Иван Вологдин

Война Орденов

Время Орды

Часть первая

Отрочество и юность

Пролог:

Повесть временных лет

«Уважаемые читатели! Я вынужден начать данную повесть с того, что призываю вас лояльно относиться к реальным и нереальным фактам, описанным в оной.

Писать историческую повесть с реальными персонажами, местами, событиями и городами, используя язык, стилизованный под особенности языка XIII века, через который проходит фентезийный, выдуманный главный герой — дело очень и очень не простое, что вызывало множество прений еще при сотворении проекта.

Я не оспариваю основную, ортодоксальную науку о минувших веках, лишь дополняю её вымышленными событиями и деяниями, никак не изменяя стандартный ход, прописанный в любом учебнике. Однако спешу показать, что за всё время существования нашей Родины, параллельно с ней существовал фольклорный мир, полный невидимых духов, нежити и мест силы, с которыми столкнется главный персонаж.

У этой книги есть и иные, более глубокие цели, которые, по всей видимости, выльются в целый цикл произведений и приведут к конечной точке повествования — серии книг „На краю Бытия“, две книги из трех, в которой уже завершены к моменту написания этой повести.

Первая вышеупомянутая цель — мягко популяризировать как историю России, так и её богатую, самобытную культуру, проявляющую себя в сказках, легендах и сказаниях, ибо незнание истории непременно ведет к повторению самых темных её периодов.

Вторая — создать новый жанр, который я условно называю „дополненная реальность“, ибо развит он слабо или не развит вообще.

С уважением, ваш достопочтенный слуга, автор сей повести».

История, которую я хочу поведать в своем многостраничном послании вам, дорогие потомки, началась в земле Рязанской, в черный для Руси XIII век, когда с огнем, стрелами и кривою саблей, грозный, невиданный доселе враг ринулся покорять наши разрозненные княжества из необъятных просторов восточных степей.

В 1237 году, оглашая замерзшие, дремучие леса ржанием сотен тысяч лошадей, с боевыми криками, исходящими из полумиллиона глоток, продолжатели дела грозного «Потрясателя Вселенной» — родоначальника многоликой империи монголов, Чингиз-хана вошли под предводительством его внука Бату в мое Отечество, предвосхищая эру невиданных лишений и испытаний.

Орда (а именно так называла себя разномастная масса воинов, пришедшая с Востока) направила свое стремительное наступление через разобщённую Русь к «Последнему морю», намереваясь омыть копыта священного для монголов, белоснежного коня бога войны Сульде в водах самого края известной земли.

Свирепые, неприхотливые воины, верные заветам предков, поставили ко времени начала моего повествования на колени и царство Хорезм и обширные земли Китая, породив на свет явление всеобщего рабства, которое по сей день тревожит мою землю, вынуждая выплачивать дань поколениям иноплеменных захватчиков.

Но, следует отметить, что ни смотря на наше видимое смирение, да будет вам известно, дорогие потомки, что в вынужденном, видимом рабстве всегда неустанно, денно и нощно, проходила тайная борьба и медленное накопление сил для освобождения славянского рода от гнета могучего противника.

Данной повестью я хочу поставить жирную точку в своих делах. Многие лета я, не ведая усталости, подготавливал на просторах Руси организацию равную тайным орденам и сообществам видимого мира. Видит Бог — мне это удалось лишь отчасти.

Однако все равно лавры первооткрывателя — творца удивительной силы нашего Ордена, навсегда будут и в послесмертии создавать вокруг моей личности ореол величия и тайны. Чтобы избежать в грядущем излишнего подобострастия к моей натуре я и решился выложиться без остатка, рассказав о своем Бытии с максимальной отрешенностью, без излишней эмоциональности признавая не только взлеты, но и падения, которые всегда неизбежны на неизведанном пути.

К излету восьмидесятого года жизни, с удовольствием признаю, что наш молодой Орден Алого Солнца есть удивительное сочетание самых разных верований, знаний, учений и взглядов на природу Вселенной. Маскируясь под монастырь, выкованная в горниле сотен битв, наша тайная, магическая организация ныне, вопреки всему держит курс на укрепление русских княжеств, на объединение их в единый организм, для окончательного свержения власти Орды.

Увы… не бывает побед без жертв и множество славных воинов пало в сей день, средь которых упокоились навеки и несколько десятков верных послушников. Да будет сполна воздано им на том свете по их верованиям!

По завершению этой славной компании, я, Гамаюн Самослав, сын варяга Ульва Самослава, как руководитель Ордена, по уговору с соратниками, передаю свою силу старшему сыну Владимиру Самославу, согласно природному закону обновления жизни на земле.

Я и впредь, принуждаю его, коли почувствуется старческая слабость и сонливость в могучем теле ведающего человека, не временить с уходом, а освободить себя от бремени в угоду следующим сыновьям, воспитанным в патриотизме и любви к Родине.

Также, обязуюсь и обязую свою родову впредь снабжать сына или дочь (за неимением семени мужского пола), сопроводительной повестью моей и своей, дабы знали продолжатели дела отцов, сколько трудов и крови потребовалось нам, чтобы будущее солнце победы воспылало над грозовыми тучами бедственных времен.

Я верю, что мои люди сохранят текст, через поколения, как величайшую реликвию, пронеся мое первое послание сквозь грядущую тьму веков. Куда бы ни вела их дорога, как бы не манила чужбина, какие бы трудности не преграждали им путь, все едино — рано или поздно нога истинного последователя Алого Ордена коснется земли освобожденного Отечества, делая наши совокупные воспоминания многих поколений рода достоянием новейшей истории Руси. Посему завещаю беречь оные книги пуще живота своего и ознакамливать с ними самых достойных.

Ты же, мой сын Владимир, прочтя эту рукопись, помни, что цвет алого рассвета среди грозовых туч выбран нами не случайно — он служит объединяющим началом нашего братства, напоминанием о морях крови, пролитых за успехи сегодняшнего дня.

Заклинаю — да будут алые полотнища с изображением разящего, горделивого черного сокола и впредь напоминать грядущим поколениям, что именно мы подняли стяг сопротивления в тот момент, когда только северный Новгород сохранил не взятыми свои древние стены, а избранная птица связывать наше настоящее с символикой основателей Русской земли.

Получив, по воле случайного стечения обстоятельств и собственной оплошности, во владение необычайно долгую жизнь, силу и ясность ума, прожив ее достойно, по праву кровного наследования вверяю дальнейшее руководство Орденом тебе, мой старший, дорогой сын, не смотря на то, что во взаимоотношениях наших давно чувствуется настоящий, зимний холод.

Я прекрасно понимаю, почему ты не спешил рассказывать родному, вечно занятому и отсутствующему отцу о своих приключениях. Почему не торопился делиться со мной в коротких встречах трудностями и переживаниями от преодоленных препятствий, особенно после трагической смерти любимой матери, знаменитой половецкой княжны — Кончаковны, вызволенной мною из татарского плена и крещенной под именем Сияны, но хочу верить, что в глубине души ты простишь меня за детство, проведенное из необходимости, в смиренном учении и тренировке.

Сила, вошедшая в тебя посредством особого, опасного и болезненного кинжального обряда, уникальна и не является порождением рода человеческого (или гиперборейского, как прозвали нас предки — атланты), а есть сила и наработки таких древних времен, что на данный момент сказанное будет казаться несуществующей сказкой.

Владимир! С каждым днем, постепенно избавляясь от бремени великой ответственности, чувствую, как ослабевает физическое тело, а груз шести десятков лет каждым утром неумолимо наваливается на плечи, придавливая к земле каменной тяжестью затхлого саркофага, но с удовольствием наблюдаю, превозмогая постыдную слабость, из окна кельи, за твоими успехами в ратном и магическом деле.

Я понимаю, что уже не получу возможности триумфально осмотреть завершенного, готового, нового Воеводу Ордена, пожать своей слабнущей дланью стальную длань горделивого предводителя, равного великим князьям, испытывая трепетную гордость за твои успехи.

Но помни, Владимир и помните потомки рода Самославов, что я лично, сила Рода и все предки ваши, в трудный час всегда сойдутся за спиной, чтобы оборонить от смертельной беды. Нужно только раскрыть сердце и душу для их визита и искренне верить в необычайное!

Не смотря на маску холода, нацепленную на лицо при наших встречах, хочу верить, что в глубине души, ты ведал, как горячо мое сердце радеет за тебя, радуется твоим взлетам и сокращается от падений.

Каждая твоя рана — это моя рана. Каждый твой ушиб — мой ушиб. И мне не раз приходилось, стиснув зубы, преодолевать непослушное сердце, чтобы не оскорбить жалостью твой крутой нрав.

К твоему брату Белозару и сестре Людмиле спрос был меньше, но и на роду у них было написано быть лишь помощниками в твоих свершениях, а не лидерами, коих не видывал свет!

Посему лист бумаги и гусиное перо в дрожащих руках, я избираю инструментом безмолвного, запоздалого разговора по душам, ибо пребывая в цепких лапах юношеского максимализма, ты не сможешь услышать мои слова и простить собственного отца.

Все придет, но со временем…

Не мудрствуя лукаво — начну.

Я, верно, служил своей Отчизне в разных обличьях, не раз был при смерти и бит на полях битв, имел удовольствие и неудовольствие познакомиться с уникальными личностями тяжелой эпохи и поэтому верю, что накопленный опыт, изучаемый вами в свободной тиши, поможет наметить дальнейшую политику новых, тайных защитников Отечества.

История моя тонкой нитью протянулась сквозь, практически сотню лет, охватывая великое множество моментов и событий, но отправной точкой истории Ордена Алого Солнца будет служить 1237 год, пример «Небесного Братства», возглавляемого воеводой Савелием Дикоросом и, хочется верить, посмертная воля самого Евпатия Коловрата, чей алый плащ я завещаю хранить как самую главную реликвию нашей организации.

Однако позвольте же мне отступить еще немного назад во времени и оттолкнуться в своей повести от самого начала, чтобы было понятно, как же свела меня судьба со столь мужественными представителями русской крови.

Глава 1

Становление ведуна

Я всегда хотел жить больше других. В холодную, вьюжную зиму 1221 года, за шестнадцать лет до основных событий повести, Бабка-повитуха, помогая моей матери избавиться от бремени в полночную пору, сгорбившись в три погибели в горячо протопленной бане, первой увидев меня в тусклом пламени лучины, презрительно скривила морщинистый нос, с сожалением процедив сквозь плотно сжатые зубы:

— Недоношенный какой! Хилый! Корми его, Пелагея, да у груди грей, а то не ровен час, помрет заморыш!

Могучий отец, чтивший традиции северных предков, а посему стоявший за закрытой дверью вместе с другими мужиками, облаченными в полное вооружение, оберегал мать от злых духов, которые по поверьям, могли навредить мне при появлении на свет.

Он вихрем ворвался, внутрь бренча заиндевевшей кольчугой, едва заслышал мой слабый крик. Бережно взяв в ладони худое, хлипкое тело со свежеперевязанной пуповиной, он вынес меня из бани, впервые демонстрируя звезды. И меня звездам.

Холодный воздух зимы, попав в легкие, заставил меня захлебнуться порцией плача. После теплой утробы матери внешний мир казался ледяным и неприветливым.

— Эва, какой крикливый! Не угомонишь, — улыбнулся варяг из под округлого шлема, вслушиваясь в далекий вой волков, отвечавших мне, — Величать тебя отныне будут Гамаюн из рода Самославов, сынок! — уколов черной бородой шепнул отец мне на ухо, пророчески предвещая долгий и трудный путь сквозь «гомон времен» — именно этот смысл несло мое имя, невольно, своим звучанием в пространстве, кодируя моё будущее:

— Защищай этот мир, — продолжил отец, — лучись добром, говори правду, будь грозой врагам Отечества и надежной опорой семье и друзьям, ибо ты есть славный плод великой любви двух народов, двух сердец, двух кровей — варяга и славянина. Ибо только эти качества характера дают силу мужчине, ведуну и воину, — дал первое наставление родитель, понимая, какую силу несут в себе первые слова.

Едва он закончил речь, как победный рев мужицких глоток и бряцанье оружия огласили округу, эхом отражаясь между стволов берез. Так, почитая древние традиции, славянский народ торжественно встречал новую жизнь, которая с таким священным трудом матери, являлась в неприветливый мир.

Разнообразные деревья, богато усыпанные снегом, легко закачали потревоженными ветвями, осыпая сугробы под собой новыми порциями шелестящих снежинок. Моя родина, моя молодая Русь приняла меня, выкупав в свете полной, колдовской луны.

Не смотря на ожидания повитухи, я не помер. Назло всему не помер! Родители выходили, вылюбили, взлелеяли! Богатое, материнское молоко Пелагеи быстро вливало силы в тщедушное тельце, пронизывая силой славянского рода каждую клетку варяжского естества. С каждым глотком поколения предков двух уникальных народов насыщали меня, все дальше уводя от цепких лап Богини смерти — Морены.

Следует отметить, что союз родителей — союз великой любви, наперекор разнице кровей и происхождений. Матушка моя — дочь думного боярина, голубоокая, стройная славянка с русой, толстой косой, стала душой моего отца в тот момент, когда безвестный в Рязанских краях, но знаменитый на родине, могучий, кареокий викинг в 1215 году пришел наниматься к самому Рязанскому князю в дружинники.

Не знаю, следует ли говорить тебе Владимир, но забегая далеко вперед, упомяну для потомков, что в наш век чистота чувств невольно проверялась трудностями и лишениями. Браки высоких вельмож носили скорее деловой, союзный характер и практически не являлись чистым волеизъявлением молодоженов.

Отец многое сделал, чтобы стать достойным человеком при дворе, отвагой, службой и преданностью выбившись, за пять долгих лет в личные телохранители князя, а потом, достигнув почтенного тридцатиоднолетнего возраста, показав предельное разумение в воинских делах, умудрился получить чин воеводы.

Для мужчины тридцать два года — очень солидный срок для заключения семейного союза, но, насколько я осведомлен, печальный секрет заключался в том, что Ульв на тот момент уже пребывал в статусе вдовца. Первая жена скончалась от болезни на далеких, скандинавских берегах и отец не старался вдаваться в подробности этой истории.

За все годы совместного проживания, мне удалось лишь изведать, что любви к первой жене молодой варяг особо не испытывал, так как особо и не выбирал — его отец попросту привел в дом дочь именитого сородича, связав узами брака детей свои чисто деловые начинания.

Он уважал первую супругу, привязавшись как к надёжной спутнице жизни и было видно, что Ульв в глубине души ни в коем случае не желал бы молодой варяжке столь печальной участи, но как любил говаривать отец:

— Без зла, не было бы и добра, сынок! — только в этом, отдельно взятом случае, он поспешил разъяснить мне все более детально, чтобы раз и навсегда избежать неудобных расспросов с моей стороны, — Я не виноват в ее смерти. Виновата болезнь и мой дальний поход в Европейские страны. И ее смерть, вместе с тоской и жалостью по ее уходу, позволила многое понять — отныне, только сердце должно было решить, кто будет следующей спутницей на моем трудном пути. И оно не ошиблось, указав на Пелагею. Поэтому, из уважения к собственной матери, больше не спрашивай меня об этой части моей истории, хорошо?

Стоит ли говорить, что я, уважая волю отца, более никогда не пытался подступиться к нему с расспросами по запретной теме?

Простите мне невольное отступление от основной истории и забегание вперёд, ибо я это буду делать неоднократно, стараясь охватить как можно больше полезного, живого опыта своих современников. Заодно я искренне буду стараться увековечить на исписанных листах интереснейшие характеры и умы, а посему, для более полного их раскрытия, позвольте и дальше освещать их нетленные образы.

Итак, восстановим хронологический ток событий: казалось бы, после обретения важного чина уже ничего не могло помешать долгожданному счастью новообретенной любви варяга и дочери боярина, но нет — не угоден был христианам брак Пелагеи с иноверцем, идолопоклонником, да и разница в возрасте многим чересчур явственно бросалась глаза.

Матери на момент торжественного принятия заслуженного, почетного чина отцом шел всего двадцать первый год, что в наше время считалось чуть ли не крайней границей выхода замуж, поэтому злые языки родни, подбирая красавице засидевшейся в девках более выгодную пассию, стали князю рязанскому шептать тайное, да козни подстраивать, против воли родительской, изрядные.

Это и вынудило гонимых и притесняемых, но не сломленных в чувстве молодых, в конечном итоге, под покровом ночи, сняться с обжитых мест и попытать счастье в дальней дороге.

Подкупив стражу ворот, а затем, скрытно скрепив свои узы браком в одном из близлежащих придорожных монастырей (для чего Ульву пришлось изобразить из себя ярого христианина и одеть православный крест) любящая пара супругов отправилась практически никуда, в надёже на лучшее место под солнцем.

Монаха, проводившего обряд венчания, удалось легко обмануть истовой молитвой, которую начитанный, умный отец исправно заучил наизусть. Впрочем, он никогда и не был противником христианской веры, а скорее внимательным наблюдателем за процессами, происходящими в православном мире, просто ему действительно ближе по духу было родноверие и языческие представления об устройстве мира, что невольно передалось по наследству и мне.

Ни смотря на первоначальное притворство, Ульв со всей серьезностью отнесся к православному обряду, после его окончания, истинно считая, что отныне его брак с Пелагеей, надлежащим образом скреплен свидетельством небес.

Этой же ночью, буквально под открытым, майским небом, на сеновале крестьянского двора я и был зачат…

Скитаясь по окраинам русской земли, родители искали место для долговременного пристанища. Как я уже и говорил, даже без татарского ига, век был неспокойный, опасный многочисленными, половецкими набегами, поэтому опытный варяг со знанием дела подходил к выбору дальнейшего места проживания.

Как говорят в народе — кто ищет, тот всегда найдет. Деревня с чудным названием Дормислова Поляна, в которой мне пришлось расти до шестнадцати лет, была окружена непроходимыми, густыми лесами, топями, да болотами. Она находилась в стороне от больших дорог, что шло на руку ее немногочисленным обитателям.

Опасностей имелось великое множество — не только отряды степных кочевников, но и лихие люди и авантюристы разных имен и племен, незваными гостями часто навещали окраину Руси. Их многочисленные отряды стремительными набегами проходили мимо Поляны, атаманы которых даже не осознавали, что за гибельными местами, чуть поодаль от основной дороги на Рязань, уже много лет не зная горя, стоят добротные избы моей малой родины.

Исключения, пусть и не часто, но встречались. Тогда ворогов встречали мечи и секиры голубооких, русоволосых Рязанских мужиков, которые всем миром, собравшись по зову небольшого колокола деревенской церквушки, выпроваживали незваных гостей, но более подробно о мужестве жителей Дормисловой Поляны я расскажу чуть позже.

Излазив вдоль и поперек территорию вокруг избранной деревни, отец решил, что данное место достаточно безопасно. В кратчайшие сроки, при помощи отзывчивых до чужой нужды, местных мужиков, Ульв поставил сруб и выложил основание любой избы — белую, добротную печь, вовремя завершив труды переда первыми серьезными холодами и поспев к самому моему рождению.

Накопленного за службу запаса серебра, кун и навыков опытного охотника хватило, чтобы стерпеть первую, безурожайную пору, втридорога выторговывая у мужиков дефицитный, но так необходимый провиант.

Это уже потом, с приходом красной весны, когда сошли глубокие снега, отец постепенно выкорчевал лес, за избой выиграв пространство для первого огорода, потом и кровью отплатив новому посевному полю за его будущую плодовитость. Работа была долгая и заняла ни один год, так что и мне в отрочестве еще не раз довелось помахать топором, да пни повыжигать, отвоевывая их тела из цепкого хвата матери — земли, чтобы отбить у густой, березовой рощи метр за метром живительного чернозема.

Итак, не смотря на тщедушность, мир принял меня.

Не поддавшись, вопреки увещеваниям бабки — повитухи, холоду первой зимы, не поддался и второй, впрочем, тяжело проболев несколько месяцев кряду. Выстоял в третьей, неурожайной зиме, когда много молодняка в Дормисловой Поляне умерло от естественных причин из-за недоедания.

В четвертый год я едва не попал под стрелу лихих людей, из-за оплошности приспавшего дозорного, случайно обнаруживших населенный пункт, не готовый к обороне. Напоминанием об этом до последних дней остался неровный, рваный шрам на правой щеке, от шальной стрелы и моего излишнего любопытства (по недосмотру матушки, высунулся из двора на звуки разгорающейся сечи).

Ни смотря на опасности, и трудности время неумолимо текло своим чередом, с каждым сезоном подкидывая все новые вызовы и лишения, но могучий корень суровых мореплавателей севера, произрастающий внутри меня, и живительная сила славянской земли не позволили прогнуться под ударами судьбы, вытаскивая из пропастей заболеваний, голода и ранений.

Помогал и отец. Сведущий в настойках, зельях и варах, опытный ведун Ульв к любой болезни подбирал свой способ выздоровления, верно определяя ингредиенты для каждого лекарства:

— В составлении рецепта важно все, Пелагеюшка, — любил приговаривать он при готовке, успокаивая взволнованную моим новым недугом, мать, — даже вода родника. У каждого источника свой вкус. У каждого ключа свои силы. Такой распорядок Бог скандинавов, старик-Один распространил по подносу земли!

— Иисус Христос, — по привычке, горячим шепотом преисполненном верой, неизменно поправляла его мать, скорее следуя устоявшемуся семейному обычаю, чем по реальной необходимости переубедить упрямого язычника, но вредный варяг давно не обращал на подобные реплики никакого внимания, а посему невозмутимо продолжал:

— Все зависит от почв, через которые вода прорывалась наружу, от существ, охраняющих покой родника. Поэтому один вар можно собрать буквально у крыльца дома, а за другим и за тридевять земель не грешно отправится. А у Рязанцев земля сильная, богатая. Не то, что скандинавские скалы!

— Существ? — расширив зрачки, со страхом переспрашивала мужа матушка. Уж очень она любила страшные рассказы Ульва об обитателях дневных ночных лесов, считая это не более чем сказкой.

— Да, — на полном серьезе неизменно отвечал ей отец, силясь раскрыть для жены образы тех тварей, которых не дано было увидеть обычному человеку, — лешие, водяные, кикиморы. Славянская земля богата на засилье бестелесных обитателей. У нас намного меньше. Много рун на камнях…

— Рун?

Такие разговоры родителей я с интересом слушал день ото дня, по крупицам впитывая информацию об окружающем мире, зябко ежась от страха в темном углу занавешенного навершия печи.

Следует сказать, что мама, не смотря на языческие чудеса, которые перед ней регулярно являл Ульв, так и осталась истовой православной христианкой, однако терпеливо принимая взгляды и убеждения мужа на жизнь.

Но я… я, искренне верил в сказанное отцом и перед сном, проваливаясь в царство сна, видел я перед глазами холмы и поляны, леса и рощи, пруды и водоемы полные невиданных чудес.

Вот так и жили. Для матери Бог был един и существовал на небесах в окружении светлоликих ангелов и святых, о чем она неоднократно рассказывала мне в личных разговорах, регулярно, по воскресеньям приводя меня за руку в местную церквушку.

Но Ульв… его мировоззрение было значительно глубже и, надо сказать, приземистей, практичней и, по сути, не попадало в рамки ни одной из ныне существующих конфессий.

Обладая изрядным умом, надолго опередившим темный век, он смог сопоставить со своей верой наравне и славянские начала, признав, что у родноверов и варягов единый корень Богов, только под разными именами.

Также с удовольствием Ульв вступал с пришлыми попами, ревнителями и распространителями веры, в пространственные беседы о религии, поражая последних своей образованностью, которая так не вязалась с образом деревенского мужика, в которого отец превратился по истечении нескольких лет земельного труда.

Уже мало кто мог в этом, слегка раздобревшем и потемневшем от солнца человеке узнать бежавшего воеводу. К тому же, для самоподстраховки, при прибытии в Дормислову Поляну он поспешил назваться другим, русским именем Ивана и никто не решился проверять правильность его слов. По большому счету, никому не было дела — Ульв делом доказал свое право занимать почетное место в деревенской общине, ни раз приходя соседям на помощь и выручку в мирских и ратных делах.

Подобное, «смешанное» мировоззрение породило в голове отца ядреную смесь славянского и скандинавского пантеона со щепоткой шаманизма, горстью христианства и толикой прарелигии всех людей, о которой он изведал из уст ведающих людей еще у себя на родине.

Эта смесь являлась истовой, ярой попыткой человека изведать свое место в мире, узреть в каждодневной рутине бытия свое предназначение и цель.

До последнего вздоха Ульв считал, что мы, приходим в солнечный мир не зря. Каждый из нас несет, какую то великую миссию в угоду Богам, себе и окружающим.

Успел ли он найти ответы на крупномасштабные вопросы, не свойственные подавляющему большинству живущих? Я не знаю. Жизнь его прервалась чересчур рано, в самом расцвете сил и ума.

Однако, эта тяга максимально познать окружающую среду передалась мне, троекратно усилившись с приобретенными способностями. И я хочу сказать, Владимир, что, не смотря на все мои усилия, на излете жизни, я так же далек от понимания всего, как в самом начале своего пути.

И опять я ушел от основного повествования… О это дикое желание вместить все и вся на исписанные страницы!

Мысли… Воспоминания… Вьются и вьются каскадами картин в тухнущем, слабнущем сознании. Жалкая попытка сохранить себя в тканях этого мира. Соломинка для утопающего в болоте увядания…

Необычный опыт отца очень помогал нам, но весьма продолжительное время, не смотря на все ведические знания и помощь зельями да отварами, я всегда немного отставал в росте и физическом развитии, в сравнении с моими крепкими, плечистыми друзьями детства.

Как маленькие медведи юные, голубоглазые жители Рязанского княжества уже появлялись на свет сильными и закаленными, готовые быстро встать в строй защитников своей земли, или за отцовскую соху.

Мне же все эти качества пришлось нарабатывать упорными тренировками с отцом, о чем я хочу рассказать отдельно, призывая любого потомка, независимо от пола, тренировать бренное тело, обиталище светлой души, дабы иметь крепкую руку и дубовый, прочный стан, так необходимый в моменты неистовых испытаний на прочность.

Казалось, что военное ремесло само избрало меня — судьба распорядилась так, что внешне я всегда выделялся в шумной ватаге соседских русоволосых и голубооких мальчишек, будучи черноволосым, кареглазым, хилым, со шрамом, исказившим детский лик, что невольно порождало множество злобных подтруниваний и язвительных колкостей со стороны сверстников.

Однако, не смотря на «внешние недостатки», духом я, безусловно, являлся самым отважным из них. В детских драках, часто бывая бит, я чувствовал, как клокочет, бушует непокорный дух внутри меня. Поэтому я всегда вставал и, утирая злые слезы, лез на рожон, получая снова и снова, что не могло не броситься в глаза Ульву, регулярно «зашёптывающему» мои синяки и ссадины.

Шепот, которому я смог научить и тебя, Владимир, пусть посредством чужих уст учителей, хоть на данный момент и устарел, как магический инструмент, по сути, являлся вообще странным, необъяснимым явлением из прошлого, которое позволяло самым далеким пра-предкам творить реальность на свой лад.

Короткий, ладный стишок, с вложенной в него духовной силой, наподобие молитвы помогал ведуну или шаману вершить свои тайные дела, кроя, подстраивая ткань реальности на свой лад.

Это сейчас развитие магических технологий, с развитием Алого Ордена, позволяет вложить в энергию один звук или вообще не произносить оного, но у самых начал нашей организации стояло древнее, языческое звучание заговора.

В детстве я не понимал этого явления, принимая ладный присказ отца за странное развлечение. Невольно копируя поведение старого варяга, я перенял привычку слагать в голове самые простые строчки, особо, по своей детской наивности не вникая в тайный смысл деяния, не вкладывая в сказанное необходимое движение духа, но развивая своей игрой необходимый навык, послуживший фундаментом будущему успеху на магическом поприще.

Прекрасно помню, как изменилось мое отношение к «шепотку».

Глава 2

Первые заговоры

Особенно часто меня задирал соседский старший сын Ждан. Крепкий малый, на год, опережающий мой шестилетний возраст, всегда не мог пройти мимо меня, чтобы не отвесить емкое слово или крепкий тумак.

Сверстники его любили — крепкий, коренастый, с дубовыми запястьями, толстыми ногами, на которых выделялись мускулы икроножных мышц. Привыкший к тяжелой работе с самого детства, он походил на былинного Илью Муромца в отрочестве, однако отличаясь от сего славного образа искаженным, злобным восприятием мира.

Дети лишь отражение отношения своих родителей. Его отец — такой же крепкий и коренастый Ярослав, уменьшенной копией которого являлся Ждан, только без бороды и усов, долгое время провел в походах и даже участвовал в бегстве русских дружин от неведомого врага после битвы на реке Калке, подломившей его дух.

Это заключалось в предельной озлобленности соседа на мир, и тугое, туманное ожидание нового пришествия невиданного по силе врага, что троекратно передалось старшему сыну, буквально воспылавшего ненавистью к соседскому сыну иноземца.

Слегка скошенный торс Ярослава пересекал длинный, рваный шрам по спине — напоминание о грозной, татарской сабле, нашедшей его по пути на родину. Он особенно выделялся на мускулистом теле, благодаря повышенному уровню оволосения последнего. Шрам будто бы являлся дорогой сквозь густые, русые волосы, покрывавшие спину до самого таза.

На лицо Ярослав был хмур. Чаще всего пребывал в тягостном молчании, но слыл отзывчивым соседом и хорошим, пусть и холодным семьянином.

Окружающие шутили про него, что рано или поздно, когда последняя лошадь в Дормисловой Поляне падет, в плуг будут впрягать его, добавив в связку моего отца как помощника.

Не смотря на длительное отсутствие тренировок и крупные габариты, Ярослав все так же подвижен, точен и резок в движениях.

Все это сын, будто бы скопировал от отца, подражая ему в каждодневной суете и всячески стараясь быть подле него в любом ремесле и труде.

Наши отцы дружили. Им было, что рассказать и поведать друг другу из ратного прошлого, но я и Ждан долгое время оставались непримиримыми врагами, чью ненависть друг к другу усугубил весенний случай, изменивший и мое восприятие шепота.

В тот ясный, майский день, когда солнце светит с такой силой, что больно смотреть на подрастающую, зеленую траву, отражающую утренней росой ярчайшие лучи с небес, я шел домой, стараясь не измарать лаптей в грязной жиже улицы.

Развлекаясь дорогой, я старался складно и ладно воспеть столь примечательный денек, совершенно забывшись в окружающем мире, полном голосов птиц и шелеста свежей листвы.

Осторожно ступая по траве, внимательно рассматривая почву под собой, я не заметил, как уткнулся головой в человека, которого наименьше всего бы желал встретить.

Ждан стоял, крепко расставив босые, грязные ноги, скрестив руки на груди. Вокруг него, словно свора собак, вокруг крепкого вожака, вились его сверстники, предвкушая предстоящую забаву.

— Снова ты? — спросил меня противник, сквозь плотно сжатие, большие лепешки губ, — разве я тебе не говорил ходить околицами?

— Ждан, я… — мне не хотелось драки, но я понимал, что все мои доводы разобьются о его желание крови, — я просто…

— Что просто? Что ты себе под нос бубнил, скоромох? Молился, чтобы не встретились?

— Нет, Ждан, — я слегка отступил назад, готовый к неравной драке, — тебе не понять, скудоум. Это тайное знание, которое мне поведал отец.

— Пугать вздумал? — глаза Ждана сузились, и он сделал шаг вперед, но слава старого варяга мешала ему поступить более решительно, начав драку без долгих бесед — докажи делом!

И я доказал, яростно зашептав строчки, стараясь отвлечь соперника, чтобы первым ударить в крупную, веснушчатую переносицу парня. Стих вышел коротким, ладным и словно сам вывалился из груди:

Славен злобой, мощью Ждан,

Но сегодня будто пьян:

Нет известной силы рук

Сердца с перебоем стук

И дыхание его,

Будто хворь грызет нутро

Предо мною упади

Будто князь сам впереди!

Эффект вышел ошеломляющим. Глаза Ждана закатились под мощные надбровья, а с улыбающихся губ сорвался жалобный стон. Схватившись обеими руками за грудь, здоровый, молодой парень осел в грязь, обессиленно чавкнув лбом в свежеоттаявшую жижу между кустами травы.

Действительно, создавалось бы впечатление, будто холоп бьет челом перед знатным вельможей, если бы не одно но — Ждана трясло, да так сильно, словно зимний, лютый озноб пронзил все его естество в жаркий день весны.

Шепоток слышали все. Тому доказательством стали мелькающие пятки подобострастной ватаги, окружавшей Ждана минутой ранее. Причитая на разные голоса, маленькие жители Дормисловой Поляны улепетывали по дворам, призывая взрослых на помощь:

— Что ты сделал? — раздалось сбоку, словно нежный ручей в полуденную пору хладно омывал мшистые камни. Ни смотря на страх, на месте происшествия осталась только младшая сестра Ждана — Варвара.

— Я… Я… — в голову ничего не шло.

Судьба распорядилась так, что мне нравилась эта девчонка, с глазами как у моей мамы и по иронии жизненной повести именно ее братом являлся мой злосчастный враг, много раз, унижавший меня перед небом ее очей.

— Варвара, я не хотел… — мямлил я, отчаянно, физически ощущая, как под белой, легкой узорчатой рубашкой девчонки, в районе груди зарождается страх и неприязнь ко мне.

— Помоги же ему! Что стоишь?

— Я не знаю. Не знаю как.

— Тятя! — радостно воскликнула Варвара, ощутив на своем хрупком плече крупную, мозолистую руку Ярослава. Он вырос за ней, словно медведь, появившийся из распадка перед неподготовленными охотниками. Добавляя схожесть с грозным животным, старый воин буквально зарычал:

— Что ты сделал щенок? — легко отставив Варвару за себя, Ярослав медленно стал приближаться ко мне, вынуждая отступить. Конечным пунктом моего медленного отхода стала шершавая, неровная поверхность деревянного забора.

— Остановись, друже! Остановись! — скрипнув калиткой, на перехват соседу вышел мой отец.

Ульв лишь незначительно отличался по росту и габаритам в сравнении с Ярославом, немного проигрывая ему в размерах, но я был уверен, что старый варяг был намного опытнее.

— Твой сын убийца!

— Еще нет. Если ты будешь мешать мне Ярослав, магия возьмет свое. Позволь помочь.

— Быстрее, иначе…

Что бы было, если бы Ждан умер, не стоило и объяснять. Ярослав бы сделал все чтобы ни я, ни отец не ушли с грязной, деревенской улицы живыми.

Ульв склонился над Жданом, легко перевернув мальчишку на спину. Склонившись над его грудью, он внимательно послушал сердечный, сбивчатый ритм, а затем принялся шептать заветные слова, стараясь нейтрализовать мой наговор.

К его удивлению, получалось очень и очень трудно. Ни смотря на мою молодость, магические таланты нашли во мне богатую почву, прорастая дикой, неконтролируемой и необузданной силой.

Лишь спустя десяток минут багровое лицо Ждана стало приобретать здоровые оттенки, а трясущая мальчика лихорадка успокаиваться в молодом и здоровом теле. Еще десяток минут спустя Ждан мирно спал на траве, будто бы ничего и не было, а мы, стараясь не мешать Ульву, по-прежнему боялись шелохнуться.

Улица прорастала небольшими группами прибывающих зевак. Готовые к любому развитию событий, большинство мужчин были вооружены рогатинами, топорами и секирами. Лишь не многие имели в своем арсенале длинные, обоюдоострые мечи.

Убедившись, что опасность для жизни ребенка миновала, Ярослав приблизился к телу сына, легко взяв его на руки.

— Больше ко мне не ходи и не приближайся и гаденыша своего остепени, — грозно бросил он, обернувшись на нас, — что встали, зеваки? — бросил он сгущающейся толпе, — мальцы подрались, Гамаюн камень взял, когда понял, что не сдюжит. Давайте по домам.

Это все следовало обязательно упомянуть, ибо отношение сверстников и взрослых ко мне опять изменил его величество случай, являющийся основной, двигательной силой необычайной судьбы.

Слухи быстро распространялись по Поляне и, хоть авторитет отца был по-прежнему непоколебим, я же на долгое время превратился в объект всеобщего страха.

Отражая общий фон, я стал более замкнутым, угрюмым, а улыбка все реже навещала мое лицо. Мне казалось, что даже родители не хотели со мной общаться, особенно мама, беременная вторым дитем.

Мое одиночество и нежелание идти на контакт даже с Ульвом подарило мне множество прогулок в теплое время года по окружающим лесам и невыносимую тоску в долгие, зимние вечера.

Шептать я больше не хотел. Казалось, что любое мое слово способно навредить этому прекрасному миру, и я надолго позабыл о силах, бурлящих внутри меня.

Лишь по-прежнему ночью, кикиморы, водяные и прочая нежить тревожили мой сон, уходя с рассветом дымом от гаснущего костра.

Родители, конечно, общались со мной, но мне казалось, что это делается из необходимости. Так могло продолжаться бесконечно долго, но…

На излете холодной зимы 1228 года, в возрасте семи лет, выйдя во двор темного вечера, по малой нужде, я услышал детский, хорошо знакомый и полный ужаса крик с улицы. В белой, исподней рубахе, в отцовских лаптях на босу ногу, я кинулся к забору и осторожно выглянул за калитку, мгновенно обомлев от материализовавшегося ужаса, слышанного ранее только в рассказах взрослых.

Большой, серый с проседью волк-людоед, о котором много судачили местные мужики в последние дни, топорща бугристый загривок, роняя слюни с искривленного оскала, медленно крался к перепуганной девчонке, барахтающейся в снегу, подруги которой от страха даже не могли растворить рта, чтобы призвать на помощь, отсиживаясь за высоким тыном близлежащего двора.

«Варвара…» молнией пронеслось в моей голове. Это имя будто бы вытолкнуло меня на улицу, заставив на дрожащих ногах выйти на вьюжную дорогу.

Нужно было что-то очень быстро предпринять, но что? Еще секунда и могучая пасть пришлого, незваного гостя сомкнется на белой шее ребенка, легко разгрызая мягкие позвонки.

Перед глазами пронеслась жуткая картина, живо рисуемая воображением, как довольный хищник волочет в чащу мертвое тело Варвары, чтобы в безопасности насладиться страшной трапезой старого изгоя из волчьей стаи.

Звать на помощь было поздно. Не помня себя от страха, я схватил первое, что попалось в руки, а именно простое, березовое полено, коих в избытке Ульв наколол накануне, так и не потрудившись сложить поленья в ровную поленницу во дворе.

Выбегая на улицу, я, что было сил, заорал, заголосил, привлекая внимание хищника к себе, надеясь отвлечь животное от жажды неокрепшей плоти, а заодно и привлечь внимание взрослых к творящемуся непотребству.

Волк от неожиданности осел сразу на четырех лапах, поджав хвост от испуга, изрядно растерявшись от воинственного крика из-за спины. Его желание легкой добычи перебивал наглый, молодой мальчишка, бегущий в атаку на грозного противника с куском дерева наперевес. Это замешательство, как оказалось впоследствии и спасло жизнь мне и маленькой девчонке.

Вновь сами по себе из памяти вырывались заветные слова, впервые за долгое время отрицания, складываясь в заговор:

Стань моим заслоном, стань моей защитой

Перед пастью волчьей плоть пусть будет скрыта!

Стань моей кольчугой, стань щитом варяжским

Подари победу в драке нашей тяжкой.

Не помня себя, Отшептав на одном дыхании защитное четверостишие, я выставил полено перед собой, смутно ощущая, как сквозь слова глубинная, спящая сила сдвигается внутри меня в районе солнечного сплетения, вливаясь в промороженную, древесную плоть.

До конца обдумать это явление я не успел — волк, придя в себя после сиюминутного замешательства, избрал меня целью для атаки, могучим скачком сократив расстояние. Зверь, легко сбил меня с ног ударом груди, над самым ухом лязгнув смрадной пастью, отбросив как пушинку в глубокий сугроб уличной обочины.

Больше я ничего не успел и не смог сделать, так как волк, встав лапами на грудь, окончательно пригвоздил меня к земле, еще глубже погружая в ледяные, сыпучие объятья белого покрова. Холодный снег сугроба, осыпающийся мне на лицо, быстро забился в ноздри, рот и глаза, полностью дезориентируя в пространстве.

Время сгустилось. Отдающее падалью дыхание людоеда медленно усиливалось, приближаясь к моей шее. Смерть казалась неминуемой карой за отвагу.

Скорее по наитию, чем по разумению, я выкинул вперед руку с березовой полешкой, которую так и не выпустил, прижимая к себе, не смотря на перелет через половину улицы.

Страх придавал сил стиснутым пальцам и я, стараясь хоть чем-то оборонить себя от грозных клыков, выставил навстречу смрадной пасти тяжелый, неудобный кусок древесины. Получилось.

Клыки волка с хрустом вгрызлись в дерево, тем самым выигрывая необходимые секунды жизни. Потом снова. И снова. Как бы волк не старался я, всегда верно, сослепу выбирал направление следующего укуса, подставляя дерево на пути слюнявой пасти… или дерево, следуя воле заговора, само подставлялось под атаки хищника.

Волк сатанел, видимо не понимая, почему вместо горячей крови он вновь и вновь чувствует противный привкус березы на своем языке. В исступленной ярости зверь, наконец, как собака, затрясши головой, легко вырвал дерево из моих рук, отбросив далеко в сторону единственную защиту.

Торжественно, ликующе зарычав, не встречая более препятствий, он несколько раз с лязгом сомкнул пасть, не достав каких-то жалких сантиметров до моего лица, и был отброшен назад, как побитый пес, могучей рукой Ульва, собравшей в горсть его седеющий загривок.

Одним коротким, ладным движением обоюдоострого меча варяг еще в воздухе вскрыл серое брюхо, выстлав истоптанный снег месивом из кишок поверженного животного. Более не обращая на воющего хищника никакого внимания, отец подал мне руку, поставив на ноги перед взором взволнованных очей, и отложив оружие в сторону, осторожно отряхнул мое тело от снега.

Отец внимательно осмотрел меня, выискивая ранения и с облегчением осознав неимение таковых, улыбнулся блаженной улыбкой победителя:

— Ну, торопыга какой! Лет от роду всего ничего, а уже в бой лезет! Моя кровь… — Ульв презрительно посмотрел на раненного зверя, который пытался отползти в сторону леса, медленно волоча за собой по грязи болтающиеся кишки, — Пойдем, — отец хлопнул меня по плечу призывая догнать страшного зверя.

— Тять, может не надо? — попробовал было я возразить воле отца.

— Надо, сынок. Твоя добыча. Да и волк этот — совсем не волк. Зверь бешенный. Охотники говорят, что хищника, за его нрав, отвергла даже стая, поэтому он и искал себе легкого противника, а нашел тебя.

Помню, что при нашем приближении волк заскулил, как побитая шавка, чувствуя смерть, немного прибавив ход, насколько это позволяла все увеличивающаяся вереница дурно пахнущих внутренних органов. Ударом сапога отец опрокинул животное навзничь, мощной рукой придавив зажатую десницей, пасть к земле. Сверкнув в свете луны, из другого голенища показался острый клинок ножа:

— Твоя добыча, — повторил Ульв и испытующе уставился мне в глаза. Я сразу понял, чего он желал от меня. В этот момент стало действительно страшно. Не смея перечить, я взял нож дрожащей рукой и услышал очередное напутствие:

— Уверенно режь. Будешь мямлить — принесешь страдание. Он этого заслуживает, но вижу, как не желаешь ты этого! — старый варяг с силой вывернул голову волка, другой рукой приподняв одну из передних лап.

Распоротое брюхо противно чавкнуло. Мне заплохело так, как могло заплохеть юноше, путь не впервые увидевшему кровь, однако доселе не привыкшему к ее виду, но Ульв был непреклонен. Без слов, лишь концом сапога он указал в нужное место, где за толстой шкурой билось еще живое сердце, выталкивая на снег содержимое вен.

Мускульное усилие дрожащих рук. Заточенный нож легко вошел в тело, минуя ребра. Волк приглушенно взвыл прихваченной пастью и забился в конвульсиях, омывая меня брызгами алой крови. Через три минуты все было кончено. Булькающая туша животного отдавала последнюю дань процессам поверженного организма, угасавшим внутри.

Дрожь сковывала тело, перехватывая дыхание. В жаркой, внутренней самоборьбе я и не заметил, как на невиданное представление явилось поглазеть несколько десятков разбуженных зевак. Некоторые из них, ведомые неизменной привычке, не ведая, что ждет их за порогом родной избы, были наскоро вооружены.

— Ну что уставились люди добрые? — спросил собравшихся Ульв, встав в полный рост и расправив плечи, — оставьте мальца! Пусть свыкнется с первой смертью! Побудет один.

Под одобрительный гомон небольшой толпы, он увел меня в родной двор, но чувствовалось, как же он гордился моим поступком в этот момент, хоть всем своим видом и пытался не выказать оного!

В ту ночь я так и не сомкнул глаз до самого утра. Все мерещилось, что поверженный зверь тихо ходит за толстыми стеклами окна, пустыми бельмами закатившихся глаз высматривая обидчика в темноте теплой избы. Семь потов ужаса сошло с меня и каждый раз, на смену страху, приходило терпкое чувство победы и спасенной человеческой жизни.

Вечером следующего дня на пороге избы появился Ярослав, с женой и всем своим многочисленным семейством. Поклонившись друг другу в пол, отцы обнялись как братья, которым не требовалось много слов, чтобы решить возникшие недоразумения.

Обнялись и матери, слывшие подругами, пока случай не заставил их приостановить вечерние визиты друг к другу.

— Гамаюн! — крикнул отец, призывая меня к себе, — слазь ты уже с печи. Гостей встречай.

Не смея перечить, я отдернул узорчатую занавеску, спустившись на теплый, выструганный пол избы. Весь красный от стыда и повышенного внимания я приблизился к группе людей, запрудившей половину горницы.

Стараясь быть вежливым, я поклонился, а когда встал в полный рост, то мозолистая, огромная рука сжала мою, в крепком, мужском рукопожатии. То Ярослав, не смотря на разницу в возрасте, первым искал примирения за брошенные в гневе слова.

— Извини! Спасибо … — он был немногословен, но эта фраза дорогого стоила из уст холодного главы семейства.

Пожал руку и Ждан, крепко потрепав за плечо как брата.

Варвара, скромно обернув лицо крепнущей, толстеющей косой, бросила на меня быстрый взгляд из под заалевшего лба, не в силах вымолвить и слова от накативших чувств.

Это заметил не только я, но и взрослые, беззлобными смешками отметив занятное замешательство Варвары перед своим спасителем.

Все прочие дети Ярослава были столь малы, что совершенно не понимали сути творящегося обряда примирения, а посему получив разнообразное угощение, разбрелись кто куда по пространству нашей избы.

Полночи семейства праздновали примирение, достав из погребов яства и хмельные меды. Полночи мы, старшие дети, а именно я, Ждан и Варвара, сидели на печке, сквозь занавески подглядывая за взрослым гулянием.

Младшие братья и сестра Ждана уже давно сопели взопревшими носами, вглядываясь в третий или четвертый сон, а мы все продолжали вслушиваться в долгие, непонятные разговоры отцов о страшных временах, которые непременно должны коснуться наших земель и о подготовке к ним.

Из нас троих Ждан уснул первым, убаюканный монотонным течением речи захмелевшего Ярослава. А мы, с его сестрой, не в силах проронить и слова, еще долго молча смотрели друг другу в глаза, пока под утро, совершенно естественным образом, улегшись друг подле друга в сморившем сне, обнявшись крепко, будто бы чуяли, что детское, щенячье чувство готово материализоваться в нечто несоизмеримо большее. Материализоваться в любовь.

А наутро моя семья пополнилась сразу двумя детьми. Моим младшим братом и сестрой. Ильей и Василисой.

С той драки не только деревенские дети меня зауважали, но и взрослые. Ранее враждебно настроенные сверстники, позабыв про насмешки, не без подсказки Ждана, приметили, приняли меня как своего, а потом потихоньку-понемногу стали прислушиваться к моему мнению, позволяя единолично выдумывать приключения и игры.

Шкура седого волка заняла почетное место на одной из стен избы, к неудовольствию набожной Пелагеи, вынужденной длительное время не выходить из дома из-за долгожданного прибавления. Но в этот раз отец был непреклонен, не смотря на просьбы убрать трофей:

— Первая добыча. Шкуру, душа моя, береги и лелей, как таблички в углу деревянные! Вырастет Торопка, справлю ему добрую накидку, в память о ночных событиях. А пока пусть напоминанием победным служит!

Новое прозвище, данное отцом, удивительно подошло такому бойкому и стремительному мальчугану, как я. Вскоре, за мою ловкость, подвижность мои друзья переняли домашнее имя, навек привив судьбу стремительного непоседы.

Не все выросли. Не все выжили. Но прозвище сие, как второе имя, живо по сей день на просторах памяти.

Глава 3

Правило воина

Многое вместило в себя мое богатое детство. Понимая, что я уже безосновательно затянул свою повесть, постараюсь далее, как можно более кратко описать творящиеся события моего отрочества.

Поймите меня правильно, дорогие потомки, мне, на излете лет все кажется важным и значимым. Порою те события, которым в быту я не придавал и малейшего значения, перед ликом смерти превращаются в нечто огромное, определяющее судьбу и дальнейшее развитие.

То ли это старческое слабоумие косит некогда острое и верткое мышление, то ли тяжесть гусиного пера, с каждым днем увеличивающаяся для слабнущей руки. Я не знаю… Но, спокойной анализируя события все же сокращу ранее запланированный объем воспоминаний.

Я всегда все делал сам. Все и всегда, однако, помышляю выбрать из Ордена наиболее смышлёного собрата, дабы он, своей рукой зафиксировал большой объем информации.

Это все мысли, ну а пока продолжим.

Как я уже говорил выше — жизнь моя значительно изменилась после ночного подвига.

Потихоньку повышая нагрузку день ото дня, после достопамятных событий, Ульв принялся последовательно закалять тело мое упражнениями, компенсируя его малые габариты.

Для любой тренировки нужен и важен партнер. Стоит ли говорить, что молчаливый и крепкий Ждан, перекочевавший к тому времени в статус надежного друга, стал моим собратом в деле развития и роста физических навыков? Благо, что утомительные занятия мы превращали в забавную игру, неизменно соревнуясь друг с другом.

Несколько лет спустя «правило воина» (как называл отец комплекс сочиненных им дел, для повышения боевых навыков) практически вобрало в себя все наше немногочисленное, свободное время.

Лично я, кстати, этому был несказанно рад, воспринимая бег по лесным тропинкам, ношение бревна или рюкзака с камнями на расстояние, да упражнения с утяжеляемым деревянным мечом как желанную, взрослую обязанность, постепенно обращающую меня в былинного витязя.

Я креп и креп, чувствуя, как наливаются мускулы и связки необходимой силой, постепенно догоняя даже от природы развитого телом Ждана. С моим прогрессом расширялся и уровень тренировочного процесса. Отец был богат умом, и ему не составляло труда придумывать все новые и новые испытания нашим приобретенным навыкам.

Каждый новый меч был тяжелее и опаснее, пока не превратился в тяжелый, обоюдоострый клинок из железа, выторгованный у редкого купца в наших краях. В стольном городе по наказу деревенским мужикам, отправляющимся в Рязань для торговли, на остатки притаенного серебра справили первую кольчугу на вырост, чтобы привыкали молодые плечи.

Запястья наполнились силой за сохой, спина за работой в поле и по дому, которой всегда хватало с избытком.

К тринадцати годам отец вызвал меня на поединок, сохранив, сей момент втайне от матери и Ждана. Он был полностью удовлетворен результатами проверки, с трудом отразив несколько стремительных, умелых атак моих, но сразив меня ловкой подсечкой при защите от удара.

С той поры Ульв отстранился от моего обучения в этой сфере, сказав, что отныне моего разумения и навыков хватит, чтобы самому продолжать тренировки. Дальнейшее мое развитие зависело теперь только от моей воли.

Я был не в обиде. Крепнущие и растущие брат и сестра требовали от родителей все больше догляда, отнимая все свободное время.

Параллельно учился и грамоте. Причем самой разнообразной. В переметных сумах Ульва нашлось множество византийских книг, рассказывающих о мироустройстве мира. Были и славянские, берестяные свитки. Нашлись и древние трактаты, таблички, глиняные дощечки, бережно хранимые в особой сумке, где язык повествования был очень чуден и напоминал скорее клинопись или набор грубых картинок.

В этой сфере мой союзник поменялся. Ждан, не испытывая тяги к знаниям, все больше спал, уткнувшись лбом в выструганный стол, но неизменно, рядом со мной, нахмурив лоб и выводя тонким пальчиком по берестяной поверхности, сидела и учила трудные, иноземные слова расцветающая Варвара, которую, не безосновательно, вся деревня пророчила мне в жены.

Подобная занятость все более отдаляла меня от сверстников, сузив круг общения лишь до трех человек, и к четырнадцати годам сделала меня грозным воином, соратником к которому стали уважительно относиться и взрослые мужи, на равных увлекая с собой на охоту.

Взамен ограниченному живому общению книги стали моими друзьями, перечитываемые вечерами до дыр под тусклой лучиной. Растущее сознание требовало вливания новой информации, которой остро не хватало на самой окраине Рязанского княжества.

Ульв, наблюдая мои страдания, не смотря на собственную занятость, пошел навстречу, решив, раньше сроку, обучить и тайному:

— Ох, Торопка! Скороспел ты, горяч! Видит Бог, сила тела твоего, разума и души не ведает границ, энергия плещется через край! Не советуют дитя малое али юношу ретивого учить, с духовными сферами работать. То удел состоявшегося мужа и воина! Но тебе сделаю исключение, наблюдая духовное страдание, для твоего возраста несвойственное. Уповаю лишь на внутреннюю крепость твою, ибо увиденное, изученное ни одного достойного мужчину увело в царства мрака и безумия.

— А Варвару можно с собой на уроки брать?

— Варвару Ярославну то? — Ульв лукаво улыбнулся, сверкнув глазами, — ко мне нет. А сам… коли время есть учи тому, чему учу я. От этого ты лучше будешь информацию усваивать, чтоб своей ученице не исказить.

На том и порешили.

Ни смотря на опасения, Ульв не привык отступаться от принятых решений, а посему он вновь взял в руки бразды моего обучения, да будет благословенно небо, пославшее мне столь сведущего отца!

Чем больше я познавал, тем дальше видел день ото дня. Знания и особые упражнения на сосредоточение раскрывают невиданные, причудливые дали. Перед взором по-другому виделись хорошо знакомые места вокруг деревни, как оказалось наполненные причудливыми существами, невидимыми при обычном взгляде.

Чувствуя силу отца, а потом и мою силу лохматые лешие, угодливо показывали нам дорогу в долгих, уединенных прогулках. Кикиморы выли в болотах, страшась, легкой поступи молодого ведуна. Русалки заливисто смеялись, чаруя своей отополовиненной красотой.

Следует сказать для людей непосвященных, что в основе любой нечисти лежит погубленная, человеческая жизнь. Душа, задерживаясь в тканях нашего мира, порою приобретает страшные, уродливые формы, искажая даже прижизненное мышление ушедшего.

Всего этого не видел обычный люд, но видел я. И постепенно, преодолевая страх ради меня, стала видеть Варвара. И это было прекрасно! Вопреки опасениям отца новый мир затянул нас с головой, по-новому освещая каждый проживаемый день.

Ох и доставалось Ждану в эти дни! Я думал, парень поседеет раньше времени, когда мы с Варварой на пару могли красочно описывать ему очередную невидимую тварь, тенью возникшую на дороге.

Что чувствовал молодой воин в этот момент, не сведущий в магии? Что видел? По свидетельству немногословного друга лишь смутное мельтешение в листве или на обочине или дуновение холодного ветерка в жаркий, летний день — все, что было доступно восприятию простолюдина.

По своему обыкновению, большинство потусторонних существ не были враждебными. С любой тварью, при желании, можно было найти общий язык или, в крайнем случае, припугнуть. Однако случались и самые настоящие драки. Отлично помню, как отец при мне усмирил особо ретивого лесного духа, вынуждая его пропустить нас в его привычные места обитания.

Помню, как воздух поляны задрожал, выдавая присутствие потустороннего, сильного существа. Весенний ветер поднял прошлогоднюю листву, легким, неопадающим вихрем вылетев на середину открытого пространства.

Невнятный, нечленораздельный шепот коснулся натренированного слуха, выдавая враждебные намерения местного лешего.

— Злобный, черт! — хохотнул в густую бороду отец, доставая из-за пазухи мешочек, наполненный сушеными семенами полыни, перемешанными с ядреным, тертым чесноком.

Наотмашь раскидав остро пахнущую смесь на пути вихря, Ульв окончательно материализовал дух, чтобы говорить с ним на равных.

Как я уже говорил, простому мирянину видно бы было лишь чудное кружение мертвой листвы, но нам, нам ведунам, открылось безобразное тело стухшего мертвеца.

Головы не было. Видимо человек, потеряв оную в драке, был так расстроен своей преждевременной кончиной, что предпочел остаться в тканях нашего мироздания даже в столь уродливой, гадской форме. Вместо головы, призрак заимел на ее месте странной формы, шелестящий куст черных, голых ветвей шиповника, произрастающих из основания шеи — слабая замена самому важному органу человека! От сего дух был немногословен и имел в арсенале возможностей общения только невнятное бульканье, исходящее из сизого отверстия рассеченного горла.

Не теряя времени, отец, который видел чудного немало, прошептал в кулак потаенные слова и как боец, заряженным кулаком, с силой приложился в район груди приведения, отправляя удар свозь тонкую грань разделяющую Бытие и Небытие, вынуждая страшное видение, со стоном, раствориться в воздухе солнечной поляны.

Лес дрогнул, порождая сдавленный, отчаянный вой из своей глубины. Отрубленная голова, где то за березовой рощей, закопанная в землю, продолжала жить своей жизнью, руководя действиями тела.

— Шалит, — отец внимательно прислушивался в глас отчаяния, — Не наш это леший. Пришлый. Вижу по кафтану, что вроде как купец был, причем восточный, иноземный. Видимо лихие люди, брюхо вспороли, обезглавили да в канаву сбросили. Там и сгнил. Оттого и лютует.

— Зачастили что-то люди лихие в наши края, отец.

— Зачастили, сын. Времена нынче неспокойные, страшные. Чего только банда Соловья стоит! Атаман в ней тоже не простой, магией владеющий. Может и его рук дело… Пошли, что ли, кости упокоим. Там и хоронить то теперь нечего — один прах остался…

— Что шептал то? — спросил я его терзаемый любопытством.

— Да то же, что и ты, когда с волком тягался. Ведь каждый раз по-особому выходит. Так надо. Нет единой формулы. Есть только наитие и чутье. Слыхал я, конечно, о мастерах, способных не издавая не звука достигать необычайных плодов своего усилия, да таких на белом свете видимо по пальцам перечесть можно. Но колит тебе интересно. В этот раз у меня вышло вот что:

Бей кулак! Сквозь морок бей!

Чтобы был сражен злодей,

Чтоб у лешего сполна

Разболелась голова

И его дремучий нрав

Улетучился стремглав.

— Эх и чудно у тебя получается на ходу слагать. Мне бы так. По-прежнему бывает, путаюсь, сбиваюсь, — похвалил я отца, одновременно жалуясь на собственную беду.

— Скоро и сам сможешь в любой ситуации. Это тренируемо. Как и все в человеческом естестве и теле.

— Все же не понимаю — зачем слова в стихи обличать? Отчего нельзя просто вложить в них всю душу, все усилие характера, чтобы не выдумывать рифму?

— Шепот должен быть ладным да складным, — ответил мне Ульв, — Нашептать всякое можно. А в таком обрамлении не каждому дано. Вот от этих талантов и начинается шепоток особый, сокровенный, ядреный. Помни, сын — знания и умения делают нас немного выше других людей, но и плата у нас соразмерна. Мы выбираем в дни безделья тропу усердия и особого труда, когда другой мужик предпочитает на печке репу трескать, бабу свою жамкать, да штаны протирать. Отсюда и ум у большинства дремуч и не развит, — помню, как отец задумался, ненадолго замолчав. Он так всегда делал, когда мысленно обращался к клиновидным записям, хранимым в переметных сумах, вспоминая, выискивая нужные строчки:

— По трактату первой расы, — промолчав, продолжил он, — ум состоит из двух половин. Одна, левая для жита-быта треба, другая, правая для единения с умом под умом, а оттуда с самим естеством! Латиняне под ум мудрено зовут — подсознанием, а древние естество величают не иначе как кристаллом души. Вот посему легкая байка, да стишок эту связь и раскрывают легче, потому что в воображение работает изрядно, помогая связать всю систему воедино.

Саму Варю тренировал уже я, лично. Точнее, положа руку на сердце, наши тренировки всегда начинались с прогулки, и с повторения знания, заученного накануне.

Ко времени исполнения четырнадцати лет я уже разбирался во всех сортах нежити, обитавшей в округе, способах борьбы с ними и телом был крепок как молодой волк, готовый днями и ночами гоняться за очередной добычей для стаи.

Варвара, младше меня на год, тоже входила в пору расцвета, буквально на глазах обращаясь в статную, деревенскую красавицу. Ни один мой сверстник тайно вздыхал по ней, но её сердце всецело принадлежало мне одному. И берег я его ответственно, по-взрослому.

Ученицей твоя матушка была прилежной, вскоре, перещеголяв своего учителя в деле общения с нежитью. Меня мертвяки боялись. Её обожали. Каждый домовой, каждый банник или прочий мелкий бесенок, любили виться у её подола, в надежде поймать короткий и ласковый взгляд, который буквально на секунды, но позволял им вновь почувствовать себя живыми.

Русалки пели твоей матери вслед, восхваляя её красоту, а лешие уступали дорогу, приоткрывая перед её очами самые плодоносные, заветные поляны, полные спелой клубники или черники.

Тайное знание не сделало её нелюдимой, а наоборот, позволило расширить круг знакомств до невероятных размеров. За советом к ней все чаще обращались взрослые, не чувствуя злобного естества в светлой девочке, особенно по части вопросов, касающихся недавно умершей родни. Варя быстро научилась разговаривать и с покойниками, легко уговаривая их уходить из подлунного мира в иные дали и не тревожить живых.

Что Ульв, что Ярослав, что Ждан знали, что в часы таких «ученических прогулок» нас лучше не беспокоить, потому что невероятно часто мой очередной рассказ о лешем или водяном прерывался страстным поцелуем.

Еще не осознавая всех потребностей и таинств наших организмов, мы в глубине души, смутно чувствовали, что за простыми поцелуями должно следовать нечто большее, но старались не торопить события.

Ждан, как хороший друг, доверительно пересказал мне разговор наших отцов, услышанный накануне праздника солнцестояния 1236 года. Ярослав и Ульв, в присутствии матерей, понимая наши чувства, всерьез говорили о том, что коль все пойдет своим чередом справить богатую свадьбу на следующий год, позволяя любящим сердцам воссоединиться по небесному закону навсегда.

Хорошо же, когда родители видят и слышат своих детей! В отличие от Ульва, большинство своего времени я был слеп к твоим чаяниям Владимир. Нам с твоей матерью была уготована уникальная судьба, и если бы не череда злоключений, обрушившаяся на наш век, то возможно ты, зачатый по большой любви, чистым и светлым ребенком бродил по Дормисловой Поляне, с радостью встречая каждое утро, а не был бы вынужден оттачивать боевые навыки всю свою сознательную жизнь, готовясь, стать великим Воеводой.

Так уж повелось, что очень продолжительное время я был вынужден считать твою матушку мёртвой…

Глава 4

Начало нашествия

Я жил и жил, в счастье и гармонии с окружающей средой, пока мой мир не разрушился в одночасье. В возрасте шестнадцатого года на Русь пришла страшная беда, предвестником которой стала странная звезда, хвостатая, не увядающая в дневном небе.

Мать, нашептывая молитвы, предвещала пору лишений и испытаний. До деревни стали докатываться дикие, страшные вести, которые казались нам сказкой — якобы многочисленный народ востока, уже показавший зубы на реке Калке, но отступивший восвояси, приближался к нашим границам, чтобы посеять смерть и разрушения на месте древних городов.

Отец оставался беспечен, весело воспринимая страшные известия, которые занес ясным, зимним днем 1237 года в Дормислову Поляну заезжий, торговый человек:

— У страха велики глаза, — ответил купцу Ульв, — нам ли, гордым, сильным детям Рязанским страшиться степного зверя? Ни раз, ни два бивали его и бивать будем. Печенеги, половцы… Кто там, говоришь, теперича нам грозит войной?

— Дикие, страшные мунгалы! — отвечал купец, и было видно, как полнятся ужасом его алчные глаза и как дрожит под богатым кафтаном отросшее в беспечности брюхо.

— Слыхать-то слыхивал, а видеть не видывал! Ну, мунгалы, так мунгалы! Все едино, кого бить, али я не прав, мужики? — воспросил он собравшуюся толпу и та ответила отцу громким смехом сильного народа.

Мрачным остался лишь Ярослав. Зычным голосом, остепенив всеобщее веселье, обычно немногословный мужчина хрипло увещевал толпу:

— Зря ерепенитесь люди православные! Мунгал мал, да верток, зол как черт и умел в драке. Было нас в три раза больше в поле, вместе с половцами, да единения не было. Полководец их — Субэдэй, правильно все рассудил. Разбили нас на голову, люди добрые, да еще долго, убегавших, били. Это не обычные степняки. Особые. Готовьтесь славяне…

И да простят потомки легкомыслие моего самоуверенного отца, ибо он не ведал истинных масштабов трагедии.

После разговора минуло несколько часов. Солнце только начало клониться к закату, мягко коснувшись вершин промороженных берез. Бойкий торг посреди деревни еще не отгремел и кожаные куны вместе с серебром еще не осели в кошельке пришлого купца, как с окраины деревни, с места, где стоял наш дом, раздался страшный, многоголосый, нечеловеческий клич:

— Кху! Кху! Кху! Урагх!

Дормислова Поляна, пребывая в покое многие года, ослабила внимание богатым торжищем, сняв с постов даже дозорных, и поэтому неожиданно для себя запылала сразу с двух концов, черными столпами дыма подперев ясное, морозное небо.

Нас застали врасплох, совершенно не готовыми к битве. Толстый купец только успел завизжать, кинувшись со всей прыти одутловатых, грузных ног к запряженной телеге, как с причудливым свистом черная вспышка расчертила пространство площади, впившись ему промеж лопаток.

Торговец всхлипнул, оседая на колени. Он беспомощно задвигал руками, силясь выдрать черное древко стрелы из широкой, сальной спины, но длины конечностей не хватало, чтобы сделать задуманное. Видимо кусок стали, засевший в плоть, с каждым движением доставлял ему очень большое страдание, потому что выл он и плакал ей-богу как маленькое дитя!

— Тревога, братцы! — закричал кто-то из деревенских, и бойкое торжище кинулось врассыпную, выискивая возможность вооружиться в покинутых избах. Тщетно.

Низкорослые, лохматые, рыжешёрстые кони, частично облаченные в гибкую броню, заполонили площадь, сбивая своими телами разбегавшийся люд. Молодой монгол, нагло улыбаясь творящемуся непотребству, первым ворвался на торговую площадь, легко играя тяжелым ятаганом в могучих руках. Несколько мимолетных движений и несколько мужиков схватились за головы, тщетно пытаясь прикрыть страшные, смертельные раны.

Защелкали арканы, опутывая детей и верещащих баб, которых грозные захватчики желали увести в плен.

Один из арканов больно стянул мое туловище, крепко притянув руки к телу, лишая возможности сопротивляться. Грубый рывок буквально кинул меня лицом в истоптанный снег, по направлению к грозному иноземному захватчику.

