Despretz-Van de Casteele, S., ‘Het protectionisme in de Zuidelijke Nederlanden gedurende de tweede helft der 17e eeuw’, TvG 78 (1965), 294-317.

Deursen, A. Th. van, ‘De Raad van State en de Generaliteit (1590-1606)’, BGN 19 (1964-5), 1-48.

Honni soit qui mal у pense? De Republiek tussen de mogendheden (1610-1612) (Amsterdam, 1965).

De val van Wezel (Kampen, 1967).

Bavianen en slijkgeuzen (Assen, 1974).

‘Staat van oorlog en generale petitie in de jonge Republiek’, BMGN 91 (1976), 44-55

Het kopergeld van de Gouden Eeuw (4 vols; Assen, 1978-80).

Plain Lives in a Golden Age (English trans, of above; by M. Ultee, Cambridge, 1991).

‘De Raadpensionaris Jacob Cats’, TvG 92 (1979), 149-61.

‘Tussen eenheid en zelfstandigheid’, in S. Groenveld and H. L. P. Leeuwenberg (eds.), De Unie van Utrecht (The Hague, 1979), 136-54.

‘Maurits’, in Tamse (ed.), Nassau en Oranje, 83-109.

‘De Republiek der Zeven Verenigde Nederlanden (1588-1880)’, in J. C. H. Blom and E. Lamberts (eds.), Geschiedenis van de Nederlanden (Rijswijk, 1993), 118-80.

Dhondt, L., ‘De conservatieve Brabantse omtwenteling van 1789 en het proces van revolutie en contrarevolutie in de Zuidelijke Nederlanden tussen 1780 en 1830’, TvG 102 (1989), 422-50.

Dibon, P. A. G., L'Enseignement philosophique dans les universités néerlandaisesa Г époque pré-cartésienne (1575-1650) (Paris, 1954).

(ed.), Pierre Bayle. Lephilosophe de Rotterdam. études et documents (Amsterdam, 1959).

Diederiks, H., Een stad in verval. Amsterdam omstreeks 1800 (Amsterdam, 1982).

Diederiks, H., ‘Amsterdam 1600-1800. Demographische Entwicklung und Migration’, in H. Schilling and W. Ehbrecht (eds.), Niederlande und Nordwestdeutschland (Cologne, 1983), 328-46.

Dierickx, M., VErection des nouveaux dioceses auxPays-Bas, 1559-1570 (Brussels, 1967).

Dijk, H. van, and Roorda, D. J., ‘Sociale mobiliteit onder regenten van de Republiek’, TvG 84 (1971), 306-28.

Het patriciaat in Zierikzee tijdens de Republiek (n.p. 1979).

Dijk, J. H. van, ‘Bedreigd Delft’, BVGO 6th ser. (1928), 177-98.

‘De geldelijke druk op de Delftse burgerij in de jaren 1572-76’, BVGO 7th ser. 5(1935), 169-86.

Dijksterhuis, E. J., Simon Stevin (The Hague, 1943).

The Mechanization of the World Picture (1959; English edn. Princeton, NJ, 1986).

Dillen, J. G. van, ‘Amsterdam als wereldmarkt der edele metalen in de 17e en 18e eeuw’, De Economist (1923), 538-50, 583-98, 717-30.

‘Effectenkoersen aan de Amstcrdamschc beurs’, EHJ17 (1931), 1-46.

‘Summiere staat van de in 1622 in de provincie Holland gehouden volkstelling’, EHJ 21 (1940), 167-89.

Het oudste aandeelhoudersregister van de kamer Amsterdam derOost-Indische Compagnie (The Hague, 1958).

Van Rijkdom en regenten (The Hague, 1970)

Disney, A. R., Twilight of the Pepper Empire (Cambridge, Mass., 1978).

Dixon Hunt, J., ‘Reckoning with Dutch Gardens’, Journal of Garden History, 8(1988), 41-60.

Doeleman, F., De heerschappij van de Proost van Sint Jan in de Middeleeuwen, 1085-1595 (Zutphen. 1982).

Dollinger, P., The German Hansa (1964; English trans. London, 1970).

Doornkat Koolman, J. ten, Dirk Philips, vriend en medewerker van Menno Simons (Haarlem, 1964),

Dorban, M., ‘Les Debuts de la revolution industrielle’, in La Belgique autrichienne, 121-62.

Dorsten, J. A. van, Poets, Patrons and Professors (Leiden, 1962).

and Strong, R. C, Leicester^9s Triumph (Leiden, 1964).

Drossaers, S. W. A., Diplomatieke betrekkingen tusschen Spanje en de Republiek der Vereenigde Nederlanden, 1678-1684 (The Hague, 1915).

Dubbe, B., and Vroom, W. H., ‘Mecenaat en kunstmarkt in de Nederlanden gedurende de zestiende eeuw’, in Kunst en Beeldenstorm, catalogue of the Rijksmuseum Amsterdam (The Hague, 1986), 13-37.

Dudok van Heel, S. A. C., ‘Waar waren de Amsterdamse katholieken in de zomer van 1585?’, JGA 77 (1985), 13-53.

‘Een kooplieden-patriciaat kijkt ons aan’, in De smaak van de elite, catalogue of the Amsterdam Historical Museum (The Hague, 1986), 19-39.

‘Amsterdamse schuil of huiskerken?’, Holland, 25 (1993), 1-10.

Duits, H., Van Bartholomeusnacht lot Bataafse opstand (Hilversum, 1990).

Duke, A., Reformation and Revolt in the Low Countries (London, 1990).

Duker, А. C, Gisbertus Voetius (3 vols.; Leiden, 1897-1914).

Duplessis, R. S., Lille and the Dutch Revolt (Cambridge, 1991).

Durme, M. van, Antoon Perrenot… Kardinaal van Granvelle (Brussels, 1953)

Echevarria Bacigalupe, M. A., ‘Un episodio en la guerra económica hispano-holandesa’, Hispania, 46 (1986), 57-70.

Eckberg, C. J., The Failure of Louis XIV^9s Dutch War (Chapel Hill, NC 1979).

Eckert, W. P., Erasmus von Rotterdam. Werk und Wirkung (2 vols.; Cologne, 1967).

Edwards, E., The Amsterdam City Government 1672-1683/4’, unpublished research paper delivered to the Low Countries History Seminar at the Institute of Historical Research, London.

Eekhof, A., De theologische faculteit te Leiden in de 17e eeuw (Utrecht, 1921).

‘David Flud van Giften en Johannes Braunius’, NAK 20 (1927), 65-80.

Elias, J. E., De vroedschap van Amsterdam (2 vols.; Haarlem, 1903-8).

Het voorspel van den eersten Engelschen Oorlog (2 vols; The Hague, 1920).

Elliott, J. H., The Count-Duke of Olivares (New Haven, Conn./London, 1986).

Elzinga, S., Het voorspel van den oorlog van 1672 (Haarlem, 1926).

‘Le Tarif de Colbert de 1664 et celui de 1667 et leur signification’, EHJ 15 (1929), 221-73.

Emmanuel, I. S, and Emmanuel, S. A.,AHistoryoftheJews of the Netherlands Antilles (2 vols.; Cincinatti, 1970).

Emmer, P. C., ‘The West India Company, 1621-1791’, in L. Blussé and F. Gaastra (eds.), Companies and Trade (Leiden, 1981), 71-96.

Suiker, goud, en slaven; de Republiek in West Afrika en West-Indie, 1647-1800’, in Overzee; Nederlandse Koloniale Geschiedenis, 1590-1975 (Haarlem, 1982).

Engelen, T. L. M., Nijmegen in de zeventiende eeuw, Nijmeegse studiën 7 (Nijmegen, 1978).

Enschedé, J. W., ‘Papier en papierhandel in Noord-Nederland gedurende de zeventiende eeeuw’, Tijdschrift voor boeken bibliotheekwezen, 7 (1909), 97-188, 205-31.

‘Jean Nicolas de Parival en zijn dialogues françois’, BVGO 5 th ser. 2 (1915), 53-85.

Epkema, E., ‘Pieter de Groot’, Tijdschrift voor Geschiedenis, landen Volkenkunde 24 (1909), 173-87, 240-55.

Evans, R. J. W., The Making of the Habsburg Monarchy, 1550-1700 (Oxford, 1979).

Evenhuis, R. B., Ook dat was Amsterdam. De kerk der hervorming in de Gouden Eeuw, vols. i-ii (Amsterdam, 1965-6).

Exalto, K., ‘Willem Teellinck (1579-1629)’, in T. Brienen et al. (eds.), De Nadere Reformatie (The Hague, 1986), 17-48.

Faber, J. A., ‘The Decline of the Baltic Grain Trade in the Second Half of the Seventeenth Century', Acta Historiae Neerlandicae, 1 (1966), 108-31

Drie eeuwen Friesland (2 vols.; Leeuwarden, 1973).

‘De achttiende eeuw’, in J. H. van Stuijvenberg (ed.), De economische geschiedenis van Nederland (Groningen, 1977), 119-56.

Faber, J. A., Diederiks, H., and Hart, S., ‘Urbanisering, industrialisering en milieuaantasting in Nederland in de periode van 1500 tot 1800’, AAG Bijdragen, 18(1973), 251-71.

Farnell, J. E., ‘The Navigation Act of 1651’, Economie History Review, 2nd ser. 16 (1964), 439-54.

Faulenbach, H., Weg und Ziel der Erkenntnis Christi. Eine Untersuchung zur Theologie des Johannes Coccejus (Neukirchen, 1973).

Federowicz, J. K., England's Baltic Trade in the Early Seventeenth Century (Cambridge, 1980).

Feenstra, Н., Drentse edelen tijdens de Republiek (n. p. 1985).

Adel in de Ommelanden (Groningen, 1988).

Feys, E., ‘De kerkelijke vertegenwoordiging in de Staten van Vlaanderen, (1596-1648)’, BMGN 100 (1985), 405-26.

Florin, H., ‘Simon Stevin (1548-1620)’, in A. J. J. van de Velde et al. (eds.), Simon Stevin, 1548-1948 (Brussels, 1948).

Fockema Andreae, S. J., De Nederlandse staat onder de Republiek (Amsterdam, 1962).

Album Studiosorum Academiae Franekerensis (Franeker, 1968).

Fontaine, P. F. M., De Raad van State (Groningen, 1954).

Fontaine Verwey, H., ‘Le Róle d’Henri de Brederode et la situation juridique de Vianen pendant l’insurrection des Pays-Bas’, Revue du Nord, 40(1958), 297-302.

Formsma, W. J., De Ommelander strijd voor zelfstandigheid in de 16e eeuw (1536-1599) (Assen, 1938).

‘De aanbieding van de landheerlijkheid over Groningen aan de hertog van Brunswijk in dejaren 1592-4’, BMGN 90 (1975), 1-14.

et al. (eds.), Historie van Groningen. Stad en Land (Groningen, 1976).

Fouw, A. de, Onbekende raadpensionarissen (The Hague, 1946).

Frances, M., Spinoza dans les pays néerlandais de la seconde moitié du XVIIe sjecle (Paris, 1937).

Franken, M. A. M., Coenraad van Beuningen*spolitieke en diplomatieke aktiviteiten in de jaren 1667-1684 (Groningen, 1966).

Frederiks, J. G., ‘Het Kabinet schilderijen van Petrus Scriverius’, OudHolland, 12(1894), 62-3.

Freedberg, D., Dutch Landscape Prints (London, 1980).

‘Art and Iconoclasm, 1525-1580: The Case of the Northern Netherlands’, in Kunst and Beeldenstorm, Rijksmuseum exhibition catalogue (The Hague, 1986), 39-84.

‘Science, Commerce and Art’, in D. Freedberg and J. de Vries (eds.), Art in History, History in Art (Santa Monica, Calif., 1991), 377-428.

Fremantle, K., The Baroque Town Hall of Amsterdam (Utrecht, 1959).

Fruhoff, W. Th. M., ‘De Paniek van juni 1734’, AGKN 19 (1977), 170-233.

‘Katholieke toekomstverwachting ten tijde van de Republiek’, BMGN 98 (1983), 430-59.

‘Non satis dignitatis … Over de maatschappelijke status van geneeskundigen tijdens de Republiek’, TvG 96 (1983), 379-406.

(ed.), Geschiedenis van Zutphen (Zutphen, 1989).

‘Verfransing? Franse taal en Nederlandse cultuur tot in de revolutietijd’, BMGN 104 (1989), 592-609.

‘The Dutch Enlightenment and the Creation of Popular Culture’, in Jacob and Mijnhardt, The Dutch Republic in the Eighteenth Century, 292-307.

Fritschy, J. M. F., De Patriotten en de financiën van de Bataafse Republiek (The Hague, 1988).

Fruin, R., Verspreide geschriften у ed. P. J. Blok et al. (10 vols.; The Hague, 1900-4).

Geschiedenis der staatsinstellingen in Nederland tot den val der Republiek (The Hague, 1901).

Tien jaren uit den Tachtigjarigen Oorlog, 1588-1598 (The Hague, 1924).

Gaastra, F., ‘The Shifting Balance of Trade of the Dutch East India Company’, in L. Blussé and F. Gaastra (eds.), Companies and Trade (Leiden, 1981), 47-70.

‘De VOC in Azië tot 1680’, in NAGN vii. 174-219.

Bewinden beleid bij de VOC, 1672-1702 (Zutphen, 1989).

Geschiedenis van de VOC (Zutphen, 1991).

Gabriëls, A. J. С. M., De heren als dienaren en de dienaar als heer. Het stadhouderlijk stelsel in de tweede helft van de achttiende eeuw (The Hague)

Gachard, L. P., Histoirepolitique et diplomatique de Pierre-Paul Rubens (Brussels, 1877).

Gans, M. H., Memorboek (Baam, 1971).

Gebhard, J. F., Het leven vanMrNicolaas Cornelisz. Witsen (1641-1717) (2 vols.; Utrecht, 1881).

Geikie, R., and Montgomery, I. A., The Dutch Barrier, 1705-1719{Cambridge, 1930).

Gelder, H. A. Enno van, De levensbeschouwing van Cornells Pieterszoon Hooft (Amsterdam, 1918).

Revolutionnaire Reformatie (Amsterdam, 1943).

Gelder, H. A. Enno van, Nederlandse dorpen in del6e eeuw (Amsterdam, 1953).

Erasmus, schilders, en rederijkers (Groningen, 1959).

The Two Reformations of the Sixteenth Century (The Hague, 1961).

Van Beeldenstorm tot Pacificatie (Amsterdam/Brussels, 1964).

‘Nederland geprotestantiseerd?’, TvG 81 (1968), 445-64.

Getemperde vrijheid (Groningen, 1972).

Gelder, H. E. van, ‘Hervorming en hervormden te Alkmaar’, Oud Holland, 40 (1922), 92-123.

Gelder, R. van, ‘De Republiek als rariteitenkabinet’, TvG 102 (1989), 213-19.

Gelderen, M. van, The Machiavellian Moment and the Dutch Revolt: The Rise of Neostoicism and Dutch Republicanism’, in G. Bock el al. (eds.), Machiavelli and Republicanism (Cambridge, 1990), 205-24.

The Political Thought of the Dutch Revolt, 1555-1590 (Cambridge, 1992).

Gemert, L. van, ‘De Haagsche Broeder-Moord: Oranje ontmaskerd’, Literatuur, 1 (1984), 268-76.

Gerlach, H., Het proces tegen Oldenb ar nevelt en de ‘maximen in den staat' (Haarlem, 1965).

Geschiedenis van Breda, ii. Aspecten van de Stedelijk historie, 1568-1795 (no editor) (Schiedam, 1977).

Geselschap, J. E. J. (ed.), Gouda. Zeven eeuwen stad (Gouda, 1972).

Geurts, P. A. M., De Nederlandse Opstand in de pamfletten (Nijmegen, 1956).

Het eerste grote conflict over de eigen rechtspraak der Leidse universiteit (Utrecht, 1964).

Voorgeschiedenis van het Statencollege te Leiden (1575-1593) (Leiden, 1984).

Geyl, P., Christoforo Suriano (The Hague, 1913).

‘De agent Wolters over de woelingen van 1747 en 1748’, BMHG 43 (1922), 45-128.

Geschiedenis van de Nederlandse stam (3 vols.; Amsterdam/Antwerp, 1948-9).

The Revolt of the Netherlands, 1555-1609 (1932; 2nd edn. London, 1958).

Studies en strijdschriften (Groningen, 1958).

Oranje en Stuart, 1641-1672 (1939; Zeist/Amhem, 1963).

Gibbs., G. C, ‘The Role of the Dutch Republic as the Intellectual Entrepot of Europe in the Seventeenth and Eighteenth Centuries’, BMGN 86 (1971), 323-49.,

‘Some Intellectual and Political Influences of the Huguenot Emigres in the United Provinces, c. 1680-1730’, BMGN 90 (1975), 255-87.

Giltaij, J., et al., Perspectives. Saenredam en de architectuurschilders van de 17e eeuw, catalogue of the Museum Boymans-van Beuningen, Rotterdam (n.p. 1991).

Gindely, A. Geschichte des dreissigjahrigen Krieges (4 vols.; Prague, 1869-80).

Glasius, B., Geschiedenis der Nationale Synode te Dordrecht (2 vols.; Leiden, 1860-1).

Glawischnig, R., Niederlande, Kalvinismus und Reichsgrafenstand, 1559-1584 (Marburg, 1973).

Goeters, W., Die Vorbereitung des Pietismus in der reformierten Kirche der Niederlande bis zur labadistischen Krisis 1670 (Leipzig, 1911).

Gonnet, C J., Wallen en poorten van Haarlem (Haarlem, 1881).

‘Oude schilderijen in en van de stad Haarlem’, Oud-Holland (1933), 132-44.

Goonewardena, K. W., The Foundation of Dutch Power in Ceylon 16381658 (Djambatan, 1958).

Goslinga, A., Slingelandt's Efforts towards European Peace (The Hague, 1915).

Goslinga, C. Ch., The Dutch in the Caribbean and in the Guianas, 16801791 (Assen, 1985).

Gosses, I. H., and Japikse, N., Handboek tot de staatkundige geschiedenis Nederland (The Hague, 1920).

Gottschalk, М. К. Е., Historische geografie van westelijke Zeeuws-Vlaanderen (Assen, 1955).

Grafton, A., Joseph Scaliger.AStudy in the History of Classical Scholarship (2 vols; Oxford, 1983-93).

Grapperhaus, F. H. M., Alva en de Tiende Penning (Zutphen, 1982).

Grayson, J. C., ‘The Civic Militia in the County of Holland, 1560-81’, BMGN 95 (1981), 35-63.

Grever, J. H., ‘Committees and Deputations in the Assemblies of the Dutch Republic 1666-68’, PER 1 (1981), 13-33.

‘The Structure of Decision-Making in the States General of the Dutch Republic 1660-68’, PER 2 (1982), 125-52.

The French Invasion of the Spanish Netherlands and the Provincial Assemblies in the Dutch Republic 1667-68’, PER 4 (1984), 25-35.

‘The States of Friesland: Politics and Society during the 1660s’, PER 9 (1989), 1-25.

Grijzenhout, F., ‘AMyth of Decline’, in Jacob and Mijnhardt, TheDutch Republic in the Eighteenth Century, 324-37.

Grimm, C., Frans Hals: The Complete Work (1989; English trans. New York, 1990).

Grisebach, L., Willem Kalf у 1619-93 (Berlin, 1974).

Groenendijk, L. F., ‘Petrus Wittewrongel’, in T. Brienen et al. (eds.), Figuren en thema s van de Nadere Reformatie (Kampen, 1987), 64-70.

Groenhuis, G.,Depredikanten (Groningen, 1977).

Groenveld, S., De Prins voor Amsterdam (Bussum, 1967).

Hooft als historieschrijver (Weesp, 1981).

Verlopend getij. De Nederlandse Republiek en de Engelse Burgeroorlog 1640-1646 (Dieren, 1984).

‘“Een enckel valsch ende lasterlijck verdichtsel”. Een derde actie van Prins Willem II in Juli 1650’, in Groenveld et al. (eds.), Bestuurders en Geleerden,113-25.

Groenveld, S. ‘The English Civil Wars as a Cause of the First Anglo-Dutch War, 1640-52', Historical Journal, 30(1987), 541-66.

‘The Mecca of Authors? States Assemblies and Censorship in the Seventeenth-Century Dutch Republic’, BN 9 (1987), 63-86.

‘Willem II en de Stuarts, 1647-1650’, BMGN 103 (1988), 157-81.

“Breda is den Bosch waerd”. Politieke betekenis van het innemen van Breda in 1625 en 1637’, Jaarboek van de vereniging ‘De Oranjeboom', 41(1988), 94-109.

“C’est le père, qui parle”. Patronage bij Constantijn Huygens (15961687)’, Jaarboek Oranje-Nassau Museum (1988), 53-106.

Evidente factiën in den staet. Sociaal-politieke verhoudingen in de 17e-eeuwse Republiek der Verenigde Nederlanden (Hilversum, 1990).

“J’equippe une flotte trés considerable”: The Dutch Side of the Glorious Revolution’, in R. Beddard (ed.), The Revolutions of 1688 (Oxford), 213-45.

et al. (eds.), Bestuurders en Geleerden (Amsterdam, 1985).

Groot, A. H. de, The Ottoman Empire and the Dutch Republic 1610-1630 (Leiden/Istanbul, 1978).

Groot, J. M. de, ‘Schilderijen van Aelbert Cuyp’, in Aelbert Cuyp en zijn familie. Schilders te Dordrecht, catalogue of the Dordrechts Museum (n.p. 1978).

Grosheide, D., ‘Enige opmerkingen over de Reformatie en het humanisme in de Noordelijke Nederlanden’, in Serta Historica (3 vols.; Kampen, 196772), ii. 72-93.

Gudlaugsson, S. J., Geraert TerBorch (2 vols.; The Hague, 1959).

Guibal, C. J., Democratie en oligarchie in Friesland tijdens de Republiek (Assen, 1934).

Johan Willem Friso en zijn tijd (Amsterdam, 1938).

Güldner, G., Das Toleranz-Problem in denNiederlanden imAusgangdes 16. Jahrhunderts (Lübeck, 1968).

Gutman, M. P., War and Rural Life in the Early Modern Low Countries (Princeton, NJ, 1980).

Haak, В., The Golden Age: Dutch Painters of the Seventeenth Century (London, 1984).

Haas, J. A. K., De verdeling van de landen van Overmaas, 1644-62 (Assen, 1978).

Haentjens, A. H., Simon Episcopius als apologeet van het Remonstrantisme (Leiden, 1899).

Hagedorn, В. , Ostfrieslands Handel und Schijfahrt vomAusgang des 16. Jahrhunderts bis zum Westfdlischen Frieden (1580-1648) (Berlin, 1912).

Haitsma Mulier, E. O. G., The Myth of Venice and Dutch Republican Thought in the Seventeenth Century (Assen, 1980).

Het Nederlandse gezicht van Machiavelli (Hilversum, 1989).

‘Between Humanism and Enlightenment: The Dutch Writing of History', in Jacob and Mijnhardt, The Dutch Republic in the Eighteenth Century, 170-87.

Haks, D., Huwelijk en gezin in Holland in de 17e en 18e eeuw (Utrecht, 1985).

‘Libertinisme en Nederlands verhalend proza, 1650-1700’, in G. Hekma and H. Roodcnburg (eds.), Soete minne en helsche boosheit. Seksuele voorstellingen in Nederland (Nijmegen, 1988), 85-108.

Haley, К. H. D., An English Diplomat in the Low Countries: Sir William Temple and John de Witt, 1665-1672 (Oxford, 1986).

The British and the Dutch (London, 1988).

Hallema, A., Hugo de Groot. Het Delftsch Orakel (1583-1645) (The Hague, 1946).

Hamel, J. A. van, De eendracht van het land (Amsterdam, 1945).

Hamilton, A., The Family of Love (Cambridge, 1981).

Harkx, W. A. J. M., Helmondse textielnijverheid in de loop der eeuwen (Tilburg, 1967).

Harline, С. Е., Pamphlets, Printing and Political Culture in the Early Dutch Republic (Dordrecht, 1987).

Hart, M. C. ’t, In Quest of Funds: Warfare and State Formation in the Netherlands, 1620-50 (Leiden, 1989).

The Making of a Bourgeois State: War, Politics, and Finance during the Dutch Revolt (Manchester, 1993).

‘Autonoom maar kwetsbaar. De Middelburgse regenten en de opstand van 1651’, De Zeventiende Eeuw, 9 (1993), 51-62.

Hart, S., Geschrift en getal (Dordrecht, 1976).

‘Rederij’, in G. Asaert el al. (eds.), Maritieme geschiedenis der Nederlanden (4 vols.; Bussum, 1976), ii. 106-25.

Hartog, M. W., ‘Prins Willem III en de hertogshoed van Gelderland, 1673-5’, Gelre, 69 (1976/7), 125-55.

Harvard, H., Michiel van Mierevelt et son gendre (Paris, 1892).

Hasquin, H., ‘Le Joséphisme et ses racines’, in La Belgique autrichienne, 1713-1794, (Europalia 87 Österreich) (Brussels, 1987), 201-38.

'Le Temps des assainissements (1715-40)\ ibid. 71-94.

Hazewinckel, H. C., Geschiedenis van Rotterdam (3 vols.; Amsterdam, 1940-2).

Heeres, W. G., ‘Annual Values of Amsterdam’s Overseas Imports and Exports, 1697 to 1798’, in W. G. Heeres et al. (eds.), From Dunkirk to Danzig (Hilversum, 1988), 263-80.

Heeringa, T., De Graafschap (Zutphcn, 1934).

Heiningen, H. van, Batenburg: eeuwenlang twistappel (Wijchen, 1987).

Helin, E., ‘Demografische ontwikkeling van de Zuidelijke Nederlanden, 1500-1800’, in NAGN v. 169-94.

Heringa, J., De eer en hoogheid van de staat (Groningen, 1961).

(ed.), Geschiedenis van Drenthe (2 vols.; Meppel/Amsterdam, 1985).

Hermans, J. M. M., ‘Wat lazen Friezen aan het einde van de Middeleeuwen?’, De Vrije Fries, 70 (1990), 7-38.

Herwaarden, J. van, ‘Geloof en geloofsuitingen in de late middeleeuwen in de Nederlanden’, BMGN 98 (1983), 400-29.

Hibben, С. C., Gouda in Revolt (Utrecht, 1983).

Hirschauer, Ch., Les Etats d'Artois de leurs origines a Voccupation francaise, 1340-1640 (2 vols.; Paris/Brussels, 1923).

Hoeven, F. P. van der. Bijdrage tot de geschiedenis van den Sonttol (Leiden, 1855).

Hofman, H. A., Constantijn Huygens (1596-1687) (Utrecht, 1983).

Holt, M. P., The Duke of Anjou and the Politique Struggle during the Wars of Religion (Cambridge, 1986).

Holthuis, P., ‘Deventer in oorlog. Economische aspecten van de militaire conjunctuur, 1591-1609’, EHJ 50 (1987), 32-50.

Holthuizen-Seegers, G. H. J., and Nusteling, H. P. H., ‘Arnhem tussen 1665 en 1744’, Gelre, 78 (1987), 65-105.

Hoogeweff, G. JJan van Scorel. Peintre de la Renaissance hollandaise (The Hague 1923)

Geschiedenis van de St Lucasgilden in Nederland (Amsterdam, 1947).

Hoop Scheffer, J. G. de., Geschiedenis der kerkhervorming in Nederland van haar ontstaan tot 1531 (2 vols.; Amsterdam, 1873).

Houtman-de Smedt, H., ‘De Zuidelijke Nederlanden, 1598-1780’ in I. Schöffer et al. (eds.), De Lage Landen van 1500 tot 1780 (1978; Amsterdam, 1991), 317-408.

‘Het prinsbisdom Luik, 1581-1787’, ibid. 409-24.

Houtte, J. A. van, Economische en sociale geschiedenis van de Lage Landen (Zeist/Antwerp, 1964).

‘De zestiende eeuw’, in J. A. van Stuijvenberg (ed.), De economische geschiedenis van Nederland (Groningen, 1977), 49-78.

Houtzager, H. L., ‘Gelukkig geneesheer tot Delft. Reinier de Graaf (1641-73)’, Holland, 23 (1991), 163-72.

Hoynck van Papendrecht, A., DeRotterdamscheplateelen tegelbakkers en hun product, 1590-1851 (Rotterdam, 1920).

Hsia, R. Po-chia, Society and Religion in Munster, 1535-1618 (New Haven, Conn., 1984).

Hubert, E., Les Pays-Bas espagnols et la République des Provinces-Unies depuis la paix de Munster jusqu^9au traité d^9Utrecht (1648-1713) (Brussels, 1907).

Hugenholz, F. W. N., ‘The 1477 Crisis in the Burgundian duke’s dominions’, BN 2 (1962), 33-46.

Huisman, M., La Belgique commerciale sous ГEmpereur Charles VI (Brussels, 1902).

Huizinga, J., Erasmus of Rotterdam (1924; London, 1952).

The Waning of the Middle Ages (1919; Harmondsworth, 1965).

Verzamelde werken (9 vols.; Haarlem, 1948-53).

Huussen, A. H., ‘Sodomy in the Dutch Republic during the Eighteenth Century’, in R. P. Maccubbin (ed.), Unauthorized Sexual Behaviour during the Enlightenment (Williamsburg. Va., 1985), 169-78.

‘Doodstraf in Friesland', De Vrije Fries, 72 (1992), 65-74.

IJssewijn, J., ‘The Coming of Humanism in the Low Countries’, in H. A. Oberman (ed.), Itinerarium Italicum: Essays in Honour of P. O. Kristeller, (Leiden, 1975), 193-304.

Israel, J. L, The Dutch Republic and the Hispanic World, 1606-1661 (Oxford, 1982).

‘Spanje en de Nederlandse Opstand’, in F. Wieringa (ed.), Republiek tussen vorsten. Oranje, Opstand, Vrijheid, Geloof (Zutphen, 1984), 51-60.

European Jewry in the Age of Mercantilism, 1550-1750 (Oxford, 1989)

— Dutch Primacy in World Trade, 1585-1740 (Oxford, 1989).

— ‘The Amsterdam Stock Exchange and the English Revolution of 1688’ TvG 103 (1990), 412-40.

— Empires and Entrepots (London, 1990).

— (ed.), The Anglo-Dutch Moment: Essays on the Glorious Revolution and its World Impact (Cambridge, 1991).

— ‘The “New History” versus “Traditional History” in Interpreting Dutch World Trade Primacy’, BMGN 106 (1991), 469-79.

