Кассандра Клэр

Призраки Сумеречного базара. Книга первая

Cassandra Clare

Ghosts of The Shadow Market

Book I

Copyright © 2018 by Cassandra Clare, LLC

© И. Литвинова, М. Моррис, А. Осипов, © перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2019

Кассандра Клэр, Сара Риз Бреннан. Сын рассвета

Нью-Йорк, 2000 год

Внутри каждого мира таятся иные миры. И те, кто ищет свой дом, странствуют по всем мирам, в какие только могут проникнуть.

Некоторые представители рода человеческого полагали, будто их мир – единственный на свете. Они и не догадывались, что есть и другие, до которых подать рукой, и демоны неутомимо ищут дверь, чтобы к ним пробраться, а Сумеречные охотники эту дверь стерегут. И уж тем более не догадывались, что существует Нижний мир – община волшебных созданий, которые обитают в одном мире с людьми, выкраивая себе в нем место.

Всякой общине нужно сердце. Должно быть какое-то место, где можно собираться всем вместе, торговать товарами и тайнами, обретать любовь и богатство. И потому-то по всему миру работали Сумеречные базары, куда приходили жители Нижнего мира и люди, наделенные Зрением. Обычно торговцы расставляли свои лотки и палатки под открытым небом.

Но в Нью-Йорке даже магия была немного не такой, как везде.

Заброшенный театр стоял на Канал-стрит с двадцатых годов – немой свидетель, но ни в коей мере не соучастник той бурной деятельности, к которой, в сущности, и сводилась жизнь города. Люди, лишенные Зрения, проходили мимо его терракотового фасада, спеша по своим делам. Если кто-то и бросал на него случайный взгляд, им казалось, что театр, как всегда, темен и пуст.

Им не дано было увидеть дымку эльфийского света, заливавшего золотом ободранный амфитеатр и голые бетонные залы. А Брату Захарии – дано.

Дитя безмолвия и тьмы, он шел по залам, вымощенным желтой, как солнечный свет, плиткой; золотые и алые панели полыхали на потолке у него над головой. В альковах по стенам стояли почерневшие от старости бюсты, но сегодня фэйри увили их цветами и плющом. Оборотни развесили на заколоченных окнах мерцающие амулеты в виде полумесяцев и звезд, чуть расцветив полуистлевшие красные портьеры, которые до сих пор висели в арочных оконных проемах. Фонари со створками напомнили брату Захарии о тех давних временах, когда он сам – и весь мир – были совсем другими. В одном из огромных и гулких залов висела люстра, давно уже не работавшая, но этой ночью магия чародеев окружила все лампочки разноцветным пламенем. Они сверкали словно самоцветы – аметисты и рубины, сапфиры и опалы, их свет создавал какой-то особый мир, казавшийся и старым, и новым, и возвращали театру весь его былой блеск. Некоторым мирам отмерен срок жизни всего лишь на одну ночь.

Если бы Базар мог наделить его теплом и светом хоть на одну ночь, Брат Захария согласился бы не глядя.

Настойчивая фэйри четырежды попыталась продать ему приворотный талисман. Захария, может, и хотел бы, чтобы на него действовали такие талисманы. Существа, настолько далекие от всего человеческого, как он, никогда не спали, но иногда он ложился и отдыхал, надеясь обрести подобие покоя. Но покой никогда не приходил. Долгие ночи напролет брат Захария чувствовал, как любовь утекает у него между пальцев – больше воспоминание, чем настоящее чувство.

Брат Захария не принадлежал Нижнему миру. Он был Сумеречным охотником, и не просто Сумеречным охотником, а членом братства, посвятившего себя тайной магии и мертвецам. Безмолвные Братья, неизменно в плащах с капюшонами, дали скрепленный рунами обет молчания, отрешились от всего мирского. Нередко они внушали страх даже своим сородичам, а жители Нижнего мира, как правило, вообще избегали Сумеречных охотников, – но к присутствию именно этого Сумеречного охотника на Базарах они уже успели привыкнуть. Брат Захария приходил на Базары уже лет сто – в долгих поисках, которые (даже сам он уже начинал так думать), могли оказаться бесплодными. И все же он продолжал искать. Брат Захария владел немногим, но времени у него было предостаточно, и он старался не терять терпения.

Впрочем, сегодняшний вечер уже успел его разочаровать. Чародею Рагнору Феллу сообщить ему было нечего. Никто из других его немногочисленных связных, собранных с большими трудами не за один десяток лет, не явился. Брат Захария медлил не потому, что на этом Сумеречном базаре ему нравилось, а лишь потому, что он помнил, как нравилось ему на Базарах когда-то.

Тогда это был словно побег из тюрьмы, но Брат Захария почти забыл, каково это – стремиться сбежать из Города Костей, который стал его домом. На задворках сознания, холодные, как прилив, который вот-вот смоет все остальное, постоянно звучали голоса его Братьев.

Они торопили его скорее вернуться домой.

Брат Захария развернулся в мерцании усыпанных алмазами окон. Он уходил с Базара, пробираясь сквозь смеющуюся и торгующуюся толпу, когда услышал, как женский голос произнес его имя:

– Так, еще раз: на кой нам этот Брат Захария? С нормальными нефилимами проблем не оберешься: ангельская кровь, выглядят так, будто трость проглотили, и ходят такие важные. А уж с Безмолвными Братьями, держу пари, там не трость, а целый боевой посох. В караоке с ним точно не сходишь.

Девушка говорила по-английски, но юноша ответил ей по-испански:

– Тихо. Я его вижу.

Это оказалась пара вампиров, и, когда Брат Захария обернулся, юноша вскинул руку, чтобы привлечь его внимание. Ему было на вид не больше пятнадцати лет, а второй, девушке – не больше девятнадцати, но для Захарии это ничего не значило. Сам он тоже до сих пор выглядел молодо.

Чтобы незнакомый обитатель Нижнего мира по доброй воле попытался привлечь его внимание? Это было что-то новенькое.

– Брат Захария? – уточнил юноша. – Мне нужно с вами поговорить.

Девушка присвистнула.

– Вот теперь вижу, на что он нам сдался. Приветик, брат Ах-ария.

Вот как? – переспросил у юноши Брат Захария. Он испытывал нечто такое, что в былые времена сошло бы за удивление, и был как минимум заинтригован. Могу я быть вам чем-то полезен?

– Очень на это надеюсь, – сказал вампир. – Я – Рафаэль Сантьяго, заместитель главы Нью-Йоркского клана, и бесполезных не люблю.

Девушка взмахнула рукой.

– Я – Лили Чен. Он всегда такой.

Брат Захария взглянул на них с новым интересом. Прядки в волосах вампирши были выкрашены в неоново-желтый цвет, алое ципао[1] очень ей шло, и, несмотря на сказанное ею, она улыбалась словам своего спутника. Юноша был кудряв, миловиден и всем своим видом излучал презрение. Под горлом у него, где мог бы висеть крест, виднелся шрам от ожога.

Полагаю, у нас есть общие друзья, сказал Брат Захария.

– Не думаю, – возразил Рафаэль Сантьяго. – Друзей у меня нет.

– Ой, ну спасибо тебе большое, – сказала стоявшая рядом девушка.

– Ты, Лили, – холодно произнес Рафаэль, – моя подчиненная.

Он вновь обернулся к Брату Захарии.

– Я так полагаю, вы имеете в виду чародея Магнуса Бейна. Этот мой коллега всегда имел с Сумеречными охотниками куда больше дел, чем мне представляется допустимым.

Интересно, подумал Захария, а говорит ли эта Лили на мандаринском наречии? Безмолвные Братья, изъяснявшиеся передачей мысли, в языках не нуждались, но по родному Захария порой скучал. Бывали ночи (в Безмолвном Городе всегда стояла ночь), когда он и имени-то своего не помнил, но помнил, как его мать, или отец, или нареченная говорили на мандаринском. Его невеста учила ради него китайский – тогда он еще думал, что доживет до свадьбы. Он был бы не прочь подольше поговорить с Лили, но тон ее спутника ему не очень понравился.

Поскольку вам, судя по всему, до Сумеречных охотников дела нет, а в наших общих знакомых вы заинтересованы слабо, заметил Брат Захария, зачем вам понадобился я?

– Мне нужно поговорить с Сумеречным охотником, – сказал Рафаэль.

Так почему бы не отправиться в ваш Институт?

Рафаэль презрительно усмехнулся, обнажив клыки. Никто не умел усмехаться так, как вампиры, а этот вампир усмехался особенно мастерски.

– Этим Институтом, который вы называете моим, заправляют… как бы помягче выразиться… фанатики и убийцы.

Мимо прошел фэйри, торговавший лентами с вплетенными в них чарами иллюзий; за ним тянулись голубые и лиловые флаги.

Выразились вы не особенно мягко, не удержался Брат Захария.

– И правда, – задумчиво сказал Рафаэль. – Тактичность – не самая сильная моя сторона. В Нью-Йорке жизнь Нижнего мира всегда била ключом. В огнях этого города мы все словно оборотни, воющие на электрическую луну. Еще до меня тут один чародей попытался уничтожить мир. Глава моего клана, вопреки моим советам, пошла на катастрофический эксперимент с наркотиками и превратила город в скотобойню. Схватки оборотней не на жизнь, а на смерть за главенство над стаей в Нью-Йорке случаются гораздо чаще, чем где бы то ни было. Семейство Уайтлоу из Нью-Йоркского Института понимало нас, а мы – их. Уайтлоу пали, защищая жителей Нижнего мира от тех, кто теперь занимает их Институт. Конечно же, когда Конклав назначил нас карой для Лайтвудов, нас самих он не спрашивал. Теперь мы не хотим иметь с Нью-Йоркским Институтом ничего общего.

Рафаэль говорил уверенно, и Брат Захария подумал, что наверное, стоит обеспокоиться. Он сражался во время Восстания – когда банда молодых отступников взбунтовалась против своих вождей и против Соглашений с Нижним миром. Ему рассказывали, как Круг Валентина открыл в Нью-Йорке охоту на оборотней и как на пути у Круга встали Уайтлоу, а это привело к такой трагедии, которой не хотели даже повстанцы – кучка озлобленных, ненавидящих Нижний мир юнцов. От того, что Лайтвудов и Ходжа Старквезера сослали в Нью-Йорк, Брат Захария был не в восторге, но поговаривали, что Лайтвуды с тремя детьми тут осели и искренне раскаиваются в том, что натворили раньше.

Мирская боль и борьба за власть, если смотреть на них из Безмолвного Города, казались очень далекими.

Захария и не догадывался, что жители Нижнего мира возненавидят Лайтвудов настолько, что откажутся от их помощи даже тогда, когда Сумеречные охотники понадобятся по-настоящему. Наверное, стоило все-таки догадаться.

У жителей Нижнего мира и Сумеречных охотников долгое и сложное прошлое, полное боли, и вина за это большей частью лежит на нефилимах, признал Брат Захария. И все же за века они научились работать вместе. Я знаю, что пока Лайтвуды следовали за Валентином Моргенштерном, они творили чудовищные вещи, но если они и вправду раскаиваются, почему вы не можете их простить?

– На мне самом вечное проклятие, так что с моральной точки зрения я против Лайтвудов ничего не имею, – нравоучительным тоном изрек Рафаэль. – Но я имею серьезные возражения против перспективы лишиться головы. Если у Лайтвудов будет хоть малейший предлог, они истребят весь мой клан.

Единственная женщина, которую когда-либо любил Захария, была чародейкой. Он видел, как она скорбит из-за Круга и его деяний. У Брата Захарии не было никаких причин поддерживать Лайтвудов, но всякий заслуживал второго шанса, если по-настоящему его хотел.

А еще среди предков Роберта Лайтвуда была женщина, которую звали Сесили Эрондейл.

Вряд ли до этого дойдет, мягко возразил вампиру Брат Захария. И разве не лучше восстановить отношения с Институтом, вместо того чтобы ловить на Сумеречном базаре Безмолвного Брата?

– Разумеется, лучше, – сказал Рафаэль. – Я признаю, что ситуация далека от идеальной. Но это не первый хитрый план, который я был вынужден применить, когда мне понадобилась аудиенция у Сумеречных охотников. Пять лет назад я пил кофе с проезжей представительницей Эшдаунов.

Обоих вампиров передернуло от отвращения.

– Ненавижу Эшдаунов! Вот просто ненавижу, – заметила Лили. – Такие зануды! Думаю, что если бы я решила попробовала кровь кого-то из них, то уснула бы в процессе.

Рафаэль бросил на нее предостерегающий взгляд.

– Но я даже подумать не могу, чтобы выпить крови Сумеречного охотника без его согласия, ведь это было бы нарушением Соглашений! – громко заявила Лили. – Соглашения для меня чрезвычайно важны.

Рафаэль зажмурился, лицо его на миг исказила гримаса отвращения, но мгновение спустя он открыл глаза и кивнул.

– Ну так что, Брат Воздыхария, поможете нам выпутаться? – безмятежно спросила Лили.

Безмолвное Братство обдало его холодной волной неодобрения – словно разум завалило камнями. Захария пользовался огромной, по меркам Безмолвных Братьев, свободой, но частыми визитами на Сумеречные базары и ежегодными встречами с некой дамой на мосту Блэкфрайерс он и без того испытывал их терпение.

Если бы Брат Захария начал общаться с жителями Нижнего мира по тем вопросам, которые вообще-то прекрасно решались силами Института, его привилегии, чего доброго, могли бы и отозвать.

Рисковать встречей на мосту он не мог. Чем угодно, только не этим.

Безмолвным Братьям запрещено вмешиваться в дела внешнего мира. В чем бы ни состояли ваши затруднения, сказал брат Захария, я убедительно призываю вас обратиться по этому вопросу в ваш Институт.

Он склонил голову и собрался уйти.

– Мои затруднения, – сказал ему в спину Рафаэль, – это оборотни, контрабандой ввозящие в Нью-Йорк инь-фэнь. Слыхали когда-нибудь про инь-фэнь?

Колокола и песни Сумеречного базара словно умолкли.

Брат Захария резко повернулся обратно к вампирам. Рафаэль Сантьяго глядел на него мерцающими глазами, и у Брата Захарии не осталось ни малейшего сомнения в том, что ему немало известно о его, Брата Захарии, биографии.

– А, – сказал вампир, – вижу, слыхали.

Брат Захария, как правило, старался хранить воспоминания о смертной жизни – но теперь ему пришлось сделать усилие, чтобы прогнать непрошеный ужас, который он испытал ребенком, когда все, кого он любил, оказались мертвы, а в его венах горело серебряное пламя.

Откуда вы знаете про инь-фэнь?

– Не намерен ни сообщать вам, – сказал Рафаэль, – ни допустить, чтобы эта дрянь свободно распространялась в моем городе. Сюда идет большая партия инь-фэня – на борту грузового судна с товарами из Шанхая, Хошимина, Вены и самого Идриса. Его будут разгружать в Нью-Йоркском порту, в пассажирском терминале. Так вы поможете мне или нет?

Рафаэль уже упоминал, что глава его клана проводила какие-то ужасные эксперименты с наркотиками. Захария был уверен, что среди множества потенциальных покупателей на Базаре ходят слухи о грузе инь-фэня. Однако то, что обитатель Нижнего мира, придерживающийся консервативных взглядов, услышал об этом, нельзя было объяснить иначе, как чистой удачей.

Я вам помогу, сказал Брат Захария. Но мы должны посоветоваться с Институтом. Если хотите, я могу пойти с вами и объяснить суть дела. Лайтвуды примут информацию с благодарностью – и вас, коль скоро вы ее предлагаете. Это шанс улучшить отношения между Институтом и нью-йоркским Нижним миром.

Кажется, Рафаэля это не слишком убедило, но, подумав немного, он кивнул.

– Вы пойдете со мной? – спросил он. – Не подведете? Вампира они слушать не станут, но, полагаю, могут прислушаться к Безмолвному Брату.

Сделаю все, что смогу, пообещал Брат Захария.

В голосе Рафаэля зазвучала хитрость.

– А если они мне не помогут? Если они, или даже сам Конклав, откажутся мне поверить, что вы будете делать тогда?

Тогда я все равно вам помогу, сказал Брат Захария, не обращая ни малейшего внимания на ледяной вой Братьев в своем разуме и думая о ясных глазах Тессы.

Он с ужасом думал о том, что пропустит встречу с Тессой, но когда наконец встретится с ней, то хотел бы смотреть ей в глаза со спокойной совестью. Он не мог допустить, чтобы еще хоть один ребенок страдал так, как когда-то страдал он сам, – если уж в его силах это предотвратить.

Захария почти утратил чувства, присущие смертным, но Тесса до сих пор могла чувствовать. Нельзя, чтобы она в нем разочаровалась. Она была его последней путеводной звездой.

– Я пойду с вами в Институт, – вызвалась Лили.

– Ни в коем случае! – отрезал Рафаэль. – Это небезопасно. Не забывай, Круг напал на Магнуса Бейна.

В голосе Рафаэля было столько льда, что весь Нью-Йорк в разгар лета мог бы заиндеветь на неделю. Вампир смерил Брата Захарию довольно мрачным взглядом.

– Магнус изобрел ваши Порталы – хотя не сказать, чтобы Сумеречные охотники чувствовали к нему благодарность. Он – один из сильнейших чародеев мира, и при этом настолько мягкосердечен, что готов сломя голову нестись на помощь к безжалостным убийцам. Он – лучшее, что может предложить Нижний мир. Если уж Круг нацелился даже на него, то любого из нас они просто прикончат.

– Да, Магнуса было бы очень жаль, – подтвердила Лили. – Он ведь еще и обалденные вечеринки устраивает.

– Ну, этого я не знаю, – сказал Рафаэль, с отвращением глядя на веселую толчею Базара. – Люди мне не нравятся. И вечеринки тоже.

Оборотень в зачарованной маске полной луны из папье-маше протолкался мимо Рафаэля с криком: «Ау-у-у!» Рафаэль смерил его взглядом, и вервольф попятился, вскинув руки и бормоча:

– Ох, простите, виноват…

Несмотря на некоторое сочувствие к оборотню, Брат Захария несколько расслабился, увидев, что вампир все-таки не совсем безнадежен.

Я понимаю, вы высоко цените Магнуса. И я тоже. В свое время он помог кое-кому, кто был мне очень до…

– Нет, не ценю! – перебил Рафаэль. – И на обстоятельства вашей жизни мне плевать. Не передавайте ему ни слова из того, что я говорил. Я могу придерживаться какого-то мнения о коллегах, но это не значит, что я к ним привязан.

– Эй, чувак, рад тебя видеть! – поздоровался проходивший мимо Рагнор Фелл.

Рафаэль стукнулся с зеленым чародеем кулаками, и Рагнор вновь затерялся снова среди прилавков, звуков и разноцветных огней Базара. Лили и Брат Захария вопросительно уставились на вампира.

– Это всего лишь еще один коллега! – запротестовал Рафаэль.

Рагнор мне нравится, заметил Брат Захария.

– Рад за вас, – огрызнулся Рафаэль. – Получайте и дальше удовольствие от вашего увлечения – всем доверять, ко всем хорошо относиться. Меня лично это привлекает не больше, чем солнечные ванны.

И тут Брат Захария понял, по какой еще причине (не считая злобной вампирши, бывшей Магнуса) при упоминании о вампирском клане Нью-Йорка у Магнуса Бейна всегда начиналась мигрень.

Вместе с Лили и Рафаэлем они неспешно шли по Базару.

– Приворотный талисман для самого симпатичного Безмолвного Брата? – в пятый раз осведомилась фэйри, косясь на них из-под волос, похожих на пух одуванчика. Порой приходилось жалеть, что ему удалось стать завсегдатаем на Сумеречном базаре.

Я знаю эту женщину, подумал он, смутно припоминая, как она причиняет боль златовласому ребенку. Это было так давно… Тогда он все принимал очень близко к сердцу.

Лили фыркнула.

– Очень сомневаюсь, что Брату Зверь-с-двумя-спин-арии нужен приворот.

Благодарю, но нет, сказал фэйри Брат Захария. Я весьма польщен, хотя Брат Енох, конечно, очень привлекательный мужчина.

– Или, может, вам с леди пригодились бы слезы феникса, чтобы горячая ночь прошла без… – она вдруг умолкла на полуслове, а ее прилавок выпустил куриные лапы и побежал прочь по голому бетонному полу. – Ой, не берите в голову! Не видела, Рафаэль, что и ты тут.

Рафаэль поднял и вновь нахмурил тонкие брови – как будто упал нож гильотины.

– Он все веселье убивает хуже Безмолвных Братьев, – пробормотала Лили. – Стыд-то какой.

Рафаэль выглядел очень самодовольным. В голове у Захарии Брат Енох изливал раздражение по поводу того, что стал предметом шутки. Блеск и суета Сумеречного базара сияли для Брата Захарии бледным светом. Даже думать о том, что инь-фэнь, подобно серебряному пожару, охватит еще один город, убивая быстро, как пламя, или медленно, как удушающий дым, ему не хотелось. Если угроза действительно есть – он обязан это остановить. В конце концов, нынешний поход на Базар все же принес пользу. Пусть Брат Захария и не мог испытывать чувств, но он мог действовать.

Возможно, завтра вечером Лайтвуды завоюют ваше доверие, заметил Брат Захария, когда они с вампирами вышли в толпу простецов на Канал-стрит.

– Маловероятно, – сказал Рафаэль.

Я всегда считал, что лучше надеяться, чем впадать в отчаяние, спокойно возразил брат Захария. Встретимся у Института.

За спинами у них мерцали зачарованные огни, а из залов театра доносилась музыка фэйри. На здание посмотрела женщина-простец. Сверкающий синий луч упал на ее невидящие глаза.

Вампиры направились на восток, но, пройдя немного, Рафаэль оглянулся на стоявшего на улице Брата Захарию. В ночи, вдали от огней Базара, шрам на горле вампира казался белым, а глаза – черными. Эти глаза замечали слишком много.

– Надежда – для глупцов. Завтра вечером я с вами встречусь, но запомните, Безмолвный Брат, – произнес он, – ненависть не ржавеет. Работа Круга еще не закончена. Наследие Моргенштернов потребует новых жертв. И я не намерен стать одной из них.

Погодите, сказал брат Захария. Вы, случайно, не знаете, почему судно будут разгружать в пассажирском терминале?

Рафаэль пожал плечами.

– Я же вам сказал – судно везет груз из Идриса. Полагаю, на борту какой-нибудь мелкий Сумеречный ублюдок.

Брат Захария покинул Базар в одиночку, думая о ребенке на корабле со смертоносным грузом – и о многих других потенциальных жертвах.

Изабель Лайтвуд не привыкла нервничать из-за чего бы то ни было, но кто угодно начал бы волноваться перед перспективой прибавления в семье.

Все было совсем не так, как перед рождением Макса, когда Изабель и Алек держали пари, мальчик это будет или девочка, а потом мама с папой доверились им настолько, что разрешили по очереди его подержать – самый маленький и нежный на свете кулечек.

А теперь им собирались подсунуть мальчика старше самой Изабель, да еще предполагалось, что он так и останется жить с ними. Джонатан Вейланд, сын папиного парабатая Майкла Вейланда. Далеко, в Идрисе, Майкл Вейланд умер, и Джонатану нужен был дом.

Самой Изабель даже немного не терпелось его увидеть. Приключения и компания ей нравились. Если Джонатан Вейланд окажется не скучнее – и бойцом не хуже, – чем Алина Пенхоллоу, которая иногда навещала Лайтвудов с матерью, Изабель примет его с радостью.

Но дело было не в одной Изабель.

С тех самых пор, как им сообщили о смерти Майкла, родители только и делали, что ссорились из-за Джонатана Вейланда. Изабель так понимала, что маме Майкл Вейланд не нравился. Она не была уверена, что и папе он так уж нравился. Сама Изабель никогда Майкла Вейланда не видела. Она даже не знала, что у папы был парабатай. Ни мама, ни папа никогда не вспоминали о молодости – правда, мама как-то сказала, что они тогда наделали много ошибок. Изабель порой гадала: может быть, они влипли в те же неприятности, что и их наставник Ходж? Ее подруга Алина говорила, что Ходж – преступник.

Но что бы ее родители ни сделали, Изабель не думала, что мама горит желанием, чтобы дома у нее было живое напоминание об ошибках – Джонатан Вейланд.

Папа, говоря о своем парабатае, вовсе не выглядел счастливым. Однако он был твердо уверен, что Джонатан должен приехать к ним. Джонатану, говорил папа, некуда больше идти, поэтому он будет жить у них. Так поступают парабатаи. Однажды, когда Изабель подслушивала, как родители кричат друг на друга, папа сказал: «Хотя бы это я обязан сделать для Майкла».

Мама согласилась пустить Джонатана на время – на испытательный срок, и они больше не кричали друг на друга, но и разговаривать почти перестали. Изабель волновалась за них обоих – особенно за маму.

А еще Изабель приходилось думать о брате.

Алек не любил новых людей. Каждый раз, когда из Идриса прибывали новые Сумеречные охотники, Алек таинственным образом куда-то исчезал. Однажды Изабель увидела, как он прячется за большой вазой, а сам Алек утверждал, что заблудился, когда искал зал для тренировок.

Джонатан Вейланд плыл в Нью-Йорк на корабле, и послезавтра утром должен был оказаться в Институте.

Изабель в доспехах упражнялась с хлыстом в зале для тренировок и размышляла о проблеме Джонатана Вейланда, но тут раздались торопливые шаги, Алек заглянул в дверь. Его синие глаза блестели.

– Изабель! – окликнул он. – Быстрее! В Убежище к маме и папе пришел Безмолвный Брат! И с ним – вампир!

Изабель помчалась к себе в комнату – переодеться в платье. Безмолвные Братья считались высшим обществом – и это было как если бы к ним на огонек заглянул сам Консул.

Когда она спустилась вниз, Алек уже явился в Убежище и наблюдал за переговорами, а родители были глубоко погружены в разговор с Безмолвным Братом. Изабель услышала, как мама сказала что-то вроде: «Йогурт! Поверить не могу!»

Может, не йогурт. Может, другое слово.

– На одном корабле с сыном Майкла! – воскликнул папа.

Точно не йогурт… Разве что у Джонатана Вейланда ну очень сильная аллергия на молочные продукты?

Безмолвный Брат оказался совсем не таким страшным, как ожидала Изабель. Судя по тому, что было видно под капюшоном, он напоминал какого-то певца-простеца, чьи афиши Изабель видела в городе. А судя по тому, как кивал ему Роберт и как подалась вперед Мариза, сидевшая в кресле, они поладили, – догадалась Изабель.

Вампир с родителями не говорил. Он стоял, прислонившись к стене и скрестив руки на груди, и испепелял взглядом пол. Судя по его виду, он меньше всего на свете был настроен с кем-либо ладить. Выглядел он как ребенок, едва ли старше самой Изабель, и был бы почти таким же симпатичным, как и Безмолвный Брат, если бы не его кислое лицо. На нем была черная кожаная куртка – под стать хмурой физиономии. Изабель отчаянно жалела, что клыков не видно.

– Могу я предложить вам кофе? – натянутым тоном холодно спросила у вампира Мариза.

– Я не пью… кофе, – сказал вампир.

– Странно, – сказала Мариза. – Я слышала, вы чудесно попили кофе с Кэтрин Эшдаун.

Вампир пожал плечами. Изабель знала, что вампиры мертвые, у них нет души, и так далее, но все равно не понимала, зачем грубить.

Она пихнула Алека в бок.

– Смотри на вампира, не отвлекайся. Прямо не верится, а?

– Да знаю я! – прошептал в ответ Алек. – Разве он не офигенный?

– Чего? – возмутилась Изабель, схватив его за локоть.

Алек даже не посмотрел на нее. Он внимательно разглядывал вампира. На Изабель вновь нахлынуло то неловкое чувство, которое охватывало ее всякий раз, когда она замечала, что Алек смотрит на те же постеры с певцами, что и она. Алек всегда краснел и злился, если она замечала, что он смотрит. Порой Изабель думала, что хорошо бы поговорить с ним о певцах, как говорили о них, слышала она, девочки простецов, – но знала, что Алек не захочет. Однажды мама спросила, на что это они смотрят, и вид у Алека стал испуганный.

– Не подходи к нему, – взмолилась Изабель. – По-моему, вампиры мерзкие.

Изабель привыкла шептать брату на ухо в толпе. Но вампир чуть повернул голову, и Изабель вспомнила, что слух у них – не то, что у простецов. И он точно ее слышал.

Осознавать это было неприятно, и Изабель не заметила, как ослабила хватку. И тут же в ужасе увидела, как Алек высвободился и с нервной решимостью направился к вампиру. Не желая оставаться в стороне, Изабель потащилась следом, отстав на несколько шагов.

– Привет, – сказал Алек. – Очень… м-м-м… приятно познакомиться.

Мальчик-вампир уставился на него словно смотрел откуда-то издали – но так, будто никакой земной дали ему не хватило бы, и в этот момент он желал бы наслаждаться блаженным одиночеством на просторах космоса.

– Привет.

– Я – Александр Лайтвуд, – сказал Алек.

Скривившись, словно имя из него выдирали под пытками, как сверхсекретную информацию, вампир ответил:

– Я – Рафаэль.

Когда он скорчил гримасу, Изабель увидела клыки. И оказались они совсем не такими крутыми, как она думала.

– Мне почти двенадцать уже, – продолжил Алек, которому едва исполнилось одиннадцать. – Ты не сильно старше меня выглядишь. Но я знаю, у вампиров все по-другому. Вы же вроде как остаетесь в том возрасте, на котором остановились, да? Типа, тебе как будто пятнадцать, но тебе уже сто лет как пятнадцать. А давно тебе пятнадцать?

– Мне шестьдесят три, – сухо сказал Рафаэль.

– Ой, – сказал Алек, – ой. Ой, круто.

Он подошел к вампиру еще на несколько шагов. Рафаэль не отступил, но вид у него стал такой, словно он хотел бы это сделать.

– А еще, – застенчиво прибавил Алек, – у тебя крутая куртка.

– Зачем вы разговариваете с моими детьми? – раздался резкий голос матери.

Она встала с кресла и схватила Алека и Изабель, ее пальцы больно впились в их плечи. Она держала их очень крепко, и через руку матери в Изабель как будто перетек страх, хотя до сих пор она вроде бы не боялась.

Вампир вовсе не смотрел на них как на какую-нибудь вкуснятину. Впрочем, может быть, он просто заманивал их этим деланым безразличием, подумала Изабель. Возможно, Алек оказался под воздействием чар коварного вампира. Было бы неплохо, если бы всю вину за ее тревогу удалось свалить на этого нижнемирца!

Безмолвный Брат тоже встал и подошел к ним. Изабель услышала, как вампир что-то прошептал ему, и была совершенно уверена, что расслышала слова: «Это мой самый страшный кошмар».

Изабель показала ему язык. Рафаэль чуть больше обнажил клыки. И тут Алек все-таки посмотрел на Изабель, чтобы убедиться, что та не напугана. Изабель мало чего боялась, но Алек всегда за нее переживал.

Рафаэль пришел сюда, потому что он беспокоится за дитя Сумеречных охотников, сказал Безмолвный Брат.

– Ничего подобного, – усмехнулся Рафаэль. – Лучше не спускайте глаз со своих детей. Я как-то перебил целую кучу мальчишек не старше, чем этот. Значит, вы отказываетесь помочь с грузом? Потрясен до глубины души. Ну, мы хотя бы попытались. Брат Захария, нам пора.

– Погодите, – сказал Роберт. – Конечно, мы поможем. Встретимся на месте разгрузки в Нью-Джерси.

«Разумеется, папа поможет», – с негодованием подумала Изабель. Этот вампир – идиот какой-то! Какие бы ошибки ее родители ни совершали в молодости, теперь они управляли Институтом и перебили много злобных демонов. Любое разумное существо прекрасно понимает, что на папу всегда можно положиться.

– Можете в любое время советоваться с нами и по другим вопросам, связанным с Сумеречными охотниками, – прибавила мама, но Алека и Изабель так и не отпустила, пока вампир и Брат Захария не покинули Институт.

Изабель надеялась, что необычный визит будет приятно волнующим, а он оказался просто кошмарным. Больше всего на свете она теперь хотела, чтобы Джонатан Вейланд не приезжал.

Гости – это ужасно, и новых Изабель ни за что не хотела.

* * *

План был такой: незаметно пробраться на борт судна, задержать контрабандистов и избавиться от инь-фэня. А ребенок ничего об этом не узнает.

Было почти приятно снова оказаться в одной из узких обтекаемых лодок Сумеречных охотников. Брат Захария в детстве катался по озерам в Идрисе на тримаранах, а однажды его парабатай угнал один такой, и они доплыли до самой Темзы. А теперь они с раздраженным Робертом Лайтвудом и парой вампиров воспользовались таким же тримараном, чтобы пройти по черным ночным водам реки Делавэр вниз от Камденского порта. Лили все время жаловалась, что они уже чуть ли не в Филадельфии, но вот лодка подошла к огромному грузовому судну. На его сером борту было выведено синими буквами: «Торговец рассветом». Они дождались подходящего момента, и Роберт закинул крюк на борт.

Брат Захария, Рафаэль, Лили и Роберт Лайтвуд забрались на корабль и проникли в пустую каюту. Им показалось, что простецов на борту вообще нет. Затаившись в каюте и прислушиваясь к голосам, они пересчитали контрабандистов и поняли, что их намного больше, чем предполагалось.

– Ого, Брат На-Коленки-Запрыгария, – прошептала Лили. – Кажется, придется с ними драться.

Эта перспектива, казалось, ее только радовала. Она подмигнула и стянула флапперскую головную повязку из перьев со своих расцвеченных желтыми прядками волос.

– Она настоящая, двадцатых годов, так что не хочу ее испортить, – объяснила Лили и кивнула на Рафаэля. – У меня она даже дольше, чем вот он. Он-то – с пятидесятых. Джаз-девушка и юнец-бриолинщик захватывают мир.

Рафаэль закатил глаза.

– Воздержись от прозвищ. Они чем дальше, тем хуже.

– Не воздержусь, – рассмеялась Лили. – Один раз Захария – всегда сновария.

Рафаэль и Роберт Лайтвуд посмотрели на нее с отвращением, но Захария ничего не имел против прозвищ. Смех он слышал нечасто.

Но он волновался за ребенка.

Нельзя допустить, чтобы Джонатана испугали или ранили, сказал он.

Роберт кивнул, вампиры сохраняли равнодушный вид, и тут за дверью раздался мальчишеский голосок.

– Я ничего не боюсь, – произнес он.

«Джонатан Вейланд», – решил Захария.

– Тогда почему ты задаешь столько вопросов о Лайтвудах? – спросила какая-то женщина. В ее голосе звучало раздражение. – Они берут тебя к себе и не станут дурно обходиться с тобой.

– Да мне просто интересно, – сказал Джонатан.

Он явно изо всех сил старался, чтобы его слова звучали беззаботно, и выходило это у него неплохо. Говорил он почти развязно. Кого угодно это бы убедило, подумал Брат Захария.

– У Роберта Лайтвуда есть кое-какое влияние в Конклаве, – заметила женщина. – Надежный человек. Я уверена, он заменит тебе отца.

– У меня уже был отец, – ледяным, как ночной ветер, тоном произнес Джонатан.

Женщина промолчала. На другом конце каюты Роберт Лайтвуд стоял, склонив голову.

– Но вот мать… – с некоторым сомнением произнес Джонатан. – Миссис Лайтвуд – какая она?

– Мариза? Я ее почти не знаю, – ответила женщина. – Трое детей у нее уже есть. С четырьмя будет трудновато.

– Я не ребенок, – сказал Джонатан. – И неприятностей ей не доставлю.

Он помолчал и заметил:

– Тут на борту много оборотней.

– Уф, выросшие в Идрисе детишки такие утомительные, – вздохнула женщина. – Что ж, как ни печально, оборотни, – это правда жизни. Разные существа – они повсюду. Иди в кровать, Джонатан.

Они услышали, как захлопнулась дверь соседней каюты и защелкнулся замок.

– Пора, – сказал Роберт Лайтвуд. – Вампиры – на правый борт. Мы с Братом Захарией – на левый. Сдержите оборотней любыми способами, потом найдите инь-фэнь.

Они высыпали на палубу. Ночь была штормовая, ветер натягивал капюшон Захарии еще глубже, палуба дрожала под ногами. Захария не мог приоткрыть губы, чтобы ощутить привкус соли в воздухе.

Нью-Йорк едва мерцал на горизонте, сияя, подобно огням Сумеречного Базара во тьме. Нельзя было допустить, чтобы на город обрушился инь-фэнь.

На палубе оказалась пара оборотней. Один был в облике волка, и Захария заметил в его шерсти проблеск серебра. У другого уже обесцветились кончики пальцев. Интересно, подумал Захария, знают ли они, что умирают? Он очень живо вспомнил, каково это – было умирать от инь-фэня.

Иногда казалось, что избавиться от чувств – вовсе не так уж плохо. Быть человеком очень больно, а сейчас Захария не мог позволить себе чувствовать жалость.

Брат Захария обрушил посох на голову волка, а когда обернулся, Роберт Лайтвуд уже расправился со вторым оборотнем. Некоторое время они стояли плечом к плечу, прислушиваясь к завываниям ветра и шуму морских волн и дожидаясь, пока остальные поднимутся с нижних палуб. Тут до Захарии донеслись какие-то звуки с другого борта.

Стойте, где стоите, велел он Роберту. Я пойду к вампирам.

К ним пришлось пробиваться. Оборотней оказалось больше, чем предполагал Брат Захария. Поверх их голов было видно, как Рафаэль и Лили, сверкая клыками в свете луны, взмывают в воздух, будто бесплотные тени.

Клыки оборотней он тоже видел. Захария одним ударом сбросил одного за борт и выбил другому зубы. Затем, уворачиваясь от когтей, едва не упал за борт сам. Оборотней было слишком много.

Слегка удивившись, Захария подумал, что, возможно, это конец. Наверное, полагалось чувствовать хоть что-то, кроме удивления, но он чувствовал лишь пустоту, вроде той, что ощущал идя по Базару, и слышал голоса собратьев – холодней самого моря. До вампиров ему дела не было. И до себя самого тоже.

Он услышал рев оборотня, затем – грохот волн. Руки Брата Захарии устали махать посохом. В любом случае, все это давным-давно уже должно было закончиться. Он едва помнил, почему вообще сражается.

На другой стороне палубы оборотень, почти полностью перекинувшийся, нацелил когтистую лапу прямо в сердце Лили. Та в этот момент душила другого оборотня, и возможности защищаться у нее не было.

Распахнулась дверь, и наперерез оборотням бросилась какая-то Сумеречная охотница. Но битва для нее окончилась, не успев начаться. Волк разорвал ей горло, и пока Захария пытался к ней пробиться, на спину ему прыгнул еще один оборотень. Посох выпал из онемевших пальцев Брата Захарии. Оборотень впился ему когтями в плечо, заставляя упасть на колени. Третий оборотень прыгнул на них сверху, и Захария с размаху ударился головой о доски. В глазах у него потемнело. Голоса Братьев и шум моря исчезли, а с ними и весь мир, который его уже не волновал.

На мгновение он увидел пустые глаза мертвой Охотницы, а потом все поглотила тьма. Сам он тоже был пуст. Зачем он вообще сражался?

Но он вспомнил. И не позволил себе забыть.

Тесса, подумал он. Уилл.

Мысли о них всегда были сильнее отчаяния. Он не мог сдаться и предать их.

Они были Уиллом и Тессой, а ты был Кэ Цзянь Мином. Ты был Джеймсом Карстерсом. Ты был Джемом.

Джем выхватил из-за пояса кинжал. С боем поднялся на ноги и отшвырнул оборотня в открытую дверь кабины. Потом посмотрел на Лили.

Перед ней стоял Рафаэль. Одной рукой он закрывал ее, как щитом; его кровь зловещими пятнами алела на палубе. Человеческая кровь ночью казалась черной, но вампирская оставалась красной даже во тьме. Лили выкрикнула его имя.

Брату Захарии срочно требовался его посох, который катился по доскам палубы, серебрясь в лунном свете и гремя, словно кости. На нем отчетливо была видна резьба – темная тень на серебре. Посох подкатился к ногам мальчика, только что шагнувшего наружу, в этот кровавый хаос.

Джонатан Вейланд ошеломленно смотрел на Брата Захарию, оборотней и мертвую Охотницу. Женщина-оборотень готовилась вот-вот прыгнуть на него. Мальчик был слишком маленьким – он еще даже не носил воинских рун.

Брат Захария знал, что не успеет.

Мальчик обернулся – в лунном свете его волосы сияли золотом, – и подхватил посох Захарии. Маленький и стройный, хрупкая преграда на пути тьмы, он бросился навстречу оскаленным клыкам и выпущенным когтям. И сбил волчицу с ног.

На мальчика бросились еще двое, но одного убил Захария, а мальчик развернулся и сшиб второго. Когда он изогнулся в воздухе, то был похож не на тени (как вампиры), а на свет.

Мальчик приземлился на палубу, широко расставив ноги и вращая посохом, и засмеялся. Но это был не милый детский смех, а дикий, неистовый хохот, заглушавший шум моря, вой ветра, голоса Безмолвных Братьев – юный, уверенный, радостный и немного безумный.

Совсем недавно Брат Захария заметил, что смех он слышит нечасто. Однако думать, сколько лет прошло с тех пор, как он в последний раз слышал такой смех, было невыносимо.

Он ударил кинжалом оборотня, а потом еще одного, бросившись между мальчиком и волками. Один прорвался мимо и прыгнул на мальчика, и Захария услышал, как тот тихо вскрикнул сквозь стиснутые зубы.

Ты в порядке? – спросил он.

– Да! – выкрикнул мальчик. Брат Захария слышал его тяжелое дыхание у себя за спиной.

Ничего не бойся, сказал брат Захария. Я сражаюсь вместе с тобой.

Кровь Захарии была холоднее моря, и сердце его оглушительно колотилось, пока он не услышал, что на помощь к ним идут Роберт Лайтвуд и Лили.

Как только сопротивление оборотней было подавлено, Роберт увел Джонатана на мостик. Захария вновь обратил внимание на вампиров. Рафаэль снял куртку. Оторвав кусок своей рубашки, Лили перевязывала ему руку и плакала.

– Рафаэль! – восклицала она. – Рафаэль, не надо было тебе этого делать!

– Что хуже: рана, которая заживет за ночь, или потеря ценного члена клана? – спросил Рафаэль. – Я действовал в своих интересах. Я всегда так поступаю.

– Хочется верить, – пробормотала Лили, сердито утирая слезы тыльной стороной руки. – Что бы я делала, если бы с тобой что-нибудь случилось?

– Надеюсь, что-нибудь полезное, – сказал Рафаэль. – Пожалуйста, в следующий раз оторви ткань для перевязки с одежды кого-нибудь из дохлых оборотней. Их тут навалом. И прекрати плакать и позорить клан перед Сумеречными охотниками.

Лили проследила за взглядом Рафаэля – тот смотрел ей за спину, на Брата Захарию. Ее тушь потекла и смешалась с кровью, но вампирша бодро улыбнулась Захарии, показав все клыки.

– Может, я решила порвать рубашку ради нашего Брата Смотри-Какая-Красотария.

Рафаэль закатил глаза. И поскольку он на нее не смотрел, Лили могла теперь посмотреть на него. Брат Захария заметил, как она подняла руку с ногтями, накрашенными красным и золотым, и потянулась к кудрям Рафаэля, словно хотела коснуться теней над его головой, – но тут же сжала ее в кулак. Такой роскоши вампирша себе не позволила.

Рафаэль жестом отогнал ее и встал.

– Идем. Нужно найти инь-фэнь.

Это было несложно. Инь-фэнь оказался в большом ящике в одной из кают на нижней палубе. Лили и Брат Захария вдвоем вынесли ящик наверх: Лили явно готова была закатить сцену, если бы Рафаэль только попытался помочь.

Даже спустя столько лет при виде инь-фэня, мерцающего в лунном свете, у Брата Захарии скрутило желудок, будто само это зрелище перенесло его на лодку в ином, далеком море – туда, где он бы ни за что не удержался.

Лили подошла к борту, собираясь перевалить через него ящик, чтобы тот канул в голодных волнах.

– Лили, нет! – крикнул Рафаэль. – Еще не хватало, чтобы реки моего города кишели русалками под наркотой! А потом в канализации станут находить светящихся серебром аллигаторов. Никто, конечно, не удивится, но я-то буду знать, что это все из-да тебя, и буду очень, очень в тебе разочарован.

– Вот никогда ты не даешь мне повеселиться, – проворчала Лили.

– Я никому не даю повеселиться, – сказал Рафаэль, и вид у него при этом был исключительно самодовольный.

Брат Захария уставился в ящик, полный серебристого порошка. Когда-то в нем заключалась для него вся разница между быстрой и медленной смертью. Он зажег огонь с помощью руны, известной только Безмолвным Братьям, и предназначенной выжигать разрушительную магию. Жизнь и смерть обернулись пеплом, летящим по ветру.

Спасибо, что сообщили мне про инь-фэнь, сказал он Рафаэлю.

– Ну, я воспользовался вашей слабостью, – сказал Рафаэль. – Как я понимаю, вы сами когда-то употребляли это зелье, чтобы не умереть. Вижу, это не помогло. Но до ваших переживаний мне нет дела, а мой город в безопасности. Миссия завершена успешно.

Он вытер руки, сияющие серебром и кровью над бьющимися о борт волнами.

А ваш предводитель знает об этой миссии? – спросил Захария, обращаясь к Лили.

Она посмотрела на Рафаэля.

– Естественно, – сказала она. – Он вам все о ней и рассказал. Разве нет?

– Лили! Это глупость – и измена, – голос Рафаэля был холоден, как морской бриз. – Если бы мне приказали тебя за это казнить, я бы так и поступил, и без малейших колебаний.

Лили закусила губу, пытаясь скрыть, как ей на самом деле больно это слышать.

– Ну, по поводу брата Прокатись-на-Моем-Жеребцарии можно не беспокоиться. Он никому не скажет.

– А найдется здесь место, где вампир мог был спокойно перележать день? – спросил Рафаэль.

Брат Захария не заметил, что схватка с оборотнями затянулась, и солнце вот-вот взойдет. Рафаэль бросил на него сердитый взгляд, когда он промолчал.

– Что, место есть только на одного? Тогда это для Лили. Я за нее отвечаю.

Лили отвернулась, чтобы Рафаэль не видел выражения ее лица, но Захария увидел. Он знал это выражение по тем временам, когда сам еще был способен чувствовать подобное, – любовь, которая была настолько сильна, что причиняла боль.

В грузовом трюме нашлось место для обоих вампиров. Направляясь туда, Лили чуть не споткнулась о мертвую Сумеречную охотницу.

– О-ой, Рафаэль! – весело воскликнула она. – Это же Кэтрин Эшдаун!

Брата Захарию словно обдало холодными брызгами морской воды – так неподдельно безразлична была Лили к человеческой жизни. Затем она запоздало вспомнила о его присутствии.

– О нет, – прибавила она не слишком убедительным тоном. – Какая бессмысленная трагедия.

– Иди в трюм, Лили, – приказал Рафаэль.

А вы? – спросил Брат Захария.

– Я буду оставаться здесь столько, сколько смогу, чтобы испытать себя, – сказал Рафаэль.

Лили вздохнула.

– Он – католик. Очень католический католик.

Пальцы ее нервно сжимались и разжимались снова, словно ей хотелось схватить Рафаэля и потащить за собой. Но она лишь слабо помахала Захарии – так же, как при первой встрече.

– Брат Кубики-на-Животарии, – сказала она. – Приятно было с вами познакомиться.

Взаимно, ответил Брат Захария, и она вприпрыжку спустилась по лестнице в трюм.

Что ж, она хотя бы сказала, как звали эту женщину, и Брат Захария мог отнести тело ее родным, а потом забрать его в Город Костей, где она обретет покой – в отличие от него самого.

Он опустился на колени рядом с покойницей и закрыл ей глаза, невидяще смотревшие в небо.

Ave atque vale[2], Кэтрин Эшдаун, пробормотал он.

Поднявшись, он обнаружил, что Рафаэль все еще стоит рядом – хоть и не смотрит ни на него, ни на мертвую Охотницу. Рафаэль глядел на черное море, тронутое лунным светом, и на черное небо с тончайшей серебристой линией по краю.

Рад знакомству с вами обоими, прибавил Брат Захария.

– Представить себе не могу, с чего бы, – сказал Рафаэль. – Все эти клички, которые выдумывала Лили, были очень обидными.

Люди нечасто шутят с Безмолвными Братьями.

Рафаэль, видимо, представил, каково это – когда никто не смеет шутить рядом с тобой, – и вид у него стал мечтательный.

– Должно быть, приятно быть Безмолвным Братом. Ну, если не учитывать, что Сумеречные охотники – жалкие ничтожества. Кстати, я не уверен, что Лили шутит. В следующий раз, как будете в Нью-Йорке, я бы на вашем месте смотрел в оба.

Разумеется, она шутит, сказал Брат Захария. Она влюблена в вас.

Лицо Рафаэля дернулось.

– И почему Сумеречным охотникам всегда хочется поговорить о чувствах? Почему никто и никогда не проявляет профессионализм? К вашему сведению, меня не интересуют романтические отношения – ни с кем и никогда. А теперь не могли бы вы оставить эту неприятную тему?

Мог бы, сказал Брат Захария. Может, вы хотели бы поговорить о банде мальчишек, которую, по вашим словам, вы перебили?

– Я много кого убил, – невозмутимо ответил Рафаэль.

Группу детей? – спросил Захария. – В своем городе? Это было в пятидесятых?

Мариза Лайтвуд, может быть, и обманулась. Но Брат Захария знал, на что похож человек, который винит и ненавидит себя за то, что случилось с его любимыми.

– На улицах, где играли мои братья, был вампир, который охотился на детей, – все так же спокойно произнес Рафаэль. – Мы пошли к нему в логово, чтобы остановить его. Никто из нас не выжил.

Брат Захария постарался ответить помягче.

Новорожденный вампир не в силах себя контролировать.

– Я был главным, – сказал Рафаэль, и сталь в его голосе не допускала возражений. – Я был в ответе. Ну, мы остановили вампира, а мои родные выжили, чтобы вырасти.

Все, кроме одного.

– Я, как правило, добиваюсь того, чего хочу, – сказал Рафаэль.

Это я понял, сказал Брат Захария.

Он прислушивался к шуму волн, бьющихся о борт корабля, уносившего их к городу. В ночь, Базара он был отрешен от города и всех его жителей, и уж, конечно, ничего не чувствовал к вампиру, который сам твердо решил ничего не чувствовать.

Но затем раздался смех, и этот звук разбудил внутри Брата Захарии все, что, как он боялся, уже погибло. И теперь, пробудившись для мира, Захария больше не собирался закрывать глаза.

