Пробелы в уголовном праве: понятие, причины, способы преодоления

Введение

В уголовно-правовой науке общетеоретическим вопросам реализации и применения уголовно-правовых норм уделяется недостаточное внимание. Активно разрабатываются преимущественно проблемы квалификации преступления, толкования уголовного закона, назначения наказания. Однако это не только не исчерпывает всех аспектов, но и является свидетельством заметного отставания уголовно-правовой науки от исследований в общей теории права. Это относится к таким аспектам проблемы, как понятие и формы реализации уголовного права, понятие, субъекты и стадии применения уголовно-правовой нормы и т.п. (С.С. Алексеев, В.М. Горшенев, И.Я. Дюрягин, В.В. Лазарев и др.).

Успешное решение практических задач в сфере совершенствования уголовного законодательства тесно связано с разработкой ряда философских и общетеоретических проблем правопонимания, поскольку создание целостной нормативной системы, отвечающей современным политическим и социально-экономическим реалиям, должно базироваться на четких методологических представлениях о сущности уголовного права, его принципах и регулятивных возможностях, способах воздействия на волевое поведение людей. В этой связи осмысление теоретических и практических проблем уголовно-правового развития, совершенствование уголовного законодательства России вряд ли возможно без обращения к такому понятию, как «пробел», приобретающему в сфере уголовно-правового регулирования специфические юридические черты и формы проявления.

Надо сказать, что проблема пробелов в праве, получив определенное освещение в общей теории права, где она рассматривалась в основном в юридико-техническом аспекте, не стала предметом самостоятельного исследования в теории уголовного права. Между тем невозможно сомневаться в ее социально-политической, юридико-познавательной и практической ценности для совершенствования уголовного законодательства. Особое значение приобретает исследование природы пробелов для проблем правотворчества и применения уголовного закона.

В настоящее время понятие пробелов в праве вообще и в уголовном праве в частности, остается во многом не выясненным. Иногда оспаривается сама возможность существования пробелов в уголовном праве. Но анализ уголовного законодательства и практики его применения показывает: пробелы в данной области существовали и существуют. Они объективно присущи любой, даже самой развитой законодательной системе, так как запрет на конкретные виды поведения официально формулируется в законодательстве лишь на конечном этапе процесса правообразования.

Проблема пробелов в уголовном праве теснейшим образом связана и с применением аналогии. В уголовно-правовой литературе весьма распространено мнение, что в уголовном праве нет места аналогии. Об этом прямо говорится и в уголовном законе. Однако исключив аналогию как способ криминализации деяний, закон не указывает на недопустимость ее применения за пределами данной сферы. Кроме того, практика применения уголовного закона за последние 45 лет знает многочисленные случаи фактического восстановления и использования аналогии, несмотря на ее законодательную отмену. И, наконец, сам по себе законодательный запрет на применение аналогии не дает никаких рекомендаций судебным и следственным органам, как им действовать в случае обнаружения пробела.

В этой связи неизбежно возникает вопрос о роли Верховного Суда РФ, уполномоченного на дачу разъяснений по применению уголовного закона. Очевидно, что наличие пробелов в уголовном праве предъявляет повышенные требования к формулировкам упомянутых разъяснений, которые в отдельных случаях являются не вполне четкими и могут быть истолкованы в направлении расширения пределов уголовной ответственности.

Все эти вопросы ранее практически не исследовались или исследовались мало, не изучены и причины появления пробелов в уголовном праве, а также наиболее оптимальные способы их преодоления. Поэтому теоретическое исследование проблемы пробелов в уголовном праве должно способствовать дальнейшему совершенствованию не только российского уголовного законодательства, но и правоприменительной практики.

Автор не претендует на выявление всех пробелов в уголовном праве и на решение частных проблем. Отсутствие категоричности в некоторых наших выводах или отсутствие авторской позиции по некоторым вопросам объясняется спорностью и неразработанностью последних.

Автор выражает признательность за помощь, оказанную в написании этой работы, профессору А. В. Наумову, чьи критические замечания позволили по-новому осмыслить ее важнейшие положения.

Автор благодарит АО «Консультант Плюс» за информационную поддержку.

Глава I.

Вопрос о пробелах в праве в юридической и уголовно-правовой науке

§ 1. Проблемы правопонимания в уголовно-правовой науке

Пробелы в праве в общей теории права в основном рассматриваются в юридико-техническом аспекте. Такая постановка сводит саму проблему пробелов в праве к вопросам техники выявления пробелов в законодательстве и способам их устранения путем установления, преодоления и восполнения. Нисколько не сомневаясь в практической значимости и ценности этого аспекта исследования пробелов в праве, нельзя, однако, не заметить, что в теоретическом плане анализ гносеологических и онтологических вопросов, во всяком случае, должен предварять решение прикладных задач. Это важно, поскольку в литературе неоднократно указывалось, что юридическая техника в строгом смысле не входит в предмет общей теории права[1]. Но суть вопроса, на наш взгляд, не в том, входит ли юридическая техника в общую теорию права или нет, а в том, что традиционно относимая к сфере юридической техники проблема пробелов в праве не может быть успешно решена без ее соотнесения с проблемой правопонимания. Поэтому ответ на вопрос о том, есть ли пробелы в праве вообще и в уголовном праве в частности, и определение его (пробела) понятия целиком зависит от определения права (уголовного права).

Длительное время отечественная уголовно-правовая доктрина придерживается традиционной и несколько односторонней точки зрения на проблему правопонимания. Большинство специалистов рассматривали и рассматривают уголовное право как систему уголовно-правовых норм. Подходы к определению этого понятия за последние десятилетия практически не изменились. Так, А.А. Пионтковский рассматривал уголовное право как «отрасль советского права, которая определяет, какие действия признаются Советским государством преступлениями и какие наказания могут быть применены за их совершение»[2]. По мнению М.Д. Шаргородского — уголовное право «есть система установленных и санкционированных социалистическим государством норм, которые определяют наиболее опасные для трудящихся и социалистического правопорядка деяния (преступления) и условия назначения и применения мер наказания за их совершение»[3].

Понятие уголовного права, следовательно, определялось через две основные его категории: «преступление» и «наказание». При этом обращалось внимание на то, что совокупность (система) норм уголовного права могла быть установлена лишь высшими органами государственной власти, выражала интересы народа (трудящихся), а преступлениями могли считаться только наиболее общественно опасные деяния.

Современные авторы также придерживаются аналогичных взглядов на понятие уголовного права. Одни из них считают, что «уголовное право — это совокупность юридических норм, установленных высшими органами государственной власти, определяющих преступность и наказуемость деяния, основания уголовной ответственности, виды наказаний и иных принудительных мер, общие начала и условия их назначения, а также освобождение от уголовной ответственности и наказания»[4]. Другие рассматривают его как «самостоятельную отрасль единой правовой системы, представляющую собой совокупность однородных норм высшего органа государственной власти, которые содержат описание признаков, позволяющих правоприменителю признавать деяние преступлением, и определяют основание и пределы уголовной ответственности, а равно условия освобождения от уголовной ответственности и наказания»[5]. Третьи полагают, что «уголовное право — отрасль правовой системы России, определяющая основания, принципы и условия уголовной ответственности, цели наказания, виды преступлений и наказания, назнчаемые за их совершение»[6]. Несколько более расширительно трактует данное понятие Н.Ф. Кузнецова. «Уголовное право как отрасль права, — пишет она, — охватывает уголовное законодательство и уголовно-правовые отношения, связанные с законотворчеством и правоприменением»[7].

Впрочем, встречаются и нетрадиционные подходы к понятию уголовного права. Так, по мнению В.Г. Беляева, «уголовное право (в позитивном смысле), — исключительная отрасль конституционного права, регулирующая чрезвычайные меры охраны наиболее важных и в то же время наиболее уязвимых интересов и благ от чрезвычайных посягательств (преступлений). Уголовное право (репрессивное или негативное) — исключительная отрасль конституционного права, регулирующая применение чрезвычайных мер борьбы (наказаний) с чрезвычайными правонарушениями (преступлениями)»[8].

В этом определении обращают на себя внимание два момента. Во-первых, следует отметить, что В.Г. Беляев выделяет в уголовном праве две составляющие: негативную и позитивную. Во-вторых, (что довольно спорно) он рассматривает уголовное право как исключительную отрасль конституционного права. Да, конечно, уголовное право охраняет те общественные отношения, которые прямо закреплены в Конституции. Но считать на этом основании уголовное право отраслью конституционного права было бы ошибкой, ибо при таком подходе отрасль права, действительно содержащая нормы, обладающие высшей юридической силой, как бы «растворяется» в стоящих ниже ее в иерархической системе отраслях права, а Конституция «растаскивается» на отдельные нормы, утрачивая при этом свое самостоятельное содержание и значение.

И все же, следует отметить, что в целом, если не считать отказа от известных идеологических штампов, само по себе содержание рассматриваемого понятия фактически изменений не претерпело. Это вполне объяснимо, поскольку большинство авторов рассматривают уголовное право только и исключительно как отрасль права, т.е. как уголовное законодательство. Такая позиция проистекает из общего понимания права как закона. Между тем в общей теории права существуют, по меньшей мере, две трактовки понятия права, которые условно можно обозначить как юридическую (от jus — право) и легистскую (от lex — закон).

Легистский подход подразумевает под правом приказ (принудительное установление, правило, норму, акт) государственной власти. Таким образом, право сводится к формальным источникам так называемого позитивного права, т.е. к закону. Этот тип правопонимания присущ различного рода авторитарным, деспотическим, диктаторским, тоталитарным подходам к праву.

Для юридического подхода характерна позиция различения права и закона. При этом под правом понимается нечто объективное, не зависящее от воли, усмотрения или произвола законоустанавливающей власти. В рамках юридического типа правопонимания также можно выделить два аспекта (подхода). Естественно-правовой подход исходит из признания естественного права, которое противопоставляется праву позитивному. Либертарно-юридический подход исходит из различения права и закона и понимает под правом не естественное право, а бытие и нормативное выражение принципа формального равенства. При этом принцип формального равенства трактуется через совокупность трех основных компонентов: 1) абстрактно-формальной всеобщности нормы и меры равенства; 2) свободы и 3) справедливости. Такой либертарный подход предполагает различные формы соотношения права и закона — от полного противостояния между ними (в случае антиправового, правонарушающего закона) до их совпадения (в случае правового закона).

Понимание уголовного права, как мы видим, вписывается исключительно в легистскую концепцию. И объяснение этому можно найти, если обратиться к истории формирования и развития социалистической теории права. Это тема самостоятельного исследования[9], поэтому ограничимся относительно кратким историческим экскурсом.

В советской юридической науке борьба различных направлений правопонимания имела место в 20-х и первой половине 30-х годов прошлого века. Эти споры по-своему преломлялись и развивались в отраслевых юридических науках. В области уголовного права острые дискуссии велись, в частности, по вопросу об эквиваленте (т.е. правовом принципе равенства) между преступлением и наказанием. Данная проблема стала особенно актуальной в связи с реформой уголовного законодательства. Запила принципа эквивалентности расценивалась тогдашними теоретиками и практиками уголовной политики как «правый оппортунизм»[10]. В названной резолюции, в частности, указывалось: «Отказ от решительного преодоления эквивалентного характера уголовно-судебной репрессии при наличии объективных предпосылок к этому означает... ревизию основ марксистско-ленинского учения о диктатуре пролетариата в переходный период»[11]. При этом авторы резолюции абсолютно не скрывали того, что отказ от принципа эквивалента открывал дорогу к массовому произвольному насилию и террору. «Усложнение и обострение классовой борьбы, — подчеркивали они, — требует в настоящее время от советского суда применение самых разнообразных методов борьбы с классовыми врагами, стремящимися сорвать социалистическое строительство, отнюдь не останавливаясь перед их прямым подавлением и уничтожением (террор)»[12]. Что же касается «колеблющихся элементов из среды самих трудящихся», то их «необходимо принудительно воспитывать к дисциплине»[13].

Аналогичную позицию в вопросе о реформе УК занял и I Всесоюзный съезд марксистов-государственников и правовиков[14]. В соответствующей резолюции съезда отвергались не только «эквивалентность и дозировка в уголовной политике», но и вообще сам принцип уголовной ответственности по закону. Правый уклон, как следовало из резолюции, проявляется «в либеральном понимании и истолковании революционной законности, что, в частности, в применении к уголовной политике означает протаскивание явно или искусно завуалированного буржуазно-лицемерного принципа: «нет преступления без указания на то в законе»[15]. Левый уклон, соответственно, усматривался в мелкобуржуазном радикализме в сфере уголовной политики, в недооценке революционной роли советского уголовного права, пролетарского суда как органа подавления классовых врагов и т.д.[16] Иначе говоря, левые радикалы, по мнению более прагматичных авторов резолюции, не осознали, что революционное насилие можно осуществлять и с помощью советского уголовного права и пролетарского суда. Они, можно сказать, сгоряча недооценили репрессивный потенциал «пережитков» буржуазно-правовых форм и институтов в надлежащих руках. Само же использование буржуазно-правовых форм, по откровенному признанию участников съезда, является «орудием пролетарской диктатуры»[17].

Объявляя собственно правовые принципы (ответственность по закону, за конкретный состав преступления, при соблюдении принципа эквивалентности между преступлением и наказанием и т.д.) отжившими элементами буржуазной формы права, авторы резолюции как раз в отрицании этих форм видели существо советского уголовного права: «право переходного периода в своем развитии должно представлять процесс преодоления этих буржуазных элементов»[18].

В дальнейшем борьба против права на «правовом фронте», как в теории, так и на практике, стала неумолимо ужесточаться. Один из видных теоретиков права послереволюционного времени Е.Б. Пашуканис полагал (ориентируясь на представления о праве Маркса, Энгельса и Ленина), что буржуазное право — это исторический наиболее развитый, последний тип права, после которого невозможен какой-либо новый тип права, какое-то новое, послебуржуазное право. Пашуканис — ортодоксальный (в духе марксизма и коммунизма) противник всякого права, права вообще, как обреченного на отмирание буржуазного явления. Вообще для коммунистической идеологии и социалистической практики отрицание права и установка на перевоспитание человека — это два взаимосвязанных и дополняющих друг друга аспекта отрицания личности и утверждения коллективистской общности. Действительно, там, где человек теряет свою свободу, индивидуальность и личность, где он не признается субъектом права, там он вновь как несвободное, незрелое, несовершеннолетнее существо становится объектом воспитания и перевоспитания в духе «идеалов» послушного «сочлена» коллектива, класса «трудящихся», народа и т.д. Отсюда, кстати говоря, и облюбованная марксистскими идеологами тема разговоров о воспитании и перевоспитании всех и вся, особенно — о воспитательной роли «отмирающего» права. Крайне большие надежды при этом, естественно, возлагаются на пролетарское уголовное право, точнее говоря — на карательную политику.

Следуя в русле развития таких воззрений, Пашуканис выступал за то, чтобы «превратить наказание из возмездия и воздаяния в целесообразную форму защиты общества и исправления данной социально опасной личности»[19].

Последующие выводы из такой антиправовой позиции вполне прогнозируемы: наказание как «возмездие и воздаяние» предполагает право, объективную правовую эквивалентность конкретного наказания конкретному преступлению. И там, где нет права, его следует, по мысли Пашуканиса, заполнить мерами политикомедицинской целесообразности, диктуемой «требованиями момента» и официально-властными представлениями о социальной (т.е. классовой!) опасности каждого отдельного «члена коллектива» с точки зрения всемирно-исторического движения всего «коллектива» к коммунизму.

Решение этой «громадной организационной задачи» сделает, по словам Пашуканиса, «излишними судебные процессы и судебные приговоры, ибо, когда эта задача будет полностью разрешена, исправительно-трудовое воздействие перестанет быть простым юридическим следствием» судебного приговора, в котором зафиксирован тот или иной состав преступления, но сделается совершенно самостоятельной общественной функцией медицинско-педагогического порядка. Нет никакого сомнения, что наше развитие идет и будет идти дальше по такому пути»[20].

В подтверждение таких позиций Пашуканис отмечал, что уже в Руководящих положениях по уголовному праву Наркомюста РСФСР 1919 г. был отвергнут принцип виновности как основание для наказания, да и само наказание трактовалось не как возмездие за вину, а как оборонительная мера. Без понятия вины обходится и УК РСФСР 1922 г. А в Основных началах уголовного законодательства Союза ССР вместо термина «наказание» фигурирует «меры социальной защиты». От этих, во многом декларативно-терминологических изменений, по мнению Пашуканиса, надо идти дальше, по пути реального, а не словесного преодоления таких правовых форм, конструкций и принципов, как вина, состав преступления, ответственность, вменяемость, соразмерность (эквивалентность) наказания тяжести преступления, уголовно-процессуальные гарантии и т.д. «Нелепая форма эквивалентности», утверждал он, противоречит «разумной цели защиты общества или перевоспитания преступника»[21]. Формальный принцип эквивалентности (за равную вину — равная мера наказания) отвергается им именно как правовой принцип: «Эта бессмыслица есть не что иное, как торжество правой идеи, ибо право есть применение одинакового масштаба и не заключает в себе ничего большего»[22].

Вместе с принципом эквивалентности излишней оказывается и идея ответственности, т.е. эквивалентного наказания. Что же касается «юридического понятия вины», то оно «не научно, ибо оно прямым путем ведет к противоречиям индетерминизма»[23].

Одобряя как образец «целесообразность наказания в педагогике», где вменяемыми (и подлежащими наказанию) считаются и дети, психически ненормальные и т.д., Пашуканис сожалеет, что «уголовное право пользуется понятием вменяемости как условием наказания не в том единственно ясном смысле, в каком его устанавливают научная психология и педагогика»[24].

Свои нападки Пашуканис направляет и против фундаментального принципа уголовного права: «nullum crimen, nulla poena sine lege» (нет преступления, нет наказания, без указания на то в законе).

Борьба против права имеет свою логику, которая приводит Пашуканиса к отрицанию не только основных юридических принципов в сфере уголовного права и процесса, но и вообще Особенной части Уголовного кодекса. «Наконец, — вопрошает он, — зачем нужна вся особенная часть Кодекса, если дело идет только о мерах социальной (классовой) защиты? В самом деле, последовательное проведение принципа охраны общества требовало бы не зафиксирована отдельных составов преступления (с чем логически связана мера наказания, определяемая законом или судом), но точного описания симптомов, характеризующих общественно опасное состояние, и разработки тех методов, которые нужно в каждом данном случае применять для того, чтобы обезопасить общество»[25].

Обрисованный Пашуканисом переход от права (в данном случае — от уголовного) к неправу в виде социально-технических правил, от правосудия — к репрессивной медико-психиатрической диагностике симптомов классово опасного состояния со всей очевидностью демонстрирует абсолютное безразличие к судьбам людей, потенциальных жертв внеправовой карательной политики. И это весьма показательно и симптоматично для всей правоотрицающей позиции Пашуканиса. «Из всех видов права, — отмечает он, — именно уголовное право обладает способностью самым непосредственным и грубым образом задевать отдельную личность. Поэтому оно всегда вызывало к себе наиболее жгучий, и притом практический интерес. Закон и кара за его нарушение вообще тесно ассоциируются друг с другом, и, таким образом, уголовное право как бы берет на себя роль представителя права вообще, является частью, заменяющей целое»[26]. А это для Пашуканиса означает буржуазность и, посему, ненужность уголовного права: «Уголовное право, так же, как и право вообще, есть форма общения эгоистических обособленных субъектов, носителей автономного частного интереса или идеальных собственников»[27]. Впоследствии, однако, Пашуканис открестился от концепции «буржуазности» всякого права и начал толковать советское право как право социалистическое с самого момента его возникновения. Под «социалистическим правом» как «орудием политики пролетариата»[28] Пашуканис теперь в духе советского легизма фактически имеет в виду систему «норм права», устанавливаемых органами диктатуры пролетариата. Показательно в этой связи настойчивое акцентирование Пашуканисом внимание именно на нормах права (что ранее им квалифицировалось как проявление буржуазного нормативизма»), подчеркивание им в новых условиях «необходимости нормы права и аппарата принуждения, без которых право ничто»[29]. Выдвинутая им концепция «социалистического права» по существу была предтечей той легистской, властно-нормативной (или т.н. «узконормативной») концепции права, которую несколько позже взяли на вооружение, по-своему модифицировали и навязали всем Вышинский и его окружение.

В этой связи нельзя не напомнить, что особое место в истории советского правопонимания занимает проведенное Институтом права АН СССР совещание по вопросам науки советского государства и права (16-19 июля 1938 г.), организатором и дирижером которого был печально известный А.Я. Вышинский. Цели и задачи совещания, по мнению В.С. Нерсесянца, известного специалиста в области истории политико-правовых идей и современной философии права, состояли в том, «чтобы в духе репрессивной практики тоталитаризма утвердить общеобязательную «единственно верную» марксистско-ленинскую, сталинско-большевистскую линию в юридической науке, с этих позиций переоценить и отвергнуть все направления, подходы и концепции советских юристов предшествующего периода в качестве «враждебных», «антисоветских», «антиленинских» и т.д., дать решающие установки и официальное правопонимание на будущее»[30].

Таким образом, ключевым для совещания 1938 г. был вопрос о переводе всей советской юридической науки в русло нового правопонимания в соответствии с тем общим определением права, которое выдвинул Вышинский. В первоначальных тезисах к докладу Вышинского формулировка этого нового общего определения права выглядела так: «Право — совокупность правил поведения, установленных государственной властью, как властью господствующего в обществе класса, а также санкционированных государственной властью обычаев и правил общежития, осуществляемых в принудительном порядке при помощи государственного аппарата в целях охраны, закрепления и развития общественных отношений и порядков, выгодных и угодных господствующему классу»[31].

В письменном же тексте доклада Вышинского и в одобренных совещанием тезисах его доклада формулировка общего определения права дана в следующей «окончательной редакции в соответствии с решением совещания»: «Право — совокупность правил поведения, выражающих волю господствующего класса, установленных в законодательном порядке, а также обычаев и правил общежития, санкционированных государственной властью, применение которых обеспечивается принудительной силой государства в целях охраны, закрепления и развития общественных отношений и порядков, выгодных и угодных господствующему классу»[32].

Из сравнения двух вариантов общего определения права видно, что в окончательном варианте упомянуты «воля господствующего класса» и «законодательный порядок» установления правил поведения, изменена формулировка принудительности права, но суть осталась прежней: право — это правила поведения, установленные государством и обеспеченные его принуждением.

Определение права, предложенное Вышинским и одобренное совещанием 1938 г., вошло в литературу как «нормативный» (а затем и «узконормативный») подход к праву. И это несмотря на то, что в данном определении говорилось не о «нормах», а о «правилах поведения». Но эти термины были для Вышинского синонимами. «Право, — пояснял он свое общее определение, — есть совокупность правил поведения, или норм, но не только норм, но и обычаев и правил общежития, санкционированных государственной властью и защищаемых ею в принудительном порядке»[33].

По своему типу «правопонимание», предложенное Вышинским, является легистским, поскольку в его основе лежит отождествление «права» и «законодательства». Такое отождествление прямо и откровенно признавалось Вышинским. «Право, — писал он, — совокупность или система правил (законов), имеющих своим назначением заботу о подчинении членов общества «общим условиям производства и обмена», т.е. о подчинении господствующим в данном обществе классовым интересам»[34].

Одобренное совещанием 1938 г. определение права, естественно, оказало самое непосредственное воздействие на характер, цели, задачи и направления последующего развития не только теории права и государства, но и всех отраслевых юридических дисциплин. На все последующие годы соответствующее правопонимание стало официальной и общеобязательной позицией для всей советской юридической науки. И в общетеоретических работах, и в области отраслевых юридических дисциплин почти дословно повторялась (в той или иной редакции) дефиниция Вышинского, воспроизводились все основные положения соответствующих подходов к праву и государству[35].

В условиях победившего социализма место права было занято неправовым законодательством. И легистская концепция правопонимания, автоматически считающая всякий закон правом, была наиболее подходящей для интерпретации этого приказного, антиправового законодательства в виде «качественно нового» права пролетарского, а затем и общенародного государства.

Отход от официального «правопонимания» наметился лишь в 70-80-е годы прошлого века. Прежнее, «нормативное» понимание права было подвергнуто критике, причем с позиций, которые существенно различались между собой представлениями о праве. Но все же и эти новые трактовки также исходили из отождествления права и закона. В понимании и толковании представителей этих «новых» направлений «право» не обладает никакими объективным свойствами или специфическими принципами, С помощью которых можно выявить правовой или антиправовой характер законодательства.

Выйти из замкнутого круга антиправового советского легизма, когда наличие «советского социалистического права» предполагалось самим фактом существования советского законодательства, можно было лишь на основе последовательного юридического правопонимания. Именно различение права и закона имеет принципиально важное значение для выяснения и критики неправового характера так называемого «социалистического права» и законодательства, определения путей движения к правовому государству и правовому закону. Именно в таком контексте и была выдвинута В.С. Нерсесянцем либертарно-юридическая концепция различения права и закона, обосновывающая понимание права как всеобщей формы и равной меры свободы индивидов[36].

Концепцию различения права и закона поддерживают и другие видные представители юридической мысли[37]. Правда, такая постановка вопроса допускается лишь в рамках общей теории права. В науке уголовного права эта идея широкого понимания права, к сожалению, пока еще признания не получила. Но°может быть, это вызвано тем, что к уголовному праву в силу его специфики либертарно-юридическая концепция вообще неприменима? Попробуем ответить на этот вопрос.

Итак, право, в соответствии с этой трактовкой — это формально-всеобщая равная мера, свобода и справедливость. Находят ли свое адекватное отражение эти три составляющие права в уголовном законодательстве, и если да, то каким образом?

В ст. 4 УК РФ закреплен заимствованный из содержания ч. 2 ст. 19 Конституции принцип равенства граждан перед законом. СТ. Келина и В.Н. Кудрявцев указывают на две формы равенства — формальное (или юридическое) и фактическое (или социальное). Уголовно-правовой принцип равенства граждан перед законом имеет в виду закрепление юридического равенства, т.е. равноправия граждан. Смысл этого юридического аспекта в данном случае состоит в том, чтобы обеспечить равную для всех граждан обязанность понести ответственность за совершение преступления, вид и размер которой предусмотрен уголовным законом. Уголовно-правовой принцип равенства отражает ту характерную черту права, которая отличает его как «равную меру», «одинаковый масштаб»[38].

Довольно симптоматично, что при характеристике содержания данного принципа в уголовно-правовой литературе делается акцент на одинаковых, единых, равных основаниях уголовной ответственности[39], иногда даже этот принцип называют принципом «равенства ответственности»[40]. Несомненно, единые, общие для всех основания уголовной ответственности — важнейшая предпосылка равенства в ответственности, а значит, и равенства перед уголовным законом. Но сводить действие данного принципа только лишь к требованию равной обязанности нести ответственность за совершенное преступление, право же, не стоит.

Н.Ф. Кузнецова полагает, что толкование текста ст. 4 УК в соответствии с ее названием должно быть расширительным. Поскольку заголовок распространяет принцип равенства на граждан, то все участники уголовных правоотношений, а не только лица, совершившие преступление, обязаны ему следовать.

«Отсюда, — пишет она, — принцип равенства, подобно всем иным уголовно-правовым принципам, имеет своими адресатами законодателя, правоприменителя и граждан (прежде всего в лице совершивших преступление и потерпевших от преступлений)».

Конечно, принцип равенства граждан перед законом распространяется на законотворческую и правоприменительную деятельность, имеет отношение ко всем категориям граждан. Но даже если ограничить его сферу действия категорией правонарушителей, то и тогда не следует видеть единственную возможность его соблюдения в установлении равных оснований уголовной ответственности. К таким важным институтам уголовного права, как освобождение от уголовной ответственности и наказания, этот принцип также вполне применим.

Равная правовая защищенность обуславливает единство оснований освобождения от уголовной ответственности и наказания лиц, нарушающих одинаковые интересы. С этих позиций представляется небезупречным применение ст. 82 УК только к женщинам, имеющим малолетних детей. Между тем оба родителя обладают равными правами и обязанностями в отношении своих детей (ст. 61 Семейного кодекса РФ). Поэтому нет достаточных оснований предоставлять отсрочку отбывания наказания только одному из родителей. Данный факт, как мы полагаем, следует рассматривать как нарушение принципа равенства (особенно в случаях, когда у ребенка имеется только один родитель — отец).

Принцип равенства предполагает также и равную правовую защищенность одинаковых по социальной ценности общественных отношений, что обеспечивается законодателем при криминализации (декриминализации) деяний. Этот аспект равенства не всегда соблюдается достаточно последовательно. Так, декриминализировав повсеместно причинение вреда здоровью средней тяжести по неосторожности, причем и в тех составах, где здоровье выступало в качестве дополнительного объекта (например, в статьях главы 27 УК «Преступления против безопасности движения и эксплуатации транспорта»), законодатель оставил указанные последствия в качестве криминообразующего признака в ст. 124 (Неоказание помощи больному). Но тождественность отношений предполагает их равную правовую защищенность. Исключение Федеральным законом от 8 декабря 2003 г. из УК РФ такого состава, как «причинение средней тяжести вреда здоровью по неосторожности», подорвало единство общих и специальных оснований уголовной ответственности по данной категории дел.

В этой связи следует заметить, что реализация принципа равенства невозможна без определения единого, равного масштаба криминализации и пенализации в уголовном законодательстве.

Теперь коснемся другой неотъемлемой черты проявления права, а именно, права как свободы. Философскую идею права как свободы одним из первых наиболее последовательно и всесторонне развил Гегель. «Идея права, — писал он, — есть свобода, а истинное ее понимание достигается лишь тогда, когда она познается в ее понятии и наличном бытии этого понятия»[41].

Конечно, как верно отмечает А.В. Наумов, «идее свободы было, мягко говоря, не совсем «уютно» в рамках марксистской правовой идеологии»[42]. Но, тем не менее, даже в то время трактовка права как свободы свое освещение и определенное развитие все же получила[43]. Правда, только в общетеоретическом плане. А вот в уголовно-правовой науке идея права как свободы оказалась невостребованной. И на то, конечно, были свои специфические причины. Как бы высоко ни оценивать позитивно-стимулирующую составляющую уголовного права, оно в своей основе — право запретительное, поскольку его Особенная часть представляет собой систему запретов. Поэтому внешне уголовное право проявляется в антитезе свободы — в ее ограничении. И пусть это ограничение направлено на преступника, все равно получается, что идея свободы оказывается выхолощенной из уголовного права, а последнее практически превращается в право несвободы.

Но, вопреки распространенным представлениям, — логика и механизм правовой регуляции таковы, что для выражения большей меры правовой свободы необходимо в качестве метода правовой регуляции использовать правовой запрет, а для выражения меньшей меры свободы — правовое дозволение.

Метод дозволения в праве имеет важное регулятивное значение, но в уголовном праве исходную и определяющую роль играет именно метод запрета. Он выражает саму суть уголовного права и правовой регуляции, которая состоит в том, чтобы исчерпывающе, четко и прямо запретить все негативное (общественно опасное) поведение и таким путем признать и взять под свою защиту все остальное в качестве положительного, общественно полезного (не вредного). Именно своим запретом общественно опасного, подкрепленным соответствующим наказанием, уголовное право играет особую роль, поскольку только такая опосредованная и косвенная форма признания и защиты общественно полезного предоставляет максимально возможную меру свободы, соответствующую потребностям и интересам членов общества и необходимую для общественного прогресса.

Таким образом, право не просто всеобщий масштаб и равная мера, а всеобщий масштаб и равная мера именно и, прежде всего, свободы индивидов. Там, где отрицается свободная индивидуальность, личность, правовое значение физического лица, там не может быть каких-то действительно правовых индивидуальных субъектов права, действительно правовых законов и правовых отношений и в обществе в целом, и в различных конкретных сферах общественной и политической жизни[44].

Это в полной мере относится и к такой существенной сфере жизнедеятельности общества, как экономика, как отношения собственности в целом. Сама возможность наличия начал свободы, права, равенства людей в сфере экономической жизни с необходимостью связана с признанием правоспособности (а следовательно, и свободы, независимости, самостоятельности) индивида в отношениях собственности, т.е. признания за ним способности быть субъектом права собственности на средства производства. В этом плане существовавшая в УК 1960 года ст. 153, предусматривающая ответственность за частнопредпринимательскую деятельность и коммерческое посредничество, по сути дела отрицала экономическую и правовую самостоятельность и независимость отдельного человека, индивида. Она не рассматривала его как субъекта собственности и права, т.е. как экономически и юридически свободную личность. Была ли эта норма законом? Да. Но можно ли назвать ее правом? Нет. Где полностью отрицается право индивидуальной собственности на средства производства, там не только нет, но и в принципе невозможны свобода и право.

Понимание права как равенства и свободы с необходимостью включает в себя и справедливость. В.С. Нерсесянц по этому поводу верно отмечает, что «...справедливость входит в понятие права, что право по определению справедливо, а справедливость — внутреннее свойство и качество права, категория и характеристика правовая, а не внеправовая»[45]. Собственно говоря, справедливость можно рассматривать только в неразрывном внутреннем единстве с правовым равенством. Важнейший аспект единства справедливости и равенства как выражения соразмерности и эквивалента зафиксирован в традиционном естественно-правовом определении справедливости как воздаяния равным за равное.

Именно этот аспект и проявляется, в первую очередь, в уголовном праве в виде соразмерности преступления и наказания. Некоторые авторы именно так и понимают уголовно-правовой принцип справедливости[46]. Да, конечно, уголовный закон, если он претендует на правовой характер, должен отражать эту соразмерность: в законе должно быть установлено точное соответствие между тяжестью (общественной опасностью) преступления и степенью строгости санкции.

Однако ограничивать проявление справедливости в области уголовного права только сферой индивидуализации ответственности и назначения наказания было бы не совсем верно. Она проявляется также в справедливом формировании круга преступных деяний и в определении в законе справедливой санкции за деяние, которое им воспрещается. Таким образом, справедливость охватывает как сферу правоприменения, так и сферу правотворчества[47]. Под справедливой санкцией С.Г. Келина и В.Н. Кудрявцев понимают такую санкцию, которая не только соответствует тяжести описанного в законе преступного деяния, но и согласуется с санкциями, предусмотренными за другие преступления, и, кроме того, позволяет суду индивидуализировать наказание с учетом всех возможных вариантов совершения преступления в реальной действительности[48].

По мнению А.В. Кладкова, справедливость в уголовном праве реализуется при: 1) криминализации и декриминализации деяний; 2) пенализации, т.е. установлении вида и размера наказания за преступные деяния; 3) типологизации преступлений, т.е. при отнесении их к особо тяжким, тяжким, средней иди небольшой тяжести; 4) решении вопросов привлечения к уголовной ответственности и освобождения от нее; 5) назначении наказания и освобождении от его назначения или исполнения[49].

Надо признать, что большинство положений УК соответствуют провозглашенному в нем принципу справедливости. Вместе с тем, отдельные нормы вступают с ним в противоречие. На данное обстоятельство не раз обращали внимание российские криминалисты[50]. Часть таких противоречий законодатель устранил в ходе проведенной реформы УК в декабре 2003 г. В частности, из Кодекса была исключена норма о неоднократности (ст. 16 УК), применение которой на практике приводило к двойному вменению.

Сегодня наиболее серьезные упреки в нарушении справедливости можно предъявить к содержанию некоторых статей УК РФ. Так, например, безальтернативная санкция ч. 2 ст. 164 УК РФ предусматривает наказание в виде лишения свободы сроком от 8 до 15 лет. Спору нет — хищение предметов, имеющих особую ценность, тем более совершенное в соучастии, — это преступление, отличающееся высокой степенью общественной опасности. Но при этом не стоит забывать, что речь все же идет о преступлении против собственности, причем не обязательно насильственном. При этом убийство (!) по ч. 1 ст. 105 УК РФ наказывается мягче (от 6 до 15 лет лишения свободы).

Как известно, характер общественной опасности преступления определяется, в первую очередь, объектом посягательства, а степень общественной опасности — величиной причиненного ущерба тому же объекту[51]. Система и соотношение социально значимых ценностей, каковыми, собственно, и являются объекты преступных посягательств, не остаются неизменными, они изменяются с изменением исторических условий. Поэтому можно было бы еще как-то объяснить существование подобных санкций в УК РСФСР 1960 г., где во главу угла ставились интересы государства, а уже затем интересы личности (не удивительно, что убийство по УК РСФСР наказывалось значительно мягче, чем хищение государственного или общественного имущества в особо крупных размерах). Но в том-то и дело, что в УК РФ 1996 г. произошла переоценка иерархии объектов уголовно-правовой охраны. В соответствии с демократическими принципами охраняемые уголовным законом объекты выстраиваются теперь в другой последовательности. Это, прежде всего, права и свободы человека и гражданина. Надо ли доказывать, что важнейшим из этих прав является право на жизнь? Но и охраняться это право должно соответствующим образом. Речь не идет об ужесточении санкции за убийство. А вот санкция ч. 2 ст. 164 УК РФ, по нашему мнению, несправедлива, ибо общественная опасность этого преступления явно не идет ни в какое сравнение с убийством. Поэтому она должна быть откорректирована в сторону смягчения.

Вопрос о соблюдении принципа справедливости возникает также и в тех случаях, когда совершение одного преступления сопряжено с совершением другого. Так, убийство, сопряженное с разбоем, вымогательством, бандитизмом (п. «з» ч. 2 ст. 105 УК), изнасилованием или насильственными действиями сексуального характера (п. «к» ч. 2 ст. 105 УК), в соответствии с Постановлением Пленума Верховного Суда от 27 января 1999 г. «О судебной практике по делам об убийстве (ст. 105 УК РФ)» должно квалифицироваться по совокупности преступлений — по указанным пунктам ч. 2 ст. 105 УК и по статьям Кодекса, предусматривающим ответственность за преступления, с которыми было сопряжено убийство. Таким образом, эти преступления вменяются в ответственность дважды — самостоятельно и как квалифицирующий признак убийства.

Полагаем, что как нарушение справедливости следует рассматривать содержание ч. 4 ст. 65 УК, поскольку вразрез с общими началами назначения наказания (ст. 60 УК), она предписывает при наличии вердикта присяжных о снисхождении, учитывать только смягчающие обстоятельства, предусмотренные ст. 61 УК.

Предусмотрев в Общей части УК специальный раздел, посвященный уголовной ответственности несовершеннолетних, законодатель не смог последовательно реализовать в нем принцип справедливости. Так, представляется, что следует изменить некоторые положения ст. 93 УК, предусмотрев условно-досрочное освобождение от наказания лиц, совершивших преступление в несовершеннолетнем возрасте, по отбытии более кратких сроков, чем соответствующие сроки, предусмотренные в отношении взрослых. Кроме того, при решении вопроса об условно-досрочном освобождении права несовершеннолетних оказались ущемленными еще в одной плоскости. Изменив Федеральным законом от 8 декабря 2003 г. редакцию ст. 79 УК, превратив ее в норму императивную, жестко обязывающую правоприменителя освободить условно-досрочно взрослого осужденного, отбывающего наказание, законодатель не сделал то же самое в отношении осужденного несовершеннолетнего, так и оставив ст. 93 УК как норму диспозитивную. В результате — решение вопроса об условнодосрочном освобождении остается на усмотрение суда. Думается, что данная ситуация требует корректировки именно на законодательном уровне.

Таким образом, следует признать, что уголовное право вполне отвечает либертарно-юридической концепции права. Несмотря на специфические, присущие только данной отрасли права признаки, оно, безусловно, обладает такими свойствами и характеристиками, как формально-всеобщая равная мера, свобода и справедливость. Уголовный закон может как соответствовать, так и противоречить праву. Но только как форма выражения права уголовный закон может рассматриваться как правовое явление.

§ 2. Общее употребление термина «пробел» и его значение в уголовном праве

Лексическое значение слова «пробел» раскрывается как «пустое, незаполненное место, пропуск, промежуток (например, между буквами, словами, строками в тексте)», а также как «недостаток, упущение»[52].

Следовательно, этот термин имеет два смысловых значения. Во-первых, о пробеле можно говорить в случаях, когда имеющееся незаполненное пространство образовано сознательно, с учетом внутренних особенностей самого предмета и, во-вторых, когда пустота возникла вследствие изъянов или упущений, допущенных в стадии формирования предмета. Пробел в первом значении следует рассматривать как неотъемлемое свойство самого предмета. Утратив это свойство, предмет перестает быть тем, чем он был изначально, становится качественно иным, или же полностью прекращает свое существование. В этом случае, как верно подмечено В.В. Лазаревым, наиболее детально исследовавшим юридико-техническую сторону пробелов в праве, «восполнение пробела из внутренних источников невозможно, а из внешних исключено, поскольку иначе создается качественно новое явление»[53]. Напротив, имея в виду второе значение слова, мы соглашаемся тем самым с необходимостью устранения имеющегося недостатка.

Используя термин «пробел» в этом смысловом значении, мы тем самым утверждаем; данный предмет «страдает» определенным несовершенством, а именно: в нем отсутствуют необходимые компоненты Такой вывод всегда должен базироваться на весомых аргументах, подкрепляться соответствующими доводами. Они могут основываться на качественных показателях самого предмета, факторах, лежащих за его пределами, или же на совокупности этих обстоятельств. Если событие, имевшее место в жизни человека, не сохранилось в его памяти, то можно говорить о «пробеле в памяти». При этом мы будем исходить из объективных свойств памяти, которая в идеале должна сохранять все то, что пережито этим человеком. Напротив, «пробелы в образовании» могут объясняться как исключительно субъективными характеристиками субъекта (например, соответствующим отношением к учебе), так и объективной ситуацией, свидетельствующей о том, что этот недостающий объем знаний и не мог быть им получен (невысокий уровень образования).

Общеупотребительное значение термина «пробел» дает, конечно, некоторые ориентиры для уяснения содержания понятия пробелов в праве, их возможных разновидностей и причин возникновения. Однако оно не позволяет установить критерии определения полноты, совершенства или законности чего-либо. «Прикладное» значение термина «пробел» проясняется полностью лишь в результате обращения к сущности и содержанию конкретного явления.

Зарубежные юристы — представители крайнего, так называемого «реалистического» направления, склонны усматривать пробелы исключительно в сознании судей. «В умах судей, как и в умах других граждан, — отмечал один из лидеров «реализма» А. Росс, — существует простор для пробелов, возможных между официальным (official) и материальным (material) правовым сознанием»[54].

Как пробел определяется противоречие между «формализованным» (formolised) правом и требованием «равенства», которое, как утверждается, становится очевидным, когда социальное развитие происходит без сопровождения законодательством, без приспособления его к изменившимся условиям[55].

Существование «практических» пробелов многие юристы усматривают в противоречиях, существующих «между правом как общественным поведением (human behavior) и правом на словах, на бумаге»[56]. К. Канарис — сторонник естественно-правовой доктрины — пишет, что «как показывает само слово пробел, оно включает в себя идею неполноты. Но неполнота становится пробелом, если она вызывает позитивное чувство неудовлетворенности и неодобрения»[57].

Признают фактическое существование «практических пробелов» и позитивисты, когда заявляют, что судья может объявлять имеющиеся нормы как неподходящие, или по другим причинам определять, что дело не может быть решено путем применения норм «позитивного» права[58]. Итальянский позитивист А. Конте недвусмысленно определяет такой пробел как несоответствие имеющейся нормы идее, идеологии того, кто ее применяет[59].

Впрочем, есть и те, кто отрицает существование практических пробелов», полагая, что они не имеют ничего общего с действительными пробелами. Так, например, Е. Крингс допускает возможность обнаружения пробелов только в связи с существующими нормативными актами, называя их «внутренними» пробелами. Он считает, что о «внутренних» пробелах возможно говорить лишь в тех случаях, когда: 1) закон использует термины, которым нет точного определения; 2) закон неточен, неясен, двусмысленней; 3) когда закон не уточняет отдельные элементы системы, без которых он не может нормально действовать[60]. Такое понимание пробела означает, что автор предполагает возможность его установления исключительно в рамках действующего закона.

Иногда как пробел «письменного» права определяется старение его норм, несоответствие их современным условиям, их моральную непригодность с точки зрения «общественных стандартов»[61]. «В умах судей, отмечает А. Росс, — может существовать простор для пробела в особенности тогда, когда старые, установленные нормы могут выйти из употребления, т.к. они больше не соответствуют изменившимся условиям и идеям»[62].

В целом, пробел, по мнению зарубежных правоведов, может быть либо техническим — отсутствие нормы, либо практическим — наличие нормы, которую судья рассматривает, но отвергает по причине ее несоответствия понятию судьи о справедливости, морали, нравов и т.п.

Решение проблемы пробелов зарубежными теоретиками права находится в непосредственной связи с пониманием ими права. По мнению некоторых юристов, современная доктрина толкует право более расширительно, чем закон. Так, например, Ф. Ферре утверждает: «Право = закон + обычай + юриспруденция + юридическая практика... »[63].

И если, исходя из такого понимания, законы и законодательный порядок рассматриваются как система, отличающаяся возможной неполнотой, несовершенством, существованием в ней многочисленных пробелов, то право презюмируется полным, совершенным, всеобъемлющим, способным предоставить основание для решения всех без исключения ситуаций, возникающих в реальной жизни.

«Существует заметный контраст, — отмечает Г. Тедески, — между данной правовой системой в ее строгом смысле, когда само собой разумеется ее неполнота или дефектность, и этой же системой, взятой в единстве с ее дополнительными источниками»[64].

Возможность существования пробелов большинство зарубежных юристов допускают исключительно лишь в одной нормативной системе — системе «письменного» права. Они утверждают о наличии пробелов в нормативных актах, но не в правовом порядке. «Нельзя путать право с письменным законом, — утверждает, например, Р. Саватье. В письменном праве пробелы неизбежны. Право же не может иметь пробелов»[65].

Следует отметить, что эта позиция разделяется как представителями континентальной, так и англосаксонской системы права. Определенным отличием является то, что отсутствие основания для решения дел последние устанавливают не только из существующих нормативных актов, но и из имеющихся прецедентов. Совпадение позиций по данному вопросу можно рассматривать в контексте сближения правовых систем. Как отмечается в литературе по теории права, в XX веке в континентальной системе права произошла эволюция подхода, согласно которому суд рассматривается исключительно как орган применения норм права, но не орган правотворчества. В ходе этой эволюции судебная практика также стала рассматриваться как источник права[66].

Изложенный подход разделялся и некоторыми представителями русской дореволюционной правовой мысли. Так, например, П.И. Люблинский, критикуя отождествление права и закона, писал: «Правосознание гораздо глубже проникает в жизнь и отношения людей, чем положительный закон... Здесь можно говорить о действии «неофициального права», в частности о «неофициальном интуитивном праве», развивающемся в общежитии незаметно и независимо от воздействия государственной власти»[67].

В этой связи неизбежно возникает вопрос: если «право» и «закон» — понятия не совпадающие, то, возможно, самостоятельное содержание имеют и понятия «пробел в праве» и «пробел в законе»?

В.В. Лазарев, также полагающий, что существует право, которое «... пока остается за пределами законодательства, не вошло в него конкретными нормами, но охватывается смыслом позитивных установлений, политикой законодателя, жизненными потребностями справедливого разрешения юридических дел»[68], тем не менее, признает, что «... логичнее отыскивать пробелы в законодательстве»[69].

В уголовно-правовой теории проводником идеи разделения пробелов на «пробелы в праве» и «пробелы в законе» является В.Ф. Щепельков. К первым он относит отсутствие нормативного акта вообще, а ко вторым — случаи, когда «... нормативный акт, регулируя общественные отношения в общей форме, оставляет какие-то их аспекты без необходимого правового опосредования»[70].

Не отождествляя понятия «закон» и «право», следует, тем не менее, сказать, что именно в контексте вопроса о пробелах автономность права по отношению к закону вряд ли следует подчеркивать. Позиция, согласно которой право существует независимо от закона[71], «сводит на нет» саму проблему пробелов в праве, поскольку соответствую щее недостающее положение всегда можно отыскать в естественном праве и применить к данному конкретному случаю.

Поэтому едва ли можно согласиться с рассуждениями такого рода: «... правонарушение может возникнуть не только тогда, когда нарушена статья закона, но и когда нарушается норма права, не получившая еще законодательного оформления. Таким образом, правонарушения как правовое явление представляют собой общественно вредные деяния, нарушающее объективно установленный к данному этапу развития общества масштаб свободы»[72]. На этом основании автор делает вывод, что пробелы в праве включают в себя не только полное или частичное отсутствие законодательных установлений в отношении фактов, находящихся в сфере правового регулирования, но и явления иного порядка, а именно: отсутствие единых принципов и положений в близких институтах и отраслях права; несоответствие между намерением законодателя и результатом фактической реализации правовых норм; возможность противоречий между формальной «законообразностью» и фактической правомерностью и т.д.[73]

Думается, не стоит выхолащивать из права (и, в особенности, из уголовного) его «позитивного» содержания. Естественное право как система неких идей и принципов, как бы к нему ни относиться, не может рассчитывать на роль регулятора общественных отношений. Такое «право» крайне трудно отграничить от иных неправовых социальных норм, а потому оно остро нуждается в опосредовании его законом в порядке нормотворчества. Только закон, позитивное право, могут иметь пробелы. Пытаться обнаружить их за его пределами — занятие мало продуктивное.

Как бы то ни было, пробелы в праве понимаются, в основном, как одно из несовершенств права, отсутствие в нем того, что должно быть необходимым его компонентом[74]. Впрочем, некоторые юристы выделяли в праве и «намеренные» пробелы, т.е. употребляли этот термин в первом (прямом) значении. О таких пробелах говорят, например, там, где законодатель сознательно оставлял вопрос открытым с целью предоставить его решение течению времени или отдавая его решение на усмотрение правоприменителя. Однако следует признать, что «квалифицированное молчание законодателя» не поддается какому-нибудь точному критерию оценки. Чаще всего оно как раз свидетельствует о том, что законодатель не видит необходимости в правовой регламентации тех или иных отношений. Кроме того, в уголовном праве, в силу его специфики, намеренное оставление законодателем пустот вряд ли может быть признано допустимым с точки зрения принципа законности.

В русской дореволюционной литературе и правовой науке выделяли неясность, неполноту, противоречивость и недостаток (отсутствие) закона.

Так, например, Е.В. Васьковский усматривал следующие разновидности пробелов в действующем праве: 1) полное отсутствие нормы; 2) норма есть, но совершенно темная и непонятная; 3) имеется несколько норм, находящихся между собой в непримиримом противоречии; 4) установлена норма, страдающая неполнотой (частичный пробел)[75].

Н.С. Таганцев выделял неполноту закона и его недостаток. «Неполнота уголовного закона — писал он, — предполагает, что известное деяние воспрещено законом, но в его обрисовке встречаются пробелы... Недостаток уголовных законов предполагает отсутствие закона, которым данное деяние воспрещается под страхом наказания...»[76]. Таким образом, то, что Н.С. Таганцев называет недостатком законов, есть первый вариант пробела, выделяемый Е.В. Васьковским. Неполнота, как ее понимает Н.С. Таганцев, включает в себя «темные» нормы и частичный пробел, называемые Е.В. Васьковским. Противоречия рассматриваются Н.С. Таганцевым как самостоятельная категория, не охватываемая понятием пробел, которые должны преодолеваться путем толкования[77].

Таким образом, указанные разночтения были связаны, в основном, с пониманием методики преодоления этих проявлений нормативной недостаточности: пробел обычно увязывался с аналогией закона и права, остальные случаи — с логическим толкованием. Между тем П.И. Люблинский указывал, что даже неполноту и отсутствие закона не всегда легко разграничить[78].

В советской юридической литературе длительное время вообще не было специальных работ, посвященный вопросу о пробелах в праве. Лишь при выяснении вопросов об аналогии, толковании закона и других вопросах применения права иногда затрагивался вопрос о пробелах[79]. Кроме того, не надо забывать и о следующем: поскольку тема пробелов в праве неизбежно предполагает критику действующего законодательства, постановка ее в определенный период фактически исключалась. Презюмировалось, что советский законодатель всегда способен предвидеть ход общественного развития и на этой основе может обеспечить достаточно полное регулирование общественных отношений[80].

Тем не менее, полностью игнорировать проблему пробелов в праве было невозможно. Исследование пробелов в праве в основном велось в аспекте общего определения и выявления пробелов в законодательстве. В целом пробел в праве определялся как «полное или частичное отсутствие нормативных установлений» в отношении жизненных фактов, находящихся в сфере<>правового регулирования или правового воздействия.

Содержание понятия «пробел» в общей теории права трактуется по-разному. Одни авторы понимают под пробелом как полное (полный пробел), так и частичное (частичный пробел) отсутствие нормативных установлений, необходимость которых объективно обусловлена, в том числе потребностями практического решения дел[81]. Другие не относят к пробелам те случаи неполноты правового регулирования, которые требуют более четкого определения содержания, конкретизации существующих норм закона[82]. Если в первом, широком понимании пробельность совпадает с регулятивной недостаточностью, то во втором — значительно уже таковой. Анализ различных мнений, высказанных по данному вопросу в правовой литературе, позволяет предположить, что различие между пробелами и случаями неконкретизированности, неясности нормы проводится в зависимости от того, входит ли то или иное общественное отношение (обстоятельство) в предмет регулирования одной или нескольких действующих правовых норм. Однако поскольку конкретизация понимается неоднозначно и указанная грань достаточно условна, отличить эти случаи, как правило, непросто.

Кроме того, при рассмотрении вопроса о пробелах нередко происходила подмена понятий: в качестве пробелов рассматривали и такие недостатки технико-юридического характера, допущенные при изложении нормативного материала, которые могли быть прояснены в ходе толкования.

Таким образом, юридическая природа пробелов в общей теории права оставалась непроясненной. Подтверждением этого являются те немногочисленные определения пробелов в праве, которые мы находим в правовой литературе «советского» периода.

С.И. Вильнянский, например, полагал, что пробел в праве — это полная или частичная неурегулированность отношений, обусловленная отсутствием, неполнотой или противоречием норм[83].

В.И. Акимов считал, что пробел представляет собой «неурегулированность конкретной нормой права отношений, которые закреплены в его общей норме»[84]. Понятие «общая норма» автор не раскрывает, а отсылает читателя к другим источникам, в частности к работе О.С. Иоффе и М.Д. Шаргородского «Вопросы теории права». В ней общая норма определяется (применительно к области гражданского права) как концентрированное извлечение из всей совокупности гражданско-правовых норм, сделанное в соответствии с интересами социалистического общества и основными принципами советского гражданского права[85]. Однако применить данное определение к уголовному праву вряд ли возможно, поскольку специфика последнего не позволяет ориентироваться на некие эфемерные интересы общества, не закрепленные непосредственно в уголовном законодательстве.

Современные авторы также придерживаются различных точек зрения на природу пробелов.

Так, Ф.А. Григорьев и А.Д. Черкасов понимают под пробелом в праве «... отсутствие в действующей системе законодательства нормы права, в соответствии с которой должен решаться вопрос, требующий правового регулирования»[86].

В.М. Сырых рассматривает как пробел в праве «отсутствие нормы права или ее отдельной части, необходимых для регулирования отношений, имеющих правовой характер»[87].

Между этими, близкими по содержанию, определениями, можно выявить и некоторые отличия. Во-первых, в качестве пробела во втором случае понимается отсутствие, не только целой нормы, но также и какой-то ее части. Во-вторых, если вывод о необходимости регулирования отношений, Имеющих правовой характер, замыкается на уже существующем правовом материале, то решение вопроса, требующего правового регулирования, охватывает и те отношения, которые не входят пока в сферу воздействия права.

Наиболее развернутое определение пробела дает В.В. Лазарев.

«Пробелом в позитивном праве, — пишет он, — является полное или частичное отсутствие правовых установлений (норм), необходимость которых обусловлена развитием социальной жизни и потребностями практического решения дел, основными принципами, политикой, смыслом и содержанием действующего законодательства, отвечающего правовым требованиям, а также иными проявлениями права, вытекающими из природы вещей и отношений»[88].

Определение, данное В.В. Лазаревым, сочетает в себе понимание пробела как полного или частичного отсутствия норм с указанием критериев, по которым определяется его наличие. Не оспаривая в целом эту дефиницию, заметим, что некоторые из названных критериев, в частности «иные проявления права», настолько расплывчаты, что не позволяют определить четкие границы пробела.

Не было принято анализировать эту проблему и в уголовном праве советского периода. Здесь также превалировали представления о внутренней достаточности уголовного закона для решения любой проблемы его понимания, о возможности в каждом случае найти единственно правильный способ истолкования. Впрочем, даже ученые, признававшие существование данной проблемы, нередко придерживались точки зрения о принципиальной ее разрешимости в рамках существующего нормативного ресурса. Так, А.С. Шляпочников, выделяя неясность, неполноту, противоречивость и пробел закона, одновременно полагал, что «четкость и определенность уголовно-правовых норм Особенной части исключает какую-либо необходимость их дальнейшего развития в подзаконных актах»[89].

Надо отметить, что тема пробельности уголовного права если и возникала, то, как правило, в контексте вопросов аналогии и толкования, «...изучение которых хотя и составляет «обратную сторону» проблемы пробелов, в силу своей функциональности существенно обедняет исследование собственно феномена пробелов»[90]. Поэтому самостоятельного развития учение о пробелах в уголовном праве не получило. Проблема пробельности в уголовном праве в основном сводилась только к ее проявлениям в Особенной части уголовного законодательства и анализу допустимости распространения закона на деяния, не подпадающие прямо под признаки имеющихся составов преступлений[91].

П.Е. Недбайло в свое время высказал мнение, которое впоследствии приобрело роль постулата в советской юридической науке: «пробел возможен лишь в отношении таких фактов, которые находятся в сфере правового воздействия» и «пробел в праве это фактически пробел в законодательстве в смысле отсутствия конкретной нормы для решения определенных случаев, находящихся в сфере воздействия права»[92].

Это положение было воспринято и специалистами в области уголовного права.

Так, А.В. Наумов полагает, что пробел следует отличать от неполноты законодательства. «Если в практике правоприменительных органов, — пишет он, — встречается случай, когда социально-экономические условия развития общества ставят на очередь дня необходимость запрещения какого-либо общественно опасного деяния как преступления, пробела в уголовном законодательстве нет, поскольку тот же случай до принятия соответствующего закона находится вне правового воздействия. Это именно неполнота законодательства, потому что выявленный недостаток (отсутствие законодательного запрещения общественно опасного деяния) находится за пределами действующих правовых норм»[93].

На этом основании автор делает вывод, что в уголовном праве пробел в его традиционном понимании есть всегда пробел в Общей части уголовного законодательства. «Пробел в Особенной части есть не что иное, как отсутствие запрещенности какого-либо общественно опасного деяния уголовно-правовой °нормой, или, как было отмечено, не пробел в собственном смысле, а неполнота законодательства»[94].

В.М. Галкин также рассматривает в качестве пробела только те случаи, которые характеризуют неполноту правового регулирования с его внутренней стороны, несовершенство правовой регламентации, затрудняющее реализацию права, прежде всего, в форме его применения[95]. Неполнота Особенной части, по его мнению, не может рассматриваться как пробел, это просчет в правовом решении. Поэтому пробелы в уголовном законодательстве свойственны преимущественно его Общей части, среди которых он выделяет собственно пробелы и неконкретизированность[96].

В.Ф. Щепельков к пробелам в законе относит противоречие и неполноту, рассматривая их как формально-логическое несовершенство закона, когда отсутствие нормы необходимо преодолевать при применении уголовного законодательства[97].

Выяснение юридической природы пробелов в уголовном праве невозможно без соотнесения пробельности с полнотой (неполнотой) правового регулирования.

Полнота правового регулирования характеризуется как внешней, так и внутренней стороной. Внешняя сторона связана с кругом социальных явлений, попадающих в орбиту права, т.е. со сферой его действия; она определяется требованиями правовой политики государства. В этом смысле полнота может быть признана достаточной, если право охватывает собой все социальные явления, которые, исходя из интересов общества и государства, нуждаются в правовом регулировании и, опираясь на возможности права, поддаются ему; при этом не возникает негативных последствий, превосходящих преимущества регулирования. Внутренняя сторона полноты правового регулирования характеризуется объемом уже имеющегося правового материала и обусловливается потребностями самого права. Полнота такого рода может быть признана достаточной, если право располагает совокупностью предписаний, необходимых для его бесперебойной реализации в соответствии с поставленными целями.

Выделение указанных двух сторон имеет назначением выразить простую, но весьма важную мысль: при формировании права следует руководствоваться в равной мере как соображениями социальной обусловленности, так и собственными закономерностями становления и функционирования правовой системы.

Остановимся последовательно на внешней и внутренней сторонах полноты уголовно-правового регулирования. При этом мы будем исходить из того, что уголовное право не только выполняет собственно охранительную функцию, но и участвует вместе со всеми отраслями права в позитивном правовом регулировании общественных отношений.

Внешняя — главная — сторона полноты уголовно-правового регулирования связана, прежде всего, с кругом деяний, признаваемых законом преступными, т.е. с тем, что принято называть криминализацией. Криминализация составляет сферу уголовной политики государства и, следовательно, имеет прямое отношение и первостепенное значение для законотворчества в данной отрасли права. Широкий комплекс вопросов, относящихся к криминализации, подвергся в конце прошлого века обстоятельной разработке в отечественной юридической науке, в результате которой сложилась общая концепция криминализации[98]. Хотелось бы отметить следующие моменты.

Преступление, как известно, характеризуется органическим единством материального и формального признаков — общественной опасности и противоправности. В этом единстве материальный признак первичен, так как общественная опасность деяния не зависит ни от законодателя, ни от правоприменителя, ни от граждан, к которым адресуется закон, тогда как противоправность устанавливается самим законодателем. Именно общественная опасность деяния, будучи познана на основе социально-ценностной ориентации[99], выступает как важнейший (хотя и не единственный) законодательный мотив признания деяния преступным.

В реальной действительности, однако, единство обоих признаков не является неразрывным и каждый из них в известной мере самостоятелен. Относительная самостоятельность общественной опасности заключается в неполном совмещении ее с уголовной противоправностью: общественно опасное деяние может быть не признано преступным ввиду недооценки законодателем общественной опасности, упущений, нерасторопности, либо сознательно — с целью ведения борьбы с деянием иными, не уголовно-правовыми мерами, из-за организационной, технической или иной необеспеченности правового воздействия, недостаточной зрелости правосознания населения и др. Относительная самостоятельность противоправности состоит в том, что, во-первых, юридическое значение общественная опасность получает не иначе как через противоправность, объявленную законом, во-вторых, деяние может оказаться противоправным, не будучи общественно опасным (ввиду ошибочной законодательной переоценки общественной опасности, несвоевременности реагирования на изменяющиеся социальные условия и т.д.). Расхождения между общественной опасностью и противоправностью — основной источник совершенствования уголовного законодательства, прежде всего с точки зрения его полноты. Существование общественно опасных деяний, не наделенных признаком противоправности, побуждает обсудить вопрос об отнесении его к преступным; наличие же преступных деяний, лишенных общественной опасности (либо утративших этот признак), вызывает необходимость исключить уголовную ответственность за их совершение.

Непризнание преступными посягательств, имеющих общественно опасный характер и нуждающихся в уголовно-правовом регулировании, наносит серьезный ущерб, приводит к безнаказанности лиц, их совершивших, порождает угрозу распространения подобных деяний, подрывает авторитет власти и закона.

Так, например, до недавнего времени в УК РФ отсутствовала уголовная ответственность за организацию оказания «сексуальных услуг» без создания или содержания притонов[100]. Между тем такая форма деятельности (доставление проституток по месту нахождения клиента — в номера гостиниц, на дом, в сауну и пр.) получила самое широкое распространение и сопровождается открытой рекламой в различных печатных изданиях. На наш взгляд — имел место пробел в уголовном законе.

Сегодня как пробел можно рассматривать также и отсутствие в УК нормы, предусматривающей ответственность за склонение к самоубийству на религиозной почве или в отношении несовершеннолетних.

Думается, что позиция, согласно которой непризнание в уголовном законе преступным какого-либо деяния не образует пробела, поскольку в этом случае соответствующее явление лежит вне сферы уголовно-правового регулирования, не отвечает материальному пониманию преступления как общественно опасного деяния, требующего признания его преступным в силу внутренних свойств. В этом, собственно, и заключается важный источник совершенствования уголовного законодательства. Такой пробел может существовать изначально (если законодатель, например, недооценил некоторые общественно опасные Проявления на момент принятия нового УК) или появиться позже в связи с развитием общественных отношений. Более того, представляется, что это и есть пробел в его «классическом» проявлении, пробел в собственном смысле слова.

Теперь обратимся к внутренней стороне полноты уголовно-правового регулирования, т.е. к «достроенности» уголовного права, необходимой для его нормального функционирования. Здесь возможны два типовых варианта «внутренних» пробелов: неполнота и неконкретизированносгь.

Неполнота — это, образно говоря, пробелы «по горизонтали», неконкретизированносгь — «по вертикали». Понятие первой разновидности «внутреннего» пробела весьма точно выразил С.В. Курылев, писавший: «...Под пробелом в законе следует понимать отсутствие в законе указания о юридических последствиях случая, который согласно закону имеет юридическое значение»[101]. Закон сказал «а», но не сказал «б». Пробелов подобного рода в действующем уголовном законе более чем достаточно. Например, определив в п. «а» ч. 1 ст. 58 УК колонию-поселение как место отбывания лишения свободы лицами, осужденными за совершение умышленных преступлений небольшой и средней тяжести, ранее не отбывавшими лишение свободы, Кодекс не решил вопроса о месте отбывания лишения свободы этой же категории осужденных, если они ранее отбывали лишение свободы, но при отсутствии рецидива преступлений. Упоминание об этой категории лиц должно содержаться в п. «б» ч. 1 ст. 58 УК.

Неконкретизированность нормативных предписаний — наиболее типичное проявление неполноты правового регулирования, недостаточная его «глубина» — создается вследствие чрезмерной обобщенности имеющихся правовых велений, оставляющих неурегулированными юридически существенные элементы действительности. Природа данного явления либо вообще не исследуется, либо так же, как и в общей теории права, оно отграничивается от пробела на том основании, что закон «охватывает» подобные сложные вопросы, но недостаточно точно их решает[102]. Как правило, считается, что преодоление подобной неясности осуществляется с помощью толкования и не связано с созданием новых уголовно-правовых норм.

Между тем конкретизацию как разновидность пробельности следует отличать от детализации, осуществляемой нормотворческим органом или правоприменителем путем толкования, когда данные разъяснения не выходят за рамки исходных предписаний, а лишь облегчают их усвоение. Показателем того, что перед нами именно детализирующее, а не конкретизирующее положение, служит более или менее жесткая предопределенность его содержанием детализируемого предписания, допускающая только один — правильный — вариант детализации. При конкретизации — восполнении избирается какой-либо вариант из ряда возможных, и именно в этом заключается новизна, первичность такого волеизъявления.

Неконкретизированность как разновидность пробела проявляется именно в невозможности путем толкования дать четкую оценку тому или иному типичному обстоятельству (явлению), прийти к однозначному выводу о содержании нормы права, она выражается в смысловой неоднозначности уголовно-правовых норм. Последняя, следовательно, свидетельствует о недостатке нормативного ресурса для возникшей правовой проблемы. Соответственно, преодоление неполноты в таком случае есть не что иное, как правосозидательная по своему характеру деятельность — создание новых уголовно-правовых норм.

Так, отсутствие до недавнего времени в УК РФ положений, определяющих размер крупного, значительного ущерба, крупного размера (хищения, дохода и пр.) в ряде составов главы 22, безусловно, следовало рассматривать как пробел в виде неконкретизированности признаков этих составов преступлений, заключающийся в отсутствии правил определения размера вреда, влияющего на квалификацию деяния[103].

Напротив, как детализацию, уточнение следует рассматривать, например, примечание к ст. 139 УК РФ, в котором содержится определение понятия «жилище». Детализирующим является и содержащееся в одном из определений Верховного Суда РФ указание на то, что по смыслу закона лицо может быть лишено права заниматься определенной профессиональной или иной деятельностью только в том случае, если оно имеет специальное разрешение (регистрацию или лицензию) на эту деятельность[104].

Таким образом, пробелы в уголовном праве, если свести в систему возможные варианты, выражаются, во-первых, в отсутствии прямого указания на уголовную противоправность отдельных общественно опасных деяний (пробел в собственном смысле слова), во-вторых, в отсутствии ясного указания на признаки преступного деяния (неконкретизированность), и, в-третьих, в отсутствии регламентации применения уголовно-правовых норм (неполнота).

Конечно, обозначаемые единым термином «пробел» ситуации существенно различаются как генетически, так и гносеологически. В первом случае речь идет о социальной обусловленности правового регулирования, во втором и третьем — об оптимальности самой правовой материи. Полнота права с точки зрения потребностей общественного развития имеет, конечно, объективное содержание, но ее оценка не всегда опирается на какие-либо определенные критерии, может быть различной и потому субъективной: то, что одному кажется урегулированным достаточно, другому представляется недостаточным; то, что воспринимается как пробел, в действительности является намеренным оставлением вне правового регулирования, «квалифицированным молчанием» законодателя. Наоборот, неполнота, незавершенность правовых предписаний по поводу отношений, регулируемых правом, нарушающая бесперебойность его функционирования, в принципе поддается объективному и однозначному выявлению и нуждается в безусловном законодательном устранении либо восполнении средствами наличного правового материала.

Подводя итог сказанному, следует отметить, что установить четкое соотношение пробельности и иных случаев неполноты правового регулирования (нормативной недостаточности) для решения актуального правового вопроса зачастую довольно сложно. Можно, конечно, попытаться, как это делает А.В. Мадьярова, отграничить пробел от нечеткости уголовно-правовых норм, которая, в свою очередь, может существовать в форме неясности (неконкретизированности) или противоречивости закона. Но и она признает, что такой подход не дает оснований провести вполне четкую грань между случаями неясности (неконкретизированности) и частичным пробелом[105]. При неконкретизированности тот или иной аспект можно считать урегулированным в общем виде в силу того, что то или иное явление в целом закреплено в уголовно-правовой норме, а при неполноте тот или иной аспект вообще не учтен при юридическом описании явления, хотя и является одной из его сторон в реальной действительности.

Терминология, впрочем, не может оказывать влияние на сущность пробелов. Поскольку каждая ситуация, рассмотренная выше, представляется как отсутствие необходимого нормативного установления, все такие случаи следует, по нашему мнению, рассматривать как пробел. При этом мы разделяем точку зрения, высказанную в литературе, относительно того, что «критерий разграничения различных видов регулятивной недостаточности необходимо искать не в технико-юридической, а в содержательной стороне дела»[106].

Исходя именно из такого широкого понимания пробелов в уголовном праве и сформулируем определение этого понятия: пробел в уголовном праве — это полное или частичное (неполнота) отсутствие в уголовном законе (УК РФ) нормативных установлений в отношении фактов, находящихся в сфере уголовно-правового регулирования, а также отсутствие ясного указания на признаки преступного деяния (неконкретизированность), необходимость которых обусловлена объективным развитием общественной жизни и потребностями практики применения уголовного закона.

Данное определение требует некоторых дополнительных пояснений.

Во-первых, пробел в уголовном праве всегда тождественен пробелу в уголовном законодательстве.

Во-вторых, понятие «пробел» включает в себя следующие разновидности: 1) полное отсутствие определенной нормы; 2) неполнота нормы уже имеющейся; 3) неконкретизированность, нечеткость, допущенная законодателем при описании отдельных признаков состава преступного деяния.

В-третьих, вывод об отсутствии нормы базируется на том, что общественная опасность деяния — категория объективная, а следовательно, в рамках данной правовой системы урегулирование этого отношения в конкретной норме возможно и необходимо.

Глава II.

Юридическая природа и виды пробелов в уголовном праве

§ 1. Классификация пробелов в уголовном праве и ее теоретические основы

Классификация — латинское слово, в переводе на русский означает (clasis — разряд, fasio — делаю) распределение предметов, явлений и понятий по классам, отделам, разрядам в зависимости от их общих признаков[107]. Следует отметить, что в настоящее время существует несколько определений данного понятия: одни авторы определяют классификацию как систему соподчиненных понятий (классов, объектов) какой-либо области знаний или деятельности человека, используемую как средство для установления связей между этими понятиями или классами объектов, другие полагают, что это особый случай применения логической операции деления объема понятия, представляющий собой некоторую совокупность делений (деление некоторого класса на виды, деление этих видов и т.д.)[108].

В.Н. Кудрявцев и В.В. Лунеев указывают, что «классификация позволяет видеть изучаемые явления в научно обоснованном и структурированном виде, выявлять их взаимосвязи и соподчинения, понять их как части целого и, базируясь на представлении об этой целостности, прогнозировать наличие недостающих звеньев, т.е. осуществлять диагностирование и предсказание новых явлений»[109].

Научно обоснованная классификация предметов и явлений способствует получению новых, более глубоких знаний о них (такой подход лежит в основе процесса познания). Весьма точно по данному вопросу высказался русский криминалист С.В. Познышев: «Классификация — это первый и чрезвычайно важный Шаг, который должен сделать исследователь всякой обширной и разнообразной группы явлений. Как прием изучения, классификация имеет двоякое значение для научного исследования: со стороны внешней это прием, который вносит в изучение систему и порядок; со стороны внутренней, это — прием, который предопределяет полноту и правильность выводов изучения»[110].

Вместе с тем следует согласиться с С.С. Розовой, которая под термином «классификация» предлагает понимать и процедуру построения классификации, и саму построенную классификацию, а также и процедуру использования такой классификации[111].

Классификация применяется во всех науках, связанных с описанием многочисленных и разнородных фактов в целях их систематизации, иерархизации и получения новых знаний о сложных объектах исследования. По мнению одного из теоретиков прикладного классифицирования Ю.A. Воронина, «новые аспекты современного классификационного движения в описательных науках выражаются в первую очередь в осознании определяющей роли классификаций в научной деятельности». Он считает, что «теория классификации должна являться формальной теорией фактически с неограниченной областью приложения (при некоторых условиях она в одинаковой степени применима, положим, в теории литературы и в теории неравенств)»[112].

В науке принято выделять естественную и искусственную классификации в зависимости от признака, взятого за основу разграничения предметов и явлений[113]. Как Полагает С.С. Розова, «и естественная, и искусственная классификации в равной мере нужны науке, однако они очень разные в силу принципиально разных задач и методов их построения»[114]. По мнению А.В. Наумова, «в основе искусственной классификации лежит произвольно взятый признак, имеющий значение с практической точки зрения для целей производимого исследования или той или иной работы»[115].