— ‘William III and Toleration’, in O. Grell et al., From Persecution to Toleration: The Glorious Revolution and Religion in England (Oxford, 1991), 129-70.

— ‘Propaganda in the Making of the Glorious Revolution’, in S. Roach (ed.), Across the Narrow Seas (London, 1991), 167-78.

— ‘England’s Mercantilist Response to Dutch World Trade Primacy, 1647-1674’, BN 10 (1992), 50-61.

Itterszon, G. P., Franciscus Gomarus (The Hague, 1929).

Jaanus, H. J., Hervormd Delft ten tijde van Arend Cornelisz (1573-1605) (Amsterdam, 1950)

Jacob, M. C., The Radical Enlightenment: Pantheists, Freemasons and Republicans (London, 1981).

‘Radicalism in“the Dutch Enlightenment’, in M. C. Jacob and W. Mijnhardt (eds.), The Dutch Republic in the Eighteenth Century (Ithaca, NY., 224-40.

Janse, A., Grenzen aan de macht (The Hague, 1993).

Jansen, J. C. G. M., ‘Crisis en herstructurering in en rond Maastricht (1560-1640)’, Bijdragen tot de geschiedenis, 73 (1990), 141-63.

Jiansen, H. P. H., Hoekse en Kabeljauwse twisten (Bussum, 1966).

— ‘De Bredase Nassaus’, in Tamse (ed.), Nassau en Oranje, 13-44.

Jansma, T. S., ‘Philippe le Bon et la guerre hollando-wende (1438-1441)’, Revue du Nord, 42 (1960), 5-18.

— ‘Hanze, Fugger, Amsterdam’, BMGN 91 (1976), 1-22.

Japikse, N., De verwikkelingen tusschen de Republiek en Engeland van 1660-1665 (Leiden, 1900).

— Johan de Witt (Amsterdam, 1915).

Japicse, N., Prins Willem III: De Stadhouder-koning (2 vols.; Amsterdam, 1930-3).

Jappe Alberts, W., Geschiedenis van de beide Limburgen (2 vols.; Assen, 1974).

— and Jansen, H. P. H., Welvaart in wording. Sociaal-economische geschiedenis van Nederland van de vroegste tijden tot het einde van de middeleeuwen (The Hague, 1964).

— et al. (eds.), Geschiedenis van Gelderland (Zutphen, 1975).

Jenniskens, A. H.,De magistraat van Nijmegen, 1619-1648 (Nijmegen, 1973).

Jones, J. R., Marlborough (Cambridge, 1993).

Jong, C. de, ‘De Walvisvaart’, inG. Asaert et al., Maritieme geschiedenis der Nederlanden (4 vols.; Bussum, 1976), ii. 309-14.

Jong, Е. de, ‘Netherlandish Hesperides”: Garden Art in the Period of William and Mary, 1650-1702’, Journal of Garden History, 2-3 (1988), 15-40.

Jong, J. de, Een deftig bestaan. Het dagelijks leven van regenten inde 17 e en 18e eeuw (Utrecht/Antwerp, 1987).

Jong, Jan. de, De voorbereidingen constitueering van het kerkverband der Nederlandsche Gereformeerde kerken in de zestiende eeuw (Groningen, 1911).

Jong, J. J. de, Met goed fatsoen. De elite in een Hollandse stad: Gouda, 1700-80 (The Hague, 1985).

Jong, O. J. de, De Reformatie in Culemborg (Assen, 1957).

— ‘De eerste drie Noord-Hollandse synoden’, NAK 58 (1977/8), 190-204.

— ‘Voetius en de tolerantie’, in J. van Oort et al., De onbekende Voetius

(Kampen, 1989), 109-16.

Jongbloet-van Houtte, G., ‘De belegering en de val van Antwerpen belicht vanuit een koopmansarchief’, BMGN 91 (1976), 23-43.

Jonge, H. J. de, ‘The Study of the New Testament’, in Th. H. Lunsingh Scheurleer et al. (eds.), Leiden University (Leiden, 1975), 65-110.

Jongste, J. A. F. de, Onrust aan het Spaarne. Haarlem in de jaren 174751 (The Hague, 1984).

— ‘Hollandse stadspensionarissen tijdens de Republiek’ in Groenveld et al. (eds.). Bestuurders en Geleerden, 85-96.

— 'Een bewind op zijn smalst”. Het politiek bedrijf in de jaren 172747’, in NAGN ix. 44-59.

- ‘Beeldvorming rond Frederik II van Pruisen in de Republiek’, TvG 104(1991), 499-531.

— The Restoration of the Orangist Regime in 1747’, in Jacob and Mijnhard, The Dutch Republic in the Eighteenth Century, 32-59.

Kaajan, H., De groote synode van Dordrecht in 1618-19 (Amsterdam, 1918).

Kalma, J. J. and Vries, K. de (eds.). Friesland in het rampjaar 1672 (Leeuwarden, 1972).

— et al. (eds.), Geschiedenis van Friesland (Drachten, 1968).

Kalveen, C. A. van, ‘De definitieve vestiging van de Reformatie te Amersfoort, 1579-81’, NAK 62 (1982), 28-54.

Kannegieter, J. Z., Geschiedenis van de vroegere Quakergemeenschap te Amsterdam (Amsterdam/Haarlem, 1971).

Kaper, R., Pamfletten over oorlog of vrede. Reakties van tijdgenoten op de vredesonderhandelingen van 1607-1609 (Amsterdam, 1980).

Kaplan, В. J., ‘Hubert Duifhuis and the Nature of Dutch Libertinism’, TvG 105 (1992), 1-29.

Kaplan, Y., From Christianity to Judaism: The Story of Isaac Orobio de Castro (Oxford, 1989).

Kappelhof, A. С. M,,De belastingheffing in de Meierij van Den Bosch gedurende de Generaliteitsperiode (1648-1730) (Tilburg, 1986).

Katzen, М. F., ‘White Settlers and the Origin of a New Society, 16521778’, in M. Wilson and L. Thompson (eds.), The Oxford History of South Africa (2 vols.; Oxford, 1969), i. 187-228.

Kellenbenz, H., ‘Der Pfeffermarkt um 1600 und die Hansestadte’, Hansische Geschichtsblatter, 74 (1956), 28-49.

Kemp, С. M. van der, Maurits van Nassau (4 vols.; Rotterdam, 1843).

Kerkhoven, J. M., and Blom, H. W., ‘De la Court and Spinoza’, in H. W. Blom and I. W. Wildenberg (eds.), Pieter de la Court en zijn tijd (Amsterdam, 1986)

Kernkamp, G. W., De sleutels van de Sont (The Hague, 1890).

— De Utrechtsche Academie, 1636-1815 (2 vols.; Utrecht, 1936).

— Prins Willem II (Amsterdam, 1943).

Kernkamp, J. J., Handel op den vijand, 1572-1609 (2 vols.; Utrecht, 1931-4).

Keuning, J., Petrus Plancius. Theoloog en geograaf 1552-1622 (Amsterdam, 1946).

Keyes, G. S., Esaias van den Velde (1587-1630) (Groningen, 1984).

Klaveren, G. van, ‘Utrecht zonder regering, 1673-4’, Jaarboekje van ‘Oud-Utrechf (1925), 93-109.

— ‘Nicolaas Chevalier en zijn “Chambre de Raretez” ’, Jaarboekje van ‘Oud-Utrecht’ (1940), 141-57.

Kleijntjens, J. C. J., and Van Campen, J. W. C., ‘Bescheidenbetreffende den Beeldenstorm van 1566 in de stad Utrecht’, BMHG 53 (1932), 63-245.

Klein, P. W., ‘De heffing van de 100e en 200e penning van hefvermogen te Gouda’, EHJ 3 (1965) 41-62.

— ‘De zeventiende eeuw’, in J. H. Stuijvenberg (ed.), De economische geschiedenis van Nederland (Groningen, 1977), 79-118.

— ‘Nederlandse glasmakerijen in de zeventiende en achttiende eeuw’, EHJ 44 (1982), 31-43.

Klein, S. R. E., ‘Republikanisme en patriottisme’, TvG 106 (1993), 179-207.

Klep, P. M. M., ‘Het historisch moderniseringsproces van bevolking en arbeid: Belgisch Brabant 1700-1900', EHJ 42 (1979), 15-25.

—‘Urban Decline in Brabant (1374-1806)’, in H. van der Wee (ed.), The Rise and Decline of Urban Industries in Italy and the Low Countries (Leuven,, 261-86.

Klerk, F. H. de, ‘Zestiende-eeuwse processies in Goes’, in A. Wiggers et al., Rond de kerk in Zeeland (Delft, 1991), 83-93.

Klever, W. N. A., ‘Insignis opticus’, De Zeventiende Eeuw, 6 (1990), 47-64.

— ‘Inleiding’ to Franciscus van den Enden, Vrije Politijke Stellingen (Amsterdam, 1992), 13-119.

Kluiver, J. H., ‘Zeeuwse reacties op de Acte van Seclusie’, BMGN 91 (1976), 406-28.

Kluyskens, J., ‘Justus Lipsius’ levenskeuze: het irenisme’, BMGN 88 (1973), 19-37.

— ‘De klassieke oudheid, propaedeuse van het Christendom: het streven van Justus Lipsius’, in F. de Nave (ed.), Liber Amicorum Leon Voet (Antwerp, 1985), 429-40.

Knappert, L., De opkomst van het protestantisme in een Noord-Nederlandsche stad (Leiden, 1908).

Knevel, P., ‘Onrust onder schutters’, Holland, 20 (1988), 158-74.

Knuttel, W. P., De toestand der Nederlandsche Katholieken ten tijde der Republiek (2 vols.; The Hague, 1892-4).

— ‘Ericus Walten’, BVGO 4th ser. 1 (1900), 345-455.

— Balthasar Bekker, de bestrijder van het bijgeloof (1906; Groningen 1979).

— Verboden boeken in de Republiek der Vereenigde Nederlanden (The Hague, 1914).

Koch, A. C. F., ‘The Reformation in Deventer in 1579-80’, Acta Historiae Neerlandicae, 6 (1973), 27-66.

Koenigsberger, H. G., ‘Why did the States General of the Netherlands Become Revolutionary?’, PER 2 (1982), 103-11.

— ‘Orange, Granvelle and Philip II’, BMGN 99 (1984), 573-95.

— ‘Fiirst und Generalstaaten. Maximilian I in den Niederlanden, 147793’, Historische Zeitschrift, 242 (1986), 557-79.

Kohl, W., Christoph Bernhard von Galen: Politische Geschichte des Fürstbistums Münster 1650-1678 (Münster, 1964).

Кок, J. A. de, Nederland op de breuklijn Rome-Reformatie (Assen, 1964).

Kokken, H., Steden en Staten (The Hague, 1991).

Kolman, R. J.,De reductie van Nijmegen (1591)Voor en naspel (Groningen, 1952).

Kooijmans, L., Onder regenten. De elite in een Hollandse stad. Hoorn (1700-80) (Dieren, 1985).

— ‘Een Hollandse visie op de Oostenrijkse Successieoorlog’, Holland, 25(1993), 11-23.

Koopmans, J. W., De Staten van Holland en de Opstand (The Hague, 1990).

Kossmann, E. H., Politieke theorie in het zeventiende-eeuwse Nederland (Amsterdam, 1960).

— The Low Countries, 1780-1940 (Oxford, 1978).

— Politieke theorie en geschiedenis. Verspreide opstellen en voordrachten (Amsterdam, 1987).

Kotte, W., Van Gelderse bloem tot franse lelie. De franse bezetting van de stad Arnhem, 1672-1674 (Arnhem, 1972).

Kramer, J. F., ‘De Luthersche gemeente te Groningen in de 17e eeuw’, AAST 16 (1921), 280-97.

Krikke-Frijns, А. J. М., ‘Het ontstaan en de ontwikkeling van de R. K. armen-en wezenzorg inde 18e en 19c eeuw in Leiden’, in Marsilj eet al. (eds.), Uit Leidse bron geleverd, 295-302.

Kironenberg, M. E., Verboden boeken en opstandige drukkers in de hervormingstijd (Amsterdam, 1948).

— ‘Uitgaven van Luther in de Nederlanden verschenen tot 1541’ NAK 40(1953), 1-25.

Krull, A. F., Jacobus Koelman. Een kerkhistorische studie (Sneek, 1901).

Kühler, G. H., Geschiedenis der Nederlandsche doopsgezinden in de zestie, eeuw (1932; Haarlem, 1961).

— Het socinianisme in Nederland (1912; Leeuwarden, 1980).

Kuile, E. H. ter, ‘De werkzaamheid van Lieven de Key in Haarlem’, in Oud-Holland (1938), 245-52.

Kuile, G. J. ter, ‘Het graafschap Lingen onder de Oranjes’, Verslagen … van de Vereeninging tot beoefening van Overijsselsch regt en geschiedenis, 68(1953). 13-31.

Kuretsky, S. D., The Paintings of Jacob Ochtervelt (1634-1682) (Montclair, NJ, 1979).

Kurtz, G. H., Willem III en Amsterdam, 1683-1685 (Utrecht, 1928).

— Haarlem in het rampjaar 1672 (Haarlem, 1946).

Kuyper, W., Dutch Classicist Architecture (Delft, 1980).

Labrousse, E., Pierre Bayle (2 vols.; Dordrecht, 1985).

Lademacher, H., Die Stellung des Prinzen von Oranien als Statthalter in den Niederlanden von 1572 bis 1584 (Bonn, 1958).

— ‘Wilhelm III von Oranien und Anthonie Heinsius’, Rheinische Vierteljahresblatter 34 (1970), 252-66.

— Geschichte der Niederlande (Darmstadt, 1983).

Lancee, J. A. L., Erasmus en het Hollands Humanisme (Utrecht, 1979).

Lawrence, C., ‘Hendrick de Keyser’s Heemskerk Monument: The Origins of the Cult and Iconography of Dutch Naval Heroes’, Simiolus, 28 (1993), 265-95.

Leeb, I. L., The Ideological Origins of the Batavian Revolution (The Hague, 1973).

Lenting, L. E., ‘De benoeming van Graaf Johan van Nassau tot Stadhouder van Gelderland’, KHG 4th ser. 5 (1864), 82-111.

— ‘Gelderland in betrekking tot de Unie van Utrecht’, BVGO NS 4 (1866), 259-343.

Lesger, C,,Huuren conjunctuur. De woningmarkt in Amsterdam, 15501850 (Amsterdam, 1986).

Lesiger, C., Hoorn als stedelijk knooppunt (Hilversum, 1990).

Levy-van Helm, J., ‘De Haarlemse schuttersstukken’, inM. Carasso-Kok and J. Levy-van Helm (eds.), Schutters in Holland. Kracht en zenuwen van de stad (Haarlem, 1988), 104-23.

Lieburg, F. A. van, De Nadere Reformatie in Utrecht ten tijde van Voetius (Rotterdam, 1989).

Liesker, Ph., *Die Staatswissenschaftlichen Anschauungen Dirck Graswinckels (Freiburg, 1901).

Lievense-Pelser, E., ‘De Remonstranten en hun kerk’, Jaarboek Amstelodamum, 67 (1975), 121-36.

Ligtenberg, C., De armenzorg te Leiden tot het einde van de 16e eeuw (The Hague, 1908).

Lijndrajer, P., De ontwikkeling der stadhouderlijke macht onder Frederik Hendrik (Amsterdam, 1859).

Linde, J. M. van der, Surinaamse suikerheren en hun kerk (Wageningen, 1966).

Linde, S. van der, Jean Taffin (Amsterdam, 1982).

Lindeboom, G. A., Herman Boerhaave: The Man and his Work (London, 1968).

Lindeboom, J., Het Bijbelsche humanisme in Nederland (Leiden, 1913).

— Stiefkinderen van het Christendom (The Hague, 1929).

Loenen, J. van, De Haarlemse brouwindustrie voor 1600 (Amsterdam, 1950).

Logan, A. M. S., The 'Cabinet^9 of the Brothers Gerard and Jan Reynst (Amsterdam, 1979).

Lonchay, H., La Rivalité de la France et de VEspagne aux Pays-Bas (1635-1700) (Brussels, 1896).

Loosjes, J., Geschiedenis der Luthersche kerk in de Nederlanden (The Hague, 1921).

Lourdaux, W., ‘Les Dévots modernes, rénovateurs de la vie intellectuelle’, BMGN 95 (1980), 279-97.

Lunsingh Scheurleer. Th. H., and Posthumus Meyjes, G. H. M. (eds.). Leiden University in the Seventeenth Century: An Exchange of Learning (Leiden, 1975).

Maanen, I. J. van, and Vermeulen, К., ‘Het lagere volk van Amsterdam in de strijd tussen patriotten en oranjegezinden, 1780-1800’, TvSG 20 (1980), 331-56.

Maanen, R. C. J. van, ‘De vermogensopbouw van de Leidse bevolking in het laatste kwart van den zestiende eeuw’, BMGN 93 (1978), 1-42.

Maarseveen, J. G. S. J., ‘De Republiek en Frankrijk in het begin van de 17e eeuw’, Spiegel der Historie, 4 (n.d.), 413-68.

Maddens, N., De beden in het graafschap Vlaanderen tijdens de regeering ven Keizer Karel V (1515-50), Standen en Landen, 72 (Kortrijk, 1978).

— ‘Invoering van de “Nieuwe Middelen” in het Graafschap Vlaanderen tijdens de regering van Keizer KarelV, Belgische Tijdschrift voor Filologie en Geschiedenis, 62 (1979), 342-63, 861-98.

Malengreau, G., LfEspritparticulariste et la révolution des Pays Bas au XVIe siècle (Leuven, 1936).

Malssen, Р. J. W. van, Louis XIVd’apres les pamphlets répandus en Hollande (Paris, n.d.).

Maltby, W. S., Alba: A Biography of Fernando Alvarez de Toledo Third Duke of Alba, 1507-82 (Berkeley Los Angeles, 1983).

Manke, L, Emanuel de Witte 1617-1692 (Amsterdam, 1963).

Maréchal, G. ‘Inleiding’ to Johannes Duijkerius, Het leven van (1691 and 1697; Amsterdam, 1991).

Markish, Sh., Erasinus and the Jews (Chicago, 1986).

Marnef, G., Het Calvinistisch bewind te Mechelen, 1580-1585 (Kortrijk, 1987)

— ‘Brabants Calvinisme in opmars’, Bijdragen tot de geschiedenis, 70 (1987), 7-22.

— ‘Repressie en censuur in het Antwerps boekenbedrijf, 1567-76’, De Zeventiende eeuw, 8 (1992), 221-31.

Maronier, J. H., Jacobus Arminius. Een biografie (Amsterdam, 1905).

Marsilje, J. W. et al. (eds.), Uit Leidse bron geleverd (Leiden, 1989).

Martin, W., Het leven en werken van Gerrit Dou (Leiden, 1901).

Marx, J., ‘Un grand imprimeur au XVIIIe siècle: Elie Luzac fils (172396)’, Revue Beige dephilologie et d'histoire, 46 (1968), 779-86.

Meere, J. M. M. de, and Noordegraaf, L., ‘De sociale gelaagheid van Amsterdam in de Franse tijd’, JGA 69 (1977), 156-75.

Meertens, P. J., Letterkundig leven in Zeeland in de zestiende en de eerste helft der zeventiende eeuw (Amsterdam, 1943).

Meester, B. de, Le Saint-Siege et les troubles des Pays-Bas (1566-1579) (Leuven, 1934).

Meester, G. A. de, Geschiedenis van de Staten van Gelderland (Harderwijk, 1864).

Meihuizen, H. W., Galenus Abrahamsz (1622-1706) (Haarlem, 1954).

Menno Simons (Haarlem, 1961).

Meij, J. С. A, de. De watergeuzen en de Nederlanden, 1568-1572 (Amsterdam, 1972).

Meilink-Roelofsz, M. A. P., De vestiging der Nederlanders ter kuste Malabar (The Hague, 1943).

Meinecke, F., ‘Petrus Valckeniers Lehre von den Interessen der Staaten’, in Aus Politik und Geschichte. Gedachtnisschrift fiir Georg von Below (Berlin, 1928), 146-55.

Meinsma, К. O., Spinoza en zijn kring (The Hague, 1896).

Melles, J., Joachim Oudaan. Heraut der verdraagzaamheid, 1628-1692 (Utrecht, 1958).

Ministers aan de Maas (The Hague, 1962).

Mellink, A. F., De wederdopers in de Noordelijke Nederlanden, 1551-44 (Groningen, 1953).

Mentink, G. J., and Van der Woude, A. M., Demografische ontwikkeling te Rotterdam en Cool in de 17e en 18e eeuw (Rotterdam, 1965).

Menk, G., Die Hohe Schule Herborn in ihrer Frühzeit (1584-1660) (Wiesbaden, 1981).

Meulen, P. van der, De comedies van Coornhert (Assen, 1945).

Meyere, J. A. L. de, ‘Utrechtse schilderkunst in de tweede helft van de 16de eeuw’. Jaarboek Oud-Utrecht (1978), 106-41.

Michman, J. ‘De emancipatie van de Joden in Nederland’, BMGN 96 (1981), 78-82.

Miedema, H., ‘The Appreciation of Paintings around 1600’ in G. Luijten et al. (eds.), Dawn of the Golden Age: Northern Netherlandish Art 1580-1620, Rijksmuseum exhibition catalogue (Amsterdam, 1993), 122-35.

Mijnhardt, W. W., ‘De Nederlandse Verlichting. Een terreinverkenning’, Kleio, 19 (1978), 245-63.

— Tot Heil van 't Menschdom. Culturele genootschappen in Nederland, 1750-1815 (Amsterdam, 1987).

— ‘The Dutch Enlightenment: Humanism, Nationalism, and Decline’, in Jacob and Mijnhardt, The Dutch Republic in the Eighteenth Century, 197-223.

Miller, A., Sir Joseph Yorke and Anglo-Dutch Relations, 1774-80 (The Hague, 1970).

Mims, S. L., Colbert's West India Policy (New Haven, Conn., 1912).

Moltke, J. W. von, Govaert Flinch, 1615-1660 (Amsterdam. 1965).

Monti as, J. M., Artists and Artisans in Delft (Princeton, NJ, 1982).

— Vermeer and his Milieu (Princeton, NJ, 1989).

— ‘Art Dealers in the Seventeenth-Century Netherlands’, Simiolus, 18 (1988), 244-56.

— ‘Works of Art in Seventeenth-Century Amsterdam’, in Freedberg and de Vries (eds.). Art in History, History in Art, 331-72.

Moore, S. F. C., ‘The Cathedral Chapter of St Maarten at Utrecht before the Revolt’ (University of Southampton Ph. D. thesis, 1988).

Mörke, O., ‘Konfessionalisierungalspolitisch-sozialesStrukturprinzip. Das Verhaitnis von Religion und Staatsbildung in der Republik der Vereinigten Niederlande im 16. und 17. Jahrhundert’, TvSG 16 (1990), 31-60.

— ‘De hofcultuur van het huis Oranje-Nassau in de zeventiende eeuw’, in P. te Boekhorst et al. (eds.), Cultuur en maatschappij in Nederland, 15001800. Een historisch-antropologisch perspectief {Meppel, 1992), 39-78.

Mout, M. E. H. N., Bohemen en de Nederlanden in de zestiende eeuw (Leiden, 1975).

— ‘Het intellectuele milieu van Willem van Oranje’, BMGN 99 (1984), 596-625.

— ‘In het schip: Justus Lipsius en de Nederlandse Opstand tot 1591’, in Groenveld et al. (eds.). Bestuurders en Geleerden, 55-64.

Muller, P. L., De staat der Vereenigde Nederlanden in de jaren zijner wording, 1572-94 (Haarlem. 1872).

— ‘Spanje en de partijen in Nederland in 1650’, BVGO NS 7 (1872), 136-83.

Multhauf, L. S., The Light of Lamp-Lantems: Street Lighting in 17th Century Amsterdam’, Technology and Culture, 26 (1985), 236-52.

Munck, L. de, Heusden (Heusden, 1970).

Nagtegaal, P., ‘Stadsfinanciën en stedelijke economie’, EHJ 52 (1989), 96-147.

Nauta, D., Samuel Maresius (Amsterdam, 1935).

— Opera minora (Kampen, 1961).

Nauwelaerts, M. A., Latijnse school en onderwijs te 9s-Hertogenbosch tot 1629 (Tilburg, 1974).

Nave, F. de (ed.), Antwerpen en de scheiding der Nederlanden (17Augusti 1585) (Antwerp, 1986).

Neale, J. M., A History of the So-Called Jansenist Church of Holland (Oxford, 1858).

Nève, P. L., Hel Rijkskamergerecht en de Nederlanden (Assen, 1972).

Nierop, H. F. K. van, Beeldenstorm en burgelijk verzet in Amsterdam, 1566-7 (Nijmegen, 1978).

— Van ridders tot regenten(n.p. 1984; English trans.: The Nobility of Holland (Cambridge, 1993).

Nieuwenhuis, T., Keeshonden en Prinsmannen (Amsterdam, 1986).

Nuenhuis, I. J. A., Een joodse philosophe. Isaac de Pinto (1717-1787) (Amsterdam, 1992).

Nuenhuis, W., Adrianus Saravia (c. 1532-1613) (Leiden, 1980).

— ‘De publieke kerk veelkleurig en verdeeld bevoorrecht en onvrij’, in NAGNi. 325-43.

Nobbs, D., Theocracy and Toleration (Cambridge, 1938).

Noordam, D. J., ‘Prostitutiein Leiden inde 18eeeuw’, inD. G. H. deBoer (ed.), Leidse facetten. Tien studies over Leidse geschiedenis (Zwolle, 1982), 65-102.

Noordegraaf, L., Daglonen in Alkmaar, 1500-1850 (Amsterdam, 1980).

— ‘Nijverheid in de Noordelijke Nederlanden’, in NAGN vi. 12-26.

— ‘Levensstandaard en levensmiddelenpolitiek in Alkmaar vanaf het eind van de 16e tot in het begin van de 19e eeuw’, Alkmaarse Historische Reeks, 4 (1980), 55-100.

and Valk, G.,De gave Gods. De Pest in Holland vanaf de late middeleeuwen (Bergen, 1988).

North, N., Kunst und Kommerz im goldenen Zeitalter (Cologne, 1992).

Notten, M., Rombout Verhuist, beeldhouwer (1624-98) (The Hague, 1907).

Nusteling, H. P. H., Welvaarten werkgelegenheid in Amsterdam, 15401860 (Amsterdam, 1985).

— ‘The Netherlands and the Huguenot Emigres’, in J. A. H. Bots and G. H. M. Posthumus Meyjes (eds.), La Revocation de VEdit de Nantes et les Provinces-Unies 1685 (Amsterdam, 1986), 17-34.

Nusteling, Н. Р. Н., ‘Periods and Caesurae in the Demographic and Economic History of the Netherlands, 1600-1900’, Economic and Social History in the Netherlands, 1 (1989), 87-111.

— ‘Strijd om de commerciële suprematie in de zeventiende en achttiende eeuw’, Tijdschrift voor de Economische Geschiedenis in Nederland, 6 (1992), 5-23.

Oberman, H. A., ‘Wessel Gansfort: Magister contradictions», in F. Akkerman, G. C. Huisman, and A. J. Vanderjagt (eds.), Wessel Gansfort (14191489) and Northern Humanism (Leiden, 1993), 97-121.

O’Connor, J. T., Negotiator out of Season: The Career of Wilhelm Egon von Fürstenherg (1629-1704) (Athens, Ga., 1978).

O’Donnell, H., La fuerza de desembarco de la Gran Armada contra Inglaterra (1588) (Madrid, 1989).

Oerle, I. H. A. van, Leiden binnen en buiten de stadsvesten (2 vols.; Leiden,1975).

Oestreich, G., Neostoicism and the Early Modern State (Cambridge, 1982).

Oldewelt, W. F. H., ‘De scheepvaartstatistiek van Amsterdam in de 17e en 18e eeuw’, Jaarboek Amstelodamum, 45 (1953), 114-51.

— ‘De beroepsstructuur van de bevolking der Hollandse stemhebbende steden volgens de kohieren van de familiegelden van 1674, 1715 en 1742’, ESHJ25(1989), 167-248.

Oosterhoff, F. G., Leicester and the Netherlands, 1586-1587 (Utrecht, 1988)

Op ’t Hof, W. J., ‘De Nadere Reformatie in Zeeland’, in A. Wiggers et al. (eds.) Rond de kerk in Zeeland (Delft, 1991), 37-82.

— ‘De godsdienstige ligging van Johan de Brune’, in P. J. Verkruijsse et al. (eds.), Johan de Brune de Oude (1588-1658) (Middelburg, 1990), 26-53.

Osten Sacken, C. von der, El Escorial. Estudio iconológico (n.p. 1984).

Ottenheym, К. A., Philips Vingboons (1607-1678), Architect (Zutphen, 1989)

Oudendijk, J. K., Johan de Witt en de zeemacht (Amsterdam, 1944).

Ouvré, H., Aubéry du Maurier. Etude sur Vhistoire de la France et de la Hollande, 1566-1636 (Paris, 1853).

Overdiep, G.,De Groninger schansenkrijg(1589-94) (Groningen, 1970).

Overmeer, W. P. J., De hervorming te Haarlem (Haarlem, 1904).

Ozinga, M. D., De Protestantsche kerkenbouw in Nederland van hervorming tot franschen tijd (Amsterdam, 1929).

Palacios Preciado, J.,La trata de negros por Cartagena delndias (Tunja, 1973).

Pange, J. de, Charnacé et Г alliance franco-hollandaise (Paris, 1905).

Paravacini, W., ‘Expansion et integration. La noblesse des Pays-Basa la cour de Philippe le Bon’, BMGN 95 (1980), 298-314.

Parker, G., The Army of Flanders and the Spanish Road, 1567-1659 (Cambridge, 1972).

— The Dutch Revolt (London, 1977).

— The Thirty Years, War (London, 1984).

— The Military Revolution (Cambridge, 1988).

Pater, J. С. H. de, Maurits en Oldenbarnevelt in den strijd om het Twaalf jarig Bestand (Amsterdam, 1940).

— ‘Leicester en Overijssel’, TvG 64 (1951), 245-76.

Pathuis, A., ‘Het handschrift “Ommelands eer” ' AGKN 7(1965), 1-110.

Pauwels, J. L., Verzamelde opstellen (Assen, 1965).

Peer, A. J. J. M. van, ‘Drie collecties schilderijen van Jan Vermeer’, Oud-Holland, 72 (1957), 92-103.

Percival-Prescott, W., ‘The Art of the Van de Veldes’, in The Art of the de Veldes (National Maritime Museum, London, 1982), 23-32.

