Константин Бальмонт

Будем как солнце! (сборник)

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

* * *

Струя

Наклонись над колодцем, – увидишь ты там:

Словно грязная яма чернеется,

Пахнет гнилью, и плесень растет по краям,

И прозрачной струи не виднеется.

Но внизу, в глубине, среди гнили и тьмы,

Там, где пропасть чернеется мглистая,

Как в суровых объятьях угрюмой тюрьмы,

Робко бьется струя серебристая.

1885

Из книги «Под северным небом»

Элегии, стансы, сонеты

1894

Ohne das gefolge der trauer ist mir das göttliche im leben nie erschienen.

Lenau[1]

Фантазия

Как живые изваянья, в искрах лунного сиянья,

Чуть трепещут очертанья сосен, елей и берез;

Вещий лес спокойно дремлет, яркий блеск луны приемлет

И роптанью ветра внемлет, весь исполнен тайных грез.

Слыша тихий стон метели, шепчут сосны, шепчут ели,

В мягкой бархатной постели им отрадно почивать,

Ни о чем не вспоминая, ничего не проклиная,

Ветви стройные склоняя, звукам полночи внимать.

Чьи-то вздохи, чье-то пенье, чье-то скорбное моленье,

И тоска, и упоенье, – точно искрится звезда,

Точно светлый дождь струится, – и деревьям что-то мнится,

То, что людям не приснится, никому и никогда.

Это мчатся духи ночи, это искрятся их очи,

В час глубокой полуночи мчатся духи через лес.

Что их мучит, что тревожит? Что, как червь, их тайно гложет?

Отчего их рой не может петь отрадный гимн небес?

Всё сильней звучит их пенье, всё слышнее в нем томленье,

Неустанного стремленья неизменная печаль, –

Точно их томит тревога, жажда веры, жажда бога,

Точно мук у них так много, точно им чего-то жаль.

А луна всё льет сиянье, и без муки, без страданья

Чуть трепещут очертанья вещих сказочных стволов;

Все они так сладко дремлют, безучастно стонам внемлют

И с спокойствием приемлют чары ясных, светлых снов.

‹1893›

Лунный свет

Сонет

Когда луна сверкнет во мгле ночной

Своим серпом, блистательным и нежным,

Моя душа стремится в мир иной,

Пленяясь всем далеким, всем безбрежным.

К лесам, к горам, к вершинам белоснежным

Я мчусь в мечтах, как будто дух больной,

Я бодрствую над миром безмятежным,

И сладко плачу, и дышу – луной.

Впиваю это бледное сиянье,

Как эльф, качаюсь в сетке из лучей,

Я слушаю, как говорит молчанье.

Людей родных мне далеко страданье,

Чужда мне вся Земля с борьбой своей,

Я – облачко, я – ветерка дыханье.

Нить Ариадны

Меж прошлым и будущим нить

Я тку неустанной, проворной рукою;

Хочу для грядущих столетий покорно и честно служить

Борьбой, и трудом, и тоскою, –

Тоскою о том, чего нет,

Что дремлет пока, как цветок под водою,

О том, что когда-то проснется, чрез многие тысячи лет,

Чтоб вспыхнуть падучей звездою.

Есть много несказанных слов

И много созданий, не созданных ныне, –

Их столько же, сколько песчинок среди бесконечных песков

В немой Аравийской пустыне.

Без улыбки, без слов

На алмазном покрове снегов,

Под холодным сияньем луны,

Хорошо нам с тобой! Без улыбки, без слов,

Обитатели призрачной светлой страны,

Погрузились мы в море загадочных снов

В царстве бледной луны.

Как отрадно в глубокий полуночный час

На мгновенье все скорби по-детски забыть

И, забыв, что любовь невозможна для нас,

Как отрадно мечтать и любить –

Без улыбки, без слов,

Средь ночной тишины,

В царстве чистых снегов,

В царстве бледной луны.

Родная картина

Стаи птиц. Дороги лента.

Повалившийся плетень.

С отуманенного неба

Грустно смотрит тусклый день.

Ряд берез, и вид унылый

Придорожного столба.

Как под гнетом тяжкой скорби

Покачнулася изба.

Полусвет и полусумрак,

И невольно рвешься вдаль,

И невольно давит душу

Бесконечная печаль.

«Я знаю, что значит – безумно рыдать…»

Я знаю, что значит – безумно рыдать,

Вокруг себя видеть пустыню бесплодную,

Что значит – с отчаяньем в зиму холодную

Напрасно весны ожидать.

Но знаю я также, что гимн соловья

Лишь тем и хорош, что похож на рыдание,

Что гор снеговых вековое молчание

Прекрасней, чем лепет ручья.

Призрак

Где б ни был я, везде, как тень, со мной –

Мой милый брат, отшедший в жизнь иную,

Тоскующий, как ангел неземной,

В своей душе таящий скорбь немую, –

Так явственно стоит он предо мной.

И я, как он, и плачу, и тоскую;

Но плачу ли, смеюсь ли, – дух родной, –

Он никогда меня не покидает,

Со мной живет он жизнию одной.

Лишь иногда в тревожный час ночной

Невольно ум в тоске изнемогает,

И я его спрошу: «В стране иной,

За темною загадочной могилой,

Увидимся ль с тобой, о, брат мой милый?»

В его глазах тогда мелькает тень,

И слезы он блестящие роняет,

И как пред ночью тихо гаснет день,

Так от меня он тихо улетает.

Зарождающаяся жизнь

Сонет

Еще последний снег в долине мглистой

На светлый лик весны бросает тень,

Но уж цветет душистая сирень,

И барвинок, и ландыш серебристый.

Как кроток и отраден день лучистый,

И как приветна ив прибрежных сень.

Как будто ожил даже мшистый пень,

Склонясь к воде, бестрепетной и чистой.

Кукушки нежный плач в глуши лесной

Звучит мольбой тоскующей и странной.

Как весело, как горестно весной,

Как мир хорош в своей красе нежданной –

Контрастов мир, с улыбкой неземной,

Загадочный под дымкою туманной.

Чайка

Чайка, серая чайка с печальными криками носится

Над холодной пучиной морской.

И откуда примчалась? Зачем? Почему ее жалобы

Так полны безграничной тоской?

Бесконечная даль. Неприветное небо нахмурилось.

Закурчавилась пена седая на гребне волны.

Плачет северный ветер, и чайка рыдает, безумная,

Бесприютная чайка из дальней страны.

«Я расстался с печальной луною…»

Катерине Алексеевне Андреевой

Я расстался с печальной луною, –

Удалилась царица небес;

Там, в горах, за их черной стеною,

Ее лик омраченный исчез.

И в предутреннем сумраке ясном

Мне послышался вздох ветерка,

И в лазури, на небе прекрасном,

Отразилась немая тоска.

Силуэты лесных великанов

Молчаливо предстали вдали,

И покровы дрожащих туманов

Над заплаканным лугом легли.

Вся природа казалась больною

И как будто молила меня,

И грустила, прощаясь с луною,

В ожидании знойного дня.

«О женщина, дитя, привыкшее играть…»

О женщина, дитя, привыкшее играть

И взором нежных глаз, и лаской поцелуя,

Я должен бы тебя всем сердцем презирать,

А я тебя люблю, волнуясь и тоскуя!

Люблю и рвусь к тебе, прощаю и люблю,

Живу одной тобой в моих терзаньях страстных,

Для прихоти твоей я душу погублю,

Все, все возьми себе – за взгляд очей прекрасных,

За слово лживое, что истины нежней,

За сладкую тоску восторженных мучений!

Ты, море странных снов, и звуков, и огней!

Ты, друг и вечный враг! Злой дух и добрый гений!

К. Бальмонт. 1892 г.

Ласточки

Земля покрыта тьмой. Окончен день забот.

Я в царстве чистых дум, живых очарований.

На башне вдалеке протяжно полночь бьет,

Час тайных встреч, любви, блаженства и рыданий.

Невольная в душе тоска растет, растет.

Встает передо мной толпа воспоминаний,

То вдруг отпрянет прочь, то вдруг опять прильнет

К груди, исполненной несбыточных желаний.

Так в знойный день, над гладью вод речных

Порою ласточка игриво пронесется,

За ней вослед толпа сестер ее живых.

Веселых спутниц рой как будто бы смеется,

Щебечут громко все, – и каждая из них

Лазури вод на миг крылом своим коснется.

Челн томленья

Князю А. И. Урусову

Вечер. Взморье. Вздохи ветра.

Величавый возглас волн.

Близко буря. В берег бьется

Чуждый чарам черный челн.

Чуждый чистым чарам счастья,

Челн томленья, челн тревог

Бросил берег, бьется с бурей,

Ищет светлых снов чертог.

Мчится взморьем, мчится морем,

Отдаваясь воле волн.

Месяц матовый взирает,

Месяц горькой грусти полн.

Умер вечер. Ночь чернеет.

Ропщет море. Мрак растет.

Челн томленья тьмой охвачен.

Буря воет в бездне вод.

Песня без слов

Ландыши, лютики. Ласки любовные.

Ласточки лепет. Лобзанье лучей.

Лес зеленеющий. Луг расцветающий.

Светлый свободный журчащий ручей.

День догорает. Закат загорается.

Шепотом, ропотом рощи полны.

Новый восторг воскресает для жителей

Сказочной светлой свободной страны.

Ветра вечернего вздох замирающий.

Полной луны переменчивый лик.

Радость безумная. Грусть непонятная.

Миг невозможного. Счастия миг.

Из книги «В безбрежности»

1895

Землю целуй, и неустанно, ненасытимо люби, всех люби, всё люби, ищи восторга и исступления сего.

Достоевский

«Я мечтою ловил уходящие тени…»

Я мечтою ловил уходящие тени,

Уходящие тени погасавшего дня,

Я на башню всходил, и дрожали ступени,

И дрожали ступени под ногой у меня.

И чем выше я шел, тем ясней рисовались,

Тем ясней рисовались очертанья вдали,

И какие-то звуки вокруг раздавались,

Вкруг меня раздавались от Небес и Земли.

Чем я выше всходил, тем светлее сверкали,

Тем светлее сверкали выси дремлющих гор,

И сияньем прощальным как будто ласкали,

Словно нежно ласкали отуманенный взор.

А внизу подо мною уж ночь наступила,

Уже ночь наступила для уснувшей Земли,

Для меня же блистало дневное светило,

Огневое светило догорало вдали.

Я узнал, как ловить уходящие тени,

Уходящие тени потускневшего дня,

И всё выше я шел, и дрожали ступени,

И дрожали ступени под ногой у меня.

‹1894›

Болотные лилии

Побледневшие, нежно-стыдливые,

Распустились в болотной глуши

Белых лилий цветы молчаливые,

И вкруг них шелестят камыши.

Белых лилий цветы серебристые

Вырастают с глубокого дна,

Где не светят лучи золотистые,

Где вода холодна и темна.

И не манят их страсти преступные,

Их волненья к себе не зовут;

Для нескромных очей недоступные,

Для себя они только живут.

Проникаясь решимостью твердою

Жить мечтой и достичь высоты,

Распускаются с пышностью гордою

Белых лилий немые цветы.

Расцветут и поблекнут, бесстрастные,

Далеко от владений людских,

И распустятся снова, прекрасные, –

И никто не узнает о них.

Камыши

Полночной порою в болотной глуши

Чуть слышно, бесшумно, шуршат камыши.

О чем они шепчут? О чем говорят?

Зачем огоньки между ними горят?

Мелькают, мигают – и снова их нет.

И снова забрезжил блуждающий свет.

Полночной порой камыши шелестят.

В них жабы гнездятся, в них змеи свистят.

В болоте дрожит умирающий лик.

То месяц багровый печально поник.

И тиной запахло. И сырость ползет.

Трясина заманит, сожмет, засосет.

«Кого? Для чего?» – камыши говорят.

«Зачем огоньки между нами горят?»

Но месяц печальный безмолвно поник.

Не знает. Склоняет всё ниже свой лик.

И вздох повторяя погибшей души,

Тоскливо, бесшумно, шуршат камыши.

‹Июль 1895›

Лебедь

Заводь спит. Молчит вода зеркальная.

Только там, где дремлют камыши,

Чья-то песня слышится, печальная,

Как последний вздох души.

Это плачет лебедь умирающий,

Он с своим прошедшим говорит,

А на небе вечер догорающий

И горит и не горит.

Отчего так грустны эти жалобы?

Отчего так бьется эта грудь?

В этот миг душа его желала бы

Невозвратное вернуть.

Все, чем жил с тревогой, с наслаждением,

Все, на что надеялась любовь,

Проскользнуло быстрым сновидением,

Никогда не вспыхнет вновь.

Все, на чем печать непоправимого,

Белый лебедь в этой песне слил,

Точно он у озера родимого

О прощении молил.

И когда блеснули звезды дальние,

И когда туман вставал в глуши,

Лебедь пел все тише, все печальнее,

И шептались камыши.

Не живой он пел, а умирающий,

Оттого он пел в предсмертный час,

Что пред смертью, вечной, примиряющей,

Видел правду в первый раз.

Ковыль

И. А. Бунину

Точно призрак умирающий,

На степи ковыль качается,

Смотрит месяц догорающий,

Белой тучкой омрачается.

И блуждают тени смутные

По пространству неоглядному,

И непрочные, минутные,

Что-то шепчут ветру жадному.

И мерцание мелькнувшее

Исчезает за туманами;

Утонувшее минувшее

Возникает над курганами.

Месяц меркнет, омрачается,

Догорающий и тающий,

И, дрожа, ковыль качается,

Точно призрак умирающий.

Океан

Сонет

Валерию Брюсову

Вдали от берегов Страны Обетованной,

Храня на дне души надежды бледный свет,

Я волны вопрошал, и океан туманный

Угрюмо рокотал и говорил в ответ:

«Забудь о светлых снах. Забудь. Надежды нет.

Ты вверился мечте обманчивой и странной.

Скитайся дни, года, десятки, сотни лет –

Ты не найдешь нигде Страны Обетованной».

И вдруг поняв душой всех дерзких снов обман,

Охвачен пламенной, но безутешной думой,

Я горько вопросил безбрежный океан,

Зачем он страстных бурь питает ураган,

Зачем волнуется, – но океан угрюмый,

Свой ропот заглушив, окутался в туман.

«Мы шли в золотистом тумане…»

Мы шли в золотистом тумане

И выйти на свет не могли,

Тонули в немом океане,

Как тонут во мгле корабли.

Нам снились видения рая,

Чужие леса и луга,

И прочь от родимого края

Иные влекли берега.

Стремясь ускользающим взглядом

К пределам безвестной земли,

Дышали с тобою мы рядом,

Но был я как будто вдали.

И лгали нам ветры и тучи,

Смеялись извивы волны,

И были так странно певучи

Беззвучные смутные сны.

И мы бесконечно тонули,

Стремяся от влаги к земле, –

И звезды печально шепнули,

Что мы утонули во мгле.

«Слова смолкали на устах…»

Слова смолкали на устах,

Мелькал смычок, рыдала скрипка,

И возникала в двух сердцах

Безумно-светлая ошибка.

И взоры жадные слились

В мечте, которой нет названья,

И нитью зыбкою сплелись,

Томясь и не страшась признанья.

Среди толпы, среди огней

Любовь росла и возрастала,

И скрипка, точно слившись с ней,

Дрожала, пела и рыдала.

Слова любви

Слова любви всегда бессвязны,

Они дрожат, они алмазны,

Как в час предутренний – звезда;

Они журчат, как ключ в пустыне,

С начала мира и доныне,

И будут первыми всегда;

Всегда дробясь, повсюду цельны,

Как свет, как воздух, беспредельны,

Легки, как всплески в тростниках,

Как взмахи птицы опьяненной,

С другою птицею сплетенной

В летучем беге, в облаках.

«Тебя я хочу, мое счастье…»

Тебя я хочу, мое счастье,

Моя неземная краса!

Ты – солнце во мраке ненастья,

Ты – жгучему сердцу роса!

Любовью к тебе окрыленный,

Я брошусь на битву с судьбой.

Как колос, грозой опаленный,

Склонюсь я во прах пред тобой.

За сладкий восторг упоенья

Я жизнью своей заплачу!

Хотя бы ценой преступленья –

Тебя я хочу!

28 ноября 1894

Из-под северного неба

Из-под северного неба я ушел на светлый Юг,

Где звучнее поцелуи, где пышней цветущий луг.

Я хотел забыть о смерти, я хотел убить печаль,

И умчался беззаботно в неизведанную даль.

Отчего же здесь, на Юге, мне мерещится метель,

Снятся снежные сугробы, тусклый месяц, сосны, ель?

Отчего же здесь, на Юге, где широк мечты полет,

Мне так хочется увидеть воды, убранные в лед?

Да, не понял я, не понял, что с тоскливою душой

Не должны мы вдаль стремиться, в край волшебный и чужой!

Да, не понял я, не понял, что родимая печаль

Лучше, выше и волшебней, чем чужбины ширь и даль!

Полным слез, туманным взором я вокруг себя гляжу,

С обольстительного Юга вновь на Север ухожу.

И как узник, полюбивший долголетний мрак тюрьмы,

Я от солнца удаляюсь, возвращаясь в царство тьмы.

Млечный путь

Месяца не видно. Светит Млечный Путь.

Голову седую свесивши на грудь,

Спит ямщик усталый. Кони чуть идут.

Звезды меж собою разговор ведут.

Звезды золотые блещут без конца.

Звезды прославляют Господа Творца.

«Господи», – спросонок прошептал ямщик,

И, крестясь, зевает, и опять поник,

И опять склонил он голову на грудь.

И скрипят полозья. Убегает путь.

«Свеча горит и меркнет и вновь горит сильней…»

Свеча горит и меркнет и вновь горит сильней,

Но меркнет безвозвратно сиянье юных дней.

Гори же, разгорайся, пока еще ты юн,

Сильней, полней касайся сердечных звонких струн,

Чтоб было что припомнить на склоне трудных лет,

Чтоб старости холодной светил нетленный свет –

Мечтаний благородных, порывов молодых,

Безумных, но прекрасных, безумных – и святых.

«Не буди воспоминаний. Не волнуй меня…»

Не буди воспоминаний. Не волнуй меня.

Мне отраден мрак полночный. Страшен светоч дня.

Был и я когда-то счастлив. Верил и любил.

Но когда и где, не помню. Все теперь забыл.

С кем я жизнь свою размыкал? И зачем, зачем?

Сам не знаю. В сердце пусто. Ум бессильный нем.

Дождь струится беспощадный. Ветер бьет в окно.

Смех беспечный стих и замер – далеко, давно.

Для чего ж ты вновь со мною, позабытый друг?

Точно тень, встаешь и манишь. Но темно вокруг.

Мне не нужен запоздалый, горький твой привет.

Не хочу из тьмы могильной выходить на свет.

Нет в душе ни дум, ни звуков. Нет в глазах огня.

Тише, тише. Засыпаю. Не буди меня.

Ночные цветы

В воздухе нежном прозрачного мая

Дышит влюбленность живой теплоты:

В легких объятьях друг друга сжимая,

Дышат и шепчут ночные цветы.

Тени какие-то смутно блуждают,

Звуки невнятные где-то звенят,

В воздухе тают, и вновь возрастают,

Льется с цветов упоительный яд.

То не жасмин, не фиалки, не розы,

То не застенчивых ландышей цвет,

То не душистый восторг туберозы, –

Этим растеньям названия нет.

Только влюбленным дано их увидеть,

С ними душою весь мир позабыть,

Тем, что не могут друг друга обидеть,

Тем, что умеют ласкать и любить.

Знай же, о, счастье, любовь золотая,

Если тебя я забыться молю,

Это – дыханье прозрачного Мая,

Это – тебя я всем сердцем люблю.

Если виденья в душе пролетают,

Если ты жаждешь и ждешь Красоты, –

Это вблизи где-нибудь расцветают,

Где-нибудь дышат – ночные цветы.

«Ночью мне виделся Кто-то таинственный…»

Ночью мне виделся Кто-то таинственный,

Тихо склонялся Он, тихо шептал;

Лучшей надеждою, думой единственной,

Светом нездешним во мне трепетал.

Ждал меня, звал меня долгими взорами,

К небу родимому путь открывал,

Гимны оттуда звучали укорами,

Сон позабытый все ярче вставал.

Что от незримых очей заслонялося

Тканью телесною, грезами дня,

Все это с ласкою нежной склонялося,

Выше и выше манило меня.

Пали преграды, и сладкими муками

Сердце воскресшее билось во мне,

Тени вставали и таяли звуками,

Тени к родимой влекли стороне.

Звали Эдема воздушные жители

В царство, где Роза цветет у Креста.

Вот уж я с ними… в их тихой обители…

«Где же я медлил?» – шептали уста.

Из книги «Тишина»

Лирические поэмы

1898

Есть некий час всемирного молчанья.

Тютчев

Мертвые корабли

Поэма (отрывки)

Прежде чем душа найдет возможность постигать и дерзнет припоминать, она должна соединиться с Безмолвным Глаголом, – и тогда для внутреннего слуха будет говорить Голос Молчания.

Из индийской мудрости

1

Между льдов затерты, спят в тиши морей

Остовы немые мертвых кораблей.

Ветер быстролетный, тронув паруса,

Прочь спешит в испуге, мчится в небеса.

Мчится – и не смеет бить дыханьем твердь,

Всюду видя только бледность, холод, смерть.

Точно саркофаги, глыбистые льды

Длинною толпою встали из воды.

Белый снег ложится, вьется над волной,

Воздух заполняя мертвой белизной.

Вьются хлопья, вьются, точно стаи птиц,

Царству белой смерти нет нигде границ.

Что ж вы здесь искали, выброски зыбей,

Остовы немые мертвых кораблей?

5

«Мы плыли – всё дальше – мы плыли,

Мы плыли не день и не два.

От влажной крутящейся пыли

Кружилась не раз голова.

Туманы клубились густые,

Вставал и гудел океан, –

Как будто бы ведьмы седые

Раскинули вражеский стан.

И туча бежала за тучей,

За валом мятежился вал.

Встречали мы остров плавучий,

Но он от очей ускользал.

И там, где из водного плена

На миг восставали цветы,

Крутилась лишь белая пена,

Сверкая среди темноты.

И дерзко смеялись зарницы,

Манившие миром чудес.

Кружились зловещие птицы

Под склепом пустынных небес.

Буруны закрыли со стоном

Сверканье Полярной Звезды.

И вот уж с пророческим звоном

Идут, надвигаются льды.

Так что ж, и для нас развернула

Свой свиток седая печаль?

Так, значит, и нас обманула

Богатая сказками даль?

Мы отданы белым пустыням,

Мы тризну свершаем во льдах,

Мы тонем, мы гаснем, мы стынем

С проклятьем на бледных устах!»

6

Скрипя, бежит среди валов

Гигантский гроб, скелет плавучий.

В телах обманутых пловцов

Иссяк светильник жизни жгучей.

Огромный остов корабля

В пустыне моря быстро мчится,

Как будто где-то есть земля,

К которой жадно он стремится.

За ним, скрипя, среди зыбей

Несутся бешено другие,

И привиденья кораблей

Тревожат области морские.

И шепчут волны меж собой,

Что дальше их пускать не надо,

И встала белою толпой

Снегов и льдистых глыб громада.

И песни им надгробной нет,

Бездушен мир пустыни сонной,

И только солнца красный свет

Горит, как факел похоронный.

9 декабря 1895 года

Снежные цветы

1

В жажде сказочных чудес,

В тихой жажде снов таинственных

Я пришел в полночный лес,

Я раздвинул ткань завес

В храме гениев единственных.

В храме гениев мечты

Слышу возгласы несмелые.

То – обеты чистоты,

То – нездешние цветы.

Всё цветы воздушно-белые.

2

Я тревожный призрак, я стихийный гений,

В мире сновидений жить мне суждено,

Быть среди дыханья сказочных растений,

Видеть, как безмолвно спит морское дно.

Только вспыхнет Веспер, только месяц глянет,

Только ночь настанет раннею весной, –

Сердце жаждет чуда, ночь его обманет,

Сердце умирает с гаснущей луной.

Вновь белеет утро, тает рой видений,

Каждый вздох растений шепчет для меня:

«О мятежный призрак, о стихийный гений,

Будем жаждать чуда, ждать кончины дня!»

3

В глубине души рожденные,

Чутким словом пробужденные,

Мимолетные мечты,

Еле вспыхнув, улыбаются,

Пылью светлой осыпаются,

Точно снежные цветы, –

Безмятежные, свободные,

Миру чуждые, холодные

Звезды призрачных небес,

Те, что светят над пустынями,

Те, что властвуют святынями

В царстве сказок и чудес.

4

Я когда-то был сыном Земли,

Для меня маргаритки цвели,

Я во всем был похож на других,

Был в цепях заблуждений людских.

Но, земную печаль разлюбив,

Разлучен я с колосьями нив,

Я ушел от родимой межи –

За пределы и правды и лжи.

И в душе не возникнет упрек,

Я постиг в мимолетном намек,

Я услышал таинственный зов,

Бесконечность немых голосов.

Мне открылось, что времени нет,

Что недвижны узоры планет,

Что бессмертие к смерти ведет,

Что за смертью бессмертие ждет.

5

Ожиданьем утомленный, одинокий, оскорбленный,

Над пустыней полусонной умирающих морей,

Не похож на человека, я блуждаю век от века,

Век от века вижу волны, вижу брызги янтарей.

Ускользающая пена… Поминутная измена…

Жажда вырваться из плена, вновь изведать гнет оков.

И в туманности далекой, оскорбленный, одинокий,

Ищет гений светлоокий неизвестных берегов.

Слышит крики: «Светлый гений!.. Возвратись на стон мучений…

Для прозрачных сновидений… К мирным храмам… К очагу…»

Но за далью небосклона гаснет звук родного звона,

Человеческого стона полюбить я не могу.

6

Мне странно видеть лицо людское,

Я вижу взоры существ иных,

Со мною ветер и всё морское,

Всё то, что чуждо для дум земных.

