Эдгар Берроуз

ТАРЗАН

Том шестой

Тарзан и человек-лев

I. СОВЕЩАНИЕ

Мистер Милтон Смит, заместитель начальника производственного отдела киностудии, проводил совещание. В глубоких мягких креслах удобно устроились шесть человек.

Кресло самого мистера Смита стояло за большим столом, но в силу своего пылкого темперамента и бурного воображения он редко садился в него. Будучи творческой личностью, мистер Смит нуждался в свободе и пространстве, чтобы точнее изложить свои мысли, поэтому даже это большое кресло было слишком мало для него. Проводя подобные совещания, он чаще расхаживал по кабинету, чем восседал за столом. При этом он жестикулировал руками так же быстро, как и говорил.

— Это будет поразительно! — убеждал он своих слушателей. — Никаких искусственных джунглей, никаких комбинированных звуковых эффектов, никаких беззубых старых львов, которых любой зритель в Штатах узнает с первого взгляда. Нет, господа! Все должно быть натурально!

В кабинет вошла секретарша и прикрыла за собой дверь.

— В приемной ожидает мистер Орман, — сообщила она.

— Отлично! Пригласите его, пожалуйста.

Мистер Смит потер руки и повернулся к остальным.

— Не иначе, мысль об Ормане была ниспослана мне свыше, — воскликнул он. — Вот человек, который сделает этот фильм.

— Вы как всегда прозорливы, босс, — сказал один из присутствующих, — это очень удачный выбор.

Сидевший рядом с говорившим мужчина наклонился и шепотом спросил:

— А я думал, что это вы предложили боссу кандидатуру Ормана.

— Ну и что с того? — ответил тот еле слышно. Снова открылась дверь, и в сопровождении секретарши в кабинет вошел высокий загорелый человек. Смит подошел к нему и пожал руку.

— Рад тебя видеть, Том, — сказал он. — Мы не встречались с тобой с тех пор, как ты вернулся с Борнео. Ты неплохо там поработал. Но я припас для тебя кое-что получше. Ты слышал о последнем фильме кинокомпании «Суперлатив Пикчерз» о приключениях в джунглях? О его кассовом успехе?

— О кассовом успехе слышу постоянно с тех пор, как вернулся, но самой картины не видел. По-моему, сейчас все бросились снимать фильмы о приключениях в джунглях.

— Видишь ли, фильмы бывают разные. Мы собираемся делать настоящий. В том «шедевре» все сцены были сняты в радиусе двадцати пяти миль от Голливуда, за исключением нескольких натуральных африканских, а о звуковом оформлении я уже и не говорю! — Смит состроил презрительную гримасу.

— А мы где будем снимать? — спросил Орман. — В радиусе пятидесяти миль от Голливуда?

— Нет, мой дорогой! Мы решили послать съемочную группу в самое сердце Африки, прямо в… э-э-э… Как называется этот лес, Джо?

— Лес Итури.

— Вот-вот, прямо в лес Итури со звукозаписывающей аппаратурой и всем прочим. Подумай об этом, Том! Ты будешь работать с натуральным материалом: настоящие туземцы, животные, звуки. Ты снимаешь жирафа и одновременно записываешь его звуки…

— Милт, для этого не потребуется звукозаписывающей аппаратуры.

— Почему?

— Жирафы вообще не издают никаких звуков, говорят, у них отсутствуют голосовые связки.

— Разве? Ну это я так, к слову. Но, возьми, например, других животных: львов, слонов, тигров. Кстати, Джо в сценарии описал большие стада тигров. Это понравится публике.

— Но в Африке тигры не водятся, — не унимался постановщик.

— Ты в этом уверен?

— Абсолютно, — ухмыльнулся Орман.

— Что это значит, Джо? — спросил Смит, повернувшись к сценаристу.

— Но, шеф, вы же сами говорили, что хотите видеть большие стада тигров.

— Да? Ну, Бог с ними. Сделаем большие стада крокодилов.

— И вы хотите, чтобы я все это снимал? — спросил Орман.

— Ну конечно! Наш фильм принесет тебе славу.

— В этом я сильно сомневаюсь, но все же принимаю ваше предложение, — я еще никогда не бывал в Африке. А грузовики со звукозаписывающей аппаратурой туда доставить реально?

— Мы как раз здесь и собрались, чтобы обсудить все эти проблемы, — сказал Смит. — Мы пригласили на совещание майора Уайта. Вы еще не знакомы?

После того как Орман и Уайт были представлены друг другу и обменялись рукопожатием, Смит продолжил:

— Майор опытный охотник и хорошо знает Африку. Он поедет с вами в качестве технического советника. Как вы думаете, майор, можно ли доставить звукозаписывающую аппаратуру в лес Итури?

— Сколько она весит? Если больше полутора тонн, то вряд ли.

— Вот тебе и раз! — воскликнул звукорежиссер Кларенс Нойс. — Каждая из этих установок весит семь тонн, а у нас их две.

— Это невозможно! — сказал майор.

— А генератор? — не успокаивался Нойс. — Его вес девять тонн!

Майор развел руками.

— Поверьте, джентльмены, это действительно невозможно.

— Том, ты сможешь сделать это? — спросил Смит и, не дожидаясь ответа, добавил: — Ты должен это сделать!

— Попробую, — ответил Орман, — но вам придется раскошелиться.

— Это само собой! — обрадовался Смит. — Теперь, когда все проблемы решены, позвольте мне рассказать о нашем фильме поподробнее. Джо написал потрясный сценарий. Итак, парень родился в джунглях и был воспитан львицей. Всю свою жизнь он провел среди львов и кроме них ни с кем не общался. Лев — царь зверей, а когда парень вырос, он стал царем львов и унаследовал власть над джунглями. Каков, а?

— Что-то подобное я уже где-то слышал, — отозвался Орман.

— Погоди, это еще не все, — продолжал Смит. — Самое интересное только начинается. Тут у нас появляется прекрасная девушка. Не замечая никого вокруг, она купается в лесном озере. А в это время мимо проходит человек-лев. Он еще никогда в жизни не видел женщины. Улавливаешь, Том, какой поворот сюжета? Публика будет в шоке!

Смит расхаживал по кабинету, изображая описываемую сцену. Сначала он показал купающуюся девушку, затем человека-льва.

— Ну как, здорово? — спросил он. — Джо великолепно все придумал.

— Он всегда отличался богатым воображением, — сказал Орман. — А кто будет играть этого человека-льва, свободно расхаживающего среди хищников? Он не сдрейфит?

— О, это настоящая находка! У него такая внешность, что все девчонки сойдут с ума.

— Не только они, но и их бабушки, — добавил один из участников совещания.

— Кто он?

— Он победитель марафона.

— Танцевального?

— Нет, чемпион по марафонскому бегу.

— Если бы эту роль предложили мне, я предпочел бы быть спринтером, а не стайером. Как его имя?

— Стенли Оброски.

— Стенли Оброски? — переспросил Орман. — Никогда не слышал о таком.

— Тем не менее, он существует. Подожди, посмотрим, что ты скажешь, когда увидишь его! Уверен, он справится с ролью!

— В каких фильмах он снимался? — спросил постановщик.

— Видишь ли, — ответил Смит, — это будет его первая роль, но фигура у него потрясающая. Я приготовлю для тебя все материалы о нем.

— А кто еще войдет в состав экспедиции?

— Главную роль сыграет Наоми Мэдисон, и…

— Гм-м-м, Наоми жарко на тридцать четвертой параллели, а на экваторе она просто растает.

— На роль ее отца, белого торговца, мы пригласили Гордона З. Маркуса.

— А он справится? Не слишком ли он стар?

— О! Он еще в хорошей форме. А белого охотника сыграет присутствующий здесь майор Уайт.

— Боюсь, для актера я слишком хороший охотник, — заметил майор.

— Полноте, — возразил Смит. — Все, что от вас потребуется, это быть самим собой. Так что не волнуйтесь.

— Пусть постановщик волнуется, — добавил сценарист, — ему за это деньги платят.

— И вешают на него всех собак, — буркнул Орман. — Но, Милт, вернемся к Наоми. Не спорю, она хороша в танцевальных номерах и в романтических фильмах о молодежи, но не представляю себе, как она будет выглядеть среди львов и слонов.

— Вместе с нею поедет Ронда Терри, которая будет ее дублировать.

— Бог мой! Да ведь Ронда сама может укусить льва, если ей прикажет постановщик. Кроме того, не забывайте, что она поразительно похожа на Наоми.

— Думаю, Мэдисон это сходство будет льстить, — сказал сценарист.

— Ошибаетесь, — возразил Смит.

— Ладно, будь по-вашему, — прервал его Орман. — Кто еще входит в состав группы? Кто мой режиссер?

— Билл Уэст.

— О'кей.

— Что касается материалов и участников экспедиции, то у вас будет человек тридцать пять — сорок. Кроме машин с генератором и звукозаписывающими установками вы получите двадцать пятитонных грузовиков и пять легковушек. Мы подбираем таких механиков и водителей, которые будут работать не за страх, а за совесть. Жаль, что ты не сам подбирал людей в экспедицию, но нам пришлось спешить. Все, кроме помощника постановщика, уже найдены. Его ты сможешь выбрать сам.

— Когда мы отправляемся?

— Дней через десять.

— Ну и жизнь, — вздохнул Орман. — Шесть месяцев на Борнео, десять дней в Голливуде и снова на полгода в Африку! Между командировками вы не даете мне даже побриться!

— Между выпивками, ты хотел сказать? — съязвил Джо.

II. БЕЗДОРОЖЬЕ

Шейх Абд аль-Хрэниэм и его смуглые спутники, сидя на своих низкорослых лошадях, молча наблюдали за тем, как две сотни чернокожих пытались перетащить платформу с генератором через илистое дно небольшой речки.

Неподалеку Джеральд Бейн, прислонившись к дверце вездехода, заляпанного грязью, беседовал с двумя девушками, сидевшими на заднем сидении.

— Как ты себя чувствуешь, Наоми? — спросил он.

— Ужасно.

— Снова лихорадит?

— Всю дорогу с тех пор, как мы оставили Джиню. Как бы мне хотелось вновь оказаться в Голливуде, но я больше никогда не увижу его: я умру здесь!

— Полно тебе! Это всего лишь простуда. Ты поправишься.

— Вчера ночью ей приснился дурной сон, — сказала вторая девушка, — а Наоми верит в сны.

— Замолчи! — воскликнула Мэдисон.

— А ты выглядишь прекрасно, Ронда, — заметил Бейн.

Ронда Терри согласно кивнула.

— Мне кажется, что я почти счастлива.

— Тебе бы лес валить, — съязвила Наоми, а затем добавила: — Ронда чисто физический тип, а мы, артисты, обладаем очень тонкой душевной организацией, и никому не дано понять, как мы страдаем.

— Лучше быть счастливой коровой, чем несчастной артисткой, — рассмеялась Ронда.

— Кроме того, она нарушает все договоренности, — продолжала Мэдисон. — Вчера мы должны были снимать первую сцену, но меня свалил очередной приступ лихорадки. Так она заменила меня даже в съемке крупным планом!

— Да, хорошо, что вы так похожи, — произнес Бейн. — Даже я с трудом вас различаю.

— Чего ж тут хорошего? — возразила Наоми. — Люди будут видеть ее, а думать, что это я!

— Ну и что? — спросила Ронда. — Это делает тебе честь.

— Делает мне честь? — переспросила Наоми. — Это разрушает мою репутацию. Ты неплохая девушка, Ронда, но не забывай, что я Наоми Мэдисон! Зрители привыкли к первоклассной игре, но они будут разочарованы и во всем обвинят меня.

Ронда снова улыбнулась.

— Постараюсь приложить все силы, чтобы не разрушить твою репутацию окончательно, — пообещала она.

— О, я ни в чем тебя не виню, — ответила Наоми. — Просто, одним Бог дает талант, а другим нет. Так что в том, как ты играешь, твоей вины нет, точно так же, как нет вины вон того шейха в том, что он родился арабом, а не белым.

— Это не шейх, а сплошное разочарование! — воскликнула Ронда.

— Почему? — поинтересовался Бейн.

— Когда я была девочкой, — ответила Ронда, — я видела Рудольфа Валентино в роли шейха. Вот это был шейх!

— Н-да, — согласился Бейн, — этому далеко до Рудольфа Валентино.

— А его спутники? Банда пьяниц и грязнуль. А я так мечтала, чтобы меня похитили благородные арабские разбойники!

— Я поговорю об этом с Биллом, — улыбнулся Бейн.

Девушка фыркнула.

— Билл Уэст неплохой режиссер, но он не шейх. В нем не больше романтики, чем в его кинокамере.

— Он парень с головой, — сказал Бейн.

— Согласна. Он мне нравится.

— Долго мы еще будем торчать здесь? — раздраженно спросила Наоми.

— Пока они не перетащат через это болото генератор и еще двадцать два грузовика.

— А почему мы не можем отправиться дальше, не дожидаясь их? Почему мы должны сидеть здесь и кормить мух и комаров?

— В другом месте мы будем кормить их с таким же успехом, — заметила Ронда.

— Орман опасается делить экспедицию на несколько групп, — пояснил Бейн. — Это опасный участок. Его предупреждали, чтобы он не заходил сюда. Туземцев никогда не удавалось покорить полностью, и они всегда начинали действовать снова.

На мгновение воцарилась тишина. Отгоняя насекомых, они молча наблюдали, как тяжелые грузовики медленно ползли по заболоченному дну.

Лошади арабов стояли на прежнем месте. Шейх Абд аль-Хрэниэм заговорил с находившимся рядом с ним человеком со злым взглядом.

— Этеви, — спросил он, — какая из этих белых женщин хранит тайну долины алмазов?

— О, Аллах! — неуверенно пробормотал Этеви. — Они похожи, как две капли воды, и я затрудняюсь сказать, какая именно.

— Но у одной из них есть карта? В этом ты уверен?

— Да. Карта была у старого белого, отца одной из них, но потом она забрала ее. Молодой человек, разговаривающий с ней, сам хотел убить старика и завладеть картой, но девушка опередила его. Теперь и старик, и молодой уверены, что карта утеряна.

— Но неужели девушка может так разговаривать с мужчиной, который хотел убить ее отца? — недоверчиво спросил шейх. — Ты ничего не напутал? Она беседует с ним дружески. Не понимаю я этих христианских собак.

— Я тоже, — согласился Этеви. — Они все ненормальные. То ссорятся и бранятся, то сидят рядом и смеются как ни в чем не бывало. Они думают, что делают все в тайне, а мы все время за ними наблюдаем. Я видел, как девушка взяла карту, а молодой человек ничего не заметил. Старик начал ее искать, но не нашел. Он сказал, что она потерялась и выглядел очень расстроенным.

— Все это странно, — пробормотал шейх. — Ты уверен, Этеви, что понимаешь их язык и знаешь, о чем они говорят?

— Разве я не работал с сумасшедшим белым больше года, когда он копался в песках Кейбара? Когда он находил осколки разбитого горшка, он радовался, как ребенок.

— О, Аллах! — вздохнул шейх. — Должно быть, клад очень велик, больше, чем сокровища Гаувары и Герейи, иначе они не взяли бы столько грузовиков, чтобы вывезти его.

Он задумчиво взглянул на противоположный берег, где стояли машины, дожидавшиеся своей очереди на переправе.

— Когда я должен похитить девушку с картой? — после некоторого молчания спросил Этеви.

— Время еще не пришло, — ответил шейх. — Торопиться не надо, они и так ведут нас к кладу. Белые глупы. Они думают обмануть нас, но мы не лыком шиты. Мы-то знаем, что съемки фильма служат лишь прикрытием истинной цели экспедиции.

Потный и заляпанный грязью мистер Орман остановился возле группы туземцев, державших веревки, прикрепленные к буферу тяжелого грузовика. Под мышкой постановщика висела кобура, но вместо оружия в ней покоилась бутылка виски.

По складу характера Орман не был ни грубым, ни злым. В обычных условиях он никогда не пользовался бы плетью. Мрачное молчание чернокожих должно было бы заставить его насторожиться, но лишь вводило в заблуждение. Прошло уже три месяца с тех пор, как они покинули Голливуд, но отставание от графика составляло уже два месяца, и могло случиться так, что им предстояло еще месяц добираться до места, где планировалось производить съемки. Его главную героиню мучили приступы лихорадки, которые могли вообще вывести ее из игры. Нездоровье уже отразилось на ее состоянии. Орману казалось, что все идет кувырком. А сейчас эти дикари, как он думал о них, уклонялись от работы.

— А ну-ка пошевеливайтесь, лентяи несчастные! — прикрикнул он.

Длинная плеть со свистом рассекла воздух и опустилась на плечи одного из них.

Молодой человек в безрукавке и шортах цвета хаки отвернулся и направился к автомобилю, где Бейн болтал с девушками. Передохнув в тени дерева, он снял шлем, вытер пот со лба и со внутренней стороны шлема.

Затем он подошел к вездеходу и присоединился к компании.

Бейн подвинулся, освобождая место возле дверцы.

— Ты неважно выглядишь, — заметил он. Уэст тяжело вздохнул.

— Орман сошел с ума. Если он не выбросит плеть и не перестанет пить, нам придется нелегко.

— Да, напряжение нарастает, — согласилась Ронда. — Люди больше не смеются и не поют, как это было раньше.

— Я заметил взгляд, который бросил на него Квамуди несколько минут назад, — продолжал Уэст. — В его глазах была не только ненависть, но и кое-что похуже.

— Подумаешь, — бросил Бейн. — Нужно приструнить этих ребят, а на место Квамуди Том может назначить другого.

— Времена рабства давно миновали, Бейн, и туземцы это прекрасно знают. Орман может заработать массу неприятностей, если они расскажут обо всем. А что касается Квамуди, не забывайте, что он настоящий вождь, и большинство членов этой банды — его соплеменники. Если он прикажет им бросить работу, они бросят. Что будет с нами, если они оставят нас?

— Ну а что мы-то можем сделать? — спросила Ронда. — По-моему, Том ни разу не спросил нашего совета.

— Наоми, ты можешь кое-что сделать, — сказал Уэст, поворачиваясь к девушке.

— Кто? Я? И что же я могу сделать?

— Том любит тебя. Тебя бы он послушался.

— Ну нет! Это ваши проблемы, у меня и без них забот хватает.

— Смотри, как бы наши проблемы не стали и твоими тоже.

— Чепуха! — воскликнула девушка. — Все, чего я хочу, так это поскорее вырваться отсюда. Сколько времени я еще должна торчать здесь и кормить комаров? Скажи, где Стенли? Я не видела его целый день.

— Наверное, человек-лев спит в своей машине, — ответил Бейн. — Знаете, как прозвал его старина Маркус?

— Как? — резко спросила Наоми.

— Сонная болезнь.

— Вы просто завидуете ему, — возмутилась Наоми. — Он сразу же стал звездой, а вам беднягам придется работать всю жизнь и получать жалкие крохи. Мистер Оброски — настоящий артист!

— Смотрите, мы начинаем движение, — воскликнула Ронда. — Видите сигнал!

Наконец, длинная колонна тронулась в путь. В головном автомобиле сидела вооруженная охрана, другая часть аскари прикрывала арьергард.

Часть людей стояла на подножках машин, но большинство шло пешком перед последним грузовиком. Среди них находился и Пат О'Грейди, ассистент постановщика.

О'Грейди не носил плетки. Он постоянно насвистывал одну и ту же мелодию и неутомимо выкрикивал распоряжения, которые никто из темнокожих не понимал. Но им нравились его манеры, его веселый нрав, и постепенно напряжение стало спадать. Мрачное молчание сменилось разговорами, но ни песен, ни смеха не было слышно.

— Было бы лучше, — заметил майор Уайт, идущий рядом с О'Грейди, — если бы этими людьми руководили вы. Мистер Орман со своим трудным характером не в состоянии ими управлять.

О'Грейди пожал плечами.

— Тут уж ничего не поделаешь.

— Он не желает меня слушать, — продолжал майор. — Он игнорирует все мои советы. С таким же успехом я мог бы оставаться в Голливуде.

— Даже ума не приложу, какая муха укусила Тома. Он отличный парень, и ничего подобного с ним раньше не случалось, — покачал головой О'Грейди.

— Но что не вызывает сомнения, так это то, что он слишком много пьет, — сказал Уайт.

— Думаю, это просто из-за жары и свалившихся на него забот.

Помощник был явно предан своему шефу.

— Во всяком случае, если это не изменится в скором времени, нас ждут крупные неприятности, — зловещим голосом произнес майор.

Было заметно, что он встревожен не на шутку.

— Возможно, вы и…

О'Грейди собрался было возразить, но его прервал оружейный залп, донесшийся от головы колонны.

— Боже мой! Что случилось? — воскликнул О'Грейди. Он бросился на звуки стрельбы.

III. ОТРАВЛЕННЫЕ СТРЕЛЫ

Человеческий слух весьма несовершенен. Даже на открытой местности люди не могут расслышать выстрел, сделанный на большом расстоянии. Но слух диких животных гораздо острее, чем у людей, поэтому звери, услышав ружейный залп, встревоживший Уайта и О'Грейди, на мгновение замерли, а потом благоразумно решили удалиться от этого опасного места.

Иной была реакция двух существ, лежавших в тени большого дерева. Один из них был могучий золотой лев с роскошной черной гривой, другой же был человек. Он лежал на спине, а лев держал лапу на его груди.

— Тармангани, — пробормотал человек. Лев тихо зарычал.

— Надо бы взглянуть, что там происходит, — произнес человек. — Может, сегодня, а, может, и завтра.

Он закрыл глаза и вновь погрузился в сон, который был нарушен этими выстрелами. Лев зажмурился и широко зевнул. Затем опустил свою огромную голову и тоже моментально уснул. Неподалеку от них лежал наполовину обглоданный труп зебры, которую они убили во время ночной охоты. Ни Унго-шакал, ни Данго-гиена еще не учуяли запаха мяса, поэтому они безмятежно блаженствовали, просыпаясь лишь для того, чтобы отогнать назойливых насекомых, либо от случайного громкого крика птицы.

Когда майор Уайт добежал до головы колонны, стрельба уже стихла. Он увидел белых и аскари, прячущихся за деревьями и тревожно всматривающихся в темноту джунглей.

На земле лежали два чернокожих солдата, пронзенные стрелами. Их тела застыли в предсмертной судороге. Наоми Мэдисон сжалась в комочек в кабине своего автомобиля, Ронда Терри стояла рядом с пистолетом в руке.

Уайт подбежал к Орману, который держал винтовку и пристально вглядывался в чащу.

— Что случилось? — спросил майор.

— Засада! — ответил Орман. — Эти бестии выпустили в нас кучу стрел и скрылись! Мы успели только мельком увидеть их.

— Бансуто! — воскликнул Уайт. Орман кивнул.

— Похоже, что так. Они думают, что могут напугать нас своими паршивыми стрелами, но я покажу этим грязным свиньям.

— Орман, это было предупреждение! Они не хотят, чтобы мы шли по их территории.

— А мне плевать на то, что они хотят. Будет так, как захочу я!

— Не забывайте, мистер Орман, здесь много людей, за жизнь которых вы несете ответственность, в том числе две белые женщины. Кроме того, вас предупреждали, что переход через страну Бансуто очень опасен.

— Я проведу моих людей и не волнуйтесь, за все я отвечу сам!

Голос Ормана звучал глухо, и все его поведение выдавало в нем человека, который понимает, что он не прав, но из-за своего упрямства не желает в этом сознаться.

— Будь по-вашему, — ответил Уэст, — но часть ответственности лежит и на мне. Не забывайте, что меня направили с вами в качестве советника.

— Вот когда мне понадобится ваш совет, тогда и будете советовать.

— Сейчас именно такая ситуация. Вы ничего не знаете об этих людях и о том, что можно от них ожидать.

— Тот факт, что мы были готовы к нападению и послали им вслед кучу пуль, послужит для них хорошим уроком, — возразил Орман. — Будьте уверены, они больше не посмеют сунуться.

— Хотел бы в это поверить, да не могу. Мы не увидели ни одного из них. Сегодняшнее происшествие — пример их обычной тактики ведения войны. Они никогда не нападают на открытой местности и крупными силами, просто-напросто они будут каждый раз подстреливать несколько наших людей, и вполне вероятно, мы никогда их не увидим.

— Если вам так страшно, можете вернуться, — буркнул Орман. — Я выделю вам грузовик и охрану.

— Разумеется, я останусь, — ответил Уэст. Затем он повернулся к Ронде Терри, которая все еще стояла с пистолетом в руке.

— Вам бы лучше сесть в машину, мисс Терри, — сказал он. — В кабине будет безопаснее. Не стоит рисковать понапрасну.

— Я слышала, что вы говорили мистеру Орману, — сказала девушка. — Вы уверены, что они и впредь будут действовать подобным образом?

— Боюсь, так оно и случится. Это их приемы ведения боевых действий. Не хотелось бы пугать вас, но необходимо соблюдать осторожность.

Девушка внимательно посмотрела на два трупа, застывших в странных позах.

— Никогда не думала, что стрелы убивают так быстро, — сказала она и невольно вздрогнула.

— Стрелы отравлены, — объяснил майор.

— Отравлены? — нотки ужаса послышались в голосе девушки.

Уайт заглянул в кабину грузовика.

— По-моему, мисс Мэдисон в обмороке, — сказал он.

— Это с ней бывает! — воскликнула Ронда. Она открыла дверцу машины и с помощью Уэста усадила актрису на сиденье. Пока Ронда оказывала первую помощь Наоми, Орман занялся организацией охраны и отдавал распоряжения окружавшим его белым участникам экспедиции.

— Держите ваши винтовки наготове. Поставим на грузовики по одному вооруженному человеку. Будьте постоянно начеку, при малейшем подозрении стреляйте без предупреждения! Билл и вы, Бейн, поедете вместе с девушками на подножках их автомобилей, с вами будут еще по аскари. Кларенс, ступайте в хвост колонны и расскажите, что тут произошло, Пату. Передайте ему, чтобы он усилил охрану и оставайтесь с ним. Майор Уайт!

Офицер сделал шаг вперед.

— Поезжайте к Абд аль-Хрэниэму и попросите его послать половину людей в хвост колонны, а вторую половину к нам. В случае необходимости их можно будет использовать в качестве гонцов.

Орман повернулся к пожилому мужчине.

— Мистер Маркус, вы и Оброски поедете в середине колонны. Кстати, где Оброски?

С момента нападения его никто не видел.

— Он был в кабине, когда я выскочил из автомобиля, — сказал Маркус. — Вероятно, он снова задремал. В его глазах промелькнула лукавая усмешка.

— А вот и он! — воскликнул Кларенс Нойс. Высокий, симпатичный молодой человек с копной черных волос шел в их сторону. В руках он держал винтовку, а на бедре красовалась кобура с шестизарядным револьвером. Заметив, что все смотрят на него, он перешел на бег.

— Где они? — закричал он. — Куда они подевались?

— А где вы были до сих пор? — резко спросил Орман.

— Я искал их. Я думал, что они снова вернутся.

Билл Уэст посмотрел на Гордона З. Маркуса и слегка подмигнул ему.

Наконец движение колонны возобновилось. Орман находился в голове отряда, в самом опасном месте, и Уэст оставался рядом с ним.

Подобно гигантской змее, колонна прокладывала свой путь среди леса под скрип рессор, шорох шин и приглушенный рокот моторов. Разговоров не было слышно, над отрядом царило напряженное, опасливое ожидание.

Колонна часто останавливалась, ожидая, пока группа туземцев прорубит дорогу среди зарослей. Движение было мучительно медленным.

Наконец они вышли к реке.

— Разобьем здесь лагерь, — решил Орман. Уайт согласно кивнул. Организация лагеря входила в круг его обязанностей.

Спокойно и деловито он распоряжался расстановкой автомобилей и платформ, медленно выползавших из джунглей на свободное пространство на берегу реки. Пока он отдавал приказы, пассажиры стали выходить из машин, чтобы немного поразмяться. Орман присел на подножку грузовика и отхлебнул глоток виски. Наоми опустилась рядом и закурила. Она испуганно поглядывала на лес за своей спиной и на еще более таинственную мрачную полосу леса, простиравшегося на другом берегу реки.

— Как я хочу поскорее выбраться отсюда, Том, — сказала она. — Давай вернемся, пока нас тут всех не перебили.

— Я сюда не за этим приехал, — ответил Орман. — Меня послали сделать фильм, и я его сделаю чего бы это мне ни стоило!

Она придвинулась ближе и прижалась к нему всем телом.

— О, Том, если ты любишь меня, ты увезешь меня отсюда. Мне страшно. Я чувствую, что скоро погибну. Если не от лихорадки, то от этих отравленных стрел.

— Пойди поплачься своему человеку-льву, — сказал Орман, ухмыльнувшись, и сделал еще один глоток.

— Не будь таким несносным, Том. Ты ведь знаешь, что я к нему равнодушна. Кроме тебя у меня никого нет.

— Ладно-ладно, я все знаю, даже если тебе кажется, что я ничего не замечаю. Ты думаешь, я слепой, не так ли?

— Нет, ты не слепой, — со злостью воскликнула она, — ты просто пьяный. Я…

Выстрел, раздавшийся в хвосте колонны, оборвал ее на полуслове. За первым выстрелом последовал второй, затем третий…

Орман вскочил на ноги. Все бросились в конец колонны. Орман закричал изо всех сил, призывая их вернуться.

— Оставайтесь здесь — кричал он. — Они могут напасть и на нас. Майор Уайт, прикажите шейху послать туда гонца и узнать, что там случилось.

Наоми Мэдисон вновь потеряла сознание, но сейчас на нее никто не обратил внимания. Она осталась лежать там, где и упала. Темнокожие аскари и белые, держа в руках оружие, напряженно вглядывались в сторону схватки.

Стрельба прекратилась так же внезапно, как и началась. Наступила гнетущая тишина. Вдруг ее разорвал леденящий душу крик, донесшийся с противоположного берега реки.

— Черт возьми! — воскликнул Бейн. — Что это?

— Похоже, эти негодяи пытаются нас запугать, — сказал Уайт.

— Судя по всему, им это удалось, — заметил Маркус. — У меня волосы на голове шевелятся.

Билл Уэст положил руку на плечо Ронды Терри.

— Тебе бы лучше забраться под машину, — сказал он. — Там будет безопаснее.

— Пасть так низко? — пошутила девушка. — Нет уж, благодарю!

— Вон возвращается человек шейха, — заметил Бейн, — а с ним на лошади сидит еще кто-то, кажется, белый.

— Это Кларенс, — сказал Уэст. Араб остановил своего коня рядом с Орманом, и Кларенс соскочил на землю.

— Ну что там? — нетерпеливо спросил постановщик.

— То же самое, что и в первом случае, — ответил Нойс. — Без всякого предупреждения на нас обрушился град стрел. Двое тут же были убиты. Мы открыли стрельбу, но никого не заметили, ни души. Мистика какая-то! Послушай, все наши носильщики напуганы до смерти. Они так дрожат от страха, что даже слышно, как зубы стучат.

— А Пат? Он что-нибудь делает, чтобы побыстрее завести всех оставшихся в лагерь? Нойс кивнул.

— Их и подгонять не надо. Они идут так быстро, что могут запросто проскочить лагерь и не заметить его.

Внезапно неподалеку раздался такой душераздирающий крик, что даже невозмутимый майор Уайт вздрогнул.

Все вскинули свои винтовки.

Наоми Мэдисон приподнялась и села. Ее волосы были беспорядочно разбросаны по плечам, глаза горели безумным огнем. Она вскрикнула еще раз и вновь потеряла сознание.

— Заткнись! — гаркнул Орман. Его нервы были на пределе, но Наоми уже не слышала грубого окрика.

— Если поставить нашу палатку, — предложила Ронда, — я смогла бы уложить ее в постель.

Автомобили, всадники, темнокожие воины — все спешили поскорее войти в лагерь. Никто не хотел оставаться в джунглях. Страх и смущение овладели всеми.

Майор Уайт и Билл Уэст пытались хоть как-то навести порядок, а когда подошел Пат О'Грейди, он принялся им помогать.

Наконец лагерь был разбит. Люди испуганно жались друг к другу.

— Какой ужас, — простонал Бейн. — Я-то думал, что предстоит приятная прогулка. Я так боялся, что меня не возьмут в экспедицию, что даже прихворнул.

— А теперь вы хвораете от того, что попали в экспедицию?

— Похоже, что так!

— Боюсь, что пока мы выберемся из этой проклятой страны Бансуто, твое здоровье еще больше пошатнется.

— Спасибо, утешил.

— А как себя чувствует мисс Мэдисон, Ронда? — поинтересовался Уэст.

Девушка пожала плечами.

— Если бы она не была так напугана, то чувствовала бы себя гораздо лучше. Приступ лихорадки почти прошел, но ее просто колотит от страха.

— Ты — чудо, Ронда! Кажется, ты ничего не боишься.

— Ну, это как сказать, — проворчал Бейн, направляясь к своей палатке.

— Страх! — воскликнула девушка, обращаясь к Уэсту. — До этого я не представляла себе, что это такое, но сейчас я так напугалась, что у меня мурашки по коже забегали.

Билл покачал головой.

— В таком случае, ты — настоящая артистка. Никто и не догадался, что ты испугалась, ты ничем не выдала своего страха.

— Просто у меня хватило ума сообразить, что пользы от этого не будет никакой: я не добьюсь ни симпатий, ни сострадания.

Она кивнула в сторону палатки Наоми. Уэст состроил гримасу.

— Эта э-э-э…

Он заколебался, подыскивая нужное слово. Девушка приложила палец к его губам и покачала головой.

— Не надо, — попросила она. — Наоми ничего не может с собой поделать. Мне по-настоящему жаль ее.

— Ты просто чудо! Но как она обращается с тобой! У тебя ангельский характер, но я не понимаю, почему ты так хорошо к ней относишься. Она ведет себя с тобой так высокомерно, что это действует мне на нервы. Подумаешь, великая актриса! Ты играешь не хуже ее!

Ронда рассмеялась.

— Но тем не менее, она — кинозвезда, а я всего лишь ее дублер. Так что не говори глупостей.

— Это не глупости. В экспедиции все об этом говорят. Ты ведь заменяла ее на съемках, когда она болела. Даже Орман знает это и порядочно зол на нее.

— Ты необъективен, потому что не любишь ее.

— Мне она безразлична. Но я люблю тебя, Ронда. Ты мне очень нравишься. Понимаешь, что я имею в виду!

— Билл, похоже, ты объясняешься мне в любви?

— Пытаюсь.

— Лучше оставайся просто оператором. Здесь явно не подходящие декорации для сцены объяснения в любви. Удивляюсь, как ты, великий оператор, мог допустить такую ошибку. В этих местах тебе не удастся снять удачную сцену.

— И все же я сниму ее, Ронда. Я люблю тебя!

— Перестань, — воскликнула девушка и счастливо рассмеялась.

IV. РАЗНОГЛАСИЯ

Вождь туземцев Квамуди подошел к Орману.

— Мои люди решили вернуться, — сказал он. — Они не желают оставаться в стране Бансуто и подвергать свою жизнь опасности.

— Вы не имеете права, — вскричал Орман. — Вы согласились сопровождать нас до конца маршрута. Прикажи им остаться, иначе я, клянусь Богом, я…

— Мы не договаривались идти в страну Бансуто. Мы не хотим, чтобы нас убивали. Если вы решите остаться, мы уйдем на рассвете.

Вождь повернулся и пошел прочь.

Орман в ярости вскочил со своего стула, потрясая хлыстом.

— Я вас проучу, черные… — заорал он. Уайт, стоявший рядом, перехватил его руку.

— Остановитесь! — воскликнул он негромко, но тоном, не допускающим возражений. — Вы не смеете вести себя подобным образом! До сих пор я не вмешивался, но сейчас вы должны выслушать меня. Над нами нависла реальная угроза.

— Не лезьте не в свое дело, — рявкнул Орман. — В этой игре я устанавливаю правила!

— Ты бы лучше пошел окунуться, Том, — вмешался О'Грейди. — Ты пьян, а майор дело говорит. Мы попали в затруднительное положение, из которого тебе не удастся выпутаться с помощью виски.

Он обернулся к офицеру.

— Майор, принимайте командование на себя и не обращайте внимание на Тома, он пьян. Завтра он протрезвеет и пожалеет о случившемся. Если можете, выведите нас отсюда, мы все пойдем за вами. Сколько времени мы пробудем еще на земле Бансуто, если будем двигаться по прежнему маршруту?

Ошарашенный резким выпадом своего помощника Орман выглядел растерянным и, казалось, потерял дар речи.

Уайт задумался над вопросом О'Грейди.

— Если бы не эти тяжелые платформы, мы смогли бы преодолеть это расстояние за два дня, — наконец ответил он.

— А если мы вернемся назад и обойдем страну Бансуто, когда мы доберемся до конечного пункта в этом случае? — продолжал расспросы О'Грейди.

— Недели через две, — ответил майор, — и то, если повезет. Нам придется передвигаться по сильно пересеченной местности.

— Наша кинокомпания и так вложила в это дело кучу денег, — сказал О'Грейди, — а нам пока похвастаться нечем. А может, удастся уговорить Квамуди идти с нами дальше, как вы думаете? Если мы и повернем назад, бансуто будут преследовать нас еще день как минимум, если продолжим движение, это продлится на один день дольше. Предложите Квамуди дополнительную плату, все-таки получится дешевле, чем понапрасну тратить еще две недели.

— А мистер Орман подпишет чеки? — спросил Уэст.

— Он сделает все, что надо, — заверил О'Грейди, — иначе я расшибу его глупую голову.

Орман рухнул на свой стул и тупо уставился глазами в землю. Он молчал.

— Хорошо, — сказал Уайт, — посмотрим, что из этого получится. Пошлите кого-нибудь за Квамуди, я хочу переговорить с ним у себя в палатке.

Уайт пошел к себе, а О'Грейди послал чернокожего мальчишку за вождем и затем повернулся к Орману.

— Иди ложись, Том, — приказал он. — Тебе надо хорошенько проспаться.

Не говоря ни слова, Орман встал и направился к своей палатке.

— Ловко ты поставил его на место, — сказал Нойс с улыбкой. — Что думаешь делать дальше?

О'Грейди промолчал. Он с тревогой осматривал лагерь, и его обычно веселое лицо выглядело озабоченным.

Он чувствовал напряженность и тревожное ожидание, охватившее всех участников экспедиции.

О'Грейди увидел, как мальчишка-посыльный догнал Квамуди и как тот после короткого разговора повернул к палатке майора Уайта. Туземцы в молчании разводили костры. Они не пели и не смеялись, а только тихо перешептывались.

Арабы сгрудились около шатра своего шейха. Их поведение тоже было не таким, как обычно.

Даже белые разговаривали тише.

И все время от времени непроизвольно поглядывали в сторону темного леса.

Наконец О'Грейди увидел, что Квамуди вышел из палатки Уайта и направился к своим людям.

Чуть позже О'Грейди встретился с майором Уэстом.

— Ну как? — поинтересовался он.

— На деньги он клюнул, — ответил англичанин. — Они согласны идти с нами, но при одном условии.

— Каком?

— Что их не будут стегать хлыстом.

— Это резонно, — согласился О'Грейди.

— А где гарантии? — спросил майор.

— Во-первых, я просто-напросто выброшу хлыст, а во-вторых, предупрежу Ормана, что если он не бросит своих замашек, мы выгоним его. Ума не приложу, что с ним случилось. Таким я его еще никогда не видел, а мы ведь работаем вместе уже пять лет.

— Слишком много алкоголя, — сказал Уайт. — Виски его сгубило.

— Он придет в норму, когда мы доберемся до места и приступим к работе. У него нервы на пределе. Вот выберемся из этой проклятой страны Бансуто, и все уладится.

— Но пока мы здесь, Пат. Завтра им удастся вывести из строя больше людей, чем сегодня, а послезавтра — больше, чем завтра. Не знаю, как это перенесут туземцы. Неважные дела. Лучше потерять лишние две недели, чем потерять все, если чернокожие покинут нас. Вы уже поняли, что без них мы не сможем передвигаться по Африке.

— Как-нибудь выберемся, не в первой, — сказал О'Грейди и добавил, — пойду-ка я спать, майор, спокойной ночи.

Густые экваториальные сумерки перешли в ночь. Луна еще не взошла, и лес окутала непроглядная тьма.

Оброски остановился около палатки девушек и постучался в порог.

— Кто там? — раздался недовольный голос Наоми Мэдисон.

— Это я, Стенли.

Получив разрешение, он вошел и увидел Наоми, лежа-щей под защитной сеткой от комаров. Рядом на ящике стоял светильник.

— Да, — медленно произнесла она, — странно, что кто-то зашел навестить меня. Я могла бы умереть здесь, и никто этого не заметил бы.

— Я хотел зайти раньше, но боялся встретить Ормана.

— Он, наверное, уже храпит в своей палатке.

— Да, я убедился в этом и вот пришел.

— Не думаю, что ты боишься его, по-моему, ты вообще ничего не боишься.

Она с восхищением смотрела на его великолепную фигуру и красивое лицо.

— Я боюсь этого мерзавца? — воскликнул Оброски. — Мне неизвестно чувство страха, но ведь ты сама говорила, что Орман ничего не должен знать.

— Совершенно верно, — протянула она. — Это совсем ни к чему. У него скверный характер, а постановщик может наделать кучу гадостей, если захочет.

— В такой картине, как наша, он может преспокойно убить актера и представить все как несчастный случай, — сказал Оброски.

Она кивнула.

— Точно. Я уже однажды сталкивалась с подобной ситуацией. Постановщик и ведущий актер не поделили девушку, и режиссер подал дрессированному слону неправильную команду.

Оброски заволновался.

— Как ты думаешь, он может зайти к тебе?

— Только не сейчас. Он спит как убитый и проснется только утром.

— А Ронда где?

— Наверное, играет в карты с Биллом Уэстом, Бейном и стариком Маркусом. Она там развлекается, а я лежу здесь и умираю в одиночестве.

— С ней все в порядке?

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, она не расскажет Орману о том, что я бываю у тебя и вообще о нас?

— Нет, не расскажет, она не такая.

— Я бы не сказал, что она слишком умна, но она и не глупа. Единственный ее недостаток заключается в том, что с тех пор, как она снялась вместо тебя в нескольких сценах, когда у тебя был приступ лихорадки, ей взбрело в голову, что она может играть не хуже тебя.

— Ее пару раз похвалили, и она вообразила невесть что. Она даже осмелилась сказать мне, что я перед ней в долгу. Поверь, вернувшись в Голливуд, она не оставит своих интриг.

— Никто на свете не сможет играть, как ты, Наоми, — воскликнул Оброски. — Раньше, когда я только мечтал стать артистом, я просмотрел все фильмы с твоим участием. У меня был целый альбом с твоими фотографиями, вырезанными из киножурналов и газет. А сейчас, подумать только, я играю вместе с тобой и ты любишь меня.

Тут он понизил голос до шепота.

— Ведь ты любишь меня? Правда?

— Конечно, люблю.

— Но почему тогда ты так ласкова с этим Орманом?

— Мне приходится дипломатничать, потому что нужно думать о своей карьере.

— Но иной раз ты ведешь себя с ним так, будто между вами что-то было, — недоверчиво произнес он.

— Об этом он только и мечтает! Знаешь, если бы он не был постановщиком, я бы его к себе и на милю не подпустила.

Где-то вдалеке лесную тишину вновь прервал протяжный крик, ему в ответ раздалось рычание льва, затем к ним присоединился жуткий хохот гиены.

Девушка вздрогнула.

— О, Боже! Я отдала бы миллион долларов за то, чтобы сейчас очутиться в Голливуде.

— Это похоже на крики душ умерших, затерявшихся в ночи, — прошептал Оброски.

— Они взывают к нам. Они ждут нас. Они знают, что мы придем, и тогда они погубят нас.

Полог палатки шевельнулся, и Оброски мгновенно вскочил на ноги. Девушка села на постели, широко раскрыв глаза. Полог откинулся, и в свете ночника показалась Ронда Терри.

— Привет, — весело сказала она.

— Ты бы постучала, прежде чем войти, — недовольно проворчала Наоми. — Ты меня напугала. Ронда обратилась к Оброски.

— А теперь беги к себе. Пора баиньки. Все маленькие человеко-львы давно уже в своих кроватках.

— Я и так уже собирался уходить, — буркнул Оброски. — Я…

— Тебе бы лучше уже исчезнуть, — прервала она его. — Кажется, я видела, что Том направляется в нашу сторону.

Оброски побледнел.

— Хорошо, я побежал, — быстро сказал он и выскочил из палатки.

Наоми Мэдисон выглядела несколько взволнованной.

— Ты действительно его видела? — спросила она.

— Да. Он ходит вокруг, словно разъяренный бык.

— Но ведь говорили, что он пошел спать.

— Если и пошел, то прихватив с собой бутылку. Внезапно послышался голос Ормана.

— Эй ты! А ну-ка вернись!

— Это вы, мистер Орман? — голос Оброски заметно дрожал.

— Что ты делал в палатке девушек? Разве я не предупреждал всех мужчин, что к ним заходить нельзя?

— Я искал Ронду. Просто хотел спросить ее кое о чем.

— Врешь! Ронды там не было. Я видел, как она только что вошла. Ты был там с Наоми! У меня чешутся руки надавать тебе по шее!

— Клянусь, мистер Орман, я пробыл там всего одну минутку. Когда я увидел, что Ронды нет, я сразу же вышел.

— Ты сразу же вышел, как только Ронда вошла в палатку. Грязная лживая свинья! Слушай меня внимательно. Ты ухлестываешь за Наоми, а она моя. Если я еще раз увижу, что ты вьешься вокруг нее, то прикончу тебя без лишних слов. Ты понял?

— Да, сэр.

Ронда взглянула на Мэдисон и подмигнула.

— Папочка сердится, папочка недоволен, — шепнула она.

— Боже мой! Он же убьет меня! Наоми тряслась от страха.

Полог палатки отлетел в сторону, и в нее ввалился Орман. Ронда вскочила ему навстречу.

— Что это значит? — требовательно спросила она. — Сейчас же выйдите вон!

Челюсть Ормана задрожала. Он не привык к такому обращению и был растерян. Несколько мгновений он стоял неподвижно и молча, разглядывая Ронду, будто животное неизвестной породы.

— Я только хотел поговорить с Наоми, — наконец произнес он. — Я не знал, что вы здесь.

— Поговорить можно и завтра, а о том, что я здесь, вы знали — сами только что сказали об этом Стенли.

При упоминании имени Оброски Орман снова впал в бешенство.

— Именно о нем я и хочу с ней поговорить! Он шагнул к кровати Наоми.

— Слушай ты, потаскушка, — прорычал он. — Тебе не удастся сделать из меня посмешище. Если я еще раз увижу тебя с этим поляком, я тебя в порошок сотру.

Наоми, вся дрожа, отодвинулась в сторону.

— Не подходи ко мне. Я ни в чем не виновата. Ты ошибаешься, Том. Он приходил не ко мне, а к Ронде. Спроси у нее сам.

Орман заколебался и вопросительно взглянул на Ронду.

— Это правда?

— Да, — ответила девушка. — Он приходил ко мне. Я сама попросила его об этом.

— Тогда почему же он ушел, как только вы зашли в палатку? — спросил Орман, полагая, что ему удалось уличить Ронду во лжи.

— Я видела вас и поэтому сказала ему, чтобы он уходил.

— Ну ладно, — пробормотал Орман. — Но с этим пора кончать. В вашей палатке не должно быть мужчин. Назначайте свидания в другом месте.

— Постараюсь, — ответила Ронда. — А теперь — спокойной ночи.

Когда Орман ушел, дрожащая Наоми упала на кровать.

— О Боже! — прошептала она. — Я была на краю гибели.

Она даже не поблагодарила Ронду, потому что была настолько эгоистична, что рассматривала ее поведение как нечто само собой разумеющееся.

— Знаешь что, — сказала Ронда, — я нахожусь здесь для того, чтобы дублировать тебя в фильме, а не в твоих любовных делишках. Больше я не собираюсь тебя покрывать!

Орман заметил свет в палатке, в которой жил Уэст с одним из операторов. Он вошел. Уэст как раз раздевался.

— Привет, Том, — сказал он. — Каким ветром тебя сюда занесло? Что-нибудь случилось?

— В общем-то, да. Только что я выгнал из палатки девушек этого грязного полячишку. Он там вился вокруг Ронды.

Уэст побледнел.

— Это ложь!

— Ты мне не веришь?

— Не верю. Ни тебе, ни любому другому, кто будет так говорить.

Орман пожал плечами.

— Как знаешь, но она сама мне сказала, что пригласила его, но отправила назад, потому что заметила меня. Я сказал ей, что с этим безобразием пора кончать. Ну и полячишке тоже кое-что сказал. У, тварюга! Орман вышел и направился к своей палатке. Билл Уэст почти всю ночь проворочался без сна.

V. СМЕРТЬ

Пока все спали, бронзовый гигант внимательно осматривал лагерь, то забираясь высоко на ветки деревьев, то спускаясь до самой земли. Часовые не замечали его. Он проходил мимо палаток белых и хижин туземцев бесшумно, словно тень. Он видел все и слышал каждый шорох. С наступлением рассвета он исчез в мрачной тьме леса.

Лагерь начал просыпаться. Майору Уайту удалось немного вздремнуть после полуночи. Он встал рано и занялся делами: торопил поваров, помогал белым укладывать палатки, следил за тем, как люди Квамуди грузят вещи. От них он узнал, что ночью двадцать пять носильщиков покинули лагерь.

Он стал расспрашивать часовых, но те клялись, что ничего не видели. Майор понимал, что чернокожие говорят неправду. Когда Орман вышел из палатки, Уайт рассказал ему о случившемся.

Постановщик пожал плечами.

— Подумаешь! Их у нас и так больше, чем требуется.

— Но если бансуто вновь нападут на нас, этой же ночью убегут и другие. Они могут уйти все, несмотря на уговоры Квамуди. А без носильщиков наши шансы выбраться отсюда живыми равны нулю. Я по-прежнему уверен, мистер Орман, что лучше всего вернуться обратно и обогнуть эту проклятую страну. Наше положение отчаянное.

— Ну, если хотите, можете возвращаться, и заодно прихватите с собой этих бездельников, — рявкнул Орман. — А я пойду дальше.

Он развернулся и зашагал прочь.

Белые собирались за длинным столом, таким длинным, что за ним умещались все. В тусклом свете наступающего утра люди появлялись из тумана, словно призраки, и это усиливало гнетущее впечатление. Все молчали, подрагивая от утренней свежести, и каждый думал о том, что принесет наступающий день. В их памяти все еще стояли образы чернокожих солдат, пронзенных отравленными стрелами и погибших такой страшной смертью.

Горячий кофе слегка взбодрил их.

Первым к Уэсту обратился О'Грейди.

— С добрым утром, дорогой учитель, с добрым утром! — пропел он, подражая детскому голосу.

— Очень весело! — воскликнула Ронда. Она посмотрела вдоль стола и увидела Билла Уэста. Она удивилась, потому что он всегда садился рядом с ней. Девушка пыталась перехватить его взгляд, чтобы улыбнуться ему, но он не смотрел в ее сторону и, казалось, нарочно избегал ее.

— Эх, пить будем, гулять будем, а смерть придет помирать будем! — неудачно сострил Гордон З. Маркус.

— Не смешно! — воскликнул Бейн. Маркус смутился.

— Да, пожалуй, — согласился он. — Просто я потерял чувство юмора.

— Некоторые из нас, возможно, не доживут до завтрашнего дня, — мрачно произнес Оброски. — Кое с кем это может случиться сегодня.

— Заткнись, — рявкнул Орман. — Если ты трусишь, то хоть не показывай виду!

— Я не трушу, — возразил Оброски.

— Еще бы! Чтобы человек-лев да испугался! Как же! Бейн подмигнул Маркусу.

— Слушай, Том, я знаю, что надо сделать. Просто удивительно, что до этого еще никто не додумался.

— И что же?

— Нужно поставить человека-льва впереди колонны. Он будет расчищать нам путь, а когда появятся бансуто, разбросает их в стороны, как маленьких котят.

— Неплохая мысль, — ответил Орман и, ухмыльнувшись, обратился к Стенли. — Что ты на это скажешь? Оброски нервно хихикнул.

— Я предпочел бы увидеть здесь автора сценария и послать вперед его, — ответил он.

— У некоторых наших носильщиков был неплохо развит инстинкт самосохранения, — сказал один из водителей грузовиков, сидевший на краю стола.

— С чего ты взял? — поинтересовался его сосед.

— Как, разве ты не слышал? Двадцать пять негров сегодня ночью удрали из лагеря. Они разошлись по домам.

— Они знали, что делали, — сказал другой. — Местные обычаи им знакомы.

— Мы должны поступить точно так же, — процедил один из участников беседы. — Надо возвращаться.

— Замолчи! — крикнул Орман. — Парни, вы сведете меня с ума. Тот, кто болтает об этих детских страхах, просто жалкий трус.

Рядом с ним сидела Наоми Мэдисон. Она повернула к нему свои испуганные глаза.

— Так это правда, что сегодняшней ночью несколько чернокожих покинули лагерь?

— О, Боже! — воскликнул Орман. — И ты туда же! Он выскочил из-за стола и зашагал прочь. Остальные, наскоро закончив завтрак, приступили к своим обязанностям.

Все делалось молча. Не было того веселья, которым отличались предыдущие дни экспедиции. Ронда и Наоми собирали ручную кладь.

Бейн сидел за рулем и прогревал мотор. Гордон З. Маркус укладывал сумку с гримом.

— А где Билл? — спросила Ронда.

— Он сегодня поедет на грузовике, на котором установлена камера, — ответил Бейн.

— Вот как, — протянула Ронда.

Она поняла, что он избегает ее, но не могла понять причину этого. Девушка старалась вспомнить все свои слова и поступки, которыми могла обидеть его, но не находила объяснения его поведению.

Она чувствовала себя откровенно несчастной.

Несколько грузовиков уже двигались к реке. Арабы и аскари заняли свои места, охраняя экспедицию.

— Первой пойдет платформа с генератором, — сказал Бейн. — Если она пройдет, остальные машины тоже проскочат, если же она застрянет, то придется повернуть назад.

— Господи, сделай так, чтобы она застряла там навсегда! — взмолилась Наоми.

Но переправа оказалась намного легче, чем предполагал майор Уайт. Дно реки было каменистым, а противоположный берег пологим и твердым.

Не было видно никаких следов бансуто, и никто не напал на колонну, когда она углубилась в джунгли.

Экспедиция двигалась достаточно быстро, задерживаясь лишь изредка, когда нужно было расчистить дорогу от упавших деревьев, преграждавших путь тяжелым грузовикам. Кустарник, который поднимали их широкие шины, превращался в удобную дорогу для более легких машин, едущих следом.

По мере того, как время шло, а никаких признаков бансуто не обнаруживалось, настроение у людей улучшалось. То тут, то там возникали разговоры, иногда слышался смех. Даже к неграм возвращалось их обычное веселое расположение духа. Возможно, они заметили, что в руках у Ормана нет больше хлыста и он не принимает никакого участия в руководстве экспедицией.

Вместе с Уайтом он находился во главе колонны. Оба были настороже. В их отношениях еще чувствовалась заметная натянутость, и они разговаривали друг с другом только в случае крайней необходимости.

Сделав остановку на обед, экспедиция продолжила свой путь через заросли джунглей. Стук топоров о стволы деревьев теперь сопровождался смехом и песнями. Примитивные чернокожие уже совсем забыли свои утренние страхи.

Вдруг из чащи леса, казавшегося до сих пор необитаемым, вылетело с десяток стрел.

Двое негров рухнули наземь.

Майор Уайт, шагавший рядом с Орманом, схватился рукой за стрелу, вонзившуюся ему в грудь и замертво свалился к ногам постановщика. Арабы и аскари открыли беспорядочную стрельбу.

Колонна резко остановилась.

— Опять! — прошептала Ронда Терри. Наоми Мэдисон вскрикнула и медленно сползла на пол кабины. Ронда открыла дверцу и выпрыгнула на землю.

— Вернись назад, Ронда, — закричал Бейн. — Спрячься в машине!

Девушка отрицательно покачала головой.

— Где Билл? — спросила она. — Он там, впереди?

— Он далеко, — отозвался Бейн. — Через несколько автомобилей от нас.

Из машины выскочили мужчины и залегли с винтовками наготове, всматриваясь в молчаливый лес и стараясь разглядеть противника.

Один из мужчин быстро заполз под автомобиль.

— Что вы там делаете, Оброски? — раздраженно спросил Нойс.

— Я… я собираюсь немножко полежать в тени, пока колонна не двинется дальше.

Нойс скорчил презрительную гримасу.

В хвосте колонны О'Грейди остановился и присвистнул.

Вместе с аскари, охранявшим машину, он пристально вглядывался в чащу джунглей. К ним присоединился человек, ехавший в последнем грузовике.

— Хотелось бы хоть раз увидеть, — сказал он.

— Да, с такими мне еще не приходилось сталкиваться, — согласился О'Грейди.

— Они выслеживают нас, как куропаток. Интересно, кого они подстрелили на сей раз. О'Грейди пожал плечами.

— Судя по их тактике, — продолжал мужчина, — следующими будем мы, как это случилось вчера.

О'Грейди взглянул на него. Он увидел, что тот не напуган, а просто констатирует факт.

— Не надо так говорить, — невольно вырвалось у О'Грейди. — Чему быть, того не миновать.

— Вы верите в судьбу? Мне бы тоже хотелось верить.

— А почему бы и нет? По крайней мере, это успокаивает нервы.

— Не знаю, — неуверенно произнес его собеседник. — Вообще-то я не суеверен.

Он помолчал, прикуривая сигарету.

— Я тоже нет, — ответил О'Грейди.

— Сегодня я надел один носок наизнанку, — задумчиво сказал мужчина.

— Надеюсь, вы его не сняли? — поинтересовался О'Грейди.

— Нет.

— И правильно сделали.

По колонне пронесся слух, что убит майор Уайт и два аскари. О'Грейди вздохнул.

— Майор был отличным парнем. Он стоил намного больше, чем все эти бандиты вместе взятые. Надеюсь, мне удастся отомстить им за смерть майора.

Чернокожие носильщики были напуганы до смерти.

Квамуди подошел к О'Грейди.

— Мои люди дальше не пойдут, — сказал он. — Мы возвращаемся.

— Вам лучше остаться с нами, — ответил О'Грейди. — Если вы отправитесь обратно, вас всех перебьют, потому что у вас не будет охраны. А завтра мы должны выбраться из этой проклятой страны. Ты бы лучше уговорил своих людей, Квамуди.

Квамуди что-то пробормотал и направился к туземцам.

— По-моему, Квамуди блефует, — обратился О'Грейди к стоявшему рядом мужчине. — Не верю, что они не понимают, что не смогут в одиночку пройти по стране Бансуто.

Наконец колонна снова двинулась в путь, и люди Квамуди шли вместе со всеми.

На передней машине покоились тела майора Уайта и двух аскари, которых участники экспедиции решили похоронить надлежащим образом на следующей остановке. Орман шел далеко впереди. Его лицо было хмурым и мрачным.

Аскари, необычайно встревоженные, двигались чуть сзади. Группа негров, в чьи обязанности входила расчистка завалов, была на грани истерии. Арабы отставали. Они верили майору Уайту, и его смерть ввергла их в уныние. Остался только Орман. И хотя все помнили хлыст и злые окрики, его мужество не вызывало сомнений, к тому же он вел себя теперь так, как должен был вести с самого начала.

— Мы должны идти вперед, — сказал Орман. — Если повернем назад, будет еще хуже. Завтра мы сможем вырваться отсюда.

Он применил насилие всего лишь раз, когда слова оказались бессильны. Один из лесорубов отказался работать и направился в хвост колонны. Ударом кулака Орман свалил его с ног и заставил продолжать работу.

Необходимость этого поступка была понятна всем.

Он был вызван обстоятельствами чрезвычайными. Орман понимал, что жизнь двухсот членов экспедиции теперь зависит от того, как каждый из них будет выполнять свои обязанности.

На хвост колонны в этот день нападения совершено не было. Но как только они добрались до места, где решили разбить лагерь, из леса вновь вылетела туча стрел, обрушившихся на голову колонны.

На сей раз погибло три человека, а с Ормана стрела сбила защитный шлем.

В мрачном настроении разбивали они свой лагерь.

Смерть майора Уайта как бы приблизила смертельную опасность и к другим белым участникам экспедиции.

До этого они ощущали некую защищенность, словно отравленные стрелы могли поражать только чернокожих.

Теперь все ясно осознавали весь ужас положения.

Кто следующий!?

Каждый из них задавал себе этот вопрос.

VI. УГРЫЗЕНИЯ СОВЕСТИ

Араб Этеви, пользуясь своим знанием английского языка, частенько бродил среди американцев, заводил с ними разговоры и прислушивался к чужим беседам. Все настолько привыкли к нему, что не обращали на него внимания, а неуклюжие попытки араба разыграть роль рубахи-парня ни у кого не вызывали подозрения в том, что это всего лишь игра, хотя даже поверхностному наблюдателю скоро стало бы ясно, что Этеви отнюдь не такой добродушный, каким хочет казаться.

Его поведение было только ширмой, на самом деле араба интересовали только обе девушки. Он никогда не подходил к ним, если рядом не было кого-нибудь из мужчин.

В этот послеобеденный час Ронда Терри что-то писала за своим небольшим походным столом. Было еще светло.

Гордон З. Маркус подошел, чтобы поболтать с ней.

Краем глаза Этеви заметил это и осторожно приблизился к ним.

— Что пишешь, Ронда? — спросил Маркус. Девушка подняла голову и улыбнулась.

— Да вот, стараюсь привести в порядок свой дневник.

— Боюсь, что он окажется…

— Может быть. Кстати, только что я обнаружила в своем портфеле эту карту. Она взяла сложенный лист.

— В последней сцене, которую мы снимали, вы обыскивали меня, чтобы найти ее. Интересно, она им еще нужна? Хотелось бы оставить ее в качестве сувенира.

Она развернула карту, а Этеви подошел ближе, и глаза его вспыхнули.

— Придержи ее у себя, — посоветовал Маркус, — пока они не хватятся. Может, она им больше не понадобится. Выглядит карта вполне натурально, даже не верится, что ее изготовили на студии.

— Нет, Билл говорил, что Джо нашел ее между страницами книги, купленной у букиниста. Когда ему предложили написать этот сценарий, ему пришла в голову мысль закрутить весь сюжет вокруг этой карты. Неплохая идея? Таинственная карта, клад с алмазами и все такое…

Она сложила карту и сунула ее в конверт. Араб следил за каждым ее движением ястребиным взглядом.

— Ты упомянула имя Билла, — сказал Маркус, — какая кошка пробежала между вами? Он же всегда был рядом с тобой?

Ронда беспомощно развела руками.

— Ума не приложу. Он избегает меня, словно я вызываю у него лихорадку или зубную боль. Тебе так не кажется?

Маркус рассмеялся.

— Допускаю, что ты можешь вызвать у мужчины лихорадку, Ронда, но чтобы зубную боль — ни за что не поверю.

В этот момент из палатки вышла Наоми Мэдисон с бледным осунувшимся лицом.

— О, Боже! — воскликнула она. — Как вы можете шутить в такое время? Ведь в любую минуту каждого из нас могут убить!

— Но мы не должны поддаваться панике, — возразил Маркус. — Не стоит выставлять напоказ наши проблемы и только о них и думать. Слезами горю не поможешь. Ни майора Уайта, ни тех бедняг, которых нам всем очень жаль, уже не вернуть.

— Да, но хотя бы до похорон мы должны вести себя подобающим образом, — сказала Наоми назидательным тоном.

— Не будь такой занудой, — слегка запнувшись, произнесла Ронда.

— Когда состоятся похороны, мистер Маркус? — спросила мисс Мэдисон.

— Не раньше, чем стемнеет. Они не хотят, чтобы бансуто увидели места захоронения. Девушка вздрогнула.

— Ужасная страна! Я чувствую, что живой мне отсюда не выбраться.

— Ты, конечно же, не хочешь выбраться отсюда мертвой?

Ронда, обычно хранившая сдержанность, на сей раз заметно волновалась.

Наоми вздохнула.

— Меня никогда не похоронят здесь. Мои поклонники этого не простят. Я буду покоиться только в Голливуде.

— Хватит, хватит! — воскликнул Маркус. — Вы, девушки, не должны думать о таких грустных вещах. Может, перекинемся в картишки перед ужином? У нас еще масса времени.

— Согласна, — сказала Ронда.

— Конечно, — процедила Наоми, — у тебя же канаты вместо нервов. А я в такой момент и слышать о бридже не хочу. Я слишком впечатлительна и восприимчива. Увы, это удел всех настоящих артистов, не так ли, мистер Маркус? Мы подобны туго натянутым струнам.

— Да, — согласился тот.

Ронда рассмеялась и взяла мистера Маркуса под руку.

— В таком случае надо отыскать еще парочку игроков, чтобы составить партию. Может, пригласим Билла и Джеральда.

Они нашли Билла, возившегося со своими камерами. Он мрачно отказался от их предложения.

— Позовите Оброски, — угрюмо сказал он, — если только сумеете его разбудить.

Ронда бросила на него быстрый взгляд из-под нахмуренных бровей.

— Еще один сошел с ума, — сказала она вслух, когда они немного отошли в сторону, а про себя подумала:

«Это уже второй намек насчет Оброски. Ладно, посмотрим».

— Что теперь будем делать? — спросил Маркус.

— Пригласи Джеральда, а я схожу за Оброски, и у нас будет полный комплект.

Так они и сделали. Вскоре их стол стоял в таком месте, где их мог видеть Билл Уэст. Маркусу показалось, что Ронда во время игры смеялась немного больше, чем обычно, и немного чаще, чем требовалось.

Ночью и негры, и белые взяли своих убитых, унесли в темноту за лагерными кострами и похоронили. Могилы сровняли с землей, присыпали листьями и ветками, а оставшуюся землю перенесли на противоположный край лагеря и соорудили небольшие холмики, по виду напоминавшие могилы.

Настоящее захоронение находилось прямо на дороге, по которой завтра должны были пройти их машины. Двадцать три грузовика и пять легковых машин сотрут последние следы, указывающие на место погребения убитых.

Люди молча работали в темноте, надеясь, что их никто не видит, но за всем, что происходило в лагере, из густой листвы деревьев внимательно наблюдал Повелитель джунглей. Лишь когда все улеглись, он беззвучно растворился в густых зарослях.

До самого утра Орман не сомкнул глаз. Он взял книгу, чтобы отвлечься от мучительных мыслей, не дававших ему возможности ни уснуть, ни думать о чем-либо другом. В свете фары, которую он укрепил у своего изголовья, резкие тени, падавшие на его лицо, придавали ему вид застывшей неживой маски.

Дремавший на противоположной стороне палатки Пат О'Грейди открыл глаза и посмотрел на своего шефа.

— Эй, Том, — сказал он, — тебе бы лучше поспать, а то сломаешься.

— Не могу, — глухо отозвался Орман. — У меня перед глазами стоит майор Уайт. Это я убил его. Его и всех этих чернокожих.

— Брось, — возразил Пат. — Твоя вина не больше, чем вина студии. Это она послала тебя сюда снимать фильм, а ты делал все так, как считал нужным. Никто не вправе тебя обвинять.

— Нет, это моя вина. Уайт предупреждал, что этой дорогой идти нельзя, а я уперся и не послушался его.

— Пожалуй, тебе надо бы выпить сейчас немножко. Это поможет уснуть.

— Я свое уже выпил.

— Так-то оно так, но сейчас капельку можно. Орман покачал головой.

— Я не виню во всем виски, — сказал он. — Я сам во всем виноват, но если бы я не пил, то такого бы не случилось, и майор, и те бедняги были бы сейчас живы.

— Глоток не повредит, Том. Тебе это сейчас необходимо.

Какое-то мгновение Орман лежал молча и неподвижно, затем отбросил полог с сеткой от комаров и вскочил на ноги.

— Возможно, ты и прав, — сказал он. Орман подошел к тяжелой потертой сумке из свиной кожи, стоявшей у подножия его кровати, и достал початую бутылку виски и стакан. Руки его дрожали, когда он наливал стакан до краев. О'Грейди улыбнулся.

— Я ведь сказал «глоток», а не стакан. Орман медленно поднес стакан к губам. Некоторое время он так и стоял, а затем его взгляд устремился сквозь стенки палатки туда, в ночь, к свежим могилам. Застонав, как от боли, он бросил стакан, а вслед за ним полетела и бутылка, расколовшись на множество осколков.

— Кто-то может порезаться о них, — заметил О'Грейди.

— Извини, Пат, — ответил Орман. Затем он тяжело опустился на край кровати и закрыл лицо руками.

О'Грейди поднялся, сунул босые ноги в ботинки, сел рядом со своим другом и обнял его за плечи.

— Ну что ты, Том!

Больше он ничего не сказал, но дружеское пожатие руки было выразительнее многих слов.

Откуда-то из ночи донеслось рычание льва, а следом раздался леденящий душу крик, который, казалось, не мог принадлежать ни человеку, ни зверю.

— Черт побери! — воскликнул О'Грейди. — Что это? Орман поднял лицо и прислушался.

— Возможно, это какая-нибудь новая напасть на нашу голову, — задумчиво произнес он.

Некоторое время они сидели молча, прислушиваясь к наступившей темноте.

— Любопытно, кто бы мог издавать такие звуки? — приглушенно спросил О'Грейди.

— Пат, ты веришь в привидения? — Голос Ормана был серьезным.

После некоторого колебания О'Грейди ответил:

— Не знаю, но на своем веку мне приходилось сталкиваться с довольно-таки загадочными и странными вещами.

— И мне тоже, — произнес Орман.

Но, возможно, что все их предыдущие впечатления померкли бы, доведись им узнать истинную причину напугавшего их крика. Откуда было им знать, что они слышали победный крик, вырвавшийся из груди английского лорда, и рычание льва, с которым он вместе охотился.

VII. КАТАСТРОФА

Утро было хмурым и прохладным, под стать настроению участников экспедиции, которые поодиночке выбирались из своих палаток. Первый же взгляд, брошенный на лагерь, скупо освещенный предрассветными лучами, привел их в замешательство.

Билл Уэст сразу догадался, что случилось. Некоторое время он с удивлением оглядывался вокруг, а затем стремительно бросился к палаткам, в которых спали негры.

Он громко позвал Квамуди и выкрикнул еще несколько имен чернокожих, которые успел запомнить, но ответа не последовало. Билл стал по очереди заглядывать в палатки, однако все они были пусты. Он поспешил к палатке Ормана. У входа он столкнулся с выходившими из нее Орманом и О'Грейди.

— Где завтрак? — спросил постановщик. — Что-то не видно следов приготовления.

— Его никто и не собирается готовить, — ответил Билл. — Они ушли. Если вы хотите позавтракать, вам придется позаботиться об этом самому.

— Кто «они»? Что значит «ушли»?

— Они ушли, — повторил оператор. — Костры потухли. Даже аскари и те смылись. Лагерь никем не охраняется, и одному Богу известно, когда это произошло.

— Ушли?

На лице Ормана застыло удивление.

— Но как они посмели? Куда ушли?

— Откуда я знаю, — ответил Уэст. — Они прихватили с собой и часть наших припасов. Судя по тому, что я успел заметить, у них губа не дура: несколько грузовиков выглядят так, будто их разграбили бандиты.

Орман тяжело дышал, но плечи его расправились, а с лица исчезло выражение угрюмой замкнутости. О'Грейди, наблюдавший за ним со стороны, поначалу нахмурился, но затем с облегчением вздохнул — его шеф становился самим собой.

— Собери всех! — приказал Орман. — Пусть водители проверят свои машины. Возьмите это на себя, Билл. Пат, займись организацией охраны лагеря. Вижу, старина Абд аль-Хрэниэм и его банда все еще с нами. Охрану лучше всего поручить им. Затем надо собрать всех оставшихся и поговорить.

Пока распоряжения Ормана исполнялись, он ходил по лагерю и внимательно все осматривал. Его мозг работал четко. Казалось, что последствия бессонной ночи были приглушены внезапным приливом энергии. Он больше не мучил себя бесполезным самобичеванием, хотя и сознавал тот факт, что в сложившейся ситуации больше всех виноват он сам.

Минут через пять, когда он подошел к общему столу, там уже собрались все участники экспедиции и возбужденно говорили о побеге негров и о собственном будущем, которое рисовалось всем в мрачных красках.

До слуха Ормана донеслась чья-то реплика.

— Проклятое виски завело нас в эту глушь, но вряд ли поможет выбраться отсюда.

— Вы уже знаете, что случилось, — начал Орман, — и правильно называете причину. Но запоздалым раскаянием делу не поможешь. Но наше положение не столь безнадежно. У нас есть люди, запас продовольствия, оружие и транспорт. Из-за того, что нас покинули носильщики, не стоит впадать в панику и сидеть сложа руки. Нет никакого смысла возвращаться назад — кратчайший путь из страны Бансуто лежит перед нами. Нужно двигаться только вперед. Когда мы выберемся отсюда, мы сможем вновь нанять носильщиков из дружественных племен и все-таки снимем картину. Для этого каждый должен работать не покладая рук. Мы будем делать то, что до этого делали негры: разбивать лагерь, грузить поклажу, проводить машины через лес и так далее. Охрана лагеря и рубка деревьев — самые опасные занятия, но в них будут принимать участие все, за исключением девушек и поваров, поскольку они — самые ценные члены нашей экспедиции.

Подобие прежней улыбки мелькнуло на губах Ормана.

— Теперь, — продолжал он, — мы должны прежде всего подкрепиться. Кто умеет готовить?

— Я, — ответила Ронда Терри.

— Могу это подтвердить, — сказал Маркус. — На днях я ел цыпленка, приготовленного Рондой, да такого вкусного, что чуть язык не проглотил.

— Я тоже умею готовить, — вдруг раздался мужской голос.

Все оглянулись, чтобы увидеть говорящего, ибо это был единственный мужчина, добровольно выбравший самое безопасное дело.

— Когда же ты выучился готовить, Оброски? — спросил Нойс. — Однажды я ходил с тобой в поход, так ты даже костер не мог разжечь, не говоря уж о том, чтобы сварить что-нибудь.

Оброски покраснел.

— Ну, надо же кому-то помогать Ронде, — с запинкой произнес он, — а все молчат…

— Вот Джимми подойдет, — предложил электрик. — Он был помощником шеф-повара в ресторане в Лос-Анджелесе.

— Я не согласен, — возразил Джимми. — Не желаю работенки поспокойнее. Я служил в морской пехоте. Дайте мне винтовку, и я буду охранять лагерь.

— Кто еще умеет готовить? — спросил Орман. — Нужно как минимум три человека.

— Шоти, — сказали сзади. — Он держал закусочную на бульваре Вентури.

— О'кей! — согласился Орман. — Мисс Терри назначается шеф-поваром, а Джимми и Шоти будут ей помогать. Еще трех человек в помощь Пат будет выделять каждый день. А теперь займемся делом. Пока они готовят завтрак, снимем палатки и загрузим машины.

— Кстати, Том, — сказала Наоми Мэдисон, стоявшая рядом, — мой слуга тоже сбежал вместе с остальными. Не мог бы ты заменить его кем-нибудь?

Орман обернулся и с удивлением взглянул на нее.

— Я о тебе совсем забыл, Наоми. Хорошо, что ты о себе напомнила. Если ты не умеешь готовить, в чем я не сомневаюсь, то будешь накрывать на стол и помогать мыть грязную посуду.

На миг Наоми замерла, затем холодно улыбнулась.

— Полагаю, ты шутишь, — сказала она, — но сейчас не время для шуток.

— Я не шучу, Наоми, — отрезал Орман. Его голос был серьезен, а лицо непроницаемо.

— Ты что, хочешь сказать, что я, Наоми Мэдисон, буду чистить картошку, убирать со стола и мыть посуду? Неужели ты так наивен? Ничего этого я делать не умею.

— Не выпендривайся, Наоми. До того, как тебя открыл Смит Милт, ты… И здесь ты будешь делать то же самое, иначе не получишь еды.

Он повернулся и молча ушел.

Во время завтрака Наоми сидела на заднем сиденье автомобиля в мрачном одиночестве. Она не помогала накрывать на стол, поэтому отказалась от еды.

Когда колонна наконец снова двинулась в путь, впереди шли американцы и арабы, но прорубали дорогу для машин только американцы, поскольку подданные Абд аль-Хрэниэма решили, что их дело — воевать, а не заниматься грязной работой.

Пока не была вымыта, упакована и погружена вся кухонная утварь, Ронда Терри не садилась в автомобиль, в котором она ехала вместе с Наоми. Наконец, раскрасневшаяся и немного усталая, девушка заняла место в кабине.

Наоми взглянула на нее, поджав губы.

— Глупая ты, Ронда, — проворчала она. — Тебе не следовало унижаться и выполнять эту грязную работу. Нас брали не в качестве служанок.

Ронда сделала жест в сторону головы колонны.

— Наверняка среди тех парней нет никого, кто подписывал контракт, по которому обязывался валить деревья и сражаться с людоедами.

Она достала из сумки бумажный сверток.

— Я принесла тебе пару бутербродов. Думаю, ты проголодалась.

Мэдисон молча принялась за еду, после чего о чем-то глубоко задумалась.

Колонна двигалась медленно. Люди, прорубавшие дорогу, не привыкли к такой работе и быстро уставали под жарким экваториальным солнцем. Путь освобождался с трудом, и, казалось, что джунгли моментально поглощают каждый фут отвоеванного пространства.

Орман работал наравне со всеми, махал топором, когда нужно было повалить очередное дерево, шагал в авангарде, когда дорога становилась свободной.

— Самое трудное позади, — сказал Билл Уэст. Он опустил топор и вытер пот со лба.

— Это не самое трудное, — возразил Орман.

— Что ты имеешь в виду? — удивился Билл.

— Дело в том, что после того, как нас покинули проводники, мы идем вслепую. Уэст присвистнул.

— Я об этом даже не подумал. Вскоре после полудня они обнаружили большую поляну, поросшую высокой травой, почти в рост человека.

— Неплохое местечко, — заметил Орман. — Сделаем здесь небольшой привал.

Первый грузовик выехал на поляну, подминая траву своими широкими шинами.

— Залезайте все в кузов! — крикнул Орман бойцам передового отряда и лесорубам. — Эти бестии не должны нас здесь потревожить, тут им негде спрятаться.

Длинная колонна машин въехала на поляну. Чувство облегчения охватило всех участников экспедиции, они были рады покинуть мрачную темноту джунглей.

Когда последний грузовик выполз из леса, поляна неожиданно огласилась дикими криками. Туча стрел вылетела из густой травы, и впервые показались сами бансуто. С копьями в руках они кинулись в атаку.

Воздух огласился ружейной стрельбой, воинственными криками и стонами раненых. Колонна остановилась. Наоми Мэдисон сползла под сиденье, Ронда вытащила револьвер и открыла огонь по нападавшим. С десяток мужчин из экспедиции спешили на помощь девушкам.

Кто-то крикнул:

— Смотрите! Нас обходят!