В уголовном праве существует несколько классификаций. По родовому объеюу, например, Особенная часть УК РФ делится на разделы, а по видовому — на главы. Многие институты уголовного права базируются на выделении преступлений определенного класса, в основе которых лежат такие признаки как форма вины и общественная опасность преступления. Это относится, в частности, к соучастию и стадиям совершения преступления, а также освобождению от уголовной ответственности и наказания, судимости и т.д.

Определив, какой классификационный признак следует выделить в качестве основного, мы, тем самым, выделим критерий естественной классификации. Это должен быть главный существенный признак, который определяется природой изучаемых предметов и явлений. Если говорить о классификации преступлений, то в ее основе, без сомнения, лежит такой важнейший признак, как «общественная опасность»[116] или «общественная вредность»[117].

Но общественная опасность деяния не может быть взята за основной признак при классификации пробелов в уголовном праве. Это объясняется тем, что пробелы присущи и тем нормам или структурным составляющим нормы уголовного закона, в которых не определяются признаки конкретных составов преступлений (например, нормам Общей части УК).

Неоднозначное содержание понятия «пробел» создает предпосылки для выделения нескольких оснований его возможной классификации.

Основанием для выделения различных видов пробелов в уголовном праве является множественность выбранных для этого критериев. Это, критерий, устанавливаемый в зависимости от времени и причин возникновения пробелов, от структуры действующего уголовного законодательства и структуры уголовно-правовой нормы, очевидности и др.

В зависимости от степени неурегулированности уголовно-правовых отношений, можно выделить такие виды пробелов, как полное отсутствие нормы или совокупности норм (полный пробел), неполноту нормы (частичный пробел) и неконкретизированность нормы.

Так, в ч. 3 ст. 331 УК РФ определено, что уголовная ответственность за преступления против военной службы, совершенные в военное время либо в боевой обстановке, определяется законодательством Российской Федерации военного времени. «Военное время» и «боевая обстановка» — понятия не тождественные. Россия ни с кем не находится в состоянии войны, поэтому «военное время» как обязательное условие применения уголовного законодательства военного времени отсутствует. Но боевая обстановка может возникнуть не только в военное, но и в мирное время. И хотя на Северном Кавказе уже длительное время идет война, называемая, правда, антитеррористической операцией, (что не меняет сути дела — боевая-то обстановка налицо), никаких законодательных актов военного времени не издается. Поскольку преступления совершаются, то применяются нормы, рассчитанные на мирное время. Это означает, во-первых, применение закона по аналогии, а во-вторых, свидетельствует об отсутствии в уголовном законодательстве России целого пласта уголовно-правовых норм, а именно законодательства военного времени, потребность в применении которого не вызывает никаких сомнений[118]. Полагаем, что это можно рассматривать как «полный» пробел.

Напротив, как «частичный» следует рассматривать пробел, содержащийся в п. «в» ч. 1 ст. 58 УК. В данной норме не нашел своего отражения вопрос о месте отбывания лишения свободы мужчинами, осужденными к этому виду наказания за совершение особо тяжких преступлений, ранее отбывавшими лишение свободы, но при отсутствии рецидива преступлений. В связи с этим мы разделяем позицию А.И. Рарога относительно необходимости восполнения данного пробела путем соответствующего дополнения указанной нормы[119].

Следует различать также пробелы первоначальные (первичные) и последующие (вторичные). Основанием такого деления является время их появления. Первоначальные пробелы возникают уже в самый момент издания уголовного закона в результате упущений законодателя. Последующие — это такие пробелы, которые возникают уже после издания нормативных актов в процессе развития общественной жизни и возникновения новых отношений.

В рамках рассматриваемого понятия представляется необходимым выделить также пробелы настоящие и мнимые. Настоящий пробел — это пробел, имеющий место в действительности, когда действующее уголовное законодательство не дает решения данного конкретного случая. Иными словами, точная оценка того или иного явления, входящего в сферу необходимого уголовно-правового регулирования, становится невозможной. Настоящий пробел в уголовном праве — это констатация отсутствия (неполноты) нормы в системе действующих уголовно-правовых норм.

Конечно, на признание пробела «настоящим» существенное влияние оказывает субъективная составляющая, и оценка деяния как преступного (о чем будет сказано ниже) может расходиться с его общественной опасностью как категорией объективной. Впрочем, есть случаи настолько очевидные, что сомнений в наличии пробела не возникает. Так, предусмотрев в ч. 1 ст. 80 УК возможность замены более мягким видом наказания оставшейся части не только лишения свободы, но также и ограничения свободы и содержания в дисциплинарной воинской части, законодатель оставил без ответа вопрос, по отбытии какой именно части назначенного наказания ограничение свободы или содержание в дисциплинарной воинской части могут быть заменены более мягким видом наказания. Для устранения этого пробела необходимо в ч. 2 ст. 80 УК слова: «к лишению свободы» заменить словами «наказания назначенного».

Пробелам настоящим следует противопоставить пробелы мнимые. Мнимый пробел — это пробел, созданный искусственно, надуманный. Такие пробелы, очевидно, не имеют ничего общего с проблемой полноты уголовно-правового регулирования. За время действия УК РФ Государственная Дума Российской Федерации рассматривала множество законопроектов с предложениями о дополнении УК РФ рядом статей, например: ст. 121.1 об ответственности за уклонение от лечения туберкулеза и ст. 121.2 за заведомое доставление другого лица в опасность заражения туберкулезом и заражение другого лица туберкулезом лицом, знавшим о наличии у него этой болезни; ст. 131.1 об уголовной ответственности за мужеложство; ст. 233.1 об уголовной ответственности за незаконное потребление наркотических средств или психотропных веществ; ст. 274.1 об уголовной ответственности за массовую рассылку сообщений электросвязи и некоторые другие.

Что касается первых двух статей, то следует признать, что действительно существует опасность распространения туберкулеза. Но, во-первых, как справедливо отметил А.В. Наумов, причины заболевания данной болезнью лежат войной социальной плоскости. «Это — крайне низкий уровень жизни значительной части общества, вызванный неудачами экономических реформ, существование таких условий содержания в исправительных учреждениях и под стражей (в качестве меры пресечения), когда эти учреждения становятся едва ли не рассадниками данного заболевания»[120]. Во-вторых, УК РФ, как известно, декриминализировал заведомое поставление другого лица в опасность заражения венерическим заболеванием и уклонение от лечения венерической болезни. Надо полагать, что это сознательный шаг законодателя, а не сиюминутная конъюнктурная позиция. Но опасность распространения венерических заболеваний при этом ничуть не меньше (а может быть, и больше), чем туберкулеза.

Принятие ст. 233.1 также стало бы серьезным просчетом законодателя. Никто не отрицает наличие серьезной проблемы, связанной с резким увеличением потребления наркотиков в России. Но решать эту проблему уголовно-правовыми средствами — дело безнадежное. Угроза наказанием принесет больше вреда, чем пользы, так как люди, начавшие принимать наркотики, вместо того, чтобы обратиться за помощью к врачу, будут вынуждены скрываться. Больных надо лечить, а не наказывать. При этом никто не задумывается над вопросом, каким же образом будет организовано уголовно-исправительное и медицинское воздействие на «преступников», которых в стране, по экспертным оценкам, насчитывается несколько миллионов?

К тому же, следует согласиться с теми криминалистами, кто небезосновательно считает, что принятие данной нормы позволит правоохранительным органам создавать лишь видимость эффективного контроля над наркоманией. Поставщики, сбытчики «зелья» при этом не пострадают, зато показатели эффективности борьбы с незаконным оборотом наркотиков резко улучшатся за счет привлечения к ответственности простых потребителей[121].

Достаточно спорной представляется точка зрения и тех специалистов, которые усматривают пробел в отсутствии в УК нормы, предусматривающей ответственность за приобретение, хранение, перевозку, и переработку наркотических средств, психотропных веществ или их аналогов, если они совершены с целью сбыта[122]. Представляется, что проблема несколько надумана. Такие деяния следует квалифицировать как приготовление к сбыту указанных веществ (ч. 1 ст. 30, ст. 228.1 УК). Да, конечно, наказание за эти деяния будет мягче, чем за непосредственный сбыт. Так ведь и общественная опасность приготовления меньше, чем оконченного преступления. Кроме того, не совсем логично привлекать к уголовной ответственности за отдельные действия, которые являются пусть и важным, но всего лишь этапом на пути к достижению намеченной цели (сбыту).

Есть попытки решать уголовно-правовыми методами и такое социальное явление, как проституция, причем предложения о ее криминализации исходят не только от граждан (это еще как-то можно понять), но и от профессионалов. Так, по данным Л. Симкина, за это предложение высказались 16 % опрошенных судей[123].

А как следует оценить законопроект об установлении уголовной ответственности за пропаганду гомосексуализма? Создается ощущение, что в УК РФ относительно столь «высоко» общественно опасного деяния существует пробел, и оно является ненаказуемым.

Но можно ли рассматривать отсутствие в УК РФ указанных норм как пробел только на том основании, что те или иные субъекты, пусть даже и обладающие правом законодательной инициативы, ставят вопрос именно в такой плоскости? Представляется, что такой вывод был бы опрометчивым. Такие пробелы А.В. Наумов справедливо называет мнимыми[124].

К сожалению, противостоять настойчивым попыткам преодоления мнимых пробелов удается далеко не всегда. В результате УК пополняется нормами, которые ни криминологически, ни социально не обусловлены. Примером устранения подобного «пробела» является, по нашему мнению, установление в ст. 1451 УК РФ уголовной ответственности за невыплату заработной платы, пенсий, стипендий, пособий и т.д. Отсюда лишь шаг к возвращению статьи об уголовной ответственности за выпуск недоброкачественной продукции и т.п. Проблема невыплаты зарплаты, конечно, есть, но решать ее нужно экономическими методами, а не путем изобретения уголовно-правовых запретов. Этот же вывод в полной мере относится и к установлению уголовной ответственности за такое «псевдопреступление», как прекращение или ограничение подачи электрической энергии либо отключение от других источников жизнеобеспечения (ст. 215.1 УК). Давно пора признать, что избыточная криминализация приносит весьма значительный вред, хотя, возможно, он и не столь очевиден[125]. Если избыточный уголовный закон применяется на практике, он искажает смысл и содержание действительной уголовной политики. В том случае, когда такой закон не применяется или почти не применяется на практике, он дискредитирует законодательство как форму выражения уголовной политики, ибо создает представление о его необязательности[126]. И, наконец, как верно отмечает С.Г. Келина, «социальная вредность избыточного уголовного законодательства состоит в том, что оно создает почву для выборочного его применения, для субъективизма, т.е. по существу, для произвола правоприменительных органов, явления, несовместимого с принципами правового государства»[127].

Такого рода «деятельность», по справедливому замечанию Н.Ф. Кузнецовой, следует рассматривать в качестве наглядного примера «бездумного правотворчества»[128].

Другая разновидность преодоления мнимых пробелов реализуется в стремлении разработчиков законопроектов сконструировать довольно значительное число специальных уголовно-правовых норм, хотя в принципе ответственность за «криминализируемые» деяния охватывается и действующими общими уголовно-правовыми нормами.

Так, например, в 2003 году УК РФ был дополнен ст. 285.1, предусматривающей ответственность за нецелевое расходование должностным лицом бюджетных средств. Мы далеки от того, чтобы отрицать наличие проблемы как таковой, причем проблемы достаточно серьезной. Но претензии к законодателю, допустившему определенный пробел, в данном случае едва ли следует признать обоснованными. Данное деяние, как представляется, полностью охватывается существующим уголовно-правовым запретом о превышении должностных полномочий (ст. 286 УК РФ). Кроме того, в данном случае неясен сам критерий выделения специальной нормы из общей. Видимо, данное предложение следует рассматривать как выделение привилегированного состава. Известно, что привилегированный состав детализирует какой-либо конститутивный признак основного состава, при этом детализироваться могут все элементы состава преступления: объект, объективная и субъективная стороны, субъект преступления[129]. Очевидно, что в данном случае можно говорить о своеобразном «уменьшении» общей нормы путем выделения из нее частного случая по уточняющей характеристике объективной стороны. Но почему такой частный случай превышения должностных полномочий, как нецелевое использование бюджетных средств, по мнению законодателя, следует рассматривать как состав со смягчающими обстоятельствами по отношению к основному — непонятно. Введение специальной нормы в данном случае существенно снизило верхний порог наказания за такие деяния (с четырех до двух лет лишения свободы за преступление без отягчающих обстоятельств и с семи до пяти лет — за аналогичное преступление при отягчающих обстоятельствах), что вряд ли будет способствовать эффективности уголовно-правовой борьбы с ними.

Ничем не обоснованной является и законодательная инициатива о выделении в специальную норму (ст. 166.1) такого состава преступления, как хищение автомобиля или иного транспортного средства. Указанные предметы в плане уголовно-правовой защиты ничем не отличаются от другого имущества, поэтому «приравнивать» их хищение к хищению предметов, имеющих особую ценность, право же, не следует.

Попытки разработчиков ликвидировать мнимые пробелы в уголовном законодательстве можно усмотреть и в том, что предлагаемые новые формулировки действующих уголовно-правовых норм касаются отдельных деталей законодательного конструирования существующих уголовно-правовых норм, ничего не меняя по существу. Например, в одном из законопроектов взамен ч. 2 ст. 302 УК (которая исключается из Кодекса) предлагается дополнить УК ст. 117.1 об ответственности за пытки, т.е. за умышленное причинение физических и нравственных страданий, с целью принуждения к даче показания или иным действиям, противоречащим воле пытаемого лица. Но ничего принципиально нового такое изменение в УК не вводит. Более того, исключение специальной нормы (ст. 302 УК) представляется неоправданным. Общепризнанно, что деление Особенной части УК на главы осуществлено по признаку видового объекта преступлений. В связи с этим ни один видовой объект не может совпадать по объему с другим видовым объектом. Какие бы пытки ни применялись к лицу с целью принудить его к даче показаний, основным объектом в данном случае является нормальная деятельность правосудия, а не здоровье. Основной же непосредственный объект специальной нормы должен быть частным случаем дополнительного (факультативного) непосредственного объекта общей, но не наоборот. Так стоит ли, как верно замечает по данному поводу А.В. Наумов, «овчинка выделки»[130]? Нам представляется, что сегодня надо заниматься не «изобретением велосипеда», а улучшать качество правоприменительной практики.

Нетрудно заметить, что все рассмотренные выше классификации являются универсальными, общими для пробелов в любой отрасли права, но не отражают специфики пробелов именно в уголовном праве. Эти классификации, безусловно, обладают теоретической полезностью, но ни одна из них не может быть признана основной. Между тем природа пробелов в уголовном праве может быть раскрыта наиболее полно, если в качестве основного классификационного признака будет использован тот, который поможет выявить особенности, специфические черты пробелов, характерные именно для данной отрасли.

С учетом сказанного, наиболее предпочтительной, думается, является классификация пробелов по видам с точки зрения: а) структуры уголовного закона; и б) структуры уголовно-правовой нормы (применительно к нормам Особенной части). Такая классификация отражает особенности юридической техники, т.е. формального разграничения уголовно-правовых норм, помогает обеспечить возможность более глубокого познания содержания пробелов, причин их возникновения и, что особенно важно, может быть положена в основу последующего определения способов их преодоления. В связи с этим считаем нелишними некоторые теоретические отступления по поводу данной проблемы.

В соответствии с отечественной правовой традицией уголовный закон (Уголовный кодекс) состоит из двух частей: Общей и Особенной. По своему содержанию Общая часть представляет собой концептуальную базу, исходные начала уголовного права. В ее нормах, носящих, как правило, абстрактно-декларативный и обобщенный характер, излагаются главные принципы и положения уголовного законодательства, определяется основание уголовной ответственности, формулируются понятия преступления и наказания, предусматриваются конкретные виды наказаний и решаются другие вопросы, имеющие общее значение для уголовного законодательства в целом. Таким образом, пробел в Общей части почти всегда оборачивается пробелом в Особенной, поскольку нормы Общей части практически никогда не применяются самостоятельно. Пробелы в Общей части носят, в основном, «технический» характер и вызваны чаще всего несовершенством законодательной техники, что приводит к неточным или неясным формулировкам имеющихся нормативных положений. Полное отсутствие в Общей части УК определенной нормы — явление достаточно редкое, если не исключительное[131]. По крайней мере, за 10 лет действия УК РФ ни одной новой статьи в Общей части не появилось.

В Особенной части описываются конкретные составы преступлений и определяются наказания, назначаемые за их совершение. Следовательно, первый вывод, который напрашивается, это вывод о том, что пробелы в Особенной части УК — это пробелы, допущенные либо при описании состава преступления, его элементов и признаков, либо при определении наказания. Кроме того, пробел в Особенной части — это и полное отсутствие нормы, в которой должны быть описаны признаки состава того общественно опасного деяния, которое по различным причинам преступным пока не признано.

Нормы Общей и Особенной частей существенно отличаются друг от друга не только по содержанию, но и по структуре. Под структурой правовой нормы мы понимаем ее объективную характеристику, такую совокупность устойчивых связей элементов содержания, которая обеспечивает целостность нормы, ее неизменность при различных внешних изменениях. Обычно, когда исследуется проблема структуры уголовно-правовой нормы в общем плане, то речь ведется о нормах, изложенных в Особенной части уголовного законодательства. Видимо, такое положение сложилось в силу того, что уголовно-правовые нормы ассоциируются, прежде всего, с запрещающими нормами, а сами запреты — со статьями Особенной части, в которых они подразумеваются. Если вопрос о структуре норм, изложенных в Общей части, и поднимается, то он решается, как правило, в пользу их бесструктурности. Как наиболее типичное в этом отношении можно привести высказывание, сделанное в свое время Ю.И. Ляпуновым, о том, что «нормы Общей части представляют единое целое и в них невозможно выделить какие-либо структурные части»[132]. Иную позицию по этому вопросу занимал В.Г. Смирнов, который полагал, что нормы Общей части, так же, как и Особенной, структурно состоят из двух частей — из условия применения нормы и из собственно нормы — общеобязательного правила поведения. Но в связи с тем, что нельзя привести ни одного примера, подтверждающего правильность этого положения, В.Г. Смирнов указывал, что первый элемент нормы Общей части «не находит в соответствующих статьях непосредственного выражения, но подразумевается»[133]. Позднее трехэлементность структуры норм Общей части обосновывал В.П. Коняхин[134]. Однако никогда и никому не удавалось при обосновании структурной организации норм Общей части ограничиться только ее внутренними резервами. Авторами неизбежно отыскивались недостающие гипотезы или санкции в Особенной части уголовного законодательства. Мы разделяем изложенную выше точку зрения проф. Ю.И. Ляпунова и полагаем, что говорить о каких-либо структурных составляющих статей Общей части не приходится. В связи с этим классифицировать пробелы в нормах Общей части УК в зависимости от структуры данных норм не представляется возможным.

Что же касается норм Особенной части, то относительно их структуры также существует несколько точек зрения. Вопрос этот имеет достаточно давнюю историю. В советской юридической литературе впервые попытка концептуального решения проблемы структуры правовой нормы была предпринята С.А. Голунским и М.С. Строговичем. Они предложили трехэлементную версию структуры правовой нормы в составе гипотезы, диспозиции и санкции, взаимосвязь которых сводилась к формуле «если..., то..., иначе...». Однако применительно к уголовно-правовой норме эти авторы представляли общую формулу в несколько видоизмененном варианте. Они считали, что первая часть нормы, диспозиция, в которой описывается само преступление, включает в себя и гипотезу. Вторая часть нормы, устанавливающая вид и размер наказания за это преступление, составляет санкцию этой нормы[135]. Таким образом, фактически речь шла все-таки о двухэлементной структуре уголовно-правовой нормы.

Концепция двухэлементной структуры уголовно-правовых норм Особенной части носит традиционный характер, она была присуща и русскому дореволюционному уголовному праву, которое рассматривало уголовно-правовые нормы как безусловные или категорические, различая в них, соответственно, две части: «описание того посягательства, которое запрещается под страхом наказания — часть определительная или диспозитивная, и указание на последствия воспрещенного поведения — часть карательная или санкция»[136].

Вместе с тем русскими правоведами высказывались и иные мнения, например, о том, что все юридические нормы, и даже такие безусловные с нравственной точки зрения, как запрет посягать на неприкосновенность человеческой жизни, представляют условные веления, имеют гипотетическую природу. Н.М. Коркунов, один из сторонников данной точки зрения, любую правовую норму, в том числе и содержащуюся в уголовном законе, раскладывал на два элемента: гипотезу — определение условий применения правила, и диспозицию — изложение самого правила. Однако применительно к уголовному закону автор в силу традиций соглашался именовать эти элементы, соответственно, диспозицией и санкцией. Особый интерес в этом плане вызывает предположение, сделанное Н.М. Коркуновым, о том, что первая часть уголовного закона кроме определения условий применения наказания, указанного во второй части, содержит еще и диспозицию нормы, устанавливающей запрещение преступного деяния[137]. Очевидно, это можно рассматривать как своеобразную точку отсчета так подробно разработанной в советской правовой науке версии о такой «трехэлементности» уголовно-правовой нормы, когда она складывается из диспозиции, слитой с гипотезой, и санкции.

В советской уголовно-правовой литературе эта концепция была интерпретирована в том или ином варианте и представлялась в виде связи: гипотезы и диспозиции (В.Г. Смирнов, В.М. Коган); диспозиции, слитой с гипотезой, и санкции (Я.М. Брайнин); гипотезы и диспозиции, слитой с санкцией (С.Н. Братусь), диспозиции и санкции (А.А. Герцензон, А.Н. Трайнин), гипотезы и санкции (Б.Т. Базылев).

Начиная с 60-х годов прошлого века, стали появляться работы, в которых структура уголовно-правовой нормы уже рассматривалась с позиций общепринятой трехзвенной концепции, а не в качестве изъятия из нее[138]. Однако даже безусловные сторонники концепции трехэлементной структуры уголовно-правовой нормы не отличались единодушием и самым различным образом «примеривали» эту трехзвенную схему на уголовно-правовую норму, а потому и расходились в определении содержания отдельных элементов структуры.

Представляется, что существование различных точек зрения на структуру уголовно-правовой нормы не в последнюю очередь объясняется смешением двух понятий: статьи уголовного закона и нормы уголовного закона. Однако это понятия не во всем совпадающие. Поэтому не совпадают и их структуры.

В статьях Особенной части УК мы обнаружим только две структурные составляющие: диспозицию и санкцию. Под диспозицией статьи понимается та ее часть, в которой с большей или меньшей полнотой описываются признаки конкретного преступления, а под санкцией — часть статьи, в которой определяются вид и размер наказания за преступление, признаки которого изложены в диспозиции.

Что же касается нормы уголовного закона, то, во-первых, ее диспозиция не совпадает с диспозицией статьи, поскольку признаки соответствующего состава преступления содержатся не только в диспозиции статьи Особенной части, но и в различных статьях Общей части; во-вторых, применительно именно к уголовно-правовой норме можно говорить о наличии гипотезы. Таковая презюмируется в виде юридического факта, свидетельствующего о совершении преступления, описание которого дается в диспозиции. Иными словами, гипотеза уголовно-правовой нормы — это перечень условий наступления уголовной ответственности за совершение преступления. По мнению Н.Д. Дурманова, гипотеза подразумевается в виде условия «если лицо, обозначенное в диспозиции уголовно-правовой нормы, нарушит запрет, содержащийся в ней, и совершит то, что описано в диспозиции этой нормы (включая и относящиеся сюда положения Общей части), т.е. совершит действия (или бездействие), образующие состав преступления, то к нему будет применена санкция данной уголовно-правовой нормы»[139]. А.В. Наумов полагает, что гипотезой уголовно-правовой нормы «является в первую очередь положение об основании уголовной ответственности, сформулированное в ст. 8 УК РФ»[140]. И, в-третьих, санкция нормы, как правило, совпадает с санкцией соответствующей статьи, но в некоторых случаях может и расходиться с ней. Так, например, если убийство, предусмотренное ч. 1 или ч. 2 ст. 105 УК, совершил несовершеннолетний, то в соответствии с ч. 6 ст. 88 УК назначенное ему наказание не может превышать десяти лет лишения свободы, хотя верхний предел соответствующих санкций предусматривает пятнадцать и двадцать лет, пожизненное лишение свободы или смертную казнь, а низший предел наказания в соответствии с ч. 6.1 ст. 88 равен, соответственно, трем и четырем годам лишения свободы, хотя в санкциях называются сроки в шесть и восемь лет лишения свободы.

Таким образом, структура нормы Особенной части соответствует классической трехэлементной структуре и состоит из гипотезы, диспозиции и санкции. Ее диспозиция шире диспозиции статьи, санкция же нормы может как совпадать, так и не совпадать с санкцией статьи.

Однако если говорить о пробелах именно в статье Особенной части УК, то с точки зрения формальной логики они могут содержаться либо в ее диспозиции, либо в санкции.

В диспозиции статьи Особенной части указываются признаки состава преступления. Следовательно, пробелы в диспозиции статьи УК всегда связаны с упущениями, допущенными законодателем при описании элементов состава и его признаков. При этом не следует забывать о том, что некоторые признаки состава своего отражения в статьях Особенной части, как правило, вообще не находят. Они закреплены в статьях Общей части (например, признаки субъекта). Поэтому их отсутствие в конкретной статье рассматриваться как пробел не может.

Выделяют четыре вида диспозиции: простые, описательные, бланкетные и ссылочные. Выбор законодателем того или иного вида диспозиции объясняется различными причинами, но не гарантирует отсутствия в ней пробелов.

Казалось бы, простая диспозиция вследствие краткости описания наименее подвержена такому явлению, как пробельность. Но если иметь в виду, что пробел — это в том числе и неконкретизированность, то с позиции возможной пробельности простая, а значит, и максимально абстрактная диспозиция представляется особенно уязвимой.

С другой стороны, пробелы в описательной диспозиции не менее вероятны, как это ни парадоксально, именно из-за казуальности последней, ибо, максимально конкретизируя тип преступного поведения, законодатель тем самым рискует «оставить за бортом» какую-либо разновидность этого же преступного деяния, что увеличивает возможность т.н. «полного» пробела. Это было отмечено еще представителями русского дореволюционного права: «...при увеличивающемся разнообразии форм преступных деяний, — пишет П.И. Люблинский, — казуистическая диспозиция оказывается крайне неудобной. Законодатель не в силах заранее предусмотреть все разнообразные казусы преступного поведения и практике на каждом шагу приходится встречаться с пробелами»[141]. Нормы с казуальными диспозициями крайне неудачны в техническом отношении, ибо, не обеспечивая беспробельности закона, они обуславливают его чрезвычайную громоздкость. Нарушение правильного соотношения абстрактности и определенности норм всегда ведет к увеличению пробелов.

Бланкетная и ссылочная диспозиции лишь увеличивают вероятность пробельности, поскольку неполнота или неконкретизированность могут быть вызваны соответствующими изъянами в содержании тех нормативных актов или статьей УК, которые используются или на которые ссылаются при описании признаков состава преступного деяния с указанными диспозициями.

Что же касается санкции, то вопрос о возможности пробелов в последней практически никогда не поднимался. Сама по себе проблема построения санкций имеет исключительно большое практическое значение и свое отражение в юридической литературе получила[142]. В то же время такие вопросы, как целесообразность излишне широкой альтернативности, содержащихся в одной санкции видов наказания, неоправданно большой разброс от нижнего до верхнего предела конкретного вида уголовного наказания оставались до последнего времени на периферии исследовательского интереса. В.В. Лазарев считает недопустимым, чтобы относительно-определенные санкции по форме превращались фактически в неопределенные. «Неопределенность санкции, — пишет он, — фактически означает ее отсутствие и, следовательно, неполноту регулирования в части определения правовых последствий»[143]. Этот вывод нам представляется излишне категоричным. Да, конечно безальтернативная санкция, например ч. 2 ст. 213 УК (хулиганство при отягчающих обстоятельствах), предусматривает наказание в виде лишения свободы на срок до семи лет. Теоретически суд может назначить за это преступление и 2 месяца, и 7 лет. Можно спорить лишь о широте судейского усмотрения при назначении наказания, и о его пределах[144], но говорить о пробеле, по-нашему мнению, здесь не приходится.

В то же время, полностью отрицать наличие проблем, связанных с выбором наказания при вынесении приговора, мы не будем. Поясним это на примере.

Уголовная ответственность за неправомерное завладение автомобилем или иным транспортным средством без цели хищения (угон) наступает с 14 лет. Альтернативная санкция ч. 1 ст. 166 УК предоставляет выбор из 4-х возможных наказаний: штрафа, ограничения свободы, ареста и лишения свободы. Но если субъект — несовершеннолетний, не достигший к моменту вынесения приговора 16 лет, то никакой альтернативы на самом деле нет. Ограничение свободы к несовершеннолетним не применяется вообще. Арест и лишение свободы не могут быть назначены лицам, не достигшим возраста 16 лет. Остается штраф. Но и он не может быть взыскан при отсутствии у несовершеннолетнего самостоятельного заработка или имущества, и при невозможности взыскать этот штраф с родителей или законных представителей подростка.

Таким образом, следует констатировать: при определенных условиях вынести приговор с назначением наказания несовершеннолетнему за указанное преступление не представляется возможным. Конечно, положение абсолютно безвыходным не назовешь. Суд может освободить подростка от уголовной ответственности или от наказания. Но, представляется, что применение принудительных мер воспитательного воздействия не должно быть вынужденной мерой. Мы разделяем точку зрения тех специалистов, кто полагает, что освобождение несовершеннолетнего от наказания с применением принудительных мер воспитательного воздействия должно осуществляться таким образом, чтобы у подростка не возникло чувства безнаказанности за совершенное преступление[145].

Возвращаясь к санкции ч. 1 ст. 166 УК, можно предположить, что она, при всей своей альтернативности, своих функций полностью не выполняет и страдает неполнотой. Ликвидировать этот пробел можно, дополнив санкцию таким видом наказания, как обязательные работы[146].

Некоторые статьи Особенной части УК имеют примечания. Примечания также имеют нормативное значение. Юридическая природа примечаний различна и мало изучена. Можно выделить, по крайней мере, три разновидности примечаний.

Примечания первого вида представляют собой правовые дефиниции и содержат определения важнейших понятий уголовного права (например, в примечаниях к ст.ст. 158 и 285 УК определяются понятия «хищение» и «должностное лицо»). О том, насколько важно их содержание, говорить не приходится. Следует согласиться с Ю.И. Ляпуновым в том, что УК испытывает определенный дефицит в дефинитивных уголовно-правовых нормах, и в этом нельзя не видеть пробельности российского уголовного законодательства[147]. Нормы-дефиниции расширяют и углубляют профессиональное и обыденное правосознание юристов и простых граждан.

Другая разновидность примечаний — те, в которых указываются основания и условия освобождения от уголовной ответственности за определенные преступления (например, примечания к ст.ст. 126, 198, 204, 205 УК и др.). В теории уголовного права они получили название специальных видов (оснований) освобождения от уголовной ответственности[148]. Количество таких примечаний (и, соответственно, число специальных видов освобождения от уголовной ответственности) в действующем УК значительно возросло по сравнению с УК РСФСР 1960 г. Однако и здесь резервы пока не исчерпаны. Так, добавив примечание к ст. 122 УК, в котором (при наличии определенных обстоятельств) предусматривается освобождение от уголовной ответственности лица, заразившего другое лицо ВИЧ-инфекцией, законодатель по необъяснимым причинам не поступил аналогично в отношении ст. 121 УК, устанавливающей ответственность за менее тяжкое преступление — заражение венерической болезнью. Думается, что этот пробел требует скорейшего устранения.

В примечаниях третьего вида законодатель конкретизирует оценочные понятия. Уже после вступления в силу УК были конкретизированы: крупный размер (ст. 141^1 УК), крупный и особо крупный размер (ст.ст. 146, 285^1 и 285^2 УК), значительный ущерб гражданину (ст. 158 УК), крупный размер, крупный ущерб, доход либо задолженность в крупном и особо крупном размере (применительно к некоторым статьям главы 22 УК), крупный ущерб (ст.ст. 178, 185 и 185^1, 216, 293 УК).

Резюмируя изложенное, следует отметить, что классификация пробелов в уголовном праве помогает систематизировать это достаточно сложное явление, вычленить присущие ему особенности, позволяет более глубоко познать сущность пробелов и возможные пути их преодоления.

Выделяя пробелы в Общей и Особенной части УК, мы полагаем, что такая классификация, несмотря на очевидные отличия в содержании этих структурных составляющих уголовного законодательства, способна подчеркнуть внутреннюю однородность нормативного материала, системность и неразрывное единство содержащихся в них положений.

§ 2. Пробелы в Общей части УК

Как уже отмечалось, в нормах Общей части УК устанавливаются единые условия и правила реализации уголовной ответственности для всех или большинства случаев, предусмотренных конкретными нормами Особенной части УК. По своей форме указанные нормы должны закрепляться только в Общей части УК в виде статей или частей статей при помощи адекватной терминологии, не искажающей их подлинное содержание и истинное намерение законодателя. Несмотря на то что эти нормы лишены какой-либо структуры, содержание их неоднородно. Часть предписаний Общей части определяют признаки состава преступления (например, нормы о вине, субъекте преступления), другая же — не сопряжена с определением преступности и наказуемости деяния (например, нормы о действии уголовного закона во времени и пространстве).

За 10 лет действия УК РФ были внесены изменения и дополнения в 38 статей Общей части, в некоторые — неоднократно, что само по себе свидетельствует о пробельности последней.

Среди пробелов в Общей части уголовного закона следует, по нашему мнению, выделить несколько типовых вариантов.

Во-первых, это «полный» пробел. Мы уже отмечали, что отсутствие в Общей части УК определенной нормы — явление достаточно редкое, если не исключительное, и что за 10 лет действия

УК РФ ни одной новой статьи в Общей части не появилось. Тем не менее, полные пробелы в Общей части возможны.

Обратимся к проблеме трансплантации человеческих органов. Будучи чисто медицинской, она, одновременно с момента своего возникновения, носила также правовой и этический характер. И сейчас еще эта проблема полностью не регламентирована законодательством. По крайней мере, уголовный закон не рассматривает в качестве обстоятельства, исключающего преступность деяния, согласие потерпевшего. Но, признавая в целом дискуссионность вопроса о перечне обстоятельств, исключающих преступность деяния, нельзя не отметить, что отечественная уголовно-правовая доктрина всегда называла среди них согласие потерпевшего[149]. Известно оно и уголовному законодательству зарубежных государств (§ 226 УК Германии). Думается, что в данном случае можно говорить о «полном» пробеле в Общей части УК. В связи с этим, нельзя не согласиться с А.В. Наумовым, полагающим, что время «работает» на расширение регламентации в законе круга обстоятельств, исключающих преступность деяния[150].

В качестве полного пробела Общей части можно также рассматривать отсутствие в ней целой главы «Правила квалификации преступлений», в которой были бы сведены воедино те из них, которые уже содержатся как в действующем уголовном законодательстве (ст.ст. 9-12, 16, 17 20, 24 и некоторые другие), так и в некоторых постановлениях Пленумов Верховного Суда РФ и Верховного Суда СССР, а также в теоретических трудах по уголовному праву. Насущная необходимость в такой главе уже отмечалась специалистами[151]. Отдельный вопрос — о месте этой главы в системе уголовно-правовых норм. Практически во всех учебных программах и учебниках по уголовному праву некоторые общие вопросы квалификации преступлений (общее понятие квалификации и предъявляемые к ней требования) рассматриваются в рамках Особенной части[152]. Между тем общие положения и принципы квалификации имеют значение применительно к любому виду преступлений, определяют основания и прядок выбора статьи уголовного закона, подлежащей применению по конкретному делу, независимо от его категории. То, что теория квалификации по своему содержанию, несомненно, является проблемой Общей части, убедительно доказано В.Н. Кудрявцевым[153]. Разумеется, закреплению общих правил квалификации преступлений в законе должна предшествовать их длительная апробация на практике, после чего они должны быть сформулированы с особенной точностью, лаконичностью и отчетливостью.

Во-вторых — неполнота законодательства или «частичный» пробел. Эту разновидность пробелов можно обнаружить как в содержании положений, которые непосредственно не определяют преступность и наказуемость деяния, так и в нормах, регламентирующих признаки состава.

Так, например, старая редакция ч. 1 ст. 12 УК, закрепляющая принцип гражданства, ограничивала уголовную юрисдикцию России в отношении лиц, совершивших ряд должностных преступлений, преступлений против основ конституционного строя и безопасности государства. В частности, невозможно было привлечь к уголовной ответственности гражданина РФ, совершившего преступление, предусмотренное ст. 275 УК (государственная измена) на территории иностранного государства, поскольку указанное деяние не является преступным в стране, где оно было совершено. Неприменим был в данном случае и реальный принцип, поскольку он распространяется исключительно на иностранных граждан и апатридов, постоянно не проживающих в РФ. Ситуация выглядела нелепо, о чем неоднократно писалось в литературе[154]. Для устранения пробела потребовалась существенная корректировка положения, содержащегося в ст. 12 УК, что и было сделано Федеральным законом РФ № 153-ФЗ от 27 июля 2006 г., в котором принцип гражданства подвергся кардинальному изменению. Из закона исчезло требование «двойной преступности». Соответственно, аннулировано ограничение наказуемости верхним пределом санкции закона иностранного государства, где совершено преступление.

Неполнота свойственна и тем статьям Общей части, в которых определяются признаки состава преступления. Обратимся, для примера, к нормам, раскрывающим содержание вины, как обязательного признака состава преступления. Можно сказать, что в УК не получила нормативного разрешения проблема вида умысла в преступлениях с формальным составом. Поскольку ст. 25 УК РФ определяет прямой и косвенный умысел через отношение к последствиям деяния, то, строго говоря, обнаружить его в формальных составах не представляется возможным. Безусловно, прав А.Э. Жалинский, указывающий в связи с этим, что «ссылки на непредусмотренные законом последствия как условие признания деяния виновным противоречат основам отечественного уголовного права»[155]. Сегодняшнее положение вещей вряд ли может устроить правоприменителя. Положение усугубляется еще и тем, что позиции авторов относительно содержания вины в преступлениях с формальным составом расходятся. Большинство полагают, что умысел при совершении преступлений с формальным составом может быть только прямым[156]. Но в теории высказывается и возможность совершения преступлений, имеющих формальный состав, с косвенным умыслом[157].

Судебная практика Верховного Суда РФ также достаточно противоречива. Так, в отношении хулиганства в одном из решений Верховного Суда РФ говорилось, что оно «может быть совершено только с прямым умыслом, т.е. когда лицо осознает то, что оно своими действиями грубо нарушает общественный порядок, выражая явное неуважение к обществу»[158]. Такую же позицию Верховный Суд РФ занял и в отношении клеветы[159]. Но, например, в п. 8 Постановления Пленума Верховного Суда РФ от 14 февраля 2000 г. № 7 «О судебной практике по делам о преступлениях несовершеннолетних» указывается, что следует устанавливать, осознавал ли взрослый либо допускал, что своими действиями вовлекает несовершеннолетнего в совершение преступления[160]. Из этого следует, что высшей судебной инстанцией наличие косвенного умысла в преступлениях с формальным составом не исключается.

Выход из сложившейся ситуации видится в отказе от экономии текста Закона и более последовательном изложении всех возможных видов психического отношения лица к совершаемому им деянию. Конструкция умысла в преступлениях с формальным составом постепенно внедряется в уголовное законодательство. Так, в ст. 24 УК Республики Беларусь, которая называется «Вина в преступлении, не связанном с наступлением последствий», закреплено положение о том, что «в преступлении, для наличия которого не требуется наступления общественно опасных последствий, форма вины устанавливается по отношению лица к общественно опасному деянию». В части 2 указанной статьи говорится: «Преступление признается совершенным умышленно, если лицо, его совершившее, сознавало общественно опасный характер своего действия или бездействия и желало его совершить». Следовательно, предметом желания является само общественно опасное деяние, а единственно возможным видом умысла в таких преступлениях УК Республики Беларусь считает только прямой умысел. Полагаем, что законодательная конструкция прямого умысла в преступлениях с формальным составом должна занять свое достойное место и в Общей части российского уголовного законодательства.

Проблемы аналогичного свойства возникают и при анализе ст. 26 УК, раскрывающей содержание неосторожной формы вины. Определения легкомыслия и небрежности, которые даются в ч.ч. 2 и 3 названной статьи, могут быть применимы только к преступлениям с материальным составом. Ориентируясь на данное законодательное положение, в теории преобладает точка зрения, что составы всех предусмотренных в УК РФ неосторожных преступлений по конструкции являются материальными, а ответственность за неосторожные преступления наступает лишь при наличии общественно опасных последствий[161].

Что касается легкомыслия, то это действительно так. Следует согласиться с А.И. Рарогом в том, что психологическая сущность легкомыслия не позволяет даже теоретически сконструировать содержание данной разновидности неосторожности в отрыве от общественно опасных последствий[162]. Вывод же С.В. Склярова, что «подавляющее большинство авторов допускает совершение преступлений с формальными составами с неосторожной формой вины в виде преступного легкомыслия»[163], представляется малоубедительным и своего подтверждения не находит.

Тем не менее, возможность неосторожного совершения преступлений с формальным составом полностью не исключается.

Это вытекает из анализа содержания субъективной стороны ряда составов преступлений, например, ч. 1 ст. 215, ч. 1 ст. 217, ч. 1 ст. 247 УК РФ. Речь идет о т.н. «составах создания опасности», уголовная ответственность за совершение которых обусловлена не наступлением последствий, а лишь реальной возможностью их наступления. Пленум Верховного Суда РФ в Постановлении от 5 ноября 1998 г. «О практике применения судами законодательства об ответственности за экологические правонарушения» по этому поводу указал, что «создание угрозы причинения существенного вреда здоровью человека или окружающей среде (ч. 1 ст. 247 УК РФ) подразумевает создание такой ситуации либо таких обстоятельств, которые повлекли бы предусмотренные законом вредные последствия, если бы не были прерваны вовремя принятыми мерами или иными обстоятельствами, не зависящими от воли причинителя вреда. Угроза при этом предполагает наличие конкретной опасности реального причинения вреда здоровью человека или окружающей среде».

Субъективная сторона преступлений вышеперечисленных составов (как она сконструирована законодателем) отличается значительным своеобразием и вызывает неоднозначное понимание. Если исходить из того, что совершение их только по неосторожности (как этого требует ч. 2 ст. 24 УК) не оговаривается, то отношение к возможным последствиям может быть как умышленным, так и неосторожным. Вместе с тем, отношение к таким же, но реально наступившим последствиям, в ч.ч. 2 и 3 этих статей УК характеризуется только неосторожностью, что абсолютно нелогично. Поэтому, исходя из прямого указания законодателя на неосторожную вину по отношению к фактически наступившим последствиям, можно предположить, что и в основных составах законодатель имел в виду также неосторожную форму вины. Отсутствие необходимой оговорки насчет этого можно объяснить только погрешностью законодательной техники, что следует рассматривать как неполноту и, одновременно, неконкретизированность закона.

Такой вывод, впрочем, не позволяет поставить окончательную точку в данном вопросе. Поскольку легкомыслие, как уже говорилось выше, в формальных составах исключается, то речь может идти только о небрежности. Законодательная же формулировка небрежности такова, что не позволяет применить ее к рассматриваемым нормам. С другой стороны, содержание диспозиций упомянутых составов наводит на мысль, что в них описываются покушения на преступления. Целесообразность в конструировании таких составов — вопрос отдельный и спорный, но не в этом дело, поскольку покушение на неосторожное преступление — это нонсенс! Круг замкнулся.

В сложившейся ситуации наиболее естественным и целесообразным было бы изменение (дополнение) законодательной формулировки преступной небрежности для преступлений с формальным составом. Поскольку в таких преступлениях к признакам объективной стороны относятся лишь свойства самого деяния, то только они и должны составлять содержание неосторожной формы вины, которая возможна только в виде небрежности. Примеры таких законодательных решений уже есть. В ч. 3 ст. 24 УК Республики Беларусь сказано: «Преступление признается совершенным по неосторожности, если лицо, его совершившее, не сознавало общественно опасный характер своего действия или бездействия, хотя должно было и могло это сознавать».

Неполнота свойственна и некоторым нормам, регламентирующим ответственность соучастников преступления. Действующий УК РФ не оперирует понятием «неудавшееся соучастие», однако теория уголовного права и учебная литература его всегда выделяли[164].

С неудавшимся, или беспоследственным соучастием мы сталкиваемся в тех случаях, когда, несмотря на все усилия соучастников, исполнитель отказывается совершить преступление[165]. Организационная деятельность, подстрекательство и пособничество оказываются в этом случае безрезультатными. Между тем УК предусматривает правила квалификации лишь в отношении неудавшегося подстрекательства. Согласно ч. 5 ст. 34 УК «за приготовление к преступлению несет уголовную ответственность также лицо, которому по независимым от него обстоятельствам не удалось склонить других лиц к совершению преступления». О неудавшихся организационных и пособнических действиях закон не упоминает. Практика, однако, вполне может столкнуться со случаями, когда, несмотря на все выполненные действия по организации преступления или пособничеству ему исполнитель либо сразу отказался от совершения преступления, либо, первоначально согласившись, отказался от выполнения преступления впоследствии.

Таким образом, правила квалификации неудавшегося соучастия лишь частично регламентированы уголовным законом. Поэтому мы полностью согласны с В.С. Комиссаровым, что в данном случае имеет место пробел закона[166], который может быть устранен путем внесения соответствующих изменений в ст. 34 УК РФ. При этом можно воспользоваться и зарубежным опытом. Так, например, ч. 6 ст. 37 УК Республики Таджикистан гласит: «Если действия организатора, подстрекателя или пособника, по независящим от них обстоятельствам окажутся неудавшимися, ответственность этих лиц наступает за приготовление к соответствующему преступлению».

Как пробел в виде неполноты закона следует рассматривать и отсутствие в ст. 86 УК указания на возможность прерывания сроков погашения судимости. Действующая редакция ст. 86 этого сделать не позволяет. Думается, однако, что это свидетельствует не об истинном отношении законодателя к данной проблеме, а об упущении при конструировании нормы. Если признать, что факт совершения нового преступления не прерывает течение сроков погашения предыдущей судимости, то возможность признания вновь совершенных преступлений рецидивом, опасным и особо опасным рецидивом сильно ограничивается. Так, рецидив признается особо опасным в том случае, если лицо ранее два раза было осуждено к лишению свободы за тяжкое преступление и вновь совершило тяжкое преступление, за которое осуждается к лишению свободы (п. «а» ч. 3 ст. 18 УК). Тяжкими признаются преступления, за которые предусмотрено наказание, не превышающее десяти лет лишения свободы. А срок погашения судимости за тяжкое преступление — шесть лет. Пикантность ситуации заключается в том, что срок, необходимый для погашения судимости, может истечь во время отбывания наказания за новое преступление. Причем чем больше срок назначенного наказания, (а значит, и тяжесть совершенного преступления), тем менее вероятна возможность признания в содеянном рецидива. Таким образом, сфера применения ст. 18 УК в значительной степени и, что главное, неоправданно сужается.

Думается, что Ю.М. Ткачевский выдает желаемое за действительное, полагая, что «во время отбывания наказания в виде лишения свободы течение сроков судимости за предшествующие преступления как бы приостанавливается»[167]. По крайней мере, это никак не следует из текста закона. Поэтому мы солидарны с Н.Ф. Кузнецовой, которая считает, что устранение пробелов в норме о судимости следует рассматривать как одну из неотложных задач совершенствования УК[168].

В-третьих, в качестве пробела Общей части УК следует рассматривать неконкретизированность ее норм. Для неконкретизированности, как уже отмечалось, характерна неполнота, связанная с чрезмерной общностью какого-либо предписания. Возьмем для примера ту же норму о судимости. Так, ч. 2 ст. 86 УК устанавливает, что «лицо, освобожденное от наказания, считается несудимым». Очевидно, однако, что понимать это положение закона в том смысле, что любое лицо, освобожденное от наказания, «автоматически» считается не судимым, не следует. Условное осуждение, например, является одним из видов освобождения от реального исполнения наказания. Но условно осужденный, хотя и является освобожденным от наказания, продолжает считаться судимым до окончания испытательного срока на основании ч. 3 ст. 86. Ограничивает действие анализируемой нормы и ч. 4 ст. 86 УК. Как вытекает из ее содержания, срок погашения судимости в отношении осужденного, досрочно освобожденного от отбывания наказания исчисляется исходя из фактически отбытого срока наказания с момента освобождения, от отбывания основного и дополнительного видов наказаний.

На кого же в таком случае распространяется действие ч. 2 ст. 86 УК? С.Г. Келина полагает, что по ч. 2 ст. 86 должны считаться не судимыми лица, вообще не отбывавшие наказание за совершенное ими преступление и освобожденные полностью от наказания (лицо, освобожденное от наказания в связи с истечением давности обвинительного приговора, военнослужащий, освобожденный от наказания в связи с заболеванием, препятствующим несению военной службы)[169].

Другой позиции по данному вопросу придерживается В.В. Ераксин, полагающий, что лицо, освобожденное от наказания (при этом имеется в виду как освобождение в целом от исполнения наказания, так и от оставшейся его части), должно считаться не имеющим судимости в соответствии с ч. 2 ст. 86 УК[170].

Исследование этого вопроса позволяет присоединиться к первой точке зрения. На основании ч. 2 ст. 86 УК должны считаться не имеющими судимости только лица, полностью освобожденные от наказания и не отбывавшие его. Впрочем, круг этих лиц, по нашему мнению, следует расширить, включив в него и несовершеннолетних, освобожденных от наказания, с применением принудительных мер воспитательного воздействия на основании ст. 92 УК.

Подобными изъянами страдает и формулировка ст. 80 УК РФ, которая регламентирует замену неотбытой части наказания более мягким видом наказания. Какие же проблемы мы видим в применении данной нормы? Во-первых, закон не приводит каких-либо четких критериев, которые можно было бы положить в основу такого решения. В тексте статьи сказано лишь, что суд может применить замену неотбытой части срока лишения свободы другим, более мягким наказанием, учитывая поведение осужденного. Очевидно, что речь о замене может пойти только при условии положительного поведения осужденного, поскольку именно это имеет в виду закон, отмечая, что суд может произвести замену «с учетом поведения». В то же время оценку этого поведения ч. 1 рассматриваемой статьи никоим образом не формализует, а передает целиком на рассмотрение суда. В этой связи напрашивается сравнение рассматриваемого предписания ст. 80 УК с теми требованиями, которые положены в основу применения условно-досрочного освобождения от отбывания от наказания, тем более, что в прежнем УК 1960 года возможность замены неотбытой части наказания более мягким предусматривалась в той же норме, что и условно-досрочное освобождение от наказания.

Вопрос о юридической природе оснований применения рассматриваемых норм является в настоящее время дискуссионным. Некоторые авторы полагают, что при условно-досрочном освобождении процесс исправления уже завершился, в силу чего отпадает и необходимость в полном отбытии наказания. Для замены же неотбытой части наказания более мягким видом достаточно, по их мнению, установить, что поведение осужденного свидетельствует об успешном протекании процесса исправления, который может эффективно продолжаться и в условиях отбывания не лишения свободы, а других, более мягких видов наказания[171]. Другие считают, что четкого разграничения между требованиями, положенными в основу применения условно-досрочного освобождения от отбывания наказания, и требованиями при замене неотбытой части наказания более мягким, закон не установил[172].

Для решения вопроса обратимся к тексту закона. Согласно ст. 79 УК РФ лицо, отбывающее наказание, подлежит условно-досрочному освобождению, «если судом будет признано, что для своего исправления оно не нуждается в полном отбывании назначенного судом наказания». Следовательно, условно-досрочное освобождение должно применяться к тем осужденным, которые твердо стали на путь исправления. Сам же процесс исправления должен завершиться в течение испытательного срока.

Из сопоставительного анализа рассматриваемых норм следует, что замена неотбытой части наказания более мягким наказанием должна применяться к лицам, также вставшим на путь исправления, но еще нуждающимся в продолжении карательного воздействия, что возможно в условиях отбывания другого, более мягкого наказания. Таким образом, каких-либо существенных различий в основаниях применения ст. 79 УК и ст. 80 УК, мы также не находим. В то же время, следует признать, что столь неопределенная формулировка оснований применения ст. 80 УК («с учетом поведения») не слишком удачна и в уголовном законе крайне нежелательна.

В ч. 3 ст. 80 УК предусмотрена возможность при замене неотбытой части лишения свободы использовать любой, более мягкий вид наказания. Однако это предписание неточно и требует ограничительного толкования.

Во-первых, нельзя, например, заменить неотбытую часть лишения свободы наказанием, применяемым только к военнослужащим: содержанием в дисциплинарной воинской части и ограничением по военной службе.

Очевидно, что абсолютно нелогичной будет выглядеть и замена лишения свободы арестом. Уголовно-правовая сущность ареста состоит в том, что исправительное воздействие в рамках данного вида наказания осуществляется в условиях строгой изоляции. На отбывающих арест распространяются условия содержания, установленные для осужденных к лишению свободы, отбывающих наказание в условиях общего режима в тюрьме. Им не предоставляются свидания, не разрешается получение посылок и бандеролей, сумма, на которую они имеют право ежемесячно приобретать продукты и предметы первой необходимости, не может превышать 20 % минимального размера оплаты труда. Одним словом, условия содержания при аресте по основным показателям сопоставимы только с тюремными, а по некоторым — еще хуже[173]. Поэтому подобная замена будет выглядеть по меньшей мере странно. Замена со всей очевидностью предполагает улучшение положения отбывающего наказание в виде лишения свободы, но не наоборот. Следовательно, в качестве заменяющего наказания могут выступать лишь ограничение свободы, обязательные работы и штраф[174]. Но как определить продолжительность нового наказания или размер штрафа? Определение нового наказания при замене без указания его срока или размера было бы совершенно недопустимым. Примером подобной судебной ошибки является дело X., которому суд, заменив оставшийся срок лишения свободы исправительными работами, не указал срока исправительных работ. Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда РСФСР определение областного суда в отношении X. отменила и дело направило на новое рассмотрение[175].

С.Г. Келина полагает, что размер нового наказания при замене должен определяться с учетом правил, установленных ст. 71 УК и в пределах максимальных сроков, установленных для этих видов наказания[176]. Нам эта точка зрения представляется далеко не бесспорной. Следует подчеркнуть, что, строго говоря, применение ст. 71 УК в данном случае есть не что иное, как аналогия, поскольку данная норма регламентирует порядок определения сроков наказаний только при их сложении, но не при замене. Но не само по себе применение уголовного закона по аналогии вызывает наши возражения. Нельзя не заметить, что если следовать положениям ст. 71 УК, то срок обязательных работ будет во всех случаях абсолютно определенным — 240 часов[177]. Что же касается ограничения свободы, то согласно п. «б» ч. 1 ст. 71 УК одному дню лишения свободы соответствуют 2 дня ограничения свободы. Если ориентироваться именно на такое соотношение, то при замене наказания лицу, осужденному за тяжкое или особо тяжкое преступление, суд будет вынужден практически всегда назначать максимальный срок ограничения свободы — 5 лет. При этом совершенно неясно, можно ли вообще назначать такой срок лицу, осужденному за тяжкое или особо тяжкое преступление. Дело в том, что ч. 2 ст. 53 УК РФ, регламентирующая назначение данного вида наказания, не позволяет назначать его на срок более трех лет при совершении умышленных преступлений. Распространяется ли такое ограничение на случаи замены или нет? С другой стороны, вполне возможна ситуация, когда неотбытый срок лишения свободы составляет менее 6 месяцев. Это означает, что при соотношении один к двум, как это определено в ст. 71 УК, срок ограничения свободы, назначаемый в качестве замены, оказывается менее 1 года. Между тем в ст. 53 УК минимальный срок ограничения свободы определен в 1 год.

Ну и, наконец, ст. 71 УК не содержит положений, позволяющих определить размер штрафа, назначаемого в качестве замены. Таких положений вообще нет в уголовном законе.

Таким образом, следует признать, что правила ст. 71 УК РФ при замене неотбытой части наказания более мягким видом вряд ли могут быть применимы.

В связи с вышеизложенным возникает вопрос: так, может быть, И не следует формулировать какие-то специальные правила, может быть, они просто не нужны? Ю.М. Ткачеве кий, например, полагает, что продолжительность срока наказания, назначенного в порядке замены, полностью зависит лишь от усмотрения судьи, который учитывает все обстоятельства дела, характеризующие поведение осужденного во время отбывания наказания[178].

Мы разделяем эту точку зрения. Решение данного вопроса мы рассматриваем в рамках более широкой проблемы — дифференциации и индивидуализации уголовной ответственности и определении при этом пределов судейского усмотрения.

Т.А. Лесниевски-Костарева, наиболее детально исследовавшая эту важную научно-прикладную проблему уголовного права, так определяет дифференциацию уголовной ответственности: «это градация, разделение, расслоение ответственности в уголовном законе, в результате которой законодателем устанавливаются различные уголовно-правовые последствия в зависимости от типовой степени общественной опасности преступления и типовой степени общественной опасности личности виновного»[179].

В целом разделяя подход автора к содержанию рассматриваемого понятия, мы не можем не отметить, что по отдельным позициям ее точка зрения оказывается достаточно противоречивой.

Так, справедливо рассматривая категоризацию преступлений как основу дифференциации, автор относит к ней институт освобождения от уголовной ответственности. «Законодатель в обобщенном, типизированном виде — пишет она, — указывает при регламентации освобождения от ответственности категорию преступления и общую характеристику виновного, включая специфику его послепреступного поведения»[180]. В то же время Т.А. Лесниевски-Костарева по не вполне понятным причинам не относит к процессу Дифференциации ответственности институт освобождения от наказания[181], а рассматривает его как индивидуализацию наказания либо индивидуализацию процесса реализации наказания[182].

Между тем, по нашему мнению, нет никаких оснований рассматривать такой вид освобождения от наказания как замену наказания более мягким за пределами сферы дифференциации уголовной ответственности.

Различие между сферой дифференциации уголовной ответственности и сферой ее индивидуализации проходит прежде всего по субъектам: если дифференциация уголовной ответственности — это деятельность законодателя, то ее индивидуализация — деятельность правоприменителя. Это абсолютно верная мысль выражена в работе Т.А. Лесниевски-Костаревой предельно ясно[183].

Но если само понятие и сущность уголовной ответственности остаются в теории уголовного права дискуссионными, то включение в ее содержание наказания к числу спорных вопросов не относится[184].

Таким образом, дифференциация уголовной ответственности, а значит, и наказания (поскольку наказание входит в содержание уголовной ответственности) осуществляется законодателем уже в момент издания уголовного закона, индивидуализация же уголовной ответственности происходит на стадии правоприменения. Дифференциация и индивидуализация уголовной ответственности неразрывно связаны, логически следуют одна за другой, однако имеют различную правовую природу. При дифференциации законодатель очерчивает общий контур, рамки наказуемости, учитывая поддающуюся градации степень общественной опасности деяния. Здесь судейскому усмотрению места нет. При индивидуализации же ответственности судья в определенных ему рамках выбирает необходимую и достаточную меру наказания.

Поэтому законодательно регламентированные основания замены наказания более мягким, сформулированные в ст. 80 УК, — это дифференциация уголовной ответственности, а выбор судом вида и размера заменяющего наказания — индивидуализация ответственности.

Мы полагаем, что в рассматриваемом случае не следует вторгаться в сферу правоприменителя и устанавливать в законе соотношение между оставшимся не отбытым сроком лишения свободы, с одной стороны, и видом и размером заменяющего наказания — с другой. Суду должна быть предоставлена возможность такого выбора, точно так же, как он имеет возможность выбирать вид и размер наказания при вынесении приговора. В то же время предельно широко и абстрактно сформулированная нынешняя редакция ч. 3 ст. 80 УК ведет к чрезвычайному расширению свободы судьи, что, в свою очередь, как верно заметила С.Г. Келина, «открывает путь для недостаточно обоснованных, а порой и субъективных решений, что нарушает стабильность правоприменительной деятельности...»[185].

В связи с вышеизложенным полагаем, что ч. 3 ст. 80 УК требует уточнения формулировки и изложения ее в следующей редакции: «При замене неотбытой части наказания суд может избрать в качестве заменяющего наказания только исправительные работы, ограничение свободы, обязательные работы или штраф в пределах, предусмотренных настоящим Кодексом для каждого вида наказания».

Таким образом, можно констатировать, что пробельность в различных формах ее проявления присуща нормам Общей части УК РФ. При этом следует отметить, что различение неполноты и неконкретизированности носит, в известной мере, условный характер.

§ 3. Пробелы в Особенной части УК

Особенная часть УК представляет собой систему уголовно-правовых норм, диспозиции которых описывают конкретные составы преступлений и санкции с конкретными видами и размерами наказаний за них, а также толковательные примечания к этим нормам[186].

Это определение, правильно, в целом, отражающее структуру норм Особенной части, требует некоторых уточнений по содержанию последних. В частности, ст. 331 УК не содержит описания каких-либо составов преступлений, в ней раскрываются признаки субъекта воинских преступлений. Что касается примечаний, то они не всегда выполняют толковательную функцию. Значительную часть составляют те из них, в которых формулируются т.н. «специальные» виды освобождения от уголовной ответственности.

Тем не менее, структура уголовно-правовых норм Особенной части позволяет сделать предположение, что возможные пробелы в статьях Особенной части могут находиться в диспозициях, санкциях или в примечаниях к ним. Содержательно же такие пробелы могут проявляться, во-первых, в отсутствии ясного указания на признаки преступного деяния, во-вторых, в неполноте санкций, и, в-третьих, в отсутствии или неполноте (неопределенности) положений, регламентирующих освобождение от уголовной ответственности лиц, совершивших преступления, в случае посткриминального поведения последних.

Кроме того, возможен и полный пробел, который заключается в отсутствии прямого указания на уголовную противоправность отдельных общественно опасных деяний.

По мнению Н.И. Пикурова, «применительно к нормам Особенной части точнее вести речь не о пробельности в том смысле, как она понимается в общей теории права, а о необоснованном отсутствии уголовно-правовой охраны тех общественных отношений, которые нуждаются в этом»[187]. При этом он ссылается на определение пробельности, которая трактуется как «полное или частичное отсутствие правовых норм, на основании которых регулируются правоотношения»[188].

Каких-либо критических замечаний по поводу содержания указанной дефиниции Н.И. Пикуров не высказал. Поэтому его позиция относительно того, что применительно к нормам Особенной части УК нельзя говорить о пробельности, представляется нам недостаточно аргументированной.

Конечно, говорить о наличии полного пробела в Особенной части УК можно с известной долей вероятности, учитывая, что он может оказаться и «мнимым». И, тем не менее, еще раз выскажем предположение, что степень общественной опасности такого деяния, как склонение к самоубийству несовершеннолетних или на религиозной почве соответствует уровню общественной опасности преступления и требует установления уголовной ответственности за его совершение. Между прочим, такие нормы, как доставление потерпевшему средств к самоубийству и подговор к самоубийству имелись в Уголовном уложении 1903 г.: «Потерпевшем при подговоре мог быть только несовершеннолетний (не достигшего двадцати одного года), а также лицо, заведомо не способное понимать свойства и значение совершаемого или руководить своими поступками». И если последний случай доктрина современного российского уголовного права позволяет рассматривать как убийство по признаку посредственного причинения смерти другому человеку, то остальные вышеперечисленные действия под состав преступления не подпадают.

Зарубежное уголовное законодательство также содержит аналогичные нормы. Так, ст. 151 УК Республики Польша устанавливает ответственность для того, «кто путем уговоров или оказания помощи доводит человека до покушения на свою жизнь». Статья 115 УК Швейцарии предусматривает ответственность за склонение к самоубийству (только по корыстным мотивам) и пособничество (оказание помощи) в самоубийстве. Ответственность за содействие другому лицу в совершении самоубийства предусматривает и испанское уголовное законодательство (ч. 2 ст. 143 УК).

Уголовная ответственность за подобные деяния предусмотрена и Уголовными кодексами некоторых стран ближнего зарубежья. Например, в УК Кыргызской Республики 1997 г. имеется ст. 103 «Склонение к самоубийству», диспозиция которой гласит: «Склонение к самоубийству, т.е. возбуждение у другого лица решимости совершить самоубийство путем уговора, обмана или иным путем, если лицо покончило жизнь самоубийством или покушалось на него». Схожая норма имеется и в УК Республики Беларусь (ст. 146), а также и в Модельном уголовном кодексе стран СНГ.

Все изложенное выше, по нашему мнению, позволяет задать вопрос: Почему же российское уголовное право по-прежнему отрицательно относится к установлению уголовной ответственности за подобные действия?

Предложение об установлении уголовной ответственности de lege ferenda за определенные деяния достаточно часто можно встретить в литературе. Часть из них, безусловно, заслуживает пристального внимания. Так, по нашему мнению, прав И.А. Клепицкий, когда предлагает установить уголовную ответственность за ростовщичество[189].

Наличие полных пробелов позволяет выявить ретроспективный подход к оценке новелл уголовного законодательства. Так, отсутствие законодательной базы для борьбы с компьютерной преступностью, существовавшее до введения в действие УК 1996 г., следует рассматривать как полный пробел в уголовном законодательстве того времени. Среди пробелов, устраненных законодателем в самое последнее время, можно выделить установление уголовной ответственности за организацию незаконной миграции (ст. 322.1 УК РФ)[190].

Как уже отмечалось, Особенная часть слагается из предписаний об ответственности за отдельные виды преступлений. Именно в нормах Особенной части названы и перечислены все уголовно наказуемые деяния — преступления. В нормах Особенной части содержатся наименования всех преступлений, указаны главные, основные, наиболее существенные и,-типичные признаки преступных деяний. Следовательно, Особенная часть уголовного законодательства является основным источником, в котором содержатся признаки составов отдельных видов преступлений.

Вместе с тем анализ статей Особенной части уголовного законодательства показывает, что словесная, грамматическая форма выражения признаков составов отдельных видов преступлений весьма различна. Так, имеются статьи, в которых относительно полно указаны и раскрыты признаки состава конкретных общественно опасных деяний. Например, в ст. 281 УК РФ дано довольно развернутое описание состава диверсии. Наряду с этим в УК содержатся и такие нормы, в которых прямо указано лишь на некоторые элементы и признаки состава преступления (ст.ст. 126, 135, 224 и др.). Можно ли рассматривать такие нормы как неполные и потому пробельные?

Причины различных законодательных конструкций отдельных видов преступлений вряд ли можно объяснить исключительно несовершенством уголовного закона. Имеется ряд объективных причин и обстоятельств, в силу которых в уголовно-правовых нормах с различной степенью полноты указываются и описываются отдельные признаки составов преступлений.

Во-первых, законодатель, формируя состав отдельных преступлений, действует не на пустом месте, он опирается на сложную и многообразную систему уголовного законодательства, а также и на нормы других отраслей права, содержащие определенные правовые понятия. Законодатель сознательно не раскрывает их содержания в уголовно-правовых нормах, рассчитывая, что правоприменитель знает и будет руководствоваться этими понятиями, категориями и правовыми конструкциями. Так, например, такие правовые понятия, как «коммерческая тайна» и «банковская тайна» по вполне понятным причинам не раскрываются в уголовном законе. Оперируя этими понятиями (например, в ст. 183 УК) законодатель учитывает, что они уже определены в Гражданском кодексе РФ и Федеральном законе «О банках и банковской деятельности» от 3 февраля 1996 г.

Во-вторых, так называемая «неполнота» законодательных конструкций состава отдельных видов преступлений объясняется тем, что при формировании составов преступлений учитывается тот факт, что в нормах Общей части уголовного законодательства раскрывается содержание признаков, которые являются общими для всех составов преступлений. В качестве примера можно привести ст.ст. 20, 21, 24, 28 УК РФ. Существование этих норм Общей части избавляет от необходимости указания в статьях Особенной части на целый ряд таких признаков, которые характеризуют субъект и субъективную сторону преступления.

В-третьих, в диспозициях статей Особенной части УК те или иные признаки составов отдельных видов преступлений раскрываются не исчерпывающим образом потому, что законодатель Учитывает общеизвестность, общепринятость тех или иных правовых понятий в правосознании; твердо сложившиеся понятия в судебной практике; тщательную научную разработку тех или иных понятий.

Таким образом, особенности определения в уголовном законе признаков состава того или иного преступления главным образом обусловлены спецификой законодательной техники, технико-юридическими приемами нормотворческой деятельности. Иными словами, законодатель, устанавливая уголовную ответственность за то или иное общественно опасное деяние, старается определить все признаки состава преступления. Однако словесно выражает их с различной степенью полноты и в различной форме, используя различные законодательные приемы и методы.

Но все же, если верно утверждение, что с позиции теории информации диспозицию следует рассматривать как сообщение об отличительных признаках состава[191], то, как и при всякой передаче информации, при изложении признаков состава в тексте диспозиции могут быть допущены пробелы и неточности. В.М. Галкин справедливо заметил, что «никакой законодатель не может быть абсолютно застрахован от ошибки или недосмотра, создающего пробел»[192].

Пробелы, имеющиеся в диспозициях действующих уголовно-правовых норм — это неполнота закона. Имеется в виду неполнота материального характера, связанная с просчетами, допущенными законодателем в правовом решении, т.е. при описании признаков состава, что вызывает объективные трудности при квалификации.

При уголовно-правовой квалификации производится сопоставление фактических обстоятельств совершенного преступления с типовыми признаками этих обстоятельств, содержащимися в уголовном законе. Фактические обстоятельства каждого преступления можно систематизировать на четыре группы: обстоятельства, относящиеся к объекту, объективной стороне, субъекту и субъективной стороне. Соответственно, и юридические признаки, т.е. признаки состава, характеризующие эти обстоятельства, также подразделяются на четыре группы. Поэтому применительно к нашему исследованию пробелы в диспозиции норм Особенной части правильнее будет рассматривать через призму неполноты соответствующих элементов и признаков состава преступления. Поскольку имеются определенные разночтения по поводу понятия и содержания отдельных элементов состава преступления, мы считаем не лишними некоторые теоретические отступления по данной проблеме.

Объект преступления — это важнейшие социальные ценности, интересы, блага, охраняемые уголовным законом от преступных посягательств. Обобщенный перечень объектов уголовно-правовой охраны дается в Общей части уголовного закона (ст. 2 УК). К ним относятся права и свободы человека и гражданина, собственность, общественный порядок и общественная безопасность, окружающая среда, конституционный строй Российской Федерации, мир и безопасность человечества. Этот обобщенный перечень конкретизируется в Особенной части уголовного закона, прежде всего — в названиях разделов и глав Уголовного кодекса, поскольку Особенная часть построена по признаку именно родового объекта преступления. Здесь указываются конкретные охраняемые уголовным законом права и свободы человека и гражданина (жизнь, здоровье, свобода, честь и достоинство личности, половая неприкосновенность и половая свобода, конституционные права и свободы граждан и др.), а также важнейшие общественные и государственные интересы, которым причиняется или может быть причинен существенный вред в результате преступного посягательства (собственность, экономические интересы общества и государства, здоровье населения и общественная нравственность, государственная власть и интересы государственной службы, интересы правосудия, порядок управления, порядок несения службы и др.).

Следует заметить, что по сравнению с прежним, новый УК по содержанию Особенной части стал более объемным. Это вызвано, по справедливому замечанию А.В. Наумова, усложнением и более детальной разработкой многих вопросов уголовно-правовой охраны в современном мире и соответствует общепринятым в мире законодательным традициям в данной сфере. Все это, по мнению автора, «вызывает необходимость четкой систематизации уголовно-правовых запретов, предусмотренных нормами Особенной части, т.е. распределения преступлений по группам (в основу группировки кладется определенный, объединяющий эти преступления признак), а также распределения их внутри указанных групп в определенном порядке и последовательности»[193].

Доктрина отечественного (советского) уголовного права была построена на понимании объекта преступного посягательства как общественного отношения. Эта концепция нашла свое отражение в трудах известных ученых А.А. Пионтковского и Б.С. Никифорова[194]. Данная позиция сохраняет свою значимость и поддерживается многими учеными до сегодняшнего дня[195]. Вместе с тем, можно отметить и появление иных точек зрения. Так, А.В. Наумов высказал мнение о том, что теория объекта преступления как общественного отношения «срабатывает» не всегда и, следовательно, не может быть признана универсальной теорией[196].

Нельзя обойти вниманием и появление совсем уж «нетрадиционной» трактовки объекта преступления. По мнению Г.П. Новоселова, «объект преступления — тот, против кого оно совершается, т.е. отдельные лица или какое-то множество лиц, материальные или нематериальные ценности которых, будучи поставленными под уголовно-правовую охрану, подвергаются преступному воздействию, в результате чего этим лицам причиняется вред или создается угроза причинения вреда»[197]. С таким подходом согласиться трудно. Подобна# трактовка неизбежно приводит к трансформации объекта в предмет преступления либо к приравниванию его к фигуре потерпевшего. Данная позиция не отвечает главному требованию, которому должен отвечать объект преступления — определению того, чему именно причиняется или может быть причинен вред в результате преступного посягательства. При таком подходе крайне затруднительно разграничить отдельные преступления между собой. Кроме того, смешение объекта и предмета преступления нивелирует сущность и значение как первого, так и второго.

Возвращаясь к проблеме неполноты, допущенной законодателем в описании объекта преступления, нельзя не отметить такую деталь. В подавляющем большинстве статей Особенной части непосредственный объект прямо не называется. Н.Ф. Кузнецова правильно отмечает эту особенность законодательных конструкций отечественного уголовного права. «По правилам законодательной техники в интересах экономии законодатель чаще всего описывает в диспозициях норм объект через описание признаков ущерба, предметов посягательства либо потерпевших и места совершения преступления»[198].

В связи с этим обстоятельством, неполнота в описании объекта проявляется, как правило, при указании на предмет преступления. В литературе предмет преступления понимается как элемент объекта преступления, на который непосредственно воздействует преступник в процессе преступного посягательства. При этом считается, что самому предмету посягательства вред может и не причиняться. Так, совершая кражу, преступник бережно относится к похищенному.

На момент вступления в действие в УК РФ 1996 г. имелось немало пробелов, проявляющихся в неполноте, допущенной при описании предмета преступления. В качестве примера можно привести ч. 1 ст. 222 УК, первоначальная редакция которой не называла среди предметов этого преступления основные части огнестрельного оружия. Этот очевидный пробел был устранен лишь спустя полтора года после введения УК РФ в действие. Пробел в ст. 228 был устранен лишь спустя 6 лет, когда в ней появилось долгожданное указание на новый предмет — аналоги наркотических средств и психотропных веществ.