Pettegree, A., Emden and the Dutch Revolt (Oxford, 1992).

Philips, J. F. R., ‘Enige aanduidingen omtrent de bevolkingsontwikkeling … in het gebied van de huidige provincie Nederlands Limburg’, Jaarboek van het sociaal-historisch centrum voor Limburg, 20 (1975), 1-47.

Pirenne, L. P. L.,'s-Hertogenbosch tussen Atrecht en Utrecht (157679) (Tongerlo, 1959).

Plaat, G. van der, ‘Lieuwe van Aitzema’s kijk op het stadhouderschap in de Republiek (1652-1669) en de crisis van 1650’, BMGN103 (1988), 341-72.

Plantenga, J. H., LArchitecture religieuse dans l'ancien duché de Brabant (1598-1713) (The Hague, 1926).

Ploos, J. J. A., ‘Adriaan Ploos van Amstel (1585-1639)’, Jaarboek OudUtrecht (1980), 43-94.

Poelhekke, J. J., Geen blijder maer in tachtigh jaer. Verspreide studiën (Zutphen, 1973).

— Frederik Hendrik, Prins van Oranje (Zutphen, 1978).

Pol, F. van der, De Reformatie te Kampen (Kampen, 1990).

Pol, L. C. van de, ‘Beeld en werkelijkheid van de prostitutie in de zeventiende eeuw’, in G. Hekma and H. Roodenburg (eds.), Soete minne en helsche boosheit. Seksuele voorstellingen in Nederland, 1300-1850 (Nijmegen, 1988), 109-44.

Polasky, J., ‘The Success of a Counter-Revolution in Revolutionary Europe: The Brabant Revolution of 1789’, TvG 102 (1989), 413-21.

Polisensky, J., Tragic Triangle: The Netherlands, Spain and Bohemia, 1617-21 (Prague, 1991).

Pollentier, F., De admiraliteit en de oorlog ter zee onder de Aartshertogen (1591-1609) (Brussels, 1972).

Polman, P., Katholiek Nederland in de achttiende eeuw (3 vols.; Hilversum, 1968).

Pont, J. W., Geschiedenis van het Lutheranisme in de Nederlanden tot 1618 (Haarlem, 1911).

Poort, M., ‘English Garrisons in the United Provinces 1585-1616’, in Bannatyne, The Dutch in Crisis, 1585-1588.

Popkin, J. D., ‘Print Culture in the Netherlands on the Eve of the Revolution’, in Jacob and Mijnhardt, The Dutch Republic in the Eighteenth Century, 273-91.

Popkin, R. H., The History of Scepticism front Erasmus to Spinoza (Berkeley/Los Angeles, 1979).

— Isaac La Peyrere (1596-1676) (Leiden, 1987).

— ‘Some Aspects of Jewish-Christian Interchanges in Holland and England, 1640-1700’, in J. van den Berg and E. G. E. van der Wall, JewishChristian Relations in the Seventeenth Century (Dordrecht, 1988), 3-32.

— The Third Force in Seventeenth-Century Thought (Leiden, 1992).

Porta, A., Joan en Gerrit Corver. De politieke macht van Amsterdam, 1702-48 (Assen, 1975).

Post, R. R., Kerkelijke verhoudingen in Nederland voor de Reformatie (Utrecht, 1954)

— The Modern Devotion (Leiden. 1968).

Posthumus, N. W., De geschiedenis van de Leidsche lakenindustrie (3 vols.; The Hague, 1908-39).

— An Inquiry into the History of Prices in Holland (2 vols.; Leiden, 1946-64).

Postma, F., ‘Viglius van Aytta en Joachim Hopperus’, BMGN 102 (1987), 29-43.

— ‘Nieuw licht op een oude zaak: de oprichting van de nieuwe bisdommen in 1559’, TvG 103 (1990), 10-27.

Postma, J. M., The Dutch in the Atlantic Slave Trade 1600-1815 (Cambridge, 1990)

Pot, G. R. M., ‘Tussen medelijden en spaarzaamheid. De regenten van het Leidse huiszittenhuis, 1700-95’, Holland, 20 (1988), 65-85.

Pot, J., Hel beleg van Zierikzee (Leiden, 1925).

Prak, M. R., Gezeten burgers. De elite in een Hollandse stad, Leiden 1700-80 (n.p. 1985).

— ‘Burgers in beweging. Ideaal en werkelijkheid van de onlusten te Leiden in 1748’, BMGN 106 (1991), 365-93.

— ‘Citizen Radicalism and Democracy in the Dutch Republic: The Patriot Movement of the 1780s’, Theory and Society, 20 (1991), 73-102.

Prakash, O. The Dutch East India Company and the Economy of Bengal, 1630-1720 (Princeton NJ, 1985).

Price, J. L., Culture and Society in the Dutch Republic during the Seventeenth Century (London, 1974).

— ‘William III, England and the Balance of Power in Europe’, Groniek, 101 (1988), 67-78.

— Holland and the Dutch Republic in the Seventeenth Century (Oxford, 1994).

Put, E. “Het fundament van eene welgeregelde republique”. De Antwerpse zondagsscholen in de 17e eeuw’, De Zeventiende Eeuw, 5 (1989), 11-20.

Raa, F. J. G. ten, and Bas, F. de. Het Staatsche leger, 1568-1795 (11 vols.; Breda/The Hague, 1911-50).

Rachfahl, F., Wilhelm von Oranien und der Niederlandische Aufstand (3 vols.; Halle, 1906-24).

Rademaker, C. S. M., ‘Scriverius and Grotius’, Quaerendo, 7 (1977), 46-57.

— Life and Work of Gerardus Joannes Vossius (1577-1649) (Assen, 1981).

Ramsay, G. D., The Queens Merchants and the Revolt of the Netherlands (Manchester, 1986).

Ratelband, К., ‘Inleiding’ to Reizen naarWest-Afrika van Pieter van den Broeke, 1605-14 (The Hague, 1950).

Rees, O. van, Verhandeling over de Aanwijsing der Politike Gronden’… van Pieter de la Court (Utrecht, 1851).

Reitsma, R., Centrifugal and Centripetal Forces in the Early Dutch Republic: The States of Overijssel, 1566-1600 (Amsterdam, 1982).

Rex, W., Essays on Pierre Bayle and Religious Controversy (The Hague, 1965).

Reijnders, C., Van 'Joodsche Natiën^9 tot joodse Nederlanders (Amsterdam, 1970).

— ‘Joden en overheid in het 18-eeuwse N aarden', Studia Rosent haliana, 6 (1972), 76-85.

Ridder-Symoens, H. de, ‘Buitenlandse studenten aan de Franeker universiteit, 1585-1811’, in G. Th. Jensma et al. (eds.), Universiteit te Franeker, 1585-1811, 73-89.

Rietbergen, P. J. A. N., De eerste landvoogd Pieter Both (1568-1615, gouver neur-generaal van Nederlands-Indië) (2 vols.; Zutphen, 1987).

—’s-Werelds Schouwtoneel. Oorlog, Politiek en Economie in noord-west Europa ten tijde van Willem III, in A. G. H. Bachrach et al. (eds.), Willem III De Stadhouder-koning en zijn tijd (Amsterdam, 1988), 51-87.

— ‘A Fateful Alliance?’, in Israel (ed.), The Anglo-Dutch Moment, 463-79.

Rijn, G. van, Atlas van Stolk. Katalogus (9 vols.; Amsterdam, 1895).

Rodriguez-Salgado, M. J., The Changing Face of Empire: Charles V, Philip II and Habsburg Authority, 1551-1559 (Cambridge, 1988).

Rodriguez Villa, A,,Ambrosio Spinola, primer marqués de los Balbases (Madrid, 1905).

Roegiers, J., ‘De Jansenistische achtergronden van P. F. de Neny’s streven naar een “Belgische Kerk” ’, BMGN 91 (1976), 429-54.

Roessingh, H. K., ‘Het Veluwseinwonertal, 1526-1947’, AAGBijdragen, 11(1964), 126-50.

— ‘Tobacco Growing in Holland in the Seventeenth and Eighteenth Centuries’, Acta Historiae Neerlandicae, 11 (1978), 18-54.

Rogge, H. C., Caspar Janszoon Coolhaes (2 vols.; Amsterdam, 1856-8).

—Johannes Wttenbogaert en zijn tijd (3 vols.; Amsterdam, 1874-6).

Rogier, L. J., Geschiedenis van het katholicisme in Noord-Nederland in de 16e en 17e eeuw (3 vols.; Amsterdam, 1945-7).

— Paulus Buys en Leicester (Nijmegen, 1948).

— ‘De Ware Vrijheid als oligarchie (1672-1747)’, in G. A. M. Beekelaar et al. (eds.), — Vaderlands Verleden in Veelvoud (The Hague, 1975), 292-311.

Roldanus, C. W., Coenraad van Beuningen, staatsman en libertijn (The Hague, 1931).

Roldanus, C. W., ‘Adriaen Paets, een Republikein uit de nadagen’, TvG 50(1935), 134-66.

Rood, W., Comenius and the Low Countries (Utrecht, 1970).

Rooden, P. van, Constantijn ГEmpereur (1591-1648) (Leiden, 1985).

— and Wesselius, J. W., ‘The Early Enlightenment and Judaism’, Studia Rosenthaliana, 21 (1987), 140-53.

Roodenburg, H., Onder censuur. De kerkelijke tucht in de gereformeerde gemeente van Amsterdam, 1578-1700 (Hilversum, 1990).

Roorda, D. J., ‘Prins Willem III en het Utrechtse regeringsreglement’, in Van Standen tot Staten. 600 Jaar Staten van Utrecht (Utrecht, 1975), 91-133.

— Partij en factie (Groningen, 1978).

— ‘The Peace of Nijmegen’, in J. A. H. Bots (ed.), The Peace of Nijmegen, 1676-1679 (Amsterdam, 1980), 17-28.

— ‘Le secret du Prince. Monarchale tendenties in de Republiek, 16721702’, in A. J. С. M. Gabriëls et al. (eds.), Rond Prins en patriciaat. Verspreide opstellen (Weesp, 1984), 172-92.

Ros, F. U., Rennenberg en de Groningse Malcontenten (Assen, 1964).

Rosenberg, J., Rembrandt: Life and Work (London, 1964).

Rosenfeld, P., ‘The Provincial Governors from the Minority of Charles V to the Revolt’, Standen en Landen, 17 (1959), 1-63.

Rowen,H. H., The Low Countries in Early Modern Times (London, 1972).

—John de Witt: Grand Pensionary of Holland (Princeton, NJ, 1978).

— The Princes of Orange (Cambridge, 1988).

— The Rhyme and Reason of Politics in Early Modern Europe: Collected Essays, ed. G. E. Harline (Dordrecht, 1992).

Royalton-Kisch, M., Adriaen van de Venne*s Album (London, 1988).

Royen, P. C. van, Zeevarenden op de koopvaardijvloot omstreeks 1700 (Amsterdam, 1987).

Rummel, E., ‘Nameless Critics in Erasmus’ Annotations on the N.T.T’, Bibliothèque d'Humanisme et Renaissance, 48 (1986), 41-57.

Russell, M. A., ‘Hendrik Vroom and the Origins of Dutch Marine Painting’ (Ph.D. thesis, University of Maryland, 1983).

— ‘Seascape into Landscape’, in Ch. Brown (ed.), Dutch Landscape: The Early Years (London, 1986), 63-71.

Salomons, A. F., ‘De rol van de Amsterdamse burgerbeweging in de wetsverzetting van 1672’, BMGN 106 (1991), 198-219.

Sas, N. С. F. van, ‘Vaderlandsliefde, nationalisme en vaderlands gevoel in Nederland, 1770-1813’, TvG 102 (1989), 471-95.

— ‘The Patriot Revolution: New Perspectives’, in Jacob and Mijnhardt, The Dutch Republic in the Eighteenth Century, 91-122.

Sassen, F., Geschiedenis van de wijsbegeerte in Nederland (Amsterdam, 1959).

— Het wijsgerig onderwijs aan de Illustre School te Breda, 1646-69 (Amsterdam, 1962).

— Het wijsgerig onderwijs aan de Illustre School te ‘s-Hertogenbosch (1636-1810) (Amsterdam, 1963).

Schaik, A. H. M. van, ‘Johan Christiaan van Erkel (1654-1734) en de vrijheid der Bataafse kerk’, AGKN 17 (1975), 131-202.

Schama, S., Patriots and Liberators; Revolution in the Netherlands 17801813 (London, 1977).

— ‘The Enlightenment in the Netherlands’, in R. Porter and M. Teich (eds.), The Enlightenment in National Context (Cambridge, 1981), 54-71.

— The Embarrassment of Riches (London, 1987).

Scheerder, J., De Beeldenstorm (Bussum, 1974).

Schenkeveld-van der Dussen, M. A., ‘Inleiding’ to A. Pels, Gebruik en misbruik des toneels (Culemborg, 1978).

Schepper, H. de, ‘Vorstelijke ambtenarij en bureaukratisering in regering en en gewesten van ’s konings Nederlanden (i6e-I7e eeuw)’, TvG 90 (1977), 358-77.

— ‘De Grote Raad van Mechelen’, BMGN 93 (1978), 389-411.

— ‘De burgelijke overheden en hun permanente kaders 1480-1579’, in NAGN, v. 312-49.

— Belgium Nostrum, 1500-1650 (Antwerp, 1987).

Scherft, P., ‘Philips Willem, een displaced person’, Oranje-Nassau Museum Jaarboek (1980), 27-48.

Schierbeek, A., Jan Swammerdam (1637-80) (Lochem, 1947).

— Antoni van Leeuwenhoek (Lochem, 1950).

Schilfgaarde, A. P. van, De graven van Limburg Stirum en de geschiedenis hunner bezittingen (3 vols.; Assen, 1961).

Schilling, H., ‘Bürgerkampfein Aachen zuBeginn des 17. Jahrhunderts’, Zeitschrift für historische Forschung, 1 (1974), 175-231.

— ‘Die Politische Elite nordwestdeutscher Stadte in den religiösen Auseinandersetzungendes 16. Jahrhunderts’, in W. J. Mommsen(ed.), Stadtbürgertum und Adel in der Reformation (Stuttgart, 1979), 235-308.

— ‘Calvinismus und Freiheitsrechte’, BMGN 102 (1987), 403-34.

‘Die Konfessionalisierung im Reich. Religiöser und gesellschaftlicher Wandel in Deutschland zwischen 1555 und 1620’, Historische Zeitschrift, 246(1988), 1-45.

Schloss, Chr., ‘Early Italianate Genre Paintings by Jan Weenix’, OudHolland, 97(1983), 69-97.

— Travel, Trade and Temptation: The Dutch Italianate Harbour Scene (1640-80) (Ann Arbor, Mich., 1982).

Schmal, H., ‘Patterns of De-Urbanization in the Netherlands between 1650 and 1850’, in H. van der Wee (ed.), The Rise and Decline of Urban Industries in Italy and the Low Countries (Leuven, 1988), 287-306.

Schneider, A. von, Caravaggio und die Niederlander (Amsterdam, 1967).

Schneppen, H., Niederlandische Universitaten und deutsche Geistesleben (Münster, 1960).

Schoek, R. J., ‘Agricola and Erasmus’, in Akkerman and Vanderjagt (eds.), Rodolphus Agricola Phrisius, 181-8.

— Erasmus of Europe (Edinburgh, 1990).

Schöffer, I., ‘The Batavian Myth during the sixteenth and seventeenth centuries’, in I. Schöffer, Veelvormig verleden (Amsterdam, 1987).

Scholliers, E., ‘De materiële verschijningsvorm van de armoede voor de industriële revolutie’, TvG 88 (1975), 451-67.

— ‘De eerste schade van de scheiding», in J. Craebeckx et al.(eds.), 1585: op gescheiden wegen (Leuven, 1988).

Schreiner, J., ‘Die Niederlander und die norwegische Holzausfuhr im 17. Jahrhundert', TvG 49 (1934), 303-28.

Schrenk, G., Gottesreich und Bund im alteren Protest antismus vornehmlich bei Johannes Coccejus (Gütersloh, 1923).

Schryver, R. de, Jan van Brouchoven, Graaf van Bergeyck, 1644-1725 (Brussels, 1965).

Schulte Nordholt, J. W., The Dutch Republic and American Independence (1979; Chapel Hill, NC, 1982).

Schulten, С. M., and Schulten, J. W. M., Het leger in de zeventiende eeuw (Bussum, 1969).

Schutte, G. J., De Nederlandse Patriotten en de koloniën (Groningen, 1974).

— ‘De Republiek der Verenigde Nederlanden, 1702-1780’, in I. Schöffer et al. (eds.), De Lage Landen van 1500 tot 1780 (1978; Amsterdam, 1991), 269-316.

— ‘Willem IV en Willem V’, in Tamse (ed.), Nassau en Oranje, 189-228.

— Een Hollandse dorpssamenleving in de late achttiende eeuw (Franeker, 1989).

— ‘Gereformeerden en de Nederlandse revolutie in de achttiende eeuw’, TvG 102 (1989), 496-516.

Schwartz, G.. Rembrandt: His Life, his Paintings (Harmondsworth, 1985).

The Dutch World of Painting (Maarssen, 1986).

Scott, H. M., ‘Sir Joseph Yorke, Dutch Politics and the Origins of the Fourth Anglo-Dutch War’, Historical Journal, 31 (1988), 571-89.

Screech, M. A., Erasmus: Ecstasy and the Praise of Folly (1980; 2nd edn. London, 1988).

Seeligmann, S., ‘Het Marranen-probleem uit oekonomisch oogpunt’, Bijdragen … van het Genootschap voor Joodsche wetenschap in Nederland, 3(1925), 101-36.

Segal, S,,A Prosperous Past: The Sumptuous Still Life in the Netherlands, 1600-1700 (The Hague, 1989).

Sellin, P. R., Daniël Heinsius and Stuart England (Leiden, 1968).

Sickenga, J., Het Hof van Friesland gedurende de zeventiende eeuw (Leiden, 1869).

Simon, I., ‘Hendrik Niclaes und das “Huys der Liefde” ’, in D. Hofman (ed.), Gedenkschrift für Wilhelm Foerste (Cologne, 1970), 432-53.

Simoni, A. E. C., ‘1598: An Exchange of Dutch Pamphlets and their Repercussions in England’, in Th. Hermans andR. Salverda (eds.), From Revolt to Riches (London, 1993), 129-62.

Slee, J. C. van, De Rijnsburger Collegianten (1895; Utrecht, 1980).

— De Illustre School te Deventer, 1630-1878 (The Hague, 1916).

Slicher van Bath, В. H., Een samenleving onder spanning {Assen, 1957).

— (ed.), Geschiedenis van Overijssel (Deventer, 1970).

Slive, S., Jacob van Ruisdael (New York, 1981).

Slot, B. J., Abel Tasman en de ontdekking van Nieuw Zeeland (Amsterdam, 1992).

Slothouwer, D. F., De paleizen van Frederik Hendrik (Leiden, 1945)

Sluijter, E. J., De ‘heydensche fabulen in de Noordnederlandse schilderkunst, 1590-1670 (Leiden, 1986).

— Leidse fijnschilders (Zwolle, n.d.).

Sluis, J., van, Herman Alexander Röell (Leeuwarden, 1988).

Sluiter, E., ‘Dutch-Spanish Rivalry in the Caribbean Area, 1594-1609’, Hispanic American Historical Review, 28(1948), 165-96.

Smid, M., Оstfriesische Kirchengeschichte (Pewsum, 1974).

Smit, E. J. Th., ‘Neercassel en Huissen (1675-79)’, AGKN 17 (1975), 203-12.

Smit, F. R. H., Bestuursinstellingen en ambtenaren van de Landschap Drenthe (1600-1750) (Assen, 1984).

Smit, J., ‘Hagepreeken en beeldenstorm te Delft 1566-7’, BMHG 45 (1924), 206-50.

Smit, J. G., ‘De ambtenaren van de centrale overheidsorganen der Republiek in het begin van de zeventiende eeuw’, TvG 90 (1977), 378-90.

Smit, W. A. P., Van Pascha tot Noah. Een verkenning van Vondels drama’s (3 vols.; Zwolle, 1956-62).

Smith, G. L., Religion and Trade in New Netherland (Ithaca, NY, 1973).

Snelders, H. A. M., ‘Antoni van Leeuwenhoek’s Mechanistic View of the World’, in L. C. Palm and H. A. M. Snelders (eds.), Antoni van Leeuwenhoek, 1632-1723 (Amsterdam, 1982), 57-78.

Soly, H., ‘Economische ontwikkeling en sociale politiek in Europa tijdens de overgang van middeleeuwen naar nieuwe tijden’, TvG 88 (1975), 584-97.

Sonnino, Р., Louis XIV and the Origins of the Dutch War (Cambridge, 1988).

Spaans, J., Haarlem na de Reformatie (The Hague, 1989).

Spierenburg, P., Judicial Violence in the Dutch Republic (Amsterdam, 1978).

Spiertz, M. P. G., ‘De ontwikkelingsgang van de katholieke missie in Friesland, 1606-89’, AGKN 21 (1979), 262-92.

— ‘Achtergronden van het Breve Memoriale een geruchtmakend anti-Jansenistisch geschrift uit 1697’, AGKN 26 (1984), 180-207.

— ‘Priest and Layman in a Minority Church: The Roman Catholic Church in the North Netherlands, 1592-1686’, Studies in Church History, 26 (1989), 287-301.

Spiertz, M. P. G., ‘De kerkeraad van Zutphen in beraad (1591-1621)’, in G. Ackermans et al (eds.), Kerk in beraad (Nijmegen, 1991), 177-93.

— ‘Jansenisme in en rond de Nederlanden 1640-1690’, Trajecta, 1 (1992), 114-67.

— ‘Anti-jansenisme en jansenisme in de Nederlanden in de achttiende en negentiende eeuw’, Trajecta, 1 (1992), 233-51.

— ‘De katholieke geestelijke leiders en de wereldlijke overheid in de Republiek der Zeven Provinciën’, Trajecta, 2 (1993), 3-20.

— Reformatie en herleving van het katholicisme in Nijmegen (15911623) (Nijmegen, 1993).

Spijker, W. van ’t, ‘De acta van de Synode van Middelburg (1581)’, in J. P. van Dooren (ed.), De nationale Synode te Middelburg (Middelburg, 1981), 64-127.

— ‘Voetius practicus’, in J. van Oort et ai (eds.), De onbekende Voetius (Kampen, 1989), 242-56.

Sprunger, K. L., Dutch Puritanism: A History of the English and Scottish Churches in the Netherlands (Leiden, 1982).

Sprunger, M., ‘Faillissementen. Een aspect van geestelijke tucht bij de Waterlands-doopsgezinde gemeente te Amsterdam in de zeventiende eeuw’, Doopsgezinde Bijdragen, 17(1991), 101-30.

Spruyt, B. J., ‘Humanisme, evangelisme en Reformatie in de Nederlanden, 1520-30’, in W. de Graaf et al (eds.), Reformatie in meervoud (Kampen, 1991), 26-54.

Spufford, P., Monetary Problems and Policies in the Burgundian Netherlands 1433-1496 (Leiden, 1970).

Stechow, W., Dutch Landscape Painting in the Seventeenth Century (1966; Oxford, 1981).

Steen, Ch AChronicle of Conflict: Tournai, 1559-1567 (Utrecht, 1985).

Steur, A. G. van der, ‘Johan van Duivenvoirde en Woude (1547-1610), heer van Warmond, admiraal van Holland’, Hollandse Studiën, 7 (1975), 179-272.

Stols, E., De Spaanse Brabanders of de handelsbetrekkingen der Zuiderlijke Nederlanden met de Iberische wereld, 1598-1648 (Brussels, 1971).

— ‘Handel, gelden bankwezen in de Zuidelijke Nederlanden, 15801650’, in NAGN vii. 128-36.

Stork-Penning, J. G., Het grote werk (Groningen. 1958).

Straub, E., Pax et Imperium (Paderbom, 1980).

Strien, C. D. van, British Travellers in Holland during the Stuart Period (Leiden, 1993).

Struick, J. E. A. L., Gelre en Habsburg, 1492-1528 (Arnhem, 1960).

Suijkerbuijk, J. A. S. M., Archief van Anthonie van derHeim, 1737-46 (The Hague, 1983).

Sutton, P., Pieter de Hooch (Oxford, 1980).

Swart, K. W., The Miracle of the Dutch Republic as Seen in the Seventeenth Century (Inaugural lecture; London, 1969).

— William the Silent and the Revolt of the Netherlands (London, 1978).

— ‘Wat bewoog Willem van Oranje de strijd tegen de Spaanse overheersing aan te binden’, BMGN 99 (1984), 554-72.

— ‘Willem de Zwijger’, in Tamse (ed.), Nassau en Oranje, 47-82.

— Willem van Oranje en de Nederlandse Opstand 1572-1584 (The Hague, 1994).

Swetschinski, D. M., ‘The Portuguese Jewish Merchants of Seventeenth-Century Amsterdam: A Social Profile’ (Brandeis University Ph.D. thesis, 1979).

Swillens, P. T. A., Jacob van Campen. Schilder en bouwmeester, 15951657 (Assen, 1961).

Symcox, G., ‘Louis XIV and the Outbreak of the Nine Years War’, in R. Hatton (ed.), Louis XIV and Europe (London, 1976), 179-212.

Sypesteyn, J. W. van, Geschiedkundige bijdragen (2 vols.; The Hague, 1864-5).

Tamse, C. A. (ed.), Nassau en Oranje (Alphen aan de Rijn, 1979).

Taverne, E., In’t land van belofte (Maarssen, 1978).

Terwen, J. J., ‘De ontwerpgeschiedenis van de Marekerk te Leiden’, Opus Musivum(Assen, 1964), 231-56.

— and Ottenheym, K. A., Pieter Post (1608-1669) (Zutphen, 1993).

Tex, J. den, Oldenbarnevelt (5 vols.; Haarlem, 1960-72).

— Oldenbarnevelt (English version, 2 vols.; Cambridge, 1973).

— ‘De Staten in Oldenbarenvelt’s tijd’, in Van Standen tot Staten. 600 jaar Staten van Utrecht (1375-1975) (Utrecht, 1975), 51-89.

Theissen, J. S., Centraal gezag en Friesche vrijheid (Groningen, 1907).

— De regering van Karel V in de Noordelijke Nederlanden (Amsterdam, 1922).

Theunisz, J., Carolus Clusius (Amsterdam, 1939).

Thielen, Th. A. M., Geschiedenis van de enclave Groenlo-Lichtenvoorde (Zutphen, 1966).

Thijs, A. K. L., ‘De nijverheid te Antwerpen voor en na 1585’, inf. de Nave (ed.), Antwerpen en de scheiding der Nederlanden (Antwerp, 1986), 79-83.

— Van Geuzenstad tot katholiek bolwerk (n.p. 1990).

Thijssen-Schoute, C. L., ‘Le Cartésianisme aux Pays-Bays’, in E. J. Dijksterhuis et al. (eds.), Descartes et le cartésianisme hollandais (Paris/Amsterdam, 1950), 183-260.

Nederlands Cartésianisme (1954; Utrecht, 1989).

— Uit de Republiek der letteren. Elf studiën (The Hague, 1967).

Thomas, W., ‘De mythe van de Spaanse Inquisitie in de Nederlanden van de zestiende eeuw’, BMGN 105 (1990), 325-53.

Tideman, J., De Remonstruntsche broederschap (Haarlem, 1847).

Tilmans, K., Aurelius en de Divisiekroniek (Hilversum, 1988).

— ‘Cornelius Aurelius (с. 1460-1531) praeceptor Erasmi’, in Akkerman and Vanderjagt, Rodolphus Agricola Phrisius, 200-10.

Toeback, P., ‘Het kerkelijk-godsdienstige en culturele leven binnen het noordwestelijk deel van het hertogdom Brabant (1587-1609)’, Trajecta, 1 (1992), 124-43.

Tops, N. J., Groll in de zeventiende en achttiende eeuw (Groenlo, 1992).

Tracy, J. D., A Financial Revolution in the Habsburg Netherlands (Berkeley/Los Angeles, 1985).

— Holland under Habsburg Rule, 1506-1566 (Berkeley/Los Angeles, 1990)

Trevor-Roper, H. R., The European Witch-Craze (Harmondsworth, Middx., 1969).

Trimp, J. C., Jodocus van Lodensteyn. Predikant en dichter (Kampen, 1987).

Troost, W., ‘William III, Brandenburg and the Construction of the Anti-French Coalition, 1672-88’, in Israel (ed.), The Anglo-Dutch Moment, 299-344.

— and Woltjer, J. J., ‘Brielle in hervormingstijd’, BMGN (1972), 307-53.

Troostenburg de Bruyn, C. A. L. van, Hervormde kerk in Nederlandsch Oost-Indië (Arnhem, 1884).

Trosée, J. A. G. C., Verraad van George van Lalaing, graaf van Rennenberg (’s-Hertogenbosch, 1894).

Tuck, R., Philosophy and Government, 1572-1651 (Cambridge, 1993).

Tukker, C. A., Classis van Dordrecht van 1573 tot 1609 (Leiden, 1965).

Tümpel, Chr., Rembrandt. Kwadraat monografie (Utrecht, 1992).

Turck, M., ‘Die Lakenhal in Leiden. Architektur als politisches Zeugnis’, in Marsilje et al. (eds.). Uit Leidse bron geleverd, 401-6.

Turnbull, G. H., Hartlib, Dury and Comenius (London, 1947).

Ubachs, J. H., Twee heren, twee confessies. Maastricht, 1632-1673 (Assen, 1975).

Unger, J. H. W., ‘De standbeelden van Desiderius Erasmus’, Rotterdamsch Jaarboekje (1890), 265-85.

Unger, R. W., Dutch Shipbuilding before 1800 (Assen, 1978).

— ‘Dutch Herring Technology and International Trade in the Seventeenth Century', Journal of Economie History, 40(1980), 253-79.

— ‘Scheepvaart in de Noordelijke Nederlanden’, in NAGN vi. 109-22.

Unger, W. S., ‘De publikatie der Sonttabellen voltooid’, TvG 71 (1958), 147-205.

Uytven, R., van, ‘Oudheid en middeleeuwen’, in J. H. van Stuijvenberg (ed.), De economische geschiedenis van Nederland (Groningen, 1977), 1-48.

— ‘Crisis als cesuur, 1482-1494’, in NAGN v. 420-35.

— ‘Splendour or Wealth? Art and Economy in the Burgundian Netherlands’, Transactions of the Cambridge Bibliographical Society, 10 (1992), 101-24.