Только тут я впервые смог разглядеть монгола вблизи. Зрелище воистину невиданное доселе на русской земле! Худое, скуластое лицо желтого цвета, на котором узкими бойницами были грубо вырезаны черные, злые глаза, наголо выбритый лоб, уходящий под остроконечный шлем с конским хвостом на конусном навершии. Грязные, крепкие, слегка узловатые руки, покрытые шерстью меховой накидки, уходили под добротные, подвижные латы, оковавшие переднюю часть тела бойца. Желтые, заостренные сапоги, продетые в стремена и кривую, блестящую саблю в другой руке — это все то, что я успел разглядеть в миг полета по направлению к земле.

Пребольно, пластом рухнув в мелкий снег, я стал извиваться, стараясь, во что бы то ни стало стянуть обидчика с коня. Монгол лишь насмешливо смотрел на мои потуги вырваться, удерживая мои движения привычной, закаленной рукой, зажав во рту длинные, черные бабские косы, ниспадающие из-под остроконечного шлема.

Иноземец был худ, грязен, низкоросл, но жилист и силен, что выдавало в нем опытного воина, привыкшего к трудностям дальней дороги, он легко натянул аркан одной рукой, другой умело привязывая его к излучине седла.

Атаковали татары так быстро, что только привыкший к неожиданностям отец смог оказать хоть какое-то сопротивление. Вынув нож из-за голенища сапога он, заточенным до бритвенной остроты клинком, первым делом перерезал стягивающий меня аркан.

Схватив за хрустнувшую одежду, он уволок меня за телегу купца, в которую ежесекундно впивались длинные стрелы, не находящие цели. Нет, монголы были замечательные стрелки, не подумайте на недоразвитость их навыков! Если бы ни верный шепоток Ульва, то мы были бы нашпигованы снарядами в первую же минуту сопротивления.

Едва я оказался в относительной безопасности я рванул в сторону ближайшего плетня, в надежде уйти огородами, но крепкая рука отца сдержала мой стремительный порыв:

— Ты куда? — спросил он меня, испытующе уставившись в глаза.

— Варвара — шепнул я разбитыми при падении губами, надеясь, что Ульв меня поймет с одного слова.

Он понял, но реакция последовала не та, которую я ожидал:

— А мама? А брат с сестрой? Пустишь на самотек? — тихо спросил отец, выдав горечь в голосе, но тут же поспешил исправиться, понимая, насколько значима для меня возлюбленная, — Варвара не дура, да и в магии волокет. Как заварушка началась, Ярослав к дому кинулся. Он опытный воин. Он все сможет. Но сейчас горит наша изба. За мной, — скомандовал он мне и первым кинулся в неприметный, собачий лаз полузасыпанный снегом.

Уходили быстро, ни на что, не обращая внимания и стараясь е затевать драк, заприметив только, как несколько пылающих факелов были перекинуты через огород на крышу близлежащей избы.

Сухая дранка, пусть и присыпанная снегом, легко приняла огонь на себя, быстро разрастаясь в самый настоящий пожар.

Во дворе спешившийся кочевник, схватив драгоценную, живую добычу в виде дрожащей, перепуганной бабы, поваленной в снег возле крыльца, не встретив никакого сопротивления, хаотично искал добро в разгорающейся избе, наскоро выволакивая нажитое добро на истоптанный снег.

В грязное крошево летели многочисленные одежды из сундуков, любая кухонная утварь и вообще любой мало-мальски пригодный предмет, который можно было увезти с собой.

Убедившись, что вокруг никого нет, Ульв занял позицию в стороне от крыльца, кивком указав мне место с другой стороны. Я без слов понял отца и когда монгол в очередной раз возвращался с добычей, схватил его сразу за обе ноги, чем заставил рухнуть в только что награбленное имущество.

Удивленно крякнув, кочевник упал лицом в глиняную посуду, обнажая неприкрытую доспехами спину, куда тут же, без промедления, старый варяг вонзил несколько раз свой верный, засапожный нож.

— Бери копье, — Ульв, схватив кривую саблю, указал ею в сторону послушного коня, ожидавшего своего хозяина без всякой привязи, к седлу которого было прикручено короткое, толстодревковое копье бритвенной остроты. Им я и вооружился.

Между тем побоище в Дормисловой Поляне все усиливалось. Любое сопротивление безжалостно подавлялось и уже ни одно тело, бездыханной грудой мяса, было кинуто под копыта разгоряченных коней.

Как раз напротив нашей пылающей избы мы обнаружили на улице целый десяток захватчиков, окруживших израненного, иссеченного копьями Ярослава.

Монголы хохотали, потешаясь над попытками обессиленного Ярослава проврать их ряды. Из его избы доносились нечеловеческие крики сгорающей заживо семьи.

— Мама! Варвара! — вскинулся над забором я, потянув отца за рукав, — нам нужно к избе! Они убьют их!

— Уже убили, — чересчур холодно сказал отец, грубо, за воротник, кинул меня по направлению к лесу, — беги! Я останусь! Ну!

— Нет, — твердо сказал я, поудобнее перехватывая копье, — нас уже заметили. К бою.

Монголы, встретив неожиданного противника, нисколько не растерялись подобному положению вещей и оставив двух человек на добивание Ярослава, широким полукругом двинулись по пылающей улице по направлению к нам.

Мы казались им легкой, отчаявшейся добычей. Это было видно по самодовольному оскалу гнилых зубов и валкой, расслабленной походке победителей.

Верткая стрела, вынырнувшая из дымовой завесы, нарушила самодовольство крайнего справа монгола, заставив остановить движение с громким криком.

Полуобернувшись в сторону опасности, он получил новую стрелу в раскрытый рот и окончательно потерял силы к сопротивлению.

Воспользовавшись благоприятной ситуацией, мы с отцом кинулись в атаку. Краем глаза я увидел, как из дыма на поле боя врывается окровавленный и прокопченный Ждан, вне себя от ярости, через край, криком бьющей из молодого тела.

Сшиблись громко. С лязгом и хрустом. К чести противника, кочевники, даже потеряв одного из своих соратников, не позволили застать себя врасплох, принимая атаку на сабли и копья.

Мелькали руки, ссыпая удары на незащищенное тело. Клинки рассекали воздух, сшибаясь друг с другом, периодически находя бреши в защите, окропляя горячее, снежное месиво кровью и потом.

В горячке помню все эпизодично. Несколько раз меня несерьезно ранили. Одному из монголов я прямо сквозь доспех проткнул копьем пузо и, когда мое оружие окончательно застряло в недрах его исковерканного тела, вооружившись его саблей, продолжил бой. Осел Ждан, серьезно раненный в ногу, но не потерявший воли к сопротивлению. Вокруг Ульва лежали уже два изрубленных тела, прекративших жизнь.

Осознав, что в открытом бою нас не передавить, остатки отряда кинулись в сторону коней, видимо стремясь поскорее вооружиться короткими луками, но путь к отступлению им преградил задыхающийся от боли Ярослав.

Короткой сшибки хватило, чтобы остатки отряда захватчиков легли наземь, без сил подняться. Но лег и Ярослав. Ульв успел подхватить оседающее тело могучего товарища и наскоро обтереть запекшиеся кровью губы:

— Где мои, Ярослав? — спросил его Ульв, в надежде получить хоть какую то информацию от умиравшего.

За отца ответил Ждан, только что подошедший к нам из-за серьезной раны в бедре:

— Варвара и Пелагея пленены. Уволокли на арканах. Младшие братья и сестры мои в огне. Твои младшие тоже, — совершенно безэмоционально выдал информацию Ждан, будто бы рассказывал о само собой разумеющихся событиях, — мамка моя пыталась сопротивляться. Изрубили. Что происходит, Гамаюн? Кто они?

— Не время объясняться, Ждан, — Ульв, окончательно убедившись в смерти Ярослава, скрипнув зубами, встал в полный рост, поудобнее перехватив привычный, обоюдоострый меч павшего товарища, — нужно отходить…

Договорить ему не дали. Дробный стук копыт и мощное, сильное «Кху! Кху Кху!» разнеслось по улице, знаменуя появление целого отряда.

Молодой татарский юноша, в развевающемся плаще, привстав на стременах и легко держа на весу окровавленную, кривую саблю вел вперед свой отряд, стремясь окончательно подавить сопротивление в Дормисловой Поляне.

Хорошо вооруженные монголы свиты стремились незаметно угомонить пыл юноши, стараясь при этом не задеть его самолюбия. Было видно, как некоторые воины периодически вырывались вперед, неизменно выбирая позицию, чтобы уберечь своего молодого командира от шальной стрелы.

Все, как один были рослы и сильны, восседая на конях рыжей масти и создавали впечатление самой настоящей элиты.

— Иди к дороге, — легко толкнул меня в плечо Ульв, — Если старик — Один сегодня не призовет меня в Вальхаллу, то увидимся у перекрестка! Возле древнего идола Перуна заляг в снег и не высовывайся!

— Но ты, но Ждан… — хотел было снова возразить я, но в разговор вмешался мой старый, добрый товарищ:

— Я не жилец, Торопка. Убежать не смогу. Пусть хоть кто-то отомстит за непотребство, творящееся здесь. Саблю свою отдай, моя затупилась и ступай! Иди же, ну! — не дожидаясь ответа, Ждан зашагал под укрытие плетня.

Более не обращая на меня никакого внимания, отец притаился за углом пылающей избы и, притянув за собой Ждана, стал выжидать нападения.

Вняв уговорам, я что было сил, не выпуская сабли из рук, ринулся сквозь зыбкие сугробы по направлению к густой, березовой опушке окраины.

Только тот, кто рос в Дормисловой Поляне, мог уверенно ориентироваться в окружающем лесу. Тайные, еле приметные тропки вывели меня промеж никогда не замерзающих болот к заветной дороге, вдоль которой я пошел, тяжело протаптывая себе дорогу в прилегающем березняке.

Иного варианта не было — живой змеей, в ржании тысяч коней и верблюдов, в бряцанье металла о металл и скрипе колес огромных арб, невиданная ранее сила вливалась в Русь, предвещая грозные времена.

Казалось, монголам не было числа, словно целый народ, забрав с собой женщин и детей, пустился в путь по воле полководца, желая, во что бы то ни стало найти новые места для обитания.

Из-за отсутствия листвы время от времени кто-либо из воинов замечал меня и пускал стрелу, но из-за большого расстояния и множества препятствий попасть в меня не получалось. Других действий враг не принимал, всецело поглощенный проблемой скорого передвижения.

Это уже потом, столкнувшись с обычаями и тактикой монголов, более подробно анализируя подробности вторжения, я понял, что к счастью своему застал один из многочисленных обозов, воины которого не были заинтересованы в долгой охоте. Основная часть Орды, пользуясь зимним временем, уже давно стремительно неслась по направлению к городам и селам, используя для передвижения мало-мальски пригодные дороги и промерзшие русла рек.

Угрюмый, потемневший от времени истукан, своей округленной главою меж вершин деревьев, верно указал мне место, где отец просил меня остановиться.

Тревожное ожидание Ульва у перекрестка казалось вечностью. Несколько часов я лежал, сохраняя неподвижность, в колючем снегу, практически не чувствуя холода от переполнявших меня эмоций, максимально закопавшись в сугроб.

Я, как и древний идол на перекрестке, невидящими глазами, грустно взирал, как беспрерывной рекой в сторону стольного, сильного города Рязани, заснеженными дорогами неисчислимый враг стремительно гнал своих коней.

В голове сотнями роились образы и мысли о судьбах дорогих людей. По-прежнему не верилось, что мои маленькие брат и сестра мертвы. Подобное стечение обстоятельств казалось абсурдом, настолько мирная, спокойная жизнь в Дормисловой Поляне контрастировала со столпами дыма, восходящими к небу.

Где мама? Где Варвара? Смог ли Ульв уйти от монголов или пал в драке? Подобные вопросы безбожно выедали мою веру в счастливый исход сегодняшнего дня, вынуждая впервые в жизни истово молиться всем известным Богам о спасении дорогих людей.

Не знаю, слышал ли меня в эти минуты Бог, но совершенно естественным образом, мои молитвы сменили фон и я, естественным образом стал обращаться к смутному, не проглядываемому образу космического масштаба.

Только молитва уберегала меня от череды опрометчивых решений, диктуемых одним великим желанием отомстить, кинувшись на сабли врага.

Воображаемый, успокаивающий образ Бога был безлик, не относился ни к одной из известных мне религий, а посему казался чистым и правильным… казался настоящим, зарождая во мне зерно мировоззрения, определившего дальнейшие убеждения и взгляды на жизнь.

Ночь мириадами звезд усыпала ясное небо, порождая самую настоящую стужу, исходящую из земли. С темнотой передвижение великого войска, наконец-то завершилось.

Далекий шум и гомон голосов, верно, подсказывали мне, что один из многочисленных отрядов избрал местом своей ночевки широкие поляны неподалеку. Возможно, кто-то из захватчиков грел руки в кострах Дормисловой Поляны.

Если бы не магический шепот, я бы не избежал обморожений. Духовные силы чахли с каждым часом, а ожидание отца превращалось в добровольное умерщвление.

Тем не менее надежда на его возвращения не оставляла меня до последнего мига.

Когда отчаяние и холод окончательно доконали меня, и я решил идти дальше, окровавленный и вымотанный до предела Ульв, бесшумно появившись за спиной, прижал меня к земле, зажимая рот:

— Тихо, тихо, Торопка! Я это!

От перстов отца нестерпимо пахло гарью и кровью.

— Ты один? — спросил я его, едва стальные пальцы разжали мне рот. Помню, как я, боясь повернуться, весь сжался в ожидании ответа.

— Да, — приговором прозвучали слова отца.

— Ждана убили? — спросил я, чувствуя, как сердце замирает в ноющей груди.

— Да. Тела детей не нашел. Невозможно. Все полыхает. Мельком видел Варвару и жену. Живы, но для Пелагеи пленение равнозначно смерти. Она к себе никого не подпустит. Монгол, грабивший избу, невольно волчью шкуру сберег, выволочив из дому. На вот, обогрейся.

Сверху, прикрывая от ветра, мне на плечи упала седая шкура волка-людоеда, из которой отец, погрязший в заботах, так и не сделал накидку.

Горячая капля лизнула мне щеку, выдавая истинные эмоции отца, которые он силился замаскировать в надетой маске безразличия. Сам того не замечая, старый варяг ронял на снег горючие слезы, давно уже забыв какова их солоноватая горечь на вкус.

— Ну что разлегся? — вовремя спохватился Ульв, растирая снегом раскрасневшееся лицо, — враг, в основном прямо и вправо пошел. Нам же влево идти треба. Дорога обходная, старая, давно нежитью, да разбойниками облюбованная. Долго ли, коротко, но ведет к Рязани, хоть и крюк делает огромный. Наше дело вперед ворога поспеть, да через лес к столице выйти. Вставай, сын! Тебе понадобиться вся твоя выносливость!

— А как же мама? — наивно спросил я его, в душе надеясь, что мы непременно отобьем из монгольского полона дорогого человека.

— Считай, что ее больше нет. Вперед! — не дал моим эмоциям взять верх над головой Ульв и, первым перебежав перекресток, кинулся в заснеженные пространства чащи, увлекая за собой.

Глава 5

Из огня да в полымя

Как опытный, сильный волк мой отец, избегая открытых пространств заросшего тракта, прокладывал дорогу в глубоких сугробах бездорожья, отлично ориентируясь на местности. Спустя пару часов утомительного бега, не смотря на звериную силу, его напор постепенно слаб, уступая место потной усталости невероятного перехода.

На коротком привале Ульв успел поведать особенности последней схватки и гибели Ждана:

— Помнишь молодого татарина, что на рыжем коне несся? — спросил меня отец, опираясь на упавшую лесину.

— Помню.

— Запомни его. Его подчинённые величали его Урянгутай. Насколько я понял — он сын важного военачальника Ордынского. Он Ждана и угомонил. Я не в силах был ему помочь. Меня теснили сразу семеро. Но хуже всего было то, что этот молодой холуй, сам не прост и является носителем тайного знания. Он ловко парировал мои… необычные атаки и также легко шептал в ответ на своем наречии.

— Хорошо, отец. Я запомню.

— И помни сын. Месть освобождает душу. Вера твоей матери призывает простить обидчика, но нет! Нет! Только его кровь на твоих руках восстановит справедливость в этом мире. Мы не звали его убивать и резать наших друзей, наших женщин, нашу родню… Во что бы то ни стало, Торопка, призови его к ответу, ибо я не смог, — тяжело вздохнув, раздосадованный Ульв легко перемахнул опавший ствол, продолжив пробивать дорогу в нескончаемой пелене глубоких сугробов.

Несколько раз я изъявлял желание встать на его место, но встречал лишь разъяренный, упертый взгляд варяга, вышедшего на тропу войны.

Признаться честно, я и сам не ведал, насколько реальным может быть мое желание идти первым, так как, даже учитывая то, что я испытывал много меньшие страдания, продвигаясь по проторенной тропе, за спиной отца, многочасовой бег по пересеченной, зимней местности стал сказываться и на моей выносливости, стремительно иссушая силы.

Несколько раз нам приходилось останавливаться и падать в снег, опасаясь быть застигнутыми вражескими дозорами и многочисленными отрядами, патрулировавшими подходы к неукрепленным, кочевым лагерям.

Это поражало и удивляло, ведь даже далеко не все местные ведали все хитрые сплетения и ответвления обходного пути. Военачальники Орды, на удивление отлично ориентируясь на местности, вели свои полчища любой мало-мальски пригодной дорогой, а выносливые, монгольские кони, не ведая усталости, несли своих грозных хозяев к стольным стенам Рязани.

Заунывные, степные песни неслись над притихшими лесами, которые словно тревожно вслушивались в небывалый говор нежеланных гостей.

Даже потусторонние существа, попадавшиеся нам по дороге, были взволнованны и напуганы неожиданными изменениями. Редкие лешие, прикованные к месту собственной смерти, белыми бельмами глаз смотрели нам вслед, удрученно качая головами, будто даже духи лесов, давно перешедшие за грань смерти, сочувствовали живым в их предстоящих трудах. Большинство из них при жизни были русскими мужчинами и поэтому испытывали истовое волнение, наблюдая после смерти небывалое нашествие на Русь.

Нам удалось уйти от ордынских разъездов, но не удалось уйти от своих соотечественников… поляна, через которую Ульв избрал свой путь, неожиданно померкла перед глазами, покрывшись серой рябью наведенного морока.

Опытный ведун, находясь в предельном значении усталости, не смог вовремя разглядеть подвох и поэтому мы буквально ввалились в небольшой лагерь разбойников, разбитый между вековыми, дубовыми стволами.

Об этой банде знал каждый житель Рязанских окраин. Лихой предводитель их, прозвищем Соловей, давно был под подозрением во владении тайными знаниями, обращенными во вред торговым людям и на погибель собственным землякам.

Материализовавшимися ночными кошмарами мирных земледельцев и купцов, этот отряд атаковал караваны и деревни, стремительно выходя из под покрова ночи.

Сделав свое черное дело отряд, по тайному свисту предводителя, из-за которого он и получил свое необычное прозвище, скрывался под покровительством тьмы, забирая награбленное с собой.

Неожиданные появления и исчезновения бандитов были настолько хорошо организованы, что княжеские дружинники, посланные на их поиск, не раз свидетельствовали, что спины бегущих врагом исчезали буквально у них на глазах в дрожащем мареве воздуха.

У Ульва имелись давние, личные счеты с Соловьем, орудовавшим на просторах Рязанского княжества очень долгое время. Поначалу его интерес ограничивался только обязанностями воеводы, но впоследствии, когда один из людей Соловья оставил на моем лице несмываемую печать шрама, его желание отомстить обрело совершенно иные, личные оттенки.

Лагерь разбойника был готов к длительной зимовке — добротные землянки, поставленные здесь много лет назад, ясно говорили нам о том, что перевалочная стоянка отряда периодически использовалась для того, чтобы отдохнуть от насущных дел и ослабить бдительность витязей, рыскающих по округе.

Человек тридцать мужчин, крайне потрепанного вида занимались бытовыми, житейскими делами, совершенно не ожидая визита гостей. Кто-то разделывал свежепойманную добычу, в большом, чугунном котле варганя пищу на всю ватагу, кто-то вострил оружие, кто-то просто дремал, сморенный жаром костра, дым от которого прекращал существовать на границах невидимой сферы, выставленной опытным предводителем.

Мы могли уйти, но нас выдала ветка, предательски хрустнувшая под дрожащей ногой Ульва:

— Тревога, мужики! — завизжал краснолицый, безбородый, тучный мужчина — повар, указывая дрожащим пальцем в нашу сторону, — бродяги!

Крик всколыхнул опытную ватагу, готовую к бою. Схватив все, что могло представлять и себя хоть какое-либо вооружение, грязные разбойники приготовились к бою, до конца не разобравшись в уровне угрозы, исходящей от нас.

Это замешательство нас и спасло от сиюминутной расправы, позволив заспанному, сонному соловью выйти из низкой двери центральной землянки.

На вид, этому человеку было лет пятьдесят от роду. Точнее трудно было определить дату его рождения, ибо лицо имело неопрятный, землистый оттенок давно немытой кожи.

Было видно, что атаман разбойников не часто чистил и волосы, которые навек застыли причудливыми, коричневыми сосульками, обрамляющими, вместе с бородою, его толстое, азиатского типа лицо.

Ни смотря на телесную неопрятность, одет он был в дорогую, соболиную шубу до пят и вычурно увешан множеством золотых и серебряных украшений, гремевших при каждом шаге старого бандита.

Завершением карикатурному образу служила самая настоящая корона, небрежно надетая на копну спутанных волос.

Быстро оценив ситуацию, Соловей коротко свистнул, остерегая своих подчиненных от немедленной атаки. Вместо этого, прокашлявшись, главарь ватаги заговорил сиплым, сдавленным голосом человека, не привыкшего к длинным речам:

— Гости, значит. Да еще и ведуны, али колдуны какие. Мой морок простой человек не прошел бы — уткнулся бы носом, да в трех соснах заплутал. Да и лешие окрестные не донесли, вас боялись, посему отвечай, мил человек, с чем пожаловал? Что принес?

Ульв заиграл желваками, пытаясь унять, лютую злобу бурлившую внутри. Отец бы никогда не опустился до разговоров с человеком, которого поклялся убить прилюдно. Пришлось мне вступать в диалог, судорожно выискивая решение сложившейся проблемы:

— Достопочтенный Соловей! — начал я издалека, стремясь усыпить бдительность опытного атамана, — страшная беда пожаловала в земли Рязанские! Войско грозное, войско невиданное явилось на землю Русскую, чтобы предать огню и мечу каждый город, каждую деревню, полонить или обесчестить любого жителя!

— И что ты предлагаешь, малой? — спросил меня главарь разбойников, медленно склонившись над горящим костром, чтобы отогреть свои озябшие, коричневые руки, полные перстней, — с оружием в руках, да моей ватагой зверю иноземному хвосты рубить?

— Нет, о светлейший! Мы с отцом вовремя поняли, что совладать с новым зверем, у разобщенной Руси нету мочи. Поэтому пришли проситься под крыло твое, чтобы нажить добра, да живыми остаться.

Одно наше присутствие вступало в противоборство с силами, окутавшими поляну. Костровой дым, прорвав полог морока, устремился ввысь, выдавая место расположения отряда. Это была слабая надежда на спасение, но именно она и сыграла свою роль.

Соловей не поверил ни единому моему слову:

— Заткнись, щенок! Чересчур испуганный вид ты имеешь, чтобы слова твои прошли проверку на прочность. Монголы, половцы — мне все едино, кому отдавать пленников за деньги. Взять их и в клеть!

Мужики рассмеялись, широким полукругом выдвигаясь по направлению к нам:

— Беги Торопка! — рявкнул на ухо отец, изготовившись к битве, с одной иноземной саблей вышагивая навстречу трем десяткам. Вернуться живым из боя старый варяг не надеялся, а посему зашептал:

Последняя песня о взвейся над лесом!

Я путь свой прошел полный тайн и чудес,

В бою за родню, в драке праведной, честной

Прошу у Богов мощь для бренных телес.

Торопке для бега, а мне для удара -

Чтоб верно и точно разила рука

Желаю, чтоб таинство древнего дара

Сквозь сына несла временная река!

О Один! Твой взор через тучи я чую

И ярость кипит, как в младые года!

Как волк зарычу, закричу, залютую

Вгрызаясь в чужие, мужские тела!

Поздно Соловей осознал всю силу последнего шепота. Глаза отца засветились алым свечением предельного усилия души, взывая к жизни все скрытые резервы организма. Безумно зарычав, он кинулся к изумленным мужикам, первым воспользовавшись возможностью нападения.

Я не дам возможности снова осудить себя за бегство, дорогие потомки, читающие эту летопись, клятвенно заверив вас, что никуда я не побежал и не отступил. С голыми руками, слабо надеясь вырвать оружие из рук врага, я кинулся за отцом, желая в первый и последний раз прикрыть ему спину в настоящем, взрослом бою.

Ульв врубился в расстроившиеся ряды противника, сверканием сабли прокладывая себе путь сквозь чужие тела. Два разбойника, охнув, упали наземь, пытаясь руками закрыть пропоротые кишки и тщетно вернуть их на место.

Круглый, деревянный щит, оброненный одним из них в снег, был немедленно подхвачен мной, как раз в тот момент, когда несколько лучников, к которым вернулось самообладание, выпустили стрелы в образовавшуюся брешь ватаги.

Три железных наконечника впились в щит, четвертая стрела больно оцарапала ногу. Невольно я собрал большинство выстрелов на себя, оберегая отца от немедленного поражения, но и тому досталось «на орехи».

Я успел заметить, как два оперенных древка вошли Ульву в грудь, но разъяренный внутренним огнем старый варяг не обратил на них никакого внимания, как будто это были не смертельные снаряды, выпущенные чуть ли не в упор, а только лишь легкие удары, которые не стоило и замечать.

Удар кулаком в челюсть, прилетевший сбоку, сотряс до основания мое естество, отбрасывая на руки других разбойников. Ловко вывернувшись из смертельных объятий, я бросил щит во врага, чувствуя, как солоноватая кровь заполняет рот, обильно сочась из прикушенного языка.

Новый удар ноги и я кубарем укатился в сугроб, запутавшись в шкуре, по дороге чувствуя, как ноги многих противников осыпают мое тело пинками, не давая возможности подняться.

Изыскивая возможность продолжения боя, я пополз к перекошенной двери ближайшей землянки, силясь под ее защитой сыскать более-менее равные условия для драки, но навалившееся сверху грузное тело повара, не дало мне шанса продвинуться вперед и на сажени. Наоборот, вместо движения, я почувствовал, как крепкие руки толстяка пытаются завернуть мои конечности за спину, дабы окончательно связать вздорную добычу.

Спасло меня явление чудное и невиданное, являющееся, впрочем, источником оплошности самого Соловья. Резкий ветер сорвал снег с промороженной земли, в поднявшемся вихре смахивая наши тела, как ненужные крошки со стола.

Звук, заполнивший уши был всесокрушающ — нестерпимый свист заполнил голову, подвергая на прочность напряженное сознание. Это атаман, оценив в отце грозного противника, попытался магическим ударом остановить его прорыв.

Тело одного из лучников, чье горло было уже вскрыто метким ударом отцовской руки, мешком сырой картошки впечаталось в низкую стену землянки, крыша которой переставала существовать буквально на глазах, отслаиваясь от порывов искусственного ветра. Я успел заметить это, кувыркаясь в воздухе, силясь всеми правдами и не правдами упасть на ноги.

Не удалось — пребольно приложившись спиной о дерево, я опал на колени, стараясь осознать — цело ли мое нутро. Закаленный организм выдержал, что нельзя было сказать про моего тучного противника — он катался по земле. В опадающем снеге было видно, как неестественно вывернута его нога, переломленная в районе голени.

Не помня себя от ярости, я поднял прилетевший сюда вместе со мной щит, холодно и точно опустив его на голову разбойнику. Потом еще. Потом еще, пока горячие, красные брызги не обожгли моих холодных щек, пока булькающее тело подо мной не потеряло воли к сопротивлению.

Победа обрадовала лишь на мгновение, ибо Ульв, издалека получив удар копьем в бок, тяжело осел в истоптанный снег, в окружении пяти или шести тел поверженных врагов, нашедших свое упокоение у стен покосившихся землянок. Свист окончательно истрепал его атакующий порыв, богато истребовав силы на сопротивление магическому свисту, однако и Соловей вложил в удар многое — его вспотевшее лицо и дрожание рук, покрытых звенящими браслетами, выдавали немалую мощь, вложенную в удар:

— Прикончите его! — завизжал Атаман, теряя прежнюю напыщенность и самообладание, — в огонь его!

Ульв зарычал, являя мешкающим противникам волю к сопротивлению и под его рык из-под сосновых, заснеженных ветвей вылетела длинная стрела с белым оперением, впившаяся в толстый бок Соловья.

— Ура! — разнеслось над поляной, на которую, блистая в морозном солнце звенящими кольчугами, кинулись несколько десятков дружинников, облачённых в алые плащи.

Бой закипел с новой силой. Ватага понимала, что путей к бегству не существует, а поэтому каждый сопротивлялся с отчаянием загнанной в угол крысы. Несколько раз свистнул и Атаман, в магическом ударе которого не оставалось значимой силы, а посему дружинники Рязани быстро срубили грузного супостата в ближнем бою.

Спустя десять минут все было кончено и отряд, потеряв двух витязей, дружно вытирал обнаженные клинки о тела поверженных бандитов. Не смотря на победу лица их, были мрачны и напряжены.

— Ульв! Сколько лет, сколько зим! — крупный, русобородый мужчина, чье лицо было покрыто шрамами, от обилия которых один из глаз был навечно скрыт полосой неверно сросшейся кожи, облокотил отца спиной о землянку, встав над ним, — а ведь долго мы тебя искали, воевода!

— Иван, друже! — слабо ответил отец, чьи глаза закрывались от усталости и ран, — забудем старые распри! Не время сейчас. Пелагею пленили.

Сказанное, сильно повлияло на рослого дружинника. Он страдальчески закрыл глаза руками, злобно зарычав.

— Не уберег ты! Воевода, не уберег! Красоту такую! Душу такую! Тварь ты! — Иван занес клинок над ослабленным отцом, но совладав с порывом, яростно вонзил его в стену возле головы варяга.

— Полно, Ваня. Не кори меня. Не трави душу. Убей, если хочешь, но любил я Пелагею никак не меньше твоего! Не виноват я, что ее сердце меня выбрало! Но будь милосерден — убереги сына.

— Сына? — переспросил предводитель дружинников, наконец-то обратив внимание на меня, замершего в снегу на холодеющем трупе врага, — этот твой?

— Мой.

— Овал лица мамин. Все остальное от тебя досталось, — усмехнулся Иван в бороду и дал распоряжение своим дружинникам, — Соловью голову рубить и с собой. Наших воинов павших похоронить по христианским обычаям не выйдет — долго рассусоливать не получиться, врага рядом, что саранчи в библейских сказаниях! Они нас поймут. Коли даст Бог — вернемся за ними позже. Старого перевязать, — указал предводитель пальцем на Ульва, — а молодой вроде цел. Ну что замерли, славяне, али в Рязань хотите не успеть? Враг в полудне пути!

Подавая пример остальным, измученный лишениями и боем воевода небесного отряда первым склонился над телом поверженного витязя, как в склеп, снося его тело в покосившуюся землянку.

Глава 6

Воевода Небесного отряда

Наскоро упокоив павших, немедленно выдвинулись в дорогу. Только сейчас мне удалось разглядеть богатырей, спасших нас от неминуемого поражения.

Дружинники князя рязанского, измотанные боями и дорогой, в моих глазах представляли собой символ стойкости и тяжелого ратного подвига. Несколько дней на морозе, пеший многокилометровый переход, свои раны и запекшаяся на кольчугах чужая кровь, создавали образ непоколебимых, опытных воинов и защитников родины, на коих мне, как молодому юноше, хотелось походить, во что бы то ни стало.

Натужный кашель отца за спиной прервал мои мечты о будущих подвигах, в которых я, облаченный в блистающую кольчугу рубил сотни татар на их диковинной земле ради отмщения за погибшую матушку, возлюбленную Варвару, в чьих смертях на данный момент я практически не сомневался и за загубленные души россиян.

Раны Ульва были серьезны. Боевой угар, сошедший с него, едва отряд двинулся в дорогу, выстроившись в длинную колонну один за другим, обнажил передо мной не всесильного варяга, коим мне виделся отец на протяжении всей моей жизни, а постаревшего, изнемогшего мужчину, которому остро требовалась хоть какая-то помощь.

Руководствуясь своим упертым, упрямым характером отец, как говориться, старался делать хорошую мину при плохой игре.

Уловив брошенный на него через спину взволнованный взгляд, он зрительно приободриться и оправив осанку, как ни в чем не бывало, продолжив путь. Однако отец тщетно лелеял надежду замаскировать досадный недуг, прорвавшийся кашлем из его утробы. Запекшаяся на губах кровь подсказывала мне, что опытный воин, закаленный сотнями драк, как никогда близок к встрече со своим последним, всесильным противником — смертью.

В отчаянии я шептал и шептал себе под нос складные послания, желая, во что бы то ни стало помочь Ульву в борьбе с его ранами. Я просил мир укрепить его тело, залечить грудь, налить силой припущенные плечи, лишь бы последний родной человек на этом свете и дальше навевал на меня чувство нестерпимой гордости за принадлежность к роду Самославов.

На тот момент я даже не ведал, действенны ли мои многочисленные шепотки, так как и сам я пребывал на той грани усталости, когда хотелось увалиться в истоптанный снег, впав в длительную спячку, как медведь до весны. Лишь чувство собственной гордости и истовое желание помочь Ульву превозмогало противное желание присесть во время перехода.

Окончательно потеряв счет времени и способность логически мыслить к середине ночи, я даже не понял, что Иван, выжав в переходе из своих дружинников последние силы и обнаружив посреди леса небольшое зимовье, объявил непродолжительный привал.

Уткнувшись в промороженную, пахнущую потом кольчугу впереди идущего дружинника, продолжая нашептывать отдельно взятые слова заклинаний, я упал в снег, в тяжелом, обжигающем дыхании выискивая остатки собственного естества, разбитого на тысячи осколков.

Предельная нагрузка на организм впервые явила себя во всей красе, фактически подвинув меня к самому краю помешательства. Дружинники оказались более закаленными и привычными к подобным злоключениям, а посему быстро собрав в охапку приготовленные неведомым хозяином дрова, быстро подпалили припасенную бересту, растопив в вытоптанном снегу небольшой, но жаркий костер, в который немедленно полетели свежие ветки и небольшие деревца.

Лишь озаботившись об источнике тепла, они устало побросали мечи и секиры в снег, рассаживаясь на разостланных плащах вокруг воющего на морозе пламени, в блаженстве отогревая руки его живительным теплом.

Растопили и черную печь в зимовье, отправив в более пригодные условия особо сильно раненных товарищей. Туда же, не смотря на сопротивление последнего, отправился и Ульв, цвет лица которого напомнил мне цвет свежевыпавшего снега.

От пережитых потрясений и от тошнотворной усталости у ночного костра не спалось. Как и в детстве мерещилось. В каждом скрипе, в каждом шорохе виделся обезображенный мертвец — повар, руками прикрывающий распластанное щитом лицо.

Иван, как истинный лидер, не стал беспокоить своих людей дозором, сам предпочитая занять ответственное место наблюдателя.

Облокотившись о меч, он темной горой стоял на самой границе неровного света, возвращаясь в круг тепла только лишь за тем, чтобы подбросить в гаснущее пламя новые поленья.

Далекое зарево подпирало горизонт, обагряя даже полночный час в тревожные цвета заката. Враг жег все, что можно было жечь, оставляя после себя пустыню, в которой у каждого мог бы быть суровый выбор — либо быть мертвым, либо быть пленным, либо с оружием в руках противостоять многотысячной Орде.

Тяжело вздохнув, предводитель дружинников вновь вернулся к костру, обнаружив мое нежелательное, тревожное бдение:

— Не спиться? — поинтересовался он, усмехнувшись в бороду, — понимаю, понимаю… первый раз человека убил?

— Человека? — переспросил я, отрываясь от тяжких дум, — в первый, — шепнул я, силясь не разбудить храпящих воинов.

— Та не шепчи, не шепчи. Этих сейчас и свист Соловья не разбудил бы. Мои воины отряд особый, передовой. В нем каждый значим, каждый чтим, ни один пуд соли вместе разжевали, посему знаю я их повадки и привычки как повадки и привычки родных сыновей…

— Воевода Иван! — я приподнялся на локтях, — можно к тебе в отряд? Ты мне только меч дай. Я не подведу — взмолился я, сам не ведая на тот момент чего прошу.

— Э, нет, парень. Ты, конечно скороспел, силен и горяч, но рано тебе еще к нам. Это право заслужить нужно. Да и Ульв, как понимаю, привил тебе свое видение мира? Кто на небе?

— Бог.

— И кто этот Бог? Иисус?

— Нет, — заупрямился я под испытующим взором голубых глаз оппонента, — не Иисус. Он безлик. Он огромен и он сейчас над нашей головой, — указал я пальцем на бесконечное небо над зимовьем.

— Вот видишь, сынок! Ты не серчай, не серчай, родной, без зла я расспрашиваю. Но чтобы ко мне в дружину попасть нужно крест принять и православного Бога своим спасителем признать. От него сила. От его молитвы, особой молитвы, каждый в отряде стал мне родным братом. Что ты видишь? — спросил меня Иван, указывая на странную, выпуклую пластину на груди, закрепленную на кольцах кольчуги.

— Ангела, крылья раскинувшего, да с небес спускающегося.

— Только у меня ли такой знак, али на всех дружинниках видел?

— На всех, воевода Иван! Неспроста?

— Конечно. Этот знак и есть отличительная черта наша. Небесный отряд Рязани — дружина особая, верная, сильная. Мы врага еще в поле высмотрели, оценили угрозу, и домой поспешили, правда, в сшибках скоротечных много братьев потеряли. А потом и коней быстроногих пришлось оставить, когда дороги стали перекрыты живыми потоками, посему и спешим к стенам родным, в надежде упредить врага, да князя информацией ценной снабдить.

— Воевода Иван…

— Просто дядька, — поправил он меня устав от официального обращения.

— Дядько… откуда отца знаешь?

— Мал ты еще, Торопка! Все спешишь выспросить, мчишь куда-то, сломя голову. Много будешь знать — скоро состаришься, — вновь хохотнул в бороду Иван, намереваясь вернуться на свой пост, уходя от неловкого вопроса, но меня уже было не остановить.

Мир, огромный мир вокруг обнажился во всем своем суровом великолепии. Шестнадцать лет я имел закольцованные круги общения, заключающиеся в деревенской публике и редких, пришлых торговых людях.

Мир, который раньше крутился вокруг Дормисловой Поляны и нескольких соседних деревень окраины, вокруг рассказов отца и воспоминаний матери, оказался невероятно огромен и наполнен странными, уникальными людьми, наподобие воеводы Небесного Отряда и поэтому целый перечень вопросов, рассерженным ульем, вился в моей голове.

Позабыв о своем возрасте, в котором я мнил себя взрослым мужчиной, позабыв об усталости, я кинулся вслед за огромным богатырем, оглашая спящие кусты хрустом промороженного снега.

— Кто был первый враг, павший от твоей руки? Что ты чувствовал, дядя Иван? — решил выспросить я о наболевшем. К моей радости воевода и не думал скрывать и в память об этом выдающемся человеке и его дружине, я приведу в своих воспоминаниях его историю в назидание предкам:

— Давно это было, — начал воевода свою речь, — Еще до службы княжьей. Я молод был, даже моложе тебя, как пресветлый Князь Рязанский Ингвар Игоревич, зная моего именитого отца, позвал меня с собой в поход, узрев во мне ту мощь, ту звериную силу, которая отроку была совершенно не свойственна.

Я был счастлив так, насколько мог быть счастлив мальчишка, получая желаемое. Отец выдал мне меч, выделил добротного коня, полностью заковал в доспех, но был хмур и зол, приготавливая сына к новой войне.

— Отче, — спросил я его, думая, что причина его плохого настроения, кроется в скором расставании со мной, — я приеду с победой и славой! Я не подведу.

— Славой? — ответил вопросом на вопрос седеющий отец, — славу не добывают в междоусобных войнах. Ты, по молодости своей, думаешь, что идешь в поход за дело правое, но на самом деле вернешься братоубийцей! От того и грущу, что хитрый князь, не склонив мое мнение себе в угоду, смог достучаться до сердца моего взбалмошного сына, возомнившего себя вершителем судеб. Иди Иван с миром и пусть бог хранит тебя! И старайся не лить лишней крови.

Думая, что отец, пребывая в немощи, просто завидует мне — молодому и сильному, способному с оружием в руках встретить любого противника, я с чистой совестью, спустя три дня выдвинулся в путь вместе с воинством многочисленным, сильным.

Спустя неделю встретились в поле с противником — таким же сильным и многочисленным. Таким же воинством… Православным…

Рубились горячо, сшибаясь в зеленом поле, обагряя желтизну одуванчиков потоками крови. Рубились день, рубились вечер, а потом разошлись по лагерям, оставив в поле множество убитых и искорёженных тел, среди которых были и смертные плоды моей руки.

Я лишил жизни ни одного — троих. Обычных мужиков, на распластанных телах которых я видел такие же кресты, которые были на мужиках подле меня. И лишь тогда я понял, что имел в виду мудрый отец, с грустью провожая меня в путь.

В ту пору я понял, что ни завоеванное злато, ни плененные женщины мне не нужны, коль дело междоусобное, пустое. С первыми невинно убиенными я поклялся, что отныне мой удел — защита и оборона и отныне ни один правитель мира не заставит меня убивать братьев ради своих, шкурных интересов. Не смотря на покаяние кровь трех мужиков на моих руках, до сих пор мерещиться мне ночами и никакая вода не способна отмыть этот призрачный покров, опутавший персты, будто невесомые перчатки иноземца.

Возвратившись с того похода, я надолго отошел от ратных дел, истово обратившись к лику Христа, ночами замаливая грехи юности и в этом рвении отец поддержал меня, позволив уйти в монастырь.

Там, в совершенстве изучив веру православную, но не найдя в душе должного смирения к дальнейшему служению, я обрел идею, что с именем истинного Бога на устах, я могу послужить Земле Русской, минуя волю князей.

Собрав под своей рукой многочисленную дружину единоверцев, разделяющих мои взгляды, я организовал Небесный Отряд, приходя на помощь князю рязанскому только в моменты истовой нужды. И каждый раз именно я выбирал, будут ли острия мечей моих братьев обращены в сторону врага по зову князя или нет, достойно ли дело пролитой крови…

Иван, оторвав от меча одну ладонь, снял с нее перчатку, демонстрируя мощную ладонь закаленного человека:

— Поэтому, Торопка, твой убиенный человек лихой. Душегуб. В его смерти нет греха, а его призрак не будет беспокоить тебя ночами. Но мои руки не отмыть никогда — даже святая вода не способна смыть эту противную пленку, видимую только мне, — воевода тяжело вздохнул и обратил глаза к небу, обагренному заревом, вдев обнаженную длань в перчатку, на которой я так ничего и не разглядел, как бы не силился напрячь глаза.

Воевода продолжил:

— В тяжелое время ты живешь, Гамаюн, многие жизни тебе придется изгубить в сражении за свободу Руси, но помни, сын Ульва, что одно дело, когда от твоего меча гибнут миряне, а другое, когда кровь врага льется на твой порог. Первое — смертный грех, а второе — слава и честь! А потому пора в путь. К стенам Рязанским. Небесный Отряд выполнит свое предназначение, чего бы это нам ни стоило!

С этими словами на устах Иван обратился к спящей дружине, медведем проревев на простуженный, спящий лес:

— Подъем, православные! Хватит бока отлеживать, а то на пироги не успеем! Останутся корки!

Лагерь зашевелился, подчиняясь приказу грозного начальника. Не прошло и пятнадцати минут, как длинная вереница приободрившихся воинов, петляя меж деревьев, выдвинулась в дальнюю дорогу, намереваясь опередить быстроходного врага.

Глава 7

Смерть отца

Каждому доведется пережить смерть близких. Даже мы уйдем, мы — люди, которым посредством уникальных способностей выделена столь долгая и насыщенная жизнь, не сможем избежать главного закона Вселенной — закона обновления.

Мой отец был хорошим ведуном и воином, закаленным в сотнях испытаний и боев, но видимо его предел настал в завершающем рывке к стенам Рязани.

Передовой дружинник вынырнул из опушки леса на высокий берег реки Оки и больше выдохнул, чем выкрикнул:

— Рязань братцы! Успели…

Сбившись в кучу, опытные бойцы Небесного Отряда, со слезами на глазах встречали радостное известие о завершении трудного, тяжелого перехода.

Не все дошли до цели — несколько раненных бойцов, выйдя из зимовья неведомого охотника, еще прошли несколько километров, но, видимо, пребывание в тепле и покое окончательно подорвало желание организма к сопротивлению.

Один за другим три бойца попадали в снег, и у живых не было сил хоть как-либо помочь умирающим.

Ивану, скрипнув зубами, пришлось принять трудное решение оставить одного из братьев умирать в снегу, накрыв собственным плащом. Не стесняясь, опытный воевода утер рукавом слезы и поклонился в землю воину.

— Извини, братец — Еноха. Останемся с тобой — все погибнем.

— Полно, тебе, воевода. Понимаю. Нож оставь. Волки в эту пору голодные. В зубы им живым не дамся…

Как же был чуден великий град — Рязань! Город занимал приграничное положение с восточными народами, донимавшими его набегами, а посему оборонительные сооружения казались недосягаемыми любому противнику.

С трех сторон город защищали высокие валы, на вершине которых виднелись темно-бревенчатые укрепления, образующие стены и башни невиданной доселе высоты, с четвертой стороны — крутой, обрывистый берег широкой реки.

Три кремля издалека виднелось в Рязани. Первый — великокняжеский двор, который стоял на крутом обрывистом северном холме и был окружен дополнительными рвами. С востока к великокняжескому дворцу примыкал второй кремль, в котором жила городская знать. И, наконец, сам город был укреплен вышеупомянутыми крепостными стенами.

В дополнение, искусные зодчие, желая, во что бы то ни стало защитить богатый, столичный центр, у земляного вала вырыли глубокий ров, богато утыканный кольями, чтобы враг испытывал дополнительные трудности при возможной атаке.

Соборы блистали позолоченными куполами над дымящими, трех и двух этажными теремами зажиточных людей, плавно, естественно перетекая к одноэтажным избам окраин.

Мне показалось, что именно за этими стенами отец приобретет необходимый покой, а страшное нашествие разобьется о мужество и стойкость защитников древнего города.

Теплую, радостную иллюзию разбил отряд монголов, стремительно выдвинувшийся к стенам по полю из-под прикрытия густых лесов с противоположной стороны.

Первая сотня, выстроившись в десять рядов, по десять человек гордо проскакала вдоль укреплений, встречая с вышины насмешки изготовившихся защитников. На нас они не обратили никакого внимания, видимо выполняя совершенно иную задачу, чем поиск повода для драки.

Несколько выпущенных по монгольскому отряду стрел со стены, из-за великого расстояния, эффекта не возымели и татары, развернув коней, ускакали восвояси, даже не оборачиваясь на улюлюкающих с укреплений людей.

Иван был не так радостен, как беззаботные защитники, доподлинно зная, какая сила идет к стольному городу. Он рыкнул своим дружинникам:

— Из последних сил — бегом! — и первым, увлекая за собой людей, рванул к воротам города, бренча заиндевевшей кольчугой и позвякивая мечом.

Ульв, сначала стойко кинувшийся вслед за отрядом, немного поотстал, а потом, закатив глаза, с хрипом завалился на бок, зажимая кровоточащие раны в груди.

Отчаяние поглотило меня, вынуждая задержаться возле израненного отца. Приподняв его тяжелую голову, я с волчьим воем взывал варяга к жизни, слезно упрашивая обрести сил на последний рывок. Тщетно — Ульв был в полубезумном состоянии, но на секунды в его глаза вернулась предсмертная осмысленность:

— Беги, Гамаюн! Мне не помочь. Спасибо, что шептал… Мне, правда… становилось легче…

Это лишь текст моего послания обладает четкой слаженностью черных букв, не позволяя передать интонации умирающего доподлинно. Я скорее домыслил последние слова отца, чем услышал их. Сиплый, противный хрип, вырывающийся у него из груди, перебивал привычную речь, уводя его дыхание все глубже в утробу.

Несколько раз, дернувшись, Ульв окончательно затих у меня на руках, а я, не в силах справиться с эмоциями, провожал последнего члена молей семьи на небеса, искренне веруя, что его там встретит мама, не смотря на разницу вер.

Вредный варяг, никогда бы не признался во всеуслышание, но, я уверен, с удовольствием бы променял славные чертоги Вальхаллы, на мирную встречу с женой в ангельских садах православного рая.

Дрожь отца не прекращалась, проникая в мое тело. С последним вздохом старого ведуна разряд невероятной силы пронзил мое естество, вынуждая выгнуться в направлении к свету далекого светила, встававшего на Востоке.

Охнув, я оторвался от трупа родителя, откинутый потоком силы, идущим со всех сторон в мой кристалл души.

Круговорот смеющихся лиц, крепких тел бородатых мужчин, и запах далекого моря захватил сознание, распавшись в глазах пологом трескучих образов и радужных сфер.

Лишь со смертью отца сын обретает истинную силу Рода, носителем которой он становиться. Лишь со смертью и по закону обновления.

Мое замешательство прервал тяжелый удар ладонью вернувшегося Ивана:

— Встать, щенок! Встать! Не время! — заорал он, вырывая меня за шиворот в стоячее положение. Отвесив отеческого пинка, он заставил меня набрать скорость по направлению к раскрытым воротам города.

Было от чего проявлять грубость — лес ожил, выдохнув на предгородские просторы живую массу коней, людей и скрипучих повозок.

Огромное, ордынское воинство во всей красе растекалось по округе и казалось, что воинам противника нет числа.

Сразу несколько десятков коротконогих, длинношерстных лошадей врага, неся на своих крупах улюлюкающих всадников, кинулось в нашу сторону, стремясь в угоду хану захватить замешкавшихся пленников и городской люд, бегущий от берега Оки по направлению к спасительным укреплениям.

Не все успели. Не все смогли. Едва Иван и я забежали под черный полог подвратной темноты, от невидимого начальника последовала суровая команда:

— Закрыть створки! Отстающих не ждать.

Воины, опасаясь, что на плечах убегающих, в крепость легко ворвется первый отряд противника, поспешили выполнить приказ военачальника, со скрипом затворив тяжелые ворота.

Дробный стук и крики о помощи не смутили их в этот тяжелый век, когда на кону была жизнь целого города.

— Господи! Спаси и сохрани их души! — многоголосо выдохнула темнота, и тут же стук за створками сменился криками отчаяния и звуками резни. Так началась осада Рязани для меня…

Едва мы вышли на свет божий из арки надворотных укреплений, как к нам на встречу поспешила богатая свита, полная знатных людей, с молодым, осанистым воином во главе.

Был воин строен, практически безбород, светел голубыми очами и приятен лицом. Князь Роман, замещая дядьку во время его отсутствия, с нескрываемой надеждой взирал на воеводу Небесной дружины, ища в нем добрых вестей:

— Иван!

— Роман Ингваревич!

Опытный воин и юный князь обменялись крепким рукопожатием, едва первый вышел из-под теневой арки ворот, где его взволнованно ожидал второй.

— Иван! Много ли Небесных воинов с тобой?

— Едва ли треть, княже! У Воронежа часть полегла, часть дорогой ушло во Владимир, после того как монголы нас по полям рассеяли. Дружина дядьки твоего, пресветлого князя Юрия пала смертию храбрых…

— Печальные ты вести, несешь в стан мой, воевода — Роман огорчился, устало прикрыв светлые глаза, — очень печальные. Много ли воинов ведет с собой хан Бату?

— Тьму…

— Тьму… — одними губами повторил князь сказанное и вдруг эмоционально вспыхнул, как феникс, перерождающийся из пепла, — Иван! Брат! Собери людей, в чистое поле выйдем навстречу врагу, не посрамим имени Рязанского! Говори, что нужно? Коней? Мечей? Серебра? Все дам, лишь бы твои братья подле с моими дружинниками встали.

— Мои братья, княже, почти неделю шли пешком через леса густые, тропами нехожеными. Я обещал, что в Рязани они обретут отдых. Прости Роман Ингваревич, сердечно, но воинам своим я дам хорошую передышку и работу в обороне.

— Будь посему! — князь легко согласился на доводы воеводы и только в этот момент заметил меня, ошарашенно озирающегося по сторонам, — кто это? — спросил он Ивана, ткнув в меня холенным, белым пальцем вельможи.

— Не поверишь, княже, но это сын Ульва и Пелагеи… имя его Гамаюн. Народ зовет Торопкой.

— Где отец? Сильный был варяг, со знаниями тайными, сейчас бы очень пригодился.

— Погиб за воротами, — тихо, но достойно ответил я князю, дивясь собственному безразличию. В этот момент мне было все равно, кто стоит передо мной, пусть бы даже сам апостол Павел выспрашивал меня за жизненные грехи.

— А Пелагея?

— Исчезла в Дормисловой Поляне. Видимо тоже мертва, — за меня ответил Иван, тонко чувствуя мой настрой.

— Жаль, достойная была женщина! Ни одну годину Иван ее добивался, да Господь по другому распорядился, отдав ее сердце иноземцу неугодному. Но то старые распри. Я не враг роду Самославов, а дядька мой погиб в бою. Считаю, что старые обиды могут быть забыты, — князь поплотнее укутался в плащ, спасаясь от продроглого ветра, потеряв к моей личности всякий интерес:

— Иван! — обратился он к воеводе Небесного Отряда, — Твоих воинов накормят и обогреют. Пусть отдыхают, сколько смогут. Место на стене выберешь согласно моим указаниям. Рад вас видеть, братья! — подвел итог Роман разговору и поспешил со своей свитой на стены, обозреть масштабы бедствия.

— Так значит, дядька Иван, вы мою маму знали? — вычленил я самое важное из речи князя.

— Знал, знал, — перебил меня воевода, — сейчас не до этого. Все за мной! Есть дом, где нас будут рады видеть всегда!

Заснеженные улицы Рязани были пусты — почти все горожане высыпали на стены, наблюдая грозную картину, разворачивающуюся за укреплениями. Лишь немощные старики, молчаливо взирающие на утомленных воинов, проходящих мимо, да редкие собаки лаяли нам вслед, чуя на моих плечах шкуру старого волка, с которой еще не выветрился запах, столь неприятный братьям нашим меньшим.

Остановившись у резных ворот, богато инкрустированных изображениями ангелов небесных, за которыми скрывался добротный, трехэтажный терем из камня и бревен (первый этаж хозяин сделал каменным и на века, но со временем, видимо испытывая потребность в расширении, выстроил над первой постройкой новые этажи).

Воевода Иван громко постучал стальным кольцом по металлической пластине, порождая глухой, металлический звон, распространившийся по ограде.

Со скрипящей неохотцей открылось небольшое, невидимое смотровое окошечко на уровне головы рослого Ивана и заспанный, хриплый голос спросил, без всякой вежливости и почета к легендарной личности:

— Кого черт, в столь страшный час по улицам носит?

— Путь на чистые небеса… — неожиданно произнес Иван, тщательно проговаривая слова.

— Лежит через грешную землю, — изменившимся голосом, полным понимания, ответили воеводе из-за ворот и тут же загремели, залязгали многочисленные засовы и запоры, запиравшие дверь.

— Милости прошу, — сгорбленный старик, не смотря на мороз, одетый в легкую, белую рубаху, с открытым, выделанным красными узорами, воротом, угодливо склонил голову, откинул руку в приветственном, пригласительном жесте.

Вторая рука, более не таясь за спиной, привычным, уверенным движением убирала огромный кинжал, в ножны, висящие на легком поясе.

— Здоров буди, славный Владимир Данилович!

— И тебе не хворать Иван Юрьевич! — старик, откинув напускную немощность, с легким хрустом расправив широкие плечи, обнажая грудь, покрытую густыми, белыми волосами. От былой, старческой слабости не осталось и следа — много ль с тобой?

— Три десятка неполных…

— Три десятка это еще по-Божески — дед Владимир истово перекрестился и добавил, — упокой души светлые воинов твоих, Господи, павших за веру православную! Ну, не стойте на пороге, проходите гости дорогие.

Долго уговаривать никого не пришлось. Вскоре, привычными маневрами многочисленный Небесный отряд скрылся во дворе, увлекая своей массой замешкавшегося меня в широкий двор, окружающий терем, с узких окон которого боязливо выглядывало многочисленное семейство старика и дворовая прислуга, преимущественно женского пола.

Пока я поднимался по каменным ступеням на первый этаж, я упустил часть разговора старика и воеводы. Когда, в хорошо освещенном помещении гостевой палаты, удобно растекшись по лавке, я чуть-чуть пришел в себя после недавних потрясений, я услышал, о чем два достойных мужа ведут речь, понимая, что мой приход в терем обсуждается ими живо, но полушёпотом, чтобы не привлечь излишнего внимания.

— … пусть отец и не веры православной, но мать… — о чем-то горячо настаивал Иван, осторожно взяв разозленного старика за широкий рукав его рубахи.

Владимир молчал, колко поглядывая на меня из-за густых ресниц, медленно пожевывая собственные губы за окладистой бородой, достигающей живота. Рука его при этом непроизвольно поглаживала рукоять длинного кинжала.

— Православная? — заметив мой встревоженный взгляд, Владимир улыбнулся, но чувствовалось, что это лишь необходимое притворство, — та мне все едино! — поспешил он резко оборвать щекотливую тему, — Ольга! — Крикнул он наверх в темноту витиеватой лестницы, — распорядись ужин подать уставшим дружинникам! Ну а вы, ребята, отдыхайте, сколько сможете. Еще неизвестно, сколько ваш отдых продлиться — уже в полголоса добавил он последнюю фразу, не адресованную никому.

Дружина зашевелилась, вставая с лавок и ковров, богато покрывающих хорошо выструганный пол палаты, встречая нехитрые, но желанные яства, спускаемые сверху. Мне отдохнуть не дал Иван, ловко выхватив за руку из толпы, приближающуюся к широкому и длинному дубовому столу, стоящему в середине помещения. Он, со смехом, чтобы замаскировать свои истинные намерения увел меня в темное помещение, нырнув в незаметную дверь в одной из стен.

— Гамаюн! — обратился он ко мне со всей горячностью, которую имел в своей душе, — послушай и запомни! На стены мы выйдем все. Постоим за честь Отчизны славно и долго, уничтожив большое количество ворогов, но, поверь мне, Гамаюн, Рязань обречена!

Он со страданием посмотрел в узкое, ничем не заделанное оконце, больше походящее на бойницу и горячее дыхание воеводы инеем осело на его бороде:

— Так повелось на Руси, — продолжил он, едва мысли собрались воедино под наморщенным лбом, — что князь на князя волком смотрит, в трудный час добить норовит, а не помощь шлет в нужде, посему тщетны надежды Рязанцев на Владимирские и Черниговские полки!

Холодная пластина коснулась моих рук, и я с удивлением, в тусклом свете, льющимся со двора, разглядел в своих ладонях нагрудную пластину воеводы со знаком ордена Небесного Отряда:

— Ни мне, ни братьям моим понятия о чести не позволят уйти со своих позиций. Но ты можешь! Ибо не связан с братством ни словом, ни клятвою, да к вере Христовой не отнесен! Я знаю, что ты не уйдешь сразу, а посему стой с нами подле крепко, но когда поймешь, что силы наши иссякли, беги к сему дому. Владимир отведет тебя к ходу тайному, подземному, по которому ты, да женщины и дети выйдут к берегу реки, в погребе под избой сожженной очутившись. В том же погребе специальном сани найдете, готовые к походу, под землю заточенные, ну а дальше дело навыка и сил — под покровом темноты тихо выйдете в поле и полетите, куда глаза глядят, живые да здоровые.

— А кони?

— Коней добудете. Их не припасешь. Дело трудное, но исполнимое.

Воевода крепко сжал своими ладонями мои, да так, что острые края пластину больно впились мне под кожу:

— Во имя своей матери, поклянись мне, что ты сохранишь память о нашем братстве и пронесешь сию память через поколения. Пусть знают предки наши, насколько сильна была наша рука, насколько могуче тело и, будь добр, Гамаюн, — расскажи людям добрым, что Иван Дикорос смыл свой позор и перед ликом смерти скинул кровавые перчатки с дланей!

— Клянусь дядька, — выдохнул я, проникаясь каждым словом опытного и закаленного мужа.

— Хорошо, малый! — воевода потрепал мои коротко стриженые волосы, полностью умиротворившись моими обещаниями, — дед Владимир все сделает и все покажет. К твоему приходу все будет готово к бегству, а пока богато ешь, мало пей, ибо монгол стремителен и опасен. Не пройдет и дня, как первый приступ обрушиться на стены города! — он отвернулся, порываясь вынырнуть в залу, наполненную людьми, но на секунду задержался у растворенной двери, — Ульв… — не оборачиваясь, произнес он тихо, — был отличным мужем твоей матери! Теперь вижу и верю. Ибо плод любви их, крепок и велик, стоит за моей спиной, готовый к новым бурям и вызовам. Не бросай Русь, Торопка, как бы не было худо и страшно, ибо ради этих земель отдавали жизни самые достойные люди нашей земли.

Не дав мне ничего ответить, воевода легко выпорхнул в залу, за дубовым столом посреди которой Небесные братья принимали богатую трапезу от радушного хозяина.

Глава 8

Штурм Рязани

И явилась на свет тьма. К утру следующего дня опоясав весь город при помощи рабов крепким тыном, монгольское воинство, спешившись, огромной массой поползло на стены Рязани.

Двадцать семь человек Небесного Отряда, воевода Иван и я избрали, по приказу князя заняли позицию как раз над теми воротами, через которые мы проникли в осаждаемый город.

Наша позиция на вершине стены напоминала трехпалатный терем о двух дверях, выходящих по разные стороны на пространство дубовых стен, полных людьми разного возраста и звания: были тут и дружинники, вооруженные до зубов и обученные бою, были и богатые купцы, вынувшие из закромов лучшее свое оружие.

Подле с ними, плечом к плечу в грозном молчании и неподвижности наблюдали за движением живой силой противника обычные, ремесленные мужики, а также рыбаки, да крестьяне, успевшие явиться в Рязань, в надежде встретить за стенами должную защиту для своей семьи и имущества.

Боевой народ быстро изготовился к штурму — на больших кострах под стеной согревали раскаленную смолу огромные, чугунные чаны, женщины продолжали натаскивать к защитникам груды камней, так необходимых для сбрасывания особо ретивых ворогов. Скоро разобрали несколько изб, на веревках подняв тяжелые бревна на стены, чтобы использовать их в самые трудные моменты штурма.

Прочие женщины, не задействованные в работе, встали рядом с мужчинами, отбросив обыкновения, также нарядившись в мужские, удобные одежды, на которых прослеживались элементы защиты и вооружения. Становилось понятно, что и жены не хотели отставать от своих мужей, в предсмертный час, взойдя на укрепления, чтобы умереть рядом со своими родными и за родных.

Засвистели первые стрелы, знаменуя начало самого настоящего, смертельного ливня — с воем застлав небо черными, оперенными древками, обстрел стал беспрестанным, богато усыпая укрепления дробным стуком металла.

Монголы не экономили боеприпасы. Не смотря на общую крепость стен и наличие высокого бруствера (кое-где успели даже соорудить навесы для защиты сверху, предвосхищая возможность подобного начала боя), обстрел монголов возымел эффект — один из стариков, кряхтя и матерясь, на чем стоит свет, пытался вынуть из ноги глубоко вошедшее острие татарского снаряда.

Появились и первые покойники…

Спешившиеся ордынцы быстро шли к стенам, подбадривая свой пыл гортанными выкриками и увещеваниями. Только в этот момент, наблюдая слаженность, отточенность действий штурмующих большинство защитников осознало, что они имеют дело не с простыми кочевниками, кои были ранее приспособлены лишь к быстрым набегам и если встречали их крепко, неизменно откатывались назад, в степи.

Орда, совсем иное дело — атаковали организованно, быстро, отважно.

Оберегая своих воинов, монголы живым щитом перед собой гнали ободранных, раздетых догола пленных с грубыми, длинными лестницами в руках, изготовленными за ночь специально для штурма.

Мне вдвойне было трудно видеть ту великую массу степняков, перемещающихся под стенами. На открытом пространстве дороги, еще не попранный грязными ногами атакующих масс, лежал, повернув исхудалый лик к зимнему солнцу, мой мертвый отец, тело которого грубо прихватил ночной мороз.

Только Иван понял мой взгляд, устремленный в поле, замерший в одном месте. Он, жестом неизменной поддержки, хлопнул меня по плечу, пребывая в радостном стремлении духа, желая, во что бы то ни стало отчиститься от прошлых грехов в последнем бою:

— Ничего, Торопка! Ничего! Тело, это только дом, где нам суждено обитать! Та бренная оболочка, что лежит в поле, не есть твой отец. Он вообще не здесь, а наблюдает с небес за гордым, сильным сыном, которого он вырастил! Не оскорби же его взора своей слабостью, посему следи за боем отрок! А то поймаешь шальную стрелу и опозоришься, — Дикорос рассмеялся, продолжив обход под обстрелом рядов своего немногочисленного воинства.

Несколько стрел уже успели впиться в его оббитый железом щит, что подсказывало мне о том, что воевода успел побывать на самых открытых участках Рязанской стены, силясь выгадать место особо опасного удара противника.

Следует отметить, что его ободрение очень помогло мне и я, покрепче перехватив новый меч, выданный мне Владимиром из своих запасов, плотнее укутался в шкуру волка, накинутую поверх блистающей кольчуги, изготовился встречать грозного врага в благостном пребывании духа.

Накануне не спалось. Силясь хоть чем-то занять длинную, черную ночь перед штурмом я потратил несколько часов на приведение шкуры в надлежащий вид, превратив необработанный трофей в самую настоящую накидку наподобие плаща. Я не безосновательно считал, что в предстоящем походе мне следует озаботиться поиском и теплой одеждой — было неизвестно, сколько мне предстояло таскаться по промороженным лесам с детьми и женщинами в поисках подмоги.

Штурм развивался. Участок подле ворот, примыкающий к защитным надстройкам, выстроенным над створками, на котором я стоял, принял на бруствер сразу несколько лестниц, по которым, беспрестанно воя от ужаса полезли наверх ободранные люди без национальности.

Голод, холод и лишения грозного плена за короткий срок полностью скрыли их индивидуальность, делая похожими на своих грозных захватчиков. Некоторые из пленников держали в руках какое-то подобие оружие, посему от Ивана последовал суровый, но необходимый приказ:

— Бить всех, братцы! Бог рассудит на небе, кто и с какими намерениями к нам лез! Начнете жалеть, и на плечах пленных ворвется на стену многочисленный ворог, смешавшись с толпой!

Воющая голова поднялась напротив меня над краем стены. Человек сжав в ужасе заостренный кол, нес что-то нечленораздельное, стараясь в максимально короткие сроки объяснить мне, что то важное… или убить.

Кто это был? Кипчак? Половец? Житель дальней, диковинной страны или обитатель русской, глухой деревни? Было уже не разобрать. Коротко срезав его по горлу, я отрешенно смотрел, как искривившись лицом, невиданный человек медленно опадает назад, увлекая за собой замешкавшегося монгола, лезущего следом.

