Елизавета Сагирова

Лето придёт во сне

Часть 3. Запад

Лето (не) придёт во сне

(I)

Сон проходит, но лето здесь — только летнего больше нет.

И прожектором по глазам бьёт с границы смертельный свет,

И зелёная гладь тайги прерывается белизной —

Звёзды падают в темноте, «будь со мной, до конца со мной».

Но конец неприглядно скор, и смеётся его оскал,

Громыхает, хохочет зло над чужими детьми река,

Разрывает туман в клочки гулкий рёв и надсадный крик,

Вдалеке колокольный звон отдаётся дырой внутри.

Litchi Claw

https://vk.com/thesingingiron

Глава 1

Обрыв

Машина, дожидавшаяся нас на берегу, была великолепна — огромная, блестящая и чёрная как ночь; тёмные стёкла в мельчайших деталях отражали плывущие по небу пушистые облака. Отразили они, к сожалению, и меня, за секунду до того, как один из гориллоподобных мужиков, что молчаливо сопровождали Ховрина всю дорогу, распахнул заднюю дверцу. Отражение мне совершенно не понравилось: опухшее, измазанное засохшей под носом и на губах кровью, растрёпанное, в лохмотьях красного платья и красных же чулок. Последнее почему-то расстроило меня больше всего: эти остатки былой роскоши сейчас выглядели до ужаса пошло.

Мужик попытался затолкать меня на заднее сиденье, но я упёрлась ногой в порог, а руками ухватилась за дверцу. Не потому, что и впрямь таким образом наивно надеялась избежать заготовленной мне Ховриным участи: просто совсем не сопротивляться было бы как-то неправильно. Подумала даже закричать, но вспомнила, что при нашей высадке из катера на причале присутствовали какие-то люди, и они не обратили ни малейшего внимания на четырёх мужиков, волокущих избитую девчонку. Вряд ли мои крики произведут на них больше впечатления.

А в следующую секунду на помощь держащему меня мужику подоспел второй, вдвоём они очень легко подавили моё символическое сопротивление, и я оказалась в машине, сильно впечатавшись лицом в бархатистую обивку заднего сидения. Невелика беда — лицо давно онемело.

В унисон хлопнули дверцы. Меня стиснули с двух сторон, придали сидячее положение. Слева сел один из конвоиров, и я даже не имела ничего против этого: по крайней мере, к нему можно было привалиться, чтобы продолжать держаться вертикально. Но вот справа оказался Ховрин, который даже не приближался ко мне во время поездки на катере. Впрочем, наивно было надеяться, что он и дальше намерен не докучать мне своим обществом.

Вблизи мой теперь одноглазый недруг выглядел ещё хуже. Он явно чувствовал себя плохо; возможно, испытывал боль, что и неудивительно, учитывая неприятную красноту и припухлость, которая начинала расползаться по его лицу из-под повязки. Ну ничего, тут мы, можно сказать, на равных: мне тоже больно.

Через босые ступни (кроссовки у меня почему-то отобрали вместе с рогаткой) в тело передалась еле заметная вибрация. Я не сразу поняла, что это бесшумно завелась роскошная ховринская машина, на переднее сидение которой сели двое оставшихся… телохранителей? Подчинённых? Изнутри стёкла, несомненно, очень дорогого авто были прозрачны как слеза, я увидела за ними синее спокойное море, белый причал и катер, на котором мы приплыли. Потом всё это покачнулось, сдвинулось в сторону — машина разворачивалась, собираясь уезжать.

Внезапно на мою щёку обрушился удар. Не знаю, насколько сильный: способность чувствовать боль изрядно притупилась за последние дни, — но достаточный для того, чтобы моя голова мотнулась, а зубы лязгнули. Ховрин бешено уставился на меня единственным покрасневшим глазом.

— Что, сука, молчишь? Правильно, молчи, пока можешь. Недолго осталось, скоро запоёшь на все лады! Знаешь, куда я тебя везу?

Смотреть на его лицо было неприятно, и я опять скосила глаза за окно; там, впереди, под чёрный капот убегала серая дорога с редкими кустиками травы на обочине, а справа тянулось море. Мне захотелось повернуться и посмотреть, что находится с другой стороны машины, но голова снова запрокинулась от удара. В ухе зазвенело. Сквозь этот звон я не сразу расслышала, что шипит мне в лицо Ховрин, сжав пальцами мои щёки и брызгая слюной.

— …комната в подвале, и ты там будешь первой! А стены этой комнаты — последним, что ты увидишь! Но смотреть на них тебе долго не придётся. Знаешь, что я сделаю в первую очередь?

На этот раз отвернуться мне не дала сжимающая лицо рука, но глаза я всё-таки отвела: куда лучше видеть кусочек неба и кусочек моря за окном, чем искажённое бешенством, трясущееся лицо Ховрина. А неба там теперь стало больше, чем моря: машина шла на подъём.

— В первую очередь я сделаю с тобой то же, что ты сделала со мной! Выну тебе глаз. Но я буду делать это медленно, чтобы ты хорошо прочувствовала, как это — с глазом расставаться! Потом выдеру тебя во все дыры. А когда мне надоест тебя драть, тебя выдерут мои парни. А когда и им надоест — я выну тебе второй глаз!

Я смотрела в окно. Теперь там совсем не осталось моря, одно небо. Синее, глубокое, с плывущими по нему величественными белыми горами облаков. Вот было бы здорово, если после смерти не окажется никакого ада или рая, если я просто превращусь в такое облако и буду неспешно плыть по небу нежась в лучах солнца… На секунду я очень ясно увидела землю с огромной высоты. Синюю блестящую морскую гладь, зелень и желтизну береговой полосы, серую ленту дороги, карабкающуюся в гору, Вроде такие дороги зовутся серпантином? И кажущуюся сверху очень маленькой чёрную машину, мчащуюся по этому серпантину опасно близко от края…

— А что я буду делать с тобой дальше — не скажу, — продолжал шипеть Ховрин, вдавливая пальцы в мои щёки. — А ты не сможешь этого видеть, глаз-то у тебя уже не останется, хе-хе… Но одно могу обещать — умрёшь ты очень не скоро. А когда, наконец, сдохнешь, я отправлю твои глаза Доннелу в банке с формалином, пусть порадуется!

Прозвучавшее имя Ральфа тряхнуло меня коротким ознобом. Начиная с момента, когда я, гуляя по Оазису в последний раз, решила закончить свои затянувшиеся мытарства, прыгнув из окна Ховриновского люкса, мне удалось научиться думать о себе в прошедшем времени. А за дни, проведённые в тёмном подвале, куда меня приказала запереть Ирэн, эта способность только закрепилась. Я уже не считала себя живой, не надеялась на спасение, и желание у меня осталось лишь одно — чтобы всё поскорее осталось позади и наступил долгожданный покой. Но сейчас Ховрин — возможно, с помощью угроз, а возможно, напоминанием о человеке, который немало для меня значил, — сумел пробить брешь в моей отрешённости. Мне стало страшно. И я начала в полной мере осознавать, на что себя обрекла роковым выстрелом из рогатки.

Наверное, в моих глазах отразилось это понимание, потому что Ховрин вдруг убрал руку, чуть отстранился, словно любуясь произведённым эффектом, и широко ухмыльнулся.

— А знаешь, как именно я достану твои глаза? — спросил он тихим, почти заговорщическим тоном. — Очень аккуратно, чтобы не повредить и отправить Доннелу в целости и сохранности: он же должен узнать глаза своей маленькой сучки, правильно? Так вот, сначала на веко ставится…

Машину слегка тряхнуло. Я оторвала заворожённый взгляд от шевелящихся, как дождевые черви, губ Ховрина и увидела, что море снова появилось в окне, чуть-чуть, снизу. Совсем рядом, как если бы правыми колёсами машина ехала над ним по воздуху. Вот ещё чуть-чуть в сторону, совсем незначительный поворот…

Решение пришло мгновенно, и так же мгновенно отреагировало на него тело. Словно внутри меня распрямилась туго натянутая пружина, давно ждущая своего часа. Словно я снова стреляла из Пчёлки, зная, что выстрел этот — последний и решающий, только на этот раз сама была и снарядом, и тяжами, и безжалостной рукой, направляющей выстрел в цель.

Ни Ховрин, ни его молодчики не успели среагировать, когда я отчаянно метнулась вперёд, между двумя передними сидениями, обеими руками вцепилась в руль и, повиснув на нём всей тяжестью, вывернула вправо. Только водитель издал нечленораздельный вскрик, судорожно попытался выровнять тяжёлую машину, — но и он опоздал. Капот резко подался в сторону, передние колёса на миг зависли над пустотой, а потом автомобиль накренился и с глухим металлическим стоном рухнул с обрыва в море.

Удар об воду показался мне не сильным. Куда хуже было до этого, когда машина, врезавшись передним бампером в крутой откос под дорогой, кувыркнулась через крышу, попутно с торжественным звоном растеряв все стёкла. Я этого не видела: в момент первого удара меня швырнуло назад, на сиденье, прямо на Ховрина, который сдавленно вопил. Потом сбоку навалилась пахнущая одеколоном тяжесть, и я оказалась зажата между двумя мужскими телами, что наверняка и спасло мне большую часть здоровья, а возможно, и жизнь. Раздался ужасающий скрежет: машина упала на крышу, проехала ею по камням, пока не достигла того места, где откос вертикально обрывался в море. Тут наступили мгновения, как мне показалось, удивительной тишины и невесомости, в которой парили я, мои конвоиры и Ховрин в обрамлении сияющей на солнце россыпи битого стекла — картина, достойная быть запечатлённой в памяти навечно. Затем раздался громовой всплеск, автомобиль содрогнулся последний раз и начал капотом вперёд погружаться в зелёную морскую воду…

Погрузиться целиком ему не удалось: глубины у берега хватило только на то, чтобы скрыть передние окна вместе с водителем и пассажиром, так что не знаю, погибли ли они от первого удара, или, не сумев выбраться, захлебнулись уже в воде. Так или иначе — их я больше не видела. Мне вода добралась до глаз, но, не будучи пристёгнутой, я легко сумела потянуться вверх, удерживая голову на поверхности. Волны прибоя, накатывая одна за другой, покачивали погрузившуюся почти вертикально искорёженную машину, и мне понадобилось время, чтобы даже просто разобраться, где верх, а где низ, не говоря уже о поиске пути к спасению. Беспомощно барахтаясь в тесном пространстве, отплёвываясь от плещущей в нос и рот воды, я, наконец, сумела упереться ногами во что-то, позволяющее занять более-менее устойчивое положение и оглядеться.

Первое, на что наткнулся взгляд, — безумный, выкатившийся из орбиты единственный глаз Ховрина почти вплотную к моему лицу. Я в панике подалась назад, снова окунулась с головой в воду, ухватилась руками за что-то мягкое и податливое, вынырнула и чуть не закричала, увидев, что держусь за безвольное тело мужчины, недавно сидящего слева от меня. Его голова, ставшая сейчас неправильной формы, лицом вниз покачивалась на воде, медленно приобретавшей розовый оттенок.

Оттолкнувшись, я сумела встать коленями на спинку переднего сидения, оказавшуюся теперь внизу, ладонями упёрлась в искорёженный потолок. Заднее стекло, на удивление, уцелело, только покрылось густой сеткой трещин, и выбраться через него не представлялось возможным. К счастью, боковые окна, скрытые водой лишь наполовину, были совсем рядом. Для того чтобы выбраться в одно из них, мне пришлось бы переползти через бездыханное тело мужчины, за которое я только что цеплялось, но это не казалось мне непреодолимой задачей. Неприятно, не более того. Живой он был куда страшнее.

И я уже примерилась, как половчее подтянуться, чтобы сделать это, не порезавшись многочисленными осколками, торчащими из рамы, когда сбоку раздались перхающие натужные звуки.

От неожиданности мои руки дёрнулись, ладони скользнули по потолку, и я в третий раз окунулась в солёную розоватую воду. Вынырнула, ошарашено моргая и тряся головой. Забавно устроена психика — за какие-то секунды я успела напрочь забыть про Ховрина, главную причину моих злоключений. А ведь он всё это время был рядом, единственный, кроме меня, выживший в тесном металлическом пространстве, ещё недавно бывшим красивым и дорогим автомобилем. И так же, как я, тратил массу усилий просто на то, чтобы держать голову над водой. Вот только давалось ему это явно тяжелее.

По лицу недруга стекала кровь, и было непонятно: не то его просто порезало осколками разлетевшегося рядом бокового стекла, не то он ранен серьёзнее. Повязка, до этого прикрывающая выбитый мной глаз, теперь ослабла, сбилась на лоб и не давала разглядеть, что же там с его головой. Пустая глазница смотрела страшно и угрожающе, тогда как уцелевший глаз, наоборот, пялился на меня с нескрываемым страхом. Казалось, Ховрин пытался что-то сказать, но из раззявленного рта вырывались лишь хрипы и бульканье.

Я замерла в неустойчивом положении, не зная, что собирается делать враг. Хочет ли просто поскорее выбраться отсюда, или его цель — я? И в любом случае, почему он не предпринимает никаких действий, а только беспомощно сипит, вытягивая подбородок вверх, над колышущейся поверхностью воды?

Несколько долгих секунд я провела в немыслимом напряжении, ожидая, что вот-вот Ховрин протянет руки и ими, холодными и мокрыми, схватит меня, притянет к себе, стиснет горло… Но время шло, а этого не происходило. Не происходило вообще ничего, и тишину разбитого вдребезги затопленного салона нарушал только плеск волн да хрипы моего недруга.

Наконец я позволила себе прийти к выводу, что, если Ховрин до сих пор ничего не предпринял и не сделал никаких движений, кроме вращения глазом и хлопанья губами, то и бояться нечего. Возможно, при падении машины с обрыва он благополучно сломал себе позвоночник, а может, ему зажало ноги: в любом случае, нырять и проверять желания у меня не возникло. И, почти сразу снова забыв про Ховрина, я перевела взгляд на разбитое боковое окно — намеченный мною путь к свободе. Он был совсем рядом, и единственной преградой к нему служила покачивающаяся на воде разбитая голова одного из Ховриновских молодчиков. Но, решив, что её можно будет использовать как опору, я потянулась вперёд и решительно ухватилась руками за ощетинившиеся осколками края окна. В конце концов, в моём положении несколько порезов на ладонях и теле — небольшая цена за спасение. Мёртвый мужик ткнулся макушкой мне в грудь, и я сжала зубы, приготовившись одним рывком вытолкнуть себя наружу, заранее втягивая живот в страхе перед стеклянными зубами теперь уже мёртвого автомобиля…

— Хрррааа…. — донеслось сбоку, но на этот раз я даже не вздрогнула, просто повернула голову.

Теперь мутный глаз Ховрина больше не вращался бессмысленно в глазнице, а смотрел прямо на меня, губы вытягивались вперёд, словно для поцелуя, из горла доносился настойчивый непрерывный хрип.

Медленно отпустив окно, я замерла в нерешительности. Разве можно сейчас просто взять и уйти? Оставить Ховрина в таком положении, положиться на авось? Не будет ли это очередной ошибкой? И разве жизни не пора уже научить меня доводить начатое до конца? А то, что я начала и не закончила в роскошном пентахаусе Айсберга, волне возможно и логично завершить сейчас.

Наверное, Ховрин что-то прочитал в моём взгляде: его глаз выпучился ещё больше, заметался из стороны в сторону, как пойманная в ловушку крыса. Хрипы стали громче, вода вокруг шеи заволновалась, но ни его руки, ни другие части тела так и не показались на поверхности, благодаря чему я окончательно убедилась в полной беспомощности моего врага.

Что ж, тем лучше.

Я чуть сместилась влево, придвинувшись к Ховрину, и он, оскалив зубы, занудел надрывно, на одной ноте:

— Ннннннн…. ннннннаааа.

Неотрывно глядя в его единственный глаз, я думала о том, что, наверное, нужно что-то сказать, как-то поставить точку в наших с ним непростых отношениях, дать понять, что победа в итоге осталась за мной. Да-да, за простой девчонкой, которую он не рассматривал ни как возможного противника, ни даже как человека, личность.

«Жалеешь о том, что связался со мной?» — хотела спросить я. — «Жалеешь, что год назад в ресторане не выбрал другую? Что не отцепился от меня, когда проиграл аукцион? Что не успокоился, даже потеряв глаз? Надеюсь, что очень жалеешь, потому что ты мог остаться в живых и ещё несколько лет пить коньяк и курить сигары, пока твоё дряхлое тело не отказалось бы тебе служить. А теперь поздно, теперь для тебя всё кончилось».

Но этого я ему не сказала. Не сказала вообще ничего: любые прозвучавшие сейчас слова были бы глупыми и ненужными. Может, в фильмах такое и выглядит уместно, но, наверное, лишь потому, что рассчитано на зрителя, и только на него. А нам с Ховриным слова не понадобились: мы поняли друг друга и так, будто в эти минуты установилась между нами неуловимая, но неразрывная связь, сделавшая нас почти одним целым. По крайней мере, я, ясно, как будто всё это было моим, ощутила страх и боль Ховрина, его беспомощную ярость и отказ верить в происходящее.

Должно быть, ненависть способна сблизить людей не меньше, чем любовь…

В последний момент перед тем, как я протянула руки и положила их на поросшую редкими седыми волосами голову Ховрина, выражение его лица изменилось. Непримиримая злоба уступила место мольбе, а протест — пониманию.

— Нннннее… — задребезжал он, бешено вращая глазом, но я уже подалась вперёд, перенося вес на руки, погружая его лицо под воду, и дребезжанье сменилось бульканьем.

Сколько продолжались судорожные рывки под моими ладонями? Вряд ли долго, учитывая, что Ховрина наверняка изрядно покалечило ещё при падении машины с обрыва, — но для меня время растянулось до бесконечности. Руки онемели от усилий, которые я прикладывала, чтобы не дать голове врага показаться над водой. Такие усилия были лишними, хватило бы и куда меньшего, но я до дрожи в мышцах давила вниз, с омерзением ощущая под ладонями колючие волосы и шершавую кожу, желая только того, чтобы всё это скорее закончилось. И постепенно пузыри воздуха, вырывающиеся на поверхность из-под моих рук, стали совсем маленькими пузырьками, а потом и вовсе исчезли. Вода ещё колыхалась, но я чувствовала, что это уже не сопротивление, а просто судороги умирающего тела. Тем не менее, преодолевая отвращение и непонятный страх, начавший закрадываться в сердце, я дождалась, пока не стихли и они.

Когда в искорёженном салоне вновь воцарилась тишина, нарушаемая только плеском волн снаружи, я медленно вытащила руки из воды и уставилась на них, почти уверенная в том, что после содеянного они изменились. Но ладони остались прежними: бледными, дрожащими, уже начинающими сморщиваться от влаги, — на них не оказалось несмываемой крови или прилипших волос, ничего, говорящего о том, что было совершено только что этими руками.

Я не сдержала судорожного всхлипа, на миг обморочно прикрыла глаза, а когда открыла, то увидела, что затылок Ховрина, как бледная медуза, медленно поднимается из воды…

Думаю, мне даже повезло, что я так испугалась. Не пришлось осторожничать, выбираясь наружу сквозь разбитое вдребезги окно. Вместо этого я скользнула в него рыбкой, одним движением покинув мёртвую машину, и даже не оцарапалась осколками стекла. С головой погрузилась в морскую воду, но на этот раз не со страхом, а с облегчением. Вода здесь была уже не розовой, но, как и положено чистой морской воде, — прозрачно-зеленоватой, звонкой. Вынырнув и панически махая руками, я устремилась к близкому берегу. Проехала животом по торчащему со дна камню, неловко нащупала босыми ступнями дно, оказавшееся неожиданно близким, выпрямилась в воде по пояс. Оглянулась.

Багажник машины возвышался из пологих прибрежных волн, подобно чёрному надгробному памятнику. Он не опустился на дно, не всплыл на поверхность, и даже Ховрин не лез наружу в окно, выискивая меня своим единственным глазом, как я успела вообразить за те секунды, что отчаянно гребла к земле. Ховрин остался внутри, мёртвый. Мёртвый ли?

Не чувствуя под собой ног, оскальзываясь на илистых камнях, я выбралась из воды и без сил опустилась на узкую полосу гальки, отделявшую море от обрыва. Над головой с жалобными криками проносились чайки, совсем как в оставшемся где-то за морем Оазисе. Шум прибоя и посвист ветра над волнами тоже были привычны до обыденности, и я никак не могла осознать, что нахожусь уже совсем в другом месте. На большой земле. На свободе.

Тело, начавшее сохнуть под ровным бризом, вместе с каплями воды теряло и незамеченное до этого онемение. Ко мне возвращалась боль. Не только в разбитом лице и покрытом синяками теле, но и новая, полученная, надо думать, при падении. Ныла спина, не сильно, но очень глубоко и въедливо, начинала гудеть голова, и, проведя ладонью по лбу, я без удивления обнаружила на ней кровь. Пульсировало правое колено, опухая на глазах.

Мокрое красное платье, и до этого пребывавшее в плачевном состоянии, казалось, вот-вот просто расползётся по швам. От таких же красных в сеточку чулок остались лишь жалкие ремни, болтающиеся на лодыжках. Я с досадой сорвала их и бросила в прибой.

Наверняка следовало задуматься о том, куда я могу пойти в таком виде, кроме как прямиком в полицию. Но сейчас меня куда больше волновало другое. Перед внутренним взором всё ещё стояла тёмная вода внутри салона разбитого автомобиля и зловеще медленно поднимающийся из неё затылок Ховрина. Ничего больше я увидеть не успела, но и этого хватило, чтобы сейчас не иметь возможности думать о чём-то другом. Конечно, голова моего недруга могла всплыть просто потому, что я перестала давить на неё ладонями, или, может, в тот момент волна чуть побольше и посильнее других качнула машину, потревожив мертвеца, вот и… Но я не могла отделаться от мысли, что Ховрин не умер и что сейчас он сидит на прежнем месте, поднимая вверх окровавленное лицо, жадно хватая губами воздух и ожидая помощи. И помощь, несомненно, придёт. Рано или поздно люди в одной из проезжающих наверху машин увидят разбитый автомобиль в прибрежных волнах.

В отчаянии я стиснула начинающие замерзать пальцы и тоскливо посмотрела на плещущийся у ног прибой. Снова идти в воду, плыть к машине, заглядывать в одно из окон, чтобы проверить, действительно ли я покончила с Ховриным, сил не было. Но и просто уйти, не узнав правды, я не могла. Не могла потом изо дня в день ожидать нового появления своего врага в моей жизни. Уж он-то точно не пустит всё на самотёк и наверняка разделается со мной в следующий раз, если я дам ему такую возможность. Но пугала меня даже не угроза для жизни, а неизвестность. Я боялась, что Ховрин превратится в вечно преследующую меня тень, что отныне он будет в каждом тёмном углу, за каждой закрытой дверью, он станет бесшумно ступать за мной по безлюдным дорогам и заглядывать в окна по ночам… если сейчас я не поставлю на всём этом жирную точку.

Застонав и застучав зубами, я поднялась, в ужасе от того, что мне предстоит снова приблизиться к зловещей машине, чуть не ставшей моим гробом, от того, что я могу увидеть внутри, от того, что мне, возможно, придётся лезть внутрь и снова держать под водой отвратительную ховриновскую голову…

Но я не успела осуществить задуманное. Наверху, над обрывом, раздался приближающийся шум мотора, и я, мгновенно вспомнив, где и в каком виде нахожусь, метнулась от воды к каменистой стене обрыва, прижалась к ней, замерев. Машина наверху приближалась, судя по звуку — на приличной скорости, и я уже начала надеяться, что она проследует мимо, но внезапно почти у меня над головой взвизгнули тормоза, и шум мотора заглох. Хлопнули дверцы. Раздались возбуждённые голоса.

Стараясь по возможности держаться вплотную к укрывающему меня склону, я затрусила прочь, подальше от места происшествия. Но уже через десяток шагов правое колено, уже опухшее до безобразия, отчаянно разболелось. Зашипев сквозь зубы, я попыталась продолжить путь медленнее, припадая на одну ногу, но к боли в ноге внезапно добавилось сильное головокружение, а с ним накатил такой приступ тошноты, что меня скрючило в три погибели. Опустившись на корточки, я принялась содрогаться в рвотных позывах. Желудок мой пустовал уже несколько дней, поэтому наружу выплеснулось лишь немного морской воды, которой я наглоталась при погружении, но и этого хватило, чтобы силы окончательно покинули меня. Голова продолжала кружиться, небо и море менялись местами, и я, внезапно потеряв интерес ко всему на свете, опустилась на мокрую гальку, внезапно показавшуюся мне мягкой, как перина…

В жизни всё повторяется дважды,

Но в виде драмы только однажды,

А во второй раз насмешки вроде бы,

В виде пародии, только пародии.

Эти строчки всплыли из глубин моей памяти, когда я пришла в себя и обнаружила, что лежу в постели, в одиночной палате, с полным отсутствием одежды на теле и перебинтованной головой. Совсем как два года назад, в клинике Оазиса. Дежавю оказалось так сильно, что первым сделанным мною движением было судорожное ощупывание лица. Я почти верила в то, что обнаружу на нём плотную повязку, прикрывающую свежие раны, но пальцы наткнулись на тёплую кожу. Испустив невольный вздох облегчения, я уронила руку на постель и уже спокойнее стала вспоминать всё со мной произошедшее. А чем больше вспоминала, тем больше преисполнялась уверенности в том, что, вопреки продолжающим вертеться на уме стихотворных строчкам, пародии мне ждать не стоит, а предстоит ещё одна драма. Возможно, она же — заключительная.

Если я оказалась в больнице (а где же ещё?), то здесь явно не обошлось без полиции. А с полицией с некоторых пор у меня связаны не самые приятные впечатления. А ещё я хорошо помнила молчаливое равнодушие людей на причале, когда ховриновские молодчики вытащили меня из катера и поволокли к машине. И всё это вместе ясно подсказывало мне, что Ирэн очень быстро узнает о моём местоположении.

Хотя, с другой стороны, чем мне это может грозить? Возвращением в Оазис? Теперь, когда Ховрина нет в живых, мстить мне некому, а Ирэн вряд ли захочет уничтожать ходовой товар. Меня легче подлечить и продать новым владельцам, как она и грозилась сделать изначально. В этом, конечно, нет ничего хорошего, но я хотя бы получу отсрочку. И может быть из того места, куда меня продадут, легче будет совершить побег, чем из Оазиса?

Но тут память подсунула мне на удивление чёткое и объёмное изображение искорёженного салона, затопленного отвратительно розоватой водой. Я прогнала его усилием воли до того, как успела снова увидеть поднимающуюся на поверхность голову Ховрина, но прогнать последующие за этим мысли было не так просто.

Что, если Ховрин не умер? Что, если его сумели спасти? И что, если, едва придя в себя, он вспомнит о том, кто устроил случившуюся катастрофу и кто потом пытался его добить?

Белая, как и всё в этой палате, дверь приоткрылась. Меня опять захлестнуло чувство дежавю, и я бы совсем не удивилась, увидев входящую Машуту или доктора Ватсона. Но вошедший, хоть и был, судя по халату, несомненно, доктором, всё же оказался совсем другим. Пожилой сухопарый мужчина остановился на пороге, слегка удивлённо глядя на меня. Я тоже смотрела на него, ожидая хоть каких-то новостей, но гость ограничился сухим замечанием:

— Ожидалось, что ты придёшь в себя позже.

И с этим он развернулся, явно собираясь уходить, чего я допустить никак не могла.

— Подождите! Сударь! Скажите, где я?

Мужчина обернулся через плечо. Помедлил, но ответил:

— В городской больнице. Тебя обнаружили на месте автокатастрофы. Автомобиль, в котором ты ехала, упал с обрыва в море.

Ай, спасибо, дорогой, очень ценная информация! Я уже открыла рот, чтобы задать новый вопрос, много новых вопросов, но вдруг поняла, что спрашивать-то мне не о чём. Как называется город, в котором находится больница? А толку мне с его названия? Что будет со мной дальше? Ну, врач — это не оракул, вряд ли он предскажет моё будущее. Состояние моего здоровья? Судя по самочувствию, я и сама могу определить, что не так уж плохо, как следовало бы ожидать после всего случившегося. Да и смысл заботиться о здоровье, когда на кону жизнь?

И я спросила только одно. Даже не спросила, а произнесла одно слово:

— Полиция?

Доктор по-совиному моргнул. Он смотрел мне не в глаза, а на правую щёку, и я вдруг осознала, насколько дико выглядит моё разрисованное сосновыми лапками лицо и тело здесь, за пределами Оазиса. Интересно, что подумали люди, обнаружившие меня?

Наконец доктор ответил так же кратко, как я спросила:

— Полиция в курсе.

И вышел.

Я прикрыла глаза. Ну вот. Разумеется, найдя на месте аварии, в которой погибли люди, столь диковинную птицу, как я, полицейские не могли остаться безучастны. И наверняка некоторые из них, те, кто повыше положением и знают побольше простых смертных, сообразили, откуда взялось такое чудо. А значит, в ближайшее время мне можно ожидать возвращения в Оазис.

Я скосила глаза в окно и приподнялась на подушке. Убежать? Но тут же опустилась обратно. Даже если моя палата расположена на первом этаже, далеко ли я убегу голая? А если даже разорву простыню и сооружу из неё что-то вроде тоги, убегу ли хоть чуть-чуть дальше?

Доктор не задал мне ни одного вопроса, ни проявил ни малейшего участия. Знал, откуда я и куда вернусь? Или ему просто велели не интересоваться странной пациенткой, которая всё равно долго здесь не пробудет? В любом случае такая отстранённость тоже о многом говорила.

И я решила просто ждать. Как бы там ни было, но повлиять на своё положение мне всё равно уже не удастся.

В течение ближайшего часа ко мне зашла нянечка, принесла еду. И еда, и нянечка являли такой поразительный контраст с похожими событиями двухлетней давности, что моё дежавю разбилось на тысячу осколков. Вместо ослепительной блондинки Машуты — хмурая женщина с унылым пучком бесцветных волос, ещё не пожилая, но с такой печатью забот на лице, что выглядела почти старухой. Вместо исходящего ароматным паром обеда со свежими фруктами на закуску — вязкая серая овсянка и остывший чай.

Всё это женщина поставила на стол. Не на маленький сервировочный столик на колёсах, что были в клинике Оазиса, а на громоздкое, с металлическими ножками и поцарапанной столешницей, старинное чудовище в углу. Выпрямилась, посмотрела на меня.

— Здравствуйте.

Я попыталась улыбнуться как можно более доброжелательно, но получила в ответ лишь мрачный кивок. Женщина тяжело зашагала к дверям.

— Простите, сударыня, — я предприняла ещё одну попытку, — мне нужно поговорить с доктором, можно его позвать?

— Ещё чего, — буркнула нянечка неожиданно низким протяжным голосом. — Будет он к тебе по вызову бегать! Жди вечернего обхода, ты здесь не одна.

— Но у меня особый случай, — заторопилась я. — Я попала в аварию и…

— И что? — перебила женщина. — Думаешь, только ты попала в аварию? Это травматология, милочка! И ты не самая тяжёлая из больных.

— Но… — я не могла придумать, как пробиться сквозь эту плохо скрытую враждебность. — Но… мне действительно срочно! Погибли люди и, возможно, мне тоже угрожает опасность…

— А вот с этим пусть полиция разбирается, — не дрогнула тётка. — Наше дело маленькое.

Я начала злиться.

— Хорошо, тогда скажите доктору, что мне стало хуже. Он обязан прийти и оказать помощь.

Женщина по-хозяйски облокотилась о дверь, и окинула меня насмешливым взглядом, в котором, однако, сквозило любопытство.

— И откуда ты такая расписная свалилась? Иностранка чтоль? Так не похоже. Да и забрали бы тебя уже отсюда, иностранку.

— Заберут, — буркнула я, ловя себя на том, что смотрю куда угодно, только не на эту замотанную жизнью тётку. В Оазисе я так привыкла видеть вокруг только красивых и нарядных женщин, что её вид был просто физически неприятен.

Возможно, женщина это почувствовала: её голос из отчуждённого стал откровенно враждебным:

— Вот и жди, пока заберут, цаца. А здесь права не качай.

Дверь захлопнулась, и я снова осталась одна. Невесело задумалась. Зла на нянечку не было. Если она говорит правду, а обманывать ей нет смысла, то здесь наверняка и впрямь полно других больных. В конце концов, это не маленькая клиника Оазиса, где с одной пациенткой носились как с писаной торбой. Никакого милосердия в этом, конечно, не было — всего лишь забота владельца о товарном виде собственности, — но всё-таки болелось там куда приятнее. Здесь же совсем другая ситуация. И, раз эта усталая женщина вынуждена работать, значит, она либо вдова, либо её муж очень беден, если уж разрешил жене выйти на службу. Да ещё в такое место, где она будет общаться с пациентами-мужчинами, а то и (о ужас!) наблюдать их в самом нескромном виде. Хотя, чёрт знает, может, она работает только с женщинами?

Я вдруг поймала себя на мысли, что думаю о чём угодно, только не о своей судьбе. Да и чего о ней думать, лучше-то не станет. Мой случай именно тот, когда остаётся только ждать.

К еде я не притронулась: выглядела она слишком уж не аппетитно, а я, надо признать, привыкла кушать вкусно и в куда более приятной обстановке. Зато сумела встать, дойти до окна, выглянуть на улицу — но и там меня не ждало ничего утешительного. До земли оказалось метров семь, а внизу серел унылый больничный дворик с чахлыми кустиками и старыми скамейками. Ни пальм тебе, ни павлинов.

Было пасмурно, часов в палате не наблюдалась, и какое-то время я развлекала себя тем, что пыталась угадать, сколько времени провела без сознания. Там, у моря, когда я сидела под обрывом, думая, покончено ли с Ховриным, помню, что солнце начинало клониться к закату. Но сейчас снова день, и выходит, что я проспала весь вечер и всю ночь. А значит, и ждать уже недолго.

Словно в ответ на эту мысль дверь приоткрылась, и я вновь увидела на пороге доктора. Но на меня он не смотрел, да и выглядел иначе. Вежливая, даже заискивающая улыбка теперь гуляла на его губах, а голос, которым он обратился к кому-то, кого я ещё не видела, звучал елейно:

— Проходите, прошу, она здесь. Может, подать каталку?

Послышались приближающиеся шаги, и я напряглась всем телом, вцепившись в край одеяла, но стараясь держать перебинтованную голову прямо. Когда мы виделись в последний раз, Ирэн получила от меня на орехи, и сейчас я не собиралась показывать ей свой страх. Не дождётся.

Но в дверях появилась не Ирэн, а молодой и худой парень с почти наголо бритой головой.

— Каталку? — переспросил он у доктора. — Разве она не встаёт?

Я вздрогнула при звуках его голоса, настолько знакомым он мне показался.

— Встаёт, — засуетился доктор. — Просто я подумал, что вам будет удобнее…

— Нет, спасибо, — отрезал молодой человек. — Оставьте нас пока.

— Да, конечно, — доктор торопливо прикрыл дверь, и мы остались со странным гостем наедине.

Двумя широкими шагами он приблизился к моей кровати и спросил своим очень знакомым голосом:

— Как ты, бэби?

— Бранко?!

Глава 2

Бранко

Это действительно был Бранко. Бранко, вытащивший из ушей и носа свои многочисленные колечки, Бранко, одетый в простые бежевые брюки и серую рубашку, Бранко, сбривший свой яркий разноцветный гребень волос…

— Ты?! Как… откуда…

— Всё потом, — Бранко бросил на мою постель бумажный пакет. — Переодевайся. Надо уходить.

— Что? — я не двигалась. Появление Бранко само по себе стало полной неожиданностью, не говоря уже о разительной перемене в его внешности, и мне было трудно осознать происходящее.

Увидев, что я не спешу выполнять его распоряжение, парень с раздражением схватил принесённый пакет и, вытряхнув из него что-то серое и мешковатое, протянул мне.

— Одевайся! Каждая минута дорога, всё объясню по дороге.

Я машинально взяла поданный наряд. Нарядом назвать это можно было с большой натяжкой. Просторное серое платье с глухим воротником и длинными рукавами. Не того жемчужно-серого цвета, каким бывает озеро в пасмурный день и каким был в Оазисе мой дебютный костюм, а тускло-серое, цвета пыли и мышей. Надевать такое совсем не хотелось, но Бранко смотрел нетерпеливо, и что-то в его взгляде, некая смесь страха и решимости, на дали мне ослушаться. Я даже забыла про стеснительность, когда выскользнула из-под одеяла и начала торопливо натягивать унылое платье через голову. Да и чего уже стесняться: разве Бранко не имел в своё время возможность разглядеть меня с ног до головы? Тем более, что глядеть он не стал, а встал у окна, тревожно выглядывая на улицу.

— А обувь? — я невольно поджала пальцы на ногах. — Я босиком…

Бранко досадливо прищёлкнул языком.

— Извини, бэби, придётся пока так. Ты готова? Пошли.

Он решительно ухватил меня за локоть и повлёк к двери, но я упёрлась.

— Подожди… куда? Меня разве выпустят?

— Раз я здесь, значит, выпустят! — Бранко уже не скрывал испуга. — Да шевелись уже! Или хочешь остаться и дождаться Ирэн?

Имя Ирэн встряхнуло меня, я перестала упираться, и через секунду мы оказались в коридоре. Там мялся доктор. Оживился при виде моего спутника.

— Всё хорошо, сударь? Это… хм… то, что вы искали?

— Да, эту девушку я и искал, — Бранко сунул руку в нагрудный карман, достал несколько сложенных купюр, сунул доктору. — Спасибо за помощь, нам пора.

Тот часто закивал, засеменил вслед за нами, словно боялся, что мы лишь притворяемся, что уходим, а сами намерены схорониться где-нибудь в уголке.

От быстрого спуска по лестнице у меня опять заболело ушибленное колено, но сбавлять темп я не стала: мне уже передалась нервозность Бранко, и желание осталось одно — быстрее убраться прочь. Мы никого не встретили в этой большой, безликой, как казарма, больнице, и через какое-то время выскочили в такой же безликий двор, на который я недавно смотрела из окна. Бранко за руку потащил меня вдоль серой стены, за угол. И там нас ждала машина.

Это была совсем не такая машина, как у Ховрина, о нет. Меньше, и явно намного дешевле. Это поняла даже я, человек, что видел машины вблизи всего несколько раз в жизни.

— Садись! — Бранко распахнул передо мной дверь, а сам бросился вокруг капота к другой дверце. Я торопливо села, поджала босые ноги под сиденье.

Автомобиль завёлся с простуженным фырканьем, его ощутимо затрясло. Опять же — полная противоположность ховриновской машины, двигавшейся плавно и бесшумно, как большой корабль.

— Пристегнись, — бросил мне Бранко, и я непонимающе уставилась на него. Увидела ремень, наискосок перетягивающий грудь парня, обнаружила такой же справа от себя, завозилась с ним, не понимая толком, что делать.

— Дикарка, — необидно вздохнул Бранко, протянул одну руку, не отрывая взгляда от дороги, и помог мне.

Машина выехала из больничного двора и понеслась по широкой дороге среди множества других машин, поражающих своим разнообразием. Я завертела головой.

— Как себя чувствуешь, бэби? — спросил Бранко, тревожно косясь на мою забинтованную голову. — Как вообще тебе удалось спастись? Машина Ховрина всмятку…

Я беспечно пожала плечами. Сейчас меня куда больше занимал город, разворачивающийся по обе стороны дороги. Дома, газоны, разноцветные витрины, люди, много людей! А далеко над крышами, в самом небе, плыла белая башня с тонким полосатым шпилем, подпирающим низкие тучи.

— Что это? — зачарованно спросила я, уставившись на строй вертикальных зданий, бесконечным рядом этажей возносящихся ввысь.

— Это, бэби, город Новоруссийск, — ответил Бранко. — Бывший Новороссийск, если тебе это о чём-нибудь говорит.

Кое о чём мне это говорило. Я знала, что многие города в стране были переименованы после Христианской революции, и про Новоруссийск, конечно, слышала, из телевизора, из книг. Вроде как здесь должен быть большой порт?

Словно в ответ на эту мою мысль между домами блеснула под пасмурным небом серая морская гладь. Я вытянула шею.

— Тебя что, совсем не интересует, куда мы едем? — не выдержал Бранко. — Или как я тебя нашёл, и почему именно я?

— Интересует, — я кивнула, не отрывая глаз от разворачивающегося слева бесконечного причала с выстроившимися вдоль него стальными кораблями. Они, эти корабли, были совсем не похожи не белые, лёгкие катера и яхты, к виду которых я привыкла в Оазисе. Здесь чувствовалась суровая мощь, сила, способная преодолевать расстояния куда большие, чем те, которыми ограничивалась моя жизнь.

— Так может, тогда уже спросишь о чём-нибудь? Пока едем, у нас есть время на краткие объяснения.

С трудом оторвавшись от фантастической картины, я попыталась собраться с мыслями. Разумеется, вопросы у меня были, но их накопилось слишком много, и сейчас они теснились на языке, мешая друг другу.

— Ну… э… зачем ты сбрил свой… свою причёску? — спросила я наконец, пожалуй, самое глупое, что только можно было сейчас спросить.

Наверное, Бранко решил так же, потому что демонстративно закатил глаза.

— Бэби, а как ты представляешь меня с разноцветным ирокезом среди местного православнутого люда?

— Какого люда? — хихикнула я, но тут же восторженно охнула, увидев на воде причала приближающийся к берегу гигантский корабль, такой огромный, что казалось, будто на воду положили одно из тех многоэтажных зданий, мимо которых мы недавно промчались.

— Я тебе сейчас твои бинты на глаза натяну! — разозлился Бранко. — Ты можешь не отвлекаться?

— Могу, — я заставила себя перевести глаза на моего спутника. — Но почему ты просто не надел какую-нибудь кепку?

Бранко с сожалением глянул в зеркало заднего вида и покачал головой.

— Если бы всё ограничивалось одной поездкой, надел бы. Но неизвестно, насколько это всё затянется.

Тут я, наконец, начала интересоваться происходящим, и удивительный Новоруссийск отошёл на второй план.

— Что затянется? Куда мы едем? Как ты меня нашёл? И зачем искал? От кого мы убегаем?

Плотина прорвалась, вопросы хлынули потоком. Бранко слушал их и с довольным видом кивал головой. А дождавшись, когда я иссякну, степенно изрёк:

— С твоего позволения, начну по порядку. И будь добра смотреть на меня, а не в окно.

Я с готовностью кивнула, но начать разговор по существу нам не удалось. Неожиданно Бранко замер, странно вытянув шею, чертыхнулся и так резко бросил автомобиль вправо, что я вжалась в сидение.

— Э, ты чего?!

— Тихо, бэби, — голос парня стал серьёзным и напряжённым. — Эх, промедлили мы с тобой…

— Почему? — машинально спросила я, но, кажется, уже начала догадываться. Бранко всё увеличивал скорость, благо на узкой улочке, куда мы свернули, других машин пока не было. Увеличивал, и косился в зеркало заднего вида.

— Погоня? — наверняка в моём голосе прозвучало больше восторга, чем испуга. Погоня на машинах по большому городу! Я думала, что такое бывает только в кино!

— Она самая, — Бранко сделал ещё один резкий поворот в совсем уже небольшой проулок и удовлетворённо кивнул сам себе. — Если он не заметил, куда мы свернули, не найдёт.

— Он? — я вдруг поняла, что ожидала погони только в лице Ирэн. — Кто он?

Вместо ответа Бранко выругался: переулок заканчивался тупиком, плотно стоящими гаражами, за которыми возвышались деревья. Мы затормозили так резко, что от удара лицом о приборную панель меня уберёг лишь заботливо застёгнутый моим спутником ремень безопасности. Бранко ударил кулаком по рулю и обернулся назад. Я последовала его примеру. Переулок был пуст.

— Вот что, бэби, — парень торопливо распахнул дверь. — Вылезай, быстро! Дальше придётся пеш…

Он оборвал себя на полуслове, выпрямился, сунул руку в карман, и я увидела в его пальцах маленький плоский пистолет. Не успела ничего спросить: сзади раздался приближающийся шум мотора.

Следующую минуту у меня заняла отчаянная борьба с ремнём. Расстегнуть его я так и не сумела и просто сползла вниз по сидению. Дверь тоже не желала открываться: пришлось вылезать через соседнюю, которую Бранко оставил открытой. Когда, наконец, я оказалась снаружи, чужой автомобиль уже стоял рядом, а его водитель встретил меня довольным кивком. Это был бородатый мужчина лет сорока, и в первый момент я его не узнала, но потом он сказал:

— А вот и Дайника, — и этот голос сразу всплыл из глубин моей памяти, снова вызвав дежавю. Это его я слышала два года назад вместе с голосом-колокольчиком Ирэн, когда плавала в багровом мареве беспамятства.

— Оставь нас, Карл, — напряжённо сказал Бранко, подтверждая мою догадку. — Передай Ирэн, что ни я, ни Дайника не вернёмся.

— Бранко, Бранко, — Карл разочарованно покачал головой. — Ну зачем тебе всё это? Только не говори, что внезапно проникся жалостью к этой бедняжке и решил спасти её. Таких бедняжек у нас целый остров, и раньше ты в желании кого-то спасать замечен не был, сладенький…

— Не называй меня так! — Бранко приподнял руку с пистолетом, и Карл торопливо отступил, успокаивающе подняв перед собой ладони.

— Тихо, тихо! Я без оружия. Не ожидал, знаешь ли, что у нашей дикарочки вдруг появится защитник. Вообще, предполагалась, что она охотно вернётся в Оазис…

— С чего бы это?! — резко спросила я, перебив бородача. То, что за мной приехал он, а не Ирэн, странным образом успокаивало.

Карл перевёл взгляд на меня и слегка пожал плечами.

— А куда тебе ещё идти? Я ехал сказать, что у нас к тебе больше претензий нет, ведь всё упиралось в Ховрина, это он пылал жаждой мести. А теперь, когда Иван Сидорович почил в бозе, то и отвечать не перед кем.

Сначала я даже не поняла, какой такой Иван Сидорович в чём почил, но постепенно до меня дошло, и долгий облегченный вздох невольно сорвался с губ. Это не укрылось от внимания Карла, он тонко улыбнулся.

— Да, сударь Ховрин приказали долго жить, и, сказать по совести, вряд ли найдётся тот, кто станет горевать по этому поводу. На острове так просто праздник, девчонки ликуют.

Это я могла понять. Воображение уже нарисовало льющееся в бокалы шампанское и радостные голоса девушек, которым больше не придётся с ужасом ждать, на кого в следующий раз падёт выбор садиста. Мне даже захотелось туда, в уютный домик, к набитому холодильнику, мягкому дивану и смеху соседок… только разве один Ховрин был там садистом?

— Дайника не вернётся в Оазис, — твёрдо повторил Бранко, возвращая меня к реальности. — Уходи, Карл.

— Послушай, — заместитель Ирэн нервно переводил взгляд с меня на моего спутника, — ты тоже можешь вернуться, и мы забудем об этом неприятном инциденте. Всё будет как раньше. Если, конечно, ты ещё не успел сообщить Доннелу…

Я вскинула голову.

— Ральфу?!

— Вернись в машину! — резко бросил мне Бранко и снова махнул пистолетом на Карла. — А ты дай нам проехать!

Но ни я, ни Карл не двинулись с места. Я — потому что после того, как услышала имя Ральфа, боялась упустить хоть слово, Карл же ещё не терял надежды меня вернуть. Сказал, не обращая внимания на Бранко:

— Подумай, куда ты пойдёшь? Ни родных, ни документов, ни крыши над головой. Тебя просто арестуют за бродяжничество, попадёшь в тюрьму, а остаток жизни проведешь в общежитии при какой-нибудь фабрике!

Я нервно рассмеялась и вспомнила наш разговор с пьяной Аллой в последнюю рождественскую ночь.

— А у вас-то что? Клиентов обслуживать, пока лоск не потеряю, а потом в расход?

Карл посмотрел на меня оскорблённо и кротко, всем видом демонстрируя обиду таким необоснованным обвинением. Покачал головой.

— Клиент у тебя будет только один, Дайника, и, насколько мне известно, до сих пор ты против него ничего не имела. Доннел возвращается.

Я невольно подалась вперед, ближе к Карлу, хотела переспросить, но в ту же секунду на моё плечо легла ладонь Бранко. Его голос звенел от ярости:

— Складно заливаешь, сутенёр! Теперь понимаю, почему ты один приехал. Не сомневался, что уболтаешь девочку и заберёшь с собой? А что дальше, Карл? Думаю, ты бы её даже на остров привозить не стал, скинул бы в море где-нибудь на полпути, да?

Карл снова попробовал изобразить оскорбленную невинность, но глаза пылали злобой, досадой хищника, уже из самых когтей которого вдруг вырвали добычу. И я шагнула назад, прижалась плечом к Бранко.

— Не дури… — попытался возобновить уговоры Карл, но Бранко нацелил пистолет ему на ноги.

— Я не стану убивать тебя, сутенёр, — ровно сообщил он, — но клянусь, что прострелю коленную чашечку, если ты прямо сейчас не уберёшь свою колымагу в сторону и не дашь нам выехать.

— Зачем тебе это?! — Карл оскалился, но начал медленно отступать к машине. — Хочешь лизнуть задницу Доннела? Думаешь, ему так дорога эта дикарка? Думаешь, он отблагодарит тебя?!

— Думаю, что, наконец, делаю то, что давно должен был сделать, — почти весело ответил Бранко. — Так и передай Ирэн. Дайника, садись в машину.

Я двинулась было к приоткрытой дверце, но, уже взявшись за ручку, обернулась. Посмотрела в тёмные глаза Карла. И словно со стороны услышала свой голос, громкий и торжествующий:

— Это я убила Ховрина!

Карл приоткрыл рот — словно круглая мышиная норка возникла в соломенной бороде. Бранко уставился на меня, его рука с пистолетом опустилась.

— Это я вывернула руль в обрыв! — не знаю почему, но мне было важно, чтобы Карл, а за ним и Ирэн, узнали правду. — Я сделала так, что машина упала в море! Ховрин остался жив и жил бы дальше, но я утопила его! Утопила своими руками! Как вы топили в Русалкиной яме девушек, которые отказывались вам подчиняться!

Карл смотрел на меня во все глаза, и Бранко, пришедший в себя первым, рявкнул:

— Проваливай же, ну!

На этот раз ствол пистолета поднялся выше, уставился в грудь мужчине, и он всё-таки сел за руль, но я успела крикнуть, пока не захлопнулась дверь:

— А если я ещё раз увижу Ирэн, то убью её тоже! Я убью её!

Бранко положил руку мне на плечо и надавил, заставляя сесть в машину, но я успела заметить, что Карл по-прежнему, открыв рот, таращится на меня во все глаза. И это внезапно доставило мне такое удовольствие, что ради него я бы согласилась утопить Ховрина ещё раз.

— Ты, правда, сделала это? — спросил Бранко после продолжительного молчания.

Мы миновали центр города и теперь мчались по зелёному частному сектору. Море с его стальными кораблями и портовыми кранами тоже осталось позади, зато теперь справа от нас вырастали горы, и это было удивительно. Я никогда не видела гор. Вокруг Маслят во все стороны до горизонта тянулись сопки, но невысокие и пологие, густо поросшие тайгой — при всём желании язык не повернулся бы назвать их горами. Здесь же горы оказались настоящими, суровыми. Серые и скалистые, они круто возносились над Новоруссийском, опять заставив меня забыть о насущных проблемах.

— Что? Ты про Ховрина? — я чуть повернула голову к Бранко, но не оторвала взгляд от окна. — Да, я убила его. Кажется, он уже был ранен, двигаться не мог, но я сунула его голову под воду и держала, пока… в общем, пока не перестал шевелиться. Правда потом мне показалось, будто он поднимается из воды, но наверное, это были просто волны.

И, сказав это, я вдруг испытала невыразимое облегчение. А ведь и правда — всё кончено! Ховрин мёртв, он никогда больше не появится в моей жизни, он не будет идти за мной по пустым дорогам, не будет прятаться в тёмных углах и за закрытыми дверями, не будет заглядывать в окна… Этот человек исчез навсегда. И комната в его подвале, про которую он мне рассказывал и которая должна была стать последним, что я увижу, — осталась пустой.

Я откинула голову на спинку сидения и впервые за долгое время от души улыбнулась, глядя на серые горы под серым небом и наслаждаясь дуновением ветра, залетающего в приоткрытое окно.

— Да, бэби, а тебе палец в рот не клади, — заметил Бранко после продолжительной паузы. — Молодец, конечно. Я боялся, что не сумею тебя вызволить от Ховрина, а ты всё сделала сама. Только зачем Карлу об этом рассказала?

Я пожала плечами. Сейчас и сама не понимала, зачем. Но тогда слова сами сорвались с языка и удержать их было невозможно.

— А что? Пусть знает. И Ирэн… как думаешь, он расскажет ей?

— Обязательно расскажет, — кивнул Бранко, но выглядел при этом мрачным.

— Думаешь, не надо было говорить? — спросила я, не столько встревожившись, сколько желая вернуть Бранко прежний беззаботный вид. — Разве станут они мстить за Ховрина? Карл так даже рад вроде был.

— Не знаю, — на этот раз Бранко пожал плечами. — Может, и не станут. Но такие вещи лучше всегда держать при себе, бэби.

— Зови меня Дайкой, — попросила я, немного подумав над его словами, но не обеспокоившись. Ощущение того, что всё сделано правильно, осталось со мной.

— Хорошо, — Бранко усмехнулся, — Дикая Дайника. Мне просто не терпится рассказать Доннелу, как ты сделала то, что хотел бы, но не смог сделать он.

Ральф! Как я могла забыть, что и Карл упоминал его? Значит Бранко и Ральф…

— Вы знакомы?

— Да, — небрежно подтвердил парень. — Я, Ральф, Ирэн, Карл… мы все здесь лишь гости. Иностранцы. А иностранцы у вас на Руси обычно держатся одной кучкой, даже если не испытывают друг к другу тёплых чувств.

Я попыталась представить Бранко, Ральфа, Ирэн и Карла в «одной кучке» и затрясла головой. Поэтому следующим спросила то, что волновало меня больше остального:

— Бранко, тогда ты, наверное, должен знать. Ральф правда не смог приехать… или не захотел?

— Не смог, — сразу ответил парень, спокойно и уверенно. — В политике сейчас творится такое, что сам чёрт ногу сломит, даже я запутался, поэтому тебе и пытаться объяснять не стану. Просто всё вдруг стало намного сложнее, в том числе пересечение границ. Поэтому Ральф не приехал в обещанный срок, но перевёл деньги за тебя, ещё на полгода.

Я забыла про горы, величественно плывущие мимо, и уставилась на Бранко.

— Как — деньги перевёл? Но Ирэн сказала, что денег нет, поэтому я должна работать, как все… поэтому был второй аукцион, и меня и купил Ховрин!

Бранко сморщился, словно собираясь плюнуть. Не плюнул, только крепче сжал руль, и в его голосе зазвучала плохо сдерживаемая ярость.

— Не поэтому. А потому, что Ирочка у нас жадная и злопамятная курва. Деньги действительно запоздали немного, но пришли ещё до того, как был открыт аукцион. По правилам заведения, она должна была всё отменить и оставить тебя в покое. Но рядом уже крутился Ховрин, обещавший за Дикую Дайнику не меньшую сумму. Вот Ирэн решила и рыбку съесть и… кхм… в общем, сыграть на два фронта. Взять у Ховрина деньги за ночь с тобой, а потом сказать Ральфу, что его перевод пришёл уже после.

Я помолчала, пытаясь осмыслить то, что услышала. Снова потрясла головой.

— Так это что… уже было известно, что в аукционе победит Ховрин?

— Да не было никакого аукциона! Получив деньги от Ральфа, Ирэн не стала открывать аукцион, ведь Доннел увидел бы это на сайте Оазиса. Просто продала тебя Ховрину. Думала, что сможет потом оправдаться перед Ральфом, тем более, что совсем не известно, когда он в следующий раз сможет попасть на Русь, и сможет ли. Она же не думала, что ты Ивану Сидоровичу глаз из рогатки вышибешь. Кстати, отличный выстрел!

— Спасибо, — машинально ответила я и встрепенулась. — А Ральф правда возвращается? Карл сказал…

— Карл солгал! — резко ответил Бранко. — Чтобы заманить тебя обратно на остров и убрать без лишнего шуму. Чтобы ты никогда не рассказала Доннелу про их с Ирэн двойную игру. Потом они бы придумали, как объяснить ему твою смерть.

Я сникла. Тоскливо посмотрела за окно. Слева тянулись и тянулись серые горы. Сейчас они уже не казались мне красивыми: наоборот, их мрачный безрадостный вид напоминал о такой же безрадостной картине моего будущего.

— Куда мы едем? — спросила я у Бранко то, что должна была бы спросить с самого начала.

Он усмехнулся.

— Проснулась? Молодец. А едем мы пока просто подальше от Новоруссийска. И я впервые очень рад тому, что в Оазисе нет ни связи, ни интернета. Карлу понадобится время, чтобы добраться до Ирэн и доложить о своём фиаско. Пока они решат, что делать, пока соберутся начать, мы уберёмся на порядочное расстояние.

— А что они могут решить сделать?

— Ну… я не хочу пугать тебя, однако боюсь, что Ирэн задействует все свои ресурсы и связи, для того чтобы остановить нас до того, как мы сможем связаться с Доннелом и рассказать ему про её обман. А ресурсы и связи у Ирэн есть. Поэтому нам нужно как можно скорее оказаться подальше отсюда.

Я хотела спросить, каким образом Ирэн вообще может достать нас там, где нет её власти, но вспомнила полицейских, благодаря которым мы с Яринкой попали в Оазис, и сказала другое:

— Так почему бы нам не рассказать всё Ральфу прямо сейчас? У тебя есть его телефон?

Бранко горько скривил губы.

— Наивное дитя. Если бы из Руси было так просто позвонить в другую страну… Железный занавес, не слышала?

Я прикусила губу, кажется, впервые начиная понимать то, о чём как-то говорил мне Ральф. О моей абсолютной оторванности от внешнего мира, о полнейшем непонимании того, как устроена жизнь за пределами Оазиса или приюта.

— Что же нам делать? — вопрос прозвучал жалобно и по-детски, но Бранко ответил не лучше:

— Не знаю, бэби… Дайка. Пока не знаю.

Когда я последний раз сидела у костра? Наверное, в Маслятах, в один из тех летних вечеров, когда наша детвора собиралась у кого-нибудь за огородом печь картошку и рассказывать страшные истории…

Сейчас картошка тоже лежала рядом с костерком, ожидая, когда он прогорит, оставив после себя горячие угли. Компанию ей составляли нанизанные на тонкий прут сосиски, толстые ломти ароматного черного хлеба, россыпь свежих помидор, и, честное слово, никогда ещё при виде пищи я не испытывала такого зверского аппетита!

Бранко тоже выглядел довольным, хоть и поглядывал с тревогой на поднимающийся в темнеющее небо дымок. Это я уговорила его разрешить разжечь костёр, пообещав, что такого маленького огня никто не заметит. Мне вообще казалось, что спутник слишком осторожничает. Сначала мы потратили добрый час на то, чтобы замаскировать в кустах машину, которую он долго и упорно втискивал в лесополосу, потом шагали в самую гущу деревьев, неся с собой несколько пакетов с тем, что, по мнению Бранко, могло нам вдруг пригодиться в суровой южной ночи. Надо отдать парню должное — запасся он, собираясь в дорогу, знатно. Два спальника, шерстяные одеяла, запасная одежда для него, запасная одежда для меня, еда, вода, посуда, термос, аптечка, фонарь, — и это только то, что мы забрали из машины, собираясь на ночёвку под открытым небом.

Первое, что сделал Бранко, после того как мы выбрали место дислокации, — бесцеремонно велел мне раздеться и показать повреждения, полученные при аварии и до неё. А поскольку раздеваться перед Бранко в моей жизни, похоже, становилось доброй традицией, я не заставила себя уговаривать.

Осмотром мой спаситель остался удовлетворён: самым серьёзным из всего им обнаруженного оказался сильный ушиб коленной чашечки и длинный порез кожи головы, нанесённый, видимо, одним из осколков оконного стекла ховриновской машины при её падении. Остальное было всего лишь ссадинами и синяками, которые, хоть и придавали мне весьма плачевный вид, опасности не представляли.

— Фартовая, — заключил Бранко, подавая мне платье. — В воде не тонешь, в огне не горишь. Не зря тебя Ирэн невзлюбила, она достойного соперника задницей чует.

На этот раз его слова не вызвали во мне внутреннего протеста. В самом деле — окажись мы с Ирэн в равных условиях, что эта холёная, оборзевшая от безнаказанности фифа сможет мне противопоставить?

Серое платье путалось в ногах, цеплялись за кусты, изрядно мешая мне собирать хворост для костра, и я спросила у Бранко, нет ли среди прихваченной им одежды каких-нибудь штанов для меня.

Парень свёл брови и покрутил пальцем у виска.

— Забудь, бэби! Ты больше не в Оазисе, здесь женщины не носят штанов. Ни штанов, ни коротких юбок, ни открытых платьев, ни распущенных волос.

— А рисунки на теле носят? — буркнула я и ткнула пальцем в сосновую лапку на своей щеке. Внезапное осознание того, что красивая удобная одежда ушла в прошлое вместе с пальмами и павлинами, неожиданно сильно меня расстроило.

— И рисунки не носят, — невозмутимо ответил Бранко, не обращая внимания на моё раздражение. — А значит, нам предстоит в ближайшее время что-то с этим сделать, ты же не можешь в таком виде показаться среди людей.

Моя злость испарилась. Право, как же глупо переживать из-за невозможности одеваться так, как тебе это нравится, в то время как на кону свобода, а возможно, и жизнь.

— Но что? — спросила я в пространство, машинально поглаживая себя по щеке. — Ты же сам говорил, что эта краска проникает под кожу и уже не смывается.

— Конечно, не смывается, — с неуместным самодовольством подтвердил парень. — Я своё дело знаю. Смыть нельзя. А вот нарисовать что-то другое поверх — можно.

Предложение так рассмешило меня, что я выронила сухие ветки для костра, которые успела собрать.

— Чего? Правильно, давай, чтобы не было видно одного, нарисуем другое! Как насчёт языков огня? Я видела такую татуху у одного из гостей — красиво!

Мой сарказм не произвёл на Бранко никакого впечатления; напротив, парень выглядел угрожающе равнодушным. И я тоже замолчала, чувствуя, что шуткам сейчас не место.

— Языки огня не пойдут, — наконец тихо изрёк Бранко. — Слишком броско. Неестественно. А вот огромное родимое пятно — такая патология встречается.

Я осмыслила его слова, потом перевела взгляд на пакеты, что мы притащили с собой из машины, и пришла в ужас.

— Ты что? Ты взял с собой всё, чтобы нарисовать на мне… нарисовать…

И, представив себя со стороны с чудовищным родимым пятном, захватившим половину лица и стекающим на шею, взвыла:

— Ты шутишь?! Это же навсегда!

Бранко несколько секунд насмешливо смотрел на меня, но потом сжалился.

— Релакс, бэби. Ты же не думаешь, что мои клиенты были согласны наносить на свою драгоценную тушку несмываемый рисунок, который, возможно, им и не подойдёт? Есть краска для пробы, та, что смывается специальным составом. И состав тоже есть.

Я облегчённо выдохнула, принялась поднимать хворост.

— Тогда ладно. Рисуй что хочешь, мастер.

— Завтра, — сообщил Бранко. — Под утренним светом.

И теперь мы готовили нехитрый ужин, устроившись на ночёвку в лесополосе, в шести часах езды от Новоруссийска.

Всю дорогу я и мой спаситель почти не разговаривали, несмотря на море вопросов, которые я всё ещё не задала. Но сказывалась моральная и физическая усталость: мне даже удалось поспать под ровное урчание машины. И теперь я чувствовала себя бодрее, наконец-то захотела есть и решила, что вопросы прекрасно подождут ещё немного.

В огромной библиотеке Оазиса мне как-то попалась книжка (наверняка одна из запрещённых), в которой говорилось о странных вещах. Об энергетике вещей и пространства, о неразрывной взаимосвязи всего со всем, о том, как добиться гармонии этой связи и качественно улучшить свою жизнь, соблюдая некие простые правила. Читать эту книгу было интересно, думаю, именно из-за её необычности, только я мало что запомнила. Но одна глава ясно всплыла в памяти, когда мы с Бранко, сидя перед тлеющими углями погасшего костра, ели обжигающую печёную картошку и жареные сосиски с пропахшим дымом чёрным хлебом. В этой главе говорилось, что пищу необходимо готовить на живом огне и принимать под открытым небом — только тогда она принесёт истинное удовольствие и пользу. Сегодня я бы подписалась под каждым словом.

Когда мы, осоловевшие от сытости и тепла, в наступивших сумерках откинулись на свои спальные мешки, я решила, что, наконец, пора сказать то, что должна была сказать ещё несколько часов назад.

— Бранко?

— Ммм, — сонно откликнулся он с другой стороны кострища.

— Бранко, спасибо, что пришёл за мной. Если бы не ты, я бы поверила Карлу и пошла с ним.

Парень не стал скромничать и отказываться от благодарности, ответил с ноткой великодушия в голосе:

— Всегда пожалуйста, бэби. Обращайся. Бранко Джурич всегда рад спасти беспомощную красавицу.

— Как? — я даже приподнялась от любопытства. — Твоя фамилия Джурич?

— Кто будет ржать — получит картошкой в лоб, — ровно сообщил Бранко.

— Никто не будет, — заверила его я, подбираясь ближе. — Правда Джурич? А чья это фамилия… откуда?

— Сербская, — неохотно отозвался Бранко. — Только давай обойдёмся без изучения моего генеалогического древа?

— Давай, — согласилась я и тут же спросила, — так ты серб? А так хорошо говоришь по-русски. Я имею в виду, что никакого акцента, совсем как у Ральфа — идеальное произношение.

Бранко что-то буркнул, явно давая понять, что не хочет говорить на эту тему, но я слишком долго не давала воли своему любопытству.

— Слушай, ты можешь не рассказывать про своё гине… генеа… в общем про древо, но скажи мне, кто такой Ральф? Откуда? Он никогда ничего про себя не рассказывал.

Теперь Бранко тоже приподнялся. Внимательно посмотрел на меня через чадящее кострище, выразительно вздохнул.

— Бэби… Дайка, если тебе чего-то не говорят, значит так и задумано. И я не стану ничего рассказывать про Ральфа у него за спиной. Поэтому даже не начинай.

Я надулась, снова откинулась на спальник, глядя в совсем уже стемневшее небо. Тучи никуда не делись, и звёзд не было, что опечалило меня ещё больше. Нет, я не надеялась, что мы с Бранко стали друзьями за один день, но мне казалось, что нечто связало нас ещё с того дня, когда он благодаря своему таланту сделал из покрытой шрамами замухрышки загадочную лесную нимфу. И разве не он помог мне избежать унижения во время фотосессии, придуманной Ирэн? И, в конце концов, разве не он сегодня примчался спасти меня от верной гибели? Для такого должны быть причины! Вот только какие?

— Почему ты решил помочь мне? — голос звучал обиженно и жалобно, как у маленькой девочки, чьи ожидания на подарок не оправдались, и я разозлилась на себя. Повторила громче. — Зачем ты спас меня от Ирэн и Карла?

Бранко молчал, и я уже подумала, что он не ответит, но через минуту парень заговорил усталым голосом:

— Боюсь, тебе просто повезло. Видишь ли, я давно приезжаю работать в Оазис, ещё с тех пор, как там появилась Ирэн, а это уже семь лет.

— Но тебе… — начала я, но Бранко опередил мой вопрос.

— Мне двадцать восемь лет. Да, выгляжу моложе, хвала здоровому образу жизни и хорошей генетике, но это так. И семь лет из этих двадцати восьми я делал татуировки, пирсинг и интимные стрижки девушкам, которых продавала Ирэн. Обычно я приплывал в Оазис раз в полгода и жил там от месяца до двух, пока требовалось моё мастерство. Потом возвращался в благословенные Европы и пытался забыть всё, что видел здесь. А видел я, Дайка, многое. И даже могу с уверенностью сказать, что большинства тех девушек, которые прошли через мои умелые руки, уже нет в живых. Ты бы стала просто одной из них, но…

Он замолчал, а я боялась дышать. В лесу жалобно запела какая-то птичка, которой вроде бы полагалось давно спать, и Бранко чуть повернул голову на звук.

— Соловей, что ли? Да нет, не он… А сколько под Белградом соловьев! Всё хотел дом там купить, деньги откладывал. И ведь давно уже хватило бы денег, но нет, старался побольше урвать, потому и из Оазиса не уходил. А потом уже поздно стало…

— Почему поздно? — спросила я, когда пауза затянулась. — Ты же там не как мы… Ты мог уволиться, когда захочешь.

— Не всё так просто, бэби, — грустно ответил Бранко и снова замолчал.

Подождав, я осторожно попробовала снова разговорить его.

— Ты не мог отказаться? Чем-то был обязан Ирэн? У тебя не было другого способа заработать деньги? Это потому что ты… ты… тебе не нравятся девочки?

В наступившей темноте я не увидела, а скорее почувствовала, что Бранко улыбается.

— Добрая ты душа, Дайника. Хочешь найти оправдание моему сотрудничеству с работорговцами? Ведь, если называть вещи своими именами, то владельцы Оазиса и есть самые настоящие работорговцы, а я их пособник. Добровольный пособник.

Я промолчала. Очень не хотелось разочаровываться в своём нежданном спасителе, но и просить его не продолжать было выше моих сил. Как говорил батюшка Афанасий — горькая правда лучше сладкой лжи.

Бранко тяжело вздохнул, словно тоже вёл внутреннюю борьбу.

— Ох, бэби, как бы мне хотелось рассказать тебе сейчас о своей нелёгкой доле, толкнувшей меня на кривую дорожку… Что-то о несчастном мальчике нетрадиционной ориентации, которого все шпыняли и презирали, которого не принимали ни в одном обществе, ни в одном коллективе, который просто вынужден был пойти на сделку с совестью, чтобы выжить в этом жестоком мире. Но всё не так. Я с детства как сыр в масле катался. Мои родители — российские мигранты, отец был очень высокопоставленным человеком, поэтому и смог без проблем вывезти семью за железный занавес, сменить гражданство, поменять имена. Это на самом деле легко, когда есть деньги. Что касается моей… нетрадиционной ориентации, то в Европах никому не придёт в голову даже косо взглянуть на такого человека. Так что я был избавлен от насмешек и одиночества. Как видишь — оправдываться мне нечем.

— Но как тогда ты попал в Оазис? Если твой отец крутой, неужели он не мог найти тебе какую-нибудь законную работу?

— Отец умер, — с нескрываемой грустью ответил Бранко, но тут же торопливо добавил, — нет, его смерть не повергла нас в пучину проблем и нищеты, как ты, наверное, уже подумала. Но я был молод и амбициозен, урезонить меня стало некому, а тут подвернулся случай… в подробности вдаваться не стану, но в моей жизни появилась Ирэн со своим заманчивым предложением. Я ведь очень талантлив, Дайка, не подумай, что хвастаюсь.

Я и не думала. Доказательства того, что Бранко очень талантлив, красовались у меня по всему телу.

— Я бы и так мог зарабатывать неплохие деньги в лучших европейских салонах… но не такие, как в Оазисе. Кроме того, мне хотелось посмотреть Русь: когда мы уехали, я был совсем маленьким. А ещё, чего уж греха таить, почувствовать себя крутым парнем, поучаствовать в чём-то незаконном, запретном, может быть, даже опасном. Молодость… В своё оправдание могу сказать разве что одно. Когда я принимал решение работать в Оазисе, я не думал о тамошних девушках как о жертвах, пленницах. В Евросоюзе проституция давно узаконена и женщины идут на это сознательно, без каких-либо негативных последствий для себя.

Снова над погасшим костром повисла пауза. Неизвестная одинокая птичка продолжала пиликать в чаще леса, и теперь её голосок казался мне ещё более жалобным, словно она, как и я, заблудилась в мире, не зная, куда лететь дальше.

— Но потом, — продолжал Бранко ровным голосом человека, с головой погрузившегося в воспоминания, — потом пришло понимание. Я приезжал в Оазис, видел всех этих девушек и девочек, они появлялись, они исчезали, были все разными, но в то же время одинаковыми. Их роднило одно… Знаешь, у человека в неволе появляется такое… выражение глаз, что ли? Как печать на лице. Со временем их сразу видишь. Я был то в Белграде и Бресте, то в Лондоне и Париже, смотрел на людей, на женщин, но возвращался в Оазис, видел всех этих девушек, их глаза…. В общем, быстро научился отличать свободного человека от невольника. И с каждым разом это было всё больнее. У вас ведь украли не только свободу, у вас украли вашу судьбу. А может быть, и душу…

Похоже, Бранко искренне винил себя. Его настроение передалось мне, и я неожиданно тоже захотела присоединиться к обвинениям.

— Так что тебя тогда держало? Всё-таки деньги? Решил до кучи прикупить сразу два дома под Белградом?

Бранко не обиделся на резкий тон. Кивнул.

— И деньги, конечно. Когда привыкаешь к определённому доходу, очень трудно согласиться на меньшее. Но также — тщеславие. Мне нравилось, что заведение держится за меня. Пару раз я заикался о том, что хочу уйти, и мне сразу повышали ставку. Наверное, я так и продолжал бы закрывать на всё глаза и быть ещё одним хорошо прикормленным «своим человечком», но мне подал пример…

Бранко вдруг резко замолчал, словно спохватившись. Сел. Разворошил палкой почти погасшие угли, и в их красном свете я увидела испуг на его лице.

— Кто подал тебе пример? — по-прежнему резко спросила я, всегда считавшая, что если уж завёл о чём-то речь, то нужно договаривать.

Но Бранко так не думал.

— Это к делу уже не относится. В общем, в какой-то момент я твёрдо решил уйти. И последней каплей в чашу моего терпения стало то, как Ирэн решила поступить с Ральфом и с тобой. Я до последнего надеялся, что, после того как ты вышибла глаз Ховрину, они оставят тебя в покое и будут дожидаться Доннела, но не то им тоже деньги совсем разум затмили, не то Ховрин так напугал… Я узнал, что тебя отдали ему, забрал вещи, деньги и поплыл следом.

Я хотела спросить о том, как ему удалось найти меня в больнице и договориться с врачом, не будет ли теперь полиция искать пропавшую пациентку, каких действий можно ожидать от Ирэн и что мы будем делать дальше, но неожиданно на плечи навалилась страшная усталость. Я даже не смогла потом вспомнить, как разулась, как забралась в спальник и что ответила Бранко на его рассказ…

Глава 3

Москва

Мне показалось, что нас разбудила та же самая птичка, которая так тоскливо пела ночью. И, наверное, не мне одной, потому что Бранко заворочался в своём спальном мешке и простонал:

— Да заткнёшься ты когда-нибудь, несчастный комок перьев?!

Я неслышно рассмеялась, выглянула наружу. От вчерашних туч не осталось и следа, небо голубело рассветной чистотой, роса искрилась на траве. Это живо напомнило мне первое наше с Яринкой утро на свободе, вне приютских стен. Но даже мысль об исчезнувшей подруге не принесла грусти, как это было последние месяцы. Чудесным образом вместе с отдыхом на меня снизошло спокойствие, и я уже знала, что делать дальше. По крайней мере, к чему стремиться.

Мы приготовили завтрак на заново разведённом костре. Запасливый Бранко прихватил с собой даже кофе в саморазогревающихся банках, и его горячий аромат в свежести лесного утра был чудесен. Парень, казалось, стыдился своей вчерашней откровенности и в основном молчал. Я тоже не спешила с разговорами: теперь, когда меня снова окружала свобода, весь мир мог подождать.

Не спеша, мы собрали оставшийся после трапезы мусор, затушили костёр. Солнце между тем поднималось из-за деревьев, обещая жаркий день, и я размотала бинты на голове, постаралась привести в порядок свалявшиеся волосы. Это получилось плохо, зато напомнило Бранко о проблемах насущных. Он протянул мне бутылку воды.

— Умойся. Пора рисовать невус.

— Чего? — изумилась я, и парень снисходительно пояснил:

— Родимое пятно, бэби. К счастью, твоего тела не будет видно под этой ужасной одеждой, которую у женщин тут принято носить, но вот лицо и шею нужно замаскировать.

И он замаскировал. Каким бы ни был Бранко человеком, что бы ни рассказывал про себя вчера, но талант оставался неизменной и лучшей чертой его личности.

Зеркала у нас не нашлось, и после произошедшей метаморфозы пришлось терпеть, пока мы не собрали вещи и не вернулись к машине, где я смогла увидеть себя в зеркале заднего вида.

Зрелище не обрадовало. Словно тёмная амёба расползлась по правой стороне моего лица, уродливыми ложноножками захватив подбородок, часть шеи, висок…

— Это точно смоется? — опасливо спросила я у Бранко, скользя кончиками пальцев там, где ещё недавно на моей коже красовалась пушистая сосновая лапка.

— Можешь не сомневаться, — успокоил устраивающийся за рулём парень и ехидно заметил. — Девочки такие девочки! Нам, может, жить осталось считаные дни, а ты о внешности думаешь.

Его слова вернули меня к суровой действительности. Впрочем, в моих глазах она выглядела не так мрачно. И я деловито осведомилась, захлопывая дверцу машины.

— У тебя есть план?

— Если это можно назвать планом, — буркнул Бранко. — Любыми способом связаться с Доннелом и уповать, что он придумает, как нам помочь.

— А как он сможет нам помочь, если ему даже на Русь приехать нельзя?

— Да, но у него здесь связи, несомненно.

Бранко повернул ключ зажигания и замер, прислушиваясь к урчанию мотора. Некоторое время мы молчали, думая каждый о своём. После вчерашнего разговора меня не оставляло двойственное чувство по отношению к моему спутнику. С одной стороны, я была ему безгранично благодарна и вообще испытывала необъяснимую симпатию, начиная с нашей первой встречи. С другой — Бранко явно оставался тёмной лошадкой. Я не могла не отметить, насколько иначе он выглядел теперь, чем раньше в Оазисе. И дело вовсе не в разительной перемене внешнего облика, не в том, что никто бы, наверное, сейчас не узнал в этом худом, хмуром и уже начавшем зарастать щетиной парне прежнего яркого, ухоженного, немного жеманного Бранко. Словно он снял маску, которую носил так долго, что все привыкли думать, будто она и есть его истинное лицо.

У меня даже закралось подозрение, что он решил спасти меня от Ховрина вовсе не из благородных побуждений, а как гарантию того, что благодарный за это Ральф станет ему помогать. Эта мысль мне совершенно не понравилась, и я отмела её с негодованием. Какая глупость: ведь, если бы Бранко нужно было вернуться в Европу, он бы просто взял и вернулся, без этой ссоры с Ирэн и Карлом, без авантюры с вызволением меня из больницы, без вчерашней изматывающей дороги!

Но я всё-таки спросила:

— А разве ты не можешь выехать из Руси без помощи Ральфа? Как-то же ты въезжал и выезжал раньше?

Бранко невесело усмехнулся.

— Вот чем ты слушаешь? Русь ужесточила въезд и выезд для иностранцев! Я и раньше находился здесь не совсем легально, и если по морю из Оазиса можно было кататься туда-сюда через своих людей в одесской таможне, то сейчас сделать этого без помощи Ирэн или Карла я не смогу.

— То есть… — я напрягла память, пытаясь собрать в кучу всё, что слышала о таких вещах раньше. — Ты вроде как нелегал? Подлежишь депортации?

Бранко посмотрел на меня почти с жалостью.

— Ох, бэби… если бы всё так просто, взяли и депортировали. Я гражданин Евросоюза, незаконно находящийся на руссийской территории. По закону времён железного занавеса, считай, шпион.

Я невольно присвистнула, что само по себе было удивительно — никогда не умела толком свистеть.

— И что будет, если тебя поймают?

— Ну, — Бранко вздохнул. — Документы я с собой не взял, не дурак, так что, учитывая мой безупречный русский, есть шанс, что меня вместе с тобой примут за простого бродягу. Отправлюсь в колонию-поселение, пожалуй.

— И я?

— Сколько тебе? Четырнадцать? Нет, ты скорее в приют.

— За мной поджог церкви.

— Тогда на расстрел.

Я уставилась на Бранко, открыв рот, и только заметив, как ползёт вверх уголок его рта, поняла, что это шутка. Мы нервно расхохотались и ржали как кони добрых пару минут. После чего напряжение заметно спало.

— Ладно, — Бранко подал машину назад, заставив медленно выбраться из кустов, куда мы её тщательно спрятали вчера, — не будем о плохом. Лучше надеяться, что добрый дядя Ральф потянет за нужные рычаги и вытащит нас отсюда.

Вытащит нас отсюда… Я смотрела на серую дорогу, бегущую под капот, и размышляла, как лучше сказать Бранко о том, что дальше нам с ним не по пути. Спокойствие и даже радость, с какими я проснулась утром, объяснялись одним простым фактом — я по-прежнему не знала, что мне делать дальше, зато точно знала, чего не делать.

— Бранко. Мне нельзя уезжать с Руси, даже если Ральф придумает, как.

Парень повернулся ко мне всем корпусом, казалось, совершенно забыв, что находится за рулём.

— В смысле? Что значит — нельзя? Разве ты не хотела на Запад?