Часть стволов повернулась навстречу новой опасности. Огонь был плотным и губительным. Бансуто заколебались, а затем обратились в бегство. Вслед им раздавались новые залпы, и пули находили новые жертвы в густой траве.

Вскоре все стихло. Вероятно, схватка продолжалась не более двух минут, но экспедиция понесла большие потери. Человек десять были убиты или тяжело ранены, один автомобиль был поврежден, но самое главное, — резко упал моральный дух людей.

Орман передал командование передовым отрядом Уэсту, а сам двинулся вдоль колонны, чтобы оценить результаты нападения.

О'Грейди бежал ему навстречу.

— Том, надо сматываться!.. Да побыстрее! Эти бестии могут поджечь траву! — закричал он.

Орман побледнел. Эта мысль не приходила ему в голову.

— Грузите мертвых и раненых в машины, — приказал он, — трогайтесь! Позже во всем разберемся.

Облегчение, которое люди испытали, выезжая на поляну, заросшую травой, сейчас можно было сравнить только с тем, что они испытывали, когда снова въезжали в темный сырой лес, где опасность пожара была минимальной.

Затем О'Грейди двинулся вдоль машин, проверяя, кто погиб, а кто остался в живых. Тела Нойса, Бейна, семерых других американцев и трех арабов лежали на грузовиках.

— Оброски! — позвал О'Грейди. — Кто-нибудь видел Оброски?

— Боже мой! — воскликнул Маркус. — Я видел его. Теперь вспоминаю. Когда эти дьяволы бросились на нас, он спрыгнул на противоположную сторону и побежал в траву.

Орман круто развернулся.

— Что ты собираешься делать, Том? — спросил Уэст.

— Искать Оброски.

— Но ты не можешь идти один, я пойду с тобой.

К ним присоединилось еще человек пять, и они принялись разыскивать Оброски. Прошел час, но никаких следов артиста, живого или мертвого, найти не удалось.

Молча, в подавленном настроении разбивали они вечером свой лагерь.

Если они и переговаривались, то приглушенными голосами, не было слышно ни шуток, ни смеха.

Мрачно сидели они за столом, когда ужин был готов, и лишь некоторые заметили, но никто не прокомментировал тот факт, что на стол накрывала знаменитая Наоми Мэдисон.

VIII. ТРУС

Человеческая судьба зависит от наследственности и воспитания. Сочетание этих двух факторов может сделать нашу жизнь счастливой, а может превратить ее в сущий ад.

Стенли Оброски не повезло. Природа наградила его могучей силой, благородной осанкой и красивым лицом. Воспитание он получил отличное. Каждый, кто сталкивался с ним, восхищался его силой и приписывал ему мужество, соответствующее внешнему облику.

За всю свою предыдущую жизнь Оброски ни разу не оказывался в критической ситуации, которая стала бы испытанием его мужества, поэтому он мучился вопросом, хватит ли у него смелости выдержать трудный экзамен.

Он думал над этим гораздо больше, чем любой другой человек, потому что знал, что от него ждут чего-то сверхъестественного. И в его душе зародился страх, что он обманет ожидания своих поклонников. В конце концов этот страх превратился в ведущую черту его характера.

Почти все люди боятся попасть в смешное положение. Страх Стенли Оброски был страхом именно этого свойства, а не страхом перед физическими страданиями, хотя вряд ли сам он осознавал это.

Конечно, наше объяснение не охватывает всей сложности психического состояния Оброски, но помогает понять его поведение.

Когда туча стрел посыпалась на колонну машин, Оброски выскочил из автомобиля, в котором ехал, и исчез в высокой траве, мгновенно поглотившей его. Реакция на опасность была инстинктивной и не зависела от воли Оброски.

Когда он бежал вперед не разбирая дороги, то напоминал обезумевшее животное. Но не успел Оброски пробежать и нескольких ярдов, как лицом к лицу столкнулся с огромным чернокожим воином.

Ситуация сложилась критическая, но в то же время и парадоксальная. Негр был удивлен не меньше, чем белый. Вероятно, он подумал, что все белые бросились в атаку, и сильно испугался.

Негр хотел было броситься наутек, но противник стоял так близко, что воину ничего не оставалось делать, как напасть на него, громко призывая своих товарищей на помощь.

Оброски не мог уклониться от схватки. Он понял, что если будет вести себя пассивно, негр попросту убьет его, а чтобы вернуться к экспедиции, необходимо избавиться от негра.

Смерть смотрела в лицо Стенли Оброски. Если до этого опасность представлялась более или менее воображаемой, то сейчас он столкнулся с суровой реальностью.

Ужас привел в действие его мозг и сильные мускулы. Он схватил негра и, высоко подняв над головой, с силой бросил его на землю.

Оглушенный воин попытался подняться, но Оброски снова схватил его и снова бросил. В этот момент из кустов выскочили несколько чернокожих и накинулись на белого. Вскоре им удалось повалить его на землю.

Ослепленный страхом Оброски боролся, как затравленная крыса. Для его могучих мускулов негров было не так уж много. Расшвыряв их в разные стороны, он бросился бежать. Но те, которые вступили в схватку первыми, успели прийти в себя и, опомнившись, вновь набросились на него и сбили с ног. Силы были не равны, и вскоре чернокожие заломили Оброски руки за спину. За всю предыдущую жизнь ему ни разу не доводилось драться. Уравновешенный характер и внушительная фигура избавили его от этих проблем, так как никто не котел искать с ним ссоры, видя его огромный рост и силу.

Он никогда не осознавал свою силу полностью, и теперь, когда его мозг был частично парализован страхом, он смог использовать лишь ее незначительную часть. Все, о чем он думал в этот момент, это то, что они связали ему руки, что теперь он бессилен, и что они убьют его.

Наконец, чернокожие поставили пленного на ноги.

Он не понимал, почему они до сих пор не убили его. Казалось, что негры сами немного напуганы ростом и силой белого. Ведя его в лес, они оживленно переговаривались между собой.

До Оброски доносились дикие воинственные крики напавших на сафари и ружейная стрельба, свидетельствующая о том, что его товарищи мужественно защищаются. Совсем рядом просвистело несколько пуль, и один конвоир рухнул на землю.

Они завели его в лес, где их догнали другие члены племени. С прибытием каждой новой группы его окружали горланящие дикари, били пленника кулаками, щупали крепкие мускулы, сравнивали его рост со своим. Их налитые кровью глаза излучали злобу, размалеванные лица — ненависть. Даже без знания языка это было понятно.

Некоторые пытались уколоть его остриями своих копий и кинжалов, но конвоиры отгоняли их от пленника.

Стенли Оброски был так напуган, что двигался автоматически, не выказывая никаких эмоций, но негры решили, что он очень мужественный и хладнокровный человек.

Наконец, их догнал рослый воин. Он был весь разрисован, руки и ноги украшали многочисленные браслеты, на щите виднелся замысловатый орнамент, а лук и колчан были декорированы гораздо богаче, чем у остальных воинов.

Но не внешний вид, а его воинственный авторитет натолкнул Оброски на мысль, что перед ним — вождь. Выслушав тех, кто пленил белого, он бросил на него пренебрежительный взгляд, затем что-то приказал, и все двинулись дальше. После приказа вождя никто из чернокожих больше не обижал Оброски.

Всю вторую половину дня они безостановочно шли вглубь леса. Веревка, которой связали руки Оброски, врезалась в запястье, и это причиняло ему боль. Другая веревка, наброшенная на шею пленника, усугубляла страдания: когда дикарь время от времени дергал за нее, Оброски начинал задыхаться.

Ему приходилось несладко, но так как он онемел от страха, из его груди не вырвалось ни единого звука.

Возможно, он понимал, что это бесполезно и чем меньше он будет привлекать к себе внимание, тем лучше.

О результатах такого поведения, если оно и было осознанным, Оброски не мог даже догадаться, поскольку не знал их языка. А между тем, дикари говорили о смелости белого человека, не показывающего своего страха.

Во время долгого пути Оброски не раз мысленно возвращался к участникам экспедиции, которых он бросил. Ему было интересно, как они сражались, и погиб ли кто-нибудь из них. Он знал, что многие открыто презирали его. Что они думают о нем теперь? Маркус, вероятно, заметил, как он бросился бежать при первой же опасности. Оброски вздрогнул, застарелое чувство страха показаться смешным вновь охватило его, но оно было ничтожным перед тем ужасом, который он испытывал сейчас. Бросая быстрые взгляды на лица дикарей, он вспоминал рассказы о зверских пытках, которым они подвергают перед смертью своих пленников.

Спереди донеслись крики, и вскоре толпа вывела их на обширную поляну. В центре, за частоколом, виднелась туземная деревня, хижины с коническими крышами, покрытыми соломой.

День клонился к вечеру, и Оброски понимал, что со времени его пленения они успели преодолеть приличное расстояние.

«Интересно, — подумал Оброски, — удастся ли мне отыскать дорогу обратно к экспедиции, если я убегу отсюда, или меня отпустят сами дикари?»

Когда отряд вошел в деревню, со всех сторон начали сбегаться женщины и дети, чтобы посмотреть на пленника. Крик стоял невообразимый.

По выражению их лиц можно было догадаться, что они бранятся и проклинают его.

Дети бросали в него камни и корчили рожи. Конвоиры отгоняли мучителей и вели его по единственной деревенской улице к стоявшей в отдалении хижине. У входа они остановились и жестами приказали Оброски войти внутрь, однако дверной проем оказался таким узким, что забраться в хижину можно было только на четвереньках, а поскольку руки его были связаны за спиной, он не мог этого сделать. Недолго думая, конвоиры повалили его на землю и затащили внутрь. Здесь они связали ему ноги и оставили лежать на полу.

В хижине было темно, но постепенно глаза Оброски привыкли к мраку, и он смог различить окружающие предметы. Ему показалось, что он не один. Напрягая зрение, Оброски различил еще три фигуры, вероятно, мужские. Один человек лежал на полу, двое других сидели, уткнув головы в колени. Он ощутил на себе их взгляды. Оброски стало интересно, что они здесь делают. Или это тоже пленники?

Наконец один из них заговорил.

— Как бансуто смогли захватить вас, бвана Симба? Это имя дали ему негры из их экспедиции по той роли человека-льва, которую он должен был сыграть в фильме.

— Кто вы такой, черт побери? — резко спросил Оброски.

— Квамуди, — послышалось в ответ.

— Квамуди? Видишь, вас не спасло то, что вы покинули лагерь. Меня взяли в плен около полудня, когда они напали на экспедицию. А как вы сюда попали?

— Сегодня рано утром я пошел за своими людьми, чтобы убедить их вернуться…

Оброски прекрасно понимал, что Квамуди лжет, но не перебивал его.

— Мы наткнулись на группу воинов, — продолжал Квамуди, — которые шли на соединение с основными силами. Много моих людей погибло. Некоторым удалось спастись, других захватили в плен. Но всех пленных, кроме меня и этих двоих, убили, а нас привели сюда.

— И что они собираются делать с вами? Почему вас не убили сразу вместе с остальными?

— Они не убили тебя, они не убили Квамуди и этих воинов по одной и той же причине — они убьют нас позже.

— Зачем? Для чего им убивать нас?

— Они нас съедят.

— Да? Не хочешь ли ты сказать, что они людоеды?

— Не совсем обычные. Бансуто не едят людей постоянно и не всех подряд. Только вождей, только сильных и смелых. Пожирая смелых, они сами становятся смелыми, пожирая сильных — сильными, а, сожрав вождя, они становятся мудрыми.

— О, ужас! — воскликнул Оброски. — Но при чем тут я? Я не вождь, к тому же трус, а не храбрец.

— Что, бвана? — не расслышал Квамуди.

— Ничего. И как ты думаешь, скоро они займутся нами?

Квамуди покачал головой.

— Возможно, скоро. Их колдун приготовит зелье, поговорит с духами, поговорит с луной. Только потом он скажет, когда. Может, скоро, а, может, не очень.

— И все это время они будут держать нас связанными, пока не убьют? Это крайне неудобно. Ты ведь не связан?

— Нет, Квамуди тоже связан по рукам и ногам. Вот почему он склонился к своим коленям.

— Ты можешь говорить на их языке, Квамуди?

— Немного.

— Попроси их развязать нас.

— Ничего не выйдет, бесполезно.

— Слушай, Квамуди! Они ведь хотят съесть нас сильными, так?

— Так, бвана.

— Отлично. Позови их вождя и объясни ему, что если они будут держать нас связанными, мы ослабнем и потеряем силу. Он достаточно умен, чтобы сообразить это. Он поставил много воинов для нашей охраны, и убежать мы не сможем.

Квамуди прекрасно уловил мысль Оброски.

— При первой же возможности я скажу ему об этом. Наступила ночь. Сквозь маленькую щель в дверном проеме в хижину проникал свет костров. Женщины оплакивали воинов, погибших в сегодняшней схватке. Другие смеялись и сплетничали.

Оброски хотел есть и пить, но ни еды, ни питья им не давали. Воины начали танцевать, празднуя свою победу. Воинственные крики танцующих то затихали, то усиливались, повергая пленников в глубокое уныние.

— С людьми, которых собираются съесть, так не поступают, — пробурчал Оброски. — Их нужно откармливать, а не морить голодом.

— Бансуто незачем беспокоиться о нашем жире, — ответил Квамуди. — Они съедят наши сердца, ладони, подошвы ног. Они съедят ваши мускулы и мои мозги.

— Ну, от твоих мозгов они не сильно поумнеют, — съязвил Оброски, криво усмехаясь.

— Я бы не сказал, что между нашими мозгами есть особая разница, — ответил Квамуди, — если они завели нас в одну и ту же дыру.

IX. ПРЕДАТЕЛЬСТВО

После ужина Орман и Билл Уэст вошли в палатку поваров.

— Мы хотим помочь вам мыть посуду, Ронда, — сказал постановщик. — После того, как охрану принял Пат, мы просто-напросто остались не у дел. А Джимми и Шоти пусть займутся чем-нибудь другим.

Ронда отрицательно покачала головой.

— У вас сегодня был трудный день, а мы всю дорогу сидели в машине. Лучше присядьте, покурите и поболтайте с нами. Это взбодрит нас, а с посудой мы без труда управимся сами, не так ли? — Она повернулась к Джимми, Шоти и Наоми.

— Конечно! — хором ответили Шоти и Джимми. Наоми тоже кивнула.

— Раньше мне частенько приходилось до полуночи мыть посуду во всяких забегаловках на Мейн-Стрит, так что я могу перемыть эту посуду в одиночку, — Наоми засмеялась и добавила: — Том, сделай так, как просит Ронда: посиди с нами, поговори, расскажи что-нибудь веселенькое. Я совсем пала духом.

На мгновение воцарилась неловкая тишина. От удивления все едва не раскрыли рты.

Затем Том Орман рассмеялся и хлопнул Наоми по плечу.

— Ты чудесная девушка! — воскликнул он.

Это была новая Мэдисон, не похожая на прежнюю.

— Я не имею ничего против того, чтобы посидеть с вами, — сказал Билл Уэст, — можно и поговорить, но вот быть веселым… Не могу забыть Кларенса, Джеральда и всех остальных.

— Бедный Стенли, — добавила Ронда. — Его даже не похоронили по-человечески.

— Он этого не заслужил, — буркнул Джимми, служивший в морской пехоте. — Для него вполне достаточно костра людоедов.

— Не будь таким жестоким, — возразила Ронда. — Нет ни одного человека, который хотел бы быть трусом. Это нечто такое, что не зависит от людей. Его нужно пожалеть.

Джимми скептически улыбнулся.

Билл Уэст усмехнулся.

— Возможно, мы и пожалели бы Стенли, если бы были без ума от него.

Ронда повернулась к Биллу и смерила его холодным взглядом.

— У него были свои недостатки, — сказала она, — но я что-то не слышала, чтобы он дурно о ком-нибудь отзывался.

— Наверное, потому, что он все время спал, — съязвил Джимми. — Даже не знаю, что я буду делать без него.

— В экспедиции нет никого, кто смог бы заменить его, — мрачно резюмировал Орман.

— Не хочешь ли ты сказать, что после всего, что с нами случилось, ты все еще думаешь снимать фильм? — воскликнула Наоми.

— Мы же за этим сюда и прибыли, — ответил Орман. — Как только выберемся с территории бансуто, сразу же приступим к съемкам.

— Но ведь мы потеряли ведущего актера, звукорежиссера и многих других. Кроме того, у нас нет носильщиков и проводников. И ты собираешься снимать картину в подобных обстоятельствах, Том? Да ты просто сошел с ума!

— А я еще не встречал хорошего постановщика, который не был бы немного сумасшедшим, — заметил Билл Уэст.

Тут в палатке показалась голова Пата О'Грейди.

— Шеф здесь? — спросил он. — А, вот ты где. Слушай, Том, Этеви сказал, что старина Хрэниэм готов поставить своих людей в караул с полуночи до шести утра, если мы отдежурим до двенадцати. Он хочет знать, согласны ли мы? Этеви говорит, что сами они справятся лучше, чем с американцами, потому что не понимают их языка.

— О'кей! — ответил Орман. — Это очень великодушно с их стороны. Наши парни здорово вымотались, а теперь они смогут выспаться перед утренним маршем. Передай арабам, что мы разбудим их в полночь.

Измученные нервными и физическими нагрузками прошедшего дня, те члены экспедиции, которые не стояли в карауле, спали мертвым сном. Для часовых время до полуночи тянулось томительно долго.

Чувство ответственности боролось со смертельно-однообразной тишиной джунглей. Лишь изредка она нарушалась ставшими уже привычными звуками. Казалось, даже дикие звери покинули лес. Наконец наступила полночь, и О'Грейди разбудил арабов. Уставшие часовые в темноте пробирались к своим палаткам, и не прошло и пяти минут, как все американцы спали непробудным сном.

Даже неожиданная активность арабов не смогла их разбудить, хотя, конечно, сыны пустыни старались производить как можно меньше шума, выполняя непривычную для себя работу. Очень непривычную для тех, чьим долгом была охрана лагеря.

Солнце уже светило вовсю, когда первые американцы начали просыпаться, на несколько часов позже, чем обычно.

Первым проснулся Гордон З. Маркус.

Старики встают гораздо раньше молодых. Он поспешно оделся, потому что заметил дневной свет и тишину в лагере. Еще не покидая палатки, он понял, что здесь что-то не так.

Он быстро осмотрелся вокруг. Лагерь казался покинутым. На месте костров тлели угли, не было видно ни одного человека.

Маркус побежал к палатке Ормана и О'Грейди и без всяких церемоний ввалился в нее.

— Мистер Орман! — закричал он.

Орман и О'Грейди, вырванные из глубокого сна возбужденным криком старого актера, отбросили противокомарные сетки и вскочили с кроватей.

— В чем дело? — воскликнул Орман.

— Арабы! — ответил Маркус. — Они ушли со своими палатками, лошадьми и всем имуществом.

Не говоря ни слова, мужчины оделись и выбежали из палатки. Орман быстро осмотрел лагерь.

— Прошло уже несколько часов, — сказал он. — Костры давно прогорели.

Затем Орман пожал плечами.

— Придется дальше идти без них, но это не значит, что мы должны оставаться без завтрака. Где повара? Маркус, разбуди, пожалуйста, девушек и позови Джимми и Шоти.

— А я-то решил, что арабы проявили благородство, предложив нести вахту с полуночи до утра, — заметил О'Грейди.

— Я должен был сообразить, что за этим что-то кроется, — сказал Орман. — Они обвели меня вокруг пальца. Какой же я дурак!

— Вон возвращается Маркус! — воскликнул О'Грейди. — У него возбужденный вид, наверное, что-то случилось!

Маркус выглядел действительно обескураженным. Не доходя до них, он крикнул:

— Девушки исчезли! Их палатка пуста! Орман бегом бросился к палатке девушек.

— Возможно, они уже готовят завтрак, — предположил он.

Но и в палатке-кухне никого не было. Все переполошились, лагерь был тщательно обыскан, но никаких следов Наоми Мэдисон и Ронды Терри обнаружить не удалось. Билл Уэст раз за разом обходил территорию лагеря, не желая примириться с утратой. Орман принялся собирать рюкзак, складывая в него одежду и пищу.

— Как вы думаете, зачем они похитили их? — спросил Маркус.

— Вероятно, ради выкупа, — предположил О'Грейди.

— Хотелось бы в это верить, — сказал Орман, — но в Африке и в Азии еще существуют невольничьи рынки, где продают девушек.

— Интересно, почему они все перерыли в их палатке, словно ураган пронесся, — продолжал Маркус.

— Борьбы там не было, — сказал О'Грейди, — иначе мы услышали бы шум.

— Может быть, арабы искали ценности, — высказал предположение Джимми.

Билл Уэст некоторое время наблюдал за постановщиком, а затем и сам принялся собирать вещи. Орман заметил это.

— Что ты собираешься делать? — спросил он.

— Я иду с тобой, — сказал Билл. Орман покачал головой.

— Перестань. Это мое дело.

Билл молча продолжал укладывать рюкзак.

— Друзья, если вы решили отправиться на поиски девушек, я пойду с вами, — сказал О'Грейди.

— И я тоже, — раздался еще чей-то голос. Все участники экспедиции заговорили разом, выражая свое желание идти на поиски.

— Я пойду один, — отрезал Орман. — Пешком один человек будет продвигаться быстрее, чем вся эта колонна машин, и быстрее, чем всадник на лошади, которому придется часто останавливаться и искать тропу.

— Но что может сделать один, черт возьми, если столкнется с отрядом этих ублюдков, — возразил О'Грейди. — Он лишь погубит себя, так как не сможет победить их в одиночку.

— А я и не собираюсь сражаться с ними, — ответил Орман. — Я завел девушек в эту глушь, не думая своей башкой, теперь же я намерен вывести их отсюда, немного пошевелив мозгами. Эти арабы делают все ради денег, я собираюсь предложить им выкуп больший, нежели они собираются получить за них.

О'Грейди почесал в затылке.

— Вероятно, ты прав, Том.

— Конечно, прав. Когда я буду в пути, вы должны выбраться отсюда. Идите к холмам Омвамви и дожидайтесь меня там. Там же вы сможете нанять новых носильщиков. Пошлите в Джиню гонца с посланием кинокомпании, в котором опишите все, что произошло, и попросите указаний на случай, если я не вернусь через тридцать дней.

— Но вы хотя бы позавтракайте перед уходом, — предложил Маркус.

— Да, пожалуй, — согласился Орман.

— Завтрак готов? — заорал О'Грейди.

— Сейчас несу, — донесся голос Шоти из палатки-кухни.

Орман торопливо пережевывал пищу, давая последние распоряжения О'Грейди. Закончив трапезу, он поднялся, взвалил на плечи рюкзак и взял винтовку.

— До встречи, ребята, — сказал он.

Все окружили Ормана, чтобы пожать ему руку и пожелать удачи. Билл Уэст поправлял лямки своего рюкзака. Орман взглянул на него.

— Ты не должен идти, Билл, — сказал он. — Это мое дело.

— Я пойду вместе с тобой, — ответил Билл.

— Я запрещаю тебе.

— Никто не может мне запретить, — возразил Билл, а потом добавил, стараясь не терять контроля над собой: — Ронда где-то там…

Тяжелые морщины разгладились на лице Ормана.

— Я не подумал об этом. Пошли! Два человека пересекли лагерь и вступили на тропу, по которой беглецы ушли на север.

X. ПЫТКИ

Стенли Оброски еще никогда не встречал утро с таким воодушевлением. Наступающий день мог принести ему гибель, но она уже не так страшила его после кошмаров и страданий долгой ночи, которая наконец-то сменилась рассветом.

Веревки впились в тело, мускулы ныли от неподвижности и холода, Стенли проголодался и мучительно хотел пить. Насекомые тучей кружились над ним и немилосердно жалили.

Холод, голод, назойливые насекомые, а также крики танцующих дикарей и шум оргии лишили его сна.

И физические, и моральные силы Оброски были на исходе. Он чувствовал себя маленьким напуганным ребенком, и больше всего ему хотелось закричать и заплакать. Слезы выступили у него на глазах. Но в затуманенном мозгу вдруг вспыхнула мысль, что плач может обнаружить его страх, а страх есть проявление трусости. И Оброски не заплакал. Напротив, он нашел облегчение в ругани.

Его возня разбудила Квамуди, который мирно спал в привычной для себя обстановке.

Они разговорились, в основном о голоде и жажде, от которых одинаково страдали.

— Потребуй еды и питья, — предложил Оброски, — и кричи до тех пор, пока не принесут.

Квамуди решил, что это неплохая идея, и приступил к ее реализации. Результат не заставил себя долго ждать. Минут через пять один из стражников, спавших снаружи, проснулся и вошел в хижину.

В это время двое других пленников тоже проснулись и уселись на пол. Один из них сидел ближе к двери, чем его товарищ, поэтому он оказался первым на пути стражника, который не долго думая огрел его древком от копья по голове и по спине.

— Если еще будете шуметь, — прорычал охранник, — я вам языки поотрываю!

— Да, — резюмировал Оброски, — идея себя не оправдала.

— Что вы сказали, бвана? — переспросил Квамуди.

Утро сменилось полднем, а вся деревня еще спала. Дикари отсыпались после ночной оргии. Наконец показались женщины, которые принялись готовить завтрак.

Спустя час к хижине подошли воины. Они вытащили пленников наружу и поставили их на ноги, предварительно развязав веревки. Затем они повели узников к большой хижине в центре деревни. Это было жилище Рангулы, вождя бансуто.

Рангула восседал на низком стуле, установленном перед входом в хижину.

За его спиной толпились наиболее влиятельные члены племени, а по краям, образуя широкий полукруг, стояли остальные воины — тысячи дикарски разрисованных людей из многих деревень Бансуто.

Из дверного проема хижины за всем происходящим наблюдали жены вождя, а стая ребятишек вертелась у них под ногами.

Рангула взглянул на белого пленника из-под нахмуренных бровей и что-то сказал.

— Что он говорит, Квамуди? — спросил Оброски.

— Он интересуется, что вы делали в его стране.

— Передай ему, что мы только проходили через эту территорию, что мы друзья и что он должен отпустить нас.

Когда Квамуди перевел слова Оброски Рангуле, тот громко рассмеялся.

— Скажи белому человеку, что только вождь, более могучий, чем Рангула, вправе говорить ему слово «должен», но на свете нет вождя более могучего, чем Рангула.

Он на секунду задумался и затем добавил:

— Белый человек будет убит, как и все его люди. Он был бы убит еще вчера, если бы не был таким большим и сильным.

— Он потеряет свою силу, если его не будут кормить и поить, — сказал Квамуди. — Никто из нас не пойдет вам на пользу, если вы будете морить нас голодом и не давать воды.

Рангула задумался над словами Квамуди, посовещался со своими приближенными, затем поднялся и подошел к Оброски. Он пощупал рубашку белого человека, что-то приговаривая при этом, но особенно его поразили ботинки и брюки.

— Он требует, чтобы вы сняли свою одежду, бвана, — перевел Квамуди. — Он хочет забрать ее.

— Всю одежду? — переспросил Оброски.

— Да, бвана.

Измученный бессонницей, страданиями и страхом, Оброски полагал, что кроме пыток и смерти на его долю больше не выпадет других испытаний, но теперь мысль о наготе возбудила в нем новую волну страха. Цивилизованному человеку одежда придает уверенность, которую он теряет при раздевании.

Оброски не посмел отказаться.

— Скажи ему, что я не могу снять одежду с завязанными руками.

Квамуди перевел его слова, и Рангула приказал развязать Оброски руки.

Белый человек расстегнул рубашку и передал ее вождю. Затем тот указал на ботинки. Оброски сел на землю, медленно расшнуровал их и снял. Рангулу заинтересовали носки белого человека, которые вождь стащил собственноручно.

Оброски встал и замер в ожидании.

Рангула ощупывал его мускулы и о чем-то переговаривался со своими соплеменниками. Затем подозвал рослого воина и поставил рядом с белым. Оброски был чуть ли не на голову выше негра.

Туземцы восхищенно загалдели. Рангула дернул Оброски за брюки и ухмыльнулся.

— Он хочет и их, — сказал Квамуди.

— О, Боже! — воскликнул Оброски. — Попроси его сжалиться надо мной! Должен же я хоть что-то иметь на себе.

Квамуди повернулся к вождю, и они быстро заговорили, отчаянно жестикулируя при этом.

— Снимай, бвана, — устало произнес Квамуди. — Ничего не поделаешь. Он говорит, что даст тебе, что надеть.

Сняв брюки, Оброски услышал хихиканье девушек и женщин, стоявших позади. Но унижения на этом не закончились — Рангулу просто заворожили шелковые трусы, которые остались на пленнике.

Когда и они перешли в руки вождя, Оброски почувствовал, как горячая волна стыда окатила его.

— Скажи ему, чтобы он дал мне что-нибудь надеть, — попросил он Квамуди.

Услышав его просьбу, Рангула громко рассмеялся, но, повернувшись, что-то громко приказал женщине в хижине. Через минуту она вернулась и бросила к ногам Оброски грязную набедренную повязку.

Вскоре после этого пленников отвели обратно, но теперь ноги им не связывали, а у Оброски оставили свободными и руки. Пока он развязывал веревки своим товарищам по несчастью, пришла женщина и принесла еду и воду. После этого их стали кормить более или менее регулярно.

Медленно тянулись дни… Каждая долгая ужасная ночь казалась белому пленнику вечностью. Лишенный одежды, он страдал от холода, и они грелись, тесно прижимаясь друг к другу.

Прошла неделя, и однажды ночью пришли воины и увели одного из пленников.

Оброски и остальные смотрели ему вслед через дверной проем. Он исчез за поворотом, и больше они его не видели.

Медленно застучали там-тамы, голоса людей слились в единый хор, время от времени узникам удавалось увидеть танцующих дикарей, когда танец выводил их за угол хижины, скрывающей площадку, на которой разворачивалось основное действо.

Вдруг ужасающий предсмертный крик перекрыл голоса танцующих. Еще с полчаса изредка раздавались дикие крики воинов, но, наконец, и они стихли.

— Он ушел к праотцам, бвана, — шепнул Квамуди.

— Да, слава Богу, — откликнулся Оброски. — Какие муки ему пришлось вытерпеть.

На следующую ночь воины увели второго пленника. Оброски пытался не слушать доносившихся звуков. Этой ночью он сильно замерз, потому что Квамуди согревал его только с одной стороны.

— Завтра ночью, бвана, — сказал чернокожий, — вы будете спать один.

— А следующей ночью?..

В течение холодной бессонной ночи Оброски мысленно возвращался в прошлое, такое еще близкое. Он думал о Наоми Мэдисон, и ему было интересно, огорчилась ли она, узнав об его исчезновении. И что-то подсказывало ему, что ее печаль вряд ли была глубока. Большинство других образов представлялись ему расплывчатыми и туманными, он мало знал этих людей и относился к ним с равнодушием. Лишь один ярко вспыхивал в его сознании — Орман.

Его ненависть к этому человеку была сильнее всех других чувств, сильнее любви к Наоми, сильнее страха перед пытками и смертью.

Ненависть переполняла его, и он даже радовался этому обстоятельству, потому что она помогала переносить и холод, и голод, и отвлекала от мысли о том, что ждет его ближайшей ночью.

Время тянулось медленно, но день пришел и ушел, и вновь наступила ночь.

Оброски и Квамуди в тревожном ожидании следили, как воины приближаются к их хижине.

— Они идут, бвана, — воскликнул Квамуди. — Прощайте.

Но их забрали обоих.

Пленников привели на площадь перед хижиной Рангулы, вождя бансуто, и привязали к стволам двух деревьев так, чтобы несчастные могли видеть друг друга.

Они принялись за Квамуди. Пытки были такими ужасными и изощренными, что Оброски испугался за свой рассудок, думая, что подобное зрелище может возникнуть только в воспаленном мозгу. Он попытался отвести взгляд, но ужас сковал его.

Он видел от начала до конца, как умирал Квамуди.

После этого он стал свидетелем еще более отвратительного зрелища, которое окончательно парализовало его.

Оброски ждал, когда они примутся за него, и надеялся, что все закончится быстро. Он пытался подавить свой страх, но сознавал, что отчаянно боится.

Изо всех сил он старался не показать своего испуга, чтобы не доставить им удовольствия, когда они начнут пытать его, потому что видел, как они радовались, наблюдая за агонией Квамуди.

Под утро людоеды отвязали его от дерева и отвели обратно в хижину.

Ему стало ясно, что они и не собирались убивать его этой ночью, значит, мучения ждали его впереди.

Он лежал без сна, размышляя о своей судьбе и дрожа от утренней прохлады. По телу его ползали вши.

Он подавил в себе чувство беспомощности и неподвижно лежал, погруженный в полузабытье, которое сохранило его рассудок. Наконец он задремал и проспал до обеда.

Он согрелся, и казалось, кровь в его жилах заструилась быстрее. У него созревал план, и возрождалась надежда. Он не умрет, как другие, как агнец на заклании. И чем тщательнее он обдумывал свой план, тем больше его охватывало нетерпение.

Он ждал тех, кто придет за ним и поведет на казнь и пытки.

Его план не предусматривал побега, поскольку он понимал, что побег невозможен, но избавлял его от пыток и долгих мучений.

Мозг Оброски работал хладнокровно.

Когда он увидел воинов, идущих за ним, он вышел из хижины с улыбкой на устах. И его увели точно так же, как до того увели троих чернокожих.

XI. ПОСЛЕДНЯЯ ЖЕРТВА

Тарзан из племени обезьян находился в незнакомой местности и с обостренным интересом дикого животного относился ко всему, что казалось ему новым и необычным. От уровня его знаний зависела способность ориентироваться в неожиданных ситуациях, которые могли возникнуть в этой чужой стране.

Для него не существовало мелочей, не заслуживающих внимания, и вскоре он знал о повадках и привычках здешних животных больше, чем знали о них местные жители.

В течение трех ночей он слушал непрерывный грохот там-тамов, доносившийся издалека, и на третий день во время охоты он направился в ту сторону.

Тарзан уже кое-что знал о туземцах, населявших эту территорию. Он видел, какими методами они вели боевые действия против белых, вступивших на их землю.

Его симпатии не склонялись ни на чью сторону. Человек-обезьяна был свидетелем того, как пьяный Орман хлестал кнутом негров-носильщиков, и пришел к выводу, что дела в экспедиции не ладятся. Тарзан не был знаком с этими тармангани, и они были интересны ему не более, чем любые другие существа.

Мгновенный каприз, внезапный порыв могли подтолкнуть его к дружбе с ними, так же, как он подружился с Шитой, Сабор и Нумой, которые по самой природе были его врагами.

Но ничего подобного он не испытал и лишь молча наблюдал, как они шли своей дорогой, да загадал им загадку прошлой ночью, когда посетил их лагерь.

Он слышал стрельбу, когда бансуто напали на экспедицию, но находился слишком далеко от места схватки, а поскольку за свою жизнь насмотрелся на подобные сцены, стрельба не вызвала у него какого-либо интереса.

Его больше занимала жизнь племени бансуто. Тармангани приходят и уходят, а гомангани будут здесь всегда, и он должен узнать о них как можно больше, если хочет задержаться в их стране.

Неторопливо пробирался Тарзан по верхушкам деревьев. Он был один, потому что огромный золотой лев Джад-бал-джа охотился. Человек-обезьяна улыбнулся, подумав, что это своеобразная охота. Он вспомнил молодую стройную львицу, за которой Джад-бал-джа столь поспешно последовал в джунгли.

Уже стемнело, когда Тарзан достиг селения бансуто. Ритмы барабанов гипнотизировали мрачным траурным очарованием. Несколько чернокожих молча танцевали, но это была лишь прелюдия к тому пламенному экстазу, который охватит их, как только темп танца ускорится.

Тарзан наблюдал за происходящим, затаившись в густой листве деревьев, росших на краю вырубки, окружающей деревню. Он скучал, поскольку оргии дикарей видел не раз. Очевидно и здесь его ожидало знакомое, порядком надоевшее зрелище. Тарзан собрался было отправиться обратно, как вдруг его внимание привлекла фигура человека, чье присутствие среди чернокожих выглядело необычно.

Человек вышел на открытое пространство перед танцующими — высокий, загорелый, полуобнаженный мужчина, окруженный толпою дикарей. По всей видимости, это был пленник.

Тарзан был заинтригован.

Бесшумно соскользнув на землю и прячась от лунного света в тени деревьев, он обошел деревню с тыла. На этом краю селения было тихо, поскольку все самое интересное разворачивалось у хижины вождя.

Быстро, но с соблюдением всех мер предосторожности Тарзан пересек освещенное луной пространство между лесом и частоколом, окружающим деревню. Ограда была сделана из бревен, врытых в землю вплотную друг к другу и увитых лианами. Высота ее достигала примерно десяти футов.

Короткий разбег, мощный толчок, и пальцы Тарзана ухватились за верхний край изгороди. Осторожно подтянувшись, он внимательно осмотрел деревню. Его обоняние и слух были обострены. Удостоверившись, что все в порядке, Тарзан перекинул ногу через край ограды, и через мгновение очутился на земле деревни Рангулы, вождя бансуто.

Когда расчищали пространство для деревни, внутри ограды оставили невырубленными несколько деревьев, чтобы в их тени спасаться от жарких лучей солнца.

Еще из леса Тарзан заметил, что одно такое дерево раскинуло свою крону прямо над хижиной Рангулы, и решил, что лучшего наблюдательного пункта не придумаешь. Держа курс на задворки хижины вождя и осторожно перебегая от одного строения к другому, он вскоре достиг цели. Даже если бы он при передвижении и издал какой-либо шум, все звуки заглушали грохот там-тамов и громкое пение. Но Тарзан двигался совершенно бесшумно.

Его могли заметить лишь негры, по каким-то причинам остававшиеся в своих жилищах и не принимавшие участие в общем празднике, но, к счастью, Тарзану удалось добраться до хижины Рангулы незамеченным.

Тут удача снова сопутствовала ему, потому что ствол дерева, на которое он хотел забраться, находился прямо перед входом в хижину вождя, но позади него росло другое дерево, поменьше, и их ветви переплетались.

Когда человек-обезьяна благополучно взобрался на дерево и расположился на ветке, свободно выдерживающей его вес, внизу перед ним открылась вся картина происходящего.

Темп танца ускорялся, размалеванные чернокожие прыгали и извивались вокруг небольшой группы, стоявшей рядом с пленником. Когда Тарзан пригляделся к нему, он испытал нечто вроде шока. Тарзану показалось, что он, словно некий бестелесный дух, смотрит сверху на самого себя, так потрясающе был похож белый человек на Повелителя джунглей.

Фигурой, цветом кожи, чертами лица он представлял собою точную копию Тарзана, и человек-обезьяна ясно осознал это, хотя мы и редко можем встретить кого-то, похожего на себя, даже если такой двойник и существует.

Естественно, что интерес Тарзана резко усилился. Что это за человек? Откуда он? Случилось так, что Тарзан не заметил его в лагере экспедиции, и поэтому никак не связывал его с киногруппой. Кроме того, незнакомец сейчас был полуобнаженным. Если бы на нем была одежда, которую отнял Рангула, по ней можно было бы определить его принадлежность к цивилизованному обществу. Возможно, в силу этих причин Тарзан был так поражен появлением незнакомца.

Оброски, не ведая, что за ним наблюдает еще одна пара глаз, кроме глаз его мучителей, рассматривал окружающих из-под опущенных век. Здесь от рук этих негодяев трое его товарищей по несчастью приняли смерть после нечеловеческих пыток, но он не собирался повторять их участь. У него был собственный план.

Он спокойно ожидал смерть. У него не было ни малейшей надежды на другой исход, но он не желал подвергаться пыткам. У него был план.

Рангула встал со стула, наблюдая за всем происходящим налитыми кровью глазами. Наконец, он отдал приказ отряду воинов, охранявших Оброски, и те потащили его к дереву на противоположном краю поляны. Они принялись было привязывать его к стволу, как пленник начал осуществлять свой план, возникший в его воспаленном мозгу.

Схватив ближайшего к себе воина, Оброски легко поднял его над головой, словно тот был маленьким ребенком, и со всего маху швырнул в толпящихся вокруг туземцев. Затем он стремительно метнулся к танцующему негру, сгреб его в охапку и бросил на землю с такой силой, что тот распластался на траве без движения.

Атака Оброски была столь внезапна и стремительна, что все на миг растерялись. Первым опомнился Рангула.

— Схватить его! — заорал он. — Но только целым и невредимым.

Рангула хотел, чтобы могучий белый умер долгой мучительной смертью, а не скорой, которой Оброски надеялся умереть в схватке со множеством вооруженных воинов.

Когда туземцы окружили его, он принялся крушить их направо и налево могучими ударами. Страх удесятерил его силы. Ужас превратил в дикого зверя. Крики воинов, вопли детей и женщин слились в его голове в кошмарную какофонию звуков, доводивших самого Оброски до бешенства.

Со всех сторон к нему тянулись руки, чтобы схватить его, но он, опережая нападавших, ломал их, словно спички.

Оброски хотелось кричать и ругаться, но он дрался молча.

Героическая борьба не могла продолжаться долго. Медленно, используя численное превосходство, чернокожие смыкали вокруг него живое кольцо. Тяжелыми кулаками он отбивался от них, но в конце концов им удалось повалить его на землю.

XII. КАРТА

— О, аллах! — Аид тяжело вздохнул. — Думаю, что шейх допустил ошибку, похитив этих женщин. Теперь за нами гонятся белые, а они хорошо вооружены. Они не успокоятся, пока не перебьют всех нас и не освободят пленниц. Знаю я этих англичан.

— Аллах нас не оставит, — произнес в ответ Этеви.

— Мы ведь нашли карту, что еще нужно? Из-за карты они не пустились бы за нами в погоню, но если похищают женщин, мужчины преследуют и убивают! Не важно, американцы это, арабы или негры.

Аид угрюмо замолчал.

— Объясняю тебе, недоумку, почему мы взяли женщин, — сказал Этеви. — Вполне вероятно, никаких алмазов нет, или же мы не сумеем их отыскать. Но возвращаться домой с пустыми руками после стольких усилий было бы глупо. А девушки красивы. Я знаю несколько мест, где мы смогли бы получить за них хорошие деньги, или этот сумасшедший американец заплатит нам приличный выкуп. Так или иначе они принесут прибыль, если, конечно, мы не причиним им вреда. А между прочим, Аид, я уже заметил, что кое-кто бросает на них красноречивые взгляды. Клянусь Аллахом, если кто-нибудь покусится на них, шейх убьет его, а если шейх не сделает этого, то это сделаю я!

— Они принесут нам одни неприятности, — упорствовал Аид. — Я очень бы хотел избавиться от них.

— Есть еще одна причина, из-за которой мы взяли их с собой, — продолжал Этеви. — Карта написана по-английски. Я могу разговаривать на этом языке, но не умею читать. Девушки прочитают ее. Вот для чего они с нами.

Но Аид не переставал хмуриться. Это был молодой бедуин с бегающими глазками и толстой нижней губой.

Он никогда не говорил то, что думал, потому что в нем не было ни капли честности.

С самого утра всадники безостановочно продвигались на север. Они отыскали широкую тропу, по которой могли следовать беспрепятственно. В центре небольшого отряда ехали обе пленницы. Этот день стал для них днем испытаний не только из-за трудностей пути, но из-за нервного потрясения, которое они пережили, когда около часа ночи в их палатку ворвался Этеви с двумя бедуинами. Под угрозой смерти они перерыли всю палатку, а затем забрали девушек с собой.

Весь день пленницы надеялись услышать шум погони, хотя и понимали, что это невозможно. Человек, идущий пешком, не мог догнать всадника, и ни одна машина не была в состоянии проехать по этой тропе, не делая частых остановок для расчистки пути.

— Я больше не могу, — вздохнула Наоми. — Мои силы на исходе.

Ронда приблизилась к ней.

— Если у тебя кружится голова, обопрись на меня, — предложила она. — Это не может продолжаться бесконечно, скоро они сделают остановку и разобьют лагерь. Да, это настоящая скачка, не то что в наших голливудских вестернах. Однажды я принимала участие в подобных съемках и очень гордилась собой. Ха-ха!

— Не понимаю, как тебе удается сохранять свою бодрость!

— Бодрость? Я такая же бодрая, как боксер после нокаута.

— Как тебе кажется, Ронда, они собираются убить нас?

— Вряд ли. Для этого им не надо было тащить нас так далеко. Скорее всего, они хотят получить за нас выкуп.

— Надеюсь, так оно и есть. Том заплатит любую сумму. А вдруг они захотят нас продать? Я слышала, белых девушек нередко продают черным султанам.

— Черный султан, купивший меня, очень скоро пожалеет о покупке.

Солнце уже клонилось к закату, когда арабы принялись разбивать лагерь.

Шейх Абд аль-Хрэниэм не сомневался, что его люди устали и проклинали его, но он был доволен, потому что теперь уже никто не мог догнать их отряд.

Замысел шейха как можно дальше оторваться от вероятных преследователей был выполнен, и теперь он мог спокойно взглянуть на карту, о которой ему так много рассказывал Этеви и из-за которой было совершено предательство.

Поужинав, он устроился около костра и вместе с Этеви принялся разглядывать загадочный документ.

— Ничего не понимаю, — сказал шейх. — Приведи девушку, у которой ты взял карту.

— Я приведу обеих, — отозвался Этеви, — так как не в состоянии различить их.

— Давай обеих, — согласился шейх.

Ожидая прихода девушек, Абд аль-Хрэниэм предался мечтам, сколько верблюдов и лошадей он сможет приобрести за найденные алмазы. Когда Этеви вернулся, шейх пребывал в отличном расположении духа.

Ронда шла гордо с высоко поднятой головой и решительным блеском в глазах, а побледневшее лицо Наоми и дрожащие губы выдавали ее страх.

Шейх взглянул на нее и улыбнулся.

— Ма алейки, — сказал он ободряюще.

— Он говорит, — перевел Этеви, — что вам нечего бояться. Никто не причинит вам вреда.

— Передай шейху, что ему сильно непоздоровится, если с нами что-нибудь случится. Пусть уж лучше сразу вернет нас обратно, иначе за его жизнь я не дам и ломаного гроша.

— Бедуины не боятся ваших людей, — ответил Эте-ви, — но если вы исполните просьбу шейха, он отпустит вас.

— Чего же он хочет? — спросила Ронда.

— Он хочет, чтобы вы помогли ему отыскать сокровища алмазов.

— Какие сокровища? — удивилась Ронда.

— Вот по этой карте, которую мы не можем разобрать, потому что не умеем читать по-английски.

Он указал на карту в руках шейха.

Ронда взглянула на Абд аль-Хрэниэма и громко рассмеялась.

— Идиоты! — воскликнула она. — Вы хотите сказать, что похитили нас из-за этих сокровищ? Но ведь карта-то ненастоящая!

— Что? Не понимаю.

— Карта ненастоящая. Она специально изготовлена для нашего фильма. Так что вы спокойно можете вернуть нас в экспедицию, потому что никаких сокровищ не существует!

Этеви и шейх о чем-то возбужденно заговорили, затем переводчик повернулся к девушкам.

— Вам не удастся обмануть бедуина. Мы умнее, чем вам кажется. Мы предполагали, что вы будете отрицать существование сокровищ, потому что хотите сохранить их для своего отца. Но если вам дорога жизнь, вы поможете нам прочитать карту и найти алмазы. Иначе…

Этеви устрашающе оскалился и полоснул ладонью по горлу.

Наоми вздрогнула, но Ронда осталась спокойной, так как прекрасно понимала, что пока они нужны, арабы их не тронут.

— Вы не убьете нас, Этеви, — сказала она, — даже если я откажусь прочесть вам карту. Но я не вижу причин, почему бы не сделать это. Я расскажу обо всем подробно, но не вините нас, коли там ничего не окажется.

— Тогда подойдите сюда, присядьте рядом с шейхом и прочитайте нам карту.

Ронда опустилась на колени рядом с шейхом и через его плечо взглянула на пожелтевшую от времени бумагу. Указательным пальцем она ткнула в верхнюю часть карты.

— Это север, а вот долина алмазов. Видите маленький кружок недалеко от долины на запад? К нему ведет стрелка, над которой написано: «Монолитные скалы». Нагромождение красных гранитных камней находится возле долины. Дальше на север стрелка указывает на «вход в долину». На южной стороне долины надпись «Водопад», а ниже — река, текущая на юг, а затем сворачивающая на юго-восток…

— Спроси у нее, что это такое, — скомандовал шейх через Этеви и указал на пометку юго-восточнее водопада.

— Здесь написано «деревня людоедов», — объяснила девушка, — а внизу, через всю карту — «лес». Видите речку, вытекающую с восточного конца долины, которая после многих поворотов впадает в «Большую реку»? Внутри надпись — «открытая местность», а возле западной оконечности — «вулканическое нагромождение камней, холмы». А вот еще река на северо-западе, тоже вливающаяся в «Большую реку».

Шейх Абд аль-Хрэниэм нервно теребил бороду, погруженный в изучение карты. Наконец, он указал пальцем на водопад.

— Слушай, Этеви! — вдруг воскликнул он. — Это же водопад Омвамви, а это деревня бансуто! А мы вот здесь!

Он указал на место неподалеку от слияния второй и третьей рек.

— Завтра мы преодолеем вторую реку и выйдем на открытую местность, а там и до холмов недалеко.

— О, Аллах! — закричал Этеви. — Если мы находимся так близко от долины, то остальной путь будет очень прост!

— Что сказал шейх? — спросила Ронда. Этеви перевел, но кое-что добавил и от себя.

— Скоро мы станем богатыми, очень богатыми, я выкуплю тебя у шейха и отвезу к себе.

— Кишка у тебя тонка, — мило улыбаясь, ответила Ронда.

— Что ты сказала, девушка, я не понял.

— Поймешь, если тебе удастся купить меня. Этеви ухмыльнулся, перевел ее слова шейху, и оба рассмеялись.

— Ей будет хорошо в доме Абд аль-Хрэниэма, — сказал шейх, который ничего не понял из тех слов, что Этеви говорил от себя. — Когда мы вернемся, думаю, оставлю себе их обеих, потому что буду достаточно богат, и не будет нужды их продавать. Эта станет меня развлекать, у нее острый язычок, который действует, как приправа к пресной пище.

Этеви не очень понравилась его речь.

Он сам хотел завладеть Рондой и был полон решимости добиться своего, даже вопреки воле шейха. В его мозгу начал созревать план, да такой, что, узнай о нем Абд аль-Хрэниэм, он пришел бы в ужас.

Арабы расстелили для девушек одеяла на земле возле костров и выставили часового, так что у них не было ни малейшей возможности совершить побег.

— Нам надо убежать от этих арабов, Наоми, — прошептала Ронда.

Обе девушки лежали под одеялом, тесно прижавшись друг к другу.

— Когда они убедятся, что долины алмазов на самом деле не существует, они придут в ярость. Эти межеумки верят, что карта настоящая, и надеются завтра достичь «вулканических холмов». Когда же они не найдут их ни завтра, ни послезавтра, ни через неделю, то, вполне естественно, продадут нас. Надо бежать сегодня, потому что позже мы не сумеем найти обратной дороги.

— Ты хочешь, чтобы мы одни, ночью, пошли через лес? — испуганно прошептала Наоми. — Подумай о львах!

— Я уже думала о них, но я думала и о жирном противном султане. Не знаю, кто из них хуже.

— Ох, как все ужасно! Ну зачем, зачем я покинула Голливуд!

— Знаешь, Наоми! Все-таки забавно, что женщина должна бояться себе подобных больше, чем диких животных джунглей. И если тут не произошло ошибки, то очень странно, что божественный разум мог сотворить по образу и подобию своему нечто такое, что превосходило бы по грубости и жестокости все другие создания. Это в некоторой степени объясняет, почему древние поклонялись змеям, быкам и птицам. Сдается мне, они были умнее нас.

На окраине лагеря Этеви присел на корточки рядом с Аидом.

— Я бы не отказался от одной из этих девушек, Аид, — шепнул он. — Такое же желание я прочитал и в твоих глазах.

Аид, прищурившись, взглянул на него.

— А кто бы отказался? — с вызовом спросил он. — Или я не мужчина?

— Но ты не получишь ни одной. Шейх решил забрать их обеих себе. Так что тебе ничего не достанется, если…

— Если что? — спросил Аид.

— Если Абд аль-Хрэниэм не погибнет вдруг в результате несчастного случая. И ты не получишь много алмазов, потому что доля шейха составляет четвертую часть любой добычи. Если бы с шейхом что-нибудь случилось, нам досталось бы гораздо больше.

— Да ты просто шайтан, — воскликнул Аид.

— Возможно, мною и будут разжигать огонь черти, — ответил Этеви, — но когда я запылаю, небесам станет жарко.

— А что ты хочешь взамен? — спросил Аид после короткого молчания.

У Этеви вырвался невольный вздох облегчения: Аид попался на удочку.

— Ничего. Я хочу только получить свою долю алмазов и одну из девушек.

— С шейхом могут произойти несчастные случаи так же, как и с простыми смертными, — философски изрек Аид.

Он завернулся в одеяло и приготовился ко сну. На лагерь арабов опустилась тьма. Одинокий часовой сидел у костра и клевал носом. Остальные арабы спали. Не спала только Ронда. Она лежала, прислушиваясь к звукам лагеря.

Она слышала храп спящих, видела часового, сидевшего к ним спиной. Девушка приблизила губы к уху Наоми и шепнула:

— Слушай, но не шевелись и не шуми. Когда я встану, следуй за мной. Это все, что от тебя требуется. Только не шуми.

— Что ты собираешься делать? Голос Наоми заметно дрожал.

— Замолчи и делай, что тебе говорят. Ронда Терри до мелочей продумала сценарий той драмы, которая должна была разыграться. Она протянула руку и взяла толстое полено, приготовленное для костра.

Медленно и бесшумно, словно кошка, она выскользнула из-под одеяла. Дрожащая Наоми безропотно последовала за ней.

С поленом в руке Ронда выпрямилась.

Она подкралась сзади к ничего не подозревающему часовому и занесла полено над его головой…

XIII. ПРИВИДЕНИЕ

Орман и Билл Уэст двигались по лесу, которому, казалось, не будет конца. День за днем шли они по тропе, по которой убежали арабы, но вскоре потеряли ее. Ни один из преследователей не был опытным следопытом. Наконец они вышли к большому ручью, но на противоположной стороне следов не было видно.

Предположив, что арабы некоторое время шли либо вверх, либо вниз по течению прежде, чем выйти на берег, они обыскали чуть ли не всю речушку, но безрезультатно.

Небольшой запас провианта, который они захватили с собой из лагеря, катастрофически уменьшался. Правда, им удалось подстрелить несколько обезьян и на время отодвинуть голод, но будущее не сулило им ничего хорошего. Прошло уже одиннадцать дней, а они так никого и не нашли.

— Самое плохое то, — сказал Орман, — что мы заблудились и потеряли дорогу. Мы так далеко ушли от места, где обрывались следы, что теперь не сможем отыскать тропу.

— А я и не собираюсь искать тропу, — заявил Билл. — Пока не найду Ронду, ни за что не вернусь назад.

— Боюсь, мы уже ничем не сможем им помочь, Билл.

— Тогда хоть всажу в этих предателей пару зарядов свинца!

— У меня тоже руки чешутся, но я обязан подумать и о других членах экспедиции. Во что бы то ни стало нужно вывести их из этой проклятой страны. Я думал, что мы за несколько дней сумеем догнать Абд аль-Хрэниэма и вскоре вернуться в лагерь. Но я все испортил. Две мои сумки виски обошлись слишком дорого, и одному Богу известно, кому из участников экспедиции снова удастся увидеть Голливуд. Подумать только, Билл, — майор Уайт, Нойс, Бейн, Оброски, не говоря об арабах и неграх. Иногда мне кажется, что я сойду с ума.

Уэст ничего не ответил. Он уже не раз думал об этом, думал и о том дне, когда Орману придется встретиться в Голливуде с женами и возлюбленными этих людей. Тем не менее, Уэст жалел Ормана.

После небольшой паузы постановщик заговорил снова.

— Если бы ситуация не была такой напряженной, я бы с радостью пустил себе пулю в лоб, и это намного легче того, что меня ожидает дома.

Разговаривая, они медленно шли по тропе, которая вывела их на другую, совсем уже незнакомую. Они поняли, что заблудились окончательно.

— Мы ничего не добьемся, если будем сидеть сложа руки. Давай пойдем вперед, может куда-нибудь и выберемся.

Вдруг Уэст оглянулся.

— Знаешь, — сказал он тихо, — может, мне померещилось, но, кажется, я что-то слышал.

Орман проследил за взглядом своего спутника.

— Во всяком случае, нет смысла возвращаться назад или стоять на месте, — согласился Орман.

— Он уже долго идет за нами, — продолжал Уэст. — Я слышал его и раньше, но только сейчас понял, кто это.

— Надеюсь, мы ему не мешаем, — неуклюже пошутил Орман.

— Как ты думаешь, почему он преследует нас? — спросил Билл.

— Вероятно, он голоден.

— Боюсь, что ты прав.

— Местечко тут очень удобное для нападения: тропа сужается, по обеим сторонам густые заросли, так что мы даже и не заметим засады. И деревья, как нарочно, такие толстые, что взобраться на них невозможно.

— Может, попробуем подстрелить его, — предложил Орман после некоторого молчания, — но я не уверен в нашем оружии. Уайт говорил, что калибр винтовок слабоват для крупной дичи, и если не удастся свалить его с первого выстрела, нам конец.

— Давай, я выстрелю вслепую, — сказал Уэст. — Может, я и не попаду в него, так хоть напугаю.

— Не стоит, он ведь не приближается. Пошли вперед, посмотрим, что будет дальше.

Они двинулись по тропе, постоянно бросая назад настороженные взгляды. Винтовки держали наготове. Частые крутые повороты скрывали преследователя, идущего за ними по пятам.

— Они выглядят здесь по-другому, не так ли? — заметил Уэст.

— Свирепые и неукротимые, как расплата или смерть, — отозвался Орман. — Особенно смерть! Они моментально отбивают желание чувствовать себя царем природы. Когда я руководил съемками, то иногда считал дрессировщиков нудными ребятами, но сейчас очень бы хотел, чтобы из зарослей вышел Чарли Гей и скомандовал: «Лежать, Слэтс!»

— Слушай, а тебе не кажется, что он немного похож на Слэтса. Такие же умные глаза.

Пока они переговаривались таким образом, тропа вывела их на небольшую поляну, густо поросшую кустарником. Не успели они сделать по поляне и нескольких шагов, как преследовавший их хищник ускорил бег и через мгновение показался за поворотом тропы.

На короткий миг он застыл, размахивая хвостом и скаля огромные клыки. Нагнув голову, он угрожающе смотрел на них своими желто-зелеными глазами, затем припал к земле и пополз в их сторону.

— Надо стрелять, Билл, — воскликнул Орман. — Он явно собирается нападать!

Постановщик выстрелил первым, и пуля попала льву прямо в голову. Уэст от волнения промахнулся. Лев со страшным ревом ярости и боли бросился на людей. Уэст передернул затвор. Орман успел выстрелить второй раз в тот момент, когда лев был уже в нескольких футах, затем схватил винтовку за ствол, чтобы использовать ее как дубинку. Огромная лапа легко отбросила оружие в сторону, а следом полетел и Орман.

Уэст стоял как вкопанный, сжимая в руках бесполезную винтовку. Он видел, как лев готовится к прыжку.

Но тут он увидел такое, что заставило его раскрыть рот от изумления и страха.

Он увидел, как почти обнаженный человек спрыгнул с дерева прямо на спину льву.

Могучая рука обхватила шею зверя, который не ожидал нападения сверху. Загорелые ноги сжали туловище хищника. Лезвие большого кинжала раз за разом вонзалось в тело льва.

Нума бросался из стороны в сторону, пытаясь стряхнуть с себя человека.

Рев раненого зверя, казалось, сотрясал землю.

Орман с трудом поднялся на ноги. Двое американцев, словно завороженные, наблюдали за схваткой гигантов. Они слышали, как рычание льва сливается с рычанием человека, и от этой сцены у них кровь стыла в жилах. Наконец лев подпрыгнул вверх, упал на землю и затих. Человек встал, внимательно осмотрел льва и, убедившись, что тот мертв, поставил на его тело свою ногу. Подняв лицо к небу, человек издал такой ужасающий крик, что американцы едва не потеряли сознание от страха.

Когда последний отзвук его крика растворился в лесу, незнакомец, даже не взглянув на тех, кого он спас от верной гибели, ухватился за низко свисавшую ветку и через мгновение исчез в густой листве.

Орман, бледный, как полотно, повернулся к Уэсту, у которого в лице тоже не было ни кровинки.

— Ты видел то, что видел я, Билл? — спросил постановщик дрожащим голосом.

— Не понимаю, что ты имеешь в виду, но думаю, что видел, хотя видеть этого я не мог, — сумбурно ответил Уэст.

— Билл, ты веришь в привидения?

— Не знаю. Не хочешь ли ты сказать…

— Ты, как и я, прекрасно знаешь, что он не мог здесь появиться. Значит, это был его дух.

— Но ведь у нас не было точных доказательств, что Оброски мертв.

— Теперь они есть!

XIV. НЕОЖИДАННОЕ СПАСЕНИЕ

Когда чернокожие свалили Стенли Оброски на землю, за всем происходящим из густой листвы наблюдал незнакомый белый человек, одетый лишь в набедренную повязку. В руке он держал сплетенную из трав веревку, а в уголках рта пряталась мрачноватая усмешка.

Внезапно петля скользнула вниз и обвилась вокруг тела Рангулы, крепко прижав его руки к туловищу. Крик удивления и ужаса вырвался из груди вождя и его соплеменников, когда он почувствовал, а они увидели, как Рангула взмыл вверх и исчез в густой листве, словно его унесла сверхъестественная сила.

Могучая рука подхватила вождя и усадила на ветку. Рангула был страшно перепуган, так как решил, что пришел его конец. Внизу под деревом воцарилась напряженная тишина. Удивленные и напуганные таинственным исчезновением вождя, бансуто забыли про своего пленника.

Оброски встал на ноги и замер, с изумлением озираясь вокруг. В пылу схватки он не заметил загадочного исчезновения Рангулы. А сейчас он видел, что взгляды всех чернокожих устремлены на дерево, раскинувшее свои ветви над хижиной вождя. Он был ошарашен и не понимал, что случилось. Ему стало даже интересно узнать, что же они там рассматривают.

Но ничего необычного он увидеть не смог. Единственное, что он вспомнил, это испуганный крик Рангулы, когда вокруг его тела обвилась веревка, но причины этого объяснить не сумел.

Рангула же неожиданно услышал голос, говоривший на языке бансуто.

— Взгляни на меня!

Рангула повернул испуганный взгляд на того, кто говорил и кто держал его.

Свет костров пробивался сквозь листву, позволяя различить очертания человека, стоявшего перед ним. Рангула присмотрелся и в ужасе отшатнулся.

— Валумбе! — испуганно прошептал он.

— Нет, я не Валумбе, — ответил Тарзан. — Я не бог смерти. Но я могу убить тебя так же быстро, как Валумбе. Я Тарзан из племени обезьян.

— Что вы хотите? — вымолвил Рангула. Он стучал от страха зубами.

— Я испытывал тебя, чтобы узнать, каков ты и твой народ. Я превратился в двух людей, и одного из них послал туда, где его могли взять в плен твои воины. Я хотел посмотреть, что ты будешь делать с незнакомцем, который не причинил тебе никакого вреда. Теперь я знаю.

За твое преступление ты должен умереть. Что ты на это скажешь?

— Вы здесь? — спросил дрожащий Рангула. — И там, внизу, тоже вы?

Он кивнул головой в сторону Оброски, стоявшего посреди растерянных дикарей.

— Тогда вы, должно быть, демон. А что я могу сказать демону? Я могу дать вам много девушек, которые будут готовить вам пищу, таскать воду и рубить дрова, девушек с широкими бедрами и крепкими спинами. Все это я могу дать вам, если вы сохраните мне жизнь и уйдете от нас.

— Не нужны мне твои девушки. Если хочешь остаться в живых, от тебя потребуется только одно.

— Приказывайте, о, повелитель.

— Обещай, что ты больше никогда не пойдешь войной на белых, и если они будут проходить по твоей стране, ты не будешь убивать их, а будешь им помогать и указывать путь.

— Клянусь, мой повелитель!

— Теперь прикажи своим людям отворить ворота и выпустить пленника.

Рангула громким голосом выкрикнул распоряжение своим людям. Чернокожие отошли от Оброски и бросились открывать ворота.

Оброски услышал голос вождя, донесшийся с высоты, и впал в столбняк от изумления.

Не меньше удивило его и поведение чернокожих. Он начал подозревать подвох и коварство. Почему они вдруг оставили его, хотя всего несколько минут назад пытались повалить его и связать? Почему они открыли ворота? Оброски не мог взять в толк. Он решил, что его провоцируют на побег, имея в виду какой-то злой умысел.

Неожиданно с дерева донесся голос, обратившийся к нему по-английски:

— Уходи из деревни в лес. Они не тронут тебя. Я присоединюсь к тебе в джунглях.

Оброски недоумевал, но звучание английской речи придало ему уверенности, и он, круто развернувшись, бросился к воротам.

Тарзан освободил Рангулу от петли, легко перескочил с дерева на крышу хижины и спрыгнул на землю. Держась так, чтобы хижина заслоняла его от жителей деревни, он быстро добежал до края деревни, перемахнул через забор и побежал по опушке леса к воротам, через которые должен был выйти Оброски.

Тот не слышал ни малейшего звука приближения Тарзана, будто его вообще не существовало в природе. Только что Оброски был один, как вдруг совсем рядом раздался голос:

— Следуй за мной!

Оброски завертел головой, но в лесной чащобе он лишь смутно различил фигуру человека примерно одного с ним роста.

— Кто вы? — спросил он.

— Я Тарзан из племени обезьян.

Оброски ошеломленно замолчал. Он много слышал о Тарзане из племени обезьян, но воспринимал его скорее как мифическую личность, рожденную фантазией туземного фольклора. Ему очень хотелось увидеть лицо этого человека и узнать, какие намерения имеет его спаситель.

Тарзан из племени обезьян углублялся в чащу. Лишь однажды он обернулся и повторил свой приказ:

— Следуй за мной!

— Я даже не успел поблагодарить вас за то, что вы вытащили меня оттуда, — сказал Оброски. Он послушно шел вслед за незнакомцем.

— Вы поступили благородно, если бы не ваше вмешательство, меня давно бы уже не было в живых.

Но Тарзан не отвечал, молча двигаясь вперед. Тишина угнетающе действовала Оброски на нервы. Ему показалось, что этот человек не совсем нормальный, не такой, как все остальные. Нормальный человек, встретив незнакомца при таких невероятных обстоятельствах, засыпал бы его градом вопросов.

Надо признать, что Оброски был недалек от истины. Тарзан, действительно, сильно отличался от обычных людей. Долгая жизнь в джунглях наложила на его поведение особый отпечаток. Для него было время говорить, и было время молчать. Глубокой ночью, когда все хищники заняты охотой, болтовне нет места. Кроме того, Тарзан любил разговаривать с незнакомыми людьми, глядя им в лицо, так как выражение их глаз могло сказать ему больше, чем произнесенные вслух слова.

Так, в глубоком молчании шли они сквозь джунгли.

Оброски семенил вслед за Тарзаном, но в какой-то момент потерял его из виду.

Вдруг впереди раздалось рычание льва, и американец с испугом подумал, что теперь предпримет незнакомец, свернет ли в сторону или поищет убежища на дереве.

Но Тарзан не сделал ни того, ни другого.

Он как шел, так и продолжал двигаться в прежнем направлении.

Время от времени рычание повторялось, постепенно приближаясь.

Оброски, безоружный и почти обнаженный, почувствовал себя абсолютно беспомощным. Не успел он собраться с духом, как из горла его спасителя вырвался страшный полукрик-полурычание.

После этого голоса льва некоторое время не было слышно. Затем, видимо, совсем рядом раздалось тихое урчание.

Оброски охватило непреодолимое желание вскарабкаться на ближайшее дерево, но он пересилил себя и продолжал двигаться вслед за своим проводником.

Наконец они вышли на небольшую поляну около лесного ручья. Взошла луна. Ее молочный свет пролился на поляну, обозначив густые тени под кронами деревьев.

Но Оброски воспринимал окружающую красоту, словно через объектив кинокамеры. Потом ее вообще заслонила фигура огромного, освещенного луной льва.

Оброски видел развевающуюся под слабым ночным ветерком гриву, сияние желтовато-золотистых глаз. Неожиданно позади льва возникла еще и львица. Она зарычала.

Незнакомец повернулся к Оброски и сказал:

— Оставайтесь на месте. Я не знаю этой Сабор, а она может оказаться свирепой.

Оброски с радостью подчинился приказу и заметил, что стоит как раз под деревом. Ему очень хотелось иметь в руках винтовку, чтобы спасти этого сумасшедшего.

Теперь он услышал голос человека, называвшего себя Тарзаном из племени обезьян, но не понял ни одного слова.

— Тармангани йо. Джад-бал-джа манд бундоло, Сабор манд бундоло!

Сумасшедший разговаривал со львами.

Оброски задрожал от страха, заметив, что тот все ближе и ближе подходит к хищникам.

Львица поднялась и сделала шаг вперед.

— Кричча Сабор! — воскликнул человек. Лев повернулся и, рыча, принялся отталкивать львицу, заставляя ее отступить назад. Некоторое время лев еще рычал на нее, а затем подошел к человеку. Сердце Оброски замерло.

Он увидел, как человек положил руку на гриву льва.

— Теперь можете спокойно подойти, — сказал Тарзан Оброски, — Это Джад-бал-джа, он запомнит ваш запах. После этого он не нападет на вас, если я не прикажу ему сделать это.

Оброски был до смерти напуган. Ему хотелось немедленно убежать, взобраться на дерево, сделать что-нибудь, чтобы не видеть этого ужасного зрелища, но он боялся оставить человека, который спас его. Не чувствуя под собой ног от страха, он медленно подошел к Тарзану, который вполне оценил его мужество.

— Положите руку ему на голову, — сказал человек-обезьяна. — Даже если вам очень страшно, не показывайте вида.

Американец сделал так, как приказал Тарзан. Затем Повелитель джунглей опять что-то сказал Джад-бал-джа, и тот, вернувшись к львице, улегся рядом с ней.

Только теперь Оброски смог рассмотреть своего спасителя при свете луны. У него вырвался непроизвольный крик испуга и удивления. Он словно смотрелся в зеркало.

Тарзан улыбнулся одной из своих своеобразных улыбок.

— Невероятно, не так ли?

— Уму непостижимо, — ответил Оброски.

— Думаю, именно поэтому я и спас вас от бансуто, потому что это было очень похоже на присутствие на собственных похоронах.

— Уверен, что вы в любом случае пришли бы мне на помощь.

Человек-обезьяна пожал плечами.

— С какой стати? Я же вас совсем не знаю. Он лег и вытянулся на мягкой траве.

— Переночуем здесь, — сказал Тарзан.

Оброски бросил быстрый взгляд на львиную пару, лежащую всего в нескольких ярдах, и Тарзан словно прочитал его мысли.

— Не волнуйтесь. Джад-бал-джа позаботится о том, чтобы с нами ничего не случилось. Но будьте осторожны со львицей, когда его не будет рядом. Она еще не подружилась со мной, и вряд ли когда подружится. А теперь расскажите мне, что вы делали в этой стране.

Оброски вкратце обрисовал ситуацию. Тарзан молча выслушал его.

— Если бы я знал, что вы из этой экспедиции, то, возможно, позволил бы бансуто убить вас, — заметил Тарзан.

— Почему? Чем мы вам не угодили?

— Я видел, как ваш начальник бил носильщиков кнутом.

Некоторое время оба молчали. Оброски понял, что этот Тарзан из племени обезьян — человек необыкновенный и что в этом диком краю от него зависит очень много. Иметь такого друга было бы очень кстати, но его сила и власть вызывали и некоторое опасение. Он мог сорвать съемки фильма, так как судьба Ормана во многом зависела от него.

Оброски ненавидел Ормана. На это у него были свои причины. Одной из них была Наоми Мэдисон. Но кроме личной неприязни существовали и другие вещи: вложенные в картину деньги, карьера его друзей-артистов, наконец, карьера самого Оброски. Что ни говори, а Орман был талантливым постановщиком.

Оброски объяснил все это Тарзану, естественно, не упоминая личных мотивов.

— Орман, — говорил он, — был пьян, когда бил носильщиков. К тому же его трепала лихорадка, да проблем навалилась целая куча. Те, кто его знает, утверждают, что ему такое поведение вообще-то не свойственно.

Тарзан ничего не ответил, и Оброски замолчал. Он лежал под большой луной и думал. Он думал о Наоми и удивлялся. Что было в ней такого, за что он полюбил ее? Она была избалованной, ветренной, взбалмошной.

Ее характер не шел ни в какое сравнение с характером Ронды Терри.

В конце концов он пришел к выводу, что его привлекли имя и слава Наоми. Отбросив все это, он понял, что не чувствует к ней ничего особенного, кроме влечения к стройному телу и смазливому личику. Он вспомнил своих товарищей по экспедиции, и ему было интересно, что они думают о нем и что бы сказали, если бы увидели его рядом с дикарем в компании диких львов.

Улыбнувшись, он потянулся и уснул. Он уже не видел, как львица поднялась и пересекла поляну. Около нее величественно шагал Джад-бал-джа.

XV. УЖАС

В тот миг, когда Ронда Терри занесла палку над головой склоненного человека, тот неожиданно оглянулся и увидел ее.

Мгновенно оценив ситуацию, часовой порывисто приподнялся, и в ту же секунду палка опустилась ему на голову. Из-за встречного движения удар оказался столь сильным, что часовой без чувств рухнул на землю, не успев издать ни звука.

Девушка поспешно огляделась по сторонам. Никто в лагере не проснулся. Она велела дрожавшей Наоми следовать за ней и бросилась туда, где арабы хранили конскую упряжь. Взяв по седлу и уздечке, они волоком подтащили свою ношу к коновязи.

Здесь Ронде пришлось одной седлать обеих лошадей, так как Наоми ничего в этом не смыслила, а сама Ронда мысленно похвалила себя за любознательность, благодаря которой выучилась у арабов седлать лошадей.

Наоми вскочила в седло, и Ронда подала ей уздечку своего коня.

— Держи ее крепче, смотри не выпусти, — прошептала она.

Затем девушка подбежала к оставшимся лошадям и стала отвязывать их одну за другой. Если хоть кто-нибудь из арабов сейчас проснется, то их снова схватят, но если все обойдется, то можно не опасаться скорой погони. Ради этого стоило рискнуть.

Оказавшись на свободе, животные принялись скакать, словно ошалелые, грозя разбудить арабов и тем самым сорвать план беглянок.

Ронда подбежала к своей лошади и вскочила в седло.

— Нужно отогнать лошадей от лагеря, — прошептала она. — Если удастся, мы спасены.

Стараясь не производить шума, они стали теснить табун за пределы лагеря. Ронде казалось невероятным, что до сих пор никто из арабов не проснулся, но, видимо, усталость и алкоголь сделали свое дело.

Лошади сгрудились на северном краю лагеря, и пришлось гнать их на север, хотя девушкам требовалось совсем в другую сторону. Ронда надеялась обогнуть лагерь арабов после того, как они отгонят животных на достаточно большое расстояние.

Лошади медленно, неохотно приближались к лесу, оставляя позади поляну с душистой травой. Вот они отошли на сто футов, на двести, на триста…

Они почти достигли опушки, как вдруг в лагере поднялся невообразимый шум. Оттуда доносились разгневанные голоса, извергавшие потоки брани и проклятий.

Стояла ясная, звездная ночь. Ронда знала, что их могут заметить. Обернувшись назад, она увидела бегущих за ними вдогонку арабов. Девушка издала ковбойский крик, пришпорила коня и понеслась на идущий впереди табун, который от испуга перешел на рысь.

— Кричи как можно громче, Наоми! — бросила она Мэдисон. — Сделай так, чтобы они испугались и поскакали галопом.

Мэдисон старалась изо всех сил. От ее криков, а также криков самих арабов лошади занервничали.

Тут сзади раздался выстрел. Пуля пролетела над самыми головами девушек и животных. Лошади мгновенно перешли на галоп и скрылись в лесу вместе с девушками.

Вожак табуна устремился вперед по тропе, увлекая за собой остальных. Для беглянок наступили критические минуты. Теперь все зависело от того, сумеют ли они уберечься от низко свисающих веток и не упадет ли, оступившись, лошадь под ними. Это было бы равнозначно катастрофе. И все же они не сбавляли скорости, поскольку понимали, что самое плохое — это вновь оказаться в руках старого шейха.

Постепенно голоса арабов стихли вдали, и Ронда перевела своего коня на шаг.

— Ура! Мы их обставили! — ликующе воскликнула она, — Держу пари, что этот старикашка Хрэниэм устроит хорошую взбучку своим пьяницам. Как самочувствие, Наоми?

В ответ послышалось тихое всхлипывание.

— Что случилось? — встревожилась Ронда. — Ушиблась?

— Это от страха. Ни разу в жизни я так не боялась, — пролепетала Наоми.

— Ну же, взбодрись, Наоми. Я ведь тоже здорово напугалась, но сейчас-то чего горевать. Мы убежали, это главное. Теперь осталось только вернуться к своим. Ребята ищут нас и не удивлюсь, если мы встретимся с ними на полдороге.

— Я уже никогда их не увижу! Я всегда знала, что погибну в этом кошмарном краю, — промолвила Наоми и истерически зарыдала.

— Мы многое пережили, дорогая, но теперь все позади, — сказала Ронда. — Я выведу тебя отсюда и наступит день, когда, валяясь на пляже в Молибу, мы будем со смехом вспоминать обо всем этом.

Некоторое время они ехали молча. Их лошади неспешно брели по темному лесу вслед за табуном.

Изредка животные останавливались и фыркали, ощущая нечто, чего не могли уловить девушки. Тогда Ронда понукала их. Так проходили долгие ночные часы.

После долгого молчания Наоми заговорила.

— Ронда, — начала она, — я все пытаюсь понять, почему ты так хорошо ко мне относишься. Я же вела себя с тобой отвратительно, поступала, как последняя дрянь. Теперь-то я сознаю это. Последние несколько дней словно открыли мне на все глаза. Только не говори ничего. Я просто хочу, чтобы ты это знала!

— Понимаю, — дружески произнесла Ронда. — Всему виной Голливуд. Там мы пыжимся изображать из себя кого угодно, только не самих себя.

Внезапно тропа впереди расширилась, и лошади остановились. Ронда пыталась заставить их идти вперед, но они лишь топтались на месте.

— Интересно, что там такое, — сказала она про себя и проехала дальше.

Впереди показалась река, которая, к счастью, оказалась не очень широкой. Ронда принялась загонять лошадей в воду, но те уперлись.

— Что же делать? — спросила Наоми.

— Оставаться здесь нельзя, — отозвалась Ронда. — Нужно идти вперед. Если повернем обратно, попадем в руки шейха.

— Но через реку нам не перебраться.

— Сейчас проверим. Здесь должен быть брод. Тропа выходит прямо к реке. Видишь, какой здесь пологий берег. Сейчас попробую.