Так началось великое испытание прочности, длившиеся почти неделю.

Никаких слов не хватит описать то мужество, с которым Рязанцы встречали врага, мечами и секирами ссыпая на земляной вал изрубленные тела противника. Ради этого момента истории мне бы пришлось исписать целую, отдельную книгу, но времени на сей подвиг я уже не имею в своем запасе, поэтому постараюсь максимально кратко и емко осветить события этих дней.

В день первый бились стойко, до ночи, полные сил и желания жить. Иногда казалось, что сила Рязанская одолевает волны людского прибоя, накатывающиеся на стены, а иногда, что еще чуть-чуть и очередной монгольский напор перемахнет через укрепления, распространяя по улицам огонь и смерть всему живому.

Продержались до глубокой ночи, потеряв в стычках семь дружинников Небесного Отряда, мы с наслаждением вытирали оружие, удовлетворенно наблюдая новый вал, выросший под стеной и воротами — множество трупов врага устилали все обозримое пространство, являясь зрительным, наглядным подтверждением наших трудов.

Но и стены Рязани поглотил женский плачь — потери рядового населения были просто устрашающих масштабов.

Не помню, скольких я положил за этот день, помню только, что, по свидетельству Ивана изрубленными мною врагами можно было устлать широкий двор княжеского терема — настолько рьяно я махал мечом, стараясь отомстить за смерть отца, матери и Варвары.

Бой отуплял. Под вечер, измотанный сражением до предела, я устремлял удары по телам противников чисто механически, видя в ворогах не более живого начала, чем в крепком дереве, которое нужно непременно срубить для расчистки отцовского поля.

Предельная эмоциональная деградация была так необходима измученной душе, что воспринималась как благость, как чудесное средство, избавляющее меня от боли потерь.

Нравственные страдания исчезли совершенно, и едва напор ослаб, откатившись в Ордынский стан, как я, вдыхая раскаленный воздух позднего вечера измученными легкими, осел рядом с входом в укрепленный терем надстройки, силясь найти в своем организме хоть толику жизненных сил, чтобы умыться от тошнотворной крови, обильно покрывающей всю мою кольчугу и шкуру.

Воспаленный мозг пытался выдать более-менее приемлемый текст заговора для завтрашней сечи, ибо сил физических могло и не хватить тому юному телу, в котором я пребывал, благо, что сила Ульва, бурлящая внутри, позволяла почувствовать возросший потенциал моего духовного естества.

Не придумав ничего лучшего, я решил заговорить изрубленный щит, подобранный мною после смерти владельца столь нужной вещи:

Береги от смерти, прикрывай от стали

В адской круговерти подрязанской брани

Пусть с горячим словом жизнь в тебя вольется

Как взойдет Ярило хладным, зимним солнцем!

Выдав в мир обрамленную в слова волю, я, укутавшись в шкуру, уснул сном младенца и был страшно разбужен грохотом второго дня сечи.

Противник, перегруппировав силы, влив в поредевшие ряды передовых туменов (отряд в десять тысяч сабель) свежих воинов, со всех сторон двинулся на штурм города, гудящими трубами поднимая боевой дух атакующих.

Тяжелым уханьем, протяжному звучанию труб, отвечал далекий набат, призывая подняться усталую рать с новой силой, против угрозы православному миру.

Схлестнулись. На смену трем лестница пришли пять. Потеря каждого воина с нашей стороны все острее чувствовалась в необходимости противопоставлять хоть что-либо лезущим на стену монголам.

Я метался от края до края защищаемого участка, силясь перекрыть возникающие повсеместно, мертвые бреши в рядах защитников.

Не было в тот день человека в Рязани, не взявшего в руки оружия, не считая уж совсем малых младенцев, да немощных стариков.

Не смотря на пренебрежение деда Владимира ко всей мирской круговерти, даже он показался на укреплениях, ловко орудуя длинным кинжалом. В отличие от прочих осажденных, старый дед не прикрывая свои седые мощи ничем, кроме белой рубахи и молитвенного слова.

Но и мой языческий заговор подействовал. Покативший кубарем в момент схватки с грузным монголом я не заметил, как заговоренный щит вылетел из моих рук, опадая со стены вниз, в городскую сторону, к коптящим смоляным котлам.

Драка разоружила нас, превратив в клубок рычащих и лягающихся тел. Не ведаю, долго ли шел поединок, но как бы я не старался, свежий монгол все-таки одолел утомленного меня, заняв позицию сверху.

Его широкое, грязное, загорелое лицо ослепительно осветила улыбка торжества ровных, белоснежных зубов, так не свойственных образу сурового кочевника.

Одной рукой сжав мое горло, монгол полез за голенище желтого сапога, выхватывая притаенный нож.

«Вот и все!» стремительной птицей пронеслась в голове страшная мысль и вдруг помощь пришла с того направления, с которого я не ожидал.

Оброненный щит стремительно взлетел, оторвавшись от хладной земли, и загородив меня, принял сверху колющий удар ножа на свои изрубленные борта. Звякнув металлом о дерево, клинок вылетел из рук монгола, глубоко разрезав последнему пальцы.

Враг взвыл раненным верблюдом, инстинктивно направляя в рот потревоженную плоть и, невольно оторвав вторую руку от горла, поспешил направить мне в лицо тяжелый, грязный удар сжатого, грязного кулака.

Снова щит не подвел, верно, принимая на себя предназначенный мне урон.

Монгол, никак не ожидая оббитого железом препятствия, завертелся ужом, вскочив на ноги. Фактически он был полностью обезврежен, так как хруст сломанных костей, глухо раздавшийся над моим ухом, ознаменовал полную неспособность противника к дальнейшему ведению боя.

Добил его дед Владимир, легким, коротким движением, мимоходом вскрыв горло захватчику. Он остановился надо мной, злобно разглядывая покрытый чарами щит:

— Ты на свои штучки-дрючки надейся, да и сам не плошай, язычник! — чуть ли не сквозь зубы бросил он мне, продолжив свой овеянный смертью путь по вершине укреплений.

Везде где он проходим, за ним, захватив руками смертельную рану, ложился противник. Старый воин делом доказывал крепость собственных слов, демонстрируя молодому иноверцу мощь тренированной, правоверной руки.

В тот день, горящие, толстые стрелы, выпущенные из диковинных машин, напоминавших поставленные на колеса большие луки, впервые прошли над головой, втыкаясь в деревянные строения.

Избы запылали сразу с нескольких концов города, и не было людей, чтобы их потушить. Лишь ночью, после завершения штурма, защитники, у которых еще оставалось немного сил, смогли локализовать очаги вялотекущего пожара.

От Небесного отряда к ночи второго осталось десять человек. Сам Иван получил рану в живот, которая мучила его, больно обжигая поврежденное нутро. Не смотря на это, воевода хотел казаться мужественным, хотя бы для своих подчиненных.

Рана мучила его и на третий день и на четвертый, на глазах обращая могучего, сильного мужчину в живого мертвеца, с впалыми, черными глазами.

Волны противников шли с разной степенью интенсивности, словно бы руководство врага сознательно чего-то ожидало и лишь с рассветом пятого дня стало понятно чего.

Едва забрезжил рассвет, к горькому разочарованию оставшихся в живых, все еще надеющихся дотерпеть до помощи Владимирских дружин, мы увидели, что враг, помимо многочисленной живой силы, был предельно развит технически.

Через широкие просеки в лесу, которые пленные вырубили прямо на наших глазах в непролазных лесах, к стенам Рязани поползли тараны и катапульты, под управлением опытнейших, китайских инженеров нашего времени.

Завидев диковинные механизмы на стене застонали — новый вызов показал, что, не смотря на крепость русского духа Рязань окончательно обречена.

Тем не менее, будучи истовыми христианами, благодаря православной религии, люди приняли свой рок, решив обороняться до конца без надежды на спасение.

Тяжело было видеть, как оставшиеся в живых защитники Рязани обнимаются друг с другом, обещая обязательную встречу в садах райских, куда будет открыта дорога всем людям, положившим животы за отечество своя.

Попрощался со мной и Иван, прямо намекая о необходимости оставить стены из-за обета, данного ему в тайной комнате терема деда Владимира, на что я довольно невнятно ответил, дескать, есть еще силы для сопротивления и надежда на победу.

Штурм в тот день был вялым, сказывалось то, что китайские инженеры, верные слуги монголов после завоевания ими Поднебесной, готовили свои страшные механизмы к работе, выстраивая их в линию и заготавливая снаряды на нужных позициях.

Не смотря на тишину шестой ночи никто, не смыкал глаз. Да и мало оставалось живых россиян, способных придаться этой простой, житейской усладе мирного сна.

Я оглядел пространство стен справа и слева от себя, обнаружив подле только трех израненных бойцов Небесного отряда и стонущего в полудреме воеводу. Чуть поодаль, отбрасывая длинные, дрожащие тени в утихший город, зорко всматривались с высоты вдаль несколько мужиков, освещая пространство под стеной большими, шипящими факелами, о чем-то тихо переговариваясь друг с другом.

Тела убитых православных, богато усыпавшие вершину стены, более никто не убирал. Если в первые дни осады, надеясь выстоять в длительной борьбе против степных Орд, защитники хоть как-то стаскивали своих павших в братские могилы, сбрасывая тела ненавистных иноверцев вниз, чтобы не спровоцировать трупного заражения в окруженной Рязани, но с третьего дня никто более не утруждал себя тяжким бременем прибирания усопших.

Ночевка на стене напоминала ночевку на кладбище. Редкий стон проносился по деревянной вершине укреплений, и если стонал наш — ему оказывали необходимую помощь женщины, превратившиеся всего за неделю в настоящих призраков во плоти. Если стонал татарин, забытый в суматохе дня — его добивали на месте, превратив процесс умерщвления в нудную, рутинную работу.

Коротко вскрикнул и осел на ягодицы один из говорящих мужчин, булькая простреленным горлом. Двое его спутников, подхватив раненного под руки, осторожно оттащили его на чистое пространство, заботливо вглядываясь в глаза умирающего товарища.

— Вот и все, — еле слышно прошептал смертельно раненный мужчина окровавленными губами и обессиленно уронил голову на собственную грудь, которой до конца мешала согнуться длинная, монгольская стрела, выискавшая в темноте свою жертву.

— Отмучился, Слава Богу — истово перекрестился один из его товарищей, и, прикрыв глаза недавнему собеседнику, пара оставшихся в живых мужчин отправилась в путь по стене, стараясь надолго не задерживаться в зияющих дырах бойниц.

Реагируя на вскрик, Иван тревожно встрепенулся, и, осознав, что опасности нет, тяжело закашлявшись, опустился обратно в свой угол. Прошедшись глазами по обороняемому участку, Дикорос выхватил во всеобщем хаосе меня и слабо махнул рукой, подзывая сесть подле него.

— Гамаюн! — начал он издалека, едва я опустился бок о бок с великим воином, — пора, Гамаюн! Уходи.

— Как я вас брошу, дядька? Мне не позволит совесть… — начал было я свои стандартные измышления, которые не раз высказывал за последние дни, но был перебит блаженной улыбкой умирающего человека.

— Нас больше нет, — ясные глаза Ивана не выражали и толики страха, — были мы, да все вышли. Следующее утро будет решающим. Ты превосходно сражался, мой молодой друг! Отныне этот бой не твоя забота. Уходи.

Предводитель Небесного Отряда слабо оттолкнул меня от себя, не желая больше вести пространственные разговоры о том, что должно и не должно с несмышлёным юношей и утомленный беседой, провалился в тревожное полузабытье.

Мужчины редко плачут. Но я и не был мужчиной на тот момент, а только юношей. И пусть я убил многих за эти дни, и пусть я пережил то, что не мог в принципе пережить человек на семнадцатом году, но почему то именно в этот момент злые слезы богато застлали мои глаза.

Спускаясь со стены, я не был, окрикнут, кем бы то ни было — дымящиеся улицы деревянного города были пусты и безлюдны, только разносилась над спящими домами чья-то истовая молитва к Всевышнему.

Основательно поплутав по незнакомым, затемненным закоулкам, я нашел искомый дом и постучал в знакомую калитку.

— Пришел, наконец, иноверец? — и без того хмурый хозяин дома, в столь трудные времена предстал еще более мрачным, чем обычно.

От моих глаз не ускользнул тот момент, что одет старик был в белую, расшитую по рукавам и вороту красными узорами, рубаху, в которой обычно провожали в последний путь зажиточного покойника. Владимир, в чем я убедился чуть позже, убегать не собирался, а желал, во что бы то ни стало встретить мученическую смерть в стенах родного терема.

— Пришел, деда Владимир.

— Дикорос мёртв?

— Пока уходил, был жив, — нехотя ответил я ему, переминаясь с ноги на ногу у калитки.

— Пластину отдал?

— Да.

— Тьфу, — плюнул под ноги дед Владимир, едва я продемонстрировал перед его очами эмблему Небесного Отряда, — чтобы какой-то язычник ходами тайными спасался, а достойные мужи клали голову своя в борьбе… Чтобы какой-то язычник нёс в своих руках святой символ православных воинов… Воистину настал Армагеддон и скоро небеса схлестнуться в битве с ордами адовыми… Что встал!? Давай быстрее, щенок! — хозяин дома нехотя отстранился, приглашая наконец-то войти внутрь двора.

— Зря ты так злобно обо мне… — начал было я распаляться столь гневным речам собеседника, но был безжалостно перебит.

— Яйца курицу не учат. Пшёл в терем, отрок! Одна надежа, что рано или поздно православная вера все-таки вымоет языческое невежество из твоей души. Одна надежда… — ворчал себе под нос Владимир, следя за моей спиной по направлению к высокому крыльцу.

Глава 9

Рукотворные пещеры

Легко отодвинув сундук, Владимир выжидающе уставился на меня, а я на него. Пришлось, не смотря на нежелание, первым нарушить молчание:

— Деда! — начал было я, не зная как правильно обратиться к столь негативно настроенному человеку, — а женщины то твои где? Иван сказал, что мне требуется их вывести.

Старый дед лишь презрительно сморщил нос, чуть ли не на физическом уровне выдавливая меня в зев черного лаза, который вел далеко за границы осажденного города:

— Что встал? — вопросом на вопрос ответил он мне старый воин, — лезь, давай! — и, решив сменить гнев на милость, все-таки немного прояснил ситуацию:

— Нечего жене, детям, да внукам отдельно от меня по полям промороженным бегать с иноверцем. Удел их такой — быть подле меня и разделить судьбу Рязани, какой бы она ни была. Верил я, что князь Владимирский, ни смотря на распри, дружину свою на помощь пошлет, да худшие опасения подтвердились. Ну, что встал? Пошел отсюда! — Владимир развязно сплюнул в лаз, выдавая презрительное отношение к подземному пути постыдного бегства.

— Но я же… обещал… — проблеял было я, но был схвачен могучей рукой старика.

— Вот что вну-чок! — по слогам выделил он последнее слово, — настоящий христианин не боится смерти. Уже завтра мы улетим с семьей на небо, в чертоги божественные, сады ангельские, чтобы до конца своих дней наслаждаться вольностями и сладостями загробной жизни. А где будешь ты? Как побитая шавка пробираться по промороженным лесам в надежде встретить подмогу? Оставляя женщин подле себя, я желаю им добра истово, по своим убеждениям, посему, пока ты еще при здоровье, не лезь со своим уставом в мой монастырь!

Владимир легко втолкнул меня внутрь лаза, закрывая сундук над головой. Перед тем как щель света окончательно не прекратила свое существование, в лаз полетел зажженный факел, освещая несколько других, аналогичных источников света, заранее припасенных для дальнего перехода, которых должно было бы хватить на долгий путь под землей.

— При крупных развилках, сворачивай направо, — гулко донеслось из-под затворенной крышки.

Больше, сколько бы я ни напрягал слух, сверху я ничего не услышал.

Время замерло, растекшись в единый, необъятный поток монотонной ходьбы под сводами рукотворного прохода. Лаз не был прямым. Несколько раз, основательно изменив направление, он окончательно дезориентировал меня в окружающем пространстве, не давая никакой подсказки о месте моего нахождения по отношению к поверхности.

Долго ли коротко, но узкий, сдавливающий проход неожиданно сменился гулким, широким коридором, с идеально ровными, округленными стенами. Инженерный контраст с лазом, открывшимся под сундуком, настолько поразил меня, что освещая факелом высокий потолок, я долго не мог поверить глазами в реальность происходящего.

Внутреннее чувство, далекими инстинктами, подсказывало мне, что вместо пути к свету, я все глубже и глубже ухожу под земную твердь.

Невольно в голову закрались смутные подозрения о природе происхождения невиданного объекта. Данное сооружение никак не было посильно обычному, мирскому труду людей. Казалось, что древние великаны своей волей прорубили столь огромный ход под земною твердью, чтобы навеки избежать необходимости выходить под лучи людского светила.

Поддавшись воздействию мимолетного страха, я проверил наличие меча в ножнах, закрепленных на поясе. На тот момент мне казалось, что пройди я еще десяток — другой шагов, я непременно столкнусь с обитателем таинственных глубин.

Лишь повинуясь воле и здравому смыслу, мне удалось совладать с собой, ускорив движение вперед, без опасений нарваться на хозяев злачных мест.

Союзником разума выступила простая пыль, богато устлавшая пол коридора, взлетающая вверх легким, тошнотворным облачком. Судя по ее количеству проходом очень и очень давно не пользовались.

Первый широкий перекресток вынырнул из темноты, поражая тишиной веков. Следуя наставлением деда Владимира, я повернул направо, пройдя добрый десяток шагов, но легкий, еле слышный свист и легкий стук, донесшийся из-за спины, не смотря на переживания последних дней, пробудили во мне жгучий интерес посмотреть на источник загадочных звуков.

Коридор, отходящий от перекрестка влево, оказался обрушенным, заваленным большими глыбами, перекрывающими дальнейший путь, но не это поразило мое воображение.

Невиданная ранее, странная, прозрачная колесница, на которую осыпался обрушенный свод, сверкнула стеклянными бортами в тусклом свете факела, неглубоко раскрывая запыленное до предела нутро.

Возникло необычайное ощущение, будто я, маленький и несмышлёный, с борта отеческой лодки, пытаюсь с интересом высмотреть в мутной, водной глади озера, расположенного возле Дормисловой Поляны диковинного водяного, и, тем не менее, не смотря на нестерпимое желание зреть тайное, всеми фибрами души боясь увидеть его страшную рожу.

В этот час, не скрою, притупив доводы здравого рассудка, взывавшего к рациональному, адекватному действу, мною всецело руководил тот неистребимый, детский интерес, который я так давно не чувствовал, привыкший видеть недоступное другим.

Вынырнув из древней темноты, оскал огромного продолговатого черепа о трех глазницах заставил меня отшатнуться, бешено стуча встревоженным сердцем.

Мимолетного взгляда хватило, чтобы понять, что ранее выдвинутые предположения о великанах обрели плоть, ибо данный череп был практически в полтора — два раза больше моей собственной головы (и это не считая продолговатой, теменной части, которая могла с лихвой вместить в себя еще одну голову).

Ужас отрезвил. Понимая, что нет времени на эксперименты, я зашагал дальше, оглашая шарканьем своих ног мертвые своды древнего места, обреченный долгие годы размышлять над природой неизведанных, рукотворных глубин.

К тому же мой интерес был удовлетворен сверх меры. Видимо колесница, не смотря на годы заточения, все еще продолжала частично жить. С ее засыпанного края, смутно прорываясь сквозь породу, исходили разнообразные, механические звуки, не имевшие за собой живого начала.

Вторая встречная развилка обнажила огромный камень, указывающий четыре направления: первое, откуда я пришел и три ровных тоннеля уходящих прямо и в стороны от меня.

Чувство смутного страха, поселившееся после обнаружения прозрачной повозки, постепенно разрослось в паническое ожидание беды.

Воображение рисовало разнообразные страсти: в шарканье моих шагов, отраженных от сводов рукотворного тоннеля, слышалась тихая поступь высоких скелетов, крадущихся вслед.

Один раз, то ли являясь плодом воспалённого сознания, то ли реальным звуком, ушей коснулся, призрачный гул и далекий, ни с чем несравнимый гудок огромного, стремительно бегущего монстра, но это так и осталось догадкой для меня, ибо тишину моего перекрестка не потревожило ничего.

Запас источников света подходил к концу, а дорога все продолжалась. Ко всем прочим переживаниям примешалась реальная забота остаться в кромешной тьме, так и не выйдя к Божьему свету.

Мне показалось, что в моем одиноком бдении в мертвых катакомбах есть сознательная воля деда Владимира, решившего хитро изничтожить неугодного язычника, не вызывая подозрений у меня.

Скрипнув зубами, я живо представил, как лукавый старик, не смотря на свои увещевания о достойной кончине, в сопровождении всего своего многочисленного семейства избирает другое направление движения, непременно выходя к сожжённой избе на другой стороне Оки.

Не находя других альтернатив я панически ускорил ход, на чем свет костеря себя за излишнее любопытство, стоящее мне одного факела для обследования загадочного объекта.

Вскоре, последний факел, проронив на пол последние капли огня, померк, погружая на доли секунды мое восприятие в лапы доисторического страха перед темнотой и тут же, волшебным спасением по тоннелю разлился ослепительный, белоснежный свет тысяч маленьких звезд, зависших под округлым потолком.

Это кристаллики льда, отражали на своих гранях далекое, чистое свечение зимнего утра.

Наконец-то преодолев все богатые оттенки страхов, пережитых мной в подземном путешествии, я с радостью вынырнул между обожженных бревен ветхой избы на другой берег реки.

Морозный воздух ясного, голубоокого, зарождающегося дня защипал ноздри, заменяя внутри моих легких затхлый дух рукотворных пещер.

Издалека мне открылось грандиозное и печальное зрелище: реки монголов, проломив стенобитными машинами стены и ворота, вытекали из пылающего города, давно сломив сопротивление последних защитников.

Торжественный вой разносился над дремлющими лесами, знаменуя ужасное окончание многодневного сопротивления 21 декабря 1237 года.

Сани, снаряженные сухарями и промороженными припасами, нашлись тут же, готовые к дальней дороге. Дикорос рассчитывал схрон так, чтобы за высокими бортами могли укрыться от холодных ветров много дев и малых детей, обитавших в тереме Владимира, но фанатичный хозяин решил иначе.

Я действительно попытался раздобыть коней. Для этого пришлось дождаться ночи, чтобы скрытно выйти на охоту. Удача практически улыбнулась мне возле одинокой часовни, выстроенной на пологом берегу реки, на которую видимо так любили всласть покреститься дальние мореплаватели и гости Рязани, а также обычные рыбаки.

Подле с бревенчатым, древним строением часовни, на вершине которого теперь виднелся покосившийся, сломанный арканами, православный крест, среди деревянных землянок, строений и навесов местных рыбаков, я обнаружил множество хорошо знакомых лошадей рыжего оттенка, однако охрана подле расседланного табуна была чересчур велика и состояла из доброго десятка терпеливых, внимательных и хорошо обученных нукеров при полном вооружении.

Бросилась в глаза и странного вида, необычная, чёрная телега, оббитая пластинами железа, стоящая возле входа в часовню и запряженная сразу несколькими длинношерстными волами — тяжеловесами.

Я укрылся в тени навеса как раз в тот момент, когда огромный, одноглазый, старый и грузный монгол, освещенный тревожным светом факелов, выходя из нутра захваченной часовни, сердечно прощался по старинному, монгольскому обычаю (двое мужчин при расставании, быстро облизали друг другу щеки, что заменяло у этого народа братский поцелуй) с молодым, стройным воином, в котором я, цепенея от злости, узнал стремительного и наглого захватчика Дормисловой Поляны.

Воистину тесен мир и судьба ведет каждого из нас узкими тоннелями, раз, за разом обрекая на встречу с предназначенными людьми даже в необъятных просторах Руси!

Я был готов на безумство, но меня спугнула обычная собака, чей лай раздался изнутри странной повозки. К моему удивлению, старый и грузный монгол, отнесся к лаю мелкого пустобреха очень серьезно, буквально вскочив внутрь защищенного железом пространства и чуть ли не со страхом захлопнув за собой бронированную дверь.

Переполошились и монголы охраны. Поэтому, чтобы не навлечь беду, мне пришлось удалиться восвояси, как говорили в наше время простолюдины, не солоно нахлебавшись.

Глава 10

Временно мертв

Как уже стало известно тебе, мой дорогой сын, Владимир, из повествования выше, монголы чересчур хорошо стерегли своих коротконогих товарищей, выставляя на охрану табунов сразу добрый десяток воинов и рабов.

В конечном итоге, отчаявшись решить невыполнимую задачу к утру, я набрал из припрятанных саней столько съестных припасов, сколько мог унести в шкуре, легко превратившейся в заплечный мешок в угоду текущим потребностям, и основательно отдохнув перед рывком во Владимирское Княжество, отправился в путь-дорогу густыми перелесками, чтобы не встретить разъезды торжествующих победителей.

Глубокие сугробы вывели меня на рукотворную просеку, проложенную монголами для стенобитных машин. Жуткое, тошнотворное зрелище — десятки изрубленных, раздавленных людей, убитых в угоду интересам грозных победителей.

Прикинув, что двигаясь в противоход армии захватчиков, сделав большой круг, смогу безопасно обойти растекшиеся по Руси крылья Орды, я отправился по широкой колее, оставшейся после движения катапульт и стенобитных орудий.

Только северный человек может представить каково это — выживать три полных дня на морозе без возможности обогреться.

Двигаться пришлось быстро, чтобы не дать горячему поту, возникшему в ходе очень длинного путешествия, до конца высохнуть на моем теле, тем самым окончательно заморозив промокшей одеждой.

Лесные хищники, чувствуя во мне силу ведуна, чуя шкуру седого сородича, болтающуюся за плечом, не стремились беспокоить нападениями, за что я был им искренне благодарен, ибо видят Боги, на третий день пути был бы не в силах отразить атаку даже одинокого волка.

На четвертый день скитаний, когда мой мозг еще был способен что-то воспроизвести под давлением воли, мне немного помогал шепоток, вливая теплую силу в озябшие конечности, но когда давление окружающей среды стало нестерпимым, исчез и эффект магии. Говоря простым языком, я чересчур отупел, а душа моя измождена, чтобы хоть чем-либо помочь мне в скитаниях физического тела.

На пятый день пути я бросил меч. Еда кончилась. Как и широкая просека, растворившаяся в ответвлениях широких, российских рек.

Далекое улюлюканье татар или лихих людей, разнесшееся над лесами, вынудило свернуть меня в лес, передвигаясь далее только звериными тропами.

Я полностью дезориентировался, не понимая даже направления, в которую сторону шагал, ежеминутно спотыкаясь и с рычанием опадая в объятия сугробов.

Очередной ствол дерева, преградивший дорогу, неожиданно стал непреодолимым препятствием на пути.

Как бы я не старался взобраться на него, какие бы усилия не тратил, эффект оставался неизменным — в шелесте снега я падал и падал в измятый сугроб, с каждым разом испытывая все меньше желания подняться.

Да, дорогие потомки, вы скажете, что можно было бы обойти препятствие, пробив тропу в снежном покрове, но поверьте, что на тот момент мой разум действовал практически на уровне животных инстинктов, не позволяя измышлять как человек.

Сонная дрема неожиданно оказалась слаще теплых материнских объятий — снег, засыпавший очи, уже не таял на моих веках, лаская их блаженной негой покоя. Я проваливался все глубже и глубже в сон, растекаясь по земле талой, весенней водой.

Противный хохот, громче и громче досаждавший мне в сладостной дремоте, все усиливался и, став воистину нестерпимым заставил меня, шатаясь, подняться, не раскрывая глаз. Спустя минуту хохота, мне все-таки удалось разлепить заиндевевшие веки.

Леший, вальяжно сидящий сверху на сваленном дереве, улыбался мне раздавленным ртом. Не нужно было бы быть семи пядей во лбу, чтобы осмотрев местность, понять причину смерти человека — когда то давным-давно, опавший ствол (возможно в бурю), раздавил нерасторопного странника под своей многопудовой махиной.

Тело нежити было практически плоским, в поперечнике достигая разве что пресловутых трех — четырех вершков. Так как покойник, не желающий отправиться на небо, сохранял облик своего последнего, прижизненного образа, в дополнение к его ужасному образу навеки застыл веер мозгов и кишок, вырывающихся из его плоти, но никак не желающих опадать наземь из-за своих потусторонних свойств.

Завидев меня, мертвя тварь, весело пролепетала, давясь собственным языком:

— А ведь чуть-чуть не дошел! — новый, противный хохот заставил всколыхнуться все мое приспавшее естество, — еще с версту протопал бы и попал на привал да кашу к русским дружинникам. А так, придется тебе долгий век со мной коротать, да тишиною дубравы наслаждаться, — потешаясь собственному разумению, веселый леший залился новой волной удушливого смеха.

До меня стал доходить страшный смысл его потехи — предельная вымотанность притупила восприятие настолько, что я силился штурмовать древесную преграду с нежитью на ее вершине, которая потешаясь и оставаясь при этом невидимой, раз за разом скидывала меня вниз, что и привело бы к смерти.

Смерть… колкое, емкое, безобразное слово прозвучало в моем сознании, привлекая растекшееся внимание к темному бугру, присыпанному снегом. Моя физическая оболочка, по-прежнему не желающая восстать из сугроба, все еще дышала, но внутренние процессы, видимые мною сквозь побелевшую плоть, двигались все тише и тише внутри молодого, могучего организма.

Это был я… точнее мое тело. И это был я, замерший над собственной, физической оболочкой. Я умер…

Не желая поверить в происходящее, я со злость обернулся в сторону потусторонней сущности:

— И что? Все? — рассеянно спросил я сам себя вслух, не надеясь услышать ответ на риторический вопрос.

— Все, — тряхнув растекшимися мозгами, радостно согласился со мной леший, — я тоже не сразу поверил, что мертв. Уж двадцать веков прошло, а я все до конца смириться не могу, — лесная тварь весело расхохоталась.

— Но… я не могу, я обещал воеводе выжить… рассказать…

— Да теперича, какая разница что ты и кому обещал. Расслабься. Самое трудное, оставшись на земле, найти себе развлечение. Вот этим и озаботься, чтобы сума не сойти, рассматривая, как твой труп медленно сгниет весной. Я вот в пташек приноровился вселяться, да в грызунов мелких. Все какая-то иллюзия жизни…

Идея. Мой обновленный, проясневший в послесмертии мозг, пронзила удивительная мысль, выуженная, как диковинная рыба из мутных размышлений мертвеца.

Мое тело еще сохраняло жизнь. Его можно было обогреть, пробудить, восстановить, но люди, способные сделать это, находились в целой версте от места беды. Но были другие элементы, находящиеся ближе.

Не помня себя от волнения, я рванул в сторону хрустящих невдалеке ветвей.

Молодой сохатый залепетал пораженный неизвестным, холодным чувством утраты контроля над собственным телом и его сознание забилось в самую глубь животного естества, где панически пыталось вырваться наружу, не осознавая всю тщетность данных попыток.

Раньше я никогда не вселялся в других животных. Отец говорил, что такая практика существует, но отказывался обучать меня этому, мотивируя тем, что подобный захват противоестественен самой природе. В данных обстоятельствах не приходилось выбирать и обо всем догадываться на собственных изысканиях, по наитию и немедленно.

Сломив волю упрямого животного, я постарался в кратчайшие сроки освоиться в новом, могучем, но непривычном теле лесного обитателя. Получалось с трудом, однако мое желание и рвение форсировал тот факт, что еще немного, и я, так и останусь, бездыханным телом лежать под упавшим деревом с соседом, который не внушал мне и малейшей симпатии.

Подобные перспективы вынудили уставшее сознание изыскивать все новые способы управления и спустя уже несколько десятков минут, неуверенными, пьяными шагами я направился в сторону лагеря, веря обострившемуся слуху, благодаря которому мои уши уловили приглушенные звуки многоголосой беседы.

Русской беседы.

Благодаря неожиданному опыту я смог ощутить преимущества дикого зверя, перед изнеженным телом человека — шкура надежно уберегла кожу от холода, покрывая каждый аршин моего могучего каркаса из мяса и сухожилий.

Не смотря на глубину снежных покровов, стопы ног не проваливались глубоко в снег, а словно выдавливали под собой определенное пространство спрессованного наста, действуя как снегоступы.

Обладая новорожденной неуклюжестью, благодаря большой массе тела, я легко проламывал и подминал невысокую, оголенную зимой, поросль, возросшую меж стволов своих вековых отцов, нарочисто стараясь шуметь и привлекать внимание неизвестных дружинников в лагере.

Спустя около полуверсты мои потуги услышали собаки, лаем оповестившие людей о приближении зверя, а еще четверть версты явились и сами незнакомцы — целый отряд доблестных мужей, облаченных в кольчуги, тревожно вглядывался в сторону моего хода, о чем-то напряженно перешептываясь между собой.

Человеческое сознание внутри пыталось хоть как-то прикидывать шансы на успешный исход дела: становилось ясно, что служилые люди сейчас не заинтересованы охотой и находятся здесь, скорее всего, согласно приказу, но наличие луков, собак и острых мечей могло поколебать их решимость оставаться на месте, упуская зверя.

Подыгрывая их охотничьим желаниям, я изобразил ранение, обессиленно опав сразу на четыре колена, слабо барахтаясь в глубоком сугробе. На удивление легко подействовало, всколыхнув азарт в отряде дружинников.

Спев тетивой, меткая стрела впилась в круп, помимо воли вырывая рев из распростертой глотки. Тело было не мое, но боль я испытывал самую настоящую. Стараясь не спугнуть охотников, я стал медленно пятиться назад, ощущая, как по крупинкам растворяется мое астральное тело в пространстве этого мира, оторванное от места упокоения на очень большое расстояние.

Начался долгий, кровавый отход назад. Собаки, не обученные навыкам охоты, бездумно терзали мне ноги, заставляя тратить драгоценные силы и время на потуги сбросить цепкие, тормозящие отход пасти.

Стрелы, одна за другой глубоко входили внутрь захваченного животного, поражая органы, вынуждая богато окрашивать снежный покров в алые тона. Чужая боль, на время ставшая моей, заставляла меня тихо скулить внутри молодого сохатого.

Видимо мои страдания были столь велики, что, словно раздвоившись на мгновения, я пошевелился свои настоящим телом человека, сбрасывая легкую, снежную порошу, саванном покрывшую бренное тело.

Три четверти версты показались мне трехстами милями, именно столько сил, по собственным ощущениям я затратил, чтобы порваться к собственному телу назад.

Силы окончательно оставили меня в тот момент, который требовался для завершения очень авантюристского плана по самоспасению. За секунду до падения я выпустил сознание лося из закоулков собственной души, а сам занял выжидающую позицию подле собственного тела, которое уже успел изрядно запорошить тихо падающий снег.

Мне было жаль своего израненного спасителя, но я имел цель. Цель намного высшую, чем жизнь отдельно взятого создания. Именно так я считал в тот момент. И совершенно не так я размышляю сейчас.

Животное, издав тяжелый стон, завалилось рядом с моей физической оболочкой, опасно, в агонии, взбрыкивая конечностями всего лишь в нескольких аршинах от моего виска.

Каждый раз при движениях умирающий сохатый немного менял свое положение и поэтому, на радость мне, трепыхнув ногами в последний раз, мой невольный спаситель наградил меня на прощание рядом мощным тумаков. Удары, разминувшись с головой, пришлись в туловище, буквально вырвав мою телесную оболочку из снежного плена, что практически сразу бросилось в глаза подбежавшим дружинникам.

Три человека столпились вокруг меня, живо обсуждая странную находку:

— Олег! Дивись! Тут с лосем труп!

— Труп ли? — один из дружинников склонился над моим телом, легко коснувшись шеи, — та не, померз просто.

— Кто хоть там? — не унимался дотошный воин, — монгол, али наш, славянин?

— А шут его знает. Но явно не захватчик. Выглядит так, как будто от плена отбился.

Под разговоры дружинников я и не заметил, как вредный леший подошел со спины, приобняв мое астральное тело раздавленными руками:

— Не пущу! Не пущу! — холодно зашептало чудовище мне на ухо, — не хочу! Не хочу быть одним!

Завертевшись юлой, скабрёзное создание навлекло бурю, усыпав вьюжными сполохами моих неведомых спасителей.

К сожалению, для лешего, он мне только помог:

— Мирослав! Завязывай ты с расспросами, видишь как не погодиться! Ноги в руки и вперед, к костру незнакомца. Оживим — там и выспросим.

Вняв призыву своего товарища дружинники, особо не церемонясь за мою сохранность, взвалили бесчувственное тело на плечо, быстрой рысцой направившись в сторону живительного тепла.

Вредный леший не отставал. Добавляя веса моей физической оболочке, он уцепился за сапог, придавливая ногу к земле. Видимо это прочувствовал и богатырь — Олег, потому что дыхание его стало неровным, а шаг сбивчивым и расхлябанным.

— Да что же тебе надо, изверг? — со злости хотелось кричать. Не помня себя от ярости, без шепотка и наговора я, что есть силы, зарядил противной нежити ногой в брюхо, затем основательно приложив кулаком в плоское подобие лица.

Подействовало сиюсекундно. Взвыв, леший схватился за раздавленную щеку и зашевелив кишками и прочими внутренностями, улетел далеко от отступающих дружинников.

— То-то! — не без самохвальства погрозил я ему кулаком и да острастки прибавил, — хочешь еще — подходи!

Но леший более не хотел. Предельно расстроенный он поднялся из сугроба (при этом, не изменив его физическую структуру ни на аршин) и преисполненный достоинства развернулся на месте и медленно полетел прочь.

Перед тем, как расстояние окончательно не разлучило нас, нежить глянула из-за плеча, и голосом, полным обиды, произнесла странную речь, непонятную мной в этот момент, но осмысленную много позже:

— Ты, поди же, какой сильный! — восхитился лесной обитатель, потирая ушибленное место на лице, — великое будущее за тобой ведун, в мире живых! Но и в мире мёртвых была бы уготована не менее великая дорога. Если бы ты не сопротивлялся и умер, то при таких способностях и при моей поддержке, мог бы ты стать самым настоящим Кощеем!

Я ничего ему не ответил вслух, лишь показав при прощании знак, который описывать в столь серьезном произведении, я не вижу никакого смысла, дабы не срамить себя и не волновать потенциального чтеца.

Глава 11

Евпатий Коловрат

Оказывается количество дружинников, вставших лагерем в лесу, было много больше, нежели трое моих спасителей, кинувшихся вслед за лосем.

Оторвавшись от мирских дел, они с удивлением рассматривали странную ношу на плечах вышеупомянутого Олега.

— Кто это? Где нашли? Где животное? — доносилось со всех сторон, будто бы лесной улей, разбуженный детской забавой, готовился к обороне собственных угодий.

— Тихо славяне! Тихо! — зычно крикнул Олег, обладающий значительной, богатырской крепостью тела, — сохатый в лесу, в версте отсюда! Потрудитесь принесть, а я пока делом более важным и значимым займусь.

Все это время я незримой тенью шел рядом со спасителем, молитвами поторапливая его вальяжный шаг, но видимо природную медлительность Олега не смогло бы ускорить никакое событие, включая, появления на поляне целого тумена монголов.

Следует хоть бегло описать внешность моих спасителей, ибо их личности еще будут встречаться в дальнейшем тексте послания.

Богатырского сложения Олег, на плече которого я болтался как пойманная дичь, был рыжеволос, низок и широк, вызывая стойкую ассоциацию с мощным быком, впрягаемым в соху.

В отличие от обыкновения наших времен, дружинник не отращивал бороды, предпочитая носить вместо нее на лице длинные, густые усы, ниспадающие намного ниже гранитного, квадратного подбородка.

Бронзовый загар чела и рук, не сходящий с его кожи даже в суровой, Рязанской зиме, выдавал в нем уроженца Южных окраин Руси, хоть как-то оправдывая чудной и лиховатый вид его крупного, округлого лица.

Пухлые, большие губы при ходьбе издавали беспечный свист, в такт небольшим шагам, будто бы обнаружение в лесу, замерзшего человека было явлением для него само собой разумеющимся, каждодневным, рутинным.

Полное отсутствие волос на голове и большая, золотая серьга в ухе дополняли его образ разбойными чертами, так не свойственными веселому, легкому прищуру карих глаз.

Отсутствие кольчуги, легкий шлем, толстый, овечий тулуп и широкие шаровары, вправленные в монгольского типа сапоги красного цвета, подсказывали мне, что Олег попал в конфликт княжества Рязанского с Ордой совершенно случайно. Скорее всего, чудаковатый воин отстал или потерял один из торговых караванов, пришедших в наши края.

Полным контрастом ему выступал длинный, худосочный Мирослав, подошедший к возрасту первых седых волос, карикатурно похожий на ожившую оглоблю, кем-то отправленную в самостоятельное путешествие по земле.

Пусть он и был облачен в старинные, пластинчатые латы и круглый, приплюснутый шлем, из-за большого роста чересчур много тела его оставалось неприкрытым, делая общий вид неопрятным, потасканным.

Полушубок его хранил запах гари и носил следы пожарища. Хромота Мирослава на правую ногу, легкое поджимание руки подсказало мне о недавних ранениях воина.

Был он хмур, на ответы часто отвечал невпопад и видимо мыслями был очень далек от лесной поляны избранной отрядом как место временной стоянки.

Худое, осунувшееся лицо, впалые глаза и потухший, холодный голубоокий взгляд видимо лишь недавно стал свойственен человеку, пережившему великие потрясения.

Улыбчивые морщины вокруг губ и глаз остались лишь призрачным напоминанием о былых временах радости и достатка.

Третий спаситель, называемый товарищами в разговоре Алешей, был молод, зелен и глуп, скорее всего, являясь мне ровесником. На все молодой отрок смотрел широко раскрытыми, удивленными и слегка испуганными глазами, время от времени оглаживая короткую, русую бороду, выглядывающую из вертикально поднятого воротника добротного кафтана.

Ни оружия, ни доспехов при нем не было. Остроконечная шапка, компенсирующая невысокий рост, легкие сапоги со шпорами выдавали в нем принадлежность к небоевой профессии.

Кем он был? Одним из гонцов, потерявшихся во всеобщей суматохе или молодой княжич, выехавший на охоту с немногочисленной свитой? История об этом умалчивает, как и безжалостно обезличивает тысячи героев страшной эпохи.

Наконец— то дошли. К моменту долгожданного прибытия последние процессы жизни, текущие в моем теле, окончательно остановили ток, позволив мне почувствовать весь тянущий ужас полного отрыва от физической оболочки.

Свалив мое тело возле костра как куль с картошкой, Олег убийственно медленно растер руки, и глубоко вздохнув, протяжно зашептал…

Последнее являлось для меня чуть ли не таким же потрясением, как полное ощущение смерти. Вспыхнув золотым свечением раскрытых ладоней, загорелый дружинник мимолетно прижал их к моей озябшей груди, будто молнией пронзив все мои тела до самого основания.

Я влетел в физическую оболочку настолько быстро, что и не понял, как это произошло. Золотая вспышка, круговерть образов и я снова чувствую ноющую боль измученных мышц и обмороженной кожи.

Судорожно вздохнув, я подскочил на месте, ошарашенно озираясь по сторонам.

Шкура волка, неизменно болтающаяся позади спины, предательски звякнула, выдавая наличие внутри себя важнейшего артефакта, отданного мне в руки лично воеводой Иваном.

— Тихо, тихо! — Олег легко вынул из ножен широкий и длинный кинжал, картинно отразив лезвием блики недалекого костра, — представиться сначала надо, а уж потом скакать как полоумный.

— Олег, я… я… — затараторил я непослушными губами, чем выдал себя с потрохами.

— Олег? — ухмыльнулся южанин, — откуда ты знаешь мое имя? Я вроде не представлялся.

Понимая, что врать сведущему человеку совершенно бессмысленно, я не стал юлить:

— Я шел рядом, Олег. Рядом с тобой и двум твоими спутниками. Если честно, то и молодым сохатым тоже был я…

Южанин громко рассмеялся:

— Я так и понял. Во-первых, я тебя видел краем глаза, как легкую, бесплотную тень, но не спешил тревожить, а во-вторых, лоси так себя не ведут. С чем пожаловал в наш лагерь? Откуда?

— С Рязани.

Последний факт выдал взволнованный ропот в среде вслушивающихся дружинников.

— И что с городом? — изменившись в лице, спросил меня Олег.

— Пал.

— А ты как выжил?

— Ушел ходами подземными.

— Значит, ты струсил? — очень сипло и недобро вмешался в разговор Мирослав.

— А ты поверишь, если скажу, что нет? Меня воевода Иван попросил уйти. Предводитель Небесного Отряда. Может, слышали о таком?

— Может, и слышали, — пришел в себя Олег, удобно усаживаясь на сваленную лесину, — теперь уже без разницы. Садись, странник, обогрейся, угостись, чем богаты. Старшие придут — порешают твою судьбу. А пока будь гостем. Как звать то хоть?

— Гамаюн.

— Чудно. А проще?

— В народе кличут Торопкой…

— Вот это более любо! Садись Торопка, отведай ушицы.

К исходу дня со всех сторон к передовому отряду, нашедшему меня, начали стекаться воины, занимая позиции вокруг разбитого лагеря.

Было видно, как измождены дружинники и простые мужики длительным переходом, стремясь, во что бы то ни стало помочь осажденным Рязанцам в их тяжком труде, не зная о тяжелой участи последних.

О моем присутствии руководителям дружины было доложено заранее, и я с нетерпением ждал встречи с предводителем этого славного воинства, который не заставил себя долго ждать, появившись из лесу в закатном свечении алого Ярила.

Русоволосый великан с длинной бородой, широта плеч которого поражала своей размерностью, спешившись с белого, длинноногого коня, медленно шел по лагерю в сопровождении не менее плечистого и рослого монаха, облаченного в черную схиму до пят, расшитую белыми крестами.

Алый плащ, сливаясь с лучами солнца, будто единое целое, небрежно накинутый на плечи витязя, облаченного в посеребрённую кольчугу, развивался под порывами холодного, студеного ветра.

Все в его образе было исправно, гармонично и ладно: прямой нос, грозные, тонкие, напряженные губы, побелевшие от мороза, благородный, симметричный овал лица.

Гордые голубые очи колко оглядывали подчиненных из-под ровных, ухоженных бровей, выдавая в нем закаленного жизнью мужчину, однако остроконечный шлем, лихо отодвинутый чуть назад, обнажающий непослушные, русые вихры чела, невольно выдавал молодость души предводителя.

Правая рука, облаченная в коричневую, меховую перчатку, беспрестанно сжимала рукоять длинного, прямого меча, который явно весил никак не меньше пары пудов, что опять же недвусмысленно говорило о медвежьей силе хозяина оружия.

Левая рука, не обремененная ничем, импульсивно жестикулировала в такт жаркому монологу, высказываемому старцу, идущим подле.

Схимник был менее многословен и еще более мрачен, чем его молодой, горячий спутник.

В размышлениях он часто наматывал на толстый, узловатый палец конец полностью седой, очень длинной, бороды, в обычном состоянии полностью покрывающей грудь и густым басом выдавал из могучего нутра ясные, холодные советы, в противовес порыву витязя немедленно кинуться на помощь Рязани.

Монах был практически не вооружен и не покрыт броней. Единственным средством защиты, легко переносимая на плече, являлась большая, узловатая палица, маячившая намного выше покрытой головы схимника.

— Полно тебе, Евпатий! — донеслось до моего слуха из уст могучего старика, — люди говорят, что поздно, не поспели! Не устоял град стольный!

— Быть того не может Ратибор! — в словах витязя слышалось истовое, настоящее отчаяние, — верить не хочу даже тебе, мой старый, добрый друг, пока своими очами город оскверненный не увижу! Где боец, найденный намедни?! — видимо не в первый раз зычно огласил он наполняющийся людьми лагерь.

— Здесь он! Тута! — замахал руками Олег, вовремя услышав призывы военачальника.

Словно корабль в бушующем пространстве моря, Евпатий изменил направление движения в нашу сторону, ловко обходя препятствия и суетливых людей.

Я отметил про себя, что ни смотря на размеры, витязь был изрядно проворен, что заранее заставило проникнуться к нему еще большим уважением, чем испытанное подобострастие и робость при первом взоре на его размашистый шаг и грозный взор очей.

Впрочем, и старый монах, не смотря на годы, ни на аршин не отставал от своего пестуна, внимательно высматривая всевозможные опасности, таящиеся в снежной дубраве.

Безусловно, Ратибор обладал даром магии, поэтому быстро оглядев меня с ног до головы еще при приближении, многозначительно усмехнулся в седую бороду, придержав Евпатия за плечо, занимая передовую, охранительную позицию в идущей паре.

Секундное размытие воздуха перед подошедшими мужами на уровне интуиции подсказало мне то, что опытный схимник поспешил выставить свою защиту от любого колдовства с моей стороны:

— Ты, тот юноша, что утверждает, будто-бы был на стенах осажденного города? — спросил меня нетерпеливый Евпатий, при приближении которого стало ясно, что он выше меня на целых полторы головы.

— Да, княже! — выдохнул я, еще не придя достаточно в чувство, после долгой заморозки, для полноценного разговора.

— Чем докажешь? Чем пищу даденную отработаешь? — спросил меня Ратибор, хитро сощурив близорукие глаза.

В долгие пререкания и споры, вступать не было никакого желания, и из складок седовласой шкуры волка я молча вытащил нагрудную пластину воеводы Ивана, очень надеясь, что хоть кто-то узнает особый знак Небесного Отряда.

Узнали сразу. Задумчиво Евпатий опустился на импровизированную лавочку, наскоро сделанную из срубленной березы, внимательно вглядываясь в огненные блики внутри эмблемы сгинувшего братства.

Тяжелое молчание нависло возле костра, но я понял, что больше проверок не будет — мне верят, о чем явно подсказала мгновенно снятая магическая защита, выставленная Ратибором.

— Что с городом? — сурово спросил схимник, видя замешательство своего друга.

— Пал на шестой день. Взяли при помощи осадных машин.

— Как Иван Дикорос пал? — это уже Коловрат, сжав пальцами до металлического стона пластину отряда, пришел в себя, оглядывая меня поалевшими очами.

— Не видел. Он ранен был в живот, долго мучился. В последний раз беседовал с ним на стене. Был Иван очень плох. Наутро был штурм, но я даже не знаю, дожил ли он до него. В любом случае, враг город взял, разграбил и сжег.

— Ты ушел по его просьбе? — продолжал расспрос Евпатий, остановив свой взгляд прямо на моем лице.

— Да, — кротко выдохнул я, надеясь, что этого будет достаточно.

— Верю, — ни смотря на горечь известий, Коловрат нашел в себе силы чуть улыбнуться, — сам то чьих будешь? Как звать?

— Я, Гамаюн, сын Ульва из рода Самославов, но люди зовут меня просто — Торопка, — я поспешил второй частью фразы загладить излишнюю надутость и пафосность первой части.

По тому, как переглянулись Ратибор и Коловрат, я понял, что и фамилия отца им знакома:

— Доброго сына дал Руси старик-Ульв! — Евпатий встал в полный рост, выдавая излишней стремительностью движений жгучее желание как можно скорей занять работой свой спящий меч, — жив, варяг?

— Нет, княже. Погиб на подступах к Рязани…

— Соболезную… а Пелагея?

— Еще в деревне пленена. Скорее всего мертва.

— Век ныне суровый, — Ратибор перекрестился, вливаясь в разговор, — упокой Господь их душу! Все мы кого-то теряем, Гамаюн. Крепись сынок! Память о павших людях, мы почтим славными делами в настоящем! И забудь свое детское прозвище Гамаюн. Отныне ты воин Коловратовой дружины.

С этим наставлением два славных воина развернулись и удалились к центру лагеря, где готовилась в большом котле мясистая похлебка из убитого Олегом лося.

Спустя сорок минут прошедших со времени разговора с доблестным витязем Евпатием, от всего пережитого, не смотря на ясный день, стали немилосердно слипаться глаза, что не ускользнуло из внимания наблюдательного Мирослава:

— Устал? — спросил он меня спокойным и тихим голосом.

— Если только совсем немного, — как можно более бодро ответил я ему, стараясь не начинать близкое знакомство с новыми людьми постыдным проявлением слабости.

— Полно! Вижу, что не маленько! — одними уголками рта улыбнулся тихий воин, — хорош, из себя героя строить. Ложись спать. Сегодня ночью в дозор пойдут Черниговцы, прибывшие с Коловратом.

— Кто такие Черниговцы? — заплетающимся языком спросил я новых своих товарищей, не понимая о ком, идёт речь.

— Знамо кто! Отряд, в триста мечей и при конях прибыл в лагерь после того, как Евпатий обратился за помощью к соседскому князю. И это всё, что нам смогли отправить наши братья по вере! Тьфу! — раздосадовано плюнул в снег Мирослав.

— Ну, полно тебе! У стольного града Владимира, да у твердостенного Чернигова своих забот полон рот! — звонко вмешался в разговор Алёша, — но был тут же, по праву старшинства, безжалостно перебит Олегом, подошедшим к костру с новой охапкой промороженных поленьев, с ходу вмешиваясь в спор товарищей.

— Опять ты, отрок, за своё! Знамо, почему ты так Владимир защищаешь. Сам же ты родом оттуда, о чём любишь говорить к месту и не к месту. Уже весь лагерь знает, что ты к нам случайно попал, отбившись от посольства.

— Но ведь добро помню! Не ушел же ведь при первой возможности, а остался с вами!

— То верно, братец Алёша и за мои слова на меня не серчай, — пошёл на мировую неконфликтный Олег, — Я про другое. Забот, полон рот у твоей родины теперь будет с избытком. Надо было на земле Рязанской всем миром ворога встречать. Всеми доступными дружинами и ополчением, тогда бы, авось и остановили степняков без урона столицам.

— Много ты, простолюдин, понимаешь! — все никак не унимался молодой и дерзкий юнец, но так как, видимо этот спор уже возникал неоднократно, никто ни на кого не серчал в ходе стандартной перепалки. Возможно так, дружинники, от длительного пребывания на месте, пытались победить вынужденную скуку бездействия.

— Да разумею немного, — в подтверждении моим догадкам, беззлобно ответил юнцу Олег, — я ведь в Киев не ушёл, хоть сам родом оттуда. Как и ты, остался Рязанцам помогать. Только ты из благодарности за спасение, а я по убеждениям. Жены у меня нет, — вздохнул богатырь, подкидывая несколько поленьев в костер, — детей тоже не заимел в торговых разъездах, вот поэтому в Северных землях и задержался, чтобы далече от порога грозного ворога встречать.

— Ишь, какой правильный нашелся!

С безжалостно закрывающимися очами я еще с добрый десяток минут пытался уследить за ходом спора, пока слова окончательно не растворились в тёплых образах летнего вечера, который нежно входил на пустые улицы Дормисловой Поляны.

В глубоком сне, строения были целы все, будто и не было страшной атаки на малую родину, где я был рожден, вот только улицы были пугающе безлюдны и тихи. Даже лая собак не было слышно в вечерних, закатных лучах заходящего солнца, не говоря уже о многоголосом хоре разнообразной скотины, которая в избытке водилась при каждом хозяйстве.

Это ныне к снам я отношусь более внимательно, нежели в столь юном возрасте. Теперь, на склоне лет, я понимаю весь скрытый смысл ночных грёз, дополняющих настоящее, приоткрывающих завесу будущего и тайны прошлого, а в то время, завернувшись в чужую шубу, на безымянной, большой поляне где-то в Рязанских лесах я не смог до конца оценить значимость этого видения.

Смутно помню, что дошел до площади, где еще совсем недавно кипело богатое торжище. Помню, как принялся бездумно перекладывать меха и ткани в брошенной повозке заезжего купца, силясь отыскать Варваре достойный подарок от сердца.

Едва я подумал о ней, как почувствовал на себе грустный и тихий взгляд. Неторопливо наконец-то выбрав атласную, синюю ткань я отправился навстречу возлюбленной, замершей на окраине площади, в предвкушении жарких объятий юной дивы.

— Вот ты спишь, — со вздохом начала Варвара тяжелый разговор невероятно тихим и грустным голосом, — и не знаешь, что более тебя и меня больше никого из деревни в живых не осталось.

— Совсем никого? — с улыбкой спросил я её, передавая из рук в руки сложенную ткань и не веря в реальность происходящего. О проблемах настоящего хотелось не думать…

— Совсем, — Варенька принялась рассматривать ткань без особого интереса, скорее из вежливости к подарку, — и даже мама твоя была убита. Осталась я одна, родственная тебе душа. Выручи же, меня Торопка, пока не увели зазнобу твою в земли стылые, пустые и страшные, — прошептала любимая, аккуратно положив ткань у своих ног, и тут же неожиданно растворилась в воздухе, оставив на месте себя окровавленный и холодный труп моей матери Пелагеи.

— За ткань твою, я отдарюсь в ответ, — прозвучал на пустых улицах голос растворившейся Варвары, — я дарю тебе способность видеть еще дальше, чем ты можешь ныне. И как ты осознаешь новый дар, то поймешь, что сон был не пустым…

Встрепенувшись всем телом, я резко сел, уставившись на догорающий костер глубокой и темной ночью.

Морозная, беззвездная погода, с наступлением времени Морены, давно прокралась в лагерь и все воины, включая моих новых товарищей, давно спали вповалку возле своих костров, готовясь к завтрашним испытаниям.

Отогрев озябшие руки над углями, я подбросил в потухающее пламя последние дрова, принесенные еще Олегом, и под предлогом поиска новых поленьев прошёл мимо хмурого, заиндевевшего Черниговского дружинника в темноту ночного леса.

Даже за столь короткий период мое самочувствие улучшилось, а силы восстановились внутри молодого тела. Разминая его и стараясь не думать о сне, я с удовольствием побрел между широких стволов деревьев, в черноту тихого леса, с наслаждением вслушиваясь в хруст снега под моими ногами.

Ушёл настолько далеко, чтобы ночное видение окончательно растворилось в текущих делах, и образ окровавленной матери окончательно перестал мучить моё напряженное сознание.

Собрав приличную охапку и положив её на вытоптанную тропу, чувствуя, что ныне нежить не будет мне опасна, я решил сходить за шкурой волка, которую обронил у опавшей лесины, и которая по сей час, должна была лежать там, припорошенная новым снегом.

Нежить, едва не ставшую причиной моей гибели, я застал сидящим на поваленном дереве. Леший, с грустью взирал на звезды, проявившиеся в одиноком разрыве облаков, то одним, то другим глазом. Так, как позволяла ему раздавленная голова.

— А… опять ты? — грустно протянул мертвяк, едва я попал в поле его зрения.

— Я… Все еще злишься за удар? — без злобы ответил я ему, принимая разговор.

— Да нет, — вздохнула нежить, — почто злиться? На твоем месте, я бы поступил точно также.

— Это хорошо, что ты понимаешь. Как тебя при жизни то звали хоть?

— А зла не сделаешь, имя настоящее узнав? — вопросом на вопрос ответил леший (так как зная реальное имя нежити, можно многое с ним сделать, в том числе принудив служить обладателю столь мощного знака).

— Нет. Обещаю.

— Гай. Меня зовут Гай, — немного поколебавшись, признался мне мёртвый собеседник, — а твоё?

— Гамаюн.

— Гамаюн… странное имя, в мои времена такого не было. Имена меняются и растут вместе с народами. Когда я жил, имена редко достигали четырех знаков. А ныне… Га-ма-юн, — пробовал на вкус необычное звучание скучающий мертвец.

— Чьих будешь-то, Гай? — продолжил я бессмысленный расспрос, стараясь с новой информацией максимально удалиться от старого сна.

— Трудно сказать. Две тысячи лет назад тут только племена жили. Мы вот себя поляне величали. Хорошим народом были, развитым. С природой в гармонии жили.

— Слушай, Гай, а страшно тебе было умирать? — спросил я нежить, между делом отыскав пустую шкуру седого волка, и вновь обратив её в подобии плаща каскадом нехитрых действий.

— И, да и нет, — легко переключился мертвец на новую тему разговора, — вот когда ствол на меня падал, было страшно, а когда отмучился, дух испустил, то уже вроде и нет.

— А чего дальше то не пошёл, Гай? Зачем в тканях этого мира задержался?

— Да думал, если честно, что саму смерть обмануть смогу и настоящим Кощеем стать. Я же вроде тоже, как и ты, был из этих… из ведунов был, только в моё время их шаманами величали.

— Ну, стал бы ты Кощеем, и что дальше? (я окончательно не понимал о каком существе идёт речь, но тщательно играл в всеосведомлённость).

— Как что? — Удивился глупому вопросу Гай, — что отразилось мимикой удивления на повернутой ко мне половине лица, — Кощеи же они почти живые, Даже любить могут. Духовные муки испытывать. А я ведь к детям шёл… к жене… хотел восстать и жить так, чтобы они отличий не нашли, но сил во мне мало оказалось…

Большая, крупная слеза скатилась по его исхудалой щеке. Страшась собственной слабости, нежить резко прервала разговор и безмолвно уставилась на дрожащие звезды.

— Прощай, Гай! Да будет мирной твоя вечность, — сказал при расставании я ему и завернувшись в шкуру, подхватив охапку дров оставленную на тропе, вернулся в сонный лагерь под подозрительным взором бодрствующего дружинника.

Глава 12

Вечевой колокол

Словно обезображенная покойница, сожжённая и поруганная Рязань, предстала перед нашими очами спустя несколько дней пути.

Проломленные внутрь ворота были запорошены вездесущим снегом и реагировали на малейшие движения живых легким, колыхающимся в воздухе густым пеплом, богато усыпавшим тела животных, людей, остатки домов и уцелевшие после лютого пожара, укрепления.

Потерянные, потрясенные люди разбредались из разбитых ворот туда, куда глядели глаза, приглушенными выкриками делясь страшными находками, друг с другом.

Кто-то нашел распятое тело на покосившихся воротах пепелища, кто-то раздетую догола и поруганную женщину со вспоротым животом, кто-то угольки, оставшиеся от малых детей, сбившиеся в кучу посредине обрушившейся избы.

Помниться, был и вообще дикий случай, когда в одном из опрокинутых котлов, обезумевший дружинник, нашел обваренные куски человеческих тел — враг не щадил никого, злобно уничтожая гордый, самобытный народ, посмевший встать на пути и стремительных, степных завоевателей.

Отряд Коловрата, к которому беспрестанно присоединялись небольшие группки людей во время движения к Рязанскому пепелищу, ко времени вступления в город достиг численности в полутора тысяч бойцов, готовых, в праведном гневе, пойти за своим могучим предводителем хоть в адское пекло, если то потребует общее дело.

Небольшое воинство, по всеобщему согласию было разделено на две неравные части.

Первая — пехота, большая часть воинов в которой, были плохо вооружены и не имели защитных доспехов, для удобства получила название «волчков».

Вторая — конница, несравненно малая часть, состоящая в основном из хорошо вооруженных воинов Черниговской дружины и, на общем собрании, получившая прозвание «соколиков».

Похудевшие кони, брезгливо принюхивались к поруганной земле, не желая искать в тошнотворном, пахнущем гарью рубище корма для пропитания. Их можно было понять, ведь буквально каждый аршин земли был богато пропитан русской и степной кровью.

Тел монголов практически не было, что вызвало страшные пересуды среди рядов дружины, дескать, монголы неуязвимы и практически не понесли потерь, но данные упаднические настроения, не без моего свидетельства, были быстро уничтожены в зародыше грозным Ратибором.

И не зря — чуть позже несколько разведчиков, посланных осмотреть окрестности, вернулись с известием о том, что обнаружили огромное кострище, полное элементов костей и металлической утвари.

Так, грозный хан Ордынский, оказал честь своим павшим воинам, сложив на берегу Оки невероятно большой костер, по своему дикому, степному обычаю погребения.

Не всех воинов монголы смогли почтить, как полагается. Видимо пламя от горящих изб вздымалось столь сильно, что ближе к центру Рязани улицы были богато усыпаны телами иноземцев, определяемыми лишь по кривым саблям, лежащим подле, позволяя прикинуть страшный счет расплаты за нападение — за каждого Рязанца независимо от пола и возраста ордынцы платили двумя, даже после того, как пали стены.

В каком состоянии пребывал Евпатий Коловрат, лишившийся отечества, трудно описать пером — гнев поглотил все его сознание, превращая в воплощение потустороннего духа отмщения.

Ни единый мускул не дрогнул на его лице, ни единая слеза не оскорбила его очей, но алое пламя, заполнившее все его внутреннее пространство, видимое мне столь же явно, как свет солнца, выдавало сведущим людям истинное состояние витязя.

Мое восприятие после странного сна чудесным образом дополнилось, в который раз. Открыв очи, после нового, короткого путешествия в царство Морфея поутру, я не мог отделаться от странного наваждения, будто бы в районе солнечного свечения живого человека легко колеблется легкое свечение, выдающее эмоциональный и духовный фон рассматриваемого.

Подобное же свечение, намного более блеклое и размытое иногда встречалось и над павшими телами, выдавая присутствие тени усопшего над местом упокоения.

Сведущих людей во всем отряде оказалось трое — я, Олег и Ратибор.

Уловив случай, высмотрев, что подле меня нет никого из дружинников, Ратибор завладел моим вниманием, неожиданно завязав разговор:

— Ульв научил? — спросил схимник меня, не обращая ни малейшего внимания на пепелище вокруг.

— Он самый, — не стал лукавить я об истинном происхождении своих талантов, — о свечение душ я стал видеть буквально вчера.

— Значит ты, мил человек, веры не нашей, а языческой? — продолжил непонятные мне расспросы православный монах.

— Языческой отче! — ответил я, стараясь не выдать мимикой внутреннее напряжение, возникшее в ходе разговора.

Тщетно. Ратибору видел намного шире и глубже, чем обычный человек:

— Да не гневайся отрок, не страшись, — поспешил успокоить монах меня, — Это люди неразвитые веру друг друга гнобят, да свою лучшей выставляют. Я же, по воле Бога, достиг таковых лет, что могу утверждать — Всевышний воистину един, только к каждому человеку через разные религии приходит. Я знал Ульва и не был против него. Не буду и против его сына.

Схимник неожиданно улыбнулся ровными, белыми зубами, опускаясь на обгоревшее бревно.

Я так и не решился опуститься на останки чьего-то дома, предпочитая переминаться с ноги на ногу перед лицом старца. Стараясь скрасить неловкость затянувшейся паузы Ратибор продолжил:

— Время сейчас такое, что любой человек, разбирающийся в знаниях тайных на вес золота. Ведаешь ли ты планы Евпатия, о дальнейшей судьбе отряда?

— Нет, но догадываюсь. Мстить, — не сомневался я в правильности ответа.

— К сожалению… — вздохнул Ратибор и засмотрелся в пасмурное небо, отчего стало видно, как снежинки смешанные с пеплом оседают на его седой бороде.

— Почему, к сожалению? — не понял я высказывание старца из излишне эмоциональных позиций своей юности.

— Месть застлала Евпатию голову. Он буквально одержим идеями сражения, но если разобраться, то наш отряд не готов к длительным боевым действиям. Ни провианта, ни поддержки, ни путей отступления нет, — мучаясь своими мыслями, старец прикрыл глаза, — ну положим мы головы за Отечество в ближайшую неделю — вторую и что? Ну, потреплем супостата… Эффект будет сиюминутным. Грядут иные времена, где сражения будут происходить больше в головах великих людей, нежели на полях сражений. Раздробленная на удельные княжества Русь, не устоит перед ударом столь мощного противника, это ясно как дважды два, но может восстать из пепла в вынужденном, временно смирении.