Сегодня вы спасли людей. Сумеречные охотники тоже их спасали. Хотя не спасли вас, когда вы были ребенком и пытались сражаться с чудовищами.

Рафаэль вздрогнул, словно предположение о том, за что именно он не любит Сумеречных охотников, было назойливой мухой, которую следовало прогнать.

– Спасены лишь немногие, – сказал Рафаэль. – Судьба не пощадила почти никого. Кое-кто однажды попытался спасти меня, и когда-нибудь я с ним расплачусь. Не желаю иметь долгов и никому не позволяю оставаться в долгу передо мной. Все мы получили, что хотели. Между мной и Сумеречными охотниками все кончено.

Всегда может снова понадобиться помощь или сотрудничество, сказал Брат Захария. Лайтвуды стараются. Подумайте, быть может, стоит сообщить другим обитателям Нижнего мира, что вы имели с ними дело – и выжили.

Рафаэль хмыкнул.

Видов любви больше, чем звезд, сказал Брат Захария. Возможно, вы не чувствуете одного из них, но есть еще немало других. Вы ведь знаете, каково это – любить родных и друзей. То, что для нас свято, хранит нас. Подумайте о том, что, пытаясь защититься от боли, вы захлопываете перед любовью дверь и живете в темноте.

Рафаэль, пошатываясь, подошел к поручню и притворился, будто его стошнило за борт. Потом выпрямился.

– Ой, погодите, я же вампир, а нас не укачивает, – усмехнулся он. – Но на секунду меня затошнило. Понятия не имею, с чего бы. Я слышал, что Безмолвные Братья замкнуты в себе. И очень на это надеялся!

Я не типичный Безмолвный Брат, заметил Брат Захария.

– Значит, мне повезло нарваться на единственного Безмолвного Брата с чувствительным сердцем? Можно в будущем мне обращаться к кому-нибудь другому?

Значит, вы думаете, что, возможно, наступит время, когда ваш путь опять пересечется с Сумеречными охотниками?

Рафаэль раздраженно фыркнул и отвернулся от моря. Его лицо было смертельно бледным, льдисто-белым, как лунный свет, как щека давно умершего ребенка.

– Я пошел на нижнюю палубу. Если, конечно, у вас нет других блестящих предложений.

Брат Захария кивнул. Тень его капюшона упала на крестообразный шрам на горле вампира.

Продолжайте верить, Рафаэль. Знаю – вы помните, как это.

Когда вампиры были надежно укрыты внизу, а Роберт Лайтвуд повел корабль в сторону Манхэттена, Брат Захария принялся наводить порядок на палубе, убирая мертвые тела. Хотелось бы ему позвать Братьев помочь ему. И помочь выжившим, которых пока заперли в одной из кают! Енох и другие, возможно, и не одобряли его решения помочь Рафаэлю, но все равно исполнили бы свой долг – хранить Сумеречный мир в безопасности и тайне.

Когда Брат Захария покончил с уборкой, оставалось только ждать, пока корабль доставит их в город. А там ему придется вернуться к себе, в Город Костей. Он сел и стал ждать, наслаждаясь светом нового дня.

Много времени прошло с тех пор, как он чувствовал свет, и еще больше – с того времени, когда он мог по-настоящему наслаждаться этим простым удовольствием.

Он сидел недалеко от мостика, где в утреннем свете видел Роберта и юного Джонатана Вейланда.

– Ты уверен, что в порядке? – спросил Роберт.

– Да, – сказал Джонатан.

– Ты не очень-то похож на Майкла, – неловко прибавил Роберт.

– Да, – кивнул Джонатан. – Всегда об этом жалел.

Худенькая спина мальчика напряглась – он был готов, что станет для Роберта разочарованием.

Роберт сказал:

– Я уверен, ты хороший мальчик.

Джонатан вовсе не выглядел в этом уверенным. Пытаясь избежать очередной неловкости, Роберт сделал вид, что изучает пульт управления.

Мальчик покинул мостик – изящно, несмотря на качку и на усталость, которая наверняка его одолевала. И, как ни странно, направился не в каюту, а туда, где сидел Захария.

Брат Захария натянул капюшон на лицо. Некоторым Сумеречным охотникам становилось не по себе при виде Безмолвного Брата, который выглядел не совсем так, как остальные, – не говоря уже о том, что Безмолвные Братья вообще выглядят довольно жутко. Так или иначе, он не хотел расстраивать мальчика.

Джонатан принес Брату Захарии посох. Держа его на вытянутых руках, мальчик с поклоном положил оружие на колени владельцу. Он двигался с военной выправкой, необычной для столь юного существа – даже для Сумеречного охотника. Брат Захария не знал Майкла Вейланда, но догадался, что тот наверняка был человеком суровым.

– Брат Енох? – попробовал угадать мальчик.

Нет, сказал Брат Захария. Он знал воспоминания Еноха как свои. Енох обследовал мальчика, хотя его воспоминания об этом были серыми от равнодушия. Брат Захария на миг пожалел, что в свое время не ему пришлось иметь дело с этим ребенком.

– Нет, – медленно повторил мальчик. – Я должен был догадаться. Вы двигались по-другому. Я просто подумал, что, может, это он, раз вы дали мне посох.

Он склонил голову. Захария вдруг испытал жалость при мысли о том, что этот ребенок не ждет от незнакомцев даже ничтожной милости.

– Спасибо, что разрешили мне им воспользоваться, – прибавил Джонатан.

Рад, что он оказался полезен, ответил Брат Захария.

Ответный взгляд мальчика поразил его – огонь двух солнц во тьме еще не рассеявшейся ночи. Это были глаза не солдата, но воина. Брат Захария знавал и тех, и других, и понимал разницу.

Мальчик отступил на шаг – быстро и нервно, а затем остановился, высоко подняв подбородок. Судя по всему, у него был вопрос.

– А что значат инициалы у вас на посохе? У всех Безмолвных Братьев такие?

Такого вопроса Захария не ожидал. Они оба посмотрели на посох. Буквы стерлись от времени, но были вырезаны глубоко, точно на тех местах, где Захария в бою брался за посох руками. Так что в каком-то смысле они по-прежнему всегда сражались вместе.

Это были буквы «У» и «Э».

Нет, сказал брат Захария. Такие только у меня. Я вырезал их в свою первую ночь в Городе Костей.

– Это были ваши инициалы? – спросил мальчик тихо и немного робко. – Когда вы еще были Сумеречным охотником, как я?

Брат Захария до сих пор считал себя Сумеречным охотником, но Джонатан сказал это без задней мысли.

Нет, сказал Джем, потому что он всегда был Джеймсом Карстерсом, когда говорил о том, что ему всего дороже. Не мои. Моего парабатая.

«У» и «Э». Уильям Эрондейл. Уилл.

Мальчик, казалось, был потрясен, но и насторожился. Он будто постоянно ждал подвоха, будто подозревал обман еще до того, как Захария что-то скажет.

– Мой отец говорит… говорил… что парабатай может стать твоей ужасной слабостью.

Слово «слабость» Джонатан произнес с ужасом. Интересно, подумал Захария, что мог считать слабостью человек, так вымуштровавший своего сына?

Брат Захария не хотел оскорбить покойного отца этого мальчика, поэтому он тщательно обдумал ответ. Мальчик был таким одиноким! Он помнил, какой драгоценной могла оказаться новая связь – особенно когда других у тебя не было. Это могло стать последним мостиком между тобой и утраченной жизнью.

Он вспомнил, как плыл за моря, потеряв всю семью. Не зная, что плывет к лучшему другу.

Полагаю, они могут быть и слабостью, ответил он. Зависит от того, кто именно твой парабатай. Я вырезал здесь его инициалы потому, что рука об руку с ним я всегда сражался лучше всего.

Джонатан Вейланд, ребенок, сражавшийся как ангел-воитель, явно был заинтригован.

– Я думаю… мой отец жалел, что у него был парабатай, – сказал он. – А теперь мне придется жить у него. Я не хочу быть слабым, и не хочу ни о чем жалеть. Я хочу быть лучшим.

Если будешь притворяться, что ничего не чувствуешь, притворство может стать правдой, сказал Джем. Это было бы прискорбно.

Какое-то время его парабатай пытался ничего не чувствовать. Кроме того, что чувствовал к Джему. Это едва его не уничтожило. И каждый день Джем притворялся, будто что-то чувствует, будто он добр, будто исправляет сломанное, помнит почти забытые имена и голоса, и надеялся, что это станет правдой.

Мальчик нахмурился.

– Почему прискорбно?

Отважней всего мы сражаемся, когда защищаем то, что нам дороже жизни, ответил Джем. Парабатай – это и щит, и клинок. Вам предначертано быть вместе. И вы принадлежите друг другу не потому, что одинаковые, а потому, что ваши различия дополняют друг друга и составляют вместе нечто большее – лучшего воина для высшей цели. Я всегда верил, что вместе мы не просто добиваемся лучшего, но становимся лучше всего, чем могли бы стать по отдельности.

На лице мальчика появилась улыбка, словно рассвет, внезапно и ярко вспыхнувший над водой.

– Я не против, – произнес Джонатан Вейланд и быстро добавил: – Я имею в виду, стать великим воином.

Он вздернул нос, изображая надменность: а то Джем, чего доброго, еще подумает, что он не против кому-нибудь принадлежать.

Что за мальчик! Больше хочет сражаться, чем обрести семью. И эти Лайтвуды – ждут подвоха от вампира, а могли бы оказать ему хоть какое-то доверие. И вампир, отталкивающий от себя друзей. Все они были когда-то ранены, но Брат Захария не мог на них не сердиться – хотя бы за дарованную им роскошь испытывать душевную боль.

Эти люди изо всех сил старались не чувствовать, пытались заморозить сердце у себя в груди, пока они не заледенеет окончательно и не треснет. А Джем отдал бы все свои холодные завтра за один-единственный день, когда его сердце снова было бы горячим, чтобы вновь полюбить так, как он когда-то любил.

Только вот Джонатан был ребенком, до сих пор пытавшимся добиться того, чтобы равнодушный отец им гордился, – даже после того, как смерть сделала это невозможным. Так что Джему следует проявить доброту.

Он подумал о том, как ловок и быстр этот мальчик, как бесстрашно он сражался незнакомым оружием в странной и кровавой ночи.

Уверен, ты будешь великим воином, сказал Джем.

Джонатан Вейланд склонил лохматую золотую голову, чтобы скрыть выступивший на щеках слабый румянец.

Одиночество мальчика слишком живо напомнило Джему ту ночь, когда он вырезал у себя на посохе эти инициалы – долгую, холодную ночь, когда чувствовать ледяную отчужденность Безмолвных Братьев у себя в голове было ему еще внове. Он не хотел умирать, но предпочел бы смерть жуткой изоляции от любви и тепла. Если бы только он мог умереть в объятиях Тессы, держа Уилла за руку… У него украли его собственную смерть.

Среди костей и бесконечной тьмы невозможно было остаться хоть сколько-нибудь похожим на человека.

Когда голоса Безмолвных Братьев должны были вот-вот поглотить все, чем он был, Джем изо всех сил вцепился в нити своей жизни. Прочнее этой среди них не было. Имя его парабатая стало криком, обращенным в бездну, зовом, на который всегда приходил ответ. Даже в Безмолвном Городе, даже в немом вое, утверждавшем, что жизнь Джема – больше ему не принадлежит, что она общая. Это больше не мои мысли это наши мысли. Это больше не моя воля, это наша воля.

Но было нечто, что он не желал делить ни с кем. Мой Уилл. Эти слова значили для Джема не то же самое, что для всех остальных. Это был вызов наступающей тьме. Мой бунт. Навсегда – мой.

Джонатан повозил ботинком по палубе и снизу вверх посмотрел на Джема. Тот понял, что он пытается рассмотреть под капюшоном лицо Брата Захарии. Джем надвинул капюшон, и тени под ним стали плотнее. Несмотря на это, Джонатан робко ему улыбнулся.

Джем не ожидал такой доброты от этого раненого ребенка. И она заставила Брата Захарию подумать, что Джонатан Вейланд, возможно, станет чем-то большим, чем великий воин.

Возможно, когда-нибудь у Джонатана появится парабатай, который поможет ему понять, кем именно он хочет стать.

Эта связь сильнее всякой магии, говорил себе Джем той ночью, сидя с ножом в руке и вырезая буквы на посохе. Эту связь я выбрал сам.

И он не смог – не пожелал – от нее отречься. Он взял имя «Захария», что означало «помнить». Помни его, приказал себе Джем. Помни их. Помни, почему. Помни единственный ответ на единственный вопрос. Не забывай.

Когда он вновь поднял глаза, Джонатан Вейланд уже ушел. Брат Захария пожалел, что не смог поблагодарить его – за то, что мальчик помог ему вспомнить.

* * *

Изабель никогда прежде не бывала в пассажирском терминале нью-йоркского порта, и он ее не слишком впечатлил. Терминал выглядел, как змея из стекла и металла, в брюхе которой им пришлось сидеть и ждать. Корабли были похожи на какие-то сараи на воде, а Изабель-то воображала, что из Идриса придет настоящий прекрасный корабль, вроде тех, на которых ходили пираты.

Когда они проснулись, было еще темно, а теперь едва-едва рассвело – и было очень холодно. Алек съежился в толстовке с капюшоном под ветром с синей воды, а Макс, капризничавший из-за раннего подъема, требовал внимания матери. Собственно, оба ее брата капризничали, и Изабель не знала, чего ждать.

Она увидела, как по трапу сходит ее отец, а рядом с ним мальчик. Рассвет прочертил над водой тонкую золотую линию. Ветер нахлобучил на речные волны белые капюшончики и играл с золотыми локонами мальчика. Спина у того была прямая и узкая, как рапира. Темная, облегающая одежда выглядела почти как доспехи. А на одежде виднелась кровь. Он и в самом деле был в бою! А мама с папой им с Алеком не позволяли сражаться даже с крошечными демонами!

Изабель обернулась к Алеку, уверенная, что тот разделяет ее возмущение по поводу такой несправедливости, и обнаружила, что тот во все глаза таращится на мальчика, словно с благоговением созерцает наступающее утро.

– Ого! – выдохнул Алек.

– А как же вампир? – возмутилась Изабель.

– Какой вампир? – рассеянно спросил Алек.

Мама шикнула на них.

У Джонатана Вейланда оказались золотые волосы и золотые глаза – и в этих глазах не было глубины. Это была сияющая, отражающая поверхность, показывавшая так мало, словно это были наглухо захлопнувшиеся двери храма. Остановившись перед Алеком с Изабель, он даже не улыбнулся.

«Верните лучше того Безмолвного Брата», – вот что почувствовала Изабель.

Она поглядела на маму, но та со странным выражением лица разглядывала мальчика.

Тот смотрел на нее в ответ.

– Я – Джонатан, – сказал он ей.

– Привет, Джонатан, – сказала мать Изабель. – Я – Мариза. Рада с тобой познакомиться.

Она протянула руку и коснулась его волос. Джонатан вздрогнул, но заставил себя не отшатнуться, и Мариза пригладила растрепанные ветром золотые кудри.

– Думаю, тебя пора подстричь, – сказала мама.

Это было настолько в ее духе, что Изабель улыбнулась и закатила глаза. Вообще-то Джонатана и правда не помешало бы подстричь. Его волосы спускались ниже воротника и были такими неровными, словно тот, кто стриг их в последний раз (очень давно!) не особенно старался. Что-то в Джонатане было от бездомного животного, в любой момент готового вздыбить шерсть на загривке и показать зубы. Хотя, казалось бы, откуда в ребенке взяться такому?

– Станешь еще красивей, – подмигнула мама.

– А разве это возможно? – сухо спросил Джонатан.

Алек рассмеялся. Джонатан удивился, словно до сих пор он Алека и не замечал. Изабель решила, что он вряд ли заметил кого-то, кроме ее матери.

– Дети, поздоровайтесь с Джонатаном, – велел папа Изабель.

Макс в восхищении уставился на Джонатана, уронил плюшевого кролика на бетонный пол, просеменил вперед и обхватил Джонатана за ногу. Тот снова вздрогнул, хотя на этот раз это больше было похоже на попытку защититься. Видимо, этот гений не сразу осознал, что трехлетний ребенок на него вовсе не нападает.

– Привет, Джонатан, – несколько невнятно произнес Макс, уткнувшись его в штанину.

Джонатан нерешительно похлопал Макса по спине.

Братской солидарности с Джонатаном братья Изабель совершенно даже не пахло. Когда они вернулись домой и принялись за неловкую светскую беседу – хотя на самом деле все хотели лишь снова отправиться спать – стало еще хуже.

– Джонатан может спать у меня в комнате, потому что мы друг друга любим, – предложил Макс.

– У Джонатана есть своя комната. Скажи Джонатану: «Спокойной ночи», – велела Мариза. – А когда мы все немножко отдохнем, сможешь снова его увидеть.

Изабель же направилась в свою комнату, но она все еще гудела от возбуждения и никак не могла уснуть. Она как раз красила ногти на ногах, когда до нее донесся тихий скрип двери ниже по коридору.

Изабель подскочила – ногти на одной ноге были накрашены черным с блестками лаком, а другая так и осталась в пушистом розовом носке – и бросилась к двери. Она приоткрыла ее на узенькую щелочку, высунула голову в коридор и увидела Алека, который точно так же выглядывал из своей комнаты. Оба они смотрели, как Джонатан Вейланд крадется по коридору. Изабель разразилась сложным набором жестов, чтобы узнать, не хочет ли Алек проследить за ним вместе с ней.

Алек таращился на нее в полном недоумении. Изабель любила старшего брата, но порой впадала в полное уныние, думая о предстоящей им когда-нибудь в будущем совместной охоте на демонов. Алек был не в состоянии запомнить ее крутые, по-военному четкие сигналы.

Изабель сдалась, и оба они поспешили вслед за Джонатаном, который не был знаком с планировкой Института, и поэтому мог только вернуться по собственным следам в кухню.

Там они его и нашли. Задрав рубашку, Джонатан промокал мокрым полотенцем красный порез на боку.

– Ангел помилуй! – ахнул Алек. – Ты ранен! Почему ты не сказал?

Изабель стукнула Алека по руке: своим возгласом он их выдал.

Джонатан виновато посмотрел на них: как будто его застали за воровством печенья из банки.

– Только не говорите своим родителям, – сказал он.

Алек бросил Изабель и подбежал к Джонатану. Он осмотрел порез, затем подвел Джонатана к стулу и заставил сесть. Изабель вовсе не удивилась. Стоило ей или Максу упасть, как Алек начинал суетиться.

– Рана неглубокая, – немного погодя сказал Алек, – но вообще-то родителям стоило бы сказать. Мама может наложить ираци – или что-нибудь еще…

– Нет! – запротестовал Джонатан. – Вашим родителям лучше вообще не знать, что так вышло. Мне просто не повезло, что один из них меня достал. Я – хороший боец.

Он говорил с такой страстью, что это почти пугало. Не будь ему всего десять лет, Изабель подумала бы, что он боится, как бы его не отослали прочь, сочтя негодным солдатом.

– Видно же, что ты крутой, – возразил Алек. – Просто нужно, чтобы кто-то прикрывал тебе спину.

Говоря это, он положил руку на плечо Джонатану. Это был скромный жест, которого сама Изабель даже не заметила бы. Вот только она никогда еще не видела, чтобы Алек так тянулся к кому-нибудь, кроме родных, – а Джонатан Вейланд в этот миг замер как вкопанный, словно боялся спугнуть его.

– Очень больно? – сочувственно спросил Алек.

– Нет, – прошептал Джонатан Вейланд.

Изабель подумала, что если бы Джонатану Вейланду отрубило ногу, он и тогда сказал бы, что ему не больно; но Алек был наивен.

– Ну, ладно, – сказал ее брат, ободряюще кивнув раненому. – Я сейчас кое-что принесу из лазарета. Разберемся с этим сами.

Он отправился за перевязочными материалами, оставив Изабель и странного истекающего кровью мальчика вдвоем.

– Вы с братом, кажется… очень близки, – заметил Джонатан.

Изабель заморгала.

– Ну, конечно.

Тоже мне новость – а кто не близок со своими братьями? Но Изабель воздержалась от сарказма, поскольку Джонатан был гостем, и, к тому же, раненым.

– Так, значит… вы станете парабатаями? – рискнул спросить Джонатан.

– Ой, нет, не думаю, – покачала головой Изабель. – Парабатаи – это немножко старомодно, разве нет? К тому же, мне не нравится, что для этого нужно пожертвовать своей независимостью. Я прежде всего принадлежу себе, и только во вторую очередь я дочь своих родителей и сестра своих братьев. Я и так уже много кому кто. И не хочу никому быть кем-то еще – во всяком случае, надолго. Понимаешь?

Джонатан улыбнулся. Один зуб у него был сколот. «Интересно, как это случилось?», – подумала Изабель. И тут же подумала, что зуб ему откололи в какой-нибудь эпической драке.

– Не знаю, – ответил Джонатан на ее вопрос. – Я-то никому никто.

Изабель закусила губу. До сих пор она не осознавала, что принимает чувство защищенности как должное.

Пока Джонатан говорил, он смотрел на Изабель, но стоило разговору прерваться, как он снова уставился на дверь, за которой исчез Алек.

Изабель не могла не отметить, что Джонатан Вейланд провел у них в доме меньше трех часов, но уже явно пытается подыскать парабатая.

Затем он раскинулся на стуле с прежним видом «я-слишком-крут-для-вашего-Института», и раздраженная его позерством Изабель забыла об этой мысли. Только ей, Изабель, позволено быть позером в этом Институте.

Они с Джонатаном играли в гляделки, пока не вернулся Алек.

– Ой… тебе как лучше, чтобы я тебя перевязал? Или хочешь сам?

Лицо Джонатана оставалось непроницаемым.

– Я сам могу. Ничего мне не нужно.

– Ой, – с несчастным видом сказал Алек.

Изабель не могла понять, чем объясняется это деланое безразличие Джонатана – желанием оттолкнуть их или стремлением защититься. Но он был ранен. Алек все еще стеснялся чужих, а Джонатан явно был человеком замкнутым, так что между ними будет одна сплошная неловкость, хотя Изабель уже видела, что на самом деле они друг другу понравились. Она вздохнула. Мальчики – это нечто. Придется взять ситуацию в свои руки.

– Сиди смирно, идиот, – велела она Джонатану, выхватила у Алека мазь и принялась наносить ее на рану. – Побуду ангелом милосердия.

– Э-э-э… – протянул Алек. – Кажется, многовато мази…

Действительно, все выглядело так, как будто кто-то слишком сильно сжал середину тюбика с зубной пастой. Но Изабель считала, что если боишься запачкать руки, результатов не жди.

– Все нормально, – быстро сказал Джонатан. – В самый раз. Спасибо, Изабель.

Изабель подняла глаза и усмехнулась. Алек быстро размотал бинт. Заметив, что мальчики вышли из ступора, Изабель отступила. Родители не обрадуются, если она нечаянно превратит их гостя в мумию.

– Что тут происходит? – раздался в дверях голос Роберта Лайтвуда. – Джонатан! Ты же сказал, что не ранен!

Обернувшись, Изабель увидела на пороге кухни и маму, и папу – руки сложены на груди, глаза прищурены. Она предположила, что у родителей имеются возражения против того, чтобы они с Алеком играли с новичком в доктора. И возражения весьма серьезные.

– Да мы просто слегка его подлатали, – встревоженно объяснил Алек, загораживая от них стул, на котором сидел Джонатан. – Так, пустяки.

– Я сам виноват, что меня ранили, – сказал Джонатан. – Я знаю: оправдания – это непрофессионально. Такого больше не повторится.

– Не повторится? – переспросила мать. – Все время от времени получают ранения. Что, собираешься сбежать в Безмолвные Братья?

Джонатан пожал плечами.

– Я хотел вступить в Железные Сестры, но они прислали мне отказ – обидный и сексистский.

Все рассмеялись. Секундный испуг на лице Джонатана сменился радостью, но в следующий миг все его чувства снова исчезли под маской безразличия, словно захлопнулась крышка на сундуке с сокровищами. Мать Изабель занялась раной Джонатана, отец остался у двери.

– Джонатан… – пробормотала Мариза. – Кто-нибудь вообще зовет тебя по-другому?

– Нет, – сказал Джонатан. – Отец обычно шутил, что заведет себе другого Джонатана, если я не справлюсь.

Изабель подумала, что, возможно, это не было шуткой.

– Мне вот кажется, что называть ребенка-нефилима Джонатаном – все равно что назвать ребенка-простеца Джебедайей, – заметила мать Изабель.

– Джоном, – поправил отец. – Простецы часто называют своих детей Джонами.

– Что, правда? – Мариза пожала плечами. – А я была уверена, что Джебедайями.

– Второе имя у меня – Кристофер, – сказал Джонатан. – Можете… можете звать меня Кристофером, если хотите.

Мариза и Изабель обменялись красноречивыми взглядами. Они всегда умели так общаться. Изабель думала, это потому, что они – единственные две женщины тут, и поэтому особенные друг для друга. Она представить себе не могла, чтобы мама сказала что-нибудь, чего ей не хотелось бы слышать.

– Мы не собираемся тебя переименовывать, – грустно промолвила мама.

Изабель не знала, что именно расстроило ее маму: то, что Джонатан подумал, будто они и вправду это сделают – дадут ему новое имя, как домашнему животному, – или то, что позволил бы им это.

Но что Изабель знала наверняка, так это то, что мать смотрела на Джонатана точно так же, как в свое время – на Макса, когда тот еще только учился ходить. А значит, об испытательном сроке разговоров больше нет. Джонатан остается.

– Но может быть, прозвище? – предложила Мариза. – Что скажешь насчет «Джейса»?

Джанатан помолчал, искоса, но внимательно глядя на Маризу. В конце концов он ей улыбнулся – улыбкой слабой и холодной, как первый утренний свет, но все больше теплеющей от надежды.

– Думаю, «Джейс» подойдет, – сказал Джонатан Вейланд.

* * *

Пока Джонатан знакомился с семьей, а вампиры, холодные, но свернувшиеся вместе в клубок, спали в трюме корабля, Брат Захария шагал по чужому для него городу. Спешившие мимо люди его не видели, но он замечал свет в их глазах, как будто он только что вспыхнул. Автомобильные гудки, визг шин и многоголосая болтовня на множестве языков сливались в длинную живую песню. Брат Захария не мог ее петь. Но мог слушать.

Это случалось с ним не в первый раз – когда в том, что есть, он видел след того, что когда-то было. Мальчик был совершенно другим. И не имел никакого отношения к Уиллу. Джем это знал. Джем (в те мгновения, когда он вспоминал Уилла, он всегда был Джемом) привык различать потерянного и самого дорогого его сердцу Сумеречного охотника в тысячах лиц и жестов других Охотников, в повороте головы или в звучании голоса. Не настоящее (единственное и навсегда утраченное) лицо; не настоящий (давно умолкший) голос, но порой, хотя все реже и реже, нечто похожее.

Его рука крепко сжимала посох. Уже много долгих холодных дней он не уделял резьбе под ладонью столько внимания.

Это чтобы я не забывал, во что верю. Если хоть какая-то его частица может остаться со мной, – а я верю, что может, – то он рядом. Ничто не в силах нас разлучить.

Он позволил себе улыбнуться. Он не мог разомкнуть губ, но все еще мог улыбаться. Он все еще мог говорить с Уиллом, хоть больше и не слышал ответа.

Жизнь – не корабль, уносящий нас на волнах жестокого, неустанного прилива прочь от всего, что мы любим. Ты не потерян для меня, ты не остался навсегда на недостижимом берегу. Жизнь – это колесо.

На реке он слышал русалок. Из искорок города к утру разгорался новый огонь. Рождался новый день.

Если жизнь – это колесо, она вновь принесет тебя ко мне. А я должен только не терять веры.

Даже когда иметь сердце казалось непереносимо трудно, все равно это было лучше, чем вовсе его не иметь. Даже когда Брату Захарии казалось, что он проигрывает борьбу и потеряет все, что у него было, оставалась еще надежда.

Порой мне кажется, что ты так далеко от меня, мой парабатай.

Отблески на воде ничего не стоили по сравнению с мимолетной улыбкой мальчика – и дикой, и испуганной одновременно. Это был ребенок, направлявшийся в новый дом, – точно так же, как Уилл и маленький Захария когда-то в печали и одиночестве отправлялись туда, где им суждено было обрести друг друга. Джем надеялся, что мальчик обретет счастье.

Джем улыбнулся в ответ – мальчику, которого давно уже не было на свете.

– Иногда, Уилл, – произнес он, – мне кажется, что ты совсем рядом.

Кассандра Клэр, Сара Риз Бреннан. Длинные тени

Старые грехи отбрасывают длинные тени.

Английская пословица

Лондон, 1901 год

Железнодорожный виадук угрожающе нависал над зданием церкви Святого Спасителя. В свое время простецы всерьез обсуждали, не снести ли церковь, чтобы освободить место для будущей стройки, но эта идея встретила неожиданно яростное сопротивление. Так что железная дорога делала небольшую петлю, и шпиль церкви по-прежнему тянулся вверх, пронзая ночное небо серебристым кинжалом.

Под арками, крестовинами и грохочущими рельсами привычно раскинулся большой оживленный базар – вотчина городских торговцев. Ночью рынок принадлежал Нижнему миру.

Вампиры и оборотни, колдуны и фейри встречались под звездами и под покровом волшебства, куда не пробиться человеческому глазу. Они расставляли свои магические лотки на месте палаток, где днем торговали люди, под мостами и вдоль узких улочек. Но прилавки Сумеречного базара ломились не от яблок или репы. Под темными сводами они сияли колокольчиками и лентами, переливались яркими цветами: изумрудно-зеленым, кроваво-красным, огненно-рыжим. Брат Захария уловил горячий запах благовония и расслышал песни оборотней о призрачной красоте луны и призывные крики фейри, обращенные к детям.

Сумеречный базар открылся в первый раз после Нового года (по английскому календарю), хотя в Китае новый год еще не наступил. Брат Захария покинул Шанхай ребенком, в семнадцать лет уехал из Лондона, перебравшись в Безмолвный город, где о ходе времени напоминали лишь новые захоронения павших воинов. И все-таки новогодние праздники сохранились в памяти со времен его человеческой жизни: он до сих пор помнил эгг-ног[3] и гадания в Лондоне, фейерверки и лунные пельмени в Шанхае.

Снег падал на Лондон. Воздух – хрустящий и холодный, как свежее яблоко – приятно обдувал лицо. Голоса братьев тихо звучали в голове, не мешая Захарии наслаждаться одиночеством.

Он прибыл сюда с миссией, но позволил себе порадоваться встрече с Лондоном и Сумеречным базаром, возможности подышать чистым воздухом, не отягощенным прахом погибших. Здесь веяло свободой, и он снова чувствовал себя молодым.

Он радовался, но это не означало, что обитатели Сумеречного базара радовались вместе с ним. Он видел, как нежить и даже простецы провожали его взглядами – далеко не дружелюбными. Мрачный шепот пробивался сквозь гул обычных разговоров.

Обитатели Нижнего мира считали Базар своим пространством, отвоеванным у ангелов. Вторжение Захарии явно не вызывало у них восторга. Захария принадлежал к Безмолвному Братству – отшельникам, поселившимся среди старых костей, посвятившим себя городу мертвых. Никто не горел желанием распахнуть свои объятия Безмолвному Брату, да и появление Сумеречного охотника вряд ли могло доставить кому-то удовольствие.

Пока он копался в своих сомнениях, перед ним открылось зрелище еще более странное. Чего-чего, а такого он никак не ожидал увидеть на Базаре.

Юный Сумеречный охотник отплясывал канкан с тремя фейри. Захария узнал в нем Мэтью – младшего сына Шарлотты и Генри Фэйрчайлдов. Он заливисто смеялся, запрокинув голову; белокурые волосы ловили отблески огней.

Брат Захария едва успел задаться вопросом, не околдован ли Мэтью, как мальчишка увидел его и рванул вперед, оставляя своих партнерш в полном замешательстве. Фейри не привыкли, чтобы смертные бросали их посреди танца.

Но Мэтью как будто даже не заметил их недовольства. Он подбежал к Захарии, обхватил его за шею и нырнул под капюшон Безмолвного Брата, чтобы поцеловать его в щеку.

– Дядя Джем! – радостно воскликнул Мэтью. – Что ты здесь делаешь?

Идрис, 1899 год

Мэтью Фэйрчайлд почти никогда не терял самообладания. Но если такое случалось, он старался сделать так, чтобы все запомнили это надолго.

Последний раз это произошло два года назад, во время недолгого пребывания Мэтью в Академии Сумеречных охотников – учебном заведении, где массово готовили образцовых зануд для борьбы с демонами. Все началось с незапланированной стычки с демоном в окрестном лесу, после которой толпа учеников собралась на верху башни и наблюдала за прибытием обеспокоенных родителей.

От обычного добродушия Мэтью не осталось и следа. Его лучшего друга, Джеймса, обвинили в случившемся – всего лишь потому, что тот носил в себе каплю демонической крови и обладал способностью (с точки зрения Мэтью – просто замечательной!) превращаться в тень. Джеймсу грозило исключение. А вот истинные виновники – подлый Аластер Карстерс и его гнилые дружки – опять вышли сухими из воды. Жизнь вообще и Академия в частности определенно возглавляли парад несправедливости.

Мэтью даже не представился случай спросить Джеймса, хочет ли тот быть парабатаем. Он как раз собирался предложить приятелю стать его братом по оружию, но хотел сделать это в такой необычной, запоминающейся манере, чтобы у Джеймса не возникло и мысли отказаться.

К воротам уже стремительно шагал мистер Эрондейл, отец Джеймса, прибывший одним из первых. С черными волосами, развевающимися от ветра и ярости, он, спору нет, выглядел очень внушительно.

Несколько девочек, допущенных в Академию, с любопытством поглядывали на Джеймса: даже с неудачной стрижкой и некоторой скованностью в манерах тот очень походил на своего отца. Но Джеймс, наивная душа, не замечал прикованного к нему внимания. Для вида уткнувшись в книгу, он неловко ерзал и тонул в черном отчаянии.

– Не приведи господи иметь такого отца, – поежился Юстас Ларкспир.

– Я слышал, он чокнутый, – хохотнул Аластер. – Еще бы, только ненормальный может жениться на кровью демонов и родить детей, которые…

– Не надо, – тихо попросил маленький Томас.

Ко всеобщему удивлению, Аластер закатил глаза и замолк.

Мэтью хотелось заткнуть рот Аластеру, но Томас уже это сделал, а Мэтью не мог себе представить, как заставить Аластера замолчать навсегда. Разве что вызвать его на дуэль? Впрочем, он сомневался, что это сработает. Аластер не был трусом: наверняка он примет вызов, но потом станет вдвое болтливее. Да и драки были не в стиле Мэтью. Он умел драться, но не думал, что насилие решает все проблемы.

Разумеется, к угрожающей всему миру проблеме демонов это не относилось.

Мэтью резко повернулся и двинулся вниз по лестнице.

Он бродил один по залам Академии, и на душе у него было скверно. И все же, несмотря на дурное настроение, он помнил, что ни в коем случае нельзя надолго упускать из виду Лайтвудов – Кристофера и Томаса.

Когда Мэтью было шесть лет, его старший брат, Чарльз Бьюфорд, отправился с мамой на собрание в лондонский Институт. Мама, Шарлотта Фэйрчарлд, была Консулом, то есть самой важной персоной в мире Сумеречных охотников, и Чарльз всегда интересовался ее работой, а потому не возмущался, что какие-то надоедливые нефилимы постоянно отнимают у нее время. Пока они собирались, Мэтью ревел в коридоре, вцепившись в подол маминого платья. Мама опустилась на колени и попросила Мэтью заботиться о папе, пока их с Чарльзом не будет.

Мэтью серьезно отнесся к возложенной на него ответственности. Папа, конечно, гений, но все считали его инвалидом, потому что он не мог ходить. Если за ним не присмотреть, он мог запросто забыть поесть, увлекшись своими изобретениями. Папа не мог обойтись без Мэтью – и тем более абсурдной казалась затея отправить Мэтью в Академию.

Мэтью нравилось заботиться о людях, и у него это хорошо получалось. Когда им было по восемь лет, Кристофера Лайтвуда застукали в папиной лаборатории, где он проводил в высшей степени любопытный, как выразился папа, эксперимент. Мэтью тогда заметил, что в лаборатории исчезла стена, и взял Кристофера под свое крыло.

Кристофер и Томас – кузены по крови, потому что их отцы – родные братья. Мэтью не приходился им настоящим кузеном: он исключительно из вежливости называл их родителей тетей Сесили и дядей Габриэлем – ну и тетей Софи и дядей Гидеоном соответственно. Их родители дружили. У мамы не осталось никого из близких, а папина семья неодобрительно относилась к тому, что мама – Консул.

Джеймс доводился Кристоферу кровным кузеном, потому что тетя Сесили была родной сестрой мистера Эрондейла. Мистер Эрондейл руководил лондонским Институтом, и Эрондейлы вели замкнутый образ жизни. Злые языки называли их снобами, возомнившими, будто они выше других, но Шарлотта сказала, что так считают только невежественные люди. Она объяснила Мэтью, что Эрондейлы просто натерпелись от недоброжелателей из-за того, что миссис Эрондейл – чародейка.

И все-таки, управляя Институтом, трудно оставаться затворником. Мэтью и раньше встречал Джеймса на всяких праздниках и пытался подружиться с ним, но мешало то, что на вечеринках Мэтью всегда старался развлекать гостей, а Джеймс предпочитал сидеть в углу, уткнувшись в книжку.

Общительному Мэтью ничего не стоило завести друзей, но он не видел в этом смысла, если добыча сама шла в руки. Друзей, доставшихся легко, можно так же легко потерять, а Мэтью хотел крепкой и долгой дружбы.

Поначалу казалось, что Джеймс его невзлюбил, и Мэтью очень расстраивался, но в конце концов ему все-таки удалось завоевать расположение нелюдимого мальчишки. Он до сих пор не мог понять, как это получилось, и чувствовал себя неловко, но недавно Джеймс назвал себя, Мэтью, Кристофера и Томаса «тремя мушкетерами и д’Артаньяном», героями его любимой книги. Все складывалось неплохо, если не считать тоски по папе, но вот теперь Джеймса исключили из Академии, и мир рухнул. Тем не менее, Мэтью не мог забыть про свои обязанности.

У Кристофера сложились в прямом смысле взрывные отношения с наукой, и после недавнего происшествия профессор Фелл наказал Мэтью следить за тем, чтобы Кристофер не контактировал с легковоспламеняющимися материалами. А Томас был настолько тихим и миниатюрным, что они постоянно теряли его из виду, а будучи предоставлен самому себе, он неизбежно тянулся к Аластеру Карстерсу.

Ситуация сложилась отвратительная, но одна светлая сторона в ней все-таки была. Найти потерявшегося Томаса не составляло никакого труда: достаточно было идти на мерзкий голос Аластера.

К сожалению, это означало, что придется увидеть и лицо Аластера – не менее мерзкое.

Мэтью разыскал Аластера довольно быстро: тот стоял у окна, а рядом застенчиво жался Томас.

Томас боготворил своего кумира, и это не поддавалось разумному объяснению. Единственное, что, по мнению Мэтью, могло вызывать в Аластере интерес, так это его необычайно выразительные брови, но, в конце концов, ведь не брови красят человека!

– Ты очень расстроен, Аластер? – расслышал Мэтью тихий голос Томаса, когда подошел ближе и навострил уши.

– Отстань, сопля, – огрызнулся Аластер, хотя и беззлобно. Даже он не мог устоять перед обожанием.

– Ты слышал этого подлого, коварного змея? – спросил Мэтью. – Пойдем отсюда, Том.

– А, наседка Фэйрчайлд, – усмехнулся Аластер. – Какой прекрасной женушкой ты станешь для кого-нибудь в недалеком будущем.

Мэтью пришел в ярость, заметив проблеск улыбки на лице Томаса, хотя тот быстро спрятал ее из уважения к чувствам Мэтью. Кроткому Томасу здорово доставалось от сестер, которые привыкли им командовать. Похоже, грубость Аластера он по ошибке принимал за смелость.

– Жаль, что не могу сказать того же о тебе, – парировал Мэтью. – Неужели ни одна добрая душа не намекнула тебе, что твоя прическа… как бы помягче выразиться… нелепа? Друг? Папа? Никого не волнует, что ты делаешь из себя посмешище? Или у тебя все время уходит на пакости ни в чем не повинным людям и тебе просто некогда обращать внимание на свой жалкий внешний вид?

– Мэтью! – остановил его Томас. – У него друг умер!

Мэтью так и подмывало заметить, что именно Аластер и его дружки натравили демона на Джеймса, и то, что их подлый розыгрыш пошел не по плану, лежит на их совести. Однако он подозревал, что это очень огорчит Томаса.

– Ладно, пойдем, – сказал он. – Хотя у меня из головы не идет: чья же это была идея?

– Погоди-ка, Фэйрчайлд, – рявкнул Аластер. – А ты иди пока, Лайтвуд.

Томас явно встревожился, но Мэтью знал, что тот не посмеет ослушаться своего идола. Когда кузен поднял на него светло-карие глаза, Мэтью кивнул, и Томас нехотя поплелся прочь.

Как только он скрылся из виду, Мэтью и Аластер приняли боевую стойку. Мэтью понимал, что Аластер намеренно отослал Томаса. Он закусил губу, приготовившись к драке.

Но Аластер не стал драться.

– Кто ты такой, чтобы строить из себя моралиста, рассуждать о розыгрышах и отцах, учитывая обстоятельства твоего рождения?

Мэтью нахмурился.

– О чем это ты, Карстерс?

– Все говорят о твоей маме и ее неженской профессии, – ответил этот червяк, Аластер Карстерс. Мэтью нахмурился, но Аластер продолжал, повысив голос. – Женщина не может быть хорошим Консулом. Тем не менее, никто не смеет возражать против этого открыто: ведь твою мать поддерживают могущественные Лайтвуды.

– Да, мы дружим семьями, – сказал Мэтью. – Тебе не знакомо такое понятие, как дружба, Карстерс? Тогда мне жаль тебя, потому что для всех остальных оно в порядке вещей.

Аластер вскинул брови.

– О, лучшие друзья, кто бы сомневался. Твоей маме, должно быть, нужны друзья, потому что какой из твоего папы мужчина?

– Прошу прощения? – переспросил Мэтью.

– Странно, что ты родился спустя столько времени после того, как с твоим отцом произошел этот несчастный случай. – Аластер подкрутил воображаемые усы. – Странно, что семья твоего отца не хочет иметь с тобой ничего общего и требует, чтобы твоя мать отказалась от фамилии мужа. И еще примечательно, что ты ни капли не похож на своего папу, а цвет волос у тебя такой же, как у Гидеона Лайтвуда.

Гидеон Лайтвуд был отцом Томаса. Не удивительно, что Аластер отослал Томаса, прежде чем выдвинуть такое нелепое обвинение.

Оно действительно казалось абсурдным. Да, правда, что Мэтью родился белокурым, в то время как у его мамы волосы каштановые, а у отца и Чарльза Бьюфорда – рыжие. Мама Мэтью была миниатюрной, но Кук уверяла, что Мэтью обгонит в росте Чарльза Бьюфорда. Дядя Гидеон часто сопровождал маму. Мэтью знал, что он вступался за нее, когда она конфликтовала с Клэйвом. Однажды мама назвала Гидеона своим хорошим и верным другом. Мэтью никогда особо не задумывался об этом.

Мама говорила, что у его отца такое милое, дружелюбное, веснушчатое лицо. Мэтью всегда хотел быть похожим на него.

Но увы…

– Не понимаю, о чем ты, – произнес Мэтью, и собственный голос показался ему чужим.

– Генри Бранвелл тебе не отец! – выпалил Аластер. – Ты – ублюдок Гидеона Лайтвуда. Все это знают, кроме тебя.

В приступе ослепительной ярости Мэтью заехал ему кулаком в лицо. После чего отправился на поиски Кристофера, а когда нашел, вручил ему спички.

Прошло короткое, но насыщенное событиями время, прежде чем Мэтью навсегда покинул школу. За это время взорвалось крыло Академии.

Мэтью сознавал, что совершил неслыханно дерзкий поступок, но, хотя и был не в себе, предложил Джеймсу стать его парабатаем, и каким-то чудом Джеймс согласился. Мэтью и его папа договорились задержаться в лондонском доме Фэйрчайлдов, чтобы Мэтью мог побыть и с папой, и с парабатаем. С точки зрения Мэтью, все получилось как надо.

Если бы только он мог забыть.

Сумеречный базар, Лондон, 1901 год

Джем замер перед танцующим пламенем под сводами черных железных арок лондонского Базара. Он был изумлен появлением знакомого лица в таком неожиданном месте и теплым приветствием Мэтью.

Конечно, он был знаком с сыном Шарлотты. Другой ее мальчик, Чарльз, всегда держался холодно и неприветливо, когда они встречались по официальным делам. Брат Захария знал, что Безмолвные Братья должны оставаться в стороне от мира. Аластер, сын его дяди Элайаса, ясно дал это понять, когда Брат Захария в свое время обратился к нему.

Так и должно быть, прозвучали у него в голове голоса Братьев. Он не всегда мог отличить один голос от другого. Они сливались в тихий хор, исполняя беззвучную, но ни на миг не умолкающую песню.

Джем не обиделся бы на Мэтью, если бы тот относился к нему так же, как и многие другие. Но, похоже, мальчишка не разделял общего мнения. На его светлом, нежном личике проступил испуг.

– Я слишком бесцеремонен? – с тревогой спросил он. – Просто я подумал, что как парабатай Джеймса могу называть тебя так же, как и он.

Конечно, можешь, сказал Брат Захария.

Для Джеймса, его сестры Люси и сестры Аластера, Корделии, он всегда оставался просто Джемом. Захария считал эту троицу самыми милыми детьми на свете. Он понимал, что, возможно, пристрастен, но ему было неважно, как обстоит дело в действительности. Главное – он твердо верил, что это так.

Мэтью светился от радости. Захария подумал о матери Мэтью и о той доброте, которая досталась трем сиротам, когда она сама еще, по сути, была ребенком.

– В лондонском Институте только о тебе и говорят, – признался Мэтью. – Джеймс, Люси, дядя Уилл и тетя Тесса тоже. Мне кажется, я знаю тебя намного лучше, чем на самом деле, так что прошу прощения, если злоупотребляю твоей добротой.

Какие могут быть злоупотребления, когда тебе всегда рады, сказал Джем.

Улыбка Мэтью расползлась еще шире, придавая лицу особую привлекательность. Джем подумал, что тепла в мальчике даже больше, чем в его матери, и оно прямо-таки рвется наружу. Мэтью воспитывали открытым и честным, учили радоваться и доверять миру.

– Как бы я хотел послушать о ваших приключениях с дядей Уиллом и тетей Тессой! – воскликнул Мэтью. – Должно быть, вы здорово проводили время! А с нами ничего интересного не происходит. Говорят, что между тобой и тетей Тессой была настоящая роковая страсть, прежде чем ты стал Безмолвным Братом. – Мэтью спохватился. – Извини! Вечно я болтаю, что на ум взбредет! Просто я так взволнован, и мне не терпится с тобой поговорить. Конечно, нехорошо напоминать тебе о твоей прошлой жизни. Надеюсь, я тебя не расстроил и не обидел. Мир?

Мир, эхом отозвался Брат Захария, тая от умиления.

– Я уверен, у тебя мог быть жаркий роман с кем угодно, стоило тебе захотеть, – продолжал Мэтью. – Это кто угодно скажет. О господи, я опять сморозил глупость, да?

Спасибо на добром слове, сказал Брат Захария. Разве не прекрасна эта ночь?

– Я вижу, ты очень тактичный человек, – сказал Мэтью и хлопнул Брата Захарию по спине.

Они побрели по рядам Сумеречного базара. Брат Захария выискивал одного чародея, который согласился ему помочь.

– А дядя Уилл знает, что ты в Лондоне? – спросил Мэтью. – Ты собираешься встретиться с ним? Если дядя Уилл узнает, что ты был в Лондоне и не зашел к нему, а я знал и не сказал – мне конец! Цветок завянет, не успев расцвести. Юная жизнь загублена, едва начавшись. Подумай о моей судьбе, дядя Джем, – она в твоих руках!

В моих руках? – переспросил Брат Захария.

Нетрудно было догадаться, что именно хотел разузнать Мэтью.

– Еще было бы очень любезно с твоей стороны, если бы ты не упоминал о том, что видел меня на Сумеречном базаре, – вкрадчиво произнес Мэтью, обезоруживая собеседника своей обаятельной улыбкой.

Безмолвные Братья – как правило, злостные сплетники, сказал Брат Захария. Но для тебя, Мэтью, я сделаю исключение.

– Спасибо, дядя Джем! – Мэтью повис на руке Джема. – Я вижу, что мы станем хорошими друзьями.

Джем подумал, что они, должно быть, выглядят ужасно даже для завсегдатаев Базара: такой солнечный ребенок беспечно болтается на руке Безмолвного Брата, окутанного плащом темноты. Но Мэтью, казалось, пребывал в блаженном неведении.

Я уверен, что так и будет, сказал Джем.

– Моя кузина Анна говорит, что Сумеречный базар – это самое потешное место на свете! – радостно воскликнул Мэтью. – Ты, конечно, знаешь Анну. С ней тоже не соскучишься. Она отменно разбирается в жилетах, лучше всех в Лондоне. Я встретил очень симпатичных фейри, они пригласили меня, и я подумал: почему бы не прийти посмотреть?

Фейри, с которыми танцевал Мэтью, прошмыгнули мимо лучами света в цветочных коронах. Один мальчик-фейри с перепачканными соком странных фруктов губами остановился и подмигнул Мэтью. Он, казалось, вовсе не обиделся на то, что Мэтью бросил их в танце, хотя с этими фейри никогда не знаешь наверняка: внешность у них обманчива. Мэтью смутился, бросил осторожный взгляд на Брата Захарию и подмигнул мальчику в ответ.

Брат Захария чувствовал, что должен предупредить его: Твои друзья могут затевать что-то нехорошее. Фейри часто так делают.

Мэтью улыбнулся, и на его невинном личике промелькнуло озорное выражение.

– Я и сам этим балуюсь.

Это не совсем то, что я имею в виду. И ни в коем случае не хочу обидеть никого из жителей Нижнего мира. Среди них столько же надежных, сколько и среди Сумеречных охотников, но это означает, что верно и обратное. Просто нелишне помнить, что не все обитатели Сумеречного базара благосклонно относятся к нефилимам.

– Кто может их винить? – беззаботно произнес Мэтью. – Только ханжи. За исключением присутствующих, дядя Джем! Мой папа часто рассказывает о своем друге-чародее. Они вместе изобрели Порталы, ты знал? Мне бы тоже хотелось иметь близкого друга из Нижнего мира.

Магнус Бейн был бы хорошим другом для любого, согласился Брат Захария.