Valvekens, P. E., De Inquisitie in de Nederlanden der zestiende eeuw (Brussels, 1949).

Vandenbossche, H., Adriaan Koerbagh en Spinoza, Mededelingen vanwege het Spinozahuis, 38 (Leiden, 1978).

Vandenbroeke, С. V., and Vanderpijpen, W., ‘The Problem of the “Agricultural Revolution” in Flanders and in Belgium: Myth or Reality’, in H. van der Wee and E. van Cauwenberghe (eds.), Productivity of Land and Agricultural Innovation in the Low Countries (1250-1800) (Leuven, 1978).

Vanpaemel, G., ‘Kerk en wetenschap: de strijd tegen het cartesianisme aan de Leuvense universiteit’, De zeventiende eeuw, 5 (1989), 182-9.

Veen, J. S. van, ‘De overgang op kerkelijk gebied te Nijmegen in 1578 en 1579’, NAK 16 (1921), 172-93.

Veenendaal, A. J., Het Engels-Nederlands condominium in de Zuidelijke N ederalanden tijdens de Spaanse Successieoorlog, 1706-1716 (Utrecht, 1945).

— (ed.), Johan van Oldenbarnevelt. Bescheiden betreffende zijn staatkundig beleid en zijn familie (2 vols.; The Hague, 1962-7).

Veeze, B. J., De raad van de Prinsen van Oranje tijdens de minderjarigheid van Willem III (1650-68) (Assen, 1932).

Veldman, I. M., ‘Maarten van Heemskerck’s visie op het geloof, Bulletin van het Rijksmuseum, 35 (1987), 193-210.

Velema, W. R. E., ‘Revolutie, contrarevolutie en het stadhouderschap, 1780-1795’, TvG 102 (1989), 517-33.

— ‘Elie Luzac and Two Dutch Revolutions’, in Jacob and Mijnhardt, The Dutch Republic in the Eighteenth Century, 123-46.

Vercruysse, J., Voltaire et la Hollande (Geneva, 1966).

— ‘La Fortune de Bernard Nieuwentyt en France au XVIIIe siècle et les notes marginales de Voltaire’, Studies on Voltaire and the Eighteenth Century, 30(1964), 223-46.

Verhees-van Meer, J. Тн. H., De zeeuwse kaapvaart tijdens de Spaanse Successieoorlog 1702-13 (Middelburg, 1986).

Verheyden, A. L. E., Le Conseil des troubles. Liste des condamnés (156773) (Brussels, 1961).

Verhofstad, К. J. W., De regering der Nederlanden in de jaren 1555-9 (Nijmegen, 1937).

Vermaseren, В. A., ‘Sasbout Vosmeer en het voormalige kapitel vanSion in 1592’, AGKN 23 (1981), 189-219.

Vermaut, J., ‘Structural Transformation in a Textile Centre: Bruges from the Sixteenth to the Nineteenth Century’, in H. van der Wee (ed.), The Rise and Decline of Urban Industries in Italy and the Low Countries (Leuven, 1988), 187-20.

Vermij, R. H., ‘De Staten van Holland en de adel in de periode van de Opstand’, Holland, 18 (1986), 215-25.

— ‘Het copernicanisme in de Republiek’, TvG 106 (1993), 349-67.

Verstegen, S. W., Gegoede ingezetenen. Jonkers engeerfden op de Veluwe, 1650-1830 (Arnhem, 1990).

Vet, J. J. V. M. de, Pieter Rabus (1660-1702) (Amsterdam, 1980).

Vijlbrief, I., Van anti-aristocratie tot democratie (Amsterdam, 1950).

Visser, C. Ch. G., Luther’s geschriften in de Nederlanden tot 1546 (Assen, 1969).

Visser, H. B., De geschiedenis van den sabbatsstrijd onder de gereformeerden in de zeventiende eeuw (Utrecht, 1939).

Visser, J. C., ‘Dichtheid van de bevolking in de laat-middeleeuws stad’, Historisch Geografisch Tijdschrift, 3 (1985), 10-22.

Voet, L. Antwerp: The Golden Age (Antwerp, 1973).

Voeten, P., ‘Antwerpens handel over Duinkerken tijdens het Twaalfjarig Bestand’, Bijdragen tot de geschiedenis inzonderheid van het oud hertogdom Brabant, 39 (1956), 67-78.

Voogt, N. J. J. de, De Doelistenbeweging te Amsterdam in 1748 (Utrecht, 1914).

Voogt W. I. de, Geschiedenis van het muntwezen der Vereenigde Nederlanden (Amsterdam, 1874).

Vooys, C. G. N. de, Geschiedenis van de Nederlandse taal (Groningen, 1952).

Vos, P. H. D. de, De vroedschap van Zierikzee van de tweede helft der 16e eeuw tot 1795 (Middelburg, 1931).

Vrankrijker, A. C. J. de, De motiveering van onzen opstand (Nijmegen, 1933).

— De staatsleer van Hugo de Groot en zijn Nederlandsche tijdgenoten (Nijmegen, 1937).

Vreede, G. W., Inleiding tot eene geschiedenis der Nederlandsche diplomatie (3 vols.; Utrecht, 1856-61).

Vrielink, J. C., ‘Harderwijk in de Gelderse Plooierijen 1702-17’, Herderewich kroniek, 8 (1981), 1-46.

Vries, B. W., From Pedlars to Textile Barons (Amsterdam, 1989).

Vries, J. de, The Dutch Rural Economy in the Golden Age, 1500-1700 (New Haven, Conn., 1974).

— ‘An Inquiry into the Behaviour of Wages in the Dutch Republic and the Southern Netherlands’, Acta Historiae Neerlandicae, 10 (1978), 79-97.

— Barges and Capitalism, AAG Bijdragen, 21 (Wageningen, 1978).

— European Urbanization, 1500-1800 (London, 1984).

— ‘The Dutch Rural Economy and the Landscape', in Christopher Brown (ed.), Dutch Landscape: The Early Years (London, 1986), 79-86.

— ‘Art History’, in Freedberg and de Vries (eds.). Art in History, History

in Art, 249-84.

— ‘The Labour Market’, in K. Davids and L. Noordegraaf (eds.), The Dutch Economy in the Golden Age (Amsterdam, 1993), 55-78.

Vries, Ph. de, ‘Christiaan Huygens entre Descartes et le siècle des lumières, Theoretische Geschiedenis, 6 (1979), 3-19.

Vries, R. J. de, Enkhuizen_91650-1850 (Amsterdam, 1987).

Vrijer, M. J. A. de, Henricus Regius (The Hague, 1917).

Waardt, H. de, Toverij en samenleving. Holland 1500-1800 (The Hague, 1991)

Waddington, A., La République des Provinces-Unies, la France, et les Pays-Bas espagnols, 1630-50 (2 vols.; Lyons, 1895-7).

Wade, I. O., The Clandestine Organization and Diffusion of Philosophic Ideas in France from 1700 to 1750 (Princeton, NJ, 1938).

Wagenaar, L. H., Hervormer van Gelderland. Levensbeschrijving van Johannes Fontanus (Kampen, 1898).

Waite, G. K., David Joris and Dutch Anabaptism 1524-1543 (Ontario, 1990).

Wall, E. G. E. van der. De mystieke chiliast Petrus Serrarius (1600-69) en zijn wereld (Leiden, 1987).

— ‘Profetie en providentie: de Coccejanen en de vroege verlichting’, in P. Bange et al. (eds.), Kerk en Verlichting (Zwolle, 1990), 29-37.

— ‘Orthodoxy and Scepticism in the early Dutch Enlightenment’, in Popkin and Vandeijagt (eds.), Scepticism and Irreligion (Leiden, 1993), 121-41.

Wansink, H., ‘Holland and Six Allies: The Republic of the Seven United Provinces’, BA 4 (1971), 133-55.

— Politieke wetenschappen aan de Leidse Universiteit, 1575-1650 (Utrecht, 1981).

Warnsink, J. С. M., De vloot van de honing-stadhouder, 1689-90 (Amsterdam, 1934).

Waterbolk, E. H., Rond Viglius vanAytta (Leeuwarden, 1980).

Vigliana (Groningen, 1975).

Wee, H. van der, The Growth of the Antwerp Market and the European Economy (3 vols.; The Hague, 1963)

— ‘Handel in de Zuidelijke Nederlanden’, in NAGN vi. 58-74.

— ‘Antwoord op een industrieele uitdaging. De Nederlandse steden tijdens de late middeleeuwen en nieuwe tijd’, TvG 100 (1987), 169-84.

— ‘De Overgang van middeleeuwen naar Nieuwe Tijd’, in I. Schöffer et al.

— (eds.), De Lage Landen van 1500 tot 1780, (1978; Amsterdam, 1991), 11-37.

— ‘Industrial Dynamics and the Process of Urbanization and De-urbanization in the Low Countries’, in H. van der Wee (ed.), The Rise and Decline of Urban Industries in Italy and the Low Countries (Lenven, 1988), 328-75.

Weevers, Tn., Poetry of the Netherlands in its European Context, 11701930 (London, 1960).

Weiler, A. G., ‘De betekenis van de Moderne Devotie voor de Europese cultuur’, Trajecta, 1 (1992), 33-48.

Wellens, R., Les Etats Généraux des Pays Bas des origines a la fin du règne de Philippe le Beau (1464-1506) (Heule, 1974).

Welten, J. В. V., Hervormers aan de Oost er schelde (Amsterdam, 1991).

Wernham, R. B., ‘The Mission of Thomas Wilkes to the United Provinces’, in J. Conway Davies (ed.), Studies Presented to Sir Hilary Jenkinson (Oxford, 1957), 423-55.

— ‘English Policy and the Revolt of the Netherlands’, BN 1 (1960), 29-40.

Wertheim-Gijse Weenink, A. H., Democratische bewegingen in Gelderland 1672-1795 (Amsterdam, 1973).

Wertheim-Gijse Weenink, A. H., Burgers in verzet tegen regentenheerschappij. Onrust in Slicht en Oversticht 1703-6 (Amsterdam, 1976).

— ‘Een kwarteeuw burgerverzet in de beide Nederlanden (1678-1719)’ BMGN 99 (1984), 408-34.

Wessel, J. H., De leerstellige strijd tusschen Nederlandsche Gereformeerden en Doopsgezinden in de zestiende eeuw (Assen, 1945).

Wessels, H. D., ‘Ketterij in de graafschap, 1520-43’, Gelre, 71 (1980), 51-80.

Westergaard, W., The Danish West Indies under Company Rule (1671-1734) (New York, 1917).

Westra, F., Nederlandse ingenieurs en de fortificatiewerken in het eerste tijdperk van de Tachtigjarige Oorlog, 1573-1604 (Alphen aan den Rijn, 1992).

Whaley, J., Religious Toleration and Social Change in Hamburg, 15291819 (Cambridge, 1985).

Wheelock, A. K., Perspective, Opties and Delft Artists around 1630 (New York, 1977).

Wiechmann, A., ‘Van Academia naar Akademie’, in A. Wiechmann and L. C. Palm (eds.), Een elektriserend geleerde. Martinus van Marum (17501837) (Haarlem, 1987), 33-66.

Wiele, J. van der, ‘De Inquisitierechtbank van Pieter Titelmans in de zestiende eeuw in Vlaanderen’, BMGN 97 (1982), 19-63.

Wiersum, E., De gedwongen vereeniging van Stad en Lande in 1594 (Groningen, 1898).

Wijminga, P. J., Festus Hommius (Leiden, 1899).

Wijn, J. W., Het krijgswezen in den tijd van Prins Maurits (Utrecht, 1934).

— Het beleg van Haarlem (1943; The Hague, 1982).

Wijnne, J. A., De geschillen over de afdanking van 't krijgsvolk in de Verenigde Nederlanden in de jaren 1649 en 1650 (Utrecht, 1885).

Wijsenbeek-Olthuis, Th. F., Achter de gevels van Delft (Hilversum, 1987).

Willemsen, R., Enkhuizen tijdens de Republiek (Hilversum, 1988).

Wilson, Ch., Queen Elizabeth and the Revolt of the Netherlands (London, 1970).

— Profit and Power: A Study of England and the Dutch Wars (1957; The Hague, 1978).

Winter, P. J. van, Westerwolde. Generaliteitsland (Groningen, 1948).

— De Zeven Provinciën (Haarlemse Voordrachten, 13; Haarlem, 1954).

— ‘De Acte van Navigatie en de Vrede van Breda’, BGN 4 (1949), 27-65.

Wintle, M., ‘De economie van Zeeland in 1808’, Archief Koninklijk Zeeuwsch Genootschap der Wetenschappen (1985), 97-136.

Wit, С. H. E. de, De strijd tussen aristocratie en democratie in Nederland 1780-1848 (Heerlen, 1965).

— De Nederlandse revolutie van de achttiende eeuw (Oirsbeek, 1974).

Wit, H. F. de, Gorcums heren. Regenten politiek 1650-1750 (Gorcum, 1981).

Woltjer, J. J., Friesland in hervormingstijd (Leiden, 1962).

— De Leidse universiteit in verleden en heden (Leiden, 1965).

— ‘De politieke betekenis van de Emdense synode’, in D. Nauta et al. (eds.), De Synode van Emden. Oktober 1571 (Kampen, 1971), 22-49.

— ‘Dutch Privileges, Real and Imaginary’, BN 5 (1975), 19-35.

— Kleine oorzaken, grote gevolgen (Leiden, 1975).

— ‘De Vrede-makers’, TvG 89 (1976), 299-312.

— ‘Wisselende gestalten van de Unie’, in S. Groenveld and H. L. P. Leeuwenberg (eds.), De Unie van Utrecht (The Hague, 1979), 88-101.

— ‘Willem III en Leiden’, in Marsilje et al. (eds.), Uit Leidse bron geleverd, 417-31.

Worp, J. A., ‘Dirk Rodenburg’, Oud-Holland, 13 (1895), 65-89,143-73, 209-37.

— Geschiedenis van het drama en van het toneel in Nederland (2 vols., Rotterdam, 1903).

Woude, A. M. van der, Het Noorderkwartier (3 vols.; Wageningen, 1972).

— ‘Demografische ontwikkeling van de Noordelijke, 1500-1800’, in NAGN 5, 102-68.

— ‘Onderwijs en opvoeding (1500-1800), in NAGN vii. 256-63.

— ‘De Schilderijproduktie in Holland tijdens de Republiek’, in J. C. Dagevos et al. (eds.), Kunst-zaken. Particulier initiatief en overheidsbeleid in de beeldende Kunst (The Hague, 1991), 7-10.

Woude, C. van der, Hugo Grotius en zijn Pietas Ordinum Hollandiae ac Westfrisiae vindicata (Kampen, 1961).

— Sibrandus Lubbertus (Kampen, 1963).

Ypeij, A., and Dermout, J. J., Geschiedenis der Nederlandsche Hervormde Kerk (6 vols; Breda, 1819-27).

Ysselstein, G. T., Van linnen en linnenkasten (Amsterdam, 1946).

— Geschiedenis der tapijtweverijen in de Noordelijke Nederlanden (2 vols.; Leiden, 1936).

Zanden, J. L. van, ‘De economie van Holland: de periode 1650-1805: groei of achteruitgang?’, BMGN 102 (1987), 562-609.

— ‘De prijs van de vooruitgang?’, EHJ 51 (1988), 80-92.

— ‘Op zoek naar de “missing link” TvSG 51 (1988), 359-86.

— The Rise and Decline of Holland's Economy (Manchester, 1993).

Zijlstra, S., ‘ “Tgeloove is vrij”. De tolerantiediscussie in de Noordelijke Nederlanden tussen 1620 and 1795’, in M. Gijswijt-Hofstra (ed.), Een schijn van verdraagzaamheid (Hilversum, 1989), 41-68.

Zijp, A., De strijd tusschen de Staten van Gelderland en het Hof, 15431566 (Arnhem, 1913).

Zijp, R. P., ‘Spiritualisme in de 16e eeuw, een schets’, in Ketters en papen onder Filips II, exhibition catalogue of the Rijksmuseum Het Catharijneconvent, Utrecht (The Hague, 1986), 75-93.

Zipp, N. van der., Geschiedenis der doopsgezinden in Nederland (Arnhem, 1952).

Zilverberg, S. B. J., ‘Lancelot van Brederode en zijn geschrift “Van de Apostatie” ’, NAK 50 (1969/70), 230-43.

Zwitser, H. L., ‘Het quotenstelsel onder de Republiek der Verenigde Nederlanden’, Mededelingen van de Sectie Militaire Geschiedenis Landmachtstaf, 5 (1982), 5-57.

—‘De Militie van den staaf (Amcterdam, 1991

СПИСОК ИЛЛЮСТРАЦИЙ

16. Аллегория Говарта Флинка, изображающая рождение Вильгельма III (1650 г.)

17. Нидерландское судостроение в конце XVII века

18. «Только в республике можно ощутить настоящий мир и счастье» (1669 г.)

19. «Великая ассамблея в Гааге» (1651 г.)

20. Сражение при Портлендском мысе (февраль 1653 г.)

21. Англо-нидерландский мир 1667 года.

22. Республиканская триумф Корнелиса де Витта (1670 г.)

23. Политическая карикатура, направленная против де Виттов (1672 г.)

24. Вильгельм III становится штатгальтером (июль 1672 г.)

25. «Возвращенный Утрехт». Гравюра Ромейна де Хоге (1674 г.).

26. Ополчение Амстердама в парадном строю на главной площади города (1686 г.)

27. Вильгельм III, Генеральные Штаты и их общая угроза в лице Людовика XIV (1689 г.)

28. «Главные события 1692 года». Гравюра Яна ван Вианена.

29. Склад и верфи ОИК в начале XVIII в. Копия с гравюры Петруса Схенка.

30. «Вильгельм IV, принц Оранский, спасает Голландскую Деву» (1747 г.)

31. Мятеж в Амстердаме в июне 1748 г.

32. Штаты Зеландии приветствуют штатгальтера Вильгельма V (июнь 1786 г.)

ПОЯСНИТЕЛЬНЫЕ КОММЕНТАРИИ К ИЛЛЮСТРАЦИЯМ

Иллюстрация 16. Аллегория Говерта Флинка, изображающая рождение Вильгельма III и реставрацию Оранской династии в 1650 году. По обеим сторонам от младенца изображены богиня Юнона (в короне) и Паллас (в доспехах). Ангелы воздевают над собой его герб, и один из них — также феникса, восставшего из пепла, намек на раннюю смерть Вильгельма И. На заднем плане изображены правительственные здания в центре Гааги.

Иллюстрация 17. Титульный лист книги о голландском судостроении, опубликованной в Амстердаме в 1697 году.

Иллюстрация 18. «Только в Республике можно почувствовать Настоящий Мир и Счастье» (1669 год). Голландская республиканская идеология. На гравюре изображены четыре колонны, на которых основаны жизнеспособность и процветание Голландии: промышленность, рыбный промысел, судоходство и торговля, украшенные различными республиканскими лозунгами, такими, как «Pax optima rerum» («Самое ценное — мир»). Ниже показано заседание Штатов Голландии. Гравюра использовалась в качестве фронтисписа для книги Питера де ла Кура «Aanwysing» 1669 года, книги с сильными республиканскими тенденциями, запрещенной Штатами Голландии за критику Реформатской Церкви и призыв к всеобщей религиозной свободе.

Иллюстрация 19.«Великая Ассамблея в Гааге» (1651 год). Генеральные Штаты Соединенных провинций заседают на Великой Ассамблее в 1651 году. Выше изображены гербы Семи Провинций, расположенные вокруг Нидерландского Льва, который держит над собой фригийский колпак (символ свободы). Эта гравюра использовалась в качестве фронтисписа к «Herstelde Leeuw» Леве ван Айтзема (Гаага, 1652 г.), подробному рассказу о работе Великой Ассамблеи, которая была запрещена Хофом Голландии в апреле 1652 года.

Иллюстрация 20. Сражение при мысе Портленд (февраль 1653 года). Одно из тяжелых голландских поражений того года. Голландский флот изображен на переднем плане, английский — на заднем. Флагманский корабль Тромпа отмечен буквой «А», судно де Рюйтер отмечено буквой «D». На горизонте слева изображен Кале, справа — Дувр и Маргит.

Иллюстрация 21.«Pax Una Triumphis Innumeris Potior». Гравюра 1667 года, на которой изображен мирный договор в городе Бреда. Фигуры людей, пожимающие друг другу руки, отмечены под номерами 2 и 3, и олицетворяют Англию и Республику. По обеим сторонам от них показаны четыре девушки с гербами, представляющие Францию, Швецию, Данию и Восточную Фрисландию. В верхнем правом углу изображены Нептун и Меркурий, за которыми следуют моряки и рыбаки, готовые снова взяться за работу. Справа два уполномоченных представителя клянутся соблюдать договор. В честь празднования заключения мирного договора Генеральными Штатами был отдан приказ поджечь бочки со смолой.

Иллюстрация 22. Республиканская победа Корнелиса де Витта (1670 год). Гравюра, основанная на картине Яна де Вана, висевшей в Палате Правосудия городской ратуши Дордрехта в 1670 году и уничтоженной в 1672 году, изображает рейд на Чатем в 1667 году. На гравюре изображен Корнелис де Витт, на котором одета торжественная мантия поверх доспехов, а на заднем плане изображены горящие военные корабли. Рядом с де Виттом — Виктория, льющая из Рога изобилия, что символизирует плоды, полученные от торговли и промышленности. Сверху изображен герб города Дордрехта, снизу — фамильный герб семьи де Витта, по обеим сторонам которого херувимы держат фригийские колпаки на шестах.

Иллюстрация 23. «Ночная Сцена, на которой изображена Корова под прессом». Политическая гравюра 1672 года, обвиняющая братьев де Витт в измене Отечеству и участии в тайном сговоре с французами. На гравюре изображена Голландская Корова, положенная под пресс, которым управляют два злых духа, олицетворяющие Яна и Корнелисаде Витта. Тем временем, петух (символизирующий Францию), который сидит на прессе, раздирает корове бок и помогает выдавливать деньги из Коровы. На переднем плане слева изображены купец и крестьянин, которые плачут в отчаянии. Справа изображен Голландский Лев, который держит апельсин, символизирующий партию-фракцию оранжистов, готовящийся прогнать злых духов.

Иллюстрация 24. Эта гравюра, опубликованная в июле 1672 года, одна из первых, провозглашающих Вильгельма III штатгальтером, хорошо иллюстрирует методы политического представительства в Золотой Век Голландии. Гравюра основана на той, которая раньше представляла портретный бюст принца Морица в 1624 году, использованной снова в 1628 году для того, чтобы представить бюст Фредерика-Хендрика. В каждом случае, по обеим сторонам от портрета штатгальтера изображены Religio (Религия) и Libertas (Свобода), последняя держит над головой шест с фригийским колпаком. Текст внизу подчеркивает достоинства Вильгельма III, настаивая на том, что именно Всевышний возвысил его до звания штатгальтера. Под ним изображены фигуры Prudentia (Благоразумие), Victoria (Победа), Politia (Гражданская администрация) и N egotiatio (Промышленность); замыкает ряд Нептун. Они, а также возбуждающие любопытство фигуры американских индейцев и азиатов, присутствуют на всех трех гравюрах. Над головой у штатгальтера изображен венок с гербами Семи Провинций — Голландии, Зеландии и Утрехта слева, Гронингена, Оверэйссела, и Фрисландии справа, и Гелдерланда на почетном месте наверху. Снизу изображены гербы Вильгельма III (сравните с теми, которые представлены на аллегории Флинка 1650 года на гравюре 16).

Иллюстрация 25. «Восстановленный Утрехт», гравюра Ромейна де Хоге 1674 года, изображает повторное вхождение провинции Утрехт в Унию. На переднем плане изображен Голландский Лев, несущий герб провинции, окруженный гербами пяти обладавших правом голоса городов — Утрехта (первый слева), Амерсфорта, Ренена, Вейк-бей-Дюрстеде и Монтфоорта. Над Львом изображена провинция в образе молодой девушки, в то время как Генералитет, вооруженный воин, несущий гербы четырех сражающихся провинций, держит ее за руку. За ними находится Unity (Союз), ее нога стоит на камне, который символизирует Единение, добавляя пятый стебель (Утрехт) к четырем, уже имеющимся в ее левой руке. Вильгельм III смотрит сверху с триумфальной колесницы, в то время как слева сидит Истинная Религия, с Государственной Библией в руке, на развалинах Католической церкви. Выше ее изображен герб Оранской династии, который поднят над Утрехтом.

Иллюстрация 26. На гравюре изображено ополчение Амстердама, которое выстроилось в парадном строю на площади Дам, в центре города перед Ратушей в 1686 году. Обратите внимание на то, как Ратуша, построенная в 1650-х по чертежам Якоба ван Кампена, зрительно доминировала над центром города, а также над Новой церковью (в которой находилась и находится в настоящее время могила де Рюйтера) позади нее. Сверху изображен герб Амстердама.

Иллюстрация 27. Вильгельм III, Генеральные Штаты, и их союзники расстраивают планы Людовика XIV. Голландская гравюра, на которой продемонстрировано положение Европы в 1689 году, сразу после «Славной революции». Она намекает, что Людовик XIV и Яков II ведут безбожную войну «tegens God ist quaat te vegten». Яков протягивает дрожащую руку Людовику (который поглощен борьбой с Леопольдом за господство над Империей), стремясь обратить его внимание на Вильгельма III и голландскую армию и флот, которые, заручившись поддержкой Англии, начинают двигаться в сторону континента. Вильгельм замечает: «пипс est delenda Carthago». Справа, изображен Отец Эдвард Петр, держащий младенца Якова (Старый Претендент), в то время, как монах утешает Марию Моденскую, которая возлежит с выставленной напоказ обнаженной грудью, — намек на то, что она позволила развратить себя (по подстрекательству католической Церкви), чтобы родить наследника британского престола.

Иллюстрация 28.«Главные События 1692 года». Гравюра, символически изображающая эпизоды войны на суше и на море в 1692 году, которая была создана Яном ван Вианеном. Особое значение уделяется англо-голландской победе над французами в море, в сражении при Ла-Хоге, в мае, и тяжелому, не принесшему решительной победы ни одной из сторон сражению при Стеенкеркене, между Брюсселем и Монсом, в котором маршал Люксембург отразил наступление армии союзников под личным командованием Вильгельма III.

Иллюстрация 29. Гравюра Петруса Шенка, на которой изображен склад Вест-Индской компании (построен в 1660 году) и причалы Амстердама в начале восемнадцатого века.

Иллюстрация 30. «Вильгельм IV, принц Оранский, спасает Голландскую Деву». Политическая гравюра, опубликованная весной 1747 года, изображает Голландскую Деву в ее саду, которой угрожает большая опасность извне, защищаемую разъяренным Голландским Львом. Она поворачивается к Палласу (Вильгельм IV), защитнику ее Свободы и Религии, держа в своей правой руке знамя свободы, восклицая, что Паллас загладит обиды и справится с угнетателем. Позади Палласа изображены знамена с надписью «Vivat Oranje!» Перед Девой стоит алтарь с лежащей на нем Государственной Библией, сбоку от него облачный столб, олицетворяющий истинную доктрину Троицы, которой тщетно угрожает Дракон ложной доктрины. Петух изображает французов, пытающихся прорваться внутрь. На заднем плане, французы бомбардируют город Слёйс.

Иллюстрация 31. На гравюре изображены беспорядки в Амстердаме в июне 1748 года, где грабят дом продавца вин, который расположен вдоль Сингельского канала. Обратите внимание на то количество красивой мебели, которую выбросили в этот канал.

Иллюстрация 32. Штаты Зеландии приветствуют штатгальтера Вильгельма V 29 июня 1786 года. Гравюра М.Д. Салита 1787 года из коллекции публикаций Zelandia Illustrate, iii.256.

СПИСОК КАРТ

Генерал-губернаторы Голландской Ост-Индии в первый век существования Ост-Индской компании

Рост городов в Голландии и Зеландии, 1570-1647 гг.

Происхождение новых граждан Амстердама, Лейдена и Мидделбурга, 1590-1659 гг.

Рост городов в Соединенных Провинциях за пределами Голландии и Зеландии, 1572-1647 гг.

Мелиорация земель в Соединенных Провинциях, 1565-1714 гг.

Социальное происхождение фризских гритманов, 1525-1675 гг.

СПИСОК ТАБЛИЦ

Размер голландской постоянной армии, 1642-1661 гг.

Население и рождаемость в Неймегене, 1620-1699 гг.

Ежегодный объем налоговых поступлений от пользования

Палатой весов в Бреде, 1640-1660 гг.

Население главных городов Нидерландов, 1635-1700 гг.

Рабочая сила, используемая в голландском судоходстве

Смертность и коэффициенты смертности в голландских городах в период эпидемий чумы, 1624-1667 гг.

Рабочая сила в промышленности в голландских городах, 1672-1700 гг.

Плата за аренду жилья в Лейдене, 1640-1689 гг.

Оценка имущественного состояния домовладельцев в Лейдене, 1623-1675 гг.

Крещения по реформатскому, лютеранскому, ремонстрантскому и католическому обрядам в Амстердаме, 1631-1700 гг.

Крещения по протестантскому и католическому обрядам в Лейдене, 1640-1700 гг.

Генерал-губернаторы Испанских Нидерландов от Альбы до Макса-Эммануэля

Изменение цен акций Ост-Индской компании в Амстердаме, 1639-1690 гг.

Количество студентов, зачисленных в Лейденский университет за четверть столетия, 1575-1794 гг.

Служащие Ост-Индской компании в десяти крупнейших голландских владениях в Азии, 1688 г

Моряки, служившие Ост-Индской компании, 1688-1780 гг.

Генерал-губернаторы Австрийских Нидерландов, 1716-1794 гг.

Население десяти голландских приморских и промышленных городов, 1688-1815 гг.

Доходы от акцизов на пиво, вино и джин в Лейдене, 1650-1790 гг.

Количественное соотношение населения Оверэйссела в главных городах провинции, 1475-1748 гг.

Население главных городов Фландрии и Брабанта, 1615-1784 гг.

Изменения в распределении богатства в Оверэйсселе, 1675-1758 гг.

Конфессиональная принадлежность в восьми голландских городах в конце восемнадцатого века

Конфессиональная принадлежность в Харлеме, 1707-1809 гг.

Причащенные католики в провинциях «Голландской Миссии», 1726-1800 гг.