Я вздрогнула. Неясные подозрения вернулись. О нашей с Яринкой заветной мечте убежать в далёкие чудесные страны-где-всё-можно, знал только Ральф.

— Откуда тебе знать о том, чего я хотела? — мой вопрос прозвучал так резко, что мог показаться даже враждебным, и брови Бранко недоумённо приподнялись.

— На Запад хотят все девушки Оазиса, — отозвался он, пожав плечами. — Я думал, ты не исключение.

Мне снова стало стыдно за свою подозрительность, и я виновато подтвердила:

— Не исключение. Но я не могу оставить здесь Яринку.

— Это та, которая убежала с сыном Бурхаева? — оживился Бранко. — Ну и кипеж был! Скажи, ведь там без тебя не обошлось, верно?

— Верно, — подтвердила я и злорадно вернула Бранко его же сказанные мне ранее слова. — Но, если тебе чего-то не говорят, значит, так и задумано.

Бранко развёл руками, признавая справедливость моего ответа, снова положил их на руль. Спросил:

— Так ты знаешь, где сейчас твоя подружка? Хочешь сначала вернуться за ней, а уже потом бежать на Запад? Думаешь, Доннел станет помогать ещё и ей?

Ничего такого я не думала. Я не думала даже, что Ральф станет помогать мне. Бранко — возможно, судя по тому, что их объединяет пусть не дружба, но какие-то общие дела, о которых мой спутник предпочитает не распространяться. Но кто такая я? Всего лишь игрушка, развлечение, очередная забава на досуге. И заплаченные за меня Доннелом деньги никак не доказывают серьёзности его отношения. Пусть я не знаю, кто такой Ральф и чем он занимается по жизни, но могу догадываться, что денег у него как у дурака фантиков, и он может тратить их, особо не задумываясь, в том числе на содержание малолетней наложницы. Но станет ли он ради неё задействовать какие-то связи, возможно, рисковать проблемами с законом?

Впрочем, кто его знает. Ральф так и остался для меня тёмной лошадкой. Может, он даже согласился бы вытащить вместе со мной и Яринку: вдруг для него это тоже ничего не стоит? Но я не видела Ральфа долгие месяцы, его образ потускнел в моей памяти, благодарность и привязанность, что я испытывала к нему, почти развеялись, а неожиданно полученная свобода кружила голову. Ральф же был частью прежней жизни, частью Оазиса, частью унизительной неволи, возвращаться к которой мне совершенно не хотелось даже в мыслях.

Поэтому и думала я сейчас о другом.

О сосновом лесу где-то далеко отсюда. О поваленной сосне и ямке под ней. О нашем с Яринкой уговоре…

— Мне не нужна помощь Ральфа, — ответила я, не глядя на Бранко. — Мне нужно в Москву.

Парень удивлённо посмотрел на меня. Пожал плечами.

— А мы туда и едем.

После того как выяснилось, что нам с Бранко по пути, я заметно расслабилась. Скажи он, что собирается куда-то в другое место, я бы совершенно не знала, что мне делать. Добраться до приюта (а ведь я понятия не имею, по какому адресу он расположен) без документов, без денег, без транспорта, не будучи даже совершеннолетней, было бы немыслимо. Честно говоря, наверное, мне бы пришлось или просить Бранко всё-таки оказать мне посильную помощь, или отправиться с ним, а там будь что будет. Но Бранко тоже решил пробиваться в столицу.

— Есть там у меня… не друг, но, скажем, хороший знакомый, — пояснил он мне, уверенно ведя машину по прямому, как стрела, шоссе. От гор, окружающих Новоррусийск, не осталось и следа: теперь мы следовали по плоской, как стол, равнине. — Через его телефонную связь я бы смог выйти на Ральфа и быть уверенным, что разговор не прослушивается.

— Кто этот человек? — спросила я, рассудив, что, должно быть, услышу о большой фигуре, но Бранко лишь досадливо мотнул головой.

— Неважно. Главное, чтобы он разрешил мне это сделать и чтобы мы сумели до него добраться. У меня нет документов, о тебе и говорить нечего. Если какому-нибудь патрульному на дороге вздумается нас остановить — это конец.

Я кивнула. Мне не нравилось то, что мы с Бранко, несмотря на общую пока цель, остаёмся закрыты друг от друга, держимся особняком. Куда больше мне бы хотелось стать друзьями, услышать от него правду о Доннеле, о том, что их связывает, на какую именно помощь от него нам можно рассчитывать. В свою очередь, я бы с удовольствием поделилась своими чаяниями, всем тем, что держала в себе. С тех пор как рядом не стало ни Яринки, ни Ральфа, одиночество измотало мою душу, я остро нуждалась в ком-то, с кем можно поговорить откровенно, рассказать о страхах и надеждах, о своей усталости и разочарованиях… о том, как ужасно было удерживать под водой отвратительно подёргивающуюся голову Ховрина.

Но Бранко молчал, выглядел совершенно равнодушным, и я молчала тоже.

Ближе к полудню мы выехали к широкой реке, на высоком противоположном берегу которой стоял белый город.

— Ростов-на-Дону, — сказал Бранко и я кивнула. Благодаря чтению и занятиям в библиотеке Оазиса мне была неплохо знакома карта Руси, поэтому уточнять что-либо не пришлось. Кроме разве что одного.

— Как долго осталось до Москвы?

Парень на минуту задумался.

— Боюсь, придётся ещё раз встать на ночёвку и несколько раз заправиться. Я не хочу ехать по федеральным трассам, слишком опасно. Придётся искать обходные пути.

Мне это мало о чём сказало, кроме того, что к нашему с Яринкой тайнику я попаду ещё не сегодня и не завтра. Ну и ладно, после стольких месяцев ожидания пара дней погоды уже не сделает.

В пригороде Ростова-на-Дону мы остановились у магазина. Я осталась в машине, чтобы не привлекать внимания людей своим новоприобретённым изъяном — огромным родимым пятном на лице. Не говоря уже о спутанных волосах с застывшей на них кровью из пореза и разбитых опухших губах, что также могло насторожить законопослушных граждан.

В магазине Бранко, кроме мягких балеток для меня (всё это время я так и оставалась босой), купил атлас дорог, и дальше мы двинулись уже увереннее. День, в отличие от вчерашнего, выдался солнечный, почти по-летнему жаркий, и ни о чём плохом не думалось. Я сидела на пассажирском сидении и просто наслаждалась путешествием, так не похожим на то, что мы с Яринкой проделали два года назад. Земля, прекрасная и бескрайняя, разворачивалась передо мной, и теперь восхищаться ею не мешали ни голод, ни жажда, ни сводящий с ума грохот несущегося товарняка, ни резкий встречный ветер. Я видела поля и леса, реки и озёра, города и деревни, людей и животных. Я слышала звон ручьёв и мычание стад, рёв мотоциклов и свист ветра в проводах, таких же бесконечных, как дороги, над которыми они протянулись. Я думала обо всём том, что случилось со мной за недолгих четырнадцать лет жизни, и находила некое утешение в огромности всего окружающего, ведь что значит одна неудавшаяся судьба в таких масштабах?

На ночь мы остановились на берегу безымянной речушки, где оба худо-бедно смогли ополоснуться. Я, наконец, смыла с волос засохшую кровь, расчесала их, заплела в простую косу и стала выглядеть почти прилично, если, конечно, не обращать внимания на покрытое синяками лицо и опухшие разбитые губы. После плесканья в воде, ещё по-весеннему холодной, мы долго отогревались у костра, против которого на этот раз Бранко не стал возражать. Приготовили ужин, расстелили спальники, легли под ясным на этот раз небом, где уже проступили первые бледные звёзды. В течение дня мы мало разговаривали: Бранко был сосредоточен на дороге и погружён в какие-то свои мысли, меня слишком увлекла картина разворачивающихся вокруг бескрайних просторов, отвлекаться от неё не хотелось. И сейчас, когда в ночной тишине смолкло потрескивание костра и слышался только плеск воды в речушке, тоже повисла тишина.

Первым нарушил её, как ни странно, Бранко. Возможно, его тоже тяготила наша закрытость друг от друга, странные отношения, когда дорога и опасности на ней — общие, но цели разные. Или он просто переживал, что Ральф может рассердиться, если он потеряет меня где-нибудь по пути.

— Слушай, бэби… Дайка, — сказал Бранко. — Тебе не кажется, что твои планы несколько… хмм… что ты не знаешь, что делаешь?

— Почему не знаю? — сонно возразила я. — Очень даже знаю. Ты ведь сказал, что адрес приюта узнать не проблема, стоит нам добраться до интернета.

— Ну, узнаешь ты его, допустим, — судя по звукам по ту сторону кострища, Бранко приподнялся на своём спальнике. Голос его звучал убедительно, даже взволнованно, — допустим, даже доберёшься до этой вашей ямки. А она окажется пуста. Что ты тогда будешь делать?

Об этом я тоже думала. Точнее, старалась не думать, но воображение снова и снова возвращало мне картину того, как я запускаю руку под поваленную сосну, во влажную прохладу тайника… и не нахожу там ничего кроме влажной прошлогодней листвы.

Что я буду делать? Хороший вопрос. И отвечать на него придётся именно тогда. Не завтра утром. Не следующей ночью. И уж тем более не сейчас. Сейчас все мои мысли были сосредоточены на том, чтобы просто суметь добраться до приюта. И, пусть я знала, что находится он под Москвой, всегда находился и никуда не денется до моего появления, но сам факт возвращения туда казался мне почти невероятным. Словно предстояло совершить путешествие не только в пространстве, но и во времени.

Всего этого Бранко я объяснить не могла, поэтому сказала просто:

— Там и будет видно, что делать.

— Ребёнок, — протянул парень тоном глубокого разочарования. — Взять бы тебя за шкирку и притащить Доннелу…

— Последнего, кто пытался тащить меня за шкирку, я утопила, как… — хотела сказать, как собаку, но стало неприятно. Что плохого кому сделали собаки, за что их топить, да ещё сравнивать с Ховриным? Поэтому договаривать я не стала, и фраза повисла в воздухе.

Бранко хмыкнул.

— Смотрю, ты очень быстро привыкаешь к свободе. Так нельзя. Полной свободы всё равно не существует.

Я вспомнила синие, покрытые тайгой сопки до самого горизонта и только улыбнулась в темноту. Что может знать о свободе человек, с самого рождения заключённый в железобетонные клетки городов?

— Где мы находимся сейчас? — спросила я у Бранко, чтобы сменить тему.

— Между Воронежем и Липецком, — отозвался он. — Если дальше всё пойдёт нормально, то завтра к вечеру будем в Москве.

Я закрыла глаза и попыталась вспомнить Москву, которую видела только однажды, когда меня и других детей из Маслят везли через город из аэропорта в приют. И запомнилась она мне, ребёнку бескрайних и безмолвных лесов, одним сплошным бесконечно грохочущим и двигающимся кошмаром. Конечно, потом я не раз видела Москву на фото и по телевизору, и поняла, что это хоть и очень большой и суетливый, но по-своему красивый, даже изящный город, в котором наверняка многим совсем неплохо живётся. Но для нас с Бранко разве Москва не таила опасность?

— Как мы в Москве? Там же полно полицейских. Машину остановят и…

— Машину придётся оставить, — с явным сожалением ответил Бранко, — по Москве будем передвигаться на общественном транспорте.

— А зачем мне в Москву? — осторожно озвучила я внезапно пришедший в голову вопрос. — Если я сразу к приюту?

— А где приют? — кажется, Бранко разозлила моя твердолобость. — Сначала нужно узнать его адрес, сделать это можно в интернете, интернет будет только в Москве, у моего знакомого. Туда и двигаем.

Я задумалась, припоминая всё, что слышала о возможностях всемирной паутины.

— Разве ты не можешь зайти в интернет с телефона?

В темноте видно не было, но по голосу Бранко чувствовалось, что он закатил глаза.

— Бэби, мой телефон, как и ноутбук, остался в Оазисе! Податься в бега и взять с собой вещь, по которой тебя запросто можно отследить — это верх идиотизма!

Я мысленно добавила ещё один пункт в длинный список того, что нужно накрепко запомнить и никогда не забывать. И снова подумала, как всё-таки был прав Ральф, когда говорил о моём полном отрыве от внешнего мира! Но из упрямства всё-таки буркнула:

— А разве нельзя купить новый телефон?

Кажется, Бранко снова закатил глаза.

— Чтобы купить телефон и сим-карту к нему, нужен паспорт! Даже если бы я взял его с собой, то какой тогда смысл был избавляться от старого телефона?!

Я еле сдержала порыв постучаться лбом о землю. Боже, сколько же понадобится времени, чтобы мне хоть как-то начать разбираться в том, по каким правилам живёт общество?

И я хотела уже перестать задавать вопросы, дабы своей неосведомлённостью не злить Бранко ещё больше, но мысль о Москве почему-то пугала, и я не выдержала.

— А может, мне тогда не идти в Москву, куда с такой рожей? Подожду тебя где-нибудь…

На этот раз Бранко не счёл нужным даже пытаться скрыть раздражения.

— Дорогуша, ты знаешь, что такое Москва? Это огромный город и не менее огромный пригород! Где я тебя там оставлю? В каких-нибудь кустах у дороги? А потом мне хрен знает сколько пилить обратно до этих кустов? Ночевать тоже там? Учти, остановиться в гостинице мы не можем, потому что, хоть у меня и есть деньги, но напоминаю — нет документов! Так что лишние телодвижения и промедления совсем не к чему. Если повезёт и удастся сразу связаться с Доннелом, он скажет, что делать дальше, чего ожидать. Возможно, мой… знакомый нас даже оставит пожить какое-то время у себя.

— Мне нельзя жить, — быстро возразила я. — Мне надо к приюту.

— Да хоть переночуешь, неугомонная!

Я чувствовала, что Бранко чего-то недоговаривает, где-то юлит. Ему почему-то не хотелось отпускать меня искать весточку от Яринки, не хотелось даже на время оставлять одну.

— Всё-таки не понимаю, почему мне нельзя не ходить с тобой в Москву, — я снова попробовала закинуть удочку. — Ты же всё равно оставишь машину где-то за городом, а потом вернёшься за ней? Я бы могла…

— Нет! — рявкнул Бранко и, кажется, даже стукнул кулаками по земле.

Я демонстративно надулась.

— Ты не думаешь о том, что в городе на меня будут все пялиться? Может, я стесняюсь в таком виде? Сам нарисовал мне уродство…

Но хитрость не прокатила. Бранко только махнул рукой.

— Рассказывай! Застесняешься ты, как же. Я бы ещё поверил, что ты опасаешься излишнего внимания, но что комплексуешь из-за родимого пятна — смешно. Только не ты.

Его слова мне неожиданно польстили. Выходит, не выгляжу я дурочкой, а? Не произвожу впечатления содержанки-пустышки, зацикленной на своих внешних данных?

Эту ночь я тоже спала хорошо. И снился мне совершенно сумасшедший сон-калейдоскоп, в котором с дикой скоростью крутились, перемешивались и составляли самые безумные узоры разноцветные осколки моей жизни. Но больше всего запомнился почему-то Ральф. Точнее, его глаза, то тёпло-карие, цвета крепкой заварки, то холодно-чёрные. Среди других осколков-эпизодов они встречались чаще всего, и проснулась я с мыслями о нём. Даже по уже забытой привычке лениво перекатилась влево, ожидая, что сейчас прижмусь боком к твёрдому мужскому телу… но вместо этого почувствовала лишь зябкий утренний воздух в прорези спального мешка. Проснулась окончательно. Села, растерянно моргая.

Бранко ещё спал, восход только-только зазолотился на востоке, и над речушкой стоял туман. Я хотела снова попытаться уснуть, но вместо этого начала вспоминать Ральфа, точнее, то, как уютно и спокойно было просыпаться рядом с ним. Как он, не открывая глаз, одной рукой сгребал меня в охапку, подтягивал к себе и тепло дышал в затылок, пока остатки сна окончательно не покидали нас обоих. А от запоздалого понимания того, что этого больше никогда не будет, мне стало тоскливо и одиноко.

Я даже свернулась калачиком у себя в спальнике, почти уткнувшись носом в собственные колени, словно собираясь заплакать. Не заплакала, конечно, но в своём воображении позволила себе ещё немного понежиться в объятиях далёкого теперь и наверняка навсегда потерянного первого моего мужчины.

Но к завтраку мимолётная тоска по Доннелу прошла без следа. Даже вспоминать о ней стало странно, и я решила, что было это просто эхом сна. Мы с Бранко не стали разводить костёр и даже не поели толком — оба торопились в дорогу. И очень скоро перед моими глазами снова мелькали, сменяя друг друга, пейзажи, залитые встающим солнцем. Этот день тоже обещал летнюю погоду, несмотря на то, что ехали мы всё время строго на север.

Приближение Москвы я угадала задолго до того, как увидела на придорожном указателе отметку в сто километров. Даже не по тому, что на трассе появилось больше машин, не по тому, насколько шире и ровнее стала сама трасса, не по тому, насколько менее зелёными и более застроенными становились её обочины, но неким внутренним наитием, почти первобытным чутьём. Так, наверное, звери в тайге ещё за десятки вёрст чуют приближение лесного пожара.

Что-то такое же неизмеримо огромное, шумное и могучее сейчас было впереди, приближалось с каждым оборотом колёс, заставляя сердце биться чаще, а волоски на коже приподниматься дыбом. Я невольно вспоминала всё, что когда-либо читала и видела о Москве, и неожиданно порадовалась тому, что Бранко настоял на моём появлении в столице. Самого Бранко, казалось, тоже не оставляло равнодушным скорое окончание путешествия: он был бледен, сосредоточен и молчалив.

В этом сосредоточенном молчании мы и достигли трёхуровневой развязки дорог. Такое я видела впервые и разинула рот. Трасса, по которой мы следовали, впереди изгибалась дугой и уходила вниз, под другую трассу, пришедшую откуда-то с востока и поднимающуюся, чтобы пропустить под собой дороги поменьше. А ещё выше, над ней, непонятно как держалось в воздухе гигантское бетонное кольцо, по которому тоже неслись автомобили, кажущиеся снизу игрушками.

— Ох! — вырвалось у меня, но Бранко понял это по-своему, озабоченно кивнул.

— Ты права, становится слишком оживлённо. Пора бросать машину.

До этого я думала, что слово «бросать» означает что-то другое. Например, что мы найдём платную стоянку, где не задают лишних вопросов, и оставим автомобиль там, на всякий случай дожидаться нашего возвращения. Но Бранко сделал проще. Перед самой развязкой он съехал с трассы в неприметную колею. По ней мы, трясясь и подпрыгивая на ухабах, добрались туда, где низкорослые деревья и кусты росли погуще. Остановились. Бранко какое-то время сидел, безучастно глядя перед собой, а я затаила дыхание. Наконец спутник ровно заговорил:

— Лишнего не берём. Не думаю, что мы вернёмся за машиной при любом раскладе.

Я запоздало задалась вопросом — а откуда он вообще взял эту машину, чья она? Но решила, что это уже не имеет значения.

Мы оставили почти всё. Спальники и еду, которой Бранко набрал словно не на пару дней, а на месяц, одеяла, фонарь, аптечку, одежду, термос, посуду… Он взял с собой только атлас дорог и свои краски с инструментами, которые, как я уже поняла, были самым ценным для моего талантливого спасителя. Я прихватила запасную одежду и шоколадные батончики на случай приступа обжорства: есть теперь хотелось почти всё время, организм требовал компенсации причинённого ему за последнюю неделю ущерба.

Потом мы долго шли пешком, молчали. Бранко заглядывал в атлас, осматривался по сторонам и хмурил брови. Наконец закоулки и тропы вывели нас к прозрачному навесу на обочине дороги — автобусной остановке. В самом автобусе народу оказалось немного, но я всё равно старалась держать лицо опущенным, не зная даже, чего стесняюсь больше — искусственного родимого пятна или своего побитого вида. К счастью, платье закрывало мои руки и ноги, милосердно пряча от взглядов любопытных опухшее колено и многочисленные синяки.

Автобус привёз нас на широкую шумную улицу, и, хоть была она не больше той, по которой мы мчались от больницы в Новоруссийске, я всё тем же первобытным чутьём определила — это уже Москва. Окружающее пространство незримо содрогалось в быстром, никогда не прекращавшемся тревожном ритме, вовлекая в него струны моей души, заставляя их резонировать в такт.

Я посмотрела на Бранко, пытаясь понять, чувствует ли он то же самое, но парень снова уткнулся в атлас, нервно хмурясь. И в дальнейшем, чем ближе мы продвигались к своей цели, тем более встревоженным, даже испуганным он становился. Поэтому скоро я оставила все попытки поделиться с ним своими впечатлениями и наслаждалась ими одна.

А насладиться было чем. Москва поразила меня до глубины души. И пусть я, не раз видевшая её в кино и на фотографиях, примерно знала, чего ожидать, но реальность во стократ превзошла все эти ожидания. Я смотрела на возносящиеся в небо величественные здания, на бесконечные разноцветные потоки машин, на людей, количество которых раньше не могла и представить, на огромные светящиеся экраны над улицами… Но больше всего меня поразило метро, в которое мы с Бранко спустились, отойдя несколько кварталов от автобусной остановки. Это был почти иной мир. Да, часть Москвы, её беспокойный живой ритм ощущался и здесь, но к нему добавилась новая мрачная нота — протяжная и таинственная, как завывание ветра в бесконечных чёрных туннелях.

Я так вертела головой и хлопала глазами, что даже Бранко вынырнул из своей нервной прострации и прошипел мне, чтобы подобрала челюсть с пола, а то она поражает воображение окружающих больше, чем моё родимое пятно и побитая физиономия. Челюсть я подобрала, но мысленно дала себе клятву — когда-нибудь вернуться в московское метро и пройтись по этим сияющим залам и лестницам без спешки, без страха привлечь к себе ненужное внимание. Вернуться в своём праве.

Из метро мы поднялись в уже совсем другую Москву. Здесь не было однотипных многоэтажных зданий, рек машин и сияющей тут и там рекламы. Это походило скорее на Оазис с его двух— и трёхэтажными домиками и уютными цветочными переулками между ними. С одной разницей: здесь каждый домик огораживался от мира высоким забором.

— Это ещё Москва? — на всякий случай уточнила я, прислушиваясь к тишине, от которой, оказывается, уже успела отвыкнуть.

— Москвее некуда, — фыркнул Бранко, — хоть и пригород. Это Черешнино, самый буржуйский район.

Черешнино… неожиданно я вспомнила приют, весенний двор перед школой, скамейку, Яринку на ней и её отца рядом. Это ему она тогда рассказывала про своего пожилого «жениха», про то, что он живёт в Черешнино. Вроде бы это было неправдой, и сказала подруга такое, только чтобы подразнить отца призрачной возможностью обзавестись богатым зятем.

— Твой друг богат? — спросила я Бранко, который был бледен, теребил подол рубашки и вообще выглядел неважно. Но отозвался сразу, с каким-то болезненным смешком:

— Друг… да, богат. И весьма влиятелен, поэтому я и решил ехать к нему. Уж тут можно быть спокойными за нашу с тобой безопасность. И за приватность телефонных разговоров.

— Тогда чего ты так дёргаешься? — я решила, что могу, наконец, задать Бранко этот вопрос, потому что его нервозность начинала меня беспокоить.

— Просто не думал, что когда-нибудь мне придётся обращаться к нему, — неопределённо буркнул Бранко. — Пошли.

И мы пошли. А идти пришлось прилично, но я не скучала: уж не знаю насчёт престижности района Черешнино, но красивым он был без сомнения. Похоже, местные жители вовсю соревновались друг с другом в том, кто построит дом красивее и вычурнее. И, чем дальше мы отходили от метро и углублялись в зелёную тишь улочек, тем грандиознее становились здешние постройки. Если сначала они напомнили мне уютные, но небольшие домики Оазиса, то уже скоро это сравнение никуда не годилось. Теперь вокруг возвышались самые настоящие особняки, фазенды, поместья, замки! Я забыла, что нужно контролировать свои эмоции, и снова шагала с раскрытым ртом, вертя головой во все стороны и вытаращив глаза. К счастью, вокруг никого не было: лишь изредка мимо нас проезжали бесшумные, сверкающие и вытянутые, как пули, автомобили, за абсолютно чёрными, непроницаемыми окнами которых не было видно водителей.

Время от времени при виде очередного поражающего воображение чьего-то невероятного жилища, я, не в силах сдержать эмоций, издавала восклицания вроде «Ого!» или «Мамочка!», но мой спутник не спешил разделить со мной восхищение. Теперь он выглядел не просто нервным или испуганным — несчастным. А когда мы, замедлив шаги, вдруг остановились возле кованых ворот, за которыми каменная дорожка уводила к сияющему в отдалении белому дворцу, он решительно повернулся ко мне и сказал:

— Дайка, будь добра сохранять спокойствие и невозмутимость, что бы ты здесь ни увидела и ни услышала.

Сказать, что такое заявление меня напрягло, значит очень смягчить проснувшиеся эмоции. Почему-то сразу вспомнились мои первые дни в Оазисе со всеми его сюрпризами и новостями. Впрочем, похожего тут было много — та же сверкающая обёртка, под которой неизвестно что.

Но ни о чём спросить я не успела. С другой стороны ворот к нам приблизился плечистый мужчина, затянутый в чёрную форму охранника, с такой же чёрной дубинкой на поясе. И Бранко шагнул ему навстречу.

— Добрый день. Хозяин дома?

Охранник не торопился с ответом. Он стоял, запустив за ремень брюк большие пальцы рук, и разглядывал нас с явным пренебрежением. Его глаза скользнули по моему лицу, задержались на разбитых губах, неторопливо поползли по телу, и я впервые порадовалась, что на мне надето это нелепого фасона платье, полностью скрадывающее силуэт. Видимо, решив, что я не заслуживаю особого внимания, охранник перевёл взгляд на Бранко, присмотрелся к его ушам, к носу и бровям, где были ясно видны следы пирсинга, и его рот брезгливо скривился.

— Хозя-аин? — наконец лениво переспросил он и манерой растягивать слова вдруг сильно напомнил мне Белесого. — Смотря о каком хозяине речь.

— А что, у тебя много хозяев? — тихо, но жёстко поинтересовался Бранко, особо выделив «у тебя», и охранник зло прищурился, но Бранко не дал ему ответить. — Если всё-таки хозяин один и он здесь, то иди и скажи ему, что приехал Джурич. Просто Джурич. Он поймёт.

Ещё секунду охранник оставался на месте, и на его лице отображалась мучительная борьба с самим собой. В итоге всё-таки решил проявить осторожность и не хамить странным гостям, не зная, кем они могут оказаться. Коротко кивнул и скрылся в крохотной будочке, что лепилась к стене у ворот.

Выскочил он из неё уже совсем другим человеком. Рот, совсем недавно искривлённый гримасой откровенного презрения, теперь улыбался во все тридцать два зуба. Ноги семенили крохотными шажками, а спина подобострастно изгибалась.

— Прошу вас, сударь! И барышня.

Ворота распахнулись, и я вслед за Бранко ступила на выложенную разноцветными камнями дорожку.

— Я провожу, — суетился охранник, но Бранко остановил его небрежным жестом.

— Не стоит. Я помню, куда идти.

И, оставив за спиной так и не разогнувшегося охранника, мы между усаженных цветами клумб зашагали к белому и блестящему на солнце, как кусок пиленого сахара, особняку с башенками и колоннами. А навстречу нам уже сходил с крыльца невысокий, но крепкий мужчина с такой же белоснежной, как его дом, улыбкой и полностью седыми волосами.

— Бран! — воскликнул он, приближаясь широкими шагами. — Бран, оленёнок, я знал, что ты вернёшься!

И прежде чем Бранко успел ответить, хозяин положил ладони парню на плечи и прижался своими губами к его губам.

Глава 4

Роб

Я открыла рот, наверное, в тысячный раз за этот насыщенный впечатлениями день. И было от чего. За время пребывания в Оазисе мне доводилось видеть разные поцелуи. Грубые и страстные, равнодушные и принудительные, бесстыжие и робкие, так что я могла без труда определить, к какой категории относился поцелуй, которым хозяин роскошного дворца в Черешнино встретил моего спутника. Это была страсть, неподдельная и всепоглощающая. Настолько искренняя, что Бранко не сразу нашёл в себе силы отшатнуться. А когда, наконец, отпрянул, машинально прижав ладонь к губам, я увидела, что его грудь взволнованно вздымается, а глаза замутнены каким-то неясным, но сильным чувством. Ностальгией?

— Не надо, Роб. — Наконец сказал он внезапно охрипшим голосом. — Я по делу приехал.

— Не вижу, почему бы двум благородным донам не совместить приятное с полезным, — непонятно ответил седой мужчина, но прикасаться к Бранко больше не пытался. Взглянул на меня.

— О, ты с барышней. Она тоже по делу?

Я еле сдержала рвущийся с губ нервный смех. Уж не знаю, можно ли было меня назвать барышней в какие-либо другие, лучшие времена, но точно не сейчас.

— Да, — Бранко явно было трудно собраться с мыслями. — Мы к тебе с просьбой.

— Что же, — седой хозяин кивнул мне. — Друзья моих друзей — мои друзья. Милости прошу в дом.

И он зашагал к крыльцу, не оглядываясь, уверенный, что мы последуем за ним.

Мы последовали. Я пыталась поймать взгляд Бранко, получить хоть какое-то объяснение происходящему, но он упрямо смотрел себе под ноги. А потом уже и я забыла обо всём, потому что изнутри дворец того, кого мой спутник назвал Робом, оказался ещё роскошнее, чем снаружи.

Я думала, что уже видела роскошь. В Оазисе. Айсберг был шикарным отелем, чего стоил хотя бы пентхаус Ховрина с прозрачным потолком и гранитным камином. Но и он не шёл ни в какое сравнение с тем, что предстало моему взору здесь в последующие часы.

Первое, что сделал Роб, рассмотрев нас получше — отправил мыться. Так и сказал, что не видит возможности общаться с теми, кто ночевал в мусорном баке. Видимо, старый знакомый Бранко привык без церемоний говорить всё, что думает. Разумеется, в таком огромном доме оказалась далеко не одна ванная комната, и я разлучилась со своим спутником, зато обрела сопровождение в виде молчаливой горничной, которая проводила меня по месту назначения, выдала огромное пушистое полотенце, одноразовый набор банных принадлежностей и даже совсем новенькие, в хрустящей целлофановой упаковке, халат и тапочки. Так же молча подхватила и унесла мою одежду, едва только я переступила бортик ванной. Я бы уже не удивилась, вернись она, для того чтобы собственноручно помыть меня, но такого, к моему облегчению, не произошло.

В ванной я нежилась долго. Сначала, закрыв глаза, просто лежала в тёплой пенной невесомости, потом очень осторожно помыла голову: под волосами ныли незажившие порезы. Большой и очень мягкой губкой помассировала тело, с горечью отметив, как похудела за последние дни: кости, казалось, выпирали отовсюду, даже оттуда, где их по определению быть вроде не должно. А когда почувствовала, что вот-вот усну, сморённая теплом и тишиной, с сожалением выбралась из воды. Вытерлась, намотала полотенце на мокрые волосы и едва успела накинуть халат, как появилась горничная, словно всё это время стояла за дверью. А может, так и было: наверняка в этом доме слуги вышколены до идиотизма.

Мне выделили угловую комнату на третьем этаже, маленькую, но очень уютную. С пушистым ковром на полу (здесь вообще было очень много пушистого) и неширокой, но мягкой кроватью, при одном взгляде на которую ещё больше захотелось спать.

— Отдохните, барышня, — сказала горничная, будто прочитав мои мысли, — вас позовут к ужину.

Наверное, за то время, что я отмывалась и отлёживалась, Бранко и Роб успели всё обсудить и решить, потому что ужин в просторной столовой с камином, хрустальными люстрами и прислуживающим нам официантом, куда я явилась уже затемно, проходил в непринуждённой светской обстановке. Я в основном сидела молча и только азартно поглощала выставленное на столе. А выставили там многое, так что мне, изголодавшейся в край, было где разгуляться. Не смутили меня даже многочисленные столовые приборы по обе стороны моей тарелки. Я вспомнила уроки этикета, что мне успела преподать в Оазисе утончённая Зоя и, вооружившись этими знаниями, справлялась совсем неплохо. Тем более что на меня всё равно никто не обращал внимания.

Бранко и Роб о чем-то оживлённо разговаривали, время от времени переходя на неизвестный мне язык. И не нужно было прислушиваться к их разговору, чтобы понять, что это добрая беседа старых друзей, которым есть что вспомнить. А судя по тому, как седой хозяин время от времени протягивал руку и ею нежно касался пальцев Бранко — не просто друзей.

Тем не менее, зря я думала, что про меня напрочь забыли, потому что, стоило мне с сытым видом чуть откинуться на спинку стула, как хозяин тут же обернулся ко мне с вежливой улыбкой.

— Однако я совсем не уделяю внимания своей гостье и прошу за это прощения. Вы готовы к разговору, барышня?

Я на тот момент уже наелась, если не объелась, и пребывала от этого почти в эйфории, поэтому благосклонно кивнула. Что угодно, щедрый человек.

— Бран описал мне твою ситуацию, — интеллигентным приятным голосом заговорил Роб. — И, если ты согласна выслушать мнение взрослого и, поверь, много повидавшего человека, то мой тебе совет — не ищи новых приключений, а жди помощи своего покровителя. Безопасную связь я вам обеспечу завтра же.

Я перевела вопросительный взгляд на Бранко, и он добавил проще:

— Короче, не дёргаемся и ждём помощи Ральфа. Здесь мы в безопасности.

Я еле сдержалась, чтобы раздражённо не закатить глаза, но решила проявить максимум уважения гостеприимному хозяину дома, поэтому лишь вежливо качнула головой.

— Спасибо, но для меня куда важнее найти своих друзей, они ждут меня.

— А если не ждут? — спросил Роб, не сводя с меня внимательного взгляда. — И, пусть мне совсем не хочется такое говорить, но давайте рассматривать все возможные варианты — если уже некому ждать? Насколько я понял из рассказа Бранко, твои друзья ступили на скользкую дорожку.

Я неопределённо пожала плечами. Сытому голодного не понять, и как я сейчас могу объяснить этому избалованному судьбой, имеющему всё, что только можно возжелать, человеку, что у одних иногда просто нет иного выбора, кроме как ступить на скользкую дорожку, а у других — кроме как последовать за ними?

— Я же говорил, — Бранко развёл руками. — Она не будет это даже обсуждать.

Роб по-прежнему не сводил с меня взгляда, и я, чтобы не показаться невежливой или неблагодарной, неохотно промямлила:

— Понимаете, я должна… даже если нет никаких вестей, мне нужно в этом убедиться.

— Но что, если это действительно так? — настаивал Роб. — Я правильно понимаю, что у вас нет никакого способа связи, кроме тайника под деревом?

Я неласково зыркнула на Бранко — зачем нужно было посвящать постороннего в подробности? Но он не отвёл глаз и не выказал никакого смущения. А Роб, правильно истолковавший мой взгляд, спокойно пояснил:

— Я беру на себя некоторые риски, давая вам приют в своих стенах, и имею право знать правду.

Кажется, я покраснела. Что ж, остаётся надеяться, что Бранко не ошибается в этом человеке. Словно спеша подтвердить это, Роб сказал:

— Дело твоё, я ни в коем случае не собираюсь на чём-либо настаивать. Просто хотел сказать, что, если передумаешь, то можешь оставаться здесь столько сколько нужно.

— Спасибо, — я по-прежнему чувствовала себя неловко, но должна была спросить. — Вы не могли бы… помочь мне узнать адрес приюта, в котором я жила раньше?

Роб с готовностью кивнул:

— Непременно. Более того — завтра я попрошу моего водителя отвезти тебя туда и подождать, на случай, если ты не найдёшь того, чего ищешь, и вернёшься.

— Спасибо, — снова сказала я, на этот раз искренне. — Большое вам спасибо.

Хозяин лишь кивнул, а Бранко неожиданно заявил:

— Тогда я поеду с ней.

— Зачем? — спросили хором я и Роб.

— Затем, — Бранко помахал в воздухе ладонью, словно не в силах подобрать слова, но всё же пояснил. — До сих пор мы были вместе, так что это будет правильно. Прокачусь.

— Ах, черти молодые! — Роб вдруг задорно хлопнул в ладоши. — Тогда и я с вами! Тряхну стариной, поучаствую в авантюре.

Не сказать, что я была в восторге от образовавшейся вдруг тесной компании, готовой вместе со мной отправиться на поиски весточки от Яринки и Яна, но возражать не стала. В конце концов, оба мужчины всего лишь хотели мне помочь.

Таким образом, ужин завершился на дружеской ноте, все пришли к согласию, остались довольны друг другом и отправились на боковую в благодушном настроении. Так бы этот долгий насыщенный день и завершился, не взбреди мне в голову перед сном заглянуть к Бранко и пожелать спокойной ночи. Радушный Роб разместил нас в соседних комнатах, из столовой мы поднялись вместе и скрылись каждый за своей дверью. И потом, почистив зубы и уже разложив постель, я вдруг решила совершить визит вежливости.

Наверное, те трое суток, что мы с Бранко провели вместе, спали рядом, делили пополам хлеб-соль и все опасности дороги, лишили меня остатков деликатности по отношению к нему. Мне даже не пришло в голову постучать, прежде чем вломиться в его комнату. Впрочем, я не увидела там ничего такого, чего бы не наблюдала до этого в Оазисе.

На широкой двуспальной кровати, в полумраке, сплелись в объятиях два полураздетых тела. Ничего примечательного в этом не было бы, не окажись оба тела мужскими. И принадлежавшими, несомненно, Бранко и Робу.

Выскочила я сразу, но слишком поспешно прикрыла дверь, и она громко щёлкнула замком. Не дожидаясь реакции, я шмыгнула в свою комнату, но слышала, как кто-то вышел в коридор и не спеша спустился вниз по лестнице. А спустя полминуты ко мне постучал Бранко.

— Не спишь? — спросил он явно от растерянности и смущения, поскольку не мог же действительно думать, что я вдруг успела крепко заснуть после всего увиденного.

— Нет ещё, — так же глупо отозвалась я, и мы неловко замолчали. В итоге, решив, что, раз столь неловкая ситуация возникла по моей вине, то мне и заглаживать вину, я сказала:

— Слушай, прости, мне не надо было заходить вот так. Просто как-то всё в голове перемешалось…

— Да всё нормально, — Бранко прикрыл за собой дверь и прошёл к подоконнику. Задумчиво уставился во тьму за стеклом. — Понимаешь, Роб и я… мы были вместе. Давно. И расстались не очень хорошо. В подробности вдаваться не буду, но он передо мной кое в чём виноват, поэтому я ушёл. Он звонил мне, писал, просил прощения, умолял вернуться… Но сегодня мы впервые увиделись за много лет.

Я вспомнила то, каким нервным и растерянным выглядел Бранко всю дорогу. Теперь понятно, почему.

— Я не думаю, что мы можем начать всё сначала, не хочу этого, — продолжал он, не глядя на меня, — но сегодня что-то нашло… ностальгия, может? В общем, ты очень вовремя зашла, я не хочу, чтобы Роб думал, будто у нас может быть всё по-прежнему.

Я не знала, что можно ответить на эти неожиданные откровения, и спросила просто, чтобы не молчать:

— Его правда зовут Роб? Он тоже с Запада?

Но Бранко мотнул головой.

— Нет. Это мы с ним… наши прозвища. Я Бран, он Роб. На самом деле Роман. Роман Ильич.

Я кивнула, запоминая. Снова повисло молчание, но Бранко не уходил. Вспомнилось, что за ужином они с Робом-Романом пили вино, которое то ли забыли предложить мне, то ли не стали этого делать в виду моего юного возраста. И подумала, что, возможно, внезапная откровенность Бранко объясняется очень просто — алкоголем.

— Ты хочешь поговорить?

Он словно очнулся, оторвал взгляд от окна. Поднял руку к голове, провёл по ней, словно желая пригладить волосы, натолкнулся на жёсткий ёжик, чертыхнулся.

— Нет… знаю, прозвучит ужасно глупо, но я пытаюсь отсидеться в безопасности.

— Боишься, что Роб… Роман Ильич снова придёт?

Бранко почти печально покачал головой.

— Он второй раз не придёт. Боюсь, что я сам пойду к нему.

Я недоумевала. Нет, меня совершенно не смущал тот факт, что под одной крышей со мной внезапно двое мужчин могут заняться сексом. Да пусть хоть волосы на задницах рвут, какое мне дело? Я и раньше не испытывала никакого предубеждения при упоминании об однополой любви, даже когда воспитывалась в приюте, где осуждались любые отношения, кроме тех, которым предшествовало венчание в церкви. А уж в Оазисе и вовсе избавилась от способности удивляться чьим-либо предпочтениям: там было нормой всё, что только могло прийти в голову искушённым гостям. Тем более, что Бранко мне нравился, Роман Ильич вроде тоже был неплохим мужиком, так что совет бы им да любовь! Удивляло лишь, как Бранко сопротивляется тому, чего, кажется, сам очень хочет.

— Ну так и иди, если охота! Что тут такого?

— Долгая история, — парень глубоко вздохнул, и в воздухе повис ягодный запах вина. Да, похоже, во время ужина, пока я была увлечена поглощением всего, до чего смогла дотянуться, Бранко налегал вовсе не на еду.

— Тогда оставайся здесь, — съехидничала я; уже очень хотелось спать. — Нам не привыкать ночевать вместе, можем даже костёр на полу развести. Обещаю, что не отпущу тебя к твоему Робу.

Бранко ехидства не понял и вроде даже принялся обдумывать моё предложение всерьёз. Но потом решительно тряхнул головой и направился к двери.

— Нет, так дело не пойдёт. Я здесь не на одну ночь, а каждый раз полагаться на тебя будет стыдно.

И вряд ли возможно. Не знаю, откуда у меня взялась уверенность, что завтра я не вернусь в роскошный дом Романа-Роба: нашептал ли голос-без-слов, или я просто выдавала желаемое за действительное в надежде, что обнаружу в тайнике весточку от Яринки и отправлюсь на её поиски, — но сомнений не возникало. В следующие ночи Бранко придётся самому усмирять свои желания.

На завтрак меня пригласила всё та же молчаливая горничная, непонятным образом материализовавшаяся в комнате, несмотря на то, что я прекрасно помнила, как перед сном запирала дверь изнутри. Спала я крепко, ничего не слышала и не знала, удалось ли Бранко справиться с собой и остаться в одиночестве. По крайней мере, оба они, и мой спутник и его давний друг, вели себя за завтраком вполне обыденно.

Тянуть с задуманным тоже не стали. И уже через полчаса после пробуждения я сидела на заднем сидении очень низкой и длинной машины, больше похожей на пулю, и смотрела сквозь тонированное стекло на убегающие назад шикарные дома Черешнино. А скоро они исчезли, и по обе стороны дороги потянулся лес, время от времени сменяющийся то заборами, то невысокими промышленными зданиями. Очень знакомый лес из высоких корабельных сосен…

— Оказывается, твой приют совсем недалеко, — весело сказал сидящий рядом Бранко, словно прочитав мои мысли. — За полчаса доберёмся.

Я не смогла ничего ответить, только кивнула: от волнения пересохло во рту. Принялась нервно теребить рукав платья (моя одежда, чистая и выглаженная, обнаружилась утром в ванной комнате). Роб-Роман сидел впереди, рядом со шкафообразным водителем в тёмных очках. Присутствие этого человека нервировало меня — слишком уж он походил на молчаливых горилл-охранников Ховрина, — но это было, пожалуй, единственным, что омрачало дорогу. Утреннее солнце освещало верхушки сосен, делая их стволы золотистыми, над землёй ещё парил невесомый туман, сквозь который блестела роса. Это утро один в один походило на то, которым мы с Яринкой проснулись в своей первый свободный день. Это вернуло мне чувство дежавю, а с ним — и внутреннюю уверенность в том, что весточка от подруги будет.

Не знаю, ехали мы полчаса, как сказал Бранко, или дольше: для меня время замерло, — но момент приближения к приюту я почувствовала так же остро и безошибочно, как вчера чувствовала вырастающую впереди Москву. Просто вдруг неуловимо сдвинулось пространство вокруг, и я поняла, что знаю и помню это место. В тот же миг машина начала тормозить.

— Твой приют там, — Роман Ильич обернулся с переднего сиденья и махнул рукой на деревья, возле которых мы съехали на обочину. — К воротам, я так понимаю, тебе лучше не соваться? Так что, если сейчас немного пройти через лес, то выйдешь…

— К забору! — подхватила я, от возбуждения снова запутавшись в ремне безопасности. — Я помню, куда идти. Спасибо вам!

— Подожди, — Бранко положил ладонь мне на локоть. — Я пойду с тобой.

— Но…

— Пойду с тобой до вашего тайника. Если ты в нём ничего не найдёшь, мы вернёмся. Не оставлять же тебя одну в лесу!

Я невольно посмотрела на Роба-Романа, но он спокойно кивнул:

— Само собой. Я подожду. И, если что, можешь оставаться в моём доме столько, сколько нужно для того, чтобы тебе помог твой покровитель.

— Спасибо, — снова сказала я, подумав вдруг, что мне даже в голову не пришло спросить у Бранко: а звонил ли он уже моему «покровителю», или ещё нет? Но от той тоски по Ральфу, что посетила меня прошлым утром, не осталось и следа.

Снаружи оказалось свежо, куда свежее, чем было перед домом Романа Ильича. Не то погода успела измениться за то время, что я провела в машине, не то близость леса, ещё хранящего ночную зябкость, добавляла прохлады, но моя голая шея и кисти рук покрылись мурашками, едва я ступила на обочину. Ступила, вдохнула местный воздух, полный запаха хвои, сосновой смолы, мягкой сырой почвы, и зажмурилась от нахлынувших воспоминаний. Именно этим воздухом я дышала каждое утро, открывая окно в дортуаре, этот лесной аромат втягивала ноздрями, подходя к забору, готовясь сбежать в очередной свой вольный день…

Здесь ничего не изменилось. И хотя, казалось бы, что может измениться за два года на небольшом отрезке дороги в окружении сосен, но меня не покидало ощущение прыжка во времени, того, что я вернулась в прошлое, в первое утро нашего с Яринкой побега.

И лишь Бранко, неотступно шагающий следом, разрушал эту иллюзию. Но он хотя бы молчал, и я была ему за это благодарна.

Показалось, что шли мы очень долго. Сосны и кусты сменяли друг друга, под ногами хрустел валежник, пели птицы в кронах, а лес всё не кончался. В прошлый раз, когда я бежала здесь в ночной темноте, подгоняемая заревом пылающей за спиной церкви, мне показалось, что от забора приюта до дороги совсем недалеко. Но сейчас мы всё шли и шли, а деревья впереди не расступались. И я уже начала думать, что произошла ошибка, что Роб-Роман привёз меня в другое место и надо возвращаться, когда чуть не споткнулась о заросшую мхом поваленную сосну. Ту самую, под которой прятала рогатку, на которой сидела с Дэном во время наших редких встреч. Ту, к которой и стремилась попасть с момента нашей с Яринкой разлуки.

Я остановилась так резко, что шедший по моим следам Бранко налетел на меня, чуть не сбил с ног и ухватил за плечи, удерживая на ногах.

— Чёрт! Ты что?

Он принялся настороженно озираться, наверное, подумав, что я увидела кого-то постороннего или нечто подозрительное, потом вопросительно уставился на меня. А я стояла, глядя себе под ноги, сердце колотилось где-то в горле, руки подрагивали. Как часто бывает, что мы отчаянно рвёмся к чему-то, а когда до желанной цели остаётся один шажок, останавливаемся? Что, если сейчас произойдёт самое страшное? Я раскидаю руками листву под сосной, отложу в сторону куски дёрна, просуну руку в пустоту тайника под ними и не обнаружу там ничего, кроме подземной влаги?

Я лихорадочно попыталась вспомнить, прикрыли ли мы с Яринкой наш тайник хоть чем-нибудь после того, как забрали оттуда рогатки в ночь побега? Кажется, нет, мы же страшно торопились. Сделав над собой усилие, я подалась вперёд, перешагнула через сосну и скосила глаза влево, к тому её концу, что когда-то был основанием ствола.

Ровно. Никаких следов тайника, лишь прошлогодняя листва, сухие сосновые иглы и начавшая робко пробиваться из-под земли весенняя травка.

Сердце перестало биться в горле и рухнуло в пятки. Так Яринка была здесь? Была и положила что-то в тайник, тщательно замаскировав его после?

— Почему мы стоим? — в голосе Бранко сквозило раздражение. — Далеко ещё идти?

— Нет, — отозвалась я не своим голосом. — Совсем чуть-чуть.

И зашагала от сосны по прежнему направлению.

Не то чтобы я совсем струсила, хотя и не без этого, но вдруг отчаянно захотелось увидеть забор, отделяющий лес от приюта, прикоснуться к его шершавой поверхности, на мгновение ещё глубже погрузиться в своё прошлое…

На этот раз идти долго не пришлось: через несколько минут деревья поредели, между ними показался просвет, а в просвете — светло-серая полоса бетона. И здесь изменения были. Я замедлила шаги, осматриваясь, и скоро поняла, в чём дело. Деревья, что раньше росли за забором, раскидистые ясени — исчезли. Теперь по ту сторону его было пустое пространство с виднеющимися в отдалении верхними этажами зданий.

— Это твой приют? — с любопытством спросил Бранко, останавливаясь рядом со мной.

— Да, — грустно вздохнула я, глядя на забор, который казался осиротевшим без густой поросли ветвей над ним. Наверняка деревья срубили после нашего с Яринкой побега, догадались, как мы ушли из приюта, и позаботились о том, чтобы такого больше не повторилось. Теперь, без теней добрых деревьев, никто бы не смог даже подойти близко к забору, не будучи замеченным.

Я перевела взгляд выше, отыскала глазами девчачий корпус, шестое справа окно на четвёртом этаже, и сердце защемило от грусти. Кто теперь сидит там на широком удобном подоконнике? Кого будят по утрам косые лучи встающего солнца, падающие в это окно? Там ли ещё Зина и Настуся, или их желания осуществились и они уже вышли замуж? Я была самой младшей в дортуаре, моим соседкам уже нынче идёт пятнадцатый год, а значит, они легко могут сейчас оказаться семейными женщинами. Хотелось бы мне знать, как сложится их судьба…

— Так где ваш тайник? — поторопил меня Бранко, о котором я, погружённая в воспоминания, успела напрочь забыть.

— А… там, — я махнула рукой себе за спину, продолжая смотреть на окно дортуара, в котором провела три года своей жизни. Удивительно, вот уж не думала, что когда-нибудь снова побываю здесь.

— Так может, пойдём уже? Роб ждёт.

— Подождёт твой Роб! — неожиданно для самой себя я разозлилась. — Ты вообще мог с ним остаться!

Бранко замолчал, кажется, обиделся. Мне тут же стало неловко за свой выпад, но я разумно решила приберечь извинения на потом, а пока, бросив последний взгляд на приют, из-за забора которого еле слышно доносились детские голоса (не то малышня возилась на игровой площадке, не то мальчишки играли на стадионе), и зашагала обратно в лес.

Теперь мне уже не было страшно: наверное, я слишком боялась по пути сюда, и все запасы страха иссякли. За те минуты, что мы возвращались к сосне, я даже сумела убедить себя, что ничего страшного не случится, даже если я обнаружу тайник пустым. Тогда я просто вернусь в дом Роба и буду ждать помощи Ральфа. А уж он что-нибудь придумает, он очень умный, наверняка подскажет, где можно отыскать моих друзей.

Но тайник не пустовал.

Когда я разобрала маскировку из опавшей листвы вперемешку с дёрном и просунула руку в углубление под ним, пальцы сразу наткнулись на что-то твёрдое и шуршащее. Это оказалась коробочка из плотного картона, в несколько слоёв обёрнутая в целлофан, закреплённый скотчем. Мои руки тряслись как в лихорадке, пока я срывала его ногтями, стоя на коленях перед упавшей сосной, словно благодаря её за этот дар.

Бранко сжалился, помог, разорванный целлофан полетел на землю, туда же отправилась крышка коробочки. Сама коробка оказалась почти пустой, не считая сложенного вчетверо листа бумаги. Я развернула его, изрядно помяв непослушными пальцами, и впилась глазами в неровные строчки, написанные крупным угловатым почерком. Яринкиным почерком, который я узнала бы из тысячи других.

«Здравствуй, сестрёнка Д.Д.!» — писала моя далёкая подруга, не используя ни имён, ни названий мест. — «Я очень надеюсь, что ты это читаешь, что ты вырвалась и нашла тех, кто помог тебе добраться сюда. Я знала, что ты сумеешь. А теперь слушай, что делать дальше. Найди того, кого ты встретила в лесу, когда потеряла планшет, того, кто поймал, но отпустил нас ночью у церкви. Он до сих пор там, где раньше. Постарайся связаться с ним ночью, чтобы этого не видел никто другой. Жди у забора, они ходят там несколько раз в сутки, но не попадайся на глаза никому, кроме него. Он даст нам знать, что ты здесь, и мы сразу придём за тобой.

Целую тебя, очень скучаю и надеюсь на скорую встречу! Удачи и везения!

Твоя сестра Я.Я.»

У меня намокли ресницы ещё на первых строчках. Яринка никогда не называла меня сестрой. Видимо, что-то изменилось за то время, что мы не виделись. Но, несмотря на слёзы, которые я не могла, да и не пыталась сдержать, на моём лице появилась и улыбка. Подруга осталась всё той же насмешливой и дерзкой Яринкой, которую я знала и любила — даже в таком серьёзном и анонимном послании она не смогла обойтись без стёба, ведь загадочные аббревиатуры Д,Д и Я.Я. означали не что иное, как дурацкие псевдонимы, которыми нас наградили в Оазисе: Дикая Дайника и Яростная Ярина.

Кое-как справившись с эмоциями, я постаралась вернуться к проблемам насущным и ещё раз, уже гораздо внимательнее, перечитала письмо.

— И что всё это значит? — озвучил мои мысли Бранко, который всё это время стоял за моей спиной и глядел через плечо. — Ты поняла, что тебе хотели сказать?

Поняла ли я?

«Найди того, кого ты встретила в лесу, когда потеряла планшет, того, кто поймал, но отпустил нас ночью у церкви». Что же, здесь долго думать не надо, речь идёт явно о Белесом, озабоченном охраннике приюта, которого так ловко загнал в ловушку Дэн. И который после стал невольным помощником других. В памяти зазвучал глуховатый голос Михаила Юрьевича: «Тот компромат, который вам с Денисом удалось получить на него прошлым летом… оказался слишком серьёзным, чтобы этим не воспользоваться. Да, к сожалению, люди в наши ряды попадают и таким образом».

Я подняла руку с зажатым в ней письмом и постучала себя по голове под недоумённым взглядом Бранко. Как так получилось, что мы с Яринкой, гадая, каким образом можно разыскать Дэна и других, ни разу не вспомнили о Белесом?! О Белесом, который, пусть и против своей воли, подчиняясь шантажу, но стал одним из них? О, глупые куры…

— Так что это значит? О ком речь? — снова спросил Бранко, за время моего молчания наверняка успевший ещё раз перечитать Яринкино послание. — Ты знаешь, что делать дальше?

— Да, — ответила я, счастливо улыбаясь. — Теперь знаю.

— Ну и слава яйцам, — несколько озадаченно буркнул парень. — Значит, со мной не вернёшься?

— Нет, остаюсь здесь.

Что там написала Яринка? «Он до сих пор там, где раньше. Постарайся связаться с ним ночью, чтобы этого не видел никто другой. Жди у забора, они ходят там несколько раз в сутки, но не попадайся на глаза никому, кроме него». Здесь тоже всё ясно. Белесый по-прежнему работает в охране приюта, и делает обходы по ночам. Моё дело — дождаться его. Одного.

А ждать я готова сколько угодно.

Бранко топтался рядом, наверное, ему было неловко просто взять и оставить меня посреди леса. Да и мне не хотелось вот так сразу расставаться, тем более, что времени у меня впереди была куча.

— Пойдём, я провожу тебя до машины, — предложила я, поднимаясь на ноги и пряча драгоценное письмо в карман платья. — Заодно ещё раз поблагодарю Романа Ильича за помощь. И тебе… спасибо огромное. Я бы пропала одна.

— Ну-ну, — Бранко торопливо замахал руками, без всякого позерства, видимо, его в самом деле смутила моя благодарность. — Проехали. Слушай, а точно всё хорошо? Я не собираюсь выведывать у тебя, кто тот человек, с которым тебе велели встретиться, но ты точно уверена, что всё поняла правильно?

Мы шли обратно по утреннему лесу, только клочья тумана между деревьями уже успели растаять.

— Да, — ответила я Бранко, удивляясь тому, как преображается окружающий мир в соответствии с миром внутренним — теперь всё вокруг словно светилось, оставалось только удивляться, как я не заметила этой красоты по пути сюда. — Ошибки быть не может, не беспокойся.

— Ну, смотри, — голос парня по-прежнему звучал неуверенно. — Только, знаешь, надо нам всё-таки связь не терять. Сейчас вернёмся к Робу и придумаем, как сделать так, чтобы ты в случае чего могла меня найти. Может, он разрешит дать свой номер телефона.

— Хорошо, — согласилась я, чтобы не обижать Бранко, который искренне беспокоился. Но для меня самой уже и Роб, и его дом-дворец, и всё, что предшествовало этому, отодвинулось в дальние дали, в невозвратное прошлое, туда же, где теперь были Оазис и Ральф. Мир снова, как и два года назад, сомкнулся вокруг меня кольцом моего леса.

Остаток пути мы преодолели молча. И теперь он снова показался мне коротким. Что ж, время, как выясняется — понятие весьма и весьма субъективное, пора к этому привыкать.

Когда между деревьями заблестели под утренним солнцем тонированные стёкла автомобиля Роба-Романа, Бранко невольно ускорил шаги, и я оказалась за его спиной. Поэтому не сразу поняла, почему он вдруг резко остановился, едва ступив на обочину дороги. А когда поняла — было уже поздно.

Рядом с автомобилем, что привёз нас сюда, стоял ещё один, такой же чёрный и вытянутый, но побольше. И от него навстречу нам шагнули люди. Мужчины. Глядя на них, я чуть не закричала — показалось, что это выбрались из моря бравые молодчики Ховрина: те же квадратные фигуры, те же широкие челюсти, бритые головы и холодные, безучастные, какие-то рыбьи глаза. Но нет, это были другие молодчики. Не ховриновские. Но и не Романа Ильича.

Бранно подался было назад, но сразу как-то обессилено замер. Я его понимала, сама чувствовала себя кроликом под неподвижным взглядом удава.

Молодчики, а их оказалось ни много ни мало — четверо, обошли нас с Бранко с двух сторон и встали, отрезая пути к отступлению. Только тогда я увидела, что Роман Ильич как ни в чём не бывало стоит у приоткрытой дверцы своей машины и добродушно щурится на солнечные лучи.

— Роб! — позвал его Бранко. — Что происходит?

Тот слегка развёл руками.

— Прости, Бран. Ты сам сделал этот выбор, когда уехал и сказал, что я тебе никто. А за постороннего я впрягаться не стану. Так что ничего личного.

Кажется, до Бранко не сразу дошёл смысл сказанных слов, он молчал несколько долгих секунд и лишь потом как-то беспомощно выдохнул:

— Подонок…

— Нет, — почти весело возразил ему Роман Ильич. — Деловой человек.

С еле слышным щелчком приоткрылась задняя дверца чужого автомобиля. Из неё показалась нога в блестящем кожаном ботинке и отутюженной брючине. Затем рука с массивным перстнем и волосами на костяшках пальцев взялась за край дверцы. И, прежде чем на свет показалось всё остальное, я уже знала, кто это. Словно из зловещей машины пахнуло солёным морским ветром и запахом дорогого алкоголя вперемешку с дымом сигар, словно донёсся до ушей шум волн, разбивающихся о скалистый берег Русалкиной Ямы. Оазис догнал меня.

И я не попыталась убежать или хотя бы позвать на помощь, когда увидела направляющегося к нам Бурхаева.

Глава 5

Подвал

Под самым потолком светилось окошко, и в него заглядывал кусочек серого рассветного неба с одинокой тускнеющей звездой. На окне не было решётки, но это не имело значения — через него не протиснулась бы и кошка, скорее вентиляционное отверстие, а не окно. И слишком высоко. Пожалуй, встань я на плечи Бранко, дотянулась бы, но зачем? Кричать, звать на помощь бессмысленно, слишком велика территория, окружающая дом (усадьба, вилла?), в подвале которого нас заперли. Не докричишься.

Я в очередной раз машинально дотронулась ладонью до того, что осталось от моих волос, подтянула колени к груди, свернулась калачиком, прижавшись спиной к также свернувшемуся калачиком Бранко, пытаясь хоть немного согреться. Никаких одеял или одежды нам, конечно, не дали, спасибо хоть здесь оказались деревянные поддоны и не пришлось спать на земляном полу. А под утро в сыром подвале стало не просто зябко — холодно. Но я в глубине души даже радовалась этому. Холод не давал возможности думать, сводил моё существование до границ трясущегося тела, не позволяя мыслям уходить за его пределы, уходить и возвращаться, принося с собой невыносимое чувство вины за совершённое вчера предательство.

Бранко едва слышно застонал во сне. Ему тоже досталось, и наверняка ужас, пережитый вчера, ещё долго будет тревожить его по ночам. Только Белесый дрых как сурок, время от времени оглашая подвал громовыми всхрапами.

Я покосилась на него с ненавистью. Конечно, такого мерзавца и пугать не пришлось, сам всё рассказал, наверное, ещё и порадовался возможности насолить людям, которые держали его на крючке. Только интересно, он всерьёз рассчитывает, что после всего его отпустят отсюда на все четыре стороны?

В конце концов, несмотря на холод, мне удалось задремать: измученный разум искал отдыха. Но не нашёл его и во сне, напротив, я снова вернулась во вчерашнее утро…

— Ну, здравствуй, — молвил Бурхаев, вперив в меня холодный испытующий взгляд. — Вот и свиделись. Ты молодец, и от Ховрина ушла, и от Карла ушла — только вот от меня ещё никому не удавалось уйти.

Я безнадёжно смотрела на него, сжимая в кармане Яринкино письмо. Разум отказывался осознавать происходящее. Два абсолютно чуждых друг другу мира, приют и Оазис, не могли, не должны были соприкоснуться! Появление Бурхаева здесь, возле моего леса, казалось таким же абсурдом, как если бы вдруг в Оазис нагрянули Агафья или батюшка Афанасий. Поэтому я не задумалась ни о том, что могло понадобиться от меня отцу Яна, ни о том, как он сумел нас разыскать, не попыталась убежать или хотя бы ответить на его ехидное приветствие. Просто стояла и смотрела. Бранко тоже стоял и смотрел, но не на Бурхаева, а на Роба-Романа.

Не дождавшись от нас никакой реакции на своё эпатажное появление, Бурхаев заметно поскучнел. Его лицо приняло брюзгливое выражение, он раздражённо бросил в пространство:

— Обыщите их! — и сложил руки на груди, ожидая выполнения своего приказа.

Мне на плечи, пригвождая к месту, тут же легли тяжёлые лапы одного из молодчиков, другая пара лап принялась деловито и со знанием дела шарить по телу. Через несколько секунд мою руку выдернули из кармана и, легко разжав отчаянно стиснутые пальцы, отобрали Яринкино письмо. Я попыталась выхватить его, закричать, взмолиться — что угодно, лишь бы вернули то, что на данный момент было для меня самым драгоценным, самым важным. Ведь им-то оно совсем не нужно!

Оказалось что очень нужно. Не меньше, чем мне.

Бурхаев жадно выхватил письмо из рук поспешившего к нему охранника, развернул, забегал глазами по строчкам. Задумался. Перечитал ещё раз. И перевёл взгляд на меня, удовлетворённо улыбаясь.

— Да ты моя умница! Вот как всё чудесно сложилось, а? Я.Я. — это твоя подруга Ярина, правильно? Бегляночка наша рыженькая. А с ней и мой сынок, где же ему быть ещё, олуху? Я знал, что ты меня к ним приведёшь. Если бы ваша белобрысая овца Ирэн отдала тебя мне, а не дураку Ховрину, не пришлось бы и время терять. Но ты молодец, молодец, и от Ховрина ушла, и от Карла ушла…

Он бормотал что-то ещё, снова глядя в письмо, бережно разглаживая его пальцами, но я уже не слушала. Внезапно всё встало на свои места. Опасаясь Ховрина, я совсем забыла о том, что у меня есть ещё один враг. И если целью Ховрина была лишь месть за унижение, которое он пережил по моей вине, то отец Яна обладал куда более весомыми мотивами для нашей встречи. Глупо было думать, что он оставит попытки найти и вернуть блудного сына в родные пенаты. А заодно наказать тех, кто способствовал его проступку.

Вдали показалась машина. Сияя солнечными бликами на лобовом стекле, мчалась в нашу сторону. У меня мелькнула наивная надежда, что это, как в хорошем кино, к нам с Бранко мчится помощь. Представился Ральф, такой, каким он был, когда ворвался в кабинет Ирэн, где я оказалась в ловушке между ней и Бурхаевым. Ральф с холодным взглядом почерневших глаз, весь словно вибрирующий от еле сдерживаемой ярости.

Но машина пронеслась мимо, не снижая скорости. Зато встрепенулся Бурхаев, до сих пор, словно под гипнозом, не сводящий глаз с Яринкиного письма.

— Так, ладно, — бросил он своим рыбоглазым молодчикам, — давайте этих в машину, продолжим наш разговор в более спокойном месте.

Тяжёлые лапы, что до сих пор лежали на моих плечах, сжались. Я, почти повиснув в воздухе, стремительно переместилась с обочины в услужливо распахнутую заднюю дверцу чёрного автомобиля. И, не успев даже толком сообразить, как это произошло, уже сидела между одним из Бурхаевских здоровяков и им самим, совсем как три дня назад в машине Ховрина. От этой зловещей похожести меня охватила безнадёжность, и я почувствовала себя, как в одном из замкнутых в кольцо кошмарных снов, когда снова и снова повторяется одна и та же жуткая ситуация, из которой не можешь вырваться, как не можешь и проснуться…

Бедолаге Бранко места в машине не осталось, и его, не долго думая, запихнули в багажник. Бранко не возражал, он вообще вёл себя вполне достойно, невозмутимо смотрел поверх голов, не издал ни звука и не удостоил никого взглядом — даже Романа Ильича. А вот тот, напротив, смотрел на Бранко всё время, и было в его глазах, как мне показалось, неподдельное сожаление.

Севший за руль молодчик рванул с места так, что меня вжало в спинку сидения, мягкого как пух. И, пусть я совершенно не разбираюсь в автомобилях, но по ощущениям машина Бурхаева была даже лучше и дороже, чем у Ховрина или Роба.

На этот раз путешествие оказалось дольше. Пустынная дорога возле приюта осталась позади и сменилась оживлённой трассой, потом — многополосным шоссе, где мы мчались в окружении сотен других машин, сотен других людей, ни одного из которых я не могла позвать на помощь. Пару раз мелькнула мысль сделать ход конём, свой коронный номер с неожиданным выкручиванием руля в пропасть. Только где здесь пропасть? Впрочем, наверное, можно неплохо разбиться и на шоссе, среди плотного автопотока, только как быть с Бранко? Хорошо ли будет принять такое решение и за него тоже? Но, пока я предавалась этим размышлениям, вопрос решился сам собой. Машину слегка тряхнуло, я пошевелилась в попытке сесть поудобнее, и тут же тяжёлая ручища Бурхаевского громилы легла мне на плечо, впечатала в сидение и больше уже не отпускала. Похоже, ребятушки у отца Яна были натасканы получше ховринских.

Сам Бурхаев всю дорогу молчал, в отличие от того же Ховрина, начавшего меня стращать с начала пути. И это молчание выглядело куда более зловеще. Украдкой, искоса, я поглядывала на Яринкиного мучителя и всё больше убеждалась, что он по-настоящему, без капли притворства спокоен, уверен в себе и полностью удовлетворён происходящим. В конце концов, я не выдержала испытания тишиной и заговорила сама:

— Куда вы нас везёте? Что вам от меня надо?!

Ответа не последовало, только лапа рыбоглазого молодчика сжала моё плечо сильнее. Я не обратила на это внимания.

— Почему бы вам не оставить в покое и меня, и Бранко, и Яна? Ваш сын уже взрослый, он сам может решить, где и как жить!

Это подействовало. С жабьего лица Бурхаева слетело равнодушие, он повернулся ко мне, злобно сузив глаза:

— Решать, где и как жить, украв мои деньги?! Бросив и опозорив семью ради шлюхи?! Да я вас, щенков, всех одной кучей в асфальт закатаю, а сверху танком проедусь!

— Вы всё равно их не найдёте! — я сменила тактику. — Я ничего не поняла в этой записке, не знаю, где они!

Бурхаев дребезжаще рассмеялся.

— Не ври, пройдоха. Я же видел, как ты из леса вышла — улыбалась до ушей, цвела и пахла. С чего бы? Так что всё ты поняла и всё мне расскажешь, не сомневайся.

Я хотела промолчать, но не смогла. Почему-то хотелось разговаривать с Бурхаевым, это казалось безопаснее молчания.

— Отпустите хотя бы Бранко! Он здесь ни при чём.

— Ну, нет, вот он-то мне в ближайшее время как раз очень пригодится, — при этих словах отец Яна усмехнулся так зловеще, что я не нашлась с ответом, и остаток пути мы проделали в тишине.

Солнце уже успело подняться в зенит, когда машина привезла нас к воротам очередного роскошного особняка. Но, если дом Роба-Романа походил на белоснежный дворец, то здесь был скорее готический замок. Строение из тёмного камня с узкими высокими окнами, в окружении тенистых деревьев и глухого металлического забора.

Меня выволокли наружу, щурящегося от света Бранко извлекли из багажника.

— В подвал их, — распорядился Бурхаев, направляясь к дому. — Я сейчас подойду.

Так я и оказалась в подвале с единственным крохотным окошком под потолком, с наваленными у стены деревянными поддонами и двумя ржавыми железными стульями, о предназначении которых узнала незамедлительно. К ним бравые ребята пристегнули нас с Бранко наручниками, так что скованные руки оказались за холодными и твёрдыми спинками стульев.

Бурхаев не заставил себя ждать. Спустился вниз, уже переодевшийся из брюк и рубашки в лёгкий спортивный костюм со шлёпанцами на босу ногу. Вид его был бы совсем домашним и безобидным, не окажись в руках подозрительного предмета — чего-то, напоминающего плойку для завивки волос, которыми пользовались девушки в Оазисе, только с деревянной ручкой и загнутым металлическим концом.

Поймав мой настороженный взгляд, Бурхаев улыбнулся и поднял предмет перед собой, демонстрируя нам с Бранко.

— Паяльник. Вещь полезная во многих случаях. В нашем — так просто незаменимая.

Я посмотрела на Бранко и увидела, как сильно и резко он побледнел, что было заметно даже в тусклом свете единственной горящей под потолком лампочки.

Бурхаев подключил паяльник к незаметной розетке в стене, поднёс к ладони, удовлетворённо кивнул, положил на пол.

— Пошёл процесс. Пожалуй, приступим.

Остановившись перед моим стулом, он неторопливо извлёк из кармана Яринкино письмо и зачитал вслух:

— «Найди того, кого ты встретила в лесу, когда потеряла планшет, того, кто поймал, но отпустил нас ночью у церкви». Значится, первый вопрос на повестке дня, милая — о ком здесь идёт речь?

Я не ответила: глядела на стену, в щель между кирпичами, где зияла темнота. Как здорово было бы стать вдруг совсем маленькой, такой, чтобы можно было спрятаться в любом месте, убежать через любое отверстие…

Бурхаев не разозлился на моё молчание. Деловито вернулся к паяльнику, приподнял, подержал рядом ладонь.

— Пусть ещё нагреется, пожалуй. Так что скажешь, расписная? Кого ты должна найти?

А поскольку я снова не издала ни звука, кивнул своим молодчикам, замершим у противоположной стены.

— Освободите-ка нашу гостью от лишней одежды, скоро ей станет очень жарко.

Из одежды на мне не было ничего лишнего — только платье и тонкая сорочка под ним. Платье мне в четыре руки разорвали до пояса, спустили вниз, оголяя плечи и руки до локтей. Сорочку не тронули, хоть от неё, полупрозрачной, толку почти не было, она не защищала ни от подвальной сырости, ни от чужих взглядов.

Бурхаев сморщился.

— Кожа да кости. И что в тебе Доннел нашёл, не понимаю. Так о ком идёт речь в записке твоей подружки?

На этот раз я ответила, просто промолчать силы воли уже не хватило.

— Не знаю. Я не поняла.

Отец Яна расстроенно покачал головой. Нарочито медленно приблизился ко мне с паяльником в руках, поднёс его к моему лицу, и я, почувствовав жар, инстинктивно подалась назад, вжалась в спинку стула.

— Придётся тебе срочно учиться понимать зашифрованные послания, — с притворным сочувствием в голосе вздохнул Бурхаев. — А я тебе в этом помогу.

Он зашёл мне за спину, замер там. Я тоже замерла без дыхания, каждый миг ожидая жалящего прикосновения раскалённого металла к коже. Но вместо этого вдруг почувствовала, что мне осторожно, почти нежно расплетают косу. Замерла, съёжив плечи.

Волосы, ещё пахнущие ароматным, наверняка очень дорогим шампунем из ванной комнаты Роба-Романа, рассыпались по моим голым плечам. Бурхаев погладил их, перебрал пряди пальцами.

— Распустила косы русые берёзонька русская, — пропел он неожиданно приятным баритоном. — Ах, берёзонька, осень близится, косы русые опалит…

Неожиданно раздался тонкий треск, резко и неприятно запахло палёным. Я дёрнула головой, пытаясь обернуться, но пальцы, только что нежно ласкавшие мои волосы, вдруг сжали их в кулак, с силой натянули, заставив меня вскрикнуть. Треск и запах усилились, потом коже головы стало горячо, и я, наконец, поняла, чем занят Бурхаев.

Это было не очень больно. Волосы от паяльника не загорались, скорее, тлели по всей длине, но сразу гасли, добираясь до корней, лишь на миг обжигая. Бурхаев брал одну прядь, подносил к паяльнику, держал, пока она не начинала трещать, искря и скручиваясь спиралью, потом переходил к следующей. Никаких вопросов он больше не задавал, полностью посвятив себя процессу. Я тоже молчала, сжав зубы. Только Бранко на соседнем стуле едва слышно процедил:

— Говнюк…

Бурхаев не ответил, но, как выяснилось дальше — запомнил.

Волос у меня на голове было не сказать, чтобы очень много, но всё-таки шевелюра за два года в Оазисе, на хорошем питании да при уходе, выросла приличная, и терпения у отца Яна хватило от силы наполовину. Напоследок дёрнув меня за остатки волос так, что моя голова запрокинулась назад под немыслимым углом, а из груди вырвался вопль, он с усмешкой спросил:

— Ну, как, мозги прочистились немного? Догадалась, о ком идёт речь в письме?

— Нет! — выплюнула я, чувствуя, как горит кожа головы, и вдыхая запах собственных палёных волос. — Не дождёшься!

Не помню, правда ли я тогда думала, что смогу выдержать пытки, как выдерживали их святые мученики? Вряд ли. Кажется, я вообще ни о чём не думала: эмоции вытеснили мысли. Но, возможно, какое-то время я бы и продержалась, недолго, но продержалась на одной ненависти. Только Бурхаев не стал меня пытать. Он поступил хитрее.

Обошёл меня, какое-то время задумчиво разглядывал, зачем-то ткнул толстым пальцем в нарисованное родимое пятно на щеке. Задумчиво сказал:

— А ведь ты мне ещё пригодишься. На встречу с твоими друзьями вместе поедем, чтобы они баловать не вздумали.

Он повернул голову, посмотрел на Бранко.

— А вот ты без надобности. Тебя мне Ильич с потрохами отдал, так что…

Ноги в шлёпанцах проделали несколько неторопливых шагов и остановились теперь уже напротив стула Бранко. Бурхаев смерил его долгим взглядом и брезгливо поморщился.

— Вот уж не думал, что придётся марать руки о западного петушка, но чего не сделаешь ради восстановления семьи.

Рука, по-прежнему сжимающая паяльник, поднялась, сделала неуловимое движение, и Бранко закричал. Я закричала одновременно с ним, вроде бы умоляя Бурхаева остановиться, или напротив угрожая ему, не помню. В подвале тошнотворно запахло палёной кожей.

— Так, говоришь, говнюк я? — спокойной спросил отец Яна, отрывая паяльник от шеи Бранко. — Это ты ещё не знаешь, каким я могу быть говнюком.

Он махнул свободной рукой, и сразу двое из четырёх замерших в стороне молодчиков с готовностью приблизились.

— Держите-ка ему голову. Лицом вверх.

Пока его распоряжение выполнялось, Бурхаев повернулся ко мне.

— Гляди, расписная. Сейчас я буду выжигать твоему дружку глаза. Сначала один, потом другой. А затем велю ребятам засунуть эту штуку в его, прости господи, грешную задницу. Символично получится, не находишь?

— Пожалуйста… — у меня перехватило горло, голос сорвался до шёпота. — Не трогайте его, пожалуйста.

Бурхаев поднял брови.

— Не трогать? Легко. Только скажи: о ком говорилось в письме твоей подружки? А пока…

Паяльник снова двинулся вперёд, прижался раскалённым жалом к шее Бранко с другой стороны. Парень закричал, но ещё раньше я успела услышать мерзкое шипение поджаривающейся человеческой кожи и закричала сама.

Бурхаев терпеливо подождал, пока наши вопли стихнут, деловито кивнул мне.

— Ладно, побаловались и хватит. Теперь глаза.

Рука поднялась в третий раз, теперь выше, зависла над запрокинутым, искажённым от боли и ужаса лицом Бранко. Замерла на миг и двинулась вниз. Медленно, но уверенно, неумолимо сокращая расстояние между отчаянно зажмуренными глазами парня и дымящимся остриём паяльника.

— Это охранник! — крикнула я, не в силах отвести глаза от страшной картины. — Это охранник из приюта! Он знает меня!

Раскалённый металл замер в каком-то сантиметре от ресниц Бранко. Но не отодвинулся в сторону.

— Так. Хорошо, — Бурхаев одобрительно покивал, — охранник. Кто именно? Как его найти?

В общем, я рассказала всё. Даже то, что к делу не относилось, как, например, история моего знакомства с Белесым. Паяльник висел над лицом Бранко, и единственную возможность не дать ему опуститься я видела только в звуках своего голоса. Пока я говорю — Бранко в безопасности. И я говорила.

Бурхаев остался доволен. Настолько, что, уходя, милостиво велел своим рыбоглазым отстегнуть нас от стульев, что они и сделали, унеся с собой наручники. Я сразу сползла на пол, съёжилась, закрыв лицо руками, в ужасе от того, что только что натворила. Бранко тоже молчал, только скрипел зубами от боли, да потом, позже, тихонько сказал мне: «Спасибо, бэби». Я не ответила.

Часы текли в тишине. Лишь изредка снаружи доносились то голоса, то автомобильные сигналы. Небо в маленьком окне стало из голубого сначала сиреневым, потом фиолетовым, и, наконец, чёрным. А когда я начала постепенно проваливаться в тяжёлый полусон-полубред, тяжёлая железная дверь загрохотала, распахнулась, и в подвал втолкнули третьего узника.

Белесого.

С тех пор как я видела Белесого последний раз, он изменился. Заметно похудел, лицо уже не было таким румяным и щекастым, волосы поредели, сквозь них просвечивала намечающаяся лысина. Вместо камуфляжной формы охранника на нём красовались растянутые джинсы и довольно заляпанная футболка. Похоже, что взяли субчика «тёпленьким» и расслабленным.

— Ребята, ну кончайте, а?! — взвыл Белесый, разворачиваясь к двери, через которую его только что не совсем вежливо протолкнули. — Ну пошутили и будя! Я же всё рассказал, зачем…

Дверь равнодушно захлопнулась перед его носом, окончание фразы перешло в забористые ругательства. Мы с Бранко, сидя каждый в своём углу подвала, ошарашенные внезапным и шумным появлением в подвале нового пленника, молчали.

Высказав в закрытую дверь всё, что он думает о сложившейся ситуации, Белесый повернулся и увидел меня. На его лице отобразилась сложная гамма чувств.

— Ты? — наконец устало спросил он. — Ну какого чёрта ты появилась? От тебя одни беды, уйди прочь из моей жизни!

От такого заявления я слегка опешила. Вот это да — оказывается, я же ещё и виновата в его несчастьях?!

— Что?! А ты ничего не забыл?! Я тебя вообще не трогала, ты сам ко мне полез!

— Да если бы я хоть чуть-чуть догадывался, что из этого выйдет!

— А так тебе и надо, будешь знать, как приставать к маленьким девочкам!

— А не хрен маленьким девочкам по заборам лазить и по лесам шастать!

Я уже открыла рот, чтобы обозвать Белесого всеми словами, которым научилась в Оазисе, но тут подал голос Бранко.

— Чего вы разорались? Дайка, это вообще кто?

— А это, — злорадно пояснила я, — педофил, который не на ту девочку наехал и теперь об этом очень жалеет.