Со мною тени, за мною тени,

Я слышу сказку морских глубин,

Я царь над царством живых видений,

Всегда свободный, всегда один.

Я слышу бурю, удары грома,

Пожары молний горят вдали,

Я вижу остров, где всё знакомо,

Где я – владыка моей земли.

В душе холодной мечты безмолвны,

Я слышу сердцем полет времен,

Со мною волны, за мною волны,

Я вижу вечный – всё тот же – сон.

7

Я вольный ветер, я вечно вею,

Волную волны, ласкаю ивы,

В ветвях вздыхаю, вздохнув, немею,

Лелею травы, лелею нивы.

Весною светлой, как вестник мая,

Целую ландыш, в мечту влюбленный,

И внемлет ветру лазурь немая, –

Я вею, млею, воздушный, сонный.

В любви неверный, расту циклоном,

Взметаю тучи, взрываю море,

Промчусь в равнинах протяжным стоном –

И гром проснется в немом просторе.

Но, снова легкий, всегда счастливый,

Нежней, чем фея ласкает фею,

Я льну к деревьям, дышу над нивой

И, вечно вольный, забвеньем вею.

‹1896›

Белый лебедь

Белый лебедь, лебедь чистый,

Сны твои всегда безмолвны,

Безмятежно-серебристый,

Ты скользишь, рождая волны.

Под тобою – глубь немая,

Без привета, без ответа,

Но скользишь ты, утопая

В бездне воздуха и света.

Над тобой – эфир бездонный

С яркой Утренней Звездою,

Ты скользишь, преображенный

Отраженной красотою.

Ласка нежности бесстрастной,

Недосказанной, несмелой,

Призрак женственно-прекрасный,

Лебедь чистый, лебедь белый!

‹1897›

Нет и не будет

Как нам отрадно задуматься в сумерках светлых вдвоем!

Тень пролетевшего ангела вижу во взоре твоем.

Сердце трепещет восторженно вольною радостью птиц.

Вижу блаженство, сокрытое бархатной тенью ресниц.

Руки невольно касаются милых сочувственных рук.

Призраки мирного счастия кротко столпились вокруг.

Белыми светлыми крыльями веют и реют во мгле.

Как нам отрадно проникнуться правдой Небес на Земле!

Нет, и не будет, и не было сердца нежней твоего,

Нет, и не будет, и не было, кроме тебя, ничего.

Вот мы блаженны, как ангелы, вот мы с тобою вдвоем.

Друг мой, какое признание вижу во взоре твоем!

Паутинки

Если вечер настанет и длинные, длинные

Паутинки, летая, блистают по воздуху,

Вдруг запросятся слезы из глаз беспричинные,

И стремишься из комнаты к воле и к отдыху.

И, мгновенью отдавшись, как тень, преклоняешься,

Удивляешься Солнцу, за лесом уснувшему,

И с безмолвием странного мира сливаешься,

Уходя к незабвенному, к счастью минувшему.

И проходишь мечтою аллеи старинные,

Где в вечернем сиянии ждал неизвестного

И ребенком следил, как проносятся длинные

Паутинки воздушные, тени Чудесного.

Гавань спокойная

Гавань спокойная. Гул умирающий.

Звон колокольный, с небес долетающий.

Ангелов мирных невнятное пение.

Радость прозрачная. Сладость забвения.

Гор отдаленных вершины узорные,

Алые, белые, темные, черные.

Созданный духами ярко-певучими,

Радуги свод над огромными тучами.

Сладко-печальная, мгла полусонная.

Тихой вечерней звездой озаренная.

Богом открытая правда мгновения.

Буря умершая. Свет и забвение.

Мечтательный вечер

Мечтательный вечер над лесом дышал безмятежно,

От новой Луны протянулась лучистая нить,

И первые звезды мерцали так слабо и нежно,

Как будто бы ветер чуть слышный их мог погасить.

И было так странно, и были так сказочны ели,

Как мертвая сталь, холодела поверхность реки,

О чем-то невнятном, о чем-то печальном, без цели,

Как будто бы пели над влажным песком тростники.

И в бледном объятьи две тени родные дрожали,

И каждой хотелось в другой о себе позабыть,

Как будто бы можно в блаженстве не ведать печали,

Как будто бы сердце людское способно любить!

Полуразорванные тучи

Полуразорванные тучи

Плывут над жадною землей,

Они, спокойны и могучи,

Поят весь мир холодной мглой.

Своими взмахами живыми

Они дают и дождь, и тень,

Они стрелами огневыми

Сжигают избы деревень.

Есть души в мире – те же тучи,

Для них земля – как сон, как твердь,

Они, спокойны и могучи,

Даруют жизнь, даруют смерть.

Рабы мечты и сладострастья,

В себе лелеют дар певца,

Они навек приносят счастье,

И губят, губят без конца.

Пламя

Нет. Уходи скорей. К восторгам не зови.

Любить? – Любя, убить, – вот красота любви.

Я только миг люблю, и удаляюсь прочь.

Со мной был яркий день, за мной клубится ночь.

Я не люблю тебя. Мне жаль тебя губить.

Беги, пока еще ты можешь не любить.

Как жернов буду я для полудетских плеч.

Светить и греть?.. – Уйди! Могу я только жечь.

Амариллис

Амариллис, бледная светлана!

Как нежданно сердце мне смутили

Ласки мимолетного обмана,

Чашечки едва раскрытых лилий.

О, как сладко светлое незнанье!

Долго ли продлится обаянье,

Много ль золотистого тумана,

Сколько будет жить моя светлана?

Призрак упований запредельных,

Тайна предрассветного мечтанья,

Радостей прозрачных и бесцельных, –

С чем тебя сравню из мирозданья?

С ландышем сравнить тебя не смею,

Молча амариллис я лелею.

Стройная пленительностью стана,

Бледная воздушная светлана!

В непознанный час

И новые волны

В непознанный час,

Всё новые волны

Вставали для нас.

Шумели, сверкали

И к дали влекли,

И гнали печали,

И пели вдали:

«Гляди, погляди же,

Как бездна светла!

Всё ближе и ближе

Лазурная мгла!»

Как синие горы,

Упавшие вниз,

Морские узоры

В громаду слились.

Закрыли громадой

Меня и тебя.

Я гибну с отрадой,

Я гасну любя.

В загадочном взоре,

Волнуясь, тону

И слушаю в море

Морскую волну.

Я знал

М. А. Лохвицкой

Я знал, что, однажды тебя увидав,

Я буду любить тебя вечно.

Из женственных женщин богиню избрав,

Я жду – я люблю – бесконечно.

И если обманна, как всюду, любовь,

Любовью и мы усладимся.

И если с тобою мы встретимся вновь,

Мы снова чужими простимся.

А в час преступленья, улыбок и сна

Я буду – ты будешь – далеко,

В стране, что для нас навсегда создана,

Где нет ни любви, ни порока.

Сонет

Люблю твоё лицо в блаженный час ночной;

Преображенные волшебницей луной –

Бледны твои черты, и пламенные очи

Горят, как две звезды, во мраке полуночи.

Люблю я наблюдать, как чудно меркнет в них

Подавленный огонь безумного желанья,

То вспыхнет… то замрёт… И неги трепетанье

Блистает глубоко в тени ресниц густых…

Люблю я этот взор, чарующий и властный,

Когда дрожишь ты весь в истоме сладострастной…

И, голову с мольбой на грудь твою склонив,

Изнемогаю я от счастия и муки…

И силы падают… и холодеют руки…

И страсти бешеной я чувствую прилив!..

Мирра Лохвицкая

До последнего дня

Быть может, когда ты уйдешь от меня,

Ты будешь ко мне холодней.

Но целую жизнь, до последнего дня,

О друг мой, ты будешь моей.

Я знаю, что новые страсти придут,

С другим ты забудешься вновь.

Но в памяти прежние образы ждут,

И старая тлеет любовь.

И будет мучительно-сладостный миг:

В лучах отлетевшего дня,

С другим заглянувши в бессмертный родник,

Ты вздрогнешь – и вспомнишь меня.

Правда

А правда пошла по поднебесью.

Из Голубиной книги

Кривда с Правдою сходились,

Кривда в споре верх взяла.

Правда в солнце превратилась,

В мире чистый свет зажгла.

Удалилась к поднебесью,

Бросив Кривду на земле,

Светит лугу, перелесью,

Жизнь рождает в мертвой мгле.

С той поры до дней текущих

Только Правдой и жива

Меж цветов и трав цветущих

Жизни грусть – плакун-трава.

С той поры на синем море,

Там, где вал непобедим,

Правды ждет с огнем во взоре

Птица мощная Стратим.

И когда она протянет

Два могучие крыла,

Солнце встанет, море грянет:

«Правда, Правда в мир пришла!»

Пройдут века веков

Пройдут века веков, толпы тысячелетий,

Как тучи саранчи, с собой несущей смерть,

И в быстром ропоте испуганных столетий

До горького конца пребудет та же твердь, –

Немая, мертвая, отвергнутая богом,

Живущим далеко в беззвездных небесах,

В дыханьи вечности, за гранью, за порогом

Всего понятного, горящего в словах.

Всегда холодная, пустыня звезд над нами

Останется чужой до горького конца,

Когда она падет кометными огнями,

Как брызги слез немых с печального лица.

Ноябрь 1896

Сфинкс

Среди песков пустыни вековой

Безмолвный Сфинкс царит на фоне ночи.

В лучах луны гигантской головой

Встает, растет, – глядят, не видя, очи.

С отчаяньем живого мертвеца,

Воскресшего в безвременной могиле,

Здесь бился раб, томился без конца, –

Рабы кошмар в граните воплотили.

И замысел чудовищной мечты

Средь вечности, всегда однообразной,

Восстал – как враг обычной красоты,

Как сон, слепой, немой и безобразный.

‹1897›

Равнина

Как угрюмый кошмар исполина,

Поглотивши луга и леса,

Без конца протянулась равнина

И краями ушла в небеса.

И краями пронзила пространство,

И до звезд прикоснулась вдали,

Затенив мировое убранство

Монотонной печалью земли.

И далекие звезды застыли

В беспредельности мертвых небес,

Как огни бриллиантовой пыли

На лазури предвечных завес.

И в просторе пустыни бесплодной,

Где недвижен кошмар мировой,

Только носится ветер холодный,

Шевеля пожелтевшей травой.

Декабрь 1896

Дон-Жуан

(Отрывки из ненаписанной поэмы)

But now I am an emperor of a world, this little world of man. My passions are my subjects.

Turner

Но теперь я властитель над целым миром, над этим малым миром человека. Мои страсти – мои подданные.

Тернер

1

La luna llena … Полная луна…

Иньес, бледна, целует, как гитана[2].

Te amo… amo …[3] Снова тишина…

Но мрачен взор упорный Дон-Жуана.

Слова солгут – для мысли нет обмана, –

Любовь детей – она ему смешна.

Он видел всё, он понял слишком рано

Значение мечтательного сна.

Переходя от женщины продажной

К монахине, безгрешной, как мечта,

Стремясь к тому, в чем дышит красота,

Ища улыбки глаз бездонно-влажной,

Он видел сон земли – не сон небес,

И жар души испытанной исчез.

2

Он будет мстить. С бесстрашием пирата

Он будет плыть среди бесплодных вод.

Ни родины, ни матери, ни брата.

Над ним навис враждебный небосвод.

Земная жизнь – постылый ряд забот,

Любовь – цветок, лишенный аромата.

О, лишь бы плыть – куда-нибудь – вперед, –

К развенчанным святыням нет возврата.

Он будет мстить. И тысячи сердец

Поработит дыханием отравы.

Взамен мечты он хочет мрачной славы.

И женщины сплетут ему венец,

Теряя всё за сладкий миг обмана,

В проклятьях восхваляя Дон-Жуана.

3

Что ж, Дон-Люис? Вопрос – совсем нетрудный.

Один удар его навек решит.

Мы связаны враждою обоюдной.

Ты честный муж, – не так ли? Я бандит?

Где блещет шпага – там язык молчит.

Вперед! Вот так! Прекрасно! Выпад чудный!

А, Дон-Люис! Ты падаешь? Убит.

In pace requiescat[4]. Безрассудный!

Забыл, что Дон-Жуан неуязвим!

Быть может, самым адом я храним,

Чтоб стать для всех примером лютой казни?

Готов служить. Не этим, так другим.

И мне ли быть доступным для боязни,

Когда я жаждой мести одержим!

4

Сгущался вечер. Запад угасал.

Взошла луна за темным океаном.

Опять кругом гремел стозвучный вал,

Как шум грозы, летящей по курганам.

Я вспомнил степь. Я вижу за туманом

Усадьбу, сад, нарядный бальный зал,

Где тем же сладко-чувственным обманом

Я взоры русских женщин зажигал.

На зов любви к красавице-княгине

Вошел я тихо-тихо, точно вор.

Она ждала. И ждет меня доныне.

Но ночь еще хранила свой убор,

А я летел, как мчится смерч в пустыне,

Сквозь степь я гнал коня во весь опор.

5

Промчались дни желанья светлой славы,

Желанья быть среди полубогов.

Я полюбил жестокие забавы,

Полеты акробатов, бой быков,

Зверинцы, где свиваются удавы,

И девственность, вводимую в альков –

На путь неописуемых видений,

Блаженно-извращенных наслаждений.

Я полюбил пленяющий разврат

С его неутоляющей усладой,

С его пренебреженьем всех преград,

С его – ему лишь свойственной – отрадой.

Со всех цветов сбирая аромат,

Люблю я жгучий зной сменить прохладой

И, взяв свое в любви с чужой женой,

Встречать ее улыбкой ледяной.

И вдруг опять в душе моей проглянет

Какой-то сон, какой-то свет иной,

И образ мой пред женщиной предстанет

Окутанным печалью неземной.

И вновь ее он как-то сладко ранит,

И вновь – раба, она пойдет за мной

И поспешит отдаться наслажденью

Восторженной и гаснущею тенью.

Любовь и смерть, блаженство и печаль

Во мне живут красивым сочетаньем,

Я всех маню, как тонущая даль –

Уклончивым и тонким очертаньем,

Блистательно-убийственным, как сталь

С ее немым змеиным трепетаньем.

Я весь – огонь, и холод, и обман,

Я – радугой пронизанный туман.

Из книги «Горящие здания»

Лирика современной души

1900

Мир должен быть оправдан весь, чтоб можно было жить.

К. Бальмонт

Кинжальные слова

I will speak daggers.

Hamlet[5]

Я устал от нежных снов,

От восторгов этих цельных

Гармонических пиров

И напевов колыбельных.

Я хочу порвать лазурь

Успокоенных мечтаний.

Я хочу горящих зданий,

Я хочу кричащих бурь!

Упоение покоя –

Усыпление ума.

Пусть же вспыхнет море зноя,

Пусть же в сердце дрогнет тьма.

Я хочу иных бряцаний

Для моих иных пиров.

Я хочу кинжальных слов

И предсмертных восклицаний!

Морской разбойник

Есть серая птица морская с позорным названьем: глупыш.

Летит она вяло и низко, как будто бы спит, но – глядишь,

Нависши уродливым телом над быстро сверкнувшей волной,

Она увлекает добычу с блестящей ее чешуей.

Она увлекает добычу, но, дерзок, красив и могуч,

Над ней альбатрос длиннокрылый, покинув возвышенность туч,

Как камень, низринутый с неба, стремительно падает ниц

При громких встревоженных криках окрест пролетающих птиц.

Ударом свирепого клюва он рыбу швырнет в пустоту

И, быстрым комком промелькнувши, изловит ее на лету,

И, глупую птицу ограбив, он крылья расправит свои –

И виден в его уже клюве блестящий отлив чешуи.

Морской и воздушный разбойник, тебе я слагаю свой стих,

Тебя я люблю за бесстыдство пиратских порывов твоих.

Вы, глупые птицы, спешите, ловите сверкающих рыб,

Чтоб метким захватистым клювом он в воздухе их перешиб!

‹1899›

Красный цвет

Быть может, предок мой был честным палачом:

Мне маки грезятся, согретые лучом,

Гвоздики алые и, полные угрозы,

Махрово-алчные, раскрывшиеся розы.

Я вижу лилии над зыбкою волной:

Окровавленные багряною Луной,

Они, забыв свой цвет, безжизненно-усталый,

Мерцают сказочно окраской ярко-алой,

И с сладким ужасом, в застывшей тишине,

Как губы тянутся и тянутся ко мне.

И кровь поет во мне… И в таинстве заклятья

Мне шепчут призраки: «Скорее! К нам в объятья!

Целуй меня… Меня!.. Скорей… Меня… Меня!..»

И губы жадные, на шабаш свой маня,

Лепечут страшные призывные признанья:

«Нам все позволено… Нам в мире нет изгнанья…

Мы всюду встретимся… Мы нужны для тебя…

Под красным Месяцем, огни лучей дробя,

Мы объясним тебе все бездны наслажденья,

Все тайны вечности и смерти и рожденья».

И кровь поет во мне. И в зыбком полусне

Те звуки с красками сливаются во мне.

И близость нового, и тайного чего-то,

Как пропасть горная, на склоне поворота,

Меня баюкает, и вкрадчиво зовет,

Туманом огненным окутан небосвод,

Мой разум чувствует, что мне, при виде крови

Весь мир откроется, и все в нем будет внове.

Смеются маки мне, пронзенные лучом…

Ты слышишь, предок мой? Я буду палачом!

Скифы

Мы блаженные сонмы свободно кочующих скифов,

Только воля одна нам превыше всего дорога.

Бросив замок Ольвийский с его изваяньями грифов,

От врага укрываясь, мы всюду настигнем врага.

Нет ни капищ у нас, ни богов, только зыбкие тучи

От востока на запад молитвенным светят лучом.

Только богу войны темный хворост слагаем мы в кучи

И вершину тех куч украшаем железным мечом.

Саранчой мы летим, саранчой на чужое нагрянем,

И бесстрашно насытим мы алчные души свои.

И всегда на врага тетиву без ошибки натянем,

Напитавши стрелу смертоносною жёлчью змеи.

Налетим, прошумим – и врага повлечем на аркане,

Без оглядки стремимся к другой непочатой стране.

Наше счастье – война, наша верная сила – в колчане,

Наша гордость – в незнающем отдыха быстром коне.

‹1899›

В глухие дни

Предание

В глухие дни Бориса Годунова,

Во мгле Российской пасмурной страны,

Толпы людей скиталися без крова,

И по ночам всходило две луны.

Два солнца по утрам светило с неба,

С свирепостью на дольный мир смотря.

И вопль протяжный: «Хлеба! Хлеба! Хлеба!» –

Из тьмы лесов стремился до царя.

На улицах иссохшие скелеты

Щипали жадно чахлую траву,

Как скот, озверены и неодеты, –

И сны осуществлялись наяву.

Гроба, отяжелевшие от гнили,

Живым давали смрадный адский хлеб,

Во рту у мертвых сено находили,

И каждый дом был сумрачный вертеп.

От бурь и вихрей башни низвергались,

И небеса, таясь меж туч тройных,

Внезапно красным светом озарялись,

Являя битву воинств неземных.

Невиданные птицы прилетали,

Орлы парили с криком над Москвой,

На перекрестках, молча, старцы ждали,

Качая поседевшей головой.

Среди людей блуждали смерть и злоба,

Узрев комету, дрогнула земля,

И в эти дни Димитрий встал из гроба,

В Отрепьева свой дух переселя.

Смерть Димитрия Красного

Предание

Нет, на Руси бывали чудеса

Не меньшие, чем в отдаленных странах.

К нам также благосклонны небеса,

Есть и для нас мерцания в туманах.

Я расскажу о чуде старых дней,

Когда, опустошая нивы, долы,

Врываясь в села шайками теней,

Терзали нас бесчинные моголы.

Жил в Галиче тогда несчастный князь,

За красоту был зван Димитрий Красный.

Незримая меж ним и небом связь

В кончине обозначилась ужасной.

Смерть странная была ему дана.

Он вдруг, без всякой видимой причины,

Лишился вкуса, отдыха и сна,

Но никому не сказывал кручины.

Кровь из носу без устали текла.

Быть приобщен хотел святых он таин,

Но страшная на нем печать была:

Вкруг рта – всё кровь, и он глядел – как Каин.

Толпилися бояре, позабыв

Себя – пред ликом горького злосчастья.

И вот ему, молитву сотворив,

Заткнули ноздри, чтобы дать причастье.

Димитрий успокоился, притих,

Вздохнув, заснул, и всем казался мертвым.

И некий сон, но не из снов земных,

Витал над этим трупом распростертым.

Оплакали бояре мертвеца

И, крепкого они испивши меда,

На лавках спать легли. А у крыльца

Росла толпа безмолвного народа.

И вдруг один боярин увидал,

Как, шевельнув чуть зримо волосами,

Мертвец, покров содвинув, тихо встал –

И начал петь с закрытыми глазами.

И в ужасе, среди полночной тьмы,

Бояре во дворец народ впустили.

А мертвый, стоя, белый, пел псалмы

И толковал значенье русской были.

Он пел три дня, не открывая глаз,

И возвестил грядущую свободу,

И умер как святой, в рассветный час,

Внушая ужас бледному народу.

Ангелы опальные

Ангелы опальные,

Светлые, печальные,

Блески погребальные

Тающих свечей, –

Грустные, безбольные

Звоны колокольные,

Отзвуки невольные,

Отсветы лучей, –

Взоры полусонные,

Нежные, влюбленные,

Дымкой окаймленные

Тонкие черты, –

То мои несмелые,

То воздушно-белые,

Сладко-онемелые

Легкие цветы.

Чувственно-неясные,

Девственно-прекрасные,

В страстности бесстрастные

Тайны и слова, –

Шорох приближения,

Радость отражения,

Нежный грех внушения,

Дышащий едва, –

Зыбкие и странные,

Вкрадчиво-туманные,

В смелости нежданные

Проблески огня, –

То мечты, что встретятся

С теми, кем отметятся,

И опять засветятся

Эхом для меня!

‹1899›

Слова любви

Слова любви, не сказанные мною,

В моей душе горят и жгут меня.

О, если б ты была речной волною,

О, если б я был первой вспышкой дня!

Чтоб я, скользнув чуть видимым сияньем,

В тебя проник дробящейся мечтой, –

Чтоб ты, моим блеснув очарованьем,

Жила своей подвижной красотой!

Белладонна

Счастье души утомленной –

Только в одном:

Быть как цветок полусонный

В блеске и шуме дневном,

Внутренним светом светиться,

Все позабыть и забыться,

Тихо, но жадно упиться

Тающим сном.

Счастье ночной белладонны –

Лаской убить.

Взоры ее полусонны,

Любо ей день позабыть,

Светом луны расцвечаться,

Сердцем с луною встречаться,

Тихо под ветром качаться,

В смерти любить.

Друг мой, мы оба устали.

Радость моя!

Радости нет без печали.

Между цветами – змея.

Кто же с душой утомленной

Вспыхнет мечтой полусонной,

Кто расцветет белладонной –

Ты или я?

Нежнее всего

Твой смех прозвучал серебристый,

Нежней, чем серебряный звон, –

Нежнее, чем ландыш душистый,

Когда он в другого влюблен.

Нежней, чем признанье во взгляде,

Где счастье желанья зажглось, –

Нежнее, чем светлые пряди

Внезапно упавших волос.

Нежнее, чем блеск водоема,

Где слитное пение струй, –

Чем песня, что с детства знакома,

Чем первой любви поцелуй.

Нежнее всего, что желанно

Огнем волшебства своего, –

Нежнее, чем польская панна,

И значит – нежнее всего.

Сумрачные области

Сумрачные области совести моей,

Чем же вы осветитесь на исходе дней, –

Сумраки отчаянья, дыма и страстей?

Вы растете медленно, но, как глыбы туч,

Ваш провал безмолвия страшен и могуч,

Вы грозите скрытою гибельностью круч.

После детства ровного с прелестью лугов,

После отыскания новых берегов,

Наши мысли гонят нас, гонят, как врагов.

Ни минуты отдыха, жизнь к себе зовет,

Дышит глянцевитостью наш водоворот,

Ни минуты отдыха, дальше, все вперед.

Чуть мечтой измеряешь дальние края,

Вот уже испорчена молодость твоя,

Стынет впечатлительность к сказкам бытия.

И душой холодною, полной пустоты,

В жажде новых пряностей, новой остроты,

Тянешься, дотянешься до своей черты,

До черты губительной в бездне голубой,

Где ты вдруг очутишься – с призраком – с собой,

Искаженный жадностью, грубый и слепой.

И среди отчаянья, дыма и теней,

Чем же ты осветишься на исходе дней?

Горе! Как ты встретишься с совестью своей?

Волна

Набегает, уходит, и снова, светясь, возвращается,

Улыбается, манит, и плачет с притворной борьбой,

И украдкой следит, и обманно с тобою прощается, –

И мелькает, как кружево, пена во мгле голубой.

О, волна, подожди! Я уйду за тобой!

О, волна, подожди! Но отхлынул прибой.

Серебристые нити от новой луны засвечаются.

Все вольней и воздушней – уплывшему в даль кораблю.

И лучистые волны встречаются, тихо качаются,

Вырастает незримое рабство, я счастлив, я сплю.

И смеется волна: «Я тебя утоплю!

Утоплю, потому что безмерно люблю!»

Чары месяца

Медленные строки

1

Между скал, под властью мглы,

Спят усталые орлы.

Ветер в пропасти уснул,

С моря слышен смутный гул.

Там, над бледною волной,

Глянул месяц молодой,

Волны темные воззвал –

В море вспыхнул мертвый вал.

В море вспыхнул светлый мост,

Ярко дышат брызги звезд.

Месяц ночь освободил,

Месяц море победил.

2

Свод небес похолодел,

Месяц миром овладел,

Жадным светом с высоты

Тронул горные хребты.

Всё безмолвно захватил,

Вызвал духов из могил.