Распределение населения королевства Нидерланды в 1809 г. по религиозным конфессиям

СОКРАЩЕНИЯ

AAG Bijdragen … Bijdragen of the Afdeling Agrarische Geschiedenis of the Landbouwunivereiteit at Wageningett

AGKN … Archief voor de Geschiedenis van de Katholieke kerk in Nederland

AGS … Archive General de Simancas, Valladolid

AHN … Archivo Histórico Nacionai, Madrid

ARB SEG … Archives Generales du Royaume, Brussels, section «Secretairerie d'Etat et de Gierre»

arch. … archives

ARH … Algemeen Rijksarchief, The Hague

ARH PR … Algemeen Rijksarchief, The Hague, section Provincial Resolutions in the archives of the States General

ARH SG … Algemeen Rijksarchief, The Hague, archives of the States General

ARH SH … Algemeen Rijksarchief, The Hague, archives of the States of Holland

ARH WIC … Algemeen Rijksarchief, The Hague, archives of the West India Company

BGN … Bijdragen voor de geschiedenis der Nederlanden

BL MS … British Library, London, department of manuscripts

BMGN … Bijdragen en mededelingen betreffende de geschiedenis der Nederlanden

BMHG … Bijdragen en mededelingen van het Historisch Genootschap gevestit te Utrecht

BN … Britain and the Netherlands

BOX Ms Rawl. … Bodleian Library, Oxford, Rawlinson Papers

BVGO … Bijdragen voorde vaderlandse he geschiedenis en oudheidkunde

Cal. St. Peters … Calendar of State Papers

CODOIN … Colección de documentos inêditos para la historia de Espaha

EHJ … Economisch-Historisch Jaarboek

GA Amsterdam … Amsterdam City Archives

GA Amsterdam PJG … Amsterdam City Archives, archives of the Portuguese Jewish Community

GA Breda … Breda City Archives

GA Delft … Delft City Archives

GA Dordrecht … Dordrecht City Archives

GA Gouda … Gouda City Archives

GA Groningen … Groningen City Archives

GA Haarlem … Haarlem City Archives

GA Kampen … Kampen City Archives

GA Leiden Sec. Arch. … Leiden City Archives, archives of the Secretairerie

GA Nijmegen … Nijmegen City Archives

GA Rotterdam … Rotterdam City Archives

GA Utrecht … Utrecht City Archives

GA Zuthpen … Zuthpen City Archives

Gesch. … Geschiedenis (history)

JGA … Jaarboek van het Genootschap Amstelodamum

KBH … Koninklijke Bibliotheek, The Hague

Kn. … W. P. C. Knuttel, Catalogus van de Pamfletten verzameling berustende in de Koninklijke Bibliotheek

KBG … Kroniek van het Historisch Genootschap te Utrecht

Leg. … legajo (bundle)

LIAS … LIAS: Sources and Documents relating to the Early Modern History of Ideas

NAK … Nederlands Archief voor kerkgeschiedenis

NAGN … (Nieuw) Algemene Geschiedenis der Nederlanden (15 vols.; Haarlem, 1977–83)

NHB … Nederlandse Historische Bronnen

PER … Parliaments, Estates and Representation

PRO SP … Public Record Office, London, State Papers

RAF M … Rijksarchief in Friesland, Leeuwarden, archives of the Mindergetal

RAF SF … Rijksarchief in Friesland, Leeuwarden, archives of the States of Friesland

RAF stadhoud. arch. … Rijksarchief in Friesland, Leeuwarden, archives of the Frisian Stadholders

RAGr SGr … Rijksarchief in Groningen, archives of the States of Groningen (Stad en Lande)

RAU SU … Rijksarchief in Utrecht, archives of the States of Utrecht

RAU SZ … Rijksarchief in Zeeland, Middelburg, archives of the States of Zeeland

res. … resolution

RES. Holl. … Resolutions of the States of Holland, especially as recorded in Resolutien van de Staten van Holland (289 vols.: Amsterdam, 1789–1814)

RvS … Raad van State

sec. res. … secret resolution

SF … States of Friesland

SG … States General

S.Geld. … States of Gdderland

S.Gr. … States of Groningen (Stad en Lande)

SH … States of Holland

SO … States of Overijssel

SU … States of Utrecht

SZ … States of Zeeland

TvG … Tijdschrift voor Geschiedenis

TvSG … Tijdschrift voor Sociale Geschiedenis

VOC … Verenigde Oostindische Compagnie (United East India Company)

vroed. … vroedschap

WHG … Werken van het Historisch Genootschap te Utrecht

WIC … Westindische Compaghiee (West India Company)

НЕКОТОРЫЕ РЕЦЕНЗИИ:

«Необыкновенное достижение… великолепный свод знаний и впечатляющий труд историко-аналитического характера. Он займет место самого авторитетного из имеющихся в нашем распоряжении описаний общества, которое, при всей своей исключительной сложности, в большей степени, чем любое другое, способствовало переходу Европы от средневековья Средневековья к Новому времени».

The Times

«Не может быть никаких сомнений, что «Голландская Республика» — это знаковый англоязычный вклад в изучение истории Нидерландов.

Она будет незаменимой справочной работой в течение многих последующих лет».

Times Literary Supplement

«Это — великолепная книга энциклопедического характера… В качестве описания того, что сделало возможным один из самых блистательных “Золотых веков” в европейской истории, ее вряд ли сможет превзойти любой другой труд».

Sunday Telegraph

Примечания

1

В этом томе из-за ошибки издательства подписи к картам могут не соответствовать их содержанию (OCR).

2

Включая моряков на барочном флоте Кюрасао.

3

Включая валлонов и гугенотов.

4

«Denn heir krehet die Henne und der Hahan muss nur keckeln», цитируется по: Bientjes, Holland und die Hollander, 223.

5

Ссылки приведены для акций в Амстердамской палате ОИК

Ссылки

1

Kernkamp, Prins Willem II, 48-9.

2

Groenveld, «Willem Hen de Stuarts», 175.

3

Ibid. 159; Blok, Frederik Hendrik, 246.

4

Israel, Dutch Republic and the Hispanic World, 362-74.

5

ARH SG 4856. sec. res. SG 22 Jan. 1647.

6

Van der Capellen, Gedenkschriften, ii. 172-4.

7

Journalen … Willem II, 447-8, 458-9.

8

[C.P.T.], Historie van Johan Olden-Barnevelt, 3v.

9

CA Dordrecht city council archives, 115/336. SZ to SG, 10 Oct. 1648.

10

Correspondencia Sousa Coutinho, iii. 56, 359.

11

Nusteling, Welvaart en werkgelegenheid, 260-1, 263-4.

12

Muller, «Spanje ea de partjien», 172.

13

AGS estado 2170. Brun to Philip IV, 25 Mar. 1650.

14

Aitzema, Herstelde Leeuw, 90-1.

15

Poelhekke, Geen blijder maert 42-3.

16

ARHSG4856, «articulen», 27 Dec. 1646; Correspond encia Sousa Coutinho, iii. 58.

17

Aitzema, Verhael, ii. 188, 317-19.

18

Knuttel, Acta, iii. 72-5.

19

Beaufort, Leven van Willem den II, i. 369-71.

20

Van Heurn, Historie, iii. 2-3.

21

Knuttel, Acta, iii. 76.

22

Archief aartbisdom Utrecht, iv. 148; Ter Kuile, «Graafschap Lingen», 20-1.

23

Kohl, Christoph Bernard von Galen, 96.

24

Geschiedenis van Breda, ii. 135-7.

25

Khuttel, Toestand, 253.

26

Res. Holl. 18 May 1649.

27

Groenveld, De Prins voor Amsterdam, 93-5.

28

[Stermond], Lauweren krans gevlochten, 18.

29

Teellinck, Vrymoedige Aenspraeck, 15.

30

[Stermond], Lauweren krans gevlochten, 15v.

31

Aitzema, Historie, vii. 53.

32

ARH Hof van Holland 5266/8. «Contra Abraham van de Velde».

33

Источник: Ten Raa and De Bas, Het staatsche leger, iv. 158 и v. 407, 409, 441-4.

34

Wijnne, Geschillen, pp. xii-xiv; Zwitzer, Militie, 175.

35

Kernkamp, Prins Willem II, 100-6.

36

Rowen, Princes of Orange, 85.

37

Wijnne, Geschillen, pp. xl; Groenveld, De Prins voor Amsterdam, 44-53.

38

Aitzema, Historie, vii. 53-62; Recht der souverainiteyt, 5.

39

[Van de Velde], Oogen-salve, 2v.

40

Groenveld, «Enckel valsch», 113.

41

Ibid.; Groenveld, «Willem II en de Stuarts», 162.

42

Groenveld, «Enckel valsch», 113-15.

43

AGS Estado 2075. consulta 16 Aug. 1650; Poelhekke, Geen blijder maer, 174.

44

Boxer, Dutch in Brazil, 221-5.

45

Groenveld, «Enckel valsch», 115.

46

[Stermond], Lauweren krans gevlochten, iiv.

47

Wijnne, Geschillen, р. xl.

48

Kernkamp, Prins Willem, 109.

49

Rowen, Rhyme and Reason, 68.

50

Ibid. 114; Van der Plaat, «Lieuwe van Aitzema's kijk», 352.

51

Journalen … Willem II, 530.

52

Evenhuis, Ook dan was Amsterdam, i. 326.

53

Journalen … Willem II, 530.

54

Groenveld, Prins voor Amsterdam, 42-5.

55

Recht der Souverainiteyt, 7; Poelhekke, Geen blijder maer, 37-40.

56

[Van de Velde], Oogen-salve, 4r-v.

57

Grondigh Bericht, 4-7, 13.

58

Poelhekke, Geen blijder maer, 167-9.

59

AGS Estado 2076. consulta, Madrid, 25 Nov. 1650.

60

Israel, Dutch Primacy, 197-207; Israel, Dutch Republic and the Hispanic World, 382.5; Israel, Empires and Entrepots, 148-60, 209-12, 383-409; Israel, «New History», 473-6.

61

Bushkovitch, Merchants of Moscow, 45-6.

62

Posthumus, Geschiedenis, ii. 930-1; Slicher van Bath, Samernleving, 99, 200-1; Israel, Dutch Primacy, 262-9.

63

Wijsenbeek-Olthuis, Achter de gavels, 59, 419; De Jong, «Walvisvaart», 313; Israel, Dutch Primacy, 259-69, 346-58.

64

Hoynck van Papendrecht, Rotterdamscheplateel, 74, 126-32.

65

‘t Haart, Making of а Bourgeois State, 44.

66

Ubachs, Twee heren, 20.

67

Frijhoff, Gesch. van Zutphen, 92-3.

68

Holthuizen-Seegers and Nusteling, «Arnhem», 87-8.

69

Источник: Engelen, Nijmegen, 12-13.

70

GA Breda afd. 1/la Н 2001 and Н 2002.

71

Montias, Vermeer, 94.

72

GA Breda Afd. 1 /1а H 249. Breda raad to RvS, 29 July 1649.

73

Frijhoff, Gesch. van Zutphen, 114.

74

GA Breda Afd. 1/la Acten. Mag. 1634-59. fo. 237 res. raad. 23 Mar. 1651.

75

Источник: GA Breda afd. 11а Н 2001 и Н 2002.

76

GA Nijmegen 102. res. raad. 2 and 14 Feb. 1655.

77

Ibid. res. raad. 18 Aug. 1650.

78

Kappelhof, Belastingheffing, 289-92.

79

Slicher van Bath, Samenleving, 59, 200-2.

80

Roessingh, «Tobacco Crowing», 42.

81

Lesger, Hoorn, 159.

82

Van der Woude, Het Noordekwartier, i. 184.

83

Lesger, Hoorn, 151, 171.

84

Bang and Korst, Tabeller, i. 1-15.

85

Israel, Dutch Primacy, 292-358; Nusteling, «Strijd», 10-12.

86

Van der Woude, Het Noordekwartier, ii. 490; Davids, «Technological Change», 97.

87

Nusteling, «Periods and Caesurae», 111.

88

Ibid. 108.

89

Nusteling, Welvaart en werkgekegenheid, 235, 237.

90

Faber, Drie eeuwen Friesland, i. 57 and ii.413-15.

91

Slicher van Bath, Samenleving, 53-60.

92

Источники: Hart, Geschrift en detal, 118; Posthumus, Geschiedenis, iii. 882; Wijsenbeek-Olthuis, Achter de gevels, 27; Nusteling, Welvaart en werkgelegenheid, 234-5; Nusteling, «Periods and Caesurae», 92-112; Mentinkand Van der Woude, Demografische ontwikkeling te Rotterdam, 38-9.

93

Bieleman, Boeren op het Drentse zand, 65, 70.

94

Roessingh, «Het Veluwse inwonertal», 108-9.

95

Ibid. 96, 102.

96

Faber, «Decline», 119.

97

Источники: PRO SP 84/166, fo. 217. «Navigation of the United Netherlands»; Lucassen, «Zeevarenden», 132; Brujin and Lucassen, Op de schepen, 14; Van Royen, Zeevarenden, 25.

98

Van Royen, Zeevarenden, 29.

99

Bruijn and Lucassen, Op de schepen, 20-1.

100

PRO SP 75/17, fo. 191. Talbot to Bennet, Copenhagen, 11 Oct. 1664.

101

Van Royen, Zeevarenden, 31.

102

Posthumus, Geschiedenis, iii. 930-1.

103

Ibid. 938.

104

Rowen, The Low Countries, 209.

105

Wijsenbeek-Olthuis, Achter de gevels, 83.

106

Lister, Life and Administration, iii. 319.

107

Ibid. 331.

108

Источники: Noordegraaf and Valk, De gave Gods, 54-5; Willemsen, Enkhuizen, 111; Lois. Cronycke, 150; Rommes, «Pest in perspectief», 265.

109

Источник: Van Zanden, «Economie van Holland», 603; Israel, Dutch Primacy, 356.

110

Hart, Geschrift en getal, 140-2.

111

Posthumus, Geschiedenis, iii. 908, 913.

112

Enschedé, «Jean Nicolas de Parival», 82.

113

Slot, Abel Tasman, 45, 58.

114

Pauwels, Verzamelde opstellen, 52-3.

115

Buning, Overbeek and Vermeer, «Huisgenoten», 357.

116

Nusteling, Welvaart en werkgekegenheid, 262.

117

APH PR 383, fo. 317. res. SF 20 Feb. 1686.

118

Enschedé, «Jean Nicolas de Parival», 76.

119

Buning, Overbeek and Vermeer, «Huisgenoten», 359.

120

ARH PR 491 res. SO 5 Apr. 1688.

121

Nusteling, «The Netherlands and the Huguenot Emigres», 21.

122

Enshedé, «Papieren papierhandel», 186-8.

123

Klein, «Nederlandsce glasmakerijen», 31-4.

124

Nusteling, «The Netherlands and the Huguenot Emigres», 22, 25.

125

GA Harlem gildenarch. 35, Anthonie Maire, «Propositien», fo. 2.

126

Briefwisseling… Van derGoes, ii. 279.

127

Posthumus, Geschiedenis, iii. 652.

128

Ibid. 650-2; Nagtegaal, «Stadsfinanciën», 101, 105.

129

Posthumus, Inquiry, i., 574-5, 20.

130

Nusteling, Welvaart en werkgekegenheid, 262.

131

Posthumus, Geschiedenis, iii. 1010; Lesger, Huur en conjunctuur, 67.

132

Klein, «Heffing», 47-8.

133

Источник: Posthumus, Geschiedenis, iii. 1019-21.

134

Van Zanden, Rise and Decline, 134-7.

135

Ibid.

136

Источник: Posthumus, Geschiedenis, iii. 1010.

137

Bieleman, Boeren op het Drentse zand, 65, 212.

138

Slicher van Bath, Samenleving, 278.

139

Verstegen, Gegoede ingezetenen, 64.

140

Briefwisseling… Van der Goes, ii. 21.

141

Baars, «Gesch. van het grondbezit», 130.

142

Briefwisseling… Van der Goes, ii. 221.

143

Ibid. 76, 180.

144

APH PR 377. res. SF 19 Nov. 1670.

145

Van der Woude, Het Noordekwartier, ii. 530.

146

Van Zanden, «Prijs van de vooriygang», 89.

147

Faber, Drie eeuwen Friesland, i. 61.

148

De Vries, Dutch Rural Economy, 194.

149

Roessingh, «Tobacco Growing», 39-42.

150

Nusteling, Welvaart en werkgekegenheid, 237.

151

Mentink and Van der Woude, Demografische ontwikkeling, 44.

152

Posthumus, Geschiedenis, iii. 880.

153

GA Haarkem kerkerrad 10/8 res. 9 June 1665.

154

[Van de Velde], Oogen-salve, B, D.

155

De Long, «Voetius en de tolerantie», 115.

156

Voetius, Politica Ecclesiastica, ii. 538-40, 542-4, 551.

157

Archief aartbisdom Utrecht, xi. 79, 87, 118, 151.

158

Ibid. x. 179.

159

Roldanus, «Adriaen Paets», 153.

160

De la Court, Aanwysing, 60, 65-6, 382, 398.

161

Rees, Verhandeling, 36-7.

162

Basnage, Annales, 135-7; Bots, Tolerantie, 660.

163

Stouppe, Religion des Hollandois, 69.

164

Ibid. 65-6.

165

Bayle, Dictionnaire, iii. 2633.

166

Brun, Veritable religion des Hollandois, 165-6.

167

Archief aartbisdom Utrecht, xi. 132.

168

De Jongste, Onrust aan het Spaarne, 60.

169

Источник: Nusteling, Velvaart en werkgelegenheid, 237.

170

Источник: Posthumus, Geschiedenis, iii. 880.

171

Mentink and Van der Woude, Demografische outwikkeling, 47-8.

172

Wijsenbeek-Olthuis, Achter de gevels, 413.

173

Archief aartbisdom Utrecht, xi. 67, 70.

174

Brun, Veritable religion des Hollandois, 168.

175

De la Court, Aanwysinge, 401.

176

Archief aartbisdom Utrecht, xi. 171-6.

177

Faber, Drie eeuwen Friesland, i. 80.

178

Archief aartbisdom Utrecht, xi. 205.

179

Ibid. 211; Frijhoff, Gesch. van Zuthpen, 272.

180

Holthuizen-Seegers and Nusteling, «Arnhem», 92.

181

Brun, Conseil d'extorsion, 32, 52; Frijhoff, «Katholieke toekomstverwachting», 447.

182

GA Utrecht kerkeraad, 10. res. 1 and 7 Sept. 1673.

183

Holthuizen-Seegers and Nusteling, «Arnhem», 70, 92, 97.

184

GA Zutphen 1st afd. 1/20. res. raad 28 Nov. 1676.

185

GA Kampen kerkeraad 13, fo. 28. res 1 May 1674.

186

GA Utrecht kerkeraad 10. res. 4 May 1672.

187

GA Delft kerkeraad 7. res. 13, 20, 27 June 1672.

188

Brun, Veritable religion des Hollandois, 54-5.

189

Ibid. 221-5.

190

Van der Zijpp, Gesch. der doopsgezinden, 147.

191

Kalma and De Vries, Friesland in het rampjaar, 179-81.

192

Huber, Hedendaegse rechts-geleertheyt, 21.

193

De la Court, Aanwijsinge, 399-400.

194

Israel, William III and Toleration, 134-5.

195

Archief aartbisdom Utrecht, v. 5.

196

Barnouw, Philippus van Limborch, 42-3.

197

Gibbs, «Influences of the Huguenot Emigres», 275.

198

GA Haarlem kerkeraad 10/10 res. 15 June 1685.

199

GA Leinden kerkeraad 7. res. 31 Aug. 1685.

200

GA Delft kerkeraad 7. res. 30 Nov. and 5 Dec. 1685.

201

Archief aartbisdom Utrecht, v. 15.

202

Negociations… d'Avaux, vi. 109-10.

203

Israel, Anglo-Dutch Moment, 136-9.

204

GA Leiden kerkeraad 7. res. 9 Nov. 1685.

205

Knuttel, Acta, vi. 19-20.

206

GA Leiden Notulen burgemeessterskamer (1682-98), fo. 89.

207

GA Leiden kerkeraad 7 res. 19 Nov. 1688.

208

GA Delft kerkeraad 7, fo. 175v, res. 20 Nov. 1688.

209

GA Amsterdam inv. 326 no. 15, fos. 275-6, res. 19 Jan. 1689.

210

GA Haarlem, 10/27, fo. 88, res. burgomasters, 13 Nov. 1688.

211

Israel, Amsterdam Stock Exchange, 436-8.

212

Van der Hoeven, Hollands aeloude wryheid, ii. 400.

213

ARH SH 2939/18. Anabaptist preachers and deacons to Fagel, Amsterdam, 1 Nov. 1688.

214

Ibid.

215

Ceyssens, Première Bulle contre Jansénius, pp. xxix-xxxvii; Spiertz, «Jansenisme», 149-51.

216

Ceyssens, Fin de la première période, i. pp. v, xx-xxii.

217

BLMSAdd. 14007, fo. 189. «Instrucción reservada … a Don Juan de Austra».

218

Ceyssens, Fin de la premiere période, i. 1; Spiertz, «Jansenisme», 153-9.

219

Van Schaik, Jonah Christian van Erkel, 138, 143-5.

220

Spiertz, «Katholiekegeestelijke leiders», 8-9.

221

Smit, «Neercassel», 203-5.

222

Spiertz, «Katholieke geestelijke leiders», 8-9.

223

Ibid. 11.

224

Brun, Veritable Religion, 167.

225

Kannegieter, Gesch. van de vroegere Quaker gemeenschap, 321-5.

226

Barnouw, Philippus van Limborch, 18, 139.

227

Voetius, Afscheydt Predicatie, 14.

228

Hiber, Hedendaesge Rechts geleertheyt, 21.

229

Brun, Veritable Religion des Hollandois, 166.

230

Nusteling, Welwaart en werkgelegenheid, 237.

231

Mentink and Van der Woude, Demografische ontwikkeling, 43, 45.

232

Van der Zijpp, Gesch. der doopsgezinden^ 96, 178-80.

233

GA Haarlem kerkeraad 10/4 res. 6 Oct. 1623.

234

De Jongste, Onrust aan het Spaarne, 60.

235

Faber, Drie eeuwen Friesland, i. 82-3.

236

GA Zutphen 1/107. res. raad 11 July 1668.

237

Kramer, «Luthersche gemeente te Groningen», 291.

238

Loosjes, Gesche. der Luthersche kerk, 108, 114.

239

Ibid. 158-9.

240

ARH Hof van Holland 5335/8, «stukken rakende de Luthersche kerk te Zaandam».

241

Rejinders, Van «Joodsche Natiën», 135, 143.

242

Ubachs, Twee heren, 72.

243

Archief aartbisdom Utrecht, xix. 2-5.

244

Loosjes, Gesch. der Luthersche kerk, 115.

245

Rejinders, Van «Joodsche Natiën», 158.

246

Van Heurn, Historie der stad en Meyerye, iii. 43.

247

Ibid. 223.

248

Sassen, Wijsgerig onderwijs …'s-Hertogenbosch, 6-7.

249

Loosjes, Gesch. der Luthersche kerk, 108.

250

Van Winter, Westerwolde, 13.

251

Leydsche Proceduuren, 3-4, 13-14.

252

Request van de Borgeryet point 18.

253

Van Asselt, «Voetius en Coccetius», 32-3.

254

Cocceius, Leer van het Verbond, 231-2.

255

Groenedijk, «Petrus Wittewrongeb, 66-7.

256

Res. Holl. 3 May 1655 and 27 July 1656.

257

Van Lieburg, Nadere Reformatie, 13-44.

258

Visser, Gesch. van den sabbatssrijd, 116-20.

259

Cocceius, Indagatio naturae SabbatL, 123-7.

260

Khuttel, Acta, iv. 130-1.

261

Eekhof, Theologische faculteit, 323-6.

262

Schrenk, Gottesreich ind Bund, 117.

263

Goeters, Vorbereitung, 127.

264

Visser, Gesch. van den sabbatssrijd, 160-1, 167-70.

265

Trimp, Jodocus van Lodensteyn, 111-13.

266

[Joncourt], Entretiens, 6-7.

267

Bayle, Lettres, ii. 511.

268

Chef des moqueurs démasqué, 312.

269

Bekker, Kort Begryp, 36.

270

Banki, «Utrechte universiteit», 94, 99-101.

271

Ypeij and Dernout, Geschiedenis, iii. 512.

272

Van Asselt, «Voetius ande Cocceius», 35-6.

273

Gelazius Major, Ouertuychde ontrouw, 10; Benthem, Holldndischer Kirchund Schulen-Staat ii. 57, 141.

274

Cramer, Abraham Неidanus, 121-4.

275

Ypeij and Dernout, Geschiedenis, ii. 516-19.

276

Van der Wall, «Profetie en providentie», 34.

277

Nauta, Samuel Maresius, 381-5.

278

Knuttel, Balthasar Bekkerу 140, 144.

279

De la Court, «Brieven», 126.

280

Van der Wall, «Profetie en providentie», 34.

281

Ypeij and Dernout, Geschiedenis, ii. 506 and iii. 174-6; Van der Wall, «Orthodoxy and Scepticism», 124.

282

Goeters, Vorbereitung, 272.

283

Cerny, Theology, Politics and Letters, 62-3.

284

Trimp, Jodocus van Lodensteyn, 121-3; Van der Wall, Mystieke chiliast, 453-4, 495.

285

ARH SH 2606. Walloon Synod to SH, 3 Apr. and 8 Sept. 1669.

286

APR PR 15. res. S. Geld. 6 May 1669.

287

Van Strien, British Travellers, 310-12.

288

Leiburg, Nadere Reformatie, 126-7.

289

Trimp, Jodocus van Lodensteyn, 98.

290

Kuhler, Socinianisme, 154-61; Van Slee, Rijnsburger Collegianten, 144-9.

291

Meihuizen, Galenus Abrahamsz, 103-8.

292

Ibid.

293

Loosjes,Gesch. der Luthersche kerk, 146-53.

294

De la Court, «Brieven», 131.

295

[De Wit], Schotschen Duyvel, 62-3.

296

De la Court, «Brieven», 131.

297

[De Wit], Schotschen Duyvel, 63, 68-9.

298

Van den Bergh, Life and Work of Gerard Noodt, 224-38.

299

Noodt, Discours sur la liberté de conscience, 332, 405.

300

Le Clerc, A Funeral Oration, 8-13; Barnouw, Philippus van Limborch, 18, 24-7.

301

Da Costa, Examination, 17, 331-8.

302

Berkvens-Stevelinck, «Tolerance», 257-8.

303

A Trip to Holland, 12.

304

Bayle, Lettres, iii. 828, 835.

305

Bots, «Tolerantie», 664; Berkvens-Stevelinck, «Tolerance», 269.

306

Leti, Raguagli historici, i. 29-31.

307

Leti, Raguagli historici, iii. 408-10.

308

Parival, Délices de la Hollande, 174.

309

Von Haller, Dagboek, 30-1.

310

ARH SH 5318/ii, сатирический плакат, датированный 30 ноября 1679 г.

311

Woitjer, De Leidse universiteit, 43-5.

312

Enschedé, «Jean Nicolas de Parival», 83.

313

Verhees-van Meer, De zeeuwse kaapvaart, 62-3; Bruijn, Dutch Navy, 140.

314

Blok, Mie hiel Adriaanszoon de Ruyter, 11-12.

315

Slot, Abel Tasman, 78-83.

316

Spierenburg, Judicial Violence, 38.

317

Roodenburg, Onder censuur, 304.

318

Noordam, «Prostitutie in Leiden», 68.

319

Multhauf, «Light of Lamp-Lanterns», 238.

320

Ibid. 240.

321

Van Dalen, Gesch. van Dordrecht, ii. 593.

322

Van Heurn, Histone, iii. 287-8.

323

Leti, Teatro Belgico, ii. 29.

324

Van de Pol, «Beelden werkelijkheid», 136-7.

325

Noordam, «Prostitutie in Leiden», 71-4.

326

Thijs, Van Geuzenstad tot katholiek bolwerk, 138.

327

Van de Pol, «Beeld en werkelijkheid», 131-40.

328

Noordam, «Prostitutie in Leiden», 26.

329

Roodenburg, Onder censuur, 292-3.

330

Leti, Raguagli historici, i. rag. 3, p. 269; Leti, II ceremoniale, v. 734.

331

Knuttel, Verboden boeken, 29, 39.

332

Haks, «Libertinisme», 86.

333

Schwartz, Dutch World of Painting, 120.

334

Benthem, Hollandischer Kirchund Schulen-Staat, ii. 452-3.

335

Цитируется no: Roldanus, Coenraad van Beuningen, 140.

336

Roodenburg, Onder censuur, 281.

337

GA Haarlem kerkeraad 10/11. res. 6 Apr. 1703.

338

GA Haarlem 10/11. res. 7 July 1700.

339

Van de Woude, «Onderwijs en opvoeding», 258.

340

Art, «Volksonderwijs», 268.

341

Welten, Hervormers, 17.

342

Notulen SZ 1590, 90-1. res. SZ 20 June 1590.

343

De Booy, «Het ’basisonderwijs'», 209-12.

344

Ibid. 212-14.

345

Ibid. 215.

346

Ibid. 210.

347

Hart, Geschrift en getal, 131.

348

Lammererkrijgh, А3; Sprunger, «Faillissementen», 108.

349

Van Lieburg, Nadere Reformatie, 12-14, 57-8.

350

Van de Velde, Biddaghs-Meditatie, A4, C3, D.

351

Trimp, Jodocus van Lodensteyn, 79-81.

352

Groenendijk, «Ptrus Wittewrongel», 66-9.

353

Van 't Spijker, «Voetius practicus», 250.

354

Duker, Gisbertus Voetius, iii, pp. xxxvi-xl.

355

Van Leenhof, Zedig en Christelik verandwoordschrifl, 122.

356

Roodenburg, Onder censuur, 323.

357

Schenkeveld-van der Dussen, «Inleiding», 13-15.

358

Evenhuis, Ook dat was Amsterdam, ii. 292.

359

Wopr, Drama en toneel, ii. 96.

360

Huygens, Gebruyck of angerbruyck, 14-34.

361

Krull, Jacobus Koelman, 32-4.

362

Bogaers, «Kwestie van macht», apps.

363

Van de Pol, «Beeld an werkelijkheid», 131-3.

364

Kotte, «Geldersebloem», 93.

365

Holthuizen-Seegers and Nusteling, «Arnhem», 76-8.

366

Genees Middelen voor Holland, 6.

367

GA Delft kerkeraad 7, fos. 147v-148v. res. 30 Nov. 1685.

368

GA Delft kerkeraad 7, fo. 151v. res. 5 Dec. 1685.

369

GA Amsterdam 376/15, fos. 269-70. res. kerkeraad 11 and 18 Nov. 1688.