— Я не педофил! — рявкнул Белесый, прошёл на середину подвала и плюхнулся на один из стульев, к которым недавно были прикованы мы с Бранко. Трагически обхватил голову руками.

— А кто ты? — не отстала я. — Кто ещё захочет лезть под подол одиннадцатилетней девочке?

На этот раз Белесый не ответил. Вряд ли его заставили промолчать внезапные угрызения совести: скорее всего, он был слишком обеспокоен своей дальнейшей судьбой, чтобы думать о чём-то другом. Зато заинтересовался Бранко.

— А, это тот самый охранник, про которого ты рассказала уроду с паяльником… — парень передёрнул плечами. Свежие ожоги ярко алели на его шее. — А он сам-то, урод этот, кто? Что им от нас надо?

Я постаралась собраться с мыслями и, благо, иных занятий у нас здесь всё равно не было, подробно, с самого начала рассказала Бранко о том, что вышло из нашего не совсем приятного знакомства с Белесым, каким образом он стал причастен к другим и почему оказался здесь.

Бранко слушал внимательно, несколько раз задал уточняющие вопросы, но в основном только кивал в такт моим словам. А когда я иссякла, сказал, брезгливо глядя на Белесого:

— Ну и мразь…

Белесый всё это время так и сидел, сгорбившись, на стуле, не шевелился. Я думала, что не отреагирует он и сейчас, но охранник неожиданно резко вскинул голову и зло уставился на Бранко.

— Мразь, говоришь?! Тебя бы на моё место! Когда бабы сто лет не было и яйца уже пухнут, а перед глазами каждый день эти школьницы мельтешат!

Бранко не удивился внезапным откровениям, невозмутимо парировал:

— Это не повод насиловать ребёнка.

— Да не собирался я её насиловать! — взревел Белесый и даже привстал на стуле. — Просто потискать хотел, хорошенькая же такая… А я на вахте месяцами…

— В частной охране?

Белесый от неожиданности сдулся и плюхнулся обратно на стул. Забормотал:

— В какой частной? Парень, ты с луны свалился?

— Нет, из Сербии, — тем же ровным голосом ответил Бранко, и у Белесого отвисла челюсть.

— Ааааа… западнюк чё-ли?

— Выходит, так.

— А тут чё? А с ней как?

— Долгая история. Так что там с твоей охраной?

Белесый, вся злость которого уже улетучилась, а в глазах светилось живое любопытство, поскрёб намечающуюся плешь.

— Так на Руси везде одна охрана. Вневедомственная. Почти армия. У нас строго, выходных с гулькин нос, отпуска ещё хрен допросишься, если людей не хватает. Я вот уже третий год без отдыха корячусь. Да и зарплата… вот крыша и едет временами. Была бы семья, оно легче, семейных отпускают охотнее, а мне вроде как и незачем.

— Так чего не женишься? Всё лучше, чем на детей прыгать.

Белесый снова уставился на Бранко, как на новые ворота.

— Во ты чудила… Думаешь, так просто взять и жениться? Кто отдаст дочь из хорошей семьи за такого, как я? У меня ж даже жилья своего нет, по съёмным халупам обретаюсь.

Бранко скривился.

— О как. А на девушках не из приличной семьи что, гордость не позволяет жениться? Сам-то какого благородного роду?

— Нормального я роду! — огрызнулся Белесый. — А жену выбирать по уму нужно, ей ещё детей мне рожать.

До этих слов я с любопытством слушала перепалку своих «сокамерников», но теперь сочла нужным вмешаться:

— На производствах полно хороших девушек. И в приютах вроде нашего. Они все замуж хотят.

— Чииивоо? — тонко протянул Белесый своим прежним мяукающим голосом. — Да меня наши мужики на смех поднимут! Это же днище — ублюдка взять. Думаешь, я не знаю, как дети в ваши коррекционные приюты попадают? От каких родителей?

Я сжала кулаки, вдохнула побольше воздуха, но Бранко опередил меня с ответом.

— Ишь ты, гордые какие! Так и ходите с опухшими яйцами, значит? Или на путан деньги спускаете?

Белесый выразительно постучал пальцем по лбу и закатил глаза.

— Какие путаны, чудик? Здесь тебе не ваша блядская Европа, у нас такого нет.

Я засмеялась. Пожалуй, даже заржала, да так, что чуть не сползла по стенке на пол. Белесый изумлённо воззрился на меня, но ничего не спрашивал, пока я, кое-как просмеявшись и всё ещё фыркая, сумела выдавить:

— Знаешь, где я была два года? В элитном борделе, куда наши чиновники и попы ходили как на работу. Нет у нас такого, ага.

Я снова прыснула, а Белесый вроде смутился.

— Ну… я краем уха слышал что-то, хоть и говорят, что неправда. Да только, если где такое и есть, то нам, простым людям, не по карману.

Бранко тоже улыбался.

— Так как же вы проблему опухших яиц решаете, гордые?

— Да как? По-всякому, — бормотнул Белесый, — что подвернётся. Кто-то вдовушку сговорчивую нашёл, кто-то с замужней тайком договорился… не за просто так, конечно. Кто-то и девицу из простых огулял. А кто вообще по-простецки, какую в тёмном переулке отловил, та и любовь, хе.

Я снова сжала кулаки.

— Уроды…

— Уроды, конечно, — неожиданно легко согласился охранник. — А что делать? Сам-то я не… охота потом евнухом ходить?

— Евнухом? — заинтересовался Бранко. — Что, на Руси за изнасилование, правда, кастрируют? Я думал — сплетни.

— Да не кастрируют, — отмахнулся Белесый. — В смысле, не отрезают там ничего. Но что-то уколют, и потом у тебя до конца жизни даже под гимн не встанет.

— Хоть что-то здесь правильно, — буркнула я себе под нос, но Белесый услышал.

— Правильно, говоришь? А то, что с теми, кто по глупости с замужней спутался, то же самое делают, правильно? Иль кто девицу потоптал, а жениться не захотел? Или этих же ваших, приютских, если гены совсем плохие? Правильно?

Я прищурилась.

— Про приютских в первый раз слышу. Врёшь.

— Ну не всех, конечно, — пошёл на попятный Белесый, — всё-таки не факт, что родившийся от преступника обязательно сам преступником станет, Но если уж натворил что, в колонию там загремел, то обязательно. Чтобы, значит, не размножался, кровь славянскую не портил.

Я вопросительно посмотрела на Бранко, но он заговорил о другом.

— А вот скажи-ка мне, славянин, стоило оно того? Вся ваша традиционность и скрепы — стоили таких жертв? Того, что эта девочка, например, сиротой осталась? Что её и многих других в бордель продали? Что приютским ничего хорошего в жизни не светит? Что ты и другие простые мужики годами нетраханные сидите?

Белесый ответил не сразу. Снова сгорбился на стуле, нахмурил лоб. Наконец сказал задумчиво:

— Я человек маленький, далеко не вижу. Но стоило, наверное. Мы — сверхдержава. Мы выиграли Третью Мировую. Мы чистокровные. Мы сильны духом и Верой в Господа нашего…

Я отключилась. Белесый говорил что-то ещё, всё больше воодушевляясь, но я уже не слушала. Внутри завёлся беспокойный червячок и грыз меня, пусть я пока и не понимала, откуда и почему он взялся. Приютские мальчишки… колонии… славянская кровь…

— Ой, да хорош! — вырвал меня из задумчивости насмешливый голос Бранко. — Думаете, это вы железным занавесом ото всех отгородились? Это вас никто видеть не хочет! На вас вся планета смотрит как на дикарей с ядерными боеголовками! Вы были сверхдержавой, не спорю, пока из космоса обратно в средневековье не скатились. Женщины у вас чистые? А смысл женщине чистоту блюсти, когда её ваш оголодавший до одури брат может в тёмном переулке отлюбить? И какая вообще чистота в недотрахе? Вы — нация свихнувшихся коленопреклонных боговеров!

— Ну ты! — Белесый вновь приподнялся со стула. — Язычок-то прикуси, западнюк. А то не посмотрю, что мы здесь в одной жопе сидим, об стену размажу.

— Ну и размажешь? — устало спросил Бранко. — Правда от этого не изменится.

Как ни странно — это подействовало. Белесый сдулся, вернул задницу на стул, повесил голову. Наступила тишина, и в ней я решила, что настало самое время спросить его о главном.

— Беле… охранник? Так ты им всё разболтал? — я показала глазами на потолок, на огромный дом над нами. — Тем, кто тебя сюда привёз?

— Меня Сергей зовут, — ответил он, не поднимая головы. — Не только разболтал. Ещё позвонил твоим и сказал всё, что мне велели. Своя шкура ближе к телу.

Я съёжилась, натянула разорванное платье до подбородка, почему-то только сейчас почувствовав, как здесь промозгло. Потерянно спросила:

— И что теперь?

— Не теперь, а завтра. Завтра твои друзья за тобой приедут, но встретят, как ты понимаешь, совсем не тебя. Хотя, может, и тебя тоже. Нас, наверное, возьмут с собой, чтобы их бдительность усыпить до поры до времени.

— А ты их видел? — с надеждой спросила я, как будто это ещё имело какое-то значение. — Мою подругу или Дэна… Дениса, который был в лесу, когда… когда мы в первый раз встретились.

— Нет, — ровно отозвался Белесый. — Ко мне вообще лично только один человек приезжал, мужчина. Он и велел ждать тебя, звонить ему, как только ты появишься. А так в основном по телефону.

Мужчина? Уж не Михаил ли Юрьевич? Впрочем, разве это сейчас важно?

— А не сказали, кто приедет за мной?

Только бы не Яринка с Яном! Хотя Ян пусть приезжает, ему отец всё равно ничего по-настоящему плохого не сделает. Но страшно представить, какая расправа может ждать Яринку!

— Не сказали, — пожал плечами Белесый. — Велели только завтра к обеду нам обоим стоять на перекрёстке, что недалеко от приюта.

Перекрёсток дорог. Наверняка тот самый, на котором два года назад, ранним утром, меня и Яринку ждала машина с поднятыми дворниками. Выходит, я всё-таки приду на эту встречу?

— Давайте спать, — неожиданно предложил Бранко. — Как у вас на Руси говорят — утро вечера мудренее.

Мы оттащили от стены и уложили на пол деревянные поддоны, на которых и легли: мы с Бранко вместе, Белесый поодаль. И потянулась для меня бесконечная ночь, полная отчаяния и чувства вины.

Задремать я смогла лишь под утро. Задремала и увидела очень яркий сон. В этом сне мы с Ральфом неторопливо шли по пляжу под жарким летним солнцем. После промозглой сырости подвала это казалось особенно чудесным. И не только это. Со мной был Ральф, он молчал, но я чувствовала его присутствие всем своим существом, и потому было мне хорошо и спокойно. Я знала, что рядом тот, кто неизмеримо сильнее меня, а значит, больше не нужно куда-то бежать, что-то искать, кого-то бояться. Всё решат за меня. Найдут искомое. Защитят от врагов. И шла я по бесконечному пляжу, счастливая…

А потом сон разлетелся на тысячу солнечных осколков, вдребезги разбитый скрежетом отпирающейся железной двери. Ещё ничего не понимая, я рывком села на поддоне, прищурилась на свет.

— Вы двое! — загремел от дверей повелительный голос. — Тёлка и педик! На выход. А ты сиди, морда, тебя не нужно.

Я увидела, как замер в нерешительности Белесый, а Бранко, наоборот, поднялся. Шагнул ко мне, невозмутимо подал руку. Я машинально взялась за неё, встала.

— Ну, шевелитесь! — поторопили от двери.

Я оглянулась на окошко под потолком. Оно было светло-серым. Рассвет? Или уже наступил пасмурный день, и сейчас нас повезут как приманку на встречу с другими? Почему тогда не берут Белесого?

Я замешкалась, но Бранко настойчиво потянул меня за собой и был прав: слабое сопротивление сейчас ни к чему не приведёт, а на сильное я не способна. Снаружи действительно оказалось раннее утро: небо уже посветлело, но солнце пока не взошло. И повели нас не к машине, как я того ожидала, а в дом, в тёмный готический замок Бурхаева. Сам хозяин ждал сразу за порогом, в огромном, но тоже тёмном холле. Мрачно поприветствовал;

— Добренького утречка! А вы востребованные ребята, сколько людей на уши поставили, мне аж спать не дают из-за вас, спозаранку в дом ломятся. Пошли, герои.

Он развернулся и зашагал к неприметной двери возле уходящей наверх изогнутой лестницы. Открыл ее, пропуская нас вперёд с издевательским полупоклоном. Ничего не понимая, я перешагнула порог и оказалась в чём-то вроде кабинета со сплошными книжными стеллажами вместо стен, с массивным письменным столом посередине и мягкими креслами вокруг него. В одном из этих кресел сидела и устало смотрела на нас Ирэн.

Глава 6

Воссоединение

Я почему-то не удивилась. Появление Ирэн идеально вписывалось в общую картину тотального невезения. Так уж получилось, что нынче меня неизбежно настигают лица из прошлого: Бурхаев, Белесый, теперь вот она. Вполне ожидаемо.

Отец Яна вошёл следом за нами, прикрыл за собой дверь. Ирэн знакомо приподняла тонкие брови.

— Сударь, могу ли я поговорить с Бранко и Дайникой наедине?

— А вот хрен вам, — злорадно отозвался Бурхаев и прочно уселся в одно из кресел. — Не думаю, что в нашей тесной компании могут быть секреты.

Ирэн поджала губы, но спорить или возмущаться грубым тоном Бурхаева не стала. Перевела взгляд на нас.

— Ну, здравствуйте, — голос-колокольчик звучал устало и приглушенно. И выглядела управляющая бледнее, чем обычно. Я с удовольствием отметила, что синяки и царапины, которыми я наградила её в нашу последнюю встречу, ещё не сошли до конца.

— Здравствуй, Ирочка! — воскликнул Бранко, и его голос, напротив, был непринуждён и весел, словно визит Ирэн его несказанно порадовал. — Не прошло и полгода!

— Да ты садись, Бранко, — Ирэн указала на пустующие кресла, спохватилась и бросила вопросительный взгляд на хозяина дома. Бурхаев милостиво кивнул. — И ты садись, Дайника. Рада видеть тебя… живой.

Последние слова меня не удивили. Надо думать, что с того момента, как ты отдала девушку в собственность жаждущему мести садисту, шансы увидеть её живой резво стремятся к нулю. Потому и отвечать на это лицемерное приветствие я не стала.

— Что с твоими волосами? — Ирэн попыталась изобразить сочувствие, глядя на опалённые свалявшиеся пряди, что остались теперь на моей голове вместо прежней русой шевелюры с изумрудными пёрышками, но это ей не очень хорошо удалось. И я снова промолчала.

Когда мы все устроились напротив друг друга, благо, кресла располагались так, что можно было держать в поле зрения всех присутствующих, повисла неловкая пауза. Нарушил её Бранко, который с каждой минутой выглядел всё увереннее, несмотря на осунувшееся лицо и волдыри ожогов на шее.

— Я так думаю, Ирочка, ты хочешь нам что-то предложить?

Ирэн, хоть и сидела неестественно прямо и подбородок старалась держать высоко, всё равно казалась напуганной и пристыжённой. Её пальцы нервно постукивали по обивке кресла.

— Да, Бранко, хочу. И ты прекрасно знаешь, почему.

— Знаю. А вот Дайника не знает, так что, думаю, ты должна объяснить всё прежде всего ей.

Щёки Ирэн вспыхнули, но ответила она прежним ровным тоном:

— Именно это я и собиралась сделать. Ты позволишь мне продолжить или так и будешь говорить сам?

Бранко поднял перед собой ладони, словно сдаваясь на милость победителя, и устроился поудобнее, всем видом демонстрируя готовность внимательно слушать. Я тоже насторожила уши. Даже Бурхаев выжидательно поёрзал в своём углу.

— Дайника, — Ирэн прокашлялась, скорее от неловкости, чем прочищая горло. — Дайника, между нами произошли некоторые недоразумения. Я понимаю, что после всего этого тебе будет непросто пойти мне навстречу, но для начала хотя бы выслушай.

— Слушаю, — отозвалась я с немалым удивлением. Вот уж чего не ожидала…

— Я поступила… поступила с тобой нечестно, — было видно, что Ирэн с трудом даются эти слова. — Признаю это. Ты имеешь полное право меня ненавидеть. Но сейчас тебе нужно в первую очередь подумать о своей безопасности и своём будущем. Как и мне. И так получилось, что для этого мы нужны друг другу.

Я окончательно перестала что-либо понимать и перевела вопросительный взгляд на Бранко. Он закатил глаза, но пришёл на помощь.

— Ирочка говорит, что Доннел обещал стереть её в порошок за то, что она попыталась его кинуть на деньги. И поэтому Ирочка хочет срочно замириться с его пассией, то бишь с тобой, чтобы ты замолвила за неё словечко, когда злой дядя Ральф ворвётся на Русь. Верно, Ир?

Ирэн дёрнула щекой, но смиренно ответила.

— В общем и целом верно.

— Ральф? — я по-прежнему смотрела только на Бранко. — Обещал за то… подожди…

Я стремительно прокрутила в голове события последних дней, и кажется, догадалась.

— Так ты всё-таки позвонил Ральфу?! От Романа Ильича?

Бранко скромно потупил глаза.

— Разумеется. Пусть я и не ожидал от Роба предательства, но меня несколько насторожило то, как он отвлекал меня от телефонной темы. Поэтому ночью я спустился в его кабинет и сделал звонок без разрешения хозяина. К счастью, код на двери он не поменял с тех пор, как я был вхож в его дом.

Бурхаев в углу хмыкнул. Кажется, одобрительно.

— А мне почему не сказал? — возмутилась я.

— Некогда было, бэби, сама же видишь, как всё закрутилось.

Да уж, закрутилось.

— А что Ральф? Что ты ему рассказал?

Бранко перевёл насмешливый взгляд на Ирэн.

— Да всё, что было, и рассказал. Что Ирочка с Карлом решили… как у вас в пословице говорится… двух маток сосать? И с Доннела взять денег за тебя, и с Ховрина. Но всё пошло не по плану, ты вышибла Ховрину глаз, и этот факт так его разозлил, что Ирочке не осталось ничего иного, как отдать ему тебя в качестве компенсации за физический и моральный ущерб. Мне вот только интересно, как она собиралась объяснить Ральфу твоё исчезновение? А, Ир? Что придумала?

Ирэн сидела бледная, с плотно сжатыми губами, но по-прежнему прямо. И ответила почти без паузы.

— Сказала бы, что Дайника утопилась в Русалкиной яме.

— С чего бы мне топиться? — изумилась я.

Ирэн пожала плечами.

— Например, с того, что Ральф больше не приедет. Ты подумала, что он тебя бросил. А работать с другими мужчинами не хотела. Девочки в Оазисе топились по разным причинам, его бы это не удивило.

— Ох и сука ты, Ира, — покачал головой Бранко, и даже Бурхаев что-то хрюкнул, не то осуждающе, не то, наоборот, с одобрением.

— Нет, Бранко, — наконец Ирэн позволила себе проявить эмоцию, и этой эмоцией была плохо сдерживаемая ярость. — Сука — это ты. Так предателей и стукачей на Руси называют. В определённых кругах. Тебе подходит.

Бранко не смутился.

— Я не сука, Ирочка, и я вас не предавал. Потому что никогда вам не служил. Я просто сотрудничал с вами, не более. Пока мне это было удобно. Ты ведь раньше была неплохой бабой, даже по-своему справедливой. И зверств не творила. Деньги в голову ударили?

— Не твоё дело!

— Согласен, не моё. Но тогда и ты не жди от меня объяснений. Хотя кое-что всё-таки поясню. Видишь ли, Ирочка, я Доннелу за многое благодарен и не хотел смотреть на то, как вы его обманываете. И Дайнику жалко. Она не заслужила того, на что ты её обрекла.

Спасибо, Бранко.

— Тут бы я поспорил, — прокряхтел из своего кресла Бурхаев. — Девка слишком ушлая для своего возраста. Надеюсь, сударыня, ваше предложение будет весьма щедрым, она того стоит.

Я открыла рот, чтобы спросить, о каком ещё, мать его, предложении идёт речь, но, видимо, Ирэн уже самой хотелось поскорее закончить этот тягостный разговор, и она решительно заявила:

— Я собираюсь заплатить сударю Бурхаеву приличные деньги за то, чтобы он отпустил вас двоих. От вас же требуется вернуться со мной в Оазис…

— И всё? — иронично уточнил Бранко.

— Ты дашь мне хоть что-то договорить до конца, или нет?! — взвилась Ирэн, но сразу взяла себя в руки, улыбнулась. — Не всё, разумеется. Я предлагаю нам зарыть топор войны и подумать об общей выгоде.

— И в чём здесь наша выгода?

— Вы возвращаетесь в Оазис и живёте там как у Христа за пазухой до приезда Доннела. Дайника, тебя никто даже не потревожит, обещаю, никаких гостей, никакой работы. Бранко, ты, если захочешь работать — пожалуйста, как стилист, тату-мастер и художник ты нам по-прежнему нужен. На массаж, в термы, на ухаживающие процедуры можете ходить бесплатно. Каждому выделю номер в одной из гостиниц, на выбор. Все заведения на острове можете посещать как вип-гости, по безлимиту, охрану предупрежу, слова не скажут.

Не стану врать, будто такие перспективы совсем меня не прельстили. После долгой дороги до Москвы, после грязного и сырого подвала я чувствовала себя донельзя усталой и опустошённой, физически и морально. И короткое, но яркое напоминание об удовольствиях Оазиса прозвучало очень соблазняюще. На миг я даже почувствовала всем телом тепло южного солнца и запах свежей выпечки, доносящийся из прибрежного кафе…

— И что мы должны для этого сделать? — даже голос прозвучал как-то жалко, просяще, за что я мысленно тут же обругала себя последними словами.

Ирэн понимающе усмехнулась уголком рта, и её я обругала тоже.

— Вас я попрошу только замолвить за меня словечко перед Ральфом, когда он приедет. Ну и кое о чём рассказать.

— О чём же? — Бранко не переставал улыбаться, чем, видимо, изрядно злил управляющую.

— Ты знаешь, о чём! О том, что произошла ошибка и деньги Доннела пришли уже позже того, как Дайника была продана Ховрину. Ты скажешь, что ошибся, когда утверждал иное, а она это подтвердит.

— Да, Ирочка, — Бранко тихонько рассмеялся, — здорово вы с Карлом обосра…. прошу прощения. Только ведь Доннел не дурак, он может запросить выписку счетов из банка. Если уже не запросил.

— Не попросил и не попросит. Руссийский госбанк даёт выписки иностранцам, только если те предъявят справки из налоговой о том, откуда были получены переведённые деньги и на что потрачены на Руси. Как думаешь, Доннел может предъявить такую информацию?

Бранко чуть склонил голову, признавая поражение. Да уж, справка о том, что деньги были переведены на содержание наложницы, выглядела бы очень странно даже для иностранца.

— И ещё, — продолжила Ирэн, — чтобы совсем успокоить нашего влиятельного друга, расскажете ему о том, как я, потратив значительные личные ресурсы, отыскала вас и вернула на остров. Собственно, оно так и есть.

— Ещё не совсем, — встрял Бурхаев. — О цене мы пока не договорились.

— Договоримся, — Ирэн даже не взглянула на него, продолжая переводить взгляд с меня на Бранко, и обратно. — Так что, девочки, по рукам?

— По рукам, — ответил за нас обоих Бранко, проигнорировав «девочек». — Здесь нас приняли не очень радушно, задерживаться не хотелось бы.

— Не так резво, ребята, — снова подал голос отец Яна. — Вы, кажется, забыли о цели вашего присутствия здесь. Я всё ещё не вернул своего сына.

— Что вам для этого нужно? — деловито спросила Ирэн, явно начинавшая снова чувствовать себя в своей тарелке.

Но Бурхаев мигом осадил её.

— Мне нужно, чтобы вы, сударыня, не совали напудренный нос не в своё дело.

Ирэн порозовела, но предпочла благоразумно промолчать. А хозяин дома продолжал:

— Сейчас наши дорогие во всех смыслах этого слова гости вернутся в подвал, дав нам возможность наедине решить цену вопроса. Позже я и они тёплой компанией съездим по одному делу, и, думаю, к вечеру вернёмся. Тогда, если всё пройдёт успешно, можете забирать их.

Ирэн поджала губы.

— Разве вам обязательно брать обоих? Я не знаю деталей, но, кажется, Бранко в этих делах с побегом вашего сына не замешан?

— Обязательно, — отрезал Бурхаев. — Предпочитаю все свои козыри держать при себе.

Ох, чёрт… Сбитая с толку внезапным появлением Ирэн и её не менее внезапным предложением, я совсем забыла о том, что вчера предала друзей, и сегодня по моей вине они попадут в ловушку Бурхаева! С отчаянием поглядела на Бранко. Но он лишь едва заметно беспомощно пожал плечами.

Ирэн осталась в кабинете, попробовав на прощание ободряюще мне улыбнуться, как будто теперь, когда мы вдруг оказались зависимы друг от друга, это сделало нас чуть ли не подружками. Я отвела глаза.

В подвале Белесый, который, видимо, томился в неизвестности, тоже встретил нас широкой лыбой. Но на него мне даже смотреть было тошно. Я ушла в угол, села на свой поддон, уткнулась подбородком в колени и просидела так до той минуты, когда дверь снова загрохотала, открываясь, и появившийся в ней охранник повелительно махнул рукой, показывая нам на выход.

— Хоть бы покормили сначала, что ли, — буркнул Белесый, поднимаясь. Я осталась на месте, и Бранко опять пришлось тянуть меня за руку.

Во дворе нас ожидало сразу три одинаковых чёрных машины с непроницаемыми стёклами, куда и усадили меня, Бранко и Белесого, отдельно друг от друга, предварительно снова заковав в наручники. Остальные пассажиры, кроме самого Бурхаева, были сплошь рыбоглазыми бритыми здоровяками. Прямо как те два молодца, одинаковых с лица, что из сказки. Только здесь их оказалось не двое, а чуть ли не все двадцать. У молодцов оттопыривались куртки, и я с горечью предположила, что моих друзей встретит не просто засада, но засада хорошо вооружённая. Меня, как и в прошлый раз, втиснули на заднее сидение, но Бурхаев сел в другую машину, и я оказалась лишена возможности предпринять последнюю отчаянную попытку что-то исправить, уговорить его отступиться.

Автомобили друг за другом двинулись за ворота, но дорога в моей памяти не отложилась, прошла мимо измученного сознания. Я не запомнила мест, по которым мы ехали, как не заметила и прошедшего времени. И очнулась только, когда сидящий рядом амбал бесцеремонно выволок меня из остановившейся машины прямо на обочину пустынной дороги возле моего леса.

— Так, девку и этого ко мне! — распоряжался Бурхаев, стоя в окружении верных молодчиков. — Тачки отгоните за поворот! Сами по позициям!

Ух ты, как… по позициям. Боевик да и только.

Меня, Бранко, и Белесого пятеро рыбоглазых вслед за Бурхаевым потащили с дороги в лес. Остальные шустро завели машины и, как и было приказано, очистили дорогу.

Когда деревья редкой стеной встали между нами и асфальтом, Бурхаев глянул на наручные часы.

— Без пятнадцати. Надеюсь, это отребье, с которым связался мой сын, хотя бы пунктуально. Значит, ты, — он ткнул пальцем в Белесого, — иди на дорогу, чтобы тебя было видно. Когда эти подъедут, иди к ним — скажи, что сейчас приведёшь девку, и возвращайся сюда. А попробуешь их предупредить, велю пристрелить на месте, не сомневайся.

— Легко сказать — возвращайся сюда! — вскинулся Белесый. — А если они что-то заподозрят и тоже вздумают меня пристрелить? Так-то я им не друг, говорил же!

Бурхаев осклабился.

— Тогда тебе придётся выбирать, чья пуля предпочтительнее, — но увидев, как поник пленник, чуть смягчился. — Не ссы, мои ребята среагируют быстро, никто и пёрнуть не успеет.

— Вы их убьёте?! — я дёрнулась к Бурхаеву, но тут же была схвачена чьими-то мощными лапами. Бурхаев не обратил внимание на вопрос, лишь нетерпеливо глянул на Белесого, повелительно мотнул головой в сторону дороги. И тот, сгорбившись, двинулся в указанном направлении.

— Не надо ни в кого стрелять! — снова взвизгнула я, в полном ужасе от того, что вот-вот должно было произойти. — Ян же вам не простит, если вы убьёте его друзей!

Бурхаев чуть поморщился, но на меня не посмотрел. Кивнул молодчикам.

— Заткните-ка этих двоих, а то ещё блажить вздумают.

Не успела я сообразить, что означали эти слова, как на лицо поверх губ легла холодная липкая лента, которую вдобавок тут же припечатали сверху широкой ладонью. Я протестующе замычала, затрясла головой, но добилась этим лишь небрежного подзатыльника от кого-то из своих конвоиров. Бранко постигла та же участь, и теперь мы могли только беспомощно смотреть друг на друга.

Не знаю, сколько времени прошло: от полной безнадёжности я опять впала во что-то наподобие равнодушного ступора и лишь еле заметно покачивалась туда-сюда, уставившись себе под ноги. В себя меня привели шуршание шин со стороны дороги и возбуждённый шёпот Бурхаевских молодчиков. Я вздрогнула и повернула голову.

Из-за деревьев, отделяющих нас от полосы асфальта, было плохо что-либо видно, но за листвой и стволами угадывался мощный корпус серого автомобиля. Мне показалось, что он был больше, чем те, на которых мне доводилось ездить. Микроавтобус? Внедорожник? Отступив на полшага в сторону и чуть присев, насколько мне позволяла державшая меня рука, я сумела увидеть, что стёкла машины чёрные и непроницаемые, а номер забрызган грязью, несмотря на то, что на улице который день было сухо. А ещё из неё никто не спешил выходить.

Текли секунды. Краем глаза я видела, что рыбоглазые молодчики как один запустили руки за пазухи и вытянулись вперёд, подобно охотничьим псам в стойке. Бурхаев, прищурившись, нервно жевал нижнюю губу. Наконец тишину нарушили шаркающие шаги, и я различила на дороге сутулую фигуру Белесого, несмело приближающуюся к замершей машине. А одновременно с этим чёрное стекло переднего окна со стороны пассажирского сидения бесшумно поехало вниз.

Того, кто находился внутри, мы не увидели, его загородил сгорбленной спиной Белесый. Склонившись в нелепом полупоклоне, он выслушал то, что говорили ему из салона, и часто закивал головой. А потом развернулся и заторопился обратно, к лесу, к нам.

— Какого хре… — начал Бурхаев, но замолчал, увидев, как Белесый поднимает вверх руку, сжимающую что-то маленькое и блестящее.

Мне в голову пришла дурацкая мысль, явно попавшая туда из фильмов, которые мы с Яринкой любили иногда посмотреть по вечерам в Оазисе, сидя рядышком на диване: это граната! Граната с выдернутой чекой, которая через долю секунды полетит в нашу сторону. Но, конечно, ничего такого не произошло, да и Белесый никак не тянул на грозного бойца, сеющего вокруг смерть и разрушения. А в руке он держал всего-навсего серебристый сотовый телефон, размахивал им в воздухе, торопясь в нашу сторону.

— Какого хрена? — снова пробормотал Бурхаев, но не предпринял никаких действий, пока запыхавшийся Белесый не оказался рядом и торопливо не протянул ему мобильник, снова подобострастно изгибая спину.

— Вот… Сударь, они хотят что-то сказать вам… я их не предупреждал! Я ничего вообще сказать не успел, они сами уже знали, что вы здесь! Клянусь…

Бурхаев оборвал его ледяным взглядом и взял телефон двумя пальцами, осторожно, словно насекомое, которое может больно ужалить. Поднёс к уху.

— Слушаю.

Телефон оказался включен на громкую связь, и мы все: я, Бранко, Белесый, бурхаевские молодчики — услышали каждое слово последовавшего короткого разговора.

— Сударь? — донёсся из трубки молодой и насмешливый мужской голос. — Доброго дня! Надеюсь, мы не заставили вас ждать?

— Отнюдь, — надо отдать Бурхаеву должное: он говорил абсолютно спокойно и ровно, словно ничуть не удивился тому, что устроенная им засада вовсе не оказалась неожиданностью для прибывших.

— Вот и отлично, — обрадовались в трубке. — Сударь, хочу сразу предупредить, чтобы вы не вздумали приказать своим людям, которые торчат тут в лесу вокруг дороги, как рояли в кустах, открыть огонь по нашей машине. Потому что, помимо нас, тут находится и ваш сын.

— Ян?

— Он самый! И мы обязательно дадим вам в этом убедиться, после того как вы выслушаете наши условия.

— Говорите, — на этот раз Бурхаев таки подпустил в голос эмоцию, и была она еле сдерживаемой яростью. Его собеседник тоже это услышал и, кажется, повеселел ещё больше.

— Сударь, вы знаете, зачем мы здесь. У вас наша подруга и её друг. Они нам нужны. А вам нужен ваш сын. Предлагаю честный обмен, и разойдёмся друзьями. В противном случае нам придётся позаботиться о том, чтобы наследовать ваше состояние было некому. Надеюсь, вы понимаете, о чём речь.

Бурхаев ответил не сразу. Его губы побелели, желваки играли под дряблой кожей, взгляд метал молнии. Наконец, сделав несколько вдохов-выдохов, он справился с собой и ответил, ровно, как прежде:

— Я хочу убедиться, что мой сын действительно с вами.

— Пожалуйста! — великодушно отозвался голос из трубки, на миг вдруг показавшийся мне знакомым. — Надеюсь, вам видно нашу машину?

Я отвела взгляд от Бурхаева и повернула голову к дороге, как раз чтобы успеть увидеть, как опять скользит вниз тонированное стекло, на этот раз никем не загороженное, и открывает нам чьё-то бледное лицо.

Я узнала Яна, но только по рыжим волосам. Ничем остальным он не напоминал того красивого улыбчивого парня, которого я привыкла видеть рядом с Яринкой в Оазисе. Некогда длинная и шелковистая шевелюра его была неровно срезана, и грязные слипшиеся пряди торчали сосульками надо лбом и ушами. Лицо осунулось, похудело, приобрело нездоровую серость, под глазами залегли тёмные круги, а на губах чернела запёкшаяся кровь.

Бурхаев шумно втянул воздух сквозь стиснутые зубы. Я думала, что сейчас он заорёт в трубку ругательства и угрозы, или, того хуже, отправит своих амбалов в атаку — но он и сейчас показал себя молодцом. Видимо, проявлять несдержанность Бурхаев-старший считал возможным лишь в отношении беззащитных девочек.

— По рукам, — молвил он в трубку неестественно спокойным голосом. — Отпустите моего сына, а я отпущу вашу девку.

— И её друга, — напомнил весёлый голос (всё-таки где-то я его раньше слышала). — Давайте так, сударь. Во избежание неприятных неожиданностей вы сами и ваши пленники, втроём, выйдете на обочину и остановитесь там. Мы увидим, что это действительно вы, и выпустим вашего сына из машины. Он пойдёт к вам, наши друзья пойдут к нам, встретятся посередине. На том и расстанемся.

Бурхаев думал. Я видела, как постепенно разглаживаются глубокие борозды на его лбу, а в глазах появляется злая радость.

— Идёт, — буркнул он, как мне показалось, слишком торопливо. — Мы выходим.

Швырнул телефон на землю, наступил на него ногой, вдавливая в мягкую лесную почву, повернулся к своим молодчиком и велел страшным шепотом:

— Слушай сюда, дармоеды! Как только Ян окажется рядом со мной — открывайте огонь по машине. Всех — в решето!

— Но, сударь, — заблеял один из парней неожиданно плаксивым голосом, — Стрельбу услышат… другие машины…

— Не твоя проблема! — рявкнул Бурхаев, одной рукой схватил за локоть меня, другой — Бранко, и потащил между деревьями к дороге.

До меня не сразу дошёл смысл его приказа. А когда я, наконец, поняла, что означают слова «всех — в решето», мы уже преодолели половину пути до машины. Только тогда я резко затормозила, упёрлась, взрыхлив ногами почву, затрясла головой, замычала сквозь липкую ленту, задёргала руками, безуспешно пытаясь освободиться от наручников. Бурхаев выругался, на миг отпустил меня, отвесил оплеуху, но я воспользовалась этим, чтобы упасть на землю. Ни шагу больше не сделаю!

Делать шаги и не пришлось. Бурхаев, такой грузный и неповоротливый с виду, неожиданно показал просто богатырскую удаль. Одной рукой продолжая удерживать за локоть Бранко, другой ухватил меня за шиворот и, даже не замедлив скорости, волоком вытащил на обочину. От такого обращения разорванное ещё вчера платье окончательно приказало долго жить, и на асфальте я оказалась в одной перемазанной землёй сорочке. Бурхаев швырнул меня себе под ноги и остановился, вызывающе глядя на замершую машину, которая действительно оказалась серым микроавтобусом. Извиваясь и обдирая кисти рук о края наручников, я попыталась крикнуть в его тонированные стёкла о готовящемся предательстве, предупредить об опасности, но опять получилось лишь жалкое мычание.

— Ну?! — зычно позвал Бурхаев и широко расставил ноги, уперев освободившуюся от меня руку в бок. — Вот мы! Где мой сын?!

Дверь микроавтобуса открылась. Я снова увидела Яна. Он ступил на дорогу, согнувшись, с заведёнными за спину руками и упавшей на глаза чёлкой. Одежда, заляпанная чем-то подозрительно похожим на кровь, висела на нём пугающе свободно. Бурхаев издал еле слышный стон. Но я тут же забыла о нём, потому что человеком, который появился из микроавтобуса вслед за Яном, оказался ни кто иной, как Ига, тот самый белокурый парень, вместе с ним приплывший в Оазис за Яринкой.

Так вот почему голос, звучавший из трубки, показался мне таким знакомым…

Ига пихнул Яна ладонью в спину, ухмыльнулся.

— Иди к папочке, мажорчик, и больше из дома не сбегай.

Я совсем перестала что-либо понимать. Разве Ян и Ига не друзья? И если вдруг это оказалось не так, то, что стало с Яринкой?!

По-прежнему ссутулившись, не вынимая из-за спины, видимо, скованных, как и у меня, рук, Ян шатающейся походкой зашагал к нам. Бурхаев отпустил Бранко и вытянул руки навстречу сыну. Я, продолжая беспомощно мычать, попыталась ползти к микроавтобусу, успеть предупредить этих пришедших мне на помощь людей о готовой вот-вот грянуть стрельбе, и понимая уже, что не успею этого сделать. А потом задняя дверь микроавтобуса поехала в сторону, и из неё выскочил третий парень, встал рядом с Игой, но посмотрел на меня. Поднёс палец к губам, улыбнулся. И я замерла на асфальте, застыла в неудобной позе с вывернутой шеей, потому что этим парнем был Дэн. Повзрослевший, вытянувшийся, раздавшийся в плечах, с тёмной щетиной на щеках и подбородке, но, несомненно, мой Дэн!

— Ян! Что они с тобой…

Я скосила глаза, чтобы увидеть момент встречи блудного сына с отцом, и не пожалела об этом, потому что пошла эта встреча по совершенно неожиданному сценарию. Бурхаев шагнул навстречу Яну, взял его за плечи и наверняка хотел заключить в объятия, но не успел. Потому что Ян внезапно вскинул руки, которые, как выяснилось, всё это время вовсе не были скованы или связаны. Нет. Эти руки прятали за спиной Яна пистолет. И рукояткой пистолета парень моей подруги ударил отца в челюсть…

Бурхаев тяжело охнул и, пошатнувшись, начал оседать на дорогу, но Ян с неожиданной для его телосложения силой подхватил родителя, развернул к себе спиной и упёр дуло пистолета ему в висок.

— Милостивые государи! — раздался со стороны микроавтобуса насмешливый голос.

Я повернула голову и увидела приближающихся Игу и Дэна. Ига улыбался, подняв раскрытые ладони на уровень плеч, и громко обращался к лесу, где затаились люди Бурхаева.

— Милостивые государи! Будьте благоразумны и держите ваши пальчики подальше от спусковых крючков, если, конечно, не хотите случайно вместе с нами продырявить и своего хозяина!

— Или чтобы я его продырявил! — крикнул Ян, медленно отступая назад и волоча с собой отца, который, похоже, ещё не оправился от неожиданного удара. Неподалёку от них застыл с отвисшей челюстью Бранко.

Ига подошёл к Яну и помог ему поддержать Бурхаева, а Дэн наклонился ко мне.

— Дайка, — голос его, в отличие от всего остального, не изменился, остался таким, каким я его помнила и любила. — Дайка, что они с тобой сделали?

Тёплые ладони скользнули по опалённым остаткам моих волос, коснулись изуродованной щеки, начали торопливо отклеивать липкую ленту с лица. Я невольно застонала: губы, разбитые несколько дней назад, снова начали кровоточить.

— Прости, — Дэн подхватил меня под мышки, торопливо поставил на ноги, потянул в сторону микроавтобуса. — Надо уходить!

— Бранко! — позвала я и закашлялась, не сумев продолжить, но мой товарищ по несчастью уже сам понял, что нужно делать, и поспешил к нам.

— Давай внутрь! — мотнул головой Дэн, помогая мне подняться на подножку микроавтобуса и устроиться на сидении. Бранко неловко плюхнулся рядом: его кисти, как и мои, до сих пор были скованы за спиной. Следующими внутри оказались Ян и Ига, почти волоком втащив за собой обмякшего Бурхаева. И последним, внезапно, в салон запрыгнул непонятно откуда взявшийся Белесый, сияющий как начищенный сапог.

— Трогай! — радостно рявкнул он, с силой захлопывая за собой тяжёлую дверь.

И микроавтобус тронул.

Первую минуту мы ехали молча. Все пытались отдышаться и переварить всё только что случившееся. Потом Бурхаев, который, закатив глаза, полулежал на сиденье, шевельнулся и глухо застонал. Я с удовольствием заметила на его начинающем опухать подбородке кровоточащую ссадину от удара пистолетной рукояткой.

Дэн рядом со мной тяжело вздохнул и протянул Яну пару наручников, точно таких же, что до сих пор стягивали мои запястья. Ян чуть поколебался, но взял их. На его лице отображалась сложная смесь вины и решимости. Ига помог завести руки Бурхаева за спину, и наш мучитель, так внезапно сам ставший пленником, оказался беспомощен. Его взгляд ещё плохо фокусировался, но он сумел обвести им внутренности салона микроавтобуса, всех нас. Я не сдержалась и адресовала ему злорадную улыбку.

— Ян… — прохрипел Бурхаев, силясь повернуть голову, — Ян… сын…

На Яна было жалко смотреть: он невольно подался назад, вжимаясь в спинку сиденья, словно в надежде слиться с ней, спрятаться от отцовских глаз.

— Рот ему заткните, а то горланить сейчас начнёт, — раздался глуховатый голос спереди, с водительского места. Этот голос тоже оказался мне знаком, и на этот раз не пришлось даже гадать, кому он принадлежит: я уже была готова к любым встречам из прошлого и не удивилась.

— Михаил Юрьевич?

Над спинкой сиденья поднялась рука, качнулась в воздухе и снова вернулась на руль.

— Здравствуй, Даша. Вот и свиделись.

Я вздрогнула. Тысячу лет никто не называл меня Дашей, я уже и забыла, что когда-то отзывалась на это имя…

Между тем Ига деловито залепил рот Бурхаеву взятой откуда-то клейкой лентой, и я снова не смогла подавить ехидной улыбки: ну, как тебе такое нравится, голубчик? Бурхаеву такое совсем не нравилось: он таращил глаза, мотал головой, и насладиться своим злорадством в полной мере мне мешало только несчастное лицо Яна, который продолжал поддерживать отца за плечо и кусал губы, погружённый в тяжёлую внутреннюю борьбу.

— Ян, а где Яринка? — спросила я у него, не в силах больше терпеть, хоть и понимала, что момент не совсем удачный.

Но, услышав о моей подруге, Ян сразу просветлел лицом. Улыбнулся.

— Ждёт. С нами рвалась, но мы решили ехать чисто мальчиками.

Таким ответом я вполне удовлетворилась и оставила подробности на потом. Яринка жива-здорова, совсем скоро мы увидимся, это главное.

Тут Бранко, до сих пор сидевший абсолютно неподвижно, робко привлёк к себе внимание — начал издавать мычащие звуки. Все повернулись к нему, и дружно смутились, потому что до сих пор никто не обратил внимания на по-прежнему заклеенный рот моего друга.

— О чёрт! — Ига, находившийся к нему ближе всех, торопливо кинулся освобождать моего товарища по несчастью. — Прости, братишка, про тебя-то мы и забыли. Дэнчик, а как их с Дайкой из наручников доставать?

— Сейчас никак. — вместо Дэна из-за руля ответил Михаил Юрьевич. — Только когда приедем.

— А когда приедем? — едва обретя возможность говорить, спросил Бранко. — И куда?

— Минут через тридцать, если пробок не будет, — охотно ответил мой бывший «жених». — В Черешнино, там наше временное убежище.

Услышав про Черешнино, Бранко закатил глаза и издал мученический стон. Мне неожиданно стало очень смешно, и я начала хихикать. Ян, Ига, Белесый, даже Бурхаев-старший удивлённо уставились на меня. Это тоже оказалось презабавно, отчего моё хихиканье перешло в громкий смех. Друзья недоумённо переглянулись, а сидящий рядом Дэн положил руку мне на плечо.

— Дайка, ты в поря…

Меня согнуло на сидении совсем уж неудержимым приступом хохота. Снова Черешнино… бедный Бранко… какие смешные у всех лица… что происходит, я же сейчас заплачу!

Усилием воли я попыталась сдержать рвущийся с губ истеричный хохот, грозящий вот-вот перейти в рыдания. Удалось мне это лишь частично — громко реветь я не начала, но слёзы из глаз всё-таки брызнули. А я не могла даже вытереть их скованными за спиной руками.

— Тише, малявка, — Дэн осторожно обнял меня, притянул к себе. — Всё позади, тебя больше не дадут в обиду.

От его слов я заплакала ещё пуще, но уже с облегчением, уткнулась носом в плечо своего вновь обертённого друга, когда-то подарившего мне надежду и смысл в жизни, замерла, чувствуя, как его ладонь гладит меня по волосам. Так и сидела, постепенно успокаиваясь под сочувственное молчание остальных.

До того как микроавтобус прибыл по месту назначения, мне даже удалось задремать, и встрепенулась я только при звуке открывающейся двери. Все завозились, начали подниматься с мест, Ига и Ян снова подхватили под мышки Бурхаева, готовясь тащить наружу… Но, прежде чем хоть кто-то успел покинуть салон, в дверях возник тонкий силуэт. Дэн разжал свои объятия, поспешно отодвинулся в сторону, и на меня налетел рыжий вихрь. Налетел, вжал в спинку сиденья, стиснул веснушчатыми руками…

— Яринка…

Глава 7

Под полной луной

Просыпалась я медленно и тяжело — словно пыталась выплыть к солнцу из чёрной глубины Русалкиной ямы. Свет брезжил сквозь сомкнутые веки, но поднять их сил не было. Память тоже не спешила возвращаться, и на какой-то ужасный миг мне показалось, что я всё ещё в подвале Бурхаева: в нос ударила подземная сырость. Это помогло мне найти в себе силы для пробуждения, и, вздрогнув всем телом, я распахнула глаза.

Не было никакого подвала. И сырости не было: напротив — душистый весенний воздух с ароматом сирени влетал в приоткрытое окно. За ним пели птицы и светило солнце сквозь изумрудную листву. Я лежала на широкой двуспальной постели, куда влезло бы ещё как минимум пять таких же тощих Даек, на пышной подушке-облаке, под невесомым, но тёплым одеялом. Всё остальное вокруг выглядело не менее замечательно, но больше всего обрадовала Яринка. Она сидела с ногами в кресле, придвинутом к моей постели, и читала книгу. Увидев, что я проснулась, вскочила на ноги.

— Дайка! Ты меня узнаёшь?

— Узнаю, конечно, — удивилась я. Голос спросонья прозвучал тихо и хрипло, но Яринка расслышала. Громко выдохнула от облегчения.

— Фууух! А то я уже заволновалась. Знаешь, сколько ты спишь? Почти сутки!

В это я охотно поверила, потому что, начав снова ощущать своё тело, обнаружила очень настоятельную потребность срочно посетить туалет. К счастью, дверь в совмещённый санузел оказалась тут же, в комнате.

Когда я вернулась, осторожно переставляя слабые ноги по ворсистому ковролину, Яринка уже успела подать завтрак: фрукты, печенье и минеральную воду — на изящном сервировочном столике, что живо напомнило мне Оазис.

— Ничего тяжелее тебе лучше пока не есть, — виновато пояснила она. — И нужно соблюдать постельный режим, так что лезь обратно под одеяло.

Я с удовольствием послушалась. Немного кружилась голова и очень хотелось пить. Яринка поняла это: молча наполнила стакан минеральной водой, протянула мне и внимательно наблюдала за тем, как я жадно его опустошаю. А потом вдруг расплакалась, уткнувшись лицом в ладони.

Я чуть не пролила остатки воды на одеяло. Первое что пришло в голову: новая беда! Яринка знает что-то, чего пока не знаю я, и плачет, потому что сейчас ей придётся это рассказать… Но подруга выдавила сквозь всхлипы:

— Прости меня, я так виновата! Я не должна была оставлять тебя там одну… в Оазисе.

Я не сдержала вздох облегчения, поставила стакан, аккуратно дотянулась и коснулась Яринкиного плеча. Но она по-прежнему прятала лицо, избегая смотреть мне в глаза.

— Я не должна была бросать тебя… Но я так испугалась! Бурхаев… он…

При звуке этого имени я как наяву увидела сырой подвал, почувствовала холод наручников, услышала крики Бранко, и покрылась мурашками. Глухо ответила продолжающей всхлипывать Яринке:

— Правильно испугалась. Это страшный человек. И, если бы ты осталась в Оазисе, скорее всего, нас обеих здесь бы сейчас не было.

Яринка несмело глянула на меня исподлобья.

— Ты не обижаешься? Правда?

— Конечно, нет! Это очень хорошо, что ты убежала. Мне больше не за кого было волноваться, только поэтому я и смогла… сделать всё, что сделала.

Вообще-то я сказала это, только чтобы утешить подругу, но, уже заканчивая фразу, поняла: а ведь так и есть. Останься она на острове, я бы всё делала с оглядкой. И ни за что бы не решилась напасть на Ховрина, думая о том, что Ирэн может отыграться — и, скорее всего, отыграется — на Яринке.

Подруга почувствовала искренность в моих словах, несмело улыбнулась.

— Я всё это время думала о тебе. Как ты там… что делаешь… не обижают ли тебя. И верила, что однажды ты придёшь. Даже Ян не верил, а я ждала. И, когда Серый позвонил и сказал, что ты здесь, я просто…

Подруга жалобно сморщилась, и, испугавшись, что она снова расплачется, я торопливо спросила:

— Кто это — Серый?

— Да охранник же из приюта! Сергей. Ты его ещё белым звала.

— Белесым, — машинально поправила я, — Слушай, а как он вообще…

Бесшумно приоткрылась дверь, в неё заглянул Бранко — посвежевший, разрумянившийся, с двумя пластырями на шее поверх недавних ожогов.

— Бэби Дайка! Проснулась? Мы уже беспокоились.

— Привет, — смущённо буркнула я: стало стыдно за то, что до сих пор даже не поинтересовалась у Яринки о своем товарище по несчастью. А ведь он пострадал из-за меня — и больше меня. Последний раз мы виделись вчера (или уже позавчера?), когда прибыли в этот дом и, наскоро приняв душ, отправились спать, отказавшись от еды — настолько были вымотаны недавними событиями. Но теперь, судя по виду приятеля, он был в полном порядке.

Я попыталась подняться с постели, чтобы поприветствовать Бранко, но серб замахал руками.

— Лежи-лежи! Я только хотел сказать, что тебя приму без очереди, обращайся в любое время.

С этой загадочной фразой он исчез за дверью.

Я перевела недоумённый взгляд на Яринку. Она тихонько смеялась.

— Бран делает причёски девчонкам. Наши как узнали, что он стилист, сразу осадили со всех сторон.

— Девчонкам?

— Потом познакомишься, — отмахнулась Яринка, — нас тут много. И все в очередь к Бранко.

— Ну и не буду им мешать.

Яринка погрустнела.

— Вообще-то надо бы. Твои волосы. Они же…

Волосы! Машинально вскинув руку к голове, я наткнулась пальцами на жёсткие обожжённые сосульки и вспомнила вчерашний (или всё-таки позавчерашний?) день, когда, встав под душ, вместе с шампунем смыла и часть того, что осталось от моей былой шевелюры.

Прислушалась к себе. Сожаления не было. Да, мне нравились мои волосы такими, какими их сделали в салоне Оазиса — гладкими, как шёлк, струящимися, с озорными изумрудными пёрышками, запутавшимися в русых прядях. Но здесь нет салонов. Здесь нельзя ходить с распущенными волосами, с крашеными — тем более. Здесь меня в любом случае ждала бы только унылая туго заплетённая коса. Так о чём переживать? Тем более странно, что девчонки, о которых сказала Яринка, так рвутся к Бранко. Что он может для них сделать? В лучшем случае — подровнять кончики или выстричь чёлку.

Я уже хотела спросить об этом у Яринки, но меня остановил её взгляд. Пристальный, тревожный, с затаённым ожиданием. Первая мысль, конечно, снова была о плохом: от хороших новостей я уже отвыкла.

— Что?

Подруга покусала губу, но желание выговориться победило:

— Дайка, ты только не волнуйся. Михаил Юрьевич нашёл твоих родителей.

Над покатой крышей, куда мы с Дэном выбрались через чердачное окно, висела полная луна. Глядя на неё, я вспомнила, что, когда, спасённая из лап Бурхаева, только попала в этот дом, в один из первых вечеров здесь, видела в небе лишь половинку её. Выходит, прошло не больше двух недель? Верилось с трудом: казалось, что миновали месяцы, время тянулось невыносимо медленно, оно просто издевательски топталось на месте!

Дэн подал мне руку, хоть я и не нуждалась в поддержке. Да, крыша оказалась наклонной, но мы двигались по широкому горизонтальному коньку кровли, не рискуя соскользнуть вниз. Ладонь Дэна приятно грела, и я не захотела отпускать её, даже когда мы уже уселись на краю, свесив ноги вниз.

— Красиво? — спросил Дэн, опускаясь рядом и пытаясь поймать мой взгляд.

Красиво. Несомненно. Помимо плывущей по небу румяной луны, глаз радовала россыпь уютных разноцветных фонариков, светящих сквозь уже вовсю распустившуюся листву деревьев и кустов. Фонарики были везде: на газонах и на дорожках, на ветвях и на кованых оградах — престижнейший московский район Черешнино ночью особенно впечатлял. А учитывая, что трёхэтажный особняк с готичной крышей, в котором временно расположились мои друзья, возвышался над всеми окружающими домами, вид открывался завораживающий.

— Да, очень, — ответила я, но без особого энтузиазма. Совсем не этого ждала я сегодня от Дэна, не за этим подошла к нему, едва лишь друг появился на пороге. А появлялся он нечасто. Вместе с Яном, Игой, Михаилом Юрьевичем и другими здешними обитателями, Дэн больше находился в отъездах, о цели которых мне не было известно. Мне пока ничего не было известно, кроме того, что повторялось в ответ на все мои вопросы — я в безопасности. Остальные объяснения откладывались на потом. И ладно: я была готова мириться с любой неизвестностью, кроме одной — о своих родителях.

О родителях я помнила всегда, несмотря на всё то, что случилось и изменилось с нашей последней встречи. Я помнила, кто я такая и откуда, а следовательно, никогда не забывала и о них. Но в тот переломный день, когда Яринка сообщила мне чудесную новость, я поймала себя на осознании, что увидеться с мамой и папой уже не чаяла. Их образы не потускнели в моей памяти, но были неразрывно связаны с прошлым, с тайгой, с Маслятами. И представить их отдельно от всего этого я не могла. А тот факт, что ничего конкретного об их местонахождении никто мне до сих пор не сказал, лишь усиливал неверие в происходящее.

Конечно, я спрашивала! Я требовала и истерила! Но Яринка, чуть не плача, отвечала только, что не знает больше уже сказанного, Дэн твердил то же самое. Ян, Ига, другие парни и девушки, то появляющиеся, то исчезающие в этом огромном доме, вообще не понимали, о ком я говорю. Оставался Михаил Юрьевич. Но он появлялся здесь от силы пару раз в неделю, запирался в своей комнате, а на мой скулёж под дверью отвечал лишь, что всему своё время. А пока мне должно хватить знания о том, что родители живы, здоровы и на свободе. Этого знания мне пока и хватало: ровно настолько, чтобы не сойти с ума от неизвестности.

Сегодня, ближе к ночи, из очередной отлучки вернулся Дэн, и я предприняла новую попытку что-то разузнать, пусть не о самих родителях, но хотя бы о том, когда Михаил Юрьевич собирается поговорить со мной о них. К моему удивлению, Дэн не попытался уйти от ответа, а шепнул: «Пойдём, я тебе кое-что покажу». Обрадованная, я поспешила за ним, думая, будто это «что-то» наконец станет ответом на мои вопросы. Но Дэн привёл меня на третий этаж, к узкой лестнице, по которой мы попали сначала на чердак, а потом на крышу, где теперь и сидели под круглой луной. И, пусть тут было чудесно, я-то ожидала совсем другого!

— Только не поднимайся сюда одна, — попросил Дэн, по-прежнему сжимая мою руку. — Крыша бывает скользкой от дождя или от росы. И днём нельзя: лучше будет, чтобы соседи не видели посторонних людей.

— Дэн… — начала было я, но друг перебил:

— Подожди. Знаю, чего хочешь. Я потому и увёл тебя подальше от других, чтобы спокойно поговорить, чтобы никто не мешал.

— О чём поговорить? — я уже боялась надеяться.

— О твоих родителях. О том, где они и что нужно делать дальше.

У меня вырвался судорожный всхлип — одновременно облегчённый и обиженный.

— Но ты же говорил, что не знал!

— Я и не знал! — торопливо заверил Дэн. — Никто не знал, правда. У нас с информацией очень строго. Не потому, что не доверяем друг другу, а чтобы, если вдруг кто-то один попадётся, не сумел выдать других. Поэтому всего я тебе не расскажу при всём желании, хоть сам тут уже два года. Среди нас самый осведомлённый — Михаил Юрьевич: он мне и сказал про твоих родителей и велел с тобой поговорить.

— Почему не сам? Я так долго просила!

— Ему виднее, — уклончиво ответил Дэн. — Да и разве я тебе не ближе, чем он?

— Ближе, конечно, — я почему-то смутилась. Покосилась на Дэна. Действительно ли мы близки? Дэн для меня значил очень много, но за последние два года, что мы не виделись, он стал абстрактным: скорее идеей, чем человеком. Встретиться снова, конечно, оказалось счастьем, но это был уже другой Дэн. Этого Дэна я немного стеснялась — и не знала, сможем ли мы общаться просто и естественно, как раньше в приюте, когда вдвоём убегали в лес стрелять из рогаток.

Он поймал мой изучающий взгляд, и правильно его истолковав, грустно кивнул:

— Ты тоже очень изменилась. Повзрослела. И вообще… — он сделал неопределённый жест рукой, но продолжать не стал.

— Что вообще? — не сдержала я любопытства.

Дэн жалобно поморщился.

— У тебя будто что-то отняли. Вроде это и ты, но уже не такая. Не цельная. Не знаю, как объяснить, но ты будто лишь чёрно-белая ксерокопия прежней Дайки.

Я задумалась над словами друга. Уж не мою ли утерянную в Оазисе девственность он имеет в виду? Да ну, ерунда, Дэн не настолько консервативен, чтобы придавать этому значение. Но что ещё у меня могли там отнять? Веру в лучшее будущее? Нет: если бы я утеряла веру, то, скорее всего, давно составила бы компанию рыбохвостым девам из Русалкиной ямы. Может, я просто уже не такая весёлая и беззаботная, как в приюте? Хотя не припомню, чтобы я там отличалась особыми весельем и беззаботностью.

Решив подумать об этом позже, я снова внимательно посмотрела на Дэна.

— А ты такой же. В смысле, что не копия, настоящий. Только вырос и красивый стал.

Последнее вырвалось у меня неожиданно: я просто озвучила то, что видела. Здесь и сейчас, в призрачном лунном свете, среди отблесков множества разноцветных фонариков, Дэн и правда был очень красив. Его тёмные брови и ресницы оттеняли бледную кожу лица, утратившего мальчишечью округлость, и оно казалось искусно высеченным из мрамора. Чуть отросшие русые волосы лежали непослушными вихрами, прикрывая лоб и уши. И двухдневная щетина совсем не портила моего друга, а, напротив, придавала его облику некую завершённость, давала понять, что передо мной хоть и юный, но уже мужчина.

Дэна не смутила похвала. Он засмеялся, протянул руку и провёл ладонью по моей голове.

— Ты тоже хороша, малявка. Похожа на симпатичного мальчишку.

Я сердито отклонилась, выворачиваясь из-под его руки. Ну и комплимент! Понятно, что таким образом Дэн пытается утешить меня, помочь смириться с потерей волос, но, право, это лишнее! Меня вполне устраивает моя нынешняя причёска, тем более делал её Бранко, а из-под его рук выходят лишь шедевры. Ну, не считая, конечно, уродливого родимого пятна, которое до сих пор «украшает» моё лицо. А вот стрижка очень милая. Стараниями Бурхаева сохранить длину волос мне бы не удалось даже с помощью Бранко, но он сделал всё, что мог. Теперь на затылке у меня красовался ёжик, постепенно удлиняющийся к макушке и переходящий в длинную, до бровей чёлку, которую я зачёсывала на бок. Так что Дэн сказал правду: с моим невысоким ростом и худобой получилось очень похоже на мальчика лет двенадцати. Зато я ходила в спортивных штанах и футболке. Ходила, конечно, только по дому и прилегающей к нему территории, однако не оставляла надежды, что позже Михаил Юрьевич разрешит мне и на улице появляться в таком виде. Кто догадается, что я девчонка? Да и кому надо об этом догадываться?

Неподалеку залаяла собака, и я вздрогнула всем телом. Лай был низкий, грубый, с хрипотцой, такой, что мне сразу представилась чёрная коренастая зверюга в лоснящейся, как чешуя, шкуре.

Дэн снова погладил меня по голове: на этот раз успокаивающе. Он в подробностях знал обо всём, что случилось со мной и Яринкой после побега из приюта. Историю появления моих шрамов — в том числе.

— Ничего, — вполголоса сказал он, обращаясь к луне. — Мы заставим их заплатить за всё.

Его слова вернули меня к теме разговора, и я встрепенулась.

— Так что Михаил Юрьевич велел мне рассказать? Где мама и папа? Я смогу их увидеть?

— О том и речь, — тон Дэна стал деловым. — Да, ты можешь их увидеть, но для этого придётся постараться. И не только для себя.

— Я сделаю всё, что угодно! — торопливо заверила я. — Где они?

— В Сибири. Видишь ли, после того как накрыли вашу деревню, детей распределили по приютам, а взрослых судили и отправили в тюрьму. Твои родители отсидели три года, потом были переведены в колонию-поселение на Урал, в глушь.

Я растерянно заморгала. Какому идиоту пришло в голову заслать в такое место людей, для которых тайга — дом родной?

— Они убежали?

— Конечно, — Дэн улыбался. — Очень скоро.

— Куда?

— Так в Сибирь же. Убежали и нашли других дикарей… ой, извини.

Я нетерпеливо отмахнулась: в голове теснились десятки вопросов. Разумеется, я знала и помнила, что наша деревня не единственное пристанище тех, кто предпочел свободу существованию под крылом Руссийской Православной Церкви. Но как моим родителям удалось разыскать их? Тайга огромна! Не имея оружия, компаса, тёплой одежды и удобной обуви, по ней не пройти и пару дней. Где мама и папа раздобыли всё это после побега? Гнались ли за ними? И, если да, то как получилось, что не поймали? Ведь наверняка в колониях-поселениях приняты все меры для скорой поимки беглецов. А главное: если родителям действительно удалось добраться до других дикарей — откуда это стало известно здесь?

Дэн догадался, о чём я думаю. Улыбнулся снисходительно.

— Малявка, ты не представляешь, сколько нас на самом деле. Всё больше и больше людей понимают, что в действительности представляет собой власть церкви. А понимая, попадают к нам. Так или иначе. Наши друзья по всей стране, в том числе — в Сибири. В том числе те, кто знает дикарей из тайги… извини.

— Да говори, как привык, мне не обидно, — я нетерпеливо поёрзала на деревянном коньке крыши. — Значит, эти друзья рассказали про моих родителей? И Михаил Юрьевич теперь точно знает, где их найти?

— Почти, — уклончиво ответил Дэн. — Тут уже начинается твоя работа.

— Сделаю всё, что угодно, — повторила я и замерла, приготовившись внимательно слушать. Но Дэн был краток.

— Ты поедешь в Сибирь и найдёшь их.

Будь моё положение чуть менее устойчивым, я бы точно скатилась с крыши. А так лишь покачнулась и ещё твёрже упёрлась подошвами в покатую черепицу.

— Чего? Дэн, это шутка, что ли?! Как я поеду?! У меня даже документов нет!

— Будут, — хладнокровно ответил Дэн. — Это уже не твоя забота. Я же сказал — за последние годы мы весьма укрепили свои позиции.

Я помолчала, пытаясь уложить в голове мысль о скором путешествии. Тепло взглянула на Дэна.

— Спасибо вам. Наверное, подделать документы очень дорого, и то, что вы это для меня…

— Не только для тебя, — перебил Дэн, упрямо глядя в сторону. — Я же сказал, что ты тоже должна будешь для нас кое-что выполнить.

Его хождение вокруг да около мне не нравилось, и я даже пожалела о своём опрометчивом обещании сделать всё, что угодно. Хотя чем меня можно напугать? Я же не в Оазисе, с чужими мужиками ложиться никто не заставит.

— Просто скажи уже, что нужно делать!

И Дэн сказал:

— Ты должна не просто найти своих родителей, но вместе с ними и других… дикарей. Найти — и привести нас к ним.

— Зачем? — спросила я, помолчав. Вроде ничего ужасного Дэн не сказал, но мне не понравился его тон: слишком небрежный, делано равнодушный. — Почему я? Разве вы сами не можете прийти к ним? Ты же сказал, что друзья везде и…

— Дикари очень осторожны, — досадливо перебил Дэн. — Я бы даже сказал — слишком осторожны. Те из них, что выходят в города и знают о местоположении остальных, никогда не приведут туда чужаков. Даже тех, кто разделяет их взгляды. Но, если вдруг появится одна из них — кто-то из разорённых деревень — то это совсем другое дело. Понимаешь?

— Понимаю, — медленно кивнула я. — Одна из них — это я? Но вдруг мне не поверят? Как доказать, что именно я — Дайника из Маслят?

— Докажешь легко, — успокоил Дэн. — С тобой поговорят, зададут вопросы, и я уверен: ты сможешь рассказать нечто такое, что известно только вашим людям. Какие-то подробности, имена, места…

Я кивнула. Тут Дэн, пожалуй, прав. Даже сейчас, по прошествии лет, подробности таёжной жизни не стёрлись из моей памяти. Те подробности, которые просто неоткуда было бы узнать чужому человеку. Вот только…

— А зачем вам нужны дикари?

Наверное, в моём голосе прозвучало больше подозрения, чем мне хотелось бы, и Дэн глянул недоумённо, даже обиженно.

— Неужели не понимаешь? Пора объединяться! Пока столько людей прячутся по лесам, другие борются! Мы боремся, и нам нужна помощь! Скрываться от власти можно долго, но это не выход. Вместе станем сильнее.

Я снова кивнула. Опять Дэн прав — на примере моей злосчастной деревни отлично видно, что бегство не выход, что оно создает лишь иллюзию безопасности, которая может быть разрушена в любой момент.

— А если они не захотят встретиться с вами?

Дэн помрачнел.

— В том-то и трудность, что, скорее всего, не захотят. Поэтому ты не должна даже спрашивать об этом. Твоя задача — просто сообщить нам их местоположение. И мы придём.

Я помолчала.

— То есть, застать врасплох? Не дать беглецам возможности уйти от переговоров?

— Именно.

На этот раз я молчала дольше. Луна заметно сместилась по небу, наши с Дэном тени, удлиняясь, протянулись по скату крыши вниз.

— Как-то это… — я помялась, не зная, как правильно оформить в слова охватившее меня неприятное чувство, — как-то похоже на предательство. Нечестно.

Дэн досадливо выдохнул.

— А что делать? Мы пытались с ними связаться! Находили людей, передавали сообщения — и устные, и письменные — назначали встречи. Они не реагируют никак, в принципе не желают иметь ничего общего с внешним миром. А ведь им, скорее всего, неизвестно, что баланс сил изменился, что мы теперь не просто кучка недовольных, что нас много! Поэтому думают, будто затея бороться с властью церкви изначально обречена на провал. Нужно им объяснить, что теперь всё реально, что мы действительно можем что-то поменять! Тогда они присоединятся к нам.

Я умолкла в третий раз. Вроде то, что говорил Дэн, звучало убедительно и разумно. После случившегося с моей деревней я тоже была уверена, что лучше бы беглецам уже перестать бегать. Не знаю, сколько людей скрывается на бескрайней Сибирской равнине, которая после войны стала совсем уж диким краем, но наверняка немало. А даже если и мало — какой для них смысл бесконечно прятаться там, обрекая себя на постепенное одичание? Я не осуждала выбор своих родителей и других беглецов: наверняка тогда у них были веские причины поступить именно так — но ведь, как правильно сказал Дэн, всё изменилось.

Не к месту вспомнился вдруг услышанный где-то глупый стишок про партизана, который продолжал скрываться в лесах и спустя годы после того, как закончилась война.

— Что смешного я сказал? — спросил Дэн, и я поняла, что тихонько хихикаю.

Помотала головой, но Дэн продолжал вопросительно смотреть на меня, и стало ясно, что он ждёт ответа на другой вопрос, пусть ещё и не заданный вслух: согласна ли я отправиться к дикарям, разузнать их местоположение и привести туда Михаила Юрьевича? Или не его?

— Слушай, Дэн, а кто вообще у вас главный? — я вдруг вспомнила, что, занятая мыслями о родителях, совсем не пыталась узнать хоть что-то о том, во что оказалась втянута. Кто все эти люди, которые спасли меня и приютили? Своих друзей я, конечно, знаю, но ведь не они здесь принимают решения.

— Главный?

Почему-то я сразу догадалась, что друг переспросил это только для того чтобы потянуть время, и почувствовала раздражение.

— Ну да, главный! Главарь, вожак, предводитель, гуру, вождь? Ведь кто-то же начал это всё… и что это вообще? Революция? Вы затеваете гражданскую войну?

— Вы? — снова переспросил Дэн. — Дайка, ты уже второй раз говоришь «у вас», «вы». Почему не мы? Разве ты не с нами?

— Как же я могу быть с вами, если даже не знаю, кто вы и чего хотите? — резонно ответила я, подавив желание торопливо заверить друга в том, что, конечно же, я с ними. С ним!

— Мы хотим светское демократическое государство, — сухо ответил Дэн и замолчал. Обиделся? Мне его ответ показался крайне туманным — но, если честно, и не интересовал особо. Чего бы там ни добивалось сопротивление, к которому я невольно примкнула, сейчас куда важнее другое. Плевать, в конце-то концов, и на Михаила Юрьевича с его секретами, и на беглецов, которые наверняка будут недовольны визиту незваных гостей, агитирующих их идти на баррикады, плевать даже на дующегося Дэна. На всё плевать! Я хочу к маме и папе.

— Хорошо, — быстро сказала я. — Что нужно делать?

— Что хорошо? — Дэн то ли действительно не понял меня сразу, то ли захотел, чтобы я выразила своё согласие более конкретно.

— Хорошо, я согласна поехать в Сибирь, найти беглецов и привести вас к ним! Нас к ним…

Друг несколько долгих секунд внимательно смотрел мне в глаза, а потом расплылся в широкой улыбке, становясь прежним родным Дэном.

— Кто бы сомневался, малявка. Ты боец!

Я не улыбнулась в ответ. Конечно, кто бы сомневался! Разве могла я отказаться, после того как мне пообещали встречу с родителями, которых я уже считала потерянными навсегда?

— Так что нужно делать?

— Нужно ложиться спать. А утром Михаил Юрьевич всё тебе скажет.

Я кивнула. По-новому огляделась вокруг, стараясь запомнить крыши окружающих меня особняков, разноцветные фонарики, причудливо подстриженные кусты и низкорослые деревья. Всё это скоро сменится бесконечной чередой вековых елей и кедров, бурелома и болот. Тайгой…

Разве что луна останется прежней.

Я вскинула голову, прищурилась на ночное светило. Луна стояла почти в зените и сияла оттуда, как золотой прожектор. Точно такая же луна висела над Оазисом в ту ночь, когда Яринка сбежала с острова, умчалась в открытое море на крохотной лодке. Теперь умчусь я.

— Что-то не так? — спросил Дэн, разглядев печаль на моём запрокинутом к небу лице.

— Обидно, — призналась я. — Только со всеми вами снова встретилась, так долго этого ждала, и снова расставаться…

— Зачем расставаться? — удивился Дэн. — Ты что, думала, Михаил Юрьевич отправит тебя в такую даль одну? И я, и Ярина, и Ян, и, наверное, даже Ига — мы поедем с тобой!

И как я могла так ошибаться? Нет, эта сегодняшняя жёлтая и уютная луна совсем не походила на ту холодную морскую луну нашей с Яринкой разлуки.

Разумеется, спать я не пошла. Когда мы с Дэном спустились с чердака и пожелали друг другу спокойной ночи, ноги сами понесли меня к Яринке: не терпелось рассказать новости, обрадовать (или огорчить?) предстоящим новым путешествием.

Моя подруга и её Ян жили в угловой комнате второго этажа. Я сбежала по лестнице, миновала короткий коридор и уже схватилась за ручку двери, от волнения забыв постучаться, когда меня остановил раздавшийся из-за неё возглас Яна:

— Он мой отец!

Я замерла. Было слышно, как Яринка что-то ответила, но она говорила негромко, и слов я не разобрала. Зато прекрасно услышала Бурхаева-младшего:

— Да, знаю! Поэтому я отказался от него, от его фамилии, от его наследства! Но не могу допустить, чтобы он погиб из-за меня! Всё, не отговаривай, ничего не хочу слышать!

Я торопливо попятилась, но опоздала. Дверь распахнулась, Ян выскочил из неё; его рыжие волосы были взъерошены, а лицо покраснело. Не взглянув на меня, он шагнул на лестницу и заспешил вниз.

Я осторожно заглянула в комнату. Яринка стояла там, скрестив руки на груди, такая же красная и взъерошенная, как её возлюбленный. Посмотрела на меня — и я увидела знакомую сердитую морщинку между бровей подруги, которая почему-то вызвала во мне странный и неуместный приступ ностальгии.

— Дайка? Заходи… слышала, да?

Я вошла, притворив за собой настежь распахнутую Яном дверь, ответила:

— Услышала только, как Ян про отца кричал. А что его отец?

Я знала, что Бурхаев, со дня нашего победоносного прибытия в этот дом, сидит в подвале: это не могло не вызывать у меня злорадства, учитывая то, как ещё свеж был в моей памяти его подвал. Знала также, что он зачем-то нужен Михаилу Юрьевичу — но вот зачем, почему и что с ним сделают потом, меня мало интересовало.

— Да ничего он, — с досадой ответила Яринка. — Спит, жрёт, пьёт и каждый день матом орёт, что спустит с нас всех шкуру.

— А Ян чего психует тогда?

— Ян… — Яринка покосилась на закрытую дверь. — Это же всё равно его отец, понимаешь? Ян не хочет, чтобы его убили.

— А его собираются убить?

— Пока нет. Пока мы пытаемся завладеть его деньгами, и могут понадобиться бурхаевские подписи. Но ясно же, что и потом его отпускать нельзя.

— Завладеть деньгами? — мне снова стало неловко, как недавно на крыше, когда Дэн сообщил об истинной цели моего визита к беглецам. — Зачем вам… нам его деньги?

— Глупая, — грустно вздохнула Яринка. — Ни одна революция не делается бесплатно.

Ага, значит, всё-таки революция… ладно, это пока не важно.

— Значит, Бурхаева рано или поздно убьют?

— Конечно. А ты разве против?

Я вспомнила, как кричал в подвале Бранко, как там пахло моими палёными волосами, и ответила:

— Ничуть. Это давно нужно было сделать. Но Яна я тоже понимаю.

— А я нет, — Яринка начала расхаживать туда-сюда по их уютной, в медовых тонах комнате. — Мне вот своего папашу вообще не жалко, пусть хоть на моих глазах подыхает. Какое значение в таких случаях имеют родственные связи? Разве не важнее, кем является человек? Если он мразь и подонок, то остальное уже ерунда, ведь правда?

Я пожала плечами. Мои родители были во всех отношениях прекрасными людьми, и я даже теоретически не хотела думать о том, как бы поступила на месте Яна.

Яринка перестала мерять шагами комнату и, ссутулившись, опустилась на краешек кровати.

— Знаешь, — сказала она после минуты молчания, — у нас с Янчиком отношения… ну, на равных. Как это раньше было, до Христианской Революции, когда мужчины и женщины были равны. Мы всегда все решения принимаем вместе, он не пытается мною командовать, у нас всё…

— Демократично? — подсказала я, вспомнив слова Дэна о государстве, которое он хотел бы видеть.

— Да, демократично! — подхватила Яринка. — Абсолютно. И мне это так нравилось, мы же ни разу не ссорились. А теперь он даже обсуждать ничего не хочет. Говорит, что зря мне доверился, что нужно было промолчать. А самое паршивое, что я чувствую себя виноватой! Знаю, что права, а всё равно стыдно…

Я пока ещё мало что понимала, но побоялась настырными расспросами спугнуть Яринкину откровенность, поэтому лишь заметила:

— Ян же сейчас весь психованный. Наверное, не стоит близко к сердцу принимать то, что он говорит.

— Он правду говорит, — Яринка ссутулилась ещё сильнее. — Я — единственный человек, которому он мог довериться, и я его не поддержала.

— Не поддержала в чём? — всё-таки осмелилась спросить я.

— В том, чтобы тайком отпустить Бурхаева.

Тут уже стало не до деликатности, и я подскочила на месте, как ужаленная, открыла рот.

— Что-о?! Он в своём уме?! Да если отпустить Бурхаева, он же сразу вернётся со своими дуболомами и устроит тут кровавую баню!

— Ты это понимаешь, — грустно усмехнулась Яринка. — Я это понимаю. А Ян не понимает. Он говорит, будто сумеет что-то объяснить отцу так, что тот расхочет нас убивать. Нет, ну представляешь, да?! «Папа, ты был плохим дядей, ты гадко поступал, но теперь должен стать хорошим, простить моих друзей и забыть всё, что было». И Бурхаев такой: «Да, сынок, я много думал, пока сидел в этом уютном подвале, и решил обратиться к свету».

Я не сдержалась — захихикала.

— Смешно, — так же грустно подтвердила Яринка, — вот только Ян этого не хочет понять. Он даже слушать меня не хочет. Видела, как выскочил?

Да уж, видела. Выходит, что Ян, несмотря ни на что, любит отца и не переставал любить его всё это время, пусть и старался вычеркнуть из своей жизни. Можем ли мы в таком случае полностью доверять Яну? Конечно, вслух эту мысль я не озвучила, но запомнила. Внимательно вгляделась в Яринкино лицо — а не посетили ли её те же сомнения?

Вряд ли. Яринка выглядела, несомненно, расстроенной, почти раздавленной, и, разумеется, виноватой. Но винила она только себя: ей бы и в голову не пришло обвинять в чём-то любимого. А тем более — подозревать. Да и мне лучше не торопиться с подозрениями.

— А что, Бурхаева каждый может пойти и выпустить? — я задала этот вопрос просто так, чтобы больше не слушать тягостную тишину, прекрасно понимая, что наш недруг заперт в подвале вовсе не на банальный засов, который может отодвинуть любой желающий. И Яринка это подтвердила.

— Нельзя. Но Ян знает код замка.

Теперь мне стало по-настоящему тревожно, даже мысли о родителях отошли на задний план.

— Э… я надеюсь, он сейчас пошёл не…

— Да нет, конечно! — Яринка вскочила на ноги и снова забегала по комнате. За то время, что мы не виделись, её волосы заметно отросли и теперь густой кудрявой копной ниспадали почти до талии. Я невольно залюбовалась игрой света на ярко-рыжих локонах (мне с моим мышиным ёжиком теперь только и осталось, что любоваться чужими волосами) и не сразу поняла, что говорит моя подруга.

— Ян же был уверен, что я его пойму и поддержу! Это я-то! Будто я могла забыть, как его отец надо мной в Оазисе издевался! Да я мудака лично убить готова, не то что спасать!

— Занимай очередь за мной и Бранко, — хмыкнула я.

— Вот уж не думала, что этот старый хрен встанет между нами! — Яринка в отчаянии обхватила руками голову. — Дайка, что мне делать? Бурхаева отпускать нельзя, но и доверие Яна я терять не хочу!

— Да подожди. Может, его и не получится отпустить? Не думаю, что всё так просто.