В серых башнях, вдоль стены,

Встали тени старины.

Встали тени и глядят,

Странен их недвижный взгляд,

Странно небо над водой,

Властен месяц молодой.

3

Возле башни, у стены,

Где чуть слышен шум волны,

Отделился в полумгле

Белый призрак Джамиле.

Призрак царственной княжны

Вспомнил счастье, вспомнил сны,

Всё, что было так светло,

Что ушло – ушло – ушло.

Тот же воздух был тогда,

Та же бледная вода,

Там, высоко над водой,

Тот же месяц молодой.

4

Всё слилось тогда в одно

Лучезарное звено.

Как-то странно, как-то вдруг

Всё замкнулось в яркий круг.

Над прозрачной мглой земли

Небеса произнесли,

Изменяяся едва,

Незабвенные слова.

Море пело о любви,

Говоря: «Живи! Живи!»

Но, хоть вспыхнул в сердце свет,

Отвечало сердце: «Нет!»

5

Возле башни, в полумгле,

Плачет призрак Джамиле.

Смотрят тени вдоль стены,

Светит месяц с вышины.

Всё сильней идет прибой

От равнины голубой,

От долины быстрых вод,

Вечно мчащихся вперед.

Волны яркие плывут,

Волны к счастию зовут, –

Вспыхнет легкая вода,

Вспыхнув, гаснет навсегда.

6

И еще, еще идут,

И одни других не ждут.

Каждой дан один лишь миг,

С каждой есть волна-двойник.

Можно только раз любить,

Только раз блаженным быть,

Впить в себя восторг и свет, –

Только раз, а больше – нет.

Камень падает на дно,

Дважды жить нам не дано.

Кто ж придет к тебе во мгле,

Белый призрак Джамиле?

7

Вот уж с яркою звездой

Гаснет месяц молодой.

Меркнет жадный свет его,

Исчезает колдовство.

Скучным утром дышит даль,

Старой башне ночи жаль,

Камни серые глядят,

Неподвижен мертвый взгляд.

Ветер в пропасти встает,

Песню скучную поет.

Между скал, под влагой мглы,

Просыпаются орлы.

Сентябрь 1898

Балаклава

Выше, выше

Я коснулся душ чужих,

Точно струн, но струн моих.

Я в них чутко всколыхнул

Тихий звон, забытый гул.

Все обычное прогнал,

Легким стоном простонал,

Бросил с неба им цветы,

Вызвал радугу мечты.

И по облачным путям,

Светлым преданным страстям,

Сочетаньем звучных строк

За собою их увлек.

Трепетаньем звонких крыл

Отуманил, опьянил,

По обрывкам их помчал,

Забаюкал, закачал.

Выше, выше, все за мной,

Насладитесь вышиной,

Попадитесь в сеть мою,

Я пою, пою, пою.

Моя душа

Моя душа – оазис голубой,

Средь бледных душ других людей, бессильных.

Роскошный сон ниспослан мне судьбой,

Среди пустынь, томительных и пыльных.

Везде пески. Свистя, бежит самум.

Лазурь небес укрылася в туманы.

Но слышу я желанный звон и шум,

Ко мне сквозь мглу подходят караваны.

Веселые, раскинулись на миг,

Пришли, ушли, до нового свиданья,

В своей душе лелеют мой двойник,

Моей мечты воздушной очертанья.

И вновь один, я вновь живу собой,

Мне снится радость вечно молодая.

Моя душа – оазис голубой,

Мои мечты цветут, не отцветая.

Я не из тех

Я не из тех, чье имя легион,

Я не из царства духов безымянных.

Пройдя пути среди равнин туманных,

Я увидал безбрежный небосклон.

В моих зрачках – лишь мне понятный сон,

В них мир видений зыбких и обманных,

Таких же без конца непостоянных,

Как дымка, что скрывает горный склон.

Ты думаешь, что в тающих покровах

Застыл едва один-другой утес?

Гляди: покров раскрыт дыханьем гроз.

И в цепи гор, для глаза вечно-новых,

Как глетчер, я снега туда вознес,

Откуда виден мир в своих основах!

Ожесточенному

Я знаю ненависть, и, может быть, сильней,

Чем может знать ее твоя душа больная,

Несправедливая и полная огней

Тобою брошенного рая.

Я знаю ненависть к звериному, к страстям

Слепой замкнутости, к судьбе неправосудной

И к этим тлеющим кладбищенским костям,

Нам данным в нашей жизни скудной.

Но, мучимый, как ты, терзаемый года,

Я связан был с тобой безмолвным договором,

И вижу, ты забыл, что брат твой был всегда

Скорей разбойником, чем вором.

С врагами – дерзкий враг, с тобой – я вечно твой,

Я узнаю друзей в одежде запыленной.

А ты, как леопард, укушенный змеей,

Своих терзаешь, исступленный!

Лесные травы

Я люблю лесные травы

Ароматные,

Поцелуи и забавы

Невозвратные.

Колокольные призывы

Отдаленные,

Над ручьем уснувшим ивы

Полусонные.

Очертанья лиц мелькнувших

Неизвестные,

Тени сказок обманувших

Бестелесные.

Всё, что манит и обманет

Нас загадкою

И навеки сердце ранит

Тайной сладкою.

Аромат Солнца

Запах солнца? Что за вздор!

Нет, не вздор.

В солнце звуки и мечты,

Ароматы и цветы

Все слились в согласный хор,

Все сплелись в один узор.

Солнце пахнет травами,

Свежими купавами,

Пробужденною весной

И смолистою сосной.

Нежно-светлоткаными

Ландышами пьяными,

Что победно расцвели

В остром запахе земли.

Солнце светит звонами,

Листьями зелеными,

Дышит вешним пеньем птиц,

Дышит смехом юных лиц.

Так и молви всем слепцам:

Будет вам!

Не узреть вам райских врат.

Есть у солнца аромат,

Сладко внятный только нам,

Зримый птицам и цветам!

Затон

Когда ты заглянешь в прозрачные воды затона

Под бледною ивой, при свете вечерней звезды,

Невнятный намек на призыв колокольного звона

К тебе донесется из замка хрустальной воды.

И ты, наклонившись, увидишь прекрасные лица,

Испуганным взором заметишь меж ними себя,

И в сердце твоем за страницею вспыхнет страница,

Ты будешь читать их, как дух, не скорбя, не любя.

И будут расти ото дна до поверхности влаги

Узоры упрямо и тесно сплетенных ветвей,

И будут расти и меняться, – как призраки саги

Растут, изменяясь в значеньи и в силе своей.

И всё, что в молчании ночи волнует и манит,

Что тайною чарой нисходит с далеких планет,

Тебя в сочетанья свои завлечет – и обманет,

И сердце забудет, что с ними слияния нет.

Ты руку невольно протянешь над сонным затоном –

И вмиг всё бесследно исчезнет, – и только вдали

С чуть слышной мольбою, с каким-то заоблачным звоном

Незримо порвется струна от небес до земли.

‹1899›

Закатные цветы

О, краски закатные! О, лучи невозвратные!

Повисли гирляндами облака просветленные.

Равнины туманятся, и леса необъятные,

Как будто не жившие, навсегда утомленные.

И розы небесные, облака бестелесные,

На долы печальные, на селения бедные

Глядят с состраданием, на безвестных – безвестные,

Поникшие, скорбные, безответные, бледные!

Путь правды

Пять чувств – дорога лжи. Но есть восторг экстаза,

Когда нам истина сама собой видна.

Тогда таинственно для дремлющего глаза

Горит узорами ночная глубина.

Бездонность сумрака, неразрешенность сна,

Из угля черного – рождение алмаза.

Нам правда каждый раз – сверхчувственно дана,

Когда мы вступим в луч священного экстаза.

В душе у каждого есть мир незримых чар,

Как в каждом дереве зеленом есть пожар,

Еще не вспыхнувший, но ждущий пробужденья.

Коснись до тайных сил, шатни тот мир, что спит,

И, дрогнув радостно от счастья возрожденья,

Тебя нежданное так ярко ослепит.

Как паук

Как паук в себе рождает паутину,

И, тяжелый, создает воздушность нитей, –

Как художник создает свою картину,

Закрепляя мимолетное событий, –

Так из Вечного исходит мировое –

Многосложность и единство бытия.

Мир один, но в этом мире вечно двое: –

Он, Недвижный, Он, Нежаждущий – и я.

«Нам нравятся поэты…»

Нам нравятся поэты,

Похожие на нас,

Священные предметы,

Дабы украсить час –

Волшебный час величья,

Когда, себя сильней,

Мы ценим без различья

Сверканья всех огней, –

Цветы с любым узором,

Расцветы всех начал,

Лишь только б нашим взорам

Их пламень отвечал, –

Лишь только б с нашей бурей

Сливался он в одно,

От неба или фурий –

Не всё ли нам равно!

«Мой друг, есть радость и любовь…»

Мой друг, есть радость и любовь,

Есть всё, что будет вновь и вновь,

Хотя в других сердцах, не в наших.

Но, милый брат, и я и ты –

Мы только грезы Красоты,

Мы только капли в вечных чашах

Неотцветающих цветов

Непогибающих садов.

Сентябрь 1898

Ялта

Оттуда

Я обещаю вам сады.

Коран

Я обещаю вам сады,

Где поселитесь вы навеки,

Где свежесть утренней звезды,

Где спят нешепчущие реки.

Я призываю вас в страну,

Где нет печали, ни заката,

Я посвящу вас в тишину,

Откуда к бурям нет возврата.

Я покажу вам то, одно,

Что никогда вам не изменит,

Как камень, канувший на дно,

Верховных волн собой не вспенит.

Идите все на зов звезды,

Глядите: я горю пред вами.

Я обещаю вам сады

С неомраченными цветами.

Чет и нечет

Медленные строки

Утром рано

Из тумана

Солнце выглянет для нас.

И осветит,

И заметит

Всех, кто любит этот час.

Ночью, скучно,

Однозвучно,

Упадает звон минут.

О минувшем,

Обманувшем

Их напевы нам поют.

Точно с крыши,

Тише, тише

Капли падают дождя.

Все прольются,

Не вернутся,

Этот темный путь пройдя.

Звук неясный,

Безучастный

Панихиды нам поет.

«Верьте, верьте

Только смерти!

Чет и нечет! Нечет, чет!

«Чет счастливым

И красивым,

Слабым – нечет, недочет!

Но, редея,

Холодея,

Чет и нечет протечет!»

Звук неясный,

Безучастный,

Ты поешь, обман тая.

Нет, не верю,

И в потерю

Смысл иной влагаю я.

Верьте, верьте

Только смерти

Нас понявшего Христа!

Солнце встанет,

Не обманет,

Вечно светит Красота!

Цель страданья,

Ожиданья

Всем нам светлый даст отчет.

В мир согласный,

Вечно ясный,

Чет и нечет нас влечет.

‹1899›

Индийский мотив

Как красный цвет небес, которые не красны,

Как разногласье волн, что меж собой согласны,

Как сны, возникшие в прозрачном свете дня,

Как тени дымные вкруг яркого огня,

Как отсвет раковин, в которых жемчуг дышит,

Как звук, что в слух идет, но сам себя не слышит,

Как на поверхности потока белизна,

Как лотос в воздухе, растущий ото дна, –

Так жизнь с восторгами и блеском заблужденья

Есть сновидение иного сновиденья.

‹1899›

Майя

Тигры стонали в глубоких долинах.

Чампак, цветущий в столетие раз,

Пряный, дышал между гор, на вершинах.

Месяц за скалы проплыл и погас.

В темной пещере задумчивый йоги,

Маг-заклинатель, бледней мертвеца,

Что-то шептал, и властительно-строги

Были черты сверхземного лица.

Мантру читал он, святое моленье;

Только прочел – и пред ним, как во сне,

Стали качаться, носиться виденья,

Стали кружиться в ночной тишине.

Тени, и люди, и боги, и звери,

Время, пространство, причина, и цель,

Пышность восторга, и сумрак потери,

Смерть на мгновенье, и вновь колыбель.

Ткань без предела, картина без рамы,

Сонмы враждебных бесчисленных «я»,

Мрак отпаденья от вечного Брамы,

Ужас мучительный, сон бытия.

К самому небу возносятся горы,

Рушится с гулом утес на утес,

Топот и ропот, мольбы и укоры,

Тысячи быстрых и звонких колес.

Бешено мчатся и люди и боги…

«Майя! О, Майя! Лучистый обман!

Жизнь – для незнающих, призрак – для йоги,

Майя – бездушный немой океан!»

Скрылись виденья. На горных вершинах

Ветер в узорах ветвей трепетал.

Тигры стонали в глубоких долинах.

Чампак, цветок вековой, отцветал.

‹1899›

Жизнь

Жизнь – отражение лунного лика в воде,

Сфера, чей центр – повсюду, окружность – нигде,

Царственный вымысел, пропасть глухая без дна,

Вечность мгновения – миг красоты – тишина.

Жизнь – трепетание моря под властью луны,

Лотос чуть дышащий, бледный любимец волны.

Дымное облако, полное скрытых лучей,

Сон, создаваемый множеством, всех – и ничей.

Бледный воздух

Бледный воздух прохладен.

Не желай. Не скорби.

Как бы ни был ты жаден,

Только Бога люби.

Даль небес беспредельна.

О, как сладко тому,

Кто, хотя бы бесцельно,

Весь приникнет к Нему.

В небе царствуют луны.

Как спокойно вкруг них!

Златоцветные струны

Затаили свой стих.

Скоро звезды проснутся.

Сочетаясь в узор,

Их намеки сплетутся

В серебристый собор.

Звезды – вечные души.

Звезды свечи зажгли.

Вот все глуше и глуше

Темный ропот земли!

Нет границ у лазури.

Слышишь медленный звон?

Это прошлые бури

Погружаются в сон.

Тихо в царстве покоя.

Круг заветный замкнут.

Час полночного боя

Отошедших минут!

Воздух чист и прохладен.

Этот миг не дроби.

Как бы ни был ты жаден,

Только Бога люби!

Молитва вечерняя

Тот, пред Кем, Незримым, зримо

Всё, что в душах у людей,

Тот, пред Кем проходят мимо

Блески дымные страстей, –

Кто, Неслышимый, услышит

Каждый ропот бытия,

Только Тот бессмертьем дышит,

В нераздельно-слитном я.

Тот, в чьём духе вечно новы

Солнце, звёзды, ветер, тьма,

Тот, Кому они – покровы

Для сокрытого ума, –

Тот, Кто близко и далёко,

Перед Кем вся жизнь твоя

Точно радуга потока, –

Только Тот есть вечно – я.

Все закаты, все рассветы

В нём возникли и умрут,

Все сердечные приметы

Там зажглись, блистая – тут.

Все лучи в росе горящей

Повторяют тот же лик,

Солнца лик животворящий,

В Солнце каждый луч возник.

Всё, что – здесь, проходит мимо,

Словно тень от облаков.

Но очам незримым – зрима

Неподвижность вечных снов.

Он живёт, пред Кем проводит

Этот мир всю роскошь сил,

Он, Единый, не уходит,

В час захода всех светил!

Мост

Между Временем и Вечностью,

Как над брызнувшей водой,

К нам заброшен бесконечностью

Мост воздушно-золотой, –

Разноцветностью играющий,

Видный только для того,

Кто душою ожидающей

Любит бога своего, –

Кто, забыв свое порочное,

Победил громаду зол

И, как радуга непрочная,

Воссиял – и отошел.

Белая страна

Я – в стране, что вечно в белое одета,

Предо мной – прямая долгая дорога.

Ни души – в просторах призрачного света,

Не с кем говорить здесь, не с кем, кроме Бога.

Всё, что было в жизни, снова улыбнется,

Только для другого, – нет, не для меня.

Солнце не вернется, счастье не проснется,

В сердце у меня ни ночи нет, ни дня.

Но еще влачу я этой жизни бремя,

Но еще куда-то тянется дорога.

Я один в просторах, где умолкло время,

Не с кем говорить мне, не с кем, кроме Бога.

Из книги «Будем как Солнце»

1903

Я в этот мир пришел, чтоб видеть солнце.

Анаксагор

«Я в этот мир пришел, чтоб видеть Солнце…»

Я в этот мир пришел, чтоб видеть Солнце

И синий кругозор.

Я в этот мир пришел, чтоб видеть Солнце

И выси гор.

Я в этот мир пришел, чтоб видеть Море

И пышный цвет долин.

Я заключил миры в едином взоре,

Я властелин.

Я победил холодное забвенье,

Создав мечту мою.

Я каждый миг исполнен откровенья,

Всегда пою.

Мою мечту страданья пробудили,

Но я любим за то.

Кто равен мне в моей певучей силе?

Никто, никто.

Я в этот мир пришел, чтоб видеть Солнце,

А если день погас,

Я буду петь… Я буду петь о Солнце

В предсмертный час!

«Будем как солнце! Забудем о том…»

Будем как солнце! Забудем о том,

Кто нас ведет по пути золотому,

Будем лишь помнить, что вечно к иному –

К новому, к сильному, к доброму, к злому –

Ярко стремимся мы в сне золотом.

Будем молиться всегда неземному

В нашем хотеньи земном!

Будем, как солнце всегда молодое,

Нежно ласкать огневые цветы,

Воздух прозрачный и всё золотое.

Счастлив ты? Будь же счастливее вдвое,

Будь воплощеньем внезапной мечты!

Только не медлить в недвижном покое,

Дальше, еще, до заветной черты,

Дальше, нас манит число роковое

В вечность, где новые вспыхнут цветы.

Будем как солнце, оно – молодое.

В этом завет Красоты!

‹1902›

Голос заката

1

Вот и солнце, удаляясь на покой,

Опускается за сонною рекой.

И последний блеск по воздуху разлит,

Золотой пожар за липами горит.

А развесистые липы, все в цвету,

Затаили многоцветную мечту.

Льют пленительно медвяный аромат,

Этой пряностью приветствуют закат.

Золотой пожар за тканями ветвей

Изменяется в нарядности своей.

Он горит, как пламя новых пышных чар,

Лиловато-желто-розовый пожар.

2

Я – отошедший день, каких не много было

На памяти твоей, мечтающий мой брат.

Я – предвечернее светило,

Победно-огненный закат.

Все краски, сколько их сокрыто в силе света,

Я в мысль одну вложил, которая горит,

В огонь рубиновый одета

И в нежно-дымный хризолит.

Многоразличные созвучия сиянья

По небу разбросав, я все их слил в одно:

В восторг предсмертного сознанья,

Что мне блаженство суждено.

Так пышно я горю, так радостно-тревожно,

В воздушных облаках так пламенно сквозя,

Что быть прекрасней – невозможно,

И быть блаженнее – нельзя.

Гляди же на меня, о дух мечты печальной,

Мечтатели земли, глядите на меня:

Я блеск бездонности зеркальной

Роскошно гаснущего дня.

Любите ваши сны безмерною любовью,

О, дайте вспыхнуть им, а не бессильно тлеть,

Сознав, что теплой алой кровью

Вам нужно их запечатлеть.

‹1 сентября 1901›

Гимн огню

1

Огонь очистительный,

Огонь роковой,

Красивый, властительный,

Блестящий, живой!

2

Бесшумный в мерцаньи церковной свечи,

Многошумный в пожаре,

Глухой для мольбы, многоликий,

Многоцветный при гибели зданий,

Проворный, веселый и страстный,

Так победно-прекрасный,

Что, когда он сжигает мое,

Не могу я не видеть его красоты, –

О красивый Огонь, я тебе посвятил все мечты!

3

Ты меняешься вечно,

Ты повсюду – другой.

Ты красный и дымный

В клокотанье костра.

Ты как страшный цветок с лепестками из пламени,

Ты как вставшие дыбом блестящие волосы.

Ты трепещешь, как желтое пламя свечи

С его голубым основаньем.

Ты являешься в быстром сияньи зарниц.

Ты, застывши, горишь в грозовых облаках –

Фиолетовых, аспидно-синих.

Ты средь шума громов и напева дождей

Возникаешь неверностью молний,

То изломом сверкнешь,

То сплошной полосой,

То как шар, окруженный сияющим воздухом,

Золотой, огневой,

С переменными красными пятнами.

Ты – в хрустальности звезд и в порыве комет.

Ты от солнца идешь и, как солнечный свет,

Согревательно входишь в растенья

И, будя и меняя в них тайную влагу,

То засветишься алой гвоздикой,

То зашепчешь, как колос пушистый,

То протянешься пьяной лозой.

Ты как искра встаешь

Из глухой темноты,

Долго ждешь, стережешь.

Кто пришел? Это ты!

Через миг ты умрешь,

Но пока ты живешь,

Нет сильней, нет страшней, нет светлей красоты!

4

Не стану тебя восхвалять,

О внезапный, о страшный, о вкрадчивый!

На тебе расплавляют металлы.

Близ тебя создают и куют

Много тяжких подков,

Много кос легкозвонных,

Чтоб косить, чтоб косить,

Много колец для пальцев лилейных,

Много колец, чтоб жизни сковать,

Чтобы в них, как в цепях, годы долгие быть

И устами остывшими слово «любить»

Повторять.

Много можешь ты странных вещей создавать:

Полносложность орудий, чтоб горы дробить,

Чтобы ценное золото в безднах добыть,

И отточенный нож, чтоб убить!

5

Вездесущий Огонь, я тебе посвятил все мечты,

Я такой же, как ты.

О, ты светишь, ты греешь, ты жжешь,

Ты живешь, ты живешь!

В старину ты, как Змей, прилетал без конца

И невест похищал от венца.

И, как огненный гость, много раз, в старину,

Ты утешил чужую жену.

О блестящий, о жгучий, о яростный!

В ярком пламени несколько разных слоев.

Ты горишь, как багряный, как темный, как желтый,

Весь согретый изменчивым золотом, праздник осенних листов.

Ты блестишь – как двенадцатицветный алмаз,

Как кошачья ласкательность женских влюбляющих глаз,

Как восторг изумрудный волны океана,

В тот миг как она преломляется,

Как весенний листок, на котором росинка дрожит и качается,

Как дрожанье зеленой мечты светляков,

Как мерцанье бродячих огней,

Как зажженные светом вечерним края облаков,

Распростерших свой траур над ликом сожженных и гаснущих дней!

6

Я помню, Огонь,

Как сжигал ты меня

Меж колдуний и ведьм, трепетавших от ласки Огня.

Нас терзали за то, что мы видели тайное,

Сожигали за радость полночного шабаша, –

Но увидевшим то, что мы видели,

Был не страшен Огонь.

Я помню еще,

О, я помню другое: горящие здания,

Где сжигали себя добровольно, средь тьмы,

Меж неверных, невидящих, верные – мы.

И при звуках молитв, с исступленными воплями

Мы слагали хваленья Даятелю сил.

Я помню, Огонь, я тебя полюбил!

7

Я знаю, Огонь,

И еще есть иное сиянье для нас,

Что горит перед взором навеки потухнувших глаз.

В нем внезапное знанье, в нем ужас, восторг

Пред безмерностью новых глубоких пространств.

Для чего, из чего, кто их взял, кто исторг,

Кто облек их в лучи многозвездных убранств?

Я уйду за ответом!

О душа восходящей стихии, стремящейся в твердь,

Я хочу, чтобы белым немеркнущим светом

Засветилась мне – смерть!

29 декабря 1900

Влияние Луны

Я шел безбрежными пустынями,

И видел бледную Луну,

Она плыла морями синими,

И опускалася ко дну.

И не ко дну, а к безызмерности,

За кругозорностью земной,

Где нет измен и нет неверности,

Где все объято тишиной.

Там нет ветров свирепо дышащих,

Там нет ни друга, ни врага,

Там нет морей, себя не слышащих

И звонко бьющих в берега.

Там все застывшее, бесстрастное,

Хотя внушающее страсть,

Затем, что это царство ясное

Свою нам передало часть.

В нас от него встают желания,

Как эхо, грянувшее вдруг,

Встает из сонного молчания,

Когда уж умер самый звук.

И бродим, бродим мы пустынями,

Средь лунатического сна,

Когда бездонностями синими

Над нами властвует Луна.

Мы подчиняемся, склоняемся

Перед царицей тишины,

И в сны свои светло влюбляемся

По мановению Луны.

Завет бытия

Я спросил у свободного ветра,

Что мне сделать, чтоб быть молодым.

Мне ответил играющий ветер:

«Будь воздушным, как ветер, как дым!»

Я спросил у могучего моря,

В чем великий завет бытия.

Мне ответило звучное море:

«Будь всегда полнозвучным, как я!»

Я спросил у высокого солнца,

Как мне вспыхнуть светлее зари.

Ничего не ответило солнце,

Но душа услыхала: «Гори!»

«Я – изысканность русской медлительной речи…»

Я – изысканность русской медлительной речи,

Предо мною другие поэты – предтечи,

Я впервые открыл в этой речи уклоны,

Перепевные, гневные, нежные звоны.

Я – внезапный излом,

Я – играющий гром,

Я – прозрачный ручей,

Я – для всех и ничей.

Переплеск многопенный, разорванно-слитный,

Самоцветные камни земли самобытной,

Переклички лесные зеленого мая –

Всё пойму, всё возьму, у других отнимая.

Вечно юный, как сон,

Сильный тем, что влюблен

И в себя и в других,

Я – изысканный стих.

‹1901›

Воля

Валерию Брюсову

Неужели же я буду так зависеть от людей,

Что не весь отдамся чуду мысли пламенной моей?

Неужели же я буду колебаться на пути,

Если сердце мне велело в неизвестное идти?

Нет, не буду, нет, не буду я обманывать звезду,

Чей огонь мне ярко светит и к которой я иду.

Высшим знаком я отмечен и, не помня никого,

Буду слушаться повсюду только сердца своего.

Если море повстречаю, в глубине я утону,

Видя воздух, полный света, и прозрачную волну.

Если горные вершины развернутся предо мной,

В снежном царстве я застыну под серебряной луной.

Если к пропасти приду я, заглядевшись на звезду,

Буду падать, не жалея, что на камни упаду.