Открыто предлагать Мэтью подружиться с Магнусом – верным другом Джемова парабатая – было бы чересчур. Хотя, возможно, он слишком осторожничал. Наверняка многих обитателей Нижнего мира покорило бы обаяние Мэтью.

Уилл ясно дал понять, что его Институт готов помогать жителям Нижнего мира, нуждающимся в помощи, так же, как простецам и Сумеречным охотникам. Возможно, новое поколение вырастет более благосклонным к Нижнему миру.

– Анны сегодня нет здесь, – добавил Мэтью. – Зато ты есть, так что все хорошо. Чем займемся? Ты ищешь что-то особенное? Я думал купить Джейми и Люс книгу. Любая подойдет. Они читают все подряд.

Джем еще больше проникся к нему, когда услышал, с какой нежностью он говорит о Джеймсе и Люси.

Если мы увидим подходящую книгу, сказал он, обязательно купим. Но я бы предпочел обойтись без черномагических фолиантов.

– Никакой черной магии, клянусь ангелом! – рассмеялся Мэтью. – Хотя Люс прочитала бы наверняка. Она хоть и с виду тихоня, но в душе сорвиголова, эта Лю.

У меня есть поручение, сказал Джем, от тех, кого я высоко ценю. Из уважения к ним я больше ничего не могу сказать.

– Я понимаю, – сказал Мэтью, радуясь тому, что заслужил со стороны Джема хотя бы небольшое доверие. – Не буду допытываться, но могу ли я чем-нибудь помочь? Ты можешь положиться на меня, если хочешь. Мы ведь любим одних и тех же людей, не так ли?

Искренне благодарю тебя за предложение.

И речи быть не могло о том, чтобы привлечь ребенка в качестве помощника – во всяком случае, в нынешних поисках. Но рядом с ним Захария почувствовал, что мог бы позаимствовать у Мэтью немного восхищенного любопытства, с которым тот осматривал прилавки и впитывал все звуки и краски Сумеречного базара.

На лотках лежали волшебные фрукты, но стоявший рядом оборотень ругался, что его обманывают, и никак не мог сторговаться с гоблинами. В киосках под красно-белыми полосатыми навесами продавали пепельные ириски, происхождение которых не внушало Брату Захарии никакого доверия. Мэтью остановился перед синекожей чародейкой, которая жонглировала игрушечными единорогами, раковинами русалок и маленькими огненными колесиками, и, заливаясь смехом, принялся флиртовать с ней, пока та не сказала, что ее зовут Катарина. Она добавила, что вряд ли он отважится зайти к ней в гости, но, когда он улыбнулся, улыбнулась ему в ответ. Брат Захария предположил, что для молодежи это дело обычное.

Казалось, Сумеречный базар с нескрываемым интересом наблюдает за Мэтью. Все привыкли, что Сумеречные охотники приходят сюда только по делу: в поисках свидетелей или в погоне за злоумышленниками.

Мэтью зааплодировал, когда другой ларек подошел к нему сам – на курьих ножках. Фейри с копной волос, похожей на одуванчик, выглядывала из-за полок со склянками, в которых плескались разноцветные огоньки и жидкости.

– Привет, симпатяга. – Ее голос трещал, как сухая кора.

– Ты к кому из нас обращаешься? – со смехом спросил Мэтью, опираясь локтем на плечо Брата Захарии.

Фейри подозрительно покосилась на Захарию.

– О-о, Безмолвный Брат на нашем скромном рынке. Нефилимы сказали бы, что нам оказана честь.

А сами вы как считаете? – спросил Захария, выступая вперед и загораживая собой Мэтью.

Мэтью вынырнул у него из-за спины и бесстрашно шагнул к прилавку, чтобы рассмотреть пузырьки.

– Славные зелья, – сказал он, улыбаясь женщине. – Ты сама их готовила? Эффектное шоу. Ты вроде как изобретательница, да? Мой папа тоже изобретатель.

– Я рада, что на Базаре нашелся хоть кто-то, кого заинтересовал мой товар, – проворчала женщина. – Вижу, язык у тебя медовый, под стать волосам. Сколько тебе лет?

– Пятнадцать, – без запинки ответил Мэтью.

Он начал перебирать пузырьки, постукивая кольцами по стеклу и деревянным пробкам с золотой и серебряной окантовкой. Между делом он рассказывал о своем отце и волшебных зельях, знакомых ему по книжкам.

– Ага, пятнадцать лет, и по тебе видно, что это было вечное лето. Как говорят, только мелкая река может сверкать так ярко, – сказала фейри, и Мэтью поднял на нее удивленный взгляд ребенка. Улыбка промелькнула на его лице, всего на мгновение.

Прежде чем Джем успел вмешаться, улыбка вернулась.

– А, понятно. «У него нет ни гроша, а с виду он кажется миллионером. Можно ли желать большего?»[4] – процитировал Мэтью. – Оскар Уайльд. Знаешь такого? Я слышал, фейри любят похищать поэтов. Попробуй украсть его – он того стоит.

Женщина рассмеялась.

– Возможно, мы уже это сделали. Хочешь, чтобы тебя тоже похитили, милый мальчик?

– Не думаю, что это понравится моей маме-Консулу.

Мэтью по-прежнему лучился улыбкой. Женщина как будто почувствовала себя неловко, но потом улыбнулась. Фейри бывали колючими, как шипы, но не потому, что хотели причинить вред – просто такими их создала природа.

– Это любовный приворот. – Фейри кивнула на пузырек, наполненный мерцающей розовой жидкостью. – Тебе ни к чему, светлое дитя нефилима. А вот это ослепит твоих противников в бою.

Могу себе представить, сказал Брат Захария, изучая пузырек с черным, как уголь, песком.

Мэтью определенно нравилось слушать про зелья. Захария не сомневался, что сына Генри пичкали такими сказками дома за ужином.

– А это что такое? – спросил Мэтью, показывая на фиолетовый флакон.

– О, еще одна настойка, не представляющая никакого интереса для нефилимов, – отмахнулась женщина. – Зачем вам зелье, которое заставляет говорить правду? Я слышала, у вас, Сумеречных охотников, нет секретов друг от друга. К тому же у вас есть Меч Смерти, если понадобится доказать, что один из вас не лжет. Хотя как по мне, так это жестокий обычай.

– Это и в самом деле жестоко, – охотно согласился Мэтью.

Фейри как будто опечалилась.

– Значит, ты из жестокого народа, милое дитя.

– Но сам я не такой, – возразил Мэтью. – Я верю в искусство и красоту.

– Однажды ты можешь стать безжалостным, несмотря ни на что.

– Нет, никогда, – настаивал Мэтью. – Мне нет никакого дела до обычаев Сумеречных охотников. Традиции Нижнего мира мне нравятся гораздо больше.

– Ах, ты льстишь старухе. – Фейри замахала рукой, но ее лицо сморщилось, как довольное яблоко, когда она снова улыбнулась. – Что ж, раз ты такой милый мальчик, я покажу тебе кое-что особенное. Как тебе понравится пузырек со звездной жидкостью, гарантирующий его обладателю долгую жизнь?

Довольно, зазвучали голоса в голове Захарии.

Сумеречные охотники не торгуют своими жизнями, сказал Брат Захария и потянул Мэтью за рукав.

Мэтью уперся, не желая уходить.

Все эти зелья – не более чем подкрашенная вода и песок, сказал Захария. Не трать деньги зря и никогда не заключай сделок с фейри. На Базаре надо быть осторожным. Здесь не только торгуют мечтами, но и могут разбить тебе сердце.

– Ну ладно, – согласился Мэтью. – Смотри, дядя Джем! Вон оборотень продает книги. Знаешь, оборотни – самые неутомимые читатели.

Он бросился к ларьку и начал задавать бесхитростные вопросы женщине-оборотню в чопорном платье, и вскоре она уже поправляла прическу и смеялась над его глупостями. Внимание Брата Захарии внезапно привлек чародей, которого он искал.

Подожди меня здесь, сказал он Мэтью и пошел навстречу Рагнору Феллу, стоявшему у костра под аркой железнодорожного моста.

Огонь выбрасывал зеленые искры, озаряя умное лицо чародея и белоснежные волосы, обрамляющие крутые завитки рогов.

– Брат Захария, – кивнул он. – Рад тебя видеть, но боюсь, новости у меня не очень хорошие. Ну, да ладно. Плохие новости приходят, как дождь, а хорошие – как вспышка молнии перед бурей.

Звучит обнадеживающе. Брат Захария почувствовал, как сжимается сердце.

– Я обратился к нескольким источникам в поисках нужной тебе информации, – продолжал Рагнор. – У меня появилась зацепка, но должен тебе сказать: меня предупредили, что эти поиски могут оказаться фатальными. Они уже стоили жизни одному смельчаку. Ты действительно хочешь, чтобы я проверил эту ниточку?

Да, хочу, сказал Брат Захария.

Он надеялся на большее. Когда в том году он встретился с Тессой на мосту, она выглядела обеспокоенной. День выдался серый. Ветер сдувал ее каштановые волосы с лица, которого могли коснуться тревоги, но не время. Иногда казалось, что лицо – это все, что у нее осталось. Он мало что мог, но однажды обещал до конца своих дней охранять ее даже от ветров с небес.

И намеревался сдержать слово.

Рагнор Фелл кивнул.

– Хорошо, я продолжу поиски.

Как и я, сказал Брат Захария.

На лице Рагнора появилось выражение глубокой тревоги. Брат Захария обернулся и увидел Мэтью, который возвращался к прилавку с зельями.

Мэтью! позвал Брат Захария. Иди-ка сюда.

Мэтью кивнул и неохотно направился к нему, одергивая жилетку.

Тревога на лице Рагнора стала еще заметнее.

– Почему он с тобой? Почему ты так со мной поступаешь? Я всегда считал тебя одним из самых разумных Сумеречных охотников, но вижу, что ошибался!

Брат Захария вгляделся в лицо Рагнора. Было непривычно видеть мага в таком смятении, ведь он всегда проявлял осторожность и профессионализм.

Я думал, вас с Фэйрчайлдами связывает долгая истории взаимного уважения, сказал Брат Захария.

– О, конечно, – сказал Рагнор. – И в свете этого я очень счастлив, что до сих пор не взлетел на воздух от какого-нибудь взрыва.

Что? удивился Захария.

Все разъяснилось, как только Мэтью увидел Рагнора и просиял.

– Здравствуйте, профессор Фелл. – Он покосился на Джема. – Профессор Фелл был моим учителем в Академии, пока меня не отчислили. Вернее, пока не выгнали с позором.

Джем знал, что Джеймса исключили из Академии, но чтобы Мэтью… Он думал, что Мэтью просто решил последовать за своим парабатаем, как поступил бы любой на его месте.

– Твой друг с тобой? – спросил Рагнор и поморщился. – Кристофер Лайтвуд здесь? Наш Базар скоро будет охвачен пламенем?

– Нет, – улыбнулся Мэтью. – Кристофер дома.

– Дома в Идрисе?

– В лондонском доме Лайтвудов, но это далеко отсюда.

– Все равно недостаточно далеко! – решил Рагнор Фелл. – Я немедленно отправляюсь в Париж.

Он кивнул Брату Захарии, содрогнулся при виде Мэтью и зашагал прочь. Мэтью печально помахал ему вслед.

– До свидания, профессор Фелл! – крикнул он и посмотрел на Брата Захарию. – Кристофер не хотел никаких несчастных случаев. Тот взрыв случился исключительно по моей вине.

Понимаю, сказал Брат Захария.

Хотя и не был уверен, что понимает.

– Ты наверняка хорошо знаешь Гидеона, – заметил Мэтью. Его проворный ум уже перескочил на другую тему.

Да, сказал Брат Захария. Он отличный парень.

Мэтью пожал плечами. – Как скажешь. Мне больше нравится мой дядя Габриэль. Конечно, не так сильно, как дядя Уилл.

Уилл всегда был моим любимчиком, торжественно согласился Джем.

Мэтью пожевал нижнюю губу, явно что-то обдумывая.

– Хочешь пари, дядя Джем? Спорим, я смогу затоптать этот костер ногой?

Я бы не стал этого делать, убежденно произнес Брат Захария. Мэтью, постой…

Но Мэтью уже бросился в пламя, сверкающее нефритом. Его худая фигурка в черных одеждах взмыла в воздух, словно кинжал, брошенный опытной рукой, и приземлилась в тени церковного шпиля. Обитатели Сумеречного базара разразились аплодисментами. Мэтью снял воображаемую шляпу и отвесил замысловатый поклон.

Его волосы отливали золотом в отблесках странного пламени, а лицо светилось даже в тени. Брат Захария наблюдал за его заливистым смехом, и дурное предчувствие закрадывалось в сердце. Захарию охватил внезапный страх за Мэтью, за всех замечательных и любимых детей его дорогих друзей. Когда-то ему было столько же лет, сколько Мэтью, но к тому времени они с Уиллом уже прошли через огонь и горящее серебро. Его поколение страдало во имя лучшего мира для тех, кто придет им на смену, но теперь Джему пришло в голову, что этих детей, выросших в любви и умеющих бесстрашно ходить сквозь тени, настигнет испытание грядущей катастрофой. И кто-то из них сломается.

Оставалось молиться о том, чтобы катастрофа не наступила.

Резиденция Фэйрчайлдов, Лондон, 1901 год

Мэтью все еще думал о вчерашнем походе на Сумеречный базар. В каком-то смысле он прокололся, наткнувшись на дядю Джема, хотя и был рад возможности познакомиться поближе. Возможно, дядя Джем решит, что Джейми не ошибся в выборе парабатая.

Он встал рано, чтобы помочь Кук с выпечкой. Кук страдала артритом, и мама Мэтью как-то спросила, не устала ли она с годами и не хочет ли выйти на пенсию, но Кук не пожелала оставлять работу, и никто не должен был знать, что по утрам ей на кухне помогает Мэтью. К тому же Мэтью нравилось смотреть, как папа, мама и даже Чарльз уминают приготовленный его руками завтрак. Мама всегда очень много работала, и морщинки беспокойства на ее лбу и вокруг рта никуда не девались, даже если Мэтью удавалось ее рассмешить. Она любила лепешки с клюквой, поэтому он при любой возможности пытался их испечь. Это все, что Мэтью мог для нее сделать, раз уж ему не дано стать для нее крепкой опорой, как Чарльзу.

– Чарльз Бьюфорд такой серьезный и надежный, – сказала как-то одна из маминых подруг за чаепитием в Идрисе. И, попробовав булочку с клюквой, добавила: – А Мэтью… ну, он очаровательный.

В то утро за завтраком Чарльз Бьюфорд потянулся к блюду с мамиными лепешками. Мэтью улыбнулся ему и решительно покачал головой, подвигая тарелку к локтю матери. Чарльз Бьюфорд скривился.

Шарлотта подарила ему рассеянную улыбку и снова уткнулась взглядом в скатерть. Она пребывала в мрачном настроении. Мэтью и рад был бы сказать, что это случилось впервые, но кого он хотел обмануть? За последние месяцы атмосфера в доме изменилась, и не только мать, но и отец, и даже Чарльз Бьюфорд выглядели отрешенными и порой срывались на Мэтью. Иногда его охватывал ужас при мысли о том, что рано или поздно ему расскажут, в чем дело, и объявят, что мама уходит навсегда. Мэтью казалось, что, только зная правду, он мог бы с ней смириться.

– Дорогая, – сказал папа. – Ты хорошо себя чувствуешь?

– Прекрасно, Генри, – ответила мама.

Мэтью любил отца безмерно, но и хорошо знал его. Даже если бы все вокруг нацепили головы попугаев, папа все равно стал бы рассказывать этим головам о своем последнем эксперименте.

Отец обеспокоенно наблюдал за матерью. Мэтью мысленно представил себе, как он говорит: «Пожалуйста, Шарлотта. Не оставляй меня».

Сердце защемило. Мэтью сложил салфетку втрое и нарушил молчание:

– Кто-нибудь может мне сказать…

Но тут открылась дверь, и вошел Гидеон Лайтвуд. Мистер Лайтвуд. Мэтью больше не мог ни думать, ни говорить о нем как о дяде Гидеоне.

– Что ты здесь делаешь? – спросил Мэтью.

– Сэр! – одернула его мама. – Для тебя он сэр, Мэтью.

– Что вы здесь делаете? – переспросил Мэтью. – Сэр.

Мистеру Гидеону Лайтвуду хватило мужества улыбнуться Мэтью, после чего он подошел к столу и положил руку на плечо мамы. На глазах у отца.

– Всегда рад вас видеть, сэр, – сказал Чарльз Бьюфорд, тот еще подхалим. – Могу я предложить вам немного копченой рыбы?

– Нет-нет, спасибо, я уже позавтракал, – сказал мистер Лайтвуд. – Я просто решил сопроводить Шарлотту до Идриса через Портал.

Мама тепло улыбнулась мистеру Лайтвуду – не сравнить с улыбкой, адресованной Мэтью.

– Это очень любезно с твоей стороны, Гидеон, хотя и не обязательно.

– Очень даже обязательно, – сказал мистер Лайтвуд. – Леди всегда должен сопровождать джентльмен.

Его голос как будто дразнил. Мэтью обычно ждал окончания завтрака, чтобы отвезти отца в лабораторию, но сейчас он просто не мог вынести этого зрелища.

– Мне надо сейчас же увидеться с Джеймсом по срочному делу! – объявил он, вскакивая из-за стола.

Он хлопнул за собой дверью столовой, но прежде услышал, как мама извинилась за его поведение, а мистер Лайтвуд сказал:

– О, все в порядке. У него переходный возраст. Поверь мне, я хорошо помню, что это такое.

Мэтью забежал к себе в комнату и, встав перед зеркалом в золоченой раме, пригладил волосы, расправил манжеты и новый зеленый жилет. Он вгляделся в свое отражение. Симпатичное лицо, но не такое умное, как у остальных в его семье. Он вспомнил слова фейри: Только мелкая река может сверкать так ярко.

Он чуть наклонил голову и присмотрелся внимательнее. Многие думали, что у него глаза темные, как у мамы, но это не так. Они были такими темно-зелеными, что могли показаться карими, и только когда свет, падая под определенным углом, пробивал эту темноту, в их глубине вспыхивали изумруды. Как и все остальное в нем, его глаза таили загадку.

Он достал из рукава флакон с зельем правды, купленным втайне от дяди Джема. Даже если дядя Джем что-то заподозрил, можно было не бояться, что он проболтается. И дяде Джему всегда верили на слово: такой уж он человек.

Мэтью не стал делиться с Джеймсом своими мыслями о Гидеоне. Мэтью отличался осмотрительностью, а на Джейми иногда находило, и он мог отчебучить что угодно. Прошлым летом в лондонский Институт приехал на редкость дружелюбный Сумеречный охотник по имени Огастес Паунсби, и Мэтью оставил его в компании Джеймса всего-то на полчаса. Вернувшись, Мэтью обнаружил, что Джейми сбросил Паунсби в Темзу, объяснив это тем, что Паунсби его оскорбил. Поступок тянул на подвиг: еще бы, четырнадцатилетний Джейми справился с Паунсби, взрослым и крепким охотником. Но, как бы это ни впечатляло, говорить о хороших манерах не приходилось.

Ни Джеймс, ни дядя Джем не стали бы покупать зелье тайком и уж тем более применять его. Но что плохого в том, чтобы узнать наконец правду? Поначалу Мэтью хотел добавить каплю из флакона в завтрак сегодня утром; тогда отцу и матери пришлось бы рассказать всем о том, что происходит. И теперь, когда мистер Гидеон Лайтвуд стал заявляться по утрам, он пожалел, что не сделал этого.

Мэтью тряхнул головой, глядя на свое отражение в зеркале, и решил покончить с меланхолией и унынием.

– Я выгляжу как денди? – спросил он Мистера Оскара Уайльда. – Я ослепителен и учтив?

Мистер Оскар Уайльд лизнул его в нос – ну а как еще мог ответить Мистер Оскар Уайльд, щенок, которого Джейми подарил Мэтью на день рождения? Мэтью воспринял это как одобрение и кивнул своему отражению в зеркале.

– Ты можешь быть пустым местом в жилетке, – сказал он Мэтью Фэйрчайлду, – но, по крайней мере, жилетка у тебя потрясающая.

Он проверил свои карманные часы, после чего сунул их обратно в карман вместе с пузырьком. Медлить было нельзя. Мэтью торопился на важную встречу в самом эксклюзивном клубе.

Но сначала ему предстояло пробежаться по Институту, чтобы забрать груз по имени Джеймс Эрондейл. Он знал, где искать Джеймса, поэтому приказал Оскару остаться и охранять фонарный столб. Оскар послушался: он был очень воспитанным щенком, и все говорили, что в этом заслуга Мэтью, который, должно быть, хорошо его дрессирует, но Мэтью ничего такого не делал, просто любил его. Мэтью забросил веревку с крюком на окно библиотеки, забрался наверх, стараясь не порвать брюки, и постучал по стеклу.

Джеймс сидел на диванчике у окна, склонившись – какой сюрприз! – над книгой. Он поднял чернявую голову на стук и улыбнулся.

Джеймс никогда особо не нуждался в Мэтью. Он был ужасно застенчивым, и Мэтью просто хотел о нем заботиться. Но теперь, когда Джеймс превратился в юношу с угловатыми чертами лица и пообвык в компании трех верных друзей, он стал гораздо более собранным во время совместных вылазок. При всей своей стеснительности Джейми, казалось, нисколько в себе не сомневался и ничего не хотел в себе менять. Он не искал помощи от Мэтью. Более того, обладал глубокой внутренней уверенностью, которой самому Мэтью как раз не хватало. В их отношениях всегда было больше равноправия, чем в отношениях с Томасом или Кристофером. И Мэтью всегда хотелось проявить себя перед Джеймсом. Правда, он не был уверен, что когда-либо ему это удавалось.

При виде Мэтью Джеймс не выказал ни облегчения, ни особой радости – только спокойное удовлетворение. Он открыл окно, и Мэтью пробрался внутрь, заваливаясь на Джеймса и опрокидывая его с дивана.

– Привет, Мэтью, – донесся с пола голос Джеймса. В его интонациях проскальзывали насмешливые нотки.

– Привет, Мэтью! – звонко отозвалась Люси из-за письменного стола.

Она выглядела трогательно растрепанной и явно пребывала в муках творчества. Светло-коричневые локоны выбивались из-под голубой ленты, одна туфля покачивалась на ноге, обтянутой чулком, угрожая вот-вот свалиться. Дядя Уилл часто устраивал драматические чтения фрагментов из книги, которую он писал о демонической оспе, и все находили их очень забавными. Но Люси никому не показывала свои сочинения. Мэтью не раз хотел попросить ее прочитать ему хоть одну страницу, но не находил причины, по которой Люси сделала бы для него исключение.

– Да благослови вас Бог, мои Эрондейлы, – с нарочитой важностью произнес Мэтью. Он поднялся с пола и отвесил Люси поклон. – Я прибыл по срочному делу. Скажите мне – только честно! – что вы думаете о моей жилетке?

Люси улыбнулась, и на ее щеках появились ямочки.

– Ошеломительная!

– Присоединяюсь, – великодушно согласился Джеймс.

– Но почему не фантастическая? – удивился Мэтью. – Не сногсшибательная?

– Пожалуй, я сшиблен с ног, – сказал Джеймс. – Но в хорошем ли смысле, вот в чем вопрос?

– Я бы на твоем месте воздержался от жестоких словесных игр с единственным и неповторимым парабатаем, – заметил Мэтью. – Подумай лучше о своем костюме. И убери эту чудовищную книгу. Господа Лайтвуды ждут нас. Нам надо спешить.

– Разве я не могу пойти, как есть? – спросил Джеймс.

Сидя на полу, он смотрел на Мэтью широко распахнутыми золотистыми глазами. С растрепанными волосами, в мятой льняной рубашке и даже без жилетки, выглядел он не слишком презентабельно. Только из огромного душевного благородства Мэтью не позволил себе содрогнуться от ужаса.

– Все шутишь, – сказал Мэтью. – Я знаю, ты нарочно так говоришь, только чтобы меня позлить. Черт с тобой. Но хотя бы причешись!

– Грядет битва с расческой, – предупредил Джеймс, направляясь к двери.

– Возвращайся с победой или на расческах своих солдат! – крикнул ему вслед Мэтью.

Когда Джейми скрылся, Мэтью повернулся к Люси. Она сосредоточенно строчила что-то на листке бумаги, но подняла голову, словно чувствуя его взгляд, и улыбнулась. Мэтью стало интересно, как ей удается совмещать в себе самодостаточность и радушие. Это как дом с крепкими стенами, где никогда не гаснет свет маяка.

– Мне тоже причесаться? – поддразнила Люси.

– Ты, как всегда, безупречна, – ответил Мэтью.

Ему хотелось поправить ленту в ее волосах, но это могло показаться излишней вольностью.

– Хочешь пойти на собрание нашего тайного клуба? – предложил Мэтью.

– Не могу, я делаю уроки с мамой. Мы обе учим фарси, – сказала Люси. – Я ведь должна владеть языками, на которых говорит мой парабатай, верно?

С недавних пор Джеймс начал называть своих родителей по-взрослому: «мам» и «па», а не «мама» и «папа». Люси тотчас подхватила его манеру. Мэтью даже нравилось слышать валлийские нотки в их голосах, когда брат и сестра обращались к своим родителям. Они звучали мелодично и нежно.

– Разумеется. – Мэтью кашлянул, мысленно принимая решение возобновить уроки валлийского.

Вопрос о том, чтобы отправить Люси в Академию Сумеречных охотников, даже не обсуждался. Она никогда не проявляла таких способностей, как у Джеймса, но мир был слишком жесток к женщинам, которые отличались от других хоть чем-то.

– Люси Эрондейл – милое дитя, но с такими недостатками кто возьмет ее в жены? – сказала однажды Лавиния Уайтлоу, когда они с мамой Мэтью встретились за чаем.

– Я была бы счастлива, если бы кто-то из моих сыновей изъявил такое желание, – ответила Шарлотта как истинный Консул.

Мэтью считал, что Джеймсу очень повезло с Люси. Сам он всегда мечтал иметь младшую сестренку.

Не то чтобы он хотел видеть Люси своей сестрой.

– Пишешь книгу, Люс? – робко спросил Мэтью.

– Нет, письмо Корделии, – ответила Люси, разрушая хлипкую надежду Мэтью. – Я надеюсь, Корделия приедет в гости, очень скоро, – с искренним энтузиазмом добавила Люси. – Она тебе очень понравится, Мэтью. Я точно знаю.

Мэтью лишь хмыкнул в ответ.

У него были большие сомнения насчет Корделии Карстерс. Люси собиралась стать парабатаем Корделии, когда Конклав решит, что они уже взрослые и разумные леди. Люси и Джеймс знали Корделию еще по детским приключениям, в которых Мэтью не довелось участвовать, о чем он очень жалел, немного ревнуя своих друзей к прошлому. Должно быть, Корделия обладала какими-то подкупающими качествами, иначе Люси не захотела бы стать ее парабатаем, но Мэтью не забывал, что Корделия приходится сестрой ненавистному Аластеру, так что подозревал и в ней червоточинку.

– Она прислала мне свою недавнюю фотографию. Вот, смотри. Это Корделия, – произнесла Люси с оттенком гордости. – Разве она не самая красивая девушка на свете?

– О, да, – сказал Мэтью. – Возможно.

Он втайне удивился, взглянув на фотографию. Он-то думал, что увидит такую же кислую мину, как у Аластера, вечно сморщенного, будто съел лимон. Но Корделия оказалась совсем другой. И даже заставила Мэтью вспомнить строчку из стихотворения о безответной любви, которое однажды прочитал ему Джеймс. «Дождя и света дочь»[5] – именно так он описал бы живое смеющееся лицо, которое смотрело на него с фотографии.

– Одно я знаю наверняка, – продолжил Мэтью, – ни одна девушка в Лондоне тебе и в подметки не годится.

Люси слегка зарделась. – Вечно ты дразнишься, Мэтью.

– Скажи, это Корделия предложила тебе стать парабатаем, или ты сама напросилась? – как бы между прочим спросил Мэтью.

Люси и Корделия хотели, чтобы их объявили парабатаями до того, как они разлетятся в разные края, но их просили не спешить, предупреждая, что иногда приходится жалеть о связи, скрепленной в молодости, и порой кто-то из партнеров меняет свое решение. Особенно, как заметила Лоренс Эшдаун, это относится к юным леди, которые частенько бывают взбалмошными.

Люси не была взбалмошной. Они с Корделией каждый день писали друг другу письма, демонстрируя искреннюю преданность. Люси однажды призналась Мэтью, что сочиняет длинный рассказ, чтобы повеселить Корделию, которая жила так далеко. Мэтью никогда не задавался вопросом, почему таким, как Люси, трудно воспринимать его всерьез.

– Конечно, это я предложила ей, – поспешно сказала Люси. – Не хотела упускать свой шанс.

Мэтью кивнул, утвердившись в своем новом убеждении, что Корделия Карстерс – действительно особенная девушка.

И еще он был уверен, что, если бы сам не предложил Джеймсу стать парабатаем, тому бы это и голову не пришло.

Джеймс вернулся.

– Доволен? – спросил он.

– Это сильно сказано, Джейми, – усмехнулся Мэтью. – Считай, что моя жилетка спасла положение.

Джеймс по-прежнему держал книгу под мышкой, но Мэтью знал, что не стоит ввязываться в безнадежные битвы. Пока они шли по улицам Лондона, Джеймс рассказывал Мэтью о книге. Мэтью предпочитал что-то более современное и с юмором, вроде работ Оскара Уайльда или музыки Гилберта и Салливана,[6] но греческая история оказалась не так уж плоха – во всяком случае, в пересказе Джейми. В последнее время Мэтью все больше читал старинных авторов, рассказы об обреченной любви и благородных сражениях. Он не видел себя героем этих книг, зато видел Джеймса, и это его вполне устраивало.

Они шли, не обращая ни на кого внимания, непринужденно болтая. Мэтью всегда следил за тем, чтобы Джейми не чувствовал себя скованным и ущербным, тем более после катастрофы с Академией. Молодая леди, вцепившись взглядом в костлявую фигуру Джейми, застыла на пути омнибуса. Мэтью схватил ее за талию и, закружив, оттащил в безопасное место, после чего с улыбкой откланялся.

Джейми, казалось, пропустил всю сцену, пока возился с чем-то под манжетой рубашки.

У стен парламента толпы людей протестовали против очередной войны.

– Буровская война? – спросил Мэтью. – Что-то здесь не то.

– Бурская война[7], – поправил его Джеймс. – Право слово, Мэтью!

– Так понятнее, – признался Мэтью.

Дама в бесформенной шляпе схватила Мэтью за рукав.

– Могу я вам чем-то помочь, мадам? – спросил Мэтью.

– Они совершают чудовищные злодеяния, – сказала дама. – Держат детей в лагерях. Подумайте о детях.

Джеймс вцепился в другой рукав Мэтью и поволок его в сторону, извинившись жестом перед дамой. Мэтью обернулся через плечо.

– Я надеюсь, у детей все сложится хорошо, – крикнул он.

Они продолжили путь, но Джеймс погрузился задумчивость. Мэтью знал: Джеймс хочет, чтобы Сумеречные охотники могли решать такие проблемы, как войны между простецами, хотя Мэтью полагал, что они и так загружены сверх меры, сражаясь с демонами.

Чтобы подбодрить Джейми, он стянул с его головы шляпу. Джейми разразился удивленным смехом и погнался за Мэтью. Они мчались вприпрыжку, распугивая прохожих, пока не оказались под тенью башни Святого Стефана. Щенок Мэтью потерял голову, забыл про всякую дрессировку и бросался им под ноги, заливаясь счастливым лаем. Их стремительные шаги опережали ровное тиканье башенных часов, под которыми располагалась надпись на любимой латыни Джеймса: Боже, храни нашу королеву Викторию. Их смех смешивался с радостным перезвоном и гулом колоколов.

Позже Мэтью, оглядываясь назад, будет вспоминать это как последний счастливый день в своей жизни.

– Я сплю, мечтаю или вижу это наяву? – воскликнул Мэтью. – Почему тетя Софи и обе сестры Томаса пьют чай в стенах заведения, где находится наш частный эксклюзивный клуб?

– Они шли за мной следом, – обреченно произнес Томас. – Мама отнеслась с пониманием, иначе они увязались бы за нами прямо в клуб.

Тетя Софи – ладно, своя в доску, – но вот появление сестер Томаса не на шутку разозлило Мэтью. Он не видел в них родственных душ; к тому же, они имели привычку совать нос в дела младшего брата, считая их при этом совершенно дурацкими.

Мэтью любил свой клуб и не хотел видеть в нем посторонних. Он сам выбрал ткани для штор; проследил, чтобы Джеймс включил в библиотеку произведения Оскара Уайльда; укрепил угол, отведенный под лабораторию Кристофера, обшив стены стальными листами.

Кстати, о лаборатории. У Мэтью появился еще один повод для беспокойства. Он пристально посмотрел на Кристофера.

– Ты что, спал в этой одежде, Кристофер? Я знаю, тетя Сесили, дядя Габриэль и кузина Анна никогда бы не позволили тебе выйти на люди в таком жутком виде. Что это за странные фиолетовые пятна на рубашке? Ты что, поджег рукава?

Кристофер оглядел рукава так, будто видел их впервые. – Немного, – виновато произнес он.

– Что ж, – вздохнул Мэтью. – По крайней мере, фиолетовый подходит тебе к глазам.

Кристофер моргнул глазами невероятного оттенка летней фиалки, и на его лице медленно расцвела улыбка. Он явно не понял, из-за чего так взъелся Мэтью, но обрадовался тому, что разногласия преодолены.

В отличие от Джеймса, который следил за своим внешним видом, Кристофер был неисправим. Он мог измять даже кожаные ботинки.

И, разумеется, поджечь что угодно. Мэтью не хотел, чтобы Кристофера выставили из Академии Сумеречных охотников, но, как выяснилось, там не собирались держать студента, устроившего взрыв. К тому же профессор Фелл угрожал навсегда покинуть учебное заведение, если там останется Кристофер.

Томас доучился до конца года, но не видел смысла возвращаться в Академию, где не осталось друзей, а Аластер – боже упаси – Карстерс закончил учебу и получил диплом.

Так что, благодаря счастливой случайности, дружбе их семей и безответственному отношению к горючим материалам со стороны некоторых, самые близкие друзья Мэтью теперь жили по соседству в Лондоне. Они вместе тренировались в лондонском Институте и вместе брали уроки в разных школьных кабинетах, а Лавиния Уайтлоу окрестила их «бандой отъявленных хулиганов». После этого Мэтью и Джеймс какое-то время называли себя Сумеречными хулиганами. Они решили, что им давно уже пора иметь свой угол, куда заказан вход родителям – даже с благими намерениями – и прочим родственникам; хотя на кузин Анну и Люси как родственных душ этот запрет не распространялся. Так они арендовали комнату у хозяина «Таверны дьявола», который считал себя должником Эрондейлов, когда-то оказавших ему некую услугу. Ребята платили ежемесячную аренду и распоряжались комнатой по своему усмотрению.

Мэтью оглядел комнату и остался доволен. Здесь все радовало глаз, и прежде всего – их четверка в полном сборе. О клубе «Оракул Аполлона» Бена Джонсона,[8] который когда-то собирался в этой самой таверне, напоминал бюст бога над камином с вырезанными на мраморной доске словами:

Рады всем, кто ищет слова

От оракула Аполлона…

Речам божественным внимай

И истину в вине черпай.

Разумеется, у окна стоял диванчик для Джейми, где тот уже устроился с книжкой на коленях. Кристофер возился в своей лаборатории, добавляя подозрительно оранжевую жидкость в пробирку с пузырящейся фиолетовой смесью. Его лицо выражало полнейшее удовольствие. Томас сидел, скрестив ноги, на диване и усердно упражнялся с ножом. Добросовестный Томас все волновался, что его не возьмут в Сумеречные охотники из-за маленького роста.

Сестры Томаса давно обогнали его. Как и все остальные. Тетя Софи, мама Тома, сказала, что когда-нибудь Томас обязательно вытянется. Один из ее дедушек, кузнец и великан, до семнадцати лет оставался мелким, как горошек.

Тетя Софи была доброй и очень красивой, а ее сказки о простецах всегда шли на ура. Мэтью никак не мог понять, как мистер Гидеон Лайтвуд мог жить себе спокойно, не мучаясь угрызениями совести.

Мэтью нащупал пузырек с эликсиром правды в кармане жилетки.

– Друзья, раз уж мы собрались все вместе, не пора ли поделиться секретами?

Джейми снова возился с манжетой рубашки, как всегда в щекотливых ситуациях, и делал вид, что не слышит. Мэтью подозревал, что у него есть тайная любовь. Иногда он задавался вопросом, доверился бы ему Джеймс, будь он другим человеком, более серьезным и надежным.

Мэтью рассмеялся.

– Ну что, поехали? Лютая ненависть разъедает душу? Или, может, у кого-то есть дама сердца?

Томас густо покраснел и выронил нож.

– Нет.

Оскар кинулся за ножом, и Томас погладил его болтающиеся уши.

Мэтью продвинулся чуть ближе к лабораторному углу, хотя и знал, что поступает опрометчиво.

– Что, положил на кого-нибудь глаз? – спросил он Кристофера.

Кристофер с тревогой посмотрел на Мэтью. Мэтью вздохнул, понимая, что придется все разжевывать.

– Есть какая-нибудь дама, о которой ты думаешь чаще, чем о других? – спросил Мэтью. – Или парень, – добавил он неуверенно.

Кристофер просиял:

– О! Теперь понял. Да, есть одна дама.

– Кристофер! – радостно воскликнул Мэтью. – Ну, ты и плут! Я ее знаю?

– Нет, не думаю, – ответил Кристофер. – Она из простецов.

– Кристофер, а ты темная лошадка, – сказал Мэтью. – Как ее зовут?

– Миссис…

– Так она замужем! – ошеломленно воскликнул Мэтью. – Нет-нет. Прошу прощения. Пожалуйста, продолжай.

– Миссис Мария Кюри, – спокойно произнес Кристофер. – Я считаю ее одним из самых выдающихся ученых своего времени. Если бы ты прочитал ее работы, Мэтью, думаю, тебя больше всего заинтересо…

– Ты когда-нибудь встречался с этой дамой? – угрожающим тоном произнес Мэтью.

– Нет, – ответил Кристофер, ничуть не испугавшись, поскольку привык иметь дело с разгневанными учителями и открытым пламенем.

Кристофер имел наглость изобразить удивление, когда Мэтью принялся его лупить.

– Следи за пробирками! – воскликнул Томас. – В Академии есть дыра в полу, которую профессор Фелл называет пропастью Кристофера Лайтвуда.

– Думаю, я ненавижу некоторых людей, – предложил Джеймс свою правду. – Это Огастес Паунсби. Лавиния Уайтлоу. Аластер Карстерс.

Мэтью с глубоким одобрением посмотрел на своего парабатая.

– Вот почему мы с тобой братья по оружию. Мы разделяем одни и те же взгляды. Иди ко мне, Джейми, обнимемся по-мужски.

Он потянулся к Джейми. Джеймс стукнул его по голове толстенной книгой. Нехило так приложил.

– Предатель, – простонал Мэтью, корчась на полу. – Вот почему ты таскаешь с собой эти кирпичи! Чтобы совершать насилие над невинными людьми? Подумать только: погибнуть от руки лучшего друга – брата по сердцу – моего дорогого парабатая…

Он обхватил Джеймса за талию и повалил на пол во второй раз за день. Джеймс снова ударил Мэтью книгой по голове, потом затих, прижавшись к нему плечом. Они оба хорошенько извалялись, но Мэтью не возражал против неряшливости по уважительной причине.

Мэтью пихнул Джеймса локтем, благодарный ему за то, что тот упомянул Аластера и дал Мэтью возможность открыть тайну.

– Аластер не так уж плох, – неожиданно сказал Томас с дивана.

Все посмотрели на него, и Том съежился под пристальными взглядами, но продолжал настаивать на своем.

– Я знаю, Аластер поступил с Джеймсом нечестно, – сказал Томас. – Аластер и сам это понимает. Вот почему он злился всякий раз, когда об этом упоминали.

– И чем это отличается от его обычной манеры поведения? – возмутился Мэтью. – Я сейчас даже не говорю о том, как он выступал в тот день, когда все родители приехали в Академию.

Он замолчал, раздумывая, как сказать им правду, и Томас, воспользовавшись паузой, снова подал голос.

– Вот именно. Ко всем приехали папы, только не к Аластеру, – тихо сказал Томас. – Аластер ревновал. Мистер Эрондейл поспешил на защиту Джейми, но никто не вступился за Аластера.

– Можно ли винить его отца? – возразил Мэтью. – Будь у меня такой гадкий сын и представилась бы возможность отослать его подальше на учебу, я не уверен, что захотел бы лишний раз видеть его физиономию. Хватает и каникул, когда сынок приезжает домой.

Томаса, похоже, не убедили разумные аргументы Мэтью. Мэтью глубоко вздохнул.

– Ты не знаешь, что он сказал мне в тот день, когда нас исключили.

Том пожал плечами.

– Думаю, какую-нибудь глупость. Он всегда несет чушь, когда расстроен. Тебе не надо было его слушать.

Мэтью почувствовал, как напряглось плечо Джеймса. Джеймс всегда был главным объектом злобы Аластера. Томас, в свою очередь, явно намеревался защищать младшего Карстерса. И предстоящий спор мог обернуться для кого-то из них горьким разочарованием. А Мэтью не хотел тешить самолюбие за счет Джейми или Тома.

Он сдался.

– Не представляю, зачем вообще его слушать.

– Да ладно. А мне нравятся его глупости, – сказал Том и погрустнел. – Я думаю, что Аластер прячет свою боль за всякими хитроумными фразами.

– Какое заблуждение, – усмехнулся Мэтью.

Томас был слишком добрым и милым, в этом его беда. Удивительно, с какой легкостью люди прощали самого отъявленного негодяя, если тот втайне страдал или не ладил со своим отцом.

Тут было о чем подумать.

Его папа был лучшим папой в мире, поэтому Мэтью не знал, что такое отцовский гнев или пренебрежение. Возможно, Мэтью стоило переключить внимание на что-то другое – скажем, поразмышлять о запретной страсти, как это делал сейчас Джеймс.

Мэтью решил зайти с этой стороны. Он уставился в окно, собираясь с мыслями. Он уже приготовился поднести руку ко лбу, пробормотав: «Ах, моя потерянная любовь» – или еще какую-нибудь сентиментальную чушь, когда вдруг ему по голове постучали книгой.

Нет, Джейми определенно хотел его добить.

– С тобой все в порядке, Мэтью? – спросил Джейми. – У тебя такое лицо, будто ты страдаешь малярией.

Мэтью кивнул, уткнулся лицом в грудь Джейми и замер на мгновение.

Мэтью никогда не задумывался о том, что Аластер мог завидовать отношениям Джеймса с отцом. Он не мог себе представить, что можно ревновать к отцовской любви. Имея лучшего папу в мире, Мэтью ни о ком другом и не мечтал.

Если бы только он мог быть уверен, что Генри действительно его папа.

Рано утром Мэтью откупорил пузырек фейри и добавил каплю зелья в клюкву для маминых лепешек. Только что из духовки, они выглядели пухлыми, румяными и вкусно пахли.

– Ты лучший мальчик в Лондоне, – сказала Кук, целуя Мэтью.

– Я самый большой эгоист, – заявил Мэтью. – Потому что я люблю тебя, Кук. Когда мы поженимся?

– Я тебе! – Кук угрожающе замахнулась деревянной ложкой.

Когда Джейми был маленьким, у него была любимая особенная ложка. В семье до сих пор вспоминали об этом. Джейми сгорал от смущения, особенно когда дядя Габриэль дарил ему очередную ложку на семейных сборищах. Отцы почему-то находили остроумными такие жалкие шуточки.

Тем не менее, Джейми хранил все подаренные ложки. Когда его спросили, зачем он это делает, он ответил, что очень любит дядю Габриэля. Джеймс говорил так искренне, что любому стало бы стыдно за подобные вопросы.

После таких слов Джеймса дядя Уилл громко спросил, какой тогда смысл иметь сына, но дядя Габриэль выглядел растроганным. Дядя Габриэль любил Анну и Кристофера, но Мэтью не был уверен, что он полностью понимает своих детей. Джеймс очень напоминал свою тетю Сесили и изо всех сил старался быть хорошим Сумеречным охотником, в то время как Кристофер, возможно, и вовсе не догадывался о существовании Сумеречных охотников. Дядя Габриэль относился к Джеймсу с особой теплотой. Да и разве можно иначе?

Мэтью стащил ложку, чтобы отдать Джеймсу.

– Полагаю, это для какого-нибудь нелепого розыгрыша? – спросил Чарльз Бьюфорд, когда увидел ложку за завтраком. – Когда же ты повзрослеешь, Мэтью?

Мэтью задумался, а потом показал Чарльзу язык. Оскара не пускали в столовую – Чарльз Бьюфорд сказал, что это негигиенично.

– Приложи хоть какие-то усилия к тому, чтобы поумнеть, – продолжил Чарльз.

– Еще чего, – огрызнулся Мэтью. – Я могу не выдержать такого напряжения.

Мама даже не улыбнулась его кривляньям. Она смотрела в чашку, полностью погруженная в свои мысли. Отец с тревогой наблюдал за ней.

– Мистер Гидеон Лайтвуд придет проводить тебя в Идрис сегодня утром? – спросил Мэтью и подтолкнул тарелку с лепешками ближе к матери.

Мама взяла лепешку, щедро намазала маслом и откусила.

– Да, – сказала она. – Я буду тебе благодарна, если на этот раз ты проявишь учтивость. Ты себе даже не представляешь, Мэтью, как я…

Мама запнулась. Ее маленькая рука потянулась ко рту. Она вскочила из-за стола, будто готовая действовать в чрезвычайной ситуации, как это всегда бывало. Под испуганным взглядом Мэтью слезы потоком хлынули из ее глаз, оставляя на лице длинные блестящие полосы. В утреннем свете Мэтью различил легкий оттенок фиалки в ее слезах.

И тут у нее подкосились ноги. Волосы выбились из аккуратного пучка, серые юбки разметались по полу.

– Шарлотта! – вскрикнул отец.

Генри Фэйрчайлд пользовался для передвижения всякими хитроумными приспособлениями, но за завтраком сидел на обычном стуле. Не то чтобы это имело значение. Он просто вскочил со стула, ринулся к Шарлотте и тяжело грохнулся на пол. Хотя даже не заметил, что упал. Он пополз на локтях к бесформенной куче, которой стала мама, с трудом волоча свое тело по ковру под застывшим от ужаса взглядом Мэтью.

Он дотянулся до мамы и обхватил ее руками. Она всегда была миниатюрной, но сейчас выглядела маленьким ребенком. Ее лицо, неподвижное и белое, напоминало лица мраморных бюстов в гробницах примитивов.

– Шарлотта, – пробормотал папа, словно молитву. – Дорогая. Прошу тебя.

– Мама, – прошептал Мэтью. – Папа. Чарли!

Он повернулся к брату, как в детстве, когда хвостом ходил за Чарли и верил, что его брату все под силу в этом мире.

Чарльз вспрыгнул со стула и бросился к двери с криком о помощи. Уже в дверях он обернулся, глядя на родителей с выражением отчаяния на лице, что было очень на него не похоже.

– Я знал, что так и будет. Вся эта беготня по Порталам из Лондона в Идрис, только чтобы Мэтью мог быть рядом со своим драгоценным парабатаем…

– Что? – переспросил Мэтью. – Я ничего не знал. Клянусь, я не знал…

Кук прибежала на крики Чарльза и ахнула, увидев эту картину.

– Миссис Фэйрчайлд!

У Мэтью дрожал голос.

– Нам нужен Брат Захария…

Брат Захария мог знать, что за зелье дали маме и что делать. Мэтью начал объяснять, что он натворил, но Шарлотта издала какие-то звуки, и все замерли.

– О, да, – еле слышно произнесла мама. – Пожалуйста. Позовите Джема.

Чарльз и Кук выбежали из комнаты. Мэтью не решался подойти к матери и отцу. Наконец, после долгого и мучительного ожидания, появился Брат Захария. Его плащ цвета пергамента развевался, как мантия вершителя правосудия и расправы.

Мэтью знал, что даже с закрытыми глазами Брат Захария все видит. Видит Мэтью насквозь, до самого грешного сердца.

Брат Захария нагнулся, подхватил маму на руки и куда-то унес.

Весь день Мэтью слышал, как приходили и уходили люди. С грохотом подкатила карета из Лондонского института, и оттуда вышла тетя Тесса с корзинкой лекарств. В свое время она обучалась какой-то магии.

Мэтью понимал, что им сейчас нужны все: и Безмолвный Брат, и чародейка, – хотя не факт, что даже совместными силами они спасут его мать.

Чарльз до сих пор не вернулся. Мэтью усадил отца обратно на стул. Они так и сидели вдвоем в столовой, не замечая, как утренний свет сменяется сиянием дня, а потом растворяется в вечерних сумерках.

Лицо папы казалось высеченным из старого камня. Когда он наконец заговорил, голос звучал так, словно отец уже умирает.

– Ты должен знать, Мэтью. Твоя мама и я, мы…

Расстаемся. С нашим браком покончено. Она любит другого. Мэтью приготовился к худшему, но, когда слова все-таки вырвались, он услышал то, чего не мог и представить.

– Мы были в предвкушении… счастливого события, – произнес папа, и у него перехватило дыхание.

Мэтью смотрел на него в полном недоумении. Он ничегошеньки не понимал. Только знал, что будет слишком больно.

– Нам с твоей мамой пришлось долго ждать Чарльза Бьюфорда, а потом и тебя, и мы думали, что вы оба стоите этого ожидания, – сказал отец и даже посреди этого кошмара попытался улыбнуться Мэтью. – В этот раз Шарлотта надеялась… на дочь.

Мэтью чуть не подавился своим ужасом. Он подумал, что больше никогда не скажет ни слова и не съест ни кусочка. Казалось, ужас застрял в нем навечно.

Мы думали. Мы были в предвкушении. Совершенно ясно, что отец нисколько не сомневался в том, что дети от него.

– Мы переживали, поскольку вы с Чарльзом уже довольно взрослые, – продолжил Генри. – Гидеон – молодец, ходил на задних лапках перед Шарлоттой на заседаниях Конклава. Он всегда был верным другом твоей матери, прикрывал именем Лайтвуда и подставлял плечо, когда она нуждалась в поддержке, давал советы. Боюсь, я никогда по-настоящему не понимал работу Института, не говоря уже о Конклаве. Твоя мама – просто чудо.

Гидеон помогал его матери. А он, Мэтью, так жестоко с ней обошелся.