— Непросто, — согласилась Яринка. — Но Ян же не дурак, он всё продумал…

Подруга осеклась и неуверенно покосилась в мою сторону. Я подняла вверх руку в клятвенном жесте.

— Не собираюсь выдавать твоего Яна. Ни Михаилу Юрьевичу, ни кому-нибудь ещё.

— Да знаю я, — Яринка заметно смутилась. — Просто… ты уверена, что тебе вообще нужно всё это знать? Ведь тогда и ты виновата будешь, что знала и не…

— Поздно, я уже знаю, — стало даже смешно. — От деталей ничего не изменится.

— Верно, — Яринка снова села на кровать и хлопнула ладонью по одеялу. Я пристроилась рядом.

— У нас тут… да и во всех домах Черешнино системы безопасности как в банке, — понизив голос почти до шёпота, начала рассказывать подруга. — Камеры кругом, по забору сигналка, входная калитка тоже на кодовом замке. Поэтому выпустить Бурхаева без шума и улик можно, разве что обесточив на время весь дом.

— Подожди, — я наморщила лоб, — я чего-то не понимаю, или, если обесточить дом, то кодовые замки тоже обесточатся и их не получится открыть?

— Всё ты правильно понимаешь, — кивнула Яринка. — Поэтому Ян один не справится. Нужно сначала открыть дверь подвала и только затем отключать сигнализацию и камеры. То есть, один человек открывает подвал, а второй тут же вырубает электричество.

— А замок на калитке?

— Можно перелезть через забор, если сигнализация не будет работать.

Я представила себе Бурхаева-старшего: грузного, отдышливого — и с сомнением покачала головой.

— Забор-то метра два…

— Два с половиной, — поправила Яринка. — Но ведь можно и садовую лестницу приставить.

Угу. С одной стороны приставить лестницу, а с другой пусть Бурхаев сам сигает. Желательно башкой вниз. Под аплодисменты собравшейся публики.

— А все будут стоять и смотреть, как Ян с отцом тащат лестницу из сада и лезут через забор? Тут же всегда народу полно! И окна…

— На следующей неделе пару ночей почти никого не будет, — ещё тише сказала Яринка. — Михаил Юрьевич собирает людей на какое-то важное задание. Здесь останутся только самые младшие и Бранко.

— Почему Ян тогда останется?

— Придумает что-нибудь. Заболел там или ещё чего.

— Чёрт, — теперь ссутулилась я. Да уж, как не вовремя меня принесло к подруге! Наверное, лучше было бы действительно ничего не знать, чем сейчас пассивно ждать, пока наш враг окажется на свободе, чтобы нанести ответный — и наверняка сокрушительный — удар.

— Яринка, но ведь надо что-то делать. Мы не можем допустить…

— Конечно, не можем! — вскинулась подруга. — Это будет конец всему! Ян рехнулся, иначе я не могу объяснить его поведение.

— А если… теоретически… рассказать всё Михаилу Юрьевичу? Что будет с Яном?

— Прикончат вместе с папашей, — глухо ответила Яринка. — Как предателя. По закону военного времени.

Я с сомнением покачала головой. Верить в такое не хотелось — да, по правде говоря, и не верилось — но спорить с подругой я не стала, а то подумает ещё, что собираюсь выдать их. Вместо этого спросила:

— Есть какие-нибудь идеи?

— Есть, — кивнула Яринка и зло прищурилась. — Убить Бурхаева до того, как Ян успеет его выпустить.

Предложение не вызвало у меня ни удивления, ни отторжения. Убить Бурхаева ещё как стоило, и сделать это, если по-умному, нужно было уже давно. Ховрина, Бурхаева, Ирэн, Карла…

— Так давай убьём.

Яринка посмотрела на меня с надеждой.

— А как?

— Надо подумать.

— Может, отравить еду, которой его кормят? Ему же готовят отдельно?

Подруга медленно кивнула.

— Да. Можно попробовать. А если поймут, что это мы?

Я пожала плечами.

— Скажем, что ужасно ненавидели Бурхаева, вот и решили разделаться с ним сами. Причины для ненависти у нас есть. Только сделать это нужно как можно скорее, чтобы успеть до отъезда.

— До какого отъезда? — Яринка удивлённо подняла голову.

Ах да, я же совсем забыла, зачем явилась сюда, о чём хотела рассказать!

— Мы только что говорили с Дэном, он…

Подруга слушала очень внимательно: не перебивала и не задавала вопросов — только брови то удивлённо поднимались к волосам, то сосредоточенно хмурились. А когда я закончила и перевела дух, она вдруг просветлела лицом.

— Так вот же! Вот и выход! Конечно, я и Ян поедем с тобой! Мы поедем с тобой, и Ян не успеет выпустить Бурхаева, а потом уже будет поздно. Ты же можешь попросить, чтобы нас отправили как можно скорее?

— Наверное, могу, — неуверенно отозвалась я. — Но ты думаешь, Ян поедет?

— Поедет, — отрезала Яринка. — Потому что я поеду. Ему уже пришлось однажды выбирать между мной и отцом, и он выбрал меня. Выберет снова.

— Хорошо, завтра… — начала я, но тут снаружи раздались шаги, и подруга суетливо пихнула меня локтем в бок, прерывая на полуслове.

Вернулся Ян. Похоже, что он не ожидал увидеть меня здесь: возможно, даже не заметил в полутёмном коридоре, когда покидал комнату.

— О, Дайка… привет.

Выглядел Ян неважно: я бы даже подумала, что недавно плакал, но его глаза не были опухшими, как это обычно бывает после слёз.

— Привет, — я торопливо поднялась. — И пока, уже ухожу. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — в унисон ответили Яринка и Ян, и получилось это у них так слаженно и естественно, что я вдруг преисполнилась уверенности: нынешняя размолвка, чем бы она ни закончилась, никак не повлияет на любовь моей лучшей подруги и её избранника.

Глава 8

Дикая Дарья Сергеевна

Но и на этом сегодняшняя слишком бурная ночная жизнь не закончилась. Стоило мне закрыть за собой дверь Яринкиной комнаты и выйти на лестницу, как навстречу шагнула массивная мужская фигура, и я невольно отшатнулась, узнав Белесого.

Вообще-то его появление вовсе не было неожиданностью. За время, которое я провела в этом доме, мы уже не раз сталкивались, и я знала, что Белесый теперь тоже живёт здесь. Знала также, что тут он и останется, поскольку его миссия в приюте — ждать моего возвращения — успешно завершена. И, пусть для меня было загадкой, почему Михаил Юрьевич и остальные начали вдруг полностью доверять бывшему охраннику, я в свою очередь уже достаточно доверяла им, чтобы принять это как должное. Тем более, нравилось мне это или нет, а Белесый сыграл важную роль в нашем с Бранко спасении. Это он предупредил моих друзей о готовящейся засаде, благодаря чему они сумели не только вытащить нас из бурхаевских лап, но и заполучить самого Бурхаева. Спросите, как он мог кого-то предупредить, если сообщал о моём возвращении, уже сам будучи пленником? А вот так и мог: произнеся специально оговорённые для подобных случаев словосочетания, на которые в обычной ситуации никто не обратит внимания. Примерно, как, если вместо «всё хорошо» сказать «хорошо всё», собеседник будет знать, что на самом деле ничего не хорошо. В общем, не сильна я в этих шпионских играх, да и какая разница? Существование Белесого под одной крышей со мной (благо, крыша достаточно большая) меня не напрягало. До сегодняшнего дня.

— Тихо-тихо, чего ты такая шуганая? — улыбаясь во все свои 33 огромных зуба, Белесый поднял перед собой ладони в успокаивающем жесте. — А ещё говорят — огонь и воду прошла.

Я не стала интересоваться, кто про меня такое говорит. Спросила сразу:

— Что тебе нужно?

Белесый стал серьёзным, помялся с ноги на ногу.

— Да вот, разговор к тебе есть. Может, зайдём ко мне в комнату?

При мысли о том, чтобы оказаться с ним наедине в замкнутом пространстве, меня передёрнуло. Это не укрылось от глаз Белесого: уголки его губ разочарованно опустились.

— Слушай… Дайка, — после недолгой и неловкой паузы сказал он, — я знаю, что ты меня терпеть не можешь, но мы же теперь в одной лодке, верно? Надо как-то уживаться.

— Так живи, разве я тебе мешаю?

— Не мешаешь, — Белесый вздохнул, снова помялся и сказал прямо. — Я тебя попросить хотел, чтобы ты взяла меня с собой. Я завтра вызовусь добровольцем, а ты не будешь возражать, лады?

Я поспешно взялась рукой за перила, инстинктивно ища точку опоры, потому что сразу поняла, куда именно просится со мной Белесый. Это что же, моя карма — обо всём узнавать последней?!

— И… зачем ты мне там нужен? — я постаралась сделать вид, будто меня совсем не удивила такая его осведомлённость о готовящемся путешествии.

Внизу, на лестнице, раздались оживлённые голоса, и мы оба вздрогнули.

— Ну, не хочешь ко мне, давай хоть просто отойдём, — буркнул Белесый и зашагал по коридору в сторону, противоположную комнате Яринки и Яна. Немного поколебавшись, я последовала за ним, и мы оказались у небольшого окна с торцевой стороны дома. Мельком глянув в него, я заметила, что снаружи по-прежнему сияет луна, такая яркая, что почти затмила собой свет многочисленных цветных фонариков Черешнино. Время наверняка давно перевалило за полночь, а я, вместо того чтобы выспаться перед завтрашним важным разговором с Михаилом Юрьевичем, точу тут лясы с придурком Белесым!

Внезапно разозлившись, я сложила руки на груди и резко спросила:

— Давай, говори, чего надо, и побыстрее!

— Да я уже сказал, чего надо, — Белесого не возмутила моя резкость: он снова улыбался. — Ответ за тобой.

— Сначала ты скажи, откуда всё узнал, — любопытство сдержать не удалось, увы.

— Так кому ещё знать, как не мне? — вроде как даже обиделся Белесый. — Это же я нашёл твоих родителей.

— Ты?! — лунный свет померк в моих глазах.

— Ну а кто ещё? Я работал в охране приюта, а где, по-твоему, хранятся данные о воспитанниках? Не буду врать, будто разузнать всё было просто, но, как видишь, я справился.

— Зачем? — глупо спросила я: ничего другого не пришло в голову.

— Ну-у, — Белесый помялся, — если честно, то не ради тебя, конечно. Мне сказали, я сделал. Так что можешь не благодарить.

Благодарить я не собиралась, но всё-таки от сердца отлегло: очень не хотелось бы ходить в должницах у этого человека.

— Ну ладно. Нашёл так нашёл. А со мной-то тебе зачем ехать?

— Слушай, — Белесый начал раздражаться, — а давай это моё дело, а? Может, я Сибирь посмотреть хочу, когда ещё шанс выпадет? Может, просто на одном месте сидеть надоело.

— Не-а, — теперь заулыбалась я: сдержанно, но злорадно. — Видишь ли… Сергей. Я тебе не доверяю. Так что либо ты говоришь, чего ради тебе приспичило тащиться с нами — и тогда я подумаю — либо спокойной ночи.

Белесый закатил глаза.

— Будь проклят день, когда я с тобой связался!

— А я тебя и не просила связываться! — парировала я, и мы замолчали, сверля друг друга злыми взглядами.

Белесый сдался первым.

— Да ладно тебе, Дашк… Дайка. Давай уже, что было, то прошло? Кто старое помянет… Я с тобой в открытую, ну и ты зла не держи. Понимаешь, мне ведь в прошлой моей жизни ничего не светило: без образования выше зачуханного охранника не подняться, как ни пыхти. А здесь, в подполье нашем, перспективы хоть и призрачные, но есть, ага? Тут уже можно барахтаться, лапками бить, авось да масло получится. Если всё выйдет как задумано, то во главе новой власти встанут те, кто в этой заварухе с самого начала был. Сечёшь?

Я молча моргала, и, не дождавшись ответа, Белесый продолжал:

— Может, ты сама догадываешься, а может, по малолетству, и нет, но твоя роль во всём этом сейчас не последняя. Если тебе удастся объединить нас с дикарями, это будет решающая… решающий… короче, тогда уже и можно всё начинать по-настоящему, ага?

Белесый азартно ударил кулаком о раскрытую ладонь и с воодушевлением уставился на меня.

— То есть, ты хочешь, — я соображала по-прежнему медленно, но суть начала улавливать, — хочешь поучаствовать в чём-то важном, чтобы потом, когда начнётся делёжка власти, урвать свой кусок?

Белесый поморщился.

— Ну, не совсем. На кусок власти я не рассчитываю, не того полёта птица, однако оказаться поближе к тем, кто будет у этой самой власти, вполне возможно, если заранее подсуетиться. А тут такой шанс, сама понимаешь. Ну так что — возьмёшь меня в команду?

На кой ты мне нужен? Это единственное, что пришло мне на ум в ответ на такой идиотский вопрос. Нет, ну серьёзно, зачем я буду брать с собой в долгое и, скорее всего, трудное путешествие, того, кого на дух не переношу? Мне же каждую секунду будет некомфортно! Неужели этот кретин сам не понимает?

Кретин не понимал. Смотрел на меня с радостным нетерпением, словно ждал появления Деда Мороза, и чуть ли не потирал руки.

— Я подумаю, — наконец выдавила я, отводя глаза.

Улыбка сползла с лица Белесого, бледная физиономия вытянулась.

— Даш… Дайка, да ты чего? Я не подведу! Мы же с тобой теперь в одной лодке! Тем более, всё равно кто-то взрослый должен с тобой поехать!

— Дэн поедет, — я пожала плечами. — И, наверное, Ян. Они совершеннолетние.

— Совершеннолетние ещё не значит взрослые, — самодовольно возразил Белесый. — Тебя должен сопровождать кто-то с опытом и с головой на плечах.

Для меня это прозвучало совершенно неубедительно, и я лишь упрямо повторила:

— Я подумаю.

— В конце концов, — видимо, поняв, что пора пускать в ход тяжёлую артиллерию, насупился Белесый, — это я спас тебя и твоего голубоватого дружка из того подвала. Я нашёл твоих родителей! Не хочешь меня отблагодарить?

Я отвесила глубокий поклон, чуть не стукнув Белесого головой в живот и заставив отступить.

— Спасибо тебе, добрый человек! От меня и от голубоватого дружка!

— На здоровье, — с отвращением буркнул Белесый. — Ну так чё? Работаем?

— Я подумаю, — ответила я и, насладившись выражением бессильной ярости на бледной роже, двинулась к лестнице. Сергей качнулся было ко мне, словно хотел остановить силой, но в последний момент отпрянул и лишь проводил злым взглядом.

Вообще-то я планировала сразу лечь спать, чтобы отдохнуть и иметь ясную голову перед завтрашним решающим разговором с Михаилом Юрьевичем, но после встречи с Белесым планы пришлось изменить. И, вместо того чтобы вернуться в свою комнату, я снова зашагала вверх по лестнице, туда, где, в мансарде, как истинно творческий человек, поселился мой недавний попутчик и товарищ по несчастью Бранко.

Дверь открылась сразу, едва я робко постучала по ней костяшками пальцев. Будить приятеля не хотелось, но и ждать до завтра терпения не было. К счастью, Бранко не спал и даже не удивился моему позднему визиту.

— Привет, бэби, — чуть устало сказал он и посторонился, пропуская меня в комнату. — Поговорить хочешь?

— Откуда ты знаешь? — я огляделась в поисках чего-нибудь, на что можно присесть, но в просторной мансарде обнаружились лишь заправленная раскладушка, вешалка и несколько коробок с беспорядочно торчащими из них вещами.

— А я тебя давно жду, — Бранко отошёл к широкому окну, почти заменяющему одну из стен, — но ты, видимо, очень занята, бэби.

Я растерялась. Тон Бранко был сухим и печальным, стоял он, повернувшись ко мне спиной, а обращался к лунному пейзажу за окном. Я попробовала прокрутить в голове события последних недель и понять, чем могла обидеть друга, но ничего подобного в памяти не нашлось. Разве что…

— Бранко, ты обижаешься на то, что мы в машине тебя не сразу освободили? Но там же такой кипиш был, всё из головы…

— О, боже, да при чём здесь это?! — почти простонал Бранко и всё-таки повернулся ко мне лицом. — Глупая!

— А что? — теперь я совсем не знала, что думать. — Что я сделала?

— Да ничего ты не сделала, в том и проблема! — Бранко сел на раскладушку и уставился на меня с мрачным интересом. — Ты вообще хоть раз за это время подумала, что будет дальше? Хоть какие-то планы были? Я уж не буду спрашивать, подумала ли ты обо мне, о том, что я должен делать, оставшись в чужой стране без документов и денег?

Я моргала. Само по себе то, что Бранко вдруг напустился на меня, уже сбивало с толку, но ещё больше поразила открывшаяся истина: а ведь он прав! За время, что минуло с моего появления здесь, я не интересовалась ничем! Не спрашивала ни о чём, не задумывалась о будущем, не жалела о прошлом, не делала выводов и не строила планов. Утешает одно — у меня на то была веская причина.

— Послушай, ты же знаешь, что нашлись мои родители, а Михаил Юрьевич никак не хотел мне говорить о них, я тут чуть с ума не сошла…

— Да знаю, — Бранко устало махнул рукой, — вот и говорю — глупая ты ещё. Услышала про маму с папой и обо всём забыла. Я не сержусь, не обращай внимания, просто вымотала уже эта неопределённость.

Я несмело приблизилась и села на раскладушку рядом с приятелем, слегка тронув его за поникшее плечо.

— Ну вот, я пришла. Теперь можем поговорить.

— Что-то случилось? — спросил Бранко, и мне снова стало стыдно. Похоже, друг видел меня насквозь и понимал, что я не пожаловала бы сюда, если бы мне от него что-то не понадобилось.

— Да, — отпираться было бы совсем бессовестно. — Случилось.

Бранко вздохнул.

— Так выкладывай, горюшко.

И я выложила. Начиная с принесённой мне Яринкой новости о родителях и заканчивая недавним разговором с Белесым. Хотела было умолчать пока о просьбе, с которой, собственно, и пришла, но Бранко сам догадался.

— Ты хочешь, чтобы я поехал с вами? Как необходимый взрослый? И с тобой не отправили этого… бледного?

Я не стала поправлять друга и лишь кивнула, готовая провалиться сквозь землю. Понятно, что являться к нему с такой наглой просьбой после двух недель игнорирования проблем, в которые он вляпался, выручая меня, само по себе некрасиво. Но от того, что Бранко другого с моей стороны и не ждал, становилось совсем уж стыдно.

— И ты думаешь, что ваш Михаил Юрьевич согласится? Я ведь не состою в его мятежной тусовке, с чего бы ему мне доверять? Тем более, если задание это действительно такое важное, каким его обрисовал Тусклый.

Я снова удержалась от поправок и ответила, стараясь, чтобы голос звучал как можно более уверенно:

— Я поговорю с Михаилом Юрьевичем. Я напомню ему о том, как ты рисковал, чтобы доставить меня к нашему с Яринкой тайнику, о том, как спас от Карла и Ирэн, что ты бросил ради этого престижную работу, и привычную жизнь, и… тех, кого считал друзьями.

— А вот это неправда! — Бранко протестующе поднял ладонь. — Ни Ирэн, ни Карл никогда не были моими друзьями. Я работал на них, они платили деньги, ничего больше нас не связывало.

— Ирэн! — спохватилась я. — Она ведь тогда осталась в доме Бурхаева, ждала нас, чтобы вернуть в Оазис!

— Аллилуйя! — Бранко торжественно воздел руки к потолку. — Дикая Дайника возвращается из Нарнии!

— Откуда? — изумилась я, но он не ответил, вместо этого вдруг негромко рассмеялся.

— Не дождалась наша Ирэн ни тебя, ни Бурхаева. Мне даже интересно, что она предприняла, когда поняла, что мы снова улизнули и ей теперь всё-таки придётся отвечать перед Доннелом.

— Ральф… — имя ощущалось на губах непривычно, словно я не произносила его много лет. — Он, наверное, тоже нас потерял.

— Конечно, потерял, — согласился Бранко. — Думаю, он сейчас делает всё возможное, чтобы попасть на Русь. А может, уже попал.

— Разве ты не можешь позвонить ему? Наверняка же здесь есть телефон.

— Телефон-то есть! — Бранко вскочил и снова отошёл к окну, где и застыл, глядя на ночные огоньки Черешнино.

— Ну? — поторопила я.

— Антилопа гну! — неожиданно рявкнул он через плечо. — Ты меня поражаешь, бэби, честно! Мы находимся в штабе грёбаного революционного подполья, или что тут у вас, и ты хочешь, чтобы я отсюда звонил на Запад?! Ты думаешь, что кто-то позволит мне засветить всю контору, особенно учитывая то, что после похищения крупного бизнесмена Бурхаева полицаи на ушах стоят?

— Ты спрашивал хоть?

— Конечно, я спрашивал, — Бранко сник и вернулся на раскладушку. — В первый же день спросил, и мне сразу сказали, что это невозможно. Спасибо, хоть не выгнали. Вот и сижу теперь тут, застрял, ни туда, ни сюда. Причёски делаю.

Я снова почувствовала вину. Хороша подруга: за своими заботами совершенно забыла о том, кому обязана жизнью и свободой. Чтобы хоть как-то заполнить возникшую неловкую паузу, я уточнила:

— А хоть какие-то задумки есть? Ну, что можно сделать, чтобы тебе попасть домой?

— Пока вижу выход только в помощи Ральфа, — безнадёжно ответил Бранко. — Больше среди моих знакомых нет никого, кому было бы под силу вытащить за железный занавес человека без документов, который к тому же засветился в деле о похищении такой фигуры, как Бурхаев.

— Думаешь, его мордовороты заявили в полицию? — усомнилась я. — Они же сами первые нас похитили!

— А ты думаешь, у Бурхаева местные полицаи не прикормлены? — парировал Бранко, и мы надолго замолчали.

Наверное, я всё-таки не очень хороший человек. Или за годы, проведённые в приюте, а после — в Оазисе, так привыкла любую, даже самую неблагоприятную ситуацию обращать себе на пользу, что мне стало всё равно, даже если эта ситуация — безвыходное положение моих же друзей. Идея пришла сама собой, легко и естественно, словно только и ждала слов Бранко. И я ни секунды не задумалась, перед тем как озвучить её.

— Слушай, если нам удастся убедить Михаила Юрьевича отправить тебя со мной, то он будет вынужден сделать тебе документы, иначе никак. И уже с документами можно будет что-то думать и предпринимать. По крайней мере, ты сможешь без опаски ходить по улицам, а там мы найдём способ дозвониться Ральфу!

Бранко поднял голову и внимательно посмотрел на меня. Тут бы стоило устыдиться — вряд ли мой друг был настолько наивен, чтобы не увидеть, как я сейчас пользуюсь его плачевным положением — но я не опустила глаз. Что мне уже терять?

— А ты не боишься, бэби, что я исчезну, едва получив эти документы?

— Исчезай, — кивнула я. — Имеешь полное право. Мне нужно найти родителей, тебе — вырваться с Руси. Главное, чтобы со мной не отправили Белесого, а от тебя я ничего не жду.

Брови Бранко недоумённо приподнялись.

— Но ведь ты понимаешь, что, потеряв связь со мной, потеряешь и Доннела? Я, конечно, могу оставить тебе его телефон, но, скорее всего, он, как только вытащит меня, сменит номер, чтобы замести следы.

Настала моя очередь недоумевать: неужели Бранко думает, что мне так дорог Ральф? Разумеется, я за многое ему благодарна: в Оазисе он был моим заступником и старшим другом — но кем была для него я? Очередной игрушкой, забавной зверушкой, которую он приобрёл на досуге, чтобы насолить недругу Ховрину. Если ему и хотелось тогда просто по-человечески помочь попавшей в беду девочке, то он сделал это не за просто так, я отработала эту помощь по полной программе. И теперь ничем не обязана Ральфу и не вижу никакого смысла в дальнейшем нашем общении.

— Да пофиг, — ответила я Бранко, отойдя от удивления. — Не нужен мне его телефон.

— Но ты же хотела на Запад, — Бранко поднял брови ещё выше: кажется, сегодня мы решили бесконечно удивлять друг друга. — Я думал, ты планируешь сделать это с помощью Ральфа.

Запад… конечно, я хотела на Запад! Я выживала благодаря этой цели. Но теперь, когда мне известно, что мама с папой живы, всё изменилось. Моё место рядом с ними. С ними и с моими друзьями.

— О нет! — Бранко закатил глаза. — Только не говори, что втянулась в эту революционную галиматью и собираешься остаться, чтобы изменить мир!

Вопрос поставил меня в тупик. Как уже выяснилось ранее, со времени моего появления здесь я вообще мало о чём задумывалась — и уж точно не пыталась определиться в своём отношении к назревающему в государстве конфликту. Но уж что-что, а менять мир мне точно не хотелось, поэтому я отрицательно покачала головой, чем вызвала у Бранко облегчённый вздох.

— Мой тебе совет, бэби, — сказал он. — Думай о себе. Ты ещё ребёнок, и то, что тебя сейчас втягивают в эту авантюру с объединениями, уже дурно пахнет. Поэтому делай только то, что служит твоей цели, на остальное плюнь. А найдёшь родителей — дальше пусть уже они решают. Родители плохого не посоветуют.

Я благодарно взглянула на Бранко. По его словам выходило, что я не так уж и виновата, ставя свои интересы выше всего. Наверняка и он на моём месте поступил бы так же. Тем более, ведь это действительно хороший план — взять Бранко с собой, чтобы он смог получить документы и вернуться домой. Здесь мы оба только выиграем.

— Так ты согласен?

— Разумеется. Других вариантов всё равно нет. Не могу же я сидеть здесь до тех пор, пока эти твои… революционеры не задумают ещё какую-нибудь аферу, на этот раз с моим участием. За какие будущие заслуги я тут хлеб ем?

Я хотела сказать, что никто не потребует от Бранко участия в аферах, что его спасли вместе со мной просто потому, что могли спасти, но вспомнила слова Дэна: «Ты тоже должна будешь для нас кое-что выполнить», — и промолчала.

Мне казалось, что уснуть этой ночью уже не получится: мысли о предстоящем путешествии будоражили кровь. Я приготовилась лежать в постели, глядя в темноту и придумывая самые убедительные доводы в пользу того, чтобы со мной в Сибирь отправился именно Бранко. Я думала, что уже с рассветом выйду в гостиную и, попивая кофе, буду ждать, когда на лестнице покажется Михаил Юрьевич, чтобы сразу начать разговор. Но вместо этого уснула, едва укрывшись одеялом, и разлепила тяжёлые веки уже поздним утром, разбуженная Яринкиным голосом:

— Дайка, вставай. Мы все ждём тебя внизу.

Сама подруга исчезла ещё до того, как я успела окончательно проснуться, чем слегка меня озадачила. Пришлось мучиться в догадках, кто эти загадочные «все», кто ждёт меня внизу — очевидно, в гостиной, у подножья лестницы, где обычно собирался по вечерам здешний постоянно меняющийся народ.

«Все» действительно оказались всеми. То есть, всеми, кто сыграл какую-то роль в моей жизни. Сам Михаил Юрьевич — по старшинству — уселся в массивное кресло, стоявшее чуть поодаль от остальных, вплотную к холодному камину. Возле него, прислонившись плечом к каменной кладке, застыл Белесый. Яринка и Ян умостились вдвоём на одном пуфике, тесно прижавшись друг к другу, и я мельком порадовалась их примирению. Дэн и Ига заняли оба конца одного из диванов; Ига вальяжно закинул ноги на журнальный столик, Дэн, наоборот, застыл с напряжённо выпрямленной спиной. Ближе всех к лестнице, а, значит, и ко мне, растерянно остановившейся на нижних ступеньках, я увидела Бранко. Именно он и нарушил молчание первым.

— Доброе утро, бэби. Присоединяйся, только тебя и ждём.

Я обвела молчаливую компанию настороженным взглядом. Все как один таращились на меня, словно я явилась к ним голая или внезапно отпустила бороду.

— Что? — спросила я: возможно, более резко, чем хотелось. — Давно меня не видели?

— Я думаю, они наслаждаются значимостью момента, — подал голос Михаил Юрьевич. — Сегодня важный день не только для многих из нас, но, возможно, и для всего государства.

Ещё не легче! Я заметила, как Бранко едва заметно усмехнулся уголком рта, и мысленно поддержала эту усмешку. Зато остальные смотрели очень серьёзно, даже торжественно.

— Садись, — кивнул мне Михаил Юрьевич. — Разговор будет недолгим: большую часть насущных проблем мы успели обсудить, пока ждали, когда ты проснёшься.

— А почему не разбудили? — меня неожиданно ощутимо царапнула ревность. Оказывается, в сложившейся ситуации можно что-то решать и без моего участия? Надо же, а ведь, кажется, незаметно для себя я прониклась вчерашними словами Белесого и решила, будто являюсь значимой фигурой на сегодняшней шахматной доске событий.

— Пожалели, — ответил за Михаила Юрьевича Белесый. — У нас впереди долгий путь, и перед ним нужно хорошо отдохнуть.

О как, у нас? Похоже, бывший охранник уже решил, что дело в шляпе и он отправляется зарабатывать репутацию у новой власти. Что ж, придётся его разочаровать.

Я прошла через середину гостиной и, немного поколебавшись, села рядом с Бранко, на подлокотник его кресла. Посмотрела на Михаила Юрьевича и, чтобы покончить уже с томительной неизвестностью, которая и так длилась слишком долго, сразу спросила:

— Когда мы едем?

— Через пару дней, — он тоже не стал тянуть. — Вот-вот должны подвезти новые документы для тех, у кого их ещё нет. Пока можете собирать вещи, но предупреждаю: ничего лишнего! Всё необходимое я выдам перед самым отъездом.

— Поедем на машине? — спросила я, вспомнив наше с Бранко путешествие из Новоруссийска в Москву.

— Нет, — Михаил Юрьевич улыбнулся, словно я сказала что-то смешное. — Ехать на такое расстояние, да ещё всемером, на машине было бы проблематично.

Я открыла рот, чтобы спросить, на чём же мы тогда двинемся в путь, но застыла, обводя присутствующих растерянным взглядом. Всемером? Михаил Юрьевич сказал — всемером? Но… Я, Дэн, Ига, Яринка, Ян… Бранко? Бранко едет с нами даже без моей об этом просьбы? Такому повороту можно, конечно, только порадоваться, но кто тогда седьмой?

Белесый перехватил мой растерянный взгляд и усмехнулся так высокомерно, что вопрос отпал сам собой. Как говорили мы с Яринкой в приютском прошлом, сожри меня Агафья!

Я гневно повернулась к Михаилу Юрьевичу.

— Почему вы без меня решили, кто поедет?!

— А с чего ты взяла, что может быть иначе? — задал он встречный вопрос таким холодным тоном, что мой запал моментально угас, обернувшись ещё большей растерянностью.

— Но… это же я должна решать… это моя миссия! — ничего глупее я сказать не могла, но, увы, осознала это уже позже — а сейчас меня спасло от осмеяния только то, что вокруг были в основном близкие мне люди.

Михаил Юрьевич закатил глаза.

— Какая твоя миссия? Ты запрещённых книжек перечитала? О да, знаю, были до Христианской революции популярны такие истории для подростков, про то, как юная и прекрасная героиня внезапно становится вдохновительницей целого народа и ведёт его за собой на бой с угнетателями. Даже кино снимали по этим книжкам. Но мы не в кино и не в книге, милая. Мы в реальной жизни, а здесь ты всего лишь глупая девчонка, ещё ничегошеньки не понимающая в жизни и тем более не способная принимать какие-либо важные решения!

Я почувствовала, как полыхают уши, и уставилась в пол у себя под ногами, всей душой желая провалиться сквозь него. Лучше бы я сегодня вообще не просыпалась…

— Значит, так, — Михаил Юрьевич понизил голос и перевёл дыхание. — Проясним всё раз и навсегда. Ты отправляешься к своим родителям на наши средства, нашими стараниями и на наших условиях. Или не отправляешься вовсе: незаменимых людей не существует. Да, нам удобнее послать тебя, потому что ты была одной из беглецов и у тебя больше шансов найти с ними общий язык. Но, если придётся, мы сделаем это и без твоей помощи. Это понятно?

Вопрос был задан таким тоном, что стало ясно: промолчать нельзя.

— Понятно, — тихо отозвалась я, всё ещё не смея поднять глаза и увидеть сочувствующие взгляды друзей. Лучше бы они смеялись надо мной, чем жалели: и то не было бы так стыдно…

— Отлично, — голос Михаила Юрьевича стал почти прежним, спокойным и доброжелательным. — Я и так пошёл на уступки. Изначально не планировалось, что компания будет такой многочисленной, но вы тянетесь друг за другом, как вагончики за паровозом. Куда один, туда и все. Даже наш новый сербский друг не захотел отрываться от коллектива. И, честно говоря, мне это нравится.

Вагончики, значит? Что ж, зато теперь можно не спрашивать о чём тут шёл разговор до моего появления. Кто хочет отправиться с Дайкой? Дэн? Разумеется. Ярина? Хорошо. Ян, ты Ярину одну не отпустишь? Ладно, едешь тоже. Ига, хочешь с Яном? Идёт. Бранко, и ты туда же? Чёрт с вами, одним больше, одним меньше!

Картина получилась очень милой: неудивительно, что она понравилась Михаилу Юрьевичу. Не вписывался в неё только Белесый. Он точно не одним из вагончиком.

И, словно поняв, что я думаю о нём, бывший охранник вдруг заговорил тихим и сожалеющим голосом.

— Я ведь пытался вчера поговорить с Дайникой. Как-то наладить отношения, дать ей возможность свыкнуться с мыслью, что отныне мы в одной упряжке, но она же ни в какую! Сказала, что сама решит, кого брать с собой, а кого нет. Юношеский максимализм, чего уж там…

Я забыла про только что снедавший меня стыд и уставилась на Белесого не веря своим ушам. Что-о? Он встретил мой взгляд, бесцветные глаза откровенно смеялись, и я задохнулась от ярости, невольно сжав кулаки. Ах ты ж бледная морда, вот, значит, как! Выходит, вчера он уже знал, что отправляется в Сибирь, но на всякий случай хотел заручиться моей лояльностью. Внушил, будто я имею значимость, могу что-то решать, как-то влиять на предстоящее путешествие, и в итоге выставил меня посмешищем!

— Я… он… я не говорила! Он сам… — на ум никак не шли подходящие слова, и я беспомощно хлопала губами, тыча в Белесого пальцем, словно он был призраком, внезапно соткавшимся из воздуха посреди гостиной.

— Ну, хватит, — устало прервал меня Михаил Юрьевич. — Пора взрослеть, Дайника. Я прекрасно помню, почему ты терпеть не можешь Сергея, и не осуждаю тебя за это, но сейчас не время сводить старые счёты. Ты должна научиться ставить общие интересы над своими, если хочешь, чтобы наше сотрудничество было успешным и взаимовыгодным. За время, прошедшее с вашего не слишком удачного знакомства, Сергей сумел зарекомендовать себя с лучшей стороны, и у меня есть все основания полагать, что он не подведёт и сейчас.

Я обвела гостиную взглядом в поисках поддержки, но отражение своего негодования увидела только на лице Яринки: остальные старались не встречаться со мной глазами, словно им всё ещё было стыдно за мой недавний гонор. Ладно-ладно! Видимо придётся последовать вчерашнему совету Бранко и делать лишь то, что служит моей цели, наплевав на остальное. А если, для того чтобы снова увидеть маму и папу, мне придётся какое-то время терпеть присутствие Белесого — так тому и быть. Потерплю. Но ровно до того момента, как подвернётся возможность от него избавиться. А я в свою очередь сделаю всё возможное, чтобы такая возможность подвернулась побыстрее.

Документы прибыли через день, вместе с билетами на поезд Москва-Красноярск, отправляющийся следующим утром. Самой большой загадкой во всём этом для меня оказалась фотография в паспорте. Когда я с трепетом взяла в руки первую в моей жизни бумажку, без которой я какашка, и открыла хрустящие от новизны страницы, первым, что увидела, было моё собственное лицо, серьёзно глядящее с цветного фото. Лицо с уродливым родимым пятном на правой стороне лица, с косой чёлкой, падающей на правую же бровь. Лицо, сфотографированное уже после того, как Бранко остриг мою опалённую русую гриву. Но закавыка-то в том, что никто меня не фотографировал! Тем более так: на белом фоне, глядящей прямо в объектив, одетой во что-то похожее на строгую чёрную блузу. Конечно, я захотела спросить об этом у Михаила Юрьевича, из рук которого и получила новый паспорт, но заставила себя прикусить язык. Я вообще старалась лишний раз не встречаться с лидером после нашего последнего разговора — не могла забыть, как резко он указал мне моё место и какой идиоткой я себя выставила, пытаясь диктовать ему свои условия. Сейчас тоже побоялась спросить глупость: откуда мне знать — может, в таких непонятно откуда берущихся фотографиях на самом деле нет ничего удивительного? Компьютерная графика, скрытые камеры, да что угодно! И я промолчала.

Вот только хватило моего молчания ненадолго, ровно до того момента, когда, вдоволь налюбовавшись загадочной фотографией, я опустила глаза ниже, на напечатанное под ней имя.

Дикая Дарья Сергеевна.

— Что за хе…

Меня перебил удивлённый и рассерженный Яринкин возглас:

— Ярина Бурхаева?!

Я оглянулась. Мои друзья тоже только что получили липовые паспорта и сейчас изучали их вместе со мной.

— С чего это я вдруг стала Бурхаевой?! — продолжала негодовать подруга, потрясая в воздухе новоприобретённым документом. Её зелёные глаза сверкали. Ян стоял рядом с недоумевающим видом. Пробормотал, подняв вопросительный взгляд на Михаила Юрьевича:

— Но это же мой старый паспорт? Тот, что я отдал вам с самого начала…

— Именно, — кивнул тот. — Ты остаёшься собой, а Ярина отныне — твоя законная супруга.

— Но разве это разумно? — подал голос Дэн. — Когда мы забирали Бурхаева, его люди видели Яна и наверняка сейчас ищут прежде всего его.

— Тоже верно, — Михаил Юрьевич опять кивнул. — На то и расчёт. Будет возможность пустить их по ложному следу.

— Простите, но я отказался от фамилии отца, — Ян держал паспорт двумя пальцами, словно боясь испачкаться, — я пытаюсь покончить с прошлым, разорвать все связи, и мне бы очень не хотелось…

— Так сейчас надо, — перебил его Михаил Юрьевич, негромким, но непререкаемым тоном живо напомнив мне унизительную сцену в гостиной.

— А я почему Бурхаева?! — на Яринку тон лидера впечатления совершенно не произвёл. — Почему не оставили мою фамилию, если уж не боитесь, что нас выследят?

— Тебе четырнадцать лет, — терпеливо принялся пояснять мой бывший экс-жених. — По закону ты, как несовершеннолетняя, можешь путешествовать только в сопровождении родителей или мужа. На другую фамилию мы бы не сумели купить тебе билет.

Яринка продолжала сердито сопеть, но с ответом не нашлась. Зато я, воспользовавшись паузой, наконец-то смогла вставить свои пять копеек:

— С чего это я Дикая? И почему снова Дарья?

Михаил Юрьевич вздохнул:

— Для облегчения запоминания. Зачем придумывать что-то новое, если уже есть неплохой позывной?

— А почему Сергеевна? Моего папу зовут Марк!

— Мы не можем записать тебя Марковной, это не православное отчество, оно привлечёт к тебе ненужное внимание — это во-первых. А во-вторых, как я только что сказал Ярине, ты тоже несовершеннолетняя и можешь путешествовать только в сопровождении взрослых родственников.

— Ну и при чём здесь… — запальчиво начала я, но заметила, как молчавший до этого Белесый, ехидно улыбается и играет бровями.

— Потому что я Сергей, — вкрадчиво ответил он, убедившись, что привлёк моё внимание, и продемонстрировал всем разворот своего нового паспорта. — Дикий Сергей Леонидович, любящий отец нашей Дашеньки.

У меня потемнело в глазах. Яринка возмущённо охнула, остальные притихли. Михаил Юрьевич тоже благоразумно молчал, ожидая моей реакции, но прошло, наверное, не меньше минуты, прежде чем ко мне вернулся дар речи.

— Вы что, издеваетесь?! Я не хочу! Это… это же… — я не могла подобрать нужных слов, правильно описать то мерзкое унизительное чувство, которое вызывало у меня моё новое (или старое?) имя. Дарья — это приют, неволя во всём, полная зависимость от чужой взрослой недоброй воли. Дикая — это Оазис, статус вещи, живой игрушки для тех, у кого хватит денег на такую игрушку. Сергеевна?! Представить Белесого моим отцом вообще больше походило на злую шутку, должную ещё раз напомнить, что моё мнение здесь никого не волнует и ничего не решает.

Дикая Дарья Сергеевна.

Обнаружить такое под корочкой моего первого документа, которого я ждала как некий символ новой свободной жизни — настоящее издевательство! Словно меня наконец выпустили из опостылевшей клетки, но не на свободу, а в такую же клетку, только побольше. Посмеялись… Я чувствовала себя преданной, обманутой, и чувство это было настолько острым, что глаза защипало от набежавших слёз.

Тёплые ладони легли на плечи, и не нужно было оглядываться, чтобы понять, кто это. Да и нельзя поднимать глаза — ведь тогда все увидят, что я вот-вот расплачусь. Не хватало теперь показать себя не только самонадеянной дурой, но и истеричкой!

— Дайка, это же всего лишь подделка, — тихо, чтобы слышала только я, сказал Дэн, приблизив губы к моему уху. — У тебя ещё будут другие паспорта и другие имена. Не относись к этому так серьёзно.

Я постаралась дышать глубже, чтобы загнать слёзы обратно. Дэн прав. Уж не знаю, как он угадал моё состояние и мои мысли, но он прав. Когда-нибудь я добьюсь того, чтобы меня называли только моим настоящим именем, данным мне родителями, а всё, что сейчас — временно и неважно.

Подошла Яринка, глянула в мой новый документ и закатила глаза. Обернулась к остальным.

— Кого ещё как обозвали?

— Я тоже остался собой, — сообщил Ига. — Надо думать — присоединяюсь к сбивающим погоню со следа.

— Я вновь обрёл руссийское гражданство, — Бранко кисло улыбнулся. — Даже имя похоже — Борис.

— Дэн?

— Я Акакий Терентьевич Мошонкин, — сообщил Дэн, приоткрыв свой паспорт, а когда все вокруг замерли, отвесив челюсти, невозмутимо добавил: — Шутка.

Это разрядило обстановку: Бранко, Ян и Ига загоготали, Яринка снова закатила глаза, но уже дурашливо, даже Михаил Юрьевич позволил себе улыбнуться.

— Ну, раз вопросов больше нет и близится ужин — предлагаю отметить такое дело. Кто спустится в подвал за вином?

— Я спущусь, — Ян повернулся к лестнице, Яринка двинулась было за ним, но он остановил её взмахом ладони. — Лучше на стол накрывай!

Яринка замерла с недоумённо-обиженным лицом, и я подумала, что, наверное, поторопилась с выводами, решив, что недавняя размолвка моих друзей осталась в прошлом.

К сожалению, как выяснилось этой же ночью, всё оказалось намного хуже.

Глава 9

Летние

— Дайка, проснись! Дайка! — звенящий Яринкин голос доносился из далёкого далёка, приплывал ко мне из вязкой темноты. — Даечка, ну проснись же!

— Ты её так не разбудишь, нужно трясти, — темнота опустилась мне на плечи, сжала, задёргала из стороны в сторону.

— А если мы не сможем её разбудить?! Вот что ты наделал?!

— Сможем, — второй голос принадлежал, несомненно, Яну, но звучал тихо, непривычно виновато. — Просто нужно понастойчивее.

Что-то шлёпнуло меня по щеке. Затем с другой стороны. Вязкая тьма отступила, сквозь неё забрезжил свет, голоса зазвучали громче.

— Может, сильнее?

— Подожди, она уже шевелится!

— Ну, что тут у вас? Чего копаетесь? — третий голос пришёл со стороны и стремительно приблизился. — Время, мать вашу! Дайте я!

Внезапно кожу обожгло холодом, и вязкая тьма исчезла, рассыпалась тучей брызг, мгновенно сделавших меня мокрой. Я села, фыркая и тряся головой.

Вокруг моей постели, вытянув лица, замерли Яринка, Ян и Ига. Взъерошенные, с глазами-плошками. Ига сжимал в руке пустой стакан, содержимое которого, видимо, только что и выплеснул на меня, Яринка почему-то слегка шаталась, держась за руку Яна, бледного и испуганного. За окном царила ночная темнота: до утра явно было ещё далеко.

— Что? Что случилось? — я почувствовала, что кровать качается подо мной, совсем как тот катер на волнах, на котором мы с Ральфом выходили в открытое море. Голову кружило, взгляду с трудом удавалось сфокусироваться на одной точке.

— Яриш, объясни ей всё, а мы пока поднимем остальных, — Ян отцепил от себя руки подруги и вместе с Игой торопливо исчез за дверью.

— Да что происходит? — я попыталась заглянуть Яринке в глаза, но та прикрыла их ладонями и затрясла головой.

— Чёрт… вот штырит… вставай, Дайка, надо уходить. Уезжать…

— Куда?! — я тоже затрясла головой, пытаясь развеять клубящийся в ней туман, потянулась, схватила подругу за руку. — Что случилось?

— Беда, — Яринка неуверенно поднялась на ноги. — Ян выпустил Бурхаева. Нам нужно бежать, пока это не заметили. У тебя сумка готова?

Сумка была готова. После ужина я вернулась к себе и собрала свои нехитрые пожитки в рюкзачок, специально для этого выданный мне Михаилом Юрьевичем вместе с другими полезностями, что могли понадобиться в дороге. Вещей у меня было всего ничего, так что сборы заняли минут десять, после чего я, почувствовав вдруг жуткую сонливость, завалилась в постель.

— Бери и одевайся, — Яринка побрела к двери. — Скоро приедет такси.

Соображала я очень туго, и подруге почти удалось выйти из комнаты, когда до меня дошёл смысл сказанного ею. Бурхаев на свободе?! Значит ли это, что сюда вот-вот нагрянут его мордовороты, вооружённые до зубов? Определённо значит!

Я попыталась вскочить, но комната завертелась, а пол встал дыбом и с размаху прижался к моей щеке.

— Дайка! — Яринка снова оказалась рядом, потянула меня за руку, жалобно закричала в открытую дверь. — Ян! Ига! Дайте Дайке тоже нашатырки!

— Что со мной? — я села, обхватила голову руками. — Что с нами?!

— Снотворное, — Яринка тоже опустилась на ковёр. — За ужином Ян всех напоил снотворным. Помнишь, он пошёл за вином? Вот и подмешал в бутылку.

Я помнила. Помнила и то, как за ужином он отказался пить. Он, и ещё…

— Ига знал?!

— Да. Они вместе всё придумали…

Её прервало появление Яна. Он забежал в комнату и с ходу сунул что-то мне под нос. Едкий запах ударил в ноздри, и я отпрянула, закашлявшись. Зато в голове сразу прояснилось, пол перестал качаться, а глаза поймали резкость.

— Ян, сволочь, зачем ты это сделал?! Зачем ты отпустил…

— Потом, Дайка, потом, пожалуйста! Надо торопиться.

Яринка тоже нюхнула нашатыря и начала подниматься на ноги. В дверях появился Ига, держа под руку качающегося и мотающего головой Дэна.

— Нашатырь здесь? Дай ему! Я пошёл будить Серёгу.

— Где Бранко?

— У себя, вроде проснулся. Тащи всех в гостиную! Я уже вызвал такси.

— Пойдём за Браном, — Яринка потянула меня вверх. — Бери свои вещи!

Встать на ноги удалось с третьей попытки, одеться и обуться — со второй, подхватить рюкзачок — с первой. Помогал ли нашатырь, или дурман сам постепенно рассеивался, отгоняемый начавшим поступать в кровь адреналином, но в голове стало заметно яснее. Бросив на Яна последний испепеляющий взгляд, я следом за Яринкой поспешила к лестнице, чтобы подняться в мансарду к Бранко и поторопить его в бега, покуда не захлопнулась ловушка, в которую вдруг превратился дом, до сих пор казавшийся таким надёжным и безопасным.

Но Бранко уже спускался нам навстречу. Он держался за перила и щурился от яркого света, но шагал довольно уверенно: по крайней мере, не падал, как я недавно. Но тоже спросил, едва увидев нас:

— Что случилось?

Яринка открыла рот, но я опередила её:

— Здесь скоро будут люди Бурхаева, нужно бежать! Собирай вещи и спускайся в гостиную!

Большего не потребовалось. Сонно прищуренные глаза серба широко распахнулись, он замер на миг, а потом с завидной для одурманенного снотворным человека резвостью рванулся обратно по лестнице. Видимо, воспоминания о зловещем бурхаевском подвале в его памяти были ещё живее, чем в моей.

Мы с Яринкой тоже развернулись, устремились вниз. На площадке встретились с Яном и Дэном и до первого этажа проследовали уже все вместе. Дэн матерился, Ян виновато отмалчивался, но оба спешили как могли. Тесной топочущей гурьбой мы скатились по лестнице в гостиную, где увидели Игу и Белесого, уже одетых, с сумками. Белесый ошалело таращил глаза, но ничего не спрашивал.

— Такси здесь! — почему-то шёпотом сообщил Ига. — Кого не хватает?

— Бранко, — так же сдавленно ответила ему Яринка, — но он уже идёт.

— Давайте за дверь! — зашептал и Ян. — Только тихо.

Ещё не понимая, почему «тихо», но подражая друзьям, я прикусила язык и на цыпочках затрусила через гостиную вместе со всеми. Едва мы выскользнули наружу, в приятную прохладу летней ночи, нас догнал Бранко с объёмной сумкой на плечевом ремне. Я задалась вопросом, чего он мог набрать с собой, когда у всех остальных вещей было по чуть-чуть, но вспомнила про краски, кисти, парикмахерские инструменты, прибамбасы для тату и пирсинга. Да, Бранко был бы не Бранко, если бы оставил всё это.

Просторный двор с небольшим фонтаном и яркими клумбами сейчас выглядел непривычно, и я не сразу поняла, почему. Не горели многочисленные фонарики, что обычно целыми россыпями светились на газонах, на веранде, на кромке забора, на деревьях и кустах. В отличие от дома, где свет горел почти везде, двор оказался погружён в темноту. И благодаря этой темноте мы сразу увидели огонёк такси за калиткой.

Нас же много, успела подумать я, шагая по дорожке между Яринкой и Дэном, как мы все уедем на одной машине? Но тревога оказалась напрасной: Ига и Ян обо всём позаботились, и ждал нас почти такой же микроавтобус, как тот, на котором друзья примчались мне на помощь, чтобы вырвать из лап Бурхаева. И это почему-то вдруг успокоило меня, наполнило странной уверенностью, будто всё идёт как надо, что где-то наверху именно так и было задумано.

В такси мы не разговаривали. Усатый пожилой водитель покосился на нашу пёструю компанию всего один раз и ушёл в свои мысли, но начинать обсуждать при нём свои дела всё равно было немыслимо. Поэтому ехали молча и только бросали друг на друга взгляды самого разного эмоционального содержания. Больше всех доставалось Яну. Я, Яринка, Дэн и Белесый с четырёх сторон зло зыркали на него, не в силах дождаться возможности высказать любящему сыну своего отца всё, что мы думаем о его идиотском поступке и о нём самом. Ига, будучи подельником Яна в этом кретинизме, предпочёл сидеть, опустив очи долу, а Бранко вообще ещё ничего не знал и только вопросительно поглядывал на всех по очереди.

А за окнами микроавтобуса проносились огни, которых становилось всё больше и больше по мере того, как мы двигались к центру Москвы, на Площадь Трёх Вокзалов, как сказал таксисту при посадке Ян. Значило ли это, что, несмотря на возможную погоню, мы отправляемся по намеченному маршруту Москва-Красноярск? Соображалось мне ещё не ахти: снотворное продолжало действовать, затуманивая сознание, затормаживая реакцию, отчего происходящее казалось нереальным. Может, и правда я сейчас продолжаю спать в своей постели, и всё это мне лишь снится?

Незаметно для себя я привалилась плечом к Дэну и осоловевшими глазами посмотрела за окно, где сияющие пейзажи ночного города сменяли друг друга: ночная Москва оказалась красивее и величественнее дневной. Стало даже жалко, что я уже уезжаю отсюда. Вернусь ли когда-нибудь?

— Вытряхиваемся, приехали, — Ига сверкнул белозубой улыбкой, пытаясь показать, что всё хорошо и вообще ничего ужасного не случилось. Но в ответ получил лишь мрачные многообещающие взгляды.

Последним микроавтобус покинул Ян. Он же и расплатился с водителем. Дожидаясь его, мы встали полукругом на шумной и людной даже посреди ночи улице, инстинктивно держась ближе друг к другу, соприкасаясь локтями, вцепившись в свои сумки и рюкзаки.

Едва захлопнув дверцу микроавтобуса, Ян повернулся к нам, поднял вверх руки, словно сдаваясь в плен, и торопливо заговорил:

— Ребята, я знаю, что вы хотите мне очень многое сказать и о многом спросить! Я готов выслушать что угодно и ответить на любые вопросы, но, прошу, чуть позже! У нас через двадцать минут отходит поезд, надо торопиться!

— Он же в девять утра! — выразил всеобщее недоумение Белесый и выразительно глянул на чёрное ночное небо.

Ян потупился, но ответил без задержки.

— Пока вы спали, я взял ваши билеты и обменял их на другие через интернет. На более ранний поезд. Чем быстрее нас не станет в Москве, тем лучше.

— Взял?! — возмутилась я, потому что вспомнила, как перед сном положила свой билет вместе с паспортом под подушку. Выходит, Ян бессовестно обшарил наши комнаты и вещи!

— Простите, — но, произнеся это, Ян не опустил глаз.

— Сволочь! — похоже, других ругательств у меня в памяти просто не осталось.

— А как же Юрьич? — вдруг спохватился Бранко. — Его мы оставили Бурхаеву? И кто ещё остался в доме?!

Божечки, Михаил Юрьевич, почему мы не вспомнили про него?!

Яринка и Дэн поражённо ахнули: видимо, они, как и я, напрочь забыли о нашем лидере. Остаётся надеяться, что одурманенность снотворным может служить нам хоть каким-то оправданием перед собой и друг перед другом.

— Всё в порядке! — Ян снова поднял руки. — Тем, кто остался, ничего не угрожает! И мы убегаем не от моего отца, а как раз-таки от Михаила Юрьевича.

Я совсем перестала что-либо понимать — только таращилась на Яна, как баран на новые ворота. Судя по воцарившемуся вокруг молчанию, остальные реагировали так же.

— Пятнадцать минут до отправления, — заметил Ига с ноткой печали в голосе. — Ребята, мы собираемся выполнять свою работу или нет? Если да, то нужно идти. В поезде у нас будет полно времени для объяснений.

— Так мы всё-таки едем в Красноярск? — спросила я, поймав себя на том, что мысленно уже была готова отправляться на поиски родителей самостоятельно.

— Разумеется, едем! Всё в силе, — Ян сделал несколько шагов в сторону, оглянулся на нас. — Кто не передумал — идём. Ждать больше нельзя.

И мы пошли за ним. Сначала Ига, за ним я, Яринка и Дэн сдвинулись с места одновременно, следом поспешил Белесый, а последним, что-то раздражённо пробормотав на сербском — Бранко.

Поезд не ушёл без нас, несмотря на то, что мы, как мне показалось, добирались до него бесконечно долго. Но, думаю, это произошло из-за обилия впечатлений. Вокруг было слишком много людей и огней, всё шумело и двигалось, гудели автомобили, гудела толпа, гудела моя бедная, оглушённая снотворным и последними безумными событиями голова… Как-то незаметно получилось, что Дэн всю дорогу крепко держал меня за руку и тащил вперёд, не давая толком оглядеться. Прямо перед глазами маячили спины Яна и Иги, так что поезд я увидела, только когда оказалась уже перед ним.

После нашего с Яринкой невольного путешествия на юг Руси к поездам я относилась более чем прохладно. Неумолимый и равнодушный ко всему перестук колёс теперь ассоциировался у меня с неким злым роком, с неумолимой движущей силой, над которой нет и не может быть никакой человеческой власти. Если бы вдруг понадобилось охарактеризовать поезда одним словом, я бы сказала — неизбежность.

Неровной цепочкой мы пронеслись мимо нескольких вагонов и чуть не врезались друг другу в спины, когда Ян, бегущий первым, резко затормозил. Выглянув из-за плеча Дэна, я увидела, как он протягивает стопку одинаковых маленьких книжиц пожилому мужчине в синей униформе. Ага, вот и наши паспорта!

— Это проводник, — шепнул мне Дэн, обернувшись. — Человек, который сопровождает пассажирские вагоны. Представляешь, до Христианской революции большинство проводников были женщинами! И вроде даже неплохо зарабатывали.

Я мельком позавидовала этим когда-то жившим на Руси женщинам. Чёрт с ним, с заработком, но ведь, наверное, здорово работать вот так: всегда в дороге, всегда с новыми людьми, в красивой форме с погончиками, быть свободной и независимой… Интересно, а на Западе сейчас есть такая профессия? Я уже хотела обернуться и спросить об этом у Бранко, но Ян призывно махнул рукой.

— Заходим!

И мы друг за другом потянулись в вагон.

Надо отдать должное Яну: несмотря на спешку и, мягко говоря, неспокойную на момент обмена билетов обстановку, он умудрился взять два купе друг рядом с другом и даже выкупить единственное свободное место, чтобы никто посторонний не затесался в нашу тесную компанию.

Конечно, едва загрузившись в вагон, мы все набились в одно купе, где набросились на Яна с гневными вопросами и обвинениями. Каждый немедленно желал знать, что происходит; и, если на то пошло, на чьей стороне сам Ян? Даже Яринка не стала жалеть забившегося в угол возлюбленного: голосила чуть ли не громче остальных.

Хаос прекратил Ига, который сделал страшные глаза и, ткнув пальцем в дверь, зашипел:

— Полиция!

Гомон мгновенно смолк: все, как заворожённые, уставились на дверь, из-за которой доносились голоса и шаги других пассажиров. Однако секунды шли, никакая полиция вламываться к нам не спешила, и общий гнев вот-вот обрушился бы на Игу, но тот успел опередить события.

— Полиция есть в поезде, — торопливо выкрутился он. — И, если мы будем так галдеть, она обязательно сюда нагрянет. Поэтому давайте обойдёмся без этого? Сейчас мы с Яном всё объясним.

Повисла тишина. Вопросов у всех накопилось множество, но теперь каждый почему-то ждал, когда их задаст кто-то другой.

— Вы как хотите, — заговорил наконец Белесый, — а я сяду.

Он растолкал нас широкими плечами, закинул рюкзак на верхнюю полку, а сам влез за столик к окну, где развалился, откинувшись на спинку сидения. Остальные переглянулись и последовали его примеру. Стоять остался только Ян: он прижался спиной к двери, словно ожидая нападения, и ни на кого не смотрел.

Пол качнулся, под ногами стукнули колёса. Обернувшись к окну, я увидела, как медленно поплыла назад платформа, залитая призрачно-синим светом фонарей. Вот так, я снова еду в поезде, мамочка моя, колесо судьбы вращается, каждый раз возвращая нас к чему-то уже пройденному, и я снова еду в поезде, помоги мне какой-нибудь бог, если он правда есть…

— Отдай нам документы, — вывел меня из фаталистических размышлений голос Бранко. — И билеты.

Ян, не поднимая головы, полез за пазуху, выложил на столик стопку паспортов и развёл руками:

— Билеты отдать не могу, они же электронные.

Я поймала себя на том, что очень тороплюсь выудить свой паспорт из общей кучки. Ну, здравствуй, зависимость от бумажки, без которой я какашка, как быстро ты пришла…

Какое-то время все шуршали одеждой и вжикали молниями, пряча подальше заветные книжицы, потом снова уставились на Яна.

— Начнём, пожалуй, — вместо него заговорил Ига. — Главное вам уже известно. За ужином вы выпили вина, в которое было подмешано лёгкое снотворное, и крепко уснули…

— Нет уж! — перебила его Яринка. — Не надо вот этого: «было подмешано», «выпили вина»! Говори как есть: Ян подмешал снотворное в вино и подсунул его нам! Так ведь, милый? Ты это сделал в подвале? Потому и не захотел, чтобы я шла туда с тобой?

Я думала, что Ян отмолчится, позволив ответить Иге, но он кивнул.

— Да, Яриш.

— Что? — поражённо переспросил Бранко, который единственный пока не знал о снотворном. — Зачем ты нас усыпил?

И всё тем же ровным, лишённым эмоций голосом, ни на кого не глядя, Ян рассказал.

Когда стало ясно, что Яринка в деле освобождения отца ему не помощница, Бурхаев-младший обратился к Иге, своему другу с раннего детства. Такому близкому, что однажды ради их дружбы тот уже пошёл на крайне опасное дело — помог вызволить Яринку из Оазиса, выйдя в открытое море на крохотной лодке. Но, кроме готовности помогать друзьям, Ига отличался ещё и крайней степенью авантюризма: именно поэтому он не остановился на спасении моей подруги, а остался с людьми Михаила Юрьевича творить историю государства. Не отказался он от риска и на этот раз. Подмешать снотворное в вино, которое все пригубили за ужином, было делом нехитрым. Дальше оставалось дождаться ночи, под её покровом освободить Бурхаева, вывести наверх, открыть калитку и посадить спасённого в заранее вызванное такси.

— Потом мы вместе собрали ваши паспорта, обменяли билеты в интернете, — закончил за Яна Ига, — и начали вас будить.

Воцарилась нехорошая тишина. За окнами пролетала, уносилась назад бесконечная Москва, небо на востоке уже начинало сереть.

— Зачем? — всё тем же ошарашенным голосом озвучил Бранко висящий в воздухе вопрос. — Зачем вы так сделали?

— Это мой отец, — просто ответил Ян.

— А это мой друг, — почти весело добавил Ига и обезоруживающе улыбнулся. — Ну вот. Всё. Теперь делайте с нами что хотите.

— Выбросить их на ходу? — предложил Белесый после краткого молчания.

— Давайте, — согласился Бранко, — только аккуратно, чтобы ноги не переломали. Пусть на этих ногах идут назад, спасают Юрьича и остальных. Ян, ты же идиотом вроде не был, неужели не понимаешь, что сделает твой отец со всеми вашими, до кого сумеет добраться?

— Мне вот ещё интересно, — добавила Яринка, глядя на Яна, как на чужого человека. — Что бы вы стали делать, если бы не смогли нас разбудить? Если бы снотворное подействовало слишком сильно?

— Не подействовало бы, — качнул опущенной головой Ян. — Я долго выбирал такое, чтобы не навредило вам и не усыпило слишком сильно. Оно вообще не должно усыплять, оно только углубляет естественный сон человека, делает его крепче. Это было нужно, чтобы никто случайно не проснулся, пока я не выведу отца. И чтобы паспорта с билетами у вас забрать…

— Но зачем?! — снова спросил Бранко. — Ты же сам помог пленить своего отца, даже по морде ему врезал и ствол у виска держал! Или это была игра, чтобы привести его в дом? Чтобы он потом смог привести ещё кого-нибудь?

Версия не выдерживала никакой критики, и Бранко сам это понял, едва закрыл рот. Не было Яну смысла разыгрывать такой спектакль, ведь, если бы он и оказался предателем, то в любой момент сам мог привести в дом кого угодно, хоть отца, хоть полицию.

— Он пленил своего отца, чтобы спасти Дайку, — ответил Ига, глядя на Бранко. — И тебя, кстати, тоже. Если бы мы просто забрали вас, без Бурхаева, его гориллы изрешетили бы всех прямо на дороге.

— Мой отец — подонок, — ровным тоном добавил Ян. — С этим не спорю. Я врезал ему по морде за то, что он сделал в Оазисе с Яриной, но я не мог уехать, оставив его умирать. Вы же понимаете, что его бы не отпустили.

После последовавшей за этими словами томительной паузы заговорил Дэн, который до того молчал, неотрывно глядя на сцепленные перед собой руки.

— Понимаем. А ты понимаешь, что натворил? Это не только конец для всех, кто остался в доме, и для всех, кто придёт туда позже — ведь там наверняка будет устроена засада. Это конец всему сопротивлению. Если Михаил Юрьевич попадёт в руки полиции, из него вытянут всё, что он знает, а знает он больше нас всех вместе взятых. И потянется цепочка… Ты понимаешь, что сегодня разрушил то, что создавалось годами? И что нам всем уже нет смысла куда-то ехать и что-то делать? Разве что всё-таки искать дикарей, чтобы присоединиться к ним и прятаться в лесах…

Его слова повисли в воздухе похоронным звоном. Но, прежде чем мы все успели проникнуться их безнадёжным смыслом, Ян горячо заговорил:

— Нет! Этого не будет! Я же не просто вывел отца за ворота и отпустил на все четыре стороны: мы поговорили. Он не станет мстить. Я понимаю, что после всего случившегося это звучит глупо, и не прошу поверить мне на слово, но у вас ещё будет возможность убедиться!

Мы переглянулись.

— Угу, — деланно зевнул Белесый. — Ты хочешь сказать, что твой папаша вдруг резко перевоспитался, обдумал своё нехорошее поведение, раскаялся и теперь просто уехал домой, чтобы принять ванну и лечь спать? У меня только один вопрос — ты идиот?

Ян побледнел ещё больше, но глаз не опустил.

— Я не говорил, будто он раскаялся, это было бы неправдой. Но он — мой отец, и, поверьте, я знаю, чем и как можно на него воздействовать. Гарантированно.

— Так поделись, милый, — промурлыкала Яринка. — Успокой нас.

— Нет, — так же негромко, но твёрдо ответил Ян. — Не могу. Это только наше с ним дело. Извините.

Белесый громко хлопнул себя по мясистым бёдрам, и все вздрогнули.

— Великолепно! То есть, мы должны просто поверить тебе на слово?

— Не должны, — Ян сунул руку в карман брюк и достал прямоугольную чёрную коробочку. Мне понадобилось время, чтобы опознать в ней сотовый телефон: давненько я их не видела, — Вот! Утром мы позвоним Юрьичу и убедимся, что он жив-здоров, что ночью не было налёта на дом, никого не убили и не арестовали…

— Ну-ка, дай сюда! — Белесый вдруг поднялся и стремительным змеиным движением выхватил телефон у не ожидавшего этого Яна. — Зачем ждать утра? Мы сейчас позвоним!

Неожиданно для самой себя я тоже вскочила. Напряжение последних часов искало выхода и нашло его во внезапной затмившей разум ярости на этого бледного урода, которого я меньше всего хотела видеть рядом и который, не имея на это абсолютно никаких прав, вёл себя всё увереннее и наглее! Да, на Яна я тоже злилась, но он всё равно оставался возлюбленным моей лучшей подруги, а значит, и моим другом. Другом, что недавно предал в руки врагов собственного отца, чтобы выручить меня из плена. Так что вопрос, чью сторону занять, не стоял.

Подавшись вперёд и перегнувшись через столик, я ударила Белесого по руке, сжимающей телефон. Он, тоже не ожидавший нападения, тем более с моей стороны, вздрогнул и разжал пальцы. Телефон со стуком упал вниз, по счастливой случайности — не на пол, а на ногу Иги, который его и поднял, тут же принявшись внимательно осматривать на предмет повреждений.

— Спятила, дура?! — заорал Белесый, покрываясь красными пятнами, и качнулся вперёд, собираясь дотянуться до меня. Но сидящий рядом Дэн чуть приподнялся, и бывший охранник, грязно выматерившись, плюхнулся на своё место.

— Следи за языком, тут девочки! — мрачно сказал ему Бранко, который совершенно не жаловал Белесого с момента их знакомства в бурхаевском подвале и тяготился его присутствием не меньше моего.

Тот осклабился:

— Они такие же девочки, как ты — мужик!

На этот раз терпение лопнуло даже у виноватого Яна.

— Серый, а не хочешь пойти… в другое купе? Ты же прекрасно понимаешь, что тебе здесь никто не рад. Я не знаю, зачем Юрьич отправил тебя с нами, но ты однозначно лишний.

— А может, затем и отправил, что чуял предателя? — не остался в долгу Белесый и попал в точку. Ян побледнел так, что его веснушки стали почти чёрными, и не нашёлся с ответом.

Ига тем временем убедился, что телефон в порядке после моей необдуманной выходки, и поднял его в руке, привлекая общее внимание.

— Здесь есть номер Юрьича. Мы можем позвонить ему в любой момент и убедиться, что дома всё в порядке. Но, если сделать это сейчас, мы его, скорее всего, разбудим.

За окном купе серел рассвет, но солнце ещё не показалось над горизонтом. И Москва наконец-то осталась позади: теперь мы мчались мимо однообразных промышленных строений, время от времени разбавленных перелесками.

— Ну и разбудим? — удивилась Яринка. — Разве он не должен узнать, что Бурхаев на свободе, как можно раньше?

— Видите ли, — Ян поёрзал у двери, — если мы разбудим его сейчас, он же сразу эвакуирует дом, подумает, как и вы, что мой отец вот-вот нагрянет мстить. И тогда я не смогу доказать вам, что ничего этого не произошло. А вот если мы позвоним поздним утром, и вы убедитесь, что всё хоро…

Договаривать Ян не стал, не было смысла: Дэн уже выхватил многострадальный телефон из рук Иги и набирал номер. Все затаили дыхание.

— Можно к тебе? — шёпотом спросила я, свесившись с верхней полки.

— Давай, — раздалось снизу, и всё это очень напомнило мне приют. Ночи, когда я так же спускалась с верхнего яруса кровати на нижний, чтобы, с головой забравшись под одеяло, пошептаться со своей лучшей и единственной подругой. Только сейчас вместо сонного дортуара — купе движущегося сквозь ночь поезда, освещаемое периодическими вспышками проносящихся за окном фонарей. А вместо Яринки — Дэн.

Я слышала, как он возится, отодвигаясь к стене, пока я в темноте спускаюсь вниз. Кроме нас, здесь находился ещё только один человек — Белесый, и, хотя он вроде уже давно спал на соседней верхней полке, богатырски похрапывая, разговаривать в голос всё равно не хотелось. Четвёртое место пустовало. Ещё днём его занимала Яринка — до тех пор, пока не помирилась с Яном и не ушла ночевать к нему.

Я легла рядом с Дэном, почувствовала тепло его тела, услышала ровное дыхание, но это не вызвало у меня ни капли неловкости или стеснения. Напротив: я чувствовала себя так, словно лежать вместе, прижимаясь друг другу, было для нас естественно и уже давно привычно.

Накрываться одеялом мы не стали, только максимально сблизили головы, почти соприкоснувшись лбами. Помолчали, прислушиваясь к перестуку колёс под полом. С момента нашей сумбурной посадки на поезд прошли уже почти сутки, Москва осталась далеко позади, и сейчас мы мчались по Уральским предгорьям. А это значит, что уже завтра днём за окнами будет Сибирь…

Словно прочитав мои мысли, Дэн шепнул:

— В Тюмени простоим почти час. Можно успеть купить телефоны на вокзале.

Я кивнула, слегка коснувшись при этом его щеки кончиком носа. О том, что нам всем нужны сотовые, мы договорились ещё утром, когда все немного успокоились и смогли прийти к мало-мальскому компромиссу. Далось нам это нелегко, а Михаил Юрьевич, которого мы подняли звонком спозаранок и сообщили, что Бурхаев на свободе, а мы уже на пути в Красноярск, только подлил масла в огонь, да ещё как! Конечно, сначала все обрадовались тому, что наш лидер вообще ответил на звонок, что он жив-здоров и свободен, что в оставленном нами доме царит мир и покой. Ян оказался прав — его отец не нагрянул туда с карательной миссией. Пока не нагрянул. По поводу этого иллюзий никто не питал, и мы были уверены, что Михаил Юрьевич, едва положив трубку, объявил срочную всеобщую эвакуацию с заметанием всех следов. Но это уже была не наша забота.

— Думаешь, хватит денег? — спросила я Дэна.

Надо отдать должное Михаилу Юрьевичу: когда он вник в суть дела, то не стал тратить время на ругань в адрес Яна и Иги, так же как и не велел нам избавиться от них, как от предателей. Вместо этого, после короткого молчания, сухо сообщил, что, коли мы уже движемся в нужную сторону, задание остаётся в силе, с той лишь разницей, что теперь в целях нашей же безопасности кое-какие детали поездки изменятся. И мы будем узнавать о каждом своём следующем шаге поэтапно. Тут никто не посмел возразить, хоть и поняли, что это означает, по сути, движение вслепую. Но разве можно было теперь винить Михаила Юрьевича за утерю доверия к нашей команде? Пусть провинились только Ян и Ига, пятно легло и на остальных: как-никак, никто из нас не попытался вернуться в дом или разбудить оставшихся там жильцов, после того как узнал о побеге Бурхаева.

Первые инструкции мы получили сегодня же вечером. Точнее, получил их Белесый, потому что сейчас и в дальнейшем Михаил Юрьевич пожелал общаться только с ним. Мотивы такого решения остались для нас загадкой, ведь, если рассуждать логически, виноват бывший охранник был не меньше и не больше остальных. Белесый не скрывал самодовольства, когда протянул руку за единственным в нашем распоряжении телефоном. Он улыбался, пряча гаджет в карман, а я готова была визжать от досады — ведь теперь шансы избавиться от этой бледной занозы таяли на глазах.

И не я одна была недовольна таким распределением ролей. До сих пор мы привыкли считать Дэна нашим негласным лидером. Это никогда не обсуждалось, но казалось естественным и правильным. Видеть же главного в Белесом не хотел никто. И в знак протеста на вечернем совете было решено всем обзавестись своими телефонами, чтобы быть на постоянной связи друг с другом, а в случае нужды дозвониться до Михаила Юрьевича напрямую, без ненужных нам посредников. Кое-какие деньги у нас были: Дэн получил их на дорожные расходы вместе с паспортами и билетами.

— Должно хватить, — успокоил он меня. — Мы возьмём самые простенькие трубки.

— Для Бранко тоже? — я вспомнила то, что посулила сербу, когда уговаривала отправиться с нами. Если получится исполнить обещание и дать ему возможность поскорее связаться с Доннелом, то хоть на этот счёт моя совесть будет спокойна.

— Для всех, — кивнул в темноте Дэн, — Это необходимо на случай, если мы вдруг окажемся оторваны друг от друга. А такое очень даже возможно.

— Почему ты так думаешь?

Дэн помолчал, посопел, но всё-таки ответил, понизив голос почти до предела слышимости:

— Не нравится мне, что Яну и Иге оставили их настоящие имена. Юрьич обмолвился, что это понадобится, чтобы направить погоню по ложному следу, а значит, ребятам скорее всего придётся ехать куда-нибудь отдельно от нас. Я вообще подозреваю, что до конечной цели должна будешь добраться только ты.

Я ошарашенно молчала. Удивил даже не столько сам факт того, что нас используют втёмную, словно пешки в некой игре, сколько то, что Дэн понимает это, но всё равно едет.

— И что делать? — потерянно спросила я, не найдя других слов.

— То, что должны, — просто ответил друг. — То, что скажут.

Белесый у себя на верхней полке громко всхрапнул, словно соглашаясь с этими словами.

— Но, Дэн, — я всё ещё не понимала, куда он клонит, — разве ты не хочешь знать, к чему нас всё это приведёт? Почему мы должны делать только то, что скажут? Мы же можем поставить Михаилу Юрьевичу условие — либо все мы до конца вместе и не расстаёмся, либо пусть посылают кого-нибудь другого!

— Я не стану этого делать, — так же спокойно, но непоколебимо ответил Дэн.

— Почему?! — я забыла, что нужно говорить шёпотом, и почти вскрикнула, отчего Белёсый снова всхрапнул и заворочался во сне. Мы подождали, пока он затихнет, и это дало мне немного времени, чтобы начать самую малость понимать позицию друга.

— Ты что же, — теперь я шептала еле слышно, — готов… как там сказал Михаил Юрьевич? Ставить общие интересы выше своих?

Мои волосы шевельнулись от лёгкого дуновения, и я поняла, что Дэн беззвучно смеётся в темноте.

— Эх, малявка, — его губы почти касались моего лба. — Я даже завидую твоей способности жить одним моментом. Ты не заглядываешь вперёд, не интересуешься ничем, что не касается тебя напрямую. Это, наверное, здорово. Для тебя. Но ответь: ради чего, начиная с приюта, мы всё это затеяли? Для чего были запрещённые книги, прогулки, стрельба из рогаток, ваш с Яриной побег? Разве мы с тобой не говорили, как хочется всё изменить? И что для этого нужно найти тех, кто думает так же, как и мы? Других.

Мне очень не хотелось отвечать. Я понимала, что мой ответ разочарует Дэна, возможно, даже оттолкнёт, но промолчать, а тем более соврать, тоже не могла.

— Я хотела только убежать на Запад, как сказала мне моя мама. Я всё делала лишь для этого.

— Знаю, — как ни странно, голос Дэна звучал по-прежнему доброжелательно. — Но тогда ты была ребёнком. Сейчас тебя, конечно, тоже нельзя назвать взрослой, но неужели ты с тех пор совсем не стала мыслить иначе?

— Стала, — ответила я, но, прежде чем Дэн успел обрадоваться, пояснила. — Раньше я хотела попасть туда, где мне будет хорошо. Теперь хочу найти родителей, потому что с ними мне будет хорошо везде. Остальное меня не волнует.

— И ты никогда не думала, что, вместо того чтобы бежать туда, где будет хорошо, можно сделать так, чтобы хорошо было здесь?

Я вспомнила Оазис. Бетонный пирс, к которому день и ночь причаливали юркие катера и белоснежные яхты, сходящих с трапов холёных гостей — сильных мира сего, сорящих деньгами направо-налево, высаживающихся на этот не отмеченный ни на одной карте остров, чтобы вкусить удовольствий, запрещённых там, откуда они приплывали. А потом, вернувшись, делать вид, будто свято придерживаются той лживой морали, что навязывают народу. И ответила на вопрос Дэна:

— Я не верю, что здесь может быть хорошо.

— А вот это зря, — серьёзно шепнул он. — В истории хватает примеров, когда люди заставляли меняться мир вокруг себя. Главное — поверить, что это возможно. Русь была когда-то страной свободных людей, не слушающих поповские россказни. Она снова может стать такой, и тогда нам не понадобится никуда бежать.

— И сколько на это уйдёт времени? Мы не доживём.

— Ещё как доживём! Революции свершаются мгновенно, в этом их притягательность для народа.

— Так всё-таки революция? — не спросила, а скорее утвердила я для себя.

По голосу Дэна было слышно, что он поморщился.

— По сути, да, но мне не нравится это слово: напоминает ту революцию, которая привела ко всему этому мракобесию — Христианскую. Я предпочитаю говорить — восстание. Ведь мы просто хотим вернуть то, что было раньше.

— И поднять железный занавес? — задавая этот вопрос, я почему-то думала про Ральфа Доннела. Ральфа, который сейчас не может попасть на Русь.

— Желательно, хотя пока думать об этом слишком рано, — ответил Дэн и дунул мне в переносицу. — Но боюсь, пройдёт много времени, прежде чем внешний мир снова сможет принять нас.

Мы замолчали, вслушиваясь в мерный перестук колёс. Вагон покачивало, Дэн ровно дышал в каких-то миллиметрах от моего лица, и это было так удивительно не похоже на всё, что происходило в последние дни, что казалось почти нереальным, а оттого — несерьёзным. Не хотелось думать ни о каких важных делах, не хотелось ни беспокоиться о завтрашнем дне, ни тем более определяться в своём отношении к грядущей революции или восстанию, как это ни назови. А хотелось мне спать. И ещё, где-то глубоко в душе — чтобы Дэн обнимал меня, пока я сплю.

Он, словно услышав эту потайную мысль, придвинулся ещё ближе, хотя казалось, что ближе уже невозможно, но не обнял меня, как я ожидала, а попросил едва слышно:

— Будь с нами, Дайка. Со мной.

Сон уже забирал меня в мягкие кошачьи лапы, но я нашла в себе силы пробормотать:

— Я же ничего не знаю. Я даже не знаю кто вы… другие?

— Мы — Летние, — ответил Дэн, и сон отпрянул, уступая место удивлению. Я даже приоткрыла глаза, хоть и не увидела в темноте лица друга.

— Кто?

И он торопливо, словно боясь, что я усну, не дослушав, начал говорить:

— В прошлом веке была такая книга — «Рассказ служанки», я хотел достать её для вас с Яринкой, тогда, в приюте, но не сумел. Эта книга ещё до Христианской революции не всем нравилась. Так вот, в ней написано, как будто то, что сейчас творится у нас, произошло на Западе. Смешно, правда? И там тоже появилось сопротивление, подполье, и вот они называли себя «Мой день».

— Почему?

— Не помню. Я эту книгу прочитал сразу после того, как меня вытащили из колонии, а я вообще плохо помню что-то из того времени.

Вот теперь сон слетел с меня окончательно. Колония! Колония для несовершеннолетних, куда Дэн попал по моей вине! Из-за того, что я не была достаточно осторожна и позволила Агафье узнать о нашей дружбе. А теперь, когда, спустя столько времени и столько событий, мы наконец-то сумели воссоединиться, я даже не спросила о том, как жил всё это время тот, кого я считала своим лучшим другом…

Краска бросилась мне в лицо, и я порадовалась что в темноте Дэн не может этого видеть… Да что со мной случилось? Почему счастливая весточка о живых родителях превратила меня в эгоистичную дрянь, равнодушную к самым близким людям?!