— О, Ронда! Мы же утонем!

— Говорят, это легкая смерть. За мной! Ронда заставила свою лошадь войти в воду.

— Не хотелось бы бросать здесь остальных лошадей, — сказала она. — Шейх обнаружит их и погонится за нами, но если перегнать их на тот берег, то проблема решится сама собой.

Лошадь Наоми, фыркая, вошла в воду.

— Держись рядом со мной, Наоми. Мне кажется, что две лошади охотнее пересекут реку, чем одна. Если попадем на глубокое место, постарайся держать голову лошади так, чтобы она видела противоположный берег.

Река оказалась неглубокой, с медленным течением, и лошади быстро успокоились. Остальные животные, сгрудившиеся на берегу, потихоньку начали входить в воду.

Когда они достигли другого берега, Ронда услышала за спиной всплески воды. Обернувшись, она увидела, что табун последовал за ними, и рассмеялась.

— Этого следовало ожидать, — сказала она. — Мы вели их всю ночь и даже захоти мы их бросить, они все равно пошли бы за нами.

Вскоре наступил рассвет, и при свете нового дня перед ними открылась равнина, поросшая островками кустарника и редкими деревьями. На северо-западе высилась горная гряда. Местность разительно отличалась от той, которую им приходилось видеть в течение длительного времени.

— Какая красота! — вырвалось у Ронды.

— После этого жуткого леса все кажется красивым, — сказала Наоми. — Он мне до того осточертел, что я его ненавижу всеми фибрами души.

Вдруг Ронда натянула поводья и указала рукой вперед.

— Что-нибудь замечаешь?

— Ну, холм.

— А ты понимаешь, что мы миновали лес, пересекли реку и вышли на равнину, где обнаружили «бесплодный, конусообразный холм вулканического происхождения»?

— Уж не хочешь ли ты сказать, что…

— Карта! Здесь тоже горы на северо-западе! Если это не простое совпадение, то произошло невероятное.

Наоми собралась было ответить, как вдруг лошади остановились, дрожа всем телом.

Раздувая ноздри и прядая ушами, животные испуганно вытаращились на густой кустарник справа.

Девушки насторожились, глядя в ту же сторону.

Внезапно из зарослей с ужасающим рычанием выскочило огромное желтое тело. Лошади панически развернулись и галопом понеслись прочь. Ронда оказалась справа от Наоми и на полкорпуса впереди. Испуганные лошади мчались, словно антилопы.

Наоми, как зачарованная, не сводила глаз со льва, настигавшего их со страшной скоростью. Вот он прыгнул, вцепился в холку лошади могучими когтями передних лап, а задними стал полосовать ее живот. Обезумевшее животное взвилось в воздух и, брыкаясь, сбросило Ронду из седла.

Затем на глазах перепуганной Наоми хищник свалил лошадь на землю.

Лошадь Наоми понесла, унося девушку от страшного места.

Оглянувшись, она увидела льва, стоявшего передними лапами на туше лошади. А всего в нескольких футах от них неподвижно лежала Ронда.

Перепуганные лошади мчались назад по тропе. Наоми была не в силах справиться со своим конем, скакавшим за обезумевшими сородичами. Расстояние, которое они ранее преодолели за час, теперь было покрыто за считанные минуты.

А река, в которую они долго не решались войти накануне, оказалась для них теперь просто ручейком.

Шумное бурчанье и плеск воды громким эхом разносились по всему лесу. Несчастная, перепуганная, отчаявшаяся девушка вцепилась в гриву лошади, однако думала Наоми не о себе — впервые за всю свою недолгую жизнь.

Ее неотступно преследовало видение неподвижной фигуры, лежащей рядом со страшным хищником. И Наоми мысленно находилась рядом с Рондой Терри.

XVI. АИД

Медленно тянулись дни, а поиски Ормана и Уэста не давали результатов. К моменту столкновения со львом и встречи с «духом» Оброски прошло уже почти две недели с того дня, как они покинули лагерь и отправились на поиски девушек.

Пережитое потрясло их не очень сильно, поскольку они ослабли от голода, а их нервы и без того были расшатаны.

Некоторое время они постояли над мертвым львом, ожидая, что привидение вернется.

— Как считаешь, может, от голода и волнений нам все это только померещилось, а на самом деле ничего не было? — спросил Уэст.

Орман указал на льва.

— И он тоже мерещится? Возможно ли, чтобы люди испытывали одни и те же галлюцинации? Нет! Мы видели то, что было на самом деле. В духов я не верю, вернее, раньше не верил. Но если это не дух, значит, это сам Оброски, хотя мы-то с тобой прекрасно знаем, что у него не хватило бы мужества вступить в поединок со львом.

Уэст задумчиво потер подбородок.

— Знаешь, мне в голову пришла занятная мысль. Оброски — трус, каких свет не видывал. Теперь допустим, что он убежал от бансуто и заблудился в джунглях. Если это так, то он днем и ночью дрожал от страха. В конце концов страх мог свести его с ума. Возможно, так оно и было, а у сумасшедших, как тебе известно, силы удесятеряются по сравнению с нормальными людьми.

— Не совсем уверен насчет сумасшедших, коим приписывают необычайную силу, — ответил Орман. — Это распространенная теория, а такие теории всегда неверны, но всем прекрасно известно, что нормальный человек никогда не совершит поступков, на которые способен сумасшедший. Так что вполне вероятно, что Оброски попросту рехнулся. Только безумец может напасть на льва, и Оброски, будь он в здравом уме, ни за что не стал бы спасать мне жизнь. У него не было особых причин любить меня.

— Как бы то ни было, а он сделал для нас еще одно добро дело — дал пищу.

Уэст кивком указал на мертвого льва.

— Надеюсь, наши желудки смогут его переварить, — сказал Орман.

— Меня тоже воротит от кошатины, — проговорил Уэст, — но сейчас я не погнушался бы своей любимой собакой.

Подкрепившись, они снова отправились в свои бесплодные поиски, прихватив несколько кусков мяса. Еда влила в них новые силы, но не подняла настроения, и они двинулись дальше в столь же унылом расположении духа, что и прежде.

Ближе к вечеру Уэст, который шел впереди, неожиданно остановился и обернулся к Орману, делая знак соблюдать тишину. Тот осторожно подошел к Уэсту и увидел впереди возле реки небольшой костер, у которого сидела рослая фигура.

— Кто-то из людей Абд аль-Хрэниэма, — шепнул Уэст.

— Это Аид, — уточнил Орман. — С ним есть еще кто-нибудь?

— Нет. Как, по-твоему, что он здесь делает один?

— Сейчас узнаем. Приготовься стрелять на тот случай, если он выкинет какой-нибудь номер или окажется, что он не один.

Орман двинулся к арабу, держа ружье наизготовку. Уэст следовал рядом с ним.

Им удалось преодолеть всего несколько ярдов, как Аид поднял голову и увидел их.

Схватившись за мушкет, он рывком вскочил на ноги, но Орман опередил его.

— Брось свою пушку! — приказал американец. Хотя Аид и не понимал по-английски, он моментально сообразил, что от него требуется, и опустил ствол мушкета.

Американцы подошли к нему вплотную.

— Где Абд аль-Хрэниэм? — повелительно спросил Орман. — Где мисс Мэдисон и мисс Терри?

Уловив имена, а также вопросительную интонацию в голосе Ормана, Аид ткнул рукой в сторону севера и что-то залопотал по-арабски.

Ни Орман, ни Уэст ровным счетом ничего не поняли, но они видели, что Аид сильно возбужден и выглядит измученным и голодным. Одежда висела на нем лохмотьями, лицо и тело покрывали ссадины. Судя по всему, ему пришлось пережить не самые приятные дни.

Когда до Аида дошло, что американцы не понимают его, он прибегнул к языку жестов, не переставая при этом тараторить по-арабски.

— Ты хоть что-нибудь понимаешь из того, что он говорит, Том? — спросил Уэст.

— Я знаю лишь пару десятков слов, которым меня научил Этеви, но этого слишком мало. По-моему, случилось что-то ужасное, от чего этот тип до сих пор не придет в себя.

Я разобрал лишь три слова: «шейх», «бедеви» и «бенат». Он явно говорит об Абд аль-Хрэниэме и о девушках. «Бенат» — это множественное число от «биит», что значит «девушка». Одну из девушек убил какой-то зверь и, судя по тому, как Аид зарычал, я предполагаю, что это был лев. А арабов постигло какое-то несчастье, как я понял, очень серьезное.

Уэст побледнел.

— Он не сказал, какая именно девушка погибла?

— Я не понял. Возможно, что обе.

— Необходимо выяснить. Мы должны найти их. Он сможет указать место, где это произошло?

— Я как раз подумал, что нужно взять его проводником, — откликнулся Орман. — Сейчас уже поздно, так что отложим до завтра. Утром выступаем.

Американцы устроились у костра и приготовили мясо. Аид ел с нескрываемой жадностью. Было видно, что он порядком изголодался. Затем они улеглись спать, однако беспокойные мысли еще долго не давали им уснуть.

А между тем в нескольких милях от них, сжавшись на дереве в комочек, схоронился Стенли Оброски, дрожа от холода и страха. Прямо под ним объедали остатки добычи лев и львица. Вокруг них кружились пронзительно повизгивающие гиены. Вот одна из них, осмелев от голода, подскочила поближе, норовя отхватить лакомый кусочек. Огромный лев повернул голову, увидел воровку и с грозным рычанием бросился на нее. Гиена в испуге отпрянула, однако замешкалась, и могучая лапа отбросила распоротое, безжизненное тело в сторону гиен Оброски содрогнулся и еще теснее прижался к стволу.

С неба за кровавым зрелищем наблюдала невозмутимая луна.

Вскоре на поляну бесшумно вышел человек. Лев встретил его рычанием, человек ответил тем же. Тут на пришельца бросилась одна из гиен. Оброски зажмурился от страха. Что станет с ним, если этот человек погибнет? Хоть он и боялся его, но все же меньше, чем остальных обитателей джунглей.

Человек резко шагнул в сторону, затем стремительно прыгнул, схватил омерзительную тварь за загривок, рванул на себя и бросил прямо ко львам. Сомкнув мощные челюсти на шее гиены, львица отшвырнула ее в сторону. Остальные гиены разразились отвратительным хохотом.

Тарзан огляделся вокруг.

— Оброски! — позвал он.

— Я здесь, — откликнулся американец. Тарзан без усилия вспрыгнул на дерево и пристроился рядом с Оброски.

— Сегодня я встретил двоих из ваших, — сказал он. — Ормана и Уэста.

— Где они? Что с ними?

— Я не разговаривал с ними. Они в нескольких милях отсюда. Наверное, заблудились.

— Они одни?

— Одни. Я искал их отряд, но не обнаружил поблизости никого. А дальше на север увидел араба из вашего сафари. Он сбился с пути и умирал от голода.

— Вероятно, сафари потерпело крах и распалось, — предположил Оброски. — Что же произошло? И что стало с девушками?

— Завтра отыщем Ормана, — сказал Тарзан, — и все узнаем.

XVII. ОДИНОЧЕСТВО

Упав с лошади, Ронда потеряла сознание и какое-то время пролежала неподвижно.

Лев встал передними лапами на поверженное животное и злобно рычал вслед уносящимся лошадям.

Когда Ронда пришла в себя, первое, что она увидела, — туловище льва, стоявшего к ней спиной. Тут она вспомнила все, что произошло. Не поднимая головы, чтобы не привлекать к себе внимания, она стала искать глазами Наоми, но безрезультатно.

Обнюхав добычу, лев повернулся и огляделся. Его взгляд остановился на девушке. Из пасти зверя вырвалось глухое рычание. Ронда побелела от ужаса. Ей хотелось зажмуриться, чтобы только не видеть этой жуткой пасти, но она боялась привлечь внимание зверя даже таким незначительным движением. Она вспомнила слышанные ею рассказы о том, что животные не трогают человека, если считают его мертвым. Но ей казалось, что к хищникам это не относится.

Ронда испытывала такой страх, что лишь неимоверным усилием воли ей удалось подавить желание вскочить на ноги и броситься бежать, хотя она и сознавала, что подобная попытка окончилась бы смертью. Лев догнал бы ее в два прыжка.

Хищник медленно приближался, издавая негромкое рычание, подошел вплотную и стал обнюхивать девушку. Ронда почувствовала на своем лице его горячее зловонное дыхание, и ее едва не вырвало.

Хищник вел себя как-то странно, беспокойно, словно нервничал. Вдруг он приблизил морду к самому лицу Ронды и, глядя ей прямо в глаза, грозно зарычал. Ронда решила, что пробил ее смертный час.

Зверь поднял лапу, взял девушку за плечо и перевернул лицом вниз. Затем продолжил обнюхивать ее, непрестанно рыча. Обмиравшей от страха девушке казалось, что это длится целую вечность, но вдруг лев отошел в сторону.

Ронда стала наблюдать за ним краешком глаза.

Лев вернулся к лошади и с минуту постоял, словно о чем-то размышляя. Затем схватил тушу и поволок в кусты, из которых напал на них.

Девушка невольно залюбовалась могучей силой хищника, тащившего лошадь безо всяких видимый усилий.

Теперь оставалось лишь гадать, вернется лев за ней или не вернется.

Приподняв голову, Ронда огляделась. Футах в двадцати росло небольшое дерево. Девушка тихонько поползла туда, постоянно оборачиваясь на заросли, оставшиеся за спиной. Дюйм за дюймом продвигалась она вперед. Пять футов, десять, пятнадцать. И вдруг из кустов появилась львиная голова. Теперь каждая секунда была дорога.

Вскочив на ноги, она понеслась к дереву.

Позади раздался гневный рык льва, бросившегося в погоню.

Она успела ухватиться за нижнюю ветку и подтянуться наверх. От ужаса силы девушки удесятерились. Карабкаясь вверх, она ощутила, как содрогнулось дерево от прыжка льва, и огромные когти едва не разодрали ей ногу.

Ронда Терри остановилась только тогда, когда достигла такой точки, выше которой подниматься было уже опасно. Прильнув к тонкой вершине, она глянула вниз.

Лев стоял, уставившись на нее, затем минут пять бесновался под деревом, потом злобно зарычал и величественно удалился в заросли.

Лишь тогда девушка рискнула устроиться поудобнее. Ее еще долгое время колотило, словно в лихорадке.

Она сумела спастись от льва, по крайней мере, на некоторое время, но что ее ожидает в будущем?

Она оказалась одна в дикой глуши, без оружия и без надежды на спасение.

Ронда пыталась представить, что стало с Наоми. Сейчас она даже жалела о том, что они сбежали от арабов. Если Том Орман разыскивает их, то скорее нашел бы в лагере арабов. А теперь? Найдут ли их вообще?

С вершины дерева отлично просматривалась местность.

Равнина с редкими деревьями тянулась к горной гряде на северо-западе. На северо-востоке высился конической формы холм вулканического происхождения, на который она обратила внимание Наоми, перед тем, как на них напал лев.

Все эти приметы ландшафта совпадали с данными карты, и девушка вдруг поймала себя на том, что мечтает найти долину алмазов. Тут ей вспомнились слова Этеви о том, что возле долины алмазов находится водопад Омвамви, к которому и направлялось сафари.

Если все это соответствует действительности, то ей следует идти к водопаду, где у нее будет больше шансов встретиться с товарищами, а не возвращаться в лес к старой стоянке, где она тут же заблудится.

Ронду позабавило то обстоятельство, что она вверяет свою судьбу какой-то сомнительной карте, но в ее положении следовало хвататься за любую соломинку.

До гор, казалось, было рукой подать, но она понимала, что это, скорее всего, оптическая иллюзия. Ронда прикинула, что дойдет до цели за день, причем сумеет обойтись без пищи и воды.

Каждая минута теперь была на вес золота, однако пока в зарослях скрывался лев, она ничего не могла поделать. Она отчетливо слышала, как рычит хищник, поедая добычу.

Спустя час Ронда увидела, что лев, даже не удостоив ее взглядом, величественно прошагал в сторону реки, через которую они с Наоми переправились несколько часов тому назад.

Девушка не спускала глаз со льва до тех пор, пока он не скрылся в прибрежном кустарнике. Тогда она быстро слезла на землю и поспешила на северо-запад к горам.

День только начинался, а потому идти было не очень трудно. Она чувствовала себя вполне сносно, несмотря на ночную гонку и кошмары последних часов. И тогда, и сейчас ей здорово повезло. При этой мысли в душе девушки пробудилась надежда.

Ронда углубилась в долину, стараясь держаться поближе к деревьям. Иной раз ей приходилось делать крюк, но, умудренная недавним опытом, она не желала испытывать судьбу.

Ронда часто оглядывалась, проверяя, не следует ли за ней лев. Шло время, солнце поднималось все выше и выше и пекло все немилосерднее. Ронду стали мучить голод, а еще сильнее жажда, шаги давались с трудом. Казалось, что ноги налились свинцом. Девушка все чаще останавливалась передохнуть в тени деревьев. Горы же ничуть не приблизились, и Ронду охватило смятение.

На земле совсем рядом мелькнула какая-то тень. Ронда вскинула голову.

Над ней кружил стервятник.

— Интересно бы узнать, он просто надеется или знает наверняка? — произнесла она вслух, поеживаясь.

Она двинулась дальше, решив идти покуда хватит сил. Ей лишь хотелось знать, долго ли осталось мучиться.

Чуть погодя на тропе возникла черная каменистая громада, а когда девушка подошла ближе, та зашевелилась, подняла голову, и Ронда увидела, что это носорог. Зверь тупо уставился на нее, а затем кинулся в атаку. Ронда проворно влезла на ближайшее дерево. Огромный зверь врезался в ствол с мощью локомотива.

Когда же он засеменил прочь, помахивая маленьким поросячьим хвостиком, девушка улыбнулась. Она почувствовала, что в результате полученной встряски она забыла про свои невзгоды, подобно тому, как измученные лошади забывают обо всем, почуяв приближение дома.

Этот случай придал ей уверенности в том, что она сумеет добраться до реки, и Ронда двинулась дальше. Вместе с жарой усилилась и жажда, лишавшая ее сил и присутствия духа.

Долго брела Ронда по равнине, погрузившись в глубокое раздумье.

День катился к вечеру. За спиной она видела свою тень. Садившееся солнце светило ей прямо в глаза.

Девушке хотелось есть и передохнуть, но она боялась, что если присядет, то уже не сможет подняться. Но еще сильнее ей не терпелось увидеть, что откроется за следующими холмами. Такое желание испытывает всякий без исключения путник, хотя опыт и подсказывает ему, что там не будет ничего, кроме очередного холма.

Подъем оказался более крутым, чем она ожидала, и девушке пришлось мобилизовать остатки силы и воли, чтобы добраться до вершины, за которой могла оказаться желанная река, однако открывшаяся ее взору панорама превзошла все ее ожидания.

Перед ней тянулась полоса редкого леса, за которой проглядывала широкая река, а справа, уже совсем рядом, высились горы.

Позабыв про опасности, гонимая изнуряющей жаждой, Ронда устремилась к манящей влаге. Подойдя к берегу, она увидела с десяток бегемотов, лежащих в воде.

Поднялись огромные головы, разевавшие страшные пасти, но это не остановило девушку.

Упав ничком в прибрежную воду, она стала жадно пить под недоуменными взглядами фыркающих гиппопотамов.

На ночь она перебралась на дерево, где дрожала от холода, просыпаясь от малейшего звука. Из долины доносилось рычание вышедших на охоту львов. Внизу продолжало резвиться огромное стадо бегемотов, вышедшее на берег в поисках пищи и лишившее ее всякой надежды на сон.

Вдалеке раздавался лай шакалов, хохот гиен и прочие устрашающие звуки, уяснить которые она не сумела. Эту ночь никак нельзя было назвать спокойной.

Утро застало ее измученной бессонницей и голодом. Ронда понимала, что необходимо найти пищу, но не знала, как это сделать. Она решила, что сафари, наверное, уже достигло водопада и собралась идти туда в надежде повстречать своих товарищей. Отыскав возле реки хорошо протоптанную звериную тропу, тянувшуюся параллельно берегу, Ронда двинулась по ней. Вскоре до нее донесся шум, возраставший по мере продвижения, и девушка поняла, что впереди грохочет водопад.

К полудню наконец-то она вышла к нему и увидела потрясающей красоты зрелище, которое не смогла полностью оценить из-за упадка сил. С могучей высоченной скалы спадала огромная река. У подножия кружились водовороты белой пены. Рев водопада заглушал все другие звуки.

Мало-помалу Ронда прониклась величественностью увиденного. Она вдруг ощутила себя единственным обитателем на земле, впервые увидевшим это великолепие, и глядела, не отрываясь. И все же она была не одна. Наверху возле вершины скалы на узком выступе стояло волосатое существо, наблюдавшее за девушкой из-под густых нависших бровей.

Подозвав товарищей, таких же по виду, как и оно само, существо указало вниз.

Поглазев на девушку, они стали спускаться и скрылись в листве деревьев у подножия. Двигались они стремительно, стараясь не попадаться на глаза девушке.

Грохот могучего водопада, рев кипящей воды оглушили Ронду. Никаких признаков присутствия своих друзей она не заметила. Если они даже расположились бы на другом берегу, это было бы равнозначно тому, как если бы они оказались на другой планете, настолько непреодолимым казалось девушке разделявшее их препятствие.

Почувствовав себя очень маленькой, одинокой и усталой, она со вздохом опустилась на камень. Казалось, что последние силы оставили ее. Она безвольно закрыла глаза, и по щекам скатились две слезинки.

Наверное, она впала в забытье, так как очнулась вдруг от голоса, прозвучавшего над самой головой. Решив сначала, что это сон, она не открыла глаз.

— Вот она, — произнес голос. — Отведем ее к богу. Он обрадуется.

Это было сказано как будто на английском, во всяком случае, с английскими интонациями, но тембр был глухой и грубый. Странные слова убедили ее, что все это ей приснилось.

Но, открыв глаза, девушка вскрикнула и в ужасе отшатнулась.

Рядом с ней стояли две гориллы, как ей сперва показалось, пока одна из них не заговорила.

— Пойдешь с нами, — приказало существо. — Мы отведем тебя к богу.

И, протянув волосатую руку, чудовище бесцеремонно схватило Ронду.

XVIII. КОРОЛЬ-ГОРИЛЛА

Ронда Терри отчаянно вырывалась из лап косматого великана, но оказалась бессильной против его стальных мускулов. Зверь поднял ее, словно пушинку, и взял под мышку.

— А ну тихо, — предостерег он, — не то шею сверну.

— Лучше не надо, — вмешался один из спутников. — Бог будет недоволен, если с ней что-нибудь случится. Он уже долгое время мечтал о такой, как эта.

— К чему она ему? Он такой дряхлый, что с трудом пережевывает пищу.

— Может, отдаст ее Генриху Восьмому.

— У него и так целых шесть жен. А что если я оставлю ее себе?

— Отведешь к богу, — распорядился второй. — Иначе это сделаю я.

— Ну мы еще поглядим! — закричало существо, подхватившее девушку.

Он отбросил ее в сторону и с рычанием набросился на соплеменника. Когда они сцепились, заработав огромными лапами, Ронда украдкой поднялась и бросилась наутек. Драчуны тут же прекратили поединок и, погнавшись за ней, настигли беглянку в несколько прыжков. Ронда снова оказалась в плену.

— Вот видишь, что получается, если выяснять из-за нее отношения, — сказал тот, который хотел отвести девушку к богу. — Тебе ее не видать, разве только сам бог отдаст ее тебе.

Его спутник усмехнулся и вновь подхватил девушку под мышку.

— Превосходно, — согласился он, — но и Генриху Восьмому она не достанется. Я его терпеть не могу. Возомнил себя превыше бога.

С ловкостью обезьян они стали передвигаться по верхушкам деревьев. От страха перед высотой Ронда зажмурилась, пытаясь внушить себе, что все это происходит во сне.

Но действительность оказалась слишком явной. Даже нелепость ситуации не могла убедить ее в том, что она спит.

Пришлось признать, что это не сон и что она находиться во власти двух страшных горилл, говорящих по-английски с типично островным произношением. Непостижимо, но факт.

Какую участь готовили они ей? Из их слов она поняла, что именно ее ожидает. Но кто такой Генрих Восьмой? И кто такой бог?

Звери поднимались все выше и выше, пока не достигли вершины скалы. Под ними на юге красовался водопад Омвамви, а на севере в кольце гор виднелась долина. Не исключено, что там находилась долина алмазов.

Человеческая речь, прозвучавшая из уст зверей, удивила девушку и оказала на нее странное воздействие. Хотя разговаривали они на английском, Ронде даже в голову не пришло, что она может с ними общаться.

Все, что с ней происходило, казалось таким невероятным, что она засомневалась в собственных ощущениях, а заодно и в рассудке.

Однако постепенно состояние шока проходило, и она решила попытаться поговорить со своими похитителями.

— Кто вы и по какому праву меня задержали? — требовательно спросила Ронда.

На лицах существ отразилось удивление.

— Она говорит по-английски! — изумленно воскликнул один из зверей.

— Естественно, я говорю по-английски! Но объясните, что вам от меня нужно? Вы не смеете задерживать меня. Я не сделала вам ничего плохого. Я просто дожидалась своих товарищей. Отпустите меня!

— Бог будет доволен, — произнес один из похитителей. — Он давно мечтает заполучить англоязычную женщину, чтобы улучшить расу.

— А кто ваш бог?

— Человек, — ответила горилла. — Он очень старый, старше нас всех и самый умный на свете. Он-то и сотворил нас такими, как мы есть. Но когда он умрет, у нас не будет больше бога!

— Генрих Восьмой метит на его место, — заметил второй зверь.

— Пока жив Уолси, этому не бывать. Уолси гораздо больше годится в боги, чем он.

— Ну, Генрих Восьмой позаботится о том, чтобы он не зажился на этом свете.

Тут Ронда зажмурилась и ущипнула себя. Нет, такое могло привидеться только во сне!

Генрих Восьмой! Томас Уолси! Насколько неправдоподобно звучали эти имена, известные из истории XVI века, в устах волосатых горилл. Страшилища не стали задерживаться на вершине, а сразу направились к долине. Гориллы не выказывали ни малейших признаков усталости, разве что только их дыхание участилось.

Теперь уже Ронда шла сама, правда за руку ее держала горилла и грубо дергала, если та отставала.

— Я не поспеваю! — взмолилась наконец девушка. — Я долгое время ничего не ела, и у меня нет сил.

Не говоря ни слова, животное взяло ее на руки, и они снова двинулись дальше. От неудобной позы, голода и волнения Ронда несколько раз даже теряла сознание.

Девушка не представляла, как долго продолжался их путь. Очнувшись после очередного обморока, она попыталась вообразить себе бога этих косматых существ. Встретит ли она в нем понимание и сочувствие? Если он, конечно, существует наяву, а не на словах.

Через какое-то время вдали послышались голоса, становившиеся все громе и громче. Вскоре горилла опустила девушку на землю.

Осмотревшись, Ронда увидела, что оказалась у подножия скалы перед городом, выстроенным частью в скале, а частью возле ее основания.

Перед городом простирались обширные поля, поросшие бамбуком, фруктовыми деревьями и виноградниками, на которых трудилось множество горилл с грубыми ручными орудиями труда.

Завидя пленницу, работники подбежали к ней и стали осыпать конвоиров вопросами, совсем как люди, но те не снизошли до объяснений, а потащили девушку в город.

И здесь ее тоже тотчас обступила толпа зевак, не проявивших ни малейших признаков злобы, напротив, их дружеское участие и благодушие превзошли все ожидания девушки.

Эта часть города, выстроенная на ровном месте возле подножия, состояла в основном из бамбуковых хижин и глинобитных домов. К скале примыкал замок с башнями и бойницами, напоминавший средневековую Англию, а поодаль на широкой площади высился еще один, только больших размеров.

Туда-то и повели Ронду. У входа их остановили стражники, две огромные гориллы, вооруженные боевыми секирами. Пялясь на девушку, они дотошно расспрашивали ее конвоиров.

В который уже раз девушка старалась убедить себя в том, что все это кошмарный сон, ибо ее сознание отказывалось принимать подобную фантастику. Ведь такого не бывает, чтобы гориллы разговаривали на английском, обрабатывали поля и жили в настоящих домах.

Не бывает, но все это она видела, видела собственными глазами.

Словно во сне услышала Ронда, как ее конвоир потребовал, чтобы их пропустили к королю, и как не согласились стражники, мотивируя свой отказ тем, что в данный момент король принимает премьер-министра.

— Тогда мы отведем ее к богу, — пригрозил конвоир. — Когда король узнает об этом, то вам придется попотеть на поле, а не прохлаждаться в тенечке.

В итоге вызвали молодую гориллу, которая и отправилась к королю с донесением. Вскоре она вернулась и сообщила, что король немедленно требует их к себе.

Ронду провели в большое помещение, вход в которое был завешен соломенными циновками. В конце комнаты возвышался помост, где прохаживалась взад-вперед огромная горилла, а вокруг на подстилках расселись с десяток ее сородичей.

Все они были огромными и волосатыми. Ни стульев, ни столов в помещении не оказалось, но в центре помоста высилось дерево без коры и без листьев.

При виде девушки горилла замерла на месте и молча уставилась на незнакомку.

— Где вы ее встретили, Бэкингем? — спросило животное.

— Возле водопада, сэр, — ответил один из конвоиров.

— И что она там делала?

— Говорит, поджидала своих друзей.

— Говорит? Уж не хочешь ли ты сказать, что она владеет английским?

— Да, владею, — ответила Ронда. — И если все это мне не снится, то я требую, чтобы меня отвели обратно, где я должна встретиться со своими друзьями!

— Снится? Что за вздор! Вы же не спите, не так ли?

— Вот уж не знаю, — ответила Ронда. — Иной раз кажется, что сплю.

— Нет, не спите, — заверила горилла. — А почему вы сомневаетесь в том, что я король? Кто вас подучил? Бэкингем? На него это похоже.

— Вы несправедливы, Ваше величество, — обиженно произнес один из конвоиров. — А ведь это я настоял на том, чтобы привести ее сюда.

— Похвально. Она нам понравилась, и мы оставляем ее у себя.

— Но, Ваше величество! — воскликнул второй конвоир. — Наш долг доставить ее к богу. Сюда мы привели ее, чтобы ваше величество на нее поглядело, но мы обязаны передать ее богу, который долгие годы мечтает о такой женщине.

— Что такое, Гранмер? И ты против меня?

— Гранмер прав, — сказал один из самцов, сидевших на полу. — Женщину нужно отвести к богу. Не забывайте, сэр, что у вас уже есть шесть жен!

— Это в вашем духе, Уолси, — процедил король. — Вы всегда поддерживаете бога.

— Мы должны помнить, что всем обязаны богу, — сказал Уолси. — Он нас создал. Сотворил такими, какие мы есть. И он может уничтожить нас.

Король стремительно заходил по помосту. Глаза его полыхали огнем, рот кривился в гримасе. Резко остановившись под деревом, он затряс его с такой силой, словно хотел вырвать с корнем. Затем вспрыгнул на ветку и посмотрел на всех сверху. Пробыв мгновение в этой позе, он с обезьяньей ловкостью спустился на помост, заколотил в волосатую грудь и издал устрашающий крик, потрясший все здание.

— Здесь я король! — вопил он. — Мое слово — закон! Отведите ее на женскую половину!

Теперь и Уолси вскочил на ноги, заколотил себя в грудь и перешел на крик.

— Это измена! Тот, кто пойдет против бога, умрет! Таков закон! Образумься и отправь женщину к богу!

— Ни за что! — орал король. — Она моя! Оба зверя вошли в раж, стараясь перекричать друг друга, в результате чего невозможно было разобрать ни слова. Остальные гориллы пришли в движение.

Уолси вовремя спохватился, вспомнив о своем сане.

— Отошлите женщину к богу, — приказал он, — иначе вас отлучат от церкви.

Но король уже ничего не воспринимал.

— Охрана! — крикнул он. — Сарфолк, вызовите охрану и заприте кардинала Уолси в башню! Бэкингем, отведите женщину в мои покои, а не то лишитесь головы!

Король и кардинал вновь принялись бить себя в грудь и выкрикивать угрозы, а между тем косматый Бэкингем поволок девушку из комнаты.

Они поднялись по каменной винтовой лестнице на третий этаж и пошли по коридору. Около угловой комнаты Ронде приказали остановиться. В просторном помещении на покрытой соломой полу расположились взрослые самки горилл с детенышами, которые играли или сосали материнскую грудь.

Самки что-то звучно жевали, то ли бамбук, то ли фрукты, но с появлением Бэкингема и девушки мгновенно застыли в неподвижности.

— Чего тебе, Бэкингем? — прорычала старая самка.

— Я привел девушку, которую мы поймали возле водопада, — ответил Бэкингем. — Король приказал доставить ее сюда, ваше величество.

Обратившись к девушке, он пояснил.

— Это королева Екатерина Арагонская.

— Зачем она ему понадобилась? — презрительно спросила королева.

Бэкингем пожал широченными плечами и бросил взгляд на других самок.

— Ваше величество сами могут догадаться.

— Неужели он задумал взять в жены это безволосое существо? — удивилась самка, сидевшая неподалеку от королевы Екатерины.

— Разумеется, Анна Болейн, — отрезала Екатерина. — Иначе зачем бы она ему понадобилась?

— Разве у него мало жен? — вмешалась другая.

— Это решать королю! — ответил Бэкингем и покинул комнату.

Как только он ушел, взрослые самки тут же обступили Ронду, стали обнюхивать ее и ощупывать одежду, а молодняк принялся дергать ее за юбку. Детеныш повзрослее схватил ее за лодыжки и дернул. Ронда упала, а проказник с хохотом и ужимками отскочил. Девушка стала подниматься. Озорник снова наскочил на нее, и Ронде пришлось ударить его по морде, чтобы тот угомонился. Детеныш заскулил и побежал искать утешения у Екатерины Арагонской. Тут одна из самок схватила девушку за плечо и толкнула с такой силой, что Ронда со всего размаху ударилась о стену.

— Как ты посмела поднять руку на принца Уэльского! — возмутилась горилла.

Екатерина Арагонская, Анна Болейн, теперь еще принц Уэльский! Ронда Терри была уверена, что это либо сон, либо она сошла с ума. Как же иначе объяснить происходящее? Никак!

Упавшая девушка села, прислонившись спиной к стене и закрыла лицо руками.

XIX. ОТЧАЯНИЕ

Перепуганная лошадь уносила Наоми Мэдисон все дальше и дальше. Девушка судорожно вцепилась в гриву, боясь упасть.

Тропа вывела табун на поляну, внезапно передние лошади остановились, и, прежде чем девушка успела хоть что-то предпринять, ее скакун врезался в самую середину табуна.

И тут Наоми увидела причину вынужденной остановки — шейха Абд аль-Хрэниэма с отрядом. Она попыталась развернуть лошадь и ускакать, но не сумела. Через минуту арабы окружили табун. Наоми снова оказалась в плену.

Шейх настолько обрадовался своим лошадям, что даже позабыл о причине их исчезновения. Он был также рад заполучить обратно хотя бы одну из недавних пленниц. Она поможет разобрать карту и пригодится на тот случай, если шейх решит продать девушку.

— Где вторая? — сурово спросил Этеви.

— Ее убил лев, — ответила Наоми. Этеви равнодушно пожал плечами.

— Ну что ж, зато у нас есть вы и карта, а это совсем неплохо.

Наоми вспомнила про конусообразный вулканический холм и горы.

— А если я проведу вас к долине алмазов, вы отведете меня к моим товарищам? — спросила она.

Этеви перевел ее вопрос шейху. Старый Абд аль-Хрэниэм закивал.

— Скажи ей, что мы так и сделаем. О, Аллах! Скажи, что мы выполним любое условие. Но после того, как мы попадем в долину алмазов, про обещания можно будет и позабыть. Но ты ей этого не говори!

Этеви усмехнулся.

— Укажи нам дорогу к долине алмазов, — сказал он, — и мы выполним любое твое желание.

Непривычные к пешим переходам арабы выбились из сил, преследуя беглянок, и как только отряд вышел к реке, шейх решил сделать привал.

На другой день они переправились через реку и вышли на равнину. Наоми указала на вулканический холм и горы на северо-западе. Арабы пришли в сильнейшее возбуждение.

Но когда они спустились к водопаду, то широкий бурный поток встал у них на пути непреодолимым препятствием.

На ночь они расположились на берегу и допоздна обсуждали, каким образом переправиться через реку. По карте выходило, что в долину алмазов ведет только один путь, и пролегал он всего в паре миль к северо-западу.

Утром они двинулись вниз по течению в поисках брода и лишь через два дня обнаружили как будто подходящее место для переправы. Но и здесь они столкнулись с невероятными трудностями, потратив на переправу целый день, пока наконец не оказались на другом берегу, потеряв при этом двух всадников с лошадьми.

К тому времени Наоми была уже полуживая от страха. Она не столько боялась воды, сколько чудовищных крокодилов, которыми буквально кишела река. Вымокшая до нитки, она легла поближе к костру и моментально забылась мертвым сном.

Обнаружив, что часть провизии пропала, а часть испортила вода, арабы бросились спасать то, что у них оставалось, и на это ушло столько времени, что охоту пришлось отложить. Наступила ночь.

Наутро они быстро нашли широкую, плотно утрамбованную тропу, по которой и двинулись. Ближе к полудню Наоми окликнула Этеви, ехавшего рядом.

— Глядите! — указала она, простирая руку вперед. — Вот она, гранитная гряда, обозначенная на карте. Прямо на восток должен быть вход в долину алмазов.

Этеви взволнованно перевел ее слова шейху и остальным арабам. По их всегда мрачным лицам расплылись счастливые улыбки.

— Теперь, когда я привела вас к долине алмазов, выполните свое обещание и отпустите меня, — сказала Наоми.

— Потерпи немного, — ответил Этеви. — Сначала мы должны попасть туда, чтобы убедиться, что это действительно долина алмазов. Так что тебе придется побыть пока с нами.

— Такого уговора не было, — запротестовала девушка. — Я взялась привести вас к долине алмазов и привела. А теперь я ухожу искать своих, независимо от того, будет у меня провожатый или нет.

Наоми решительно повернула лошадь назад, памятуя о том, что арабы называли водопад водопадом Омвамби, и что именно туда держало путь их сафари.

Но не успела она отъехать, как Этеви бросился ей наперерез. Выхватив из рук девушки уздечку, он наотмашь ударил ее по лицу.

— В следующий раз будет еще хуже, — пригрозил он.

От боли и бессилия девушка разрыдалась горючими слезами. Она полагала, что кошмары остались позади, а выходит, что ошиблась.

На ночь арабы разбили лагерь на восточной стороне гранитной гряды рядом с узким каньоном, который, по их мнению, вел в долину.

Ранним утром следующего дня арабы вошли в каньон, надеясь, что он приведет их в долину со сказочными богатствами. А между тем с высоты за ними выжидающе наблюдали свирепые глаза, полыхавшие на черных лицах.

XX. СЛЕДУЙТЕ ЗА МНОЙ

При дневном свете Тарзан внимательно вгляделся в своего спутника, в очередной раз отметив поразительное сходство с собой. Человек-обезьяна даже испытал странное чувство раздвоения, словно его дух отделился от тела и парил рядом.

В то утро они собирались отправиться на поиски Ормана и Уэста, но Тарзан видел, что Оброски не в состоянии идти самостоятельно.

Как это обычно бывает, после перенесенных потрясений американца свалила лихорадка. Тарзана разбудил его судорожный кашель, теперь же Оброски лежал без сознания.

Повелитель джунглей стал соображать, как лучше поступить. Ни бросать человека на произвол судьбы, ни оставаться с ним Тарзан не хотел. Из беседы с Оброски он сделал для себя вывод, что из соображений гуманности обязан помочь группе Ормана. Бедственное положение девушек особенно тронуло его благородную натуру, и Тарзан, все взвесив, принял единственно возможное решение.

Водрузив неподвижное тело Оброски на плечи, человек-обезьяна двинулся с ним по джунглям.

Он шел весь день, лишь изредка останавливаясь за тем, чтобы утолить жажду, но ничего не ел. Американец то затихал, то метался в приступах лихорадки, а в один из просветов сознания попросил Тарзана остановиться и дать ему возможность перевести дух. Тарзан будто не слышал просьбы и продолжал двигаться на юг.

К вечеру они прибыли в туземную деревню, расположенную за пределами земли Бансуто. Это было селение вождя Мгуну, который дружески относился к белым, поскольку в свое время Тарзан спас ему жизнь, и не ему одному.

Мгуну выделил для гостей хижину, и Тарзан оставил там Оброски.

— Когда поправится, отведи его в Джиню, — обратился Тарзан к Мгуну, — и попроси миссионеров переправить его на побережье.

Человек-обезьяна задержался в деревне ровно настолько, чтобы наполнить свой пустой желудок, после чего снова растворился во мраке джунглей, следуя прямиком на север.

А тем временем в городе горилл предавалась глубокому отчаянию Ронда Терри, зарывшаяся с головой в покрывавшую пол солому.

С того дня, как ее привели в эту комнату, где проживали королевские жены, прошла уже целая неделя. За это время Ронда успела многое узнать о них, но ничего об их происхождении. К девушке они относились с неприязнью, хотя и не причиняли зла. Лишь одна из них уделяла Ронде некоторое внимание, а всю интересующую ее информацию девушка черпала сама из подслушанных разговоров.

Все шесть самок являлись женами короля Генриха Восьмого и носили те же исторические имена, что и супруги этого многоуважаемого монарха, а именно: Екатерина Арагонская, Анна Болейн, Джейн Сеймор, Анна Клевская, Екатерина Говард, Екатерина Парр.

Лучше всех к Ронде относилась Екатерина Парр, самая молодая из жен, да и то потому лишь, что ее тоже притесняли.

Ронда рассказала ей, что около четырех веков тому назад в Англии правил король по имени Генрих Восьмой, у которого тоже было шесть жен с точно такими же именами, но чтобы король горилл отыскал в здешней долине шесть женщин именно с такими именами и женился на них — такого совпадения не могло быть.

— До того, как мы стали его женами, нас звали иначе, — сказала Екатерина Парр. — Нас нарекли так, когда мы стали его женами.

— Имена давал король?

— Нет, их давал бог.

— Бог? Кто же он?

— Он очень стар, никто даже не знает его возраста. Здесь, в Англии, он с незапамятных времен. Он все знает и все может.

— А сама ты его видела хоть раз?

— Нет. Вот уже много лет, как он не выходит из своего замка. В последнее время они с королем не ладят. Вот отчего король не появлялся у нас с тех пор, как ты здесь. Бог под страхом смерти запретил ему брать еще одну жену.

— Почему? — удивилась Ронда.

— Бог утверждает, что Генрих Восьмой может иметь только шесть жен, поскольку для новых уже нет имен.

— Не вижу особой логики, — сказала Ронда.

— Мы не имеем права усомниться в божьих помыслах. Он нас создал и все предусмотрел. Мы должны жить с верой в душе, иначе он нас уничтожит.

— Где он живет?

— В большом замке над городом. Замок называется Золотые Ворота. Через них после смерти мы попадем на небеса, если верили в бога при жизни и служили ему.

— Этот замок, как он выглядит изнутри? — заинтересовалась Ронда.

— Ни разу там не бывала. Туда никого не пускают, кроме короля, нескольких высших вельмож, архиепископа и священников. Они входят в Золотые Ворота, а потом выходят. Души усопших тоже входят, но уже не выходят. Время от времени бог вызывает к себе юношу или девушку, но никто не знает, с какой целью. Назад они не возвращаются. Поговаривают, что…

Горилла замялась.

— Ну? Продолжай.

Ронду явно заинтриговала вся эта мистика насчет ворот, ведущих на небеса.

— О, это так ужасно, что я не смею. Даже подумать страшно, ведь бог может прочесть мысли. Так что не спрашивай. Тебя подослал дьявол, чтобы погубить меня.

Вот и все, что Ронда сумела выпытать у Екатерины Парр.

Рано утром следующего дня американка проснулась от страшных криков, доносившихся словно не с улицы, а из самой преисподней.

Самки столпились у окна, выглядывая наружу. Ронда подошла сзади и, вытянув шею, выглянула из-за их плеч. Она увидела схватку косматых горилл, яростно сражавшихся перед входом во дворец. В ход шли дубинки и боевые топоры, кулаки, зубы и когти.

— Они освободили Уолси из башни, — раздался голос Джейн Сеймор, — и он возглавил движение против короля.

Екатерина Арагонская плюхнулась на пол и принялась очищать банан.

— Между Генрихом и богом постоянно возникают стычки, — проговорила она, — но потом все улаживается. Они всегда цапаются, когда Генрих заговаривает о новой жене.

— Однако, насколько я заметила, король всякий раз добивался своего, — проронила Екатерина Говард.

— Раньше его поддерживал Уолси, а нынче нет. Я слышала, что бог хочет забрать эту безволосую к себе. Если это произойдет, ее никто больше не увидит, что вполне меня устраивает.

Екатерина Арагонская замахнулась на Ронду, затем вновь занялась бананом.

Шум битвы переместился в здание, а вскоре по коридору к двери их комнаты.

Через несколько секунд дверь распахнулась, и в комнату ворвалось несколько горилл.

— Где безволосая девчонка? — грозно спросил самец. — А, вот она!

Рванувшись к ней, он грубо схватил Ронду за руку.

— Следуйте за мной, — приказал он. — Вас вызывает к себе бог!

XXI. ПОХИЩЕНИЕ

Арабы двигались по узкому каньону к верхнему краю ущелья, ведущего в долину алмазов, а с высоты за ними следили глаза, полыхающие яростным огнем.

Абд аль-Хрэниэм взволнованно дышал в предвкушении несметных сокровищ, которые сделают его сказочно богатым. Этеви ехал рядом с Наоми Мэдисон, готовый пресечь малейшую попытку к бегству.

Вскоре каньон сильно сузился, и отряд уперся в отвесную скалу.

— Лошади дальше не смогут, — сказал шейх. — Аид, останешься их охранять, а мы пойдем дальше.

— А девушка? — спросил Этеви.

— Заберем с собой. Если вдруг убежит, Аид ее перехватит, — ответил шейх. — Не хотелось бы потерять ее.

Взобравшись наверх по крутому склону и втащив за собой девушку, они увидели более-менее ровную поверхность. Барьер, хоть и невысокий, был непреодолим для лошадей.

Сидя верхом на лошади, Аид глядел вслед своим товарищам. Арабы ненамного успели продвинуться вперед, как вдруг Аид увидел, что из бамбуковых зарослей высыпали черные волосатые человекоподобные существа и стали окружать его товарищей.

Животные все прибывали. Они были вооружены дубинками и топорами с длинными рукоятками.

Аид закричал, предостерегая своих. Те тотчас остановились и увидели, что им угрожает. На них со всех сторон надвигались толпы ревущих волосатых существ.

Загромыхали мушкеты арабов, наполняя каньон грохотом и усиливая всеобщую суматоху.

Среди горилл появились первые раненые и убитые, что разъярило их, и животные ринулись на людей. Гориллы вырывали у арабов ружья, и бросали их в сторону. Хватая людей своими огромными лапищами, они перегрызали им горла своими мощными клыками. Остальные орудовали дубинками и боевыми топорами.

Истошно вопя, арабы теперь думали только о спасении. Оцепеневший от потрясения Аид смотрел на истекавших кровью товарищей, страдая от собственного бессилия. На его глазах огромная горилла сгребла девушку в охапку и понесла в гору. Аид развернул своего скакуна, пришпорил изо всех сил и помчался вниз по каньону. Постепенно звуки битвы стихли, затем их и вовсе не стало слышно.

Между тем, когда Аид исчез в каньоне, Бэкингем доставил Ронду — а он считал, что это именно она — в лес, что рос над городом горилл.

Бэкингем пребывал в недоумении. Не так давно он собственной персоной задержал эту безволосую возле водопада, который они называли водопад «Виктория», и не далее как сегодня утром своими глазами видел, как Уолси отвел ее в замок бога.

Он остановился на вершине, откуда просматривался город, и стал соображать, как ему поступить. Ему страстно хотелось оставить девушку себе, но и король, и бог хотели того же самого.

Поскребывая затылок, Бэкингем пытался придумать, как бы исхитриться взять в жены безволосую самку и избежать гнева двух самых могущественных людей королевства.

Оказавшись в лапах у гориллы, Наоми похолодела от ужаса. Пусть арабы отъявленные негодяи, но они все же люди, а что можно ожидать от этих зверей?

Наконец самец поставил девушку на ноги и посмотрел на нее.

— Как тебе удалось сбежать от бога? — резко спросил он.

От неожиданности у Наоми Мэдисон перехватило дыхание, и глаза ее вылезли из орбит. Ее охватил самый настоящий ужас, гораздо сильнее того чисто физического страха, который вызывал этот зверь. Она испугалась, что сходит с ума.

Девушка глядела на зверя широко распахнутыми глазами, в которых полыхала ненависть, затем вдруг рассмеялась безудержным смехом.

— Над чем смеешься? — угрюмо спросил Бэкингем.

— Над тобой, — выкрикнула Наоми. — Тебе не удастся меня одурачить. Я знаю, что все это мне только снится. Сейчас я проснусь в своей спальне и в окне увижу солнце, а за окном — Голливуд с его красными крышами и зелеными деревьями.

— Не понимаю, о чем ты, — сказал Бэкингем. — И вовсе ты не спишь. Погляди вниз, и ты увидишь Лондон на Темзе.

Наоми глянула в указанном направлении, и ее взору открылся незнакомый город, стоящий на берегу реки. Девушка больно ущипнула себя, желая убедиться в том, что это не сон. Наконец до нее дошло, что вся эта кажущаяся мистика — явь!

— Кто ты? — спросила она.

— Сначала ответь ты, — потребовал Бэкингем. — Как ты сумела убежать?

— Что ты имеешь в виду? Да, меня захватили арабы, но я убежала, а затем снова попала к ним.

— Это было до того, как я поймал тебя возле водопада?

— Я вижу тебя в первый раз. Бэкингем снова почесал затылок.

— Выходит, вас двое? — спросил он. — Ведь неделю тому назад у водопада я захватил девушку, но теперь не знаю, была ли это ты или другая, очень на тебя похожая.

И тут Наоми все поняла.

— Девушка была похожа на меня? — переспросила она.

— Да.

— И у нее на шее был повязан красный шелковый платок?

— Да.

— Где она сейчас?

— Если ты не она, то в замке у бога. Вон там. Он подошел к краю обрыва и указал на замок далеко внизу. Вдруг он порывисто повернулся, озаренный новой идеей.

— Если ты — не она, — радостно сказал он, — то она принадлежит богу, а ты будешь моей.

— Нет! — испуганно вскрикнула девушка. — Отпусти меня!

Бэкингем снова схватил девушку в охапку.

— Я не допущу, чтобы ты попала на глаза богу или Генриху Восьмому, — прорычал он. — Я тебя спрячу так, что тебя не найдут. И они не смогут отнять тебя у меня, как сделали это с той, первой. Там, куда я отведу тебя, есть пища и вода. Среди деревьев я построю хижину, и там мы будем счастливы.

Наоми отчаянно барахталась в тисках его железных объятий, но Бэкингем не обращал на это ни малейшего внимания.

Подозрительно зыркнув по сторонам, он решительным шагом двинулся на юг.

XXII. САМОЗВАНЕЦ

Проснувшись, Повелитель джунглей потянулся во весь рост.

Занимался новый день. От деревни Мгуну человек-обезьяна проделал немалый путь, прежде чем лег отдохнуть. Теперь он со свежими силами двинется на север. Если по дороге попадется дичь, то будет и завтрак, а если не попадется, придется потерпеть, — все зависит от того, насколько благосклонно отнесется к нему судьба.

Тарзан мог подолгу обходиться без пищи, в отличие от тщедушных представителей цивилизованного мира.

Едва человек-обезьяна пустился в дорогу, как тут же уловил запах тармангани — белых людей.

Забравшись на дерево, он вскоре увидел их. Людей было трое, двое белых и один араб. Они выглядели усталыми и истощенными. Неподалеку расхаживала замечательная дичь, но изголодавшиеся люди даже не подозревали о ее существовании. Тарзану же об этом поведал Уша-ветер, донесший до него запах добычи.

Опасаясь, как бы люди не вспугнули дичь прежде, чем он ее убьет, Тарзан бесшумно обошел их и скрылся в листве деревьев.

На маленькой полянке лакомилась сочной, нежной травой антилопа Ваппи. Животное держалось настороже, но все равно не сумело учуять неслышного преследователя.

Вдруг антилопа встрепенулась, почуяв опасность, но было поздно. Из густой травы на нее стремительно бросился хищный зверь.

А в эту минуту в четверти мили от поляны Орман поднялся на ноги.

— Пора идти, Билл, — сказал он.

— Неужели мы так и не сумеем втолковать этому недоноску, что от него требуется? Пусть отведет нас туда, где он в последний раз видел девушек.

— Я ему сто раз объяснял. Даже смертью угрожал, ты же слышал. Но он не понимает или не хочет понять.

— Если мы немедленно не позаботимся о пропитании, то мы вообще вряд ли сможем…

Тут говорящий прервался, заслышав загадочный, леденящий душу крик, донесшийся из джунглей.

— Привидение, — шепнул Орман. Уэст изменился в лице.

— Неужели ты веришь в этот бред? — сказал он.

— Нет, но… Орман замолк.

— Может, это кричал не Оброски, а какой-нибудь зверь, — предположил Уэст.

— Гляди! — воскликнул Орман, указывая назад. Кинооператор рывком обернулся и увидел едва ли не голого человека, шедшего к ним с огромной тушей антилопы на плече.

— Оброски! — вырвалось у Уэста.

Тарзан видел, что люди уставились на него с нескрываемым удивлением, а когда услышал имя Оброски, моментально вспомнил, что он и Оброски очень похожи друг на друга. На его губах появилась легкая усмешка и тут же погасла. Подойдя к людям, он сбросил тушу к их ногам.

— Я подумал, что вы, наверное, проголодались, — сказал он. — Судя по вашему внешнему виду, это так.

— Оброски! — воскликнул Орман. — Ты ли это? Приблизившись к Тарзану, он дотронулся до его плеча.

— А вы решили, что привидение? — усмехнулся человек-обезьяна.

Орман смущенно заулыбался, словно извиняясь.

— Я… мы… мы думали, что тебя уже нет в живых. А тут неожиданно объявляешься, да еще убиваешь льва… Ведь его убил ты, правда?

— Так он сдох? — спросил человек-обезьяна, мысленно улыбаясь.

— Да, конечно, — сказал Уэст. — Ты нас тогда просто поразил. Мы и не подозревали, что ты способен на такое.

— Вы меня плохо знаете, — проговорил Тарзан. — Однако я пришел разузнать о девушках. Что с ними? И что стало с остальными нашими?

— Девушек похитили арабы две недели тому назад. Мы с Биллом отправились их искать. А где сейчас остальные и что с ними, сказать не могу, не знаю. Я велел Пату идти к водопаду Омвамви и там дожидаться нас. А это Аид, араб, может помнишь? Мы его захватили. Естественно, мы ни черта не понимаем из того, что он лопочет, но кое-что вроде выяснили, В общем, одну из девушек задрал лев, а с другой, как и со всеми арабами, случилось нечто ужасное.

Тарзан повернулся к Аиду и, к огромному удивлению всех троих, заговорил с ним по-арабски. Последовал оживленный диалог, и спустя несколько минут Тарзан протянул арабу стрелу. Тот начертил на песке круг, потом еще какие-то знаки.

— Что он делает? — спросил Уэст, теряя терпение. — Что сказал?

— Рисует карту. Хочет показать место, где произошла схватка арабов с гориллами, — ответил Тарзан.

— Гориллы? А о девушках он что-нибудь говорил?

— Одна из них погибла неделю назад, а вторую на его глазах утащил самец гориллы.

— Он не сказал, которая из них погибла? — спросил Уэст.

Тарзан переговорил с Аидом.

— Он не знает. Говорит, что так и не научился их различать.

Закончив рисунок, Аид стал объяснять Тарзану смысл обозначений. Орман и Уэст с интересом придвинулись, однако ничего не поняли.

Вдруг постановщик захохотал.

— Этот негодяй нас дурачит, Оброски, — сказал он. — Нарисовал точную копию той карты, которую мы собирались использовать в фильме.

Тарзан быстро задал арабу несколько вопросов, затем повернулся к Орману.

— По-моему, он говорит правду, — сказал человек-обезьяна. — Очень скоро я сам это проверю. Пойду в долину и осмотрюсь на месте. Вы с Уэстом отправитесь на восток к водопаду. Аид вас проводит. Мяса вам должно хватить до конца пути.

Сказав это, Тарзан запрыгнул на дерево и тут же скрылся из виду.

Американцы застыли на месте, запрокинув головы. Первым заговорил Орман.

— Впервые в жизни чувствую себя таким идиотом, — сказал он, качая головой. — Я сильно заблуждался насчет Оброски, впрочем, мы все заблуждались. Клянусь, никогда еще не видел, чтобы человек так разительно переменился.

— У него даже голос стал другим, — заметил Уэст.

— Оказывается, он очень скрытный, — продолжал Орман. — Я и понятия не имел, что он так здорово знает арабский язык.

— Он же сам сказал, что мы многого о нем не знаем, — промолвил Уэст.

— Не будь мне известно про физическую силу и аристократические манеры нашего коллеги, то я мог бы поклясться, что это вовсе не Оброски!

— Вот именно! — поддакнул Уэст. — Мы же прекрасно знали его.

XXIII. ЧЕЛОВЕК И ЗВЕРЬ

Огромная горилла несла Наоми Мэдисон по лесистым горным склонам к южной оконечности долины. На открытых участках животное удваивало скорость и то и дело оглядывалось назад, словно опасаясь погони.

Страх у девушки уже прошел, сменившись странной апатией. Видимо, от пережитых волнений она утратила способность бояться, хотя сохранила все другие чувства. На ее душевном состоянии отразилось и то обстоятельство, что это дикое животное говорило с ней по-английски. После такого уже ничему не приходилось удивляться.

У Наоми от долгого пребывания в неудобной позе затекло все тело, вдобавок девушке нестерпимо хотелось есть.

— Дай я пойду сама, — сказала она решительно. Усмехнувшись, Бэкингем отпустил девушку.

— Только не вздумай бежать, — предупредил он. И они пошли дальше. Время от времени зверь останавливался, оглядывался назад, прислушивался, но ни разу не принюхался, поскольку ветер был встречный.

В момент одной остановки Наоми увидела на дереве фрукты.

— Хочу есть! — сказала она. — Это съедобные плоды?

— Да, — ответил самец.

Наоми сорвала несколько штук, и они устремились дальше.

Наконец они вышли к южной оконечности долины и пересекли открытое пространство. Здесь горилла приостановилась, чтобы осмотреться. Девушка тоже оглянулась, как это делала в такие минуты, надеясь увидеть погоню арабов. В ее положении она даже обрадовалась бы появлению Этеви.

До сих пор, увы, ничего подозрительного позади не обнаруживалось, но на сей раз из-за островка деревьев, мимо которых они только что прошли, возникла огромная фигура гориллы.

Бэкингем зарычал, подхватил девушку и помчался прочь. В лесу за поляной он резко свернул в сторону и, достигнув края скалистого обрыва, забросил девушку к себе за спину, приказав ей держаться за его шею.

Глянув в бездну, Наоми от страха зажмурила глаза и изо всех сил вцепилась в гориллу, начавшего спуск по почти отвесной скале.

Как они не сорвались, осталось для нее загадкой, но только наступил такой миг, когда Бэкингем с силой разжал ее руки и поставил на землю.

— Жди меня здесь. Попробую сбить Сарфолка со следа, — бросил он и ушел.

Наоми огляделась. Она оказалась в небольшой скальной пещере. Из невидимого глазу источника сочился ручеек, образуя при входе лужу и стекая дальше вниз по склону. Пол пещеры был мокрый, кроме одного участка, но на нем громоздились камни.

Подойдя к краю пещеры, девушка глянула вниз и увидела сплошную отвесную стену. Задрожав от страха, Наоми отшатнулась, но заставила себя выглянуть снова.

По всей скале ей не удалось обнаружить ни одного выступа, за который она могла бы ухватиться, и девушка подивилась ловкости и выносливости гориллы.

Тем временем, пока Наоми изучала обстановку, Бэкингем быстро взобрался на вершину и поспешил на юг. Вскоре за ним погнался второй самец, криком остановивший Бэкингема.

— Где безволосая самка? — грозно спросил Сарфолк.

— Откуда я знаю, — ответил Бэкингем. — Сбежала. Я сам ее ищу.

— А почему ты убежал от меня, Бэкингем?

— Я не знал, что это ты, Сарфолк. Мне показалось, что это кто-то из людей Уолси, и что он хочет отбить ее, чтобы я не отвел женщину к королю.

Сарфолк ухмыльнулся.

— Нужно найти ее, а не то король будет недоволен. Но как она ухитрилась сбежать от самого бога?

— Это не она, — ответил Бэкингем, — а совсем другая самка, хотя и очень похожая на нее.

Гориллы стали прочесывать лес в поисках Наоми Мэдисон.

Два дня и две ночи провела девушка одна в пещере, будучи не в состоянии ни спуститься, ни подняться по вертикальной скале. Если зверь не вернется, то ее ожидает голодная смерть. И все же девушка, невзирая на это, надеялась, что горилла не вернется.

Наступила третья ночь. Наоми сильно ослабла от голода. Хорошо хоть в пещере имелась вода.

До девушки долетали крики зверей и ночные звуки джунглей, но это ее не тревожило. Хоть одно преимущество пещера все же имела.

Будь у Наоми пища, то она могла бы жить здесь в полном уединении и безопасности. Но пищи у нее как раз и не было. Первая мучительная стадия голода уже прошла. Она уже больше не страдала.

Ей все не верилось, что она, Наоми Мэдисон, обречена на одинокую голодную смерть. Во всем мире было одно-единственное существо, способное спасти ее, существо, которое знало о ее местонахождении, но это существо было огромной дикой гориллой.

И Наоми, которая имела миллионы поклонников и о которой взахлеб писали сотни газет и журналов, казалась теперь себе ничтожно маленькой и никому не нужной.

За эти долгие дни она впервые попыталась разобраться в себе, и ей открылась безрадостная картина.

Правда, за последнее время она сильно изменилась под влиянием участников экспедиции, но больше всего благодаря Ронде Терри. Если бы она могла, то стала бы совершенно иной, но такой возможности у нее уже не было.

И все же Наоми предпочла бы скорее умереть, чем пойти на уступки горилле. Она надеялась, что умрет прежде, чем горилла вернется и поставит свои условия. В ту ночь она почти не спала. Каменистый пол, служивший ей постелью, был слишком жестким для ее изнеженного тела. С наступлением утра пещера наполнилась солнечным светом, и девушка приободрилась, хотя рассудком понимала, что надеяться не на что. Затем она напилась, умылась, села у входа и стала глядеть на долину алмазов. Ей полагалось бы ненавидеть это место, пробудившее в ней алчные помыслы, которые привели ее сюда, но это было выше ее сил — настолько прекрасной оказалась долина.

Немного погодя Наоми услышала скребущиеся звуки, приближавшиеся к пещере. Наоми напряглась. Что там такое?

Вскоре в пещеру просунулась черная волосатая лапа, а затем ввалилась горилла. Чудовище вернулось. Девушка в испуге прижалась к стене.

Самец остановился, вглядываясь в мрак пещеры.

— Иди сюда, — приказал он. — Быстро. Я прекрасно тебя вижу. Нужно спешить. Меня вполне могли выследить. Сарфолк не отходил от меня ни на шаг. Он не поверил тому, что ты от меня сбежала. Подозревает, что я тебя спрятал. Идем! Живей!

— Уходи, а меня оставь здесь! — взмолилась девушка. — Я хочу остаться и умереть.

Не говоря ни слова, самец шагнул к ней, схватил за руку и потащил к выходу.

— Значит, я для тебя недостаточно хорош? — прорычал он. — Я герцог Бэкингем, да будет тебе известно! Давай забирайся мне на спину и цепляйся за шею.

Зверь закинул Наоми себе за спину, и ей ничего не оставалось делать, как обхватить руками его шею. В первый миг ей захотелось броситься вниз со скалы, однако не хватило решимости, и девушка против своей воли что было сил прижалась к косматой спине, не осмеливаясь взглянуть вниз.

На вершине он опустил ее на землю и зашагал в южном направлении, грубо таща ее за руку.

От слабости девушка часто спотыкалась и падала. Тогда Бэкингем рывком ставил ее на ноги и недовольно рычал.

— Дальше я не могу, — сказала она наконец. — Нет сил. Я уже несколько дней ничего не ела.

— Ты нарочно мешкаешь, чтобы нас догнал Сарфолк. Тебе не терпится стать женой короля, но этого я не допущу. Короля тебе не видать! Он лишь ждет подходящего предлога, чтобы заполучить мою голову, однако не дождется. В Лондон мы больше никогда не вернемся, ни ты, ни я. Выберемся из долины и поселимся возле реки вблизи водопада.

Когда Наоми упала в очередной раз, рассвирепевший Бэкингем стал пинать ее ногами, а затем схватил за волосы и поволок за собой.

Не пройдя и нескольких шагов, зверь вдруг остановился, оскалил в злобном рычании клыки и стал напряженно вглядываться в фигуру, спрыгнувшую с дерева на тропу.

Девушка тоже увидела человека, и глаза ее широко раскрылись.

— Стенли! — закричала она. — О, Стенли, спаси меня!

Она взывала к нему, ни на что не рассчитывая, ибо знала, что Стенли Оброски — жалкий трус и ждать от него нечего. От безысходного отчаяния у нее заныло сердце. Радость встречи со знакомым человеком тотчас померкла.

Бэкингем отпустил ее волосы, девушка упала на землю, где осталась лежать, наблюдая за гориллой и вставшим на ее пути белым человеком с бронзовым оттенком кожи.

— Прочь, Болгани! — приказал Тарзан на языке обезьян. — Самка моя! Убирайся, или я убью тебя!

Не разобрав ни слова, Бэкингем, тем не менее понял, что ему угрожают.

— Уходи! — закричал он по-английски. — Уходи, или я убью тебя!

Случается же такое, что горилла обращается к англичанину по-английски, а тот к ней на языке больших обезьян!

Удивить Тарзана было не так уж легко, но когда он услышал, что болгани обращается к нему на английском, он в первый миг не поверил своим ушам, а потом засомневался в своем рассудке. Не успел Тарзан опомниться, как косматый великан угрожающе двинулся на него, колотя себя в грудь и выкрикивая угрозы.

Наоми Мэдисон оцепенела от ужаса. Тут она с удивлением увидела, что Стенли Оброски, вопреки ожиданиям, не убегает, а, наоборот, подобрался, словно собирался отразить нападение, а когда горилла бросилась на него, не двинулся с места.

Огромные волосатые лапы норовили схватить его за горло, но человек с кошачьей ловкостью вывернулся, пригнулся, прошмыгнул зверю за спину и атаковал противника сзади.

Пальцы белого клещами сомкнулись на массивной шее Бэкингема.

Обезумев от ярости и боли, зверь заметался, пытаясь скинуть обидчика, однако тут же понял, что силы их неравны. Тогда Бэкингем бросился на землю, стараясь придавить его своим весом, но Тарзан вовремя подставил ногу, и волосатое тело взлетело на воздух.

Затем Бэкингем почувствовал, как ему в шею вонзились крепкие зубы, и услышал свирепое рычание неприятеля. Наоми тоже услышала и ужаснулась, пронзенная догадкой.

Так вот почему Стенли не бросился бежать — он лишился рассудка! Сошел с ума от страха и невзгод!

Человек и зверь катались по земле, а девушка уже знала, что исход поединка предрешен и не в пользу Оброски.

Вдруг на солнце сверкнул нож. Горилла взвыла от боли и ярости. Соперники удвоили усилия.

Снова и снова блистала сталь. Постепенно зверь слабел, затем вытянулся, забился в смертельной агонии и испустил дух.

Человек встал, не обращая на девушку никакого внимания. Его красивое лицо было искажено звериным оскалом.

Наоми стало не по себе. Она попыталась отползти в сторону, но не хватило сил. Человек поставил ногу на мертвое тело гориллы и, подняв лицо к небу, издал такой крик, что у девушки волосы встали дыбом и мурашки побежали по телу. То был победный клич обезьяны-самца, эхом отозвавшийся вдали.

Затем он обернулся к девушке. Лицо его приняло нормальное человеческое выражение, взгляд прояснился. Наоми пыталась уловить в его глазах безумный блеск, однако они глядели спокойно и серьезно.

— Ты ранена? — спросил он.

— Нет.

Наоми сделала попытку встать, но не сумела. Человек подошел к ней и поставил ее на ноги. Какой он сильный! Девушка вдруг ощутила в нем защитника. Обняв его, Наоми разрыдалась.

— О, Стенли, — только и смогла выговорить она. Оброски подробно рассказал Тарзану обо всех членах экспедиции, поэтому человек-обезьяна знал всех по имени, а многих узнавал в лицо, так как не раз наблюдал за отрядом. Ему также было известно о взаимоотношениях между Наоми и Оброски, и по поведению девушки он понял, что это Наоми.

Тарзан ничего не имел против того, что его принимают за Оброски, ибо это вносило в суровую, монотонную жизнь человека-обезьяны некоторое разнообразие.

Он поднял девушку на руки.

— Отчего ты ослабла, от голода? — спросил он.

Девушка едва сумела выдавить нечто, напоминающее «да», и спрятала лицо на его груди. Она все еще побаивалась его. Хотя он вел себя как нормальный человек, чем же можно было объяснить столь внезапную и разительную перемену, произошедшую с ним за такое короткое время.

Да, у него всегда была атлетическая фигура, но Наоми даже не подозревала, что в Оброски скрывается прямо-таки нечеловеческая сила, которую он проявил в схватке с гориллой. Кроме того, прежний Оброски был труслив, а новый — нет.

Затем он усадил девушку на мягкую траву.

— Пойду раздобуду еды, — сказал он, взлетел на дерево с поразительной легкостью и исчез в листве.

Девушке стало боязно. Когда он находился рядом, она ощущала себя совершенно иначе. Насупив брови, Наоми задумалась над тем, отчего вдруг она почувствовала себя такой защищенной в присутствии человека, который всегда думал только о себе. Ответ пришел неожиданно, и девушка смутилась.

Оброски отсутствовал недолго и возвратился с орехами и фруктами.

— Поешь, но только немного, — сказал он, присаживаясь рядом. — А потом я принесу мяса, и ты быстро поправишься.

Во время еды они оба незаметно приглядывались ДРУГ к другу.

— А ты изменился, Стенли, — заявила она.

— Разве?

— Ив лучшую сторону. Надо же, собственными руками убил такого страшного зверя. Ты просто герой!

— Никак не пойму, что это был за зверь. Представь, он говорил по-английски.

— Я тоже ломаю над этим голову. Он назвался герцогом Бэкингемом. А другого, который его выследил, звали Сарфолк. Большая группа этих зверей напала на арабов, а этот похитил меня. Звери живут в городе, который называется Лондоном. Я его видела издалека. Ронда находится там в плену. Бэкингем сказал, что ее держат в замке, а замок принадлежит богу.

— Я считал, что Ронду убил лев, — сказал Тарзан.

— Я тоже, пока мне не рассказал Бэкингем. Бедная Ронда, лучше бы она тогда погибла. Попасть в лапы к этим жутким тварям…

— А где расположен город? — спросил Тарзан.

— По дороге назад, у подножия скалы. Его легко увидеть с вершины.

Мужчина встал и снова поднял девушку на руки.

— Куда мы? — спросила Наоми.

— Отнесу тебя к Орману и Уэсту. К вечеру они должны прибыть к водопаду.

— О! Они живы?

— Живы. Пошли искать вас и заблудились. Немного похудели, но в общем все нормально. Они тебе обрадуются.

— И тогда мы покинем эту кошмарную страну?

— Прежде нужно выяснить, где остальные, и спасти Ронду, — ответил Тарзан.

— Ронду не спасти! — воскликнула девушка. — Видел бы ты, как эти звери сражаются! Даже головорезы-арабы с огнестрельным оружием оказались совершенно бессильными против них. Если Ронда жива, в чем я сильно сомневаюсь, у нас нет ни малейшей надежды вызволить ее.

— Нужно попытаться. И потом мне хочется посмотреть их город — Лондон.

— Неужели ты хочешь сказать, что собираешься пойти туда?

— А как иначе я его увижу?

— О, прошу тебя, Стенли, не ходи!

— Пошел же я за тобою.

— Ну, хорошо, а за Рондой пусть идет Билл Уэст.

— Полагаешь, ему удастся ее освободить?

— Вряд ли это вообще кому-нибудь удастся.

— Может, ты и права, но я, по крайней мере, увижу город и постараюсь выяснить, что за гориллы разговаривают по-английски.

Вскоре они достигли южной оконечности долины.

Здесь, над водопадом, течение реки было не очень сильным, и Тарзан вошел решительно в воду, неся девушку на руках.

— Ты что задумал? — испугалась Наоми.

— Нам нужно на другой берег, а здесь переправа гораздо легче, чем внизу под водопадом. К тому же там полно гиппопотамов и крокодилов. Забирайся ко мне на спину и держись крепче.

Он погрузился в воду и поплыл. Испуганная девушка судорожно ухватилась за него. Берег казался ей очень далеким. Внизу ревел водопад. Наоми показалось, что их сносит вниз, однако сильные, уверенные гребки пловца вскоре разубедили девушку. Спокойствие Оброски передалось и ей, и все же, когда они выбрались на берег, Наоми вздохнула с облегчением.

Но оказалось, что страх, пережитый ею во время переправы, не идет ни в какое сравнение с тем ужасом, который она испытала, когда они начали спуск со скалы.

Человек передвигался под стать обезьяне, неся ее на себе, словно пушинку.

Где, когда научился всему этому Оброски?

На середине спуска он обратил внимание Наоми на человеческие фигуры у подножия скалы.

— Это Орман и Уэст с одним из арабов. Но вниз девушка посмотреть не решилась. Стоявшая внизу троица напряженно наблюдала за их спуском. Они узнали Оброски, но кто была девушка, Наоми или Ронда, определить не могли.

Орман и Уэст побежали встречать скалолазов. Принимая девушку, Орман едва не прослезился. Уэст тоже обрадовался, однако было видно, что он ожидал увидеть другую.

— Бедняжка! Какая трагическая смерть! — вырвалось у него.

— Вполне возможно, что она жива, — сказала Наоми.

— Жива? Откуда ты знаешь?

— Но лучше бы умерла, Билл. И Наоми рассказала все, что ей было известно о судьбе Ронды. Когда она закончила, Тарзан встал.

— Мяса вам пока хватит? — спросил он.

— Да, — ответил Орман.

— Тогда я пошел, — бросил человек-обезьяна.

— Куда? — удивился постановщик.

— Спасать Ронду.

Уэст моментально вскочил.

— Я с тобой, Стенли, — выпалил он.

— Опомнись, старина, — возразил Орман. — Ты ничего не сможешь сделать. После рассказа Наоми об этих чудовищах ясно, что спасти ее невозможно.

— И все же рискну, — заявил Уэст. — Это мой долг, а Стенли вовсе не обязан.

— Тебе бы лучше остаться, — сказал Тарзан, — потому что шансов спасти ее у тебя нет.

— У меня нет, а у тебя есть?

— Ты будешь только мешать мне. Тарзан повернулся и зашагал к подножию скалы. Наоми Мэдисон смотрела ему вслед широко раскрытыми глазами.

— До свидания, Стенли! — крикнула она.

— Ах да, до свидания! — отозвался человек-обезьяна, не замедляя шага.

Ухватившись за лиану, Тарзан забрался на первый скальный выступ. Прежде чем он достиг вершины скалы, его поглотила быстро сгущавшаяся ночная тьма.

И тогда Уэст принял решение.

— Пойду за ним! — объявил он и направился к скале.

— Стой, ты ведь и днем-то не сможешь взобраться наверх, а ночью и подавно, — отговаривал его Орман.

— Не дури, Билл, — присоединилась Наоми. — Мы прекрасно понимаем твое состояние, но какой прок в бессмысленной гибели? Даже Стенли обречен.

Наоми разрыдалась.

— А уж я тем более, — отозвался Уэст. — И все же пойду.

XXV. БОГ

Достигнув вершины скалы, Тарзан углубился в темноту. Он переплыл через реку выше того места, где переправился с Наоми, и направился к входу в долину, где находился загадочный город горилл. Определенного плана у него не было, поскольку он шел в неизвестность и собирался действовать по обстоятельствам.

Тарзан двигался быстрым шагом, часто переходя на бег, и наконец далеко впереди замаячили тусклые огни города. Человек-обезьяна поспешил туда.

Вскоре он достиг городской стены, возведенной, видимо, для защиты от львов, но Тарзана она не смутила, так как он привык преодолевать подобные препятствия.

Стена оказалась не очень высокой, около десяти футов, однако служила надежной защитой от огромных кошек.

Тарзан пошел вдоль стены в сторону скалы, к которой она примыкала. Он прислушивался и принюхивался, проверяя, нет ли кого по ту сторону. Удовлетворенный, он подпрыгнул, ухватился за колья и, подтянувшись, перевалился через стену.

В пустынном переулке царил кромешный мрак. Впереди, выше уровня города он увидел огни и решил, что там и расположен замок, о котором говорила Наоми Мэдисон.

Тарзан целеустремленно двинулся вдоль стены по узкой улочке, петлявшей вокруг домов. Вдалеке на другом конце города раздавались голоса и виднелся слабый свет. Внезапно ночную тишину взорвал барабанный рокот.

Чуть погодя Тарзан вышел к ступеням, ведущим вверх. Лестница вела к замку, к которому он так стремился, поднимаясь виток за витком к вершине скалы. Тарзан спешил, боясь быть обнаруженным. Ступени вывели Тарзана на широкую террасу. Перед ним высилось мрачное строение, излучавшее опасность.

Тарзан заметил, что одна из половинок высокой двойной двери, единственного входа в замок, слегка приоткрыта, что должно было бы насторожить Повелителя джунглей.

Возможно, он и почувствовал нечто, но Тарзан явился сюда за тем, чтобы проникнуть внутрь, а потому не мог упустить такого шанса, посланного ему самим богом.

Тарзан подкрался к двери, легонько надавил рукой, и она бесшумно отворилась. Застыв на пороге, человек-обезьяна стал вглядываться в темноту.

Здесь пахло гориллами, и, кроме того, Тарзан уловил запах человека, заинтересовавший и настороживший его.

Когда глаза привыкли к темноте, он обнаружил, что находится в вестибюле, в котором увидел множество Дверей.

Тарзан потрогал крайнюю, но она оказалась заперта. То же было и со следующей. Третья, когда он нажал на нее, отворилась. За ней показались ступени, ведущие вниз.

Тарзан навострил уши, но ничего подозрительного не услышал. Затем подошел к четвертой, та не поддалась, как, впрочем, и все остальные. Тогда он вернулся к третьей двери и стал наощупь спускаться вниз.

В замке царила мертвая тишина. За все это время Тарзан не услышал ни звука, указывающего на то, что в здании, кроме него, кто-то есть.