— Ты, отче, говори, да не заговаривайся! — невольно оскорбил я Ратибора гневной волной, вырвавшейся наружу колкими словами, — я свой обет выполнил, рассказал о Небесном отряде людям, что сохранит память о братстве Ивана на долгие века. Теперь я свободен и могу рисковать животом своим! А посему пусть я полягу, но еще множество супостатов ляжет от моей руки! Почудилось ли мне, монах, что ты говоришь о сдаче?

— Ты меня не понял, — старец и бровью не повел, чтобы хоть как то среагировать на мою горячую тираду, — я разделю путь Евпатия до конца и не важно, с какими страданиями и лишениями мне придется столкнуться. Я тоже, как и ты связан словом. Но помимо данного обета, я испытываю к Евпатию и отеческую, настоящую любовь человека, давно ставшего больше чем просто другом строптивому ребенку, взросшему у меня на глазах! — Ратибор открыл глаза и испытующе уставился на меня в поисках понимания, — но ты… у тебя огромный потенциал. Смерть твоя не принесет Отечеству ничего, кроме вреда. Ну, унесешь ты с собой еще десяток врагов, и что? Что? — повторил он, выжидая ответа.

— Руси станет проще, — неуверенно начал я, но был безжалостно перебит.

— Не станет… это даже не капля в море. У степняков несколько сот тысяч сабель в Орде. Ты даже цифры то такой не знаешь, чтобы оценить! Но твой ум и твои таланты способны изменить многое в грядущих веках! — Ратибор достал из схимы уже знакомую пластину Небесного отряда, из рук в руки передавая мне символическую память о сгинувших защитниках, — запомни Ивана, запомни Евпатия и запомни мои слова, отрок, крепко обдумав на досуге. Пока-что я бессилен переубедить тебя, а посему иди с нами на врага… Но заклинаю — выживи любой ценой, посвяти дальнейшую жизнь обучению и развитию, создай собственное братство и тогда, спустя десятилетия, ты поймешь весь смысл моих измышлений, Гамаюн! — он тяжело вздохнул поднимаясь на натруженный ноги и поудобнее перехватил палицу, — корень русский выстоит и прорастет. Степняки уйдут. А светлых голов останется не так много, чтобы еще одна из них бы пала в этот страшный год на безымянных полях тысяч сражений! Запомни нас, Гамаюн! — повторил Ратибор и, приободрившись, как ни в чем не бывало, побрел прочь в поисках мощной фигуры Евпатия, оставив ошарашенного меня наедине со своими мыслями.

Выждав несколько минут, я отправился вслед за ним. Зрелище, открывшееся мне посредине испепеленного городища, словно материализовало слова Ратибора — огромный, вечевой колокол, перевернутый на бок, поднимала горсть «волчат», силясь повесить огромный инструмент над землей при помощи канатов и трех, соединенных вверху при помощи веревок, больших бревен, также имевших следы горения.

Этот процесс был настолько важен для дружины Евпатия, что совсем скоро вокруг поднимающегося, православного символа, скопилась большая часть разбредшихся дружинников, советами и выкриками подбадривающих потуги соратников. Они переживали за процесс настолько живо, что создавалось впечатление будто — бы именно колокол был способен возродить из небытия тысячи ушедших людей.

Едва колокол принял устойчивое положение, зависнув над землей, как Ратибор, перекрестившись на солнце, взяв в руки толстый канат, прикрепленный к чугунному языку колокола и, размашисто ударил в металлические борта в первый раз.

Звон, разнесшийся над пепелищем, своей живостью вступал в разительный контраст с окружающей средой. Новый удар всколыхнул пепел и породил легкий ветер, растекшийся по округе. Третий, раздавшийся через равный промежуток времени неожиданно оживил пожарище.

Из самых глубоких погребов, иссеченные, покрытые ожогами, измученные до предела, поднимались люди, пережившие страшное бедствие.

Щурясь глазами от неяркого солнца, казавшегося им за дни добровольного заточения ярчайшим источником огня, они как полуслепые щенята шли на хорошо знакомые звуки, призраками вливаясь в ряды воинства Коловрата.

Дружинники, до поры стоящие в оцепенении, разом пришли в движение, кидаясь навстречу ожившим теням Рязани. В слезах и исступлении они скидывали с себя плащи и полушубки, кутая как родное дитя, любого представителя стольного города.

Без сожаления расстался со шкурой волка и я, подарив спасительную накидку молодой женщине, с еле живым младенцем на руках. Седой волк, сделавший при жизни столько зла, теперь в послесмертии приносил необходимое тепло будущему моей родины.

Увидев мой поступок, улыбнулся Ратибор, по-прежнему бьющий в колокол назло наступающей темноте.

— Жив еще корень Рязанский! Жив и будет жить! — совсем рядом, как заклинание, произнес Евпатий и, алое свечение внутри него впервые спало за последние часы.

Глава 13

Месть за невиновных

Прошло две полных недели с тех достопамятных событий с восставшим из небытия колоколом веча. Покинув Рязань вместе с отрядом Евпатия, я на короткий срок разделил их славную судьбу.

Сказать, что мы били монголов — это ничего не сказать. Любой отряд мародеров, попадавшийся нам на дороге, сминался в одно мгновение исступленным напором волчков и соколиков. Сминали и полнокровные тысячи, высланные нам на перехват.

В любом жарком бою, два могучих воина — Ратибор и Коловрат, выделялись на фоне остальной дружины, орудуя на пару длинным мечом и узловатой палицей.

Словно единый организм, прикрывая друг друга, два товарища несли смерть разорителям Отечества, а посему немудрено, что вызвали у последних невольную ассоциацию с древними демонами — «гогами» и «магогами», пришедшими по душу монголов за их грехи, о чем с нами с удовольствием делились многочисленные пленники, стараясь вымолить жизнь.

Везде, где раздавалось уханье монаха, и выкрики доблестного витязя враги ложились десятками, как трава под ударами опытного косаря.

Но и ужасов насмотрелся я в ту пору изрядно. Что ни деревня — то следы расправы. То деву молодую к колодцу привяжут и студеной водой обольют, пока не замерзнет в муках, то мужика четвертуют для запугивания населения, то на ворота родного двора всех обитателей повешают.

Складывалось впечатление, что враг осознанно глумился над проигрывающим народом, потешаясь их беспомощностью перед блеском татарской сабли. Но были живы еще те, кто мог отомстить за невинно убиенные души, крепкой рукою вынимая око за око, выбивая зуб за зуб.

Мы быстро сдружились с Олегом и Мирославом. Молодой их спутник, участвовавший в спасительной охоте, давно нашел свое место юрким гонцом между двумя частями нашего войска и практически не имел отдыха, пребывая в разъездах.

Как стало известно в ходе совместных приключений, Мирослав действительно лишился семьи. Мирный житель одной из деревень, чье название моя перегруженная память не сохранила под гнетом веков, жил, ведомый одной целью — вырастить и поставить на ноги всех своих многочисленных отпрысков, трудом и делом каждый день, делая небольшой шаг к своей мечте.

Не срослось, не сбылось. Нашествие в принципе невозможно предугадать, особенно таких масштабов. Оставшись один, Мирослав долгое время бесцельно скитался по лесам, не имея достаточных навыков для охоты и желания жить, пока случайно не наткнулся на отряд мстителей, под предводительством Евпатия.

Только благодаря поддержке бойкого, юркого Олега Мирослав, противореча собственному имени, научился убивать и нашел в этом хоть какую-то отраду для израненной души.

Русь не покорялась просто так. Каждый город, каждое село или деревня независимо от размеров и населения, встречали захватчиков блеском мечей, кинжалов и сабель, но небывалый напор кочевников было не остановить.

Уже и Владимирская земля стала вдоволь умываться кровью, расплачиваясь за нежелание прийти соседям на помощь, стараясь нанести врагам максимальный урон еще на подходе.

В тяжелые дни обнажилась и другая, неожиданная проблема, породившая раскол в среде духовенства.

Если бы все монашество в сие грозное время взяло себе за пример рвение Ратибора на дело ратное, не видывали бы мы огромного смятения средь масс людских в духовном мире.

Но нет — значительная часть служителей церкви, пагубно влияя на настроение собственной паствы, возвещало о пришествии Судного Дня на землю поднебесную, призывая смиренно принять кару из рук Иисуса Христа.

Я знавал веру православную только из рассказов матери, больше похожих на сказку.

В ночных преданиях, пыталась донести Пелагея до меня значимость добра и доблести на земле, честь в смиренном служении государству, но ни в одной ее истории не было призывов смиренно подставлять щеку под удар, оставляя обидчика без отмщения, как призывало поступать продажное духовенство.

Отдыхая от трудов ратных в одном из монастырей, в который наш отряд запустили без особого желания, помниться значимый разговор, между Ратибором и настоятелем монастыря, невольно подслушанный мною при прохождении мимо обеденной залы настоятеля:

— Мунгалы духовников не трогают! Мунгалы нам власть дают, Ратибор! — вещал крепкий, грузный мужчина, уедаясь обильной трапезой, к которой наш схимник так и не притронулся, — Хан их, Бату, царь царей! Велел всему монашеству пайцзы выдавать, для верного служения его интересам. Преклоним колени — и сможем вместе с воинством мунгальским до Последнего Моря докатиться!

— Дурак, ты дурак! — горестно отвечал ему Ратибор, не желая спорить с упрямцем, — глубже дня настоящего не видишь… Постыдился бы!

— А чего стыдиться, друже? Мне бы казну монастыря приумножать, да о пастве живой и щедрой позаботиться! Ты бы постыдился схиму осквернять палицей!

Заметив мой взгляд, направленный на него через приоткрытую дверь, грузный упрямец раздраженно прикрыл скрипучую створку, значительно сбавив тон беседы.

Варварство ордынцев злобило сильно. Особенно Евпатия. За это время я хорошо изучил его дух и нрав — воевода никогда не был особо эмоционален лицом, но смутные цвета чувств, протекавшие под броней, в самом сердце его духовного естества указывали, насколько сильная ненависть к врагу разрасталась внутри.

Ратибор подле него был более спокоен. Смиреной молитвой за души убитых он охлаждал свой бушующий нрав, однако чувствовалось, что стоит в его могучие руки попасть татарину в момент обнаружения непотребства — он разорвёт тело супостата голыми пальцами, абсолютно не задумываясь о терпеливых, христианских догматах.

Мои магические способности и юная быстрота крепких, тренированных ног меня очень выручала ни единожды. Заприметив мои таланты, ознакомившись с мнением старшего товарища, лично Коловрат посылал меня впереди всего отряда на разведку в одеянии обычного мирянина, высматривать и примечать самое сокровенное, выведывать уязвимые места и проходы в порядках противника.

С каждым днем становилось все труднее. Благодаря нашей деятельности монголы развернули значительную часть своих сил назад, на поиски неведомых мстителей, трепавших тылы и обозы.

Примечая, в ночных вылазках, многочисленные, десятитысячные тумены под знаменами знатных ханов, отправившихся на охоту за нами, я, достоверно докладывал, что видел внимательно слушавшим Коловрату и Ратибору. Пока что окружения удавалось избегать, но передвигаться становилось все тяжелее, чтобы не нарваться на ненужную сечу с превосходящими силами противника.

Своей службой я в короткие сроки заслужил полное доверие двух достойнейших мужей отечества, а посему, выслушав очередной мой доклад, они, не таясь, обсуждали текущее положение вещей:

— Недолго нам осталось гулять, Ратибор! — сокрушался Коловрат, предугадывая краткую историю сопротивления, — на восток и юг нам ходы отсекли, на север болота! Запад же стонет под копытом татарского коня!

— Рано ты нас хоронишь, Евпатий! — шел ему наперекор неунывающий старец, — пусть отряд потрепан, пусть устал, но посмотри на воинов своих, воевода! Да я таких чудо богатырей не видел ни разу! И дело не в особой стати или силе медвежьей, нет! Их очи пылают все так же, как и на руинах Рязани! С такими людьми мы можем и тумен истрепать, был бы прок!

— Но людей вливается все меньше, и нет дружинников среди подошедших сил…

— Но есть народ. Гнев народный, воодушевленное сопротивление захватчику — вот лучший повод собраться настоящим полкам на пустом месте! Не кручись, воевода, утро вечера мудренее, поспи чуть-чуть.

В этой сложной ситуации я всецело понял смысл чудного слова «ответственность», которое мне втолковал Ратибор. Основываясь на моих наблюдениях отряд, принимал решение о следующем выдвижении.

Именно благодаря моей наблюдательности Евпатий повелел напасть на крупный, хорошо вооруженный отряд монголов, укрепившийся в небольшом городище без тына. Причиной тому стало то, что я приметил возле одной из изб диковинный штандарт, изображающий черного кочета, пикирующего за добычей, внизу которого болтались семь рыжих конских хвостов, указывающих на знатность татарского вельможи, скрывающегося внутри строения.

Захваченный язык поведал, что перед нами сам Субудай — опытнейший темник Бату — хана со своей тысячей «бешенных» — отборных, диких головорезов собранных со всей Орды. Лакомый, но трудно поглощаемый кусок! Однако живая память о стародавней битве на реке Калке, где темник Субудай был одним из руководителей побоища, всколыхнула всеобщий настрой. Именно этот именитый полководец нанес сборному войску россиян и половцев сокрушительное поражение.

Со знанием дела рассуждал Коловрат о предстоящем деле прилюдно:

— Знаем мы, что под знаменем семихвостым сидит давний разоритель нашего государства, предтеча текущих потрясений! Ворога много. Воины опытные. Можем не сдюжить, но честь Рязанцев не посрамим! Костьми ляжем, но выколем последнее око одноглазому барсу!

— Не посрамим, воевода! — ободряюще хлопнул Евпатия медвежьей рукой Ратибор.

— Не посрамим! — на едином дыхании грохнуло суровое воинство многоголосым хором, заблестев в свете луны остриями взлетевших ввысь копий, да лезвиями обоюдоострых мечей и секир.

Когда гул обсуждения утих, все молча принялись собираться к предстоящему бою. Такой контраст всегда поражал воображение — минутой назад все веселятся, потрясая оружием, а минутой позже каждый молча занят своим делом, вспоминая, ради чего и во имя чего пришел под знамя Коловрата.

Евпатий подозвал меня жестом руки:

— Ну что, Гамаюн Ульвович! — уважительно обратился витязь ко мне по имени и отчеству, ни смотря на мою молодость, — верю я твоим глазам как своим друже! Надеюсь, и правда, вырежем знатного хана!

— Истинно князь! — оробел я под его светлым взором.

— Помни, мы все кого-то потеряли Гамаюн — Ратибор неторопливо разминал мышцы, примеряя по руке свою новую палицу, так как старая дубина поистрепалась в боях — их души теперь в чертогах Бога. Отпусти душу матери и отца. Они упокоения требуют. Не терзай воспоминаниями горькими, да чувствами гневными! Дело ты хорошее ведешь, но веди его во имя живых, а не мертвых.

Я понял, к чему Ратибор завел эту неуместную беседу, лично мне, перед важным боем, напоминая о недавнем разговоре на Рязанском пепелище. И пусть Евпатий взглянул на нас непонимающе, не зная сути пространственных рассуждений, я поспешил, пересилив робость, вновь аргументировать собственные позиции:

— Пусть так! Но ведь вера моего отца, моя вера взывает кровью отплатить его смерть! И чем больше крови, тем лучше. Я обязан…

— Да прекратишь ли ты пререкаться или нет? — прервал меня старый монарх, — Бог един, но в разных обличьях перед душою предстает, сквозь разные религии приходит. Ты думаешь, отец отправился бы в Вальхаллу, зная, что нет подле любимой жены? То-то и оно, — хмыкнул в бороду старик, подметив мое замешательство, — не смотря на разницу взглядов, жили они душа в душу и душа в душу уйдут, а посему отпусти их сейчас, и ты поразишься, сколько сил духовных забирает у тебя постоянный гнев и… обида… Обида на близких, ушедших так рано. Полно трепаться, Гамаюн! Дело зовет.

Обида… Ратибор, словно в сердце стрелу послал, ударив в самое больное место — мне действительно было так одиноко и плохо, что невольно в моей душе скопилось чувство обиды на родителей: не предусмотрели, не убереглись, не спаслись! Сам того не желая, я стал во многом винить отца за избранное место для моего рождения, ставшее западней для матери.

Гневался я и на Варвару, которая не смогла реализовать свой магический потенциал, чтобы спастись от пленения.

Подобные мысли все больше и больше погружали в прошлое, отвлекая от значимости настоящего:

— Вижу, ты понял, — взглянув в глаза, подмигнул мне Ратибор и старчески крякнув, поднялся на ноги, — ну что, пошли?

«Соколиков» в засаду определили. Нечего ими рисковать заранее. Они, по мнению Коловрата, сгодились бы для преследования противника, но не для тайной атаки на отряд монгол. Силы коней экономить требовалось — не было зимою вдоволь корма, поэтому им приходилось тяжелее нашего, да и в строю осталось всего несколько десятков.

«Волчки», растянувшись цепями по лесу, прикрываясь саванном метущей пурги, вызванной истовой молитвой Ратибора, медленно приближались к окраине городища.

Со стороны спящего населенного пункта, глубоко в ночной лес, разносились пьяные, гортанные крики беспечных поработителей.

Я шел первым. Пьяный монгольский страж спал стоя, облокотившись на заиндевевшее копье. Одни из волчков, беззвучно обогнав меня, ни малейшим звуком не выдав своего присутствия, с ловкостью кошки прокрался к дозорному за спину. Страж дорого поплатился за свою пьяную беспечность — булькнув вскрытым горлом, татарин был тихо осажен дружинником наземь и откинут в глубокий снег.

Второго убрал я, досадуя на собственную нерасторопность. Татарин сидел у костра, нетрезвой рукой держась за гриву своего коротконогого, рыжешёрстого коня. Как тренировочный мешок с песком, я пронзил пьяницу мечом со спины насквозь, зажав рот замерзшей ладонью. Несколько раз, провернув клинок в его кишках и убедившись, что ворог окончательно перестал сопротивляться и хрипеть, я положил его под копыта молчаливого друга и стремительно кинулся дальше.

Рыжих коней попадалось все больше и больше. Что-то смутное, далекое, тайное прокралось из глубин подсознания в настоящий момент, вынуждая меня чуть замедлить стремительное передвижение по лагерю врага. Замешкавшись на открытом пространстве, я был обнаружен.

— Урусут! — раздался истошный крик с другой стороны улицы, — Урусут!

Сонные монголы, разомлевшие в протопленных избах, ошарашенно выбегали на мороз, встречая свою смерть в блеске секир и мечей.

— Ура! — подбадривая друг друга заголосили «волчки» призывая на помощь «соколиков».

Я, минуя крупные стычки, рвался к избе, украшенной ненавистным знаменем, мечтая отомстить за отца и мать. Стоит ли говорить, насколько я был вне себя от ярости, прокладывая, прорубая дорогу среди мельтешащих тел.

Заговоренный накануне щит исправно выполнял свое магическое предназначение, уберегая от шальной стрелы. К чести обороняющихся нужно сказать, что, не смотря на первоначальную оплошность, «бешенные» Субудая быстро пришли в себя, организовав настоящее, достойное сопротивление неожиданной атаке отряда Коловрата.

Бой приобретал долгий и затяжной характер, вскипая буквально в каждом дворе, избе и тереме.

Свистнула у виска кривая, татарская сабля, слегка охлаждая мой наступательный пыл. Даже заговоренный, окованный кусок дерева был не в силах надлежаще обеспечить противодействие множеством опасностей боя во все сгущающихся рядах противника.

Только тут я наконец-то обратил внимание, насколько густо сплачиваются ряды ордынцев у стяга своего хана и что их чрезмерно много, для простой тысячи, расположившейся в деревне.

— Кху! Кху! Кху! — слышалось повсеместно, и с каждым выкриком спящие, пустые терема производили во тьму ночи из своих нетопленных чревов все новые и новые десятки монгольских бойцов.

«Засада! Провели!» — две панических мысли молнией пронеслись голове, но смертельную оплошность было не изгладить.

— Стой! Куда ты? — выручая меня, в бой вмешался Олег, отсекая сразу трех вражеских бойцов, кинувшихся мне на перехват. Рукав его полушубка был ал от крови, легкими струйками стекающей наземь, — убьёшься, Торопка!

Молча, не разговаривая ни с кем и не ободряя себя криком, ближайшего к себе монгола разрубил Мирослав, вливаясь в потасовку у избы важного военноначальника.

Разрозненные дракой «волчки», в боевом угаре, по прежнему наскакивали на сгустившийся строй иноземцев, и падали изрубленными у их ног. Стремительный, карающий набег на отряд монголов обращался в самую настоящую катастрофу для немногочисленного отряда Коловрата.

Закованные в латы, отборные, суровые воины, совершенно трезвые собирались у крыльца терема украшенного семихвостым знаменем, своими телами прикрывая отход грузного, припадающего на ногу одноглазого монгола, спешащего к необычной телеге, представляющей из себя единый, металлический короб с бойницами и узкой дверью, в которую с трудом протиснулся знаменитый полководец.

Немедленно створка запахнулась за спиной знатного монгола, и лязгнул засов.

— Субудай! — раздался в разгоряченном воздухе зычный голос Евпатия, узнавшего по приметам в убегающем хане крупного татарского воеводу — навались, славяне! Бей супостата!

Отвечая на призыв витязя, в строй вражеской пехоты, на всем скаку врубились наши «соколики», подоспевшие в горнило битвы.

Видимо и обычные дружинники начали прозревать, прикидывая соотношение сил. Атака происходила в полном молчании, что придавало действию какую-то сказочность, ирреальность и если бы не натужное ржание коней и звон булата, то можно было бы подумать, что я являлся невольным зрителем беззвучного морока.

Молодой, рослый и красивый монгол, неторопливо вышел из избы, легко поигрывая большим, искривленным ятаганом. Он ликующе улыбнулся, медленно оглядывая жаркую сечу с крыльца.

— Урянгутай! Урянгутай! — приветствовали юношу суровые нукеры «бешенных», приветствуя его доблесть и силу.

Я оторопел. Вновь капризная судьба нос к носу столкнула меня с первоисточником всех бед. Не смотря на то, что до молодого татарского воина было рукой подать, преодолеть разделявшие нас несколько десятков шагов было практически невозможно из-за обилия личных телохранителей юного хана.

Увернувшись от нескольких стрел, я был вынужден схватиться с ближайшими противниками, в то врем, как знатный монгол, отзеркаливая мои действия, врубился в ряды Русичей, сея вокруг смерть и разорение. Я лично видел, как легко он, медвежьей хваткой ухватившись за грудь коня, свалил его на землю, прервав жизнь всадника легким взмахом вооруженной руки.

Но не только Урянгутай вызвал мое беспокойство. У телеги Субудая бездвижно, молча наблюдал за происходящим высокий и очень худой, абсолютно безволосый человек, облачённый в медвежью шкуру на голое тело, небрежно опирающийся на длинный, узловатый посох скорее по привычке, чем по необходимости.

По тому, как была наклонена его голова в сторону окованной телеги, становилось ясно, что неизвестная и очень опасная личность, судя по разгорающемуся свечению души, получает особые распоряжения из уст собственного военачальника.

Почтительно выслушав указания до конца, человек в шкуре низко поклонился своему невидимому владыке и обернувшись в сторону битвы, о чем-то яростно зашептал, превратив и без того узкие глаза, в тонкие, злобные прорези, блистающие алым огнем.

Я не преувеличиваю. Впервые видел, чтобы внутренний огонь ярости души, искажал тело, наделяя очи потусторонни свечением.

Взмах обнаженной руки, крепко сжимающей посох и сквозь гортанный выкрик злая, невиданная сила вошла в наш мир, срывая добрый десяток всадников с седел.

Вражеский шаман не щадил никого — ни своих ни чужих, в алых раскатах сминая копошащуюся массу бойцов, как ребенок сминал бы ради забавы десятки муравьев, тщетно пытающихся оборониться против неизведанной опасности. Ореол смерти окружал эту грозную фигуру, перемалывая ход боя в сторону противника.

Ратибор встал на пути урагана силы, обернутый в сияющую сферу льющегося сверху свечения. Кресты на его схиме горели белоснежным пламенем звезд, наполняя замершее в молитве тело монаха магической силой. Ярко-алыми сполохами, обрамляя сферу в ореол адского пламени, бессильно разбивались о защиту монаха порывы атакующего язычника.

Подобные чудеса заставили расколоться и замереть враждующие стороны, оторвавшиеся друг от друга. Не подготовленные к такому явлению простые воины с двух сторон пятились назад, позабыв о сече, стараясь как можно далее отдалиться от грозного противостояния ведающих людей.

Не пребывал в замешательстве лишь Урянгутай, зорко выделивший мою неподвижность, на фоне отступающего строя. Не сомневаясь в принятом решении ни секунду, он кинулся в атаку, подхватив мимоходом, оброненный в суматохе щит. Не желая бросать своего молодого предводителя в беде, вместе с ним в сечу кинулись несколько рослых нукеров, изготовив окровавленные сабли для новой пляски.

И вновь ни Олег, ни Мирослав не покинули меня, встав по бокам. Схлестнулись жарко, взрывая, рассекая воздух мириадами ударов. Со стороны, видимо, открывалось то еще зрелище — три воина рубятся с пятью воинами, освещенные яркими световыми раскатами магической битвы.

Первым пал Мирослав, забрав с собой особо крупного противника. Он так и ушел на тот свет, не проронив ни слова, ни стона, опав на истоптанный снег с блаженным выражением лица.

Вторым пал Олег от руки Урянгутая, изрубив перед этим двух монголов. Мои друзья, пусть и вошедшие в поток жизни на короткий срок, отплатили долг до конца, положив животы за близкого своя…

Я ловко поразил монгола, найдя мечом, брешь в его доспехах и остался один на один с молодым предводителем.

Ятаган и меч столкнулись в воздухе, начав быстрый, молниеносный танец жизни и смерти. Враг поражал своей опытностью и напористостью, вынуждая меня шаг за шагом сдавать позиции.

Урянгутай улыбался, понимая, как скоро он занесет на свой счет очередную победу. Заговоренный щит стонал от ударов ятагана, рассыпаясь на щепы, и вскоре прекратил существовать, расколовшись на половины.

Я живо вспомнил, как под такую же одобрительную, задорную улыбку лишались жизней ни в чем неповинные жители Дормисловой Поляны под напором множества нукеров на рыжих конях.

Закадычный враг, о встрече с которым я так долго мечтал, был передо мной.

Во плоти.

Здесь и сейчас.

И это этого чувства волна гнева воззвала к жизни все скрытые способности организма и сознания.

Я не задумываясь, отдал бы жизнь, только бы эта нахальная улыбка сошла, обратившись в изрубленные линии губ, застывших в ужасе. Наседая на Урянгутая с новой силой, я сначала остановил его, а затем медленно, по шагам вынудил отступить.

Тем временем, вне себя от ярости, встретивший достойного соперника шаман вновь и вновь вскидывал посох, осыпая ударами ратного монаха православной церкви.

Раз за разом волны сил срывали заборы со своих мест, вынуждая шататься и стонать даже стены добротных теремов, но Ратибор, застыв в потоке магического ветра, сжав в руке грозную палицу, медленно приближался к источнику зла, облаченный в сияющую, небесную защиту.

Наконец— то ему удалось преодолеть расстояние. Взмах руки и раздробленная, лысая голова скрылась в медвежьей шубе, опадая грудой изломанных осколков. Близкий товарищ Коловрата не уступал своему младшему другу в силе богатырской.

Это был перелом боя в нашу пользу. Субудай, увидев печальный исход противостояния, решил покинуть сражение, приказав готовым возницам гнать во весь упор.

Хитрый как лис, опытный, старый полководец загодя все предусмотрел, подготовив пути к бегству в случае неудачи, а поэтому вместо медлительных волов его тяжелую повозку быстро уносили прочь сразу три пары отборных лошадей под истеричный лай охранительной собаки, сидевшей внутри.

Тем временем сражение с молодым ханом продолжалось.

Смутный проблеск рационального страха я увидел в глазах отступающего противника. Нет, он не пребывал в тошнотворном ужасе или не был обескуражен, просто внутренние инстинкты подсказали Урянгутаю, что пора отступать. Поднырнув под мой выпад, он подсечкой ноги сбил меня с ног и, схватив за гриву подведённого коня, взмыл в седло, встав на стременах.

Несколько раз, лихо, поставив животное на дыбы, молодой предводитель весело рассмеялся и, видимо желая поставить жирную точку в распре своей рукой, Урянгутай что было сил, метнул ятаган в мою сторону.

Широкое, искривленное лезвие глубоко оцарапало плечо, со звоном воткнувшись в промороженную землю. Понимая, что на большее нет времени, мой противник во весь опор пустил коня вскачь, направляясь за телегой Субудая.

«Соколиков» практически не оставалось в строю, и некому было броситься вслед конным монголам, но к несчастью последних очень многие не успели добраться до своих четвероногих друзей.

Видя бегство полководцев, и от сего значительно отчаявшись, мужественные нукеры стали хаотично, стремительно отступать в леса, да не больно то оно получалось, по рыхлому, взбитому снегу.

Часть «Волчков», облаченных в снегоступы, легко настигала утопающего в снегу, барахтающегося противника, вскрывая им глотки, как овцам, положенным на заклание.

Не прошло и получасу, как вой отчаяния, разносящийся по лесу стих в предсмертном бульканье умирающих врагов.

— Что это было? — Ратибор грозно подступился ко мне, спрашивая сполна за допущенную оплошность, — засаду не разглядел? Враг скоромохов пред тобой выставил, чтобы ты поверил в беспечность отряда, а ты рад поверить!

— Прости, отче, я… — не зная, что сказать, я хаотично выискивал оправдания собственному проступку.

— Поздно, Гамаюн, поздно! Я бы еще понял, если бы ты был простым ратником, но нет — ты ведун. А ведун никогда не забывает о собственной сути! Если бы ты был сосредоточен, ты бы смог прочувствовать врага, таящегося в избах и теремах, а особенно шамана, ожидающего нас. Но нет. Желание мести перебило все способности!

— Полно тебе, Ратибор! — Евпатий не совсем понимал увещевания старшего товарища, радуясь победе, — мы все равно смяли монголов, и вырезали их изрядно!

— Да, Евпатий. Изрядно. — согласился было с ним монах, — на одного волчка или соколика где-то пять сабель монгольских пало. Хорошо ли это? В цифрах то да, но огляди свои ряды, Коловрат!

Медленно, ошарашенно по улицам ходили уставшие дружинники и мужики, выискивая средь павших тела близких товарищей.

Если даже учесть, что несколько сотен соратников по прежнему медленно вытягивалось из леса, общее количество бойцов, оставшихся в строю, никак не превышало полутысячи, при полной потере конной части.

От таких наблюдений стало не по себе. И уже никто не вел счет убитым врагам.

— Созывай всех, Гамаюн! — тихо сказал Ратибор, словно подводя итог, — уходить надо, как можно скорее.

Глава 14

Начало конца

Ночной переход сквозь леса, после горячего боя, показался адовой мукой. Нещадно саднило плечо, вскрытое острием иностранного оружия. Саднило и сердце, вновь потерявшее двух друзей. Компании говорливого Олега и молчаливого Мирослава не хватало в дальнем переходе.

Мой обоюдоострый меч, обладая значительно худшим качеством стали, пришел в негодность после долгой рубки и поэтому, не видя лучшей альтернативы, в дальнюю дорогу я взял инкрустированный алыми рубинами ятаган, примеряя по руке непривычное оружие.

К моему удивлению широкое лезвие, заточенное с одной стороны, оказалось отлично сбалансированным и, не смотря на тяжесть, легко высекало витиеватые узоры в воздухе.

Ребристая ручка, пригодная как для одноручного, так и для двуручного боя, была туго перевязана кожаными ремнями и совершенно не скользила в облаченной и голой ладони.

Отступать приходилось быстро. В угоду скорости было предпринято несколько мер: щиты из-за тяжести пришлось оставить в наскоро оборудованном схроне, как и большинство дополнительного вооружения. Некоторые дружинники, чувствуя опасность нашего положения, сняли со своих плеч и броню. Повсеместно чувствовалось серьезное напряжение духовных сил, хоть явной опасности не было в пределах видимости.

Ночь прошла на одном дыхании. Звезды качались над головой в такт шагам, потешаясь над потугами горсти людей вырваться из затягивающихся пут окружения. Враг, перемещаясь параллельно с нами, тревожил воображение далекими раскатами труб и боем барабанов.

Лишь наутро бесчисленные толпы татаро-монголов появились со всех направлений, отсекая любую дорогу для отступления. Доведенный нашими деяниями до бешеного исступления Бату-хан, узнав о ночной атаке на любимого наставника Субудая, приказал стянуть все близко расположенные силы для зачистки района нашей последней атаки, которых набралось до 40000 тысяч сабель.

Много пришлось маневрировать в этот день. Стремясь укрыться в густых лесах и болотах, отряд старался не показываться на виду, намереваясь тихо оторваться от неприятеля. Тщетно. У противника воинов было столько, что в оцепление попадали целые леса.

Понимая, что отсидеться под защитой вековых стволов не удастся, Евпатий приказал выйти в поле, чтобы стремительным рывком укрыться в древних развалинах крепости, высмотренных зорким Алешей вдалеке.

Решение было сиюминутным, но необходимым. Кинувшись через открытое пространство бегом мы, пользуясь замешательством противника, невозбранными взошли в диковинные, древние палаты, опоясанные монолитами полуосыпавшихся от времени стен.

Крепость, хоть и была мертва множество веков, поражала своими размахами. Чудилось, что под гулкими, обрушенными сводами старых палат все еще бродят невиданные, неведомые исполины, воздвигшие столь массивные бастионы. Странное чувство уже было мне знакомо — подобные ощущения я испытывал, покидая Рязань рукотворными переходами под землей.

Ни смотря на полное окружение, сам Евпатий перед боем внимательно осмотрел останки древних, диковинных фресок и странных механизмов:

— Да уж! Чудна земля Русская! Каких только таинств не скрыто на ее просторах! — прошептал Коловрат, задумчиво поглаживая металлический остов древнего агрегата, — человеческому разумению и рукам такое не под силу. Разве что великанам!

— Полно тебе, друже! Ничего необычного, — упрямо перечил консервативный Ратибор детскому восхищению воеводы, — дай нашему ремесленнику вдоволь камней, металла, да жизни мирной век и ты сам поразился бы, каких высот зодчества и технологий достигла бы Русская земля!

— Увы, Ратибор, увы! Ни нам, ни Руси не вдеть мира, пока с улюлюканьем, по просторам земли отеческой носятся Батыева полчища. Сделаем же так, чтобы унести с собой в могилу как можно больше захватчиков!

Два могучих воина обнялись, склонив головы на плечи друг другу, и крепко сжали друг друга, замерев на мгновение. Следуя их примеру стали прощаться и прочие дружинники, понимая, что расстаются навек.

Воодушевленные поддержкой близких соратников окруженные всю свою силу приложили к тому, чтобы загородить широкие проходы камнями и осколками плит, дабы подтягивающий силы враг не имел возможности беспрепятственно ворваться в обороняемые развалины.

Мне не с кем было прощаться. Мои последние друзья остались в далеком, заснеженном городище, невидящими очами взирать в голубое небо Рязанской земли. Передвигаясь по палатам, я задумчиво всмотрелся в одну из темных фресок на заросшей мхом стене, слегка расчистив древний сюжет лезвием ятагана — огромные люди, с неправдоподобно вытянутыми головами в районе затылка, верно, подсказали мне, что и данные палаты дело рук древнего, сгинувшего народа, свидетельства пребывания которого во множестве скрывали недра земли.

Пусть дико, но складывалось предположение, что данная крепость была взята при помощи огня — большинство палат навеки окрасились в чернь копоти, а камень в некоторых местах был оплавлен и стекал застывшими ручьями на прах земной, глубоко скрывший половое покрытие развалин.

Понимая, что, к сожалению, более подробно изучить покинутые строения мне не дадут монголы, я занял наблюдательную позицию, ловко вскарабкавшись на самую верхушку одной из полуразвалившихся каменных башен ворот.

От открывшегося зрелища невольно, в голову полезла неутешительная арифметика:

Полтысячи ратников и ополченцев сохранил под своей десницей могучий Евпатий, а в поле против нас десятки тысяч монголов тьмой заволокли горизонт, больно и живо напоминая мне картину, открывавшуюся с Рязанских стен.

Целый час враг терпеливо выстраивал порядки, понимая, что русский медведь пойман в силки, и никуда ему не деться. Ровные ряды конницы громко приветствовали Субудай Багатура, семихвостое знамя, которого, на пределе зрения, виднелось на холме возле распахнутой повозки.

Куда более громкими криками приветствия, было встречено появление нового стяга о девяти хвостах, влившегося в ряды ликующего воинства вместе с полнокровным туменом отборных всадников, каждая тысяча в котором имела лошадей определенного окраса.

Это уже потом, разбираясь в особенностях и тактике Орды, я познал, что подобная цветовая градация лошадей в тумене — знак особой, элитной принадлежности воинов.

Даже на великом расстоянии, основываясь на отблесках, гуляющих по броне, я понял, что каждый воин в прибывшем подразделении был закован в железные латы, как и часть тела коня под ним, что верно подсказало мне о прибытии на поле самого Джихагира (Повелителя Вселенной) — Бату-хана, возжелавшего лично убедиться в нашей кончине.

В нашем стане к бою готовились молча, изредка нарушая тишину древних палат, ретивой молитвой. Шансов на победу не было, но были шансы на достойную кончину.

Тройка всадников, приближаясь сквозь пространство будущей битвы, осадила коней у заваленных камнями врат, гордо гарцуя возле баррикад. Белый лоскут ткани подсказал нам, что перед нами переговорщики.

На ломанном, русском языке толстый, одутловатый монгол, девичьим голосом окликнул развалины, вызвав невольные смешки в рядах наших ратников:

— Его высочество, Потомок Чингизхана, великий Царь Царей Бату-хан предлагает вам, славным багатурам, сложить оружие и стать верными нукерами в рядах нашего воинства! Это великая честь и радость для иноверцев! Хан даже желает вас наградить, сделав элитным отрядом возле стремени его коня!

Глухой ропот недовольства прошел по рядам рати Коловратовой. Изменить Родине? Оставить убитых без отмщения? Нет! Такого не мог себе позволить Рязанский и Черниговский воин или мужик, узрев ужасы испепеленных городов и ужасы, явленные им в поруганных деревнях.

За всех емко ответил сам Евпатий, вышедший навстречу:

— Спасибо тебе, посол иноземный, но нам ничего и ненадобно от хана! Мы только смерти ищем. На своей, отцовской земле!

— Не будьте глупцами! — всадник рядом с послом, чье лицо было сокрыто от глаз капюшоном, накинутым на голову, заговорил истинно русской, чистой речью.

Отворив свое лицо, он разгневанным взором оглядел малочисленное воинство, осыпавшее оплавленные бастионы, — вы не ведаете силы Ордынской! Не видели того, что видел я! Тысячи тысяч пришли на наши земли, и нет нам спасения, как нет спасения городам Европейским! Бату — хан не остановиться ни перед чем двигая свои рати к последнему морю!

Вновь гул и ропот прошел по замершим рядам: «Изменник!» «Предатель!» «Иуда!» слышался неровный хор голосов, демонстрирующий общее презрение осажденных к говорящему незнакомцу.

— И тебе за совет спасибо, князь Глеб! — Коловрат оставался по-прежнему невозмутимым, лишь с вышины башни мне было видно, как сжала рука рукоять могучего меча, — но ты свой выбор сделал, а я свой. Возвращайся же пес, к своему хозяину ни с чем и подохни, поглощая кости с его стола!

Осознав, что о дальнейших переговорах не может идти и речи и лишнее замешательство приведет разве что к пущенной со стены стреле, посрамленный предатель земли Рязанской, круто развернул коня, вместе с монголами возвращаясь в ставку своего властителя.

— Постоим же крепко други! — обратился к своим витязям грозный князь, одевая иссеченный шлем — и пусть нас запомнит история земли нашей. Что мы не дрогнули, не убегали, а верно положили животы за свое Отечество в последнем бою!

Трехкратное «Ура!» отразившись от стен, превратило клич малочисленного отряда в рокот труб десятитысячного войска. Хотелось верить, что крик, донесшийся до рядов противника, заставил задрожать и их, перед славой легендарных, неуловимых богатырей.

Едва троица переговорщиков влилась в ряды войска, как первый отряд, оторвавшись от общей массы, пришел в движение:

— Кху! Кху! Кху! Ураргх! — первая тысяча, по мановению руки повелителя, отправилась галопом через поле, ровными рядами формируя правильный, текучий прямоугольник. За первой тысячей от общей массы оторвалась вторая. За второй третья.

Задрожала земля, со стоном принимая удары копыт множества лошадей. Вал стремительно накатывал, желая разом разбить горстку непокорных, русских людей.

Я быстро спустился вниз, готовый первым встретить вражеских воинов. Я не мог поступить иначе, понимая, что в отличие от меня, только дядька — Ратибор мог похвастаться магической силой, а поэтому быть в рядах последних мне не позволила совесть.

Ни смотря на торопливый спуск, я слегка опоздал, запутавшись в хитросплетении каменных лестниц и ходов — когда я приблизился к месту первой сшибки, баррикады у ворот уже были обагрены первой кровью монголов, а русские воины оттеснены вглубь укреплений.

Вы бы видели, дорогие мои потомки, как в этот момент рубилась русская рать! Это были берсеркеры православия, без сомнения принимающие смерть, в исступленной пляске своей косившие целые ряды наседающего противника, позабыв об усталости последних дней.

За валом обломков образовался вал тел, на который лезли и лезли проворные, монгольские кони, внося внутрь крепости на своих крупах визжащих всадников, которых, в свою очередь, подпирали в спину их же собственные бойцы, не давая обратить тыл.

Общая суматоха ужаса, великая давка во вражеских рядах сыграла нам на руку, образовав в районе ворот крепкий, плотный затор из тел коней и всадников. В дикой, суженной мясорубке враг гиб даже без помощи наших клинков.

Набирая скорость разбега, я на ходу сочинял шепоток, уверенный в последнем акте собственной жизни:

Зардейся тело огнем душевным!

Свети сквозь очи и сквозь кольчугу.

В бою, кипящем, в бою последнем

Разящей и грозной силою буду!

Налейтесь силой нагие руки

Пусть станет меч продолжением длани

Стерплю и приму любые муки

В последней пляске коней и стали!

Мой дух ответил мне. С каждым разом мне требовалось все меньше времени на таинство волшебства, будто бы мой разум проходил проторенными тропами, вместо того, чтобы пробираться сквозь бурелом неуверенности и сомнений.

Величайший подъем души и чувств от осознания конечности собственного Бытия, от осознания грозного величия последней битвы, заставил тело налиться силой, ускоряя необходимые реакции, физическую силу и скорость восприятия.

Ближайший конь задохнулся от таранного удара в бок, когда мое тело, излучающее алый свет, снарядом катапульты перемололо ребра животного. Всадник, сброшенный ударом наземь, от ужаса даже не старался сопротивляться, принимая свою кончину от ятагана.

Почва внутреннего двора была склизкой и скользкой от безобразного месива человеческих останков, богато устлавших все видимое пространство. Мы практически выдавили врага из ворот и были тут же отброшены внутрь свежими тысячами.

Двадцать минут беспрерывного сражения показались вечностью. Нас медленно оттесняли от ворот, вынуждая укрываться во внутренних пространствах каменных палат, дробя и разделяя на мелкие отряды в два — пять человек.

Когда строй потерял монолитную основу, враг восторжествовал — теперь длинные копья и тотальное превосходство в живой силе возымели должный эффект, разбивая небольшие группки измождённых защитников без особого труда.

Скольких я изрубил в ту пору? Признаться честно, не считал, в исступлении порождая вихрь ударов вокруг себя. Падали чужие. Стрелы высекали наших. Обе стороны дрались, осознавая неминуемость кончины. Только русские сражались за землю, а ордынцы, боясь вызвать гнев своего всесильного военачальника.

В этом бою, каждый обороняющийся был достоин звания героя, но как всегда, особо выделялись в общем течении сечи две фигуры, стоящие плечом к плечу. Два богатыря по-прежнему не желали уходить со двора под душные своды диковинной крепости.

Сдержанно ухая, Ратибор своей палицей нес смерть захватчикам. Где палица промахивалась, ратное дело завершал обоюдоострый клинок Коловрата. Защитная сфера схимника обороняла воинов от града стрел, выпускаемых захватчиками, заполонивших к тому времени все опоясывающие двор стены крепости. Именно лучников я и избрал следующей целью для атаки, интуитивно нырнув в один из темных провалов развалившейся башни.

Вышло на удивление легко — вынырнув на оплавленную, скользкую вершину стен я один схватился с добрым десятком противников, отняв жизнь у двоих и обратив в бегство остальных и остановился, завороженный зрелищем снизу.

С нашими чудо — богатырями не смогли справиться потоки обычных всадников, поэтому на поле боя медленно вкатывались десятки отборных воинов из личной охраны Бату-хана.

Аккуратно вышагивая между поверженных тел, в нашу сторону шел огромный, личный телохранитель кагана, в сопровождении нескольких таких же молчаливых, сильных воинов ордынской знати. Богатырь сжимал в могучей руке острую, кривую саблю, еще не измаранную в крови и грязи отчаянного боя.

Каждый нукер был покрыт броней с ног до головы и напоминал, скорее, металлического колосса, нежели живого человека. В отличие от спутников лицо грозного, мощного предводителя не было скрыто маской, каждый из которых избрал себе, вместо настоящего лица, металлическую личину безобразного существа с узкой прорезью для глаз.

Иноземный богатырь был без труда узнан простым воинством:

— Хостоврул! Хостоврул! — зашептались в рядах монголов, остановивших напор, невольно выдавая имя грозного противника. По воодушевлению в рядах ордынцев, я понял, насколько значимым был этот человек в глазах своих соотечественников.

— Эпатий! Эпатий! — чудно коверкая имя, как безумец, громко повторял нукер, вызывая на бой русского витязя, указывая саблей на притихших русских воинов.

Коловрат и не думал уклоняться. Молча обтерев о сапог двуручный меч, усталый богатырь, скинув алый, окровавленный плащ предводителя с плечей, вышел в пустое пространство, обратив лезвие клинка в сторону противника. Люди с обеих сторон замерли, прекрасно понимая, что предстоящая схватка станет легендой.

Хостоврул улыбнулся и тут же показал свою стремительную ловкость, демонстрируя чудеса скорости, так не свойственные огромному телу. Двумя прыжками сократив расстояние до Евпатия, он с размаху скрестил с ним клинки, и скрежет металла разнесся над рядами.

В могильном молчании металл изрубал металл. Два сильных мужчины исступленно рубились, будто легкими хворостинками осыпая друг друга ударами сверкающих клинков, каждый из которых вешал не менее нескольких пудов.

За пять минут сшибки я успел мысленно несколько раз похоронить Евпатия, но тот чудесным образом, в последнее мгновение всегда уходил от смертельного выпада противника.

За пять минут я успел несколько раз отчаяться, подмечая, как иссякают силы в теле воеводы, но тот наперекор всему, раз за разом заносил над головой изрубленный клинок.

Воздух был наэлектризован нашими желаниями и молитвами, и, вторя им, рука Коловрата нашла брешь в обороне, да так, что Хостоврул упал наземь рассеченный до пояса на две неровные половины.

— За родину! За Рязань! — прокричал Евпатий, и неровный крик повторился стократно — именно столько оставалось живых воинов в отряде Коловрата, бегущих к своему лидеру.

Островком сопротивления нукеры сопровождения еще хоть что-то попытались противопоставить нашему напору, разменяв жизнь за жизнь, но все без исключения полегли возле тела своего командира.

Я поспешил спуститься к основным силам, чтобы не оставаться в стороне. Рубка закипела с новой силой, выдавливая отчаявшегося врага за ворота. Нас осталось ничтожно мало. Горсть человек, выходящая из ворот против тысяч.

Помню только ярость и тошнотворный, соленый вкус на губах — вкус чужой крови. Мы все напоминали выходцев из преисподней, прорубая себе дорогу в рядах откатывающегося противника.

— Мангусты! — отчаянно проревел кто-то из татар и тут же крик отчаяния подхватили тысячи, разбегаясь в поле, не смотря на круговую поруку и смертельный запрет на отступление без приказа. Евпатий вскинул иссеченный меч, видимо желая на плечах убегавших ворваться в ставку главного хана:

— За Русь! — призывно крикнул он, — за Ряза…

Мне показалось, что разверзлись небеса, настолько плотный огонь китайских катапульт враг сосредоточил на участке нашего прорыва.

Глыба камня легко проломила Коловрату грудь, схлапывая вовнутрь, сквозь кольчугу и доспех его ребра. Ни смотря на удар, который свалил бы и слона, воевода еще попытался встать, не осознавая до конца свою смерть, но отступив пару шагов назад, рухнул на руки верного Ратибора.

К чести повествования, хочу сказать, что между могучими мужчинами не было долгого прощания. Ратибор, сжимая в руках тело своего давнего друга, лишь с грустью смотрел в закатившиеся очи, ни обращая более уже никакого внимания на куски тяжелейших камней, падающие вокруг, пока очередная глыба не скрыла тело схимника от моих глаз.

Огромный камень, ударивший в стену рядом со мной и развалившийся на части поднял настоящую волну материи. В осколках гранитных глыб, дерева и металла меня, сильно изранив мелкими разрезами, отбросило далеко назад, выбивая дух от удара о землю.

Подобный перелет спас меня, так как дал возможность немедленного отступления под защиту палат, в стремлении уберечься от бесконечного камнепада, взрывающего землю и тела.

Спеша укрыться, десятки дружинников, следуя моему примеру, откатились в высокие палаты, которые нелегко было сокрушить даже глыбам с небес. Осколок, размером с добрую телегу, упал за моей спиной, похоронив под собой несколько обогнавших ратников.

Ледяная тень сводов ненадолго скрыла меня от солнца, но несколько точных попаданий разрушили тысячелетние потолки.

Следующий осколок, прилетевший вслед, со всего маху ударил в оплавленную стену диковинного зала, на которой я, несколькими часами ранее пытался рассмотреть древнюю фреску и частично обвалил ее, по инерции сложив несколько колонн, расположенных внутри.

Удар обнажил перед небом странный зал без окон и дверей, с длинным, вытянутым, разукрашенным саркофагом посреди него.

Часть потолка, не встречая более под собой никакой поддержки, обрушившись, легко расколола многотонную крышку гробницы, раскрыв черный зев прохода.

С ее громогласным падением обстрел прекратился и с гулким, далеким улюлюканьем в нашу сторону выдвинулся новый отряд.

Не в силах самостоятельно предпринять хоть какое-то решения, я, что было сил, окрикнул молчаливые своды:

— Русичи! Жив кто еще?!

Ни стона, ни вздоха в ответ. На считанные минуты крепость вновь оказалась пуста, если не считать несколько тысяч перемолотых трупов, устлавших местность.

Единственным шансом на спасение являлся путь в древнюю гробницу и видит Бог, я не хотел этого делать. Сделав десяток нерешительных шагов, по направлению к провалу, я замер в нерешительности.

Хорошо знакомый, улыбчивый монгол, восседая на проворном коне, вырос за спиной, по своему обыкновению намного опережая своих беспечных спутников. К моему удивлению он обладал познаниями в области русского языка. Жутко коверкая слова, противно цокая и шипя на согласных, Урянгутай спросил меня:

— Что урусут? Страшно умирать?

— Нет, — кротко, тихо ответил я ухмыляющемуся ворогу, — не страшно. Просто еще не время. Если считаешь, что мое пришло — приди и возьми меня.

С этими словами я решительно перекатился под свод саркофага, провалившись в зыбкую темноту неизвестности. Не стараясь излишне форсировать события, в полусогнутом состоянии я занял позицию под полуобвалившейся крышкой, намереваясь заманить своего главного соперника в «ловушку для дурака».

От петли брошенного аркана я увернулся, скрывшись на мгновения за изломом стены, чем вызвал выкрик искренней досады охотника.

Поднятой вверх рукой Урянгутай остановил приближающихся нукеров, которые были уже готовы набросить на меня свои арканы. Он слез с коня, поудобнее перехватив, новенький, переливающийся клинок сабли.

— Эй урусут! — крикнул он, стараясь договориться, — а давай без сабель, раз на раз? Я делаю тебе честь, иноземец! Не каждый день старший сын самого Субудай Багатура вызывает на бой простолюдина. Смотри!

Он небрежно откинул клинок сабли, подняв прах с каменного пола тайной палаты, сделав несколько шагов по направлению ко мне, он бесстрашно откинул и несколько ножей, равномерно закрепленных по броне.

— Мои нукеры послушны и исполнительны! Если ты победишь меня, уйдешь невозбранным. Если я скручу тебя — навеки будешь рабом у моих ног! Решайся урусут, или сдохни, как собака!

В пролаз саркофага я выбросил ятаган, принимая вызов. Тяжело распрямившись навстречу Урянгутаю, я принял бой. Противник не стал медлить, резко разогнавшись и всей массой тела впечатав меня в древнюю гробницу.

Мы сцепились с ним, как кошки, позабыв о правилах и тонкостях рукопашного боя, стараясь хаотичными, животными ударами нанести друг другу как можно больше урона. Опытный борец пытался заломать мне руки, но раз за разом я размыкал железные захваты молодого удальца.

Монгол рычал, на своем языке призывая окружающую его охрану, не мешать честному бою, чем предопределил свой несладкий рок. Стремясь в очередной раз сбросить с себя наседающего врага, я сам не заметил, как оказался сверху. Но и Урянгутай оказался не прост. От инерции нескольких переворотов мы покатились по осколкам обрушенной комнаты, опасно приближаясь к распростертому зеву гробницы.

Инерция движения переплетенных тел была столь велика, что живой клубок, перевалив через борта саркофага, легко сбросило вниз, больно приложив мое тело о множество ступеней, уходящих в черное, затхлое небытие.

Несколько раз, критически ударившись головой, я потерял сознание в кромешной темноте смрадного подвала, успев мысленно попрощаться с белым светом, чувствуя цепкие лапы смерти, сжавшие мое израненное, избитое тело.

После очередного удара длинная лестница оборвалась и я почувствовал, как все еще в сцепке с молодым ханом, лечу вниз, изворачиваясь, на протяжении нескольких секунд.

От чувства невесомости и сжатого ожидания сокрушительного удара мне напрочь перехватило дыхание, что избавило меня от постыдного крика при падении. Молчал и монгол по неизвестным мне причинам.

Я и Урянгутай рухнули практически одновременно, по всей видимости, подняв целый туман из многовековой пыли, богато устилавшей древнюю залу.

Только это я нынче домыслил, осмотрев своды древней гробницы несколько позже. В тот момент я не смог окончательно осознать и результатов падения, так как был, мгновенно ввергнут в спасительную яму полной бессознательности, куда был вымыт из себя потоком жгучей боли.

Мои сверхчеловеческие способности организма спасали меня ранее, спасли и сейчас. С последней вспышкой реальности, моё сознание вновь перенеслось на пустые улицы летней деревни.

Тихая, продуваемая всеми ветрами, торговая площадь Дормисловой Поляны вновь ожидала меня за гранью Небытия.

Варвара, сидя на телеге купца, выводила грустную, степную песню, более похожую на стон. Едва я появился в центре площади, как она, встрепенувшись, принялась с беспокойством рассматривать моё окровавленное тело, в котором я невольно предстал перед её ясными очами, копируя израненную, физическую оболочку.

— Что же ты, Гамаюн Ульвович, себя совсем не бережешь? — с тоской в голосе спросила меня любимая.

— Не выходит у меня, Варварушка! Не могу я ни тебя, ни покоя найти, вот и волочёт меня по свету, чтобы за поруганную честь близких отомстить, — ответил я ей, в полном опустошении сил опадая перед возлюбленной на колени.

Получилось мягко. Пыль и прах, перенесшись внутрь видения, усыпали деревянный настил летней площади, что не позволило больно стукнуться коленями о твердую поверхность.

— За меня мстить не надо, Гамаюн. Я жива и в здравии…

— А я?

— Тоже жив, слава Богам! Вот только, в отличие от меня, ты не смирился со своей судьбой, отчего и страдаешь. Не ищи меня больше, Торопка, не надо.

Изображение сарафана, надетого на Варвару, подернулось дымкой, и вскоре предо мной сидела не на телеге, но на троне богатая, монгольская ханша, преисполненная властью.

Одежда была диковинная и непривычная для взора, как и весь образ русской девушки: и косы были разделены не по-нашему, на две толстые косы, и головной убор, украшенный бисером, золотыми деньгами и камнями, как родной, круглой юртой сидел на голове.

На тело Варвары был надет богатый, атласный кафтан синего цвета, плечи которого украшали большие веера из перьев невиданных птиц из под которого выглядывали красные, монгольские сапоги со вздернутым кверху носом. Пальцы усыпаны перстнями, в ушах громоздкие и больше серьги.

— Это еще почему, — я встал с колен на ноги, наконец-то смутно понимая причины появления Варвары в столь необычных одеждах, — тебя снасильничали или добровольно под стяги Ордынские переметнулась?

— Добровольно, Гамаюн, — вздохнула Варвара, очевидно не чувствуя особой радости в текущем своём положении, — Субудай Багатур волк хитрый и древний. Любит людей, сведущих в колдовстве. Трогать не велит своим нукерам, под страхом казни, наоборот, лелеет и бережет как родную дочь, особенно после того как шамана лишился. Рано или поздно я выйду замуж за одного из его сыновей, а пока моя задача быть подле него и своими способностями уберегать от злого взора или опасности…

— Да как же ты могла? — задохнулся я от праведной злости.

— Не суди, да не судим, будешь, Гамаюн. Русь проиграет эту войну. А я хочу жить. И при жизни смогу сделать столько добра своим соотечественникам, сколько смогу. А мёртвой я на что годна? Гнить в земле обращаясь в чернозем? Я много чего поняла, побывав в лапах седого волка, не смотря на малолетство. Жизнь чересчур сложна и ценна, чтобы лишаться её бездумно, не уцепившись за своё существование…

— Вот значит как, — вспыхнул я гневом, и Дормислова Поляна подёрнулась зыбким туманом забытья, — будь посему Варварушка! За дар видеть души искренне спасибо. Теперь я действительно вижу дальше и чувствую глубже, чем ранее. Тебя, через меня, хорошо обучил старик Ульв! Выбор текущий, полностью твой. Но хоть одного из твоих потенциальных женихов я прирежу собственной рукой немедля!

От приступа ярости мой астральный образ озарила вспышка алого свечения души. Я затрепетал, всеми силами стараясь покинуть резко ставшее ненавистным место мёртвой деревни. Титаническим рывком мне удалось вырваться из этого видения и оставив плачущую Варвару на площади, вернуться в глухую темноту собственной головы, по прежнему пребывая на тонкой грани между жизнью и смертью.

Глава 15

Кощей Бессмертный

Приходил в себя на удивление не долго, чувствуя как частями, мое изорванное сознание наполняет изломанное тело. В череде образов и картин приходил покойник — Ульв, придержав меня за руку в момент, когда яма черноты чуть не всосала меня в космические просторы послесмертия. Едва не приоткрыв завесу тайны о Божественной натуре, я приоткрыл глаза, боясь пошевелиться.

Уж не знаю, чудилось ли мне сие или было на самом деле, судить не буду, но твердо верю, что если бы не отец, не видать бы моим потомкам письменного послания сквозь века.

В абсолютной темноте в голове плавно текли мысли, совершенно не свойственные форс-мажорной ситуации проигранного боя. Казалось, что события, случившиеся совсем недавно, произошли минимум несколько десятков лет назад и мое текущее положение не более чем пространственные воспоминания, пришедшие всуе.

Неполный вдох влил в мое тело кислород, ясность ума и желание жить, не смотря на боль, сковавшую грудную клетку. Ко всем прочим напастям у меня смог открыться только один глаз. Второй, после битвы с Урянгутаем был поврежден настолько, что на ощупь казался единым, горячим и склизким месивом слипшейся плоти.

Тошнило. Пытаясь сфокусироваться последним рабочим оком, кое — как огляделся вокруг, поражаясь призрачному свету, нисходящему от еще одного идентичного саркофага (полной копии верхнего, прикрывавшего вход в нижний склеп). Древняя усыпальница стояла посредине просторной, высокой залы, своды которой поддерживали диковинные, витые колонны с детскими, схематическими зарисовками давно отгремевших битв.

Был бы я не в столь бедовой ситуации, всенепременно бы ознакомился с изображениями поближе, но мысли мои, воспрядшие из забвения, объяснимо, текли в направлении жажды жить и выискивали возможности выбраться отсюда, не попавшись монголам сверху.

Призрачный свет лился из самого неожиданного места — саркофаг, крышку которого мы сдвинули в сторону своим падением с вышины, излучал невнятное, звездное свечение, мягко обволакивающее темное пространство вокруг, что позволило более подробно оглядеть усыпальницу.

Лестница, по которой мы катились с Урянгутаем, от времени давно обвалилась, последними, изломанными ступенями замерев в вышине нескольких десятков метров над головой.

Сверху слышались звуки встревоженных разговоров. Настырные монголы, не желая смириться с потерей молодого военачальника, пытались вызволить его из каменной западни, справедливо опасаясь смерти от рук самого Субудая.

Как я понял по шевелению согнувшихся силуэтов, отряд бешенных на данный момент связывал воедино несколько арканов, чтобы по ним спустить вниз на разведку одного из нукеров. Ничем другим их вынужденную задержку я объяснить не мог.

Грудой окровавленной плоти Урянгутай лежал подле меня. Смутно вспомнилось, что при падении с вышины я умудрился извернуться, подставив под удар с каменной крышкой тело своего противника, которое послужило мне спасительной подушкой, смягчая падение.

Прикоснувшись к шее Урянгутая, я услышал трепетное, далекое биение жизни в бессознательном теле.

Касание холодных пальцев пробудило его сознание. На ломанном, русском языке сын Субудая попросил пощады, но сделал он это с таким достоинством и пренебрежением к собственной судьбе, что я невольно зауважал своего ровесника иного рода-племени:

— Урусут! — сказал он, — сохрани мою жизнь. И я сохраню твою… Даю слово. Убей меня и мои люди найдут тебя даже у последнего моря, чтобы многократно… многократно… — становилось понятно, что иноплеменнику не хватает навыков славянской речи, которую он, видимо, пытался выучить в очень короткие сроки, что выдавало в жителе степей очень и очень образованного человека для нашего времени.

— Отомстить? — невольно подсказал я ему.

— Да-да! — он понял дрожащую руку вверх с большим пальцем, отогнутым в знак одобрения — отомстить за мои мучения.

— И ты, выздоровев, пройдешь чумною волною по городам и селам Руси, обращая в прах труды моего народа? — не мог не спросить я раненного.

— Пройду! — легко согласился Урянгутай, — и если смогу, моя сабля вскроет еще не один русский живот. Так что решай, — был предельно честен со мной молодой монгол.

Жить… воистину понимаешь сладость жизни, находясь на пороге смерти, да еще в столь затхлом, страшном месте древнего могильника. Волны чувств и эмоций захватили мой разум, порождая конфликт небывалой силы, от которого новая, мутная волна слабости вскружила голову.

Я знал, что он сдержит слово, и я уйду с поля боя, получив провиант, пайцзу (пропуск по всей территории Орды) и необходимую помощь от любого монгола, но какой ценой? Воображение рисовало страшные картины скачущего Урянгутая, по мановению руки которого целые деревни и города обращаются в пепел в угоду грозному, крепнущему хану.

Ничего не говоря, я встал и обошел залу в поисках оружия. Моя жизнь не стоила того, чтобы взамен богине смерти предложить сотни других, а значит, не смотря на нежелание убивать безоружного, мне придется это сделать.

Оружия не было. Брошенные клинки остались возле входа в склеп. Добивать камнем Урянгутая не хотелось — молодой воин не заслуживал столь неказистой кончины.

Надеясь найти хоть какой-то заостренный кусок железа до спуска в склеп хорошо вооруженного и крепкого монгольского нукера, я, подперев плечом угол сдвинутой каменной плиты, окончательно скинул поврежденную крышку саркофага наземь, влив в движение последние силы в слаженное усилие обеих ног.

Обессиленно облокотившись о край гробницы, я понял, что древние сказки о великанах вновь обретают плоть, изменяя мое восприятие окружающего мира также сильно, как при путешествии под землей, когда я спасался из пылающего центра Рязанского княжества.

Трехметровое, мумифицировавшееся, но отлично сохранившееся тело открылось перед моим взором, обернутое в белый, полупрозрачный саван.

Хорошо знакомая, почерневшая, вытянутая голова о трех глазах, раскрыв рот, пустыми провалами на месте очей пыталась высмотреть под потолком дали иных миров.

Трехпалые, длинные руки, сложенные крест-накрест на впалой груди, сжимали в последнем усилии длинный кинжал неизвестного, черного металла, который из-за разницы размеров между человеком и неизвестным великаном, казался мне самым настоящим, коротким мечом.

Все тело великана, клинок и слегка раздвинутые ноги в добротных сапогах, металлическими змеями окутали цепи, что верно подсказало мне, что данный незнакомец другой расы не по своей воле решил отправиться в путешествие к иным мирам. Его явно туда отправили, к тому же, в результате самого настоящего боя.

Прерывая размышления, звонко о каменный пол шлепнул конец связанных арканов и наверху разгорелся новый спор о кандидатуре первого нукера, который должен был спуститься во мрак.

Рядом с концом арканов на пол рухнули сразу несколько факелов, чтобы дать хоть какое-то понимание монголам, толпящимся в вышине о глубине затемненного для них склепа.

Нужно было торопиться и, уничтожив Урянгутая, готовиться к новой встрече с новыми противниками, поэтому, превозмогая брезгливость, я не без труда выломал кинжал из сведенных смертью рук, инстинктивно стараясь сильно не расшатывать прочные цепи.

Едва кинжал, с легким шелестом, вышел из хватки сухой плоти древнего мертвеца, как своды погребального зала сотряс самый настоящий гром, в сопровождении яркой вспышки, вырвавшейся из пронзенного тела под своды склепа. Отчетливо запахло горелой плотью.

Белый вихрь пламени, вышедший вслед за молнией из саркофага широкой полусферой, легко откинул меня далеко в сторону, лишая заброшенный могильник остатков темноты. Свет, как живой, растекался по высокому потолку, отбрасывая пляшущие тени от расписных колонн, заставляя рисунки на них шевелиться и жить.

Заверещал монгол, начавший было спуск по арканам. Подобное чудо вынудило опытного, отважного нукера, как испуганное дитя, проворно вскарабкаться наверх, чтобы в компании своих товарищей пуститься в постыдное бегство от невероятного явления.

Впрочем, не мне их судить. Я бы тоже побежал, но ореол моего отступления ограничивался стенами склепа.

Гордый, неторопливый голос, преисполненный силы, раздался из столпа пламени, пытаясь повелевать моей волей:

— Неизвестный! — обратилось ко мне яркое явление, — Вонзи кинжал в плоть своего врага и будешь одарен такой силой, которую ни видывал ранее, ни один гипербореец! Только позволь вновь ощутить трепетное биение жизни в молодом теле! Я, последний лидер «Чистых» атлантов, я, великий и не убиваемый Сет всегда держу свое слово[1]!

— Кто ты? — пересилив свой страх, задал я вопрос необычайному явлению, которое назвалось именем трудноперевариваемым на слух.