В определенной степени пробельность уголовного закона может быть вызвана и неоднозначным подходом к трактовке предмета преступления в некоторых составах. Считается, что предметом преступления являются материальные феномены: вещи, ценности, материально обособленные части окружающей среды и т.д.

Вещная, предметная характеристика объекта преступления, охватываемая понятием «предмет преступления», используется для более точного описания состава преступления, а также для введения квалифицирующих признаков. При этом признаки предмета преступления конкретизируют состав преступления в целом, сужая определенным образом пределы преступного деяния.

Наглядным примером этого является необходимость вещной характеристики предмета в преступлениях против собственности и, в частности, в хищениях. Предметом хищения является имущество. Закон не раскрывает содержание данного Понятия. Для его определения необходимо выявить существенные признаки, необходимые для того, чтобы среди множества модификаций того, что в гражданском праве носит название имущества, выявить и обособить только те объекты права собственности, которые по природе своей могут быть и предметом хищения.

В зависимости от того, что понимается под имуществом, соответствующим образом раздвигаются или сужаются признаки хищения. Имущество как предмет похищения должно быть вещественным (телесным) предметом материального мира, доступным благодаря своей материальной субстанции чувственному восприятию. При этом безразлично, действию каких именно чувств подвластна та или иная вещь, хотя «обыкновенно она есть предмет осязаемый, который можно взять руками, захватить»[199].

Достаточно спорным и сложным является вопрос о недвижимости как предмете хищения. Специального состава, предусматривающего ответственность за хищение чужого недвижимого имущества, действующее уголовное законодательство не содержит. Нет в нем, в отличие от прежнего законодательства (ст. 148^2 УК РСФСР), и состава неправомерного завладения чужим недвижимым имуществом. Можно ли говорить в данном случае о декриминализации и если да, то привело ли такое решение законодателя к образованию пробела? Отвечая на первую часть вопроса, А.И. Бойцов пишет: «Полной декриминализации в данном случае, строго говоря, не произошло. Известно, что исключение или включение нового состава отнюдь не всегда означает отмену или установление преступности предусматриваемого им деяния... Истории российского законотворчества известны факты, когда из УК исключали целые главы, что отнюдь не влекло устранение преступности и наказуемости предусматриваемых ими деяний. Подобного рода ситуацию следует рассматривать в контексте процессов обобщения и казуистического дробления закона»[200]. Надо полагать, что законодатель счел, что подобные деяния вписываются в рамки существующих уголовно-правовых норм.

Существует и другая точка зрения. Так, А.Г. Безверхов полагает, что недвижимость вообще не может признаваться предметом хищения чужого имущества[201]. На такой же позиции стоит и В.В. Векленко, который отмечает: «С позиции уголовного законодательства, предмет хищения может быть только движимым имуществом»[202]. Интересно, что далее по этому поводу В.В. Векленко пишет: «Однако это не означает, что посягательство на недвижимое имущество не является преступлением против собственности»[203]. Однако, что это может быть за преступление, В.В. Векленко не указывает.

Между тем исследователи справедливо задаются вопросом: как квалифицировать посягательства на недвижимость, связанные с завладением последней?[204] Например, завладение недвижимостью путем ее юридического переоформления на виновного, совершенное с помощью физического или психического насилия? Сегодня подобное деяние подпадает только под признаки вымогательства, которое в качестве предмета включает и право на имущество.

Подробно анализируя данную проблему, Н.А. Лопашенко делает верное предположение, что «...теоретически, и практически возможны ситуации, когда лицо завладевает недвижимостью с насилием и при обстоятельствах, которые свидетельствуют не о вымогательстве, а о разбойном нападении (насилие выступает способом завладения права на имущество, а не подкрепляет угрозу). Так, владельцы приватизированных квартир под влиянием примененного к ним насилия (физического или психического) сразу же оформляют документы на якобы состоявшуюся тут же сделку купли-продажи их жилья, заверенную подкупленным заранее нотариусом»[205]. Квалифицировать содеянное по ст. 162 УК — разбой, не представляется возможным, поскольку предметом разбоя является только чужое имущество, но не право на него. Широкое понимание имущества, включающее в себя в качестве предмета преступлений против собственности и право на имущество, законодательного подкрепления не находит; напротив, в ст. 163 УК право на имущество выделено в качестве самостоятельного предмета. Устранить очевидный пробел можно (и нужно), назвав в диспозиции ст. 162 УК право на имущество в качестве альтернативного (помимо имущества) предмета посягательства.

В рамках вопроса о недвижимости как предмета хищения следует определиться и с квалификацией незаконного использования недр. Точка зрения, заключающаяся в том, что указанные действия не образуют хищения ввиду отсутствия предмета как такового, представляется нам далеко не бесспорной[206].

Существует положение о презумпции государственной собственности на природные ресурсы (ч. 2 ст. 214 ГК). Оно конкретизируется в специальном законодательстве о недрах. Так, в соответствии со ст. 1.2 Закона РФ «О недрах» от 21 февраля 1992 г. (в редакции от 22.08.2004 г.) недра, включая подземное пространство и содержащиеся в недрах полезные ископаемые, энергетические и иные ресурсы, являются государственной собственностью, а участки недр не могут быть предметом купли, продажи, дарения, наследования, вклада, залога или отчуждаться в иной форме. Почему же, в таком случае, недра не могут быть предметом хищения?

Ответ предельно прост. Такой вывод, утвердившийся в советской уголовно-правовой доктрине, вытекал из экономического учения К. Маркса, на котором, собственно, и базировалась последняя. «Советская политическая экономия, — утверждалось в одной из известных работ того времени, — опираясь на экономическое учение К. Маркса, давно уже выработала стабильный, научно обоснованный критерий отнесения предметов материального мира к категории имущества, товара, признавая в качестве такового приложение к предмету общественно необходимого труда, наделяющего его свойством меновой стоимости и ее денежным выражением — ценой»[207].

Методология определения процесса «перехода» естественных ресурсов в качественно иной, новый класс предметов материального мира — в категорию вещей, обладающих стоимостными свойствами, базировалась на экономических исследованиях К. Маркса, который все, что предстоит вырвать из непосредственной связи с землей, рассматривал не в качестве товаров (продуктов труда), а в качестве данных природой предметов труда[208]. И только извлечение указанных предметов из естественного состояния (например, руды, которую извлекают из недр), которое сопряжено с издержками, связанными с необходимостью их добычи, обработки, транспортировки и т.п., придает им свойства товара.

Именно в силу указанных соображений похищаемыми признавались лишь такие предметы окружающего людей мира, которые, овеществив человеческий труд, перестали быть частью природы, т.е. выделены из природной среды предшествующим трудом, тогда как материальные объекты, составляющие природные богатства, находящиеся в естественном состоянии, рассматривались (и рассматриваются) в качестве предметов преступлений против окружающей среды.

Однако такой критерий экономической оценки предмета посягательства не кажется нам незыблемым. Природные ресурсы, являющиеся государственной собственностью, и, в то же время, предметами гражданского оборота, могут быть похищаемы. Да и как по-другому расценивать их самовольную добычу и пользование? Неужели всего лишь как незаконное предпринимательство по ст. 171 УК? Думается, что ни эта, ни другие нормы действующего УК (например, ст.ст. 165, или 253) содеянного не охватывают. Кроме того, подобная оценка входит в противоречие с Конституцией РФ. Мы имеем в виду ч. 2 ст. 8 Конституции РФ, согласно которой все формы собственности защищаются равным образом. Почему же одни и те же действия в одном случае (когда речь идет о государственной собственности) стыдливо называют «незаконным пользованием объектами природы»[209], а в другом (когда собственником является частное лицо — предприниматель) — хищением? Не могут быть найдены сколько-нибудь значимые аргументы в пользу приоритетной защиты имущественных интересов одних собственников перед другими.

Н.А. Лопашенко, указывая, что самовольная разработка и добыча недр являются практически ненаказуемыми и, признавая ситуацию ненормальной, предлагает установить уголовную ответственность за самовольную разработку недр и добычу полезных ископаемых при отсутствии признаков хищения, поместив данный состав в главу посягательств на собственность, а не в главу экологических преступлений[210]. Практически к таким же выводам приходит и С.М. Кочои[211].

Этот шаг, сделанный, безусловно, в правильном направлении, все же носит половинчатый характер. Опасения, что распространение гражданско-правового понятия собственности на уголовное право приведет ни больше, ни меньше как к необходимости принятия нового уголовного законодательства[212], кажутся нам чрезмерно преувеличенными.

Поэтому мы склоняемся к позиции тех авторов, кто полагает, что преступные посягательства на недра и их содержимое следует квалифицировать как хищение, а содержимое недр следует признать предметом хищения[213].

Думается, что назрела необходимость «поставить точки над и» в вопросе о признании в качестве предметов преступлений против собственности таких «вещей», как вода, газ, тепловая, электрическая и другие виды энергии, физическая природа которых представляется достаточно определенной.

Еще И.Я. Фойницкий предлагал рассматривать возможность хищения воды с экономической точки зрения, с оценкой же самовольного подключения к газопроводным сооружениям и противозаконного пользования газом как незаконного пользования чужим имуществом (в данном случае газопроводными сооружениями) не соглашался, считая очевидным, что «газ есть предмет физического мира; и коль скоро он стал предметом гражданского оборота, то возможно и похищение его». И далее он добавлял: «То же самое применяется и к электричеству»[214].

Ответственность за кражу электрической энергии была предусмотрена в ст. 163 УК РСФСР 1926 г. УК 1960 г. подобной нормы уже не содержал, а в литературе высказывалось мнение о том, что незаконное пользование электрической и другими видами энергии, за потребление которых взимается плата, нельзя рассматривать как хищение, так как энергия не может рассматриваться в качестве его предмета[215]. Уклонение же от уплаты за пользование электроэнергией или газом, причинившее существенный вред, предлагалось квалифицировать по ст. 94 УК РСФСР (причинение имущественного ущерба путем обмана или злоупотребления доверием)[216].

В то же время в науке существовала и иная позиция. В частности, М. Гельфер обосновывал, что электроэнергия и другие виды энергии, за пользование которыми взимается плата, отвечают всем признакам предмета хищения[217]. Но, несмотря на то, что его выводы и предложения получили поддержку ряда специалистов[218], законодатель пошел по компромиссному пути. С одной стороны, он сконструировал самостоятельный состав преступления, заключающегося в самовольном использовании в корыстных целях электрической либо тепловой энергии или газа, дополнив УК РСФСР 1960 г. ст. 942 (нарушение правил пользования энергией или газом в быту). С другой стороны, местоположение этой статьи в структуре УК и текст ее диспозиции недвусмысленно свидетельствовали о том, что данная норма была сконструирована как специальная по отношению к общей норме, предусматривающей ответственность за причинение имущественного ущерба путем обмана или злоупотребления доверием (ст. 94 УК).

Таким образом, следует констатировать, что законодатель все же не «отважился» признать электрическую и тепловую энергию предметами хищения. Современная уголовно-правовая доктрина также не рассматривает противоправное корыстное пользование указанными видами энергии как хищение чужого имущества в силу отсутствия предмета, оговаривая при этом, что при определенных условиях содеянное может расцениваться как причинение имущественного ущерба путем обмана или злоупотребления доверием при отсутствии признаков хищения (ст. 165 УК РФ 1996 г.)[219].

Такая позиция представляется нам крайне непоследовательной и далеко не бесспорной. По нашему мнению, энергия (как электрическая, так и тепловая) обладает всеми основными экономическими признаками предмета хищения: потребительской стоимостью и ценой. Кроме того, социальная природа и масштабы, которые приняли такие явления, как самовольное подключение к энергетическим сетям, газо- и нефтепроводам с последующим использованием указанных видов энергии явно отличаются от невинных «детских шалостей» типа «скручивания» электросчетчика или неоплаты коммунальных услуг. Законодатель явно недооценил подлинную общественную опасность подобных деяний. Пора назвать вещи своими именами: это типичное хищение, совершенное в форме кражи. К слову сказать, европейский законодатель такими сомнениями особо не терзается. Например, ст. 311-2 УК Франции гласит: «Обманное изъятие энергии в ущерб другому лицу приравнивается к хищению»[220]. УК Испании 1995 г. также расценивает незаконное использование электроэнергии, газа, воды, телекоммуникаций и т.п. в качестве разновидности обманного присвоения чужого имущества наряду с мошенничеством, если при этом использовался механизм, установленный для осуществления обмана, либо злоумышленно искажались показатели счетных приборов, либо использовались другие незаконные способы (ст. 255)[221]. И, наконец, в 2005 г. Уголовный кодекс Украины был дополнен ст. 188-1 «Хищение электрической или тепловой энергии путем его самовольного использования».

Таким образом, надо признать, что тенденция к «дематериализации» предмета преступлений против собственности, безусловно, просматривается. Не принимать ее во внимание, не учитывать при этом также и опыт зарубежного уголовного законодательства было бы ошибкой.

Завершая анализ пробельности в виде неполноты состава в описании объекта (предмета) преступления, нельзя не отметить и следующий момент. Выше уже указывалось, что законодатель практически никогда прямо не указывает в диспозиции на непосредственный объект преступления. Однако в некоторых статьях Особенной части УК объект преступления все же называется. Так, в качестве непосредственного объекта государственной измены (ст. 275 УК) уголовный закон признает внешнюю безопасность Российской Федерации.

Надо сказать, что новая формулировка указанной статьи принципиально отличается от ст. 64 прежнего УК, в частности, тем, что, во-первых, сохраняет в качестве непосредственного объекта лишь внешнюю безопасность Российской Федерации, и, во-вторых, не относит к государственной измене насильственный захват или удержание власти. Последнее теперь рассматривается как самостоятельное преступление, предусмотренное ст. 278 УК. И это вполне объяснимо. Достаточно вспомнить, что ст. 64 УК РСФСР называла в качестве непосредственного объекта суверенитет, территориальную неприкосновенность, государственную безопасность и обороноспособность СССР. Именно по этой причине с большими трудностями столкнулись обвинение и суд при квалификации действий организаторов известного ГКЧП (события августа 1991 г.). Очевидно, что заговорщики не пытались оказать помощь какому-либо государству в проведении им враждебной деятельности против бывшего Советского Союза. Поэтому юридический «крах» этого дела свидетельствовал, в частности, о необходимости выделения указанных действий из состава государственной измены по причине того, что они не причиняли вред непосредственному объекту преступления, указанному в ст. 64 УК РСФСР.

Продолжим анализ возможных вариантов пробелов в диспозиции, для чего обратимся теперь к следующему элементу состава — объективной стороне. Объективная сторона — элемент, обычно наиболее полно отраженный в диспозиции статьи УК. Признаки, характеризующие объективную сторону, более разнообразны, сложны, имеют альтернативный или оценочный характер. Поэтому не удивительно, что ошибок, пробелов, допущенных законодателем при описании объективной стороны, здесь встречается больше. Об этом свидетельствуют многочисленные изменения и дополнения, внесенные в диспозиции статей Особенной части уже после вступления в силу УК РФ и затрагивающие именно объективную сторону состава преступления. Например, в ст. 146 УК (Нарушение авторских и смежных права) объективная сторона была дополнена указанием на совершение таких действий, как приобретение, хранение, перевозка контрафактных экземпляров произведений или фонограмм в целях сбыта, совершенные в крупном размере. В ст. 240 УК (Вовлечение в занятие проституцией) содержание объективной стороны расширилось за счет таких альтернативных действий, как принуждение к продолжению занятием проституцией.

Объективная сторона является важнейшим элементом состава преступления, которая нередко дает возможность определить признаки объекта и субъекта преступного посягательства. Дело в том, что посягательство на некоторые блага может быть совершено лишь ограниченным кругом способов и лишь специальным субъектом. Как правильно отмечал Б.С. Никифоров, «нарушение охраняемого законом объекта может быть совершено не любыми, а только определенными действиями, характер которых определяется в первую очередь свойствами самого объекта»[222]. Правильно установив способ действия, мы в некоторых случаях можем сделать обоснованный вывод об объекте или хотя бы примерном круге объектов преступного посягательства, а иногда и о форме вины.

В рамках учения о составе преступления содержание объективной стороны изучено достаточно подробно и поэтому данный аспект не входит в предмет нашего исследования[223].

Пробелы в виде неполноты в характеристике объективной стороны проявляются, прежде всего, при описании деяния, которое является обязательным признаком последней. Для примера обратимся к диспозиции ст. 173 УК, предусматривающей ответственность за лжепредпринимательство. Последнее определяется как создание коммерческой организации без намерения осуществлять предпринимательскую или банковскую деятельность, имеющее целью получение кредитов, освобождение от налогов, извлечение иной имущественной выгоды или прикрытие запрещенной деятельности, причинившее крупный ущерб. Создание коммерческой организации, в свою очередь, предполагает ее юридическую регистрацию. Соответственно, использование для лжепредпринимательства фирмы уже созданной, либо приобретение коммерческой организации без намерения осуществлять заявленную деятельность остаются за рамками состава и уголовной ответственности не влекут. Ненаказуемо по смыслу закона и создание фиктивной некоммерческой организации либо коммерческой организации, предназначенной якобы для осуществления экономической деятельности не в виде предпринимательства. Непреступно по ст. 173 УК создание коммерческой лжеорганизации, если для прикрытия истинных целей в рамках фирмы ведется какая-либо деятельность даже в минимальных объемах.

Но главным недостатком состава является, по нашему мнению, отнесение его законодателем к числу материальных, т.е. таких, которые считаются оконченными с наступлением определенных последствий. Крупный ущерб, предусмотренный в статье, Должен причинно вытекать из деяния, т.е. создания фиктивной лжефирмы. Однако сама юридическая регистрация вряд ли вообще может повлечь причинение какого-либо ущерба; последний порождается самой деятельностью, которую виновный прикрывает созданием фирмы. Между тем осуществления этой деятельности вовсе не требуется: законодатель указывает, что достаточно наличия у виновного цели получения кредитов, освобождения от налогов, извлечения иной имущественной выгоды или прикрытия запрещенной деятельности. Соответственно, правоприменитель должен установить причинную связь между деянием — созданием лжефирмы и последствием — крупным ущербом. Получается замкнутый круг. Более того, практика говорит о том, что вопрос о применении ст. 173 УК встает, как правило, при обнаружении в действиях виновного признаков других преступлений, и, прежде всего, мошенничества. Последнее также относится к материальным составам, последствием в котором выступает все тот же ущерб. Квалифицируя содеянное по совокупности ст.ст. 173 и 159, мы, по сути, дважды наказываем за одно и то же деяние, а это противоречит принципу справедливости, закрепленному в ст. 6 УК РФ.

Одним словом, трудно не согласиться с позицией тех, кто считает, что редакция ст. 173 УК крайне неудачна[224]. Соответственно, чтобы состав «работал», он должен быть изменен. Вполне приемлемой является, по нашему мнению, редакция статьи, предложенная Н.А. Лопашенко: «Лжеэкономическая деятельность в виде создания или любого приобретения, а равно руководства коммерческой либо иной организацией, осуществляющей заявленную экономическую деятельность фиктивно, если эта организация используется для совершения других преступлений, наказывается...»[225].

Пробельность объективной стороны может проявляться и при описании последствий общественно опасного деяния. Так, определение хищения, данное законодателем в примечании 1 к ст. 158 УК, является настолько широким, что включает в себя не только собственно преступление, но и административный проступок — мелкое хищение, предусмотренное ст. 7.27. Кодекса РФ об административных правонарушениях. Содержание данной нормы таково, что переносит в разряд административных проступков все хищения, совершенные путем кражи, мошенничества, присвоения или растраты, если стоимость похищенного имущества не превышает одного минимального размера оплаты труда. В примечании же к ст. 158 отсутствует указание на формализованные признаки, разграничивающие эти правонарушения. Складывается любопытная ситуация. С одной стороны, есть понятие хищения — преступления, которое не ограничено величиной ущерба, причиненного собственнику или иному владельцу имущества. С другой стороны, существует понятие хищения — административного проступка, которое механически «вырывает» из хищений — преступлений определенную часть. Такое положение никак нельзя считать нормальным. Налицо коллизия норм административного и уголовного законодательства при регламентации норм за хищение. Полагаем, что в данном случае приоритет — за уголовным правом. При этом мы исходим из положения, закрепленного в ч. 1 ст. 3 УК РФ: «Преступность деяния, а также его наказуемость и иные уголовно правовые последствия определяются только настоящим Кодексом». Поскольку УК определяет хищение как преступление без учета стоимости похищенного, то и все последующие ограничения на содержание данного понятия должны являться прерогативой только уголовного закона. Л.В. Иногамова-Хегай предлагает дополнить определение хищения, данное в примечании 1 к ст. 158 УК, словами: «в любом размере»[226]. Представляется, что это не разрешит коллизию между указанными нормами административного и уголовного права. Чтобы не подвергать сомнению принцип системности в праве, правильнее было бы закрепить соответствующие цифры, определяющие хищение как мелкое, и в административном, и в Уголовном кодексе, дополнив примечание 1 к ст. 158 УК указанием на нижнюю границу уголовно наказуемого хищения.

При описании общественно опасных последствий в большей степени проявляется такая разновидность пробелов, как неконкретизированность. Например, в ст. 235 УК «Незаконное занятие частной медицинской практикой или частной фармацевтической деятельностью» в качестве обязательного криминообразующего признака называется причинение вреда здоровью по неосторожности. При этом законодатель не нашел нужным указать, какой именно тяжести вред здоровью имеется в виду. В литературе этот вопрос решается неоднозначно. А.В. Наумов, буквально толкуя содержание данной нормы, полагает, что по степени тяжести этот вред может быть любым (от легкого до тяжкого)[227]. По мнению Н.И. Пикурова и С.И. Никулина ответственность наступает только при условии наступления тяжкого или средней тяжести вреда здоровью[228]. И, наконец, А.И. Чучаев ограничивает понятие «вред здоровью» только тяжким вредом[229]. Представляется, что содержание действующего уголовного закона, в котором повсеместно декриминализировано причинение даже средней тяжести вреда здоровью по неосторожности (за неосторожное причинение легкого вреда здоровью уголовная ответственность не предусматривалась изначально), дает основания именно для подобного толкования. Однако во избежание подобных разночтений в тексте диспозиции данной нормы необходимо прямо указать на характер причиненного вреда здоровью, как это уже сдельно в других статьях УК[230].

Перейдем к проявлениям пробельности, допущенным при описании субъективной стороны преступления. Содержанием последней является психическое отношение лица к совершенному им общественно опасному деянию.

Изучение и анализ субъективной стороны не входят в предмет нашего исследования. Эти проблемы обстоятельно рассмотрены в монографической и учебной литературе[231]. Однако для нас с точки зрения пробельности (неполноты) уголовного закона значительный интерес представляют те признаки субъективной стороны, которые могут иметь квалификационное значение. При этом мы разделяем позицию, в соответствии с которой психическая деятельность субъекта раскрывается в уголовном праве посредством таких категорий, как вина, мотив, цель и эмоции.

В качестве основного квалификационного признака выступает вина. Все преступления по данному критерию разделяются на умышленные и неосторожные. Особого внимания заслуживает новое правило, установленное в ч. 2 ст. 24 УК РФ (в редакции от 25.06.1998 г.): деяния, совершенные только по неосторожности, признаются преступлениями лишь в тех случаях, когда это специально предусмотрено соответствующей статьей Особенной части УК. Казалось бы, данное правило должно существенно облегчить квалификацию деяний по признакам субъективной стороны. Но этот вывод справедлив лишь в отношении тех преступлений, которые могут быть совершены только по неосторожности. Таких в УК, по подсчетам В.В. Лунеева, около 50[232]. Но не надо забывать, что многие преступления могут быть совершены как умышленно, так и по неосторожности, а другие — только умышленно. Разница между теми и другими в УК не обозначена, а это создает неоправданные сложности для уяснения и тем более — правоприменения. Это усугубляется тем, что Особенная часть не была приведена в соответствие с ч. 2 ст. 24 УК. Вследствие этого большинство экологических преступлений, ряд преступлений против здоровья населения и общественной нравственности и др. стали рассматривать и как умышленные. В данном случае «проявилось предостережение» Н.Ф. Кузнецовой, отмечавшей, что «механизм стабилизации уголовного закона... выражается в правиле не изменять институты и нормы, эффективность которых апробирована временем. Всякая поспешная, необоснованная ломка ранее действовавших законов... чревата нарушением системы УК...»[233].

При этом нельзя не отметить и тот факт, что новая редакция ч. 2 ст. 24 УК фактически узаконивает существование диспозиций, основанных на одинаковой наказуемости при умышленной и неосторожной формах вины, что не согласовывается с принципом ограниченной ответственности за неосторожные преступления[234]. «Установление единой санкции для обеих форм вины, — как справедливо указывал П.С. Дагель, — таит в себе опасность применения более мягких наказаний, предназначенных для неосторожных преступных деяний, за умышленные преступления»[235].

Все это свидетельствует о том, что и после изменений, которые претерпела ч. 2 ст. 24 УК, вопрос о форме вины в некоторых составах преступлений остается открытым. В этом плане мы полностью разделяем точку зрения И.М. Тяжковой, что отсутствие в большинстве норм об экологических преступлениях указания на причинение вредных последствий только по неосторожности является пробелом в законе[236].

Квалификация преступления в значительной степени может зависеть и от мотива или цели преступления. Включение этих признаков в субъективную сторону состава преступления в качестве конструктивных предполагает, как правило, существенное увеличение степени их опасности. Однако это не всегда учитывается законодателем. Так, согласно диспозиции ст. 174^1 УК легализация (отмывание) состоит в совершении в крупном размере финансовых операций и других сделок с указанными денежными средствами или иным имуществом, а равно в их использовании для осуществления предпринимательской или иной экономической деятельности. Таким образом, в тексте ст. 174^1 УК не только не указывается, что виновный, совершая подобные действия, стремится придать легальный характер происхождению предмета преступления, но даже и сами термины «легализация» и «отмывание» не используются — они есть лишь в названии нормы. Между тем именно желание ввести преступно приобретенное в легальный оборот является сутью этого преступления. Поэтому текст статьи следует дополнить указанием на эту цель. Такой же точки зрения придерживаются и другие авторы[237].

Если предыдущий пример характеризует пробел, возникший из-за отсутствия в тексте закона указания на цель преступления, то в ст. 127^1 УК (Торговля людьми) пробел, напротив, образовался из-за излишнего указания на этот признак субъективной стороны. Дополнение Кодекса названной статьей, согласно которой была криминализирована торговля людьми в целях их эксплуатации, привело к тому, что торговля несовершеннолетними без цели эксплуатации осталась вне поля зрения уголовного закона. Неполнота закона в данном случае возникла из-за избыточности его текста. Поэтому в литературе высказывается вполне обоснованное предложение об исключении из диспозиции ст. 127^1 УК указания на цель эксплуатации человека[238].

И, наконец, коснемся пробелов, допущенных при описании субъекта преступления. Субъект — обязательный элемент состава преступления. И хотя законодатель не использует этот термин, его юридические признаки закреплены в ст. 19 УК. Как верно отмечается в литературе, в этой статье впервые сформулировано понятие субъекта преступления[239].

Признаки субъекта преступления, имеющие значение для квалификации, немногочисленны. К ним относятся возраст виновного (точнее, факт достижения 14-летнего, 16-летнего, а иногда и 18-летнего возраста) и признаки специального субъекта. Под этими субъектами понимаются лица, «характеризующиеся дополнительно особыми, лишь им присущими качествами»[240], главным образом относящиеся к профессии, занимаемой должности или выполняемым лицом обязанностям.

Следовательно, и возможная пробельность может проявляться в виде неполноты характеристики возрастных признаков или признаков специального субъекта.

Наиболее показательным примером пробела, допущенного при описании возраста субъекта, может служить дефект ст.ст. 135 и 151 УК. Напомним, что в диспозиции указанных норм законодатель не указал возрастных признаков субъекта, как это было сделано им, например, в ст. 150 УК, что фактически означало, что субъектом данных преступлений является лицо, достигшее 16 лет. Такой вывод, однако, противоречит формальной логике, поскольку вовлечение несовершеннолетнего в совершение преступления по степени общественной опасности выше как развратных действий в отношении несовершеннолетних, так и вовлечения несовершеннолетнего в совершение антиобщественных действий. Субъект же ст. 150 УК — лицо, достигшее 18 лет. Поэтому диспозицию ст.ст. 135 и 151 УК необходимо было дополнить указанием на то, что субъектом данного преступления может быть лишь лицо, достигшее 18-летнего возраста. Это было сделано Федеральным законом от 8 декабря 2003 г. в отношении ст. 151 УК и Законом от 21 июля 2004 г. в отношении ст. 135 УК.

Впрочем, резервы для исправления подобных законодательных ошибок не исчерпаны. Например, в п. «в» ч.2 ст. 230 УК предусматривается уголовная ответственность за склонение несовершеннолетнего к потреблению наркотических средств или психотропных веществ. Возраст виновного в диспозиции не указан. Таким образом, по буквальному толкованию закона, он равен 16 годам. Это, однако, абсолютно нелогично. За преступление, обладающее значительно большей степенью общественной опасности, а именно, за сбыт таких предметов (п. «в» ч. 2 ст. 228^1 УК), ответственность наступает с 18 лет. Между тем, по смыслу закона, обе эти нормы направлены на охрану здоровья несовершеннолетних от преступных посягательств со стороны взрослых. Поэтому следует согласиться с А.И. Чучаевым в том, что субъектом данного преступления может являться лицо, достигшее 16 лет[241]. Такое, верное по смыслу, доктринальное толкование, впрочем, не избавляет законодателя от скорейшего исправления ситуации и устранения пробела закона.

Что же касается неполноты, встречающейся при описании признаков специального субъекта, то существенным пробелом законодательного регулирования в сфере экономической деятельности следует назвать, например, отсутствие среди субъектов состава неправомерных действий при банкротстве (ст. 195 УК) временного, внешнего или конкурсного управляющего, а также руководителя ликвидационной комиссии и судебного пристава. Причем недобросовестность или злонамеренность указанных лиц, как правильно отмечает Н.А. Лопашенко, могут иногда причинить вред гораздо больший, нежели действия руководителя или собственников организации-банкрота[242]. Пробельность закона следует восполнить, добавив к уже названным субъектам в диспозиции рассматриваемой нормы также и перечисленных выше лиц.

Неполнотой отличаются и некоторые примечания к статьям Особенной части, в которых с позиций принципа гуманизма уточняется перечень возможных субъектов преступления за счет ограничения действия уголовного закона в отношении некоторых категорий лиц. Так, например, согласно примечанию к ст. 316 УК «лицо не подлежит уголовной ответственности за заранее не обещанное укрывательство преступления, совершенного его супругом или близким родственником».

Подобных примечаний в УК РСФСР 1960 г. не было, и само появление данного примечания следует рассматривать как абсолютно правильный шаг, отвечающий принципам гуманизма и справедливости. Однако в этом примечании нам видятся и недостатки.

Во-первых, ни ст. 316, ни другие статьи УК не раскрывают содержание понятия «близкий родственник». Его определение дано в п. 4 ст. 5 УПК. Но при изучении его содержания бросается в глаза некое несоответствие со ст. 316 УК. В отличие от последней, в п. 4 ст. 5 УПК понятие «супруг» включено в содержание понятие «близкий родственник».

Во-вторых, нам представляется, что примечание не в полной мере учитывает естественные права лиц, связанных близкими отношениями с участниками преступления. Не гуманнее и не логичнее было бы исключить уголовную ответственность за укрывательство не только близких родственников, но и других лиц, для которых судьба укрываемого преступника небезразлична в силу сложившихся личных отношений, т.е. использовать термин «близкие»? Это понятие, хотя и не раскрывается в Уголовном кодексе, часто в нем используется. Как разъяснил Верховный Суд РФ по конкретному делу «по смыслу закона круг близких потерпевшему лиц не ограничен перечнем близких родственников. Как видно из материалов дела, Н. и ее дочь К. совместно с потерпевшим Д. проживали с 1989 г., Н. считала и называла его своим мужем, а К. — отцом. Д. и Н. имели общего ребенка»[243]. Таким образом, понятие «близкие» лица истолковано как более широкое по сравнению с «близкими родственниками».

Интересно, что именно по такому пути пошел законодатель многих зарубежных государств. Так, например, ст. 454 УК Испании исключает из числа субъектов укрывательства также и лицо, «находящееся в устойчивой связи, подобной брачным отношениям», с виновным[244]. Ограничивает круг субъектов укрывательства за счет лиц, находящихся во внебрачном сожительстве с исполнителем или соучастником преступления, и УК Франции (п. 2 ст. 434-6)[245].

Полагаем, что и наше уголовное законодательство должно учитывать интересы лиц, находящихся в фактических брачных отношениях с укрываемым преступником путем устранения их из круга субъектов посягательства[246].

Пробелы в виде неконкретизированности проявляются в статьях Особенной части в тех случаях, когда там содержатся какие-либо обобщенные предписания. Поэтому и сама необходимость конкретизации закона обусловлена, как правило, недостаточной формализованностью его предписаний, что во многом объясняется использованием оценочных признаков.

Как известно, в теории уголовного права существует несколько научных классификаций признаков состава преступления. По степени их выраженности в законе они подразделяются на позитивные и негативные, по степени их неизменности, устойчивости — на постоянные и переменные[247]. Кроме того, выделяются так называемые оценочные признаки состава преступления. Особенность этих признаков состоит в том, что их содержание в значительной мере определяется правосознанием юриста, применяющего закон, с учетом требований УК и обстоятельств конкретного дела. А.В. Наумов и Ю.А. Красиков, характеризуя оценочные понятия, отмечают, что «их содержание определяется не законом или иным нормативным актом, а правосознанием лица, которое применяет соответствующую правовую норму, исходя из конкретных обстоятельств дела»[248].

Следует отметить, что проблема использования в уголовном законе оценочных признаков сама по себе настолько серьезна и масштабна, что всегда заслуживала пристального внимания ученых-криминалистов. Но в интересующем нас аспекте она представляет особый интерес.

Дело в том, что субъект, использующий оценочные понятия, осуществляет две функции: он не только сравнивает рассматриваемое явление с некоторым общим понятием, но сам же и формулирует содержание этого общего понятия. При этом следует иметь в виду, что «оценки изменяются не только от человека к человеку, но и от одного и того же человека с течением времени»[249].

Существование в законодательстве оценочных понятий объясняется тем, что они дают возможность учесть многовариантность обстоятельств дела, которые «обладают многообразным содержанием и в конкретном своем проявлении выступают в различной форме»[250]. В то же время, не вызывает сомнений, что определение содержания оценочных понятий правоприменителем влечет повышенный риск судебной ошибки. Следовательно, можно говорить о своеобразной противоречивой юридической природе оценочных понятий: являясь своеобразным инструментом, позволяющим, в какой-то мере, избегать пробелов в праве, они, в то же время, их и создают.

В связи с этим неизбежно встает вопрос о критериях допустимости оценочных понятий. И хотя он, строго говоря, не входит в предмет нашего исследования, обойти его в рамках последнего не представляется возможным.

Как уже отмечалось выше, практически все исследователи, пишущие об оценочных признаках, указывают на повышенный риск в их применении. Однако все по-разному решают вопрос о сфере использования оценочных понятий. Так, Г.Л. Кригер и В.В. Питецкий, справедливо полагая, что оценочные признаки не должны широко использоваться в области установления уголовной ответственности, считают, что сфера их использования — дифференциация и индивидуализация ответственности. Именно здесь положительные свойства оценочных признаков проявляются, по их мнению, в полной мере[251]. Авторы предлагают описывать именно квалифицирующие признаки с помощью оценочных понятий. Солидарна с ними и Т.В. Кленова, утверждающая, что «использование оценочных понятий полезно и поэтому должно быть достаточно широким в той сфере, в которой уголовный закон дифференцирует объем ответственности за совершенное преступление»[252].

Следует отметить, что подходы к казуистическому и абстрактному способам изложения диспозиции состава, а также формально-оценочному описанию признака состава менялись на различных этапах развития отечественного уголовного законодательства. До XIX в. преобладал казуистический способ описания диспозиции, в том числе и квалифицирующих признаков. На рубеже XIX-XX вв. казуистическое изложение составов преступлений сменилось более абстрактными формулировками. Так, Уложение о наказаниях уголовных и исправительных 1845 г. предусматривало открытый перечень действий, признаваемых общеопасными (квалифицирующий признак убийства). К ним, в частности, относились поджог, взрыв, потопление, выстрелы в толпу людей и т.п. В Уголовном уложении 1903 г. для обозначения данного квалифицирующего признака было использовано более абстрактное оценочное понятие — «способом, опасном для жизни многих лиц».

Более абстрактные формулировки, с одной стороны, избавили закон от неполных перечней конкретных проявлений квалифицирующего обстоятельства, а также способствовали определенной стабилизации законодательства, позволили без изменения последнего учитывать изменчивость общественных отношений, что нельзя не признать положительным фактором. Однако, с другой стороны, это повлекло известное увеличение доли оценочных понятий, использование которых для описания признаков состава, как представляется, не всегда оправданно.

Значительное количество оценочных признаков содержал УК 1960 г. Как отмечает Т.А. Лесниевски-Костарева, около трети всех квалифицирующих обстоятельств в нем описано с их помощью, причем наибольшее распространение получили те из них, с которыми наиболее часто связаны судебные ошибки: тяжкие последствия, существенный и значительный ущерб, злостность, крупный и особо крупный размер, ответственное должностное положение виновного[253].

Анализ УК РФ 1996 г., проведенный вскоре после вступления его в действие, показал, что его наполнение оценочными понятиями отличалось от предыдущего Кодекса, как в количественном, так и в качественном отношении. Следует признать, что в целом их число сократилось, хотя и оставалось значительным. Так, например, среди всех квалифицирующих признаков их доля составляла 18 %. Наиболее часто встречались: тяжкие последствия, крупный размер (ущерб), лицо, находящееся в беспомощном состоянии, особая жестокость, значительный ущерб, общеопасный способ, особо крупный размер[254].

В действующем уголовном законодательстве оценочная лексика представлена достаточно широко как в сфере установления уголовной ответственности (т.е. используется при описании составов преступлений), так и, в особенности, в сфере дифференциации уголовной ответственности и наказания. И если реализация уголовного закона во второй сфере без оценочной деятельности правоприменителя в принципе невозможна, то в первой она крайне нежелательна. Дело в том, что эта сфера, согласно ст. 3 УК РФ, относится исключительно к компетенции законодателя. Поэтому усмотрение правоприменителя при определении содержания признаков состава преступления должно быть минимизировано.

Между тем в правовой литературе отмечалось, что только при описании общественно опасных последствий в качестве конструктивного либо квалифицирующего признака состава преступления законодатель использует понятия «тяжкие последствия», «крупный ущерб», «значительный ущерб», «существенный вред» и т.п., не раскрывая эти признаки, в 39 % статей Особенной части УК РФ, а в некоторых из них — и не единожды (например, в ст.ст. 285, 286 УК РФ)[255]. Но именно с этими признаками была связана и большая часть ошибок, допущенных при их толковании. На это также неоднократно обращалось внимание в юридической литературе[256].

Особенно насыщенными оценочными признаками оказались статьи, предусматривающие ответственность за преступления в сфере экономической деятельности. «Причинение крупного ущерба гражданам, организациям или государству», в ч. 1 ст. 171, ч. 1 ст. 172, ст. 173, ч. 2 ст. 176 УК; «крупный ущерб» — в ч. 2 ст. 169, ч. 1 ст. 176, ч.ч. 1 и 2 ст. 180, ч. 2 ст. 183, ст. 185, ч.ч. 1 и 2 ст. 195, ст. 197 УК; «значительный ущерб» — в ст. 182 УК; «иные тяжкие последствия» — в ст. 196 УК выступали в качестве конструктивного или квалифицирующего признака. Большинство существующих комментариев УК РФ не давали четкого толкования данных терминов, предлагая правоприменителю самому определять их значение исходя из конкретных обстоятельств дела, а попытки установления формальных критериев оценки ущерба для отдельных составов экономических преступлений, предпринимаемые различными исследователями, носили разобщенный и не всегда последовательный характер.

Это не замедлило отразиться на правоприменительной практике. По данным судебной статистики, правовой потенциал, заложенный в нормах о преступлениях в сфере экономической деятельности, описывающих ущерб с помощью оценочных понятий, использовался далеко не полностью. Как отмечает в своем диссертационном исследовании М.Г. Жилкин, за период 1998-2000 г.г. вообще не применялись либо применялись в единичных случаях нормы о преступлениях, предусмотренных ч. 2 ст. 169, ч. 2 ст. 180, ст. 182, ч. 2 ст. 183, ст. 185, ч. 2 ст. 195, ст. 197 УК РФ[257].

Как прямое следствие такого положения вещей судебные органы не имели необходимого эмпирического материала для обобщенной критической оценки последствий в сфере указанной категории преступлений. По крайней мере, в ежемесячных обзорах судебной практики (в том числе кассационной и надзорной), направляемой в Судебный департамент при Верховном Суде РФ всеми субъектами Российской Федерации за 1998-2000 г.г., М.Г. Жилкиным не было обнаружено ни одного примера по рассмотрению анализируемой категории уголовных дел[258].

Все эти соображения имеют большое значение для квалификации. Из них вытекает, что в тех случаях, когда признак состава преступления является оценочным, суд не только должен установить совпадение фактических обстоятельств дела с этим признаком, но и, прежде всего, определить, что имеется в виду под самим этим признаком. Очевидно, впрочем, что суд, хотя и опирается при этом на собственное правосознание, должен истолковать содержание оценочного понятия в соответствии с волей законодателя. Вся проблема, по нашему мнению, и заключается в том, насколько это удалось сделать лицу, применяющему уголовный закон.

Показателен в этом смысле пример со ст. 174 УК РФ. Использование законодателем оценочной лексики при описании особо квалифицирующего признака «крупный размер» в ч. 3 ст. 174 (в ее первоначальной редакции) выявило различные суждения ученых относительно его величины, лежащие в диапазоне от суммы свыше двухсот или пятисот[259] до суммы, превышающей десять тысяч минимальных размеров оплаты труда[260].

Несомненно, что многообразие в толковании указанного признака следовало рассматривать как явление, скорее, негативного, нежели позитивного свойства[261]. Думается, что не случайно ст. 174 УК, будучи одной из самых применяемых среди новых норм, предусматривающих ответственность за преступления в сфере экономической деятельности, стала и одной из самых спорных в части интерпретации ее смысла. Так, по данным М. Костровой, по состоянию на 2000 год случаи правильной квалификации по ст. 174 УК были единичными и являлись исключением из правил. По статистике, до 50 % направленных в суд уголовных дел данной категории в последующем были прекращены судами, а в некоторых регионах этот показатель равнялся 100 %[262].

Такое положение, конечно, не осталось незамеченным законодателем, и через 4,5 года после вступления УК в действие он внес изменения и дополнения в текст указанной нормы[263]. Показательно, что ни один из толкователей понятия «крупный размер», чья точка зрения нами была приведена выше, «волю законодателя» предугадать так и не смог. В соответствии с новой редакцией ст. 174 «Легализация (отмывание) денежных средств или иного имущества, приобретенного другими лицами преступным путем», а также новой ст. 174^1 «Легализация (отмывание) денежных средств или иного имущества, приобретенных лицом в результате совершения им преступления» крупным размером признается сумма, превышающая две тысячи минимальных размеров оплаты труда[264].

Таким образом, дав легальное определение понятия крупного размера, законодатель тем самым прекратил давние дискуссии в юридической литературе о том, следует ли во всех случаях употребления в законе понимать под термином «крупный размер» или «крупный ущерб» сумму, идентичную значению аналогичного признака в составах хищений. Ввиду неодинакового значения данного признака в различных составах законодатель обоснованно использовал легальное толкование.

Конкретизировав и унифицировав большинство оценочных признаков в примечании к ст. 169 УК и других примечаниях к статьям главы 22 УК РФ, законодатель устранил значительное число пробелов, но не снял всех трудностей квалификации.

Достаточно противоречиво, например, решается правоприменительной практикой вопрос, связанный с определением содержания такого признака состава преступлений, как «доход». «Извлечение дохода в крупном размере» является одним из конструктивных признаков незаконного предпринимательства (ст. 171 УК).

В подготовленном еще в 1994 году Управлением по надзору за следствием и дознанием Генеральной прокуратуры РФ и Главным Управлением по экономическим преступлениям МВД РФ «Обзоре практики применения законодательства Российской Федерации об ответственности за незаконное предпринимательство в сфере торговли и некоторые другие преступления на потребительском рынке» доход исчислялся как разница между продажной и покупной ценой товара без учета затрат на транспортировку, хранение и т.п.

Между тем введенный в действие Налоговый кодекс РФ в ст. 41 установил, что «доходом признается экономическая выгода в денежной или натуральной форме, учитываемая в случае возможности ее оценки и в той мере, в которой такую выгоду можно оценить...». Таким образом, налоговое законодательство под доходом подразумевает прибыль.

Этой же точки зрения придерживался и Пленум Верховного Суда РФ, который в п. 9 Постановления от 4 июля 1987 г. «О некоторых вопросах применения судами Российской Федерации уголовного законодательства об ответственности за уклонение от уплаты налогов» прямо указывает, что доход и прибыль — понятия равновеликие.

Приведенная выше позиция Верховного Суда на протяжении определенного периода полностью разделялась высшей судебной инстанцией и в отношении незаконного предпринимательства. Так, президиум Верховного Суда Российской Федерации в своем постановлении по делу К. указал, что предусмотренный диспозицией ч. 1 ст. 171 УК признак данного состава преступления — извлечение дохода в крупном размере — составляет выгоду, полученную от незаконной предпринимательской деятельности, за вычетом расходов, связанных с ее осуществлением[265].

Точно таким же образом судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда РФ произвела расчет дохода, полученного Л. от незарегистрированной деятельности[266].

Однако впоследствии Верховный Суд РФ занял иную позицию. В п. 12 Постановления Пленума Верховного Суда РФ от 18 ноября 2004 г. «О судебной практике по делам о незаконном предпринимательстве и легализации (отмывании) денежных средств или иного имущества, приобретенных преступным путем» указывается: «Под доходом в сг. 171 УК РФ следует понимать выручку от реализации товаров (работ, услуг) за период осуществления незаконной предпринимательской деятельности без вычета произведенных лицом расходов, связанных с осуществлением незаконной предпринимательской деятельности». Следует согласиться с А.В. Наумовым в том, что «...такое толкование противоречит смыслу предпринимательской деятельности как направленной на извлечение прибыли»[267]. Криминообразующим фактором в данном случае должно признаваться именно получение прибыли, т.е. дохода за вычетом произведенных затрат.

Что же касается другого конструктивного признака незаконного предпринимательства — причинения крупного ущерба гражданам, организациям или государству, — то и его содержание вызвало у судебной практики немало вопросов. Не определив ни сумму крупного ущерба, ни само его понятие в первоначальной редакции ч. 1 ст. 171 УК, законодатель тем самым поставил правоприменителя в крайне затруднительное положение. Казалось бы, наиболее правильным было бы отождествлять ущерб государству с суммой неуплаченных налогов от прибыли, полученной в результате осуществления незаконной предпринимательской деятельности. Однако правильность этого вывода на тот момент можно было поставить под сомнение. Дело в том, что Верховный Суд РФ в уже упоминавшемся постановлении «О некоторых вопросах применения судами Российской Федерации уголовного законодательства об ответственности за уклонение от уплаты налогов» специально оговорил, что в случаях уклонения от уплаты налогов при занятии незаконной предпринимательской деятельностью, все совершенное следует квалифицировать по совокупности преступлений.

Таким образом, понятие «крупный ущерб гражданам, организациям или государству» изначально не только в количественном, но и в качественном отношении определить было достаточно затруднительно. А поскольку выяснить размер полученного дохода было гораздо проще, то неудивительно, что именно этот признак в составе незаконного предпринимательства и оказался «работающим». Об этом свидетельствуют результаты исследований, проведенных различными авторами в разных регионах России. Так, например, «причинение крупного ущерба гражданам, организациям или государству» за период 1997-1998 г.г. ни разу не выступало в качестве условия привлечения к уголовной ответственности в Ростовской области и Ставропольском крае[268]. Аналогичное положение с применением названной статьи сложилось за этот же период в г. Москве[269] и Республике Башкортостан[270].

Видимо, именно желанием использовать потенциал анализируемого признака, заставить его работать и объясняется изменение позиции Верховного Суда РФ. В п. 16 вышеназванного постановления Пленума Верховного Суда РФ «О судебной практике по делам о незаконном предпринимательстве и легализации (отмывании) денежных средств или иного имущества, приобретенных преступным путем» указано: «Действия лица, признанного виновным в занятии незаконной предпринимательской деятельностью и не уплачивающего налоги и (или) сборы с доходов, полученных в результате такой деятельности, полностью охватываются составом преступления, предусмотренного статьей 171 УК РФ». Таким образом, Верховный Суд РФ очертил качественные характеристики крупного ущерба государству, включив в это понятие сумму неуплаченных налогов.

К сожалению, ситуация, складывающаяся на практике с трактовкой тех оценочных признаков, которые исчислению в принципе не поддаются, а имеют лишь качественное содержание, вызывает определенную тревогу. При этом они весьма широко применяются законодателем при характеристике объективной стороны преступления, которая, как справедливо указывает А.В. Наумов, «является фундаментом всей конструкции состава преступления и уголовной ответственности»[271].

Так, например, п. «в» ч. 2 ст. 105 УК РФ предусматривает такой новый, раннее неизвестный отечественному уголовному праву квалифицированный состав убийства, как «убийство лица, заведомо для виновного находящегося в беспомощном состоянии». Само по себе включение данного признака в состав убийства возражений не вызывает. В обществе происходит определенная переоценка отношения к беспомощным людям, что воспринято и уголовным правом, основывающемся, среди прочих, и на принципе гуманизма.

Проблема заключается в том, что сам термин «лицо, находящееся в беспомощном состоянии» понимается неоднозначно. Толкуя это состояние то как «неспособность жертвы оказать убийце сопротивление или уклониться от встречи с ним»[272], то как «невозможность оказывать активное сопротивление виновному»[273], либо как такое, при котором потерпевший «лишен возможности оказать сколько-нибудь эффективное сопротивление убийце»[274], большинство специалистов, тем не менее, полагали, что к указанным лицам следует относить больных, престарелых, малолетних, а также находящихся в бессознательном состоянии, в обмороке, сильном опьянении или во время сна.

Никакого другого толкования рассматриваемого понятия, кроме доктринального, на момент вступления в силу УК РФ, не было. Поэтому не удивительно, что практикой оно было воспринято как руководство к действию.

Так, в 1997 году Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда РФ признала, что убийство спящего потерпевшего путем нанесения ему трех ударов топором по голове обоснованно квалифицировано по п. «в» ч. 2 ст. 105 УК РФ как убийство лица, заведомо для виновного находящегося в беспомощном состоянии[275].

9 сентября 1999 г. Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда РФ признала правильной квалификацию по п. «в» ч. 2 ст. 105 УК РФ действий Слободнюка, который совершил убийство, нанеся не менее 14 ударов молотком по голове потерпевшему, в то время как тот спал, будучи в состоянии опьянения. 24 ноября 1999 г. та же инстанция согласилась с осуждением Шафоростова по п. «в» ч. 2 ст. 105 за убийство двух лиц, которые находились в тяжелой степени опьянения и спали[276].

Однако такая практика просуществовала недолго. В Постановлении Пленума Верховного Суда РФ «О судебной практике по делам об убийстве» от 27 января 1999 г. в п. 7 указывалось, что «к лицам, находящимся в беспомощном состоянии, могут быть отнесены, в частности, тяжелобольные и престарелые, малолетние дети, лица, страдающие психическими расстройствами, лишающими их способности правильно воспринимать происходящее»[277]. Как видно, к указанной категории лиц Пленум не счел возможным отнести спящих. И хотя, как верно подметил А.И. Рарог, «ни из Конституции РФ, ни из Федеральных конституционных законов не следует, что разъяснения Пленума Верховного Суда РФ имеют нормативный характер и являются обязательными для судебных органов страны»[278], Верховный Суд не мог не понимать «чем его слово отзовется». Такие «рекомендации» не могут оставаться незамеченными и, прежде всего, для самого Верховного Суда.

В последующих за принятием вышеназванного постановления Пленума разъяснениях по конкретным уголовным делам Верховный Суд РФ изменил свою собственную точку зрения на содержание понятия «лицо, находящееся в беспомощном состоянии», толкуя его более узко.

Судом присяжных Московского областного суда 3 февраля 1999 г. Тарасов был осужден по п.п. «а», «в», «з», «к» ч. 2 ст. 105 УК РФ. В процессе разбойного нападения на Осиповых он сдавил шею Осиповой веревкой и нанес ей ножом удар в грудь, а затем дважды ударил ножом в грудь спящего Осипова. От полученных телесных повреждений потерпевшие скончались. Президиум Верховного Суда РФ исключил осуждение Тарасова по п. «в» ч. 2 ст. 105 УК РФ. При этом он указал, что «сон потерпевшего к числу обстоятельств, предусмотренных п. «в» ч. 2 ст. 105 УК РФ, не относится»[279] и что «убийство спящего нельзя считать убийством лица, заведомо для виновного находящегося в беспомощном состоянии, в том понимании, как предусмотрено в диспозиции п. «в» ч. 2 ст. 105 УК РФ, поскольку сон является жизненно необходимым и физиологически обусловленным состоянием человека»[280].

Почему высшая судебная инстанция в столь короткий период изменила свою собственную точку зрения на противоположную, остается тайной за семью печатями. Ведь если понятие «лицо, находящееся в беспомощном состоянии» относится к оценочным, то о понятии «сон» такого никак не скажешь.

Вышеизложенное позволяет сделать предположение что понятие «беспомощное состояние» неосновательно было распространено на такое состояние, как сон. Достойно сожаления, что этому в немалой степени способствовала противоречивая позиция, занятая по данному вопросу Верховным Судом РФ. Сегодня можно утверждать, что имели место факты необоснованного осуждения по ч. 2 ст. 105 УК РФ (санкция которой предусматривает и исключительную меру наказания). Принцип обратной силы закона здесь неприменим, поскольку содержание самого уголовного закона не менялось. Вряд ли такое положение следует считать нормальным.

Надо сказать, что такой характеристике потерпевшего, как беспомощное состояние, в определенном смысле «не повезло». Его неоднозначно трактуют не только в рамках одного и того же состава убийства. Судебная практика вкладывает в него самостоятельное содержание применительно к составу изнасилования. Так, в Постановлении Пленума Верховного Суда РФ от 15 июня 2004 г. № 11 «О судебной практике по делам о преступлениях, предусмотренных статьями 131 и 132 Уголовного кодекса Российской Федерации» говорится, что, оценивая обстоятельства изнасилования, совершенного в отношении потерпевшего лица, которое находилось в состоянии опьянения, суды должны исходить из того, что беспомощным состоянием в этих случаях может быть признана лишь такая степень опьянения, которая лишала это лицо возможности оказать сопротивление насильнику. И далее Пленум специально оговаривает, что для признания изнасилования совершенного с использованием беспомощного состояния потерпевшего лица, не имеет значения, было ли оно приведено в такое состояние самим виновным (например, напоил спиртными напитками, дал наркотики, снотворное и т.п.) или находилось в беспомощном состоянии независимо от действий лица, совершившего указанное преступление.

Таким образом, высшая судебная инстанция, во-первых: не исключает, что состояние опьянения может, при определенных обстоятельствах, рассматриваться как беспомощное и, во-вторых, не придает значения причине, по которой потерпевший находился в состоянии опьянения.

Другой позиции Верховный Суд придерживается, оценивая состояние опьянения у потерпевшего от убийства. Например, по делу X., осужденного Верховным Судом Республики Татарстан по п.п. «в» и «д» ч. 2 ст. 105 УК РФ, Президиум Верховного Суда РФ указал, что нахождение лица в состоянии алкогольного опьянения нельзя расценивать как беспомощное, поскольку лицо само приводит себя в такое состояние, и исключил из приговора осуждение X. по п. «в» ч. 2 ст. 105 УК РФ[281].

Такая изменчивость в толковании одного и того же признака, оказывающего влияние на квалификацию, труднообъяснима и не прибавляет стабильности в судебной практике. Его различное истолкование применительно к разным составам преступлений не может быть оправдано никакими соображениями.

Завершая анализ пробелов в Особенной части УК, обратимся к санкциям. По поводу их содержания высказываются различные, в основном критические суждения. Так, например, Н.А. Лопашенко полагает, что в действующем уголовном законодательстве границы между минимальным и максимальным значениями некоторых санкций настолько велики, что это является мощным стимулом для коррупции[282]. Еще более категоричен в своих оценках Э.Ф. Побегайло. Он считает, что проблема санкций является «ахиллесовой пятой» УК РФ, в котором вопрос о санкциях проработан откровенно слабо[283].

Разделяя, в основном, постановку вопроса о неблагополучном состоянии санкций действующего УК, хотелось бы отметить, что узкие рамки лишения свободы, законодательно закрепить которые предлагает Н.А. Лопашенко[284], вряд ли позволят решить проблему коррупции. Более того, такая «неконкретизированность» санкций, их относительная определенность служат важным юридическим средством индивидуализации ответственности, а стало быть, и справедливости уголовного права и правосудия.

К сожалению, наука уголовного права пока еще не сформулировала научно обоснованного подхода, позволяющего определить масштаб, которым мог бы пользоваться законодатель для установления справедливой и целесообразной санкции за совершение того или иного преступления. Объективные трудности объясняются как неразработанностью этой части науки уголовного права, так и огромной сложностью самой проблемы.

Ничто, однако, не мешает законодателю избегать очевидных «ляпов» при конструировании санкций. Например, Федеральным законом от 8 декабря 2003 г. были внесены изменения в санкции многих норм. При этом санкция ч. 1 ст. 165 УК (Причинение имущественного ущерба путем обмана или злоупотребления доверием без отягчающих обстоятельств) предусматривала наказание в виде лишения свободы до шести лет, а за квалифицированные и особо квалифицированные виды этого преступления — соответственно, до трех и пяти лет. Этим же законом ст.ст. 115 и 116 УК были дополнены вторыми частями, санкции которых в виде обязательных работ оказались такими же, как и за основной состав (за нанесение побоев из хулиганских побуждений), или даже меньше (за нанесение умышленного причинения легкого вреда здоровью из хулиганских побуждений).

Эти явные просчеты были исправлены, причем только частично, в отношении ст. 165 УК Федеральным законом от 21 июля 2004 г.

В то же время приведенные примеры нельзя рассматривать как пробелы в санкциях. Несмотря на «размытость» некоторых санкций или явные ошибки, допущенные при их конструировании, серьезных проблем при их применении не возникает. Разрешить их вполне позволяет достаточно высокий уровень правосознания судей.

Пробел в санкции — это ее неполнота, приводящая к невозможности назначения наказания. Проиллюстрируем это на следующем примере. Несовершеннолетний, не достигший 16 лет, совершил кражу из помещения или иного хранилища (преступление средней тяжести). Штраф в отношении него практически неисполним, обязательные и исправительные работы не могут быть назначены в соответствии с Трудовым кодексом, а лишение свободы — на основании Уголовного кодекса (ч. 6 ст. 88 УК РФ). Таким образом, назначить ему наказание вообще не представляется возможным.

Любопытно, что в санкции ч. 2 ст. 158 УК используется практически весь потенциал видов наказаний, назначаемых несовершеннолетним. И, тем не менее, он не срабатывает. Причины, которые вызвали такие непреодолимые трудности, кроются в новой редакции ч. 6 ст. 88 УК, согласно которой несовершеннолетнему, совершившему в возрасте до шестнадцати лет преступление небольшой или средней тяжести впервые, наказание в виде лишения свободы назначено быть не может. Этот пример лишний раз доказывает, что уголовное право — целостная система. Санкции некоторых статей, как мы убедились, оказались неподготовленными к новеллам Общей части, что свидетельствует об отсутствии внутреннего единства, цельности и непротиворечивости, а следовательно, и нарушении принципа системности, как атрибутивного свойства уголовного права[285].

Неполнота некоторых санкций нам видится и в том, например, что в Уголовном кодексе Российской Федерации практически не предусматриваются для экологических преступлений обязательные работы (обязательные работы указаны в перечне санкций лишь в четырех случаях — ст. 246, ч.ч. 1 и 2 ст. 248, ч. 1 ст. 260). Даже последние изменения уголовного закона (Федеральный закон от 08.12.2003 г. № 162-ФЗ), в самой сильной степени затронувшие систему наказаний, их размеры, не устранили этого очевидного недостатка. Их, безусловно, следует использовать более широко. Такое изменение могло бы сопровождаться разъяснением Верховного Суда Российской Федерации о назначении обязательных работ природоохранного значения. Данное решение позволило бы возлагать на виновных обязанность лично компенсировать причиненный ими окружающей среде вред и имело бы огромное эколого-воспитательное значение.

Думается, что есть достаточно оснований говорить о том, что в действующем уголовном законе недооценено значение кумулятивных санкций. В общей теории права и в уголовном праве кумулятивными называют санкции, в которых предусматривается возможность применения к правонарушителю кроме основного взыскания (наказания) и дополнительного взыскания (меры воздействия)[286]. Представляется, что отмена конфискации имущества — решение несколько скоропалительное. Стоит согласиться с позицией тех авторов, которые отмечают, что «с отменой конфискации утрачивается предупреждающая функция уголовного закона, который недвусмысленно говорил: будешь красть — государство отнимет у тебя твое имущество... Почему не было принято решение оставить конфискацию не всего имущества, а только той части имущества, которая добыта преступным путем, что полностью соответствовало бы международным требованиям»[287].

Следует также отметить, что в имеющихся в УК кумулятивных санкциях не содержится каких-либо указаний на восстановление нарушенного преступлением имущественного состояния потерпевшего. Между тем абсолютное большинство совершаемых в России преступлений — это преступления против собственности, удельный вес которых в общем числе зарегистрированных преступлений в 2004 г. составлял 65,4 %. В этой связи следует подумать о расширении перечня уголовно-правовых мер воздействия, ориентированных на принудительное восстановление нарушенных интересов потерпевших.

Конечно, пробелы (неполнота) в санкциях норм Особенной части содержательно существенно отличаются от пробелов в диспозициях. Именно пробельность в диспозициях является ведущей криминогенной детерминантой, поскольку объективно становится криминогенным условием, попустительствующим безнаказанности преступности. Неполнота санкций в большинстве случаев может быть преодолена в рамках правоприменительной практики.

Констатацию наличия пробелов в уголовном законодательстве можно продолжить, но в нашу задачу не входит выявление всех пробелов в уголовном праве: это немыслимо в рамках настоящего исследования. Однако мы полагаем, что к настоящему времени в уголовном праве уже накопилось немало «белых пятен» и таких положений уголовного закона, которые страдают неконкретизированостью, вызывающей затруднения в практике его применения. Наука в достаточной мере подготовлена к тому, чтобы содействовать внедрению в уголовное законодательство соответствующих предписаний, устраняющих его пробельность.

Глава III.

Причины возникновения пробелов в уголовном праве

§ 1. Пробел как следствие появления и развития новых общественных отношений

Как уже отмечалось, идеальных законов нет, и не может быть. Любой закон, если он в своей основе социально обусловлен, всегда детерминирован многими факторами общественного, экономического, политического, духовного, морально-нравственного характера, в том числе и криминогенной обстановкой в стране. С другой стороны, понятно, что закон — это творение человеческого разума, продукт более или менее полного познания законодателем указанных сложных явлений действительности, которые постоянно уточняются, углубляются, иногда изменяются, и в этом смысле всегда являются не абсолютными, а относительными, поскольку не дают полного, неопровержимого, безупречного, исчерпывающего представления о социально-экономических детерминантах, генерирующих назревшую потребность правового регулирования и само содержание принимаемого в связи с этим закона[288]. С этой точки зрения последний представляет собой не абсолютную, а всего лишь относительную истину, а это означает, что пробельность права — явление объективное.

Неизбежность существования пробелов объясняется невозможностью создания абсолютно совершенного права, самой особенностью познания соотношения бытия и мышления, материи и сознания, постоянным развитием объективной действительности. Познание не может полностью отразить познаваемый предмет. Оно к тому же не лишено внутренних противоречий, имеет тенденцию отставания в своем развитии от общественного бытия. Научное предвидение, которое находит, конечно, отражение в праве, также не может быть абсолютным.

Надо сказать, что тезис о неизбежной пробельности права разделялся не всеми и не всегда. Так, например, русский юрист А. Боровиковский полагал, что все без исключения случаи имеют разрешение в законе: «юридически немыслим ни один случай, который мог бы пройти «мимо» закона — ему не подчинившись, но вместе с тем и не противореча ему»[289]. Позиция Боровиковского была переходной ко второму варианту объяснения беспробельности права: представлениям о логической замкнутости права.

С точки зрения создателей этой теории право представляет собой логически замкнутую систему, в которой содержится ответ на всякий жизненный случай, даже если он не предусмотрен законом непосредственно. Так, один из самых видных ее представителей К. Бергбом писал в этой связи: «Право никогда не нуждается в пополнении извне, ибо оно в любую минуту полно, его плодовитость, его логическая сила растяжения в каждый момент покрывает весь запрос в правовых решениях»[290].

Однако со временем бурное развитие общественных экономических отношений подточило основы, на которых строилась аргументация беспробельности права. Законодательство не успевало за развитием гражданского оборота, его стремительные темпы требовали большей оперативности в решении спорных случаев.

Впервые теория логической замкнутости права была подвергнута критике австрийским юристом Е. Эрлихом. «Никакая теория применения права, — писал он, — не может упразднить того факта, что всякая система твердо установленных правил поведения по собственной своей природе имеет пробел, что, в сущности, она устаревает в тот самый момент, когда она установлена, так что она едва ли в состоянии овладевать даже настоящим и ни в какой мере будущим; никакая теория не может воспрепятствовать общественным явлениям, к которым применяется право, продолжить постоянно развиваться и ежеминутно пополнять новым содержанием установленные для решения нормы»[291].

В России дооктябрьского периода учение о несовершенстве, пробельности права было воспринято представителями различных его отраслей, в том числе и уголовного права, которые указывали на невозможность объять законом все разнообразие житейских правоотношений, невозможность предусмотреть все виды проявления преступной воли[292]. Сколько бы законодатель ни старался, разнообразие жизни так велико, что всегда окажутся здесь пробелы, а сверх того — всегда время от времени будут всплывать деяния, которые формально будут подходить под указанный в законе тип, а по существу будут резко от него отличаться[293].

С признанием пробельности действующего законодательства отдельные ученые пытались определить и причины их появления. Так, крупнейший специалист в области уголовного права Н.С. Таганцев считал, что пробелы могут произойти, в частности, «...вследствие того, что самое преступное деяние народилось в общежитии только после издания кодекса уголовного»[294].

На первом этапе развития советской юридической науки большое распространение получили такие формулировки права (П.И. Стучка, Е.Б. Пашуканис, М. Рейснер и др.), которые теоретически в большой степени исключали постановку вопроса о его пробелах. В общей форме утверждалось о последовательной, до конца развитой демократии, о полном совершенстве советского законодательства.

Однако позднее признание возможности пробельности советского права стало напрямую увязываться с применением закона по аналогии.

Возражая против предложения об исключении аналогии из проекта Уголовного кодекса, Д.И. Курский писал: «Ни один уголовный кодекс не в состоянии обнять всего многообразия уголовных деяний, которые могут совершаться в действительности... Совнарком и Президиум ВЦИК не могут так быстро реагировать на все явления, которые возникают в жизни. Будут пробелы, будет необходимость властно вмешаться суду, чтобы парализовать опасные явления, а не дожидаться пока будут декретированы нормы»[295].

В учебнике по теории государства и права вопрос о пробелах в праве также затрагивался в связи с выяснением понятия аналогии. «Необходимость применения закона по аналогии обуславливается тем обстоятельством, что ни один закон, как бы подробен он не был, не может заранее предусмотреть всего многообразия жизненных явлений, всех случаев, которые могут произойти...»[296].

«Ни одна система права, — писал С.И. Вильнянский, — не может полностью охватить все разнообразие отношений, регулируемых правом. Жизнь выдвигает ежедневно, ежечасно новые фактические составы, которые закон не предвидел и не мог предвидеть»[297].

По утверждению В.И. Каминской, всякое кодифицированное право не может не иметь пробелов. «Ни одно, даже самое совершенное, законодательство, не в состоянии охватить все без исключения общественные отношения, требующие урегулирования и тем более не в состоянии предусмотреть те отношения, которые могут возникнуть после издания закона и не подпадут непосредственно под его действие, хотя и сходны по своему содержанию с теми, которые имелись в виду законодателем»[298].

Настойчиво пробивал себе дорогу и тезис о неизбежной пробельности уголовного права.

Так, например, один из крупнейших советских ученых-криминалистов М.М. Исаев уже вскоре после издания первого УК РСФСР выступил с утверждением о неизбежности пробелов и недочетов в УК[299].

Позднее эта точка зрения была поддержана и развита М.Д. Шаргородским, который также исходил из того, что законодатель не может предусмотреть все составы преступлений. «Народной из московских фабрик, — писал он, — имел место случай, когда рабочий, отданный за опоздание на работу под суд, из мести перевел в общежитии часы на 2 часа назад и на следующий день на работу опоздало около 20 человек. Такое действие не предусмотрено никакой статьей Уголовного кодекса, а между тем оно, безусловно, должно было влечь за собой уголовную ответственность»[300].

Признание неизбежной пробельности права вообще и уголовного права в частности требует настоятельной необходимости выяснения вопроса о причинах и механизме этого явления.

Очевидно, что постоянные изменения в общественной жизни, которые не в состоянии предвидеть ни один законодатель, так или иначе будут требовать своего регулирования, которое отсутствует в правовых актах. Процедура же создания правовых актов чрезвычайно громоздка и не успевает за ними. Таким образом, образуется пробел.

Сами же изменения в общественной жизни, вызвавшие образование пробела, могут носить двоякий характер и качественно отличаются друг от друга.

Во-первых, пробелы могут объясняться резкой сменой экономического и политического курса государства, которая, по существу, «ломает» старую законность. Это, по сути, революционная ситуация, приводящая к образованию масштабных пробелов глобального характера. Здесь косметическими мерами не обойтись, и требуется кардинальное обновление всего уголовного законодательства — создание нового Уголовного кодекса. Понятно, что в такие периоды проявления пробельности уголовного законодательства особенно заметны и значительны.

Во-вторых, пробелы могут образовываться также в процессе действия уголовного закона в результате развития общественной жизни, изменения реальной обстановки при сохранении неизменным общего порядка правового регулирования. Это, так сказать, пробелы «локальные», устранимые в рамках действующей системы уголовного законодательства в целом.

Подобные пробелы, в свою очередь, также могут объясняться двумя факторами. Во-первых, это упущения законодателя в процессе конструирования и принятия закона, вызванные недостаточно глубоким анализом и проработкой его концепции. Во-вторых, это появление новых общественных отношений, связей, явлений, которые не предвидел и, возможно, не мог предвидеть законодатель.

В этой связи нельзя не отметить, что значительное число ситуаций, не урегулированных правом, в том числе и уголовным, возникает по причине тех интенсивных изменений, которые происходили и происходят в современном обществе в области науки, техники и создания новых технологий.

По вполне понятным причинам впервые этот вопрос был поставлен американскими и западноевропейскими юристами, которые раньше других столкнулись в начале второй половины XX века с научно-технической революцией и ее последствиями[301]. «...пустота нашего позитивного права, — заявляет французский юрист Р. Саватье, — представляется результатом двух больших изменений, которые являются банальным напоминанием — технотизации и социализации человечества (специально при этом оговаривая, что употребляемый им термин «социализация» не имеет ничего общего с марксистским пониманием этого термина). Завоевание космоса, — продолжает он, — успехи звуко- и видеозаписи, открытия автоматики, расширяют область пустоты в праве»[302].

Многие буржуазные правоведы среди причин возникновения и существования «правового вакуума» называют «бурные социальные изменения», которые происходят в современном обществе, не раскрывая содержания данного понятия, вкладывая в него самый неопределенный смысл.

Существует, как утверждают некоторые авторы, важная проблема, возникающая в результате широты пробела между социальными потребностями и существующими правовыми средствами[303]. «Установленное в обществе право, — пишет, например, Е. Боденхаймер, — часто приходит в противоречие с текущими силами социального роста и этот конфликт (т.н. «times lag») может принимать серьезные и острые формы»[304].

Российская действительность XX века также дает нам множество примеров образования пробелов в уголовном праве.

Пробелы, которые мы обозначили как «локальные», могут быть вызваны, в первую очередь, появлением новых общественных отношений. Следовательно, в этом случае можно говорить о новых тенденциях в развитии преступности, которые иногда трудно прогнозируемы. Так, например, во второй половине 80-х годов прошлого века в России получило значительное распространение такое деяние, как похищение человека. Действующий же в то время УК РСФСР 1960 года предусматривал ответственность лишь за похищение или подмену ребенка (ст. 125), причем санкции соответствующей статьи были явно неадекватны общественной опасности содеянного и тяжести возможных последствий. Поэтому в 1993 году впервые в российском уголовном законодательстве была установлена ответственность за похищение человека (ст. 125^1 УК РСФСР). Таким образом, пробел был устранен.

Несколько ранее, в 1987 году, в УК РСФСР был введен состав захвата заложников (ст. 126^1 УК РСФСР). Необходимость в установлении уголовной ответственности за него объяснялась помимо определенной распространенности указанного деяния еще и международными обязательствами СССР: присоединением к Конвенции о борьбе с захватом заложников, принятой Генеральной Ассамблеей ООН в 1979 году. Однако первоначальная редакция ст. 126^1 имела примечание, в соответствии с которым действие этой статьи не распространялось на случаи совершения такого преступления на территории СССР, когда лицо, захватившее или удерживающее заложника, находится на территории СССР и это лицо, а также заложник являются гражданами СССР. Наличие подобного ограничения, во-первых, нарушало принцип равной уголовно-правовой защиты иностранцев и граждан СССР, поскольку при захвате заложника-иностранца ответственность наступала по ст. 126^1 УК, а захват заложника — гражданина СССР рассматривался как незаконное лишение свободы. Между тем санкции за совершение этих преступлений существенно отличались. По ст. 126^1 максимум наказания составлял 15 лет лишения свободы, а по ст. 126^3 — 3 года лишения свободы. Во-вторых, данная оговорка практически парализовала применение ст. 126^1 УК РСФСР, поскольку обычно при захвате заложников на территории СССР в качестве и заложников, и преступников выступали граждане СССР.