– Я думал, мы назовем ее Матильдой, – медленно и грустно произнес отец. – У меня была двоюродная бабушка Матильда. Она была очень стара, когда я еще был маленьким и другие мальчишки дразнили меня. Она давала мне книги и говорила, что я умнее любого из них. У нее были восхитительные волнистые волосы сливочного цвета – золотистые в детстве. Когда ты родился, у тебя были такие же светлые кудри. Я называл ее тетей Мэтти. Я никогда не рассказывал тебе, думал, тебе не понравится, что тебя назвали в честь женщины. Тебе и так пришлось многое пережить из-за твоего глупого отца и тех, кто точит зуб на твою мать и твоего парабатая. Но ты так достойно со всем справляешься.

Отец тронул его волосы нежной, любящей рукой. Мэтью пожалел о том, что не может схватить кинжал и перерезать горло тому самому Мэтью.

– Мне жаль, что ты так и не увидел свою прабабушку. Она была очень похожа на тебя. Самая милая женщина, которую когда-либо создал Бог, – сказал отец. – Не считая твоей матери.

В комнату тенью скользнул Брат Захария, смешавшись с другими тенями, и позвал отца Мэтью к постели матери.

Мэтью остался один.

В сгущающейся темноте он смотрел на перевернутый стул матери, выпавшую из ее рук лепешку и след из крошек, ведущий в никуда. Стол так и остался неприбранным после завтрака. Он, Мэтью, всегда тащил своих друзей и семью в художественные галереи, всегда стремился вальсировать по жизни, всегда рассуждал о правде и красоте, как дурак. Это он понесся сломя голову на Сумеречный базар и беспечно доверился обитательнице Нижнего мира, потому что Нижний мир всегда манил его, потому что фейри назвала Сумеречных охотников жестокими, и Мэтью согласился – а как же, ему ли не знать? И в том, что случилось, нет вины ни фейри, ни Аластера, ни кого-то еще. Это он, Мэтью, сделал выбор, когда решил не доверять своей матери. Он накормил мать ядом своими собственными руками. Он не дурак. Он злодей и преступник.

Мэтью повесил белокурую голову, доставшуюся ему через отца от бабушки, которую тот любил больше всех. Мэтью сидел в темной комнате и плакал.

Брат Захария спустился по лестнице после долгой битвы со смертью, собираясь сказать Мэтью Фэйрчайлду, что его мать будет жить.

Джеймс и Люси, приехавшие с Тессой, весь день в ожидании просидели в холле.

Люси бросилась к Брату Захарии, вцепившись в него окоченевшими руками: – Тетя Шарлотта, она в безопасности?

Да, мои дорогие, сказал Джем. Да.

– Слава ангелу, – еле слышно произнес Джеймс. – Иначе сердце Мэтью не выдержало бы. И наши тоже.

Брат Захария сомневался насчет сердца Мэтью после такой чудовищной выходки, но постарался, как мог, утешить Джеймса и Люси.

Идите в библиотеку. Там разожгли камин. Я пришлю к вам Мэтью.

Он нашел Мэтью в столовой. Некогда излучавший радость и смех, мальчик трусливо вжался в стул, как будто не мог вынести того, что ожидал услышать.

– Моя мама, – тотчас прошептал он голосом хрупким и сухим, как старые кости.

Она будет жить, сказал Джем и смягчился, увидев боль мальчика.

Джеймс знал сердце своего парабатая лучше, чем Джем.

Было время, когда маленького Уилла все считали худшим из зол, и не без основания. Все, кроме Джема. Он не хотел учиться у Безмолвных Братьев ни суровому осуждению, ни жестокосердию.

Мэтью поднял голову и посмотрел на Брата Захарию. В его глазах сквозила мука, но голос не дрогнул.

– А ребенок?

Брат Захария сказал: Ребенок не выжил.

Мэтью вцепился в края стула, так что побелели костяшки пальцев. Сейчас он выглядел старше, чем всего пару дней назад.

Мэтью, сказал Брат Захария, стараясь отгородиться от гула голосов братьев в голове.

– Да?

Можешь положиться на молчание Безмолвного Брата, сказал Джем. Я никому не скажу про Сумеречный базар и про твою покупку.

Мэтью сглотнул. Джем подумал, что Мэтью бросится его благодарить, но на самом деле Джем делал это не ради благодарности.

Я никому не скажу, продолжил он, но ты сам должен все рассказать. Если хранить секрет слишком долго, он начнет медленно убивать душу. Однажды я видел, как секрет едва не погубил человека, самого достойного из всех смертных. Такой секрет – как сокровище, спрятанное в гробнице. Мало-помалу яд разъедает золото. К тому времени, как дверь гробницы откроют, от сокровища не останется ничего, кроме пыли.

Брат Захария смотрел в юное лицо, когда-то такое светлое и яркое. Он ждал и надеялся, что когда-нибудь это лицо снова озарится светом.

– Это все из-за Сумеречного базара, – дрогнувшим голосом произнес Мэтью.

Ты так думаешь? – спросил Джем.

Мальчик тряхнул белокурой головой.

– Прости, – холодно произнес Мэтью. – Я не понимаю, о чем ты говоришь.

Сердце у Захарии оборвалось.

Так тому и быть, сказал он. Джеймс и Люси ждут тебя в библиотеке. Пусть они утешат тебя, как смогут.

Мэтью встал со стула, двигаясь так, словно вдруг состарился за день. Иногда отрешенность, которой обладали все Безмолвные Братья, помогала им оставаться бесстрастными наблюдателями, далекими от жалости.

Брат Захария знал, что пройдет очень много времени, прежде чем на душе у Мэтью Фэйрчайлда станет легче.

Библиотека в доме Мэтью была куда более скромная, чем в лондонском Институте, и не такая любимая и уютная, но в тот вечер здесь горел камин, и Эрондейлы ждали Мэтью. Спотыкаясь, как будто шел с мороза и едва мог передвигать озябшими ногами, он переступил порог комнаты.

Джеймс и Люси, как один, подняли головы, словно только и ждали его прихода. Они сидели, прижавшись друг к другу, на диване у очага. При свете камина глаза Люси полыхали таким же пугающим огнем, как у Джеймса, только в них отчетливее проступала синева. Золотые искры в глазах Джеймса казались короной пламени, а голубые отблески в глазах Люси – его пылающим сердцем.

Они были странной парой, эти двое Эрондейлов – загадочные колючие растения в теплице нефилимов. Любовь Мэтью к ним обоим не знала границ.

Люси вскочила с дивана и бросилась к нему, распахнув объятия. Мэтью вздрогнул и попятился назад. Тупой болью пришло осознание, что он ее не достоин.

Люси остро взглянула на него и кивнула. Она всегда отличалась проницательностью, их Люси.

– Я оставлю вас вдвоем, – решительно сказала она. – Общайтесь столько, сколько захотите.

Она протянула к нему руку, и Мэтью снова дернулся рочь. На этот раз он уловил обиду в ее глазах, но Люси лишь пробормотала его имя и ушла.

Он не мог сказать Люси правду и увидеть ее отвращение. С Джеймсом – другое дело, они связаны братством. Возможно, Джеймс попытался бы понять.

Мэтью подошел к огню, чувствуя, с каким усилием дается каждый шаг. Как только он оказался достаточно близко, Джеймс схватил Мэтью за запястье и потянул к дивану. Прижав его руку к своему сердцу, Джеймс накрыл ее ладонью. Мэтью заглянул в пылающие золотом глаза Джеймса.

– Маттью. – Джейми произнес его имя на валлийский манер, с валлийской мелодичностью, и Мэтью увидел в этом проявление нежности. – Мне очень жаль. Чем я могу помочь?

Он чувствовал, что не сможет жить с таким тяжелым грузом на сердце. Если он вообще собирался кому-нибудь открыть свой секрет, так только парабатаю.

– Послушай, – сказал он. – Вчера я заговорил об Аластере Карстерсе. Что я хотел сказать, так это то, что он оскорбил мою мать. Он сказал…

– Я понимаю, – перебил его Джеймс. – Ты не обязан мне говорить.

Мэтью сделал небольшой дрожащий вдох. Он задался вопросом, сможет ли Джеймс действительно понять.

– Я знаю, что говорят про тетю Шарлотту, – с тихой яростью произнес Джеймс. – Такие же гадости говорят и про мою мать. Помнишь того парня, Огастеса Паунсби, в прошлом году? Он ждал, пока мы останемся одни, чтобы оскорбить доброе имя моей матери. – Мрачная улыбка тронула его губы. – Потому я и сбросил его в реку.

Тетя Тесса тогда так радовалась прибывшему с визитом Сумеречному охотнику, смутно вспомнил Мэтью. Она развесила на стенах фамильные гербы, чтобы приветствовать гостей в Институте.

– Ты никогда не говорил мне, – сказал Мэтью.

Но Джейми рассказал сейчас. Том уверял, что Аластер вечно порет чушь. Если бы Мэтью сразу пришел к отцу и спросил, прав ли Аластер, отец мог бы рассказать ему о двоюродной бабушке Мэтти, и они, возможно, даже посмеялись бы над тем, какой это абсурд – думать, будто слова глупого злого мальчишки могут бросить тень на их семью.

Джейми чуть скривил рот.

– Ладно. Я знаю, ты уже наслышан обо мне и моих несчастных предках. Не хочу, чтобы ты думал, будто я невыносимый зануда и тебе не повезло с парабатаем.

– Джейми, – судорожно вырвалось у Мэтью, как будто его ударили.

– Я знаю, это ужасно противно – вспоминать те гадости, что червяк Карстерс говорил о твоей матери, – продолжил Джеймс. – Особенно, когда ей… нездоровится. В следующий раз, когда его встретим, накостыляем ему как следует. Что скажешь, Мэтью? Давай сделаем это вместе.

Подумать только: и отец, и мать, и брат, и парабатай пытались ничем его не обременять, в то время как сам он гарцевал по жизни, довольный собой, этакий всеобщий любимец. Джеймс никогда бы не сделал того, что сделал Мэтью. Как и Кристофер, и Томас. Они были верными сыновьями. И благородными. Когда кто-то посмел оскорбить его мать, Джейми сбросил мерзавца в реку.

Мэтью прижал ладонь к груди Джеймса, чувствуя, как под рубашкой ровно и уверенно бьется преданное сердце. Рука невольно сжалась в кулак.

Он не мог сказать Джеймсу. И никогда не сможет.

– Ладно, старина, – вместо этого произнес Мэтью. – Сделаем это вместе. А сейчас можно мне побыть одному?

Джеймс поколебался, но встал с дивана.

– Ты уверен, что этого хочешь?

– Да. – Это сказал Мэтью, которому ни разу в жизни не хотелось остаться одному и меньше всего хотелось этого именно сейчас.

Джеймс все еще колебался, но он уважал желания Мэтью.

Он склонил голову и вышел – видимо, чтобы присоединиться к сестре, решил Мэтью. Они оба светлые и чистые душой. Они должны быть вместе и утешать друг друга. Они заслуживали утешения, в отличие от него.

После того, как Джеймс ушел, Мэтью уже не мог стоять. Он упал на четвереньки перед огнем.

Над камином стояла небольшая скульптура: Джонатан, первый Сумеречный охотник, молился об очищении мира от зла. Сзади к нему приближался на крыльях ангел Разиэль, чтобы подарить ему силу в борьбе против армии тьмы. Первый Сумеречный охотник еще не видел ангела, но стоял с гордо поднятой головой, потому что у него была вера.

Мэтью отвернулся от огня. Он пополз по полу – как полз его отец в начале этого бесконечного дня, – пока не оказался в самом темном и дальнем углу комнаты. Он не нашел в себе веры. Мэтью прижался щекой к холодному полу, с трудом сдерживая слезы. Он знал, что ему нет прощения.

* * *

Брат Захария уже давно должен был вернуться в Город Костей. Они стояли в холле, и Тесса коснулась его руки на прощание.

Самая милая женщина, которую когда-либо создал Бог, мысленно повторил он слова Генри, сказанные сегодня. Джем любил Шарлотту, но у него был собственный образ самого милого создания.

Тесса всегда была его якорем в холодных морях, и сейчас под ее теплой рукой и твердым взглядом между ними как будто пробежало пламя, и вспыхнула безумная надежда. На мгновение Джем стал тем, кем был когда-то. Казалось, ничто не мешает жить вместе в печали, сплоченными как семья и друзья, спать под крышей Института и спускаться утром на завтрак, грустными, но защищенными теплом общего очага и человеческих сердец.

Он подумал: Да, попроси меня остаться.

Прощай, Тесса, сказал он.

Он не мог остаться. Они оба это знали.

Она с трудом сглотнула, пряча за длинными ресницами влажный блеск глаз. Тесса всегда была храброй. Она бы не позволила ему унести воспоминания об ее слезах в Безмолвный город, но назвала его по имени, что делала, только когда их никто не мог слышать. – Прощай, Джем.

Брат Захария склонил голову, так что капюшон упал на его лицо, и вышел в зимний холод Лондона.

Наконец-то ты уходишь, донесся голос Брата Еноха.

Когда Брат Захария был с Тессой, все Безмолвные Братья затихали, как зверушки на деревьях, заслышав приближение чего-то неведомого. Все они по-своему были влюблены в нее, и некоторые на нее за это сердились. Брат Енох ясно дал понять, что он устал слушать несмолкающее эхо голосов, повторяющих эти два имени.

Брат Захария уже прошел половину улицы, где жили Фэйрчайлды, когда высокая тень пересекла его путь.

Брат Захария поднял глаза и увидел Уилла Эрондейла, главу лондонского Института. Он нес трость, некогда принадлежавшую Захарии – до тех пор, пока тот не взял в руки посох.

Шарлотта будет жить, сказал Брат Захария. У ребенка не было шансов.

– Я знаю, – сказал Уилл. – Мне сообщили. Я пришел к тебе не за этим.

Он и сам мог догадаться. Конечно, Тесса послала весточку Уиллу. Уилл частенько использовал в своих интересах положение Брата Захарии, вызывая его в Лондон по неотложным делам, что давало им возможность повидаться. Но он почти никогда не говорил с Захарией о его службе в Безмолвном Братстве, словно одной своей волей и молчанием мог вернуть прежнего Джема.

Если кто-то и мог бы это сделать, то только Уилл.

Уилл бросил ему трость (которую, должно быть, украл из комнаты Джеймса) и решительно выхватил посох у него из рук. Джем попросил отдать его бывшую комнату в Институте Джеймсу, наполнить ее живым присутствием сына, а не хранить как тоскливую усыпальницу. Он же не умер. Когда его делали Безмолвным братом, он чувствовал, что его как будто разрезали и вырвали все внутренности.

Только не все смогли забрать.

– Походи с ней пока, – сказал Уилл. – На сердце становится легче, когда я вижу тебя с ней. Сегодня вечером у всех нас на сердце стало легче.

Эрондейл ощупал резьбу на посохе, и кольцо на пальце подмигнуло в лунном свете.

Куда мне с ней идти?

– Куда пожелаешь. Я подумал, что пройдусь с тобой немного, мой парабатай.

Как далеко? – спросил Джем.

Уилл улыбнулся.

– К чему спрашивать? Я пройду с тобой так далеко, как только смогу.

Джем улыбнулся в ответ. Возможно, в жизни Мэтью Фэйрчайлда будет больше надежды и меньше печали. Кому, как не Джему, знать, что можно оставаться не до конца понятным, но беззаветно любимым. Прощенным за все грехи и самым дорогим во тьме. Джеймс не позволит, чтобы его парабатай шел в одиночку по сумеречным тропам. Какая бы ни пришла беда, Джем верил, что у сына Уилла такое же большое сердце, как и у его отца.

Новые уличные фонари освещали силуэты Уилла и Джема, пока они вместе брели по городу, как в старые добрые времена. Хотя оба знали, что должны расстаться.

По всему Лондону вдруг разом, тревожно ухнули колокола. Испуганные птицы закружили в безумном полете, отбрасывая глубокие тени на ночной город, и Джем понял, что королевы больше нет.

Начиналась новая эпоха.

Кассандра Клэр и Морин Джонсон. Всякая изящная вещица[9]

Эта была испачкана чем-то пурпурным.

У той на рукаве красовалась дырка.

У третьей не хватало… целой спинки. Ага, всей задней части целиком. Это была полочка рубашки, один перед, за который из последних сил цеплялись два рукава, готовые дорого продать свою жизнь.

– Кристофер, – проворчала Анна, вертя наряд в руках. – Вот как ты это делаешь?

У каждого есть своя маленькая страна чудес. У брата Кристофера и дяди Генри это была лаборатория. У кузена Джеймса и дяди Уилла – библиотека. У Люси – рабочий стол, где она писала длиннющие письма Корделии Карстерс. У Мэтью Фэйрчайлда ею служил любой уголок Лондона со скверной репутацией.

А страна чудес Анны Лайтвуд располагалась в гардеробе ее брата.

Так чудесно, когда твой родной брат понятия не имеет, что у него есть из одежды! Анна могла бы стащить плащ у него прямо с плеч, он бы и то не заметил. Был, правда, и один недостаток: участи одежды Кристофера не позавидовала бы никакая другая на свете. Ее травили кислотой, жгли огнем, протыкали всякими острыми предметами, мочили под дождем… Его платяной шкаф представлял собой настоящий музей экспериментов и катастроф, а экспонаты были сплошь рваные, мятые, в пятнах, местами обугленные и вдобавок воняли серой.

Но для Анны это все равно были настоящие сокровища.

Кристофер уехал в Институт, к дяде Генри, так что еще несколько часов его дома не будет. Мама и папа гуляли в парке с малышом Александром. Настал ее звездный час, времени терять нельзя. Кристофер уже ее перерос и продолжал двигаться в том же направлении, а это значило, что его старые брюки будут ей в самый раз. Она выбрала себе пару, нашла наименее пострадавшую рубашку и вполне сносный серый жилет в полоску. Основательно порывшись в куче галстуков, шарфов, платков, манжет и воротничков, обитавшей на дне Кристоферова гардероба, она выбрала несколько самых годных экземпляров, потом сняла с манекена шляпу – в ней обнаружился сэндвич. С ветчиной, заметила Анна, выуживая его оттуда и вытряхивая следом крошки. Найдя все, что хотела, она взяла сверток под мышку и выскользнула в холл, осторожно прикрыв за собой дверь.

Ее собственная комната совсем не походила на комнату брата. Стены здесь были оклеены обоями в цвет пыльной розы, на кровати – кружевное покрывало, а рядом – розовая ваза с сиренью. Кузина Люси полагала, что здесь совершенно очаровательно, но Анна придерживалась другого мнения. Будь на то ее воля, стены были бы глубокого зеленого цвета, а весь декор – черный и золотой. И непременно удобная длинная кушетка, где так хорошо читать и курить.

Зато у нее уже сейчас имелось зеркало во весь рост – ни о чем большем в нынешней ситуации и мечтать нельзя. (Зеркало в комнате Кристофера постигла горькая судьба – в процессе эксперимента по усилению действия гламора. Новое ставить не стали.) Анна задернула шторы от теплого летнего солнца и принялась переодеваться. От корсета она отказалась уже давно: какой интерес сминать все свои внутренние органы в один ком… или подпирать маленький бюст?

Анна выскользнула из чайного платья, дала ему упасть на пол и пинком отправила подальше. За ним последовали чулки, волосы рассыпались по спине. Брюки пришлось подвернуть в щиколотках, чтобы подогнать длину. Несколько несложных манипуляций с жилетом скрыли раны, нанесенные рубашке. Дальше Анна накинула на свою худенькую шею черный аскот[10] и умело его завязала, нахлобучила на голову дерби[11], ранее приютившую сэндвич с ветчиной, аккуратно заправила под нее волосы и приладила их так, чтобы они казались короткой стрижкой.

Выпрямившись перед зеркалом во весь рост, она оценила эффект. Жилет немного прижал грудь. Анна еще туже его затянула и поправляла то с той стороны, то с другой, пока он не сел как надо. Проверив длину штанин, она щелчком сдвинула шляпу на один глаз.

Вот так-то. Даже в этом костюме – с пятнами, сэндвичами и всем прочим – уверенность ее неимоверно возросла. Из долговязой девчонки, вечно такой неуклюжей во всех этих оборках и ленточках, она превратилась… в кого-то очень элегантного. Более строгий крой отлично подчеркнул изящную фигуру, жилет плотно охватил талию и по контрасту слегка расширил узкие бедра.

Представить только, что она могла бы сделать с гардеробом Мэтью Фэйрчайлда! Какие яркие жилеты, какие красочные галстуки… и какие прекрасные костюмы! Она прошлась туда-сюда, касаясь полей шляпы и приветствуя воображаемых леди, потом наклонилась, словно целуя руку прелестной девы и дерзко глядя при этом ей в лицо. Всегда гляди девам в глаза, когда целуешь руки. Всегда.

– Я очарован, – сообщила она воображаемой леди. – Не согласитесь ли подарить мне танец?

Еще бы она не согласилась!

Анна обвила рукой талию призрачной красавицы – они танцевали вместе уже тысячу раз. Да, лица она не видела, зато готова была поклясться, что чувствует под ладонью ткань платья своей возлюбленной, слышит шелест, с которым шлейф подметает пол. Анна крепче сжала руку – сердце дамы затрепетало. Какой нежный аромат… Наверное, флердоранж. Приблизив лицо к уху красавицы, Анна прошептала:

– Вы самая прекрасная девушка в этом зале.

Леди зарделась и придвинулась ближе.

– Как же так получается, что вы выглядите все краше в любом свете? – не унималась Анна. – Ах, как бархат платья ласкает вашу кожу. Взгляните, как…

– Анна!

От неожиданности она уронила свою воздушную партнершу на пол.

– Анна! – снова позвала мама. – Ты где?

Девушка кинулась к двери и приоткрыла ее совсем чуть-чуть.

– Здесь! – в панике ответила она.

– Ты не могла бы спуститься?

– Конечно! – она уже стягивала с шеи галстук. – Уже иду!

В спешке пришлось наступить прямо на леди. Прочь жилет, брюки, все, все прочь! Анна кучей запихала наряд на дно гардероба, стремительно напялила обратно платье, сражаясь с пуговицами. Как же все в женской одежде долго и путано!

Через несколько минут она примчалась вниз, тщетно пытаясь выглядеть спокойно и непринужденно. Сесили Лайтвуд сидела за столом в гостиной и просматривала пачку писем.

– На прогулке мы встретили инквизитора Бриджстока, – сказала она. Бриджстоки только что прибыли из Идриса. Они пригласили нас сегодня на ужин.

– Ужин с Инквизитором, – прокомментировала Анна. – Чудесный способ провести вечер.

– Это необходимо, – просто сказала мама. – Мы должны пойти. Сможешь присмотреть за Кристофером, пока мы будем беседовать? Чтобы он ничего там случаем не поджег. И никого.

– Да, – машинально отозвалась Анна. – Да, конечно.

Вечер выйдет кошмарный. Дела Конклава под аккомпанемент пережаренного стейка. Такой дивной летней ночью в Лондоне стольким можно заняться… Пройтись, например, по улицам в элегантном костюме, с красавицей под руку…

Когда-нибудь, в один прекрасный день, леди перестанет быть воображаемой. Одежда будет уже не краденая, а сшитая по мерке. Когда-нибудь Анна пойдет по улице широким шагом, и женщины будут так и падать к ее ногам (идеально начищенные броги[12] они тоже, конечно, заметят), а мужчины – касаться полей шляпы в знак уважения к дамскому угоднику, преуспевшему больше них.

Когда-нибудь – о, да. Но еще не сегодня.

* * *

Лайтвуды сели в экипаж еще засветло. Сияло солнце. Улица пестрела разносчиками, цветочницами, чистильщиками обуви… и хорошенькими девушками в светлых летних платьях. Интересно, они знают, насколько прелестно выглядят? Смотрят ли они на Анну, замечают ли ее взгляды?

Кристофер мягко толкнул ее в бок на ходу.

– Далековато все-таки ехать до Института, – заметил он.

– Мы не в Институт едем, – ответила Анна.

– Неужели?

– Мы сегодня ужинаем с Инквизитором, – пояснил отец.

– О, – сказал Кристофер и, как всегда, погрузился в собственные мысли.

Изобретал что-то у себя в голове или вычислял. Анна чувствовала с ним в этом особую близость: они оба вечно где-то витали.

Бриджстоки обитали в Фицровии, совсем рядом с Кавендиш-сквер, в элегантном городском особняке. Краска на сияющей черной двери еще, казалось, не обсохла, а по обе стороны красовались электрические фонари. Слуга проводил их в темную тесную приемную, где гостей приветствовали Инквизитор с супругой. На Анну они почти не обратили внимания – только заметили, что она, мол, очаровательная юная леди. Они с Кристофером уселись на жесткие стулья и стали усердно придавать декоративность этой безотрадной сцене.

Наконец прозвучал гонг к ужину, и все двинулись в столовую. Анну с Кристофером усадили на дальнем конце стола; прямо напротив нее оказалось пустое место. Анна покорно ела суп из спаржи и изучала картину с кораблем на стене. Судно трепал шторм, мачты горели: еще немного, и оно сгинет с морской пучине.

– Вы слышали, они сейчас строят в Гарде портал? – обратился Инквизитор к ее родителям.

– О, боже, – покачала головой миссис Бриджсток. – Разве это хорошая идея? Вдруг они впустят через него демонов?

Анна отчаянно позавидовала кораблю на картине и всем, кто утонул вместе с ним.

– Конечно, – монотонно гудел дальше Инквизитор, – есть еще и вопрос денег. Консул отверг предложение ввести в Идрисе официальную валюту. Мудрое решение, очень мудрое. Как я уже говорил…

– Извините за опоздание, – прервал его некий голос.

На пороге стояла девушка, примерно возраста Анны, в полуночно-синем платье. Волосы у нее были тоже черные, но пышнее, роскошнее, цвета, глубокого, как ночное небо, особенно по контрасту с нежной коричневой кожей. Но больше всего Анну поразили ее глаза: огромные, цвета топаза, с густейшими ресницами.

– А, – промолвил Инквизитор. – Это наша дочь, Ариадна. Ариадна, перед тобой семейство Лайтвуд.

– Я встречалась с учителем, – сообщила девушка, пока лакей отодвигал ее стул. – Занятие задержалось. Прошу меня извинить. Кажется, я вошла как раз посреди спора о новой валюте? Сумеречные охотники – международная группа, нам нужно влиться в систему, состоящую из нескольких экономик, и как можно глаже. Заводить себе собственную валюту было бы катастрофой.

С этим словами она расправила салфетку и с улыбкой повернулась к Анне и Кристоферу.

– Мы, кажется, незнакомы.

Анна заставила себя проглотить слюну и сделать вдох. Кажется, Ариадна не принадлежала ни к миру людей, ни к Охотникам. Должно быть, ее сотворил лично Ангел.

– Анна Лайтвуд, – представилась она.

Кристофер тем временем накатывал горошины на выпуклую спинку вилки, совершенно не подозревая, что через стол от него уселась живая богиня.

– А это мой брат, Кристофер. Он немного рассеянный.

Анна слегка пихнула его локтем в бок.

– Ох, – сказал он и тут, наконец, заметил Ариадну. – Я Кристофер.

Даже он оказался очарован обликом Ариадны: моргая, юноша вбирал глазами открывшуюся ему картину.

– Вы же… вы же не англичанка, правда?

Анну постигло последовательно несколько жестоких смертей, но Ариадна только рассмеялась.

– Я родилась в Бомбее, – объяснила она. – Мои родители бежали из бомбейского Института, а потом были убиты. В Идрисе меня удочерили Бриджстоки.

Она говорила об этом очень просто, как человек, давно уже принявший ряд непреложных фактов и смирившийся с ними.

– Как именно погибли ваши родители? – светски осведомился Кристофер.

– Их убила группа демонов-ветисов.

– Ого! В Академии я знал одного человека, которого потом убил ветис.

– Кристофер! – вскрикнула Анна.

– Вы посещаете Академию?

– Больше нет. Из-за меня там взорвалось одно крыло. – Кристофер взял с тарелки булочку и принялся безмятежно намазывать ее маслом.

Анна снова перевела взгляд на картину, тщетно пытаясь усилием воли переместиться на палубу гибнущего корабля и дальше – в безжалостные черные воды. В ее жизнь только что вошла самая прекрасная девушка на свете, а дражайший братец за полминуты уже успел обсудить смерть ее родителей, гибель соученика и то, что по его милости кусок Академии взлетел на воздух.

Но Ариадна не смотрела на Кристофера – даже когда он невзначай положил локоть в масленку.

– А вы уже что-нибудь взрывали? – обратилась она к Анне.

– Пока нет, – ответила та. – Но вечер еще только начался.

Ариадна расхохоталась, и у Анны запела душа. Она протянула руку и вынула локоть брата из масленки, не отрывая взгляда от Ариадны. Интересно, она понимает, насколько прекрасна? Знает, что глаза у нее цвета жидкого золота, а о том, как она поворачивает запястье, чтобы взять бокал, можно сложить песню?

Анне уже, конечно, случалось видеть красивых девушек… и некоторые из них даже смотрели на нее точно так же, как она – на них. Но это всегда было мимоходом: они шли мимо по улице или встречались глазами в магазине. Анна упорно практиковала искусство долгого взгляда, приглашающего: подойди. Скажи мне, кто ты. Ты так хороша!

Но сейчас все было по-другому. Ариадна тоже смотрела на Анну, а это значит…

Нет. У нее наверняка разгулялась фантазия. Девушка просто вежлива и внимательна. И вовсе она не пожирает гостью глазами через стол, прямо над печеным картофелем и уткой. Просто от красоты Ариадны у Анны начались галлюцинации.

А дочь хозяев тем временем продолжала вставлять реплики в беседу на другом конце стола. Анну в жизни так не интересовала экономическая политика Идриса. Да она готова день и ночь изучать ее, если только можно будет пообсуждать потом с Ариадной!

Время от времени Ариадна оборачивалась к Анне и со значением смотрела на нее, луком изгибая губы в улыбке. И каждый раз Анна снова терялась в догадках, что происходит и почему комната вокруг не кружится. Наверное, ей нехорошо. Возможно, у нее от взгляда на Ариадну началась лихорадка.

Десерт пришел и ушел: Анна не слишком помнила, ела ли она его вообще. Когда лакеи унесли тарелки, и леди встали, чтобы покинуть джентльменов, Ариадна подошла и взяла ее под руку.

– У нас тут прекрасная библиотека, – сказала она. – Может быть, я могу вам ее показать?

Как ни странно, Анна выказала недюжинное самообладание. Она не свалилась в обмороке на пол и даже сумела выдавить: да, библиотека, да, она была бы счастлива ее увидеть, библиотеку, да, безусловно…

Она одернула себя, чтобы перестать лепетать про любовь к библиотекам, и посмотрела на мать. Сесили улыбнулась.

– Конечно, Анна, иди. Кристофер, не составишь ли нам компанию в оранжерее? У миссис Бриджсток превосходная коллекция ядовитых растений – я думаю, тебе будет любопытно на нее взглянуть.

Анна послала матери благодарный взгляд, и Ариадна увлекла ее прочь из комнаты. Сейчас она могла думать только о запахе флердоранжа и о золотом гребне, закалывавшем реку сверкающих темных волос.

– Нам сюда, – хозяйка подвела ее к высоким двойным дверям в глубине дома.

В библиотеке оказалось темно и прохладно. Ариадна выпустила руку Анны и зажгла электрический свет.

– О, вы пользуетесь электричеством?

Надо же было что-то сказать, а эта реплика ничем не хуже всех прочих.

– Да, мне удалось уговорить отца, – ответила Ариадна. – У меня совершенно современные интересы, я обожаю все передовые идеи.

Комната была полна нераспакованных ящиков; пока что лишь несколько книг нашли себе место на полках. Мебель, однако, уже стояла на местах. Тут был обширный письменный стол и много уютных кресел для чтения.

– Мы все еще обустраиваемся, – пояснила Ариадна, с особой элегантностью (по-другому она, видимо, не умела) усаживаясь в темно-красное кресло.

Анна слишком нервничала, чтобы садиться, и принялась вышагивать вдоль противоположной стены. Смотреть на Ариадну тут, в этом темном уединенном месте, было почти невыносимо.

– Я так понимаю, у вашей семьи очень интересная история, – сказала Ариадна.

Надо было начать говорить. Надо было срочно изобрести способ находиться с Ариадной в одном пространстве. Анна мысленно примерила свой настоящий костюм: брюки, сорочку (на этой, воображаемой, никаких пятен не было), подогнанный по фигуре жилет… Потом продела руки в рукава пиджака. Нарядившись, она почувствовала себя уверенней и даже сумела сесть напротив Ариадны и встретить ее взгляд.

– Мой дедушка был червем, если вы об этом.

Ариадна громко расхохоталась.

– Вы его, кажется, не особенно любили?

– Я его вообще не знала, – ответила Анна. – Он был в буквальном смысле червь.

Видимо, так далеко знания Ариадны об их семействе не простирались. Хотя обычно когда чей-нибудь родич-демонолюб падает жертвой демонической оспы и обращается в гигантского червяка с вот такими зубищами, по округе начинают ползти слухи. Люди, знаете ли, любят посплетничать.

– Ну, да, – продолжила Анна, внимательно разглядывая золоченый торец письменного стола. – Он даже съел одного из моих дядьев.

– А ты забавная, – промолвила Ариадна.

– Рада, что ты так думаешь, – отозвалась Анна.

– У твоего брата очень необычные глаза.

Это Анна уже слышала много раз. Глаза как глаза – ну, лавандовые.

– Да, – отозвалась она. – Красавчик у нас в семье – он.

– А вот с этим я совершенно не согласна! – с удивленным видом воскликнула Ариадна. – Джентльмены, должно быть, все время говорят комплименты твоим глазам.

Тут она зарделась и опустила взгляд, а сердце Анны пропустило удар. Такое попросту невозможно, сказала она себе. Нет ни единого шанса, чтобы прекрасная дочь Инквизитора была… такая же, как она. Чтобы она посмотрела в глаза другой девушки и сказала, что они красивого цвета – а не просто какие ткани она носит, чтобы вот так выгодно оттенить их цвет.

– Боюсь, я ужасно отстала в тренировках, – сказала тем временем Ариадна. – Возможно, мы могли бы… потренироваться вместе?

– Да, – ответла Анна (возможно чуть-чуть слишком торопливо). – Я… да. Если ты, конечно…

– Ты сочтешь меня очень неуклюжей, – Ариадна покрутила запястьями.

– Уверена, что нет, – возразила Анна. – Но в любом случае, для этого-то тренировки и нужны. Тренировки – дело деликатное, несмотря на кажущуюся жестокость.

– Значит, тебе придется быть со мной очень деликатной, – совсем тихо проговорила Ариадна.

И, конечно, в то самое мгновение, когда Анна раздумывала, потеряет она сейчас сознание или все-таки нет, двери снова распахнулись, и внутрь вступил Инквизитор Бриджсток собственной персоной. За ним шли Сесили, Габриэль и Кристофер. Лайтвуды выглядели несколько устало. Анна поймала взгляд матери – проницательный и многозначительный.

– … здесь у нас коллекция карт. А, Ариадна. Ты все еще здесь. Ну, конечно. Ариадна у нас ужасный книгочей.

– Просто ужасный, – подтвердила та. – Мы с Анной как раз обсуждали мои тренировки. Я подумала, что будет очень разумно потренироваться с другой девушкой.

– Более чем разумно, – согласился Бриджсток. – Да, просто отличная идея. Вы будете партнерами. Ну, как бы там ни было, Лайтвуд, карты я вам все-таки покажу – потом. А теперь пойдемте в гостиную. Ариадна, хочу, чтобы ты поиграла на рояле для наших гостей.

Ариадна взглянула на Анну.

– Партнеры, – сказала одна.

– Партнеры, – отозвалась другая.

Только по дороге домой до Анны, наконец, дошло, что Ариадна сама пригласила ее в библиотеку и при этом не показала ни единой книги.

* * *

– Тебе понравилась юная Ариадна Бриджсток? – осведомилась Сесили, пока экипаж Лайтвудов грохотал по темным городским улицам домой.

– Думаю, она очень милая, – отозвалась Анна, уставившись в окно, на Лондон, сверкающий в беспредельности ночи; как ей хотелось быть сейчас там, среди сошедших на землю звезд, идти по улицам Сохо, жить музыкой, приключением, танцем. – И да, очень хороша собой.

Сесили заправила выбившийся локон за ухо дочери. Анна метнула на мать удивленный взгляд – в глазах Сесили проступила какая-то необъяснимая печаль. Возможно, мама просто устала после того, как ей целый вечер докучал Инквизитор. Папа – тот вообще откровенно спал в углу кареты. Кристофер прислонился к нему и тоже сонно моргал.

– Она и близко не так хороша, как ты.

– Мама! – сердито воскликнула Анна и отвернулась обратно к окну.

* * *

Под арками железнодорожного виадука, что у южного конца Лондонского моста, собралась большая толпа.

Стояла макушка лета, так что солнце закатилось над Лондоном только в десять вечера. Это означало, что времени на торговлю на Сумеречном Базаре осталось совсем мало, и атмосфера тут царила слегка лихорадочная. Кругом клубились дым и пар, хлопали на ветру шелка. Руки тянулись вверх и трясли товаром прямо у покупателей под носом: драгоценные камни и безделушки, книги, медальоны, порошки, масла, игры и игрушки для детишек из Нижнего Мира – не говоря уже об иных вещицах, которые вообще не пойми что такое. Воздух так и гудел от запахов.

Острая вонь реки и дым от проезжающих над головой паровозов мешались с останками дневной торговли с мирского рынка – давлеными овощами, ошметками мяса, смрадом устричных бочек. Хозяева лавок жгли благовония, соперничавшие с пряностями и парфюмерией. Да, воздух тоже умеет валить с ног.

Брат Захария двигался через хаос прилавков, неуязвимый для толпы и запахов. Многие обитатели Нижнего Мира отступали подальше, завидев Безмолвного Брата. Он уже многие недели наведывался сюда ради встреч с Рагнором Феллом. Джем окинул окрестности взглядом в поисках торговца, которого приметил в один из прошлых визитов. Прилавок, который он искал, можно сказать, жил собственной жизнью: у него даже ноги были, на манер куриных. Женщина за ним была немолода и из фейри, с буйной гривой волос. Она продавала разноцветные зелья. Мэтью Фэйрчайлд в свое время купил одно и дал своей матери. Оно стоило всех усилий Джема вернуть Шарлотту назад с порога смерти, но прежней она уже не стала. И Мэтью тоже.

Сегодня прилавка нигде не было, как, судя по всему, и Рагнора. Он уже собирался сделать по базару последний круг и отправиться восвояси, когда заметил некую знакомую личность, склонившуюся над столом с книгами. У личности была копна белых волос и поразительно сиреневые глаза. Это был Малькольм Фейд.

– Это вы, Джеймс Карстерс? – спросил он. – Как вы, друг мой?

Малькольм улыбнулся ему. В нем всегда было что-то печальное. До Джема доходили слухи о его трагическом романе с одной Охотницей, которая отказалась от любимого и предпочла стать Железной Сестрой. Даже сейчас он не мог этого понять… Он отдал бы что угодно лишь бы быть с той, кого любил.

Что угодно – кроме того, что священней его собственной жизни: жизнь Тессы. Или Уилла.

– Как там твои поиски? – поинтересовался Малькольм. – Рагнор дал хоть какую-то информацию по поводу демона?

Джем метнул в него острый взгляд. Он предпочитал хранить детали своей миссии в тайне.

– Малькольм! У меня есть нужная тебе книга! – какая-то чародейка уже шагала к ним с переплетенной в желтый бархат книгой наперевес.

– Благодарю, Леопольда, – отозвался он.

Женщина уставилась на Джема. К этому он уже привык. Хоть он и был Безмолвным Братом, веки и губы ему не зашили. Он не говорил и не видел, как люди, но вполне мог бы, если бы не руны, – и этот факт подчас беспокоил окружающих даже больше, чем вид обычного Безмолвного Брата, с полной готовностью предавшегося тьме и покою.

Мы прежде не встречались.

– Нет, – ответила она. – Не встречались. Я Леопольда Штайн. Приехала из Вены, с визитом.

У нее был немецкий акцент и негромкий мурлыкающий тембр.

– Это Брат Захария, – представил Малькольм.

Она кивнула. Руку не протянула, но таращиться продолжала.

– Вы должны меня извинить, – сказала она. – На нашем базаре нечасто встретишь Безмолвного Брата. Лондон для меня – место странное. У нас народу гораздо меньше. Наш базар – в Венском лесу, под деревьями, а у вас тут – под железной дорогой. Совершенно другое ощущение.

– Захария не похож на других Безмолвных Братьев, – пояснил Малькольм.

Леопольда, судя по всему, закончила изучать лицо Джема и улыбнулась.

– Пожалуй, пожелаю вам доброй ночи, – сказала она. – Рада была встретиться, Малькольм. Слишком долго мы не видались, mein Liebling[13]. Слишком долго. И было чрезвычайно интересно познакомиться с вами, Джеймс Карстерс. Auf Wiedersehen[14].

Она растворилась в толпе. Джем проводил ее глазами. Она решила обратиться к нему как к Джеймсу Карстерсу, а не как к Брату Захарии, и явно неспроста. Ясное дело, многие обитатели Нижнего Мира знали его имя среди Сумеречных охотников – оно никогда не было тайной… но Джем все равно вдруг почувствовал себя пронзенной булавкой бабочкой под пристальным взором коллекционера.

Можешь рассказать мне о ней? – спросил он у Малькольма, который уже изучал врученную ему книгу.

– Леопольда – женщина странная, – ответил тот. – Я познакомился с ней во время путешествия, в Вене. Вряд ли она часто покидает город. Кажется, общается кое с какими известными простецами. Она…

Он замолчал.

Да?

– У нее лучший контакт с демонической частью личности, чем у большинства из нас. Лучший, чем с человеческой, я имею в виду. Меня она точно в этом обошла. Мне рядом с ней неуютно. Рад, что ты подошел: я как раз искал предлог вежливо удалиться.

Джем обратил взгляд в том направлении, где исчезла Леопольда. Лучший контакт с демонической частью личности, значит…

Возможно, с ней нужно будет поговорить. Или даже посмотреть на нее…

* * *

Анна лежала в постели с закрытыми глазами и пыталась заставить себя уснуть. Но внутри она снова танцевала. В самом лучшем из своих воображаемых вечерних туалетов: темно-серый костюм, солнечно-желтый жилет и перчатки в тон. В объятиях она держала Ариадну – такую, какой видела ее сегодня, в полночно-синем платье…

Сон упорно не шел. Анна заставила себя встать и подошла к окну. Ночь была такая теплая и близкая! Надо с собой что-то делать. Одежда брата все еще валялась у нее в гардеробе. Она вынула ее и разложила на одеяле. Вообще-то она собиралась ее вернуть, но раз такое дело…

Разве всего этого кто-нибудь хватится? Уж точно не Кристофер. Прачка – та могла бы, но никто все равно не удивится, если брюки Кристофер, предположим, потерял – да хотя бы и посреди бального зала, при всем честном народе. Совершенно в его духе. К тому же, одежда старая – она ему все равно больше не понадобится, учитывая, с какой скоростью он растет. Брюки, конечно, длинноваты, но их можно подрубить, сорочку – защепить на спине. Всего-то пара простых стежков понадобится.

Никто не назвал бы Анну прирожденной швеей, но как и все Сумеречные охотники, она обладала базовыми навыками по ремонту обмундирования. Она вряд ли сумела бы сплести кружево или скроить что-нибудь сложное, но с этим она точно как-нибудь справится. Жилет и сорочку она заложила складками по спине, чтобы они сели по фигуре и сплющили грудь. С пиджаком пришлось повозиться: там складки пришлось делать и сзади, и с боков. Плечи сидели не слишком хорошо и образовывали треугольник, но в целом сойдет. Анна немного потренировалась ходить в брюках: теперь, когда штанины больше не мели по земле, это оказалось гораздо удобнее.

Ребенком ей всегда нравилась боевая форма, ее маневренность, возможность двигаться раскованно. И да, Анну всегда удивляли другие девочки, которые, в отличие от нее, ничуть не возражали влезать после тренировок обратно в платья и юбки. Утратив тем самым свободу.

Но дело было не только в удобстве одежды. В шелках и оборках Анна чувствовала себя глупо, как будто притворялась кем-то другим. Идешь в платье по улице, и на тебя не обращают внимания: вон еще одна неуклюжая, застенчивая девица… или мужчины глазеют, и ей совсем не нравилось – как. Она только дважды выходила из дома в одежде брата, и оба раза – поздно ночью… но как же смотрели на нее женщины! Улыбающиеся женщины, женщины-заговорщицы, которые понимали, что, облачившись в мужской костюм, Анна обрела тем самым мужскую власть и привилегии. Они смотрели на ее мягкие губы, длинные ресницы, синие глаза; они любовались ее бедрами в тесных брюках, округлостью груди под хлопковой сорочкой, и взгляды их говорили на особом, тайном женском языке: ты забрала их силу, ты украла огонь у богов. Приди же и люби меня, как Зевс любил Данаю, – ливнем золота.

Мысленно Анна поклонилась и взяла руку Ариадны в свои – и рука была почти реальна.

– Ты так прекрасна сегодня, – сказала она Ариадне. – Самая прекрасная девушка, которую я в жизни видел.

– А ты – самый пленительный молодой человек, которого я встречала.

Назавтра Анна убила два часа на записку новой подруге. В конце концов у нее получилось:

Дорогая Ариадна,

Я была так рада с вами познакомиться. Надеюсь, когда-нибудь мы сможем потренироваться вместе. Прошу, ответьте мне визитом.

С почтением,

Анна Лайтвуд

Два чертовых часа и целая куча черновиков. Впрочем, время значения уже не имело… и, возможно, никогда не будет.

После обеда она собиралась встретиться с кузенами – Джеймсом, Люси и Томасом, не говоря уже о Мэтью Фэйрчайлде. Джеймс, Мэтью, Томас и Кристофер были неразлучны и всегда собирались у кого-нибудь в доме или в тайном убежище. Сегодня у них намечался набег на особняк тети Софи и дяди Гидеона. Анна лишь иногда присоединялась к ним, как и Люси, – у девушек было предостаточно других развлечений, но сегодня ей отчаянно нужно было чем-то заняться, как-то вернуть голову на место. Все лучше, чем сражаться с самой собой и бесконечно мерить шагами комнату.

Они пошли пешком, вместе с Кристофером, который увлеченно щебетал о каком-то новом приборе, способном летать по воздуху с помощью четырех вращающихся лопастей. Выглядело так, будто он описывает некое механическое насекомое. Анна время от времени издавала звуки, призванные подтвердить, что она внимательно слушает, хотя мысли ее на самом деле витали далеко.

До кузенов было рукой подать. Барбару и Евгению они застали в утренней гостиной. Первая возлежала на софе, а вторая трудилась над вышивкой, да с такой яростью, словно всем сердцем ее ненавидела и могла отомстить, только со всей силы тыча в натянутую на пяльцах ткань иглой.

Анна и Кристофер прошли в комнаты, предназначенный для собрания. Джеймс уже был там – сидел на оконной скамье и читал. Люси что-то писала за столом. Том кидался ножом в противоположную стену.

Поздоровавшись со всеми, Кристофер немедленно направился в угол, отведенный под его работу. Анна плюхнулась рядом с Люси.

– Как там Корделия? – поинтересовалась она.

– О, просто замечательно. Я как раз хотела набросать ей несколько слов, пока Томас не сядет помогать мне с персидским.

Люси все время что-то писала Корделии Карстерс, которой предстояло стать ее парабатаем. Она вообще всегда что-то писала и могла заниматься этим даже в комнате, полной болтающих, кричащих, поющих людей. Анна была уверена, что у Люси получится писать даже на поле боя, и высоко это ценила: здорово видеть двух девушек, столь преданных друг другу, пусть даже и платонически.

Ей на память снова пришла Ариадна.

– Анна, что не так? – спросил Джеймс, с любопытством глядя на нее.

Анна любила всех своих кузенов, но Джеймса – особенно. Когда-то это был довольно неуклюжий мальчик, мягкий, тихий и книжный, а теперь из него вырос необычайно красивый молодой человек, подстать отцу, с целым водопадом Эрондейловских черных волос. От матери он унаследовал демоническую черту – золотые глаза, каких не бывает у людей. Анне они всегда казались симпатичными, хотя Кристофер говорил, Джеймса за них ужасно дразнили в Академии. Именно это и побудило Мэтью достать взрывчатку, а Кристофера – сделать так, чтобы целое крыло вдруг взяло и взлетело на воздух.

Защищать своих друзей, своих парабатаев, – дело чести, и Анна очень гордилась своими кузенами. Она и сама поступила бы так же. Джеймс был такой милый, застенчивый мальчуган – Анна приходила в ярость от одной только мысли, что над ним кто-то потешается. Теперь он повзрослел, стал еще задумчивее, почти все время глядел куда-то вдаль, но подо всем этим сохранил удивительную доброту.

– Все хорошо, – сказала она ему. – Мне… мне просто нужна новая книга, почитать.

– Чрезвычайно разумное желание, – сказал Джеймс, сбрасывая ноги с насеста на пол. – Какую ты хочешь? Приключения? История? Роман? Поэзия?

Весь молодой состав был без ума от книг. Анна списывала это на влияние дяди Уилла и тети Тессы. Они редко кого выпускали из Института без очередной книги, которую, по их мнению, всякий уважающий себя молодой человек был просто обязан прочитать.

Ну, раз уж об этом зашла речь… возможно, оно и пригодится для разговоров с Ариадной. Которая, не будем забывать, ужасный книгочей.

– Я тренируюсь кое с кем новым, – обронила Анна. – Ее зовут Ариадна. Она довольно много читает, так что…

– А, Ариадна! Это из мифологии. Сейчас мы тебя сориентируем. Хочешь для начала «Золотую ветвь» Фрэзера? Здесь есть новое издание, трехтомное. Если ты, конечно, не желаешь начать с самых азов… Всегда есть «Bibliotheca Classica»[15] Ламприера.

Джеймс грациозно пробежал рукой по книгам на стене. Он был опытный фехтовальщик и превосходный танцор. Возможно, именно этим и объяснялась (вкупе с расцветшей красотой) его внезапная популярность у девушек, которые при виде Джеймса все как одна принимались вздыхать и хихикать. Анна была за него очень рада – вернее, была бы, если бы он хоть раз заметил, что творится вокруг.

Набрав с полок дюжину книг, он рассеянно, будто внезапно вспомнив что-то, сунул одну Кристоферу. На запястье мелькнул серебряный браслет – уж не дар ли любви, подумала Анна? Вдруг одна из хихикающих воздыхательниц, наконец, привлекла его внимание? Надо бы быть к ним поснисходительнее – еще чуть-чуть, и она сама примется хихикать и вздыхать по Ариадне.

Тут дверь распахнулась. Мэтью Фэйрчайлд влетел в комнату и эффектно задрапировался вокруг спинки кресла.

