Елизавета Прибой

Стеклодув

Этот рассказ написан с надеждой,

что где-то между его строк мы все сможем кого-нибудь отыскать.

Я — своих друзей, а вы — ваших.

Пролог

Однажды, когда мне было шесть, я во всю прыть катилась на велосипеде по кочкам между полями, надеясь обогнать закат и оказаться дома раньше, чем коварные сумеречные тени отужинают моей душой. Вечер покидал наш маленький, затерянный сельский городок, и я знала — ночь идет! Её щупальце извивалось рядом с задним колесом моего велосипеда, а сверчки — её вестники — уже во всю отбивали приветственный марш.

И вдруг среди этой наползающей черноты я увидела свет костра, прямо как видят путники в фантастических книжках. Он был далеко от дороги, где-то за кустами, куда вела тонкая, почти неразличимая тропинка. Этот огонек звал меня, и я, бросив велосипед на обочине, пошла, хотя, честное слово, я была самым трусливым ребенком на свете. В конце тропинки громоздился самый обычный шалаш из старой простыни, подвешенной к ветке, и ярко пылающий перед ним костер. Мы с папой тоже устраивали такие домики под деревьями на заднем дворе или ещё где-нибудь.

— Эй! — крикнула я, но мне не ответили. Тогда я вошла. Внутри земля была тщательно выстлана сеном, покрывалом и подушками, на которых лежал большой серебристый фонарь и книга с загадочным для меня названием «Путешествие к центру земли». Да, я умела читать.

— Ты чего орешь? — спросил меня голос, и я сначала что было мочи завопила от неожиданности, а только потом обернулась.

И в этот миг — запомните его! — наши судьбы встретились. Так началась моя теплая привязанность к одному из самых удивительных людей, когда-либо встречавшихся на моем жизненном пути, и урок, которому я дала себе обещание учить каждого, кто только пожелает слушать. Но в тот момент маленькая шестилетняя трусливая я этого не знала, передо мной стоял просто мальчик лет девяти с охапкой веток в одной руке и ещё одним здоровенным фонарем в другой, слепя светом мне глаза. И мы ничего, ничего ещё не знали.

1

Меня зовут Олеся, а его Ян. Я выросла здесь, в окружении леса и полей, в небольшом и далеком, но душевном городке. А он родился на окраине столицы, и сюда они с отцом приехали, чтобы найти спасение не только от смога и наступающей индустрии, но и от смерти, висевшей над их домом с момента кончины матери Яна несколько лет назад. Мои родители были врачами, а его отец продал сеть автомастерских и планировал основать фермерское хозяйство, как и его родители когда-то. К слову, у него это отлично получилось. Я умела любить людей и имела по другу едва ли не в каждом дворе, а Ян предпочитал людям книги, лошадей и собак. И, наконец, я могла слышать, когда другой человек думал о смерти, а Ян умел силой воли управлять эмоциями окружающих людей. И каждый из нас хранил свой секрет от всего мира, от всего огромного мира, кроме друг друга.

Наши детские жизни были разными. Я — непоседливая, прямолинейная и эмоциональная, в любой компании сходила за свою и очень гордилась дружбой с мальчиком на целых три года старше. Ян — чужой среди детей наследственных фермеров, спокойный, скрытный и любопытный до недетских вопросов, интересовался местным обществом чуть меньше, чем оно им. И за такое невнимание местная детвора, как это водится, частенько отделывала его до кровавых соплей.

Один из таких дней стал по-настоящему памятным. Вот уже года три мы были не разлей вода, и в тот раз я услышала голос Яна сквозь открытое окно дома лучшей подруги, у которой гостила. Он кричал, и кто-то ещё рядом с ним кричал, и я, выхватив из стоявшей на столе кастрюли с супом огромный половник, тоже закричала, выскакивая на улицу прямо через низенькое террасное окно. За хлипким деревянным забором трое здоровенных мальчишек прижали прямо животом к земле моего побитого друга. Один, светловолосый, сидел на нем, заломив руки за спину, а двое других сидели рядом на корточках. С визгом, который мог бы дать фору пожарной сирене, я подлетела к первому парню и с размаху опустила ему тяжелый металлический половник на голову. Со протяжным стоном он схватился за голову и сполз со спины Яна. Другой мальчишка, выкрикивая проклятья, тут же подскочил ко мне сзади, отобрал грозное оружие и скрутил за спиной руки. Третий снова прижал к земле Яна.

— Не трогайте его! Он мой друг! Не трогайте! — орала я, извиваясь и пытаясь укусить державшего меня парня за руку.

— Ах ты… — сказал первый мальчишка, успевший очухаться от моего сокрушительного удара, и извергший из себя такие слова, которых я знать не знала. Ян крикнул что-то невнятное, но тут же получил удар ботинком в бок.

Светловолосый мальчишка подошел ко мне, и, низко наклонившись, сказал:

— Раз вы друзья, хочешь, тоже накормим тебя землей? Все должно быть поровну!

И, хотя у меня на голове даже волосы зашевелились от страха, землей меня в тот раз не накормили. На мои вопли прибежала подруга вместе со своими родителями, и мы были спасены. Хотя злость во мне кипела ещё долго — оказалось, эти парни решили проучить Яна не за что иное, как за дружбу с малолеткой, то есть со мной.

Моя мама — уже в то время лучший педиатр в округе — щедро обмазала его зеленкой, заклеила и забинтовала, а затем мы отправились к Яну домой и забрались прямо на крышу высокого сарая, откуда были видны наши необъятные зеленые фермерские просторы. Мы сидели на самом краю и болтали ногами в воздухе.

— Ты мог бы сказать им, что общаешься со мной из жалости, или потому что папа заставляет. И они, может быть, не стали бы с тобой драться.

— Не мог бы. Во-первых, это неправда, а во-вторых, по отношению к нашей дружбе это было бы нечестно.

— Все лучше, чем быть битым.

Он строго посмотрел на меня.

— Это тебе все лучше, потому что ты девочка. А я — мужчина, и я не должен отказываться от своих друзей даже на словах.

— Даже если они захотят тебя убить?

Ян посмотрел на меня еще строже. Он встал, отошел от края, положил руку на сердце и торжественно сказал:

— Лося, — такое ласковое прозвище дал мне Ян за упертый характер, — обещаю тебе каждую минуту жизни гордиться дружбой с тобой, и никогда от неё не отказываться, даже если кто-нибудь захочет меня за это убить.

От такого драматичного поворота событий я вылупила глаза, а потом вскочила и тоже положила руку на сердце (правда, я тогда думала, что сердце справа — так что, получается, не совсем на него).

— Тогда я тоже обещаю всю жизнь гордиться и никогда не отказываться! И не потому что я мужчина, а потому что я так хочу!

Итак, в тот день мы спустились с крыши сарая скрепленные обещанием, которое не каждому в жизни посчастливилось дать. Дом Яна стоял вдали от города, поэтому до самого горизонта раскинулось поле, над которым витал душистый запах осенних трав. Я слышала ржание лошадей и мычание коров, видела, как курица стремительным галопом несется через весь двор, преследуемая неуклюжим щенком. У нас был еще целый вечер, мы могли пойти гулять на реку и ловить лягушек, или пленить эту курицу и попытаться уговорить её срочно выдать нам яйцо, или выпросить разрешение покататься верхом — вся жизнь, большая и прекрасная, сосредоточенная в этом маленьком дне и лежала сейчас у наших ног. И мы ещё не чувствовали, что наше детство уже начало сдавать позиции.

* * *

Мне было шестнадцать, а Яну девятнадцать, и нам понадобилось много мужества, чтобы пережить этот год. Отец Яна неожиданно заболел и умер в самом начале зимы, оставив ему ферму и породистых жеребцов. Помогая отцу, Ян занимался делами фермы с тринадцати лет и теперь мужественно справлялся и с ними, и с собой. Виделись мы реже, потому что звучавшие в его голове размышления о смерти приводили меня в отчаянье, и от бессилия я то и дело начинала плакать и заводить «ободряющие» разговоры, что жутко его раздражало.

А спустя три месяца свежим мартовским школьным утром я со свойственной мне эмоциональностью ругалась с девочкой по имени Алиса из-за чего-то, как нам тогда казалось, очень важного. Та самая, чьи родители несколько лет назад выручили нас с Яном, она с рождения была моей лучшей подругой. И единственный раз в жизни с моего собственного языка сорвались слова, которые я сотню раз слышала в её мыслях и ненавидела всей душой. Лучше бы набраться смелости и избавить от себя мир, раз жизнь ей так не мила — вот что я тогда сказала. И знаете, тем же вечером она последовала этому совету, закончив свою жизнь на дне широкой местной реки, где мы частенько купались летом.

— Я должна была сказать, что люблю её и хочу, чтобы она осталась жить. Я должна была так сказать, потому что это правда, — слова вырывались из меня сквозь рыдания, как в припадке сумасшествия я повторяла их снова и снова. Мне казалось, если продолжать говорить, то эта страшная реальность исчезнет. Иначе потолок моей комнаты вот-вот обрушится и похоронит меня под обломками глубочайшего раскаяния.

Ян гладил меня по спине, он не соглашался и не спорил. Исходившие от него запахи табака, меда и конюшни больно впивались мне в мозг, словно наказывая за то, что я могу их ощущать.

— Что именно ты чувствуешь? — спросил он, когда я подняла опухшие затуманенные глаза. Мне потребовалось очень много времени, чтобы подобрать всего два слова.

— Вину и отчаянье.

— Вину и отчаянье, — пробормотал он и достал из кармана что-то маленькое. — Что из этого тебе бы больше хотелось убрать?

— Вину. Но её я должна чувствовать, я хочу её чувствовать. Потому что…

Ян разжал кулак и показал мне маленького щенка из темно-желтого стекла, который сидел, подняв морду. Он взял мою ладонь.

— Тогда вину оставим. Я дам тебе эту собачку, и отчаянье пройдет. Наверное. Ну, я не уверен, что получится.

Я знала, что ощущаешь, когда Ян изменяет твое чувство. Но таким способом он не делал этого ещё никогда. Я сильнее раскрыла ладонь. Ян очень осторожно, затаив дыхание, поставил фигурку, я обвила её пальцами, и он коснулся моей руки. И, могу поклясться, будто сама природа дотронулась до моего сердца — спустя всего миг боль начала уходить. Она не пропала моментально, будто бы растворившись, но пережитое отчаянье отступало и оставляло след, как волна оставляет мокрый песок. Плакать больше не хотелось, мелкая дрожь и жар спадали, а истерично бившееся в груди сердце начало ровно и размеренно отстукивать свой ритм. В голове гулял легкий холодок, обдувая то, что осталось — чувство громадной и осознанной вины.

— Получилось, — не сумев скрыть удивления сказала я, — как ты… это сумел? Что мне теперь делать с этой штукой?

Щенок у меня на ладони, обычная стекляшка, начал издавать легкое, едва уловимое свечение. Будто бы у него внутри заперли малюсенький фонарик. Ян взял его и поднес к своим темно-карим глазам, пытаясь увидеть источник этого света.

— Как бы это сказать-то… Раньше, чтобы изменить чью-то эмоцию, мне нужно было понять её, а затем дотронуться до человека и как бы втянуть её в себя. А чтобы дать эмоцию, наоборот, вызвать в себе и вселить в другого человека, чтобы она прижилась. А когда мы сделали в школе этих малышек, я подумал — что, если использовать их как посредников? Эмоция или чувство похоже на поток энергии, и, если направить его не в себя, а в другое место, мне будет необязательно все время переживать эмоции других людей. Не знаю точно, как это работает… — спохватившись, он посмотрел на меня, — прости, лучше обсудим это в другой раз.

— Нет-нет, я поняла. Все же получилось, спасибо, — я забрала у него щенка и повертела в руках. — Раньше ты говорил, что вернуть эмоцию можно только снова пережив то, что к ней привело? А теперь, если я разобью это, то она вернется?

— Думаю, нет. По крайней, мере раньше вернуть эмоцию обратно я не мог.

Спустя два дня были похороны. Вереницы людей в черной одежде и с мрачной тоской на сердце тянулись в сторону кладбища, и я была среди них. Шагала рядом с матерью, спрятав за волосами лицо, ни на кого не смея поднять глаза. По правде сказать, освободившись от захлёстывающего мозг отчаянья и много часов обдумывая свои слова, я пришла к новой, спасительной мысли. Я не хочу оправдаться, наоборот, я обязана жить со знанием, что любое мое слово и действие — часть жизни другого человека, и я несу перед ним ответственность. И все-таки не я её убила.

Смерть состоит не из слов, а из звуков. В далекий гул сливается прощальная речь. Вдох, шаг, шелест рукава — тихие свидетели продолжающегося течения жизни, такие неуместные в эту минуту. Рвущимся эхом отдается в мозгу каждый заколоченный в крышку гроба гвоздь, как дьявольское напоминание итога, к которому неизменно приходит любая человеческая жизнь. Глухие удары горстей земли о дерево. И, наконец, вечный и зовущий скрип ствола и шелест кроны — тихий шёпот природы. Он звучит здесь прямо сейчас, будет звучать, когда и мы стройными рядами ляжем в землю, и когда не останется в этих краях ни одного человека. С такими мыслями провожала я свою подругу в путь, который она избрала.

— Знаешь, сколько раз я видел Алису, мне всегда казалось, что жизнь слишком тяжелое и безрадостное для неё занятие. И ставлю на то, что она бы не согласилась расстаться с этими чувствами, как бы я ни старался. — Мы с Яном медленно тащились к его дому. Весна, совершенно не озабоченная нашим горем, звенела в полную силу. Он размахивал пыльной рабочей курткой из стороны в сторону, а я скинула мучившие мои ноги туфли и брела по пыли босиком. Ян встретил меня после церемонии — на похоронах его не было. Во-первых, его там не ждали, а во-вторых, он терпеть не мог большие скопления людей, особенно если все они одновременно плакали. Похороны собственного отца стали для него настоящим социальным кошмаром.

— Это ты так себя утешаешь?

— Нет, это я так тебя утешаю. Это ведь не то решение, которое можно принять вечером за чашкой какао. Она шла к этому, и шла долго, и, я думаю, по-настоящему хотела умереть, — он замолчал, но спустя секунду его голос снова раздался. В моей голове. Я сосредоточилась, различать мысленную речь сложнее, чем настоящую. Обычно, люди думают сбивчиво и быстро.

«Никто в этом не виноват, — подумал он, — люди не умирают, потому что хотят на тот свет, они умирают, потому что ничто не держит их на этом. И мы не вправе…» Мысль оборвалась, как только Ян отвлекся на раздавшееся справа громкое протяжное кряканье. Наверное, в этот момент он тоже о чем-то подумал, но никаких других мыслей я, к счастью, услышать не могла. Прямо перед нами протопала здоровенная серая утка, а за ней по пятам, неуклюже переваливаясь, три смешных детеныша. Мы проводили их взглядами, и размышления Яна о жизни и смерти зазвучали снова, на этот раз вслух. Когда человек говорил вслух, его поток мыслей ослабевал, и я могла не обращать на них внимания.

— Человек чертовски одинок в мире. И даже те немногие любяще люди, которых мы можем назвать близкими, начинают бороться с нашей волей, стоит ей разойтись с их собственным миропониманием. Конечно, это важно, указать человеку верный путь, если по-твоему он ошибается, однако… понимаешь, если он хочет ошибаться, разве не священный дружеский долг поддержать его в этом?

Ян обладал потрясающим талантом не только создавать и разрушать чувства, но и облекать их в слова. Алиса не приходилась ему никем, и он не мог понять все, что было теперь у меня на сердце, но Ян делал очень важную вещь — он пытался. Я остановилась, посмотрела ему прямо глаза и положила руку себе на сердце (на этот раз я знала, где оно находится).

— Ян, на правах человека, считающего себя твоим другом, хочу торжественно пообещать, что всегда приму любое твое обдуманное решение, невзирая на то, согласна я с ним или нет.

Ему понадобилось всего три секунды, чтобы выплюнуть окурок и обдумать ответ.

— Я обещаю тебе то же самое, Лося, мой друг.

И жизнь двинулась дальше, оставляя позади наши непростые подростковые годы. Мы шли, а за нашими спинами заливались птицы и распускались цветы, украшая мир, который мертвые уже не увидят. Так моя безвременно почившая подруга позволила мне впервые заглянуть в глаза настоящему желанию смерти. Я пристально разглядывала его, пробовала эту мысль на вкус, в шутку примеряла на себя. Я и не заметила, как мысль, которую я так ненавидела слышать в чужих головах, стала частым гостем в моей собственной, составив отличную компанию угнетающему ощущению, что я никогда не смогу быть похожа на обычных, «ничегонеслышащих» людей.

2

Я медленно и сосредоточенно царапала кончиком острого ножа по шершавому дереву. В комнате было душно и сумрачно. Над рабочим столом Яна горела лампа, а из печи, которую он открывал, вырывался яркий свет. Я сидела за маленьким столом у окна, недалеко от старого деревянного шкафа, наполненного готовыми фигурками. Стол был почти единственной нерабочей поверхностью в мастерской — здесь Ян рисовал или вырезал из дерева модели будущих особенно сложных фигур, небрежно втыкая острые инструменты прямо в столешницу из мягкого дерева. Она носила шрамы воспоминаний — рядом с глубокими дырками извивались тоненькие линии нацарапанных мной звезд, сердечек и тучек, а в правом углу торжественно сиял след от слишком горячей чашки какао. За это я так безумно любила этот стол, этот дом и самого Яна — они умели бережно собирать и хранить теплые воспоминания о таких уютных вечерах, как этот, когда я могла спокойно пить какао, слушать, как захлопывается дверца стекловаренной печи, как с грохотом Ян кидает на длинный железный стол инструменты и как набирает в легкие воздух, перед тем как дуть в длинную стеклодувную трубку.

Он делал небольшую партию аквариумов, заказанных уже неделю назад. Обычно для изготовления партий он нанимал помощника — смышленого семнадцатилетнего парня по прозвищу Кук, но сегодня у того заболела сестренка, и Ян решил с десятком аквариумов справляться самостоятельно. Семь из них уже покоились в сушильной печи.

Мастерская, со всем наполнением, была последним подарком отца. В этом году мне исполнилось восемнадцать, значит, с его смерти прошло уже два года. Они пролетели пулей, хотя, кажется, дни тянулись до отвращения медленно. Отец Яна, будучи человеком мудрым и умеющим отлично вырастить и выгодно продать почти все что угодно, скорей всего, понимал, что сын никогда не полюбит ни ферму, ни разводимых на ней породистых лошадей так же сильно, как любил он сам. Так что лошади и морковки стали для Яна работой, а стеклянные фигуры — настоящим призванием.

— Хорошо, что ты выращиваешь лошадей. Они уезжают отсюда не умирать, а жить, — сказала я, нарушив ритмичную симфонию звуков работы. — Я сегодня видела, как одна из коров на ферме Толстого Бычка протаранила ограду и убежала в поле, а, добежав до реки, плюхнулась в воду и поплыла, только бы не уезжать на бойню. Ты когда-нибудь видел, чтобы корова плавала? — я смотрела, как Ян сосредоточенно полировал край аквариума.

Наш городок был центром особой фермерской зоны, которая раскинулась на километры вокруг и славилась качеством товара. Убегающие к горизонту ровные грядки моркови и капусты, мирно пасущиеся животные, тарахтящие на ухабах грузовички — рай городского жителя и милая обыденность для нас. И глубоко мной презираемый Толстый Бычок — фермер, получивший свое прозвище за тяжелый характер и особую упитанность выращиваемых им животных. Одному богу известно, чем он их кормил, но я, с юношеских лет не евшая мясо, свято верила, что в аду для него приготовлено такое же жаркое место, как эта стеклодувная печь.

— И что, поймали её?

— Нет. Говорят, она выплыла на каком-то островке и прячется там. А если к ней приблизиться, прыгает в воду и уплывает на другой край. Мне иногда кажется, что, если бы людей тоже мог кто-нибудь съесть, они бы любили жизнь гораздо больше. Один тип, который ходит к моему папе на уколы, все время в деталях продумывает, что будет, если он разобьет на лестнице голову или его собьет машина. Один раз даже воображал, как за ним гонится здоровенный бык. Вряд ли он правда хочет умереть, но это так мерзко — мои родители его усердно лечат, а он только размышляет, как бы свести их старания на нет.

— Ты принимаешь это очень близко к сердцу, едва ли он станет специально прыгать с лестницы или дразнить быка.

— Какая разница. Вокруг столько полезных занятий, а все то и дело думают или о том, как они смерти боятся, или о том, как они её хотят. Почему именно я должна жить со знанием всего этого, почему кто-нибудь другой не родился с умением слушать всю эту мерзость? Ты знаешь, что Толстый Бычок никогда не думает, как именно умрут его коровы? Ни разу не слышала.

— Лося, — протяжно и ласково сказал Ян, отправляя очередной аквариум в сушку, — во-первых, насколько я помню, ты и сама любишь об этом подумать и поговорить. А во-вторых, смерть — необходимая часть жизни, люди не могут не думать о ней, и каждый делает это в меру своей… испорченности. А ты родилась такой и такой тебе жить. Скажи ещё сто раз, как тебе тяжело — все равно ничего не изменится, бессмысленно тратить силы, требуя от природы вселенской справедливости. Возьми то, что она тебе дала и сделай с этим в жизни, что можешь, как ещё? — Ян вздохнул, смотря на мою кислую физиономию. — Если мы покатаемся верхом, когда я закончу, это поднимет тебе настроение?

О да, это поднимало мне настроение. Я, оседлав молодую белую кобылу с коричневыми пятнами, неслась прямо к лесу во весь опор, пересекая большой луг. Над ним стоял запах свежескошенной травы и одуванчиков, они желтыми брызгами разлетались в стороны под ногами лошадей. Мои густые каштановые волосы выбились из-под шлема и трепетали на ветру, а стройные бедра то и дело подскакивали в слишком большом седле. Ян плелся где-то сзади, я слышала топот копыт его Атома и крики с просьбой сбавить скорость.

— Олеся! Куда ты так втопила?! — заорал Ян, когда я притормозила у кромки леса. Он привстал в седле и яростно смотрел вперед, а, догнав, тут же спрыгнул на землю, чтобы осмотреть и погладить свою лошадь. — Вредная девчонка совсем нас загонит, да, Атом?

Конь ткнулся мордой ему в плечо. Атом был первым жеребцом, с которого отец Яна начал свое дело, и попал к нему ещё жеребенком. Ян в этом черном, как уголь, скакуне просто души не чаял — с ним он впервые сел в седло, впервые прокатился галопом и взял препятствие, это была единственная лошадь, на которой мне ни разу не дозволили посидеть. Конечно, несколько раз я самовольно пыталась, но нрав Атома был круче самого отвратительного человеческого характера, он вставал на дыбы стоило подойти к нему ближе, чем на метр, а однажды даже цапнул меня за палец. Я иногда шутила, что добрых и адекватных друзей Яну иметь не суждено — ни среди людей, ни среди животных.

— Он конь, а не хрустальная ваза, ты бы лучше обо мне так заботился, — проворчала я, вылезая из седла и расстегивая шлем. Я взяла кобылу под уздцы и пошла по тропинке в лес.

— Вылетишь из седла, свернешь себе шею — буду тебе цветочки на могилу носить, — отозвался Ян, направляясь за мной.

Спустя пять минут я увидела впереди между стволов искрящуюся воду. Это был самый короткий путь к реке — верхом, напрямик через поле. На велосипеде по дороге я обычно ехала почти в три раза дольше.

Я хорошо знала это место, а оно хорошо знало меня — здесь нечасто бывали другие люди. Плотной зеленой стеной высокие деревья обступали эту часть реки — не такую широкую, как везде, но глубокую, с прозрачной манящей водой. Течение было слабым, и над зеркально-ровной водной гладью вытягивался старый деревянный пирс с позеленевшими досками. Уже много лет к нему не швартовалась ни одна лодка и с него со звонким хохотом не плюхался в воду ни один ребенок. У самого края стоял бог знает откуда взявшийся стул, целиком обитый красной тканью, родом тоже из прошлого века. Эти два старика — пирс и красный стул — источали потрясающе-тоскливое спокойствие, хранили отпечаток наложенной на природу руки человека. Если сосредоточиться, мне казалось, можно услышать, как пирс рассказывает стулу о временах, когда никаких других пирсов в округе ещё не было, и здесь толпились дети и сновали рыбаки. О временах, когда каждый март старые деревянные доски ещё не застилали ровными штабелями ярко-красные гвоздики в память о навсегда шестнадцатилетней Алисе, которая именно здесь прыгнула в воду, привязав к себе пять булыжников.