А Дэн продолжал говорить, не подозревая о захлестнувшей меня волне стыда и раскаяния.

— Для наших эта книга много значит — слишком уж похожи истории. Как некий знак, понимаешь? И однажды кто-то решил тоже использовать слова «Мой день» в качестве пароля. Потом настало время пароль менять, и «мой» заменили на «летний», и уже этот пароль продержался долго. И так совпало, что в то время нашим очень везло, этот пароль стал чем-то вроде талисмана, счастливой звезды! Постепенно мы и себя начали называть «Летний день», а позже просто Летними.

Я почувствовала, как, несмотря на сонное вагонное тепло, по спине пробежал озноб. Некий знак, говоришь, Дэн? Похоже, что теперь и я его получила.

Перед моими широко раскрытыми глазами из темноты вдруг соткался высокий и светлый купол приютской церкви, лаковые доски клироса, косые солнечные лучи, падающие на него через витражные окна… падающие на меня. Стоя под ними, я пою без сопровождения, запрокинув голову, и опустив ресницы, так, чтобы солнечные блики играли на них крошечными радугами. Пою Медвежью колыбельную и представляю, что я и есть тот самый медведь, который проснулся посреди зимы и которому всего-то нужно снова уснуть, чтобы сразу наступило лето. Я завидовала этому медведю, потому что у меня уснуть не получалось, и я была вынуждена жить среди безжалостной зимы, куда меня вырвали из тёплого родительского дома. Из лета. А зима длилась и длилась, она не кончалась даже в Оазисе под жарким южным солнцем — оно было фальшивое, как и синее море, и жёлтые пляжи… Всё это не давало настоящего тепла, того, что может греть не только снаружи, но и изнутри. Такое тепло могло бы дать только лето из Медвежьей колыбельной, лето, которого я ждала все эти годы.

— Лето придёт во сне, — невольно прошептала я строчку из песни, и, будто эти слова тоже были неким паролем, из темноты протянулась ладонь Дэна, погладила меня по правой щеке, той, где под уродливым коричневым пятном прятались еловые лапки.

— Будь со мной, Дайка, — тёплое дыхание щекотало мои губы. — Стань Летней.

И, зачарованная этим словом, этим посланным мне откуда-то знаком, я ответила:

— Хорошо.

А потом закрыла глаза и подалась вперёд, стирая разделяющее нас расстояние.

Глава 10

Тайга

Жила-была в дремучем лесу одна девочка. Жила она там с мамой, папой и другими людьми, которым дремучий лес нравился больше городов. Девочка собирала грибы и ягоды, дружила с животными, умела стрелять из рогатки, определять стороны света по звёздам и деревьям. Девочка была счастлива: она не думала, что её маленький мир может вдруг рухнуть. Но однажды это случилось, и девочка оказалась далеко-далеко, в чужих краях, с чужими людьми, которым не было никакого дела до чувств и желаний девочки. Шли годы. Девочка росла, превратилась в юную девушку, и сразу — слишком рано — в женщину. Она стала лгуньей, поджигательницей, бродяжкой, наложницей, убийцей, и в ней больше ничего не осталось от той малышки, что дышала хрустальным воздухом тайги. Но тайга была прежней. Тайга стояла такая же — зелёная и вечная, мудрая и молчаливая. И когда они снова встретились, тайга и девочка, пусть и разделённые пока мутным стеклом вагонного окна, девочка вдруг поняла, что всё ещё можно исправить.

— Дайка, ты плачешь? — испуганно спросила Яринка, вставая рядом со мной в коридоре купейного вагона, где я замерла у окна, глядя на проносящийся за окном рассветный пейзаж.

Пейзаж был, несомненно, тайгой, хоть ещё и не моей. Моя тайга выглядела иначе. Она, состоящая в основном из хвойных деревьев; вековых елей, сосен, кедров, пихты — переливалась тёмно-зелёным цветом. Здесь же лесной массив был куда пестрее: его разбавляли белые стволы берёз и светло-зелёный покров лиственниц, а лучи встающего солнца пробивались сквозь не слишком густые кроны и рассыпали тысячи зайчиков по траве и кустарнику, придавая картине воздушность. Но всё равно это была уже настоящая тайга, бесконечная и дремучая.

— Нет, не плачу, — ответила я на вопрос Яринки и не соврала. Я не плакала — я беззвучно смеялась, прижимая руку ко рту и вздрагивая плечами, не зная, как иначе дать выход охватившим меня чувствам. Слишком неожиданной оказалась эта встреча: я проснулась на рассвете, поднялась, ещё полусонная вышла из купе и сразу увидела тайгу — она была совсем рядом, проносилась за вагонными окнами, в приветствии протягивая ко мне многочисленные руки ветвей. Я не знала, где мы сейчас находимся, через какие края проезжаем: последнее, что запомнилось перед погружением в сон — постепенно исчезающие в сумерках поля и перелески Тюменской области. Но мы уже наверняка были в Сибири — и продолжали двигаться на восток, в сторону огромного Красноярского края.

— Тайга, — сказала я Яринке, не зная, как ещё объяснить свой нервный смех, похожий на рыдания. — Тайга!

Но подруга, как всегда, поняла меня. Обняла одной рукой, прижалась, и мы вдвоём стали любоваться проносящимся мимо бесконечным пейзажем.

За спиной щёлкнула, открываясь, дверь купе, и выглянул заспанный Дэн. Он упёрся в меня тревожным взглядом.

— Дайка?

— Я здесь, — поспешила ответить я. — Всё в порядке, сейчас приду.

Дэн кивнул и исчез, а Яринка радостно шепнула:

— Беспокоится! Почувствовал, что тебя нет рядом — сразу проснулся.

Я сумела только неловко кивнуть и поспешила снова отвернуться к окну, пряча счастливую улыбку, машинально прижимая руку к животу под солнечным сплетением, где с позавчерашней ночи угнездилось ровное приятное тепло. То самое тепло, маленький кусочек моего долгожданного лета.

Но когда мне удавалось скрыть что-то от Яринки?

— Ну расскажи уже! — простонала она. — Целовались?

Я чуть помедлила с ответом. До сих пор мне были известны другие поцелуи. Настойчивые и бесцеремонные поцелуи Ральфа Доннела. С Дэном всё оказалось совсем не так. Он не проталкивал свой язык между моими губами, не клал по-хозяйски ладонь мне на затылок, фиксируя в удобном для себя положении, не запрокидывал мою голову назад до ломоты в шее. Дэн делал всё слишком бережно, слишком нежно, его прикосновения казались зыбкими, и для того чтобы убедиться в их реальности, хотелось уже самой прикасаться, прижиматься, ловить губами губы, стараясь удержать и продлить мгновения воздушной близости.

— Целовались, — ответила я Яринке и не сумела сдержать волнительного вздоха — слишком живы были воспоминания.

Подруга заметила это, расцвела и уточнила:

— Только целовались?

Только целовались. И это тоже было необычно, потому что с Ральфом у нас за поцелуями всегда следовал секс. Но Дэн даже не пробовал меня трогать нигде, кроме лица и волос, по которым он раз за разом проводил кончиками пальцев, словно желая убедиться, что я действительно здесь, с ним. Сколько продолжались эти невесомые поцелуи и прикосновения на тесной купейной полке? Я не помню. Я не помню даже, как мы уснули — только то, что сон мой тоже был невесомым и воздушным. А первое, что я увидела утром — длинные ресницы Дэна прямо у себя перед глазами. И, словно почувствовав мой взгляд, они затрепетали, поднялись…

Тепло в животе усилилось, начало распространяться по всему телу, и у меня снова сбилось дыхание.

— Ууу, подружка, — протянула Яринка, глядя на меня с весёлым изумлением, — да ты вляпалась!

Это точно. Начиная с нашего первого совместного пробуждения, мы с Дэном не расставались. В соседнее купе к остальным пришли вместе, в Тюмени на перрон сошли вместе, сотовые телефоны покупали вместе, в вагон-ресторан ходили вместе, а на следующую ночь ушли спать — тоже вместе. Жаль, что целоваться в темноте на этот раз не получилось: Белесый никак не хотел засыпать, не гасил свет у себя над верхней полкой, ворочался и вздыхал. Он был очень недоволен тем, что теперь связь с Михаилом Юрьевичем есть не только у него, а почти все деньги, выданные нам на дорогу, потрачены. Но я чувствовала, что мы всё сделали правильно. Телефоны необходимы, мы должны иметь возможность связаться друг с другом в любой момент. Что бы там ни задумали лидеры сопротивления, я не позволю им разлучить нас. Нет во мне пока той преданности делу, которая диктует Дэну смириться с чем угодно, что только может пойти на пользу Летним.

Снова щёлкнула и поехала в сторону дверь, на этот раз — соседнего купе. Выглянул Бранко и, увидев меня, многозначительно шевельнул бровями. Вчера, получив на руки свой телефон с новой сим-картой, он заметно оживился, перестал хмуриться и отвечать на вопросы невпопад, но, если это и заметил кто-то, кроме меня, то не подал виду.

— Привет, — сказала Яринка сербу, и он, кивнув в ответ, направился в конец вагона, перед этим ещё раз пристально посмотрев на меня.

— Слушай, — неловко бормотнула я подруге, — давай потом поговорим, я же вышла… это… в туалет мне надо.

— Смотри, Дэн совсем тебя потеряет, — хихикнула она, но посторонилась.

Бранко я увидела там, где и ожидала: в тамбуре. Тонкий и изящный, он стоял у вагонных дверей, и по его бледному лицу скользили золотые лучи встающего над тайгой солнца. Друг не поднял головы при моём появлении: всё его внимание было сосредоточено на новом телефоне, прижатом к уху. Я шагнула через порог, но не успела ничего сказать — Бранко протянул его мне. Я машинально взяла гаджет и лишь тогда подняла на серба вопросительный взгляд.

— Ответь, — шепнул он одними губами, настойчиво подталкивая мою руку вверх.

Подчиняясь его требовательному жесту, я прижала трубку к уху и опасливо произнесла:

— Слушаю.

Конечно, я ожидала услышать Михаила Юрьевича: кто ещё мог звонить мне, учитывая, что все остальные находились здесь же, в поезде? Но в трубке сквозь шорох разделяющего нас пространства раздался почти уже забытый, но всё равно сразу узнанный мною голос:

— Привет, Лапка.

— Как ты, лесная малышка? — сказал Ральф где-то далеко-далеко от просыпающейся под утренним солнцем тайги, от бегущей через неё серебрянной нити рельс. — Я беспокоился.

Летнее тепло, со вчерашней ночи поселившееся где-то чуть ниже моего солнечного сплетения, пропало, уступив место знакомой пустоте. Я отступила на шаг и беспомощно прислонилась к подрагивающей в такт колёсному ритму двери тамбура.

— Р…Ральф? — имя, которое раньше произносилось так легко, сейчас застряло хрипом в горле, и я закашлялась, прижав ладонь ко рту.

Ральф растолковал мою реакцию по-своему:

— Прости, Лапка! — горячо заговорил он в трубку. — Прости за всё, что произошло с тобой в Оазисе! Я не знал об этом, Ирэн и Карл обманули меня. Прости, что не смог приехать, когда обещал, обстоятельства оказались сильнее. Но я всё исправлю и всех накажу! Бранко сказал, вы едете в Красноярск? Куда потом?

Всё ещё до конца не осознав реальность нашего, такого нежданного, разговора, я тем не менее ответила сразу, подчиняясь давней привычке слушаться своего покровителя:

— Мы сами не знаем, куда потом. Нам ничего не говорят заранее, все распоряжения будут поступать постепенно, так безопаснее…

— Разумно, — я ясно увидела внутренним взором, как Ральф деловито кивнул. — Значит, так, слушай внимательно. Я буду выходить на связь с Бранко каждый день и от него узнавать о ваших передвижениях. По моим прикидкам, ехать вам ещё далеко, в Забайкалье. Так что время есть, и я обязательно придумаю, как вытащить вас.

Я отчаянно затрясла головой — нет, не надо меня никуда вытаскивать! — но Ральф, разумеется, этого не увидел.

— Держись, Лапка, — сказал он, мгновенно меня тон с делового на ласковый. — Ты натерпелась, но это позади. Скоро я заберу тебя туда, где ты будешь в безопасности, обещаю.

Боже, как рада я была бы услышать это от него год назад, в Оазисе! Как я тогда гадала, можно ли хотя бы намекнуть Ральфу, что я хочу вырваться с острова, что мечтаю о Западе! И вот он говорит слова, которые раньше прозвучали бы для меня пением ангелов, а я стою, прижимая телефон к уху онемевшей от напряжения рукой, и ничего не чувствую…

— Эй! — подняв глаза, я обнаружила, что Бранко тянет у меня из рук свой мобильник, в котором загадочный шорох пространства уже давно сменился равнодушными гудками. — Проснись, чего застыла?

— Ральф звонил, — зачем-то сообщила я то, что он сам прекрасно знал.

Серб улыбнулся во все тридцать два зуба.

— Не совсем. Это я ему звонил. И даже не ему, а Ирэн.

— Ирэн?!

— Номер Ральфа недоступен: думаю, дозвониться за границу с обычной симки вообще невозможно. Я уже было приуныл, но решил звякнуть в Оазис, так, на всякий случай. И не зря! Доннел-то там, представляешь! Прорвался-таки на Русь!

— Круто, — машинально пробормотала я, всё ещё не в силах стряхнуть с себя холодное оцепенение.

Бранко перестал улыбаться и всмотрелся в моё лицо.

— Что такое, бэби? Ты не рада?

Я беспомощно пожала плечами, не зная, как облечь в слова охватившее меня смятение. Голос Ральфа, такой знакомый, спокойный, надёжный, когда-то олицетворявший собой защиту от всех бед, теперь прозвучал зловещим эхом прошлого, злым роком, настигшим меня тогда, когда я уже поверила, будто ушла от него.

Бранко закатил глаза.

— Только не говори, что не можешь расстаться с Денисом и поэтому остаёшься здесь! Денис, конечно, хороший парень, но Доннел как бы козырнее! И, поверь, он далеко не ко всем так рвётся на помощь. Ты для него что-то значишь.

Я удивлённо посмотрела на взволнованного друга. Ну конечно, я не могу оставить Дэна! Как и Яринку. И Яна, и Игу, и Михаила Юрьевича, и даже Белесого, раз уж он, будь неладен, увязался с нами! Но главное — как я могу бежать куда-то, когда всего несколько дней отделяют меня от встречи с родителями, на которую я уже не надеялась?

Ничего этого говорить не пришлось, Бранко прочитал ответ в моих глазах и разочарованно опустил плечи.

— Ну, смотри… На Руси тебя не ждёт ничего, кроме тюрьмы и смерти. Рано или поздно. А тут выпал реальный шанс…

Я не ответила и уже развернулась, чтобы уйти, но Бранко успел сказать мне вслед почти словами Ральфа:

— Ты всё-таки подумай. Время ещё есть, ехать нам долго!

Я боялась новой встречи с Яринкой: по моему лицу она сразу поймёт, что случилось нечто из ряда вон, и придётся или рассказывать правду, или как-то выкручиваться. Однако коридор был пуст. Не успев вздохнуть с облегчением, я снова испугалась — на этот раз того, что Дэн наверняка уже заждался меня и тоже может что-то заподозрить. Но мне и здесь повезло. Когда, бесшумно откатив в сторону лёгкую дверь, я несмело заглянула в купе, Дэн спал на нижней полке, закинув руку за голову и запрокинув к потолку бледное, худое лицо. Я невольно замерла на несколько секунд, любуясь им: отросшая русая чёлка упала на высокий лоб, губы чуть приоткрылись во сне, ресницы подрагивают. Мне захотелось лечь рядом, прижаться к нему, обнять — и просто лежать, зажмурившись, наслаждаясь каждым моментом нашего уединения.

С верхней полки раздался всхрап Белесого, и наваждение развеялось. Нет у нас никакого уединения. Нет никакой определённости. Нет уверенности в завтрашнем дне. А ещё я только что разговаривала с мужчиной из своего прошлого, и было бы бессовестным враньём сказать, будто этот разговор ничего не затронул в моей душе.

Я не посмела лечь рядом с Дэном. Вместо этого прикрыла за собой дверь и, тихонько вздохнув, полезла на свободную верхнюю полку. Легла там на живот, так, чтобы можно было видеть в окно пролетающую мимо тайгу.

«Как ты, лесная малышка? Я беспокоился».

Почему мне так важен факт, что на самом деле Ральф не бросил меня в Оазисе, что он действительно не смог приехать? Не скажу, что это именно радует — скорее, похоже на глубокое удовлетворение, словно я только что успешно закончила некое давно начатое, но не законченное до сегодняшнего дня дело.

«Держись, Лапка. Ты натерпелась, но скоро всё будет хорошо».

И почему от этих слов так спокойно? Ведь я уже не собираюсь никуда бежать, я теперь с Дэном и своими друзьями, мы все части одного целого, мы — Летние! Не нужен мне Запад, не нужен Ральф!

«Прости за всё, что произошло с тобой в Оазисе».

Уже простила. Да никогда и не держала зла. Ральф в своё время спас меня от Ховрина и делал всё возможное, чтобы скрасить моё существование на острове-западне. Может быть, потому и кажется сейчас, что голос Ральфа и его слова успокоили меня? Привычка из прошлого, в котором он был моей единственной защитой…

Что-то вкрадчиво сжало ступню, и я вскрикнула от испуга. Дёрнулась, переворачиваясь на спину. Дэн, приподнявшись с нижней полки и беззвучно смеясь, держал меня за пятку.

— Испугалась, малявка?

Я не успела ответить — сбоку раздалась возня, и хриплый со сна голос Белесого прокашлял:

— Задолбали! Ни ночью, ни утром поспать нельзя, то орут, то обжимаются и чавкают, малолетки озабоченные!

Он с грохотом ссыпался с полки и демонстративно покинул купе, хлопнув дверью. Мы с Дэном ещё несколько секунд молчали, глядя друг на друга, потом расхохотались.

— Давай вниз! — Дэн протянул мне руки, помогая спуститься, усадил рядом с собой, обнял. — Ты куда утром убежала?

Я уткнулась носом ему в грудь, чтобы спрятать лицо, и глухо ответила:

— Смотрела на тайгу. Ты видел? Мы почти приехали.

Дэн глянул в окно поверх моей макушки, притих и, каким-то образом почувствовав, что значит для меня этот следующий за поездом однообразный зелёный пейзаж, сказал:

— Вот ты и дома, Дайника. Вот ты и дома.

Наш поезд прибывал в Красноярск поздним утром третьего дня, и мы с Дэном успели провести вместе ещё одну ночь, наполненную разговорами, объятиями и поцелуями. Белесый смирился с нашим соседством и больше не возмущался вслух — только демонстративно отворачивался к стенке, накрываясь с головой одеялом.

За несколько часов до прибытия вся наша компания, словно по некоему тайному сигналу, оказалась в одном купе и неловко примолкла. Как-то так получилось, что за почти трое суток пути мы мало общались друг с другом и ни разу не собирались все вместе, как сейчас. Поезд — его однообразный перестук колёс, равномерное покачивание — усыплял нас, делал задумчивыми и скучными. Никто не порывался обсудить сложившуюся ситуацию, никто не строил планов, никто, кажется, даже не беспокоился о возможной погоне в лице Бурхаева. Только мы с Дэном, ставшие за время пути самыми близкими друг для друга людьми, выбивались из общего минорного настроя.

Сейчас мы сидели в обнимку, будто отгородившись от остальных прозрачным, но непроницаемым куполом, через который не могли пробиться ни любопытные взгляды Яринки, ни насмешливые — Иги, ни вопросительные и обращённые только на меня — Бранко.

Затянувшееся молчание нарушил Белесый. Он пришёл последним и встал у двери, по-хозяйски облокотившись на верхнюю полку и обведя нас медленным взглядом.

— Ну что, — заговорил он, убедившись, что всеобщее внимание, наконец, сосредоточилось на нём. — У меня для вас, други, есть две новости. По традиции: хорошая и плохая. С какой…

— Ой, да говори уже! — перебил его лежащий на верхней полке Ига, тем самым смазав Белесому эффектное, как он, наверное, думал, вступление.

Тот насупился, но просить себя дважды не заставил.

— Короче, звонил Юрьич. Дал адрес гостиницы в Красноярске, где не задают лишних вопросов, не особо вглядываются в документы и где на нас уже забронированы номера. Это, как вы понимаете, была хорошая новость.

— И что в ней хорошего? — не выдержала я. — Лучше бы сразу дальше ехать. Зачем терять целый день?

— Ну, не знаю, как для вас, а для меня было бы очень хорошо сейчас помыться и поспать на нормальной постели! — Белесый помрачнел ещё больше. — Вот только благодаря вам мы и этого оказались лишены.

— Надо понимать, — съязвил сверху Ига, — это была плохая новость?

— Она самая! Все деньги вы спустили на телефоны, и теперь нам нечем заплатить за гостиницу, дорогие бродяги! Так что добро пожаловать на гостеприимный вокзал Красноярска!

— На вокзале нельзя ночевать, — подал голос Дэн. — Там полиция, мы привлечём внимание.

— И что ты предлагаешь?

Дэн равнодушно пожал плечами.

— На улице тепло. Погуляем до утра. Михаил Юрьевич сказал, куда дальше?

— Сказал, — проклинающим тоном сообщил Белесый, чьи мечты о гостиничном отдыхе рушились на глазах. — Завтра поезд до Благовещенска.

— Ого! — Ян, который обнимал Яринку, сидя напротив нас с Дэном, нервно дёрнулся. — Благовещенск?! Это же край света! И он заброшен. Я вообще не знал, что туда ещё поезда ходят.

— Ходят, — напряжённо сообщил Дэн и прижал меня к себе, больно сдавив, но даже не заметив этого. — Раз в неделю или около того. Причём поезд идёт прямой, из Москвы, с минимумом остановок. Странно, что нас не собирались посадить сразу на него.

— Ничего не странно, — проворчал Белесый и помялся с ноги на ногу. — Здесь нам нужно встретиться с человеком от Юрьича… он передаст кое-что.

— Надеюсь, деньги? — спросил Ига, улыбаясь во весь рот и явно преследуя цель позлить Белесого. Тот не поддался на провокацию.

— Понятия не имею. Но ЦУ получим точно.

Я скосила глаза на Дэна, на его потемневшее лицо и сведённые брови: он до сих пор притискивал меня к себе так плотно, что не получилось даже повернуть голову. И мне хотелось знать, что его так встревожило.

— Денис… а в Благовещенске… там?

Дэн, наконец, спохватился и ослабил хватку, давая мне чуток свободы.

— В Благовещенске… — до замирания сердца милым и знакомым движением он запустил пятерню в волосы, взлохматил их. — Если бы знать. Официальная информация одна, а слухов много.

— Что за слухи? — спросил на этот раз Бранко. Теперь все тревожно смотрели на Дэна: даже Белесый присел на краешек нижней полки, опасливо моргая в ожидании ответа.

Дэн обвёл взглядом притихшую компанию и заговорил, зачем-то понизив голос почти до шёпота.

— Благовещенск стоит… стоял на границе с Китаем. То есть, прямо через реку, через Амур, уже был китайский город. Ну и, когда началась Третья Мировая, ему досталось в первую очередь…

— Подожди, — тоже шёпотом перебил Ян. — Но ведь Китай был на нашей стороне?

— А толку? — ответил за Дэна Ига. — Сначала на нашей, а потом… сейчас вообще, наверное, точно не узнать, что тогда происходило. Скрывают всё. Кто начал, зачем?

— Русь и начала! — Бранко не стал шептать и сказал это громко, даже резко — так, что все вздрогнули. — Не знаю, что вам тут говорят, а всему миру известно, как Русь… тогда ещё Россия полезла на Америку, вот и…

— Да это Америка полезла на нас! — загремел в ответ Белесый. Он страшно выпучил глаза, вскочил на ноги и ударился головой о верхнюю полку. — А-а, бля!

Это разрядило обстановку: все задвигались, зафыркали в кулаки, а Дэн примирительно сказал:

— Ребят, вот давайте сейчас без политики? Не до того. Дальше говорить?

— Говори, — ответила я за всех, кладя подбородок ему на плечо и близко-близко заглядывая в серые с коричневыми крапинками глаза. — Ты очень интересно рассказываешь.

Ига изобразил игру на скрипке, Белесый закатил глаза, Бранко чуть заметно покачал головой — и только Яринка смотрела на нас радостно и открыто.

А смущённый всеобщим вниманием Дэн продолжил:

— Вообще, как известно, Третья Мировая, а потом и Христианская революция, очень сократили население Руси. Это в последние лет пятьдесят мы опять размножаться начали, но теперь уже только в центральной части. А за Уралом сплошная разруха, старики доживают да те несчастные, что вынуждены там работать. Полезного-то много чего осталось, бросить тоже нельзя.

— Это туда, что ли, нас отправили бы после приюта? — спросила Яринка. — Это те самые производства, которыми Агафья пугала?

Но Дэн покачал головой.

— Не думаю. В такие места только мужчины годятся.

Все помолчали. За окном продолжала проноситься тайга, уже преимущественно темнохвойная, но теперь она не тянулась за поездом ровной полосой, а то поднималась вверх, то уходила вниз, то изгибалась волнами на горизонте. Начинались Саяны?

— Владивостока больше нет, — вдруг глухо сказал Белесый. — Цунами смыло нахрен вместе с Японией. Мой дед оттуда родом… был.

— Много чего смыло нахрен, — без прежней усмешки отозвался Ига. — Денис, так что с Благовещенском?

— Да знать бы точно, — Дэн снова заговорил тише. — Официально это теперь закрытый пограничный город.

— Закрытый? — удивилась Яринка. — Но как мы тогда туда попадём? Нужны ведь пропуска, наверное?

— Кто знает. Может, сегодня мы именно пропуска и получим от человека, с которым должны встретиться, а, Сергей?

Белесый развёл руками.

— Люди, я знаю не больше вашего.

И тут заговорил Бранко, который до этого переводил настороженный взгляд с одного лица на другое, словно не веря в то, что слышит.

— Какой пограничный город, вы о чём? Какая там граница?

Все удивлённо уставились на него: даже Ига свесил голову с верхней полки.

— Как это какая? — наконец ответил Ян. — Китайская.

Бранко ошеломлённо моргал.

— Нет, я, конечно, понимаю, что у вас тут железный занавес, но не думал, что это настолько действенная штука. Вы совсем не в курсе того, что происходит за пределами Руси? Нет никакого Китая!

Все начали переглядываться: мы с Яринкой — озадаченно, остальные — смущённо. Слово взял Ян:

— Бран, мы в курсе, что Китая как государства давно уже нет, но продолжаем так называть землю, где оно раньше было. Для простоты. И там действительно пролегает граница Руси.

— Я не знала, — мне почему-то захотелось поддержать Бранко, не дать ему выглядеть глупо. — Точнее, что Китая нет, знала, но не знаю, что там теперь вместо него.

— А этого никто не знает, — вставил Ига. — Точнее, известно, что огромная пустошь, радиоактивные развалины. Отправиться туда — верная смерть, поэтому подробности неизвестны.

Бранко щёлкнул языком.

— Ну я же говорю — железный занавес делает своё дело! Нет никаких радиоактивных развалин. Это страшилки, придуманные специально, для того чтобы любопытные не совались.

На этот раз молчание длилось дольше. Наконец Дэн осторожно спросил:

— И что же там?

— Нейтральная земля. Огромный кусок суши, не принадлежащий ни одному суверенному государству. Радиация местами в пределах нормы, так что он даже частично заселён.

— Кем заселён? — Белесый сверлил Бранко таким бдительным взглядом, словно заподозрил в нём иностранного шпиона. — Кто может жить в таком месте?

— Да кто угодно, кто способен обходиться без привычных благ цивилизации. Но в основном это те, кто остался после войны. Ещё туда бегут преступники, лезут мародёры и разные идиоты, мечтающие о полной свободе. В общем, народ малопонятный и неприветливый. Так что граница там действительно нужна.

Снова все притихли, переваривая информацию. Хотя лично меня совершенно не удивило, что власть Руси скрывает от своего народа правду о происходившем за железным занавесом на самом деле. После всего, что я увидела и услышала в Оазисе, меня вообще мало чем можно было удивить.

— Ага, — Дэн вздохнул и опять мило взлохматил волосы рукой, вызывая во мне желание прижаться к нему, чтобы никогда не отпускать. — Тогда всё становится ещё непонятнее, и ясно только одно: мы совершенно не знаем, что нас ждёт в Благовещенске.

— И какого чёрта мы вообще едем именно туда, — добавил Ян. — Дайка, разве ваше таёжное поселение было в тех краях?

Я растерялась. Всё, что мне до сих пор было известно о местонахождении Маслят, можно было выразить двумя словами: тайга, Сибирь. Но, учитывая более чем впечатляющие размеры и того, и другого, разброс предполагаемых точек шёл даже не на сотни, а на тысячи километров.

— Ну, какой к вам был ближайший город? Ведь какой-то был? — попытался помочь мне Ига, но я лишь пожала плечами.

— В какой-то город взрослые ездили иногда за вещами, но все так и называли его «город», без названия. И он был не рядом, дорога туда-обратно занимала несколько дней. На лошадях. По реке быстрее, но это только летом…

— Н-да, — протянул Белесый. — Вот это и называется — пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что…

— Мне же было девять лет, когда меня забрали! — зачем-то попыталась я оправдаться. — Я мало что помню.

Дэн успокаивающе сжал мою ладонь в своей и подытожил:

— В общем, гадать нет смысла. Узнаем всё со временем, как и сказал Юрьич.

— Не нравится мне это, — поделился Ян. — Нас используют вслепую.

— Да неужели? — Яринка насмешливо поцокала языком. — А сам-то что делал, когда снотворное в вино подмешивал?

Вид у Яна сразу стал пришибленным.

— Ну я же сто раз извинился за это! И за снотворное, и за билеты! Вы ведь уже убедились в том, что отец сдержал слово и просто исчез из наших жизней!

Как ни странно, это было правдой. Белесый связывался с Михаилом Юрьевичем каждый день, и, хоть тот вместе с остальными спешно покинул дом в день нашего отъезда, знал, что люди Бурхаева туда так и не наведались. Впрочем, не скажу кому как, но мне это не внушало оптимизма. В бурхаевскую честность, даже по отношению к собственному сыну, верилось с трудом — и совершенно не верилось в его способность взять и простить нам позорное пленение с последующими неделями подвального заключения. Скорее всего, подлец что-то замышлял, но на это ему требовалось время.

— Ладно, — Дэн поднялся на ноги и потянул меня за собой. — Мы прибываем через полчаса, пора сдавать постели и собираться. Сергей, где и когда нас будет ждать человек от Михаила Юрьевича?

Белесый тоже поднялся.

— У гостиницы он нас будет ждать, в которую мы теперь не попадаем. Вечером, как стемнеет.

Дэн не поддался его унылому тону.

— Отлично! Значит, будет время посмотреть город.

Город мы посмотрели, но он не доставил нам визуального удовольствия и не внушил никакого оптимизма. Даже маленькая Тюмень, с её пустой выщербленной привокзальной площадью и самим вокзалом, половина окон которого зияла выбитыми стёклами, не производила такого гнетущего впечатления. Там было просто запущено и уныло, но не чувствовалось скрытой враждебности, которой встретил нас Красноярск.

Здешний вокзал оказался не просто полупустым — почти полностью заброшенным. Работали лишь одна билетная касса на первом этаже да комната полиции рядом с нею. По остальному зданию гулял ветер, катая мусор между рядами кресел, на которых, нахохлившись, словно недовольные птицы, сидели редкие пассажиры в ожидании таких же редких поездов. Зря Дэн опасался излишнего внимания: мы прошли вокзал насквозь и не увидели никого одетого в форму.

За пределами вокзала дела обстояли не лучше. Заросшие улицы ощетинились разбитыми фонарями, дома слепо глядели заколоченными окнами, встречные прохожие зыркали на нас подозрительно, а то и откровенно зло. Почти все они были одеты небрежно, не по размеру, словно подбирали вещи из чужого гардероба.

— Чёрт, — пробормотал Дэн, крепко держа меня за руку. — Мы слишком щёгольски выглядим на фоне местных жителей. Как же Юрьич этого не предусмотрел?

Я усмехнулась про себя. Эх, побывай Дэн в Оазисе, имел бы сейчас совсем другое представление о щёгольской одежде, ведь то, что надето на нас — самые обычные будничные и невзрачные вещи, от которых я уже отвыкла за время своего пребывания на острове. Свободные серые платья с длинными рукавами на нас с Яринкой, тёмные брюки и рубашки на парнях. Разве что разноцветные наши рюкзаки выглядели броско. Но, тем не менее, Дэн сказал правду: по сравнению с местными одно то, что наша одежда была нам по размеру и сидела как влитая, уже привлекало внимание.

— Сергей, далеко ещё до гостиницы? — Ян тоже нервничал и тоже крепко держал Яринку за руку. — Не нравится мне, как тут на нас смотрят.

Словно подтверждая его слова, мимо проехала машина, замедлилась, поравнявшись с нами, и я увидела хмурые лица, пристально и недобро глядящие из салона.

— Недалеко, — буркнул Белесый, который шёл, глядя в экран телефона. — Вот только интернет тут совсем не ловит. Хорошо хоть, у меня карты загружены были.

— А зачем мы туда идём? — Бранко выглядел недовольным и даже раздражённым с момента нашей высадки из поезда. — Денег на заселение всё равно нет.

— Надо же встретиться с человеком от Михаила Юрьевича, — резонно ответил ему Ига. — Придётся, конечно, до вечера ждать где-то там, гулять…

Но ни ждать, ни гулять не пришлось. Мы добирались очень долго, несколько раз сбивались с пути, меняли направление и плутали, не смея спросить дорогу у подозрительно глядящих прохожих. Часы шли, солнце клонилось к западу, на затихающий город наползали синие сумерки, а мы, как во сне, всё брели по заросшим улицам между полузаброшенных молчаливых зданий.

Закат уже почти отгорел, когда нам навстречу из парковых зарослей выдвинулся обшарпанный трёхэтажный дом с одним подъездом. И, как по мне, он ни в коем разе не мог быть гостиницей. Из кино, из книг, из увиденной мельком Москвы и, конечно, из бытия в Оазисе я извлекла совсем другой образ таких заведений. Высокие холлы, улыбчивые красавицы на ресепшн, строгие портье у входа, красные дорожки, мелодично звенящие лифты… да хотя бы небольшой уютный коттедж в викторианском стиле с камином в общей гостиной! Но никак не панельная трёхэтажка с мутными стёклами и покосившимися перилами крыльца. Однако на железной грубо окрашенной двери, не оставляя шанса на ошибку, висела написанная от руки амбициозная табличка «Гостиница Енисей».

— А знаете, — нарушил повисшую тишину Белёсый. — Может, вы и правильно купили себе мобилы. Лучше уж потратить деньги на них, чем вот на это!

— И что дальше? — уныло спросила Яринка. — Где будем ночевать? Тут, в кустах?

Никто не успел ответить, потому что дверь «Енисея» неожиданно приоткрылась, и ночевать в кустах нам не пришлось.

— Ну чё вы тут стоите? — на крыльцо ступила жилистая бабка в бесформенном халате с повязанной поверх него шалью. В одной руке она держала выцветшее пластмассовое ведро, в другой — ворох скомканных тряпок. На ногах ископаемого красовались самые настоящие калоши, которые сияли в последних лучах заката так, словно решили компенсировать своим блеском общий затрапезный вид хозяйки.

Мы молча воззрились на бабку, которая, поставив ведро себе в ноги, как ни в чём не бывало принялась развешивать на перилах крыльца разноцветные тряпицы, искоса бросая на нас хитрые взгляды и словно чего-то выжидая.

— Пойдёмте-ка отсюда, — шёпотом предложил Ян, — а то знаю я таких, сейчас полицией грозить начнёт, если не уберёмся.

— Да какая здесь полиция… — уныло бормотнул Белёсый, но попятился вместе с остальными.

Пройдя несколько шагов спинами вперёд, мы развернулись и уже направились по дорожке вглубь парка, когда сзади снова раздался на удивление зычный голос бабки:

— Куда пошли-то? Чего здесь делаете, спрашиваю? День вон какой летний, благодать, а?

Дэн замер, стиснув мою руку, резко обернулся. Бабка стояла на прежнем месте, и её лицо, похожее на печёную картофелину, было непроницаемо.

— День летний, бабуля!

Остальные тоже начали оборачиваться, словно просыпаясь.

— Ну, а коли летний, — бабка подхватила ведро и распахнула дверь «Енисея» настежь, — то и добро пожаловать, дорогие гости!

Глава 11

Минус один

Внутри гостиница с громким названием «Енисей» представляла собой ещё более печальное зрелище, чем снаружи. Вытертый линолеум, выцветшие обои, помутневшие от времени зеркала, мебель, словно прибывшая сюда из прошлого века на машине времени (а скорее всего — просто собранная из брошенных квартир, коих в Красноярске было теперь куда больше, чем жилых). Дульсинея Тарасовна, как представилась нам бабка-уборщица (с такой ехидной улыбкой, что сразу становилось ясно — имя выдуманное), глядя на наши вытянувшиеся лица, фыркнула и заверила, будто «Енисей» — на данный момент почти лучший из имеющихся в городе отелей. Она так и сказала — «отелей», повернулся же язык!

Впрочем, со всем этим можно было смириться, учитывая, что поселили нас в «лучшем отеле города» совершенно бесплатно. Когда Дэн, первым последовавший на зов Дульсинеи Тарасовны, сказал, что мы не можем заплатить за проживание, она лишь хихикнула:

— Считайте, что у нас акция. «Летние дни»: всем безденежным лоботрясам с новыми телефонами — сутки проживания бесплатно!

Услышав эти слова, Белесый злорадно хмыкнул, а мне стало неуютно при мысли, что, несмотря на разделяющее нас огромное уже расстояние, Михаил Юрьевич продолжает контролировать каждый наш шаг.

Заселились мы в номерах на двоих. Я, разумеется, с Дэном, чем вызвала осуждающий взгляд Дульсинеи Тарасовны, воздержавшейся, впрочем, от замечаний. Остальные тоже разбились по двое — кроме Белесого, соседствовать с которым никто не пожелал, что только обрадовало бывшего охранника. Он удовлетворённо крякнул и возвестил, что наконец-то сумеет нормально поспать без всяких источающих озабоченные флюиды, пыхтящих и ёрзающих личностей. Все деликатно сделали вид, что не поняли, о ком идёт речь, но я всё равно возненавидела Белесого ещё больше.

Расселившая нас по номерам Дульсинея Тарасовна (никакого администратора гостиницы мы не увидели) посоветовала не выходить на улицу: уже вечерело, а времена стояли неспокойные. Гулять по недружелюбному Красноярску и так никому не хотелось, но от вопросов мы всё-таки не удержались.

— Бабушка, — доверчиво обратился к уборщице Ян, — что случилось с городом? Почему здесь так… пусто?

— Москвичонок ты мой, — Дульсинея Тарасовна посмотрела на него почти ласково. — Тамбовский волк тебе бабушка! А в городе совсем не пусто, это вы ещё дальше не были. В Чите пустоту увидите, а уж за ней…

— Мы едем в Благовещенск, — зачем-то сообщил Дэн.

Дульсинея Тарасовна закатила глаза и, не дожидаясь новых вопросов, поспешила прочь, звякая дужкой ведра.

Не знаю, были ли в гостинице другие постояльцы, но наша компания заняла почти весь третий этаж. Забросив вещи в номера, наспех поужинав в пустой общей кухне, мы вышли на улицу и, обогнув ветхое здание, попали на задний двор, огороженный шатким штакетником и оборудованный наподобие площадки для пикника. Здесь все расселись на деревянные лавки и, поглядывая на редкие звёзды в неожиданно ясном и близком небе, примолкли. Михаил Юрьевич не сказал Белесому точного времени появления своего человека. Он лишь обозначил место и расплывчато добавил: «После наступления темноты». Темнота наступила, с ней пришла ночная зябкость. Мы ёжились и переглядывались: долгий нервный день давал о себе знать, и всё чаще слышались зевки. Я привалилась щекой к плечу Дэна, он накрыл мои ладони своими, и это было восхитительно, несмотря ни на что.

— Москвичи дурные! — раздалось из темноты, и мы встрепенулись, словно сонные воробьи на проводах.

От гостиницы в нашу сторону двигалась тёмная бесформенная фигура. Но гадать, кто это, не пришлось: слишком запоминающимся был скрипучий старческий голос.

— Здесь вам не Москва, тут даже летом одеваться надо! — Дульсинея Тарасовна приблизилась и, прежде чем кто-то успел подумать, как бы повежливее спровадить её с места нашего тайного рандеву, добавила. — Говорила я Мишке — отправь хоть постарше кого, с мозгами чтоб, а он опять детский сад на выпасе прислал!

— Мишке? — переспросил Белесый, первым начав о чём-то догадываться. — Это…

— Да Михаил Юрьевич ваш, — бабка неторопливо подползла и прочно уселась на одну из скамей. — Для кого Юрьевич, а для кого Мишка — сынок бедовый.

Мы ещё ошеломлённо переглядывались, не зная, как реагировать на внезапно обнаружившийся семейный повстанческий подряд, а Дульсинея Тарасовна, или как там её звали по-настоящему, уже перешла к делу.

— Значит, так, ребята. Деньги вы, конечно, зря профукали. Там, куда завтра отправитесь, телефоны вам будут — как жмурику припарка! Связь пропадёт за Читой и больше уже не появится. Но сделанного не воротишь, так что проехали. А главная новость на повестке дня… летнего, хе-хе! На этом перевале ваш отряд теряет одного бойца. Кто тут Игорь?

Ига, сидевший рядом с Яринкой и Яном, молча поднял руку. Бабка одобрительно кивнула ему.

— Значит, ты завтра идёшь на вокзал и покупаешь билет до Абакана. Покупаешь в кассе, предъявляешь паспорт и старательно светишь таблом. В поезд тоже грузишься с салютами и фанфарами, активно общаешься с соседями по купе, пьёшь с ними на брудершафт, рассказываешь о себе слезливые истории — в общем, стараешься наследить как можно заметнее. А в Абакане, только выйдя из вагона, бегом бежишь по адресу, который я тебе шепну, отсиживаешься там, сколько будет сказано, и затем благополучно возвращаешься в столицу. Ну, или куда там Мишка скажет. Догадываешься, зачем это нужно, москвичонок?

— Сбить погоню со следа, — ответил Ига под общее неловкое молчание.

— По идее, да, — согласилась Дульсинея Тарасовна. — Но это так, перестраховка. В наших ебенях погоня появится ещё не скоро. Если вообще появится.

Я вспомнила отпущенного на все четыре стороны Бурхаева-старшего и подумала, что на месте боевой мамы Михаила Юрьевича не была бы так оптимистична.

— Но так нельзя! — возразил Ян, машинально придвигаясь ближе к Иге. — Нам опасно разделяться!

— Вам опасно двигаться дальше такой вот бараньей кучкой! — повысила голос старуха. — Мишка для того и собрал толпу, чтобы по пути вы постепенно расползались в разные стороны. Ложные мишени, понимаете, да? Или вот ещё — ступени ракеты! Были такие чудные вещи в светлом руссийском прошлом. Взлетала длинная ракета, а в полёте от неё один за другим отваливались целые куски — ступени, чтобы, значит, дать возможность ракетной морде достичь луны!

Старуха поучительно подняла вверх узловатый палец, а затем направила его на меня, явно давая понять, кто именно среди нас — «ракетная морда». Я невольно съёжилась под этим жестом, и Дэн успокаивающе приобнял меня.

— И когда должна отвалиться следующая ступень? — вроде бы насмешливо спросил Белесый, но все услышали нервозность в его голосе.

— А вот этого знать не могу, — Дульсинея Тарасовна покачала седой головой. — И вы узнаете, только когда время придёт, а до того…

— Так что же, — Яринка без всякой почтительности перебила старую женщину, — в итоге никто из нас не дойдёт до цели вместе с Дайкой?

— Дойдёт, милая! — не обиделась та. — Обязательно дойдёт до цели, вот только цели у вас могут быть разные.

Яринка уже открыла рот, чтобы возразить, но почему-то передумала и вместо этого посмотрела на меня. «Я пойду с тобой до конца», — сказали её глаза.

И я так же безмолвно ответила: «Знаю».

Как мы и думали, билеты до Благовещенска уже были куплены. Дульсинея Тарасовна вручила их Белесому вместе с тонкой стопкой наличных. Не Дэну: видимо, после истории с телефонами он утратил лимит доверия. Поезд отправлялся рано утром, и старуха настоятельно рекомендовала нам хорошо выспаться. Мы вняли её совету и, решив отложить все разговоры до завтра, торопливо разошлись по номерам.

Я первым делом юркнула в душ, оставив Дэна дожидаться своей очереди. И там, под еле тёплыми струями ржавой воды, мне пришло в голову, что сейчас, впервые со времён приюта и наших лесных вылазок, мы с ним остались вдвоём. Наедине. За закрытой дверью. Почему-то стало зябко, и я замерла, обхватив себя руками за плечи, испытывая мучительное дежавю, ещё не понимая, откуда взялась эта неловкость и стеснение собственной наготы. И только, невольно бросив опасливый взгляд в мутное зеркало и увидев там своё отражение — худую фигурку с выпирающими тазовыми костями — я вдруг вспомнила, что так же стояла под душем в Оазисе в тот день, когда меня купил Доннел. Стояла, смотрела на себя в зеркало и думала о предстоящей ночи.

«Привет, Лапка. Я беспокоился».

Я так отчаянно затрясла головой, пытаясь прогнать из ушей голос Ральфа, что во все стороны полетели брызги. Да нет же, как можно сравнивать! Дэн не покупал меня, здесь не Оазис, а он не его гость — нечего бояться! И стесняться нечего! Решительно схватив полотенце, я несколькими движениями вытерла волосы (всё-таки у короткой стрижки немало своих преимуществ) и, обернувшись этим же полотенцем, толкнула дверь.

Дэн сидел на краю двуспальной кровати, выглядевшей на удивление новой для «Енисея», и рассеянно теребил пуговицу расстёгнутой на груди рубашки. Поднял глаза, несколько секунд, не моргая, смотрел на меня, неожиданно появившуюся перед ним чуть ли не в неглиже, а потом улыбнулся — понимающе и грустно. Так, что мне вдруг стало невыносимо стыдно за свой дурацкий вид — выперлась в полотенце на голое мокрое тело! Роковая женщина, соблазнительница-искусительница, прячься кто может!

К счастью, Дэн сделал вид, что не заметил моего конфуза. Он равнодушно отвёл глаза и, пока я торопливо шарилась в рюкзаке, выискивая чистую одежду, принялся размышлять вслух:

— Я вот думаю: Игорю не стали делать новый паспорт — и именно его завтра отправляют сбивать погоню со следа, так? Ян тоже остался сам собой, а Ярину записали как его жену. Должно ли это означать, что они следующие, кто разделится с нами?

— А ты? — торопливо спросила я. — Тебе дали новое имя?

— Да, — успокоил Дэн. — Иначе и быть не могло, я же сбежал из колонии и теперь в розыске.

— Значит, это ты должен будешь сопровождать меня до конца пути?

— Не факт, — Дэн поднялся, перекинул через плечо полотенце. — И точно не Бранко. Он человек новый, его пока никто не станет допускать до важной информации. А местонахождение дикарей — очень важная информация, не так ли?

Я вспомнила гул лопастей вертолётов, что рвали таёжную тишину в ту роковую, последнюю для Маслят ночь, и согласилась с Дэном.

— Важнее некуда.

Он кивнул, подтянул к себе раскрытый рюкзак, склонился над ним, извлекая на свет банные принадлежности, а я тем временем мысленно загибала пальцы. Ига уходит завтра, следующие или Бранко, или Яринка с Яном, остаётся…

— Но если до конца пойдёшь со мной не ты, тогда… Белесый?!

Дэн прошёл к ванной, взялся за ручку двери.

— Скорее всего. По документам ты теперь его дочь. Только он может сопровождать тебя в дороге, не вызывая подозрений.

— Нет! Только не с ним, ни за что! Мы должны от него избавиться! — я забыла про свой символичный наряд, выпрямилась слишком резко и едва успела поймать полотенце до того, как оно соскользнуло бы на пол. Воспользовавшись этим, Дэн поспешно отвернулся и юркнул в ванную комнату, оставив меня без ответа.

— Дэн! — от досады я притопнула ногой, всё-таки уронила полотенце, пнула его и принялась торопливо натягивать извлечённую из рюкзака ночную рубашку, бормоча под нос ругательства. Ну почему, почему с самого начала, с моего дурацкого нового паспорта, Михаил Юрьевич делает всё будто мне назло?! Хочет разлучить меня с друзьями и оставить рядом человека, которого я на дух не переношу?!

Ну уж нет. Чем бы ни было мотивировано такое решение, но только я вправе выбирать, кому быть рядом со мной в конце путешествия. И я выберу! Если только… мой выбор не будет взаимным…

Эта мысль так встревожила меня, что я еле дождалась Дэна, а едва он показался из ванной, спросила:

— Если Михаил Юрьевич велит тебе уехать, как Иге, свернуть в другую сторону… ты это сделаешь?

Любимый после душа выглядел посвежевшим, умиротворённым, и очень красивым.

— Малявка, — спокойно, даже снисходительно ответил он. — Я тебя люблю, но иногда ты говоришь настоящие глупости. Ни я, ни Ярина никогда тебя не оставим, что бы ни приказал Михаил Юрьевич или кто-либо ещё. Запомнишь?

— Запомню, — с облегчением отозвалась я и торопливо, словно боясь опоздать, добавила: — Я тоже тебя люблю.

Это было наше первое признание в любви. Точнее, первое произнесённое вслух. До этого мы уже сотни раз всё сказали друг другу по-иному: жестами, взглядами, поцелуями, одинаковыми ночными снами, медленно перетекающими друг в друга, словно два притока реки. Наши чувства были так ясны и определены, что до сих пор у меня не возникало мысли облечь их в слова. Зачем? Но Дэн сделал это, и я поспешила ответить тем же.

На миг мы оба замерли, словно стараясь продлить и навсегда запомнить этот миг, потом шагнули друг к другу. Обнялись. От Дэна пахло цветочным мылом, выглаженной тканью рубашки и ещё чем-то едва уловимым, но знакомым ещё с приютских времён. Наверное, теми самыми феромонами, которые, как я читала, выделяет каждый человек и по запаху которых мы выбираем друг друга. Сейчас эта идея показалась мне полнейшей чушью, несмотря на то, что запах Дэна очень нравился. Но разве запахи заставили нас быть вместе? Нет, не запахи, конечно, но тогда что?

Забавно: у нас всё произошло настолько легко и естественно, что, начиная с той ночи, когда мы, лёжа рядом на купейной полке, вдруг соприкоснулись губами, я не задумывалась о том, как или благодаря чему вдруг поняла, что люблю Дэна. Когда вообще это началось? В поезде? Нет. На крыше дома в Черешнино, где мы сидели вдвоём под жёлтым взглядом луны? Нет. На пустынной дороге, куда Дэн вместе с остальными примчался мне на помощь? Тоже нет. Если уж и искать точку отсчёта, то, скорее всего нужно назвать день нашей встречи в лесу, за забором приюта, пусть тогда мы оба не подозревали об этом.

— Люблю тебя, — повторила я, уткнувшись лицом в грудь Дэну и пробуя эти слова на вкус. Никогда никому не говорила их, даже Ральфу. Особенно Ральфу. Это была бы ложь, к тому же ему совершенно не нужная.

Чуть позже, когда мы погасили в номере свет и легли на большую двуспальную кровать, что было так непривычно после узкой полки в купе, Дэн тоже повторил:

— Люблю, — и притянул меня к себе.

Я обрадовалась. С момента моего дурацкого появления из ванной в одном полотенце было совершенно непонятно, что делать дальше с нашим уединением. Хочет ли Дэн того же, что и я? Окончательно сблизиться, стать одним целым? Тем более — когда ещё выпадет такая возможность! Увы, мы не в том положении, чтобы ждать, мы не можем позволить себе растягивать удовольствие, снова и снова отодвигая сокровенный момент, чтобы насладиться его ожиданием.

Поэтому сейчас я охотно подалась к Дэну и подставила губы для поцелуя.

Целовались мы долго и самозабвенно. Теперь не приходилось помнить о присутствующем рядом Белесом, не нужно было думать, как бы не упасть с узкой вагонной полки, и мы полностью отдались этому занятию. Я зарывалась пальцами в лёгкие, как пух, волосы Дэна, он слегка прикусывал мои губы, отрываясь от них только затем, чтобы покрыть поцелуями шею или провести кончиком языка за ухом. Я всё ждала, когда он перейдёт ниже, как это всегда делал Ральф, и в предвкушении чувствовала, как под тонкой тканью ночной рубашки твердеют соски. Этого всё не происходило, и тогда я нашарила в темноте его ладонь, настойчиво потянула к своей груди, другой рукой оттягивая вниз свободный ворот. Но внезапно Дэн отстранился и лёг на спину. Ещё ничего не понимая, я попыталась снова прижаться к нему, но была остановлена тихим, но твёрдым:

— Дайка, нет.

— Что? Почему?

Я села на постели, подтянула лямку ночнушки, непонимающе уставилась на Дэна. Темнота в номере была неполной, и я видела, что он, сжав губы, смотрит в потолок. Между нами повисла напряжённая тишина, которую нарушало только моё учащённое дыхание, которое никак не желало выравниваться, в то время как грудь Дэна вздымалась медленно и мерно. Я вдруг поняла, что это означает, и почувствовала глубокое разочарование, граничащее с обидой.

— Ты не хочешь, да? Я тебе не нравлюсь?

Дэн двинул головой по подушке из стороны в сторону.

— Не в этом дело! Я хочу, но лучше не надо. Не так.

Я наморщила лоб, не понимая, что это может означать. Почему не так? Что нам мешает? Может, Дэн думает, что я ещё ни разу…

— Денис, послушай. Ты ведь знаешь, где мы с Яринкой были? Что это за остров? Так вот там я бы никак не смогла остаться…

— Я знаю, — торопливо перебил Дэн, — Яринка рассказывала про того, кто купил тебя.

— Да? — я почувствовала растущее беспокойство. Что, если для Дэна это много значит? Что, если теперь я кажусь ему грязной, и именно поэтому он меня не хочет? — И много она рассказала?

— Всё, — коротко ответил он, и я понурилась. Н-да, соврать, будто у меня с Ральфом что-то было всего лишь один-два раза, не получится. И надо ли? Если Дэну неприятен факт, что его девушка когда-то принадлежала другому мужчине, то не лучше ли ему знать всю правду и либо принять её, либо отказаться от меня здесь и сейчас?

Но я слишком плохо подумала о любимом и поняла это уже в следующее мгновение, когда Дэн заговорил в темноту:

— Тебе же, наверное, после этого грёбаного острова все мужчины кажутся такими, как там. Я не хочу, чтобы ты думала, будто и мне нужно только твоё тело. Что мою любовь надо заслужить через постель. Ты ведь поэтому торопишься?

Я хотела ответить, что вовсе не тороплюсь, но вспомнила своё дурацкое появление в одном полотенце и, кажется, покраснела.

Дэн нащупал в темноте мою ладонь, бережно сжал и потянул на себя. Я легла рядом с ним, положила голову на прохладное плечо, услышала стук сердца и запоздало устыдилась своих недавних мыслей. А ещё мне стало легко и спокойно, словно Дэн снял с меня некую обязанность, повинность, с существованием которой я уже смирилась. Да, в сущности, так оно и было. Разве каждый раз отправляясь в номер к Ральфу, я делала это не с желанием заслужить его одобрение? Доказать, что он не зря спас меня от Ховрина, как-то компенсировать затраты и время, что пришлось ему на это потратить? Но разве можно было иначе?

— Меня не насиловали там, — пробормотала я в тёплую ложбинку между Дэновым плечом и шеей, пытаясь оправдать не то себя, не то Доннела. — Я сама…

Плечо Дэна закаменело под моей щекой.

— Ты не сама! — я услышала, как он скрипнул зубами. — У тебя не было выбора, была лишь его иллюзия. Думаешь, если бы ты отказалась, он, этот западный говнюк, не заставил бы тебя?

Я честно попыталась представить такой поворот событий. Если бы в нашу первую ночь я сказала Ральфу, что не хочу его, если бы стала сопротивляться, взял бы он меня силой? Перед глазами, как наяву, появилось загорелое лицо Доннела с иронично поднятой чёрной бровью, и я решительно мотнула головой, скорее для себя, чем для Дэна: нет, не стал бы! Ральф, он слишком горд, слишком самоуверен, чтобы опуститься до насилия над сопливой девчонкой, которая оказалась настолько глупа, что упустила возможность оказаться в его объятиях.

— Не заставил бы? — отреагировал Дэн на моё протестующее движение. — Возможно. А знаешь, почему? Не было необходимости. Он же знал, что ты и так никуда не денешься. Даже не потому, что тебя бы наказали за неповиновение — просто иначе быть тебе снова одинокой.

— У меня же была Яринка, — слабо возразила я, но сразу поняла, что это не совсем правда. Конечно, Яринка была, но тогда она уже проводила больше времени в компании Яна и в танцевальной студии, чем со мной. И разве я не чувствовала себя одинокой?

— У Яринки был Ян, — озвучил Дэн мои мысли. — А она сама была там такой же бесправной пленницей, как и все вы. И этот… как его… Дональд не мог не понимать, насколько ты нуждаешься хоть в какой-то поддержке.

— Доннел, — машинально поправила я, думая о том, что Дэн прав. Я тянулась к Ральфу, как тянется бездомный котёнок к погладившей его руке, несмотря на то, что рука эта может быть грубой, может причинять боль. Но Ральф появился в отчаянный момент моей жизни, пришёл на помощь как герой из фильма, и ради того, чтобы не потерять его защиту и участие, я была бы согласна на нечто гораздо большее, чем потеря девственности.

— Если бы он не воспользовался твоим положением, — продолжал Дэн напряжённым голосом, — только тогда можно было бы сказать, что у тебя был выбор. Тем более, что он не руссийский мужлан, считающий, будто девочка с четырнадцати лет должна рожать, а значит, её уже можно вовсю пользовать. Он человек с Запада!

Голос Дэна поднялся, в нём зазвучала плохо сдерживаемая ярость:

— У них не принято трахать детей, это преступление! И, раз он делал это с тобой, значит, затем и приплывал на остров! Он ничем не лучше остальных уродов, не лучше даже того, у кого успел тебя перекупить!

С последним я не могла согласиться, но простила Дэну его неосведомлённость: он не знал Ховрина лично и не мог по достоинству оценить его непревзойдённого сволочизма. Но Дэн расценил моё молчание по-своему и настойчиво продолжил:

— Если тебе казалось, а может, и сейчас кажется, будто ты испытывала что-то к этому буржуйскому говнюку, то будь уверена — это не более чем стокгольмский синдром! Стокгольмский синдром — это когда…

— Я знаю, что такое стокгольмский синдром, — поспешила заверить я, — читала. Но Ральфу я была просто благодарна. Он многое для меня сделал.

Дэн продолжал держать мою ладонь в своей, и сейчас она вдруг бессильно обмякла.

— Ты скучаешь по нему?

— Что? Нет! — я приподняла голову с плеча Дэна, и его лицо в полумраке номера показалось мне несчастным. — То есть, я скучала там, в Оазисе, когда он уехал, но это потому, что у меня больше никого не было, даже Яринки. А теперь и думать о нём забыла.

Это было почти правдой. Правдой, потому что я действительно не думала о Ральфе последние недели, почти — потому что вчера он вдруг позвонил и напомнил о себе. Зачем? Зачем ему понадобилось вытащить меня на Запад, и почему, чёрт возьми, это так греет мне душу?!

Я почувствовала себя предательницей. Дэн ничегошеньки не знает о звонке Доннела и нашем с ним разговоре, а я делаю вид, будто ничего не произошло! Зачем и кому нужны тайны между нами? Разве с этого нужно начинать отношения?

— Денис, он звонил мне, — сказала я, не давая себе времени на размышления. — Звонил — и сказал, что может забрать меня на Запад.

Я почувствовала, как Дэн поворачивает голову, чтобы посмотреть мне в глаза, и послушно подняла лицо навстречу. А потом, не дожидаясь расспросов, начала рассказывать, как хотела избавиться от компании Белесого, уговорив Бранко занять его место, как пообещала сербу помочь связаться с Доннелом, как, получив новый телефон, он дозвонился до Оазиса, где по счастливому (или нет?) стечению обстоятельств на тот момент оказался Доннел…

Любимый внимательно выслушал меня и не спросил, почему я не рассказала ему всего раньше, за что я была немало благодарна. Вместо этого снова обмяк и сообщил в пространство:

— Всегда удивляло, как в жизни бывает всё одно к одному.

Я не поняла, что имел в виду, но на всякий случай поспешила заверить:

— Я просто не успела сказать, что не хочу больше ни на какой Запад. В следующий раз, если Ральф позвонит, обязательно скажу.

Но Дэн удивил меня.

— Нет, — сказал он. — Нельзя упускать такой шанс, оставь его на всякий случай.

— На случай чего? — не поняла я. — Ты же говорил, что бросил идею бежать на Запад? Что всё нужно менять здесь!

— Я — да. Но ты ещё можешь передумать. Если вдруг… какая-то опасность, будет очень кстати запасной аэродром. А этот твой Доннел — мужик небедный и влиятельный, он сможет помочь. Не стоит разбрасываться такими связями.

Внезапно мне стало очень обидно: я почти почувствовала себя преданной. Даже вырвала ладонь из руки Дэна.

— Он не мой Доннел! И мне не нужны никакие аэродромы! Я решила, что остаюсь здесь, с тобой. Что я теперь одна из вас, я Летняя! Ты же сам этого хотел, а теперь прогоняешь?!

Дэн резко перекатился на бок и притянул меня к себе, обхватил руками.

— Я не прогоняю тебя, малявка! Я просто хочу, чтобы ты была в безопасности, для меня это важнее всего, понимаешь? Если вдруг что-то пойдёт не так, если возникнет угроза, обещай мне, что сделаешь всё возможное для своего спасения, даже если ради этого придётся обратиться к твоему Доннелу!

— Он не мой! — я попыталась вывернуться, но Дэн усилил хватку, приблизил лицо вплотную к моему.

— Обещай! Я не знаю, почему этот западный мерзавец не забывает о тебе, но если от него будет зависеть твоё спасение, ты не должна отказываться!

Слегка напуганная его напором и силой, с которой обычно такой ласковый Дэн сжал меня, не давая шевельнуться, я не посмела возразить, но не удержалась от едкого замечания:

— Ты так легко готов отдать меня западному мерзавцу?

Вопреки моим ожиданиям, Дэн не смутился: напротив, мой вопрос словно помог ему принять окончательное решение. Он разжал руки, но не отодвинулся, твёрдо сказал.

— Да. Если это будет нужно для твоей безопасности, я лично отправлю тебя к нему! Ты очень дорога мне — но дорога не как собственность, а как родной человечек, как друг, как любимая девушка. Поэтому я готов потерять тебя ради того, чтобы защитить.

Мне снова стало стыдно. Второй раз за ночь я подумала о Дэне гораздо хуже, чем он того заслуживал. Неужели Оазис навсегда наложил на меня свой отпечаток? Неужели я так и буду воспринимать себя как вещь, и ожидать от мужчин соответствующего отношения?

— Прости, — шепнула я, и Дэн погладил меня по щеке.

— Ты обещаешь то, о чём я попросил?

— Обещаю. Я обещаю не отказываться от помощи Ральфа, если мне будет грозить опасность. Но я скажу, что ему придётся забрать меня на Запад вместе с тобой, — подумав, я добавила: — И с Яринкой.

Дэн усмехнулся:

— Тогда уж и с Яном, ведь Яринка без него никуда не побежит. А Ян не бросит Игу, значит, нас уже пятеро. Вагончики мы или нет?

— Шестеро, — поправила я. — Ведь Белесый от нас ни за что не отстанет.

— Компания получается внушительная, Доннел будет неприятно удивлён, — заметил Дэн, и мы тихонько засмеялись, снова придвигаясь друг к другу.

Рано утром, когда все спустились на первый этаж, невыспавшиеся и хмурые, Дульсинея Тарасовна «обрадовала» нас, объявив, что завтрака не будет.

— В поезде пожрёте: там времени за глаза хватит. А сейчас уже пора двигать на вокзал, путь неблизкий.

— Пешком опять?! — ужаснулся Белесый, и ехидная мамаша Михаила Юрьевича ласково пропела:

— Нет, конечно, голубь! Я лично вас отвезу, сейчас, только в телегу впрягусь. Разумеется, пешком! Счастливые времена регулярного транспортного сообщения канули в лету, теперь автобусы в Красноярске ходят как захочут и куда захочут. Так что на остановке можете проторчать до вечера. Если бы кое-кто не потратил деньги на мобилы, можно было бы поймать машину, но это удовольствие дорогое: машины сейчас далеко не у всех имеются, тут вам не Москва.

Белесый бросил на нашу сбившуюся в кучку у подножия лестницы компанию ненавидящий взгляд и, подхватив свой рюкзак, молча направился к выходу из гостиницы. Никто не последовал за ним: все смотрели на Игу. Ига единственный из нас спустился вниз без вещей.

— Когда у тебя поезд до Абакана? — наконец нарушил неловкое молчание Дэн.

— На пару часов позже вашего, — Ига выглядел спокойным и расслабленным, беспечно улыбался. — Мне, наверное, даже завтрак перепадёт, да, бабушка?

Дульсинея Тарасовна приподняла седые брови, но про тамбовских волков на этот раз ничего не сказала и, шаркая тапочками по выцветшему линолеуму, побрела вглубь гостиничного коридора, больше не удостоив нас взглядом.

— Ну, двигайте уже, — Ига поднял ладони к плечам и сделал пальцами дурашливый жест «пока-пока!». — Лишние проводы — лишние слёзы. Увидимся в Москве!

Парни по очереди пожали ему руку, мы с Яринкой — приобняли, причём тут Ига меня удивил: взял за плечи и, серьёзно заглянув в глаза, сказал:

— Ты уж постарайся, Дайка, уговори своих лесных жителей выйти из тайги, нам сейчас люди ох как нужны.

Я растерянно кивнула и отступила назад, где меня тут же взял за руку Дэн. И мы покинули «Енисей», шагнув в серые сумерки красноярского утра.

Поезд до Благовещенска заметно отличался от того, что привёз нас сюда. Это был длинный, вагонов двадцать, состав с помутневшими не то от пыли, не то от времени стёклами и облупившейся краской на железных боках. Он замер у первой платформы, словно затаившийся древний ящер.

— Ну и металлолом! — поразился Ян. Это были первые его слова после нашего прощания с Игой, и Яринка, услышав голос любимого, заметно оживилась, завертела головой, как проснувшаяся птичка.

— А где проводники?

Проводников не было, двери вагонов оставались закрытыми, зато мы увидели толпу людей с чемоданами, собравшуюся впереди, у локомотива. И, пожав плечами, направились туда.

Как оказалось, билеты проверял сам начальник поезда, а контролировали это дело двое полицейских, стоявших за его спиной. Увидев их, шагавшие впереди Дэн и Ян невольно сбавили шаг, но Белесый прошипел уголком рта:

— Не останавливайтесь, кретины, ведите себя как ни в чём не бывало! Бабка сказала, если билеты в порядке, документы никто проверять не будет.

Так и вышло. Полицейские равнодушно скользнули по нам глазами, чуть задержав их только на красавице Яринке, которая, впрочем, в сером свободном платье, с наброшенной поверх него курткой и собранными в унылый пучок волосами выглядела и вполовину не так сногсшибательно, как обычно. А начальник поезда, буркнув:

— Пятый вагон, — уже тянул руку за билетами следующих в очереди пассажиров.

Отсчёт вагонов начинался с хвоста состава, и, чтобы попасть в пятый, пришлось пройти сквозь три четверти поезда, где мы сполна насмотрелись на своих попутчиков. В основном это были хмурого вида мужчины, все как на подбор рослые и плечистые, но одетые неряшливо и однообразно, из чего я сделала вывод, что вижу перед собой тех самых рабочих, вынужденных трудиться на безлюдном и разрушенном войной Дальнем Востоке. Гораздо реже попадались женщины, тихие, как тени, с серыми, словно присыпанными пылью лицами. Детей я не увидела.

Пятый вагон оказался не купейным, как тот, в котором мы добрались до Красноярска и комфорта которого, как оказалось, не оценили по достоинству, а плацкартным. С жёсткими дерматиновыми полками, узким проходом между ними и тяжёлым спёртым воздухом.

— Бля! — в сердцах сказал Белесый, стряхивая с плеч рюкзак. — Это же довоенная развалюха! Я и не думал, что они ещё бегают!

Коренастый мужичок, сидевший наискосок от наших мест, хихикнул и добродушно отозвался:

— Ещё как бегают, брат, не угонишься! В первый раз едете?

Мы незаметно переглянулись. По поводу общения с аборигенами у нас не было никаких инструкций и никакой «легенды». Но Белесый не растерялся.

— В первый, будь он неладен! Надеюсь, что и в последний.

— Работа?

— Командировка. Баб вот пришлось с собой взять, оставить не с кем. Я дочь прихватил, племяш — жену, — эти слова Белесый сопроводил небрежным кивком в сторону меня и Яринки, после чего любопытный взгляд мужичка переместился на нас.

— Молодые больно бабы-то, — с сочувствием заметил он, — тяжело будет им в Чите. Вы ведь до Читы?

— Хуже! — с деланой досадой откликнулся Белесый, между делом выхватывая у меня рюкзак и забрасывая на третью полку, как, наверное, по его мнению, должен был поступить каждый заботливый отец. — В Благовещенск.

Глаза мужичка почти театрально округлились.

— В Благове-е-е-ещенск, — недоверчиво протянул он. — Да что там делать, в Благовещенске-то? Там же только ссыльные работают да вертухаи, а…

Мужичок оборвал себя на полуслове и посмотрел на нас совсем иначе — настороженно и отчуждённо. Крякнул, неловко поднялся, чуть не ударившись головой о верхнюю полку и, буркнув:

— Ну, в общем, приятного пути, — заспешил прочь по проходу.

— Чего это он? — спросил Дэн, растерянно глядя ему вслед, а Бранко добавил:

— Как будто испугался…

— Конечно, испугался, — самодовольно заверил Белесый. — Принял нас за вояк командировочных, больше не за кого. А вояки в Благовещенске сейчас единственная власть.

— А про каких ссыльных он говорил? — спросила я, прикидывая, как бы вернуть себе заброшенный под потолок рюкзак.

— А про таких, доча, — Белесый протиснулся к окну, развалился там, как барин, — которых в шахты спускают. Пока вы ушами хлопали да в номерах отсыпались, я с бабкой говорил. Про то, что нас может ждать в Благовещенске, узнавал.

Все остальные тоже начали рассаживаться, не сводя с Белесого вопросительных взглядов.

— И узнал, — он излучал превосходство, как обожравшийся сметаны кот. — Этот город до сих пор не стал частью нейтральных земель только потому, что поблизости ещё есть действующие золотоносные шахты, а их, понятно, никто не бросит. Вот вам и всё нынешнее население Благовещенска: ссыльные да вертухаи, они же погранцы и полиция, в одном лице.

— Что-то я такое слышал в колонии, — задумчиво обронил Дэн. — Про добычу золота в Сибири, куда если уж кого погнали, то назад не жди. Весёлое место нас ждёт.

Словно подтверждая его слова, впереди хрипло вскрикнул тепловоз, а в следующую секунду состав дёрнулся, заставив нас вздрогнуть, и тяжело тронулся в путь.

Глава 12

Минус два

Первый день на пути в Благовещенск я провела в дискомфорте. Плацкартный вагон гудел, как улей. Нашими соседями оказались всё те же работяги, едущие, как я поняла из обрывков их разговоров, на вахту в Читу, которую государство пыталось вернуть к жизни. Не знаю, насколько успешны были его попытки, но, судя по тому, что сразу после отправления поезда трудящиеся на этом поприще начали шумно употреблять что-то не то алкогольное, не то нюхательное, дело предстояло нескорое.

Я заняла одну из верхних полок и старалась стать как можно незаметнее, потому что каждый снующий по проходу мужчина (а сновали туда-сюда они часто) пялился на нас с Яринкой. Запахи в вагоне стояли дивные: застарелый пот, грязные носки, несвежая еда и питейный дух не давали дышать полной грудью даже при приоткрытом окне. Но самой тяжёлой оказалась невозможность уединения. Я хотела побыть с Дэном, обсудить с ним последние события, услышать слова ободрения и утешения. Я хотела целоваться и обниматься, чтобы не терять ни минуты из того, возможно, недолгого срока, что был отпущен нам на любовь.

Мы пробовали выходить в тамбур, но там стоял едкий дым табака самокруток, которые, ни от кого не таясь, крутили работяги. Крутили — и забивали туда, судя по запаху, не только табак: видимо, вдали от столицы привычные запреты переставали действовать. В других вагонах творилось то же самое, вагона-ресторана в поезде вообще не предполагалось, и побыть вдвоём было абсолютно негде.

Чтобы скоротать время, я вертела в руках телефон, играла в незамысловатую игру-змейку и печально размышляла о том, что, если Дульсинея Тарасовна не обманула (а зачем бы ей было обманывать?), то уже за Читой наши новые гаджеты, на которые потрачено столько денег, превратятся в бесполезные куски пластмассы. Чита представлялась мне теперь неким рубежом, за которым начнётся другой мир — дикий мир без телефонной связи. Удивительно: когда я умудрилась так привыкнуть к тому, что эта связь обязана быть? Особенно учитывая, что большую часть жизни прекрасно провела без неё.

Единственное, что радовало меня на фоне всего остального — тайга. Тайга за окнами поезда. Темнохвойная, дремучая, бескрайняя — здесь и теперь она выглядела именно такой, какой я помнила её и любила. Поэтому и смотрела в основном на тайгу, пока она не скрылась в коротких северных сумерках.

Но и ночь не принесла облегчения. Суровым сибирским вахтовикам, судя по всему, отдых не требовался, и они продолжали гудеть так же ровно и непрерывно, как в начале пути. Хлопки тамбурных дверей и шарканье ног не прекращались, кого-то утробно рвало в туалете, кто-то — видимо, самое слабое звено — громогласно храпел. А когда, несмотря на всё это, в какой-то момент мне удалось задремать, над ухом раздался настойчивый шёпот:

— Дайка, проснись. Дайка! Проснись, надо поговорить.

Кое-как разлепив один глаз, я увидела перед собой Бранко, который уже примерялся потрясти меня за плечо. Остальные не то спали, не то пытались уснуть.

— Ну что ещё?

— Доннел звонил.

Да чтоб тебя…

— А я здесь при чём?

— При том, что нужно поговорить, — не стал менять пластинку Бранко — и настойчиво потащил меня за руку к краю полки.

Пришлось подниматься, сползать вниз, стараясь не разбудить спящего там Дэна, и следом за Бранко идти сквозь веселящийся вагон к тамбуру. В тамбуре оказалось не только накурено, но и очень шумно: колёса состава грохотали, казалось, прямо там же, словно и не было между ними и нами дребезжащего металлического пола.

— Что случилось?! — почти прокричала я, едва захлопнув за собой дверь. И Бранко закричал в ответ:

— Звонил Доннел! Здесь его люди!

— Какие люди? Где? В поезде?!

Серб набрал в грудь воздуха, приблизил лицо к моему уху и начал было объяснять, но тут двери тамбура снова открылись, и через порог шагнул Дэн. Заспанный и сердитый, он хмуро оглядел нас, замерших в позе заговорщиков, и вопросительно поднял брови.

Бранко опомнился первым, поспешно отступил от меня и, сделав неестественно радостное лицо, возвестил:

— А мы подышать вышли, не спится что-то!

Учитывая сизый от табачного дыма воздух, слова про «подышать» прозвучали особенно нелепо, и я махнула на Бранко рукой.

— Да хорош, не надо! Говори правду, Дэн в курсе, я ему всё рассказала.

Бранко было поник, но потом пожал плечами и, перекрикивая грохот колёс, пересказал нам свой последний разговор с Ральфом.

Около трёх ночи наш поезд прибыл в Иркутск, где должен был простоять двадцать пять минут и где нам была назначена встреча с некими людьми, присланными Ральфом. Присланными, чтобы забрать меня и Бранко. К счастью, Яринка, Ян и Белесый к тому моменту крепко спали, и никто не спросил, зачем мы втроём покинули состав, едва он только замер у платформы.

Иркутск встретил нас тишиной и темнотой. Только у входа в здание вокзала, совершенно заброшенного на вид, горела одинокая лампа. Немногочисленные пассажиры, сошедшие здесь, быстро исчезли, и мы остались на перроне в компании сонного начальника поезда. Даже сопровождавшие его полицейские на этот раз не показались.

— Идёмте к последнему вагону, — шепнул Бранко и настороженно оглянулся. После вагонного шума ночная тишина казалась неестественной и угрожающей.

— Ральф позвонил только сегодня? — спросила я, когда мы отошли подальше от начальника поезда.

— Нет, он звонил и вчера ночью, в гостинице. Тогда я и рассказал ему, куда и когда мы едем.

Сказав это, Бранко виновато покосился на Дэна, но тот никак не отреагировал, и серб продолжил:

— Ты хорошо подумала? Другого шанса может не быть.

— Бран, я еду к маме и папе, — устало ответила я, и на том вопрос был исчерпан.

Мы остановились у конца состава, где царила почти непроглядная тьма, разбавленная лишь слабым жёлтым светом, льющимся из окон последнего вагона. Я вдруг подумала, что ни у кого из нас нет с собой оружия, а это вообще-то странно, учитывая конечную цель нашего путешествия. И что мы будем делать, если сейчас вон из-за тех непонятных нагромождений выступят молчаливые фигуры и бесшумно двинутся в нашу сторону? Услышит ли наши крики начальник поезда, оставшийся в двадцати вагонах впереди? И, если услышит, не будет ли ему всё равно?

Из-за непонятных нагромождений, на которые я смотрела, действительно выступили молчаливые фигуры, словно мои собственные воплотившиеся в реальность мысли. И мне удалось сдержать испуганный вопль только потому, что фигур было всего две, и одна из них, несомненно, женская.

— Это они, — взволнованно шепнул Бранко, одной рукой поудобнее перехватывая свою объёмную сумку с парикмахерскими принадлежностями, а другую, в которой засветился крохотный, но яркий фонарик, поднимая над головой. В луче света лица приближающихся людей стали различимы ещё до того, как они подошли к нам.

Дэн наверняка удивился, когда его маленькая, но отважная Дайка вдруг по-мышиному пискнула и попятилась назад. Но ведь он никогда не видел ни Ирэн, ни Карла, хоть и был наслышан про них.

— Это вы?! — в голосе Бранко слышалась скорее радость, чем удивление. — Вот уж кого не ожидал здесь…

— Мы сами себя здесь никак не ожидали, — сухо ответил ему Карл и перевёл взгляд на меня. — Ну, привет, дикарочка! Что, довольна, небось? Добилась своего, соплячка ушлая?

— За языком следи! — негромко, но жёстко осадил его Дэн, и я почувствовала, как его рука нащупала и сжала мою. — Кто это, Дайка?

— Это Карл, — горло у меня пересохло, но я не позволила себе закашляться, — и Ирэн. Из Оазиса.

Дэн замолчал, усваивая эту информацию, зато заговорил Бранко:

— Вас прислал Доннел? Почему именно вас?

— А кого ещё можно было загнать в жопу мира? — голос Карла дрожал не то от обиды, не то от ярости. — Мы теперь уже ни на что не годимся, только выполнять самую опасную и чёрную работу. Надеюсь, тебя это обрадовало.

— Вполне, — не смутился Бранко. — Даже мечтать не смел, что судьба подарит мне возможность увидеть ваши холёные рожи в суровой сибирской глуши.

Я тем временем смотрела на Ирэн — и назвать её холёной не смогла бы при всём желании. Куда только делась былая самоуверенность и лоск, дорогие украшения и эксклюзивные наряды? Нынче управляющая островом-борделем была одета в такое же тёмное и мешковатое платье, что «красовалось» на мне или на Яринке. Шикарные золотые локоны заменил низко повязанный на лбу платок, а лицо без грамма косметики выглядело резко постаревшим и обрюзгшим. Но больше всего бросалось в глаза его выражение — бесконечно усталое и обречённое.

— Смешно тебе? — спросила она Бранко сухим, надтреснутым голосом. — Ну, смейся, пока можешь, есть над чем посмеяться. И давно ты задумал меня подсидеть? Долго ждал случая?

— Что? — я увидела, как Бранко брезгливо отшатнулся, словно слова Ирэн могли его испачкать. — На твоё место? Девчонками торговать?

— А то ты в этом не принимал участия! — фыркнула Ирэн, и на миг я увидела её прежней — властной и уверенной, словно она снова сидела в своём роскошном кабинете с панорамными окнами, а не стояла на тёмном перроне в богом забытом полузаброшенном Иркутске. — И денежки не брал?

Я каким-то образом почувствовала, что Бранко не сможет ответить на этот выпад, что вопрос Ирэн попал в цель, и, чтобы не дать ей почувствовать эту мимолётную победу, выступила вперёд.