Абсурдное, прямо скажем, содержание примечания нельзя объяснить ничем, кроме изначальной ошибкой законодателя, его неверной оценкой развития событий. Воистину: такого у нас не может быть потому, что не может быть никогда! Действительность, увы, опровергала законодательные предположения. Достаточно вспомнить самые «громкие» дела тех лет: захват в Орджоникидзе автобуса с детьми в качестве заложников; многочисленные факты подобного рода, имевшие место в ходе межнациональных конфликтов в Закавказье; прокатившуюся волну захвата заложников в учреждениях уголовно-исполнительной системы и т.д. Таким образом, можно утверждать, что с принятием указанной нормы в первоначальной редакции пробел устранен не был. И только в 1993 году примечание к ст. 126^1 было исключено из Кодекса. С этого времени данная норма стала применяться в полном объеме и пробел был ликвидирован.

«Локальные» пробелы образуются и в результате просчетов законодателя. Только по этой причине в УК РСФСР 1960 г. не была включена норма, предусматривающая ответственность за угон транспортных средств. Такая ответственность была установлена лишь в 1965 году[305]. При этом уровень автомобилизации в РСФСР за эти 5 лет не претерпел сколь-либо заметных изменений. Не отмечалось в этот период и всплеска распространенности указанного общественно опасного деяния. Ошибка законодателя представляется очевидной, особенно учитывая тот факт, что в некоторых союзных республиках такая ответственность была установлена уже в 1960-1961 г.г.

Пробелы могут быть вызваны и появлением целой группы новых общественных отношений. В этом случае возникает необходимость в дополнении Уголовного кодекса не какой-то одной нормой, а целой системой норм.

Так, в последние десятилетия весьма активный процесс формирования новой группы общественных отношений происходил в областях, связанных с промышленным, сельскохозяйственным, энергетическим и иным экономическим, социальным, культурным использованием воздуха, недр, водных ресурсов, ландшафтных и иных объектов окружающей среды. Большое воздействие, причем далеко не всегда позитивного содержания, на формирование и развитие этих отношений оказала научно-техническая революция. Как тут не вспомнить «отцов-основателей» непопулярного нынче марксизма. «Не будем... слишком обольщаться нашими победами над природой. За каждую такую победу она нам мстит. Каждая из этих побед имеет, правда, в первую очередь те последствия, на которые мы рассчитывали, но во вторую и третью очередь совсем другие, непредвиденные последствия, которые очень часто уничтожают значение первых»[306].

Эти пророчества в полной мере оправдались. В последние годы мы столкнулись с появлением новых, притом опаснейших видов противоправного поведения по отношению к окружающей среде. Это захоронение на территории России сотен тонн радиоактивных, токсичных, опасных медицинских отходов, ввозимых тайком из других государств. Так же поступают и отечественные предприятия, вырабатывающие опасные отходы и под прикрытием фальсифицированных документов или даже без них сбрасывающие эти отходы в лесах, на городских свалках без принятия каких-либо мер предосторожности. Недооценка опасности экологических преступлений привела к резкому обострению экологической ситуации в России как части территории бывшего СССР, возникновению зон экологического бедствия.

Все это заставило взглянуть на экологические преступления не как на деяния, истощающие природные блага, даруемые природой, а как на преступления, подрывающие биологическую основу существования, обеспечения здоровья и жизнедеятельности всего живого на Земле. Такой подход принципиально изменил представления об общественной опасности этих преступлений, «перевел» их из экономической хозяйственной сферы в сферу обеспечения выживания человека как биологического вида.

Между тем, к началу 90-х годов прошлого века стало очевидно, что практика применения уголовного закона не в полной мере стала отвечать требованиям борьбы с преступлениями экологического характера[307]. Уголовно-правовые нормы об охране окружающей среды существенно устарели как в концептуальном, так и в технико-юридическом смысле.

Действующее в то время уголовное законодательство не учитывало качественного изменения характера экологических преступлений. Оно отражало безнадежно устаревшие концепции приоритета экономических интересов над экологическими, которые закладывались в государственные планы социального и экономического развития в первый период становления советского государства и затем в последующем. Нормы об ответственности за посягательства на окружающую среду были расположены в различных главах УК РСФСР 1960 г. Это препятствовало созданию единой системы экологических преступлений в уголовном законодательстве.

Это законодательство было несовершенно еще и потому, что в нормах, описывающих экологические преступления, как отмечает, например, Э.Н. Жевлаков, «имеются неточности, пробелы, повторы, употребляются излишние слова, неясные смысловые выражения, совпадают признаки преступления и проступка»[308].

Все эти обстоятельства и предопределили необходимость выделения в самостоятельную главу УК РФ 1996 г. экологических преступлений.

Рассматриваемая разновидности пробелов более характерна для Особенной части уголовного законодательства, но может встречаться и в его Общей части.

В качестве примера можно привести нормы, регулировавшие в УК 1960 г. институт соучастия. Ранее действовавшее законодательство об ответственности за соучастие и групповую преступную деятельность было построено на старых принципах классического направления в уголовном праве, когда в качестве основания ответственности берется конкретное деяние исполнителя. В том виде, в каком институт соучастия был закреплен в ранее действовавшем законодательстве, он позволял рассматривать совместное участие двух и большего числа лиц применительно к отдельно взятому преступлению, и не давал возможности рассматривать совместность участия применительно к преступной деятельности. Одним словом, действовавшие на тот период нормы о соучастии не создавали должных условий для эффективной борьбы с организованной преступностью.

Неблагоприятные же тенденции, проявившиеся в это время в групповой и организованной, рецидивной и профессиональной преступности, требовали пристального внимания. Организованная преступность в России начала 90-х г.г. XX века уже вышла за рамки законодательной рекомендации института соучастия, а «...отдельные положения закона о групповой преступности (виде преступления) имеют пробелы, отстали от жизни»[309]. Эта точка зрения разделялась большинством ученых и практических работников[310]. В этой связи в 1994 году в УК РСФСР была закреплена норма об особенностях уголовной ответственности лиц, совершивших преступление в составе организованной группы (ст. 171 УК РСФСР). Тем самым в законодательстве была сконструирована новая форма соучастия[311].

Если же говорить о пробелах в уголовном праве, вызванных глобальными изменениями в жизни общества, то и здесь Россия явила миру множество примеров. Надо признать, что в этом смысле история российского уголовного законодательства XX века вообще уникальна и не имеет аналогов в мировой законодательной практике. Шесть уголовных кодексов (уложений) сменили один другого. Столь беспрецедентное множество кодексов объясняется коренными сменами политических, экономических, социальных, идеологических формаций. Монархия сменяется буржуазно-демократической республикой, а она — республикой Советов. Семидесятилетний период советской власти, в свою очередь, прошел этапы перехода от капитализма к социализму, тоталитарного режима, строительства социализма, перестройки, наконец, мирного свержения советской системы и реставрации капитализма. В каждом из этих этапов и периодов уголовное законодательство существенно изменялось, охраняя соответствующие правоотношения.

Последний раз необходимость в коренной реконструкции уголовного законодательства в России стала очевидной к началу 90-х г.г. прошлого века. Прежние нормы уже не удовлетворяли новой социальной ситуации, так как были основаны на уголовной политике периода господства идеологии, которую трудно обозначить иначе, чем как идеологию насилия.

Принятая в декабре 1993 г. Конституция РФ оказала, как и положено, фундаментальное влияние на последующую законопроектную работу над УК. Целый ряд общеправовых принципов и установлений, прежде всего с правами и свободами человека и гражданина, имели самое непосредственное отношение к УК. Таковы конституционные нормы о приоритете международного права над внутригосударственным, об обратной силе закона, о недопустимости дискриминации личности по признакам пола, образования, национальности, социального положения, об ограничении смертной казни только тяжкими посягательствами на жизнь человека, о равенстве всех перед законом, об одинаковой охране всех форм собственности, о запрете двойной ответственности за одно и то же правонарушение и другие.

УК 1996 г. является четвертым кодексом России после УК РСФСР 1922, 1926, 1960 годов. Столь частые реформы адекватны глубоким социально-экономическим и политическим преобразованиям в стране. УК 1922 года был кодексом переходного этапа от политики военного коммунизма к новой экономической политике с многоукладной экономикой и первыми шагами в укреплении единой, закрепленной в кодексах законности. УК 1926 года постепенно отходил от принципов НЭПа и в 30-х годах прошлого века страна оказалась в режиме сталинского беззакония, массовых репрессий, орудием которых выступал уголовный закон. УК 1960 года декларировал идеи законности и гуманизма, восстановления справедливости в уголовной политике и в этом смысле его можно было рассматривать как определенный шаг вперед. В целом же УК РСФСР 1960 г. был порождением и отражением социально-экономической, а может быть, и политической действительности того времени, нес на себе отчетливый отпечаток жестко централизованной плановой экономики социализма, административно-командной системы управления государством и обществом, которая во главу угла ставила волю и всесилие коммунистической партии и низводила личность до роли слепого и бесправного исполнителя ее утопических установок и предначертаний (например, ликвидировать преступность в течение 10-15 лет, построить общество всеобщего благоденствия в исторически ближайшую перспективу). Идеологический, политический и правовой волюнтаризм, если не сказать сильнее, подобных «идей» более чем очевиден. Самое печальное в этом факте состоит в том, что он нашел и не мог не найти отражения в законе по той простой причине, что сам закон — явление вторичное, производное, надстроечное.

Прошло всего тридцать шесть лет и снова потребовался новый Уголовный кодекс, который бы охранял рыночные отношения и различные формы собственности, реализовал установления Конституции 1993 года.

Действовавшее до принятия настоящего Кодекса уголовное законодательство в своей основе было создано в 1958-1960 г.г. Оно пришло на смену репрессивному законодательству 1930-40-х годов и по сравнению с ним было гораздо прогрессивнее и демократичнее. Основы уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик 1958 г. и Уголовный кодекс РСФСР 1960 г. единственным основанием уголовной ответственности признавали совершение преступления, т.е. предусмотренного уголовным законом общественно опасного деяния. Отвергалась возможность внесудебной репрессии и применения уголовного закона по аналогии. Сужалась сфера применения смертной казни как исключительной меры наказания, сокращались максимальные сроки лишения свободы, устанавливались новые виды освобождения от уголовной ответственности, повышался возраст, по достижении которого могла наступать уголовная ответственность.

За три с половиной десятилетия действия этого Уголовного кодекса в него было внесено несколько сот поправок: появились статьи, содержащие описание новых составов преступлений, вводились новые дополнительные квалифицирующие признаки, из. менялись санкции. Целый ряд статей изменялся неоднократно — по пять, шесть и более раз.

Конечно, многие новеллы уголовного законодательства были оправданны, поскольку они были вызваны изменениями в характере и структуре преступности, иной оценкой степени опасности отдельных преступлений и т.д., но немало изменений Уголовного кодекса были результатом субъективно-волюнтаристского, непрофессионального отношения к закону, когда уголовный закон и усиление в нем карательного элемента рассматривались как панацея, способная оградить общество от всех негативных проявлений. В результате в Уголовном кодексе появилось много «мертвых», неработающих статей, отдельные нормы дублировались или противоречили друг другу, нарушалась системность — отличительная черта всякого кодифицированного законодательства.

Однако не названное обстоятельство послужило основной причиной, определявшей необходимость кардинального преобразования уголовного законодательства. В конце концов, во всех странах закон не остается неизменным, в него вносятся многочисленные поправки и дополнения. Так, во Франции новый Уголовный кодекс был принят в 1992 году, до этого действовал Уголовный кодекс, созданный в 1810 £оду, еще при императоре Наполеоне. Конечно, Наполеон, если бы он смог в наше время посмотреть на свое детище, узнал бы его с большим трудом. Но в принципе это оставался тот же Кодекс, поскольку Франция и в начале XIX века, и в конце XX века являлась буржуазно-демократическим государством, и основные идеи и постулаты, изначально заложенные в кодекс, сохраняли свое действие до самого последнего времени.

В нашей же стране в начале 90-х годов произошли революционные преобразования, коренным образом изменившие общественно-экономический строй и социально-политический облик общества.

Уголовный кодекс 1960 г. — это кодекс общества, которое считалось социалистическим, общества тоталитарного, основанного на одной государственной идеологии, с абсолютным огосударствлением всех сфер экономической и общественно политической жизни, где интересы и права личности подчас игнорировались и приносились в жертву так называемым государственным интересам. Поэтому когда в стране был провозглашен и начал реально осуществляться экономический и политический плюрализм, когда экономика встала на рельсы рыночного развития, стали возникать и легально существовать многочисленные партии, общественные объединения, подчас резко оппозиционные существующему режиму, когда в Конституции России получило официальное закрепление положение, что человек, его права и свободы являются высшей ценностью, а признание, соблюдение и защита прав и свобод человека и гражданина — обязанностью государства (ст. 2), тогда стало очевидно, что многие принципиальные положения Уголовного кодекса 1960 г. оказались в резком противоречии с реалиями современного общества.

Примеров такого рода несоответствий и противоречий можно привести множество. Вспомним хотя бы систему Особенной части, приоритеты недавнего уголовного закона. На первый план (что отражалось в определениях задач Уголовного кодекса, понятия преступления, последовательности глав Особенной части и т.д.) выдвигалась охрана общественного строя, политической и экономической системы, социалистической собственности и только потом говорилось о защите личности, ее прав и свобод, если Закон «О собственности в РСФСР», принятый еще 24 декабря 1990 г., а затем и Конституция России провозглашали многообразие форм собственности, не отдавая предпочтения ни одной из них, и гарантировали их одинаковую правовую охрану, то уголовное законодательство еще три с половиной года, вплоть до принятия Федерального Закона РФ от 1 июля 1994 г., говорило о социалистической собственности как наиболее привилегированной, заслуживающей усиленной правовой охраны.

Безусловно, печать тоталитаризма лежала на положениях УК об ответственности за должностные преступления. До недавнего времени в Советском Союзе и Советской России фактически не было организаций, учреждений и предприятий, которые не являлись бы государственными или общественными. Поскольку вся общественно-политическая и экономическая деятельность была огосударствлена, то функционеры всех государственных и общественных организаций, учреждений, предприятий считались принимающими участие в государственном управлении и признавались возможными субъектами так называемых должностных преступлений. Появление различных коммерческих структур, снятие налета государственности с политических партий, профсоюзов и других общественных организаций заставило пересмотреть сложившееся в советском уголовном праве понимание должностного (служебного) преступления[312].

Совершенно архаично выглядела глава, содержащая нормы об ответственности за хозяйственные преступления. В условиях абсолютного государственного управления экономикой, централизованного планирования и ресурсораспределения, запрета на использование наемного труда, борьбы с нетрудовыми доходами естественно выглядели нормы об ответственности за частнопредпринимательскую деятельность и коммерческое посредничество, спекуляцию, приписки и другие искажения отчетности о выполнении планов, сокрытие товаров от покупателя и т.д. С переходом общества на рельсы рыночной экономики, возникновением конкуренции, либерализации цен и внешнеэкономической деятельности эти и подобные им деяния или полностью утратили свою опасность, или существенно изменились. Напротив, возникли новые виды опасных для общества и граждан деяний, требующие их криминализации: обманные действия по отношению к кредиторам, преднамеренное банкротство, злоупотребления при выпуске ценных бумаг, незаконное предпринимательство, опасные проявления недобросовестной конкуренции и монополистической деятельности, промышленный шпионаж, нарушения налогового законодательства и ряд других.

Одной из серьезных причин принятия нового Кодекса явилось то, что прежнее законодательство не учитывало должным образом (несмотря на вносимые в него изменения) новых характеристик и тенденций преступности.

Преступность 60-х годов и преступность в России 90-х годов прошлого века — явления разноплановые, как в количественном, так и в качественном отношении. Достаточно сказать, что к середине 90-х годов показатели зарегистрированной преступности в целом возросли в четыре раза по сравнению с 1960 годом.

Но самое главное — изменились качественные характеристики преступности. Появились новые для нашего общества виды опасного преступного поведения, с которыми старое законодательство не обеспечивало надлежащей борьбы: терроризм, захват заложников, похищение людей, преступления в области компьютерной информации, мошеннические действия по отношению к кредиторам, ложное банкротство, промышленный шпионаж, «отмывание» средств, добытых незаконным путем, и многие другие. Пышным цветом расцвела коррупция среди служащих, в том числе и высокопоставленных, государственного управленческого аппарата и органов местного самоуправления. Особую опасность приобрела организованная и профессиональная преступность.

Таким образом, необходимость в принятии нового Уголовного кодекса объяснялась пробельностью и криминогенностью УК РСФСР 1960 г. Конечно, мы не застрахованы ни от появления новых общественных отношений, которые законодатель не мог предугадать, ни от изначальной недооценки им повышенной общественной опасности некоторых деяний. Об этом красноречиво свидетельствуют многие (но, конечно, не все) изменения, появившиеся в УК РФ за десять лет его существования. Процесс этот объективный, вполне предсказуемый.

На основании вышеизложенного представляется возможным и необходимым сделать несколько важных выводов.

Во-первых, можно с уверенностью сказать, что совершенствование правовых норм в соответствии с объективно возникающими потребностями составляет одну из важнейших закономерностей поступательного развития уголовного законодательства и — как следствие, актуальнейшую проблему уголовно-правовой доктрины.

Во-вторых, процесс совершенствования действующего УК РФ также будет продолжаться, ибо практика ставит, и будет ставить проблемы его применения, меняющаяся преступность обяжет оперативно реагировать на нее уголовно-правовыми средствами.

В-третьих, процесс развития уголовного законодательства непрерывен и непреходящ.

§ 2. Пробел как следствие несовершенства законодательной техники

Особым видом пробелов, которые всегда выделялись теоретиками права, являются т.н. «технические» пробелы. Такой пробел существует, когда законодателю не удалось предусмотреть то, что он должен был предусмотреть, если это было бы технически возможно вообще при применении права.

Множество причин возникновения и существования пробелов в «письменном» праве юристы связывают с вопросами законодательной техники, особенно большое внимание этой стороне проблемы уделяется в работах юристов континентальной системы права.

Подчеркивается невозможность даже для самого искусного законодателя всегда правильно выразить свою мысль, точно отразить в словах нормативного акта то, что он имел в виду. Язык закона общий, в нем не всегда возможно отразить частности, которые, однако, могут оказать существенное влияние на решение того или иного вопроса, кроме того, отмечается недостаточная квалификация создателей закона, их небрежность, невнимательность при разработке закона.

Современная теория права рассматривает законодательную технику как систему правил и приемов наиболее рациональной организации и логически последовательного формулирования законов (и подзаконных актов) в соответствии с их сущностью и содержанием[313].

Очевидно, что эффективность и результативность законов напрямую зависят от того, насколько точны и ясны юридические формулировки, насколько они логично связаны и последовательны, насколько единообразно применение юридических понятий и терминов. Этому способствуют правила и приемы юридической техники, которые используются законодателем в ходе подготовки нормативно-правовых актов.

Проблема совершенствования юридической техники занимает важное место в современной отечественной юридической науке. Это связано с усложнением нормотворческого процесса, что не в последнюю очередь объясняется динамичным развитием современного российского общества.

Язык уголовного закона — наиболее важная его строительная часть и самая слабая его сторона. Право есть социальная алгебра. Оно состоит из выработанных веками формул. Поскольку закон, уголовный в том числе, обращен, главным образом, к гражданам, в абсолютном большинстве его не изучавшим, то он должен быть написан простым, понятным для всех доступным языком. Уголовный закон не должен содержать двусмысленностей, загадок, неграмотных выражений.

С точки зрения языка УК РСФСР 1960 г. был очень несовершенным. В нем было много грамматических и юридических ошибок. Некоторые его положения были изложены как шарады, ребусы, которые не всегда могли разгадать и специалисты. Например, ч. 1 ст. 162 была изложена в такой редакции: «Занятие запрещенным промыслом, относительно которого имеется специальное запрещение, если это деяние не влечет административной ответственности или если оно совершено после наложения административного взыскания за такое же деяние». Понять при этом, какие именно действия образуют преступное занятие запрещенным промыслом крайне затруднительно, если не невозможно. То ли это действия, которые не влекут административной ответственности, то ли это действия, которые совершены после наложения за них административного взыскания? Но если это такие действия, которые не влекут административной ответственности, то как за их совершение может быть наложено административное взыскание? Мог ли такую загадку разгадать обычный гражданин? Нет, ему это было явно не под силу. Да и для специалиста смысл этой статьи оставался «тайной за семью печатями». Можно ли придумать более сложное понимание уголовного закона?

Много в УК РСФСР было и грамматических (орфографических) ошибок. Некоторые из них весьма существенно искажали смысл закона. Даже студентам начальных курсов юридического вуза известно, какое значение в тексте закона имеет запятая, где и когда должен употребляться союз «и», а где и когда — союз «или». Между тем в УК 1960 г. союз «и» был поставлен там, где по смыслу закона должен быть союз «или», в ст.ст. 77, 78, 84, 85, 156, 164, 169. Например, в ст. 77 уголовная ответственность была установлена не за участие в банде или в совершаемых ею нападениях, а за участие в банде и за участие в совершенной бандой нападении. Но участие в банде само по себе образует состав оконченного преступления, равно как и участие в совершенном бандой нападении лицом, не являющимся членом банды. Поэтому в данном месте должен был быть употреблен союз «или», как и в других указанных статьях[314].

Безусловно, если сравнивать законодательную технику УК РСФСР 1960 г. и законодательную технику действующего УК РФ, то последний в этом плане отличается в лучшую сторону. Из закона ушли идеологизированные штампы, его структура стала более последовательной и совершенной. Разработчики УК РФ 1996 года стремились к точности, ясности, доступности его языка. Мы в целом разделяем оценку этого законодательного акта, данную Н.Ф. Кузнецовой и Г.М. Миньковским. Ему действительно «присущи «основательная дефинитивность, описательные по общему правилу диспозиции норм, достаточно четко формулирующие признаки составов преступлений, значительное терминологическое единообразие»[315]. Но эта характеристика — в общем плане и в сравнении с печальным опытом УК РСФСР 1960 года.

В то же время нельзя не согласиться с М. Костровой в том, что «детальный текстуальный анализ УК РФ позволяет констатировать, что устранены лишь немногие дефекты его языковой формы»[316]. Предваряя их непосредственное рассмотрение, полагаем необходимым обратиться вначале к общим правилам, соблюдение которых требуется от законодателя в целях достижения точности, ясности и доступности языка законов.

Языковые правила, которым, по мнению большинства теоретиков права и филологов, должен отвечать текст законов[317], подразделяются на общелингвистические, терминологические, синтаксические и стилистические.

Важнейшее правило общелингвистического характера — создание оптимального текста для наилучшего восприятия адресатом выраженных языковыми средствами правовых норм. Это правило является наиболее общим и конкретизируется в собственно терминологических, синтаксических и стилистических правилах.

Терминологические требования преследуют цель обосновать употребление в законе конкретных терминов, обозначающих те или иные понятия. К ним относятся: точность и ясность, однозначность, апробированность практикой, самообъяснимость, лаконичность и компактность, отсутствие экспрессивности, отсутствие коннотации (дополнительной смысловой нагрузки термина, вызванной социокультурными факторами), правило «одно понятие — один термин».

Среди основных синтаксических требований, предъявляемых к языку законов, можно выделить:

- все члены предложения должны быть согласованы между собой в соответствии с языковыми нормами;

- конструкции предложений не должны быть ни излишне сложными, ни искусственно упрощенными;

- следует стремиться к относительной простоте пунктуации. Словосочетания, будучи синтаксическими конструкциями, с одной стороны, и формами, выражающими, как правило, некоторое устойчивое понятие — с другой должны отвечать как синтаксическим, так и терминологическим требованиям.

Стилистические правила законодательной техники связаны со стилистикой — областью филологии, которая исследует функционирование (или способы использования) языковых единиц и категорий в рамках литературного языка в соответствии с его функциональным расслоением в различных условиях языкового общения. Официально-деловой стиль вообще, а законодательный подстиль в частности, обладают рядом особенностей. Им присущи точность, определенная «сухость» — отсутствие экспрессии. Основными стилистическими принципами законодательной техники являются следующие.

Лексико-морфологическая селекция. Для законодательного текста из всего словарного запаса отбирают слова, наиболее подходящие для выражения правовых норм. В текстах законов следует избегать редко употребляемых слов, архаизмов, неологизмов, просторечий и вульгаризмов, жаргонных слов, а также синонимов в пределах одной и той же отрасли права. Недопустима и омонимия (выражение в пределах одного акта с помощью одного и того же слова разных понятий). Следует обращать особо пристальное внимание на использование союзов, правильное употребление совершенных и несовершенных форм глаголов, отглагольных существительных и прилагательных.

Устойчивость способов выражения норм. В текстах законов проявляется, в частности, в использовании законодателем определенного набора языковых клише — стандартных формулировок, сложившихся под влиянием многолетней практики.

Недопущение языковой недостаточности и избыточности. Правовая норма должна быть выражена максимально полно и четко, при этом следует избегать двух крайностей — недостаточности (недоговоренности) и избыточности (многословия) в ее выражении. Избыточными с точки зрения языка следует рассматривать все нормы, содержащие казуистический перечень тех или иных лиц (вещей, деяний) и заканчивающиеся оборотами типа «и так далее». Эта форма построения норм является неприемлемой вследствие нулевой семантической (смысловой) ценности.

Применительно к уголовному закону в кратком виде языковые правила сформулированы Н.Ф. Кузнецовой[318]: разъяснять специальную терминологию; общеупотребительные термины использовать в их прямом значении, принятом в литературном языке; исключать архаизмы, историзмы, неологизмы, вульгаризмы, просторечия и не ставшие общеупотребительные иностранные слова; не нарушать правила синтаксиса и пунктуации; придерживаться законодательной стилистики, исключающей, в частности, экспрессивные, эмоциональные лексические конструкции; не допускать усложненной терминологии.

Таким образом, следует констатировать, что какие-либо принципиальные расхождения с вышеизложенными правилами, разработанными теоретиками права и филологами, отсутствуют. И, несмотря на это, обращение к действующему уголовному законодательству красноречиво свидетельствует об очевидном пренебрежении законодателем рекомендациями ученых.

Конечно, далеко не все отступления от правил законодательной техники приводят к образованию пробелов в уголовном законе. Однако иногда это происходит. Остановимся лишь на некоторых примерах.

Анализ использования в языке уголовного закона стилистических фигур умолчания и бессоюзия позволяет сделать вывод о том, что в одних случаях они не оказывают негативного влияния на правопонимание, в других — становятся серьезным препятствием к единообразному пониманию и применению уголовно-правовых норм.

Так, отсутствие разделительного союза или в составах преступлений с альтернативными действиями, предметами или квалифицирующими признаками (например, в ч. 1 ст. 222, ч. 1 ст. 228, ч. 1 ст. 228^2, п. «ж» ч. 2 ст. 105 УК РФ) не вызывает трудностей в толковании и применении указанных норм. А вот использование законодателем стилистической фигуры бессоюзия в тексте нормы, регулирующей освобождение от уголовной ответственности в связи с деятельным раскаянием (ч. 1 ст. 75) допускает различную интерпретацию ее смысла. В научной и учебной литературе вопрос о количестве вариантов позитивного посткриминального поведения лица, являющихся условиями освобождения от уголовной ответственности, является дискуссионным. Одни ученые считают, что освобождение возможно при наличии только одного (нескольких) условия[319], другие — при строго фиксированной в ч. 1 ст. 75 совокупности действий: добровольной явки с повинной, способствования раскрытию преступления, возмещения причиненного ущерба (иного заглаживания вреда)[320]. Практика же идет по пути применения ст. 75 УК как при совокупности, так и при наличии хотя бы одного из видов позитивного посткриминального поведения лица.

Любые способы толкования не дают однозначного ответа на вопрос, что законодатель имеет в виду в ч. 1 ст. 75 УК РФ: разделительный союз или (либо) или же соединительный союз и. Но придать ясность рассматриваемой уголовно-правовой норме и, тем самым, устранить пробел — задача, в данном случае, столь же необходимая, сколь и несложная. Достаточно прописать в тексте ст. 75 УК РФ союзы (соединительные либо разделительные), как это сделал, например, законодатель Республики Казахстан. Согласно ч. 1 ст. 65 УК РК «лицо, впервые совершившее преступление небольшой тяжести, может быть освобождено от уголовной ответственности, если оно после совершения преступления добровольно явилось с повинной, или способствовало раскрытию преступления, или иным образом загладило нанесенный преступлением вред».

Сложности возникают также и при использовании законодателем такого приема литературно-художественного стиля, как синекдоха. Она представлена в УК РФ синонимическим употреблением множественного числа имен существительных в значении единственного числа при описании предмета преступления, потерпевшего или иных признаков состава, например, «незаконные действия по усыновлению (удочерению) детей» (ст. 154), «уклонение от уплаты налогов и (или) сборов с физического лица или организации» (ст.ст. 198, 199), «организация либо содержание притонов для потребления наркотических средств или психотропных веществ» (ст. 232), а также «содержание притонов для занятия проституцией» (ст. 241).

На первый взгляд, никакого существенного влияния на правильное понимание текста этот оборот речи не оказывает. Общеизвестно, что любая норма Особенной части УК, содержащая обобщенную, синтетическую характеристику преступления, рассчитана на применение к единичному случаю. Но нет никаких препятствий к расширению смыслового поля признаков, описанных с использованием синекдохи. Например, смысл термина обман потребителей (ст. 200 УК[321]) вполне мог восприниматься как совершение преступления против интересов нескольких лиц, т.е. как исключительно продолжаемое преступление. В этом случае, обмеривание, обвешивание и т.д. одного лица, хотя бы и в значительном размере, всегда следовало бы квалифицировать только как покушение на преступление. Смешение единственного числа (документ) и множественного числа (награды, штампы, печати, бланки) в диспозиции ст. 327 УК может привести к фактической декриминализации случаев изготовления только одного из перечисленных во множественном числе документов. Аналогичный вывод может иметь место и при толковании термина «притоны» применительно к ст.ст. 232 и 241 УК. Диспозиции указанных статей употребляют этот термин во множественном числе. Означает ли это, что для привлечения к уголовной ответственности необходимо, чтобы виновный организовал либо содержал два или более притона? Мнения специалистов на этот счет расходятся. Одни полагают, что достаточно будет установления факта организации или содержания одного помещения для совершения указанных действий[322], другие — что данный состав нельзя рассматривать как единое преступление[323]. Пленум Верховного Суда РФ в п. 19 постановления от 27 мая 1998 г. «О судебной практике по делам о преступлениях, связанных с наркотическими средствами, психотропными, сильнодействующими и ядовитыми веществами» использует понятие «притон» в единственном числе.

Кроме того, как представляется, законодатель весьма произвольно подошел к описанию предмета преступления и потерпевшего, использовав другую разновидность синекдохи — употребление единственного числа вместо множественного, например, «подмена ребенка» (ст. 153), «уклонение физического лица от уплаты налога» (ст. 198).

Если исходить из того, что язык закона соответствует требованию точности, то получается, что в одних случаях уголовная ответственность предусмотрена за незаконное усыновление (удочерение) не менее двух детей (ст. 154), а в других — за подмену только одного ребенка (ст. 153). Или в отношении физического лица — за уклонение от уплаты одного вида налога, а в отношении организации — нескольких видов налогов[324].

Определенную помощь способны оказать постановлений Пленума Верховного Суда РФ (РСФСР, СССР). Так, например, в п. 4 постановления Пленума Верховного Суда РФ от 28 апреля 1994 г. «О судебной практике по делам об изготовлении поддельных денег или ценных бумаг» разъясняется, что «преступление считается оконченным, еслй с целью последующего сбыта изготовлен хотя бы один денежный знак или ценная бумага». Однако подобные разъяснения — редкость, и правоприменители руководствуются собственным усмотрением либо доктринальным толкованием.

Поэтому мы полностью разделяем точку зрения М. Костровой, которая небезосновательно полагает, что использование приема синекдохи должно быть минимизировано, и во всех диспозициях Особенной части УК РФ при описании предмета, потерпевшего или иных признаков следует использовать имя существительное в единственном числе[325]. Такой прием может быть признан оправданным и целесообразным только в исключительных случаях, когда единственное число «не звучит» по-русски (например, в ст. 186 УК) и не вызывает трудностей семантической интерпретации.

В связи с этим правильным представляется подход законодателя при изменении ст. 136 УК РФ «Нарушение равноправия граждан». В редакции Федерального закона от 9 июля 1999 г. потерпевший теперь назван в единственном числе — человек и гражданин.

Одним из основных правил законодательной техники считается правило об однозначности терминологии. Его краткая формула «одно понятие — один термин» в развернутом виде означает: как внутри одного нормативного акта, так и в рамках целой отрасли права одно и то же понятие должно последовательно и неуклонно определяться одним термином; в то же время и один термин не должен использоваться для обозначения различных, не совпадающих между собой понятий.

Квалификация многих преступлений оказалась бы более точной, если бы в Кодексе исключалась полисемия (многозначность, т.е. наличие у одного термина двух и более значений), синонимия (обозначение различными словами одинаковых понятий) и омонимия (наименование одним словом разных понятий). Это тот идеал, к которому следует стремиться. Однако он не достигнут и достижим, по-видимому, лишь в части исключения омонимии из языка уголовного закона.

В то же время в отдельных случаях полисемии можно было бы избежать. В частности, в уголовном праве термин «деяние» употребляется в двух значениях: широком и узком. В широком — для обозначения преступления в целом, а в узком — лишь для обозначения действия (бездействия) как признака объективной стороны состава преступления. Так, в ч. 1 ст. 14 УК законодатель, устранив скобочное уточнение деяния как действия или бездействия (бывшее в ст. 7 УК РСФСР), тем самым включил в понятие деяния помимо действия (бездействия) и причиненные им общественно опасные последствия. Но при этом в контексте всего УК правило однозначности терминологии не соблюдается. Многозначность начинается уже с ближайшего контекста: в ч. 2 ст. 14 вновь появляются скобки и деяние отождествляется с действием (бездействием). И в «материальных» диспозициях некоторых статей Особенной части УК РФ, содержащих формулировки основных составов преступлений, видно отождествление деяния с действием (бездействием). Например, «незаконное использование изобретения, полезной модели или промышленного образца, разглашение без согласия автора или заявителя сущности изобретения, полезной модели или промышленного образца до официальной публикации сведений о них, присвоение авторства или принуждение к соавторству, если эти деяния причинили крупный ущерб» (ч. 1 ст. 147 УК РФ). Такая формулировка создает значительные проблемы при толковании содержания квалифицирующих признаков состава данного преступления. В ч. 2 указанной статьи ответственность предусмотрена за «те же деяния, совершенные группой лиц по предварительному сговору или организованной группой». Остается неясным, является ли причинение крупного ущерба обязательным признаком и квалифицированного состава или же достаточно совершения лишь указанных действий в соучастии. Аналогичный вопрос возникает в процессе применения и некоторых других уголовно-правовых норм с квалифицированным составом, когда изложение последнего начинается словами «то же деяние», «те же деяния» или «деяния, предусмотренные частями первой, второй настоящей статьи» (ст.ст. 167, 171, 171^1, 172, 178, 185 и др.)[326]. В каком значении используются названные понятия? Следует ли понимать под «деянием» в целом состав преступления или им охватывается только признак объективной стороны состава в виде действия (бездействия)?

Анализ статей Особенной части УК позволяет сделать предположение о том, что в квалифицированных составах понятие «деяние» должно включать в себя все признаки объективной стороны, в том числе и преступные последствия, указанные в основном составе.

Это предположение базируется, во-первых, на подходе законодателя к использованию термина действие (бездействие), в случаях, когда необходимо выразить именно этот признак объективной стороны состава преступления, а не последствия. Например, в составе истязания говорится о причинении страданий путем систематического нанесения побоев либо иными насильственными действиями, если это не повлекло последствий, указанных в ст.ст. 111 и 112 УК. Или в составе терроризма (ч. 1 ст. 205 УК) говорится об общественно опасных действиях, совершаемых в целях нарушения общественной безопасности, устрашения населения либо оказания воздействия на принятие решений органами власти. А квалифицированный состав, начинающийся словами «те же деяния», включает в себя не только эти действия, но и все иные признаки основного состава терроризма, в частности цель его совершения и др.

Во-вторых, существует традиционное определение квалифицированного состава как содержащего помимо признаков основного состава еще и признаки, повышающие общественную опасность деяния по сравнению с основным. Исходя из этого, теория выработала правила оценки преступлений с квалифицированными составами[327], одно из которых гласит: поскольку квалифицированный состав включает в себя все признаки основного состава и дополнительно еще квалифицирующий признак, необходимо предварительно (до вменения квалифицирующего признака) установить все признаки основного состава.

Следует отметить, что не в последнюю очередь такая позиция обусловлена историческими традициями. Изучение опубликованной судебной практики, а также специальной и учебной литературы по русскому уголовному праву второй половины XIX — начала XX века позволяет констатировать аналогичное решение вопроса. В постановлениях Уголовного кассационного департамента Правительствующего Сената последовательно проводилась мысль о необходимости установления всех признаков основного состава преступления прежде вменения квалифицирующего признака. Например, в постановлении по делу Соковича (1869 год, № 449) отмечалось: «Так как вымогательство есть один из видов лихоимства, то оно должно заключать в себе все существенные признаки, свойственные этому преступлению»[328]. Аналогичные суждения содержались в постановлениях по иным категориям дел[329].

Естественно, что не был обойден этот вопрос и в научной и учебной литературе того времени. Так, И.Я. Фойницкий отмечал: «наличность обстоятельств... увеличивающих вину, еще не свидетельствует о наличности общих условий мошенничества и предполагает последние как свою необходимую сторону»[330].

С аналогичных позиций данная проблема освещалась и в уголовно-правовой литературе советского периода[331].

Применение рассматриваемого правила можно обнаружить в постановлении Пленума Верховного Суда СССР по делам о должностных преступлениях, где указано, что при квалификации по ч. 2 ст. 170 УК РСФСР (ч. 3 ст. 285 УК РФ) по признаку причинения тяжких последствий «необходимо, чтобы кроме указанных вредных последствий имелись и другие предусмотренные законом признаки состава должностного злоупотребления»[332]. Таким образом, лишь в случае, когда констатированы все признаки основного состава, наличествуют условия, достаточные для привлечения к уголовной ответственности, которая во многом определяется квалифицирующими обстоятельствами.

Эта позиция разделяется и многими современными специалистами. Так, о вхождении всех признаков основного состава, в том числе и вредных последствий, в квалифицированный, сформулированный в законе с использованием выражения «то же деяние», говорят применительно к ст. 146 УК А.В. Кладков[333], ст. 167 УК Г.Н. Борзенков[334] и С.В. Бородин[335], ст. 285 УК С.Г. Келина[336] и др.

Казалось бы, достаточно стабильный подход к решению рассматриваемого вопроса в теории должен был обеспечить его однозначность и в современной судебной практике. Однако ситуация здесь более запутанная. Квалифицирующие признаки, особенно в наиболее распространенных преступлениях с высокой общественной опасностью, как бы доминируют над основным составом, и практические работники, акцентируя на них внимание, нередко упускают из вида признаки основного составу.

Поэтому применение анализируемого термина для обозначения только действия (бездействия) следует рассматривать как следствие несовершенства законодательной техники, а само по себе наличие в статьях Особенной части УК этого понятия в двух значениях: и как признака объективной стороны состава, и для обозначения состава преступления в целом может привести к неправильному применению уголовного закона.

Так, например, Ашинский городской суд Челябинской области оправдал К. за отсутствием в его действиях состава преступления, предусмотренного ч. 2 ст. 149 УК РСФСР (ч. 2 ст. 167 УК РФ), поскольку причиненный ущерб для потерпевшей не был значительным. Судебная коллегия Верховного Суда РФ отменила оправдательный приговор и направила дело на новое судебное рассмотрение, отметив, что суд ошибочно истолковал диспозицию ч. 2 ст. 149 УК. В ней говорится о действиях[337], предусмотренных ч. 1 ст. 149 УК, а не о последствиях этих действий, к которым относится причинение значительного ущерба[338]. Данное решение Судебной коллегии представляется более чем спорным. Если «те же действия» (ч. 2 ст. 149 УК РСФСР) или «те же деяния» (ч. 2 ст. 167 УК РФ) в квалифицированном составе являются только одним признаком объективной стороны, тогда необходимо признать, что и в других составах, построенных подобно анализируемому, деяние выполняет аналогичную функцию.

В частности, квалифицированный состав незаконного предпринимательства по ч. 2 ст. 171 УК будет иметь место и при его совершении организованной группой при отсутствии крупного ущерба или извлечения дохода в крупном размере. Злоупотребление должностными полномочиями должно быть установлено и в деянии лица, занимающего государственную должность РФ (ч. 2 ст. 285 УК), независимо от того, совершено ли оно из корыстной или иной личной заинтересованности, повлекло ли существенное нарушение прав и законных интересов граждан или организаций либо охраняемых законом интересов общества или государства или нет и т.п.

Однако подобное вряд ли возможно, поскольку норма о квалифицированном составе должна включать в себя все существенные признаки общей нормы об основном составе преступления (в том числе и признаки вредного последствия). Решив внести ясность и тем самым «разрядить ситуацию», Верховный Суд РФ, отойдя от ранее занимаемой им позиции, в постановлении Пленума от 5 июня 2002 г. «О судебной практике по делам о нарушении правил пожарной безопасности, уничтожении или в повреждении имущества путем поджога либо в результате неосторожного обращения с огнем» указал: «умышленное уничтожение или повреждение чужого имущества путем поджога влечет уголовную ответственность по части второй статьи 167 УК РФ только в случае реального причинения потерпевшему значительного ущерба».

Такое толкование, безусловно, является единственно правильным. Однако, учитывая рекомендательный характер подобных разъяснений, представляется необходимым для устранения омонимии термина «деяние» внести изменения в те нормы Особенной части УК, где общественно опасные последствия в основных составах преступлений выводятся за рамки деяния. Можно, как это предлагает, например, Л.В. Иногамова-Хегай, вместо понятия «деяние» в зависимости от содержания статьи использовать такие понятия, как «действие», «оно», «это», «повлекшие», «причинившие», «совершенные»[339].

В тех же статьях, где термин «действие», наоборот, означает, деяние, следует заменить его на «деяние» или «преступление». В любом случае должна выдерживаться единая конструкция: описание действия (бездействия) — если эти действия (бездействие) повлекли — общественно опасные последствия[340].

Такие же претензии можно предъявить законодателю и по поводу употребления в уголовном законе термина «насилие». Для обозначения насильственного способа совершения преступлений в УК используется различная терминология. Чаще всего используются выражения « с применением насилия», «сопряженное с насилием», «соединенное с насилием», либо «сопровождающееся насилием» без конкретизации его характера и степени общественной опасности. Таких составов, по нашим подсчетам, в УК РФ — 26.

Термин «насилие» включает в себя широкий спектр физического воздействия на потерпевшего (от ограничения свободы до причинения вреда здоровью различной тяжести). В связи с этим возникает проблема соотношения насилия в различных преступлениях с посягательствами на личность, выделенными законодателем в самостоятельные составы.

В конкретных случаях важно определить, охватывает ли понятие «насилие» в различных составах преступлений посягательства на личность, либо налицо совокупность преступлений. Легальное толкование рассматриваемого признака отсутствует, судебное же — дается далеко не по всем составам преступлений. В результате в большинстве составов преступлений, содержащих признак «насилие», понять, что им охватывается, анализируя признаки диспозиции статьи, невозможно.

И эта проблема в интересующем нас аспекте объясняется не столько оценочным характером термина «насилие», сколько именно несоблюдением требований законодательной техники. Дело в том, что, используя в различных статьях УК одни и те же термины «насилие», «насилие не опасное для жизни и здоровья», или «насилие, опасное для жизни и здоровья», законодатель вкладывает в них различное содержание. Причем лишь в некоторых из них определить это содержание можно путем анализа диспозиций соответствующих норм.

Так, например, в норме об изнасиловании сравнительное исследование составов преступлений, предусмотренных ст. 131 УК, позволяет сделать вывод, что под насилием в ч. 1 этой статьи следует понимать любые насильственные действия, в том числе и повлекшие причинение потерпевшей вреда здоровью средней тяжести. Причинение же умышленного тяжкого вреда здоровью составом изнасилования вообще не охватывается. Такой вывод мы делаем из анализа содержания п. «б» ч. 3 ст. 131 УК, где в качестве самостоятельного признака особо квалифицированного состава изнасилования называется причинение потерпевшей по неосторожности тяжкого вреда здоровью или иных тяжких последствий. Имеющаяся в теории точка зрения специалистов, полагающих, что умышленное причинение тяжкого вреда здоровью потерпевшей должно охватываться п. «б» ч. 3 ст. 131 УК в виде квалифицирующего признака «иные тяжкие последствия»[341], нами не разделяется по следующим соображениям.

Согласно п. «б» ч. 3 ст. 131 УК вина в отношении наступивших последствий может быть только неосторожной. Это в равной мере относится к любому из перечисленных в законе альтернативных последствий: тяжкому вреду здоровью, заражению ВИЧ-инфекцией или иным тяжким последствиям. Ссылка на судебную практику, которая также включает в понятие «особо тяжкие последствия» в том числе и причинение тяжкого вреда здоровью[342] в данном случае представляется малоубедительной и не совсем корректной. Все комментарии и рекомендации, высказанные в постановлении Пленума Верховного Суда РФ «О судебной практике по делам об изнасиловании», даже и с учетом последних изменений, относились все-таки к ст. 117 УК РСФСР, а не к ст. 131 УК РФ. Но в ч. 4 ст. 117 УК РСФСР о неосторожном отношении к последствиям ничего не говорилось. Поэтому с принятием нового УК РФ, указавшего на неосторожное отношение к возможным последствиям, данная рекомендация Пленума утратила силу. Напротив, современная судебная практика однозначно трактует, что и по отношению к иным тяжким последствиям в квалифицированных составах, сформулированных по типу «повлекшим по неосторожности смерть потерпевшего или иные тяжкие последствия» вина может быть только неосторожной[343]. Окончательную точку в рассматриваемом вопросе поставил Пленум Верховного Суда РФ, который в постановлении от 15 июня 2004 г. « О судебной практике по делам о преступлениях, предусмотренных статьями 131 и 132 Уголовного кодекса Российской Федерации», указал, что «если при изнасиловании или совершении насильственных действий сексуального характера либо покушении на них потерпевшему лицу умышленно причиняется тяжкий вред здоровью, действия виновного квалифицируются по соответствующей части статьи 131 или статьи 132 УК РФ и по совокупности с преступлением, предусмотренным статьей 111 УК РФ».

Никаких проблем не возникает при оценке содержания понятия «насилие» в вымогательстве. Так, в п. «в» ч. 2 ст. 163 УК говорится о применении насилия при вымогательстве, а в п. «в» ч. 3 этой же статьи указывается особо квалифицирующий признак — «с причинением тяжкого вреда здоровью потерпевшего». Систематическое толкование этих двух норм приводит к выводу, что понятием «насилие» в п. «в» ч. 2 ст. 163 УК охватывается любое, кроме повлекшего тяжкий вред здоровью потерпевшего. В идеале именно таким образом и должны раскрываться признаки состава преступления: ясно, недвусмысленно, в самой диспозиции статьи.

Однако действительность от идеала крайне далека. Практически в каждом составе преступления, где признаком объективной стороны является насилие, ему придается свое собственное, отличное от других, содержание. Судить об этом можно, анализируя санкции соответствующих статей. Так, например, применение насилия при нарушение неприкосновенности жилища (ч. 2 ст. 139 УК РФ) влечет максимальное наказание в виде лишения свободы до двух лет, при воспрепятствовании проведению собрания, митинга, демонстрации, шествия, пикетирования или участию в них (ст. 149 УК) — до трех, при воспрепятствовании осуществлению избирательных прав или работе избирательных комиссий (п. «а» ч. 2 ст. 141 УК) — до пяти, при вовлечении несовершеннолетнего в совершение антиобщественных действий (ч. 3 ст. 151 УК) и при вовлечении в занятие проституцией (п. «а» ч. 2 ст. 240 УК) — до шести, при вовлечении несовершеннолетнего в совершение преступления (ч. 3 ст. 150 УК) — до семи, при склонении к потреблению наркотических или психотропных веществ (п. «г» ч. 2 ст. 230 УК) — до восьми, а при принуждении к совершению сделки или отказу от ее совершения (п. «б» ч. 2 ст. 179 УК) и при контрабанде (п. «в» ч. 3 ст. 188 УК) — до десяти лет лишения свободы.

Эта более чем пестрая картина совершенно дезориентирует правоприменителя, ибо понять, что охватывается насилием в указанных нормах, даже с учетом общественной опасности деяния, предусмотренного основным составом, весьма проблематично.

По общему правилу, если санкция предусматривает наказание в виде лишения свободы на срок не свыше трех лет, то насилие в Данном составе охватывает причинение вреда здоровью средней тяжести. Если санкция устанавливает наказание в виде лишения свободы на срок не свыше восьми лет, то в содержание насилия входит причинение любого вреда здоровья, кроме тяжкого. Если санкцией статьи лишение свободы предусматривается более восьми лет, считается, что понятие насилия включает и тяжкий вред здоровью[344].

Таким образом, содержание насилия в указанных нормах нам предлагается «выводить» из сравнительного анализа санкций за преступление, в состав которого включено насилие, и за насильственное преступление против здоровья. Отсутствие прямого указания на пределы насилия в диспозиции статьи приводит к противоречивой трактовке содержания этого понятия в правовой литературе

Так, например, В.В. Ераксин полагает, что насилие в ч. 1 ст. 120 УК предполагает любое физическое насилие[345]. Аналогичное мнение высказывает и В.И. Зубкова[346]. С.И. Никулин считает, что насилие в указанной норме охватывает причинение вреда здоровью любой тяжести, кроме тяжкого[347]. Такой же точки зрения придерживается и К.Л. Акоев[348].

Причинение вреда здоровью любой тяжести рассматривает как содержание насилия в ст. 240 УК С.И. Никулин[349]. По мнению же Б.В. Яцеленко, «применение насилия предполагает нанесение потерпевшей ударов, побоев, причинение легкого или средней тяжести вреда ее здоровью»[350]. Еще более сужает содержание насилия в данной норме А.А. Тер-Акопов: он полагает, что причинение любого вреда здоровью содеянным не охватывается и требует квалификации по совокупности[351]. С.В. Полубинская, комментируя эту же норму, напротив, понимает под насилием побои, причинение вреда здоровью (без конкретизации тяжести этого вреда), насильственное лишение свободы и т.п.[352].

В других случаях общественная опасность насилия дифференцируется путем указания на «насилие, не опасное для жизни и здоровья» (9 составов) и «насилие, опасное для жизни и здоровья» (14 составов).

Судебная практика к насилию, не опасному для жизни или здоровья, относит любое насилие, кроме причинения вреда здоровью от легкого до тяжкого, а к насилию, опасному для жизни и здоровья — легкий, средний и тяжкий вред здоровью, а также насилие, опасное для жизни и здоровья в момент его применения. Такое разъяснение дано Верховным Судом РФ в п. 21 постановления от 27 декабря 2002 г. «О судебной практике по делам о краже, грабеже и разбое». Достаточно определенное и вполне приемлемое как универсальное для всех преступлений, совершаемых с применением данных видов насилия, толкование этих понятий помогло бы исключить возможность придания им различного содержания в нормах уголовного закона. Однако сопоставление санкций позволяет сделать вывод о том, что понятие «насилие, опасное для жизни и здоровья» в различных статьях УК понимается по-разному.

Так, например, в ст. 126 УК «Похищение человека» (санкция от восьми до пятнадцати лет лишения свободы) оно, конечно же, иное, нежели в ст. 127 УК «Незаконное лишение свободы» (санкция от трех до пяти лет лишения свободы). Но, несмотря на такое очевидное различие в санкциях, и в учебной литературе, и в комментариях к УК РФ, которыми часто пользуются практические работники, содержатся прямо противоположные рекомендации по квалификации рассматриваемых составов.

Так, С.И. Никулин считает, что под применением насилия, опасного для жизни и здоровья, в ст. 126 УК понимается фактическое причинение потерпевшему тяжкого, средней тяжести и легкого вреда здоровью. При этом он полагает, что содержание квалифицирующих признаков в ст.ст. 126 и 127 УК полностью совпадает[353]. Такой же позиции придерживается и А.Б. Кирюхин[354]. С.В. Бородин, напротив, понимает под насилием, опасным для жизни и здоровья, действия, которые лишь могли причинить ущерб здоровью потерпевшего, однако последствий не повлекли. В случае же реального причинения вреда здоровью действия виновного должны квалифицироваться по совокупности как похищение человека и соответствующей статье УК. Квалифицирующие признаки ст.ст. 126 и 127 УК, по его мнению, полностью совпадают[355]. Эта точка зрения разделяется и В.И. Зубковой[356]. Весьма оригинально подходит к данному вопросу Н.К. Семернева. По ее мнению, насильственное похищение человека полностью включает в себя насилие, опасное для жизни в момент нанесения (ч. 1 ст. 111 УК), а также преступления, предусмотренные ст.ст. 112, 115 УК, и дополнительной квалификации по статьям о преступлениях против здоровья не требуется. На в случае, «когда применение насилия фактически повлекло последствия, указанные в данных статьях», то при наличии последствий, указанных в ч.1 ст. 111 УК, похищение человека необходимо квалифицировать по ч. 3 ст. 126 УК, по признаку «иные тяжкие последствия»[357]. В приведенном мнении есть две очевидные неточности. Во-первых, необоснованно ставить знак равенства между насилием, опасным для жизни в момент применения, и умышленным тяжким вредом здоровью, опасным для жизни в момент причинения. Во-вторых, отношение к иным тяжким последствиям в ч. 3 ст. 126 УК может быть только неосторожным.

Так, судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда РФ исключила из приговора квалифицирующий признак ст. 126 УК РФ — похищение человека, повлекшего иные тяжкие последствия, указав, что смерть потерпевшего в результате убийства не может рассматриваться в качестве таковых. «Квалифицирующий признак этой статьи — похищение человека, повлекшее иные тяжкие последствия, — означает причинение этих тяжких последствий по неосторожности»[358].

Указанные варианты квалификации одного и того же деяния имеют принципиальное значение, поскольку влекут совершенно различные уголовно-правовые последствия. Прежде всего, это отразится на размерах наказания, которое должно назначаться по совокупности (если квалификация предлагается по совокупности преступлений).

Эти примеры можно продолжать. Но и их достаточно для нескольких очевидных и важных выводов как общего, так и частного порядка.

Во-первых, следует признать, что в процессе квалификации могут использоваться не только нормы Общей части УК, диспозиции статей Особенной части, но и санкции этих статей. Такое положение возникает, когда в диспозициях статей нет всех пояснений, определяющих признаки состава, и приходится анализировать санкции для восполнения таких пробелов.

Во-вторых, сравнительный анализ санкций зачастую настолько сложен сам по себе, что приводит к неоднозначным выводам и проблемы не решает, а, напротив, запутывает ее. Идеальным такое положение никак нельзя назвать. На необходимости построения норм уголовного закона с соблюдением правила не закреплять признаки состава в санкциях статей УК указывалось в юридической литературе[359].

Каков же выход из создавшейся непростой ситуации? Есть несколько вариантов решения. Самый радикальный — конкретизировать понятие насилия в диспозиции статьи. До законодательного изменения можно было бы рассмотреть разрешение столкновения уголовно-правовых норм по правилам конкуренции части и целого в постановлении пленума Верховного Суда РФ, посвященному вопросам квалификации преступлений[360]. Наконец, можно дополнить Общую часть УК статьей по типу ст. 5 УПК РФ, в которой определить используемые в нормах его Особенной части термины, содержание которых не раскрывается в диспозициях, такие, как насилие, в том числе опасное и не опасное для жизни и здоровья[361].

Проведенный выше анализ (не претендующий на исчерпывающую полноту) пробельности уголовного законодательства, вызванной недостатками и упущениями в сфере законодательной техники, позволяет сделать несколько выводов.

1. Законодательная техника действующего уголовного законодательства далека от совершенства по многим параметрам.

2. Недостатки законодательной техники способствуют возникновению пробелов в уголовном законе, препятствуют его эффективному применению на практике, что свидетельствует о его криминогенности.

3. Недостатки законодательной Техники Уголовного кодекса, допущенные как при его разработке, так и в процессе последующей законотворческой деятельности, требуют скорейшего исправления.

§ 3. Пробел как следствие законодательных просчетов логико-формального и внутрисистемного характера

Правовая оценка деяния может быть как правильной, так и ошибочной, объективной или предвзятой, соответствующей закону или противоречащей ему, т.е. оценка фактических обстоятельств носит субъективный характер[362].

Правотворческая и правоприменительная деятельность — есть разновидности мыслительной деятельности, которая происходит в определенных формах и подчиняется своим законам. Наукой о формах, в которых протекает мышление человека, является логика.

Мышление в статике, как нечто сложившееся и неизменное, в отрыве от его динамики, т.е. от его возникновения, изменения и развития тех или иных его форм, изучает формальная или традиционная логика. Формальная логика рассматривает структуру форм и приемы мышления, правила выведения суждений, учение о доказательстве (его строении, видах и возможных ошибках), а также многие другие вопросы мыслительного процесса.

Один только перечень вопросов, которые изучает логика, свидетельствует о ее неоценимом значении для юридической науки. Следует согласиться с В.Н. Кудрявцевым, утверждающим, что «...пожалуй, нет никакой другой области общественной жизни, где нарушение законов логики, построение неправильных умозаключений, приведение ложных аргументов могли бы причинить столь существенный вред, как в области права»[363].

Но если логические основы в правоприменительной деятельности, прежде всего при квалификации преступлений, были предметом специальных исследований[364], то логико-формальная структура самих уголовно-правовых норм, в известной степени, оставалась на периферии научных изысканий.

Между тем просчеты логического характера, допущенные именно в законотворчестве, не в последнюю очередь объясняют наличие пробелов в уголовном законе, которые существенно затрудняют, а иногда и парализуют правоприменительный процесс. Эти трудности сопряжены с несовершенством конструкции уголовного закона, что, в свою очередь, может объясняться недостатками законодательной техники[365], но могут иметь и более глубинный характер. Нарушение правил законодательной техники, как правило, не приводит к содержательным просчетам, тогда как несовершенства формально-логического характера всегда приводят к таковым.

Можно выделить несколько разновидностей логико-структурных дефектов уголовного закона. Первый вид такого логического изъяна текста УК — это то, что в литературе получило довольно точное название логическая «дырка», критерий которой определяется двумя условиями: 1) существует предписание, предполагающее принятие решения; 2) отсутствует правило, в соответствии с которым должно приниматься данное решение[366].

Примером могут служить нормы, которые содержат ссылку на несуществующее установление иной отраслевой принадлежности. Так, признак «незаконный» означает не только бланкетность уголовно-правовой нормы, отсылающей к соответствующим правовым актам, но и то, что существуют законные действия (бездействие). Однако из этого правила есть исключения, объясняемые недосмотром законодателя. Так, в ст. 242 УК установлена ответственность за «незаконное распространение порнографических материалов или предметов». Термин «незаконное» употреблен в данном случае необоснованно, ибо законного распространения этих изделий не существует, разве кроме случаев посылки их на экспертизу или в суд[367].

Тем не менее, следует признать, что использование термина «незаконное» в диспозиции данной нормы вносит еще большую путаницу в и без того не простой вопрос разграничения порнографии и эротики. Видимо, данная норма была принята на перспективу развития законодательной базы. Однако попытки внести нормативную определенность в понятия «порнография» и «порнографические материалы», которые предпринимались Комитетом по культуре Государственной Думы РФ второго созыва, успехом не увенчались. Проект Федерального закона «О государственном регулировании и контроле продукции сексуального характера», в котором содержалось определение порнографии[368], законом так и не стал. Думается, что подобные попытки и в дальнейшем не приведут к сколь-нибудь значимому результату. В общественном сознании не сформировалось единообразного понимания порнографии. Единый подход к ее определению отсутствует даже в профессиональном сообществе (у психиатров, психологов, искусствоведов, сексологов и криминалистов)[369].

В этой ситуации единственным нормативным ориентиром в данном вопросе могут служить Основы законодательства Российской Федерации о культуре от 9 октября 1992 г. Они, в частности, предусматривают необходимость принятия мер со стороны органов государственной власти и управления, местного самоуправления в отношении деятельности, связанной с порнографией. Постановлением Правительства РФ от 27 мая 1993 г. № 492 установлен лицензионный порядок для изготовления, рекламирования, распространения, торговли материалами или предметами эротического содержания.

Но при таком содержании термина «незаконный» рассматриваемый состав преступления, по сути, превращается в разновидность незаконного предпринимательства, т.е. норму, специальную по отношению к ст. 171 УК РФ. Вряд ли общественная опасность распространения порнографии виделась законодателю в отсутствии лицензии на занятие подобной деятельностью.

Поэтому целесообразно слово «незаконное» из диспозиции данной статьи исключить, предусмотрев ответственность за изготовление и приобретение указанных предметов и материалов с целью сбыта, а также за их сбыт.

Интересно, что указание в некоторых статьях Особенной части на «незаконность» того или иного действия может привести и к формально-логическим просчетам несколько иного свойства. Рассмотрим, например, ст. 123 УК РФ «Незаконное производство аборта». Очевидно, что использование термина «незаконность» должно означать, что под эту статью должен подпадать не любой аборт, а лишь тот, который не предусмотрен в качестве правомерного. В соответствии со ст. 36 Основ законодательства РФ «Об охране здоровья граждан» от 22 июля 1993 г. искусственное прерывание беременности проводится только по желанию женщины и при отсутствии противопоказаний, в медицинском учреждении, обладающем лицензией на указанный вид деятельности, врачами, имеющими специальную подготовку. Максимальный срок беременности при проведении такой операции — до 12 недель, при наличии социальных показаний — до 22 недель, а при наличии медицинских показаний и согласия женщины — независимо от срока беременности.

Однако незаконность аборта в уголовно-правовом смысле законодатель, как это следует из буквального толкования данной нормы, связывает не с какими-либо противопоказаниями для искусственного прерывания беременности, а исключительно с личностью виновного. Поэтому действия врача-гинеколога, который производит аборт при наличии к тому противопоказаний, по истечении положенных сроков беременности или вне медицинского учреждения не подпадают под признаки состава данного преступления. В литературе такая законодательная конструкция совершенно справедливо признана ошибочной, и предложено изменить диспозицию ч. 1 ст. 123 УК в соответствии с интерпретацией ст. 36 Основ законодательства РФ об охране здоровья граждан[370]. Представляется, что незаконность должна характеризовать не только лицо, производившее аборт, но и само его производство, основания и способы.

Другим примером «дырки» являются нормы, формально-логическая конструкция которых оказалась явно нарушенной из-за очевидных просчетов законодателя, которые нельзя объяснить ничем, кроме «забывчивости» последнего. В результате образовалась содержательная «пустота» именно логического свойства.

Так, анализ содержания ст.ст. 11 и 12 УК РФ, регламентирующих действие уголовного закона в пространстве, свидетельствует о том, что невозможно привлечь к уголовной ответственности, по крайней мере, две категории граждан РФ, а именно:

1) совершивших преступление в открытом водном или воздушном пространстве не на кораблях, приписанных к портам РФ и не на военных кораблях. Данная неполнота объясняется тем, что законодатель фактически приравнял в ч. 1 ст. 12 УК РФ территорию, определяемую выражением «вне пределов Российской Федерации», к территории иностранных государств. На самом деле эти понятия не совпадают. Это следует, в частности, и из самого закона — в ст. 11 УК РФ использовано понятие «открытого водного или воздушного пространства», которое не охватывается «территорией иностранных государств»;

2) совершивших преступление, направленное против интересов РФ, на территории иностранного государства. Так, если гражданин РФ совершает преступление, предусмотренное ст. 275 УК РФ (государственная измена), на территории иностранного государства, то он не подлежит уголовной ответственности ни согласно ст. 11 УК РФ, так как преступление совершено за пределами РФ, ни согласно ст. 12 УК РФ, поскольку шпионаж, выдача государственной тайны или иное оказание помощи иностранному государству, иностранной организации или их представителям в проведении враждебной деятельности в ущерб внешней безопасности РФ, очевидно, не являются преступными в стране, на территории которой эти действия были совершены.

Непривлечение к уголовной ответственности указанных выше субъектов выглядит по меньшей мере странным. Лицо совершает общественно опасное противоправное деяние, но в силу очевидного просчета, допущенного законодателем, не может быть привлечено к уголовной ответственности. Абсурдность ситуации, как, впрочем, и сама постановка вопроса о неприменении уголовного закона в отношении граждан РФ в случае совершения ими преступления, предусмотренного УК РФ, очевидна. Такое исключение из принципа гражданства фактически «ломает» формально-логическую структуру института действия уголовного закона в пространстве, нарушает его системный смысл. Применение ст.ст. 11 и 12 УК РФ в их буквальном понимании может привести к парадоксальным ситуациям, что свидетельствует о необходимости их серьезной корректировки. Неполноту указанных норм следует дополнить правилом, в соответствии с которым указанные лица должны привлекаться к уголовной ответственности по уголовному законодательству РФ[371].

При определении логической структуры любой уголовно-правовой нормы следует, в первую очередь, выявлять ту совокупность признаков (элементов), которая составляет ее содержание[372]. Однако следует помнить, что она не может быть рассмотрена вне контекста общего построения системы уголовного законодательства и своего места в этой системе. Системность уголовного законодательства как раз и предполагает наличие определенных зависимостей между отдельными его структурными составляющими. Соблюдение этих требований будет подчеркивать внутреннюю логическую корректность системы. Следует признать, что в действующем уголовном законодательстве логическая корректность во многом нарушена. Некоторым нормам присуща фрагментарность, они не связаны с языком и содержанием других статей. Рассмотрим на примерах некоторые виды нарушений системного смысла закона.

Основополагающей категорией при привлечении к уголовной ответственности за совершенное деяние следует признать вину лица. Формально-логическая конструкция законодательного института вины представляет достаточно сложное образование по причине большого количества первичных признаков. В зависимости от сочетания этих признаков психическое отношение лица к совершаемому им общественно опасному деянию определяется законодателем либо как виновное, либо как невиновное. Между тем есть серьезные претензии к законодательной формулировке как умысла, так и неосторожности.

Мы уже затрагивали вопрос о крайней неопределенности умысла по отношению к так называемым формальным составам. Поскольку ст. 25 УК РФ определяет прямой и косвенный умысел через отношение к последствиям деяния, то, строго говоря, в преступлениях с формальным составом он отсутствует. Ссылки же на непредусмотренные законом последствия как условие признания деяния виновным «противоречат основам российского уголовного права»[373]. Практика закрывает глаза на формулировку закона, но это положение нетерпимо.

Нельзя в этой связи не обратить внимание и на другой аспект в содержании умышленной формы вины. По смыслу ст. 25 УК РФ для признания деяния совершенным умышленно не требуется установления сознания лицом его противоправности (незаконности). Этот вывод следует из законодательной формулы умышленной вины, в соответствии с которой достаточно лишь ©сознания общественной опасности совершаемого деяния. При сравнении данного определения с характеристикой признаков субъективной стороны некоторых составов преступлений, например, незаконного оборота драгоценных металлов, природных драгоценных камней или жемчуга, обязательным элементом которого является сознание лицом противоправности совершенной сделки (о чем свидетельствует используемое в тексте ст. 191 УК словосочетание «в нарушение правил, установленных законодательством Российской Федерации»), обнаруживается внутренняя противоречивость законодательной конструкции умышленной формы вины. Эта противоречивость носит формально-логический характер. В законодательном определении умысла за его словесной формой скрыто два взаимоисключающих положения, так как по смыслу ст. 25 УК для признания деяния совершенным умышленно сознания противоправности не требуется, и, одновременно, в соответствии со ст.ст. 177, 190, 191, 287, 289, 300, 301, 330 УК сознание противоправности самоуправства и других вышеназванных составов является необходимым элементом субъективной стороны этих преступлений.

Определенные трудности возникают и при толковании предписаний, регламентирующих неосторожную форму вины. Согласно первоначальной редакции ч. 2 ст. 24 УК РФ деяние, совершенное по неосторожности, признавалось преступлением только в том случае, когда это было специально предусмотрено соответствующей статьей Особенной части УК. Это означало, что в тех случаях, когда диспозиция статьи Особенной части не конкретизировала форму вины, соответствующее преступление могло быть только умышленным. Вскоре, однако, стало очевидно, что УК в целом был явно неподготовлен к этому правоположению. Оно не было в должной мере учтено при описании норм-запретов — не содержалось указания на неосторожную форму вины даже в тех составах, субъективная сторона которых выражается исключительно в неосторожности. Чтобы такие нормы могли заработать на практике, законодателю пришлось внести изменения в ч. 2 ст. 24 УК, а также ввести указание на неосторожность в диспозиции ст.ст. 234, 249, 251, 283 и др. Однако сделано это было весьма непоследовательно.

Во-первых, следует признать, что уяснение смысла ст. 24 УК РФ и в ее новой редакции по-прежнему является проблематичным. Это объясняется известной своеобразностью терминологии, используемой законодателем в рассматриваемой норме. Из текста самого УК не совсем ясно содержание понятия, которое определяется выражением «деяния, совершенные по неосторожности». Отсюда возможны, по крайней мере, два варианта толкования содержания данной нормы.

Первый заключается в том, что если совершено преступление по неосторожности, то уголовная ответственность за него может наступить только при наличии в Особенной части УК РФ специального указания на неосторожность. Если же указание на неосторожность отсутствует, то ответственность может наступить либо за умышленное причинение вреда, либо, за преступление с двумя формами вины[374].

При втором варианте в преступлениях, при описании которых законодатель не указывает, что они совершены по неосторожности, возможны как умышленная, так и неосторожная формы вины в отношении наступивших последствий[375]. Эта точка зрения представляется наиболее предпочтительной.

При этом, конечно, нельзя не отметить, что построение диспозиций, основанных на одинаковой наказуемости при умышленной и неосторожной формах вины, не может быть признано правильным, так как это не согласовывается ни с принципом справедливости, ни с принципом ограниченной ответственности за неосторожные преступления. Именно с учетом вины устанавливается раздельная наказуемость умышленных и неосторожных преступлений. «Установление единой санкции для обеих форм вины, — как обоснованно отмечалось еще в период действия УК 1960 г., — таит в себе опасность применения более мягких наказаний, предназначенных для неосторожных преступных деяний, за умышленные преступления»[376]. Полагаем, что при конструировании норм Особенной части УК следует четко придерживаться определенной концепции, относящейся к определению субъективной стороны. Нельзя в одной и той же части статьи предусматривать и умысел, и неосторожность по отношению к наступающим последствиям, являющимся основными или квалифицирующими признаками, как это сделано, например, в ст.ст. 246-248, 250, 252, 254, 255, 257 УК и др. Такой подход ошибочно определяет единую санкцию, причем завышенную, для деяний, качественно различающихся по субъективным критериям.

В то же время те уточнения субъективной стороны, которые в соответствии с новым содержанием ч. 2 ст. 24 УК внес законодатель в диспозиции некоторых статей Особенной части УК, представляются не всегда удачными. Так, например, дополнены словом «по неосторожности» составы преступлений, предусмотренные ч. 4 ст. 234 («Незаконный оборот сильнодействующих и ядовитых веществ в целях сбыта»), ч.ч. 1, 2 ст. 249 (Нарушение ветеринарных правил и правил, установленных для борьбы с болезнями и вредителями растений), ч. 2 ст. 251 (Загрязнение атмосферы»), ч. 2 ст. 283 («Разглашение государственной тайны), ст. 348 («Утрата военного имущества»). Однако все эти уточнения отнюдь не всегда достигают своей цели, если в качестве таковой рассматривать усиление гарантий от незаконной ответственности в отношении лиц, причинивших вред по неосторожности, на основе адекватного отражения в нормах Особенной части УК того или иного реального вида общественно опасного поведения человека.

Особенно любопытна ситуация с составами нарушения правил обращения экологически опасных веществ и отходов (ст. 247), нарушения правил безопасности при обращении с микробиологическими либо другими биологическими агентами или токсинами (ст. 248), загрязнения вод (ст. 250), загрязнения атмосферы (ст. 251), и некоторыми другими. Субъективная сторона основных (и некоторых квалифицированных) составов здесь характеризуется как умыслом, так и неосторожностью, а квалифицированных (и некоторых особо квалифицированных) — лишь неосторожностью. Так, например, субъективная сторона квалифицированного состава «Загрязнение вод» (ч. 2 ст. 250) по отношению к причинению вреда здоровью человека предусматривает и умысел, и неосторожность, а особо квалифицированного — лишь неосторожность по отношению к смерти потерпевшего. Тем самым логическая структура нормы оказывается подорванной.

Следует согласиться с точкой зрения В.В. Мальцева, полагающего, что «...вряд ли можно считать успешной попытку законодателя посредством нормы, описанной в ч. 2 ст. 24 УК, по существу, вроде бы уточнить, конкретизировать принцип вины применительно только к одной из ее форм. Реализация закрепленного в ч. 2 ст. 24 УК положения о признании деяния, совершенного по неосторожности, преступлением «лишь в том случае, когда это специально предусмотрено соответствующей статьей Особенной части настоящего Кодекса», оказалась трудно осуществимой»[377]. Первоначальная редакция этой нормы фактически нередко выводила за круг преступных те деяния, совершаемые по неосторожности, социальная обусловленность криминализации которых была неоспоримой. Действующая же редакция нормы, наоборот, зачастую допускает нахождение вне упомянутого круга умышленных преступлений при сохранении или усилении ответственности за аналогичные неосторожные преступления, что, безусловно, несправедливо.

Определенные проблемы формально-логического характера возникают при толковании некоторых предписаний, предусмотренных главой 4 УК. Так, сравнительный анализ ч. 3 ст. 20 УК и ст. 22 УК, которые являются новыми для российского уголовного права, позволяет сделать следующие выводы.

Согласно ч. 3 ст. 20 УК, если несовершеннолетний достиг возраста, предусмотренного ч.ч. 1 или 2 ст. 20, «но вследствие отставания в психическом развитии, не связанном с психическим расстройством, во время совершения общественно опасного деяния не мог в полной мере осознавать фактический характер и общественную опасность своих действий (бездействия) либо руководить ими, он не подлежит уголовной ответственности».

Недостаток формулировки ч. 3 ст. 20 УК заключается, во-первых, в том, что в ч. 1 ст. 22 УК, определяющей понятие ограниченной вменяемости, при тождественной формулировке — лицо «не могло в полной мере осознавать фактический характер и общественную опасность своих действий (бездействия) либо руководить ими» — лицо подлежит уголовной ответственности.