Пирс не стал для меня местом смерти, как для всех остальных — он был местом жизни. Ни одна чужая измученная мысль не могла тронуть здесь мою голову, а мои собственные муки покорно отступали. Только здесь, здесь и нигде больше я находила в себе силы мириться со смертью — потому что, если смотреть ей прямо в лицо, всякие страхи кажутся неважными. Здесь я была свободна и спокойна.

Пока Ян возился с лошадьми, я набрала охапку одуванчиков на длинных стебельках — сегодня им уготована важная миссия стать венками — и аккуратно забралась на стул, придвинув его к самому краю и свесив ноги. Скоро Ян улегся рядом прямо на доски, и мы уставились в цветное небо, слушая первые голоса вечерних цикад. Смеркалось, по бледно-голубому небу над темными верхушками деревьев разлились акварельные лиловые и розовые дорожки, а ещё выше застыли подсвеченные прощающимся солнцем перистые облака. С каждым вдохом я чувствовала, как наполняюсь силой этих последних, слишком жарких для весны, дней мая.

— Встретил на днях брата твоего. Он сказал, ты опять разбила сердце очередного ухажера.

— Да было бы что там бить, — я наморщила нос. — Он эмоциональное бревно, не понимает ничего важного. Вот так спокойно не просидит и минуты, то захрапит, то вскочит, потому что скучно ему, видите ли. Говорит, вся эта красота природы банальна, и я слишком её преувеличиваю.

— Нда-а-а, — насмешливо протянул Ян, достав пакет с табаком и с неудовольствием обнаружив, что тот кончился. Ян курил исключительно тот табак, который сам выращивал и сушил, с глубоким презрением относясь ко всем прочим продуктам табачной индустрии. — Снова не состоялась великая любовь, как неожиданно. Это уже третий непонимающий за год?

Это был четвертый. Когда появился первый, Ян на правах названного старшего брата очень беспокоился, ко второму отнесся уже спокойнее, а позже вообще начал смотреть на этих бедолаг снисходительно. При встрече с последним Ян дружески похлопал его по плечу со словами, что, если тому придется меня задушить, он поймет.

— Но они действительно все… странные. Правда! Они не хотят даже попытаться увидеть то, что вижу я, вообразить красивый и огромный мир. Считают и себя и меня песчинками в пустыне, которые не способны ни отличиться, ни достичь чего-то важного. От этого непонимания мне скучно и грустно.

Ян сел.

— Лося, это ты странная, а не они. Ты влюбляешься, а потом разочаровываешься, потому что не можешь переделать человека под свой вкус. Может, твой мир и красив, но с чего ты взяла, что кто-то обязан понимать это? Люди, как и ты, каждый день строят жизнь вокруг себя, возвышая в ней одно и приуменьшая другое на основе своих чувств и желаний, и невзирая на справедливость своих решений. Правда каждого из нас — только в нашей голове, а видеть мир другого человека — это значит принимать его истины. Это слишком тяжело. Ты можешь распахнуть перед человеком двери в свой мир — яркий и прекрасный, где жизнь летит, бурлит, где даже самое малое имеет свою неповторимость. Ты можешь сказать, что он достаточно удивителен, чтобы увидеть все это, чтобы понять, потому что искренне так считаешь. Но он, скорее всего, не поверит тебе. Потому что люди привыкли верить только своей собственной правде. И он предпочтет остаться в своем мирке, даже если он темный и скучный, он предпочтет верить в то, что он — один из миллиардов таких же людей, способных только к потреблению. Он скажет, что удивительность — это само собой разумеющееся в человеке, что не стоит придавать этому значение, что такая уникальность создает массовость. И, послушай, самое обидное — тебе придется это принять и оставить его таким, потому что если ты не сделаешь этого, то не будешь ничем отличаться от него самого. Так что попытка открыть кому-то глаза — это всегда плевок в душу, прежде всего, самому себе.

Ян умел говорить потрясающе поэтично, и я безумно любила эту его способность. Я, проворно перебирая пальцами, сплетала стебли одуванчиков и думала о гениях, особенно о гениях искусства. О тех, кого не принимали, а спустя века восхищались. Я думала о том, чем мы с ним отличаемся от всех остальных людей и за что нам такая участь.

— А как же художники, писатели, музыканты… все эти люди, миры которых мы знаем и любим. Они меняют людей?

— Ну, конечно. Я думаю, искусство — универсальный язык для общения человеческих душ. Однако пробиться через твердолобость и приоткрыть завесу сказочного мира для других может лишь очень верный себе человек. Он должен бесстрашно открывать свою душу, чтобы тронуть чужую. Созидатели служат другим людям больше, чем кто бы то ни был. Они, можно сказать, в большей мере родились в рабстве у самих себя, чем любой, обреченный на потребление, и этим сами спасаются, — на какое-то время он задумался и я, воспользовавшись паузой, водрузила ему на голову цветочную корону. — Я думаю, что однажды могу перестать разводить лошадей или вести ферму. Может, я захочу стать врачом или юристом. Но стоит мне прекратить трогать чужие чувства, делать свои стекляшки — и моя жизнь перестанет иметь всякую ценность. Потому что только это по-настоящему зависящий от меня вклад, только это дает мне ощущение, что я занимаюсь чем-то необходимым, чем-то, на что по-настоящему способен.

Мои пальцы замерли, я подняла голову и окинула взглядом пейзаж, пытаясь представить, как далеко течет эта река и насколько широко раскидывается лес. И что это за люди, которые, быть может, тоже любят на них смотреть, где и как они живут.

— Ян, но мы не сможем изменить мир. Я не смогу спасти от смерти всех, кто о ней думает, а ты не сможешь излечить каждую страдающую душу, как бы тебе не хотелось.

— Я и не хочу изменить весь мир. Я хочу изменить только тот маленький его кусочек, который есть вокруг меня. Понимаешь? — он внимательно поглядел на меня и поднялся. — Пошли, скоро стемнеет.

Я боком сползла со стула и надела на себя второй венок, все мои ладони были в желтой пыльце. Ян привел лошадей, и я хмуро уставилась на Атома, который стоял перед хозяином и, по-моему, собирался откусить одуванчик с его головного убора. Проверив ремни и погладив коня, Ян одним махом вскочил в седло.

— Поехали обратно по дороге. Мне ещё надо теплицы закрыть и лошадей загнать.

— Поехали, — я с трудом забралась на спину слишком высокой для меня кобылы, придерживая венок. — А, да, знаешь ещё что. У меня скоро выпускной, и, пожалуйста, ты мог бы прийти туда… не так, — я наморщила лоб, обводя взглядом мятую и выпачканную в траве и земле одежду. Ян саркастично поднял бровь.

— Сделаю все, что смогу, но ничего не обещаю.

— И, Ян, там будут мои родители. Они совсем перестали ладить, и… ты мог бы, пожалуйста… ну, посмотреть, что можно с этим сделать? Это очень важно.

— Ладно, посмотрю, — и он пришпорил Атома, поскакав вперед.

3

Я повернулась левым боком, потом правым, потом снова левым. Ещё раз подтянула колготки и нервно почесала запястье вокруг маминого серебряного браслета, расправила кружево на юбке.

— Ты выглядишь… слишком строго, — четырнадцатилетний брат стоял в дверях моей комнаты и наблюдал за тщетными попытками себе понравиться. Я сильно потянула вниз черное платье, пытаясь хоть на сантиметр его удлинить.

— Если бы можно было пойти в джинсах, я бы выглядела веселее, — я старательно накрасила губы темно-бардовой помадой и повернулась к нему. — Ну, что скажешь?

— Будто ты позавтракала чьей-то кровью. Пошли, мы опаздываем.

Я вздохнула, последний раз посмотрела в зеркало и вышла из комнаты. Филя ещё раз критично меня оглядел и молча двинулся следом. Мама в светло-голубом платье перемещалась по дому со скоростью света, стараясь ничего не забыть. Папа на кухне смотрел новости, перед ним на столе лежал огромный букет. За утро они не сказали друг другу ни слова.

— Дети, быстрей, обуваемся. Леся, возьми букет. Филя, проверь батарею в фотоаппарате. Нам срочно нужно выезжать, — мама раздавала указания прямо на ходу.

— Машина открыта, Лесечка, вы можете садиться, — папа выключил телевизор.

Так они общались уже целый месяц — обращаясь только к нам или в пустоту, и почти никогда — друг к другу. Раньше они часто ссорились, и я считала это большой проблемой, пока однажды не поняла — настоящая проблема — это когда людям не хочется даже ругаться.

— Мам, где Ян? — я открыла дверь и нервно оглядела маленький двор, в котором не было ни одной машины, кроме нашей. — Он должен меня отвезти.

— Солнышко, он звонил, пока ты была в ванной, сказал, что опаздывает и приедет прямо в школу. Садись, поедешь с нами, ничего страшного.

Мы с Филей угрюмо переглянулись, никому их нас не хотелось сидеть в одной машине с родителями. Ян прекрасно об этом знал, и во мне кипело желание его придушить.

Всю дорогу мы слушали тишину, которая заглушала даже орущее радио. В школьном дворе одноклассницы, похожие на фарфоровых кукол, со слащавыми улыбками отвешивали комплименты моему платью и уверяли в своем нежелании расставаться. «Господи, когда же я уже больше никогда вас не увижу», — думала я, молча кивая и понимая, что с учетом размеров нашего городка — никогда. С тех пор как Алиса свела счеты с жизнью, я смогла завести только одного нового друга, которого действительно можно было так назвать — Кука, и то только потому, что мы часто виделись в мастерской Яна.

Я вертела головой, пытаясь понять, где он сейчас может быть. Кук учился на класс младше и был обычным веселым парнем, одержимым двумя вещами — языками и путешествиями. Его мало увлекали дела семейной овощной фермы, зато он по памяти мог нарисовать карту мира с почти всеми её странами и их столицами. Его тянуло туда, в города-муравейники и на бескрайние побережья, где он сможет целыми днями говорить на трех языках, которые он учил каждую свободную минуту. И хотя Кук являлся счастливым обладателем обычного имени Денис, прозвище мы ему дали с верой в то, что однажды он тоже откроет миру какую-нибудь Америку, даже если очень маленькую. Когда его светлая кудрявая шевелюра, венчавшая худое вытянутое лицо, вынырнула из толпы, я уже стояла рядом со своей классной руководительницей, слушая её последние наставления, и просто помахала Куку рукой. Он радостно помахал в ответ.

С остальным подростковым социумом общение оставалось поверхностным — мы общались в школе, на каких-то праздниках и случайных подработках. К кому-то я иногда ходила в гости, меня звали на вечеринки, но настоящая дружба больше не складывалась. Будто бы на мне появилось ещё одно клеймо, кроме того, что я уже и так носила от рождения. Так что, кроме пары одноклассниц, мне некому было сегодня сказать, что я очень жалею о нашем расставании.

Вручение дипломов началось с опозданием почти на полчаса. Мы стояли посреди школьного двора цветной шеренгой, окруженные плотным кольцом учителей, родителей и друзей, и все они смотрели на нас. Я, словно прожигаемая десятками глаз, чувствовала себя черной кляксой на радужном листе. В голове звучали несколько слабых голосов, размышляющих о неуемном и конечном течении жизни, но из-за большого скопления народа я не могла определить, кому они принадлежат и пыталась отвлечься, шаря глазами по людям в поисках моего брата и Яна. Наконец, я увидела их, Филя стоял рядом с родителями, а Ян пробирался к ним через толпу, на ходу радостно размахивая рукой. На нем была серая рубашка и черные брюки, и даже галстук — правда, он был не завязан на шее, а просто перекинут через неё. В эту минуту я вдруг неожиданно для себя осознала, как мы выросли. Высокая широкоплечая фигура Яна больше никому не внушала желания потягаться с ним в драке. Угольно-черные волосы, смуглое лицо, высокие скулы, добрый и внимательный взгляд, бархатный низкий голос сделали из него настоящего мужчину. Только ноги за годы, проведенные в седле, стали немного колесом.

Добравшись до моих родителей, Ян поздоровался за руку с отцом и братом, а мама тут же начала что-то говорить. Церемония длилась долго, и все время, за исключением того момента, когда мне пришлось под аплодисменты прошагать через весь двор за аттестатом и вернуться обратно, я наблюдала за своей семьей. Ян долго разговаривал с мамой, в процессе они даже постепенно удалялись в сторону, я видела, как её лицо становилось то слишком спокойным, то очень печальным, и как Ян, изредка беря слово, задавал ей вопросы. Затем они вернулись на прежнее место, и Ян понемногу разговорился с отцом, потом они вдруг махнули мне и начали пробираться к выходу со двора. Мои родители любили Яна, и, хотя он был старше меня всего на три года, относились к нему скорее как к своему ровеснику, чем моему. Наши отцы хорошо дружили, и мне казалось, что после его смерти Ян стал будто бы заменой. Такой же темноволосый, спокойный и мудрый, только младше. Но я никогда не спрашивала, волнует ли его это.

— Мама! Филя! — я отпихивала людей, пытаясь догнать светло-голубое пятно, маячащее в толпе.

— Леся! — мама схватила меня за руку, и мы вырвались из толкучки на свободное место. — Ты подарила цветы классной руководительнице?

— Подарила. Где Папа и Ян?

— Вон там, — Филя указал в сторону школьного крыльца. Ян сидел на высоких перилах и курил, а папа стоял перед ним, что-то рассказывая и глядя в нашу сторону. Заметив, что я смотрю, он замахал рукой.

Мы подошли. Ян спрыгнул с перил, взял букет белых хризантем, лежавший рядом на высоком крыльце, и шагнул навстречу, широко улыбаясь и зажав в зубах сигарету.

— Олеся, я торжественно поздравляю тебя с окончанием школы! — он протянул мне цветы. — Я даже прилично оделся, и, если хочешь, можешь сама завязать эту удавку на моей шее, потому что я не умею.

— Класс, спасибо, — я выдернула из его рта самокрутку и выбросила за перила, а потом, схватив цветы, радостно повисла на шее. Ян всегда очень крепко меня обнимал, и от него сладко пахло медом и табаком. Сейчас он так приподнял меня, что даже носки туфель не касались асфальта.

До чего же я была счастлива в этот миг, полная сомнений в себе и страхов перед огромной жизнью, я верила, что все проблемы решаемы. Из жизни уходила целая эпоха, это казалось мне безумно страшным и радостным, ведь я не видела ничего, кроме этих стен. И, главное, я очень боялась, что мир не оправдает мои надежды, что он так и не сможет заставить меня захотеть жить. Все казалось прелюдией к чему-то грядущему и настоящему. К чему-то, что вот-вот должно было случиться и изменить не только мою жизнь, но и меня саму.

* * *

Время подбиралось к семи утра, солнце уже встало, и утренняя свежесть возвещала о начале, как все твердили, «взрослой» жизни. Я сидела на лавочке перед самым приличным рестораном города и созерцала пустую дорогу перед собой. Небольшой грузовичок Яна медленно вырулил из-за поворота и остановился напротив. Я нетвердо подошла к нему, забралась в кабину и тут же громко икнула.

— О-о-о, — протянул Ян, бросив на меня быстрый взгляд, — кто-то хорошо погулял?

— Я уже почти протрезвела. У тебя есть водичка?

— На, — Ян достал из-под сиденья бутылку и протянул мне. Я сделала пару больших глотков и снова икнула. Мне хотелось о чем-то его спросить, но мысли ворочались медленно и лениво, мы проехали молча больше половины дороги, прежде чем я вспомнила.

— Ты поговорил с моими родителями?

— Поговорил.

— Ну? И как? Ты поможешь им?

Ян на ходу открыл портсигар с последней самокруткой и закурил, а потом неожиданно свернул в сторону от моей улицы.

— Сделаем кружок, хорошее утро.

— Ян!

Он вздохнул, быстро посмотрел на меня, потом снова уставился на дорогу.

— Я думаю, что не могу им помочь, Лося. Мне очень жаль, но твои родители ведут себя так не потому, что находятся под влиянием какой-то определенной сильной эмоции. Они просто давно друг друга не любят, вот и все.

— Но… если дать им какое-нибудь чувство, симпатию друг к другу, может быть, они полюбят снова? — я внимательно следила за его лицом, наматывая длинную прядь каштановых волос себе на узкий точеный нос.

— Может быть, но они не хотят этого.

— Не хотят?

— Нет. Они устали друг от друга и хотят другой жизни, других чувств. Так бывает, я не могу навязать им чувство, в котором они не нуждаются. Прости.

Я не вполне понимала, как работает его способность. Никто, кроме меня, не знал о ней, но каждого человека, на чувства которого Ян собирался воздействовать, он незаметно и осторожно спрашивал о согласии. Все происходило медленно и мягко, люди получали в подарок или за символическую цену стеклянную игрушку, а за несколько часов или дней после этого их чувства менялись. Некоторые устанавливали связь между этими событиями, но всё списывали на «прирожденный психотерапевтический дар того парня». Да и когда душа приходит в состояние покоя, мало кто задумывается, почему это произошло.

Мы затормозили около моего дома, я представляла эту тишину и редкие фразы родителей, и к горлу подступали слезы.

— Ян, пожалуйста, ты можешь хотя бы попробовать? Это же не кто-нибудь, а я моя семья, они и тебя тоже любят. Я не могу так больше жить, это невыносимо. Пожалуйста!

— Ты уже взрослая, может быть, скоро у тебя появится и своя семья. Ты должна позволить им сделать такой выбор, какой им нужен.

— Но они не понимают, нас это тоже касается! Мы с Филей живем в этом доме как в царстве нелюбви, и она там везде, понимаешь, везде! Даже когда они целыми днями орали это было лучше! — По моим щекам уже во всю ползли слезы. — Филипп все время только и говорит о том, что хочет сбежать. Мать по ночам тайком пьет и с головой ушла в работу, она и так никогда не была с нами особенно ласковой, а теперь ей окончательно плевать! А отец просто приходит домой как можно позже, а уходит как можно раньше, потому что ему не хочется здесь быть! Как я смогу оставить Филю с ними, он и так растет как сорняк в поле, когда я была в его возрасте, между родителями еще оставалась хоть маленькая капля любви!

— Лося… — Ян протянул руку, чтобы обнять меня, но я её оттолкнула.

— А ты! Ты можешь что-то исправить, повлиять на них, но тебе проще ничего не делать! Ты не понимаешь, ты никогда не жил так, твои родители умерли, но они оба любили тебя! Когда я выхожу из дома, то ощущаю себя ошибкой природы, которая должна умереть — потому что слышу, как люди думают о смерти и ничего не могу поделать с этим, а когда возвращаюсь домой, всё ещё хуже, потому что мои родители умудрились вырастить двух детей, не научившись любить ни их, ни друг друга. А тебе все равно на это, ты не хочешь пытаться сделать что-то слишком сложное!

Я выскочила из машины, громко хлопнув дверцей, и побежала к крыльцу. Ян что-то крикнул мне вслед, но я быстро отперла дверь и заскочила в дом, размазывая по щекам слезы. Сидя на полу в прихожей, я слышала, как на дороге ещё несколько минут тарахтел грузовик, и только потом уехал. Дом спал, но вдруг из комнаты Фили высунулась его голова со всклоченными темно-каштановыми волосами, осмотрела зареванную меня и снова исчезла. Я всхлипнула и тихо побрела к себе в спальню.

4

Они сказали нам спустя почти две недели, в пятницу. Папа появился утром, последние два дня он не ночевал дома. Филя видел, как он уехал, но мы не знали куда. Когда я спустилась завтракать, они с Толстым Бычком сидели на диване у нас в гостиной, эти двое были давними приятелями, хотя их разница в возрасте составляла лет десять.

— Лесечка! Доброе утро, — сказал папа.

— Доброе утро, — ответила я и покосилась на уставившегося на меня Толстого Бычка. — Здрасьте.

— Леся, слушай, Аркадий Аркадьевич собирается расширять свою мясную лавку в городе и приглашает тебя поработать у него продавцом. Я знаю, ты уже устроилась на овощную ферму, но лавка ближе к дому и тебе не придется целыми днями копаться в земле.

— Жалованьем не обделю, голубушка, дела хорошо идут. Ты девочка стала совсем большая, ответственная. — Толстый Бычок смотрел на меня, прищурив глаза, и его лицо походило на свиную моську.

— Нет, спасибо, — я развернулась, чтобы уйти.

— Лесечка, подумай! — тут же сказал папа. — На это место многие хотят.

— Ну, так возьмите кого-нибудь из них. А я предпочту копаться в земле, чем быть причастной к смерти животных.

И я ушла на кухню, гордо закрыв за собой дверь. Мои родители были отличными врачами, они не понимали моего нежелания последовать их примеру, но уважали его. А я, всю свою жизнь слушая захлебывающиеся страхом смерти мысли их пациентов, мечтала только об одном — никогда и близко не подходить к больницам. Мне предоставили год на определение своего дальнейшего жизненного пути, и пока я устроилась работать на ферму к семье Кука, кем-то вроде разнорабочего. Мне нужно было высаживать саженцы, иногда собирать и упаковывать овощи. Ничего сложного, за исключением того, что делать это всю жизнь я точно не хотела, а чем заняться в дальнейшем — не представляла. Решение этой проблемы представлялось особенно сложным, потому что большую часть времени мою голову занимали мысли о смерти, и силы уходили в основном на то, чтобы для начала просто перестать думать об этом.

День походил на пороховую бочку. Толстый Бычок ушел. Филя с самого утра заперся в комнате, папа стучал к нему раз пять, но он не открыл. Не открыл и мне. Я сидела у себя, пыталась сосредоточиться на сериале и слушала папины перемещения по дому — вниз, по лестнице, в коридор, потом снова наверх, в их спальню. Потом в кладовку и снова в спальню. У нас был небольшой дом — две спальни наверху, одна внизу, маленькая гостиная, кухня и две кладовки, одна из которых на самом деле была обычным стенным шкафом. Я слушала его тяжелые и громкие шаги, которые звучали в этом доме всю мою жизнь. Мне было страшно. Наверное, всем было страшно — никто не говорил, но мы понимали, как только вечером вернется мама, огромный взрыв разнесет наш уклад жизни на маленькие кусочки, и уже ничто и никогда не будет так, как прежде.

Её голос раздался в полдевятого, на два часа позже обычного. Я спустилась и даже с другого конца коридора почувствовала запах то ли коньяка, то ли виски, но точно не хорошего сухого вина. Если она и была пьяна, то уже успела протрезветь: мама выглядела усталой и смирившейся со всем на свете. Она оглядела сидевшего в гостиной на диване, на привычном для него месте, папу, потом меня, сняла куртку и попросила позвать Филиппа. На этот раз он открыл почти после первого стука, высунул голову и быстро оценил обстановку в доме.

— Я не пойду, — он хотел закрыть дверь, но я её удержала.

— Что значит «не пойду»? Они попросили.

— Мне все равно, что они скажут, я не пойду.

— Филя, — я легко втолкнула его в комнату и просунулась следом, — все понимают, что тебе не все равно, и никто не хочет этого разговора. Но это все равно случится, и ты что, хочешь бросить в этот момент меня там одну? С ними? Ты мужик вообще или как?

Филя хмуро посмотрел куда-то за дверь и решился.

— Ладно, — сказал он.

Мы вошли в гостиную, мама сидела в кресле около дивана, папа на том же месте. Они предложили нам сесть, но Филя не двинулся с места, я осталась стоять рядом с ним. С тех пор, как ему перевалило за двенадцать, я начала видеть в нем не ребенка, к которому привыкла, а настоящее мужское плечо. И хотя Филя был обычным подростком, хмурым и скрытным, для которого разговор с симпатичной одноклассницей становился настоящим приключением, с недавних пор именно он был для меня самым близким членом семьи, если наше нечастное общение можно было назвать близким.