— Он, по крайней мере, крысой не был!

Мой удар тоже нашёл свою цель: Ирэн оскалилась, как волчица.

— Это ты про деньги Доннела? А я и не крысятничала. Я хотела всего лишь вернуть своё! Он должен мне гораздо больше, чем я получила от Ховрина!

— Чего? — на этот раз Бранко пришёл мне на выручку. — Когда это Доннел успел тебе задолжать? До сих пор не можешь простить, что оказалась ему не нужна? Но ведь он сделал тебя управляющей Оазисом, а это стоит куда больше, чем твоё тело! Так что ты не в убытке.

Ирэн задохнулась от ярости, подобралась, словно для прыжка, но я опередила её, повернувшись к Бранко.

— Что значит — сделал управляющей Оазисом? Ральф?!

Бранко отвёл глаза, а Ирэн зло рассмеялась.

— Ты же ничего не знаешь, тупая дикарка! А я тебе расскажу! Твой благородный защитник — один из тех, кто основал наш милый остров. Потом он, правда, продал свою долю, но, как ты знаешь, продолжал навещать нас на правах ВИП-гостя — бесплатно. Он и за тебя не дал ни копейки на самом деле. Этого ты тоже не знала? Просто заставил меня обмануть остальных участников аукциона! Я тогда потеряла уйму денег: получилось, что твои приобретение, лечение и содержание вообще не окупились! Да что там не окупились: ты мне в минус вышла! В большой такой, жирный минус. Вот хотя бы часть этой суммы я и хотела вернуть!

— Не гони! — взорвался Бранко, делая шаг вперёд, словно пытаясь заслонить меня от злобы Ирэн. — Ты бы срубила куда больше, если бы Ховрин вволю поизмывался над Дайкой, как хотел! Если бы она в ту ночь не выбила ему глаз.

Ирэн ядовито усмехнулась.

— А это была бы компенсация морального ущерба!

— Ну-ну! — Бранко вернул ей такую же усмешку. — Зато теперь-то, я гляжу, Доннел тебе всё компенсировал. Выглядишь чудно! А поездка в экзотические сибирские ебеня, наверное, бонус к компенсации? Ты в Оазисе-то хоть останешься? В качестве кого, если не секрет? Уборщицы?

— А Оазиса, наверное, больше не будет, — подал голос молчавший до этого Карл, избавив побелевшую от ярости Ирэн от необходимости отвечать. — Времена настали тревожные… Очень кстати совесть у некоторых проснулась. Что у тебя, что у Доннела.

— А Доннел-то здесь при чём? — Бранко покосился на меня. — Он к Оазису давно не имеет отношения.

— Теперь снова имеет. Он и на Русь вернулся, только чтобы половину острова обратно выкупить. Не знаю, зачем это ему понадобилось, но не для содержания борделя точно.

— Вот как? — Бранко выглядел озадаченным. — Так вы, получается, теперь совсем не у дел? Как жить думаете?

— Не твоё собачье дело! — зашипела Ирэн. — И хватит болтать, пора ехать. Самолёт ждёт.

— Подождёт, — не дрогнул Бранко и отвернулся от неё. Посмотрел на меня, на Дэна. Перевёл взгляд на замерший у перрона поезд. Вздохнул.

— Ребята, извинитесь перед Яном и Яриной, что я не попрощался с ними. Спасибо вам всем, вы хорошие ребята. Наивные, но хорошие.

Я всё ещё не могла уложить в голове новую информацию о Ральфе, заставить себя поверить в слова Ирэн, но сейчас это отодвинулось на задний план. И, глядя, как Бранко и Дэн жмут друг другу руки, спросила только:

— Может, останешься?

Сама понимала, что говорю чушь, но и промолчать не смогла. За последние недели серб стал мне очень близким другом, не говоря уже о том, что я была обязана ему своим спасением в Новоруссийске. Я, конечно, знала, что рано или поздно он нас покинет, я даже обещала помочь ему в этом, но всё равно ставшая вдруг очень близкой разлука застала меня врасплох.

Бранко ничего не ответил: вместо этого запустил руку в один из бесчисленных карманов своей туго набитой сумки и извлёк из него небольшой пузырёк. Прошептал, наклонившись:

— Это смывка. Убрать пятно с лица. Я надеюсь, что скоро ты сможешь это сделать. Нужно налить на ватный тампон и тереть кожу, пока она не станет чистой. Будет жечь, но ты терпи. Потом умойся холодной водой и смажь лицо жирным кремом.

Я благодарно сжала пузырёк в руке. Совсем забыла, что с уходом Бранко теряю возможность избавиться от надоевшей маскировки в виде огромного родимого пятна на лице! Как хорошо, что он этого не забыл.

— А она что, не летит с нами?! — пронзительный голос Ирэн заставил меня поморщиться. — Доннел сказал, обоих привезти!

Я молча продемонстрировала бывшей управляющей средний палец, а Карл, почему-то хихикнув, возразил:

— Не совсем, Ира. На самом деле он предусмотрел и такое развитие событий. И потому — вот.

С этими словами мужчина шагнул в нашу сторону, и я невольно попятилась, но он всего лишь протягивал мне какой-то тёмный продолговатый предмет.

— Велено передать, если ты вдруг решишь остаться.

— Что это? — впрочем, я уже опознала в загадочной вещи чёрную прямоугольную сумку, выглядевшую довольно увесисто.

— Не могу знать, — Карл пожал плечами. — Наверное, то, что, по мнению Доннела, может тебе пригодиться.

Вместо меня сумку взял Дэн, молча повесил на плечо. А потом Карл, Ирэн и Бранко, неловко приобнявший меня на прощание, стали уходить в темноту. Я смотрела им вслед, пока впереди не загудел тепловоз, извещающий о скором отправлении. К первому вагону мы успели в последний момент, запрыгнули на подножку под неодобрительное ворчание начальника поезда и прямо там, в неярком тамбурном свете, расстегнули молнию переданной мне сумки.

Сначала я не поняла, что вижу: тусклое матовое поблёскивание, хищные изгибы металла, ровные полосы… жёлтые на чёрном.

Долгие секунды мы с Дэном просто стояли, склонившись над раскрытой сумкой и зачарованно смотрели на лежащий внутри прощальный подарок Ральфа Доннела. Потом Дэн негромко произнёс:

— Арбалет.

А я, глядя на сменяющее друг друга жёлтое и чёрное, добавила:

— Пчёлка.

Вернувшись в вагон, мы увидели, что большая часть весёлых вахтовиков, таки поддавшись усталости и хмелю, отправилась на боковую и теперь оглашает пространство разнотональным храпом. Тише от этого не стало: зато почти прекратились шастанье по проходу и громкие переклички. Яринка и Ян спали на нижней полке, тесно прижавшись друг к другу и укрывшись куртками. Белесый занял боковое место. Он не пошевелился при нашем появлении, чему можно было только порадоваться. Дэн помог мне забраться на верхнюю полку, поцеловал на ночь — поцеловал несколько отстранённо, и, боюсь, не последней причиной тому была чёрная замшевая сумка на молнии, стоящая сейчас под выдвижным столиком: вновь догнавшее меня прошлое.

Я хотела сказать любимому, что это ничего не меняет, что моё желание остаться с ним не поколебалось ни на миг, но решила повременить. Сейчас мне было слишком грустно, и хотелось побыть наедине с собой. Мысли постоянно возвращались к Бранко, который в этот момент, наверное, мчался сквозь ночь туда, где его, Ирэн и Карла ждал самолёт. Совсем скоро этот самолёт унесёт их на юг, к синему морю, посреди которого затерялся не отмеченный ни на одной карте искусственный остров. Там сейчас жарко и чайки носятся над волнами, там нет угрюмой тайги и разорённых полупустых городов… Я вдруг поймала себя на том, что не море привлекает меня в этой идиллической картине, не чайки и даже не Бранко: такой, каким он был в Оазисе — яркий, весёлый, не похожий ни на кого другого… Нет, подобие ностальгии было порождено мыслями о Ральфе, пониманием, что он исчез из моей жизни, что между нами больше нет связующей ниточки, которой служил серб. А значит, нет у меня больше и той спокойной ненавязчивой поддержки, которую я ощущала с момента нашего знакомства и к которой привыкла так, что заметила только сейчас, когда её не стало.

Неожиданно мне до зуда в ладонях захотелось подержать в руках подаренный арбалет, почувствовать хотя бы призрачное эхо той силы, которая стояла за моей спиной, пока рядом был Ральф. С трудом, минуту за минутой, я заставляла себя лежать неподвижно, пока обострённой от напряжения интуицией не поняла — Дэн уснул. Тогда бесшумно спустилась вниз и, присев на корточки, потянула на себя молнию сумки. Сумки качественной, прочной и наверняка очень дорогой — ведь только такими вещами и пользовался Ральф Доннел.

Арбалет оказался на удивление лёгким и компактным, хоть и выполненным, несомненно, из металла. Я даже подумала, уж не заказал ли Ральф его специально для меня, но торопливо отмела эту мысль, породившую в душе опасную бурю смятения. Но, скорее всего, такие вещи изготавливались на Западе в том числе и для женских рук: ведь это только здесь, на Руси, оружие было принято считать исключительно мужской прерогативой. А вот полосатая «пчелиная» окраска предназначалась несомненно для меня. Я разглядела: кое-где краска легла неровно, слоями, что выдавало ручную и наверняка спешную работу.

Вместе с арбалетом в сумке обнаружились книжица-инструкция и толстый колчан, полный тонких серебристых стрел. Я вынула одну, осмотрела, ощупала — наконечники оказались очень острыми и зазубренными, окончательно подтвердив то, что неожиданно для себя я стала обладательницей полноценного боевого оружия. Спасибо, Ральф. Всё равно спасибо, пусть даже ты и оказался одним из тех самых неизвестных подонков, создавших остров-ловушку, остров-тюрьму для сотен пленниц, побывавших там за годы его существования.

Эта мысль, которую я старательно гнала от себя с момента возвращения в поезд, погасила мою радость, заставила убрать арбалет обратно в сумку вместе со стрелами и книжкой-инструкцией, в которую я так и не заглянула.

Где были мои глаза и мозги? Почему я не догадалась обо всём раньше: ведь авторитет Ральфа в Оазисе, его влияние на Ирэн, обрывки их разговоров, а позже — и нечаянные обмолвки Бранко говорили сами за себя. Всё, что от меня требовалось — собрать воедино элементы пазла и увидеть цельную картину. Но я и этого не смогла.

Неожиданно сильно захотелось спать. Время близилось к утру, и сказывалось напряжение последних дней. Немного поколебавшись, я не стала возвращаться на верхнюю полку: вместо этого осторожно втиснулась между Дэном и вагонной перегородкой. Прижалась лицом к его груди, не удержавшись, тихонько всхлипнула, прекрасно понимая, насколько лицемерно плакать об одном мужчине, утешаясь близостью другого. Попробовать оправдать себя можно было, пожалуй, лишь тем, что горевала я не о разлуке с Ральфом и не о своём выборе, а о том человеке, которого сама себе нафантазировала и которого на самом деле никогда не существовало. Доннел не был благородным рыцарем, выложившим баснословные деньги, чтобы спасти незнакомую девочку от садиста. Он поступил так просто потому, что ему это ничего не стоило. И потому что, кроме моей бесконечной благодарности и моего тела, получил возможность позлить давнего недруга, вырвав у него из-под носа приглянувшуюся игрушку.

Кожа моих ладоней до сих пор помнила холодный и удивительно лёгкий металл арбалета, и я невольно задалась вопросом: но тогда зачем? Зачем Ральф до сих пор помнил обо мне, зачем звал к телефону, зачем извинялся и обещал помочь? Зачем, в конце концов, позаботился, чтобы у меня, если уж я решу остаться и продолжить свою борьбу здесь, было оружие? И не просто оружие, а «Пчёлка», мой талисман?

Дэн шевельнулся во сне, прижался щекой к моей макушке, и я пообещала то ли ему, то ли себе, что отныне с мыслями о Доннеле покончено. Кем бы тот ни был на самом деле, какие бы мотивы ни двигали им — эта часть моей жизни осталась позади.

И, успокоенная таким решением, словно только его и ждала, я сразу крепко уснула. А проснулась уже днём, в Улан-Удэ, пропустив величественный вид Байкала, который несколько часов тянулся по левую сторону железнодорожных путей.

В этом небольшом и совсем уже далёком от Москвы городе, судя по первому впечатлению, дела обстояли ещё хуже, чем в Красноярске или Иркутске. Вокзала как такового не было вовсе. Был каменный остов когда-то выгоревшего двухэтажного здания, окружённый постройками поменьше, уцелевшими, но нежилыми, с заколоченными окнами. Чего-то, похожего на кассу продажи билетов или место обитания вокзальной администрации, не наблюдалось. По пустому перрону ветер гонял обрывки старых газет и прошлогодние листья.

Мы вышли из поезда впятером, потерянно встали, глядя на эту разруху, не смея отойти от дверей головного вагона.

— Да вы не бойтесь, — усмехнулся в усы начальник поезда, только что проверивший билеты нескольких севших здесь пассажиров в военной форме. — Тут днём не опасно.

— А ночью? — хмуро спросил Белесый, который становился тем мрачнее, чем дальше мы двигались на Восток и, наверное, уже не радовался, что вообще ввязался в эту авантюру.

— А ночью знать не могу! — хохотнул начальник поезда. — Ночью мы здесь никогда не останавливаемся.

— Но ведь другие поезда останавливаются, — зачем-то сказала Яринка, и мужчина посмотрел на неё излишне пристально.

— Другие поезда здесь не ходят, красавица, — медленно ответил он. — Кого им возить? Или не знаешь, куда едешь?

— Да дура она малолетняя, — махнул рукой Белесый, игнорируя злой взгляд Яна. — Куда везут, туда и едет: им, бабам, ни до чего дела нет.

Но начальник поезда на нас уже не глядел. Он оживился, даже приподнялся на цыпочках, высматривая что-то в конце перрона, радостно забормотал:

— Вот она, родимая, вот она, кормилица…

Из-за угла бывшего вокзала к нам шла древняя старуха, с удивительной для своего возраста и сложения резвостью толкавшая перед собой детскую коляску. В коляске не оказалось никакого младенца — зато была куча горячих, завёрнутых в промасленную бумагу пирожков, которые она и принялась продавать начальнику поезда, приглашающе поглядывая на нас. Но пирожков мы так и не отведали: деньги, полученные от Дульсинеи Тарасовны, остались у Белесого, а он нас с недавних пор не жаловал и баловать не собирался. Пришлось, проглотив слюну, уйти в сторону от дразнящего запаха. Зато появление старушки странным образом успокоило меня, смягчило удручающее впечатление от Улан-Удэ. Ведь если в городе есть такие старушки с пирожками, то наверняка для него ещё не всё потеряно и жизнь здесь продолжается, несмотря ни на что.

Чтобы размять ноги, мы неторопливо прошлись вдоль состава туда-обратно. Мы — это я, Дэн, Яринка и Ян. Белесый, хоть и брёл метрах в пяти позади, делал это нарочито отстранённо. Он единственный воспринял уход Бранко как предательство. Говорил, что это наверняка какая-то подстава, что серб задумал её с самого начала, чуть ли не со дня, когда примчался за мной в унылую больницу Новоруссийска, что я обязана была рассказать о его планах, а вместо этого подставила нас всех под угрозу. Слушать его бред было и смешно, и досадно: он не выдерживал никакой критики. Ну с какой стати иностранцу Бранко, по злополучному стечению обстоятельств застрявшему на Руси и желавшему только одного — поскорее вырваться отсюда, задумывать что-то против людей, чьи интересы нигде и ни в чём не пересекались с его интересами?

Яринка и Ян опечалились разлуке с сербом, к которому успели привыкнуть, но были рады за него и прекрасно понимали: трудно найти более несовместимые вещи, чем Бранко и дальневосточная Сибирь. Зато арбалет, моя новая «Пчёлка», произвёл на друзей неизгладимое впечатление. Даже Белесый на минуту прекратил изображать единственного взрослого среди оравы заигравшихся детишек — и вертел оружие в руках с мальчишеским восхищением на лице. Правда, тут же не преминул сказать, мол, мне такая вещь, как корове седло, и лучше бы доверить её опытным мужским рукам. На что Дэн и Яринка, видевшие мою стрельбу из рогатки и знающие судьбу Ховрина, лишь снисходительно усмехнулись. А Ян, имевший дело с дорогими вещами, посоветовал не оставлять без присмотра ни сам арбалет, ни сумку, в которой тот был мне передан. Его совету я вняла: когда мы вышли прогуляться на стоянке в Улан-Удэ, взяла подарок Ральфа с собой и не выпускала из рук до возвращения в вагон.

Дальнейший отрезок пути мы провели в относительном покое и тишине. Утомившиеся после вчерашнего веселья вахтовики притихли и мрачно поглядывали в окна, угнетённые неизбежно приближающимися вместе с Читой трудовыми буднями. Нас же беспокоили совсем другие мысли.

Михаил Юрьевич не позвонил вчера, и поэтому мы до сих пор не ведали своей следующей промежуточной цели. А когда Белесый сам попробовал дозвониться в далёкую теперь Москву, номер оказался недоступен. Пока нас это не сильно беспокоило — мы знали, что время до Благовещенска ещё есть… или до Читы, если потом связь действительно пропадёт. Ян предложил подойти к начальнику поезда, уточнить этот вопрос, но Дэн рассудил, что не стоит привлекать внимание своей полной неосведомлённостью о здешних краях. Его и так уже достаточно привлекла Яринка, ляпнув про другие поезда. И мы решили просто ждать.

Разговаривать особо не хотелось, в основном — из-за присутствия Белесого, который всем своим видом выражал недовольство. Мы отвечали ему тем же, а я уже не в первый раз подумывала, что от бывшего охранника пора избавляться. Тем более что с пропажей телефонной связи он больше не сможет быть посредником между нами и Михаилом Юрьевичем, а значит, станет не нужен. Может, стоит договориться с друзьями и бросить его в Благовещенске? В том, что Белесый не пропадёт, я не сомневалась, да и, честно говоря, его дальнейшая судьба мало меня беспокоила.

Вечером мы в молчании поужинали остатками припасов и стали укладываться спать. Хотя это громко сказано: постели в поезде не предусматривались, и всё отхождение ко сну заключалось в том, чтобы просто лечь на полку, желательно подложив что-нибудь под голову. Я подложила сумку с арбалетом, и, хотя сделала это только для того, чтобы обеспечить ей сохранность на ночь, в глазах Дэна промелькнула боль.

Посреди ночи нас разбудило шарканье множества ног. Приподняв голову, я увидела, как наши попутчики-вахтовики, теперь трезвые и угрюмые, в накинутых куртках, с баулами на плечах, друг за другом двигаются по проходу вагона на выход. Поезд стоял, но, повернувшись к окну, я не увидела там ничего, кроме темноты.

— Чита, — шепнул внизу Дэн. — Кажется, дальше мы едем одни.

Торопливо свесив ноги, я спустилась к нему, села рядом, прижалась плечом. Напротив нас, тоже разбуженные, сонно щурились Яринка и Ян, а вереница вахтовиков из последних пяти вагонов всё тянулась и тянулась мимо.

Когда последний, почему-то голый по пояс, скрылся в дверях тамбура, мы отмерли.

— Будем выходить? — спросил Ян, нашаривая на полу обувь. — Сколько стоим в Чите?

Ответить ему никто не успел: ватную, такую непривычную тишину пустого вагона нарушила громкая мелодия звонка. Мы подскочили от неожиданности, но выше всех подлетел, чуть не свалившись с боковой полки, спавший до того Белесый, в чьём кармане и надрывался телефон. Ошарашенно моргая, он торопливо достал его, чуть не уронив на пол, уставился на экран, и по бледному лицу разлилось такое облегчение, что мы все тоже невольно выдохнули.

— Да, Михаил Юрьевич! — радостно заговорил в трубку бывший охранник. — А мы вас уже потеря…

Фраза оборвалась на полуслове, а сам Белесый замер. Водянистые глаза расширились и стали пустыми.

— Да, — сказал он через несколько секунд совсем другим голосом. — Да, сейчас.

Поднялся на ноги, деревянно шагнул к нам, протянул телефон Яну.

— На… это твой отец.

Чита осталась позади, и поезд мчался сквозь ночь, в чьей непроглядной тьме уже давно не мелькало ни одного огонька — мы словно летели в чёрном космосе. И на душе у нас было также черно и непроглядно. Подсознательно ища утешения в близости друг друга, мы все сели на одну полку: даже Белесый пристроился на краешке, безучастно сложив руки на коленях. В пустом вагоне стояла мёртвая тишина: лишь перестукивали под полом колёса. Ян, одной рукой обнимая Яринку, другой вертел телефон, каждые несколько минут включая его и глядя на бледный значок антенны.

— Нет связи, — каждый раз зачем-то сообщал он нам, будто это имело теперь какое-то значение.

— Сколько денег у нас осталось? — спросил Дэн Белесого, и тот пожал плечами.

— Ещё на пару раз пожрать хватит. Если найдём, где купить пожрать.

— Этого не может быть, — уже не впервые глухо повторил Дэн, и я теснее прижалась к нему, пытаясь утешить. — Ян, ты точно всё правильно понял? Может, вспомнишь ещё…

— Я и так помню, слово в слово, — перебил его Ян и монотонно заговорил. — Михаила Юрьевича арестовали. Мой отец, пользуясь связями, сумел добиться встречи с ним, чтобы узнать, где я. Сказал, чтобы мы ни в коем случае не возвращались ни в Москву, ни вообще в центральную часть Руси, что на Летних сейчас начнутся облавы. Всё.

— Подожди, — Белесый поднял голову. — Почему твой отец звонил с телефона Юрьича? Высветился его номер!

— Не знаю, — Ян голову, наоборот, опустил. — Ничего не понимаю…

— А я, кажется, понимаю! — Белесый повысил голос. — Твой батя сам охотился на наших, чтобы отомстить! Поймал, выпытал у Юрьича твой номер и позвонил с его телефона, чтобы мы точно взяли трубку!

Ян качал из стороны в сторону опущенной головой.

— Нет, он обещал, он не мог, папа не мог…

Его неожиданно вырвавшееся «папа» прозвучало так по-детски жалобно, что растопило бы и ледяные сердца. Но нас, наоборот, разозлило, словно, сказав это слово, Ян встал на сторону Бурхаева. Даже Яринка чуть отодвинулась от любимого, и тот, поняв свою ошибку, ещё сильнее понурился.

— Но подождите, — попыталась я быть справедливой, — зачем тогда Бурхаеву нужно было предупреждать нас не возвращаться в Москву? Он же мог просто заставить Михаила Юрьевича сказать что угодно и заманить нас в ловушку!

Белёсый закатил глаза:

— Затем, что с нами его единственный сын! Кровь не вода. Он же прекрасно понимает, что, если нас заметут, всем вышка!

— Но почему тогда не сказал ничего точнее? — вмешалась Яринка. — Раз беспокоится за Яна, мог бы посоветовать ему, что делать дальше… Или хотя бы — когда можно возвращаться.

— Да никогда! — Белесый схватился руками за голову. — Вы что, вчера родились?! Раз взяли Юрьича, то взяли уже и всех остальных — по крайней мере, тех, про кого он мог рассказать! А полицаи умеют развязывать языки, не сомневайтесь! И наши имена им теперь известны, и рожи, и куда мы едем! Я не удивлюсь, если нас в Благовещенске прямо у поезда примут!

Я посмотрела на Дэна, ожидая, что он осадит Белесого, скажет что-нибудь ободряющее, уверит нас, что всё вовсе не так плохо, как говорит бывший охранник, но увиденное меня напугало. Дэн посерел и осунулся лицом, его глаза потухли, у губ залегли горестные морщины. Он выглядел внезапно постаревшим, и на какой-то миг стал жутко похож на Ральфа, совсем как Ральф когда-то временами напоминал мне Дэна, словно это был один и тот же человек с разницей в двадцать лет.

Я вдруг запоздало поняла, что мой парень сейчас переживает крах всего, чем он жил с момента смерти родителей: надежд, планов, целей… Думает, что, возможно, уже потерял друзей и единомышленников, оставшихся в Москве, что его и их борьба оказалась напрасной. А я не знала, чем утешить любимого, и поэтому сама погрузилась в бездну отчаяния.

К счастью, кроме взбешённого Белесого, убитого горем Дэна и снедаемого чувством вины Яна, оставалась ещё Яринка. Моя трезвомыслящая, не по годам циничная подруга.

— Давайте сначала решим, что делать нам, — рассудила она спокойным, будто ничего не случилось, голосом, — а потом уже обсудим всё остальное. Едем до Благовещенска или выходим раньше?

Дэн попытался стряхнуть с себя оцепенение, ответил негромко:

— Раньше не получится. Остановок больше не будет до конечной.

— Тогда сваливать из поезда на ходу! — не сдалась Яринка и подмигнула мне. — Опыт есть. А то вдруг нас действительно схватят прямо на вокзале?

— Это вряд ли, — подал голос и Ян. — Если всё, что сказал отец — правда, если Михаила Юрьевича арестовали и раскололи, то гоняться за нами вообще нет нужды. Мы мелочь и сами по себе не несём никакой угрозы.

— Верно, — чуть расслабился Белесый. — У полицаев сейчас в Москве работы хватит, будут облавы мутить. Кому мы нужны на этом краю света, где ничего и нет?

Все невольно повернулись к окну, за которым действительно не было ничего, кроме непроглядной темноты. Казалось, будто весь мир исчез, и наш поезд — единственный островок света в царстве небытия.

Но ведь это неправда, думала я, невольно прижимаясь к Дэну. Там тайга, моя тайга. Живая, говорящая, обильная тайга, которая способна и накормить, и укрыть от опасностей. Где-то в её дебрях — друзья, поселение беглецов, а с ними — мои родители. Нужно только найти их.

— Вот что! — сказала я неожиданно командным тоном, и все изумлённо обернулись. — Едем до Благовещенска и делаем то, за чем нас сюда отправили! Не спрашивайте, как. Просто едем и делаем.

Лидер из меня, конечно, получался неубедительный, а инструкция к действию ещё хуже, но друзья почему-то не стали ни задавать вопросов, ни возражать. Даже как будто вздохнули с облегчением, словно я и правда вдруг решила все проблемы.

А впереди, разгоняя ощущение полного одиночества, певуче и ободряюще прогудел тепловоз.

Глава 13

Плюс два

Остаток ночи мы провели, почти не разговаривая друг с другом. Белесый вернулся на свою боковую полку и, отвернувшись от нас, застыл: не то уснул, не то просто лежал без движения. Яринка и Ян тоже легли, прижавшись друг к другу. Яринка что-то шептала любимому на ухо — наверное, утешала, но, судя по его похоронному лицу, не очень успешно. Мы с Дэном какое-то время сидели рядышком, глядя в темноту за окном, смутно надеясь увидеть хоть один промелькнувший в ней живой огонёк, говорящий о том, что и здесь живут люди. Но огней не было.

Я почти задремала под стук колёс, когда почувствовала рядом движение и, открыв глаза, увидела, как Дэн осторожно поднимается. Сначала не обеспокоилась, подумав, что ему просто нужно в туалет, но потом вспомнила выражение его лица, каким оно стало после звонка Бурхаева, и поспешила следом. У меня не было мыслей, что Дэн может натворить каких-нибудь глупостей или причинить себе вред: просто не хотелось оставлять любимого человека одного в таком состоянии.

Дэн обнаружился в полутёмном тамбуре, уже очистившемся от оставленного вахтовиками дыма — стоял, прижавшись лбом к трясущемуся стеклу наружных дверей. Не обернулся на мои шаги. Я подумала было, что парень плачет, но потом увидела его глаза, сухие и неподвижные, уставившиеся в какую-то одну, только ему видимую точку.

— Денис? Ну ты чего так… Мы же не знаем, что там на самом деле случилось. Может, всё не так страшно. Может, Бурхаев вообще врёт! Вдруг он так заманивает нас в ловушку или хочет заставить вернуться назад! Приедем в Благовещенск, будем думать, как выйти на связь: там же люди работают, значит, есть возможность звонить по телефону…

Я говорила ещё какие-то глупости, строила предположения, одно радужнее другого, лишь бы не дать безнадёжности снова повиснуть в воздухе вязкой тишиной. Но Дэн оборвал мой словесный поток одной еле слышной фразой:

— Всё было зря…

И такая тоска прозвучала в его голосе, что я, задохнувшись от жалости, шагнула к нему, обняла со спины, прижалась лицом к рубашке, к выпирающим под ней острым лопаткам. Молча, уже понимая, что утешения здесь не помогут. Вагон потряхивало, тусклая лампа под потолком чуть заметно мигала, пустой поезд летел сквозь ночь, и я вдруг подумала, что мы с Дэном наконец-то остались одни, обрели уединение, которого нам так не хватало вчера. А сегодня оно оказалось уже не нужным.

Но, как выяснилось мигом позже, Дэн так не думал. Неожиданно он развернулся, стряхивая с себя мои руки, но тут же обнимая за плечи, с силой прижался губами к губам. Шею прострелила боль — так резко голова запрокинулась назад — но Дэн шагнул ещё ближе, вжимая меня спиной в холодную стену тамбура. Я попыталась отодвинуться, потому что больно теперь стало и пояснице, в которую впился дверной поручень, но была перехвачена за талию и приподнята над полом. Дыхание сбилось, зубы Дэна прикусили мою губу…

Неожиданно всё: и непроглядная чернота за окнами, и случившаяся в далёкой Москве беда, и полная неизвестность впереди — отошло на задний план. Больше не ощущался дискомфорт от неудобного положения тела, даже боль стала чужой и далёкой, а ей на смену пришло будоражащее своей новизной чувство, похожее на жажду. Только вместо воды мне был нужен Дэн. Его губы, продолжавшие впиваться в мои, его руки, обнимавшие меня так крепко, что было трудно дышать, но хотелось ещё крепче, его худое, удивительно сильное тело, напрягшееся под одеждой до состояния натянутой тетивы…

Я подняла руки, обхватила голову парня, резко притягивая к себе, и наши зубы ударились друг о друга с отчётливым лязгом, который в другой ситуации мог бы показаться смешным. Дэн отпустил мою талию и подхватил руками под ягодицы, так, чтобы я могла обнять его ногами. Затрещало, задираясь, нелепое мешковатое платье, и я нетерпеливо заёрзала, чувствуя, как пальцы Дэна впиваются в тело волнующе близко от оголившейся кожи. Он, правильно расценив мои движения, одной рукой резко дёрнул подол вверх, отчего я коротко застонала и непроизвольно выгнула спину…

А в следующий момент всё кончилось.

Дэн осторожно разжал руки, несколько секунд ещё обнимал меня, убеждаясь, что я твёрдо встала на ноги, потом заботливо поправил сбившееся платье, пригладил мой растрепавшийся «ёжик» и шепнул:

— Извини.

Я моргала глазами, не в силах выровнять дыхание и унять возбуждённую дрожь в ногах. Извини? Он сказал — извини?!

— Денис… что ты… почему?!

Он неправильно понял меня и начал оправдываться:

— Я не знаю, что на меня нашло! Ты была так близко, и всё, что случилось сегодня… я, наверное, хотел забыться… потерял голову…

Я еле сдержалась, чтобы не толкнуть его ладонями в грудь. Мне тоже нужно забыться! Так нужно, как не было ещё никогда в жизни!

— И хорошо, Дэн! И давай…

Я снова прильнула к нему, потянулась за поцелуем, но неожиданная магия уже покинула это место, и мои губы встретили только пустоту.

— Дайка, я очень люблю и хочу тебя, — сказал Дэн, отодвигаясь, — но не здесь и не так.

— А где?!

Я чувствовала досаду, почти злость, порождённую глубоким разочарованием, сосущей пустотой внутри, которую так хотелось, но не удалось заполнить. И то, что мне никогда не доводилось испытывать что-то хоть отдалённо похожее с Ральфом, делало ощущение потери ещё острее.

— В другом месте, — голос Дэна звучал виновато. — В правильном. Когда всё будет хорошо.

— А если не будет? — возбуждение, наконец, начало отпускать меня, а с ним уходили и эмоции. — Что, если у нас осталось совсем мало времени?

— Тем более, — твёрдо ответил Дэн. — Я не хочу, чтобы это случилось так. Не хочу потом вспоминать, как мы… вот здесь!

Он повёл рукой вокруг, и, невольно повинуясь его жесту, я огляделась. А оглядевшись, поняла, что любимый имел в виду. Грязный, заплёванный пол, железные стены, покрытые вульгарными надписями, со следами потушенных об них окурков, мутные стёкла в сетке трещин, тусклый желтоватый свет, источаемый запылившимся плафоном. И мы. Уставшие, немытые, в мятой одежде, опустошённые последними событиями, на пределе сил. Стало очень стыдно за свой недавний порыв, за то, что глупая физиология внезапно оказалась сильнее всего остального.

— И ты извини, — только и смогла сказать я Дэну.

Он шагнул ко мне, снова обнял, но на этот раз очень нежно, почти невесомо. Я уткнулась носом ему в грудь, и так мы стояли долгие минуты, а наши сердца бились в такт колёсам поезда, равнодушно уносящего нас на восток, навстречу рассвету.

В Благовещенске лил дождь. Точнее, дождь пошёл часа за два до нашего прибытия на конечную станцию, но, начавшись с мелкой мороси, он по мере приближения к городу всё усиливался, пока не превратился в настоящий ливень. Может, получилось и к лучшему: любопытный начальник поезда, который последнюю часть пути поглядывал на нас излишне пристально, даже не стал выходить на платформу, а просто захлопнул за нами дверь первого вагона, едва только Белесый, шедший последним, покинул его. Других пассажиров не было, как не было и встречающих. Не было вообще никого.

Здание вокзала с высокими арочными окнами и остроконечной башенкой сохранилось на удивление хорошо по сравнению с вокзалами Улан-Удэ или Читы: даже стёкла почти везде были целы, хоть и загрязнены до состояния полной непрозрачности. Но, как ни странно, это не успокоило меня, а, напротив, насторожило. Если уже оставленные позади города выглядели полуразрушенными, и именно этим вполне логично объяснялась их безлюдность, то здесь она смотрелась зловеще, неестественно. Косой ливень лупил по перрону, по рельсам, струился по вагонам поезда, застывшего на первом пути, и стук миллионов падавших капель звучал гулко, подчёркивая царившую вокруг пустоту.

Друзья машинально подняли ладони над головой, безуспешно пытаясь прикрыться ими от дождя, но я не могла сделать и этого: в руках была дорогая сумка Ральфа с переродившейся «Пчёлкой» внутри, которую я хотела непременно нести сама и потому не отдала Дэну.

— Ох, бля-а! — взвыл Белесый, пританцовывая на месте. — Вот это называется — приехали!

Он завертел головой в поисках укрытия и, не придумав ничего лучше, порысил в сторону вокзала.

— Вернись! — гаркнул ему в спину Дэн, но бывший охранник и ухом не повёл. Мы смотрели, как он резво пересекает перрон, хватается за ручку двери, исчезает в густой темноте внутри… и ничего не случилось. Оттуда не раздались ни предсмертные вопли, ни выстрелы, ни рычание диких зверей — зато через миг показался сам Белесый, призывно машущий рукой.

— Что за придурок! — беспомощно сказал Дэн, а Ян и Яринка. переглянувшись, тоже побежали в укрытие, что, на мой взгляд, уже не имело ни малейшего смысла — мы все промокли до нитки в первые же секунды.

Внутри вокзал сохранился не менее хорошо, чем снаружи. Если бы не покрывающий всё вокруг толстый слой пыли и не занесённые снаружи сухие листья, можно было подумать, что он вполне обитаем. В просторном зале стояли ряды кресел для ожидающих пассажиров, пустые билетные кассы блестели целёхонькими стёклами, потолок ослеплял белизной. И только стены пестрели забористой матершиной — увековеченными эмоциями последних жителей, покидавших умирающий город.

Белесый как ни в чём не бывало расположился в одном из кресел, по-хозяйски поставив рюкзак на соседнее, словно собирался ехать на дачу в Подмосковье, а не находился в заднице мира, на границе радиоактивных ничьих земель. Яринка медленно шла вдоль стены, вглядываясь в информационные стенды с выцветшими объявлениями, а Ян плёлся за ней, по-прежнему виноватый и молчаливый.

— Почему здесь так… чисто? — шёпотом спросила я Дэна, но даже шёпот в гулкой пустоте вокзала прозвучал так громко, что долетел до Белесого.

— А потому, доча, — отозвался он, не подумав понизить голос, — что тут вояки заправляют, а они всяких мародёров да бродяг, видать, с самого начала из округи вычистили. Вот и некому гадить.

Не сказать, чтобы такой ответ меня успокоил, но он, по крайней мере, объяснил странную сохранность заброшенного места.

— Здесь нельзя долго оставаться, — Дэн сказал это вроде бы для всех, но больше всего — для Белесого, который уже пристраивал рюкзак под голову, явно намереваясь прилечь, как будто до этого не належался в поезде.

— Да легко, — Белесый всё-таки лёг. — Как только скажешь, куда идти и что делать, так сразу двинем, командир.

Слово «командир» прозвучало откровенно издевательски, и Дэн беспомощно прикусил губу, потому что, куда идти и что делать, он не знал, как не знал этого никто из нас.

Снаружи раздался приглушённый ливнем вскрик тепловоза, а за ним — рокот двигателя. Сквозь годами покрывавшиеся пылью стёкла вокзала ничего не было видно, но этого и не понадобилось, чтобы понять: поезд, доставивший нас сюда, отбывает назад, в сторону Москвы. Мы молчали, замерев, пока всё убыстряющийся перестук колёс не растворился в шуме дождя. Потом Ян растерянно пробормотал:

— Ничего не понятно… кроме нас, здесь никто не сошёл, так зачем нужно было гнать состав в такую даль? Кто всем этим заправляет? Где люди, которые обслуживают пути? Тысячи километров железной дороги — и никого вокруг! Всё давно должно было заржаветь и выйти из строя.

— Значит, кто-то обслуживает, — пожал плечами Белесый. — Вы ещё не поняли, что простой народ у нас нихрена ни о чём не знает? Я не удивлюсь, если окажется, что и Китай на месте.

Все снова притихли, будто ожидая услышать неподалёку шум густонаселённого Китая, но вокруг по-прежнему не раздавалось ни звука, кроме шороха падающих снаружи капель. Я знала: надо что-то сказать, ведь это именно я там, в поезде, в минуту общего отчаяния, решила за всех, что мы следуем по прежнему маршруту и пытаемся, несмотря ни на что, выполнить свою задачу. Ну вот, мы здесь, и?

Чтобы хоть чем-то заполнить гнетущую тишину и отогнать растущее в ней напряжение, я скинула с плеч рюкзак и зашарила в нём, стараясь издавать как можно больше шума. Как и ожидалось, Дэн спросил:

— Что ты ищешь?

— Телефон, — преувеличенно бодрым тоном во всеуслышание отозвалась я. — Думаю, нужно включить его, походить по вокзалу и вокруг — вдруг где-нибудь здесь ловит сеть?

— Не ловит!

Этот голос, глухой и старческий, долетел со стороны, заставив нас вздрогнуть, а Белесого — рывком сесть, чуть не свалившись на пол. От неприметной двери в углу зала в нашу сторону двигалась чуть сгорбленная фигура. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы узнать её, и ещё несколько — чтобы поверить своим глазам. Потому что уж где-где, а здесь никак не могло оказаться Дульсинеи Тарасовны, старой матери Юрия Михайловича, ехидной бабки из Красноярска, оставшегося в трёх тысячах километрах к западу.

— Да ладно… — в полной растерянности протянула Яринка, а Белесый, почему-то с великой досадой в голосе, вопросил в пустоту:

— Твою налево… она что, за поездом бежала?!

Старуха услышала и, оценив не то неуклюжий юмор бывшего охранника, не то сам комизм ситуации, издала сухой смешок.

— Не ждали, голуби? А баба Дуся тут как тут! Плохие новости вам принесла. Небось, думаете: чего Мишка не позвонил?

Она остановилась посреди зала и подождала, пока мы все, даже послушно поднявшийся с кресла Белесый, приблизимся к ней, виновато потупив глаза, словно провинившиеся школьники. Дульсинея Тарасовна хотела услышать ответ на свой вопрос, но с ответом никто не спешил: мы уже знали, что её сына арестовали в Москве и, учитывая совокупность обвинений, скорее всего приговорят к высшей мере. Белесый и Дэн, два негласных претендента на лидерство в нашем маленьком отряде, неприязненно переглянулись, наверняка ожидая первого шага друг от друга, но я опередила их обоих.

— Нам уже сказали про Михаила Юрьевича. Так это правда?

Дульсинея Тарасовна неуловимо преобразилась. Только что перед нами стояла насмешливая, острая на язык, но вполне безобидная бабулька, и вдруг, в один момент, она превратилась в насторожившуюся хищницу: ноздри раздулись, глаза сузились, правая рука нырнула под свободно свисавшую с плеч бахрому платка.

— Кто мог вам это сказать?! — голос зазвучал резко, но удивительно чисто, как у молодой женщины.

На этот раз переглянулись все: никто не хотел рассказывать, что отец нашего друга, скорее всего, оказался причиной беды, случившейся в Москве. И тогда Ян взял это на себя, в несколько предложений сумев объяснить щекотливость ситуации и свою не самую почётную роль во всём этом.

Дульсинея Тарасовна снова превратилась в старуху. Устало сгорбив плечи, дошла до ряда кресел и тяжело опустилась в одно из них. Она не сказала Яну ни одного резкого слова, не стала ни в чём обвинять, но с этой секунды больше не замечала виноватого рыжеволосого парня, словно его среди нас не было.

— Мы не знаем, почему это случилось! — с вызовом сказала Яринка, когда молчание затянулось. — Может, отец Яна здесь не при чём! Михаил Юрьевич и все остальные уехали из того дома сразу после нас, и Бурхаев не мог знать, куда!

— Этого и не нужно было знать, — глухо ответила Дульсинея Тарасовна. — Достаточно знать Мишку. А найти его труда не составит, лицо известное.

Я постаралась вспомнить наше знакомство с Михаилом Юрьевичем, первый разговор через видеосвязь в кабинете Агафьи. Не помню точно, кем он тогда мне представился, но, кажется, заместителем директора одного из московских заводов и бизнесменом по совместительству? Так это была не «легенда», и мой экс-жених действительно тот, за кого себя выдавал? Как же ему удавалось совмещать всё это с подпольной деятельностью?

— Михаила Юрьевича отец видел, — зачем-то признался Ян и совсем повесил голову. Снова воцарилось похоронное молчание, которое на этот раз нарушил Белесый, за что я в кои-то веки была ему благодарна.

— Бабуль, — деловито сказал он и, подойдя к Дульсинее Тарасовне и присаживаясь на соседнее кресло, — мы вам, конечно, очень соболезнуем, всё такое… Но вы ведь здесь оказались не затем, чтобы наши соболезнования выслушать? И, кстати… а как вы здесь оказались? Да ещё раньше нас!

— Много будешь знать — скоро состаришься. Раньше меня, — огрызнулась мать Михаила Юрьевича, но, подумав, всё же снизошла до ответа. — Прилетела я. Есть у нас способность летать в экстренных случаях.

Белесый уважительно поднял бесцветные брови. Я посмотрела на Дэна и по его растерянному взгляду поняла: он тоже не был в курсе, как далеко, а точнее, высоко простираются возможности Летних. Свои пилоты — это по-настоящему круто. Хотя, скорее всего, тут кому-то просто хорошо дали на лапу.

Яринка решительно взяла Яна за руку и потянула за собой. Они прошли к ряду кресел и уселись напротив Дульсинеи Тарасовны. Чуть помедлив, мы с Дэном последовали их примеру. И моя подруга, чьей прямой натуре претила любая недосказанность, спросила без обиняков:

— Бабушка, что нам делать дальше?

Уголок рта Дульсинеи Тарасовны дрогнул, она подняла на нас потухшие глаза, и я вдруг поняла, сколько душевных сил тратит эта старая женщина на то, чтобы продолжать дело сына, зная, что, скорее всего, его самого скоро не станет.

— Что делать? — удивлённо переспросила она, словно ждала чего угодно, только не такого вопроса. — Что должны, то и делать. Вы зачем сюда ехали?

Все почему-то посмотрели на меня. Пришлось ответить:

— Чтобы найти беглецов и уговорить их присоединиться к нам. Но разве теперь… когда случилось такое… это всё ещё нужно?

— Теперь это ещё нужнее, — веско сказала мать Михаила Юрьевича. — Теперь это просто необходимо, девочка. Именно поэтому даже я подняла дряхлую задницу и притащила её сюда, а в моём возрасте это уже не так легко и весело, как в твоём, хе-хе…

— А если бы ничего не случилось в Москве, нас здесь встречали бы не вы? — спросил Дэн, и старуха ответила:

— Если бы ничего не случилось в Москве, вас бы здесь, скорее всего, никто не встречал. Вас бы проинструктировали заранее, по телефону, и шагали бы вы сами куда нужно, как миленькие. Но Мишка позвонить уже не мог, поэтому пришлось мне поторопиться, чтобы перехватить вас.

Яринка, так и не получившая ясного ответа на свой вопрос, повторила его уже раздражённо:

— Так что нам дальше-то делать?

— А дальше мы пойдём, милая, — и, подтверждая свои слова, Дульсинея Тарасовна тяжело поднялась на ноги. — Пойдём к человеку, который сможет отвести нас куда следует.

— Вы с нами пойдёте? — изумился Белесый, глядя на грузноватую медлительную фигуру.

— Боишься не угнаться, голубь? — старуха одарила его ехидной улыбкой. — А ты не боись, идти недалеко.

Не дожидаясь нас, она заковыляла к двери, но не к той, через которую мы попали сюда, а к противоположной, выходящей в город.

— Постойте! — забеспокоился Дэн. — Разве здесь можно вот так разгуливать?

— Зачем это нам разгуливать, ноги топтать? — старуха не оглянулась. — Мы поедем, как белые люди.

— Как это — поедем? — обеспокоился на этот раз Белесый, но послушно зашагал за ней. — На чём поедем? А если нас увидят?

— Некому видеть. И уже давно.

Что Дульсинея Тарасовна имела в виду, стало ясно позже, а пока, едва только мы ступили за дверь здания вокзала, всех отвлекло другое диво.

На маленькой и совершенно пустой привокзальной площади стояла телега, запряжённая низкорослой рыжей лошадкой. Настоящая деревянная телега и настоящая живая лошадка, словно ожившая иллюстрация из детской книжки про былые времена. Дождь, к этому моменту заметно ослабевший, барабанил по широкой лошадиной спине, на что животное не обращало ни малейшего внимания: лишь слегка прядало ушами, стряхивая с них воду. На телеге примостилась укутанная в чёрный дождевик сгорбленная фигура, также не подававшая признаков жизни.

— Ох ты ж ёб! — восхитился Белесый, а Яринка при виде лошадки радостно взвизгнула.

Человек на телеге встрепенулся и поднял голову нам навстречу, позволив увидеть своё лицо. Древний седобородый старик, на крючкообразном носу которого косо сидели явно женские очки в тонкой оправе, подслеповато прищурился нам навстречу.

— Заводи мотор, Веня! — распорядилась Дульсинея Тарасовна, приближаясь к телеге. — Вот и наша золотая молодёжь!

Но старик не обратил на неё внимания: он смотрел на меня. Смотрел — и его подбородок начинал дрожать тем сильнее, чем ближе я подходила.

— Даечка! — вдруг сказал он дребезжащим срывающимся голосом. — Ты же Дайника, дочка Али и Марка…

Я замерла, не дойдя до телеги, впилась глазами в лицо старика, словно медленно всплывающее из тумана прошлого. Лицо, безжалостно изменённое временем и горем, постаревшее, лишившееся налёта былой интеллигентности, но, несомненно, знакомое.

— Дедушка Венедикт!

— Это тот самый дед Венедикт, о котором ты рассказывала в приюте? Тот, который у вас в деревне учил детей? — шёпотом спросил Дэн, пока мы тряслись в телеге по растрескавшемуся асфальту пустого Благовещенска.

— Да, — ответила я, всё ещё не в силах успокоиться после неожиданной встречи. Мы с дедом Венедиктом обнялись и не могли отойти друг от друга, наперебой задавая вопросы, плача и смеясь, пока Дульсинея Тарасовна вдруг страшно не заматерилась и не начала толкать нас к телеге, напоминая о впустую уходящем драгоценном времени. Тогда дед Венедикт поцеловал меня в лоб дрожащими губами и, подмигнув, пообещал: «Наговоримся ещё, внуча». Вряд ли я бы удовлетворилась этим обещанием, но почти стихший было дождь хлынул с новой силой, и за шумом воды разговаривать стало невозможно. Дэн подсадил меня на мокрую телегу к уже сидевшим там Яринке и Яну, запрыгнул следом. Белесый помог забраться Дульсинее Тарасовне, и лошадка, которой, наверное, уже надоело без дела стоять под дождём, рысью припустила прочь от вокзала.

Мать Михаила Юрьевича знала, что говорила, и в первые же минуты пути я убедилась: она не ошиблась и на этот раз. В Благовещенске никто не жил. Сам город и в лучшие времена вряд ли поражал воображение. Он не походил на Москву: с Москвой я вообще ничего не могла бы сравнить, но это был даже не полупустой Красноярск и уж точно не кипящий жизнью приморский Новоруссийск. Тут больше подошло бы выражение «город-призрак». Хотя, возможно, такое впечатление складывалось из-за серой пелены дождя, которая не позволяла видеть дальше, чем на несколько десятков метров. Поэтому казалось, будто здания выныривают нам навстречу прямо из воздуха, материализуясь на ходу, и тают без следа, едва оставшись позади. Кроме шума льющейся с неба воды, никаких звуков здесь не было: даже копыта нашей лошадки, казалось, ступали абсолютно бесшумно. В другое время мне бы наверняка стало жутко среди этой зыбкой дождливой пустоты, но сейчас я могла думать только о сидевшем впереди с вожжами в руках деде Венедикте. Его тоже можно было бы назвать призраком, восставшим из безвозвратно утерянного прошлого, не будь он таким живым и настоящим. Потому и радость нашей встречи была настоящей, живой, затмевающей и недавние мрачные события, и окружающую мокрую серость, и даже случившуюся в Москве беду. Переполняемая этой бурлящей радостью, я зачем-то начала говорить в ухо Дэну, безуспешно пытавшемуся прикрыть меня от дождя:

— Ты знаешь, я много думала: кто сумел убежать из Маслят той ночью, когда прилетели вертолёты? Мне казалось, это должны быть мужчины, наши охотники, те, кто сильнее и быстрее, но никак не дед Венедикт! Он уже тогда был старый, ходил медленно, больше всё сидел. Как он сумел убежать? А охотники, наверное, и не побежали, у них же были ружья! Может, они пытались сражаться с теми, из вертолётов, и их убили…

Дэн слушал, кивал, а улица, по которой увлекала телегу наша небольшая, но на удивление резвая лошадка, постепенно менялась. Дома по обочинам становились выше, на дороге начали появляться заржавевшие автомобили, кучи странного хлама — словно кто-то куда-то переносил вещи, но по какой-то причине бросил их. Мы как раз поравнялись с огромным и некогда, наверное, красивым зданием, почти полностью состоявшим из стеклянных панелей, теперь разбившихся и растрескавшихся, когда ливень начал стремительно стихать, словно наверху чья-то невидимая рука закручивала краны. И вот уже из серой мути показалась улица, убегающая вперёд и назад, насколько хватало взгляда, и в наступающей тишине стало слышно, как хлюпают по грязи копыта лошади.

— Да неужели, бля? — прокомментировал погодные улучшения Белесый — и вдруг замер, смешно, как прислушивающаяся собака, наклонив голову набок. Я тоже прислушалась, невольно копируя его позу, и вначале не услышала ничего, кроме звуков капель, падающих с деревьев и крыш. Но потом где-то очень далеко уловила глухой вибрирующий звук. И, ещё до того, как я узнала его, тело отреагировало, вбросив в кровь дозу адреналина и заставив меня резко выпрямиться. А сознание, оттерев на задний план окружающую действительность, выхватило из памяти яркую картину: ночная тайга, разбуженные люди, в панике мечущиеся между домами Маслят, и рокочущий рёв, несущийся с неба, где зависли огромные чёрные тени.

— Вертолёты… — прошептала я еле слышно, а Белесый, наоборот, уже орал во всю силу лёгких:

— Вертушка! Эй, командир, сворачивай нахер!

И, никого не дожидаясь, он спрыгнул на дорогу, кинулся к лошади, норовя схватить её под уздцы.

Дульсинея Тарасовна и дед Венедикт, чей слух в силу возраста уже притупился, ошарашенно завертели головами, зато Дэн и Ян среагировали моментально — попрыгали с телеги, присоединившись к Белесому, и общими усилиями сумели остановить её.

— Надо во двор! Под деревья! — кричал Дэн и тянул заартачившуюся от неожиданности лошадку в сторону. Телега закачалась, мы с Яринкой схватились друг за друга, а наши пожилые ведущие наконец-то поняли, что происходит.

— Не туда! — тонко закричал дед Венедикт, замахав руками на парней. — В другую сторону! К торговому центру, на подземную парковку!

Мгновение спустя мы уже резво двигались к остову огромного стеклянного здания, которое, оказывается, в лучшие времена было торговым центром. Дэн и Белесый с двух сторон вели под уздцы лошадку, а Ян бежал впереди, направляемый дедом Венедиктом.

— Левее! Где грузовик! Бордюр видишь?! За ним спуск!

Рокот стал громче, приблизился, и я невольно втянула голову в плечи, помня: именно этот звук пять лет назад положил конец всему, что было моим миром. К счастью, телега уже наклонилась вперёд и ускорилась, катясь под уклон, ныряя под здание, в тёмное пространство, где между многочисленных колонн то здесь, то там виднелись брошенные когда-то автомобили. Ещё какое-то время Дэн и Белесый вели лошадку вперёд с той же скоростью, потом перешли на шаг и наконец остановились, обернувшись к нам. Светлый квадрат входа остался позади, но льющегося в него пасмурного света хватало, чтобы мы могли различить лица друг друга. Какое-то время стояла тишина, нарушаемая лишь нашим учащённым дыханием да звоном капель из темноты. Рокот вертолёта смолк, будто пригрезился.

— Это нормально? — спросил наконец Белесый, тыча пальцем вверх, на низкий потолок. — Здесь часто вертушки летают? И если да, то почему мы, как идиоты, ехали посреди дороги?

— Нет, — качнул головой дед Венедикт, который, казалось, за эти минуты постарел ещё сильнее. — Не должно быть вертушек, в том-то и дело. Город пустой, ничего ценного не осталось. А военные дальше по берегу Амура.

Он махнул рукой куда-то в сторону и сгорбился.

— Как — дальше по берегу? — спросил Дэн, выразительно глянув на Белесого, — А шахты? Мы слышали, что здесь есть золотоносные шахты, куда пригоняют осуждённых.

— Есть, а как же, — охотно подтвердил дед Венедикт. — Бывший Маломырский рудник. Только до него ещё километров пятьсот по тайге на север.

— Ну а разве, — Ян тоже приблизился, опёрся о край телеги, — военные не могли лететь на вертолёте оттуда сюда или наоборот?

Дед Венедикт было задумался, но почти сразу снова покачал головой.

— Не припомню, чтобы на Маломыр вертолёты летали, только грузовики обычно ходят. Однако всяко может быть, и…

Снаружи послышался знакомый рокот, все вскинули головы. Рокот приблизился, затем снова стал отдаляться.

— Кружат над городом, — заключила Дульсинея Тарасовна. — Выходит, и впрямь что-то ищут.

— Ясно, что! — фыркнул Белесый. — Небось из Москвы уже известили, что надо искать.

— Почему тогда сразу на вокзале нас не дождались? — резонно возразил Ян, но Белесого это не смутило.

— Не успели, наверное. Может, слишком поздно информация пришла, сейчас только.

— Да кому мы нужны, вертолёт ещё гонять? — Яринка, разумеется, приняла сторону Яна. — Кто мы такие без Михаила Юрьевича и остальных?

— Очень даже кто, — разбила её надежды Дульсинея Тарасовна. — Мы те, кто может вывести на беглецов. А они давно у церкви как кость в горле.

— Ну а кто такие беглецы? — на этот раз заспорил Белесый, противореча сам себе. — Кучка дикарей в лесу, какой с них вред?

— Да мало ли какой, — туманно отозвалась старуха и начала слезать с телеги. — Вся задница мокрая, твою душу! Веня, ты бы хоть транспорт свой укрыл чем! Сушиться теперь как?

Я вдруг почувствовала, что у меня стучат зубы. Промокшая насквозь одежда мерзко облепила тело, а царящая вокруг подземная сырость не давала ей ни малейшего шанса высохнуть. Остальные тоже ёжились и обнимали себя руками за плечи.

— А костерок давайте! — весело отозвался дед Венедикт, ничуть не смущённый бабкиным наездом. — Всё равно до темноты теперь наружу нельзя.

Легко сказать. Воодушевлённые идеей согреться у живого огня, мы дружно кинулись на поиски растопки, но, не считая нескольких проржавевших автомобилей и десятка урн, подземный паркинг был совершенно пуст. Наступившее было общее уныние разогнал Дэн, задумчиво прищурившийся на утопленные в стене дверцы лифтов.

— А лестница тут есть? Наверху наверняка должна была остаться мебель.

Лестница, точнее, давно остановившийся эскалатор, нашлась в закутке за лифтами, но подниматься по зыбким ступеням нам строго-настрого запретила Дульсинея Тарасовна, приправив запрет парой страшилок о том, как некогда люди становились жертвами неисправных подъёмников, проваливались под их ступени, и перемалывались механизмами до состояния фарша. Пришлось карабкаться по окаймляющей эскалатор балюстраде, несмотря на то, что механизм его наверняка давно заржавел и перемолоть никого не смог бы при всём желании. Мне это далось тяжеловато из-за сумки с арбалетом, которую я, конечно, взяла с собой и которая, тяжело свисая с плеча на ремне, затрудняла движения. Дульсинее Тарасовне балюстрада оказалась и вовсе не по зубам, так что она осталась внизу с дедом Венедиктом, отказавшимся покидать свою смирную лошадку.

Первый этаж бывшего торгового центра встретил нас серым пасмурным светом, падающим из разбитых окон, и удручающей разрухой. Расколоченные витрины зияли пустотой, под ногами шуршал мусор, по длинным коридорам гуляли сквозняки. Какое-то время мы впятером настороженно бродили посреди этого хаоса, пока не поняли, что здесь искать нечего. Пришлось вернуться к эскалатору и карабкаться выше. На втором этаже Белесый предложил разделиться для пущей продуктивности поиска и, как самый хитрый, застолбил за собой весь этаж. Спорить с ним не хотелось — тем более, торопиться нам до темноты всё равно было некуда, а огромное здание манило следами былого величия, так что никто не оказался против того, чтобы подняться выше. Ян и Яринка вызвались осмотреть третий этаж, а мы с Дэном взяли на себя четвёртый, последний.

Там разрушений было меньше. Всё представляющее собой хоть какую-то ценность давно растащили, зато сохранилась относительная чистота и не наблюдалось такого погрома, как внизу. Взявшись за руки, мы с Дэном медленно двинулись прочь от эскалатора, стараясь не тревожить здешнюю тишину. Вещи, годные для растопки костра, нашлись без труда, и уже скоро мы стали обладателями трёх деревянных стульев и вороха обёрточной бумаги. Но так сразу уходить не хотелось: тем более, нам как раз открылось очень интересное, с моей неискушённой точки зрения, место. Просторный круглый зал, заставленный множеством разноцветных пластиковых столов и стульев, большинство которых сейчас были опрокинуты или сдвинуты в полном беспорядке, словно кто-то в панике метался между ними.

— Столовая? — шёпотом предположила я, и Дэн кивнул.

— Почти угадала. Раньше это называли фудкорт, от английского «фуд» — еда. Здесь продавали разные блюда и напитки, и люди, пришедшие за покупками, могли перекусить и отдохнуть.

— От английского? — недоверчиво протянула я, касаясь рукой одного из лёгких, как игрушка, столиков. — Разве не запрещено употреблять такие слова?

— Запрещено, конечно. Но фудкорты были ещё до хреволюции.

— До чего? — я уставилась на Дэна, заранее улыбаясь.

— До Христианской революции, — тоже с улыбкой пояснил он. — Мы её иногда так сокращённо называем — хреволюция.

Я, не выдержав, расхохоталась, но испуганно прикрыла рот рукой, когда эхо моего смеха гулко заметалось под высоким потолком.

— Ну да, звучит идиотично, оттого и смешно, — Дэн взял меня за руку и повёл по залу, продолжая рассказывать на ходу. — Но фудкорты запретили не из-за названия. Просто здесь обычно продавали еду быстрого приготовления, она была очень вредной и жирной, с различными химическими добавками, вызывающими привыкание, а поставляли её с Запада. Железный занавес упал, поставки прекратились, фудкорты закрылись, нация похудела и поздоровела…

— И отупела, — добавила я, любуясь висящим под потолком огромным изображением круглого бутерброда, накрытого сверху другим таким же бутербродом, с торчащими между ними в разные стороны кусочками различной снеди. Вот интересно — а как же такая конструкция должна была помещаться во рту?

— И отупела, — грустно согласился Дэн, касаясь сумки Ральфа, висевшей у меня на плече. — Не устала ещё нести? Помочь?

— Что? — я остановилась, вспомнив, зачем взяла сумку с собой. Ещё раз огляделась вокруг (да, этот просторный зал как ничто другое подходил для задуманного) и попросила Дэна. — Поможешь разобраться с Пчёлкой? Я ещё никогда не стреляла из арбалета.

В четыре руки мы извлекли на свет сначала колчан со стрелами, затем само оружие, грозно поблёскивавшее металлом в сером свете пасмурного дня. За тугую тетиву зацепилась книжица-инструкция. Я взяла её и хотела уже кинуть обратно в сумку, думая, что мы с Дэном вполне способны разобраться во всём самостоятельно, но книжица внезапно раскрылась от моего неловкого движения, и на пол с тихим шорохом выпал запечатанный белый конверт.

Глава 14

Туман

Мы уставились на конверт, как на ядовитую змею. Он лёг на пыльный пол — и светился там безупречной белизной, словно бросая вызов окружающей серой затхлости. У меня пересохло во рту, и я не сумела заставить себя его поднять — это за меня сделал Дэн. Нагнулся, взял конверт двумя пальцами, словно боялся испачкаться, и протянул мне.

— Возьми. Это, наверное, от твоего Доннела.

— Доннел не мой! — возразила я, но конверт взяла. Внутри него, склеенного из плотной и бархатистой на ощупь (дорогой, разумеется) бумаги, ощущался сложенный не то вдвое, не то вчетверо лист.

Повернувшись лицом к ближайшему разбитому окну, я попыталась разглядеть содержимое конверта на свет и увидела ровные ряды рукописных строк. Я много раз сидела рядом с Ральфом в номере «Айсберга», когда ему приходилось работать, в том числе — заполнять и подписывать документы, так что сейчас легко узнала его ровный, почти без наклона почерк.

— Письмо? — спросил Дэн. — Откроешь? Или хочешь прочитать его одна?

Я медленно опустила руку с конвертом и повернулась, чувствуя неожиданно сильную досаду на них обоих: на Доннела — за то, что упрямо не желает кануть в прошлое и продолжает напоминать о себе даже с расстояния в тысячи километров, на Дэна — за то, что каждый раз, когда это случается, он как будто бы вежливо отходит в сторону, уступая меня Ральфу!

Пару секунд я смотрела на любимого, который, как мне показалось, преувеличенно невинно хлопал ресницами, потом сжала конверт в руке, заставив дорогую бумагу захрустеть, сминаясь под пальцами, и зашагала к окнам в конце зала. Ничего не понимающий Дэн после короткого замешательства двинулся следом, но не успел вмешаться, когда я без размаха швырнула конверт в пустоту между металлическими рамами, вниз, на мокрую улицу пустого города.

Конверт на миг взмыл к небу, как бумажный самолётик, но не удержался в прозрачном, без малейшего следа выхлопных газов, воздухе и начал падать, вращаясь вокруг собственной оси.

Отмерев, Дэн бросился к окну, высунулся наружу, рискуя пораниться торчащими из рам осколками разбитого стекла, проводил конверт взглядом до самой земли и лишь затем растерянно обернулся ко мне.

— Дайка… зачем?!

— Затем, что Доннел — не мой! — отчеканила я. — Затем, что мне от него ничего не нужно, и мне всё равно, что он там написал! Я хочу начать новую жизнь, с тобой! Поэтому давай с этой минуты считать, будто никакого Доннела никогда и не было!

Дэн уже набрал в грудь воздуха для ответа, но почти сразу шумно выдохнул, одновременно беспомощно разводя руками, признавая своё поражение. И сказал только:

— Как хочешь, малявка.

Я ещё какое-то время пристально и подозрительно смотрела не него, пытаясь убедиться в серьёзности ответа, потом вернулась к оставленному на одном из столиков арбалету. Да, знаю, я сказала, что мне ничего не нужно от Ральфа, но арбалет не был его подачкой, не был милостью — это просто моя «Пчёлка» выбрала такой путь, чтобы вернуться ко мне.

Когда мы с Дэном, последние из всех, спустились вниз, дед Венедикт с важным видом уже разводил костёр. Кроме деревянных стульев для растопки, мы принесли с собой ещё и два пластиковых, взятых с фудкорта, лёгких, как пёрышки. Они предназначались для Дульсинеи Тарасовны и деда Венедикта, потому что сажать старых людей на пол или обратно на мокрую телегу показалось нам не очень вежливым. Но игрушечные на вид цветные стулья понравились всей компании, и Белесый с Яном, услышав, что на четвёртом этаже таких полно, тут же умчались наверх. А вернулись не только со стульями для всех, но и с одним столиком, который с грохотом скатили перед собой по эскалатору. И к тому времени, когда разгорелся костёр, у нас была почти домашняя обстановка, очень кстати дополненная запахом кофе из термоса деда Венедикта. Еды, как и предупреждал Белесый, осталось негусто, но радовала и она. Все жутко проголодались и так торопились заморить червячка, что какое-то время в подземном паркинге слышался только треск огня да жадное чавканье.

Голод отступил, одежда просохла, зато дала о себе знать усталость, моральная и физическая. Все начали зевать, клевать носами, и тогда дед Венедикт, единственный среди нас выглядевший по-прежнему бодрым, разочарованно протянул:

— Иэх, молодёжь… и в разведку с вами не пойти. Если сейчас не отдохнёте, дальше придётся на себе тащить. Идите-ка наверх да найдите себе сухое местечко, чтобы вздремнуть дотемна, время есть. Разбужу потом.

Дважды никого просить не пришлось: не остановила даже мысль о повторных карабканьях по балюстраде эскалатора. Как выяснилось, все, исследуя свой этаж, успели заприметить то самое сухое местечко, о котором сказал дед Венедикт. У меня и у Дэна таковым оказался, конечно же, фудкорт, где, помимо стульев и столов, вдоль стен тянулись узкие диванчики. В один из таких диванчиков я несколько раз выстрелила из арбалета. В мягкую обивку стрелы входили легко и глубоко — но так же легко они входили и в гипсокартон, и в дерево, и в пластик. А уцелевшие витрины разносили в мелкое стеклянное крошево. Моя Пчёлка, как всегда, оказалась на высоте, а я не утратила навыков меткой стрельбы, хоть и пришлось приноравливаться к новому оружию, к его весу, к тугому ходу тетивы и непривычному плечевому упору.

За окнами серая хмарь пасмурного дня уже переходила в вечерние сумерки, и заброшенный торговый центр начал наполняться тенями. Мы с Дэном добрались до четвёртого этажа, прежде чем темнота окутала фудкорт, и благодаря этому сумели выбрать диванчик, сохранившийся лучше остальных. Он был очень узким, но и нас не отличало плотное телосложение, а возможность греться друг о друга во сне только радовала, поэтому мы поспешили улечься, пока просохшая одежда ещё хранила остатки тепла от костра. Я уткнулась лицом в грудь любимому и почти сразу начала засыпать, уплывать от действительности в такую же серую хмарь, как та, что царила снаружи, но Дэн не позволил мне этого. Легонько коснулся губами виска.

— Дайка, не спи, подожди. Я хочу поговорить.

— О чём? — пробормотала я, не открывая глаз, перед которыми уже начали мелькать, складываясь в обрывки сновидений, неясные образы.

— Обо всём. Тебе разве не интересно, что будет дальше? Куда мы продолжаем идти и зачем, если Михаила Юрьевича… да, наверное, уже и остальных, арестовали?

Моя сонливость разом исчезла: её прогнал острый укол жалости. Оказывается, пока я радовалась встрече с дедом Венедиктом, удивлялась пустому Благовещенску, с любопытством исследовала бывший торговый комплекс и пристреливала свою новую Пчёлку, Дэн не переставал оплакивать рухнувший костяк сопротивления и своих оставшихся в Москве товарищей. Неудивительно, что ему хотелось выговориться, а я, как всегда, оказалась слишком эгоистична, чтобы суметь понять это до того, как он будет вынужден просить.

— Денис, — не зная, что можно сказать, и оттягивая время, я поцеловала его в губы, — Денис, но мы ведь по-прежнему толком не знаем, что там случилось, может…

— Дульсинея Тарасовна здесь, — мягко перебил он меня. — И это не только потому, что ей нужно было перехватить нас, но и потому, что даже в Красноярске стало опасно. Бедного Михаила Юрьевича наверняка уже заставили рассказать всё, что ему известно.

— Но ведь, — я вспомнила слова, которые Дэн говорил мне на крыше дома, в ночном Черешнино, — даже Михаил Юрьевич знал не всех, значит, он и не сможет выдать, если его будут… заставлять.

— Боюсь, его знаний хватит, чтобы положить начало концу. Сейчас самое неподходящее время, мы были наиболее уязвимы… где же вышла промашка?

— Как где? — удивилась я. — Разве ты не думаешь, что это Бурхаев? Он видел Михаила Юрьевича, разговаривал с ним, а потом, когда сбежал, узнал, кто это, и…

— Возможно, — Дэн снова не дал мне договорить. — Но Ян уверен, что виноват не его отец, а у нас есть все причины верить Яну.

— Ян может ошибаться.

На это Дэн не нашёл, что возразить, и снова повисла тишина. Снаружи не доносилось ни звука, брошенный людьми город безмолвствовал, и я невольно представила себе тёмные улицы, пустые коробки домов, ржавеющие останки автомобилей и начинающий подниматься над всем этим серый туман — испарения недавно прошедшего ливня. Наверное, отдельные клочья тумана в сумерках очень легко принять за плывущие по улицам призрачные фигуры когда-то живших здесь горожан.

— Тебе холодно? — спросил Дэн, обнимая меня ещё крепче. — Ты вздрагиваешь.

— Не холодно… Дэн, ведь Русь выиграла войну. Почему тогда у нас всё так плохо?

Он грустно вздохнул.

— Русь не выиграла войну. Выиграли только те, кому эта война была выгодна. Любая война всегда кому-то выгодна, ради выгоды они и затеваются.

— А революция? — помолчав, спросила я. — Тоже кому-то должна быть выгодна? То, за что боремся мы?

Дэн выдержал паузу, но всё-таки нехотя ответил:

— Конечно. Я не знаю, кому именно там, наверху, нужна наша борьба и для чего, но пока мы преследуем общую цель, это и не важно.

— А если это какие-нибудь подонки? Вроде Бурхаева или Ховрина? Если им просто нужна власть, чтобы переделать всё по-своему?

По голосу Дэна чувствовалось, что ему очень не хочется говорить на такую тему, но со мной он остался честен, и я это оценила.

— Может быть… Чёрт, да скорее всего это какие-нибудь подонки! Хорошие люди редко забираются наверх, тем более при нынешних обстоятельствах. Но они нужны нам. А мы нужны им. Всегда приходится идти на компромисс.

Этого он мог и не говорить: о компромиссах я, кажется, знала уже всё. Но чувство неправильности осталось. Не так я представляла себе борьбу за равенство и справедливость, не под началом неизвестных кукловодов, преследующих свои выгоды. Впрочем, если то, чего боится Дэн — правда, то беспокоиться о будущем сопротивления уже не имеет смысла.

Словно услышав мою мысль, он тоскливо спросил:

— Дайка, я понимаю, ты слишком мало времени провела с нами, чтобы всё это значило для тебя так же много, как для меня или Михаила Юрьевича, но неужели тебе совсем всё равно?

Я почувствовала, что краснею, и порадовалась уже сгустившейся вокруг ночной темноте. Глупо пробормотала:

— Почему всё равно? Мне не всё равно…

— За сегодняшний день ты проявила эмоции, только когда стреляла из арбалета. Глаза у тебя горели, я даже залюбовался. А остальное… такое ощущение, что тебя больше ничего не интересует. Даже дед Венедикт… почему ты не спросила его о своих родителях? О других людях из вашей деревни — что стало с ними?

— Вы тоже ни о чём не спросили! — попыталась я защититься, но это прозвучало так жалко, что продолжать не захотелось. Дэн молчал, и в его молчании мне почудилось отчуждение, поэтому я заторопилась ответить на его вопросы с той же честностью, с какой он отвечал на мои.

Да, конечно, я хотела спросить у деда Венедикта и о родителях, и ещё о многих, многих вещах! Я хотела говорить с ним долго и упоённо, забыв обо всём на свете, потому что он словно прибыл на машине времени из моего счастливого таёжного детства и этим вернул мне веру в чудеса. Я могла бы задать миллион вопросов, как это бывало на уроках, которые он преподавал маслятовским детишкам. Я очень хотела спрашивать, и спрашивать, и спрашивать… но боялась ответов. Боялась, что они будут не теми, какие я хочу услышать. А если дед Венедикт скажет, что оставшиеся тогда в Маслятах взрослые, кого я знала и любила, мертвы? А саму деревню вместе с нашими собаками, коровами, свиньями, гусями и курами сожгли дотла? Если мама и папа не где-то рядом, во что я уже поверила, а ещё очень далеко, и неизвестно, сможем ли мы до них добраться? Или, о чём страшно подумать, дед Венедикт сам не знает, где их искать, и эта ниточка оборвалась с арестом Михаила Юрьевича?

Но, пока мои вопросы не были заданы, а ответы на них не получены, у меня оставалась надежда. Пока ещё я могла чувствовать себя почти достигшей своей цели, почти счастливой, потому что, прости меня, Дэн, но я и была почти счастливой все эти дни, несмотря на то, что твои надежды рухнули… И сейчас мне очень страшно обнаружить, что рухнули и мои.

Всё это я объяснила любимому: конечно, не так гладко, но он понял меня. И не обиделся. Даже пожалел.

— Тебе не за что извиняться, Малявка, но постоянно бежать от правды тоже не получится. Перед тем как отправиться дальше, нужно всё выяснить.

— Нужно, — согласилась я, снова с облегчением утыкаясь носом ему в грудь. — А ещё нам нужно успеть поспать. Хоть чуть-чуть.

И мы уснули, обнявшись, там, где когда-то беззаботные люди, пришедшие за покупками, баловали себя вредной, но очень вкусной едой. На четвёртом этаже бывшего торгового центра, что некогда сверкал огнями и гремел музыкой, а теперь только смотрел на мёртвый город пустыми и чёрными, как глазницы черепа, провалами окон, в которых посвистывал ветер.

За те несколько часов, что дал нам дед Венедикт на отдых, я успела увидеть не страшный, но какой-то совершенно безысходный сон. Он очень походил на реальность. В нём я так же лежала на диванчике фудкорта, в почти непроглядной тьме, какая бывает только внутри заброшенных строений, но теперь была здесь совсем одна. Дэн исчез. Не встал, не ушёл, не оказался где-то в другом месте — его просто никогда не существовало. Он не появлялся в моей жизни, он был лишь выдумкой, фантазией одинокой девочки об идеальном парне. Я очень ясно поняла это, когда обнаружила себя в одиночестве посреди ночной зябкости. Поняла я и то, что пытаться как-то опротестовать у судьбы сей безжалостный факт так же бессмысленно, как начать звать Дэна — из пустоты мне ответит только жуткое эхо. И сжалась в дрожащий комок, пытаясь провалиться обратно в свою счастливую девичью фантазию, к своему идеальному парню…

…Разбудил меня свет фонарика, ослепивший сквозь веки.

— А, вот вы где! — раздался со стороны скрипучий голос деда Венедикта. — Дальше всех забрались! Эх, не подумал я велеть вам в одном месте ночевать, теперь вот время потеряли… Подымайтесь, ехать пора.

Дэн лежал рядом, обнимал меня одной рукой, и я растворилась в тихом счастье, поняв, что ночное пробуждение оказалось всего лишь сном и я не одна.

Вслед за освещающим путь дедом Венедиктом мы торопливо спустились вниз, на подземную парковку, где уже снова горел костёр, а вокруг него сидели наши сонные друзья. В огромном дедовом термосе оставалось немного кофе. Буквально по несколько глотков для каждого — но всё-таки это немного оживило всех и сошло за символический завтрак. Или за поздний ужин — снаружи по-прежнему царила ночная темень.

После того как наши вещи, успевшие из рюкзаков разбрестись по самым неожиданным местам, были собраны и погружены на телегу, дед Венедикт взгромоздился рядом и строго поглядел на нас, рассевшихся перед ним на цветных стульях, как слушатели перед лектором.

— Что ж, с первичными потребностями разобрались, пора и о делах поговорить, а?

Я лениво подняла голову с плеча Дэна. Дела? Опять дела? Забавно: едва только к нашей компании присоединилась Дульсинея Тарасовна, я напрочь забыла о том, что тоже участвую в принятии решений и планировании наших дальнейших действий. Появился взрослый, и как-то само собой подразумевалось, что теперь всё это не моя забота. Но вот дед Венедикт, от которого я не ожидала ничего, кроме чётких указаний, предлагает поговорить о делах. Неужели он тоже не знает, как быть дальше?

— Тебе виднее, что делать, отец, — недалеко ушёл от меня Белесый. — Ты местный.

Дед Венедикт поскрёб бороду.

— Вертушки больше не слышно, но она может появиться снова, если и впрямь прилетала по нашу душу. Поэтому, до того как начнёт светать, мы должны добраться до набережной.

— До набережной Амура? — оживился Дэн, и дед Венедикт кивнул.

— До него, родимого. И дальше — на тот берег, на китайскую сторону.

Все, кроме Дульсинеи Тарасовны, дружно ахнули. Не знаю, как другим, а мне до сих пор не верилось, что мы в двух шагах от границы, от того места, где заканчивается Русь, а её железный занавес серой стеной подпирает облака. Конечно, я прекрасно понимала, что никакой стены на самом деле нет, но само понятие занавеса так прочно укоренилось в моём сознании, что до сих пор мне до конца не верилось, будто его можно преодолеть.

— Как — на ту сторону?! — почему-то жутко перепугался Белесый. — А граница?!

— Да нет там никакой границы, по факту, — устало отмахнулся дед Венедикт, — Точнее, здесь везде — граница. Без чётко проведённой линии, как вы, наверное, думали, да? Многие так думают. А на деле бардак.

Ян воздел руки, будто собрался молиться.

— Но нейтральные земли… Разве Русь не боится вторжения?!

Вместо старика ответила Дульсинея Тарасовна:

— Вооружённое вторжение не пройдёт незамеченным в любом случае. А дураки всякие шастают туда-сюда, так их отстреливают по возможности, не глядят, с какой стороны пришли.

— Я так понял, — спросил Дэн, при этом глядя на меня, — беглецы ушли в нейтральные земли? Мы поэтому идём туда?

— Да, — дед Венедикт часто закивал. — После ряда облав оставаться в наших лесах стало слишком опасно. В нейтральных землях тоже… всякое. Но хоть полицаи туда не суются, жить можно.

Я подалась вперёд, решив, что вот оно — самое время спросить у деда Венедикта про родителей, ведь, скорее всего, они сейчас в том месте, о котором идёт речь! Разве не туда мы держали путь с самого начала, что может быть дальше границы Руси?

— Деда Веня! Там мама и папа, да? Мы к ним идём?

Дед Венедикт вдруг беспомощно приоткрыл рот, что сразу придало ему немощный вид, старческая рука метнулась к лицу, сорвала с носа очки. Это встревожило меня, но подумать о причине такой реакции я уже не успела. Снаружи раздался рокот вертолёта, как-то сразу очень громко, совсем рядом, будто летающая машина каким-то образом смогла бесшумно подкрасться поближе и внезапно выпрыгнуть из-за соседних крыш.

Все вскочили, а рыжая лошадка испуганно вскинулась, сдвинув телегу с места.

— Мать-перемать! Что за… — ругнулся Белесый, но дед Венедикт оборвал его резким рубящим движением ладони. Прислушался, кивнул сам себе.

— Садится рядом! Уходим! Девочки — на телегу! Ребята — взяли Вихрю и вперёд, бегом!

От его показавшейся на миг старческой немощи не осталось и следа, голос зазвучал зычно и грубо, так, что никому и в голову не пришло замешкаться. Мы с Яринкой помогли Дульсинее Тарасовне забраться на телегу, сами прыгнули следом. Белесый и Дэн ухватили лошадку Вихрю с двух сторон под уздцы и повлекли в глубь парковки, за бегущим Яном, успевшим достать и зажечь фонарь. Позади, вокруг дотлевающего кострища, остались сиротливо стоять снова никому не нужные разноцветные стулья, и я успела некстати пожалеть их, прежде чем место нашей короткой стоянки скрылось в подземной темноте.