– Доброго дня всей неподражаемой злодейской банде! Джеймс, ты решил обчистить библиотеку?

– Анна спросила что-нибудь почитать, – объяснил Джеймс.

Он со свирепым видом изучил страницу с содержанием и решительно отложил книгу.

– Анна? Почитать?! Что это еще за черная магия?

– Вряд ли я такой уж неуч, – заметила Анна и швырнула в него яблоком.

Мэтью легко поймал его и ответил улыбкой. Обычно он крайне серьезно относился к своему внешнему виду – они с Анной нередко обсуждали моду для джентльменов, но сегодня она обратила внимание, что прическа у него слегка в беспорядке, а на жилете виднеется незастегнутая пуговица. Это все, разумеется, мелочи, но на Мэтью они говорили о чем-то гораздо большем.

– И чем же ты интересуешься?

– Это преступление – стремиться расширить свои горизонты?

– Смотря какие, – ответил Мэтью. – Литературу я люблю. Даже нашел тут давеча отличное местечко: салон, битком набитый писателями и поэтами. Правда, слегка… сомнительного свойства.

Анна заинтересованно склонила голову набок.

– Ну вот, – сказал Джеймс, возникая рядом с ними со стопкой книг не меньше десятка и тяжело грохая ее на стол. – Посмотри, как они тебе. Нравятся? Я, конечно, могу и других посоветовать. Так, погоди-ка… Нет, точно не эту. И не эту.

Он сгреб книги обратно и вернулся к полкам, явно с головой уйдя в поставленную задачу. Кристофер со счастливым видом читал полученный от него том – на обложке красовалось какое-то до ужаса научное название. Томас за другим столом помогал Люси справиться с особо заковыристыми фразами: она учила языки ради Корделии, а Том их очень любил – он говорил на испанском с дядей Гидеоном и на валлийском с кузенами. Благослови Ангел их чистые академические души. Никто из них, кажется, не обратил внимания, что Анна с Мэтью составляют зловещий заговор. Впрочем, Мэтью все равно предпочел понизить голос.

– Что если я зайду за тобой в полночь? – сказал он. – Пойдем туда вместе. Спутник, умеющий развлекаться, будет мне очень даже кстати. Хотя тебе все равно понадобится скрыть свою личность. Ни одна уважаемая юная леди не может позволить себе разгуливать по улицам Лондона в полночь.

– О, – сказала Анна, – на этот счет у меня есть кое-какие идеи.

* * *

Незадолго до полуночи в окно Анниной спальни постучали. Мэтью Фэйрчайлд танцевал вдоль карниза. Анна распахнула ставни.

– Ого! – одобрительно выразился гость. – Это все Кристофера?

Анна оделась целиком в вещи брата. Швейные навыки очень ей пригодились.

– Скрываем личность, – кратко объяснила она.

Мэтью расхохотался, беззаботно вертясь на подоконнике. Он явно пил – рефлексы были замедлены; еще немного, и он благополучно кувыркнулся бы за окно, на землю.

– На тебе все это сидит куда лучше, чем на нем, однако… нам нужно что-то получше. Вот, возьми.

Он размотал аскот с шеи и протянул ей.

– Я настаиваю, – твердо сказал он. – Разве можно вести даму гулять в скверной мужской одежде?

Анна медленно выдохнула и улыбнулась, повязывая галстук. Они выпрыгнули из окна и бесшумно приземлились во дворе перед домом.

– Куда мы идем? – поинтересовалась Анна.

– В один гнусный уголок Сохо, – с улыбкой ответствовал Мэтью.

– Сохо! – восхитилась она. – Как ты узнал про это место?

– Да так, гулял.

– Ты много гуляешь.

– Моя душа полна околичностей – и любит окольные пути.

Мэтью оказался куда более пьян, чем на первый взгляд. Он качался на каблуках и время от времени делал пируэт вокруг фонарного столба. В последние недели он частенько бывал в таком состоянии – Мэтью вообще любил плясать на краю, его это веселило и придавало жизни легкость. Где-то в глубине души Анна забеспокоилась. Но, в конце концов, это был Мэтью, а он – птица вольная и в неволе не поет. Возможно, это просто летняя ночь оказалась… чересчур одухотворенной.

Дом, куда он ее вел, прятался в глубине Сохо, на задах Брюер-стрит. Выкрашен он был черной краской, а дверь – зеленой.

– Тебе тут понравится, – пообещал Мэтью, ухмыляясь.

Им отворил высокий бледный мужчина в каштановом сюртуке.

– Фэйрчайлд, – сказал он, окинув Мэтью взглядом, – и…

– И его хороший друг, – ответил тот.

Анна всей собой ощущала проницательный взгляд вампира. Он рассматривал ее довольно долго и, казалось, был заинтригован – и ею, и Мэтью – но выражение его лица осталось совершенно непроницаемым.

Наконец страж отступил в сторону и освободил проход.

– Видишь? – прошептал довольный Мэтью. – Никто не в силах противиться нашему обаянию.

В холле было совершенно темно – окно над дверью закрывала бархатная штора. Единственным источником света были свечи. Декор дома Анна горячо одобрила: плотные зеленые обои в золотом узоре, бархатные драпри и мебель. Пахло сигарами и странными маленькими розовыми сигаретами, а еще джином. Комната была запружена жителями Нижнего Мира и простецами – все очень изысканно одеты.

Анна заметила, что многие рассматривали ее мужскую одежду и одобрительно кивали. Джентльмены явно получали удовольствие от этого зрелища, леди любовались… или смотрели с неподдельным интересом. Некоторые открыто пожирали Анну глазами, их взгляды скользили по округлостям ее фигуры, скрытым и одновременно подчеркнутым хорошо подогнанным костюмом. Словно бы сбросив женское платье, она вместе с ним сбросила и ожидаемую от нее обществом женскую скромность и теперь могла насладиться тем, что ею восхищаются, ее желают. Душа Анны воспарила, окрыленная невиданной раньше уверенностью в себе: Анна ощущала себя изумительным, прекрасным созданием – ни джентльменом, ни леди. Джентльледи, подумала она и подмигнула единственному, кого здесь узнала: верфольфу Вулси Скотту, главе «Praetor Lupus». На нем был бутылочно-зеленый смокинг; он сидел, окруженный толпой завороженных простецов и дымил кальяном.

– …конечно, – говорил он, – им пришлось нелегко – шутка ли, втиснуть мою ванну в один из этих их древодомов, но я едва ли согласился бы бросить ее. Ванну нужно всегда брать с собой.

– Вон там некто… Как-бишь-его Йейтс, – сказал Мэтью, показывая на высокого мужчину в очках. – Последний раз, когда я здесь был, он читал свое новое произведение.

– И это было восхитительно, – сообщил голос.

Неподалеку от них сидела женщина – чародейка с совершенно поразительной внешностью. Ее чешуйчатая змеиная кожа была серебряной и почти опалесцировала. Длинные зеленые волосы падали на плечи, в них мерцала тончайшая золотая сетка. Алое платье облегало тело. Она изящно кивнула Мэтью и Анне.

– Все ли лондонские Сумеречные охотники так красивы как вы? – у нее был немецкий акцент.

– Нет, – бесхитростно ответила Анна.

– Определенно нет, – поддакнул Мэтью.

Чародейка улыбнулась.

– Ваши лондонские Охотники интереснее наших, – сказала она. – Наши слишком уж нудные. Ваши – красивы и забавны.

Кто-то что-то проворчал в ответ на это, но остальные слушатели одобрительно расхохотались.

– Садитесь и присоединяйтесь к нам, – сказала женщина. – Я – Леопольда Штайн.

Вокруг нее толклись в основном раболепствующие простецы – как и вокруг Вулси Скотта. На одном была черная мантия, испещренная символами, которых Анна не узнала. Они с Мэтью опустились на ковер – на кучу подушек с кистями, служившую диваном. На сидящей рядом леди был золотой тюрбан из шарфа, заколотого сапфиром.

– Вы двое – из Избранных? – спросила она у новоприбывших.

– Разумеется, – ответил Мэтью.

– А. Я так и решила – по тому, как Леопольда на вас отреагировала. Она великолепна, не правда ли? Она из Вены и знает абсолютно всех: Фрейда, Малера, Климта, Шиле…

– Изумительно, – прокомментировал Мэтью.

Он, возможно, и правда думал, что это изумительно – Мэтью вообще обожал искусство и артистов.

– Она приехала нам помогать, – продолжала леди. – У нас здесь столько проблем. В Лондоне ведь даже не признали Кроули! Ему пришлось ехать в парижский храм Ахатор, чтобы получить степень Младшего адепта, – уверена, вы об этом слышали.

– В тот же миг, как это случилось, – соврал Мэтью.

Анна прикусила губу и опустила глаза, чтобы не засмеяться. Простецы имеют самые фантастические представления о том, как работает магия, – это всегда так забавно! Леопольда тем временем милостиво улыбалась слушателям, словно они были дети – милые, но слегка тупые.

– Я была Адептом храма Исиды-Урании, – продолжала она, – и, могу вас заверить, была непреклонна в том…

Ее речь была прервана неким джентльменом, который встал в середине комнаты и поднял бокал с чем-то зеленым.

– Друзья мои! – провозгласил он. – Я требую, чтобы мы все вспомянули Оскара. Поднимите ваши бокалы!

Поднялся ропот согласия, а вместе с ним и бокалы. Оратор принялся декламировать «Балладу Редингской тюрьмы» Оскара Уайльда. Анну до глубины души поразила одна из строф:

Кто слишком преданно любил,

Кто быстро разлюбил,

Кто покупал, кто продавал,

Кто лгал, кто слезы лил,

Но ведь не каждый принял смерть

За то, что он убил[16].

Она не очень поняла смысл, но дух стихотворения запал ей в сердце. На Мэтью оно произвело даже еще большее впечатление – он как-то весь обмяк.

– Что за поганый мир, в котором человеку вроде Уайльда дают умереть, – пробормотал он.

В голосе его была жесткость – новая и немного пугающая.

– Звучит немного жутко, – заметила Анна.

– Так и есть, – ответил он. – Наш величайший поэт умер в нищете и безвестности, причем не так давно. Они бросили его за решетку за то, что он любил другого мужчину. Я думаю, любовь не может ошибаться.

– Не может, – согласилась Анна.

Она всегда знала, что любит женщин так, как полагается любить мужчин. Женщин она находила прекрасными и желанными, тогда как мужчины были друзья, собратья по оружию, но ничего более. Она никогда не пыталась делать вид, что это не так, и все ее близкие друзья принимали в ней это.

Однако сколько бы Мэтью и остальные ни шутили между собой, что она крадет сердца хорошеньких девушек, со своей матерью Анна никогда ни о чем подобном не говорила. Она вспомнила, как мама ласково поправила ей волосы в экипаже… Что на самом деле думала Сесили о своей странной дочке?

Нет, не сейчас, сказала она себе и повернулась к леди в тюрбане, которая пыталась привлечь ее внимание.

– Да?

– Моя дорогая, – сказала та. – Вы должны непременно прийти через неделю. Верные обретут награду, обещаю вам. Древние же, столь долго сокрытые, будут явлены вновь.

– О, да. Ни за что на свете не пропущу такое, – отозвалась Анна, моргая.

Они всего лишь вели светскую беседу, но Анна чувствовала, что место ей нравится, и она хотела бы вернуться сюда. Она пришла сюда в таком виде и была безоговорочно одобрена. Правда она была уверена, что одна из вампирских девушек изучает ее с не совсем здоровым интересом… И красавица чародейка, Леопольда, тоже не отрывала от нее глаз. Если бы только душой и мыслями она не была полна Ариадной…

О, ее воображение знало свое дело.

* * *

Покидая той ночью гостеприимный дом, Мэтью с Анной не заметили на противоположной стороне улицы скрывающуюся в тенях фигуру.

Джем узнал Мэтью сразу же, но не понял, кто это с ним. Таинственная особа напоминала его парабатая, Уилла Эрондейла, – не такого, каким он был сейчас, а Уилла в семнадцать лет, с его самоуверенными повадками и вечно задранным подбородком. Но такого попросту не могло быть. И это явно был не Джеймс, Уиллов сын.

Лишь через несколько минут до него дошло, что этот юноша был вовсе не юноша, а Анна Лайтвуд, племянница Уилла. Свои темные волосы и профиль она унаследовала от Эрондейловской части семейства, а повадки – напрямую от дяди. На мгновение у Джема сжалось сердце. Он будто увидел своего друга опять молодым… совсем как в те годы, когда они жили вместе в Институте и сражались плечом к плечу… совсем как в тот день, когда Тесса Грей впервые оказалась у них на пороге.

Неужели это правда было так давно?

Джем стряхнул туман прошлого и сосредоточился на настоящем. Анна явно притворялась кем-то другим, и они с Мэтью только что вышли из нижнемирского клуба, где была и чародейка, за которой он следил. Что они там делали, Джем не имел ни малейшего понятия.

* * *

Прошла неделя. Целая неделя, на протяжении которой Анна попеременно то бегала на почту, то высовывалась из окна, то решительно устремлялась на Кавендиш-сквер и с полдороги поворачивала назад. В общем, прошла целая жизнь. И вот когда на смену мукам уже начало прорастать смирение, в пятницу рано утром Анну вызвали к парадным дверям – и о, чудо! – там стояла Ариадна в желтом платье и белой шляпке.

– Доброе утро! – сказала она. – Почему ты еще не готова?

– Не готова? – у Анны при виде Ариадны как-то сразу пересохло в горле.

– К тренировке!

– К тр-р…

– Доброе утро, Ариадна! – сказала Сесили Лайтвуд, входя в холл с Александром.

– О! – лицо гостьи так и озарилось при виде ребенка. – Я должна его подержать! Я просто обожаю малышей!

Явление брата дало Анне достаточно времени, чтобы взлететь наверх, перевести дух, плеснуть в лицо водой и схватить все необходимое. Пять минут спустя она уже сидела рядом с Ариадной в экипаже Бриджстоков и катила к Институту. Они были одни, так близко друг к другу, в теплой карете. Флердоранж струился волнами и окутывал Анну.

– Я не вовремя? – спросила Ариадна. – Я просто надеялась… вдруг ты свободна и сможешь потренироваться со мной. Я не хотела злоупотреблять… Ты сердишься?

– Нет, – ответила Анна. – Я никогда бы не смогла на тебя рассердиться.

Она попыталась сказать это легко, но хриплая истина все равно умудрилась прорваться в голос.

– Вот и хорошо! – Ариадна просияла и сложила руки на коленях. – Я бы ни за что не хотела тебя расстроить.

По прибытии в Институт Анна переоделась гораздо скорее нее. Она ждала в тренировочном зале, беспокойно меряя шагами пол, вытаскивая из стен ножи и снова кидая их, чтобы успокоить нервы.

Это только тренировка. Обычная простая тренировка.

– А у тебя твердая рука, – заметила Ариадна.

Она была совершенно ослепительна и в платьях, но обмундирование открывало ее с новой стороны. Все еще женственная, со своими длинными волосами и соблазнительными округлостями, но уже не стесненная фунтами ткани, она двигалась изящно, но стремительно.

– С чего хочешь начать? – спросила ее Анна. – У тебя есть любимое оружие? Или сперва полазаем? Может быть, брус?

– Все, что ты хочешь.

– Тогда клинки? – Анна вытащила один из стены.

Чем бы Ариадна ни занималась в Идрисе, тренировкам вряд ли отводилось в программе много места – тут она ее не обманула. Рука в броске была слаба. Анне пришлось подойти и поправить, предварительно взяв в руки саму себя, – потому что когда она взяла Ариадну, дабы поставить ей правильное движение… Зато в акробатике та оказалась на удивление хороша. Правда уже на потолочном брусе она оступилась. Анна спрыгнула первой и аккуратно поймала ее.

– О, вот это действительно впечатляет! – улыбнулась Ариадна.

Целое мгновение Анна стояла, держа Ариадну в объятиях, и не знала, что делать дальше. Что-то было такое у той в глазах, в том, как она смотрела на Анну… словно загипнотизированная…

Как же можно об этом спросить? Как вообще такое можно сделать с девушкой вроде Ариадны?

Нет, это все-таки слишком.

– Очень хорошая попытка, – сказала Анна, осторожно ставя Ариадну на ноги. – Просто… смотри, куда ставишь ногу.

– Думаю, на сегодня с меня достаточно, – выдохнула она. – Расскажи мне, как развлекаются у вас в Лондоне?

Ох, да как тут только не развлекаются…

– Ну, тут есть театр, есть зоопарк, есть еще…

– Нет, я не о том, – Ариадна схватилась за столб и описала вокруг него пируэт. – Развлекаются. Уверена, ты знаешь.

– Ну, – Анна лихорадочно прочесала рассудок в поисках чего-нибудь подходящего. – Я и правда знаю одно место. Там много писателей и поэтов. Довольно одиозное. Это в Сохо. Открывается после полуночи.

– Вот туда-то ты меня и поведешь, – воскликнула Ариадна, сверкая глазами. – Буду ждать тебя в полночь у моего окна.

* * *

Ожидание было подлинной мукой.

Анна ковырялась в ужине, не отрывая взгляда от часов на той стороне комнаты. Кристофер строил из моркови пирамиду и над чем-то думал. Мама кормила Александра.

Анна считала удары сердца и изо всех сил старалась не привлекать к себе внимания. Некоторое время она повозилась в гостиной с крошкой-братом, потом взяла книгу и уставилась на страницу, не видя ее. В девять она смогла наконец потянуться и сообщить, что, пожалуй, пойдет примет ванну и в постель.

У себя в комнате она подождала, пока остальные домочадцы разойдутся по своим покоям, и только тогда переоделась, предварительно как следует почистив и подшив костюм. В полном облачении она сочла себя щеголеватой и опасной. Именно в таком виде и надо отправляться на поиски приключений – и даже на свидание с Ариадной.

В одиннадцать она выскользнула из окна и спустилась по веревке, которую потом забросила обратно. Можно было и спрыгнуть, но не хотелось еще раз прилаживать волосы под шляпу – слишком уж много времени это занимало, а ей еще предстояло добраться пешком до Фицровии.

Анна больше не обходила лужи света под уличными фонарями. Теперь она хотела, чтобы ее видели, и потому расправила плечи и зашагала поразмашистее. И чем дольше она шла, тем естественнее становились ее походка и осанка. Анна коснулась пальцами полей шляпы, приветствуя проезжающую в экипаже леди, и та улыбнулась и смущенно отвела взгляд.

Анна понимала, что уже никогда не вернется к платьям. Она всегда любила театр, саму идею игры. Когда она впервые надела одежду брата, это было чистое актерство, но с каждым новым разом оно все больше превращалось в реальность. Нет, она не была мужчиной и не хотела быть, но с какой стати они забрали себе все самые приятные атрибуты мужественности просто по факту рождения? Почему ей, Анне, нельзя присвоить себе их одежду, а вместе с ней власть и уверенность в себе?

Ты просто берешь и крадешь у богов их огонь.

Правда, вывернув из-за угла на Кавендиш-сквер, она эту уверенность немного растеряла. Примет ли Ариадна ее такой? Еще мгновение назад все было так замечательно, а теперь…

Она чуть было не повернула назад, но вовремя взяла себя в руки и зашагала дальше.

Особняк Бриджстоков стоял темный и молчаливый. Анна посмотрела на верхний этаж, вдруг испугавшись, что Ариадна лишь дразнила ее. Но вот мелькнула занавеска, щелкнул подъемный ставень, и под ним показалось лицо подруги.

Ариадна улыбнулась ей.

Сверху слетела веревка; мисс Бриджсток соскользнула по ней куда изящнее, чем на тренировке. Легкое голубое платье вздулось и затрепетало.

– Бог мой, – сказала она, подходя к Анне. – Ты выглядишь… умопомрачительно.

Взгляд, которым окинула ее Ариадна, Анне не променяла бы и на тысячу фунтов.

Они взяли кэб до Сохо. Обе девушки скрывали свои Метки от простецов под покровом гламора, но Анна все равно получила живейшее удовольствие, перехватив взгляд кэбмена, внезапно осознавшего, что пригожий молодой джентльмен у него в экипаже был на самом деле пригожей молодой леди. Когда они с Ариадной высаживались, шляпу-то он приподнял, но сам пробормотал вполголоса что-то про нынешнюю молодежь.

Анна постучала в дверь, но на сей раз привратник оказался не таким гостеприимным. Он посмотрел на Анну, потом на Ариадну.

– Никаких Сумеречных охотников.

– В прошлый раз у вас была другая политика, – заметила Анна.

Сегодня все окна были завешаны тяжелыми бархатными шторами.

– Отправляйтесь по домам, Охотнички, – буркнул портье. – Я все сказал.

И дверь с грохотом захлопнулась им в лицо.

– Теперь я заинтригована, – усмехнулась Ариадна. – Думаю, нам точно надо внутрь.

В девушке явно проснулось что-то авантюрное, так чудесно дополнявшее кипучую радость от проделки… Возможно, ей нравится вести себя… немножко плохо. Надо, пожалуй, развить этот импульс.

Спереди в дом хода не было, так что они прошли дальше по улице и, разумеется, обнаружили узкий проулок, огибавший ряд домов сзади. Там вплоть до третьего этажа поднимался сплошной кирпич. Зато имелась водосточная труба. Анна ухватилась за нее и быстро вскарабкалась наверх. До окон оттуда было все равно не дотянуться, а вот до крыши – в самый раз. Анна глянула вниз: Ариадна уже лезла следом – снова выказывая куда больше ловкости, чем на тренировке. Им удалось вскрыть чердачное окно, которое привело их на винтовую лестницу. Анна спускалась первой, Ариадна – за ней, держа руку у нее на талии: возможно, просто чтобы не споткнуться, но…

Об этом Анна решила не думать.

Сегодня в доме почему-то жгли много благовоний. Дым клубился в холле и вился вверх по лестнице, так что Анна чуть не закашлялась. Запах был отнюдь не приятный – скорее, тяжелый и едкий. Она различила пару видов полыни и что-то еще… с металлическим привкусом, как у крови. Внизу было тихо, лишь один голос что-то негромко вещал. Женский голос с немецким акцентом. Формулы вызывания.

Анна сразу узнала их. Она обернулась к Ариадне, которая ответила ей встревоженным взглядом.

Положив руку на эфес серафического меча, Анна жестами показала, что пойдет на разведку. Ариадна кивнула. Анна неслышно прокралась до конца лестницы, дальше, через холл, и чуть-чуть приоткрыла бархатные драпри, закрывавшие вход в главную гостиную. Все, кто там был, смотрели в центр комнаты, так что глазам ее предстали в основном спины да случайный отблеск свечей.

На полу был нарисован круг. Женщина в тюрбане покачивалась на самом его краю; лицо ее было запрокинуто в экстазе. На ней была длинная черная мантия, а в высоко воздетых руках виднелась книга с пентаграммой на обложке… переплетенная во что-то странное и слишком похожее на человеческую кожу.

Над собранием возвышалась чародейка Леопольда. Глаза ее были закрыты, руки тоже подняты – и сжимали изогнутый кинжал. Она что-то декламировала на демоническом языке. Закончив, она посмотрела на женщину в тюрбане и коротко кивнула. Та одним длинным шагом вступила в круг. Кольцом полыхнуло зеленое пламя; простецы отшатнулись и зароптали. Сегодня среди них было не слишком много нижнемирских, заметила Анна.

– Приди! – возопила женщина. – Приди, прекрасная смерть! Приди, о, тварь, дабы мы могли поклониться тебе! Приди!

Поплыл жуткий запах, и комнату объяла тьма. Ждать было больше нельзя.

– Вон! – рявкнула Анна, врываясь в комнату. – Все немедленно вон отсюда!

Удивиться собравшиеся не успели. Огромный демон-пожиратель вырвался из мрака. Женщина в тюрбане пала перед ним на колени.

– Владыка! – воскликнула она. – Мой темный…

Пожиратель хлестнул хвостом и легко оторвал увенчанную тюрбаном голову от шеи. Зрители испустили многоголосый вопль и в беспорядке ринулись к двери, так что Анне пришлось пробиваться к кругу против течения. Демон меж тем методично расправлялся с останками женщины.

Леопольда Штайн созерцала эту картину с выражением светской заинтересованности.

Нелегко сражаться с демоном в таком тесном пространстве, не поубивав попутно всю публику. Анна отшвырнула в сторону нескольких простецов и кинулась на демона, вскинув серафический меч. Чудовище яростно заскрежетало – ему только что кто-то выбил глаз. Ариадна уже стояла рядом с Анной и улыбалась. В руке ее потрескивал электрумный кнут.

– Превосходный глазомер! – похвалила Анна.

Демон завертелся в кругу, прыгнул и проломился наружу через фасадное окно. Девушки бросились следом. Анна легко выскочила через проем в своих новых одеждах; Ариадна воспользовалась дверью, но с изумительной быстротой. Кнут так и плясал вокруг нее. Вдвоем они быстро расправились с монстром, но тут в доме послышался странный треск. Они обернулись.

Гость, увы, был не один. Целая стая пожирателей поменьше текла через разбитое окно, капая чем-то зеленым с челюстей. Анна и Ариадна повернулись к ним с оружием наизготовку. Маленький пожиратель прянул вперед: Ариадна раскроила его кнутом. За ним последовал второй, но не успел он проявиться, как из воздуха рядом с Анной обрушился посох и размозжил ему голову. Анна стремительно обернулась и уставилась на Брата Захарию. Дядюшкиного парабатая она знала довольно хорошо, но никак не ожидала увидеть его здесь.

Сколько их? – спросил он.

– Не знаю, – честно ответила она; тут из дома появился следующий демон. – Они лезут из круга в гостиной. Есть раненые.

Он кивнул и знаком показал, что сам идет внутрь, а девушки сражаются снаружи. Одна из тварей как раз собиралась спикировать на спасающегося бегством простеца. Анна одним прыжком взлетела к ней на спину, увернулась от злобно хлещущего хвоста и погрузила серафический меч в шею сзади. Ошеломленный простец, пятясь, отполз назад, а пожиратель рухнул замертво наземь. Она обернулась поглядеть, как там Ариадна: та как раз расправлялась с одним из демонов, полосуя кнутом воздух – и ноги противника. Анна была положительно удивлена: единственный виденный ею до того электрумный кнут принадлежал Консулу, Шарлотте Фэйрчайлд.

Девушки встали спина к спине и вступили в бой как парабатаи, вместе, синхронными, спетыми движениями, – хотя никакими парабатаями они, конечно, не были. Было бы совсем неправильно чувствовать к своему парабатаю то, что Анна чувствовала к Ариадне, и путать одно с другим не надо. Хотя посреди битвы с демоном это довольно неудобное откровение, подумала про себя Анна.

Потому что она определенно влюбилась в Ариадну Бриджсток.

* * *

Джем вступил в дом через распахнутые парадные двери, держа посох наготове. В комнате было пусто и тихо. Пол был буквально залит кровью. В крови валялись разорванные человеческие останки.

– Ну, вот и ты, – произнес голос. – Я надеялась, что ты придешь.

Джем обернулся. В большом обитом парчой кресле сидела Леопольда Штайн. На коленях у нее покоилась женская голова. Джем поднял посох.

– Они сами себя погубили, – сказала Леопольда. – Решили поиграть с огнем. И обожглись. Сам знаешь, что это за создания: воображают, будто понимают магию. Им и правда не мешает постичь ее истинную природу. Я просто оказала им услугу. Больше демонов они вызывать не будут. Если я хотела преподать им урок, какой в этом вред? Во мне есть адский огонь, но вряд ли я твоя главная забота.

Джем колебался. Инстинкт приказывал уложить ее на месте за все, что она сделала, однако…

– Ты колеблешься, Джеймс Карстерс, – с улыбкой констатировала она.

Меня зовут Брат Захария.

– Ты был Джеймсом Карстерсом, Сумеречным охотником, и пристрастился к инь-фэню. И ты знал Акселя Мортмейна, которого называли Магистром, так ведь?

При звуке этого имени Джем опустил посох.

– Ага, – снова улыбнулась она. – Ты помнишь милого Акселя.

Ты его знала?

– И довольно хорошо, – отвечала она. – Я вообще много чего знаю. Как например, то, что Институтом здесь помогает управлять чародейка, Тесса Эрондейл. Она Сумеречная охотница, но не носит никаких Меток. Она замужем за твоим парабатаем.

Почему ты говоришь о Тессе? – спросил Джем.

Словно холодные пальцы пробежали по его позвоночнику. Ему не нравилась эта чародейка. И ее интерес к Тессе и Уиллу тоже не нравился.

– Потому что ты ходил на Сумеречный Базар и расспрашивал о ней. И об ее отце. Ее демоническом отце.

Она разжала руки, и отрубленную голова скатилась с ее колен.

– Как я уже говорила, я знакома с Мортмейном. Ты пытался разузнать о нем и о сотворении Тессы – слух об этом дошел и до меня как одной из его последних оставшихся друзей. Уверена, тебе интересно, как Мортмейн создал Тессу. Ты ищешь демона, которого он вызвал, чтобы тот стал ее отцом. Если ты уберешь оружие, мы сможем поговорить спокойно.

Оружие Джем не убрал.

– Возможно, раньше она не особенно интересовалась своим папочкой-демоном, – Леопольда стала играть с золотой сеткой у себя в волосах. – Но, теперь, когда у нее самой есть дети… и эти дети проявляют очевидные признаки своего демонического наследия… Положение дел изменилось, надо полагать?

Джем стоял, как громом пораженный. Эта женщина словно сунула руку к нему в голову и беззастенчиво коснулась давних воспоминаний. Мост Блэкфрайерс, и они с Тессой на холодном январском ветру два года назад… Страх у нее на лице. «Я не хочу причинять боль Уиллу… но я так беспокоюсь за Джейми и Люси. Джеймс боится своих глаз, зовет их воротами в ад – он словно ненавидит собственное лицо, свою кровь. Если бы я только знала, кто был мой демонический отец, возможно, я бы… могла как-то подготовиться и подготовить их… и Уилла». Джем уже тогда боялся, что задача окажется слишком опасной, что знание принесет им лишь новые печали и сомнения. Но Тесса хотела этого для Уилла и детей, и Джем слишком их любил, чтобы отказать.

– Изыскания твоего друга, Рагнора, наконец принесли плоды, – сообщила Леопольда. – Я знаю, кем был демонический отец Тессы.

Она сузила глаза.

– В обмен мне нужно совсем немного. Крошечное количество крови живого Сумеречного охотника. Ты даже ничего не почувствуешь. Я собиралась взять его у девчонки, той, что одевается как мальчишка. Она мне очень нравится. Я бы забрала ее себе, если б могла.

Ты будешь держаться от нее подальше.

– Разумеется, буду. Я помогу тебе. Капелька крови, и я скажу, кто был настоящий отец Тессы Эрондейл.

– Брат Захария! – закричала снаружи Анна.

Джем отвернулся всего на мгновение, Леопольда сделала быстрое движение. Взлетел посох, отшвыривая ее прочь. Она зашипела и отпрянула быстрее, чем это казалось возможным, вскидывая изогнутый клинок.

– Не играй со мной, Джеймс Карстерс. Разве ты не хочешь узнать о своей Тессе?

Снаружи снова донесся крик. Выбора не было, и Джем кинулся на голос Анны.

Анна и вторая девушка сражались по меньшей мере с шестью пожирателями одновременно. Практически прижатые к стене, они бились плечом к плечу. Джем размахнулся и обрушил посох на спину ближайшего врага. Оружие так и летало вокруг, пока девушки не вернули себе почву под ногами. Джем уложил еще одного, а Анна – сразу двух, одним длинным взмахом меча. Остался всего один демон, который развернул свой заостренный хвост и нацелил его в грудь Ариадны. В мгновение ока Анна бросилась между ними и отбросила подругу с пути жала. Они покатились по земле; Анна обвивала вторую девушку руками, закрывая ее своим телом. Джем с силой опустил посох на голову последнего из пожирателей.

Все стихло. Анна лежала в объятиях Ариадны, совершенно неподвижная.

Анна! Джем кинулся к ней. Вторая Сумеречная охотница уже разрывала ее рукав, чтобы поскорее добраться до раны. Яд протек на кожу, и девушка зашипела сквозь зубы.

Позади них Леопольда вышла из дома и как ни в чем не бывало двинулась прочь.

– Со мной все в порядке, – сказала Анна. – Возьми ее, Ариадна.

Та выдохнула и распрямилась.

– Яд не попал в организм, зато попал на кожу. Мы должны промыть очаг поражения травами, и немедленно. Рана довольно глубокая. Тебе понадобится несколько Ираци.

Она посмотрела на Джема.

– Я позабочусь о ней. У меня хорошая подготовка по целительству. В Идрисе меня учили Безмолвные Братья. С Анной все будет хорошо. Займитесь Штайн.

Ты уверена? Анне понадобится Амиссио, кровозамещающая руна…

– Совершенно уверена, – сказала девушка, подымая Анну на ноги. – Поверьте, пусть лучше Анна потеряет немного крови, чем ее родители узнают, чем мы сегодня занимались.

– Точно, – пробормотала Анна.

Позаботься о ней, сказал Джем.

– Позабочусь.

Она говорила с небывалой твердостью и, судя по оценке ранения, хорошо знала свое дело.

– Вперед, – скомандовала она. – Мой дом недалеко. Идти сможешь?

– С тобой, – отозвалась Анна, – я дойду куда угодно.

Приняв их слова на веру, Джем пустился в погоню за Леопольдой Штайн.

* * *

Они двинулись обратно, к дому Ариадны. Анна время от времени опиралась на подругу для поддержки. Яд на коже уже давал о себе знать: было немного похоже на то, как себя чувствуешь, если слишком быстро выпьешь много вина. Анна с трудом держалась на ногах. Гламор надежно укрывал их от досужих взглядов, и девушки шли по улице незримыми.

Они тихо прошли через парадную дверь и поднялись по лестнице, стараясь никого не разбудить. К счастью, комнаты Ариадны и ее родителей располагались в противоположных частях дома. Проведя Анну в спальню, Ариадна заперла дверь.

Комната была под стать своей владелице – нежная, надушенная, идеальная. Большие окна закрывали кружевные занавески. Обои были розово-серебряные, повсюду стояли свежесрезанная сирень и розы в вазах.

– Иди сюда, скорее, – Ариадна подвела подругу к чаше для умывания, сняла с нее пиджак и засучила рукав.

Смешав в раковине несколько сортов трав, она смочила настоем рану. Это оказалось больно.

– Скверная рана, – прокомментировала она. – Но я справлюсь.

Она намочила платок и мягкими движениями промыла ожог, тщательно удаляя весь яд, попавший на кожу; затем взяла стило и начертала Амиссио, чтобы ускорить обновление крови, и Ираци – для исцеления. Рана тут же начала закрываться.

Анна сидела тихо, затаив дыхание. Боли она не чувствовала – только осторожные касания рук Ариадны.

– Спасибо, – сказала она после долгого молчания.

Ариадна, наконец, положила стило.

– Пустяки. Ты получила рану, спасая меня. Ты закрыла меня собственным телом.

– Я готова защищать тебя всегда, – просто ответила Анна.

Ариадна посмотрела на нее долгим взглядом. В комнате не было света – только тот, что проникал с улицы сквозь кружево.

– Мое платье, – промолвила Ариадна. – От него практически ничего не осталось. Я выгляжу ужасно.

– Вздор, – ответила Анна и добавила, спустя один удар сердца. – Ты никогда не была так прекрасна.

– Оно все в крови и ихоре. Помоги его снять, пожалуйста.

Дрожащими пальцами, Анна принялась расстегивать длинную череду пуговок на корсаже. Платье упало на пол кучей ткани. Ариадна повернулась спиной, чтобы Анна могла расшнуровать корсет. Под ним была только хлопковая сорочка, окаймленная тонким кружевом. На фоне коричневой кожи она и панталоны казались ослепительно белыми. Глаза Ариадны светились.

– Ты должна немного отдохнуть, Анна, – сказала она. – Нельзя уходить прямо сейчас. Иди сюда.

Взяв Анну за руку, она повела ее к кровати. Погружаясь в перину, Анна осознала, как ее утомила битва… и вместе с тем, что она никогда на своей памяти не была такой живой и полной сил.

– Ложись, – тихо сказала Ариадна, проводя рукой по ее волосам.

Голова ее опустилась на подушку. Туфли успели куда-то подеваться. Волосы упали на лицо, и она нетерпеливо отбросила их назад.

– Я хочу тебя поцеловать, – сказала Ариадна.

Голос ее дрогнул от страха, который Анна знала слишком хорошо. Девушка боялась, что ее оттолкнут, отвергнут – может быть, даже с криками убегут. Но как же она не понимает, что к ней чувствуют?

– Пожалуйста, Анна, можно мне тебя поцеловать?

Не в силах вымолвить ни слова, та кивнула.

Ариадна наклонилась и прижалась губами к ее губам.

Сотню раз, если не больше, Анна проживала этот миг в своих фантазиях, но она не догадывалась, как тепло станет телу и как сладки будут уста Ариадны. Она ответила на поцелуй, скользнула губами по щеке, по подбородку, вниз по шее. Ариадна издала короткий тихий звук блаженства и снова приникла ко рту Анны. Девушки упали на подушки. Сплетенные воедино, смеющиеся, теплые, теперь они были поглощены только друг другом. Боль ушла, и ее сменил восторг.

* * *

Даже днем кружить по переулкам Сохо было не так-то легко, а ночью они превращались в настоящий опасный лабиринт. Джем держал посох наготове. В этот поздний час навстречу ему попадались исключительно пьянчуги и жрицы ночи. Улицы воняли отбросами, под ногами хрустело битое стекло, мостовую покрывал разнообразный мусор лондонского дня.

Джем подошел к магазину на Уордур-стрит и постучал. Ему открыли два молодых вервольфа. Ни один из них при виде гостя не удивился.

Вулси Скотт меня ждет.

Они кивнули и повели его через пустую и темную лавку, где торговали лентами и пуговицами, и дальше, через заднюю дверь. По ту ее сторону оказалась слабо освещенная, но со вкусом обставленная комната. Вулси Скотт растянулся на низком диване. Напротив него сидела Леопольда Штайн, окруженная еще полудюжиной вервольфов. Она выглядела спокойной и собранной и даже прихлебывала чай из чашки.

– А, Карстерс, – сказал Вулси. – Вот и вы, наконец. Я уже думал, мы вас всю ночь прождем.

Спасибо, что присмотрели за ней для меня.

– Это было нетрудно, – ответил Скотт, подбородком показывая на Леопольду. – Как тебе хорошо известно, она прибыла сюда несколько недель назад. Мы присматриваем за ней с тех самых пор. Правда я не думал, что она рискнет зайти так далеко, как этой ночью. Нельзя, чтобы она втягивала глупых простецов в игры с демонами – из-за этого-то нас, нижнемирцев, и начинают преследовать.

Леопольду его слова, кажется, ничуть не оскорбили.

– Ты сказал, что хочешь сначала поговорить с нею, – продолжал Вулси, подымаясь на ноги. – Предоставить тебе решить этот вопрос?

Да, сказал Джем.

– Хорошо. У меня назначена встреча с одной потрясающей бутылкой красного. Думаю, с Леопольдой проблем больше не будет, правда, дорогая?

– Ну, конечно, – отозвалась та.

Скотт кивнул, и вервольфы все как один вышли из комнаты. Колдунья подняла на Джема глаза и улыбнулась.

– Как приятно снова тебя видеть, – сказала она. – Нашу прошлую беседу так некстати прервали.

Ты скажешь мне, что тебе известно о Тессе.

Леопольда потянулась за чайником, стоявшем на низеньком столике, и налила себе еще чаю.

– Жуткие твари, – сказала она, кивая на дверь. – Так грубо со мной обращались. Я хотела бы немедленно покинуть это место.

Ты никуда не пойдешь, пока не расскажешь мне то, что я хочу знать.

– О, я расскажу. Твоя Тесса… она же была твоя, правда? Твоих глаз я, может, и не вижу, но у тебя все написано на лице.

Джем заледенел. Он давно уже не был тем мальчишкой, что хотел жениться на Тессе… любившим ее со всей силой, на какую только было способно его молодое сердце. Он и сейчас любил ее, но уже перерос это чувство, отодвинув того юношу в прошлое, а вместе с ним и его человеческие чувства – как он отложил в свое время скрипку. Все это были инструменты для другого времени… другой жизни.

И все-таки радости от столь жестокого напоминания было мало.

– Полагаю, силы ее велики, – заметила Леопольда, помешивая чай. – Я ей завидую. Аксель был… так горд.

Воцарилась тишина, лишь ложечка постукивала по стенкам фарфоровой чашки. В глубине своего разума Джем различил бормотание других Безмолвных Братьев, но оставил его без внимания. Это было только его дело.

Расскажи мне об ее отце.

– Кровь, – сказала Леопольда. – Сначала ты дашь мне кровь. Совсем немного.

Этого не будет.

– Неужели? – удивилась она. – Знаешь, я ведь всего лишь скромная дочь демона-ветиса, но вот твоя Тесса…

Она замолчала, наблюдая, какое впечатление это произведет на Джема.

– О, да, – продолжала она. – Я знаю все. Ты дашь мне руку, я возьму немного крови и расскажу тебе все, что ты хочешь знать. А потом я уйду. Так мы оба останемся довольны. Уверяю тебя, я дам гораздо больше, чем прошу взамен. Это сделка высшего порядка.

У тебя нет преимуществ, в которых ты так уверена, Леопольда Штайн, сказал он. Я знал, что ты здесь, с того момента, как нога твоя ступила на эти берега. Я знал, что ты друг Мортмейна. И я знаю, что кровь тебе нужна для того, чтобы продолжить его работу. Ты ее не получишь.

Она изогнула губы в улыбке.

– Но ты все равно добр и тем знаменит, – сказала она. – Ты не причинишь мне вреда.

Посох Джема заплясал, крутясь, у него в руках, потом замер, чуть покачиваясь, между ним и Леопольдой. Он знал сотню разных способов убить ее этим оружием. Для начала можно сломать ей шею.

Тогда я был Сумеречным охотником, сказал он. Я уже убивал этим посохом, хотя и предпочитаю такого не делать. Ты либо скажешь мне то, что я хочу, либо умрешь. Выбор за тобой.

Выражение ее глаз сказало ему, что она поверила.

Скажи мне то, что я хочу узнать, и я верну тебе твою жизнь.

Леопольда тяжело сглотнула.

– Прежде всего поклянись мне твоим Ангелом, что дашь мне уйти живой.

Клянусь Ангелом.

Леопольда улыбнулась долгой лисьей улыбкой.

– Ритуал, сотворивший твою Тессу, был великолепен, – сказала она. – Во всей славе его… Я представления не имела, что можно сделать такое: спарить Сумеречного охотника с демоном…

Не тяни.

– Отец Тессы был величайшим из демонов-эйдолонов. Самое прекрасное создание во всех преисподних, ибо у него тысяча обликов.

Из великих демонов? Этого-то Джем и боялся. Неудивительно, что Джеймс мог превращаться в дым, а сама Тесса – принимать любое обличье, в том числе и ангельское. Соединение двух родов – нефилимов и великих демонов… Невозможное создание, неизвестное истории. Но даже сейчас он не мог видеть в своих друзьях новых поразительных существ, обладающих невероятными силами: они были просто Тесса и Джеймс – люди, которых он любил без меры.

Так ты хочешь сказать, что отец Тессы был из великих демонов?

Конклав не должен знать об этом. Нельзя им рассказывать. Сердце у него упало. А самой Тессе – ей можно? Что будет лучше для нее: знать… или не знать?

– Я хочу сказать, что это был один из Князей Ада, – произнесла Леопольда. – Это огромная честь – родиться от него! Рано или поздно, Джеймс Карстерс, кровь возьмет свое, и этот город озарит сияние прекраснейшей силы…

Она поднялась.

Величайший из эйдолонов? Мне нужно больше. Скажи мне его имя.

Она покачала головой.

– Имя стоит крови, Джеймс Карстерс. И если ты не заплатишь цену – ее заплатит другой.

Она резко выбросила руку из-за спины и швырнула в него пригоршней порошка. Если бы его глаза не защищала магия, он был бы уже слеп. Но даже и так Джем отшатнулся и дал ей возможность промчаться мимо, к двери, рывком распахнуть ее…

По ту сторону дверей обнаружились два вервольфа и между ними Вулси Скотт собственной персоной.

– Как и следовало ожидать, – процедил Вулси, с презрением глядя на Леопольду. – Убейте ее, мальчики. Пусть она станет примером для всех, кто думает, будто в этом городе можно свободно лить кровь.

Леопольда завизжала и развернулась к Джему, сверкая глазами.

– Ты же сказал, что отпустишь меня! Ты поклялся!

Джем вдруг почувствовал себя очень усталым.

Это не я стою у тебя на пути.

Она закричала. Верфольфы, уже наполовину трансформированные, кинулись на нее. Джем поспешил отвернуться от звуков рвущейся плоти и огласивших комнату воплей.

* * *

Летний рассвет пришел рано. Ариадна еще спала. Где-то внизу завозилась горничная. Анна так и не сомкнула глаз, даже когда ее подруга уснула. Ей не хотелось покидать этот теплый островок среди одеял. Она играла с кружевной оторочкой подушек и любовалась, как трепещут ресницы Ариадны в глубинах сладкой дремы.

Небо уже потихоньку меняло ночную темень на нежный персиковый оттенок зари. Скоро на пороге возникнет горничная с подносом… Скоро жизнь предъявит на них свои права…

Если ее здесь найдут, это повредит Ариадне. Дело чести покинуть дом поскорее.

Она легонько, чтобы не разбудить, поцеловала Ариадну, потом оделась и выскользнула через окно. Теперь, на пути домой через чуть туманный утренний Лондон никакая тьма ее больше не скрывала. Анна, не таясь, шла по тротуару в своем мужском костюме. Люди оборачивались, чтобы проводить ее взглядом, и она была совершенно уверена, что некоторые взгляды были восхищенные, – несмотря на практически отсутствующий рукав и совсем отсутствующую шляпу. Анна решила прогуляться домой более длинной дорогой, через Гайд-парк. Все цвета на восходе были такие мягкие, а воды Серпентайна – гладкие, как зеркало, и тихо дышали, просыпаясь. Даже утки с голубями казались ей сейчас лучшими друзьями, а незнакомцы вызывали улыбку.

Так вот что такое любовь. Она всеобъемлюща. Она сделала ее единой со всем на свете. Анну почти не волновало, успеет ли она добраться домой, прежде чем ее хватятся. Как бы она хотела чувствовать себя так всегда – вот как этим нежным, благоуханным, приветливым утром… с поцелуями Ариадны на коже. Будущее, еще вчера такое смутное, теперь расстилалось перед ней широко и ясно. Она будет с Ариадной всегда. Они станут путешествовать, сражаться плечом к плечу.

В конце концов ей все-таки пришлось повернуть к дому, где она легко вскарабкалась к себе в окно. Сбросив одежду брата, Анна скользнула под одеяло. Не прошло и пары секунд, как она уже утонула в объятиях сна, и в них она снова была с Ариадной.

* * *

Проснулась она незадолго до полудня. Кто-то принес чайный поднос и оставил его у кровати. Анна выпила остывший чай, приняла прохладную ванну и изучила рану на руке. Целительные руны Ариадны сделали свое дело. Место раны все равно было красное и раздраженное, но его хотя бы можно прикрыть шалью. Она надела самое простое, строго скроенное платье – так забавно теперь одеваться девочкой! – и накинула на плечи шелковый шарф, искусно задрапировав руку.

Анна сошла вниз. Мама сидела в солнечном уголке гостиной с малышом Александром на коленях.

– Ну, вот и ты, – сказала она. – Ты не заболела?

– Нет, – ответила Анна. – Я вела себя глупо: засиделась допоздна за книгой.

– Понятно: все-таки заболела, – с улыбкой ответила мама.

Анна улыбнулась в ответ.

– Я хочу прогуляться по солнышку, там такой чудесный денек. Пойду к Люси и Джеймсу, пожалуй: надо обсудить с ними мою книгу.

Мама с любопытством поглядела на нее, но согласилась.

В Эрондейл-хаус Анна, разумеется, не пошла, а повернула в сторону Фицровии, купив по дороге букетик фиалок у старушки, продававшей их на тротуаре. Мир был устроен на редкость прекрасно, и все вещи и создания в нем – достойны любви. Сейчас Анна была способна решительно на все: победить сотню демонов сразу, поднять кэб над головой, станцевать на проволоке. Она шла по тем же самым улицам, что и несколько часов назад, – шла к своей любви.

Она постучалась в дверь дома на Кавендиш-сквер и, отступив на шаг, нервно поглядела вверх. Интересно, Ариадна сейчас у себя? Может, она выглянет в окно?

Дверь отворил неулыбчивый дворецкий Бриджстоков.

– В данный момент семья принимает гостей, мисс Лайтвуд. Возможно, вы пожелаете подождать в…

Тут открылись двери в гостиную, и на пороге показался Инквизитор в сопровождении молодого человека – знакомые черты, рыжие волосы… Чарльз Фэйрчайлд, брат Мэтью. Анна редко его видела, он всегда был в разъездах – обыкновенно в Идрисе. Они с Инквизитором вели какой-то разговор.

– А, – сказал хозяин дома при виде Анны. – Мисс Лайтвуд. Какая неожиданность. Вы знакомы с Чарльзом Фэйрчайлдом?

– Анна! – воскликнул Чарльз с теплой улыбкой. – Да, конечно.

– Чарльз собирается временно возглавить парижский Институт, – объяснил Инквизитор.

– Мои поздравления, – сказала Анна. – Мэтью мне не говорил.

Чарльз закатил глаза.

– Полагаю, он считает политические амбиции делом грубым и буржуазным. А что ты здесь делаешь?

– Анна и Ариадна вместе тренируются, – сообщил Инквизитор.

– А, превосходно! – обрадовался Чарльз. – Ты должна непременно навестить нас в Париже, Анна.

– Да, – ответила та, не совсем понимая, о чем он толкует. – Да, спасибо. Обязательно приеду.

Из утренней гостиной вышла Ариадна. На ней было платье цвета свежесрезанного пиона, волосы изящно завиты. При виде Анны щеки ее вспыхнули. Чарльз с Инкивитором пошли дальше, а Анна шагнула к Ариадне.

– Не ожидала увидеть тебя так скоро, – тихо сказала та.

– Как я могу быть вдали от тебя? – отозвалась Анна.

На Ариадне снова были те духи; аромат легко плыл по воздуху. Ни один другой запах на свете Анна не любила теперь так, как флердоранж.

– Нам, наверное, лучше встретиться попозже, – начала Ариадна. – Мы…

– Я вернусь через год, – сказал Чарльз, заканчивая разговор с Инквизитором Бриджстоком.

Он обернулся к девушкам, поклонился, взял руку Ариадны и запечатлел на ней церемонный поцелуй.