— Дети, я обещал вашей маме, что скажу все сам, — начал папа. — Вы у меня уже взрослые и сами хорошо понимаете. Так вышло, что мы с мамой решили развестись. Вы должны знать, что не имеете к этому решению никакого отношения, это связано только с нашими собственными проблемами. Я подыскал работу в столице, и, как только обживусь, вы сможете приехать ко мне в гости. Помните, мы с вами ездили туда разок, отсюда всего несколько часов на автобусе, — он замолчал, видимо, сообразив, что мы помним, поскольку ни в каких других городах не были. Мы не отвечали, мама сидела, уставившись в окно. — Лесечка, это большой город, если ты решишь поступать там в университет, то сможешь жить у меня.

Филя посмотрел на меня, а я на маму. Все происходящее вдруг показалось мне глупым и несмешным спектаклем, а мы все просто плохо выучили свои роли.

— Я так понимаю, вы уже все решили, и наше мнение не имеет значения? — сказала я холодным и издевательским голосом.

— Ну, Лесечка…

— И вы просто говорите это теперь, когда в твоей машине уже лежат чемоданы, и ты сейчас сядешь в неё и уедешь? Вы не собираетесь даже попытаться сохранить все ради нас? — мне хотелось плакать, но отчаянно не хотелось, чтобы они это видели. — Мама, что ты молчишь? Это не твоя семья прямо сейчас разваливается?

Повисла пауза. Мама медленно повернула голову и посмотрела на меня так, будто бы и впрямь не знала, что я её дочь.

— Нет, Леся. Моя семья давно развалилась.

— Ну, раз так, то скатертью дорога. Если вам интересно, вы отвратительные родители, — и я, резко рванув с места, убежала к Филе в комнату, потому что лестница наверх казалось мне сейчас непреодолимым препятствием. Он вошел следом, сел перед компьютером и заклацал мышью. Я лежала, спрятав голову в подушку и слушала всего один вопрос, гремящий в голове «почему я»? Почему это происходило со мной?

Папа вошел через десять минут.

— Дети, я приеду вас навестить через месяц, и… может, хотите попрощаться?

Я оторвала мокрое лицо от подушки, посмотрела на него, и поняла, что хочу. Филя никак не отреагировал. Мы с папой вышли во двор, миновав все так же застывшую в гостиной маму, глядящую в окно. Я вдруг подумала, что в глубине души понимаю, почему они больше не хотели жить друг с другом.

Папа обнял меня, я прижалась щекой к его теплому плечу и вдруг подумала, что его запах — это запах уже совсем другого человека, другого города и другой квартиры. Запах отсутствия.

— Мне иногда кажется, что она родила нас, потому что так хотел ты. Мы всегда интересовали её меньше, чем кашель и аллергии.

— Я не знаю, Лесечка, но думаю, что это неправда. Ваша мама… своеобразная женщина. Не грусти, — он погладил меня по волосам, — я не бросаю вас. Просто вы уже взрослые и скоро сможете начать свою жизнь. А я свою. И мы скоро увидимся.

— Скоро?

— Очень скоро.

— Пап, — сказала я, отведя взгляд, — прости. На самом деле я не считаю, что вы отвратительные родители.

— Я знаю, дорогая.

Папа поцеловал меня в лоб, сел в машину и, еще раз помахав рукой, уехал. Я не знала, на самом ли деле он вернется через месяц, или через год, и едет ли он к какой-нибудь другой женщине. Я стояла посреди сгущающихся сумерек, позади меня звенел тишиной дом, только что пораженный взрывом, где в гостиной окаменела пахнущая коньяком мать. И я знала, что всю ночь смогу слышать, о чем она думает. Вдруг по крыльцу сбежал Филя в куртке и с рюкзаком.

— Уехал? — спросил он.

— Уехал, — ответила я. — Ты куда?

Филя сплюнул в сторону.

— Ну и пусть катится, туда ему и дорога. Куда угодно, подальше отсюда. Переночую у друзей. — Он посмотрел на меня. — Ты останешься?

* * *

От меня до Яна полчаса езды на велосипеде, и, когда я добралась, уже совсем стемнело. Поля кончились, через минуту я круто впишусь в поворот налево и проеду по широкой дороге, с обеих сторон охраняемой мощными стволами деревьев, потом она вильнет вправо, и я увижу впереди широченную деревянную ограду. Когда-то на землях нашей округи стояло много летних коттеджей знатных семей. На месте одного из них отец Яна и построил их дом — двухэтажный и широкий, отличавшийся особой практичностью планировки, он каждый раз хитро подмигивал мне из-за густо окружавших его елей, которые были едва ли не единственным украшением здоровенного участка. Ян стремился не облагородить, но с пользой использовать каждый сантиметр своей жилой земли — по всей территории методично возводились строения самого разного размера и назначения, совершенно, на мой взгляд, не способствующие уюту. Большинство местных фермеров старались оградить жилые участки от рабочих нужд, но семья Яна к их числу никогда не принадлежала. Для удовольствия здесь была только баня, которую не топили уже бог знает сколько лет, и стекловарочная мастерская, в которой Ян иногда даже спал. Кроме меня, гости тут бывали не часто — не собирались шумные дружеские компании, как в других домах, не отмечались праздники и семейные годовщины, но все-таки ни один дом в округе, включая собственный, я не любила так, как этот.

Было темно и жутковато, со стороны небольших конюшен слышалось ржание. Поближе к себе Ян держал наиболее ценных лошадей. В доме его не было — дверь как обычно не заперта, но свет не горел. Я прислонила серебристо-розовый велосипед к крыльцу и пошла вглубь двора, где притаилось невзрачное низкое серое строение, внутри которого часто творилось волшебство. Ян сидел на единственной ступеньке перед входом в мастерскую и скручивал сигарету, рядом с ним стояла большая чашка чая и банка меда, а у ног спал здоровенный рыжий пес, громко похрапывая.

— Привет, — сказала я, подходя к мастерской.

Пес тут же вскочил и что было духу начал хрипло лаять, оглушая все живое в радиусе нескольких метров. Мы с ним были давно знакомы, это была добрая и умная сторожевая собака, которая совершенно не интересовалась охраной имущества и добросовестно выполняла свой долг исключительно в присутствии хозяина.

— Фу, Грот, заткнись, — рявкнул Ян, который терпеть не мог, когда ему лаяли прямо в ухо.

— Грот, лежать, — я погладила замолчавшую псину по голове и посмотрела на Яна.

Он облизнул сигаретный листик и, закончив свое творение, с наслаждением прикурил, прикрыв глаза. Он молчал и ни о чем не спрашивал, выпуская изо рта густые клубы дыма. Я смотрела, как они медленно и красиво таяли в воздухе. Наконец, словно морально подготовившись, Ян ожидающе на меня посмотрел.

— Я буду у тебя ночевать. Они разводятся, — сказала я. — Папа уехал.

— Понятно.

— Ты знал? Знал, что они уже давно решили?

— Ну… я догадывался. На выпускном твой отец сказал, что подыскивает себе квартиру.

Я отвернулась и смотрела куда-то в сторону, в темноту.

— У него там есть другая женщина?

— Не знаю. А и знал бы, не от меня тебе об этом стоило бы услышать.

Ян бухнул себе в чай три огромные ложки ароматного меда с местной пасеки и отставил банку в сторону. Я пыталась не зареветь, но ничего не получалось. Слезы будто все время находились очень близко, и только ждали повода вырваться наружу.

— Почему все так? Ощущение, что люди, которых я люблю, меня бросают. И что они делают это, потому что у меня ничего не получается, потому что я не знаю, чем хочу заниматься, к чему стремиться. Я от этого хочу умереть, Ян. Все это… дурацкая жизнь. Я иногда могу целый день думать об этом, понимаешь? Целый день. Мне нравятся моменты — нравится скакать верхом, нравится ложиться в постель, смотреть, как ты делаешь фигурки. В эти моменты я счастлива, но во все остальное время, в целом — моя жизнь несчастна. Когда я остаюсь одна, мне становится страшно и одиноко, я чувствую, что никто и никогда не поймет меня, потому что никто больше всего этого не слышит и не чувствует. Я хочу быть как все, быть нормальной.

— Это не совсем так, Лося, — Ян выбросил окурок, поставил чашку на землю, потянул меня за руку и усадил рядом. — Тебе же нравится ощущать, что ты не похожа на других, знать, что ты — особенная. Просто нужно не доводить это ощущение до абсолюта, позволяя ему превратиться в одиночество. И никто тебя не бросает, твой отец просто хочет жить своей жизнью.

— В которой меня нет.

— Ты же знаешь, что и это не совсем так. Кроме того, я всё ещё здесь. — Ян обнял меня, и я прижалась мокрой щекой к его шее.

— Ты тоже когда-нибудь уйдешь. У всех находится кто-то ближе, чем я. У мамы есть её пациенты, у Фили друзья, у Кука его семья, у папы… бог знает кто. И ты найдешь такое.

— То, что люди любят что-то ещё, не значит, что они не любят тебя. Даже наоборот. У них есть что-то важное и интересное, а они все равно находят в своем сердце место для тебя. Понимаешь? Ты должна замечать это и уметь чувствовать благодарность.

Я громко шмыгнула. Когда он говорил, все выглядело простым и понятным, но стоило мне остаться одной, как это понимание развеивалось быстрее, чем сигаретный дым.

— Хочешь, облегчим твои страдания? — ласково спросил Ян.

— Не уверена, что у меня есть конкретная эмоция, с которой я хочу расстаться. Мне просто больно.

— Тогда, — сказал он, вставая и удаляясь в мастерскую, — дадим тебе то, чего нет. Одна моя кобыла на неделе родила, так что я смог припрятать для тебя немого радости. — Он вернулся, держа в руках длинную и плоскую деревянную подставку со стеклянными игрушками. Некоторые из них слабо, едва уловимо светились. Я осмотрела фигурки, многие из них были мне незнакомы.

Мне показалось, что его собственными чувствами заполнено больше стекляшек, чем обычно. Ян никогда не вытягивал из себя отрицательные эмоции, предпочитая их переживать. Говорил, чтобы понимать боль других людей, он должен уметь обращаться с собственной. А чтобы заполнить игрушку, например, радостью, ему было необходимо сначала почувствовать её. Красота его способности заключалась в том, что от сохранения части положительной эмоции в игрушке, она не убывала в нем самом, а отрицательную он мог вытянуть из человека без остатка. По крайней мере, так он говорил. Правда, по натуре Ян был очень спокойным человеком, и все эмоции переживал сдержанно, так что достаточно сильные чувства, которые стоило бы сохранить, случались редко. Но когда мне такие перепадали, это было похоже на совершенное волшебство.

— А это что? — я указала пальцем на ярко-красную розу, которая пока что была пустой. Среди существующих и мифических зверей, домиков, разноцветных сфер и миниатюрных фруктов, она выглядела почти вызывающе. Точеные, аккуратные полураскрытые лепесточки выдавали многочасовую кропотливую работу.

— Да так, это я… экспериментирую. Твоя вот эта, — Ян указал пальцем на маленький светло-зеленый домик в голубую крапинку.

Я вытащила его двумя пальцами и зажала в ладони. Ян положил руку сверху на мою.

— Готова?

Я кивнула, и в этот же миг по моему телу начало разливаться сильное и теплое чувство. Оно неслось как ураган, принося с собой далекие, словно обрывки сна, воспоминания о запахе конюшен, громком ржании кобылы, и длинноногом золотисто-коричневом чуде со смешными ушами, которому оказалось очень непросто появиться на свет. Эта была такая сильная и искренняя радость — радость от пришествия на землю новой, пусть и очень маленькой, жизни. Я даже не была уверена, что сама умею такое испытывать.

— Спасибо, — тихо сказала я, прислоняясь к его плечу.

— На здоровье, — ответил Ян, приобняв меня и с любопытством наблюдая за моей реакцией на его подарок, и продолжая пить свой приторный чай.

Он снова закурил, и ярко тлеющий пепел на конце его сигареты напоминал мне волшебную палочку, которая разгоняла тьму, скопившуюся в моем сердце, и в унисон со звучащей внутри подаренной радостью создавала царство уюта и покоя.

Прямо перед нами медленно карабкалась по небосводу луна. Ночь бережно укрыла фермы, наполняя мир силой для завтрашнего продолжения жизни. Я слушала, как шумно вдыхал воздух развалившийся кверху пузом Грот, как вокруг нас поскрипывал забор, как тихо и сонно ржали лошади и как где-то очень далеко, кажется, тарахтел грузовик. Это была не могильная тишина дома, покинутого любовью, это была зовущая и чарующая музыка. И в эту самую минуту жизнь не казалась мне безупречной, но достаточно стоящей, чтобы её жить. Мне хотелось стать частью этого мира — живого, звучащего, и пахнущего свежими летними ночами. Хотелось дать ему нечто такое, что станет ценно и важно, что отзовется в моем сердце ощущением подлинной радости и гордости — не чужими, полученными в подарок, а моими собственными.

5

Я лежала на траве, задумчиво накручивая на кончик носа тонкую прядь волос и уставившись своими прозрачно-зелеными глазами в ясное небо. Солнце клонилось к горизонту, милосердно ослабляя июльский зной. Рабочий день кончился, первые собранные мной помидоры этого сезона покоились в ящиках и тряслись по ухабам на пути к складу. Прошел почти месяц с отъезда папы, иногда он звонил и рассказывал что-то туманное о своих планах на будущее, обещая приехать на следующей неделе. Мама впервые за последние шесть лет ушла в отпуск, а потом понемногу и в запой, но обещала вернуться. У одной из работающих со мной девушек не так давно умер дядя, а у другой — любимая кошка, поэтому почти все свои смены мне приходилось слушать мысли о смерти, заполняющие их мозг. Заполняющие — это очень правильное слово, потому что обычно мы думаем о многих вещах, они цепляются друг за друга, существуя то одновременно, то последовательно, сливаясь в длинную-длинную цепь. Подлинная же мысль о смерти настолько огромна, что занимает всю нашу голову, и, кажется, ещё чуть-чуть пространства вокруг неё. Она просыпается раньше, чем мы, засыпает позже и ни на одну минуту не сдает своих позиций. Она пухнет внутри головы, вытесняя все размышления, кроме самых необходимых. А мне приходится все это слушать и ощущать, несмотря на то, что в моей жизни все, слава богу, живы, хоть и не очень счастливы.

— Hello! Ты что тут развалилась как мешок картошки?

Я поднялась на локте и прищурилась. Худощавая высокая фигура говорящего стояла прямо напротив заходящего солнца, но мне не нужно было его разглядывать, чтобы узнать. Это был Кук, в конце каждой смены он приходил принять работу, дать последние указания и отпустить всех по домам. Только домой мне не хотелось.

— Я прячусь.

— От кого?

— Ну, может, от тебя.

Кук сел рядом со мной и, сорвав длинную травинку, сунул её себе в рот.

— Я пришел передать, что отец просил тебя завтра зайти за зарплатой. А потом можешь прятаться дальше.

— Ура-а-а, — протянула я, — спасибо.

— Слушай, к отцу на выходные приедут гости, и нам понадобится баня, — сказал Кук после некоторого молчания и посмотрел на меня.

С моего носа сорвалась туго накрученная прядь и упала на лицо. Я вздохнула, расстегнула молнию на кармане куртки и, выудив оттуда два золотистых ключа на маленьком колечке, молча протянула их Куку.

— Пойдешь домой?

— Не знаю. Я вчера заходила переодеться, там дикий бардак, вонь, а в гостиной непонятные спящие тела. Наш дом никогда не отличался порядком, но это уже больше смахивает на притон. Филя сказал, она выходит только в магазин и иногда в какой-нибудь бар с дружками.

Именно по этим причинам я старалась как можно реже ночевать и вообще появляться дома. Тяга моей матери к периодическому алкоголизму была проблемой редкой, но не новой, и определенные навыки, помогающие пережить эти периоды, мы с Филей давно выработали. Например, я приноровилась ночевать у Яна или на мягком раскладном диванчике в предбаннике у Кука, к чему его родители относились понимающе. Его семья была замечательной. Стоило мне появиться у них на пороге, как мама Кука уже спешила поставить к обеду ещё одну тарелку, а маленькая Соня с радостными воплями мчалась с другого конца двора, чтобы повиснуть у меня на руках. В выходные они вчетвером устраивали пикники, на которые иногда приглашали и меня, и в эти минуты я чувствовала себя в самом сердце семейной любви — простой, крепкой и веселой, такой, какой давно не знали мои собственные родители.

— Мы с Яном сегодня доделали большую партию ваз. Там у заказчика очень больная фантазия, потому что выглядят они так, будто Ян просто чихал в стеклодувную трубку. А ещё мы поговорили о моих планах на поступление, и он сказал, что я зря так волнуюсь и нужно ехать. И ещё вот мне дал, — Кук достал из кармана маленькую прозрачно-синюю овечку, — на удачу. В моей коллекции это уже седьмая, — он заключил фигурку в домик из ладоней, отгораживая её от света, и заглянул в щёлку. — Не знаю, из какого стекла он их делает, но ночью мне кажется, что они светятся. Твои тоже?

Я пожала плечами и перевела тему. Мы с Куком в тысячный раз поговорили о том, что он прошел отборочный этап олимпиады по английскому языку и, если все сложится удачно, осенью поедет в столицу, чтобы принять участие в самом массовом ежегодном состязании молодых лингвистов. Стать призером этой олимпиады — все равно что получить счастливый билет в любой университет страны на лингвистическую специальность. И я была уверена: он его получит, не только потому что обладает талантом, но и потому что по шесть часов в сутки просиживает над учебниками, шаг за шагом толкая себя навстречу мечте о работе переводчика. Получит, и через год уедет отсюда. Тоже уедет. И Ян, вытягивая из него страх и сомнения, прикладывал к этому усилия.

* * *

Я бросила велосипед у крыльца и пошла в глубь двора, чтобы заглянуть в окно кухни. Наш дом покоился на невысоком фундаменте, но с моим невысоким ростом все равно пришлось повиснуть на подоконнике, чтобы что-то разглядеть. На кухне кроме мамы сидели двое незнакомых мне мужчин и женщина, которая становилась регулярным гостем в нашем доме во время приступов маминого алкоголизма. Сейчас она бойко что-то рассказывала и стучала руками по столу, отчего на нем подпрыгивали рюмки.

Я мысленно выругалась и обогнула дом, чтобы попытаться войти с черного хода, но дверь оказалась заперта. Тогда я выругалась сильнее, и, глубоко вдохнув, поднялась на крыльцо и позвонила. Мама открыла спустя почти целую минуту, на ней был домашний халат, а в руках тлеющая сигарета, хотя никогда раньше курением она не страдала.

— О! Дочь явилась!

— Я только переодеться, — я протиснулась мимо неё и осмотрела через открытую дверь кухни пьяную компанию. Кто-то из них со мной поздоровался, но я молча взлетела по лестнице прямо в обуви, игнорируя какие-то мамины возмущения по этому поводу.

Чтобы сменить джинсы и толстовку на такие же, только чистые, и уложить в рюкзак вещи на ближайшие два-три дня мне понадобилось пять минут. Я наскоро причесалась, нашла в шкатулке под кроватью припрятанные там деньги и уже собралась так же быстро ретироваться, как заметила листок на полу около двери, видимо, ранее просунутый в щель.

«Я жив, телефон отключил, потому что мать накидывается и звонит каждую ночь. Устроился работать в лавку к Т.Б., 2/2 буду там. В комнату не стучи, мать думает, что я живу у друга. Ключ от задней двери под цветочным горшком у крыльца. С собой не уноси.

Брат.»

Я вздохнула, сунула письмо в карман, заперла дверь комнаты и тихо покинула дом. Кажется, этого никто не заметил. Весь этот кошмар должен был продлиться ещё пару недель — дольше месяца она обычно не пила, будучи не в состоянии так надолго забыть про свою работу. Забыть про нас — это совсем другое дело, это проблемой не было.

* * *

Грота во дворе не было, а дверь Яна, как обычно, открыта. Эта скверная привычка повелась у него от отца, и я всю жизнь удивлялась, почему их ни разу не ограбили. Сегодня дом, кажется, сам не верил тому, что в нем происходило. С порога была слышна музыка и громкие веселые голоса, доносившиеся со стороны кухни. В прихожей, коридоре и ванной горел свет. У двери валялись два шлема и сапоги для верховой езды. Пес лежал под лестницей, он поднял морду и тоскливо на меня посмотрел, демонстрируя свое недовольство по поводу обделенности вниманием.

— Привет, — я вошла в кухню и на меня тут же обернулись две пары глаз, одна из которых явно не лучилась дружелюбием.

— Привет, — весело сказал Ян, его голос звучал громче обычного, — Амелия, это Олеся, Лося, это Амелия, скорее всего, ты её знаешь, она управляющая кафе «Спелая вишня», недалеко от твоего дома.

О да, я её знала, но только не потому что была завсегдатаем их кафе, а потому что Амелия имела широкую славу девушки, способной окрутить практически любого ухажера, но не питавшей глубокой привязанности почти ни к кому из них. Она была красивая в самом известном смысле этого слова — большие голубые глаза, пухлые губы, точеные черты лица, талия толщиной с ногу Яна, густые светлые волосы чуть ли не до попы — живая кукла. У Яна до этого в жизни было всего две девушки. Одна продержалась полгода, другая — год, и обе отличались модельной внешностью и хитрым, своенравным характером. Я очень любила дразнить Яна по поводу того, что он предпочитал женщин, больше всего похожих на его любимого коня, и мог бы уже давно жениться на нём.

— Привет, — прохладно сказала я, но Амелия лишь слегка кивнула, не удостоив меня ответом. Мой взгляд приковала стеклянная роза, приколотая на изящном серебряном стебельке-булавке к её воротнику. Наметанным глазом я разглядела, что внутри неё слабо переливается какая-то пойманная эмоция.

— А мы тут вот, пьянствуем. Хочешь? — Ян кивнул на бутылку шампанского, которая красовалась на столе в окружении массы закусок.

— Нет уж, спасибо, сейчас с меня пьянства точно достаточно, я хочу только спать, — я достала тарелку и начала набирать в неё еду. — Кстати, я принесла пирожные, но, кажется, в тебя они теперь не влезут. Где моя чашка?

Я достала из рюкзака и положила на стол большую коробку, вытащив оттуда для себя два эклера. Затем отрыла в раковине под горой посуды чашку, которой обычно тут пользовалась только я, налила чай, прихватила свой съедобный улов и удалилась в гостиную, которая была напротив и где я обычно обитала, оставаясь у Яна на ночь. Сегодня она оказалась поразительно чистой — моя постель убрана в диван, сам он сложен и аккуратно заставлен подушками, пыль пропала, а пульт от телевизора торжественно покоился на подлокотнике. Даже книги, преимущественно фантастического жанра, не громоздились у стен привычными колоннами, а были аккуратно расставлены в высоких шкафах. Обычно такой тягой к порядку Ян не отличался, и я презрительно фыркнула.

— Слушай, — внезапно он вошел в комнату, прикрыв за собой дверь, — ты не могла бы поспать сегодня в отцовской спальне? Мы с Амелией собирались посмотреть тут сериал.

— Ты терпеть не можешь телевизор, — я в упор уставилась на него, чувствуя, как меня моментально накрывает лавина злости.

— Ну, сегодня я потерплю, он интересный.

— Там страшно и холодно.

— Я включу батарею. И ничего страшного там нет. Слушай, ну телевизор правда только здесь, и он нам нужен.

— А позвать меня с вами посмотреть сериал тебе в голову не пришло? — я издевательски подняла бровь.

— Ты же сама сказала, что хочешь спать…

Тут дверь открылась и в комнату продефилировала Амелия. Покачивая бокалом с шампанским, она подошла к Яну и обняла его за талию. На ней были тапочки с мышиными мордочками — единственные здешние женские тапки, которые Ян купил специально для меня, потому что все его «лыжи» сорок четвертого размера я постоянно теряла и разбрасывала по дому. Да и нужны тапки были только мне, потому что ни одну из бывших девушек Ян сюда не приводил.