— Выскочим с другой стороны, — бормотал дед Венедикт, сжимая в руках вожжи, — а там уйдём дворами…

— А ну они опять взлетят?! — прокричала ему в ухо Дульсинея Тарасовна, и дед горестно затряс бородой.

— Вихрю придётся оставить! Будем уходить пешком под деревьями, прятаться в подъездах… Направо давай!

Луч фонарика метнулся в сторону, выхватил из темноты поворот, телега накренилась. Вихря протестующе заржала, но послушно потащила свою ношу дальше, по спиральному подъёму.

Снаружи нас встретила не ночная темнота, как я ожидала, а бледный туманный сумрак. Не то уже зачиналась заря, не то окутавший улицы туман странным образом рассеивал льющийся с неба лунный свет. Самой луны видно не было, но я почему-то не сомневалась, что, пока мы спали, тучи разошлись, и теперь ночное светило глядит на мёртвый город. Я даже запрокинула голову, пытаясь высмотреть луну, но мы уже мчались через дорогу, оставляя бывший торговый центр позади, телегу сильно трясло: пришлось приложить немало усилий, чтобы удержаться на ней, и стало не до луны.

— Во двор! — крикнул дед Венедикт, но ребята уже сами, интуитивно почувствовав наиболее безопасное место, под уздцы увлекали Вихрю к двум кирпичным четырёхэтажным домам, за которыми сквозь туман виднелась тёмная спасительная масса деревьев.

— Тпрууу! — скомандовал наш проводник не то лошадке, не то бегущему впереди неё Яну, едва лишь стена ближайшей четырёхэтажки оказалась между нами и дорогой. — Всё, приехали, шантрапа, разбирай вещи!

Мы с Яринкой принялись резво хватать с телеги сваленные грудой рюкзаки и подавать их парням, а дед Венедикт, выхватив откуда-то устрашающего вида нож, шагнул к своей лошадке. Полоснул лезвием по сбруе — с одной стороны, с другой — и оглобли упали в грязь.

— Ну, давай, — выдохнул старик, стаскивая с Вихри недоуздок, окончательно освобождая её от упряжи. — Беги, милая! Беги куда хочешь!

Но смирная лошадка никуда не побежала. Она недоумённо смотрела на хозяина — и даже слегка, как мне показалось, с укоризной покачала головой, отчего густая чёлка упала ей на глаза.

— Эх! — горестно воскликнул дед Венедикт и, подняв с земли остатки упряжи, с силой ударил ими Вихрю по крупу.

Бедняга взвилась, коротко заржала и, разбрызгивая грязь из-под копыт, тяжёлым галопом устремилась прочь.

— Прости, милая! — крикнул ей вслед дед Венедикт и с болью повторил. — Эх!

— Она не пропадёт, — неуклюже попыталась утешить его Дульсинея Тарасовна. — Чего нельзя сказать о нас, если не поторопимся.

Старик отёр рукавом глаза и кивнул:

— Да. Уходим.

Перед тем как двинуться вглубь дворовых зарослей вслед за остальными, я замешкалась на время, чтобы выхватить из висящей на плече сумки заранее взведённый арбалет и колчан со стрелами. Арбалет я оставила в руке, а колчан закинула за спину, к уже висящему там рюкзаку. Опустевшая сумка стала не нужна, и я бросила её рядом с такой же не нужной нам более безлошадной телегой. Но не успела догнать остальных, как Дэн вдруг кинулся назад и поднял сумку с видом человека, едва избежавшего смертельной опасности. А в ответ на мой полный изумления взгляд сказал, пожав плечами:

— Не надо разбрасываться вещами: мы больше не в городе.

— Дайка! — раздался окрик Яринки, и я увидела, что остальные остановились, ожидая нас. А сзади, за тёмной громадой торгового центра, снова раздался и начал нарастать, набирая силу, гул винта.

— Врёшь, не возьмёшь! — пропыхтел на бегу дед Венедикт. Впрочем, на бегу — это громко сказано. И он, и Дульсинея Тарасовна бежать не могли: они шли быстрым шагом, который, тем не менее, судя по хриплому дыханию и покрасневшим лицам, давался старикам нелегко. — Давайте-ка, ребятки, где тут есть открытый подъезд?

Открытый подъезд оказался рядом, и не один. Окружающие дома зияли распахнутыми дверями и, словно наскучавшись по людям, теперь наперебой приглашали нас к себе. Но выбирать времени не было, и мы гуськом скользнули в ближайший дверной проём. Там оказалось очень тесно — особенно после просторов торгового центра. Бежавший первым Белесый сразу споткнулся о ступеньки первого этажа и растянулся на них, забористо матерясь. Остальные прижались к стенам и затаили дыхание.

Рокот приближался. Судя по звуку, вертолёт летел совсем низко, почти скользя брюхом по крышам и верхушкам деревьев. Оно и неудивительно: разглядеть что-нибудь в таком тумане можно было лишь с очень близкого расстояния. Что-нибудь, но не нас, надёжно укрытых бетонными перекрытиями старого панельного дома, соскучившегося по людям. Снаружи поднялся ветер, клочья тумана испуганно заметались в потревоженном ночном воздухе, а сам воздух вдруг осветился ярким белым светом — это вертолёт мазнул по двору широким лучом носового прожектора. Мазнул и полетел дальше над пустыми кварталами.

— Он теперь так и будет кружить, — сказал дед Венедикт, едва только рёв удалился настолько, чтобы у нас появилась возможность разговаривать. — Знает, что мы где-то здесь.

— Откуда? — Дэн одной рукой нервно стискивал мою ладонь, другой держал подобранную сумку из-под арбалета. — Как он может это знать? Кто это вообще? Военные? Полиция?

— Чёрт их разберёт, — дед Венедикт оттолкнулся от стены, к которой до этого устало прислонялся. — Но нужно спешить, пока не рассвело. Будем перебираться от подъезда к подъезду, авось успеем.

— Перебираться куда? — спросила Яринка, но наш ведущий уже ринулся вон, и нам пришлось поспешить за ним.

Вертолёт гудел где-то неподалёку, то приближаясь, то опять отдаляясь, а мы быстрым шагом двигались вперёд, стараясь держаться в тени деревьев. Кажется, стало светлее, а туман поредел, но я бы за это не поручилась: слишком мглисто было вокруг. Спустя несколько пройденных одинаковых дворов мы снова укрылись в подъезде, но не для того чтобы спрятаться: нашим боевым, но всё-таки старикам требовался отдых. Дульсинея Тарасовна и дед Венедикт присели на ступеньки лестницы, тяжело дыша, а мы застыли вокруг в напряжённых позах. Никто ничего не говорил и ни о чём более не спрашивал.

Сколько длились эти прятки в тумане? Не знаю. Помню только, что, когда действительно начало светать, у нас за спиной осталось с десяток подъездов, в которых мы то скрывались от приближающегося вертолётного гула, то отдыхали от забега сквозь туман. Спасибо старым домам, гостеприимно распахивающим нам навстречу свои двери. Надеюсь, что они были рады так давно не посещавшим их живым людям и хоть на минутку снова почувствовали себя нужными.

Но потом дома кончились, и впереди открылась сплошная серая пелена тумана.

— Амур, — выдохнул дед Венедикт: одновременно с облегчением и тревогой.

— Река? — переспросил Белесый, почему-то глядя в небо.

— Она родимая. Метров двести ещё. Если б не туман, увидели бы.

— И что теперь?

— А теперь — самое сложное. Нужно попасть на тот берег.

Дульсинея Тарасовна всё не могла отдышаться после последнего пробега, но её голос оставался твёрдым.

— Амур широкий и быстрый. Как нам попасть на другой берег?

— По мосту, — дед Венедикт оглянулся назад, туда, откуда мы пришли, прислушался. Вертолёта не было слышно уже несколько минут. — Улетел, чтоль?

— Улетит он, как же, — Дэн по-прежнему нёс сумку из-под арбалета, но теперь повесил её на плечо. — А если и улетел, то в любой момент может вернуться.

— И вернётся, скорее всего, именно тогда, когда мы будем идти по мосту, — уныло согласился с ним Ян. — Другого пути нет?

— Другого нет, — дед Венедикт прищурился, словно заправский стрелок, — поэтому идти нужно немедля, пока ещё окончательно не рассвело. Выше нос, молодёжь, погода благоволит нам! Такой туман — редкая удача.

С этим было трудно не согласиться: чем светлее становилось вокруг, тем плотнее сгущалась облачная пелена, окутавшая землю. А здесь, в низине у реки, она была такой густой, что лежащая под нашими ногами дорога бесследно исчезала в ней уже метров через десять, а оставшиеся за спиной дома едва угадывались, да и то скорее памятью, чем зрением.

— Куда идти-то? — уныло спросила Яринка. Она выглядела измотанной, веснушки ярко выделялись на слишком бледной коже. — Ничего не видно.

— За мной идти, — дед Венедикт поправил рюкзак за плечами и сочувственно покосился на Дульсинею Тарасовну. — Может, отдохнуть надо? Если отдыхать, то только здесь, пока на открытое место не вышли.

— Обойдусь, — нетерпеливо отмахнулась мать Михаила Юрьевича. — В гробу отдохну. Двигаем уже.

И мы двинули сквозь молочную пелену.

Утро занялось пасмурное — наверное, я всё-таки ошиблась насчёт луны — но это тоже было везением. Встань над горизонтом солнце — и скоро от спасительного тумана не осталось бы и следа. А так он продолжал висеть над землёй, скрадывая пространство, приглушая звуки и надёжно укрывая от посторонних глаз наш маленький отряд. Мы шли парами. Впереди дед Венедикт, задававший всем темп, рядом с ним — Дульсинея Тарасовна: они время от времени о чём-то неслышно переговаривались. Следом шагали, держась за руки, непривычно молчаливые Ян и Яринка: их рыжие головы были единственными яркими пятнами в окружающей мгле. Мы с Дэном держались за ними, а одиноко замыкал процессию Белесый, постоянно отстававший и боязливо оглядывавшийся назад. Преследовавший нас вертолёт время от времени подавал голос, но уже издалека, где-то над другой частью города. Это позволяло надеяться, что дед Венедикт ошибся и на самом деле погоня понятия не имеет, где мы можем находиться. Если это вообще искали нас, а, скажем, не каких-нибудь беглых каторжников с шахты.

Всю дорогу слева тянулись заборы и гаражи, ещё в какие-то незапамятные времена исписанные неприличными словами и изрисованные странными ломаными рисунками, а справа в тумане плескала невидимая ещё река. Я шла понурившись, лишь изредка поднимая голову. Смотреть всё равно было не на что, а усталость давала о себе знать, несмотря на несколько часов отдыха, которые удалось урвать ночью. Почему-то больше всего из происшедшего за последние сутки мне запомнился мой короткий безнадёжный сон, в котором я проснулась на диванчике бывшего фудкорта, а Дэна рядом не было, его не было, не было, словно мы никогда и не встречались. Послевкусие этого короткого, но такого яркого сна никак не удавалось перебить реальностью, как это обычно бывает. Может, потому, что сама покрытая туманом реальность больше походила на сон, а может быть, приснившееся одиночество было тем, что меня больше всего страшило. Чтобы успокоиться, я снова и снова искоса поглядывала на Дэна, на его красивый профиль с упрямо сжатыми губами и тёмной, падающей на высокий лоб чёлкой, на серые, неотрывно смотрящие вперёд, глаза. Дэн замечал эти взгляды и чуть заметно пожимал мою руку, всю дорогу лежавшую в его руке.

Мост показался из тумана неожиданно и потому произвёл на меня неизгладимое впечатление. Я, конечно, ожидала его увидеть: в конце концов, он был нашей ближайшей промежуточной целью, коих за спиной осталось уже немало — но представлялся он мне совсем иначе. Моему неискушённому воображению рисовалось нечто, начинающееся прямо у воды, нечто арочное и средневековое, нечто каменное и почти уютное, что можно перейти, держась за перила и поглядывая вниз на своё отражение в неспешно текущей реке. Мы взойдём на этот мост, думала я, и через несколько минут спустимся по нему на другой берег, где можно будет уже не бояться погони, где нас ждут друзья, а может, и мои родители…

Вот только, когда высоко над головой из тумана показалась тёмная и широкая, как второе небо, громада, я поняла, насколько труднее окажется наша переправа через Амур. Ян и Яринка тоже остановились, остановился и Белесый за нашими спинами. Почувствовав заминку, дед Венедикт оглянулся, махнул нам рукой.

— Чего застыли, молодые? Нужно торопиться!

Мост, огромный и величественный, начинался отнюдь не у берега. В точке нашего с ним пересечения он уже возносился над землёй на добрых полтора десятка метров, и оба его края исчезали в тумане.

— Как?! — озвучил общий вопрос Белесый, обвиняющим жестом простирая руку к мосту. — Как мы на него поднимемся?!

— Каком кверху! — вдруг рявкнула Дульсинея Тарасовна и, не дожидаясь нас, заковыляла вперёд. Именно заковыляла — с трудом переставляя ноги и сгорбившись так, что мне невольно захотелось догнать её и поддержать под руку. Остальные тревожно переглянулись — бабка явно начинала сдавать, хоть и пыталась скрыть это под напускной бравадой. Насколько ещё её хватит? И далеко ли нам осталось идти? Выяснить это представлялось возможным лишь одним способом, и мы, после короткой заминки, поспешили за Дульсинеей Тарасовной.

А она знала, что делала.

Когда монументальное брюхо моста оказалось почти у нас над головами, старуха решительно взяла влево от реки, и совсем скоро из тумана выступила его опора — могучая прямоугольная колонна, сложенная из бетонных блоков. А сбоку колонны — металлическая лесенка, начинавшаяся метрах в двух от земли. Мне сразу вспомнился приют и его обрезанные после двойного самоубийства ведущие на крыши лестницы… Неужели здесь их тоже зачем-то обрезали?

При ближайшем рассмотрении оказалось, что нет — обрезать такую лестницу было бы невозможно. Её ступени, сделанные из гнутой арматуры, скобами врезались прямо в бетон, и хоть выглядело это вполне надёжно, у меня на миг закружилась голова, когда я посмотрела вверх, на скрывавшуюся в тумане следующую нашу промежуточную цель.

— Венедикт… Дульсинея Тарасовна, — голос Дэна был полон сомнения, — вы сможете подняться?

— Если мне подсобить с рюкзаком, — дед уже начал деловито освобождаться от ноши, — то я поднимусь. А вот…

Он смущённо покосился на Дульсинею Тарасовну, но она ответила ему насмешливым взглядом слезящихся старческих глаз.

— Погоди бабку со счетов сбрасывать! Я во времена хреволюции с парашютом прыгала, а ты меня лесенкой пугаешь?

Я было занялась подсчётом в уме: выходило, что мать Михаила Юрьевича старше, чем казалась, если, конечно, она не прыгала с парашютом, будучи примерно моих лет — но тут меня довольно чувствительно пихнули. Белесый, сопя, пробился к лестнице, присел на широко расставленных ногах, подпрыгнул и уцепился сразу за вторую ступеньку-скобу. Повисел, покачиваясь, и начал подтягиваться. Когда его ступни в высоких армейских ботинках нашли опору, он оглянулся на Дульсинею Тарасовну.

— Сейчас свой рюкзак наверх закину и спущусь за вашими.

Я даже преисполнилась чем-то вроде уважения к бывшему охраннику, глядя, как он деловито карабкается по скобам сначала вверх, потом вниз, потом ещё дважды вверх, и, наконец, кричит с туманной высоты.

— Следующий!

Следующей была Яринка. Подсаженная Яном и не пожелавшая отдать ему свой рюкзак, она весело сказала:

— Мальчики, чур под подол не заглядывать! — и почти взбежала по лестнице.

За ней последовал Ян, чтобы иметь возможность на пару с Белесым вытянуть стариков, если те к концу подъёма окончательно выдохнутся. Потом Дэн и дед Венедикт приподняли Дульсинею Тарасовну, которая, крякнув и выдав крепкое словцо, всё-таки довольно ловко оседлала ступеньки и медленно, но уверенно уползла по ним вверх. Дед Венедикт тоже не задержался, и скоро мы с Дэном остались внизу вдвоём. Неподалёку чуть слышно плескал невидимый в тумане Амур, и больше никакие звуки не нарушали затянутую белизной тишину.

— Вертолёта давно не слышно, — сказал Дэн и притянул меня к себе. Крепко обнял.

Я, уткнувшись носом в вырез воротника на его груди, только сейчас поняла, как, оказывается, озябла в этой утренней сырости, и благодарно обняла любимого в ответ.

— Ещё немного, потерпи, — шепнул он мне на ухо, имея в виду не то время, оставшееся до момента, когда мы сможем согреться, не то вообще конец пути.

Я молча кивнула и вдруг зачем-то сказала:

— А мне ночью сон приснился, будто я просыпаюсь, а тебя нет. Совсем нет и не было.

Дэн улыбнулся, чуть укачивая меня в объятиях.

— Глупый сон. Я всегда буду рядом, малявка, ты же знаешь.

Я думала, что знаю. В юности часто кажется, что ты многое знаешь наперёд, а я, несмотря на то, что всего мною пережитого хватило бы на две жизни, была ещё очень юна. И ни полная неизвестность впереди, ни угрожающая нам смертельная опасность не мешали мне верить, что мы с Дэном, как принц и принцесса из доброй сказки, останемся вместе до конца.

Откуда же я могла знать, что конец уже наступил?

Глава 15

Снова минус два

Подниматься на мост оказалось не так страшно, как я думала. Возможно, благодаря туману, который не позволял увидеть распахнувшиеся вокруг просторы и осознать высоту, а может быть потому, что, карабкаясь по ступенькам-скобам, я вспоминала нашу с Яринкой вылазку на церковную колокольню. Тысячу лет назад, за тысячи километров отсюда. Там не было открытого пространства и зияющей под ногами пустоты, их заменяли темнота и страх разоблачения. А ещё я очень боялась, что Дэн больше не захочет дружить со мной. Но тогда я отвоевала Дэна у судьбы, и вот сейчас он здесь, поднимается следом, страхует меня от падения, беспокоится обо мне…

Я тоже беспокоилась о нём, и только это мешало мне радоваться когда-то одержанной в церкви победе. Что если Дэн был бы в большей безопасности, отступись я тогда? Что, если все его злосчастья — по моей вине?

Подъём кончился неожиданно — в лицо ударил ветер, навстречу протянулись две пары веснушчатых рук, и Ян с Яринкой втащили меня на мост с таким рвением, что я, не успев встать на ноги, растянулась лицом вниз. Дэн, появившийся следом, помог мне подняться, отвёл от края, и только тогда я огляделась.

Разумеется, этот мост не был ни арочным, ни уютным. Вместо недавно нарисованной моим воображением идиллической средневековой картинки, нашему взору предстала четырёхполосная автострада, благодаря инженерному гению протянувшаяся высоко над рекой в обе стороны без конца и края. Пустая. В отличии от дорог Благовещенска, здесь не было брошенных автомобилей, по крайней мере в зоне видимости, которая оказалась на порядок лучше, чем внизу. Ровный, но плотный ветер уносил туман прочь, открывая вид на расстилающиеся вокруг дали.

Дали не радовали глаз. На Благовещенск я глянула лишь мельком (помнила, что он представляет собой печальное зрелище), возлагая больше надежд на другой берег, но и они не оправдались. Мне не суждено было увидеть по ту сторону Амура ничего, внушающего оптимизм. Там тоже стоял город. Другой город, чужой город, китайский город. Сгоревший город. Не знаю, было ли это результатом бомбёжки во время войны, или чудовищный пожар случился позже, но впереди, за скрытой туманом рекой, нас ждали лишь пепел и сажа. Закопчённые остовы высотных зданий, похожие на сгнившие зубы, угольными обломанными силуэтами вонзались в пасмурное небо, вырастая из такой же обугленной земли. И туман, стелящийся между ними, лишь подчёркивал траурную черноту.

Выделялось на общем мрачном фоне лишь чудом уцелевшее колесо обозрения, белым лёгким кольцом возвышающееся над самой водой, соткавшееся словно из того же тумана, поглотившего мир сегодняшним утром…

Сполна «насладившись» безрадостным зрелищем, я повернулась к друзьям, и обнаружила, что и они отнюдь не вдохновлены увиденным. В широко распахнутых глазах отражалось серое и чёрное — цвета нашей ближайшей промежуточной цели.

— Мост длинный и высокий, — уныло буркнул Белесый, обвиняюще ткнув пальцем в деда Венедикта, — А мы на нём как на ладони! И если вертолёт…

— Полчаса максимум, — мягко перебил его старик, — Мост с той стороны, как и с этой, тянется над берегом, поэтому кажется длиннее, чем есть. Но мы спустимся по такой же лестнице, как только под нами окажется земля, а не вода.

Белесый закатил глаза, всем своим видом давая понять, что от этого не легче, но промолчал. Зато заговорила Яринка:

— Ну сойдём мы с моста, а дальше? Прятаться под ним? Там же всё сгорело, в дома зайти будет страшно, вдруг обвалятся!

Мне не понравилось, как все напустились на деда Венедикта, который и без того выглядел неважно, и я уже открыла рот, чтобы сказать что-нибудь в его защиту, но меня опередила Дульсинея Тарасовна:

— Цыц! — веско обронила она, опираясь на высокий парапет, отделяющий проезжую часть моста от пешеходной дорожки, — Веня и так делает, что может. Без него вы бы до сих пор куковали на вокзале.

Тут возразить не смогла даже острая на язык Яринка, и какое-то время все смущённо молчали. Ветер посвистывал в кружевной эстакаде моста, пронося мимо нас обрывки тумана, и мне показалось. что дорожное полотно под ногами едва заметно ходит влево-вправо. Могут ли порывы ветра раскачивать над рекой многотонное железобетонное сооружение, или у меня просто кружится голова после подъёма на высоту? Подавив возникшее при этой мысли неприятное ощущение зыбкости под ногами, я всё-таки оглянулась на оставленный нами Благовещенск, в основном для того, чтобы найти утешение в уже пройденном пути, но увиденное там понравилось мне не больше ожидающего впереди пепелища.

Туман прижимался к земле белой пеленой и дома поднимались из него как призраки из могил — серые, безликие, глядящие нам вслед тёмными провалами окон. А за их крышами, над размытой линией горизонта висела в небе едва заметная чёрная точка.

— Дэн…

Он повернулся. проследил за моим взглядом, нахмурился.

— Вертолёт? — шёпотом, чтобы не услышали остальные, спросила я, незаметно для себя придвигаясь к краю моста, к лестнице вниз… Но Дэн медлил с ответом.

Точка не двигалась, иногда она как будто бы пропадала, но в этом я не могла быть уверенной, поскольку таинственный предмет, если это вообще был предмет, а не какой-нибудь мараж или атмосферное явление, находился слишком далеко, на грани видимости. Никаких звуков с его стороны тоже не доносилось. Могут ли вертолёты подолгу висеть в воздухе на одном месте? И если могут, то зачем это делать нашему вертолёту?

Я уже хотела привлечь внимание остальных к странному явлению, но тут Белесый шумно хлопнул себя по бёдрам.

— А чего стоим-то, кого ждём? Может, надо уже идти?

— Пора! — подхватил дед Венедикт и я не успела ничего сказать о неподвижной чёрной точке в небе. Все задвигались, разом заговорили, начали взваливать на спины рюкзаки, и очень торопиться, как обычно торопятся люди, чувствуя близкий конец трудного пути.

Очень скоро мы уже шагали по мосту, посередине его проезжей части, где когда-то десятками и сотнями проносились машины, а теперь только ветер поднимал принесённую им же пыль. Пустой Благовещенск остался позади, и это радовало, несмотря на простирающееся перед нами бескрайнее пепелище.

Глядя на сутулую спину шагающего в авангарде деда Венедикта, я опять подумала, что надо бы спросить его о маме и папе, но почему-то было боязно нарушить царящую над рекой туманную тишину. Тем более, что мой вопрос обязательно спровоцировал бы вопросы остальных, а это могло нас задержать, что было крайне нежелательно, учитывая зависший в небе странный и как будто чего-то выжидающий предмет. О нём я помнила каждую секунду, но не оборачивалась, сосредоточенно глядя под ноги. Увы, опасения, возникшие сразу после подъёма на мост, оправдались, и он действительно качался. Угрожающе кренился сначала в одну сторону, потом в другую, не на секунду не прекращая своего медленного, и от этого кажущегося ещё более зловещим, движения в пространстве. Не могу сказать какова была амплитуда этих колебаний, но линия горизонта, на которую я время от времени поднимала глаза, заметно смещалась то влево, то вправо. И тем заметнее, чем дальше мы продвигались от берега к середине реки.

Встревожились и остальные. Ян спросил, догнав деда Венедикта.

— Вы не знаете сколько лет этому мосту? Он может рухнуть?

— Думаю, может, — невозмутимо кивнул старик, — Его построили незадолго до Третьей мировой, и ни разу не ремонтировали в виду понятных обстоятельств. И да, когда-нибудь он рухнет. Но наш вес не так велик, чтобы спровоцировать обрушение. Скорее всего эта штука простоит ещё несколько десятков лет, постепенно разрушаясь, если конечно тут не разразится ураган или землетрясение.

Его ответ меня немного успокоил, но тошнотворное ощущение ненадёжности, будто я вдруг оказалась на гигантских качелях, осталось. Оно слегка кружило голову, но, к счастью, не мешало идти, даже подгоняло, рождая настойчивое желание поскорее ступить на твёрдую землю. И зловещий чёрно-серый пейзаж по ту сторону Амура постепенно приближался. Я даже немного расслабилась, поверив, что эту часть пути мы завершим благополучно, когда Дэн вдруг сбился с шага, а затем и вовсе не остановился, развернувшись назад, лицом к оставленному нами Благовещенску. Замер, прищурившись.

И ещё до того, как он поднял вверх руку, привлекая общее внимание, я, проследив за его взглядом, снова увидела в пасмурном небе знакомую чёрную точку, но уже заметно увеличившуюся в размерах. Тревожно начала:

— Ребята…

А в следующую секунду Дэн уже закричал:

— Вертушка! Бегом! — и, схватив меня за руку, подавая пример остальным, сломя голову бросился вперёд.

Паника заразительна. С места в карьер, ещё даже ничего не поняв, рванули все, даже дед Венедикт и Дульсинея Тарасовна показали чудеса скорости. Правда хватило их ненадолго. Почти сразу старики сначала отстали, а потом и вовсе перешли на шаг. Пришлось остановиться, в то время как зловещая чёрная точка в сером небе (вертолёт, опять вертолёт!) росла на глазах. Звука мотора ещё не было слышно, и это бесшумное приближение казалось даже более жутким.

Неожиданно Белесый замахал на нас руками.

— Бегите! Я им помогу! — и бросился назад, к выбивающимся из сил старикам.

— Под мост! — тонко закричал нам дед Венедикт, — Как только увидите лестницу — под мост!

Повиновались ли мы тогда этому велению, своему инстинкту самосохранения, или голому расчёту, который говорил, что глупо погибать всем, если кто-то в состоянии спастись? Сейчас уже не понять, но так или иначе, я и Дэн, Ян и Яринка, побежали. Побежали без оглядки, бросая на ходу стесняющие движение вещи. Я чуть не потеряла Пчёлку, но в последний момент перед тем, как она соскользнула бы с моего плеча вслед за рюкзаком, опомнилась, и удержала арбалет в руке. Не знаю был ли на самом деле смысл разделяться, давало ли это нам хоть призрачный шанс успеть нырнуть под мост, но к тому моменту, когда в сонной туманной тишине зазвучал и начал нарастать приближающийся рокот, расстояние, расколовшее наш маленький отряд надвое, достигло нескольких десятков метров, и продолжало увеличиваться. До тех пор, пока рёв винта не зазвучал оглушительно прямо над головами, а рождённый им яростный ветер, не сказал, что дальше бежать не имеет смысла.

Чёрная тень вертолёта не накрыла нас зловещим пятном лишь потому, что в небе не было солнца, которое могло бы отбросить эту тень, но мне всё равно показалось, будто стало гораздо темнее. Стальное брюхо зависло над нами, почти разрывая барабанные перепонки низким вибрирующим воем, и тогда Дэн бережно, но крепко взял меня за предплечье, пресекая паническую попытку броситься бежать в обратную сторону, подобно загнанному зверьку, и притянул к себе. Обнял со спины, заключая в кольцо своих рук, зашептал что-то на ухо. Я не расслышала ни слова, но неким шестым чувством уловила смысл, словно это и не Дэн сейчас велел мне успокоиться и замереть, а сам голос-без-слов. Но, повинуясь им обоим, я перестала метаться, твёрдо встала на обе ноги, прижалась спиной к груди Дэна, чувствуя удары его отчаянно бьющегося сердца, и подняла голову навстречу спускающейся с неба беде.

Вертолёт сел посреди автострады, прямо на разделительной полосе. Его лихорадочная вибрация передалась мосту, который ощутимо заколебался под нами, совсем не похоже на те плавные покачивания в пространстве, к которым я уже успела привыкнуть. Рёв винта стихал, замедлялся, превратился сначала в свист, потом в шорох, и наконец, смолк. Потянулись гнетущие, изматывающие неизвестностью секунды тишины.

Дэн, продолжал прижимать меня к себе, его губы касались моих волос, дыхание щекотало ухо. У наших ног лежала сумка Ральфа, которую Дэн не бросил на бегу так же, как я не бросила Пчёлку. А неподалёку, Ян и Яринка небрежно приобнимали друг друга за талии, словно праздная влюблённая парочка в парке, остановившаяся полюбоваться фонтаном или клумбой цветов. Вот только возвышался перед ними отнюдь не фонтан и не клумба.

Похожий на нахохлившуюся хищную птицу вертолёт при ближайшем рассмотрении оказался вовсе не чёрным, каким выглядел издалека — он был тёмно-зелёного, какого-то грязного цвета, с тусклым металлическим отливом. Его дымчатые стёкла ничего не отражали, и не позволяли заглянуть внутрь. Могучий винт, чьи лопасти раскинулись едва ли не на ширину автострады, продолжал медленно, словно в задумчивости, вращаться. Я, ещё не видевшая так близко этот роковой символ моего разрушенного детства, замерла, как кролик перед удавом, где-то в глубине души, несмотря на страх, испытывая искреннее восхищение мощью, и неброской, но абсолютно завершённой, безупречной красотой летучей машины.

А потом в выпуклом стальном боку вертолёта приоткрылась, и отъехала в сторону овальной формы дверь, из неё, как черти из табакерки выскочили друг за другом шестеро крепких мужчин в сером камуфляже. Они рассыпались полукругом и замерли, выставив в нашу сторону слишком большие, громоздкие, какие-то неуклюжие пистолеты.

Снова возникла картинная пауза и мне подумалось, что всё происходит несколько наигранно, будто мы находимся в сердце событий приключенческого фильма, снятого театрально, и от этого не слишком реалистично. А как выяснилось секундой позже, почти так оно и оказалось. Без грима и софитов конечно, зато с желанием сразить зрителя наповал неожиданным поворотом сюжета, и эффектным появлением на сцене уже сброшенного со счетов персонажа.

И вот, соблюдя все каноны жанра, из недр летающей машины появилась сначала нога в чёрной штанине со стрелками, затем довольно внушительное, обтянутое голубой рубашкой пузо, и наконец, по узкому трапу спустился, явив себя нашим изумлённым взорам, сударь Бурхаев-старший, выглядевший на удивление свежим, бодрым, и наглаженным. И это особенно бросалось в глаза, учитывая, что последний раз я видела его с разбитым лицом, скованными руками, и заклеенным скотчем ртом. Ныне же он, лощёный и лучащийся самодовольством, ступил на поверхность моста, где картинно замер, явно наслаждаясь произведённым эффектом.

Я задохнулась от ненависти. Пчёлка в моей опущенной руке потяжелела, наливаясь этой ненавистью, и только объятия Дэна, такие прочные и спокойные, будто ничего и не случилось, заставилили меня остаться неподвижной. Яринка еле слышно пискнула, а что касается Яна, то у него в прямом смысле слова отвисла челюсть, придав парню карикатурный вид.

Выдержав театральную паузу, и жмурясь как сытый кот, Бурхаев, наконец, изволил степенно кивнуть.

— Ну, здравствуй, сын. Здравствуйте и вы, подполье сопливое.

— Ты! — Ян хлопал губами, как золотая рыбка за стеклом аквариума, — Ты же… ты обещал! Ты же говорил…ты!

— Ну-ну, — Бурхаев-старший поморщился, — Придержи истерику. Что я обещал? Не сдавать вашу контору властям? Я и не сдал. Сами допрыгались, без меня.

— Но ты здесь…

— Я здесь исключительно по своей инициативе, — он по-хозяйски кивнул на вертолёт, — Разве похоже на полицейскую машину?

— Зачем?!

Бурхаев посуровел, свёл седые брови.

— Затем, что ты, кретин, не смотря на свою безмозглость, остаёшься моим единственным сыном! И я не хочу, чтобы наследника моей фамилии арестовали, как одного из идиотов-либералов! Или чтобы ты сложил свою буйную, но пустую голову где-нибудь в местных ебенях!

— Но как… откуда?! — Ян всё ещё не обрёл способности связно излагать мысли, и тогда Яринка разомкнула их объятия, бесстрашно шагнула вперёд, загораживая любимого узкой спиной, и, сунув руки в карманы куртки, заговорила:

— Как вы узнали где нас искать? Что с Михаилом Юрьевичем и остальными? И почему бы вам сейчас не залезть обратно в свою жестянку, и не свалить нахрен?

Тут уже челюсть отвисла у Бурхаева. Как и моя, если честно. Только охватившие нас с отцом Яна эмоции были разными: он начал багроветь от ярости, а я, глядя на подругу, не смогла сдержать гордой улыбки.

— Рыженькая, — наконец, справившись с удивлением, протянул Бурхаев, — Как же, помню-помню! А ты не промах, надо отдать должное — захомутала-таки моего дурня, против родного отца повернула! Настоящая хищница, ничего не скажешь, и это в твоём-то возрасте! Далеко пойдёшь, девочка… точнее, пошла бы…

Он не договорил, пожевал губами, снова перевёл взгляд на Яна, но Дэн опередил его:

— Что с Михаилом Юрьевичем? Как у вас оказался его телефон?

— В следственном изоляторе ваш Юрьевич, — Бурхаев покачал головой, — И чего не хватало человеку? Положение имел, деньги имел, мог бы достойно встретить старость, так ведь нет — в подпольщика поиграть захотелось, мир менять.

— Кто ещё, — голос Дэна предательски охрип, — Кто ещё там… с ним?

— А мне какое до этого дело? — Бурхаев насмешливо прищурил слезящиеся на ветру глаза, — Меня ваши глупые движухи вообще бы никогда не заинтересовали, не вляпайся мой сын в это дерьмо. Ну раз уж вляпался, то вам хуже…

— Папа! — Ян моргал беспомощно, как разбуженный посреди ночи ребёнок, — Папа…

— Уже папа? — Бурхаев повысил голос, в нём зазвенела плохо сдерживаемая злоба, — Теперь я тебе снова папа? А когда ты мне в зубы стволом бил, а потом по асфальту мордой волок, не папа я был?!

— Мы же договорились, — еле слышно прошептал Ян, и Яринка шагнула обратно к нему, прижалась плечом.

— О чём мы договорились?! Что ты меня из подвала выводишь, а я вас не трогаю! Я и не трогал, хотя видит бог, как хотелось вернуться в ту же ночь, и вырезать всех прямо в постелях! Я этого не сделал, обещание выполнил. Но не обещал, что позволю своему сыну продолжать чёрте-где да чёрте-с-кем болтаться, и фамилию мою позорить! Благословить на жизнь с малолетней шлюхой не обещал!

Ян сжал кулаки, и так резко побледнел, что на миг мне показалось — не избежать папаше-Бурхаеву повторного нокаута, но Дэн, тоже почувствовавший опасность момента, поспешил спросить:

— Это Михаил Юрьевич рассказал вам, где нас искать? Почему?

Бурхаев пренебрежительно фыркнул.

— Как будто у него выбор был! — но тут же торопливо добавил, обращаясь в основном к Яну, видимо мнение родного сына что-то значило даже для него, — Я вашего Юрьича даже пальцем не трогал, он сам не дурак. Понимает, что нет смысла доводить до крайних мер, если результат всё равно один.

— Если он рассказал, почему тогда за нами не гонится никто кроме тебя? — Ян совладал с собой и снова бережно обнял Яринку.

— Да кому вы нужны? Что вы из себя представляете? Тем более в этих краях и гоняться ни за кем смысла нет, всех и так отстреливают. Угадай, кто погранцам на лапу дал, чтобы сегодня активность не проявляли? Или думал, здесь можно просто вот так гулять?!

— Но как ты узнал где именно нас найти? Мы сами не знали, где окажемся!

Вместо ответа Бурхаев вдруг поглядел куда-то мимо нас и расплылся в многозначительной улыбке. Я и Дэн обернулись, разомкнув объятия…

По мосту торопливо шёл Белесый.

Ни деда Венедикта, ни Дульсинеи Тарасовны с ним не было, бывший охранник шагал один. Тощий рюкзак с нехитрыми пожитками болтался за его спиной, руки поднялись до плеч, демонстрируя пустые ладони. Не замедляя шага, он миновал нас, и двинулся прямиком к вертолёту. На какой-то миг мне показалось, что Белесый спятил и собирается голыми руками побороть Бурхаева вместе с вооружённой охраной, но, как выяснилось, я была слишком хорошего мнения о нём.

Не дойдя пары шагов до отца Яна, Белесый вдруг странным образом изогнул одновременно спину в нелепом полупоклоне, и губы в подобострастной улыбке.

— Сударь?

— Всё в силе, — небрежно отмахнулся тот, — Можешь садиться.

Белесый на секунду согнулся ещё сильнее, а потом ужом скользнул к вертолёту, взялся за выступающий из двери поручень, но помедлил и оглянулся на нас. Кажется, в его глазах мелькнула виноватость, но скорее всего я просто принимала желаемое за действительное.

— Ничего личного, — сообщил он будничным тоном, — Вы неплохие ребята, но в этой стране вам без шансов. А я хочу жить. И жить, по возможности, хорошо.

Пчёлка снова ощутимо потянула мою руку вниз, и я подумала, что наверно даже Бурхаев не очень рассердится, если я сейчас всажу стрелу промеж водянистых глаз под белобрысыми ресницами. За всё сразу! И за предательство, и за то, что пришлось последние дни терпеть рядом двуличную мразь, и за наше памятное знакомство в приюте…

Белесый что-то почувствовал, посмотрел мне в глаза, чуть заметно покачал головой.

— Даже не думай, доча! Пули быстрее стрел. Да и зачем стрелять, я же был честен с тобой, помнишь? Ещё в доме сказал, что хочу всего лишь получше устроиться в этой жизни. А как, с кем — дело десятое.

Я стиснула зубы в беспомощной ярости. Прав, он прав, а я — дура, думавшая только о своём нежелании видеть Белесого рядом с собой, и пропустившая главное мимо ушей!

— Сука, — спокойно и сожалеюще сказал Дэн, — Так ты поэтому с нами напросился? Или ещё раньше всё задумал?

Белесый как будто даже обиделся.

— Когда раньше-то? Раньше я и пёрнуть без разрешения не мог из-за видео, которое ты в лесу за приютом снял, забыл, что-ли? А с сударем, — он кивнул на Бурхаева, — Я покумекал у вас в подвале. И он сделал мне более выгодное предложение, чем вы.

— Отец?! — Яна трясло не то от злости, не то от обиды, — Значит, пока я голову ломал, как тебя спасти, ты с этим торговался?!

Бурхаев раздражённо закатил глаза.

— А ты думал, я тебя так просто отпущу в таёжные дебри, искать грёбанных дикарей?! Без всякой связи и страховки? Разумеется, я дал свой номер Сергею, он показался мне самым разумным из вашей кучи придурков, и сказал, что буду весьма благодарен за каждый звонок.

— Ясно чего ты так за телефон держался, — процедил сквозь зубы Дэн, глядя на Белесого, который продолжал цепляться за вертолёт, словно боясь, что тот вдруг улетит без него.

— По телефону мы вас и нашли, — довольно кивнул Бурхаев, — Через спутник. Жаль координаты он даёт лишь примерные, пришлось время потерять да прорву горючего сжечь. Ну да ладно… потом уже поняли, что кроме как через мост вам деваться некуда, вот и зависли поодаль, ждали когда… а это ещё кто?!

Все обернулись. По середине проезжей части к нам спешили дед Венедикт и Дульсинея Тарасовна.

— Ну вы-то куда?! — с досадой крикнул им Белесый и сделал движение, будто хотел спрятаться в вертолёте, однако остался на месте, лишь опустил глаза. Я никогда не могла сказать ничего хорошего о бывшем охраннике Сергее из приюта, которого про себя окрестила Белесым, ничего хорошего не могу сказать и теперь, но некое подобие человеческого ему всё-таки не было чуждо, в том числе стыд за свои низкие поступки. Что, впрочем, совершенно не мешало ему их совершать.

Мужики в камуфляже, увидев приближение незнакомцев, было насторожились и зароптали, но разглядев, что перед ними всего лишь старик со старухой, снова замерли в неподвижности.

— Судари! — задыхаясь от быстрой ходьбы, издалека заговорил дед Венедикт, — Я вижу, вы не из полиции! Позвольте узнать…

— Не позволю! — грубо оборвал его Бурхаев, — Понятия не имею, кто вы такие и откуда свалились, но не советую приближаться!

Старики послушно остановились, скорее потому что устали, а не подчиняясь велению Бурхаева. А тот опять смотрел на Яна. Раздражённо и нетерпеливо.

— Ну? Я надеюсь, ты сполна наигрался и в иконописца, и в революционера, и во влюблённого спасителя путан? Пора честь знать. Садись в вертолёт!

Ян, разумеется, не шелохнулся. Тогда его отец сделал неуловимое движение рукой, после которого камуфляжные молодчики пришли в синхронное движение, и короткие дула их громоздких пистолетов посмотрели на нас.

— Или ты, мать твою, делаешь, что я говорю, — очень раздельно произнёс Бурхаев, — Или я отдам приказ расстрелять на хрен всю твою ёбнутую компашку, и старых, и малых! А в первую очередь — рыжую шмару, с которой началась эта канитель!

Ян машинально задвинул Яринку себе за спину, а двое камуфляжных, стоящих ближе к краю моста, сделали несколько шагов в стороны, обходя нас с боков.

— Ну? — спокойно повторил Бурхаев, и в наступившей за этим тишине стало слышно, как под асфальтовым настилом, в недрах старого моста, что-то монотонно и натужно скрипит в такт порывам ветра.

Ян затравленно оглянулся, словно ожидая, что сейчас, вот-вот должна появиться нежданная помощь, как это обычно бывает в кино. Помощь не появилась, зато громко заговорил дед Венедикт.

— Сударь! Сударь, я правильно понимаю, что мальчик Ян — ваш сын? Вы беспокоитесь за сына, это нормально! Но нельзя всё решать за него, а тем более шантажировать жизнью друзей и любимой девушки! Вы же сейчас разрушаете отношения со своим…

— Заткнись, старый хрен! — лицо Бурхаева снова начало багроветь, он рывком ослабил ворот рубашки, уставился на Яна.

— Ну?!

— Сударь! — на этот раз дед Венедикт не остался на месте, а мелкими шажками засеменил вперёд, выставив перед собой руки в примирительном жесте, — Сударь, послушайте меня, я бывший педагог, я всю жизнь с детьми…

— Заткнись, дикарь! — взревел Бурхаев, и мост, словно отвечая ему, вдруг застонал под внезапно налетевшим сильным порывом ветра, — Ян, ты слышал, что я тебе говорю?!

— Ненавижу тебя, — тихо и спокойно ответил Ян отцу, всё так же загораживая собой Яринку, — Лучше бы ты умер в подвале…

Кровь отлила от лица Бурхаева так стремительно, что оно за какую-то секунду из багрового стало мертвенно-серым. Серыми стали даже губы, которыми Бурхаев беззвучно двигал в тщетной попытке что-то ответить.

И тогда дед Венедикт сделал то, чего не рискнул бы сделать человек, хорошо знающий Бурхаева-старшего.

— Сударь, — грустно сказал он, качая седой головой, — Сударь, таким как вы нельзя заводить детей.

В тот момент я поняла вещь, которую должна была понять уже давно, со времён Оазиса. Бурхаев был сумасшедшим. Несмотря на нажитое состояние, на высокое положение, на умение управлять людьми, и заключать многомиллионные сделки, он всегда был просто сумасшедшим маньяком, ничуть не лучше Ховрина. И сейчас, это обычно тщательно скрываемое сумасшествие вырвалось наружу.

Никто не успел ничего сделать, грузная фигура Бурхаева задвигалась так стремительно, что, казалось, размазалась в воздухе. Миг — и он оказался возле одного из камуфляжных. Второй — и в его руках тускло блеснула воронёная сталь выхваченного у опешившего бойца пистолета. Следующее мгновение — и пуля, выпущенная из короткого ствола, пробила худую грудь деда Венедикта.

Яринка тонко вскрикнула, Дэн со свистом втянул в себя воздух, а Дульсинея Тарасовна совершенно по-старушечьи всплескивая руками засеменила к повалившемуся на дорогу старику. Неподвижен остался только Ян. Он не сводил почти комично выпученных глаз с отца, всё ещё стоящего с вытянутой рукой, ствол пистолета в которой теперь смотрел в живот Яринке.

Одновременно с этими событиями, занявшими от силы секунды три, из образовавшегося вдруг разрыва в тучах выглянуло солнце, пронизало жёлтым светом окружающую нас туманную кисею. И будто обрадовавшись ему, взвыл ветер, налетел, поднимая с дороги вихри пыли, заставив мост вздрогнуть над рекой всем своим многотонным телом. Где-то оглушительно лязгнул металл, что-то визгливо заскрежетало. Не знаю, как остальным, но мне показалось, что прошедшая по мосту дрожь была уже слишком сильна, чтобы не начать об этом беспокоиться. И я бы обязательно обеспокоилась, не будь у нас на повестке дня других, не менее серьёзных проблем. Таких, как например истекающий кровью дед Венедикт, или Бурхаев, целящийся в Яринку.

Выше я написала, что после того, как прозвучал выстрел, неподвижен остался только Ян, но это не совсем правда. Я тоже застыла. Не потому, что так мне показалось безопаснее, об этом-то даже не подумалось. Просто вдруг поняла, что теперь конфликт вышел на другой, вооружённый уровень. И арбалет, который я по-прежнему сжимала в правой руке, моя Пчёлка, завибрировал в унисон мосту, настойчиво напоминая, что в нашем маленьком отряде оружие есть только у меня, а значит только я и могу что-то предпринять в этой непростой ситуации.

Но что? Что такое арбалет против шести огнестрельных единиц? Даже если я успею пустить стрелу в Бурхаева, его охрана в следующую секунду превратит меня в решето. А потом и всех остальных, включая Яна, который останется без защиты, пусть и весьма сомнительной, своего отца. Если же мне вздумается сначала сразить кого-то из камуфляжных, результат всё равно будет тот же, пусть и за вычетом одного вражеского бойца. К сожалению, арбалет, как и рогатку, нужно перезаряжать после каждого выстрела…

— Я жду, сын! — голос Бурхаева почти не изменился, в отличии от внешнего вида, который теперь был страшен, — Заставишь меня перебить всю твою шайку? Считаю до трёх!

Ян промедлил всего секунду, потом повернулся к Яринке, порывисто обнял, что-то быстро заговорил на ухо. Мне не было видно её лица, но я заметила как дрожат тонкие Яринкины плечи под парусиновой курткой, и поняла, что мои друзья прощаются.

— Один! — возвестил Бурхаев, и перевёл дуло пистолета с Яринки, которую теперь надёжно закрывала спина Яна, на Дэна.

Краем глаза я увидела, что Белесый, до этого всё так же державшийся за дверцу вертолёта, опустил голову, вроде слегка покачал ею, и начал подниматься в салон. Правильно, не нужно смотреть, как твоих вчерашних попутчиков отстреливают по-одному, словно мишени в тире, печально всё это…

Ян покрыл лицо Яринки быстрыми поцелуями, повернулся к Дэну и они коротко кивнули друг другу.

— Два! — Бурхаев, улыбаясь, и уже не скрывая того, что получает от происходящего злорадное удовольствие, снова прицелился в Яринку.

Не глядя на него, Ян пошёл к вертолёту, и его рыжие волосы сияли под выкатившимся из-за туч солнце, подобно медному шлему. На солнце, которое светило всё увереннее, разгоняя туман над берегами Амура. Разбуженный им ветер дул теперь резкими порывами, заставляя мост стонать, а воду под ним вздыматься пологими волнами.

Оставшаяся в одиночестве Яринка выглядела такой потерянной и беззащитной, что я хотела броситься к ней, обнять, утешить… но меня опередил Дэн. Не обращая внимания на шесть нацеленных в него стволов, он подошёл к моей подруге и осторожно притянул её к себе. Так они и стояли, соприкасаясь плечами, глядя вслед Яну.

Я тоже смотрела и видела, как тот исчез в салоне вертолёта, кинув последний, преисполненный боли взгляд на Яринку. Как Бурхаев, криво усмехаясь вернул одному из молодчиков отобранное оружие, и двинулся за сыном. Как на ходу коротко сказал что-то остальным камуфляжным, и получил от них деловитые кивки в ответ. Как вздрогнули и пришли в движение широкие лопасти винта.

В голову пришла идея, навеянная наверняка виденным когда-то и где-то киношным эпизодом — пустить стрелу в бензобак вертолёта, чтобы он не смог улететь! В конце концов, нужно использовать своё новое оружие, ведь Пчёлка вернулась ко мне не просто так, должен быть в этой истории решающий выстрел, как тогда, в номере Ховрина… Вот только я понятия не имела, где у вертолёта бензобак. И догадывалась — чтобы пробить его тёмно-зелёную железную шкуру, понадобится нечто куда более серьёзное, чем лёгкий арбалет, предназначенный для женских рук.

А в тот момент, когда через покрытие моста моем телу передалась вибрация готовящейся сорваться в небо винтовой машины, я осознала ещё две вещи.

Первое — Бурхаев солгал. Он не собирается взять и улететь, забрав сына, а нас бросив на произвол судьбы. Не такой это человек, чтобы оставить в живых тех, кто когда-то посмел не просто перейти ему дорогу, а нанести серьёзный урон репутации и самолюбию.

Второе — кроме нарастающего, и уже бьющего по ушам воя раскручивающегося винта, я слышу другие, не менее зловещие звуки: треск асфальта под ногами, а где-то ещё ниже, под ним, глухой металлический стон раненого исполина…

Не сводя глаз с вертолёта, я попятилась назад, одновременно набирая в лёгкие воздух для того, чтобы позвать Дэна и Яринку, предупредить их о чём-то, чему ещё сама не успела найти определения. Пчёлка, качнувшись в моей руке, зацепилась за подол платья, нога, делая шаг назад, наступила на что-то мягкое, и чудом увязав в уме эти две вещи, я подняла брошенную Дэном сумку, и пихнула в неё арбалет, понимая, что нет сейчас времени пристраивать его за спину.

Сверкающая под солнцем железная птица дрожала посередине автострады, винт превратился в сверкающий прозрачный круг. Он в клочья рвал воздух вокруг себя, и было уже не различить где ветер налетающий извне, а где порождённый чудовищной силой заключённого внутри железной птицы сердца-мотора. От несущейся в лицо пыли приходилось щуриться, но я всё равно разглядела, что дверь вертолёта остаётся открытой, и в неё виден один из затянутых в камуфляж людей Бурхаева. Одной рукой он цепко держался за поручень внутри салона, а другую, с пистолетом, медленно поднимал перед собой.

Я всё пятилась назад, понимая уже, что это не поможет. Ничто не поможет. Сейчас по нам откроют огонь, и если кого-то не убьют сразу, то позже, с воздуха, будет совсем не сложно завершить начатое — деваться здесь всё равно некуда. Дэн и Яринка тоже догадались о приготовленной нам участи, и беспомощно, по-детски, приоткрыли рты. Но не двинулись с места, не бросились прочь, приняв, как и я, бессмысленность этих действий.

Мне ещё успело прийти в голову, что возможно, находясь ближе к краю моста, я успею сбросить с плеч куртку и прыгнуть вниз, но и это была бы лишь отсрочка, ведь что помешает бурхаевским бойцам расстрелять меня в воде? Если, конечно, я не облегчу им задачу, и не убьюсь от удара об воду, или не утону в своём нелепом, сковывающем движения платье.

Вертолёт содрогнулся всем корпусом, его надутые, как чёрные бублики, колёса, оторвались от асфальта и закачались в воздухе. Но вместо того чтобы подняться вверх, машина начала разворачиваться а нам открытой дверцей, явно стараясь занять более удобную позицию для стрельбы по живым мишеням. А когда эта позиция была найдена, невидимый нам пилот, совершил последнюю в своей жизни ошибку — снова посадил вертолёт на мост.

Сначала я, наверно как и все остальные, не поняла, что происходит. Колёса-бублики коснулись дороги, она дрогнула под нами, даже не сказать, что очень сильно, но вертолёт продолжал опускаться, несмотря на то, что уже стоял на асфальте. А потом бетонный парапет отделяющий проезжую часть моста от пешеходной, вдруг с оглушительным залпом, похожим на выстрел из пушки, разломился пополам. Мост снова тряхнуло, теперь гораздо ощутимее, так, что асфальт под ногами взбрыкнул, больно ударив меня по подошвам, а уши резанул пронзительный, идущий, казалось, со всех сторон скрежет…

Всё ещё не до конца осознавая происходящее, я только смотрела, как всё быстрее задирается к небу нос вертолёта, как автострада под ним раздаётся, идёт трещинами, вздымается разломами. Как сияющий на солнце круг бешено вращающегося винта заваливается вбок, и, наконец, касается чугунных перил моста…

На этот раз толчок был такой силы, что меня швырнуло вверх и влево, прямо на треснувший парапет, ставший вдруг смертельно опасным. Я перевалилась через него, больно ударившись животом, сложилась пополам… И беспомощно заскользила по ставшей вдруг наклонной пешеходной дорожке, к открывающемуся передо мной, ощетинившемуся рваной арматурой разлому, в который с надрывным паническим воем, проваливался гибнущий вертолёт.

Глава 16

Минус два и плюс три

Мост сотрясался в конвульсиях, ходил ходуном. В воду сыпались куски бетона, железные балки и крошащийся с лёгкостью пенопласта асфальт. Целый сегмент дороги длиной не менее двух десятков метров вместе с поддерживающими его конструкциями проседал в реку в радужном облаке брызг. Наверное, со стороны это выглядело завораживающе и даже красиво, но оказаться непосредственно в центре этого действа я бы не пожелала даже врагу. Впрочем, того и не требовалось — мой враг тоже был здесь.

Вертолёт с безнадёжно сломанным винтом, чьи лопасти разлетелись смертоносным веером при ударе о бетон и железо мостового ограждения, лишился своего главного преимущества — способности летать — и теперь падал в реку вместе с асфальтовым пятачком, на который так неудачно приземлился в последний раз в своей вертолётной жизни. Там, внутри, были все: и сам Бурхаев, и его бойцы-молодцы, и Белесый, который в этот раз сделал совсем неправильный выбор… и Ян. Ян, заключённый в металлическую коробку погибающей машины, так некстати воссоединившийся со своим отцом и провожаемый отчаянным криком Яринки, который был слышен даже сквозь скрежет и грохот рушащегося моста.

Вот только, к добру или к худу, я не могла скорбеть вместе с подругой, потому что сама находилась на волосок от того, чтобы разделить участь Яна. Неумолимая инерция падения тащила меня вниз, в расширяющийся на глазах разлом. Всё, что я успела — перевернуться на живот и попытаться затормозить скольжение, но лишь содрала кожу с ладоней и подбородка. А в следующее мгновение мои ноги беспомощно повисли над пустотой.

По некой иронии судьбы спасением для меня оказалось то самое дурацкое, неудобное и некрасивое платье, что я была вынуждена надеть в дорогу и что олицетворяло для меня всю бесправность и беззащитность руссийских женщин. Его подол, достающий мне до середины голени, неприлично задрался при падении и зацепился за торчащую из обломившегося края мостового настила арматуру. Прочности постылого наряда, конечно, было маловато, чтобы выдержать мой вес, но он всё-таки подарил мне несколько драгоценных секунд, которыми и успел воспользоваться Дэн.

Худая, но на удивление сильная рука вцепилась в моё предплечье, удержала, не дала окончательно соскользнуть вниз. Платье затрещало по швам, а арматура, мгновение назад оказавшаяся спасительной, теперь вонзилась мне в бок, сдирая кожу. Но я этого даже не заметила.

— Давай! — крикнул Дэн незнакомым, злым голосом, и эта злость помогла мне победить холодное погибельное оцепенение, ставшее бы в нашей ситуации роковым.

Я рванулась вверх с такой силой, что суставы пронзила боль. Сомкнула пальцы на каком-то остром обломке, подтянулась, болтая ногами в воздухе. Дэн дёрнул меня к себе, одним движением вытащил из разлома по пояс, так что мне удалось упереться коленом в ту самую задержавшую моё падение арматуру.

Снизу раздался громоподобный всплеск — это рухнул в реку огромный сегмент моста, десятки метров асфальта и бетона, а вместе с ними — уже разбитый и искорёженный падением злополучный вертолёт. Я снова услышала Яринкин крик, полный отчаяния и горя, на этот раз — совсем рядом, а потом увидела и её саму. Подруга плакала навзрыд, лицо перекосилось, глаза смотрели безумно — но при этом она действовала чётко и почти так же быстро, как Дэн. Упала на одно колено рядом с ним, схватила меня за вторую руку, потянула, откидываясь назад всем телом…

Этот двойной рывок стал решающим. Я ударилась об острый край разлома сначала животом, потом коленями, сдирая с них колготки и кожу, приложилась скулой об асфальт так, что из глаз брызнули искры, но зато оказалась наверху, в сравнительной безопасности. Мы втроём растянулись на продолжающем шататься пьяном мосту, который больше не был цельным и уже не соединял два берега реки. Яринка сразу приподнялась на локтях и коленях, поползла к краю, снова и снова выкрикивая имя Яна. Дэн схватил её за одежду, удержал, потянул обратно.

— Назад! Отходим!

Подтверждая обоснованность такого решения, асфальт под нами зло вздыбился, пытаясь сбросить с себя назойливых людишек. И ведомые инстинктом самосохранения, мы поползли-побежали, спотыкаясь и хватаясь друг за друга, туда, где казалось безопаснее, подальше от края, на середину автострады, к распростёртому в луже крови деду Венедикту, возле которого махала нам руками Дульсинея Тарасовна. А за её спиной, в каком-то десятке метров, вместо ровного полотна асфальта теперь тоже зиял ломаный провал, отрезающий обратную дорогу к Благовещенску.

В тот момент, когда мы присоединились к двум нашим оставшимся спутникам, мост сотрясла последняя судорога, он застонал, как раненый гигант, заскрипел железобетонными суставами, издал измученный вздох и затих, успокаиваясь ещё на долгие годы. Какое-то время было слышно, как в воду продолжает осыпаться каменное крошево, а потом наступила мёртвая тишина.

— Ян…

Это еле слышно прошептала Яринка — первое слово, сказанное кем-то из нас за долгие несколько минут после обрушения моста, в течение которых каждый пытался осмыслить только что произошедшее. И моей подруге это далось тяжелее всех.

Я хотела обнять её, но в Яринке будто сломался поддерживающий стержень, и, уронив голову на грудь, безвольно, как тряпичная кукла, она опустилась на дорогу рядом с дедом Венедиктом. Жёлтая рука старика дрогнула, поползла по асфальту, накрыла безвольную ладонь убитой горем девчонки.

— Как он? — спросил Дэн у Дульсинеи Тарасовны, хотя можно было этого не делать. Дед Венедикт умирал: черты его лица уже заострились, а губы стали серыми. Но бледно-голубые, выцветшие, какие бывают только у старых людей, глаза смотрели на нас осмысленно и печально. И вопрос Дэна был им услышан.

— Я хорошо, мальчик, — ответил ему дед Венедикт свистящим, но удивительно отчётливым шёпотом. — Уж теперь-то со мной всё будет хорошо, плохое кончилось. Вам… хуже…

Шёпот сорвался на хрип, потом на кашель, с запавших губ полетели брызги крови. Дульсинея Тарасовна, в которой сейчас не осталось ни капли прежней язвительной уверенности, приподняла голову старика. Он попытался что-то сказать, и тогда она заговорила сама:

— Веня, я помню. Всё сделаю. Будь спокоен.

Кашель постепенно прекратился. Дед Венедикт закрыл глаза, и я уже подумала, что больше он их не откроет, но морщинистые веки дрогнули, поднялись, угасающий взгляд нашёл моё лицо.

— Дайника… ближе…

Подчиняясь едва слышному приказу, я опустилась на колени, наклонилась к умирающему, ясно почувствовала кисловатый запах вылившейся на асфальт крови.

— Мне жаль, малышка, — прошептал дед Венедикт, и выцветшие глаза заслезились, будто оплакивая нечто, известное только ему. — Очень жаль…

— Всё будет хорошо, — глупо пробормотала я, не зная, что ответить. — Не разговаривайте, вам лучше…

Он остановил меня слабым, но требовательным движением кисти.

— Нельзя теперь назад… в Москву нельзя! Не уходи… от них, — взгляд соскользнул на Дульсинею Тарасовну. — Они обманули, но ты прости… одна пропадёшь…

— Веня, — с болью перебила его мать Михаила Юрьевича, — не надо сейчас…

— Надо! — снова слабое движение старческой кисти. — Пусть знает! Дайка… Марк и Аля… твои родители давно…

Неожиданно Яринка одним резким, каким-то ломаным движением встала на ноги. Покачнулась и деревянно зашагала обратно к краю обрушившегося в реку моста. Я попыталась было тоже вскочить, чтобы остановить её, но Дэн надавил ладонью мне на плечо и сам бросился вслед за моей подругой.

— Что мои родители? — машинально спросила я у деда Венедикта, но моё внимание было сосредоточено на двух залитых солнцем фигурах, остановившихся между нами и зловещей неровной линией разлома. Дэн держал Яринку за плечи, настойчиво говорил ей что-то, слегка встряхивая в такт словам. Потом приобнял одной рукой и повёл обратно, обмякшую, не сопротивляющуюся, будто даже не осознающую происходящее. Но через несколько шагов вдруг остановился, оглянулся назад. Яринка продолжала шагать к нам, как заведённая кем-то механическая игрушка, а Дэн стоял.

Я приподнялась с асфальта, пытаясь понять, что привлекло его внимание, и увидела. Сумка. Замшевая сумка Ральфа, в которую я кинула арбалет, перед тем как начал рушиться мост, и которая слетела с моего плеча, когда сотрясший дорогу удар швырнул меня в разлом. Сейчас сумка лежала к каком-то метре от его края. И Дэн направлялся к ней всё убыстряющимся шагом.

Яринка подошла и замерла рядом, глядя перед собой мутными и теперь совершенно сухими, без слёз, глазами, что показалось ещё более пугающим, чем недавние рыдания. Дед Венедикт дышал с тихим хрипом, ладонь Дульсинеи Тарасовны лежала на его лбу. Дэн остановился над разломом, поднял сумку с моей Пчёлкой и развернулся лицом к нам, собираясь возвращаться. Окончательно вырвавшееся из плена туч солнце золотило его кожу и волосы, ветер трепал ворот куртки, за спиной у дальнего берега реки клубились быстро тающие остатки тумана, на фоне которых силуэт Дэна выглядел словно летящим в облаках.

Таким я и запомнила моего идеального парня на все те долгие годы, что, начиная с этой минуты, мне пришлось прожить без него.

Всё случилось очень быстро, и было в этом своеобразное милосердие судьбы. Моменты, навсегда делящие нашу жизнь на «до» и «после», обычно не занимают много времени — так произошло и сейчас. Просто вдруг фигура Дэна покачнулась на краю разлома. Просто вздыбился под ним зазубренный край моста. Просто сон, виденный мною этой ночью, сон, в котором я осталась одна, оказался вещим.

Позже, снова и снова прокручивая в голове этот страшный момент, я так и не сумела окончательно решить: специально ли Дэн отбросил сумку подальше от себя, в мою сторону? Сделал ли он это вместо того, чтобы самому попытаться спастись, уже понимая, что не успеет? Или, опрокидываясь спиной вперёд и пытаясь восстановить равновесие, просто сильно взмахнул руками, отчего отпущенная им сумка и проделала свой путь по воздуху? Скорее всего, первое, но мне всегда больше хотелось верить во второй вариант: слишком тяжело оказалось жить, зная, какая цена была за это уплачена.

Кажется, я уже бежала к Дэну, ещё до того как он скрылся за краем разлома. Я успела встретиться с ним глазами, в которых не увидела страха или отчаяния — только обречённое понимание, словно мой любимый всегда знал, что для него всё кончится именно так.

Наверное, всё-таки существует некий природный закон, по которому молния не ударяет дважды в одно и то же место. Иначе я не могу объяснить, каким чудом не сорвалась вниз во второй раз, когда остановилась на обрушившейся кромке моста, закачалась, размахивая руками, и упала на колени, снова и снова выкрикивая имя Дэна. Но Дэн уже не мог ответить. Я видела, как он упал в реку, упал легко, почти без всплеска, но сверху рухнули бетонные и асфальтовые обломки, вспенили тёмные воды Амура, сломали ровный узор волн. А когда речная гладь снова выровнялась, под ней уже ничего не было видно.

После полудня последние остатки туч исчезли с неба, и оно засветилось бледной голубизной. От тумана тоже не осталось и следа: теперь даже не верилось, что совсем недавно он застилал окружающий мир непроницаемой мокрой пеленой. А без него вид с моста открылся удивительный. Вокруг раскинулись солнечные дали: синий Амур, зелёные берега, размытый, чуть изогнутый горизонт. Красивыми выглядели даже мёртвые города двух держав: одной — исчезнувшей, другой — существовавшей поныне, пусть и в извращённом виде, напоминающем насмешку над её былым величием. Разрушаемые временем здания больше не казались встающими из могил мертвецами. Они напоминали скорее надгробные камни, строгие, но безобидные. Белоснежное колесо обозрения отражалось в воде Амура диковинным цветком.

Мост, точнее, то, что от него осталось — подобие бетонного островка с пятачком асфальта, возвышающееся над рекой на одной свае, — постепенно нагревался на солнце, и находиться здесь становилось тяжело. Будь у нас возможность уйти, мы бы сделали это: дед Венедикт умер несколько минут назад, перед этим кротко извинившись за задержку. Дульсинея Тарасовна прикрыла его лицо курткой, и теперь старик словно прилёг отдохнуть на солнышке.

Прилегла и я. Отошла к разлому, на котором последний раз видела Дэна, опустилась животом на асфальтовое крошево и стала смотреть вниз, в пробегающие подо мной пологие волны. Скоро ко мне присоединилась Яринка, и я почувствовала, как её плечо прижимается к моему. До сих пор мы ничего не сказали друг другу: этого больше не требовалось. Когда-то давно, сначала в приюте, потом в Оазисе, когда в целом мире у нас не было никого, друг кроме друга, мы умели обходиться без слов. Потом у Яринки появился Ян, у меня — сначала Ральф, потом Дэн, и это умение исчезло. Как я думала — навсегда. Но теперь оно вернулось, легко и естественно, как умение дышать. Мы снова были вдвоём против всего мира, и наши мысли свободно текли друг сквозь друга, делая всякие слова пустыми и ненужными.

— Девочки, — голос со стороны выдернул меня из странного состояния, в котором наша общая с Яринкой боль потери переживалась на двоих. Состояние это было почти приятным, потому что несло в себе облегчение, какое бывает, когда твою непосильную ношу вдруг подхватывает кто-то ещё. Отвлекаться от него не хотелось, но голос прозвучал снова. — Девочки, мне очень жаль.

Дульсинея Тарасовна стояла сзади. Она не подошла вплотную, а говорила с расстояния в несколько метров, но её скрипучий голос всё равно уничтожил тишину.

— Девочки, уйдите с края. Мост может продолжить разрушаться.

Я понимала её беспокойство, но каким-то образом чувствовала — больше здесь ничего не разрушится. То немногое, что осталось от асфальта подо мной, ощущалось абсолютно прочным, даже незыблемым. В ближайшие годы остатки моста не дрогнут, если, конечно, как предполагал бедный дед Венедикт, здесь не пройдёт ураган или не случится землетрясение.

Поскольку ни я, ни Яринка не пошевелились и вообще никак не отреагировали на её слова, Дульсинея Тарасовна пустила в ход тяжёлую артиллерию:

— Ваши мальчики не хотели бы, чтобы вы так глупо погибли теперь, когда столько уже пройдено и стольким уплачено.

Я начала подниматься. Не потому, что слова Дульсинеи Тарасовны попали в цель — просто больше не могла смотреть на медленно текущие воды Амура, отнявшие у меня Дэна. Это было всё равно, что глядеть в смеющиеся глаза смертельного врага, только что одержавшего верх. Яринка поднялась следом за мной, всхлипнула тихо, без слёз.

— Может… может, их течением унесло ниже? И там они выплыли?

— Может, — согласилась я без всякой надежды. Если кто-то успел выбраться из камнем идущего ко дну вертолёта и пробиться к поверхности, сумел бы он доплыть до берега? Берега руссийской и китайской сторон были одинаково далеко, но вполне в пределах досягаемости хорошего пловца. Вот только пловца, не обременённого обувью и верхней одеждой, как Ян. Что касается Дэна… я видела, как на него падали бетонные обломки.

— Пить хочу, — снова всхлипнула Яринка и беспомощно оглянулась.

Наши рюкзаки, как и рюкзаки Дэна и Яна, что мы сбросили с плеч, убегая от вертолёта, теперь наверняка покоились на дне Амура вместе с рухнувшим туда дорожным полотном. Белесый забрал свою поклажу в вертолёт. Остались только вещмешки деда Венедикта и Дульсинеи Тарасовны, но была ли там вода?

Загребая ногами по нагревшемуся асфальту, я добрела до тела убитого Бурхаевым старика, потянулась к его вещам, но увидела рядом куртку Дэна, сброшенную им незаметно для меня. И эта знакомая до каждого шва парусиновая куртка выглядела так обыденно, так привычно, словно одним своим существованием опровергала только что случившуюся непоправимую беду. Словно сам факт того, что она лежит здесь, терпеливо ожидая своего хозяина, может гарантировать возвращение Дэна…

У меня закружилась голова. Впервые я почувствовала, как реальность угрожающе качнулась вокруг, утрачивая стабильность, истончаясь, поддаваясь порывам безумия. Чтобы спастись от этого безумия, от иллюзий, страшных своей несбыточностью, я подняла куртку Дэна, прижала к себе, начала укачивать, как осиротевшее, оставшееся без хозяина животное. Из горла вырывались звуки, похожие на рыдания, но слёз не было.

И снова Яринка подхватила неподъёмную для меня ношу, разделила боль на двоих, просто подойдя ближе и позволив мне увидеть свою тонкую тень рядом с моей. Напоминая, что есть только я и она. Против всего мира.

Чувствуя, как реальность возвращается в привычные границы, незыблемые, пусть и невыносимо горькие, я повернулась к Дульсинее Тарасовне.

— Вы сказали деду Вене, что всё помните и сделаете. Куда нам дальше?

В глазах матери Михаила Юрьевича появилось неприкрытое облегчение. Наверняка она думала, что теперь ей придётся долго возиться с двумя ревущими как каспийские белуги малолетками, утешать, приводить в чувство и всячески убеждать двигаться дальше, в уже выбранном ею стиле а-ля «ваши-мальчики-не-хотели-бы…». Не бойся, бабуля, не придётся. Но я буду очень благодарна, если ты знаешь, куда и, главное, как нужно и можно выдвигаться с высящегося в полутора десятках метрах над водой мостового островка.

Я оглянулась на Яринку. Она стояла с поникшими плечами и осунувшимся от горя лицом, но не безвольная, не сломленная. Спокойно встретила мой взгляд и чуть заметно кивнула.

— Нам осталось сосем недалеко, — обрадованно засуетилась Дульсинея Тарасовна. — На тот берег и…

Она осеклась и начала озираться, словно только что обнаружив нас в захлопнувшейся ловушке.

— На тот берег, ага, — равнодушно кивнула Яринка. — Вы плавать умеете, баба Дуся?

— Когда-то умела, — ответила старая женщина, не обидевшись на «бабу Дусю». — Может быть, и сейчас смогла бы, но до берега мне точно не доплыть. Ни до того, ни до другого. Да и вам тоже.

С последним утверждением я могла бы поспорить. За месяцы пребывания в Оазисе мы с Яринкой не теряли времени и, пользуясь тем, что море было — вот оно, только выйди за дверь, научились плавать очень даже неплохо. Но озвучивать эту мысль я не стала. Ведь, если даже оставить все вещи и верхнюю одежду, даже если вода не окажется слишком холодной и не скрутит нас судорогами на середине пути, то не бросим же мы Дульсинею Тарасовну одну на разрушенном мосту?

Яринка считала так же.

— Нужно осмотреть вещи, — вздохнула она безо всякой надежды в голосе. — Может, удастся найти что-то, что поможет держаться на воде?

Предложение не выдерживало никакой критики: ведь не найдём же мы в оставшихся вещмешках спасательные жилеты или брёвна для изготовления плота! Но подруга хоть что-то предложила, в то время как у меня в голове царила пустота.

Дульсинея Тарасовна тяжело развернулась лицом к оставленному нами (надеюсь, навсегда) Благовещенску. Странно замерла, глядя вдаль слезящимися старческими, но, как выяснилось, по-прежнему зоркими глазами. Странно вытянулась.

Мы проследили за её взглядом и увидели, что вдоль руссийского берега в нашу сторону плывёт похожая на спасательный круг оранжевая надувная лодка.

Я не почувствовала ничего. Ни удивления, ни страха, ни надежды. Просто отметила про себя сухие факты: вот лодка, надувная, плывёт, к нам. Яринка, судя по равнодушному взгляду, тоже не испытала особых эмоций по такому случаю, зато Дульсинея Тарасовна оживилась. Засеменила через дорогу, приложив руку козырьком ко лбу, забормотала что-то.

В лодке, что приближалась со взмахами таких же ярко-оранжевых вёсел, поднялась в полный рост мужская фигура, замахала руками. Замахала, несомненно, нам, и Дульсинея Тарасовна махнула в ответ, всё так же напряжённо вглядываясь в нежданных гостей.

Яринка собрала растрепавшуюся и запылившуюся рыжую гриву в конский хвост и ровно заметила:

— А с вещами всё-таки надо разобраться.

Я кивнула. Мы взяли оставшиеся вещмешки и оттащили подальше от мёртвого деда Венедикта, который, хоть и находился в прежней позе, больше не выглядел прилёгшим отдохнуть, и оставаться рядом с ним не хотелось.

Лодка приближалась. Дульсинея Тарасовна топталась у перил моста, вглядываясь в её пока неузнаваемых пассажиров. Мы с Яринкой сложили необходимые вещи из двух вещмешков в один, и только тогда я вспомнила картину, которую отчаянно гнала прочь от себя последние часы. Дэн на кренящемся пласте асфальта… взмах рукой… чёрный предмет описывает дугу в воздухе… Пчёлка!

Сумка Ральфа лежала там же, где упала. Она почему-то была застёгнута на молнию, хотя я не припомню, чтобы застёгивала её. Если только Дэн успел это сделать.

— Правильно, — серьёзно сказала Яринка, когда я вернулась к ней, — оружие может нам понадобиться.

И, словно подтверждая её слова, Дульсинея Тарасовна вдруг издала сдавленный крик. Мы подскочили как ужаленные, не от страха — от неожиданности, успев уже привыкнуть к царящей над Амуром солнечной тишине. А затем бросились к старой женщине, которая быстро шла вдоль перил моста, не сводя глаз с приблизившейся лодки.

— Что случи… — начала Яринка, обогнавшая меня на корпус, и внезапно резко остановилась, замолчав на полуслове.

Я налетела на неё, чуть не упала и уже открыла рот, чтобы в свою очередь поинтересоваться: что же, чёрт возьми, опять случи… — но снизу долетел знакомый голос:

— Ярина! Даша!

И, ещё до того как Дульсинея Тарасовна назвала прибывшего по имени, я уже знала, кто это. Во всём мире Дашей по старой привычке меня мог назвать только один человек — Михаил Юрьевич.

Когда я увидела его худощавую фигуру, покачивающуюся в зыбкой надувной лодке, то впервые с момента исчезновения Дэна в водах Амура, испытала что-то, кроме безысходности и горя. Удивление. Ведь Михаил Юрьевич никак не мог находиться здесь. Разве нет? Если верить словам Бурхаева, ему полагалось сидеть в следственном изоляторе, ожидая суда. Разве мог он оттуда убежать, да ещё столь быстро переместиться на несколько тысяч километров?

А такая обычно насмешливая и решительная Дульсинея Тарасовна тем временем превратилась в суетливую квочку. Она, всплескивая руками, бегала вдоль перил моста, не сводя глаз с уже приблизившейся почти вплотную лодки, и, наверное, Михаилу Юрьевичу повезло находиться вне зоны её досягаемости — иначе он был бы задушен в счастливых материнских объятиях.

— Ма! — крикнул он, явно осознавая грозившую ему опасность. — Мам, всё хорошо! Я в порядке, успокойся!

— Как же это… как же это… — бормотала старая женщина, напрочь забыв и про нас с Яринкой, и про лежавшего неподалёку неподвижного деда Венедикта, и про разыгравшуюся здесь недавно трагедию.

— Что происходит? — очень спокойно спросила подруга, глядя вниз, на прыгающую по волнам лодку. — Его выпустили? И как он здесь оказался?

Я лишь пожала плечами: сама ничего не понимала. Какой смысл гадать? Наверняка Михаил Юрьевич скоро всё объяснит, стоит ему лишь подняться к нам. Или нам спуститься к нему?

— Мишенька, туда! Туда подплывай! — закричала Дульсинея Тарасовна на удивление зычным, почти мужским голосом. — Мы там спуститься сможем!

По могучей свае моста, оказавшейся под нами на момент его крушения, и благодаря которой мы не рухнули в воду вместе с вертолётом, карабкались вверх всё те же, на вид непрочные, как паутинки, ступеньки-скобы, начинающиеся прямо из воды. К ним сейчас и вели лодку Михаил Юрьевич и двое его молчаливых спутников, сидящих на вёслах.

— Девочки! — Дульсинея Тарасовна, опять становясь волевой и решительной, повернулась к нам. — У нас есть верёвка? Нужно сначала спустить вещи в лодку, а потом уже спускаться самим.

— А как же дед Венедикт? — меня покоробила мысль о том, что мы сейчас просто уплывём, оставив старика здесь одного, под солнцем и ветром.

— Дайника, он мёртв! — Дульсинея Тарасовна попыталась смягчить голос, но не очень-то это у неё получилось, и я почувствовала злость. Мерзкую унизительную злость, рождённую завистью. Старуха вновь обрела своего сына, с которым мысленно уже простилась, она была счастлива, её жизнь наполнилась смыслом, в то время как мою потерю ничто и никогда не восполнит. Чуда не случится, волшебного воссоединения не будет, Дэн не придёт ко мне в самый неожиданный момент, чтобы сказать: «Я в порядке, успокойся». И за это я сейчас ненавидела мать неожиданно объявившегося Михаила Юрьевича.

— Нет верёвки, — сказала Яринка, когда я уже была готова ляпнуть какую-нибудь гадость, за которую потом мне наверняка было бы стыдно. — Верёвка была у Беле… у Сергея, но…

Яринка скорбно развела руками. А я посмотрела не неё удивлённо и внимательно, потому что прекрасно помнила: моток хорошей крепкой верёвки мы, перебирая вещи, совсем недавно видели в рюкзаке деда Венедикта. Зачем же она обманывает Дульсинею Тарасовну?

А та расстроенно кивнула, будто и не ожидала ничего другого. Перегнулась через перила, крикнула трём мужчинам, которые уже привязали лодку к свае за одну из скоб и теперь, задрав головы, смотрели вверх:

— Мишенька, не на чём вещи опустить! С ними не слезем!

— Зачем? — шепнула я Яринке, пользуясь тем, что внимание Дульсинеи Тарасовны отвлечено.

— Пусть сами поднимутся, — ответила она напряжённым до дрожи голосом. — Я не сяду в их лодку, пока не объяснят, что происходит. Здесь что-то не так.

Что-то не так? Да всё не так! С самого начала всё пошло не так, с того момента, когда с нами увязался Белесый — надеюсь, рыбы будут жрать его с особым аппетитом! Белесый, который втёрся в доверие и предал нас, как только появилась возможность сделать это с наибольшей для себя выгодой. И чему тут удивляться? Разве он сам не говорил, когда остановил меня на лестничной площадке дома в Черешнино, что для него главное — собственная выгода? Может, сказал это немного по-другому, но смысл был именно таков, и он его не скрывал. Ладно, я (не люблю оправдываться, но мне, в конце концов, всего четырнадцать лет!) не сумела сделать из его слов правильного вывода, но куда смотрел Михаил Юрьевич, доверяя пойманному на педофилии невольному агенту? Так что Яринка права — пусть поднимется на мост и объяснится!