Однако Тарзан знал, что здесь обитают какие-то существа. Так подсказывала ему интуиция и инстинкты дикого зверя.

Ступеньки закончились. Вытянув вперед руку, Тарзан нащупал дверь и засов. Человек-обезьяна открыл дверь, и тут же в ноздри ударил сильный запах белой женщины. Неужели он нашел ту, которую искал?!

В комнате было темно. Тарзан зашел внутрь, «но в этот миг за его спиной дверь захлопнулась. Инстинкт зверя подсказал ему, что это ловушка. Бросившись назад, он попытался открыть дверь, но его пальцы лишь скользили по гладкой поверхности.

Он напряженно замер, прислушиваясь.

В комнате слышалось чье-то частое дыхание. По запаху Тарзан определил, что это женщина, а по частоте дыхания, что она сильно напугана. Тарзан осторожно пошел на запах и был уже почти у цели, как вдруг впереди раздался резкий звук, похожий на скрип несмазанных петель, и в комнате появился свет.

Прямо перед собой Тарзан увидел белую женщину, сидевшую на соломенной подстилке. За ней находилась дверь, сделанная из железных прутьев, ведущая в другое помещение, в конце которого стояло существо с факелом в руке.

Тарзан не мог точно определить, человек это или зверь.

Существо медленно двинулось к решетчатой двери, бормоча что-то себе под нос. Женщина с ужасом поглядела в ту сторону, затем перевела взгляд на Тарзана. Он увидел, что она очень похожа на Наоми Мэдисон и так же красива.

Разглядев его лицо при свете факела, она ахнула от изумления.

— Стенли Оброски! — воскликнула она. — Ты тоже попался?

— Как видишь, — ответил он.

— Постой, как же это? Мы все считали тебя погибшим.

— Я здесь, потому что искал тебя.

— Ты? — недоверчиво переспросила девушка. Существо остановилось около решетки, и Тарзан оглядел его внимательным взглядом.

У существа оказалось человеческое лицо, но кожа была черной, как у гориллы. Отвислые губы обнажали массивные антропоидные клыки. Открытые части тела покрывали клочья черной шерсти. Кожа на руках была черной с белыми пятнами. Босые ноги не отличались от человеческих, руки же были длинные, волосатые с загнутыми когтями. Глаза выдавали в нем очень старого человека.

— Значит, вы знакомы? — спросило существо. — Как интересно! Пришли забирать ее, не так ли? А я-то было решил, что вам захотелось повидаться со мной. Правда, незнакомцу не приличествует являться без приглашения да еще ночью, подобно воришке. Лишь благодаря случайности мне стало известно о вашем визите. За это спасибо Генриху. Если бы он не затеял свои игрища, я не смог бы вас встретить. Видите ли, я смотрел из окна, как они развлекаются, и случайно на ступенях увидел вас.

У существа была хорошая дикция и произношение коренного англичанина. Несоответствие между его речью и внешностью лишь усиливало отталкивающее впечатление, которое он производил.

— Да, я пришел за девушкой! — подтвердил Тарзан.

— И, как она, стали моим пленником, — захихикало существо.

— Что вам нужно от нас? — Тарзан повысил голос. — Мы не враги и не сделали вам ничего плохого.

— Что мне нужно? О, это очень долгая история. Но я надеюсь, что вы поймете меня правильно. Звери, среди которых я живу, этого не понимают. И пока я не доведу дело до конца, вы останетесь моими узниками, а я получу удовольствие от общения с людьми. Я целую вечность их не видел. Разумеется, от этого моя ненависть к ним не убавилась, но должен признать, что мне будет приятно пообщаться с вами. К тому же вы оба такие красивые. А это очень важно для той роли, которую я вам отвел. Я очень доволен, что девушка хороша собой. Блондинки всегда были моей слабостью. И если бы не другие дела, я занялся бы изучением биологического и психологического воздействия, которое белокурые самки оказывают на самцов всех рас.

Из кармана рубашки он достал пару грубо свернутых сигар и предложил Тарзану.

— Не желаете ли закурить, мистер э-э-э… Оброски? Так, кажется, назвала вас юная леди? Стенли Оброски. Фамилия как будто польская, но на поляка вы не похожи, скорее на англичанина, а значит, мы с вами земляки.

— Я не курю, — отказался Тарзан и тут же спросил: — Кто же вы?

— Вы не представляете, чего себя лишаете, — ответило существо. — Табак превосходно снимает нервное напряжение.

— Нервы у меня в порядке.

— Вам повезло. Но и мне тоже повезло с вами. Молодой, сильный, здоровый, с прекрасным телосложением — возможно ли желать большего. Так что я буду полностью удовлетворен.

— Не понимаю, о чем вы?

— Ну, разумеется! Вы и не можете понять того, о чем знаю я один. Как-нибудь в другой раз объясню. А сейчас я должен понаблюдать из окна за тем, что творится во дворе у короля. Нужно проследить за Генрихом Восьмым. В последнее время он ведет себя неподобающим образом. Он, Сарфолк и Говард. Возьмите мой факел. При свете вам будет намного приятнее, а я хочу, чтобы вы насладились обществом друг друга, насколько это возможно перед… мгм… Ну ладно, до встречи. Будьте как дома.

Он повернулся и пошел назад, хихикая на ходу.

Тарзан рванулся к решетчатой двери.

— Вернись! — приказал человек-обезьяна. — Или ты выпустишь нас из этой дыры, или скажешь, зачем мы тебе понадобились!

Существо резко обернулось с искаженным от гнева лицом.

— Что? Приказывать мне?

— А почему бы и нет? — спокойно возразил Тарзан. — Кто ты такой?

Существо сделало шаг в их сторону и ударило себя кулаком в грудь. — Я — бог!

XXV. «ПРЕЖДЕ, ЧЕМ Я УБЬЮ ТЕБЯ!»

Человек, назвавшийся богом, вышел из соседнего помещения и закрыл за собой дверь. Тарзан повернулся к девушке, продолжавшей сидеть на соломе в своем углу.

— За свою жизнь я перевидал немало диковинного, — произнес он, — но такое со мной впервые. Порой мне кажется, что все это происходит во сне.

— Я тоже так сперва думала, — откликнулась девушка, — но, увы, это ужасная непостижимая реальность.

— Включая бога? — спросил он.

— Да, даже бог является реальностью, — ответила она. — Это бог горилл. Они все его боятся, и большинство верит ему безоговорочно. Они утверждают, что он их создал. Этого я не понимаю. Какой-то жуткий кошмар.

— Как по-твоему, что он намерен сделать с нами?

— Не знаю, но уверена, что нас ожидает нечто ужасное, — ответила она. — В городе полно горилл, но никто из них ничего толком не знает о том, что происходит в замке бога. Знают только, что сюда периодически приводят молодых самок и самцов, после чего они бесследно исчезают.

— И давно ты здесь?

— В этом замке со вчерашнего дня, а до этого больше недели пробыла во дворце короля Генриха Восьмого. Тебе не кажется, что кощунственно давать зверям такие имена?

— После того, как я встретил Бэкингема, и услышал, что он говорит на английском, меня уже ничем не удивишь.

— Ты тоже столкнулся с Бэкингемом? Так это он задержал тебя? Ведь это он схватил меня и привел в замок короля.

Тарзан отрицательно покачал головой.

— Нет, меня нет. Он похитил Наоми Мэдисон.

— Наоми? Что с ней?

— Я отвел ее к водопаду. Она там с Орманом и Уэстом. А сюда я пришел, чтобы освободить тебя. Но так вышло, что сам оказался в темнице.

— Но как же Наоми удалось уйти от Бэкингема? — не унималась девушка.

— Я убил его.

— Ты убил Бэкингема?

Глаза Ронды расширились от удивления.

Тарзан давно понял, что знакомые Оброски считают своего товарища трусом, и он забавлялся, когда его путали с американцем.

Девушка пытливо глядела на него, словно пытаясь проникнуть ему в душу и увидеть, насколько он правдив.

Затем она покачала головой.

— Ты неплохой парень, Оброски, — сказала она, — но ты это лучше расскажи своей бабушке.

Лицо человека-обезьяны озарила несвойственная ему улыбка.

— Тебя не проведешь, верно? — сказал он с восхищением.

— Лучше расскажи, что означает твой маскарад? Где ты раздобыл этот пляжный костюмчик? Можно подумать, что тебе жарко.

— Об этом надо спросить у Рангулы, вождя бансуто, — ответил Тарзан.

— А он тут при чем?

— Он-то и присвоил одежду Оброски.

— Но если тебя захватили в плен бансуто, как тебе удалось бежать?

— Если расскажу, ты не поверишь, как не поверила тому, что я убил Бэкингема.

— Как в это поверить? Разве что ты напал на него, когда он спал. Ни один человек не способен убить огромную гориллу без огнестрельного оружия, Стенли! Может, ты его застрелил?

— А ружье потом выбросил? — усмехнулся он.

— Мда, не сходится. Но тогда получается, что ты просто лгун, Стенли!

— Спасибо!

— Не злись. Я к тебе хорошо отношусь, но за это время столько всего пережила, что в фантазии не верю, а твой рассказ о том, что ты убил Бэкингема голыми руками, не что иное, как фантазия.

Тарзан отвернулся и принялся внимательно изучать помещение при мерцающем свете факела, оставленного в соседней комнате.

Темница была квадратная, стены выложены из камня. По дощатому потолку тянулись тяжелые балки. Дальний конец комнаты скрывался в темноте. Тарзан не сумел разглядеть там ничего. Легкий сквозняк указывал на то, что там должно было быть отверстие, но его не оказалось.

Закончив осмотр, он присел рядом с Рондой.

— Говоришь, что провела здесь целую неделю? — спросил он.

— В городе, — уточнила девушка, — а не здесь. А что?

— Тебе, наверное, приносят еду и воду, так? — продолжал Тарзан.

— Да, фрукты, орехи, побеги бамбука — всегда одно и то же.

— Я не спрашиваю, что именно, меня интересует, как это происходит. Кто приносит и когда?

— Вчера принесли сразу на весь день и сегодня утром тоже. Просунули сквозь решетку. Никаких тарелок или чего-нибудь похожего. Швыряют все это на пол своими грязными лапами. А воду приносят вон в том бачке, что стоит в углу.

— Они не открывают дверь и не заходят внутрь?

— Нет.

— Плохо.

— Почему?

— Если бы они открывали дверь, то мы могли бы попытаться убежать, — пояснил Тарзан.

— Исключено. Пищу приносит огромная горилла. О, она до сих пор стоит у меня перед глазами, — сказала Ронда и рассмеялась. — Ты, конечно, разорвал бы ее на куски, как бедного Бэкингема.

Тарзан рассмеялся вместе с ней.

— Я забыл, что я трус, — сказал он. — Впредь прошу напоминать мне об этом, когда нам будет грозить опасность.

— Думаю, что напоминать не придется, Стенли. И она снова бросила на него скептический взгляд.

— Однако, ты изменился, — заявила она. — Не знаю, как это объяснить, но ты стал намного уверенней. А во время разговора с богом вообще держался молодцом. Слушай! Не кажется ли тебе, что все это из-за пережитых за последние две недели трудностей.

В этот момент вернулся бог. Он придвинул кресло к решетке и уселся в него.

— Генрих — дурак! — объявил он. — Подговаривает своих сторонников захватить дворец и убить меня. Хочет занять место бога. Но он переусердствовал с выпивкой, и сейчас все они валяются пьяными во дворе, в том числе и сам король. Я решил воспользоваться этим и побеседовать с вами, так как впоследствии такой возможности может и не представиться. Это прекрасный шанс, и я собираюсь использовать вас по назначению до того, как нам смогут помешать.

— По назначению? Нельзя ли яснее? — спросила Ронда.

— У меня чисто научный интерес, но это долгая история. Придется рассказать с самого начала, — ответил бог и мечтательно произнес: — Начало! Как давно это было! Это началось еще тогда, когда я учился в Оксфорде. Передо мной забрезжил таинственный огонь, вспыхнувший ярким светом впоследствии. Дайте вспомнить. На минуту он замолчал, уйдя в воспоминания. — Это было в 1855 году, хотя нет, еще раньше, ведь в том году я уже заканчивал Оксфорд. Точно. Я родился в 1833 году, а университет закончил в возрасте 22 лет. Меня всегда интересовали исследования Ламарка, а позже Дарвина. Они были на правильном пути, но не дошли до конца. После защиты диплома я путешествовал по Австрии. Там встретил священника, который работал над темой, сходной с моей. Его звали Мендель. Мы обменялись идеями. Он — единственный человек в мире, сумевший оценить меня по достоинству, однако работать со мной по ряду причин не смог. Он кое-что подсказал мне, но от меня получил неизмеримо больше. До отъезда из Англии я не знал его. В 1857 году я понял, что практически решил тайну наследственности и опубликовал по этой теме монографию. В ней я разъяснял суть своих открытий на доступном языке, как и вам сейчас, чтобы вы лучше поняли ту цель, для которой будете использованы. Короче говоря, имеется два вида клеток, которые мы наследуем от родителей — клетки тела и половые клетки. Эти клетки состоят из хромосом, в состав которых входят гены. Каждая из них несет умственную или физическую информацию. Клетки тела, делясь и изменяясь, обуславливают тип нашей индивидуальности. Половые клетки остаются практически без изменений, определяя пол человека. Я обнаружил, что наследственность можно регулировать путем пересадки генов от одного индивидуума к другому. Мне удалось установить, что гены вечны. Они вообще не разрушаются, являясь таким образом основой всей жизни на земле и надеждой на бессмертие. Я не сомневался в этом, но не мог проверить экспериментально. Ученые ополчились против меня, общественность высмеивала, а власти грозились упечь в сумасшедший дом. Меня хотели отлучить от церкви и предать анафеме. Пришлось затаиться и проводить исследования в глубокой тайне. Под различными предлогами я приводил в лабораторию молодых мужчин и женщин, усыплял их, брал у них половые клетки и получал гены. В то время методика получения клеток была у меня еще очень несовершенной. В 1858 году за приличную взятку мне удалось проникнуть в усыпальницы Вестминстерского аббатства, где я стал выделять гены из останков королей и других титулованных особ. За этим занятием меня застал один из неподкупленных мною служителей. Он не выдал меня властям, а стал шантажировать, и передо мною возникла дилемма: либо разорение, либо длительное тюремное заключение. Коллеги по науке клеймили меня позором, правительство травило. Я видел, что мои труды на благо человечества оплачиваются черной неблагодарностью и злом. И я возненавидел людей с их злостью, лицемерием и эгоизмом. И ненавижу до сих пор. Тогда я уехал из Англии, твердо зная, что буду делать. Прибыл в Африку, там нанял белого проводника, и мы отправились в страну горилл. Когда мы достигли цели, я его убил, чтобы никто не знал, где я скрываюсь. Там было множество горилл. Я усыплял их при помощи яда, который действовал на них как снотворное, затем извлекал половые клетки и имплантировал человеческие, которые привез из Англии.

Загадочный старик говорил с воодушевлением. Тарзан и девушка внимательно слушали, удивляясь несоответствию между тем, как он говорил, и его устрашающей внешностью. Это был не человек и не зверь, а некий страшный гибрид, который держал их сейчас во власти сильнейшего ума, спрятанного за низким покатым лбом.

— Потом я годами наблюдал за ними. Сменялись поколения, но никакого положительного сдвига в антропоидах я не замечал. Затем обнаружились первые признаки. Гориллы стали больше спорить, сделались более жадными и хитрыми. Постепенно проявлялось все больше человеческих свойств. Я почувствовал, что близок к цели. Тогда я изловил несколько молодых животных и стал их дрессировать. Вскоре я услышал, как они повторяют между собой английские слова, которые я произносил. Разумеется, значения слов они еще не понимали, но это было не важно — мне открылась истина. Гориллы унаследовали речевые органы их искусственных предков. Почему так произошло, почему они унаследовали именно это, а не другое, до сих пор для меня загадка. Но я убедился в верности своей начальной теории. Теперь можно было приниматься за дело — за обучение моих подданных. Наиболее способных я отправил назад в качестве миссионеров и проповедников. Выполнив возложенные на них задачи, они вернулись за дальнейшими указаниями. Я стал обучать их земледелию, охоте и строительству. Под моим руководством они возвели этот город, названный мною Лондоном. А реку, на которой он стоит, я назвал Темзой, как в Англии. Мы, англичане, где бы ни были, всегда чтим свою родину. Я дал им законы, короля, дворянство, а сам стал для них богом. Всегда и во всем они слушались меня, верили, но сейчас кое-кто из них не прочь ликвидировать меня. Да, они чересчур похожи на людей. Честолюбивы, коварны, жестоки. Почти совсем как люди.

— Ну а вы? — спросила Ронда. — Ведь вы тоже не человек, скорее горилла. Как же вы можете быть англичанином?

— И все же я англичанин, — ответил он. — И даже был недурен собой, но потом состарился, силы стали не те. Я видел, как росли могилы, а умирать не хотелось, так как только успел войти во вкус жизни. Тогда я придумал несколько способов, как вернуть молодость и продлить жизнь. Так, я научился отделять клетки тела и пересаживать из одного организма в другой. Я пересадил себе клетки молодых горилл, отобранных специально для этой цели, добился остановки процесса старения. Но клетки животных начали делиться, а я стал приобретать внешние признаки горилл. Кожа потемнела, на теле образовался волосяной покров, руки и зубы приобрели иную форму. Настанет день, когда я окончательно превращусь в гориллу. Вернее, превратился бы, если бы не счастливая случайность в вашем лице.

— Ничего не понимаю, — сказала Ронда.

— Еще поймете. С помощью ваших клеток я верну себе не только молодость, но и человеческий облик.

Глаза старика зажглись сатанинским огнем. Девушка вздрогнула.

— Какой ужас! — воскликнула она. Старик хихикнул.

— Вам выпало счастье участвовать в благородном деле, куда более благородном, чем простое удовлетворение биологических инстинктов.

— Значит, вы не станете нас убивать, — сказала Ронда. — Ведь горилл, у которых вы берете клетки, вы же не убиваете? Почему бы не взять у нас клетки, а потом отпустить?

Старик встал, подошел к решетке и оскалил желтые клыки.

— Вы еще не знаете, — сказал он. — Новые клетки жизнеспособны, однако приживаются медленно. Процесс этот можно сильно ускорить, если питаться мясом и железами молодых. А теперь я покидаю вас, чтобы вы могли поразмышлять над тем, какую пользу вы принесете науке.

Он двинулся к выходу.

— Но потом вернусь и съем обоих. Сперва мужчину, а затем тебя, красавица! Но прежде, чем я убью тебя, я…

И хихикая себе под нос, он вышел, закрыв за собой дверь.

XXVI. В ЗАПАДНЕ

— Похоже на занавес, — заметила девушка.

— Занавес? — переспросил Тарзан.

— Ну да, похоже на конец спектакля. Тарзан тихо улыбнулся.

— По-моему, ты хочешь сказать, что мы обречены.

— Боюсь, что так. А ты не боишься?

— Другого ты от меня как будто и не ждешь? Она посмотрела на него исподлобья.

— Никак не пойму тебя, Стенли, — сказала Ронда. — Сейчас ты держишься смело, а ведь раньше всего боялся. Тебе действительно не страшно или это бравада?

— Видимо, я смирился с тем, что чему быть, того не миновать, и страх тут не поможет. Если бояться, то живыми нам отсюда не выбраться. Я же не собираюсь сидеть здесь и ждать смерти.

— Не вижу пути к спасению, — сказала девушка.

— Мы уже на девять десятых на воле.

— Как это?

— А так, что мы пока еще живы, — со смехом сказал Тарзан. — А это целых девять десятых удачи. Будь мы мертвы, то это все сто процентов, а поскольку еще живы, считай, что на девяносто процентов спасены.

Ронда тоже рассмеялась.

— Я и не подозревала, что ты такой оптимист.

— У меня есть повод для оптимизма, — ответил он. — Чувствуешь легкий сквозняк?

Ронда бросила на него быстрый озабоченный взгляд.

— Тебе бы прилечь и отдохнуть, — посоветовала она. — Ты явно переутомился.

— Разве я выгляжу таким уставшим? — удивился Тарзан.

— Нет, но я подумала, что такие переживания могут плохо на тебе отразиться.

— Какие переживания? — спросил Тарзан.

— Какие переживания! — передразнила Ронда. — Стенли Оброски, ты сейчас же подойдешь ко мне и приляжешь рядом. Я поглажу тебя по голове, так ты быстрее уснешь.

— Еще чего! Ты что, не хочешь, чтобы мы выбрались отсюда?

— Хочу, конечно, но это невозможно.

— Нужно попытаться. Так ты чувствуешь сквозняк?

— Ну да, но при чем тут это?

— Может, и ни при чем, — согласился Тарзан, — но это дает шанс выбраться. Должен же воздух куда-то выходить при такой тяге. Нужно проверить, нет ли здесь отверстия.

Девушка встала. До нее стал доходить смысл его слов.

— Нет, — сказала она, — я ничего такого не заметила.

— Я тоже пока не вижу, вероятно, оно специально замаскировано, — шепотом сказал Тарзан.

— Наверное.

— Мне кажется, что поток воздуха движется вон в тот темный угол.

Тарзан прошел туда и стал внимательно вглядываться в темноту. Ронда присоединилась к нему.

— Ну что? — нетерпеливо спросила она. — Что-нибудь видно?

— Здесь очень темно, — отозвался Тарзан, — но, по-моему, там какое-то пятно, чуть темнее, чем потолок.

— Какой ты зоркий, — сказала Ронда, — я так ничего не вижу.

Откуда-то сверху, прямо над их головами, донесся гулкий непонятный звук.

Ронда схватила Тарзана за руку.

— Ты прав, — прошептала она. — Там что-то есть. Звук долетел до нас через какой-то проем.

— Отныне мы должны разговаривать только шепотом, — предупредил человек-обезьяна.

Отверстие, если оно там вообще было, находилось, по мнению Тарзана, в самом углу. Человек-обезьяна тщательно обследовал стены, но не обнаружил опоры, за которую можно было бы ухватиться.

Затем он высоко подпрыгнул и рукой коснулся края отверстия.

— Нашел, — шепнул он.

— Но что это дает? Нам до него не дотянуться.

— Сейчас проверим. Тарзан встал в самом углу.

— Полезай ко мне на плечи, — велел он, — вытянись в полный рост и держись рукой за стену. Ронда так и сделала.

— Ощупай все вокруг. Определи диаметр и поищи, есть ли там за что ухватиться.

Девушка зашарила руками в темноте.

— Опусти меня, — сказала она немного погодя. Тарзан осторожно опустил Ронду на пол.

— Ну, что там? — спросил он.

— Диаметр отверстия фута два-три. Если бы подняться повыше, я бы пролезла.

— Что ж, попробуем еще раз, — сказал Тарзан. — Положи мне руки на плечи. Поставь левую ногу на мою правую ладонь. Так! Теперь ставь другую. Выпрямись и держись за стену. Я подниму тебя фута на полтора повыше, чем в первый раз.

— Хорошо, — прошептала Ронда. — Давай! Тарзан без усилия поднял девушку и вскоре ощутил, что руки стали свободными.

Прошла минута тягостного ожидания, а затем сверху донесся слабый вскрик:

— Ох!

Тарзан молча ждал, не задавая ни одного вопроса. Он услышал ее дыхание и понял, что ничего серьезного не произошло. Наконец сверху донесся шепот:

— Брось мне свою веревку.

Он снял с плеча травяную веревку и бросил конец девушке. Та не успела поймать, и веревка упала на пол, но во второй раз девушка оказалась проворнее.

Тарзан слышал, как она молча трудится в темноте.

— Ну-ка, попробуй, — прошептала она. Ухватившись за веревку, Тарзан поджал ноги, проверяя ее на прочность и, удовлетворенный результатом, полез наверх. Вскоре он коснулся Ронды и поставил ногу на выступ, на котором стояла девушка.

— Ну, что тут? — спросил он, устремляя взгляд в темноту.

— Деревянная балка, — ответила Ронда. — Я стукнулась о нее головой.

Тарзан встал в полный рост и ощутил плечом балку. К ней и крепилась веревка. Они стояли на выступе стены и находились пока в комнате.

Тарзан взобрался на балку. Над ним на высоте поднятой руки зияла дыра.

— Дай руку, — шепнул он девушке и легко втянул ее на балку. — Сейчас я снова подсажу тебя, и ты посмотришь, что там.

— Надеюсь, ты сможешь удержаться на такой узкой балке, — сказала она, вставая ему на руки.

— Я тоже надеюсь, — коротко ответил он. Через минуту-другую девушка сказала:

— Опусти меня.

Тарзан опустил ее вниз, придерживая руками.

— Ну как? — спросил он.

— Там еще одна балка, — ответила Ронда, — но до нее не дотянуться. До отверстия мне не хватило нескольких дюймов. Что же нам делать? Кошмар какой-то — ползаем в темноте, со всех сторон грозит опасность, а мы совершенно бессильны.

Тарзан молча отвязал от балки веревку.

— У тармангани есть много всяких глупых поговорок, — пробормотал он. — Одна из них гласит, что существует много способов содрать с кота шкуру.

— Что за тармангани? — удивилась Ронда. Тарзан улыбнулся в темноте своей промашке.

— Есть такое африканское племя, — пояснил он.

— Но это американская поговорка, — возразила девушка. — Я ее еще от дедушки слышала. Очень странно, что такая же существует у африканского племени.

Тарзан не стал объяснять Ронде, что на языке его приемной матери, обезьяны Калы, первом языке, что он выучил, тармангани — так называют белых людей.

Он тщательно смотал веревку и, держа за один конец, бросил в темноту. Однако веревка упала к его ногам. Тарзан повторил попытку — то же самое. Еще дважды его постигала неудача, но в следующий раз веревка закрепилась.

— Сможешь взобраться? — спросил он Ронду.

— Не знаю, — ответила она, — но попробую.

— Давай я тебе помогу, а не то сорвешься. Тарзан забросил девушку за спину.

— Держись крепче! — приказал он и полез наверх с ловкостью обезьяны.

Добравшись до балки, он ухватился за край и, подтянувшись, уселся верхом.

Затем он, повторив свой маневр, забрался на третью балку и оказался прямо под отверстием, в котором увидел сиявшую на небе звезду. Теперь стало чуть светлее.

Они вылезли наверх и очутились в одной из башенок, венчавших замок. Тарзан уже приготовился вылезти на крышу, как вдруг вторично услышал непонятный звук и присел на корточки.

Вскоре звук повторился, на сей раз ближе, и острый слух Тарзана уловил шаги человека, идущего босиком. Человек был не один.

Наконец в лунном свете показались двое, человек и горилла. Остановившись напротив притаившихся беглецов, они облокотились на парапет, глядя вниз на город.

— Зря Генрих сегодня нализался, Гранмер, — проговорил человек, называвший себя богом. — Завтра ему предстоит трудный день.

— А что именно, Отче? — спросила горилла.

— Как, разве ты забыл, что завтра годовщина построения священной лестницы к небесам?

— О, черт! И правда. И Генрих должен будет подняться по ней на передних лапах и помолиться у ног своего бога…

— А Генрих стареет и толстеет. На солнце ему придется несладко. Но зато это собьет спесь с короля и научит покорности остальных.

— Вы должны постоянно напоминать им про то, что бог превыше всех, Отче! — набожно произнес Гранмер.

— А какой сюрприз ожидает Генриха на вершине лестницы! Там буду стоять я, а возле меня, преклонив колени, белая девушка, которую я у него отнял. Ты послал за ней, Гранмер?

— Да, Отче, одного священника. Скоро они будут здесь. Но стоит ли впредь дразнить Генриха? Вы же знаете, что его поддерживают многие дворяне, и против вас замышляется…

Человек-горилла, он же бог, дико захохотал.

— Ты как будто забываешь, что я бог, — ответил он, — а это недопустимо, Гранмер. Генрих тоже забыл, но я ему напомню.

Бог выпрямился во весь свой огромный рост.

— Вы все позабыли, что это я сотворил вас и что я могу вас уничтожить, — громко закричал он. — Сначала я лишу Генриха рассудка, а затем свергну с трона. Он думает только о себе, как и все люди. А раз они завистливые, жестокие и подлые, то и бог у них должен быть таким же. Я смог дать вам только рассудок, поэтому должен быть таким богом, которого этот рассудок может оценить. И завтра Генрих оценит меня в полной мере.

— Что вы задумали, Отче? Человек-горилла хихикнул.

— Когда он дойдет до вершины лестницы, я устрою взрыв и уничтожу его!

— Вы намереваетесь убить короля? Но принц Уэльский пока слишком юн, чтобы стать королем!

— Он и не станет. Короли мне уже осточертели. Мы проскочим через Эдуарда VI и Мэри. Тебе, Гранмер, повезло со мной — мы не только сэкономим целых одиннадцать лет, но и спасем тебя от костра. Следующим монархом Англии станет королева Елизавета.

— Можно выбрать кого-нибудь из дочерей Генриха, их у него уйма, — сказал Гранмер.

— Вот уж нет! Поступлю иначе. Королевой Англии станет эта девушка. Она будет послушной и легко управляемой. Я не стану ее есть, Гранмер, иначе лишусь будущей королевы Англии.

— А вот и священник, — сказал Гранмер.

— Но он один! — воскликнул бог. — Почему он пришел без девушки?

К ним подбежала старая горилла. Она явно нервничала.

— Где девушка? — резко спросил бог.

— Ее там не оказалось, Отче. Мужчины тоже.

— Исчезла? Но это невозможно.

— В темнице никого нет.

— А двери?

— Закрыты на засов, — ответил священник.

Бог горилл замолчал, сосредоточенно размышляя, затем прошептал что-то своим спутникам.

Тарзан и Ронда внимательно следили за ними из своего укрытия. Тарзан забеспокоился. Он с нетерпением ждал, когда они уйдут, чтобы поскорее отыскать выход из замка. Священник вскоре ушел, а бог с гориллой отошли от башни, прислонились спинами к парапету и продолжили беседу.

Но теперь уже беглецы не слышали, о чем те говорили, и не могли незаметно ускользнуть, так как бог с гориллой стояли лицом к ним.

Тарзан встревожился. Чутье зверя говорило ему о готовящейся ловушке, но он не знал, откуда подкрадется опасность и в чем она проявится.

Через некоторое время в поле его зрения попала огромная горилла с дубиной. Из-за угла стали появляться другие, все с оружием, и вскоре на крыше замка собралось с десяток антропоидов.

Они обступили бога, который что-то говорил им в течение нескольких минут. Затем гориллы подошли к башне и встали полукругом перед входом.

Беглецы понимали, что их местонахождение раскрыто. Оставалось только ждать. Гориллы не предпринимали никаких попыток проникнуть в башню.

«Может, они собрались здесь совсем по другому поводу, — подумал Тарзан. — Например, устроили засаду на короля, чтобы убить его».

Бог горилл продолжал стоять у парапета вместе с Гранмером. В ночной тиши раздавалось лишь его дикое хихиканье. Человек-обезьяна недоумевал, чему он так радуется.

Неожиданно в лицо беглецам ударила волна густого дыма.

Тарзан почувствовал, как девушка судорожно вцепилась ему в руку. Теперь он понял, почему гориллы ничего не предпринимали и почему так радостно хихикал их бог.

XXVII. ПОЖАР

Тарзан моментально оценил сложившуюся ситуацию. В удушливом дыму им долго не продержаться. Внезапное нападение на горилл также не спасет жизнь его спутнице. В одиночку он, может быть, и попытался бы прорваться, но сейчас не оставалось ничего иного, как выйти и сдаться.

С другой стороны, Тарзану было известно, что бог горилл уготовил для него смерть, а девушке еще худшую участь.

Тарзан, который прежде почти никогда не колебался, принимая решения, теперь был преисполнен сомнений, которыми и поделился с Рондой.

— Надеюсь, что сумею вырваться из окружения, — сказал он. — Хоть от этого получу удовлетворение.

— Но они убьют тебя, Стенли, — заволновалась девушка. — Пожалуйста, не уходи. Я ценю твою смелость, но это будет напрасная смерть. А я не смогу…

Девушка не договорила, раскашлявшись от едкого дыма.

— Дольше оставаться здесь нельзя, — возразил Тарзан. — Иди за мной и гляди в оба. В подходящий момент — беги.

Человек-обезьяна выскочил из башни, издавая грозное рычание. Следовавшая за ним девушка похолодела от ужаса. Ведь она принимала его за Стенли Оброски, то есть за труса, и была уверена, что его рассудок помутился от страха и безнадежности их положения.

Гориллы бросились к нему.

— Взять его живым! — закричал бог. Тарзан подскочил к ближайшему зверю. В свете факелов, принесенных гориллами, сверкнул нож и вонзился в самое сердце болгани, посмевшего встать на пути Повелителя джунглей.

Зверь успел лишь вскрикнуть и в конвульсиях свалился к его ногам. Гориллы окружили белого гиганта, но и им пришлось испытать на себе лезвие его кинжала. От негодования и возбуждения бог горилл пришел в раж.

— Хватайте его! — орал он. — Но не убивайте его ни в коем случае. Он мой!

Во время возникшей суматохи Ронда увидела путь к спасению и тенью скользнула мимо горилл к лестнице, ведущей вниз.

Все помыслы и взгляды горилл были обращены к башне, и девушку никто не заметил. Ронда пробралась к дверям соседней башни, где в отблесках факелов увидела перед собой ведущие вниз ступени.

Она бегом ринулась вниз. За нею, застилая взор, стелился дым. Видимо, неразумно разведенный огонь, имевший целью выкурить их из убежища, перекинулся на весь замок.

За лестничным пролетом Ронда неожиданно налетела на гориллу, поднимавшуюся наверх. За ней шли еще две. Горилла схватила девушку и швырнула к своим спутникам.

— Отведите ее к богу! — приказал зверь, торопливо устремляясь дальше.

От ножа Тарзана пали уже три гориллы, четвертая же перехватила его руку и ударила дубинкой. Человек-обезьяна резко придвинулся к зверю, нащупал на шее противника сонную артерию и впился в нее зубами.

Горилла завопила, моля о пощаде, и тут подскочила другая и с размаху ударила Тарзана по голове обухом боевого топора.

Повелитель джунглей рухнул на крышу башни, где остался лежать без сознания, вызвав ликование у противника. Бог горилл бросился к Тарзану.

— Не убивайте его!

— Но он уже мертв, Отче! — ответил один из его воинов.

Дрожа от отчаяния и ярости, бог собрался было выплеснуть свой гнев на зверей, как сквозь толпу к нему протиснулась горилла, обнаружившая Ронду.

— В замке пожар, Отче! — закричала она. — Костер, что мы разожгли, чтобы выманить беглецов, перекинулся на балки и двери, так что первый этаж весь в огне. Нужно немедленно уходить, а не то окажемся в западне.

Услышавшие это гориллы стали оглядываться. Со всех сторон тянулись струйки дыма. Дым поднимался и над парапетом, очевидно, из окон первого этажа.

В тот же миг началась паника.

Гориллы забегали взад-вперед, а когда осознали, что огонь может отрезать путь к отступлению, обезумели и заметались. С жутким ревом они кинулись спасаться, бросив на произвол судьбы как своего бога, так и пленника.

Часть из них поспешила вниз по лестнице навстречу своей смерти, другие же залезали на парапет и прыгали вниз, разбиваясь вдребезги.

Доносившиеся со всех сторон крики и рев ужаса заглушали гул бушующего пламени, а также призывы бога, который, оказавшись покинутым им же созданными слугами, совершенно потерял голову, поддавшись общей панике.

К счастью для Ронды, гориллы, в чьей власти она оказалась, забыли приказ доставить ее к богу и бросились вниз по лестнице, прорываясь сквозь пламя и дым. Вскоре на них загорелась шерсть, и обезумевшие животные помчались напролом, пока не выскочили во двор. Но и здесь, в относительной безопасности, они не остановились, а побежали дальше прочь от замка.

Напуганная ничуть не меньше горилл Ронда все же не теряла самообладания и благодаря этому спаслась.

Следуя за гориллами, она спустилась к подножию скалы, на которой стоял замок, превратившийся в пылающую свечку и освещавший все вокруг. Скала уже не казалась Ронде неприступной, как прежде.

Внизу лежал город, погруженный во мрак. Лишь кое-где светились одинокие факелы. Справа Ронда разглядела ступени, ведущие в город — единственный путь к спасению. Если ей удастся выбраться в город с его узкими темными улочками, то она постарается перелезть через стену и скрыться в долине, которая выведет ее к скалистым горам, где, по словам Стенли, находятся Орман, Уэст и Наоми.

И Ронда сломя голову побежала вниз. Позади гудело бушующее пламя, отбрасывая причудливые тени перед бегущей девушкой. Неожиданно в отблесках огня перед Рондой возникла целая орда горилл, спешивших к горящему зданию.

Ронда застыла на месте. Ни вперед, ни назад ей дороги не было. Ее могло выручить лишь то, что возбужденные гориллы не обратят на нее внимания, но этого не случилось.

— Глядите-ка, девушка! — закричал предводитель бегущих. — Безволосая! Отведите ее к королю!

Ронду схватили волосатые лапы и стали передавать стоявшим сзади. Так Ронда вновь оказалась в неволе.

Ее притащили в королевский дворец, в гарем Генриха Восьмого, чьи жены, недовольные ее возвращением, встретили пленницу тумаками и затрещинами. Особенно бесновалась Екатерина Арагонская, которая разорвала бы Ронду на части, не вмешайся Екатерина Парр.

— Отстаньте от нее, — сказала она, — не то Генрих нас всех поколотит, а кое-кого и вовсе лишит головы. Для этого ему достаточно самого незначительного повода, Екатерина!

Самки оставили Ронду в покое.

Съежившись в углу, она ушла мыслями в недавнее прошлое. Она думала о человеке, отдавшем жизнь ради ее спасения. Насколько же все они ошибались насчет Стенли Оброски! На поверку он оказался сильным и отважным, хотя раньше никто за ним ничего подобного не замечал. Теперь он предстал перед Рондой в новом свете, проявив качества, которые так ценят женщины, и к горлу девушки подкатился горький комок.

Что с ним? Удалось ли ему бежать? Или же он погиб в схватке? Отдал жизнь за нее?

Ронда рывком села и сжала кулаки, до боли вонзив ногти в ладони. Она вдруг осознала, что человек, вчера еще ничего для нее не значивший, пробудил в ней чувства, которые она никогда не испытывала ни к одному из мужчин. Была ли это любовь? Любила ли она Стенли Оброски?

Ронда тряхнула головой, словно прогоняя наваждение. Нет, это было не то. Скорее, благодарность и грусть из-за того, что он погиб, спасая ее.

Долго еще девушку донимали невеселые мысли, пока наконец ее не сморил сон.

Пока она спала, замок сгорел дотла, а вместе с ним погибли все, кто там находился.

XXVIII. СКВОЗЬ ПЛАМЯ И ДЫМ

В то время как насмерть перепуганные гориллы метались по крыше в поисках спасения, их бог устремился к потайному ходу, ведущему во двор замка.

Об этом ходе вспомнил Гранмер и некоторые священники, знавшие о его существовании, и бросились туда. За ними увязались и остальные. В результате возле входа возникла давка, тут же переросшая в драку.

Бог горилл пытался пробиться сквозь толпу обезумевших горилл, но, оказавшись слабее сотворенных им созданий, был безжалостно отброшен в сторону. Извергая проклятья, на которые никто не реагировал, он снова и снова яростно рвался вперед, но всякий раз его отбрасывали назад.

От страха за свою жизнь бог словно лишился рассудка. Оскалив клыки и трясясь, как безумный, он запрыгнул на спину преградившей ему путь огромной обезьяне и принялся дубасить ее по плечам и по голове. Перепуганный зверь не обращал на него никакого внимания до тех пор, пока бог не вонзил в него огромные клыки. Взвизгнув от неожиданности, горилла оторвала от себя бога и, подняв в воздух, швырнула в сторону. Тот грохнулся на крышу и остался лежать, постанывая от боли и негодования.

Прорвавшись к лестнице, гориллы продолжали драться, позабыв об осторожности. В конце концов под тяжестью их тел лестница обвалилась. Часть животных полетела в пламя, а те, кто уцелел, заметались в поисках нового выхода, но было уже поздно!

Отрезанные огнем и дымом, они оказались в западне.

Тогда гориллы стали бросаться вниз с крыши, и вскоре бог и его белый узник остались одни.

Тем временем сквозь узкие бойницы башни показались первые языки пламени, озаряя все вокруг. Другая часть замка, где огонь уже вырвался наружу, превратилась в огромный столб дыма.

Пламя добралось до толстых балок, и часть крыши с грохотом обрушилась вниз, взметая мириады искр. Огонь медленно, но верно подбирался к неподвижным телам бога и Тарзана.

Все пространство перед замком было забито гориллами, примчавшимися поглазеть на пожар. Они стояли молча. Где-то в огне находился их бог. Гориллы ничего не знали о бессмертии, поскольку он им об этом не рассказывал, а потому решили, что бог погиб, и им было страшно. Сторонники же короля ликовали, уверенные в том, что их предводитель получит отныне неограниченную власть.

Тем временем к Тарзану вернулось сознание. Он зашевелился, открыл глаза, сел и тут же вскочил на ноги. Вокруг все было объято пламенем. Жара стояла невыносимая.

Рядом лежал бог горилл, который задвигался и тоже встал. Оглядевшись вокруг, он увидел Тарзана в отблесках неумолимо надвигавшегося пламени.

Огонь танцевал танец смерти.

Но Тарзан только мельком посмотрел на бога и поспешил туда, где оставался пока еще не охваченный огнем участок крыши.

Бог горилл побежал следом.

— Нас бросили! — крикнул он. — Все пути отрезаны!

Тарзан лишь пожал плечами и, перегнувшись через парапет, оглядел стену замка.

Внизу, на расстоянии двадцати пяти футов, виднелась крыша одноэтажной постройки. Для прыжка это было слишком высоко, к тому же из окон вырывались клубы дыма, правда, на другой стороне здания огня видно не было.

Проверив на прочность опору парапета и удовлетворившись результатом, Тарзан размотал свою веревку и закрепил за опору.

Бог горилл не отставал от него ни на шаг, внимательно наблюдая за каждым его движением.

— Надеетесь спастись? — закричал он. — Тогда спасите и меня!

— Чтобы ты потом меня же и убил? — поинтересовался Тарзан.

— Нет! Я вас не трону! Спасите меня!

— Раз ты бог, то спасайся сам.

— Вы не можете бросить меня! Вы, как и я, англичанин, а англичанин никогда не оставит в беде своего земляка.

— Да, я англичанин, — ответил Тарзан, — но ведь ты собирался убить меня и сожрать.

— Забудьте об этом. Мною владела навязчивая идея вернуть себе человеческий облик, и тут появились вы — мой единственный шанс. Спасите меня, и вы получите такое богатство, какое людям и не снилось.

— Ничего мне от тебя не нужно, — отозвался Тарзан.

— Вы не понимаете! Я проведу вас к алмазам! К алмазам! Вы станете купаться в них!

— Ни к чему мне твои алмазы, — сказал Тарзан. — Я согласен спасти тебя, но с одним условием.

— Говорите!

— Ты поможешь мне спасти девушку и вывести ее отсюда, если она еще жива.

— Клянусь! Но нам нужно торопиться, пока не поздно.

Тарзан сбросил веревку вниз, и ее конец повис в нескольких футах над крышей пристройки.

— Я спущусь первым на тот случай, если ты вздумаешь бежать, — предупредил Тарзан.

— Вы не доверяете мне! — обиженно воскликнул бог.

— Разумеется, ведь ты человек!

Тарзан перевалился через парапет и повис на веревке.

Бог в испуге задрожал.

— Я не смогу! — закричал он. — Я сорвусь! Это ужасно!

И он в страхе закрыл глаза.

— Тогда перелезай через парапет и забирайся ко мне на спину, — распорядился Тарзан. — Я поддержу. Тарзан протянул ему свою могучую длань.

— А веревка выдержит нас двоих?

— Не уверен. Становится все жарче. Быстрей же, а не то спущусь один.

Дрожа всем телом, бог перебрался через парапет и, поддерживаемый Тарзаном, залез к нему на спину и мертвой хваткой схватил его за шею.

Тарзан осторожно полез вниз. Он не сомневался в прочности веревки, однако опасался, как бы она не перетерлась о грубую поверхность опоры.

Было жарко, как в пекле. Из окон вырывались языки пламени. Удушливый дым вставал сплошной стеной. Если еще минуту назад спуск в этом месте казался вполне безопасным, то теперь благополучный исход представлялся сомнительным. Складывалось впечатление, будто огонь, заметив беглецов, бросил все свои силы на то чтобы воспрепятствовать их спасению и присоединить к своим жертвам.

Стиснув зубы, Тарзан продолжал спуск. Повисший на его спине бог издавал вопли ужаса, перемежаемые приступами кашля. Тарзан закрыл глаза и задержал дыхание.

Казалось, еще минута, и легкие разорвутся, но тут Тарзан с облегчением почувствовал под ногами твердую опору и рухнул плашмя вниз, хватая ртом воздух.

Переведя дыхание, он перевернулся на спину и принялся сматывать веревку.

От крыши до земли было футов десять, и, прибегнув к помощи веревки, они вскоре очутились в относительной безопасности.

— Пошли, — сказал Тарзан. — Обойдем вокруг замка и поищем девушку.

— Нельзя, чтобы нас заметили, — отозвался бог. — На пожар сбежался едва ли не весь город. А у меня среди сторонников короля множество врагов, которые будут рады схватить нас обоих. Тогда нам уже девушку не видать, если она еще жива.

— И что же ты предлагаешь? — спросил Тарзан, в котором снова зародились подозрения.

— Огонь не успел добраться до этого крыла, — сказал бог, — а там есть подземный ход, ведущий в скальную пещеру, где живет преданный мне священник. У него мы будем в безопасности. Он нас укроет и выполнит любое наше поручение.

Тарзан поморщился. Как и любой дикий зверь, он с недоверием относился ко всякому незнакомому месту. С другой стороны, подслушав разговор между богом и Гранмером, он знал, что у бога действительно имелись враги, желавшие его смерти.

— Ладно, — согласился Тарзан после некоторого колебания, — но чтобы ты не мог удрать, я наброшу тебе на шею веревку. И запомни, что у меня есть нож, который уже отправил на тот свет кое-кого из твоих парней, так что имей в виду.

Бог горилл промолчал и позволил Тарзану принять все меры предосторожности. Затем они вошли в здание, где бог подвел Тарзана к тщательно замаскированному ходу.

Вниз, в кромешный мрак вела лестница. Спустившись по ступеням, они оказались в горизонтальном переходе, после чего снова начались ступени. И так спуски чередовались с горизонтальными участками, пока бог не объявил, что они вышли к подножию скалы.

Там путь им преградила массивная деревянная дверь. Бог горилл приложил к ней ухо, прислушался, затем отодвинул засов и толкнул дверь. Тарзан увидел допотопную пещеру, освещенную чадящим факелом.

— Он вышел, — сказал бог, заходя в пещеру. — Наверняка побежал глазеть на пожар.

Тарзан внимательно осмотрелся по сторонам.

Черные от копоти стены, на полу грязная солома. Напротив двери, через которую они вошли, виднелась еще одна, служившая, видимо, выходом.

На стенах висели мешки, сшитые из звериных шкур, в углу стояла бадья с водой.

— Дождемся его возвращения, — предложил бог горилл, — а пока поедим и отдохнем.

Подойдя к стене, он достал из мешков фрукты, орехи, побеги бамбука и устроился на полу.

— Угощайтесь, — сказал он, указывая на мешки.

— Я не голоден, — отказался Тарзан, усаживаясь таким образом, чтобы одновременно видеть бога и ведущую наружу дверь.

Его спутник молча поглощал пищу, затем бросил взгляд на Тарзана.

— Значит, утверждаете, что алмазы вам ни к чему, — недоверчиво произнес он. — Зачем же вы явились?

— Не за алмазами. Бог горилл захихикал.

— Мои подопечные убили кое-кого из ваших, когда они собирались войти в долину. У одного из них оказалась карта долины алмазов. А поэтому я и сделал вывод, что вы пришли за алмазами.

— Впервые слышу о карте, да и как она могла у нас оказаться, если про долину мы ничего не знали?

— Карта была!

— Но кто ее мог нарисовать?

— Я!

— Ты? Но как она могла попасть к нам? Ты же безвылазно сидишь здесь.

— Да, но карту составил я.

— Ты приехал сюда, потому что возненавидел людей. Вряд ли ты изготовил карту, чтобы заманить сюда людей. Допустим, ты ее сделал, но как она могла попасть в Америку или Англию, а уж потом к нашим людям?

— Сейчас объясню. В свое время я любил одну девушку. Но бедный ученый ее не интересовал. Она стремилась к богатству и блеску, а потому мечтала о состоятельном муже. Когда я оказался здесь и нашел алмазы, то вспомнил о ней. Не то чтобы я ее любил… Мне вдруг захотелось отомстить ей за все те страдания, что она мне причинила. И я решил завлечь ее сюда. Разве не чудесная месть? Я дал бы ей такое богатство, какого ни у кого в мире нет, но она не смогла бы ничего на него купить, представляете?

И бог захихикал.

— В общем, я написал ей письмо, в котором рассказал про алмазы и описал, что нужно делать. Затем стал ждать, прождал семьдесят четыре года, но она так и не приехала. Я приложил немало усилий, чтобы письмо дошло. Проделал трудный путь к дружескому племени, там нанял гонца, чтобы он доставил послание на побережье. Сейчас-то я убедился, что гонец благополучно добрался до цели. Ведь его могли убить по пути, и вообще мало ли что. И вот карта снова у меня через семьдесят четыре года.

И он опять захихикал.

— А вместе с ней девушка, гораздо красивее моей. О, моя-то уже дряхлая беззубая старуха. В девяносто четыре-то года!

Он глубоко вздохнул.

— Теперь же я, судя по всему, лишился обеих.

За дверью раздался какой-то звук.

Тарзан вскочил на ноги. Дверь отворилась. На пороге возникла огромная седая горилла. При виде Тарзана она оскалилась и остановилась.

— Все в порядке, отец Тобин, — успокоил его бог горилл. — Входи и закрой за собой дверь.

— Отче! — поразился старый зверь и, заперев дверь, упал на колени. — А мы решили, что вы сгорели. Хвала небесам, что они миловали вас.

— Твоими молитвами, сын мой, — ответил бог. — А теперь расскажи, что творится в городе.

— Замка больше нет.

— Знаю. А что король? Считает, что я погиб?

— Все так считают. Генрих страшно рад этому. Говорят, он хочет провозгласить себя богом.

— А ты случайно не знаешь, что стало с девушкой, которую Уолси отбил у Генриха и привел ко мне? Она не сгорела?

— Нет, спаслась, я ее видел.

— И где она? — вмешался Тарзан.

— Ее поймали и доставили к королю.

— Она обречена, — произнес бог горилл. — Если Генрих станет настаивать на женитьбе, а он так и сделает, то Екатерина Арагонская разорвет ее на части.

— Ее нужно немедленно освободить! — сказал Тарзан.

Бог горилл пожал плечами.

— Вряд ли это возможно.

— Но ты же сам сказал, что Уолси это удалось.

— У Уолси была личная корысть.

— У нас тоже, — невозмутимо произнес человек-обезьяна, дергая за веревку, накинутую на шею бога, и положив руку на рукоятку ножа.

— Но что я могу? — запротестовал бог. — У Генриха много воинов, а народ считает, что я погиб, и теперь боится короля.

— Но у тебя же много веропослушников?

— Да!

— Тогда пошли этого священника и собери их здесь. Пусть они явятся с оружием.

Священник недоуменно таращился то на бога, то на человека, который говорил на непонятном языке, зачем-то держал бога на привязи да еще дергал за веревку.

— Иди, отец Тобин, и собери всех верующих! — приказал бог.

— И смотри, чтобы без фокусов, — пригрозил Тарзан. — Бог пообещал мне спасти девушку. Видишь веревку и вот этот нож?

Священник молча кивнул.

— Если ты не постараешься, — добавил Тарзан, — то твой бог умрет.

— Иди, отец Тобин, — напутствовал его бог горилл.

— Поторапливайся, — сказал Тарзан.

— Ухожу, Отче, — испуганно пролепетал священник, — но мне страшно оставлять вас в руках этого странного существа.

— С ним ничего не случится, если сделаешь все, как приказано, — заверил его Тарзан.

Священник снова бухнулся на колени, перекрестился я ушел. Когда за ним закрылась дверь, человек-обезьяна повернулся к своему спутнику.

— Отчего так получилось, что ты сумел дать своим зверям человеческую речь, а, возможно, и разум, но внешне они так и не изменились? — спросил он.

— Это не по моей вине, — ответил бог горилл. — Дело, видимо, в том, что звериный инстинкт оказался в них сильнее, нежели вновь приобретенные умственные способности. Благодаря вживленным человеческим клеткам, у них время от времени рождались человеческие дети, но, несмотря на мои запреты, их тут же умертвляли. В тех редких случаях, когда их оставляли в живых, они развивались в монстров, сочетающих в себе наихудшие черты людей и зверей. Некоторым из них удалось бежать из города, и они образовали племя, живущее в пещерах в самом дальнем конце долины. В двух случаях мутанты обладали почти идеальной человеческой внешностью, однако имели разум горилл. Из них одна была прелестной девушкой, но с повадками дикой львицы. Второй — юноша с манерами аристократа, однако с замашками Джека-Потрошителя. Ну и что вы намерены делать, молодой человек, когда здесь соберутся мои сторонники? — спросил бог горилл.

— Ты поведешь их на штурм королевского дворца, и они отобьют девушку.

XXIX. СМЕРТЬ НА РАССВЕТЕ

Ронду Терри разбудил внезапный шум. Вокруг раздавались крики, звериное рычание, грохот. По комнате беспокойно метались самки из гарема Генриха, издавая в панике низкие утробные вопли, но не эти звуки помешали сну девушки, а те, что доносились со двора и из соседних помещений.

Ронда вскочила на ноги и подбежала к окну. При виде ее Екатерина Арагонская гневно оскалила клыки.

— Это опять за ней! — прорычала она.

Внизу Ронда при свете факелов увидела толпу сражавшихся насмерть горилл и схватилась за сердце, ибо в самой гуще заметила Стенли Оброски, прокладывающего себе путь к дворцовым воротам. В первый миг ей показалось, что он один против полчищ зверей, но вскоре она обнаружила, что у него немало союзников. Рядом с Оброски находился бог горилл с веревкой на шее. Теперь все помыслы девушки сосредоточились на Оброски.

За спиной Ронды все громче и громче негодовали самки, и тут девушка услышала гневный голос старой королевы.

— Это из-за нее все неприятности, — выпалила Екатерина Арагонская. — Не будь ее, мы жили бы спокойно.

— Вот и убей ее! — воскликнула Анна Клевская.

— Убей ее! — подхватила Анна Болейн. Девушка повернулась к ним лицом и увидела надвигающихся на нее свирепых косматых чудовищ, которые могли расправиться с ней в считанные секунды. Несоответствие между их человеческой речью и звериной внешностью поразило Ронду в этот момент, как никогда ранее.

Но тут ее загородила собой Екатерина Парр.

— Не троньте ее, — крикнула она. — Безволосая не виновата в том, что находится здесь.

— Смерть обеим! Смерть Парр! — завопила Екатерина Говард.

Остальные вторили ей в унисон:

— Смерть обеим!

Говард набросилась на Парр, и обе с жуткими воплями впились друг в друга желтыми клыками. Остальные двинулись на Ронду Терри.

Бежать было некуда — самки загораживали собою дверь, а окна были забраны решетками. Ронда искала какой-нибудь предмет, чтобы отбить нападение, но под рукой ничего не оказалось. Увернувшись, она отбежала от нападавших, понимая, что долго так не продержится.

Вдруг распахнулась дверь, и в комнату вошли три огромные гориллы.

— Его величество король! — объявил один из вошедших.

Самки в страхе отскочили от Ронды. И только Говард и Парр продолжали кататься по полу, ничего не услышав.

В комнату тихо вступил Генрих VIII.

— Прекратить! — приказал он.

Подойдя к дерущимся, он разнял их пинками.

— Где безволосая? — рявкнул король. Тут его взгляд обнаружил Ронду, стоявшую с затравленным видом среди самок.

— Иди сюда! — скомандовал он. — Бог опять явился за тобой, но ему тебя не видать! Теперь ты моя!

— Пусть забирает ее, Генрих! — закричала Екатерина Арагонская. — От нее одни неприятности.

— Молчи, женщина! Иначе отправишься в Тауэр на плаху! — пригрозил король.

Шагнув вперед, он схватил Ронду за руку, словно пушинку взвалил к себе на плечо и стремительно направился к двери.

— Вы останетесь здесь, Сарфолк и Говард. Задержите неприятеля, чтобы я смог уйти.

— Разрешите сопровождать вас, сэр, — попросил один из них.

— Нет! Выполняйте приказ, а затем следуйте за мной в северный конец долины к каньону, где течет восточный рукав Темзы.

Король развернулся, зашагал по коридору и зашел в угловую комнату. Там он поднял замаскированный люк.

— Теперь они нас не догонят, моя красавица, — сказал он. — Эту идею я позаимствовал у самого бога, но он об этом и не подозревает.

Король проворно спустился вниз и там в кромешной темноте пошел по длинному подземному коридору, двигаясь на ощупь.

Через некоторое время потянуло свежим воздухом. Генрих опустил Ронду на землю и зашарил над головой. Затем раздался скрежет, словно отодвигали тяжелый предмет, и на девушку хлынул поток ночной прохлады. В вышине сияли звезды. Через несколько минут король с Рондой выбрались наружу, на берег реки у подножия высокой скалы, и Генрих поставил на место огромный плоский камень, закрывавший вход в туннель.

Затем для Ронды начался сущий ад.

Всю ночь бежали они берегом реки. Зверь уже не нес пленницу на плече, а тащил за собой, держа за руку. Он явно нервничал и частенько останавливался, с опаской прислушиваясь. Стараясь двигаться бесшумно, король пару раз призывал девушку к тишине.

Спустя некоторое время они перешли вброд реку и продолжили путь на северо-восток. Несмотря на отсутствие погони, Генрих нервничал все сильнее и сильнее. Чуть погодя выяснилась и причина его беспокойства — вдали раздалось протяжное рычание льва. Король горилл удвоил скорость.

Забрезжил рассвет. По долине стелился холодный туман. Ронда смертельно устала, каждый мускул ее тела ныл от боли, но мучитель продолжал тащить ее вперед.

Тишину ночи снова разорвал львиный рык, от которого задрожала земля, на сей раз едва ли не рядом. Горилла бросилась бежать сломя голову. При свете занимавшегося дня Ронда увидела впереди огромного льва. Король резко свернул в сторону, устремляясь к полоске деревьев, росших примерно в ста ярдах от них.

Лев приближался легкой качающейся походкой. Увидев маневр беглецов, он изменил направление движения и перешел на бег, намереваясь перехватить их раньше, чем они доберутся до деревьев.

Ронда успела заметить, как болтается из стороны в сторону пустой живот хищника. Странно, что подобная мелочь может обратить на себя внимание в экстремальной ситуации. Изголодавшийся лев рычал не переставая, словно стараясь взвинтить себя до исступления, и резко увеличил скорость.

Теперь стало очевидно, что до деревьев им не добежать. Тогда король остановился, угрожающе зарычал и после минутного колебания поднял девушку над головой и швырнул в сторону льва, а сам бросился наутек, надеясь таким образом спасти свою жизнь. Однако он не учел психологии льва.

Ронда упала всего в нескольких ярдах от хищника. Наученная опытом, она не пыталась бежать, а лежала не шевелясь.

Движущийся предмет всегда привлекает внимание зверя. Наглядный тому пример — ваша собственная собака. Она просто обязана догнать все, что бежит, и ничего не может с собой поделать, ибо таков ее инстинкт.

Видимо, Генрих VIII начисто про это забыл, иначе заставил бы девушку бежать, а сам остался бы лежать неподвижно. Но он поступил по-другому, и произошло то, что должно было произойти. Лев даже не взглянул на Ронду, а бросился догонять гориллу.

Осмелев, девушка подняла голову. Горилла неслась во весь опор, гораздо быстрее, чем можно было бы предположить, но все же недостаточно резво, чтобы спастись от льва. Сейчас хищник нагонит гориллу и будет некоторое время занят ею, ибо огромная обезьяна наверняка начнет сражаться за свою жизнь.

Ронда вскочила на ноги и без оглядки помчалась к деревьям. Не успела она пробежать и несколько ярдов, как позади раздался жуткий рев, свидетельствующий о том, что лев настиг гориллу, и между ними завязался смертельный бой.

Достигнув деревьев, запыхавшаяся девушка мельком оглянулась назад. Лев повалил гориллу на землю, и его мощные челюсти сомкнулись на шее жертвы. Горилла дернулась, затем вытянулась и затихла.

Так закончил свое земное существование Генрих VIII.

Лев тут же набросился на добычу и приступил к долгожданной трапезе.

Ронда тихонько вошла в лес.

Через пару десятков шагов она оказалась на берегу реки. То был восточный рукав Темзы. Недолго думая, девушка вошла в воду и поплыла к другому берегу, решив таким образом сбить льва со следа, если тому вздумается преследовать ее.

Впервые за минувшие дни она чувствовала себя окрыленной надеждой. Наконец-то она на свободе!

Кроме того, ей было известно, где находятся ее друзья. Следуя берегом к водопаду Омвамви, она без труда отыщет их там. Что ее ожидало на пути, Ронда не знала, однако полагала, что самое ужасное позади.

Невзирая на безмерную усталость, она двигалась вперед, не помышляя даже о коротком отдыхе. Она позволит себе отдохнуть только тогда, когда достигнет конечной цели.

Между тем на востоке над горами взошло солнце, даря благодатное тепло иззябшему за ночь телу девушки. Временами Ронду охватывало нечто вроде сомнамбулического состояния, и она плелась, едва переставляя ноги. Физическое истощение сказалось и в том, что у девушки замедлилась реакция, чувства притупились.

Она перестала воспринимать посторонние звуки, а потому и не убереглась.

Опасность Ронда осознала лишь в самый последний момент, когда на тропу спрыгнуло устрашающее существо — получеловек-полугорилла — с лицом человека и с туловищем гориллы.

Девушка рванулась было к реке, надеясь спастись вплавь, но тут на землю с деревьев посыпались точно такие же существа. Ронду окружили, а двое, подойдя сзади, схватили ее за руки и стали тянуть каждый в свою сторону, грозно рыча и ругаясь друг на друга.

Ронда чувствовала, что еще немного, и они выдернут ей руки из суставов. Положение становилось критическим, но вдруг с ближайшего дерева спрыгнул обнаженный белый мужчина с дубинкой в руке. Он накинулся на державших девушку животных, колотя их по головам до тех пор, пока они ее не отпустили. Однако, к своему ужасу, Ронда заметила, что ее спаситель орал громче остальных.

Схватив девушку, он стоял, рыча на толпу окруживших их жутких звероподобных людей.

Он был хорош собой, пропорционально сложен, с бронзовой от загара кожей и копной золотистых волос, спадавших на плечи львиной гривой.

И хотя остальные звери были явно гибридами, Ронда решила, что белый из их числа, ибо он издавал такие же звуки, как и они, и явился вместе с ними.

Звери побаивались его дубинки и потому предпочитали держаться на расстоянии.

Не успел человек вывести свою пленницу из круга, как вдруг в вышине раздался новый дикарский крик. Все взглянули туда, включая и Ронду, с чьих уст непроизвольно сорвался возглас изумления.

По дереву с обезьяньим проворством спускалась голая белая девушка с золотистой шевелюрой. С ее прекрасных уст слетал дикий звериный крик.

Спрыгнув вниз, она подбежала к ним. Ее лицо, искаженное от злобы, тем не менее поражало своей красотой, а юное тело было верхом совершенства.

Звери расступились, недовольно рыча, и дикарка, не обращая на них никакого внимания, направилась к Ронде.

Человек прикрикнул на дикарку, видимо, отгоняя ее прочь, перекинул Ронду через плечо, повернулся и побежал с необыкновенной скоростью, словно и не нес на себе никакого груза.

А следом за ним, выкрикивая угрозы и проклятья, мчалась юная бестия.

XXX. ДИКАРКА

Придворная гвардия оказалась не в состоянии сдержать натиск верующих, штурмовавших ворота королевского дворца под предводительством самого бога. Бог ликовал. Вообще-то он собирался сурово наказать Генриха, но, одержав победу, сменил гнев на милость.

В порыве благодушия бог горилл отказался и от коварного намерения нарушить данное Тарзану обещание и решил отпустить его с девушкой на свободу.

Тарзана же ничуть не интересовали политические интриги бога, а лишь судьба Ронды.

— Девушку нужно найти! — сказал он богу, когда они оказались на пороге дворца. — Где она может быть?

— Наверное, с другими женщинами. Пошли наверх, они, должно быть, там.

На лестнице их встретили Говард и Сарфолк, готовые выполнить приказ короля, но когда они увидели самого бога, а за ним толпу его сторонников, то вовремя вспомнили, что король бежал, и отказались от своего намерения. Вместо этого они преклонили колени, горячо приветствуя бога и заверяя его в том, что якобы только что они изгнали Генриха и собирались громить противников бога.

Однако бог сразу понял, что они лгут, ибо сам вложил в их звериные черепа человеческие мозги.

— Где безволосая девушка? — требовательно спросил он.

— Ее увел Генрих, — ответил Сарфолк.

— Куда?

— Не знаю. Забрал с собой и исчез.

— Но кто-то ведь должен знать, — сказал Тарзан.

— Может, Екатерина Арагонская, — предположил Сарфолк.

— Где она?

Тарзана провели в гарем. Сарфолк распахнул дверь, объявляя во весь голос:

— К вам господь бог!

Перепуганные самки, ожидавшие расправы, при виде бога повалились на колени.

— Добро пожаловать, Отче! — приветствовала его Екатерина Арагонская. — Я твоя преданная черная рабыня!

— Тогда скажи, где Генрих, — приказал бог.

— Убежал вместе со своей безволосой красоткой, — ответила старая королева.

— Куда?

Разгневанная на своего ветреного супруга, Екатерина Арагонская колебалась не долго.

— Идите за мной, — сказала она и повела их в конец коридора.

Там, в угловой комнате, она открыла потайной люк.

— Этот ход ведет под городом к берегу реки. Они с безволосой ушли этим путем.

Острое обоняние Тарзана и в самом деле уловило слабый запах белой девушки. Теперь он точно знал, что король утащил ее в эту черную дыру. Может, они и сейчас там, пережидают, пока уйдут враги короля, либо же уже далеко за городом, где-нибудь в горах, где король собирался спрятать девушку.

Так или иначе, человек-обезьяна решил идти один, ибо не доверял никому из этих животных. Поправив на плече смотанную веревку и проверив наличие ножа, он, ни слова не говоря, спрыгнул вниз, навстречу неизвестности.

С его уходом бог горилл облегченно вздохнул.

Идя по запаху, Тарзан вышел к берегу реки, отодвинул каменную плиту и выбрался в ночь.

Он шел, напряженно прислушиваясь и принюхиваясь. Еле ощутимый поток воздуха из долины подтвердил его предположения насчет того, что беглецы первоначально направились на юг. Правда, потом король горилл мог свернуть на запад или на север, но не на восток, где река была глубокой и быстрой.

Тарзан припадал к земле и вскоре по запаху, а также неуловимым приметам определил, что след сворачивает на север или, вернее, на северо-восток между рекой и скалами.

Тарзан зашагал дальше, то и дело останавливаясь, чтобы проверить, не потерял ли он след, а потому двигался медленнее, чем те, кого преследовал.

Если бы ветер был встречный, а беглецы всегда двигались прямо против ветра, то Тарзан нагнал бы их бегом.

Вынужденные остановки не раздражали человека-обезьяну, как раздражали бы любого другого человека, ибо терпение охотящегося зверя не имеет границ. Он знал, что рано или поздно догонит гориллу, и что пока животное в пути, девушке ничто не грозит.

Когда он переправился через реку, стало светать. Где-то впереди раздался рев охотившегося льва, а вскоре и крики гориллы.

Тарзан понял, что Нума напал на короля горилл. Но что стало с девушкой? Человеческого голоса он не слышал и во весь дух помчался на крики. Чуть погодя Тарзан увидел Нуму, расправлявшегося с поверженной гориллой. Девушки видно не было.

Не желая встречаться с хищником, дабы не терять времени, Тарзан обошел царя зверей стороной. Тот хоть и учуял запах человека, но отвлекаться от своего занятия не стал.

На опушке леса Тарзан вновь набрел на след девушки, вышел к реке, переплыл на другой берег. Затем установил, что девушка двинулась на юг и последовал за ней.

Через некоторое время к запаху девушки примешались другие, незнакомые, представляющие собою смесь запахов мангани и тармангани, — великих обезьян и белых людей, как мужчин, так и женщин.

Тарзан убыстрил шаг. Инстинкт дикого зверя подсказывал, что девушке и, возможно, ему самому угрожает опасность.

По мере продвижения запахи становились все сильнее, а вскоре послышались крики.

Перебравшись на деревья, где он очутился в родной стихии, Тарзан моментально ощутил прилив уверенности. Здесь он вновь стал самим собой — Повелителем джунглей.

Перелетая с ветки на ветку, он услышал разъяренный голос самки, близкий к человеческому, но с преобладанием звериных ноток. Узнав язык великих обезьян, Тарзан чрезвычайно заинтересовался. Через несколько секунд он оказался над странными существами — полулюдьми-полугориллами. Поодаль он увидел обнаженного молодого человека, убегавшего в лес с Рондой на плече, за которым гналась белая девушка с копной золотистых волос, развевавшихся на ветру. Как и все остальные, она также была нагишом.

Молодой человек летел стрелой, чувствуя за спиной золотоволосую самку. Поглощенные гонкой, они не замечали ничего вокруг. Между тем Тарзан поравнялся с похитителем Ронды и обогнал его. Быстрый бег утомил золотоволосую самку, которая стала постепенно отставать.

Сквозь листву деревьев Тарзан увидел, что лес заканчивается и за ним начинаются скалы. Спрыгнув на землю, он потерял несколько ценных секунд, и похититель вырвался вперед, устремляясь к скалам. Тарзан помчался вдогонку, слыша за спиной топот ног золотоволосой фурии.

Как только Тарзан увидел обнаженных юношу и девушку, а также чудовищных гибридов, он сразу вспомнил рассказ бога о мутантах, основавших свое племя в этом конце долины. Эти создания являлись результатом насильственного эксперимента над природой.

Однако Тарзан не стал углубляться в размышления по этому поводу. Все его помыслы были направлены на то, чтобы догнать юношу и освободить Ронду.

Похититель бежал легко, словно не ощущая веса девушки, а Тарзан невольно восхитился его силой и выносливостью.

До скал оставалось совсем немного. Перед ними на земле валялись каменные глыбы, отколовшиеся под разрушенным воздействием времени. Сами же скалы представляли собой гряду изломанных вершин, испещренных пещерами.

Достигнув скалы, юноша стал прыгать с камня на камень с ловкостью горного козла. Тарзан чуть поотстал, ибо местность была ему совершенно незнакома и на поиск дороги уходило время. Следом за ним мчалась дикарка.

Забравшись повыше, похититель затолкал Ронду в пещеру, а сам повернулся лицом к преследователям.

Тарзан резко свернул вправо, чтобы подняться на выступ над противником, но тот, разгадав его маневр, перерезал дорогу.

— Назад, иначе я убью тебя! — закричал юноша на языке великих обезьян.

Тут из пещеры высунулась Ронда.

— Стенли! — удивленно воскликнула она.

— Полезай наверх! — приказал ей Тарзан. — Я задержу его, пока ты не заберешься наверх. Оттуда пойдешь на юг к краю долины.

— Попытаюсь, — отозвалась Ронда и стала карабкаться по скале.

Снизу ее увидела дикарка, поспешившая предупредить своего приятеля.

— Крич-ча! Она убегает!

Позабыв про Тарзана, юноша бросился за Рондой. Тарзан не стал его догонять, а взобрался выше, двигаясь к Ронде по диагонали.

Подгоняемая ужасом, Ронда взбиралась наверх гораздо быстрее, чем могла от себя ожидать, и благодаря ее скорости Тарзан сумел опередить преследователя прежде, чем тот настиг девушку.

Осознав неудачу, юноша повернулся к Тарзану с диким рычанием, и его красивое лицо исказилось в зверином оскале. Он явно не собирался уступать пленницу без боя. Со своей стороны, Тарзан не стремился вступать в поединок на скале, где они оба неминуемо полетели бы вниз и разбились насмерть.

Бросив взгляд через плечо, он увидел приближавшуюся дикарку, следом за которой появились страшилища-мутанты. Ситуация становилась критической. Рассудком Тарзан понимал, что должен уклониться от схватки, однако события развивались против его воли.

Разъяренный юноша ринулся на обидчика, подбадриваемый звериными криками своих соплеменников, и они сошлись в смертельной схватке, норовя вцепиться друг другу в горло клыками. Так они стояли на узкой площадке, обхватив друг друга железными руками и оглашая воздух звериным ревом, пока не рухнули вниз.

Ронду Терри охватило отчаяние. Она застряла на скале, а Оброски, чье появление вселило в нее надежду на спасение, скорее всего, разбился насмерть. А если даже и уцелел, то его сейчас добьют чудовища. Теперь Ронда уже не жалела себя, она оплакивала Стенли Оброски. Горечь утраты была столь острой, что девушка невольно смутилась, пытаясь разобраться в своих чувствах.

Однако Тарзан вовсе и не собирался умирать.

В силе и жестокости он не уступал своему противнику, а умом и отвагой превосходил его. Поэтому Тарзан не только сам спровоцировал это падение, но и изловчился оказаться сверху. В результате его соперник с размаху ударился головой о камень. Теперь он на некоторый срок выбыл из борьбы.

Едва они приземлились на следующем выступе, как Тарзан вскочил на ноги. Снизу к нему быстро лезли монстры во главе с дикаркой, которая была совсем близко и уже тянулась к его щиколотке, чтобы стащить вниз. И тут у Тарзана возникла идея.

Перегнувшись, он схватил дикарку за волосы, рванул на себя и забросил взвывшую от боли девушку себе на спину. Дикарка визжала, царапалась, кусалась, однако Тарзан молча терпел, пока не взобрался повыше. Там он опустил ее на землю и накрепко связал веревкой, несмотря на отчаянное сопротивление. Между тем мутанты едва не настигли его. Взвалив дикарку на плечо, Тарзан полез наверх, направляясь к широкому выступу, где под неприступной скалой застыла Ронда.

Сюда-то и притащил Тарзан внезапно присмиревшую дикарку, а когда поставил ее на ноги и повернул лицом к себе, то обнаружил прелестное улыбающееся личико. Однако разглядывать ее было некогда, так как к ним с криком карабкались мутанты.

— Назад! — закричал Тарзан. — Иначе я убью ее! Идея Тарзана использовать девушку в качестве заложницы была сама по себе неплоха, но, как это нередко бывает с хорошими планами, она полностью провалилась.

— Они не остановятся, — сказала дикарка. — На меня им глубоко наплевать. Ты увел меня, значит, я принадлежу тебе. Они убьют нас и съедят. Отгони их камнями, а я покажу дорогу отсюда.

Вняв совету девушки, Тарзан схватил увесистый обломок скалы и швырнул в ближайшего мутанта. Камень раскроил ему череп, и он без звука полетел вниз.

Девушка развеселилась и принялась насмехаться над своими недавними товарищами.

Убедившись в эффективности такой незатейливой меры, Тарзан бросился собирать камни. К нему присоединилась Ронда, и они обрушили на монстров целый град камней, так что атакующие вынуждены были укрываться в пещере.

— С обедом им придется повременить, — сказала дикарка со смехом.

— Так вы едите человеческое мясо? — с удивлением спросил Тарзан.

— Мы с Малбистом — нет, — ответила она, — а они — да.

— Кто такой Малбист?

— Мой муж. Ты с ним дрался, а потом увел меня. Отныне я твоя жена и буду за тебя сражаться. Никому тебя не отдам!

Она грозно повернулась к Ронде, намереваясь проучить вероятную соперницу, но Тарзан вовремя вмешался.

— Не смей ее трогать! — предупредил он.

— У тебя не должно быть никого, кроме меня! — возразила дикарка.

— Она мне никто, — успокоил ее Тарзан. — Не надо ее обижать.

Дикарка отодвинулась от Ронды, однако продолжала испепелять ее свирепым взглядом.

— Посмотрим, — сказала дикарка. — Как ее зовут?

— Ронда.

— А тебя?

— Зови меня Стенли, — ответил Тарзан, которого позабавил неожиданный поворот событий.

Он не стал пререкаться с дикаркой, поскольку понимал, что их спасение всецело зависит от этой своенравной красотки.

— Стенли, — повторила она с некоторой запинкой. — Необычное имя. А меня зовут Бальза.

Тарзан отметил про себя, что это имя ей очень подходит, ибо на языке великих обезьян оно означало «золотая девушка». Обезьяньи имена вообще очень точны. Так, его собственное имя означало «белая кожа», а Малбист — «желтая голова».

Бальза быстрым движением метнула камень в голову, осторожно высунувшись из-за выступа, и дико рассмеялась.

— Главное — продержаться до ночи, — сказала она. — Потом они уйдут, так как страшно боятся темноты. А если двинемся сейчас, нам конец.

Девушка заинтересовала Тарзана.

С одной стороны, судя по рассказам бога, это тело управлялось мозгом гориллы, с другой, — то, как дикарка произнесла его имя, удивило Тарзана. Горилла бы так не смогла.

— Ты говоришь по-английски? — полуутвердительно спросил он.

Бальза бросила на него удивленный взгляд.

— Да, — кивнула она головой. — Но я не предполагала, что ты знаешь английский.

— А где ты его выучила?

— В Лондоне, конечно. Прежде, чем меня выперли оттуда.

— Что значит выперли?

— Я была непохожа на них. В течение нескольких лет мать прятала меня, но в конце концов они выследили меня. Если бы я осталась, то погибла бы.

Тарзан понял, что «Лондон» для нее — это город горилл, потому что никакого другого Лондона она знать не могла.

— А Малбист, — продолжал он расспросы, — такой же как ты?

— Нет, он такой, как остальные. Ему не удалось выучить ни одного английского слова. Ты лучше его. Надеюсь, ты убил его.

— Нет, — отозвался Тарзан. — Мне показалось, что он еще жив.

Девушка глянула вниз, схватила камень и с криком «И правда жив!» бросила его в незадачливого Малбиста, который опять выглянул из-за выступа. Камень попал в цель, и бедняга проворно уполз назад.

— Если я когда-нибудь снова попаду в руки к моему мужу, он изобьет меня до полусмерти, — сказала Бальза.

— А я думал, что до самой смерти, — откликнулся Тарзан.

— Нет, — пояснила девушка. — Дело в том, что я самая красивая среди всех. Остальные безобразны. Он никогда меня не убьет, хотя другие самки с радостью разорвали бы меня на куски.

И она громко рассмеялась.

— Подозреваю, что и эта, — она кивком указала в сторону Ронды, — тоже не прочь прикончить меня.