— Ты что, правда будешь здесь ночевать? У нас вообще-то были планы.

— Амелия! — предупредительно оборвал её Ян, но это уже было ни к чему.

— Нет, — сказала я, закидывая на плечо рюкзак и подхватывая свою тарелку с едой, — можете развлекаться. Хорошего вечера.

— Лося! — крикнул Ян мне вслед, но я в считанные секунды натянула кроссовки, сунула под мышку куртку и вылетела из дома. Схватила прислоненный к крыльцу велосипед и одной рукой вывела его за ворота. Затем нашла в вещах чистый пакетик, завернула в него тарелку и максимально горизонтально зафиксировала в рюкзаке. Когда Ян вышел на крыльцо с повисшей у него на руке надувшей губки Амелией, я уже во всю прыть мчалась к озеру, к моему узкому деревянному причалу и любимому красному стулу, захлебываясь злостью, обидой и ненавистью не столько к ним, сколько к себе. Эта мысль ввинчивалась в мозг, такая очевидная и понятная — он не любит меня, потому что меня невозможно любить. Потому что эта кукольная Амелия, упавшая ему на голову всего неделю назад, в десятки раз важнее, чем я, чем наша дружба.

6

Спасительный красный стул ждал меня на своем почетном месте. Было темно и облачно, луна не светила, и я едва могла разглядеть воду вокруг себя. Я достала из рюкзака тарелку с закусками, села на стул, подогнув ноги, и начала есть, надеясь, что это поможет не заплакать. Не помогло.

Я не любила Яна как мужчину — ни сейчас, ни когда-либо раньше. Но я любила его как брата, как близкого и нужного человека, как самого понимающего друга из всех, что у меня были. Ни к Куку, ни к школьным подругам, ни к кому больше я не смогла так привязаться за свою недолгую жизнь, а у Яна других друзей не было вовсе, разве что приятели. Со мной он катался на лошадях, со мной ходил в кафе, со мной делился радостью и грустью, только меня предпочитал своему одиночеству — и все это мое великое сокровище, которое до боли невыносимо разделить с кем-то другим. С какой-то недостойной девицей, а все они казались мне недостойными и неспособными понять и оценить важность нашей дружбы. Каждая думала, что она легко сможет меня заменить, но самое ужасное — иногда так думала и я. Просто потому что я не понимаю, как и за что меня можно ценить и любить.

Перестать плакать не получалось. Вышла луна, я посмотрела на темную воду перед собой, закрыла глаза и прислушалась к её тихому плеску, шелесту листьев и скрипу стволов вокруг. Я представила прохладу реки и её легкое течение, вообразила, как я встаю ногами на сидушку стула и вытягиваюсь во весь рост, тяну к небу руки. Ветер приподнимает мои волосы, вдруг раздается хруст — подламывается ножка стула, я истошно кричу и слышу, как эхом отвечает мне лес. Мои широко раскрытые глаза видят, как прямо к переносице несется деревянный край пирса — я хочу прекратить все это, остановить мысль, но она, как взбесившаяся лошадь, самовольно мчится вперед — я зажмуриваюсь, и острая боль пронзает мое лицо, мою голову и все мое тело. Внезапно мир вокруг становится холодным и мокрым, вздохнуть невозможно, я открываю глаза и вижу сквозь прозрачную водную преграду, как стремительно от меня отдаляется деревянный пирс. Вокруг по воде поднимаются струйки крови, я не понимаю, откуда именно они берутся. Я пытаюсь плыть, но тело словно наполнено свинцом, оно не слушается. Над водой появляются лица — мама, папа, Филя, Ян, Кук, две одноклассницы и знакомая из дома напротив, Толстый Бычок и моя первая учительница, наши соседи — людей становится все больше, и все они стоят и смотрят, как я тону.

— Здесь, — женский голос, почти шепот, невнятный и тихий, но настойчивый, вдруг вырвал меня из лап воображаемый смерти, — сделаю это здесь.

Погруженная в себя, я не услышала ничьих шагов и быстро вытерла слезы рукавом.

— Простите? — я обернулась и тут же вскочила на ноги, отшвырнув в воду тарелку и едва не опрокинув себя вместе со стулом. Со мной рядом никого не было.

— Господи, до чего страшно, — медленно продолжал голос. Кажется, девушка была очень взволнована.

Я несколько раз обернулась вокруг себя. Ни лодок, ни людей на берегу, даже ни одного зверя — а голос звучит, как будто бы она стоит прямо передо мной — за спинкой стула. Я провела там рукой, но ничего, кроме обычного воздуха, не обнаружила.

— Меня быстро найдут. Если не вечером, то завтра утром. Простите меня, господи, простите меня все. Я больше не могу, я хочу отсюда уйти. Я хочу уйти. Уйти.

Я затаила дыхание и, сделав шаг назад почувствовала пяткой край пирса. По телу бежал холод. Я слышала мысли. Они всегда звучали так же, как звук голоса — сильные мысли громко, слабые — тихо, сбивчивые — непонятно. Если человек стоял далеко, я мало что могла разобрать, если близко, слышала каждое слово. Сейчас чьи-то мысли звучали близко и сумбурно, метались в сомнениях и страхах. Все как обычно, все как у многих людей — только вот никого передо мной не было. Этот голос принадлежит давно умершему человеку. Умершему прямо здесь.

— Это будет не больно…

— Хватит, — прошептала я, сильнее отклоняясь назад, — замолчи, замолчи…

Но она не замолчала. От страха я перестала даже плакать, рывком достала телефон и включила фонарик — но длинный узкий пирс оставался пуст, на нем стоял только красный стул, валялся мой рюкзак и остатки разбросанной еды. Чужой мысленный голос говорил, он становился отчаяннее и увереннее.

Вдруг в свет фонаря на другом конце пирса показалась высокая фигура, она быстро шла прямо ко мне. Кровь бешено стучала в висках, голова закружилась, деревья вокруг меня показались не большими, а гигантскими, они нависали живыми грозными тенями, загородив небо. Пирс, нет, сама земля резко качнулась — женский голос перестал говорить и пронзительно закричал, я уронила телефон и спиной вперед полетела в воду.

Вздохнуть невозможно, я открываю глаза и вижу сквозь прозрачную водную преграду, как стремительно от меня отдаляется свет фонарика, исходящий из телефона, лежащего на самом краю пирса. Над водой появляется мужское лицо — всего одно, кажется, я его знаю, потом оно исчезает, я вижу, как в воду падает какой-то предмет. Я пытаюсь плыть, и, к моему удивлению, у меня получается. Рывок, ещё один, ещё — и я вырываюсь из водного плена, глубоко и жадно вдыхаю воздух.

— Лося, мать твою, ты что, сдурела?! — Ян с лицом белее мела стоит на краю пирса и орет, он босиком и раздет по пояс, его— куртка валяется на досках, футболка — в руках.

— Я…я…ты видел здесь кого-нибудь?

— Я видел, как ты стояла с фонарем, а потом вдруг просто рухнула в воду! Ты напугала меня до смерти!

Он поднял телефон и посветил мне прямо в лицо. Никаких голосов вокруг больше не было, только ржание Атома где-то вдалеке. Я зажмурилась и поплыла к берегу.

— Эй! Тапок мой вылови! — крикнул Ян, я обернулась и обнаружила, что рядом со мной и правда плавает его резиновый тапок.

Ян завернул меня в свою куртку, от нее сильно несло конюшней и табаком. Мы сидели прямо на земле около пирса, я обессиленно привалилась к дереву всем весом и тихо всхлипывала, до конца даже не осознавая почему. Голова невыносимо болела, словно её распирало изнутри. Я рассказала о голосе, который слышала, и Ян изо всех сил пытался меня заверить, что это просто следствие утомления, стресса и долгой ежедневной работы на солнце. Он сжимал мою руку, в которой была маленькая смешная стеклянная сова, и я видела по его сосредоточенному лицу, что он как может пытается ускорить процесс поглощения моего страха.

— Все, — сказал он. Я разжала ладонь и посмотрела на фигурку, затем прислушалась к себе — поглотившая меня паника не отступила до конца, её остаток все ещё больно вгрызался в мозг. — Сова маленькая, больше не влезает. Я думал, что мне придется справляться с небольшой обидой, и схватил, что первое под руку подвернулось. Потерпи, скоро ты и сама успокоишься.

— Та роза, — я внимательно посмотрела на Яна, желая увидеть, как изменится его лицо, — которая была на Амелии. Что в ней?

— Не думаю, что могу тебе сказать. Прости. Это чувства другого человека и… ну, ты понимаешь.

— Не просто другого, а чувства Амелии. Ещё бы, ты не можешь.

Ян немного отстранился и тоже посмотрел на меня. Я отвернулась и уставилась на воду.

— Лося, тебе действительно сейчас хочется думать об этом? Я никогда тебе не рассказывал о том, что знаю о чьих-то чувствах, потому что не имею на это морального права. И никогда раньше тебя это не волновало, — он немного помолчал, словно морально готовясь сказать то, что он сказал дальше. — Мы встречаемся уже пару недель, и она лучше, чем все привыкли думать. Я собирался тебе рассказать.

— Она просто красивая дура, Ян! Как ты только умудрился на это повестись!

— Ты судишь человека только по тому образу, который тебе внушили. Но спорить я не собираюсь, и тебе придется просто смириться, что она мне нравится по каким-то личным причинам, которые я не смогу объяснить.

— Я… я… — я вдруг всхлипнула и вытерла глаза рукавом его куртки. — Я не хочу тебя ни с кем делить, тем более с ней. Мне кажется, если у тебя появится настоящая девушка, не как остальные твои, одноразовые, я стану тебе не нужна. Родители развелись и занимаются своей жизнью, Кук уедет, у всех вокруг есть кто-то ближе или что-то важнее, чем я. Я, кажется, схожу с ума, Ян. Я плачу почти каждый день, любая мелочь кажется мне огромной трагедией! У меня нет никакой цели, меня радуют мелочи, красота мира, но не радует сама жизнь. Я думаю о смерти, не только о том, что я слышу, не об Алисе, а о своей смерти. Я представляю, прямо как все эти психи, которые меня раздражали, как падаю с лестницы, или тону, или просто умираю во сне. Я думаю о том, что будет с вами, когда вы узнаете, как пройдут похороны, какой станет ваша жизнь дальше. И я боюсь вашей боли, очень боюсь! Но не своей, понимаешь? И эти мысли, они думают себя сами, это не что-то, что я могу контролировать или остановить. Я не понимаю, зачем мне жить, когда каждый день слушаю мысли людей о смерти, страдаю от своей бесполезности, и знаю, что никто и никогда не полюбит меня такой. Все любят нормальных людей!

— Лося, ты нормальная, — Ян обнял меня. — Другая, но нормальная. Тебе просто нужно быть спокойнее, больше верить в себя, в силу своих решений и своего выбора. Ты же понимаешь, никто не может изменить твой мир, кроме тебя самой. И никто тебя не бросает, я же твой друг, и я здесь.

В ответ я только громко шмыгнула, размазывая по щекам слезы. В минуты, когда Ян говорил о силе, заключенной внутри нас самих, я верила ему. Верила, потому что он отличался от других людей еще сильнее, чем я, но учился жить с этим. Я помню, как из замкнутого и нелюдимого ребенка он рос и превращался в интересного собеседника, доброго и отзывчивого человека, сохраняя при этом верность себе. И такая сила духа непомерно меня восхищала. А я сама, кажется, наоборот, утрачивала не только близких людей, но и любовь — и их, и свою собственную.

— А ты помнишь, когда научился влиять на чужие чувства? — спросила я и кинула в воду гладкий камешек. Он звонко булькнул где-то вдалеке.

— Нет. Мне кажется, я с самого начала был таким, — Ян задумчиво почесал подбородок. — До переезда у нас был огромный ленивый кот. Он никогда не хотел со мной играть, но, если мне было слишком скучно, я мог заставить его захотеть. Понимаешь? Не просто заставить бегать за клубком, а именно вызвать желание это делать. Тогда я думал, что так могут все. Вроде, этот кот в итоге сбежал.

— А потом ты научился применять свою способность на людях?

Ян тоже нашел камешек и кинул его в реку. Он улетел намного дальше моего, и плеска почти не было слышно.

— Впервые я сделал это с отцом. Когда мы потеряли маму, я видел, что от горя он медленно, но целеустремленно съезжает с катушек. Он стал меньше говорить, меньше заниматься делами, а около нашего старого дома соорудил небольшой алтарь с её фотографией. Иногда я слышал, как он говорит с ней, не так, как обращаются к мертвым, а так, как к живым. С каждым днем ему становилось хуже, а мне страшнее, и тогда я решился. У меня не было фигурок, и я вытянул большую часть его тоски в себя. Мне понадобилось много времени, чтобы затем совладать с ней и выпустить, и я не помню, делал ли все правильно, но это помогло. Его безумие и уныние стали слабеть и отступили, он продал дом, а когда мы приехали сюда уже не сооружал никакого алтаря.

— Так ты можешь воздействовать на чувства людей без их согласия! — я сказала это так громко, что какая-то птица над нами шумно ретировалась из своего укрытия.

— Могу, но я почти никогда не делаю этого. По крайней мере, очень стараюсь.

— Почему?

— Потому что, оглядываясь, я понимаю, что вместе с тоской из отца ушла почти вся любовь к маме. Он больше никогда не говорил, и, наверное, не вспоминал о ней. Так что не в моей власти решать, какое чувство нужно человеку, а какое нет. Особенно если их жизнь не имеет ко мне отношения. Это было бы насилие, такое же, как если тебя физически принуждают совершить какое-нибудь действие. Наличие определенной силы не дает мне никакого права власти над чувствами, мне не принадлежащими.

— Но ты умнее этих людей! — от возбуждения я даже скинула куртку. — Они просто не могут захотеть перестать пить, трудиться над семейными отношениями, отказаться от разрушающей влюбленности! У половины города есть твои фигурки, но далеко не каждый сам знает, чего именно ему следует начать или перестать хотеть. А ты лучше кого угодно видишь это со стороны, Ян!

— Во-первых, это не так. Но даже будь ты права, я все равно не имел бы никакого права…

— А, по-моему, ты просто трус! — Я вскочила на ноги. — Твое «ваша жизнь — сами решайте» приносит меньше пользы, но зато снимает с тебя всякую ответственность! Это позволяет радоваться и чувствовать свою причастность, когда жизнь человека изменилась к лучшему, и ни в чем себя не винить, если стало хуже! Даже в тех случаях, когда ты мог указать правильный путь и не сделал этого! — Я снова вспомнила про развод родителей, про свои собственные мучительные чувства, с которыми мне порой и правда не хватало мужества расстаться, и внутри меня закипела злость. Я посмотрела на свою стеклянную сову, размахнулась, и что было сил швырнула её в реку. Раздался тихий плеск.

Ян молча поднял бровь, встал, отряхнул свою куртку и сказал, что нам пора отправляться домой — а то Атом совсем заскучал ждать.

7

Отец приехал в первые выходные августа, и мне пришлось целую неделю меняться сменами, чтобы получить на этот день выходной.

— Я позвонил Филе раз десять, но он, видимо, все ещё не хочет со мной говорить. Как его дела? — мы с папой шли по пыльной дороге между урожайными полями, разглядывая трудящихся людей и слушая их перекрикивания, летевшие над длинными грядками. Спасаясь от жары, я заколола волосы на затылке и надела самое легкое платье, но это почти не помогало. Но папа, кажется, наслаждался этим фермерским знойным днем, первым для него за эти полтора месяца и последним на остаток лета.

— Я не знаю, он устроился к Толстому Бычку и целыми днями продает куски мертвых животных, так что мы сейчас не часто видимся.

— Я же просил вас не называть так Аркадия Аркадьевича! А ты все там же работаешь?

— Да, — я прищурилась, мне кажется, далеко впереди я увидела подозрительно знакомое черное пятно. — Слушай, ты не знаешь, у нас в роду были люди, страдавшие психическими расстройствами?

— Психическими расстройствами? — папа повторил это задумчиво, но, кажется, совсем не удивленно. — Твоя бабушка, мамина мама, последние десять лет своей жизни провела в сумасшедшем доме. Я думал, ты знаешь об этом.

Я почувствовала, как взволнованно заколотилось сердце, но постаралась заставить свой голос звучать как можно спокойнее. К счастью, папа тоже был занят рассматриванием черного пятна впереди.

— А что с ней было не так?

— Слушай, мне кажется, там впереди Ян прямо верхом на Атоме. Далековато от его огородов, вот это удачная встреча, — папа посмотрел на меня. — Прости, что ты спросила?

— Чем болела моя бабушка?

— Шизофренией, не помню точно, кажется, параноидной. Она видела и слышала души детей, которых абортировала до того, как забеременела твоей мамой. А твоя мама, знаешь… — папа снова уставился на дорогу, — лучше не говори с ней на эту тему. Мать вырастила её одна, и она тяжело переживала её болезнь и смерть.

— Она покончила жизнь самоубийством?

— С чего ты взяла? Хотя, честно говоря, я не знаю. Одним утром ее тело просто нашли в палате, и, кажется констатировали то ли остановку сердца, то ли что-то такое, но твоя мама после поездки туда сказала, что видела на её шее странные следы. Эта психушка славилась низким процентом суицидников, так что, может быть, дело мутное. А почему ты спрашиваешь?

— Да так… думаю вот, не поступить ли мне на психолога.

— Это ты молодец, дочь, это разумно.

Впереди и правда был Ян, он разговаривал с кем-то, удерживая Атома под уздцы, а рядом с ним на белой кобылке восседала Амелия. Она повернула голову и, кажется, хорошенько разглядела нас, а потом снова отвернулась, ничего не сказав Яну.

— Папа, — серьезно сказала я, остановившись и посмотрев ему прямо в глаза. — Скажи честно, вы развелись из-за нас?

— Лесечка… — он тоже остановился.

— Я уже взрослый человек и имею право знать! И я не расскажу Филе! Я же знаю, что мы с ним не подарок, мы все время ссорились с вами, особенно с мамой, а я… я не хотела обращать внимания на ваши скандалы, хотя была достаточно взрослой, чтобы поддерживать вас. И я знаю, что нас… меня с этим характером сложно любить, даже для родителей…

— Олеся, что за чушь ты несешь? Вы с Филиппом наши дети, и я, и твоя мама — мы любим вас, как умеем. Может быть, из нас и не вышли прекрасные родители, но мы старались. И будем стараться дальше, просто по-отдельности.

— Ты не откажешься от меня, даже если я сойду с ума, как бабушка?

— Лесечка, — папа обнял меня и ласково погладил по голове. — С чего такие вопросы? Я буду любить тебя, даже если сам сойду с ума, как твоя бабушка.

Ян наконец заметил нас и приветственно замахал рукой. Когда они с Амелией подъехали, мне показалось, что она уставилась на меня своими зелеными прищуренными глазами как хищник на добычу, по коже даже побежали противные мурашки. Они спустились, и Ян представил эту девицу моему отцу, сказав, что они тут решают вопрос о поставках для её кафе. Папа активно заинтересовался этой проблемой и я, постояв еще минуту, молча развернулась и пошла прочь, услышав, как отец крикнул мне вдогонку, что скоро придет.

— Ага, скоро. Так же скоро, как ты приехал, — пробормотала я. — Неужели и тебя очаровала эта белобрысая курица.

— Правильно, я бы тоже ушла, — раздался над самым ухом тихий женский голос. Я обернулась, и меня моментально накрыло волной холода и страха. Рядом на дороге никого не было.

— Вы… вы кто? — прошептала я, не зная, что делать — броситься назад и рассказать все отцу и Яну или идти дальше, никого не пугая.

— Уйти — это всегда лучше, — сказал голос. На этот раз он был спокойный и добрый, и, кажется, до боли знакомый. — Пойдем в тень, здесь очень жарко.

И я пошла.

* * *

Сквозь неплотно задернутые шторы пробивалась всего одна узкая полоска солнечного света и ложилась прямо на мое лицо. Я поморщилась, повернулась на другой бок и обнаружила, что проснулась. В комнате было душно и тихо. Да, именно, тихо. Несколько минут я лежала и слушала эту тишину, слушала отсутствие голоса, который преследовал меня вчера до самой ночи, то надолго замолкая, то неожиданно появляясь. Эта знакомая интонация, слишком мягкий, не всегда различимый звук «р» и мысли, которые я тысячу раз слышала в голове Алисы, когда она была жива. Будто бы даже сейчас, спустя два года после смерти, эта боль продолжала её терзать. Та самая боль, которую я считала неважной, пока она не утянула мою подругу на тот свет. Как такое возможно? Словно исходивший из невидимого призрака, её мысленный голос звучал здесь и сейчас. В основном он говорил о себе, но наблюдал за всем, что происходит, и мог высказать свое мнение. И самое главное — он знал и понимал все, что я чувствую. Каждую мысль, каждый страх, каждое мое желание. Голос говорил мягко и вкрадчиво, озвучивал мысли, которым я не решалась дать волю. И хотя я не понимала, что ему может быть нужно, у меня не получалось бояться, думая об этом голосе как о призраке. Я боялась только сумасшествия.

Я встала и открыла окно, накинула халат прямо поверх пижамы и уже взялась за ручку двери, чтобы выйти, как вдруг эта огромная мысль заставила меня замереть. Ощущение того, насколько мне не хотелось никуда идти. Не хотелось выходить из комнаты и видеть мать — ей уже хватило воли, чтобы спровадить своих дружков, но не хватило, чтобы совсем перестать пить. Не хотелось видеть Филю, который каждый день трогал своими руками это мясо. Не хотелось видеть ни Кука в его вечно веселом настроении, ни девочек-сборщиц, которые день за днем одерживали маленькие победы над своими мрачными мыслями, в отличие от меня. Я стояла с четким пониманием того, что у меня просто нет сил жить этот день. Я посмотрела в большое зеркало на дверце шкафа и увидела свое лицо. Бледное и невыспавшееся, с растрепанными длинными каштановыми волосами, выступающими скулами и большими светлыми глазами, оно вдруг показалось мне красивым. Я сделала шаг и посмотрела на себя внимательнее.

— Почему ты не хочешь жить? — спросила я свое отражение. — Ты красивая. Вся твоя семья жива, здорова, и борется за то, чтобы наладить свою жизнь. У тебя есть преданный и любящий друг, и, наверное, даже не один. Ты нравишься людям, они видят тебя милой и веселой, потому что ты умеешь ей быть. Ты можешь сама зарабатывать деньги. Ты умеешь видеть и ценить красоту окружающего мира. Ты талантлива, тебе всегда легко давались любые предметы. Тебя не били и не насиловали, не травили в школе, не выгоняли из дома. Твоя жизнь не несчастнее, чем жизнь других людей — просто ты видишь её такой, ты сама такой её делаешь. Почему ты позволяешь этой мысли жить в твоей голове?

Но мне нечего было себе ответить.

— Леся, — от неожиданного громкого стука я подпрыгнула на месте. Дверь тут же приоткрылась и там показался Филя. — К тебе там пришли.

— Кто?

— Этот… как его… — Филя почесал затылок. — Забыл.

— Забыл к вашим услугам, — Кук положил руку на плечо Филе и отодвинул его в сторону лестницы, по которой тот поспешно удалился. — Я, конечно, ничего не имею против полуголых девушек, но ты ничего не хочешь мне сказать?

— Что? — и как только я произнесла это, я обернулась и посмотрела на часы рядом с кроватью, которые показывали 14:23. По спине побежали мурашки. — Господи, я же сегодня работаю. Кук, прости, я смогла заснуть только на рассвете и… просто забыла.

— Я смотрю, отличная память — это ваше семейное достояние. Я сказал отцу, что ты попросила через меня ещё один отгул по семейным обстоятельствам, но, Леся, вообще-то так не делается.

— Я знаю, прости. Я постараюсь, чтобы это не повторилось.

Кук помолчал, разглядывая мою комнату и, видимо, раздумывая, продолжить ли воспитательную беседу. Но, похоже, решил, что с меня довольно.

— Если ты соберешься за двадцать минут и будешь паинькой, то мы прогуляемся и я, может быть, расскажу тебе интересную новость.

— Какую новость?

— Одевайся, и возьми велик.