Во-вторых, ошибочным является указание в ч. 3 ст. 20 УК на то, что отставание в психическом развитии не должно быть связано с психическим расстройством. А если отставание в психическом развитии усугублено психическим расстройством? По прямому смыслу закона к такому лицу ч. 3 ст. 20 неприменима и он, как ограниченно вменяемый, в соответствии со ст. 22 подлежит уголовной ответственности. Абсурдность и нелогичность такого положения очевидна. Полагаем, что правы те исследователи, которые считают необходимым в ч. 3 ст. 20 УК вместо слов «не мог в полной мере» указать «был неспособен» и исключить слова «не связанном с психическим расстройством»[378].

Говоря о причинах пробелов формально-логического свойства, имеющихся в главе 4, нельзя не обратиться вновь к проблеме дифференциации уголовной ответственности. Одним из ее способов является выделение квалифицированных и привилегированных составов, а также конструирование законодателем «специальных» норм. Однако неучет определенных сочетаний соотношений между квалифицирующими обстоятельствами, общей и специальной нормами может привести к нарушению логики дифференциации ответственности.

Так, например, нельзя признать согласованным с основным и квалифицированными составами убийства его привилегированные составы, предусмотренные в ст.ст. 106-108 УК РФ. Поясним свою позицию.

В ч. 2 ст. 20 УК РФ среди составов преступлений, для субъектов которых установлен «пониженный» возраст уголовной ответственности — 14 лет, названо и убийство (ст. 105 УК). Содержательная сторона данного шага вполне понятна. Это сделано в отношении преступлений, общественная опасность которых осознается в большинстве своем гораздо раньше, нежели в 14-летнем возрасте.

Однако законодатель упустил при этом из виду некоторые особенности конструкции уголовного закона. Дело в том, что ответственность за привилегированные составы убийства (ст.ст. 106-108 УК) наступает, согласно ч. 1 ст. 20 УК РФ, с 16 лет. В то же время несовершеннолетние, не достигшие 16 лет, могут быть субъектами убийств, предусмотренных ст. 105 УК РФ, а их ответственность за привилегированные составы убийств исключается. Если следовать буквальному грамматическому толкованию ч. 3 ст. 17 УК и ст. 20 УК, пятнадцатилетние лица могут подлежать уголовной ответственности в случае совершения ими деяний, содержащих признаки преступлений с привилегированными составами, по общей норме, поскольку отсутствие признаков специальной нормы влечет действие общей. Ряд авторов настаивает именно на подобном применении уголовного закона[379]. Более того, такая постановка вопроса позволяет привлечь указанное лицо за квалифицированные виды убийства, даже при наличии обстоятельств смягчающих. Такая ситуация может сложиться, например, при совершении ими убийства с особой жестокостью в состоянии аффекта или превышения пределов необходимой обороны. Приоритет в данном случае (если абстрагироваться от возраста субъекта преступления) должна иметь норма с привилегирующим обстоятельством.

Это правило вытекает из толкования содержания п. 16 Постановления Пленума Верховного Суда РФ от 27 января 1999 г. «О судебной практике по делам об убийстве (ст. 105 УК РФ)», в котором отмечается, что «не должно расцениваться как совершенное при квалифицирующих признаках, предусмотренных п.п. «а», «г», «е», «н» ч. 2 ст. 105 УК РФ, а также при обстоятельствах, с которыми обычно связано представление об особой жестокости (в частности, множественность ранений, убийство в присутствии близких потерпевшему лиц), если оно совершено в состоянии сильного душевного волнения либо при превышении пределов необходимой обороны»[380]. Однако распространяться на лиц, не достигших 16 лет, данное коллизионное правило не может, поскольку они не несут ответственности за привилегированные виды убийств. При этом, однако, они являются субъектами состава убийства при отягчающих обстоятельствах.

Вряд ли можно согласиться с таким решением, так к£к оно приводит к абсурду. За совершение одного и того же деяния в этом случае несовершеннолетний будет подвергаться более строгому наказанию, нежели взрослый. Поэтому представляется необходимым дополнить ст. 20 УК соответствующим положением, согласно которому следует ограничить действие общей нормы в отношении деяний, содержащих признаки привилегированных составов.

Природа формально-логических пробелов свидетельствует об игнорировании в той или иной степени требования соблюдения системности Уголовного кодекса при проведении законопроектных работ. На эту проблему уже обращалось внимание в литературе[381]. Это распространяется как на положения Общей, так и Особенной частей УК. Так, в соответствии с новой редакцией ст. 79 УК РФ условно-досрочное освобождение от наказания взрослых осужденных стало обязанностью, а не правом суда. Между тем ст. 93 УК РФ, регламентирующая применение данного института в отношении несовершеннолетних, по-прежнему остается нормой диспозитивной, что абсолютно нелогично, поскольку противоречит идеологии Уголовного кодекса, который настоятельно проводит в жизнь принцип более гуманного отношения к несовершеннолетним, нежели к взрослым. Поэтому необходимо уточнить содержание ст. 93 УК, заменив слова «может быть применено» на «применяется».

Еще одна неясность, связанная с рассогласованием норм Общей и Особенной частей, возникала до недавнего времени при анализе содержания ч.ч. 1 и 2 ст. 75 УК и примечаний к тем статьям УК, где сформулированы т.н. «специальные» виды освобождения от уголовной ответственности.

В ч. 2 ст. 75 УК РФ (в старой редакции) говорилось о том, иго положения «общеуголовного» деятельного раскаяния (ч. 1 ст. 75) применимы к основаниям освобождения от уголовной ответственности, предусмотренным в Особенной части. Из этой посылки некоторые авторы делают вывод о том, что примечания к нормам Особенной части УК РФ, в которых сформулировано освобождение от уголовной ответственности за совершение конкретных преступлений, являются специальными нормами относительно ч. 1 ст. 75 УК РФ[382].

Однако ознакомление с содержанием ч. 1 ст. 75 и примечаний к соответствующим статьям Особенной части позволяет сделать вывод о том, что эти нормы не могут соотноситься как общая и специальная, так как в них сформулированы различающиеся (а нередко — взаимоисключающие) основания и условия освобождения от уголовной ответственности. Достаточно сказать, что ч. 1 ст. 75 УК РФ говорит (при соблюдении соответствующих условий) лишь о возможности освобождения лица от уголовной ответственности, в ч. 2 ст. 75 этой же статьи указано на возможность применения освобождения от уголовной ответственности за преступления большей степени тяжести, если соблюдены условия ч. 1 ст. 75 и имеется прямое указание на освобождение в норме Особенной части. В то же время 18 из 20 примечаний к статьям Особенной части говорят об обязательном освобождении лица от ответственности за совершение тех или иных преступлений, причем условия такого освобождения в некоторых случаях не имеют ничего общего с условиями, определенными в ч. 1 ст. 75 УК РФ.

Так, например, в ст. 206 УК предусмотрена ответственность за захват заложника. В примечании к данной статье указано, что лицо, добровольно или по требованию властей освободившее заложника, освобождается от уголовной ответственности. Очевидно, что ни о каком деятельном раскаянии в случае освобождения заложника по требованию властей речи не идет, однако это не влияет на принятие решения об освобождении от уголовной ответственности. И это не единственный случай подобного рода, как полагают некоторые исследователи[383]. В примечаниях к ст.ст. 204 и 291 УК предусмотрено обязательное освобождение лица от уголовной ответственности не только в случае его добровольного сообщения о подкупе (даче взятки), что может рассматриваться как деятельное раскаяние, но и в случае, если имело место вымогательство подкупа (взятки).

Такая рассогласованность между положениями Общей и Особенной частей приводит к неоднозначным суждениям по данному вопросу. Большинство специалистов склонны считать, что т.н. «специальные» виды освобождения от уголовной ответственности по нормам Особенной части применяются безотносительно к тому, имеются или нет в содеянном признаки, перечисленные в ч. 1 ст. 75 УК.

В то же время в юридической литературе по данному вопросу можно встретить и другую точку зрения, согласно которой положения, содержащиеся в примечаниях к статьям Особенной части УК РФ, регламентирующих освобождение от уголовной ответственности, могут применяться только вместе с предписаниями Общей части[384].

Однако отмеченные выше нестыковки положений Общей и Особенной частей заставляют усомниться в обязательности предписаний, установленных в ст. 75 УК в отношении тех составов преступлений, которые предусматривают специальные виды освобождения от уголовной ответственности. Но, в таком случае, вопрос о преимущественной норме следует решать исходя из принципа, какая из них предусматривает наиболее мягкие условия освобождения[385], который основан на системосохраняющем механизме законодательства — «неустранимые сомнения в толковании разрешаются в пользу виновного»[386]. Соответственно, имевшиеся коллизии между ст. 75 УК РФ и примечаниями к статьям Особенной части должны были разрешаться в пользу последних[387].

Несоблюдение требований системности проявляется и при сопоставлении содержания некоторых «смежных» составов преступлений. Так, согласно ст. 275 УК РФ изменой признается шпионаж, выдача государственной тайны или иное оказание помощи иностранному государству, иностранной организации или их представителям в проведении враждебной деятельности в ущерб внешней безопасности РФ.

Назвав три формы государственной измены, причем первые две как конкретизирующие, а последнюю — как обобщающую, законодатель тем самым дал понять, что все они выражаются в оказании помощи иностранному государству, иностранной организации или их представителям в проведении враждебной деятельности против РФ.

Между тем ст. 276 УК, предусматривающая уголовную ответственность за шпионаж, допускает, что он, при определенных обстоятельствах (только при передаче или собирании сведений, не составляющих государственную тайну по заданию иностранной разведки), может преследовать цель причинения ущерба внешней безопасности РФ, но не содержит никаких указаний на то, что деятельность эта — враждебная. И это совершенно правильно. Адресатом шпионажа не обязательно должно быть враждебное государство (да и кто наши враги, спрашивается) или организация, которую, учитывая содержание ее деятельности (например, защита окружающей среды), невозможно рассматривать как враждебно настроенную против РФ.

Такая нестыковка в определении шпионажа на практике может привести (и приводит) к крайне негативным последствиям. Положим, гражданин РФ собрал и передал сведения, составляющие государственную тайну, иностранной организации, которая не занимается враждебной деятельностью против России (например, экологической, санитарной, правозащитной и т.п.). Если рассматривать эти действия с точки зрения ст. 275 УК, то шпионажа как формы государственной измены здесь нет, хотя из содержания ст. 276 УК вытекает, что они отвечают понятию «шпионаж». Однако гражданин РФ не является субъектом шпионажа, предусмотренного ст. 276 УК, поэтому его действия составом шпионажа не охватываются. Конечно, можно привлечь его к ответственности по ст. 283 УК за разглашение государственной тайны, но вряд ли это оптимальный вариант.

Для выхода из этой тупиковой ситуации необходимо всего-навсего исключить из ст. 276 УК указание на субъекта — гражданина иностранного государства или лицо без гражданства. Подобные предложения уже были сделаны специалистами[388].

Конечно, проведенный анализ пробелов уголовного закона формально-логического и системного характера не ограничивается указанными примерами, их можно продолжить и далее, но основные выводы он сделать позволяет. Эти выводы следующие:

во-первых, формально-логическая корректность УК РФ требует критического осмысления;

во-вторых, требование системности соблюдается далеко не всегда при внесении изменений и дополнений в Уголовный кодекс РФ, что создает немало пробелов и коллизий, снижающих эффективность применения закона;

в-третьих, наряду с совершенствованием практики применения УК РФ, особое внимание необходимо уделять фундаментальным исследованиям по общей теории конструирования уголовного закона.

§ 4. Пробел как следствие расхождений (коллизий) между нормами уголовного и иных отраслей права

Общепризнанным является положение, согласно которому любое посягательство на защищаемые законом социальные блага представляет для общества опасность. Вместе с тем очевидно и другое: степень этой опасности может быть различной, в связи с чем применяются и различные методы охраны. Таким образом, ответ на вопрос, нормы какой именно отрасли права применимы к данному правонарушению, зависит как от сферы общественных отношений, которым причиняется вред, так и от тяжести самого проступка в пределах одной и той же социальной сферы. Все это объективно, в силу взаимообусловленности изменяющихся и развивающихся общественных отношений, предполагает, детерминирует взаимодействие уголовного права с другими отраслями права.

Взаимодействие уголовного и других отраслей российского законодательства осуществляется, прежде всего, посредством постановки под защиту уголовного закона общественных отношений, регулируемых законами иной отраслевой принадлежности, а также путем использования бланкетных диспозиций.

То, что уголовное право тесно связано с другими отраслями права, существует, реализуется только в системе отраслей права, повсеместно подчеркивается в специальной уголовно-правовой литературе[389]. Верно и то, что понимание уголовного права без уяснения его места в такой системе не будет полным[390]. Но, не умаляя ни в коей мере положительного влияния, оказываемого усилением межотраслевых связей на единую систему права в целом и на уголовное право в частности, нельзя не отметить и некоторых, вызванных указанным процессом, негативных моментов. К ним, прежде всего, следует отнести обострение проблемы соотношения УК со смежными отраслями законодательства.

Коллизии норм российского права, т.е. такое отношение между ними, которое выступает в форме различия или Противоречия при регулировании одной фактической ситуации, является одной из главных причин, порождающих возможность субъективного выбора той или иной нормы права. В случае коллизий уголовно-правовых норм с нормами других отраслей права эта проблема еще более обостряется, поскольку может создаваться недопустимая неопределенность между преступлением и проступком.

В последние годы проблеме коллизий норм уголовного и других отраслей права уделялось пристальное внимание со стороны специалистов. Наиболее полно эта тема прозвучала в работах ЗА. Незнамовой, Б.В. Яцеленко и Н.И. Пикурова[391]. Не касаясь содержательного аспекта проблемы, мы будем рассматривать коллизионность только в интересующем нае ракурсе, т.е. как одну из причин пробельности уголовного права.

Наиболее тесно уголовное право связано с теми отраслями, которые в той или иной мере обусловлены такой разновидностью общественно опасного поведения, как проступок. Прежде всего, это касается административного права. Можно отметить близость многих дефиниций, определяющих законодательную конструкцию административного правонарушения (его понятие, формы вины, крайнюю необходимость, невменяемость и др.), соответствующим уголовно-правовым понятиям. Есть определенное сходство и в системе построения глав Особенной части УК и Кодекса РФ об административных правонарушениях (далее — КоАП)[392].

Взаимное воздействие этих двух отраслей права основано на частичном совпадении предметов правовой охраны, ибо нередко преступление и административный проступок различаются между собой лишь тяжестью ущерба, причиняемого одному и тому же объекту. Вместе с тем, такое положение может привести и к возникновению противоречий между нормами УК и КоАП.

Здесь следует отметить, что Уголовный кодекс 1996 г. был, наряду с Гражданским кодексом, одним из первых крупных отраслевых законов новой России. По объективным и субъективным причинам КоАП был принят значительно позже, что значительно обострило проблему. Возникла масса вопросов, связанных с правоприменением, поскольку обнаружилось, что целый ряд положений КоАП находится в глубоком противоречии с положениями Уголовного кодекса. Этот вывод распространяется на нормы как Общей, так и Особенной частей данных отраслей права.

Так, определение умышленной вины, содержащееся в ст. 25 УК, не включает в себя сознание противоправности совершенного деяния. По этому вопросу в литературе высказывались различные мнения. А.А. Пионтковский, например, включал в понятие «умысел» и осознание противоправности деяния[393]. Преобладающим, однако, до сих пор является мнение, что осознание противоправности не является обязательным признаком интеллектуального элемента умысла. Эта точка зрения была вполне оправданной, когда преступление понималось только как общественно опасное деяние, а применение аналогии было законодательно закреплено. Но после того как в уголовном законе противоправность была определена в качестве признака преступления, осознание противоправного характера совершаемого деяния должно, по-видимому, рассматриваться как обязательный признак умышленной вины. И подтверждение этому мы находим в административном законодательстве. В ч. 1 ст. 2.2 КоАП говорится, что «административное правонарушение признается совершенным умышленно, если лицо, его совершившее, сознавало противоправный характер своего действия (бездействия)...». Значительная часть административных правонарушений отличается от аналогичных по своему характеру преступлений отсутствием последствий или их меньшими размерами. Но последствия и их размер отражают степень общественной опасности совершенного деяния. Учитывая, что именно степень общественной опасности является критерием разграничения преступлений и проступков, мы должны признать, что если даже в этих случаях для правовой ответственности требуется осознание противоправности совершенного деяния, то странным и явно нелогичным, как верно отмечает Б.В. Волженкин, «...является отрицание необходимости противоправности при совершении преступлений»[394].

В этом плане представляет также интерес определение должностного лица как субъекта административной ответственности в ст. 2.4 КоАП. По сравнению с определением должностного лица — субъекта преступления против государственной власти, интересов государственной службы и службы в органах местного самоуправления (примечание 1 к ст. 285 УК РФ) — круг их расширен за счет отнесения к числу должностных лиц тех работников, кто выполняет организационно-распорядительные функции в государственных или муниципальных организациях, т.е. не только учреждениях, но и государственных либо муниципальных коммерческих организациях. Более того, КоАП РФ во многих случаях приравнивает к должностным лицам руководителей и других работников, выполняющих организационно-распорядительные и административно-хозяйственные функции в иных организациях, и даже лиц, осуществляющих предпринимательскую деятельность без образования юридических лица.

В связи с вышесказанным довольно проблематичным становится отграничение тех составов преступлений и административных проступков, где критерием для такого отграничения являются признаки субъекта. Например, за отказ в предоставлении гражданину информации (ст. 140 УК) к ответственности может быть привлечено только должностное лицо. Отсутствие какого-либо указания на признаки субъекта в ст. 5.39 КоАП позволяет предположить, что им может быть любое лицо, в том числе и должностное. Это вполне логично, тем более, что такая обязанность лежит, в основном, на должностных лицах. Но содержание понятия должностного лица, как уже отмечено выше, в УК и КоАП различно. Вряд ли разрешению этой коллизионной ситуации поможет и наличие в составе преступления такого конструктивного признака, как «причинение вреда правам и законным интересам граждан», поскольку он изложен законодателем как оценочный, содержание которого установить довольно затруднительно.

Некоторые составы преступлений и административных правонарушений схожи не только в названии, они также весьма близки текстуально, что также не способствует отграничению этих смежных правонарушений.

Так, в ст. 19.23 КоАП установлена ответственность за подделку документа, удостоверяющего личность, подтверждающего наличие у лица права или освобождение его от обязанности, а равно подделку штампа, печати, бланка, их использование, передачу или сбыт. В то же время сбыт поддельных штампов, печатей, бланков — одна из форм преступления, предусмотренного ч. 1 ст. 327 УК. При этом сбыт указанных предметов, совершенный с целью скрыть другое преступление или облегчить его совершение — состав, предусмотренный в ч. 2 этой статьи, — относится к преступлениям средней тяжести. Найти какие-либо принципиальные отличия, позволяющие отграничить сбыт штампа, печати или бланка как административного правонарушения от такого же деяния, но преступления, не позволяет даже самый скрупулезный анализ содержания этих ном. Таким образом, можно констатировать, что провести грань между сбытом штампа, печати или бланка — административным проступком, и квалифицированным составом преступления практически невозможно.

Немало в УК и КоАП и других норм, анализ которых позволяет обнаружить определенные сложности в их правовой оценке.

Весьма проблематично, например, разграничить преступление, предусмотренное ст. 261 УК «Уничтожение или повреждение лесов» и административное правонарушение, предусмотренное ст. 8.32 КоАП «Нарушение Правил пожарной безопасности в лесах». Это связано с тем, что объективная сторона указанного преступления включает в себя объективную сторону соответствующего административного поступка в качестве способа совершения преступного деяния. Данный вывод вытекает из формулировки диспозиции ст. 261 УК, в которой говорится об уничтожении или повреждении лесов в результате неосторожного обращения с огнем или иными источниками повышенной опасности.

Довольно сложно также отграничить преступное воспрепятствование осуществлению избирательных прав (ст. 141 УК) от некоторых конкретных проявлений этого воспрепятствования, рассматриваемых, тем не менее, в качестве административных правонарушений: нарушения права гражданина на ознакомление со списком избирателей, участников референдума (ст. 5.1 КоАП), нарушения порядка предоставления списка избирателей, участников референдума или сведений об избирателях, участниках референдума (ст. 5.4 КоАП), отказа в предоставлении отпуска для участия в выборах, референдуме (ст. 5.7 КоАП).

Не лучше обстоит дело и с отграничением еще одного состава преступления, посягающего на избирательные права, — фальсификации избирательных документов, документов референдума (ст. 142 УК) от некоторых правонарушений, предусмотренных КоАП. Так, например, в ст. 5.22 КоАП установлена ответственность за выдачу членом избирательной комиссии, комиссии референдума гражданину избирательного бюллетеня, бюллетеня для голосования на референдуме в целях предоставления возможности гражданину проголосовать за других лиц или проголосовать более одного раза в ходе одного и того же голосования либо выдачу гражданину заполненного избирательного бюллетеня, бюллетеня голосования на референдуме. Указанные действия вполне можно квалифицировать и как фальсификацию избирательных документов, документов референдума, совершенную членом избирательной комиссии или комиссии по проведению референдума, т.е. как преступление средней тяжести[395].

Нет ощутимой разницы между уголовно- и административнонаказуемым воспрепятствованием проведению собрания, митинга, демонстрации и т.п. В ст. 5.38 КоАП, например, предусмотрена административная ответственность как для должностных лиц, так и для граждан за «воспрепятствование организации или проведению собрания, митинга, демонстрации, шествия или пикетирования, проводимых в соответствии с законодательством Российской Федерации, либо участию в них, а равно принуждение к участию в них». Статья 149 УК считает подобные действия, совершенные должностным лицом с использованием своего служебного положения, преступлением средней тяжести.

Довольно зыбкая грань существует между ст. 140 УК и ст. 5.39 КоАП, имеющих, к тому же, и одинаковое название: «Отказ в предоставлении гражданину информации». Единственное отличие в одноименных составах — это то, что в ст. 140 УК в качестве обязательного признака состава названы и последствия в виде вреда правам и законным интересам граждан. К слову сказать, только по наличию или отсутствию последствий в целом ряде случаев и можно судить о принадлежности того или иного деяния к преступлениям или проступкам (например, в случае нарушения правил безопасности дорожного движения). Но в данном случае, учитывая оценочный характер названных выше последствий, сделать это весьма непросто. Дело в том, что вред правам и законным интересам граждан можно рассматривать и как невозможность осуществить свои конституционные права и свободы. Право на получение гражданином информации о себе установлено в ст. 24 Конституции России, и создание препятствий гражданину на пользование этим правом не может рассматриваться иначе, как причинение вреда законным правам и интересам гражданина. Следовательно, в результате отказа гражданину в предоставлении информации его конституционное право нарушается всегда, что следует рассматривать как причинение вреда его правам. И в случае отсутствия иного вреда, возникает неизбежный вопрос: какую ответственность, уголовную или административную, должно понести виновное лицо?

Аналогичная ситуация складывается и при сравнительном анализе административно наказуемого нарушения правил охраны атмосферного воздуха (ст. 8.21 КоАП) и основного состава загрязнения атмосферы (ч. 1 ст. 251 УК). Административное правонарушение состоит в выбросе вредных веществ в атмосферный воздух или вредном физическом воздействии на него без специального разрешения, в нарушение правил эксплуатации, неиспользовании сооружений, оборудования или аппаратуры для очистки газов и контроля выбросов вредных веществ в атмосферный воздух, которые могут привести к его загрязнению. В качестве преступления следует рассматривать нарушение правил выброса в атмосферу загрязняющих веществ или нарушение эксплуатации установок, сооружений и иных объектов, если эти деяния повлекли загрязнение или иное изменение природных свойств воздуха. Здесь, на первый взгляд, как и в предыдущем примере, также существует отличие проступка от преступления — наличие в составе последнего последствий. Но это только на бумаге. В действительности же выброс вредных веществ в воздух или вредное физическое воздействие на него просто не могут не загрязнять атмосферу.

Не совсем понятно желание законодателя придать какой-то специфический оттенок именно повреждению телефонов-автоматов, установив за это деяние административную ответственность в ст. 13.24 КоАП. Содеянное отвечает всем признакам вандализма (ст. 214 УК), т.е. порчи имущества в общественных местах, поскольку подавляющее число телефонов-автоматов находится именно в общественных местах.

В этой связи нельзя еще раз не обратиться к проблеме разграничения уголовно наказуемого хищения с мелким, рассматриваемым в качестве административного проступка. Как уже отмечалось, согласно ст. 7.27 КоАП мелкое хищение чужого имущества путем кражи, мошенничества, присвоения или растраты при отсутствии признаков преступлений, предусмотренных частями второй, третьей и четвертой ст. 158, частями второй и третьей ст. 159 и частями второй и третьей ст. 160 УК РФ влечет применение мер административного взыскания. При этом, согласно примечанию к этой статье, хищение чужого имущества признается мелким, если стоимость похищенного имущества не превышает одного минимального размера оплаты труда, установленного законодательством Российской Федерации. Означает ли это законодательное требование, что к уголовной ответственности по ст.ст. 158-160 УК лицо может быть привлечено лишь при хищениях в этих формах имущества, стоимость которого превышает один минимальный размер оплаты труда? Для практических работников правоохранительных органов утвердительный ответ на этот вопрос означает значительное облегчение правоприменения: не нужно искать иных разграничительных признаков. Судебная практика уже идет по такому пути[396].

Тенденции судебно-следственных органов в случаях коллизии УК и других законов применять нормы, прежде всего, иных отраслей законодательства, а только затем УК нашли свое отражение и в постановлениях Пленума Верховного Суда РФ. Так, в п. 8 Постановления от 12.03.2002 г. № 5 «О судебной практике по делам о хищении, вымогательстве и незаконном обороте оружия, боеприпасов, взрывчатых веществ и взрывных устройств» прямо сказано: «При рассмотрении дел о нарушениях правил оборота оружия и боеприпасов необходимо иметь в виду, что неправомерные действия лица могут содержать одновременно признаки состава как административного правонарушения, так и преступления, в связи с чем необходимо отграничивать виды ответственности владельцев оружия. При этом в случаях, когда допущенное лицом административное правонарушение (например, нарушение правил хранения или ношения оружия и боеприпасов, их продажи, несвоевременная регистрация и перерегистрация оружия и т.п.) содержит также признаки уголовно наказуемого деяния, указанное лицо может быть привлечено лишь к административной ответственности».

Однако представляется, что такое разграничение юрисдикции в настоящих условиях является весьма сомнительным.

Во-первых, в российском уголовном праве всегда признавалась необходимость учета размера хищения для определения тяжести преступления, но он никогда не рассматривался как условие криминализации. Такой вывод основывается на содержании положений ст.ст. 1 и 3 УК РФ. Согласно ст. 1 единственным источником уголовного законодательства является УК РФ. Закрепленный в ст. 3 принцип законности гласит, что преступность деяния, а также его наказуемость и иные уголовно-правовые последствия определяются только Уголовным кодексом. Следовательно, и вопросы декриминализации также должны решаться исключительно Уголовным кодексом[397].

Во-вторых, квалифицирующие признаки хищений, совершенных группой лиц по предварительному сговору, с незаконным проникновением в помещение либо иное хранилище, из одежды, сумки или другой ручной клади, находившихся при потерпевшем, а равно с незаконным проникновением в жилище могут иметь место только тогда, когда хищение можно квалифицировать по ч. 1 соответствующих статей. Рассматривать как условие криминализации способ и повторяемость административного правонарушения, да при этом путем «скачкообразного» образования квалифицированных (особо квалифицированных) составов — это значит полностью игнорировать теорию состава преступлений. Норма о квалифицированном составе должна включать в себя все признаки нормы об основном составе преступления.

Новая редакция ст. 7. 27 КоАП нет согласуется не только со смыслом, но и с текстом уголовного закона. Так, изложение квалифицированного состава присвоения или растраты (ч. 2 ст. 160 УК) начинается словами «то же деяние», а особо квалифицированного (ч. 3 ст. 160 УК) — «деяния, предусмотренные частями первой или второй настоящей статьи». Это вполне определенно указывает на то, что квалифицированный (особо квалифицированный) состав хищения в форме присвоения или растраты может иметь место только при наличии всех признаков основного. Если совершенное хищение в форме присвоения или растраты является мелким, то квалифицировать его по части второй или третьей ст. 160 не представляется возможным, даже если оно и содержит в себе соответствующие квалифицирующие признаки. Синонимом словосочетания «то же деяние» является «преступление, предусмотренное частью первой», а мелкое хищение — не преступление.

По вышеуказанным причинам мы не можем согласиться с мнением тех исследователей, кто полагает, что ориентиром для отыскания величины вреда, минимально необходимого для признания совершенного хищения преступлением, является административный закон[398].

Коллизий между действующим Уголовным и Уголовно-процессуальным кодексами значительно меньше, чем с административным законом, но они все-таки существуют.

При этом следует подчеркнуть, во многом наличие таких коллизий объясняется тем, что УПК содержит положения уголовно-правового характера. И если проблемы, возникшие с неодинаковым формулированием оснований освобождения от уголовной ответственности в связи с деятельным раскаянием и примирением сторон в итоге были решены[399], то многие другие вопросы аналогичного свойства по-прежнему не сняты. Возьмем, для примера, гл. 40 УПК РФ «Особый порядок применения судебного решения при согласии обвиняемого с предъявленным ему обвинением». В соответствии со ст. 314 УПК обвиняемый вправе при наличии согласия государственного или частного обвинителя и потерпевшего заявить о согласии с предъявленным ему обвинением и ходатайствовать о постановлении приговора без проведения судебного разбирательства. Это положение распространяется на все категории совершенных преступлений, за исключением особо тяжких. В таких случаях, на основании ч. 7 ст. 316 УПК, назначаемое судом наказание не может превышать двух третей максимального срока или размера наиболее строгого вида наказания, предусмотренного за совершенное преступление.

Не вдаваясь в дискуссию относительно оценки подобного нововведения как подрыва состязательности процесса, умаления роли судьи и попрания конституционных прав обвиняемого[400], следует в очередной раз заметить, что преступность и наказуемость деяния определяется только Уголовным кодексом. Эта неоднократно цитируемая на страницах данной работы прописная истина известна даже студенту юридического вуза. Соответственно, устанавливать возможные пределы наказания за совершение преступления — прерогатива УК. Однако, как видим, в этом вопросе УПК проявил независимость.

Эту независимость можно усмотреть также и в появлении в УПК новых, неизвестных УК разновидностей отсрочки исполнения наказания. Так, в ч. 1 ст. 398 УПК наряду с отсрочкой исполнения приговора в отношении беременных женщин и женщин, имеющих малолетних детей (ст. 82 УК РФ), предусмотрена также и отсрочка исполнения приговора при наличии такого основания, как тяжкие последствия или угроза их возникновения для осужденного или его близких родственников, вызванные пожаром или иным стихийным бедствием, тяжелой болезнью или смертью единственного трудоспособного члена семьи, другими исключительными обстоятельствами, — на срок, установленный судом, но не более 6 месяцев.

В этой связи хочется напомнить, что процесс, как отмечено еще К. Марксом, есть форма жизни материального закона[401]. Без уголовного права уголовный процесс теряет свой смысл и практическую значимость. Развивая эту мысль, М.С. Строгович отмечал, что уголовный процесс есть совокупность способов, приемов, средств, при помощи которых в каждом отдельном случае осуществляется предписание норм материального права[402]. Однако принцип законности, сформулированный в ч. 2 ст. 7 УПК РФ, по-иному трактует соотношение между уголовным процессом и другими отраслями права, включая и уголовное. Он гласит: «суд, установив в ходе производства по уголовному делу несоответствие федерального закона или иного нормативного правового акта настоящему Кодексу, принимает решение в соответствии с настоящим Кодексом».

Развивая и конкретизируя содержание данного принципа, ст. 4 ФЗ от 18 декабря 2002 г. «О введении в действие Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации» устанавливает: «Действующие на территории Российской Федерации федеральные законы и иные нормативно-правовые акты применяются в части, не противоречащей Уголовно-процессуальному кодексу Российской Федерации.

Впредь до приведения в соответствие с Уголовно-процессуальным кодексом Российской Федерации указанные федеральные законы и иные нормативные правовые акты применяются в части, не противоречащей Уголовно-процессуальному кодексу Российской Федерации».

Таким образом, как верно отмечено А.Е. Якубовым, «телегу поставили впереди лошади: не уголовный процесс «обслуживает» уголовное право, а уголовный закон должен применяться в соответствии с законодательством уголовно-процессуальным»[403].

Пробельность УК может объясняться и использованием в последнем при формулировании некоторых запретов терминологии, имеющей помимо собственно уголовно-правового еще и уголовно-процессуальный смысл. Ситуация обострилась в связи с тем, что в новом УПК РФ законодатель использовал терминологическую базу, как отличную от старого уголовно-процессуального закона, так и от нашедшей свое применение в УК РФ. В связи с этим в правоприменительной практике могут возникнуть противоречия по поводу оценки требований УК РФ и УПК РФ.

Так, одним из новых ключевых терминов в УПК РФ является «уголовное преследование». Его содержание раскрывает п. 55 ст. 17 УПК. «Уголовное преследование — процессуальная деятельность, осуществляемая стороной обвинения в целях изобличения подозреваемого, обвиняемого в совершении преступления». Уголовный закон использует близкий по смыслу, но не тождественный по содержанию термин «уголовная ответственность». Например, ст. 299 УК называется «Привлечение заведомо невиновного к уголовной ответственности».

Полагаем, что употребление в диспозиции нормы термина «привлечение к уголовной ответственности», на наш взгляд, не вполне удачно. В действующем законодательстве его содержание не раскрывается, хотя само понятие довольно часто используется в теории уголовно-процессуального права. Некоторые процессуалисты приравнивают его содержание к содержанию понятия «привлечение в качестве обвиняемого»[404]. Подобным же образом названный термин ранее толковался на практике применительно к ст. 48 УК РСФСР 1960 г. «Давность привлечения к уголовной ответственности». Так, в определении Судебной коллегии по уголовным делам ВС РСФСР по делу У. говорилось: «Под привлечением к уголовной ответственности, о котором говорится в ст. 48 УК РСФСР, следует понимать процессуальный акт о привлечении лица, совершившего преступление, в качестве обвиняемого, а не момент вынесения обвинительного приговора»[405].

Имеются, впрочем, и другие толкования данного понятия. Так, одни авторы понимают под привлечением к уголовной ответственности растянутый во времени процесс, начинающийся с момента вынесения постановления о привлечении в качестве обвиняемого и завершающийся судебным-приговором[406], другие подчеркивают, что «привлечь к уголовной ответственности должно означать: осудить поведение лица путем вынесения обвинительного приговора»[407].

Но дело даже не только и не столько в неоднозначной трактовке данного термина. В конце концов, путем толкования норм уголовного и уголовно-процессуального права названные трудности могут быть преодолены.

Наличие в УК такого состава преступления, как вынесение заведомо неправосудного приговора, решения или иного судебного акта (ст. 305), помещение конструкции привлечения заведомо невиновного к уголовной ответственности не рядом с названным составом, а непосредственно перед моделью незаконного освобождения от уголовной ответственности (ст. 300), субъектами которого закон называет прокурора, следователя и лицо, производящее дознание, свидетельствуют, на наш взгляд, о следующем. Во-первых, ст. 299 УК РФ под «привлечением к уголовной ответственности» не имеет в виду действий, связанных с вынесением обвинительного приговора. Во-вторых, посягательства, описываемые в данной норме, совершаются лицами, осуществляющими предварительное расследование по делу.

Утверждение Ш.С. Рашковской о том, что заведомо незаконное продолжение дела лицом, производящим дознание, следователем или прокурором, после того, как для них станет очевидным, что привлекаемый к уголовной ответственности невиновен, подпадает под признаки анализируемого состава преступления, кажется нам весьма спорным[408]. Речь, по сути, идет не о предъявлении обвинения заведомо невиновному, а о продолжении уголовного преследования в отношении последнего. В момент предъявления обвинения следователю или дознавателю могло еще не быть известно о невиновности потерпевшего. Поэтому подобные действия нельзя квалифицировать по ст. 299 УК РФ.

Впрочем, сама оценка продолжения уголовного преследования заведомо невиновного лица как действия общественно опасного нами разделяется. Но если вредно продолжение уголовного преследования заведомо невиновного лица, то столь же опасно и само его возбуждение в отношении последнего.

Между тем, ни возбуждение уголовного дела в отношении заведомо невиновного, ни продолжение уголовного преследования заведомо невиновного лица под признаки рассматриваемого состава не подпадают. Конечно, их можно рассматривать, при наличии указанных в законе последствий, как разновидность злоупотребления должностными полномочиями (ст. 285 УК РФ). При этом «интересы правосудия» (объект преступления) будут выступать в качестве элемента нормальной деятельности государственного аппарата. Но фактически, — и с этим трудно не согласиться, — это преступления против правосудия. Поэтому их место в главе 31 УК РФ, поскольку именно как специальные нормы они полнее и богаче отражают характер соответствующих преступлений, нежели статья о злоупотреблении должностными полномочиями.

С учетом всего вышесказанного, представляется, что диспозиция ст. 299 УК РФ в части описания объективной стороны преступления далеко не безупречна и требует изменений. Эти изменения сегодня должны отражать как подходы уголовно-процессуальной теории, в которой уже относительно давно утвердился термин «уголовное преследование», так и новое уголовно-процессуальное законодательство.

По нашему мнению, термин «уголовное преследование» вполне может быть использован в названии состава преступления, который необходимо сконструировать для комплексной защиты от необоснованного обвинения невиновных.

Статью 299 УК РФ можно было бы озаглавить как «Заведомо незаконное уголовное преследование». Объективная сторона такого деяния охватывала бы помимо собственно привлечения к уголовной ответственности невиновного и предшествующее ему незаконное возбуждение уголовного дела в отношении конкретного лица, а также продолжение производства по делу в случаях, когда закон предписывает его прекращение. Если сущность состава преступления, ныне предусмотренного ст. 299 УК РФ, будет определена таким образом, объяснимыми окажутся и столь высокие санкции, сопоставимые с санкциями за вынесение заведомо неправосудного приговора (ст. 305 УК РФ).

Имеются и некоторые различия в формулировании понятия «жилище», которыми оперирует одновременно и уголовное, и уголовно-процессуальное законодательство. Так, если в примечании к ст. 139 УК к жилищу, среди прочего, отнесены жилое помещение независимо от формы собственности, входящее в жилищный фонд и пригодное для постоянного или временного проживания, а равно иное помещении или строение, не входящее в жилищный фонд, но предназначенное для временного проживания, то в ст. 5 УПК речь идет о жилом помещении независимо от формы собственности, входящем в жилищный фонд и используемом для постоянного или временного проживания, а равно ином помещении или строении, не входящем в жилищный фонд, но используемом для временного проживания. Очевидно, что понятие «помещение, используемое для проживания», шире понятия «помещение, пригодное или предназначенное для проживания». Неприкосновенность жилища, используемого для проживания, но не пригодного или не предназначенного для того же (например, дом, определенный под снос), уголовный закон не гарантирует. Следовательно, проведение там, например, незаконного обыска не может повлечь уголовной ответственности для должностного лица. Непонятно, почему уголовно-процессуальная трактовка принципа неприкосновенности жилища понимается иначе, чем уголовно-правовая. Усмотреть в этом какую-либо логику не представляется возможным.

Без особого труда можно обнаружить коллизии между уголовным и уголовно-исполнительным законодательством. Последнее самостоятельно устанавливает широкий комплекс предписаний, определяющих порядок и условия исполнения наказаний, применения средств карательно-воспитательного воздействия на осужденных, защиты их прав и законных интересов и т.д. В то же время следует согласиться с тем, что по отношению к уголовно-исполнительному законодательству уголовное право является базовым[409]. Поэтому конструкция, суть правоограничений, устанавливаемых для исполнения наказаний УИК, должны учитывать их специфику, особенности, соответствующие именно этим наказаниям, определенным в УК. В УИК рассматриваемое требование иногда нарушается.

Так, в статье 58 УК назван лишь один вид колоний-поселений: для лиц, осужденных за совершение неосторожных преступлений, а также для тех, кто осужден к лишению свободы за совершение умышленных преступлений небольшой и средней тяжести, ранее не отбывавших лишение свободы.

УИК РФ ввел вторую разновидность колоний-поселений, предназначенных для осужденных, переведенных из исправительных колоний общего и строгого режимов (ч. 3 ст. 74 УИК РФ).

Подобная «самодеятельность» наблюдалась и в ИТК РСФСР. Целесообразность существования таких «переходных» мест лишения свободы нами не оспаривается. Однако если исходить из разграничения функций и задач, решаемых Уголовным и Уголовно-исполнительным кодексами, то становится очевидным, что установление видов исправительных учреждений относится к компетенции уголовного законодательства. Это признается и специалистами в области уголовно-исполнительного права[410].

В соответствии со ст. 124 УИК на строгих условиях особого режима начинают отбывать наказание лица, осужденные за совершение умышленных преступлений в период отбывания лишения свободы. Но согласно ст. 58 УК, в исправительных колониях особого режима отбывают наказания только лица, осужденные к пожизненному лишению свободы, а также при особо опасном рецидиве. Совершение же умышленного преступления во время отбывания наказания в виде лишения свободы — далеко не всегда подпадает под понятие «особо опасный рецидив».

Лица, осужденные при особо опасном рецидиве, и лица, осужденные к пожизненному лишению свободы на основании п. «г» ч. 1 ст. 58 УК, должны отбывать наказание в колониях особого режима. В данном случае имеется в виду единый, общий для обеих категорий осужденных вид места лишения свободы — колония особого режима. Вопреки этому предписанию УК, рассматриваемые категории осужденных в соответствии с УИК направляются в колонии с принципиально отличающимися режимными правилами. Карательное содержание лишения свободы в колонии особого режима для лиц, отбывающих пожизненное лишение свободы (ст. 127 УИК), существенно усиливается по сравнению с колониями особого режима для лиц, осужденных при особо опасном рецидиве (ст. 125 УИК). Фактически в системе исправительных учреждений созданы колонии особого режима для лиц, отбывающих пожизненное лишение свободы по приговору суда, и тех, кому смертная казнь в порядке помилования заменена пожизненным лишением свободы. Другие категории осужденных (в том числе и те, которым смертная казнь в порядке помилования заменена лишением свободы на конкретный срок) в данных колониях содержаться не могут.

Создание двух видов колоний особого режима противоречит предписаниям ст. 58 УК. Необходимость в дифференциации режимных правил для рассматриваемых категорий осужденных, наверное, существует, но решение этого вопроса — прерогатива УК, а не УИК.

Говоря о коллизиях уголовного с иными отраслями права, нельзя не затронуть ту сферу общественной жизни, которая, не относясь к преступной, регулируется нормами уголовного права. Мы имеем в виду совокупность обстоятельств, исключающих преступность деяния и, прежде всего, те из них, где причинение вреда правоохраняемым отношениям совершается в ходе выполнения профессиональных функций (должностных обязанностей). При этом в настоящее время в данной сфере сложилась, на наш взгляд, парадоксальная ситуация. Правомерность действий оценивается на основе нормативных актов, регулирующих порядок применения оружия, а правомерность причиненного в результате таких действий вреда определяется в рамках других нормативных актов, в данном случае уголовно-правовых норм о необходимой обороне и задержании лица, совершившего преступление.

Возьмем, например, такое обстоятельство, как причинение преступнику вреда при его задержании. Очевидно, что чаще всего в роли задерживающих оказываются сотрудники милиции, для которых такого рода деятельность является служебной обязанностью. Правовую основу этой деятельности составляет Закон РФ «О милиции», в ст.ст. 13-15 которого регламентируется применение силы, специальных средств и огнестрельного оружия при задержании преступника. Закономерно возникает вопрос: «Должны ли сотрудники милиции при задержании преступника руководствоваться только Законом «О милиции» или им следует ориентироваться и на уголовно-правовой институт задержания, условия правомерности которого регламентированы ст. 38 УК?» С одной стороны, положение о причинении вреда преступнику при его задержании распространяется на деятельность сотрудников милиции точно так же, как и на остальных граждан (ст. 24 Закона РФ «О милиции). Однако утверждать на этом основании, что уголовный закон регламентирует действия по задержанию преступника, предпринятые сотрудниками милиции, — было бы не совсем верно. Поводов для сомнений здесь несколько.

Во-первых, в п. 4 Постановления Пленума Верховного Суда СССР от 16 августа 1984 г. «О применении судами законодательства, обеспечивающего право на необходимую оборону от общественно опасных посягательств», имеющем большое значение для решения спорных вопросов на практике, указывается что работники правоохранительных органов «...не подлежат уголовной ответственности за вред, причиненный посягавшему или задерживаемому, если они действовали в соответствии с требованиями уставов, положений и иных нормативных актов, предусматривающих основание и порядок применения силы и оружия».

Во-вторых, то же говорится в ст. 23 Закона РФ «О милиции», согласно которой сотрудники милиции не несут ответственности за вред, причиненный правонарушителю применением в предусмотренных настоящим Законом случаях физической силы, специальных средств и огнестрельного оружия, если причиненный вред соразмерен силе оказываемого противодействия.

Следовательно, можно утверждать, что условия правомерности задержания правонарушителей сотрудниками милиции определяются соответствующими положениями Закона РФ «О милиции». Но проблема заключается в том, что эти условия отличаются от условий правомерности причинения вреда, определяемых уголовным законом.

Так, в соответствии со ст. 13 Закона сотрудник милиции имеет право применить физическую силу для задержания не только преступников, но и лиц, совершивших административные правонарушения. Специальные средства также могут применяться к лицам, совершившим административный проступок, подвергнутым административному аресту, если они своим поведением дают основание полагать, что могут совершить побег.

Наконец, сотрудник милиции имеет право применить огнестрельное оружие, в частности, для задержания лица, застигнутого при совершении тяжкого преступления против жизни, здоровья и собственности и пытающегося скрыться (п. 4 ст. 15 Закона). Это фактически означает, что любой вред (включая и последствия в виде смерти) может быть причинен вору-домушнику или нескольким грабителям, похитившим с прилавка магазина дорогую вещь, поскольку закон (ст. 15 УК РФ) относит к тяжким преступлениям кражу с проникновением в жилище и групповой грабеж.

Вышеизложенное позволяет констатировать, что сотрудники милиции при задержании наделены гораздо большими правами, чем рядовые граждане, и некоторые «общие» условия правомерности к ним вообще не относятся.

Во-первых, им разрешается причинять физический вред при задержании не только преступникам, но и другим правонарушителям.

Во-вторых, наделение сотрудников милиции правом на применение в определенных случаях огнестрельного оружия при задержании преступника изменяет содержание такого важного условия, как соразмерность вреда характеру и опасности посягательства. Очевидно, что причинение тяжкого вреда здоровью, а тем более смерти вору вряд ли было бы признано правомерным, будь такое задержание проведено не сотрудником милиции, а обычным гражданином. Кроме того, установление того факта, что сотрудник милиции правомерно применил огнестрельное оружие, означает то, что превысить меры, необходимые для задержания, невозможно, поскольку само право на применение огнестрельного оружия — это право на причинение самого тяжкого вреда.

В этой связи особую проблему составляет вопрос о возможности причинения смерти лицу, совершившего преступление, при его задержании. В ст. 38 УК необходимым условием задержания лица, совершившего преступление, предусмотрена цель доставления его органам власти. Причинив смерть, уже невозможно доставить виновного куда-либо. Лишение жизни лица, совершившего преступление, свидетельствует об отсутствии цели, необходимой для исключения уголовной ответственности. Видимо, перед сотрудниками милиции такая цель в случаях применения оружия при задержании не ставится.

Таким образом, проблема соотношения предписания о причинении вреда при задержании лица, совершившего преступления, с правовыми установлениями иной отраслевой принадлежности существует, и она требует законодательного решения. Данный вопрос должен быть урегулирован посредством новой редакции ст. 38 УК РФ.

Есть определенные противоречия между УК и Законом РФ «Об оперативно-розыскной деятельности». Последний, наряду с УПК РФ, вносит свою собственную «лепту» и в решение вопроса об основаниях освобождения от уголовной ответственности. Так, например, ч. 4 ст. 18 названного Закона устанавливает, что «лицо из числа членов преступной группы, совершившее противоправное деяние, не повлекшее тяжких последствий, и привлеченное к сотрудничеству с органом, осуществляющим оперативно-розыскную деятельность, активно способствовавшее раскрытию преступлений, возместившее нанесенный ущерб или иным образом загладившее причиненный вред, освобождается от уголовной ответственности в соответствии с законодательством РФ».

Фактически такая формулировка позволяет утверждать, что мы имеем дело с рождением нового вида освобождения от уголовной ответственности, не известного ни Общей, ни Особенной частям УК РФ.

Не отрицая самой необходимости существования разновидности освобождения от уголовной ответственности по указанным основаниям, нельзя не отметить, что прерогативой на установление новых видов освобождения в соответствии со ст. 3 УК РФ обладает только уголовный закон.

Есть рассогласованность уголовного закона и с другими важными законодательными актами. Отметим лишь некоторые из них.

Например, в ст. 59 Федерального закона «О наркотических средствах и психотропных веществах» 1998 г. даны предписания, диктующие необходимость внесения дополнений и изменений в Уголовный кодекс. Так, согласно п. 5 статьи, «в Российской Федерации устанавливается уголовная ответственность за введение в пищевые продукты или напитки наркотических средств или психотропных веществ без уведомления лица, для которого они были предназначены», а в соответствии с п. 4 «устанавливается особый порядок условно-досрочного освобождения в соответствии с законодательством» для лиц, осужденных к лишению свободы за незаконный оборот наркотических средств, психотропных веществ и их прекурсоров. Между тем по прошествии шести лет в УК не появилось не только упомянутых норм, но и норм, устанавливающих ответственность за незаконный оборот таких предметов, как прекурсоры.

Ну и, наконец, в рамках рассматриваемой проблемы нельзя обойти вопросы взаимосвязи конституционных норм и норм уголовного права. Положение о том, что Конституция является исходным началом, юридической базой для всех отраслей права, (в том числе и уголовного), имеющая приоритетное значение для их развития и совершенствования, давно и прочно закрепилось в общей теории права в качестве аксиомы.

В то же время рассматривать Конституцию только как базу для принятия уголовного закона было бы не совсем верно. В ней содержатся ряд положений уголовно-правового характера, а именно:

- смертная казнь применяется только за особо тяжкие преступления против жизни (ч. 2 ст. 20);

- никто не должен подвергаться жестокому или унижающему человеческое достоинство наказанию (ч. 2 ст. 21);

- никто не может быть повторно осужден за одно и то же преступление (ч. 1 ст. 50);

- не допускается выдача другим государством лиц, преследуемых за политические убеждения, а также за действия (или бездействие), не признаваемые в Российской Федерации преступлением (ч. 2 ст. 63).

Именно содержание последней из указанных выше конституционных норм дает основание утверждать, что УК РФ воспроизвел данное положение в урезанном виде. Часть 2 ст. 13 УК предусматривает возможность выдачи любых иностранных граждан и лиц без гражданства, совершивших преступление вне пределов Российской Федерации, в соответствии с международным договором, не упоминая о гарантиях для лиц, преследуемых по политическим мотивам, а также за действия, не являющиеся преступлением в России.

Налицо пробел в виде неполноты уголовно-правовой нормы, который при необходимости может быть восполнен непосредственным применением конституционного положения, сформулированного в ч. 2 ст. 63 Основного закона.

Примеры разрешения подобных ситуаций непосредственно на основе Конституции, вразрез действующему уголовному закону уже имели место. Так, в период действия УК РСФСР 1960 г. имеющаяся в нем норма об уголовной ответственности за отказ или уклонение от дачи показаний не исключала признание субъектом данного преступления и лица, отказывающегося или уклоняющегося от показаний против своих супруга или близких родственников. Не исключалась также и ответственность лица за недонесение о преступлении, совершенном супругом или близким родственником. При этом в Конституции РФ устанавливалось, что «никто не обязан свидетельствовать против себя самого, своего супруга и близких родственников, круг которых определяется федеральным законом».

Именно данный конституционный принцип был положен в основу решения по делу И., в котором близкие родственники преступника были признаны не подлежащими уголовной ответственности за недонесение о совершенных им преступлениях, несмотря на отсутствие на момент совершения преступления в УК каких-либо ограничений по кругу лиц, несущих уголовную ответственность за недонесение. Президиум Верховного Суда РФ, удовлетворяя протест заместителя Председателя Верховного Суда РФ, указал, что хотя ответственность за недонесение о преступлениях в действующем Кодексе сохранена, однако положения ст. 67 Конституции Российской Федерации 1978 г. устраняют наказуемость деяния, совершенного И., поскольку согласно указанной конституционной нормы никто не обязан свидетельствовать против самого себя, своего супруга и близких родственников[411].

Мы полностью разделяем позицию тех исследователей, которые полагают, что непосредственное применение судом норм Конституции в сфере действия уголовного права свидетельствует о пробельности уголовного законодательства[412]. Конечно, такая практика не может быть признана нормальной с точки зрения оптимального соотношения норм Конституции и УК. Последние должны полностью соответствовать конституционным положениям.

Приведенные примеры не создают, конечно, всеобъемлющей картины имеющихся противоречий уголовного и иных отраслей права. Мы затронули лишь небольшую часть из них. Но и они позволяют сделать следующие выводы:

1. Между некоторыми положениями действующего уголовного закона и нормами иных отраслей права существуют противоречия в виде коллизий, расхождений и несогласованности, которые являются одной из причин, способствующих образованию пробелов в уголовном праве.

2. Особую озабоченность вызывает коллизия между уголовным и административным законодательством, которая не знает легального разрешения. В ее основе лежит отсутствие границы между преступным и непреступным противоправным поведением.

3. Отмеченные противоречия порождают массу проблем в правоприменении, разрешение которых, не в последнюю очередь, будет зависеть от степени криминогенности конкретного должностного лица правоприменительного или судебного органа.

4. Многие из приведенных коллизий очевидны и лежат на поверхности. Их можно было бы избежать, если бы принятию нового нормативного акта сопутствовал логически вытекающий из последнего комплекс необходимых корректив в УК РФ.

5. Преодоление коллизий между уголовным и иными отраслями права необходимо, причем как можно скорее. Оно возможно только на законодательном уровне, путем принятия соответствующих поправок (дополнений) в УК РФ.

§ 5. Пробел как следствие несоответствия российского уголовного законодательства нормам, международного права

Развитие уголовного права в последние десятилетия позволяет констатировать существование определенной тенденции — сближения уголовного законодательства государств, представляющих основные правовые системы. Российское уголовное право в этом смысле не является исключением. Его становление и развитие также происходило и происходит на фоне взаимодействия с принципами и нормами международного права. Причем, по мнению авторитетных специалистов в этой области юридической науки, происходит углубление такого взаимодействия[413]. Можно согласиться с выводом, что настоящему времени «не осталось ни одной сферы общественных отношений, в том числе и столь закрытой, как уголовное право, которые не подвергались бы влиянию международно-правовых норм»[414].

В этой связи неизбежно встает вопрос: насколько сильным является такое взаимодействие и как оно может сказаться на содержании норм отечественного уголовного права? Иными словами, можно ли рассматривать нормы международного права как источник права российского? От ответа на него зависит и подход к решению интересующей нас проблемы. Если этот ответ утвердительный, то одной из причин пробельности российского уголовного права может быть и несоответствие его норм требованиям, установленным международным уголовным правом. В случае отрицательного ответа следует признать, что нормы международного права никоим образом не могут повлиять на образование пробелов в российском уголовном праве.

Вопрос о возможности признания общепризнанных принципов и норм международного права в качестве источника российского уголовного законодательства дебатируется в отечественной уголовно-правовой литературе в последние годы довольно интенсивно. Одна группа ученых допускает возможность признания общепризнанных принципов и норм международного уголовного права в качестве источника уголовного законодательства[415]. Свою точку зрения они аргументируют ссылкой на ч. 4 ст. 15 Конституции РФ, в которой говорится что «общепризнанные принципы и нормы международного права и международные договоры Российской Федерации являются составной частью ее правовой системы. Если международным договором Российской Федерации установлены иные правила, чем предусмотренные законом, то применяются правила международного договора».

Фактически разделяет данную точку зрения В.П. Коняхин, который считает, что международно-правовые нормы могут рассматриваться как формальный источник предписаний как Общей, так и Особенной частей уголовного права в тех случаях, когда указанные нормы закреплены в ратифицированных Российской Федерацией международных правовых актах[416]. С ним солидарна А.В. Мадьярова, допускающая что «если преступность деяния определена в национальном законодательстве уже, чем в международном праве, лицо должно отвечать за содеянное в том объеме, как это предусмотрено международным договором»[417].

Другая группа авторов исключает такую возможность и не признает формальным источником уголовного законодательства ратифицированные Российской Федерацией международные договоры и конвенции, содержащие нормы уголовно-правового характера[418]. Свою позицию они обосновывают известным положением ч. 1 ст. 1 УК РФ, в которой указывается, что «Уголовное законодательство Российской Федерации состоит из настоящего Кодекса. Новые законы, предусматривающие уголовную ответственность, подлежат включению в настоящий Кодекс».

Можно обнаружить и «промежуточную» позицию по данному вопросу. В частности, А.Н. Игнатов, М.П. Журавлев и Л.Л. Кругликов допускают возможность признания норм международного права в качестве источника лишь Общей части уголовного права[419], а А.В. Наумов полагает, что источником уголовного права могут быть те общепризнанные нормы и принципы международного права, которые непосредственно затрагивают права человека[420].

Наконец, высказано мнение, что нормы международного права ввиду отсутствия у них санкций не имеют прямого действия на территории РФ и служат только «материальным источником», оказывающим «непосредственное идеологическое воздействие на формирование норм уголовного права»[421].

Представленные и другие существующие в уголовно-правовой литературе разногласия по обозначенной проблеме не случайны. Они объясняются, по крайней мере, двумя обстоятельствами.

Во-первых, это неоднозначность толкования термина «источник права»[422]. Не вдаваясь в дискуссию по поводу содержания этого понятия, отметим, что в интересующем нас аспекте мы будем рассматривать его в традиционном для юридической науки формальном понимании — как позитивную форму выражения правовых предписаний, т.е. как форму права.

Во-вторых, и это, на наш взгляд, более существенная причина — очевидное противоречие между ч. 4 ст. 15 Конституции РФ — с одной стороны, и ч. 1 ст. 1 УК РФ — с другой. Попытка «привести к общему знаменателю» эти положения сделана в ч. 2 ст. 1 УК РФ, в которой указывается, что «настоящий Кодекс основывается на Конституции Российской Федераций-и общепринятых принципах и нормах международного права». Но и эта нормативная формулировка страдает серьезными изъянами. В ней речь идет только об общепризнанных принципах и нормах международного права, и ничего не говорится о нормах международных договоров, что, по мнению многих криминалистов, свидетельствует о текстуальной несогласованности положений Конституции и уголовного закона России[423]. Между тем существует множество т.н. «конвенционных» преступлений, состав которых определяется международными договорами. Значительное число их включено и в УК. Например, ст.ст. 355 и 356 УК прямо отсылают к международным договорам. Так, согласно ст. 356 УК запрещенные средства и методы войны, применение которых образует состав преступления, определяются международным договором Российской Федерации (прежде всего Женевскими конвенциями о защите жертв войны 1949 г., ратифицированными СССР в 1954 г., двумя дополнительными протоколами к ним, ратифицированными СССР в 1989 г.).

Кроме того, в ч. 2 ст. 1 УК не упоминается о примате международного договора над внутригосударственным законом. Однако содержание приведенной выше нормы Конституции недвусмысленно говорит о том, что рассматриваемое положение относится ко всем отраслям права, не исключая и уголовное.

Далее. Не приходится сомневаться в том, что реализация уголовного права напрямую затрагивает права и свободы человека и гражданина. Последние, в силу ст. 17 Конституции РФ, обеспечиваются согласно общепризнанным принципам и нормам международного права. Это дает основание сделать вывод о том, что содержание и объем прав и свобод, включая ограничения и запреты, являющиеся главной составляющей уголовной ответственности, должны соответствовать указанным международным нормам. Как верно заметил Н.И. Пикуров, международные нормы, устанавливающие общепризнанные стандарты прав и свобод, «являясь по своей природе мерой свободы от произвола государства... приобретают наднациональный характер и уже в силу этого как бы обосабливаются от воли государства»[424].

Таким образом, в сфере уголовной ответственности приоритетом по отношению к уголовному закону обладают не только международные договоры Российской Федерации, но и общепризнанные принципы и нормы международного права. И если уголовно-правовая норма не соответствует по своему содержанию международным стандартам уголовной репрессии (исключать такую возможность нельзя), то прямое применение норм международного права следует рассматривать как насущную необходимость, вытекающую из принципа соблюдения прав человека и выполнения Россией своих международных обязательств в данной сфере.

Итак, вопреки «букве» ст. 1 УК РФ, ее ограничительный характер вовсе не означает, что международные нормы не будут применяться, пока не найдут соответствующего отражения в УК РФ, напротив, в силу норм Конституции РФ и положений самого УК они, в случаях пробельности последнего (в особенности это касается положений Общей части), должны применяться непосредственно. Следовательно, международные договоры Российской Федерации, общепризнанные принципы и нормы международного права также являются источниками уголовного права[425].

Переход многих аспектов рассматриваемой проблемы в практическую плоскость не мог остаться вне поля зрения Верховного Суда РФ, который отреагировал на ситуацию принятием Постановления Пленума «О применении судами общей юрисдикции общепризнанных принципов и норм международного права и международных договоров Российской Федерации» от 10 октября 2003 г.[426], в котором, наряду с общими вопросами, выражено мнение высшей судебной инстанции относительно специфики и механизма применения общепризнанных принципов и норм международного права и международных договоров России в сфере внутригосударственного уголовно-правового регулирования.

Определив общепризнанные принципы международного права как основополагающие императивные нормы международного права, принимаемые и признаваемые международным сообществом государств в целом, отклонение от которых недопустимо, Пленум указал, что к ним, в частности, относятся принцип всеобщего уважения прав человека и принцип добросовестного выполнения международных обязательств.

Под общепризнанной нормой международного права следует понимать правило поведения, принимаемое и признаваемое международным сообществом государств в качестве юридически обязательного (п. 1 Постановления Пленума Верховного Суда РФ от 10 октября 2003 г.).

Интересно, что ранее, в Постановлении Пленума Верховного Суда РФ от 31 октября 1995 г. «О некоторых вопросах применения судами Конституции Российской Федерации при осуществлении правосудия» было рекомендовано применять общепризнанные принципы и нормы международного права исключительно в случае их закрепления «в международных пактах, конвенциях и иных документах (в частности, во Всеобщей декларации прав человека, Международном пакте о гражданских и политических правах, Международном пакте об экономических, социальных и культурных правах)»[427]. В п. 1 Постановления от 10 октября 2003 г. такого ограничения уже нет, имеется лишь указание на то, что содержание общепризнанных принципов и норм международного права может раскрываться, в частности, в документах Организации Объединенных Наций и ее специализированных учреждений. Следовательно, последнее постановление не содержит требования относительно обязательного закрепления общепризнанных принципов и норм международного права в определенном международном акте. Таким образом, речь идет, в том числе, о принципах и нормах общего обычного права и общих принципов права, признанных цивилизованными нациями (неписаных источниках), доказательством которых может служить наличие «всеобщей практики и признания этой практики юридически обязательной со стороны государства»[428].

Общепризнанные принципы — особая сверхимперативная разновидность обычных норм права. Международный обычай, сформулированный всеобщей практикой, в том числе и в виде общего принципа, находит свое подтверждение в качестве правовой нормы в решениях судебных органов.

Нормативное содержание практически всех общепризнанных принципов и норм международного права находит закрепление в разнообразных международных актах, включающих, в частности, резолюции международных организаций, а также многосторонние международные договоры. В то же время следует признать, что действующее российское законодательство не предусматривает механизмов определения, существует или нет в современном общем международном праве (система общепризнанных принципов и норм международного права, основным источником которых является международный обычай) та или иная общепризнанная норма и, если существует, является ли она обязательной для Российской Федерации.

Действительно, довольно трудно представить, каким образом принцип-идея, не будучи закрепленным в норме, может сам по себе иметь правоприменительное значение. Возникает опасение, что он превратится лишь в «благое пожелание», а его несоблюдение не повлечет никаких неблагоприятных последствий для нарушителя. На этом основании некоторые исследователи делают вывод о том, что уголовная ответственность невозможна при нарушении юридической доктрины, каковой является принцип-идея. Уголовно-правовое значение, по их мнению, имеет только тот основополагающий принцип международного права, который закреплен в конкретной норме права[429], а потому «неписаные нормы международного права вряд ли могут служить источником российского национального права»[430]. Далее, в развитие данного положения, говорится, что «... с точки зрения наступления уголовной ответственности по международному уголовному праву граница между «нормой международного права» и «принципом международного права» стирается (курсив мой — М.К.), а принцип международного права для признания его источником международного уголовного права должен иметь нормативное оформление»[431].

В п. 6 упомянутого выше Постановления Пленума Верховного Суда РФ отмечено, что международно-правовые нормы, предусматривающие признаки составов преступлений, должны применяться судами Российской Федерации в тех случаях, когда норма Уголовного кодекса Российской Федерации прямо устанавливает необходимость применения международного договора Российской Федерации (например, ст.ст. 355 и 356 УК РФ).

«Международные договоры, нормы которых предусматривают признаки составов уголовно наказуемых деяний, — сказано в том же пункте Постановления, — не могут применяться судами непосредственно, поскольку такими договорами прямо устанавливается обязанность государств обеспечить выполнение предусмотренных договорами обязательств путем установления наказуемости определенных преступлений внутренним (национальным) законом (например, Единая конвенция о наркотических средствах 1961 года, Международная конвенция о борьбе с захватом заложников 1979 года, Конвенция о борьбе с незаконным захватом воздушных судов 1970 г.)»[432].

Полагаем, что не следует сводить применение принципов и норм международного права, а также международных договоров только лишь к определению пределов уголовной ответственности путем установления соответствующих уголовно-правовых запретов. Уголовное право — это не только нормы Особенной части, но и нормы Общей части, регламентирующие, например, действие уголовного закона во времени и в пространстве, вопросы освобождения от уголовной ответственности и наказания и др.

Те нормы международного права, которые ограничивают или исключают уголовную ответственность, без особых сложностей и вполне органично могут вписаться в уголовно-правовую материю национального права, и в случаях коллизий или пробельности последнего они могут быть непосредственно применены на территории России. Это следует из конституционных положений, гарантирующих права и свободы человека и гражданина согласно общепризнанным принципам и нормам международного права. В случае несоответствия уголовно-правового запрета международному стандарту в области прав человека лицо должно быть освобождено от уголовной ответственности[433].

Что же касается возможности непосредственного применения норм международного уголовного права, устанавливающих уголовную ответственность за то или иное деяние, то нам она представляется маловероятной. В этой связи довольно спорной представляется точка зрения А.Г. Кибальника, полагающего без всяких оговорок, что «национальный суд обязан применить имеющую юридическую силу для государства норму международного уголовного права в случае, когда в национальном уголовном законе этого государства отсутствует соответствующее положение»[434]. Более взвешенную позицию по данному вопросу занимает Л.В. Иногамова-Хегай, которая также считает, что для привлечения виновных к уголовной ответственности по нормам международного права не имеет значения то обстоятельство, что по внутреннему праву государства, на территории которого совершено деяние, оно не является преступлением. Однако она ограничивает возможность прямого применения норм международного уголовного права только случаями совершения преступлений против мира и безопасности человечества. В этой ситуации предлагается следующий выход: привлечь гражданина Российской Федерации за другое преступление, признаки которого имеются в совершенном деянии[435].

Мы также думаем, что уголовная ответственность физических лиц по нормам международного права может наступать только за преступления против мира и безопасности человечества, но и в этом случае нормы международного права применяются только тогда, когда на это прямо указывается в УК. Привлечение же за другое преступление при отсутствии соответствующей нормы в УК РФ есть не что иное, как аналогия[436].

Расхождение между международно-правовыми обязательствами России по борьбе с определенной категорией преступлений и законодательной неурегулированностью ответственности за их совершение, безусловно, следует рассматривать как одну из возможных причин возникновения пробелов в Особенной части УК РФ.

Подвергнем же беглому анализу содержание УК РФ на предмет его возможной пробельности, вызванной вышеназванными причинами.

Полагаем, что, исходя из различного подхода к возможности непосредственного применения норм международного права, есть смысл рассмотреть отдельно пробелы, свойственные Общей и Особенной частям УК РФ.

А. Пробелы в Общей части УК.

Содержание принципа справедливости по УК РФ (ст. 6) складывается из двух аспектов, один из которых известен еще римскому праву — non bis in idem (нельзя отвечать дважды за одно и то же преступление). Этот принцип нашел свое отражение и в современном международном праве. Часть 7 ст. 14 Международного пакта о гражданских и политических правах 1966 г. формулирует его следующим образом: «Никто не должен быть вторично судим или наказан за преступление, за которое он уже был окончательно осужден или оправдан в соответствии с законом и уголовно-процессуальным правом каждой страны». Из этого следует, что данный принцип может найти свое применение только после вступления приговора в законную силу.

Конституция России (ч. 1 ст. 50) и УК РФ (ч. 2 ст. 6) формулируют этот принцип более сжато: «Никто не может быть повторно осужден за одно и то же преступление». Нетрудно заметить, что по международному праву, в отличие от российского, и оправдание (а не только осуждение) исключает возможность повторного привлечения к уголовной ответственности. Поэтому соответствующие положения Конституции и УК должны пониматься с учетом общепризнанной международной нормы в силу ч. 4 ст. 15 и ч. 1 ст. 17 Конституции.

Пробельностью страдают и некоторые нормы, регламентирующие действие уголовного закона в пространстве. Так, в ч. 2 ст. 11 УК РФ говорится: «Преступления, совершенные в пределах территориальных вод или воздушного пространства Российской Федерации, признаются совершенными на территории Российской Федерации». Но согласно международной Токийской конвенции 1963 г. «О преступлениях и некоторых других действиях, совершенных на борту воздушного судна» лицо, совершившее преступление в воздушном пространстве РФ на борту иностранного самолета (приписанного к иностранному порту), должно отвечать по закону этого государства. А в УК РФ записано, что преступление, совершенное на территории России (а воздушное пространство является территорией РФ)[437], влечет ответственность по УК РФ (ч. 1 ст. 11 УК).

Согласно ч.ч. 1 и 2 ст. 11 УК РФ лица за преступления, совершенные в территориальных водах РФ, признаваемых территорией России[438], подлежат уголовной ответственности по УК РФ. Действительно, международно-правовые акты (Конвенция по морскому праву 1982 г. и Женевская Конвенция о территориальном море и прилежащей зоне 1958 г.) устанавливают, что юрисдикция прибрежного государства распространяется на его территориальные и внутренние морские воды. Отсюда можно сделать вывод, что эта юрисдикция распространяется и на иностранные морские суда, находящиеся в этих водах. Однако уголовно-правовая юрисдикция России в отношении таких судов носит весьма ограниченный характер. Согласно п. 1 ст. 27 Конвенции по морскому праву и п. 1 ст. 19 Конвенции о территориальном море и прилегающей зоне[439] уголовная юрисдикция не действует на борту иностранного судна, находящегося в территориальном море, для ареста какого-либо лица или расследования в связи с преступлением, совершенным на борту судна во время его прохода, за исключением случаев, когда последствия преступления распространяются на прибрежное государство; преступление нарушает спокойствие в стране или добрый порядок в территориальном море; капитан судна, дипломатический агент или консульское должностное лицо государства флага обратится к местным властям с просьбой об оказании помощи; это необходимо для пресечения незаконной торговли наркотическими или психотропными средствами.

Следовательно, преступления, совершенные на борту иностранных гражданских морских судов, находящихся в территориальных, внутренних водах и портах Российской Федерации, не подпадают под действие уголовного закона РФ, кроме случаев, установленных соответствующими международными договорами. В то же время преступления, совершенные на борту российских морских и речных гражданских судов, находящихся в территориальных и внутренних водах и портах иностранных государств, подпадают под юрисдикцию России, если иное не установлено международными договорами.

Для устранения данного противоречия, создающего пробел в виде неполноты, можно, как это предлагают некоторые российские юристы, дополнить рассматриваемую норму словосочетанием «если иное не предусмотрено международным договором Российской Федерации»[440].

Не соответствует действующим международно-правовым документам и положение ч. 3 ст. 11 УК РФ относительно юрисдикции в отношении преступлений, совершенных на борту воздушных судов: «Лицо, совершившее преступление на судне, приписанном к порту Российской Федерации, находящемся в открытом... воздушном пространстве вне пределов Российской Федерации, подлежит уголовной ответственности по настоящему Кодексу, если иное не предусмотрено международным договором Российской Федерации».

Во-первых, отметим не совсем точную формулировку: «в открытом воздушном пространстве вне пределов Российской Федерации». Известно, что «открытое пространство» тем и характеризуется, что оно не входит в территорию какого-то государства.

Во-вторых, следуя логике данной нормы, можно заключить, что если судно не находится в открытом воздушном пространстве, то ответственность может наступить не по УК РФ, а как-то иначе. Между тем согласно Токийской конвенции 1963 г. в отношении преступлений, совершенных в полете, действует юрисдикция государства регистрации воздушного судна. Причем это правило действует независимо от того, где протекает полет: в открытом воздушном пространстве или над территорией иностранного государства. Судно считается находящимся в полете с момента включения двигателя с целью взлета и до момента окончания пробега при посадке. Как исключение из этого правила Токийская конвенция допускает юрисдикцию государства, в воздушном пространстве которого осуществляется полет, в том случае, если:

преступление создает последствия на территории этого государства;

преступление совершено гражданами или в отношении гражданина такого государства, либо лицом, постоянно проживающим в таком государстве, или в отношении такого лица;

преступление направлено против безопасности такого государства;

преступление заключается в нарушении действующих в таком государстве правил или регламентов, касающихся полетов или маневрирования самолетов;

привлечение к суду необходимо для выполнения любого обязательства государства в соответствии с многосторонними государственными соглашениями.

Следовательно, по общему правилу, ответственность виновного лица, совершившего преступление на борту воздушного судна во время полета, должна наступать по нормам международного права.