– В следующий свой визит я надеюсь видеть вас больше, – сказал он. – Отлучка продлится не больше года.

– Да, – отвечала Ариадна. – Я желаю этого всем сердцем.

– Анна! – сказала миссис Бриджсток с порога гостиной. – У нас есть попугай, ты должна его увидеть. Идем.

Анна внезапно обнаружила, что ее уже подхватили под руку и увлекают куда-то в дальние комнаты, где действительно обнаружился большой разноцветный попугай в массивной золотой клетке. Птица громко закурлыкала, когда они вошли.

– Очень милая птичка, – смущенно сказала Анна.

Миссис Бриджсток закрыла за ними двери.

– Прошу извинить меня, Анна, – сказала хозяйка дома. – Нужно дать этим двоим как следует попрощаться. Эти вещи требуют деликатности, сама знаешь. Уверена, ты меня поняла.

Анна решительно ничего не поняла, но на нее начало накатывать странное оцепенение.

– Мы все надеемся, что через несколько лет они смогут пожениться, – продолжала миссис Бриджсток. – Ничто еще не решено, но это такая хорошая партия.

Попугай верещал, миссис Бриджсток продолжала болтать, но Анна слышала только звон в ушах. Она еще ощущала на губах вкус поцелуев, видела черные волосы Ариаднины, разметавшиеся по подушкам. Все это случилось всего несколько часов назад – и вдруг будто прошла уже сотня лет, и мир в одночасье сделался холодным и незнакомым.

Дверь снова отворилась, и тихая Ариадна присоединилась к ним.

– Мама уже познакомила тебя с Уинстоном? – спросила она, глядя на попугая. – Она с ним так и носится. Ну, разве ты не мерзкое создание, Уинстон?

Она произнесла это с такой нежностью, что птица затанцевала по жердочке и протянула ей лапку.

– Ну как, ваша беседа принесла плоды? – осведомилась миссис Бриджсток.

– Мама! – воскликнула Ариадна.

Она была немного бледна, но мать этого, кажется, не заметила.

– Можно я поговорю с Анной, пожалуйста?

– Ну, конечно, – ответила миссис Бриджсток. – Поболтайте, девочки, а я пойду, велю кухарке приготовить нам земляничный лимонад и печенье.

Она ушла.

Анна пустым взглядом уставилась на Ариадну.

– Ты выходишь замуж? – в горле у нее вдруг все пересохло. – Ты не можешь выйти за него замуж.

– Чарльз – очень хорошая партия, – сказала Ариадна, словно они обсуждали качество отреза материи. – Еще ничего не договорено, но вскоре будет. Иди сюда, Анна, сядь.

Ариадна взяла ее за руку и подвела к дивану.

– Этого не случится еще, по меньшей мере, год, а то и больше, – сказала она. – Ты же слышала, что сказал Чарльз. Раньше, чем через год, я его даже не увижу. И все это время я проведу с тобой.

Пальцем она обвела кружок на тыльной стороне Анниной кисти, и у той от этого нежного касания перехватило дух. Ариадна была такая прекрасная, такая теплая. Анну словно разрывало на части.

– Но ты же не можешь хотеть за него выйти, – взмолилась она. – Нет, с ним, конечно, все в порядке, но… ты его любишь?

– Нет, – ответила Ариадна, крепче сжимая ей руку. – Я не люблю его так, и никакого другого мужчину тоже. Всю свою жизнь я смотрела на женщин и знала, что только они способны пронзить мне сердце. Как пронзила его ты, Анна.

– Тогда зачем? – воскликнула та. – Зачем выходить за него? Из-за родителей?

– Из-за того, что так устроен мир, – ответила Ариадна; голос ее дрожал – совсем как в тот раз, когда она спросила у Анны, можно ли ее поцеловать. – Если бы я открыла родителям всю правду о себе, если бы сказала, кто я есть, они бы стали меня презирать. Я потеряла бы друзей, осталась в одиночестве, отвергнутая всеми…

Анна потрясла головой.

– Нет! Они бы все равно любили тебя. Ты же их дочь!

Ариадна отняла у Анны руку.

– Меня удочерили. Мой отец – Инквизитор. У меня нет родителей, настолько же понимающих и принимающих, как твои.

– Но дело же в любви, – воскликнула Анна. – Мне не нужен никто кроме тебя. Ты для меня – все, Ариадна. Я никогда не выйду замуж за мужчину, я хочу только тебя.

– А я хочу детей, – Ариадна понизила голос на тот случай, если миссис Бриджсток где-то поблизости. – Анна, я всегда хотела быть матерью – больше всего на свете. И если мне придется для этого вытерпеть прикосновение Чарльза – я готова заплатить эту цену.

Она содрогнулась.

– Я никогда, никогда не полюблю его так, как люблю тебя. Я думала, ты понимаешь… мы можем урвать себе маленький кусочек счастья, прежде чем мир все равно разлучит нас. Мы сможем любить друг друга весь следующий год, до возвращения Чарльза. Это время будет только наше, мы запомним его навсегда, сохраним в своем сердце…

– Но когда Чарльз вернется, оно подойдет к концу, – холодно сказала Анна. – Он заберет тебя у меня. Вот что ты хочешь сказать.

– Да, я не стану ему изменять, – тихо ответила Ариадна. – Я не лгунья.

Анна встала.

– Думаю, ты лжешь самой себе.

Ариадна подняла к ней свое прекрасное лицо. Слезы бежали по щекам, дрожащими руками она попыталась вытереть их.

– Анна, неужели ты не поцелуешь меня? – взмолилась она. – Пожалуйста, Анна! Не покидай меня. Прошу, поцелуй!

Она устремила на нее молящий взор. Анна тяжело и быстро дышала, а сердце в груди отбивало какой-то неистовый воющий марш. Совершенный мир, который она успела себе вообразить, разлетелся на тысячу осколков, обратился в прах, и его унесло ветром. Что-то странное, холодное и жестокое пришло ему на смену. В этом новом мире было мало воздуха. Слезы кипели и жгли глаза.

– Прощай, Ариадна, – с трудом выдавила она и, шатаясь, вышла из комнаты.

* * *

Анна долго сидела на краю кровати и плакала. Она плакала, пока у нее не кончились слезы, и только грудь продолжала рефлекторно вздыматься и опадать.

В дверь тихонько постучали. Внутрь просунулась голова брата.

– Анна? – он поморгал своими лавандовыми глазами. – С тобой все хорошо? Мне показалось, я что-то услышал.

Ох, Кристофер. Милый Кристофер… Анна резким движением вытерла лицо.

– Все в порядке, – сказала она, откашлявшись.

– Правда? Может, я могу чем-то помочь? – не унимался он. – Какой-нибудь спасительный научный акт?

– Кристофер, вон отсюда! – в коридоре позади него неслышно, как кошка, возникла мама. – Иди, займись чем-нибудь. Только без взрывчатых веществ, прошу тебя, – добавила она, жестами прогоняя свое второе дитя прочь.

Анна поспешно вытерла последние следы слез с глаз. Мама вошла в комнату. В руках у нее была большая, перевязанная лентой коробка. Усевшись на кровать, она устремила на дочь безмятежный взгляд.

Сесили, как всегда, была идеально одета и идеально спокойна. Голубое платье необычайно ей шло, а темные волосы были забраны в изящный узел на затылке. Анна невольно подумала, как, должно быть, гадко она сама выглядит в ночной сорочке и с лицом, красным и опухшим от слез.

– Знаешь, почему я назвала тебя Анной? – спросила Сесилия.

Девушка озадаченно покачала головой.

– Во время беременности я сильно болела, – сказала мать; Анна заморгала: этого она не знала. – И все время боялась, что ты не выживешь или родишься больной и слабой. А потом ты появилась на свет и оказалась самым красивым, здоровым, идеальным ребенком в целом мире.

Сесили улыбнулась.

– «Анна» означает благодать – благодать, которую Господь подарил мне. Я подумала, что Ангел благословил меня тобой. И я теперь сделаю все, чтобы ты была счастлива и довольна жизнью.

Она протянула руку и ласково коснулась щеки дочери.

– Она разбила тебе сердце, да? Ариадна?

Анна потеряла дар речи. Так мама все знает… Вообще-то она всегда думала, что маме все известно… о ее любви к женщинам. И папе тоже. Но никогда до сих пор они об этом не говорили.

– Мне так жаль, – Сесили поцеловала Анну в лоб. – Моя милая, моя красавица. Я знаю, это не очень помогает, когда тебе такое говорят, но, поверь, потом придет другая и будет обращаться с твоим сердцем, как с драгоценным даром, – как оно того и заслуживает.

– Мама… – с трудом выговорила Анна. – И ты не возражаешь, если я никогда не выйду замуж? Если у меня не будет детей?

– Так много детей Сумеречных охотников остались сиротами – как когда-то и Ариадна Им всем нужен любящий дом, и, вполне возможно, когда-нибудь ты подаришь такой одному из них. Что же до брака… – Сесилия пожала плечами. – Говорили, что твой дядя Уилл не должен быть с тетей Тессой, а тетя Софи не может жить с дядей Гидеоном. И все же это не так, и, я думаю, и было бы не так, даже если бы брак был для них под запретом. Даже там, где законы несправедливы, любящие сердца все равно найдут способ соединиться. И если ты любишь кого-нибудь, я уверена, ты сумеешь провести с этим человеком всю жизнь, Анна. Потому что ты – самый целеустремленный ребенок, какого я встречала в жизни.

– Я не ребенок, – возразила Анна, улыбаясь растерянно и изумленно.

Да, Ариадна жестоко ее разочаровала, зато мама удивила – и в совершенно противоположном смысле.

– Тем не менее, – продолжала Сесили, – нельзя чтобы ты носила одежду своего брата.

Сердце у Анны упало. Ну, вот и приехали. Никакое понимание – даже мамино – не может простираться так далеко.

– Я думала, ты не знаешь, – тихо пробормотала она.

– Конечно, я знаю. Я же твоя мать, – сказала Сесили с таким видом, будто объявила, что она – королева Англии.

Она постучала пальцем по длинной коробке в лентах.

– Вот новый наряд для тебя. Надеюсь, ты сочтешь его достаточно подходящим, чтобы отправиться с нами сегодня на прогулку в парк.

Не успела Анна выразить протест, как по всему дому прокатился громкий и требовательный вопль.

Воскликнув: «Александр!» – Сесили устремилась к дверям, не забыв распорядиться, чтобы Анна незамедлительно переодевалась и спускалась.

Девушка мрачно и неохотно развязала ленты, придерживавшие крышку. Раньше мама уже много раз дарила ей платья… Что там – еще один пастельный шелк? Новый хитро скроенный ансамбль, призванный в наилучшем виде подать ее скромные округлости?

Бумажная обертка последовала за лентами, и Анна невольно ахнула.

В коробке оказался самый прекрасный на свете мужской костюм. Угольного цвета твид с тончайшей голубой полоской, идеально сидящий по фигуре пиджак. Восхитительный шелковый жилет блистательных оттенков синего дополнял накрахмаленную до хруста белую рубашку. Туфли, подтяжки – здесь было абсолютно все.

Как во сне Анна оделась и посмотрела на себя в зеркало. Все сидело просто изумительно: мама наверняка дала портному все ее мерки. И все же кое-что не годилось.

Анна сжала зубы, прошла через комнату и взяла ножницы. Снова встав перед зеркалом, она забрала в руку густую косу и замерла на мгновение. В ушах раздался голос Ариадны…

Я думала, ты понимаешь… мы можем урвать себе маленький кусочек счастья, прежде чем мир все равно разлучит нас.

Волосы приятно захрустели под ножницами и дождем посыпались на ковер. Она взяла еще прядь, потом еще – пока длины не осталось до подбородка. С новой стрижкой черты ее стали резче, рельефнее. Она еще немного укоротила спереди, доделала сзади – пока не осталось ровно столько, сколько нужно для джентльменской, зачесанной назад волны.

Вот теперь все идеально. Отражение уставилось на нее в ответ, изогнув губы в недоверчивой улыбке. Жилет сделал глаза еще ярче, брюки подчеркнули стройность ног. Теперь она могла дышать, даже несмотря на угнездившуюся в груди боль от утраты Ариадны. Возможно, она и потеряла девушку – зато нашла саму себя. Новую Анну – уверенную, сильную, элегантную.

Каждый день в Лондоне разбиваются сердца. Может быть, и она еще разобьет сердце-другое. Да, будут и другие – красивые девушки приходят и уходят, а ее сердце принадлежит только ей. И она никогда, никогда больше не будет вот так разрываться пополам.

Она – Сумеречная охотница. А Охотники держат удар. Она закалит себя и будет смеяться в лицо боли.

Вскоре Анна спустилась вниз. День уже потихоньку клонился к вечеру, хотя солнце еще ярко светило в окна. Этот день никогда не закончится.

Мама сидела в гостиной с чайным подносом и Александром в корзине у ног. Папа напротив нее читал газету.

Анна вошла.

Родители подняли глаза. Они разглядывали ее новый костюм, ее короткую стрижку. Она задержалась на пороге, готовясь принять любую реакцию.

Текли долгие секунды.

– А я ведь тебе говорил, что синий жилет – самое то что надо, – заметил Габриэль Сесили. – Он очень идет к цвету ее глаз.

– Я с тобой и не спорила, – сказала Сесилия, покачивая младенца. – Я просто говорила, что красный ей был бы тоже очень к лицу.

Губы Анны начали растягиваться в улыбке.

– Гораздо лучше, чем одежда брата, – одобрил Габриэль. – Вся эта сера и кислота ей на пользу не идет.

Сесили изучила новую прическу дочери.

– Очень разумно, – сказала она. – В сражении с волосами проблем не оберешься. Мне очень нравится. Присядь, – добавила она, вставая. – Побудь немного с отцом и братом. Я сейчас кое-что тебе принесу.

Когда мама вышла, коленки у Анны слегка подогнулись, и она опустилась на кушетку. Александр только что проснулся и теперь оглядывал комнату со всеми ее чудесами, будто в первый раз – как всегда делают малыши, пробудившись и обнаружив, что мир все еще тут, и со всеми его сложностями еще предстоит разбираться.

– Я понимаю, как ты себя здесь чувствуешь, – тихонько сказала она брату.

Он улыбнулся ей беззубой улыбкой и протянул пухленькую ручку. Она дала ему свою, и малыш ухватился за палец сестры.

Вошла мама. Она несла маленькую голубую коробочку.

– Знаешь, – сказала Сесили, садясь и наливая себе еще чаю, – родители не хотели, чтобы я стала Сумеречной охотницей. Они бежали от Конклава. И твой дядя Уилл…

– Я знаю, – сказала Анна.

Габриэль с любовью глядел на жену.

– Но я была Сумеречным охотницей. Я знала это уже в пятнадцать лет. Это было у меня в крови. Глупые люди много чего говорят, но внутри мы всегда знаем, кто мы такие.

Она поставила коробочку на стол и подтолкнула ее к Анне.

– Если ты захочешь принять это, – сказала она.

Внутри оказалось ожерелье с мерцающим алым камнем. На задней поверхности было выгравировано что-то на латыни.

– Для защиты, – объяснила мама. – Ты знаешь, что он делает.

– Он чувствует демонов, – прошептала Анна в изумлении.

Мама надевала его почти каждый раз, как отправлялась в бой, – хотя теперь, при Александре, такое случалось нечасто.

– Он не может защитить твое сердце – зато может защитить все остальное. Это наследие нашего рода. И он должен быть твоим.

Анна проглотила слезы, которые так и норовили прыгнуть в глаза.

Она взяла ожерелье и застегнула на шее, потом встала и поглядела на себя в зеркало над камином. Оттуда на нее смотрело весьма симпатичное отражение. Ожерелье ощущалось очень правильным – совсем как короткие волосы. Я не обязана быть только чем-то одним, подумала Анна. Я могу выбирать то, что мне идет, – когда оно мне идет. Брюки и пиджак не делают из меня мужчину, а ожерелье – женщину. От того и другого я просто чувствую себя красивой и сильной – прямо сейчас, вот в это самое мгновение. Я – то, чем я выбираю быть. И я – Сумеречный охотник, который носит прекрасные костюмы и легендарные драгоценности.

Она посмотрела в глаза маминому отражению.

– Ты совершенно права, – сказала она. – Красное действительно мне идет.

Габриэль мягко усмехнулся, а Сесили только улыбнулась.

– Я всегда тебя знала, любовь моя, – сказала мама. – Ты – драгоценность моего сердца. Моя первородное дитя, моя Анна.

Анна снова вспомнила всю боль, которую принес сегодняшний день – рану, которая раскроила ей грудь и выставила напоказ незащищенное сердце. Мама словно начертала поверх нее руну, и рана закрылась. Шрам все еще был на месте, но Анна снова стала целой.

Словно ей снова даровали Метку, которая говорил кто она такая. Она – Анна Лайтвуд.

* * *

Спасибо Мелиссе и Скотту за то, что читали и давали советы.

Кассандра Клэр и Келли Линк. Осознавая утрату

Утром 23 октября 1936 года жители Чаттануги, штат Теннеси, пробудились и обнаружили, что дома на всех улицах оклеены плакатами. «ТОЛЬКО ОГРАНИЧЕННОЕ ВРЕМЯ, – гласили они. – МАГИЯ, МУЗЫКА И ТАИНСТВЕННЫЙ БАЗАР ЧУДЕС. ПЛАТИ, СКОЛЬКО СМОЖЕШЬ, И ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ВОЛШЕБНУЮ СТРАНУ. УЗРИ СВОИ ЗАВЕТНЫЕ ЖЕЛАНИЯ. ПРИГЛАШАЮТСЯ ВСЕ».

Кто-то шел мимо, скептически качая головой. Стояла Великая депрессия, самый пик, и сколько бы президент, мистер Франклин Делано Рузвельт, ни обещал новые рабочие места на проектах национального значения, вроде туннеля, прокладки троп и устройства стоянок в национальном парке Смоки-Маунтинс, работы все равно не хватало, времена были тяжелые, и большинству элементарно не хватало денег на развлечения и всякую милую чушь. А кому захочется лезть всю дорогу на Смотровую гору, только чтобы тебя наверху завернули обратно, потому что позволить ты себе можешь ровным счетом ничего?

Однако немало других чаттанугцев посмотрели на плакаты и подумали, что, чем черт не шутит, возможно, лучшие времена уже не за горами? Раз президент объявил Новый курс – может, и новые радости уже на подходе, ждут за ближайшим поворотом? И, конечно, не нашлось ни одного нормального ребенка, который при виде ярких картинок не возжелал бы всем сердцем того, что сулила реклама. Двадцать третье октября выпало на пятницу. В субботу по меньшей мере полгорода озарилось огнями карнавала. Горожане собирали брезенты и скатки с постелью, готовясь ночевать под звездами. Если там правда будет музыка и всякие увеселения, возможно, одним днем дело не ограничится. Утром в воскресенье чаттанугские церкви испытали серьезный дефицит прихожан. Зато ярмарка у Смотровой горы кишела народом, что твой пчелиный улей.

Самую ее верхушку местный парнишка по имени Гарнет Картер не так давно населил персонажами страны чудес. Там даже Том Большой Палец был со своим гольфом – подумать только, первое миниатюрное поле для гольфа во всех Штатах! – а кроме него довольно зловещий с виду естественный ландшафт Каменного города. Жена Гарнета, Фрида Картер, разбила тропинки между крутыми мшистыми скалами и утыкала все дикими цветами и привозной немецкой садовой скульптурой, так что за дорожками теперь надзирали гномы и прочие сказочные существа, вроде Красной Шапочки и Трех Поросят.

Богатеи приезжали сюда на выходные и катались на фуникулере, который по случаю был «самой отвесно расположенной пассажирской железной дорогой», – целая миля от Чаттануги до отеля «Смотровая гора», что на самом верху! Другое имя отеля было «Заоблачный замок», а если и в нем все комнаты оказывались заняты, что ж, оставался еще трактир «Страна чудес». Богатенькие развлекались гольфом, танцами и охотой. Для граждански озабоченных имелось историческое место Заоблачной битвы, где армия Севера на не столь уж давней памяти сумела с большими потерями разбить конфедератов. Пули и прочие останки давно минувших дней до сих пор находили по всему склону, вместе с кремневыми наконечниками для стрел, какие были в ходу у чероки. Но чероки отсюда давно прогнали, да и Гражданская война уже кончилась. Люди хорошо помнили еще одну войну, помасштабнее и поновее, и многие семьи в Чаттануге заплатили ей дань отцом или сыном. Страшные вещи люди творили друг с другом, и следы этих страшных вещей были повсюду – нужно только знать, куда смотреть.

Ну, а ежели кукурузный виски вам милее всякой там истории, на Смотровой горе найдется немало подпольных винокурен – да и кто знает, какие еще незаконные и аморальные радости сулит посещение Таинственного Базара Чудес?

Так что в ту первую субботу на карнавале толклась публика самого разного сорта – те, что с деньгами и вкусом, бок о бок с фермерскими женушками и худосочными детишками. Там были игры с призами и зверинец с трехголовой собакой и крылатой змеей, такой огромной, что каждый день ровно в полдень она глотала молодого бычка целиком. По ярмарке разгуливали скрипачи, извлекавшие из своих инструментов песни, столь грустные и сладостные, что у всякого слушателя слезы наворачивались на глаза. Была женщина, утверждавшая, что умеет говорить с мертвыми, и денег за это почему-то не просившая. Был фокусник, маг по имени Поразительный Ролли: он выращивал кизиловое деревце из зернышка прямо на сцене, а потом заставлял последовательно цвести и сбрасывать листья, словно все времена года проносились над ним в мгновение ока. Он был хорош собой, этот Ролли, за шестьдесят, но хорош: ярко-синие глаза, роскошные белые усы и снежная шевелюра с одной бежавшей насквозь черной прядью, будто сам дьявол тронул ее испачканной в саже рукой.

Там были всякие вкусности за совершенно смешные деньги или даже даром, в порядке рекламы, так что все дети объелись просто до безобразия. Как и обещалось, на базаре была куча всего интересного: удивительные люди продавали не менее удивительные вещи. Впрочем, и покупатели тоже, бывало, привлекали любопытные взгляды. Что за дальние земли такие, где у жителей хвосты крючком или огонь течет из зрачков? Один из самых популярных прилавков выставлял на продажу местную продукцию: прозрачное, как слеза, но на диво сильное средство, от которого у выпивших, по слухам, случались сны про залитые лунным светом ночные леса с бегущими волками. Владельцы киоска были личности несловоохотливые и малоулыбчивые. Зато когда все-таки улыбались, зубы у них белели прямо-таки пугающе. Они обитали высоко в горах и жизнь вели в основном замкнутую, хотя здесь на базаре, чувствовали себя вполне как дома.

Одна палатка была битком набита медсестрами, да такими хорошенькими, что им все охотно сдавали кровь. Они цедили по целой чашке, а то и по две, «на научно-исследовательские нужды», а донорам выдавали жетоны, которыми можно было расплачиваться на базаре, прямо как настоящими деньгами.

Сразу за палатками стоял указатель к зеркальному лабиринту. На доске значилось: УЗРИТЕ САМИ. МИР ИСТИННЫЙ И ЛОЖНЫЙ БОК О БОК ДРУГ С ДРУГОМ. Те, кто уходил в лабиринт, появлялись на той стороне слегка не в себе. Некоторые находили дорогу к центру и встречали там некое существо, которое делало им неоднозначное предложение. Существо все описывали по-разному. Кому-то оно являлось как маленький ребенок, другим – как старая леди в элегантном платье, а бывало что и в облике давно почившего возлюбленного. У обитателя центра была маска, и если вы честно признавались в своем заветном желании, маску надевали на вас и… в общем, правда стоит сходить и посмотреть самим. Если вам, конечно, удастся отыскать путь через лабиринт – туда, где ждут существо и маска.

К концу первого уик-энда большая часть Чаттануги уже сходила и причастилась странным чарам карнавала. Многие вернулись туда и на второй уик-энд, хотя к тому времени по городу уже поползли слухи о не вполне нормальном поведении тех, кто там побывал. Некая женщина утверждала, что замужем за самозванцем, который убил ее настоящего мужа. И от этого можно было просто-напросто отмахнуться, если бы из реки не выловили мертвое тело – абсолютного двойника ее супруга, во всех отношениях.

Потом один молодой человек вдруг ни с того ни с сего встал в церкви во время службы и заявил, что ему стоит поглядеть на любого из конгрегации, и он тотчас узнает все его сокровенные тайны. Когда он принялся там же, не сходя с места, эти тайны излагать, пастор попытался призвать его к порядку, но тот в ответ стал выкладывать, что знает о самом пасторе. Тут уже священнослужитель замолчал, потом вышел из церкви, отправился домой и перерезал себе горло.

Еще один человек каждую неделю все выигрывал и выигрывал в покер, пока однажды, напившись, не сознался, сам донельзя удивленный, что видит карты всех партнеров, как если бы они были у него в руке. Он доказал свои способности, назвав каждую во всеуслышанье, после чего был крепко поколочен своими друзьями детства и оставлен без чувств истекать кровью посреди улицы.

Семнадцатилетний юноша, только что обрученный со своей любимой, пришел с карнавала и в ту же ночь перебудил весь дом дикими криками. Он выжег себе глаза двумя раскаленными угольями, но почему – объяснить так и не смог. На самом деле он вообще больше не разговаривал, так что его несчастная невеста вынуждена была разорвать помолвку и отправилась жить к тете, в Балтимор.

Как-то вечером в сумерках в трактире «Страна чудес» объявилась красивая девушка и сказала, что она – миссис Далгрей. Это притом, что персонал лучше всех знал, что настоящая миссис Далгрей – вдова под восемьдесят, с лицом как ведро. Она останавливалась здесь каждую осень и никогда не давала чаевых, как бы хорошо ее ни обслуживали.

В окрестностях Чаттануги появлялись сообщения и о других жутких происшествиях, так что к середине недели после открытия карнавала слух о них дошел и до тех, кто постановил своим делом защищать человеческий мир от всяческих неприятностей, поползновений и козней со стороны демонов и обитателей Нижнего мира.

Естественно, что с карнавалом всегда приходят неприятности. Развлечения и проблемы – родные братья и сестры. Однако были знаки, что этот конкретный карнавал – не совсем то, чем притворяется. Во-первых, рынок диковинок – это вам не просто куча безделушек и всякого разноцветного хлама, а полноценный Сумеречный базар – причем там, где его отродясь не бывало, и ничего не подозревающие люди бродят себе беспрепятственно по рядам и трогают странные товары. И были знаки, что некий артефакт, сделанный ни много ни мало из адаманта, тоже присутствует здесь и находится в руках того, кому обладать им совершенно негоже.

Вот по этой-то причине в четверг двадцать девятого октября прямо на Смотровой площадке раскрылся портал, и оттуда выступили два человека, только что познакомившиеся друг с другом. Никто из смертных зевак, собравшихся на вершине, их не увидел.

Одной из новоприбывших была молодая женщина, еще не прошедшая полное посвящение в Железные Сестры, хотя руки ее уже были испещрены шрамами и мозолями, выдававшими того, кто работает с адамантом. Звали ее Эмилией, и это было последнее испытание, которое поставили ей сестры, прежде чем принять в свои ряды: отыскать адамант и вернуть его в Адамантовую Цитадель. У нее было улыбчивое лицо и внимательный взгляд, словно мир ей в целом нравился, но она не была уверена, что он станет вести себя наилучшим образом.

Ей сопутствовал Безмолвный Брат, на лице которого красовались рунические метки, но ни глаза, ни рот не были зашиты. Вместо этого он просто держал их закрытыми, словно добровольно выбрал удалиться в твердыню собственного «я». Он был достаточно хорош собой, чтобы, узри какая-нибудь любительница видов на площадке его лицо, ей непременно пришли бы на память сказки, где одного поцелуя достаточно, чтобы пробудить зачарованного принца к жизни. Сестра Эмилия, без помех созерцавшая Брата Захарию, решила, что он – один из красивейших мужчин, которых она встречала на своем веку. В любом случае, первый, кого она вообще встретила за довольно долгое время. И если миссия их увенчается успехом, и она возвратится в Железную Цитадель с адамантом, будет совсем неплохо, если симпатичный Брат Захария окажется и последним. Ведь нет никакого вреда в том, чтобы отдать должное красоте, посланной небом тебе навстречу.

– Неплохой вид, – сказала она.

И правда, с того места, где они стояли, можно было видеть Джорджию, Теннеси, Алабаму, Южную и Северную Каролину, а на горизонте вдобавок Вирджинию и Кентукки, раскинувшиеся, как лоскутное одеяло, там и сям пестреющее то синим, то зеленым, то какими-то мелкими крапинками – красными, оранжевыми, золотыми – в тех местах, где деревья уже начали сдаваться под напором осени.

Да, необычайный, сказал Брат Захария у нее в голове. Хотя, должен признаться, я ожидал, что Америка выглядит немного по-другому. Один человек… которого я знал, рассказывал мне про Нью-Йорк. Он… она там выросла. Мы собирались когда-нибудь отправиться туда и увидеть все те места, которые она так любила. Но мы много о чем говорили, и я знал – даже тогда – что этого, скорее всего, никогда не случится. А эта страна очень велика.

Сестре Эмилии не слишком понравилось, что кто-то вот так, запросто, разговаривает у нее в голове. Ей уже случалось встречать Безмолвных Братьев, но впервые один из них заговорил прямо у нее в сознании. Ощущение было такое, будто вдруг завалились гости, а у тебя как назло уже давно не было настроения мыть посуду и подметать пол. Что если они увидят все твои неприбранные мысли, которые обычно просто заметаются под ковер?

Ее наставница, Сестра Лора, утверждала, что хотя Безмолвные Братья легко читают мысли окружающих, их сестричество представляет собой счастливое исключение. А, с другой стороны, вдруг это тоже часть испытания? Может, Брату Захарии велено заглянуть ей в голову, чтобы убедиться: она действительно достойная кандидатка?

Сестра Эмилия напряглась и как можно громче подумала: Извините, вы сейчас слышите мои мысли? Брат Захария не ответил.

– Значит, вы впервые в Штатах? – с облегчением спросила она вслух.

Да, ответил он. И, чуть погодя, словно желая проявить вежливость, поинтересовался: А вы?

– Родилась и воспитывалась в Калифорнии, – сообщила Сестра Эмилия. – Я выросла в Конклаве Сан-Франциско.

Сан-Франциско похож вот на это? – спросил Брат Захария.

Она чуть не поперхнулась.

– Вот уж нет. Даже деревья не такие. А земля там вас то и дело потряхивает. Бывает, и кровать двигает на несколько дюймов, пока ты честно пытаешься спать. А иногда рушит целые дома – просто так, без предупреждения. Зато фрукты – лучшие, какие вы в жизни пробовали. И солнце каждый день.

Во время землетрясения 1906 года ее старший брат еще был младенцем и сидел на руках у матери. Тогда сгорело полгорода. Папа говорил, что даже демоны держались подальше от катастрофы. Мама как раз была снова беременна, и у нее случился выкидыш. Если бы этот малыш выжил, у Эмилии было бы семеро братьев. В первую свою ночь в Железной Цитадели она просыпалась каждый час – с непривычки. Слишком уж спокойно и тихо было вокруг.

Вы говорите об этой земле так, словно очень по ней скучаете.

– Я и правда скучаю, – согласилась Сестра Эмилия, – но она никогда не была мне домом. Так, полагаю, карнавал вон там, а мы тут стоим с вами и лясы точим, вместо того, чтобы делом заниматься.

* * *

Хотя его глаза, уши и рот были запечатаны магией Безмолвного Братства, Джем слышал и обонял карнавал куда лучше любого смертного: запах сахара и горячего металла… и, да, крови; крики разносчиков, музыка каллиопы, возбужденные вопли. А вскоре он его уже и видел.

Ярмарка расположилась на почти ровной земле, где когда-то давно кипело сражение. Джем ощущал присутствие человеческих мертвых. Сейчас их забытые останки лежали глубоко под поросшим травой полем, где, окруженные частоколом, стояли пестрые шатры и крутились аттракционы. Надо всем возвышалось чертово колесо; на ободе болтались кабинки, полные хохочущих людей. Двое гигантских ворот стояли распахнутые настежь – широкая дорога между ними так и приглашала войти.

Влюбленные парочки в воскресных нарядах текли в ворота, держа друг друга за талию. Мимо промчались двое мальчишек, у одного были взъерошенные черные волосы. Лет им было, как Уиллу и Джему давным-давно, когда они только познакомились. Волосы Уилла теперь были белы, а Джем уже перестал быть Джемом. Теперь он – Брат Захария. Несколько ночей назад он сидел у постели Уилла Эрондейла и смотрел, как его старый друг сражается за каждый вздох. Джемова рука на покрывале все еще принадлежала молодому человеку, да и Тесса, конечно, никогда не состарится. Каково это Уиллу, так любившему их обоих, – уходить настолько раньше? Хотя это он, Джем, первым покинул Уилла – и тому пришлось его отпустить. Будет только честно, если теперь уже Джема оставят одного – совсем скоро.

Это будет нелегко, сказал у него в голове Брат Енох. Но ты сумеешь все вынести. Мы поможем тебе это вынести.

Я вынесу – потому что должен, ответил Джем.

Сестра Эмилия остановилась, и он поравнялся с ней. Уперев руки в боки, монахиня всей собой впивала карнавал.

– Какая прелесть! – сказала она. – Вы когда-нибудь читали «Пиноккио»?

Видимо, нет, ответил Джем.

Хотя, кажется, очень давно, еще будучи в лондонском Институте, он слышал, как Тесса читает его юному Джеймсу.

– Деревянная кукла хотела стать настоящим мальчиком, – пояснила Сестра Эмилия. – И вот фея исполнила его желание – ну, более или менее – и он влип в большие неприятности. Мне всегда казалось, что место действия там должно быть похоже на это.

И как, получилось? – спросил Джем почти против собственной воли.

– Чего получилось?

Стать настоящим.

– О, да, – сказала Сестра Эмилия и добавила довольно игриво: – Что это была бы за сказка, если бы ему так и пришлось всю жизнь оставаться куклой? Отец любил его – думаю, именно из-за этого он и начал превращаться в настоящего мальчика. Такие истории мне всегда нравились больше всего – где люди делают разные вещи, и те потом оживают. Как у Пигмалиона.

Она довольно жизнерадостная – для Железной Сестры, заметил у него в голове Брат Енох. В этом не было особого неодобрения, но и как комплимент фраза определенно не звучала.

– Конечно, вы и сами – та еще история, Брат Захария, – добавила Сестра Эмилия.

Что вы обо мне знаете?

– Что вы сражались с Мортмейном, – энергично принялась перечислять она. Что когда-то у вас был парабатай, и он стал главой лондонского Института. Что его жена, Тесса Грей, носит медальон, который ей подарили вы. И еще я знаю о вас то, чего вы, кажется, не знаете сами.

Это крайне маловероятно, сказал Джем, но все равно продолжайте. Скажите, чего я сам о себе не знаю.

– Дайте мне ваш посох, – потребовала Сестра Эмилия.

Он дал, и она самым внимательным образом его изучила.

– Да, – сказала она наконец. – Так я и думала. Его изготовила Сестра Дайо. Ее работы были столь искусны, что ходили слухи, будто ангел коснулся ее горна. Смотрите, вот ее клеймо.

Он хорошо послужил мне, кивнул Джем. Возможно, в один прекрасный день и вы обретете славу за то, что сделали.

– В один прекрасный день, – повторила Сестра Эмилия, возвращая ему оружие. – Возможно.

Ее глаза гордо сверкнули. Джем подумал, что она из-за этого выглядит совсем молодой. Мир – сам себе горн и тигель; в нем вызревают и проверяются все мечты. Многие рассыпаются окалиной, и дальше ты идешь уже без них. Братья у него в голове согласно забормотали. За семь лет Джем почти к этому привык. Вместо музыки под сводами черепа теперь звучал суровый братский хор. Когда-то он представлял себе каждого из братьев как музыкальный инструмент. Брат Енох, например, был фаготом в высоком окне уединенного маяка, слышимым сквозь грохот разбивающихся у подножья валов. Да, да, сказал Брат Енох, очень поэтично. Что же такое ты, Брат Захария?

Джем попытался не думать о скрипке. Но от Братства ничего не утаишь. А скрипка лежала без дела, молчаливая и позаброшенная, уже очень долго.

Вы что-нибудь знаете об Аннабель Блэкторн? – спросил он на ходу, упорно стараясь думать о чем-нибудь другом. Она тоже из Железных Сестер. Они с моим другом, колдуном Малкольмом Фейдом, полюбили друг друга и собирались вместе убежать, но когда об этом узнала ее семья, они силой заставили ее примкнуть к Железным Сестрам. Малкольму стало бы легче, если бы он узнал, как сложилась ее жизнь в Адамантовой Цитадели.

– Видно, как мало вы знаете о Железных Сестрах, – сказала Сестра Эмилия. – Никого никогда не принуждают вступить в орден против воли. Это великая честь, и многим, кто пытается, дают отказ. Если эта Аннабель стала Железной Сестрой, она сделала это по собственному выбору. Я ничего о ней не знаю, но большинство Сестер меняют имя после посвящения.

Если вдруг вы что-нибудь о ней услышите, сказал Джем, мой друг был бы безмерно благодарен. Он мало о ней говорит, но, уверен, она никогда не покидает его мыслей.

* * *

Первая странная вещь, которую увидели Джем и Сестра Эмилия, пройдя сквозь врата ярмарки, был вервольф. Он ел сахарную вату из бумажного фунтика. Липкие розовые нити прилипли к его бороде.

– Сегодня, между прочим, полнолуние, – заметила Сестра Эмилия. – «Praetor Lupus» прислали своих людей, но говорят, что здешние вервольфы – сами себе закон. Они гонят собственное спиртное и держат все горы в страхе. Этих ребят стоило бы изолировать от простецов в это время месяца, а не отпускать жрать конфеты и торговать бухлом.

Вервольф показал им язык и вразвалочку пошел прочь.

– Вот нахал! – Сестра Эмилия уже была готова устремиться за ним в погоню, но Джем вовремя ее поймал.

Стойте! Тут есть вещи и похуже, чем нижнемирские сладкоежки с дурными манерами. Чуете?

– Демон! – Сестра Эмилия наморщила нос.

И они двинулись на запах через разноцветный хаос карнавала. Это был самый странный Сумеречный базар, какой Джем только мог припомнить. Сам рынок был, конечно, гораздо больше, чем могла охватить видимая смертным ярмарка, даже такая масштабная. Некоторые торговцы оказались давними знакомыми. Другие провожали их с Сестрой Эмилией подозрительными взглядами. Один или два даже принялись с возмущенным видом сворачивать торговлю. Правила, по которым жил Сумеречный базар, относились больше к области давних традиций, чем письменных кодексов, но здесь, на этом конкретном базаре, все ощущалось каким-то неправильным, и Безмолвные Братья в голове у Джема уже спорили, как такое могло получиться. Даже если Базар и имел законное право находиться именно здесь, простецам никак не следовало свободно бродить по нему, дивясь странным товарам и услугам, выставленным на продажу. Вон, например, идет один такой – бледный, глаза туманные, а из двух аккуратных дырочек на шее все еще течет кровь.

– Я на самом деле первый раз на Сумеречном базаре, – поделилась Сестра Эмилия, замедляя шаг. – Мама всегда говорила, что тут не место Сумеречным Охотникам, и велела нам с братьями держаться подальше.

Киоск с ножами и прочим оружием, кажется, особенно ее заинтересовал.

Сувениры потом, сказал Джем, прибавляя шагу. Сначала дело.

Внезапно они оказались за пределами ярмарки – перед сценой, где фокусник балагурил, одновременно превращая мохнатую собачку в зеленую дыню, а потом разрезая фрукт пополам игральной картой. Внутри дыни оказалась пламенеющая сфера, которая поднялась в воздух и повисла над сценой, как маленькое солнце. Фокусник (табличка над головой сообщала публике, что это и есть «Поразительный Ролли») вылил на нее полную шляпу воды, сфера превратилась в мышку и убежала со сцены в гущу зрителей, которые принялись ахать, визжать и аплодировать.

Сестра Эмилия остановилась посмотреть, а с нею и Джем.

– Настоящая магия? – спросила она.

По крайней мере, настоящие иллюзии. Джем показал на женщину, которая стояла сбоку от сцены и наблюдала за представлением.

Фокуснику было за шестьдесят, но его спутница могла быть абсолютно любого возраста. Она явным образом была из фейри и держала на руках младенца. От того, как она смотрела на мага, в груди у Джема что-то сжалось. Тесса когда-то так смотрела на Уилла, и во взгляде восторг, внимание и любовь мешались с предвидением грядущих страданий, которые когда-нибудь придется вынести.

Когда пробьет час, мы вынесем это вместе с тобой, сказал Брат Енох.

Мысль пронзила его, как стрела: когда пробьет час и Уилл покинет этот мир, он, Джем, не захочет делить свое горе с братьями. Другие будут рядом, но не Уилл. И Тесса… Кто поможет вынести горе ей, когда Джем заберет сброшенное Уиллом тело в Безмолвный Город?

Женщина-фейри окинула взглядом толпу и внезапно скрылась за занавесом. Джем оглянулся, пытаясь понять, что же такое она увидела, и заметил гоблина, взгромоздившегося на флагшток над ближайшей палаткой. Он нюхал ветер – и ветер, судя по всему, пах чем-то невыразимо приятным. А для Джема он пах демоном.

Сестра Эмилия вытянула шею, следя, куда смотрит Джем.

– Еще фейри! – воскликнула она. – Славно, однако, снова выйти в мир. Будет что записать в дневнике, когда вернусь в Железную Цитадель.

Железные Сестры все ведут дневники? – вежливо поинтересовался Джем.

– Это была шутка, – Сестра Эмилия поглядела на него с упреком. – У Безмолвных Братьев есть хоть какое-то чувство юмора, или им его тоже зашивают?

Мы собираем анекдоты про «тук-тук! кто там?», сказал Джем.

– Правда? – оживилась она. – Какие твои любимые?

Нет, сказал Джем, это была шутка.

Если бы он мог, он бы улыбнулся. Сестра Эмилия была настолько человеком, что внутри у него зашевелились остатки собственной человечности, которую он давно спрятал подальше. Наверное, и поэтому тоже он думал сейчас об Уилле и Тессе и о том, кем сам был когда-то. Наверное, сердце будет болеть не так сильно, когда они разделаются с этой миссией и оба – Сестра Эмилия и он – вернутся туда, где им самое место. В ней была та же искра, что и в Уилле, когда они с Джемом решили стать парабатаями. Джема влекло к этому огню в Уилле… он даже подумал, что в других обстоятельствах он и Сестра Эмилия вполне могли бы подружиться.

Именно об этом он и думал, когда какой-то мальчишка потянул его за рукав.

– Тебя тоже показывают на ярмарке? – осведомилось дитя. – Это поэтому ты так одет? И такое лицо… – оно у тебя поэтому?

Джем поглядел вниз, на ребенка, потом, на всякий случай, на руны у себя на руках – вдруг их кто-то успел стереть.

– Ты нас видишь? – спросила у мальчишки Сестра Эмилия.

– Конечно, вижу. У меня все нормально с глазами. Хотя раньше они были какие-то неправильные, потому что теперь я вижу всякие вещи, какие раньше не видел.

Как это вышло? – спросил Джем, склоняясь над ним и заглядывая ему в глаза. – Как тебя зовут? Когда ты начал видеть то, чего не видел раньше?

– Зовут меня Билл, – ответствовал мальчик. – Мне восемь. Почему у тебя глаза закрыты? И как ты разговариваешь, если не открываешь рот?

– О, у него есть особые способности, – пришла на выручку Сестра Эмилия. – И это ты еще не пробовал пирог с курицей, который он готовит. Где твои родные, Билл?

– Я живу в Сент-Элмо, – сказал он. – Я приехал на поезде с мамой и съел уже целый пакет соленых тянучек, и ни с кем не пришлось делиться.

– Может, не все так просто с этими тянучками? – тихо сказала Сестра Эмилия Джему.

– Мама сказала, чтобы я нигде особенно не бродил, – продолжал мальчик, – но я на нее обычно внимания не обращаю – если только она уже не кипит, как чайник. Я прошел Зеркальный лабиринт – совершенно сам – и дошел до центра, где сидит красивая леди, и она сказала, что мне полагается приз, и я могу просить все, что захочу.

И что же ты попросил, полюбопытствовал Джем.

– Я думал попросить настоящее сражение с настоящими рыцарями и настоящими конями, и настоящими мечами, как у короля Артура, но леди сказала, что если я хочу настоящих приключений, пусть я лучше попрошу видеть мир как он есть на самом деле. Ну, я и попросил. И тогда она надела на меня маску, и теперь все выглядит странно, а леди – она была больше не леди. Она стала какая-то ужасная… я больше не хотел быть с ней рядом, и я убежал. Я видел разных странных людей, а мамы больше не видел. Вы ее случайно не встречали? Она такая маленькая, но свирепая. У нее рыжие волосы, как у меня, и жуткие взбрыки, когда она волнуется.

– Ну, про таких мам я знаю все, – сказала Сестра Эмилия. – Она наверняка тебя везде ищет.

– Я – ее горюшко, – заявил Билл. – По крайней мере, так она говорит.

Вон там, сказал Джем, это часом не она?

Невысокая женщина возле шатра с вывеской: «ТАЙНЫ ЧЕРВЯ. ДЕМОНСТРИРУЮТСЯ ТРИ РАЗА В ДЕНЬ», – смотрела в их направлении.

– Билл Дойл! – воскликнула она и зашагала к ним. – Ты – целая куча проблем, паренек!

Голос у нее ничего хорошего не предвещал.

– Грядет судьба моя, – очень серьезно сказал Билл. – Бегите, чтоб не пасть случайной жертвой.

– За нас не беспокойся, – возразила Сестра Эмилия. – Твоя мама нас не видит. Хотя на твоем месте я бы ей про нас не рассказывала. Она все равно решит, что ты все выдумал.

– Кажется, я влип в недюжинную передрягу, – заметил Билл. – К счастью, я и выпутываюсь из них так же мастерски, как впутываюсь. У меня была богатая практика. Счастлив был познакомиться с вами обоими.

Тут на него спикировала миссис Дойл. Схватив сына за руку, она потащила его к воротам, по пути чехвостя на чем свет стоит.

Джем и Сестра Эмилия молча проводили их взглядом.

– Значит, Зеркальный лабиринт, – произнесла Сестра Эмилия через некоторое время.

Дойдя, наконец, до Зеркального лабиринта, они сразу же поняли, что нашли искомое, – даже если бы не встретили до того юного Билла Дойла. Это было остроконечное строение, выкрашенное сплошь в глянцевый, угрожающий черный. По краске бежали багровые трещины, и багрянец выглядел таким свежим и влажным, как будто здание истекало кровью. Сквозь входной проем сверкали зеркала и огни. «ИСТИННЫЙ МИР И ЛОЖНЫЙ, – гласила вывеска. – ПОЗНАЙ И ПОЗНАН БУДЕШЬ. ИЩУЩИЙ МЕНЯ НАЙДЕТ СЕБЯ».

Вонь демона здесь была так сильна, что даже Джем и Сестра Эмилия поморщились – несмотря на все защитные руны.

Будь осторожен, предупредили Джема голоса в голове. Это не какой-нибудь обычный эйдолон.

Сестра Эмилия вытащила меч.

Надо вести себя осторожно, сказал Джем. Тут могут оказаться опасности, к которым мы не готовы.

– Думаю, при встрече с опасностью мы не уступим в храбрости молодому Биллу Дойлу, – тихо проговорила Сестра Эмилия.

Он не знал, что имеет дело с демоном, возразил Джем.

– Я вообще-то имела в виду его мать. Пошли.

И один за другим они вступили в Зеркальный лабиринт.

* * *

Они очутились в длинном сверкающем коридоре – и не одни. Тут были еще одна Сестра Эмилия и еще один Брат Захария, чудовищно тонкие и волнистые. А потом – совсем сплющенные и страшные. А потом они же – спиной. В следующем зеркале они лежали на берегу мелководного пурпурного моря, мертвые и раздувшиеся, но почему-то вполне довольные собственной участью, как будто умерли от большого счастья. Отразившись в следующем, они начали стремительно стареть и в считанные мгновения рассыпались до костей, а кости – в прах.

Сестра Эмилия никогда не любила зеркала, но питала к ним чисто ремесленный интерес. Когда делаешь зеркало, его нужно покрыть отражающим слоем какого-то металла. Можно использовать серебро, хотя вампиры этого не любят. Для изготовлении зеркал Лабиринта, подумала она, наверняка использовали некий демонический сплав. Его даже можно унюхать. Каждый глоток здешнего воздуха, словно обкладывал ей небо, язык и горло смолистым осадком отчаяния и ужаса.

Она медленно продвигалась вперед, держа перед собой меч… и внезапно врезалась в зеркало, там где вроде бы до того было открытое пространство.

Осторожней, сказал Брат Захария.

– На карнавал приходят не для того, чтобы быть осторожными.

Это было чистой воды бахвальство, и он, наверное, это понял. Но бахвальство – это своего рода доспехи, ничем не хуже осторожности. Сестра Эмилия умела пользоваться и тем, и другим.

– Если это лабиринт, тогда откуда нам знать, куда идти? – спросила она. – Я могла бы перебить все зеркала мечом. Тогда мы бы быстро нашли центр.

Придержи меч, сказал Брат Захария.

Он притормозил перед зеркалом, в котором не было Сестры Эмилии. Вместо них там стоял тоненький беловолосый мальчик, державший за руку высокую девочку со строгим и прекрасным лицом. Они были где-то на городской улице.

– Это Нью-Йорк, – вставила Сестра Эмилия. – Я думала, ты там не бывал.

Брат Захария шагнул вперед, через зеркало, которое пропустило его, словно никакого стекла тут и не было. Картинка пропала, будто лопнувший мыльный пузырь.

Иди насквозь через отражения, показывающие то, что ты больше всего хочешь увидеть, сказал Брат Захария. То, что невозможно.

– Ох, – невольно вскрикнула Сестра Эмилия. – Значит, туда.

Там было зеркало с Сестрой, очень похожей на нее, только с серебряными волосами. Она держала в клещах светящийся алым клинок. Сестра погрузила его в чан с холодной водой, и вверх взметнулся пар в форме дракона, извивающегося, великолепного. Все ее братья тоже были здесь и взирали с восхищением на дело ее рук.

Они прошли и через это зеркало тоже, и еще через одно, и еще. Они шли сквозь одно зеркало за другим, и Сестра Эмилия чувствовала, как грудь ей все сильнее сжимает тоска. Щеки ее пылали – Брат Захария видел все самые тщеславные, самые фривольные устремления ее сердца. Но и она видела то, чего желал он. Мужчина и женщина – наверное, его родители – слушали, как их сын играет на скрипке в огромном концертном зале… Черноволосый человек с синими глазами и складками вокруг рта от частых улыбок разводил в гостиной огонь, а строгая девушка, теперь смеясь, сидела у Брата Захарии на коленях… И он был уже не Брат, а муж и парабатай, рядом с теми, кого любил больше всего на свете.