Мы поехали к реке. Не к моему пирсу, а к городскому пляжу. Сегодня понедельник, и народу мало, в основном мамочки с детьми. Я смотрела, как эти маленькие существа в смешных цветных трусах и косыночках возводили башенки из влажного песка, сосредоточенно, словно это была самая важная задача их жизни. Кук разделся и, взяв разбег, плюхнулся в воду, накрыв плавающих вокруг малышей лавиной брызг. Я маленькими шажочками, притворяясь, что так менее холодно, зашла по пояс, а потом неожиданно даже для себя нырнула прямо с головой. Вода из нашей реки вызывала противнейшее ощущение в носу, и, как только я вынырнула, мы с Куком синхронно чихнули.

— Давай тебя топить! — предложил он, подплыв сзади и дернув меня за косу.

— Нет! — я отпрянула в сторону. — Не давай.

Кук принялся наворачивать круги вокруг меня.

— Итак, Леся. Есть две новости, ни одна из них тебе не понравится, но от одной ты, скорее всего, расстроишься чуть больше. С какой начнем?

— С той, от которой я расстроюсь меньше.

— Ну хорошо. Я рад тебе сообщить, что ты нравишься мне с восьмого класса.

Не то, чтобы это стало для меня большой новостью. В глубине души, наверное, человек всегда чувствует или хотя бы подозревает нечто подобное. Я, по крайней мере, подозревала, но никогда не придавала этому значения — если Кук и попадал в сферу моих интересов относительно противоположного пола, то весьма косвенно. Однако плана действий для такого поворота событий у меня совершенно не было.

— Ну… если с твоего восьмого класса, это, получается, три года. Мы тогда ещё даже знакомы не были.

— Я видел тебя в школе. Я даже пошел к Яну в помощники, потому что подозревал, что таким образом смогу начать с тобой общаться. Все же знали, что ты часто бываешь в его мастерской. Хитро, да? — Кук перестал плавать кругами, и его худая угловатая фигура с острыми плечами выросла прямо передо мной. Он был выше на полголовы, светлые кудри прилипли к высокому лбу, а широко посаженные голубые глаза с интересом наблюдали за моей реакцией.

— Да. И почему ты решил рассказать мне об этом именно сейчас?

— Сначала я хочу узнать, что тебе хотелось бы мне сказать по этому поводу.

Кук смотрел на меня очень внимательно, словно лицом я могла ответить ему честнее, чем словами.

— Ну-у, — протянула я, собираясь с духом. — Кук, ты замечательный друг и замечательный человек, и я всегда была очень рада нашей дружбе. Но если бы ты мог мне понравиться так, как тебе этого хочется, это бы, скорее всего, уже произошло. — Я подумала и добавила: — Мне очень жаль.

— Ну, я ожидал чего-то подобного. Спасибо, что это было быстро и честно.

Кук снова нырнул, а я тихо выдохнула и опустила в воду вспотевшие ладони. Говорить быстро и честно на самом деле совсем непросто, особенно с людьми, которых очень не хочется терять.

— Итак, вторая новость. Меня приняли в специализированный класс с углубленным изучением английского в хорошей школе в столице. Они каждый год набирают по конкурсу несколько новых человек и почти все выпускники поступают в лучшие университеты. Отец сказал, что снимет мне там квартиру на время учебы. Через три недели я уеду.

— Что? — я схватила его за руку и заставила перестать плавать вокруг меня. — Почему ты не сказал мне раньше? А как же олимпиада?

— Я буду в ней участвовать, просто уже от другой школы, и она действительно способна дать мне больше. Слушай, ну не смотри на меня так, я же не на бойню собираюсь поехать.

— Нет, не на бойню.

Кук выпрямился, но я резко развернулась и направилась к берегу. Боковым зрением я видела, как он поплыл в противоположном направлении, туда, где было глубже. А я никогда не любила заплывать туда, где не могла достать до дна.

Звонкий смех бегающих детей в цветных трусах почему-то стал казаться мне странным, я не понимала, чему они так радуются. Два мальчика и девочка носились туда-сюда, размахивая лопатками и разбрасывая во все стороны песок. Я сидела на полотенце и, щурясь, смотрела в их сторону, методично копая ногой ямку в песке. Мокрый Кук, наконец вынырнув из речных глубин, плюхнулся рядом со мной. Какое-то время мы молча смотрели на детей, а потом, глубоко вздохнув, я сказала:

— Я верю, что у тебя все получится, Кук, — я посмотрела на него, а он удивленно на меня. — Я же знаю, как много ты готовишься. Ты выиграешь эту олимпиаду, поступишь в университет и все-таки однажды откроешь какую-нибудь Америку, даже если только для себя. Потому что ты можешь. И я знаю, что тебя ещё полюбит хорошая девушка, и дай Бог, чтобы она не была на меня похожа.

— Французы говорят «a bientôt» — скоро увидимся. Я ведь буду приезжать.

— Да ладно, — я усмехнулась. — Папа тоже так говорит. Я, наверное, в тебя не влюбилась, потому что тебя судьба милосердно сберегла. А то, знаешь, от отношений не так просто уехать, как от дружбы.

— Леся… — Кук отвернулся, но я вдруг обняла его, противно мокрого и пахнущего рекой.

— Я действительно буду очень в тебя верить, помни об этом, пожалуйста.

Кук тоже меня обнял, и в этот момент, когда я могла быть важна и неважна одновременно для человека, которым дорожила, и когда я, кажется, смогла все сделать правильно, не встать препятствием на пути его мечты — я любила жизнь и гордилась собой. Мне хотелось поймать это чувство, сохранить его в сердце или хотя бы в стеклянной фигурке, как это делал Ян, чтобы потом каждый день испытывать по капельке и вспоминать, каково это. Но я этого делать не умела.

8

Когда я приехала к Яну следующим вечером, чтобы спросить его мнения о жизненных амбициях Кука, он был занят Амелией. Её раскатистый звонкий смех слышался едва ли не у ворот. Тихонько заглянув в окно мастерской, я увидела, как он подносит к её губам стеклодувную трубку с раскаленным стеклянным шаром на конце, что-то весело объясняя. Конечно, я могла войти, и никто бы меня не прогнал, но будто бы невидимая стена выросла между мной и распахнутой тяжелой дверью в мастерскую. Будто бы там, в этом знакомом мне мире, любимом мной доме, больше не было исключительно моего места. Будто бы мое пребывание здесь перестало иметь такое важное значение, как раньше, и из постоянного и желанного гостя я превратилась в просто гостя, такого же, как и все остальные, кто мог заглянуть сюда на часок. «Сколько дней пройдет, прежде чем он заметит, что я перестала приходить?» — спросила я себя, тихо отступая от светящегося окна в затянутый сумерками двор. «А сколько времени ему понадобится, чтобы суметь жить так же радостно, как сегодня, если я умру?»

— Много, — вдруг уверенно ответил на оба вопроса голос рядом со мной, всего на секунду заставив замереть мою ногу прямо над велосипедной педалью. На этот раз я не стала оборачиваться. Уняв дрожь в руках, я быстро покатила вниз по дороге.

Голос был со мной все чаще, и я начала замечать, что он никогда не появляется в моменты, когда его может услышать кто-то, кроме меня. Я пыталась говорить с ним, мысленно или вслух, спрашивала, что он такое, но ответа не было. Часто голос комментировал те мысли о смерти, которые я слышала в чужих головах, облекая в слова все мои чувства, все мое презрение и сочувствие к этим людям. Этот голос, несомненно, принадлежавший Алисе, будоражил во мне воспоминания, а заодно громадное чувство вины и ответственности за её смерть. Чувство, с которым я так и не согласилась расстаться. Чувство, ставшее отличной почвой для взращивания собственного нежелания жить. Я, не сумевшая уберечь дорогого человека от самого себя и отравляющая своим существованием жизнь остальных близких людей, почему я все ещё здесь?

Отец звонил примерно раз в неделю, обещая приехать то в конце лета, то в начале осени, рассказывал о новой работе. И всякий раз, когда я с ним говорила, я казалась себе отвратительной дочерью, не оправдывающей ожиданий и не достойной ни нормальной родительской любви, ни нормальной семьи. Из затяжного алкоголизма моя мать постепенно перешла в затяжной трудоголизм. Исчезли её ночные посиделки на кухне, разбросанные по дому пустые бутылки, отвратительный запах перегара, заполнявший весь первый этаж. А заодно исчезла и она сама, переселившись на работу поближе к своим маленьким пациентам и приходя домой, в общем-то, только переночевать. Ей как-то удалось скрыть состояние, в котором она была весь свой отпуск и ещё две недели после, которые милосердное руководство любезно списало на больничный. Если ты лучший педиатр на всю округу — тебе многое может сойти с рук.

Дома воцарились тишина и покой, а ещё бесконечный отвратительный запах жареного, вареного, печеного и какого-нибудь еще мяса. Филя, оказавшись под влиянием Толстого Бычка и его приспешников, заделался в профессиональные мясоеды и таскал теперь к нам домой куски недавно умерших животных едва ли не каждый день, экспериментируя на все лады с вариантами их приготовления. Все мои попытки остановить этот кошмар заканчивались очередными часовыми лекциями о пользе белков и жиров, способах прожарки стейка, выборе правильного соуса и истошными обвинениями в «ты на меня давишь!». Поэтому, чтобы не давить на брата, и чтобы, наконец, остановить мясные войны в нашем доме, я вообще почти перестала с ним разговаривать.

Кук все реже появлялся на ферме, налегая на свой ненаглядный английский и готовясь к отъезду. Ни о чем другом теперь он ни говорить, ни думать не мог. Принимать работу по вечерам теперь приезжал его отец, иногда он передавал мне привет от их семьи и пакет свежих ароматных яблок, огурцов или пару кабачков. Бывало, мы разговаривали о будущем, которое ждет его сына, о том, как нам обоим хочется, чтобы большой мир его не отверг, и в эти минуты я снова чувствовала себя счастливой. Но, пожалуй, только в эти моменты и ни секундой больше.

Этими мелочами день за днем напитывалось и крепло мое одиночество, отвращение к собственной жизни и страх сумасшествия. Кто-нибудь скажет, что я просто слабая и глупая девчонка, которая позволяет себе проваливаться в отчаянье. Но это состояние — это не то, что можно выбрать сознательно, не то, что ты позволяешь себе чувствовать по какой-то причине. Оно чувствует себя само, ни у кого не спрашивает разрешения появиться на свет. Как клетка, прутья которой каждый день становятся выше и сильнее, сильнее отгораживают от мира и нормальной жизни. И только голос, который я слышала внутри этой тюрьмы, оставался мне верен, только он не покидал меня, ни в чем не обвиняя и во всем поддерживая — и могу ли я быть виновата, что доверилась ему?

* * *

До конца августа оставалось всего две недели, лето тоже готовилось меня покинуть. Холодные грязевые капли разлетались прямо из-под колес велосипеда и оставались на моих лодыжках, тут же смываемые дождевыми потоками. Я на всех парах неслась сквозь водную стену по родному для меня пути. Показался невысокий деревянный забор. Дом стоял на небольшом холме, дорогу размыло, так что я бросила велосипед прямо у ограды и бегом пересекла участок.

За по обыкновению открытой дверью было темно и тепло, а главное — сухо. На перилах лестницы меня ждало полотенце, ни наверху, ни в гостиной и кухне свет не горел. Я толкнула дверь в маленький кабинет. Ян развалился в кресле, он закинул ноги в красных шерстяных носках на письменный стол и сосредоточенно грыз кончик карандаша, глядя в какие-то листы. Пахло сушеным табаком, медом и древесиной, которая трещала в камине.

— О, привет, — он посмотрел на меня, опустив свои листы, — так и думал, что ты вымокнешь.

— Я ехала на велосипеде и нас с ним чуть не смыло. У тебя много работы? — я бросила рюкзак и полотенце на пол у двери, забралась под плед в одно из двух глубоких бардовых кресел, стоявших поближе к камину, и вытянула замерзшие ладони.

— Да, лето кончается, заказы растут, мне нужно больше рук. Я вот думаю, где их взять… и деньги на них заодно. Скоро что-нибудь придумаю, и мы можем поужинать или попить чаю.

Он снова принялся считать, а я молча смотрела на огонь, страстно желая насладиться минутами уюта и покоя, отключив каждую мысль в голове. На каминной полке, среди фотографий и бесчисленных стеклянных фигурок, я заметила изящный флакон женских духов.

— Где Амелия?

— В городе, у них в кафе какие-то проблемы.

— Она здесь ночевала? — я постаралась задать этот вопрос как можно спокойнее, и от моего голоса стены едва не покрылись льдом.

— Да, она уехала утром, — Ян ответил не сразу и с осторожностью. — А что такое?

— Ничего. Просто.

Я пыталась уговорить себя не злиться, но эта женщина меня бесила. Причем меня злили не её внешность, репутация, скандальный и капризный характер, и даже не отношение Яна к ней. Меня сводил с ума сам факт её существования. Она, неспособная оценить уют и великую значимость этого дома, ходила по нему изнеженными белыми ножками, трогала тут все наманикюренными пальчиками и трясла в спальне Яна своим белокурым конским хвостом. Пока я проводила часы в невыносимом тягостном одиночестве, слушая замогильный голос, пока чувствовала, как чудовища в моей голове откусывают куски от моего больного мозга, и отчаянно пыталась спастись от осознания бесполезности собственной жизни. В эти самые минуты мой близкий друг обнимал человека, который, по моему глубокому убеждению, был не в состоянии кого-то полюбить. Ничто не мешало ему наслаждаться жизнью во всей многогранности — с Амелией, всеми этими стекляшками, лошадьми и морковками, с собственноручно выращенным табаком и бесконечными страницами фантастических книг. Ни одно его чувство не было похоже на моё, и его мир не обрушится, если я уйду.

Я сидела, уставившись на огонь, и задумчиво наматывала тонкую каштановую прядь волос на кончик носа. И только когда эта прядь намокла, я вдруг поняла, что плачу, и громко всхлипнула.

— Ты чего? — Ян поднял голову.

— Скажи, — мой захлебывающийся голос сквозил подступающей истерикой, — ты когда-нибудь думал уехать отсюда? Куда-нибудь далеко, в большой город, где много людей? Или ты навсегда решил приковать себя к этим лошадям и грядкам?

— Ну, — Ян положил карандаш, — скорее нет, чем да. Это дело моего отца, здесь моя земля и мой дом. Настоящий дом, понимаешь? Здесь я могу осознанно использовать свою способность и помогать людям, которых хорошо знаю. Я люблю все это и вряд ли когда-нибудь захочу жить в другом месте.

— Я… я… — говорить стало тяжело, из меня, словно из переполненного колодца, со слезами выкатывалась боль, заглушая слова.

Ян смотрел на меня очень внимательно и напряженно.

— Что? Ты слышала голос, опять?

— Нет, я просто… — солгала я, пытаясь успокоиться и ухватиться за мысль. — Я не могу здесь быть. Не могу нигде быть. Родители занимаются собой и своими работами, Кук уезжает, Филя словно на другой планете, и я… я хочу быть с ними со всеми, быть с людьми, которых люблю, но никто из них в этом не нуждается. Все вокруг знают, чего хотят, куда им идти и чем заниматься, у каждого есть какая-то цель. И я чувствую себя лишней в этом мире, ненужной ни другим людям, ни себе самой. Даже в те моменты, когда мне хорошо, когда я счастлива, я ощущаю, насколько это мимолетно и что меня ничего здесь не держит.

Ян молчал. Он долго смотрел куда-то в стол, потом открыл потертый портсигар, достал оттуда самокрутку и закурил.

— А как же я?

— Что ты? У тебя есть Амелия, лошади, ферма. Ян, просто посмотри, во что превратились наша жизнь и наша дружба! Ты все время чем-то занят, а даже если не занят, я не могу просто прийти к тебе и поговорить или побыть с тобой вдвоем, потому что она все время рядом! Да и без неё мне больше не хочется рассказывать тебе о своих мыслях, я не могу делиться своей и чужой болью, которая тащит меня на тот свет.

— Я вижу это уже давно, Лося, но я не понимаю, почему? Наши жизни, твоя и моя, меняются, и это нормально. Мы взрослеем, идем вперед, делаем свое дело…

— Это ты делаешь свое дело! Ты везде преуспел! А я нет, я понятия не имею, что мне делать и гожусь ли я хоть на что-нибудь! — я снова заплакала. — Я только целыми днями слушаю мысли о смерти и пытаюсь убедить себя, что мое существование кому-нибудь нужно, что мое появление на свет не ошибка природы. Но каждый день только доказывает мне обратное, каждый день я все больше хочу окончательно остаться одна, чтобы не мучиться… всем этим… — Я подняла голову, посмотрела прямо на него и сказала это: — Я больше не чувствую, что ты мой друг, Ян. Я больше вообще не чувствую, что мне нужен друг.

— Лося… — так привычно звучал его удивленный и тихий голос, будто предостерегающий от чего-то опасного. Ян затушил окурок, быстро подошел и, опустившись во второе кресло, нагнулся ко мне. — Послушай, какую ересь ты несешь? Хочешь, давай остановим твою истерику и поговорим спокойно… — он взял стеклянную фигурку с каминной полки, но я испуганно вскочила с кресла и отошла в глубь кабинета. Слезы стали постепенно отступать, оставляя меня, как берег после шторма.

— Нет, не нужно этого со мной делать, я говорю не только от порыва эмоций. Я много недель думала об этом, и я действительно не понимаю, зачем мне друзья. Этот разговор должен был произойти, не сегодня, так завтра.

— Уверена? Олеся, ты точно все обдумала и твердо решила, что хочешь отказаться от всего, что нас связывает, только потому что… по-твоему, для тебя в моей жизни нет места?

Я никогда и ни в чем не уверена, я — само воплощение сомнений в своих решениях. Я только пытаюсь себя спасти.

— Да, — тихо сказала я.

Молчание, повисшее в комнате, длилось чуть меньше вечности. Ян не моргая пожирал меня потрясенным и неверящим взглядом, уперев локти в колени и неестественно высоко подняв подбородок. Тени от огня танцевали на его лице. Он ждал, что я скажу что-нибудь ещё, но я не сказала. Мне было нечего сказать.

— Что ж, — наконец медленно проговорил Ян, подходя к столу и собирая свои бумаги, — видно, не слишком хороший из меня получился друг, раз все так вышло. Мне очень жаль, но так тому и быть. Я надеюсь, твое решение себя оправдает.

И он вышел из кабинета. Я стояла, обессиленно облокотившись на книжный шкаф и слушала его удаляющиеся наверх шаги. С момента нашего знакомства, оглядываясь на все ссоры, разделяющие нас обстоятельства и разное мировоззрение, ни разу мы ещё не были настолько далеки друг от друга. И только теперь, в эту самую минуту, я почувствовала себя по-настоящему одинокой.

Медленно и тихо, словно в оцепенении, покидала я свой любимый дом в тот день. Я не знала, смотрел ли Ян на меня из окна, не знала, что он чувствовал и о чем думал. Не знала, причинила ли я ему боль. Дождь кончился, велосипед был противно холодным и мокрым, я вела его около себя, тупо уставившись на дорогу и слушая пульсацию внутри черепной коробки, не в состоянии обдумать случившееся. Когда грязевая каша под ногами вдруг сменилась мощеными булыжниками, я спохватилась и обернулась, чтобы ещё раз увидеть дом Яна. Но, оказалось, я ушла уже слишком далеко.

9

Я чувствовала, как по лбу на щеки сползают капли пота. Край косынки, повязанной на голове, стал насквозь мокрым. Я втягивала спертый тепличный воздух, методично срезая тяжелые грозди маленьких ярко-красных помидоров. Девушка, которая работала со мной в паре, ушла на обед, и ничего не мешало мне упиваться своими суицидальными фантазиями. Эти мысли, словно пиявки, высасывали силы, заставляли каждые пятнадцать минут замирать и подолгу глядеть куда-то в одну точку, прокручивая в голове различные сценарии, а затем вяло и медленно продолжать работать. Такое апатичное состояние властвовало надо мной обычно по утрам, потом становилось легче, а с наступлением темноты все возвращалось на круги своя, обычно приводя с собой еще и призрачный голос Алисы.

Пока я вяло ползала между разлапистыми зелеными кустами, откуда-то со стороны дороги послышалось громкое, подозрительно знакомое ржание, и моя рука с секатором замерла прямо около выгнутого стебля. Через открытую дверцу ворвался голос Яна, тихий и далекий, мне показалось, он прозвучал громом. Снова раздалось ржание, голос Кука и смех его отца. Я осторожно выпустила из легких весь воздух, наверное, до последней молекулы, и с громким характерным звуком перекусила стебель. Гроздь помидоров плюхнулась прямо на землю.

На улице трое мужчин стояли около здоровенной строящейся теплицы, занятые оживленной беседой, а вокруг них сновали рабочие. Недалеко, на дороге, привязанный по ту сторону широкой металлической сетки Атом навострил уши и пристально глядел куда-то в сторону. Когда я вышла, Ян повернул голову, посмотрел на меня всего пару секунд, и вернулся к беседе. Кажется, в выражении его лица в эти мгновения не поменялось ровным счетом ничего, словно он увидел совершенно незнакомого человека. И от этой мысли мне почему-то вдруг сделалось невообразимо больно.

Я отвернулась, пытаясь не дать этому чувству власть. С момента нашей ссоры прошло всего два дня. Я как можно убедительнее говорила себе, что Ян уже давным-давно арендует у отца Кука теплицы и приехал по работе, что я могла сегодня оказаться не здесь, а в любой другой дальней теплице или вообще на огородах, и он никак не мог спланировать эту встречу. Но какое-то противное чувство разъедало все мои доводы как червь, сея сомнение и взращивая смутную надежду.

Я хотела войти обратно в теплицу, но в эту самую минуту что-то, что, наверное, называется интуицией, пригвоздило меня к месту. Я снова обернулась. Одни люди работали, другие разговаривали, где-то поблизости слышался шум мотора — эта узкая дорога выходила на другую, большую, ведущую к шоссе и прочь от фермерской зоны. Недалеко от Атома стоял грузовичок с открытой дверцей, я увидела, как Соня — семилетняя сестренка Кука — слезает с высокого сидения на ступеньку и спрыгивает на землю. Мужчины стояли к ней спиной, уставившись, словно бараны, на новую теплицу. Отец Кука размахивал руками, на что-то указывая, а Ян сосредоточенно кивал. Сам Кук, судя по его отстраненному виду и едва шевелящимся губам, вел мысленные диалоги на каком-то другом языке. Соня сначала сделала два осторожных шага, проверяя, отправит ли властный голос отца её обратно в машину, потом ещё один, а потом со всех ног бросилась к здоровенному черному коню, к которому, как она прекрасно знала, ей строго запрещено подходить. Я набрала в легкие воздуха, чтобы окликнуть кого-то, но тут Ян обернулся, встревоженный взволнованным ржанием Атома.

— Соня! А ну стой! — закричал он, и ребенок замер как вкопанный, не дойдя до заветного хвостатого трофея всего нескольких шагов. Атом громко ржал, переступая с ноги на ногу и отчаянно дергая поводья, которые вот-вот грозились отвязаться. И в эту самую проклятую минуту одна из длинных металлических трубок теплицы выскользнула из чьих-то неловких рук и с оглушительным грохотом приземлилась на те, что лежали прямо под ней. От испуга я подпрыгнула на месте.

Соня коротко вскрикнула. Атом громко заржал и, отчаянным рывком оторвав поводья от железной сетки, встал на дыбы, словно гора, нависнув над ребенком. От испуга, кажется, она проглотила собственный язык. Вытаращив глаза и вытянувшись в струнку, девочка смотрела, как прямо сейчас на её голову обрушится сокрушительный удар копыт. Мне кажется, я даже отсюда видела, как на её голове дрожат золотые кудри.

— Соня! Назад!!! — закричал Кук, но она не двинусь. Все происходило в считанные секунды, или нет, наверное, даже быстрее — и это были самые долгие мгновения в моей жизни.