Поток света опал, сжимаясь в размерах над непокрытым телом великана, в конечном итоге превратившись в смутную, дрожащую фигуру древнего привидения:

— О человек! — продолжил Сет, тело которого колыхалось и рябило под потоками временного ветра, — Не задавай вопросов лишних, ответы на которые ты не поймешь! Астральное тело мое ослабло за годы заточения. Если ты не примешь решение сиюминутно, наш диалог так и останется прерванным на середине, а я запертым в темнице из иссохшейся плоти. Решайся! Ибо месть моя направлена будет не на ваш род, но на организацию, с помощью которой пламя Атлантов остается только призрачным отражением в череде великих событий Вселенной. Верь мне, Рус, ибо я помогу тебе! Если промедлишь — то так и сдохнешь подле меня и твоя тень будет вечно прикована к каменным бортам моего саркофага!

Что мне оставалось делать в этой ситуации, мои любезные потомки? Кто бы из вас поступил иначе? Это сейчас, ведая весь перечень далеко идущих последствий, я бы легко разменял свою жизнь и послесмертие, в обмен на вечное заточение столь грозного существа в том месте, где ему и предстояло пребывать до окончания веков. Но в момент предельного отчаяния и желания жить, я пошел на поводу у бестелесного привидения.

Поудобнее перехватив тяжелый кинжал двумя руками я приблизился к постанывающему, окровавленному Урянгутаю:

— Ты ошибся, Урусут — без страха взглянул в мои глаза молодой монгол, — видит бог Сульде, ты ошибся!

В отчаянии я погрузил кинжал в сердце врага, верно выискав щель между пластинами измятой брони и под легкий хрип сына Субудаева, в его тело влился невиданный призрак прошлого, слившись в длинную, световую нить, проложив себе дорогу в плоть и душу моего врага сквозь острие кинжала, сжатого в руках.

Урянгутай изогнулся и дерганой куклой молча покатился по полу в невысоких, невесомых облачках пыли, непослушными, чужими конечностями разбрасывая осколки камня вокруг. Дикая пляска прекратилась также быстро, как и началась.

Монгол, чьи зрачки еще сохраняли отражение белого пламени, медленно встал, ладонью, легко залечивая смертельную рану в сердце. Мне стало понятно, что Урянгутай покинул наш мир и некто другой — страшный и великий, занял место в его бренном теле:

— Спасибо тебе Рус! Ибо я вновь чувствую жизнь, пусть пребывая в несовершенном теле гиперборейца, — ликующе улыбнулся мне Сет улыбкой Субудаева сына, — Слово мое крепче железа. Я одарю тебя третью частью своей силы, но сможешь ли ты ей воспользоваться?

С каждым словом Сет неторопливо приближался, и легко раздвинув сжатые в попытке прикрыться руки, всадил окровавленный кинжал в солнечное сплетение.

Я захлебнулся болью, осознав, насколько опростоволосился, пробудив к жизни древний, агрессивный призрак прошлого. Но вместе с болью в мое тело вошло пламя, освещая каждый уголок души, как еще недавно подобный огонь вырвал из темноты каждый уголок просторной залы склепа.

С удивлением я познавал просторы своего духовного естества, которое отдаленно напоминало мне неправильный, разноцветный кристалл, переливающийся тонами и оттенками чувств, эмоций в глубине меня. Кончик древнего, магического кинжала проткнул духовный кристалл в сердцевину, позволяя силе Сета вливаться белоснежным потоком.

— Я оставлю тебя здесь, — сказал мне Сет, с видимым наслаждением вглядывающийся в муки обновления, — и этот кинжал, даруя силу, в то же время каменной плитой придавит твое тело к моему праху в саркофаге. Слово я сдержал. Сила в тебе, но где есть ты? Твой удел отныне — медленно наблюдать, как иссушается твоя плоть под веяньем времени и тешить слабую надежду вернуться в подлунный мир. Рано или поздно, не смотря на обретенные способности, ты опадешь прахом, как и тела сотен «чистых» моих последователей, заточенных здесь по воле клана «истинных» Атлантов, победивших в долгой, гражданской войне нам на погибель!

Страшный, древний враг, потешаясь над бессилием моим, отбросил мое тело к древней гробнице, пребольно приложив о каменные ребра усыпальницы. Мокрый хруст, раздавшийся в районе поясницы и шеи, позволил на уровне интуиции осознать, что удар о холодный камень не прошел бесследно — что то основное, фундаментальное, твердое и живое внутри надломилось, вмиг ослабив желание жить и способность шевелиться.

На этом Сет не остановился. Он зарычал, одной рукой, без видимых усилий, оторвав меня от пола, и легко откинул в саркофаг, да так, что я невольно, щека к щеке рухнул по соседству с иссушенной плотью древнего атланта, а обессиленное тело мое приняло неудобное положение на спине, безвольно растекшись по острым, смрадным останкам.

Последнее, что я видел, перед тем как погрузиться в непроглядную тьму древнего саркофага — это как расколотые части гробницы, по мановению руки нового монгола, стремительно собрались воедино, перекрывая ход далекому, еле уловимому солнечному свету, льющемуся из-под потолка могильного зала.

Глава 16

Незнакомцы приходят на помощь

Черный кинжал многотонным столпом давил на грудь, затрудняя дыхание. В кромешной тьме я лежал, незрячими глазами силясь высмотреть хоть что-то вокруг, чувствуя, как темнота перестает быть чисто физическим явлением, волнами вливаясь внутрь меня.

Как мог я пытался, сопротивлялся этому явлению, выискивая в сознании нужные строфы магического шёпота, но всеобщее, необычайное отупение смерти мешало мне связать воедино и два — три слова.

Неизведанный монстр, одетый в плоть моего грозного противника Урянгутая, мчал по просторам Руси, изучая новый для него мир, и первоисточником его пути был я.

Да, дорогие потомки. Орден Алого Солнца есть образование, основанное на величайшей ошибке основателя, в попытке противостоять грозному, древнему чудовищу в человеческой плоти.

Такова жизнь, что все мы совершаем ошибки разной степени значимости, и все они имеют далеко идущие последствия. Такова натура человека в рамках его судьбы — идти, падать, но снова вставать. Сворачивать не туда, возвращаться и избирать новое направление.

Иначе нельзя. Единого трактата, как достойно пройти свой путь, не существует, как нет писателя свыше, наполняющего строчками неровный пергамент персональной истории. Мы сами того не ведая, исписываем чистые, измятые листы и мы должны признавать все взлеты и падения собственной повести.

Я признаю, что совершил ошибку и не боюсь этого. И я сделал все, чтобы ее исправить. Но все это будет позже.

В момент заточения, я полностью отчаялся и до самого изломанного костного мозга осознал, что больше я не увижу солнечного света.

Почему то именно эта мысль окончательно ослабила желание сопротивляться. Пришло понимание, сколько же всего я совершил постыдного, сколько раз ошибся в своих решениях, чтобы оказаться здесь и вместо посильной помощи, невольно своему Отечеству породил новые проблемы.

Время истерлось в объятьях темноты. Еще первый час я отдавал себе отчет о количестве прошедших минут, но вскоре, не встречая никаких внешних раздражителей, я полностью потерял ощущение дня и ночи. От отчаяния хотелось постыдно плакать, проклиная миг моего появления на свет.

Спустя темную бесконечность слух предельно обострился.

Чувства обострились. Писк нескольких вездесущих крыс в углу склепа, просочившийся сквозь стенки гроба, их невесомый бег по пыльным, каменным плитам превратился в самый настоящий звон набатного колокола. Стук ослабленного сердца — в звуки громогласной сечи.

Почему то живо представилось, как с течением веков, серый грызун, обнаружив прохудившееся место в гробнице, торжественно обгладывает мой нос.

Это неожиданно помогло. Я с наслаждением ощутил столь острый приступ злости и отвращения к собственному положению, что плаксивое состояние улетучилось прочь, так и не успев окончательно отравить своей мышиной серостью пылающий кристалл души.

«Чтобы я, Гамаюн, сын Ульва, из рода Самославов, сдался без боя, поддавшись постыдному чувству паники?! Не бывать этому!» твердо решил я, делая первое осознанное усилие к возвращению в мир.

В холоде собственной запекшейся крови я сделал первое физическое движение. Трудно объяснить сколь дорого обошлось мне простое шевеление руки, направляемое к холодной стали древнего оружия, воткнутого в грудную клетку.

Мне казалось, что я стараюсь выдернуть вековое дерево, перебороть скалу или остановить реку, но, тем не менее, я продолжал медленное движение по направлению к клинку и в конечном итоге мои пальцы ощутили отравляющий холод металлической рукояти.

Обессиленные пальцы сомкнулись на ее ребристой поверхности, и без того усиливая давление на грудную клетку, которая, казалось, вот-вот проломиться вовнутрь под возросшей тяжестью.

Понимая, что я только что раздвинул свои физические и духовные пределы до максимума, не добившись ровным счетом никакого положительного эффекта, я впервые в жизни по-настоящему взмолился о помощи:

— Отец! — горячо, невнятно, путаясь в слогах, зашептал я темноте онемевшими устами, — помоги сыну своему! Оборони! Дай сил!

Никто не ответил в кромешной темноте. Холодно, разочарованно хмыкнув себе под нос, я решил, во что бы то ни стало подвинуть к кинжалу и вторую руку, проваливаясь в собственное одиночество.

Не успел — вдруг, безмолвным ответом невидимые пальцы сомкнулись поверх моих. Потом еще одни. И еще. Сотни рук древнего рода варягов, сквозь время и тьму опускались ко мне в гробницу, ложа руки на черный кинжал, добавляя необходимую силу моим перстам.

Это было настоящее чудо, перевернувшее мое расширяющееся мировоззрение. Всплеск эмоций был настолько силен, что силы, переданные Сетом по договору, пробудились в невообразимых глубинах естества, вливаясь в тройственный союз усилий — мой, древний и родовой. Это была яростная, чистая, абсолютная, мощнейшая сила порождённая человеком, порожденная мною.

Задрожала земля от нестерпимой борьбы стихий. Плотью я почувствовал, как шевелятся стены древних палат, осыпаясь ручейками пробудившейся почвы. Можете не верить, но создавалось впечатление, что несколько верст вокруг ходят ходуном по воле раненного пленника, расположившегося ровно посредине бушующей стихии.

Но и кинжал был не прост — оружие явно было заговорено сильнейшими ведунами своего времени.

Ни смотря на это, под взволнованный писк крыс и волны алых отсветов ярости из моих глаз, кинжал поддался давлению руки вовне, медленно, миллиметрами покидая пронзенную плоть.

Крышка саркофага, восстановленная хитрым Сетом, не стала препятствием столь могучему движению руки. Рукоять, осыпав мое лицо каменным крошевом, легко расколола и откинула многопудовую крышку, позволяя далекому, рассветному солнцу вновь озарить привыкшие к темноте очи.

Чувство времени вернулось ко мне. Больше полутора суток продолжалось заточение, но не это более поразило меня. Я заплакал от счастья, вглядываясь в алые лучи зимнего утра. В этот момент я понял, какой цвет изберу для знамени собственной борьбы.

Всплеск эмоций позволил продолжить борьбу. Когда острие кинжала окончательно покинуло меня, стало намного легче.

Устав от трудов, я уронил руку с извлеченным оружием себе на грудь, понимая, что если не отдохну прямо сейчас, я умру не от ран, а от усталости.

Скорее по инерции, чем по моей воле, с противным, протяжным скрипом зияющая рана на моей груди протянула от края к краю небольшие ручейки плоти и кожи, сплетаясь в единый, плотный рубец на груди.

Стало значительно легче, но на большее внутренних энергий не хватило. Создавалось впечатление, что жизненный ток ослабевает, становится все медленнее и медленнее.

Внутренние регуляторы здоровья еще попытались перекинуться на поврежденный позвоночник, но… видимо на сегодняшний день это был предел моих пределов. Едва энергии коснулись изломанных костей, как их течение окончательно нарушилось, опав внутри гаснущими вспышками воли.

Умные и осторожные крысы, испуганные громким движением и грохотом опрокидывающихся осколков, прыснули по щелям, скрываясь в невидимых норах. Я словно видел сквозь бусины их глаз, со страхом взирающих на поверженное тело человека, поверх иссохшей мумии древнего атланта.

Изображение удесятерилось, разбиваясь по количеству испуганных зрачков. От калейдоскопа картин сильно затошнило, что заставило меня рефлекторно перевернуться на бок, свесившись через борт и выплеснуть на пол немногочисленное содержимое голодного живота.

— Э! В темноте! Жив ли кто? — спасением раздался громкий, старческий голос сверху. Человек явно услышал звуки моей невольной слабости — рус иль татарин? Ну, ка отвечай!

— Рус, — прохрипел я, истратив последнее усилие на слова и тяжело опал лицом в жижу собственной крови и рвотных масс, растекшихся по стенке саркофага.

Темнота рассмеялась, окончательно иссушая биение жизни, но я противился этому всем своим естеством.

— Так надо сын! Так нужно — исступленно зашептал на ухо голос мёртвого отца, — забвение твоё не есть слабость. Разум, под разумом, так лечит организм, чтобы разум не мешал ему в его трудах! Так учили древние латиняне. Вспомни, что я говорил тебе, сын!

— Я помню, отец. Но тебя нет! Где были твои способности, когда ты покинул меня? Не прошли испытание на прочность? — от переизбытка боли я прошептал это не внутри себя, а вслух и звонко рассмеялся собственным речам, показавшимся невероятно забавными в столь гиблой ситуации, — Ни тебя, ни матери, ни брата с сестренкой! Никого нет. Я один! — сквозь безумное гоготание собственной глотки возразил я достопочтенному предку.

— Вот поэтому и нужно забытье, — вздохнул Ульв совсем рядом, — особенно нам, ведунам! Услышь себя и свой безудержный смех со стороны сын и осознай всю плачевность текущего положения. Ты в который раз зашел за свои пределы и если не отступишь, останешься при памяти, то новый опыт уничтожит тебя как личность. Позволь же сознанию уйти в темноту, пока не стало слишком поздно!

— Чтобы опять Варвара потешалась надо мной? Чтобы я вновь предстал пред ней униженным и слабым, вглядываясь в её растущее величие? Не бывать этому! — заупрямился я, упиваясь безудержным весельем.

Рябью, по сознанию прошли помехи, в разрывах которых, как в разрывах облаков я видел странные, ирреальные картины прошлого и будущего. Настоящего и ненастоящего мира. Создавалось странное чувство, будто миллионы глаз смотрели на меня через толщи времени и я чувствовал невероятный уровень единения с каждым из них. Я, словно раскрытая книга перед их очами одновременно существовал в тысячах источников, как на бумаге, так и внутри странных, небольших коробочек, сжатых в ладонях иных людей.

Это было полнейшим безумием, и я по-настоящему испугался, в одночасье, прекратив смеяться. Я наконец-то по-настоящему обратил внимание на своё текущее состояние, на которое тщетно указывал отец и, переоценив ситуацию, взмолился к своему предку, сам опасаясь не сладить со своим текущим положением всеобъемлющей раздробленности в чужих руках.

— Прости отец! Помоги, если ты еще здесь! Мне нужна тьма!

Теплая темнота улыбнулась в ответ (это чувствовалось лишь в оттенках чувств, исходящих от неё).

— Хорошо, — шепнула она голосом старого варяга, — я вновь заберу тебя на время.

— Сойти с ума и быть как все, порою лишь одно и то же! — уже другим, женским голосом матери пропела темнота безумия в моем сознании, милостиво растворяя и врачуя моё надломленное естество.

Дорогой мой сын Владимир! Дорогие мои потомки! Возможно, те откровения, которыми я поделился с вами выше, кажутся вам излишне невероятными, неправильными и путанными, но они были в моей жизни, и я вынужден их изложить на бумаге, дабы, как знать, если кто-то из вас переживет подобные моменты в жизни, то смог бы опираться хотя бы на мой, скромный опыт путешествия за грань безумия.

Приоткрывшаяся завеса мира показала многообразие других миров, идущих как параллельно, так и с банальной разницей во времени. Всё мироздание столь хитро переплетено и перетянуто жгутами в точках соприкосновения, что невольно задумываешься о гениальности Создателя, сотворившего это.

Я не могу ручаться достоверно, перед ликом Богов, что все, что я видел, происходило в реальности, ибо в период отрочества и юношества, скорее события хаотично формировали моё мышление, а не моя терпеливая работа над собой. Однако оный опыт и дальнейший период большой немощности, длившийся доброе десятилетие, и сделавший меня не мальчиком, но мужем о котором я поведаю несколько позже, стал той отправной точкой, когда моё мышление окончательно изменилось, выстроив четкий, ясный план дальнейшей борьбы с Ордынским игом.

Поэтому мои видения и сны так важно упоминать по ходу текста, ибо это такая же неотъемлемая часть моей жизни, как и события, произошедшие в реальном мире.

Но что есть реальность, а что вымысел? Что есть мир настоящий и мир ложный, искусственный? Как знать, может быть, те люди, в разум которых я невольно вселился за гранью безумного, если и существуют по настоящему, то, возможно, и сами являются только тенями истинного наблюдателя со стороны? Великая череда вопросов, на которые нет ответа… да и не должно быть, так как всезнание явно не подвластно человеческому уму.

Будучи, в течение десяти лет прикованным к постели, я был всецело предоставлен самому себе и размышлениям, насчёт природы разных явлений. При помощи книг и фантазии я пронзал многие грани естества, но не мог совладать с той страшной раной, оставшейся в моих тонких телах по воле коварного Сета.

Тогда я справился. Мое повествование поведает об исцелении. Но я не могу справиться со схожим состоянием теперь. Я немощен, стар и чересчур слаб, а мое тело содержит невероятное количество ран, чтобы оставаться таким же подвижным, как и в начале своего пути.

Я так и не стал Кощеем, как мой враг, пребывавший долгое время в теле Урянгутая, но именно я по крупицам собирал те силы, чтобы в конечном итоге, посредством кинжального обряда (о котором я упоминал в начале) сделали Кощеем тебя, мой дорогой сын.

Я очень надеюсь, что за свою многовековую жизнь ты выполнишь своё предназначение, по охране Руси и приоткроешь многие тайны, недоступные твоему предку.

Верю, что будет так! Верю и продолжаю писание уже не своей ослабшей рукой, но рукой верного послушника Ордена, именем Алексей и обещаю, что ни смотря на ухудшающееся самочувствие, не умру, пока в данной истории не будет поставлена точка.

Продолжим же! Мысли и воспоминания зовут за собой. Но смею заявить, что на этом первая часть истории заканчивается и начинается вторая.

Часть вторая

Мужская пора и старость

Глава 1

Келья заброшенного монастыря

Очнулся я от ощущения того, что меня волокут по земле. Слегка приоткрыв здоровый глаз (на большее у меня просто бы не хватило сил) я уткнулся взглядом в два полустёртых полушубка двух неизвестных мужиков, волокущих меня по снегу через густую, лесную чащу.

Низкорослые, коренастые неизвестные, глухо переговариваясь в треть голоса, были одеты как крестьяне, чье хозяйство не приносило им высокого достатка.

Помимо коричневых полушубков, покрытых яркими заплатами, люди были облачены в простые, растоптанные лапти, из которых, по самое колено ногу плотно оплетали теплые онучи разных цветов, грубо обвязанные веревками.

Видавшие виды меховые штанины, шерстью наружу, делали их образ слегка дикарским и запущенным. На головах виднелись измятые черные собачьи шапки, которые от времени имели неопрятный, бесформенный вид.

В толстой веревке, зажатой в четырех руках мужчин, я узнал один из брошенных монголами арканов, который пригодился спасителям для того, чтобы вызволить меня из каменного плена. Предусмотрительные и опытные, незнакомцы, соорудили нехитрую волокушу из нескольких связанных плащей, один из которых, по иронии судьбы, явно принадлежал погибшему Евпатию, использовав накидку достойнейшего мужа нашего Отечества, и орудия степняков для доставки меня к неизвестному месту назначения.

Где было это место? Куда меня волокли? Высокие пики лесных гигантов махали мне промороженными верхушками на фоне солнечного голубого неба, стряхивая на лицо целые охапки снежных искр. Тропа была узкой, заросшей, отчего голые ветви деревьев неровным потолком неторопливо пролетали над головой, разрубая своей плотью далекие, редкие, белые облака.

Немногочисленные снегири, радуясь короткому, теплому зимнему деньку весело щебетали, покачиваясь на рябинах, весело встречая идущую пару мужиков своими трелями.

Пташки нисколько ни боялись присутствия людей, в чем я воочию убедился, когда один из неизвестных спасителей (искренне хотелось верть в это на тот момент), мимоходом почесал алое брюшко маленькой птахе, от чего она даже не шелохнулась и не сорвалась в недосягаемую вышину от наглого человека.

Сфокусировав мысли на ушных раковинах, по-прежнему пребывающих в повышенном тонусе, я, отвлекшись от далеких звуков, наконец-то смутно стал разбирать русскую речь:

— Тяжел, щегол! — один из мужиков раздраженно крякнул, усиливая тягу, — вымотался я, Феофан! Ой, вымотался! Сил нет. А еще с полверсты осилить нать!

— Полно тебе, Сергий! Да ради доброго дела сил жалко? Эва полегло народу в поле и в хоромах разрушенных… вот там то и намаемся. Почитай полтыщи наших схоронить придется… Монголы своих прибрали.

— Верно, верно… — согласился со своим соратником Феофан, — а что делать, что делать? — сокрушенно повторил он одно и тоже выражение дважды и, переведя дух, продолжил, — знамо судьбинушка у нас такая покойникам последнюю честь отдавать. Сколько веков уж одно и то же! Рубятся люди, все насытиться кровушкой не могут. Но вот что-что, а живого я вообще не чаял найти после позавчерашней рубки! Да еще и там, где некому бывать не надобно…

— К живому присмотреться треба! — еще более понизил речь Сергей, да так, что стало практически невозможно разбирать слова, — ты на него посмотри. Чудо-юдо какое-то! Дыра в груди, размером с пещеру, а заросла на глазах. Да и будет ли витязь русский, по своей воле в гроб к древним залезать? То-то и оно — мужик отпустил одну из рук, набожно перекрестившись, — зло пошло по Руси! Чую, выпустил этот щегол покойничка то… В его ли теле он пребывает или в чужом — один Господь ведает теперича. Но мы долг христианский выполним, да все разведаем. О! — с искренним облечением воскликнул спаситель, — за разговором и дорога пролетела! Домовой, отворяй ворота! Прибыли.

Сами по себе растворились скрипучие створки, богато покрытые мхом, открывая проход во двор, опоясанный невысоким, скорее декоративным тыном, в котором кое-где не хватало бревен, завалившихся и истлевших на земляной насыпи вала.

Моему полураскрытому взору предстала большая, и что чудно — каменная церковь из нескольких башен, с обвалившимися куполами, с узкими окнами-бойницами и широким провалом без дверей, ведущим внутрь промороженного, древнего помещения.

Огромное, гладкое зеркало, направленное в небо на конце широкой трубы, высовывалось наружу из раздвоенного купола центральной башни, устремив блестящее око в неведомые дали.

Невольно сложилось впечатление, что далеко не сразу подобное сооружение стало объектом христианского культа, а раньше использовалось совершенно в иных целях.

Особо не заморачиваясь моими ощущениями, два чудаковатых спасителя проволокли мое тело по ступенькам вверх, чем вызвали острый приступ боли в поврежденном позвоночнике.

Стараясь не выдать себя, я терпел столько, сколько позволило мне мое бедовое состояние и, едва черный провал развалившихся дверей поглотил меня, окунув в затхлое пространство огромного зала, как из моих побелевших уст вырвался постыдно-жалостливый стон.

— Феофан! Чу! Очухивается!

— Пущай очухивается. Мы на своей земле. Здесь наша сила. Тут мы сможем и атланта к ответу призвать, не то, что гиперборейца изломанного!

— В том то и чудо, что изломанного. Рана на груди заросла, а кости нет!

— Что чудо то, Сергий? Он так землю протряс, что, почитай лет десять будет восстанавливать кристалл души. Иссякла сила то. На рану еще хватило регенерации (мне было дико слушать из его уст столь витиеватое слово), а на спинку не хватило-то!

Мне пришлось изобразить беспамятство, чтобы до поры до времени не выдать окончательное возвращение в этот мир. План мой был прост и основан на наблюдениях: раз они до сей поры терпели вес моего тела, пытаясь донести меня до места собственного обитания, и при всем при этом не сделали зла, вытащив из плена древней усыпальницы, то им что-то нужно от меня. Следовательно, чем больше я разузнаю о своих неведомых благодетелях, подслушивая их беседы якобы в беспамятном состоянии, тем больше буду вооружен в дальнейших разговорах.

— Мается, — жалостливо сказал Сергей, чью личность я уже определял по более низкому и хриплому голосу, и манере слегка растягивать гласные.

— А то! — ответил ему более бойкий и быстрый Феофан, — Столько урона на себя принять. Был бы не ведун — сразу бы склеился, — поддакнул он своему товарищу.

— Да какой он ведун! — неожиданно вмешался третий, писклявый и тонкий голос, похожий на далекий шепот ребенка, — так еще, ведунчик. Не вырос еще. Тряс то землю не он, а его род. Да и сила в нем не ваша, не людская.

— А давно ли ты не человеком стал? — рассмеялся в ответ Сергий, — веков пятнадцать как домовых числишься всего и все, забыл свое начало?

— Забыл! Не нужно он мне, — возмутилось потустороннее существо, — меня первые люди здесь бросили, как недоношенного. Мамка с батькой предали. С сего момента нет родства мне с человеком! И вы не помогли!

— А кто мы, Дома, чтобы вмешиваться в людские судьбы?

— С ним то вмешались!

— А он, почитай, уже не совсем человек. Нужен он нам.

Не в силах побороть собственное любопытство, в ходе диалога, я слегка приоткрыл глаз, настолько тонко завуалировав движение дрожанием полусомкнутых ресниц, что мой наглый порыв не был замечен.

Тонкая, бледная тень неторопливо летела из мрака в мою сторону, при приближении оформляясь в образ полупрозрачного, низкого, обнаженного ребенка, навеки скрученного трескучим морозом в неестественных изломах тела — очевидно хранителя этой псевдо-церкви.

Теперь фальшивость христианской святыни была фактически подтверждена. Домовой (а это был он) никогда бы не смог обитать в святых местах православных и древних капищах, а посему купола на башнях были лишь необходимой маскировкой для тайного общества потрепанных бродяг. К тому же на них я не видел привычных крестов.

К тому же если двое мужчин смогли присмирить домового и заставить прислуживать себе, то передо мной, безусловно, стояли два не слабых мага, способных на многое. Следовало быть очень осторожным.

— Дома, будь добр, не терзай разговорами, — взмолился между тем Феофан, — перемести гостя в келью. Да глаз с него не спускай. Его еще проверить треба.

— Дома будь добр, Дома будь добр! — возмутилось потустороннее существо, — и после смерти мне покоя нет.

Домовой склонился над моим телом, и легко хлопнул в ладоши. Мне показалось, что на секунду неведомая сила приподняла меня над полом и вновь опустила на него. Но я ошибался.

Вновь провернув операцию с дрожанием ресниц, я понял, что вместо холодной парадной, оказался в небольшой, но уютной каменной келье, с узкой бойницей окна, закрытого тонким, прозрачным листом, похожим на зеркало без отражения.

Новый хлопок и израненная спина мягко коснулась твердой перины, удобно поддерживая поврежденную плоть.

— Дома следи! Дома смотри… достали — вздохнул домовой, — уйти хочу… навсегда… еще пятнадцать веков по договору осталось и отпустят колдуны. Пятнадцать веков… — сокрушенно шептал себе под нос мертвый ребенок.

Притворяться более не было сил. Вдоволь отоспавшись несколько суток, я решил сдаться, слабо пошевелив онемевшими руками. Ног не чувствовал совершенно. Оно и понятно — принять такой урон на позвоночный столб и не иметь возможности восстановиться…

Домовой, которого местные жители скромно называли именем Домы, тут же выполнил поручение своих властителей, хлопком переместив последних в мою келью, едва заметил моё «пробуждение».

— Очнулся! Давно? — спросил меня Феофан, увлеченно рассматривая мои зрачки.

— Еще с лесу. Речь обрел. Только сейчас.

— Оно и понятно. Не перетруждайся — чудаковатого вида отшельник сунул мне под мышку странное, холодное приспособление из стекла, — мы за тобой присмотрим и здоровье поправим, но за наше добро ты нам без утайки расскажешь все, что произошло в том злополучном склепе с момента извлечения кинжала. Хорошо?

— Хорошо, — выдохнул я, расслабленно откинувшись на свежие простыни, контрастирующие с затхлым духом каменной горницы.

Рассказывать пришлось долго. Маги-отшельники выпрашивали меня о мельчайших подробностях достопамятного дня, заодно и тестируя мои ответы при помощи странного, гудящего аппарата, с холодными липучками на нитках, опутавших тело.

Внимательно наблюдая за показаниями прибора, отшельники о чем-то тихо переговаривались друг с другом и, убедившись в праведности моих ответов, приняли мою версию произошедшего, благо, что я и не стремился обмануть своих спасителей.

— Ох и набедокурит Сет по миру, — сокрушенно качал головой Феофан, обсуждая со своим товарищем сложившееся положение, — силен еще был атлант.

— Силен, — соглашался с ним Сергей, — но нам по уговору нельзя было его добивать. Только следить и охранять. Доохранялись…

— Полно сокрушаться! Что с больным то делать? Случай клинический. Сил у Гамаюна трохи остались, разве что сердцу не заглохнуть. Вливать в кристалл свои силы бессмысленно. Собственную плоть быстро только душа лечит. А мы скелетный столб полностью не восстановим.

— Полностью с тобой согласен, коллега. В моей практике с подобными случаями я не сталкивался без малого, сорок тысячелетий!

— Все совсем печально? — вмешался я в разговор двух хранителей древних знаний и по их глазам понял все.

Мне показалось, что отныне и до конца своей длинной жизни я буду прикован к кровати в келье древнего народа, без права и возможности прогуляться на своих ногах по дивным просторам отеческой земли.

Феофан суетился надо мной, стараясь придать немеющему телу наиболее удобное положение. Перед этим, древний старик плотно спеленал низ туловища тканями, обосновав свои действия тем, что только полная статичность членов и туловища будет способствовать восстановлению подвижности и чувств.

— Почему я не могу восстать, Феофан? — я практически отчаялся, все больше переставая чувствовать жизненные токи в холодных конечностях, — я же залечил грудь. Почему костяной столб внутри меня не может зарасти также легко?

— Эх, Гамаюнушко, — сокрушался на то древний лекарь, — черный кинжал оружие весьма не простое, а древнее и страшное, — он, не отвлекаясь от дела, заковал большую часть туловища в неподвижный мешок, растягивая конечности над пространством кровати, — лезвие пронзило не только плоть, но и душу. Как говорили древние — астральное тело. Рубец в середине твоего тонкого тела обширен и нарушает множественное течение сил. Что-то еще работало в момент ранения, что-то прекратило со временем. Скажи спасибо, что еще жив, остался, Гамаюн! Мы приняли тебя. Здесь ты в безопасности.

— Не о безопасности я кручинюсь, Феофан! — я всколыхнулся остатками чувств, заставляя белый короб затрещать по швам, — неужто это навсегда? Неужто ничего нельзя сделать?

— Можно, Гамаюн, можно. Человеческий дух еще и не такое может. Но время надобно…

— Много?

— Леток этак пятьдесят — шестьдесят если все будет хорошо, благо ты стареешь не так, как обычные люди, благодаря силе своего противника.

— Пятьдесят?! Да это целая жизнь! А как же Варвара? Как мама?

— Отпусти их, Гамаюн, то не твоя, теперича кручина. Подобное колыхание духа к хворям и ведет. Пока не совладаешь с собой, так и останешься калекой навсегда. Соберись! Есть у меня одно лекарство для покоя! — Феофан только что закончил работу, утирая выбеленные руки чистой тряпкой, которую угодливо подсунул своему хозяину домовой, — а ну ка Дома! Перенеси ка больного, вместе с кроватью к телескопу.

— К телескопу? — с трудом повторил я незнакомое слово.

— К нему самому, — улыбнувшись, согласился со мной Хранитель.

Это изобретение древних переворачивает воображение! О Владимир! О, дорогие потомки! Ваше счастье, если вам хотя бы раз удалось взглянуть в бесконечные глубины космоса.

Едва Дома телепортировал меня в просторную палату, расположив кровать так, чтобы окуляр огромной трубы находился, как раз напротив моих глаз, как опытный Сергий, ожидавший моего визита, подложил небольшую подушку под мою голову.

Далее, древний хранитель расположился за большим столом полным странных, светящихся светлячков, замерших каждый на своем месте, и легкими движениями рук опустил массивную трубу мне на голову, погрузив сознание в далекие просторы холодных звезд.

Космос поглотил меня, вынудив позабыть о печали. На короткий момент созерцания для меня не существовало более ни хвори, ни страшных потрясений последних месяцев.

Тысячи светил величаво бороздили тьму, освещая пространство диковинными протуберанцами энергий. Сотни тысяч малых шаров, разных цветов и размеров неслись по своим орбитам, пронзая пространство вечным танцем траекторий. Холодные, мертвые астероиды, в вековом молчании, бездвижно висели на фоне млечного пути.

Это было прекрасно. Это было необычно. Впервые в жизни я почувствовал себя не более чем ничтожной частицей, в сравнении с вечным великолепием звезд. И это новое увлечение астрономией всецело поглотило меня, скрасив долгие годы немощи и телесной деградации.

Воодушевленный раскрывшимся космосом я воспрянул духом и пообещал, что, во что бы то ни стало вновь стану сильным и здоровым. Я искренне верил, что обнаружу способы вернуться в прежнее состояние, ведь главное продолжать поиски, ни смотря на неудачи!

Пятьдесят лет по меркам простого человека — срок непосильный для разума, запертого в безвольном теле. Этот срок необходимо было сократить, во что бы то ни стало, однако я предательски мало знал о процессах, протекающих внутри кристалла души.

Не знал я, но явно знали Феофан и Сергий.

Спасители с радостью отметили моей приподнятое настроение, знаменующее начало новой борьбы. Они, совершенно не медля, едва прозвучали первые вопросы про космос и про кристалл, с удовольствием предоставили полный доступ к невероятно обширной библиотеке обсерватории (именно так на самом деле назывался «монастырь» древних людей).

Старик Ульв, если бы был жив в эту пору, то всё же непременно умер в припадке зависти, узнав в какую редкую и уникальную читальню проник его сын!

Чего тут только не было… То Феофан, то Сергий подносили мне всё новые и новые фолианты из сумрака стеллажей наполненных под завязку, пахнущего бумагой и пылью. Они с энтузиазмом подбирали для меня литературу, необходимую для изучения, пока, наконец, по моему растерянному взгляду не осознали, что я попросту не умею читать на языке древних.

— Вот же я тетеря! — хлопнул себя по лбу Феофан, — как же я сразу не понял! Прости, Гамаюн. Мы здесь с братом Сергием очень и очень давно и редко ходим дальше соседних деревень. Раньше, в былые времена язык древних хоть худо-бедно знали, а теперича, значит, позабыли совсем. Не хорошо.

Вздохнув, древний человек распахнул ближайший фолиант, указывая тонким пальцем на рисунки, на которых был запечатлен ариец со странными точками и образованиями внутри большого тела:

— В этих книгах, Гамаюн, вся необходимая тебе информация, однако, чтобы её получить, нужен ключ. Нужен инструмент. И это — понимание чужого, древнего и сложного языка. Но не бойся, не смотря на сложность задачи, мы с братом — Сергием с радостью обучим тебя.

— Спасибо, Отче! — искренне поблагодарил я жителя обсерватории, — но не сочтите за грубость, ни ты Феофан, ни ты Сергий, следующий вопрос, ибо любопытство гложет и изъедает меня изнутри. Кто же вы, собственно, такие и как сюда попали?

— Любопытство — это хорошо! Любопытство нам любо! — почти хором ответили мои спасители и учителя, многозначительно переглянувшись друг с другом.

Они почти на минуту замолчали (что бывало крайне редко в последующем общении, ибо живая манера Феофана и Сергия, быстро говорить, практически не оставляла времени для пауз). Наконец, Сергий утвердительно прикрыл глаза, будто бы соглашаясь с доводами Феофана и, получив одобрение, последний легко приоткрыл завесу тайны происхождения:

— Давно это было, Гамаюн. Так давно, что ныне сказкой казаться будет. Раньше, еще до появления в этих землях первого, современного человека, на просторах единого первоконтинента обитал великий народ, сгубивший сам себя. И звались они…

— Атланты? — невольно перебил я вопросом рассказ Феофана, обоснованно опасаясь, что повествование уведет последнего в неведомые дали истории, так и не приоткрыв самой сути.

— Да, они! Откуда проведал? — удивился изрядно перебитый рассказчик.

— Да об этом вскользь Сет упоминал в усыпальнице, когда со мной говорил. Отец приучал меня развивать внимательность и выуживать в потоке слов необходимые вещи.

— И не зря приучал, как видишь! Хвалю, — улыбнулся Сергий и подхватил прерванный рассказ своего коллеги (именно сим странным термином любили называть они друг друга впоследствии, но значение его, по сей день мне неведомо).

— Так вот, — наконец продолжил историю Сергий, — когда Атланты царствовали над миром, то сам мир был иным. И дело даже не в расположении континентов (Больших участков суши, на котором мы живем, дорогие мои читатели. Звучит невероятно, но помимо нашего континента, есть еще далекие земли, оторванные большим морем, преодолеть которое под силу только опытнейшим мореплавателям. Об этом я рассказывал Владимиру и об этом ведаю вам, дабы исключить непонимание некоторых слов в повести). Атланты обладали величайшей силой технологий, объединенных с познаниями в магии. Именно они построили эту обсерваторию, и именно они оставили те разрушенные строения в поле, которые русский человек, много позже, стал величать на свой лад Берендеевыми палатами.

— Хорошо, но почему, коль они были столь развиты, почему же сгинули они со свету?

— Война, — вздохнул Феофан, — тотальная, междоусобная, братоубийственная война, первая и последняя в их истории, с использованием оружия такой силы, что оно не только могучий народ извела смертью, но и природу практически уничтожила! Еле восстановилась, родимая…

— Ой, не уходи снова от темы, — перебил коллегу Сергий, — моему товарищу только волю дай, век будет теории строить, а к сути так и не придет, — подтвердил мои догадки второй древний обитатель обсерватории, — Мы в этих местах родились. Не конкретно в этом здании, конечно, но в палатах Берендеевых. Там лаборатория была особая. Когда раса пра-людей поняла, что дни её сочтены. Когда война окончилась победой одной фракции над другой, умирающие победители поняли, что оставляют после себя фактически пустыню и на остатках технологий создали несколько гибридных геномов, от которых и пошагал по планете новый человек гиперборейской расы.

(Сложно это все… может потомкам будет яснее. Я как мог, дословно, воспроизвел в памяти все витиеватые слова, услышанные из уст «коллег», дабы повесть моя не была ложной. Суть — то я уловил. Но до конца ли? Не ведаю).

— Были удачные опыты, были не очень, — продолжил историю Феофан, — но всем применение нашлось в новом мире. Вот и мы с Сергием из самых первых опытных образцов. В нас создатели такого понамешали, что живём уже который век, службу несём на посту, нам даденном, а размножиться не можем, ибо нет в нас начала, способного потомство зачать.

— Эво как! — несказанно удивился я услышанному, и чуть по другому вгляделся в образы своих собеседников.

— Вот тебе и эво! — беззлобно хмыкнул Сергий, — это уже потом в вашей конструкции кое-чего поправили, чтоб вы землю физически заполняли и род ваш продолжался. Но срок жизни сократили изрядно. До века, не более, при неправедном образе жизни. Теперь ваше бессмертие заключается в потомстве. Мы-то свой срок, рано или поздно, доживем и бесследно со свету сгинем, ну а вы будете жить в детях и внуках своя.

— Доживем, если Сет до нас не доберётся раньше, — вздохнул Феофан, — упустили мы супостата…

— Упустили, — вздохнул в тон товарищу Сергий, — но ничего! Мы просто так не сдадимся. Чай, не лыком шиты!

— Так ваше предназначение заключалось в том… — начал догадываться я о роли моих спасителей в этой истории, выводя суть из запутанных речей.

— Да. Мы вроде как бессменные стражники, что были поставлены здесь гробницу Сета охранять. Только со временем расширили свои роли науку атлантов медленно, но верно познавая. Может оттого глаза и замылились, что целое сражение в Берендеевых палатах проглядели, в сторону мороком не отвели, — подвёл печальный итог Феофан.

— А я вам, зачем нужен? Чего возитесь со мной как с дитём малым?

— Любые знания непременно требуют передачи, — улыбнулся Сергий на мои, излишне эмоциональные вопросы, — нужно, чтобы и гиперборейцы владели тем, чем владели атланты. С освобождением Сета мы в большой опасности. По нам он ударит первым, когда накопит достаточно сил и средств для этого. Он одержим жаждой отомстить нашим ушедшим хозяевам и будет тщательно уничтожать любое упоминание о победителях.

— А если эти знания, доставшиеся людям, позже и нашу расу сотрут?

— Могут, — как-то излишне легко согласился Сергий, — а могут и в статус Богов вознести. Тут уж от человека многое зависит. От его отношения и разумения. Любое знание само по себе нейтрально ведь. Опасным или неопасным его делает носитель оного. Ну, так что, согласен обучаться?

— А у меня есть выбор? — я улыбнулся, указывая руками на неработающие ноги.

— Выбор есть всегда, а вот шанс предоставляется, порой, раз в жизни. Глубо было бы не воспользоваться, — не скрывая радость, Феофан по-дружески хлопнул меня по плечу, радостно встречая моё согласие, — ну что же! Впервые за жизнь, времени у нас не так много, а посему начнём уроки немедля!

— Уроки? Хорошо, начнем же, дорогие учителя! — не без внутреннего удовольствия наградил я новых наставников лестным прозванием, — только вы мне еще вот что скажите, почему за стенами об-сер-ва-то-рии, — с трудом вывел я новое для уст слово, — вы речь ведете, будто простолюдины неотесанные, а внутри сего здания, будто мужи учёные из самого стольного града Киева?

Сергий и Феофан вновь переглянулись и почти хором ответили без промедления:

— Да привычка это…

После чего продолжил речь уже один Сергий:

— То ли места так влияют, то ли еще чего, но выходя в мир, мы словно слабнем, как слабнут наши интеллектуальные и магические способности. Видимо хитрые атланты сделали так, чтоб мы, превосходя обычного человека по всем пунктам, не подмяли под свою руку города и села, в желании стать властителями. По мне так очень предусмотрительно, ибо природа человека непредсказуема.

— Иными словами, — подхватил Феофан, — в стенах обсерватории и близ них мы почти что Боги во плоти, но чем дальше удаляемся от места постоянного обитания, тем меньше в нас остается силы. О, кстати! — спохватился мой новый наставник, пресекая дальнейшие расспросы с моей стороны, — у меня ведь подарок для тебя припасён! Дома! — позвал он явиться маленького домового, — неси накидку!

Ворчащий домовой явился немедля в помещение библиотеки с алым, выстиранным плащом в руках.

Как величайшую реликвию перенял я плащ самого Евпатия Коловрата из рук домашней нежити. В носу, от наплыва недавних воспоминаний предательски защипало.

С тёплой улыбкой наставники наблюдали за моей невольно реакцией:

— Знал я, что по нраву придется накидка. Твой лидер был знатным воином, коль даже монголы почтили его память, накидав огромный курган над телом павшего витязя, — поделился со мной наблюдениями Сергий, — поэтому носи его с гордостью и помни, чтоб надеть его на плечи вновь, тебе придется, для начала, самостоятельно встать с кровати. Поэтому полно лясы точить. Начнем же путь к знаниям немедля!

Глава 2

Годы заточения

И потянулись года, наполненные усердным трудом над огромными фолиантами.

Не вижу смысла описывать столь большой, но малоинтересный период подробно, ибо последующие десять лет прошли в смиренном обучении (больше, конечно, в самообучении, особенно с того момента, как я освоил язык пралюдей) и в борьбе с лютым недугом души и тела.

Знания, полученные за десятилетие, я постарался изложить как можно более подробно в другой книге и передать их в целости и сохранности последователям Алого Ордена (в особенности прямым потомкам рода Самославов). Упомяну оные здесь только верхами.

Древние тексты раскрывали передо мной всё глубже и глубже окружающий мир. Невероятно сложный мир! Моё сиюсекундное безумие в Берендеевых палатах оказалось вовсе не безумием, а действительностью, судя по богатому описанию многообразного великолепия окружающих нас, параллельных Вселенных.

Кто их только не населял! В каких точках они только не соприкасались (как правило, в «местах силы») впуская в ткани нашего пространства — времени тварей столь странных, что служили они начинанием тем ужасающим легендам разных народов, передаваемых из уст в уста сквозь многие поколения.

Где — то в иных измерениях мир был плоским, буквально как лист бумаги, где-то подобен нашему, но иногда, встречались очень сложные описания таких мест, где само время было подвластно для управления существам, их населяющим, что делало структуру этих вселенных весьма и весьма сложным для понимания явлением.

Спустя какое-то время я лучше стал разбираться в кристаллической структуре души. Лучше понимать энергии, текущие в мерцающей глубине.

Мне даже удалось научиться телепортации, без помощи домового, однако столь экстравагантный способ перемещения истребовал столь большое количество сил, что на долгое время истребил те крохи здоровья, собираемого мной по крупицам. Поэтому, переместившись из кельи в келью, я надолго отбил у себя желание практиковаться в этом направлении.

На ошибках учатся. Информация в своем первозданном виде пуста и непродуктивна. Только обращая знания в практику, мы получаем понимание пройденного материала и я старался практиковаться всё свободное время, непременно выделяя час-другой в ясную, погожую ночь для созерцания звёзд.

До кучи, подробно изучив историю атлантов и узнав, что гордый и сильный народ смог при жизни построить целые города в космическом пространстве, я силился определить их расположение в границах Солнечной системы, дабы узрев их, понять теплиться ли в колониях жизнь или они мертвы, как и все сооружения древних, встреченные мной на Земле, на протяжении короткой жизни.

Воистину, срок нашей жизни есть издевательство над нашей любознательной природой! Стоит только надкусить плод знаний, как уже пора увядать, с куском истины во рту… Только поколения людей, смогут поглотить знание до конца и, переварив, воспроизвести качественно новую жизнь. Только поколения…

К слову, следует упомянуть, что определить наличие жизни в космосе и обнаружить вышеупомянутые колонии мне не удалось совершенно, а поэтому я смею возложить данный труд и на ваши плечи, мои дорогие потомки.

Простите за отступление. Продолжим тему, касающуюся истории.

Оружие, сгубившее атлантов, было ужасающей мощи. Благо, что человечество с воинственным характером своим, присущим нашей расе, не достигла столь значительного технологического взлета, иначе, то или иной князь, получив оное оружие в самоличное распоряжение, непременно бы испробовал небесный огонь или красный луч на своём беззащитном соседе. Поэтому, помятуя о печальном опыте пралюдей к прогрессу следует относиться внимательно, с оглядкой на прошлое, дабы вновь не навредить ни себе, ни природе!

Учителей своих я видел чрезвычайно редко, ибо они всегда были заняты изучением чего-либо, в своих, так называемых, лабораториях.

Чрезвычайно редко, являясь, в гости на чашку — другую душистого отвара, величаемого «чаем». В это время наши разговоры чаще всего сводились к текущему положению дел на Руси, или касались достижений и успехов в тех или иных опытах или практиках.

Тем мне менее мне удалось узнать, что Феофан больше всего интересуется изучением природы и даже выводит у себя в лаборатории разнообразных существ и тварей земных, небесных и морских, что я невольно давался диву с тех историй, в которые меня посвящал мой добрый наставник.

К слову, природой, древний ученый, читал и потусторонних существ да духов, признавая последних неотъемлемой частью всего сущего, отчего и создания у него получались гибридными, смешанными и, увы, практически нежизнеспособными.

Сергий, разделяя любовь Феофана ко всему живому, однако предпочитал посвящать своё время изучению обширных образований, таких как лесов, полей, доступных в дневном переходе, рек и озёр. Он считал эти природные массивы чуть ли не живыми существами, как и земные минералы, которые извлекал из недр, посредством глубокой штольни, вырытой им самолично.

Особенно я любил те редкие дни (чаще всего в праздники зимнего и летнего солнцестояния), когда мы, все вместе, собирались в большой обеденной зале, включая домового Дому и любили спорить часами о том, или ином явлении во Вселенной, причём с каждым годом мне удавалось всё достойнее держать речь перед очами двух ученых мужей.

Иногда случались и конфликты, ибо не во всем я был согласен со своими наставниками, которые почему-то старались совершенно не вмешиваться в жизнь простых смертных.

Ярким примером тому послужила история, случившаяся весной 1241 года, когда небольшой отряд монголо-татар, загнал к нам в парадную с десяток перепуганных мирян.

Своим неожиданным появлением и странной внешностью (за годы лежачего положения я буквально слился со своей койкой в единое целое) я напугал мирян еще больше, размазав ненавистных захватчиков по стенам, чем вызвал неблагодарное бегство спасенных прочь. После чего имел весьма неприятный разговор с Феофаном:

— Зачем ты их спас? — чуть ли не с угрозой спросил меня он, едва последний татарин, мучаясь, испустил дух.

— Людям русским помогал.

— Этим что ли? — указал рукой вслед убегающим Феофан.

— Да!

— А эти чем хуже? — грозно спросил наставник, теперь уже указывая на поверженных монгол.

— Но их никто не звал в наши земли!

— Звал! Грозный хан Бату. А до него Чингиз — хан. И они поработили Русь и часть Европейских стран не по своей воле. Природа у них такая. Ты же-бы не стал винить волка за загнанную добычу?

— Волка? Нет! Но Русичи не добыча! Они бы погибли на месте, у меня на глазах!

— Но погибли бы сопротивляясь! У них было право на отпор! А если бы и погибли, то на, то была бы их судьба! Это естественный отбор и не ты его придумал. И даже не атланты.

— Как же чудно и непонятно ты судишь меня, наставник!

— Не чудно, — вздохнул, успокаиваясь, Феофан, — а по законам природы. Поживи с моё, может и поймешь. Все имеет последствия. Любое вмешательство.

Кстати, коль я невольно упомянул дату в повествовании, продолжу в том же ключе.

Иногда, либо Феофан, либо Сергей ходили на большую дорогу, притворяясь малоимущими странниками, дабы выведать последние, грустные вести с большой земли.

Каждый раз, когда добрые хранители передавали мне без утайки очередную новость о падении того или иного княжества или стольного града, мое сердце обливалось кровью и сжималось в провалившейся груди, но особо доставляли страдания известия о монгольском чудо-багатуре, который мог один взобраться на стену, мановением руки распахнуть ворота и в честном бою погубить множество славных, русских витязей, бросивших ему вызов.

Сет в образе Урянгутая, став за два года похода, за свои заслуги, приближенным к хану человеком, успел покомандовать туменом, под своими знаменами похоронив несколько городов, но, насытившись игрой в солдатики, предпочел в конечном итоге вернуться в столицу Золотой Орды к хану Менгу в 1238 году, для того, чтобы издалека тайно распоряжаться ресурсами и силами верховного кагана, через свои советы и подсказки.

В этот же год монгольское нашествие ослабило ход, и разоренные княжества вздохнули с облегчением, наблюдая как грозные захватчики воротили морды коней в сторону диких степей, откуда и пришли.

Обложив тяжелой данью выживших Россиян Северо — Восточной Руси и оставив в счастливом неведении князей Руси Южной, Орда вернулась на следующий год (в 1239) и за два года разбив остатки наших войск, покорив мать-городов Русских — Киев, на третий год похода (в 1242) нескончаемым потоком зла вылились на просторы Европы в царства Польское, Моравийское, Венгерское и Хорватское, успев даже померяться силами с прославленными немецкими рыцарями, с ног до головы облаченных в броню, попросту расстреляв последних из своих длинных луков и добив в болоте неповоротливых воинов.

В этом походе Сет не принимал участие, к тому времени превратившись в серого руководителя огромной орды, которая, с его подачи, с 1243 года стала называться «Золотой».

Все эти годы, нескончаемой вереницей по направлению в степь текли и текли русские невольники — ремесленники, умельцы, крепкие мужчины, пригодные к тягловой работе, красивые женщины и дети, уже обритые на монгольский манер.

В ту же сторону двигались и нескончаемые караваны скрипучих арб, набитых награбленным добром — добыча грозных монгольских поработителей.

Едва последний степняк покинул пределы моей страны, как пришло понимание последствий совершенного — мы на много веков откатились назад, подрубленные в самом корне. Мне не хватит красноречия, чтобы достойно передать, насколько вымотана за годы боев была моя земля — смерть большинства князей и их дружин лишила Русь защиты и профессиональных воинов, мужчин практически выбрали, оставив разоренные деревни и города полупустыми, да и то, большинство спасшихся являлись женщинами и детьми, заблаговременно попрятанными в леса.

В одночасье исчезли десятки уникальных ремесел, были нарушены все политические связи. По большому счету, пребывая под гнетом Ордынским, Россия, в 1242 году как никогда более, была близка к полному вымиранию и истиранию из скрижалей истории, и это ни смотря на то, что мы достойно сражались на протяжении всего времени небывалых нашествий (за один взятый Киев враг потерял до двухсот тысяч сабель. Нереальная цифра по нашим временам).

Пользуясь нашим бедственным положением, не дремали и прочие враги. В 1240 году, жарким летом высадился на берегах далёкой Невы, что протекает в княжестве Новгородском. Враг, величавший себя шведами, был крепко бит малыми силами восходящего светила ратного и княжеского дела, юным Александром, получившим в награду за великую победу, грозное прозвище Невский.

Это прозвище долго служило назиданием для врагов, что есть еще на просторах Руси воины, способные держать оружие.

Не все усвоили урок и уже в 1242 году рыцари Ливонского ордена, вторглись на территорию того же княжества и были наголову разбиты в сражении, получившим название Ледовое побоище, так как происходило оно на тонком льду Чудского озера, от руки все того же Александра.

Казалось бы, что Русь наконец-то за свои страдания получила того полководца, что способен сломить и Ордынское Иго (в 1243 году империя монголов стала носить название «Золотая Орда»)., но земли отцов наших были столь вымотаны и обескровлены многолетней войной, что не в силах были предоставить достойного войска для свершения великого дела.

Мы были не способны выстоять чисто физически, ибо еще не окрепла молодая поросль новых воинов. И Александр Невский это прекрасно понимал, предпочитая благоразумное смирение, чтобы русский корень рос и креп, обретая новую, необходимую силу.

Сердце моё, по-прежнему обливалось кровью оттого, что я находился в стороне от столь потрясающих событий. Душою я был с каждым княжеством, с каждым князем, дружинником и простолюдином, встречавшим врага во всеоружии. Но вот физически…

К 1247 году моё тело напоминало студень, а я пребывал на грани отчаяния, после того, как очередная попытка залечить раненный кристалл души, обратилась в прах. Чёрная рана вспарывала разноцветную палитру энергий, никак не желая насытиться моими вливаниями и стянуть свои края.

По моему во мне начали разочаровываться даже мои учителя, возлагавшие большие надежды на выздоровление, что еще больше усугубило мой расширяющийся, нервный срыв.

Я перестал следить за собой, развиваться, всеми фибрами души ожидая только благодатного, тёмного времени суток, чтобы вновь насладиться не надоедающим зрелищем бесконечной пляски тысяч звёзд.

Мне казалось, что будь я в прежнем физической и духовной форме, и я бы непременно изменил ситуацию в стране!

— Как? — спросите вы, и я отвечу.

Один в поле не воин. Но коль я бы был не один? Молодая поросль Руси могла дать всё необходимое — новых Евпатиев и Ратиборов, новых Иванов Дикоросов и Ульвов, нужно было только найти, выявить и сохранить зарождающиеся таланты в среде других, более обычных людей.

Выявить и сохранить! Так просто! А затем направить их способности в нужное русло, чтобы выждав момент, ударить в самое сердце врага!

Ох, прав же был Александр Невский! Ох, прав… вынужденное смирение было необходимо, чтобы, спустя года, в одночасье скинуть ярмо орды одним могучим ударом и войти в историю совершенно новой, объединенной страной!

Глава 3

Долгожданное исцеление

7 марта 1248 года не спалось. Маяло.

Я крутился в кровати юлой, туда и сюда, силясь выискать положение, в котором бы мои ужасающие пролежни доставляли мне наименьшее беспокойство.

Спасибо доброму домовому! Если бы не его неусыпный контроль и немедленное прибытие по одному моему хлопку, то сгнил бы я заживо на белых перинах в небольшой келье якобы монастыря.

Сегодня было особенно грустно, и звать услужливую нежить не хотелось. Страдания, если они длятся длительное время, становятся лишь гнетущей данностью и не более того. Градация состояний существовала лишь в количестве и интенсивности болевых ощущений, что по сути уже являлось несущественным фактором.

Неожиданно вспомнилась Варвара, мысли о которой я старательно отгонял многие лета.

Где она? С кем? Каких высот достигла и достигла ли?

К собственному удивлению я неожиданно понял, что не прочь повидаться с бывшей возлюбленной в любом виде, и что обида, культивируемая искусственно на протяжении всего времени расставания, испарилась в душе, видимо тоже, до кучи, сгинув в зияющей ране.

— Мир тебе, Варвара! — по наитию, шепнул я вслух и тихо улыбнулся в темноту кельи, — больше я не испытываю к тебе зла.

Словно чирей прорвало изнутри. Благостные эмоции столь сильно захлестнули душу и разум, что очи богато увлажнились слезою очищения. И это не являлось слабостью! Нет! Подобных слез, как высшего проявления освобождающейся души стыдиться воистину грешно, именно поэтому я включаю данный факт в повесть.

Успокоенный и умиротворенный, как самый праведный монах их всех праведных монахов на свете, я провалился в глубочайший сон, наслаждаясь тихим покоем грёз.

Во сне я был полностью цел и, как и прежде, могуч. Во сне я бежал, наслаждаясь невероятной, пружинистой прытью абсолютно целых ног. От радости хотелось кричать, оглашая весеннюю, утреннюю, сонную берёзовую рощу воплем победы и восторга.

Чу! А вот и знакомые болота показались промеж кустарника. Сам не осознавая оного, я во весь опор мчал к Дормисловой Поляне, соскучившись по этим местам столь сильно, как мать бы тосковала по родному дитя в долгой разлуке.

«И пусть улицы деревни будут вновь пусты», — думалось мне в сладких грезах, — «но я непременно должен побродить по родным местам, где в моей памяти, будет вновь оживать прошлое!»

Едва мысль завершилась, как я встал на окраине деревни, буквально впившись взглядом в старого деда, которого помнил под именем Игорь, который, как ни в чём не бывало, сидел в дозоре возле тревожного колокола.

— Куда же ты так бежишь, Торопка — расторопка? Расшибешься ведь, — как встарь поприветствовал меня безобидный и добрый старик.

— Да я деда… Да я просто… я того… — растерявшись, я не нашелся чего же такого ответить внятного на обычный, мирской вопрос.

Ошарашенно, издали я наблюдал, как из совершенно целых изб деревни в небо вьются белые столпы дыма, прогоняя запоздалые морозы ранней весны.

— Ишь ты, вымахал как! А я ведь тебя еще совсем маленьким и несмышлёным помню.

— Деда Игорь… Так ты же того… умер еще до монгольского нашествия… Так как же ты…

— Ну, помер и помер, и что? С кем не бывает? — даже оскорбился моим речам старик, — ты тут не простаивай, а домой скорее иди. Сон не вечен. Там тебя давно родные ждут. Тьфу, стоит как столб! Пшёл!

И я полетел что было духу вперед, радостно здороваясь со всеми встречными, вновь живыми и явно пребывающими в добром здравии. Бабка Влада, юная вдова Лиля вновь вышагивает со своим женихом, который давно погиб в дальнем походе в половецкие степи, добрый лесник Игнат, замерший в бурю… Я даже приветливо помахал маленькой и вёрткой собачке Стрелке, которую медведь давно разорвал на охоте — и та жила и здравствовала тут!

— Матушка! — закричал я, врываясь на порог родной избы сквозь тёмные сени, — мама!

— Ну что ты орёшь, милый? — вытирая руки белым подолом от муки мне на встречу во всей красе вышла Пелагея, — садись за стол, непоседа, я как раз пирог пекла. Скоро поспеет.

— Мама, я ведь ненадолго! — задыхался я от счастливого переизбытка чувств, — я вообще ничего не понимаю…

— Да садись ты! Вот Торопка! Весь ведь в отца вышел… А вот и он, лёгок на помине.

С охапкой березовых дров в избу вошел моложавый, крепкий Ульв, от растерянности выронив любовно выложенную кладку. Не обращая внимания на дрова, он заключил меня в медвежьи объятия:

— Ишь, крепкий какой! — жёсткой, привычной рукой отец потрепал мои непослушные вихры.

— Это ведь во сне я такой, а так…

— Что, «а так?» Знамо, что во сне ты присутствуешь таким, каким желаешь себя видеть. А реальность твоя, чем не сон? Вот тебя твои учителя новые учат, учат, а самого главного не поведали, ибо не умирали никогда, и даже не спали по-настоящему! Ну что замер на пороге, в дом то проходи. Как раз дед в гости приехал из самой Скандинавии. Хоть познакомлю.

— Чудно все как-то. И настолько хорошо, что вольно или не вольно не верю в происходящее… братик с сестренкой где? Выросли ли?

— Так переродились уже. Растут на Земле давно и крепнут, — рассмеялась моим речам Пелагея, — ничего то ты так и не понял, сынок.

— И не хочу понимать… можно, я просто останусь тут, с вами. Весна же. Работы море. Отец один не справиться!

Воистину, если бы это была смерть, то ничего бы более я не желал.

Никак не ответив на мои предложения и загадочно усмехнувшись, отец провел меня в дом, где представил меня грозному воину — варягу с рыжей, окладистой бородой, доходящей до пупа.

Он крепко сжал мою руку и коротко, с достоинством представился:

— Кеннет.

— Гамаюн, — ответил я грозному предку.

— Эх, славным же воином ты дед был! Мы с сыном тебе не чета, — похвалил Ульв могучую фигуру предка.

— В этом не чета, — ответил варяг голосом, напоминавшим хриплый рык, — зато в другом много более разумеете!

— И то верно… А ведь дед твой на струге умер, когда почти никого не оставалось. Стяг защищал. Далеко, в стране туманной, Англии, куда отправился за добычей.

— Да уж, славен был бой, — хохотнул в бороду Кеннет.

Вдоволь налопавшись маминого пирога с дичью, я был счастлив настолько, насколько это можно было представить.

К сожалению, после обильной трапезы, настала пора уходить:

— Ну что сын! Тебе пора! Не сочти за грубость, — мягко улыбнулся отец, — это мы здесь надолго, а тебе, знамо дело, рано еще!

— Но отец! — заартачился было я.

— Ой, не спорь со старшими! Пора так пора. И помни, Гамаюн — мир нави и мир яви столь же разны, сколь схожи. Оболочка другая, а законы природы те же. Пора тебе вновь браться за работу. Русь тебя ждёт.

— Бать, — неожиданно решил выспросить у варяга я то, что волновало душу, — я тут Варвару вспоминал на досуге. Она с вами?

— Приходила, Варюшка, к Ярославу в гости пару раз, против воли этого мира. Сильной выросла ведуньей! Мощной! Да их с отцом все равно мир не берет. Не признает он её в монгольских одеждах. Так и стала Варя у порога, ни в силах пройти внутрь… Страдает она, торопка, ой, страдает. Но дело своё, выбранное при жизни, бросить не может. Хорошо, хоть ты её простил. У неё итак камней на душе немерено.

— Но это ведь её выбор, бать!

— Её, ты прав. Все ошибаются, ибо несовершенны по своей природе. Не каждый может жить по сердцу, чтобы фатальных ошибок не совершать. Все, кто сейчас здесь — смогли давно отчиститься.

— И даже грозный дед — варяг?

— А чем он хуже?

— Ну, столько жизней в походах загубил…

— Загубил, но если в этом грех? Действовал Кеннет, согласно своей природе, жил по законам своей страны, верно, исполнял приказы, и распоряжения старших выполнял. Лишней крови, без надобности не лил. В чём его грех? В хищной природе общества, в котором обитал?

— Кажется, я понял… А те, кто не понял, где они?

— Ну, если упрощать, то есть еще одна Дормислова Поляна. Там все иначе. Пусто, холодно и страшно. Там много грешившие мертвецы в тесноте сидят по избам и нос на улицу бояться выказать. Оттуда почти не перерождаются.

— Чудны дела во Вселенной…

— Ну а то, — рассмеялся Ульв, — Всё, Гамаюн. Еще чуть задержишься и более назад не воротишься. Закат скоро. Рад был тебя видеть сынок! Помни, мы всегда рядом, — Ульв немного помолчал и решительно встал вместе со мной, — ну, пора! Как восстановишь силы иди к Александру Невскому под крыло. Служи верно. Него начнется возрождение Руси!

— Хорошо, бать!

— И вот еще что… шепоток то не забывай, ладный и складный. Зря что ли силы тратил, учил?

— Я, теперь, отец, совершенно иначе умею. Без слов.

— Тьфу ты! То иначе, а то для себя, Гамаюн. Понял?

— Кажется, понял, тять! — весело рассмеялся я, и тепло, попрощавшись с матерью и предком — варяжской крови отправился в обратный путь.

Уже по дороге, поймав настроение и нужный настрой, по-прежнему здороваясь с каждым встречным кого, знал или не знал при жизни, я на ходу сочинил… нет, не заклинание или заговор. Нечто иное, намного большее и глубокое.

Я легко выводил на ходу:

А вы знаете? А вы знаете?

Никого никогда не теряете,

Не уходят бесследно близкие,

На свет тот, во чертоги чистые

Они в сердце горячем находятся,

В трудный час, за спиною, сходятся

Гладят тихо по буйной головушке:

«Потерпи наше милое солнышко,

Все пройдет и все позабудется —

Все желания тайные сбудутся!

Не терзай наши светлые души,

Мы с тобой! Только сердце слушай…»

И шаг мой был лёгок и размашист…

Я проснулся со странным чувством, будто что-то тотально изменилось внутри. Обратив взор вовнутрь, и направив его на кристалл души, я с восторгом увидел заживший, грубый, и всё еще мешающий внутренним токам, рубец на его структуре.

Рана полностью восстановилась за десятилетие, вместо прогнозируемого полувека. Это было чудесно. Еще чудеснее было то, что я ощущал всем телом, как волны силы наполняли моё естество, наполняя меня с избытком.

Достигнув апогея духовной силы, я решил действовать.

Не предупредив никого о своих намерениях, поздно ночью я приказал Доме телепортировать меня на самую окраину обсерватории, в то место, где небольшое, бетонное здание образовывало четырехугольное, равностороннее помещение без каких либо предметов мебели.

Подобная пустынная обстановка лучше всего подходила в предстоящем сражении за собственное здоровье против досаждавших много лет, последствий магического ранения.

Ток энергий внутри дал привычный сбой, наткнувшись на черное, зарубцевавшееся образование в районе солнечного сплетения. Пришлось взять себя в руки, угомонив роящиеся внутри мысли о тщетности мероприятия.

Тонкими нитями накопленных энергий я постепенно, шаг за шагом, движение за движением стал прошивать страшное образование, силясь напитать магический рубец как можно большим количеством микроразрывов.

Удалось это не сразу. Чересчур часто очередная нить энергии пружинила в пространство, уходя в смрадное небытие древнего зала.

Капающая с потолка вода действовала на нервы, заставляя вновь и вновь холодный лоб покрываться липкой испариной слабости. Тошнило. Но, к моему удивлению состояние было не таким плохим, как я ожидал, и быстро возвращалось в норму.