370

GA Leiden kerkeraad 7. res. 15 March 1686.

371

Velthuysen, Apologie, 9-11.

372

Bremmer, Reformatie en rebellie, 226.

373

Tusk, Philosophy and Government, 169.

374

BLMSAdd. 14006, fps. 258v-259. «Relazion del govierno de los Estados Generales» (Nov. 1663).

375

Ibid., fo. 254.

376

Цитируется по: De Bruin, Geheimhouding ет verraad, 377.

377

Van den Plaat, «Lieuwevan Aitzema's kijk», 354-7.

378

Poelhekke, Geen blijder maer, 182-3.

379

Groenveld, Evidente factiën, 43.

380

Fruin, Gesch. der staatsinstellingen, 269-70.

381

GA Leiden Sec. Arch. 451 fo. 57 res. vroed. 28 Nov. 1650.

382

Res. Holl.8Dec. 1650.

383

ARH SH 2709/3. Oudewater to SH, 28 Apr. 1653.

384

Melles, Ministers aan de Maas, 105.

385

De Wit, Gorcums heren, 6.

386

Notulen SZ res. SZ 23 and 24 Mar. 1651.

387

Kluiver, «Zeeuwse reacties», 410.

388

RAGr. Arch. Sgr 11. res. SGr, 15 and 19 Nov. 1651.

389

RAF stadhold. arch. 37/l/2d. Willem Frederik to SU, The Hague, 17 Nov. 1650.

390

RAF stadhold. arch. 37/l/4k. Linteloo to Willem Frederik, 21 Nov. 1650.

391

GA Nijmegen 102, fos. 513, 524. res. raad 11 and 14 Dec. 1650.

392

ARH SG PR 488 fo. 159 res. SO 18 Nov. 1650.

393

Aitzema, Herstelde Leeuw, 127.

394

Van der Capellen, Gedenkschriften, ii. 334.

395

Aitzema, Herstelde Leeuw, 133.

396

ARH SG PR 374 fo. 889 res. SF, 25 Apr. 1650.

397

Van Slingelandt, Staatkundige geschriften, ii. 225.

398

ARH SG PR 374 res. SF, 6 Dec. 1650.

399

Van der Capellen, Gedenkschriften, ii. 349-50.

400

ARH SG PR 488 fo. 165 res. SO, 11 Mar. 1650.

401

Aitzema, Herstelde Leeuw, 155-6.

402

Op 't Hof, «Godsdienstige ligging», 44-9.

403

Notulen SZ res. SZ 25 Mar. 1651.

404

Duker, Gisbertus Voetius, iii. 148-9.

405

Basnage, Annales, 204-5.

406

Aitzema, Herstelde Leeuw, 151.

407

Ibid. 160; RAGr. arch. SGr. 11 resSGr. 22 Mar. 1651.

408

Aitzema, Herstelde Leeuw, 157-8; Van Gelder, Getemperde vrijheid, 95.

409

Fruin, Gesch. der staatsinstellingen, 272; Poelhekke, Geen blijder maer, 237-8.

410

Van der Capellen, Gedenkschriften, ii. 371-2.

411

GA Nijmegen stadsarch. 103 fo. 44 res. raad 26 Mar. 1651.

412

Ibid.; Schuiten and Schuiten, Het leger, 59.

413

Wagenaar, Vad.Hist. xii. 190.

414

ARH SG PR 374, fo. 889. res. SF 25 Apr. 1651.

415

Christ, Brabantsche Saecke, 220-8.

416

Ibid. 253-60.

417

RAGr Ommelander arch. 319 res. Ommelands 21 Nov. 1651.

418

De Boer, Woelingen in Stad en Lande, 7-11.

419

Van der Bijl, Idee en Interest, 18; t'Hart, «Autonoom», 56-8.

420

Notulen SZ res. SZ 21 Sept, and 2 Oct. 1651.

421

GA Leiden Sec. Arch. 451 fo. 118 res. vroed. 25 July 1651.

422

Rowen, John de Witt, 53.

423

Van Loon, Beschrijving, ii. 362.

424

Israel, Dutch Primacy, 197-207.

425

Israel, «England’s Mercantilist Response», 50-6.

426

A Brief Narration of the Present Estate, fo. 2.

427

Wilson, Profit and Power, 58.

428

Groenveld, «English Civil Wars», 561.

429

Bruijn, Dutch Navy, 62-3, 69-71.

430

Bruijn, Dutch Navy, 72-4.

431

Ibid. 138; смотри указ SG от 26 Sept. 1653 в BL Printed Proclamations, D n 2/1 no.32.

432

RAFStadhoud. arch. 37/l/4k. Manmaker to Willem Frederik, Bergen-op-Zoom, 8 July 1652.

433

RAF Stadhoud. arch. 37/l/4k. Goethals to Willem Frederik, Delft, 7 Aug. 1652.

434

Ibid.

435

Ibid.

436

Ibid.

437

RAF Stadhoud. arch. 37/l/4k. Willem Frederik to SZ, 14 July, and to S.Gr. 5 Aug. 1652.

438

Rowen, John de Witt, 83.

439

Ibid. 58.

440

Ibid. 86-7.

441

Wagenaar, Vad.Hist. xii. 229.

442

GA Zuthpen 1/13. res. raad 21 Sept. 1652.

443

RAF Stadhoud. arch. 37/1/22 a/b res. S.Gr. 23 Dec. 1652.

444

PRO SR 84/159 fo. 149. Charles II to Boreel, Paris, 6 Mar. 1653.

445

Geyl, Oranje en Stuart, 87-9.

446

Oudendijk, Johan de Witt en de zeemacht, 52-3.

447

GA Leiden Sec. Arch. 451 fo. 230, res. vroed. 5 Aug. 1653.

448

Thurloe, State Papers, i. 437, 458.

449

Farnell, «Navigation Act», 451.

450

Geyl, Oranje en Stuart, 103-4.

451

Thurloe, State Papers, ii. 272.

452

BOX MS Rawl. A. 13, p. 332, «Intelligence», 5 May 1654.

453

Ibid.

454

GA Leiden Sec. Arch. 451 fos. 342-3. res. vroed. 30 Apr. and 9 May 1654.

455

Sypestein, Geschiedkundige bijdragen, i. 64-7.

456

ARH SG PR 375, pp. 271-2. res. SF 27 May 1654.

457

BOX MS Rawl. A. 16, p. 74, «Intelligence», 14 July 1654.

458

RAF Stadhoud. arch. 37/Ü/48 а/с. res. S.Geld. 28 July 1654.

459

RAF Stadhoud. arch. 37/Ü/48 a/c. res. Utrecht ridderschap, 18 July 1654.

460

De Vries, Gesch. van Zvolle, ii. 49-50.

461

BOX MSRawl. A. 20, p. 113, «Intelligence», 20 Nov. 1654.

462

Kluiver, «Zeeuwse reacties», 411-20.

463

Rowen, The Low Countries, 196.

464

GA Leiden Sec. Arch. 451 fo. 359. res. vroed. 27 May 1654.

465

BOX MS Rawl. A. 14, p. 266-7, «Intelligence», 20 Nov. 1654.

466

Ibid.

467

Ibid. 270.

468

BOX MS Rawl. A. 16, p. 439-40, «Intelligence», 7 Aug. 1654.

469

Lesger, Huuren conjunctuur, 67, 83.

470

Thurloe, State Papers, ii. 650.

471

Brieven geschreven ende gewisselt, iii. 41.

472

Bussemaker, Gesch. van Overijssel, i. 68-9.

473

GA Gouda OA 11 res. vroed. 26 Oct. 1654.

474

Aitzema, Histoire, viii. 217, 357.

475

Wagenaar, Vad.Hist. xii. 342.

476

Sypestein, Geschiedkundige bijdragen, i. 86.

477

BOX MSRawl. A. 17, p. 232, «Intelligence», 21 Dec. 1654.

478

Bussemaker, Gesch. van Overijssel, i. 69-70.

479

GA Leiden Sec. Arch. 451 fos. 54, 57. res. vroed. 22 Mar. and 20 Apr. 1654.

480

Sypestein, Geschiedkundige bijdragen, i. 101-2.

481

GA Amsterdam res. vroed. 11 and 14 Sept. 1655.

482

GA Amsterdam res. vroed. 19 Nov. 1655.

483

Japikse, Johan de Witt, 111-12.

484

Rowen, Johan de Witt, 368.

485

BOX MS Rawl. A. 17, p. 278-9, «Intelligence», 20 Dec. 1655.

486

Sypestein, Geschiedkundige bijdragen, i. 109.

487

GA Amsterdam res. vroed. 15 Jan. 1657.

488

ARH SG PR 375, р. 595. res. SF, 17 Feb. 1657.

489

Rowen, John de Witt, 372.

490

Bannier. Landgrenzen, 260.

491

De Vries, Gesch. van Zwolle, ii. 52.

492

Brieven geschreven ende gewisselt, iii. 400.

493

Bussemaker, Gesch. van Overijssel, i. 177-84.

494

Ibid.

495

De Boer, Woelingen in Stad en Lande, 23-32.

496

Aitzema, Histoire, viii. 985.

497

Ibid. ix. 622-3; Feenstra, Adel in de Ommelanden, 81-2.

498

Schilfgaarde, Graven van Limburg-Stirum, i. 127.

499

Schroer, Korrespondenz, 60-2.

500

De Bruin, Geheimhouding en verraady 439-40.

501

Van der Hoeven, Bijdrage, 98-102, 106.

502

Boogman, «De raison d'état politicus», 389-93.

503

Ibid. 399-407.

504

Parker, Army of Flanders, 272.

505

ARH SG 7086/1. Dijkvelt to SG, Brussels, 24 Dec. 1690.

506

De Schryver, Jan van Broushoven, 104.

507

AGS Estado 3890. consulta of the Consejo de Estado, Madrid, 2 July 1696.

508

De Nave, Antwerp en de scheiding, 17,81-2.

509

Vermaut, «Structural Transformation», 193-7.

510

De Schryver, Jan van Broushoven, 478.

511

Ibid. 476.

512

Despretz-Van deCastele, «Het protectionisme», 311.

513

Japiske, Johan de Witt, 172-7.

514

Put, «Het fundament», 15.

515

Dequeker, «Heropleving», 159-60.

516

AGS Estado 2115. consulta of the Consejo de Estado, Madrid, 13 May 1671.

517

Vanpaemel, «Kerk en wetenschap», 184.

518

Popkin, Isaac de la Peyrere, 48-9.

519

Akerman, Queen Christina, 204-6.

520

Plantenga, L'Architecture religieuse, 261.

521

Japiske, Johan de Witt, 162-9.

522

GA Amsterdam res. vroed. 21, 28 and 31 May 1660.

523

Van Deursen, «De raadpensionaris Jacob Cats», 157-8.

524

Notulen SZ res. SZ 18 June 1660.

525

Epkema, «Pieter de Groot», 178-9.

526

Aitzema, Histoire, ix. 933-5.

527

Mörke, «Hofcultur», 51-2.

528

GA Amsterdam res. vroed. 2 July 1660.

529

Sluijter, Leidse fijnshilders, 37-8.

530

Logan, «Cabinet» of the Brothers, 81.

531

Notulen SZ res. SZ 7 Aug. 1660.

532

ARH PR 375, p. 856. res. SF 8 Sept. 1660.

533

PRO SP 84/163, fo. 35 Charles to SZ 1 Oct. 1660.

534

GA Leiden Sec. Arch. 452 res. vroed. 16 and 17 Sept. 1660.

535

Rowen, John de Witt, 514-19.

536

PRO SP 34/163, fo. 54. Amalia to Mary, 29 Sept. 1660.

537

GA Amsterdam res. vroed. 6 Jan. 1661.

538

PRO SP 34/163, fos. 147v, 189.

539

Aitzema, Histoire, ix. 966-7.

540

Rowen, John de Witt, 539.

541

PRO SP 34/163, fo. 148v. [Willen van Haren?] to Williamson, Leeuwarden, 4 Nov. 1661.

542

Japikse, Verwikkelingen, 120-6.

543

Grever, «Structure of Decision-Making», 143.

544

BL Ms Egerton 2537, fo. 349. Downing to Nicholas, 24 June 1661.

545

Geyl, Oranje en Stuart, 149.

546

Notulen SZ res. SZ 3 and 4 Aug. 1661.

547

PRO SP 84/167, fo. 240. Bampfield to Williamson, Middelburg, 16 Aug. 1663.

548

BL Ms Egerton 2538, fo. 16. Downing to Nicholas, 3 Feb. 1662.

549

Japikse, Verwikkelingen, 178, 191, 219.

550

BL Ms Egerton 2538, fo. 45. Downing to Nicholas, 21 Mar. 1662.

551

De Boer, Woelingen in Stad en Lange, 41-9.

552

BL Ms Egerton 2538, fo. 117. Downing to Nicholas, 22 Aug. 1662.

553

Ibid., fo. 120. Downing to Nicholas, 29 Aug. 1662.

554

De Bruin, Geheimhouding en Verraad, 363, 376.

555

PRO SP 84/165, fo. 324. [Van Haren?] to Williamson, 24 June 1662.

556

BL Ms Egerton 2538, fo. 45. Downing to Nicholas, 12 Sept. 1662.

557

Ibid., fo. 131v. Downing to Nicholas, 12 Sept. 1662.

558

Groenveld, Evidente factiën, 53.

559

Haas, Verdeling, 224-9.

560

D'Estrades, Lettres, ii. 152.

561

Haitsma Mulier, Nederlands gezicht van Machiavelii, 12.

562

Van der Plaat, «Lieuwe van Aitzema's kijk», 353.

563

[Uytenhage de Mist], Siadhouderlijcke regeeringe, 30-2.

564

Rowen, John de Witt, 391-5.

565

Haitsma Mulier, Myth of Venice, 127-35.

566

Van der Bijl, «Pieter de la Court», 73.

567

Ypeij and Dermout, Geschiedenis, ii. 503.

568

Knuttel, Acta, iv, p. xvii.

569

GA Leiden Acta kerkeraad v. res. 6 Apr. 1663.

570

Aitzema, Histoire, x. 852.

571

De la Court, «Brieven», 109.

572

GA Leiden Acta kerkeraad 5. res. 13 Apr. 1663.

573

Aitzema, Histoire, х. 616-22.

574

Rowen, John de Witt, 431-2.

575

PRO SR 84/167, fo. 240. Bampfield to Williamson, Middelburg, 16 Aug. 1663.

576

Notulen SZ res. SZ 26 June, 5 Sept, and 8 Nov. 1663.

577

De Wit, Public Gebedt, ii. 2.

578

De la Court, «Brieven», 143.

579

[Uytenhage de Mist], Apologie, 58.

580

Idid. 156.

581

Bouwman, Voetius over het gezag der synoden, 23.

582

De Ver-resenen Bar nevelt, 31.

583

[De Wit?], Schotschen Duyvel, 52.

584

Duits, Van Bartholomeusnacht tot Bataafse opstand, 121, 134-6.

585

Ibid. 254-68.

586

De la Court, «Brieven», 143.

587

Lister, Life and Administration у iii. 278.

588

Barbour, Capitalism in Amsterdam, 103; Israel, Dutch Primacy, 276-7.

589

Bruijn, «The Dutch Navy», 50, 54; Bruijn, Dutch Navy, 75-9.

590

Boxer, Anglo-Dutch Wars, 25.

591

Oudendijk, Johan de Witt en de zeemacht, 111-12.

592

Lister, Life and Administration, iii. 378.

593

Rowen, John de Witt, 590.

594

Lister, Life and Administration, iii. 305-6.

595

Kort en Bondigh Verhael, 59, 62-3.

596

Lister, Life and Administration, iii. 300, 319.

597

Ibid. 382, 387.

598

Ibid.

599

Grever, «Committees and Deputations», 33.

600

Spinoza, Correspondence, 213.

601

ARH SG PR 377, p. 192. res. SF 7 Oct. 1666.

602

Grever, «States of Friesland», 16.

603

Ibid.

604

D'Estrades, Lettres, iii. 17.

605

Lister, Life and Administration, iii. 375.

606

Block, Michiel Adriaansz. de Ruyter, 259.

607

Bang and Korst, Tabeller, i. 1-12.

608

De Bruijn, «Dutch Privateering», 79-86; Israel, Dutch Primacy, 278.

609

Ibid. 275-9.

610

Cal. St. Papers. America and the West Indies (1661-8), 328.

611

Van Winter, «Acte van Navigatie», 44, 53.

612

GA Harlem vroed. res. 21, fo. 93. res. vroed. 2 Feb. 1666.

613

GA Leiden Sec. Arch. 453 res. vroed. 1 and 29 Mar. 1666.

614

GA Harlem vroed. res. 21, fos. 141-2. res. vroed. 23 Aug. 1666.

615

De Bruin, Geheimhouding en Verraad, 537-8.

616

GA Gouda ОА 11 res. vroed. 5 Apr. 1666.

617

GA Leiden Sec. Arch. 453 fo. 247 res. vroed. 29 Nov. 1666.

618

D'Estrades, Lettres, iii. 17.

619

Van Malssen, Louis XIVd'apres lespamphlets, 6-12.

620

Rowen, John de Witt, 479-80.

621

Lonchay, La Rivalité, 206-7.

622

Haley, An English Diplomat, 44-8.

623

Israel, Dutch Republic and the Hispanic World, 404-9.

624

AGS La Haya xlvii, fo. 421. Gamarra to Philipp IV, 25 Dec. 1663.

625

Elzinga, «Tarif de Colbert», 221-3.

626

Brugmans, «Notulen», 161, 268.

627

Elzinga, «Tarif de Colbert», 246-8.

628

AGS Estado 2203. consulta 16 Sept. 1667.

629

AGS Estado 2203. consultas 1 and 27 Oct. 1667.

630

Rowen, John de Witt, 686-94.

631

Haley, An English Diplomat, 172-3.

632

Franken, Coenraad van Beuningen s … aktiviteiten, 91-2.

633

Haley, An English Diplomat, 149, 176.

634

Mims, Colbert's West India Policy, 195-6.

635

Pomponne, Relation de mon ambassade, 159-60.

636

Kohl, Christoph Bernard von Galen, 297-9; Schröer, Korrespondenz, 138.

637

O'Connor, Negotiator out of a Season, 45-7.

638

Rowen, John de Witt, 725, 731.

639

GA Amsterdam res. vroed. 2 Nov. 1669.

640

Elzinga, Voorspel, 281-2, 284.

641

Van der Hoeven, Leeven en Dood, 310-11.

642

O'Connor, Negotiator out of a Season, 50.

643

Haley, An English Diplomat, 265.

644

Valckenier, 't Verwerd Europa, 16-19, 116-17.

645

Ibid. 228-9, 236, 249.

646

Rees, Verhandeling, 41-2; Japikse, Johan de Witt, 278-9.

647

De la Court, Aanwysinge, 399-400.

648

Ibid. 60, 65-6, 382, 398.

649

Den Zeeuwsen Buatist, 27-8.

650

Spinoza, Political Works, 137.

651

Meinsma, Spinoza en zijn kring, 317-19.

652

Klever, «Inleiding», 27.

653

Ibid. 86-109.

654

Van der Enden, Vrije Politijke Stellingen, 207-15.

655

Roldanus, «Adriaen Paets», 159.

656

Meinsma, Spinoza en zijn kring, 317-26.

657

Spinoza, Tractatus Theologco-Politicus, 51; Francès, Spinoza, 61.

658

Spinoza, Tractatus Theologco Politicus, 297.

659

Ibid. 6-7.

660

Spinoza, Correspondence, 260-1.

661

Groenveld, «The Mecca of Authors?», 72-3.

662

Roldanus, Coenraad van Beuningen, 156-7.

663

Van Bunge, «Rotterdamsche collegiant», 74.

664

Spinoza, Correspondence, 253-4.

665

Japikse, Johan de Witt, 287-8; Rowen, John de Witt, 788-92.

666

Geyl, Studies en strijdschriften, 141.

667

GA Leiden Sec. Arch. 453. res. vroed. 2 Aug. 1667.

668

Perpetual Edict, clauses 1-3.

669

GA Leiden Sec. Arch. 454. fos. 33-4. res. vroed. 30 Dec. 1667.

670

Melles, Joachim Oudaan, 76-9.

671

Briefwisseling van Reede van Amerongen, 114.

672

Porta, Joan de Gerrit Corver, 6.

673

Briefwisseling van Reede uanAmerongen, 78.

674

Japikse, Johan de Witt, 311.

675

Van der Hoeven, Leeven en Dood, 324-7.

676

Sonnino, Louis XIV and the Origins, 192.

677

Boxer, The Anglo Dutch Wars, 47-8.

678

Bannier, Landgrenzen, 306.

679

Kotte, «Geldersebloem», 52-3.

680

GA Utrecht kerkeraad res. 17 June 1672.

681

Ibid., res. 20 June 1672.

682

Kohl, Christoph Bernard von Galen, 362.

683

Roorda, Partij en factie, 100-1.

684

Vivien and Hop, Notulen, 110-11.

685

Wicquefort, Histoire, iv. 424-30.

686

Roorda, Partij en factie, 114.

687

Salomons, «Rol van der Amsterdamse burgerbeweging», 206-8.

688

«Een dagboek», 51-4.

689

Ibid. 206-9.

690

Van Dalen, Gesch. van Dordrecht, ii. 1137-8.

691

Roorda, Partij en factie, 107, 162.

692

Wagenaar, Vad. Hist. xiv. 79.

693

Van der Hoeven, Hollands aeloude vryheid, ii. 376.

694

Mellis, Ministers aan de Maas, 129.

695

Vos, Vroedschap van Zierikzee, p. xiv; Roorda, Partij en factie, 129-30.

696

Kurtz, Haarlem in het rampjaar, 7.

697

Wicquefort, «Memoire», 285-6.

698

Den Oprechten Patriot, app.

699

Kurtz, Haarlem in het rampjaar, 24-34.

700

Ibid.; GA Delft vroed. res. 5, fos. 88v, 89v, res. vroed. 30 Aug. 1672; GA Leiden Sec. Arch. 445, fos. 73, 75. res. 6 and 11 Sept. 1672.

701

Edwards, «Amsterdam City Government», 6-8.

702

Roorda, Partij en factie, 192-3.

703

Ibid. 220-4.

704

Kalma and De Vries, Friesland in het rampjaar, 137-9.

705

Huber, Spiegel van Doleancie, 120-4.

706

Bruin, Le Conseil d'extorsion, 19.

707

GA Nijmegen vroed. res. fo 448, res.vroed. 27 Aug. 1672.

708

Van der Bijl, «Utrechts weerstand», 140-2.

709

De Groot, Lettres, 92, 101.

710

Ibid. 93, 100, 107.

711

Ibid. 100, 107.

712

Huber, Spiegel van Doleancie, 123.

713

De Groot, Lettres, 93-5, 99-100.

714

Ibid.

715

Ibid. 389-90.

716

Ibid. 99-100.

717

Ibid. 107.

718

Kooimans, Onder regenten, 43.

719

De Wit, Gorcums heren, 18-21.

720

GA Delft 1st afd. 13/5, fo. 107. William III to SH, 13 Dec. 1673.

721

GA Delft 1st afd. 13/5, fo. 111. res. vroed. 30 Dec. 1674.

722

Van der Bijl, Idee en interest, 25-6.

723

Boxer, The Anglo-Dutch Wars, 52-8.

724

De Bruin, «Dutch Privateering», 85-93.

725

Israel, Dutch Primacy, 297-9.

726

Kohk, Christoph Bernard von Galen, 389, 416.

727

Kotte, «Gelderschebloem», 103.

728

TerKuile, «Graafschap Lingen», 24.

729

Van Klaveren, «Utrecht zonder regeering», 98.

730

Ibid. 100-3.

731

Hartog, «Prins Willem III», 126.

732

Van der Bijl, «Utrechts weerstand», 139.

733

Van der Hoeven, Hollands aeloude vryheid, ii. 379.

734

Barbour, Capitalism in Amsterdam, 58.

735

PRO SP 84/200, fos. 79-80. Temple to Williamson, 19/29 Feb. 1675.

736

Hartog, «Prins Willem III», 142-4.

737

PRO SP 84/198, fo. 288. «A relation of the present State of Affairs».

738

Ibid.

739

Ibid.

740

Wagenaar, Vad. Hist. xiv. 366.

741

Groot Placaet Boeck, iii. 524; Wagenaar, Historische verhandeling, 53.

742

Van den Bergh, Life and Work, 14-15; Roman, Princes of Orange, 138-9.

743

Japikse, Prince Willem III, 362.

744

PRO SP 84/199, fo. 6. Intelligence, 7 May 1675.

745

PRO SP 84/198, fo. 288. «A relation of the present State of Affairs» (Apr. 1675).

746

Ibid.

747

PRO SP 84/200, fo. 147v. Temple to Williamson, 11 Feb. 1676.

748

Israel, Dutch Primacy у 299-302, 306; Israel, «Amsterdam Stock Exchange», 421.

749

PRO SP 84/204, fo. 167v. «An account» (Mar. 1676).

750

PRO SP 84/198, fo. 289v. «State of the United Provinces* (Apr. 1675).

751

Op't Hof, «Nadere Reformatie in Zeeland», 40-68.

752

PRO SP 84/205, fo. 105. Meredith to Williamson, 14 Sept. 1677.

753

Van der Bijl, «Kerk en politiek», 181, 192.

754

Giubal, Johan Willem Frisoу 19-20.

755

Van Winter, Westerwolde, 106.

756

PRO SP 84/204, fo. 121. Meredith to Williamson, 19 Feb. 1677.

757

PRO SP 84/204, fo. 92. Meredith to Williamson, 2 Fev. 1677.

758

Edwards, «Amsterdam City Government», 12.

759

De Bruin, Geheimhouding en verraad, 269-70.

760

Van Slingelandt, Staatkundige geschriften, iv. 83-4.

761

Roorda, «Willem lib, 166-9.

762

PROSP 84/204, fo. 295. «The Commonwealth Party».

763

PRO SP 84/205, fo. 18. Meredith to Williamson, 29 June 1677.

764

PRO SP 84/204, fo. 56. Meredith to Williamson, 27 July 1677.

765

PRO SP 84/204, fo. 46. недатированная копия письма Hendric Kazimir to SG (July 1677).

766

Japikse, Prins Willem III, ii. 61-2.

767

Van der Bijl, «Willem III, Stathouder-koning», 171.

768

Roorda, «Pease of Nijmegen», 24-5.

769

Troost, «William III, Brandenburg», 308-11.

770

Res. Holl., 9, 14, 19 and 23 Sept. 1678.

771

Busken Huet, Land van Rembrand, 662.

772

Roorda, «Willem III», 127.

773

Dekker, «Private Vices, Public Virtues», 492-3.

774

PRO SP 84/204, fo. 248. Meredith to Williamson, 18 May 1677.

775

GA Delft 1st afd. 13/5, fos. 147v-148. William III to Delft vroedschap, 14 Dec. 1679.

776

PRO SP 84/205, fo. 294v. «The Commonwealth Party in the United Provinces».

777

Res. Holl.22Dec. 1679.

778

GA Leiden Sec. Arch. 917/x/6. William III to Leiden, 11 Feb. 1680.

779

Negotiations… d'Avaux, i. 294 and iv. 358.

780

BL MS Add. 37981, fos. 12v-14. Carr to Blathwayt, Amsterdam, 21 Mar. 1681.

781

Lesger, Huur en conjunctuur, 83-4.

782

Roorda, «Pease of Nijmegen», 25.

783

Drossaers, Diplomatieke betrekkingen, 73.

784

GA Amsterdam PJG 334, отчеты Мануэля Леви Дуарте, fo. 688.

785

ARH PR 383, р. 59. res. SF 9 Aug. 1683.

786

RAF M 2/32. res. Mindergetal, Leeuwarden, 9 Oct. 1683.

787

RAGr. arch. SGR 378. res. S.Gr. 18 Dec. 1683.

788

Kurtz, Willem III en Amsterdam, 67-8.

789

Roldanus, Coenraad van Beuningen, 43.

790

PRO SP 84/218, fos. 145, 148v. Bampfield to Hughes, Leeuwarden, 9 and 12 Dec. 1683.

791

GA Leiden Sec. Arch. 458, р.8. res. vroed. 27 Jan. 1684.

792

Kurtz, Willem III en Amsterdam, 84.

793

ARH PR 383, p. 85. res. SF 16 Feb. 1684.

794

RAGr. arch. SGR 378. res. SGr. 21 Mar. 1684.

795

Notulen SZ, res. SZ 20 Jan. and 23 Mar. 1684.

796

De Bruin, Geheimhouding, 360-1.

797

Woltjer, «Willem III en Leiden», 419-21.

798

PRO SP 84/218, fo. 219. Bampfield to Hughes, Leiden, 29 Apr. 1684.

799

RAFSFs4/i «Secreet resolutie-boeck», res. SF 15 and 25 Mar. 1684.

800

Ibid. res. SF 19 Apr. 1684.

801

RAGr. arch. SGR 18. res. S.Gr. 25 Apr. 1684.

802

GA Haarlem vroed. res. 25, fo. 91v, res. vroed. 19 June 1684.

803

Notulen SZ res. SZ 14 July 1684.

804

ARH PR 491, fo. 45, sec. res. SO 7 July 1684.

805

Kurtz, Willem III en Amsterdam, 222.

806

PRO SP 84/218, fo. 255. Chudleigh to Sunderland, 20 Oct. 1684.

807

Wagenaar, Vad.Hist. xv. 283-4.

808

Ten Raa and De Bas, Het Staatsche leger, vi. 154, 157-8.

809

ARH arch. SH Collectie Fagel 496, «Stukken betreffende … de Prins van Orange en Hendrik Cazimir».

810

Arheives 2nd ser. v. 589.

811

Van Daken, Gesch. van Dordrecht, ii. 1139-40.

812

GA Leiden Sec. Arch. 917/x/b. William III to Leiden vroed., 12 Nov. 1684.

813

Négotiations … d'Auaux, v. 176.

814

PRO SP 84/220, fo. 12v. Skelton to Sunderland, 16 Oct. 1685.

815

Prak, Gezeten burgers, 61.

816

Woltjer, «Willem III en Leiden», 420-1.

817

Négotiations … d'Avaux, v. 196.

818

GA Leiden kerkeraad 7. res. 13 and 17 Mar. 1686.

819

GA Leiden kerkeraad 7. res. 15 Apr. 1686.

820

GA Leiden burgomasters' notulen, 1682-98, fos. 95-6 (21 Mar. and 1 Apr. 1686).

821

Van Malssen, Louis XIV d'apres les pamphlets, 43-53.