Указанные коллизии создают пробелы в сфере применения уголовного закона. Но в контексте изложенного, нельзя не обратить внимание и на следующий важный момент. Международный договор может иметь прямое действие не только при коллизии с нормами Общей части УК РФ, но и при пробельности последней. Иллюстрацией этому может служить ст. 76 Конвенции о правовой помощи и правовых отношениях по гражданским, семейным и уголовным делам стран — участниц СНГ 1993 г.: «Каждая из договаривающихся Сторон при расследовании преступлений и рассмотрении уголовных дел судами учитывает предусмотренные законодательством Договаривающихся сторон смягчающие и отягчающие независимо от того, на территории какой Договаривающейся стороны они возникли». Налицо — расширение содержательных и «географических» границ применения тех положений Общей части УК РФ, которые связаны с оценкой указанных обстоятельств при назначении наказания (ст.ст. 60-68). Попутно заметим, что в отдельных (правда, весьма редких) случаях «вакуум» Общей части УК может быть заполнен путем непосредственного применения обычая как источника международного уголовного права. Например, ч. 2 ст. 13 УК РФ оставляет открытым вопрос о возможности выдачи иностранному государству лиц, совершивших преступление, при отсутствии на этот счет специального международного договора. «Закрывает» данный вопрос «неписаное» правило — «или выдай, или суди».

Одним из принципов действия уголовного закона в пространстве является реальный принцип. Он известен как международному, так и российскому уголовному праву. В соответствии с международным уголовным правом уголовной ответственности могут подлежать лица, совершившие за пределами государства преступления, направленные против интересов этого государства[441]. При этом гражданство преступника значения не имеет.

В российском уголовном праве до последнего времени данный принцип понимался несколько иначе. В соответствии с ч. 3 ст. 12 УК (в старой редакции), его действие распространялось только на иностранных граждан и лиц без гражданства, постоянно не проживающих на территории РФ. Поэтому российского гражданина нельзя было, например, привлечь к уголовной ответственности за выдачу или разглашение государственной тайны, совершенные им на территории иностранного государства. Это абсолютно нелогично, поскольку ставило граждан России в привилегированное положение при совершении ими преступлений против интересов России[442]. Пробел следовало устранить путем дополнения УК соответствующим положением, распространяющим действие данного принципа на российских граждан и лиц без гражданства, постоянно проживающих на территории РФ, что и было сделано Федеральным законом № 153-ФЗ от 27 июля 2006 г.

Таким образом, следует согласиться с признанием того факта, что некоторые положения Общей части УК не соответствуют международной практике и международному праву[443].

Перейдем теперь к рассмотрению пробелов, вызванных аналогичными причинами, в Особенной части УК.

Б. Пробелы в Особенной части УК.

Как уже отмечалось, международный договор может выявить не только коллизии с нормами УК, но и пробельность последнего. Эта пробельность будет вызвана тем, что, несмотря на подписание Россией международного договора и взятие на себя вытекающих из него обязательств по борьбе с определенным видом (видами) преступных посягательств, соответствующих уголовно-правовых норм в УК РФ не имеется.

При этом следует отметить, что указанные договоры, как представляется, автоматически не могут быть применимы. И дело здесь отнюдь не в отсутствии санкций в нормах данных договоров, а в том, что они (санкции) по своей "конструкции являются отсылочными, т.е. содержащими отсыпки к национальному нормативно-правовому акту идентичной отраслевой принадлежности. Как правило, в международных конвенциях лишь провозглашается наказуемость преступного деяния или в самой общей форме указываются ориентиры карательного элемента санкции («суровые меры наказания»). Скорее как исключение в этих санкциях упоминается конкретный вид наказания (например, лишение свободы — в ст. 36 Единой конвенции о наркотических средствах 1961 г.) или виды наказаний (например, арест или штраф — в ст. 12 Конвенции об охране подводных телеграфных кабелей 1884 г.). В любом случае формулирование санкций в окончательном и полном варианте делегируется законодателю каждого государства, присоединившемуся к означенному договору. Тем самым, по всей видимости, учитывается то обстоятельство, что институты наказания и его исполнения всегда окрашены ярко выраженной национальной спецификой, обусловлены самобытными историческими и правовыми традициями. Основываясь на изложенном, можно сделать вывод, что та норма международного уголовного права, юридическая природа которой указывает на принадлежность ее к Особенной части, с необходимостью предполагает ее последующую имплементацию в национальное уголовное законодательство. В противном случае эта норма не может быть использована правоприменительными органами РФ.

Между тем пробелы, вызванные вышеуказанными причинами, в Особенной части УК, несомненно, имеют место. Так, например, ответственность за разрыв или повреждение подводного кабеля регламентируется Парижской конвенцией об охране подводных телеграфных кабелей 1884 г.[444] В соответствии с Конвенцией «разрыв или повреждение подводного кабеля, произведенные умышленно или по преступной оплошности, могущие иметь последствием перерыв или приостановку, вполне или отчасти, телеграфных сообщений, подлежат наказанию, независимо от гражданского иска о возмещении издержек и убытков».

Конвенция оговаривает, что указанное постановление «не относится к разрывам или повреждениям, виновники которых преследовали единственно законную цель — сохранить свою жизнь или безопасность своих судов — и приняли предварительно все необходимые меры предосторожности для избежания таких разрывов и повреждений».

Конвенция обязывает государства-участников предусмотреть в своем законодательстве нормы о наказании за разрыв или повреждение подводного кабеля и даже уточняет при этом виды санкций — арест и штраф. В соответствии с Конвенцией в УК РСФСР 1960 г. была включена ст. 205 о повреждении морского телеграфного кабеля, устанавливающая ответственность за «неосторожное повреждение морского телеграфного кабеля, если оно вызвало или могло вызвать перерыв телеграфного сообщения» (в случае умышленного совершения такого преступления деяние квалифицировалось как умышленное уничтожение или повреждение имущества по ст. 149 УК РСФСР).

В УК РФ 1996 г. специальная статья об ответственности за повреждение морского телеграфного кабеля отсутствует. С предложением преодолевать этот пробел путем квалификации указанного правонарушения по ст.ст. 167 или 168 УК[445] можно согласиться с оговоркой. Дело в том, что конвенционная норма сформулирована как «формальный» состав», предусматривающий ответственность за сам факт разрыва или повреждения кабеля, безотносительно к возможным последствиям. Статьи же 167 и 168 УК — составы «материальные», их формулировка уже вышеназванной формулировки Конвенции. Данный вопрос следует урегулировать на законодательном уровне и обеспечить тем самым добросовестное выполнение взятых на себя обязательств.

До недавнего времени в УК РФ имелся существенный пробел: в нем не находили своего достойного отражения нормы международного права о борьбе с рабством и работорговлей. Борьба с данным международным преступлением регламентируется Конвенцией относительно рабства 1926 г. с изменениями, внесенными Протоколом 1953 г., и Дополнительной Конвенцией об упразднении рабства, работорговли и институтов и обычаев, сходных с рабством 1956 г.[446].

Федеральным законом от 8 декабря 2003 г. № 162-ФЗ в уголовное законодательство России были введены ст.ст. 127.1 и 127.2 УК о торговле людьми и использовании рабского труда. Имплементацию в УК РФ указанных норм следует приветствовать и рассматривать в контексте выполнения Россией международно-правовых обязательств, закрепленных вышеперечисленными международными документами, а также Конвенцией ООН против транснациональной организованной преступности 2000 г. и протоколов к ней: Протокола против незаконного ввоза мигрантов по суше, морю и воздуху 2000 г. и Протокола о предупреждении и пресечении торговли людьми, особенно женщинами и детьми, и наказании за нее 2000 г., дополняющих эту Конвенцию[447].

Помимо Конвенции 1926 г., определившей понятия собственно рабства и работорговли, Дополнительная Конвенция 1956 г. направлена на интенсификацию национальных и международных усилий к упразднению рабства, работорговли и институтов и обычаев, сходных с рабством. В соответствии с ней каждое из государств-участников обязуется принять все возможные и необходимые законодательные и иные меры к тому, чтобы осуществить постепенно и в кратчайший по возможности срок полную отмену или упразднение институтов и обычаев, сходных с рабством. К ним относятся:

1) долговая кабала, т.е. положение или состояние, возникающее вследствие заклада должником в обеспечении долга своего личного труда или труда независимого от него лица, если надлежаще определяемая ценность выполняемой работы не засчитывается в погашение долга или если продолжительность этой работы не ограничена и характер ее не определен;

2) крепостное состояние, т.е. такое использование земли, при котором пользователь обязан по закону, обычаю или соглашению жить и работать на земле, принадлежащей другому лицу, и выполнять определенную работу для такого другого лица или за вознаграждение, или без такового, и не может изменить это состояние;

3) любой институт или обычай, в силу которых: а) женщину обещают выдать замуж без права отказа с ее стороны ее родители, опекуны, семья или любое другое лицо или группа лиц за вознаграждение деньгами или натурой; б) муж женщины, его семья или его клан имеют право передать ее другому лицу за вознаграждение или иным образом, или в) женщина после смерти мужа передается по наследству другому лицу;

4) любой институт или обычай, в силу которых ребенок или подросток моложе 18 лет передается одним или обоими своими родителями или своим опекуном другому лицу за вознаграждение или без такового с целью эксплуатации этого ребенка или подростка или его труда.

Как видим, долговая кабала и крепостное состояние, охватываемые единым термином «подневольное состояние», означают, что зависимое лицо находится в положении, когда оно не может отказаться от выполнения порученной ему работы и по своей воле изменить свое зависимое состояние. Однако УК РФ ответственности за совершение подобных действий не устанавливает. Упоминание в примечании 2 к ст. 127.1 УК о том, что эксплуатация, являющаяся целью торговли людьми, включает и подневольное состояние не дает оснований считать, что использование рабского труда в ст. 127.2 УК означает и использование подневольного состояния лица[448]. Мы солидарны с А.И. Рарогом, в том, что данный пробел должен быть восполнен путем изменения содержания диспозиции ст. 127.2 УК РФ[449].

Ряд существенных пробелов, вызванных анализируемой причиной, можно обнаружить и в разделе IX УК РФ. Так, ст. 101 Конвенции ООН по морскому праву 1982 г., на основании которой в настоящее время ведется международная борьба с пиратством, признает таковым любое из следующих действий:

1) любой неправомерный акт насилия, задержания или грабеж, совершаемый с личными целями экипажем или пассажирами какого-либо частновладельческого судна или частновладельческого летательного аппарата и направленный: а) в открытом море против другого судна или летательного аппарата или против лиц или имущества, находящегося на их борту, и б) против какого-либо судна и летательного аппарата, лиц или имущества в месте вне юрисдикции какого бы то ни было государства;

2) любой акт добровольного участия в использовании какого-либо судна или летательного аппарата, совершенный со знанием обстоятельств, в силу которых судно или летательный аппарат является пиратским судном или летательным аппаратом;

3) любое деяние, являющееся подстрекательством или сознательным содействием совершению действия, предусматриваемого п.п. 1 и 2.

В соответствии с Конвенцией 1982 г. в УК РФ включена специальная ст. 227 об ответственности за пиратство, т.е. за нападение на морское или речное судно в целях завладения чужим имуществом, совершенное с применением насилия либо с угрозой его применения. Часть 2 этой статьи предусматривает повышенную ответственность за пиратство, совершенное с применением оружия или предметов, используемых в качестве оружия, а ч. 3 — за пиратство, совершенное при особо отягчающих обстоятельствах (если оно совершено организованной группой либо повлекло по неосторожности смерть человека или иные тяжкие последствия).

Сравнение российской и конвенционной формулировок уголовно-правового запрета пиратства говорит о том, что, с одной стороны, ст. 227 УК РФ расширяет данный состав за счет речного пиратства. С другой стороны, ст. 227 не включает случаи воздушного пиратства.

Предложение восполнить данный пробел «квалификацией соответствующих действий по п. «в» ч. 2 ст. 211 УК РФ как угон судна воздушного транспорта, а равно захват такого судна в целях угона, совершенный с применением насилия, опасного для жизни или здоровья, либо с угрозой применения такого насилия (такие действия могут квалифицироваться и по п.п. «а», «б» и «г» ч. 2 ст. 211, если они совершены группой лиц по предварительному сговору, либо с применением оружия или предметов, используемых в качестве оружия, а также по п.п. «а» или «в» ч. 3 этой же статьи УК, если такие действия совершены организованной группой либо повлекли по неосторожности смерть человека или иные тяжкие последствия)»[450], следует рассматривать как применение уголовного закона по аналогии. Статья 211 не охватывает состав пиратства, поскольку действия «пиратов» совершенно не обязательно заключаются в угоне судов и не преследуют цели угона. Мы, впрочем, не можем разделить и точку зрения В.П. Коняхина, полагающего, что воздушное пиратство следует квалифицировать по ст. 227 УК со ссылкой на ст. 101 Конвенции ООН по морскому праву[451]. Указанная норма международного права не имеет прямого действия и может применяться лишь в случае ее имплементации в действующее уголовное законодательство России, т.е. через изменение редакции ст. 227 УК.

Другим отклонением от положений Конвенции является отсутствие в ст. 227 указания на местонахождение судна как обязательный признак пиратства. В.С. Комиссаров, конечно, прав, утверждая, что отсутствие такого указания следует рассматривать как пробел закона. Для квалификации деяния как пиратства судно обязательно должно находиться за пределами государственной границы государства. Иначе возникает трудноразрешимая проблема конкуренции пиратства с разбоем, бандитизмом или угоном судна водного транспорта[452].

В связи с вышесказанным представляется необходимым привести редакцию ст. 227 УК РФ в соответствии с нормами международного права.

Еще одним примером несоответствия российского уголовного законодательства нормам международного права и образования в результате этого пробела в УК РФ является ст. 228 УК РФ. Она устанавливает ответственность за незаконное, приобретение, хранение, перевозку, изготовление, переработку без цели сбыта наркотических средств, психотропных веществ или их аналогов в крупном размере. Международная борьба с этими преступлениями осуществляется на основе Единой конвенции о наркотических средствах 1961 г.[453], Конвенции о психотропных веществах 1971 г.[454], Конвенции ООН о борьбе против незаконного оборота наркотических средств и психотропных веществ 1988 г.[455]

Сравнение содержания ст. 228 УК РФ с содержанием Конвенций 1961 г., 1971 г. и 1988 г. позволяет сделать вывод о том, что формулировка этой статьи УК уже формулировок перечисленных Конвенций о запрещенных ими деяниях. Следует согласиться с мнением И.И. Лукашука и А.В. Наумова, которые пишут: «...за пределами уголовно-правового запрета, установленного ст. 228 УК, остается ответственность за незаконный оборот прекурсоров наркотических средств и психотропных веществ, в связи с чем привлечение к уголовной ответственности по УК РФ, например, иностранных граждан, совершивших незаконный оборот таких прекурсоров за пределами РФ, не представляется возможным»[456]. Между прочим, в этой части ст. 228 УК не соответствует и Федеральному закону «О наркотических средствах и психотропных веществах» 1998 г. Довольно нелогично выглядит на этом фоне включение прекурсоров в предмет нарушения правил оборота наркотических средств или психотропных веществ (ст. 228.2 УК РФ).

Еще один пример. Вовлечение в занятие проституцией (ст. 240 УК РФ) является разновидностью международного преступления, предусмотренного Конвенцией о борьбе с торговлей людьми и эксплуатацией проституции третьими лицами 1949 г.[457].

В качестве преступлений этот международный документ рассматривает следующие деяния:

1) сводничество, склонение или совращение в целях проституции другого лица, даже с согласия этого лица;

2) эксплуатацию проституции другого лица, даже с согласия этого лица;

3) содержание дома терпимости или управление им, или сознательное финансирование, или принятие участия в финансировании дома терпимости;

4) сдача в аренду или найм здания или иного места, или его части, при условии осознания того, что они будут использованы в целях проституции третьими лицами;

5) покушения на совершение любого из вышеназванных действий, а также приготовление к ним и соучастие в них.

Включение в УК РФ ст.ст. 240 и 241, а также последующие изменения, внесенные в эти статьи Законом от 08.12.2003 г. № 162-ФЗ, безусловно, следует рассматривать в контексте выполнения Россией своих международных обязательств. «Однако сравнение указанных уголовно-правовых норм с определением в Конвенции соответствующих международных преступлений, связанных с вовлечением в занятие проституцией, — подчеркивает А.В. Наумов, — позволяет сделать вывод о наличии пробела в российском уголовном законодательстве. Так, вне уголовно-правовой сферы остаются такие предусмотренные Конвенцией деяния, как сводничество, склонение или совращение в целях проституции другими лицами с их согласия»[458].

Что касается сводничества, то, действительно — это пробел. А вот склонение или совращение в целях проституции охватываются, по нашему мнению, такими действиями, как «вовлечения в занятие проституцией», предусмотренными ч. 1 ст. 240 УК РФ.

К слову сказать, само по себе отсутствие в УК РФ специальных норм об ответственности за т.н. «конвенционные» преступления, отнюдь еще не свидетельствует о пробельности отечественного законодательства.

Например, А.Г. Кибальник утверждал, что УК не воспринял указание ст. 34 Конвенции о правах ребенка от 20 ноября 1989 г.[459] о повышенной опасности вовлечения несовершеннолетнего в занятие проституцией и другой сексуальной эксплуатацией. Статья 240, по его мнению, «нуждается в приведение в соответствии с международным правом путем введения квалифицирующего обстоятельства — вовлечения в занятие проституцией заведомо несовершеннолетнего»[460]. Такой необходимости, по-нашему мнению не было, поскольку в УК РФ на тот момент действовала норма, предусматривающая ответственность за данное преступление — ст. 151. Причем по своему содержанию она была шире, чем ст. 240, поскольку предусматривала ответственность за любые способы вовлечения несовершеннолетнего в занятие проституцией, в то время как в качестве таковых в ст. 240 законодатель называл лишь насилие, угрозу его применения, шантаж, уничтожение или повреждение имущества, либо обман. Очевидно, что указанный пример можно рассматривать лишь как «мнимый» пробел.

В данном контексте не можем мы согласиться и с предложением того же автора о дополнении диспозиции ст. 151 УК РФ указанием на недопустимость вовлечения несовершеннолетнего в употребление наркотических и психотропных веществ[461]. Вывод о том, что ст. 151 УК не соответствует в этой части вышеназванной Конвенции представляется далеко не бесспорным. В УК РФ имеется ст. 230, которая в п. «в» ч. 2 предусматривает ответственность как раз за склонение заведомо несовершеннолетнего к потреблению наркотических средств или психотропных веществ. Использование в ст. 151 для описания объективной стороны термина «вовлечение», а в ст. 230 — термина «склонение» сути не меняет. В этом убеждает анализ этих понятий.

В словаре русского языка «вовлечь» трактуется как «побудить, привлечь к участию в чем-нибудь (вовлечь в работу)»[462] или «заставить принять участие...принуждать»[463]. «Склонить» же означает «убедить в необходимости какого-нибудь поступка, решения»[464], «кого на что или к чему, убедить, уговорить»[465]. Таким образом, этимологическое значение понятий «вовлечь» и «склонить» одинаковое. Очевидно, термины «вовлечение» и «склонение» являются синонимами.

Сказанное позволяет сделать вывод, что уже существующая уголовно-правовая норма (ст. 230 УК) полностью адаптирована внутренним законодательством во исполнение предписаний международного уголовного права.

Подводя итог, можно констатировать следующее:

1. Принципы и нормы международного права, международные договоры являются источниками российского уголовного права.

2. В случае расхождения в содержании норм международного и отечественного уголовного права в последнем возможно образование пробелов.

3. Наука и практика должны быть нацелены на поиск приемлемых способов преодоления таких пробелов и приведения норм национального уголовного права в соответствие с положениями международных конвенций.

4. Такими способами следует признать:

а) непосредственное применение нормы международного права (при решении вопросов, регламентированных нормами Общей части уголовного законодательства);

б) формулирование специальной уголовно-правовой нормы, не отличаемой по содержанию от аналогичной международно-правовой;

в) изменение содержания действующей уголовно-правовой нормы во исполнение международного договора.

Глава IV.

Способы преодоления пробелов в уголовном праве

§ 1. Преодоление пробелов: методологический аспект

Определение понятия пробелов, юридической природы и причин их появления, классификация по видам не являются для нас самоцелью. Решение указанных вопросов составляет основу теоретического исследования и практического разрешения проблемы преодоления пробелов в уголовном праве.

Пробелы в праве требуют адекватной реакции как от законодателя, так и от правоприменителя. Поэтому так важно отграничить их от тех правовых явлений, которые пересекаются или соприкасаются с пробелами, чем-то напоминают их, но, тем не менее, не являясь пробелами, требуют каких-то иных подходов. Тем самым на первый план выходит вопрос об установлении пробелов. Без его решения будет весьма проблематично принимать меры по их преодолению и вообще нельзя вести речь об их устранении.

Чаще всего пробелы путают с «темнотой» правовых норм, их неясностью и соответственно пытаются решить проблему путем толкования права[466]. Однако по своей сути толкование должно лишь разъяснять содержание нормы, не привнося ничего нового в это содержание. Но все это, конечно, в идеале. На практике во все времена под видом толкования пытались формулировать новые нормы.

Не вызывает сомнений, что необходимым этапом на пути к преодолению пробелов в сфере уголовного права является их своевременное выявление. Преодоление пробелов следует за их установлением. От того насколько полно и правильно проанализированы все обстоятельства, зависит правильный выбор наиболее эффективного в данном конкретном случае способа преодоления пробела.

Установление пробелов в уголовном праве не означает их — принудительного обнаружения. На практике это происходит объективно: с того, что правоприменитель испытывает очевидные трудности в разрешении конкретного дела из-за отсутствия правового инструмента, позволяющего ответить на поставленные перед ним вопросы. Таким образом, как правило, именно юридическая практика питает идеи о существовании пробелов и необходимости их устранения.

Нельзя, впрочем, исключать и того, что законодатель по собственной инициативе обнаружит стремление к выявлению и последующему устранению пробела. Это может объясняться двумя моментами: во-первых, практика может и не заметить пробела, либо отнестись к этому безучастно; во-вторых такая ситуация может быть вызвана расхождением во взглядах законодателя и правоприменителя на природу рассматриваемого явления.

Таким образом, деятельность по установлению пробелов в уголовном праве предполагает ее тесную связь как с правоприменительным, так и с правотворческим процессами. Поскольку оптимальной конечной целью является устранение пробела, связь этой деятельности с нормотворчеством приобретает особое значение. Она заключается в следующем:

1) установление пробелов в уголовном праве (а затем и их устранение) и правотворческая деятельность соотносятся между собой как часть и целое. Последняя охватывает также установление необходимости преобразования уголовно-правового регулирования, замены его иными видами регулирования или его отмены и т.п.;

2) законодательная инициатива, проявленная тем или иным субъектом, об издании закона, призванного закрепить новые, еще не урегулированные уголовно-правовые отношения, одновременно означает суждение этого субъекта о наличии пробела в уголовном праве;

3) проверка обоснованности такого законодательного предположения есть не что иное, как процесс установления пробела;

4) выработку проекта закона следует рассматривать в качестве официально оформленной гипотезы о существовании пробела и пути его устранения;

5) принятие закона означает положительный ответ на вопрос о существовании пробела, а также его окончательное установление и устранение[467].

Установление пробелов в праве по своей природе в известной степени гипотетично. Начало данного процесса сопряжено с элементами обыденного и научного предвидения. Последнее, в зависимости от характера основания, в философской литературе классифицируют на такие виды, как: а) предвидение на основе простой повторяемости явлений; б) предвидение по аналогии; в) предвидение на основе собственного закона объекта; г) предвидение на основе теории[468].

Предположение о пробелах в праве, в особенности предвидение соответствующих обстоятельств, которые потребуют правового разрешения, и тех условий, в которых это произойдет, полностью подчиняется общим законам научного прогнозирования. Представляется, что правовое прогнозирование является одним из важнейших средств своевременного обнаружения пробелов в области правонарушений. Уже давно было отмечено, что юристы недостаточно используют прогнозирование в праве[469]. В аспекте интересующей нас проблемы пробелов в уголовном праве прогнозирование имеет исключительную важность, так как оно может создать условия для быстрейшего выявления и устранения пробелов. Поскольку возникновение пробелов имеет под собой и объективные основания, правовое прогнозирование должно быть направлено на разработку научно обоснованных методов и средств обнаружения генезиса правовой формы. Только в этом случае возможно минимизировать наличие пробелов в уголовном праве. В настоящее время в основном используются простейшие виды научного предвидения: предвидение на основе повторяемости явлений и предвидение по аналогии. С помощью этих способов чаще всего ликвидируются пробелы в уголовном праве. Так, например, ст. 204 УК РФ (Коммерческий подкуп) была введена после обнаружения пробела путем предвидения на основе простой повторяемости подобных действий и по аналогии со взяточничеством. Более высокий уровень прогнозирования — это предвидение на основе собственного закона объекта. Применяя этот вид предвидения, можно проследить на основе внутренних закономерностей трансформацию масштаба свободы поведения людей и трансформацию правового регламентирования этих видов поведения.

Самым высоким уровнем предвидения является предвидение на основе теории. Собственно говоря, последнее и есть научное прогнозирование. Для этого необходимо создание теории правового прогнозирования, которая на основе строго научных методов исследовала бы экономико-правовые, социально-правовые, политико-правовые и иные закономерности развития правовой формы общественных отношений. Одним из направлений научного правового прогнозирования должно быть выявление пробелов в уголовном праве.

Важное место в процессе установления пробелов занимает углубленный анализ правоприменительной, в особенности судебной практики. При этом надо признать, что систематизация материалов судебной практики пока еще слабо используется для подготовки предложений по совершенствованию уголовного законодательства. Представляется, что и Пленум Верховного Суда РФ еще недостаточно использует свое право законодательной инициативы, хотя поводы к этому имеются. Конечно, активизация деятельности Пленума в данном вопросе потребует от него более тщательного подхода к установлению возможных пробелов уголовного права.

Отдельный вопрос — это определение круга субъектов, могущих устанавливать пробелы. Несомненно, и это уже отмечалось выше, что пробелы очевиднее всего проявляются в процессе применения права. Ибо процесс применения права — это право в действии, когда наиболее выразительно, наиболее глубоко раскрывается содержание правовых норм; когда обнаруживаются наиболее полно как положительные стороны закона, так и его недостатки, пробелы. Судьи чаще других, и раньше других обнаруживают в законодательстве существование пробелов. «При решении юридических дел, — справедливо отмечает С.С. Алексеев, не только с достаточной полнотой раскрывается смысл нормативных актов применительно к тем или иным конкретным обстоятельствам. Но и выясняются пробелы в урегулировании общественных отношений, неточные и неясные формулировки нормативных положений, необходимость уточнения отдельных норм и т.д.»[470].

Однако это совсем не исключает, да и не может исключать того факта, что пробелы в законодательстве могут обнаруживаться и помимо процесса его применения, другими органами и лицами. Очевидно, что пробелы в правовых актах могут обнаруживаться самим законодателем, другими заинтересованными органами (например, Минюстом), научными коллективами ученых-юристов, отдельными юристами. Соображения о существовании в действующем законодательстве пробелов могут направляться в компетентные органы как сигнал о возможной неполноте закона. Подчеркнем: по нашему мнению, обнаружение пробела является именно сигналом о возможной неполноте закона. Исключительное право на окончательное признание такой возможной неполноты права, существования в нем пробела, право констатации пробела должно принадлежать лишь тем органам, которые определены законом.

Если факт обнаружения (установления) пробела с необходимостью не влечет за собой обязанности его заполнения в процессе применения права, то констатация пробелов является составной, неотделимой частью процесса устранения пробелов уполномоченными на это законом органами. Констатация пробела должна являться признанием необходимости устранения пробела. И эта функция должна принадлежать лишь органу, компетентному устранять пробелы.

Как уже было отмечено, по мнению В.В. Лазарева, есть круг общественных отношений, нуждающихся в правовом регулировании, и есть круг отношений, охваченных правовым регулированием. Разница между двумя этими областями, т.е. круг отношений, нуждающихся в правовом регулировании, но им не охваченным, и есть область пробелов. Один из существенных недостатков такой трактовки пробелов заключается в том, что она исключает возможность преодоления их посредством применительной деятельности. Ведь если отношение не охвачено правовым регулированием, то сделать это может только законодатель. По этому поводу В.В. Лазарев высказывается недвусмысленно: сфера пробелов есть сфера исследователя и законодателя, но не правоприменительного органа[471]. Правда, В.В. Лазарев различает восполнение и преодоление пробелов, и правоприменительные органы, по его мнению, способны преодолевать пробелы. В связи с этим В.В. Лазарев полагает, что «в каждом отдельном случае применения действующих норм к непредусмотренным ими фактам или решения дела на основе общих принципов, равно как и при неприменении норм, фактически утративших силу, правоприменительные органы должны обладать специальной компетенцией, закрепленной в нормативных актах. В интересах законности требуется четкая регламентация условий и области использования аналогии закона и права[472].

Молчание законодателя по тому или иному вопросу далеко не всегда может быть расценено как пробел в праве. Часто это молчание свидетельствует о том, что законодатель не считает нужной юридическую регламентацию тех или иных отношений.

Вторая проблема заключает в себя требование установить, что данное отношение имеет юридическую природу, является правовым отношением, т.е. входит в сферу правового регулирования. Разумеется, эта проблема решается и при обычном применении, однако здесь она не носит самостоятельного характера, поскольку неразрывно связана с задачей выбора правовой нормы. Как только отыскана норма, регулирующая данный случай, становится очевидным и то, что данные обстоятельства входят в сферу правового регулирования. Установление же факта отсутствия соответствующей нормы еще не решает вопроса о юридическом характере спорного отношения.

Поэтому, прежде чем отыскивать норму, которая будет применена, необходимо установить, входят ли данные обстоятельства в сферу действия права. В данной ситуации этот вопрос приобретает самостоятельный характер, не связанный непосредственно с задачей выбора правовой нормы. Определив, что данные фактические обстоятельства входят в сферу правового регулирования, мы тем самым устанавливаем, что отсутствие конкретной правовой нормы, регулирующей это отношение, является пробелом в праве. Вопрос о понятии и границах сферы правового регулирования не является предметом нашего исследования, поэтому здесь надо лишь отметить, что установление правовой природы общественного отношения в случае пробела является сложной проблемой, требующей глубоких знаний нормативного материала, понимания принципов права и каждой отрасли. Поэтому необходимыми предпосылками к правильному определению того, входит ли то или иное общественное отношение в сферу уголовно-правового регулирования являются, по-нашему мнению, следующие:

1) во-первых, необходимо хорошо знать действующее уголовное законодательство, уметь в нем ориентироваться, видеть связь норм Общей и Особенной частей, а также их взаимозависимость и взаимосвязь с нормами иных отраслей права;

2) во-вторых, при этом следует исходить из принципов уголовного права, его задач, знать практику применения уголовного закона, пользоваться легальным и доктринальным толкованием правового материала;

3) в-третьих, для решения данной проблемы необходимо обратиться к юридической науке, специальным исследованиям по интересующему вопросу;

4) в-четвертых, установить потребность в правовом опосредовании конкретного отношения;

5) в-пятых, выяснить практику нормативного регулирования сходных общественных отношений и практику индивидуального юридического воздействия в подобных ситуациях;

6) в-шестых, следует обратить внимание на соответствие рассматриваемого отношения интересам личности, общества, государства и на возможность обеспечения его охраны экономическими, социальными, политическими, организационными и иными средствами.

Таким образом, прежде чем решать проблему преодоления пробела в уголовном праве, следует установить факт самого пробела, что связано с решением двух вопросов. Во-первых, необходимо выявить неурегулированность спорного случая в законодательстве и, во-вторых, требуется доказать, что данное отношение имеет правовой характер.

Остановимся теперь на вопросе о субъектах, ищущих, так или иначе, заниматься преодолением пробелов в уголовном праве. На протяжении последних десятилетий основополагающим принципом системы российского (советского) уголовного права являлось положение о том, что исключительным субъектом, уполномоченным создавать новые правовые акты в этой области, является законодатель. Функции органов, рассматривающих уголовные дела, ограничивались исключительно применением действующих норм права. В этом смысле следует признать четкое разделение функций законодателя и правоприменителя. Поэтому и вопрос о субъектах заполнения пробелов в уголовном праве решался в пользу законодателя, а не правоприменителя. Презюмировалось, что суд, безусловно, может обнаружить существование, с его точки зрения, в уголовном праве пробела. Но это не имеет, и не должно иметь для него никакого юридического значения. Суд может лишь сигнализировать об этом законодателю. Окончательное право на констатацию и устранение пробела в этой области права принадлежит только последнему[473].

Все эти общие положения не получили, однако, до сих пор своей конкретизации и развития применительно именно к проблеме пробелов. Это в полной мере касается разработки вопроса о субъектах преодоления пробелов и о способах преодоления. Достаточно отметить тот факт, что, считая, видимо, этот вопрос решенным, его исследованию не уделяется почти никакого внимания. Не проводится отличий между деятельностью законодательных органов по устранению пробелов и органов, применяющих право, по их заполнению. Хотя, прав В.И. Акимов (с некоторыми возможными оговорками), утверждая, что «совершенно очевидно, что пробел, заполняемый в законодательном порядке, не тождественен пробелу, восполнение которого может осуществляться судом путем аналогии»[474].

Между тем проблема пробелов в зарубежной правовой литературе разрабатывается уже давно, и подходы к ее решению отличаются значительно большей гибкостью и разнообразием.

При этом принципиальным, исходным положением для решения вопроса о заполнении пробелов является, как обычно, то, что вопрос этот ставится в плоскости прагматической полезности решения, с точки зрения лица, применяющего нормативные акты, а не с точки зрения законодателя.

Неоспоримым признается право и обязанность судьи заполнять установленные в «письменном» законе пробелы. Судейской деятельности открыто в этом случае отдается явное предпочтение перед деятельностью законодательных органов. И это во всех областях права. Считается, что заполнение судьей пробелов следует рассматривать в качестве одной из наиболее важных задач, стоящих перед правосудием. «Заполнение пробелов, — пишет П. Фориер, — одна из основных задач, которая вытекает из функции судьи и его ответственности»[475].

Более того, есть мнение, что деятельность суда следует рассматривать как единственное (курсив мой — М.К.) средство заполнения пробелов, что «...в судье нормально видеть главного уполномоченного по заполнению пробелов»[476].

Интересно, что очевидные отличия между отраслями права не помешали отдельным представителям юридической науки сделать вывод об их стирании при применении гражданско- и уголовно-правовых норм в случае заполнения пробелов. Так, Е. Вольф, рассматривая швейцарское законодательство, отмечал, что в уголовном праве существуют те же принципы для заполнения пробелов, как и в гражданском праве[477].

Впрочем, просматривается и дифференцированный, лимитированный подход к деятельности судей. Так, Е. Крингс настойчиво отстаивает положение о том, что судья обязан заполнять только т.н. «внутренние» пробелы, «внешние» же пробелы, которые он усматривает вне правовой системы, и которые, если их заполнять, требуют распространительной системы на случаи, которые закон определенно не предусматривает, заполняться, считает он, судом не могут и требуют действий исключительно со стороны законодателя[478].

О возможности существования невосполнимых в процессе создания решения пробелов говорит и Канарис. «Не во всех случаях, — пишет он, — в которых установлены пробелы, они будут восполнены. Иногда их восполнение невозможно, а иногда оно просто недопустимо»[479].

Справедливости ради следует отметить, что не осталась в стороне от дискуссии по данному вопросу и дореволюционная правовая наука России. Активным сторонником признания судебной практики в качестве источника права был, например, русский юрист Н.М. Коркунов. Он открыто выступал за самостоятельную, творческую роль суда в «приведении постановлений к одному логическому целому», устранению их противоречий, восполнении пробелов и т.д. «Редкий законодательный акт, — писал он, — есть цельное выражение единой мысли. Если же единства логического нельзя найти в самом законодательстве, его приходится приписывать суду самостоятельно и это, конечно, творческая деятельность»[480].

Приверженцем полной свободы судейского усмотрения был Г.В. Демченко, который отмечал: «Нельзя же требовать от общего закона того, что он дать не в состоянии: нельзя требовать, чтобы он охватил всю правовую жизнь общества в ее мельчайших подробностях, чтобы он успел следить за живым разнообразием и вечной изменчивостью движущейся действительности. Дать «общее руководство, ввести в необходимые пределы деятельность суда, указать ему пути и средства действия — вот что под силу законодателю»[481]. Общие понятия и правила закона представляются Демченко сосудом, «который сама жизнь наполняет известным содержанием, потому что законодатель дает только остов или скелет, который судьею облекается в плоть и в кровь живой действительности»[482].

Если же говорить о субъектах преодоления пробелов именно в уголовном праве, то заслуживает внимания позиция, занятая по этому вопросу крупнейшим русским криминалистом Н.С. Таганцевым. Выделяя два вида пробелов: неполноту закона и его недостаток (т.е. отсутствие закона, которым деяние воспрещается под страхом наказания), он считал возможным и необходимым восполнение судом закона в случае его неполноты. Что же касается пробелов в виде недостатка закона, то Н.С. Таганцев выступал категорическим противником признания за судом права на их восполнение. «Предоставление суду права облагать наказанием деяния, прямо в законах не предусмотренные, — писал он, — заключает в себе полное смешение деятельности судебной и законодательной и вовсе не требуется интересами общественного порядка и безопасности, так как законодатель при первом указании практики на подобный недостаток всегда может пополнить допущенный пробел, а потому вред, происшедший от безнаказанности таких не предусмотренных законодателем деяний, даже как бы они сами по себе ни были тяжки, представляется совершенно ничтожным»[483]. Выдержать такую позицию ему было весьма непросто. Дело в том, что уголовный кассационный департамент Сената почти с самого начала своей деятельности выработал учение о безусловном праве суда на пополнение всяких пробелов закона, неоднократно повторяя в своих решениях ту мысль, что суд может восполнять пробелы закона, применяя к деянию, прямо не предусмотренному в законах уголовных, постановления, наиболее с ним сходные; что суд, не находя в уложении статьи, прямо предусматривающей деяние подсудимого, обязан определить наказание, установленное за преступление, по роду и важности наиболее с ним сходное.

Таким образом, разброс мнений по вопросу о субъектах преодоления пробелов, как в зарубежной, так и в отечественной правовой науке «дооктябрьского» периода, безусловно, имел место. При этом практически все ее представители не сомневались в том, что деятельность судьи по преодолению пробелов не следует рассматривать как нечто из ряда вон выходящее.

В советской юридической литературе вопрос о субъектах преодоления пробелов ставился неоднократно в связи с анализом источников советского права. При этом были высказаны по меньшей мере три точки зрения, каждая из которых в той или иной степени имеет своих последователей до настоящего времени.

Одна из них признает судебную практику в качестве источника права только в той мере, в какой она находит отражение в постановлениях высших судебных органов[484].

Другая точка зрения сводится к признанию практики источником Права в полном объеме, включая результаты деятельности нижестоящих судов[485]. Разделяющий ее Л.С. Явич по этому поводу писал: из того, что суд — единственный государственный орган, отправляющий правосудие, вовсе не следует, что его деятельность ограничивается исключительно правоприменением. При отсутствии соответствующего закона суд может восполнить пробел. Кроме того, судебные органы могут выработать общие нормы в результате обобщения судебной практики и вынесения высшими судами указаний, обязательных для нижестоящих инстанций[486].

Третья — опровергает за судебной практикой качество источника права вне зависимости от форм ее выражения[487].

Сегодня проблема признания судебной практики в качестве источника права (а значит, и судьи — в качестве, субъекта восполнения пробелов) достаточно активно обсуждается в научной литературе[488].

В целом позиции авторов по вопросу о том, следует ли рассматривать судебную практику в качестве источника права образуют широкий спектр мнений, начиная от абсолютного отрицания роли судебного прецедента до «горячих сторонников» принятия его в качестве источника права. Да, конечно, принципиальное решение вопроса не допускает, чтобы разъяснения высших судебных инстанций содержали юридические нормы, которые вносили бы дополнения в действующее законодательство. В то же время в литературе отмечается, что при наличии пробелов в законодательстве, его отставании от жизни такие органы юрисдикции, как Верховный Суд, Высший Арбитражный Суд, Конституционный Суд России, вынуждены формулировать нормы, вносящие своего рода дополнения в действующую систему нормативного регулирования общественных отношений[489]. В.А. Туманов даже назвал Конституционный Суд правотворческим органом по существу, хотя формально он не отнесен к их числу[490]. И с точки зрения существующей практики с этим трудно не согласиться. Не случайно поэтому Б.Н. Топорнин предлагает поднять до нормативного уровня статус разъяснений Верховного Суда РФ[491].

Одним словом, следует признать, что деятельность судов по восполнению пробелов обусловлена самим фактом их существования в законе и тем, что процедура принятия нормативных актов требует известного времени. Суду в таком случае остается одно из двух: или оставить решение неурегулированных вопросов на усмотрение нижестоящих судов, или выработать для них нормативное указание.

Что же касается субъектов восполнения пробелов в уголовном праве, то вопрос этот имеет, конечно, и свою историю, и собственное «звучание». Могут ли пробелы, имеющиеся в уголовном праве, преодолеваться правоприменителем? Например, Н.Д. Дурманов полагал, что поскольку восполнение пробела может происходить только путем применения аналогии закона, которая с принятием Основ уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик 1958 г. полностью отменена, то пробелы в уголовном праве могут быть преодолены только в процессе правотворчества[492]. Этой же точки зрения придерживался и А.А. Пионтковский, указывавший, что «процесс применения уголовного закона не есть нормотворческий процесс»[493]. Большинство современных авторов также не рассматривают судебную практику в качестве источника уголовного права[494]. Однако это ни в коей мере не решает проблемы пробелов. Перед следствием и судом постоянно возникают трудности в применении уголовно-правовых норм, и отказать в решении конкретного дела суд не может. В законе, например, не урегулирован вопрос о том, по отбытии какой части наказания, назначенного по совокупности преступлений различной степени тяжести, возможно условно-досрочное освобождение. Какое решение в данном случае должен принять суд? Очевидно, что он просто обязан восполнить пробел в законе в процессе правоприменения, поскольку отказать на этом основании в условно-досрочном освобождении он не может.

Думается, что вопрос о субъектах преодоления пробелов нужно рассматривать дифференцированно, в зависимости от того, в какой сфере уголовно-правового регулирования обнаружен этот пробел. Если эта сфера не связана с криминализацией деяния, т.е. не вторгается в область определения преступного и наказуемого, то субъектом восполнения такого рода пробелов может быть и суд. Подобные задачи, как было показано выше, перед практикой ставит сама жизнь. Очевидно, что речь, прежде всего, идет о пробелах в Общей части уголовного права. Преодоление же пробелов в Особенной части уголовного права, связанных с восполнением неполноты законодательства, понимаемой как отсутствие в нем уголовно-правовой нормы, предусматривающей наказуемость общественно опасного деяния, принципиально недопустимо. «Восполнение этого вида пробелов, — как верно отмечает А.В. Наумов, — является исключительной прерогативой законодателя»[495].

Вопрос о субъектах преодоления пробелов в праве вообще и в уголовном праве в частности, тесным образом связан с самим характером их деятельности. В свое время в юридической литературе высказывалась критика в адрес тех авторов, которые рассматривали аналогию как средство восполнения в отличие от преодоления пробелов в праве. Под восполнением, по мнению К.И. Комиссарова, следует понимать создание соответствующих норм права, которые устраняют пробелы[496].

Однако, по нашему мнению, спор в данном случае идет по поводу употребления терминов, а не о существе процесса. Критикуемые исследователи никогда этого не утверждали. В частности, П.Е. Недбайло исключал возможность создания правовых норм в процессе применения аналогии закона и аналогии права. «Во всех случаях пользование аналогией есть не установление, — пишет он, — а применение норм права»[497]. Сказанное полностью относится и к позиции С.С. Алексеева, который, полемизируя с В.В. Лазаревым по поводу употребления термина «восполнение», писал: «Преодоление пробела в законодательстве при применении права происходит как раз путем восполнения («заделки пустоты»), но восполнения разового, имеющего юридическое значение только для данного дела»[498]. При этом он отмечал, что термин «преодоление» не представляется ему удачным, поскольку он не указывает на характер деятельности правоприменительного органа при пробеле в законодательстве[499]. Однако в другой своей работе С.С. Алексеев писал: «Наличие пробела вызывает необходимость дополнительных действий со стороны правоприменительного органа. Он должен в процессе применения права наряду с анализом нормативного материала устранить (восполнить) пробел в праве»[500]. Аналогичного мнения придерживается и В.В. Лазарев, указывающий, что термины «восполнение» и «устранение» пробелов употребляются им как идентичные[501].

В уголовно-правовой литературе термины «восполнение», «преодоление» и «устранение» пробелов также употребляются без придания им какого-нибудь самостоятельного содержания[502]. Например, Э.С. Тенчов, допуская, в определенных случаях применение уголовного закона по аналогии, указывает, что «... подобный подход является в значительной мере вынужденным в условиях существования пробелов уголовного закона, которые, конечно, нуждаются в восполнении»[503]. При этом он полагает, что такое восполнение возможно лишь посредством правотворческого процесса. «Именно таким образом, — пишет он, — в последние годы были устранены пробелы в УК РСФСР, который не предусматривал ранее ответственности за угон автомототранспорта или воздушного судна...»[504]. Получается, что восполнение и устранение пробелов — у Э.С. Тенчова — синонимы. Но тогда не вполне понятно, как рассматривать деятельность по применению аналогии, если ни восполнением, ни устранением пробелов ее назвать нельзя.

Таким образом, как в юридической науке в целом, так и в уголовном праве имеет место некоторое смешение понятий и терминов «устранение», «преодоление» и «восполнение» пробела.

Нам этот вопрос не кажется второстепенным. Представляется, что с понятиями необходимо определиться. Во-первых, очевидно, что существуют два способа преодоления пробелов.

Первый способ — это преодоление пробелов в процессе правоприменительной деятельности. Его следует рассматривать как казуальное восполнение. Юридическое значение такого восполнения ограничивается конкретным случаем, данным казусом и, как правило, заключается в применении уголовного закона по аналогии. Потребность в аналогии возникает постоянно, и, надо сказать, что ее использование вносит в процесс правоприменения творческое содержание. Восполнение является временным решением вопроса и не может устранить пробел. Мера эта — нежелательная, но вынужденная. Однозначная констатация в уголовном законе, запрещающая применение аналогии (ч. 2 ст. 3 УК РФ), не дает никаких рекомендаций следственным и судебным органам относительно того, каким образом им следует действовать при наличии пробела. Поэтому считаем, что в случаях, не связанных с признанием деяний преступными и наказуемыми, подобное решение вопроса является не только вполне допустимым, но и единственно возможным и необходимым.

Вторым способом преодоления пробелов является нормотворческая деятельность, результатом которой будет окончательное устранение пробела. Такое решение вопроса, конечно, является наиболее радикальным и, в то же время, наиболее предпочтительным по известным причинам.

Таким образом, преодоление пробелов в уголовном праве — это деятельность по их восполнению и устранению в процессе правоприменения и законотворчества, результатом которой является выход из проблемной ситуации, нормативное разрешение которой в уголовном законе отсутствует, либо представляется неоднозначным.

И последнее. Поскольку пробелы в уголовном праве — явление неизбежное, то полагаем, что необходимо в самом уголовном законе установить легальные правила преодоления пробелов в правоприменительной практике.

§ 2. Аналогия как способ преодоления пробелов в уголовном праве

Проблема аналогии подвергалась исследованию как в общей теории права (С.С. Алексеев, С.Н. Братусь, А.Б. Венгеров, В.В. Лазарев, В.И. Леушин, П.Е. Недбайло, А.С. Пиголкин и др.), так и в отраслевых юридических науках, в том числе и в уголовном праве (В.И. Акимов, А.К. Бозина, С.И. Вильнянский, М.М. Гродзинский, Ю.Х. Калмыков, А.П. Коренев, А.А. Мельников, М.Д. Шаргородский, Я.М. Брайнин, М.Б. Штейнгардт, П.С. Элькинд, А.В. Наумов, В.Ф. Щепельков и др.).

Однако, многие аспекты проблемы еще не получили должного освещения. Некоторые выводы и решения являются спорными, вызывают возражения, нуждаются в уточнениях. Каковы пределы и сфера применения аналогии, в чем отличие аналогии от распространительного толкования и конкретизации: эти и некоторые другие вопросы по-прежнему не нашли своего однозначного разрешения.

Особое значение вопросы аналогии приобретают в связи с проблемой пробелов в праве. Очевидно, что это вопросы взаимосвязанные. Не подлежит никакому сомнению, что аналогия — это в определенном смысле последствие пробела, но не его причина[505]. Наличие пробела вызывается не допустимостью аналогии в законе, а иными обстоятельствами. Существование пробелов и возможность применения аналогии — это два самостоятельных, хотя и связанных между собой явления в праве.

Использование аналогии, как способа преодоления пробелов, представляет интерес потому, что такой прием, фактически не имеющий ничего общего с действительно аналогией как приемом формальной логики, позволяет обосновывать право судьи использовать самые различные источники для выхода из неопределенной ситуации при применении нормы права. Следует признать, что аналогия является наиболее естественным методом заполнения пробелов в праве.

Наиболее широкое понимание аналогии состоит в том, что аналогия является не просто методом толкования, а означает в действительности творческое умелое обращение с правом, и ее функцией является заполнение пробелов в-праве путем создания новых норм из принципов, на основании которых основано существующее право.

Для анализа казуального восполнения пробелов важно уточнить область, сферу приложения аналогии закона и аналогии права.

Хотя различие между аналогией права и аналогией закона представляется хорошо известным, тем не менее, полагаем не лишним для ясности вкратце остановиться на обоих понятиях.

Аналогией закона является восполнение пробелов путем применения закона к случаям, которые прямо им не предусмотрены, но сходны с теми, которые определены законом. Такое, или сходное определение аналогии мы находим в литературе по общей теории права[506].

Аналогию права традиционно определяют как решение дела на основе общих принципов, заложенных в правовой системе[507], либо как решение конкретного правового случая на основе общих принципов права[508], либо как решение на основе общих начал и смысла законодательства[509].

А.И. Денисов пишет, что по сравнению с аналогией закона аналогия права является более сложной. В отличие от аналогии закона при подобном случае юридической квалификации тех или иных отношений решение определенного казуса осуществляется на основе конкретизации общих принципов права. В аналогии права проявляется особая самостоятельная роль таких элементов содержания права, как принципы и декларации. Здесь принципы права выступают не только как база правотворчества, но и как непосредственное правовое основание правоприменительной деятельности[510]. П.Е. Недбайло аналогией права считает восполнение пробелов посредством применения общих принципов действующего права[511].

Более узкое содержание в понятие аналогии права вкладывает А.С. Пиголкин. По его мнению, аналогия права представляет собой как бы аккумуляцию общих начал и принципов соответствующего института или отрасли права и их преломление в конкретном деле, решение дела на основе этих начал и принципов[512]. Нам представляется, что нет достаточных оснований для того, чтобы аналогию права ограничивать лишь применением общих начал и принципов отрасли права или правового института и тем самым исключать применение общеправовых принципов, например общепризнанных принципов международного права[513]. Это закреплено и в самом уголовном законе (ч. 2 ст. 1 УК).

Большинство авторов вполне обоснованно полагают, что термин «аналогия права» носит условный характер. Так, П.Е. Недбайло указывал, что «решение юридических вопросов на основе общих принципов права не представляет собой решения по аналогии»[514]. М.С. Строгович полагал, что такое применение права нет основания именовать аналогией права, так как в данном случае нет никакой аналогии (т.е. сходства): речь идет не о применении сходного аналогичного закона, так как такого закона в данном случае не оказывается (иначе была бы аналогия закона), а о решении не предусмотренного законом случая на основании общих принципов законодательства по данному вопросу[515]. Такую же позицию по данному вопросу занимал и А.П. Коренев[516]. В.Е. Жеребкин подчеркивает дедуктивный характер вывода в случае аналогии права[517], а А.А. Старченко отмечал, что «понятие аналогии права не имеет ничего общего с такой формой вывода, как умозаключение по аналогии»[518].

Вместе с тем данный термин имеет право на существование, учитывая, что он давно утвердился в юридической литературе и имея в виду определенную условность юридической терминологии.

Аналогия права на практике встречается реже, чем аналогия закона. Между тем аналогия права в принципе возможна во всех случаях полного пробела в праве, ибо принципы охватывают своим действием как урегулированную конкретными нормами область, так и область пробелов. Однако эта возможность носит абстрактный характер. Ее реализация может быть сильно затруднена в силу конкуренции со стороны других способов восполнения пробела, которые более предпочтительны с точки зрения соблюдения законности, ибо они в меньшей степени дают простор для судейского усмотрения и в большей степени нормативно определяют решение. Таким образом, право (и обязанность) на применение принципов законодательства возникает тогда, когда в фактический состав, на основании которого возникает специфическое процессуальное отношение, входит и негативный факт — отсутствие сходной нормы. Отсюда вытекает и обратный вывод: наличие сходной нормы исключает аналогию права. В результате фактическая область действия аналогии закона оказывается более широкой, чем сфера применения аналогии права, а последняя в юридической практике встречается крайне редко. Но делать окончательные выводы об исключении аналогии права из правоприменительной практики[519] представляется несколько преждевременным.

Во-первых, вызывает сомнение тезис о том, что исключение возможности применения по аналогии принципов права во всех случаях будет способствовать укреплению законности. Укреплению законности отвечает не запрещение аналогии права, а такое развитие и совершенствование законодательства, которое бы фактически исключало применение этого способа восполнения пробелов (что, впрочем, представляется маловероятным).

Во-вторых, как это ни парадоксально, развитие законодательства, наоборот, может вызвать необходимость применения права по аналогии. Не случайно аналогия закона и права предусмотрены и прямо разрешены в гражданском законодательстве (ч.ч. 1 и 2 ст. 6 ГК РФ). Развитие правоприменительного процесса достигло здесь такой степени, когда отсутствие конкретного материального закона может быть препятствием к рассмотрению спора по гражданскому делу. Возможность применения аналогии такое препятствие снимает.

Поскольку именно вопросу о применении аналогии в уголовном праве по вполне понятным причинам мы придаем особое значение, то считаем необходимым, в первую очередь, выяснить, каково содержание этого понятия в уголовно-правовом смысле. Не рассматривая в качестве самостоятельного предмета исследования историю возникновения и развития института аналогии в уголовном праве России, и учитывая, что этот аспект проблемы достаточно отражен в советской правовой литературе (Я.М. Брайнин, С.И. Вильнянский, М.Д. Шаргородский, Б.С. Утевский и др.), тем не менее, полагаем, что краткий исторический экскурс в данном случае не будет излишним для уяснения сути рассматриваемой проблемы.

Прежде всего, следует отметить, что относительно слабо развитая государственная регламентация уголовной ответственности в дореволюционном уголовном праве России, в целом, несомненно, способствовала применению аналогии фактически на всем протяжении этого исторического периода развития государства Российского. Остановимся лишь на некоторых примерах, подтверждающих данный вывод.

Так, известный государственный деятель и юрист М.М. Сперанский указывал на случаи осуждения судами за деяния, не предусмотренные действующими законами. «В уголовном законодательстве, — писал он, — не определены вещи самые простые, самые обыкновенные: так всегда судили и приговаривали, и продолжают судить и приговаривать за перелив монеты, и однако же в законах нет ни слова, где предписывалось бы наказывать за это действие»[520]. Указание на возможность применения наказания по аналогии мы можем обнаружить в Своде законов 1832 г., явившимся плодом кодификационной деятельности Сперанского. Статья 104 этого законодательного акта гласила, что «когда закон, налагая наказание, назначает оное общими выражениями как то: наказать яко преступника указом или наказать по всей строгости законов, или на основании законов, не определяя при этом ни рода наказания, ни вида или же — когда, назначая род наказания, он не назначает вида его; тогда суд, прежде всего, определяет с точностью существо преступления, сравнивает его с другими однородными и к нему по свойству ближайшими, а потом полагает за оное наказание и представляет свое мнение в высшее место, по порядку подчиненности». Наличие такой нормы объяснялось тем, что в XV том Свода вошло много статей из Уложения 1649 г., Воинского устава Петра I и других законов с абсолютно неопределенными санкциями.

Несмотря на то что Уложение о наказаниях 1845 г. содержало прямое указание о том, что наказания за преступления и проступки определяются не иначе как на точном основании постановлений закона (ст. 902), судебная практика руководствовалась и положением ст. 151 Уложения. Эта статья устанавливала следующее правило: «Если в законе за подлежащее рассмотрению суда преступное деяние нет определенного наказания, то суд приговаривает виновного к одному из наказаний, предназначенных за преступление, по важности и роду своему, наиболее с ним сходные; но не приводя сего приговора в действие, представляет о том без промедления, по установленному порядку подчиненности на рассмотрение Правительствующего Сената». Статья же 155 Уложения 1845 г. представляла собой не что иное, как воспроизведение текста ст. 104 Свода законов 1832 г. и подобно последней предусматривала аналогию наказания.

В новой редакции Уложения 1866 г. уже отсутствовало указание на необходимость представлять в государственный совет дела, по которым наказание было применено по аналогии, что являлось результатом отмены системы докладов. Таким образом, несмотря на то, что Уложение о наказаниях отвергало право судебного толкования законов, а тем более применения их по аналогии, судебная практика шла иным путем, пробивая брешь в принципе «nullum crimen sine lege», воспринятым Уложением. Причину этого явления следует искать, прежде всего, в общем характере самого Уложения, крайне отсталого по своей юридической технике и по определению основных принципов уголовного права. Характеризуя этот законодательный акт, Н.С. Таганцев писал: «Вместо того, чтобы дать в кодексе общие положения, характеризовать преступные деяния и затем предоставить применителям закона путем толкования подводить под эти положения отдельные случаи, составители задумали соперничать с творческой силой жизни: они мечтали казуистикой кодекса обнять вечно новые явления в области преступлений, они предполагали создать для суда такие руководящие начала, при помощи коих судья приравнивался бы к машине, не требующей для своей деятельности никаких юридических знаний... Наконец, это стремление к казуистичности, естественно, должно было привести к неполноте кодекса: каждый практик, каждое лицо изучавшее решение Сената, знает, как часто приходилось у нас суду прибегать к самому распространительному толкованию текста, и как часто тем не менее оказывались деяния, несмотря на этот прием толкования, не подходящие под уголовные запреты»[521].

Столь очевидные недостатки и крайняя архаичность Уложения о наказаниях делали совершенно неизбежным для суда отступление от принципа «nullum crimen sine lege» в сторону свободного толкования закона и последующего применения его по аналогии. Уложение содержало ряд статей, ограничивавшихся лишь кратким наименованием составов преступления, предоставляя судебной практике в каждом случае определять основные признаки составов. К числу таких составов относились клевета, диффамация, поджог и др. Состав клеветы фактически был создан сенатскими разъяснениями 1864, 1874, 1886 и 1892 г.г. Таким же образом судебная практика создала чрезвычайно широкое понятие самоуправства. Состав шантажа, долгое время отсутствовавший в Уложении о наказаниях, был создан путем распространительного толкования. Судебная практика подводила это преступление под статью о мошенничестве или статью о принуждении к даче обязательств. Только в Уложении 1903 г. это деяние было предусмотрено в качестве самостоятельного состава преступления[522].

Само же Уложение 1903 г. было введено в действие, по выражению П.И. Люблинского, в худшей своей части[523]. Оно действовало параллельно с Уложением 1885 г., что вызывало ряд сложных, порой трудно разрешимых вопросов юридического толкования. Благодаря отсутствию четкой границы между сферами их действия часто нарушался принцип «nullum crimen sine lege»[524]. В своей особенной части Уложение содержало явные пробелы. На это обстоятельство обращали внимание многие современники уложения. Так, например, А.Ф. Кони указывал, что уложение 1903 г., несмотря на затраченный 20-летний труд, оказалось далеко не полным и в нем были не предусмотрены такие деяния, как спекуляция, утонченные виды лихоимства, вовлечение в проституцию и ряд других[525].

Само же отношение русской дореволюционной уголовно-правовой науки к проблеме аналогии было неоднозначным. Подавляющее большинство ее представителей относились к допущению аналогии отрицательно, причем как в законодательстве, так и в судебной практике.

Один из виднейших русских криминалистов XIX века В. Спасович в своем учебнике уголовного права, отличающимся глубоким научным содержанием, определял свое отношение к классическому принципу следующим образом: «Всякое преступление есть посягательство на общественное устройство, а общественное устройство опирается на закон положительный. Отсюда следует, что никто не должен подлежать ответственности уголовной за злодеяние, которое не обозначено в уголовном законе положительным. Это правило выражается в латинской юридической пословице, превратившейся в аксиому: «nullum crimen, nulla poena sine lege»[526]. Причем, в отличие от большинства его современников — западноевропейских криминалистов, Спасович развивал свои взгляды по этому вопросу, исходя не только из формального взгляда на преступление, но учитывая также и его материальное содержание. Поэтому он допускает существование деяний и не предусмотренных законом, которые представляются не меньшим злом, чем преступления, предусмотренные законом; такие деяния, по его мнению, являются безнравственными, но не преступными. При этом Спасович различал два вида деяний, непредусмотренных законом. Одни из них относятся к числу таких, которые совершенно пропущены в законе. Вред от безнаказанности такого рода деяний он видит в том, что «на первый раз такое злодеяние оставлено будет без взыскания, но это упущение может быть тотчас исправлено законодателем изданием нового закона»[527]. Другие же деяния из числа пропущенных в законе являются лишь видами таких преступлений, которые обозначены в кодексах в родовых чертах: «... в каждом кодексе, если и пропущены некоторые виды, то всегда обозначены главные роды правонарушений, под которые преступник может быть подведен»[528].

Сходная точка зрения по этому вопросу и у Н.С. Таганцева. Высказываясь отрицательно относительно возможности применения аналогии, Таганцев рассматривал последнюю как способ пополнения недостатка закона, под которым он понимал отсутствие закона, которым данное деяние воспрещается под угрозой наказания. В случаях же неполноты уголовного закона, означающей, что деяние запрещено законом, но в его описании имеются пробелы, его позиция была более гибкой. «Если закон воспретил какое-либо деяние, то учинивший таковое должен понести установленное наказание: судья должен установить все признаки состава подобного деяния, хотя бы законодатель ограничился только его наименованием, хотя бы для установления его состава пришлось обратиться не к аналогичным статьям уложения, даже не к общему смыслу закона, а исключительно к воззрениям доктрины; подобные пробелы могут и должны быть пополнены судом»[529]. Таким образом, Н.С. Таганцев фактически допускал, в определенных случаях, не только аналогию закона, но даже и аналогию права.

Среди других русских криминалистов, отрицательно относившихся к аналогии, следует упомянуть И.Я. Фойницкого, Н.А. Неклюдова, Г.Е. Колоколова, А.Ф. Кистяковского, Н.Д. Сергеевского, С.В. Познышева.

Но были и те теоретики уголовного права, кто допускал отступление от принципа «nullum crimen, sine lege» в пользу аналогии. Среди них можно выделить, например, В.В. Есипова, Б.С. Белогриц-Котляревского, А.Ф. Кони. Два последних автора занимали по этому вопросу наиболее принципиальную позицию.

Б.С. Белогриц-Котляревский рассматривал деятельность суда как деятельность правотворческую, и полагал, что это является неизбежным последствием несовершенной природы закона «не способного ни уловить все жизненные перемены, ни обнять все жизненные интересы», вследствие чего применение аналогии является совершенно необходимым[530].

А.Ф. Кони отношение к вопросу о допустимости применения аналогии выразил в своем известном выступлении по делу о злоупотреблениях в таганрогской таможне. «Современная жизнь представляет собой столько особенностей и новых, подчас безотрадных явлений, что закон будет всегда отставать от «последнего слова» в проявлениях преступной воли. На наших глазах родился и возрос шантаж, неведомый прежде, как определенное преступление, наша уголовная хроника содержит такие изощрения разврата по отношению к малолетним, которые не были предусмотрены нашим уложением. Значит ли это, что бессовестный развратитель детей или шантажист, устанавливающий новый современный вид рабства, должны оставаться безнаказанными. Конечно, нет. И в уложении найдется и находится закон, который по своим основаниям, по своей цели, по общим свойствам описываемого в нем преступного деяния — одним словом, по своему разуму — обнимает еще прямо не заклейменные, но, несомненно, преступные действия»[531].

В первом советском Уголовном кодексе 1922 года принцип «nullum crimen, sine lege» признания не получил, как чуждый советскому уголовному праву. «В основу кодекса, — по словам наркомюста Д.И. Курского, — был положен принцип оставления места для народного правотворчества предоставлением суду права в известных случаях вносить коррективы»[532]. В соответствии с этим в кодекс была включена ст. 10, которая устанавливала: «В случае отсутствия в Уголовном кодексе прямых указаний на отдельные виды преступлений, наказания или меры социальной защиты применяются согласно статьям Уголовного кодекса, предусматривающим наиболее близкие по важности и роду преступления, с соблюдением правил Общей части сего кодекса».

И хотя циркуляр НЮО предписывал использовать аналогию только в исключительных случаях, «когда деяние подсудимого точно не предусмотрено Уголовным кодексом, но суд признает его явно опасным с точки зрения правопорядка, установленного рабоче-крестьянской властью», ее применение было достаточно широко распространено. Уже на первых порах действия УК 1922 г. возникла необходимость частого применения аналогии в связи с отсутствием в нем статьи, предусматривающей ответственность за нарушение правил воинского учета. Судебная практика восполняла этот пробел с помощью ст.ст. 10 и 81, наказывавшей за уклонение от воинской повинности, и ст. 205, предусматривавшей ответственность за самовольную отлучку. Аналогия применялась в случаях квалификации организации лжекооперативов, подделки иностранной валюты, мужеложства, отказа от дачи покупателю сдачи и других деяний, прямо не запрещенных Кодексом.

УК РСФСР 1926 г. сохранил норму об аналогии. В ст. 16 указывалось, что «если то или иное общественно опасное действие прямо не предусмотрено настоящим Кодексом, то основание и пределы ответственности за него определяются применительно к тем статьям Кодекса, которые предусматривают наиболее сходные по роду преступления». Это одно из немногих нормативных определений аналогии в уголовном праве.

Рассматривая практику применения данного института на протяжении ряда лет, последовавших после издания УК 1926 г., нельзя не отметить значительного разнообразия в понимании аналогии со стороны судебных и следственных органов.

Так, например, постановление Президиума Верховного Суда РСФСР предлагало квалифицировать по аналогии по ст.ст. 117 и 118 случаи дачи взяток активистам, участвующим в работе Советов, при исполнении возложенных на них законом обязанностей[533]. Указанные случаи не подпадали под действие названных статей из-за особенностей субъекта.

Циркуляром от 21.06.1935 г. за № 59/6 Прокуратура Союза предлагала органам прокуратуры квалифицировать нарушение бесперебойной работы ирригационной системы, допущение срыва установленных планов водопользования и расхищение или разбазаривание воды в поливных хлопковых районах как хищение по аналогии с п. «г» ст. 162 УК РСФСР[534].

Такие действия, как воспрепятствование женщине из корыстных, родовых или иных личных побуждений со стороны родственников ко вступлению в брак, по указанию Верховного Суда РСФСР квалифицировалось по аналогии со ст. 197 УК, предусматривающей принуждение женщины ко вступлению в брак. По этой же статье предлагалось квалифицировать случаи принудительного выселения бывшим мужем разведенной жены и неоказание ей материальной помощи после развода[535].

Верховный Суд РСФСР в своих разъяснениях неоднократно давал указания о квалификации по аналогии с бандитизмом различных преступных деяний, даже в случае, если эти деяния были совершены не группой, а отдельными лицами[536].

Особенно активно аналогия применялась для борьбы с т.н. «классовыми врагами». Нельзя не отметить, что значительная доля ответственности за беззаконие лежит на высших судебных инстанциях, которые своими прямыми указаниями искажали истинное содержание составов преступлений до неузнаваемости.

Так, Пленум Верховного Суда СССР от 2 января 1928 г. разъяснил, что под контрреволюционными следует понимать действия и в тех случаях, «когда совершивший их хотя не ставил прямо контрреволюционной цели, однако сознательно допускал их наступление или должен был предвидеть общественно опасный характер последствий своих действий»[537]. Таким образом, к контрреволюционным могли быть отнесены даже неосторожные преступления.

Как экономическую контрреволюцию следовало квалифицировать все случаи мошенничества при особо крупных размерах причиненного ущерба интересам государственных учреждений, «хотя бы мошенничество было совершено без контрреволюционной цели, вне зависимости от того, являются ли участники преступления частными или должностными лицами»[538].

В судебной практике военного времени (1941-1945 г.г.) аналогия применялась чаще обычного, причем это вряд ли можно объяснить чрезвычайностью ситуации[539], а скорее «было отражением традиций нормотворчества сталинской модели»[540]. Так, например, кража имущества военнослужащего или из квартир эвакуированных либо находящихся в бомбоубежище лиц наказывалась как бандитизм, даже если кражу совершало одно лицо. Верховный Суд СССР в постановлении от 24 декабря 1941 г. рекомендовал судам продажу, гражданами товаров по повышенной (против государственной) цене наказывать по аналогии как спекуляцию (ст.ст. 16 и 197 УК РСФСР), и в тех случаях, когда не было установлено скупки товаров с целью наживы[541].

Применялась аналогия и в послевоенные годы. Так, безусловно, на применение закона по аналогии (хотя и без ссылки на ст. 16 УК РСФСР) ориентировало судебные органы Постановление Пленума Верховного Суда СССР от 15 сентября 1950 г., предписывающее квалифицировать по ст. 593в УК РСФСР нарушения работниками автотранспорта правил движения, повлекшие несчастные случаи с людьми или другие тяжкие последствия. Статья 593в УК определяла ответственность за нарушения, совершаемые работниками железнодорожного и водного, но не автомобильного транспорта[542].

На практике аналогия принимала самые уродливые формы. Некоторые такие примеры применения аналогии описаны в литературе. Так, известен случай, когда гражданин неосторожно уронил бюст вождя, который при падении разбился на куски. Разумеется, УК 1926 г. не предусматривал наказания за подобное деяние. Но по аналогии указанное лицо за свою неуклюжесть было осуждено за террористический акт, т.е. за посягательство на жизнь вождя[543]. В другом случае некто С. во время ночной смены решил «подшутить» над заснувшей девушкой. Он поджег ее промасленную телогрейку. Сорвать горящую телогрейку и потушить пламя он и другие рабочие не смогли. Девушка скончалась от ожогов. Содеянное охватывалось составом неосторожного убийства (ст. 139 УК РСФСР 1926 г.). Однако С. был осужден по аналогии со ст. 593 УК за бандитизм[544].

Аргументация, используемая сторонниками аналогии, разнообразием не отличалась, и представляла собой типичный пример циничного оправдания беззакония в идеологическом обрамлении. С позиции сегодняшнего дня она не выдерживает никакой критики. Вот лишь два примера подобной аргументации. «Введение в советское уголовное законодательство аналогии объяснялось тем, что в Уголовном кодексе было невозможно предусмотреть ответственность за все преступления, а для борьбы с опасными для советского строя явлениями необходимо было иметь институт, дающий возможность суду карать общественно опасные деяния и тогда, когда ответственность за них прямо не предусмотрена»[545]. «Появление аналогии было обусловлено тем, что опыт борьбы с преступностью был еще недостаточен, и наше уголовное законодательство не могло полностью охватить все виды преступлений, появившиеся в связи с изменениями форм классовой борьбы». Аналогия, таким образом, являлась необходимым оружием в борьбе со сложными, скрытыми и быстро меняющимися формами преступлений»[546]. В общем, применение аналогии объяснялось наличием пробелов в советском уголовном праве в сочетании с необходимостью борьбы с классовым врагом. Те «осторожные» сторонники применения аналогии, которые усматривали в ней «временное отступление от строгой законности, необходимое в период быстрых преобразований в праве»[547], подвергались жесточайшей критике.

Таким образом, аналогия использовалась довольно широко на протяжении всех 36 лет существования ее в советском уголовном законодательстве. Поэтому мнение некоторых авторов, полагающих, что аналогия использовалась крайне редко, представляется далеко не бесспорным[548].

Основы уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик 1958 г. и УК РСФСР 1960 г. не предусматривали применения аналогии. Статья 3 Основ (ст. 3 УК) устанавливала: «Уголовной ответственности и наказанию подлежат только лица, виновные в совершении преступления, т.е. умышленно или по неосторожности совершившие предусмотренное уголовным законом общественно опасное деяние». Соответственно, социальная характеристика преступления как деяния общественно опасного дополнилась правовой — предусмотренностью деяния уголовным законом. Отмену аналогии, безусловно, следует рассматривать как важный шаг на пути к укреплению законности. Однако, как показала практика, это не исключило ее фактического применения.

Так, зафиксированы многочисленные факты осуждения за изнасилование по ст. 117 УК 1960 г., в то время как имело место совершение иного деяния, а именно насильственных действий сексуального характера, ответственности за которые УК РСФСР не предусматривал. Это, несомненно, следовало рассматривать как пробел в уголовном праве, вызванный, по мнению Л.Н. Игнатова, недостаточной разработанностью проблемы уголовной ответственности за половые преступления[549]. Однако Пленум Верховного Суда СССР в постановлении по конкретному уголовному делу разъяснил: «Насильственное совершение полового акта в извращенной форме надлежит квалифицировать как изнасилование»[550]. Такое же решение принял и Президиум Верховного Суда РСФСР по делу Григоряна и Петухова: «Действия лица, совершившего насильственный половой акт в извращенной форме, подлежат квалификации по ст. 117 УК»[551]. В этих решениях обращало на себя внимание два момента. Во-первых, признавая половым сношением различные формы имитации полового акта, судебные инстанции расширяли это понятие до беспредельности. Между тем, как отмечается в медицинской литературе, «половое сношение, как нормальный, т.е. физиологический акт может иметь место только между лицами разного пола, между мужчиной и женщиной. Все остальные действия, направленные на удовлетворение половой потребности в иной форме, не являются половым сношением». Во-вторых, использование термина «извращенные формы». Он является не только весьма неопределенным, но и не несет смысловой нагрузки. Ведь за добровольное удовлетворение половой страсти в любой форме ответственность (кроме мужеложства) на тот момент взрослые мужчины и женщины не несли. Следовательно, ответственность наступает только за совершение подобных насильственных действий, а, значит, термин «извращенные формы» юридического значения иметь не может.

Подобные решения совершенно справедливо уже в то время были расценены как применение уголовного закона по аналогии и нарушение принципа «нет преступления без указания о том в законе»[552].