Он поднялся. Сам Михаил Юрьевич и два его спутника, которых я раньше не видела. Мужчины как мужчины — но присутствовало в них что-то от бурхаевских камуфляжных молодчиков. Пусть одеты они были совсем по-другому и не отличались атлетичностью телосложения, скупость движений вкупе с цепкими взглядами заставили меня насторожиться.

— Даша! Ярина! — радостно воскликнул Михаил Юрьевич, едва ему удалось освободиться от материнских объятий. — Я рад вас видеть! А где остальные?

Его взгляд упал на прикрытое курткой тело деда Венедикта, и мой бывший «жених» нахмурился.

— Нет никого больше, Юрочка, — подтвердила его зародившиеся опасения Дульсинея Тарасовна. — Все погибли. Только я и девочки спаслись.

Михаил Юрьевич оглянулся: очевидно, в поисках тени — солнце палило всё нещаднее, будто пытаясь компенсировать вчерашний ливень. Тени на железобетонном островке не нашлось, и тогда наш было пропавший, но воскресший лидер просто отошёл к перилам, о которые и облокотился, спрятав лицо в ладонях. Мы молча ждали.

— Значит, все остальные… — наконец через силу выдавил он, — кроме Игоря, правильно? Ига разделился с вами в Красноярске.

— Да, Юрочка, — печально кивнула его мать. — Денис, Ян, Сергей, Веня — он встретил меня уже здесь. Все погибли совсем недавно.

— Как это случилось? Почему рухнул мост?

Пока Дульсинея Тарасовна говорила, мы с Яриной каменно молчали, не пытаясь дополнить её рассказ. Впрочем, этого и не требовалось. Старая женщина сухо и коротко, но очень точно описала произошедшие за последние два дня события, и чем ближе она подходила к трагической развязке, тем мрачнее становился Михаил Юрьевич. Услышав про появившегося из преследовавшего нас вертолёта Бурхаева, он ударил сжатым кулаком по бетону парапета и почти простонал:

— Щенки! Идиоты!

В виду имелись наверняка Ян и Ига, так опрометчиво отпустившие на свободу злейшего врага, но, позвольте, разве не от Михаила Юрьевича Бурхаев узнал, где нужно нас искать? Да, я прекрасно понимаю, что методы дознания бывают разные и не существует такого человека, к которому невозможно подобрать отмычку, но всё равно как-то лицемерно теперь винить во всём только Яна и Игу.

Яринка, которую тоже покоробили такие слова в адрес погибшего на её глазах возлюбленного, услышала мою мысль и подалась вперёд, вскинув на Михаила Юрьевича злую зелень глаз.

— Вы же сами! — её голос звенел, как натянутая до предела струна. — Вы… вы рассказали Бурхаеву, куда мы отправились! И это вы были так глупы, что попались полиции и подставили всех! А теперь называете Яна идиотом?!

Но Михаил Юрьевич ответил Яринке взглядом, полным такого понимания и жалости, что её злость разбилась о него, как волна о скалу. Подруга опустила плечи и замерла: механическая игрушка, у которой вдруг кончился завод.

— Девочки, мне очень жаль, что так получилось. Мне нравился Ян, мне нравился Дэн, я гордился этими ребятами и возлагал на них большие надежды. И я даже могу понять Яна: он был ещё очень молод и не мог смириться с тем, что его отец погибнет при его же содействии. Да, это я рассказал, куда вы отправились, но у меня не было иного выхода. Так бывает.

Значит, всё-таки пытки? Михаил Юрьевич выглядел вполне здоровым, но я прочла множество книг и прекрасно знала, что причинить человеку невыносимую боль можно и без внешних повреждений. Это немного смягчило мой гнев, и дальше я слушала уже спокойнее.

— Я смог сообщить лишь направление, в котором вы направились: обо всём остальном Бурхаев узнал уже от Сергея. А когда пропала связь, вас наверняка продолжали вести через спутник по сигналу его телефона.

— Бурхаев сказал, что видел вас в следственном изоляторе, — буркнула я, хотя, по большому счёту, было уже всё равно. — Как он оказался там, почему разговаривал с вами?

— Видел, — не стал отрицать Михаил Юрьевич. — Сразу после ареста пришёл туда убедиться, что это действительно я. Он ведь на меня и донёс.

Яринка издала звук, похожий одновременно на рыдание и рычание. Можно было только догадываться, как она сейчас винила себя в том, что в своё время не уберегла Яна от рокового поступка, не помешала ему освободить Бурхаева. И, чтобы как-то снять с неё хоть часть этой вины, я напала на Михаила Юрьевича.

— Почему вы доверяли Белесому?! Как вообще можно было доверять человеку, которого шантажируете?! Я не хотела, чтобы он ехал с нами, это вы так решили! Вы его чуть ли не главным у нас сделали! А теперь вините во всём Яна?!

Михаил Юрьевич не отвёл взгляд. Твёрдо сказал:

— Белесый — это Сергей по-твоему, правильно? Поверь, у меня были все основания ему доверять, ты просто многого не знаешь. Да, в итоге я ошибся. Но и этой ошибки бы не произошло, не вырвись Бурхаев на свободу. Однако я уже сказал, что понимаю Яна и не виню его. Произошло роковое стечение обстоятельств, и теперь об этом можно только жалеть.

Дульсинея Тарасовна положила руку ему на плечо, защищая от наших с Яринкой нападок.

— Сейчас не время искать виноватых, — сказала она, щурясь от лучей слепящего солнца, как раз забравшегося в зенит. — Нужно уходить. Ребята помогут спустить вещи, и…

— Сначала пусть он, — перебила её Яринка, ткнув пальцем в Михаила Юрьевича, — расскажет нам, как сумел выбраться из тюрьмы и как оказался здесь! А то слишком странно получается.

Наш лидер грустно улыбнулся.

— Думаешь, я веду за собой хвост? Меня подослала полиция, чтобы я привёл её к вам и этим облегчил себе приговор?

Яринка не ответила, но и не стала ничего отрицать.

— Нет за мной хвоста, — спокойно сообщил Михаил Юрьевич. — Да и зачем он нужен? Простите, но вы не настолько важные птицы, чтобы гнаться за вами на край света.

Ага, где-то я это уже слышала. Однако гонятся. Сначала Бурхаев, теперь Михаил Юрьевич. Хотя последний может не гнаться, а скрываться.

— Вы сбежали, да? Сбежали и теперь хотите вместе с нами спрятаться у дикарей?

— Не совсем, — лидер замялся. — Девочки, давайте доберёмся до берега, нас ждёт долгий разговор. Тут неудобно… и небезопасно.

Разумеется, неудобно. Разрушенный мост, постепенно накаляющийся под полуденным солнцем, и тело деда Венедикта слишком настойчиво напоминали о недавно разыгравшейся здесь трагедии. Я и сама была бы рада оказаться подальше и больше никогда не видеть этого проклятого места, но… ещё меньше мне хотелось идти куда-то с Михаилом Юрьевичем. Сказал ли мне это голос-без-слов, или я просто чувствовала усиливающуюся подозрительность Яринки, но теперь знала точно — идти никуда нельзя. По крайней мере, до тех пор, пока не получу подробного объяснения происходящему. И было ещё что-то. Что-то, грызущее меня изнутри, настойчиво и непрестанно, что-то, пока заглушаемое горечью недавней потери, но не желавшее отступать.

И я сказала:

— Нет.

Наверное, очень твёрдо и уверенно сказала, потому что ни Михаил Юрьевич, ни Дульсинея Тарасовна не попробовали меня переубедить, только переглянулись со странными выражениями лиц — одновременно сожалеющими и пристыжёнными.

— Хорошо, — тяжело вздохнул, сдаваясь Михаил Юрьевич. — Я только прошу вас не пытаться понять всё сразу, а поверить мне на слово. Потом, позже, вы во всём разберётесь. И согласитесь, что иначе было нельзя. Так что вас интересует в первую очередь?

Подруга взяла инициативу на себя.

— Как вы оказались здесь, если вас арестовали?

Михаил Юрьевич опять вздохнул и даже слегка закатил глаза, но ответил:

— Меня отпустили вчера. Сняли все обвинения.

Мы с Яринкой озадаченно переглянулись.

— Как это — сняли все обвинения? Почему?

Снова вздох. Долгий и сожалеющий.

— Потому что Бурхаев нажал на нужные рычаги. Он… не последний человек в столице.

— Бурхаев? А он-то здесь при чём? — я окончательно перестала что-либо соображать, а вот Яринка — та, кажется, поняла сразу, поникла, съёжилась, словно ожидая удара. И он последовал.

— Он предложил мне свободу в обмен на информацию о том, где искать своего сына. И на договорённость о дальнейшем сотрудничестве.

Глава 17

Минус четыре

Ночь опустилась над Амуром, безлунная, зато звёздная. Дневная жара, ставшая под вечер невыносимой и раскалившая мост, заставила меня и Яринку трижды спускаться по ступенькам-скобам к воде, чтобы окунуться в неё прямо в одежде. Это приносило облегчение, но я каждую секунду помнила, что где-то внизу, подо мной, на тёмном дне лежит Дэн, безмолвный и неподвижный, разве что его русые волосы колышет медленное течение. Нет, мысли об этом не казались страшными, и я не ожидала, что холодная рука вдруг сомкнётся на моей лодыжке — бояться Дэна, даже мёртвого, было немыслимо — но чувствовала себя предательницей, находя спасительную прохладу там, где мой любимый нашёл смерть. Не знаю, были ли подобные мысли у Яринки, но и она не задерживалась в воде, почти сразу возвращаясь на мост, под безжалостное солнце.

Примерно часа в четыре дня, когда мы пытались найти хоть какое-то спасение в узкой тени остатков парапета, дед Венедикт, лежавший на прежнем месте, громко и протяжно вздохнул.

Я ничуть не испугалась. Напротив — обрадовалась. Ведь мёртвые не оживают, такое невозможно, а значит, весь сегодняшний день — просто страшный сон! Не было преследовавшего нас вертолёта, не было Бурхаева, не рушился мост, никто не погиб, и Михаил Юрьевич, явившийся после всего этого, не сказал нам безнадёжную правду…

Я даже успела представить, как сейчас проснусь в обнимку с Дэном на узком диванчике фудкорта в бывшем торговом центре, а может быть, и ещё раньше — в поезде. Но тут Яринка сжала мою руку и (тоже без страха в голосе) спросила:

— Ты слышала?

Всё ещё надеясь, что вот-вот этот невыносимо солнечный день над рекой начнёт таять вокруг меня, проваливаться в небытие, как происходит поутру со всеми снами, я всё-таки ответила:

— Слышала…

Мы смотрели на деда Венедикта, но он был по-прежнему неподвижен. Только куртка, которой прикрыла его лицо Дульсинея Тарасовна, немого сползла, потревоженная недавним вздохом.

— Что будем делать? — так же буднично поинтересовалась Яринка, словно речь шла о невыученных уроках, а не о внезапно подавшем признаки жизни мертвеце.

С каждой секундой я всё больше убеждалась, что, к несчастью, происходящее вокруг реально — поэтому начала искать объяснение странной ситуации. Много времени поиск не занял: объяснение висело у нас над головами.

— Солнце. Очень жарко, — я вспомнила Маслята и однажды обнаруженную мной на опушке тушу убежавшей у кого-то из соседей овцы с неимоверно раздутым животом. — У… у мёртвых внутри скапливается трупный газ. Он как-то должен выходить наружу, вот и…

Яринка выдохнула с явным облегчением, но сразу снова насупилась.

— Дайка… надо его убрать, значит. Нельзя так…

Дед Венедикт снова вздохнул — на этот раз еле слышно, — и в этом вздохе зазвучала искренняя грусть, словно он скорбел о своей долгой, полной лишений жизни. Меня обдало волной холода, несмотря на солнцепёк, и я торопливо встала.

— Ты права. Надо в реку его… скинуть.

Яринка мучительно сглотнула, но тоже поднялась, попробовала даже уныло пошутить:

— Хорошо, что мы сегодня не ели.

Осуществить задуманное оказалось на удивление просто: старик был совсем лёгким и сухоньким. Мы взяли его за ноги и поволокли к разлому, стараясь не смотреть на потемневшее лицо, с которого сползла прикрывавшая его куртка. Сталкивать тело пришлось ногами, усевшись на асфальт, чтобы ненароком от толчка самим не упасть в реку. Дед Венедикт в последний раз тяжело вздохнул, неуклюже перевалился через край и исчез. Внизу лениво плеснул Амур, и всё стихло. Мы вернулись к парапету, скорчились в его неудобной тени.

Снова потекли минуты безмолвия. И я, и подруга переживали свою утрату вдвоём, погрузились в это переживание и не хотели отвлекаться, будто думая, что, чем больше горя мы испытаем сейчас, тем меньше его останется на потом. Да и что ещё нам оставалось? Деться с разрушенного моста можно было только в воду — но мы медлили с этим. Не потому, что боялись утонуть: просто понятия не имели, что делать потом, куда идти — и, главное, зачем? А может быть, даже подсознательно ждали возвращения Михаила Юрьевича, который заберёт нас отсюда силой. После нашего последнего разговора это был бы ужасный поворот событий, но мысль, что нас бросили здесь, как пришедшие в негодность вещи, была не лучше.

Яринка нарушила молчание, когда солнце начало клониться к западу, а тень от парапета стала настолько широкой, что мы смогли лечь рядом.

— Вот уж не думала, что всё так кончится…

Я уже хотела сказать, что пока ничего не кончилось, что мы ещё побарахтаемся, но поняла: она имела в виду себя и Яна. Что ж, на это было нечего возразить: я тоже была уверена, что у нас с Дэном вся жизнь впереди. А ведь мы даже не успели…

— Мы так и не занялись любовью, — сказала я Яринке, не в силах сдержать внезапную горечь. — Он не захотел… ни в гостинице, ни в поезде. Сказал, что так будет неправильно, что надо по-другому.

Яринка помолчала, обдумывая мои слова. Кивнула.

— Он был прав. Когда человека любишь, всё должно быть идеально, а не как придётся. Не в спешке. Не в грязи. Не от страха, что не успеете.

— Так ведь и не успели! — простонала я, с силой вдавливая ногти в щёки, царапая ими кожу, не зная, как ещё дать выход горькому, как полынь, запоздалому сожалению.

— Значит, так надо было, — подруга приподнялась, взяла меня за руки, мягко развела их в стороны. — Зато теперь… теперь ты можешь себе придумать что угодно. Какой захочешь ваш первый раз. И это будет правдой, потому что ведь могло бы быть правдой.

Я закрыла глаза. Мы с Дэном посреди бескрайней ночной тайги, на мягкой траве, под звёздами… Мы на роскошной постели под невесомым пологом, освещённые мерцанием свечей… Мы в огромной джакузи в облаке белой пены… Мы… Я всегда с ним, там, где захочу. С любимым, которому в моей памяти и в моих грёзах навечно суждено остаться восемнадцатилетним. Что ж, так, наверное, можно жить.

— Поплывём? — шёпотом спросила Яринка. — Надо до темноты ещё найти, где переночевать.

— В Благовещенск или на китайский берег? — мне, собственно, было всё равно, но при мысли о китайской стороне в глубине души еле заметно шевельнулся червячок любопытства, что удивило меня до онемения — настолько за последние часы я отвыкла от каких-либо эмоций, кроме горя и разочарования.

— Давай вперёд, — предложила подруга, тоже, несмотря ни на что, сохранившая свой авантюризм. — Позади-то мы уже были.

— Давай, — лениво согласилась я, и мы продолжили лежать. Прошло ещё не меньше двадцати минут, прежде чем Яринка снова заговорила:

— Вещи придётся бросить. И верхнюю одежду.

— Придётся, — согласилась я. — С ними не доплывём.

— А Пчёлку? Тоже?

Моё равнодушие исчезло, снова уступив место горечи. Бросить Пчёлку? Пчёлку, вернувшуюся ко мне через время и расстояние и так и не сделавшую своего решающего выстрела? Чуть-чуть не сделавшую. Но и этого сегодня хватило.

— Здорово я их прогнала? — вырвалось у меня совершенно детское хвастовство, но Яринка не засмеялась.

— Здорово. Главное, чтобы не вернулись.

Мы помрачнели, потому что несколько часов назад, отступая к краю моста, Михаил Юрьевич пообещал именно это.

— Если и вернутся, то не сегодня, — попробовала я успокоить её. — На надувной лодке сюда больше не сунутся, а где найдут другую?

— Я уже всего ожидаю, — устало и безнадёжно ответила подруга. — До сих пор не верится, что они… так…

Да, когда Михаил Юрьевич рассказал о сделке с Бурхаевым и о дальнейшем их сотрудничестве, я сначала ничего не поняла, будто даже не услышала. В моих глазах он всё ещё был жертвой пыток, человеком, которого жесточайшим образом вынудили совершить предательство. Я даже сочувственно спросила:

— Так это он вас… заставил? Бурхаев?

Михаил Юрьевич отвёл глаза.

— Нельзя сказать, что заставил. Просто выбора не было. Точнее, был, но очень уж неприглядный. Я взрослый и трезвомыслящий человек, девочки, а жизнь такая штука, что часто приходится идти на компромисс.

И это я тоже уже слышала недавно, только не могла вспомнить, где и от кого.

— Ну хорошо, пусть вы рассказали о нас! — я не видела подругу, но чувствовала исходящие от неё волны плохо сдерживаемой ярости. — Но о каком сотрудничестве вы говорите?! Какое сотрудничество может быть с этим… с этим…

Пока Яринка подбирала слово, должное как можно точнее охарактеризовать Бурхаева-старшего, сухо заговорила Дульсинея Тарасовна:

— С влиятельными и сильными людьми мира сего любое сотрудничество выгодно, если вы не знали. Хотя пора бы уже знать.

Яринка уставилась на неё во все глаза, а я, наконец, начала что-то понимать.

— А как же… вы же… наша цель?

— Цель никто не отменял, — торопливо и почти заискивающе заверил меня Михаил Юрьевич. — Мы долго говорили с… отцом Яна. Он видит ситуацию в государстве и чует, куда дует ветер. Народ на грани, к нам каждый день примыкают новые люди, нас поддерживают уже в открытую, не боясь огласки и арестов. Огонь революции вот-вот вспыхнет. В этой ситуации любой бизнесмен, да и вообще любой разумный человек, хочет как минимум обезопасить себя, а как максимум — ещё и выиграть с этого. А Бурхаев — разумный человек. Сволочной на редкость, не спорю, но ума ему не занимать.

— Так он что, — я чуть не сорвалась на визг, — теперь один из нас?!

— Он погиб, — мягко напомнил Михаил Юрьевич, но ему не удалось заговорить мне зубы.

— А если бы не погиб?!

— Ты немного неправильно поняла, Даша…

— Я Дайника!

— Хорошо. Ты немного неправильно поняла, Дайника. Он не стал бы одним из нас, он просто человек, с которым мы в будущем смогли бы взаимовыгодно сотрудничать.

Яринка оправилась от шока, переварила новую информацию и, в отличие от меня, сразу уловила суть.

— Но ведь Бурхаев не просто решил обезопасить себя нужными связями на случай смены власти: он… он, можно сказать, сам её готовит, эту смену, раз помог вам освободиться!

Я вспомнила наши разговоры в поезде — и, позже, слова, что поимка Михаила Юрьевича равно крах всему, ведь, стоит ухватить одну ниточку, распустится весь клубок — и мысленно согласилась с Яринкой.

— Ну, я же сказал, что сударь Бурхаев был далеко не глуп, — туманно ответил наш чудом оставшийся на свободе лидер и снова отвёл глаза. — И он не напал на наш дом той же ночью, когда оказался на свободе, только потому что наверняка уже тогда предполагал возможный выгодный союз. Но какой смысл говорить о нём теперь?

Я смотрела сквозь него и видела темноту пустого торгового центра в Благовещенске, едва угадывающееся в этой темноте лицо Дэна, его руки, обнимающие меня на узком диванчике, и слова… слова о том, что любая война, как и любая революция — кому-то выгодна.

— Смысл очень даже есть, — спокойным, но до озноба ледяным тоном ответила Яринка. — Ваш… новый союзник, после того как убил дедушку Веню и заставил Яна сесть в вертолёт, собирался нас всех здесь просто расстрелять. Странное у вас было сотрудничество.

Михаил Юрьевич нахмурился.

— Расстрелять? Это вряд ли. Договор был, что, если ему удаётся найти вас раньше, чем мне, он просто заберёт своего сына в безопасное место и по возможности сообщит о вашем местонахождении.

— Клал он на ваш договор, — мстительно сообщила Яринка. — И, если бы мост не провалился под вертолётом, вы бы тут нашли только кучку трупов. Да и сейчас не лучше…

— Он ничего не сказал мне о том, что завербовал Сергея и поддерживает с ним связь, — Михаил Юрьевич не оправдывался, просто рассуждал вслух, — значит, с самого начала держал что-то на уме. Мстительный старый козёл… Мне очень жаль. Ситуация вышла из-под контроля и…

— В жопу себе засунь свои сожаления! — с отчаянной грубостью выкрикнула моя подруга, и слёзы брызнули из её глаз. — Это ты виноват! Во всём, что здесь произошло — ты виноват! Ты доверял педофильскому уроду, который нас предал, ты навязал его нам! Ты выдал нас Бурхаеву, и это из-за тебя погиб Ян! Все погибли из-за тебя!

— Ярина, успокойся! — прикрикнула Дульсинея Тарасовна, явно собираясь купировать истерику, но я-то знала свою подругу и понимала, что никакая это не истерика. О нет. Яринка прекрасно себя контролирует, а кричит потому, что пытается хоть как-то причинить боль человеку, виновному в её утрате.

И да, Михаил Юрьевич был виновен! Но… я вспомнила, где слышала слова про компромисс, на который иногда приходится идти. Так сказал Дэн в нашу последнюю с ним совместную ночь в темноте заброшенного фудкорта. И ещё он сказал, что те, кому выгодны войны и революции, нужны нам так же, как мы нужны им. Даже если это подонки. И что скорее всего это подонки. Потому что хорошие люди не поднимутся наверх при нынешних обстоятельствах.

Словно подтверждая мои мысли, Михаил Юрьевич посуровел и довольно жёстко сказал:

— Девочки, начинайте взрослеть! Нельзя пытаться выбраться из дерьма и не измазаться в нём! Бурхаева больше нет, я свободен от договорённости с ним, и обсуждать тут больше нечего. Да, наши друзья тоже мертвы, но мы должны продолжать борьбу, чтобы их жертва не стала напрасной.

Я промолчала, потому что, несмотря на обиду, разочарование и горе, где-то на самом краешке сознания — наверное, в той его части, которая никогда не поддаётся эмоциям, откуда и звучит голос-без-слов — понимала: Михаил Юрьевич прав. И, пусть моя душа восставала против такой правоты, которая здесь, на месте гибели моего любимого и моих друзей, казалась кощунственной, отрицать её я не могла.

Яринка молчала тоже, но, как стало ясно позже, совсем по иной причине.

Не дождавшись наших возражений, Михаил Юрьевич чуть расслабился, и его голос снова смягчился.

— Потом мы это ещё обязательно обсудим, а если хотите, то и не раз. Обещаю ответить на все вопросы. А сейчас нужно уходить: боюсь, этот мост крайне нестабилен. Отдайте вещи ребятам, а сами спускайтесь в лодку налегке.

Двое молчавших до сих пор (и этим ещё больше напомнивших мне бурхаевских камуфляжных бойцов) спутников нашего лидера зашевелились и двинулись было в нашу сторону, но их остановил, буквально заставил замереть на месте, резкий Яринкин приказ:

— Назад!

Последовала короткая немая сцена. Потом Михаил Юрьевич закатил глаза и спросил тоном бесконечного терпения:

— Что ещё?

Но Яринка не смотрела на него: она повернулась к Дульсинее Тарасовне.

— Баба Дуся! Что дедушка Венедикт хотел сказать Дайке, перед тем как Дэн упал? Что-то про её родителей!

Меня подбросило на месте, как если бы по покрытию моста пустили разряд тока. Вот оно! Вот что грызло меня все часы, последовавшие после гибели Дэна, пробиваясь даже сквозь боль утраты! Я забыла о коротком разговоре между дедом Венедиктом и матерью Михаила Юрьевича, а Яринка, Яринка, которая на тот момент казалась совершенно дезориентированной и оглушённой горем — запомнила!

— Да! Он говорил, что я должна знать что-то про маму и папу! Что?!

Глаза Дульсинеи Тарасовна забегали. Она посмотрела на Михаила Юрьевича, словно ища поддержки или совета, но тот выглядел не менее растерянным.

— Дайника, — наконец проблеяла старуха, глядя в сторону, — это очень непростой разговор, и тебе не стоит сейчас…

— Что с ними?! Я не сдвинусь с этого места, пока вы мне не скажете, даже если мост опять начнёт рушиться!

— Я тоже, — тихо, но твёрдо подтвердила Яринка, вплотную придвигаясь ко мне, прижимаясь плечом, в который уже раз за кошмарный сегодняшний день подхватывая мою ношу.

Дульсинея Тарасовна посмотрела на неё, на меня, на своего сына — и… отступила. Понурила голову, побрела в сторону — сутулая и древняя, словно все прожитые годы вдруг разом опустились на её плечи.

И это сказало мне обо всём лучше любых слов.

А когда стремительно намокающими глазами я поймала взгляд Михаила Юрьевича, он тоже понял, что я уже знаю, и не стал врать.

— Твои родители мертвы, — тихо сказал он, как будто понижение голоса могло как-то смягчить удар. — Прости.

Почувствовав, что мост опять закачался, я медленно опустилась на асфальт. Не потому, что испугалась или не хотела упасть: просто ноги стали ватными и перестали меня держать. Пространство вокруг колебалось и вращалось, но никто не закричал, не побежал, и я сделала отстранённый вывод: остатки моста по-прежнему неподвижны — это мой личный мир сейчас сотрясается в конвульсиях.

Яринка встала на колени, обняла меня, но смотрела на Михаила Юрьевича. Потребовала:

— Расскажите ей! Расскажите, когда!

— Ярина…

— Расскажите! Или я сама скажу, о чём догадалась!

Михаил Юрьевич опустился на корточки, чтобы наши лица оказались на одном уровне, заглянул мне в глаза.

— Дайника? Я понимаю, после того, что ты сейчас услышишь, ты будешь очень зла на меня… на нас. Возможно, возненавидишь. Но я призываю тебя оставить эмоции на потом, чтобы позаботиться о своём будущем. От решения, которое ты примешь, может зависеть очень многое — вплоть до судьбы государства.

Эти высокопарные слова меня ничуть не впечатлили, и я только смотрела на этого ставшего вдруг совершенно чужим пожилого мужчину с усталыми глазами.

— Твои родители, — сказал он, подождав, но не дождавшись от меня ответа, — были казнены четыре года назад по совокупности статей. Как и все взрослые из вашей деревни, кого удалось задержать. Церковь очень строга к тем, кто пытается так или иначе вырваться из-под её крыла.

Мир перестал качаться и замер, изменившийся до неузнаваемости. Ставший пустым и плоским, как небрежно раскрашенная декорация. Теперь, когда в нём не стало ни Дэна, ни моих родителей, надежда на скорую встречу с которыми двигала мною последние дни и часы, он перестал иметь какое-либо значение. И от этого стало неожиданно легко. Легко не на душе, нет: на душу легла гигантская глыба грязного льда, которая, если и растает когда-нибудь, то ещё очень-очень нескоро. Зато я получила абсолютную свободу. Больше ничего не имело значения, любые действия лишились последствий, а причинно-следственные связи исчезли. Можно всё!

Можно, например, встать, вырвавшись из кольца Яринкиных рук, подойти к горке сложенных ранее вещей, потянуть оттуда замшевую сумку Ральфа, дёрнуть молнию, запустить руку внутрь. И прижать приклад арбалета к плечу, направляя его прицел в грудь ничего ещё не понявшему Михаилу Юрьевичу.

— Дайка! — предостерегающий голос Яринки прозвучал одновременно с испуганным возгласом Дульсинеи Тарасовны. Молчаливые «ребята» встрепенулись, оживились, а один из них, тот, что стоял ближе ко мне, змеиным движением запустив руку за пазуху, вынул маленький, словно игрушечный пистолет, еле видневшийся в его широкой ладони.

Не двинулся только Михаил Юрьевич. Не двинулся и не отвёл глаз, спокойно глядя мне в лицо — словно был согласен, что я имею полное право убить его за то, как жестоко он обманул меня, преследуя свои цели.

— А ну положи лук! — рявкнул мужик с пистолетом, и я криво усмехнулась. Лук! Да уж, лучше бы этим дурилам и дальше молчать.

Но Михаил Юрьевич, не оборачиваясь, что-то коротко сказал, и дуло пистолета растерянно опустилось.

— Дайника, — наш лидер был серьёзен и почти торжествен, — Дайника, я знаю, что виноват перед тобой. Очень. Но я пошёл на этот обман осознанно. Есть цели, которые оправдывают средства. Прости.

Я открыла рот, но заговорить смогла только со второго раза.

— Почему?! Почему вы просто не попросили меня отправиться искать беглецов?! Я бы пошла! Если бы вы объяснили всё! Если бы объяснил Дэн…

Я осеклась. В голову пришла ужасная мысль — а если Дэн знал?! Что, если Дэн знал об этом чудовищном обмане и ничего мне…

— Никто больше не знал! — отрезал Михаил Юрьевич, прочитав мои мысли благодаря той необъяснимой телепатии, что иногда возникает между людьми в пронзительные до бритвенной остроты моменты их конфликта. — А тем более Денис! Я же видел, как вы смотрите друг на друга. Он бы не смог ничего скрывать от тебя.

Облегчение, испытанное мной, было таким сильным, что слегка подтопило краешек ледяной глыбы, лежавшей на душе. Я даже чуть-чуть опустила арбалет и смогла повторить свой последний вопрос уже спокойнее.

— Почему просто не попросили меня?

— Потому что это не давало стопроцентной гарантии твоего согласия, — без каких-либо эмоций ответил Михаил Юрьевич. — Ты могла сказать «да», но могла сказать и «нет». Кроме того, не будь у тебя личной заинтересованности, ты бы не рвалась вперёд отчаянно и без оглядки, так, как это было нужно. И ты бы не захотела расставаться с друзьями по пути.

— Значит, это правда, что по вашим планам до конца должна была дойти только я?

— Нет, конечно. Ты ещё слишком юна для этого. Я планировал оставить с тобой Сергея, как самого взрослого и трезвомыслящего из вас.

Мои руки непроизвольно дрогнули, спусковой крючок чуть поддался под напрягшимся пальцем.

Дульсинея Тарасовна заковыляла вперёд и закрыла собой сына. Можно подумать, у меня не хватит стрел на обоих! Или что я не смогу выстрелить в старуху, которая оказалась одной из тех, кто использовал меня, выбрав для этого самый подлый, самый циничный способ!

— Не надо, мама, — Михаил Юрьевич осторожно взял её за плечи, отодвинул в сторону. — Дайника не будет стрелять.

— Я не была бы так уверена, — буркнула себе под нос Яринка, но её услышали. Придурки растерянно переглянулись, Дульсинея Тарасовна снова сделала движение в сторону Михаила Юрьевича, но осталась на месте. А он приподнял руки над плечами, словно сдаваясь на мою милость.

— Дайника, помнишь, я тебе говорил, что, когда делаешь общее дело, нужно уметь ради него жертвовать своими интересами? Так вот — самое тяжёлое не это. Самое тяжёлое — жертвовать не своими интересами, а чужими. Мне приходилось это делать много раз, и ты далеко не первая, кого я обманул для получения наилучшего результата.

Я еле сдержала неуместный смех: не хотела сбивать прицел. Наилучший результат? Да уж, какого-то результата он, несомненно, добился, вот только назвать его наилучшим можно разве что с точки зрения наших врагов. Впрочем, каких врагов? Враги тоже мертвы.

— Я не пытаюсь оправдаться, я озвучиваю факт — на войне как на войне. И обманывать приходится не только противника. Ты поймёшь это, когда станешь старше, когда больше времени проведёшь с нами и, возможно, сама начнёшь принимать такие трудные решения.

— Что? — я всё-таки рассмеялась, хоть это больше походило на звериное фырканье. — С вами? Вы думаете, что я останусь с вами? Теперь?!

— Надо, Дайника, — серьёзно кивнул Михаил Юрьевич, будто не замечая моего смеха. — Сейчас решающий момент: колесо завертелось. Власти упустили меня, но им уже многое известно, и скоро они возьмутся за нас всерьёз, нанесут решающий удар. Поэтому мы должны ударить первыми! Помощь беглецов теперь нужна нам как никогда.

Нам… Мы… Кому — нам? Кто — мы? Да пошли вы со своей грёбаной конспирацией!

— Кто?! — я потрясла взведённым арбалетом, подчёркивая важность вопроса. — Кто стоит за всем этим? Кто на самом верху?

Михаил Юрьевич удивлённо помолчал. Качнул головой.

— Мне это неизвестно…

— Врёте! — перебила я. — Если Бурхаев договаривался о сотрудничестве с вами лично, а не с кем-то через вас, значит, вы не последний… не рядовой…

Я, далёкая от политики, запуталась, не зная, как правильно выразить свою мысль, но Михаил Юрьевич догадался сам.

— Я не последний, конечно, — медленно, словно разговаривая с истеричным ребёнком, сказал он. — Я один из лидеров по Москве и области, но даже мне…

— Кто они?! — я снова перебила его, стараясь не дать увести меня в сторону от главного вопроса. — Не вы, а они!

— Я не знаю! — Михаил Юрьевич тоже повысил голос. — Я никогда их не видел! Сомневаюсь, что они вообще бывают на Руси.

— В смысле? — изумилась Яринка. — Как они могут здесь не бывать, если они у нас типа главные?

Она сказала «у нас» а не «у вас», как будто ничего не изменилось, и это разозлило меня ещё больше.

— Опять врёте! Если они сумели сбежать за границу, то зачем им нужно устраивать тут какие-то революции?

— Они не сбежали. Они здесь никогда и не жили. Девочки, ну вы же вроде не глупые! И книжек много читали, запрещённых в том числе. Должны знать, что ни одна революция не происходит без влияния извне. Русь, а в прошлом и Россия, — слишком большое и богатое государство, чтобы им не интересовалась вся планета. Сейчас — тем более. Или вы думаете, что железный занавес и правда железный?

— Летних спонсируют с Запада? — деловито и даже строго, словно это имело какое-то значение для неё лично, спросила Яринка, и Михаил Юрьевич одобрительно кивнул.

— Садись, пять. Поэтому, Дайника, я при всём желании не могу ответить на твой вопрос — не знаю ответа. Мне известны только имена тех, кто стоит выше и через кого осуществляется связь с нашими покровителями из-за занавеса. Но эти имена тебе вряд ли что-то скажут.

Я ему поверила. Даже не потому, что убедили аргументы — просто потеряла интерес к этой теме. Как бы Летние ни вели свои дела, кто бы ни управлял ими, меня это больше не касались. Никакой правоты за Михаилом Юрьевичем не было, и даже преданность Дэна их общим идеям теперь не могла убедить меня в обратном. Дэн погиб из-за веры в эти идеи, из-за того, что нас использовали, обманом отправив на поиски людей, которых уже четыре года не было в живых. Использовали в своих интересах, а потом заключили договор с нашим злейшим врагом.

Теперь любимый одобрил бы моё решение.

— Убирайтесь!

— Дайника…

— Убирайтесь! — подхватила Яринка. — Мы больше не с вами. Не ваши!

Дульсинея Тарасовна сделала шаг вперёд, умоляющим жестом простёрла к нам сухие руки.

— Девочки, не глупите! Вы погибнете здесь одни! Куда вы пойдёте?

— Не ваше дело! — я поудобнее перехватила арбалет, отступила назад. — Уходите, или я выстрелю!

Михаил Юрьевич беспомощно развёл руками, улыбнулся.

— Стреляй. Я всё равно не брошу вас здесь.

Ах ты… Пчёлка, в который уже раз за сегодняшний день, потяжелела в моих руках, завибрировала, словно вдруг обрела свою собственную хищную волю, и я невольно поддалась её тёмной и древней силе, силе смертельного оружия, готового исполнить своё предназначение. Сделать наконец решающий выстрел… Я закусила нижнюю губу и напрягла палец на спусковом крючке.

— Нет… — прошелестела еле слышно Дульсинея Тарасовна, безошибочным материнским чутьём поняв, что её сын находится на волосок от смерти.

Но не это остановило меня. Не это заставило обуздать холодную и чужеродную волю оружия в моих руках. Просто я до сих пор помнила, как два года назад Михаил Юрьевич пришёл за мной в приют. Пришёл, когда мы с Яринкой уже ни на что не надеялись.

Нет, я не опустила Пчёлку, ничем не выдала своей капитуляции. Да и не было никакой капитуляции: я по-прежнему собиралась избавиться от ставших ненавистными мне людей, но уже знала, как сделать это, не причинив никому вреда.

Медленно, боком, начала продвигаться к краю моста. Яринка, хоть и явно пока не понявшая моего замысла, посторонилась. Михаил Юрьевич и его мать смотрели, не шевелясь, дурни за их спинами тоже замерли. А я, добравшись, до перил, перегнулась через них, навалившись грудью на чугунную кромку, и прицелилась из арбалета вниз. Прицелилась в оранжевую надувную лодку, привязанную к нижней ступеньке-скобе и качавшуюся на пологих волнах Амура.

— Убирайтесь! — повторила, не поворачивая головы. — Убирайтесь, или я продырявлю вашу посудину!

Дульсинея Тарасовна выдохнула с явным облегчением, что можно было понять: наверняка любой матери спокойнее, когда на мушке держат не её сына, а всего лишь неодушевлённую вещь, хоть и очень нужную сейчас. Жизненно необходимую.

Яринка коротко и зло рассмеялась: она уже поняла, что мы выиграли этот раунд. Стрела из арбалета войдёт в тугой надувной бок лодки, как раскалённый нож в масло, в один миг превратив плавсредство в плоский резиновый блин, бесполезно болтающийся на поверхности воды. Даже, скорее всего, уходящий на дно под грузом возложенных на него вещей. И тогда останемся мы все, отнюдь не дружной компанией, куковать на разрушенном мосту, с которого если и можно податься вплавь, то лишь пожертвовав всеми вещами и верхней одеждой.

Понял это и Михаил Юрьевич.

— Не надо стрелять, — грустно сказал он. — Мы уйдём. Мы дадим вам достаточно времени, чтобы успокоиться, и тогда вернёмся за вами. Потому что сами вы отсюда не выберетесь.

— Девочки… — страдальчески начала Дульсинея Тарасовна, но, так ничего и не сказав, безнадёжно махнула рукой.

— Пойдём, мама, — Михаил Юрьевич ласково положил ладонь ей на плечо. — С ними всё будет хорошо.

— Не смейте возвращаться! — предупредила я, продолжая держать лодку на прицеле. — Иначе точно выстрелю! Когда вы будете ещё в воде, чтобы окунулись нахрен!

— На этой лодке мы уже не приплывём, — спокойно заверил наш… уже не наш лидер, — но мы вернёмся, Дайника, и вам придётся отправиться с нами. Когда-нибудь потом скажете спасибо.

— Да пошёл ты! — беспечно отозвалась Яринка и подняла с асфальта вещмешок Дульсинеи Тарасовны. Небрежно швырнула в его сторону. — Забирайте! Нам чужого не надо.

А потом мы с ней, стоя рядом у перил, смотрели, как оранжевый поплавок лодки удаляется к руссийскому берегу, и, несмотря на всё случившееся, чувствовали себя победительницами. Я думала, что Дэн сейчас гордился бы мной, и, наверное, то же самое думала Яринка про Яна. В лодке, которую размашистыми движениями вёсел уводили прочь молчаливые и не очень расторопные «ребята», сидели и смотрели на нас Михаил Юрьевич и Дульсинея Тарасовна. Выражений их лиц мы уже не видели, но было весело думать, что они разочарованные и сердитые. Яринка вскинула руки над головой и замахала ими, не забыв сложить пальцы неприличным жестом, которому научилась в Оазисе. Я, не желая отставать от неё, пронзительно и насмешливо засвистела.

А когда провожать взглядом уменьшающуюся лодку надоело, мы отошли от перил, только сейчас заметив, что изнываем от жары. Тогда-то Яринка и предложила спуститься вниз и окунуться в воду. После этого мы с ней несколько раз порывались пуститься вплавь к китайскому берегу, но постоянно откладывали. И страшно было: всё-таки здесь не ласковое Чёрное море, чьи волны сами несут тебя к берегу, стоит лишь перестать грести против них, да и сам берег с его золотистым песком — вот он, рядом. В то время как оба берега Амура были одинаково далеки и одинаково неприветливы, если не сказать — враждебны. Мне нравилось смотреть только на белоснежное, вопреки времени и когда-то бушевавшему вокруг него пожару, колесо обозрения. Колесо обозрения, гордо высящееся среди останков города, ранее принадлежавшего ушедшему в прошлое государству Китай…

Но кроме естественного страха утонуть и страха оказаться беззащитными в неведомом месте перед неведомыми пока опасностями, нас держало на мосту наше горе. Пока мы не ушли, мы ещё не перевернули эту страницу, не отодвинули в прошлое произошедшие здесь события, а с ними — и наших мальчиков: ведь, в отличие от нас, Дэну и Яну суждено было остаться тут навсегда. Их праху — покоиться под холодными водами Амура, а нашим последним воспоминаниям о них — витать над разрушенным мостом.

Потому мы и тянули время, успев проститься с дедом Венедиктом, поспать, поплакать, обнимая друг друга, и несколько раз искупаться — если можно назвать купанием короткое погружение в воду прямо в одежде. Но, в конце концов, пришла тёмная сибирская ночь, в которой не светилось ни единого огонька, не считая звёздной пыли над головой, а вместе с ней — время уходить. Уходить всегда легче ночью: ведь, когда не видно в темноте предстоящего трудного пути, он не кажется таким страшным.

Глава 18

Звездопад

Я и Яринка всё ещё лежали на растрескавшемся асфальте бывшего моста, который с приходом ночи, наконец, остыл и теперь приятно холодил кожу сквозь одежду. Лежали и смотрели на звёзды. Смотреть на звёзды оказалось спокойнее всего: они были единственным, что выглядело привычно и почти по-домашнему здесь, в этом пустом, чужом и мрачном краю. Стоило опустить взгляд ниже линии горизонта, и он погружался в темноту. В темноту реки, ставшей густо-чёрной, словно вместо воды в ней текли чернила… или кровь. В темноту берегов Амура, на которых такими же чёрными силуэтами высились останки домов. В темноту неизвестности, ожидающей нас впереди.

Мы не строили планов. Какие могут быть планы в нашем положении? Добраться вплавь до берега — это уже очень хорошо. Найти там укрытие до утра — просто великолепно! А дальше… как повезёт. Если повезёт очень сильно, мы встретим людей, к которым нас вёл, но не сумел довести дед Венедикт. К беглецам. К дикарям. К людям, которые, возможно, знали моих родителей или других выживших из Маслят. Тогда я расскажу им, кто их сейчас ищет и зачем. Расскажу историю моего знакомства с Летними с самого начала, без утайки. И историю самих Летних, вместе со всеми её тёмными сторонами, расскажу тоже. А там пусть беглецы сами решают, нужно им ввязываться в грядущую смуту или нет.

Яринка вдруг нащупала мою руку, сжала в своей, шепнула:

— Помнишь, как мы лежали в лесу? Когда в первый раз вдвоём убежали из приюта? Тогда ещё падали звёзды…

— Помню… — та ночь и впрямь встала у меня перед глазами, словно была только вчера. Тонкие силуэты корабельных сосен, перестук колёс поезда вдали, пьянящий хвойный аромат и серебряные росчерки падающих звёзд в небе над нами. Мы тогда ещё загадали желание — остаться вместе до конца, что бы ни случилось. И остались.

— Как думаешь, сегодня мы увидим падучие звезды? — спросила подруга с такой надеждой, словно звездопад мог исправить случившееся и вернуть потерянное. — Хоть одну звезду?

— Думаю, да, — ответила я, хотя вовсе так не думала. Звездопады — дело случая.

— Я хочу загадать… — Яринка не договорила и сжала мою руку сильнее. — Дайка, пообещай, что звёзды будут падать, мне очень важно!

Разумеется, я не имела права обещать это, но Яринка просила с таким отчаянием, что отказать ей было выше моих сил.

— Обещаю.

— Тогда, может, подождём немного?

И мы немного подождали. Потом ещё немного. И ещё чуть-чуть. Созвездия уже заметно сместились на небосклоне, но не уронили ни одной звезды, и ждать дальше стало нельзя. Мы поняли это одновременно и поднялись с разочарованными вздохами.

— Ну что, поплыли? — спросила Яринка так небрежно, будто загорала на одном из пляжей Оазиса и собиралась слегка окунуться перед обедом.

— Сейчас…

Сложенные вещи виднелись неподалёку неряшливой кучкой. Я подошла, опустилась на колени, и погладила куртку Дэна, расправила на ней складки. Может быть, когда Михаил Юрьевич вернётся сюда, он заберёт её? Не хотелось думать, что вещь моего любимого, ставшая вдруг ненужной, будет размокать под дождями и покрываться пылью, пока не превратятся в выцветшее ничто.

— Может, мы сюда ещё вернёмся и всё заберём, — утешающе предположила Яринка, что было сродни моему недавнему обещанию звездопада.

— Конечно, — покорно кивнула я и, пристроив куртку, как мне показалось, поудобнее, в последний раз погладила прохладную ткань ещё хранившую запах Дэна.

Теперь Пчёлка. Что касается неё, то тут мне, напротив, совершенно не хотелось, чтобы чужие руки — неважно даже, будут это руки Михаила Юрьевича или кого-либо другого — брали моё оружие, натягивали звенящую тетиву, взводили спусковой механизм, нажимали на курок… Поэтому я решила оставить Пчёлку своему идеальному парню. Бросить в воду с того самого места, откуда он сорвался. Пусть она опустится на дно и навсегда останется рядом с ним, как частичка меня…

Арбалет мирно лежал в сумке, с той минуты, как оранжевая лодка удалилась на безопасное, с моей точки зрения, расстояние. И теперь я, оттягивая неизбежное (и какое уже сегодня по счёту?) прощание, принялась поглаживать сумку, как до этого — куртку Дэна. Руки скользили по бархатной замше, ощущая сквозь неё изгибы и углы моей Пчёлки, так и не сделавшей своего решающего выстрела. Скользили — и вдруг нащупали что-то чужеродное. Что-то маленькое и твёрдое в одном из боковых карманов. А, расстегнув его, я обнаружила стеклянный пузырёк. Пузырёк, который отдал мне Бранко, когда мы прощались на ночном перроне Иркутска, и который я закинула в сумку, спеша успеть на отправляющийся поезд. Пузырёк с жидкостью, способной удалить с моего лица уродливое пятно, маскировку, под которой последние недели прятались пушистые сосновые лапки, нарисованные моим сербским другом! И что-то там было ещё, под пузырьком. Что-то вроде плотной бумаги или картона. Но на это я не обратила внимания, обрадованная внезапной находкой.

— Яринка!..

В походной аптечке деда Венедикта нашлась вата. В вещмешке — фонарь. Под его жёлтым светом подруга с нешуточным энтузиазмом тёрла мою щёку, которая уже горела, как от пощёчины. Но эту боль я принимала с радостью. Не могу сказать, будто огромный нарисованный невус сильно напрягал меня (были проблемы поважнее), но сейчас в избавлении от него мне виделась некая символичность. Добрая примета. Совсем скоро я покину Русь, о чём мечтала долгих четыре года, почти треть своей жизни. Я переправлюсь на территорию бывшего Китая, и железный занавес, наконец, опустится за моей спиной.

А значит, мне больше не нужно прятать лицо и не от кого скрываться.

— Всё, — довольно сказала Яринка, светя на меня фонариком. — Как новенькая!

— Спасибо, — я осторожно прикоснулась к щеке — её нещадно жгло. Ну ничего: прохладная речная вода скоро остудит воспалённую кожу.

Подруга выпрямилась, размахнувшись, бросила опустевший пузырёк через перила моста, в темноту (он еле слышно булькнул далеко внизу), и снова спросила:

— Ну что, поплыли?

— Сейчас, — я вспомнила о неопознанном предмете, что нащупала в кармане сумки Ральфа. Что-то, похожее на бумагу. Может, деньги? Эта мысль была совершенно глупой — мы с Дэном перерыли сумку ещё в поезде, и я точно знала: никаких денег Доннел мне не передавал. Да и какой прок нам сейчас от них?

— Ярин, посвети!

Денег в кармане сумки, разумеется, не оказалось. Но там было письмо Ральфа. То самое, которое я выкинула под дождь, в разбитое окно бывшего торгового комплекса, желая этим показать Дэну, что прошлое осталось в прошлом, и я не хочу никаких вестей оттуда. Тот же конверт из некогда белой плотной бумаги, теперь свёрнутый вдвое и заляпанный грязью, в которую он упал.

Упал, но был поднят. Кем?

Ну конечно же, им — моим идеальным парнем, поставившим мою безопасность выше своих чувств. Дождавшимся, пока я усну в его объятиях на диванчике фудкорта, спустившимся посреди ночи вниз, на улицу. Каким-то чудом нашедшим в слякотной темноте размокшее письмо и вернувшим его мне даже после своей смерти.

Мой страшный сон той ночью, сон, в котором я проснулась одна, не был сном. Я действительно просыпалась — и действительно не обнаружила рядом Дэна, потому что как раз в это время он бродил под окнами фудкорта, светя себе под ноги фонарём и пытаясь найти то, что, по его мнению, найти было необходимо. Поэтому он подобрал брошенную мною сумку Ральфа, даже когда за нами по пятам шла погоня и на счету была каждая секунда. Поэтому нёс её всю дорогу. И поэтому не позволил упасть с моста вместе с ним, потратив на это единственный миг, которым мог бы воспользоваться для попытки спастись.

Зачем?!

Я не сразу поняла, что Яринка схватила и держит меня за руки, которые комкают злосчастный конверт, пытаются порвать его, уничтожить, хоть так отомстить судьбе за мою горькую потерю. Голос подруги долетал до меня издалека, её лицо, освещённое сбоку брошенным на дорогу фонарём, расплывалось перед полными слёз глазами.

— Дайка, да что с тобой?! Успокойся! Что это у тебя?! Отдай!

Она сумела выцарапать конверт из моих скрюченных пальцев и отскочила в сторону.

— Что это?! Откуда?

Я рухнула на асфальт, обхватила голову руками, зарыдала, раскачиваясь из стороны в сторону. И сквозь эти рыдания начала рассказывать подруге, единственному оставшемуся у меня близкому человеку, обо всём, только что мною понятом.

Яринка сначала слушала в отдалении, потом, на всякий случай, убрав мятый конверт в карман, подошла, присела рядом со мной, стала гладить по отрастающему ёжику волос. Сказала, дождавшись, пока мои всхлипы начнут стихать:

— Если Дэн сделал так, значит, хотел этого. Уважай его выбор.

— Заче-е-ем? — проскулила я, утыкаясь ей в плечо. — Мне не нужно письмо… мне нужен он!

— Наверное, в письме что-то очень важное, — предположила подруга. — Настолько важное, что…

Она не договорила, но я и так поняла: настолько важное, что Дэн счёл нужным пожертвовать собой, но сохранить конверт.

— Он бы точно не хотел, чтобы ты порвала письмо, — рассудила Яринка, строго заглядывая мне в глаза. — Иначе получится, что он умер напрасно.

Я жалко кивнула. Она права. Дэн заслуживает, чтобы его жертва не пропала зря. Он заслуживает намного большего, но всё, что я могу сейчас для него сделать — это прочитать, наконец, письмо Ральфа. Тем более, я ему обещала. В гостиничном номере Красноярска обещала сделать всё ради своего спасения, даже обратиться за помощью к Доннелу. Неужели Дэн уже тогда каким-то образом знал, что сам помочь мне не сможет?

Яринка села напротив меня, подвинула фонарь так, чтобы между нами легло пятно света. И зашуршала бумагой, разглаживая и распрямляя извлечённый из конверта некогда белый, а теперь весь в грязных разводах лист, исписанный рукой Ральфа. Потом протянула его мне, но я затрясла головой.

— Нет! Читай ты, я не хочу…

К счастью, мне не пришлось объяснять подруге, что, начав читать письмо от другого мужчины, письмо, доставшееся мне такой страшной ценой, я буду чувствовать себя предательницей — Яринка поняла это сама и не стала настаивать. Кивнула, склоняясь ближе к фонарю.

— Здравствуй, Лапка…

— Что?!

— Это уже Доннел пишет. «Здравствуй, Лапка. Если ты это читаешь, значит, не захотела возвращаться в Москву с Бранко и Ирэн. Я ожидал этого и, зная, что вы держите путь в Благовещенск, передаю…».

Голос Ральфа зазвучал у меня в голове, заглушая Яринкин, и я снова затрясла головой.

— Нет, не надо вслух! Прочитай сама, а потом просто перескажи. Своими словами!

И подруга замолчала, быстро скользя взглядом по строчкам и чуть шевеля губами в такт уже неслышным мне словам. Её брови поднимались всё выше, а руки, сжимающие письмо, начали заметно подрагивать. А закончив чтение, она подняла голову, но посмотрела не на меня, а на тонущий в темноте китайский берег. Посмотрела огромными немигающими глазами, в которых отразились звёзды.

— Ну, что там? — не выдержала я, когда странное молчание затянулось, но и тогда Яринка ответила не сразу.

А когда, наконец, ответила, её голос звучал сдавленно, словно подруга еле сдерживалась, чтобы не заплакать. Или не засмеяться.

— Мы на Западе, Дайка! Мы уже почти на Западе!

— Что? — я опасливо покосилась на бумажный лист в её вздрагивающих руках. — Чего он там наплёл? Какой Запад?

— Наш! — Яринка всё-таки засмеялась. — Вот ведь как бывает — едешь на восток, а приезжаешь на запад!

— Да какой нахрен Запад?! — я уже кричала. — Можешь ты объяснить нормально?

И Яринка попыталась объяснить, снова и снова срываясь на нервный смех:

— Доннел написал… что, раз ты не улетела с Бранко, он заберёт тебя отсюда. Потому что там, — она махнула рукой в сторону китайского берега, — уже нейтральная территория! И беглецы твои теперь там, с другими обитателями ничьих земель, а не в руссийской тайге, как раньше.

Я нетерпеливо кивнула: это и так известно, ведь именно туда вёл нас дед Венедикт, туда отправил Михаил Юрьевич. Только при чём здесь Ральф?

— Заберёт меня? Доннел? Откуда он тут взялся?

Яринка опять хихикнула.

— Ниоткуда. Его здесь нет. Но есть те, кто ему подчиняется. Вот, слушай!

Она опять уткнулась в письмо и, прежде чем я успела возразить, начала читать вслух:

— «Лапка, только не вздумай приписывать мне несуществующих добродетелей. Я решил поддержать ваше сопротивление исключительно из практических соображений. Объяснять долго, а ты не всё сумеешь понять, так что скажу просто — мне это выгодно».

О, узнаю Ральфа — «ты не всё сумеешь понять»! Разумеется, ведь глупая маленькая Дайка из дремучей тайги вообще ничего не понимает! И, как ни прискорбно, кажется, это правда. Я и сейчас ни черта не поняла.

— Ральф поддерживает Летних? Чем это, интересно?

Яринка бросила на меня короткий многозначительный взгляд и снова уткнулась в письмо.

— «От Бранко мне стало известно, что вы должны пересечь Амур и найти дикарей на китайской стороне, в бывшем городе Хэйхэ, чтобы договориться с ними о присоединении к сопротивлению. Но мы нашли их раньше вас…».

У меня закружилась голова, и я была вынуждена попросить Яринку замолчать, не успевая усваивать обрушивающуюся на меня информацию.

— Подожди… подожди! Так Ральф один из…

Яринка договорила за меня:

— Один из людей, управляющих Летними из-за занавеса! Тех, о ком сегодня говорил Михаил Юрьевич.

— Но ведь он… ведь он же был тем, кто создал Оазис! — почему-то это показалось мне самым существенным контраргументом. — Он подонок!

— Ну да, — спокойно кивнула Яринка. — Оазис приносил ему прибыль, а революция на Руси, наверное, принесёт ещё больше, уж не знаю, как. Он же написал, что ему это выгодно.

Конечно. Ведь и Дэн сказал, что на самом верху сопротивления, скорее всего, стоят подонки, ибо кто ещё может обладать властью и деньгами, достаточными, чтобы вершить дела такого масштаба? Но я-то была уверена, что речь идёт о руссийских подонках!

— Кстати! — Яринка встрепенулась. — Ты говорила, что Доннел вернул себе остров, но больше там не будет борделя?

— Ну да, так сказали Карл и Ирэн…

Подруга призадумалась.

— Так может, мы ещё вернёмся туда? Может, теперь это будет территория Летних?

Я беспомощно пожала плечами, отказываясь что-либо понимать, а тем более — прогнозировать. Пусть будет, что будет. Сейчас меня больше волновало неожиданное перевоплощение Ральфа Доннела.

— Почему он мне ничего не сказал? — спросила я в пустоту, но осознала глупость своего вопроса ещё до того, как Яринка фыркнула:

— А должен был?

— Но я ведь рассказывала ему… о моих родителях, о Дэне, о том, зачем мы с тобой сбежали из приюта и кто нам помог… А он ответил, что мои другие — глупые террористы.

— Он объяснил! — Яринка подняла письмо к глазам. — «Я пытался уберечь тебя от всего этого. Для меня ваша борьба — лишь способ вести бизнес, и я не хотел, чтобы ты рисковала в погоне за ложной целью — потому и не отпустил из Оазиса вместе с твоей подругой…».

Ишь ты, какой заботливый! Выходит, что по плану Доннела я так и должна была куковать на острове в качестве его ручной зверушки?

Яринка поглядела на меня виновато.

— Ещё он пишет, что навёл справки о твоих родителях сразу, как только Бранко рассказал ему, почему ты так рвёшься в Сибирь. И узнал, что их давно нет в живых, что тебя обманывают, используют.

Я протянула руку и погасила фонарь. В темноте было легче выдерживать насмешливые пощёчины судьбы. Если бы я только прочла письмо раньше…

Спасаясь от этой безнадёжной мысли, я торопливо спросила Яринку:

— И как он собирается нас забрать? Написал об этом?

— Конечно, — она протянула руку к фонарю, но я шустро отодвинула его в сторону. — Не надо читать. Так скажи.

Подруга раздражённо вздохнула в темноте, но послушалась.

— У тебя среди стрел к арбалету есть несколько штук с красным наконечником. Они сигнальные. Наконечники нужно чем-нибудь поджечь и стрелять в воздух. Только…

— Что?

— Стрелять нужно на том берегу, уже в Хехе… в Хайху… короче, в этом китайском городе. У колеса. А мы же ещё над рекой.

— Сигнальные? — с сомнением протянула я и потянулась к сумке Ральфа. — В первый раз слышу. И не помню я там никаких красных наконечников.

Яринка светила мне фонарём, пока я доставала колчан и вытряхивала на асфальт россыпь тонких серебристых стрел. Серебристых… кроме нескольких, кажущихся более тёмными, которые при ближайшем рассмотрении оказались медного цвета. Их наконечники не были красными, как написал Ральф — скорее, бордовыми, — но в том, что речь в письме шла именно о них, сомневаться не приходилось.

Я подняла одну такую стрелу, показала Яринке.

— Попробуем?

— Сейчас? — почему-то испугалась она. — Но мы же ещё не на месте. Колесо — вон оно где…

— Мы не доплывём до берега с арбалетом! — пожалуй, чересчур резко ответила я, удивлённая внезапным замешательством боевой подруги. — Или здесь, или нигде.

— Подожди, — Яринка каким-то старушечьим жестом начала массировать виски. — Ещё немного. Надо же подумать! Ведь это… это слишком…

Слишком неожиданно, хотела сказать она? Да уж, неожиданнее некуда: я сама чувствовала себя так, будто лечу в пропасть, у которой не видно дна. А всё привычное, всё любимое, все надежды и планы последних дней, месяцев, лет — летят вместе со мной. С таким трудом собранная картина мира разбилась вдребезги, больно поранив осколками, и вокруг снова образовалась зияющая пустота.

Но, в отличие от подруги, меня это только подтолкнуло к немедленным действиям. Пустоту нужно было срочно чем-нибудь заполнить. Хоть чем!

У меня нашлась зажигалка, но я взяла походные негасимые спички из кармана Дэновой куртки. Не потому, что они больше годились для такого случая — просто хотелось, чтобы Дэн тоже принял участие во всём этом. Яринка перестала хныкать и подсказывала, заглядывая в письмо Ральфа:

— Нужно держать наконечник в огне, пока он не начнёт потрескивать. А затем сразу стрелять вертикально вверх.

Я кинула ей на колени коробок. Вложила медного цвета стрелу в ложу арбалета, взвела тугую тетиву… Вот как: Пчёлке всё-таки предстоит сделать свой решающий выстрел, ради которого она ко мне вернулась.

В темноте загорелся жёлтый огонёк: Яринка чиркнула спичкой, поднесла её к поблёскивающему наконечнику. И смотрела, как пламя лижет его, пока мы обе не услышали отчётливый треск, похожий на тот, с которым в приюте разгорались праздничные бенгальские огни — одна из маленьких радостей, иногда доступная его воспитанникам.

— Отойди!

Яринка отпрыгнула в сторону, а я вскинула арбалет, вдавливая приклад в плечо и до хруста изгибая поясницу. Вертикально вверх… Палец надавил спусковой крючок. Я даже успела порадоваться его мягкому ходу, когда белая комета разгорелась в темноте, заставив нас зажмуриться, и с яростным шипением рванулась в небо.

Мне с трудом удалось удержаться на ногах. Из-за отдачи в неудобной позе и кратковременной слепоты я неловко просеменила боком несколько шагов, выронила Пчёлку и присела. А когда выпрямилась, услышала, как Яринка негромко смеётся.

— Загадала! — с совершенно детским восторгом выкрикнула она, будто мы с ней играли во дворе приюта, а не ожидали своей судьбы на разрушенном мосту, меж двух враждебных берегов. — Я загадала желание!

У меня перед глазами всё ещё плавали пятна неожиданной вспышки, но сквозь них удалось разглядеть, что подруга стоит, запрокинув голову, хлопает в ладоши, а по её лицу скользит призрачный белый свет. Прищурившись, я посмотрела вверх.

Сияющая комета, сорвавшаяся с ложа Пчёлки, теперь плыла в вышине над нами и рассыпалась, рассыпалась в разные стороны веером серебряных искр, рассекающих небо короткими пронзительными росчерками. Падучими звёздами.

— Загадывай скорее! — крикнула мне Яринка, выглядевшая совершенно счастливой. — Звездопад!

Да, это был звездопад. Наш с ней долгожданный звездопад, заслуженный, выстраданный. И я мысленно заметалась, пытаясь из десятков желаний, начиная от совершенно мелочных и глупых, заканчивая глобальными, касающимися мироздания в целом, выбрать одно — самое главное, самое заветное… Но не успела. Белая комета, уже опускающаяся, уже завершающая свой полёт, вдруг снова вспыхнула, с треском разбрызгав вокруг себя целый сноп искр-звёзд, и медленно погасла, став сначала тускло-жёлтой, затем оранжевой, и, наконец, исчезнув совсем.

— Успела? — шепнула Яринка, сразу притихшая и погрустневшая, словно весь её детский восторг сгорел вместе с нашими падучими звёздами. — Загадала?

Я покачала головой, удивляясь, как сильно меня это расстроило. Будто не было у нас других причин для печали!

— Ничего… — начала утешать подруга и вдруг опять просияла. — Дайка! У нас же есть ещё такие стрелы! Мы можем снова устроить звездопад! Много раз!

Не дожидаясь моей реакции, она метнулась к россыпи стрел на асфальте, начала лихорадочно перебирать их в поисках нужной. Я, тоже обрадованная, хотела помочь ей, но заметила краем глаза проблеск света в темноте у руссийского берега. Повернула голову.

— Ярин…

Плечом к плечу мы медленно подошли к перилам, не сводя глаз с дрожащего жёлтого огонька. Огонёк слегка раскачивался вверх-вниз и, кажется, приближался.

Подруга сообразила первой.

— Лодка! — задохнулась она. — Эти… возвращаются!

Эти: Михаил Юрьевич, его «ребята» и Дульсинея Тарасовна… хотя нет, Дульсинею Тарасовну, скорее всего, оставили на берегу — несомненно возвращались. Возвращались, удивлённые и встревоженные диковинной иллюминацией, устроенной нами над ночной рекой. Возвращались, твёрдо намеренные на этот раз забрать нас с остатков моста, пусть даже силой. Сделать это под видом заботы и нежелания оставлять двух малолетних дурёх на верную смерть в диком краю, а на самом деле — вновь преследуя свои цели и выгоды.

— Ну что, поплывём? — опять спросила Яринка, и на этот раз я ответила:

— Да!

Поплывём, потому что, несмотря на всё произошедшее, я не хочу стрелять ни в Михаила Юрьевича, ни в кого-либо другого. Поплывём, потому что, даже если впереди нас никто не ждёт, это лучше, чем возвращаться назад. Поплывём, потому что Яринка права, и мы в одном шаге от исполнения своей некогда заветной мечты — вырваться за железный занавес Руси, попасть на Запад… и ничего, что он вдруг оказался на Востоке.

У меня не было времени попрощаться ни с Пчёлкой, которая так и осталась лежать там, где я её выронила, ни с курткой Дэна, ни с самим этим скорбным местом, где мы мы в последний раз были вместе. И, наверное, к лучшему: очередного прощания я могла уже и не выдержать.

Мы начали торопливо выбираться из платьев, из дурацких неудобных закрытых платьев, которые так раздражали нас, уже привыкших в Оазисе к джинсам и шортам. Под платьями, благодаря всё той же руссийской чопорной «моде», были у меня и у подруги ещё лёгкие комбинации, иначе отправляться бы нам в опасный заплыв нагишом. Платья упали на асфальт, за ними последовала обувь, за обувью — колготки. Когда мы, босые, налегке, чувствуя голой кожей ласку ночной прохлады, побежали к краю моста, я впервые со времён нашего с Бранко путешествия на машине по бесконечным дорогам, почувствовала себя по-настоящему свободной.

Ой-ой-ой… мысль, что мы слишком поторопились бросать обувь, пришла мне в голову, как это обычно бывает, опосля, когда узкие ступеньки-скобы больно впились в незащищённые ступни. Яринка, следовавшая за мной, тоненько взвыла и заспешила вниз, чуть не наступая пятками мне на макушку. Так что получилось даже лучше: мы с ней спикировали к воде, как чайки, не успев испугаться ни высоты, ни темноты, которые, дополняя друг друга, делали этот спуск весьма рискованным.

И снова — ой-ой-ой! Вода Амура, казавшаяся такой спасительно прохладной при дневной жаре, сейчас обожгла холодом. Вода не привычного мне Чёрного моря, но сибирской реки, неласковой к ночным купальщикам.

Скобу, за которую держалась руками, я отпустила сразу, лишь только пальцы ног почувствовали влагу, и поэтому окунулась в реку с головой. Вынырнула, вытаращив глаза и молотя руками, хотела предупредить Яринку, чтобы погружалась постепенно, но дыхание перехватило от озноба. Так что подруга разделила мою участь и снова заверещала.

Здесь, под мрачной громадой разрушенного моста, в темноте и холоде, безумная идея добраться вплавь до берега уже не казалась такой осуществимой. Да и сам берег отодвинулся вдаль, стал тонкой чёрной полоской на горизонте, от которого нас отделяли десятки метров зловещей глубины. И теперь мы беспомощно барахтались, глядя друг на друга, не смея ни начать путь к намеченной цели, ни вернуться на мост, пока не стало слишком поздно.

Всё решило течение, силу и скорость которого мы недооценили. Пока я и Яринка набирались решимости, восстанавливая дыхание после погружения в неожиданно холодную воду, нас уже незаметно отнесло в сторону. А мост, только что закрывавший небо над нашими головами, отодвинулся вбок и продолжил удаляться, покачиваясь на фоне звёзд.

— Нас уносит! — испуганно сказала Яринка, лязгая зубами. И тогда я приняла решение.

— Поплыли! Заодно согреемся.

Прежде чем рвануться к желанному берегу, я оглянулась назад, на Благовещенск. Огонёк приближающейся лодки по-прежнему светил из темноты, но ещё слишком далеко, чтобы её пассажиры могли нас увидеть или услышать. Это было хорошо, но одновременно пугающе. Если вдруг… мне не хотелось об этом думать, но, если вдруг что-то пойдёт не так, лодка не успеет нам на помощь.

Сначала казалось, что течение помогает плыть, мягко подталкивая в правый бок и поддерживая на поверхности. Оно могло бы быть потеплее, но сейчас, благодаря движению, холод почти отступил. Мы с Яринкой держались в паре метров друг от друга, не разговаривали, сосредоточившись на дыхании, на размеренных гребках, каждый из которых теперь был следующей маленькой промежуточной целью на пути к одной — самой важной, преследуемой нами с давней и такой же звёздной ночи, как сегодняшняя. Памятной ночи в сосновом лесу, когда мы впервые заговорили о Западе.

Сейчас эта цель была совсем близка, и её близость заставляла рваться вперёд с утроенной силой. Я думала обо всём, что произошло в моей жизни за прошедшие четыре года, гадала — а хватило бы той одиннадцатилетней девочке из соснового леса мужества встать на выбранный путь, знай она заранее, какую цену придётся уплатить? Через что предстоит пройти и сколько потерять?

«Лето придёт во сне», — пела я тогда, уверенная, что нужно лишь уметь терпеливо ждать, смиряясь с лишениями и невзгодами. Ждать, верить, надеяться — и рано или поздно желанное лето наступит, тепло растопит сугробы, и так некстати проснувшийся посреди зимы медведь выйдет под ласковое солнце, потягиваясь и зевая.

— Нет, мишка, — прошептала я, делая судорожные гребки к далёкому берегу, к заветной цели, к моему лету, — ты не уснёшь снова, ты просто погибнешь, если останешься в берлоге! Ты теперь шатун… иди на охоту!

Оказалось, что лета нельзя дождаться. К нему можно только прийти. И я иду. Я уже иду, я совсем рядом!

— Дайка… — голос Яринки звучал сдавленно, через силу, — берег не приближается!

Я рванулась вверх, на миг выскочила из воды по плечи, тут же погрузилась обратно, и плеснувшая в рот и нос волна вызвала приступ кашля — но мне хватило времени увидеть, что подруга почти права. Желанный берег приблизился, но не настолько, насколько можно было бы ожидать, учитывая время и усилия, затраченные нами на пути к нему.

Зато мост был теперь далеко в стороне, как и дрожащий, почти невидимый огонёк лодки.

А коварное течение, усыпившее нашу бдительность, больше не помогало плыть: оно обволакивало, опутывало, как паутиной, стесняя движения.

А руки слабели. А вода уже не держала так прочно, как раньше.

И холод вернулся, вкрадчивый, зловещий, проникающий внутрь тела, делающий мышцы вялыми и стылыми.

— Ещё немного! — хрипло крикнула я Яринке явную ложь. — Осталось немного!

Она не ответила, но теперь я слышала её тяжёлое и быстрое, на грани паники, дыхание, время от времени прерывающееся фырканьем и кашлем, когда речная вода попадала подруге в открытый рот.

Стараясь не думать, насколько ещё хватит наших сил, я сосредоточилась на гребках. Следующая промежуточная цель… гребок… следующая… гребок…почему ноги тянет ко дну? Цель… гребок… цель… гребок… почему руки так устали, разве мы долго плывём?

Далеко ли позади огонёк лодки? Нет, оглядываться нельзя, это лишняя трата сил. Только вперёд. Только чёрная полоска заветного берега перед глазами… по-прежнему далёкая. Только мириады звёзд наверху, среди которых ни одной падучей. Жаль, что я так и не успела загадать желание! И, как назло, теперь знала, что нужно было загадывать, теперь бы я…

— Дайка! — сбоку раздался беспорядочный плеск. — Нога! Ногу скрути…

Лицо Яринки с панически разинутым ртом было поднято к небу. В глазах вспыхнуло отражение звёзд — и тут же погасло, залитое водой.

Я оказалась рядом с подругой в два отчаянных гребка (только не судорога, нет, это же конец!) больше похожих на прыжки, но она уже вынырнула на поверхность, хрипло втянула воздух, снова начала погружаться… Я схватила её за волосы, потянула к себе, но Яринкины руки взметнулись из воды и стиснули мою шею, утаскивая за собой вниз, под воду. Мир вокруг исчез, сменившись непроглядной темнотой, и это напугало меня больше, чем холодная вода, льющаяся в рот и нос. Подтянув колени к груди, я сделала то единственное, что было разумно в нашей ситуации — обеими ногами с силой оттолкнула подругу от себя, разрывая душащее кольцо её рук. Вынырнула, жадно вдохнула…

От толчка Яринкина голова тоже показалась на поверхности, запрыгала, как поплавок, вверх-вниз, в отчаянных попытках удержаться над водой. К счастью, я знала, что делать. Ася и Вика, наши старшие «коллеги» в Оазисе — спасибо им сейчас из далёкой Сибири — научили меня. Снова оказавшись рядом с тонущей подругой, я подхватила её под мышки, на этот раз — правильно, сзади, дёрнула вверх. Яринка мотнула головой, и её затылок врезался мне в переносицу, отчего в глазах вспыхнули белые огни, но я не выпустила брыкающееся тело. Перехватила второй рукой, попробовала запрокинуть Яринку на спину и закричала ей в ухо, хрипло и страшно:

— Ложись! Ложись и расслабься, дура! Как на море, помнишь?!

Наверное, она помнила: мы любили так качаться на пологих волнах прибоя, глядя в бездонное голубое небо. А ещё моя Яринка даже на краю гибели оставалась моей Яринкой, и она сумела побороть панику. Тонкое тело изогнулось в моих руках, выпрямилось и легло на воду: дрожащее, натянутое как струна, но неподвижное.

— Вот так, хорошо, — я говорила еле слышно, словно громкий голос снова мог повергнуть подругу в панику, — теперь расслабься. Вода сама держит, помнишь? Сейчас полежим, отдохнём и поплывём дальше. Всё получится…

Я бормотала что-то ещё, при этом вытягиваясь рядом с Яринкой, сжимая её руку в своей. Отдохнуть… пусть течение само несёт нас, пусть… И только сейчас осознала, что свет, вспыхнувший в моих глазах при ударе Яринкиной головы, не погас. Он отражался от чёрной воды, от наших тел, танцевал белыми бликами на волнах…

— Там! — подруга тоже шептала, боясь повернуть голову и лишь отчаянно кося глазом в сторону китайского берега. — Оттуда!

А прежде чем я успела увидеть и понять то, что уже увидела и поняла она, над рекой, в клочья разрывая ночную тишину, разнёсся далёкий ещё рёв. Рёв заводящегося катера, который уже какое-то время держал нас в луче своего носового прожектора. Разнёсся, подобно Трубному гласу с небес, и начал приближаться.

Мы с Яринкой лежали на воде, в зыбком равновесии раскинув в стороны руки и ноги, мы были совершенно беспомощны и обессилены, и мы могли только надеяться, что на этот раз встретили друзей. Что сейчас к нам на помощь идут те, кто должен был увидеть посланный с моста сигнал. Что это люди Ральфа. Или беглецы. Или и те, и другие. Что это не проснувшиеся пограничники, стреляющие на поражение, без предупреждения. Что это вообще настоящий катер и настоящий свет, а не милосердная галлюцинация мозга, умирающего сейчас под водой от недостатка кислорода.

Рёв нарастал, вода пробками стояла в ушах, и я не сразу расслышала слово, которое снова и снова повторяла Яринка, стискивая мою ладонь.

— Загадывай! Загадывай! Загадывай!

Не понимая ещё, чего она хочет, я повернула голову и увидела, как над китайским берегом, над чёрным зеркалом Амура, над несущимся по нему светом прожектора взлетает белая комета. Взлетает, такая же, как та, что была отправлена в ночное небо решающим и единственным выстрелом моей Пчёлки. Взлетает, веером рассыпая вокруг себя серебряные падучие звёзды.

И, глядя, как рождаются и тут же гаснут их короткие, но такие яркие жизни, я загадала.

Лето (не) придёт во сне

(II)

Под холодной водой застыла невиданная беда.

Этот лёд на душе не тает — останется навсегда.

Значит, только осталось плыть, плыть отчаянно и вперёд,

И стрелять вертикально вверх в звездопадный небесный свод.

Бейте, бейте колокола! Пусть святыни огнём горят!

Это дети идут на бой, и в глазах у них стыль утрат.

Это руки у них в крови, слишком ранней для юных лет,

Если даже господь им враг, перед кем им держать ответ?

Дети в пальцах чужих интриг, точно куклы, висят в цепях,

Но звенит под рукой металл — это гнев побеждает страх,

Наливается лютой силой внутри расписной груди,

Коли хочешь тепла и лета, сорвись с поводка. Иди.

И сменяется буйной зеленью убранная коса,

И взвивается пламя вверх, к невнимающим небесам.

Если лето ушло, не спи — выходи на смертельный бунт.

Вылезай из норы, медведь. Просыпайся, лесной шатун.

Litchi Claw

https://vk.com/thesingingiron

Послесловие автора

Да. Да-да-да… Я знаю, что сейчас многие из вас хотели бы меня придушить, и даже знаю почему. Вы ожидали совсем другого развития сюжета, и уж точно другой концовки. Я пыталась, честно. Потому и не могла так долго закончить третью книгу. Я хотела вымучить из себя правильный сюжет и правильный финал. Что-то вроде а-ля-Сойка-пересмешница, о том, как юная девушка вдохновляет на борьбу народ своей страны, становится его флагом, и приводит к победе, попутно обретая свою первую и единственную любовь. Книг с такими сюжетами полно, те же «Голодные игры», «Дивергент», и отчасти «Делириум», и это хорошие книги, я ничего плохого не хочу сказать об их авторах, которые смогли сделать то, чего не смогла я. Ну не шмогла я, не шмогла! Подобное развитие событий кажется мне слишком приторным, слишком предсказуемым, слишком правильным! Повторяю — я пыталась: писала черновики, накидывала синопсисы… Но герои сразу делались картонными, декорации статичными, а писать становилось неинтересно. В конце концов стало ясно, что или книга получится такой какой получится, либо я не допишу её вовсе. И я просто пошла за сюжетом. Куда он привёл, вы уже знаете — оценка за вами.

Я отдаю себе отчёт, что в общем и целом трилогия получилась пёстрой как цыганское платье. Три книги написанные совершенно о разном, объединённые только героями. Увы, ровное, изысканное, выдержанное в одном стиле повествование — это видимо тот уровень писательского мастерства, которого я ещё не достигла.

Но какой бы не получилась третья книга, и сама история в целом, я бы не захотела написать её иначе. Так и тянет сказать народное и мудрое: из песни слова не выкинешь. Или: что было — то было. Забавно, но раньше, если я, читая интервью или автобиографии писателей, натыкалась на их признания о том, что это не они придумывают сюжет, что он приходит сам, а герои живут своей жизнью, то презрительно фыркала, считая такие слова неуклюжим пиаром, попыткой придать своему творчеству некую возвышенную основу. Мол, я — всего лишь перо, и не могу знать чья рука ведёт мною по бумаге! Этакая романтизация будничного ремесла.

Но я была несправедлива. К третьей части «Лето придёт во сне» и мои герои обрели свободу воли и способность удивлять меня в каждой главе. Я не придумывала сюжет, я не писала набросков, черновиков, и синопсисов, я даже не знала, что произойдёт на следующей странице, я просто рассказывала то, что в данный момент видела внутренним взором. Так можно на ходу описывать сюжет фильма, никак не влияя на его развитие.

Наверно многие хотели бы узнать, будет ли продолжение, будет ли четвёртая книга, ведь третья закончилась весьма неоднозначно. Этого я тоже не знаю. Но если вдруг когда-нибудь мне и захочется вернуться во вселенную мрачной православной Руси вероятностного будущего, то точно не скоро. Поэтому здесь я оставляю своим читателям право самим додумать, что было дальше. Тем и прекрасны открытые концовки, что за ними может последовать всё, что угодно. Решать вам.

Прошу прощения у тех, кого разочаровала, но я правда не виновата! Что было — то было.

Моя страница в контакте: https://vk.com/id92734045

Группа посвящённая моим книгам: https://vk.com/club163084603

Для желающих отблагодарить меня материально — 4276 8160 3469 6037 Сбербанк

Content

Елизавета Сагирова
Лето придёт во сне
Часть 3. Запад

Лето (не) придёт во сне (I)

Глава 1 Обрыв

Глава 2 Бранко

Глава 3 Москва

Глава 4 Роб

Глава 5 Подвал

Глава 6 Воссоединение

Глава 7 Под полной луной

Глава 8 Дикая Дарья Сергеевна

Глава 9 Летние

Глава 10 Тайга

Глава 11 Минус один

Глава 12 Минус два

Глава 13 Плюс два

Глава 14 Туман

Глава 15 Снова минус два

Глава 16 Минус два и плюс три

Глава 17 Минус четыре

Глава 18 Звездопад

Лето (не) придёт во сне (II)

Послесловие автора