Ронда Терри с интересом прислушивалась к той части беседы, которая велась по-английски, но не вмешивалась в разговор. Наконец, она прервала молчание.

— У меня нет желания убивать тебя, — сказала Ронда. — Наоборот, почему бы нам не подружиться? Бальза удивленно взглянула на нее.

— Она не шутит? — обратилась дикарка к Тарзану.

— Она говорит всерьез.

— В таком случае, будем друзьями, — сказала Бальза.

Вопросы любви и дружбы, жизни и смерти она решала быстро и бесповоротно.

Еще несколько часов они провели на выступе, отгоняя мутантов камнями и заставляя их держаться на приличном расстоянии.

XXXI. АЛМАЗЫ!

Наконец наступил долгожданный вечер. Людям, томимым голодом и жаждой, не терпелось побыстрее покинуть выступ, где они промучились под палящим африканским солнцем с самого раннего утра.

Все это время юная дикарка развлекала Тарзана и Ронду своей наивной непосредственностью. Она говорила все, что думала, и делала это с обезоруживающей прямотой.

Когда солнце скатилось за западные холмы, она поднялась на ноги.

— Пошли, — сказала Бальза. — Теперь уже можно. Они не станут нас преследовать на ночь глядя.

Бальза повела их в пещеру под выступом, оказавшуюся узкой, но довольно высокой. В конце, прямо над головой Тарзан увидел отверстие и моментально оценил обстановку. Он прикинул, что, упершись спиной в одну стену, а ногами в другую, он смог бы выбраться из этого коридора или, вернее, колодца, но также понимал, что камни исцарапают нежную девичью кожу.

— Я пойду первым, — сказал он, — и спущу вам веревку. Странно, Бальза, что твои соплеменники не поднялись на вершину другим путем и не устроили нам засаду.

— Они слишком глупы, — ответила девушка. — Мозгов у них хватает только на преследование, а чтобы пойти в обход и применить хитрость, до этого им не додуматься ни за что.

— Отлично, нам это только на руку, — произнес Тарзан и полез вверх.

Выбравшись на поверхность, он сбросил веревку и быстро поднял обеих девушек.

Они оказались в небольшой чашеобразной расщелине, дно которой усевали мерцающие при вечернем свете кристаллы, испускавшие мягкое ровное свечение.

Когда взгляд Ронды остановился на кристаллах, она вскрикнула от удивления, ибо не поверила своим глазам.

— Алмазы!

От волнения у Ронды перехватило дыхание.

— Долина алмазов!

Она нагнулась и подобрала несколько камешков. Бальза глядела на нее с недоумением, так как для нее эти камни ничего не значили.

Тарзан собрал несколько наиболее красивых и крупных камней, руководствуясь скорее эстетическими соображениями.

— А с собой можно? — спросила Ронда.

— Почему бы и нет, — отозвался Тарзан. — Бери сколько хочешь.

— Мы станем богачами! — воскликнула она. — Приведем сюда всю экспедицию и нагрузим алмазами автомобили. Здесь их целые тонны!

— А ты представляешь, что будет потом? — поинтересовался Тарзан.

— Да! У меня будет вилла на Ривьере, собственный дом в Беверли Хиллз, коттедж за сто пятьдесят тысяч, апартаменты в Палм Бич, в Нью-Йорке…

— Ничего этого у тебя не будет, — перебил ее Тарзан, — потому что если вы привезете такое количество алмазов, то рынок моментально насытится, и они обесценятся, станут не дороже стекляшек. Но если ты поступишь с толком, то возьмешь самую малость для себя и своих друзей и никому не расскажешь про долину алмазов.

Ронда на мгновение задумалась.

— ТЫ прав, — согласилась она, — отныне долины алмазов просто не существует в природе.

Сквозь густые сумерки Бальза вывела их к тропе, спускающейся в долину, и целую ночь они шли по направлению к водопаду Омвамви.

Дорога была всем незнакома, да и Бальза никогда не отлучалась так далеко от дома, поэтому двигались они медленно и добрались до скал лишь к рассвету.

Большую часть пути Тарзану пришлось нести обессиленную Ронду на себе, Бальза же оказалась неутомимой. Она молча шагала за Тарзаном, которого считала теперь своим мужчиной. Они не разговаривали, так как по опыту знали, что ночью необходима предельная осторожность, а потому Тарзан даже не догадывался о том, что происходит в маленькой головке дикарки, шествующей следом за своим новым господином в новый незнакомый мир.

Ранним утром взору Ронды Терри открылись подножия скал, укутанных предрассветным туманом. Лишь гул водопада нарушал, словно дух Титана, безмятежную тишину. Ронде стало казаться, что она опускается в иной мир, который им не суждено достичь живыми.

В ее памяти все еще были свежи воспоминания о том, как огромная горилла спускалась с ней с этой головокружительной высоты. Самой же ей не удастся сделать ни шага, а Стенли Оброски не сможет ее нести. Она уже убедилась в том, что он способен на разные неожиданности, но такое даже ему не под силу. Пока она так размышляла, Тарзан перебросил ее через свое широкое плечо и полез вниз. У Ронды перехватило дыхание, но она стиснула зубы и не проронила ни слова.

Тарзан спускался вниз, проявляя силу огромной гориллы и удивительную ловкость, а следом за ним без посторонней помощи и не менее уверенно спускалась Бальза.

Наконец невозможное свершилось, и все трое оказались у подножия. Солнце уже взошло, и туман рассеялся.

Американка почувствовала необыкновенный прилив сил, как физических, так и душевных.

— Отпусти меня, Стенли, — попросила она. — Я смогу идти сама. Мне гораздо лучше. Тарзан опустил ее на землю.

— Отсюда до Ормана рукой подать, — сказал он. Ронда окинула Бальзу критическим взглядом и смущенно кашлянула.

— Конечно, мы в Голливуде ко всему привыкли, но тебе не кажется, что ее нужно как-то приодеть прежде, чем она появится на людях.

Тарзан от души рассмеялся.

— Бедная Бальза, — сказал он. — Скоро ей придется вкусить этого плода цивилизации. Пусть же она подольше сохранит свою естественность и неиспорченность.

— Я забочусь о ее же благе, — сказала Ронда.

— Она не будет смущаться, — заверил ее Тарзан. — Юбка смутит ее намного больше. Ронда пожала плечами.

— Ладно, пускай покрасуется, — сказала она. — А Том и Билл уже давно разучились краснеть.

Через несколько минут пути Тарзан резко остановился, указывая рукой вперед.

— Их лагерь был там, — сказал он, — но я никого не вижу.

— Что могло случиться? — заволновалась Ронда. — Ведь они обещали дождаться тебя.

Человек-обезьяна стал внимательно прислушиваться и принюхиваться.

— Они недалеко, — сообщил он наконец, — вниз по реке. И сейчас они там не одни, их много!

Через милю показался большой лагерь со множеством палаток и грузовиков.

— Сафари! — радостно воскликнула Ронда, — Пат пришел!

Вскоре их заметили, послышались приветственные крики, навстречу высыпала целая толпа. Все бросились целовать Ронду, а Наоми поцеловала Тарзана. Увидев это, Бальза зарычала и рванулась к ней. Тарзан вовремя успел схватить дикарку за руку. Насмерть перепуганная Наоми отскочила в сторону.

— Руки прочь от Стенли, — со смехом предупредила ее Ронда. — Эти юная леди не потерпит ни малейших посягательств на него.

Тарзан развернул Бальзу к себе лицом.

— Это мои друзья! — сказал он. — У них иные нравы, чем у твоего племени. И если ты начнешь задираться, я отправлю тебя обратно. Эти девушки твои друзья.

Все уставились на Бальзу с нескрываемым восхищением: Орман — глазами постановщика, открывшего новый женский тип, Пат О'Грейди — глазами ассистента постановщика, не намного отличающегося от своего босса.

— Бальза, отправляйся с девушками и делай все, что они велят, — продолжал между тем Тарзан. — Они наденут на твое прекрасное тело неудобные одежды, но иначе нельзя. А через месяц ты научишься курить, пить коктейли и вообще приобщишься ко всем благам цивилизации. Пока же ты дикарка. Иди с ними, и дай тебе Бог счастья.

Все, кроме Бальзы, громко рассмеялись. Она поняла не все, но господин приказывал, и она повиновалась.

Бальза ушла вместе с Рондой и Наоми в их палатку.

Тарзан остался побеседовать с Орманом, Биллом Уэстом и О'Грейди. Те по-прежнему принимали его за Стенли Оброски, и он не пытался их разубедить.

У Ормана чесались руки приступить к съемкам фильма. Теперь все были в сборе, включая Стенли Оброски. Он решил дать роль майора Уайта Пату О'Грейди и быстренько написать роль для Бальзы.

— Она поразит всех! Это говорю я, истинный знаток женщин, — пророчествовал он.

* * *

Две недели Орман без перерыва снимал эпизод за эпизодом на фоне живописной реки и водопада. Тарзан отлучился на два дня и привел дружественное племя, заменившее сбежавших негров. Он водил операторов ко львам, слонам и другим обитателям животного мира, и все восхищались ловкостью и познаниями Стенли Оброски.

Но вскоре пришло печальное известие.

Орман получил телеграмму со студии, в которой содержался приказ немедленно прекратить съемки и возвращаться в Голливуд.

Всех охватила бурная радость, за исключением Ормана.

— Голливуд! — восклицала Наоми Мэдисон. — О, Стенли! Подумай только! Разве тебе не хочется вернуться в Голливуд?

— Я уже стал забывать, как он выглядит, — отшучивался Тарзан.

Члены экспедиции плясали и пели, как дети, глядя на сжигаемые декорации и макеты. Тарзан наблюдал за людьми с удивлением. Он пытался представить себе, что это за Голливуд, к которому тянутся все эти мужчины и женщины, и ему захотелось взглянуть на него хоть одним глазком.

Обратный путь по проторенной дороге прошел гораздо быстрее. Сопровождая отряд по земле Бансуто, Тарзан заверил белых, что им уже нечего бояться.

— Я предупредил Рангулу, когда был в его деревне, — объяснил он.

Затем человек-обезьяна оставил отряд, сказав, что пойдет вперед в Джиню, и поспешил к деревне Мгуну, где оставил настоящего Стенли Оброски. Но Мгуну встретил его со скорбным выражением лица.

— Белый бвана умер неделю тому назад, — сказал вождь, — и мы отнесли его тело в Джиню, чтобы белые не подумали, будто мы его убили.

Тарзан огорченно присвистнул. Оброски ничем уже нельзя было помочь. Он и так сделал для американца все, что было в его силах.

Спустя два дня Повелитель джунглей и царь зверей Золотой лев Джад-бал-джа наблюдали с небольшого холма за длинной колонной грузовиков, направлявшихся в Джиню.

Во главе колонны шагал Пат О'Грейди рядом с Бальзой. Они шли в обнимку, а во рту ее дымилась сигарета.

XXXII. ЗДРАВСТВУЙ, ГОЛЛИВУД!

Миновал год.

На центральном вокзале Лос-Анджелеса с поезда сошел высокий человек с загорелым лицом цвета бронзы. Легкая величественная походка, бесшумная четкая поступь, сильные мышцы, выражение достоинства, написанное на его лице — все в нем до такой степени напоминало льва, словно он являлся живым воплощением Нумы.

К поезду повалила огромная людская толпа, которую насилу сдерживала цепь хорошо натренированных полицейских, оставивших небольшой проход для прибывших пассажиров и ожидаемой всеми кинозвезды.

Трещали камеры, в местные газеты и информационные центры летели снимки. Вперед пробивались нетерпеливые репортеры и специальные корреспонденты.

Наконец появилась и сама знаменитость, встреченная громким «добро пожаловать». Приветствие эхом отдавалось в микрофонах, специально расставленных Фриманом Лангом в стратегических точках.

Из вагона выпорхнула девушка с золотыми волосами в окружении рекламных агентов, за нею следовали три секретаря и слуги, ведущие на цепи гориллу.

Девушку плотным кольцом обступили репортеры, и Фриман еле пробился к ней.

— Не желаете ли сказать пару слов вашим друзьям? — спросил он, беря ее под руку. — Вот сюда, дорогая!

Девушка подошла к микрофону.

— Привет всем! Я очень соскучилась по вам! Какое счастье — вернуться в Голливуд!

Фриман Ланг взял в руку микрофон.

— Леди и джентльмены, — объявил он торжественным голосом, — вы только что слышали голос самой популярной и обаятельной юной кинозвезды. Вы увидите толпы людей на улицах, вышедших приветствовать ее. Я видел немало встреч, но честное слово, друзья, такое я вижу впервые. Весь Лос-Анджелес вышел встретить суперзвезду — несравненную Бальзу!

На лице бронзовотелого гиганта промелькнуло подобие улыбки. Пробившись сквозь толпу на улицу, он остановил такси и попросил отвезти его в гостиницу.

В «Рузвельте» его зарегистрировали как Джона Клейтона, прибывшего из Лондона.

Наблюдавший за ним человек отметил про себя высокий рост, широкие плечи и мягкую кошачью походку.

Из окон своего номера Джон Клейтон выглянул на Голливудский бульвар, по которому на север и на юг бесшумно катились бесчисленные автомобили. При виде редких островков деревьев, затерявшихся среди громад зданий, он тяжело вздохнул.

Внизу бурлил поток праздных людей, гулявших по тротуару, и, глядя на них, Джон Клейтон почувствовал себя безмерно одиноким.

Стены гостиницы действовали на него угнетающе, и он спустился в холл, решив прогуляться по холмам, видневшимся неподалеку к северу.

В вестибюле его остановил молодой человек.

— Вы случаем не мистер Клейтон? — спросил он. Клейтон внимательно посмотрел на незнакомца.

— Да, но мы с вами не знакомы.

— Вероятно, вы просто забыли. Мы встречались в Лондоне.

Клейтон отрицательно покачал головой.

— Я никогда ничего не забываю.

Молодой человек улыбнулся, пожимая плечами.

— Простите, но я вас узнал. Вы ведь здесь по делам? — спросил он как ни в чем не бывало.

— Нет, просто приехал взглянуть на Голливуд, — отвечал Клейтон. — Столько о нем слышал, что решил посмотреть своими глазами.

— У вас здесь, наверное, уйма друзей?

— Нет, меня здесь никто не знает.

— Тогда я могу быть вам полезен, — предложил молодой человек. — Я тут уже два года, сейчас не занят и охотно покажу вам город. Меня зовут Рис.

Клейтон задумался над предложением. Он приехал посмотреть Голливуд, и услуги гида пришлись бы весьма кстати.

— Вы очень любезны, — сказал он.

— Вот и прекрасно. Может, начнем с ленча? По-моему, вам будет любопытно взглянуть на наших кинозвезд. Я знаю место, где они собираются.

— Отлично, — одобрил Клейтон. — Актеры самые интересные люди в Голливуде.

— Тогда отправимся в «Браун Дебри». Выйдя из такси возле ресторана, Клейтон увидел перед входом толпы людей, напоминавших ему столпотворение на вокзале при встрече знаменитой Бальзы.

— Наверное, ожидают какую-нибудь важную персону, — обратился он к Рису.

— О, эти лоботрясы торчат здесь целыми днями, — ответил тот.

Ресторан был переполнен элегантными мужчинами и женщинами в нарядных туалетах. Одежда, украшения и прически у всех были такими экстравагантными, словно каждый стремился выставить себя напоказ. Отовсюду доносилось:

— Привет!

— Потрясающе выглядите!

— Как дела?

— Встретимся вечером в Китайском. Рис показал Клейтону всех присутствующих знаменитостей.

Некоторые имена были ему знакомы, но люди все были так похожи друг на друга и обладали столь схожей манерой разговаривать, что Клейтону очень скоро стало скучно, и он обрадовался, когда официант принес счет. Расплатившись, они вышли на улицу.

— Что будете делать вечером? — спросил Рис.

— Пока не знаю.

— Может, сходим на премьеру фильма с Бальзой? Называется «Нежные плечи». Он идет в Китайском. У меня есть билет, а мой знакомый достанет и для вас, но это будет стоить двадцать пять центов.

Рис вопросительно посмотрел на Клейтона.

— Я должен обязательно посмотреть этот фильм, если хочу узнать Голливуд?

— А как же!

* * *

Фасад Китайского театра Граумана был залит ярким светом. Перед зданием столпилось тысяч двадцать зевак, перегородивших проезжую часть Голливудского бульвара. Неподвижно замерли автомобили. Пот струился по лицам полицейских.

Клейтон и Рис вышли из «Рузвельта» и стали продираться сквозь толпу. Когда они добрались до театра, Клейтон услышал громкое объявление о прибытии знаменитостей, которые оставляли свои машины за два-три квартала и подходили к театру пешком.

Парадный вход был забит зеваками и собирателями автографов. Кое-кто прихватил с собой кресла и сидел здесь с самого утра, заняв места поудобнее.

Когда Клейтон вошел в фойе, из громкоговорителя, установленного на бульваре, донесся голос Фримана Ланга.

— Сейчас прибудут знаменитости. Наоми Мэдисон как раз выходит из своей машины вместе со своим новым мужем принцем Мадини. А вот и сама прекрасная крошка Бальза! Попытаюсь пробиться к ней, чтобы вы могли ее услышать. Придется вам подождать минутку. О, дорогая, подойдите сюда, пожалуйста! Боже мой! Сегодня вы просто неотразимы! Не желаете ли сказать пару слов нашим слушателям? Вот сюда, пожалуйста!

Десятки любителей автографов потянулись к ней с блокнотами и ручками, но она с улыбкой миновала их и подошла к микрофону.

— Привет всем! Я очень соскучилась по вам! Какое счастье — вернуться в Голливуд!

Клейтон иронически улыбнулся, а толпа на улице устроила бурные овации. Фриман повернулся, приветствуя очередную знаменитость.

— А вот идет… Да он просто не может пробиться сквозь толпу. Честное слово, друзья, здесь яблоку негде упасть. Мы с вами присутствовали на многих премьерах, но ничего подобного не видели. Полиция не в силах удержать людей, сейчас они прорвутся к микрофону. Привет, Джимми, можно тебя на минутку? Это Джимми Стоун, помощник менеджера по прокату, чей суперфильм «Нежные плечи» будет сегодня впервые показан в Китайском театре Граумана.

— Привет всем! Мне бы хотелось, чтобы сегодня все были здесь! Это просто замечательно! Привет, мамуля!

— Пойдем в зал, — предложил Клейтон.

* * *

— Ну и как вам фильм, Клейтон? — спросил Рис.

— Акробаты были отличные, — ответил англичанин. Рис сосредоточенно задумался и вдруг просиял.

— Придумал, что будем делать, — воскликнул он. — Я позову друзей, и мы с вами отправимся на вечеринку.

— В такое время?

— Ну что вы, еще рано! А вот и Билл Броук. Привет, Билл! Я хочу познакомить тебя с моим приятелем мистером Клейтоном из Лондона. Мистер Клейтон — Билл Броук. Как насчет выпивки, Билл?

— Я — за! Пошли. У меня тут машина за углом.

— Вряд ли ваши друзья обрадуются появлению незнакомого человека, — проговорил Клейтон, нахмурив лоб.

Рис рассмеялся.

— Не волнуйтесь! — заверил он. — Обрадуются так же, как и нам.

Теперь ухмыльнулся и Броук.

— Это уж точно! — сказал он.

Броук повел машину по узкой улочке, петлявшей между холмами, затем свернул, проехал несколько кварталов, потом повернул назад.

— Проклятье, — пробормотал Броук.

— Забыли адрес друзей? — поинтересовался Клейтон.

На боковой улочке они увидели ярко освещенную виллу, перед которой стояли автомобили. Из открытых окон доносился смех и музыка. — Вроде тут, — сказал Рис.

— Ага! — с той же ухмылкой подтвердил Броук. Дверь им открыл слуга-филиппинец. Рис прошел мимо, за ним остальные. На лестнице сидели парень с девушкой и пылко целовались, стараясь при этом не разлить содержимое своих бокалов. Они были настолько поглощены друг другом, что не замечали ничего вокруг.

Справа от гостиной располагалась просторная спальня, где под радиолу танцевали несколько парочек, другие устроились в креслах и на диванах. Все пили. Всюду звучал смех и шутки.

— Вечеринка в полном разгаре, — заметил Броук и смело вошел в комнату.

— Всем привет! — крикнул он. — Где тут выпивка? За мной, друзья!

Он двинулся по комнате танцующей походкой. С дивана поднялся мужчина средних лет с сединой на висках и подошел к Рису со слегка смущенным выражением лица.

— Простите, но я вас не… — начал было он, но его грубо прервал Броук.

— Все о'кей, старина, извини за опоздание. Пожми руку мистеру Рису и мистеру Клейтону из Лондона. Как там насчет коктейля?

Не дожидаясь ответа, он направился в сторону кухни, следом за ним Рис и, судя по всему, хозяин дома. Клейтон заколебался, не заметив особого энтузиазма у седовласого мужчины.

Тут к нему подошла, слегка покачиваясь, высокая блондинка.

— Где вы пропадали, мистер э-э-э…

— Клейтон, — подсказал он.

— Потанцуем? — спросила блондинка. Когда они закачались в ритме танца, она сообщила:

— Мой приятель вырубился, и его пришлось уложить в постель.

Она болтала без умолку, но Клейтону все же удалось спросить, знакома ли она с Рондой Терри.

— Ронда? Ну конечно. Но она сейчас на Самоа, снимается в новом фильме своего мужа.

— Своего мужа? Так она замужем?

— Ну да. Ее муж Том Орман, постановщик. Так вы ее знаете?

— Да, встречался как-то раз, — ответил Клейтон.

— После внезапной смерти Стенли Оброски она была жутко подавлена, но потом все забылось, и она вышла за Тома Ормана. Да, Оброски произвел тогда фурор. Знаешь, до сих пор ходят легенды о том, как он одной рукой расправлялся со львами и гориллами.

Клейтон вежливо улыбнулся.

После танца она потащила его к дивану, на котором сидели двое мужчин.

— Эйб! — обратилась она к одному из них. — Этот человек — находка для вас. Познакомьтесь, мистер Клейтон. Эйб Поткин. Дан Пуант, знаменитый сценарист.

— Мы обратили на него внимание, — сказал Поткин.

— Берите его, не сомневайтесь, — посоветовала девушка. — Лучшего Тарзана вам не найти.

— У него другой типаж, но я приметил его, — сказал Поткин. — Что скажешь, Дан?

— Он соответствует моему представлению о Тарзане, и у него прекрасная фигура, а это то, что нужно, — отозвался Пуант.

— Он никому не известен, а ты сам говорил, что нам нужно громкое имя, — сказал Поткин.

— С ним будет играть в главной роли Эра Диссент, платиновая блондинка. Она сексапильна, и у нее громкое имя. У меня идея! Я закручу сюжет вокруг Диссент и красивого юноши, введу вторую женщину и еще одного красавчика с громким именем, а Клейтона мы используем в сценах с обезьянами для создания антуража.

— Неплохая идея, Дан. Куча секса, любовный треугольник, но нам нужно что-то совсем иное.

— Так или иначе, но этот парень нам пригодится, — проговорил Пуант.

— А что вы думаете по этому поводу, мистер Клейтон? — осведомился Поткин с насмешливой улыбкой. В этот момент в комнату ворвались Рис и Брук с бутылками в руках. Следом за ними показался перепуганный хозяин.

— Выпьем, друзья, — призвал Броук, — а то вы что-то закисли.

Они прошлись по комнате, наполняя бокалы чистым виски или джином, а иногда и вперемешку. Время от времени они останавливались и отхлебывали прямо из бутылок. Наконец они исчезли в холле, разыскивая пустые стаканы.

— Ну так как? — вернулся к прерванному разговору Поткин.

Клейтон вопросительно взглянул на него.

— О чем вы?

— Я собираюсь поставить фильм о джунглях, — пояснил Поткин. — У меня контракт на фильм о Тарзане, и мне нужен Тарзан. Завтра сделаем пробу.

— Вы считаете, что я справлюсь с ролью Тарзана из племени обезьян? — с легкой улыбкой на устах поинтересовался лорд Клейтон.

— Вы не совсем тот, кто нам нужен, но, может, подойдете. Мистер Пуант напишет потрясающий сценарий. Вы прославитесь, да еще как. Будете обязаны мне по гроб жизни. Вы мне понравились, мистер Клейтон, и я согласен платить вам по пятьдесят долларов в неделю. Так вы придете завтра утром в студию пробоваться на роль?

Клейтон поднялся.

— Я должен подумать, — сказал он и отошел в противоположный угол.

Тут из гостиной выбежала красивая молодая женщина, за которой гнался Броук.

— Отстань, нахал! — кричала она. Седой хозяин подскочил к Броуку.

— Оставьте мою жену в покое, — потребовал он, — и убирайтесь из моего дома!

Не говоря ни слова, Броук ударил хозяина в лицо с такой силой, что тот перелетел через кресло и ударился головой о стену, а сам схватил женщину на руки и выбежал в холл.

Клейтон глядел на происходящее широко открытыми глазами. Повернувшись, он увидел рядом с собой Майю, девушку, с которой недавно танцевал.

— Ваш друг обнаглел, — проронила она.

— Он мне не друг, — возразил Клейтон. — Я с ним познакомился сегодня, он и пригласил меня на эту вечеринку к своим друзьям. Девушка рассмеялась.

— Друзья? Да Джо никогда в жизни его не видел. Она пристально посмотрела на него.

— Уж не хотите ли вы сказать, что не знали о том, что врываетесь в чужой дом? Клейтон оторопел.

— Так они не ваши друзья? — спросил он с недоумением. — Почему же нас тогда не выгнали? Почему не позвали полицию?

— Чтобы полиция обнаружила спиртное? Вы забыли, что у нас сухой закон?

С верхнего этажа послышался крик. Хозяин, качаясь, встал на ноги.

— О Боже, моя жена! — вскричал он в отчаянии.

Тарзан в два прыжка очутился в холле и помчался по лестнице. Дверь оказалась заперта. Тогда он ударил ее плечом, и дверь с треском распахнулась.

На полу от опьяневшего Броука отбивалась женщина. Клейтон схватил его за шиворот и отшвырнул в сторону. Закричав от ярости и боли тот попытался отомстить обидчику, но оказался бессилен против его железных кулаков.

Вдалеке послышались полицейские сирены. От их воя Броук моментально протрезвел.

— Отпусти, дурак! — прохрипел он. — Сюда едет полиция.

Однако Клейтон молча оттащил сопротивлявшегося Броука к лестнице и спустил его вниз. Затем вернулся к женщине и помог ей подняться.

— Не ушиблись? — спросил он.

— Нет, просто испугалась. Он пытался узнать у меня, где я храню драгоценности.

Снова послышалась полицейская сирена, на сей раз гораздо ближе.

— Вам лучше уйти, — сказала хозяйка. — Джо страшно расстроен. Хочет, чтобы вас троих арестовали.

Клейтон выглянул в открытое окно. Там на фоне уличных фонарей темнели раскидистые ветви могучего дуба. Поставив ногу на подоконник, Клейтон исчез в темноте.

Женщина испуганно вскрикнула.

Утром в вестибюле гостиницы Клейтон столкнулся с Рисом, который, судя по всему, поджидал его.

— Славно погуляли, верно? — заговорил молодой человек.

— А я думал, вы уже за решеткой, — сказал Клейтон.

— Еще чего! Мне удалось выкрутиться. А вы, насколько мне известно, собрались работать на Эйба Поткина в роли Тарзана?

— С чего вы взяли?

— Прочел заметку Луаллы Парсон в «Обсервер».

— Это не так.

— Вы мудры. Но я дам вам дельный совет. Если решите заняться кино, то «Проминент Пикчерз» снимает новый фильм о Тарзане.

Подошел коридорный.

— Вас к телефону, мистер Клейтон. Клейтон прошел к аппарату и поднял трубку.

— Клейтон слушает, — произнес он.

— Говорят из отдела кадров «Проминент Пикчерз». Не согласились бы вы прийти к нам? Мы хотим кое-что вам предложить.

— Я подумаю, — ответил Клейтон и повесил трубку.

— Звонили из «Проминент Пикчерз», — сказал он Рису. — Хотят что-то предложить.

— Нужно сходить, — посоветовал Рис. — Если вас возьмут в «Проминент Пикчерз», то успех вам обеспечен.

— Звучит заманчиво.

— Думаете, роль Тарзана вам по плечу?

— Думаю, что да.

— Рискованная роль. Я бы ни за что не согласился.

— Мне пора идти, — сказал Клейтон и направился к выходу.

— Послушайте, старина, — обратился к нему вдогонку Рис. — Вы не подкинете мне десятку до субботы?

* * *

Заведующий отделом кадров критически оглядел Клейтона.

— Вид у вас что надо, — заключил он. — Я пошлю вас к мистеру Голдину, менеджеру по производству. У вас есть опыт?

— В качестве Тарзана? Заведующий рассмеялся.

— Нет, я имел в виду работу в кино.

— Нет.

— Ладно, в любом случае вы подходите. Из вас получится отличный Тарзан. Пойдем, я отведу вас к мистеру Голдину.

Им пришлось немного подождать, прежде чем их пригласила секретарша.

— Привет, Бен! — поздоровался заведующий с Голдином. — По-моему, я нашел для тебя подходящего человека. Это мистер Клейтон.

— На какую роль?

— На Тарзана.

— Мгм.

Мистер Голдин придирчиво и долго разглядывал Тарзана, затем отрицательно помотал головой.

— Нет, не тот тип, — процедил он. — Совсем не тот. Тарзан еле заметно улыбнулся.

— Послушайте, что я вам скажу, — посоветовал ему заведующий, когда они вышли из кабинета. — Может, для вас найдется кое-что другое. Я буду помнить о вас. Если что-нибудь подвернется, я обязательно позвоню. До встречи.

* * *

Просматривая поздно вечером газету, Клейтон увидел идущий через всю страницу заголовок «СИРИЛ УЭЙТ В РОЛИ ТАРЗАНА»

На главную роль в новом фильме «Проминент Пикчерз» пригласила знаменитого танцора.

* * *

Прошла неделя. Клейтон уже готовился к отъезду из Калифорнии, как вдруг раздался телефонный звонок.

Звонил заведующий отделом кадров из «Проминент Пикчерз».

— У меня есть для вас роль в фильме о Тарзане, — объявил он. — Приходите завтра утром в семь тридцать на киностудию.

Клейтон на мгновение задумался.

— Хорошо, — сказал он. — Буду в семь тридцать. Предложение его заинтересовало.

* * *

— Эй, вы, как ваше имя? — прокричал помощник постановщика.

— Клейтон.

— Так вы и есть тот парень, кого взяли на роль белого охотника, которого Тарзан спасает от льва?

Сирил Уэйт с набедренной повязкой на покрытом коричневой краской теле, понаблюдав за Клейтоном, зашептал что-то на ухо постановщику. Тот уставился на Клейтона.

— Кретины! — заорал он. — Он же испортит всю картину! Что за недоумок вообще привел его сюда!

— И что теперь? — спросил Уэйт. — Неужели ничего нельзя сделать?

— Ну почему! Мы вообще не будем показывать его лицо! А теперь за работу. Повторим всю сцену с начала. Эй, вы, подите сюда! Как вас там?

— Клейтон.

— В общем так, Клейтон. Пойдете через джунгли прямо на камеру. От страха будете все время оглядываться назад. Идти вам нужно пошатываясь, словно вот-вот свалитесь от усталости. Вы заблудились, и за вами гонится лев. Кадры со львом мы потом вставим. В самый последний момент за вами действительно появится лев, но не бойтесь, он не тронет вас. Он мирного нрава, отлично выдрессирован. Вы вскрикиваете, хватаетесь за нож. От страха у вас дрожат колени. Тарзан слышит вас и приходит на выручку. Кстати, а где дублер, который должен прыгать по деревьям вместо Сирила? — обратился он к помощнику.

Удостоверившись, что дублер на месте, он продолжал:

— Итак, лев нападает. Тарзан спрыгивает на землю между львом и вами. Здесь мы будем снимать крупным планом, и вам придется повернуться спиной к камере. Тарзан набрасывается на льва и убивает его. Скажи-ка, Эдди, а тот дрессировщик, который дублирует Сирила в эпизоде схватки со львом, как у него с гримом?

— Полный порядок, шеф, — отозвался помощник.

— Тогда все по местам! — заорал режиссер. — Не забудьте, Клейтон, что за вами гонится лев и вы насмерть напуганы.

Репетиция прошла успешно, постановщику первый эпизод понравился. Затем принялись за сцену с Уэйтом, Клейтоном и львом. Лев оказался крупным, красивым зверем. Клейтон невольно залюбовался им.

Дрессировщик предупредил присутствующих о необходимости сохранять спокойствие, если произойдет что-нибудь непредвиденное, и ни в коем случае не прикасаться ко льву.

Застрекотали камеры. Клейтон пошатнулся, затравленно оглянулся и завопил от ужаса. Из джунглей вышел лев. Хищник двинулся к Клейтону, но тут путь ему перегородил спрыгнувший с дерева Сирил Уэйт.

Неожиданно для всех лев злобно зарычал и весь подобрался для броска. Обезумев от страха, Уэйт бросился наутек. Лев припустил за ним. Хищник так и промчался бы мимо Тарзана, догоняя улепетывающего Сирила, но тут произошло такое, чего никто не ожидал. Моментально осознав нависшую над жизнью актера угрозу, Клейтон с быстротой Ара-молнии подскочил к зверю, запрыгнул ему на спину и обхватил могучей рукой шею хищника.

Нума завертелся волчком, пытаясь сбросить с себя человека-обезьяну, но его когти не доставали до Клейтона. Разъяренный лев рухнул на землю, где стал кататься, издавая устрашающее рычание. Вдруг из глотки человека вырвался не менее жуткий рев. Клейтон взмахнул рукой. В воздухе сверкнуло лезвие ножа. Снова и снова взлетала рука человека, поражая хищника. Лев задергался в конвульсиях и вскоре затих.

Клейтон поднялся с земли, поставил ногу на тело льва, запрокинул назад голову, но затем как будто спохватился и отошел с тихой улыбкой.

К месту смертельной схватки примчался запыхавшийся Бенни Голдин, производственный менеджер.

— О, Господи! — застонал он. — Вы же убили нашего лучшего льва. Мы отдали за него десять тысяч долларов. Вы уволены!

* * *

Портье поднял взгляд от конторки на подошедшего постояльца.

— Уже покидаете нас, мистер Клейтон? — вежливо поинтересовался он. — Надеюсь, Голливуд вам понравился.

— Еще как! — улыбнулся Клейтон. — Но мне хотелось бы получить от вас некоторую информацию.

— С удовольствием. Что вам угодно?

— Скажите, когда ожидается ближайший рейс до Африки?

Тарзан и люди-леопарды

I. БУРЯ

Лежащая на койке девушка беспокойно повернулась на бок. Полог палатки задрался под напором нарастающего ветра и сердито захлопал по брезентовой крыше. Веревочные растяжки натянулись, норовя вырвать колышки из земли.

Обвислые стенки палатки заколыхались. Но даже от этого шума спящая не проснулась.

День выдался утомительный. Долгий изнуряющий переход в духоте и зное джунглей измотал путешественницу, как, впрочем, и предыдущие переходы, проделанные девушкой за те кошмарные дни, которые начались после того, как она оставила железнодорожную станцию. С той поры миновала целая вечность, полная лишений и страданий.

Однако физически теперь она уставала не так сильно, как сначала, ибо со временем приобрела опыт, но сказывалось нервное напряжение последних дней, когда обнаружилось явное неповиновение негров — единственных ее спутников в рискованной и наспех организованной экспедиции.

Совсем юная и хрупкая, не приспособленная к тяжелым физическим нагрузкам, иным, нежели игра в гольф, несколько сетов в теннис или утренняя прогулка верхом на хорошо объезженной лошади, она ринулась в эту безумную авантюру, совершенно не думая о предстоящих трудностях и опасностях.

И хотя с самого начала допускала, что задуманное предприятие может оказаться ей не под силу, а здравый смысл подсказывал повернуть назад, пока не поздно, девушка упрямо углублялась в мрачные джунгли, из которых давно потеряла надежду выбраться.

Итак, будучи существом слабым, она тем не менее отважилась на столь многотрудное путешествие.

Что за необходимость двигала ею? Какая потребность заставила ее отречься от роскошной, беспечной жизни и устремиться в первобытный лес, где каждый шаг давался с трудом и где за каждым деревом подстерегала опасность?

Что толкало ее вперед, хотя рассудком она понимала, что единственная возможность спастись — повернуть назад?

Зачем она прибыла сюда? Явно не для охоты — животных она убивала исключительно для пропитания. Явно не для того, чтобы запечатлеть на фотопленке богатую фауну Центральной Африки — у нее не было фотоаппарата. И явно не с целью научных исследований: все ее интересы сводились лишь к области косметики, но и они бесследно угасли под лучами беспощадного экваториального солнца в обществе низколобых чернокожих туземцев — выходцев из Западной Африки.

Загадка эта остается пока неразрешимой и столь же непостижимой, как спокойный взгляд ее решительных серых глаз.

Лес пригнулся под тяжелой рукой Уша-ветра. Небо затянулось темными тучами.

Джунгли испуганно притихли. Даже самые грозные хищники не отваживались подать голос, опасаясь навлечь на себя гнев могучих сил природы. И лишь пламя костра, обезумевшее от порывов ветра, озаряло территорию лагеря яркими вспышками, вовлекая в причудливую пляску неясные очертания обычных предметов, лежащих на земле.

Лагерь охранял сонный часовой, отворачивающийся от усиливавшегося ветра. Все люди спали, кроме караульного и еще одного человека — огромного чернокожего, который крадучись пробирался к палатке спящей девушки.

Внезапно над примолкшим лесом разразилась яростная буря. Заполыхали молнии, зарокотали раскаты грома. В следующую минуту хлынул дождь — сперва отдельными крупными каплями, а затем сплошным потоком, погребая под собой лагерь.

Даже смертельно уставший человек не смог бы не пробудиться от шума разбушевавшейся стихии. Девушка проснулась. При ослепительных беспрерывных вспышках молний она увидела входящего в палатку человека и мгновенно узнала его.

Рослую мощную фигуру проводника Голато нельзя было спутать ни с чьей другой. Девушка приподнялась, опершись на локоть.

— Что стряслось, Голато? — спросила она. — Чего тебе?

— Тебя, Кали-бвана, — хрипло произнес мужчина. Вот оно! Случилось то, чего она опасалась последние два дня, когда ее беспокойство возрастало по мере того, как менялось к ней отношение проводника, что явно читалось в его глазах. Эта перемена проявлялась и в усиливающемся неповиновении чернокожих, неожиданной фамильярности в их словах и поступках. Девушка выхватила из кобуры револьвер.

— Пошел прочь, — гневно сказала она, — или я пристрелю тебя, как собаку.

Пропустив угрозу мимо ушей, негр бросился на нее. В ту же секунду девушка нажала на курок.

* * *

Двигаясь с запада на восток, буря прошла по лесу, словно косарь по лугу, оставив за собой полосу покореженных, а местами и вырванных с корнями деревьев.

Буря умчалась дальше, прошумев над лагерем.

Под раскидистым деревом от непогоды укрылся человек. К его груди в поисках тепла льнуло маленькое мягкое тельце.

Время от времени человек заговаривал с этим существом, поглаживая его рукой. Ласковые жесты могли навести на мысль, что он успокаивает ребенка. Однако это был не ребенок, а маленькая, напуганная, чрезвычайно несчастная обезьянка. Появившись на свет в джунглях, где обитали огромные свирепые звери с их кровожадным пристрастием к нежному обезьяньему мясу, она с самого начала подчинилась унаследованным инстинктам, и в результате любая опасность, как реальная, так и мнимая, вызывала у нее однозначную реакцию в виде истошных и пронзительных воплей.

Природная ловкость зачастую придавала обезьянке видимость безрассудной отваги, особенно в присутствии реального врага, от которого, как научил ее опыт, можно было легко удрать, но вездесущие Уша-ветер, Ара-молния и Панда-гром, от которых не мог укрыться никто, наполняли сердце зверька беспредельным ужасом и отчаянием.

Даже такое надежное убежище, как могучее плечо хозяина, откуда она частенько поливала бранью даже льва Нуму, не внушало ей сейчас чувства безопасности.

Обезьянка хныкала и прижималась все сильнее с каждым новым порывом ветра, с каждой вспышкой молнии, с каждым оглушительным ударом грома.

Вскоре буря достигла апогея, последовал треск ломающегося дерева — патриарха джунглей, у основания которого нашли прибежище человек и зверек.

Сидевший на корточках человек с ловкостью кошки отпрыгнул в сторону, и в тот же миг громадное дерево рухнуло на землю, повалив полдюжины соседних. В прыжке человек изловчился отшвырнуть обезьянку как можно дальше, сам же оказался менее удачливым. Раскидистая ветка ударила его по голове и, когда он упал, придавила к земле.

Оказавшись в одиночестве, обезьянка захныкала от страха. Вскоре однако она почувствовала, что буря смещается к востоку, и с опаской засеменила на поиски хозяина, плаксиво окликая его.

Стояла такая темень, что зверек ничего не мог разглядеть в нескольких футах от своего необыкновенно чувствительного носа.

Хозяин не отзывался, и обезьянку охватили самые мрачные предчувствия.

Через некоторое время она обнаружила его безжизненно лежащим под упавшим деревом.

* * *

В тростниковой деревушке Киббу проходило гулянье, душой которого был Ниамвеги, явившийся из деревни Тамбай, чтобы поухаживать за темнокожей красоткой. Его самолюбию льстил его собственный расфранченный вид и бурный успех, выпавший на долю его шуток и реплик, которыми он обменивался со своими сверстниками. И лишь неожиданное наступление экваториальной ночи напомнило Ниамвеги о том, что пора уходить, если он хочет добраться до дому целым и невредимым.

Между деревнями Киббу и Тамбай на несколько миль простирался мрачный, наводящий ужас лес. Пространство, которое Ниамвеги предстояло преодолеть, было наполнено множеством ночных опасностей, среди которых для молодого гуляки не последнее место занимали явления мистического свойства, такие, как призраки умерших врагов и бесчисленные злобные демоны, вершащие судьбы людей.

Юноша предпочел бы заночевать в Киббу, как предлагала его подружка, однако имелась чрезвычайно важная причина, из-за которой пришлось отказаться, причина, затмившая даже нежные призывы возлюбленной и кошмары ночных джунглей.

Причиной этой являлось наказание, наложенное на Ниамвеги тамбайским колдуном за небольшое прегрешение, о котором тот пронюхал, иначе юноша давно бы проводил большинство ночей в Киббу.

Вообще-то за хорошую мзду наказание можно было бы и снять, хотя это и противоречило правилу, согласно которому всякий грех должен быть наказан, но служители культа тоже люди и тоже хотят жить, в том числе и в джунглях.

Однако Ниамвеги был беден, и бедолаге ничего не оставалось делать, как возвращаться домой.

Бесшумными шагами шел он по знакомой тропе, вооруженный копьем, щитом и массивным ножом, висевшим на поясе. Да только какой прок от такого оружия против демонов ночи? Куда действенней амулет на шее, к которому он то и дело прикасался, шепча при этом молитвы своему мушимо, духу предка, охранявшему Ниамвеги.

Юноша мысленно задавал себе вопрос, стоило ли подвергать себя опасности из-за какой-то вертихвостки, и в конце концов решил, что она этого не заслуживает.

Ниамвеги отошел от Киббу уже на милю, как в пути его застигла буря. Поначалу желание поскорее попасть домой и страх перед демонами заставляли его спешить вперед, однако вскоре он был вынужден укрыться под исполинским деревом, где решил переждать напор стихии. Ежесекундные вспышки молний освещали лес таким ярким светом, что Ниамвеги был виден со всех сторон, как на ладони. Так буря навлекла на него погибель, ибо молнии выдали его присутствие, в то время как в темноте он смог бы добраться до дома незамеченным.

Он преодолел уже половину пути, с чем и поздравил себя, но в этот момент на него напали. Ниамвеги почувствовал, как в тело вонзились чьи-то острые когти. Завопив от боли и ужаса, он стал вырываться из лап жуткого немого существа, не издававшего ни единого звука. В следующий миг Ниамвеги удалось высвободить плечи. Выхватив нож, он обернулся и при вспышке молнии с ужасом увидел отвратительную человеческую рожу. Голову нападавшего увенчивала морда леопарда.

Ниамвеги вслепую взмахнул ножом, но в тот же миг его грудь и живот стали терзать безжалостные когти.

Яркая вспышка Ара-молнии осветила сцену разыгравшейся трагедии. Ниамвеги не мог видеть твари, напавшей на него сзади, зато разглядел трех других, надвигавшихся спереди и с боков, и понял, что погиб, поскольку по леопардовым шкурам и головным уборам узнал в нападавших членов тайной секты людей-леопардов, наводящих ужас на всю округу.

Так не стало Ниамвеги из племени утенго.

II. ОХОТНИК

Первые лучи солнца высветили верхушки деревьев, возвышавшихся над соломенными крышами деревни Тамбай, когда Орандо, сын вождя, поднялся со своего жесткого ложа и вышел из хижины, намереваясь перед охотой умилостивить своего мушимо — духа давно умершего предка, в честь которого он был назван.

Застыв, словно статуя из черного дерева, он обратил лицо к небесам и протянул вверх ладонь с лакомой едой.

— Великий тезка, помоги мне в охоте, — произнес Орандо, будто разговаривал с близким, но почитаемым другом. — Подгони ко мне добычу и защити от опасностей. Подари мне удачу, о, Охотник!

Тропа, по которой двинулся Орандо, проходила в двух милях от той, что вела в Киббу. Это была хорошо знакомая ему тропа, но минувшей ночью над ней пронеслась буря, и теперь воин с трудом узнавал ее. Обходя поваленные деревья через густой кустарник, росший по обеим сторонам тропы, он вдруг с изумлением увидел человеческую ногу, торчавшую из-под кроны вырванного с корнем дерева.

Листва, под которой лежал человек, колыхнулась, и Орандо, остановившись, поднял копье, готовый отразить нападение. Судя по оттенку кожи, придавленный ветвями человек был белым, а Орандо, сын вождя Лобонго, не встречал пока друзей среди белых. Вновь дрогнула листва, и оттуда высунулась головка маленькой обезьянки.

Как только ее настороженные глаза заметили чернокожего, она взвизгнула от ужаса, юркнула назад в листву поверженного дерева, через мгновение выскочила с другой стороны и метнулась на ветви гиганта джунглей, выдержавшего натиск недавней бури.

Забравшись повыше, где ощутила себя в безопасности, обезьянка уселась на качающейся ветке и принялась изливать свое возмущение на Орандо.

Но охотник даже не взглянул в ее сторону. Нынче он на обезьян не охотился, поэтому, не отвлекаясь, задумался о вероятных причинах разыгравшейся трагедии.

Охваченный любопытством, Орандо осторожно приблизился и заглянул под густую массу листьев и ветвей, скрывающих тело человека.

Чернокожий увидел обнаженного белого гиганта в набедренной повязке из леопардовой шкуры, придавленного тяжелой веткой. С обращенного к Орандо лица на него внимательно смотрели серые глаза. Человек был жив.

На своем веку Орандо перевидел немало белых. Все они были одеты по-чудному, а оружие их извергало дым, огонь и металл. Этот же носил ту же одежду, что и любой здешний воин, а оружия, которого Орандо так боялся, не было и в помине.

И все же чужак был белым, а значит врагом. Если, не дай бог, он сумеет выбраться, то будет представлять большую опасность для деревни Тамбай. Поэтому для воина, тем более сына вождя, оставался лишь один выход.

Орандо вложил стрелу в лук. Убить этого человека все равно что убить обезьяну.

— Подойди с другой стороны, — произнес незнакомец. — Оттуда тебе будет легче попасть мне в сердце.

Орандо опустил лук, вытаращив глаза от изумления, вызванного не столько услышанными словами, сколько тем, что с ним говорят на его родном языке.

Кто этот человек? Неужто он не боится смерти? Другие молили бы о пощаде, а этот, как видно, сам ищет смерти.

— Тебя сильно покалечило? — спросил Орандо.

— Вряд ли. Боли я не чувствую.

— Тогда почему ты хочешь умереть?

— С чего ты взял?

— Ты же сам велел мне обойти дерево и выстрелить в сердце. К чему такие слова, если ты не хочешь умереть?

— Я вижу, что ты собрался прикончить меня, поэтому и попросил, чтобы ты убил меня первой же стрелой. Не хочу мучиться.

— Значит, смерти ты не боишься?

— Не понимаю, о чем ты.

— Ты не знаешь, что такое страх?

— Слово мне знакомо, но со смертью не поспоришь. Умереть суждено всем. Вот если бы ты сказал, что я буду жить вечно, тогда я ужаснулся бы.

— Откуда ты знаешь язык утенго? Человек пожал плечами.

— Знаю и все.

— Кто ты? — спросил Орандо, испытывая благоговейный страх.

— Понятия не имею, — ответил незнакомец.

— Откуда ты пришел? Человек снова пожал плечами.

— Это мне не известно.

— Что ты намерен делать, если я вызволю тебя?

— И не убьешь? — спросил белый.

— Нет, не убью. Человек задумался.

— Что буду делать? Сперва пойду на охоту, потому что голоден, а потом найду местечко, где можно было бы хорошенько выспаться.

— А ты меня не убьешь?

— Зачем? Если ты меня не тронешь, то и я тоже.

Чернокожий воин продрался сквозь ветви поваленного дерева и обнаружил, что незнакомца придавил к земле массивный сук, выбраться из-под которого тот не мог, несмотря на великолепную мускулатуру.

Для Орандо же не составляло особого труда приподнять сук на несколько дюймов, достаточных для того, чтобы человек мог выбраться, и мгновение спустя Орандо и белый стояли лицом к лицу подле поваленного дерева, между тем как в листве над их головами верещала и кривлялась маленькая обезьянка.

Орандо вдруг засомневался в правильности своего опрометчивого поступка. Он не мог вразумительно объяснить причины такого гуманного отношения к незнакомцу, однако что-то подсказывало ему, что он поступил разумно. И все же на всякий случай он держал копье наготове, не спуская с белого великана настороженных глаз.

Из-под корней поверженного дерева человек извлек свое оружие — лук и копье, повесил на плечо колчан со стрелами, на другое — свитую в кольцо веревку. У бедра висели ножны с кинжалом.

Оказавшись вновь во всеоружии, он обернулся к Орандо.

— Что ж, пойдем поохотимся, — предложил чернокожий.

— Куда?

— Есть тут одно место, где по утрам пасутся кабаны, — сообщил Орандо.

Разговаривая, Орандо оценивающе разглядывал незнакомца. Он отметил правильные черты лица, прекрасное телосложение, мышцы, буграми перекатывающиеся под гладкой кожей, приобретшей под лучами солнца бронзовый оттенок. Весь облик человека говорил об огромной силе, ловкости и быстроте реакции.

Густая темная шевелюра обрамляла лицо, отличавшееся грубоватой мужской красотой. Ясные серые глаза бесстрашно взирали на мир. Через левый висок тянулась глубокая царапина — след яростной бури. Оттуда сочилась кровь, застывая на щеке. Незнакомец напряженно хмурил брови, в его глазах застыло выражение недоумения.

Орандо показалось, что белый гигант мучительно пытается вспомнить что-то, но что именно, он не говорил.

Чернокожий воин двинулся по тропе, ведущей в Киббу. Новый знакомый последовал за ним, ступая так бесшумно, что Орандо то и дело оглядывался, проверяя, не исчез ли он. Над ними неотступно следовала верещавшая обезьянка, перепрыгивавшая с ветки на ветку.

Вскоре Орандо услыхал позади себя голос другой обезьяны, более низкий, нежели тот, что доносился с высоты. Обернувшись на новый звук, он с удивлением обнаружил, что его издает шедший следом человек. Орандо от души рассмеялся. Он впервые видел человека, который столь искусно имитировал обезьянью трескотню. Воистину, это был совершенный имитатор.

Но уже в следующую секунду смех Орандо оборвался, когда он увидел, что обезьянка с дерева ловко прыгнула на плечо белого человека, и услыхал, как эти двое явно о чем-то разговаривают между собой.

Что же это за человек, который не ведает страха, владеет языком обезьян и не знает, ни кто он, ни откуда пришел? Вслед за этим вопросом, на который Орандо не находил ответа, у него возник другой, столь же неразрешимый, от которого чернокожий воин пришел в полное смятение.

А что если незнакомец и не человек вовсе?

В мире, где родился и жил Орандо, обретала масса существ, среди которых отнюдь не самое последнее место занимали те, видеть которых человеку не было дано, но которые оказывали огромнейшее влияние на судьбы людей из плоти и крови. Здесь обитало несчетное множество демонов и духов умерших, причем последние, как правило, служили орудием в руках демонов, чьи злые намерения они осуществляли.

Демоны эти, а иной раз и духи умерших порой вселялись в тела живых существ, управляя их мыслями, поведением и речами. За примером далеко ходить не надо — прямо в реке, протекающей за деревней Тамбай, обитает демон, которому деревенские жители вот уже много лет приносят дань в виде пиши. Он принял облик крокодила, но ему не удалось никого обмануть, особенно старого колдуна, который моментально распознал демона. Впоследствии, правда, вождь не раз грозил колдуну смертью за то, что его магические чары не смогли избавить деревню от демона, а амулеты не спасали жителей от челюстей прожорливого чудовища. Поэтому-то Орандо и заподозрил неладное по отношению к существу, бесшумно следовавшему за ним по пятам.

Сын вождя не на шутку встревожился. С другой стороны, разве не обошелся он с незнакомцем по-дружески и не заслужил тем самым его расположения? Какое счастье, что он не поддался первому порыву и не пустил стрелу! Это могло бы привести к непоправимым последствиям, и не для белого, а для самого Орандо.

Теперь стало понятно, почему незнакомец не боится смерти: он — демон, а потому не может умереть.

Постепенно все прояснилось для чернокожего воина, одного он не знал — радоваться ему или огорчаться. Конечно, очень лестно быть товарищем демона, однако это имеет и свои отрицательные стороны.

Никогда нельзя знать, что придет демону в голову, ясно лишь, что ничего хорошего ждать не приходится!

Но не успел Орандо дать волю своей фантазии, как внезапно за поворотом тропы его взору открылось страшное зрелище. Перед ним лежало истерзанное тело мертвого воина. В обращенном к нему лице охотник тут же узнал черты своего друга и соплеменника Ниамвеги.

Но как он встретил свою смерть?

Подошел незнакомец с обезьянкой на плече, наклонился, внимательно оглядел труп Ниамвеги, затем перевернул его лицом вниз. Спина мертвеца, истерзанная когтями, представляла собой сплошную жуткую рану.

— Люди-леопарды, — бесстрастно констатировал белый, словно речь шла о самой заурядной вещи.

Орандо, напротив, пребывал в сильнейшем смятении. Как только он увидел тело друга, ему тоже пришла в голову мысль о людях-леопардах, но он в испуге старался отогнать ее прочь, настолько жутким было такое предположение.

В сознании чернокожего глубоко укоренился ужас перед этой сектой, чьи чудовищные людоедские обряды казались вдвойне ужасными, поскольку о них можно было только догадываться ибо всех случайных свидетелей таких обрядов люди-леопарды безжалостно убивали.

На трупе виднелись характерные раны: были вырваны целые куски мяса, предназначавшиеся для пиршества каннибалов в качестве лакомого блюда. Орандо содрогнулся. Но хотя его бил озноб, в душе он испытывал скорее гнев, нежели страх. Ниамвеги с раннего детства до последнего дня был его лучшим другом. Все естество Орандо взывало к отмщению. Только что сделаешь против многих в одиночку? Следы на мягкой почве вокруг трупа указывали на то, что на Ниамвеги напало несколько людоедов.

Незнакомец, опершись на копье, безмолвно наблюдал за чернокожим воином, на лице которого застыло выражение скорби и гнева.

— Это твой знакомый? — спросил белый.

— Друг, — ответил Орандо.

Не говоря ни слова, незнакомец повернулся и пошел по тропе, ведущей на юг.

Орандо растерялся. Видимо, демон решил покинуть его. Что ж, может оно и к лучшему, хотя, с другой стороны, он совсем не злой и даже внушает доверие и чувство безопасности. Кроме того, неплохо было бы завести дружбу с демоном, а там явиться вместе с ним в деревню всем на удивление.

— Ты куда? — окликнул он удалявшегося белого гиганта.

— Покарать убийц твоего друга.

— Но их много, — возразил Орандо. — Они убьют нас.

— Только четверо, — отозвался незнакомец. — Я их одолею.

— С чего ты взял, что их только четверо? Белый указал на тропу.

— Один из них хромой старик, — произнес он, — другой высокий, худой, остальные двое молодые воины. Их поступь легка, хотя один из них большого роста.

— Ты что, видел их?

— Достаточно того, что я видел их следы. Орандо был поражен. Воистину, это был великий следопыт! А что если он обладал способностями, превосходящими способности простого человека? Мысль эта не давала Орандо покоя, но даже если она и внушала ему некоторые опасения, он больше не сомневался. Выбор был сделан, и Орандо не колебался.

— Наконец-то мы сможем их выследить, — сказал он. — Пойдем по следам до их деревни, а потом вернемся в Тамбай. Вождь, мой отец, разошлет гонцов во все концы страны Ватенга, и загрохочут тамтамы войны, созывая воинов утенго. Затем мы нападем на деревню людей-людоедов, и душа Ниамвеги обретет покой, напившись вражеской крови.

Незнакомец буркнул что-то невнятное, не сбавляя хода. Орандо поспешил ему вдогонку.

Белый демон уверенно шел вперед, ни разу не остановившись, хотя негр, который был неплохим следопытом, временами вообще не мог различить никаких следов. Орандо не уставал удивляться, и его восхищение возрастало одновременно с благоговейным трепетом.

Теперь, когда у него появилось время обдумать случившееся, он все больше укреплялся в мысли, что человек, идущий по следам людей-леопардов, не простой смертный. Если же он и вправду демон, то демон удивительный, ибо ни словом, ни жестом не обнаружил никаких дурных намерений. И тут Орандо словно осенило. Разумеется, это не простой смертный, а добрый дух предка, в честь которого назван Орандо. Это его мушимо!

Чернокожий воин моментально воспрял духом. У него появился друг и защитник. С ним рядом шел его тезка, которого он молил о помощи в сегодняшней охоте, тот самый, кому Орандо делал приношения. Теперь он жалел о том, что явно просчитался, предложив так мало. Утренняя пригоршня пищи, предназначавшаяся мушимо, не соответствовала аппетиту силача, неутомимо шагавшего впереди. Но, может, мушимо едят меньше, чем люди? Почему бы и нет, ведь мушимо все-таки духи. Однако тут же Орандо вспомнил, что перед тем, как он помог незнакомцу выбраться из-под дерева, тот сказал, что собирается поохотиться, поскольку проголодался. А впрочем, что может он знать про мушимо? И вообще, стоит ли ломать голову? Достаточно того, что он встретил своего мушимо.

Орандо захотелось выяснить, не является ли духом также и обезьянка, пристроившаяся на плече мушимо. А вдруг это дух Ниамвеги? Тогда они станут дружить по-прежнему, хотя Ниамвеги и погиб.

Эта мысль пришлась Орандо по душе, и он с той же секунды стал отождествлять обезьянку с Ниамвеги. Осталось только убедиться в своих предположениях относительно белого гиганта.

— Мушимо! — окликнул он.

Незнакомец обернулся и огляделся по сторонам.

— Что за «мушимо»? — спросил он.

— Мушимо — это ты, — ответил Орандо.

— Ты звал меня?

— Да.

— Зачем?

Теперь Орандо был убежден в том, что не ошибся. Какое везение! Как ему станут отныне все завидовать!

— Так что тебе нужно? — допытывался его спутник.

— Хотел спросить, мушимо, далеко ли люди-леопарды, — нашелся Орандо.

— Мы их нагоняем, но, увы, ветер дует нам в спину, а это мне не нравится, так как Уша-ветер может опередить меня и сообщить тем, кого я преследую, о моем приближении.

— Что же делать? — спросил Орандо. — Перед ветром я бессилен, но ты-то наверняка можешь заставить его сменить направление.

— Нет, — ответил спутник Орандо, — но перехитрить могу. Я часто так делаю. При встречном ветре я всегда охочусь на земле, и Уша сообщает обо мне всем, кто находится у меня за спиной и до кого мне нет дела, а когда ветер попутный, я перебираюсь на деревья, и Уша проносит мой запах над головами моих жертв. Когда же я скрываюсь от преследования, Уша доносит до моих ноздрей запах неприятеля. За мной!

Незнакомец ловко запрыгнул на низко склоненную ветвь раскидистого дерева.

— Постой! — крикнул Орандо. — Я не умею передвигаться по деревьям!

— Тогда иди по земле, а я быстро пройду вперед и разыщу людей-леопардов.

Орандо усомнился в разумности такого решения, но не успел возразить, поскольку белый уже скрылся в густой листве с обезьянкой на плече.

— "Жаль, что мушимо унес обезьянку с собой, — подумал Орандо. — Теперь у меня нет никаких доказательств. Когда я расскажу обо всем в деревне, мне просто не поверят. Люди станут говорить, что Орандо отъявленный лгунишка".

Прямо перед ним тянулась цепочка отчетливых следов людей-леопардов, но на что, кроме смерти, может рассчитывать одиночка, выступивший против четверых?

Однако Орандо и не думал отступать.

Пожалуй, в одиночку ему не отомстить убийцам Ниамвеги, но зато он, по крайней мере, выследит деревню людей-леопардов, а потом приведет туда воинов своего отца, вождя Лобонго.

Идя вперед решительным шагом, чернокожий воин преодолевал милю за милей, а чтобы скрасить однообразие пути, мысленно перебирал утренние приключения. Естественно, что мысли о мушимо затмевали все остальные. Такое событие не могло сравниться ни с чем в жизни Орандо, и он с воодушевлением вновь и вновь припоминал каждую мельчайшую деталь встречи.

Едва ли не с гордостью собственника думал Орандо об удали своего второго «я» из мира духов. Он прекрасно запомнил каждый жест и каждое слово мушимо, но больше всего охотника поразило недоуменное выражение, часто мелькавшее в темно-серых глазах, словно тот безуспешно силился что-то вспомнить.

Что же пытался вспомнить мушимо?

Может, свою прежнюю земную жизнь? Припоминал реакции живого тела на земные раздражители? Наверняка ему надоело быть духом и захотелось снова жить, бороться и любить.

С такими думами Орандо проделал не одну милю, совершенно отрешившись от того, что должно было интересовать его прежде всего.

Так, например, он не обратил внимания на то, что следы врагов стали совсем свежими. В оставшихся после ночного дождя лужах, по которым прошли люди-леопарды, не успела осесть муть, а с краев отпечатков ног еще осыпались комочки земли. Но и этого не заметил Орандо, хотя и считался хорошим следопытом. Похвально, когда порой человек способен сосредоточиться на какой-то одной мысли, однако при этом нельзя терять наблюдательности, особенно когда находишься в диких джунглях.

Когда тропа вывела Орандо на небольшую поляну, он и на сей раз не обратил внимания на легкое движение в окружающих зарослях.

И это он, от которого следовало ожидать осмотрительности. Хотя охотник и не мог видеть четыре пары злобных глаз, хищно следивших за ним сквозь листву, он имел достаточно опыта жизни в джунглях, чтобы обнаружить засаду, но, увы, это не произошло. Зато когда Орандо оказался на середине поляны, он увидел все, что давно следовало бы заметить. Из кустов с дикими воплями выскочили четверо людоедов в устрашающих нарядах.

Ни разу Орандо, сын Лобонго, не сталкивался с кем-либо из секты, которую все боялись и ненавидели, секты людей-леопардов, но когда он увидел нападавших, то сразу понял, с кем имеет дело.

И в этот момент люди-леопарды окружили его.

III. О ЧЕМ ПОВЕДАЛИ МЕРТВЕЦЫ

Когда девушка выстрелила, Голато вскрикнул от боли, скрючился и вывалился из палатки, зажав рукой рану на правом предплечье.

Кали-бвана поспешно встала, оделась, нацепила пояс с патронташем и револьвером в кобуре. О сне не могло быть и речи — если Голато выбыл из игры, то оставались другие, которых следовало опасаться в не меньшей степени.

Девушка зажгла лампу, села в шезлонг, держа ружье на коленях, и приготовилась провести остаток ночи, не смыкая глаз. Но если ей мерещились очередные посягательства, то она была приятно разочарована. Ночь тянулась так нескончаемо долго, что утомленный организм не выдержал напряжения, и девушка наконец заснула, сидя в шезлонге.

Когда она открыла глаза, солнце уже взошло. Буря умчалась дальше, оставив после себя лишь лужи да мокрую парусину — единственные доказательства своего пребывания в лагере. Девушка подошла к пологу палатки и крикнула своему слуге, чтобы тот поторапливался с водой для умывания и с завтраком. Выглянув наружу, она увидела носильщиков, собирающих поклажу, рядом с ними Голато с наспех забинтованной рукой на самодельной перевязи, а также своего слугу. Она позвала слугу вторично, на сей раз более строгим голосом, но тот не обратил на нее никакого внимания, продолжая увязывать тюк.

Тогда она сама подошла к нему, сверкая гневно глазами.

— Ты что оглох, Имба? — недовольно спросила девушка. — Почему ты не выполняешь мою просьбу?

Слуга, угрюмый негр средних лет, насупился и отвел глаза. Голато насмешливо поглядывал на девушку. Члены сафари побросали работу, наблюдая за белой госпожой, среди них не было видно ни одного сочувствующего лица.

— Отвечай, Имба, — потребовала девушка. — Почему ты ослушался меня?

— Здесь командует Голато, — последовал грубый ответ. — Он главный. Имба подчиняется только Голато.

— Имба подчинится мне, — возмутилась девушка. — Больше Голато не главный.

Выхватив из кобуры револьвер, она направила ствол на Имбу.

— Приготовь ванну. Ночью в темноте было плохо видно, поэтому я попала Голато всего лишь в руку. Но на свету я уж не промахнусь. А ну, пошевеливайся!

Имба бросил умоляющий взгляд на Голато, но самозванец никак не отреагировал. Такой Кали-бвану он еще не видел. Сложилась новая ситуация, которую медлительному мозгу Голато еще предстояло переварить. Имба, точно покорная овечка, послушно зашагал к палатке своей госпожи. Негры принялись перешептываться между собой.

Кали-бвана добилась своего, однако опоздала. Глубоко посеянные семена недовольства и бунта уже успели прорасти, и, хотя сейчас девушка одержала легкую победу, впереди ее ожидало поражение. Тем не менее она испытывала удовлетворение при виде Имбы, готовящего ей ванну, а позже — завтрак.

Во время еды она с недоумением обнаружила, что носильщики взваливают на себя поклажу, готовясь к походу, хотя палатка ее стоит на месте и никаких распоряжений о выступлении она не давала.

— В чем дело? — спросила она, подбежав к собравшимся и обращаясь к помощнику Голато, которого собиралась назначить главным.

— Мы возвращаемся, — ответил тот.

— Вы не посмеете уйти, бросив меня одну, — возмутилась девушка.

— Можешь идти с нами, — сказал чернокожий, — но отныне прислуживать тебе никто не станет.

— Вы обязаны остаться, — повысила голос рассерженная девушка. — Я вас наняла до конца маршрута. Бросьте тюки и ждите, пока я сама не прикажу выступать.

Видя, что люди не торопятся ей подчиняться, девушка схватилась за револьвер. Но тут вмешался Голато, подошедший к ней вплотную в сопровождении нескольких воинов с ружьями наизготовку.

— Помалкивай, белая сука, — гаркнул он, — и проваливай к себе в палатку. Мы уходим домой. Будь ты поласковей с Голато, этого бы не случилось, но я тебя проучу. Станешь мешать нам, мои воины тебя прикончат. Можешь пойти с нами, но командовать не будешь. Теперь я главный!

— С вами не пойду, а если бросите меня здесь, то вам известно, что вас ждет, если я доберусь до станции и сообщу обо всем управляющему.

— Никуда ты не доберешься, — ухмыльнулся Голато.

Обернувшись к стоявшим в ожидании носильщикам, он дал знак трогаться.

С замиранием сердца глядела девушка вслед отряду, покидавшему стоянку, пока он не скрылся в лесу. Она могла бы последовать за ними, но этого не позволяла ей сделать врожденная гордость, основа ее характера. Кроме того, рассудком она понимала, что ей будет далеко не безопасно среди распоясавшегося мятежного сброда, главарь которого представляет для нее лично наибольшую угрозу.

Решимость достичь цели не угасла в душе девушки даже после того, как она осознала всю безнадежность своей затеи. Возможно, ею двигало не что иное, как простое упрямство, однако же именно оно помогало ей в осуществлении того, что она полагала своим долгом, хотя это и обрекало ее почти на верную смерть.

Она вернулась к палатке, возле которой валялся один-единственный мешок с провизией, оставленный чернокожими. Что делать? Идти дальше она не могла, возвращаться же не хотела. Был только один выход — остаться здесь, как можно надежнее обосноваться и дожидаться спасательной партии, которая, возможно, прибудет через несколько месяцев.

Девушка рассчитывала на то, что возвращение чернокожих носильщиков без нее не сможет не вызвать толков и подозрений, а когда начнется разбирательство, кто-нибудь из невежественных негров обязательно проговорится. Тогда организуют поисковую группу, если только лживый Голато не убедит их в том, что ее давно нет в живых. И все же у нее оставалась слабая надежда, за которую она будет цепляться. Если она станет так же цепляться за жизнь в течение долгого ожидания, то, возможно, в конце концов ее и спасут.

Разобрав оставленные ей продукты, девушка прикинула, что запасов должно хватить на месяц при условии строжайшей экономии. А если здесь окажется достаточно дичи и ей повезет на охоте, то провизию можно будет растянуть и подольше.

Однако не голода больше всего опасалась белая девушка, а того, что ее обнаружат враждебно настроенные туземцы. Кроме того, она очень боялась подцепить какую-нибудь смертельную тропическую болезнь, что было вполне естественно в ее положении.

Стараясь прогнать прочь подобные мысли, она решила заняться обустройством стоянки. Перенесла в палатку все свое имущество и начала строить примитивное ограждение для защиты от ночных визитеров. Работа была тяжелой, и девушке приходилось часто отдыхать. Во время коротких передышек она принималась делать записи в дневнике, умалчивая однако о терзавших ее тревогах и страхах, в которых не решалась признаться даже самой себе. Так проходили дни, между тем как судьба готовила ей удар куда более страшный, чем она могла вообразить.

Когда четверо в ритуальном облачении из леопардовых шкур сомкнулись вокруг Орандо, перед глазами сына вождя на миг встало изуродованное тело друга, и этом видении он разглядел собственную участь, но не дрогнул, ибо был воином, выполняющим свой долг. На него надвигались убийцы друга, враги его народа. Пусть он погибнет, в этом Орандо не сомневался, но прежде отомстит за Ниамвеги. Противник должен почувствовать ярость гнева воина-утенго.

Люди-леопарды неумолимо надвигались, и тогда Орандо метнул копье. Раздался вопль, и один из нападавших рухнул на землю, пронзенный насквозь. На счастье Орандо, законы людей-леопардов предписывали им пользоваться в схватке с неприятелем ритуальными стальными когтями, к обычному же оружию, такому, как копья и стрелы, они прибегали лишь в крайних случаях или когда имели дело с численно превосходящим противником. Жертве, предназначавшейся для их жестоких обрядов, полагалось погибнуть от когтей леопарда, иначе плоть ее не годилась для ритуала. Обезумевшие от фанатизма люди-леопарды рисковали жизнью, добывая желанные трофеи.

Поэтому у Орандо зародилась искорка надежды одолеть противников, хотя, скорее всего, это была лишь короткая отсрочка перед смертью.

Оставшиеся трое шагнули вперед, готовясь к смертельной атаке, подражая повадкам хищника, которого они олицетворяли.

В звонкой тишине замерли джунгли, словно сама природа затаила дыхание, ожидая развязки первобытной трагедии. Неожиданно сверху, с высившегося над поляной дерева раздался обезьяний крик. В тот же миг Орандо услышал позади себя какой-то шум и увидел, что двое противников, выставив когти, глядят поверх его головы. Тут же послышался крик, Орандо моментально оглянулся, и душу его захлестнула волна радости, какую испытывает человек, чудом избежавший смерти. В стальных объятиях его мушимо корчился, испуская дух, третий человек-леопард.

Орандо обратился лицом к своим врагам, как вдруг сзади раздалось грозное рычание, от которого у него волосы встали дыбом. Что еще за неведомая сила объявилась там?

Теряясь в догадках, Орандо не смел оглянуться. Все его внимание было приковано к наседавшим на него тварям. Их изогнутые стальные когти грозно растопырились, целясь в Орандо.

То, что здесь так долго описывается, на деле заняло всего несколько секунд. Пронзительный крик слился с рычанием, так поразившим сына вождя, люди-леопарды подступали уже вплотную, и тут из-за спины Орандо метнулась тень и со звериным рычанием накинулась на ближайшего противника. Это был мушимо. Чернокожего воина прошиб озноб, когда он сообразил, что рычит не кто иной, как его мушимо. Но если Орандо пришел в смятение, то его противник, только что наступавший на него, напугался так сильно, что повернулся и бросился наутек, оставив своего соплеменника на произвол судьбы.

Теперь Орандо никто не угрожал, и он поспешил на помощь мушимо, который боролся с молодым рослым человеком-леопардом. Однако оказалось, что мушимо не нуждается в помощи Орандо. Зажав одной рукой, словно клещами, вооруженные когтями руки противника, мушимо другой вцепился ему в горло. Человек-леопард судорожно сопротивлялся, пока постепенно не стал затихать, и наконец бессильно обмяк. Белый гигант отшвырнул мертвое тело в сторону, минуту-другую разглядывал свою жертву, затем подошел и механически, по привычке, поставил ногу на бездыханное тело.

Перевоплощение, произошедшее с ним, было мгновенным и потрясающим. С волевого лица белого гиганта моментально сошло выражение неуверенности и сомнения, сменившись выражением торжествующего животного ликования. Затем, воздев лицо к небу, мушимо издал такой жуткий крик, что Орандо едва не сел на землю.

Воин-утенго и прежде слыхал подобный крик далеко в лесной чаще, и он знал, что так кричит самец обезьяны, одержавший победу. Но почему этот звериный крик издает его мушимо? Загадка эта озадачила Орандо так же сильно, как и сам факт материализации его пра-пра-прадеда.

В том, что мушимо существуют, юноша ни на секунду не сомневался. У каждого человека есть свой мушимо, которого люди наделяют определенными чертами, свойственными им же. Но еще ни разу Орандо не доводилось слышать о том, что мушимо может рычать, словно лев, или же кричать, точно самец обезьяны. Орандо был поставлен в тупик и страшно обеспокоен.

А вдруг его мушимо является одновременно мушимо какого-нибудь мертвого льва или мертвой обезьяны? Если это правда, то не получится ли так, что под влиянием духа льва либо обезьяны, а не духа предка Орандо, мушимо вместо блага принесет несчастье?

Орандо стал настороженно наблюдать за своим спутником, отмечая всякое изменение в выражении лица — от звериного исступления и спокойному достоинству, характерному для его мушимо.

Охотник увидел, что обезьянка, которая на время схватки укрылась на дереве, заняла свое место на плече хозяина, и решил, что судя по этому, опасность миновала и с некоторой робостью подошел ближе.

— Мушимо, — несмело обратился он, — ты появился вовремя и спас жизнь Орандо. Отныне она — твоя!

Белый молчал. Казалось, он пытается что-то вспомнить. В глазах снова появилось непонятное отстраненное выражение.

— А, вспомнил, — вдруг сказал он. — Ты спас мне жизнь. Много лет тому назад.

— Это было сегодня утром, мушимо. Белый помотал головой и потер лоб.

— Сегодня утром, — задумчиво повторил он. — Верно, и мы собирались поохотиться. Я проголодался. Пора на охоту. Пошли.

— Мы упустили беглеца, — сказал Орандо. — Ведь мы собирались выследить, где живут люди-леопарды, чтобы мой отец привел туда воинов утенго.

— Сперва побеседуем с мертвецами, — отозвался мушимо. — Поглядим, что они нам скажут.

— Ты умеешь разговаривать с мертвыми? — спросил Орандо дрогнувшим голосом.

— Мертвые не могут говорить, — уточнил мушимо, — однако смогут кое-что прояснить. Давай осмотрим вот этого.

После беглого осмотра первого из свежих трупов людей-леопардов он продолжал:

— Из двух молодых этот самый высокий. Вон тот — длинный, худой, а третий, кого ты убил копьем, хромой старик. Итак, эти трое поведали нам, что сбежал молодой, что пониже ростом.

Затем он внимательно осмотрел каждый труп, изучая украшения и оружие, после чего высыпал на землю содержимое их сумок и стал изучать его еще более внимательно, особенно амулеты. В большом узле, принадлежавшем хромому старику, он обнаружил куски человеческого мяса.

— Теперь совершенно ясно, что Ниамвеги убили они, — сказал Орандо. — Эти куски вырваны из его тела.

— Я и не сомневался, — проронил мушимо. — Трупы сказали мне о другом.

— О чем же, мушимо?

— Стертые зубы поведали мне о том, что они — людоеды. Амулеты и содержимое сумок — о том, что они обосновались на берегу большой реки. Они рыболовы и больше всего на свете боятся Гимлы-крокодила. О первом сказали мне найденные среди их вещей крючки, о втором — амулеты. А по украшениям, оружию и татуировке на лбах и подбородках я определил их племя и место обитания. Нам нет нужды преследовать беглеца, его спутники рассказали мне, куда он отправился. Теперь мы можем и поохотиться, а после наведаемся в деревню людей-леопардов.

— Благодаря моей утренней молитве, ты уберег меня от гибели, — подытожил Орандо, — а если теперь ты подгонишь ко мне животных и я добуду мясо, все, о чем я просил, исполнится!

— Животные ходят, где им вздумается, — ответил мушимо. — Я не могу привести их к тебе, зато могу отвести тебя к ним, а там, возможно, и подогнать их к тебе. Пошли.

Мушимо повернулся и, убыстряя шаг, двинулся по тропе, по которой они преследовали людей-леопардов. Орандо не сводил глаз с могучих плеч мушимо, на одном из которых примостился дух Ниамвеги. Так они молча шли около получаса. Вдруг мушимо остановился.

— Внимание, только не суетись, — объявил он. — Я чую сильный запах антилопы Ваппи. Обойду ее по деревьям, она почует меня и побежит в твою сторону. Приготовься!

С этими словами мушимо скрылся среди нависавшей зелени леса. Орандо остался один, преисполненный удивления и восхищения. Еще он испытывал самодовольную гордость от сознания того, что он обзавелся таким мушимо, каким не мог похвастать никто из его знакомых.

Орандо желал скорейшего окончания охоты, чтобы побыстрее оказаться в родной деревне, где он собирался небрежно представить всем свое новое чудесное приобретение и упиваться затем всеобщим восхищением и завистью. Конечно, неплохо быть сыном вождя, еще лучше — самим вождем либо колдуном, но иметь осязаемого мушимо, с которым можно поговорить и поохотиться… о, это триумф, затмевающий все, что только может выпасть на долю человека!