Очередная капля, разбившаяся о поверхность воды, взорвалась в напряженном сознании вспышкой сверхновой. Очередная нить энергии, пронзившая рану, отозвавшись на раздражитель, неожиданно налилась силой, прорвав черный затор застоя.

Я вздохнул, чувствуя как дамба, десятилетие мучавшая меня бессилием, распадается на части, истираясь внутри бурлящего потока, вынудившего физическое тело изгибаться дугой.

Свет, столько лет, запертый внутри, осветил мрачные потолки, вырвав из мрака старинные фрески на стенах. Видимо я кричал, сам не слыша переливов собственного голоса, отражающегося от потолков.

Позвоночный столб, с хрустом встал на место, вызывая каскад столь сильных ощущений, что меня скинуло с кровати на смрадный и холодный пол.

Мне было полных двадцать восемь лет, когда я родился заново…

— Что же ты нас не позвал? — сокрушался Феофан, провожающий меня до кельи по левое плечо, — ну нешто не помогли бы? Помогли!

— И то, правда! Что за недоверие? — вторил ему Сергий, поддерживающий мое тело справа.

Я неуверенно шагал, не в силах произнести и слова.

Во-первых, мешало чувство торжества и радости. Чувство ходьбы, чувство победы пьянило, открывая дальнейшие перспективы развития, заставляя мысли течь в голове с небывалой скоростью операций.

Во— вторых, слабость достигала такого уровня, что мне, раскрыв рот, попросту не хотелось осрамить сонные залы обсерватории постыдством собственного организма.

Я понимал, почему расстроены мои давние друзья. Они расстроенно упивались чувством скорой утраты, свято уверенные, что едва мое состояние стабилизируется, я покину этот маленький и необычный мир обсерватории, вырвавшись на свободу Руси, с четкой целью отомстить за все страдания, причиненные Ордой лично мне, моему роду и Отечеству.

Но отомстить ли? Нет, не то… Я не хотел мстить более никому. Но я хотел сделать так, чтобы мой народ, следуя своим законам и правилам, вновь вышел из небытия и расправил могучие плечи. Это дело не требовало мести. Оно требовало терпения.

В том, что я покину их, мои древние учителя были правы… Но даже не чаяли, что данное место собирался обратить в оплот совершенно новой борьбы. В лагерь Ордена Алого Солнца.

Выслушав мои доводы за трапезой, мои спасители серьезно задумались о перспективах. Чересчур долгое время они пребывали в Рязанском лесу, сокрытые от всего мира стеной вековых деревьев.

Им потребовалось время, чтобы все обсудить.

Лишь под вечер, хранители обсерватории, без приглашения телепортировались в мою келью.

— Будь по твоему, Гамаюн, — начал свою речь Сергий, и было видно, что данное решение далось хранителям нелегко, — хоть мы и иного рода — племени, но столь долго жили на Руси, что окончательно обрусели. Мы решили, что нечего этим стенам быть и далее пустыми и мёртвыми. Мы согласны с твоим предложением.

— Как же я счастлив! — не в силах сдержать радости, я с возвращающейся силой обнял моих спасителей, которые сделали мне столько добра.

— Полно тебе, Гамаюн! В мире должно сохраняться равновесие сил. Коль столь древняя сила вырвалась в свет, мы просто обязаны противопоставить ей другую силу. Зови сюда новых людей. Снабжай словом тайным — «обсерватория». По нему и по твоему описанию мы будем понимать, кто пришёл к нам для дела, во время твоего отсутствия и постараемся обучить всех прибывших хотя бы азам магического искусства.

— Я даже не смел, просить вас об этом, мои великие учителя!

— Сам мир попросил, Гамаюн, — этой же Феофан, доселе молчавший, вмешался в беседу, — выпустить Сета являлось большой ошибкой, но в твоих силах вновь заточить его в гробницу или создать новый полюс силы, дабы неповадно было древнему атланту единолично хозяйничать на земле. Мы тоже виноваты, прозявив его возвращение, поэтому на наших плечах лежит груз ответственности за будущее этой планеты.

Чувствуя пружинистую силу ног, спустя неделю после разговора, я вышел к достопамятной крепости, где Евпатий Коловрат и Ратибор приняли свой последний бой. За десять лет, минувших с тех пор, изменилось многое — Феофан и Сергей хорошо поработали, захоронив тела русских бойцов, и теперь ничего не могло подсказать случайному путнику о драме, развернувшейся здесь в недавнем прошлом.

Камни катапульт, обрушившие своды, давно обросли мхом, превратившись в часть сооружений.

Чудно… Будто бы и не было ничего. Будто бы и не было меня…

Постояв со склоненной головой на кургане, где был захоронен Коловрат, посмотрев в слепящее солнцем, голубое небо, я решил не спешить, осмотрев окрестности отгремевших битв.

Русь расцветала даже под тяжким ярмом ига, отходя от причиненного зла. Деревни строились, восставали из пеплов города, и лишь старая Рязань, обезображенной покойницей, все так же молча и угрюмо стояла на берегу Оки, напоминанием о данных клятвах и потерянных близких.

Низким поклоном до земли, почтив память столицы, я отправился в долгий путь.

— Что, хозяюшка, приютишь путника перед долгой дорогой? — спросил я добротную красавицу Рязанской земли, в ближайшей деревне, где собирался расположиться на ночлег.

Ночами, не смотря на цветущий март, было всё еще холодно и некомфортно передвигаться.

— А то, — весело рассмеялась зеленоглазая вдова, под хихиканье женщин, окружавших ее, — гостем будь, мил человек, если с готсеванием справишься, — подзадорила она меня при посторонних людях, — а то уж больно скромен. Мой муж понаглее был.

Под заливистый хохот русских баб, переживших большое горе, но в веселье своем преодолевших все трудности тяжелейших времен я решительно ступил за калитку, неловко задев хозяйку плечом за пышную грудь, сокрытую холщовой рубахой.

В эту же ночь, после жаркой бани я впервые стал мужчиной…

Глава 4

Неожиданное путешествие в Каракорум

Судьба не сразу привела меня в Новгород, куда я отправился сразу же после выздоровления. Не дошёл. Направление движения вынудили круто поменять открывшиеся обстоятельства.

Только спустя множество лет, я смог наконец-то посетить столицу Северного княжества, пребывая там, в качестве долгожданного гостя, чтобы убедиться в красоте и богатстве вольного города. Не вежливо было бы не упомянуть то, что у новгородцев, в наше время, существовало особое отношение к собственной Родине. Жители северного, гордого и непокорного города величали свою столицу не иначе, как «Господин Великий Новгород», самолично выбирая князей на престол посредством народного вече.

Но как оказалось, в год моего выздоровления, Александра Ярославовича Невского там уже не было. Задолго до границ его земель, просторы русские полнились слухами, что отбыл пресветлый княже с богатою свитою в саму Монголию, в самое сердце степной империи — столицу Каракорум.

Дожидаться его в родных краях являлось роскошеством непозволительным в столь бедственное время для Руси, а посему купив на серебро добротную лошадь, выторгованную втридорога у встречного купца, я круто изменил направление на Восток.

Нужно сказать, что в деньгах я не нуждался абсолютно — ими в достатке обеспечили на дорогу Сергий и Феофан из личных запасов, которые напоминали настоящую сокровищницу, что не раз выручало меня от ненужных склок в опасном, единоличном путешествии на другой край земли.

Как оказалось — судьба недаром отвадила меня от путешествия на Север, ибо земли Владимирские, через которые бы всенепременно лежал мой путь, вновь сотрясла страшная, междоусобная война, а посему там было не то что бы небезопасно (не это волновало мой мятежный дух), но данное происшествие, по всей вероятности, вынудило бы меня ввязаться в локальные конфликты, дабы попытаться предотвратить оные.

Конь мой был до ужаса нетороплив, но вынослив изрядно, что меня вполне устраивало, позволяя сосредоточиться на своих мыслях, под неторопливый ход бурого друга и мерное течение витиеватых дорог, уходящих за горизонт. Погода мне странно благоволила и обычная, весенняя распутица, под жарким солнцем воспрянувшего Ярило, быстро сошла на нет, к середине апреля практически полностью высушив длинные тракты.

Путь предстоял не близкий. Я не до конца осознавал его протяженность, отправляясь в путь. Лишь в начале мая, с удивлением подметив, что деревья все дальше и дальше постепенно расступаются в стороны от дороги, становясь меньше и реже, я наконец— то, спустя неделю, вырвался на бескрайние степные просторы, которые возникли перед глазами «вдруг», будто кто-то свыше, потешаясь над одиноким путником, быстро подменил привычную картину.

О степи! Оду пою я вам, ибо вы великолепны! Море жёлтой, жесткой травы, оставшейся еще с прошлого года, воспрянув, едва сошел снег, колыхались под порывами лихого ветра, постепенно сменяясь молодой, зелёной порослью, только набирающей силу. Рябящими волнами порывы ветра, отражаясь на бескрайней поверхности разнообразных растений, уходили за горизонт, на котором глазу зацепиться было решительно негде, ибо не существовало даже единственного деревца, способного скрасить столь равномерный ландшафт.

Помню, как в момент знакомства с новой местностью, где-то невероятно далеко, по небу, медленно и величаво текли белые, кучевые облака. Солнце стояло в зените и я, пребывая в благости, вскоре отыскал сбоку от дороги звонкий, игристый и чистый ручей из которого с удовольствием напился сам и напоил верного коня, решив, в конечном итоге, устроить непродолжительный привал.

Признаться честно, особой нужды спешить, куда бы то ни было у меня не было, ибо я намеревался догнать посольство Александра Ярославовича уже на подступах к Каракоруму, примерно прикинув разницу расстояний, пройденных нами за несколько месяцев (Невский вышел на почти на месяц ранее и был нагружен богатым скарбом с подарками знатным ханам и ханшам, что, в наше время, было необходимой вежливостью при ведении переговоров). Поэтому я мог позволить себе небольшие вольности.

Наслаждаясь диковинной, раздольной природой, еще более примечательной после долгого заточения в келье обсерватории я разделся донага и быстро войдя в ледяную воду, наконец-то смыл с себя дорожную пыль, после чего растянулся на траве и искренне, со всей ответственностью задумался — что-же я скажу Невскому при встрече с ним? Кем представлюсь пресветлому князю?

Живо представилась наша первая встреча, в которой я, с дороги, для русских глаз Александра Ярославовича выглядел бы весьма и весьма странно, ибо древний, пластинчатый доспех, нашедшийся в закромах хранителей обсерватории, дополняли кожаные, прочные, степные штаны, ко всему прочему заправленные в монгольские сапоги. Картину дополняло то, что на все еще худых плечах моих, не вошедших в прежнюю силу и объем, развевался огромный, явно не по размеру плащ самого Евпатия Коловрата, а на голове плотно сидел остроконечный, русский шлем, с длинной стрелой, защищавшей переносицу — единственное, что выдавало бы меня за Русича при приближении. Так же странно, по стандартным меркам той поры, я был вооружен. Односторонний, степной ятаган Урянгутая в самодельных ножнах был прикреплен к седлу коня, ибо был все же подобран на месте отгремевшей битвы моими дорогими спасителями. При себе, на широком поясе я имел только странный, древний кинжал Сета, больше напоминающий одноручный меч, в свойствах которого еще предстояло разобраться.

Мои размышления прервал легкий хруст приминаемой травы, выдающий крадущегося человека. Именно на него я и среагировал, вернее, сделал вид, что среагировал, боясь спугнуть пятерку незнакомцев, чьи кристаллы душ я видел даже с закрытыми глазами.

Не утруждая себя лишними телодвижениями, даже не озаботившись тем, чтобы прикрыть свою наготу, я встал в полный рост, извлекая дорогой, блестящий камнями ятаган из простых ножен.

— Ну и долго будем прятаться? — спросил я по-русски, и не дождавшись ответа, переспросил по-монгольски.

Следует сказать, что данный, тяжелый и гортанный язык степей я выучил в обсерватории, причем намного быстрее, чем пра-язык атлантов, благо, что Феофан, ко всем своим прочим талантам, был еще и полиглотом, любящим новые, трудные наречия. Это позволило отточить необходимую плавность речи в длительных беседах со старцем, хоть, что для меня, что для наставника язык был принципиально нов, поэтому за качество и правильность произношения я не ручаюсь, до сей поры.

Обращение по-монгольски возымело должный эффект. Пятерка хорошо вооруженных степняков медленно и насторожено встала из травы, все еще держа наготове обнаженные, кривые сабли и несколько скрученных арканов.

Враждебность в кристаллах степняков если и присутствовала, то не являлась самоцелью пришедших к ручью, людей (скорее простое и даже детское любопытство), что вызывало слабую надежду на диалог.

Тем не менее, драку я решил предвосхитить:

— А вот это вы зря, братцы, сабли и веревки изготовили, — произнёс я, указывая широким концом ятагана на один из арканов в жилистых руках воина, — поверьте, что ни смотря на мою худобу шансов у вас очень немного!

— Приветствую тебя, урусут! — после недолгого молчания произнес молодой монгол, одетый в легкие, синие ткани, видимые под доброкачественной, прочной кольчугой с элементами серебряных и золотых украшений на пластинчатых наплечниках, — что забыл в степях наших? Вы же, русы, что медведи, из леса без нужды не выезжаете.

— Я с посольством к хану вашему еду, — на ходу принялся сочинять я более— менее правдоподобную версию, поспешно надевая штаны, — да вот от своих отстал изрядно!

— И что за посольство? — недоверчиво спросил меня молодой и видимо знатный монгол.

— Самого пресветлого князя Новгородского Александра Ярославовича Невского! Я его верный слуга.

— Князь Искендер… — на свой лад перековеркал имя степняк, задумчиво растягивая слова, — Наран! — спросил он ближайшего своего соратника, — слыхал о таком?

— Нее, — лениво протянул монгол из свиты.

— А ты, Мэргэн? — не унимался юный предводитель небольшого отряда.

— И я нет! — не менее лениво, по степному обычаю, ответил ему второй подчиненный.

— Вот что урусут! Я своего хана чту и велел нам он ни посольства, ни купцов едущих в Каракорум, не трогать. Однако свою принадлежность к названному посольству тебе еще предстоит подтвердить, ибо, как знать, может быть ты являешься обычным проходимцем или разбойником или бежавшим пленником, коих по степи бродит в избытке. Поэтому поступим вот как, — рассудил юный монгол, — ты поедешь со мной до столицы степей ибо я все равно сопровождаю в том направлении богатый караван, но за это ты мне дополнительно заплатишь серебром али золотом за защиту, после того как я в целости и сохранности доставлю тебя туда. Если не согласишься, то мы немедленно заберем всё, в назидание прочим беспечным слугам, посмевшим отбиться от стремени своего хана! А уж в столице, представители Искендера подскажут — лжешь ты, или говоришь правду!

— По рукам! — легко согласился я на предложение монгола, невольно поражаясь властной манере разговора последнего, которая так не вязалась с его юными годами, — но для начала яви и мне вежливость, ибо не мешало бы представиться, чем закрепить наше знакомство. Меня, например, Гамаюном величать.

— Меня Цыреном, — коротко представился монгол, — Собирайся! Дорога не ждет.

Цырен резко закончил разговор и, махнув своим спутникам, первым убрал обнаженный клинок в ножны.

Взобравшись на коротконогих, длинношерстных коней, без привязи дожидавшихся своих хозяев неподалеку (копыта были обернуты кусками ткани и шкур, что обеспечивало бесшумный ход животных на охоте — именно по этому фактору я понял, что монгольский разъезд наткнулся на меня случайно, выискивая у ручья пернатую дичь) отряд неторопливо дождался меня и окружив полукольцом, направился по неприметной тропе, петляющей между невысоких холмов.

Чтобы мне не казались их действия странными или враждебными, подле меня, стремя к стремени, по правую руку пристроил своего коня Цырен, которому я немедленно, не проронив ни слова, передал полный кошель серебряных монет.

— Конь никчемный! — поцокал языком знатный степняк, принимая плату, — дойдем до лагеря каравана, я тебе монгольского подарю, а этого впрягу в телегу. Там ему самое место.

— Ловко же ты все решаешь за других, братец! А если мне мой конь люб?

— Это моя земля, урусут и я с девства привык повелевать. Я сын очень знатного воина и ты должен быть рад, что встретил столь значимого человека на пути. Без моего решения мои спутники просто вспороли бы тебе брюху, намотав кишки на сабли, совершенно не задумываясь о делах Золотой Орды и следуя только древнему закону Ясы! (свод законов Чингиз-хана, созданный им для своей паствы).

— Да? Ну, тогда спасибо тебе Цырен, — без тени иронии поблагодарил я своего юного покровителя, ибо драться не был заинтересован совершенно, — но что вы делали у ручья?

— Охотились, — ответил Цырен, чем подтвердил мои изначальные догадки, — однако добыча подвернулась не та, на которую я рассчитывал, — нехотя поведал молодой хан, прямо намекая на мою кандидатуру, — почти прибыли, — добавил он вскоре и на остаток пути погрузился в молчание.

Большая и шумная стоянка каравана, расположилась на небольшом пригорке, у истоков найденного мною ручья. Судя по всему, не смотря на разгар дня, уставшая толпа людей спешно готовилась к привалу, явно намереваясь остаться в этом месте на ночлег, чтобы дать отдых себе и животным.

Многие монголы мыли своих коней в небольшом озере, образовавшимся тут из-за тока подземных ручьев, в то время как многие женщины и дети распрягали двуосные и одноосные повозки — арбы, возясь с менее привилегированной скотиной — пыльными волами и верблюдами, а также обустраивали нехитрый быт и раскладывали дорожный скарб.

Особо значимые ханы, коих имелось в богатом караване немало, даже на время короткой стоянки, руками своих многочисленных слуг, ставили богато разукрашенные, походные, круглые юрты, чтобы ни в коем случае не ночевать под открытым небом.

Походные повара тут же озаботились приготовлением насущной пищи для своих господ, разводя огонь не на дровах, привычных русскому человеку, а при помощи высушенного навоза, называемого по степному «кизяк», который загодя был запасен в избытке, в огромных, плетеных корзинах в обозных арбах.

Виднелись и невольники, ведомые для продажи, пристегнутые кожаными ошейниками к длинным палкам. Ободранные, изможденные и босые мужчины и женщины, старики и дети были преимущественно русской крови. Будущие рабы сиротливо жались друг к другу посередине небольшого, старого загона, куда их загнали как скотину, под охрану одинокого, злобного и старого нукера, который стоял, опершись о длинное копье с очень широким лезвием на вершине.

— Жалко своих, урусут? — спросил меня Цырен, верно проследив направление моего замершего взгляда.

— Жалко, — честно признался я в своих чувствах, не став лукавить перед очами властного юнца, который привык тонко чувствовать людей, чуть ли не на уровне ведуна, а поэтому очень ценил честность, — их хоть кормят?

— А скотина разве ждёт, чтобы её накормили? — рассмеялся хан, растолковывая мне очевидные для степняка вещи, — Скотина идёт, да травку жуёт дорогой. При этом молчит и ничего не просит. А коли, какая корова или верблюд сдохнет в пути — значит такая скотина. Ни на что не годная. Баранину будешь? — легко и непринуждённо переключился молодой хан с темы на тему.

Зная обычаи гостеприимства в среде степняков, я не посмел отказаться, ибо предложение еды было равно предложению дружбы для иноземца. Если бы я заартачился и не пошёл бы на встречу, то это бы непременно, немедленно было бы расценено Цыреном как страшное оскорбление.

Спешившись и отдав своего коня слуге, я проследовал за ханом в одну из роскошных юрт, богато устланную коврами изнутри. Убранство было простым и ничем не примечательным, за исключением вышеупомянутых ковров, закрывавших травяную поверхность там, где не хватало деревянных настилов. В центре просторной юрты жарко горел маленький очаг, дым от которого уносился в небольшое отверстие, расположенное на потолке, ровно в центре круглого помещения.

С великим удовольствием, чувствуя себя хозяином, Цырен рухнул на гору подушек, жестом указав мне место подле себя.

— Ну, рассказывай, Гам (на свой лад, юный хан исковеркал сложное для него, русское имя), — коль судьба нас свела, свою историю. Мои спутники — лизоблюды изрядно надоели за время долгой дороги, желанием во всем угодить мне. Ты в этом не заинтересован, ведешь себя честно и естественно, а поэтому интересен. Я пока распоряжусь, чтобы нам принесли ужин, а ты рассказывай. Где твой дом? Чем ты знаменит у себя на родине? Что видел? В каких битвах участвовал?

Отдав необходимые приказы слухам, хан уставился на меня с нетерпением, ожидая сказ.

— Это тоже будет являться оплатой твоего покровительства? — спросил я его, перед тем как начать свою речь, — мои рассказы у костров?

— Если будешь прилежен и интересен — подарю пленника или пленницу, — знал чем подогреть мой небольшой интерес хитрый монгол, — а если повезет, то может, и друзьями станем. Жизнь длинная, авось пригодимся друг другу в делах, творимых на подносе земли! Ну, так что, согласен говорить?

— Хорошо, — улыбнулся я в ответ, радуясь возможности освободить хотя бы одного русского заложника путём обычных историй (с постоянным желанием выкупить всех встречных-поперечных, мне порою приходилось основательно бороться, понимая, что серебро должно пойти на более сильные нужды, от которых зависела не только моя судьба, но и судьба многих людей).

Усевшись поудобнее и скрестив ноги на монгольский лад, я начал своё длинное повествование, продолжавшееся на каждом из последующих привалов:

— Жизнь моя началась в земле Рязанской, двадцать восемь лет тому назад…

Если честно, уже спустя несколько дней, я совершенно забыл об изначальной мотивации вести с Цыреном разговоры и делиться историями из своей жизни, ибо был юный хан не только благодарным слушателем, но и интересным, талантливым рассказчиком, от которого я много подчерпнул о жизни и становлении монгольской империи.

Мне очень пошло на руку то, что знатный монгол банально заскучал в походе, сопровождая на обратном пути богатый караван из самой Московии, куда Цырен был направлен с государственными делами по распоряжению своего деда, грозного и хитрого Гуюк — хана.

Не по годам развитый, семнадцатилетний монгольский вельможа в ответ на мои откровения делился историями о славных походах своего деда, который приходился сыном самому «Потрясателю Вселенной», великому и ужасному Чингиз — хану. Цырен поведал, как хан Гуюк, предводительствуя над десятью тысячами всадников, в составе великих армий, покорял царство Китайское и Хорезмское, в славных битвах давно минувших лет. Рассказывал Цырен и о походах на Русь, причем Рязанское сражение мы могли поведать друг другу с разных сторон укреплений.

Найдя во мне благодарного и понимающего слушателя, Цырен поведал мне и о закулисной борьбе, ведущейся между знатными потомками Чингиза, за обладание столь желанной властью над половиной завоеванного мира.

— Как же они глупы! — сокрушался в такие минуты юный хан, — тянут одеяло на себя и не понимают, к какой это ведёт беде для всего государства!

Он хорошо разбирался во внешней и внутренней политике, а поэтому прекрасно понимал и первопричины поражения русских княжеств:

— Русский воин силён, что медведь и за свои леса и поля стоит крепко, однако тактикой владеет в зачаточном состоянии. Едва посыплется строй, или еще какое-то замешательство возникает не по плану, теряется быстро и не знает, что делать, а потому изрубается поодиночке. Ханы ваши только усугубляют положения, ибо хоть воинство выставляют и крупное, но взаимодействие в котором, нет никакого. Каждый на свой лад воюет, отчего и разбиваются слаженными действиями монголов!

— Ты-то откуда столь много про сражения знаешь, коль в настоящем бою еще не бывал? — беззлобно подтрунивал я над своим новым знакомым, прекрасно зная в каком месте надавить на больную мозоль амбициозного властителя.

— Это пока что! — неизменно злился на дружеские подначивания Цырен, стараясь всеми силами не выказать виду, — на мой век походов еще хватит!

Тем не менее, ни смотря на совместный путь и хорошие взаимоотношения, мы ни на секунду не забывали, что наши народы являются непримиримыми врагами, а поэтому мой беспокойный сон в соседней, «гостевой» юрте, выделенной мне по воле моего покровителя, вход неизменно охраняли сразу три хорошо вооруженных, монгольских воина, каждые десять минут совершая обход вокруг строения. Цырен это аргументировал тем, что такие меры предпринимались якобы для того, чтобы мою жизнь не смели тревожить его множественные злопыхатели, выискивающие, чем еще насолить юному хану. Может быть, это было отчасти и так, но я прекрасно понимал, что эти же монгольские стражники с удовольствием перережут мне глотку, с безмолвного согласия своего властителя, едва я попытаюсь сбежать.

Конечно, я не был простым человеком и легко мог вырезать хоть половину каравана, особенно в ночное время, но… зачем? Если данный способ передвижение и избранное направление пути полностью соответствовали моим потребностям и планам.

Лёгкие угрызения совести по поводу пленённых соотечественников быстро улетучились, после того как я смог договориться с суровой охраной и сразу несколькими поварами Цырена, в предоставлении невольникам хорошей, сытной, овощной похлебки, за приготовлением и раздачей которой я следил лично, чем существенно улучшил положение благодарных соотечественников.

Возможно, отныне, мои дорогие потомки, зная перечень и мощь моих невероятных способностей, посмеют обвинить писателя, сей повести в том, что, дескать, я мог и разметать всю охрану, чем высвободить пленных руссов, но вместо этого предпринимал только полумеры.

Конечно, я мог это сделать, мои дорогие читатели, но задумайтесь — а какого эффекта я бы достиг при этом, вызволив даже сотню соотечественников?

Всего лишь небольшая капля в великой реке караванов, текущих в Каракорум со всех концов света, в каждом из которых во множестве имелись сотни, а то и тысячи пленных.

К тому же абсолютно всех, без исключения ханов, воинов и слуг, присутствующих в нашем караване, чисто физически перебить бы я не смог, ибо не смог бы преследовать цели одновременно в десятках направлений. И неизменно, несколько позже, по монгольским степям пронёсся бы страшный слух, который бы рано или поздно достигнул бы ушей, власть имущих, монгольских ханов, о том, что представитель посольства Александра Ярославовича вероломно напал под покровом ночи на своих покровителей, сделавших, ко всему прочему ему большое добро и оказавших милость.

Представляете, как бы подставил посольство Невского, фактически подставив Великого Князя под топор ордынского палача? И ведь это было бы еще не все, ибо на Русь, практически тут же ринулась бы новая волна Ордынцев, наказывая гордую расу за то, что посмела она хозяйничать в степных просторах даже через единичного представителя своего.

Представили? То-то и оно. Посему спешу заверить тебя, мой сын Владимир, и вас, дорогие потомки, что делал я все, что мог в столь суровый век, в котором сила, если и стоила многого, но явно подчинялась искусному уму и возможности прогнозировать далеко идущие последствия.

Путешествуя в качестве друга Цырена, завязывая с ним всё больше контактов, я смог сделать много больше, в том числе и для личной жизни, о чём вам поведает текст несколько позже, едва я доберусь до нужного временного отрезка повествования.

Началось все так.

Поздним вечером, в юрте у Цырена я удобно расположился на подушках, словно у себя дома, наслаждаясь зрелищем шумной компании, собравшейся в юрте молодого хана по поводу какого-то степного, летнего праздника.

Рекою лились хмельные напитки: традиционный, кобылиный кумыс, разнообразные вина и славянские меды, подливаемые в чаши гостей верткими мальчуганами, разносившими питье в больших кувшинах с узким горлышком.

Ковры ломились от яств, таких как все доступные виды мяса и разнорыбицы, выловленной в ближайшей реке, свежих фруктов и овощей, а в центр юрты то и дело приглашались певцы, фокусники, танцоры или артисты, чтобы усладить очи знатных ханов и вельмож своими разнообразными талантами. Все, что нужно для разгульного, степного веселья!

Подобное изобильное, богатое убранство стола обеспечивалось тем, что всего лишь несколькими часами ранее наш караван медленно втянулся на богатую стоянку, где уже располагалось несколько точно таких же. Люди, следующие со всех концов света к самому сердцу Орды, поражали своей пестротой и разнообразием национальных костюмов, что невольно вызвало всплеск уважения к своим заклятым врагам, ибо со времен Александра Македонского еще не было столь боеспособного, свирепого народа, способного сплотить под своей властью настолько многие тысячи километров территорий.

До Каракорума оставалось всего несколько дневных переходов и меня начинало беспокоить, что я по-прежнему не мог догнать посольство Новгородское, которое, по местным слухам, убыло в сторону города всего за два дня до моего прибытия и видимо уже достигло пункта назначения.

Успокоившись тем, что я буду искать Александра Ярославовича уже непосредственно в городе и тем, что до конца дороги, я все равно не смогу вырваться из-под дружеской опеки своего нового монгольского товарища, я почти с радостью принял его приглашение поучаствовать в праздновании степного праздника, стараясь, однако, без надобности не налегать на хмельные напитки, только изображая, что выпиваю оные.

Китайский музыкант, закончив выводить грустную мелодию на инструменте, напоминающим балалайку, но с великим множеством струн, так и не дождавшись аплодисментов, с достоинством поклонился и вышел за полог юрты.

Паузой, поспешил воспользоваться большой и грузный, арабский купец, чью голову украшала массивная, белоснежная чадра с красивым, синим камнем в районе лба. Он тяжело поднялся, и немного прокашлявшись, торжественно провозгласил писклявым, женским голосом:

— Достопочтенные, достойнейшие ханы земли мунгальской! — с чашей в руках, немного заплетающимся языком начал выводить безымянный для меня купец, по моим наблюдениям, вливший в себя с начала торжества, наверное, целый бочонок горячительных напитков, — позвольте же и мне усладить ваши взоры зрелищем необычайным! Со всех земель восточных собрал я непревзойденный букет, нереальной красоты из самых красивых дев, разных народов, покоренных вашими саблями! Каждая красавица, которая войдет в эту юрту, чиста и невинна и стоит целой горсти золотых монет на невольничьих базарах Каракорума! Но за просмотр денег не возьму, — купец залился веселым визгливым смехом, очевидно по достоинству оценив собственную шутку, под который одобрительно загудела толпа в круглом помещении юрты.

— Наслаждайтесь же моей добротой, достопочтенные ханы, но прошу вас, не портите товар!

Юрту наполнили пьяные, одобрительные восклицания и со всех сторон полетели уверения, что, дескать, волноваться не стоит и ни одна дева не испортится в монгольских руках.

Убедившись в лояльности публики, купец махнул рукой и в этот же момент, откинув входной полог юрты, в помещение вошли десять девушек необычайной красоты, от испуга и повышенного внимания сбившись в кучу возле дымящегося очага. Мне стало, нестерпимо жаль их, однако гульнув желваками по лицу, я остался сидеть на месте, поклявшись, что если все же пьяная толпа не сдержит обещания, я вмешаюсь, и коли так будет нужно, то со всей своей силою.

К немалому удивлению, понимая стоимость каждой девушки, монголы вели себя достойно, следуя древним законам Ясы, которая предписывала не трогать товар купцов, прибывших для честной торговли в монгольские земли. Тень Чингиз — хана и по сей деть была сильна, ибо монголы верили, что любой покойник продолжает жить на небесах, наблюдая за поведением живых людей, и наказание, которое могло последовать вслед за противоправным деянием, реально пугала суеверный народ.

— Ну что же вы стоите, как не родные! — продолжил смеяться визгливый купец, потешаясь над реакцией невольниц, — Танцуйте же и радуйтесь! Вскоре, вы все вольетесь в гаремы ваших новых хозяев, и только они будут тешить свой взор вашими телами и изгибами. И не только взор, — работорговец задохнулся от собственной остроумности, схватившись за трясущиеся, жирные бока.

— Танцуйте, я сказал! — проорал он сквозь смех, и щелкнул плетью над головами несчастных, которую вынул из-за широкого, атласного пояса.

Ох, как же я обозлился на этого жирного выскочку! И тут же, совершенно спокойно поправ собственные принципы не вмешиваться в степные дела, наслал на противного работорговца столь острый приступ несварения, что купец, изменившись в лице, вылетел из юрты, оглашая округу громкими раскатами брюшного грома. Вонь стояла столь ужасная, что ближайшие ханы, потешаясь над чужим конфузом, на четвереньках отползли в стороны, спасаясь от удушливого запаха.

Конфуз этот, судя по силе моего заклинания, подпитанного волной гнева, должен был беспокоить купца еще минимум с месяц. На этом я полностью удовлетворился и, постаравшись расслабиться, вновь опустился на свою лежанку.

Тем не менее, девушки, под присмотром слуг купца, все же не отважились перечить прямому приказу своего хозяина, а посему принялись совершать какие-то скованные, танцевальные движения, что было совершенно неинтересно для избалованной публики.

И лишь одна привлекла всеобщее внимание, вырвавшись из небольшой толпы невольниц. Пройдя по рядам зрителей, она то и дело ловко уворачиваясь от протянутых рук и смело раздавала пощечины, совершая движения столь гибкие и грациозные, что напоминала больше чёрную кошку, нежели человека.

Как же дева была хороша собой! Впервые, от красоты захватило дыхание.

Длинная и толстая, чёрная коса плясала по полуобнаженной, бронзовой, немного мускулистой спине, что не делало её образ менее женственным. Слегка раскосые, восточного типа, зелёные глаза с лёгкой злобой гуляли по рядам зрителей, отчаянно высматривая кого-то. Ровный, идеальный овал лица, пухлые, чувственные, яркие губы никак не сочетались с суровым взглядом девушки, видевшей очень и очень многое.

Все это столь ярко выделяло её на фоне прочих восточных красавиц, что они мгновенно стали для меня безликими тенями из иного мира.

Между тем её танец все приближался, под гогот и смех хмельной толпы. Поравнявшись со мной, она на секунду пересеклась со мной взглядом и, немного охнув, изобразила падение, на миг, прильнув ко мне всем телом, ровно для того, чтобы обжигая дыханием, шепнуть на ухо:

— Выкупи меня, Рус! Вызволи из плена, и я отблагодарю тебя по-царски. Не пожалеешь…

После чего загадочная незнакомка вновь взвилась на ноги и закружилась в лёгком танце, звеня серебряными монетами, которые были во множестве закреплены на ткани, опоясывающей бедра и на крепкой, смуглой груди под полупрозрачной шалью. Костюм не был целомудренным и едва прикрывал самые сокровенные места, а поэтому даже сквозь свою одежду я почувствовал весь жар, исходящий от юного, разгоряченного танцем, тела.

Пораженный услышанным, я замер, не в силах предпринять что-либо немедленно для её спасения. Я мог лишь с отстранённым видом касаться собственной щеки, на белом, бесчувственном шраме которой я впервые почувствовал чужое дыхание.

Матерясь на чем свет стоит, раскрасневшийся купец, на минуту вернувшийся на пиршество, забрал невольниц спустя полчаса после начала представления, чем очень расстроил знатных собутыльников.

Инцидент, произошедший с незнакомкой, вымыл из меня и ту маленькую долю хмеля, попавшего в организм, а поэтому я понуро сидел с кристально чистой головой, в которой генерировал возможности выкупить девушку.

Это не ускользнуло от взгляда Цырена:

— Чего не весел, урусут? — с язвительной улыбкой, радуясь, что наконец-то подловил меня в печали, — али мои угощения не по нраву? Вижу я истинную причину твоей кручины. Понравилась тебе плененная княжна половецкая.

— Всё-то ты увидишь, — сохраняя правило честности в разговорах, возникшее между нами в ходе долгого перехода, без утайки поведал я свое горе моему властному покровителю.

— Помнишь, я обещал тебе пленника? — Цырен сел возле меня и я понял, что юный монгол, изображавший хмельную радость также искусно, как и я, был совершенно трезв, — так знай, что хан Цырен своё слово держит. Вечером, я тебе подарю эту пленницу! Её приведут в твою, гостевую юрту.

Сказать, что я был поражен услышанным, это не сказать ровным счётом ничего:

— Но она же не твоя! — только и смог я выдавить из себя, едва мой мозг вновь обрел способность генерировать мысли.

Я просто не мог поверить в столь удачное стечение обстоятельств, ибо серебра, оставшегося у меня в наличии, вряд ли бы хватило и на шёлк, прикрывавший тело половецкой княжны.

— Пока не моя, — надменно отметил юный хан, что нисколько не портило благородство его поступка, — но купец не посмеет отказать в столь скромном подарке прямому потомку самого Чингиз — хана! Иди же в свою юрту, урусут. Я отпускаю тебя. Помни мою доброту. Завтра наши дороги разойдутся, но как знать, может быть пересекутся вновь!

— От всей души благодарю тебя, пресветлый хан, — я поднялся на ноги и без зазрения совести поклонился юному монголу в пол, чем вызвал двусмысленную ухмылку, промелькнувшую на лицах соседей, — Век буду тебя помнить, Цырен!

— И тебе в чём-то спасибо, урусут. Надеюсь, что наши беседы нас взаимно обогатили. Я многое узнал о том крае, которым, по воле всевышнего, буду управлять, едва достигну зрелости. Как знать, может быть, ты мне еще пригодишься.

Хан улыбнулся, понимая, что я, скорее всего пойду на самоубийство, нежели на прямое служение врагу.

— Это вряд ли, — улыбнулся в ответ я, понимая скрытый смысл тонкой шутки монгола.

На равных мы пожали друг, другу руки, взяв их за предплечья по старому, международному обычаю. И хоть я прекрасно понимал, что занимаю несоизмеримо более низкое положение по сравнению с моим новым знакомым, я всей душой радовался, что и в Золотой Орде есть люди столь образованные, эрудированные, обладающие светлым умом и широким кругозором, как хан Цырен.

Спустя каких-то десять минут я уже был у себя в юрте, пребывая в крайнем нетерпении, ибо знал, что хан сдержит слово. Я трепетно ожидал своего подарка, нервно перемещаясь по пространству юрты, и мои душевные страдания были вознаграждены.

Рослый нукер откинул в сторону полог, перекрывающий вход в юрту и за руку ввел внутрь настороженную девушку, которая даже не успела сменить танцевальный костюм на что-то более подходящее для быта невольницы.

Для себя, конечно, я сразу уяснил, что неволить, а тем более насильничать гордую, половецкую княжну, не буду. Просто отвезу красавицу на обратном пути в родные земли и подарю волю. И уже после того, как сделаю свободной, если будет нужно, сопровожу её в родные края, чтобы оберегать от тягот и опасностей дальней дороги.

Едва монгол, приведший её, переступил порог, убираясь, прочь, как зеленоокая красавица тут же предупредила своего нового хозяина:

— Хоть пальцем тронешь, рус — ночью убью!

— Хорошо же ты начинаешь знакомство со мной, красавица, — я был немного ошарашен такой прытью и немного растерянно улыбнулся в ответ, — ты садись у очага. Гостей будешь. Как говорят у нас — в ногах правды нет.

Настороженной ланью, преодолев недоверие, озябшая красавица приблизилась к небольшому огню, и отогрев руки, уставилась на меня в упор своими чарующими глазами.

— Звать то тебя как? — спросил я её, прерывая тягостное молчание и протягивая навстречу ей жирный кусок баранины, который предусмотрительно захватил с собой с пиршества.

— Кончаковна, — ответила половчанка, делая ударение на второй слог в столь странном имени, перенимая предложенную пищу, в которую тут же с аппетитом вонзила ровные, белоснежные зубы, выдавая предельный голод, терзавший юную княжну.

— А попроще? Для меня трудно.

— Родные звали Каной.

Коротко представился и я, тоже сократив трудное для неё имя до трехбуквенного сокращения «Гам». Первый контакт был установлен. Первый холод преодолен.

Тем не менее, беседа не особо клеилась, поэтому, глубоко и устало вздохнув, решил не торопить события, поудобнее устраиваясь под шерстяным одеялом на твердой поверхности ковра. Последующий час мы провели в молчании. Я не спал, слушая как странная девушка, мерно дышит, наслаждаясь гаснущим пламенем очага.

Мне было не в тягость. Лично я привык молчать за долгие годы немощи. А вот более бойкая и любопытная княжна, заинтересованная моим необычным поведением, будто зачарованная уселась напротив, бесцеремонно разглядывая моё лицо:

— Шрам откуда? — ткнула она тонким пальцем в мою щеку.

— С детства. Стрела случайная прилетела.

— У моего брата такой же был.

— А где твой брат.

— Погиб в бою.

После короткого диалога княжна вновь замолчала, но по беспокойному ёрзанью, я прекрасно понимал, даже не вглядываясь в эмоции девушки, сколь же не терпится ей хоть что-либо разузнать обо мне.

Именно поэтому она попыталась хоть как-то меня задеть:

— Одеяло дай! — больше приказала, чем нормально попросила строптивая пленница.

— Возьми, — я рукой указал в тёмный угол юрты, — их очень много. Степняки меня не обижают.

— Еще бы они обижали, если ты числишься в друзьях у самого Цырен — хана! Ты хорошо устроился, рус, ибо Ордынцы возлагают на него большие надежды!

— Везёт просто, — отрешенно ответил я, наблюдая за медленным движением звёзд сквозь потолочную прорезь юрты.

— Всем бы так везло — язвительно попыталась поддеть меня княжна, — многие, кто попадал в немилость к тому же Цырену, лишались головы.

— Как видишь, моя всё еще на месте, — улыбнулся я, и смело перевел взгляд на красавицу, любуясь её красотой ровно так же, как минутой ранее любовался красотой Вселенной.

— Что ты всё в небе высмотреть пытаешься? Час уже лежишь и вверх смотришь.

— Просто созерцаю. Ничего не хочу высмотреть. Оборудования необходимого нет. Вот видишь прямоугольник из четырёх звезд и еще три звезды, в линию, рядом с ним?

— Вижу.

— Древние называли это созвездие большим ковшом. Есть еще малый ковш, но он скрыт потолком. Почти все звёзды над головой имеют свои имена и все они по-своему красивы. Но вот звезды краше, чем та, которая носит имя Каны, я еще не встречал.

Половецкая княжна вспыхнула эмоциями и залилась краской, уловив всю глубину моего изысканного комплимента.

— Ох, уста твои елейные! Медом льют и не стесняются! Все равно по добровольному тебе не отдамся!

— Да успокойся же ты уже! Хотел бы, что срамное сотворить, начал бы чуть ли не с порога. Мне насилие противно.

— Хм… — это явно задело самолюбие половецкой княжны, — а может ты, мальчиков предпочитаешь?

— Упаси Господи! Какая же это глупость! — залился я безудержным смехом, сотрясаясь под одеялом, — вот чудная пленница мне досталась! Приставал бы — ночью прирезала. Не пристаю — тоже плохо! Ты уж определись, будь добра! А то до того момента, как я тебя отпущу, я помру от смеха.

— Ты меня отпустишь? — не поверила своим ушам княжна.

— Мне невольницы не нужны. На Руси так не заведено.

— Жена завести мешает? — вновь по-своему восприняла мои слова Кана.

— Да нет у меня жены, — невольно сболтнул я лишнего и тут же понял, что хитрая половчанка просто выуживала нужную для неё информацию, стараясь со всех сторон изучить человека, с которым предстоит провести довольно длительное время.

— Нет, значит… Ну, хорошо! — Кана демонстративно уставилась на созвездие Большого Ковша, завершив беседу на своей ноте.

— Кстати, — встрепенулась она спустя пару минут, — тебе же Цырен еще пайцзу отправил!

Из складок ткани юбки красавица вынула тонкую, золотую пластинку, с искусно вырезанным на ней сюжетом парящего орла, дарующую беспрепятственный и привилегированный проезд по всем землям Орды, будто бы путешествовал сам знатный хан.

— Я хотела себе приберечь и сбежать, но вижу, ты реально не желаешь мне зла.

— Благодарю за честность, Кана! Однако, пора спать, дорогая моя княжна. Завтра предстоит еще один продолжительный рывок до Каракорума.

Я поудобнее улегся, наслаждаясь остаточным жаром от погасшего очага и закутавшись в одеяло с головой, провалился в благословенный и глубокий сон праведника.

К середине ночи, когда сильные, степные ветры окончательно выдули последнее тепло из юрты, я почувствовал, как откинув мое одеяло, ко мне, бок о бок прилегла моя новая подруга.

— Холодно! — коротко прошептала она и, найдя удобное положение, провалилась в сон.

Я обнял её за плечи, и, успокоив бешеное сердцебиение, впервые за долгое время почувствовал себя абсолютно счастливым.

Глава 5

Посольство Александра Невского

Две коротконогие, монгольские лошадки быстро довезли нас до столицы Орды за два полных дня пути.

Проснувшись утром, мы обнаружили, что юрты Цырена на месте уже не было. Очевидно, что он приказал отправиться в путь своим подчиненным, едва последние гости разошлись по домам.

В подобных стоянках всегда стоял шум в любое время суток, к которому я привык, поэтому становилось ясно, как сборы в дорогу, происходящие вокруг гостевой юрты, никоим образом не привлекли моё умиротворённое внимание.

Цырен был воистину щедрым ханом, ибо предпочел не беспокоить сон почётного гостя, оставив ему, целую юрту в полноправное распоряжение. Благодаря этому, походному строению мне и удалось выторговать вторую лошадь, выменяв столь нужное в дороге сооружение на крепкую и выносливую лошадь для Каны.

Трудно описать своё первое впечатление от Каракорума. Город, выстроенный посреди степей показался мне настолько необычным, что явно вызывал противоречивые чувства, ибо доселе я видел только добротные, ребристые, деревянные стены родных селений и городов, а так же каменные кремли внутри особо богатых поселений, которые, в наш век, являлись большой редкостью.

Посреди зелёной травы, сверкая наконечниками развевающихся стягов на башнях, песчаного цвета бастионы высились посреди бесконечной равнины, по которой со всех сторон, извилистыми дорогами, в сторону города и от него, тянулись многочисленные люди и отряды конницы.

Только при приближении мы поняли, насколько стены города высоки и приспособлены даже к длительной осаде — не каждая катапульта способна пробить столь большое нагромождение неровных кирпичей, выложенных в единый монолит!

Заплатив небольшой налог при въезде в город через полукруглые ворота, пробившись сквозь людской затор, образовавшийся под тёмной аркой, мы, с моей прекрасной «пленницей» въехали на территорию Каракорума, с опаской озираясь по сторонам, в ожидании какого-либо подвоха со стороны хитрых хозяев города.

Как, оказалось, волновались мы напрасно. Монголы чтили законы гостеприимства на равных с русским человеком, к тому же моя золотая пайцза, показываемая мною время от времени тому или иному монгольскому десятнику, выставленного на охрану узких улиц, творила чудеса, открывая доступ в любую точку города.

Воинов стражи было очень много. Повсюду стояли они на постах, либо, патрулируя улицы, либо расположившись у входа в тот или иной многоэтажный, кирпичный дом (почти всё вокруг из-за недостатка дерева, было выполнено из простых кирпичей глиняного или песчаного цвета), принадлежащий, по всей видимости, какому — либо знатному человеку.

Убедившись в наличии пайцзы, все они, без исключения, резко теряли интерес к моей персоне, отдав честь коротким приподниманием и потрясанием копья, после чего я беспрепятственно продолжал движение.

Расспросив у обычных прохожих обстановку и примерно разобравшись в хитросплетении улиц большого города, мы немедленно направились в центральную часть, отгороженную от прочей части дополнительной стеной крепости, где, по имеющейся информации, в одном из небольших дворов, напоминавших маленькую крепость, расположился князь Александр Ярославович, прибывший накануне.

Ехать верхом становилось невозможным, ибо дорогу то и дело пересекали крупные процессии, во главе которых всегда ехало несколько воинов с плетками и колотушками, звуками и ударами заставляя многолюдную толпу уступить дорогу знатному хану или ханше.

Поэтому, чтобы не создавать конфликтных ситуаций и заторов мы спешились и медленно побрели в нужном нам направлении, с интересом озираясь по сторонам.

Нехитрый быт и нрав хозяев столицы поражал.

Посмотреть было на что. Слишком много народов и культур было сосредоточенно в одной точке земного шара, что больше и больше проявлялось к центру столицы.

По улицам, разбавляя стандартный, монгольский колорит простолюдинов или горожан среднего достатка, засунув руки в широкие рукава своих расписных мантий, прогуливались важные, длиннобородые китайцы, из-за своей растительности на лице, напоминающие тараканов (бороды и усы они отращивали по особому, предпочитая расчесывать и выбривать их так, что, не смотря на приличную длину, все волосы собирались в узкие пучки, порою достигающие живота).

Громко переговаривались смуглые арабы, торгуясь друг с другом среди бесконечных, деревянных рядов богатых базаров.

Даже католические священники, в коричневых ризах, медленно и степенно проследовали мимо, ведомые тайными, только им ведомыми, делами.

Встречались личности и вовсе чудаковатого вида — дикари, дервиши и просто оборванцы, стремительно появляющиеся из темных, дурно пахнущих переулков и тут же исчезающие в них, что верно говорило о том, что ночью этот город может показать и иную личину грязных и опасных подворотен, где законы растворялись, едва туда сворачивал кто-либо из людей, населяющих Каракорум.

Какофония звуков и разных голосов вливалась в ушки, привыкшие к тишине дороги, вызывая легкую боль в голове, которую я старался нейтрализовать, поддерживая энергетический баланс внутри.

Мне не понравился Каракорум. Восточный колорит шумного города резко контрастировал с заснеженными, тихими улицами русских столиц, где все течение жизни было размеренным и понятным, а поэтому, буквально переступив порог столицы, я тут же и весьма надолго затосковал по родным краям.

Мы долго бродили в хитросплетении улиц и лишь к вечеру, практически отчаявшись обнаружить посольство, я услышал русскую речь, приметив у небольшой, неприметной двери двух дружинников, несущих службу при полном вооружении, буквально у стены внутреннего кремля.

— Здоров буди, братцы! — поприветствовал я их, — здесь ли находиться посольство великого князя, Александра Ярославовича, прозванного за славные победы, Невским?

— А кто спрашивает? — довольно грубо ответили мне дружинники, следя необходимой осторожности среди враждебного города.

В этой настороженности я его не обвинял, понимая, что подобную суровость ему предписывало положение дел, однако у меня совершенно не было времени на длительные разговоры.

Легко взмахнув рукой, я заставил воинов замереть на своих местах, уведя их разум в короткий и неопасный сон.

Схватив за ладонь, ошарашенную моими способностями и таким поворотом событий, половецкую княжну, коей выторговал по дороге более — менее исправную и достойную одежку, я увлёк её в темный, узкий коридор, расположившийся за деревянной дверью, который был слабо освещен двумя невероятно тусклыми, коптящими лампами по бокам от входа.

— Ты всегда так мог? — спросила меня Кана, едва за нами затворилась дверь.

— Угу, — нехотя ответил я женщине, озадаченный тем, куда же идти дальше, ибо направлений было великое множество.

Невероятное количество кристаллов перемещалось на разных уровнях большого и запутанного здания, в том числе и под половым покрытием, что сильно усложняло задачу по поиску Великого Князя.

Однако следуя интересной науке, которая была разработана достопочтенными греками, а именно логике, я смог за короткий срок простоя выделить некую закономерность в перемещении кристаллов душ.

Наибольшее их количество просматривалось на два этажа выше, что говорило о большом собрании людей в некоем просторном помещении. Скорее всего, там сейчас протекала поздняя трапеза всех высокопоставленных лиц посольства, так как несколько одиночных кристаллов душ то входило внутрь зала, то выходила из него, очевидно поднося яства усталым вельможам.

Вскоре, обнаружив лестницу и поднявшись на нужный этаж, в подтверждении моих догадок я стал различать тихий звон и перестук посуды, и тихие голоса русских послов.

У входа в зал меня вновь встретила пара воинов князя. Эти мужчины были намного более опытными бойцами, нежели их товарищи внизу, а поэтому далеко не сразу поддались моему энергетическому влиянию, успев с характерным звуком, обнажить длинные, обоюдоострые мечи.

Понимая, что громким звуком они явно подняли переполох среди еще тройки воинов, стоящих с другой стороны от входа в зал, за двустворчатой, добротной и толстой, деревянной дверью, я, более не таясь, силой распахнул оные створки, немедленно парировав ятаганом, не вынутым из ножен, сразу несколько колющих ударов, направленных мне в лицо.

Мягко откинув дружинников в сторону своей энергией, в кромешной тишине я прокричал:

— Странно же у тебя встречают гостей, о Великий Князь!

Человек, сидящий во главе стола на просторном, деревянном, резном кресле, поражал своей молодостью и грозной славой громкого имени.

На русой голове, не смотря на теплоту помещения, красовалась оббитая соболиным мехом, украшенная россыпью драгоценных камней, остроносая шапка, указывая на принадлежность человека к княжескому роду (православного креста на ней еще тогда не было, ибо Александр Ярославович принял христианство много позже описываемых событий).

В голубых глазах, строго смотрящих из-под нахмуренных, густых бровей, читался лишь кристально ясный, бесстрашный интерес к моей персоне и предельное осуждение моим невольным деяниям.

Одет Александр Ярославович был в просторный, простой кафтан алого цвета, который был расстегнут в районе груди, ибо в атмосфере временного дома предпочитал оставить предметы роскоши для последующих дней и официальных визитов к ханам, а поэтому его ухоженная борода ярким, русым пятном выделялось на алой ткани груди.

Обнаженный клинок длинного, едового ножа, сжатый в сильных руках князя, подсказывал мне, что вольно или невольно князь всегда ждал нападения со стороны вероломных, монгольских ханов и моё неожиданное появление было расценено им как оное.

Быстро разобравшись в ситуации и остановив взмахом руки добрый десяток дружинников и вельмож, ринувшихся на защиту князя со всех сторон, Александр Ярославович все же решил поинтересоваться у меня целью моего визита:

— С чем пожаловал незваный незнакомец?

Понимая, что первое знакомство я начал весьма неудачно, произведя впечатление выскочки, я поспешил быстро перейти к сути дела:

— Прости, княже, за моё вторжение! Пойми, мой путь был очень долог, чтобы предстать перед твоими светлыми очами и мне невольно пришлось пройти напрямик, дабы необходимые ритуалы не отняли драгоценное время, которое необходимо было потратить для нашей официальной встречи. Я прибыл в степную столицу из земли Рязанской лишь с одной целью — служить тебе верой и правдой, со всем рвением и страстью, на которую способен. Также я прибыл сюда, чтобы оберегать тебя, великий князь, от разных бед при помощи моих необычайных способностей, которые непременно тебе пригодятся!

— И в чём же заключаются твои способности? — спросил меня вместо князя, абсолютно седой и древний старик, сидящий по правую руку от Александра Ярославовича, — а ну удиви-ка меня!

Старец встал со стола, и ловко перемахнув через него, очевидно, бросал мне вызов.

То, что передо мной очень опасный и опытный ведун, я понял сразу, по большому, насыщенному кристаллу души, который, ко всему прочему, обладал богатой палитрой особых, магических энергий, обладание которыми явно давали тайные знания, приоткрывающие ход.

Предвкушая зрелище необычайное, слуги, дружинники и вельможи, быстро засуетились, раздвигая в стороны столы и лавки, чтобы высвободить место для нашего поединка.

Я не был обескуражен или удивлен этой проверкой. Напротив — чего-то такого я и ожидал от ближайших советников князя, в свите которого всенепременно должен был водиться сведущий человек, необходимый для особой защиты.

«У великого князя должен быть великий ведун», — подумал я, в полном спокойствии выходя в центр импровизированной арены, — «вот только сможешь ли ты совладать со мной, старик?»

Ведун, напротив меня, явно умел читать мысли или тонко, на уровне обостренной интуиции улавливать мои настроения, поэтому следовало быть осторожнее и не сразу показывать весь свой потенциал.

Естественно, я не хотел калечить верного слугу Александра Ярославовича, а поэтому спокойно выждал первый выпад агрессивной энергии противника, сорвавшийся с распростёртой руки.

Удар немного сотряс мою защитную сферу, яркой вспышкой алого цвета осветив полутёмный зал, и рикошетом подвинул в воздух сразу несколько столов у стены. За ним последовал еще один. И еще. Старик наносил удары, постепенно увеличивая их мощь, но его выпады никак не могли потревожить меня.

Впрочем, он был способен на большее. Дело в том, что энергия, бурлящая внутри кристаллов, имеет свои пределы. Чем больше ведун вкладывал энергию в то или иное действие, тем больший достигался эффект. Тем не менее, даже после короткого боя требовалось восстановление, чтобы самовозобнавляемая энергия души, вернула потенциал на прежний уровень или немного расширила его.

Слуга же князя нанёс пару десятков выпадов, обратив в щепы убранство за моей спиной, и при этом его кристалл даже не стал тускнеть. Энергии в нём было изрядно. Почти как у меня.

— Надо же, какой сильный! Крепок, боец! — неожиданно похвалил меня старый ведун, оценив уровень моей защитной сферы, и неожиданно нанёс хитрый удар в том месте, где я не ожидал совершенно.

В одночасье я, вместе с шарообразной защитой, будто бы попал в зыбкое болото, хоть и стоял секундой ранее на твердой поверхности пола, широко расставив ноги в монгольских сапогах. Я просто стал медленно проваливаться внутрь глиняного покрытия, которое стало мягким и податливым.

Доселе мне еще не доводилось сталкиваться с такой магией, изменяющей свойства предметов. Продолжая обороняться от града ударов, я хаотично выискивал решение данной проблемы, и когда моё тело увязло в половое покрытие уже по пояс, под одобрительное улюлюканье восторженных зрителей, достал козырь из рукава.

Телепортация, известная только атлантам, произведенная за спину старика прошла практически без шероховатостей, не считая того, что магия древних, войдя в резонанс с защитной сферой гиперборейского ведуна, с яркой вспышкой сотрясла здание до основания, до кучи вырвав с моего места, где я был до перемещения, изрядный кусок полового покрытия.

«Ого!» — удивился я такому сочетанию двух магий, приходя в себя после перемещения, — «надо бы запомнить!»

Это все, что я успел подумать, ибо куски досок, камней и комья глины вместе со взрывной волной долетели до нас, сметая наши тела вглубь зала, добавив в дорогу несколько ощутимых тумаков обломками разного веса и размера. Очевидно, досталось и зрителям…

Приземлившись на спину, я сбросил свою защиту и ринулся поднимать охающего старца:

— Прости, отче, что так вышло! Не со зла я! Действовал по наитию, ибо не знал, как твоей чудной магии противодействовать!

— Иди ж ты, какой сильный! — старик вытер кровь с разбитых губ, с презрением обтерев руку о штаны, и тут же с улыбкой принял предложенную для подъема руку, ловко взвиваясь на ноги.

— Деда, я…

— Великий Князь! — радостно перебил меня старец, нисколько не сокрушаясь о порезах и ссадинах, разукрасивших лицо, — сбывается мой сон вещий! Вот он — моя подмена! — представил меня Невскому старый ведун.

Чего-чего, а такого поворота событий, я не ожидал совершенно…

— Добре, Ярополк Олегович! — ответил старцу Александр Ярославович, приподнимаясь со своего кресла и отрясая разнообразный мусор, налипший на кафтан после моей телепортации и обратился уже ко мне, — что ж, проверку ты прошел, милый человек, хоть и порушил обеденный зал изрядно. Посему, пойдем, прогуляемся. Разговор есть с глазу на глаз. Ярополк, ты с нами.

Великий князь указал на дверь, с другой стороны залы, куда приглашал проследовать нас вслед за ним.

— Господин мой, а я? — крикнула испуганная Кана, опасаясь оставаться одной.

— Господин? — переспросил мою пленницу Александр Ярославович, вновь, с укором уставившись на меня из-под нахмуренных бровей, — ты что, дорогой сюда невольницу приобрел? Как-то это не по-нашему, не находишь? Али в землях Рязанских уклад другой? Басурманский?

— Это подарок хана Цырена. И подарок судьбы, — я многозначительно подмигнул князю, надеясь, что он поймет мой намек.

— Ну, раз подарок судьбы, — верно истолковал мои кривляния догадливый властитель, — тогда повелеваю я этому подарку отдельную комнату предоставить, переодеть в чистое, как боярыню русскую и накормить досыта. А нам с тобой… как тебя звать?

— Гамаюн, — я наконец-то нормально представился князю.

— Гамаюн значит, — подхватил Александр Ярославович, — ну так вот Гамаюн. Поговорить нам надобно о том, о сём, в моих личных покоях, где нет лишних ушей.

Дорогой, мы круто поменяли направления, выйдя во двор, чтобы запутать вероятных противников и провести их по ложному следу в покои Александра.

Мы втроем, не считая несколько проверенных дружинников, выполняющих роль телохранителей, расположившихся за нашей спиной, удобно расселись на полукруглые лавки в красивой, резной беседки, расположенной внутри двора небольшой крепости, где расположилось русское посольство. Об одну сторону невысокой, широкой лестницы деревянного сооружения тихонько бились небольшие волны, которые гнал ветер по рукотворному пруду, по которому неторопливо плавали величественные карпы, беспокоя его гладь своими плавниками.

Место, где расположилось Новгородское посольство, попросту нельзя было назвать иначе — настолько толстыми и высокими казались отсюда стены, окружавшие двор.

Сходство с крепостью довершали две пузатые, крутые башни по богам двора, на вершинах которых, согреваясь пламенем жаровен, дежурили уже монгольские лучники, с удивлением взглянувшие на нас, едва мы показались в поле их зрения в столь поздний час.

Александр Ярославович и здесь повел речь тихо, справедливо опасаясь лишних ушей:

— Вот что, Гамаюн, я тебе скажу. Обычных выскочек я ненавижу и при случае всегда утираю подобным наглецам нос. В другой ситуации человек, ворвавшийся бы в мои покои, без моего разрешения, тут же отправился бы в ледяной поруб на недельку — другую, дабы подумал о своем поведении, но учитывая то, что мы в Каракоруме, и то, что тебя видел во сне Ярополк, я так уж и быть, тебя прощу.

— Благодарю тебя князь!

— Незачем. Судя по тому, что я видел, Гамаюн, ты владеешь многими талантами, недоступными обычному человеку, а поэтому я приму твое предложение о службе в рядах моей дружины. Но ведаешь ли ты, что привело меня сюда, в ставку Батыеву?

В ответ на вопрос Великого Князя я коротко пересказал все свои догадки о необходимости временного смирения перед лицом грозного и могущественного оврага, а поэтому цель визита была очевидна — наладить контакты со знатными ханами.

— Верно, судишь, — молодец! — похвалил меня Невский, — немногие ныне могут понять это. Сейчас меня на родине многие считают чуть ли не предателем, забывшим участь своего родителя, так как всего двумя годами ранее, в этой же крепости, вероломными монголами был подло отравлен мой отец — князь Ярослав. Можешь ли ты вообразить, какого напряжения духовных сил требует у меня простое пребывание в оном месте?

— Нет княже, не могу. Я никогда не возвращался в места, где терял близких людей.

— Но еще пуще этого, моё сердце гложет мысль о поруганной, порабощенной Руси, чьи интересы и страдания стоят над моими. Я приехал сюда не один. Параллельно, своё посольство выслал и мой брат Андрей, чтобы, вопреки моим интересам, выпросить ярлык (разрешение) на великокняжескую власть над Русью. Только вот Андрей больше о своей шкуре печётся и свои цели преследует, а я об общем благе думаю. Я предполагаю, что дальнейший расклад будет выглядеть так: мой брат, используя всю свою хитрость ум, получит город Владимир и реальную власть над Русью вместе с ним. Я же, очевидно, получу престол Киевский, который, после учиненного монголами погрома, фактически ничего не стоит в политической жизни страны и дает лишь фиктивное старшинство над всеми русскими князьями.

Невский ненадолго замолчал, по своему обыкновению нахмурив брови, отчего по моложавом лицу загуляли глубокие морщины старца. Какое-то время он просто наблюдал за движением рыб в глубине пруда и когда один из карпов сыграл хвостом, взбаламутив и без того ребристую поверхность водоема, он продолжил:

— Грядущие переговоры с Бату-ханом требуют великое множество сил и постоянного присутствия в замках знатных Ордынцев. Ярополк же уже изрядно стар и, хоть всеми силами стремиться показать обратное, но его тело уже достигло столь достопочтенного возраста, что иногда подводит его сердечным недугом в самые неподходящие моменты. В нём я уверен как в себе. И в его способностях тоже, но он уже не может пребывать в роли единоличного телохранителя от магических воздействий. За несколько дней, что я пребываю здесь, ко мне в келью попытались забраться очень странные, краснокожие и рогатые существа, которых местные кличут Гогами и Магогами, а по-нашему чертями. Кто-то очень сильный заставил служить нежить себе, что практически нереально, особенно если учитывать, что подобные духи подпитаны столь большой силой, что могут спокойно присутствовать даже в том помещении, где находиться столь мощный ведун, как Ярополк. Они не несли злобных намерений, да и живого, взрослого человека погубить не в силах, разве что свести с ума, однако для своего невидимого властителя выполняют роль ушей и глаз.

Я оглянулся, стараясь высмотреть любую нежить в пределах видимости, но на данный момент никто не смел, беспокоить наш разговор. Ни живые, ни мертвые.

Александр Ярославович, между тем, продолжал:

— Тебя на службу приму с радостью на срок, пока я буду пребывать в Каракоруме, или пока не смогу самолично убедиться, что мне действительно не желают здесь зла и смерти. Твоя задача неусыпно следить за моей безопасностью, по возможности отгоняя враждебные существа, дабы искусное колдовство не навредило нашей миссии. Когда мы вернёмся на родину, в Новгород, ты, Гамаюн, вправе просить у меня любую награду и только после этого сможешь быть свободным. Ну, так как, по рукам?

— По рукам княже! — с радостью согласился я, — только хочу предупредить, что оплата у меня будет необычная.

— Душу, что ли, затребуешь?

— Упаси Господь, князь. Просто разреши мне, среди вольного народа Господина Великого Новгорода, добровольно набрать способных к магии учеников, дабы вывезти их в опустевшие земли Рязанские, где в месте сокровенном обучить всем премудростям моего мастерства.

— А зла им не сделаешь?

— Нет княже. Только пользу принесу. Воспитаю достойных воинов для новой Руси.

— Ну, тогда по рукам! Перенимай немедля у Ярополка Олеговича дела, ибо завтра ты в составе свиты идешь в гости к самому всесильному Бату-хану, грозному внуку Потрясателя Вселенной.

Ярополк с великой радостью делился со мной премудростями охранного дела, предвкушая, что наконец-то сможет, время от времени, вкушать необходимый отдых.

Прекрасно понимая, что я взваливаю на плечи груз очень большой ответственности за успех всей компании, я внимательно слушал несколько часов кряду наставления опытного старца и когда последний, чувствуя полное удовлетворение от сегодняшнего дня, наконец то выдохся, с наслаждением замолчав, я поспешил спросить, пользуясь долгожданной заминкой:

— Уважаемый Ярополк! Не думал ли ты, чем будешь заниматься по возвращению на Родину? Силы в тебе магической еще очень и очень много, но вот тело твое пребывает на последней стадии старения, хоть умирать ты явно не спешишь.

— Еще не думал, если честно, — без утайки поделился со мной достопочтенный деятель столь тонкого, воинского искусства, как боевая и охранная магия, — я с отрочества князей Новгородских опекаю и берегу. Слежу, чтобы никто не обидел, чтобы порчу или с глаз не навели. Теперь вот стар стал. Пора дела передавать, да некому.

— Полно тебе сокрушаться, старче! Я смею предложить тебе дело еще более благое, чем служба у князя. Не хочешь ли ты, в моём зарождающимся Ордене, учителем стать для поколения юного и способного? До конца дней своих будешь, почитаем и любим, как дед родной, причем не только своими внуками родными.