Сегодня ни у кого не вызывает сомнений, что причинение вреда преступнику при его задержании — самостоятельное обстоятельство, исключающее преступность деяния. Но впервые в уголовном законодательстве подобная норма появилась лишь в УК 1996 г.[553] Имевшийся пробел восполнялся путем применения аналогии. Весь период действия УК 1960 г. причинение вреда преступнику при его задержании «приравнивалось» к необходимой обороне. Так, в п. 3 постановления Пленума Верховного Суда от 16 августа 1984 г. «О применении судами законодательства, обеспечивающего право на необходимую оборону от общественно опасных посягательств» указывалось, что причинение вреда лицу, совершившего общественно опасное посягательств, и в процессе его задержания или доставления непосредственно после посягательства в соответствующие органы власти, должны рассматриваться как совершенные в состоянии необходимой обороны. И далее Пленум отмечал, что «уголовная ответственность за причинение вреда задержанному может наступить лишь при условии, если такие действия не являлись необходимыми, явно не соответствовали характеру и опасности посягательства. В этих случаях содеянное, в зависимости от конкретных обстоятельств, должно квалифицироваться как совершенное, при превышении пределов необходимой обороны либо на общих основаниях»[554].

Таким образом, действие аналогии распространялась не только на правомерное причинение вреда при задержании (что еще можно как-то понять), но и на общественно опасное деяние, прямо законом не запрещенное, — превышение мер, необходимых для задержания.

Некоторые статьи УК РСФСР 1960 г. были сформулированы настолько неопределенно, что были весьма «удобны» для применения их по аналогии. Особенно «повезло» в этом отношении ст. 206 УК, которая предусматривала ответственность за хулиганство. По этой норме, как отмечается в литературе, например, несли ответственность лица, «в шутку» или с целью причинить душевную боль недругам, сообщавшие о мнимой смерти каких-либо лиц их родственникам[555].

Отсутствие в уголовном законодательстве специальной нормы об ответственности за угон автомототранспортных средств (ст. 212^1 была включена в УК только в 1965 г.), по признанию современников, «приводило к незаконному возрождению института аналогии»[556]. В одних случаях действия виновных квалифицировались как хулиганство, в других — как кража или самоуправство.

Завуалированную форму аналогии представляла собой квалификация как мошенничества присвоения или растраты личного имущества граждан (до 1994 г. УК РСФСР в ст. 92 предусматривал ответственность за подобные посягательства лишь в отношении государственного или общественного имущества). Мнение, что подобного рода практика формально не противоречит закону, так как присвоение есть вариант злоупотребления доверием как способа мошенничества[557], нельзя поддержать ни формально, ни по существу. Злоупотребление доверием при присвоении или растрате, в отличие от мошенничества, не предопределяет перехода к лицу имущества, а происходит, когда имущество уже находилось во владении, и притом правомерном, виновного. Соответственно, при мошенничестве умысел виновного на завладение переданным имуществом возникает до его передачи, а при присвоении — лишь после того, как имущество передано на законных основаниях[558].

Эти примеры можно продолжать, но вывод напрашивается вполне определенный: аналогия не исчезла из практики применения и после ее отмены, а лишь обрела скрытые формы, умело мимикрируя и маскируясь. Поэтому мы не можем в полной мере разделить оптимизм Н.Ф. Кузнецовой, который она выразила по поводу отмены аналогии в связи с принятием Основ 1958 г.: «Навсегда ушла в небытие норма об аналогии, противоречащая общепринятому принципу законности: нет преступления, нет наказания, без указания о том в законе»[559]. Норма действительно ушла. А вот аналогия осталась.

Столь многочисленные факты продолжающегося применения уголовного закона по аналогии заставили законодателя не просто отменить аналогию путем указания в определении преступления на его запрещенность уголовным законом, а ввести категорический запрет на ее применение в ч. 2 ст. 3 УК РФ 1996 г.

В связи с законодательным запретом на применение аналогии ее вопросы в советском и современном уголовном праве как-то отошли на «задний» план. Как в общетеоретической, так и в уголовно-правовой литературе сложилось мнение, что в уголовном праве не должно быть места аналогии[560], причем отрицалась не столько возможность фактического ее применения (вышеприведенные факты были известны юридической общественности и не давали основания для подобной постановки вопроса), сколько теоретическая ее допустимость при наличии пробела. Между тем тщательный анализ ст. 3 УК РФ 1996 г. как, впрочем, и ст. 3 УК РСФСР 1960 г., позволяют сделать иной, не такой категоричный вывод.

Аналогия закона прямо запрещена не только ч. 2, но и ч. 1 ст. 3 УК. Как справедливо отмечает В. Мальцев, положение закона о том, что «преступность деяния, а также наказуемость и иные уголовно-правовые последствия определяются только настоящим кодексом» не только выражает суть принципа законности, но также и предельно ясно обозначает требование о недопустимости аналогии именно преступления, наказания и иных уголовно-правовых последствий, ибо только они «определяются настоящим Кодексом»[561].

При сопоставлении содержания ч.ч. 1 и 2 ст. 3 УК, следовательно, возникает несколько вопросов, связанных со сферой действия части второй данной статьи. Во-первых, ограничивается ли требование о недопустимости применения уголовного закона по аналогии только рамками преступления, наказания и иных уголовно-правовых последствий или же это означает полное исключение аналогии закона? Во-вторых, является или нет указанный запрет лишь дополнительной, более четко выраженной, по сравнению с ч. 1 ст. 3 УК, своеобразной защитой от аналогии закона, или он охватывает всю сферу уголовно-правового регулирования? И, в третьих, возможен ли абсолютный, полный запрет на применение аналогии в уголовном праве?

Позиции ученых по первому вопросу противоречивы. Так, Н.Д. Дурманов в свое время утверждал, что указание ст.ст. 3 и 7 Основ, устанавливающее в качестве обязательного правила, что уголовной ответственности подлежит только лицо, виновнее в совершении общественно опасного деяния, предусмотренного законом, «означало полную отмену аналогии уголовного закона»[562]. Отрицание аналогии привело Н.Д. Дурманова к выводу о том, что возможность существования пробелов в уголовном праве исключается. Отдавая дань теории беспробельности уголовного права, он ошибочно утверждал, что Особенная часть уголовного права «теперь содержит, безусловно, исчерпывающий перечень преступлений»[563]. Столь же категоричен и В.Н. Карташов, также утверждавший, что исключение аналогии нужно распространить на всю отрасль уголовного права, включая и его Общую часть[564]. Эта точка зрения сегодня разделяется В.Н. Кудрявцевым, полагающим, что принцип законности, сформулированный в ст. 3 УК, распространяется на весь Кодекс, включая его Общую и Особенную части, и, более того, не допускает ни расширительное, ни ограничительное толкование[565].

Другие исследователи занимают более гибкую позицию. Они полагают, что не следует полностью отвергать аналогию в уголовном праве. Как справедливо отмечает А.В. Наумов, полное отрицание аналогии означает игнорирование специфики норм Общей части уголовного права, «которые вовсе не предусматривают уголовной ответственности за конкретные общественно опасные деяния»[566]. Поэтому применение некоторых из них по аналогии не подрывает принцип «nullum crimen, sine lege». Разделяющий эту точку зрения Э.С. Тенчов также указывает, что запрет на применение аналогии касается только сферы криминализации деяний[567]. Аналогичное мнение высказывают также и другие ученые[568].

Этот подход представляется нам наиболее оптимальным. Как бы широко ни трактовать запрет аналогии, под ним подразумевается лишь запрещение применять нормы, определяющие преступность деяния, к отношениям, не криминализированным уголовным законом. Наличие в уголовном законодательстве пробелов, необходимость их немедленного восполнения в процессе разрешения уголовных дел не позволяют считать достаточным социально-юридические основания полного отказа от аналогии при применении уголовного закона.

Что же касается конкретных примеров применения аналогии в настоящее время, то приверженцам жесткой позиции недопустимости аналогии нелишне еще раз напомнить ситуацию, возникшую после принятия УК 1996 г. в связи с пробельностью ст. 69. Квалификация преступлений, совершенных виновным, сомнению не подвергается. Проблема возникала при определении окончательного наказания по совокупности. Строго Придерживаясь текста ст. 69, назначить его не представлялось возможным из-за отсутствия в законе правила назначения наказания при сочетании деяния небольшой тяжести с иной категорией преступления. Придерживаясь позиции о полной недопустимости аналогии, суды в течение полутора лет вообще не должны были принимать решения по указанным делам[569]. Однако был и другой вариант: применить аналогию закона, воспользовавшись правилами, изложенными в ч.ч. 2 или 3 ст. 69. Предпочтительным в этом случае было применение ч. 2 данной статьи исходя из принципа о толковании возникающих сомнений в пользу виновного (подсудимого). И практика шла именно по такому пути[570].

В современной учебной литературе по уголовному праву аналогия определяется как «восполнение пробела в праве, когда закон применяется к случаям, прямо им не предусмотренным, но аналогичным тем, которые непосредственно регулируются этим законом»[571], либо как «применение к деянию, не подпадающему под признаки состава преступления, близкой по характеру нормы»[572], либо как «привлечение кого-либо к уголовной ответственности за сходные, но не предусмотренные прямо в УК деяния»[573].

Интересно, что в этих, по существу мало чем отличающихся друг от друга определениях, раскрывается понятие только аналогии уголовного закона. Видимо мысль о применении уголовного закона на основании общеправовых и уголовно-правовых принципов указанным авторам представляется настолько абсурдной, что они не считают возможным допускать ее даже теоретически.

Криминалисты рассматривают аналогию права чаще всего как противоречащую самой идее законности[574]. Это было бы так, если использовать ее как средство признания тех или иных деяний уголовно наказуемыми. Но ведь речь идет о другом: о том, чтобы обеспечить правильное применение закона, с тем, чтобы каждый совершивший преступление был подвергнут справедливому наказанию. И если в данной области отсутствуют какие-либо законодательные установления материального порядка, то почему суд не может руководствоваться общими началами, задачами, целями и принципами уголовного права? Да, конечно, при аналогии права элемент творчества субъекта правоприменения существенно возрастает, олицетворяя собой его усмотрение. Моделируется норма, которая представляется правоприменителю обусловленной общими правовыми идеями. Ввиду этого повышается опасность необоснованного решения. Но такое рациональное решение, безусловно, предпочтительней, нежели полное усмотрение суда.

Рассмотрим, например, ситуацию, которая на протяжении длительного времени вызывала проблемы с определением субъекта вовлечения несовершеннолетних в преступную и иную антиобщественную деятельность (ст. 210 УК РСФСР 1960 г., ст. 151 УК РФ). Буквальное толкование закона позволяло сделать вывод о том, что субъектом этих преступлений может быть лицо, достигшее 16 лет. Однако с точки зрения общего уголовно-правового статуса несовершеннолетних, конкретных охранительных задач, вызвавших к жизни указанные составы преступлений, привлечение в данном случае к ответственности несовершеннолетних представлялось достаточно сомнительным. Поэтому позиция, которую занял Верховный Суд СССР, «подняв», вопреки текстуальному выражению ст. 210 УК РСФСР, возраст субъекта данного преступления до 18 лет, была вполне убедительной[575].

Попав один раз в «капкан» из-за собственной ошибки, законодатель вновь «забыл» указать возраст уголовной ответственности, на сей раз в ст. 151 УК РФ 1996 г. В контексте действующего уголовного законодательства буквальное толкование было тем более парадоксальным, что за вовлечение несовершеннолетнего в преступление подлежало ответственности лишь лицо, достигшее 18-летнего возраста, а за вовлечение в совершение непреступных антиобщественных деяний — при буквальном толковании — также и лицо, не достигшее этого возраста. Ошибка была исправлена только спустя 7 лет. Как все это время следовало применять данную норму? Разумеется, исходя из повышенного возраста уголовной ответственности в 18 лет. Но каким образом придать этому решению законный статус? Полагаем, что решить этот вопрос ни в рамках ограничительного толкования, как считают некоторые ученые[576], ни даже в рамках аналогии закона не удастся.

Строго говоря, в данном случае, единственным видом толкования, которое следует применить, может быть только толкование систематическое (следует обратиться к содержанию ст. 20 УК РФ). После этого все встает на свои места: ответственности подлежит лицо, достигшее 16 лет. Другое дело, что такая постановка вопроса абсурдна. Но толкование не может повлечь последующую корректировку закона вопреки ясно выраженному и выясненному его смыслу (пускай даже смысловое содержание закона и выводится из текста, наличие в котором технико-юридической ошибки очевидно).

Аналогия же закона здесь в принципе неприменима (даже безотносительно к ее запрещенности), поскольку анализируемое деяние уголовным законом запрещено и обращаться к схожим нормам уголовного закона нет необходимости. Поэтому единственным выходом является решение вопроса на основании основополагающего принципа уголовного права, присущего многим правовым системам: в сомнительных случаях следует выбирать решение, наиболее благоприятаое (менее репрессивное) для лица, совершившего общественно опасное деяние. А это, по-нашему мнению, и есть аналогия права.

И, в заключение, несколько выводов.

Во-первых, применение аналогии в уголовном праве как способ преодоления пробелов на основе усмотрения правоприменителя — есть мера нежелательная, но вынужденная.

Во-вторых, неизбежно и допустимо применение как аналогии закона, так и аналогии права.

И, в третьих, даже самый максималистский подход к интерпретации принципа законности в уголовном праве вполне позволяет ограниченно толковать запрет на применение аналогии. Нынешняя редакция ч. 2 ст. 3 УК, как верно подмечено В. Мальцевым, «лишь затушевывает различия между действительно нарушающей права и законные интересы субъектов социальной жизни аналогией и аналогией его «системосохраняющих» свойств, без которых справедливое и обоснованное применение уголовного закона пока еще невозможно»[577]. Следовало бы официально закрепить возможность применения аналогии в самом законе, сделав, однако, это таким образом, чтобы избежать проникновения в уголовное право аналогии в ее традиционном понимании — как метода криминализации деяний. Это можно сделать, раскрыв в тексте ч. 2 ст. 3 УК содержание понятия «аналогия» и изложив ее в следующей редакции: «Аналогия, т.е. ответственность за деяние, уголовная наказуемость которого прямо не предусмотрена в настоящем кодексе, не допускается».

§ 3. Правотворчество как способ преодоления пробелов в уголовном праве

Пробелы в уголовном праве должны быть устранены путем правотворческого процесса. Эту деятельность следует рассматривать как составную часть мероприятий по совершенствованию уголовного законодательства. Она полностью относится к компетенции законодателя.

Устранение пробелов должно базироваться на результатах изучения практики применения уголовно-правовых норм, теоретических разработках науки уголовного права и криминологии, а также достаточно широком обсуждении предполагаемых новелл научной общественностью и практическими работниками. Это позволит предупредить возникновение нежелательных первоначальных пробелов, которые выявляются сразу же после издания законодательного акта[578].

Разнообразие пробелов, причин их появления, предполагает и многовариантность при выборе наиболее подходящего конкретного содержательного решения в процессе правотворческой деятельности, позволяющего устранить пробел.

Такими решениями, по нашему мнению, являются: криминализация деяния, его декриминализация, конкретизация признаков состава преступления и формулирование правоположений.

Термины «криминализация» и «декриминализация» повсеместно используются в научной литературе, но в законодательстве их содержание не раскрывается, что, впрочем, восполняется множеством определений, даваемых в теории уголовного права. Так, А.М. Яковлев рассматривает криминализацию как «социальный и правовой процесс выявления тех видов индивидуальных актов поведения, которые представляют опасность для господствующих отношений, и отнесение их в законе к числу преступных, уголовно наказуемых, противоправных»[579]. А.В. Наумов под криминализацией понимает «законодательное признание определенных деяний преступными и наказуемыми, т.е. установление за их совершение уголовной ответственности»[580]. Одним словом, в науке под криминализацией традиционно понимают легальное определение того или иного рода действий (бездействия) как преступления[581].

Проблема криминализации имеет самое прямое отношение к выявлению и устранению пробелов в уголовном праве. Более того, криминализация всегда предполагает устранение пробела в уголовном праве.

Эта проблематика всегда имела большое значение, не исчезла ее актуальность и сегодня. Реформа уголовного права — процесс перманентный. За время, прошедшее с момента вступления в силу УК РФ 1996 г., в его Особенную часть добавилась двадцать одна новая статья. Если учесть, что на момент принятия в Особенной части содержалось 255 статей, то можно сказать, что количество статей сегодня увеличилось на 8,2 %. Часть этих дополнений напрямую связана с изменением объема криминализации деяний, другую ее часть составляет выделение специальных норм. И первая проблема, с которой связана тема криминализации, это проблема пробелов и избыточности уголовного законодательства[582].

Наличие пробела является, конечно, крупным недостатком законодательства, он приводит к тому, что практические органы оказываются безоружными перед лицом очевидного негативного общественно опасного явления. Вместе с тем не меньший вред несет и избыточная криминализация, хотя этот вред и не так очевиден.

В связи с вышесказанным, особую тему в этой области составляет вопрос о факторах (основаниях) криминализации. Наиболее полная классификация оснований криминализации была разработана Г.А. Злобиным, разделявшим все основания на две большие группы. В первую были включены социальные и социально-психологические основания (автор именовал их «принципами»), а именно: общественная опасность, относительная распространенность, соразмерность положительных и отрицательных последствий, уголовно-политическая адекватность. Вторая группа была названа «системно-правовыми принципами криминализации и разделена на общеправовые (соответствие Конституции, международно-правовым документам, процессуальная осуществимость) и уголовно-правовые (беспробельность и избыточность, единство терминологии, соразмерность санкций, экономия репрессии)[583].

Все отмеченные принципы имеют большое значение, но именно принцип беспробельности закона и неизбыточносги запрета играет особую роль в аспекте рассматриваемой нами проблемы. Безусловно, процесс внесения изменений в УК является объективно-необходимым, однако это не означает, что он не нуждается в контроле. На наш взгляд, очевидным пробелом в УК РФ было отсутствие уголовной ответственности за организацию оказания «сексуальных услуг» без создания или содержания притонов. Такая форма деятельности (доставление проститутки по месту нахождения клиента — в номера гостиниц, на дом, и т.п., разовое использование различных помещений и пр.) получила широкое распространение, рекламируется в различных изданиях. Данный пробел был устранен путем изменения редакции ст. 241 УК РФ в декабре 2003 г. Несомненно, что к пробелу, о причинах которого уже подробно говорилось, можно было отнести также и отсутствие уголовной ответственности за работорговлю. И этот пробел был устранен с введением в УК ст.ст. 127^1 и 127^2. Объективными обстоятельствами была вызвана и криминализация деяния, ныне предусмотренного ст. 199^1 УК — «Неисполнение обязанностей налогового агента». В то же время следует отметить, что далеко не все законодательные решения и инициативы последних лет, связанные с криминализацией, отвечали вышеназванному принципу.

Так, лишь политической конъюнктурностью можно объяснить появление в УК ст. 145^1 (Невыплата заработной платы, стипендий, пособий и иных выплат) и 215^1 (Прекращение или ограничение подачи электрической энергии либо отключение от других источников жизнеобеспечения). Были ли разрешены соответствующие социальные проблемы? Разумеется, нет. А как следует расценить законопроект об установлении уголовной ответственности за незаконный отказ или воспрепятствование в выдаче паспорта гражданина РФ? Создается ощущение, что в УК РФ относительно столь «высоко» общественно опасного деяния существует пробел. То же можно отнести и к попытке установления уголовной ответственности за заражение и поставление другого лица в опасность заражения туберкулезом.

Кроме того, подобного рода «правотворчество» нарушает оптимальное соотношение между общими и специальными нормами. Принцип беспробельности закона и неизбыточности запрета приобретает важное значение и при решении вопроса об основаниях и критериях формулирования специальных уголовно-правовых норм.

Надо заметить, что хотя уголовный закон и использует термины «общая» и «специальная» нормы в ч. 3 ст. 17 УК РФ, их понятия, как и сути конкуренции между ними он не раскрывает.

Конкуренция общей и специальной норм представляет собой соотношение уголовно-правовых норм, находящихся в отношении подчинения по объему[584]. При этом общая норма представляет собой понятие, имеющее большую степень обобщения, и включает в себя множество случаев, явлений, а специальная является одним из таких случаев. При таком соотношении всегда применяется специальная норма, которая уже по объему представляет собой индивидуальный случай из множества. Она имеет все существенные признаки общей нормы, но при этом, вдобавок, конкретизирует один или несколько из них.

В общетеоретическом аспекте выделение специальных норм объясняется необходимостью регулирования конкретного вида общественных отношений. В уголовно-правовой литературе в качестве исходной предпосылки уяснения природы специальных запретов выступает, в частности, представление о том, что общая и специальные нормы распространяют свое действие на однородные явления. При этом подчеркивается, что общая норма регулирует род отношений, а специальная — видовую группу данного рода[585]. Появление в уголовном законе специальных запретов неизбежно сопряжено с увеличением объема правового материала, а нередко и дублированием при регулировании общей и специальной нормой одних и тех же отношений, поэтому несмотря на достаточно широкое представительство специальных норм в действующем уголовном законодательстве, среди ученых отсутствует единый подход относительно определения их оптимального соотношения. Порой наблюдается прямо противоположный подход к оценке роли, которую призваны сыграть в механизме уголовно-правового регулирования одни и те же специальные нормы.

Неоднозначный подход к оценке перспектив использования в уголовном законе специальных запретов в значительной степени объясняется недостаточной теоретической разработкой проблемы критериев конструирования специальных норм вообще и уголовно-правовых в частности. Анализ литературы, посвященной данному вопросу, позволяет утверждать, что как в общей теории права, так и в науке уголовного права отсутствует не только определение критериев конструирования специальных норм, но и однозначная позиция относительно их конкретных разновидностей. В общетеоретической литературе подчеркивается, что такой критерий «многоструктурен, сложен по своему содержанию. Его составными элементами выступают: регулирование особого рода отношений, специализация правового регулирования, объем действия специальных норм, порядок их реализации, содержание указанных предписаний»[586]. В литературе по уголовному праву в качестве оснований выделения специальных норм называются существенное различие характера и степени общественной опасности некоторых видов деяний, предусмотренных одной уголовно-правовой нормой, а также необходимость дифференцированного регулирования ответственности за совершение этих преступлений и невозможность достижения этой цели с помощью существующей общей нормы[587].

Интересный подход к критериям формулирования специальных норм и их видам предлагает Б.В. Яцеленко. В качестве одного из таких критериев он рассматривает основания криминализации. «...Ликвидация пробелов происходит благодаря так называемым специальным уголовно-правовым нормам-дополнениям, однако появление в уголовном законе такой нормы — это не нечто самостоятельное, а всего лишь отражение процесса криминализации, осуществляемого в соответствии с определенными основаниями»[588].

Помимо специальных норм-дополнений, Б.В. Яцеленко выделяет и специальные конкретизирующие уголовно-правовые нормы. Основанием их конструирования он считает «...те действительные предпосылки, социальные причины, обусловливающие изменение объема и содержания общих норм»[589].

Представляется, что так называемые нормы-дополнения, строго говоря, к специальным отнесены быть не могут. Предназначение специальных норм — отнюдь не ликвидация пробелов. Соответственно критерием их конструирования не может быть основание криминализации. В теории уголовного права признается, что общая и специальная нормы всегда находятся в конкуренции[590], принятие же нормы-дополнения конкуренции не создает, но ликвидирует пробел. Так, например, ст. 210^2 УК РСФСР (ст. 151 УК РФ), которую в качестве специальной нормы по отношению к общей — ст. 210 УК РСФСР (ст. 150 УК РФ) рассматривал Б.В. Яцеленко, устанавливала ответственность за вовлечение несовершеннолетних в немедицинское потребление лекарственных и других средств, не являющихся наркотическими, влекущих одурманивание, восполняла имевшийся на момент ее принятия пробел в уголовном праве. Статья 210 УК РСФСР предусматривала ответственность за вовлечение несовершеннолетних в преступную деятельность. Очевидно, что при таком содержании «общей» нормы ст. 210^2 УК РСФСР конкурировать с ней не могла, так как не охватывалась последней и специальной по отношению к ней не являлась.

Что же касается отнесения к специальным т.н. «конкретизирующих» норм, то здесь Б.В. Яцеленко абсолютно прав. При возникновении необходимости упорядочения родовых общественных отношений путем создания общих норм могут не найти адекватной оценки те или иные особенности данных отношений. Вследствие этого на определенном этапе возникает потребность в их урегулировании. Реализуется эта потребность благодаря специальным нормам. В уголовном законе появление каждой такой нормы означает конкретизацию общего запрета, осуществляемую путем изменения объема и содержания любого из элементов состава: объекта, объективной стороны, субъекта и субъективной стороны. При этом из сферы действия общей нормы выводятся отдельные преступные деяния, которые закрепляются в самостоятельных специальных нормах[591]. Таков, например, механизм появления в УК РФ 1996 г. специального состава неуважения к суду, выразившегося в оскорблении участников судебного разбирательства (ч. 1 ст. 297 УК). Ранее, до вступления в силу указанного законодательного акта, подобные действия охватывались признаками общего состава — оскорбления.

Так в чем же причина выделения из всей массы преступных деяний, предусмотренных общей нормой, некоторых — в специальный состав? Каковы истинные критерии формулирования специальных норм?

Конечно, возможны ситуации, когда в силу происходящих в обществе социально-экономических процессов наблюдается изменение степени общественной опасности определенных деяний, ранее охватываемых основным составом. Степень их общественной опасности достигает уровня, который уже не соответствует ее юридической оценке, выраженной в санкции общей уголовно-правовой нормы. Основной состав становится «тесным» для этих деяний. Но эта проблема вполне может быть решена путем простого «перевода» выделившихся из общей массы деяний из основного состава в квалифицированный (привилегированный). Критерием принятия такого решения следует признать изменившуюся степень общественной опасности конкретных деяний, ранее запрещенных общей нормой. Именно так произошло, например, с составами кражи, совершенной из одежды, сумки или другой ручной клади, находившихся при потерпевшем (п. «г» ч. 2 ст. 158 УК) и убийства матерью новорожденного ребенка (ст. 106 УК).

При этом, однако, мы склонны разделить точку зрения Н.Ф. Кузнецовой, выразившей сомнение в отнесении к конкуренции общей и специальной норм частей статей Уголовного кодекса, предусматривающих дифференциацию составов преступлений по степени общественной опасности на основные, квалифицированные и привилегированные[592]. Критерий данной классификации составов — степень общественной опасности, а не их конкуренция. В противном случае пришлось бы признать, что весь Кодекс сплошь состоит из конкурирующих норм. Но главное, конечно, не в этом.

Выделение специальных норм имеет другой критерий — видоизменение типа общественных отношений, подлежащих регулированию с помощью специальной нормы. Конкуренция в этом случае будет базироваться не на степени общественной опасности составов (хотя она и может отличаться), а на ее характере. Кроме того, критерием выделения специальных норм могут быть и другие конструктивные особенности общей и специальной норм.

В самом деле, о каком существенном отличии степени общественной опасности можно говорить, например, при сравнении санкций ч. 1 ст. 285 УК, предусматривающей ответственность за злоупотребление должностными полномочиями (общая норма), и ч. 2 ст. 144 УК, устанавливающей ответственность за воспрепятствование законной профессиональной деятельности журналистов, совершенное лицом с использованием своего служебного положения (специальная норма)? Санкция общей нормы предусматривает наказание в виде лишение свободы на срок до 4-х лет, санкция специальной нормы — до 3-х. Но при этом преступление, предусмотренное общей нормой, может наказываться штрафом, а предусмотренное специальной — нет. Какое из двух преступлений отличается большей степенью общественной опасности — вопрос риторический. А вот то, что эти нормы расположены в различных главах, свидетельствует о том, что они отличаются именно по характеру общественной опасности, так как имеют различные объекты посягательства.

Выделение специальной нормы предполагает ее органичное «включение» в уже сложившуюся систему действующего законодательства. Это означает, что данный процесс должен не вызывать сбоев в системе, не допускать ни избыточности правового материала, ни нормативного пробела. Игнорирование данного принципа может привести к тому, что уголовный закон либо вообще не реагирует на деяния, представляющие значительную степень общественной опасности, либо становится излишне казуистичным и порождает искусственную конкуренцию норм, отрицательно сказывающуюся на его применении. Все это становится возможным тогда, когда нарушается правило логического и содержательного непротиворечия между общей и специальной нормой, результатом чего может быть появление пробелов, имеющих формально-логическое происхождение. В этом смысле весьма характерным примером служит законодательная практика формулирования норм, предусмотренных ст.ст. 124 и 125 УК РФ.

С точки зрения объема правового регулирования нормы, закрепленные в названных статьях, вполне можно рассматривать как общую (ст. 125) и специальную (ст. 124), поскольку ст. 125 устанавливает уголовную ответственность за оставление в опасности лица, находящегося в опасном для жизни и здоровья состоянии по причине болезни виновным, обязанным иметь о нем заботу, а ст. 124 — за неоказание помощи больному лицом, обязанным ее оказывать в соответствии с законом или специальным правилом. Нетрудно заметить, что и в том, и в другом случае мы имеем дело с ответственностью специальных субъектов, но субъект ст. 124 УК узкоспециальный — медицинский работник. Таким образом, налицо конкуренция норм по признаку специального субъекта. Однако при описании в норме признаков специального состава был несоблюден логический закон обратного отношения между объемом и содержанием понятия, гласящий, что «увеличение содержания понятия ведет к образованию понятия с меньшим содержанием»[593]. Если строго придерживаться этого правила при конструировании специальной нормы, то ее содержание должно быть шире содержания общей нормы, коль скоро по объему она уже последней, т.е. в ней обязательным является присутствие как всех черт общей нормы, так и своих специфических признаков, выделяющих ее из общего запрета[594]. Данному требованию не отвечает конструкция специальной нормы, предусмотренной ст. 124 УК, поскольку среди обязательных признаков содержащихся в ней составов названы последствия в виде причинения по неосторожности вреда здоровью или смерти больному, в то время как общая норма (ст. 125 УК) — состав формальный и является оконченным независимо от наступления вредных последствий. Следовательно, содержание рассматриваемой специальной нормы уже, нежели содержание общей нормы, ибо она не охватывает само совершение действий в виде неоказания помощи (оставления в опасности) больному без наступления указанных последствий, что порождает пробел в уголовном законе. В самом деле, парадоксальной выглядит ситуация, когда за неоказание помощи больному можно привлечь к уголовной ответственности по общей норме сиделку, обязанную за ним ухаживать, в то время как специальная норма за те же действия, совершенные врачом, ответственности не предусматривает, поскольку эта ответственность жестко увязана с наступлением вредных последствий.

Вышеизложенное позволяет сформулировать вывод о недопустимости конструирования специальных составов путем дополнения признаков объективной стороны вредными последствиями с одновременным изменением конститутивных признаков в сторону декриминализации самого деяния.

Другой путь устранения пробелов — декриминализация. Под декриминализацией понимается исключение определенных деяний из числа уголовно наказуемых, т.е. отмена за их совершение уголовной ответственности[595]. Декриминализация представляет собой другую, неразрывно связанную с процессами криминализации, сторону уголовной политики. В результате радикальных изменений, которым подвергся УК в декабре 2003 года, были декриминализированы, например, такие преступления как причинение средней тяжести вреда здоровью по неосторожности (ч.ч. 3 и 4 ст. 118 УК), уничтожение или повреждение чужого имущества в крупном размере, совершенные по неосторожности (ч. 1 ст. 168 УК), заведомо ложная реклама (ст. 182 УК), оставление места дорожно-транспортного происшествия (ст. 265 УК).

Представляется, что указанными примерами резервы для дальнейшей декриминализации не исчерпываются. Даже беглый анализ УК позволяет сделать вывод, что оснований и возможностей для такого решения более чем достаточно. Эго в первую очередь относится к преступлениям небольшой тяжести, которых в УК более трети. Одним из направлений декриминализации может быть, например, переоценка степени общественной опасности такого криминообразующего признака, как причинение крупного имущественного ущерба. Арбитражные суды давно и в целом небезуспешно решают гражданские дела с миллионными ущербами. Поэтому следует согласиться с Н.Ф. Кузнецовой в том, что «для предпринимательских преступлений (гл. 22 УК РФ) величина ущерба перестает быть абсолютным криминообразующим признаком»[596]. Такой ущерб должен сочетаться с обманом, злоупотреблением служебными полномочиями, корыстью, злостностью. Исходя из этого, можно было бы безболезненно декриминализировать некоторые деяния, например, ч. 1 ст. 171, ч. 1 ст. 176, ст. 177, ч. 1 ст. 180, ч. 1 ст. 181, ч. 1 ст. 185 и т.д. Таким образом будут ликвидированы пробелы в уголовном праве, возникшие из-за переоценки законодателем степени общественной опасности такого признака, как имущественный ущерб и деяния в целом.

Декриминализация может быть достигнута не только путем исключения из уголовного закона соответствующей уголовно-правовой нормы. Помимо этого, типичного и наиболее распространенного приема, который следует рассматривать как полную декриминализацию, можно выделить следующие ее способы:

1. Новая формулировка соответствующего уголовно-правового запрета, приводящая к тому, что при этом декриминализируются какие-то разновидности запрещенного уголовным законом общественно опасного деяния (частичная декриминализация). Именно так произошло, например, с частями первыми ст.ст. 263, 264, 266, 268 УК РФ, из которых был исключен такой признак, как причинение вреда здоровью средней тяжести. В этой же плоскости можно рассматривать и ликвидацию пробела в ст. 151 УК. После добавления в диспозицию указания на 18-летний возраст субъекта декриминализированными оказались соответствующие деяния, совершенные несовершеннолетними. Ошибка была исправлена, пробел устранен, однако нельзя не отметить непоследовательность законодателя в этом плане. Дополнения аналогичного содержания не были внесены в ст. 135, п. «в» ч. 2 ст. 230, ч. 3 ст. 240 УК[597].

2. Частичная декриминализация может быть достигнута путем повышения объема (размера) ущерба от совершения соответствующего запрещенного деяния. В качестве подобного примера можно привести изменение содержания понятия «крупный размер» применительно к составам преступлений, предусматривающим ответственность за незаконный оборот наркотических средств, психотропных веществ или их аналогов (ст.ст. 228, 228.1 и 229 УК)[598].

3. Декриминализация связана не только с изменениями в Особенной части уголовного закона. Как своеобразную разновидность декриминализации можно рассматривать дополнение УК новыми видами обстоятельств, исключающими преступность деяния. Имеющийся, по нашему мнению, пробел в уголовном праве, связанный с отсутствием в УК такого обстоятельства, исключающего преступность деяния, как согласие потерпевшего, должен быть устранен (в одном из вариантов проекта УК содержалось положение о согласии потерпевшего).

А.В. Наумов, детально исследовавший проблему декриминализации, рассматривает в качестве одного из ее способов новое толкование сохраняющей силу уголовно-правовой нормы, сужающее объем запрещаемого этой нормой поведения[599].

Эта точка зрения представляется нам далеко не бесспорной. Думается, что толкование, каким бы оно ни было (ограничительным или распространительным) не может изменить содержание нормы. В данном случае речь идет о другом: переоценке со временем правоприменителем содержания некоторых оценочных понятий (таких, например, как порнография, законодательное определение которой отсутствует). Распространение же порнографии по-прежнему рассматривается как преступление.

Следующей разновидностью правотворчества, устраняющего пробел, является конкретизация признаков состава преступлений. Она имеет место в случаях, связанных с наличием именно той разновидности пробела, которая обозначена нами как неконкретизированность уголовного закона.

Надо сказать, что сама конкретизация в отечественной юридической науке понимается неоднозначно. Одни исследователи рассматривают конкретизацию как применение нормы права к фактам реальной действительности (квалификация, реализация судебного усмотрения)[600]; другие — как нормотворческое развитие закона[601]; третьи — как уточнение закона, которое может иметь либо правоприменительную, либо интерпретационную, либо правотворческую природу[602]. При этом отдельные авторы усматривают нормотворческие элементы в интерпретационной конкретизации[603], другие же, напротив, полагают, что интерпретационная конкретизация не связана с созданием новых норм и заключается в формулировании более конкретных правил, раскрывающих содержание нормы права[604].

Нормотворчество при конкретизации также трактуется по-разному и бывает весьма расплывчатым: появление правила, которого ранее в законе не было[605], расширение содержания (появление новых признаков) и сужение объема нормы (круга подпадающих под него случаев)[606], формулирование положения, которое не вытекает из закона[607], и т.п. Не признающие нормотворческую природу конкретизации авторы указывают, что такие правила носят вторичный характер и вырабатываются на основе толкования существующих норм[608], либо регулируют отдельные особенности общественных отношений, тогда как нормы права регулируют род и вид общественных отношений[609], либо вырабатываются в правоприменительной практике в порядке толкования (а не правотворчества) и воплощаются в правоприменительных актах[610].

Анализ указанных и других точек зрения по рассматриваемому вопросу не позволяет обнаружить в них ни единых критериев, ни методологии разграничения толкования и нормотворчества. Отсюда и такой разброс мнений в оценке конкретизации: одни и те же положения рассматриваются то как новые нормы права, то как интерпретационные правила, лишь раскрывающие смысл закона. Отчасти это можно объяснить тем, что многие годы в российской (советской) доктрине уголовного права, вслед за общей теорией права, термин «разъяснение» традиционно был «привязан» к теме «Толкование уголовного закона», но не к теме «Законодательная техника». При этом большинство ученых-криминалистов никогда ни ранее, не сейчас не заостряли внимание на двух взаимосвязанных вопросах: 1) можно ли считать аутентическое толкование актом правотворчества?; 2) может ли оно содержаться в самом тексте уголовного закона? Иногда лишь отмечалось, что «аутентическое толкование закона — это толкование закона тем же законодательным органом, который его утвердил (оно является, таким образом, изданием нового закона)»[611].

Т.В. Кленова придерживается по этому вопросу двойственной позиции, согласно которой дефиниции следует рассматривать как правовые предписания или аутентическое толкование, в зависимости от Того, относятся ли они к Общей части УК, или к Особенной[612].

Мы солидарны с А.В. Мадьяровой, указывающей, что «выбор одного из нескольких соответствующих закону вариантов понимания (уточнения, развития) нормы всегда является не толкованием, а созданием новой нормы права»[613]. Такие конкретизирующие разъяснения следует рассматривать именно как нормативные предписания-дефиниции.

Пробел в виде неконкретизированности закона — это недостаток законотворческой деятельности, поэтому и устраняться он должен в первую очередь на законодательном уровне посредством конкретизации, которую можно назвать законодательной. Если такая конкретизация осуществляется одновременно с изданием закона, то она носит характер первичной, а если в порядке дополнения закона — вторичной, или последующей.

Разумеется, первичная конкретизация на законодательном уровне имеет преимущество перед последующей, поэтому к необходимой полноте следует стремиться уже на стадии подготовки закона. Расчет на то, что недосказанное в тексте закона будет компенсировано в подзаконных актах, в постановлениях Пленума Верховного Суда РФ или самой судебной практикой, может оказаться неосновательным.

Неурегулированность каких-либо вопросов, вызванная отсутствием конкретизации, приводит к тому, что их приходится решать правоприменителю. При этом воля законодателя подменяется усмотрением правоприменителя, который одни и те же вопросы решает по-разному, что вносит нестабильность в практику и противоречит принципам справедливости и равенства граждан перед законом.

Особую теоретическую сложность и вместе с тем практическую значимость имеет конкретизация так называемых оценочных признаков, к вопросу об использовании которых в уголовном законе хотелось бы обратиться еще раз и добавить несколько соображений. Следует признать, что наличие оценочных признаков в тексте уголовного закона — мера вынужденная, поскольку зачастую дать четкое и недвусмысленное описание всех вариантов или характеристик того или иного элемента уголовно-правового отношения не представляется возможным[614]. В этом плане особое место занимают оценочные признаки в составе преступления, поскольку они оказывают влияние на квалификацию содеянного. Надо сказать, что количество подобных признаков, имевшихся в УК РФ на момент его принятия, было более чем достаточно. «Различное их истолкование, — как верно отмечает Н.А. Лопашенко, — приводит к тому, что рамки (границы) криминализации оказываются подвижными и сужаются, или, наоборот, расширяются»[615]. Поэтому конкретизация (формализация) указанных признаков — это вопрос отнюдь не второстепенный, а весьма насущный и актуальный. Разумеется, мы вполне отдаем себе отчет в том, что подобные меры могут быть осуществлены далеко не всегда. Но в тех случаях, когда содержание оценочных понятий поддается формализации и может быть определено, например, через количественные показатели — делать это необходимо.

Полагаем, что произошедшую уже после вступления в действие УК конкретизацию таких оценочных понятий, как крупный размер (ст. 141^1 УК), значительный ущерб гражданину (ст. 158 УК), крупный и особо крупный размер (ст. 146 УК), крупный размер, крупный ущерб, доход либо задолженность в крупном и особо крупном размере (применительно к некоторым статьям главы 22 УК), крупный ущерб (ст. 178, ст.ст. 185 и 1851, ст. 216, ст. 293 УК), крупный и особо крупный размер (ст.ст. 285^1 и 285^2 УК), которая устранила наиболее явные и значительные пробелы в УК РФ[616], следует рассматривать как тенденцию, которой характеризуется процесс совершенствования российского уголовного законодательства на современном этапе.

Представляется, что нет особых препятствий для конкретизации такого оценочного признака, как «значительный ущерб», который является криминообразующим в составе, предусмотренном ч. 1 ст. 167 УК.

Развитием этой тенденции могло бы быть и создание в УК специального раздела (или примечания), где были бы сгруппированы определения понятий (разъяснения терминов). Данный прием законодательной техники широко используется в мировой практике, в частности, в Уголовных кодексах Австрии, Польши, ФРГ, Швейцарии, Республики Болгария, Китайской Народной Республики, Республик Беларусь и Узбекистан. Такие предложения уже делались специалистами[617].

И, наконец, такой вид устранения пробелов в процессе правотворчества, как использование правоположений.

До настоящего времени ни в общей теории уголовного права, ни в науке уголовного права серьезных расхождений относительно юридической природы правоположений не наблюдалось. В самом общем виде под ними понимались определенные коллизионные правила, выработанные в судебной практике для преодоления коллизий норм права. Имеющиеся различия во взглядах теоретиков права касались лишь определения данного понятия. Так, одни ученые рассматривают в качестве правоположений «устоявшиеся типовые решения применения юридических норм, которые реально приобретают черты общих правил»[618], другие видят в них «юридические правила, выработанные в ходе правореализующей практики и направленные на ее обслуживание»[619].

Обобщая имеющиеся в общетеоретической литературе определения, З.А. Незнамова выделяет следующие признаки правоположений: 1) правоположения лишены нормативности и формальной определенности, а потому не являются правовыми нормами; 2) правоположения вырабатываются в ходе правореализующей деятельности и направлены на ее обслуживание; 3) правоположения объективируются вовне в актах правоприменительных органов[620].

Да, конечно, следует признать, что основной сферой распространения правоположений является деятельность правоприменительная. И в уголовном праве коллизии разрешались преимущественно с помощью разъяснений, содержащихся в постановлениях высших судебных инстанций. Например, совершение деяния, подпадающего одновременно под признаки двух статей (или двух частей одной статьи), одна из которых предусматривает квалифицирующие, а другая — привилегированные признаки, должно квалифицироваться только по статье, содержащей привилегированные признаки.

Это правило вытекает из содержащегося в п. 16 постановления Пленума Верховного Суда РФ от 27 января 1999 г. № 1 «О судебной практике по делам об убийстве» правоположения, согласно которому «не должно расцениваться как совершенное при квалифицированных признаках, предусмотренных п.п. «а», «г», «е», «н» ч. 2 ст. 105 УК РФ, а также при обстоятельствах, с которыми обычно связано представление об особой жестокости (в частности, множественность ранений, убийство в присутствии близких потерпевшему лиц), если оно совершено в состоянии внезапно возникшего сильного душевного волнения либо при превышении пределов необходимой обороны»[621]. Данное правило фактически является коллизионным, поскольку содержит в себе положение о выборе одной нормы из двух, претендующих на применение.

В теории уголовного права рассматриваемое положение обосновывается как его принципами гуманности и справедливости, так и тем, что законодатель должен в данном случае отдавать приоритет обстоятельствам, смягчающим ответственность, нежели фактам противоположного характера[622]. Последнее, в свою очередь, вытекает из конституционного принципа, что неустранимые сомнения в виновности лица толкуются в пользу обвиняемого (ч. 3 ст. 49 Конституции РФ).

Оценивая содержание данного правила, следует сказать, что его, конечно, нельзя рассматривать как норму права, под которой понимается установленное и обеспечиваемое государством общеобязательное правило поведения, предназначенное для регулирования отношений в обществе. Однако такой вывод основывается лишь на формальном моменте, а именно на отсутствии общеобязательности, напрямую связанной с определенной формой закрепления. В остальном данное правоположение весьма близко к норме права, поскольку отвечает другому аспекту, присущему норме права, а именно нормативной новизне. Нормативная новизна предполагает привнесение нового смыслового элемента в систему действующих норм. Создание нового правила предполагает формулирование положения, которого еще не существовало и которое, следовательно, не является результатом раскрытия смысла другой или других, уже существующих норм. Нормативная новизна, таким образом, означает рождение нового правила, не вытекающего из существующих норм и не поддающегося прямому выведению из имеющихся нормативных предписаний. Поэтому следует констатировать, что правоположение обладает признаком нормативной новизны.

В связи с вышесказанным, рассматривать правоположение исключительно как правовой феномен, лишенный нормативности и формальной определенности, было бы неправильно.

Отсутствие в уголовном законе необходимой коллизионной нормы, с помощью которой невозможно четко разграничить сферы применения норм, следует рассматривать как пробел. Соответственно, создание и закрепление в уголовном законе правоположений, вносящих новые элементы в правовое регулирование, должно рассматриваться как особая форма нормотворчества, этот пробел устраняющая.

Следует признать, что пока еще этот прием законодательной техники должного места в уголовном законе не занял. «Первой ласточкой» в этом направлении следует считать сформулированное в ч. 3 ст. 17 УК РФ правоположение, содержащее правило преодоления конкуренции общей и специальной норм. Эта норма, как верно отмечает Б.В. Яцеленко, «является коллизионной уголовно-правовой нормой, которая, как и любая другая правовая норма, отличается формально-нормативной определенностью»[623].

Вопросы конкуренции уголовно-правовых норм не входят в предмет данной работы. Наиболее детально исследовавшая эту проблему Л.В. Иногамова-Хегай, отмечая многообразие нюансов такого вида конкуренции, как части и целого, указывает при этом, что общее коллизионное правило преодоления данного вида конкуренции в УК отсутствует и предлагает дополнить ст. 17 УК новой частью следующего содержания: «Если преступление предусмотрено нормой-целым и нормой-частью, одна из которых охватывает признаки преступления полностью, а другая — частично, совокупность преступлений отсутствует, и уголовная ответственность наступает по норме-целому»[624]. Дополнить УК правоположениями аналогичного содержания, помогающими устранить возникающие коллизии применения уголовно-правовых норм, предлагает и Б.В. Яцеленко[625].

Нельзя не отметить и тот факт, что в УК практически отсутствуют нормы, закрепляющие правила квалификации преступлений. Между тем в насущной потребности таковых не приходится сомневаться. Практика, что называется, «сплошь и рядом» сталкивается с проблемными ситуациями, выход из которых представляется неоднозначным. Поэтому важнейшей задачей, которая стоит перед законодателем и уголовно-правовой наукой, является оказание помощи правоприменителю в уяснении смысла тех уголовно-правовых норм, которые страдают недостаточно определенным содержанием.

Как уже отмечалось, традиционно основную роль в решении подобных проблем играли разъяснения высшей судебной инстанции. Но их содержание порой было достаточно противоречивым, и, кроме того, они не могли должным образом реагировать на динамику изменений в самом уголовном законе.

Возьмем, например, проблему квалификации т.н. «составных» преступлений. Составным в теории уголовного права принято называть единое преступление, ответственность за которое предусмотрена отдельной нормой Уголовного кодекса, но состоящее из двух или нескольких деяний, каждое из которых образует признаки самостоятельного преступления[626]. Положение, содержащееся в ч. 3 ст. 17 УК, в котором излагается правило квалификации при конкуренции общей и специальных норм, к составным преступлениям неприменимо. На помощь может прийти единственная «палочка-выручалочка» — постановления Пленума Верховного Суда РФ.

Надо заметить, что какого-либо постановления Пленума Верховного Суда РФ, специально посвященного общим вопросам квалификации преступлений, не существует. Но некоторые разъяснения, которые Пленум дает в своих постановлениях по конкретным категориям дел, фактически содержат правила квалификации. Можно обнаружить такие правила и касательно квалификации составных преступлений. Однако позицию, которую занимает Пленум по данной проблеме, нельзя назвать последовательной.

Так, например, буквальное толкование положения, содержащегося в п. 21 постановления Пленума Верховного Суда РФ от 27 декабря 2002 г. «О судебной практике по делам о краже, грабеже и разбое», позволяет сделать вывод о том, что тяжкий вред здоровью, причиненный в ходе разбойного нападения, охватывается п. «в» ч. 4 ст. 162 УК РФ и дополнительной квалификации по ст. 111 УК РФ не требует. Из этого исходит и судебная практика. Например, в одном из постановлений Президиума Верховного Суда РФ прямо сказано: «Квалификация действия осужденного по ч. 1 ст. 111 УК РФ признана излишней, поскольку причинение тяжкого вреда здоровью потерпевшей в ходе разбойного нападения полностью охватывается составом преступления, предусмотренного п. «в» ч. 3 ст. 162 УК РФ»[627].

По-другому подходит к решению данного вопроса Пленум Верховного Суда в постановлении от 4 мая 1990 г. (с послед, изм.) «О судебной практике по делам о вымогательстве». В нем говорится: «Если вымогательство совершено с причинением тяжких телесных повреждений, содеянное следует квалифицировать по совокупности преступлений, предусмотренных ч. 5 ст. 148 УК РСФСР и соответствующей частью ст. 108 УК РСФСР» (п. 12).

Нельзя не согласиться с детально проанализировавшей данную ситуацию Н.А. Лопашенко в том, что примерно равные по степени общественной опасности корыстные насильственные посягательства на собственность предлагается квалифицировать принципиально по разной схеме, что необоснованно может повлечь за собой и назначение значительного более сурового наказания во втором случае[628].

Рассматриваемая проблема приобрела настолько значительную остроту, что ею озаботился и законодатель. Смеем предположить, что те изменения и дополнения, которые внесены им в последнее время в ч. 1 ст. 17 УК, имеют к ней прямое отношение.

Напомним, что Федеральным законом № 73-ФЗ от 21 июля 2004 г. эта норма была дополнена указанием на то, что совокупность преступлений исключается, если совершение двух или более преступлений предусмотрено статьями Особенной части УК в качестве обстоятельства, влекущего более строгое наказание. В сочетании с новой трактовкой совокупности, которая была дана в Федеральном законе от 8 декабря 2003 г., это правоположение, по-видимому, должно было компенсировать отказ от такого квалифицирующего признака, как неоднократность в Особенной части УК. Однако оговорка эта была воспринята юридической общественностью с очевидным недопониманием. Оставалось неясным, охватывает ли новая редакция ч. 1 ст. 17 УК только однородные разновидности преступных деяний (например, такой квалифицирующий признак, как совершение преступления в отношении двух и более лиц), или же имеет в виду и случаи совершения разнородных преступлений, когда: а) совершение одного преступления сопряжено с совершением другого; б) преступление совершается способом, который образует состав самостоятельного преступления; и в) преступление приводит к последствиям, наступление которых образует состав самостоятельного преступления.

А.И. Рарог, например, полагает, что буквальное толкование ч. 1 ст. 17 УК позволяет все названные ситуации рассматривать как единое преступление[629]. Так же думает и Л.В. Иногамова-Хегай, которая подходит к содержанию новой редакции ч. 1 ст. 17 УК достаточно категорично: «Новелла запретила квалификацию по правилам реальной совокупности преступлений случаев, когда признак одного состава преступления включает другое преступление»[630]. Аналогичную позицию в отношении квалификации преступления, «сопряженного с другим преступлением», занимают А.В. Кладков[631] и Н.Г. Иванов[632].

А.Н. Игнатов, напротив, считает, что в этих случаях нужно говорить о реальной совокупности преступлений[633]. С ним солидарен Г.Н. Борзенков, полагающий, что из текста измененной ст. 17 УК РФ не вытекает отрицание совокупности как в случаях убийства двух и более лиц, при отсутствии единого намерения, так и убийства, сопряженного с другим преступлением[634]. Эта точка зрения совпадает с позицией, изложенной в постановлении Пленума Верховного Суда РФ от 27 января 1999 г., в соответствии с которой убийство, сопряженное с совершением других преступлений, необходимо квалифицировать по совокупности преступлений. От этой позиции Верховный Суд РФ не отступил, несмотря на изменение редакции ч. 1 ст. 17 УК Уже после вступления в силу Закона РФ от 21 июля 2004 г. Президиум Верховного Суда РФ рассматривал дела, по которым виновные были осуждены за убийство и разбой, не подвергая сомнению квалификацию по совокупности п. «з» ч. 2 ст. 105 и ст. 162 УК РФ.

Каков же выход из подобной, прямо укажем, сомнительной ситуации, когда соотношение смысла и буквы закона воспринимается неоднозначно и порождает различные толкования?

Что касается случаев сопряженности одних преступлений с другими, то следует согласиться с мнением Б.В. Волженкина, который предлагает полностью отказаться от конструкций подобного рода (преступление, сопряженное с совершением другого преступления)[635].

Но есть и другие предложения, которые позволяют решать проблему комплексно, а не только в ее части. Так, Н.Г. Иванов считает целесообразным включить в УК статью «Норма уголовного закона и состав преступления», со следующим содержанием: 1. В одной норме уголовного закона может содержаться лишь один состав преступления. 2. Если конструкция нормы включает в себя несколько деяний, ответственность за совершение которых предусмотрено другими нормами Особенной части настоящего Кодекса, то такая норма устанавливает единое преступление и деяние не может квалифицироваться по совокупности»[636].

Данное правоположение, будучи вполне конкретным по содержанию и потому абсолютно доступным для уяснения правоприменителя, представляется более предпочтительным, нежели новая редакция ч. 1 ст. 17 УК.

Все это указывает на то, что закон испытывает острую необходимость в дополнении его правоположениями, которые должны занять свое достойное место в качестве правил квалификации преступлений (коллизионных норм).

Создание же фактически новых норм уголовного права в форме разъяснений Верховного Суда РФ вступает в противоречие с требованиями о недопустимости уголовно-правового регулирования путем издания подзаконных нормативных правовых актов. Полностью исключить подобную практику не представляется возможным, прежде всего, по объективным причинам. Однако сократить ее до приемлемого минимума — задача вполне реальная.

Подытоживая сказанное, еще раз укажем, что наиболее предпочтительным и легитимным способом преодоления пробелов в уголовном праве является их устранение в процессе правотворческой деятельности. При этом следует использовать как традиционные, проверенные практикой приемы — криминализацию и декриминализацию, так и относительно новые для отечественного уголовного права: конкретизацию и правоположения. Отрадно отметить, что в процессе обновления российского уголовного законодательства определенные подвижки в этом направлении уже происходят.

Примечания

1

См.: Пигалкин А.С. Подготовка проектов нормативных актов. М: «Юридическая литература», 1968. С. 5; Недбайло П.Е. Введение в обитую теорию государства и права. Киев: «Вища школа», 1971. С. 38; Васильев А.М.. Правовые категории. Методологические аспекты разработки категорий теории права. М.: «Юридическая литература», 1976. С. 149.

2

Курс советского уголовного права / Под ред А.А. Пионтковского, П.С. Ромашкина, В М. Чхиквадзе. М., 1970 Т. 1. С. 7.

3

Курс советского уголовного права (Часть Общая). Л., 1968. Т. 1. С. 8.

4

Уголовное право. Общая часть: Учебник / Под ред А.И. Рарога. М, 1997. С. 5. (автор главы — А.И. Чучаев).

5

Уголовное право. Общая часть: Учебник для вузов / Под ред И.Я. Козаченко и З.Ф. Незнамовой. М., 1998. С. 5. (автор главы — И.Я. Козаченко).

6

Уголовное право России. Учебник для вузов / Под ред. А.Н. Игнатова и Ю.А. Красикова. Т. 1: Общая часть. М., 1997. С. 1. (автор главы — А.Н. Игнатов).

7

Курс уголовного права. Общая часть. Т. 1: Учение о преступлении: Учебник для вузов / Под ред Н.Ф Кузнецовой и И.М. Тяжковой. М., 1999. С. 2.

8

Беляев В.Г. Применение уголовного закона. Волгоград 1998. С. 34.

9

Подробнее см.: Нерсесянц В.С. Философия права. Учебник для вузов. М., 1998. С. 163-311.

10

См., например: Резолюция по докладу «Правый оппортунизм и реформа УК» // Советское государство и революция права. 1930. № 10.

11

Там же. С. 150.

12

Там же С. 149.

13

Там же.

14

См.: Резолюция I Всесоюзного съезда марксистов-государственников и правовиков по докладу тов. Крыленко // Советское государство и революция права. 1931. № 4. С. 129-133.

15

См.: Резолюция I Всесоюзного съезда марксистов-государственников и правовиков по докладу тов. Крыленко//Советское государство и революция права. 1931. № 4. С. 128.

16

Там же. С. 130.

17

Там же. С. 132.

18

Там же. С. 133.

19

Пашуканис Е Б. Избранные произведения по общей теории права и государства. М., 1980. С. 176.

20

Пашуканис Е.Б Избранные произведения по общей теории права и государства. М., 1980. С. 176.

21

Там же С. 173.

22

Там же С. 181.

23

Там же. С. 171.

24

Пашуканис Е.Б. Избранные произведения по общей теории права и государства. М., 1980. С. 176.

25

Там же. С 177.

26

Там же. С 160.

27

Пашуканис Е.Б. Избранные произведения по обшей теории права и государства. М., 1980. С 176.С. 178.

28

Пашуканис Е. Государство и право при социализме // Советское государство. 1936. № 3. С. 7.

29

Там же.

30

Нерсесянц В.С. Философия права. С. 284.

31

Тезисы доклада т. А.Я. Вышинского. М., 1938. С. 6.

32

Основные задачи науки социалистического права // Основные задачи науки социалистического права М., 1938. С. 37, 183.

33

Основные задачи науки социалистического права // Основные задачи науки социалистического права М, 1938. С. 37.

34

Основные задачи науки социалистического права С. 170.

35

Впоследствии советские юристы немало потрудились над тем, чтобы облагородить дефиницию Вышинского, придать ей более цивилизованный вид, не меняя сути содержания.

36

См., например: Нерсесянц В.С. Различение и соотношение права и закона как междисциплинарная проблема // Вопросы философии права М., 1973; Он же. Право и закон. М., 1983; Он же. Право и закон: их различение и соотношение // Вопросы философии. 1988. № 5.

37

См., например, Алексеев С.С. Теория права М., 1995. С. 75-85; Кудрявцев В.Н. Юридические нормы и фактическое поведение // Сов. гос. и право. 1980. № 2. С. 15; Он же. О правопонимании и законности //Государство и право. 1994. № 3. С. 5.

38

Келина С.Г., Кудрявцев В.Н. Принципы советского уголовного права. М, 1988. С. 89.

39

Галиакбаров Р.Р. Уголовное право. Общая часть. Краснодар, 1999. С. 17; Игнатов А.Н. Уголовное право России: В 2-х т. Т. 1. Общая часть / Под ред. А.Н. Игнатова, Ю.А. Красикова. М., 1999. С. 11; Лопашенко И.А. Принципы уголовного законодательства / Уголовное право Российской Федерации. Общая часть / Под ред. Р.Р. Галиакбарова Саратов, 1997. С. 15, 16; Кленова Т.В. Принципы уголовного права и принципы кодификации в уголовном праве // Государство и право. 1997. № 1. С. 56; Козаченко И.Я. Уголовное право как основной инструмент уголовно-правового регулирования // Уголовное право. Общая часть / Под ред. И.Я. Козаченко, З.А. Незнамовой. М., 1997. С. 20.

40

Курс уголовного правд Общая часть. Т. 1: Учение о преступлении / Под ред. Н.Ф. Кузнецовой и И.М. Тяжковой. М., 1999. С. 70-71.

41

Гегель. Философия права. М., 1990. С. 60.

42

Наумов А.В. О гегелевской идее права применительно к уголовному праву // Государство и право. 1993. № 4. С. 19.

43

См., например: Нерсесянц В.С. Право и закон. С. 342.

44

См.: Проблемы обшей теории права и государства: Учебник для вузов / Под ред В.С. Нерсесянца. М., 1999. С. 173.

45

Нерсесянц В.С. Философия права. Учебник для вузов. М., 1998. С. 28.

46

См., например: Номоконов В.А. Ответственность и ее перспективы в новом уголовном законодательстве // Правовая реформа и актуальные вопросы борьбы с преступностью. Владивосток, 1994. С. 20-21; Фефелов П.А. Проект Основ законодательства Союза ССР и союзных республик и некоторые теоретические проблемы уголовно-правовой науки// Сов. государство и право. 1990. № 12. С. 78-85.

47

См.. Яковлев А М. Принцип социальной справедливости и основания уголовной ответственности // Сов. государство и право. 1982. № 3. С. 92.

48

См.: Келина С.Г.. Кудрявцев В.Н. Указ. соч. С. 135.

49

См.: Кладков Л.В. Реализация принципа справедливости в уголовном праве / Пять лет действия УК РФ: итоги и перспективы. М., 2003. С. 117.

50

См., например: Волженкин Б. Принцип справедливости и проблемы множественности преступлений по УК РФ // Законность. 1998. № 12; Горелик А.С. Реализация принципе справедливости в правилах назначения наказания / Государство и право на рубеже веков (Материалы Всероссийской конференции). М., 2001.

51

См., например: Курс уголовного права. Общая часть. Т. 1: Учение о преступлении. С. 157.

52

См.: Ожегов С.И. Словарь русского языка / Под ред. H.Ю. Шведовой. М., 1989. С. 603.

53

Лазарев В.В. Пробелы в праве и пути их устранения. М., 1974. С. 5.

54

Ross Alf. On Law and Justice. P. 78.

55

Там же. P. 282-283.

56

Fuller L.L. Anatomy of Law. New-York—Washington—London, 1968. P. 12.

57

Canaris C.W. De la maniere de con stater et de com bier les lacunes de la loi en Droit allemand. Le probleme des lacunes en droit international. P., 1959. P. 162.

58

Dvorkin А Is Law a System of Rules. Chicago Law Review. V. 35 (1967). P. 31, 47.

59

Conte Am.G. Decision, Completude, Cloture. A propos des lacunes en droit. Le probleme des lacunes... P. 359.

60

Krings E. Les lacunes en Droit fiscal. Le probleme des lacunes... P. 479.

61

Mishkin P.J. The Supnme Court 1964 Term: The Hight Court, the Great Wreat and Due Process of Time and Law. Harvard Law Review. Hi I. P. 70.

62

Alf Ross. On Law and Justice. P. 79.

63

Terre F. Les lacunes du droit. Le probleme des lacunes... P. 147.

64

Tedeschi G. Article 46 of the Palestine Order in Council and the Existence of Lacunae. Le probleme des lacunes... P. 521.

65

Savatier R. Les creux du Droit positif au rythme des metamorphoses d'une civilisation. Le probleme des lacunes... P. 5.

66

См.: Проблемы общей теории права и государства: Учебник для вузов / Под ред В.С Нсрсесянца. М, 2002. С. 287.

67

Люблинский П.И. Техника, толкование и казуистика Уголовного кодекса. М., 2004. С. 167.

68

Проблемы общей теории права и государства. С. 427.

69

Там же С. 431.

70

Энциклопедия уголовного права. Т. 2. Уголовный закон. СПб., 2005. С. 352.

71

См.: Четвернин В.А. Демократическое конституционное государство: введение в теорию М., 1993. С. 13.

72

Мирзоев С.А. Проблема пробелов в праве в теории правонарушений // Право и правовая идеология. Баку. 1986 С. 13.

73

Там же. С. 12.

74

Лазарев В. В. Понятие пробелов в праве // Сов. гос. и право. 1967. № 4. С. 92.

75

Васьковский Е.В. Руководство к толкованию и применению законов для начинающих юристов. М., 1997. С. 78, 81-82.

76

Таганцев Н.С. Русское уголовное право. Лекции. Часть Общая. М., 1994. Т. 1. С. 96-97.

77

Таганцев Н.С. Русское уголовное право. Лекции. Часть Общая. М, 1994. Т. 1. С. 94.

78

Люблинский П.И. Техника, толкование и казуистика Уголовного кодекса. С. 165.

79

См., например: Вильнянский. С.И. Толкование и применение гражданско-правовых норм. Методические материалы ВИЮН. М., 1948. Вып. 2. С. 54-56; Недбайяо. П.Е. Применение советских правовых норм. М.: Госюриздат, 1960. С. 447-456; Алексеев С.С. Общая теория социалистического права Свердловск, 1966. Вып. 4. С. 52-54.

80

См., например: Панов В.С. К вопросу о пробелах в праве. Автореф. дисс. ... канд. юрид. наук. М;, 1950. С. 11.

81

Лазарев В.В. Пробелы в праве и пути их устранения. С. 37.

82

Братусь С.Н., Венгеров А.Б. Понятие, содержание и формы судебной практики // Судебная практика в советской правовой системе. М., 1975. С. 44-45; Шмелева Г.Г. Конкретизация юридических норм в правовом регулировании. Львов. 1988. С. 83.

83

См.: Вильнянский С.И. Указ. соч. С. 34.

84

Акимов В.И. Понятие пробела в праве. Правоведение, 1969. № 3. С. 112.

85

См.: Иоффе О.С., Шаргородский М.Д Вопросы теории права. М., 1961. С. 191.

86

Теория государства и права. Курс лекций / Под ред. Н.И. Матузова Н.И. и А.В. Малько. М., 1997. С. 423.

87

Сырых В.М. Теория государства и права. М., 1998. С. 265.

88

Проблемы общей теории права и государства. С. 433.

89

Шляпочников А.С. Толкование советского уголовного закона. М., 1960. С. 21-22.

90

Мадьярова А.В. Разъяснения Верховного Суда российской Федерации в механизме уголовно-правового регулирования. СПб., 2002. С. 140.

91

Брошин Я.М. Советское уголовное право. С. 191, 193; Дурманов НД. Указ. соч. С. 315-316, Пиголкин А.С. Обнаружение и преодоление пробелов права // Сов. государство и право. 1970 № 3. С. 52-53.

92

Недбайло П.Е. Указ. соч. С. 455.

93

Наумов А.В. Применение уголовно-правовых норм. Волгоград. 1973. С. 139.

94

Там же.

95

См.: Галкин В.М. Пробелы в уголовном праве и пути их преодоления // Проблемы совершенствования советского законодательства Труды ВНИИСЗ. М, 1988. Вып. 41. С. 133.

96

См.: Галкин В.М. Пробелы в уголовном праве и пути их преодоления // Проблемы совершенствования советского законодательства. Труды ВНИИСЗ. М., 1988. Вып. 41. С. 135, 136, 137.

97

Энциклопедия уголовного права. Т. 2. С. 352.

98

См.: Основания уголовно-правового запрета. Криминализация и декриминализация. М, 1982. С. 215-242; Келина С.Г. Некоторые аспекты теории криминализации / Проблемы уголовной политики и уголовного права М., 1994. С. 47-57.

99

См.: Демидов Ю.А. Социальная ценность и оценка в уголовном праве. М., 1975. С. 63 и след.

100

Изменения в ст. 241 УК, позволяющие привлечь к ответственности за подобные деяния, внесены ФЗ РФ от 08.12.2003 г. № 162-ФЗ.

101

Курылев С.В. Основы теории доказывания в советском правосудии. Минск, 1969. С. 69.

102

Болдырев Е.В., Иванов В.Н. Особенности форм воздействия судебной практики по уголовным делам на правоприменительную деятельность и совершенствование законодательства // Судебная практика в советской правовой системе. М., 1975. С. 246.

103

Этот пробел был в основном устранен в ходе реформы уголовного законодательства 2003 года (по принятой юридической технике — в примечаниях к статьям Особенной части УК).

104

См.: Судебная практика по уголовным делам / Сост. Е.П. Кудрявцева, О.В. Науменко, С.А. Разумов. М., 2004. С. 35.

105

Мадьярова А.В. Указ. соч. С. 144.

106

107

Философский словарь / Под ред. И Т. Фролова. М., 1987. С. 200.

108

См.: Большой энциклопедический словарь. М., 1991. Т. 1. С. 586; Философский словарь / Под ред. М.М. Розенталя. М., 1975. С. 177.

109

Кудрявцев В.Н., Лунеев В.В. О криминологической классификации преступлений // Государство и право. 2005. № 6. С. 54.

110

Познышев С.В. Основные вопросы учения о наказании. М., 1904. С. 5.

111

См.: Розова С.С. Классификационная проблема в современной науке. Новосибирск, 1986. С. 6.

112

Воронин Ю.А. Теория классифицирования и ее приложения. Новосибирск, 1985. C. 9.

113

Подробнее см.: Шрейдер Ю.А. Логика классификации // Научно-техническая информация. Сер. 1. 1973. № 5; Загородникое Н.И, Наумов А.В. Теоретические основы классификации преступлений в уголовном праве // Правоведение. 1983. № 2.

114

Розова С.С. Указ. соч. С. 205.

115

Классификация преступлений и ее значение для деятельности органов внутренних дел. М., 1983. С. 16-17.

116

См.: Кадников Н.Г. Классификация преступлений по уголовному праву России. М., 2000. С. 75.

117

См.: Марцев А., Михаль О. Уголовно-правовая классификация преступлений // Уголовное право. 2005. № 5. С. 51.

118

Находящимся в боевой обстановке следует считать всякого военнослужащего, имеющего или выполняющего боевое задание. Но легальное толкование понятия «боевая обстановка» в военном законодательстве отсутствует. Видимо, это обстоятельство, среди прочих, также затрудняет разработку и принятие проекта закона, направленного на установление уголовной ответственности за преступления, совершаемые в военное время или в боевой обстановке.

119

См.: Рарог А И. Роль науки в развитии уголовного права / Уголовное право: стратегия развития в XXI веке. М., 2005. С. 4.

120

См.: Наумов А.В. Проблемы совершенствования Уголовного кодекса //Государство и право. 1999. № 10. С. 45-51.

121

См., например: Кадников Н.Г. Указ. соч. С. 109.

122

См., например: Голик Ю.В. и др. Самый гуманный УК в мире // Известия. 2004. 5 марта; Рарог А.И Роль науки в развитии уголовного права / Уголовное право: стратегия Развития в XXI веке. С. 5.

123

См.: Советская юстиция. 1988. № 14. С. 7-8.

124

См.: Наумов А.В. Проблемы совершенствования Уголовного кодекса.. С. 48.

125

Еще Ч. Беккариа обращал внимание на то, что «запрещать множество безразличных действий... значит создавать из этих действий новые преступления» (см.: Беккариа Ч. О преступлениях и наказаниях. М, 1939. С. 394).

126

Между прочим, экспертная комиссия при Комитете по законодательству Государственной Думы предупреждала, что ст. 1451 — норма популистско-конъюнктурная и обречена на «мертворожденность».

127

Келина С.Г. Некоторые аспекты теории криминализации // Проблемы уголовной политики и уголовного права М., 1994. С. 49.

128

См.: Кузнецова Н.Ф. Перспективы совершенствования УК РФ // Государство и право на рубеже веков. М., 2001. С. 68.

129

См.: Иногамова-Хегай Л В Конкуренция норм уголовного закона М., 1999. С. 75.

130

Наумов А.В. Проблемы совершенствования Уголовного кодекса.... С. 48.

131

В качестве такого примера можно привести, например, отсутствие в УК РСФСР положений об обоснованном риске, исполнении приказа, причинении вреда преступнику при его задержании как обстоятельствах, исключающих преступность деяния.

132

Уголовное право. Часть Общая. М., 1966. С. 58.

133

Смирнов В.Г. Функции советского уголовного права. Л., 1965. С. 42.

134

См.: Коняхин В.П. Нормы Общей части УК РСФСР: содержание, виды, функции. Дисс.... канд. юрид. наук. М., 1985. С. 104-136.

135

См.: Голунский С.А., Строгович М.С. Теория государства и права М., 1940. С. 253.

136

См.: Люблинский П.И. Техника, толкование и казуистика Уголовного кодекса С. 17; Таганцев Н.С. Русское уголовное право. Лекции. Часть Общая. T. 1. С. 78; Спасович В. Учебник уголовного права СПб, 1863. Выл. 1. С. 68.

137

См.: Коркунов Н.М. Лекции по обшей теории права СПб, 1909. С. 125, 129.

138

См.: Кудрявцев В.Н. Общая теория квалификации преступлений. М., 1972. С. 70; Наумов А.В. Применение уголовно-правовых норм. С. 33; Тоболкин П.С. Социальная обусловленность уголовно-правовых норм. Свердловск. 1983. С. 40; Галкин В.М. Соотношение норм уголовного права с нормами других отраслей права // Проблемы совершенствования советского законодательства. Труды ВНИИСЗ. М., 1977. Вып. 8. С. 107.

139

Дурманов НД Советский уголовный закон. М., 1967. С. 118.

140

Наумов А.В. Российское уголовное право. Общая часть. Курс лекций. С. 97.

141

См:. Люблинский П.И. Указ. соч. С. 18.

142

См.: например: Осипов П.П. Теоретические основы построения и применения уголовно-правовых санкций. Л., 1976.; Козлов А.П. Уголовно-правовые санкции. Красноярск, 1989.

143

Лазарев В. В. Указ. соч. С. 25.

144

См.: Рарог А.И., Степалин В.П. Судейское усмотрение при назначении наказания / Государство и право. 2002. № 2. С. 36-42.

145

См.: Курс уголовного права Общая часть. Т. 2. С. 313.

146

Другим выходом из сложившейся ситуации могло бы быть повышение возраста Уголовной ответственности за данное преступление до 16 лет.

147

Ляпунов Ю.И. Российское уголовное законодательство: резервы совершенствования / Уголовное право. 2002. № 2. С. 47.

148

См.: Курс уголовного права. Общая часть. Т. 2. С. 163; Российское уголовное право. Общая часть / Под ред. Л.В. Иногамовой-Хегай, В.С. Комиссарова, А.И. Рарога. М., 2003.С. 508.