Вдруг мечтательный настрой Орандо оборвал легкий шум, вернее, шорох, но для слуха охотника и этого было достаточно. Ни вы, ни я его даже не услышали бы, а если и услышали, то не смогли бы истолковать. Однако до ушей Орандо он донес весть, столь же приятную, как печатная страница для наших с вами глаз. Этот звук сказал охотнику, что в его сторону бежало копытное животное, но еще не во всю прыть.

Поворот тропы скрывал Орандо от приближавшегося животного. Сын вождя сжал в руке копье и укрылся за стволом дерева, застыв, словно черное изваяние, боясь вспугнуть животное своим запахом или нечаянным движением. Направление ветра, попутное для бегущего существа, исключало, что запах охотника достигнет ноздрей животного. Орандо знал, что если он не пошевельнется, животное будет двигаться безбоязненно, пока не приблизится настолько, чтобы почуять человека, но тогда уже охотник пустит в ход копье.

В следующее мгновение на тропе показался один из редчайших зверей Африки — окапи.

Никогда прежде Орандо не видел их, — окапи водятся много западнее земли утенго.

Туловище и передние ноги животного покрывали пятна наподобие жирафьих, но Орандо, введенный в заблуждение короткой шеей животного, продолжал считать, что это антилопа. Охотник пришел в сильнейшее возбуждение — к нему в руки шла добыча и какая! Животное превосходило размерами среднюю корову. В жилах Орандо бешено запульсировала кровь, хотя внешне он оставался невозмутимым. Теперь важно было не оплошать, тщательно рассчитать каждое движение — шагнуть на тропу и одновременно бросить копье, два движения, слитые воедино.

Окапи вдруг ускорил бег.

Орандо не шелохнулся. Ни единого подозрительного звука не долетело до его ушей, но, тем не менее, антилопу что-то вспугнуло. Орандо запаниковал. Он выскочил на тропу в тщетной надежде поразить копьем добычу и уже занес руку, как вдруг увидел такое, от чего разинул рот от изумления.

С дерева прямо на спину перепуганного животного спрыгнуло некое существо. Им оказался мушимо.

Из горла мушимо вырвалось низкое рычание. Орандо остолбенел. На его глазах окапи запнулся и зашатался под тяжестью человека-зверя. Не успел окапи опомниться, как взметнувшаяся рука мушимо схватила животное за морду и рванула на себя с такой силой, что послышался хруст шейных позвонков. В следующую секунду в ход пошел нож, из тела рухнувшего животного хлынула кровь, и Орандо в очередной раз услышал победный клич обезьяны-самца. Тотчас же где-то вдали раздался еле слышный ответ льва.

— Давай поедим, — сказал мушимо, отрезая от еще трепещущей плоти добычи здоровенные куски.

— Давай, — подхватил Орандо.

Мушимо с рычанием бросил негру кусок мяса, опустился на корточки и вонзил в свою порцию крепкие белые зубы. Следовало бы как-то приготовить мясо, но этот бог джунглей, видимо, проживал в те давние времена, когда люди еще не знали огня.

Орандо растерялся. Вообще-то он предпочитал жареное мясо, но не хотел ударить лицом в грязь перед мушимо. Поколебавшись, он решил подсесть к мушимо, чтобы не есть в одиночку. Лесной бог, рвущий мясо зубами, покосился на Орандо, и вдруг глаза мушимо вспыхнули диким огнем, а из его горла вырвалось глухое рычание-предостережение.

Орандо не раз наблюдал, как расправляются с добычей львы, и опешил от обнаруженного сходства.

Чернокожий отошел подальше и устроился на безопасном расстоянии.

Так они и завершили свою трапезу — в тишине, изредка прерываемой рычанием белого мушимо.

IV. КОЛДУН СОБИТО

Возле обветшалой, видавшей виды палатки сидели двое белых. За неимением шезлонгов они расположились прямо на земле. Их одежда, насколько это вообще возможно, была еще более ветхая, чем палатка. Чуть поодаль вокруг костра расселись пятеро негров. Шестой чернокожий суетился возле палатки, готовя для белых еду на небольшом костерке.

— Мне все это осточертело, — сердито бросил белый постарше.

— Тогда почему ты здесь торчишь? — поинтересовался его собеседник, молодой человек лет двадцати двух.

Тот дернул плечом.

— Куда мне податься? Дома, в Америке, я для всех жалкий босяк, а здесь мне нравится потому, что, по крайней мере, меня если не уважают, то хотя бы слушаются. Иногда я даже ощущаю, будто принадлежу к высшему обществу. А там я был бы мальчиком на побегушках. Ну а ты? С какой стати ты торчишь в этой паршивой, богом забытой стране, где если не лихорадка с ног свалит, так укусы ядовитых насекомых. Ты молод, у тебя все впереди, весь мир у твоих ног! Можешь выбирать любую дорогу.

— Ну ты даешь! — воскликнул тот, что помоложе. — Рассуждаешь так, будто тебе лет сто, не меньше. Я же помню, ты сам назвал мне свой возраст, когда мы познакомились. Тебе еще и тридцати нет.

— Тридцать, — задумчиво проговорил второй. — Мужчине полагается сделать карьеру задолго до тридцати. Я знаю ребят, которые добились успеха и отошли от дел, когда им еще не стукнуло тридцать. Вот мой отец, например…

Говоривший вдруг осекся. Собеседник не стал настаивать на продолжении душевных излияний.

— Думаю, в Штатах мы оба оказались бы в босяках, — проговорил он со смехом.

— Ты-то им никогда не будешь, — возразил старший.

Вдруг он расхохотался.

— Ты чего?

— Так, вспомнил, как мы познакомились около года тому назад. Ты пытался внушить мне, будто ты головорез из трущоб. И у тебя неплохо получалось, когда ты вспоминал, кого изображаешь, Малыш.

Малыш усмехнулся.

— Это была чертовская нагрузка для моих актерских способностей, — признался он. — А знаешь, Старик, тебе тоже не слишком часто удается водить других за нос. Послушать тебя, так ты родился в джунглях и тебя воспитали обезьяны. Но я тебя вмиг раскусил. Тогда я сказал себе: "Малыш, здесь пахнет университетом — либо Йельским, либо Принстонским".

— Однако ты не стал задавать лишних вопросов. Как раз это мне и понравилось в тебе.

— Ты тоже в душу не лезешь. Наверное, поэтому мы и подружились. А тех, кто лезет с расспросами, я бы брал за руку, ласково, но крепко, отводил за сарай и пристреливал. Тогда мир стал бы намного лучше.

— Все так, Малыш, однако растолкуй мне вот что: как это можно быть приятелями в течение целого года, как мы с тобой, и ни черта не знать друг о друге, словно между нами нет доверия.

— Я-то доверяю, однако есть вещи, о которых другим не расскажешь, — ответил Малыш.

— Знаю, — подтвердил Старик. — До сих пор мы избегали говорить о причине, по которой каждый из нас оказался здесь, не так ли? Что до меня, то причиной тому — женщина, потому я их и ненавижу. Мне вполне хватает для удовлетворения мужских потребностей этих туземных "цариц Савских", хоть они и не услаждают обоняния.

— Здоровые дети природы, не обремененные интеллектом и со вшами в волосах, — подхватил Малыш. — Мне достаточно один раз взглянуть на них, не говоря уж об аромате, как я готов уже влюбиться в первую встречную белую женщину.

— Мне это не грозит, — произнес Старик. — Для меня все белые женщины одинаково омерзительны. Не приведи господь, пока я жив, встретиться хоть с одной из них.

— Ого-оо! — с усмешкой протянул Малыш. — Держу пари, что ты втюришься в первую же встречную юбку, было бы только на что держать пари!

— Ты бы лучше подумал о том, что скоро нам будет нечего есть, да и стряпать для нас тоже будет некому, если нам не повезет, — сказал Старик. — Похоже, что все слоны как сквозь землю провалились.

— Старый Боболо клянется, что они здесь водятся, хотя, мне кажется, он просто врет.

— С некоторых пор мне тоже стало так казаться, — признался Старик.

Малыш свернул сигарету.

— Он спит и видит, как бы избавиться от нас, вернее, от тебя.

— С чего ты взял?

— Ему не по душе, что его прелестная дочка липнет к тебе, как к меду. Умеешь ты вскружить голову женщине, Старик.

— Ничего подобного, иначе я не оказался бы здесь, — запротестовал Старик.

— Так я тебе и поверил.

— По-моему, Малыш, ты зациклился на девочках, только о них и говоришь. Забудь про них на минутку и давай обсудим наши дела. Как я уже говорил, необходимо срочно что-то предпринять. Если туземцы, которые пока еще с нами, не увидят хотя бы парочку бивней, то бросят нас к чертям собачьим. Им же не хуже нашего известно — нет слоновой кости, не будет и платы.

— И какой же ты предлагаешь выход? Рожать слонов самим?

— Мы должны найти их. В заповеднике, дружище, их навалом. Только вряд ли они заявятся к нам в лагерь и попросят, чтобы их подстрелили. Туземцы не согласятся нам помочь, поэтому действовать придется самостоятельно. Захватим по паре туземцев и разойдемся в разные стороны. Если один из нас не наткнется на следы слонов, то я — просто зебра.

— И как долго, по-твоему, мы сможем заниматься браконьерством, пока нас не застукают? — поинтересовался Малыш.

— Я занимаюсь этим два года и ни разу не попался, — ответил Старик. — Уверяю тебя, мне вовсе не хочется, чтобы меня застукали. Видел, какие у них тюрьмы?

— Неужели они осмелятся посадить туда белого? — забеспокоился Малыш.

— Еще как осмелятся. От незаконной охоты на слонов они делаются злее самого дьявола.

— Их можно понять, — сказал Малыш. — Дело грязное.

— А то я не знаю… — Старик в сердцах сплюнул. — Но только человеку нужно есть, ведь так? Умей я зарабатывать на хлеб как-то иначе, то не сделался бы браконьером. Ты только не подумай, будто я цепляюсь за эту работу или горжусь собой. Это не так. Просто стараюсь не думать о морали точно так же, как пытаюсь забыть о том, что некогда в прошлом был порядочным человеком. Это говорю тебе я, босяк, опустившийся грязный забулдыга, но даже босяки цепляются за жизнь, впрочем, неизвестно зачем. Я всегда лез на рожон, но всякий раз ухитрялся выходить сухим из воды. Ни одному человеку я не сделал в жизни ничего хорошего, никто не помянул меня добрым словом, а если бы помянул, я бы сдох от удивления. Видимо, на таких, как я, положил глаз сам дьявол и делает все, чтобы при жизни мы мучились как можно дольше, чтобы напоследок швырнуть в адский огонь и кипящую серу.

— Не слишком задавайся, — сказал Малыш. — Я точно такой же босяк, как и ты. И мне точно так же необходимо думать о хлебе насущном. Кончай про мораль и займемся-ка делом.

— С утра и начнем, — согласился Старик.

* * *

В центре галдящей толпы жителей деревни Тамбай молча стоял мушимо, скрестив руки на груди. На его плече примостился дух Ниамвеги. В отличие от незнакомца, он отнюдь не безмолвствовал. На его счастье, туземцы не понимали речей духа Ниамвеги, а не то ему бы непоздоровилось.

Будучи непревзойденным специалистом по части ругательств, он осыпал толпу самой изощренной бранью. Ощущая себя в безопасности на плече мушимо, он попутно вызывал тамбайцев на бой, обрисовывая яркими красками, что он с ними сделает, когда до них доберется. Вызывал он их по одиночке и всех вместе.

По правде говоря, тамбайцы почти не реагировали на появление духа Ниамвеги, чего никак нельзя сказать о воздействии, оказанном на них присутствием мушимо. Первоначальный рассказ Орандо был воспринят ими с изумленным трепетом, а после седьмого или восьмого пересказа благоговейный страх чернокожих достиг предела, и жители старались держаться на почтительной дистанции от этого загадочного существа из потустороннего мира.

Однако не обошлось без скептиков. Им оказался деревенский колдун, который моментально сообразил, что ему лично не выгодно, чтобы люди верили в чудеса, сотворенные не им. Вполне возможно, что он испытывал те же эмоции, что и остальные, однако умело скрывал свое состояние под маской безразличия, ибо не хотел подрывать собственный авторитет в глазах послушных соплеменников.

Внимание, уделяемое пришельцу, выводило колдуна из себя. Он чувствовал, что утрачивает свое влияние, и пришел в ярость. Желая привлечь к себе внимание и восстановить свою репутацию, колдун решительно направился к мушимо.

Тотчас дух Ниамвеги пронзительно заверещал и юркнул за спину своего покровителя.

Теперь внимание туземцев переместилось на колдуна, чего тот и добивался. Толпа притихла, напряженно наблюдая за происходящим.

Настал долгожданный для колдуна момент.

Выпрямившись во весь рост и расправив плечи, он с независимым видом прошелся мимо духа предка Орандо и затем громко обратился к нему.

— Ты утверждаешь, будто ты мушимо Орандо, сына Лобонго. Но как ты докажешь, что это правда? Ты также заявил, что обезьянка является духом Ниамвеги. Откуда нам знать, что это так на самом деле?

— Кто ты такой, чтобы допрашивать меня?

— Я — колдун Собито! — высокомерно воскликнул старик.

— Значит, ты утверждаешь, что ты колдун Собито, но как ты мне это докажешь?

— Всякий скажет, что я — колдун Собито. Старик занервничал. Ему приходилось обороняться, что оказалось для него полнейшей неожиданностью.

— Спроси любого. Меня все знают.

— Допустим, — сказал мушимо. — Можешь спросить у Орандо, кто я. Меня знает только он. Я не говорил, что я его мушимо и не утверждал, что обезьянка — дух Ниамвеги. Я не сказал, кто я. Я вообще ничего не говорил. Мне безразлично, кем ты меня считаешь, но если это для тебя так важно, спроси у Орандо.

Сказав это, пришелец отвернулся и пошел прочь, выставив тем самым колдуна Собито на посмешище перед деревенскими жителями.

Старый колдун, фанатичный, эгоистичный, коварный, обладал большой властью в деревне Тамбай, умело оказывая давление на соплеменников — к добру ли, к худу ли — это уже другой вопрос. Даже вождь Лобонго не имел такого влияния, как старый колдун, который играл на страхе и суевериях своей невежественной паствы с таким мастерством, что никто и думать не смел ослушаться Собито или не выполнить его малейшего желания.

Лобонго, потомственного вождя, жители Тамбая любили, и не только в силу традиций, а Собито, державшего деревню в страхе, ненавидели лютой ненавистью. Правда, в первый миг они одобрили поведение мушимо, резко осадившего Собито, но когда колдун стал ходить среди них, язвительно отзываясь о мушимо, они молча слушали, не смея выказать своего почтения к пришельцу.

Через некоторое время перед хижиной Лобонго столпились воины выслушать официальное сообщение Орандо. Неважно, что они уже слышали историю несколько раз. Рассказ следовало повторить со всеми подробностями перед вождем и его войском.

Итак, Орандо снова принялся излагать историю, которая с каждым разом делалась все красочней и живописней. Все смелее становились поступки Орандо, все чудеснее дела мушимо, а в конце своей речи он обратился к вождю и к воинам с призывом собрать утенго со всех деревень и отомстить за жуткую смерть Ниамвеги.

— Мушимо поведет нас к деревне людей-леопардов, — заключил Орандо.

Среди молодых воинов послышались крики одобрения, пожилые же промолчали. Так всегда бывает: молодежь рвется в бой, старики же предпочитают мир и спокойствие.

Вождь Лобонго прожил долгую жизнь. Как отец он испытывал гордость за своего воинственно настроенного сына, однако, умудренный жизненным опытом, не хотел войны, поэтому также хранил молчание. Собито же не колебался ни секунды. Помимо стычки с мушимо, у него были другие причины не допустить военных действий, а самой веской из них — тайна, которая в противном случае могла раскрыться. Грозно хмурясь, Собито вскочил на ноги.

— Кто туг высказывает бредовые идеи о войне? — гневно начал он. — Молодежь! Что ей известно о войне? Молодые думают только о победах. Они забывают о поражениях. Они забывают, что в ответ на наш набег когда-нибудь последует их набег на нас. Чего мы достигнем, ввязавшись в войну с людьми-леопардами? Кто знает, где находится их деревня. Может, далеко отсюда. Почему наши воины должны отправляться в неизвестно какую даль? Из-за того, что они убили Ниамвеги? Так он уже отомщен, или вы забыли? Весь этот разговор о войне — сплошная глупость. И вообще, кто его затеял? Может, это происки чужака, которому не терпится навлечь на нас беду? — И Собито устремил взгляд на мушимо. — Хотелось бы знать, что за этим кроется. Может, люди-леопарды подослали этого человека, чтобы втянуть нас в войну с ними, а сами готовят для наших воинов засаду и перебьют всех до единого. Так оно и будет. Бросьте вести дурацкие разговоры о войне.

Едва Собито закончил свою речь и вновь уселся на корточки, как вперед выступил Орандо.

Слова колдуна задели его за живое, и вместе с тем Орандо возмутил оскорбительный выпад, прозвучавший в адрес его мушимо. Однако страх перед могущественным старцем умерил его пыл, ибо кто посмеет возразить человеку, вступившему в сговор с темными силами, человеку, чей гнев может навлечь беду и гибель? В то же время Орандо был отважным воином и преданным другом, как и подобает тому, в чьих жилах течет кровь многих поколений вождей, а потому не мог допустить, чтобы намеки Собито остались не опровергнутыми.

— Собито высказался против войны, — начал он. — Старики всегда против войны, да это и понятно. Но хотя Орандо молод, он тоже высказался бы против кровопролития, если бы это была пустая болтовня молокососов, которые хотят порисоваться перед женщинами. Однако сейчас есть причина для войны. Погиб Ниамвеги, храбрый воин и хороший друг. Да, мы уничтожили троих из убийц Ниамвеги, и можно считать, что он отомщен. Но мы просто обязаны пойти войной против вождя, пославшего убийц в страну Утенго, иначе он решит, что все утенго — старые бабы и что стоит только его людям захотеть человечины, они запросто раздобудут ее у нас, у утенго. Собито сказал, что, вероятно, люди-леопарды подослали чужака, чтобы заманить наших воинов в западню. Единственный посторонний среди нас — мушимо. Но он никак не может быть другом людей-леопардов. Орандо собственными глазами видел, как он убил двоих из них. Орандо также видел, как бросился спасать свою шкуру четвертый, когда узрел мощь мушимо. Будь мушимо другом человека-леопарда, он не убежал бы. Я — Орандо, сын Лобонго. Придет день, когда я стану вождем. Я не желаю вести воинов Лобонго на несправедливую войну, но мы пойдем на людей-леопардов, чтобы они знали, что не все утенго — старые бабы. Это дело чести. Мушимо пойдет со мной. Найдутся ли среди вас храбрецы, готовые пойти с нами? Я все сказал.

Тут же с места сорвались с десяток молодых воинов и затопали ногами в знак одобрения. Они угрожающе потрясали копьями, издавая боевые кличи племени. Один из них заплясал в центре круга, размахивая копьем и высоко подпрыгивая.

— Так я стану убивать людей-леопардов! — выкрикнул он.

К нему присоединился другой, играя ножом.

— Я вырву сердце у вождя людей-леопардов! — похвалялся он и принялся изображать, будто рвет зубами нечто, зажатое в руках. — Я ем это сердце, сердце вождя людей-леопардов!

— Война! — вопили другие, между тем как дюжина орущих дикарей отплясывала под лучами послеполуденного солнца.

Гладкая кожа воинов лоснилась от пота, их лица искажались жуткими гримасами. Тогда, встав со своего места, слово взял вождь Лобонго. Зычный голос вождя перекрыл вопли танцоров, словно приказывал прекратить шум. Один за другим крики стихли, а сами воины скучились за спиной Орандо.

— Тут кое-кто из молодых высказался за войну, — объявил он, — но мы не можем начать войну лишь потому, что у нескольких парней зачесались руки. Всему свое время — время для войны и время для мира. Мы должны выяснить, благоприятно ли сейчас время для войны, иначе в конце военной тропы нас ожидает поражение и смерть. Прежде чем начинать войну, необходимо посоветоваться с тенями наших мертвых вождей.

— Они ждут, чтобы поговорить с нами, — объявил Собито. — Соблюдайте тишину, пока я стану беседовать с духами бывших вождей.

Тем временем среди туземцев началось движение, люди образовали круг, обступая колдуна. Тот достал из сумки амулеты и разбросал на земле перед собой. Затем он потребовал сухих веток и зеленых листьев, получив которые развел небольшой костер. Свежими листьями присыпал пламя, чтобы было больше дыма. Согнувшись пополам, колдун начал тихонько перемещаться вокруг костра, неотрывно вглядываясь в тонкую струйку дыма, спирально поднимающуюся вверх в неподвижном знойном воздухе. В одной руке Собито держал мешочек, сшитый из шкуры землеройки, в другой — хвост гиены, к основанию которого крепилась медная проволока, образуя нечто вроде рукоятки.

Колдун все убыстрял и убыстрял движение пока не завертелся волчком вокруг костра. Не отрывая взгляда от вьющейся струйки дыма, он распевал непонятную песню, представляющую собой набор бессмысленных слов, которую он перемежал резкими криками, чем повергал в страх безмолвно внимавшую ему публику.

Внезапно остановившись, Собито низко наклонился над костром и бросил в пламя щепотку какого-то порошка из мешочка, после чего принялся чертить в пыли некие геометрические фигуры. Затем, словно оцепенев, закрыл глаза и воздел лицо к небу, всем своим видом показывая, будто внимает голосом.

Воины в благоговейном трепете подались вперед, ожидая развязки. Момент был напряженный и весьма эффектный, а потому Собито старался продлить его, насколько возможно. Наконец он открыл глаза, торжественно обвел взглядом лица настороженных зрителей, помедлил и лишь затем заговорил.

— Много призраков окружают нас, — провозгласил он. — И все они настроены против войны. Те, кто пойдет сражаться с людьми-леопардами, погибнут. Живым никто не вернется. Духи сердиты на Орандо. Со мной говорил его настоящий мушимо. Он страшно разгневан на Орандо. Так что пусть Орандо поостережется. Это все. Молодежи запрещено идти войной на людей-леопардов.

Стоявшие за спиной Орандо воины вопросительно поглядывали то на него, то на мушимо. На их лицах читалось явное сомнение. Вскоре воины пришли в движение, незаметно отодвигаясь от Орандо.

Сын вождя, в свою очередь, направил на мушимо вопрошающий взгляд.

— Если Собито говорит правду, то ты не мой мушимо, — произнес Орандо с сомнением в голосе.

— Да что может знать Собито? — откликнулся мушимо. — Я тоже мог бы развести костер и помахать хвостом Данго. Я мог бы накарябать знаки на песке и бросить в огонь порошок. А потом высказал бы тебе все, что взбредет в голову, как это только что сделал Собито, лишь бы добиться своего. Только все это для дураков. Есть лишь один способ узнать, будет ли удачной война с людьми-леопардами, — послать воинов сражаться с ними. Собито же тут ни при чем, не ему судить.

Колдун затрясся от злобы. Никогда прежде никто не осмеливался выражать сомнения в могуществе Собито. Соплеменники настолько слепо верили в непогрешимость колдуна, что и он сам в это поверил.

Собито погрозил мушимо старческим, морщинистым пальцем.

— Это ложь и навет, — возмутился колдун. — Ты прогневал моих богов. Ничто тебя не спасет, ты погиб. Ты умрешь.

Собито сделал паузу. В его изощренном мозгу зародилась новая идея.

— Если только не уберешься отсюда, — добавил он, — раз и навсегда.

Начисто позабыв о том, кто он на самом деле, мушимо в конце концов уверовал в версию Орандо, согласно которой являлся духом дальнего предка сына вождя, тем более, что об этом говорилось неоднократно. Перед Собито-человеком он не испытывал страха, а когда ему пригрозил Собито-колдун, то он вспомнил, что он — мушимо, и следовательно бессмертен. Каким же образом, подумал он, боги Собито смогут убить его? Духа ничто не в силах убить!

— Никуда я не уйду, — заявил он. — А Собито мне не страшен.

Туземцы остолбенели. Им никогда не доводилось слышать, чтобы Собито перечили и игнорировали его волю, как это только что сделал мушимо. Им казалось, что непокорный погибнет у них на глазах, но ничего подобного не произошло. Тогда они вопросительно уставились на Собито. Коварный старый мошенник, чувствуя критический поворот событий и опасаясь за свой авторитет, был вынужден преодолеть свой физический страх перед этим таинственным белым гигантом в отчаянной попытке восстановить свою репутацию.

Размахивая хвостом гиены, колдун подскочил к мушимо.

— Сгинь! — завизжал Собито. — Теперь ничто тебя не спасет. Не успеет трижды взойти луна, как ты будешь мертв. Так сказал мой бог.

Колдун замахнулся хвостом гиены на мушимо. Белый скрестил руки на груди, на его губах заиграла насмешливая улыбка.

— Я — мушимо, дух пра-пра-прадеда Орандо, — заявил он. — А Собито простой смертный. Его фетиш — жалкий хвост Данго.

С этими словами он выхватил фетиш из рук колдуна.

— Глядите, как поступает мушимо с фетишем Собито! — крикнул он.

Белый швырнул хвост в огонь, к ужасу потрясенных туземцев.

Ослепленный гневом, Собито отбросил всякую осторожность и накинулся на мушимо. В его занесенной руке сверкнуло лезвие. На губах колдуна выступила пена бешенства, желтые клыки оскалились в ужасном рычании. Собито являл собой олицетворение ненависти и безумной ярости. Но как бы ни было неожиданно его коварное нападение, оно не застало мушимо врасплох. Загорелая рука сомкнулась стальными клещами на запястье колдуна, другая вырвала нож. Затем мушимо сгреб колдуна и поднял высоко над головой, словно Собито был чем-то эфемерным, не имевшим ни массы, ни веса.

На лицах потрясенной публики застыл ужас: их кумир оказался во власти иноверца! Эта ситуация, как только они осознали ее своими бесхитростными умами, ошеломила их.

Однако, к счастью для мушимо, Собито не являлся столь уж обожаемым кумиром.

Мушимо обратил взор на Орандо.

— Убить его? — спросил он с утвердительной интонацией.

Орандо был потрясен и перепуган не меньше остальных. Абсолютная вера в магическую власть колдуна, длившаяся десятилетиями, не могла быть уничтожена в один миг. Однако сын вождя испытывал и другие эмоции.

Он был всего лишь человеком. Будучи таковым, он гордился тем, что приобрел собственного мушимо, пусть загадочного, но зато отважного и бесстрашного, в котором по наитию признал дух своего усопшего предка. С другой стороны, колдуны есть колдуны, их всемогущество хорошо известно, а потому не следует так опрометчиво искушать судьбу.

Орандо бросился вперед.

— Нет! — крикнул он. — Оставь его!

Скакавшая по ветке обезьянка сердито заверещала.

— Убей его! — завопил кровожадный дух Ниамвеги. Мушимо швырнул Собито прямо в мусорную кучу.

— Он плохой, — объявил мушимо. — Хороших колдунов не бывает. А его фетиш — чепуха. Если не так, то почему он не защитил Собито? Колдуны болтают всякую ерунду. Если среди утенго есть храбрые воины, они пойдут с Орандо и мушимо воевать с людьми-леопардами.

Молодые воины зашумели, а Собито после короткого замешательства с трудом встал и поплелся к своей хижине.

Отойдя от мушимо на безопасное расстояние, колдун остановился и обернулся.

— Я пошел готовить магическое снадобье! — провозгласил он. — Нынче же ночью белый человек, назвавшийся мушимо, умрет!

Белый гигант шагнул в сторону Собито. Колдун повернулся и засеменил прочь. Молодые воины, ставшие свидетелями краха могущества Собито, наперебой заговорили о войне. Пожилые уже не настаивали на мире. Все как один боялись и ненавидели Собито, поэтому с чувством облегчения восприняли закат его власти.

Завтра их снова можно будет запугать, но сегодня, впервые в жизни они стряхнули с себя гнет колдуна.

Вождь Лобонго войны объявлять не стал, но под напором требований Орандо и остальной молодежи нехотя дал разрешение снарядить небольшой отряд для набега. Тотчас были посланы гонцы по деревням для созыва добровольцев, и начались приготовления к ритуальным танцам, намеченным на вечер.

Поскольку Лобонго отказался объявить всеобщий поход на людей-леопардов, то и барабаны войны безмолвствовали. Но в джунглях вести распространяются быстро, и еще засветло из ближайших деревень в Тамбай стали прибывать воины, по двое и по одиночке, чтобы примкнуть к двадцати добровольцам из деревни Лобонго, которые с важным видом прохаживались перед восхищенными чернокожими красотками, готовившими угощение к вечернему пиршеству.

Из Киббу явился десяток воинов, в их числе брат девушки, за которой приударял Ниамвеги, и некий Лупингу, неудачливый соперник погибшего. Сам факт того, что Лупингу добровольно вызвался отомстить за Ниамвеги, а, значит, рисковать жизнью, прошел незамеченным, ибо все мысли о мщении оказались вытесненными мечтами о славе, и беднягу Ниамвеги не вспоминал уже никто, кроме Орандо.

Разговоры вертелись вокруг войны и предстоящих подвигов, однако и поражение Собито, будучи свежо в людской памяти, занимало важное место в беседах. Деревенские сплетники быстро смекнули, что эта тема — лакомый кусочек, коим нужно потчевать воинов из окрестных деревень, в результате чего мушимо стал знаменитостью, стяжавшей для деревни Тамбай больше славы, чем когда-либо это удавалось Собито.

Пришлые воины взирали на мушимо с благоговейным трепетом и не без опаски. Они привыкли к духам-невидимкам, кишащим в воздухе, но совсем иное дело — лицезреть духа наяву.

Особенно волновался Лупингу, который недавно приобрел у Собито любовный талисман, а теперь засомневался, не выбросил ли он на ветер отданные за амулет ценности. Он решил разыскать колдуна и самолично выяснить, не преувеличены ли слухи. Кроме того, существовала еще одна причина, почему он жаждал переговорить с Собито, причина куда более важная, нежели какой-то там любовный амулет.

Незаметно отделившись от толпы, слонявшейся по главной улице, Лупингу пробрался к жилищу Собито. Колдун сидел на корточках в окружении разложенных на полу амулетов, талисманов и фетишей.

Язычки пламени, лизавшие закопченный котелок, бросали неровный свет на зловещее лицо, выражение которого было настолько свирепым, что Лупингу захотелось повернуться и убежать, но тут старик поднял голову и узнал его.

Долго пробыл Лупингу в хижине колдуна. Они переговаривались шепотом, вплотную сдвинув головы.

Когда Лупингу наконец ушел, он унес с собой амулет такой невероятной силы, что ему отныне не грозило никакое вражеское оружие. В голове же он вынашивал план, который приводил его и в восхищение, и в ужас.

V. ГРУБИЯН

Долгие дни одиночества. Нескончаемые ночи страхов. Безнадежность и горькое раскаяние, от чего ныла душа. Лишь благодаря бесстрашию девушка не сошла с ума, оказавшись брошенной на произвол судьбы. Казалось, прошла целая вечность — каждый прожитый день равнялся году.

Сегодня она решила заняться охотой и вскоре подстрелила небольшого кабанчика.

При едва слышном звуке выстрела белый человек остановился и нахмурил брови. Трое его чернокожих спутников возбужденно загалдели.

Девушка с трудом извлекла внутренности из туши, тем самым уменьшив вес добычи настолько, чтобы дотащить ее до палатки. Это оказалось делом нелегким, и силы быстро истощились. Но мясо было слишком ценным, чтобы его бросить, и она медленно продвигалась, делая частые передышки, пока, наконец, не свалилась без сил перед входом в палатку.

Мысль о необходимости заготовить мясо впрок, чтобы ни куска не пропало, едва не повергла девушку в отчаяние.

Предстояла разделка туши, страшившая девушку. Она никогда не видела, как это делается, пока не отправилась в этот злополучный поход. За всю свою жизнь ей даже ни разу не доводилось дотрагиваться до сырого мяса. Итак, ее подготовка совершенно не соответствовала возникшей ситуации, однако, как известно, нужда побеждает обстоятельства и порождает изобретательность.

Девушка понимала, что с кабана надо снять шкуру, мясо нарезать кусками и прокоптить. Даже после этого мясо не сможет храниться долго, но лучшего способа она не знала. Не имея опыта в практических, житейских делах и не обладая физической силой, девушка была вынуждена вести более жестокую борьбу за выживание, чем ей приходилось еще совсем недавно.

Будучи созданием слабым, неопытным, она, тем не менее, имела мужественное сердце, которое билось под некогда нарядной, а ныне изношенной фланелевой блузкой. Утратив надежду, девушка не собиралась сдаваться. Преодолевая усталость, она приступила к свежеванию туши, и тут ее внимание привлекло неясное движение в дальнем конце поляны, на которой она обосновалась. Взглянув туда, она увидела четверых мужчин, молча наблюдавших за ней, — троих негров и одного белого.

Девушка вскочила на ноги. От радости у нее закружилась голова, и она пошатнулась. Но уже в следующий миг девушка овладела собой и стала пристально разглядывать приближавшихся незнакомцев. Едва она сумела рассмотреть их получше, как надежда угасла. Никогда прежде ей не доводилось встречать белого с такой сомнительной наружностью. Неизвестно когда стиранная одежда соотечественника истрепалась до лохмотьев, лицо заросло дикой щетиной, шляпа — невообразимая рухлядь, которую можно было считать шляпой только потому, что она была нахлобучена на голову.

Лицо белого было сурово и не внушало доверия, глаза глядели с подозрением, а когда человек с хмурым видом остановился в нескольких шагах от девушки и заговорил, то в его голосе не ощущалось и намека на дружелюбие.

— Кто такая? — спросил он. — Что ты здесь делаешь?

Слова и тон подошедшего возмутили девушку. До сих пор ни один белый мужчина не говорил с ней так бесцеремонно. Уязвленная девушка вздернула подбородок и окатила его холодным взглядом, презрительно скривив короткую верхнюю губу.

Ее глаза пренебрежительно оглядели незнакомца от разбитых сапог до "вороньего гнезда", насаженного на всклокоченные волосы. Поведи он себя иначе, девушка испугалась бы, а так она лишь разозлилась и не на шутку.

— А вот это уже вас не касается, — бросила она и повернулась к нему спиной.

Мужчина насупил брови, готовый едко парировать, однако сдержался и стал молча разглядывать ее.

По стройности фигуры он понял, что женщина молода, а приглядевшись, определил, что она к тому же красива. Она была чумазая, разгоряченная, вспотевшая, заляпанная кровью, но, тем не менее, прекрасная. А какой красавицей она станет, когда приведет себя в порядок и приоденется, он не смел даже вообразить. Он отметил про себя ее серо-голубые глаза и длинные ресницы. С такими глазами любое лицо выглядит прекрасным. Затем принялся разглядывать ее волосы, небрежно собранные в пучок на затылке. Девушка принадлежала к той редкой категории блондинок, которых с некоторых пор именуют "платиновыми".

Целых два года прошло с того времени, как Старик последний раз видел белую женщину.

Скорее всего, окажись эта особа старой и костлявой, либо же косоглазой, с лошадиными зубами, он отнесся бы к ней с большей симпатией и не стал бы грубить.

Но как только он разглядел ее, красота девушки воскресила всю ту боль и страдания, которые причинила ему другая женщина, тоже красавица, и всколыхнула ненависть к женскому полу, которую он вынашивал в душе все эти два долгих года.

Он повременил с ответом, чему был искренне рад, ибо это позволило бы избежать злых, обидных слов, которые вертелись на языке. И не потому обрадовался, что стал вдруг лучше относиться к женщинам, просто ему пришелся по душе ее смелый ответ.

— Может, и не касается, — отозвался он, выдержав паузу, — но, кажется, требуется мое вмешательство. Слишком непривычно видеть белую женщину одну в этих краях. Вы действительно одна?

В голосе белого сквозило легкое беспокойство.

— Абсолютно, — отрезала она, — и впредь желаю того же.

— Уж не хотите ли вы сказать, что с вами нет носильщиков или соотечественников?

— Именно так!

Продолжая стоять к нему спиной, девушка не могла заметить оттенка участия, промелькнувшего на его лице, ни понять, что он беспокоится о ее безопасности, хотя сострадание его и не относилось лично к ней. Беспокойство, связанное с наличием или отсутствием белых мужчин, было для него столь же естественно, как и браконьерство.

— И у вас нет ни фургона, ни… — спросил он.

— Ничего.

— Ясно, что в одиночку в такую даль не забраться. Что стало с вашими спутниками?

— Они бросили меня.

— А белые? Что с ними?

— Их и не было.

Девушка повернулась к нему лицом, однако отвечала по-прежнему недружелюбно.

— Вы отправились в путь без единого белого спутника? — недоверчиво спросил он.

— Так точно.

— Когда же вас бросили ваши люди?

— Три дня тому назад.

— И что вы намерены делать? Одной оставаться вам нельзя, и я не представляю, как вы отправитесь дальше без носильщиков.

— Я пробыла тут три дня и останусь до тех пор, пока…

— Пока что?

— Не знаю.

— А как вас вообще сюда занесло?

В душе девушки затеплилась искра надежды.

— Ищу одного человека, — ответила она. — Может, вы слыхали о нем или знаете, где он? Голос девушки дрожал от нетерпения.

— Как его зовут? — поинтересовался Старик.

— Джерри Джером. Она подалась вперед.

Собеседник покачал головой.

— Впервые слышу.

Глаза девушки потухли. Она еле сдерживала слезы. Увидев влагу в ее глазах, Старик разозлился. Какого черта у женщин глаза всегда на мокром месте?

Стараясь не поддаваться порыву сочувствия, он опять заговорил грубо.

— Что будете делать с мясом? — спросил он. Глаза девушки расширились от неожиданности. Теперь уже в них не было слез, в них полыхало негодование.

— Вы несносны. Убирайтесь из моего лагеря и оставьте меня в покое!

— Еще чего, — возразил он.

Затем мужчина быстро заговорил со своими спутниками на их языке, после чего троица подошла и взялась за тушу кабана.

Девушка глядела на них с гневным недоумением. Ей с таким трудом далось дотащить кабана до лагеря, а теперь у нее забирают добычу.

Девушка достала из кобуры револьвер.

— Скажите им, чтобы не трогали мяса, — крикнула она, — или я их перестреляю. Мясо мое!

— Они хотят помочь вам разделать тушу, — объяснил Старик. — Кажется, это не противоречит вашим планам, или как? Может, вы собирались ее заморозить?

Его ирония задела девушку, укорившую себя за то, что неверно истолковала намерения чернокожих.

— Почему вы сразу не сказали? — спросила она. — Я хотела закоптить мясо. Когда еще повезет на охоте…

— Об этом можете не думать, — проговорил Старик. — Это уже наша забота.

— То есть?

— То есть, как только я осмотрю эту местность, я заберу вас к себе в лагерь. Не моя вина, что вы оказались здесь, и хотя вы чертовская обуза, как и все остальные женщины, но я просто не способен бросить в джунглях даже белую мышь, не говоря уже о белой женщине!

— А если мне не доставит удовольствия пойти с вами? — высокомерно осведомилась девушка.

— А мне плевать на ваше мнение, — буркнул он. — Пойдете как миленькая. Еще спасибо скажете, если у вас осталась хоть капля разума. Предполагать же, что у вас есть душа, было бы слишком! Вы такая же, как все — самовлюбленная, черствая, неблагодарная.

— Это все? — поинтересовалась девушка.

— Нет. Могу продолжить — бесчувственная, жадная, жестокая.

— Не слишком-то вы высокого мнения о женщинах, верно?

— Вы абсолютно правы.

— И что вы намерены делать со мной, когда окажемся в вашем лагере? — спросила она.

— Если удастся наскрести людей для нового сафари, постараюсь сплавить вас из Африки и как можно скорее, — ответил он.

— Но я не собираюсь покидать Африку. Вы не смеете мной командовать. У меня здесь важное дело, и я не уйду, пока не добьюсь своего.

— Если вы прибыли сюда в поисках этого Джерома, то мой первейший долг перед ним удалить вас прежде, чем вы его найдете.

Девушка смерила его долгим ледяным взглядом. Такой тип встречался ей впервые.

Подобная откровенность собеседника была непостижима. Она решила, что имеет дело с психически неуравновешенным человеком, а поскольку знала, что помешанным лучше не перечить, не то они впадают в буйство, она быстро сменила тон.

— Пожалуй, вы правы, — согласилась она. — Я пойду с вами.

— Так-то лучше, — бросил он. — Что же, этот вопрос мы уладили. Теперь обговорим детали. Отсюда мы уйдем, как только я завершу свои дела. То есть завтра или послезавтра. Один из моих парней будет прислуживать вам — готовить пищу и все такое. Однако я не терплю, когда мне докучают женщины. Вы оставите меня в покое, а я — вас. Даже разговаривать с вами не собираюсь.

— Взаимно, — откликнулась девушка не без резкости.

С той поры, как она почувствовала себя женщиной, она, если ее не подводила память, неизменно являлась предметом мужского преклонения, и потому подобные речи, прозвучавшие из уст этого оборванца, в здравости рассудка которого у нее появились серьезные сомнения, не могли не задеть ее за живое.

— Ах да, — спохватился он. — Мой лагерь разбит на территории вождя Боболо. Если со мной что-нибудь случится, мои парни доставят вас туда. Мой напарник позаботится о вас. Только не забудьте сказать ему, что я обещал доставить вас на побережье.

Произнеся эти слова, белый отошел и занялся организацией стоянки, приказав одному из негров, разделывавших тушу, поставить палатку и приготовить ужин, так как день клонился к вечеру. Другому негру он велел прислуживать девушке.

Выглянув вечером из палатки, она увидела Старика, развалившегося у костра и попыхивающего трубкой.

Разглядывая его издали, девушка пришла к выводу, что он еще неприятней, чем показался вначале, однако же не могла не признать, что присутствие этого человека вернуло ей ощущение безопасности, которого она не испытывала с тех пор, как прибыла в Африку. Пусть он не в своем уме, но с ним лучше, чем без него. Но верно ли, что он ненормален? Вообще-то он производил впечатление человека вполне здравомыслящего, за исключением грубых манер.

Может, он просто невоспитанный грубиян, затаивший обиду на женщин?

Как бы то ни было, но человек этот представлял для нее загадку, а всякая неразгаданная загадка имеет свойство завладевать мыслями. Поэтому она продолжала думать о нем, пока сон не смежил ей веки.

Девушка была бы крайне удивлена, узнай она о том, что мысли мужчины были заняты ею, причем держались они с бульдожьей хваткой, несмотря на все его старания прогнать их прочь. В клубах табачного дыма ему мерещились дивные черты девушки. Перед ним возникали длинные ресницы, затеняющие глубину серо-голубых глаз, прелестно очерченные губы, притягательный блеск волнистых светлых волос, совершенные формы тела.

— Проклятье! — выругался Старик. — Еще не хватало втюриться в нее!

Утром следующего дня он покинул лагерь пораньше, прихватив с собой двух негров, а третьего, вооруженного старым ружьем, оставил охранять девушку и выполнять ее распоряжения. Девушка была уже на ногах, но он даже не взглянул в ее сторону. Украдкой проводив его неприязненным взглядом, она вынесла окончательный суровый приговор всему его потрепанному внешнему виду.

— Невообразимый грубиян! — шепотом процедила она, давая выход еле сдерживаемой неприязни к этому человеку.

День для Старика выдался трудным. Не обнаружилось и намека на следы слонов, которые вознаградили бы его поиски, не встретил он и не единого туземца, от которого получил бы информацию хотя бы о приблизительном местонахождении стада слонов, на что он так рассчитывал. Но это было не самым глубоким его переживанием. Его неотвязно преследовали мысли о девушке. Целый день боролся он с собой, стараясь выбросить из головы воспоминания о прелестном лице и изящной фигурке, однако все было напрасно.

Поначалу они повлекли за собой иные воспоминания, мучительные воспоминания о другой, но постепенно ее образ поблек, вытесненный серо-голубыми глазами и светлыми волосами.

Когда под конец своих бесплодных поисков он повернул назад, к лагерю, его посетила новая мысль, которая привела его в беспокойство и погнала в обратный путь.

Два года минуло с тех пор, как он видел белых женщин, и теперь судьба столкнула его с прелестным созданием. Что принесли ему женщины?

— Они сделали из меня босяка, — рассуждал он, — испортили мне жизнь. Если бы не я, девушка непременно погибла бы. Она моя должница. Все женщины в долгу передо мной за то, что сотворила одна из них. Этой же придется уплатить долг. Боже, до чего же она хороша! Она должна принадлежать мне. Я ее нашел и оставлю при себе до тех пор, пока она мне не надоест. Потом я брошу ее, как бросили меня. Поглядим, понравится ли ей это. Боже, что за губы! Сегодня же они станут моими! Она вся станет моей, и я сделаю все, чтобы она не разочаровалась. Так будет по справедливости. Я обрел то, что мне предназначено. Имею же я право хоть на капельку счастья, и, если на то будет воля всевышнего, я его получу!

Огромный диск солнца низко навис над землей, когда на поляне появился белый. Первым, что порадовало его взор, была палатка девушки. Перевидавшая виды парусина манила к себе, суля интимную близость. Подобно личным вещам, которые тесно связываются в вашем воображении с их владельцами, палатка вызывала у Старика образ девушки.

Палатка ограждала ее от чужих взоров, охраняла и знала самые сокровенные тайны ее неотразимых чар. От одного вида палатки Старик пришел в сильное возбуждение. За долгие часы размышлений о девушке в нем пробудилась страсть, вскружившая голову, словно дурман. Одержимый желанием схватить девушку в объятия, он ускорил шаг.

Но тут он увидел нечто, лежавшее возле палатки, от чего ему сделалось не по себе. Старик бросился вперед, его спутники за ним. Когда он остановился, вглядываясь в этот ужасный предмет, то увидел нечто такое, что мгновенно остудило порыв страстных желаний, окатив его волной леденящего кровь ужаса. На земле лежал страшно изуродованный труп негра, оставленного охранять девушку. Безжалостные когти располосовали его глубокими ранами, что наводило на мысль о нападении крупного хищника, но остальные повреждения были явно делом рук человека.

Склонившись над телом своего товарища, негры стали гневно перешептываться на своем наречии, затем один из них обратился к Старику.

— Люди-леопарды, бвана, — сказал он.

С опаской подошел белый к палатке девушки, страшась того, что мог там обнаружить, а еще больше боясь, что палатка окажется пуста. Когда он откинул полог и заглянул внутрь, оправдались наихудшие его опасения — девушки в палатке не было.

Первым побуждением Старика было позвать ее громким голосом — вдруг она где-нибудь поблизости в лесу. Он уже собрался крикнуть, как вдруг сообразил, что не знает имени девушки. Во время краткого замешательства, вызванного неожиданным открытием, он осознал всю тщетность своего порыва. Если девушка еще жива, то находится далеко отсюда, в лапах жестоких врагов.

Белого охватил порыв гнева, превратившего пылкое влечение в слепую ярость к ее похитителям.

Он начисто забыл, как только что собирался поступить с ней сам.

Скорее всего, он думал о своих разбитых надеждах, хотя был уверен, что его тревожат мысли о беспомощности девушки и об опасности ее положения. Обуреваемый желанием спасти и отомстить, он не ощущал и следа усталости, вызванной утомительным жарким днем.

Час был уже поздний, но все же Старик решил немедленно пуститься в погоню. Выполняя его указания, оба негра, поспешно похоронив погибшего товарища, сложили в два тюка провизию и снаряжение, которое не захватили грабители, и за час До заката отправились за своим хозяином по свежим следам людей-леопардов.

VI. ПРЕДАТЕЛЬ

Воины племени утенго без особого энтузиазма восприняли призыв браться за оружие, переданный гонцами Орандо. Войны бывают разные, и война со страшной тайной сектой людей-леопардов не могла вызвать безоговорочной поддержки. Тому был ряд весьма веских причин. Во-первых, само упоминание о людях-леопардах вселяло ужас в сердца храбрейших из храбрых, ибо жуткие обычаи этих тварей были всем хорошо известны. Во-вторых, не секрет, что секта вербовала в свои ряды представителей разных племен, так что даже ваш ближайший друг мог оказаться человеком-леопардом, поэтому приходилось сохранять осторожность в разговорах, дабы не прослыть врагом секты, ибо это означало смерть, и еще какую!

Вот почему Орандо немало не удивился, когда обнаружил, что из тысяч потенциальных участников похода набралась всего лишь сотня, которая наутро после празднества и боевых танцев ожидала сигнала к выступлению.

Но даже и среди этой сотни нашлись такие, чей воинственный пыл весьма поубавился к утру. Впрочем, это могло быть вызвано и сильным похмельем от крепкого местного пива. Кому охота идти на войну с раскалывающейся от боли головой…

Орандо прохаживался среди воинов, рассевшихся вокруг костров. В это утро воины больше молчали и уже не смеялись.

Бахвальство, которому предавались туземцы вечером, заметно поутихло.

Люди думали о предстоящих испытаниях. Однако, как только их желудки наполнились горячей едой, они повеселели, стали громко разговоривать, петь и смеяться.

Вскоре Орандо спохватился.

— Где мушимо? — спрашивал он, но никто не знал.

И мушимо, и дух Ниамвеги как сквозь землю провалились. Орандо встревожился, усмотрев в их исчезновении недобрый знак. Тут кто-то из воинов сказал, что, вполне вероятно, Собито был прав, намекая на связь мушимо с людьми-леопардами. И тогда возник закономерный вопрос о самом Собито: а сам-то он где? Его тоже никто не видел, что было весьма странно, ибо Собито вставал рано и не имел привычки опаздывать на завтрак. Затем старый туземец вызвался выяснить, что к чему. Он направился к хижине колдуна и расспросил одну из жен Собито.

Собито бесследно исчез! Как только об этом стало известно, возникли пересуды. Люди припомнили стычку между Собито и мушимо, а также заявление колдуна, что мушимо умрет на рассвете.

Одна часть туземцев считала, что если кто и умер, так это Собито, другие же заявляли, что не видят в его отсутствии ничего особенного — колдун исчезал и раньше.

В самом деле, Собито не раз отлучался из деревни на несколько дней кряду, не объясняя причин такого поведения. По возвращении же он с таинственным видом намекал, что участвовал в шабаше духов и демонов, от которых заряжался своей магической силой.

Лупингу из Киббу считал, что при таких ужасных предзнаменованиях поход не должен начинаться. Он как бы невзначай заговаривал с воинами, стараясь выяснить, кто еще поддерживает его идею распустить отряд и разойтись по домам, но Орандо пристыдил его. Сын вождя сказал, что над ними станут смеяться старики и старухи — столько было наделано шума. Воины станут всеобщим посмешищем, если вдруг ни с того ни с сего откажутся от своих намерений.

— Но кто тогда поведет нас к деревне людей-людоедов, раз твой мушимо покинул тебя? — спросил Лупингу.

— Я не верю, что он ушел, — решительно возразил Орандо. — Наверняка он тоже отправился посовещаться с духами. Он вернется и возглавит отряд.

В этот миг, словно в ответ на утверждение Орандо, прозвучавшее скорее как мольба, с ветвей ближайшего дерева пружинисто спрыгнула гигантская фигура и направилась к ним. Это был мушимо.

На его могучем плече лежала туша оленя, на которой, в свою очередь, восседал отчаянно верещавший дух Ниамвеги, жаждавший почтительного внимания.

— Мы великие охотники, — вопил он. — Глядите, кого мы убили.

Никто, кроме мушимо, не понял его, однако духа Ниамвеги это не обескуражило.

Он даже не догадывался, что его не понимают. Напротив, он считал, что произвел огромное впечатление и упивался собственной значимостью.

— Где ты пропадал, мушимо? — спросил Орандо. — Кое-кто стал даже поговаривать, что тебя убил Собито. Мушимо дернул плечом.

— Словами не убьешь, а Собито прямо распух от слов.

— А ты не убил Собито? — спросил один из стариков.

— Собито я не видел с тех пор, как Куду в последний раз отправился почивать, — ответил мушимо.

— Колдун куда-то исчез, — пояснил Орандо, — и кое-кто решил, что ты…

— Я был на охоте. У вас невкусная еда. Вы портите мясо огнем.

Усевшись под деревом, мушимо отрезал от туши кусок мяса, который, рыча, съел. Негры, испуганно таращась, отошли от него подальше.

Покончив с трапезой, он встал и потянулся всем своим огромным телом, напоминая повадками льва Симбу.

— Мушимо готов, — провозгласил он. — Если все в сборе, то можно выступать.

Созвав воинов, Орандо назначил себе помощников и отдал необходимые распоряжения относительно дисциплины. На это ушло немало времени, так как по каждому поводу вспыхивали, как всегда, споры, в которых участвовали все, не важно, касалось это их или нет.

Мушимо стоял поодаль, наблюдая за туземцами и сравнивая их с собой.

Физически между ними было очень много общего, однако, кроме разницы в цвете кожи, имелись и другие различия, такие, что бросались в глаза, и такие, что воспринимались интуитивно. Дух Ниамвеги также походил на него и на них, но и здесь ощущалась огромная разница.

Мушимо недоумевающе нахмурил брови.

С большим усилием он уже было извлек из недр памяти некое смутное воспоминание, которое могло оказаться ключом к загадке, но оно тут же ускользнуло.

Он подспудно чувствовал, что у него было прошлое, но вспомнить ничего не мог. Он узнавал лишь те предметы, которые попадались ему на глаза, и те ощущения, которые возникали у него с тех пор, как Орандо вытащил его из-под поваленного дерева. С другой стороны, совершенно новые предметы были как будто тоже не в новинку — любое живое существо, будь то человек, зверь или птица, воспринималось им как знакомое, стоило ему увидеть его или почуять запах. Поэтому мушимо не терялся, сталкиваясь со всяким новым проявлением жизни.

Он много размышлял обо всем этом, так много, что временами уставал от дум, и пришел к заключению, что когда-то в прошлом на опыте познал немало всего. Когда он случайно спросил Орано о чем-то из прошлого молодого негра, то оказалось, что сын вождя помнит до мельчайших подробностей события даже из своего раннего детства. Мушимо же мог припомнить лишь события двух последних дней. В конце концов, он решил, что такое состояние памяти, видимо, является характерным для духов, а если его память столь разительно отличается от памяти человека, мушимо расценил эту особенность как неопровержимое доказательство того, что он и есть ДУХ.

С отрешенным видом наблюдал он за никчемной людской суетой, наблюдал с усмешкой. Скрестив руки, он стоял в стороне, явно безучастный как к шумной перепалке чернокожих, так и к сердитой трескотне духа Ниамвеги, примостившегося у него на плече.

Наконец галдящая толпа, призванная к порядку, угомонилась и выступила в поход за славой, сопровождаемая орущими и смеющимися женщинами и ребятней. Но не успели еще провожающие повернуть назад, как воины посерьезнели, настраиваясь на предстоящие испытания.

Три дня шли они под предводительством Орандо и мушимо. По мере приближения к цели настроение воинов поднималось. Под градом насмешек Лупингу, постоянно бубнивший о поражении, был вынужден придержать язык. Наступила минута, когда мушимо объявил, что до деревни людей-леопардов рукой подать и что на следующее утро он лично отправится на разведку.

С рассветом четвертого дня все воины рвались в бой. Орандо без устали разжигал ненависть соплеменников к убийцам Ниамвеги, а также постоянно напоминал о том, что дух Ниамвеги сопровождает их, чтобы оберегать и защищать, а его собственный мушимо обеспечит им победу.

Не успел отряд приступить к завтраку, как обнаружилось отсутствие Лупингу. Тщательный осмотр лагеря не дал никаких результатов, и все решили, что Лупингу со страху сбежал, испугавшись близости неприятеля.

Трусливое бегство соратника вызвало бурное негодование, и его недостойное поведение нашло самое суровое осуждение. Между тем, в самый разгар гневных речей, мушимо с духом Ниамвеги бесшумно пробирались по деревьям в сторону деревни людей-леопардов.

* * *

С недоумением взирали джунгли на необычную группу людей, появившуюся в чаще. Впереди шел старый негр, следом за ним здоровенный молодой туземец, который вел на веревке белую девушку с наброшенной на шею петлей. Шествие замыкал тоже молодой негр.

Все трое чернокожих были одеты в леопардовые шкуры. На курчавых головах негров были водружены искусно набитые чучела голов леопардов. К их пальцам были прилажены изогнутые стальные когти. Зубы их были подпилены, а лица устрашающе размалеваны.

Самое жуткое впечатление из всех троих производил старик, судя по всему, главарь. Остальные раболепно выполняли любое его распоряжение.

Девушка мало что понимала из того, о чем они говорили, и не подозревала, какая участь ей уготована. До сих пор с ней обращались вполне сносно, но она догадывалась, что добром все это не кончится. Детина, который вел ее, бывал груб, когда она спотыкалась или отставала, но нельзя сказать, чтобы жесток. И все же уже одна внешность этих людей рождала в девушке самые скверные предчувствия, к тому же у нее перед глазами постоянно всплывала картина ужасной гибели преданного негра-охранника.

Затем мысли девушки переключились на белого мужчину, который и приставил к ней негра для защиты. Тогда она отнеслась к белому с опаской и недоверием и хотела, чтобы он поскорее убрался. Теперь же она не отказалась бы от его общества. И дело не в том, что отношение к нему изменилось, просто она считала его меньшим из двух зол. Вспоминая его, она думала о нем как о невоспитанном хаме, как о самом невыносимом типе, какого она когда-либо встречала. И все же в нем было нечто, возбуждающее любопытство. Его выговор наводил на мысль о хорошем образовании, а одежда и манеры ставили на самую нижнюю ступень социальной лестницы. Невольно занимая ее мысли, он все-таки оставался пока неразрешимой загадкой.

Два дня ее похитители шли потаенными тропами, не встретив ни одной деревни, ни единой души. На исходе второго дня они вышли к большому, обнесенному частоколом селению на берегу реки.

Массивные ворота были закрыты, хотя солнце еще не село. Путники подошли ближе, и после того, как старик и часовые у ворот обменялись парой фраз, их пропустили.

Логовом людей-леопардов была деревня Гато-Мгунгу, вождя некогда могущественного племени, численность которого со временем сократилась до такой степени, что осталась одна-единственная деревня.

Но Гато-Мгунгу являлся не просто вождем, а вождем людей-леопардов, что давало власть куда более страшную, нежели власть иных вождей, которые имели много деревень, и чьи племена были гораздо многочисленней.

А дело заключалось в том, что тайная секта, которой он заправлял, набиралась из разных племен и селений и подчинялась необычно суровому, жестокому уставу. От членов секты Гато-Мгунгу требовал прежде всего абсолютной преданности общему делу, даже если это шло вразрез со служением родному племени или собственной семье. Таким образом, почти в каждой деревне в радиусе ста миль у Гато-Мгунгу имелись сообщники, доносившие ему о планах других вождей, сообщники, которым полагалось уничтожать всякого, на кого укажет вождь секты, вплоть до ближайших родственников.

Лишь в деревне Гато-Мгунгу все без исключения жители являлись членами тайной секты. В других селениях сектантов никто не знал, в лучшем случае их могли только подозревать в причастности к людям-леопардам.

Оказаться уличенным в сектантстве было равносильно смертному приговору. Настолько велика была ненависть к людям-леопардам, что сын прикончил бы родного отца, узнай он о принадлежности того к секте. Но настолько был силен и страх перед ним, что никто не смел убить человека-леопарда при свидетелях, иначе на смельчака обрушивалась страшная кара.

В местах тайных сборищ, глубоко запрятанных в непроходимых джунглях, люди-леопарды отправляли омерзительные обряды своей секты, кроме тех случаев, когда они собирались в деревне Гато-Мгунгу, рядом с которой располагался их храм.

Именно здесь состоялось нынче сборище, из-за которого деревня буквально кишела воинами. Последних было куда больше, чем женщин и детей, на что девушка обратила внимание, когда ее тащили по главной улице.

В центре деревни на нее едва не набросилась толпа кровожадных женщин — диких уродливых чудовищ с отточенными зубами. Ее разорвали бы на куски, если бы не вмешательство стражников, копьями отгонявших местных фурий до тех пор, пока не вмешался старик. Он кинул в толпу несколько сердитых фраз, и женщины моментально отступили, продолжая однако испепелять пленницу злобными взглядами, не сулившими ничего хорошего, доводись ей попасть к ним в руки. Держась вплотную к пленнице, похитители провели ее сквозь толпу вооруженных людей к большой хижине, перед которой восседал старый дряхлый негр с огромным брюхом. Это и был Гато-Мгунгу — вождь людей-леопардов. Завидя приближавшихся людей, он устремил на них взгляд, и при виде белой девушки его налитые кровью глаза, обычно тупо глядевшие из-под набрякших век, оживились.

Признав старика, вождь обратился к нему с вопросом:

— Ты принес подарок, Лулими?

— Да, подарок, но не только для Гато-Мгунгу, а для всего клана и для бога Леопарда!

— Гато-Мгунгу не привык делиться рабами с другими, — рявкнул вождь.

— Это не рабыня, — возразил Лулими. Судя по его поведению, Лулими не очень-то боялся Гато-Мгунгу. С какой стати, если сам он являлся одним из верховных жрецов клана Леопарда.

— Тогда зачем ты привел белую женщину в мою деревню?

Тем временем возле хижины выстроился тесный полукруг любопытных зевак, вытягивающих шеи, чтобы хорошенько рассмотреть пленницу, и напрягавших слух, чтобы не упустить ни слова из разговора сильных мира сего. Лулими радовался, что оказался в центре внимания, ибо ему ничто так не нравилось, как оказаться главным героем спектакля, разыгрываемого перед доверчивыми и простодушными зрителями. Лулими был жрецом, и этим все сказано.

— Третьего дня мы заночевали в лесу далеко от деревни Гато-Мгунгу, далеко от храма бога Леопарда. Краем глаза он видел, как слушатели навострили уши.

— Стояла темная ночь. Вокруг рыскали львы и леопарды. Мы развели костер, чтобы отпугивать хищников. Наступил мой черед нести караул. Остальные все спали. Вдруг я увидел пару зеленых глаз, сверкавших по другую сторону костра, словно горящие угли. Они приблизились, и мне стало не по себе, но ни шевельнуться, ни крикнуть я не мог, — до того испугался. Язык словно прилип к гортани, губы онемели. Ужасные глаза все приближались, пока наконец к костру вышел огромный леопард, самый большущий из когда-либо виденных мною. Я решил, что сейчас мне придет конец. Я все ждал, что он нападет на меня, но зверь не стронулся с места. Вместо этого он раскрыл пасть и заговорил.

Послышались возгласы изумления. Для пущего эффекта Лулими выдержал паузу.

— Что же он сказал? — спросил Гато-Мгунгу.

— Он сказал: "Я брат бога Леопарда. Он послал меня отыскать Лулими, потому что бог Леопард доверяет Лулими. Лулими — великий человек! Смелый, мудрый. Никто на свете не знает столько, сколько знает Лулими".

Гато-Мгунгу сузил глаза.

— Выходит, бог Леопард послал своего брата в трехдневный путь, чтобы рассказать тебе об этом?

— Ну, не только об этом. Кое-что я могу повторить, но остальное оставлю при себе. Пусть об этом будем знать только мы трое — бог Леопард, его брат и я.

— Но причем тут белая женщина?

— К этому я как раз и подвожу, — поморщился Лулими, не терпящий вмешательства. — Потом брат бога Леопарда справился о моем здоровье и сказал, что я должен отправиться в одно место, где найду белую женщину. Она будет практически одна, не считая негра-охранника. Он приказал мне убить негра, а женщину доставить в храм, чтобы она стала верховной жрицей клана Леопарда. Лулими так и сделает. Сегодня вечером Лулими введет в храм белую верховную жрицу. Я все сказал.

Воцарилась мертвая тишина. Гато-Мгунгу испытывал недовольство, однако Лулими был влиятельным жрецом, на которого простые смертные взирали снизу вверх, а рассказанной небылицей он значительно укрепил свой престиж. Умудренный жизненным опытом Гато-Мгунгу прекрасно все понимал. К тому же, будучи прозорливым старым политиканом, Гато-Мгунгу знал, что верховный жрец Имигег — дряхлый старик и долго не протянет, и что Лулими ждет не дождется смерти Имигега, чтобы занять его место.

Вождь сознавал, насколько важно заполучить в лице верховного жреца человека надежного, преданного. Тем самым Гато-Мгунгу сумеет укрепить свою власть и авторитет, тогда как враждебно настроенный верховный жрец лишь подорвет его влияние.

Поэтому Гато-Мгунгу ухватился за возможность заложить основу их будущей дружбы и взаимопонимания, хотя и знал, что Лулими — старый обманщик, а рассказ его — чистейшая выдумка.

При виде первых знаков проявления недовольства вождя по отношению к Лулими многие воины насторожились, ожидая указания от своего предводителя. Если бы Гато-Мгунгу затеял ссору, то его поддержало бы большинство воинов.

Но не следовало забывать, что настанет день, когда придется выбирать преемника Имигега; в выборах будут участвовать только жрецы, а Гато-Мгунгу знал, что у Лулими долгая память.

Все взгляды сосредоточились на вожде. Гато-Мгунгу прокашлялся.

— Мы выслушали Лулими, — начал вождь. — Все мы знаем Лулими. В родной деревне он известен как великий колдун. В храме бога Леопарда он самый авторитетный жрец после Имигега. Неудивительно, что брат бога Леопарда захотел побеседовать с Лулими. Гато-Мгунгу — простой воин. Он не привык общаться с богами и демонами. Это дело жрецов, а не воинов. Всему, что сказал Лулими, мы верим. Белую женщину, так и быть, мы отведем в храм. Пусть бог Леопард и верховный жрец Имигег рассудят, правдивые ли слова сказал брат Леопарда Лулими в джунглях. Не так ли, Лулими?

— Устами вождя Гато-Мгунгу всегда глаголет истина, — отозвался колдун, обрадовавшись тому, что вождь, вопреки его ожиданиям, оказался таким сговорчивым.

Итак, участь пленницы была решена корыстными намерениями двух продажных политиканов, духовного и светского, что наводит на мысль о том, что в некотором смысле невежественные негры Центральной Африки ничем не отличаются от нас.

Пока шли приготовления, чтобы препроводить девушку в храм, к воротам деревни подоспел запыхавшийся, взмокший от пота воин.

Здесь его задержали, но когда явившийся предъявил тайный знак секты леопардов, тут же пропустили. На все вопросы охраны прибывший отвечал, что должен как можно скорее повидать Гато-Мгунгу по делу чрезвычайной важности, и его немедленно доставили к вождю. Представ перед Гато-Мгунгу, пришелец первым делом предъявил тайный знак клана Леопарда.

— Рассказывай, с чем явился, — приказал вождь.

— Сюда направляется сотня воинов утенго во главе с Орандо, сыном вождя Лобонго, чтобы напасть на твою деревню. Они остановились в нескольких часах пути отсюда. Они намерены отомстить за Ниамвеги из Тамбая, которого убили твои люди. Если ты сейчас же организуешь засаду на тропе, то сможешь подстеречь утенго и перебить всех до одного.

— Где они остановились?

Предатель детально описал месторасположение отряда, после чего Гато-Мгунгу велел одному из младших вождей собрать три сотни воинов и выступить на врага. Затем он обратился к прибывшему.

— Сегодня вечером будем праздновать нашу победу, и ты будешь сидеть рядом с Гато-Мгунгу и вкушать самые лакомые куски.

— Мне нельзя оставаться, — возразил тот. — Я должен быть там, откуда пришел, иначе меня заподозрят в измене.

— Кто ты? — спросил Гато-Мгунгу.

— Я Лупингу из деревни Киббу, что на земле утенго, — ответил предатель.

VII. ПЛЕННИЦА

Не ведая о том, что происходит вокруг, девушка стала свидетелем переполоха, произведенного прибытием гонца. На ее глазах воины поспешно похватали оружие и куда-то умчались. В душе девушки затеплилась надежда, что, возможно, неприятель, которому они собирались дать отпор, на самом деле спасательная экспедиция, прибывшая на ее поиски. Рассудком она понимала, что это нереально, но утопающий хватается и за соломинку, вопреки логике.

После проводов отряда девушка вновь оказалась в центре всеобщего внимания. Лулими, пыжась от важности, сыпал приказами направо и налево. Вскоре вокруг пленницы образовалось нечто вроде эскорта, состоящего из двадцати туземцев, вооруженных копьями и щитами. В руках негры держали весла.

Возглавляемые Лулими они прошли через ворота по направлению к реке.

Здесь девушку усадили в большую лодку, которую воины бесшумно спустили на воду, ибо учитывали, что враг недалеко.

На сей раз обошлось без обычных выкриков и песен, сопровождающих подобные мероприятия. В полном молчании погрузили они весла в стремительный поток и так же молча пустились вниз по течению многоводной реки, держась берега, на котором стояла деревня Гато-Мгунгу.

Бедная Кали-бвана! Еще совсем недавно ее тащили на веревке, теперь же с ней обращались с подчеркнутым почтением, если не с благоговейным страхом, ибо как еще относиться к верховной жрице бога Леопарда?

Но ничего этого она не знала, хотя многое отдала бы за то, чтобы узнать. Оцепенев от чувства безысходности, она безучастно глядела, как мимо проносятся прибрежные заросли. Куда ее везут? Что еще они задумали?

Она отметила молчаливость и спешку своего конвоя, вспомнила суету, вызванную прибытием гонца, и поспешное выступление военного отряда.

Связав эти факты воедино, девушка пришла к выводу, что похитители хотят скрыть ее от спасательной экспедиции.

Но кто же все-таки организовал поиски?

Кто мог знать о ее бедственном положении?

Только тот тип в драной одежде!

Но что он сможет сделать для ее спасения, даже если захочет? Кто он такой? Голодранец, жалкий нищий. В его распоряжении сейчас всего-навсего два туземца. А его лагерь, так он сказал, находится в нескольких днях перехода от места, где они встретились. Не мог же он получить подкрепление за то время, пока она находилась в плену, даже если подкрепление у него имелось, в чем девушка сомневалась. У нее не укладывалось в голове, что такой босяк мог вообще командовать хотя бы одним человеком. Таким образом, рассчитывать на помощь этого человека было бы утопией, однако девушка продолжала на что-то надеяться, скорее всего, на чудо.

Лодка неслась вниз по реке. Весла бесшумно взлетали и погружались в воду с регулярностью маятника. Через милю-другую скорость вдруг резко упала, и нос лодки повернулся к берегу. Прямо перед собой девушка увидела небольшую протоку, и тотчас лодка скользнула в ее медлительные воды.

Над узким извилистым руслом нависали огромные деревья, сплошной кустарник полностью скрывал землю, повсюду в застывшем воздухе неподвижно свисали лианы, почти касаясь поверхности воды. Экзотические цветы расцвечивали зелень яркими красками.

Перед взором девушки открылось царство красоты, и все же над всем этим витал, словно вредные испарения, неуловимый дух тайны и смерти. Картина напомнила девушке прекрасное женское лицо, таившее под личиной красоты злобную душу.

Тяжелый воздух, тишина, запах гнили угнетали пленницу.

Прямо по курсу с корявой коряги в воду скользнуло длинное гибкое тело, как оказалось, — крокодил. И тут она увидела, что река буквально кишит этими омерзительными рептилиями. Их присутствие лишь усилило отчаяние, которое и без того терзало душу девушки.

Она попыталась встряхнуться, заставляя себя думать о слабой надежде на спасение, за которую она цеплялась с тех пор, как ее в спешке вывезли из деревни. К счастью, она не знала ни о конечной цели маршрута, ни что единственный путь туда — кишащая крокодилами протока. Иной дороги к тщательно запрятанному храму бога Леопарда просто не существовало. Ни единого подхода, кроме этой зловонной речушки, да и о ней не знал ни один человек, не относящийся к людям-леопардам.

Через пару миль на правом берегу возникло большое крытое соломой сооружение. Необычные размеры здания — а за последние месяцы ей доводилось видеть исключительно туземные хижины — повергли девушку в изумление. Постройка имела в длину футов двести, в ширину — пятьдесят и примерно столько же в высоту.

Здание тянулось параллельно речке, главный вход находился внизу по течению. Фасад постройки и обращенная к воде стена имели широкую галерею.

Строение стояло на сваях, поднятое над землей футов на десять.

То был храм бога Леопарда, верховной жрицей которого девушке выпало стать, о чем она и не догадывалась.

Когда лодка подошла к зданию, оттуда вышло несколько человек. Лулими поднялся с настила, где просидел всю дорогу, и что-то крикнул людям, стоявшим на галерее храма. На его пароль ответил один из стражей, и лодка причалила к берегу.

Лулими повел девушку по ступеням храма к главному входу, украшенному причудливыми резными узорами. Тут их окружили любопытствующие жрецы. Войдя в здание, девушка оказалась в большом зале.

Колонны, подпирающие стропила, были увешаны жуткими масками вперемешку со щитами, копьями, клинками и человеческими черепами. На полу стояли топорно вырезанные из дерева истуканы. В основном они изображали человека с головой животного, но какого именно, она не могла представить, настолько грубым было исполнение.

В дальнем конце помещения, куда ее повели, виднелось возвышение, оказавшееся широкой глиняной платформой, на которой имелась еще одна, поменьше, футов пять в ширину и десять в длину. Все это сооружение устилали звериные шкуры. Над помостом возвышался массивный столб, с человеческим черепом на верху.

Девушка машинально запомнила увиденные подробности, еще не зная о том, что в скором времени все это ей пригодится.

Когда Лулими подвел пленницу к возвышению, из находящегося за ним проема в стене вышел дряхлый старик и направился к ним. Он оказался невероятно отталкивающего вида, и его уродливость усугублялась злобной гримасой, с которой он встретил девушку.

Переведя взгляд на Лулими, старик несколько подобрел лицом, и в его выцветших от старости глазах появился слабый луч узнавания.

— Это ты? — прошамкал он. — А белая женщина здесь зачем? Кого ты привел? Будущую жертву?

— Сейчас расскажу, Имигег, — шепотом сказал Лулими. — А ты постарайся вспомнить свое предсказание.

— Какое еще предсказание? — проворчал верховный жрец.

По преклонности лет у него случались провалы в памяти, но признаваться в этом Имигег не хотел.

— Когда-то давным-давно ты предрек, что настанет такой день, когда на великий престол храма с тобой и богом Леопардом взойдет верховной жрицей женщина с белой кожей. Твое пророчество свершилось. Вот она, белая жрица, и ее привел я, Лулими, как ты и предсказывал.

Имигег напряг память, но ничего подобного вспомнить не смог, и не мудрено, ибо такого предсказания попросту не делал. Лулими, эта продувная бестия, ловко воспользовался тем, что старый верховный жрец становится день ото дня все забывчивей и воспринимает это настолько болезненно, что готов подтвердить любое высказывание, какое только ему ни припишут.

Белая жрица требовалась Лулими по соображениям личного свойства. Но каким образом он собирался извлечь из этого выгоду — не совсем понятно, впрочем, возможно ли постичь ход мыслей жреца нам, простым людям? Его доводы поймет разве что пройдоха-киношник из Голливуда. Как бы то ни было, Лулими знал, что делает, и действовал наверняка.

Имигег клюнул. Старик заглотнул не только наживку, но и крючок, леску и даже грузило.

— Имигег разговаривает с духами и демонами, — объявил он, пыжась от важности. — Они говорят ему все. Женщину сделают верховной жрицей, как только мы добудем достаточно мяса для бога Леопарда и жрецов.

— То есть очень скоро, — уточнил Лулими.

— С чего ты взял? — спросил Имигег.

— Я имел беседу с моим мушимо, и он сказал, что воины из деревни Гато-Мгунгу вышли в поход и вернутся с пищей, которой на всех хватит.

— Прекрасно! — моментально подхватил Имигег. — Вчера именно это я и предсказал младшим жрецам.

— Итак, нынче же вечером… — сказал Лулими. — Пора тебе распорядиться, чтобы белую женщину подготовили, ведь ты сам только что это сказал.

Поддавшись внушению, Имигег хлопнул в ладони, и на его призыв явилось несколько младших жрецов.

— Отведи белую женщину к жрицам, — приказал он одному из них. — Мы произведем ее в верховные жрицы. Сообщи жрицам, пусть они подготовят ее. А также передай, что Имигег возлагает на них ответственность за ее безопасность.

Жрец провел девушку через ход за возвышением. Она оказалась в коридоре с помещениями по обе стороны. В одно из них жрец подтолкнул девушку и вошел следом. Пленница очутилась в просторной комнате, в которой увидела с дюжину почти обнаженных женщин, на которых были лишь узкие набедренные повязки.

Все они оказались молодыми, за исключением старой беззубой ведьмы, к которой и обратился жрец.

При первых же его словах женщины прекратили злобные выпады в адрес белой девушки.

— Я привел новую верховную жрицу бога Леопарда, — объявил он. — Имигег приказал, чтобы вы приготовили ее к церемонии, которая намечена на сегодняшний вечер. Если с ней что случится, отвечать будете вы, а уж гнев Имигега вам известен.

— Я сама ей займусь, — прошепелявила старуха. — Я прослужила в храме уже много дождей и пока еще не угодила в желудок бога Леопарда.

— Еще бы, такая старая и несъедобная, — хмыкнула одна из молодых.

— В отличие от тебя! — парировала старая карга. — Поэтому советую тебе поостеречься прогневить Имигега, да и меня, Мамгу. Ступай! — бросила она жрецу. — За белой женщиной приглядит старая Мамга!

Стоило жрецу шагнуть за порог, как белую девушку обступили со всех сторон. Женщины разглядывали ее с ненавистью, а те, что помоложе, принялись срывать с нее одежду. Девушку грубо пихали, однако не причиняли телесных повреждений, если не считать нескольких царапин, нанесенных длинными, похожими на когти ногтями.

Девушка не могла сообразить, зачем ее сюда привели. Действия женщин напоминали некий обряд. Поведение жриц не сулило ей добра, и девушка решила, что те намерены ее убить. Все эти лица со следами вырождения, остро отточенные желтые зубы, злые голоса и ненавидящие взгляды не оставляли и тени сомнения относительно намерений этих фурий. Она не знала, что им запретили трогать ее, и видела в них угрозу для жизни.

Вскоре с нее сорвали всю одежду, и она осталась в чем мать родила. Жрицы стали драться между собой за каждый кусок материи, и девушка получила передышку. Теперь она смогла наконец и осмотреться. Ее доставили в обычное жилище. Вдоль одной из стен были расстелены соломенные циновки. В углу находился глиняный очаг, над которым зияло отверстие дымохода. Впрочем, дым не успевал до него дойти, распространяясь по комнате едким чадящим облаком.

На очаге и рядом стояли горшки, на полу вдоль стен были расставлены глиняные блюда, деревянные сундуки, тростниковые корзины и мешки из звериных шкур. С вбитых в стены колышков причудливыми гирляндами свисали наряды и украшения: нитки бус, ожерелья из человеческих зубов и клыков леопарда, железные и медные браслеты, в том числе ножные, головные уборы из перьев, нагрудники из звериных шкур и из металлических дисков, масса всякой одежды, сшитой из пятнистой шкуры леопарда. Все в комнате свидетельствовало о первобытной дикости, что находило подтверждение и в необузданном поведении ее обитательниц.