Потом они подошли к зеркалу, где черноволосый мужчина, уже старый и немощный, лежал в постели. Девушка сидела, свернувшись, подле него и гладила по лбу. Внезапно в комнату вбежал Брат Захария, но когда он откинул капюшон, у него оказались открытые ясные глаза и улыбка на устах. При виде него старик в кровати сел и стал молодеть с каждым мгновением, словно радость вернула ему юность. Потом он выскочил из кровати и заключил своего парабатая в объятия.

– Это ужасно, – сказала Сестра Эмилия. – Мы не должны вот так читать друг у друга в сердцах!

Они прошли и это зеркало. Следующей перед ними предстала мать Сестры Эмилии: она сидела у окна и держала в руках письмо от дочери. Глаза ее были полны горя и одиночества. Вот она начала писать огненное послание: я так горжусь тобой, моя дорогая, и так счастлива, что ты нашла дело своей жизни…

Я не вижу в тебе ничего постыдного, сказал Брат Захария очень спокойно.

Он протянул ей руку… через мгновение Сестра Эмилия сумела оторваться от отражения матери, пишущей все то, чего она так ей никогда и не сказала, и с благодарностью взялась за руку своего спутника.

– Постыдно быть уязвимой, – призналась она. – По крайней мере, так я всегда считала.

Они прошли зеркало насквозь, и кто-то сказал:

– Именно так и должен думать мастер по доспехам и оружию, правда?

Они нашли дорогу в сердце лабиринта. Демон ждал их. Привлекательный мужчина в отлично сшитом костюме – самом отвратном, что Сестра Эмилия в жизни видела.

Белиал, сказал Брат Захария.

– Старый друг! – ответил Белиал. – Я так надеялся, что они пошлют разнюхивать именно тебя!

Сестра Эмилия в первый раз в жизни увидела великого демона. В одной руке она держала меч, который выковала сама, а в другой – теплую руку Брата Захарии. Если бы не то и другое, она бы точно повернулась и побежала.

– Это человеческая кожа? – осведомилась она чуть дрожащим голосом.

Из чего бы там ни был пошит этот костюм, у него была глянцевая, слегка потрескавшаяся поверхность плохо выделанной кожи, розовая и как будто покрытая волдырями. И да, теперь она ясно видела: то, что на первый взгляд показалось торчащим из бутоньерки странным цветком, на самом деле был раззявленный в агонии рот, над которым свисала хрящеватая шишка носа.

Белиал опустил взгляд на несвежую манжету, видневшуюся из рукава, и смахнул с нее пылинку.

– А вы глазасты, моя милая.

– И чья же это кожа? – поинтересовалась Сестра Эмилия, с облегчением обнаружив, что голос звучит уже тверже.

Она не слишком хотела услышать ответ. Просто в процессе подготовки в Железной Цитадели довольно рано узнала, что задавая вопросы, можно обуздать свой страх. Новая информация дает возможность сосредоточиться на чем-то еще, помимо ужаса, что внушают учителя и ситуация в целом.

– Это мой бывший портной, – с готовностью сообщил Белиал. – Очень плохой портной, но, в конце концов, из него вышел весьма недурной костюм.

Он одарил гостей самой обворожительной улыбкой, но в зеркалах его отражения скалили зубы и ярились.

Брат Захария с виду был само спокойствие, но Сестра Эмилия почувствовала, как сжалась его рука.

– Вы с ним друзья? – спросила она.

Мы уже раньше встречались, ответил он. Безмолвные Братья не выбирают себе компанию. Однако, должен признаться, ваша мне больше по вкусу, чем его.

– А вот это уже жестоко! – с ухмылкой возмутился Белиал. – И, боюсь, честно. А из этих двух вещей мне нравится только одна.

Что ты здесь забыл, спросил Брат Захария?

– Ничего не забыл, – отозвался тот. – Никаких дел, исключительно развлечения. В копях под Руби-фоллз обнаружили адамант. Совсем небольшая жила в известняковой породе. Ты же знаешь, люди со всей страны собираются поглазеть на Руби-фоллз. Подземный водопад, подумать только! Сам-то я его не видел, но говорят, зрелище потрясающее. Зато я сыграл пару раундов в гольф Тома Большого Пальца, а потом обожрался знаменитой соленой тянучкой. Пришлось, правда, съесть продавца, чтобы перебить вкус. Боюсь, в зубах еще немного застряло. Чаттануга, штат Теннеси! Им явно нужен слоган: «Приходя за адамантом, залипай на тянучку!» Можно на сараях писать, во-о-от такими буквами. А ты, кстати, знал, что под Чаттанугой есть целый подземный город? Тут все прошлое столетие были такие жуткие паводки, что жители стали возводить новые дома прямо поверх первоначальной застройки. Старые здания до сих пор там, под землей, пустые как гнилые зубы. Теперь все стоит гораздо выше, но паводки все равно случаются. Вымывают постепенно весь песчаник – и что останется в конце? Фундаменты рухнут, и все смоет один большой потоп. Есть в этом что-то метафорическое, мои маленькие Сумеречные охотнички. Вы строите, боретесь, сражаетесь, но тьма и хаос все равно придут в один прекрасный день и смоют все, что вы так любили.

У нас не было времени на обзорную экскурсию по Чаттануге, сказал Брат Захария. Мы пришли за адамантом.

– За адамантом? Ну, конечно! – обрадовался Белиал. – Вы, люди, такое из ручонок не выпустите.

– Он у тебя? – вмешалась Сестра Эмилия. – Я думала, что адамант – смерть для демонов, одного касания хватит.

– Обычные демоны просто взрываются, – подтвердил Белиал. – Но я – Князь Ада. Я покрепче буду.

Великие демоны могут прикасаться к адаманту, объяснил Брат Захария. Хотя мне казалось, что это для них мучительно.

– Мука муке рознь. Кто скажет твóрог, кто творóг, – вздохнул Белиал; его отражения в зеркалах плакали кровавыми слезами. – Знаешь, что для нас истинная мука? Создавший нас отвратил лицо свое. Мы больше не допущены к престолу. Но адамант – ангельская материя. Когда мы прикасаемся к нему, боль отлученности от божественного становится неописуемой. И все же так мы можем хотя бы приблизиться к нему. Мы касаемся адаманта и ощущаем отсутствие Создателя, и в этой пустоте находим крошечную искорку того, чем когда-то были. О, эта боль – самое чудесное, что ты только можешь себе представить!

И сказал Бог, не сохраню Белиала в сердце моем, возвестил Брат Захария.

Уязвленность и лукавство вместе легли на лицо демона.

– Конечно, ведь и ты, возлюбленный мой Брат Захария, был отлучен от тех, кого любишь. Мы так хорошо понимаем друг друга.

И он добавил что-то на языке, которого Сестра Эмилия не узнала: почти выплюнул несколько шипящих, страшно звучащих слогов.

– Что он говорит?

В комнате стало как будто жарче; зеркала запылали, наливаясь светом.

Он говорит на языке Бездны, спокойно пояснил Брат Заахария. Ничего интересного.

– Он что-то делает, – прошептала Сестра Эмилия. – Мы должны его остановить. Что-то происходит!

Во всех зеркалах Белиал рос, раздувался, костюм лопался на нем, как шкурка сосиски. Отражения обоих монахов уменьшались, съеживались, чернели, словно опаленные жаром князя преисподней.

Тук-тук, сказал Брат Захария.

– Что?!

Не обращай внимания на Белиала. От нашего страха ему будет только лучше. Все это нереально, одни иллюзии и ничего больше. Демоны не убивают тех, перед кем они в долгу. Тук-тук.

– Кто там? – ошарашенно подхватила она.

По буквам.

Горло у Сестры Эмилии так пересохло, что она едва могла говорить. Рукоятка меча так раскалилась, словно она сунула руку в кузнечный горн.

– Кто по буквам?

Хорошо, если ты настаиваешь, сказал Брат Захария. К-Т-О.

И когда до Сестры Эмилии дошло, что это была шутка, ей стало так смешно и нелепо, что она против воли расхохоталась.

– Слушай, это ужасно! – воскликнула она.

Брат Захария посмотрел на нее непроницаемым взглядом.

А никто и не говорил, что у Безмолвных Братьев хорошее чувство юмора.

Белиал перестал голосить на языке Бездны и поглядел на них обоих с бесконечным разочарованием.

– Это совершенно не смешно! – сказал он.

Что ты сделал с адамантом? – спросил Брат Захария.

Белиал полез за ворот рубашки и вытащил цепочку. На ней болталась адамантовая полумаска. Сестра Эмилия заметила, что там, где маска касалась кожи демона, та покраснела, лопнула, загнила и пожелтела от гноя. Сам же металл вспыхнул и начал переливаться рябью бирюзовых, багряных и зеленоватых искр. При этом выражение высокомерного безразличия с лица Белиала так и не сошло.

– Я пользуюсь ею во благо ваших драгоценных простецов, – сказал он. – Маска увеличивает мои силы, а я – ее. Некоторые хотят стать кем-то другим, не собой, и я даю им эту иллюзию. Достаточно сильную, чтобы они могли обмануть других. Иные желают видеть, что хотят, или что давно утратили, или чего не могут получить, – я могу дать и это. Давеча был тут один молодой человек – мальчишка на самом деле, – который собирался жениться. Но в душе его жил страх. Он захотел узнать, что самое плохое может случиться с ним и его девушкой, чтобы как следует подготовиться и храбро идти дальше по жизни. Я слыхал, не таким уж он оказался и храбрым.

– Он выжег себе глаза, – сообщила Сестра Эмилия. – А что малыш Билли Дойл?

– О, у него, я думаю, будет замечательная жизнь, – сказал Белиал. – Если он, конечно, не загремит в сумасшедший дом. Хотите, поспорим, что получится?

Сумеречного базара здесь быть не должно, сказал Брат Захария.

– Есть много такого, чего быть не должно, а оно есть, – возразил Белиал. – И много другого – чего нет, хотя оно могло бы быть, если бы ты захотел достаточно сильно. Признаюсь, я наделся, что Сумеречный базар обеспечит прикрытие получше. Или хотя бы предупредит, когда явятся ваши и испортят мне все удовольствие. Но вас категорически ничто не отвлекло и не завлекло.

Сейчас Сестра Эмилия возьмет у тебя адамант, распорядился Брат Захария. И как только ты его отдашь, ты сейчас же отошлешь Базар отсюда прочь. Потому что я прошу этого.

– Ели я сделаю, как ты говоришь, закроет ли это мой долг перед тобой? – осведомился демон.

– А он тебе что-то должен? – удивилась Сестра Эмилия, а про себя подумала: не удивительно, что Безмолвным Братьям зашивают рты. Слишком много у них секретов.

Нет, не закроет, ответил Брат Захария Белиалу.

Да, сказал он Эмилии, и именно поэтому нет нужды его бояться. Демон не может убить того, перед кем он в долгу.

– Зато я могу убить ее, – резонно заметил Белиал, делая шаг к монахине.

Та вскинула меч, готовясь дорого продать свою жизнь.

Но не убьешь, совершенно спокойно подытожил Брат Захария.

– Не убью? Это еще почему? – Белиал поднял бровь.

Потому что она тебе интересна, сказал Брат Захария. Мне вот – очень.

Белиал умолк. Потом кивнул.

– На, – он швырнул маску Сестре Эмилии, которая выпустила руку Захарии, чтобы ее поймать.

Маска оказалась куда легче, чем она ожидала.

– Полагаю, тебе все равно не позволят с ней работать. Решат, что я мог как-нибудь ее извратить. И кто сказал, что это не так?

Мы закончили, сказал Брат Захария. Ступай вон и больше не возвращайся.

– Истинно так! – сказал Белиал. – Кстати, о той услуге, что я тебе должен. Это так мучительно – быть в долгу, когда я мог бы принести пользу. Неужели нет ничего, что я мог бы тебе предложить? Вот, скажем, инь-фэн у тебя в крови. Безмолвные Братья ведь так до сих пор и не нашли лекарства?

Брат Захария ничего не сказал, но его спутница заметила, как побелели костяшки у него на кулаке.

Продолжай, наконец произнес он.

– Предположим, мне известен способ лечения, – протянул Белиал. – Да, я определенно знаю верное средство. Ты мог бы снова стать тем, кем был когда-то. Ты мог бы снова быть Джемом. Или…

Или, сказал Брат Захария.

Длинный язык Белиала облизнул воздух и, кажется, нашел его вкусным.

– Или я мог бы сказать тебе то, чего ты не знаешь. Есть на свете Эрондейлы, не твои знакомцы, но из того же рода, что и твой парабатай. Они сейчас в большой опасности, их жизни висят на волоске, и они сейчас ближе от нас, стоящих в этом шатре, чем ты можешь вообразить. Я могу рассказать тебе о них и подсказать, как их найти, если таков будет твой выбор. Но выбрать ты должен. Помочь им или стать тем, кем был когда-то. Кто оставил в прошлом любивших тебя больше всего. Кого они все еще любят. Ты снова можешь стать им, если выберешь… Выбирай, Брат Захария.

Брат Захария задумался. Шли мгновения.

В зеркалах вокруг Сестра Эмилия видела, что обещает ему Белиал, что означает это лекарство. Женщина, которую он любил, больше не будет одна. Он будет с нею, снова способный разделить ее боль и любить ее всецело – как раньше. Он сможет прийти на помощь другу, увидеть, как сияют его синие глаза – словно звезды летней ночью – при виде освобожденного Брата Захарии. Они возьмутся за руки, и никакая тень горя больше не омрачит их союза. Они всю свою жизнь ждали этого мгновения и страшились, что оно никогда не настанет.

В сотнях отражений глаза монаха распахнулись в агонии, слепые и серебряные. Лицо его исказилось, словно он ощущал ужаснейшую боль или, еще того хуже, вынужден был отказаться от совершенного блаженства.

Глаза настоящего Брата Захарии остались закрыты. Лицо его было совершенно безмятежно.

Карстерсы обязаны Эрондейлам жизнью. Это мой выбор, сказал он.

– Тогда вот что я скажу тебе об этих потерянных Эрондейлах. В их крови скрыта сила, но и великая опасность. Они прячутся от врага, который не человек, но и не демон. Их преследователи могущественны и уже наступают им на пятки. Они убьют их, если найдут.

– Но где же они? – спросила Сестра Эмилия.

– Долг не настолько велик, моя дорогая, – возразил Белиал. – И теперь он уплачен.

Она перевела взгляд на Брата Захарию – тот покачал головой.

Белиал – то, что он есть, сказал он. Блудодей, жадина, осквернитель святилищ. Творец иллюзий. Если бы я сделал другой выбор, думаешь, он открыл бы больше?

– Как же хорошо мы друг друга знаем! – обрадовался Белиал. – Все мы играем роли, и ты просто поразишься, когда поймешь, сколько пользы я принес. Думаешь, я заплатил свой долг фокусами и трюками? На самом деле я протянул тебе руку дружбы. Или ты полагаешь, я мог бы вынуть тебе этих Эрондейлов, как кроликов из шляпы? Что же до вас, Сестра Эмилия, то вам я ничем не обязан, но охотно окажу услугу и здесь. В отличие от этого нашего друга, вы сами выбрали путь, на котором стоите.

– Это так, – подтвердила она.

Все, чего когда-либо хотела Сестра Эмилия, было создавать новые вещи. Ковать серафические мечи и стяжать славу мастера-кузнеца. Сумеречные охотники упиваются разрушением, она же хотела дозволения созидать.

– Я мог бы сделать так, что вы станете величайшим мастером по адаманту, какого только знала Железная Цитадель. Ваше имя будет прославлено в поколениях!

В зеркалах Сестра Эмилия уже видела все клинки, которые могла бы выковать. Она видела их работу в битве, видела, как благодарны будут мастеру те, в чьих руках они запоют. Они станут благословлять имя Сестры Эмилии… Многочисленные ученики будут стекаться к ней, и они тоже восславят ее имя…

– Нет! – сказала зеркалам Сестра Эмилия. – Я стану величайшим мастером по адаманту, какого только видела Железная Цитадель, но не потому, что приняла твою помощь. А потому, что буду много работать, плечом к плечу с моими сестрами.

– Вот ведь вздор! – пожал плечами Белиал. – И чего я с вами вожусь, в самом деле!

Поразительный Ролли! – вскричал Брат Захария.

И не успела Сестра Эмилия потребовать объяснений, как он кинулся прочь из лабиринта. Она слышала, как одно за другим он сшибает зеркала своим посохом, не имея времени покинуть шатер той же долгой дорогой, какой они шли к центру. А, может, он просто знал, что вся здешняя магия призвана всего лишь спрятать центр и затруднить его поиски, так что переколотить декорации на дороге назад – совсем не плохой способ выйти.

– Медленно до него доходит все-таки, – поделился Белиал с Сестрой Эмилией. – Ну, как бы там ни было, мне пора валить. Пока-пока, девуля.

– Стой! – сказала она. – У меня есть предложение к тебе.

Она никак не могла выбросить из головы то, что видела в зеркалах Брата Захарии… Как сильно он хотел быть со своим парабатаем… и с девушкой, которая, наверное, была не кто иная, как чародейка Тесса Грей.

– Давай дальше, – сказал Белиал. – Я слушаю.

– Я знаю, что все твои предложения не имеют отношения к реальности. Но, возможно, иллюзия того, чего мы не в силах получить, все же лучше, чем ничего. Я хочу чтобы ты подарил Брату Захарии видение – несколько часов с тем, о ком он больше всего скучает.

– Он скучает по девушке-чародейке, – сказал Белиал. – Я мог бы дать ее ему.

– Нет, – отрезала Сестра Эмилия. – Чародеи долговечны. Когда-нибудь он получит свою Тессу Грей, даже если сейчас и не смеет на это надеяться. Но вот его парабатай, Уилл Эрондейл, совсем стар и хрупок; конец его жизни уже не за горами. Дай им обоим время. Время и место, где они смогут побыть молодыми и счастливыми – вместе.

– Что же я получу взамен? – Белиал склонил голову набок.

– Если бы я согласилась на твое предыдущее предложение, – улыбнулась Сестра Эмилия, – думаю, мое имя действительно жило бы в веках – покрытое позором. И даже если в один прекрасный день работа прославит меня, все равно каждый сделанный мной клинок будет запятнан мыслью о том, что ты как-то приложил руку к моему успеху. Это отравило бы любую победу.

– А ты не так глупа, как большинство Сумеречных охотников, – оценил Белиал.

– Ой, только не надо мне льстить! – огрызнулась Сестра Эмилия. – На тебе костюм из человечьей кожи. Никакому разумному человеку не должно быть дела до того, что ты хочешь сказать. А вот что хочу сказать тебе я, изволь слушать очень внимательно. Я обещаю, что если ты не дашь Брату Захарии и Уиллу Эрондейлу то, о чем я для них прошу, вся работа моей жизни будет посвящена одной цели: отковать меч, способный тебя убить. И я буду ковать и ковать клинки, пока однажды этой цели не достигну. Должна тебя предупредить, я не только талантлива, но еще и очень упряма. Если не веришь мне, сходи, спроси мою мамочку.

Белиал встретил ее взгляд. Потом дважды моргнул и отвел глаза. В оставшихся зеркалах Сестра Эмилия пронаблюдала, какой он ее увидел, и, наконец-то, осталась довольна картинкой.

– Ты и правда интересная, – сказал Белиал, – как и говорил Брат Захария. А возможно, ты еще и опасна. Впрочем, слишком мала, чтобы из тебя вышел костюм. Но шляпа выйдет. Славная такая трильби[17]. И еще пара гамаш. Почему бы мне не убить тебя прямо сейчас?

Сестра Эмилия задрала подбородок.

– Потому что тебе скучно. И уже интересно, стану ли я столь хороша в работе, как обещаю. И если мои мечи предадут тех, кто ими владеет, для тебя это будет отличное развлечение.

– Это правда. Будет.

– Так что наша сделка?

– Заключена.

И Белиал исчез. Оставив Сестру Эмилию в комнате со стенами из зеркал. С адамантовой маской в одной руке и клинком – в другой. Клинком достаточно выдающимся, но совсем не равным тем, которые она еще когда-нибудь создаст.

Когда она выбралась на ярмарочную площадь, многие палатки уже пропали или стояли брошенные. Народу осталось мало, а те, кто попадался ей по дороге, были сплошь сонные и растерянные, будто только что проснулись. Базар Чудес сгинул, как не бывало. Все вервольфы куда-то делись, и только машина по производству сахарной ваты продолжала медленно крутиться: ошметки сахарных волокон плыли в воздухе.

Брат Захария стоял напротив пустой сцены, где они видели фокусника и его жену-фейри.

Все мы играем роли, и ты просто поразишься, когда поймешь, сколько пользы я принес, сказал он.

Она догадалась, что монах цитирует Белиала.

– Понятия не имею, что он имел в виду, – честно призналась она.

Брат Захария показал на вывеску над сценой.

ПОРАЗИТЕЛЬНЫЙ РОЛЛИ.

Роли, медленно произнес он. Ты поразишься.

Ловкие фокусы. Он протянул мне руку дружбы. Ловкость рук. Магические трюки. Я должен был догадаться быстрее. Я ведь так и подумал, что фокусник очень похож на Уилла. Но они с женой уже исчезли.

– Ты снова найдешь их, – пообещала Сестра Эмилия. – Я в этом уверена.

Они – Эрондейлы, и они в опасности, сказал Брат Захария. И я найду их, потому что должен. Кстати, Белиал сказал кое-что интересное для моих братьев.

– Продолжай, – сказала Сестра Эмилия.

Я – то, что я есть. Безмолвный Брат, но не вполне принадлежащий Братству, так как очень долго против собственной воли зависел от инь-фэня. И хотя я сердцем не совсем Брат, силами Братства я остаюсь в живых, хотя инь-фэнь в крови должен был прикончить меня много лет назад. Брат Енох и остальные долго искали лекарство и не нашли ничего. Мы уже пришли к выводу, что, может, его и вовсе нет. А сейчас Брат Енох чрезвычайно заинтересовался выбором, который предложил мне Белиал. Говорит, он уже начал исследовать демонические лекарства, ассоциирующиеся с этим демоном.

– То есть, если тебя вылечат, – подытожила Сестра Эмилия, – ты выберешь больше не быть тем, кто есть сейчас?

Без малейших колебаний, ответил Брат Захария. Но не без благодарности за все то, что сделали для меня Братья в Безмолвном Городе. А ты? Ты будешь жалеть, что выбрала жизнь в Железной Цитадели?

– Откуда мне знать, – пожала плечами Сестра Эмилия. – Но вообще-то нет. Я получила возможность стать тем, чем мне быть предназначено, – я всегда это знала. Ну, идем. Мы сделали то, зачем нас посылали.

Еще не совсем, возразил он. Сегодня полнолуние, и мы не уверены, что все вервольфы вернулись к себе, в горы. Пока здесь остаются простецы, мы должны подождать и приглядеть за ними. Безмолвные Братья уже отправили послание «Praetor Lupus». К соблюдению сухого закона они относятся очень жестко, не говоря уже о поедании простецов.

– По-моему, слишком жестко, – проворчала Сестра Эмилия. – Сухой закон, видите ли. Хотя да, готова согласиться, что есть простецов нехорошо.

Вервольфы вообще живут по строгому кодексу, заметил Брат Захария.

По выражению его лица Сестра Эмилия никак не могла взять в толк, говорит он серьезно или шутит. Но она почему-то была совершенно уверена, что шутит.

Теперь ты прошла испытание и, наверное, ждешь не дождешься вернуться поскорее в Железную Цитадель, сказал он. Прости, что удерживаю тебя здесь.

Он был прав. Сестра Эмилия всем сердцем желала оказаться в единственном месте, где по-настоящему чувствовала себя дома. А еще она знала, что какая-то часть Брата Захарии страшится возвратиться вновь в Безмолвный Город. Она достаточно увидела в зеркалах, чтобы понимать, где обитает его сердце, и где его истинный дом.

– Я совершенно не против застрять тут подольше с тобой, Брат Захария. И я отнюдь не жалею, что мы встретились. Если мы никогда больше не увидимся, я буду надеяться, что когда-нибудь оружие, созданное моей рукой, каким-то образом окажется полезным для тебя.

А потом она зевнула. Железным Сестрам в отличие от Безмолвных Братьев требовались такие прозаические вещи как еда и сон.

Брат Захария влез на край сцены и похлопал по подмосткам рядом с собой.

Я посторожу, сказал он. Если ты устала, спи. Пока я на страже, нам ничто не угрожает.

– Брат Захария? – сказала она через некоторое время. – На тот случай, если ночью случится что-то странное… Если вдруг увидишь то, что уже и не чаял увидеть, не пугайся. Никакого вреда в этом не будет.

О чем ты говоришь, полюбопытствовал он? Что вы с Белиалом обсуждали, когда я ушел?

Будь осторожен, будь осторожен, будь осторожен, забормотали Безмолвные Братья на задворках его разума, О, Брат, будь осторожен.

– Ничего особенно важного, – сказала Сестра Эмилия. – Но, думаю, теперь он меня немножко боится. И не зря. Он предложил мне кое-что, чтобы я не стала ему отмщением.

Объяснись, сказал Брат Захария.

– Я тебе все объясню, – отозвалась она, – но потом. Сейчас я так устала, что едва ворочаю языком.

Есть Сестра Эмилия хотела не меньше, чем спать, но и правда так утомилась, что давать себе труд поесть уже было слишком. Сначала сон. Она взобралась на сцену рядом с Братом Захарией, сняла плащ и скатала из него подушку. Вечер был еще теплый, а если она замерзнет… – что ж, значит, проснется, и они с Братом Захарией отлично посторожат за компанию.

Она понадеялась, что ее братья, все уже взрослые мужчины, так же добры и отважны, как этот человек. Уже засыпая, она вспоминала, как они вместе играли в сражения – еще до того, как повзрослели достаточно, чтобы начать тренироваться, – и хохотали, и падали, и клялись стать великими героями. И ей снились чудесные сладкие сны, хотя наутро, пробудившись, она их уже совсем не помнила.

* * *

Безмолвные Братья не спят, как обычные смертные, но Брат Захария, сидя над покинутым карнавалом, чувствовал, как над ним смыкается ночь, а он будто бы погружается в сон. Безмолвные Братья снов не видят, и, однако же, голоса Брата Еноха и всех прочих у него в голове стихли и унеслись прочь, и их сменила музыка – не карнавальная, нет. Звуки циньциня. Нигде в горах над Чаттанугой просто не могло быть никакого циньциня, и все же он его слышал. А слушая, понимал, что он уже никакой не Брат Захария. Теперь он был просто Джем. И сидел уже не на сцене, а на черепичной крыше, и все звуки, запахи и виды кругом были знакомы. Не Безмолвный Город, не Лондон… Он был снова Джем, и он был в городе, где когда-то родился. В Шанхае.

– Джем? Я сплю? – произнес кто-то.

И еще даже не повернув головы, он знал, кто сидит рядом с ним.

– Уилл?

Да, это был Уилл. Не старый и изможденный, каким Джем его последний раз видел, и даже не тот, каким он был, когда они впервые повстречались с Тессой Грей. Уилл тех первых нескольких лет, когда они вместе жили и тренировались в лондонском Институте. Когда они принесли обет и стали парабатаями. Джем поглядел на свое плечо, где некогда была начертана руна парабатая: плоть была невредима. Уилл сделал то же самое, заглянув за воротник, под рубашку, – у него на груди тоже не было руны.

– Как такое возможно? – сказал Джем.

– Это время между тем, как мы поклялись стать парабатаями, и самим ритуалом. Смотри – видишь шрам?

Он показал ясно различимую отметину на запястье.

– Ты заработал ее от демона-иблиса, – ответил Джем. – Да, я помню. Через две ночи после того, как мы решились. Первая битва.

– Значит, вот когда мы, – молвил Уилл. – Но я не понимаю, где. И как это все происходит – тоже.

– Я так понимаю, один друг заключил ради меня сделку, – сказал Задумчиво Джем. – Скорее всего, мы здесь потому, что демон Белиал боится этого человека, а он – то есть, она – попросила этого для меня. Потому что сам бы я никогда не попросил.

– Белиал! – удивился Уилл. – Что ж, если он боится этой твоей подруги, надеюсь, мы с ней никогда не встретимся.

– Хотел бы я, чтобы вы познакомились, – сказал Джем. – Но давай не будем тратить наше время на болтовню о людях, в которых тебе все равно нет никакого интереса. Ты, может, и не знаешь, где мы, зато знаю я. И, боюсь, времени нам отпущено не так уж много.

– С нами всегда так, – отозвался Уилл. – Но будем благодарны твоей ужасающей подруге, потому что, сколько бы времени у нас ни было, мы здесь вместе, и я не вижу в тебе никаких признаков инь-фэня. К тому же мы оба знаем, что на мне нет и никогда не было никакого проклятия. И это наше время не омрачит тень.

– Нет никакой тени, – согласился Джем. – И мы – там, куда я давно хотел отправиться с тобой. Это Шанхай, я тут родился. Помнишь, мы говорили о том, как здорово было бы приехать сюда вместе? Я так много хотел тебе показать.

– Помню, ты очень высоко оценивал некий храм или два. Ты обещал мне сады, хотя с чего ты решил, что я люблю сады, мне невдомек. И еще были какие-то виды, знаменитые скалы, что-то еще…

– Да забудь ты о скалах, – прервал его Джем. – Вон там, дальше по улице, есть местечко с отличными клецками, а я уже почти сто лет не ел человеческой еды. Пошли туда и посмотрим, кто сумеет съесть больше клецок за самое короткое время. И утка! Тебе точно стоит попробовать утку под прессом. Это большой деликатес.

Джем смотрел на Уилла, пряча улыбку. Его друг ответил грозным взглядом, но уже через мгновение оба сдались и расхохотались.

– Что может быть слаще, чем пировать костями врагов, – сказал Уилл. – Особенно когда ты рядом.

В груди у Джема стало так легко – он даже не сразу понял, что это радость. И радость эта отразилась на лице его парабатая. Лицо любимого человека – лучшее зеркало на свете. Оно показывает твое собственное счастье и боль, и помогает вынести то и другое, потому что если ты попытаешься вынести их в одиночку, чувства неизбежно захлестнут тебя и потопят.

Джем встал и протянул руки Уиллу. Сам того не сознавая, он затаил дыхание. Возможно, все это только сон, и когда они соприкоснутся, Уилл растает в воздухе. Но рука Уилла оказалась теплой, твердой и сильной, и Джем легко поднял друга на ноги. И вместе они побежали – легко побежали по черепичной крыше.

Ночь была так тепла и прекрасна, и они были молоды.

Кассандра Клэр и Морин Джонсон. Любовь останется в живых

29 декабря 1940 года

– Сначала лимонный пирог, – сказала Катарина. – Ох уж, эти лимоны. По ним я скучаю больше всего.

Катарина Лосс и Тесса Грей шли по Ладгейт-хилл мимо Олд Бейли – центрального лондонского уголовного суда. Иногда по дороге на работу они играли в игру «Что ты съешь первым, когда закончится война?» Когда кругом творится ужас, самые обыденные вещи подчас ранят глубже всего. Еда была по карточкам, а нормы – чрезвычайно скудны: унция сыра, четыре тонких полоски бекона и одно яйцо в неделю. Всего было мало. Некоторые продукты просто исчезли – как, например, лимоны. Апельсины еще иногда встречались – Тесса сама видела их на зеленном рынке – но предназначались только для детей: каждому выдавали по штуке. Медсестер, конечно, кормили в больнице, но порции были крошечные, и их никогда не хватало, чтобы нормально справляться с работой. Тессе еще повезло – у нее была сила. Не только физическая сила Сумеречного охотника, но и какие-то остатки ангельской выносливости – они заметно поддерживали ее… но как справляются обычные сестры, из простецов, она понятия не имела.

– А, и еще банан, – сказала Катарина. – Раньше я их никогда особенно не любила, но теперь, когда они совсем пропали, я ужасно их хочу. Впрочем, оно так всегда бывает, правда?

Катарину Лосс еда на самом деле не особенно волновала. Она вообще почти ничего не ела – просто пыталась вести светскую беседу. Так все делали: притворялись, что жизнь идет своим чередом, даже когда с небес сыплется смерть. Таков он, лондонский дух. Ведешь себя как ни в чем не бывало, даже если спишь по ночам в бомбоубежище на станции подземки, а потом возвращаешься – а дома-то и нет, и хорошо если соседнего. Магазины изо всех сил старались держаться на плаву – даже когда в окнах не осталось ни единого целого стекла, или через крышу вдруг возьми, да и рухни бомба. Просто берешь и открываешься опять. Некоторые даже вывески вешали: «Мы открытее, чем когда-либо».

Живешь себе дальше. Болтаешь вот о бананах да лимонах.

Стоял декабрь, и Лондон был темнее темного. Солнце село сразу после трех. Из-за воздушных налетов город каждую ночь был в полном затемнении. Светонепроницаемые шторы надежно укрывали все окна. Фонари не горели. Машины приглушали фары. Люди ходили по улицам с фонариками, чтобы как-то отыскать дорогу в глухой, бархатной тьме. Лондон погрузился в тени, превратился в путаницу тупиков и закоулков; улицы никуда не вели, дома слепо глядели пустыми темными стенами. Город выглядел таинственно и погребально.

Словно весь Лондон горевал по ее Уиллу, думала Тесса, оплакивал его потерю, тушил огни.

Рождество в этом году не слишком ее порадовало. Нелегко веселиться, когда немцы чуть что, словно по капризу, обрушивают сверху дождь из бомб. Блиц специально устроили, чтобы навести на город ужас, бросить его на колени. Среди бомб были такие, что способны снести целый дом, оставить кучу дымящихся обломков там, где только что спали дети и семья смеялась за общим столом. Просыпаешься поутру и обнаруживаешь, что стена куда-то подевалась, а все нутро квартиры выставлено на всеобщее обозрение, будто в кукольном домике: тряпки плещут по битому кирпичу; книжки, игрушки раскиданы по руинам. Случались и совсем необычные вещи, как, например, когда труба в одном доме провалилась внутрь, размозжив в щепки кухонный стол, где ужинало семейство, ни никого из людей не задела. Автобусы летали вверх тормашками, или щебень вдруг падал, убивая одного человека на месте и оставляя второго целым и невредимым, только застывшим, как соляной столп. Случайность, дюйм в одну сторону, дюйм в другую – это решает все.

Но нет ничего хуже, чем когда ты остаешься один… когда любимого отрывают от тебя и…

– Как твои сегодняшние гости? – спросила Катарина.

– Молодое поколение все еще пытается уговорить меня уехать, – отозвалась Тесса, обходя дыру, оставшуюся в тротуаре от взрыва. – Считают, мне нужно перебираться в Нью-Йорк.

– Они – твои дети, – мягко заметила Катарина. – И хотят для тебя самого лучшего. Они просто не понимают.

Когда умер Уилл, Тесса поняла, что среди Сумеречных охотников для нее больше места нет. Какое-то время ей казалось, что и во всем мире тоже… теперь, когда ее сердце покоилось в холодной земле. Потом Магнус Бейн забрал уже почти обезумевшую от горя Тессу к себе в дом, а когда она медленно восстала из пепла, его друзья, Катарина Лосс и Рагнор Фелл взяли ее под крыло.

Никто не поймет муки быть бессмертным – кроме другого бессмертного. И Тесса была благодарна за их опеку.

Когда разразилась война, именно Катарина приставила ее к сестринскому делу. Катарина всегда служила целительницей – для нефилимов, для жителей Нижнего мира, для людей. Она шла туда, где в ней нуждались. Она и в прошлую войну была сестрой – всего двадцать лет назад, в войну, которая ни за что не должна была вернуться вновь – но вернулась. Они вдвоем сняли маленькую квартирку на задворках Фаррингтон-стрит, поближе к лондонскому Институту и больнице Сент-Бартоломью. Жилище оказалось совсем не такое роскошное, как ее предыдущие дома: тесно, третий этаж без лифта, общая ванная в коридоре. Но так было проще, да и уютнее. У Тессы и Катарины была одна маленькая спаленка на двоих с занавеской из простыни посередине, для приватности. Частенько они работали по ночам, а днем спали. Ну, хотя бы налеты теперь были только в темное время суток – никаких тебе сирен, самолетов, бомб и противовоздушной обороны средь бела дня.

Из-за войны выросла и активность демонов. Так всегда бывало во время войн: демоны радовались хаосу битв – но сейчас Сумеречных охотников почти захлестнуло с головой. Как ни ужасно такое думать, но войну Тесса воспринимала почти как личный подарок. На войне ты можешь быть полезной. Что хорошо в профессии медсестры, так это занятость – тебе всегда есть что делать. Постоянная деятельность помогает держать горе на расстоянии – просто потому, что думать тебе некогда. Уехать в Нью-Йорк, сидеть в безопасности – вот где начнется ад. Делать будет решительно нечего, только думать о своей семье… и нет, Тесса не знала, как с этим быть – как жить вечно, когда потомки стареют быстрее тебя.

Она подняла взгляд на необъятный купол Святого Павла, величаво парящий над Лондоном, как и сотни лет назад. Каково это – взирать оттуда, с высоты, на город, на свое раскинувшееся по земле, израненное дитя?

– Тесса?

– Со мной все хорошо, – быстро ответила она, ускоряя шаг.

В этот миг над городом пронесся жуткий вопль – воздушная сирена. Вслед за нею пришло гудение, словно целая армия разъяренных пчел наступала на город. «Люфтваффе» уже в воздухе. Скоро полетят бомбы.

– Я-то думала, у нас будет несколько дней передышки, – мрачно сказала Катарина. – Всего два налета за неделю – это было так мило с их стороны. Немцам же тоже нужно праздновать.

Они прибавили шагу. Вскоре пришел и он – этот страшный звук. Падая, бомбы свистели. Тесса и Катарина встали как вкопанные. Свист был прямо над ними – он был повсюду. Сам свист в общем-то не проблема – хуже, когда он прекращается. Тишина означала, что бомба меньше, чем в сотне футов у тебя над головой. Дальше ты просто ждешь. Где ты окажешься в следующий миг? Куда бежать, когда смерть молча спускается с небес?

Вверху раздался лязг и шипение, и вся улица вдруг потонула в брызжущем фосфоресцентном свете.

– Зажигалки, – сказала Катарина.

Женщины ринулись вперед. Зажигательные бомбы – это такие канистры, довольно безобидные с виду, похожие на удлиненный термос. Ударившись о землю, они расплескивают вокруг огонь. Самолеты рассыпали их по всей улице, и теперь они озаряли мостовую и плевались пламенем в дома. Противопожарная оборона уже сбегалась со всех сторон и как можно скорее заливала очаги возгорания. Катарина наклонилась над одним таким: мелькнула синяя вспышка, и бомба погасла. Сама Тесса кинулась к другой и топтала искры, пока не подоспел пожарный с ведром и не залил их водой. Увы, оставались еще сотни других, по всей улице.

– Идем, – сказала Катарина. – Ночка нас ожидает долгая.

Прохожие уважительно касались шляп, приветствуя их. Они видели то, что Тесса с Катариной позволяли им видеть: двух отважных молодых сестричек, спешащих в госпиталь. А вовсе не двух бессмертных, пытающихся остановить нескончаемый поток страданий.

* * *

А на другом берегу Темзы некая фигура пробиралась сквозь тьму под виадуком, где при свете дня в нормальные времена цвел и благоухал городской рынок – Боро-маркет. Обычно тут все так и кипело, а земля была устлана останками дневной торговли, но сейчас повсюду царила тишина, и под ногами почти ничего не осталось: каждый старый капустный кочан, каждый мятый фрукт давно подобрали голодные люди. Без света в окнах, без уличных фонарей и при полном отсутствии простецов этот уголок Лондона выглядел откровенно зловещим. Фигуру в плаще это явно не смущало – она без колебаний шла куда-то по своим делам, не обращая никакого внимания на рвущую ночь сирену. Впрочем, цель ее была уже совсем близко – за углом.

Даже в военное время Сумеречный базар продолжал действовать, пусть и частично. Как и у простецов, с их продуктовыми пайками, нехваткой одежды и даже простой воды, тут тоже чувствовался дефицит. Букинистов выпололи. Вместо сотен порошков и эликсиров прилавки зельеваров украшал в лучшем случае десяток. Огненные шоу утратили всякий смысл в сравнении с бушевавшими на том берегу пожарами и роняющими смерть с небес машинами. Дети все еще носились между рядами – вон, например, стайка юных вервольфов: сплошь уличные мальчишки и сироты, обращенные в каком-нибудь укромном уголке под покровом затемнения. Бегают теперь без еды и без родительского присмотра. Крошка-вампир, обращенный непозволительно юным, тащился рядом с Братом Захарией и развлечения ради дергал его за плащ. Захария его не трогал. Ребенок выглядел таким грязным и одиноким… раз ему нравится приставать к Безмолвному Брату, пусть себе пристает.

– Что ты такое? – спросил мальчик.

Что-то вроде Сумеречного охотника, ответил монах.

– Ты пришел нас убивать? Я слышал именно этим они и занимаются.

Нет. Мы не этим занимаемся. Где твои родные?

– Умерли, – ответил малыш. – На нас упала бомба, а потом пришел мой повелитель и забрал меня.

Как легко вытащить вот такого кроху из под завала, взять за ручку, отвести в какой-нибудь темный переулок и обратить! Да и демоны не на шутку разбушевались. Хотя как знать, откуда взялась вон та оторванная нога – бомба убила ее бывшего хозяина или его разорвал демон? Впрочем, какая разница? В некоторых отношениях простецы и демонам фору дадут.

Мимо пронеслась толпа других вампиренышей, и собеседник Брата Захарии ускакал вслед за ними. Небо рычало голосами десятков самолетов. Брат Захария внимал бомбежке слухом музыканта. Падая, бомбы свистели, но ближе к земле наступала странная прерывистая тишина. Паузы в музыке так же важны, как и звуки. В этой музыке паузы говорили слишком много о том, что будет дальше. Сегодня бомбы валились на той стороне реки, словно обложной ливень, – громовая симфония, где слишком много нот. Они падали совсем рядом с Институтом, с Сент-Бартом, где работала Тесса. Страх за нее бежал по жилам Брата Захарии, холодный, как разрезающая город пополам река. В эти пустые дни после смерти Уилла чувства редко посещали его, но когда дело касалось Тессы, распускались с невиданной пышностью.

– Скверная ночка, – сказала женщина, из фейри, с серебряной чешуйчатой кожей, продававшая заколдованных игрушечных жаб; они прыгали по прилавку, то и дело стреляя золотыми языками. – Жабу не хотите?

Она показала на одну из них. Та стала синей, потом красной, потом зеленой, потом перевернулась на спину, завертелась и, в конце концов, превратилась в камень. Затем она снова сделалась жабой, и цикл пошел по новой.

Спасибо, нет, сказал Брат Захария.

Он уже повернулся уходить, когда женщина заговорила снова.

– Он ждет тебя.

Кто это, он?

– Тот, ради встречи с которым ты сюда пришел.

Уже много месяцев он медленно, через серии контактов в мире фейри пытался выследить пропавших Эрондейлов, о которых узнал на карнавале в Теннеси. Вообще-то сегодня он ни с кем не собирался встречаться – кучка осведомителей обеспечивала его информацией по мере ее поступления. Но на сей раз кто-то вышел на него сам. А раз так…

Благодарю, вежливо сказал он. Куда мне идти?

– На Королевскую голову, – отвечала она с широкой улыбкой.

Зубки у ведьмы были мелкие и заостренные.

Брат Захария кивнул. Королевской головой именовался ближайший к рынку переулок – отпрыск Боро-хай-стрит, имевший форм подковы. Попадали туда через арку между домами. Уже на подходе он услышал над головой рев самолета и свист сброшенного смертельного груза.

Делать в такой ситуации все равно нечего, кроме как идти, куда шел. Брат Захари ступил под арку; эхо его шагов заметалось меж стен в царившей здесь тишине – если ее можно было назвать тишиной. Через несколько ярдов он остановился.

Я здесь, сообщил он темноте.

– Сумеречный охотник, – ответила та.

Из-за угла в конце проулка показалась тень. Это был фейри, и не какой-нибудь, а явно из Двора. Необычайно высокий и почти человек обликом, если бы не крылья – коричнево-белые и широко раскинутые, почти касающиеся противоположных стен.

Я так понимаю, ты желал говорить со мной, вежливо осведомился Брат Захария.

Фейри подошел поближе. Верхнюю часть его лица покрывала медная маска, изображавшая сокола.

– Ты вмешиваешься, – сообщил фейри.

Во что именно, уточнил Брат Захария?

Он не попятился, но посох обхватил покрепче.

– В то, что тебя не касается.

Я собираю информацию о семействе Сумеречных охотников. И это меня очень даже касается.

– Ты пришел к моим братьям. Ты спрашивал фей.

Это была чистая правда. Со встречи с Белиалом на ярмарке в Теннеси Брат Захария перебрал уже много ниточек в мире фейри. В конце концов, потомок Эрондейлов прижил дитя от жены-феи. Они сбежали, не успел он тогда их узнать, – но не его они боялись. И какая бы опасность ни угрожала потерянным Эрондейлам, ясно было одно: она исходит от фейри.

– Что тебе известно? – спросил его крылатый собеседник, делая еще шаг вперед.

Я бы посоветовал тебе не приближаться.

– Ты понятия не имеешь, в какую опасность впутался. Это дела фейри. Прекрати лезть в то, что касается наших земель и только их одних.

Повторяю, терпеливо пояснил Брат Захария, очень крепко держа посох, я спрашиваю о Сумеречных охотниках, и потому это мое дело.

– Тогда пеняй на себя.

В руке фейри полыхнул клинок. Он замахнулся, но монах мгновенно упал, перекатился, вскочил и ударом посоха выбил из руки нападавшего меч.

Свист в воздухе смолк. Бомбы были прямо над ними.

И тут они начали падать. Три лязгнули о брусчатку у выхода из арки и принялись плеваться фосфоресцентным пламенем. Это на мгновение отвлекло фейри, и Захария, воспользовавшись случаем, кинулся в противоположный конец подковы и дальше на улицу. Продолжать битву у него не было никакого желания – не хватало еще только проблем между Безмолвным Братством и фейри. Непонятно, с чего это его визави вдруг ринулся в бой… остается надеяться, что он мирно вернется туда, откуда пришел. Выскользнув на Боро-хай-стрит, он совсем уже было пустился прочь, уворачиваясь от падающих цилиндров, но тут противник снова оказался прямо за ним. Захария стремительно развернулся с посохом наизготовку.

Я не стану ссориться с тобой. Давай просто разойдемся каждый своей дорогой.

Под маской сокола заскрежетали зубы. Фейский меч рубанул воздух, разорвав монаху плащ. Захария отпрыгнул, повернулся, посох прошел колесом, чтобы снова выбить меч. Канистры падали все ближе и ближе, плюясь огнем. Никто из сражающихся даже не пытался уклониться.

Брат Захария старался не ранить фейри – только блокировать его атаки. Цель его поисков должна оставаться тайной… но противник наступал со все нарастающей силой. Меч ударил снизу вверх, намереваясь пронзить монаху горло, – и выбитый, наконец, из рук фейри, полетел, кувыркаясь, через улицу.

Давай на этом закончим. Назовем это честной победой. Уходи.

Фейри совсем запыхался. Из раны на голове текла кровь.

– Как пожелаешь, – молвил он. – Но я тебя предупредил.

Он отвернулся. Всего на секунду Брат Захария ослабил руку на посохе – но ее вполне хватило. Враг уже летел на него с коротким клинком в руке, метя в сердце. Со всей доступной Безмолвным Братьям скоростью Захария уклонился, но, увы, недостаточно быстро. Лезвие глубоко вошло в плечо и вышло с другой стороны.

Вот это боль! Рана немедленно начала шипеть, словно кислота растворяла его плоть. Боль и онемение потекли вниз по руке; пальцы разжались, посох упал наземь. Брат Захария, шатаясь, отступил. Фейри выдернул меч и сделал шаг вперед.

– Это последний раз, когда ты встал фейри поперек пути, григорей, – процедил он. – Наш народ – это наш народ, и наши враги – только наши. Твоими они никогда не будут!

Зажигательные бомбы уже сыпались вокруг них, громко клацая о тротуар и мостовую, сверкая фосфором, облизывая языками пламени окрестные дома. Захария попытался двинуться прочь, но силы его иссякали. Бежать он уже не мог – разве что пьяно ковылять. Это не какая-нибудь там обычная рана – яд уже тек по жилам, затоплял его тело. Фейри шагал к нему – спасения не было.

Нет. Сначала повидать Тессу еще хотя бы раз.

Он опустил взгляд: одна из упавших с неба зажигалок крутилась под ногами, так и не сдетонировав.

Собрав остатки сил, Брат Захария подхватил канистру и размахнулся. Мелкие бомбы продолжали рваться вокруг. Несколько упали совсем рядом.

Канистра преодолела разделявшее их расстояние и ударила фейри в грудь. Она треснула, развалилась, и он закричал, когда заключенное внутри железо вырвалось на свободу. Захария упал на колени. Вспыхнуло железное пламя.

* * *

Больница бурлила.

Верхние этажи Сент-Барта считались слишком опасными, и поэтому их не использовали. Деятельность кипела на нижних уровнях и в подвале. Доктора и сестры сбивались с ног, стараясь помочь всем раненым и недужным. Внутрь несли пожарных, измазанных сажей, жадно хватающих воздух. Помимо пострадавших от налетов – ожоги, обвалы, порезы от битого стекла, ушибы от обломков – нормальная лондонская жизнь шла своим чередом: горожане болели, рожали детей, становились жертвами несчастных случаев. Просто война эти случаи умножала. В темноте люди падали, налетали на предметы, от бомбежек у них случались сердечные приступы. Слишком многим сейчас нужна была помощь.

Катарина и Тесса сломя голову носились из одного конца больницы в другой, принимая раненых, поднося материалы, таская тазы с кровавой водой, накладывая и снимая повязки. Тесса была Сумеречной охотницей и без труда справлялась с самыми жуткими сторонами работы. Сколько ни старайся сохранить фартук чистым, уже через пару минут все равно будешь по уши в крови и глубоко въевшейся грязи. Никакое мытье ее не брало. Бывало, только руки отскребешь, а уже несут следующего пациента, и ты снова вся перепачкана. Посреди всего этого сестры каким-то чудом умудрялись сохранять уверенную безмятежность. Двигаться быстро, но не поспешно; говорить громко, когда нужна помощь, но никогда не кричать.

Тесса заняла пост у дверей, координируя санитаров, которые десятками несли внутрь новых пострадавших. Сейчас конвейером шли пожарные – некоторые на своих двоих, другие на носилках.

– Вон туда, – распорядилась Тесса, когда стали поступать обожженные. – Вам к сестре Лосс.