Ян, видимо, понимая, что он не успеет добежать до конца ограды, пулей взлетел на груду бревен и, цепляясь за сетку, перемахнул через неё. Одним прыжком он сбил Соню с ног, и они оба рухнули в пыль как раз в тот момент, когда Атом ударил копытами о землю. Обезумевший конь фыркнул, тряхнул головой и со всей прыти погнал вперед по дороге.

— Стой! Стой, Атом, мать твою! — заорал Ян, вскакивая на ноги.

— Быстро, в машину! — скомандовал подоспевший отец Кука, рывком поднимая зареванную дочь с земли и заталкивая на заднее сиденье автомобиля. Кук залез следом и спустя несколько секунд грузовичок уже мчался следом за взбесившимся животным, поднимая облако пыли и оставляя всех присутствующих в ошарашенном безмолвии.

В моей голове загудели мысли рабочих, обдумывающих, каким бы был финал этой сцены, не окажись у Яна такой быстрой реакции. Особенно громкой и сбивчивой была мысль мужчины, упустившего проклятую балку. Я вслушивалась в эти безмолвные голоса целых полминуты, как вдруг, опомнившись, сорвала с себя перчатки и уселась на нагретый солнцем велосипед, стоявший на дороге. Погоня успела исчезнуть за поворотом, но, выехав на широкую дорогу, я увидела в самом её конце знакомый грузовик с четырьмя распахнутыми дверцами. Уже подъезжая, я заметила ещё один, большой, стоящий прямо посреди асфальтированного шоссе и людей рядом с ним. Что-то было не так.

Мне понадобилось несколько минут, чтобы, изо всех сил налегая на педали и привстав, добраться до места. Картина, открывшаяся взору, была настолько ужасна, что навсегда отпечаталась в моей памяти, словно гравировка на железной плите.

Фара большого грузовика разбита, а земля под ней усыпана осколками. Атом лежит прямо перед капотом в луже крови с разорванным боком. Он не издает никаких звуков, окруженный людьми, он лишь быстро водит своим крупным зрачком туда-сюда и как-то неестественно двигает передней ногой. Незнакомый мне коренастый человек невысокого роста быстро бегает вокруг, что-то бормоча, то и дело подходя то к Куку, то к его отцу и стараясь что-то им объяснить. Соня лежит на заднем сиденье их грузовичка и громко плачет, уткнувшись лицом в свою плюшевую коричневую лошадку, и её голос эхом разносится над притихшим полем. Вполоборота ко мне на коленях рядом со своим другом стоит Ян. Одной рукой, которая уже наполовину испачкана в крови, он пытается зажимать рану на черном боку, а другой гладит коня по морде. Его лица мне не видно, но по моему онемевшему телу уже разливается жгучее желание броситься туда и что-то сделать, но от ужаса не шевелятся даже онемевшие пальцы.

Как неистово мне хотелось отмотать все на несколько минут назад, чтобы закричать в тот миг, когда Соня вылезала из машины и, может быть, тем самым изменить будущее. Это страшное, уже свершившееся будущее, в котором я стою тут как вкопанная рядом с валяющимся на земле велосипедом и в моей голове звучит хор мыслей присутствующих людей. Я пыталась выделить из них всего одну, самую важную, но ничего не получалось.

Атому понадобилось всего несколько минут, чтобы шумно выдохнуть в последний раз, и, под взглядом своего хозяина, умереть. Рядом с местом аварии за это время остановились ещё три машины — две легковушки и один грузовичок, которые не могли проехать. Из них выходили люди. Две женщины с громкими охами зажали рты, одна прижалась к своему спутнику, вторая поспешно вернулась в машину. Чужие мысли о смерти черного коня отчетливо звучали в моей голове. Люди негромко переговаривались, коренастый человек продолжал что-то эмоционально объяснять окружающим, оставив попытки поговорить с самим Яном, а тот все гладил и гладил мертвого Атома.

— Ты, сдай на обочину, чтобы люди смогли проехать, — громком басом скомандовал отец Кука, обращаясь к коренастому мужику. Тот послушно полез в грузовик. — Граждане, расходимся, нечего тут смотреть! Езжайте с миром!

Люди зашевелились. Вдруг Кук, все это время стоявший ко мне спиной, обернулся, и, ткнув пальцем в сторону их грузовика, из которого по-прежнему слышался рев, кивнул на дорогу. Он хотел, чтобы я увела Соню, и, кажется, никакой другой пользы я принести не могла. Вытерев мокрые щеки, я на ватных ногах подошла, заглянула в машину и погладила девочку по голове, немного унимая её рев.

— На багажнике удержишься?

Соня подняла на меня красное лицо и слабо кивнула.

— Ладно, тогда вылезай, поехали домой. И не смотри туда.

— Я хочу к маме.

— Я отвезу тебя к маме.

Пока Соня вылезала из машины, я снова окинула взглядом место трагедии и обнаружила, что большой грузовик сдает назад и в вправо, регулируемый высоко поднятыми руками отца Кука. Ян стоит и смотрит прямо на меня, кажется, не воспринимая того, что сейчас прямо в ухо говорит ему Кук. Его лицо сквозит отчаяньем и какой-то отстраненностью. Он смотрел на меня, но на этот раз, кажется, и правда не узнавал. Как два озверевших волка, во мне с дикими воплями сцепились страх совершись непростительную ошибку и кипящее желание помочь, взяв на себя хоть крупицу этого ужаса. В своем воображении я, отшвырнув велосипед, уже бежала туда со всех ног, чтобы обнять Яна, погладить по мягким темным волосам и защитить от всей боли, которая только что обрушилась на его жизнь. Чтобы сказать ему, что он не один. Чтобы быть другом, которым я могу и должна быть.

Но я посадила Соню на багажник велосипеда, тряхнула головой, отгоняя разросшийся гул чужих мыслей, надавила на педали, и мы уехали. Не потому, что я не смогла подойти, а потому что я отчаянно боялась, что каждый мой взгляд, каждое прикосновение и слово причинят ещё большую боль. Сейчас я хотела защитить его хотя бы от этого.

* * *

Я огляделась. Лес вокруг, кажется, изнывал от зноя не меньше меня. Я быстро разделась, свалила вещи на красный стул и, взяв несколько шагов разбега, прыгнула в воду. По всему телу словно пробежал электрический разряд, кожа покрылась мурашками и как будто мелко завибрировала, сердце сильно заколотилось. Все мысли, замороженные этим внезапным холодом, замерли в недоумении.

Я открыла глаза и посмотрела наверх. Солнце красиво пробивалось через толщу воды, словно желая дотянуться до меня. Выплывать не хотелось: здесь, в объятьях холодной речной воды я в безопасности. Эта минута была почти счастливой — ничто не казалось мне страшным и непоправимым, ни одна мыль о смерти, в том числе о собственной, не тревожила мой мозг. Здесь, где два года назад Алиса закончила свою жизнь, мне сейчас хотелось найти силы продолжать свою. Воздух кончался, а вместе с ним и волшебное вдохновляющее мгновение. Как же хорошо хотеть жить. Не потому, что ты полезен и амбициозен, не потому что тебя уважают и любят, а просто потому что мир внутри тебя отзывается радостью на то, что происходит снаружи.

Я вылезла обратно на пирс, скинула свои вещи на доски и с ногами забралась на красный стул. Телефон молчал, он молчал и последние три дня и двадцать часов — столько времени прошло с момента гибели Атома. Я превратилась в раба этого аппарата — каждое мгновение мне казалось, что он звонит, я засыпала и просыпалась с тягучим ожиданием. Это должно произойти. Я знаю, Яну нужен друг, близкий и преданный. Нужна я. Ему осталось только признать это, набрав номер и сказав несколько слов, любых слов. И в тот же момент, в любое время дня и ночи я к нему приду. Я готова слушать его мысли, говорить, быть сильной или плакать. Я готова на все, что нужно, только позови, позови же меня. Но телефон молчал.

Следующие два дня работы оказались ещё тяжелее, чем предыдущие. В любую погоду я притаскивалась к стройным рядам теплиц, входила в одну их них, садилась на землю рядом с кустом помидоров и прикидывалась одним их них. Тело наливалось свинцом, мозг, словно конвейер, выдавал все новые и новые сценарии, один страшнее другого, попутно отлавливая иногда случайно всплывающие поблизости чьи-нибудь воспоминания о покойном дедушке или хомячке. Все время хотелось спать, хотя едва ли не каждый день я засыпала в десять вечера и просыпалась в девять утра, совершенно не понимая, зачем вообще это нужно. Голова, словно распираемая изнутри накопившимся ужасом, утром и вечером начинала неистово болеть. Голос был со мной, и он все чаще предавался воспоминаниям. В самый неожиданный момент шёпот, долетавший до меня сквозь время, раздавался над самым ухом. Мысли, от которых я так небрежно отмахивалась при жизни Алисы, её чувства, которые я не захотела понять, теперь возвращались ко мне, словно не сумев найти успокоения вместе со своей хозяйкой. И я начала замечать, что в этих мыслях узнаю свои собственные. Точно такая же боль, которую чувствовала она, страх, ощущение бесполезности и ненужности свили прочные гнезда в моем сердце.

А телефон по-прежнему не звонил. Я перестала выходить в город. Стоило мне оказаться в толпе людей, как они тут же слово специально начинали пихать мне в голову свои мысли об этой аварии, обдумывая сплетни, которыми наполнился наш городок. Каждый день по дороге на работу или на пирс — больше я практически нигде не бывала — я проезжала пастбище, принадлежавшее Яну. Разглядывала пасущихся лошадей, которые трясли гривами прямо как Атом перед прогулками, и высматривала их хозяина. Но его не было, ни на пастбище, ни на огородах, ни в городе, ни на пирсе. Нигде. К телефону он не походил и я, сводимая с ума всепоглощающим неведеньем, наконец решилась на то, что казалось разумным и правильным.

* * *

Я остановилась прямо перед калиткой, она не была заперта и покачивалась с противным скрипом. После третьего скрипа я шумно выдохнула и пошла вдоль забора. Грот грелся на солнышке, смешно растопырив лапы. Он коротко гавкнул, увидев проходящую меня, и я помахала ему рукой. Из конюшни доносилось ржание, я недолго постояла напротив, воображая запертых внутри лошадей и одно пустое стойло, и пошла назад. Калитка по-прежнему скрипела, остановившись всего на секунду, я распахнула её резким движением и быстрым шагом направилась к дому. Дверь, на удивление, оказалась заперта, звонок здесь давно сломался и мой стук, кажется, отдался глухим эхом где-то внутри черепной коробки. Я помню, как предательски громко колотилось сердце, пока кто-то с той стороны возился с замком. И помню, как оно отчаянно замерло, когда за дверью показалась белобрысая голова Амелии. Она приоткрыла дверь и просто смотрела на меня, ожидая чего-то, не произнося ни слова.

— Я пришла к Яну, — сказала я после тягучей паузы.

Амелия молчала и не двигалась с места.

— Можно я войду?

Я попыталась протиснуться мимо неё, но она сделала шаг вперед и захлопнула за собой дверь. Мы стояли на крыльце вплотную к друг другу, и её сверлящий ревнивый взгляд, кажется, ввинчивался в самое мое нутро. Взгляд женщины, умеющей стоять на своем.

— Ян спит, — сказала Амелия, и ветер неожиданным порывом затрепал ей волосы, закрыв лицо.

— Но он же проснется. Я подожду, — я сделала два шага назад, стараясь говорить как можно тверже, хотя внутри у меня будто работал отбойный молоток.

— Он устал и лежит с температурой.

— Я не собираюсь заставлять его бегать.

Амелия посмотрела на меня и снова шагнула вперед, словно опасаясь, что дом её услышит.

— Послушай, Олеся, пойми меня правильно, — сказала она неожиданно мягко и в тоже время очень строго. — Я знаю, какого ты обо мне мнения. Но Ян недавно пережил страшную для него потерю и сейчас совершенно не важно, нравимся мы друг другу или нет. Ему рядом нужен сильный и верный друг. И будь ты этим другом, я бы, конечно, тебя впустила. Но человек, бросивший его после стольких лет дружбы по велению левой пятки войдет туда, только переступив через мой труп. Если бы ты была нужна, если бы он хотел тебя видеть, он бы отвечал на твои звонки. Но ты здесь, потому что он не отвечает, верно? — её голос звучал спокойно и уверенно, если ей и было трудно говорить все это, то Амелия прекрасно скрыла свои чувства. — Ты пришла, потому что сама нуждаешься в его прощении и оправдании. Но сейчас я не позволю тебе сгрузить на Яна ворох ещё и твоих проблем.

Мои внутренности, кажется, скрутились в узкую трубку где-то в области живота. Он ей всё рассказал. Слезы были уже в горле, но, призывая на помощь всех известных и неизвестных богов, я пыталась не дать им волю. Я ненавидела эту девушку, ненавидела за то, что сейчас она, вместе со своим взбалмошным характером и скверной репутацией, стеной стояла на стороне Яна, самоотверженно защищая его от серьезной моральной опасности — от меня. В эту минуту мне показалось, что жизнь насмехается надо мной, придумывая совершенно абсурдный сценарий. Ведь это я, как и раньше, должна быть с ним рядом, я должна хранить его покой. Я должна быть на её месте, а она на моем.

И вот дверь громко хлопнула перед самым моим носом. И я могла кидаться на неё, стучать и звонить, лезть в окна и вскрывать подвальную дверь — Амелия выцарапает мне глаза своими ухоженными пальчиками, но не позволит мне с ним поговорить, как не позволил бы любой любящий человек на её месте. То, что она сказала — все правда, и, кажется, это понимал каждый, кроме меня.

Я брела обратно пешком, уставившись взглядом куда-то в прошлое и шаркая ногами по дороге, от чего на ней поднимались облачка пыли. Велосипед остался прислоненным к ограде около калитки, я и сама не могла понять, просто я о нём забыла или оставила специально, чтобы известить Яна о своем несостоявшемся визите. Голос внутри меня снова заговорил непрерывно и упрямо. Он бубнил, бубнил, бубнил и мне хотелось выключить свой мозг хоть на минуту. Отдохнуть от него и от этих взрывающихся внутри, словно бомбы, лишающих сил и желания жить чувств.

Я представляла, как возвращаюсь туда, как отталкиваю Амелию и бегу в кабинет, где Ян, как ему и полагается, разложил свои ноги в красных носках на столе и дымит самокруткой. Как я запираю за собой дверь, и, пока эта белобрысая девица не опомнилась, кричу ему, что все сказанное мной было лишь провокацией, попыткой привлечь его внимание, выпросить для себя ещё одну лишнюю капельку любви. Говорю, как мне хочется чувствовать, что он по-прежнему во мне нуждается, как сильно я дорожу каждой минутой дружбы, что связывала нас все эти годы. Что я готова принимать людей, которых он выбирает, даже если они мне не нравятся, и готова добровольно делиться с ними его вниманием. Только, ради Бога, пусть он забудет каждое сказанное мной в тот день слово, и мы продолжим с того места, на котором остановились, прямо из этого кабинета.

— Леся! — в своем оцепенении я не заметила, что мне навстречу ехал знакомый грузовичок. Нет, я заметила, но будто бы не поняла этого. Кук со своей кудрявой солнечной шевелюрой высунулся из окна и вгляделся в мое лицо. — Ты что, ревела?

Я громко шмыгнула носом и оглядела его отца, сидящего за рулем, и сестру на заднем сидении.

— Куда это вы? — спросила я, прекрасно понимая, что эта дорога ведет только к одному дому.

— К Яну, хотим его проведать, и я попрощаюсь. К тебе тоже вечером загляну, послезавтра уже отъезд.

— Ян обещал подарить братцу стеклянную модель нашего дома, ты представляешь? Вот такого размера! — Соня тоже высунулась из окна, почти повиснув на дверце, и развела в стороны ладони, показывая размер теннисного шарика. — Чтобы он увез его с собой и всегда помнил о нас! Этот домик будет сиять ярче, чем все остальные фигурки!

— Так, ну перестань, наверняка он не успел его сделать!

Кук усадил сестру на место. Я смотрела на её голубые горящие глаза и в моей голове эхом звучали слова Амелии, смешиваясь с уже привычным голосом, который настойчиво нашептывал, кажется, самое правильное действие в этот момент. Он приводил и приводил аргументы, призывая меня сделать то, что никогда и ни при каких обстоятельствах я не должна была делать. Мной не двигала ни обида, ни чувство мести, ни злость. Мне всего лишь отчаянно хотелось заставить его снова во мне нуждаться, заставить его любым способом взять в руки телефон и набрать мой номер. И я пошла на это. Я рассказала.

10

Тем вечером Кук не пришел, по телефону пообещав зайти на следующий день после обеда. С трех часов дня я шагала от двери к окну, замирала у него и внимательно вглядываясь в дорогу перед домом, затем шагала обратно. Выходила в коридор, прислушивалась, не раздаются ли звуки у входной двери. Предательски молчавший телефон лежал на кровати, и я бросала на него взгляд всякий раз, проходя мимо. Рядом валялась почти пустая пачка сигарет, которую я просто вытащила из сумки матери прямо у неё перед носом, отказавшись дать любые объяснения и самым громким воплем попросив оставить меня в покое. Её сигареты пахли противнее, чем табак Яна, и моя комната насквозь пропиталась удушливым дымом. Мои руки от локтей до запястий были разодраны в кровь нервными почесываниями, а ногти изгрызены почти под корень. Когда электронные часы на тумбочке показали 18:16 раздался звонок в дверь, и я бросилась по лестнице вниз, перепрыгивая через две ступеньки.

— Я привез твой велик, он во дворе. Ты знаешь, что у тебя тут воняет? — Кук выглядел спокойным и веселым, может быть, чуть более сосредоточенным, чем всегда. Он странно смотрел на меня, а я за все эти часы почему-то не подумала о том, как начать разговор.

— У тебя дома никого нет?

— Нет.

— Так это ты накурила?

— Кук, хватит! Рассказывай уже!

Кук закрыл дверь и, сняв кроссовки, молча пошел в кухню. Я вошла следом, и, взобравшись на высокий стул у стойки, смотрела, как Кук наливает себе свежий местный яблочный сок из стеклянной бутылки, закручивает её и садится на стул. Все его действия казались жутко медленными.

— Ну, когда мы приехали, — наконец начал он, — у Яна была Амелия и, вроде, какая-то её подруга. Она работает официанткой в «Спелой вишне», такая, с рыжими волосами. Мелкая с порога помчалась к Яну, рассказала про нашу с тобой встречу и спросила, правда ли, что он управляет эмоциями с помощью своих фигурок.

— И?

— И он сказал, что это правда. Не уверен, что у него был выбор… мне кажется, я даже сам догадывался до чего-то подобного. Амелия сначала начала смеяться, а когда Ян сказал, что она должна была заметить изменения в себе и своей жизни после того, как он подарил ей какую-то розу, кажется, поняла, о чем он говорит. Потом он рассказал, как это работает, примерно так же, как ты, только подробнее. И даже показал на Амелии, — Кук немного помолчал, допивая свой сок. — Это совершенно удивительно.

— И завтра об этом будет знать весь город, — прошептала я.

— Да, если уже не знает. Чуть ли не каждый второй вспоминает, как Ян проделывал с его психикой какие-то чудеса. В какой интересный момент я собрался вас покинуть. Жаль, конечно, — Кук снова немного помолчал. — Все, кстати, кончилось тем, что Амелия обозвала Яна лжецом и чудовищем и убежала. Я точно не понял, но, кажется, они расстались. Некрасивая получилась сцена.

Слова Кука врезались в мое сознание, словно выпущенные смертоносные стрелы. С каждой секундой я отчетливей понимала необратимость и отвратительность своего поступка. Прямо как в день отъезда отца, я словно слышала, что вокруг меня с грохотом трещали и рушились стены привычного мира. Мира, на этот раз разрушенного моими руками.

— Они будут его бояться и ненавидеть. Ян столько лет учился понимать людей, помогать им… нормально с ними общаться. И я перечеркнула все это одним махом. Все начнут шарахаться, и он возненавидит и себя, и эту способность. Ему придется уехать отсюда, бежать от этого кошмара, хотя именно это место… он сказал, что именно здесь его дом, где он хотел бы прожить жизнь…

— Леся, успокойся! У меня в семье, например, считают, что это здорово и совершенно удивительно. И что Ян молодец, раз столько лет использовал такую способность во благо. Люди ко всему привыкают, переварят и это.

Кук перешел к стойке и взобрался на стул напротив меня.

— Слушай, и все-таки, почему ты нам рассказала?

Я смотрела на свои ладони, которые обессиленно лежали на коленях. Кожа на них была светлой, а линии, кажется, очень глубокими. Я пыталась вспомнить хоть один аргумент, который вчера нашептывал мне голос, но у меня не получилось. В голове было предательски тихо и пусто. Я подняла влажное от слез лицо и посмотрела Куку прямо в глаза.

— Я не знаю, — прошептала я, выпустив наружу вместе со словами целую лавину слез. — Мне казалось, если я скажу, все станет как было. Я снова буду единственным человеком, который принимает и любит его, несмотря ни на что. Я просто хотела быть нужным другом, Кук. Почему я опять… все испортила?

Большую часть моей жизни в минуты самого глубокого отчаянья я всегда могла прийти в дом с незапертой дверью, где меня обязательно обнимали и гладили по голове, вселяя веру в лучшее и защищая от всего на свете. Сейчас это было мне нужно, как воздух, но Кук не умел обращаться с людьми с тем пониманием, которое было у Яна. Он не любил сцен и считал, что лучшая помощь расстроенному или разозленному человеку, а заодно и себе самому — просто уйти, оставив его в покое. Так он поступил и в этот раз. Сказав страшную фразу про «скоро приеду», он велел мне не грустить и вышел на улицу, отправившись навстречу какой-то неизвестной жизни, оставляя меня наедине с моим раскаяньем и жаждой искупления своих грехов.

На следующий день, стоя на раскаленном асфальте и вдыхая вокзальный воздух, я провожала взглядом большой желто-белый автобус. Он удалялся вверх по шоссе, пока не превратился в малюсенькую точку, маячившую где-то вдали между гордо раскинувшимися полями. Там, за горизонтом, которого, кажется, мне никогда не достичь, простиралась неизвестная огромная жизнь, безжалостно пожирающая любимых и нужных мне людей.

* * *

Сначала я перестала работать. Когда звонил будильник и я понимала, что нужно встать, чтобы снова отправиться в душные теплицы или покрытые холодной утренней росой поля, мое тело наливалось свинцом. Каждое утро по тридцать минут я стояла под душем, уговаривая себя постараться. Только сегодня, один день, а завтра я никуда не пойду. Затем я приходила туда, садилась около какого-нибудь куста помидоров и тоже становилась овощем. Это была не просто лень, а именно неспособность заставить себя двигаться. Терпение отца Кука, как это ни странно, кончилось раньше, чем мое, и он отправил меня в вынужденный отпуск, пообещав, что я смогу вернуться после отдыха.

Одиночество впилось в меня и, как жирная голодная пиявка, высасывало силы. Кроме Кука уехали и две школьные подруги, поступив в университеты. Я редко с ними виделась, но почему-то мысль о том, что люди пытаются чего-то добиться, пока я просто пытаюсь захотеть жить, убивала. Отец дежурно звонил два раза в неделю, по понедельникам и пятницам, но я брала трубку только один раз, сообщая ему, что с нами все хорошо. Мать по-прежнему приходила ближе к ночи и уходила с утра, в выходные у нас дома появлялись какие-то её пациенты, и я слушала привычные мысли о смерти, звучавшие в их головах. И только теперь я действительно понимала этих людей. Понимала, но ничем не могла помочь. Никому.

Филя ни о чем меня не спрашивал. Иногда он приносил мне шоколад и фрукты, но окончательно прекратились даже те редкие разговоры, что были раньше. Словно между нами выросла толстая невидимая стена, питающаяся слишком разными взглядами на вегетарианство. Несколько раз в неделю к нему приходили друзья, а когда мать брала ночные дежурства, они даже оставались до утра. Чужие люди в доме начали жутко раздражать, мне казалось, даже через запертые двери они могут слышать мои мысли, ощущать мое страдание. И тогда я шла на пирс купаться или часами каталась по шоссе, разгоняясь на своем серебристо-розовом двухколесном коне до предела. Это было чувство свободы и полета, я отпускала руль, вскидывала руки и стрелой мчалась по прямой дороге, окруженной высокими деревьями, обдуваемая еле уловимым дыханьем недавно наступившей осени, с наслаждением вдыхающая запах здешних полей. И все, что мне ненавистно, все, что меня мучит и гнетет, кажется, просто не успевало догнать мою голову, оставаясь где-то позади. Но эти моменты наслаждения и радости оставались только моментами, короткими, словно сны.