822

PRO SP 84/220, fo. 12v. Skelton to Sunderland, 16 Oct. 1685.

823

Négotiations … d'Avaux, v. 203, 215.

824

Ibid. v. 250, 302 and. vi. 12, 18, 100-2.

825

Ibid. i. 3,153 and. iv. 321.

826

Haley, The British and the Dutch, 133-5.

827

Israel, Anglo Dutch, Moment, 105-15.

828

BL MS 41814, fo. 40v. Skelton to Middleton, 15 Oct. 1686.

829

Symcox, «Louis XIV and the Outbreak», 186-7.

830

Lesger, Huur en conjuctuur, 84.

831

Israel, Dutch Primacy, 301, 340-1, 350-8.

832

Israel, Anglo-Dutch Moment, 114-16.

833

Ibid. 114.

834

Négotiations … d'Avaux, vi. 102.

835

Res. Holl. 18 Mar. 1688.

836

GA Leiden Sec. Arch. 488, р. 359, res. 11 May 1688.

837

Groenveld, «J'equippe une flotte», 238-40.

838

Israel, The Anglo-Dutch Moment, 110-19.

839

Genhard, Het leven, i. 320-7.

840

Israel, The Anglo-Dutch Moment, 115-19.

841

Ibid. 107-8.

842

BL MS Add. 41816, fo. 179. D'Albeville to Middleton, 14 Sept. 1688.

843

GA Amsterdam res. vroed. 21 and 24 Sept. 1688.

844

Secreete Resolutien, iv. 226-7.

845

RAF arch. SF S4/1 «Secreet resolutie-boeck», 1671-99 res. 25 Sept, and 5 Oct. 1688.

846

GA Amsterdam res. vroed. 24 Sept. 1688.

847

GA Amsterdam res. vroed. 3 and 15 1688; GA Harden res. vroed. xxvi. fos. 217-8, res. 19 Sept, and 11 Oct. 1688.

848

Источники: Israel, Dutch Primacy, 255; Israel, «Amsterdam Stock Exchange», 440.

849

Secreete Resolutien, iv. 230-4.

850

BLMSAdd. 41816, fo. 232. D'Albeville to Middleton, 15 Oct. 1688.

851

Israel, Anglo-Dutch Moment, 337-8.

852

BL MS Add. 38495, fo. 30. Moreau to Polish king, The Hague, 12 Oct. 1688.

853

Israel, «Propaganda», 169-73.

854

BL MS Add. 41816, fo. 224. D'Albeville to Middleton, 9 Oct. 1688.

855

Israel, «Amsterdam Stock Exchange», 431-2.

856

BL MS Add. 41816, fo. 231. D'Albeville to Middleton, lOOct. 1688.

857

Israel, Anglo-Dutch Moment, 124.

858

Ibid. 2, 125-8, 145-6.

859

Ibid. 134.

860

Ibid. 142-58.

861

Res. Holl. 7 Dec. 1688.

862

Price, «William III», 72, 75.

863

Rietbergen, 'а Fateful Alliance», 465-7.

864

Sainte Marthe, Entretiens, 18.

865

De Bruin, Geheimhouding, 346.

866

Gebhard, Hel leven, i. 389-90, 411-13.

867

Archives, 3rd ser. i. 45-6.

868

Israel, Anglo-Dutch Moment, 150-3.

869

PRO SP 84/221, fo. 21. Aglionby to Warre, The Hague, 27 Jan. 1690.

870

Woltjer, «Willem III en Leiden», 423.

871

Porta, Joan en Gerrit Corver, 10-11.

872

PRO SP 84/221, fo. 51. Aglionby to Warre, The Hague, 10 Mar. 1690.

873

Le Noble, Pierre de touchéy ix. 35.

874

Japikse, Prins Willem III, ii. 327-8.

875

Gemert, «Haagsche Broeder-Moord», 272-6.

876

Ibid. 154-5.

877

Dekker, «Private Vices, Public Virtues», 485-8.

878

Melles, Ministers aan de Maas, 139-41.

879

Thijssen-Schoute, Uit de Republiek, 115.

880

Israel, Dutch Primacy, 341, 359; Israel, «Amsterdam Stock Exchange», 422-5.

881

Nusteling, Welvaart en werkgelegenheid, 264.

882

Lesger, Huur en conjunctuur, 67, 84.

883

Israel, Empires and Entrepots, 158-61.

884

Dekker, Oproeren, 12-13.

885

Dekker, Holland in beroering, 32-4.

886

De Bruin, Geheimhouding en verraad, 348-9.

887

Res. Holl. 5 Oct. 1697.

888

ARH SH 2497, fos. 64-5, 107-10.

889

Japikse, Prins Willem III, ii. 390-5.

890

Woltjer, «Willem III en Leiden», 424-7; De Jong, Met goed fatsoen, 49-54.

891

De Bruin, Geheimhouding у 349-50.

892

Van der Hoeven, Holland's aeloude vryheid, ii. 356.

893

Fremantle, Baroque Town Hall, 23.

894

Terwen, «Ontwerpgeschiedenis», 247.

895

Vrolikhert, Vlissingsche kerkhemel, 118-19.

896

Taverne, Int land van belofte, 215, 377.

897

Gonnet, Wallen en poorten van Haarlem, 8, 59.

898

Fokkens, Beschrijvingh, 398-9.

899

Lesger, Huur en conjuctuur, 83.

900

Taverne, Int land van belofte, 252-4.

901

Houbraken, Groote Schouburgh, ii. 22-3, 162 and iii. 56; Van Moltke, Govaert Flinck, 11.

902

Terwen, «Ontwerpgeschiedenis», 231, 242-9.

903

Ozinga, Protestantsche kerkenbouw, 85-8.

904

Commelin, Beschryvinge, i. 495.

905

Israel, European Jewry, 220.

906

Fremantle, Baroque Town Hall, 23-35.

907

Swillens, Jacob van Campen, 171-81.

908

Parival, Délices, 39.

909

Taverne, I n't land van belofte, 231.

910

Van Mieris, Beschryving, i. 15-23; Parival, Délices, 78.

911

Van Oerle, Leiden, i. 377-8.

912

Commelin, Beschryvinge, i. 588, 594.

913

Blankert, Kunst als regeringszaak, 36-7.

914

Ottenheym, Philips Vingboons, 53.

915

Swillens, Jacob van Campen, 127-8.

916

De Vries, Barges and Capitalism, 347-8.

917

Kuyper, Dutch Classicist Architecture, 153.

918

Swillens, Jacob van Сатреп, 127.

919

Turck, «Lakenhal in Leiden», 402, 406.

920

Osinga, Protestantsche kerkenbouw, 45-6, 50.

921

Wheelock, Perspective, Optics and Delft Artists, 222-3, 226.

922

Swillens, Jacob van Campen, 154.

923

Giltaij et al., Perspectiven, 43, 201, 221.

924

Slive, Jacob van Ruisdael, 22.

925

Bergstrom, Dutch Still-Life Painting, 260; Segal, A Prosperous Past, 142, 197.

926

Grisebach, Willem Kalf, 143-4.

927

Bol, Hollandische Marinemalereiy 230.

928

Schloss, Travel, Trade and Temptation, 7-8.

929

Houbraken, Groote Schouburgh, iii. 56.

930

Schloss, «Early Italianate Genre Paintings», 80, 91.

931

Montias, Art Dealers, 247-9; Artists and Artisans, 247-9.

932

Slujter, Leidse fijnschilders, 37.

933

De la Court, «Brieven», 148; Martin, Leven en werken van Gerrit Dou, 65.

934

Slujter, Leidse fijnschilders, 40.

935

Montias, Vermeer and his Milieu у 251-6, 364-5.

936

De Groot, «Schilderijen van Aelbert Cuyp», 56, 70, 78, 80, 86.

937

Haak, The Golden Age, 420.

938

Montias, «Art Dealers», 247.

939

Van Hoogstraeten, Inleyding, 353-4.

940

Haak, The Golden Age, 50.

941

Schwartz, Rembrandt, 318-20.

942

Blankert, Kunst als regeringszaak, 27-9.

943

Haak, The Golden Age, 51.

944

Rowen, John de Witt, 511-12.

945

Van Rijn, Atlas van Stolk, iii. 47.

946

Van Notten, Rombout Verhuist, 12.

947

Taverne, Int land van belofte, 375.

948

Bredius, «Italiaansche schilderijen in 1672», 92.

949

Montias, Artists and Artisans, 215.

950

Van Peer, «Drie collecties schilderijen», 94-7.

951

Montias, «Works of Art», 343; DeVries, «Art History», 264.

952

Grisebach, Willem Kalf, 162-3.

953

Segal, A Prosperous Past, 196-7.

954

Sutton, Pieter de Hooch, 35-6.

955

Kuretsky, Paintings of Jacob Ochtervelt, 23-7.

956

Percival-Prescott, «Art of the Van de Veldes», 31.

957

DeVries, «Art History», 261.

958

Ibid.

959

Bol, Hollandische Marinemalerei, 301.

960

De Lairesse, Groot Schilderboek, i. 47, 71.

961

Ibid. i. 17-18, 41 and ii. 168-74.

962

Kuyper, Dutch Classicist Architecture, 173, 541.

963

De Jong, «Nederlandisch Hesperides», 29.

964

Dixon Hunt, «Reckoning with Dutch Gardens», 45-51.

965

De Jong, «Nederlandisch Hesperides», 23-4.

966

Thijssen-Schoute, Nederlands Cartesianisme, 125.

967

Van Velthuysen, Bewys, preface, p. v.

968

Tepelius, Historia Philosophiae Cartesianae, 70-9.

969

De Vrijer, Henricus Regius, 42-4.

970

Wittichius, Dissertationes duae, 246-54; Du Boys, Schadelickheyt, 11-12.

971

Bekker, De Philosophia Cartesiana, 116, 145.

972

Velthuysen, Bewys, preface, p. v-vi.

973

Du Boys, Schadelickheyt, pp. ix-xiii.

974

Sassen, Wijsgerig onderwijs aan de Illustre School te' s-Hertogenbosch, 28-30.

975

Du Boys, Schadelickheyt, 3.

976

Thijssen-Schoute, Uit de Republiek der letteren, 202, 236.

977

Wittichius, Dissertationes duae, 251-4.

978

Van Velthuysen, Bewys, 1, 4, 25-6.

979

Du Boys, Schadelickheyt, 11-12.

980

Cramer, Abraham Heidanus, 66-8.

981

ARH SH 2647, fo. 248. De Witt to Heidanus, 21 July 1656.

982

Du Boys, Schadelickheyt, 3.

983

ARH SH 2647, fo. 248. De Witt to Heidanus, 21 July 1656.

984

Molhuysen, Bronnen, iii. 112.

985

Res. Holl. 30 Sept. 1656.

986

ARH SH 2647, fo. 276. De Witt to Heidanus, 29 July 1656.

987

ARH SH 2647, fo. 324. De Witt к лейденским бургомистрам, недатированное [Aug. 1656].

988

Knuttel, Acta, iv. 35-6.

989

Molhuysen, Bronnen, iii. 118.

990

Velthuysen, Bewys, р. vi.

991

Bekker, De Philosophia Cartesiana, 145.

992

Knuttel, Balthasar Bekker, 43-9.

993

Bekker, De Philosophia Cartesiana, 28, 116, 145.

994

Bekker, Friesche Godgeleerdheid, 698.

995

ARH SH 2711. S.Gr. to SH, 4 May 1669.

996

Thijssen-Schoute, Nederlands Cartesianisme, 481.

997

Nauta, Samuel Maresius, 381-5.

998

DE Vrijer, Henricus Regius, 80-1.

999

Spinoza, Correspondence у 334.

1000

Cramer, Abraham Heidanus, 102-3.

1001

Ibid. 103-5, 152.

1002

Ibid. 124-8.

1003

Thijssen-Schoute, «Cartésianisme aux Pays-Bas», 208.

1004

Ibid. 251-2.

1005

Bots and Frijhoff, «Studentpopulatie», 57.

1006

Van Strien, British Travellers, 309.

1007

Wansink, Politieke wetenschappen, 9.

1008

Bots and Frijhoff, «Studentpopulatie», 59.

1009

Banki, «Utrechtse universiteit», 94, 99-100.

1010

Источники: Colenbrander, «Herkomst der Leidsche studenten», 276-8; Wansink, Politieke wetenschappen, 7.

1011

Ridder-Symoens, «Buitenlandsestudenten», 74.

1012

Schneppen, Niedirlandische Universitaten, 15, 27.

1013

Woltijer, Leidse universiteit, 23.

1014

Wansink, Politieke wetenschappen, 10.

1015

De Vries, «Christiaan Huygens», 10-11.

1016

Spinoza, Correspondence, 204.

1017

De Vries, «Christiaan Huygens», 6-9.

1018

Ibid.

1019

Klever, «Insignisopticus», 50-2.

1020

Cook, New Philosophy, 132-2.

1021

Schierbeek, Jan Swammerdam, 185-6, 226.

1022

Ibid. 27-8.

1023

Schelders, «Antoni van Leeuwenhoek's Mechanistic View», 59-61.

1024

Schierbeek, Antoni van Leeuwenhoek, 31.

1025

Ibid. 87.

1026

Schama, Embarrasment of Riches, 526-7.

1027

Freedberg, «Science, Commerce and Art», 386.

1028

Ibid. 379.

1029

Ibid. 381; Boxer, Dutch Seaborne Empire, 181-2.

1030

Voetius, Politica Ecclesiastica, ii. 536-55 and iv. 596-9.

1031

Ibid. ii. 544-51.

1032

Ibid. iv. 598-9.

1033

De Jong, «Voetiusende tolerantie», 114-15.

1034

Cocceius, Leer van het Verbond, 40-50 et passim.

1035

Van Slee, Rijnsburger Collegianten, 384.

1036

Res. Ноll. 3 July 1653.

1037

Ibid.

1038

Kohler, Socinianisme, 148-9.

1039

Eekhof, Theologische faculteit, 65, 249.

1040

Van Gelder, Getemperde vrijheid, 176-7.

1041

Van Bunge, «Rotterdamse collegiant», 68-9.

1042

Meinsma, Spinoza en zijn kring, 101.

1043

Knuttal, Acta, iii. 491 and iv. 21.

1044

ARH SH 2710/1. Baljuw to De Witt, Alkmaar, 19 Mar. 1655.

1045

Res. Holl. 14 Dec. 1654.

1046

Zilverberg, Lancelot van Brederode, 232, 237.

1047

Kohler, Socinianisme, 189.

1048

Van der Wall, De mystieke chiliast, 202, 234-5.

1049

Ibid. 202.

1050

ARH PR 491, fos. 28v, 73. Res. SO, 3 Apr. 1684 and 19 Mar. 1686.

1051

Van Slee, Rijnsburger Collegianten, 227.

1052

Van der Zijpp, Gesch. der doopsgezinden, 159.

1053

Kohler, Socinianisme, 177-9.

1054

Van Slee, Rijnsburger Collegianten, 215-17.

1055

Кohler, Socinianisme, 187-9.

1056

Van de Water, Groot Placaat Boeck … Utrecht, iii. 432.

1057

Spinoza, Collected Works, i. 142-55.

1058

Ibid. 188.

1059

Ibid. 190-1.

1060

Ibid. 207.

1061

Ibid. 350.

1062

Ibid.

1063

Thiessen-Schoute, Uit de Republiek der letteren, 181-2.

1064

Meijer, Philosophia S. Scriplurae, 56-7.

1065

Van der Wall, De mystieke chiliast, 478-83.

1066

Vandenbossche, Adriaan Koerbagh, 2.

1067

Ibid. 7-8.

1068

Spinoza, Tractatus Theologico-Politicus, 49-51.

1069

Ibid. 53-4.

1070

GA Leiden Acta Kerkeraad v, res. 9 and 16 May 1670; GA Haarlem Acta Kerkeraad ix, Res. 27 May 1670.

1071

Knuttel, Acta, iv. 531.

1072

Bekker, Kort Begryp, 39.

1073

Stouppe, Religion des Hollandois, 65.

1074

Groot Placaet-Boeck, iii. 525.

1075

Bayle, Dictionnarie, iii. 2641.

1076

Halma, Aanmerkingen, 1-3.

1077

Thiessen-Schoute, Uit de Republiek der letteren, 198.

1078

Maréchal, «Inleiding», 11-16.

1079

Ibid. 16-18.

1080

Ibid. 29-30.

1081

Klever, «Inleiding», 70-2.

1082

Thiessen-Schoute, Uit de Republiek der letteren, 197; Maréchal, «Inleiding», 33-4.

1083

Lindeboom, German Boerhaaue, 46.

1084

Halma, Aanmerkingen, 20, 26, 78.

1085

Bayle, Dictionnarie, iii. 2633.

1086

Bayle, Lettres, iii. 906-10.

1087

De Vet, Pieter Rabus, 176-81.

1088

Cramer, Abraham Heidanus, 124.

1089

Bekker, De Betoverde Weereld, 559, 578, 625.

1090

Koelman, Wederlegging, 120-37; Bekker, Nodige Bedenkingen, 30.

1091

Bekker, Kort Beright, 46.

1092

[Walten], Aardige Duyvelary, 9.

1093

Knuttel, Balthasar Bekker, 178-9.

1094

Van der Waeyen, De Betooverde Wereld ondersoght, 14.

1095

Leydecker, Beckers Philosophise Dayvel, 117-19.

1096

Koelman, Vederlegging, 197-8, 218.

1097

Knuttel, Balthasar Bekker, 296-9.

1098

Koelman, Vederlegging, 330, 339; Bekker, Kort en Waarachtig Verhaal, 21.

1099

[Bayle], Nouvelles de la Republique des Lettres, iv. 2879-80.

1100

De gebannen Duyvel, 1.

1101

Bekker, Nodige Bedenkingen, 7-8.

1102

Knuttel, Balthasar Bekker, 267.

1103

De Vet, Pieter Rabus, 270-3.

1104

[Walten], Aardige Duyvelary, 1-5.

1105

Ypeij and Dermout, Geschiedenis, iii. 174-5; Van derWall, «Orthodoxy and Scepticism», 124.

1106

Knuttek, «Ericus Walten», 437.

1107

GA Delft Kerkeraad 7, fos. 207v-210v, res. 9 and 12 Mar. 1692.

1108

Bekker, Nodige Bedenkingen, 53-5.

1109

Van de Water, Groot Placaat Boeck… Utrecht, iii. 433.

1110

Trevor-Roper, European Witch Crazef 102-3.

1111

Labrousse, Pierre Bayle, i. 169-70.

1112

Leydecker, Bekkers Philosophise Duyvel, 29-30, 134-5.

1113

Bayle, Lettres, i. 417, 431-2.

1114

Zobeln, Declaratio Apologetica, 4-9, 38-9.

1115

Bell, Spinoza in Germany, 1.

1116

Kettner, Doubus Impostoribus, pp. A2, В, B2-4.

1117

Zobeln, Declaratio Apologetica, 1-2, 6-8, 38-9.

1118

Schwager, Beytrag, 3-4, 131-3.

1119

Israel, Dutch Primacy, 236-44.

1120

Emmer, West India Company, 83-6; Postma, Dutch Atlantic Slave Trade, 27-45.

1121

Katzen, «White Settlers», 201.

1122

Источники: Van Dam, Beschryvinge, ii, part, i, 320-1; Gasstra, Gesch. van de VOC, 85.

1123

Israel, Anglo-Dutch Moment у 420-7.

1124

Arasaratnam, «Dutch East India Company and its Coromandel Trade», 326, 337, 346.

1125

Aalbers, Rijcklof van Goens, 19.

1126

Prakash, Dutch East India Company and the Economy of Bengal, 15-23.

1127

Gaastra, Gesch. van de VOC, 118.

1128

Ibid.; Arasaratnam, Dutch Power in Ceylon, 161-3.

1129

Gaastra, «VOC in Azië tot 1680», 200-1.

1130

Bruijn and Lucassen, Op de schepen, 14.

1131

Gaastra, Gesch. van de VOC, 115.

1132

Bruijn and Lucassen, Op de schepen, 21.

1133

Источники: Gaastra, «VOC in Azië tot 1680», 200-1; Bruijn and Lucassen, Op de schepen, 135-7; Gaastra, Gesch. van de VOC> 82.

1134

Van Dam, «Concept», 270-1.

1135

Postma, Dutch in the Atlantic Slave Trade, 45.

1136

ARH WIC 206, fos. 8-16.

1137

ARH WIC 203, fo. 29iv. Beck to Amsterdam directors, 4 Jan. 1710.

1138

Goslinga, Dutch in the Caribbean, 199.

1139

Oldewelt, «Scheepvaartsstatistiek», 131.

1140

Postma, Dutch in the Atlantic Slave Trade, 51-2, 54.

1141

Goslinga, Dutch in the Caribbean, 422-3.

1142

Gaastra, Bewind en beleid, 32.

1143

Ibid. 32-4; Gaastra, Gesch. van de VOC, 31.

1144

Gaastra, Gesch. van de VOC, 66.

1145

Goonewardena, Foundation of the Dutch Power in Ceylon, 141-2.

1146

Boxer, Dutch Seaborne Empire, 253; Schutte, Nederlandse Patriotten en de koloniën, 64.

1147

Gaastra, Bewind en beleid, 273, 276.

1148

Boxer, Jan Compagnie, 30-2.

1149

Aalbers, Rijcklof van Goens, 34.

1150

Goslinga, The Dutch in the Caribbean, 271-2.

1151

Ibid. 31.

1152

Troostenburg de Bruyn, Hervormde kerk in Nederlandsch Ost-Indië, 562-3.

1153

Bruijn and Lucassen, Op de scheppen, 98-101, 158.

1154

Aalbers, Rijcklof van Goens, 165, 219.

1155

Boxer, Dutch Seaborne Empire, 144-5.

1156

Troostenburg de Bruyn, Hervormde kerk in Nederlandsch Ost Indië, 23, 381.

1157

Ibid. 13-14.

1158

Arasaratnam, Dutch Power in Ceylon, 220.

1159

Emmanuel and Emmanuel, History, i. 45-8.

1160

Van der Linde, Surinaamse suikerheren, 102-31.

1161

Smith, Religion and Trade, 190-1.

1162

Ibid. 193-4.

1163

Ibid. 215-16.

1164

Cardot, Curazao hispdnico, 393-4; Goslinga, Dutch in the Caribbean, 258.

1165

Rogier, «Ware Vrijheid als oligarchie», 300.

1166

Guibal, Johan Willem Friso, 64-5.

1167

Schutte, «Republiek», 269.

1168

Prak, Gezeten burgers, 263-6.

1169

Lademacher, «Wilhelm III van Oranien», 265-6.

1170

Porta, Joan et Gerrit Coruer, 38-9.

1171

ARH SG PR 387, p. 579 res. SF, 17 Mar. 1703.

1172

GA Leiden Sec. Arch. 462, fos. 43-4. 87. res. 20 and 23 Mar. 1704.

1173

PRO SP 84/231, fo. 274. Dayrolle to Tilson, 29 June 1708.

1174

Haitsma Mulier, Nederlandse gezicht van Machiavelli, 13.

1175

Van den Bergh, Life and Work of Gerard Noodt, 217-23.

1176

Van der Bijl, Idee en interest, 102-7.

1177

ARH SG PR 23. res. S.Geld. 8 Apr. 1702.

1178

Wertheim-Gijse Weenink, «Een kwarteeuw burgerverzet», 410, 415.

1179

Van den Bergh, Life and Work of Gerard Noodt, 15.

1180

GA Nijmegen raad 102, fos. 513, 516, 524. res. 10, 11,12 and 14 Dec. 1650.

1181

Brants, Bijdrage, 56-61.

1182

Wertheim-Gijse Weenink, Burgers in verzet, 29.

1183

Van der Bijl, Idee en interest, 185-7.

1184

Vrielink, «Harderwijk», 9-11.

1185

Ibid. 15-17.

1186

ARH SG PR 387, р. 736. SF to SF deputies at The Hague, 22 Aug. 1705.

1187

PRO SP 84/229 fo. 367. Dayrolle to Harley, 29 July 1707.

1188

Guibal, Johan Willem Friso, 136.

1189

Ibid. 64-5.

1190

Palacios Preciado, Trata de negros, 136-8.

1191

ARH SH 2548 fos. 138v, 155, Dutch consul at Cadiz to SG, 14 and 29 Mar. 1701.

1192

Ter Kuile, «Graafschap Lingen», 27.

1193

Jappe Alberts, Gesch. van de beide Lintburgen, ii. 52.

1194

Warnsinck, Vloot van den honing stadhouder, 21, 77.

1195

Zwitzer, «Militie van den staat», 176.

1196

Jones, Marlborough, 63.

1197

Van Slingenlandt, Staatkundige geschriften, iv. 83-4.

1198

Israel, Dutch Primacy, 359-76.

1199

Ibid. 364-5.

1200

PRO SP 84/229. fo. 456v; Helvetius, «Mémoire», 185.

1201

Aalbers, «Factieuze tegenstellingen», 419-20.

1202

Huisman, Belgique commercial, 69-72.

1203

Geikie and Montgomery, The Dutch Barrier, 49-51.

1204

Ibid. 156-8.

1205

Stork-Penning, Het grove werk, 275, 301-2, 376.

1206

Porta, Joan et Gerrit Oorver, 67-9.

1207

Despretz-Van de Casteele, «Het protectionisme», 307.

1208

Ibid. 311.

1209

De Schryver, Jan van Brouchoven, 228.

1210

Ibid. 478.

1211

Houtman-de Smedt, «Zuidelijke Nederlanden», 333.

1212

Veenendaal, Het Engels-Nederlands condominium, 71-3.

1213

Ibid.

1214

De Schryver, Jan van Brouchoven, 355-8.

1215

Huisman, La Belgique commerciale, 69-73.

1216

Geikie and Montgomery, The Dutch Barrier, 326.

1217

Ibid. 356-7.

1218

Hasquin, «Temps des assasinessements», 79.

1219

Ibid. 81.

1220

Roegiers, «Jansenistische achtergronden», 431-2.

1221

Ibid. 433-4.

1222

Houtman-de Smedt, «Zuidelijke Nederlanden», 351.

1223

Ibid. 352.

1224

Daelemans, «Pachten en welvaart», 168; Aerts and Delbeke, «Problemen», 585-8.

1225

Ibid. 588-9.

1226

Goslinga, Slingelandt's Efforts, 9.

1227

Aalbers, Republiek en de vrede, 5.

1228

Ibid. 3.

1229

Ibid. 62-3.

1230

Lademacher, Geschichte der Niederlande, 168-71.

1231

Schutte, «Republiek», 277.

1232

Leeb, Ideological Origins, 50-2.

1233

Van Slingelandt, Staatkundige geschriften, ii. 127ff.

1234

Wagenaar, Vad. Hist, xviii. 136.

1235

Van Arkel, Houding van der Raadpensionaris, 21.

1236

Ibid. pp. xviii. 173.

1237

Aalbers, «Factieuze tegenstellingen», 442-3.

1238

Gabrieëls, Heren als dienaren, 67.

1239

Aalbers, Republiek, 103.

1240

Ibid. 109; Zwitzer, «Militie van den staat», 176.

1241

De Jongste, «Bewind op zijn smalst», 45-6.

1242

Van Arkel, Houding van der Raadpensionaris, 36-40.

1243

Schutte, «Republiek», 294.

1244

ARH SG PR 387, р. 731. SF to SH, 20 June 1705.

1245

De Jongste, «Bewind op zijn smalst», 52.

1246

Schutte, «Willem IV en Willem V», 192.

1247

Israel, Dutch Primacy, 376-98; Nusteling, «Strijd», 9-14, 19.

1248

Aalbers, Republiek, 100-26.

1249

De Jongste, «Bewind op zijn smalst», 47.

1250

Sujkerbujk, Archief van Anthonie van der Heim, pp. v-vi.

1251

Rogier, Ware Vrijheid, 310.

1252

De Beaufort, Verhandeling, 4-5, 228.

1253

Crispeel, Politiecque Reflectien, 217-19; Leeb, Ideological Origins, 56.

1254

Zwitzer, «Militie van den staat», 176.

1255

Browning, War of the Austrian Succession, 173, 206-8.

1256

Haley, British and the Dutch, 211.

1257

Carter, Neutrality and Commitment у 731.

1258

Zwitzer, «Militie», 176.

1259

Israel, Dutch Primacy, 292-376; Nusteling, «Strijd», 9-14.

1260

Davids, «Technische ontwikkeling», 32-3.

1261

Sartre, Voyage en Hollander 20, 25.

1262

Ibid. 34.

1263

Nusteling, Welvaart en werkgelegenheid, 90-7.

1264

Posthumus, GeschiedeniSj iii. 1098-9.

1265

Ibid.

1266

De Jongste, Onrust, 18-20.

1267

Slicher van Bath, Samenleving, 201-10.

1268

Harkx, Helmondse textielnijverheid, 42-5.

1269

Faber, Drie eeuwen Friesland, ii. 602.

1270

Unger, «Publikatie», 170-95; Lesger, Hoorn, 150-1.

1271

Hazewinckel, Geschiedenis, ii. 210.

1272

Heeres, «Annual Values», 270-1.

1273

Van Braam, «Over de omvang», 38-9, 43.

1274

Van der Woude, Het Noorderkwartier, ii. 477.

1275

Israel, Dutch Primacy, 383-8.

1276

De Pinto, Traité, 242.

1277

Cohen, Jews, 70-8.

1278

Faber, «De achttiende eeuw», 128.

1279

Willemsen, Enkhuizen, 56.

1280

Van der Woude, Het Noorderkwartier, ii. 593-601.

1281

Faber, Drie eeuwen Friesland, i. 155-76; Bieleman, Boeren, 315-21.

1282

Roessingh, «TobaccoGrowing», 39, 44-9.

1283

Bieleman, Boeren, 536-7.

1284

Nusteling, «Periods and Caesurae», 96.

1285

Ibid. 97, 101, 109.

1286

Ibid. 109.

1287

Oldewelt, «Beroepsstructuur», ii. 218.

1288

Kooijmans, Onder regenten, 19.

1289

Prak, Gezeten burgers, 132.

1290

De Pinto, Traité, 242-4, 246.

1291

Источники: Hart, Geschrift en getal, 185-6; Diederiks, Stad in verval, 7-10; Posthumus, Geschiedenis, iii. 1038; Wijsenbeek-Olthuis, Achter de gevels, 27; De Jongste, Onrust, 59; Mentink and Van der Woude, «Demografische ontwikkeling», 39; Nusteling, Welvaart en werkgelegenheid, 235, 248; Willemsen, Enkhuizen, 100, 178.

1292

De Jongste, Onrust, 39.