Завершив баталию за последний лоскут из одежды девушки, жрицы вновь обратили внимание на новенькую.

Старая Мамга обратилась к ней с длинной речью, но Кали-бвана лишь качала головой, показывая, что не понимает ни слова. Затем по велению старухи жрицы вплотную занялись девушкой, причем без особой деликатности. Ее швырнули на грязную циновку, придвинули глиняное блюдо, и две молодухи принялись натирать девушку отвратительно пахнувшей мазью, изготовленной, скорее всего, из прогорклого масла. Мазь втирали до тех пор, пока тело девушки не стало мокрым.

Потом окатили какой-то зеленоватой жидкостью, отдававшей лавровым листом и жгучей, как огонь, и стали снова растирать, покуда жидкость не впиталась в кожу.

Когда пытка прекратилась, пленницу стали одевать. К этому времени Кали-бвана чувствовала себя больной и разбитой, а тут еще разгорелись споры, во что следует одеть верховную жрицу. Женщины то и дело убегали посоветоваться с Имигегом и приносили все новые одежды из других помещений храма. Наконец они с удовлетворением отступили, разглядывая творение своих рук. Кали-бвана, которой доводилось надевать самые немыслимые туалеты известнейших парижских модельеров, оказалась наряжена так, как никогда прежде.

Тонкую, изящную талию девушки охватывала набедренная повязка, сшитая из шкурок новорожденных детенышей леопарда. Через плечо была перекинута великолепная шкура ярко желтого цвета с блестящими черными пятнами, ниспадавшая изящными складками почти до колен. Пояс из леопардовых хвостов собирал это одеяние в мягкие складки вокруг бедер. На шее красовалось ожерелье из человеческих зубов, на запястьях и предплечьях — массивные браслеты, из которых по крайней мере два, как определила девушка, были выкованы из золота.

Такие же браслеты ей надели на щиколотки, затем добавили еще несколько ожерелий на шею. Головной убор состоял из меховой повязки, к которой крепился роскошный плюмаж, образуя венец вокруг головы.

В довершение ко всему к пальцам девушки, от чего ее охватил леденящий ужас, прикрепили длинные изогнутые когти из чистого золота, моментально напомнившие ей про ужасную смерть отважного негра, защищавшего ее до последнего вздоха.

Итак, Кали-бвана была готова к страшному ритуалу посвящения в верховные жрицы.

VIII. ИЗМЕНА РАСКРЫТА

Мушимо не спешил. Он наслаждался одиночеством, радуясь отсутствию шумных, хвастливых созданий, каковыми, почти без исключения, являются люди. Правда, дух Ниамвеги тоже любил похвастаться, но мушимо старался закрывать на это глаза. Иной раз мушимо журил его за человеческие повадки, и дух Ниамвеги замолкал, покуда хватало памяти, а память у него была очень короткая. И лишь когда в голосе мушимо появлялись строгие нотки, дух Ниамвеги затихал надолго, но такое случалось редко, только когда возникала особая потребность в тишине.

Мушимо и дух Ниамвеги покинули лагерь утенго на рассвете, однако время не имело значения для мушимо. Свою задачу — выследить деревню людей-леопардов и понаблюдать за ней — он выполнит, когда будет к этому готов.

Около полудня мушимо, наконец, добрался до деревни.

К тому времени воины уже отправились готовить засаду незваным гостям из племени утенго, но мушимо их не встретил, поскольку шел от лагеря окружным путем. Девушку тем временем уже отвели в храм, но это уже не касалось духа предка Орандо, раз уж он занимался судьбой черных, а не белых.

Представшая взору мушимо деревня, на которую он глядел сквозь листву дерева, почти не отличалась от мирного селения Тамбай, разве что частокол здесь был повыше и попрочнее. На главной улице не происходило ничего особенного, — в тени деревьев дремали притомившиеся мужчины, женщины же сновали туда-сюда, занятые повседневными хлопотами, которые скрашивались наиболее распространенным среди женского пола средством — сплетнями.

Сначала мушимо не заметил ничего особенного. Воинов, как он определил, было немного. Внезапное нападение воинов из племени утенго могло бы застать деревню врасплох. Вместе с тем он отметил, что ворота, ограждающие вход в деревню, прочны и высоки, а в тени частокола расположились охранники.

"А не лучше было бы напасть на деревню ночью, — подумал он, — когда пара ловких ребят незаметно перелезет через ограду и откроет ворота товарищам". Поразмыслив, он решил, что сделает это сам, без посторонней помощи.

Для мушимо не составило труда проникнуть в деревню незамеченным.

Вскоре внимание его привлекла группа людей, собравшихся перед небольшой хижиной, — рослый человек, в котором мушимо интуитивно узнал вождя, и его слушатели. Но отнюдь не вождь привлек внимание мушимо, а человек из толпы. Мушимо тотчас узнал его, и его серые глаза сощурились. Какое отношение имеет Лупингу к людям-леопардам?

Явно, что его не захватили в плен — беседа протекала весьма дружески.

Мушимо удвоил внимание. Вскоре Лупингу отделился от группы и направился к воротам. Стражники открыли их, Лупингу вышел и скрылся в лесу в направлении лагеря утенго. Мушимо лихорадочно соображал.

Что затевает Лупингу? Что он успел уже натворить?

Покинув бесшумно свой наблюдательный пункт, мушимо устремился вслед за Лупингу. Перелетая с ветки на ветку, он быстро нагнал бойко шагавшего по тропе воина, возвращающегося к соплеменникам, которых он предал, и не ведающего о присутствии Немезиды, реявшей над самой его головой.

Вдруг издалека до мушимо долетели звуки, которых уши Лупингу уловить не могли, и он определил, что по лесу в его сторону движется большая группа людей, а чуть погодя и то, что идут они быстрым шагом. И лишь когда они оказались совсем неподалеку, их услышал и Лупингу, который моментально свернул с тропы и схоронился тут же в кустах.

Мушимо выжидательно затаился в листве. Среди людских запахов он не уловил ни одного знакомого ему — то шли совершенно чужие. Обоняние подсказало мушимо, что это чернокожие воины, и, судя по запаху свежей крови, среди них имелись раненые. Очевидно, они вышли из битвы.

Когда наконец они появились в поле зрения, мушимо увидел, что это не утенго, как и говорило ему обоняние. Вероятнее всего, это были воины из селения людей-леопардов, и они возвращались домой. Теперь стало ясно, почему в деревне оказалось так мало воинов.

Но куда они отлучались? Не сражались ли они с отрядом Орандо?

Мушимо слез пониже и приблизительно подсчитал численность туземцев. Их оказалось около трех сотен, в то время как у Орандо насчитывалось не более сотни. И все же мушимо был уверен, что отряд Орандо не понес особых потерь, поскольку не увидел ни пленников, ни того, чтобы чужие воины несли тела убитых, своих или неприятеля, что они непременно сделали бы, если бы одержали победу.

Очевидно, с кем бы ни сражались эти люди, а скорее всего сражались они именно с воинами Орандо, их атака была отбита. Но что стало с самими утенго? В битве с противником, имевшим такое численное превосходство, они неминуемо должны были понести огромные потери. Мушимо решил немедленно разыскать утенго и выяснить, как обстоит дело.

Вместе с тем не следовало упускать из виду Лупингу, который спрятался возле тропы.

Когда люди-леопарды прошли, Лупингу выбрался из укрытия и возобновил путь, преследуемый невидимыми мушимо и духом Ниамвеги.

Выйдя к месту стоянки утенго, они обнаружили лишь мрачные следы недавней битвы. Сами же утенго исчезли. Лупингу огляделся по сторонам, сияя от радости.

Его старания не пропали даром, — людям-леопардам удалось-таки прогнать утенго, хотя от него, как и от мушимо, не укрылось, что победа людей-леопардов далеко не блестящая.

Лупингу на миг заколебался, выбирая, как ему поступить — то ли присоединиться к утенго, то ли вернуться в деревню и принять участие в празднестве, посвященном введению в храм белой жрицы. Поразмыслив, он решил, что безопаснее всего будет примкнуть к утенго, не то его длительное отсутствие может вызвать у них подозрение. Лупингу не мог знать, что не он принимает решения, а сила куда более могущественная, сила, которая не спускает с него глаз и которой известны все его мысли, что сила эта готова пресечь любую попытку Лупингу вернуться в деревню Гато-Мгунгу и доставить его любой ценой в новый лагерь Орандо.

Лупингу неспешно следовал по хорошо заметным следам ретировавшихся утенго, пока через две мили его не остановил часовой, в котором он тотчас признал брата девушки, влюбленной в Ниамвеги. Узнав Лупингу, часовой пропустил его, и тот оказался среди воинов, которые, еще не остыв после сражения, схватились за копья по первому знаку караульного.

На земле тут и там валялись стонущие раненые, а в дальнем конце лагеря лежало десять трупов, для захоронения которых погребальная команда копала поблизости неглубокую яму.

Пока Лупингу разыскивал Орандо, на него обрушился град вопросов, сопровождаемых злобными, подозрительными взглядами, и Лупингу осознал, что его участь будет зависеть от того, насколько убедительным окажется его рассказ.

Орандо приветствовал его вопросительной улыбкой.

— Где ты шлялся, Лупингу, пока мы сражались? — спросил он.

— Я тоже сражался, — бойко ответил Лупингу.

— Что-то я тебя не видел, — усомнился Орандо. — Во всяком случае с нами тебя не было. Тебя еще утром хватились. Где ты был? Смотри, не советую врать.

— Я скажу правду, — заверил Лупингу. — Вчера ночью я сказал себе: "Орандо не уважает Лупингу за то, что он высказывался против войны с людьми-леопардами. Здесь много таких, кто презирает Лупингу. Пора доказать, что Лупингу не трус. Нужно что-то предпринять, чтобы спасти людей от неприятеля!"

Еще затемно вышел я из лагеря, желая отыскать деревню людей-леопардов, понаблюдать за ними и добыть для Орандо ценные сведения. Увы, деревни я не нашел, так как сбился с пути. Пока искал дорогу, натолкнулся на большой отряд воинов. Но я не побежал, а схватился с ними и уложил троих. Меня окружили и взяли в плен. Так я оказался в руках людей-леопардов. Потом они напали на вас. Самой битвы я не видел, — меня держали в отдалении, а немного погодя люди-леопарды обратились в бегство, и я понял, что утенго победили. В общей панике мне удалось бежать. Когда люди-леопарды убрались, я тут же вернулся в лагерь Орандо.

Сын вождя Лобонго, будучи человеком неглупым, не поверил рассказу Лупингу, но не мог и представить себе, как все обстояло в действительности. Исчезновение Лупингу он объяснял обычным проявлением трусости перед лицом надвигающейся битвы, не более того. За свой проступок он будет наказан презрением воинов, а позже, когда вернется домой, насмешками женщин из Киббу.

Орандо пожал плечами. Голову его занимали дела куда поважнее.

— Если хочешь завоевать уважение воинов, — посоветовал он, — оставайся и сражайся с ними бок о бок.

И Орандо ушел.

Неожиданно с дерева в самый центр лагеря, как гром среди ясного неба, свалился мушимо с духом Ниамвеги. Ошеломленные утенго, чьи нервы и без того были издерганы, загородились копьями, готовые вступить в бой либо отступить, в зависимости от того, какой пример подаст их предводитель. Но как только они узнали прибывших, их страхи улеглись, а уверенности прибавилось, ибо присутствие благосклонных духов приободрило наполовину разбитых воинов, опасающихся возвращения противника.

— У вас был бой, — сказал мушимо, обращаясь к Орандо. — Я видел отступавших людей-леопардов. Но и вы тоже отступили, будто и не побеждали. Не понимаю.

— Они напали на лагерь, застав нас врасплох, — объяснил Орандо. — В самом начале мы понесли большие потери, но не дрогнули. Утенго храбро сражались, вывели из строя много вражеских воинов, и люди-леопарды отступили, потому что мы оказались отважней, чем они. Мы не стали их догонять, ведь их было намного больше нас. После боя мои воины забоялись, что люди-леопарды вернутся с подкреплением. Утенго не хотели больше сражаться. Они говорили, что одержали победу и что теперь Ниамвеги полностью отомщен, а значит, пора возвращаться домой. Мы повернули назад, а теперь вот устроили стоянку. Здесь мы похоронили своих убитых. А что будем делать завтра, я не знаю, пусть решают боги. Однако меня интересует, откуда людям-леопардам стало про нас известно. Они кричали, что бог людей-леопардов послал их в наш лагерь добыть много мяса для большого праздника. Грозили, что нынче вечером нас всех съедят. Это устрашило утенго, и они захотели вернуться домой.

— Хочешь знать, кто сообщил людям-леопардам о вашем наступлении и о расположении лагеря? — спросил мушимо.

У Лупингу испуганно забегали глаза, и он бочком стал отходить к джунглям.

— Не упустите Лупингу, — предостерег мушимо, — а не то он опять отправится "наблюдать за людьми-леопардами".

Едва мушимо закончил, как Лупингу бросился наутек, но тут дюжина воинов перерезала ему путь, и отбивающийся Лупингу был моментально доставлен обратно.

— И не бог вовсе предупредил людей-леопардов о наступлении утенго, — продолжал мушимо. — Я притаился на дереве и видел того, кто сообщил про вас вождю. Они разговаривали, как приятели, потому что они оба — люди-леопарды. Когда же человек этот покинул деревню, я последовал за ним. Я видел, как он спрятался от отступавших людей-леопардов. Я шел за ним до самого лагеря утенго и слышал его лживые слова. Это говорю я, мушимо.

Слушатели взорвались возмущенными криками. Воины набросились на Лупингу и повалили на землю.

Его тут же и прикончили бы, если бы не вмешательство мушимо, который сгреб негодяя с земли и прикрыл своим телом. В тот же миг дух Ниамвеги с истошными воплями взлетел на дерево, где заметался вверх-вниз, вне себя от негодования, хотя и не знал, в чем дело.

— Не троньте его! — строго приказал мушимо. — Оставьте его мне.

— Смерть предателю! — крикнул один из воинов.

— Оставьте его мне, — повторил мушимо.

— Будет так, как сказал мушимо, — вынес окончательное решение Орандо.

Разгневанным воинам пришлось отказаться от намерения расправиться с мерзавцем.

— Принесите веревку, — приказал мушимо, — и свяжите его по рукам и ногам.

Команда мушимо была выполнена в считанные секунды, и воины выстроились полукругом, готовые лицезреть казнь предателя, которая сулила оказаться особенно изощренной.

Однако чернокожих постигло горькое разочарование. Вместо того, чтобы расправиться с предателем, мушимо взвалил Лупингу на свое могучее плечо, разбежался, ловко запрыгнул на нижнюю ветвь дерева и скрылся в листве, растворившись в сгущавшихся сумерках.

IX. БОГ ЛЕОПАРД

Наступил вечер. Проглядывавшее сквозь верхушки деревьев солнце плавно клонилось к закату. Его прощальные лучи превратили темные воды широкой реки в поток расплавленного золота.

Из леса на окраину обширного поля маниоки вышел белый человек, одетый в лохмотья. По ту сторону поля виднелась обнесенная частоколом деревня. Белый и два его чернокожих спутника остановились.

— Бвана, дальше нельзя, — предостерег негр. — Там деревня людей-леопардов.

— Это деревня Гато-Мгунгу, — возразил белый. — Когда-то я с ним торговал.

— Тогда ты заявлялся с большой свитой и с ружьями, и Гато-Мгунгу был действительно торговцем. Сегодня с тобой только двое, а Гато-Мгунгу уже давно как человек-леопард!

— Вздор! — воскликнул Старик. — Он не осмелится тронуть белого.

— Ты их не знаешь, — упорствовал негр. — Они готовы убить родную мать, чтобы только добыть мясо.

— Все виденные нами следы указывают на то, что девушку доставили сюда, — настойчиво сказал Старик. — Леопарды они или нет, но я иду в деревню!

— Я не хочу умирать, — возразил негр.

— Я тоже, — подхватил второй.

— Тогда ждите меня утром в лесу до тех пор, пока тень от леса не покинет частокол. Если к тому времени не вернусь, ступайте обратно в лагерь и скажите молодому бване, что меня нет в живых.

Негры закачали головами.

— Не ходи, бвана. Белая женщина тебе не жена, не мать и не сестра. С какой стати тебе погибать ради кого-то, кто никем тебе не приходится?

Старик мотнул головой.

— Вам этого не понять.

Белый поймал себя на том, что и сам он вряд ли понимает. Ему смутно представлялось, что им движет некая сила, не подвластная рассудку, за которой стояло нечто, присущее ему изначально, нечто, идущее от несчетных поколений его предков. Силой этой являлось чувство долга. А были ли другие движущие силы, более могучие, он сказать не мог.

Нет, пожалуй, не было. Были, правда, силы послабее, такие как гнев и жажда мести. Но после двух дней поисков эти чувства настолько поостыли, что ради их удовлетворения он не стал бы рисковать жизнью.

Он не ведал, что в действительности им управляло куда более сильное побуждение, хотя и не столь явное.

— Может, вернусь уже через несколько минут, — произнес он, — а если нет, то встретимся утром. Старик пожал на прощанье неграм руки.

— Желаю удачи, бвана.

— Да хранят тебя добрые духи, бвана! Белый решительно зашагал по тропе, огибавшей поле маниоки, направляясь к воротам, из-за которых за ним наблюдала пара злобных глаз. Спутники Старика проводили его печальными взглядами.

К Гато-Мгунгу примчался вестовой.

— Явился какой-то белый, — выпалил он. — Один.

— Впустить и привести ко мне, — распорядился вождь.

Когда Старик очутился перед воротами, одна створка качнулась и отворилась. В проеме выросло несколько воинов, встретивших прибывшего с равнодушным видом. В их облике не ощущалось вражды, как, впрочем, и дружелюбия, скорее они держались с пренебрежением. Старик сделал жест мира, который был проигнорирован стражей, но это не смутило белого. Его интересовало не их отношение, а отношение вождя Гато-Мгунгу.

Как примет его вождь, так примут и все остальные.

— Я пришел повидаться с моим другом Гато-Мгунгу, — объявил Старик.

— Он ждет тебя, — ответил воин, проинформировавший вождя о появлении белого. — Я провожу.

Проходя по деревне, Старик обратил внимание на множество воинов, среди которых встречались раненые, и понял, что они побывали в сражении. Хорошо бы они одержали победу, тогда и Гато-Мгунгу будет с ним подобрее. Следуя за часовым к хижине вождя, Старик всю дорогу ощущал на себе хмурые, неприветливые взгляды деревенских жителей. В общем, атмосфера в деревне была гнетущая, но даже если и так, отступать было поздно.

Гато-Мгунгу, восседавший на стуле перед хижиной в окружении толпы вассалов, встретил белого небрежным кивком. Ни ответной улыбки, ни радушного слова в ответ на дружеское приветствие Старика не последовало. Ситуация складывалась явно не в пользу гостя.

— Чего тебе? — спросил Гато-Мгунгу. Улыбка сползла с лица белого. Он почувствовал, что настал момент брать быка за рога.

— Я пришел за белой девушкой, — сказал он твердо. У Гато-Мгунгу забегали глаза.

— За какой девушкой?

— Не юли, — оборвал его Старик. — Она здесь. Я два дня иду по следу. Ее похитили из моего лагеря. Верни девушку, и я уйду к своим, которые дожидаются меня в лесу.

— Нет здесь никакой белой девушки, — прорычал Гато-Мгунгу. — И вообще белые мне не указ. Я сам вождь! И приказы здесь отдаю я!

— И все-таки ты подчинишься, — ответил белый, — или я сделаю так, что твою деревню просто сотрут с лица земли.

Гато-Мгунгу скривился в усмешке.

— Да я ж тебя знаю, белый. С тобой еще один белый и полдюжины негров. Ружей у тебя раз два и обчелся. Ты голодранец. Воруешь слоновую кость. Тебе нельзя соваться туда, где есть белые правители. Они упекут тебя за решетку. Хотел взять меня на испуг, но Гато-Мгунгу тебе не по зубам. Отныне ты мой пленник.

— Тоже мне, напугал, — насмешливо протянул Старик. — И что ты со мной сделаешь?

— Убью! — ответил Гато-Мгунгу. Белый рассмеялся.

— Ну нет! Поостережешься. Власти спалят твою деревню, а самого тебя повесят, когда прознают.

— Никто ничего не узнает, — хихикнул вождь. — Убрать его. И глядите, чтобы не сбежал.

Старик быстрым взглядом обвел злобные лица подступивших туземцев и среди них узнал Боболо, вождя, с которым его связывали дружеские отношения.

В белого вцепились двое и потащили прочь.

— Стойте! — крикнул, вырываясь, Старик. — Дайте поговорить с Боболо. Может, хоть у него хватит ума, чтобы прекратить этот маразм.

— Убрать! — гаркнул Гато-Мгунгу.

Воины подхватили Старика и поволокли прочь, между тем как Боболо и пальцем не шевельнул, чтобы заступиться за него. У белого отобрали оружие, а затем его швырнули в убогую, неописуемо грязную хижину, где накрепко связали и оставили под присмотром часового, который устроился на земле снаружи. При обыске однако стражники проглядели перочинный нож, хранившийся у белого в кармане.

Несладко пришлось Старику.

Веревки больно врезались в тело. Грязный пол хижины, жесткий и неровный, буквально кишел насекомыми-паразитами, и к тому же источал жуткое зловоние. Физические муки дополнялись сознанием собственного бессилия. Старик уже засомневался в разумности своего донкихотства и ругал себя за то, что не послушался чернокожих спутников.

Но затем думы о девушке и ее бедственном положении, если она еще жива, укрепили его в мысли, что, пусть даже он ничего не сумеет сделать, иначе он просто поступить не мог.

Перед ним отчетливо вставал образ девушки, какой он видел ее в последний раз — лицо, фигура, от которых захватывало дух, и Старик вдруг понял, что если предоставится случай бежать, он согласится и на большие опасности, лишь бы только спасти ее.

Старик продолжал размышлять о девушке, когда услыхал, как к часовому кто-то обратился, и секундой позже в хижине выросла человеческая фигура. В ночном мраке, который смягчался лишь кострами, рассеянными по деревне, да факелами перед хижиной вождя, лицо посетителя оставалось неразличимым. Старик было решил, что явился палач, чтобы нанести смертельный удар, однако с первых же слов узнал в явившемся Боболо.

— Может, смогу тебе помочь, — сказал визитер. — Хочешь отсюда выбраться?

— Спрашиваешь! Не иначе как старый Мгунгу спятил, чем еще объяснить его дурацкую выходку?

— Он ненавидит белых, а я им друг. Я тебе помогу.

— Спасибо, Боболо! — воскликнул Старик. — Ты не пожалеешь.

— Даром такие дела не делаются, — намекнул Боболо.

— Назови свою цену.

— Это не моя цена, а то, что я должен буду передать другим, — поспешил заверить негр.

— Ладно. Сколько?

— Десять бивней. Белый присвистнул.

— Может, еще и паровую яхту и «Роллс-Ройс» впридачу?

— Не откажусь, — согласился Боболо, хотя и не знал, о чем идет речь.

— Ну так тебе их не видать, как и бивней, — дороговато.

Боболо пожал плечами.

— Тебе лучше знать, сколько стоит твоя жизнь, белый.

Он поднялся и направился к выходу.

— Постой! — остановил его Старик. — Ты же понимаешь, как трудно стало со слоновой костью.

— Мне следовало бы запросить не десять, а сто бивней, но ты мой друг, и потому я говорю — десять.

— Вызволи меня отсюда, и ты получишь свои бивни, как только добуду их.

Боболо покачал головой.

— Сначала бивни. Пошли весточку своему другу, чтобы он прислал бивни, и тогда будешь на свободе.

— Но как с ним связаться? Здесь у меня нет своих.

— Я пошлю гонца.

— Ладно, старый пройдоха, — согласился Старик. — Развяжи мне руки, и я черкну записку.

— Э, нет. Почем я знаю, что ты накарябаешь на своей бумажке? Может, такое, от чего Боболо станет худо.

"Ты чертовски прозорлив, — подумал Старик. — Если бы я смог достать из кармана записную книжку и карандаш, Малыш получил бы такую писульку, по которой тебя засадили бы в тюрьму, а Гато-Мгунгу вздернули бы на базарной площади.

Вслух же он произнес:

— Как мой человек узнает, что послание от меня?

— Пошли с гонцом что-нибудь из личных вещей. Например, кольцо.

— Почем мне знать, что ты пошлешь верную весть?

А может, ты потребуешь сто бивней?

— Я же друг, а потом я честный человек. Ну а кроме того у тебя нет выхода. Так даешь кольцо или нет?

— Уговорил. Забирай.

Негр подошел, нагнулся и стянул с пальца кольцо.

— Как только прибудет слоновая кость, ты свободен, — пообещал Боболо и вышел из хижины.

"Старый мошенник гроша ломаного не стоит, но утопающий хватается и за соломинку", — подумал белый.

Боболо рассмотрел кольцо при свете костра и усмехнулся.

— Умный я, ничего не скажешь, — пробормотал он. — У меня будет и кольцо, и слоновая кость.

Что же до освобождения Старика, то это не было в его власти, к тому же он вообще не имел подобного намерения. Сияя от самодовольства, Боболо подсел к вождям, совещавшимся с Гато-Мгунгу. Те, между прочим, обсуждали, как ликвидировать белого пленника. Кое-кто предложил убить его в деревне, чтобы не делиться его мясом с богом Леопардом и жрецами из храма, другие требовали, чтобы пленника доставили к верховному жрецу в качестве мяса для праздничного стола в честь новой верховой жрицы. Разгорелись споры, обычные для подобных совещаний, которые так ни к чему и не привели.

Как белые, так и черные любят слушать свои собственные речи.

Гато-Мгунгу дошел до середины описания геройств, совершенных им в битве двадцать лет тому назад, как вдруг неожиданное вмешательство вынудило его замолчать. Наверху зашумела листва, оттуда вниз в центр круга рухнул тяжелый предмет, и все как один повскакали на ноги, застыв в оцепенении. На лицах собравшихся перемежались выражения удивления и испуга. Устремив взоры наверх и ничего там не обнаружив, они глянули вниз, на упавший предмет, который оказался трупом человека. Руки и ноги мертвеца были связаны, а горло перерезано от уха до уха.

— Это Лупингу из утенго, — шепотом произнес Гато-Мгунгу. — Он принес мне весть о приходе сына Лобонго с воинами.

— Дурной знак, — шепнул кто-то.

— Они покарали изменника, — сказал другой.

— Но кто втащил его на дерево и сбросил вниз? — спросил Боболо.

— Лупингу упомянул о человеке, который утверждает, что он мушимо Орандо, — проговорил Гато-Мгунгу. — Это белый великан, оказавшийся посильнее Собито, колдуна из Тамбая.

— Мы слыхали о нем, — воскликнул один из вождей.

— Лупингу рассказал еще кое о ком, — продолжал Гато-Мгунгу. — О духе Ниамвеги из деревни Тамбай, которого убили дети бога Леопарда. Он принял обличье обезьянки.

— Наверняка именно мушимо принес сюда Лупингу, — высказался Боболо. — Это предупреждение. Давайте доставим белого к верховному жрецу, чтобы тот поступил с ним, как сочтет нужным. Если убьет, отвечать не нам.

— Мудрые слова! — похвалил один из должников Боболо.

— Уже темно, — напомнил чей-то голос. — Может, подождем до утра?

— Сейчас самое время, — рассудил Гато-Мгунгу. — Поскольку сам мушимо белый и недоволен тем, что мы держим в плену белого человека, он будет слоняться здесь до тех пор, пока пленник у нас. Мы же передадим пленника в храм. Верховный жрец и бог Леопард посильнее любого мушимо!

Притаившись в листве деревьев, мушимо вел наблюдение за деревней. Дух Ниамвеги, утомленный от глазения на черных и возмущенный ночным бдением, уснул на руках своего друга. Негры по приказу своих вождей вооружались и строились. Из хижины приволокли белого пленника, сняли с него путы и под стражей, пинками погнали к воротам, через которые воины стали спускаться к реке. Там они разместились примерно в тридцати лодках, вмещавших по десять человек, так что в отряде оказалось около трехсот воинов бога Леопарда, и лишь несколько вооруженных людей остались охранять деревню. Большие боевые лодки, бравшие на борт до пятидесяти человек, остались лежать кверху днищем невостребованными.

Когда отплыла последняя лодка, забитая раскрашенными дикарями, мушимо с духом Ниамвеги спрыгнул с дерева и двинулся вдоль берега по хорошо протоптанной тропе, держа лодки в пределах слышимости.

Дух Ниамвеги, которого разбудило огромное множество ненавистных гомангани, не поддающихся исчислению, не на шутку встревожился.

— Давай вернемся! — захныкал он. — Зачем нам эти гомангани, которые убьют нас, если схватят, в то время как мы могли бы спать преспокойно на чудесном большом дереве вдали отсюда.

— Это враги Орандо, — объяснил мушимо. — Мы идем за ними, чтобы выяснить, куда и зачем они отправились.

— Мне нет дела до того, куда и зачем они отправились, — заскулил дух Ниамвеги. — Я спать хочу. Если мы пойдем дальше, нас подстережет Шита, Сабор или Нума, а если не они, то гомангани. Ну, пожалуйста, давай вернемся.

— Нет, — ответил белый гигант. — Я мушимо, а мушимо положено все знать. Поэтому ночью и днем я должен следовать за врагами Орандо. Если не хочешь идти, забирайся на дерево и спи.

Дух Ниамвеги страшился сопровождать мушимо, но еще больше боялся остаться один в незнакомом лесу, поэтому на эту тему больше не заговаривал, а мушимо продолжал путь по темной тропе вдоль таинственной мрачной реки.

Так они прошли мили две, как вдруг мушимо забеспокоился, увидев, что лодки остановились, а в следующую минуту он вышел на берег протоки. В нее осторожно входили лодки. Ведя им счет, он подождал, пока последняя не вошла в медлительное течение и не исчезла под нависшей зеленью. Потом, не обнаружив тропы, перешел на верхний ярус деревьев и двинулся вслед за лодками, ориентируясь на плеск весел.

Случилось так, что Старик оказался в лодке, которой командовал Боболо, и, воспользовавшись ситуацией, спросил вождя, куда его везут и зачем. Однако Боболо шепотом велел ему молчать, чтобы никто не догадался про их знакомство.

— Там, куда тебя везут, ты будешь в безопасности. Врагам тебя не отыскать.

Больше Боболо ничего не захотел сказать.

— Друзьям тоже, — уточнил Старик, на что Боболо промолчал.

Внизу, под деревьями, которые не пропускали ни малейшего луча света, реку, словно саваном окутал кромешный мрак. Старик не мог разглядеть ни своего ближайшего соседа, ни собственной руки, поднесенной к самому лицу. Теперь гребцы вели лодку по узкой извилистой речушке, и Старику казалось едва ли не чудом что они продолжают уверенно и твердо двигаться к своей цели. Он спрашивал себя, что это может быть за цель. Вокруг все казалось таинственным и жутким, уже сама река была загадочной.

Непривычная молчаливость воинов лишь усиливала впечатление нереальности всего происходящего. Старику даже стало казаться, будто он находится среди душ умерших, плывущих по реке смерти, будто триста черных как смоль Харонов провожают его в ад. Мысль эта угнетала его. Старик постарался прогнать ее прочь, но не сумел найти иной, более приятной для размышления. Он чувствовал, что удача навсегда отвернулась от него, чего раньше никогда не бывало.

"Остается утешаться тем, — подумал Старик, — что хуже быть не может".

Его постоянно преследовала тревожная мысль об участи девушки. Несмотря на то, что находясь в плену, он так ни разу ее и не увидел, Старик понимал, что это еще ничего не доказывает. И хотя его предположение строилось больше на интуиции, чем на здравом смысле, оно переросло в уверенность. Старик не сомневался в том, что девушку доставили в деревню незадолго до его прихода.

Он постарался логически предположить, что задумали относительно девушки дикари. Вряд ли ее просто убили. Хоть он и знал, что имеет дело с каннибалами, он понимал, что убийство, если оное вообще замышлялось, было бы оформлено как эффектная церемония и сопровождалось бы танцами и оргией. Пока же такого празднества как будто не предвиделось, и Старик предположил, что незадолго до него девушку вывезли из деревни этой таинственной рекой мрака.

Старику хотелось надеяться, что догадка его оправдается, и не только из-за возможности спасти девушку от грозящей ей опасности, если это вообще удастся сделать, а из-за того, что сможет еще раз увидеть ее и прикоснуться рукой.

Разлука лишь усилила страстное желание. Одно воспоминание о красоте девушки доводило до лихорадочного исступления.

Обуреваемый сложными, противоречивыми переживаниями, Старик заметил впереди, на правом берегу реки, свет. Сперва он видел только огонь, но вскоре различил и человеческие фигуры, слабо освещенные его лучами, а позади — контуры большого здания.

Людей становилось все больше, а вместе с ними и огней. Старик увидел, что люди — прибывшие на лодках туземцы, обогнавшие лодку Боболо, а огни — факелы, принесенные людьми, выходящими из здания.

Вскоре лодка причалила, и Старика пинками вытолкали на берег. Среди воинов, прибывших по реке, расхаживали дикари в леопардовых шкурах, вышедшие из здания с факелами в руках.

Некоторые из них носили ужасающие маски.

Это были жрецы бога Леопарда.

Внезапно белого озарила догадка. Его доставили в тот самый таинственный храм людей-леопардов, о котором запуганные негры рассказывали невероятные, жуткие вещи, и который он считал скорее вымыслом, нежели реальностью. Однако реальность существования храма обрушилась на него с потрясающей очевидностью, когда, пройдя через главный вход, он оказался внутри здания.

Открывшееся ему варварское зрелище, освещенное множеством факелов, было из тех, что навсегда врезаются в память. В огромном зале толпились чернокожие воины из деревни Гато-Мгунгу. По приказу жрецов в масках, вынесших церемониальные одеяния, воины принялись разбирать кипы леопардовых шкур.

По мере того, как негры облачались в одежды своей варварской секты, картина постепенно менялась, пока белый не увидел вокруг себя сплошь желтые с черным шкуры леопардов, грозно изогнутые стальные когти и черные лица в боевой раскраске, частично скрытые уборами, изготовленными из голов леопардов.

Колеблющийся свет факелов играл на резных раскрашенных изваяниях, отражаясь от человеческих черепов, разнообразных щитов и диковинных масок, развешанных на высоких столбах, подпиравших кровлю. Ярче всего он освещал высокий помост в конце зала, где на возвышении стоял верховный жрец. Вокруг него толпились младшие жрецы, невзирая на то, что к массивному столбу рядом с верховным жрецом был прикован огромный леопард, который рычал и грозно скалился на обступивших помост людей. У леопарда была такая свирепая морда, что белый воспринял зверя как воплощение жестокой сущности культа, которую он олицетворял.

Взгляд Старика зашарил по залу в поисках девушки, но ее здесь не оказалось. При мысли, что ее где-то прячут в этом жутком месте, Старик содрогнулся. Если девушку привели сюда, то положение ее столь же безнадежно, как и его собственное. Доставив его в свой храм, позволив заглянуть в их святая святых, разрешив присутствовать на тайном сборище, люди-леопарды тем самым решили его судьбу, ибо свидетелей они в живых не оставляли. Теперь уже ничто не сможет спасти его, а все заверения и посулы Боболо были ложью.

Пройдя к помосту, Гато-Мгунгу, Боболо и другие вожди заняли места в первом ряду. Гато-Мгунгу переговорил с верховным жрецом, тот немедленно отдал приказ, и стража вытащила Старика вперед, по правую сторону от помоста. На белого уставились триста пар хищных глаз, горящих ненавистью, глаз беспощадных и голодных.

Верховный жрец обратился к рычащему, скалящемуся леопарду.

— Бог Леопард! — воскликнул он высоким пронзительным голосом. — Твои дети схватили врага твоего народа и привели сюда, в великий храм. Какова будет воля божественного Леопарда?

Воцарилась полная тишина. Все глаза были прикованы к верховному жрецу и леопарду. И тут произошло нечто такое, от чего у Старика по спине поползли мурашки, а на голове встали дыбом волосы. Из пасти хищника раздалась человеческая речь. Это казалось невероятным, но Старик слышал каждое слово собственными ушами.

— Повелеваю убить его, а его мясом накормить детей бога Леопарда!

Голос был низким, хриплым, с рычащими нотками.

— Но сперва приведите новую верховную жрицу, чтобы дети мои могли увидеть ту, которую мой брат приказал Лулими доставить из далекой страны!

Лулими, стоявший, как ему и полагалось по рангу, рядом с престолом верховного жреца, на глазах раздулся от гордости. Для него наступил момент долгожданного триумфа. Все взгляды присутствующих обратились к нему. Лулими припустил в диком танце, подпрыгнул высоко в воздух и издал протяжный крик, эхом отлетевший от балок потолочного перекрытия.

Меньшая братия остолбенела, — не скоро забудут они Лулими. Но тут их внимание переключилось с Лулими и обратилось к входу на помост. В проеме возникла девушка, весь наряд которой состоял из пары украшений. Она прошествовала на помост, следом за ней вышли остальные жрицы, одетые точно так же. Зал замер.

Старик попытался угадать, которая из них новая верховная жрица. Но они мало отличались друг от друга, разве только возрастом и степенью уродства. Их желтые зубы были подпилены для придания им остроконечной формы, носовые перегородки проколоты, а в отверстия вставлены палочки из слоновой кости, мочки ушей оттягивались до плеч тяжелыми украшениями из меди, железа и слоновой кости, лица, раскрашенные белым и голубым, напоминали жуткие маски. И вновь заговорил бог Леопард. — Введите верховную жрицу! — велел он. Взгляд Старика, как и всех остальных, обратился к проему за возвышением.

Из тьмы смежного помещения возникла неясная фигура, приблизившаяся к порогу, где ее озарило яркое пламя факелов.

У белого едва не вырвался крик ужаса и удивления. Там стояла та самая девушка, которую он мечтал отыскать.

X. ПОКА ЖРЕЦЫ СПЯТ

Когда старая ведьма, взявшая на себя опеку над девушкой, толкнула ее к выходу на помост, Кали-бвана замерла, похолодев от ужаса, при виде представшего ее взору зрелища.

Прямо перед ней в отвратительном одеянии стоял верховный жрец, рядом с ним на цепи бесновался леопард. Внизу колыхалось море свирепых раскрашенных лиц и причудливых масок.

От тяжелого резкого запаха человеческих тел девушке сделалось дурно, она слегка пошатнулась и закрыла глаза, чтобы ничего не видеть. Старуха сердито заворчала и пихнула девушку вперед.

В следующий миг ее схватил за руку верховный жрец Имигег и втащил на помост позади рычащего леопарда. Взревев, зверь бросился на девушку, но Имигег все рассчитал, и, остановленный цепью, хищник вздыбился в нескольких шагах от девушки, вспарывая воздух когтями.

Осознав весь драматизм положения, в котором оказалась девушка, Старик пришел в ужас. Охваченный ненавистью к неграм и страдая от собственного бессилия, он чуть не задохнулся. Он мучился от невозможности что-либо предпринять, между тем как вид девушки разжигал в нем пламя страсти. Вспоминая про то, как он дерзил и хамил ей, он едва не сгорал от стыда. И тут глаза девушки, устремленные в зал, встретились с его глазами.

Мгновение она равнодушно смотрела на него, а когда узнала, на лице ее отразилось удивление и недоверие. Девушка не сразу сообразила, что он тоже пленник. Его присутствие напомнило ей о грубости, с которой он обращался с ней при первой встрече.

Она восприняла его как еще одного врага, но сам факт, что он — белый, придал ей некоторую уверенность. Невозможно было представить, чтобы, при всех его пороках, он остался бы в стороне, позволив неграм держать в плену белую женщину и измываться над ней.

Но вскоре девушка сообразила, что он, как и она, всего лишь пленник, однако не отчаялась.

Она задавалась вопросом, что за странная прихоть судьбы свела их снова и в таком месте.

Она не ведала о том, что его схватили, когда он пытался помочь ей, такое не могло ей даже присниться. Знай она об этом и о двигавшем им чувстве, то для нее рассеялась бы даже та ничтожная уверенность, которую придавало ей его присутствие. Она же знала лишь то, что он человек ее расы, и его пребывание здесь внушало долю оптимизма.

Не один Старик, все присутствующие глядели, не отрываясь, на стройную, грациозную фигурку и прекрасное лицо новой верховной жрицы, глядели прищурясь, оценивающе. Среди них — Боболо, чьи налитые кровью, хищные глаза похотливо впились в белую девушку. Боболо жадно облизывал толстые губы. Свирепый вождь испытывал жажду, но жажду особого свойства.

Церемония посвящения верховной жрицы в сан продолжалась. Руководил действом Имигег, не замолкавший ни на минуту. Время от времени он обращался то к какому-нибудь младшему жрецу, то к жрице, а затем снова к богу Леопарду. Каждый раз, когда зверь отвечал, всех воинов охватывал священный трепет, за исключением Старика и белой девушки, которые быстро сообразили, что публику попросту дурачат.

За разыгрываемым варварским спектаклем наблюдал еще один зритель, примостившийся на краю балки. В первую минуту он тоже опешил, услышав говорящего леопарда, однако интуитивно заподозрил обман, хотя никогда не слыхал о чревовещателях.

Это был мушимо, рядом с которым, дрожа при виде такого скопища леопардов, примостился дух Ниамвеги.

— Мне страшно, — заныл он. — Нкима боится. Давай вернемся в страну Тарзана. Там Тарзан король, а здесь его никто не знает, и он не лучше какого-нибудь гомангани.

— Опять ты заладил про каких-то Нкиму и Тарзана, — недовольно сказал мушимо. — Не понимаю, о ком это ты. Я мушимо, ты дух Ниамвеги. Сколько раз я должен повторять?

— Тарзан — это ты, а Нкима — это я, — убеждала обезьянка. — Ты же тармангани.

— Я дух далекого предка Орандо, — возразил человек. — Разве не так сказал Орандо?

— Не знаю, — дух Ниамвеги устало вздохнул. — Я не понимаю языка гомангани. Знаю только то, что я — Нкима, и что Тарзан сильно изменился. С тех пор, как на него упало дерево, он стал совсем другим. А еще я знаю, что мне страшно. Не хочу здесь оставаться.

— Сейчас, — пообещал мушимо, внимательно разглядывая толпу.

Тут он увидел белых, девушку и мужчину, и сразу понял, что их ожидает, но это не вызвало у него ни сострадания, ни чувства кровной близости. Он был духом предка Орандо, чернокожего воина, сына чернокожего вождя, поэтому участь чужаков-тармангани ни в коей мере его не трогала.

Вдруг цепкий взгляд мушимо зажегся живейшим интересом. Под одной из устрашающих масок он приметил знакомые черты, но не удивился, так как с некоторых пор пристально изучал этого жреца. Мушимо чуть заметно улыбнулся.

— Идем, — шепнул он духу Ниамвеги и вылез на крышу храма.

Легкой кошачьей поступью мушимо уверенно побежал по коньку крыши, обезьянка помчалась за ним по пятам. Достигнув середины, он пружинисто перепрыгнул с покатой крыши на ближайшее дерево, и как только дух Ниамвеги оказался рядом, их тотчас поглотила кромешная тьма ночи.

Между тем на большом глиняном помосте храма жрецы разожгли костры, над которыми на примитивных треножниках развесили котлы, а младшие жрецы вынесли из дальнего помещения куски мяса, завернутые в банановые листья.

Жрицы стали закладывать мясо в котлы, жрецы тем временем принесли кувшины из выдолбленных тыкв, наполненные хмельным напитком, и пустили по кругу.

Утолив жажду, воины начали танцевать.

Нагнувшись вперед и отставив локти, они задвигались в медленном темпе, высоко поднимая ноги. В руках они держали щиты и копья, что было не так-то просто из-за длинных кривых когтей из стали, насаженных на пальцы. Из-за нехватки места в переполненном зале воины топтались не сходя с места, останавливаясь лишь за тем, чтобы как следует приложиться к проносимому мимо кувшину.

Танец сопровождался ритмичным пением, вначале тихим, затем все более и более громким, по мере убыстрения танца, и вскоре зал представлял собой толпу беснующихся, завывающих дикарей.

На помосте, доведенный до исступления всеобщим гвалтом, а также запахом кипящего в котлах мяса, бесновался на цепи бог Леопард. Перед разъяренным хищником, словно одержимый, отплясывал верховный жрец, вдохновленный содержимым кувшина. Он то наседал на хищника, то отскакивал в сторону, уворачиваясь от когтей взбешенного зверя.

Еле живая от страха и кошмарных предчувствий, Кали-бвана затаилась в дальнем конце помоста. Ее рассудок мутился от окружающего ада. Она видела, как принесли мясо, но не догадывалась о его происхождении до того момента, когда из банановых листьев выпала человеческая рука. Жуткий смысл увиденного парализовал девушку.

Белый пленник, бросавший на девушку частые взгляды, попытался с ней заговорить, но конвоир с размаху ударил его по губам, заставляя молчать.

По мере того, как выпивка и танцы оказывали все более дурманящее воздействие на дикарей, возрастал и страх белого за безопасность девушки. Пленник знал, что хмель и религиозный экстаз скоро лишат дикарей остатков их слабого разума, и он боялся даже подумать, что вскоре они способны будут учинить, коли уже сейчас вышли из-под контроля своих вождей. А то, что и вожди, и жрецы опьянели не меньше своих подданных встревожило Старика еще больше.

Боболо так же не спускал глаз с белой девушки. В его пьяном мозгу рождались коварные замыслы. Он понимал, в какой она опасности, и хотел сберечь ее для себя. Боболо неясно представлял себе, как осуществить задуманное, но идея всецело завладела им. Вскоре его глаза случайно приметили Старика, и Боболо напряг свой слабый умишко.

Белый хочет спасти женщину. Боболо знал и помнил это. А раз белый хочет спасти ее, то станет защищать ее.

Пойдем дальше. Белый стремится к побегу.

Что еще? Пленник считает Боболо своим другом.

Такие вот мысли неуклюже ворочались в его затуманенном мозгу.

Что ж, пока все складывается удачно. Белый поможет ему похитить верховную жрицу, но не раньше, чем буквально все упьются до такого состояния, что не смогут помешать Боболо осуществить его план или вспомнить что-либо впоследствии. Нужно выждать подходящий момент, незаметно вывести девушку из зала и спрятать ее где-нибудь в храме.

Среди пьяных, возбужденных воинов уже стали свободно расхаживать черные жрицы. Еще немного, и разгул достигнет апогея. Тогда уже никто не сможет спасти девушку, даже сам верховный жрец, который успел нализаться в стельку, как и все присутствующие.

Боболо подошел к Старику.

— Можете повеселиться с товарищами, — сказал он стражникам. — Я постерегу пленника.

Полупьяных воинов не пришлось долго уговаривать. Слова вождя было довольно, — оно освобождало от всякой ответственности. Охранники тотчас бросились наверстывать упущенное.

— Скорей! — заторопил Боболо, хватая Старика за руку. — Идем со мной.

Белый отпрянул.

— Куда?

— Я помогу тебе бежать, — шепнул Боболо.

— Без белой женщины — ни за что, — твердо сказал Старик.

Его ответ настолько совпал с планами Боболо, что тот пришел в восторг.

— Это я тоже устрою, но сперва нужно вывести тебя отсюда. Потом вернусь за ней. Двоих сразу взять не смогу. Это очень опасно. Имигег убил бы меня, если бы узнал об этом. Вы должны во всем слушаться только меня.

— С чего вдруг такая забота о нашем благополучии? — с недоверием спросил белый.

— Потому что вам обоим угрожает опасность, — ответил Боболо. — Люди перепились, верховный жрец тоже. Скоро не будет никого, кто смог бы защитить вас, и вы погибнете. Я твой друг. Вам повезло, что Боболо ваш друг и что он не пьян.

— "Что-то не похоже", — подумал Старик, когда они направились к выходу в конце зала. Негра шатало, как матроса на палубе.

Боболо привел Старика в какую-то комнату в другом конце храма.

— Жди тут, — сказал Боболо. — Я схожу за девушкой.

— Развяжи веревку, — потребовал белый. — Руки затекли.

Боболо на миг заколебался.

— Почему бы и нет? — сказал он. — Только не вздумай бежать, я сам увезу тебя отсюда. Кстати, в одиночку тебе не убежать. Храм стоит на острове и окружен рекой и болотами, кишащими крокодилами. Есть только одна дорога — река. Обычно здесь нет ни одной лодки, чтобы никто из жрецов не смог сбежать. Они тоже пленники. Подожди, пока я не заберу тебя отсюда.

— Конечно, подожду, а ты иди скорей за белой женщиной.

Боболо вернулся в главный зал, но на сей раз коридором, который выходил на второй ярус помоста.

Здесь он остановился и огляделся.

В зале началась дележка вареного мяса. Снова заходили вкруговую кувшины. На переднем крае помоста в беспамятстве валялся верховный жрец. Бог Леопард лежал на брюхе, урча над человеческой берцовой костью. Новоиспеченная верховная жрица стояла, вжавшись в стену, возле самого входа в шаге от Боболо. С испуганными глазами она повернулась к нему.

— Идем! — шепнул он и жестом предложил следовать за ним.

Девушка поняла только жест, но она видела, как только что этот человек увел ее товарища по несчастью. Неужели рок сжалился над ней и послал спасение в лице этого негра?

Она припомнила, что, разговаривая с белым, негр держался спокойно, без враждебности, и девушка последовала за Боболо в сумрачные покои, расположенные в глубине храма.

Она шла, замирая от страха, но только Боболо знал, насколько она права в своих опасениях. Близость девушки возбудила в нем желание, подогреваемое выпитым вином. В порыве страсти он решил затащить девушку в первую же попавшуюся комнату, но не успел он схватить ее, как за спиной раздался голос.

— Тебе удалось увести ее без особого труда. Боболо завертелся на месте.

— Я шел за тобой на тот случай, если понадобится помощь, — пояснил Старик.

Чернокожий вождь недовольно буркнул, однако поспешно овладел своими эмоциями.

На шум драки сбежится стража, а для Боболо это означало неминуемую смерть.

Вождь ничего не ответил, а провел белых в комнату, куда прежде доставил Старика.

— Ждите меня здесь. Если вас обнаружат, не выдавайте меня, — предупредил Боболо. — Иначе я не смогу вас спасти. Можете сказать, что испугались и решили спрятаться.

Боболо направился к выходу.

— Постой, — сказал Старик. — Предположим, что нам не удастся вызволить девушку, что с ней станет? Боболо усмехнулся.

— У нас никогда еще не было белой жрицы. Может, она предназначена для бога Леопарда, а, может, для верховного жреца. Кто знает.

И Боболо ушел.

— Для бога Леопарда или для верховного жреца, — повторила Кали-бвана, когда Старик перевел слова вождя. — Какой кошмар!

Девушка стояла так близко, что Старик, ощутивший тепло ее почти обнаженного тела, задрожал, а когда попытался заговорить, от волнения голос его сделался хриплым. Ему хотелось сжать ее в объятиях, покрыть поцелуями нежные теплые губы, однако он сдержался, сам не зная почему. Ведь они были наедине, вдали от всех, шум дикой оргии заглушил бы любой ее крик, она была целиком в его власти. И все же Старик не коснулся ее.

— Может, скоро нам удастся бежать, — сказал он. — Боболо обещал вывести нас отсюда.

— Вы его знаете? Доверяете? — спросила она.

— Мы знакомы около двух лет, — ответил он, — но я ему не доверяю. Никому не доверяю. Боболо делает это ради наживы. Старый жадный мерзавец.

— Что он просит?

— Бивни.

— Но у меня их нет.

— У меня тоже, — признался он. — Но я добуду.

— Я выплачу свою долю, — заявила она. — Деньги я оставила у агента железнодорожной компании.

— Давайте-ка не делить шкуру неубитого медведя. Неизвестно еще, как все обернется.

— Звучит не слишком обнадеживающе.

— Мы попали в страшную передрягу, — пояснил он, — и должны смотреть правде в лицо. Наша единственная надежда сейчас — Боболо. Он негодяй, человек-леопард и к тому же пьяница. Так что надежда, если она вообще есть, очень слабая.

Вернувшись в зал, Боболо, который успел слегка протрезветь, вдруг страшно испугался того, что натворил. Дабы поддержать слабеющую силу духа, он схватил большой кувшин и осушил до дна. Содержимое сосуда произвело магическое действие, и когда взгляд Боболо упал случайно на пьяную жрицу в углу, едва стоявшую на ногах, она показалась ему самой желанной. Час спустя Боболо спал мертвецким сном на полу посреди зала.

Действие туземного напитка проходит так же быстро, как наступает само опьянение, и уже через несколько часов воины стали приходить в себя. Страдая от жестокого похмелья, они потребовали еще вина, но оказалось, что не осталось ни капли спиртного и ни крошки еды.

Гато-Мгунгу не имел возможности приобщиться к цивилизации, он не бывал в Голливуде, но тем не менее знал, что нужно делать в таких случаях, ибо психология загулявшего человека везде одинакова, будь то Африка или Америка. Когда все выпито и съедено, время отправляться домой. Собрав вождей, Гато-Мгунгу поделился с ними этой мудрой мыслью, и те согласились, в том числе и Боболо. Он уже забыл некоторые события минувшей ночи, в частности, жрицу-гурию. Он помнил, что не успел сделать чего-то важного, но что именно, начисто забыл.

Боболо не оставалось ничего иного, как повести своих воинов к лодкам, следуя примеру других вождей.

И поплыл вниз по реке Боболо, один из многих терзаемых головной болью дикарей, заполнивших боевые пироги.

Те же, кто был пьян настолько, что не стоял на ногах, остались в храме. Для них оставили одну лодку. Воины спали на полу вповалку с младшими жрецами и жрицами. В углу помоста, скрючившись, храпел Имигег. Бог Леопард с набитым брюхом тоже спал.

Кали-бвана и Старик, томившиеся в темной комнате и с нетерпением ожидавшие возвращения Боболо, обратили внимание на то, что в главном зале стало тихо. Прошло еще какое-то время, и послышался шум засобиравшихся в дорогу воинов, затем топот покидавших храм людей. С берега реки донеслись команды и людские голоса, по которым пленники заключили, что негры спускают пироги. Затем все стихло.

— Судя по всему, Боболо явится один, — заметил Старик.

— Может, он уплыл и бросил нас, — предположила Кали-бвана.

Они подождали еще немного. Ни в храме, ни снаружи на площадке перед зданием не раздавалось ни звука. В святая святых бога Леопарда царила мертвая тишина. Старик беспокойно задвигался.

— Пойду взгляну, — сказал он. — Если Боболо уехал, это меняет дело.

Он направился к выходу.

— Я скоро, — шепнул он. — Не бойтесь. Оставшись одна, она стала думать о нем. Он как будто изменился со времени их первой встречи, стал заботливей, не грубит как раньше. И все же девушка не могла забыть о тех дерзостях, что он ей наговорил. При других обстоятельствах она бы никогда не смогла простить его. В глубине души по-прежнему относилась к нему с опаской и недоверием. Ей было неприятно думать, что если побег удастся, она будет ему обязана.

Такие мысли занимали девушку, между тем как Старик бесшумно пробирался по темному коридору к выходу на второй ярус помоста, ориентируясь на слабый луч света впереди.

Достигнув входа, он заглянул в опустевший зал. Догоревшие угли костров покрылись белой золой, из факелов горел лишь один. Его дымное пламя ровно пылало в неподвижном воздухе. Старик увидел на полу спящих, но при тусклом свете не мог разглядеть их лица, и потому не знал, здесь Боболо или нет. Белый долгим пытливым взглядом охватил все помещение, пока не убедился что во всем храме не осталось ни одного бодрствующего человека-леопарда. Затем он поспешил вернуться к девушке.

— Нашли? — спросила она.

— Нет. Вряд ли он в храме. Все уплыли, кроме тех, кто напился до чертиков. Пожалуй, это наш шанс.

— Нельзя ли пояснее?

— Здесь нет никого, кто мог бы нам помешать. Достать бы лодку. Боболо говорил, что лодок здесь не держат, чтобы жрецы не сбежали. Может, он солгал, но так или иначе, нужно выбираться. Здесь мы обречены. Крокодилы и те добрее, чем эти дьяволы.

— Я сделаю все, что скажете, — ответила она. — Но если я окажусь обузой, если мое присутствие станет мешать вашему бегству, не считайтесь со мной, спасайтесь в одиночку. Помните, вы мне ничем не обязаны, и…

Она заколебалась и смолкла.

— Что «и»? — спросил он.

— И я не желаю быть обязанной вам. Я не забыла того, что вы мне наговорили, когда впервые появились в моем лагере.

Старик хотел было возразить, но затем передумал.

— Пора! — резко приказал он. — Времени в обрез! Он подошел к окну и выглянул наружу. За окном стояла такая темень, что Старик ничего не мог разглядеть. Он помнил, что здание стоит на сваях, а потому падение на землю могло быть очень опасно. Пройти же через главный зал среди всех этих дикарей было слишком рискованно.

Единственный выход — выбраться на галерею, которая, как он знал, тянулась вдоль стены, выходящей к реке.

— Нужно перейти на другую сторону храма, — шепнул он. — Дайте руку, чтобы не потеряться.

В его ладонь скользнула ее рука, теплая и нежная. И снова его окатила мощная волна желания, которую он подавил невероятным усилием воли, не выдав девушке своей страсти. Бесшумно, на цыпочках вышли они в темный коридор. Двигаясь наощупь. Старик отыскал дверь, куда они вошли и направились к окну.

Что если они попали в комнату одного из обитателей храма, который отсыпается сейчас здесь после оргии? При этой мысли на лбу Старика выступил холодный пот, и он поклялся в душе, что убьет каждого, кто попытается помешать ему спасти девушку. К счастью, в комнате никого не оказалось, и они беспрепятственно подошли к окну.

Мужчина перебросил ногу через подоконник и мгновение спустя уже стоял на галерее. Протянув руки, он помог девушке вылезти из окна. Они находились в дальнем конце здания. Старик не решился спуститься по лестнице, ведущей к парадному входу.

— Спуститься на землю можно по свае, — сказал он. — Возможно, главный вход охраняется. Как вы считаете, сумеете?

— Конечно, — отозвалась она.

— Я полезу первым, — сказал он. — Если вы сорветесь, смогу подхватить.

— Не сорвусь. Идите.

Галерея была без перил. Старик лег на пол и зашарил рукой под краем настила в поисках сваи.

— Нашел, — шепнул он и скользнул вниз. Девушка последовала за ним. Он спустился ниже, поддерживая девушку за ноги, пока она не нашла опору в виде суковатого выступа на поверхности стоба. Вскоре они очутились на земле. Взяв девушку за руку, Старик повел ее к реке. Пока они шли вдоль стены, обращенной к реке, он жадно высматривал какую-нибудь лодку и у главного входа нашел то, что искал — на берегу лежала пирога, наполовину вытащенная из воды. Старик с трудом сдержался, чтобы не закричать от радости.

Они принялись бесшумно сталкивать тяжелую лодку в реку. Поначалу все их усилия оставались напрасными, но вот лодка стронулась с места, высвобожденная из вязкого прибрежного ила, ставшего той самой смазкой, которая облегчила спуск на воду.

Оттолкнув лодку от берега в медлительный поток, Старик помог девушке забраться внутрь, запрыгнул сам, и они с тихой благодарственной молитвой на устах бесшумно двинулись вниз по течению, устремляясь к большой реке.

XI. БИТВА

Около часа ночи в лагерь спящих утенго вошли мушимо с духом Ниамвеги. Их появление прошло незамеченным для часовых, которые впоследствии даже не удивились, поскольку знали, что духи на то и духи, чтобы невидимками проникать куда им заблагорассудится.

Орандо, который был образцовым командиром, только что закончил обход сторожевых постов и еще не спал, когда к нему явился мушимо.

— Какие новости, мушимо? — спросил сын Лобонго. — Что слышно о противнике?

— Мы побывали в их деревне, — ответил он. — Дух Ниамвеги, Лупингу и я.

— А где Лупингу?

— Он остался там после того, как передал Гато-Мгунгу некоторое послание.

— Ты даровал свободу предателю? — воскликнул Орандо.

— Свобода ему уже не пригодится. Он был мертв, когда попал в деревню Гато-Мгунгу.

— Но как же тогда он передал послание вождю?

— Вопреки своей воле. Он доставил послание от человека, внушающего страх, и люди-леопарды все прекрасно поняли. Он поведал им, что предательство не проходит безнаказанно и что сила Орандо велика.

— А как восприняли это люди-леопарды?

— Они помчались сломя голову в храм советоваться с верховным жрецом и с богом Леопардом. Мы последовали за ними. Только толку от общения с богом Леопардом и верховным жрецом было мало, потому что все перепились, кроме леопарда, а он не говорит, если за него не говорит верховный жрец. Я пришел сказать тебе, что сейчас в деревне людей-леопардов никого нет, кроме женщин, детей да нескольких воинов. Думаю, самое время напасть на деревню или устроить засаду на возвращающихся из храма воинов. Они будут с похмелья, а человек с похмелья не боец.

— Момент подходящий, — согласился Орандо. Сын вождя хлопнул в ладоши, подзывая воинов, спавших неподалеку.

— В храме бога Леопарда я встретил человека, хорошо тебе известного, — продолжал мушимо, между тем как заспанные командиры будили своих воинов.

— Я не знаю никого из людей-леопардов, — отозвался Орандо.

— Ты был знаком с Лупингу, хотя и не знал, что он — человек-леопард, — поправил его мушимо. — И ты знаком с Собито. Его-то я и видел там в маске жреца. Он тоже человек-леопард.

Орандо опешил от неожиданности.

— Ты не ошибся? — спросил он.

— Нет.

— Выходит, когда Собито надолго отлучался из Тамбая, чтобы якобы посоветоваться с демонами и духами, на самом деле он уходил к людям-леопардам, — заключил Орандо. — Предатель! Он должен умереть!

— Да, — поддержал его мушимо. — Собито достоин смерти. Его давным-давно следовало прикончить.

Чуть погодя мушимо повел воинов Орандо извилистой тропой к деревне Гато-Мгунгу.

Они шли быстро, насколько это позволяла темнота и узкая тропа. На краю поля маниоки, раскинувшегося между лесом и деревней, мушимо остановил отряд. Когда мушимо удостоверился в том, что люди-леопарды еще не вернулись из храма, воины бесшумно отошли к реке. Здесь они устроили засаду, схоронившись в кустах неподалеку от причала, а мушимо отправился вдоль берега на разведку.

Скоро он вернулся и сообщил, что насчитал двадцать девять пирог, идущих с низовья реки в деревне.

— Это возвращаются люди-леопарды, — сказал он Орандо. — Хотя к храму ушло тридцать лодок.

Орандо стал обходить воинов, отдавая приказы и призывая к храбрости. Лодки приближались. Уже слышался плеск весел.

Утенго застыли в напряженном ожидании.

Причалила первая лодка. Люди высадились на берег. Не успели они вытащить тяжелую пирогу на сушу, как подошла вторая. Утенго дожидались команды вождя. Лодки приставали к берегу одна за другой, к деревне потянулась цепочка воинов. У причала стояло уже двадцать пирог, когда Орандо подал знак — дикий боевой клич, подхваченный глотками девяноста воинов, и тотчас на людей-леопардов дождем посыпались стрелы и копья.

Бросившиеся в атаку утенго прорвали растянутую линию неприятеля. Захваченные врасплох люди-леопарды поспешили спастись бегством. Те, кто оказались на берегу, засуетились вокруг лодок, пытаясь уйти по воде. Те, кто не успели пристать к суше, повернули обратно. Остальные помчались к деревне, преследуемые утенго. Перед закрытыми деревенскими воротами, которые стража побоялась открыть, разыгралось жестокое сражение, а на берегу шло самое настоящее побоище, там воины Орандо разили перепуганных людей-леопардов, пытающихся спустить лодки на воду.

Наконец стражники решились открыть ворота, намереваясь сделать вылазку против утенго, однако опоздали. Их товарищи, те, кто уцелел, давно бежали, и едва ворота распахнулись, как в деревню ворвалась орущая толпа утенго.

Победа была полной, и когда забрызганные кровью воины Орандо подожгли тростниковые хижины деревни Гато-Мгунгу, там не оставалось ни одной живой души.

Спасавшиеся бегством по реке люди-леопарды увидели свет пламени, взметнувшегося высоко над прибрежными деревьями, и лишь тогда поняли размеры постигшего их поражения.

Гато-Мгунгу скорчился на дне пироги, усмотрев в зареве пожара закат своей диктаторской жестокой власти. Глядевший на пламя Боболо размышлял в том же духе и пришел к выводу, что отныне Гато-Мгунгу больше не страшен.

Оттого-то воины Боболо были обескуражены меньше всех.

В отсветах пожарища Орандо принялся подсчитывать потери. Вслед за перекличкой последовали поиски раненых и убитых, сопровождаемые жалобным плачем и стенаниями маленькой обезьянки, скачущей по дереву над полем маниоки. Это дух Ниамвеги призывал мушимо, но тот не откликался. Орандо разыскал его среди раненых и убитых. Мушимо лежал без сознания, сраженный сильнейшим ударом по голове.

Сына вождя постигло страшное огорчение и разочарование, воины же испытали настоящее потрясение. Они были убеждены, что мушимо принадлежит к миру духов, и потому бессмертен, а теперь вдруг обнаружилось, что победа одержана без его помощи.

Мушимо оказался обманщиком. Опьяненные жаждой крови, они хотели излить свой гнев и пронзить неподвижное тело копьями, но Орандо остановил их.

— Духи не всегда остаются в неизменном виде, — урезонил их сын вождя. — Может, он вселился в другое тело или невидимый наблюдает за нами с высоты. Если так, то он отомстит за любое надругательство над телом, которое он покинул.

В силу своего примитивного мышления утенго посчитали, что это вполне вероятно, поэтому отказались от своего намерения и воззрились на тело с немалым почтением.

— А потом не забывайте, — продолжал Орандо, — что он был предан мне, будь он человек или призрак. Те из вас, кто видел его в бою, знают, что сражался он бесстрашно и отважно.

— Верно, — подхватил кто-то из воинов.

— Тарзан из племени обезьян! — надрывался на дереве дух Ниамвеги. — Где ты? Нкиме страшно!

* * *

Лодка медленно плыла вниз, подхваченная плавным течением, и сидевший в ней белый молил бога, чтобы она шла быстрее к желанному спасению.

Кали-бвана молча сидела на дне лодки. Она выбросила за борт варварский головной убор и ужасное ожерелье из человеческих зубов, однако сохранила браслеты на руках и ногах, сама не зная почему. Наверное, потому, что невзирая на свое состояние и пережитое потрясение, она оставалась женщиной и женщиной красивой! А это никогда не забывается. Старик уже почти не сомневался в успехе. Люди-леопарды, ушедшие далеко вперед, наверняка вернулись в деревню и вряд ли повернут обратно. Возле храма не оставалось больше ни одной лодки, а значит не могло быть погони, ведь заверил же его Боболо, что места здесь непроходимые. Впереди открылось темное русло большой реки, и Старик внутренне возликовал. Вскоре он услышал плеск весел, и сердце его замерло.

Приложив максимум усилий, он повернул нос лодки к правому берегу, надеясь укрыться в прибрежной тени, пока не пройдет встречная лодка. Стояла такая темень, что опасаться, казалось, было нечего.

Из темноты вынырнула незнакомая лодка — черное пятно на фоне ночной мглы.

Старик затаил дыхание. Девушка низко пригнулась к днищу, чтобы ее белую кожу и светлые волосы не заметили пассажиры чужой лодки даже во тьме, поглотившей все вокруг.

Теперь перед ними открывался широкий речной простор, суливший спасение. Взявшись за весло, Старик вновь направил лодку. Подхваченная течением, она понеслась вперед. Вдруг перед лодкой возникла черная тень.

Старик налег на весло, стараясь увернуться в сторону, однако безуспешно.

Раздался глухой удар, лодка врезалась в загадочный предмет, и лишь теперь Старик разглядел, что это лодка, заполненная воинами.

В тот же миг за кормой возникла еще одна пирога.

Из темноты посыпались сердитые вопросы и приказы.

Старик узнал голос Боболо. В лодку беглецов спрыгнули воины, которые набросились на Старика с кулаками, сбили с ног и связали. Затем голос Боболо возвестил:

— Скорей! За нами погоня! Это утенго!

Воины заработали веслами. Старик почувствовал, как пирога рванулась вперед, устремляясь к храму. Сердце Старика похолодело от ужаса. Ведь они были уже в преддверии свободы. Такому не суждено больше повториться. Теперь девушка обречена. О своей судьбе он не думал, опасаясь лишь за девушку. Он вгляделся в тьму, но девушку не увидел. Тогда он заговорил с ней, желая успокоить.

Им вдруг овладело новое, незнакомое чувство. Начисто позабыв про себя, он тревожился только о ее спокойствии и безопасности.

Он вторично окликнул ее, но ответа не получил.

— Заткнись! — гаркнул воин, расположившийся рядом.

— Девушка где? — спросил белый.

— Заткнись! — повторил воин. — Нет здесь никакой девушки.

И он не солгал. Когда пирога Боболо поравнялась с лодкой беглецов, вождь оказался в непосредственной близости от девушки, и от него не укрылись ее светлые волосы и белая кожа.

Воспользовавшись благоприятным моментом, Боболо перегнулся и втащил девушку к себе в лодку, после чего поднял ложную тревогу, чтобы посеять панику в остальных лодках.

В пироге Боболо находились только его собственные воины, их деревня стояла чуть ниже на левом берегу.

Послышалась приглушенная команда, и пирога, подгоняемая дружными усилиями гребцов, устремилась вниз по течению.

На долю и без того настрадавшейся девушки выпало испытать крушение столь близкой надежды на свободу и вдобавок ко всему лишиться единственного человека, у которого она могла найти поддержку.

Для связанного и беспомощного Старика обратный путь в храм сопровождался острейшими душевными муками. Собственная участь его не волновала, он знал, что его убьют. Оставалось лишь надеяться, что конец придет быстро, однако обычаи людоедов, уже знакомые ему, предрекали смерть медленную, лютую.

Когда Старика приволокли в храм, он увидел валявшихся на полу пьяных жрецов и жриц. На шум проснулся Имигег. Верховный жрец протер глаза и с трудом встал с пола.

— Что случилось? — спросил он. Тут в зал вошел Гато-Мгунгу, прибывший следом за лодкой Старика.

— Много всего случилось, — зло выпалил он. — Пока вы тут валялись в беспамятстве, белый дал деру. Утенго перебили моих воинов, спалили мою деревню. Куда подевалась твоя магическая сила, Имигег? От нее никакого проку.

В слезящихся глазах верховного жреца отразилось удивление.

— Где белая жрица? — встрепенулся он. — Тоже бежала?

— Я видел только белого мужчину, — ответил Гато-Мгунгу.

— Белая жрица где-то здесь, — сообщил кто-то из воинов. — Боболо забрал ее к себе в лодку.

— Тогда она скоро появится, — произнес Гато-Мгунгу. — Пирога Боболо шла сразу за моей.

— Больше ей сбежать не удастся, — сказал Имигег. — И белому тоже. Свяжите его покрепче и бросьте в темницу.

— Вели его убить! — воскликнул Гато-Мгунгу. — Тогда он точно не убежит.

— Успеется, — ответил Имигег.

Имигега задели слова и непочтительный тон Гато-Мгунгу, и ему хотелось лишний раз продемонстрировать свою власть.

— Убей его и немедленно, — не отступал вождь, — иначе он снова сбежит. А если это случится, сюда заявятся белые с солдатами, тебя убьют, а храм спалят.

— Верховный жрец я! — высокомерно ответил Имигег. — Мне может приказать только бог Леопард. С ним я и посоветуюсь. Как скажет, так и будет.

Жрец повернулся к спящему леопарду и ткнул его концом посоха. Гигантская кошка вскочила, злобно оскалив клыки.

— Белый бежал, — поведал Имигег леопарду. — Его поймали. Следует ли нам убить его сразу?

— Нет, — ответил хищник. — Свяжите его и бросьте в надежное место. Я пока не голоден.

— А Гато-Мгунгу требует, чтобы белого убили немедля, — продолжал Имигег.

— Скажи Гато-Мгунгу, что я выражаю свою волю только через Имигега, верховного жреца, а не устами Гато-Мгунгу. Он затаил в душе недоброе. Поэтому я распорядился так, что все его воины перебиты, а деревня сожжена. Если он вновь замыслит зло, то его самого растерзают, чтобы дети бога Леопарда могли насытиться. Я все сказал!

— Бог Леопард выразил свою волю, — подытожил Имигег.

Гато-Мгунгу затрясся от охватившего его ужаса.

— Ну так я уведу пленника и присмотрю, чтобы его связали как следует? — спросил он.

— Да, — ответил Имигег. — Забери и проверь, чтобы его связали так, чтобы он не смог убежать.

XII. ЖЕРТВА

— Тарзан! — пронзительно вопил на дереве у края поляны дух Ниамвеги. — Тарзан из племени обезьян! Где же ты? Нкиме страшно.

Лежавший на земле белый гигант открыл глаза и огляделся. На лице его появилось недоуменное выражение. Вдруг он вскочил на ноги.

— Нкима! — закричал он на языке великих обезьян. — Нкима, где ты? Тарзан здесь!

Обезьянка кубарем скатилась на землю и стремглав помчалась через поле маниоки.

С радостным визгом вскочила на плечо хозяина, обхватила лапками его смуглую шею, прильнула к щеке и замерла, всхлипывая от счастья.

— Вот видите, — обратился к воинам Орандо, — мушимо жив!

Белый повернулся к Орандо.

— Я не мушимо, — объявил он. — Я Тарзан из племени обезьян. А это, — и Тарзан коснулся зверька, — не дух Ниамвеги, а Нкима. Я все вспомнил. С тех пор, как мне на голову рухнуло дерево, у меня начисто отшибло память, но теперь я знаю, кто я.

Среди туземцев не было ни одного, кому не доводилось бы слышать о Тарзане из племени обезьян. Он являлся легендарной личностью, и слава о нем достигла даже этой отдаленной местности. Для воинов он был сродни духам и демонам, которых никто никогда не видел, и потому они не смели и надеяться увидеть его воочию. Возможно, Орандо постигло некоторое разочарование, но в общем все испытали облегчение, когда поняли, что перед ними человек из плоти и крови, которым движут те же порывы, что и ими, и который подчиняется тем же законам природы, что и они. До сих пор им было как-то не по себе оттого, что нельзя было предугадать, какое неожиданное обличье надумает принять дух предка Орандо. Кроме того, они не были уверены в том, что ему не захочется вдруг из доброй силы обернуться злой. Итак, его приняли в новой ипостаси, но с той лишь разницей, что если прежде он являлся мушимо Орандо и выполнял приказания последнего, как послушный слуга, то теперь он сам воспринимался воплощением силы и власти. Эта перемена произошла так незаметно, что не бросалась в глаза, а произошла она, судя по всему, благодаря психологическому воздействию воскреснувшего сознания белого на умы его чернокожих спутников.

Они встали лагерем на берегу реки неподалеку от руин деревни Гато-Мгунгу, ибо здесь имелось поле маниоки, а также банановая роща, что в дополнение к отлавливаемым курам и козам людей-леопардов сулило полные желудки после скудной пищи за время похода и сражений.

Целый день предавался Тарзан размышлениям. Теперь он вспомнил, что побудило его прийти в эти края, и он не переставал удивляться этому стечению обстоятельств, направившему его именно тем путем, которым он и намеревался следовать до того, как несчастный случай лишил его памяти.

Он вспомнил, что набеги людей-леопардов вынудили его в одиночку отправиться на разведку с целью отыскать их едва ли не мифический храм и логово.

То, что ему посчастливилось их найти, а деревню уничтожить, наполнило Тарзана удовлетворением, и он благодарил судьбу за успех.

Отдельные подробности пока еще ускользали от него, но и они постепенно восстанавливались, и, когда настал вечер, а вместе с ним время ужинать, он вдруг вспомнил белых — девушку и мужчину, которых видел в храме бога Леопарда. Тарзан рассказал о них Орандо, но негр ничего о них не знал.

— Если они остались в храме, то их наверняка уже нет в живых, — рассудил Орандо.

Тарзан долгое время просидел, погруженный в свои мысли. Тех людей он не знал, но тем не менее чувствовал по отношению к ним определенные обязательства, ибо были они с ним одной расы, одного цвета кожи. Наконец он встал и кликнул Нкиму, уплетавшего врученный ему кем-то банан.

— Ты куда? — поинтересовался Орандо.

— В храм бога Леопарда, — отозвался Тарзан.

* * *

Целый день пролежал Старик без еды и питья, крепко-накрепко связанный. Время от времени в темницу наведывались то жрец, то жрица, проверяя, на месте ли пленник и не сумел ли он ослабить путы, но в остальном он был предоставлен сам себе.

Обитателей храма за все это время почти не было слышно. Большинство из них отсыпались после вчерашней попойки. Ближе к вечеру до пленника стали долетать звуки, свидетельствующие о пробуждении признаков жизни.

Из главного зала храма послышалось пение, перекрываемое пронзительным голосом верховного жреца и рычанием леопарда. В течение всех этих нескончаемых часов мысли Старика постоянно возвращались к девушке. Он слышал, как Имигегу сообщили о том, что она попала к Боболо, и опасался, что ее вновь заставили участвовать в спектакле на помосте в обществе бога Леопарда. В этом случае, по крайней мере, он сумеет снова увидеть девушку (а это уже немало), но надежда вызволить ее померкла настолько, что вряд ли вообще могла именоваться надеждой.

Вопреки здравому смыслу, он пытался внушить себе, что, бежав единожды из храма, им удастся сделать это вторично, но тут в каморку с факелом в руке вошел жрец.

Посетитель оказался стариком свирепой наружности, раскраска его лица лишь подчеркивала жестокость его черт. Это был Собито, колдун из деревни Тамбай. Ни слова не говоря, колдун нагнулся и стал развязывать веревки, стягивающие ноги белого пленника.

— Что со мной сделают? — спросил Старик. Собито обнажил желтые клыки в злорадной усмешке.

— А ты как полагаешь, белый человек? Старик пожал плечами.

— Наверное, убьют.

— Но не сразу. У человека, умирающего медленно, в муках, мясо гораздо нежнее, — объяснил Собито.

— Дьявол! — воскликнул пленник.

Собито облизнул губы. Ему доставляло наслаждение причинять страдания, моральные ли, физические ли, а тут представился случай который он просто не мог упустить.

— Сначала тебе раздробят руки и ноги, — молвил он, — потом опустят в яму с болотной водой и привяжут так, чтобы ты не смог сунуть голову под воду и утопиться. Там ты просидишь три дня. За это время мясо твое станет мягким, нежным.

Он замолчал.

— Ну а потом? — спросил белый не дрогнувшим голосом.

Старик решил не доставлять им удовольствия от вида его смятения и молил бога, чтобы хватило сил выдержать предстоящие физические муки и не посрамить своей расы. Целых три дня! Боже, что за испытания ожидают его!