— Да нет у меня ни сыновей, ни внуков. Как то не срослось, — вздохнул старик и тут же заметно приободрился, расправив понурые плечи, — а что, можно и учителем пойти. Только до возвращения очень долго еще. Чует мое сердце мы здесь будем пребывать в статусе гостей — пленников, пока не намозолим ханам глаза. Посольства они любят держать годами, ибо понимают, что заинтересованные гости сделают все, чтобы развлечь или угодить своим будущим благодетелям.

— И то верно…

— Ладно, Гамаюн. На сегодня все. Иди к своей зазнобе восточной и отдыхай до рассвета. Вставать с первыми петухами придется. И так день ото дня.

— Да не зазноба она моя, деда!

— Чудак человек! Врать ты мне можешь, но своему сердцу не ври.

Ох, прав был прозорливый, премудрый старец, который, по всей видимости, имел способность видеть и мой кристалл души, который пылал от давно забытых чувств, бурлящих внутри.

Возвращаясь в небольшую горницу, которую князь выделил мне и Кане на период пребывания здесь, будто для семейно пары, я в нерешительности замер у запертых дверей, волнуясь как неопытный юноша, перед первой ночью в качестве мужа.

Давно такого не было. Женщин, к этому моменту я уже познал изрядно, но вот чтобы так билось сердце, от предстоящего нахождения наедине… так было разве что в Дормисловой Поляне, когда я всей душой любил юную Варвару.

Наконец, отругав себя последними словами, я решился кротко постучаться.

— Кто там? — тут же раздалось за запертой дверью голосом, который звучал для моих ушей так, как самая сладостная мелодия, выводимая искусным музыкантом.

— Это я, Гамаюн! — хрипло ответил я половецкой княжне, которую любил всем своим существом.

— И что тебе нужно, Гамаюн? — рассмеялась из-за створки Кана.

— Не знаю, — расстроено хмыкнул я, понимая, что меня не впустят ни в дверь, ни в женское сердце, от чего испытал острый приступ детской обиды, смешанный с глубоким разочарованием в жизни.

Я тихо пошёл прочь по коридору, как услышал звук открывающегося, внутреннего засова:

— да шучу я, входи Гам! — тепло улыбалась мне в небольшой проем задорная половчанка, — холодно спать без тебя. Уже привыкла. Только если с похабством каким полезешь…

— То ты меня убьешь! — закончил весело я, воспрянув духом, — я согласен Кана, рядом с тобой, погибнуть от твоей же нежной руки!

— Ой, змей лукавый! Даром, что холостяк! Небось, на Руси девок много попортил?

— Об этом история умалчивает и будет, молчат впредь. Может и портил, но такой как ты еще не встречал. Тебя не портить нужно, а оберегать…

Глава 6

Встреча с далеким прошлым

Вопреки оптимистичным предположениям Александра Ярославовича, словно испытывая наше терпение множеством менее значимых встреч, на приём к Бату — хану мы попали лишь спустя месяц, минувший после разговора в беседке.

Важному визиту предшествовали десятки «визитов вежливости», с менее знатными ханами и просто политиками Орды, которых, всех без исключения, непременно следовало одаривать подарками из посольской казны, благо, что предусмотрительный Александр привёз с собой даров изрядно.

Для меня этот месяц послужил отличной практикой не только для моей новой профессии телохранителя, но и позволил развить отличный навык вежливых, политических бесед, в которых я, вольно или невольно, иногда учувствовал, находясь по правую руку князя. Иначе было нельзя. Мне приходилось изображать из себя доброго друга, ибо присутствие личных охранников на встрече, стоящих за спиной, сильно оскорбляло нравы гостеприимных, монгольских хозяев.

Для них, живущих по обрядам столь древним, было значимо все — и кусок баранины, раздаваемый с общего подноса, и первый напиток, и местоположение гостей на общем ковре. Все это говорило о привилегированном или приниженном положении принимаемых гостей.

Благо, позора мы не терпели, ибо монголы чтили силу и славные победы, вести о которых, даже со столь отдаленных, Новгородских земель, быстро достигли Орды, что создавало Александру Невскому необходимый авторитет.

Я неотступно, второй тенью, денно и ночно, везде следовал за Великим Князем, ни раз оберегая его от разного рода, магических существ и небольших, «проверяющих» оборону, некритичных заговоров и сглазов, которые ощущались как серые струйки энергий, вливаемые, словно из ниоткуда. Из-за этого было трудно определить первоисточник постоянных, магических проверок. Да и нужно ли это было? Практически у каждого, более-менее важного чиновника в Орде, имелся либо личный шаман, либо один на большую группу людей, непременно выполняющий заказы за небольшую плату в серебре.

Отогнав очередное, краснокожее создание из стен нашей посольской крепости, я наконец-то понял весь смысл творимых деяний. Зла князю никто не желал. Важна была информация, которую всеми силами пытались раздобыть хитрые хозяева. И важна была своеобразная игра, которую от скуки вели достопочтенные ханы, соревнуясь, чей шаман более силен на магическом поприще.

Вскоре, на приёмах, я стал натыкаться на заинтересованные, одобрительные взгляды, что означало, что я принят в игру, и мои силы испробованы со всех сторон. После чего количество нападений, и подсылаемых существ резко сократилось.

Я получил необходимую репутацию в среде своих врагов. Это шло на руку всей компании Александра Ярославовича. Однажды, мне по распоряжению князя, сугубо в политических целях, пришлось вылечить любимую жену крайне влиятельного хана, чье имя предпочли не раскрывать для меня. Вылечил я её быстро, от одного чисто женского недуга, вызванного естественными причинами, после чего мой и без того немалый авторитет, вовсе взвился до небес в Каракоруме.

То ли благодаря этому событию, то ли от того, что все формальные встречи наконец-то иссякли, но нас, спустя неделю после излечения, пригласили на аудиенцию к пресветлому хану Бату.

Следует упомянуть, что ив ставке наших врагов, всё было ой, как не просто. Великий раскол, после смерти верховного хана Угэдэя, терзал необъятную страну. Сражения велись как на политических коврах, так и в реальных битвах и пока, фактически, Ордой правил своеобразный совет «курултай», состоящий из потомков Потрясателя Вселенной, однако становилось понятно, что после смерти своего главного соперника, Гуюк — хана, силу набирает именно этот, амбициозный, умный и сильный монгол, покоривший половину мира.

В личные покои Бату — хана мы попали в конце лета. Двигаясь по темному коридору, мы соблюли все унизительные для русского человека, но обязательные, религиозные обряды монголов, заключающиеся в очищении огнем и аккуратном переступании порога, задеть который сапогом — это проявить высшую форму неуважения к жилищу.

Войдя в просторный, полутемный зал, полный ближайших сторонников Бату — хана, мы в кромешной тишине, предстали перед глазами столь мощного правителя.

Выглядел этот грозный властелин совершенно не под стать своему положению в обществе суровых воинов.

Он, не смотря на чисто монгольскую внешность, был по-европейски утончен, избалован отсутствием походов, а поэтому пребывал в слегка пухловатым телом, от чего немного тучен лицом, однако был при полном доспехе, держался прямо и гордо, а на поясе я заметил присутствие довольно тяжёлой и длинной сабли, с которой не каждый опытный воин мог совладать.

Рука, лежащая на эфесе, явно не принадлежала вельможе. Покрытая шрамами, тяжелая, мощная, смуглая ладонь, уверенно гладила рукоять и по этому жесту, мне в одночасье стало понятно, что тяжелое оружие на поясе — вовсе не церемониальное украшение. С ним тренируются и используют по назначению.

Бату коротко поприветствовал нашу делегацию кивком головы и проворные слуги, наполнив тишину шуршанием одежд, рассадили нас по местам, каждого, согласно его положению.

Ни смотря на мои слабые протесты, я, после одобрительного кивка Александра Ярославовича, был отведён в самый дальний угол. Тихий слуга арабской внешности указал мне на такое место, чтобы я при всем желании не смог прийти на помощь Великому Князю или навредить будущему единоличному властителю Орды.

Тут же, едва я опустился на ковер, по местным обычаям скрестив ноги, за спинами каждого представителя княжеского посольства, как по мановению волшебной палочки, из темных углов возникли по двое отборных нукеров, закованных в железные латы, пребывающих в богатырском телосложении, что просматривалось даже за металлическим остовом.

Каждый из воинов личной охраны Бату скрывал лицо, отчего нацепил на голову своеобразную, страшную, тонкую маску, изображающую того или иного демона монгольской мифологии.

Синий цвет был в особом почете у монголов, а поэтому и зал, и сам хан, и воины из темноты предпочитали помимо доспеха, носить только одеяния вышеуказанного цвета, что делало общую картину величественной и гармоничной.

В том, что мы были окружены воинами со всех сторон не вызывало особых поводов для беспокойства. Такое уже случалось и на других приемах, когда мы имели дело с представителями священной Чингизовой крови. О таком «стиле» проведения официальных встреч мы были извещены заранее, однако не просто сохранять спокойствие, когда тебе чуть ли не в затылок дышат враждебно настроенные головорезы.

Правила этикета, впрочем, не оставляли выбора, а потому, когда бесшумные слуги раздали традиционные, мясные яства и закончился необходимый процесс одаривания хана дорогими подарками, всей делегации пришлось изображать аппетит и удовольствие от подносимой еды.

Свою порцию мякоти баранины получил и я (что говорило об уважении к моей персоне, ибо каждая часть что-либо означала в монгольских обычаях и мне, чтобы спровоцировать на грубость, могли достаться любые части, вплоть до требухи животного), и в этот же момент ощутил присутствие хорошо знакомой конфигурации энергий за спиной, некогда ощущаемую, как родная душа.

Обладатель этого кристалла, скрываясь за спинами нукеров под пологом темноты, очень не хотел, чтобы его заметили.

Вернее её.

Не поворачивая головы, тихо, но весьма чётко, я произнес, неподвижно глядя перед собой.

— Давно ли ты здесь стоишь, Варварушка?

От простого, русского, женского имени по кристаллу души за спиной прокатились волны страха, полностью раскрывая хозяйку этих энергий.

Как ни в чём не бывало, быстро взяв себя в руки, молодая, но очень сильная шаманка Орды, уселась возле меня и так же, стараясь не привлекать общее внимание, осторожно произнесла глядя перед собой:

— С вашего появления здесь, Торопка. Ни смотря, ни на что, я рада тебя видеть. Однако ты явился в Каракорум совершенно зря.

— Это уже не тебе решать, — искривил губы в презрительной улыбке я, — смотрю, здесь, в степях, ты достигла определенных высот. Поздравляю.

Говорить было тяжело, ибо как говорили древние — «от любви до ненависти один шаг». Чем больше теплилась любовь в душе, тем в более холодную клоаку страданий может затянуть резкое прекращение отношений, так, как это случилось со мной.

Некогда родная Варвара, за годы расставания, стала настолько чужой, что даже в речи её прослеживался пресловутый, восточный акцент.

— Достигла, Гамаюн. Но вижу, что и ты не затормозил в своём развитии. Молодец.

— Всё вашими молитвами.

— Не ерничай, Гамаюн. Я искренне не желаю тебе зла.

— Я тоже. Ульв говорил, что в тебе еще осталась толика святого, коль по-прежнему пытаешься в Светлую Поляну попасть. Ты мне вот что скажи. Какого это, навещать Родину только во снах, зная при этом, что всех встречных убили и запытали твои новые хозяева?

Вопреки пожеланиям, разговор получался очень и очень непростым, что сильно отвлекало от выполнения обязанностей телохранителя. Я даже не следил за переговорами Князя и Хана! Высшая степень беспечности!

— Все-таки ты меня винишь во всех смертных грехах. Этого я и опасалась. Я думала, что только ты мог понять меня.

— Да нет, Варвара. Я всё понимаю на самом деле. Моя вина в таком стечении обстоятельств так же очень и очень большая. Не смог оборонить. Уберечь от полона. Ты оказалась одна, посреди монгольского побоища, и очень не хотела умирать. Это ясно. Ясно и то, что позже, освоившись и узнав правила поведения, выбив себе покровительство самого Субудай — Багатура, ты осознала, какие возможности раскрывает перед тобой всесильная Орда, полная древними знаниями в той области, которую ты так любила изучать. Кто я такой, чтобы винить тебя за тягу к знаниям? К власти? Всего лишь призрак из прошлого, одетый в ослабленную плоть. Но что значат призраки для нас, ведающих людей? Всего лишь явления природы, с которыми мы можем контактировать без страха.

— Ты говоришь честно, Торопка? — с детской надеждой в голосе спросила меня великая шаманка Орды, и вопреки изначальному настрою, моё сердце дрогнуло, а на душу нахлынуло тепло.

— Искренне, — ответил я ей, после недолгого молчания.

— Я очень рада, — тихонько улыбнулась Варвара, — будь осторожен, Торопка! Ты стал очень и очень примечательной фигурой в игре, в которой не видишь и краев. Так говорит мой супруг…

— Ого! Так ты замужем? Поздравляю!

— Спасибо!

— А дети?

— Двое мальчуганов — хулиганов.

— Как же здорово! А я вот еще не обзавелся. Так что там говорил твой супруг?

— Мой супруг, Урянгутай… Или Сет. Он прекрасно помнит тебя и очень удивлен, что ты высвободился из плена. Не навлеки на себя его гнев, Торопка. Он воистину всесилен.

— Всесилие подразумевает космическую бесконечность души, а он всего лишь древний призрак, одевший новую плоть, — злобно хохотнул я, представляя, как где-то по огромному Каракоруму, перемещается мой главный враг, возможно, всматриваясь в наш текущий разговор даже больше, чем в разговор князя и хана, — к тому же я неустанно ношу древний кинжал на поясе, который способен вынуть из него эту душу, так что кому из нас еще нужно опасаться встречи, это мы еще посмотрим!

— Ты неисправим, Гамаюн.

— Варя, — я поспешил сменить неудобную и ранящую тему, — а ведь Сет самый настоящий Кощей! Откуда же у него дети? Они ведь, по идее, меняют бесконечную жизнь на отсутствие потомства.

— Он намного сильнее любого Кощея, Гамаюн и давно преодолел эту условность. Торопка! Не тешь себя надеждами! Тебе с ним не совладать. Никому не совладать.

Варвара бесшумно встала, даже не звякнув монетами, украшавшими её лёгкую, китайскую мантию, расшитую драконами и так же бесшумно удалилась в темноту.

До конца этой встречи я более не мог мыслить ни о чём, кроме мимолётного разговора с бывшей возлюбленной.

Лично я мог простить Сета за причинённый им урон. В конечном итоге именно он сделал меня таким, каким я был на тот момент. Сильным. Смелым. Уважаемым. Но вот простить то, что этот «всесильный серый кардинал Орды», упиваясь новой властью и играя тысячами тысяч жизней, стирает при помощи верного народа целые города и страны, по своему усмотрению инициируя новые набеги — с этим мириться я не мог!

А так как я, вольно или невольно, вызвал древнее зло из гробницы, то я же и был обязан избавить белый свет от последнего атланта.

Однако, я прекрасно понимал, что время для решаюшей битвы еще не настало, а поэтому приходилось ждать, сохраняя осторожность.

Встреча закончилась глубокой ночью.

Едва мы вернулись в нашу резиденцию, как взволнованная Кана, буквально с порога, не стесняясь послов и дружинников, бросилась мне на шею, зацеловывая щеки.

Её поведение было настолько несвойственным, что я оторопел, невольно заблокировав узкий проход своим телом, чем вызвал недовольный ропот усталой свиты князя.

Стоит сказать, что на протяжении месяца наши взаимоотношения медленно, но неотвратимо теплели, тем не менее, доселе, открытых и столь ярких проявлений чувств еще не было. Ни смотря на то, что я сгорал от желания, спали по сей день, в одной кровати, мы как брат и сестра, а тут такое…

— Родной мой, — шептала мне на ухо зеленоглазая красавица, нисколько не обращая внимания на злобный ропот, — я так волновалась за тебя! От Бату — хана многие не возвращались!

Придя в себя, я тепло улыбнулся, оттаивая после недавнего разговора с Варварой и осторожно приобняв половецкую княжну, поспешил увести её прочь от насмешливых, и теперь беззлобных взглядов моих русских соратников, которые стали понимать весь смысл происходящего в коридоре.

— Полно тебе, дорогая Кана! Всё хорошо! Я здесь — целехонек и невредим. Великий Хан был милостив и переговоры…

Я осекся на полуслове, ибо с постыдством осознал, что голова моя была настолько забита другим на важной, государственной встрече, погруженная в личные переживания, что я попросту даже не знал конечного результата переговоров.

Нужно было это немедленно исправить, и, не смотря на слабые протесты Каны, я завёл её в нашу опочивальню и тут же ринулся на поиски Великого Князя.

Нашёл я его довольно быстро, в том же месте, где встретил впервые, то есть в просторном, обеденном зале, где он о чём-то тихо переговаривался в полголоса с Ярополком.

Два достопочтенных мужа сидели во главе пустого стола, и мельком взглянув на меня в момент появления, коротким жестом княжеской руки пригласили присоединиться к тайной беседе.

— Значит, мне, как я и предполагал, достается Великокняжеский престол в разоренном Киеве, — продолжал делиться своими мыслями с верным соратником Александр Ярославович, — обессиленный, разоренный престол, Ярополк! И это всё, о чём мы смогли договориться за все время пребывания здесь. Безалаберная потеря времени!

— Полно тебе, горевать княже! — перебил расстроенного Александра Ярославовича мудрый Ярополк, — все таки ты сделал знатный задел на грядущие года. Теперь не зазорно и домой воротиться!

— Да какой там домой, дорогой мой наставник! Разве ты гостеприимства восточного не знаешь? Повадков степных? Мы, теперь, для Бату — хана дорогие гости. Или, если смотреть по иному, высокопоставленные, любимые пленники! Знает, что пока я здесь, без крепкой руки Русь воедино не соберётся, вот и будет меня здесь держать, пока в конец не натешиться! А ведь и в сей год, на Родине междоусобная война бушует. Князья вконец оборзели, ибо себе в помощь дружины монгольские зовут, дела шкурные решать!

— То верно, Князь, но не спеши судить. Как бы и нам, по возвращению, не пришлось к монголам за военной помощью обращаться. Без грубой силы Русь воедино не соберется!

— Эхе-хе… — вздохнул Александр Ярославович и переключился на меня, — А ты, Гамаюн, что скажешь? О чём же с Ордынской Шаманкой речи скрытные вёл?

Как и всегда, я не стал лгать перед светлыми очами Великого Князя Киевского и Новгородского, поэтому вкратце, но как можно более подробно рассказал ему свою историю с самого начала. Пусть я и старался спешить, пропуская годы и целые каскады событий, однако весь мой сказ занял никак не меньше часа.

Терпеливо и заинтересованно выслушав мои злоключения и Александр, и Ярополк принялись задавать множество вопросов, особенно касающиеся осады Рязани, партизанской борьбы, битвы в Берендеевых Палатах. Еще более подробно выспрашивали они и про обсерваторию в лесу, а также о моих планах, по поводу создания Ордена Алой Зари.

Я ответил на каждый, более совершенно не таясь и полностью доверяя своим собеседникам, исключив, разве что, историю с Сетом, справедливо опасаясь, что данная новость звучала бы либо очень невероятно, либо полностью уничтожила бы мою репутацию в глазах светлых мужей.

— Вот что, Гамаюн! — хлопнул себя по колену Александр Ярославович, — теперь слушай меня внимательно. Как ты понимаешь, парень, я не из робкого десятка вышел, и жизнь моя много раз держалась на волоске. Дела и пользу государственную я ставлю премного выше собственной головы. Мне, здесь, в Каракоруме, сидеть не в радость, но того требуют обстоятельства. А твои начинания благие из-за меня большой простой имеют. Разумеешь, к чему я клоню?

— Неужто гонишь меня прочь, Великий Князь?

— Именно, Гамаюн. Но не со зла, а ради благого дела, — тяжело вздохнул Александр Ярославович, очевидно вспоминая родные земли, куда он отправлял меня, и куда так безудержно рвалась его душа, — ты, даже при всей своей силе, если что пойдет не так, совладать с атакой не сможешь. Мы в центре стана врага. Только голову сложишь напрасно.

— Ну а как же вы здесь без меня? А как же подсылаемые духи? Ярополк справиться?

Князь хохотнул:

— А ты, давеча, Ярополка ведь учителем звал?

— Звал.

— Так и он с тобой поедет. Пусть пользу старик, новому ордену принесет. А мы как-нибудь сдюжим. Тем более, теперь мы числимся в друзьях у самого хана Бату!

— Но…

— Никаких «но», Гамаюн! Я все решил. В дорогу отправишься рано утром. Ярополк тебе еще вот в чём поможет — в Новгороде он каждый угол знает и людей нужных найти сможет. Ему не откажут. С тобой, так же, грамотка одна поедет, теперь Великокняжеская. Береги её как зеницу ока! В той грамоте я тебя полномочиями наделю, распоряжаться от моего имени по всей Руси, что позволит тебе и в прочих городах, да сёлах народное вече собирать, да людей способных на дело сподвигать.

— Благодарю тебя, Великий Князь! — вскочив на ноги, я, в порыве благодарности, поклонился до земли, коснувшись пальцами глиняного пола.

— Помни, благодарность свою, Гамаюн, ибо ты и твой Орден еще будут нужны Великим Князьям. Со временем, в землю Рязанскую, я целую цепочку разъездов справлю, с быстроногими лошадями в них, дабы связь, через гонцов, держать наибыстрейшую. Далее, как освоишься на своем месте, выстроишь быт, то голубей или соколов почтовых приручай, ибо по возвращению на Родину, я должен первым узнавать все происшествия, связанные с деятельностью нового Ордена твоего.

— Разумеется, пресветлый князь!

— Ну, хорошо! Полно лясы точить… А ведь я еще, когда тебя впервые заприметил, подумал: «и на кой чёрт ему плащ, столь большой, на плечах»? А он, оказывается, Коловратовый, упокой Боги его душу по его верованиям! — хохотнул князь, приподнимаясь со своего места, — провожать я вас не буду, други мои, дабы лишнего внимания не навлечь. Поэтому попрощаемся сейчас.

Мы крепко обнялись, и я был горд, что удостоился именно такой, человечной, дружеской чести, заключавшейся в братских объятиях самого Александра Ярославовича, что надолго зарядило меня светлым духом и ощущением важности предстоящих деяний.

— Ну, вот ты и едешь домой, дорогая Кана! — с порога я принёс в опочивальню «радостную» новость о возвращении, с хитрым прищуром наблюдая за её реакцией.

— Бросить меня решил, значит, да? — тут же вспыхнула волной гнева горделивая половецкая княжна, — а ведь я, дура, верила тебе…

— Верила во что? — не унимался я, выуживая у неё необходимые признания.

— Что у нас есть общее будущее!

— Значит, любишь меня все-таки, княжна?

— Люблю, — грустно ответила половчанка и тут до неё начал доходить весь скрытый смысл моих расспросов.

— Тогда поедем мы с тобой не в степи Половецкие, а в леса Рязанские, где отныне будет твой дом, и принадлежать, отныне, ты будешь к роду Самославов!

На душе тут же стало легко, весело и спокойно. С сей минуты, мы, наконец, существенно продвинулись дальше в наших взаимоотношениях.

— Это что, предложение брака? — не поверила своим ушам Кана.

— Именно оно, родная моя. Ты ведь знаешь, что я давно в тебе души не чаю, а озвучить оное, мне не давало твое излишне гордое поведение! Упустил бы я тебя, увез бы домой — век бы не простил себе.

Больше не сдерживая себя, я подхватил легковесную княжну на руки и упал вместе с ней на кровать, заключив в крепкие, любовные объятия, чувствуя, как медленно слабнет её восточная непокорность.

Спустя какую-то минуту Кана лежала у меня на груди, покоренная и смирная, доверительно глядя на мое лицо снизу вверх и поглаживая маленькой, смуглой ручкой шрам на моей заросшей волосами, щеке:

— Любишь, значит, — шептала она, преисполненная узаконенным чувством, — долго же ты молчал!

— Спугнуть боялся, душа моя! Восточная кровь она такая. Чуть что не так — попадешь в немилость. Поспешишь — добьешься обратного. Ну, полно уже говорить! Спать надо, родная моя. Завтра предстоит долгий путь.

— Ну, уж нет, свет очей моих, — лукаво улыбнулась теперь уже моя половчанка, переходя к активным действиям, — сегодня уж мы точно просто так не уснём!

Глава 7

Предостережение Сета

На заре, погрузив нехитрый скарб в переметные сумы, мы, на двенадцати лошадях, выдвинулись в дорогу. Помимо моей жены и Ярополка, Александр Ярославович отправил с нами еще трех молодых дружинников при полном вооружении, дабы создавалось видимость знатных вельмож, возвращающихся из Каракорума налегке. С ними, Великий Князь и передал разрешительную грамотку, дарующую мне великие полномочия.

Теперь ни на территории Руси, ни на территории Монголии, никто бы не посмел пристать к нам с лишними расспросами или злыми намерениями, кроме совсем уж оголтелых разбойников, ибо сочетание золотой, Цыреновой пайцзы и столь значимого документа, как грамота Александра Невского, берегло нас пуще многолюдной дружины.

Воспользовавшись ранним временем суток и тем, что по улицам сонного Каракорума ходили разве что ночные стражники и простые сторожа, мы быстро нырнули в хитросплетение улиц, стараясь двигаться такими путями, чтобы наш отъезд был менее заметен.

Мир подворотней открылся нам во всей красе. В грязи и пыли, кутаясь в поношенные, заплатанные плащи, вповалку спали множество людей, чей облик напоминал облик Рязанцев, которые восставали из погребов на зов вечевого колокола. Но в отличие от моих земляков, Каракорум никто не захватывал, а поэтому столь большое количество бедняков, калек и юродивых, объяснялось, разве что наплевательским отношением ханов к собственному народу.

Ко всему прочему нестерпимо пахло человеческими испражнениями. Поэтому мы несказанно обрадовались, когда из очередного переулка, вынырнули сначала на широкую улицу, расположенную вдоль стены, а затем, проследовав по ней и подкупив стражу у ворот, вырвались на необъятные, чистые, вольные, степные просторы.

Словно камень упал с плеч в тот момент, когда бастионы степной столицы принялись медленно уменьшаться в размерах, а затем и вовсе скрылись в утренней дымке! Злой, полный интриг и заговоров, злачный, каменный город остался далеко за спиной, а впереди ждала Родина, которая уже белела свежим деревом новых срубов!

Меня захлестнула эйфория. Я был силен. Здоров. Любил и был любим. Мой план, который я так долго лелеял и вынашивал длительными, бессонными ночами немощи, страданий и боли, наконец-то, с разрешения Александра Великого, начал притворяться в жизнь.

Кто или что могло помешать мне в этот момент? Я легко улыбнулся и тут же уперся взглядом в тёмную, одинокую фигуру всадника, перекрывшую нам дорогу при подъеме на небольшой холм.

Хоть лица, скрытого капюшоном, я не видел в предрассветных лучах, но с легкостью узнал его внутренний кристалл, наполненный чужой, непонятной, древней энергией атлантов.

Видимо, что-то смутно почувствовал и старый Ярополк, беспокойно заерзав в седле, а посему я, дабы не подставить своих спутников, жестом остановив небольшой караван, под недоуменные взгляды товарищей, первым выдвинулся навстречу неизвестности.

Что я думал в этот момент, жестоко спущенный с небес на землю? Приближаясь к всаднику, я корил себя последними словами за беспечность, ибо самостоятельно, без хитрых происков врага, попросту потеряв бдительность, вывел себя и самого дорогого человека на земле к древнему мертвецу, способному одним взмахом руки перечеркнуть наши жизни.

Боялся ли я? Если и да, то только не за себя, но за Кану. В надежде на то, что меня выручит древний кинжал, я незаметно, под алым плащом, положил руку на его рукоять, намереваясь дорого продать свою жизнь, прекрасно понимая, что шансов победить, практически нет.

Враг не предпринимал каких-либо действий, спокойно поджидая того момента, пока я не приблизился к нему вплотную, встав напротив. После чего Сет осторожно, чтобы не спровоцировать драку лишним движением, откинул капюшон, уставившись на меня абсолютно чёрными провалами глаз.

Тело и внешность Урянгутая не претерпели каких-либо радикальных изменений, лишь длиннее стала борода, да физическая оболочка сына Субудая стала еще более мощной:

— Здравствуй, Гамаюн! — тихо поприветствовал меня Сет, и в его голосе чувствовалась стужа множества веков, — признаться, я очень удивлен, что ты смог освободиться из могилы. Этого чувства удивления я не испытывал много лет, а поэтому ты заслужил моё уважение, так как дал вновь ощутить всю живость искреннего восторга от чужих свершений. Не сжимай кинжал — Кладенец. Не нужно. Это оружие заряжается кристаллом души и, как я вижу, ты по-прежнему не наладил с ним контакта, поэтому он для меня не опаснее булавки.

Раздосадованный до предела, чувствуя, что я отпускаю последнюю соломинку, ведущую к спасению, я снял руку с рукояти меча, напряженно выжидая дальнейшего развития разговора.

Сет продолжал:

— Значит, ты стал правой рукой юного князя Александра? Похвально! А за мной, как видишь, вся Орда. Сотни тысяч коней, по одному мановению моего пальца, отправятся в любую сторону нового света, чтобы стереть с лица земли целые народы! И это намного веселее и азартнее, чем одним нажатием кнопки испепелять континенты. Эта игра дарит мне наслаждение, и я намерен довести её до конца… Ну, что же ты молчишь, Гамаюн? Ты словно набрал в рот воды. Как ни крути, а нас единственных на целом свете связывает древняя сила, протекающая внутри кристаллов душ!

— Зачем ты мне всё это рассказываешь? — разжав пересохшие губы, спросил я древнего атланта, — зачем пришел сюда в столь ранний час? Потешиться над моей немощью?

— Нет, что ты. Только предупредить тебя, мой заклятый враг и дорогой друг!

— Друг? — я не поверил своим ушам, поражаясь сказанному, сначала искренне подумав, что ослышался, — ну хорошо, и в чём же состоит это предупреждение?

— В том, чтобы ты жил тихо и не лез не в свои дела, Гамаюн, ибо ты не ведаешь всего масштаба творимой игры и моих планов. Ты просто пешка, уж прости за прямоту, дорогой друг. Дело в том, что в начале моего пути, едва я вырвался из опостылевшего склепа, я настолько сильно пылал ненавистью к своим поработителям и вашим создателям, что намеревался физически уничтожить последнее творение враждебной фракции, то есть человечество в целом. Но знаешь, всё больше и больше раскрывая природу гиперборейца, я осознал, насколько богата эмоциями их душа! Не то, что равномерное, серое свечение их всесильных создателей. Путешествуя, я наблюдал за вашими радостями, страданиями, страхами, болями, которые были так обострены, проходя через горнило великой войны. И лишь одно явление оставалось мне неведомо и обладало силой, которая заставила усомниться даже в совершенстве Атлантов. И это явление — любовь, в котором я так хочу преуспеть!

— Любовь, дорогой мой «друг», изучить невозможно, — ответил я Сету, искренне удивляясь текущему положению дел и его мышлению, — это нужно просто прочувствовать.

— Вот я и пытаюсь, Гамаюн! Полностью освоившись в новом теле, я понял, что мог без труда править этим интересным, новым миром и в оболочке гиперборейца. Я не хочу менять его радикально, но хочу посмотреть, получив новый опыт, каких высот способна достичь человеческая раса, ведомая моей рукой. А посему, возрадуйся человек! Ибо род твой будет жить, как и моё семя, пущенное по этой земле естественным путём!

— Но жить в рабстве?

— Такова судьба обычного человека. Он, по сути, никогда не бывает свободным в принципе. Это невозможно в текущих реалиях, ибо он чересчур социален и слаб. Удел мирянина только выбирать свой уровень рабства. Удел же истинной власти править скрытно, быть намного глубже круга официальных лиц, управляющих тем или иным государством, а поэтому я буду следить за всем, что происходит, поднимаясь всё выше, не делаясь прямым властителем лишь одного народа, а делаясь властителем всех наций. Я буду править планетами.

— Можно, конечно, и выбирать уровень рабства, но можно биться против него, за свою свободу, не жалея живота! — наперекор атланту вспыхнул я гневной тирадой.

— Вот от этого я и хочу тебя предостеречь, мой дорогой друг и враг. От бесполезной борьбы. Покорение целого мира мною и моими потомками — всего лишь вопрос времени. У меня оно практически неисчерпаемо и я всё равно завершу начатое, с монгольской конницей, немецкими рыцарями или японскими самураями, без разницы, но завершу! А посему — живи тихо, Гамаюн. А коль хочешь славы или достойного дела, то милости прошу под моё начало. Теперь ступай и помни, что я был добр к тебе, но могу поменять гнев на милость, если ты станешь чересчур силён. Я мог бы уничтожить тебя сейчас, но надеюсь на благоразумие будущего союзника. Повторюсь — не предпринимай ничего, что я бы принял за вызов!

Я ничего не говорил и молчал, обдумывая его слова. Сет, не дождавшись ответа, пришпорил коня, направившись в сторону Каракорума. Когда разрыв между нами достиг нескольких метров, он обернулся:

— Да, и вот что еще, Гамаюн. Не увлекайся с телепортацией. Магия не ваша, не гиперборейская. Полного мгновенного перемещения не бывает. Часть сил и часть астрального тела всегда остается в том месте, откуда совершена телепортация, вот только у атланта оно самовосполняется, а у гиперборейца носит необратимый характер. И чем дальше расстояние, тем критичнее изменения в кристалле души. Как видишь, даже я не злоупотребляю этой магией! Ну, пошла!

Атлант пришпорил коня, и на скорости миновав моих спутников, быстро уносился вдаль, напоминая черного ворона в своем развевающемся плаще.

— Много же у тебя в Орде знакомых, — подмигнул мне Ярополк, приблизившись для разговора, — особенно необычных.

— Я сам в шоке, Ярополк. По мне было бы лучше, если бы оных встреч было меньше или бы они происходили в тот момент, когда я готов к ним.

— Враг? — всё понял старый ведун.

— Еще какой, отче. И оружие, на которое я возлагал тщетные надежды, оказалось недейственным совершенно!

— Ой, ли? Он сказал? — махнул он головой в сторону Сета, превратившегося в точку, — так может это он тебе брешет. Покажи, о чем речь идет!

Из рук в руки, не сбавляя ход, я передал старцу древний клинок.

— Хм, — повертел оружие в руках опытный воин, — и вправду, необычная вещица. Древняя. Правда, встречал я подобные клинки и ранее. За один такой клинок, вынутый из земли, чуть ли не города давали. Кладенцами кличут.

— И в чем же сила этого меча? Я уже, сколько лет владею, а ничего особого не замечал.

— Принять тебя клинок должен. Тут особая сноровка нужна. Слышал я, что Кладенцы, в большинстве своем как сувениры используют. Те воины, которые с ними на контакт выйти пытались в прах обращались. Так что не экспериментируй особо, а то до дому не доедем.

— Хорошо, спасибо отче!

От нового знания стало только хуже. Раньше, никто не смел, обвинить меня в трусости, а теперь что же выходило?

Старый враг, предостерегая меня и угрожая моим близким, фактически заставил усомниться в правильности избранного дела. Совершенно противоречивые мысли тянули голову в разные стороны, то разгоняя кровь и наполняя гневом, то охлаждая и замедляя до состояния зимних ручьев. Теперь еще и меч, который не считал меня хозяином…

Воистину, тот, кто не владеет ничем, владеет всем! Без любви, возможно, мне было и проще. Рискуя только собственным животом, я был бы более спокоен, но теперь, в середине процессии, ехала верхом, избрав мужской стиль передвижения в седле, бойкая и улыбчивая Кана, с улыбкой оглядывая проснувшуюся после утреннего оцепенения и родную степь.

«Что, теперь уже и её винить вздумал? На попятную сдать? Запугали тебя, Гамаюн, словом одним? Позор! Чтобы сказал Ульв, увидев это? Отец не боялся ничего, даже увезти маму из привычной среды обитания в полную неизвестность и сделал всё, чтобы дать ей достойную жизнь, не смотря на сотни знатных вельмож, препятствующих этому» — рассуждал я про себя, невпопад отвечая на слова моих спутников, — «Сегодня же ночью я приручу Кладенец! И это, в случае удачи, будет моим вызовом страшному врагу».

Укутав спящую Кану поплотнее в шерстяное одеяло, я осторожно встал с нагретого места и отправился в степь, где на большом отдалении от костра, сидел дружинник, выставленный в дозор.

Хлопнув бодрствующего воина по плечу, я сказал ему:

— Иди, отдохни, браток! Мне все равно не спиться. За тебя постою.

— Как же можно, князь? При вашем то положении…

— Ну, полно тебе! Мое положение ничем твоего не выше. Спи, иди, пока возможность даю.

Дважды уговаривать уставшего воина не пришлось. Оставив мне копье и сложенный плащ, на котором сидел, дружинник отправился в костру, с наслаждением завалившись на бок прямиком на голую землю.

Дождавшись, пока последняя суета уляжется, я осмотрел ночную степь.

Полнокровный лик большой луны завис над зеленым полотном травы, которая в мертвенном свете казалось скорее бронзово — серым морем, простирающимся до горизонта, чем покровом обычных растений.

Ни души, лишь где-то невероятно далеко, ночной и одинокий волк жалобно выводил песню о своем горе. Стараясь настроиться на нужный лад, не зная, как правильно подойти к клинку, я вынул его из ножен, воткнув в землю перед собой.

Ничем не примечательный клинок. На вид обычное, драгоценное оружие, которых водилось крайне много и в наших землях. Как бы я не подступался к нему, что бы ни пробовал, меч молчал, не удосуживая простого гиперборейца ответом.

С досадой сплюнув в бок, я откинулся назад, уставившись на звезды и вслушиваясь в песню волка. Что там советовал Ульв? Иногда творить шепоток для себя?

Делать было нечего. Дружинника возвращать обратно — это себя не уважать, поэтому ждать смены еще долго. Почему бы не попробовать?

Сходив до костра и достав из переметной сумы стопку жёлтой бумаги, я вернулся на пост и, обмакнув гусиное перо в чернильницу, принялся быстрыми росчерками наносить на черновик рифмы, пришедшие в голову.

Вышло следующее:

Меня давно отвергла стая,

Провыли — сильно не похож,

При свете лунном, изгоняя

Желали, чтоб попал под нож.

Я грациозной серой тенью

По снегу зыбкому ходил

Один я принимал решения!

Один свободой дикой жил!

Не приняла меня волчица

Щенки мне не кусали лап

Забыл, как бегать вереницей

Забыл, как силою был слаб.

В невзгодах, волей закаленный

Охоты бег, не прекращал:

И сгинуть был бы обреченный,

Но вновь, в ночи, блестит оскал!

Переписав черновики начисто, и поставив крайний знак в последнем четверостишии, я с удовольствием прочитал стихотворение вслух и зажмурился от яркой, белой вспышки, которая расчертила пространство прямо перед моим носом.

— Хорошо… — вздохнул кто-то, являясь предо мною единым, белым кристаллом души, который чувствовался внутри живой вспышки света.

— Кто ты? — спросил я необычное явление, едва прошла резь в глазах.

— Чудак человек… Ты звал меня битый час и теперь, когда я явился перед тобой, не можешь и слова связного произнести? — алый окрас гнева прокатился по сфере чистого света, и она тут же расширилась в размерах, излучая ощутимый жар.

— Кладенец… — с удивлением прошептал я, удивленный таким внутренним содержанием клинка.

— Это общее название, Гамаюн. Величать меня иначе.

— Ты знаешь мое имя?

— Конечно я же много лет следовал с тобой в разные земли и не раз слышал, как тебя называли твои спутники.

— Но как тебя звать?

— Ээ… хитрый какой, — расхохоталась белая сфера, покрывшись желтыми, радостными прожилками, — если ты узнаешь моё имя, то можешь назвать себя моим хозяином. Но у меня уже есть хозяин. И он не твоей крови.

— Твой хозяин мёртв. Тысячи лет назад истлел в земле, — я встал, рассерженный тем, что дух оружия потешается надо мной, — и теперь ты в моих ножнах. И ты пил мою кровь, пребывая в моей груди!

— Ты мне угрожаешь, человечек? — спросил меня дух клинка, сжимаясь в размерах и тут же, яркой вспышкой отшвырнул мое тело прочь.

Я взлетел в воздух и завис там, вопреки всем законам физического мира. Это могло означать две вещи — либо я сошел с ума, либо это был сон.

Переход между явью и навью трудно различим. Мы просто «вдруг» оказываемся на новом месте и обманутому разуму становиться, невероятно трудно отличить подмену и миражи, насылаемые подразумом. Единственный способ — это поймать два мира на несоответствии, заприметив странности. То человек перед тобой обратиться в туман, то ты взлетишь вверх, дабы обойти очередное препятствие.

Обычному мирянину, без нужной практики, обнаружить подвох практически невозможно, но не ведуну, который десять лет был прикован к кровати.

А раз это был сон, то можно было действовать более решительно, не опасаясь навредить Кане и прочим спутникам.

Извернувшись в воздухе, я атаковал сферу, понимая, что, по — сути, являюсь аналогичным образованием в тканях сна, и иллюзия запылала от борьбы наших энергий.

Стало невыносимо жарко, что видимо, отразилось и на моей физической оболочке. Стало ясно, что если я проиграю бой, то буду умерщвлён и в реальном мире.

Но, как бы не был нагл дух клинка, он уже проигрывал мне однажды. Проиграл и сейчас.

Моя схватка с ним напоминала схватку подростка с бурым медведем, настолько сильно чувствовалась разница потенциалов. Но на границе миров, я был не один.

Сконцентрировав волю, я сменил декорации сна, переместив нашу битву на дорогу, ведущую в Дормислову Поляну.

Дозорный не подвел. Едва заприметив метание наших энергий, он зазвонил в колокол, призывая селян на помощь. В моём сне, всё, что я представлял на уровне образов, обрело плоть.

Я был отчаянным подростком, отступающим перед оскаленной пастью разъяренного зверя, но зверь этот был на моей территории.

Мужчины Дормисловой Поляны при жизни славились способностью быстро сплачивать ряды перед любым противником. Это умение не оставило их и после смерти. Не прошло и десяти минут, как метающийся медведь был окружен со всех сторон, и с ревом натыкался на рогатины, выставленные ему на встречу.

— Ну что, клинок, сдаешься? — просил я его, утирая с разбитых губ яркую кровь, стекающую в рот из разорванной щеки, — говори имя, или пропали к чёрту!

— Не выражайся, — строго поправил меня Ульв, стоящий за моей спиной.

— Прости отец…

— Ууууу, — досадливо взвыл меч — Кладенец, — какой позор! Служить гиперборейцу! Ради чего? Убивать таких же низкорослых, мелкоголовых как и ты? Уууу…

— Нет, меч. Твой создатель оставил тебя в груди своего заклятого врага, знатного воина — атланта, имя которому Сет! И он есть и мой враг. И обнажать я тебя буду не для людской крови, но для крови мёртвой, демонической, потусторонней. И рано или поздно погружу в тело атланта!

— А не врешь, ли ты, Гамаюн?

— Мне незачем врать. Так как твоё имя.

— Нарсил. Моё имя Нарсил. Я подчиняюсь тебе.

Сон померк, растворяясь в колдовском свете луны. Меня тряс за плечо дружинник, явившийся мне на смену:

— Ну что же ты, князь, так нас подставляешь своей беспечностью? Говорил же тебе, наше это дело, нам привычное и послаблений нам не нать. А ты спишь вповалку. Ого…

Дружинник осекся на полуслове, указывая на мою щеку. Я провел по ней ладонью, уставившись на окровавленные кончики пальцев, а затем перевел взгляд на исписанные, раскиданные листы бумаги, виднеющиеся неподалеку.

Подняв один из них, я вновь перечитал чисто переписанное стихотворение о волке и, ничего не говоря дружиннику, вынул клинок из земли, отправляясь к костру.

— Помни, что обещал, Гамаюн, — тихо шепнул голос Нарсила в моей голове, — и напои меня кровью атланта. Врага моего создателя.

— Как же пользоваться тобой, Нарсил?

— Я подскажу.

Спустя три месяца пути, полные приключений, об одном из которых я поведаю в следующей главе, так как это важно, мы наконец-то добрались до границы Родины ранней осенью, перед самым началом распутицы.

Мы торжественно въехали в редкий лес, граничащий со степью, под нежный шелест пожелтевшей листвы и на первом же перекрестке, затормозив караван с невольниками, я выторговал за золотую, бесценную пайцзу у восточного купца полтора десятка пленных, плетущихся в конце обоза с товарами. Я немедленно даровал им полную свободу и распустил на все четыре стороны, пожелав лишь наискорейшего возвращения домой, чтобы дорогой их не застали первые холода.

Всех, кроме одного. Маленький, худой до ужаса, мальчик — сирота, обритый на монгольский манер (малолетних детей монгольские семьи часто принимали в свои юрты, дабы воспитать их, как уроженцев степей, чтобы те, спустя десяток — другой лет влились в ряды многолюдной конницы востока), отправился со мной, под присмотром Каны, в землю Рязанскую, чтобы стать первым учеником в нашей обсерватории.

Отдохнув от дороги месяц, мы с Ярополком, зимой 1249 года отправились в Новгород, где набрали еще два десятка добровольцев. К концу 1250 года нас стало две сотни, а в 1251 цифра приближалась к четырем сотням человек и численность продолжала неуклонно расти, причём под свои знамена мы уже брали не только ведунов обоих полов, но и просто будущих воинов — дружинников Алого Ордена, которых обучали ратному делу.

В этом же году, к нашему растущему лагерю, который медленно превращался из заброшенной обсерватории в небольшой городок, присоединился еще один человек возраста младенческого.

И это был ты, мой дорогой сын Владимир, подаренный мне Каной в одну из ясных, майских ночей.

Но об этом, подробно, я расскажу чуть позже, ибо пришла пора осветить дела финансовые, наемные.

Чуть ниже, я расскажу историю о том, как же сформировалась первоначальная казна нашего Ордена, после чего серебро в наши закрома потекло рекой.

Глава 8

Сокровища оборотня

Вернемся же во времени чуть назад, к моменту нашего пути из Каракорума.

По дороге домой, еще в раздолье степей, произошла эта история, натолкнувшая меня на мысль как же обеспечить финансовую самостоятельность нового Ордена, ибо запасы серебра, накопленные Феофаном и Сергием за долгие годы своей жизни, во-первых не принадлежали лично мне, а во-вторых имели довольно скудный объем, по меркам предстоящих затрат.

О денежной поддержке со стороны Александра Ярославовича, как, впрочем и со стороны других князей, не могло быть и речи, так как все они и без того влачили малопосильный груз тяжелой дани и личных расходов на восстановление и содержание княжеств.

Однажды утром, на исходе лета, на переплетении дорог, впереди замаячило больше становище, при приближении оказавшееся военным лагерем одного знатного военачальника Орды, состоявшего в должности тысяцкого. Войдя через импровизированные ворота, состоящие из двух телег, поставленных бок о бок, и воспользовались золотой пайцзой Цырена, мы получили необходимый провиант и ночлег в гостевой юрте самого тысяцкого, по имени Баир.

От него в разговоре я узнал цель его столь долгого простоя на перекрестке. Дело в том, что ни смотря на короткую дорогу, на Русь, идущую прямиком на Север, подавляющее большинство караванов предпочитало объездной, Северо — Восточный путь, что удлиняло общую протяженность расстояния до границы с русскими княжествами на двести километров, вместо каких-то пятидесяти по дороге прямой.

По словам Баира, виной такому странному поведению караванщиков, стали слухи о странных, неуловимых и очень сильных людях, нападающих из засады, в образе волков и вырезающих полнокровные отряды воинов, прикрывающих телеги с товарами.

— Так что они за люди? — спросил я тысяцкого, пережевывая ножку крупной куропатки, предложенной на ужин в его юрте, — неужто они столь сильны, что даже твои бесстрашные воины — багатуры, не в силах изловить их, дабы повесить на ближайших воротах?

— Ты прав, дорогой гость! Мои воины воистину отважны и не раз подтверждали делом столь лестное мнение о них! Штурмовать стены? Пожалуйста. Громить врага в открытом поле? Без проблем! Они прошли через горнило многочисленных сражений, и не боятся армий живых людей. Но с темными силами совладать увы, не в силах, — горестно ответил мне старый, одноглазый и абсолютно лысый монгол, который, по слухам, царящим в лагере, совсем недавно получил суровый нагоняй от вышестоящих ханов за его нерасторопность и непотребства, творящиеся у него под носом.

— Так почему, уважаемый человек, ты считаешь, что именно тёмные силы пришли в этот район, и перекрывают дальнейший путь?

— Дело в том, — продолжил знатный монгол, положив прямо на ковер свой кусок дикой птицы (у военачальника совершенно не было аппетита из-за обилия нервов), — что даже если сотня нукеров отправляется в злополучные места, как попадая в непроглядный туман, в первую же ночь бежит обратно, трясясь от ужаса! В ночи им мерещиться всякое…

— Что же? Не томи, Баир…

— Будто бы из полога тумана, вокруг костров начинают носиться тени не то людей, с волчьими головами, не то волков, при человеческих телах. И ладно бы они просто ходили вокруг да около, порождая байки и домыслы. По утру, любой отряд, посланный на поимку, не досчитывался одного — двух бойцов. Даже опытный шаман, присланный из Каракорума мне в подмогу, отправившись один на разведку, попросту исчез в проклятой долине, не избавив от напасти.

— Чудеса… — я неглубоко вздохнул, чувствуя предельную сытость, и отпил прямо из горлышка слабого, кислого вина из крутобокого кувшина.

Неожиданно я понял, как дальше должен действовать, чтобы начать зарабатывать серебро:

— Слушай, Баир! — я начал тут же притворять план в жизнь, ибо слова и мысли не должны разниться с делом, — а что будет, если кто-то решит твою проблему? Ты человек богатый, знатный. На какую плату он может рассчитывать?

— О достопочтенный хан! — чуть ли не со слезами в голосе ответил мне страдающий тысяцкий, — если бы такой смельчак нашелся, то я бы лично подарил ему десяток отборных коней из личного табуна, ибо не сносить мне головы, если я не решу проблему в ближайший месяц!

— А если бы этого человека интересовали не кони, но серебро? Такое имеется?

Наконец-то Баир понял, на что я прозрачно намекаю, и совершенно иначе взглянув на меня, быстро изменил поведение из расслабленного и расстроенного, на деловой, практичный лад, после чего медленно сказал:

— Имеется в достатке. И я заплачу за труды умельца щедро и сполна. Но еще одно говорят выжившие люди, — он доверительно нагнулся ко мне, приблизив свои мясистые, жирные губы к уху, после чего зашептал, — эти человеко — волки…

— Оборотни, — поправил я его.

— Эти оборотни не просто так людей режут, — легко подхватил Баир новый термин, который я вычитал в книге описаний потусторонних существ, еще пребывая в немощи, — не только для еды! Есть у них толика разума в волчьих головах, а посему уже несколько лет эти оборотни собирают многие сокровища у павших путников и сносят в особую яму, откуда они пропадают уже безвозвратно. Поэтому, коль сильный незнакомец все-таки бы победил волков, то моё серебро ему было бы уже не столь значимо, а понадобились бы кони, чтобы увести сокровища оборотней.

Баир смешно подмигнул мне оставшимся глазом и, отвалившись на спину, с удовольствием впился зубами в отложенный кусок куропатки. Он понял кто перед ним. Слухи по степи разносились быстро, пусть, даже если зарождались за сотни километров от этого лагеря. Сказ о сильном, русском ведуне, очевидно, давно привлек внимание тысяцкого, и теперь он смог сопоставить два и два:

— За дорогой княжной твоей я присмотрю как за собственной дочерью, о, достопочтенный хан! За стариком Ярополком тоже. Ночь близиться, а дорога предстоит дальняя. Когда начнешь?

Оценив деловую хватку своего нового знакомого, я решительно встал на ноги, являя решимость немедленно действовать. Баир всё понял правильно:

— Дружинниками своими не рискуй. Незачем им гибнуть в чужих степях, прибереги для дома. Поэтому с тобой я отправлю два десятка отборных, опытных нукеров. Они храбры настолько, что даже тёмные силы не способны смутить в них решимость исполнить приказ. С ними я брал Владимир, Торжок и Киев, а поэтому они верны мне как единокровные братья. Будут верны и тебе.

Он звонко свистнул, призывая ближайшего слугу и давая необходимые распоряжения. После чего добавил:

— Будь же осторожен, достопочтенный хан! Моя голова и сейчас висит на волоске и мне не простят, если столь знатный путник сгинет в нескольких десятках километров от моего лагеря. Будь осторожен!

— Буду! — коротко пообещал я, направляясь к выходу, где за откинутым пологом юрты я видел, как быстро слуги снаряжают коней в дорогу.

Я ненадолго заглянул к Ярополку, объяснив необходимость срочного отъезда и, оставив их в лагере на несколько дней я, в сопровождении воинов Баира, отправился навстречу неизвестности.

Я не хотел брать с собой Кану, поэтому не стал тревожить её доброе сердце лишними волнениями. Но не учёл гордый нрав половецкой княжны.

Спустя какой-то десяток километров, я заметил внутренним взором уже хорошо знакомый кристалл, осторожно двигающийся вслед за нами на приличном отдалении.

Приказав монголам ждать на месте, я спешился, и с тяжким вздохом, скрытно отправился назад, чтобы спустя пару сотен метров, нос к носу столкнуться со своей своенравной половчанкой, которая, как и всю дорогу, досюда, осторожно ехала по следу в мужском стиле, презирая женскую манеру сидеть в седле полубоком.

— Я же приказал оставаться в лагере! — огорошил я княжну своим появлением из придорожных кустов.

Говорил я очень и очень тихо и спокойно, что на самом деле обозначало чуть ли не крайнюю стадию возмущения.

— Приказал! — лишь слегка потупилась под моим грозным взором Кана, не ожидавшая столь скорой встречи со своим мужем, — но это ваши женщины ждут дома своих воинов из дальних походов. В традициях моего народа уклад другой. Мы следуем за своими мужчинами всегда и везде, пусть даже дорога лежит в само адово пекло!

— Ну, а коли дети появятся, тогда что? Бросишь их и сломя голову кинешься вслед за мной?

— Дети иное, — на секунду задумалась княжна перед ответом, — дети заботы требуют. Подле них останусь, чтобы от беды защитить!

— Хоть на том спасибо, Кана, — я не мог долго злиться на свою женщину, а поэтому быстро сменил гнев на милость, — что — ж, горе луковое. Держись тогда подле меня и не думай шага в сторону ступить! Договорились?

— Как скажешь, свет очей моих!

— Ярополк-то как тебя отпустил? Он вообще в курсе твоего отъезда?

— Стар он уже, твой Ярополк. Спит в юрте, напившись кумыса, и видит уже третий сон. А я юрту гостевую Баира слегка подрезала и ушла через новую дверь, что совершенно не красит твоих дружинников! — весело рассмеялась своей проказе половецкая княжна, — но я ему записку оставила, чтобы не волновался!

— И на том спасибо, — в свою очередь рассмеялся я, взяв под уздцы лошадь Каны.

Первая ночь прошла без приключений, ибо мы, выехав ближе к вечеру, отдалились всего ничего от военного лагеря Баира. Однако уже следующий день дал понять, что с окружающей местностью что-то явно не так.

Ближе к границам Руси, пусть редко, но стали появляться небольшие рощицы, чаще всего окружавшие какой-либо водоем. Заброшенная дорога и привела нас один такой оазис, с голубым озером в середине, вокруг которого разрослись на пару километров тополя, да березы.

Очевидно, что когда дорога использовалась по максимуму, на это удобном для стоянки месте, предпочитали оставаться на ночь многочисленные купцы, проезжавшие по короткому пути. Остановились и мы, ибо я приметил одну странность.

И без того редкие, немногочисленные деревья были скручены странной проказой, которая нарушала жизненный ток в их изломанных болезнью, стволах и ветвях. Поразила она их не сразу, ибо до определенного момента энергии в них текли ровно, выпрямляя кроны к солнцу, что давало необходимый рост, но с десяток лет назад, здесь что-то произошло и верхушки лесных жителей росли абы как. Поражало и полное отсутствие листвы, не смотря на разгар лета.

Оборотни, какими я их знал по книгам, любовно составленным хранителем обсерватории и любителем всего живого, Феофаном, не могли этого сотворить, ибо в зверином состоянии являлись не более чем опасными животными, любящими плоть.

Эти существа, похожие на людей телом, но при этом покрытые густой шерстью и с чисто волчьей головой, делились, как правило, на два вида. Первый — это те, кто обращался в лютого зверя только при свете колдовской, полной луны. Второй — это те, кто больше никогда не возвращался к сущности человека, абсолютно забыв свою изначальную суть. Творить магию, а тем более влиять на место обитания столь пагубным образом они не могли, а поэтому вариант известных науке оборотней исключался полностью.

Поразмыслив, задумчиво глядя на закат, я пришёл к выводу, что здесь имеет место быть странное, малоизученное явление, называемое в науке атлантов «переплетением миров». Это явление было не грозным в своей сути, но крайне непредсказуемым для обычного мирянина, которого могло затянуть по ту сторону прохода помимо его воли.

Но я был ведуном. И ведуном высшей марки, а поэтому понимал, что странные существа, выходящие из тумана, это материализующиеся гости иного мира.

Вернувшись к нукерам, я приказал им собирать большой костер, пока не наступила тьма, строго — настрого указав далеко не уходить и друг — друга из виду не упускать, а сам, оставив драгоценный плащ в лагере, чтобы не изорвать о многочисленные, колючие кусты, произраставшие между кособоких деревьев, в сопровождении Каны и двух самых сильных воинов, принялся продираться сквозь цепке ветви, дабы изучить окружающую местность до наступления темноты.

Сильно исцарапавшись колючками и промокнув до нитки под небольшим дождём, мы, спустя полтора часа вернулись в лагерь, в то время, когда сумерки, с уходом солнца, стали потихоньку подниматься из земли вместе с первыми языками зловещего тумана.

Кстати, следует упомянуть, что столь привычное, природное явление часто является знаком аномального места, особенно если туман начинает появляться в несвойственный ему час. Не ранним утром, а, например, поздним вечером, как тогда, на стоянке, в месте переплетения миров.

Результатами нашей небольшой, исследовательской прогулки, являлся ряд следующих наблюдений.

Первое. Оборотни, пусть и иногда, но являлись в наш мир из портала, причем не призраками и миражами, как это чаще всего бывает в менее сильных местах, а полностью во-плоти, о чём ярко говорили клочки серой, длинной шерсти, во множестве наблюдаемые нами в кустах шиповника.

Второе. Иных следов практически не было, и лишь в нескольких болотистых участках местности я обнаружил несколько отпечатков продолговатых, когтистых лап, с глубоко вдавленной, специфической пяткой, что выдавало прямохождение существ, оставивших след, который превосходил ногу самого крупного из нас в полтора раза.

Это еще раз подчеркивало особенность пришедших в наш мир существ, ибо обычные оборотни всегда ходили на четырех лапах, забывая человеческую манеру ходьбы.

Распаляя любопытство, сознание уже рисовало образы неведомых противников, которые представлялись плечистыми, рослыми полуволками — полулюдьми, которые нападали организованно, так как имели разум, способный к логическим действиям.

Третье. Кости животных. Их было очень и очень много. И на многих костях имелись отпечатки больших клыков волко — людей.

Данные наблюдения не добавляли отваги нукерам, однако их молчаливый, суровый и седой десятник именем Джебэ буквально излучал спокойствие, чем привлёк мое внимание:

— Что, совсем монстров не боишься? — спросил я его, когда мы возвращались в лагерь.

— Нет. Все самое страшное, что могло произойти в моей жизни, уже произошло, ведун. Я видел гибель всей своей семьи от рук тебе подобных «ведающих людей». Поэтому, при всём уважении, не говори со мной!

— Ладно, — пожал плечами я, удивленный такой реакцией десятника.

Впрочем, я уже привык, что почти у каждого человека имеются свои странности (как любил говорить Сергий «свои тараканы»), а поэтому мне не оставалось ничего, кроме, как принят правила общения конкретно с этим человеком.

Следуя примеру своего руководителя, прочие монголы тоже старались ничем не выдавать свой страх, а поэтому крепились как могли. В предстоящем бою от них было бы мало толку. То, что бой будет, я уже практически не сомневался, а посему проверив готовность меча — Нарсила, принялся спокойно ждать темноты.

— Ну-ну! Ребята! Не падайте духом и обязательно с любым ворогом сладим. Ночью изготовьтесь к обороне и берегите княжну мою, как зеницу ока. С остальным я постараюсь справиться самолично, — приободрил я притихших нукеров, собравшихся у большого костра.

Ночь пришла, и вместе с ней колдовской туман сгустился настолько, что стал полностью непроглядным и в четырех шагах.

Нежить чувствует ведунов, магов и шаманов. Особенно, если они настолько же сильны, как ваш покорный слуга. Мы всегда и везде служим своеобразным катализатором для разных потусторонних явлений.

Едва первые звёзды, видимые в разрывах тумана и облаков, тихо замерцали над головами испуганных людей, как из глубины белого полога донёсся страшный, многоголосый вой организованной стаи. Вой, полный такой силы и ярости, что даже у меня волосы встали дыбом.

Пламя костра как-то жалобно зашипело и, пульсируя, сжалось в размерах до состояния маленького огонька.

Из тумана, организовав правильный, ровный круг, вышли несколько десятков существ, облик которых практически верно предопределило моё богатое воображение.

Разумеется, это были не оборотни, в отличие от которых пришельцы из параллельного мира были разумны и даже обладали магией, заглушившей костер. Воины — волки были примитивно вооружены массивными дубинами и большими, длинными рогатинами, а шерстистые, серые тела их покрыты кожаными, чёрными доспехами. Некоторые в когтистых, пятипалых руках сжимали и грубые щиты, напоминающие цельный срез большого дерева.

История, рассказанная Баиром перед началом похода, предельно устарела. Становилось ясно, что эти существа, воспринимаемые выжившими жертвами как странные, быстрые тени у костров, еще только протаптывали тропу в наш мир, являясь в астральном теле, что не мешало им забирать с собой одного или двух людей.

Теперь они стояли пред нами во всей красе, придя в подлунный мир, чтобы творить здесь свои порядки.

Ко всему прочему, волчьи люди, поражали ростом и размахом могучих плечей. Даже самый небольшой из стаи превосходил самого рослого и сильного нукера Джебэ в полтора раза своими исполинскими габаритами.

Стая весело подвывала, а в жёлтых глазах прирождённых убийц гуляли искорки веселого предвкушения убийственной потехи.

Тем не менее, волко — люди не спешили, и вскоре стало понятно отчего.

Гордый, седой, огромный вожак неторопливо раздвинул когтистыми лапами — руками своих товарищей, показавшись в свете гаснущего костра.

Размеры его потрясали, как и пренебрежительное отношение к оружию и доспеху, которого попросту не было при нём за ненадобностью. И среди рядов своих воинов он сильно превышал их параметрами тела. Что уж говорить про нас, маленьких насекомых на его пути?

Руками, как замерший истукан, я переставил Кану за спину сгрудившихся нукеров и смело вышел навстречу вожаку, установив с ним зрительный контакт.

Это был единственный доступный способ «общения». Иных инструментов коммуникации не существовало, ибо языки наших видов носили в своём основании совершенно разные принципы построения слов, а потому были принципиально не понимаемы.

В злобных глазах вожака я видел насмешку. Он презирал людей, но чувствовал во мне, необычную для обычного мирянина, скрытую силу, и, видимо следуя природной осторожности, толкнул, с лёгким рыком, двух ближайших оборотней мне навстречу.

Желая проверить нового противника, я обнажил ятаган, приберегая кинжал атлантов на потом.

Швырнув алый пучок энергии, сорвавшийся с моей руки, в морду первого волко — человека, я сшиб его с ног своей силой, которая оставила в воздухе дымный след от вспыхнувшей шерсти, который отметил короткий перелёт незваного гостя.

Под вой раненного зверя я увернулся от выпада второго и резнул лезвием по плечу агрессора, окропив клинок ятагана коричневой кровью. Пользуясь возникшим замешательством, я ловко зашёл ему за спину и врубил новый пучок алой энергии в основание толстой, бычьей шеи зверя.

Это, либо вырубило волко — человека, либо лишило жизни. В любом случае поверженный зверь опал, подмяв под своим весом большой куст шиповника.

До нашего сражения, гости из иного мира, находились в состоянии «естественного беспредела», оттого, что никто не давал им достойного отпора до сей минуты.

Осознав, что враг перед ним не обычный человек, вожак, могучим рыком отправил в стремительное нападение на меня еще троих собратьев, а прочих кинул в атаку на нукеров, воспрявших духом после моих побед.

Бой закипел.

Три волко — человека ринулись в атаку, приближаясь ко мне стремительными скачками сразу с трёх сторон.

Любо дорого было посмотреть, как под звон металла они стремительно сокращали расстояние до цели! Однако я не стал дожидаться слаженного удара тел, весивших никак не меньше пятнадцати пудов.

Выждав момент, когда движение воинов стаи станет необратимым, я попросту телепортировался к вожаку (этот процесс получался у меня все лучше и лучше, и откровенно «подсаживал» на это древне колдовство), и под хруст ломаемых костей, раздавшийся за спиной и исходящий от разумных оборотней, столкнувшихся друг с другом, я, что было сил всадил свой клинок в живот вожака, погрузив широкое лезвие ятагана по рукоять.

По моим расчётам такая рана свалила бы и лошадь с ног, но передо мной была не лошадь…

Могучий удал лапой, погнув старый, пластинчатый доспех, который я предусмотрительно надел перед боем, швырнул меня вглубь чащи, больно приложив о ближайшую берёзу.

Из меня мгновенно выбило весь дух, и я упал, раскрывая рот как рыба, силясь вобрать спасительный воздух в ушибленные лёгкие.

Ушиб был страшен, однако продолжать бой было необходимо. Сказывалось волнение за Кану. Если бы я отказался от дальнейших действий, нас двоих ждала бы неминуемая смерть.

Пошатываясь, я поднялся на ноги и был вынужден немедленно отпрянуть в сторону, ибо следующий удар когтистой руки подоспевшего вожака вырвал целый кусок древесной плоти из толстой березы, где секундой ранее была моя голова. Ятаган отлетел в сторону и затерялся в траве.

Обескураженный такой ситуацией, я рванул из ножен Кладенец, обнажая кинжал Сета. Не зная как им пользоваться, только для того, чтобы выиграть время, даже не стремясь реально пырнуть волко — человека, я наотмашь резанул клинков воздух, тщетно стараясь устрашить раненное создание.

Что произошло, я понял не сразу. Моя энергия, вырвавшаяся из души, влилась в клинок, усилившись стократно. С гудением, полоса серого света, сорвалась с лезвия, рассекая туман, располовинивая тело оборотня и толстое дерево за спиной, после чего скосив до кучи несколько кустов шиповника, утихла сама по себе.

Вожак и не понял, что мёртв. Лишь последующий, мощный скачок в мою сторону разделил туловище на две половины, которые рухнули в разные стороны, окропив все зловонной, коричневой кровью.

Когда столь страшную гибель своего вожака осознали прочие гости из иного мира, они, воя на разные голоса, бросились в рассыпную, по — настоящему растворяясь в густом тумане (то бишь переходя в свой мир по натоптанной тропе, которая стремительно закрывалась с гибелью их вожака).

На поляне остался лишь я, Кана, Джебэ и еще тройка нукеров, переживших нападение.

К чести монголов, надо сказать, что их старания были не безрезультатны. Помимо вожака, одного убитого в затылок волко — человека и одного, погибшего при столкновении, поляну украшали еще четыре изрубленных, шерстистых тела, павших от сабель нукеров.