1293

GA Leiden Sec. Arch. 113. Geregsdagboek, 1730/3, pp. 94-5.

1294

Luzac, Hollands Rijkdom, iv. 119.

1295

Wijsenbeek-Olthuis, Achter de gevels, 417.

1296

Faber, Diederiks, and Hart, «Urbanisering», 264.

1297

Faber, Drie eeuwen Friesland, i. 245.

1298

Источник: Posthumus, Geschiedenis, iii. 1156.

1299

De Jongste, Onrust, 50.

1300

Faber, «De achttiende eeuw», 144.

1301

Accarias de Serionne, Richesse de la Hollande, i. 265.

1302

Faber, Drie eeuwen Friesland, ii. 414-15.

1303

Harkx, Helmondse textielnijverheid, 56.

1304

Philips, «Eenigeaanduidingen», 32-3.

1305

Frijhoff, Gesch. van Zutphen, 96, 117-18.

1306

Te Brake, Regents and Rebels, 12-13.

1307

Источник: Slicher van Bath, Samenleving, 60.

1308

Pottle, Boswell in Holland, 281.

1309

Bruneel, «L'Essor démographique», 166.

1310

Van derWoude, «Demografische ontwikkeling», 125.

1311

Klep, «Het historisch moderniseringsproces», 20.

1312

Источники: Helin, «Demografische ontwikkeling», 175-80; Bruneel, «Essor demographique», 164-6; Van Houtte, Economische en sociale geschiedenis, 211; Klep, «Urban Decline», 274.

1313

Westermann, «Memorie», 74.

1314

Cohen, Jews, 18-31.

1315

Lesger, Huur en conjunctuur, 68-9, 74-5.

1316

Posthumus, Geschiedenis, ii. 1005, 1082.

1317

Nusteling, Welvaart en werkgelegenheid, 264-5.

1318

De Jongste, Onrust, 35.

1319

Ibid.

1320

Dekker, «Staking», 33.

1321

Ibid. 28-30.

1322

Nusteling, Welvaart en werkgelegenheid, 155.

1323

GA Leiden Sec. Arch. 115, p. 37.

1324

Ibid. 43.

1325

Pottle, Boswell in Holland, 281.

1326

Hart, Geschrift en getal, 167-9.

1327

Faber, Drie eeuwen Friesland, i. 78.

1328

De Jong, Met goed fatsoen, 99.

1329

Ibid. 103-5.

1330

De Jongste, Onrust, 50.

1331

Nusteling, Welvaart en werkgelegenheid, 169, 265.

1332

Источник: Slicher van Bath, Samenleving, 273-9.

1333

De Kok, Nederland op de breuklijn, 203.

1334

Источники: Mentink and van der Woude, Demografische ontwikkeling, 34; Faber, Drie eeuwen Friesland, i. 428; De Kok, Nederland op de breuklijn, 392, 429, 347.

1335

Schutte, Hollandse dorpssamenleving, 92.

1336

De Kok, Nederland op de breuklijn, 311, 319, 437.

1337

Ibid. 322, 326-7.

1338

Источники: De Jongste, Onrust, 60; De Kok, Nederland op de breuklijn, 328.

1339

Источники: Archief aartsbisdom Utrecht, х. 11-40; Polman, Katholiek Nederland, ii. 115, 161; Faber, Drie eeuwen Friesland, i. 81; De Kok, Nederland op de breuklijn, 466.

1340

Ibid. 392, 398, 407.

1341

Thielen, Gesch. van de enclave Groenlo, 158.

1342

De Kok, Nederland op de breuklijn, 422.

1343

Faber, Drie eeuwen Friesland, i. 80-1.

1344

De Kok, Nederland op de breuklijn, 143.

1345

Mentink and Van der Woude, Demografische ontwikkeling, 47-8.

1346

Loosjes, Gesch. der Lutersche kerk, 163.

1347

Ibid. 182.

1348

De Kok, Nederland op de breuklijn, 353, 356, 360.

1349

De Vries, From Pedlars to Textile Barons, 28-9.

1350

GA Leiden Sec. Arch. 114, fos. 75-6. res. gerecht, 24 June 1733.

1351

Reijnders, Van 'Joodsche Natiën', 63-4.

1352

Ibid. 64-5.

1353

Gans, Memorboek, 253.

1354

De Vries, From Pedlars to Textile Barons, 32.

1355

De Kok, Nederland op de breuklijn, 385-6.

1356

Van der Zijpp, Gesch. der doopsgezinden, 178-9.

1357

Faber, Drie eeuwen United Friesland, i. 82.

1358

Blaupot ten Cate, Gesch. der doopsgezinden, 244.

1359

Источник: De Kok, Nederland op de breuklijn, 288.

1360

Mentink and Van der Woude, Demografische ontwikkeling, 43-5.

1361

Van der Wall, «Orthodoxy and Skepticism», 124-6.

1362

Kernkamp, Utrechtsche Academie, i. 289.

1363

Ibid. i. 301; Sluis, Herman Alexander Röell, 42-3.

1364

Van der Bijl, «Kerken politiek», 191-3.

1365

Journal Litteraire, i. 476-7.

1366

[De Joncourt], Entretiens, 6-7.

1367

Fruytier, Sions Worstelingen, 763-5.

1368

Sluis, Herman Alexander Röell, 118.

1369

Van den Berg, «Godsdienstig leven», 331, 335.

1370

Frijhoff, «Paniek van Juni 1734», 170-3.

1371

Polman, Romeinse bescheiden, i. 305.

1372

Van der Zijpp, Gesch. der doopsgezinden, 163-6.

1373

Van der Berg, «Zinzendorf en de Hernhutters», 77-8.

1374

Spiertz, «Achtergronden», 183.

1375

Polman, Katholiek Nederland у i. 18-20.

1376

Spiertz, «Katholieke geestelijke leiders», 20.

1377

Polman, Katholiek Nederlandy i. 20.

1378

Van Schaik, «Johan Christiaan van Erkel», 147; Spiertz, «Anti-jansenisme», 240-1.

1379

Polman, Katholiek Nederland, i. 284-6.

1380

Ibid. 291.

1381

Ibid. 322-3.

1382

Mentink and Van der Woude, Demografische ontwikkeling, 44.

1383

Archief aaribisdom Utrecht, x. 29, 31, 33-4, 37.

1384

De Kok, Nederland op de breuklijn, 303-29.

1385

Labrousse, Pierre Bayle, i. 169-70.

1386

Berkvens-Stevelinck, Prosper Marchand, 167-8.

1387

Basnage, Histoire des Juifs, preface to 2nd edn.

1388

Kaplan, From Christianity to Judaism, 451-6.

1389

Jacob, The Radical Enlightenment, 196.

1390

Aalstius, Inleiding, 4-7; Nieuwentyt, Regt gebruik, 6.

1391

Jacob, The Radical Enlightenment у 51-3.

1392

Mijnhardt, «Nederlandse Verlichting», 252-3, 260.

1393

Vercruysse, «Fortune de Bernard Nieuwentyt», 224-7.

1394

Nieuwentyt, Gronden van Zekerheid, 1-2.

1395

Bots, Tussen Descartes en Darwin, 5-17.

1396

Davids, «Universiteiten», 12-13.

1397

s'Gravesande, Oeuvresphilosophiques, ii. 22, 355.

1398

Vercruysse, Voltaire et la Hollande, 36-7, 127.

1399

Mijnhardt, «Dutch Enlightenment», 203.

1400

Van Berkel, «Intellectuals against Leeuwenhoek», 195-7.

1401

Lindeboom, Herman Boerhaave, 70, 95-101.

1402

Vercruysse, Voltaire et la Hollande, 119-20.

1403

Lindeboom, Herman Boerhaave, 270.

1404

Ibid. 366-7.

1405

Schierbeek, Jan Swammerdam, 85.

1406

Van Klaveren, «Nicolaas Chevalier», 156.

1407

Boxer, Dutch Seaborne Empire, 182.

1408

Ten Kate, Gemeenschap, 18; Ten Kate, Aanleiding, i. 11-12, 14.

1409

Potte, Boswell in Holland, 135.

1410

Bots, «Róle des périodiques néerlandais», 54-5.

1411

Ibid. 53.

1412

Ibid.

1413

Ibid. 54-5.

1414

Popkin, The Third Force, 146-7.

1415

Ibid. 136, 145,270,

1416

Ibid. 145.

1417

Wadе, Clandestine Organization, 114, 124-6.

1418

Berti, «Jan Vroesen», 537-8; Berti, «Skepticism», 216-21.

1419

Jacob, The Radical Enlightenment, 52, 187, 196.

1420

Aalstius, Inleiding, 4-7; Nieuwentyt, Het regt gebruik, 6; Nieuwentyt, Gronden van Zekerheid, 2,244,303.

1421

Jacob, «Radicalism», 229-30.

1422

Colenbrander, «Herkomst der Leidsche studenten», 278-87; Wansink, Politieke wetenschappen, 7.

1423

Ridder-Symoens, «Buitenlandsestudenten», 77.

1424

Pottle, Boswell in Holland, 282. Я выражаю также признательность Карелу Дэвидсу за его консультацию по этому пункту.

1425

Sluijter, Leidse fijnschilders, 152.

1426

Grijzenhout, «A Myth of Decline», 327-8.

1427

Ibid. 328-9.

1428

Friedberg, «Science, Commerce and Art», 377-9.

1429

Ibid. 379.

1430

Van Boven and Segal, Gerard en Cornells van Spaendonck, 13-15.

1431

Grijzenhout, «A Myth of Decline», 329-30.

1432

Hasquin, «Joséphisme et sec raciness», 218-19.

1433

Charles Alexandre de Lorraine, 96-105.

1434

Roegiers, «Jansenistische achtergronden», 450-4.

1435

Hasquin, «Joséphisme et sec raciness», 229-34.

1436

Troostenburg de Bruyn, Hervormde kerk in Nederlandsch Oost-Indië, 53-4.

1437

Goslinga, Dutch in the Caribbean, ii. 518.

1438

Ibid. 256-7.

1439

Cardot, Curazao hispanico, 410.

1440

Katzen, «WhiteSettlers», 206.

1441

Mijnhardt, Tot Heil van 't Mehschdom, 135, 181, 189.

1442

Cohen, Jews, 95-7.

1443

Ibid. 181-250.

1444

Schutte, Nederlandse Patriotten en de koloniën, 71, 75.

1445

Ibid. 61-4.

1446

Ibid. 78-81.

1447

Goslinga, Dutch in the Caribbean, 309-10, 459.

1448

Mijnhardt, «Nederlandse Verlichting», 253.

1449

Banki, «Utrechtse universiteit», 111.

1450

Wiechmann, «Van Academia naar Akademie», 54.

1451

De Pinto, Précis, 14.

1452

Marx, «Elie Luzac», 76, 86.

1453

Brugmans, «Author de Diderot en Hollande», 65.

1454

Mijnhardt, «The Dutch Enlightenment», 205-11.

1455

Bisschop, Justus van Effen, 173-5.

1456

Van Sas, «Vaderlandsliefde», 473.

1457

Mijnhardt, «The Dutch Enlightenment», 216-20.

1458

Mijnhardt, Tot heil van 't menschdom, 260-74.

1459

Rousset de Missy, Relation historique, 20-3.

1460

Bleyswijk, Memoiren, 187-90.

1461

Wagenaar, Vad. Hist. xx. 85-6.

1462

Archives, 4th ser. i. 10.

1463

Ibid.; Bentinck, Briefwisseling, 256-8.

1464

Rousset de Missy, Relation historique, 32.

1465

De Jongste, «Restoration», 55.

1466

Ibid. 56-7.

1467

Archives, 4th ser. i. 5.

1468

Geyl, «Agent Wolters», 57-8.

1469

Wagenaar, Vad.Hist. хх. 118.

1470

De Voogd, Doelistenbeweging, 80.

1471

Rowen, Princes of Orange, 173.

1472

Archives, 4th ser. i. 222-7. Соображения В. Бентинка (июль 1748).

1473

Schutte, «Willem IV en Willem V», 199.

1474

Gabriëls, Heren als dienaren, 65.

1475

Journal van MrJustinus de Beyen, 37-41; Porta, Joan en Gerrit Oorver, 249.

1476

Gabriëls, Heren als dienaren, 70.

1477

Te Brake, Regents and Rebels, 30.

1478

Guibal, Democratie en oligarchie, 138-89.

1479

De Jongste, Onrust, 181-5.

1480

Prak, «Burgers in beweging», 177-85.

1481

Porta, Joan en Gerrit Corver, 255-7.

1482

Wagenaar, Vad. Hist. xx. 222-4.

1483

De Voogd, Doelistenbeweging, 107-11.

1484

BL MS Egerton 1745, fo. 486. Rousset de Missy to Bentinck, Amsterdam, 26 June 1748.

1485

Velema, «Elie Luzac and Two Dutch Revolutions», 125-8.

1486

BL MS Egerton 1745, fo. 486. Отчет о ситуации в Лейдене, 20 June 1748.

1487

De Voogd, Doeiistenbeweging, 106-7, 115.

1488

Archives, 4th ser. i. 221-2.

1489

De Voogd, Doelistenbeweging, 110-11.

1490

Billyk verzoeg der Amsterdamsche Burgery (Oct. 1748), требования 1,4 и 7.

1491

Porta, Joan en Gerrit Corver, 265-6.

1492

De Voogd, Doelistenbeweging, 180-3.

1493

De Jongste, Onrust, 216-36.

1494

Prak, Gezeten burgers, 97-8.

1495

Hardenbroek, Gedenkschriften, 27.

1496

Prak, «Burgers in beweding», 390.

1497

De Jongste, «Restoration», 41-2; Те Brake, Regents and Rebels, 31.

1498

Smit, Bestuursinstellingen, 73.

1499

Feenstra, Adel in de Ommelanden, 91.

1500

Nijenhuis, Joodse philosophe, 102-3.

1501

Те Brake, «Provincial Histories», 81-4.

1502

Van Hardenbroek, Gedenkshriften, 60.

1503

Gaastra, Gesch. van de VOC, 164.

1504

De Jongste, Onrust, 321-4.

1505

Schutte, «Willem IV en Willem V», 218-19.

1506

Gabriels, Heren als dienaren, 101-2.

1507

Rowen, Princes of Orange, 167, 172, 192.

1508

De Voogd, Doelistenbeweging, 242.

1509

Kooijmans, Onder regenten, 74; De Jong, Met goed fatsoen, 77-9.

1510

De Jongste, Onrust, 344-5.

1511

Gabriels, Heren als dienaren, 126-8.

1512

Van Hardenbroek, Gedenkshriften, 48.

1513

De Jong, Met goed fatsoen, 77-9; Prak, Gezeten burgers, 101-3.

1514

Kooijmans, Onder regenten, 75-6.

1515

Rowenу Princes of Orange, 196-7; Leeb, Ideological Origins, 111-12.

1516

Archives, 4th ser. i. 218-27.

1517

Luzac, Zugt, 2-12.

1518

Ibid.; Luzac, Het oordeel, 106-12; Leeb, Ideological Origins, 70-1.

1519

Wagenaar, Vrymoedige aanmerkingen, 102, 113; Leeb, Ideological Origins, 79-80, 90-7.

1520

Velema, «Elie Luzac and Two Dutch Revolutions», 129-30, 146.

1521

Ouderwetse Nederlandsche Patriot, iii. 297.

1522

Velema, «Elie Luzac and Two Dutch Revolutions», 129-30, 146.

1523

Kossmann, The Low Countries, 41-2.

1524

Haitsma Mulier, «Between Humanism and Enlightenment», 176.

1525

Paulus, Verklaring der Unie, i. 97, 185-7.

1526

Haitsma Mulier, «Between Humanism and Enlightenment», 181.

1527

Ouderwetse Nederlandsche Patriot, iii. 288-94.

1528

Van Sas, «The Patriot Revolution», 117.

1529

Carter, Neutrality or Commitment, 81.

1530

Hoynck van Papendrecht, Rotterdamscheplateel, 125.

1531

Charles-Alexandre de Lorraine у 78-9, 220-1.

1532

Houtman-de Smedt, «Zuidelijke Nederlanden», 368-9.

1533

Dorban, «Les Débuts», 126; Vermaut, «Structural Transformation», 195-6.

1534

Dorban, «Les Debuts», 130-40.

1535

Chorley, «TheShift», 97.

1536

Charles-Alexandre de Lorraine, 25-43.

1537

Schutte, «Willem IV en Willem V», 214.

1538

Rowen, Princes of Orange, 197-8.

1539

Archives, 5th ser. i. 109-11.

1540

Gabriels, Heren als dienaren, 236.

1541

Miller, Sir Joseph Yorke, 34.

1542

Carter, Neutrality or Commitment у 84.

1543

Zwitzer, Militie, 176.

1544

Bartstra, Vlootherstel, 265, 280.

1545

Leeb, Ideological Origins, 122-36.

1546

Schulte Nordholt, Dutch Republic and American Independence, 25.

1547

Miller, Sir Joseph Yorke, 51.

1548

Schulte Nordholt, Dutch Republic and American Independence, 150-6.

1549

Ibid. 155.

1550

Kossmann, Politieke theorie, 253.

1551

[Van der Capellen], Aan het Volk van Nederland, 6-7, 10.

1552

Ibid. 19.

1553

Ibid. 11, 25; Leeb, Ideological Origins, 159-60.

1554

Post van den Neder-Rhijn, 6/270 (1784), 992.

1555

De Wit, Nederlandse revolutie, 22.

1556

Van Sas, «The Patriot Revolution», 97-8.

1557

Ibid. 99-104; Popkin, «Print Culture», 287-91.

1558

Ten Brake, «Provincial Histories», 85-7.

1559

Van Sas, «The Patriot Revolution», 111-15.

1560

Velema, «Revolutie, contrarevolutie», 524-7; Van Sas, «Vaterlandsliefde», 476-82.

1561

Post van den Neder-Rhijn, 8/391 (Nov. 1785), 700.

1562

[Van der Capellen], Aan het Volk vanNederland, 19-21; Te Brake, Regents and Rebels, 51, 81-3; Van Sas, «The Patriot Revolution», 116.

1563

Schama, Patriots and Liberators, 75, 427.

1564

Te Brake, Regents and Rebels, 56-7.

1565

Post van den Neder-Rhijn, 8(17 Sept. 1785), 377, 573.

1566

Schama, Patriots and Liberators, 91.

1567

Leeb, Ideological Origins, 189-92.

1568

Ibid. 192-3.

1569

Ibid. 193; Kossmann, The Low Countries, 44; Klein, «Republikanisme», 191-3, 203.

1570

Velema, «Elie Luzac and Two Ditch Revolutions», 143-4.

1571

Klein, «Republikanisme», 191, 206.

1572

Leeb, Ideological Origins, 206-9.

1573

Те Brake, Regents and Rebels, 51.

1574

De Wit, Strijd tussen aristocratie en democratie, 43, Van Sas, «The Patriot Revolution», 109-10; Prak, «Citizen Radicalism», 93-6; Lademacher, Die Nederlande, 387-8.

1575

Schama, Patriots and Liberators, 95; Prak, «Citizen Radicalism», 89-93.

1576

Dekker, «Revolutionaire en contrarevolutionaire vrouwen», 561-2.

1577

De Wit, Nederlandse revolutie, 37.

1578

Geyl, Studies, 223; Те Brake, Regents and Rebels, 159, 162.

1579

Schutte, Hollandse dorpssamenleving, 132.

1580

Nieuwenhuis, Keeshonden en Prinsmannen, 157-8.

1581

Schama, Patriots and Liberators, 109.

1582

Leeb, Ideological Origins, 214.

1583

De Wit, Nederlandse revolutie, 82-3.

1584

Ibid. 110-13.

1585

Geyl, Studies, 218.

1586

Van Sas, «The Patriot Revolution», 102-3, 109.

1587

Ouderwetse Nederlandsche Patriot, ii. 358, 537 and iii. 88-92.

1588

Galdi, Quadropolitico, ii. 72.

1589

Nieuwenhuis, Keeshonden en Prinsmannen, 159, 161.

1590

Schutte, «Gereformeerden», 500-1.

1591

Van Hamelsveld, Zedelijke toestand, 404.

1592

Ibid. 457.

1593

Kluit, De rechten van der Mensch, 81, 103, 158.

1594

Ouderwetse Nederlandsche Patriot у i. 141-2 and ii. 578-81, 602.

1595

Velema, «Revolutie, contrarevolutie», 517-18.

1596

Ouderwetse Nederlandsche Patriot у iii. 88-92.

1597

De Jongste, «Beeldvorming», 526-9.

1598

Schutte, «Willem IV and Willem V», 222,

1599

Emmer, «Suiker, goud en slaven», 470.

1600

Hasquin, «De Joséphisme», 224-34.

1601

Polasky, «Success of a Counter-Revolution», 114-15.

1602

Ibid. 416.

1603

Kossmann, The Low Countries, 59.

1604

Dhondt, «Conservatieve Brabantse ontwenteling», 435-6.

1605

Ibid. 439-41; Kossmann, The Low Countries, 60.

1606

Kossmann, The Low Countries, 62.

1607

Polasky, «Success of a Counter-Revolution», 420.

1608

Dhondt, «Conservatieve Brabantse ontwenteling», 427.

1609

Lademacher, Geschichte der Niederlande, 211.

1610

Те Brake, Regents and Rebels, 170.

1611

De Wit, Strijd tussen aristocratie en democratie, 120-3.

1612

Fell, A Tour, 190-1.

1613

Schama, Patriots and Liberators, 425.

1614

Kossmann, The Low Countries, 101.

1615

Michman, «Emancipatie», 80-1.

1616

Kossmann, The Low Countries, 102.

1617

Haley, British and the Dutch, 220.

1618

Fell, A Tour, 200.

1619

Galdi, Quadropolitico, ii. 69-70, 258, 273.

1620

Wintle, «Economie van Zeeland», 116-7.

1621

Metelerkamp, Tableau statistique, 40-1, 70-3.

1622

Schama, Patriots and Liberators, 501-14.

Content

Джонатан И. Израэль
ГОЛЛАНДСКАЯ РЕСПУБЛИКА.
Ее подъем, величие и падение 1477-1806
Том II. 1651-1806

Часть III. ПОЗДНИЙ ЗОЛОТОЙ ВЕК, 1647-1702

25. ШТАТГАЛЬТЕРСТВО ВИЛЬГЕЛЬМА II, 1647-1650 гг.

26. ОБЩЕСТВО

ЭКОНОМИКА

НАСЕЛЕНИЕ

ТРУД И МИГРАЦИЯ

НАПЛЫВ ГУГЕНОТОВ

ЗАРАБОТНАЯ ПЛАТА И УРОВЕНЬ ЖИЗНИ

СЕЛЬСКОЕ ОБЩЕСТВО

27. КОНФЕССИОНАЛИЗАЦИЯ, 1647-1672 гг.

РАСЦВЕТ РЕЛИГИОЗНОЙ ТЕРПИМОСТИ

ВИЛЬГЕЛЬМ III И ЦЕРКВИ

ЯНСЕНИЗМ И АНТИЯНСЕНИЗМ

УПАДОК МАЛЫХ ЦЕРКВЕЙ

ЦЕРКОВНАЯ ПОЛИТИКА В ГЕНЕРАЛИТЕТСКИХ ЗЕМЛЯХ

ЕДИНСТВО ОФИЦИАЛЬНОЙ ЦЕРКВИ

ВНУТРЕННЯЯ КОНФЕССИОНАЛИЗАЦИЯ

ПОЗДНИЕ ЭТАПЫ ДЕБАТОВ О ВЕРОТЕРПИМОСТИ

28. СВОБОДА И ПОРЯДОК

ДИСЦИПЛИНИРОВАННОЕ ОБЩЕСТВО

ШКОЛЫ, ГРАМОТНОСТЬ И ТРАНСФОРМАЦИЯ НАРОДНОЙ КУЛЬТУРЫ

ДАЛЬНЕЙШАЯ РЕФОРМАЦИЯ И ОБЩЕСТВО

29. РЕСПУБЛИКА В ЕЕ ЗЕНИТЕ, I: 1650-е гг.

СТАНОВЛЕНИЕ «ИСТИННОЙ СВОБОДЫ»

ПЕРВАЯ АНГЛО-ГОЛЛАНДСКАЯ ВОЙНА (1652-54 гг.) И КРИЗИС «УСТРАНЕНИЯ» (1654 г.)

ПОЛИТИЧЕСКАЯ СИСТЕМА ДЕ ВИТТА В КОНЦЕ 1650-х гг.

30. РЕСПУБЛИКА В ЕЕ ЗЕНИТЕ, II: 1659-1672

«ЮГ» И «СЕВЕР» ПОСЛЕ ПИРЕНЕЙСКОГО МИРА 1659 г.

ПАРТИЯ И ФРАКЦИЯ В НАЧАЛЕ 1660-х гг.

ИДЕОЛОГИЧЕСКИЙ КОНФЛИКТ В НАЧАЛЕ 1660-х гг.

ВТОРАЯ АНГЛО-ГОЛЛАНДСКАЯ ВОЙНА, 1664-1667 гг.

КОНФЛИКТ РЕСПУБЛИКИ С ЛЮДОВИКОМ XIV

СУМЕРКИ «ИСТИННОЙ СВОБОДЫ»

31. 1672: ГОД КАТАСТРОФЫ

32. ШТАТГАЛЬТЕРСТВО ВИЛЬГЕЛЬМА III, 1672-1702

ОТ «ГОДА КАТАСТРОФЫ» ДО НЕЙМЕГЕНСКОГО МИРА, 1672-78

ОТ НЕЙМЕГЕНА ДО ОТМЕНЫ НАНТСКОГО ЭДИКТА, 1678-1685 гг.

РЕСПУБЛИКА И СЛАВНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ, 1685-1691 гг.

ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ ШТАТГАЛЬТЕРСТВА ВИЛЬГЕЛЬМА III

33. ИСКУССТВА И АРХИТЕКТУРА, 1645-1702

РОСТ ГОРОДОВ, ГОРОДСКАЯ ПЛАНИРОВКА И ИСКУССТВА

ТРЕТЬЯ ФАЗА: НАИВЫСШИЙ РАСЦВЕТ ЖИВОПИСИ, ОКОЛО 1645-1672

ИСКУССТВО ПОСЛЕ КАТАСТРОФЫ 1672 г.

34. ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНАЯ ЖИЗНЬ, 1650-1700

ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫЙ КРИЗИС

УНИВЕРСИТЕТЫ

НАУКА

АНТИСОЦИНИАНСКАЯ КАМПАНИЯ

РАДИКАЛЬНЫЕ КАРТЕЗИАНЦЫ И СПИНОЗИСТЫ

СМЕРТЬ ДЬЯВОЛА

ДВА НИДЕРЛАНДСКИХ ПРОСВЕЩЕНИЯ

35. КОЛОНИАЛЬНАЯ ИМПЕРИЯ

ТЕРРИТОРИИ

КОММЕРЦИЯ, СУДОХОДСТВО И МОРЯКИ В ИНДИЯХ

ВЛАСТЬ, ПОЛИТИКА И ПАТРОНАЖ

РЕЛИГИЯ И ДИСЦИПЛИНА

Часть IV. ВЕК УПАДКА, 1702-1806

36. РЕСПУБЛИКА РЕГЕНТОВ

НОВЫЙ РЕЖИМ

ВОЙНА ЗА ИСПАНСКОЕ НАСЛЕДСТВО, 1702-13 гг.

АВСТРИЙСКИЕ НИДЕРЛАНДЫ И СЕВЕР ПОСЛЕ 1713 г.

НЕЙТРАЛИТЕТ И ВНУТРЕННЯЯ СТАБИЛЬНОСТЬ, 1713-46 гг.

37. ОБЩЕСТВО

ЭКОНОМИЧЕСКИЙ УПАДОК — ОТНОСИТЕЛЬНЫЙ И АБСОЛЮТНЫЙ

УПАДОК ГОРОДОВ

БОГАТСТВО И БЕДНОСТЬ

38. ЦЕРКВИ

НИДЕРЛАНДСКИЕ РЕФОРМАТЫ, ПРОТЕСТАНТСКИЕ ДИССЕНТЕРЫ, КАТОЛИКИ И ЕВРЕИ

ОСЛАБЛЕНИЕ ВНУТРЕННИХ КОНФЕССИОНАЛЬНЫХ БАРЬЕРОВ

39. ПРОСВЕЩЕНИЕ

НИДЕРЛАНДСКОЕ ВОЗДЕЙСТВИЕ

«РАДИКАЛЬНОЕ» ПРОСВЕЩЕНИЕ

УПАДОК УНИВЕРСИТЕТОВ

УПАДОК ИЗОБРАЗИТЕЛЬНЫХ ИСКУССТВ

ПРОСВЕЩЕНИЕ В АВСТРИЙСКИХ НИДЕРЛАНДАХ

ПРОСВЕЩЕНИЕ В КОЛОНИАЛЬНОЙ ИМПЕРИИ

ПОЗДНЕЕ НИДЕРЛАНДСКОЕ ПРОСВЕЩЕНИЕ

40. ВТОРАЯ ОРАНЖИСТСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ, 1747-1751 гг.

41. УГАСАЮЩАЯ РЕСПУБЛИКА И НОВЫЙ ДИНАМИЗМ НА «ЮГЕ»

ПОЛИТИКА В ПЕРИОД НЕСОВЕРШЕННОЛЕТИЯ ВИЛЬГЕЛЬМА V, 1751-1766 гг.

НОВЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ В АВСТРИЙСКИХ НИДЕРЛАНДАХ

ПЕРВЫЕ ГОДЫ ШТАТГАЛЬТЕРСТВА ВИЛЬГЕЛЬМА V, 1766-80 гг.

42. ПАТРИОТИЧЕСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ, 1780-1787 гг.

43. ПАДЕНИЕ РЕСПУБЛИКИ

ОРАНЖИСТСКАЯ КОНТРРЕВОЛЮЦИЯ, 1787-1795 гг.

КОНСЕРВАТИВНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ НА «ЮГЕ» И НОВАЯ «НИДЕРЛАНДСКАЯ РЕСПУБЛИКА»

КОНЕЦ СОЕДИНЕННЫХ ПРОВИНЦИЙ

44. РАЗВЯЗКА

БАТАВСКАЯ РЕСПУБЛИКА, 1795-1806 гг.

ЕЕ УПРАЗДНЕНИЕ НАПОЛЕОНОМ

БИБЛИОГРАФИЯ

СПИСОК ИЛЛЮСТРАЦИЙ

СПИСОК КАРТ

СПИСОК ТАБЛИЦ

СОКРАЩЕНИЯ

Примечания

Ссылки