В городе едва ли не каждая собака за прошедшие несколько недель обзавелась своим мнением относительно способностей «того необычного парня». Местная газета пыталась с ним побеседовать, но Ян отказался давать интервью, и они написали какую-то сказку про связь его семьи с древними шаманами. Сплетни набирали обороты. Одни люди были уверены, что ему место в научной лаборатории в качестве подопытного, другие — что чуть ли не на костре, как во времена инквизиции, третьи — что где угодно, лишь бы не здесь. Наиболее суеверное старшее поколение так боялось, что Ян посланник из ада и навлечет на нас всех божью немилость, что даже уговорили местного священника освятить его дом. Правда, чем закончились их попытки, никто достоверно не знал. Но про себя я думала, что, если бы они заодно изгнали дьявола из Амелии, ей бы не помешало. По слухам, они помирились.

Впрочем, нашлись и сторонники других позиций, которых оказалось, на мое удивление, не мало. Некоторые даже незнакомые лично с Яном или его отцом люди рьяно защищали их семью, доказывая, что такая способность, используемая во благо — великое дело. Некоторые обладатели его фигурок по сто раз пересказывали свои чудесные истории избавления от страха, обиды, горя и прочих радостей жизни. Кто-то с отчаянным любопытством только собирался отправиться к Яну и во что бы то ни стало уговорить его проделать что-то подобное. Таких людей становилось все больше и больше, кому-то после недолгой беседы он отказывал, кому-то помогал. Я начала замечать, что сбор урожая на его огородах запаздывает, а лошади слоняются по пастбищу явно менее ухоженные, чем раньше.

Всякий раз, стоило мне высунуть в город нос, на меня налетал с расспросами какой-нибудь знакомый. Не только бывшие одноклассники, но и их родители, друзья их родителей, мамины пациенты и люди, имен которых я вспомнить вообще не могла. Их любимые вопросы «знала ли я», «как он это делает» и «что я об этом думаю» звучали, кажется, уже десять, двадцать, сто тысяч раз! А я понятия не имела, что думать — я не могла понять никого из них. Я не боялась его, не боготворила, не желала испробовать чудо на себе. Его способность была настолько же обыденна и привычна в моей жизни, насколько удивительна в их. Я только хотела, чтобы их неверие и страх не погнали его отсюда прочь, чтобы они его не сломили. Чтобы, прямо как я, он не проникся глубокой и отравляющей ненавистью к своей природе.

11

В тот день, как и во все предыдущие, я собиралась снова попробовать поговорить с Яном. Если Амелия и правда ушла от него, или, по крайней мере, не окажется рядом, у меня, возможно, получится. С моего неудавшегося визита прошел уже месяц, и каждый божий день на протяжении этого месяца во мне боролись тоска по нему, раскаянье и бешеный стыд. Я начинала плакать от одной мысли о его осуждающем взгляде, полном усталости и обреченности на вечное непринятие обществом, и просто не могла заставить себя пойти. Трубку Ян по-прежнему не брал. Каждый день я ждала, что он наконец позвонит. Представляла, как он будет злобно шипеть или кричать в трубку, обвиняя и осуждая меня, как его злость будет вдалбливаться мне в мозг самым страшным наказанием из возможных. Но он не звонил.

Со всех сторон раздавалось мычание. Коровы, силясь отогнать слепней, лупили себя хвостами по спине и смотрели как я медленно качусь по узкой дорожке, подпрыгивая на кочках. Сегодня я поехала по длинной дороге — так мне должно хватить времени обо всем подумать. В тысячный раз в моем мозгу возникала эта картинка.

Вот я открываю знакомую калитку и иду по тропинке к мастерской. Дверь открыта, и я прячусь за ней, прислушиваясь к непривычной тишине. Чувствую, как сердце взбесившейся птицей колотится в грудной клетке. Смелости не хватает, и вот уже я, словно какой-то вор, огибаю дом и подхожу к окну. Чтобы заглянуть в него, мне приходится прикатить пень, на котором Ян рубит дрова. Взобравшись на него, я заглядываю в окно темной мастерской, где за небольшим квадратным столом в полумраке сидит человек. Он сидит ко мне вполоборота, почти спиной, и мягкий свет тусклой настенной лампы лежит в черных густых волосах. Как же все мне здесь знакомо — и этот стол, хранящий воспоминания обо мне, и эти фигурки в высоком деревянном шкафу, и инструменты, разбросанные по железной длинной столешнице. И мой милый друг. Он сидит и смотрит куда-то в свои мысли, медленно вращает в пальцах узкую стеклянную трубку. Иногда он поворачивает голову и задумчиво разглядывает стул, на котором обычно сижу я, и в такие моменты мне особенно хорошо видно его уставшее лицо. Нет, этот человек не прогонит меня, если я зайду. Не прогонит?

— Кто это? — вдруг отчетливо сказал голос то ли рядом со мной, то ли внутри меня. Или я просто подумала это сама? Я не знаю.

Между деревьями показался пирс, и на его краю сидел человек. Прямо на красном стуле, спиной ко мне, он сначала показался мне нереальным. Но я подходила все ближе, человек виделся отчетливее, а сердце колотилось яростнее, поднимаясь, кажется, чуть ли не к горлу. Почти никто, кроме меня и Яна, сюда не ходит. А последний месяц никто, кроме меня. Я прислонила велосипед к дереву. Руки вспотели, ноги двигались неохотно и медленно, каждый шаг становился вымученным, отвоёванным у страха. Но я упрямо шла. Он пришел, а значит все, что я пережила за эти недели, было не зря. Он пришел, чтобы меня простить. Чтобы вернуть.

Я вышла из тени леса и зажмурилась от яркого солнечного света. Шаг, второй, третий, мои глаза привыкли, и фигура качнула головой с длинными светлыми волосами, падающими на спину. Я остановилась как вкопанная, впившись в неё глазами и стараясь снова начать дышать. Внутри все упало. Это не он.

Я уже сделала шаг обратно, к деревьям, как вдруг фигура встала, развернулась, и, кажется, ничуть не удивившись, помахала мне рукой. Я помахала в ответ и нехотя двинулась вперед, и только ступив на доски, я наконец узнала Амелию. Она смотрела на меня с легкой снисходительной улыбкой все время, пока я шла по пирсу, словно по подиуму.

— Привет, — сказала она, но я не ответила. — Ян сказал, что с этого пирса хорошо прыгать, и я пришла искупаться. Ты не возражаешь?

Что это? Месть? Он решил выдать ей мое убежище из чувства мести? Или случайно?

— Разве вы не расстались?

— Я передумала и решила вернуться. Такого парня теперь быстро уведут.

Я подняла брови и снова промолчала. Она сняла со спинки стула полотенце, накинула себе на плечи и повесила на плечо пляжную сумку. Кажется, она и правда пришла купаться.

— Ян рассказывал мне про твою подругу, и я догадывалась, что ты можешь прийти. Я не собираюсь мешать. Мне нужно задать тебе всего один вопрос.

От волнения начала болеть голова. Она пришла по собственной воле, или её прислал Ян?

— Какой вопрос? — сказала я вслух.

— Ян нравится тебе как мужчина?

О нет, такой вопрос его бы не волновал. Она пришла сама и, возможно, он об этом даже не знает.

— Нет, — честно ответила я после недолгой внутренней борьбы с желанием солгать, чтобы позлить её. — Мы слишком долго и крепко дружим. Можешь быть спокойна, как мужчину я его никогда не любила.

— А я любила. И собираюсь делать это и дальше, окажись у него ещё хоть тысяча непонятных способностей и болтай ты о них хоть на каждом углу, — она сделала шаг вперед. Амелия явно любила быть ближе к собеседнику, взирая на него с высоты своего огромного роста. — И, если ты вдруг решишь снова появиться в его жизни, тебе следует знать об этом. Ты остаешься его другом, и я понимаю, что мне выгодно делать из тебя своего союзника, а не противника. Но тебе придется смириться с тем, что ты больше не единственный любящий его человек. Хорошего дня.

И Амелия, обогнув меня, неспешно пошла к берегу, покачивая бедрами. Я повернулась и смотрела ей вслед. «Ты остаешься его другом», эхом звучало в моем мозгу. Что она имела в виду? Говорит ли он ей о том, что чувствует? Как ей хватило смелости прийти? И вдруг, в эту самую минуту я обнаружила в своем сердце нечто совершенно неожиданное — глубокое уважение к этой белобрысой девице со скверной репутацией. Полюбив моего друга, она готова была бороться со своими обидами и со всем миром. Готова задушить свою ревность, подружиться со мной и принять все его странности без страха и осуждения. Она собиралась разделить с ним тяжесть человеческого непонимания и все последствия, которые оно принесет. Она, уверенная в своем выборе, обладала силой духа и умом, которые умела держать в секрете до самого необходимого момента. Должно быть, это и разглядел в ней Ян, это и не смог мне объяснить в ту ночь, когда я упала с пирса. Он знал, что сделал достойный выбор, и не обвинил меня в том, что я не смогла этого понять.

— Амелия! — крикнула я, и она обернулась. Я почти бегом догнала её. — Скажи ему, что мне очень жаль. Жаль Атома и стыдно за то, что я сделала. За всё. Скажи ему.

— Яну сейчас и без этого есть, о чем подумать. — Амелия повернулась ко мне лицом и, помолчав, добавила, словно не сдержавшись: — Он до сих пор ни разу не сел в седло и не позволяет убрать стойло Атома.

— А как… как он относится к тому, что говорят в городе?

— Не знаю, наверное, никак. Он приезжает днем с фермы и по десять часов сидит в своей мастерской, выдувая стекло или слушая чьи-то просьбы. Или одновременно. А потом спит четыре часа, чтобы на рассвете снова уехать.

— И они его не боятся? Люди, которые приходят?

Амелия пожала плечами.

— Боятся, наверное. Но любопытство-то сильнее. А эти, — она сделала паузу, бросив взгляд в сторону, где за высокой стеной деревьев раскинулся город, — как ты сказала, люди, ещё и бегут трепать на каждом углу всякую мерзость, если он им отказал. А сами приходят с просьбами в духе «муж бьет, сделай так, чтобы я не хотела от него уйти».

— Принципы Яна никогда не позволяли ему навредить кому-то, даже если человек сам очень этого хотел. И не позволяли помочь, если он этого не хотел.

Амелия пристально взглянула на меня, словно услышав подтверждение собственных мыслей, и, прищурившись, слегка улыбнулась.

— Вот именно. И за свои принципы он сейчас борется, и делает это не только ради себя. Мы ещё увидим, как все эти… люди, вдоволь наболтавшись и насмеявшись, забывая про страх и тупость, научатся просить не то, что хочется, а то, что им действительно нужно. Он их научит. По крайней мере, я в это верю. Пока.

И она, покачивая стройной попой, пошла по пирсу. Я пятилась обратно к краю, пытаясь ответить на такой очевидный вопрос — почему она, появившись в жизни Яна без году неделя, верит в него сильнее, чем я? Почему не боится, что он сломается, раздавленный этой машиной непринятия «необычных» людей? Мы же знаем одного и того же Яна, сильного, умного, с твердым характером, который достоин того, чтобы в него верили. Как же у неё получается? Неужели его страх и злость, которых я так боялась все это время, находились только во мне самой?

— С такой женщиной ты ему больше не понадобишься, — вкрадчиво прошептал голос. — Не понадобишься, не понадобишься, не понадо…

— Замолчи! Замолчи! Тебя нет! — завопила я и вцепилась руками в голову, но он шептал. — Замолчи-и-и! — снова взвыла я и, дернувшись в сторону врезалась в стоящий рядом красный стул. Словно в припадке бешенства я тут же схватила его, и, сделав два шага вперед, размахнулась и бросила в реку. Стул улетел дальше, чем, казалось, должен был. Голос исчез, будто его и не было, через секунду я уже не могла сказать наверняка, слышала ли что-то. Может быть, я и правда сошла с ума? Я стояла на самом краю и смотрела, как красная грязная обивка быстро намокла, сделавшись темно-бордовой, и мой четвероногий деревянный товарищ начал медленно удаляться, подхваченный речным течением. Этот стул был волшебным талисманом, дарящим спокойствие, но теперь я лишила себя и его. Я обернулась. И пирс, и берег были пустыми.

* * *

Дорога назад казалась короче. Я крутила педали, уставившись в землю перед передним колесом, и в миллионный раз прокручивала в голове слова Амелии.

— Там кто-то едет, — прошептал голос, — они могут тебя сбить.

Я, прищурившись, посмотрела вперед. Навстречу ехала легковушка красного цвета. У неё, кажется, не было ни малейшего намерения меня сбивать, тем более, что мою ярко-синюю футболку было прекрасно видно на дороге, однако мозг тут же жадно набросился на этот сценарий. Легковушка только приближалась, а в моих мыслях уже слышались противный визг тормозов, звон металла и адская боль где-то в области живота. Я прикинула, кто первым узнает, если эта машина сейчас положит конец моей жизни. Скорей всего, мама, ей позвонят врачи «скорой». Или, может быть, Филя, ведь он работает в центре города, а там новости узнают, кажется, прямо из воздуха. Кто из них, интересно, отважится позвонить отцу. А кто скажет Яну?

Вдруг, оказавшись всего метрах в двух от меня, красная легковушка призывно просигналила и остановилась. Из её окна высунулась мужская голова с солнцезащитными очками на кончике носа.

— Девушка! — крикнула голова, но я, как-то сразу не сообразив, что это мне, никак не отреагировала, продолжая крутить педали. — Девушка, подскажите пожалуйста! Погодите!

Я резко затормозила. Красная легковушка сдала немного назад и молодой водитель, оказавшись прямо напротив меня, снял очки.

— Девушка, извините, что задерживаю, но вы мне не подскажете? Я ищу парня, — водитель пошарил по карманам куртки, но, кажется, ничего не нашел. — Забыл, где записал его имя. Он стеклодув. Молодой такой, мне сказали, его дом по дороге к городу, там свернуть куда-то надо.

Вопрос прозвучал настолько неожиданно, что я даже слегка вздрогнула.

— А зачем он вам?

— Я ехал почти четыре часа. Мы держим школу верховой езды, и мой отец покупает у него лошадей. И этот парень дает ему стеклянные фигурки, которые, как отцу недавно сказали в городе, могут как-то… я не уверен, что именно они делают, влиять на психику?

Я подняла бровь.

— И вы верите в это настолько, что приехали в такую даль?

— Ну, моя жена уже несколько лет страдает тяжелой депрессией. Если это вдруг правда, то для нас уже все средства хороши…

— Понятно, — прервала его я и поставила ногу на педаль. — Спросите в городе, я не знаю, где он живет.

И, сорвавшись с места, серебристо-розовый велосипед покатил дальше по дороге. Буря, и без того бушевавшая в душе, пополнилась новым чувством, которое я бы с удовольствием без раздумий запихнула в какую-нибудь фигурку и запрятала подальше. Оно казалось мне предательским, не только по отношению к Яну и нашей дружбе, которая все ещё теплилась в моей душе, но даже к себе самой. Это была не обида, не злость или ревность — это было все вместе. Зависть, обычная громадная зависть вдруг накрыла меня с головой, заставляла чувствовать себя ничтожней, чем когда-либо. Ведь человек в красной легковушке окончательно явил собой то единственное, чего до сих пор у Яна никогда не было — общественное признание. Пройдет еще немало времени, пока это поймут все, но эта минута окончательно отрезала его от прошлого замкнутого мальчика, которого могли избить во дворе за то, что его лучший друг — малолетняя девчонка. Теперь действительно навсегда я перестала быть единственным гостем в его доме, его единственной надежной связью с социальным миром. Много лет я гордо называла его своим другом, пытаясь тем самым защитить от злых языков и косых взглядов, а теперь, кажется, это ему впору будет меня защищать. Если, конечно, мы когда-нибудь ещё заговорим.

— Не заговорите, — неожиданно вторил моим мыслям голос. — Ты ему больше не понадобишься. Ты никому больше не понадобишься. На что ты годишься?

— На дружбу, — отчаянно прошептала я, туманным взглядом замечая, что велосипед будто сам сворачивает на дорогу, ведущую к дому Яна. — Я всегда была хорошим другом. Я старалась.

— Хороший друг не откажется от своих друзей. Хороший друг не даст своим друзьям умереть.

— В чем ты меня винишь? Ты убила себя сама! — мне бы на самом деле эту уверенность, которая прозвучала в моем голосе. И кого я пытаюсь обмануть? — А ему я сказала все это не потому, что я так думала! Просто я хотела, чтобы меня любили сильнее! Я хочу, чтобы он был привязан ко мне так же, как я к нему! Это честно! — со стороны могла показаться, что я громко говорю сама с собой, но, к счастью, кроме лошадей и деревьев меня здесь никто услышать не мог.

— Хороший друг не откажется от своих друзей.

Я свернула, и впереди показалась ограда с распахнутой калиткой, около которой толпились люди. Их было человек десять, они, кажется, пытались выстроиться в очередь, а рядом стояла Амелия с все так же накинутым на плечи полотенцем и размахивала руками, пытаясь навести порядок. Голова вдруг резко заболела, голос отчаянно зашептал, и слезы хлынули градом. Хотелось сбежать из этой реальности, в которой я оказалась единственным ненормальным и ненужным человеком, ничего не сумевшим добиться. Я развернула велосипед и покатила прочь.

12

Это случилось той же ночью, но клянусь, я не помню, как именно. Будто бы все эти действия совершали не мои руки. Будто бы не ими я стащила из сарая почти пустую папину канистру бензина. Не своими ногами протопала до боли знакомый путь. Будто бы не в моих ушах больше ни на минуту не замолкал этот шелестящий убеждающий шепот, уже много дней пытающийся убедить меня в никчемности собственной жизни. И всякой жизни вообще. Знакомый и обволакивающий, словно одеяло, и в то же время удушающий, лишающий воли, дающий силы только на то, чего ему хотелось. Он говорил, когда я входила в калитку. Говорил, и мне казалось, я иду к спасению, толкая незапертую дверь мастерской и тут же захлопывая её за собой. Сегодня, этой ночью, я наконец прекращу свои страдания и заберу с собой всё, что стало мне не мило, всё, что с ног на голову перевернуло наш мир. Я открутила крышку и резкими движениями разбрызгала скудное содержимое канистры вокруг себя. Этой ночью все, чью жизнь я отягощала, вздохнут спокойно. Так я всё смогу исправить. Я зажгла спичку, зажмурилась, бросила её на пол и ад начался.

Я не знаю, сколько прошло времени, но, наверное, не много. Сознание прояснилось, когда я увидела, как прямо передо мной под градом ударов задрожала тяжелая металлическая дверь, закрытая изнутри на железный засов. Я медленно опустилась на бетонный пол, не сводя с неё глаз. «Мне не страшно», — тихо повторяла я, вздрагивая в такт глухим ударам, «мне не страшно», — без звука двигались мои губы, пока в полуметре от меня пламя пожирало деревянный стол, бережно хранивший нацарапанные сердечки, звездочки и след от чашки с какао. «Мне не страшно».

Я не смогла сразу понять, когда атака на дверь прекратилась — снаружи ничего больше не происходило, но у меня в ушах все ещё стоял звук свирепых ударов о железо. Помещение заволакивало дымом. Гореть в бетонной коробке, напичканной металлом, особо было нечему, сгорали бензиновые дорожки на полу, дубовая старая мебель, какие-то разбросанные тряпки, фартук Яна, висевший около двери. Видеть мелкие предметы и дышать становилось труднее, температура росла.

Огонь отражался в разноцветных изящных изделиях, расставленных по всех мастерской, словно маленькие пожары горели прямо внутри этих котов и слоников. По большому деревянному шкафу у двери взбиралось пламя, правая его дверца болталась на одной петле и с полок на меня в отчаянии уставились десятки маленьких обречённых стеклянных глаз.

— Что, что вы смотрите на меня?! — закричала я, заходясь в истерике. — Это вы, вы во всем виноваты! Вы отняли его у меня!

Я вскочила и, схватив стоящий рядом увесистый стул, что было сил швырнула в коллекцию стеклянных творений. От удара правая дверца отвалилась, полки с грохотом обрушились, и стеклянные обитатели шкафа цветными брызгами осколков разлетелись по всей мастерской. Я снова рухнула на пол, осколки врезались в ладони, но боли словно совсем не было. Я развернула к себе левую руку и озадаченно уставилась на царапины, из которых выступила кровь.

Вдруг под аккомпанемент сыплющегося оконного стекла в дальнюю часть мастерской влетел кирпич. Тут же в оконной раме замахала лопата, сшибая оставшиеся осколки, потом показались рука, нога, а за ними и весь остальной Ян.

— Лося! — он пролез внутрь и, ногой оттолкнув с пути большой железный стол, с которого со звоном посыпались инструменты, бегом направился ко мне.

На нем были садовые резиновые галоши прямо на босую ногу, домашние штаны и рабочая куртка, накинутая на голое тело. И свирепый, свирепый взгляд. Я смотрела на него сквозь дым, давясь слезами и почти была готова физически ощутить его злобную ненависть. Ян закрыл лицо рукавом, перепрыгнул через дверцу шкафа и останки стула, под его ногами заскрипели осколки стеклянных поделок. Однако он, кажется, не обратил на них никакого внимания.

— Мне не страшно, — прошептала я, или мне показалось, что прошептала.

— Лося! Пошли отсюда! — Ян потянул меня за локоть, но я, словно тряпичная кукла, скользнула обратно на пол, уставившись на него в упор и слабо качая головой. И, может быть, впервые в жизни в моем взгляде было заметно настоящее, живое безумие. Не выражающееся в действиях, словах или даже чувствах — в эту минуту он видел меня такой, какой всю свою жизнь видела себя я — отвратительным и недостойным, жалким человеком, способным только разрушать уже созданное. Или мне только казалось, что он это видел?

— Лося, — Ян присел и обхватил меня руками, — нам нужно уйти. Вставай, нужно уйти.

Он повторил это как можно четче, смотря прямо в глаза. В его зрачках отражался полыхающий вокруг огонь, но, мне казалось, жар будто бы исчез.

— Я не хочу. Я хочу умереть. Прямо сейчас. Мне не страшно.

— Лося! — Ян резко встряхнул меня. — Я слышал это тысячу раз и могу поклясться, что никогда, ни на минуту не поверю в это. Потому что на самом деле ты хочешь не умереть, а измениться, хочешь, чтобы тебя услышали, поняли твою боль и признали её. Это все, сейчас, это — не выход из игры, а просто крик о помощи от безысходности и ненависти к себе. Ты кричала словами и слезами так долго и так часто, что мы перестали тебя слышать. Я обещаю, я клянусь тебе, что знаю и почти понимаю каждое твое чувство — просто не могу изменить их. У меня недостаточно сил, недостаточно любви, чтобы их изменить, как бы я не пытался!

— Это неправда! Ты можешь, ты можешь забрать у меня желание смерти, можешь заставить меня захотеть жить! Так, как делал это с другими чувствами, так, как с другими людьми! Ты просто не хочешь этого делать, потому что твоя жизнь будет легче без меня!

— Нет! Я не могу, потому что в этом нет смысла!

— Почему? — я смотрела ему в лицо, пыталась разобрать невнятный гул мыслей, доносящихся из его головы, и отчаянно желала уловить чувства, которых так опасалась. Найти подтверждение своим страхам.

— Мне не нужно, чтобы ты жила для меня или ради меня! Я-то все переживу, я другой человек с другой жизнью. Не нужно бояться моей боли, бойся своей. Лося, если бы ты делала мою жизнь хуже, я имею в виду, по-настоящему хуже, если бы мне было слишком тяжело от твоего присутствия, если бы ты и правда была мне не нужна, мы бы давным-давно перестали общаться.