Но повсюду вечно чуду буду верить я мечтой,

Буду вольным и красивым, буду сказкой золотой.

Если ж кто-нибудь захочет изменить мою судьбу,

Он в раю со мною будет – или в замкнутом гробу.

Для себя ища свободы, я ее другому дам,

Или вместе будет тесно, слишком тесно будет нам.

Так и знайте, понимайте звонкий голос этих струн:

Влага может быть прозрачной – и возникнуть как бурун.

Солнце ландыши ласкает, их сплетает в хоровод,

А захочет – и зардеет, и пожар в степи зажжет.

Но согрею ль я другого, или я его убью,

Неизменной сохраню я душу вольную мою.

Январь 1902

В домах

М. Горькому

В мучительно-тесных громадах домов

Живут некрасивые бледные люди,

Окованы памятью выцветших слов,

Забывши о творческом чуде.

Всё скучно в их жизни. Полюбят кого,

Сейчас же наложат тяжелые цепи.

«Ну что же, ты счастлив?» – «Да что ж… Ничего…»

О, да, ничего нет нелепей!

И чахнут, замкнувшись в гробницах своих.

А где-то по воздуху носятся птицы.

Что птицы! Мудрей привидений людских

Жуки, пауки и мокрицы.

Всё цельно в просторах безлюдных пустынь,

Желанье свободно уходит к желанью.

Там нет заподозренных чувством святынь,

Там нет пригвождений к преданью.

Свобода! Свобода! Кто понял тебя,

Тот знает, как вольны разливные реки.

И если лавина несется губя,

Лавина прекрасна навеки.

Кто близок был к смерти и видел ее,

Тот знает, что жизнь глубока и прекрасна.

О люди, я вслушался в сердце свое,

И знаю, что ваше – несчастно!

Да, если бы только могли вы понять…

Но вот предо мною захлопнулись двери,

И в клеточках гномы застыли опять,

Лепечут: «Мы люди, не звери».

Я проклял вас, люди. Живите впотьмах.

Тоскуйте в размеренной чинной боязни.

Бледнейте в мучительных ваших домах.

Вы к казни идете от казни!

‹1902›

Мститель

Если б вы молились на меня,

Я стоял бы ангелом пред вами,

О приходе радостного дня

Говорил бы лучшими словами.

Был бы вам – как радостный восход,

Был бы вам – как свежесть аромата,

Сделал бы вам легким переход

К грусти полумертвого заката.

Я бы пел вам, сладостно звеня,

Я б не ненавидел вас, как трупы,

Если б вы молились на меня,

Если бы вы не были так скупы.

А теперь, угрюмый и больной,

А теперь, как темный дух, гонимый,

Буду мстить вам с меткостью стальной,

Буду бич ваш, бич неумолимый.

Гармония слов

Почему в языке отошедших людей

Были громы певучих страстей?

И намеки на звон всех времен и пиров,

И гармония красочных слов?

Почему в языке современных людей –

Стук ссыпаемых в яму костей?

Подражательность слов, точно эхо молвы,

Точно ропот болотной травы?

Потому что когда, молода и горда,

Между скал возникала вода,

Не боялась она прорываться вперед, –

Если станешь пред ней, так убьет.

И убьет, и зальет, и прозрачно бежит,

Только волей своей дорожит.

Так рождается звон для грядущих времен,

Для теперешних бледных племен.

‹1900›

Трилистник

Дагни Кристенсен

1. Из рода королей

Да, тебя я знаю, знаю. Ты из рода королей.

Ты из расы гордых скальдов древней родины твоей.

Ты не чувствуешь, не знаешь многих звуков, многих слов,

Оттого что в них не слышно дуновения веков.

Ты не видишь и не знаешь многих красок и картин,

Оттого что в них не светит мощь родных морских глубин.

Но едва перед тобою молвишь беглый вещий звук,

Тотчас мы с тобою вместе, мы в один замкнуты круг.

И когда во взоре можешь силу моря отразить,

Между мною и тобою тотчас ласковая нить.

Нить признанья, ожиданья, бесконечности мечты,

Долгих песен без названья, откровений красоты.

Между мною и тобою веет возглас: «Навсегда».

«Ты забудешь?» – «Невозможно». – «Ты ко мне вернешься?» – «Да».

Да, тебя я знаю, счастье. Ты – рожденная волной.

Вот я связан царским словом. Помни. Помни!

Будь со мной!

2. В моем саду

В моем саду мерцают розы белые,

Мерцают розы белые и красные,

В моей душе дрожат мечты несмелые,

Стыдливые, но страстные.

Тебя я видел только раз, любимая,

Но только раз мечта с мечтой встречается,

В моей душе любовь непобедимая

Горит и не кончается.

Лицо твое я вижу побледневшее,

Волну волос, как пряди снов согласные,

В глазах твоих – признанье потемневшее,

И губы, губы красные.

С тобой познал я только раз, любимая,

То яркое, что счастьем называется, –

О тень моя, бесплотная, но зримая,

Любовь не забывается.

Моя любовь – пьяна, как гроздья спелые,

В моей душе – звучат призывы страстные,

В моем саду – сверкают розы белые

И ярко, ярко-красные.

3. Солнце удалилось

Солнце удалилось. Я опять один.

Солнце удалилось от земных долин.

Снежные вершины свет его хранят.

Солнце посылает свой последний взгляд.

Воздух цепенеет, властно скован мглой.

Кто-то, наклоняясь, дышит над землей.

Тайно стынут волны меркнущих морей.

– Уходи от ночи, уходи скорей.

– Где ж твой тихий угол? – Нет его нигде.

Он лишь там, где взор твой устремлен к звезде.

Он лишь там, где светит луч твоей мечты.

Только там, где солнце. Только там, где ты.

‹1900›

Морская душа

У нее глаза морского цвета,

И живет она как бы во сне.

От весны до окончанья лета

Дух ее в нездешней стороне.

Ждет она чего-то молчаливо,

Где сильней всего шумит прибой,

И в глазах глубоких в миг отлива

Холодеет сумрак голубой.

А когда высоко встанет буря,

Вся она застынет, внемля плеск,

И глядит как зверь, глаза прищуря,

И в глазах ее – зеленый блеск.

А когда настанет новолунье,

Вся изнемогая от тоски,

Бледная влюбленная колдунья

Расширяет черные зрачки.

И слова какого-то обета

Всё твердит, взволнованно дыша.

У нее глаза морского цвета,

У нее неверная душа.

«Жизнь проходит, – вечен сон…»

Жизнь проходит, – вечен сон.

Хорошо мне, – я влюблен.

Жизнь проходит, – сказка – нет.

Хорошо мне, – я поэт.

Душен мир, – в душе свежо.

Хорошо мне, хорошо.

‹ 17 ноября 1900›

Отпадения

Отпадения в мир сладострастия

Нам самою судьбой суждены.

Нам неведомо высшее счастие.

И любить и желать – мы должны.

И не любит ли жизнь настоящее?

И не светят ли звезды за мглой?

И не хочет ли солнце горящее

Сочетаться любовью с землей?

И не дышит ли влага прозрачная,

В глубину принимая лучи?

И не ждет ли земля новобрачная?

Так люби. И целуй. И молчи.

Весна 1900

Анита

Я был желанен ей. Она меня влекла,

Испанка стройная с горящими глазами.

Далеким заревом жила ночная мгла,

Любовь невнятными шептала голосами.

Созвучьем слов своих она меня зажгла,

Испанка смуглая с глубокими глазами.

Альков раздвинулся воздушно-кружевной.

Она не стала мне шептать: «Пусти… Не надо…»

Не деве Севера, не нимфе ледяной

Твердил я вкрадчиво: «Anita! Adorada![6]»

Тигрица жадная дрожала предо мной, –

И кроме глаз ее мне ничего не надо.

Русалка

Если можешь, пойми. Если хочешь, возьми.

Ты один мне понравился между людьми.

До тебя я была холодна и бледна.

Я – с глубокого, тихого, темного дна.

Нет, помедли. Сейчас загорится для нас

Молодая луна. Вот – ты видишь? Зажглась!

Дышит мрак голубой. Ну, целуй же! Ты мой?

Здесь. И здесь. Так. И здесь… Ах, как сладко с тобой!

«Я ласкал ее долго, ласкал до утра…»

Я ласкал ее долго, ласкал до утра,

Целовал ее губы и плечи.

И она наконец прошептала: «Пора!

Мой желанный, прощай же – до встречи».

И часы пронеслись. Я стоял у волны.

В ней качалась русалка нагая.

Но не бледная дева вчерашней луны,

Но не та, но не та, а другая.

И ее оттолкнув, я упал на песок,

А русалка, со смехом во взоре,

Вдруг запела: «Простор полноводный глубок.

Много дев, много раковин в море.

Тот, кто слышал напев первозданной волны,

Вечно полон мечтаний безбрежных.

Мы – с глубокого дна, и у той глубины

Много дев, много раковин нежных».

Играющей в игры любовные

Есть поцелуи – как сны свободные,

Блаженно-яркие, до исступления.

Есть поцелуи – как снег холодные.

Есть поцелуи – как оскорбление.

О, поцелуи – насильно данные,

О, поцелуи – во имя мщения!

Какие жгучие, какие странные,

С их вспышкой счастия и отвращения!

Беги же с трепетом от исступленности,

Нет меры снам моим, и нет названия.

Я силен – волею моей влюбленности,

Я силен дерзостью – негодования!

‹1901›

«Я больше ее не люблю…»

Я больше ее не люблю,

А сердце умрет без любви.

Я больше ее не люблю, –

И жизнь мою смертью зови.

Я – буря, я – пропасть, я – ночь,

Кого обнимаю – гублю.

О, счастие вольности!.. Прочь!

Я больше тебя не люблю!

«Она отдалась без упрека…»

Она отдалась без упрека,

Она целовала без слов.

– Как темное море глубоко,

Как дышат края облаков!

Она не твердила: «Не надо»,

Обетов она не ждала.

– Как сладостно дышит прохлада,

Как тает вечерняя мгла!

Она не страшилась возмездья,

Она не боялась утрат.

– Как сказочно светят созвездья,

Как звезды бессмертно горят!

Поэты

Ю. Балтрушайтису

Тебе известны, как и мне,

Непобедимые влечения,

И мы – в небесной вышине,

И мы – подводные течения.

Пред нами дышит череда

Явлений Силы и Недужности,

И в центре круга мы всегда,

И мы мелькаем по окружности.

Мы смотрим в зеркало Судьбы

И как на праздник наряжаемся,

Полувладыки и рабы,

Вкруг темных склепов собираемся.

И услыхав полночный бой,

Упившись музыкой железною,

Мы мчимся в пляске круговой

Над раскрывающейся бездною.

Игра кладбищенских огней

Нас манит сказочными чарами,

Везде, где смерть, мы тут же с ней,

Как тени дымные – с пожарами.

И мы, незримые, горим,

И сон чужой тревожим ласками,

И меж неопытных царим

Безумьем, ужасом и сказками.

‹1900›

Хочу

Хочу быть дерзким, хочу быть смелым,

Из сочных гроздий венки свивать.

Хочу упиться роскошным телом,

Хочу одежды с тебя сорвать!

Хочу я зноя атласной груди,

Мы два желанья в одно сольем.

Уйдите, боги! Уйдите, люди!

Мне сладко с нею побыть вдвоем!

Пусть будет завтра и мрак и холод,

Сегодня сердце отдам лучу.

Я буду счастлив! Я буду молод!

Я буду дерзок! Я так хочу!

Пожар

Я шутя ее коснулся,

Не любя ее зажег.

Но, увидев яркий пламень,

Я – всегда мертвей, чем камень, –

Ужаснулся

И хотел бежать скорее –

И не мог.

Трепеща и цепенея,

Вырастал огонь, блестя,

Он дрожал, слегка свистя,

Он сверкал проворством змея,

Всё быстрей

Он являл передо мною лики сказочных зверей.

С дымом бьющимся мешаясь,

В содержаньи умножаясь,

Он, взметаясь, красовался надо мною и над ней.

Полный вспышек и теней,

Равномерно, неотступно

Рос губительный пожар.

Мне он был блестящей рамой,

В ней возник он жгучей драмой,

И преступно

Вместе с нею я светился в быстром блеске дымных чар.

«Еще необходимо любить и убивать…»

Еще необходимо любить и убивать,

Еще необходимо накладывать печать,

Быть внешним и жестоким, быть нежным без конца

И всех манить волненьем красивого лица.

Еще необходимо. Ты видишь, почему:

Мы все стремимся к Богу, мы тянемся к нему,

Но Бог всегда уходит, всегда к себе маня,

И хочет тьмы – за светом, и после ночи – дня.

Всегда разнообразных, он хочет новых снов,

Хотя бы безобразных, мучительных миров,

Но только полных жизни, бросающих свой крик,

И гаснущих покорно, создавши новый миг.

И маятник всемирный, незримый для очей,

Ведет по лабиринту рассветов и ночей.

И сонмы звезд несутся по страшному пути.

И Бог всегда уходит. И мы должны идти.

‹1901›

Освобождение

Закрыв глаза, я слушаю безгласно,

Как гаснет шум смолкающего дня,

В моей душе торжественно и ясно.

Последний свет закатного огня,

В окно входя цветною полосою,

Ласкательно баюкает меня.

Опустошенный творческой грозою,

Блаженно стынет нежащийся дух,

Как стебли трав, забытые косою.

Я весь преображаюсь в чуткий слух,

И внемлю чье-то дальнее рыданье,

И близкое ко мне жужжанье мух.

Я замер в сладкой дреме ожиданья.

Вот-вот кругом сольется все в одно.

Я в музыке всемирного мечтанья.

Все то, что во Вселенной рождено,

Куда-то в пропасть мчится по уклонам,

Как мертвый камень падает на дно.

Один – светло смеясь, другой – со стоном,

Все падают, как звуки с тонких струн,

И мир объят красиво скорбным звоном.

Я вижу много дальних снежных лун,

Я вижу изумрудные планеты,

По их морям не пенится бурун.

На них иные призраки и светы.

И я в безмолвном счастье сознаю,

Что для меня не все созвучья спеты.

Я радуюсь иному бытию,

Гармонию планет воспринимаю,

И сам – в дворце души своей – пою.

Просторам звезд ни грани нет, ни краю.

Пространства звонов полны торжеством,

И, все поняв, я смыслы их впиваю.

Исходный луч в сплетенье мировом,

Мой разум слит с безбрежностью блаженства,

Поющего о мертвом и живом.

Да будут пытки! В этом совершенство.

Да будет боль стремлений без конца!

От рабства мглы – до яркого главенства!

Мы звенья вкруг созвездного кольца,

Прогалины среди ветвей сплетенных,

Мы светотень разумного лица.

Лучами наших снов освобожденных

Мы тянемся к безмерной Красоте

В морях сознанья, звонких и бездонных.

Мы каждый миг – и те же и не те,

Великая расторгнута завеса,

Мы быстро мчимся к сказочной черте, –

Как наши звезды к звездам Геркулеса.

Убийца Бориса и Глеба

И умер бедный раб у ног

Непобедимого владыки.

А. С. Пушкин

Едва Владимир отошел,

Беды великие стряслися.

Обманно захватил престол

Убийца Глеба и Бориса.

Он их зарезал, жадный волк,

Услал блуждать в краях загробных,

Богопротивный Святополк,

Какому в мире нет подобных.

Но, этим дух не напитав,

Не кончил он деяний адских,

И князь древлянский Святослав

Был умерщвлен близ гор Карпатских.

Свершил он много черных дел,

Не снисходя и не прощая.

И звон над Киевом гудел,

О славе зверя возвещая.

Его ничей не тронул стон,

И крулю Польши, Болеславу,

Сестру родную отдал он

На посрамленье и забаву.

Но Бог с высот своих глядел,

В своем вниманье не скудея.

И беспощаден был удел

Бесчеловечного злодея.

Его поляки не спасли,

Не помогли и печенеги,

Его как мертвого несли,

Он позабыл свои набеги.

Не мог держаться на коне

И всюду чуял шум погони.

За ним в полночной тишине

Неслись разгневанные кони.

Пред ним в полночной тишине

Вставали тени позабытых.

Он с криком вскакивал во сне,

И дальше, дальше от убитых.

Но от убитых не уйти,

Они врага везде нагонят,

Они – как тени на пути,

Ничьи их силы не схоронят.

И тщетно мчался он от них,

Тоской терзался несказанной.

И умер он в степях чужих,

Оставив кличку: Окаянный.

Великое Ничто[7]

1

Моя душа – глухой всебожный храм,

Там дышат тени, смутно нарастая.

Отраднее всего моим мечтам

Прекрасные чудовища Китая.

Дракон – владыка солнца и весны,

Единорог – эмблема совершенства,

И феникс – образ царственной жены,

Слиянье власти, блеска и блаженства.

Люблю однообразную мечту

В созданиях художников Китая,

Застывшую, как иней, красоту,

Как иней снов, что искрится, не тая.

Симметрия – их основной закон.

Они рисуют даль – как восхожденье,

И сладко мне, что страшный их дракон –

Не адский дух, а символ наслажденья.

А дивная утонченность тонов,

Дробящихся в различии согласном,

Проникновенье в таинство основ,

Лазурь в лазури, красное на красном!

А равнодушье к образу людей,

Пристрастье к разновидностям звериным,

Сплетенье в строгий узел всех страстей,

Огонь ума, скользящий по картинам!

Но более, чем это всё, у них

Люблю пробел лирического зноя.

Люблю постичь сквозь легкий нежный стих

Безбрежное отчаянье покоя.

К старинным манускриптам в поздний час

Почувствовав обычное призванье,

Я рылся между свитков – и как раз

Чванг-Санга прочитал повествованье.

Там смутный кто-то, – я не знаю кто, –

Ронял слова печали и забвенья:

«Бесчувственно Великое Ничто,

В нем я и ты – мелькаем на мгновенье.

Проходит ночь – и в роще дышит свет,

Две птички, тесно сжавшись, спали рядом,

Но с блеском дня той дружбы больше нет,

И каждая летит к своим усладам.

За тьмою – жизнь, за холодом – апрель,

И снова темный холод ожиданья.

Я разобью певучую свирель,

Иду на Запад, умерли мечтанья.

Бесчувственно Великое Ничто,

Земля и небо – свод немого храма.

Я тихо сплю, – я тот же и никто,

Моя душа – воздушность фимиама».

‹Февраль 1900›

Из книги «Только любовь»

1903

Семицветник

Я всему молюсь.

Достоевский

Гимн Солнцу

1

Жизни податель,

Светлый создатель,

Солнце, тебя я пою!

Пусть хоть несчастной

Сделай, но страстной,

Жаркой и властной

Душу мою!

Жизни податель,

Бог и создатель,

Страшный сжигающий свет!

Дай мне – на пире

Звуком быть в лире, –

Лучшего в мире

Счастия нет!

2

О, как, должно быть, было это утро

Единственно в величии своем,

Когда в рубинах, в неге перламутра

Зажглось ты первым творческим лучом.

Над хаосом, где каждая возможность

Предчувствовала первый свой расцвет,

Во всем была живая полносложность,

Всё было «Да», не возникало «Нет».

В ликующем и пьяном океане

Тьмы тем очей глубоких ты зажгло,

И не было нигде для счастья грани,

Любились все так жадно и светло.

Действительность была равна с мечтою,

И так же близь была светла, как даль.

Чтоб песни трепетали красотою,

Не надо было в них влагать печаль.

Всё было многолико и едино,

Всё нежило и чаровало взгляд,

Когда из перламутра и рубина

В то утро ты соткало свой наряд.

Потом, вспоив столетья, миллионы

Горячих, огнецветных, страстных дней,

Ты жизнь вело чрез выси и уклоны,

Но в каждый взор вливало блеск огней.

И много раз лик мира изменялся,

И много протекло могучих рек,

Но громко голос Солнца раздавался –

И песню крови слышал человек.

«О, дети Солнца, как они прекрасны!» –

Тот возглас перешел из уст в уста.

В те дни лобзанья вечно были страстны,

В лице красива каждая черта.

То в Мексике, где в таинствах жестоких

Цвели так страшно красные цветы,

То в Индии, где в душах светлооких

Сложился блеск ума и красоты, –

То там, где Апис, весь согретый кровью,

Склонив чело, на нем являл звезду,

И с ним любя бесстрашною любовью,

Лобзались люди в храмах, как в бреду, –

То между снов пластической Эллады,

Где Дионис царил и Аполлон, –

Везде ты лило блеск в людские взгляды,

И разум мира в Солнце был влюблен.

Как не любить светило золотое,

Надежду запредельную Земли.

О вечное, высокое, святое,

Созвучью нежных строк моих внемли!

3

Я всё в тебе люблю. Ты нам даешь цветы –

Гвоздики алые, и губы роз, и маки,

Из безразличья темноты

Выводишь мир, томившийся во мраке,

В красивой цельности отдельной красоты,

И в слитном хаосе являются черты,

Во мгле, что пред тобой, вдруг дрогнув, подается,

Встают – они и мы, глядят – и я и ты,

Растет, поет, сверкает и смеется,

Ликует празднично всё то,

В чем луч горячей крови бьется,

Что ночью было как ничто.

Без Солнца были бы мы темными рабами,

Вне понимания, что есть лучистый день,

Но самоцветными камнями

Теперь мечты горят, – нам зримы свет и тень.

Без Солнца облака – тяжелые, густые,

Недвижно-мрачные, как тягостный утес,

Но только ты взойдешь – воздушно-золотые,

Они воздушней детских грез,

Нежней, чем мысли молодые.

Ты не взойдешь еще, а мир уже поет,

Над соснами гудит звенящий ветер мая,

И влагой синею поишь ты небосвод,

Всю мглу безбрежности лучами обнимая.

И вот твой яркий диск на небеса взошел,

Превыше вечных гор – горишь ты над богами,

И люди Солнце пьют, ты льешь вино струями,

Но страшно ты для глаз, привыкших видеть дол, –

На Солнце лишь глядит орел,

Когда летит над облаками.

Но, не глядя на лик, что ослепляет всех,

Мы чувствуем тебя в громах, в немой былинке,

Когда желанный нам услышим звонкий смех,

Когда увидим луч средь чащи, на тропинке.

Мы чувствуем тебя в реке полночных звезд

И в глыбах темных туч, разорванных грозою,

Когда меж них горит манящей полосою

Воздушный семицветный мост.

Тебя мы чувствуем во всем, в чем блеск алмазный,

В чем свет коралловый, жемчужный иль иной.

Без Солнца наша жизнь была б однообразной, –

Теперь же мы живем мечтою вечно-разной,

Но более всего ласкаешь ты – весной.

4

Свежей весной

Всеозаряющее,

Нас опьяняющее

Цветом, лучом, новизной,

Слабые стебли для жизни прямой укрепляющее,

Ты, пребывающее

С ним, неизвестным, с тобою, любовь, и со мной!

Ты теплое в радостно-грустном апреле,

Когда на заре

Играют свирели,

Горячее в летней поре,

В палящем июле,

Родящем зернистый и сочный прилив

В колосьях желтеющих нив,

Что в свете лучей утонули.

Ты жгучее в Африке; свет твой горит

Смертельно – в час полдня – вблизи пирамид

И в зыбях песчаных Сахары.

Ты страшное в нашей России лесной,

Когда, воспринявши палящий твой зной,

Рокочут лесные пожары.

Ты в отблесках мертвых – в пределах тех стран,

Где белою смертью одет океан,

Что люди зовут Ледовитым,

Где стелются версты и версты воды

И вечно звенят и ломаются льды,

Белея под ветром сердитым.

В Норвегии бледной – полночное ты;

Сияньем полярным глядишь с высоты,

Горишь в сочетаньях нежданных.

Ты тусклое там, где взрастают лишь мхи,

Цепляются в тундрах, глядят как грехи

В краях для тебя нежеланных.

Но Солнцу и в тундрах предельности нет,

Они получают зловещий твой свет,

И если есть черные страны,

Где люди в бреду и в виденьях весь год, –

Там день есть меж днями, когда небосвод

Миг правды дает за обманы.

И тот, кто томился весь год без лучей,

В миг правды – богаче избранников дней.

5

Я тебя воспеваю, о яркое, жаркое Солнце,

Но хоть знаю, что я и красиво и нежно пою,

И хоть струны поэта звончей золотого червонца,

Я не в силах исчерпать всю властность, всю чару твою.

Если б я родился не певцом, истомленным тоскою,

Если б был я звенящей, блестящей, свободной волной,

Я украсил бы берег жемчужиной – искрой морскою,

Но не знал бы я, сколько сокрыто их всех глубиной.

Если б я родился не стремящимся жадным поэтом,

Я расцвел бы, как ландыш, как белый влюбленный цветок,

Но не знал бы я, сколько цветов раскрывается летом,

И душистые сны сосчитать я никак бы не мог.

Так, тебя воспевая, о счастье, о Солнце святое,

Я лишь частию слышу ликующий жизненный смех,

Всё люблю я в тебе, ты во всем и всегда – молодое,

Но сильнее всего то, что в жизни горишь ты – для всех.

6

Люблю в тебе, что ты, согрев Франциска,

Воспевшего тебя, как я пою,

Ласкаешь тем же светом василиска,

Лелеешь нежных птичек и змею.

Меняешь бесконечно сочетанья

Людей, зверей, планет, ночей и дней,

И нас ведешь дорогами страданья,

Но нас ведешь к Бессмертию Огней.

Люблю, что тот же самый свет могучий,

Что нас ведет к немеркнущему Дню,

Струит дожди, порвавши сумрак тучи,

И приобщает нежных дев к огню.

Но если, озаряя и целуя,

Касаешься ты мыслей, губ и плеч,

В тебе всего сильнее то люблю я,

Что можешь ты своим сияньем – сжечь.

Ты явственно на стоны отвечаешь,

Что выбор есть меж сумраком и днем,

И ты невесту с пламенем венчаешь,

Когда в душе горишь своим огнем.