– У меня тут один вас спрашивает, сестра, – сообщил санитар, ставя на пол носилки с кем-то, плотно завернутым в серое одеяло.

– Уже иду, – Тесса поспешила к нему и наклонилась; одеяло частично закрывало лицо лежащего.

– Все хорошо, – заговорила Тесса, берясь за край. – Все уже в порядке. Вы в больнице Сент-Барт и сейчас…

Она не сразу поняла, что видит. Не все отметины на нем были от ран… само лицо, в пятнах гари и потеках крови, было ей знакомей своего собственного.

Тесса.

Эхо голоса у нее в голове было подобно воспоминанию о колокольном звоне.

Говоривший обмяк.

– Джем!

Этого просто не могло быть. Она схватила его за руку, надеясь, что спит и видит сон – что война, наконец, надломила ее чувство реальности. Но худая, покрытая шрамами рука в ее ладонях была так знакома, даже бесчувственная и лишенная сил. Это был Джем, ее Джем, облаченный в мантию Безмолвного Брата цвета старых костей. Знак на шее пульсировал в такт с бешено бьющимся сердцем; кожа горела у нее под пальцами.

– Бедняга совсем плох, – сказал санитар. – Я пойду, приведу доктора.

– Нет, – быстро возразила Тесса. – Я сама им займусь.

Джем был защищен гламором, но отправлять его на обследование все равно нельзя. Ни один доктор-простец ничего не сможет сделать с его ранами, зато руны, шрамы и даже сама кровь потрясут ни в чем не повинный персонал до глубины души.

Тесса разорвала пергаментную рясу и уже через миг обнаружила очаг поражения – обширную сквозную рану плеча, черную, с осеребренным краем. Одежда пропиталась кровью до самого пояса. Тесса быстро оглядела холл. Так много народу, Катарины как назло нигде не видно, и кричать запрещено.

– Джем, – прошептала она ему в самое ухо. – Я здесь, с тобой. Я иду за помощью.

Она как можно спокойнее встала и устремилась сквозь хаос прочь. Сердце билось так часто, словно хотело взобраться по горлу и выскочить изо рта – скорее, на свободу!

Катарина работала с обожженным, наложив руки на раны. Только Тессе было видно снежно-белое сияние, разгоравшееся под одеялом.

– Сестра Лосс, – сказала она очень спокойным голосом. – Вы нужны мне немедленно.

– Минуточку.

– Дело не терпит отлагательств.

Катарина оглянулась через плечо. Сияние угасло.

– Через секунду вам станет лучше, – сказала она пациенту. – Одна из сестер скоро к вам подойдет.

– Мне уже лучше, – с удивлением сказал мужчина, ощупывая свою руку.

Тесса бегом потащила Катарину к Джему. Видя напряженное лицо подруги, лишних вопросов та задавать не стала.

Склонившись над раненым, Катарина оттянула одеяло и тут же подняла глаза на Тессу.

– Сумеречный охотник? – тихо проговорила она. – Здесь?

– Быстрее, – ответила Тесса. – Помоги мне его перенести.

Взявшись вдвоем за носилки, они потащили Джема по коридору. Где-то поблизости ухнул взрыв. Здание задрожало под ударной волной. Лампы качнулись и на мгновение погасли; кругом раздались испуганные крики. Тесса замерла, где стояла, уговаривая себя, что потолок не рухнет им на голову и не похоронит заживо. Через секунду освещение включилось, и суматоха возобновилась.

– Скорее.

Маленькой комнаткой в конце коридора сестры пользовались, чтобы вздремнуть или выпить чашку чаю, – или когда не могли на ночь вернуться домой из-за бомбежки. Носилки Джема они осторожно опустили на койку возле стены. Джем лежал тихо, лицо его было неподвижно, дыхание – неровно. Вся краска сбежала с его кожи.

– Подержи-ка свет, – скомандовала Катарина. – Мне надо его осмотреть.

Тесса вынула из кармана колдовской огонек. Они были надежнее обычных фонариков, но пользоваться таким можно, только когда никого рядом нет. Взяв ножницы, Катарина проворно срезала верх туники и открыла рану. Все вены на груди и плече Джема уже почернели.

– Что это такое? – голос Тессы дрожал. – Выглядит очень плохо.

– Давненько я такого не видела, – сказала Катарина. – Думаю, это катаплазм.

– И что это?

– Ничего хорошего. Погоди, не торопи меня.

«Да она с ума сошла!» – пронеслось в голове у Тессы. Погодить? Откуда тут взяться терпению, когда это Джем! Джем, а не какой-нибудь безымянный пациент под серым одеялом.

Но ведь каждый безымянный пациент кому-то родной… Она заставила себя дышать глубже.

– Возьми его за руку, – сказала Катарина. – Так у нас лучше получится. Думай о нем, о том, кто он тебе. Дай ему свою силу.

Тесса раньше уже немножко практиковала магию чародеев, хотя далеко не продвинулась. Она взяла тонкую руку Джема в свои, переплела пальцы с его – пальцами скрипача – вспоминая, с какой нежностью он играл. Как сочинял для нее… Его слова снова эхом зазвучали у нее в сердце.

В Китае близких друзей называют «чжи инь», но буквально это выражение означает «понимание музыки». Когда я играл, ты видела то, что видел я. Ты понимаешь мою музыку.

Тесса почувствовала запах жженого сахара… Горячие губы Джема на ее устах… Ковер под ними… Его руки прижимали ее к груди. Мой Джем…

Его тело ударилось о носилки, спина выгнулась. Он ахнул, хватанул ртом воздух, и от этого звука по всему телу Тессы пробежала дрожь. Он так долго молчал…

– Ты нас слышишь? – спросила Катарина.

Да… слышу… прерывисто ответил он в голове у Тессы.

– Тебе нужны Безмолвные Братья.

Я не могу пойти к Братьям с этим.

– Если не пойдешь к ним, ты умрешь, – предупредила Катарина.

Слова молотом ударили Тессу.

Я не могу отправиться в Город Костей вот таким. Я пришел к вам, надеясь на помощь.

– Для гордости сейчас не время, – сурово оборвала Катарина.

Это не гордость, ответил Джем. Тесса поняла, что он говорит правду. Джем самый негордый человек из всех, кого она знала.

– Джем! – взмолилась Тесса. – Тебе нужно к ним!

– Это Джем Карстерс? – округлила глаза Катарина.

Конечно, она знала, как зовут парабатая Уилла Эрондейла, хотя и никогда его не встречала. Она не понимала, что произошло между Тессой и Джемом, не знала, что они были обручены и собирались пожениться… что еще до Тессы и Уилла были Тесса и Джем. Ее подруга молчала обо всем этом из-за Уилла… а теперь – из-за того, что Уилла больше нет.

Я пришел сюда, потому что больше мне идти некуда, сказал Джем. Сказав братьям правду, я поставлю под удар другую жизнь, не мою. Я не могу этого сделать и не сделаю.

Тесса устремила на Катарину отчаянный взгляд.

– Он действительно не может, – сказала она. – Он никогда не просит помощи, если это может повредить кому-то еще. Катарина… ему нельзя умереть. Не дай ему умереть!

Катарина со свистом втянула воздух сквозь зубы и, приоткрыв дверь, выглянула наружу.

– Его придется доставить к нам домой, – сказала она. – Я не могу работать с ним здесь. У меня нет всего необходимого. Принеси наши плащи. Нам надо поторапливаться.

Тесса схватилась за носилки. Легко сказать, да нелегко сделать. Они были медицинскими сестрами, они отвечали за толпы раненых, которые будут поступать всю ночь. Город бомбили. Город горел. Добраться в таких условиях домой будет нелегко.

Но другого выбора у них нет.

* * *

Город, в который они вышли, был уже совсем не тот, что несколько часов назад. Раскаленный воздух обжигал легкие. Небо стояло оранжевой стеной, и на его фоне черным барельефом высился Святой Павел. Картина ужасала, но вместе с тем была странно прекрасна, словно сновидение Блейка – поэта, которого так любил сын Тессы, Джеймс.

Крыла какие смелого взнесут? Что за рука схватить дерзнет за пламень?

Но сейчас не время думать про горящий Лондон. У больницы стояло две скорых помощи; рядом с одной из них курил и болтал с пожарным шофер.

– Чарли! – позвала Катарина.

Тот отшвырнул окурок и бегом подбежал к ним.

– Нам нужна помощь. У этого человека инфекция. В палате его держать нельзя.

– Отвезем его в Сент-Томас, сестра? Трудная будет дорожка, тут почти все улицы горят.

– Так далеко его транспортировать нельзя, – сказала Катарина. – Но убрать отсюда надо быстро. Наша квартира тут, рядом, на Фаррингтон-стрит. На первое время сойдет.

– Хорошо, сестра. Давайте-ка загрузим его в машину.

Он открыл задние двери и помог им устроить Джема внутри.

– Я сейчас вернусь, – сказала Катарина. – Надо только взять кое-какие лекарства.

И она скрылась в дверях больницы. Тесса забралась в машину, к Джему; Чарли сел за руль.

– Нечасто приходится возить пациентов к сестрам на квартиру, – поделился он. – Но против рожна-то не попрешь. Сестра Лосс всегда о них так заботится. Когда моя Мэйбл разрешалась вторым, у нее совсем жуткое дежурство выдалось. Я ужо думал, обоих потеряю. Так она их спасла! Ежели б не она, не было у меня ни Мэйбл, ни пацана моего, Эдди. Так что ради сестры Лосс – все, что ни скажете.

Тесса много слышала таких историй. Катарина была чародейкой и человеческой медсестрой с более чем столетним опытом работы. Она ходила за ранеными и в прошлую Мировую войну. К ней вечно подходили старые солдаты со словами, что вы, мол, один в один та сестричка, что вытащила меня с того света на последней войне… Эх, да только как такое возможно – оно ж было, почитай, двадцать лет тому назад, а вы такая молоденькая. Ее запоминали благодаря темной коже. Никто не видел синей женщины с белыми волосами – только медсестру родом из Западных Индий. Да, какие-то предрассудки все равно оставались, но всякому было ясно: Катарина не только хорошая сестра – она самая лучшая во всем Лондоне. Тем, кого она лечила, можно сказать, улыбалась судьба. Даже самый законченный ханжа все равно хотел жить, и Катарина принимала всех, кто к ней попадал, безо всякого разбора. Каждого спасти она не могла, но всегда находилось несколько везунчиков, хотя бы по одному в день, кто выживал там, где выжить было решительно нельзя, – а все потому, что рядом оказалась сестра Лосс. Некоторые даже звали ее Ангелом Сент-Барта.

Джем пошевелился и тихонько застонал.

– Не волнуйся, парень, – бросил ему через плечо Чарли. – Эти две – лучшие сестры во всем городе. В лучшие руки и попасть нельзя.

Джем попробовал улыбнуться в ответ на это, но закашлялся – дурным булькающим кашлем, со струйкой крови из угла рта. Тесса вытерла ее краем плаща и наклонилась поближе к нему.

– Давай-ка держись, Джеймс Карстерс, – сказала она нарочито храбрым голосом, беря его за руку.

Она уже совсем забыла как это здорово – держать его руку, эту длинную, изящную кисть, умевшую извлекать из скрипки столь чудесные звуки.

– Джем, – прошептала она ему в ухо. – Ты должен жить. Должен и все. Уиллу. И мне.

Пальцы Джема сжались.

Катарина примчалась из госпиталя с маленькой холщовой сумкой, запрыгнула в машину, хлопнула дверьми и отвесила Тессе шлепок по спине.

– Двигай, Чарли, – скомандовала она.

Тот включил зажигание, и машина сорвалась с места. Вверху снова послышалось пение «Люфтваффе» – словно гудение армии пчел. Катарина немедленно занялась Джемом и передала Тессе моток бинта – раскрутить. Скорая прыгала по мостовой, и Джема то и дело подбрасывало на носилках. Тесса удерживала его собственным телом.

– Катарина, – негромко спросила она, – так что это такое? Что с ним случилось?

– С виду похоже на катаплазм, – так же тихо ответила та. – Редкий концентрат белладонны с добавкой демонского яда. Пока я не раздобуду противоядие, наша задача – не дать отраве распространиться по кровеносной системе или хотя бы замедлить процесс. Мы поставим несколько блокад и перекроем кровоток.

Это звучало крайне опасно. Туго перевязывая конечности, рискуешь их потерять. Но Катарина знала, что делает.

– Это будет неприятно, – сообщила она Джему, разматывая рулон бинта, – зато поможет. Подержи-ка его.

Тесса еще чуть сильнее налегла на Джема, а Катарина принялась накладывать давящую повязку на раненую руку и плечо. Она завязала узел, потом взялась за концы и затянула еще сильнее. Джем попытался выгнуться под весом Тессы.

– Все хорошо, Джем. Все в порядке, – зашептала она. – Мы тут, с тобой. Я тут – это я, Тесса.

Тесса, безмолвно произнес он. Слово прозвучало вопросом.

Он заизвивался в крепких руках Катарины, затягивавшей повязку на плече. Простец бы такого обращения не выдержал – да и Джем был уже на пределе сил. По лицу его градом катился пот.

– Сейчас поедем жестко, сестрички, – подал голос с водительского места Чарли. – Эти сволочи пытаются спалить Святого Павла. Я пойду вкругаля, дальней дорогой – тут уже все горит.

Он не преувеличивал. Впереди, на ровном оранжевом фоне выделялись угольно-черные силуэты пылающих зданий. Огонь подымался так высоко, словно это солнце вставало из земли, таща на хвосте светлый день. Машина будто таранила сплошную стену жара. Ветер напирал, огонь сталкивался с огнем, превращая озера зноя в горы и бастионы. Воздух мерцал и жарил. Несколько раз они сворачивали в улицы, которых, казалось, больше не было на этом свете.

– Так, здесь тоже не проехать, – бросил Чарли, снова выворачивая рулевое колесо. – Попробуем по-другому.

Над головой пронзительно засвистело. На сей раз нота была другая – уже не зажигалки, а тяжелые бомбы. После поджогов настало время убивать. Чарли затормозил и вытянул шею, пытаясь понять, куда сейчас упадет снаряд. Все замерли, слушая, как затихает свист. Тишина говорила, что бомба меньше, чем в ста метрах над ними и спешит навстречу.

Секунда длилась очень долго. Потом все случилось. Взрыв прогремел в конце улицы, послав вдоль нее ударную волну и взметнув тучу щебня. Чарли снова завел мотор.

– Сволочи, – прошипел он сквозь зубы. – Чертовы гады. Вы там как, сестрички?

– С нами все в порядке, – заверила Катарина.

Обе ее руки лежали на плече Джема; вокруг бинтов разливалось тихое голубое сияние. Чтобы там ни пыталось продолжить себе путь через организм пациента, она гнала его назад.

Они только-только успели повернуть еще раз, как снова послышался свист, и снова настала тишина. Скорая встала. Рвануло справа, прямо на углу. Машину закачало, край здания слизнуло, как языком. Земля затряслась. Чарли повернул прочь.

– Здесь тоже не прорваться, – прокомментировал он. – Попробую Слоу-лейн.

Она повернули. Джем на носилках перестал шевелиться. Тесса никак не могла понять, откуда этот пульсирующий жар – из воздуха или от его тела. Обе стороны улицы здесь горели, но посередине оставался чистый коридор. Двое пожарных впереди заливали водой горящий склад. Внезапно раздался треск, и огонь начал аркой замыкаться над дорогой.

– Дьявол, – сказал Чарли. – А ну-ка, держитесь, сестры.

Скорая помощь включила обратную передачу и понеслась по улице задним ходом. Тесса услышала треск – страшный и почти веселый – и громкий звон. Через секунду кирпичное здание взлетело в воздух и осыпалось тучей огня и щебня наземь. Языки пламени прянули вверх с могучим ревом. Люди с пожарным шлангом исчезли.

– Боже всемогущий! – Чарли со скрежетом остановил машину.

Выскочив наружу, он припустил туда, где из огня, шатаясь, показались две человеческие фигуры. Катарина высунула голову в окно.

– Дом рухнул прямо на них! – воскликнула она.

Вы должны им помочь, раздался голос Джема.

Мгновение Катарина переводила взгляд с Джема на Тессу и обратно. Тессу затопил невыразимый ужас. Джема нужно было срочно доставить в безопасное место… но там, впереди, живых людей пожирало пламя.

– Я быстро, – бросила Катарина.

Тесса ответила кивком.

Оставшись в машине одна, она посмотрела на Джема.

Если ты нужна там – иди, сказал он.

– Там нужна Катарина, – возразила Тесса. – Я нужна здесь, тебе, а ты нужен мне. Я тебя не оставлю. Чтобы ни случилось, я тебя все равно не оставлю.

Стоя посреди нескольких пожаров, машина стремительно нагревалась, будто печь. Воды – охладить Джему лоб – нигде не было, так что Тесса просто обмахивала его ладонью.

Через минуту Катарина распахнула задние двери скорой. Она была с ног до головы мокрая и грязная от сажи.

– Сделала что могла, – сказала она. – Будут жить, если только доберутся до госпиталя. Чарли придется забрать машину.

Глаза ее были полны боли.

Да, сказал Джем. Набравшись откуда-то сил, он приподнялся на локтях. Вы должны вывезти их в безопасное место. Я – Сумеречный охотник, я сильнее них.

Да, он всегда был сильным. И не потому что Сумеречный охотник: его воля была свирепа, как звездный свет, прожигающий тьму. Она просто отказывалась гаснуть.

Явился Чарли, неся на плече одного из раненых пожарных. Остальные как-то тащились сами.

– С вами все будет в порядке, сестры? Может, поедете со мной назад?

– Нет, – отрезала Катарина, забираясь внутрь и помогая Тессе поднять Джема на ноги.

Тесса подперла собой раненое плечо; он поморщился. Идти он явно не мог, но решил, что все равно пойдет. Утвердить собственное тело в вертикальном положении ему удалось только чистой силой воли. Катарина поспешила поддержать его с другой стороны. Тесса постаралась принять весь вес Джема на себя. Было так странно ощущать его тело так близко после всех этих лет. Медленно они выбрались из переулка обратно, на главную улицу.

Славная ночка для прогулки, пошутил Джем, явно стараясь ее подбодрить. Он истекал потом и явно больше не мог держать голову. Ноги у него подкосились. Марионетка с обвисшими нитями.

Из-за объезда они с Чарли проскочили мимо дома, так что теперь пришлось возвращаться. Дома вокруг горели, но огонь хотя бы держался внутри. Ветер упорно пытался их испечь; Тесса была вся мокрая от пота. Ночь набухла жаром, каждый глоток воздуха обжигал горло. Примерно так она себя чувствовала, когда впервые училась менять форму: странная, изысканная боль.

Улицы становились все уже: они уже едва могли идти трое в ряд. Катарина и Тесса скребли плечами о горячие стены. Ноги Джема волоклись по земле, не в силах сделать больше ни единого шага.

Вынырнув на Флит-стрит, Тесса жадно глотнула относительно прохладного воздуха. Влага на лице мгновенно остыла.

– Сюда, – Катарина потащила их к скамейке. – Давай-ка уложим его ненадолго.

Они осторожно опустили Джема на пустую скамью. Он был весь скользкий от пота; рана промокла и проступила через одежду. Катарина открыла ворот, чтобы хоть немного его охладить. Глазам Тессы предстали руны Безмолвного Братства на коже и бьющиеся на горле жилы.

– Не знаю, как далеко мы сумеем его увести в таком состоянии, – сказала Катарина. – Ему слишком тяжело.

В лежачем положении конечности Джема начали корчиться и подергиваться – это яд снова тронулся в путь по организму. Катарина опять взялась за работу и наложила руки на рану. Тесса оглядела улицу.

Огромная тень двигалась к ним, смутно глядя вперед из-под тяжелых век. Автобус. Громадный красный двухпалубный лондонский автобус крался сквозь ночь, потому что ничто не может остановить лондонский общественный транспорт – даже война. Они были далеко от остановки, но Тесса выскочила на середину проезжей части и замахала руками. Водитель остановился и открыл дверь.

– Сестры, с вами все в порядке? Ваш друг не слишком хорошо выглядит.

– Он ранен, – пояснила Катарина.

– Так забирайтесь скорее внутрь!

Таща Джема между собой, они залезли в автобус, и водитель закрыл за ними дверь.

– Лучшая лондонская частная скорая к вашим услугам. Куда поедем? В Сент-Бартс?

– Мы как раз оттуда. Госпиталь переполнен. Везем пациента домой, лечить. Нам надо очень быстро.

– Тогда давайте адрес, сестрички, туда мы и поедем.

Перекрикивая новый, более далекий взрыв, Катарина сообщила ему адрес, и они подтащили Джема к сиденью. Сидеть прямо он явно не мог и вообще потратил слишком много сил, пытаясь идти. Устроив его в просторном проходе между креслами, на полу, женщины сели по обе стороны. Джем слабо улыбнулся.

Только в Лондоне, проговорил он, автобусы ходят по маршруту во время бомбежки.

– Сохраняй спокойствие и живи дальше, – заметила Катарина, щупая его пульс. – Так-то лучше. Не успеешь оглянуться, как мы будем дома.

Судя по тому, что говорила она все веселее и веселее, дело было совсем худо – и становилось хуже на глазах.

Поставить рекорд скорости автобус вряд ли бы смог – он все-таки был лондонский автобус, глухой ночью, в затемнение и во время авиа-налета – но все же мчался быстрее любого другого на ее памяти. Относительно его безопасности никаких иллюзий Тесса не питала: она сама видела, как один такой кувыркался по улице после прямого попадания бомбы и валялся потом, как опрокинутый на спину слон. Но они ехали вперед, и Джем лежал рядом на полу с закрытыми глазами. За окном проносились рекламные плакаты на стенах: счастливые люди наслаждались соусом «Бисто», а рядом белели объявления, призывавшие эвакуировать детей из столицы ради из безопасности.

Нет, Лондон не сдастся, и Тесса тоже.

* * *

Дома им еще раз повезло. Тесса с Катариной жили на верхнем этаже маленького домика. Все их соседи, судя по всему, отправились в бомбоубежище, дом стоял пустой, и любоваться, как они тащат вверх по лестнице окровавленного мужчину, было некому.

– Ванная, – распорядилась Катарина, опуская Джема на пол на темной лестничной площадке. – Наполни ванну доверху. Холодной водой. Я принесу все необходимое.

Тесса кинулась в общую ванную в холле, молясь, чтобы от бомбежек не пострадал водопровод. Вода хлынула из крана и облегчение вместе с нею. Ванну по нормам военного времени можно было наполнять всего на пять дюймов, о чем напоминала нарисованная вдоль всего внутреннего периметра ватерлиния. Тесса оставила нормы без внимания. Она широко распахнула окно – с противоположной от пожарищ стороны тек прохладный воздух – и поспешила обратно, в холл. Катарина уже стащила с Джема тунику, открыв грудь. Бинты валялись на полу, рана зияла, страшная и яростная, – чернота снова ползла по венам.

– Берись с другой стороны.

Вместе они подняли Джема. Он мертвым весом висел у них на руках, пока они волокли его через холл и осторожно укладывали в ванну. Катарина устроила его так, чтобы раненая рука свисала через бортик наружу, потом полезла в карман фартука и достала два флакона. Один она опорожнила в ванну, и вода стала бледно-голубой. Спрашивать Катарину, выживет ли Джем, Тесса не решилась. Выживет. Потому что они обе сделают для этого все возможное. К тому же если тебя действительно волнует ответ, такого рода вопросы обычно стараешься не задавать.

– Продолжай его обтирать, – сказала Катарина. – Надо, чтобы температура оставалась низкой.

Тесса встала на колени, погрузила губку в ванну и смочила голову и грудь Джема синеватой водой. Та пахла странной смесью серы и жасмина и как будто бы правда понижала температуру тела. Катарина растерла ладонями содержимое второго фиала и принялась работать с раной, словно загоняя растекающуюся черноту по руке и плечу обратно к тому месту, где она вошла в тело. Голова у Джема запрокинулась, дыхание оставалось тяжелым и хриплым. Тесса держала губку на его лбу, тихо что-то приговаривая.

Так прошел час. Вскоре Тесса уже и думать забыла про грохот рвущихся бомб, про дым, про летящий по воздуху горящий мусор. Весь ее мир сошелся клином: только вода и губка, кожа Джема, его искаженное болью лицо, неподвижность и безмолвие. Обе женщины уже промокли насквозь; вокруг на полу лужами стояла вода.

Уилл, сказал вдруг Джем, и его голос в голове у Тессы прозвучал так, словно он заблудился, но продолжает искать дорогу. Уилл, это ты?

Он улыбнулся в никуда. Тесса с трудом проглотила ком в горле. Если он сейчас видит Уилла, пусть будет так. Возможно, тот и правда здесь – пришел на помощь своему парабатаю.

Уилл, подумала она, если ты с нами, помоги. Ты должен помочь. Я не могу потерять и его тоже. Вместе мы его спасем.

Возможно, ей это всего лишь показалось, но теперь что-то словно водило ее рукой. Она почувствовала себя сильнее.

Джем внезапно забился в воде и наполовину поднялся из ванны, изогнувшись спиной так, как людям вообще-то недоступно. Голова его ушла под воду.

– Держи его! – вскрикнула Катарина. – Не дай ему причинить себе вред! Это сейчас самое худшее.

Вдвоем – и с помощью той силы, что пришла на помощь Тессе, чем бы она там ни была – они схватили Джема, который принялся кричать и извиваться. Он был весь мокрый, и им пришлось обвиться вокруг него, чтобы не дать размахивать руками и ногами и биться головой о кафель. Катарину ему удалось сбросить; она полетела на пол и врезалась в стену, но быстро вскочила и снова крепко обняла руками. Вопли Джема вплетались в хаос ночи, словно той было мало воды повсюду и текущего в окно дыма с улицы. Джем молил дать ему инь-фэнь и дрался так отчаянно, что Тессу швырнуло спиной о раковину.

А потом все это прекратилось, и он недвижно рухнул обратно в ванну. Казалось, жизнь покинула его. Тесса подползла по мокрому полу к ванне и протянула к нему руку.

– Джем? Катарина…

– Он жив, – ответила та, с трудом переводя дух и держа пальцы у него на запястье. – Мы сделали все что могли. Давай-ка дотащим его до кровати. Скоро все станет ясно.

* * *

Отбой воздушной тревоги прозвучал над Лондоном сразу после одиннадцати. «Люфтваффе» вернулись домой, бомбардировка на несколько часов прекратилась, но пожары только усилились. Ветер питал и разносил огонь. Воздух прогорк от горящей сажи и летучих ошметков мусора. Лондон мерцал заревом.

Они перетащили Джема в маленькую спальню. Остатки мокрой одежды надо было снять. Тесса на своем веку уже одела и раздела бесчестное количество мужчин, а Джему как Безмолвному Брату приватность не полагалась по чину. Возможно, ей надо было провести эту процедуру со спокойным профессионализмом медсестры… но оставаться с ним медсестрой она не могла. Когда-то она думала, что увидит его нагим… что они оба увидят друг друга нагими в брачную ночь. Происходящее сейчас было интимно и в то же время странно – и наверняка не таким Джем представлял их с Тессой первый раз. Поэтому она оставила эту задачу настоящей медсестре – Катарине, которая и исполнила ее быстро и споро, раздев и вытерев пациента. Уложив на кровать, они завернули его во все одеяла, какие только нашлись в доме. Просушить одежду было нетрудно – достаточно вывесить ее за окно, на печной ветер пожаров. Дальше Катарина ушла в гостиную, оставив Тессу сидеть возле Джема и держать его за руку. Так странно было снова оказаться в этой картинке: женщина у постели любимого мужчины… – ждать, надеяться. Джем был – Джем. Совсем такой же, как все эти годы назад, за исключением разве что рун Безмолвного Братства. Ее Джем, мальчик со скрипкой. Время не сожрало его, как Уилла, но все равно могло забрать в любую минуту.

Тесса тронула нефритовую подвеску, спрятанную за воротником, и стала ждать. Просто сидеть и ждать, держа его за руку, прислушиваясь к реву и вою снаружи.

Я здесь, Джеймс, сказала она мысленно. Я здесь и всегда буду здесь.

Иногда – как можно реже – она выпускала его руку и шла к окну, проверить, не подобрался ли огонь слишком близко. Все кругом мерцало оранжевым светом. Пожар бесновался всего в нескольких улицах от них. Оно было странно красивым – это ужасное зарево. Город горел, и с ним столетия его истории, вместе с деревянными балками перекрытий и древними книгами.

– На этот раз они решили выжечь нас изнутри, – молвила Катарина, возникая у нее за спиной; Тесса не услышала, как она вошла. – Кольцо огня идет вокруг всего Святого Павла. Они хотят сжечь собор. И сломить наш дух.

– Значит, им не удастся, – ответила Тесса и задернула шторы.

– Может, пойдем, сделаем себе по чашке чаю? – предложила Катарина. – Некоторое время он будет спать.

– Нет, я хочу быть здесь, когда он проснется.

Катарина вгляделась в ее лицо.

– Он очень много значит для тебя, – заключила она.

– Джем… Брат Захария и я всегда были близки.

– Ты любишь его, – просто сказала Катарина, и это был совсем не вопрос.

Тесса сжала в кулаке край занавески. Несколько мгновений прошло в молчании. Потом Катарина утешительно погладила подругу по руке.

– Я все-таки сделаю чай. И даже оставлю тебе последнее печенье в коробке.

Печенье?

Тесса стремительно обернулась. Джем сидел в постели. Обе женщины подбежали к нему. Катарина принялась проверять пульс, состояние кожи; Тесса видела только лицо – это дорогое, знакомое лицо. Джем вернулся. Он был здесь.

Ее Джем.

– Рана исцеляется, – сказала Катарина. – Тебе надо сохранять покой, но жить ты точно будешь. Хотя спасся буквально чудом.

Именно за этим я и пришел к лучшим сестрам Лондона, сказал Джем.

– Может, объяснишь, как ты заработал эту рану? – предложила она. – Я такие уже встречала. Почему на тебя напали с оружием фейри?

Я искал информацию, сказал Джем, пытаясь сесть повыше и морщась от боли. Мои изыскания не вызвали у них понимания.

– Да уж, раз на тебя напали с катаплазмом. Это оружие не ранит – оно убивает. И обычно выжить после такой атаки нельзя. Твои руны Безмолвного Братства обеспечили кое-какую защиту, но…

Но? – с любопытством повторил Джем.

– Я не верила, что ты переживешь эту ночь, – просто сказала Катарина.

Тесса заморгала. Она знала, что дело очень серьезное, но слова Катарины ударили ее почти физически.

– Впредь тебе лучше бы избегать таких ран, – заметила Катарина, снова укрывая его одеялом. – Пойду, займусь чаем.

И она тихо вышла из комнаты, плотно прикрыв за собой дверь. Оставив Тессу и Джема вдвоем в темноте.

Налет, кажется, был хуже всех предыдущих, промолвил после долгого молчания Джем. Иногда я думаю, что простецы самостоятельно причиняют друг другу куда больше вреда, чем сумел бы любой демон.

Волна чувств прокатилась по Тессе. Все, что накопила сегодняшняя ночь, внезапно вырвалось на поверхность; она уронила голову на край кровати и разрыдалась. Джем сел, притянул ее к себе, и она положила голову к нему на грудь – уже такую теплую. Сердце в ней билось ровно и сильно.

– Ты же мог умереть, – глухо проговорила она. – Я могла потерять и тебя тоже.

Тесса, сказал он, Тесса, это я. Я с тобой. Я никуда не делся.

– Джем. Где же ты был? Столько времени прошло…

Она взяла себя в руки и вытерла глаза. «С тех пор, как умер Уилл», – она выговорить так и не смогла. С того дня, как она сидела вот так же, на краю его кровати, а он медленно отплывал в сон, чтобы больше никогда не проснуться. Джем тогда тоже был рядом, но в последние три года она видела его все меньше и меньше. Они все еще встречались на мосту Блэкфрайерз, но в остальном он был далеко… очень далеко.

Я думал, что будет лучше держаться от тебя подальше. Я Безмолвный Брат, сказал он, и голос его у нее в голове звучал тихо и очень спокойно. Теперь я бесполезен для тебя.

– Что такое ты говоришь? – беспомощно вопросила Тесса. – Мне всегда лучше быть с тобой.

Теперь я то, что я есть, и не могу даже утешить тебя.

– Если не можешь ты, – ответила она, – значит, в мире больше некому это сделать.

Она всегда это знала. Магнус и Катарина пытались деликатно поговорить с ней о любви и бессмертии, о вечной жизни и о других любовях, но переживи она даже само солнце, в мире все равно не будет для нее никого, кроме Уилла и Джеймса, душ-близнецов, единственных, кого она когда-либо любила.

Не знаю, какое утешение может принести тварь вроде меня, сказал Джем. Если бы я своей смертью мог купить ему жизнь, я бы умер, но его больше нет, и с его утратой мир для меня перестал существовать. Я сражаюсь за каждую доступную мне каплю чувств, но не могу видеть тебя одинокой, Тесса, и не желать при этом быть с тобой. Я уже не то, чем был. И я не хочу причинять тебе еще больше боли.

– Мир, кажется, совсем сошел с ума, – в глазах у нее вскипели жгучие слезы. – Уилл ушел, ты тоже ушел, или так я, по крайней мере, долго думала. И все же сегодня я поняла: я все еще могу тебя потерять, Джем. Я могу потерять надежду, крошечную ниточку надежды на то, что когда-нибудь…

Слова повисли в воздухе. Слова, которых они никогда не говорили друг другу вслух – ни до смерти Уилла, ни после нее. Она взяла частичку сердца, которая бешено, неистово любила Джема, и заперла ее в шкатулку, на замок. Она любила Уилла, а Джем был ее лучшим другом, и они никогда, ни словом не обмолвились между собой о том, что могло бы случиться, если бы он перестал быть Безмолвным Братом, если бы проклятие этой ледяной судьбы как-то удалось снять… если бы закончилось его молчание и он бы снова стал человеком, способным жить, дышать, чувствовать. Что тогда? Что они стали бы делать?

Я знаю, о чем ты думаешь. Его голос у нее в голове был мягок, а кожа под ее пальцами – так тепла. Она знала, что это лихорадка, но предпочла думать о другом. Она вгляделась в его лицо, с глазами, навек запечатанными жестокими рунами, с чертами, оставшимися в неизменности.

Я тоже думаю об этом. Что если это закончится? Что если такое возможно для нас? Наше будущее? Что мы стали бы делать?

– Я ухватилась бы за это будущее обеими руками, – твердо сказала она. – Я бы пошла за тобой куда угодно. Даже если бы земля горела под ногами, и полчища Безмолвных Братьев гнали бы нас до самого края земли, я все равно была бы счастлива – если была бы с тобой.

Она не слышала его сейчас, но чувствовала – краешек эмоциональной бури, тоску и желание, такие же отчаянные, как в тот раз, когда они упали вдвоем на ковер в музыкальном салоне и он молил ее выйти за него замуж сейчас же, этой же ночью.

Он заключил ее в объятия. Безмолвный Брат, григорей, Наблюдатель, почти не человек. И все же достаточно человечный – его худая грудь была очень горячей на ощупь, когда она смогла, наконец, запрокинуть лицо и встретить его взгляд. А дальше встретились и их губы – и его были такие мягкие, такие сладостные, что все в ней отозвалось болью. Столько лет прошло… но все было по-прежнему.

Почти по-прежнему. Я уже не то, чем был.

Почти что пламя упущенных ночей… почти звук его исполненной страсти музыки у нее в ушах…

Она обвила руками его узкие плечи и яростно приникла к Джему. Ее любви хватит на них обоих. Любая часть Джема все равно лучше, чем какой угодно другой мужчина целиком.

Его музыкальные пальцы пробежали по ее лицу, по волосам, по плечам, словно пользуясь последней возможностью запомнить то, чего никогда больше в жизни не коснутся. Даже целуя его и уговаривая себя, что такое бывает, она знала, что ошибается. Не бывает.

Тесса, сказал он. Даже когда я не вижу тебя, ты все равно так прекрасна.

И своими красивыми руками он взял ее и отодвинул от себя.

Прости, любимая. Это нехорошо и нечестно с моей стороны. Когда я с тобой, мне так хочется забыть, кем я стал, но изменить этого я не могу. У Безмолвного Брата не может быть ни любви, ни жены.

Сердце у Тессы колотилось, а кожа пылала, как пожары над Лондоном. Со времен Уилла она не ощущала такого желания, и знала, что ни к кому иному его не почувствует – только Уилл и Джем.

– Не покидай меня, – прошептала она. – Говори со мной, не замыкайся в этом безмолвии. Расскажи мне, как тебя ранили? – взмолилась она, хватая его за руку.

Он приложил ее ладонь к сердцу, молотом колотившемуся о ребра.

– Прошу, Джем, что ты делал?

Он вздохнул.

Я искал потерянных Эрондейлов, молвил он наконец.

– Потерянных Эрондейлов?!

Это была Катарина: она стояла на пороге, держа поднос с двумя чашками чаю. Посуда загремела у нее в руках; Тесса тоже чуть не подскочила. Она совсем забыла о Катарине.

Та покрепче взялась за поднос и аккуратно опустила его на прикроватный столик. Джем поднял брови.

Да, сказал Джем. Тебе что-нибудь о них известно?

Катарина все еще была бледна и слегка дрожала, что не помешало ей протянуть одну чашку Тесса, а другую – Джему, который уже был достаточно силен, чтобы самостоятельно ее держать.

– Катарина? – осторожно спросила Тесса.

– Ты слышал о Тобиасе Эрондейле?

Конечно, ответил Джем. Он покрыл себя позором. Дезертировал с поля боя, и его товарищи, Сумеречные охотники, были все убиты.

– Да, так говорят, – кивнула Катарина. – На самом деле Тобиас был во власти чар, заставивших его поверить, что его жена и еще не рожденное дитя оказались в опасности. Он бросился на помощь, страшась за их жизнь, но закон все равно нарушил. В наказание его жена была убита, но не раньше, чем я помогла ей разрешиться от бремени. Я сама наложила на нее чары, чтобы она казалась беременной в момент казни. Ее сын получил имя Эфраим.

Она вздохнула и прислонилась к стене, переплетя пальцы.

– Я увезла Эфраима в Америку и воспитала. Он не знал, кто он и откуда, и рос добрым, счастливым мальчиком. Моим мальчиком.

– Так у тебя был сын? – мягко спросила Тесса.

– Я никогда тебе не говорила, – ответила Катарина, не подымая глаз. – Хотя надо было сказать. Это… это было так давно. Такое замечательное время, хаос как будто отступил. Сражения прекратились, осталась жизнь. Мы были настоящей семьей. Только одну вещь я сделала, чтобы передать ему тайное наследие: подарила ожерелье с цаплей. Я не могла допустить, чтобы такой род Сумеречных охотников ушел в забвение. Потом он вырос, завел собственную семью, а его потомки – своих потомков. Я оставалась прежней и постепенно уходила из их жизни в тень. Ничего другого бессмертным не остается. Одним из его пра-пра… был мальчик по имени Роланд. Он стал фокусником, магом и обрел славу в Нижнем мире. Я пыталась предостеречь его против магии, но он меня не слушал. Мы с ним ужасно подрались и расстались скверно. Потом, позже, я пыталась его найти, но он исчез. Мне не удалось найти ни единого следа. Я сама оттолкнула его, когда пыталась спасти.

Нет, возразил Джем. Он не поэтому убежал. Он женился на женщине-беженке. Он скрылся, чтобы защитить ее.

Катарина изумленно посмотрела на него.

– Что?!

Некоторое время назад я был в Америке с одной Железной Сестрой. Наша цель была вернуть некое изделие из адаманта. Там мы обнаружили Сумеречный базар и при нем карнавал. Заправлял этим всем демон. Мы выступили против него и получили информацию, что есть такие потерянные Эрондейлы, что они в опасности и сейчас находятся совсем рядом с нами. Еще он сообщил, что они скрываются от врага не смертной и не демонической природы. А на базаре я встретил женщину-фейри со смертным мужчиной. И ребенком. Мужчину звали Роланд.

Тессу оглушил такой прилив информации со всех сторон одновременно, но ее захватила мысль о мужчине, который отринул свою прежнюю жизнь, чтобы бежать с любимой женщиной… легко отдал все, что имел, чтобы укрыть ее от опасности. Поступок очень в духе Эрондейла.

– Так он жив? – переспросила Катарина. – Роланд? Он на ярмарке?

Когда я наконец понял, что происходит, я попытался выследить его, но так и не нашел. Ты должна знать, что это не от тебя он бежал. Великий Демон сказал мне, что за ними гонятся и они в большой опасности. Теперь я знаю, что это правда. Фейри, с которым я вчера встречался, хотел меня убить. Те, кто ищет Эрондейлов, действительно не демоны и не люди – они фейри и во что бы то ни стало хотят сохранить какую-то тайну.

– Так значит это не я его отпугнула? – слабо проговорила Катарина. – И все это время… Роланд…

Она встряхнулась и взяла себя в руки, потом подхватила поднос и переставила его на край кровати.

– Пейте чай, – сказала она. – Я извела наше последнее пайковое молоко и печенье. Вам обоим нужно подкрепиться.

Она украдкой вытерла глаза и вышла из комнаты.

Ты обо всем этом не знала, спросил Джем?

– Она никогда мне не говорила, – покачала головой Тесса. – Столько проблем от этих ненужных секретов.

Джем отвернулся и провел пальцем по краешку чашки. Она поймала его руку. Если это все, что ей осталось, будем держаться за нее.

– Почему ты был так далеко? – спросила она. – Мы же оба оплакивали Уилла. Зачем делать это врозь?

Я – Безмолвный Брат, а Безмолвным Братьям нельзя…

Он умолк.

Тесса так сжала ему руку, что еще немного – и впору сломать.

– Ты – Джем. Мой Джем. Всегда мой Джем.

Я – Брат Захария, возразил он.

– Пусть будет так! – согласилась Тесса. – Ты – Брат Захария и мой Джем. Ты – Безмолвный Брат, но это не значит, что ты не дорог мне, как всегда был и всегда будешь. Думаешь, нас может что-нибудь разлучить? Неужели хоть кто-то из нас настолько слаб? И это после всего, что мы видели и делали? Я каждый день благодарю небеса за то, что ты жив и все еще есть где-то в этом мире. И пока ты жив, жив и Уилл.

От нее не укрылось, какое воздействие эти слова произвели на Джема. Если ты – Безмолвный Брат, это значит, что человеческой части тебя больше нет, она сожжена и развеяна… но Джем был все еще здесь.

– У нас столько времени впереди, Джем. Ты должен мне пообещать, что мы не проведем его врозь. Не уходи от меня. Сделай меня частью своего пути. Я могу помочь. Тебе нужно быть осторожнее.

Я не допущу, чтобы тебе грозила опасность, сказал он.

На это Тесса только рассмеялась – настоящим, звонким смехом.

– Опасность? – воскликнула она. – Джем, я же бессмертна. Погляди за окно. Посмотри, как горит этот город. Единственное, что меня пугает, – это остаться без тех, кого я люблю.

И наконец она ощутила пожатие его пальцев, притянувших ее руку назад.

Снаружи горел Лондон. Но внутри – по крайней мере, в это мгновение – все было как нельзя лучше.

* * *

Настало утро, холодное и серое, пахнущее не угасшими за ночь пожарами. Лондон пробудился, встряхнулся, взял ведра и метлы и принялся за ежедневные ремонтные работы. Светонепроницаемые шторы поднимались, впуская в дома утренний воздух. Люди шли на службу. Проезжали автобусы, кипели чайники, открывались магазины. Страху снова не удалось победить. Смерти, огню и войне – тоже.

Тесса уснула на заре, сидя у кровати Джема, держа его за руку, прислонившись головой к стене. Вот она вздрогнула, проснулась – и обнаружила, что постель пуста. Одеяло аккуратно застелено, одежда с подоконника пропала.

– Джем! – испуганно позвала Тесса.

Катарина спала в их крошечной гостиной, уткнувшись головой в руки, сложенные на обеденном столе.

– Он ушел! – воскликнула Тесса. – Ты видела, как он уходил?

– Нет, – ответила Катарина, протирая глаза.

Тесса вернулась в спальню и поглядела по сторонам. Неужели это был только сон? Может, она наконец сошла с ума от войны?

На прикроватном столике лежала записка. Буквы сверху гласили: «Т Е С С А».

Она схватила ее и развернула.

Моя Тесса

Мы не расстанемся. Там где ты, буду и я. Там, где мы, будет Уилл.

Что бы ни было дальше, я всегда останусь

твоим Джемом

* * *

Брат Захария шел через Лондон. Ночной город был сер, от зданий остались лишь руины былой красоты и величия – только кости… кости и пепел. Возможно, рано или поздно все города превратятся в один Безмолвный Город.

Хотя Братья и пользовались неограниченным правом доступа в его разум, что-то он все-таки мог от них скрыть. Всех его тайн они не знали – но знали достаточно. Сегодня все голоса у него в голове молчали, ошеломленные тем, что он чувствовал и что почти сделал.

Он горько стыдился того, что сказал ночью. Тесса все еще оплакивала Уилла. Они делили между собой это горе – и они любили друг друга. Она все еще любила его. Он верил ей… но она не могла чувствовать к нему то же, что чувствовала тогда, давно. Она не жила, слава Ангелу, той жизнью, которой жил он, среди безмолвия и костей, питаясь лишь воспоминаниями о любви. У нее был Уилл, и она долго любила его, а теперь Уилл ушел. Он думал, что воспользовался ее горем в своих целях. Она просто уцепилась за последнее, что оставалось знакомым в этом сошедшем с ума странном мире.

Но какой же храброй она была, его Тесса, создав себе новую жизнь взамен старой, закончившейся. Она уже однажды такое сделала – еще совсем юной девушкой, приплыв из Америки. Это давно уже стало звеном особой, сокровенной связи между ними – что они оба пересекли моря, чтобы найти себе новый дом. Новый дом, который мог бы быть у них общий, друг с другом.

Теперь он понимал, что это была всего лишь мечта, но что ему – мечты, то Тессе – реальность. Она была отважна и бессмертна. Она будет жить в этом новом мире и построит себе целую новую жизнь. Возможно, она снова полюбит – если найдет мужчину, способного сравниться с Уиллом… хотя за почти сто лет Брат Захария ни разу такого не встречал. Тесса заслуживала величайших богатств и величайшей любви, какую только можно себе вообразить.

И Тесса определенно заслуживала больше, чем существо, которое больше никогда по-настоящему не будет мужчиной, не сможет любить ее всем сердцем. И хотя он воистину любил ее всеми осколками разбитого сердца, какие у него еще оставались, – этого было недостаточно. Она заслуживала больше, чем он мог дать.

Не надо было этого делать.

И все же внутри него играла эгоистичная радость и разливалось тепло, которое он сможет унести с собой даже в смертный холод Города Костей. Она поцеловала его, она обняла его, и это было так, словно она его все еще любит. Еще одну сияющую ночь он снова держал ее в объятиях.

Тесса, Тесса, Тесса, думал он. Она никогда больше не будет принадлежать ему, но он принадлежал ей навек. И этого вполне достаточно, чтобы жить.

* * *

Вечером Катарина и Тесса шли в сторону Сент-Барта.

– Сэндвич с беконом, – сказала Катарина. – Многослойный. Такой высокий, что держать трудно. И толстый: масла много, бекон соскальзывает с хлеба. Вот это я съем первым. А ты?

Тесса в ответ только улыбнулась и посветила фонариком вниз, чтобы перешагнуть какие-то обломки. Кругом высились пустые оболочки зданий. Жженый кирпич и пепел – вот и все, что осталось от города. Но Лондон уже восставал из-под завалов, откидывал мусор, поднимал голову. Тьма ласково обнимала его; он словно бы сгрудился весь под одним одеялом, тепло обнимаясь, держа друг за друга.

– Мороженое, – сказала наконец Тесса. – С земляникой. Много, очень много земляники.

– Ого, мне это нравится, – заметила Катарина. – Я передумала, мне тоже такое.

Шедший навстречу мужчина коснулся полей шляпы.

– Добрый вечер, сестры, – сказал он. – Вы это видели?

Вверху парил собор Святого Павла, великий купол, хранивший Лондон вот уже не одну сотню лет.

– Они хотели разрушить его этой ночью, – улыбнулся он. – Но им не удалось. Нас не сломить. Доброго вечера вам, сестры. Будьте здоровы.

Он двинулся дальше, а Тесса подняла взгляд на собор. Все вокруг него погибло, но сам он устоял – невозможным, невероятным образом уцелев среди тысяч бомб. Лондон не дал ему погибнуть, и он выжил.

Тесса коснулась нефритовой подвески на шее.

Сноски

1

Ципао – длинная рубашка-платье, плотно облегающее фигуру, с высокими разрезами по бокам.

2

«Здравствуй и прощай» (лат.).

3

Сладкий напиток на основе сырых куриных яиц и молока; традиционный рождественский напиток в США, странах Латинской Америки и Европе. Здесь и далее прим. переводчика.

4

Цитата из пьесы О. Уайльда «Как важно быть серьезным».

5

Из романа Шарлотты Бронте «Джейн Эйр».

6

Театральное сотрудничество либреттиста Уильяма Гилберта и композитора Артура Салливана. В период с 1871 по 1896 год они создали 14 комических опер.

7

Вторая англо-бурская война 1899–1902 годов – Южно-Африканской республики (Республики Трансвааль) и Оранжевого Свободного государства (Оранжевой Республики) против Британской империи, закончившаяся победой последней.

8

В XVI–XVIII вв. в лондонской «Таверне дьявола» находился литературный клуб «Оракул Аполлона», членом которого был и Бен Джонсон (1572–1637) – английский поэт, драматург, актер, теоретик драмы.

9

Название этой новеллы отсылает к фразе из романа О. Уайльда «Портрет Дориана Грея»: «За всякой изящной вещицей скрывается что-то трагическое». Прим. редактора.

10

Аскот – вид галстука. Фактически это шейный платок, носимый под воротничком рубашки при расстегнутой верхней пуговице.

11

Дерби – вид фетровой шляпы повседневного ношения, немного напоминающей котелок.

12

Броги – полуботинки с перфорацией, могут быть типа оксфорд или дерби.

13

Любимый (нем.)

14

До свиданья (нем.)

15

«Классическая библиотека» (лат.)

16

Перевод Н. Воронель.

17

Трильби – вариант классической шляпы-федоры, но с более узкими жесткими полями.

Content

Кассандра Клэр
Призраки Сумеречного базара. Книга первая

Кассандра Клэр, Сара Риз Бреннан. Сын рассвета

Кассандра Клэр, Сара Риз Бреннан. Длинные тени

Кассандра Клэр и Морин Джонсон. Всякая изящная вещица

Кассандра Клэр и Келли Линк. Осознавая утрату

Кассандра Клэр и Морин Джонсон. Любовь останется в живых

Сноски