— Обычные мародеры, — сплюнул я свою и чужую кровь, прерывая опасную тишину, которую нарушали лишь лёгкие постанывания и хрипы умирающих, — ничего страшного!

— Кху! Кху! Кху! — кратко и радостно поприветствовали дорогую победу благодарные мне нукеры.

Данная история имела и дальнейшие неприятные последствия, в которых, впрочем, можно было отметить и позитивную сторону.

Начну с хорошего.

Схрон волко — людей, организованный в яме, мы нашли очень быстро, неподалеку от нашего лагеря. То ли разумные волки не успели переправить часть богатств на свою сторону, то ли в их мире они вообще не имели цены, но богатые россыпи серебра, злата, украшений и кубков заблистали под светом луны, едва мы сорвали ветви, прикрывавшие вход в берлогу.

Этого должно было хватить на первые расходы ордена, но тут я вынужден перейти и к негативной части последствий:

Найдя заветную, волчью яму с кладом, я был еще полон сил, но на всякий случай решил изобразить приступ тотальной немощи. Внутренним взором я чувствовал странные раскаты эмоций, проходящие по кристаллам монголов. Поэтому, еще во время поисков выстроил дальнейшую линию поведения.

С картинным стоном, которому мог бы позавидовать любой артист, я осел у ямы, добавив ток крови в разодранный ударом лапы бок. Получилось натурально. Скомкав пучок травы, я, не глядя на людей Джебэ, принялся медленно разжевывать стебли травы и закладывать зеленым месивом длинные порезы.

— Брось меч, урусут, иначе твоя женщина отправиться к праотцам! — раздалось у меня за спиной, обнажая вероломное предательство.

— Это тебе Баир приказал, Джебэ? Когда обнаружим клад волков, пустить нас под нож, объяснив нашу гибель отгремевшим сражением? На фоне избавления от такой беды, как гости с другого мира, Баир, не смотря на мою гибель, явно бы заслужил похвалу ханов и остался бы при серебре. Хитро.

Я медленно встал и обернулся, чтобы оценить ситуацию.

Три монгола, оставшихся в живых, натянув тугие луки, спереди плотно обступили своего десятника, в руках у которого, с зажатым грязной ладонью ртом, смирно стояла Кана с саблей у горла, прекрасно понимая, что при такой ситуации важно не спровоцировать захватчиков.

— Джебэ! Полно тебе! — начал я переговоры, чтобы потянуть время, — давай разделим серебро, и каждый поедет своей дорогой! С такими богатствами тебе не стоит больше нести службу в отдаленном лагере. Ты стар, Джебэ! И тебе нужно обеспечить безбедную старость.

Десятник расхохотался:

— Ничего ты не понимаешь, урусут! Верность не покупается. Баир мне, сироте, что отец и брат в одном лице! Не твори глупостей. Положи меч. И стой на месте.

— Зачем? Вы все равно убьете меня и моих друзей в лагере. О пленении не может быть и речи. Я чересчур опасный свидетель! К тому же, своим поведением вы нарушили священную Ясу Чингиз-хана, умертвив обладателя золотой пайцзы! Вы будете прокляты до конца дней своих.

— Мы итак прокляты, Урусут! Дела, творимые нами, против врагов и друзей, давно выстлали нам дорогу в ад. Гоги и Магоги ждут нас, чтобы до конца вечных дней наших варить в котлах, и я…

Джебэ сделал классическую ошибку многих злодеев, а именно добавил чересчур много пафоса, в прощальные речи, что заметно удлинило их. Стрелять, рубить и жечь нужно сразу, не медля. В этом профессионализм убийцы. Ни смотря на опыт воинов, передо мной стояли сущие дилетанты в деле заказных убийств, которые, к тому же знали, с кем имеют дело, и что я заранее просчитал их поведение, имитируя слабость.

Острый приступ насланного кашля скрутил лучников, вынуждая выпустить свистящие стрелы, размазано и не прицельно. Две из них пропели у меня над головой, а третья, прошла стороной, слегка оцарапав ногу.

Пренебрегая предостережениями Сета о вреде телепортации, я ринулся сквозь пространство, двумя руками повисая на обнаженной сабле Джебэ, в душе радуясь особенностям монголов затачивать оружие только с одной стороны.

Кана, почувствовав свободу, ловко вывернулась из руки десятника, пребольно впившись зубами в грязную десницу, и со всей силы, отпрянув вперед и лягнувшись как лошадь, зарядила обидчику в пах своим сапогом.

Трое прочих монголов были неопасны. Кашель, насланный на них, подкрепленный сильнейшим гневом, перекрывал дыхание предателей, заставляя, сжав горящее горло, ползать на коленях, в поисках кислорода, которого, судя по приступам, жестко не хватало в пылающих легких. Они были не жильцы. Я просчитал, что еще пять — десять минут тщетной самоборьбы и тройка монголов затихнет самостоятельно.

Джебэ понимал, что обречен. Он гордо отбросил кривую саблю в сторону, и, сняв шлем, опал на колени, гордо вскинул голову, подставляя горло под удар:

— Давай, урусут! Не тяни! — прорычал он, — и помни гордого монгола, который даже перед лицом смерти, остался верен своему властителю! Я ненавидел вас, колдунов и магов, всю жизнь, ненавижу и сейчас! И тебя ждёт котел!

— Знай, мой добрый друг, — улыбнулся я, глядя ему в глаза, — что ты еще послужишь мне верой и правдой и в послесмертии!

— Что!? — крикнул монгол и тут же получил сокрушающий удар камнем по затылку, нанесённый маленькой и хрупкой Каной с такой силой, что хруст проламливаемых костей еще долго, эхом, раздавался в ушах.

— А что ты думал? — спросила меня улыбчивая, восточная княжна, — мы в походах, со своими мужчинами, кашу варим? Нет. Я и к сабле приучена, и с лука стрелять, и к езде верховой, длительной, как видишь. Да и этот — кивнула она в сторону булькающего в агонии десятника, — не первый враг, которого я отправила к «праотцам» — передразнила половчанка своего умирающего обидчика.

— А ты полна загадок, любимая! — пребывая в лёгком шоке, ответил я ей, — но не будем расслабляться. Нужно выручать Ярополка и дружинников из лагеря.

— Как? Монголов тысяча! И скорее всего наши спутники уже пленены по приказу Баира.

— Есть у меня одна идейка, из разряда чёрной магии. Так что берем тело Джебэ, перекидываем через седло, и едем обратно. Вот только череп ему надо шлемом прикрыть, да кровь обтереть, когда вытечет вся. Серебро здесь подождёт, только коней нужно к деревьям привязать, чтобы не ушли. Ну что, встала, родная, за работу!

Иногда, о творимых ранее вещах, стыдно рассказывать. В этом великий дар писателя, пишущего автобиографичную повесть, и его проклятие. Дар выбирать. Писать ли лестно, выставляя свою личность только в выгодном свете, или писать честно, чтобы действительно передать все уникальные переживания минувших лет. Я, как первый руководитель Алого Ордена, выбираю второе, и пусть Вселенная будет мне судьей, за свершенные дела.

Процесс вселения в труп мало отличим от вселения в живого человека или животное, как это уже было со мной у лагеря Евпатия Коловрата много лет назад. Разница состоит лишь в том, что вселяясь в живую плоть, ты просто подменяешь его сознание на своё, что, ровным счётом, не наносит ощутимого вреда ни ведуну, ни захваченному существу (за исключением того, что мой сохатый из прошлого погиб под стрелами охотников, но спас меня).

Вселение в труп сродни тому вреду, что наносит телепортация, ибо ты вынужден добровольно заточить свой разум в черепную коробку убиенного, волей или неволей привлекая туда душу и разум мертвеца. Кристалл ведуна медленно сереет или чернеет, а опыт покойника, его добродетели и грехи, рекой вливаются в сознание мага, растворяясь и усваиваясь в нем, что может привести если не к безумию, то к чужим, беспокоящим снам, иссушающим тело и душу.

Хорошо, что Джебэ был свежим покойником. Душа нового мертвеца три дня вьется подле физической оболочки, не отходя от неё ни на шаг. Часто, призраки и не понимают, что мертвы, а поэтому захват тела (гуля) в течение трёх первых дней легок и несет мало негативных последствий.

От трёх до девяти душа гуляет по ближайшим родственникам и в тех местах, где человек любил бывать при жизни. Теперь у покойника есть понимание факта смерти и он, как никогда, может навредить человеку, забравшемуся внутрь его физической оболочки. В этот период призраки особенно сильны и щепетильны к воздействиям.

От девяти до сорока дней, душа гуляет по свету, получая тот опыт от материального мира, который не мгла получить, будучи заточенной в физической оболочке. Энергии слабнут. Человек (его кристалл души, астральное и ментальное тело) буквально растворяется в этом мире, переходя в мир иной. Вернуть его можно, но чем дольше разум существовал вне тела, тем больше он искажался и изменялся, а поэтому шанс подхватить безумие от множества миражей, измененных воспоминаний и переживаний увеличивается многократно.

В книге атлантов я читал и о случаях, когда возвращали к «жизни» тела и очень древних мертвецов, что рушило кристаллы экспериментаторов и истирало их память. Волна нового опыта мертвеца, переживания загробной жизни, накопившиеся за века, мгновенно вымывали отчаянных ведунов, разрушая кристалл, и никто больше не мог собрать распавшееся сознание человека воедино…

Сознание Джебэ было грубо откинуто вглубь поврежденной, черепной коробки.

Пребывая в теле гуля, я сел на коня, и, стараясь не выдать себя ломаными, неестественными движениями, медленно въехал в лагерь, поприветствовав монголов — стражников взмахом руки.

— Джебэ! Где отряд твой? — доносилось со всех сторон, но я молчал, отмахиваясь от встречных, ибо слова, сказанные горлом трупа, требовали чересчур много душевной энергии.

Подъехав к юрте Баира, я неосторожно свалился с коня, и, подняв голову, сквозь мутный взор покойника понял, что опоздал. Три дружинника были повешены, на свежей виселице, но, слава Богу, среди их раздетых тел я не увидел старика Ярополка.

Поднимать меня бросились многочисленные нукеры, выставленные у гостевой палатки охранять опасного, старого ведуна:

— Ты в порядке Джебэ? — доносилось со всех сторон, — ты ранен?

— Немного оцарапался, — хрипло хохотнул я, пряча глаза, покрытые трупной поволокой. Когда я упал, черепная коробка стряхнулась, и на зеленой траве четко виднелось немного серого содержимого головы. Пришлось незаметно придавить мозги Джебэ его же сапогом.

Воины верили этому опытному воину как себе, чем я и воспользовался немедленно:

— Баир сказал, дать старику коня и пустить по Северной дороге. Нежить колдун урусутов вычистил. Но проверка треба. Ты и ты! — тыкнул я в двух ближайших нукеров, — поедете с ним. Да не бойтесь! Старик не опасен.

Я старался экономить речь, чувствуя, как некоторые грани моего кристалла, чернеют от натуги, нарушая внутренний ток. Сказывалось и приличное расстояние творимого колдовства.

— Где Баир? — спросил я толпу, стараясь не обращаться ни к кому персонально.

— У себя в юрте! — ответили мне нукеры на разные голоса.

— Старика отпустить немедля, и очень быстро! А я пойду, отчитаюсь тысяцкому.

Баир ничего и не понял, когда самый верный соратник, воткнул саблю ему в брюхо, несколько раз провернув клинок.

Тело Джебэ и тело Баира упали на ковры практически одновременно, и на грани слуха я услышал, как в отчаянии воет душа верного воина, посылая проклятия ненавистному роду колдунов.

Справится с монголами, сопровождавшими Ярополка, не составило особого труда. Никто и не думал о погоне. Весь лагерь, даже издалека, напоминал всполошенный рой, едва весть о гибели военачальника облетела ряды верной тысячи. Это не так интересно. Примечательно другое.

Едва последний монгол упал, срубленный ударом в горло, как я уткнулся глазами в неодобрительный взгляд старика:

— Шалишь, Гамаюн. Лезешь в те области магии, из которых можно и не вернуться.

— Неужто спасению не рад, отче? Чем я заслужил твой гнев?

— Помнишь, еще в посольстве ты мне и Александру Ярославовичу историю одну поведал о деве, именем Варвара, которая на тёмную сторону переметнулась в погоне за силой?

— Помню отче…

— Одной такой ворожбой в Светлую Поляну ты себе надолго ход закрыл. Подумай над этим, когда по Тёмной Поляне во сне загуляешь. Ничего в этом мире не происходит просто так. Ну что встали? Ехать треба!

— Подожди, Ярополк. Нужно еще в одно место заехать. Казну Ордена забрать.

Глава 9

Стремительный взлёт и страшное падение

Клада, взятого у вожака волко — людей, хватило на то, чтобы полностью заменить старые укрепления, опоясывающие обсерваторию, с незапамятных времен. Мы возвели самые настоящие, бревенчатые стены, по всем правилам строительства фортификационных сооружений, с глубоким рвом и крутыми башнями, обороняющими нашу новую цитадель.

Хватило денег на то, чтобы и само здание обсерватории превратить в небольшой, каменный кремль, расширив как общую площадь здания, так и внутренний двор, который надежно скрыли новые бастионы.

На этом деньги кончились, однако начало было положено. Пришлось искать новые источники финансирования, завершив строительство и первое обучение Алых Орденоносцев к году 1251 — у, году рождения моего первенца, Владимира.

Набрав самых способных учеников, мы отправились на заработки, вычистив близлежащие деревни от тёмных сил. От расшалившихся леших, кикимор, водяных, которые особо докучали живым людям, используя мелкую нежить как тренажер для нового поколения наших соратников.

Выбили и угнали в степи пару бандитских групп, терзавших дороги Рязанского княжества.

Мы заработали первую хорошую репутацию, и слух о нас полетел по всей Руси. На помощь пришло так называемое «сарафанное радио» и из уст в уста по городам и сёлам полетела весь о новой силе, возникшей на границе русских княжеств.

Миряне говорили, что новый, загадочный Орден ведунов, легко отдает своих соратников в наём. Вскоре, подобные новости долетели и до ушей знатных князей, которые выискивали всё новые и новые силы, для того, чтобы уничтожить конкурентов в бесконечных междоусобных конфликтах. А на войне, как говорят, все средства хороши.

И началось…. в 1252 году потянулись на границу Рязанского княжества, через лесную чащу и одинокие путники — авантюристы всех мастей, с просьбами разрешить им членство в новом Ордене. И целые семьи, которые считали, что поражены порчей или сглазом и даже многолюдные свиты знатных людей, чаще всего прикрывающих лицо от глаз других.

Некогда вымерший регион ожил, так как многие, получив отказ в найме, тут же оседали у стен новой крепости, чему мы не чинили препятствий, избрав маскировку обсерватории под православный монастырь, хоть это было и лишнее, так как особой скрытности в нашем местоположении не было.

Пошли и первые скромные доходы, которых едва хватало на то, чтобы перекрыть текущие нужды, добыть провиант, и сладить единую форму для всех, общим, определяющим элементом для которой стали ярко — алый плащ и эмблема на груди, которую я описывал в самом начале.

Нужно было что-то предпринимать и в 1253 году, взяв с собой пятьдесят отборных воинов и оставив хозяйство на Феофана и Сергия, а процесс обучения на Ярополка, мы отправились на заработки по всей великой Руси.

Поход завершился в следующем году, на протяжении которого мы были вынуждены ввязываться в мелкие войны между городами и торговыми людьми. Это было низко, но это было необходимо для общего развития Ордена, и поэтому, переступая себя, мы привезли из похода богатую серебряную казну, затеяв строительство с новой силой.

1254 год. Первые воины и ведуны, получив уникальные навыки, рвались в бой, за славой и богатством, что мы решили использовать себе по благо, отдавая особо подготовленных соратников в платное услужение князьям. Почти все они исправно платили семьдесят процентов полученного дохода в казну Ордена, выполняя мелкие, щепетильные поручения своих новых властителей.

Были и предатели, которые, сколачивая состояние, попросту растворялись в мире, поправ все договоренности. Их мы не винили, прекрасно понимая, что полностью контролировать всех послушников не имеем ни малейшей возможности — настолько многолюдным стал Орден за пять полных лет.

В 1255 году мы выкупили крепость в Киевском княжестве и в земле Новгородской, куда отправился Ярополк, мотивируя это тем, что ему хотелось бы дожить остаток лет своих на родной земле.

Теперь мы могли похвастать тем, что у нас были свои места в нескольких княжествах. Это дорогого стоило, а поэтому пришлось расширять спектр услуг, предоставляемых Орденом.

Мы стали выполнять и полноценные заказы и в 1257 году, по зову Александра Ярославовича участвовали в подавлении восстания в Новгороде, которое вспыхнуло среди населения по поводу политики, проводимой Великим Князем.

Наш тайный покровитель, к этому времени, занял самое высокое положение среди князей на Руси и никто не мог противиться его силе. В 1252 году, после второй поездки в Орду, Александру Ярославовичу Невскому достался и Владимирский престол, что делало его единовластным правителем всея Руси.

Он и раньше проявлял к Ордену видимую лояльность, но в 1257 году, когда мы в открытую поддержали его, противясь Новгородской смуте, Великий Князь стал лично курировать вопрос о финансировании Алого Ордена, на который рассчитывал опереться, в случае большого конфликта.

Я и не заметил, как алчность поглотила меня, вынуждая выискивать всё новые и новые формы дохода. Изначальные идеи забылись, замусолились в звоне серебряных и золотых монет. Реальная власть туманила разум, что вызвало ряд междоусобных конфликтов в цитадели Ордена, где часто моим решениям противились благоразумные Сергий и Феофан.

Воистину власть — худший, опаснейший наркотик! Она затуманивает разум, подсаживая на дурман всё возрастающего влияния и лишь немногие способны справляться с её соблазнами.

Очевидно, что повзрослевший Александр Ярославович, также не смог противостоять её влиянию, и был заинтересован только в личной силе.

К стыду своему признаю, что уже в 1258 году, принимая из рук Каны второго сына, а в 1259 году дочь, я думал лишь о том, как же мне обезопасить собственную семью, в погоне за своими интересами, забыв об интересах страдающего народа.

Когда твой брат только учился ходить, ты, Владимир, с малых лет получал невиданную подготовку от лучших учителей Ордена. К девяти годам ты бегал без устали, рубился деревянным мечом и настолько преуспел в магии, что намного раньше своего беспутного отца проучил своего первого лешего.

Я так гордился тобой, но всё не мог усмирить набранный мною же разгон, вынужденный пребывать в отъездах по десять месяцев в году.

В 1262 году наши соратники без зазрения совести подавили ряд восстаний в Ростове, Суздале, Владимире и Ярославле, которые возникли против сборщиков монголо-татарской дани и откупщиков, после чего весь процесс сбора дани передан русским князьям, что позволило достаточному количеству серебра оседать уже на территории Руси.

Это было крайне выгодно для многих властителей, что позволило потихоньку начать выправлять внутренние дела. Так, в очередной раз, на горе и крови народа, сильнейшие люди земли русской, выправили общее плачевное положение дел, не потеряв свою репутацию в глазах Великих Ханов Орды.

В этом же году первая тысяча Ордена учувствовала в составе литовских и русских дружин в сражениях с европейским конкурентом — Ливонским Орденом, где помогла одержать ряд убедительных побед.

В этом походе, от старости, умер мой добрый друг и соратник Ярополк. Это печальное для Алого Ордена событие произошло на обратном пути, после чего руководителем Новгородской цитаделью был избран неизвестный мне соратник Иван Вологодский, которого пришлось тихо устранить из-за разницы во взглядах.

С растущей властью и влиянием мы превращались в ту силу, которая была способна сдвинуть устоявшееся положение вещей. Что еще нужно было в век всеобщего хаоса и рабства? Только жесткие, четкие, страшные меры по скреплению расползавшихся союзов.

Мы поняли ценность магических знаний и везде стремились добыть оные. Мы поняли и ценность технологий, выискивая во всех концах земли достойные изобретения военного толка.

Все было до безобразия хорошо, и, признаться честно, я и думать забыл о предостережении Сета, пока один гонец, укутанный в чёрный плащ, под покровом ночи не принес мне письмо.

В нём Сет приветствовал меня как доброго друга и советовал сбавить обороты, ибо, по его мнению, Алый Орден стал слишком опасен для его планов. Он мягко намекнул, что в случае отказа будет вынужден принять ответные меры и моя сила и покровительство самого Александра Ярославовича, никак не смогут ему помешать.

Также он предлагал схему подчинения Алого Ордена его влиянию, в котором он фактически становился единовластным властителем, подле которого мы могли быть, разве что, как советчики и первые заместители, и лишь в этом случае он признавал наше право на жизнь.

Меня взбесило это письмо! Я считал, что полнокровная армия Алого Ордена сможет остановить любую силу, особенно обороняясь в цитаделях, абсолютно независимых от внешнего мира. Мы могли держать осаду десятилетиями, пользуясь современными технологиями и собственными знаниями, а поэтому, надеясь на помощь Великого Князя, я довольно резко отказал гонцу, отправив его восвояси.

14 ноября 1263 года Александр Ярославович, возвращаясь из Орды, почувствовал сильное недомогание и умер в городе Городце, расположенном на Волге. Смерть носила весьма загадочный характер, так как за день до этого без вести пропали четыре послушника Алого Ордена.

Данное происшествие насторожило меня и могло восприниматься только как вызов, брошенный хитрым Сетом мне лично. Дальнейшая жизнь подтвердила это.

Очередная поездка «по миру» летом 1264 года окончилась тем величайшим ужасом, который способен испытать только сильно любящий человек…

Пребывая в чрезмерной, опасной самоуверенности, я, во главе могучего отряда Алого Ордена, отправился в земли Новгородские, на границу с Литвой, где по уверениям нового Новгородского посадского Мстислава завёлся какой — то подозрительно сильный разбойник, который, как говорилось в грамоте, чуть ли не в одиночку мог разбивать многочисленные обозы своими тёмными умениями.

Ведун, обративший таланты свои во зло, был мне особенно противен (в чужом глазу занозу видим, в своём бревна не замечаем), а посему, несмотря на небольшую плату, предложенную за дело, пребывая в благостном расположении духа, я согласился выполнить заказ.

Приказав готовиться к отъезду поутру пятидесяти дружинникам Алого Ордена и десяти ведунам, которые входили в ту стадию обучения, в которой требовалась живая практика, а не голые теории, я пришёл в покои Каны, где застал свою жену в предельно расстроенном настроении, которое хмурилось из-за моего скорого отъезда:

— О, Гамаюн! — сказала мне моя возлюбленная половчанка со слезами в голосе, — я не вижу тебя долгими месяцами, сидя в четырех стенах, как пленница! Нет сил моих больше, дорогой мой муж. Совсем скоро зачахну.

Я улыбнулся, понимая, что виновен и действительно погряз в делах и заботах моей организации:

— Не грусти, Кана! — поспешил обрадовать я любимую женщину, — есть у меня предложение, от которого ты не сможешь отказаться. За детьми няньки присмотрят, так почему бы их красавице — матери, не сопровождать мужа в дальнем походе, как водиться у народа её? Наутро мы отправимся в земли Новгородские. И я приглашаю тебя с собой.

Что творилось в это время с взрослой, знатной женщиной, нужно было видеть. На целые минуты она превратилась в маленькую девчонку, которой неожиданно дали кусок сахара. Она пела и танцевала, а после, успокоившись, захлопотала по комнате, собирая нужный скарб.

Поцеловав Кану горячо в губы и оставив её одну, чтобы не мешать процессу сборов, я решил навестить и своих детей.

Полюбовавшись дочкой, понянькавшись с младшим сыном, я вошел в суровую, аскетичную келью Владимира, застав старшего сына за книгой.

Он коротко поприветствовал меня, встав на ноги и с достоинством отвесив земной поклон, и как ни в чём не бывало сел на своё место, продолжив чтение.

В этот момент я с ужасом осознал, насколько мало у нас точек соприкосновения и насколько я чужд родному сыну:

— Что читаешь, Владимир? — спросил я его подсаживаясь к нему на деревянные нары, застеленные тонким одеялом (предельную форму аскетизма требовала система тренировок, разработанная еще Ярополком, а потому, хоть старший сын и жил отдельно, к нему предъявлялись те же требования, как и к ученикам, живущим в казармах).

— Да вот, изучаю сочинения некоего Гермеса Герметиста о природе тёмных миров, соседствующих с нашим миром. Он говорит, что…

— Подожди… — несказанно удивился я услышанному, — когда это ты успел изучить язык древних? Это, вроде как высшая степень посвящения у нас в Ордене. Кто научил тебя?

— Сергий.

— Ну конечно, вариантов немного. Ох, плут. И много ли ты успел прочесть?

— Достаточно, отче. Прикажешь прекратить исследования в этих областях?

— Нет, отчего же. Коль ты нашёл способы получать оную информацию выучив древний и сложный язык, то я не могу препятствовать этому, по законам образования, принятым в Ордене. Но почему именно эта тема?

— О, отец! Когда ты приедешь из нового похода, я смог продемонстрировать тебе и практическую пользу полученного знания! Дело в том, что можно создавать тропы в иные миры, темного или светлого порядка, откуда получать силы столь необычные, что…

— Тебе же всего тринадцать лет, Владимир! — я слишком многое упустил в воспитании собственного сына, — это может быть опасно!

— Жизнь вообще опасна. Нас окружают враги, а весь Алый Орден держится только на твоем авторитете. Погибни ты в очередном походе и нас с братом и сестрой…

— Сберегут верные мне люди! Приди в себя, Владимир, все, что ты говоришь, не имеет под собой реальной почвы.

— Это ты приди в себя отец. Ты ослеп в своей гордыне, гонимый только жаждой найти нового покровителя. Ты забыл собственные идеи и принципы, на которые опирался Орден в самом начале.

И тут я совершил первую непростительную ошибку. Я вспылил, считая, что не мне должен читать нотации щенок, почувствовавший себя взрослым зверем. Вне себя от обвинений, я вскочил, и, стараясь, чтобы нашу ругань никто не услышал, холодным, стальным голосом вымещал на старшем сыне всю накопившуюся злость от речей, которые ранили своей правдивостью:

— Как же ты смеешь, родное дитя! Винить отца? Плохо же тебя воспитал покойный Ярополк! Да за такое нужно розгами хлестать, пока не образумишься!

В порыве нерациональной ярости, я тыльной стороной ладони зарядил старшему сыну по лицу, на что он даже не поморщился, с яростью взирая на своего родителя:

— Я понял твой урок, отец. Прости. Разреши продолжить? — еще более холодно ответил Владимир, и, не дождавшись ответа, вновь принялся за чтение, не обращая внимания на крупные капли крови, стекающие из разбитого носа.

Именно с сего дня и стали портиться наши и без того холодные отношения. И я был начинателем этого конфликта, хотя должен был прислушаться к твоему мнению, Владимир, как к мудрому совету…

В составе названного отряда до места назначения добрались быстро, с комфортом и без особых приключений.

Добравшись до нашей новой резиденции, построенной двумя годами ранее в городе Луки, мы встретились там с представителями нашего ордена, обсудив текущее положение дел. Там же нас и застала грамота Новгородского посадника, призывающая как можно скорее выехать до его палат. Что мы и сделали, раздав необходимые распоряжения.

Мстислав принял нас как дражайших гостей, и моя хваленая интуиция не выдала ни одного тревожного сигнала, пока мы вкушали богатые яства с Новгородского стола, под елейные речи посадника. Мою бдительность попросту усыпили люди, которых я безоговорочно считал своими союзниками, но как оказалось, после смерти Александра Ярославовича былые договоренности канули в лету.

Оставив Кану и двух ведунов в доме посадника, я отправился на границу с Литвой, чтобы собственноручно исследовать тракт, ведущий в Европейские царства, где, по словам посадника, орудовал чёрный ведун.

Помимо моих воинов, посадский, ни смотря на мои протесты, в знак доброй воли, собрал сильную дружину в двести мечей, которую предоставил мне в подчинение. Воины были угрюмы, молчаливы, но прилежно выполняли все мои распоряжения, а поэтому я подумал, что лишних рук не бывает в столь трудном, ратном деле.

Выведав у селян всю доступную информацию, я примерно выявил закономерность нападений, отправившись на ту милю пути, где они происходили наиболее часто, отдалившись от Новгорода на два дневных перехода.

Понимая, что дело не решиться сиюминутно, на опасном участке мы разбили лагерь, в котором беспечно ночевали до утра и, с первыми лучами солнца, разбившись на небольшие группы, принялись планомерно прочесывать берёзовый лес, где по моим прогнозам непременно должно было находиться хорошо замаскированное гнездо нашего противника.

Слухи всегда всё преувеличивают, что пробудило во мне пагубную привычку всегда умалять чужие слова и прогнозы. Так же я предполагал, что незнакомец в чёрном плаще действует не один, хоть и строит вокруг себя ореол загадочности, создавая легенду о своей неуязвимости и всесильности.

Также я строил предположения, что в этом районе могут орудовать представители другого, нового Ордена, информации о котором катастрофически не хватало на тот момент. Я только знал, что по соседству с Новгородским княжеством активизировал свою деятельность мощный, иностранный, свежий Тевтонский Орден, который только выходил на мировую арену, силясь повсеместно заявить о своей растущей силе.

Я многое предполагал, утруждая голову каскадами мыслей, но я не ожидал, что зло придёт от людей, которых я поклялся защищать от внешнего врага.

Видимо Мстислав хорошо проинструктировал своих людей, к тому же богато снабдив в дорогу множеством бочек с хмельными медами и винами, притуплявшими их эмоциональный фон.

Когда мы прочесывали лес, перемешавшись с людьми Мстислава, громкий крик ночной совы огласил дневную чащу и предатели, превосходящие нас числом, разом обнажили клинки, ударив в спину.

Бой был короток, полон путаницы и от того еще более яростен. Сражение привело практически к полному, взаимному уничтожению и лишь я, раненный в плечо, да еще два соратника, не обладающие магическими навыками, переводя дух, осматривали страшные последствия вероломного предательства.

Тела. Множество окровавленных, изуродованных тел русских повсюду. И хоть подобных картин я уже видел немало за свой век, но до слез, до глубины души поражало предательство Мстислава и то, что мертвецы, все без исключения, были братьями по крови.

Медленно отходя от битвы, я еще не до конца настроил рассудок на нужный лад, поэтому не мог холодно и адекватно мыслить, пребывая в боевом угаре. И тут, пользуясь моим замешательством, отодвинув морок, показался тот, ради которого мы прибыли сюда.

Вернее та…

Взмахнув кривым, сучковатым посохом, чёрная ведунья легко призвала восстать из небытия сразу десяток павших тел, вселив в них по своему велению, всю мелкую нежить окрестного леса.

Восставшие гули были практически невосприимчивы к ударам наших клинков. Они шли и шли вперёд, с закатившимися, белыми очами и, прижав к кустам, на моих глазах изорвали последних живых товарищей, стоящих подле до конца.

Лишь после того, как пал последний, я, стесненный его присутствием, вынул Кладенец, разрубив три тела напополам. Большего сделать не дали, прижав мою руку к твердому стволу берёзы, и спеленали меня своими мёртвыми конечностями по рукам и ногам.

Даже разрубленные напополам мертвецы, приблизившись на обрубках рук (удар пришелся так, что в большинстве своём отсек ладони восставшим гулям), они телами прижали мои ноги, выполняя команды своей хозяйки. И лишь убедившись, что я полностью обезврежен, чёрная ведунья раскрыла рот:

— Ох, прости, Торопка. Не по своей воле я чиню тебе великое зло, — неожиданно знакомый голос раздался из-под капюшона, огорошив крепче, чем удар обуха.

Я без труда узнал этот голос. И в одночасье понял все страшные последствия нашей запланированной врагами встречи:

— Так значит, Варвара, ради своей чёрной силы, ты предала Родину? Молодец. Сильна! Видна! Ты добилась истинного величия, что смогла обезвредить меня так легко!

— Я понимаю твой гнев, Гамаюн. Ты никогда меня не простишь. Об этом я просить не смею. Но тебя же предупреждали по-хорошему! Ты чересчур сильно поднял гордую голову и стал опасен даже Сету, а он чересчур опытный игрок, чтобы допускать твою присутствие на шахматной доске! Особенно, после пробуждения Кладенца. Особенно после отказа служить ему! Так что ты сам выписал себе смертельный приговор. Себе. Ордену. И своей возлюбленной с детьми.

— Кана! — прошептал я, понимая всю невозможную несправедливость текущего положения дел, — да я тебя…

Это был абсолютно новый уровень владения собственным кристаллом. Новый уровень способностей и возможностей, подхлёстнутый небывалой волной гнева, страха и отчаяния.

Грани кристалла закипели, чернея на глазах. Мне даже не нужно было шевелить руками.

Гули вспыхнули, обращаясь в пепел, разлетаясь прахом вместе с вековыми стволами берёз, и даже Варвара ничего не смогла противопоставить волне чёрного огня, получив тяжелые ожоги лица и тела. Успев выставить почти бесполезную защиту, она была далеко отброшена вглубь леса, рухнув без сознания в колючие кусты.

С ней я мог разобраться немедленно, но… Кана! Вот о ком я истинно беспокоился.

Я никогда не телепортировался по памяти, да еще на столь большие расстояния. Свои появлением, слегка не вписавшись в обеденный зал терема Мстислава, я обрушил потолок, разворотив часть стены, и абсолютно целым выбрался во двор, в ореоле мёртвого пламени.

Я был безумен, а поэтому видел намного дальше и намного глубже, чем обычно. Но я опоздал. Кана висела во дворе, на воротах, в назидание всем прочим врагам и союзникам Мстислава, вместе с изрубленными ведунами, охранявшими её.

Сняв любимую с ворот, обрубив ударом Кладенца веревку, обвившую нежную шею, я с собственной женой на руках шел по терему, выжигая любого, кто вставал на моём пути.

Мстислава я чувствовал. Он забился в погреб, и дико смердя страхом, молился своему Богу. Тщетно. Я был его Богом в этот момент.

Погибал он медленно и страшно, провариваясь, распадаясь по частям под дикий вой и плач сорванной глотки.

Насытившись местью, чувствуя, что пылающий терем вот-вот обрушиться, похоронив меня под обломками, я совершил еще более невозможный поступок, перекинувшись в Рязанское княжество, в саму цитадель Ордена, во внутренний двор где с треснувшим и абсолютно чёрным кристаллом всё еще сжимал в руках горсть пепла, оставшуюся вместо тела любимой.

И здесь был враг. Невозбранной оставался только кремль, опоясывающий древнюю обсерваторию. Пригород, всё прочее пространство цитадели Ордена, обуяло пляшущее пламя, которое потешаясь над людским горем, длинными языками поднималось над стеной.

Как символ целой эпохи разбитых надежд, телескоп обсерватории был оплавлен и искореженной трубой, блестя остатками драгоценного стекла, мертвым, чёрным провалом смотрел в дневное небо.

Глава 10

Полная смена ролей

Подняться по ступеням самостоятельно я уже не сумел, благо, что в абсолютно пустой обсерватории, случайным образом оказались несколько послушников, которые несли внутрь каменных помещений очередного раненного со стены, пораженного стрелой в ногу.

Именно они, следующим заходом, доставили меня в келью, уложив на чистые перины.

Весть о моём неожиданном возвращении быстро разнеслась среди рядов защитников, приподнимая дух, и уже спустя пятнадцать минут, после того, как моё измученное, покрытое потом и грязью, тело, коснулось кровати, подле меня уже стоял последний Хранитель обсерватории, с полным докладом о текущем, плачевном положении дел:

— Мы почувствовали неладное, и подняли тревогу, — мрачно поведал мне о недавних событиях выживший Феофан, — не смотря на то, что передние дозоры сплоховали, позволив наступающим монголам вырезать их без сигнала тревоги.

Голова Феофана была перевязана чистым тряпьем с потеками крови, а на правом глазу красовался огромный, кровавый синяк. Тем не менее, вопреки грозной обстановке, одет он был, как и всегда, то есть в длинный, просторный халат учёного.

— Выдало тысячу «бешенных» то, что обычная баба за водой пошла и издали завидела, как вырезают дозорных. Она тревогу и подняла. Пригород потеряли сразу. Крепость взяли, спустя два часа беспрерывного штурма. На стены лезли все — и шаманы, собранные со всех концов Монголии, и сами «бешенные», которые не бояться ровным счётом ничего. Ни бога, ни чёрта. Первый штурм погас у кремля, ценой неимоверных потерь среди личного состава. В том числе и Сергий пал у ворот, пытаясь противопоставить свою силу силе самого Сета. И он здесь, друг мой. А значит наше поражение — вопрос ближайших часов.

Было видно, как остро Хранитель переживал гибель старого друга, а поэтому пребывал в столь мрачном состоянии, в котором я не видел его за все долгие годы нашей дружбы. Впрочем, и я был чернее тучи, в изнеможении растекшись по перинам в своей келье, ибо последствия практически полной гибели кристалла, были тотальны.

Ни человек, ни ведун не выдержали бы такой натуги, однако невидимым стержнем, концентрируясь вокруг старого, душевного рубца, меня еще держала на этом свете сила столь древняя, что о существовании её можно было слагать легенды. Сила древнего рода атлантов.

Однако, старые раны, поддерживаемые за счёт энергий кристалла, не получая должной подпитки, резко обострились, почувствовавшись острой и ноющей болью по всему организму. Особенно ныл некогда сломанный позвоночник, от чего ноги практически не слушались своего израненного хозяина.

— Что тут творилось, Гамаюн! — продолжал вещать мне Феофан, — никогда еще земля не видела столь быстрой и страшной битвы, в которой сошлись колдуны и маги со всех сторон! И мы сдюжили первую волну, только благодаря жертве моего друга. Он один на один вышел с древним атлантом, вынудив его отступить, но выплеснул столько силы, что умер у меня на руках. Много веков его жизни кончились достойно. Но это был только первый акт осады. Враг откатился, чтобы выждать подкрепления и пойти на новый штурм. У нас осталось мало сил. Мы обречены, Гамаюн. Однако дети твои и самые младые воспитанники практически не имеют потерь. Они вместе с раненными бойцами внизу, в подвальных помещениях.

— А Владимир?

— Ты же знаешь своего гордого сына. Он на стене. И стойко принимает все тяготы первого сражения. Он даже убил…

— Не хочу знать, сколько, Феофан. Прости, — с кашлем, я приподнялся, оперевшись мокрой спиной на стенку кровати, — так рано! Ох, не ведал я, что старшему отпрыску придётся так рано измарать руки в крови. И всему виной моя излишняя гордыня, — избавившись от нового приступа, под обеспокоенный взгляд Феофана, я руками скинул голые, непослушные ноги на пол, собирая последние ресурсы организма для ходьбы.

Обречены.

Это слово раздалось в полупустом мозгу, возвращая к жизни не сильного ведуна, но слабого и противоречивого человека. Превозмогая дикую боль, я медленно, пошатываясь встал, преисполненный решимости действовать:

— Спасибо, что спас моих детей, Феофан! Век не забуду твоей услуги. Орден пал. Он горел ярко, но недолго, успев сотворить много разных дел руками своих послушников. Но Алый Орден это еще не всё, на чем держится наша жизнь. Завтра мы примем бой, дорогой Феофан, но уже без тебя. Собирай детей и ретируйся быстро. Как я понимаю, со стороны Северной чащи осадить крепость полностью невозможно, а посему, завтра, мы организуем прорыв, в которой уйдут дети. Будущее нашей страны.

— Не сдюжим, Гамаюн. Ты в такой форме…

— Обязаны сдюжить, Феофан. А теперь оставь меня. Мне нужен особый сон, в котором предстоит непростой разговор.

— Астральный мир ныне для тебя опасен, — встал и Феофан, и взял меня одной рукой за плечо, — не знаю, какие дела ты там затеял, и что решил выкружить, но обратно можешь не вернуться.

— Все будет хорошо. Вот только мне нужно средство, которое вы еще с Сергием изобрели. Погружающее в сон. После потрясений боюсь не уснуть.

Феофан все понял. Может даже больше, чем я предполагал. С потускневшим взглядом он приказал домовому принести нужное снадобье, и когда он выполнил приказ, собственноручно уложил меня обратно на койку, не смотря на мои протесты, и сам же влил синий, сладкий напиток мне в губы.

Уходя, Хранитель обсерватории бросил на меня странный взгляд, полный тоски, и, затворив скрипучую дверь, удрученно покачал головой.

Постыдный план складывался на ходу.

Под действием снадобья уснул предельно быстро. На помощь медикаменту пришла предельная усталость мнившего дня.

Тёмная Поляна встретила меня пустотой улиц, и тихим шепотом проклятых людей, запершихся в избах, чтобы не гулять по серому, мёртвому туману, полному зловещих призраков и картин, который навеки окутал это злачное место.

«Только бы она еще не успела очнуться!» — надеялся я на бессознательность Варвары, понимая, сколь серьезный удар нанес ей своей вспышкой гнева.

И к великому счастью, она была обнаружена там же, сидя на телеге и прикрывая одной ладонью обезображенное ожогом лицо:

— Варвара! — обратился я к ней, чувствуя, как тяжело мне удерживать своё сознание в пространстве сна, а поэтому пришлось сразу перейти к делу, — если в тебе еще жива та девчонка из Дормисловой Поляны, и если тебе действительно важно, чтобы я простил тебя, мне нужна твоя помощь… Я хочу…

— Встретиться с Сетом? — из тумана выступил древний атлант, пребывая в своей настоящей форме высокого мужчины, с неестественно вытянутой головой, — я знаю, и я здесь. Но не слишком ли поздно ты возжелал увидеть меня?

— Что ты делаешь здесь?

— Своим ударом чёрного пламени ты чуть ли не отправил Варвару к праотцам. Я пришёл забрать её из лап Морены, — Сет держался величаво и надменно, понимая, что я ему ныне не опасен, — Это все, что ты хотел спросить?

— Нет, — мне с трудом удалось пересилить себя, чтобы сказать следующее, — пощади меня и моих детей, Сет. Ты итак дал понять, что я не прав, и что я напрасно отвергал твоё предложение перейти на твою сторону.

— Похвально, — слегка улыбнулся древний атлант, удивляясь моей покладистости, — но у всего есть своя цена в разное время. Раньше я предлагал тебе достойную сдачу. Сейчас условия немного иные.

— Какие же? Распустить Алый Орден?

— Нет, что ты! Твоё детище принадлежит тебе по праву, является идеей и мне не нужно. Я даже сохраню тебе обсерваторию и немалую казну. Я позволю остаться тебе в услужение и ста ученикам. Но прочие, а их по моим подсчетам осталось около двухста, уедут со мной в Орду. И это только первое условие сдачи.

— Каково второе?

— Ты собственноручно убьешь Феофана…

— Это неприемлемо.

— Ух ты, какой принципиальный! Подумай, Гамаюн. И подумай хорошо. Твой отчаянный план по прорыву в Северном направлении читаем также хорошо, как чёрный текст на дорогом листе бумаги при дневном свете!

«Как? Откуда?» — пронеслось в голове. Мой враг был воистину велик и либо считывал все вероятности, либо мог читать мысли.

— Ты смотришь так недоуменно, — продолжал древний атлант, приблизившись к телеге с Варварой, — В твоих глазах вопросы. Откуда я это знаю? Все просто. Для этого не нужно даже читать мысли, ибо, будучи на твоем месте я бы мыслил ровно также. Поэтому в случае отказа твоих людей перебьют с особой жестокостью при первой же попытке прорыва.

Неестественно длинной рукой он погладил девушку по голове, от чего она вздрогнула и задрожала, как осина под порывами ветра. Моя бывшая возлюбленная явно боялась своего нового хозяина, не смотря на теплое отношение к ней и покровительство.

— Но я не смогу. Феофан сделал мне столько добра…

— Это уже лучше. Сомнения есть фундамент будущего согласия. Тогда я войду в твою голову, завладев телом и сам все устрою. Ты будешь только наблюдать.

Сет щелкнул пальцами и на туманной площади появился исхудалый, измученный Урянгутай, которому хозяин позволил почувствовать несколько часов свободы.

Молодой, некогда сильный сын Субудая был полностью сломлен морально:

— Не соглашайся, урусут! — зашептал призрак окровавленными губами и в глазах его застыло вечное безумие, — он сам дьявол во плоти! Никто из живых не способен мыслить так, как он! Никто! Он потешается над нашей природой, играя в угоду самому себе! Чужая боль и страдания дарят ему наслаждение. Он мастер утонченных пыток е тела, но души. Поэтому ты жив, и будешь жить….

— Заткнись! — Сет махнул рукой, и душа Урянгутая, с воем, скрылась во мраке улицы, — напоминаю, у тебя нет выбора.

— Будет третье условие?

— Будет. Меч-Кладенец, принадлежащий моему врагу, должен быть уничтожен. И когда его клинок, по твоему приказу, раствориться в воздухе, я войду в крепость на правах победителя, чтобы принять твою сдачу на глазах твоих же подчиненных. Так что, по рукам?

— По рукам, — прошептал я, в предельной форме стыда и презрения к самому себе, опуская глаза, — но как ты узнаешь, что меч уничтожен?

— Ты принесёшь мне его сюда.

— Вряд ли я смогу уснуть после совершенных злодеяний. Лекарства я больше не припас.

— О, не волнуйся. Я по своей воле вхожу в мир снов, буквально по щелчку пальцев. Я оставлю тебе эту способность, когда покину твой разум. Щелкни перстами обеих рук одновременно и твой разум тут же накроет пелена сна. Считай, что это мой подарок для твоего немощного тела и разрушенного кристалла души. Не слышу благодарности!

— Спасибо…

— Ну, вот и хорошо, Гамаюн! Сразу бы так. А теперь действуем быстро. Когда Феофан умрет, я верну контроль.

Сет проснулся за меня, с интересом оглядывая обстановку.

Вот что значит быть захваченным иной сущностью! Мой разум, сжавшись в размерах, забился в самую глубину черепной коробки, глядя на мир через узкие прорези глаз, видных в страшном отдалении.

Древний атлант встал с кровати, с опаской приглядевшись к загудевшему мечу-кладенцу в углу, который представлял для него смертельную опасность. Убедившись, что вокруг пустынно и тихо, он вышел за дверь кельи, неторопливо проследовав по коридору. Затем спустился по лестнице в главный зал, где, осмотревшись по сторонам, из великого мельтешения кристаллов, выбрал один, большой и светлый, принадлежащий Феофану. И этот кристалл был ближе всех.

В помещениях обсерватории было абсолютно пусто, не считая раненных, опущенных в подвальные залы. Все, кто мог держать оружие, ныне находились на стенах, в ожидании последней атаки врага.

Но враг уже был внутри.

Дверь, подчиняясь жесту руки, легко отворилась, впуская мертвеца внутрь лаборатории Хранителя обсерватории.

Древний ученый, облаченный в белый халат и фартук, стоял спиной к дверному проёму, и что-то смешивая в стеклянных колбах, был совершенно не удивлен моему появлению:

— Я ждал тебя. Почувствовал твоё появление. Значит, Гамаюн предпочел сдаться?

— Для тебя это удивительно о, первый гипербореец? Ты же знаешь. Природа людей изменчива. Я вижу, ты не удивлен. Если бы ты верил Самославу, то паковал бы пожитки, готовясь к прорыву.

— Да, уходя от него, я понимал, что он пойдет на мировую, соглашаясь на постыдную сдачу. Поэтому решил заняться более достойным делом, а именно опытами, чем приготовлением к бегству, которое не будет совершено никогда. А ведь у нас был шанс…

— Мизерный.

— Но был.

— Будешь сопротивляться?

— Не вижу смысла, Сет, — Феофан обернулся, и глаза его были преисполнены тоски, — Сергий умер без страха. Я умру так же. Не хочу глупой возней разнести драгоценную лабораторию. Если можешь, сохрани её и тогда я смирно приму смерть.

— Хорошо, Хранитель. Я обещаю.

С ужасом, с неслышными мольбами о прощении, я наблюдал, как Феофан неторопливо расставил драгоценные пробирки, и, обтерев руки о белый фартук, отошел к каменной стене. Также неторопливо древний ученый снял халат, и, оставшись в простой одежде, принял удобную, горделивую позу, ожидая обещанного умерщвления.

— Сделай это быстро, — презрительно попросил он древнего атланта, — и передай от меня сердечный привет Гамаюну, ибо он не ведает, что творит. Он предал саму идею Ордена и идею дружбы.

Сет улыбнулся и взмахнул рукой.

На секунду хранитель замер, а затем медленно рассыпался в прах, не издав ни единого звука и немедленно, малый удар в бок сотряс древнего атланта, оставив небольшой ожог на боку.

Вот уж от кого я не ожидал заступничества и атаки! В полном молчании, маленький домовой завился вокруг древнего атланта, разя его посредством своих мизерных сил.

Но он был только мухой для древнего мертвеца. Выудив его из воздуха после очередной телепортации, он легко схлопнул маленький дух ладонями, чем обратил его астральную плоть в серый туман абсолютного истирания.

Лишь после этого обладание собственным телом вернулось ко мне, толчком кинув к процессам управления организмом и собственному отчаянию.

«Нельзя раскисать. Нельзя!» — шептал я, находясь на грани безумия, с трудом направляясь в свою келью — «можешь покончить жизнь самоубийством, но несколько позже. Пока ты. Должен. Спасти. Своих. Детей. И. Уничтожить. Меч».

Самая сильная мотивация пульсировала в моей голове, и каждый шаг был целым подвигом для израненного тела. И тут, когда я уже был готов уподобиться собаке, чтобы, опустившись на четвереньки, ползти в свою келью, ко мне на помощь пришёл ты, о мой дорогой Владимир.

— Отец, что с тобой? — за спиной раздался возглас и в задымленных коридорах я с трудом узнал твой окрепший силуэт, — тебе дурно?

— Почему ты не на стене, сынок?

— Почувствовал неладное. Я обозревал округу и увидел странный кристалл в здании. Пришёл проверить, но видимо ошибся.

— Нет, всё хорошо сынок. Ты молодец. Где брат с сестрой?

— Помогают внизу, перевязывать и врачевать раны, по мере своих малых сил. Сейчас каждый при деле. Так просто мы не сдадимся! Не волнуйся и набирайся сил!

Прекрасно понимая моё состояние, сын перекинул мою руку через плечо, подперев мускулистым, тренированным телом и, не жалуясь на свою судьбу и не задавая лишних вопросов, повел меня в келью.

Осторожно опустив на кровать своего немощного отца, он спросил:

— Что-то еще нужно, отче?

— Да, Владимир. Подай клинок. И после жди за дверью. Ты мне нужен.

— Но стены…

— Верь мне, сынок, ибо только что я принял страшный грех, чтобы вы могли жить. Приму и еще.

Меч оказался у меня в руках, а тело Владимира так близко. Нарушив очередную клятву, я, приобнял сына за плечи и ни говоря, ни слова, аккуратно ввел лезвие в грудь так, чтобы едва коснуться кристалла души.

Твои глаза, полные непонимания, пронзила чёрная вспышка. Это чуждая, древняя энергия, истекая из моего кристалла, вливалась в твою душу, отныне делая тебя старшим в иерархии Алого Ордена.

Я, не желая продолжения собственной жизни, надеялся лишь на одно. Что ты исправишь ошибки отца, распорядившись своими великими ресурсами иначе.

Когда сила истекла без остатка, я вынул нож и опустил твоё бессознательное тело подле себя на кровать, надеясь, что тебя успеют спасти.

Всё. Никакого щелчка пальцев обеих рук. Я был почти мёртв. И совершенно самостоятельно провалился в туманную тьму персонального ада.

— Ты пришел убить и меня? — шепнул меч — Нарсил внутри моей головы, задержав падение в бездну, и в словах его чувствовалось холодное презрение, — как только что убил доброго друга?

Клинок имел и обратную связь. Только он поддерживал распавшуюся душу хозяина от падения в пропасть.

— Откуда ты знаешь? — поразился я осведомленности клинка, чувствуя, как влечет меня к себе тёмная яма смерти.

Впервые я настолько близко приблизился к самой Морене. Холодной, большой, бесстрастной богине иного мира.

Нарсил представился мне молодым мужчиной — атлантом, который встал на пути огромной фигуры, облаченной в чёрный плащ. Из-под непроглядного капюшона, мерцали синие глаза полные осуждения. Они служили безмолвным приговором лично мне, ибо видели все мои прижизненные деяния. И лишь Кладенец питал пыль в моей душе, поддерживая капли жизни:

— Наши души связаны, Гамаюн, не смотря на разную природу. И я чувствую намного больше, чем ты. Такой ямы обреченности, которая возникла в твоей душе, я доселе не видел никогда. Оно и понятно. Согласиться на смерть двух существ, которые были тебе дороги, в обмен на жизнь сыновей и дочки. Но откуда ты знаешь, что Сет сдержит слово?

— У меня нет выбора. У меня нет союзников, чтобы продолжить борьбу.

— Выбор есть всегда, человек. Я распадусь, по твоему приказу и моя душа будет следовать правилам этой Вселенной, то есть оставаться подле своего праха ровно три дня. Именно поэтому я смогу помочь тебе в послесмертии. Мы вместе пойдем в Тёмную Поляну, где ты отдашь меня, но только не Сету, а Варваре.

— Почему именно ей?

— Потому что только у неё осталась воля к сопротивлению. И она верна своему слову больше чем ты.

— Не понял…

— И уже никогда не поймешь, а если всё осознаешь, один чёрт будет слишком поздно. Не тяни, Гамаюн. Отдай приказ.

— Я приказываю тебе, Нарсил, убить себя. Ты свободен.

— А теперь нам нужен сон.

Вспышка и грохот сотрясли своды кельи, и меч атлантов осыпался мне на грудь раскаленным пеплом.

Сжав мою руку, Нарсил сам кинулся в астрал, переносясь вместе со мной в Тёмную Поляну.

Сет приветствовал меня, радостно раскинув руки, как старого, доброго знакомого:

— Ну, вот и все, Гамаюн, а ты боялся! Вижу, что ты всё равно слегка поступил по-своему, успев передать силу сыну. Но я не злюсь! Пусть носит, ибо мне не жаль совершенно.

— Прими клинок, великий Сет, и исполни свои обещания! — осторожно приближаясь, я поднял клинок над головой, чем вызвал явное неудовольствие у представителя древней расы.

— Стой на месте, Гамаюн. И передай клинок Варваре. Для этого я и держу её здесь несколько часов кряду! Ну же, любовь моя, смелее.

Рукой, он подтолкнул Варвару в мою сторону и она, наконец, опустила руку от лица. Ни смотря на гнев, я внутренне содрогнулся. Чёрное пламя настолько изуродовало лик, что буквально стерло милые черты девы, оставив после себя единое пространство спекшейся кожи.

Понимая, что она отныне будет пребывать в теле уродины, Варвара отчаянно зашептала:

— Не смотри! Прошу!

И переняв клинок, отправилась к своей телеге.

Теперь Сет, без страха, выступил мне навстречу, окончательно радуясь моей капитуляции:

— Всё, Гамаюн! Я верну тебя к жизни, и ты отдашь приказ открыть ворота и невозбранно пустишь меня в кремль!

Чтобы слова не расходились с делом, древний атлант по мановению руки, состряпал внутри меня жалкое подобие былого кристалла, достаточного лишь для того, чтобы худо-бедно существовать. Пародия на былую силу…

— И когда я войду, то…

Договорить Сету не дали.

Гром сотряс Тёмную Поляну.

Гром и тысячи молний, вспыхнули в одночасье.

Молнии, разогнали тьму, порождая ветер.

Ветер, который изменил само пространство.

Щурясь от яркого света, я понял НЕВЕРОЯТНОЕ. Варвара, поправ все договоренности с Сетом, не смотря на общих детей, погрузила клинок глубоко в грудь атланта, отчего последний со стоном упал на колени.

Маска самодовольства и бахвальства была стерта с его лица и Сет, неестественно длинными руками, зажал страшную рану в груди, из которой торчало лезвие кинжала.

Враг взвыл и на вой его вышли посмотреть ошарашенные обитатели Тёмного ада — их лица, обезображенные вечным разложением, показались над заборами, упиваясь невиданной картиной в холодном мире астрала.

Торжествуя, из глубины освещённой бледным сиянием улицы, смеясь смерти мучителя, шел Урянгутай, к которому вернулся прежний облик багатура, от чего он с удовольствием играл в мощных руках обнаженным клинком ятагана.

Сблизившись с Сетом и дождавшись, пока атлант рухнет на колени, мёртвый гипербореец взял поработителя за подбородок, и, резко вздернув голову вверх, с полного оборота резанул Сета по тонкой шее, наслаждаясь булькающим звуком крови, хлынувшей на пыльную площадь.

Удовлетворившись местью и презрительно оттолкнув врага ногой, Урянгутай отсалютовал мне мечом и растворился в воздухе.

После чего на Тёмную Поляну вновь нахлынула тьма, ставшая непроглядной.

— Но как? Почему? — спрашивал я Варвару, к которой медленно возвращался её прежний облик прекрасной девы.

— Ты вроде мудр, Гамаюн. Но не мог осознать главного. Ни ты, ни мой отец. Я не предавала Русь. Не предавала тени убиенных соотечественников. Все это время я терпеливо ждала тот момент, усыпляя бдительность Сета, когда моя рука нанесет смертельную рану.

— Но у вас общие дети…

— Они будут жить в достатке. И они воспитаны как простые люди. Сету было не до няньканья с ними. По большому счёту они ни в чём не виновны, но оставить древнего мертвеца в нашем мире я не могла. Любить он не научился, а я для него была всего лишь сосудом для экспериментов…

Варвара подошла ближе и погладила меня по голове, играя волосами.

— Ох, Торопка — расторопка. Вечно ты спешишь все познать и всё успеть. И спеша делаешь очень много ошибок. Жизнь… она более степенна и расчётлива, чем ты можешь вообразить… И мне жаль тебя, но помни, все грехи можно замолить…

— Даже столь страшные? — я поднял вверх глаза, полные слез.

— Да. Ибо все они были совершены ради любви. Любви к своей женщине, любви к детям. У тебя есть шанс, вернуться в Светлую Поляну, где я буду ждать тебя…

— Разве ты не выжила?

— От черного пламени не выживает никто. Да я и не хотела. Не существовать же мне до конца дней моих головешкой! — Варвара легко и звонко рассмеялась как когда-то, — ну все, мне пора, Гамаюн! Спасай сына и очень много думай над своим поведением, иначе больше не свидимся.

Тепло улыбнулась Варвара и растворилась в воздухе, чтобы больше никогда не спускаться в это злачное место.

Растворился и меч, полностью удовлетворенный обстоятельствами своей кончины.

Остался только я и из туманной темноты на меня медленно надвигалась фигура Богини.

— Иди прочь, человек. Твоё время не настало. Ты проживешь долгую жизнь, но выйдя из тёмной поляны, полностью лишишься силы. Иди прочь.

Мир перевернулся, заставляя меня осесть на кровати подле израненного Владимира.

Лишившись руководства, монгольские воины отступили, под ликование дружинников и ведунов Алого Ордена, которые так и не изведали, какой ценой великих жертв досталась странная победа летом 1264 года.

Но дальнейшая история уже не будет историей моей. Находясь в теле обычного, немощного мирянина, отныне, я мог освещать только события, видимые мною из окна кельи, а это не так интересно для внимания привередливого читателя, привыкшего к невероятным историям моей жизни.

Скажу только одно. Вплоть до 1281 года, формально являясь Воеводой Ордена, я не пропускал ни дня, чтобы в жаркой молитве не испросить прощения у погубленных людей.

И по малой капле, горе и ощущение греховности, растворялись в понимании новой силы. Силы искренней молитвы.

И обычный человек силён изрядно, коль безоговорочно верит в свои деяния. В силу своих слов. В силу мыслей.

Мы формируем окружающие нас миры под стать и в угоду нашему мышлению, а посему, под конец жизни, во снах, на горизонте забрезжило призрачное видение Светлой Поляны, где мне приветливо махали, издалека, две женщины — моя дорогая и горячо любимая Кана, и великая подруга детства, пресветлая Варвара, чей удивительный подвиг я постарался закрепить на страницах данной повести.

Пришла пора, уходить… И ухожу я без жалости, но с надеждой, ибо сил не хватает даже для того, чтобы поставить точку собственной рукой, а поэтому не вижу смысла держаться за бренное тело, которое еще можно было бы поддерживать в относительном порядке пару — тройку лет, благодаря медикаментам Феофана. Но смысл? Это против природы.

Теперь, пребывая на грани исчезновения из физического мира, я мало о чём сожалею.

Жизнь чересчур непроста, чтобы пройти её безгрешным. Для этого нужно было отринуть любое житейское стремление, всецело погрузившись в тишину монастырской жизни, что тоже является, по сути, грехом, при тех обстоятельствах, что терзали моё Отечество в век великих потрясений.

Я не остался в стороне и прошёл дорогу полную проб, подвигов и ошибок.

Теперь, в далекий путь отправляешься и ты, мой дорогой сын Владимир. И пусть эта повесть послужит тебе примером.

Я прощаюсь с вами навсегда.

Подпись. Гамаюн Самослав. Сын Ульва. 5 число месяца Цветня 1281 года от рождества Христова.

Эпилог:

Первое письмо Владимира, сына Гамаюна из рода Самославов

Сегодня, светлым, ясным, осенним днем моего отца, Гамаюна Ульвовича из рода Самославов не стало.

Ушел отец тихо, спокойно, без лишней суеты, поднявшись после обедни в свою келью. Его нашли ближе к вечеру, за рабочим столом, к которому он нашел силы подойти, но так и не смог взять гусиное перо, чтобы начертать последние строчки распоряжений и приказов.

Хотел ли он составить очередной указ или грамоту? Хотел ли он написать письмо или внести поправки в своё многостраничное послание, лежащее подле тела? То нам неведомо. Известно лишь одно — Русь покинул великий воин и ведун, всю свою жизнь посвятивший тому, чтобы изгладить ошибки молодости.

Получилось ли у него это? Лишь отчасти. Слуги Сета и его сыновья по-прежнему сильны и скрываются на просторах великой Орды, сплоченной под знамёнами новых ханов. Русь по-прежнему нестабильна, раздроблена и на своих просторах носит невероятное количество внутренних, скрытных врагов.

Даже за два десятилетия Алый Орден так и не отошел от последствий битвы у цитадели, и я принимаю бразды правления над значительно ослабшим братством, лишившимся всех крепостей в иных княжествах, к тому же, после смерти отца, разобщенного внутренними раздорами и противоречиями.

Я не боюсь трудностей, ибо меня готовили к ним. Я уверен, что не пройдет и пары лет, как Алый Орден восстановит все нарушенные набегом связи, пополнит казну и будет готовиться к окончательной, финальной битве за освобождение и объединение Руси.

В отличие от своего отца я менее сентиментален и более суров по нраву. Отсутствие матери, строгие учителя и телесные наказания ужесточили нрав, сделав внутреннюю суть крепкой как кремень, за что я боготворю и ненавижу собственного родителя.

Мои малый брат Мирослав, зная мою суть, ушёл в бега, переметнувшись на сторону противника, едва известие о смерти родителя коснулось его ушей. Подле меня, за моей спиной, осталась только молодая сестра Анна, записывающая эти слова на бумагу, как итог великой, но странной жизни Гамаюна.

Я начну и завершу и свою повесть, но это произойдет не сейчас, а на склоне лет, когда мой опыт станет достаточно осмысленным, чтобы передать его на бумаге достойно, следуя правилу предельной честности, а пока я слишком молод для этого, и окружен множеством проблем.

Я слышу, как ропщут мои недоброжелатели, подстрекая легковерных людей на переворот и присвоение власти Мирославом над Алым Орденом. Они как тараканы перемещаются из палаты в палату обсерватории, выискивая новых союзников на ночную вылазку и нет подле меня людей, подобных Феофану и Сергию, способных их остановить.

Я не боюсь их. Моя сила велика. Сила сестры велика. Моими ушами и глазами уже давно стал новый домовой обсерватории, которого пришлось завести и всему обучить.

Сегодня ночью все свершиться. Я не посрамлю честь отца и достойно приму бой. И если дело выгорит, и моя жизнь не прервется в эту светлую ночь, то о моей жизни, дорогие потомки, вы узнаете в совершенно другом, многостраничном послании.

Ну, с Богом… Вселенная благоволит отважным! Мироздание подстраивается под решительного! Обстоятельства прогибаются под действием!

И отдавая честь древним традициям, как сын своего отца, как продолжатель варяжского рода, я, следуя правилу последней песни и стиха, оставляю заветом эти строчки, влаживая в них всю силу, накопленную годами:

Я чувствую близкую драку —

Враги притворялись друзьями

Кинжалы, блеснувши из мрака

Горячую сечь предвещали.

Я стоек, решителен, быстр

Я годы потратил на дело

В небесном мерцании искр

Пойду на противника смело.

Сестра, стоя рядом со мною —

Мой друг и надежный соратник

Я жажду скорейшего боя

Как жаждет убежища странник.

Страна моя, Русь золотая!

Березы в усладе осенней,

Коль пасть — то тебя защищая

Под отзвуки песни последней!

Послесловие автора

Уважаемый читатель! Обращаюсь к тебе после завершенного труда.

Мне очень важна обратная связь. Оценки, скачивания, отзывы. Все годиться автору, только начавшему путь в этом удивительном деле сочинительства.

Поэтому, не потрудись же хоть чем-то отметить своё прочтение, дабы безмолвие не увело меня прочь от тех книг и серий, продолжение которых ты бы хотел видеть.

С предельным уважением. Писатель.

Контакты

Контакт: https://vk.com/veganamaia

Группа творчества ВК: https://vk.com/vologdinveganamaiaivan

Одноклассники: https://ok.ru/ivanveganamaiavologdin

Facebook: https://www.facebook.com/profile.php?id=100007514407533&ref=bookmarks

Поэзия: http://www.stihi.ru/avtor/veganamaia

Проза: https://www.proza.ru/avtor/veganamaia

Поддержка проекта:

ВТБ: 2200 2408 4523 5932

Сбербанк (жена): 5336 6900 1604 5769

Прочие книги:

На краю Бытия. Переплетение миров.

На краю Бытия. Последний оплот человечества.

Имя нам легион. Чертово Болото.

Имя нам легион. Паранормальный апокалипсис.

Стихи сибирского недопоэта.

Примечания

1

Подробнее о древней, гражданской войне атлантов, вы можете узнать в книгах «На Краю Бытия. Переплетение Миров», и «На Краю Бытия. Последний оплот человечества». Примечание автора.

Content

Иван Вологдин
Война Орденов
Время Орды

Часть первая Отрочество и юность

Пролог: Повесть временных лет

Глава 1 Становление ведуна

Глава 2 Первые заговоры

Глава 3 Правило воина

Глава 4 Начало нашествия

Глава 5 Из огня да в полымя

Глава 6 Воевода Небесного отряда

Глава 7 Смерть отца

Глава 8 Штурм Рязани

Глава 9 Рукотворные пещеры

Глава 10 Временно мертв

Глава 11 Евпатий Коловрат

Глава 12 Вечевой колокол

Глава 13 Месть за невиновных

Глава 14 Начало конца

Глава 15 Кощей Бессмертный

Глава 16 Незнакомцы приходят на помощь

Часть вторая Мужская пора и старость

Глава 1 Келья заброшенного монастыря

Глава 2 Годы заточения

Глава 3 Долгожданное исцеление

Глава 4 Неожиданное путешествие в Каракорум

Глава 5 Посольство Александра Невского

Глава 6 Встреча с далеким прошлым

Глава 7 Предостережение Сета

Глава 8 Сокровища оборотня

Глава 9 Стремительный взлёт и страшное падение

Глава 10 Полная смена ролей

Эпилог: Первое письмо Владимира, сына Гамаюна из рода Самославов

Послесловие автора

Примечания