В тот яркий день, когда владыки Рима

В последний раз вступили в Карфаген,

Они на пире пламени и дыма

Разрушили оплот высоких стен.

Но гордая супруга Газдрубала

Наперекор победному врагу,

Взглянув на Солнце, про себя сказала:

«Еще теперь я победить могу!»

И окружив себя людьми, конями,

Как на престол, взошедши на костер,

Она слилась с блестящими огнями,

И был триумф – несбывшийся позор.

И вспыхнуло не то же ли сиянье

Для двух, чья страсть была сильней, чем мир, –

В любовниках, чьи жаркие лобзанья

Через века почувствовал Шекспир.

Пленительна, как солнечная сила,

Та Клеопатра, с пламенем в крови;

Пленителен пред этой Змейкой Нила

Антоний, сжегший ум в огне любви.

Полубогам великого Заката

Ты вспыхнуло в веках пурпурным днем,

Как нам теперь, закатностью богато,

Сияешь алым красочным огнем.

Ты их сожгло. Но в светлой мгле забвенья

Земле сказало: «Снова жизнь готовь!»

Над их могилой – легкий звон мгновенья,

Пылают маки красные, как кровь.

И как в великой грезе Македонца

Царил над всей землею ум один,

Так ты одно царишь над миром, Солнце,

О мировой закатный наш рубин!

И в этот час, когда я в нежном звоне

Слагаю песнь высокому Царю,

Ты жжешь костры в глубоком небосклоне,

И я светло, сжигая жизнь, горю!

7

О мироздатель,

Жизнеподатель,

Солнце, тебя я пою!

Ты в полногласной

Сказке прекрасной

Сделало страстной

Душу мою!

Жизни податель,

Бог и создатель,

Мудро сжигающий – свет!

Рад я на пире

Звуком быть в лире, –

Лучшего в мире

Счастия нет!

Солнечный луч

Свой мозг пронзил я солнечным лучом.

Гляжу на Мир. Не помню ни о чем.

Я вижу свет и цветовой туман.

Мой дух влюблен. Он упоен. Он пьян.

Как луч горит на пальцах у меня!

Как сладко мне присутствие огня!

Смешалось все. Людское я забыл.

Я в мировом. Я в центре вечных сил.

Как радостно быть жарким и сверкать!

Как весело мгновения сжигать!

Со светлыми я светом говорю.

Я царствую. Блаженствую. Горю.

Что мне нравится

Что мне больше нравится в безднах мировых

И кого отметил я между всех живых?

Альбатроса, коршуна, тигра и коня,

Жаворонка, бабочку и цветы огня.

Альбатрос мне нравится тем, что он крылат,

Тем, что он врезается в грозовой раскат.

В коршуне мне нравится то, что он могуч

И как камень падает из высоких туч.

В тигре – то, что с яростью мягкость сочетал,

И не знал раскаянья, Бога не видал.

И в других желанно мне то, что – их вполне:

Нравятся отдельностью все созданья мне.

Жаворонок – пением, быстротою – конь,

Бабочка – воздушностью, красотой – огонь.

Да, огонь красивее всех иных живых,

В искрах – ликование духов мировых.

И крылат и властен он, в быстроте могуч,

И поет дождями он из громовых туч.

По земле он ластится, жаждет высоты,

В красные слагается страстные цветы.

Да, огонь красивее между всех живых,

В искрах – ликование духов мировых.

В пламени ликующем – самый яркий цвет.

В жизни – смерть, и в смерти – жизнь.

Всем живым – привет!

Жар-птица

То, что люди называли по наивности любовью,

То, чего они искали, мир не раз окрасив кровью,

Эту чудную Жар-птицу я в руках своих держу,

Как поймать ее – я знаю, но другим не расскажу.

Что другие, что мне люди! Пусть они идут по краю,

Я за край взглянуть умею и свою бездонность знаю.

То, что в пропастях и безднах, мне известно навсегда,

Мне смеется там блаженство, где другим грозит беда.

День мой ярче дня земного, ночь моя – не ночь людская,

Мысль моя дрожит безбрежно, в запредельность убегая.

И меня поймут лишь души, что похожи на меня, –

Люди с волей, люди с кровью, духи страсти и огня!

Ранним утром

Ранним утром я видал,

Как белеют маргаритки.

Я видал меж тяжких скал

Золотые слитки.

В раннем детстве я любил

Тихий зал и шум на воле,

Полночь в безднах из светил

И росинки в поле.

В раннем детстве я проник

В тишь планет и в здешний ропот.

Я люблю – безумный крик

И нежнейший шепот.

Я не знаю мудрости

Я не знаю мудрости, годной для других,

Только мимолетности я влагаю в стих.

В каждой мимолетности вижу я миры,

Полные изменчивой радужной игры.

Не кляните, мудрые. Что вам до меня?

Я ведь только облачко, полное огня.

Я ведь только облачко. Видите: плыву.

И зову мечтателей… Вас я не зову!

‹1902›

Ворожба

В час полночный, в чаще леса, под ущербною луной,

Там, где лапчатые ели перемешаны с сосной,

Я задумал, что случится в близком будущем со мной.

Это было после жарких, после полных страсти дней,

Счастье сжег я, но не знал я, не зажгу ль еще сильней,

Это было – это было в Ночь Ивановых Огней.

Я нашел в лесу поляну, где скликалось много сов,

Там для смелых были слышны звуки странных голосов,

Точно стоны убиенных, точно пленных к вольным зов.

Очертив кругом заветный охранительный узор,

Я развел на той поляне дымно-блещущий костер,

И взирал я, обращал я на огни упорный взор.

Красным ветром, желтым вихрем предо мной возник огонь.

Чу! В лесу невнятный шепот, дальний топот, – мчится конь.

Ведьма пламени, являйся, но меня в кругу не тронь!

Кто ж там скачет? Кто там плачет? Гулкий шум в лесу сильней.

Кто там стонет? Кто хоронит память бывших мертвых дней?

Ведьма пламени, явись мне в Ночь Ивановых Огней!

И в костре возникла ведьма, в ней и страх и красота,

Длинны волосы седые, но огнем горят уста,

Хоть седая – молодая, красной тканью обвита.

Странно мне знаком злорадный, жадный блеск зеленых глаз.

Ты не в первый раз со мною, хоть и в первый – так зажглась,

Хоть впервые так тебя я вижу в этот мертвый час.

Не с тобой ли я подумал, что любовь – бессмертный рай?

Не тебе ли повторял я: «О, гори и не сгорай»?

Не с тобой ли сжег я утро, сжег свой полдень, сжег свой май?

Не с тобою ли узнал я, как сознанье пьют уста,

Как душа в любви седеет, холодеет красота,

Как душа, что так любила, та же всё – и вот не та?

О, знаком мне твой влюбленный блеск зеленых жадных глаз,

Жизнь любовью и враждою навсегда сковала нас.

Но скажи мне, что со мною будет в самый близкий час?

Ведьма пламени качнулась – и сильней блеснул костер,

Тени дружно заплясали, от костра идя в простор,

И змеиной красотою заиграл отливный взор.

И на пламя показала ведьма огненная мне;

Вдруг увидел я так ясно, – как бывает в вещем сне,

Что возникли чьи-то лики в каждой красной головне.

Каждый лик – мечта былая, – то, что знал я, то, чем был,

Каждый лик – сестра, с которой в брак святой – душой – вступил,

Перед тем как я с проклятой обниматься полюбил.

Кровью каждая горела предо мною головня,

Догорела и истлела, почернела для меня,

Как безжизненное тело в пасти дымного огня.

Ведьма ярче разгорелась, та же всё – и вот не та,

Что-то вместе мы убили, как рубин – ее уста,

Как расплавленным рубином, красной тканью обвита.

Красным ветром, алым вихрем закрутилась над путем,

Искры с свистом уронила ослепительным дождем,

Обожгла, и опьянила, и исчезла… Что ж потом?

На глухой лесной поляне я один среди стволов,

Слышу вздохи, слышу ропот, звуки дальних голосов,

Точно шепот убиенных, точно пленных тихий зов.

Вот что было, что узнал я, что случилося со мной –

Там, где лапы темных елей перемешаны с сосной,

В час полночный, в час зловещий, под ущербною луной.

‹15 июля 1903›

Печаль Луны

3

Ты мне была сестрой, то нежною, то страстной,

И я тебя любил, и я тебя люблю.

Ты призрак дорогой… бледнеющий… неясный…

О, в этот лунный час я о тебе скорблю!

Мне хочется, чтоб Ночь, раскинувшая крылья,

Воздушной тишиной соединила нас.

Мне хочется, чтоб я, исполненный бессилья,

В твои глаза струил огонь влюбленных глаз.

Мне хочется, чтоб ты, вся бледная от муки,

Под лаской замерла, и целовал бы я

Твое лицо, глаза, и маленькие руки.

И ты шепнула б мне: «Смотри, я вся – твоя!»

Я знаю, все цветы для нас могли возникнуть,

Во мне дрожит любовь, как лунный луч в волне.

И я хочу стонать, безумствовать, воскликнуть:

«Ты будешь навсегда любовной пыткой мне!»

«Отчего мне так душно? Отчего мне так скучно?..»

Отчего мне так душно? Отчего мне так скучно?

Я совсем остываю к мечте.

Дни мои равномерны, жизнь моя однозвучна,

Я застыл на последней черте.

Только шаг остается, только миг быстрокрылый,

И уйду я от бледных людей.

Для чего же я медлю пред раскрытой могилой?

Не спешу в неизвестность скорей?

Я не прежний веселый, полубог вдохновенный,

Я не гений певучей мечты.

Я угрюмый заложник, я тоскующий пленный,

Я стою у последней черты.

Только миг быстрокрылый, и душа, альбатросом,

Унесется к неведомой мгле.

Я устал приближаться от вопросов к вопросам,

Я жалею, что жил на земле.

Благовещенье в Москве

Благовещенье и свет,

Вербы забелели.

Или точно горя нет,

Право, в самом деле?

Благовестие и смех,

Закраснели почки.

И на улицах – у всех

Синие цветочки.

Сколько синеньких цветков,

Отнятых у снега.

Снова мир и свеж и нов,

И повсюду – нега.

Вижу старую Москву

В молодом уборе.

Я смеюсь, и я живу –

Солнце в каждом взоре.

От старинного Кремля

Звон плывет волною.

А во рвах живет земля

Молодой травою.

В чуть пробившейся траве

Сон весны и лета.

Благовещенье в Москве –

Это праздник света!

К Елене

О Елена, Елена, Елена,

Как виденье, явись мне скорей.

Ты бледна и прекрасна, как пена

Озаренных луною морей.

Ты мечтою открыта для света,

Ты душою открыта для тьмы.

Ты навеки свободное лето,

Никогда не узнаешь зимы.

Ты для мрака открыта душою,

Но во тьме ты мерцаешь, как свет.

И, прозрев, я навеки с тобою,

Я – твой раб, я – твой брат – и поэт.

Ты сумела сказать мне без речи:

С красотою красиво живи,

Полюби эту грудь, эти плечи,

Но, любя, полюби без любви.

Ты сумела сказать мне без слова:

Я свободна, я вечно одна,

Как роптание моря ночного,

Как на небе вечернем луна.

Ты правдива, хотя ты измена,

Ты и смерть, ты и жизнь кораблей.

О Елена, Елена, Елена,

Ты красивая пена морей.

«Я ненавижу человечество…»

Я ненавижу человечество,

Я от него бегу спеша.

Мое единое отечество –

Моя пустынная душа.

С людьми скучаю до чрезмерности,

Одно и то же вижу в них.

Желаю случая, неверности,

Влюблен в движение и в стих.

О, как люблю, люблю случайности,

Внезапно взятый поцелуй,

И весь восторг – до сладкой крайности,

И стих, в котором пенье струй.

Золотая рыбка

В замке был веселый бал,

Музыканты пели.

Ветерок в саду качал

Легкие качели.

В замке, в сладостном бреду,

Пела, пела скрипка.

А в саду была в пруду

Золотая рыбка.

И кружились под Луной,

Точно вырезные,

Опьяненные весной,

Бабочки ночные.

Пруд качал в себе звезду,

Гнулись травы гибко.

И мелькала там в пруду

Золотая рыбка.

Хоть не видели ее

Музыканты бала,

Но от рыбки, от нее,

Музыка звучала.

Чуть настанет тишина,

Золотая рыбка

Промелькнет, и вновь видна

Меж гостей улыбка.

Снова скрипка зазвучит,

Песня раздается.

И в сердцах любовь журчит,

И весна смеется.

Взор ко взору шепчет: «Жду!»

Так светло и зыбко.

Оттого, что там в пруду –

Золотая рыбка.

Старый дом

Прерывистые строки

В старинном доме есть высокий зал,

Ночью в нем слышатся тихие шаги,

В полночь оживает в нем глубина зеркал –

И из них выходят друзья и враги.

Бойтесь безмолвных людей,

Бойтесь старых домов,

Страшитесь мучительной власти несказанных слов,

Живите, живите – мне страшно – живите скорей.

Кто в мертвую глубь враждебных зеркал

Когда-то бросил безответный взгляд,

Тот зеркалом скован, – и высокий зал

Населен тенями, и люстры в нем горят.

Канделябры тяжелые свет свой льют,

Безжизненно тянутся отсветы свечей,

И в зал, в этот страшный призрачный приют,

Привиденья выходят из зеркальных зыбей.

Есть что-то змеиное в движении том,

И музыкой змеиною вальс поет,

Шорохи, шелесты, шаги… О старый дом,

Кто в тебя дневной, не полночный свет прольет?

Кто в тебе тяжелые двери распахнет?

Кто воскресит нерассказанность мечты?

Кто снимет с нас этот мучительный гнет?

Мы – только отражения зеркальной пустоты?

Мы кружимся бешено один лишь час,

Мы носимся с бешенством скорее и скорей,

Дробятся мгновения и гонят нас,

Нет выхода, и нет привидениям дверей.

Мы только сплетаемся в пляске на миг,

Мы кружимся, не чувствуя за окнами луны,

Пред каждым и с каждым – его же двойник,

И вновь мы возвращаемся в зеркальность глубины.

Мы, мертвые, уходим незримо туда,

Где будто бы всё ясно и холодно-светло,

Нам нет возрожденья, не будет никогда,

Что сказано – отжито, не сказано – прошло.

Бойтесь старых домов,

Бойтесь тайных их чар,

Дом тем более жаден, чем он более стар,

И чем старше душа, тем в ней больше задавленных слов.

Безглагольность

Есть в русской природе усталая нежность,

Безмолвная боль затаенной печали,

Безвыходность горя, безгласность, безбрежность,

Холодная высь, уходящие дали.

Приди на рассвете на склон косогора, –

Над зябкой рекою дымится прохлада,

Чернеет громада застывшего бора,

И сердцу так больно, и сердце не радо.

Недвижный камыш. Не трепещет осока.

Глубокая тишь. Безглагольность покоя.

Луга убегают далеко-далеко.

Во всем утомленье, глухое, немое.

Войди на закате, как в свежие волны,

В прохладную глушь деревенского сада, –

Деревья так сумрачно-странно-безмолвны,

И сердцу так грустно, и сердце не радо.

Как будто душа о желанном просила,

И сделали ей незаслуженно больно.

И сердце простило, но сердце застыло.

И плачет, и плачет, и плачет невольно.

У моря ночью

У моря ночью, у моря ночью

Темно и страшно. Хрустит песок.

О, как мне больно у моря ночью.

Есть где-то счастье. Но путь далек.

Я вижу звезды. Одна мне светит

Других светлее и всех нежней.

Но если сердце ее отметит, –

Она далёко, не быть мне с ней.

Я умираю у моря ночью,

Песок затянет, зальет волна.

У моря ночью, у моря ночью

Меня полюбит лишь Смерть одна.

Меж подводных стеблей

Хорошо меж подводных стеблей.

Бледный свет. Тишина. Глубина.

Мы заметим лишь тень кораблей,

И до нас не доходит волна.

Неподвижные стебли глядят,

Неподвижные стебли растут.

Как спокоен зеленый их взгляд,

Как они бестревожно цветут.

Безглагольно глубокое дно,

Без шуршанья морская трава.

Мы любили, когда-то, давно,

Мы забыли земные слова.

Самоцветные камни. Песок.

Молчаливые призраки рыб.

Мир страстей и страданий далек.

Хорошо, что я в море погиб.

«Бог создал мир из ничего…»

Бог создал мир из ничего.

Учись, художник, у него, –

И если твой талант крупица,

Соделай с нею чудеса,

Взрасти безмерные леса

И сам, как сказочная птица,

Умчись высоко в небеса,

Где светит вольная зарница,

Где вечный облачный прибой

Бежит по бездне голубой.

«Зимой ли кончается год…»

Зимой ли кончается год,

Иль осенью, право, не знаю.

У сердца особенный счет,

Мгновенья я в годы вменяю.

И год я считаю за миг,

Раз только мечта мне прикажет,

Раз только мне тайный родник

Незримое что-то покажет.

Спросила ты, сколько мне лет,

И так усмехнулась мне тонко.

Но ты же ведь знаешь: поэт

Моложе, наивней ребенка.

Но также могла бы ты знать,

Что всю многозыблемость света

Привыкло в себе сохранять

Бездонное сердце поэта.

Я старше взметнувшихся гор, –

Кто вечности ближе, чем дети?

Гляди в ускользающий взор,

Там целое море столетий!

Из книги «Литургия красоты»

Стихийные гимны

1905

Вся земля – моя, и мне дано пройти по ней.

Аполлоний Тианский

Люди Солнце разлюбили, надо к Солнцу их вернуть,

Свет Луны они забыли, потеряли Млечный Путь.

Развенчав Царицу-Воду, отрекаясь от Огня,

Изменили всю Природу, замок Ночи, праздник Дня.

В тюрьмах дум своих, в сцепленьи зданий-склепов, слов-могил

Позабыли о теченьи Чисел, Вечности, Светил.

Но качнулось коромысло золотое в Небесах,

Мысли Неба, Звезды-Числа, брызнув, светят здесь в словах.

Здесь мои избрали строки, пали в мой журчащий стих,

Чтоб звенели в нем намеки всех колодцев неземных.

Чтоб к Стихиям, людям бледным, показал я светлый путь,

Чтобы вновь стихом победным, в Царство Солнца всех вернуть.

Мировая тюрьма

Когда я думаю, как много есть Вселенных,

Как много было их, и будет вновь и вновь,

Мне Небо кажется тюрьмой несчетных пленных,

Где свет закатности есть жертвенная кровь.

Опять разрушатся все спайки, склейки, скрепы,

Все связи рушатся, – и снова будет Тьма.

Пляс жадных атомов, чудовищно-свирепый,

Циклон незримостей, стихийная Чума.

И вновь сомкнет, скует водоворот спиральный,

Звено упорное сложившихся планет,

И странной музыкой, безгласной и печальной,

В эфирных пропастях польется звездный свет.

И как в былые дни, чтоб прочным было зданье,

Под основание бывал живой зарыт, –

В блестящих звездностях есть бешенство страданья,

Лучист Дворец Небес, но он из тяжких плит.

К славянам

Славяне, вам светлая слава –

За то, что вы сердцем открыты,

Веселым младенчеством нрава

С природой весеннею слиты.

К любому легко подойдете,

С любым вы смеетесь как с братом,

И всё, что чужого возьмете,

Вы топите в море богатом.

Враждуя с врагом поневоле,

Сейчас помириться готовы,

Но если на бранном вы поле –

Вы тверды и молча суровы.

И снова мечтой расцвечаясь,

Вы – где-то, забывши об узком,

И светят созвездья, качаясь,

В сознании польском и русском.

Звеня, разбиваются цепи,

Шумит, зеленея, дубрава,

Славянские души – как степи,

Славяне, вам светлая слава!

Железный шар

Не говори мне: Шар Земной, скажи точнее: Шар Железный,

И я навеки излечусь от боли сердца бесполезной.

Да, Шар Железный с круговым колодцем скрытого огня

И легким слоем верховым земли с полями ячменя.

С полями ржи, с лугами трав, с зелеными коврами леса,

С громадой гор, где между скал недвижных туч висит завеса,

И с этой плесенью людской, где ярче всех – кто всех старей,

Кто мозг свой жадный расцветил на счет умов других людей.

Я только должен твердо знать, что жёсток этот Шар Железный.

И пусть, и пусть. Зачем же грусть? Мы с ним летим воздушной бездной.

Зачем же мягким буду я в железный, в жесткий этот век?

Я меч беру – и я плыву – до устья пышных – пышных рек.

‹1904›

В белом

Я сидел с тобою рядом,

Ты была вся в белом.

Я тебя касался взглядом

Жадным, но несмелым.

Я хотел в твой ум проникнуть

Грезой поцелуя.

Я хотел безгласно крикнуть,

Что тебя люблю я.

Но кругом сидели люди,

Глупо говорили.

Я застыл в жестоком чуде,

Точно был в могиле.

Точно был в гробу стеклянном,

Где-то там – другие.

Я – с своим виденьем странным –

В сказке летаргии.

И твои глаза горели

В непостижной дали.

Но мои сказать не смели,

Почему мерцали.

Ты – невеста, ты – чужая,

Ты и он – мечтанья.

Но застыл я, твердо зная,

Что любовь – страданье.

Вижу, вижу, как другого

Счастье ослепило.

Я утратил силу слова,

Но сильна могила.

Кто узнал с другим слиянье,

Тем не возродиться.

Я застыл, как изваянье,

Знаю: нам не слиться.

Смерть свои соткала сети,

Смерть непобедима.

Если есть любовь на свете,

Ты лишь мной любима!

Январь 1904

Бедлам наших дней

Безумствуют, кричат, смеются,

Хохочут, бешено рыдают,

Предлинным языком болтают,

Слов не жалеют, речи льются

Многоглагольно и нестройно,

Бесстыдно, пошло, непристойно.

Внимают тем, кто всех глупее,

Кто долог в болтовне тягучей,

Кто, человеком быть не смея,

Но тварью быть с зверьми умея,

Раскрасит краскою линючей

Какой-нибудь узор дешевый,

Приткнет его на столб дубовый

И речью нудною, скрипучей

Под этот стяг сбирает стадо,

Где всякий с каждым может спорить,

Кто всех животней мутью взгляда,

Кто лучше сможет свет позорить.

О сердце, есть костры и светы,

Есть в блеск одетые планеты,

Но есть и угли, мраки, дымы

На фоне вечного горенья.

Поняв, щади свои мгновенья,

Ты видишь: эти – одержимы,

Беги от них, им нет спасенья,

Им радостно, что бес к ним жмется,

Который глупостью зовется,

Он вечно ищет продолженья, –

Чтоб корм найти, в хлевах он бродит, –

И безошибочно находит

Умалишенные виденья.

О сердце, глупый бес – как Лама,

Что правит душами в Тибете:

Один умрет – другой, для срама,

Всегда в запасе есть на свете.

Беги из душного Бедлама

И знай, что, если есть спасенье

Для прокаженных, – есть прозренье,

И что слепцы судьбой хранимы, –

Глупцы навек неизлечимы.

Мой завет

Я не устану быть живым,

Ручей поет, я вечно с ним,

Заря горит, она – во мне,

Я в вечно творческом Огне.

Затянут в свет чужих очей,

Я – в нежном золоте лучей,

Но вдруг изменится игра,

И нежит лунность серебра.

А Ночь придет, а Ночь темна, –

В душе есть светлая страна,

И вечен светоч золотой

В стране, зовущейся Мечтой.

Мечта рождает Красоту,

Из нежных слов я ткань плету,

Листок восходит в лепесток,

Из легких строк глядит цветок.

Мгновений светлый водопад

Нисходит в мой цветущий сад,

Живите ж все, любите сон, –

Прекрасен он, кто в Жизнь влюблен.

Земля

Поэма (Отрывки)

2

Странный мир противоречья,

Каждый атом здесь иной,

Беззаветность, бессердечье,

Лютый холод, свет с весной.

Каждый миг и каждый атом

Ищут счастия везде,

Друг за другом, брат за братом,

Молят, жаждут: «Где же? Где?»

Каждый миг и каждый атом

Вдруг с себя свергают грусть,

Любят, дышат ароматом,

Шепчут: «Гибнем? Что же! Пусть!»

И мечтают, расцветают,

Нет предела их мечте.

И внезапно пропадают,

Вдруг исчезнут в пустоте.

О, беспутница, весталка,

О, небесность, о, Земля!

Как тебе себя не жалко?

Кровью дышат все поля.

Кровью дышат розы, маки,

И дневные две зари.

Вечно слышен стон во мраке:

«В гробе тесно! Отвори!»

«Помогите! помогите!» –

Что за странный там мертвец?

Взял я нити, сплел я нити,

Рву я нити, есть конец.

Если вечно видеть то же,

Кто захочет видеть сон?

Тем он лучше, тем дороже,

Что мгновенно зыбок он.

Ярки маки, маки с кровью,

Ярки розы, в розах кровь,

Льни бесстрашно к изголовью,

Спи смертельно, встанешь вновь.

Для тебя же – мрак забвенья,

Смерти прочная печать,

Чтобы в зеркале мгновенья

Ты красивым был опять.

Люди, травы, камни, звери,

Духи высшие, что здесь,

Хоть в незримой, близкой сфере, –

Мир земной прекрасен весь.

Люди бледные, и травы,

Камни, звери и цветы,

Все в своем явленье правы,

Все живут для Красоты.

Все в великом сложном Чуде –

И творенье, и творцы,

Служат страсти звери, люди,

Жизнь идет во все концы.

Всюду звери, травы, камни,

Люди, люди, яркий сон.

Нет, не будет никогда мне

Жаль, что в Мире я рожден!

Все вражды и все наречья –

Буквы свитка моего,

Я люблю противоречья, –

Как сверкнуть мне без него!

4

Мерно, размерно земное страдание.

Хоть беспримерно по виду оно.

Вижу я в зеркале снов и мечтания,

Вижу глубокое дно.