— Но вот, сейчас мы перестали, и ты ничего не сделал. Ты даже не брал трубку. Твоя жизнь идет дальше без меня, — я глубоко всхлипнула и закашлялась. Глаза резало от дыма, воздуха почти не осталось, и я видела, как по лбу Яна на лицо сползали крупные капли пота. — У всех она идет дальше без меня. Все уезжают, уходят, все меня бросают.

Я вдруг подумала, что он мог просто схватить меня и вытащить на улицу. Так бы поступил любой человек на его месте, верно? Но Ян был моим другом не потому, что он похож на любого человека, а потому что даже сейчас, рискуя собственными жизнью и здоровьем, он желал убедить меня продолжить свою жизнь, а не просто заставить сделать это. Я собрала все остатки своего сознания, чтобы вглядеться в его лицо и увидеть там самое очевидно чувство из возможных — страх.

— Ты думаешь, у меня были силы решать проблему, которую создала ты? Слушай, прекратить это общение было твоим выбором, не моим. И я намерен уважать твои решения, даже если они принимаются против меня, так, как и положено другу, так, как мы и обещали, помнишь? Лося, посмотри на меня, я сейчас здесь, чтобы сказать тебе, что не могу и не хочу заставить тебя жить. Но я горжусь и дорожу тобой и нашей дружбой, и буду счастлив, если ты захочешь этого сама. Понимаешь? Ты понимаешь меня?

Вдруг шкаф у двери с грохотом обрушился, Ян быстро обернулся, а затем снова сильно встряхнул меня. Мое будто лишившееся костей тело вяло качалось в его руках, до краев наполненное страхом, отчаяньем и такой знакомой, но неосознаваемой болью.

— Я не хочу умирать. Мне страшно умирать, Ян, — слова выходили очень тихо и тяжело. — Но я так ненавижу себя, я так противна себе, что жить тоже не хочу. Не хочу все это слышать и чувствовать, не хочу бессилия, не хочу портить вам жизнь. Не хочу завидовать тебе и злиться на судьбу. Не хочу винить себя в смерти Алисы. Мне больно внутри себя, и я ничего не знаю. Ничего. Иди отсюда, а я останусь, потому что это все, что я могу сделать.

Огонь расползался медленно, пищи у него было мало, но он расползался. Словно огромный камин полыхал вокруг меня с этим характерным «огненным» звуком. Мы непрерывно кашляли, глаза слезились, и я чувствовала, что едкий дым, кажется, заполнил изнутри всю мою голову. Дышать почти не получалось, перед глазами все плыло, я понимала, что скоро потеряю сознание и все будет кончено. И сквозь эту серо-черную угарную пелену и цветные пятна я видела, как Ян, прикрывая рукавом лицо, в один прыжок перемещается к развалинам шкафа, хватает что-то с пола, и таким же большим прыжком возвращается назад, ко мне. Мир был медленным, размытым и очень, очень жарким, он готовился меня отпустить.

— Лося!!! — склонившееся красное лицо Яна с огромными покрасневшими глазами было совсем близко, а его крик, кажется, застыл прямо в воздухе. Моя голова шаталась из стороны в сторону и я, словно стараясь не уснуть, пыталась сосредоточить на нем взгляд. — Ты безответственная и глупая девчонка, ты пользуешься любовью и силой людей, заставляя их тащить на себе бремя твоих проблем! Но если и есть на свете человек, за которого я готов решать и взваливать на себя ответственность, то это ты.

И он вложил мне в ладонь большой горячий осколок прозрачно-черного стекла, сжал пальцы и накрыл их своей рукой. Ладонь взорвалась острой болью, очень живой и настоящей. Что-то резко переменилось внутри меня, будто бы все возможные чувства смешались и обрушились разом, смывая этой волной все, что происходило раньше. Я не успела опомниться, как Ян, дернув за руку, рывком поднял меня и потащил к двери. Он схватил тяжелый железный засов, но тут же заорал и отпрыгнул назад, чуть не сбив меня с ног. В следующую секунду от нового сильного рывка я споткнулась о валявшуюся ножку стула и едва не упала, напоровшись животом на раскаленный железный стол, с которого со звоном посыпались инструменты и стекло. Огонь дожирал то, что еще осталось, дым напрочь отрезал обзор, столбом вываливаясь из разбитого окна. Именно к нему меня подтащил Ян и сложил руки ступенькой, чтобы подсадить.

— Не уходи, — негромко сказал знакомый жалобный голос где-то прямо рядом с нами, — не бросай меня.

И в эту минуту от сердца у меня отлегло, потому что Ян тоже обернулся, от неожиданности округлив глаза. Значит, я не сумасшедшая.

— Ты видишь это? — прошептала я.

Из дыма выступали человеческие очертания, едва уловимые, больше похожие на обман зрения. Странно, но я даже не испугалась, словно у меня просто не было на это сил.

— Не уходи, — снова сказала она. — Ты должна пойти за мной, ты ведь хотела этого. Поэтому ты меня позвала.

— Чем бы ты ни было, убирайся к черту! — Ян схватил валявшийся на полу кирпич и швырнул в клубы дыма. — Она нужна мне здесь! Лося, лезь!

Он снова сложил руки ступенькой, и я поставила на неё ногу, в последний момент взглянув на дымного призрака. Ни его взгляда, ни леденящего кровь ужаса, ничего положенного в такой ситуации я не чувствовала. Словно эта странная сущность ничем не отличалась от нас самих.

— Я остаюсь, потому что хочу остаться. Прости меня за все, мне давно следовало тебя отпустить и… и простить себя, — сказала я, и в тот же момент Ян меня вытолкнул.

Я неловко наступила на внешний подоконник, скользнула по нему и как мешок с песком рухнула прямо в высокие заросли крапивы около стены, поранив ноги о валявшиеся осколки. В лицо ударил отравленный гарью, но прохладный воздух. Я услышала вой сирены, на дороге показались мигающие огни.

Ян спрыгнул с подоконника, тут же схватил меня за руку и потащил прочь от мастерской. Только через метров пять мы рухнули на траву, не имея сил ни оглянуться, ни даже просто дышать. Я хватала ртом воздух, когда на щеки легли блики пожарной мигалки. В отдаленный гул сливались тарахтящие моторы, крики и команды, звук топающих ног и разматывающихся рукавов. Я видела, как белая-белая пена заливала обуглившиеся стены мастерской, погребая под собой многолетние стеклодувные труды. Слышала, как Ян хрипящим голосом заверял начальника пожарной службы в своей халатности и рассеянности, из-за которых в мастерской чудом оказалась почти пустая канистра бензина в ночь, когда загорелось неисправное оборудование, а я бросилась его тушить. И как его давний знакомый — строгий офицер, давно державший на карандаше эту несчастную мастерскую, делал вид, что верит ему.

Мастерская строилась с пониманием опасности пожара — она была просто бетонной коробкой, заполненной оборудованием, горючих материалов там оказалось мало. Мы надышались дымом и получили несколько несерьезных ожогов — особенно пострадала ладонь Яна, которой он схватился за засов. Я лежала на траве, мир вокруг превратился в какофонию из цветных пятен и неясных звуков. В висках стучало, но на сердце было необычайно легко и радостно. Я не запомнила, как приехала скорая, как на меня надели кислородную маску и погрузили в карету. Мне хотелось только спать, спать и ни о чем не думать.

* * *

Яна отпустили из больницы на следующий день, меня продержали до конца недели. Отец приехал тем же вечером, мать взяла отгул на целый один день, а Филя контрабандой таскал салаты и лично им приготовленные овощные котлеты, чтобы мне не приходилось голодать — в больнице любили кормить мясом. За эти три дня Ян не пришел ни разу, судя по долетавшим до меня слухам, он вернулся к своим обязанностям местного колдуна, а горожане даже решили собрать деньги на ремонт мастерской. Видно, подумали, что она сгорела от перенапряжения.

Голоса больше не было. Я думала о том, что мы видели в мастерской, и с удивлением обнаруживала, что это видение не кажется мне ненастоящим. То, что я чувствовала до этого дня, то, что я слышала и то, что ей сказала — все было правдой. Словно этот призрак, слабая тень Алисы, появился, чтобы помочь мне решиться на отчаянный шаг, и исчез, когда я смогла принять решение этот шаг не делать. Может быть, он никогда и не был моим врагом. Может быть, упиваясь своим чувством вины, я призвала его сама и сама удерживала.

Целыми днями я пялилась в белую стену, слушала мысли соседей по палате и пыталась осознать последствия своих действий и чувства человека, которому эти действия причинили больше всего вреда. Раскаянье и гордость за то, что он был моим другом, распирали мою душу. Его сердце ответило любовью и пониманием на мои злость и зависть, прощением — на предательство. Я часами смотрела на осколок черного стекла и пыталась понять, ту ли способность Яна все это время я считала магией?

Даже теперь он никак не пытался склонить меня изменить свое решение относительно нашей дружбы. Медленно приходило понимание, что эта проблема — и правда плод моего больного сознания и, если я её решу, я должна сама явиться и сказать об этом, а не решу — значит, он поймет. И мне придется сдвинуть со своего пути любую Амелию, которая попытается помешать. Так Ян заставлял меня признать свою ответственность за свои чувства, может быть, первый раз в жизни.

Я погладила Грота по коричневой морде, призывая его замолчать. Подошла к тому месту, где мы рухнули несколько дней назад, ночью, выбравшись из пожара. Прямо передо мной была мастерская. Этот черно-серый монстр сурово и печально взирал на меня теменью пустого окна. Я услышала, как хлопнула дверь дома и знакомые шаги направились в мою сторону. Сев на траву, я достала из кармана осколок черного стекла. Мне показалось, что он едва уловимо светится, но уже в следующее мгновение, поднеся его к глазам, я перестала это видеть. Вытянула осколок перед собой и прищурилась — кажется, он засветился снова, но стоило двинуть рукой на сантиметр, все пропало.

Ян молча подошел, плюхнулся рядом со мной и начал скручивать сигарету, одна его кисть все ещё была перебинтована. Будто бы его не удивляло то, что я пришла, будто бы все эти страшные события мне приснились. Было шесть утра — единственное время, когда, по словам Амелии, я смогла бы застать Яна свободным. И застала.

— Ты правда что-то со мной сделал? Посмотри, эта штука светится или нет? — я не придумала, как иначе начать разговор, и просто протянула ему осколок. Но Ян не отреагировал, он лизнул край сигаретной бумажки, заклеил его и прикурил, мрачно уставившись на свою мастерскую.

— Прости меня, — я растянулась во весь рост рядом с ним на холодной траве, и, выбрав тонкую прядь волос, начала накручивать её на нос. — Я… я попробую все как-нибудь исправить.

— Да брось, — Ян стряхнул пепел, — как ты можешь это исправить? Это всего лишь бетонная коробка, отремонтирую со временем, а какое-то оборудование даже живо осталось. На самом деле быстро потушили, хотя мне казалось, мы провели внутри целую вечность.

— Ян! Что с тобой не так?! Почему ты не злишься на меня? — я резко дернула головой и выпустила волосы из пальцев.

— Я злюсь, — спокойной сказал он и посмотрел не меня. — Просто я не считаю нужным делать свою злость твоей проблемой. Думаю, ты и без этого уже себя прекрасно наказала.

— Прости меня. Ты должен знать, что я восхищаюсь и горжусь тобой. Тем, что все мои ошибки ты смог обернуть в свою пользу, тем, что каждый день шаг за шагом доказываешь силу и веришь своим принципам. Всю нашу жизнь я творю невесть что с собой и миром вокруг себя, а тебе приходится нести за это ответственность. Я… я хочу меняться, я буду…

— Лося, тебе придется сделать так, как я скажу.

Я повернула голову и внимательно посмотрела на него, в эту минуту Ян был строг и серьезен как никогда.

— Во-первых, ты никому и никогда не расскажешь об этом поджоге и том, что мы там видели, поняла? — он снова стряхнул пепел и, прикрыв глаза, глубоко затянулся. — А во-вторых, ты уедешь отсюда. Поживешь с отцом, поступишь в университет или найдешь работу, которая будет тебе нравится. Посмотришь на мир. Познакомишься с людьми, которые тебя понимают. Создашь для себя жизнь, которую тебе захочется жить. Я знаю, что ты боишься, что всё, лежащее за этими полями кажется тебе отвратительным и враждебным. Но ты должна бороться, должна понять, что жизнь — это нечто гораздо большее, чем чья-то ранняя смерть, чем пирс и стеклянные фигурки.

Я помолчала, рассматривая светлеющее высокое небо.

— Мы с тобой нарушили все клятвы, которые давали. Я, можно сказать, предала тебя, а ты принимаешь за меня решения.

— Ну, знаешь, — он затушил окурок и повертел его в пальцах. — Клятвы даются, чтобы оберегать отношения, а не разрушать их. Так что я предпочту наплевать на все обещания, но сохранить тебя, чем наоборот. Разве мы с тобой столько лет покоряли дружбу, словно Эверест, ради того, чтобы ты в один момент просто надумала себе невесть что и последовала вслед за Алисой? У неё, может, и не оказалось друга, который бы заставил её жить, но тебе, я надеюсь, повезло больше.

Я повернулась на бок и посмотрела на него снизу-вверх. С такого ракурса сидящий рядом человек выглядел большим-большим.

— Ян, — тихо сказала я, удивляясь, что мне не хочется заплакать. — Ты считаешь, я упала с этой дружеской горы, на которую мы карабкались так долго?

— Ну, Лося, я могу сказать честно, что по сей день не могу примириться ни с тем, что ты сказала, ни с тем, что ты сделала. Но это не значит, что я не понимаю чувств, которые тобой двигали. Я понимаю. И если твое сердце решило, что наша дружба тебе действительно не нужна — то это твое право и твой выбор, и я, оставаясь верным нашему обещанию, глубоко его уважаю. Однако твой отказ от дружбы никак не обязывает меня сделать то же самое, я чувствую тебя своим другом и, пока это чувство меня не покинет, буду считать тебя таковой.

Я подползла к нему поближе и уткнулась носом в руку. Привычные запахи меда и табака показались мне удивительными, самыми приятными ароматами на свете.

— Мне так жаль, Ян. Жаль Атома, стыдно за то, что я наговорила и за то, что не смогла из-за этого быть рядом с тобой, когда его сбили. Стыдно из-за мастерской, из-за всего. Прости меня, — сказала я, и надолго воцарилось молчание. — Я сделаю, как ты говоришь, я и сама думала об этом. Здесь моя жизнь невыносима и бессмысленна, но мир такой огромный. Может быть, где-то там и правда найдется мое место. А если нет, то, по крайней мере, мы оба будем знать, что я старалась и боролась изо всех сил.

— Да, будем, — вздохнул он.

Когда ясное солнечное утро вступило в свои права, мы все еще сидели перед мастерской. Воздух сделался легким и влажным. Я закрыла глаза и глубоко втянула в себя запах пришедшего дня. Вдруг прямо за нами раздался протяжный низкий звук, крайне привычный для сельской местности и крайне неожиданный в этот момент. Я приподнялась на локте и обернулась.

— Ян, корова… — почти прошептала я от удивления. За деревянной оградой и правда стояла самая настоящая, обычная черно-белая корова и смотрела на нас гораздо менее озадаченно, чем мы на неё.

— И правда, корова, — он поднялся и медленно направился к ней. — Ты что здесь забыла, милая? Потерялась? — убедившись, что животное не агрессивно, Ян подошел. Корова вытянула морду над оградой и лизнула его в щеку. — Ну, дела. До ближайшей фермы, где можно найти хоть одну корову, полчаса езды, так что она сильно заблудилась.

Я тоже подошла и погладила животное по пятнистой морде. Она смотрела на меня умными, почти человеческими глазами. На левом ухе болталась потертая пластмассовая бирка с номером, который долгое время висел на каждом столбе города под заголовком «разыскивается за вознаграждение», и внезапно навалившееся озарение чуть не выбило землю у меня из-под ног.

— Смотри! Это корова Толстого Бычка, которая весной сбежала перед отправкой на бойню! Ты помнишь, её же всем миром искали, пока не забыли! Ян! Она живая! — Я перелезла через ограду и осмотрела рогатую путешественницу, которая сильно исхудала. — И она пришла к тебе! Ты же не отдашь её обратно Толстому Бычку? — он молчал, как-то зачарованно глядя на животное. — Ян! Ян! Он убьет её, и не удивлюсь, если своими руками! Она целое лето боролась за жизнь! Не отдавай её, пожалуйста, не отдавай!

Ян долго-долго смотрел то на меня, то на корову. И я знаю, о чем он думал, мне и самой это казалось до невообразимости смешным — человек, который отчаянно не хочет и не умеет жить, каждый день так же отчаянно борется за то, чтобы жизнь других продолжалась. Даже если эта борьба всегда происходила только в моей голове.

— Не отдам. Она будет жить с нами. Назовём её… Лося, как мы её назовем?

Эпилог

Прямо передо мной широкая асфальтированная дорога, прорезая осенние поля, убегала к горизонту, встречаясь там с низким хмурым небом. Как на дорогу из желтого кирпича, на путь в сказку, смотрела я на неё сегодня. Где-то там, далеко, кончаются мои любимые стелящиеся луга, штабеля грядок и привычные симфонии деревенских звуков.

Ян переносил мои вещи из грузовичка к желто-белому автобусу, а Филя, почти целиком нырнув в багажный отсек, устраивал их там понадежнее. Амелия ходила вокруг автомобиля и разговаривала по телефону, уперев свободную руку в бок, на ней была меховая серая жилетка, для которой в начале октября было ещё недостаточно холодно. Всю дорогу Ян шутил, что она похожа на злобную волчицу. Папа обещал встретить меня вечером по прибытии, а с мамой мы попрощались ещё утром — она решила не брать отгул, пообещав, что они с Филей постараются нас навестить как можно скорее. К моему отъезду она отнеслась спокойно, словно давно этого ждала.

— Скажи пожалуйста, ты увезла с собой весь дом, или что-то все-таки оставила? — громко обратился ко мне Ян, передавая Филе последнюю сумку и упирая руки в колени.

— Я бы на тебя посмотрела, если бы ты переезжал!

Тарахтели два автобуса, ещё один, с заглушенным мотором, ожидал разгрузки. Вокруг сновали пассажиры, таща тяжеленые сумки и перекрикиваясь. Я снова посмотрела на шоссе. Ян встал рядом со мной и тоже уставился вперед.

— О чем думаешь? — спросил он.

— Пытаюсь разглядеть свою новую жизнь, — усмехнулась я. — Как ты думаешь, если бы я не умела слышать чужие мысли… эти… мысли Алисы, я бы их тоже не услышала? Или это все только от того, что я винила себя в её смерти?

— Не знаю, до недавнего времени я вообще не верил в такие вещи. А тебе хотелось бы расстаться со своей способностью?

Я помолчала, обдумывая ответ. Но ответа не было.

— Ян, я так долго не знала, что со мной происходит. И хочу спросить, — я повернулась к нему и дотронулась до черного осколка, висевшего на шее на цепочке. Ян отполировал его и затупил края, так и не сказав, заключена там какая-то эмоция или нет. — Если бы я сошла с ума, как я моя бабка, ты бы от меня не отказался? Смог бы любить сумасшедшего человека?

— С чего такие мысли? — он удивленно вскинул брови. — Во-первых, возможно, на самом деле она тоже не была сумасшедшей. А во-вторых, конечно смог бы, если бы тебе это было нужно.

— Сложно определить, что нужно шизофренику. Ты бы остался, если я бы я перестала тебя узнавать? Если бы кидалась с ножом на твоих детей? Смог бы с гордостью сказать им, что эта женщина, живущая в психушке — твой самый близкий друг?

Я смотрела на него в упор, не моргая и не отворачиваясь. Я так долго боялась, и теперь, даже если это уже не имеет значения, мне было очень, очень важно знать правду, какой бы она ни была. Без этой правды мне ни на что не хватит сил.

— Я не знаю, Лося, это очень сложный вопрос. Но ты недавно так восхищалась моей силой в борьбе с обстоятельствами, а я могу сказать, что всю жизнь смотрю на тебя и думаю, как бы мне хотелось хоть крупицу твоей смелости и отчаянности, хоть толику твоего умения следовать зову своих эмоций — и я мог бы горы свернуть. Без твоих ошибок, из-за которых ты так переживаешь, без твоих голосов и слез никакой моей силы и ответственности не появилось бы и в помине. Кому бы они были нужны?

— Леся, посадка начинается, идите сюда! — закричал за моей спиной Филя. Я обернулась и увидела, что пассажиры выстроились в очередь перед открытой дверью автобуса.

В салоне было душно. Я закинула рюкзак на багажную полку, положила книжку и бутылку воды на свое место, незаметно рассмотрела женщину средних лет в смешной розовой шляпке на соседнем сиденье и снова вышла на улицу. До отправления было ещё десять минут, вокруг автобуса сновали опаздывающие пассажиры.

— Я приготовил тебе морковные котлетки и два салата. Только сначала ешь тот, который в зеленом контейнере, он быстрее испортится, — Филя сунул мне в руки пакет с тремя разноцветными коробочками. — Амелия сказала, что, если я буду готов учиться, она, может, возьмет меня помощником повара.

— Отлично. То есть ты будешь не продавать мертвых животных, а готовить? — не удержалась я, но, увидев, как Филя обижено надул губы, добавила: — Тогда тебе придется научиться готовить их настолько вкусно, чтобы даже я захотела попробовать.

— Лося, у меня для тебя подарок! — Ян подошел широкими шагами, пряча руки и хитро улыбаясь. За его спиной маячило что-то большое, это явно не была стеклянная фигурка.

— Ты мне уже мед подарил.

Вчера он действительно притащил огромную банку местного меда и лично запихнул её в чемодан. Наверное, она весила больше, чем все остальные вещи вместе взятые.

— Мед — это не подарок, это предмет первой необходимости. А это — подарок!

И он вынул из-за спины знакомую деревянную сидушку, обитую плотной красной тканью и перевязанную белой ленточкой. Некогда отходившие от неё ножки были спилены под корень, а к той стороне, которая раньше примыкала к спинке, прибита небольшая доска. От удивления, я даже не сразу смогла что-то сказать.

— Я подумал, что так ты сможешь и дальше сидеть на своем стуле, представлять себе пирс, поля и мысленно к нам возвращаться. Может, он будет давать тебе силу, как и раньше.

— Я же его утопила, — сказала я, беря в руки увесистый трофей.

— Ну, чудеса случаются.

— Спасибо, Ян. Это… это замечательный подарок.

Водитель низким басом призвал пассажиров занять свои места, автобус отправляется. Вокруг поднялась суматоха. Я обняла Филю, затем помахала Амелии, которая сидела на капоте грузовичка. Ян обхватил меня за талию и приподнял над землей, я свободной рукой вцепилась в его куртку и прижалась носом к шее, пытаясь запомнить родные запахи табака, конюшни и меда. Нос заложило и слезы тоненькими струйками поползли по щекам.

— Я скоро приеду, — всхлипнула я.

— Не надо скоро. Приезжай тогда, когда тебе захочется быть тут и нигде больше. Возвращайся, только если весь остальной мир тебе надоест, — Ян посмотрел на меня и улыбнулся. — Я буду здесь.

Двери со скрипом закрылись, и, смотря через стекло на машущих вслед желто-белому автобусу любимых людей, я позволила своей жизни направиться вверх по асфальтированному широкому шоссе, прямо к горизонту, к неизвестности.

От Автора

Хочу выразить глубочайшую и огромную благодарность:

— фотографу Алексею. Во-первых, его снимок красуется на обложке. Во-вторых, он, ценой долгих кропотливых трудов и творческих мук эту обложку сделал. В этой группе https://vk.com/lesha.alexey есть много его ламповых и милых фоточек. Спасибо!

— Яне https://vk.com/y.zonova, которая в кратчайшие сроки провела огромную и сложную работу. Это очень грамотный, ответственный и приятный человек, с огромным запасом терпения. Спасибо!

— Всем, кто дочитал это произведение до конца и оставил отзыв, дабы внести свой вклад в творческое развитие автора. Спасибо!

Content

Елизавета Прибой
Стеклодув

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Эпилог

От Автора