149

См., например: Таганцев Н.С. Русское уголовное право. Лекции. Часть общая. М., 1994. Т. 1. С. 183-185; Курс советского уголовного права. Т. II. Преступление. М., 1970. С. 342; Курс уголовного права. Общая часть. Т. 1: Учение о преступлении. С. 445; Орешкина Т.Ю. Уголовно-правовое значение согласия потепевшего // Уголовное право: стратегия развития в XXI веке. М., 2005. С. 146; Михайлов В.И. Согласие лица, как обстоятельство, исключающее преступность деяния // Законодательство. 2002. № 2 и 3.

150

См.: Наумов А.В. Российское уголовное право. Общая часть. Курс лекций. С. 327.

151

См.: Гаухман ЛД. Проблемы УК РФ: бланкетность, декларативность, казуистичностъ // Уголовное право в XXI веке. С. 58.

152

Как исключение можно отмстить учебник «Уголовное право России Т. 1. Общая часть» Сред. А.Н. Игнатов и А.Н. Красиков. М., 1997.), в котором вопросы квалификации анализируются в рамках главы «Применение уголовного закона» (автор главы — Т.А. Костарева).

153

См.: Кудрявцев В.Н. Общая теория квалификации преступлений. М., 2001. С. 28-29.

154

См.: Иногамова-Хегай Л.В. Действие уголовного закона в пространстве И Уголовное право в XXI веке. М., 2002. С. 148; Щепельков В.Ф. Уголовный закон: преодоление противоречий и неполноты. М., 2003. С. 130.

155

Жалинский А.Э. Уголовное право в системе государственного воздействия на экономику / Предпринимательство: пределы государственно-правового вмешательства М., 2001. С. 16.

156

См.: Уголовное право России. Общая часть: Учебник для вузов / Под ред. Н.Ф. Кузнецовой и И.М. Тяжковой. М., 2005. С. 267 (автор главы — И.М. Тяжкова); Уголовное право. Общая и Особенная части: Учебник / Под ред. М П. Журавлева и С.И. Никулина М., 2004. С. 114 (автор главы — С.И. Никулин); Рарог А.И. Квалификация преступлений по субъективным признакам. СПб., 2002, С. 87.

157

См., например: Уголовное право России Часть Особенная / Под ред. Л.Л. Кругликова М, 1999 С. 424; Игнатов А. Спорные вопросы квалификации хулиганства // Советская юстиция. 1967. № 2. С. 14; Российское уголовное право. Курс лекций. Т. III / Под ред. А.И. Коробеева Владивосток, 2000. (автор — А.С. Горелик).

158

ВВС РФ. 2002. № 2. С. 22.

159

См.. ВВС РФ. 1999. № 2. С. 12.

160

См.: ВВС РФ. 2000 № 4. С. 10.

161

См., например: Уголовное право. Общая и Особенная часта: Учебник / Под ред. М.П. Журавлева и С.И. Никулина. С. 117; Курс уголовного права. Общая часть. Т. 1. С. 323.

162

См.: Рарог А.И. Квалификация преступлений по субъективным признакам. С. 122.

163

Скляров С.В. Вина и мотивы преступного поведения. СПб., 2004. С. 186-187.

164

См., например: Курс советского уголовного права (Часть Общая). Л., Т. 1. С. 631; Курс советского уголовного права М, 1970 II. Л. С. 475-476, 480; Уголовное право. Общая часть. Учебник для вузов / Под ред. И.Я. Козаченко и З.Ф. Незнамовой. С. 260.

165

Некоторые авторы относят к неудавшемуся соучастию и случаи добровольного отказа исполнителя (см., например: Дурманов Н.Д. Стадии совершения преступления по советскому уголовному праву. М., 1955. С. 74; Гришаев П.И., Кригер Г.А. Соучастие по уголовному праву. М., 1959. С. 248.).

166

См.: Курс уголовного права Общая часть. Т. 1. С. 438.

167

Российское уголовное право. Общая часть / Под ред. Л.В. Иногамовой-Хегай, В. С. Комиссарова, А.И. Рарога. С. 581.

168

См.: Кузнецова Н.Ф. Перспективы совершенствования УК РФ. С. 69.

169

См.: Комментарий к УК РФ / Отв. ред. А.В. Наумов. М., 1996. С. 221.

170

См.: Комментарий к УК РФ / Отв. ред. В.И. Радченко. М, 1996. С. 137.

171

См., например: Уголовное право России. Учебник для вузов / Под ред. А.Н. Игнатова и Ю.А. Красикова. T. 1. Общая часть. С. 495; Уголовное право. Общая часть. Учебник для вузов / Под ред. И.Я. Козаченко и З.А. Незнамовой. С. 452.

172

См.: Курс уголовного права Общая часть. T. 1. С. 246 (автор главы — Ю.М. Ткачевский); Ткачевский Ю.М. Прогрессивная система исполнения наказаний. М., 1997. С. 114; Кадников Н.Г. Указ. соч. С. 145.

173

Достаточно сказать, что осужденным, отбывающим наказание на строгом режиме в тюрьме, в соответствии с ч. 5 ст. 131 УИК РФ разрешается в течение года иметь два краткосрочных свидания и получать одну посылку и одну бандероль, а осужденные к аресту этого лишены.

174

Мы не можем согласиться с авторами, полагающими, что обязательные работы и штраф в рассматриваемом случае неприменимы или нецелесообразны (см.: Курс уголовного права Общая часть. T. 2. С. 247).

175

Сборник постановлений Президиума и определений Судебной коллегии по уголовным делам Верховного Суда РСФСР. 1957-1959 г.г. М., 1960. С. 80-81.

176

См.: Комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации / On. ред. А.В. Наумов. С. 209.

177

Трудно представить, что оставшаяся не отбытой часть наказания была бы меньше 1 месяца.

178

См.: Курс уголовного права Общая часть. T. 2: Учение о наказании. С. 247.

179

Лесниевски-Костарева Т.А. Дифференциация уголовной ответственности. Теория и законодательная практика М., 2000. С. 63.

180

Там же. С. 57.

181

Лесниевски-Костарева Т.А. Дифференциация уголовной ответственности. Теория и законодательная практика. М., 2000. С. 47, 79, 176.

182

Там же. С. 48, 215.

183

Лесниевски-Костарева Т.А. Указ. соч. С. 58-59.

184

По крайней мере, когда речь идет о той форме ее реализации, которая связана с назначением наказания.

185

Келина С.Г. Некоторые принципиальные идеи, лежащие в основе теоретической модели Уголовного кодекса // Проблемы совершенствования уголовного закона. М., 1984. С. 16.

186

См.: Курс уголовного права. Особенная часть Т. 3 / Под ред. Г Н. Борзенкова и В.С. Комиссарова. М., 2002. С. 11.

187

Энциклопедия уголовного права. СПб., 2005. Т. 1. С. 394.

188

Иванов Н.Г. Некоторые вопросы пробельности уголовного законодательства России // Пять лет действия УК РФ: итоги и перспективы. С. 25.

189

См.: Клепицкий И.А. Система хозяйственных преступлений. М., 2005. С. 308-309.

190

Статья 322.1 введена в УК Федеральным законом от 28 12.2004 г. № 187-ФЗ.

191

См.: Кудрявцев В.Н. Общая теория квалификации преступлений. С. 74.

192

Галкин В.М. Пробелы в уголовном праве и пути их преодоления // Проблемы совершенствования советского законодательства. М, 1988. № 41. С. 138.

193

Российское уголовное право. Особенная часть: Учебник / Под ред М.П. Журавлева и М П. Никулина. М, 1998. С. 7.

194

См.: Пионтковский А.А. Учение о преступлении по советскому уголовному праву. М., 1961; Никифоров Б.С. Объект преступления по советскому уголовному праву. М., 1960.

195

См.: Коржанский Н.И. Объект и предмет уголовно-правовой охраны. М., 1980; Таций В.Я. Объект и предмет преступления в советском уголовном праве. Харьков, 1998, Уголовное право. Общая часть: Учебник / Под ред. Н.И. Ветрова, Ю.И. Ляпунова. М., 1997.

196

См.: Наумов А.В. Уголовное право. Общая часть. Курс лекций. С. 147.

197

Уголовное право. Общая часть: Учебник / Под ред. И.Я. Козаченко и З.А. Незнамовой. М., 1997. С. 135.

198

Кузнецова Н.Ф. Преступление и преступность. М, 1969. С. 117.

199

Фойницкий И.Я. Курс уголовного права Часть Особенная. Посягательства личные и имущественные. СПб., 1901. С. 162.

200

Бойцов А.И. Преступления против собственности. СПб., 2002. С. 159-160.

201

См.: Безверхов А.Г. Имущественные преступления. Самара, 2002. С. 125.

202

Векленко В.В. Квалификация хищений. Омск, 2001. С. 71.

203

Векленко В.В. Указ. соч. С. 72.

204

См.: Лопашенко Н.А. Преступления против собственности: теорет. приклад, исслед. М., 2005 С. 180.

205

Лопашенко Н.А Указ. соч. С. 187.

206

См., например: Бойцов А.И. Указ. соч. С. 147, 149.

207

Владимиров В.А., Ляпунов Ю И. Ответственность за корыстные посягательства на социалистическую собственность. М., 1986. С. 16.

208

См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. T. 23. С. 189-190.

209

См.: Бойцов А.И. Указ. соч. С. 149.

210

См.: Лопашенко Н.А. Указ. соч. С. 182-183.

211

См.: Кочои С.М. Ответственность за корыстные преступления против собственности. М., 2000. С. 121.

212

См.: Лопашенко Н.А. Указ. соч. С. 203.

213

См.: Уголовное право. Особенная часть: Учебник для вузов / Отв. ред. И.Я. Козаченко, З.А. Незнамова. С. 197.

214

Фойницкий И.Я. Указ. соч. С. 162-163.

215

См., например: Кригер Г.А. Квалификация хищений социалистического имущества М., 1971. С. 38.

216

См.: Андреева Л., Волженкин Б. Квалификация хищений по объекту посягательства// Советская юстиция. 1975. № 12. С. 4.

217

См.: Гельфер М. О квалификации незаконного пользования электрической и Другой энергией // Социалистическая законность. 1983. № 8. С. 48.

218

См., например: Найденко Н. Активнее защищать социалистическую собственность от посягательств // Социалистическая законность. 1984. № 1. С. 13; Возвращаясь к Напечатанному //Там же. С. 62; Возвращаясь к напечатанному. Там же. № 9. С. 55.

219

См., например: Новое уголовное право России. Особенная часть. Учеб. пособие. М., 1996. С. 128.

220

Новый Уголовный кодекс Франции. М., 1993.

221

Уголовный кодекс Испании / Под ред Н.Ф. Кузнецовой и Ф.М. Решетникова. М., 1998.

222

Никифоров Б.С. Объект преступления по советскому уголовному праву. М., 1960. С. 137.

223

Более подробно по данному аспекту см.: Кудрявцев В.Н. Объективная сторона преступления. М., 1960; Тимейко Г.В. Общее учение об объективной стороне преступления Ростов/н/Д, 1977; Ковалев М.И. Проблемы учения об объективной стороне преступления. Красноярск, 1991; Михлин А.С. Последствия преступления. М, 1969; Церетели Г.В. Причинная связь в уголовном праве. М., 1963; Акоев К.Л., Кауфман М.А. и др. Объективная сторона преступления (факультативные признаки). М., 1995.

224

См., например: Досюкова Т.В. Уголовная ответственность за лжепредпринимательство. Автореф. дисс. ... канд юрид. наук. М., 1997. С. 13 и др.; Жовнир С.А. Уголовная ответственность за лжепредпринимательство. Автореф. дисс. ... канд. юрид. наук. М., 2002. С. 9-12.

225

См.: Лопашенко Н.А. Глава 22 Уголовного кодекса нуждается в совершенствовании //Государство и право. 2000. № 12. С. 23.

226

См.: Иногамова-Хегай Л.В. Приоритет уголовного закона в конкуренции уголовно-правовых, административно-правовых и иных норм права // Соотношение преступлений и иных правонарушений: современные проблемы: М, 2005. С. 201.

227

См.: Наумов А.В. Практика применения Уголовного кодекса Российской Федерации: коммент. суд практики и доктрин, толкование / Под ред. Г.М. Резника. М., 2005.

228

См.: Уголовное право. Общая и Особенная части / Под ред. М.П. Журавлева и С.И. Никулина. С. 587.

229

См.: Комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации / Отв. ред. А.И. Рарог. С. 419.

230

Аналогично следует поступить и в отношении ч. 2 ст. 228^2 УК, в которой одним из квалифицирующих признаков называется причинение по неосторожности вред здоровью человека без конкретизации степени тяжести такого вреда.

231

См.: Утевский Б.С. Вина в советском уголовном праве. М., 1950; Филановский И.Г. Социально-психологическое отношение субъекта к преступлению. Л., 1970; Злобин Г.А., Никифоров Б.С. Умысел и его формы. М., 1972; Догель. П.С., Котов Д.П. Субъективная сторона преступления и ее установление. Воронеж, 1974; Валков Б.С. Мотивы преступлений (уголовно-правовое и социально-психологическое исследование). Казань, 1982; Рарог А. И. Проблемы субъективной стороны преступления М., 1991.

232

См.: Лунеев В.В. Субъективное вменение. М., 2000. С. 8-9.

233

Кузнецова Н.Ф. Цели и механизм реформы Уголовного кодекса // Гос. и право. 1992. № 6. С. 85.

234

См.: Нерсесян В.А. Ответственность за неосторожные преступления: Состояние и пути совершенствования // Гос. и право. 2002. № 3. С. 35.

235

Дагель П. Особенности ответственности за умышленные преступления // Сов. юстиция. 1971. № 11. С. 9.

236

См.: Уголовный кодекс РФ: Постатейный комментарий. М, 1998. С. 561, 565 и др.; Уголовное право Российской Федерации. Особенная часть. Практикум / Под ред. А.В. Кладкова. М., 1999. С. 141.

237

См.: Корчагин А.Г., Иванов А.М., Щербаков А.В. Экономические преступления (Политико-правовые аспекты). Владивосток, 1999. С. 147; Лопашенко Н.А. Глава 22 Уголовного кодекса нуждается в совершенствовании // Государство и право. 2000. № 12. С. 24; Устинова Т.Д. К вопросу об уточнении терминологии норм о легализации денежных средств и иного имущества, приобретенных преступным путем // Международное и национальное уголовное законодательство: проблемы юридической техники. М., 2004. С. 287.

238

См.: Рарог А.И. Принцип системности права и развитие уголовного законодательства // Уголовное право: стратегия развития в XXI веке. С. 4.

239

См.: Курс уголовного права Общая часть. Т. 1. С. 256.

240

Орлов В.С. Субъект преступления. М., 1956. С. 138.

241

См.: Комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации / Отв. ред А.И. Рарог. С. 411.

242

См.: Лопашенко. Н.А. Указ. соч. С. 26.

243

См.: ВВС РФ. 1997. № 11. С. 9.

244

См.: Уголовный кодекс Испании / Под ред Н.Ф. Кузнецовой и Ф.М. Решетникова. М., 1998. С. 141.

245

См.: Новый Уголовный кодекс Франции / Науч. ред. Н.Ф. Кузнецова, Э.Ф. Побегайло. М., 1993. С. 181.

246

Специальные социологические исследования, проведенные еще в бывшем СССР, также показали: подавляющее большинство граждан из числа опрошенных считают, что уголовная ответственность не должна наступать за укрывательство преступлений, совершенных близкими людьми (см.: Проблемы социологии права. Вильнюс, 1970. Вып. 1. С. 223-229).

247

См.: Кудрявцев В.Н. Общая теория квалификации преступлений. С. 104, 108; Куринов Б.А. Научные основы квалификации преступлений. М., 1984. С. 36; Гаухман ЛД. Квалификация преступлений: закон, теория, практика. М., 2001. С. 52, 55.

248

Наумов А.В., Красиков Ю.А. О понятии правоприменительной эффективности Уголовного закона / Вести. Моек, ун-та. Сер. Право. 1981. № 2. С. 23.

249

Ивин А.А. Основания логики оценок. М., 1970. С. 33.

250

Брайнин Я.М. Уголовный закон и его применение. М., 1967. С. 63.

251

См.: Кригер Г.Л. Некоторые вопросы построения Особенной части Уголовного кодекса // Проблемы совершенствования уголовного закона. М., 1984. С. 133; Питецкий В.В. Оценочные понятия в советском уголовном праве. Автореф. дисс. ... канд. юрид. наук. Свердловск, 1979. С. 3, 11.

252

Кленова Т.В. Объективное и субъективное в процессе квалификации преступлений //Уголовная ответственность: Основания и порядок реализации. Самара, 1990. С. 25.

253

См.: Лесниевски-Костарева Т.А. Дифференциация уголовной ответственности. Теория и законодательная практика. М., 2000. С. 305.

254

Там же. С. 305.

255

См.: Кострова М. Оценочная лексика в уголовном законе: проблемы теории и практики // Уголовное право. 2001. № 2. С. 20.

256

См.: Ковалев М.И. Оптимальное соотношение формального и оценочного в уголовном законе // Сов. гос. и право. 1973. № 11. С. 69-70; Кудрявцев В.Н. Общая теория квалификации преступлений. С. 134-143; Наумов А.В. Применение уголовно-правовых норм. С. 97 и след.; Кленова Т.В. Объективное и субъективное в процессе квалификации преступлений // Уголовная ответственность: основания и порядок реализации. Самара 1990. С. 23; Галкин В.М. Конкретизация норм уголовного закона // Проблемы совершенствования советского законодательства Труды ВНИИСЗ. Вып. 47. М., 1990. С. 113.

257

См.: Жилкин М.Г. Уголовно-правовая оценка последствий преступлений в сфере экономической деятельности. Автореф. дисс.... канд. юрид. наук. М., 2001. С. 2.

258

Там же. С. 3.

259

См.: Лопашенко Н.А. Преступления в сфере экономической деятельности (Комментарий к главе 22 УК РФ) Ростов-на-Дону. 1999. С. 103; Комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации / Отв. ред. А.В. Наумов. С. 447; Комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации / Отв. ред. В.И Радченко. С. 284.

260

Гаухман Л. Соотношение крупного размера и крупного ущерба по УК РФ // Законность. 2001. № 1. С. 33.

261

Сама по себе полемика в юридической науке — явление вполне ординарное, способствующее в определенной степени как прогрессу самой науки, так и совершенствованию уголовного законодательства. Но можно ли считать нормальным положение, при котором решение вопроса о квалификации действий обвиняемого зависит от того, каким учебником или комментарием к УК РФ пользуется правоприменитель?

262

См.: Кострова М. Эффективность уголовно-правовых норм и язык закона // Уголовное право. 2001. № 4. С. 41.

263

Между прочим, о весьма туманных перспективах применения данной статьи специалисты предупреждали еще до вступления в силу УК РФ (См.: Новое уголовное право России. Особенная часть. Учеб. пособие. С. 158).

264

Федеральным законом от 08.12.2003 г. № 162-ФЗ понятие крупного размера определено в сумму, превышающую один миллион рублей.

265

См.: ВВС РФ. 2000. № 7. С. 14.

266

См.: ВВС РФ. 1999. № 7. С. 9-10.

267

Наумов А.В. Практика применения Уголовного кодекса Российской Федерации. С. 407.

268

См.: Коровинских С. Уголовная ответственность за незаконное предпринимательство // Российская юстиция. 2000. № 4. С. 42.

269

См.: Устинова Т.Д. Назначение наказания за незаконное предпринимательство // Проблемы теории уголовного права и практики применения УК. М., 2000. С. 61-66.

270

См.: Кострова М. Оценочная лексика в уголовном законе: проблемы теории и практики С. 20.

271

Наумов А.В. Российское уголовное право. Общая часть. Курс лекций. С. 157.

272

Новое уголовное право России. Особенная часть. Учеб. пособие. С. 33; Комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации / Отв. ред. А.В. Наумов. С. 273.

273

Российское уголовное право. Особенная часть. Учебник / Под ред. М.П. Журавлева и С.И. Никулина. С. 31.

274

Уголовное право. Особенная часть. Учебник / Под ред. А.И. Рарога. С. 20.

275

См.: ВВС РФ. 1997. № 12. С. 9.

276

Цит. по: Борзенков Г.Н. Квалификация преступлений против жизни и здоровья. К 2005. С. 47.

277

ВВС РФ. 1999. № 3.

278

Рарог А.И. Правовое значение разъяснений Пленума Верховного Суда РФ // Государство и право. 2001. № 2. С. 53.

279

ВВС РФ. 2000. № 2. С. 11-12.

280

ВВС РФ. 2000. № 5. С. 12.

281

Судебная практика по уголовным делам / Сост. Е.П. Кудрявцева, О.В. Науменко, С.А. Разумов. М., 2004. С. 48.

282

См.: Лопашенко Н.А. Допускаемое уголовным законом усмотрение как реальное проявление криминогенности уголовно-правовых норм // Уголовное право: стратегия развития в XXI веке. С. 115-116.

283

См.: Побегайло Э.Ф. Концепция борьбы с преступностью и проблемы совершенствования Уголовного кодекса Российской Федерации // Пять лет действия УК РФ: итоги и перспективы. М, 2003. С. 61.

284

См.: Лопашенко Н.А. Указ. соч. С. 116.

285

См.: Рарог Л.И. Принцип системности права и развитие уголовного законодательства //Уголовное право: стратегия развития в XXI веке. С. 3.

286

См.: Алексеев С.С. Общая теория права. М, 1981. Т. 1. С. 273; Уголовное право России. Общая часть / Под ред. Н.Ф. Кузнецовой и И.М. Тяжковой. М., 2005. С. 56.

287

Голик Ю.В и др. Самый гуманный УК в мире // Известия 2004. 5 марта.

288

См.: Ляпунов Ю. Российское уголовное законодательство: резервы совершенствования // Уголовное право. 2002. № 2. С. 46.

289

Боровиковский Л. Отчет судьи. СПб., 1909. Т. 1. С. 226.

290

Bergbohm К., Jurisprudenz und Rechtsphilosophie. В.1., Leipzig, 1892. S. 386-388.

291

Ehrlich E. Freie Rechtsfindung und freie Rechtswissenschaft. 1903. S. 17.

292

См., например: Дубровин О.П.. О размерах допустимости аналогии при применении уголовного закона. Журнал министерства юстиции. 1899. № 5. С. 109.

293

См.: Чубинский М.П. Пределы судейского усмотрения в законе и требования Жизни. Статьи и речи по вопросам уголовного права и процесса. СПб., 1912 Т. 2. С. 311.

294

Таганцев Н.С. Русское уголовное право. Лекции. Часть общая. Т. 1. С. 96.

295

Курский Д.И. Избранные статьи и речи. М., 1948. С. 86-87.

296

Голунский С А., Строгович М.С. Теория государства и права М., 1940. С. 266-267.

297

Вильнянский С.И. Толкование и применение гражданско-правовых норм. Методические материалы ВЮЗИ. 1948. № 2.

298

Каминская В.И. Роль Верховного Суда СССР в развитии советского социалистического права / Сов. гос. и право. 1948. № 6. С. 38-39.

299

См.: Исаев М.М. Уголовный кодекс 1 июня 1922 г. // Советское право. 1922. № 2. С. 24; Он же. Уголовно-правовые тенденции переходного времени. Право и жизнь. 1924. Кн. 1. С. 26-27.

300

Шаргородский М.Д. Уголовный закон. М, 1948. С. 204.

301

См., например: Edwin W. Patterson. Law in the Scientific Age. New York and London, 1963. P. 22-24.

302

Savatier Я. Les creux du Droit positif au rythme des metamorphoses d'une civilisation. Le probleme des lacunes. P. 523-524.

303

March N.S. Principle and Discretion in the Judicial Process. The Law Quartely Review. V. 52 (1952). № 270. P. 226; Allen C.K. Uw in the Making, P. 335; Boise S„ Snyder S. Uncertainty and the Supreme Court Decision У American Journal of Sociology. V 65 (1959). №. 3.

304

Bodenheimer E. Jurisprudence. The Philosophy and Methode of Law. P. 265-266.

305

См.: Указ Президиума Верховного Совета РСФСР от 3 июля 1965 г. У/ Ведомости Верховною Совета РСФСР. 1965. № 27. Ст. 670.

306

Маркс К, Энгельс Ф. Соч. Т. 20. С. 495-496.

307

В доктрине уголовного права, в частности в учебниках и учебных пособиях, самостоятельный раздел «Преступления против природных богатств», в который включались посягательства на все основные объекты (компоненты) окружающей среды, появился гораздо раньше (См., например. Советское уголовное право. Особенная часть. М., 1975. С. 261).

308

Жевлаков Э.Н.. Экологические преступления и экологическая преступность: Учеб. пособие М., 1996. С. 15-16.

309

Организованная преступность. Проблемы, дискуссии, предложения. М., 1989. С. 73.

310

См., например: Организованная преступность. С. 294-295; Побегайло ЭФ. Тенденции современной преступности и совершенствование уголовно-правовой борьбы с нею. Лекция. М., 1990. С. 33; Кригер Г.Л. Некоторые уголовно-правовые аспекты преступлений, совершенных организованной группой / Укрепление законности и борьба с преступностью в условиях формирования правового государства. М., 1990 С. 83; Панченко П.Н. Уголовная политика — основа законности борьбы с преступностью. Н. Новгород 1991. С. 86.

311

Интересно, что в Особенной части организованная группа как квалифицирующий признак была выделена в составе вымогательства и спекуляции гораздо раньше — в 1989 году.

312

См.: Волженкин Б.В. Служебные преступления. М., 2000. С. 50-58.

313

См.: Общая теория государства и права Академический курс в 2-х т. М., 2000. Т. 2. С. 176-177.

314

В УК РФ 1996 г. эта ошибка была исправлена. В ч. 2 ст. 209 установлена ответственность за участие в банде или в совершаемых ею нападениях.

315

Уголовный кодекс Российской Федерации: Постатейный комментарий / Науч. ред Н.Ф. Кузнецова, Г.М. Миньковский. М., 1997. С. 4.

316

Кострова М. Эффективность уголовно-правовых норм и язык закона // Уголовное право. 2001. № 4. С. 41.

317

Следует указать, что не существует ни строгой и общепризнанной системы правил, ни наименований, или формулировок таких правил. Здесь широко использованы цитаты только из двух источников: Законодательный процесс. Понятие. Институты. Стадии: Научно-практическое пособие / Огв ред Р.Ф. Васильев. М., 2000. С. 97-111; Богданов В.В. Лингвистическая прагматика и ее прикладные аспекты // Прикладное языкознание. СПб., 1996. С. 271.

318

Кузнецова Н. Эффективность уголовно-правовых норм и язык закона // Соц. Законность. 1973. № 9. С. 29-33.

319

См.: Курс уголовного права. Общая часть. Т. 2. С. 170-172 (авторы главы — Н.Е. Крылова и Ю.М. Ткачевский).

320

См.: Российское уголовное право. Общая часть: Учебник / Под ред. В.Н. Кудрявцева, А.В. Наумова. М., 1997. С. 347-348 (автор главы — С.И. Никулин).

321

Федеральным законом № 162-ФЗ от 08.12.2003 г. ст. 200 исключена из УК РФ.

322

См.: Курс уголовного права. Особенная часть. Т. 4. С. 397.

323

Там же. С. 437.

324

В редакции ФЗ № 162-ФЗ от 08.12.2003 г. ст. 198 называется «Уклонение от уплаты налогов и или сборов с физического лица».

325

См.: Кострова М. Особенности реализации языковых правил законодательной техники в уголовном законе // Уголовное право. 2002. № 2. С. 41.

326

Л.В. Иногамова-Хегай насчитывает 50 таких составов (см.: Иногамова-Хегай Л.В. Конкуренция норм уголовного права С. 88).

327

Подробнее об этом см.: Костарева Т.А. Квалифицирующие обстоятельства в уголовном праве (понятие, законодательная регламентация, влияние на дифференциацию ответственности). Ярославль, 1993. С. 149.

328

См.: Систематический свод решений кассационных департаментов Сената. 1866-1871. Т. 4. Решения уголовного кассационного департамента, разъясняющие Уложение и Устав о наказаниях и Учреждениях судебных установлений / Состав. Н.С. Таганцев. СПб., 1872. С. 246.

329

Там же. С. 371, 372, 374.

330

Мошенничество по русскому праву: Сравнительное исследование Ив. Фойницкого СПб., 1871. С. 284. См. также: Учебник уголовного права профессора П.Д. Калмыкова... Часть Общая и Часть Особенная. СПб., 1866. С. 420.

331

См., например: Здравамыслов Б.В. Должностные преступления. Понятие и квалификация. М., 1975. С. 110-111; Галиакбаров Р.Р. Совершение преступлений группой лиц. Омск, 1980. С. 77-79; Бородин С.В. Квалификация убийства по действующему законодательству. М., 1966. С. 32, Загородников Н.И. Преступления против жизни по советскому уголовному праву. М., 1961. С. 203-204.

332

Бюллетень Верховного Суда СССР. 1990. № 3. С. 16.

333

См.: Уголовное право Российской Федерации.-Особенная часть. Учебник / Под ред. Б.В. Здравомыслова. С. 105-106.

334

См.: Комментарий к Уголовному кодексу РФ / Под ред. В.И. Радченко. М., 1996. С. 271.

335

См.: Российское уголовное право. Особенная часть. Учебник / Под ред. B.H. Кудрявцева, А.В. Наумова. М., 1999. С. 172.

336

См.: Там же. С. 378-380.

337

В УК РСФСР помимо «деяния», использовавшегося в двух значениях, во многих статьях применялся термин «действие», также обозначавший или состав преступления, или только признак объективной стороны состава.

338

См.: ВВС РФ. 1997. №. 7. С. 10.

339

Иногамова-Хегай Л.В. Конкуренция норм уголовного права. С. 90.

340

См.: Кострова М. Эффективность уголовно-правовых норм и язык закона // Уголовное право. 2001. № 4. С. 42.

341

См.: Уголовный кодекс РФ: Постатейный комментарий. М, 1998. С. 291; Уголовное право. Особенная часть / Под ред. И.Я. Козаченко, З.А. Незнамовой, Г.П. Новоселова. М., 1998. С. 132; Иногамова-Хегай Л.В. Указ соч. С. 118.

342

См. Иногамова-Хегай Л. В. Указ. соч. С. 118.

343

См.: ВВС РФ. 2000. № 1. С. 9.

344

См.: Советское уголовное право. Особенная часть / Под ред Г.А. Кригера, Б.А. Куринова, Ю.М. Ткачевского. М., 1982. С. 325, 327.

345

См.: Комментарий к Уголовному кодексу РФ / Под ред. В.И. Радченко. С. 190.

346

См.: Курс уголовного права. Особенная часть. Т. 3. С. 201.

347

См.: Уголовное право. Особенная часть. Учебник/Под ред А.И. Рарога. С. 55.

348

См.: Российское уголовное право. Особенная часть. Учебник / Под ред. М П. Журавлева и С.И. Никулина. М., 2001. С. 67.

349

Там же. С. 303.

350

Уголовное право. Особенная часть. Учебник / Под ред. А И. Рарога. С. 276-277.

351

См.: Комментарий к Уголовному кодексу РФ / Под ред. В.И. Радченко. С. 420.

352

См.: Комментарий к Уголовному кодексу РФ / Под ред. А.В. Наумова С. 588.

353

См.: Комментарий к Уголовному кодексу РФ / Под ред. В.И. Радченко. С. 198, 200.

354

См.: Российское уголовное право. Особенная часть. Учебник / Под ред. М П. Журавлева и С.И. Никулина. С. 82, 86.

355

См.: Комментарий к Уголовному кодексу РФ / Под ред А.В. Наумова С. 333, 336.

356

См.: Курс уголовного права Особенная часть. Т. 3. С. 216, 221.

357

Уголовное право. Особенная часть. Учебник / Под ред. И.Я. Козаченко, З.А. Незнамовой. С. 106.

358

ВВС РФ. 2000. № 1. С. 9.

359

См.: Семенов И.А. Законодательная техника советского уголовного права. Авто реф. дисс.... канд. юрид. наук. Свердловск, 1983. С. 15.

360

См.: Иногамова-Хегай Л.В. Указ. соч. С. 126.

361

См.: Гаухман Л.Д. Проблемы УК РФ: бланкетностъ, декларативность, казуистичность // Уголовное право в XXI веке: Материалы Международной научной конференции на юридическом факультете МГУ им. М.В. Ломоносова 31 мая — 1 июня 2001 г. М., 2002. С. 59.

362

См., например. Строгович М.С. Материальная истина и судебные доказательства в советском уголовном процессе М., 1955. С. 65.

363

Кудрявцев В.Н. Общая теория квалификации преступлений. С. 48-49.

364

См., например: Кудрявцев В.Н. Общая теория квалификации преступлений. С. 48-35; Наумов А.В. Применение уголовно-правовых норм. С. 137-175; Наумов А.В., Новиченко А.С. Законы логики при квалификации преступлений М., 1978.

365

См.: Параграф 2 гл. 111 настоящей работы.

366

См.: Щепельков В.Ф. Уголовный закон: преодоление противоречий и неполноты. М., 2003. С. 54.

367

См.; Уголовное право Российской Федерации. Особенная часть. М, 1997. С. 451.

368

Насколько удачным было это определение — в данном случае не важно.

369

Ни в одном из международно-правовых актов, принятых в последние годы Парламентской Ассамблеей Совета Европы, регламентирующих оборот порнографических материалов и предметов, не делается даже попытки в самой обобщенной форме определить понятие порнографии.

370

См.: Уголовное право. Особенная часть / Под ред. Н.И. Ветрова, Ю.И. Ляпунова. М., 1998. С. 103.

371

Федеральным законом от 27 июля 2006 г. № 153-ФЗ была принята новая редакция ст. 12 УК РФ, которая устранила данный пробел.

372

См.: Наумов Л.В., Новиченко Л.С. Указ. соч. С. 76.

373

Жалинский А.Э. Уголовное право в системе государственного воздействия на экономику // Предпринимательство: пределы государственно-правового вмешательства. Материалы конференции. М., 2001. С. 16.

374

См.: Щепельков В.Ф. Указ. соч. С. 196.

375

См.: Нерсесян В.А. Ответственность за неосторожные преступления: состояние и пути совершенствования // Гос. и право. 2002. № 3. С. 34.

376

Дагель П. Особенности ответственности за умышленные преступления // Сов. юстиция. 1971. С. 9.

377

Мальцев В.В. Об избыточности нормы, предусмотренной частью 2 статьи 24 Уголовного кодекса Российской Федерации // Пять лет действия УК РФ: итоги и перспективы. С. 195.

378

См., например: Якубов А.Е. О некоторых недостатках УК РФ, касающихся ответственности несовершеннолетних и преступлений против несовершеннолетних // Уголовное право в XXI веке. С. 232.

379

См., например: Милюков С.Ф. Российское уголовное законодательство: опыт критического анализа. СПб., 2002. С. 218-219; Кургузкина Е.Б. Убийство матерью новорожденного ребенка: природа, причины, предупреждение. Воронеж, 1999. С. 22.

380

См.: ВВС РФ. 1999. № 3. С. 5.

381

См., например: Кругликов Л.Л. Об обеспечении системности при изменениях Уголовного кодекса Российской Федерации // Пять лет действия УК: итоги и перспективы. С. 33-36; Иногамова-Хегай Л.В. О системности уголовно-правовых норм в свете изменений Уголовного кодекса. М., 2004; Рарог А.И. Принцип системности права и развитие уголовного законодательства // Уголовное право: стратегия развития в XXI веке. С. 3-6; Он же. Системность уголовного законодательства и перспективы его развития. М., 2004.

382

См., например: Иногамова-Хегай Л.В. Конкуренция норм уголовного права. С. 230.

383

См., например: Щепельков В.Ф. Уголовный закон: преодоление противоречий и неполноты. С. 352.

384

См., например: Яни П. Специальный случай освобождения от уголовной ответственности // Российская юстиция. 2000. № 1. С. 45; Курс уголовного права Общая часть. Т. 2. С. 176-177 (авторы параграфа — Ю.М. Ткачевский и Н.Е. Крылова).

385

См., например: Чувилев А.А. Деятельное раскаяние // Российская юстиция. 1998. № 6. С. 11; Аликперов X. Освобождение от уголовной ответственности в связи с деятельным раскаянием // Законность. 1999. № 5. С. 21.

386

См.: Щепельков В.Ф. Указ. соч. С. 352-353; Кибальник А.Г. Конституционное правило «(толкования сомнений» и применение норм уголовного закона // Конституционные основы уголовного права М., 2006. С. 248-250.

387

Федеральным законом № 153-ФЗ от 27.07.2006 г. из ч. 2 ст. 75 УК РФ наконец-то исключено требование соблюдения всех условий «общеуголовного» деятельного раскаяния при освобождении лица от уголовной ответственности по нормам Особенной части.

388

См.: Игнатьев А Статьи 275 и 276 УК РФ нуждаются в совершенствовании // Уголовное право. 2002. № 1. С. 17.

389

См., например: Яцеленко Б В. Указ. соч. С. 116; Наумов А.В. Реализация уголовного права и деятельность следователя. Волгоград. 1983. С. 36-37; Уголовное право. Общая часть. М, 1998. С. 8; Мальцев В.В. Понятие и место уголовного нрава в системе отраслей права // Гос. и право. 2000 № 5. С. 51.

390

Подробно см.: Пикуров Н.И. Уголовное право в системе межотраслевых связей. Волгоград, 1998.

391

См.. Незнамова З.А. Коллизии в уголовном праве. Екатеринбург. 1994; Яцеленко Б.В. Указ, соч.; Пикуров Н.И. Указ. соч.

392

«Административное право, — подчеркивает А.В. Наумов, — ... ближе к уголовному праву, чем другие отрасли права (среди норм административного права большое место занимают нормы об ответственности за административные правонарушения). Кроме того, административно-правовые санкции и по содержанию, и по строгости более, чем санкции других отраслей права, приближаются к некоторым уголовным наказаниям (арест — к лишению свободы, административный штраф — к уголовно-правовому штрафу и т.д.)» (см.: Наумов А.В. Реализация уголовного права и деятельность следователя. С. 38).

393

См.: Пионтковский А.А. Учение о преступлении по советскому уголовному праву. М., 1961. С. 350.

394

Волженкин Б.В. УК РФ 1996 г. и Кодекс РФ об административных правонарушениях 2001 г. // Пять лет действия УК РФ: итоги и перспективы. С. 148.

395

К сожалению, ситуация не прояснилась и после внесения Федеральном законом от 4 июля 2003 г. изменений в ст.ст. 141 и 142 УК РФ.

396

См.: Постановление Президиума Верховного Суда РФ № 741 п01 по делу Тимошина // БВС РФ. 2002. № 4.

397

Один из возможных вариантов разрешения данной коллизии предлагался автором нас. 113 работы.

398

См., например: Бойцов А.И. Преступления против собственности. С. 495-496; Наумов А.В. Нормы других отраслей права как источник уголовного права И Законность. 2002. 7. С. 39; Кочои СМ. Ответственность за корыстные преступления против собственности. М., 2000. С. 123; Безверхов А.Г. Имущественные преступления. Самара. 2002. 143; Волженкин Б. Мелкое хищение чужого имущества // Уголовное право. 2002. № 4. С. 7-8.

399

Напомним, что ст. 28 УПК РФ, в отличие от ст. 75 УК РФ (в первоначальной редакции), допускала прекращение уголовного преследования в связи с деятельным раскаянием в отношении подозреваемого или обвиняемого в совершении преступления не только небольшой, но и средней тяжести. Аналогично, в отличие от ст. 76 УК РФ, решался вопрос при прекращении уголовного дела в связи с примирением сторон (ст. 25 УПК РФ).

400

См.: Побегайло Э.Ф. Концепция борьбы с преступностью и проблемы совершенствования Уголовного кодекса Российской Федерации // Пять лет действия УК РФ итоги и перспективы. С. 59.

401

Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Иад. 2-е. Т. 1. С. 158.

402

См.: Строгович М.С. Курс советского уголовного процесса. М., Т. 1. 85, 94.

403

Якубов А.Е. Опыт не для подражания // Международное и национальное уголовное законодательство: проблемы юридической техники. М., 2004. С. 192.

404

Например: Корнеева Л.М. Привлечение к уголовной ответственности. М., 1971. С. 16; Громов Н.А. Институт привлечения к уголовной ответственности. Саратов, 1991. С. 21-22.

405

ВВС РСФСР. 1973 № 11. С. 10.

406

Например: Алексеев НС.; Лукашевич В.З. Ленинские идеи в советском уголовном судопроизводстве. Л., 1970. С. 70.

407

Мотовиловкер Е.Я. Об институте «привлечение к уголовной ответственности» и содержании уголовно-процессуальной деятельности // Проблемы укрепления социалистической законности и правопорядка. Куйбышев, 1979. С. 76.

408

Курс советского уголовного права Часть Особенная. М., 1971. T. VI. С. 109.

409

См.: Ткачевский Ю.М. Некоторые аспекты взаимоотношения уголовного и уголовно-исполнительного законодательства // Пять лет действия УК РФ: итоги и перспективы. С. 165; Селиверстов В., Шмаров И. Уголовно-исполнительный кодекс: концепция и основные положения // Законность. 1997. № 5. С. 2-3.

410

См.: Комментарий к Уголовно-исполнительному кодексу Российской Федерации / Под рсд. А.И. Зубкова. М., 2001. С. 170.

411

См.: ВВС РФ. 1993. № 8. С. 6-7.

412

См.: Коняхин В. Конституция как источник Общей части уголовного права // Российская юстиция. 2002. № 4. С. 54; Энциклопедия уголовного права. Т. 1. Понятие уголовного права. С. 437 (автор главы — Н.И. Пикуров).

413

См.: Лукашук И.И., Наумов А.В. Международное уголовное право. М., 1999. С. 6.

414

Юзвиков Д.В. Вопросы уголовного права в практике Европейского Суда по правам человека. Автореф. дисс.... канд. юрид. наук. М., 2004. С. 4.

415

См.: Кузнецова Н.Ф. Конституция Российской Федерации и уголовное законодательство // Веста. Моск. ун-та. Сер. 11: Право. 1994. № 5. С. 41-45; Панов В.П. Международное уголовное право. М., 1997. С. 6; Трунцевский Ю.Д. Нормы международного уголовного права как источник российского уголовного права. Рязань. 1997. С. 5, 8; Шибков О.Н. Принципы и нормы международного права как источники уголовного пр Автореф. днсс.... канд. юрид. наук. Ставрополь, 2000. С. 7.

416

См.: Коняхин В.П. Теоретические основы построения Общей части российского уголовного права. СПб., 2002. С. 90.

417

Мадьярова А В. Разъяснения Верховного Суда Российской Федерации в механизме уголовно-правового регулирования. С. 254.

418

См.: Уголовное право Российской Федерации. Общая часть / Под ред Р.Р. Галиакбарова. Саратов, 1997. С. 47 (автор — Н.А. Лопашенко); Уголовное право. Общая часть: Учебник / Под ред Н.И. Ветрова и Ю.И. Ляпунова. М., 1997. С. 71, 81-82 (автор — Ю И. Ляпунов).

419

См.: Уголовное право: Часть Общая. Часть Особенная. Учебник / Под общей ред Л.Д. Гаухмана, Л.М. Колодкина и С.В. Максимова. М., 1999. С. 38; Уголовное право России. Учебник в 2-х т. Т. 1. Общая часть / Огв. ред. А.Н. Игнатов и Ю.А. Красиков. М., 1999. С. 22; Кругликов Л.Л. Проблемы теории уголовного правд Избранные статьи (1982— 1999 г.г). Ярославль, 1999. С. 43-44.

420

См : Наумов А.В. Источники уголовного права // Уголовное право: новые идеи. М., 1994. С. 16, Наумов А.В Российское уголовное право Общая часть. Курс лекций Изд. 2-е, перераб. и доп. М., 2000. С. 180; Лукашук И.И., Наумов А В. Указ. соч. С. 23.

421

Уголовное право. Общая часть. Учебник для вузов / Огв. ред. И.Я. Козаченко и З.А. Незнамова. М, 1998. С. 26-28 (автор — З.А. Незнамова); Блинов А.Г. Общепризнанные принципы и нормы международного права и уголовное законодательство Российской Федерации // Международное и национальное уголовное законодательство: проблемы законодательной техники. М., С. 378; КайсинД.В. Источники уголовно-правовой системы Российской Федерации. Автореф. дисс. ... канд. юрид. наук. М., 2005. С. 20-21.

422

См., например: Алексеев С.С. Общая теория права. М., 1982. Т. 2. С. 212-213.

423

См., например: Коняхин В.П. Международный договор как источник российского уголовного прав // Уголовное право в XXI веке. С. 154; Пудовочкин Ю.Е., Пирвагидов С.С. Понятие, принципы и источники уголовного права: сравнительно-правовой анализ законодательства России и стран Содружества Независимых Государств. СПб., 2003. С. 159.

424

Энциклопедия уголовного права. Т. I. С. 444.

425

В этой связи нельзя не согласиться с утверждением, высказанным в литературе, что место и роль международного права в системе отечественного уголовного права в У РФ изложены ограничительно (См.: Лукашук И И., Наумов А.В. Указ. соч. С. 26).

426

ВВС РФ. 2003. № 12. С. 3-8.

427

ВВС РФ. 1996. № 1. С. 5.

428

Конституция Российской Федерации. Научно-практический комментарий / Под ред. Б.Н. Топорнина. М., 1997. С. 160 (автор комментария — Г.М. Даниленко).

429

См., например: Кибальник А.Г., Соломоненко И.Г, Шибков О.Н. Принципы и нормы международного права как источники уголовного права. Ставрополь, 2000. С. 12.

430

Пудовочкин Ю.Е., Пирвагидов С.С. Указ соч. С. 159-160.

431

Кибальник А.Г. Введение в международное уголовное право. Ставрополь, 2001. С. 52.

432

БВР РФ. 2003. № 12. С. 5.

433

См.: Наумов А. В. О соотношении норм международного и уголовного права // Советская юстиция. 1993. № 19. С. 3.

434

Кибальник А Г. О концепции современного международного уголовного права И Российское уголовное право: традиции, современность, будущее. СПб., 2005. С. 168.

435

См.: Иногамова-Хегай Л В. Преступление по международному уголовному праву и его закрепление в национальном уголовном праве // Международное и национальное уголовное законодательство: проблемы юридической техники. М., 2004 С. 338.

436

Впрочем, если преступление, определенное нормами международного права, относится к т.н. «составным», то привлечение к уголовной ответственности возможно в случае, если хотя бы одно из деяний, его составляющих, рассматривается в качестве преступления по УК РФ.

437

См.: Статья 1 Федерального закона от I апреля 1993 г. «О государственной границе РФ» // Ведомости РФ. 1993. № 17. Ст. 594.

438

См.: Там же. Ст. 594.

439

Ведомости Верховного Совета СССР. 1964. № 43. Ст. 472.

440

См.: Энциклопедия уголовного права. T. 2: Уголовный закон. СПб., 2005. С 193 (автор главы — Л.В. Иногамова-Хегай).

441

Следует отметить, что имеются определенные различия в походах к применению данного принципа, которые распространяют его действие не только на преступления против безопасности государства, но и на экономические, валютные и иммиграционные преступления (См.: Браунли Я. Международное право. М., 1977. Кн. 1. С. 433-434).

442

Выше мы уже отмечали, что данный пробел был вызван и просчетами логикоформального характера (см. § 3 настоящей главы). Таким образом, можно утверждать, что у него была двойственная природа.

443

См.: Лукашук И.И., Наумов А.В. Указ. соч. С. 46.

444

См.: Информационная база системы Консультант Плюс: Международное право.

445

См.: Лукашук И.И., Наумов А.В. Указ. соч. С. 172.

446

См.: Сборник действующих договоров, соглашений и Конвенций, заключенных СССР с иностранными государствами (далее — Сборник действующих договоров СССР). Вып. XIX. М., 1960. С. 146-153.

447

См.: СЗ РФ. 2004. № 40. Ст. 3882, 3883, 3884.

448

См.: Иногамова-Хегай Л.В. Торговля людьми как тягчайшее нарушение конституционного права личности на свободу // Конституционные основы уголовного права. М., 2006. С. 235.

449

См.: Рарог А.И Принцип системности и развитие уголовного законодательства // Уголовное право: стратегия развития в XXI веке. С. 5.

450

Лукашук И.И., Наумов А.В. Указ. соч. С. 152-153.

451

См.: Коняхин. В.П. Указ соч. С. 159.

452

См.: Курс уголовного права Особенная часть. Т. 4. С. 291.

453

См.: Международное право в документах. М., 1997. С. 291-295.

454

См.: Международное право в документах. М., 1997. С. 291-295.

455

См.: Действующее международное право В 3 т. Т. 3. М., 1997. С. 60-89.

456

Лукашук И.И., Наумов А.В. Указ. соч. С. 175.

457

См.: Сборник действующих договоров, соглашений и конвенций, заключенных СССР с иностранными государствами. М., 1957. Выл. XVI. С. 280-290.

458

Наумов А.В. Практика применения Уголовного кодекса Российской Федерации. С. 623.

459

Ведомости Съезда народных депутатов СССР и Верховного Совета СССР. 1990. № 45. Ст. 955.

460

Кибальник А.Г. Введение в международное уголовное право. С. 233.

461

Кибальник А.Г. Указ. соч. С. 232.

462

Ожегов С.И Словарь русского языка. М., 1989. С. 92.

463

Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка. М, 1995. Т. 1. С. 217, 639.

464

Ожегов С.И. Указ. соч. С. 721.

465

Даль В. Указ. соч. Т. 4. С. 199.

466

См.: Проблемы общей теории права и государства: Учебник для вузов / Под. ред. В.С. Нерсесянца. М, 2002. С. 434.

467

Конечно, не исключен вариант, что и нормотворческий орган, и законодатель ошибаются в оценке ситуации, но и тогда положительное или отрицательное решение не поколеблют объективной предопределенности пробела.

468

См.: Никитина. А.Г. Виды научного предвидения. Вестник Московского университета. Серия VIII: Философия. 1966. № 5. С. 49.

469

См.: Керимов. Д.А. Философские проблемы права. М., 1972. С. 385.

470

Алексеев. С.С. Механизм правового регулирования в социалистическом государстве. М„ 1966. С. 88-89.

471

См.: Лазарев В.В. Пробелы в праве. С. 79.

472

См.: Там же. С. 79.

473

Впрочем, имелась и другая, оригинальная точка зрения. Некоторые авторы отрицали саму возможность существования пробелов в советском уголовном праве на том основании, что применение уголовного закона по аналогии — запрещено. (См.: Пиголкин А.С. Обнаружение и преодоление пробелов права // Советское государство и право. 1970. № 3. С. 52; Штейнгардт М.Б. Институт аналогии в советском уголовном праве. Автореф. дисс.... канд. юрид. наук. М., 1955. С. 5-6).

474

Акимов. В.И. Понятие пробела в праве. Правоведение. 1969. № 3. С. 113.

475

Foriers Р. Les lacunes du droit P. 28.

476

Ferre F. Les lacunes du droit / Le probleme des lacunes... P. 159.

477

Wolf E. Les lacunes du druit et leur solution en Droit suisse / Le probleme des lacunes... P. 122-123.

478

Krings Е. Les lacunes en Droit fiscal / Le probleme des lacunes... P. 479.

479

Canaris C.-W. Die Feststellung von Lucken im Gesetz. Berlin, 1964. S. 172.

480

См.: Коркунов. H,M. Лекции no общей теории права. Изд. 8-е СПб., 1908. С. 299.

481

См.: Демченко. Г.В. Неясность, неполнота и недостаток уголовного закона / «Журнал Министерства юстиции». 1904. № 8. С. 345.

482

Там же. С. 341.

483

Таганцев Н.С. Русское уголовное право. Лекции. Часть общая. М., 1994. Т. 1. С. 96-97.

484

См., например. Теоретические основы систематизации советского законодательства. М., 1962. С. 149.

485

См., например: Вильнянский С.И. Значение судебной практики в гражданском праве. Ученые записки ВИЮН. М, 1947. Вып. IX; Исаев М. Судебная практика Пленума Верховного Суда СССР как источник советского уголовного права. Ученые записки ВИЮН. М., 1947. Вып. V.

486

См.: Явич Л.С. Сущность права. Л., 1985. С. 140.

487

См., например: Тышкевич И.С. Являются ли руководящие указания Пленума Верховного Суда СССР источником права // Советское государство и право. 1955. № 6, Новицкий. И.Б. Источники советского гражданского права М., 1959. С. 135-141.

488

См., например: Судебная практика как источник права. М., 1997; Судебная практика как источник права М, 2000; Морозова Л.А. Еще раз о судебной практике как источнике права // Государство и право. 2004. № 1. С. 19-23.

489

См.: Проблемы общей теории права и государства: Учебник для аутов / Под ред. В.С. Нерсесянца М, 2002. С. 439.

490

См.: Конституционный Суд Российской Федерации: Постановления. Определения. 1992-1996. М., 1997. С. 5.

491

См.: Судебная практика как источник права М., 2000. С. 43.

492

См.: Дурманов Н.Д. Советский уголовный закон. М., 1967. С. 313.

493

Курс советского уголовного права. Часть Особенная. М., 1970. Т. 2. С. 14.

494

См., например: Рарог А. И. Правовое значение разъяснений Пленума Верховного Суда РФ И Государство и право. 2001. № 2 С. 51—57; Кленова Т.В. Возможности Верховного Суда Российской Федерации в преодолении недостатков уголовного закона // Уголовное право: Стратегия развития в XXI веке. С. 58-63.

495

Наумов А.В. Применение уголовно-правовых норм. С. 144.

496

См.: Комиссаров КИ. Судебное усмотрение в советском гражданском процессе // Советское государство и право. 1969. № 4. С. 55.

497

Недбайло П.Е. Применение советских правовых норм. М, 1960. С. 468.

498

Алексеев С.С. Общая теория социалистического права. Свердловск, 1966. Вып. 4. С. 53-54.

499

См.: Алексеев С.С. Проблемы теории права. Свердловск, 1972. Т. 2. С. 271.

500

Алексеев С.С. Общая теория социалистического права. Вып. 4. С. 53.

501

См.: Лазарев В.В. Пробелы в праве и пути их устранения. С. 130.

502

См., например: Наумов А.В. Применение уголовно-правовых норм. С. 142-144; Щепельков В.Ф. Уголовный закон: преодоление противоречий и неполноты. С. 43; Мадьярова А.В. Разъяснения Верховного Суда Российской Федерации в механизме уголовно-правового регулирования. С. 144, 281.

503

Тенчов Э.С. Пробелы закона и уголовная ответственность И Проблемы охраны прав граждан в сфере борьбы с преступностью. Иваново. 1980. С. 39-60.

504

Тенчов Э.С. Пробелы закона и уголовная ответственность. С. 60.

505

См.: Кругликов Л.Л., Климцева. О.Ю. К вопросу о пробелах в уголовном праве и путях их преодоления // Государство и право на рубеже веков (Материалы Всероссийской конференции) С. 73.

506

См.: Недбайло П.Е. Применение советских правовых норм. С. 461; Александров Н.Г. и др. Теория государства и права. М., 1968. С. 520; Проблемы обшей теории права и государства: Учебник для вузов / Под ред В.С. Нерсесянца М., 2002. С. 427.

507

См.: Теория государства и права. М., 1949. С. 431.

508

См. Теория государства и права. Курс лекций / Под ред Н.И. Матузова и А.В. Малько. М., 1997. С. 423.

509

См.: Теория права и государства: Учебник / Под ред В.В. Лазарева М., 1997. С. 201; Проблемы общей теории права и государства С. 427.

510

См.: Теория государства и права /Под ред А.И. Денисова М., 1967. С. 343.

511

См.: Недбайло. П.Е. Указ, соч С. 423.

512

См.: Пиголкин А.С. Обнаружение и преодоление пробелов в праве / Советское государство и право. 1970. № 3. С. 56.

513

Об этом см. § 5 гл. III настоящей работы.

514

Недбайло. П.Е. Указ. соч. С. 464.

515

См.: Теория государства и права. М., 1949. С. 431.

516

См.: Коренев А.П. Толкование и применение норм советского административного права / Советское государство и право. 1971. № 3 С. 53.

517

См.: Жеребкин В.Е. Логика. Харьков. 1968. С. 210.

518

См.: Старченко А.А. Роль аналогии в познании. М., 1961. С. 36.

519

См., например: Коренев А.П. Указ. соч. С. 53.

520

Цит. по: Цыпин А.Н. Очерки общественного движения при Александре I / Вести. Евр. 1870. Кн. 6 (гл. 1 III). С. 676.

521

Таганцев Н.С. Русское уголовное право. Лекции. Часть Общая. Т. 1. СПб., 1902. С. 222-223.

522

См.: Сергиевский ЯД. Мошенничество по русскому действующему уголовному праву. Судебная летопись. 1890. Т. II. Дукмасов А.И. Вопросы права и закона. СПб., 1904. С. 179-205; Немировкий. Э.Я. Учебник уголовного права. 1919. С. 31.

523

См.: Труды восьмого съезда русской группы международного союза криминалистов / Вестник права и нотариата. 1911. № 36. С. 1094.

524

См.: Люблинский П.И. Двойственность уголовного законодательства и вопросы толкования / Право. 1916. № 8. С. 507.

525

См.: Кони А.Ф. Ближайшие задачи уголовного законодательства / Журн. Мин. юстиции. 1917. № 2. С. 29.

526

Спасович В. Учебник уголовного права. 1863. Т. 1. С. 69-70.

527

Там же. С. 70-71.

528

Спасович В. Учебник уголовного права. 1863. Т. 1. С. 70-71.

529

Таганцев Н.С. Русское уголовное право Лекции. Часть Общая. М., 1994. Т. 1. С. 96-97.

530

См.: Белогриц-Котляревский Б.С. Творческая сила обычая в уголовном праве Юрид. Вестник Моск. Юрид. об-ва. 1891. T. VII. Кн. 2. С. 218-219.

531

Кони. А.Ф Судебные речи. С. 620.

532

Известия В ЦИК РСФСР. 1922. № 21.

533

См.: Сборник действующих разъяснений Верховного Суда РСФСР, изданных за время с 1923 по 1929 г. 1930. С. 257.

534

См.: Сборник приказов и циркуляров Прокуратуры Союза за 1939 г. С. 139.

535

См: Сборник определений Верховного Суда РСФСР 1931 г. С. 464.

536

См.: Сборник разъяснений Верховного Суда РСФСР за 1935 г. С. 251; Сборник разъяснений Верховного Суда РСФСР за 1939 г. С. 253.

537

Справочник по вопросам судебной практики. М., 1937.

538

Сборник действующих разъяснений Верховного Суда РСФСР 1930 г. С. 254.

539

См.: Шаргородский М.Д. Вопросы Обшей части уголовного права в условиях военного времени / Учен. зал. МГУ. Вып. 76. Труды юридического факультета. Кн. 1. М., 1945. С. 104-105.

540

Курс уголовного права. Общая часть. Т. 1: Учение о преступлении. С. 47.

541

См.: Сборник постановлений Пленума и определений коллегий Верховного Суда СССР. 1942. С. 3.

542

См.: Судебная практика Верховного Суда СССР. 1950. № 11. С. 1-2.

543

См.: Наумов А.В. Вступительная статья к Комментарию к Уголовному кодексу Российской Федерации. М., 1996. С. 27.

544

Курс уголовного права. Общая часть. T. 1: Учение о преступлении. С. 85-86.

545

Курс советского уголовного права. Часть Общая. Л., 1968. T. 1. С. 96.

546

Труды первой научной сессии ВИЮНа в 1939 г. М, 1940. С. 28.

547

Люблинский. П.И. Применение уголовного закона по аналогии / Право и жизнь. 1924. Кн. 1. С. 40.

548

См., например: Пионтковский А.А. Курс советского уголовного права Общая часть. М., 1961. С. 52; Дурманов НД. Советский уголовный закон. М., 1967 С. 315.

549

См.: Игнатов А.Н.. Ответственность за насильственное совершение действий сексуального характера/Советская юстиция. 1991. № 12. С. 10.

550

ВВС СССР. 1964. № 3. С. 32.

551

Сборник постановлений Пленума, Президиума и определений Судебной коллегии по уголовным делам Верховного Суда РСФСР. 1961-1963 г.г. М., 1964. С. 261-262.

552

См., например: Кузнецова Н.Ф Преступление и преступность. М., 1969. С. 10; Игнатов. А.Н. Указ. соч. С. 10; Тенчов Э. Пробелы закона и уголовная ответственность / Проблемы охраны прав граждан в сфере борьбы с преступностью. С. 54.

553

Точнее сказать, что впервые эта норма появилась в Основах уголовного законодательства Союза ССР и республик 1991 г. Однако в связи с распадом СССР в уголовные кодексы республик она включена не была, а сами Основы самостоятельно не применялись.

554

Бюллетень Верховного Суда СССР. 1984. № 5. С. 10.

555

См.: Курс уголовного права. Общая часть. T. 1. Учение о преступлении. С. 86.

556

Курс советского уголовного права. Л., 1981. T. 5. С 103.

557

См.: Борзенков Г.Н. Ответственность за мошенничество. М, 1971. С. 75.

558

См.: Бойцов А.И. Преступления против собственности. С. 420.

559

Курс уголовного права. Общая часть. T. 1: Учение о преступлении. С. 51.

560

См., например: Теория государства и права. Л., 1982. С. 305; Общая теория государства и права. Л., 1974. T. 2. С. 319; Курс советского уголовного права. Т. 1. Л., С. 255; Курс советского уголовного права. М., Т. 1. С. 97, Дурманов Н.Д. Советский уголовный закон. С. 316; Судебная практика в советской правовой системе. М., 1975. С. 243.

561

Мальцев В. Принцип законности в Уголовном кодексе Российской Федерации / Уголовное право. 2003. № 1. С. 38.

562

Дурманов Н.Д. Указ соч. С. 316.

563

Там же. С. 317.

564

Карташов В.Н. Институт аналогии в советском праве. Автореф. дисс. ... канд. юрид. наук. Саратов. 1976. С. 12.

565

Комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации / Под ред. А.В. Наумова. С. 45.

566

Наумов А.В. Применение уголовно-правовых норм. С. 144.

567

Тенчов Э. Указ соч. С. 57.

568

См., например: Кругликов Л.Л., Климцева О.Ю. Указ соч. С. 75; Мадьярова А.В. Указ. соч. С. 281-284; Щепельков В.Ф. Указ соч. С. 40-41; Мальцев В. Указ соч. С. 38.

569

Соответствующие изменения в ст. 69 УК были внесены Федеральным законом от 25 июня 1998 г. № 92-ФЗ.

570

См.: ВВС РФ. 1999. № 6. С. 9-10.

571

Наумов А.В. Российское уголовное право. Общая часть. Курс лекций. С. 48.

572

Курс уголовного права. Общая часть. Т. 1: Учение о преступлении. С. 85.

573

Уголовное право Российской Федерации Общая часть. Учебник / Под ред. Б.В. Здравомыслова. М., 2001. С. 19.

574

См., например: Элькинд П.С. Толкование и применение норм уголовно-процессуального права. М., 1967. С. 183.

575

Постановление Пленума Верховного Суда СССР от 3 декабря 1976 г. № 16 «О практике применения судами законодательства по делам о преступлениях несовершеннолетних и о вовлечении их в преступную и иную антиобщественную деятельность / Сб. постановлений Пленумов Верховных Судов СССР и РСФСР (РФ) по уголовным делам. М., 1995. С. 149.

576

См.: Дурманов Н.Д. Указ. соч. С. 311; Курс уголовного права. Общая часть. Т. 1: Учение о преступлении С. 119.

577

Мальцев В. Указ соч. С. 38.

578

Например, на первой же научной конференции, состоявшейся через месяц после принятия Уголовного кодекса Российской Федерации 1960 г., было отмечено отсутствие в УК нормы об ответственности за угон автомашин (См.: Новое уголовное законодательство РСФСР. М., 1961. С. 184). Этот пробел был устранен почти через пять лет, а до этого проявлялось стремление использовать при юридической оценке таких деяний аналогию.

579

Яковлев А.М. Социальные функции процесса криминологизации // Советское государство и право. 19890. № 2. С. 95.

580

Наумов А.В. Российское уголовное право. Общая часть. Курс лекций. С. 124.

581

См.: Злобин Г.А., Келина С.Г. Некоторые теоретические вопросы криминализации общественно опасных деяний / Проблемы правосудия и уголовного права. М., 1978. С. 108.

582

См.: Келина С.Г. Некоторые аспекты теории криминализации / Проблемы уголовной политики и уголовного права. М., 1994. С. 48.

583

См.: Основания уголовно-правового запрета. Криминализация и декриминализация. М., 1982. С. 215-242.

584

См.: Кириллов В.И., Старченко А.А. Логика. Учебник дня юридических вузов. М., 1998. С. 34, 41.

585

См.: Свидлов Н.М. Специальные нормы и квалификация преступления следователем. Волгоград 1981. С. 6.

586

Сенякин И Н. Об общетеоретическом подходе к исследованию специальных норм советского права // Вопросы теории государства и права. Саратов, 1983. С. 2, 128.

587

См.: Свидлов Н.М. Указ. соч. С. 8.

588

Яцеленко Б В Противоречия уголовно-правового регулирования. С. 104.

589

Там же С. 105.

590

См., например: Трайнин А.Н. Общее учение о составе преступления. М., 1957. С. 243-244; Кудрявцев В.Н. Общая теория квалификации преступлений. С. 220-221; Иногамова-Хегай Л.В. Конкуренция норм уголовного права. С. 37-38.

591

См.: Яцеленко Б.В. Указ. соч. С. 105.

592

См.: Курс уголовного права. Особенная часть. Учебник для вузов / Под ред. Г.Н. Борзенкова и В С. Комиссарова М., 2001. Т. 3. С. 78.

593

Кириллов В.И., Старченко А.А. Логика. М., 1982. С. 29.

594

См.: Яцеленко Б.В. Указ. соч. С. 107.

595

См.: Наумов. А.В. Российское уголовное право. Общая часть. Курс лекций. С. 124.

596

Кузнецова Н.Ф. Главные тенденции развития российского уголовного законодательства / Уголовное право в XXI веке. С. 11-12.

597

Законом от 21.07.2004 г. № 73-ФЗ диспозиция ст. 135 УК РФ была дополнена указанием на 18-летний возраст субъекта данного преступления.

598

Как декриминализацию следовало рассматривать изменение содержания понятия «крупный размер» в редакции Федерального закона от 08.12.2003 г. № 162-ФЗ. Повторное изменение содержания данного понятия Федеральным законом № 11-ФЗ от 05.01.2006 г., напротив, привело к криминализации соответствующих деяний.

599

См.: Наумов А. Проблемы декриминализации: причины и способы / Советская юстиция. 1990. №19. С. 21.

600

См.: Зейдер Н.Б. Судебное решение по гражданскому делу. М., 1966. С. 46; Комиссаров К. И. Судебное усмотрение в советском гражданском процессе / Советское государство и право. 1969. № 4. С. 51.

601

См.: Ткачева С.Г. Конкретизация закона и его судебное толкование. Автореф. дисс. ... канд. юрид. наук. М., 1973. С. 5; Ткешелиадзе Г.Т. Судебная практика и уголовный закон. Тбилиси, 1975. С. 34-35; Сурилов А.В. Теория государства и права. Киев-Одесса, 1989. С. 316.

602

См.: Пиголкин А.С. Толкование нормативных актов в СССР. М., 1962. С. 100— 107; Алексеев С.С. Проблемы теории права. Курс лекций. Свердловск, 1973. Т. 2. С. 92-99; Венгеров А Б., Кузнецов И.Н. Судебная практика и законодательная инициатива Верховного Суда СССР и Верховных Судов союзных республик / Судебная практика в советской правовой системе. С. 84. См.: Черданцев А.Ф. Вопросы толкования советского права. Свердловск, 1972. С 35; Вопленко Н.Н. Официальное толкование норм права. М., 1976. С. 22 (автор выделяет конкретизацию в правоприменении и нормотворчестве); Шмелева Г.Г. Конкретизация юридических норм в правовом регулировании. Львов, 1988; Пигалкин А. С. Толкование норм права и правотворчество: проблемы соотношения // Закон: создание и толкование. М., 1998. С 70.

603

См.: Каминская В.И. Роль Верховного Суда СССР в развитии советского социалистического права / Сов. государство и право. 1948. № 6. С. 36-38; Лазарев В.В. Применение советского права. Казань, 1972. С. 60, 100, 271.

604

См.: Черданцев А.Ф. Толкование советского права (теория и практика). М., 1979. С. 117-124.

605

См.: Безина А.К, Лазарев В.В. Конкретизация права в судебной практике / Сов. юстиция. 1968. № 2. С. 6-7; Братусь С.Н., Венгеров А.Б. Понятие, содержание и формы судебной практики / Судебная практика в советской правовой системе. М., 1975. С. 40; Вопленко Н.Н. Указ. соч. С. 22.

606

См.: Шмелева Г.Г. Указ соч. С. 79-80 и др.

607

См.: Черданцев А.Ф Вопросы толкования советского права С. 43.

608

См.: Пиголкин А.С. Толкование нормативных актов в СССР. М., 1962. С. 100— 107; Алексеев С.С. Проблемы теории права Курс лекций. Свердловск, 1973. Т. 2. С. 92-99; Венгеров А.Б., Кузнецов И.Н. Судебная практика и законодательная инициатива Верховного Суда СССР и Верховных Судов союзных республик / Судебная практика в советской правовой системе. С. 84.

609

См.: Венгеров А.Б., Кузнецов И.Н. Указ соч. С. 84. Причем авторы сами признают условность этого критерия.

610

См.: Братусь С.Н., Венгеров А.Б. Указ соч. С. 5, 11-12, 16-17; Алексеев С.С. Право: азбука-теория — философия: Опыт комплексного исследования. М., 1999. С. 263.

611

Шаргородский М.Д. Уголовный закон М., 1948. С. 171.

612

См.: Кленова Т.В. Основы теории кодификации уголовно-правовых норм. Самара, 2001. С. 169, 219, 234.

613

Мадьярова А.В. Указ. соч. С. 56.

614

Иная точка зрения была высказана И.М. Гальпериным, который считал, что существование в уголовном праве оценочных понятий есть принципиальная уголовно-политическая линия, а вовсе не продукт объективной невозможности конкретизации. См.: Гальперин И.М. Уголовная политика и уголовное законодательство // Основные направления борьбы с преступностью. М., 1975 С. 72-73.

615

Лопашенко Н.А. Недостатки законодательной техники Уголовного кодекса России как препятствие для его эффективного применения и криминогенный фактор // Международное и национальное уголовное законодательство: проблемы юридической Техники. С. 43.

616

См.: Босхолов С.С. Основы уголовной политики: конституционный, криминологический, уголовно-правовой и информационный аспекты. М, 1999. С. 127.

617

См., например: Гяухман Л.Д., Проблемы УК РФ. Бланкетность, декларативность, казуистичность / Уголовное право в XXI веке. С. 59; Кузнецова. Н.Ф. Главные тенденции развития российского уголовного законодательства / Там же. С. 12; Кострова М.Б. Перспективные направления совершенствования языка уголовного закона / Уголовное право: стратегия развития в XXI веке. Материалы Международной научно-практической конференции. М., 2004. С. 82.

618

Алексеев С.С. Проблемы теории права. Т. 2. С. 93.

619

Власенко Н.А. Коллизионные нормы в советском праве. Иркутск, 1984. С. 31.

620

См.: Незнамова З.А. Коллизии в уголовном праве. Екатеринбург, 1994 С. 59-60.

621

ВВС РФ. 1999. № 3. С. 16.

622

См.: Кудрявцев В.Н. Общая теория квалификации преступлений. М., 2001. С. 223.

623

Яцеленко Б.В. Правоположения в уголовном праве / Государство и право. 2000. №. 6. С. 35.

624

Иногамова-Хегай Л.В. Конкуренция норм уголовного права. С. 132.

625

Яцеленко. Б.В. Указ соч. С. 40.

626

См.: Курс уголовного права. Общая часть. Т. 1: Учение о преступлении. С. 501, Российское уголовное право. Т. I. Общая часть / Под ред. Л.В. Иногамовой-Хегай, В.С Комиссарова, А.И. Рарога. С. 327-328.

627

ВВС РФ. 2004. № 6. С. 27-28.

628

Лопашенко Н.А. Преступления против собственности теорет.-приклад. исслед. С. 81-82.

629

См.: Рарог А.И. Роль науки в развитии уголовного права // Уголовное право: стратегия в XXI веке М., 2005. С. 6.

630

См.: Иногамова-Хегай Л.В. Совокупность преступлений проблемы квалификации // Уголовное право: стратегия в XXI веке. С. 112.

631

См.: Кладков Л.В. Реализация принципа справедливости в уголовном праве // Пять лет действия УК РФ: итоги и перспективы. М., 2003. С. 120.

632

См.: Иванов Н.Г. Некоторые вопросы пробельности уголовного законодательства. Там же. С. 27.

633

См.: Игнатов А.Н. Проблемы развития уголовного законодательства России // Уголовное право: стратегия в XXI веке. С. 10.

634

Борзенков Г.Н. Квалификация преступлений против жизни и здоровья. М., 2005. С. 37, 68-69.

635

См.: Волженкин Б. Принцип справедливости и проблемы множественности преступлений по УК РФ // Законность. 1998. № 12. С. 7.

636

Иванов Н.Г. Указ. соч. С. 27.

Content

Пробелы в уголовном праве: понятие, причины, способы преодоления

Введение

Глава I. Вопрос о пробелах в праве в юридической и уголовно-правовой науке

§ 1. Проблемы правопонимания в уголовно-правовой науке

§ 2. Общее употребление термина «пробел» и его значение в уголовном праве

Глава II. Юридическая природа и виды пробелов в уголовном праве

§ 1. Классификация пробелов в уголовном праве и ее теоретические основы

§ 2. Пробелы в Общей части УК

§ 3. Пробелы в Особенной части УК

Глава III. Причины возникновения пробелов в уголовном праве

§ 1. Пробел как следствие появления и развития новых общественных отношений

§ 2. Пробел как следствие несовершенства законодательной техники

§ 3. Пробел как следствие законодательных просчетов логико-формального и внутрисистемного характера

§ 4. Пробел как следствие расхождений (коллизий) между нормами уголовного и иных отраслей права

§ 5. Пробел как следствие несоответствия российского уголовного законодательства нормам, международного права

Глава IV. Способы преодоления пробелов в уголовном праве

§ 1. Преодоление пробелов: методологический аспект

§ 2. Аналогия как способ преодоления пробелов в уголовном праве

§ 3. Правотворчество как способ преодоления пробелов в уголовном праве

Примечания