Вечно есть вечер, с ним свет обаянья,

В новом явленье мечты и огни.

В тихие летние дни

Слышится в воздухе летнем жужжанье,

Гул голосов,

Звон и гуденье, как будто бы пенье

Тысяч, о, нет, мириад комаров.

Нет их меж тем в глубине отдаленья,

Нет и вблизи. Это сон? Наважденье?

Это – подъятье воздушных столбов.

Полосы воздуха вверх убегают,

Полосы воздуха нежно сверкают,

И непрерывность гуденья слагают,

Улей воздушный в садах облаков.

Му́ка долга́, но короче, короче, –

Души предчувствуют лучшие дни.

В светлые зимние ночи

В Небо взгляни.

Видишь созвездья, и их постоянства?

Видишь ты эту бездонность пространства?

В этих морях есть свои жемчуга,

Души там носятся в плясках навеки,

Вихри там просятся в звездные реки,

Всплески созвездные бьют в берега.

Чу, лишь сознанию внятные струны,

С солнцами солнца, и с лунами луны,

Моря планетного мчатся буруны,

Твердость Эфира лучами сверля, –

Марсы, Венеры, Вулканы, Нептуны,

Вот! Между ними – Земля!

Где же все люди? Их нет. Все пустынно.

Все так духовно, согласно, причинно,

Нет человеков нигде.

Только твоя гениальность сознанья,

Сердца бездонного с сердцем слиянье,

Звездного моря вовне излиянье,

Песня звезды к отдаленной звезде.

Полосы, полосы вечного Света.

Радостной тайною Небо одето, –

Близко так стало, что было вдали.

Непостижимо прекрасное чудо: –

Мчимся туда мы, ниспавши оттуда.

В глыбах бесцветных – восторг изумруда,

Майская сказка Земли.

5

В зеленом и белом тумане,

И в дымке светло-голубой,

Земля в мировом караване

Проходит, любуясь собой.

Растенья земные качает,

Поит опьяненьем цветы.

И ночь мировая венчает

Невесту небесной мечты.

Сплетает в союзе небесном

То с Солнцем ее, то с Луной,

С Венерой в содружестве тесном,

С вечерней своей тишиной.

Всех любит Земля молодая,

Ей разных так сладко любить,

Различностью светов блистая,

Стожизненным можешь ты быть.

И вот половиною шара,

В котором Огонь без конца,

В горенье дневного пожара

Земля опьяняет сердца.

И в это же самое время

Другой половиной своей

Чарует влюбленное племя

Внушеньями лунных лучей.

И странно желанно слиянье

С Землею двух светочей в Три.

Люби, говорит обаянье,

Бери – мы с тобою цари.

Качает нас Вечность, качает,

Пьянеют земные цветы.

И Полночь, и День отвечает

Невесте небесной мечты.

Из книги «Фейные сказки»

Детские песенки

1905

Посвящение[8]

Солнечной Нинике с светлыми глазками –

Этот букетик из тонких былинок.

Ты позабавишься Фейными сказками,

После – блеснешь мне зелеными глазками, –

В них не хочу я росинок.

Вечер далек – и до вечера встретится

Много нам: гномы, и страхи, и змеи.

Чур, не пугаться, – а если засветятся

Слезки, пожалуюсь Фее.

Sillamäggi, Estl.

1905, Sept. 7

Наряды феи

У Феи – глазки изумрудные,

Всё на траву она глядит.

У ней наряды дивно-чудные:

Опал, топаз и хризолит.

Есть жемчуга из света лунного,

Каких не видел взор ничей.

Есть поясок покроя струнного

Из ярких солнечных лучей.

Еще ей платье подвенечное

Дал колокольчик полевой,

Сулил ей счастье бесконечное,

Звонил в цветок свой голубой.

Росинка с грезой серебристою

Зажглась алмазным огоньком.

А ландыш свечкою душистою

Горел на свадьбе с Светляком.

Фея за делом

К Фее в замок собрались

Мошки и букашки.

Перед этим напились

Капелек с ромашки.

И давай жужжать, галдеть

В зале паутинной, –

Точно выискали клеть,

А не замок чинный.

Стали жаловаться все

С самого начала,

Что ромашка им в росе

Яду подмешала.

А потом на комара

Жаловалась муха:

Говорит, мол, я стара,

Плакалась старуха.

Фея слушала их вздор

И сказала: «Верьте,

Мне ваш гам и этот сор

Надоел до смерти».

И велела пауку,

Встав с воздушных кресел,

Чтобы тотчас на суку

Сети он развесил.

И немедля стал паук

Вешать паутинки.

А она пошла на луг –

Проверять росинки.

Седой одуванчик

Одуванчик, целый мир,

Круглый, как земля,

Ты зовешь меня на пир,

Серебря поля.

Ты мне ясно говоришь:

Расцветай с весной.

Будет нега, будет тишь,

Будь в веселье мной.

Поседеешь, отцветешь,

Разлетишься весь.

Но тоска и страхи – ложь,

Счастье вечно здесь.

Поседеешь, но седой

Помни свой черед.

Будешь снова золотой,

Утром, через год.

Осенняя радость

Радость может ждать на каждом повороте.

Не грусти. Не надо. Посмотри в окно.

Осень в желтых листьях, в нежной позолоте

Медленно колдует. Что нам суждено?

Разве мы узнаем? Разве разгадаем?

Будем ждать, что чары улыбнутся нам.

Пляска мертвых листьев завершится маем.

Лютики засветят снова по лугам.

Даже и сегодня… Ум предав заботе,

Шел я хмурый, скучный по лесной глуши,

Вдруг на самой тропке, да на повороте,

Красный цвет мелькнул мне в ласковой тиши.

Спелая рябина прямо предо мною,

Алая калина тут же рядом с ней.

Мы нарвем ветвей их на зиму с тобою,

Пред окном повесим комнатки твоей.

Прилетит снегирь смешной и неуклюжий,

Раза два чирикнет, клюнет – да и прочь.

И метель завоет, всё затянет стужей,

Но зимой, пред лампой, так уютна ночь.

И пока на всполье будут свисты вьюги,

Сон тебя овеет грезой голубой.

«Милый, что я вижу! Лютики на луге!

Хороводы травок! Ах, и я с тобой!»

Зима

Поля затянуты недвижной пеленой,

Пушисто-белыми снегами.

Как будто навсегда простился мир с весной,

С ее цветками и листками.

Окован звонкий ключ. Он у зимы в плену.

Одна метель поет, рыдая.

Но солнце любит круг. Оно хранит весну.

Опять вернется молодая.

Она пошла бродить в чужих краях,

Чтоб мир изведал сновиденья,

Чтоб видел он во сне, что он лежит в снегах

И вьюгу слушает – как пенье.

Из книги «Злые чары»

1906

Долго ночь меркнет; заря свет запала; мгла поля покрыла; кровавые зори свет поведают; черные тучи с моря идут; хотят прикрыти четыре солнца; а в них трепещут синие молнии.

«Слово о полку Игореве»

Зов

Я овеян дыханьями многих морей,

Я склонялся над срывами гор,

Я молился ветрам: «О, скорее, скорей!»,

Я во всем уходил на простор.

Я не знаю цепей, я не ведаю слов

Возбранить чьи б то ни было сны,

Я для злейших врагов не хотел бы оков,

А желал бы улыбки весны.

Я не знаю тоски, я сильнее скорбей

На разгульном пиру бытия,

Я овеян дыханьями вольных морей,

Будьте вольными, братья, как я!

Детство

Как прелестен этот бред,

Лепет детских слов.

Предумышленности нет,

Нет в словах оков.

Сразу – Солнце и Луна,

Звезды и цветы.

Вся Вселенная видна,

Нет в ней темноты.

Все, что было, – здесь сейчас,

Все, что будет, – здесь.

Почему ж ты, Мир, для нас –

Не ребенок, весь?

Северное взморье

Небо свинцовое, солнце неверное,

Ветер порывистый, воды холодные,

Словно приливная, грусть равномерная.

Мысли бесплодные, век безысходные.

Здесь даже чайками даль не осветится,

Даже и тучкою только туманится,

Раковин взору на взморье не встретится,

Камешком ярким мечта не обманется.

Зимами долгими, скудными вёснами

Думы подавлены, жизнь не взлелеяна.

Море пустынное, с темными соснами,

Кем ты задумано, кем ты осмеяно?

Август 1905

Из книги «Песни мстителя»

1907

Гнев, шорох листьев древесных, он нашептывает, он рукоплещет, он сочетает, единит.

Майя

Волчье время

Я смотрю в родник старинных наших слов,

Там провиденье глядится в глубь веков.

Словно в зеркале, в дрожании огней,

Речь старинная – в событьи наших дней.

Волчье время – с ноября до февраля,

Ты растерзана, родимая земля.

Волколаки и вампиры по тебе

Ходят с воем, нет и меры их гурьбе.

Что ни встретится живого – пища им,

Их дорога – трупы, трупы, дым и дым.

Что ни встретится живого – загрызут,

Где же есть на них управа – правый суд?

Оболгали, осквернили все кругом.

Целый край – один сплошной кровавый ком.

С ноября до февраля был волчий счет,

С февраля до коих пор другой идет?

Волчьи души, есть же мера, наконец,

Слишком много было порвано сердец,

Слишком много было выпито из жил

Крови, крови, кровью мир вам послужил.

Он за службу ту отплатит вам теперь,

В крайний миг и агнец может быть как зверь.

В вещий миг предельно глянувших расплат,

С вами травы как ножи заговорят.

Есть для оборотней страшный оборот,

Казнь для тех, кто перепутал всякий счет.

Волчье время превратило всех в волков,

Волчьи души, зуб за зуб, ваш гроб готов.

Славянский язык

Чист, речист язык славянский был всегда,

Чист, речист, певуч, как звучная вода.

Чутко-нежен, как над влагою камыш,

Как ковыль, когда в степи ты спишь – не спишь.

Сладко-долог, словно светлые мечты,

В утро мая, в час, когда цветут цветы.

Поцелуй, но он лелеен, он лукав,

Как улыбка двух влюбленных в миг забав.

А порой, как за горою гулкий гром,

Для врага угроза верной мести в нем.

А порой, для тех, чья жизнь один разбой,

Он как Море, что рокочет вперебой.

Он как Море, он как буря, как пожар,

Раз проснется, рушит все его удар.

Он проснулся, в рьяном гневе сны зажглись.

Кто разгневал? Прочь с дороги! Берегись!

Из книги «Жар-птица»

Свирель славянина

1907

Стих о величестве Солнца

Величество Солнца великие поприща в небесах пробегает легко,

Но малым нам кажется, ибо в далекости от Земли отстоит высоко.

Одежды у Солнца с короною – царские, много тысяч есть ангелов с ним,

По вся дни хождаху с ним, егда же зайдет оно, есть и отдых одеждам златым.

Те ангелы божии с него совлекают их, на Господень кладут на престол,

И на ночь три ангела у Солнца останутся, чтоб в чертог его – враг не вошел.

И только что к Западу сойдет оно, красное, – это час есть для огненных птиц,

Нарицаемых: финиксы и ксалавы горючие, – упадают, летучие, ниц.

Пред Солнцем летят они и блестящие крылия в океянстей макают воде

И кропят ими Солнце, – да жаром пылающим не спалит поднебесность нигде.

И егда от огня обгорает их перие, в океан упадают они,

В океане купаются и в воде обновляются, – снова светлы на новые дни.

И едва в полуночь от престола господнего двигнет ангел покров и венец,

Петел тут пробуждается, глас его возглашается – из конца поднебесной в конец.

И до света свершается эта песнь предрассветная – от жилищ до безлюдных пустынь.

Бог-творец величается, радость в мир возвещается, радость темным и светлым. Аминь.

Перун

У Перуна рост могучий,

Лик приятный, ус златой,

Он владеет влажной тучей,

Словно девой молодой.

У Перуна мысли быстры,

Что захочет – так сейчас.

Сыплет искры, мечет искры

Из зрачков сверкнувших глаз.

У Перуна знойны страсти,

Но, достигнув своего,

Что любил он – рвет на части,

Тучу сжег – и нет его.

ЛЕС

1

Пробуждается с весною,

Переливною волною

Зеленеет на ветвях.

Отзовется гулким эхом

Криком, гиканьем и смехом,

Для потехи будит страх.

Кружит, манит и заводит,

В разных обликах проходит,

С каждым разное всегда.

Малой травкой – на опушке,

В старом боре – до верхушки,

Вона, вон где борода.

Лапти вывернул, и правый

Вместо левого, лукавый,

Усмехаясь, натянул.

То же сделал и с другою,

В лапоть скрытою, ногою,

И пошел по лесу гул.

То же сделал и с кафтаном,

И со смехом, словно пьяным,

Застегнул наоборот.

В разнополость нарядился,

В человечий лик вместился,

Как мужик идет, поет.

Лишь спроси его дорогу,

Уж помолишься ты Богу,

Уж походишь по лесам.

Тот же путь сто раз измеришь,

Твердо в Лешего поверишь,

Будешь верить старикам.

2

Гулко в зеленом лесу откликается,

В чащах темнеет, покуда смеркается,

Смотрит в сплетенных кустах.

Прячется, кажется, смутным видением,

Где-то там, с шепотом, с хохотом, с пением,

С шорохом быстрым возникнет в листах.

Лапчатой елью от взора укроется.

Встанет, и в росте внезапно удвоится,

Вспрыгнет, и с треском обломится сук.

Вырос, с вершиной шурша обнимается,

Сразу на многих деревьях качается,

Тянется тысячью рук.

Вот отовсюду качанья и ропоты,

Тени, мигания, шорохи, шепоты,

Кто-то, кто долго был мертвым, воскрес.

Что-то, что было в беззвучном, в неясности,

Стало грозящим в своей многогласности, – Лес!

3

Смотрит из тихих озер,

Манит в безгласную глубь,

Ветви сплетает в узор.

– Лес, приголубь!

Тянет войти в изумруд,

С пыльного манит пути,

В глушь, где деревья цветут.

– Лес, защити!

Шепчет несчетной листвой,

Морем зеленых пустынь.

Лес, я такой же лесной,

– Лес, не покинь!

Райские птицы

На Макарийских островах,

Куда не смотрят наши страны,

Куда не входят смерть и страх

И не доходят великаны, –

На Макарийских островах

Живут без горя человеки,

Там в изумрудных берегах

Текут пурпуровые реки.

Там камни ценные цветут,

Там всё в цветеньи вечно-юном,

Там птицы райские живут –

Волшебный Сирин с Гамаюном.

И если слышим мы во сне

Напев, который многолирен,

В тот час в блаженной той стране

Поет о счастьи светлый Сирин.

И если звоном нежных струн

Ты убаюкан, засыпая,

Так это птица Гамаюн

Поет в безвестном, голубая.

Из книги «Птицы в воздухе»

Строки напевные

1908

С ветрами

Душа откуда-то приносится ветрами,

Чтоб жить, светясь в земных телах.

Она, свободная, как вихрь, владеет нами

В обманно-смертных наших снах.

Она как молния, она как буревестник,

Как ускользающий фрегат,

Как воскресающий отшедших в смерть кудесник,

С которым духи говорят.

Душа – красивая, она смеется с нами,

Она поет на темном дне.

И как приносится – уносится с ветрами,

Чтоб жить в безмерной вышине.

Город

Сколько в Городе дверей, – вы подумали об этом?

Сколько окон в высоте по ночам змеится светом!

Сколько зданий есть иных, тяжких, мрачных, непреклонных,

Однодверчатых громад, ослепленно-безоконных.

Склады множества вещей, в жизни будто бы полезных.

Убиение души – ликом стен, преград железных.

Удавление сердец – наклоненными над нами

Натесненьями камней, этажами, этажами.

Семиярусность гробов ты проходишь коридором.

Пред враждебностью дверей ты скользишь смущенным вором.

Потому что ты один. Потому что камни дышат.

А задверные сердца каменеют и не слышат.

Повернется в дырке ключ – постучи – увидишь ясно,

Как способно быть лицо бесподходно-безучастно.

Ты послушай, как шаги засмеялись в коридоре.

Здесь живые – сапоги, и безжизненность – во взоре.

Замыкайся уж и ты, и дыши дыханьем Дома.

Будет впредь и для тебя тайна комнаты знакома.

Стены летопись ведут, и о петлях повествуют.

Окна – дьяволов глаза. Окна ночи ждут.

Колдуют.

Юной кубанке

Когда я близ тебя, мне чудится Египет,

Вот – ночи Африки звездятся в вышине.

Так предвещательно и так тревожно мне, –

Фиал любви еще не выпит.

Еще касался я так мало черных глаз,

И ночь твоих волос я разметать не смею.

Я дам тебе века, царица, – будь моею,

Смотри: Вселенная – для нас!

Облачная лестница

Если хочешь в край войти вечно-золотой,

Облачную лестницу нужно сплесть мечтой,

Облачные лестницы нас ведут туда,

Где во сне бываем мы только иногда.

А и спать не нужно нам, лишь возьми росу,

Окропи вечернюю света полосу

И, скрепивши облачко месячным лучом,

В путь иди, не думая больше ни о чем.

Возглас боли

Я возглас боли, я крик тоски.

Я камень, павший на дно реки.

Я тайный стебель подводных трав.

Я бледный облик речных купав.

Я легкий призрак меж двух миров.

Я сказка взоров. Я взгляд без слов.

Я знак заветный, – и лишь со мной

Ты скажешь сердцем: «Есть мир иной».

Из книги «Зеленый вертоград»

Звездоликий

Лицо его было как солнце – в тот час, когда солнце в зените,

Глаза его были как звезды – пред тем, как сорваться с небес,

И краски из радуг служили как ткани, узоры и нити

Для пышных его одеяний, в которых он снова воскрес.

Кругом него рдянились громы в обрывных разгневанных тучах,

И семь золотых семизвездий, как свечи, горели пред ним,

И гроздья пылающих молний цветами раскрылись на кручах,

«Храните ли Слово?» – он молвил, мы крикнули с воплем: «Храним».

«Я первый, – он рек, – и последний», – и гулко ответили громы,

«Час жатвы, – сказал Звездоликий. – Серпы приготовьте. Аминь».

Мы верной толпою восстали, на небе алели изломы,

И семь золотых семизвездий вели нас к пределам пустынь.

‹1907›

Из книги «Хоровод времен»

По бледной долине

По бледной долине приходят, уходят, проходят несчетные духи,

Там юноши, взрослые, малые дети, и старцы идут и старухи.

С Востока на Запад, с Заката к Востоку, и снова на Запад с Востока.

Приходят, уходят, и ходят, и бродят, не знают ни часа, ни срока.

Встречаясь, качают они головами, и шепчут о благости Бога,

И все, проходя, проиграют цепями, и вечно, и вечно дорога.

И вдруг от Востока на Запад прольется разливное красное пламя,

Один усмехнется, другой ужаснется, но каждый почувствует знамя.

И вдруг от Заката к Востоку вернется и злато, и бархат, и алость,

И духи считают, колдуют, гадают, пока не сомнет их усталость.

Тогда, бесконечно взывая о мести, о чести, о славе, о чарах,

Несчетные духи, согбенно, проходят, как тени в безмерных пожарах.

По бледной долине, в пустыне, как в сплине, доныне безумствуют духи.

И юноши седы, и дряхлые дети, и юны, меж старцев, старухи.

Люблю тебя

Poiche vivo per te solo[9]

Люблю тебя, люблю, как в первый час,

Как в первый миг внезапной нашей встречи.

Люблю тебя. Тобою я зажглась.

В моей душе немолкнущие речи.

И как мою любовь я назову?

Восторгом ли? Мученьем ли? Борьбою?

Ей нет конца, покуда я живу,

Затем что я живу одним тобою.

Из книги «Зарево зорь»

1912

Всем тем, в чьих глазах отразились мои зори, отдаю я отсвет их очей.

В зареве зорь

С сердцем ли споришь ты? Милая! Милая!

С тем, что певуче и нежно, не спорь.

Сердце я. Греза я. Воля я. Сила я.

Вместе оденемся в зарево зорь.

Вместе мы встретили светы начальные,

Вместе оденемся в черный покров.

Но не печальные – будем зеркальные

В зареве зорном мерцающих снов.

‹1910›

Последняя заря

Я вижу свет моей зари последней.

Она вдали широко разлилась.

Безгласный звон. Мольбы цветной обедни.

Псалмы лучей. Предвозвещенный час.

И служба дня сменяется вечерней.

Встает луна – и паутинит нить.

Чтобы душе, где пытки, – равномерней

Для всенощной смиряющей светить.

‹1909›

Печаль

Сквозь тонкие сосновые стволы –

Парча недогоревшего заката.

Среди морей вечерней полумглы –

Нагретая смолистость аромата.

И море вод, текучий океан,

Без устали шумит, взращая дюны.

О, сколько дней! О, сколько стертых стран!

Звучите, несмолкающие струны!

Мирра[10]

Мне чудится, что ты в одежде духов света

Витаешь где-то там – высоко над Землей,

Перед тобой твоя лазурная планета,

И алые вдали горят за дымной мглой.

Ты вся была полна любви невыразимой,

Неутоленности, как Сафо оных дней, –

Не может с любящим здесь слитным быть любимый,

И редки встречи душ при встрече двух людей.

Но ты, певучая, с устами-лепестками,

С глазами страстными в дрожащей мгле ресниц,

Как ты умела быть нездешней между нами,

Давала ощущать крылатость вольных птиц.

Любить в любви, как ты, так странно-отрешенно,

Смешав земную страсть с сияньем сверхземным,

Лаская, быть, как ты, быть любящим бездонно –

Сумел бы лишь сюда сошедший серафим.

Но на Земле живя, ты Землю вся любила,

Не мертвой ты была – во сне, хоть наяву.

Не в жизненных цепях была живая сила,

Но возле губ дрожал восторг: «Живу! Живу!»

И шествуя теперь, как дух, в лазурных долах,

Волнуешь странно ты глядящий хор теней,

Ты даже там идешь с гирляндой роз веселых,

И алость губ твоих в той мгле всего нежней.

‹1905›

Голубые глаза

– Отчего у тебя голубые глаза?

– Оттого, что, когда пролетала гроза,

Были молнии рдяны и сини,

Я смотрела на пляску тех синих огней

И на небо, что всё становилось синей,

А потом я пошла по пустыне,

Предо мной голубел и синел зверобой,

Колокольчик сиял и звенел голубой,

И пришла я в наш дом, на ступени,

А над ними уж ночь, голубея, плыла,

И весна королевой лазури была,

И душисто синели сирени.

‹1911›

Как ночь

Она пришла ко мне, молчащая, как ночь,

Глядящая, как ночь, фиалками-очами,

Где росы кроткие звездилися лучами,

Она пришла ко мне – такая же точь-в-точь,

Как тиховейная, как вкрадчивая ночь.

Ее единый взгляд проник до глуби тайной,

Где в зеркале немом – мое другое я,

И я – как лик ея, она – как тень моя,

Мы молча смотримся в затон необычайный,

Горящий звездностью, бездонностью и тайной.

Поля египетские

Плавно, словно иноходец,

Скачет ослик. Путь далек.

Оросительный колодец

Ноет, воет, как гудок.

Два вола идут по кругу,

Всё по кругу, без конца,

Век прикованы друг к другу

Волей знойного Творца.

И в песчаные пространства,

Дождь которых не кропил,

Для зелёного убранства

Мутной влаги ссудит Нил.

Чтоб другие были сыты,

Чтоб во мне тупой был страх,

Мной пространства грязи взрыты, –

Буду, был и есмь феллах.

Темный, голый, червь надземный,

Пастью пашни взят и сжат,

Есмь, как был я, подъяремный,

Восемь тысяч лет назад.

Из книги «Белый зодчий»

Таинство четырех светильников

1914

Кости его – серебро, тело его – золотое, волосы – камень-лазурь.

Из египетской книги волшебств

Сердце

– Сердце капризное, что тебе нужно?

С миром зачем бы не жить тебе дружно?

Хочешь, заря заблестит тебе ало?

– Нет, я хочу, чтоб сияла жемчужно.

– Хочешь покоя? – Мне этого мало.

– Хочешь, чтоб ты хоть на миг задремало?

– Нет, чтобы буря раскинулась вьюжно.

– Сердце, твое поведение – злое.

– Знаю, но я уж от века такое.

Бубенчики

Качается, качается

Бубенчик золотой.

Душа моя встречается

С давнишнею мечтой.

Как будто изначальная

Означилась струя.

Прозрачная, хрустальная,

Поет мечта моя.

Бубенчики весенние

На сказочном лугу.

Душа моя всё пленнее,

Быть вольным не могу.

В неволе я сияющей,

Бубенчики поют.

Я тающий, мечтающий,

В душе – один уют.

Она в немом цветении,

В играющем огне,

И кто-то в отдалении

Родной спешит ко мне.

Мерцающие венчики

Мне льют медвяный яд.

И слышу я: бубенчики

За лесом там звенят.

Музыка

Когда и правая и левая рука

Чрез волшебство поют на клавишах двуцветных,

И звездною росой обрызгана тоска,

И колокольчики журчат в мечтах рассветных, –

Тогда священна ты, – ты не одна из нас,

А ты как солнца луч в движении тумана,

И голос сердца ты, и листьев ты рассказ,

И в роще дремлющей идущая Диана.

Всего острей поет в тебе одна струна –

Чрез грезу Шумана и зыбкий стон Шопена.

Безумие луны! И вся ты – как луна,

Когда вскипит волна, но падает, как пена.

‹1913›

Лето

Я великое жаркое Лето,

Огнеликое чудо в дыму,

Я тепло огневого ответа,

Вопроси – всё поймешь, как сожму.

Я велю обозначиться зною, –

Многозыбкий, он виден глазам,

Я вселенскую пляску устрою

На усладу раскрытым сердцам.

Заалеется мной земляника,

Покраснеет, потупится ниц,

Переброшусь я в радостность вскрика,

В загорелые лица девиц.

Все побеги и ржи и пшеницы

В золотой я одену наряд,

Я скажу – заиграют зарницы,

Кое-где и деревни сгорят.

Я горячее алое Лето,

Я высокий предел всех живых.

Набирайтесь великого света,

Запевайте свой свадебный стих.

‹1913›

Купальницы

Вам первое место, купальницы,

В моем первозданном саду.

Вы зорь золотых усыпальницы.

Зовете. Глядите. Иду.

Вы малые солнца болотные,

Вы свечи на свежем лугу.

Кадила вы нежно-дремотные,

От детства ваш лик берегу.

Чуть глянете, вы уже маните,

Чуть вспыхнете, вами горишь.

Весну возвещать не устанете,

Зажжете осеннюю тишь.

Вы дышите, сон свой колышете,

Зарю возвещая заре.

И исповедь нежную слышите,

Что сладко любить в сентябре.

Над разливной рекой

Я видел всю Волгу, от капель до Каспия,

Я видел разлившийся Нил,

Что грезит доднесь – и навек – фараонами,

Синея меж царских могил.

Я видел в Америке реки кровавые,

И черные токи воды,

Я знаю, что в Майе есть реки подземные,

Которым не нужно звезды.

Оку полюбил я с Ильею тем Муромцем,

Когда я влюблен был и юн,

И завтра на Ганге увижу я лотосы,

Там гряну всезвонностью струн.

Но, странно Судьбою прикованный к Франции,

Я серую Сену люблю,

И, духом идя до отчизны покинутой,

Я там – засыпаю – я сплю.

Я сплю лунатически, сном ясновидящим,

И вижу разрывы плотин,

И слышу журчание волн нерасчисленных,

И звон преломления льдин.

Страна, которая молчит

Страна, которая молчит, вся в белом-белом,

Как новобрачная, одетая в покров,

Что будет тронут им, любующимся, смелым,

Несущим солнечность горячих лепестков.

Страна, которая всех дольше знает зиму

И гулкую тюрьму сцепляющего льда,

Где нет конца огням и тающему дыму,

Где долгий разговор ведет с звездой звезда.

Страна, которая за празднествами мая,

Чуть лето глянет ей, спешит сказать: «Я сплю», –

Страна великая, несчастная, родная,

Которую, как мать, жалею и люблю.

‹1913›

Из книги «Ясень»

Видение древа

1916

Ибо я зачарую мое сердце и помещу его на вершине древа в цветке.

Египетская сказка о двух братьях

Мед веков

Сперва я увидал, что мир есть песнопенье,

И я, дрожа, его пропел.

Потом я нараспев сказал стихотворенье,

То был вторичный мой предел.

Потом я начертал на камне заклинанье,

Перстообразный взнес алтарь.

И круглую луну впустил в ограду зданья,

Я был певец, колдун и царь.

Теперь, когда прошли ряды тысячелетий

И завершился круг племен,

Я помню эти дни, когда все были дети,

Как ясно помнишь яркий сон.

От вкрадчивой луны ушел к иным я чарам,

Лесной я изменил луне.

И был как во хмелю, пьянясь цветным пожаром,

И было солнце богом мне.

И там, где взметы гор, где кондор верхолетный,

И там, где желтый сон пустынь,

Сын солнца, мёд веков я накопил несчётный,

Богов венчая и богинь.

Еще сменился ряд победных ликований,

И, отойдя от пирамид,

Давно плывет мой ум в колдующем тумане,

Вновь факел ночи мне горит.

Но не луна, свеча и бледная лампада

Над ветхим саваном страниц

Меня ведут туда, откуда силой взгляда

Я вызываю сонмы лиц.

Алхимик пыльных руд, восторг пресуществленья

Из древних выманил я строк,

Я молнии велел прийти из усыпленья

И в тяжкий плуг ее запрег.

Летаю коршуном, взлетаю альбатросом,

Предвижу ход и нрав комет,

И к лунным, наконец, хочу взлететь откосам,

Все руны разобрав примет.

Звериное число

Да не смутит несведущих сегодня

То, что им было ведомо вчера.

Не праздная в моих словах игра,

И каждый зверь есть стих и мысль господня.

Я тех люблю среди зверей земли,

Те существа старинные, которым

Доверено священным договором,

Чтобы они как вестники пришли.

Меж птиц мне дорог Одиновский ворон, –

Его воспел сильнейший в знаньи чар,

Среди земных – болид небес, Эдгар,

В веках тоски рунический узор он.

Мне дорог нильский демон – крокодил,

Которому молилась египтянка,

Желанна мне яванская светлянка,

Мне дорог путь от мошки до светил.

Наш соловей, как рыцарь, слит с луною,

С Венеры прилетела к нам пчела,

Змея из преисподней приползла,

Был послан с ветвью мира голубь к Ною.

И кит был нужен в повести земной,

Лик вечности являет черепаха.

Моя душа – внимательная пряха,

Кто в пряжу слов проник – тот мудр со мной.

Звук звуков

Сейчас на Севере горит луна.

Сейчас на Севере бегут олени.

Равнина снежная мертва, ясна.

От тучек маленьких мелькают тени.

На небе стынущем огромный круг.

Какие радуги, луна, ты плавишь?

Когда б на Север мне умчаться вдруг

От черно-белого мельканья клавиш!

‹1914›

Кто кого

Настигаю. Настигаю. Огибаю. Обгоню.

Я колдую. Вихри чую. Грею сбрую я коню.

Конь мой спорый. Топи, боры, степи, горы пролетим.

Жарко дышит. Мысли слышит. Конь – огонь и побратим.

Враг мой равен. Полноправен. Чей скорей вскипит бокал?

Настигаю. Настигаю. Огибаю. Обогнал.

Январь 1915

Громовым светом

Меня крестить несли весной,

Весной, нет – ранним летом,

И дождь пролился надо мной,

И гром гремел при этом.

Пред самой церковкой моей,

Святыней деревенской,

Цвели цветы, бежал ручей

И смех струился женский.

И прежде чем меня внесли

В притихший мрак церковный,

Крутилась молния вдали

И град плясал неровный.

И прежде чем меня в купель

С молитвой опустили,

Пастушья пела мне свирель

Над снегом водных лилий.

Я раньше был крещен дождем

И освящен грозою,

Уже священником потом –

Свечою и слезою.

Я в детстве дважды был крещен –

Крестом и громным летом,

Я буду вечно видеть сон

Навек с громовым светом.

Превозмогшая

Хочет меня Господь взять от этой жизни. Неподобно телу моему в нечистоте одежды возлечь в недрах матери своей земли.

Боярыня Морозова

Омыв свой лик, весь облик свой телесный,

Я в белую сорочку облеклась.

И жду, да закруглится должный час,

И отойду из этой кельи тесной.

Нет, не на баснях подвиг проходил,

Нет, полностью узнала плоть мытарства.

Но, восхотев небесного боярства,

Я жизнь сожгла, как ладан для кадил.

От нищих, юродивых, прокаженных, –

Не тех, кто здесь в нарядной лепоте, –

От гнойных, но родимых во Христе

Я научилась радости сожженных.

И пламень свеч в моем дому не гас.

Не медлила я в пышных вереницах.

Но сиротам витать в моих ложницах

Возможно было в каждый миг и час.

Но встала я за старину святую,

За правило ночное, за Того,

К кому всю роспись дела моего

Вот-вот снесу, как чаю я и чую.

За должное сложение перстов,

За верное несломанное слово

Мне ярость огнепальная царева –

Как свет, чтоб четко видеть путь Христов.

В веках возникши правильной обедней,

Здесь в земляную ввержена тюрьму,

Я всю дорогу вижу через тьму,

И я уже не та в свой час последний.

Минуты службы полностью прошли.

В остроге, и обернута рогожей,

Зарыта буду я. О сыне божий!

Ты дашь мне встать из матери-земли.

16 февраля 1915

Танец искр

Лунный свет, расцветший над водою,

Златооких полный огоньков,

Он горит звездою молодою,

Белый лотос в тридцать лепестков.

На заре приходит индианка,

Нежит тело смуглое в волне,

А поздней крылатая светлянка

Танец искр ведет как по струне.

Но струне извилистой и странной,

Как в ноже малайском лезвие,

Как извивы губ моей желанной,

Как любовь, где все мое – твое.

Переливы, срывы, и отливы,

Погасить, чтоб вновь сейчас зажечь,

Это ль, в час, когда все сны красивы,

Не души к душе живая речь.

Белый лотос тридцать белых крылий

Развернул и смотрит в водоем,

Расцвети же, лучшая из лилий,

В танец искр мы два огня сольем.

Вдруг

Я люблю тебя, как сердце любит раннюю звезду,

Как виденье, что увидишь в зачарованном бреду.

Я люблю тебя, как Солнце любит первый лепесток,

Как рожденье нежной песни в светлой зыби легких строк.

Я люблю тебя за то, что ты телесная душа,

И духовное ты тело и бессмертно хороша.

Ты бессмертное виденье розовеющей зари,

Я любви твоей воздвигну в разных далях алтари.

Аргонавтом уплывая, я прикован к кораблю,

Но чем дальше удаляюсь, тем сильней тебя люблю.

В тихом заливе

В тихом заливе чуть слышные всплески.

Здесь не колдует прилив и отлив.

Сонно жужжат здесь и пчелки и оски,

Травы цветут, заходя за обрыв.

Птица ли сядет на выступ уклонный,

Вспугнута, камень уронит с высот.

Камешек булькнет, и влаге той сонной

Весть о паденье кругами пошлет.

Вечерний ветер

Вечерний ветер легко провеял – в отдалении.

В лесу был лепет, в лесу был шепот, все листья в пении.

Вечерний ветер качнул ветвями серебристыми.

И было видно, как кто-то дышит кустами мглистыми.

И было видно, и было слышно – упоительно,

Как сумрак шепчет, как Ночь подходит, идя медлительно.

Из книги «Сонеты Солнца, меда и Луны»

Песня миров

1916

«Умей творить из самых малых крох…»

Слово песни – капля меда,

что пролился через край

переполненного сердца.

Испанская песня

Умей творить из самых малых крох.

Иначе для чего же ты кудесник?

Среди людей ты божества наместник,

Так помни, чтоб в словах твоих был бог.

В лугах расцвел кустом чертополох,

Он жесток, но в лиловом он – прелестник.

Один толкачик – знойных суток вестник.

Судьба в один вместиться может вздох.

Маэстро итальянских колдований

Приказывал своим ученикам

Провидеть полный пышной славы храм

В обломках камней и в обрывках тканей.

Умей хотеть – и силою желаний

Господень дух промчится по струнам.

Сонеты Солнца

Сонеты солнца, меда и луны.

В пылании томительных июлей

Бросали пчелы рано утром улей,

Заслыша дух цветущей крутизны.

Был гул в горах. От солнца ход струны.

И каменный баран упал с косулей,

Сраженные одной и той же пулей.

И кровью их расцвечивал я сны.

От плоти плоть питал я, не жалея

Зверей, которым смерть дала рука.

Тот мед, что пчелы собрали с цветка, –

Я взял. И вся пчелиная затея

Сказала мне, чтоб жил я не робея,

Что жизнь смела, безбрежна и сладка.

1917

Брусника

Огонь, перебегающий в бруснике,

Сошел с махрово-огненных светил,

Малину и калину расцветил,

Неполно пробежал по землянике.

Отобразился в страстном счастья крике,

У девушки в щеках, играньем сил,

Румянец нежным заревом сгустил,

Ее глаза пугливо стали дики.

И, чувствуя, что в ней горит звезда,

Которой любо всюду видеть алость,

Она влагает искру даже в малость.

Она смеется, а в глазах беда,

Проходит, и пылают города,

Проводит в мире огненную шалость.

Свеча

Я мыслью прохожу по всем мирам,

Моя свеча пред каждою иконой.

Но если лес кругом шумит зеленый,

Я чувствую, что это лучший храм.

Я прохожу неспешно по горам,

В них каждый камень истукан точеный.

Не райской птицей, а простой вороной

Я иногда ведом к высоким снам.

Звук карканья неловкой серой птицы

Неопытен в разряде звуковом,

Но даже в нем есть песня и псалом.

Чернильной краской вброшен я в страницы

Блестящие. И чую гулкий гром,

Когда чуть вьется дымка от криницы.

Вселенский стих

Мы каждый час не на Земле земной,

А каждый миг мы на Земле небесной.

Мы цельности не чувствуем чудесной,

Не видим Моря, будучи волной.

Я руку протянул во мгле ночной

И ощутил не стены кельи тесной,

А некий мир, огромный, бестелесный.

Горит мой разум в уровень с Луной.

Подняв лицо, я Солнцу шлю моленье,

Склонив лицо, молюсь душой Земле.

Весь Звездный мир – со мной как в хрустале.

Миры поют, я голос в этом пенье.

Пловец я, но на звездном корабле.

Из радуг льется звон стихотворенья.

Великий обреченный

Он чувствовал симфониями света,

Он слиться звал в один плавучий храм –

Прикосновенья, звуки, фимиам

И шествия, где танцы как примета, –

Всю солнечность, пожар цветов и лета,

Все лунное гаданье по звездам,

И громы тут, и малый лепет там,

Дразненья музыкального расцвета.

Проснуться в Небо, грезя на Земле.

Рассыпав вихри искр в пронзенной мгле,

В горенье жертвы был он неослабен.

И так он вился в пламенном жерле,

Что в Смерть проснулся, с блеском на челе,

Безумный эльф, зазыв, звенящий Скрябин.

Из книги «Перстень»

1920

Черный веер

Черный веер, шелк сквозистый, ворожба полночной птицы,

Ты навеял сердцу злое взмахом черного крыла.

В миг один размеры молний принимает взблеск зарницы,

Если зеркало качнешь ты, если ревность ты зажгла.

Тусклый месяц встал недобрым, опрокинутый в ущербе,

Черный веер, зыбью шаткой, с ним согласно колдовал.

О, среди цветов медвяных были пчелы в вешней вербе.

Сколько жал вонзилось в сердце. Как бывает пламень ал.

Оскорбленная словами, на скале была ты, серна,

Оневестилась с безумьем. Пала в пропасть ты до дна,

Черный веер в ночь ущерба заклинает достоверно:

Стала ты невестой ветра, духам пропасти жена.

Но, душой узнав распятье, ты упала до подножья,

И Незримые смягчили восемь жутких саженей,

Черный веер был разорван, и прекрасна правда Божья,

Овоздушенный сияет стройный стебель вешних дней.

Что случилось, то случилось. Возрожденно ты красива.

В край громов дорога молний. Шум грозы в лазури смолк.

Лишь на месте недоступном, на краю грозящем срыва,

Как крыло незримой птицы, бьет о камень черный шелк.

Беседка

1

Мне хочется уйти с тобой в беседку,

О, милая, вдвоем, вдвоем.

Цветущую качнуть тихонько ветку,

Цветок увидеть на лице твоем.

С влюбленностью, но не томясь тревожно

И не томя души твоей,

Шепнуть тебе: «Нам все сейчас здесь можно.

Дай счастье мне! О, поцелуй скорей!»

2

Ты любишь танцевать по краю,

Лесной опушки, может быть,

Быть может, пропасти, не знаю,

Но пред тобой я предан маю,

Нашел цветок, его сжимаю

И снова сладко понимаю,

Что сердцу хочется любить.

3

Когда ты будешь засыпать,

К тебе я мыслями прибуду,

Как призрак сяду на кровать

И буду ласково шептать:

«Люби меня! Доверься чуду!»

И ты потянешься слегка.

И будет греза глубока.

Огонь блеснет по изумруду,

Разъятый многозвездный мир,

Осеребрив, пронзит сапфир,

Даст ход таинственному гуду,

И синих вод качнется гладь.

И, тень, я лягу на кровать,

И целовать тебя я буду.

4

Мне радостно и больно.

Вдали идет гроза.

Я полюбил невольно

Зеленые глаза.

В душе качанье звука,

В ней радостный рассказ.

И больно, что разлука

Тебя умчит сейчас.

7

Как метель опушила деревья

И одела все сосны парчой,

Как туман, собираясь в кочевья,

Расцветает горячей грозой, –

Так мечта, набросав нам созвучий,

Показала в изломе своем,

Как красив наш таинственный случай,

Как нам нежно и дружно вдвоем.

Я

Мы все равны пред Высочайшим Светом,

Который дал нам, в прихоти своей,

Несчетность ликов, светов и теней,

Рассыпав нас, как краски пышным летом.

Где больше правды? В дне, лучом одетом,

Или в провале бархатных ночей?

Я лев, и лань, и голубь я, и змей.

Сто тысяч я пройдя, я стал поэтом.

Меж мной и Высшим, чую, грань одна.

Лишь острие мгновения до Бога.

Мгновенье – жизнь, мой дом. Я у порога.

Хоть в доме, я вне дома. В безднах сна

Понять, что в мире Правда лишь одна,

Есть в бездорожье верная дорога.

Любимая

Над Морем тяготенье было тучи.

Свинцовая громада в высоте,

А тут и там, на облачной черте,

Какой-то свет был нежный и тягучий.

Откуда доходил он из-за кручи

Туманов, сгроможденных в пустоте?

Особенный по странной красоте,

Мне талисман в нем чудился певучий.

Вдруг высоко, там в безднах вышины,

Серпом Луна возникла молодая,

И с свежим плеском, гулко возрастая,

Качнула сила ровность глубины.

Так ты пришла, о, радость золотая,

В мгновение рождения волны.

Из книги «Дар земле»

1921

Ночной дождь

Я слушал дождь. Он перепевом звучным

Стучал во тьме о крышу и балкон,

И был всю ночь он духом неотлучным

С моей душой, не уходившей в сон.

Я вспоминал. Младенческие годы.

Деревня, где родился я и рос.

Мой старый сад. Речонки малой воды.

В огнях цветов береговой откос.

Я вспоминал. То первое свиданье.

Березовая роща. Ночь. Июнь.

Она пришла. Но страсть была страданье.

И страсть ушла, как отлетевший лунь.

Я вспоминал. Мой праздник сердца новый.

Еще, еще – улыбки губ и глаз.

С светловолосой, с нежной, с чернобровой

Волна любви и звездный пересказ.

Я вспоминал невозвратимость счастья,

К которому дороги больше нет.

А дождь стучал – и в музыке ненастья

Слагал на крыше мерный менуэт.

Черкешенке

Я тебя сравнить хотел бы с нежной ивою плакучей,

Что склоняет ветви к влаге, словно слыша звон созвучий.

Я тебя сравнить хотел бы с юным тополем, который,

Весь смолистый, в легкой зыби к небесам уводит взоры.

Я тебя сравнить хотел бы, видя эту поступь, дева,

С тонкой лилией, что стебель клонит вправо, клонит влево.

Я тебя сравнить хотел бы с той индусской баядерой,

Что сейчас-сейчас запляшет, чувства меря звездной мерой.

Я тебя сравнить хотел бы… Но игра сравнений тленна,

Ибо слишком очевидно: ты средь женщин несравненна.

28 июля 1919

Ново-Гиреево

Ворожба

Наклонилась, изогнулась, распахнулась и опять

В прежнем лике неподвижна, вся – лилейных тайн печать.

Покачнулась и дохнула всею свежестью весны,

Забелела благовонно ткань воздушной белизны.

Наклонилась, и, объята дрожью легкою, она

Вся внимает, как ей звонко без конца поет струна.

Это кто же? Та, в ком нежность, с тем, кто хочет ей владеть?

С кем вдвоем цвести желанно и заткать мгновенье в сеть?

Нет, другое. Это только в сладком млении своем,

В вешнем вихре ветка вишни в перекличке со шмелем.

Ночная бабочка

Белая бабочка сказки полночной

С полным доверьем мне на руку села,

Зыбятся усики дрожью урочной,

Все в ней загадочно, четко и смело.

Я наклоняюсь, и вот мне не странно

Тайно беседовать с малым созданьем,

Ей теплота человека желанна,

Я упоен белокрылым свиданьем.

Осень

Вот они, мерзлые глыбы,

Серого цвета земля.

Трав перекручены сгибы,

Холод их сжал, шевеля.

Бешено носится ветер.

Дождь. За слезою слеза.

Смотрит мне зябнущий сеттер

С недоуменьем в глаза.

Кто же охотиться может,

Если исчезла вся дичь?

Холод кусает и гложет,

Ветер заводит свой клич.

Будет он снежные тучи

К белой забаве скликать.

Тканью обрывно-линючей

Смотрит унылая гать.

Неверности

Стало много красных яблок,

И брусника весела.

Жмется к ветке синий зяблик,

Мыслит: где бы взять тепла?

Весь лесной багряный округ

Наряжается в пожар.

В бледном небе долгий оклик,

Журавлей летит базар.

Продают ли? Покупают?

Русь Египту на промен.

Скоро воздух будет спаян,

В небе призрак белых стен.

Круг

Слышать ночное дыханье

Близких уснувших людей,

Чувствовать волн колыханье,

Зыбь отошедших страстей, –

Видеть, как, вечно гадая,

Сириус в небе горит,

Видеть, как брызнет, спадая,

В небе один хризолит, –

Знать, что безвестность от детства

Быстрый приснившийся путь,

Вольно растратить наследство,

Вольным и нищим уснуть.

Из книги «Марево»

1922

Прощание с древом

Я любил вознесенное сказками древо,

На котором звенели всегда соловьи,

А под древом раскинулось море посева,

И шумели колосья, и пели ручьи.

Я любил переклички, от ветки до ветки,

Легкокрылых, цветистых, играющих птиц.

Были древние горы ему однолетки,

И ровесницы – степи, и пряжа зарниц.

Я любил в этом древе тот говор вершинный,

Что вещает пришествие близкой грозы,

И шуршанье листвы перекатно-лавинной,

И паденье заоблачной первой слезы.

Я любил в этом древе с ресницами Вия,

Между мхами, старинного лешего взор.

Это древо в веках называлось Россия,

И на ствол его – острый наточен топор.

7 сентября 1917

Злая масляница

Западни, наветы, волчьи ямы,

Многогласен лживый, честный нем.

Разве есть еще в России храмы?

Верно, скоро сроют их совсем.

Подбоченясь, ходит дух горбатый,

Говорит: «Смотрите, как я прям».

И, забыв сражение, солдаты

По словесным бродят лезвиям.

Ряженый, гуляет темный кто-то,

Вслед за ним идут, оскаля рты,

Все, кому одна теперь забота –

Сеять злое семя слепоты.

Вырвались наружу из подполья

Полчища ликующих личин –

Леность, жадность, свара, своеволье,

Точат нож и клин вбивают в клин.

Дьяволы, лихим колдуя сглазом,

Напекут блинов нам на сто лет.

Разве есть еще в России разум?

Разве есть в ночи хоть малый свет?

19 сентября 1921

Узник

В соседнем доме

Такой же узник,

Как я, утративший

Родимый край, –

Крылатый, в клетке,

Сердитый, громкий,

Весь изумрудный

Попугай.

Он был далёко,

В просторном царстве

Лесов тропических,

Среди лиан, –

Любил, качался,

Летал, резвился,

Зеленый житель

Зеленых стран.

Он был уловлен,

Свершил дорогу –

От мест сияющих

К чужой стране.

В Париже дымном

Свой клюв острит он

В железной клетке

На окне.

И о себе ли,

И обо мне ли

Он в размышлении, –

Зеленый знак.

Но только резко

От дома к дому

Доходит возглас:

«Дурак! Дурак!»

9 октября 1920

Париж

Раненый

Свет избавляющий, белый Христос,

С красною розой в груди.

Вспомни меня в колдовании гроз,

Вспомни меня и приди.

Левую руку прибили гвоздем,

Правую руку другим.

Ранили сердце, и пламени в нем,

Не к кому крикнуть: «Горим!»

Все мои братья убийства хотят,

Братья на братьев с ножом.

Каждое слово – сочащийся яд,

Что мы ни скажем, солжем.

Красное зарево зыбится там,

Белое марево тут.

Как же найти мне дорогу к цветам?

Бешенством дни не цветут.

В рваных лохмотьях, в дыму без конца,

Бьется ослепшая Мать.

Страшны личины родного лица,

Жутко забыть благодать.

Вызови влагу, ударив утес,

Верный расцвет возроди.

Сын к тебе тянется, белый Христос,

С красною раной в груди.

6 ноября 1921

Звездная песня

Где больше жертвы и беды,

Там ближе к правде дух.

Огонь единственной звезды

Узнал с земли – пастух.

Где беспредельна нищета,

Там слышит песню слух.

И в мире выросла чета,

Встает второй пастух.

Где свет в душе, там кроток вздох,

Мечтает сердце вслух.

С звезды глядит на землю Бог,

И третий встал пастух.

Дрожит глубокий небосклон

От лучевой игры.

И в скудных яслях дышит Он,

Кто поведет миры.

В предельной бездне взвеян страх,

Мрак смотрит из норы.

Но в них, в притихших пастухах,

Грядущие миры.

С звезды к душе хрустальный звон,

Так ключ бежит с горы.

Кто верит, с теми вечно Он,

В Ком жизнь и все миры.

22 декабря 1921

«Полночь бьет. Один я в целом мире…»

Полночь бьет. Один я в целом мире.

Некому тоску мою жалеть.

Все грозней, протяжнее и шире,

Бой часов, решающая медь.

Безвозвратно кончен день вчерашний.

Воплотился в яви жуткий сон.

С вечевой высокой грозной башни

Бьет набат, в пожаре небосклон.

Полночь ли, набат ли, я не знаю.

Прозвучал двенадцатый удар.

Бьют часы. И я к родному краю

Рвусь, но не порвать враждебных чар.

Кровь моя – секунда в этом бое.

Кровь моя, пролейся в свет зари.

Мать моя, открой лицо родное.

Мать моя, молю, заговори.

29 декабря 1921

Злая сказка

Слева тянется кровавая рука.

Приходи ко мне, и будет жизнь легка.

Слева тянется проклятой сказки ложь.

Приходи, от Сатаны ты не уйдешь.

Справа светятся обманно огоньки.

Справа нет тебе ни зова, ни руки.

Лишь один завет: налево ни чуть-чуть.

И кладут тебе булыжники на грудь.

О, предтечи светлоокие мои,

Было легче вам в стесненном житии.

Раньше было все во всем начистоту.

А теперь из пыли платье я плету.

У меня в моих протянутых руках

Лишь крутящийся дорожный серый прах.

И не Солнцем зажигаются зрачки,

А одним недоумением тоски.

Я ни вправо, я ни влево не пойду.

Я лишь веха для блуждающих в бреду.

Мир звериный захватил всю землю вплоть.

Только птица пропоет, что жив Господь.

21 мая 1921

Марево

Мутное марево, чертово варево,

Кухня бесовская в топи болот.

Эта земля, говорят, государева?

Царский ли здесь, не исподний ли плод?

Дымное яблоко шаром багрянится,

Ткнешь в него, – вымахнет душный огонь.

Яблоко пухнет, до неба дотянется.

Небо уж близко. Но неба не тронь.

Тронешь, – уходит. Шатнулось провалами.

Адское яблоко стало как гриб.

Низится, пляшет порывами шалыми.

Вправо и влево захват и загиб.

Вот покатилось полями, равниною, –

Выжжено поле, равнина суха.

Малые дети питаются тиною,

Взрослым достались объедки греха.

Только в болотах похлебка есть мутная.

Голод с большими глазами идет.

Скачет бессонница, ведьма беспутная,

Ищет на ужин куриный помет.

Снова раскрасясь густыми румянами,

Яблоко пухнет пышней и грузней.

Мечется шаром над мертвыми странами.

Мутное пламя на тысячу дней.

6 сентября 1921

Из книги

«Моё – ей»

Россия

1924

Царьки лесные

Царьки лесные – они смешные, они чудные, как угольки.

Тут засмеются, там обернутся, и вдруг зажгутся поверх реки.

Вернутся в глуши, наденут лики, на каждом важен его убор.

Один – как травка, другой – пиявка, тот – птичка славка, тот – мухомор.

Тот землемером скользит по листьям, складной аршинчик зеленый – он.

Листок измерить – большое дело, во всем есть мера, везде закон.

А та ведунья, что в далях луга, ширяя, смерит всю ширь лугов,

Хоть не супруга, но всё, летая, она подруга лесных царьков.

А та – из стаи немых пророчиц – вся в сарафане из серебра,

Зовут рыбешкой, зовут плотицей, зови царицей: давно пора.

И не подумай, что две улитки свои засидки замедлят зря.

Слюнявя тропку, они слагают псалмы во славу и в честь царя,

Того, чьи слуги – царьки лесные, кем жив зеленый испод листа,

Кому – хваленье, благодаренье, и вознесенье, и высота.

Гармония гармошки

Я люблю гармошки пьяной

В явном всклике тайный бред.

Зимний вечер. Час багряный.

Ткань загадок и примет.

Нет ни звука, нет ни шага,

Нет снежинки без того,

Чтоб не вспыхнула отвага

В том, кто любит торжество.

Этот Месяц тонкорогий,

Слева слезы, справа смех,

Мне, идя своей дорогой,

Обещает он успех.

Я его увидел прямо

В выси нежно-голубой.

Знаю я, что и без храма

Обвенчаюсь я с тобой.

Ни тебе, ни мне не нужно

Обручальное кольцо,

В час, как с ветром я содружно

На твое взойду крыльцо.

Разве ты не усмехнулась

В миг, когда я был певуч?

Разве шатко не качнулась

Тень, бегущая от туч?

Разве заяц в снеге белом

Сказку нам не наследил?

Разве царственным пределом

Не проходит хор светил?

Разве буйная гармошка

Не пропела в ночь рассказ,

Что умеем мы немножко

Брызнуть Вечностью в наш час?

Воистину

Мне хочется грусти утонченно-нежной, которой минувшего жаль.

Вся в кружеве черном, с улыбкой печальной, она открывает мне даль.

Из комнаты тесной, где стынут портреты, она отворяет мне дверь.

Туда, где не спеты живые заветы, все – завтра и только – теперь.

Повисли сережки березы плакучей, на иве желтеют цветы.

Христосуясь с милым, «Воистину!» молвив, мне душу овеяла ты.

«Воскресе! Воскресе!» В церковной завесе все складки вещали о том.

В усадьбе, и в саде, и в поле, и в лесе весь воздух был полон Христом.

Из черной земли, из разъятой, богатой, дышала воскресшая весть.

Зеленые травки качались, встречались, в лучах расцвечались, не счесть.

Малиновка пела, скворцы суетились, от ласточки – каждой избой

Как будто владело не горе, не дело, а щебет и сон голубой.

Кто мог бы подумать, что древле распятый узнает распятье опять,

Что жизни и жизни порвутся напрасно, кровавую примут печать.

Ты, с кроткой улыбкой, вся в облаке черном, зажги безглагольно свечу.

И молви, когда же не тенью пойду я, а к новым лучам по лучу,

Когда истощатся бесовские дымы, в которых вся жизнь – водоверть?

И молвлю «Воскресе!», воистину слыша, что смертью исчерпана смерть.

Верная гостья

Я вновь с тобой, моя усталая,

Но все не спящая тоска.

С тобой сегодня побыл мало я.

Бежим. Летим. Уйдем в века.

Еще когда я был стреляющим

Из лука в зверя дикарем,

Шаманом, по костру гадающим,

В морях разбойником-царем, –

При самом первом достижении,

Дикарку на колени взяв,

Я слышал в синем отдалении

Напев меня зовущих трав.

Вот только к сладости касавшийся,

Бледнел, не двигалась рука,

И в дали, в высоту раздавшейся,

Манила властная тоска.

Я уходил. И Гималаями

Меня водил Треликий бог.

Внизу чернели люди стаями.

Кругом был камень, снег и мох.

Я пел в тиши убогой хижины,

Топор вонзая вкось по пню,

Того, кем мысли не обижены,

Миродержавный вспев Огню.

Избранник вещий меж избранников,

Средь нижних, меж людей, изгой,

Я пел Огню напевы странников

С моей подругой дорогой.

Подруга – ты. Тобой ужалены,

Сплетали мысли звенья слов.

И довременные развалины

Слагались в храмы для богов.

Построив здания словесные,

Не презрив гонг и барабан,

Ушел я в дали неизвестные

Тобой указанных мне стран.

Но каждый раз, когда мне синяя

Цвела страна издалека,

Я приходил – и был в пустыне я,

И вновь со мной была тоска.

И каждый раз, когда свершения

Предельно были хороши,

Во мне рыдающее пение

Взметалось в тайностях души.

И в эти дни, когда ответами

Разбиты все вопросы в прах,

И все напевы стали спетыми,

И каждый ведом стал размах, –

Лишь ты жива еще, стозвонная,

В тебе бурлящая река,

О, неисчерпанно-бездонная,

Моя бессонная тоска.

Из книги «В раздвинутой дали»

Поэма о России

1929

Здесь и там

Здесь гулкий Париж – и повторны погудки,

Хотя и на новый, но ведомый лад.

А там на черте бочагов – незабудки,

И в чаще – давнишний алкаемый клад.

Здесь вихри и рокоты слова и славы,

Но душами правит летучая мышь.

Там в пряном цветеньи болотные травы,

Безбрежное поле, бездонная тишь.

Здесь в близком и в точном – расчисленный разум,

Чуть глянут провалы – он шепчет: «Засыпь!»

Там стебли дурмана с их ядом и сглазом,

И стонет в болотах зловещая выпь.

Здесь вежливо холодны к Бесу и к Богу,

И путь по земным направляют звездам.

Молю тебя, Вышний, построй мне дорогу,

Чтоб быть мне хоть мертвым в желаемом Там.

Хочу

Хочу густого духа

Сосны, берез и елей.

Хочу, чтоб пели глухо

Взвывания метелей.

Пастух пространств небесных,

О, ветер далей Русских!

Как здесь устал я в тесных

Чертах запашек узких.

Давно душа устала

Не видеть, как цветками

Дрема владеет ало

Безмерными лугами.

Пойти по косогору,

Рекою многоводной,

Молиться водам, бору,

Земле, ни с чем не сходной.

Узнай все страны в мире,

Измерь пути морские,

Но нет вольней и шире,

Но нет нежней – России.

Все славы – мне погудки.

В них душно мне и вязко.

Родные незабудки –

Единственная сказка.

Ребячьи мне игрушки

Красоты, что не наши.

Напев родной кукушки –

Вино бездонной чаши.

Уютной, ветхой няни

Поет жужжанье прялки.

Цветут в лесном тумане

Ночные нам фиалки.

От Севера до Юга,

С Востока до Заката –

Икона пашни, луга,

Церковность аромата.

Пасхальной ночи верба –

Раскрывшаяся тайна,

Восстанье из ущерба

Для жизни, что бескрайна.

Лишь тот, кто знал морозы

И вьюжное круженье,

Войдет в такие грозы,

Где громы – откровенье.

Лишь нами – нами – нами

Постигнуто в пустыне,

Как петь колоколами

От века и доныне.

Кто жаждет благолепий,

В чьем сердце звучны хоры,

Тому – от Бога – степи,

Ему – леса и горы.

Хочу моей долины

И волей сердца знаю,

Что путь мой соколиный –

К Единственному Краю.

Я русский

Я русский, я русый, я рыжий,

Под солнцем рожден и возрос.

Не ночью. Не веришь? Гляди же

В волну золотистых волос.

Я русский, я рыжий, я русый.

От моря до моря ходил.

Низал я янтарные бусы,

Я звенья ковал для кадил.

Я рыжий, я русый, я русский.

Я знаю и мудрость и бред.

Иду я – тропинкою узкой,

Приду – как широкий рассвет.

Дремота

Задремал мой единственный сад,

Он не шепчет под снегом густым.

Только вьюга вперед и назад

Здесь ведет снегодышащий дым.

Ты куда же стремишься, метель?

Зачинаешь, чтоб вечно кончать.

Ты для ткани какой же кудель

Раскрутила – скрутила – опять?

Я по дому один прохожу,

Все предметы стоят в забытьи.

От бессмертных полей на межу

Смотрят в прошлое мысли мои.

Высоко – далеко – небосинь,

Широко – широчайший простор.

Занавеску в душе отодвинь,

Рассвети мыслевнутренний взор.

Ты не сделал с собой ничего, –

Что бы сердцем не сделал опять.

Отчего же кругом так мертво

И на всем снеговая печать?

Только дымно мерцает свеча,

Содвигая дрожащую тень.

Только знаю, что жизнь горяча

И что в Вечность проходишь ступень.

Отчего же, весь снежный, мороз

Наковал многольдяность преград?

Нет ответа на жгучий вопрос.

Задремал мой таинственный сад.

Колокольчик

Чашей малою качаясь, говоря с самим собой,

Нежно впил глоточек неба колокольчик голубой.

Он качнет свой взор налево, сам направо посмотрев,

На земле намек на небо, колыбелится напев.

А с бубенчиками дружен, серебра зазыв живой,

Колокольчик тройки мчится по дороге столбовой.

Говорунчик, гормтунчик, под крутой дугою сказ,

Двум сердцам, чей путь в бескрайность, напевает:

«В добрый час».

Что законы? Перезвоны легче пуха ковыля.

Что родные? Два живые, двое – небо и земля.

И уж как он, колокольчик, сам с побегом столь знаком,

Бьется в звонкую преграду говорливым язычком.

Коренник – как бык могучий, шея в мыле, пламя взгляд.

А встряхнутся пристяжные, – и бубенчики звенят.

И пером павлиньим веет, млеет шапка ямщика.

Как бывает, что минута так сладимо-глубока?

В двух сердцах – один, созвучный колокольчик-перебой.

Взор «Люблю!» во взор излился. Колокольчик, дальше пой.

Шире. Дальше. Глубже. Выше. Пой. Не думай ни о чем.

Солнце степь – всю степь – рассекло как мечом – одним лучом.

Скрылись в солнце. И, качаясь, говорит с самим собой:

«Жив я, впив глоточек неба!» – колокольчик голубой.

Черная вдова

Ивану Сергеевичу Шмелеву

Я знаю Черную вдову,

В ее покрове – светов мленье,

Ее я Полночью зову,

С ней хлеба знаю преломленье.

С ней кубок темного вина

Я пью безгласно, в знак обета,

Что только ей душа верна,

Как жаворонок – брызгам света.

Когда ж она уйдет во мгле,

Где первый луч – как тонкий волос,

Лозу я вижу на столе

И, полный зерен, крепкий колос.

Судьба

Судьба мне даровала в детстве

Счастливых ясных десять лет

И долю в солнечном наследстве,

Внушив: «Гори!» – и свет пропет.

Судьба мне повелела, юным,

Влюбляться, мыслить и грустить.

«Звени!» – шепнула, и по струнам

Мечу я звуковую нить.

Судьба, старинной брызнув сагой,

Взманила в тающий предел,

И птицей, ветром и бродягой

Весь мир земной я облетел.

Судьба мне развернула страны,

Но в каждой слышал я: «Спеши!»

С душою миг познав медвяный,

Еще другой ищу души.

Судьба мне показала горы

И в океанах острова.

Но в зорях тают все узоры,

И только жажда зорь жива.

Судьба дала мне, в бурях страсти,

Вскричать, шепнуть, пропеть: «Люблю!»

Но я, на зыби сопричастий,

Брал ветер кормчим к кораблю.

Судьба, сквозь ряд десятилетий,

Огонь струит мне злато-ал.

Но я, узнав, как мудры дети,

Ребенком быть не перестал.

Судьба дает мне ведать пытки,

На бездорожье нищету.

Но в песне – золотые слитки,

И мой подсолнечник – в цвету.

Из книги «Светослужение»

1936–1937

Как мы живем

Как мы живем, так и поем, и славим.

И так живем, что нам нельзя не петь.

Фет

Мы так живем, что с нами вечно слава,

Хмельная кровь, безумствующий бред,

И, может быть, в том жгучая отрава,

Но слаще той отравы в мире нет.

Как мы живем? Взгляни, о мрак лукавый,

Что над тобой? Глубокий синий час.

Там яхонты, не ждущие оправы,

Смарагды, лаллы – все это для нас.

Сам Вседержитель властною десницей

Толкнул и опрокинул россыпь снов,

Затем, что Он в ночах, зарницелицый,

Внимать любви вспевающей готов.

И мы поем – о том, что любим рдяно,

Что травы ночью грудим мы в стога,

И песня бьется струйкою кальяна,

И океан рокочет в берега.

И так поем, что, если б были мертвы,

Мы ожили бы, слыша тот напев,

И кругоём лазури распростертый

Богаче стал, от нас поголубев.

Мы так живем в той песне безоглядной,

Мы так взметаем зыбь души в струну,

Что новый – тут и там – светильник жадный,

Прорезав ночь, взлетает в вышину.

И любо нам безумное забвенье,

И любо перелить нам в злато медь,

Любовью звонкой вечность лить в мгновенье,

Сквозь тишину до вышних звезд греметь!

1936. 28 октября 11 ч. у.

Яркое солнце

Тиаис

Задымленные дали

Я люблю задымленные дали.

Предрассветность, дремлющую тишь.

Озерки, как бы из синей стали,

Ширь и даль, куда ни поглядишь.

Лип высоких ветви вырезные,

Четкие в лазури золотой,

Сети трав, утонченно-сквозные,

Солнца шар, из золота литой.

Я люблю крутые косогоры

В чашечках раскрывшихся цветов,

Свет их цвета, голубые взоры,

Мед их пить душой всегда готов.

Я люблю безмолвное качанье

Цветика к другому, рядом с ним,

Заревое сонное звучанье,

Звук, плывущий тихо за другим.

Эти накопленья, переборы,

Переплески восходящих сил,

Дышат опрокинутые горы,

Слышат хоры вышних звезд-кадил.

Непрерывна творческая пряжа,

Все творят, во сне и наяву,

Червячок, и он, зеленый, даже

Хочет зеленить собой траву.

Многоскатно всюду, многопольно,

Многоцвет сапфиров, жемчугов,

Серебро реки всплеснулось вольно,

Волны шепчут сказку берегов.

Я шепчу вослед благословенье,

Чувствую, как силы возросли,

Как, испив рассветное мгновенье,

Дали, дрогнув, манят быть вдали.

1936. 21 ноября

Голубая занавеска

Голубая занавеска

Колыхнулась на окне.

Океан, весь полный блеска,

Из постели виден мне.

Весь гудит он от разгула,

Крика, всклика голосов,

Словно в синем потонуло

Полногласие лесов.

С человеческою песней

Слита песня соловья,

Оттого звучит чудесней

Многозвонности струя.

Для какой веселой цели,

Над гремучею волной,

Звон густой виолончели,

Флейты голос разливной?

Для чего безумства скрипки,

Переплески всех тонов,

Звуковой зазыв до сшибки

Зычных звучных голосов.

Светлозвончатые звенья

Рдяно-звучного огня?

Одинокое мученье

Одинокого меня?

Чуть качнется занавеска –

Синей вновь стоит волной,

Чуть коснусь я златоблеска,

Тает он передо мной.

Не хотят прикосновенья

Сердцем тканые цветы.

Отчего ж в одно мгновенье

Отдалась так полно ты?

Отчего ж потом нежданно,

Ты покинула меня?

Чтоб томился я так странно

Многозернию огня?

Чтоб терзало и боролось

То, что жалит и горит,

Видя, как златистый колос

Искры страстные струит?

1936. 21 ноября

Солнце поющее

Солнце поющее спало спокойно,

Пел вместо Солнца в ветвях соловей.

Утро настало. Свежо и незнойно.

Золото рдеет на крае ветвей.

Солнце умылось водой Океана,

Свежею, пресною влагою рек.

Ныне и присно, и поздно, и рано,

В дреме и в яви, будь чист, человек.

Солнце, всходя и горя в изумруде,

Миру дарует зиждительный свет.

Будьте же Солнца достойными, люди,

Путь ваш сияньем лучистым одет.

Солнце – источник текучего света,

Камень победный и огненный щит.

Солнце – венец из огней самоцвета,

И колесо, что в Безбрежное мчит.

Солнечник, солнечно Солнце милуя,

Я звукосолнечный вею псалом.

В солнечной звонности мед поцелуя,

Соколом рею и белым орлом.

Белые, черные, алые птицы

И голубые, ваш голос звенит.

Солнце, посеяв зерно огневицы,

Стало, взойдя на лазурный зенит.

Смотрит, как ходит кто данною долей,

Верно ль зерно упадает к зерну.

В мире все слито единою волей,

Солнцем, что кликнуло песней Весну.

Хрустнула тонкая пленка скорлупки,

Вышел птенец золотой из яйца.

Голубь воркует, целуют голубки.

Солнце, мы славим тебя без конца.

Солнце, ты сон наш и ты пробужденье,

Солнце, ты колокол, башня и звон.

Солнце поющее, – сердце – кажденье,

Ты же – движенье, в сверканье знамен!

1936. 5 декабря

Примиренье

От тебя труднейшую обиду

Принял я, родимая страна,

И о том пропел я панихиду,

Чем всегда в душе была весна.

Слово этой пытки повторю ли?

Боль была. Я боль в себе храню.

Но в набатном бешенстве и гуле

Всё, не дрогнув, отдал я огню.

Слава жизни. Есть прорывы злого,

Долгие страницы слепоты.

Но нельзя отречься от родного.

Светишь мне, Россия, только ты.

Сноски

1

Божественное в жизни всегда являлось мне в сопровождении печали. Ленау (нем.).

2

Гитана – испанская гитара.

3

Тебя люблю… люблю… (исп.)

4

Покойся с миром (лат.).

5

Я буду говорить резко. Гамлет (англ.).

6

Анита! Обожаю! (исп.)

7

Великое Ничто (тайсуй, Великая Пустота) – понятие китайской философии эпохи Сун (960–1279).

8

Нине Константиновне Бальмонт-Бруни, дочери поэта.

9

Потому что живу только для тебя (итал.).

10

Стихотворение памяти Мирры Лохвицкой.

Content

Константин Бальмонт
Будем как солнце! (сборник)

Струя

Из книги «Под северным небом» Элегии, стансы, сонеты 1894

Фантазия

Лунный свет Сонет

Нить Ариадны

Без улыбки, без слов

Родная картина

«Я знаю, что значит – безумно рыдать…»

Призрак

Зарождающаяся жизнь Сонет

Чайка

«Я расстался с печальной луною…»

«О женщина, дитя, привыкшее играть…»

Ласточки

Челн томленья

Песня без слов

Из книги «В безбрежности» 1895

«Я мечтою ловил уходящие тени…»

Болотные лилии

Камыши

Лебедь

Ковыль

Океан Сонет

«Мы шли в золотистом тумане…»

«Слова смолкали на устах…»

Слова любви

«Тебя я хочу, мое счастье…»

Из-под северного неба

Млечный путь

«Свеча горит и меркнет и вновь горит сильней…»

«Не буди воспоминаний. Не волнуй меня…»

Ночные цветы

«Ночью мне виделся Кто-то таинственный…»

Из книги «Тишина» Лирические поэмы 1898

Мертвые корабли Поэма (отрывки)

Снежные цветы

Белый лебедь

Нет и не будет

Паутинки

Гавань спокойная

Мечтательный вечер

Полуразорванные тучи

Пламя

Амариллис

В непознанный час

Я знал

Сонет

До последнего дня

Правда

Пройдут века веков

Сфинкс

Равнина

Дон-Жуан (Отрывки из ненаписанной поэмы)

Из книги «Горящие здания» Лирика современной души 1900

Кинжальные слова

Морской разбойник

Красный цвет

Скифы

В глухие дни Предание

Смерть Димитрия Красного Предание

Ангелы опальные

Слова любви

Белладонна

Нежнее всего

Сумрачные области

Волна

Чары месяца Медленные строки

Выше, выше

Моя душа

Я не из тех

Ожесточенному

Лесные травы

Аромат Солнца

Затон

Закатные цветы

Путь правды

Как паук

«Нам нравятся поэты…»

«Мой друг, есть радость и любовь…»

Оттуда

Чет и нечет Медленные строки

Индийский мотив

Майя

Жизнь

Бледный воздух

Молитва вечерняя

Мост

Белая страна

Из книги «Будем как Солнце» 1903

«Я в этот мир пришел, чтоб видеть Солнце…»

«Будем как солнце! Забудем о том…»

Голос заката

Гимн огню

Влияние Луны

Завет бытия

«Я – изысканность русской медлительной речи…»

Воля

В домах

Мститель

Гармония слов

Трилистник

Морская душа

«Жизнь проходит, – вечен сон…»

Отпадения

Анита

Русалка

«Я ласкал ее долго, ласкал до утра…»

Играющей в игры любовные

«Я больше ее не люблю…»

«Она отдалась без упрека…»

Поэты

Хочу

Пожар

«Еще необходимо любить и убивать…»

Освобождение

Убийца Бориса и Глеба

Великое Ничто

Из книги «Только любовь» 1903

Семицветник

Гимн Солнцу

Солнечный луч

Что мне нравится

Жар-птица

Ранним утром

Я не знаю мудрости

Ворожба

Печаль Луны

«Отчего мне так душно? Отчего мне так скучно?..»

Благовещенье в Москве

К Елене

«Я ненавижу человечество…»

Золотая рыбка

Старый дом Прерывистые строки

Безглагольность

У моря ночью

Меж подводных стеблей

«Бог создал мир из ничего…»

«Зимой ли кончается год…»

Из книги «Литургия красоты» Стихийные гимны 1905

Мировая тюрьма

К славянам

Железный шар

В белом

Бедлам наших дней

Мой завет

Земля Поэма (Отрывки)

Из книги «Фейные сказки» Детские песенки 1905

Посвящение

Наряды феи

Фея за делом

Седой одуванчик

Осенняя радость

Зима

Из книги «Злые чары» 1906

Зов

Детство

Северное взморье

Из книги «Песни мстителя» 1907

Волчье время

Славянский язык

Из книги «Жар-птица» Свирель славянина 1907

Стих о величестве Солнца

Перун

ЛЕС

Райские птицы

Из книги «Птицы в воздухе» Строки напевные 1908

С ветрами

Город

Юной кубанке

Облачная лестница

Возглас боли

Из книги «Зеленый вертоград»

Звездоликий

Из книги «Хоровод времен»

По бледной долине

Люблю тебя

Из книги «Зарево зорь» 1912

В зареве зорь

Последняя заря

Печаль

Мирра

Голубые глаза

Как ночь

Поля египетские

Из книги «Белый зодчий» Таинство четырех светильников 1914

Сердце

Бубенчики

Музыка

Лето

Купальницы

Над разливной рекой

Страна, которая молчит

Из книги «Ясень» Видение древа 1916

Мед веков

Звериное число

Звук звуков

Кто кого

Громовым светом

Превозмогшая

Танец искр

Вдруг

В тихом заливе

Вечерний ветер

Из книги «Сонеты Солнца, меда и Луны» Песня миров

1916

«Умей творить из самых малых крох…»

Сонеты Солнца

1917

Брусника

Свеча

Вселенский стих

Великий обреченный

Из книги «Перстень» 1920

Черный веер

Беседка

Я

Любимая

Из книги «Дар земле» 1921

Ночной дождь

Черкешенке

Ворожба

Ночная бабочка

Осень

Неверности

Круг

Из книги «Марево» 1922

Прощание с древом

Злая масляница

Узник

Раненый

Звездная песня

«Полночь бьет. Один я в целом мире…»

Злая сказка

Марево

Из книги «Моё – ей» Россия 1924

Царьки лесные

Гармония гармошки

Воистину

Верная гостья

Из книги «В раздвинутой дали» Поэма о России 1929

Здесь и там

Хочу

Я русский

Дремота

Колокольчик

Черная вдова

Судьба

Из книги «Светослужение» 1936–1937

Как мы живем

Задымленные дали

Голубая занавеска

Солнце поющее

Примиренье

Сноски