— Потом? — переспросил Собито. — Потом тебя доставят в храм, и дети бога Леопарда растерзают тебя на куски своими стальными когтями. Гляди!

Из-под широких рукавов своего одеяния, сшитого из леопардовых шкур, он выставил длинные изогнутые когти.

— И потом сожрете, да?

— Да.

— Хоть бы вы подавились.

Развязав наконец веревки на ногах белого, Собито угостил его грубым пинком, заставляя встать на ноги.

— А белую девушку тоже убьют и съедят? — спросил Старик с замиранием сердца.

— Ее здесь нет. Боболо выкрал ее. И раз уж ты помог ей бежать, мучения твои будут еще сильнее. Я посоветовал Имигегу вырвать тебе глаза после того, как переломают руки и ноги. Кстати, забыл добавить, что кости тебе переломают в трех-четырех местах.

— У тебя явно слабеет память, — иронически заметил Старик. — Надеюсь, больше ты ничего не забыл. Собито заворчал.

— Пошли! — приказал он.

Колдун повел пленника темным переходом к главному залу, где собрались люди-леопарды.

При появлении беглеца из полутора сотен глоток вырвался яростный крик, дико взревел леопард, на верхнем помосте завертелся верховный жрец, а омерзительные жрицы бросились вперед, словно намереваясь разорвать пленника на куски. Собито втолкнул белого на нижний помост и швырнул к ногам верховного жреца.

— Вот жертва! — провозгласил он.

— Жертва доставлена! — объявил Имигег, обращаясь к богу Леопарду. — Ждем твоих распоряжений, о отец детей леопарда!

Имигег ткнул зверя острым концом посоха, хищник грозно оскалился, и из рычащей пасти как будто донесся ответ.

— Пленника казнить, а на третью ночь да будет здесь пиршество!

— А как поступить с Боболо и белой жрицей? — осведомился Имигег.

— Пошли за ними воинов, пусть доставят их в храм. Боболо мы прикончим для очередного пира, а белую девушку я вручаю верховному жрецу Имигегу. Когда она ему надоест, мы снова попируем.

— Такова воля бога Леопарда! — возвестил Имигег. — Его слово закон для всех нас!

— Готовьте белого к смерти, — взревел леопард. — А на третью ночь пусть дети мои соберутся здесь набраться мудрости, отведав мяса белого человека. Когда его мясо будет съедено, то оружие белого пленника больше не будет представлять угрозы. Смерть белому человеку!

— Смерть! — пронзительно завопил Имигег.

В тот же миг на пленника набросилась дюжина жрецов, швырнула на глиняную поверхность помоста, навалилась всей тяжестью, широко разведя в стороны руки и ноги белого. Тут же к Старику подскочили четыре жрицы, вооруженные тяжелыми дубинками.

В глубине зала раздалась зловещая дробь барабана, под звуки которого жрицы принялись приплясывать вокруг распростертого тела своей жертвы.

Вдруг одна из мегер вырвалась вперед и замахнулась на лежащего дубинкой, но один из жрецов сделал вид, словно защищает его, и жрица, отступив в танце, воссоединилась со своими подругами в безумном вихре. Так повторялось снова и снова, но с каждым разом жрецам становилось все труднее отражать наскоки обезумевших фурий.

Белый с самого начала понял, что разыгрывается спектакль, некий первобытный ритуал, но никак не мог сообразить, в чем его смысл. Если они рассчитывали устрашить его, то они явно просчитались. Лежа на спине, он наблюдал за ними безо всякого страха, скорее с любопытством, но не большим, чем вызвал бы самый заурядный танец.

Возможно, именно из-за его кажущегося безразличия они затянули свой танец, завывая гораздо громче обычного, а дикость их воплей и жестов и вовсе не поддавалась описанию.

И все же Старик прекрасно понимал, что конец неизбежен. Обрисованная Собито участь была далеко не пустой угрозой.

Старик еще давно слыхал, что среди некоторых племен каннибалов подобный способ приготовления мяса являлся скорее правилом, нежели исключением. Испытываемое им омерзение к тому, что его ожидало, подтачивало его рассудок, словно отвратительная крыса. Изо всех сил он старался не думать о предстоящем кошмаре, чтобы не сойти с ума.

Доведенные до экстаза танцем и грохотом барабанов воины, которым не терпелось увидеть развязку жестокого зрелища, стали подстрекать жриц на решительные действия. Верховный жрец, прекрасный режиссер, уловил настроение публики, подал знак, барабан умолк, танец прекратился.

Зрители замерли в ожидании. Зал охватила тишина, более страшная, чем недавний гвалт. И тогда жрицы с поднятыми дубинками крадучись двинулись к беспомощной жертве.

XIII. ВНИЗ ПО ТЕЧЕНИЮ

Кали-бвана калачиком свернулась на дне пироги.

Лодка шла на большой скорости, раздавался ритмичный плеск весел. Девушка знала, что плывут они не по большой реке, но и не по ведущей в храм протоке, и в то же время не возвращаются в деревню Гато-Мгунгу.

Какую новую каверзу уготовила ей безжалостная судьба?

Склонившись к девушке, Боболо шепнул:

— Не бойся, я увожу тебя от людей-леопардов. Девушка, кое-как разбиравшаяся в диалекте племени Боболо, уловила смысл сказанного.

— Кто ты? — спросила она.

— Вождь Боболо, — ответил он.

Девушка моментально вспомнила, что это тот самый человек, на помощь которого надеялся белый спутник и которому обещал расплатиться бивнями. Она воспрянула духом. Теперь она сможет купить свободу для обоих.

— Белый человек с нами? — спросила она.

— Нет, — поморщился Боболо.

— Ты обещал спасти его, — напомнила девушка.

— Я мог спасти только одного.

— И куда ты меня везешь?

— К себе в деревню. Там тебе будет хорошо. Никто не обидит.

— А потом доставишь меня к нашим? — спросила она.

— Возможно, как-нибудь потом, — ответил он. — Спешить незачем. Ты останешься с Боболо. Он человек добрый и будет обращаться с тобой очень хорошо, потому что он великий вождь, и у него много воинов и много хижин. Еды у тебя будет вдоволь, рабынь тоже, работать не придется.

Девушка содрогнулась. Она все поняла.

— Нет! — вскричала она. — Пожалуйста, отпусти меня. Белый человек сказал, что ты его друг. Я знаю, вы договорились об оплате. Обещаю, что заплачу тебе.

— Белый-то уже не заплатит, — ответил Боболо. — Если он еще жив, то умрет со дня на день.

— Я сама готова заплатить! — взмолилась она. — Если отвезешь меня к моим соотечественникам, я выложу все, сколько бы ты ни запросил.

— Деньги мне ни к чему, — пробурчал Боболо. — Мне нужна ты.

Девушка видела, что положение ее становилось безнадежным. Единственный же человек в этой жуткой местности, который знал о грозившей ей опасности и мог помочь, либо погиб, либо близок к смерти, а сама она бессильна себя зищитить. И вдруг ее осенило: выход все же есть — река!

Она запретила себе думать о черной холодной воде, о крокодилах, чтобы не лишиться остатков мужества. Действовать следовало решительно, без промедления. Она рывком вскочила на ноги, но Боболо был тут как тут. Он мигом разгадал ее намерения, бесцеремонно швырнул на дно лодки, в ярости надавал ей по щекам, затем связал руки и ноги.

— Со мной такое не пройдет! — злобно прошипел он.

— Тогда придумаю что-нибудь другое, — с вызовом крикнула она. — Меня ты не получишь. Советую принять мое предложение, иначе не получишь ни меня, ни денег.

— Молчи, женщина, — приказал негр. — Я слышал достаточно.

И Боболо снова ударил девушку.

В течение четырех часов лодка буквально летела вперед. Чернокожие гребцы, работавшие веслами в четком быстром темпе, казалось, не знали усталости. Между тем взошло солнце, но девушка, скрючившаяся на дне пироги, не видела ничего, кроме раскачивающихся тел негров, уродливого лица Боболо да бесстрастного неба над головой.

Через какое-то время с берега послышались крики. Экипаж лодки отозвался, и спустя пару секунд нос лодки коснулся берега.

Затем Боболо снял с девушки веревки и помог встать на ноги. На берегу сгрудилась сотня дикарей — мужчин, женщин и детей. В отдалении виднелась деревня с хижинами, напоминающими ульи и крытыми соломой, вокруг шла ограда из кольев, скрепленных лианами.

Как только жители деревни заметили белую незнакомку, раздались крики, посыпался град вопросов, а когда она сошла на берег, ее обступила толпа любопытных туземцев, среди которых наиболее агрессивными оказались женщины. Те награждали пленницу плевками, щипками и тумаками. Они нанесли бы девушке серьезные увечья, если бы не гордо вышагивавший Боболо, раздававший удары копьем направо и налево.

Пленницу привели в центр деревни, где оказался компаунд вождя, к хижине больших размеров, окруженной жилищами поменьше. Все эти постройки были обнесены невысоким забором. Здесь обитал вождь Боболо со своим гаремом и рабами. Толпа осталась за оградой, а Боболо и Кали-бвана вошли в ворота. И снова девушку вмиг окружили разгневанные женщины — жены Боболо. Их оказалась целая дюжина, причем всех возрастов — от четырнадцатилетнего подростка до дряхлой беззубой старухи, которая, несмотря на свою немощность, видимо, правила всеми остальными.

И вновь Боболо пришлось пустить в ход копье, чтобы девушке не причинили телесных повреждений. Он безжалостно колотил самых неуемных, пока те не отошли на безопасное расстояние, затем повернулся к старухе.

— Убуга, — произнес Боболо. — Я привел новую жену. Поручаю ее тебе. Гляди, чтобы с ней чего не случилось, ты за нее в ответе. Приставь к ней двух рабынь, а я прикажу рабам приготовить для нее хижину рядом с моей.

— Дурак! — взорвалась Убуга. — Она же белая! Женщины не дадут ей жить спокойно, если вообще дадут жить, да и тебе не видать спокойной жизни, пока она не умрет или пока ты ее не сплавишь. Ты дурак, что притащил ее, хотя, впрочем, ты всегда был таким!

— Придержи язык, старая карга! — заорал Боболо. — Я вождь! Если женщины станут травить ее, я убью их… и тебя впридачу!

— Может, других и убьешь, а меня не посмеешь. Старая ведьма хохотнула.

— Я выцарапаю твои глаза и съем твое сердце, — продолжала она. — Кто ты такой? Сын шакала! А мать твоя — свинья! Вождь называется. Да ты был бы рабом самого последнего раба, если бы не я. Твоя родная мать не знала, кто твой отец! Да ты…

Но Боболо благоразумно ретировался раньше, чем старуха успела закончить свой обличительный монолог.

Подбоченясь, Убуга повернулась к Кали-бване и с пристрастием оглядела ее с ног до головы. От ее глаз не укрылось роскошная одежда из шкуры леопарда и драгоценные браслеты на руках и ногах.

— Ну ты, пошевеливайся! — гаркнула Убуга и вцепилась девушке в волосы.

Эта была последняя капля, переполнившая чашу терпения белой пленницы. Уж лучше умереть сразу, чем выносить жестокое обращение и гнусные оскорбления. Размахнувшись, Кали-бвана влепила старухе такую пощечину, что та едва устояла на ногах. Женщины громко засмеялись. Девушка ожидала, что Убуга тут же набросится на нее и прикончит на месте, но ничего подобного не произошло. Убуга застыла, опешив от неожиданности, вытаращив на девушку округлившиеся глаза и даже не пытаясь закрыть отвалившуюся нижнюю челюсть.

Так старуха стояла, пока до нее наконец не дошло, что женщины смеются именно над ней. Тогда она с диким воплем схватила палку и, изрыгая проклятья, бросилась на женщин. Словно затравленные кролики в поисках норы, они порскнули кто куда, но прежде чем они разбежались, увесистая палка Убуги успела пройтись по парочке спин.

Вернувшись к белой девушке, старуха лишь кивнула в сторону хижины и коротко приказала:

— Иди.

Тон, с которым она это сказала, был уже не таким грозным, и вообще казалось, что ее отношение к девушке несколько изменилось, стало гораздо менее недружелюбным или во всяком случае не таким враждебным, как прежде, а что такая отвратительная старуха могла относиться к кому-либо с дружелюбием казалось и вовсе невероятным.

После того, как Убуга отвела девушку в собственную хижину, где оставила под присмотром двух рабынь, старуха заковыляла к калитке, рассчитывая хоть мельком увидеть Боболо, которому она не все еще успела высказать, но Боболо нигде не было видно. Тут она увидела воина, сопровождавшего Боболо в походе и сидевшего сейчас на корточках перед своей хижиной, пока жена стряпала для него еду.

Убуге, которая обладала особыми привилегиями, разрешалось покидать запретную территорию гарема, и она пересекла улицу и подсела к воину.

— Кто эта белая девушка? — спросила старуха. Воин, который был туповат от природы, накануне сильно перебрал, а кроме того не спал две ночи, а потому плохо соображал. К тому же он панически боялся Убуги.

Он тупо уставился на нее воспаленными, покрасневшими глазами.

— Это новая жрица бога Леопарда, — сообщил он.

— Где Боболо ее откопал? — продолжила допрос Убуга.

— Мы возвращались с битвы у деревни Гато-Мгунгу, где нас разбили, и когда мы с Гато-Мгунгу направились в хр…

Воин сердито пресекся.

— Понятия не имею, где Боболо ее откопал, — со злостью закончил он.

Безобразное лицо Убуги сморщилось в беззубой злой усмешке.

— Так я и думала.

Она загадочно хихикнула и, поднявшись с корточек, заковыляла обратно.

Жена воина неприязненно уставилась на мужа.

— Так ты, оказывается, человек-леопард! — с ненавистью шепнула она.

— Ложь! — крикнул он. — Ничего подобного я не говорил!

— Как бы не так! — обрушилась на него жена. — Сказал Убуге, что Боболо — человек-леопард. Теперь вам с Боболо непоздоровится.

— Женщинам с длинным языком, бывает, его укорачивают.

— Это у тебя самого длинный язык, — парировала она. — Ничего я не говорила и впредь не скажу. Или по-твоему, мне не терпится разнести по всей деревне, что мой муж — человек-леопард?

В голосе женщины звучало глубокое отвращение.

Люди-леопарды являлись тайной сектой, члены которой жили по разным деревням бок о бок с обычными людьми, и среди последних не было ни единого, кто не испытывал бы к страшной секте отвращения и омерзения. Даже в самых отсталых племенах обряды и деяния людей-леопардов вызывали чувство презрения, и оказаться уличенным в принадлежности к ним в любой общине было равносильно приговору к изгнанию или к смерти.

Полученные сведения Убуга затаила про себя, лелея в груди, словно малое дитя. Сидя перед хижиной, она что-то бормотала себе под нос, пугая своим видом других жен, которые видели, что Убуга улыбается, и прекрасно знали, что когда она улыбается — быть беде. В душе каждая из них надеялась, что неприятность минует ее стороной.

Когда в компаунд вернулся Боболо, Убуга встретила его широкой улыбкой, а женщины вздохнули с облегчением — жертвой оказался сам Боболо, а не кто-то из них.

— Где белая девушка? — поинтересовался Боболо, поравнявшись с Убугой. — С ней все в порядке?

— Твоя ненаглядная жрица жива и невредима, человек-леопард! — прошипела Убуга.

Она произнесла эти слова так тихо, что никто из посторонних их не услышал.

— Что ты сказала, старая карга?

Лицо Боболо исказилось гримасой ярости.

— Я давно подозревала это, — захихикала Убуга, — а теперь знаю наверняка.

Боболо схватил женщину за волосы и замахнулся ножом.

— Думаешь, я не посмею убить тебя? — взревел он.

— Не посмеешь! А теперь слушай. Я все рассказала одному человеку, и тот обещал молчать, пока я жива. Если я умру, вся деревня узнает правду, и тебя разорвут на куски. А теперь можешь убивать, если посмеешь!

Боболо швырнул старуху на землю. Он не знал, что Убуга солгала и что никому ничего не сказала. Может, он что и заподозрил, однако побоялся рисковать, ибо сознавал, что Убуга права. Его соплеменники растерзали бы его на части, если бы прознали про то, что он человек-леопард. Боболо не на шутку встревожился.

— Откуда ты узнала? От кого? — спросил он. — Хотя неважно, все это клевета!

— А теперь об этой девице, верховной жрице бога Леопарда, — ехидно продолжала Убуга. — После того, как вас разгромили у деревни Гато-Мгунгу, вы с ним, а всем известно, что он человек-леопард, вернулись в храм. Там ты и сцапал девчонку.

— Ложь! Я не человек-леопард! Да, я похитил ее у них, но я не человек-леопард!

— Тогда отправь ее туда, откуда взял, и ты больше не услышишь об этом от меня ни слова. Я никому не скажу, иначе все поймут, кто ты на самом деле.

— Ложь! — машинально повторил Боболо, не знавший, что сказать.

— А если нет? Так ты избавишься от нее?

— Ладно, — согласился Боболо. — Через пару дней.

— Сейчас же и ни часом позже, — потребовала Убуга. — Иначе вечером я ее убью.

— Хорошо, — выдавил Боболо и собрался было уходить.

— Ты куда?

— За человеком, который отведет ее к людям-леопардам.

— Но почему ты не убьешь ее?

— Тогда меня убьют люди-леопарды. И не только меня одного, но и моих людей, а в первую очередь моих жен, посмей я только прикончить их верховную жрицу.

— Ладно, проваливай, ступай за тем, кто увел бы ее отсюда, — сказала Убуга. — Но смотри, без глупостей, ты — сын жабы, свинья, ск…

Остальных комплиментов Боболо не слышал. Он стремглав помчался в деревню, кипя от злобы и холодея от страха. Он понимал, что Убуга говорит дело, но, с другой стороны, страсть его к белой девушке усиливалась с каждой минутой.

Надо было срочно что-то придумать, отыскать какой-нибудь способ сохранить ее для себя, а если ничего не получится, найти местечко, куда можно было бы ее спрятать.

Вот какие мысли вертелись у него в голове, когда он спешил по деревенской улице, направляясь к хижине своего закадычного друга колдуна Капопы, неоднократно оказывавшего Боболо ценные услуги.

Старый колдун как раз торговался с посетителем, желавшим приобрести талисман, который вызвал бы смерть матери одной из его жен.

Капопа за талисман запросил три козы, причем плату потребовал вперед. Разгорелся шумный торг, заказчик пытался убедить колдуна в том, что его теща и живая-то не стоит даже одной козы, а за мертвую вообще следует снизить цену до одного цыпленка, но Капопа стоял на своем, и мужчина ушел, пообещав подумать еще.

Боболо не мешкая изложил колдуну суть дела.

— Капопа знает, — начал он, — что я вернулся с реки не один, а с новой женой. Колдун кивнул.

— Кто же этого не знает.

— У меня из-за нее одни неприятности.

— Хочешь от нее избавиться?

— Я-то нет, да Убуга насела, проходу не дает.

— Пришел за талисманом, чтобы ликвидировать Убугу?

— Я купил у тебя целых три талисмана, но Убугу ничто не берет, — напомнил ему Боболо. — Живет себе как ни в чем не бывало. Не нужны мне талисманы. Убугу им не одолеть.

— Чего же ты хочешь?

— Сейчас скажу. Убуга вбила себе в голову, что я человек-леопард, так как белая девушка — жрица бога Леопарда. Но это бред! Я действительно выкрал ее у людей-леопардов, но всякому известно, что я не имею с ними ничего общего.

— Разумеется, — поддержал его Капопа.

— А Убуга пригрозила рассказать всем про меня, если я не убью девчонку или не отошлю ее обратно. Что ты мне посоветуешь?

Капопа помолчал, затем стал рыться в сумке, лежавшей под рукой. Боболо обеспокоился. Если уж Капопа полез в сумку, то придется раскошеливаться.

Наконец колдун извлек небольшой сверток, обернутый в грязную тряпицу. Отбросив в сторону лоскут, он принялся развязывать оказавшийся внутри маленький узелок, в котором обнаружилось несколько коротеньких палочек и резная фигурка из кости.

Капопа поставил фигурку прямо перед собой, потряс палочками в пригоршне и бросил на землю рядом с божком. Изучив, как они легли, он поскреб затылок, собрал их и бросил еще раз.

Затем Капопа взглянул на Боболо.

— Есть идея, — сообщил колдун.

— Сколько это будет стоить? — спросил Боболо. — Сперва назови цену.

— У тебя есть дочь, — произнес Капопа.

— Их у меня много.

— Все мне не нужны.

— Получишь любую, если научишь, как сохранить белую девушку, но чтобы об этом не прознала Убуга.

— Предлагаю вот что. Есть одна маленькая деревушка, где нет своего колдуна. Ее жители издавна обращаются ко мне по всем вопросам и выполнят любую мою просьбу.

— Не понимаю, — сказал Боболо.

— Деревушка расположена неподалеку от твоей. Мы отведем белую девушку туда. Дашь им немного муки и десяток рыбин. Девушка будет жить там, пока не умрет Убуга. Когда-нибудь это же произойдет. Она и так зажилась на этом свете. Тем временем Боболо сможет наведываться к своей новой жене.

— Поможешь мне уладить это дело?

— Да, я пойду с тобой и белой девушкой и обо всем договорюсь.

— Прекрасно! — воскликнул Боболо. — Пойдем немедленно, а когда вернемся, заглянешь в гарем Боболо и выберешь любую из его дочерей, какая приглянется.

Капопа завязал палочки и божка в узелок, положил в сумку и потянулся за копьем и щитом.

— Веди свою девушку, — сказал он.

XIV. ВОЗВРАЩЕНИЕ СОБИТО

В храме бога Леопарда чадили факелы, отбрасывающие колеблющийся свет на чудовищное по своей варварской дикости зрелище, полное драматизма. Снаружи же царила такая темнота, что фигура человека, пробиравшегося вдоль берега, растворялась в ночном мраке. Быстро и бесшумно двигался человек среди лодок людей-леопардов, сталкивая их в воду.

Когда лодки, кроме одной, последней, поплыли по течению, человек отвел ее вверх по реке и вытащил наполовину на берег. Затем побежал к храму, вскарабкался по свае на галерею, а оттуда забрался на крышу, где уселся верхом на балку и приник к отверстию в кровле, продолжая прерванное наблюдение за трагической сценой в главном зале.

Ранее он уже был здесь, проведя наверху немало времени и сразу понял, что белому пленнику угрожает серьезная опасность. В тот же миг в голове человека созрел план, и он бросился к реке, чтобы немедленно привести в исполнение первую его часть.

Вернувшись назад, он увидел, что еще несколько секунд, и он бы опоздал. В охватившей зал тишине чернокожие жрицы бога Леопарда бесшумно надвигались на распростертое тело жертвы. Младшие жрецы уже не препятствовали им. Сейчас начнутся мучения пленника.

Тарзан из племени обезьян одним махом влетел через отверстие в храм. Перепрыгивая с балки на балку, он двигался беззвучно, как дым, поднимавшийся от факелов, но тут увидел, что жрицам осталось сделать несколько шагов и что с такими темпами его помощь может и запоздать.

Сложившийся в деятельном мозгу человека-обезьяны план был безумным по своей дерзости, но теперь, казалось, он обречен на провал еще до того, как Тарзан приступит к его исполнению.

Внезапная тишина, сменившая грохот барабанов, вопли и топот танцующих, обрушилась на напряженные нервы беспомощного пленника. Скосив глаза в сторону, он увидел крадущихся к нему жриц.

Внутренний голос подсказал ему, что наступают самые жуткие, самые невыносимые минуты. Он напряг все силы, чтобы достойно встретить пытку и не доставить палачам удовольствия полюбоваться видом его страданий. Ни за что на свете он, белый человек, не позволит себе проявить малодушие и не выкажет этим примитивным дикарям ни страха, ни боли.

Жрицы приблизились почти вплотную, как вдруг в вышине раздался голос, нарушивший мертвую тишину.

— Собито! — глухо прогремело под сводами храма. — Я — мушимо Орандо, друга Ниамвеги, явился за тобой вместе с духом Ниамвеги!

В тот же миг вниз по колонне соскользнул белый человек гигантского роста, в одной набедренной повязке, и с проворством обезьяны метнулся к нижнему помосту. От внезапного вмешательства всех присутствующих словно охватил паралич. Собито потерял дар речи. У него затряслись колени и, выдавая свое присутствие, он с воплем ринулся с помоста под защиту толпившихся внизу воинов.

Пораженный не менее негров, Старик, как завороженный, глядел на происходящее, ожидая увидеть, что белый незнакомец бросится вдогонку за Собито, но тот, как ни странно, не сделал этого, а обратился к пленнику.

— Пойдете со мной. Приготовьтесь, — скомандовал пришелец. — Я уйду через дальний конец храма.

Говорил он тихо, по-английски, после чего тут же перешел на местное наречие.

— Схватить Собито и привести ко мне! — крикнул он воинам внизу. — До тех пор я буду держать в заложниках этого белого!

Не успел никто возразить или ответить, как незнакомец подскочил к Старику, отогнал от него перепуганных жрецов и жриц, схватил за руку и рывком поставил на ноги. Затем, ни слова не говоря, повернулся, стремительно пересек нижний помост и запрыгнул на верхний ярус.

При виде несущихся на него обоих белых Имигег отшатнулся, и те выбежали через проем в конце помоста.

Здесь незнакомец на миг задержался и остановил Старика.

— Где белая девушка? — спросил он. — Нужно взять ее с собой!

— Ее здесь нет, — ответил Старик. — Ее похитил один из вождей и, по-моему, увез по реке в свою деревню.

— Тогда за мной, — повелительно бросил Тарзан и свернул налево.

В следующую секунду они были на галерее, откуда поспешно спустились по свае на землю. Человек-обезьяна устремился к реке, Старик не отставал от него ни на шаг. На берегу Тарзан остановился возле лодки.

— Садитесь, — велел он. — Это единственная имеющаяся лодка. Так что погони не будет. А доберетесь до большой реки, то опередите их настолько, что за вами им просто не угнаться.

— Разве вы не со мной?

— Нет, — ответил Тарзан и стал сталкивать лодку на воду. — Кстати, как зовут вождя, что выкрал девушку?

— Боболо.

Тарзан оттолкнул лодку прочь от берега.

— У меня нет слов, чтобы выразить вам свою благодарность, — сказал Старик. — Их просто нет в английском языке.

Человек на берегу ничего не ответил, а спустя мгновение, когда лодку подхватило течение, растворился в темноте.

Старик приналег на весла, желая как можно скорее оказаться подальше от этой реки тайны и смерти.

Как только лодка скрылась из поля зрения, Тарзан из племени обезьян вновь отправился в храм все тем же путем — на галерею, а оттуда в дальний конец храма. Из главного зала доносились вопли и шум. Губы Тарзана, моментально догадавшегося о причине переполоха, тронула жесткая улыбка. Через дверной проем, выходивший на верхний ярус помоста, он увидел вопящего, отбивающегося Собито, которого тащили воины. Тарзан тотчас вышел вперед и встал рядом с богом Леопардом. Присутствующие оцепенели от страха. Смелое вторжение Тарзана в их святая святых, решимость и легкость, с которой он завладел их пленником, потрясли чернокожих, а паническое бегство колдуна Собито убедили в сверхъестественном происхождении пришельца.

— Связать по рукам и ногам, — приказал Тарзан. — Я забираю его с собой. Дух Ниамвеги ждет не дождется, чтобы убить его, так что пошевеливайтесь!

Волочившие Собито воины поспешили связать колдуна. Затем его подняли в воздух и понесли из зала вглубь храма. Их перехватил Тарзан.

— Оставьте Собито мне! — приказал он.

— А где наш пленник, которого ты взял в заложники? — спросил воин посмелее.

— Поищите в самом конце коридора, в последней комнате, — ответил человек-обезьяна.

Взвалив Собито на плечо, Тарзан вышел через то же помещение, что и раньше, когда спасал Старика, и тем временем, пока отправившиеся на поиски пленника воины шарили наощупь в потемках, человек-обезьяна углублялся в лес, унося голосящего от страха Собито.

Долго еще молчаливые, напуганные обитатели храма бога Леопарда слышали душераздирающие вопли тамбайского колдуна, постепенно замиравшие вдали. Затем вернулись воины и сообщили, что пленник исчез.

— Нас обманули! — воскликнул Имигег. — Мушимо Орандо похитил нашего пленника!

— Может, он сам сбежал, когда мушимо занимался Собито, — предположил Гато-Мгунгу.

— Обыскать остров! — крикнул один из вождей.

— Осмотреть лодки! — подхватил другой. Сломя голову бросились люди-леопарды к реке, и только тут осознали весь ужас обрушившегося на них несчастья, ибо из всех лодок, доставивших их в храм, не осталось ни одной. Положение их было гораздо трагичней, чем могло показаться с первого взгляда. Их деревню спалили, оставшиеся односельчане, которые не поехали в храм, либо погибли, либо разбежались. В непроходимых зарослях джунглей не было ни единой тропы, более того, религиозные предрассудки запрещали им входить в мрачную чащу, простиравшуюся от острова до ближайшей тропы.

Болота вокруг острова, а также река кишели крокодилами. Запасов продовольствия в храме хватило бы всего на пару дней. Люди-леопарды были людоедами, и более слабые из них оказались первыми, кто в полной мере осознал весь драматизм случившегося.

* * *

Вокруг костров рядом с полем маниоки, принадлежащим Гато-Мгунгу, расположились воины Орандо. Они сытно поели и пребывали в благодушном настроении. Завтра они отправятся в родные края, но уже сейчас предвкушали ту встречу, которая их ожидала как победителей. Воины в который раз наперебой перечисляли личные подвиги, ни один из которых не терял своего героизма от повторного пересказа.

Если бы их мог слышать статистик, то он насчитал бы не менее двух тысяч убитых врагов.

Воспоминания воинов прервало появление человека огромного роста, возникшего, казалось, прямо из воздуха.

Еще секунду назад его здесь не было, и вот он появился!

Это был тот, кого они знали как мушимо, — Тарзан из племени обезьян. На плече он держал связанного человека.

— Тарзан из племени обезьян! — закричали одни.

— Мушимо! — приветствовали его другие.

— Кого ты нам принес? — спросил Орандо. Тарзан бросил ношу на землю.

— Вашего же колдуна, — ответил он. — Возвращаю вам Собито, который к тому же жрец бога Леопарда.

— Неправда! — пронзительно запротестовал Собито.

— Глядите, на нем шкура леопарда! — выкрикнул один из воинов.

— И когти людей-леопардов! — воскликнул другой.

— Куда ему до человека-леопарда! — иронизировал третий.

— Я встретил его в храме людей-леопардов, — объяснил Тарзан. — Мне показалось, что вам будет приятно заполучить назад своего колдуна, чтобы он приготовил для вас чудодейственное средство против людей-леопардов.

— Смерть ему! Смерть Собито! — послышалось со всех сторон.

Разъяренные воины двинулись на колдуна.

— Стойте! — приказал Орандо. — Давайте отведем Собито в Тамбай. Там найдется немало таких, кто с удовольствием посмотрит на его смерть. У него будет время подумать о зле, которое он причинил. Пусть он помучается подольше, точно так же, как он продлевал мучения других.

— Лучше сразу убейте, — взмолился Собито. — Не хочу в Тамбай.

— Его захватил Тарзан, пусть он и решает, что делать с Собито, — предложил кто-то из воинов.

— Делайте, что хотите, — ответил человек-обезьяна. — Колдун не мой, а ваш, у меня другие заботы. Я ухожу. Вспоминайте Тарзана из племени обезьян, если больше не встретимся, и ради него хорошо относитесь к белым людям, ибо Тарзан вам друг, и вы его друзья.

И он ушел так же беззвучно, как появился, и вместе с ним малыш Нкима, известный воинам из племени утенго как "дух Ниамвеги".

XV. МАЛЕНЬКИЙ НАРОД

Боболо и Капопа поспешили увести девушку прочь от большой реки, являвшейся жизненной артерией этого края. Узкими лесными тропами углублялись они в мрачную чашу джунглей, где рыскали хищные звери и обитал маленький, низкорослый народ. На всем пути они не встретили ни единой просеки, ни расчищенных полей, ни какой-нибудь деревни.

Тропы, которыми они шли, были узкими, ими явно мало пользовались, иной раз приходилось сгибаться в три погибели, ибо пигмеям нет резона расчищать свои тропы до высоты нормального человеческого роста.

Хотя и Боболо, и Капопа знали про нравы этого народа, в частности, про то, что они прячутся в густом подлеске и набрасываются на неосмотрительных путников либо же прогоняют, пуская с деревьев отравленные стрелы, Капопа все же пошел впереди, поскольку ему приходилось чаще общаться с этими людьми, чем Боболо. Маленькие люди, узнав Капопу, не тронут ни его, ни Боболо. Следом за Капопой шла Кали-бвана с веревкой на лебединой шее. Другой конец веревки держал Боболо, шедший сзади.

Девушка не имела ни малейшего представления ни о цели маршрута, ни о том, что ее ожидает. Она двигалась, точно сомнамбула, пребывая в безмолвном отчаянии. Потеряв всякую надежду на спасение, она сожалела лишь о том, что не может собственноручно положить конец своим страданиям. Она не сводила глаз с ножа на бедре шедшего впереди Капопы, страстно желая завладеть этим оружием.

Мысленно возвращаясь к мрачной реке и обитавшим в ней крокодилам, девушка жалела, что не погибла тогда. Нынешнее ее положение казалось Кали-бване хуже, чем когда бы то ни было. Возможно, сказывалось гнетущее воздействие мрачного леса и неизвестность относительно того, куда ее ведут, точно бессловесную скотину на бойню. Бойня! Это слово парализовало ее. Она знала, что Боболо — людоед. Может, ее уводят в глубину страшного леса, чтобы там убить и сожрать?

Девушка поразилась тому, что подобная мысль перестала ее возмущать, и тут же догадалась почему. Это слово означало смерть.

Смерть! Больше всего на свете она жаждала именно смерти.

Бредя по нескончаемой тропе, Кали-бвана потеряла счет времени. Ей казалось, что миновала целая вечность, как вдруг их окликнул чей-то голос. Капопа остановился.

— Что вам нужно во владениях Ребеги?

— Я — Капопа, — ответил колдун. — Со мной Боболо с женой. Идем проведать Ребегу.

— Я знаю тебя, Капопа, — ответил голос.

В следующий миг из кустов на тропу вышел низкорослый воин.

Рост его не превышал четырех футов. Он был совершенно голый, если не считать ожерелья и нескольких браслетов из железа и меди.

Маленькие, близко посаженные глаза глядели на белую девушку с удивленным любопытством, однако человек ни о чем не спросил. Сделав знак следовать за ним, он двинулся по извилистой тропе.

Откуда ни возьмись появилось еще два воина, и под конвоем гостей доставили в деревню вождя Ребеги.

Деревня оказалась убогой, с низенькими хижинами, располагавшимися по кругу, в центре которого стояло жилище вождя. Деревню окружала примитивная изгородь из бревен и заостренных кольев, в которой были проделаны два входа.

Ребега был стар, весь покрыт морщинами. Он сидел на корточках перед входом в хижину, окруженный женами и детьми. Когда посетители приблизились, вождь ничем не показал, что узнает их. Маленькие блестящие глазки впились в пришедших с явным подозрением и недружелюбием. Лицо его сделалось неприятно злым.

Боболо и Капопа приветствовали Ребегу, но тот лишь кивнул и буркнул что-то невразумительное. Поведение Ребеги показалось девушке враждебным, а когда она увидела, что из хижин высыпали маленькие воины и собираются вокруг, то поняла, что Боболо и Капопа попали в западню, из которой им будет сложно выбраться. Эта мысль доставила ей немалую радость.

Чем это все могло закончиться для нее самой, значения не имело. Хуже той участи, которую готовил ей Боболо, уже не могло быть.

Кали-бвана, доселе не встречавшая пигмеев, с интересом разглядывала их. Женщины были еще меньше, чем мужчины, некоторые едва достигали трех футов, а дети казались и вовсе игрушечными.

Среди них она не заметила ни одного приятного лица. Люди ходили нагишом, были страшно грязными и, судя по всем признакам, были обречены на вырождение.

Какое-то время пришельцы молча стояли перед Ребегой, затем Капопа снова обратился к вождю пигмеев.

— Ты же знаешь нас, Ребега, колдуна Капопу и вождя Боболо!

Ребега кивнул.

— Зачем пришли? — спросил он.

— Мы друзья Ребеги, — заискивающе продолжал Капопа.

— Вы явились с пустыми руками, — объявил пигмей. — Не вижу подарков для Ребеги.

— Будут тебе подарки, если выполнишь нашу просьбу, — посулил Боболо.

— Что вы хотите? Что требуется от Ребеги?

— Боболо привел к тебе свою белую жену. Пусть она поживет здесь, — объяснил Капопа. — Береги ее. Никому ее не показывай. Пусть никто не знает, что она у тебя.

— А подарки? Что я буду иметь?

— Раз в месяц — мука, рыба, бананы — столько, что хватит для пиршества всей деревни, — ответил Боболо.

— Этого мало, — недовольно буркнул Ребега. — Нам не нужна белая женщина, от своих хлопот хватает.

Капопа приблизился к Ребеге и что-то зашептал ему на ухо. Лицо вождя становилось все более недовольным, однако вдруг он забеспокоился. Видимо, колдун Капопа припугнул его гневом демонов и духов, если он не выполнит их просьбу.

Наконец Ребега сдался.

— Немедленно присылай еду, — сказал он. — Нам самим не хватает, а эта женщина ест за двоих.

— Завтра же пришлю, — пообещал Боболо. — Сам приду с моими людьми и останусь на ночь. А теперь мне пора назад. Уже поздно. Ночью в лесу опасно, повсюду люди-леопарды.

— Да, — согласился Ребега, — они повсюду. Я приму твою белую жену, если принесешь еду. А если не принесешь, отправлю ее назад в твою деревню.

— Только не это! — вскричал Боболо. — Я непременно пришлю еду, не сомневайся.

Кали-бвана с чувством облегчения глядела вслед уходящим Боболо и Капопе.

За все время разговора с Ребегой к ней ни разу не обратились, как не обращаются к корове, которую загоняют в хлев. Ей вспомнились негры на американских плантациях, обездоленные, лишенные всяких прав. Теперь, когда ситуация изменилась, она что-то не видела, чтобы негры были великодушнее белых. Видимо, все зависит от того, кто сильнее, а у сильных, как правило, начисто отсутствует сострадание и милосердие.

Когда Боболо и Капопа исчезли за деревьями, Ребега подозвал одну из женщин, с интересом прислушивавшуюся к краткой беседе вождя с гостями.

— Отведи женщину к себе в хижину, — распорядился он. — Смотри, чтобы с ней ничего не случилось, и чтобы никто чужой ее не видел. Такова моя воля!

— Чем я стану ее кормить? — спросила женщина. — Мужа на охоте убил дикий кабан, и мне самой не хватает еды.

— Тогда пусть поголодает, пока Боболо не пришлет обещанное. Ступай!

Женщина схватила девушку за руку и потащила к жалкой хибаре на самой окраине деревни. Девушке показалось, что ее поселили в самой убогой хижине.

Перед самым входом на земле высилась груда мусора и валялись всякие отбросы. Внутри же стоял мрак, ибо окон в хижине не было.

Увязавшиеся вслед за надзирательницей Кали-бваны женщины ввалились в хижину, где, возбужденно крича, стали грубо хватать пленницу, пытаясь рассмотреть наряд и потрогать украшения. Кали-бвана в общих чертах понимала их речь, так как довольно долго прожила среди туземцев, а пигмеи говорили на диалекте, близком к тому, которым пользовались в деревнях Боболо и Гато-Мгунгу.

Потрогав тело девушки, кто-то из женщин заявил, что пленница очень нежная, и, значит, мясо у нее вкусное-превкусное, на что все засмеялись, показывая желтые остро отточенные зубы.

— Если Боболо не поторопится с едой, она сильно отощает, — обронила Влала, женщина, которую приставили стеречь Кали-бвану.

— Если Боболо не принесет еду, мы съедим ее прежде, чем она похудеет, — произнесла другая. — Наши мужья приносят мало мяса с охоты. Говорят, дичь перевелась. А без мяса мы никак не можем.

Женщины оставались в тесной зловонной хижине до тех пор, пока не пробил час идти готовить ужин для мужчин.

Девушка, изнуренная как морально, так и физически, страдала от духоты и вони. Она легла, пытаясь забыться сном, но не тут-то было — женщины принялись пихать ее палками, а некоторые из жестокости и злобы даже поколотили. Как только они ушли, Кали-бвана снова легла, но Влала подняла ее сильным ударом.

— Не смей спать, белая женщина, когда я работаю! — воскликнула она. — Живо за дело!

И она всучила девушке каменный пест, указывая на большой камень у стены.

В углублении оказалась горстка зерен. Кали-бвана уловила не все, что сказала женщина, но достаточно, чтобы понять, что от нее требуется. Она с усилием принялась толочь зерно, между тем как Влала развела перед хижиной костер и стала готовить ужин.

Когда еда поспела, женщина жадно проглотила ее, не предложив девушке ни крошки. Затем Влала вернулась в хижину.

— Я хочу есть, — сказала Кали-бвана. — Ты меня не покормишь?

Влала возмутилась.

— Покормишь! — крикнула она. — Мне самой не хватает, а ты жена Боболо. Пусть он снабжает тебя едой.

— Я не жена Боболо, а его пленница, — ответила девушка. — Когда мои друзья узнают, как вы здесь со мной обращались, вам непоздоровится.

Влала рассмеялась.

— Не узнают, — с насмешкой сказала она. — К нам сюда люди не приходят. За всю свою жизнь я видела, кроме тебя, только двоих с белой кожей, и обоих мы съели. Никто не придет, и никто нас не накажет за то, что мы тебя съедим. Почему Боболо не оставил тебя у себя в деревне? Жены не позволили? Это они тебя выгнали?

— По-моему, да, — ответила девушка.

— Ну так он тебя никогда не заберет. От него до деревни Ребеги дорога долгая. Боболо скоро надоест ходить в такую даль на свидания с тобой, раз у него дома столько жен. И тогда он отдаст тебя нам.

Влала облизала толстые губы.

Девушка поникла, руки ее бессильно упали. Она безмерно устала.

— Очнись, ленивая тварь! — крикнула Влала и, подскочив, ударила девушку палкой по голове.

Кали-бвана с трудом вслушивалась в сердитые слова негритянки.

— Да смотри, разотри зерно как следует, — прибавила Влала, выходя за дверь посплетничать с деревенскими подружками.

Едва Влала ушла, как девушка перестала работать. От усталости она едва держала в руках каменный пест, а от голода перед глазами плыли круги. Выглянув с опаской из хижины, она быстро схватила горстку муки и съела. Она не посмела съесть слишком много, опасаясь, как бы Влала не обнаружила пропажи, но и эта малость лучше, чем ничего. Потом она подсыпала немного зерен и растолкла в муку.

Когда Влала возвратилась, девушка крепко спала подле ступки. Женщина пинком разбудила ее, но поскольку было слишком темно, чтобы работать, а сама Влала улеглась спать, Кали-бвана получила наконец возможность отдохнуть.

На другой день Боболо не вернулся. Не вернулся он ни на третий, ни на следующий, и еды не прислал. Пигмеи, надеявшиеся на пиршество, сильно обозлились.

Но особенно обозлилась Влала, ибо была самой голодной. Кроме того, она заподозрила, что пленница тайком таскает ее муку. И хотя прямых улик у пигмейки не было, она гневно обрушилась на Кали-бвану, обвиняя ее в краже, а затем пустила в ход палку.

И тут произошло нечто неожиданное.

Девушка вскочила, вырвала палку из рук Влалы и прежде, чем та успела выскочить наружу, нанесла ей несколько ударов. С этого момента Влала больше не била девушку. Пигмейка даже стала относиться к ней с некоторым уважением, однако голос ее звучал громче остальных в деревне, возмущаясь Боболо и ненавистной чужачкой.

И вот перед хижиной Ребеги собрались воины и женщины, голодные и злые.

— Боболо не принес еды, — крикнул воин, в сотый раз повторяя то, о чем давно твердила вся деревня. — Зачем нам его мука, рыба и бананы, когда у нас есть мясо, которого хватит на всех?

Оратор многозначительно указал на хижину Влалы.

— Если мы прикоснемся к его жене, то Бололо приведет воинов и перебьет нас, — предостерег чей-то голос.

— Капопа напустит чары, и многие из нас умрут.

— Боболо обещал явиться с подарками на следующий же день!

— Уже прошло три дня, а его все нет.

— Мясо белой девушки пока еще сочно, — сказала Влала. — Она подъедала мою муку, но этому я положила конец. Если она в скором времени не получит еды, мясо ее станет жестким, несъедобным. Так давайте съедим ее сейчас.

— Я боюсь Боболо и Капопы, — признался Ребега.

— Мы не обязаны сообщать им, что съели ее, — не унималась Влала.

— Они же догадаются, — упорствовал Ребега.

— А мы скажем, что приходили люди-леопарды и забрали ее, — предложил воин с лицом, похожим на крысиную морду. — Если нам не поверят, снимемся с места. Все равно здесь плохая охота. Ради охоты стоит перебраться в другие края.

Страхи Ребеги еще долго перевешивали его врожденное пристрастие к человечине, но, наконец, он заявил, что если обещанная Боболо провизия не прибудет до вечера, то нынче ночью они устроят пиршество.

До Кали-бваны, сидевшей в хижине Влалы, донеслись громкие крики одобрения, которыми было встречено заявление Ребеги, и девушка решила, что это, наверное, прибыла еда, обещанная Боболо. Она надеялась, что, быть может, и ей перепадет что-нибудь, а то она сильно ослабела от голода, и, когда Влала вернулась, Кали-бвана спросила пигмейку, не прибыла ли провизия.

— Ничего Боболо не прислал, но нынче мы попируем, — ухмыльнулась женщина. — У нас будет все, что мы так любим, но не мука, не рыба и не бананы.

Подойдя к девушке, Влала ущипнула ее в нескольких местах.

— Да, попируем на славу, — подытожила пигмейка. Последние слова Кали-бвана поняла хорошо, однако, к счастью, состояние отупения, в котором она пребывала, не позволило ей осознать весь трагизм услышанного.

Боболо так ничего и не прислал, и вечером того же дня пигмеи племени бететов собрались в компаунде перед хижиной Ребеги. Женщины притащили котлы и разложили на площадке костры. Мужчины потанцевали, но самую малость: они давно жили впроголодь, и силы их были на исходе.

Затем воины отправились в хижину Влалы за Кали-бваной. Тут разгорелся спор о том, кому ее убить.

Из-за Боболо Ребега не тревожился, а вот гнева Капопы опасался всерьез.

Что Боболо? Ну, пришлет воинов, так их можно убить из засады, а Капопа, не выходя из деревни, может наслать на них демонов и духов. Наконец порешили на том, что белую девушку убьют женщины, и Влала, не простившая Кали-бване нанесенных ею ударов, с готовностью вызвалась сделать это собственноручно.

— Свяжите ей руки и ноги, и я прикончу ее, — сказала Влала, которой не хотелось повторения сцены в хижине, когда она попыталась избить девушку.

Кали-бвана все поняла и, когда ее обступили воины, протянула руки, чтобы облегчить им работу. Затем девушку повалили на землю и связали ноги. Кали-бвана закрыла глаза и еле слышно зашептала молитву. Она молилась о тех, кого оставила на далекой родине, и о Джерри.

XVI. НАПРАВЛЕНИЕ ПОИСКОВ ПРОЯСНЯЕТСЯ

Вечером того дня, как мушимо притащил в лагерь колдуна Собито, утенго отпраздновали это событие вином, которым разжились в деревне Гато-Мгунгу перед тем, как спалить ее.

Пировали они допоздна, пока не выпили все до последней капли, после чего заснули безмятежным крепким сном. Часовые и те подремывали на своих постах, не в силах противиться сонливости, вызванной обильным возлиянием на сытый желудок.

Пока воины спали, Собито не мешкал. Слегка опасаясь привлечь к себе внимание слишком резкими движениями, он как мог растягивал веревку на руках. Наконец он почувствовал, что веревка постепенно ослабевает. Изо всех пор задубелой кожи колдуна выступил пот, покрывший каплями морщинистый лоб. По лицу и по всему телу Собито растекалась краска. Миллиметр за миллиметром высвобождал он руку, пока наконец его усилия не увенчались успехом. Свободен!

С минуту колдун лежал неподвижно, восстанавливая силы, ушедшие на избавление от пут. Затем внимательно присмотрелся к спящим. Никто не шевелился.

В ночной тиши раздавался дружный громовой храп подвыпивших воинов. Собито поджал ноги, развязал узлы на веревках, затем медленно, бесшумно поднялся и, низко пригнувшись, метнулся к реке.

Ночь тут же поглотила беглеца, а лагерь, ничего не подозревая, продолжал спать.

На берегу колдун обнаружил лодки, захваченные у воинов Гато-Мгунгу.

С большим трудом столкнул он на воду самую маленькую из них, предварительно убедившись в наличии весел.

Когда Собито вскочил в лодку и почувствовал, как она скользит по течению, он ощутил себя человеком, чудом спасшимся из самой пасти смерти.

Колдун уже давно продумал план действий.

Когда он лежал, борясь с путами, у него было достаточно времени, чтобы все взвесить. Назад, в храм бога Леопарда, ему дороги не было, это он прекрасно понимал. Внизу же по течению располагалась деревня его старого приятеля Боболо, который, похитив белую жрицу, стал в глазах людей-леопардов гораздо большим грешником, чем Собито. Следовательно, он отправится в деревню Боболо.

О том же, что он станет делать потом, знали только боги.

* * *

По широкой реке к деревне Боболо направлялась еще одна лодка. В ней сидел Старик, также решивший навестить старого друга в его логове, но визит он затеял отнюдь не дружеский. Более того, если все получится как задумано, Боболо вообще не должен прознать о его прибытии, иначе вождь выкажет столь горячее гостеприимство, что гостя просто-напросто никогда не отпустят обратно.

В этот рискованный путь Старик пустился вовсе не ради Боболо, а ради похищенной девушки. Некий внутренний голос, вопреки здравому смыслу, твердил ему, что он обязан вызволить девушку, и он прекрасно понимал, что, коли речь идет о помощи, то действовать надо без промедления.

Только так можно спасти девушку, но как именно это сделать, Старик пока не знал. Все будет зависеть от того, как он сориентируется на месте, а также от его ловкости и находчивости.

И пока Старик, мягко загребая веслами, спускался вниз по реке, образ девушки завладел всеми его мыслями. Он вспоминал их первую встречу, ее платье, заскорузлое от пыли и пота, перепачканное кровью, и при всем том сияние ее прекрасного лица, неотразимое очарование небрежно уложенных волос, волнистыми прядками падавших на лоб, уши и шею. Мысленно рисовал ее такой, какою увидел в храме бога Леопарда, облаченную в суровое варварское великолепие, прекрасную, как никогда. Вновь и вновь с душевным трепетом перебирал мгновения, когда говорил с ней, касался ее руки.

Из памяти выветрилась та, чей жестокий эгоизм сделал его отщепенцем, бродягой. Два долгих года носил он в душе ее образ, и вдруг он померк, ушел в небытие.

Вспоминая о ней теперь, он смеялся от радости и вместо того, чтобы проклинать ее, как делал прежде, благословлял за то, что оказался здесь, где встретил прекраснейшее из созданий, завладевшее его помыслами.

Этот участок реки Старик помнил хорошо. Он знал точно, где находится деревня Боболо, а также и то, что прибудет туда утром.

Заявиться прямо в деревню было равносильно самоубийству, ибо Боболо знал, что Старику известна его связь с людьми-леопардами, а потому коварный вождь постарался бы избавиться от нежелательного свидетеля.

Некоторое время после рассвета Старик продолжал плыть вниз по течению, держась левого берега, и когда деревня показалась вдали, направил лодку к берегу. Он не знал, понадобится ли ему лодка в дальнейшем, но на всякий случай крепко привязал ее к ветке дерева, после чего залез наверх и скрылся в листве лесного великана.

Старик решил понаблюдать за деревней из укромного местечка. Там он дождется темноты, перемахнет через ограду и, пока туземцы спят, отыщет девушку.

Дерзкий план, но люди решаются и не на такое, когда ими движет страсть к женщине.

Не успел Старик слезть с дерева, чтобы идти к деревне Боболо, как внимание его привлекла вынырнувшая из-за ближайшей излучины пирога, в которой сидел туземец. Меньше всего желая быть обнаруженным, Старик замер, понимая, что малейшее движение может его выдать.

Все ближе и ближе подходила лодка, пока не оказалась прямо напротив, и лишь тогда белый признал в гребце того самого жреца бога Леопарда, которого забрал с собой спасший Старика человек.

Да, это был Собито! Но как он попал сюда? К чему бы это? Старик был убежден в том, что спасший его таинственный гигант вряд ли захватил Собито лишь затем, чтобы потом отпустить. Здесь крылась какая-то тайна, разгадать которую Старик не мог, а поскольку все это едва ли имело к нему какое-либо отношение, то стоило Собито скрыться за ближайшим поворотом, как Старик выкинул жреца из головы.

Спустившись на землю, он стал крадучись пробираться к деревне Боболо.

Здесь он залез на дерево, росшее у самой тропы, откуда мог осмотреть деревню, не опасаясь быть замеченным. Не обнаружив девушки, он не удивился, так как был уверен, что ее держат в одной из хижин вождя.

Оставалось лишь ждать наступления темноты и надеяться на удачу.

Лагерь самого Старика находился на другом берегу реки в двух днях пути. Можно было бы сходить туда, заручиться помощью своего напарника, но это означало бы отсрочку в четыре дня — срок слишком рискованный. Старик стал гадать, что поделывает сейчас Малыш. В последние дни у него не было времени думать о своем товарище, но Старик надеялся, что Малышу больше повезло со слоновой костью, чем ему.

Дерево, на котором устроился Старик, стояло на краю просеки. Чуть поодаль работали женщины, разрыхлявшие заостренными палками землю и трещавшие, словно стая обезьянок, а в стороне группа воинов проверяла свои силки и капканы. Картина была мирная, идиллическая. Он увидел немало знакомых как среди женщин, так и среди мужчин, ибо не раз общался с жителями деревни. Те относились к нему дружелюбно, но теперь Старик уже не решался в открытую подойти к деревне, поскольку знал о принадлежности Боболо к людям-леопардам.

Именно поэтому Боболо не оставил бы его в живых — Старик слишком много знал, в частности, про похищенную вождем белую девушку.

Сегодня, в отличие от своих предыдущих визитов, Старик смотрел на деревню Боболо другими глазами. Прежде это была просто туземная деревушка, населенная чернокожими дикарями, а нынче ее окружал некий ореол, благодаря присутствию девушки. Так вот воображение зачастую подправляет наше восприятие. Но совсем иначе воспринимал бы Старик деревню, знай он о том, что девушка, завладевшая его думами, на самом деле находится далеко отсюда, в хижине Влалы, пигмейки из племени бететов, и под ненавидящим взглядом свирепой тюремщицы растирает зерно, страдая от голода!

* * *

На Боболо навалились заботы. Явился Собито! Вождь ничего не ведал о том, что случилось со жрецом бога Леопарда. Не знал он и того, что жрец был опозорен в глазах всех членов секты. Собито же не собирался посвящать Боболо в свои секреты.

Вообще-то изворотливый колдун прибыл без определенного плана действий. Ему позарез были нужны если не друзья, то союзники. Зная, что Боболо похитил белую девушку, он рассчитывал воспользоваться этим обстоятельством, но ни словом не обмолвился о том, что он в курсе всех событий. Собито думал, что девушка в деревне, и рано или поздно он ее увидит.

Они успели вволю наговориться, не касаясь однако ни белой девушки, ни людей-леопардов. Собито выжидал подходящего момента, чтобы выложить на стол козырную карту.

Боболо не находил себе места. В этот день он собирался отнести Ребеге провизию, а заодно проведать белую жену.

Собито же спутал все его планы. Боболо извелся, готовый на что угодно, лишь бы избавиться от непрошенного гостя. Он даже было подумал о яде, однако вовремя спохватился, поскольку в деревне были люди, преданные секте, и отравление жреца пришлось бы только на руку людям-леопардам, которые живо ухватились бы за это преступление против бога Леопарда, чтобы поквитаться с ним как за этот, так и за былые грехи.

День шел своим чередом, а Боболо все еще не выяснил, зачем явился Собито. Колдун же пытался увидеть белую девушку, однако безуспешно. Старик тем временем продолжал сидеть на дереве и вести наблюдение.

Мучимый голодом и жаждой, он тем не менее не смел оставить свой пост, боясь проглядеть что-нибудь существенное. Целый день перед ним внизу маячили Боболо и Собито, погруженные в нескончаемую беседу.

Старик опасался, что они решают участь девушки. Он молил, чтобы поскорее наступила ночь. Тогда он сможет спуститься вниз, напиться и размяться. Жажда мучила его сильнее, чем голод, но утолить ее, как он собрался сделать, оказалось невозможно.

Работавшие на пашне женщины приблизились к его дереву, а две из них устроились на отдых прямо под сенью ветвей и замололи языками.

Старик услышал немало интимных подробностей из жизни деревенских жителей. Так, он узнал, что если некая особа не проявит осмотрительности, то муж застигнет ее в весьма пикантной ситуации; что некоторые снадобья приобретают особую силу, если к ним подмешать обрезанные ногти; что у юного сына другой особы в животе обитает демон, который, когда мальчик переест, причиняет ему особые страдания. Старик слушал вполуха, пока вдруг одна из женщин не задала вопрос, приковавший его внимание.

— Как по-твоему, что сделал Боболо с белой женщиной?

— Он сказал Убуге, что отослал ее обратно к людям-леопардам, у которых похитил ее, — ответила подруга.

— У Боболо лживый язык, — возмутилась первая, — он никогда не говорит правды.

— А я знаю, что он сделал с ней, — поделилась вторая. — Капопа рассказал своей жене, а я подслушала.

— Что? Говори.

— Сказал, что ее отвели в деревню к маленькому народу.

— Но ее же съедят.

— Нет, Боболо обещал каждый месяц давать им продукты, чтобы ее не тронули.

— Не хотела бы я оказаться на ее месте, о чем бы они там ни уговаривались. Пигмеи страшные обманщики, они вечно голодны и пожирают людей.

Вскоре женщины вернулись на пашню, и на этом беседа прекратилась, но то, что Старик услышал, изменило все его планы.

С этой минуты деревня Боболо больше не интересовала его, превратившись в самое заурядное туземное селение.

XVII. ЛЬВЫ

Покинув лагерь утенго, Тарзан из племени обезьян сел в одну из пирог, отбитых у людей-леопардов, и пересек широкую реку, держа путь к противоположному берегу. Целью его маршрута была деревня Боболо, где он намеревался выяснить, какое отношение имеет вождь к белой девушке. Не испытывая к ней особого интереса, Тарзан занялся ее судьбой только из-за того, что девушка была одной с ним расы, но эти узы — самые непрочные.

Временами он даже забывал, что они оба белые люди, и не удивительно — Тарзан прежде всего был диким зверем.

Последние несколько суток Тарзану пришлось переделать много всяких дел, и он утомился. Нкима тоже устал, о чем поминутно напоминал Тарзану. Поэтому, причалив к берегу, человек-обезьяна первым делом отыскал удобное для отдыха дерево, где они и пристроились на несколько часов.

Когда Тарзан проснулся, солнце стояло в зените. Малыш Нкима, уютно свернувшийся в клубок, вставать не собирался, но человек-обезьяна схватил его за загривок и легонько потряс, пробуждая ото сна.

— Я есть хочу, — сказал Тарзан. — Пошли поищем чего-нибудь.

— В лесу полно еды, — ответил Нкима. — Давай лучше выспимся.

— Ни к чему мне фрукты и орехи, — сказал человек-обезьяна. — Я хочу мяса. Нкима может поспать, а Тарзан уходит на охоту.

— Я с тобой, — заявил Нкима. — Здесь очень сильно пахнет Шитой-леопардом. Я боюсь оставаться один. Шита тоже охотится, охотится за маленьким Нкимой!

Губы человека-обезьяны тронула едва заметная улыбка, одна из тех редких улыбок, которые так красноречивы и которые довелось видеть лишь немногим.

— Тогда в путь, — сказал он. — А пока Тарзан занят охотой, Нкима может разорять птичьи гнезда.

Охота оказалась неудачной. Человек-обезьяна преодолел большое расстояние, однако его чуткие ноздри не уловили запаха желанной дичи, только сильный запах Шиты, но мясо хищных зверей он не любил. В голодные времена ему не раз доводилось питаться мясом и Шиты, и Нумы, и Сабор, но обычно он предпочитал мясо травоядных.

Тарзан знал, что чем дальше от реки, тем меньше людей и тем лучше охота, поэтому он углубился далеко в девственный лес, пока не оказался за много миль от воды. Край этот был новым для Тарзана и не понравился ему, поскольку дичи здесь водилось мало. Стоило ему об этом подумать, как ноздри его учуяли запах антилопы Ваппи. Запах был еле уловимым, но этого оказалось вполне достаточно. Тарзан, Повелитель джунглей, повернул навстречу ветру. К запаху Ваппи, который ощущался все сильнее, примешивались теперь и другие — зебры Пако, льва Нумы, а также свежий аромат трав открытой саванны.

Тарзан и Нкима устремились дальше. Чем сильнее становился запах дичи, тем острее охотник чувствовал голод.

Чуткие ноздри говорили Тарзану, что впереди не одна антилопа, а целое стадо. Охота обещала быть удачной. Наконец лес кончился, впереди до самых синих гор раскинулась холмистая степь.

На опушке леса человек-обезьяна остановился, обозревая местность. Перед ним лежала равнина, поросшая густой сочной травой, в миле от него паслось стадо антилоп, а еще дальше степь рябила от множества зебр.

Из могучей груди Тарзана вырвалось еле слышное рычание, рычание зверя-охотника, предвкушающего добычу.

Судя по сильному запаху Нумы, в густой траве обосновалось немало львов, но при таком обилии дичи, подумал Тарзан, они наверняка сыты, так что можно не обращать на них внимания. Львы не тронут его, если их не беспокоить, он же и не собирался делать этого.

Тарзан без труда подберется к антилопам под прикрытием густой травы. Однако прежде всего он внимательно изучил местность, отмечая про себя каждую деталь. Нагромождение валунов, высившихся над травой, подсказало ему, что львы, видимо, залегли именно там, в тени камней.

Тарзан поманил Нкиму за собой, но обезьянка не шла ни в какую.

— Здесь Нума, — захныкал Нкима, — и не один, а с братьями и сестрами. Они караулят маленького Нкиму, чтобы съесть его. Нкиме страшно.

— Тогда оставайся здесь. Поймаю Ваппи и сразу вернусь.

— Нкима боится оставаться один. Тарзан укоризненно покачал головой.

— Нкима жуткий трусишка, — сказал он. — Делай как знаешь. Тарзан идет на охоту.

Человек-обезьяна бесшумно скользнул в высокую траву, а Нкима схоронился на высоком дереве, выбрав меньшее из двух зол.

Обезьянка глядела вслед Тарзану, уходящему по огромной равнине, где обитают львы, и ее била дрожь, хотя и стояла жара.

Человек-обезьяна стал обходить валуны, делая большой крюк, но даже на таком расстоянии запах львов забивал собой все остальные. Уверенно шел вперед Тарзан, не ведавший страха. Но вот когда он был на полпути до стада, которое мирно паслось, не подозревая об опасности, слева вдруг раздалось сердитое хриплое рычание льва. Так лев рычит, предупреждая о нападении. Тарзан вовсе не искал ссоры с Нумой. Все, что он хотел, — это добыть антилопу и уйти восвояси. Свернув вправо, он наметил дерево футах в пятидесяти на тот случай, если нападет лев и придется искать убежище, правда, он не верил, что такое может случиться. Он не даст Нуме повода для нападения.

В следующий миг порыв ветра донес до него сигнал опасности — запах Сабор, львицы, и Тарзан понял, что наткнулся на львов в брачный период. А это означало, что нападение неизбежно, ибо в это время лев нападает без малейшего повода.

До дерева оставалось футов двадцать пять. За спиной взревел хищник.

Мгновенный взгляд назад на заколыхавшиеся верхушки трав открыл Тарзану всю серьезность опасности. Нума готовился к атаке!

Еще секунду назад никого не было видно, и вдруг поднялась огромная голова с темно-бурой гривой. Тарзан рассердился. Его хотели обратить в бегство, но одно дело — достойное отступление, продиктованное осторожностью, а совсем другое — паническое бегство. Мало кто мог бы поспорить в быстроте с Тарзаном, к тому же, у него было двадцать пять футов форы. Он мог достичь дерева раньше льва, но даже не ускорил шага. Вместо этого он круто повернулся навстречу рычащему зеленоглазому чудовищу. Под смуглой кожей стальными пружинами напряглись мускулы, державшая копье рука резко откинулась назад, затем, вобрав всю силу мышц, всю энергию могучего тела, резко рванулась вперед.

Словно из пушки, вырвалось из его руки тяжелое боевое копье утенго. И лишь тогда Тарзан из племени обезьян повернулся и побежал, но бежал не из-за какого-то одного льва. Он увидел, что вслед на Нумой мчится Сабор, а за ней тут и там колыхалась трава под напором бегущих львов. Тарзан из племени обезьян поспешил спастись от неминуемой мгновенной смерти.

Копье оборвало жизнь атаковавшего хищника, и в считанные доли секунды, в которых заключается жизнь или смерть, человек-обезьяна взлетел на заветное дерево, едва успев поджать ноги и тем спастись от острых когтей льва.

Оказавшись в безопасности, Тарзан обернулся и посмотрел вниз. Там в предсмертной агонии огромный Нума рвал древко копья, пронзившего ему грудь. Чуть поодаль показалась львица в обществе шестерых львов, а вдалеке вскачь уносились зебры и антилопы, вспугнутые львиным рыком.

Как известно, нападающую львицу невозможно остановить, и, пытаясь стащить человека вниз, она полезла вверх по стволу. Передней лапой зацепившись за нижний сук, она повисла, и, не найдя опоры для своего тяжелого тела, сорвалась вниз. Оказавшись на земле, она обнюхала своего мертвого супруга и стала кружить под деревом. Шестерка львов, разгуливавших поблизости, присовокупили свой сердитый рев к рычанию львицы, меж тем как глядевший на них сверху человек-обезьяна тоже рычал, оскалив зубы, выражая свое недовольство. А в полумиле от этого места на самой верхушке дерева пронзительно кричала маленькая обезьянка.

Целых полчаса кружила Сабор под деревом, сторожа Тарзана. Ее желтовато-зеленые глаза горели ненавистью и злобой. Затем львица легла возле тела своего погибшего супруга, а шестеро львов, сев на задние лапы, поглядывали то на Сабор, то на Тарзана, то друг на друга.

Тарзан из племени обезьян с тоской проводил взглядом свой убегающий обед и стал смотреть в сторону леса. Теперь он был голоден, как никогда. Даже если бы львы и убрались, позволив ему спуститься на землю, он был бы столь же далек от обеда, как и проснувшись поутру. Он стал обламывать ветки и сучья и швырять их в львицу, пытаясь прогнать ее, ибо знал, что если она уйдет, то львы уберутся вслед за ней, но Сабор лишь яростно рычала и не собиралась покидать своего убитого спутника жизни.

Так прошла оставшаяся часть дня. Настала ночь, а львица все еще находилась возле погибшего супруга. Тарзан корил себя за то, что оставил в лесу лук и стрелы. С ними он убил бы львицу, а остальные хищники разбежались бы. Теперь же он ничего не мог сделать, разве что бросать бесполезные ветки и ждать.

Он старался угадать, сколько ему предстоит просидеть на дереве. Львица уйдет, когда проголодается, но когда это произойдет?

По величине брюха и по запаху дыхания человек-обезьяна определил, что она плотно поела, причем недавно.

Тарзану пришлось покориться своей участи. Убедившись в том, что ветками Сабор не прогнать, он прекратил бессмысленное занятие, ибо был не из тех, кто досаждает хищнику, чтобы выместить на нем свою досаду. Вместо этого он устроился поудобнее среди ветвей и уснул.

В то же время возле самой опушки леса свернулась в малюсенький, как можно менее заметный клубочек перепуганная обезьянка и молча страдала. Она боялась шелохнуться, чтобы не привлечь внимания пантеры Шиты неосторожным звуком. Обезьянка была убеждена в том, что рано или поздно Шита обнаружит ее и съест. Только к чему самой торопить неприятную развязку?

Взошло солнце, а Нкима все еще оставался жив, чему несказанно удивлялся, не веря в собственное везение. Должно быть, Шита просто не заметила его ночью, но теперь, при свете дня, непременно обнаружит. Правда, зверька немного утешала мысль о том, что днем он сумеет заметить Шиту раньше, чем та заметит его, и успеет задать деру. По мере того, как солнце поднималось над горизонтом, поднималось и настроение Нкимы, и все же он сильно горевал из-за того, что Тарзан не возвращается. Со своего места Нкима видел, что его хозяин продолжает сидеть на дереве там, на равнине, и недоумевал, почему Тарзан не спускается и не идет к малышу Нкиме.

И хотя обезьянка видела собравшихся под деревом львов, она и представить не могла, что они-то и не дают Тарзану вернуться. У Нкимы просто не укладывалось в голове, что на свете есть такой враг, которого Тарзан не смог бы одолеть.

Тарзан уже начал злиться. Казалось, львица никогда не уйдет. Ночью несколько львов уходили на охоту и теперь приволокли с собой тушу задранного ими животного, у которой тут же улегся один из хищников.

Тарзан надеялся, что добыча отвлечет Сабор, но хотя запах крови был очень сильный, львицу он не соблазнил.

Настал полдень. Тарзан испытывал сильный голод, от жажды у него пересохло во рту. У него чесались руки вырезать дубину и попытаться силой прорваться на свободу. Только он прекрасно понимал, к чему это приведет. Даже он, Тарзан из племени обезьян, вряд ли мог рассчитывать на то, что останется в живых, спустившись с дерева, ибо на него тотчас набросится львица, а за ней и все остальные львы. А в том, что львица нападет на него, как только он сделает шаг в сторону убитого льва, сомневаться не приходилось. Не оставалось ничего иного, как ждать. Когда-нибудь львица уйдет, не будет же она торчать здесь вечно.

И в конце концов это произошло, львица ушла-таки. Вскоре после полудня Сабор встала и направилась к туше убитого животного. Стоило львице зайти в высокую траву, как следом за ней потянулись и остальные хищники. К счастью, туша лежала так, что дерево, на котором укрылся Тарзан, оказалась между нею и лесом. Не дожидаясь, пока в колыхавшейся траве скроется последний лев, Тарзан спрыгнул с дерева, вырвал из тела Нумы свое копье и поспешил к лесу. Чуткий слух человека-обезьяны ловил малейший шорох, даже Нума на своих мягких лапах не мог бы подобраться к Тарзану незамеченным, но ни один лев не погнался за ним.

Нкима возликовал.

Тарзана мучили голод и жажда. Воду он нашел быстро и от души напился, а вот с антилопой дела обстояли сложнее, и мысль о еде пришлось отложить, пока, наконец, ему не повезло, и он смог насытиться.

Затем мысли его вернулись к цели его маршрута. Он должен пойти в деревню Боболо и все разузнать.

Охотясь за антилопой, Тарзан ушел далеко от реки и оказался в долине, за которой, по его подсчетам, находилась деревня, где он надеялся найти девушку. По пути ему встретилась стая больших обезьян во главе с вожаком Зу-То, что весьма удивило Тарзана, который считал, что Зу-То находится далеко отсюда, во владениях Тарзана. Человек-обезьяна остановился поболтать с ними, но ни обезьяна, ни Тарзан, который редко общался с ними, не испытали особой тяги к долгой беседе, и он вскоре покинул их, продолжая свой путь. Тарзан устремился по деревьям к реке, где бесспорно отыщет следы, которые помогут ему сориентироваться.

Сгущалась темнота. Нкима обвил лапками смуглую шею хозяина, повиснув у него на спине. Целый день перелетал он с ветки на ветку, не отставая от Тарзана, а к ночи буквально прильнул к человеку, ибо ночью в джунглях полно страшных зверей, вышедших поохотиться за малышом Нкимой.

Между тем запах человека все усиливался, и Тарзану стало ясно, что он приближается к селению гомангани. То, конечно, была не деревня Боболо, так как находилась далеко от реки. Более того, своеобразие запаха, достигшего чутких ноздрей Тарзана, указывало на то, что жители деревни принадлежат к совсем другому племени. Уже сам факт присутствия неизвестных гомангани был бы достаточным основанием для того, чтобы Тарзан отправился на разведку, ибо Повелителю джунглей полагается знать обо всем, что происходит в его обширных владениях, а тут еще среди обилия запахов людского жилья обнаружился один, почти неуловимый, заставивший человека-обезьяну изменить маршрут. Вернее, даже не запах, а легкий намек на запах, но Тарзан безошибочно уловил его, и этот запах поведал о том, что разыскиваемая им девушка находится неподалеку.

Добравшись до деревни, он с вышины глянул вниз. Там стояла хижина Ребеги, вождя бететов.

XVIII. СТРЕЛЫ В НОЧИ

Малыш вернулся в лагерь ни с чем. Слонов он так и не встретил. Он надеялся, что Старик окажется более удачливым. Поначалу он именно так воспринял длительное отсутствие своего товарища, но шло время, а Старик все не шел, и Малыш забеспокоился.

Впрочем, его собственному положению вряд ли можно было позавидовать. Трое оставшихся с ним чернокожих не сегодня-завтра объявят о своем решении вернуться домой. В последние месяцы, полные невзгод и лишений, их удерживала лишь искренняя привязанность к своим белым хозяевам. Малыш понимал, что терпение их на исходе, и просто не мог представить себе, что станет делать без них. Правда, в связи с этим он больше заботился о друге, чем о себе. Пока ему везло на охоте, и негры всегда имели свежее мясо, а потому не сильно роптали. И все же Малыш сознавал, что им не терпится домой, поскольку белые оказались безнадежными неудачниками, от которых они не получили никакой выгоды.

Так размышлял Малыш, вернувшись под вечер в лагерь с удачной охоты, как вдруг его мысли прервали крики его людей.

Подняв глаза, он увидел, что из лесу показались двое негров, ушедших вместе со Стариком. Малыш рванулся им навстречу, надеясь, что вслед за ними покажутся третий чернокожий и Старик. Когда они подошли поближе, по выражению их лиц он понял, что случилось неладное.

— Что с бваной? Где Андрайя? — спросил он.

— Оба погибли, — ответил один из прибывших.

— Погибли? — вскричал Малыш. Ему показалось, что весь мир рухнул. Старик мертв! До сих пор он едва ли задумывался над тем, насколько он зависит от поддержки и попечительства старшего друга и насколько их дружба стала частью его самого.

— Как же это случилось? — угрюмо спросил он. — Слон?

— Люди-леопарды, бвана, — ответил все тот же негр.

— Люди-леопарды? Расскажи, как все было. Негры подробно рассказали все, что знали, не упуская ни малейших деталей, а когда закончили наконец свое повествование, Малыш несколько воспрянул духом. Ведь они не видели Старика мертвым. Может, его держат в плену в деревне Гато-Мгунгу?

— Он сказал, что если не вернется к тому времени, как тень от леса сойдет с деревенской ограды, то, значит, его нет в живых, — оправдывался чернокожий.

Малыш мысленно прикинул расклад сил: он сам да пятеро недовольных негров, итого шесть. Всего шестеро против сплоченной секты людей-леопардов. К тому же, из шестерых пятеро испытывают перед людьми-леопардами панический ужас и ни за что не согласятся пойти с ним.

Негры ждали, что он скажет.

— На рассвете выступаем. Будьте наготове, — приказал Малыш.

Чернокожие заколебались.

— И куда мы пойдем? — недоверчиво спросил один из них.

— Туда, куда поведу, — отрезал Малыш.

Удалившись в палатку, он стал размышлять о попавшем в беду товарище и продумывать план действий.

Что это еще за девушка и с чего вдруг Старик погнался за ней? Рехнулся что ли или забыл, что ненавидит всех белых женщин?

Наверное, решил Малыш, он поступил так, как подсказывала ему совесть. Видимо, иного выхода у него не было. Девушка попала в беду, и Старик, естественно, бросился ее выручать. Но как и где он повстречал ее? Негры ничего толком не знали.

Малыш заметил, что чернокожие горячо о чем-то заспорили, и вскоре с взволнованным видом они пересекли лагерь, направляясь к его палатке.

— В чем дело? — спросил Малыш, когда они предстали перед ним.

— Если ты, бвана, собрался в деревню людей-леопардов, — заявил уполномоченный, — то мы не пойдем. Нас мало, они запросто убьют нас и сожрут.

— Глупости! — воскликнул Малыш. — Что за выдумки! Они не посмеют.

— Старший бвана говорил то же самое, — ответил говорящий, — а сам не вернулся, умер.

— Не верю, что он умер, — возразил Малыш. — Мы идем его искать!

— Если пойдешь, то один, а мы — нет, — сказал негр.

Малыш видел, что ничто не в силах поколебать их решения. Невеселая перспектива, и все же он решил идти, пусть даже в одиночку. Только чего он добьется один? И тут у Малыша возникла идея.

— Вы согласны проводить меня? — спросил он.

— Докуда?

— До деревни Боболо. Может, сумею заручиться его помощью.

С минуту негры перешептывались, потом уполномоченный повернулся к белому.

— Мы согласны проводить тебя до деревни Боболо, — сказал он.

— Но не дальше, — добавил другой.

* * *

Старик дождался, пока женщины, рыхлившие землю, отошли подальше от дерева, на котором он прятался, затем осторожно слез вниз, прячась за ствол.

Ему ни разу не доводилось бывать в деревне пигмеев, однако он часто слышал о бететах от жителей деревни Боболо и в общем знал, в какой стороне те живут. Правда, в том краю много разных тропинок, поди угадай, какая из них нужна тебе.

Будучи достаточно наслышан о бететах, он сознавал, что проникнуть в деревню будет совсем не просто.

Бететы принадлежали к дикому воинственному племени пигмеев и даже слыли людоедами. Подходы к деревне надежно охранялись, а непрошенный гость получал предупреждение в виде отравленной стрелы. Однако, невзирая на опасности, Старик не думал изменять своего решения и не колебался в выборе маршрута.

Одно то, что девушка находится в деревне бететов, заставляло его ускорять шаг.

Вскоре стемнело, но он шел вперед до тех пор, пока мог различать тропу, и был снова в пути с первыми проблесками рассвета.

Мрачный, глухой лес не пропускал ни единого солнечного луча. Вскоре Старика стала преследовать мысль, что он идет не той тропой, а приблизительно около полудня он вдруг остановился, неприятно пораженный. Перед ним на тропе виднелся его собственный след. Выходит, он всего-навсего сделал большой круг.

Постояв в растерянности, Старик пошел наугад по узкой извилистой тропинке, которая пересекала ту, по которой он плутал половину дня. Он не знал, куда ведет новая тропа — к реке или, наоборот, в лесные дебри, однако упрямо продолжал двигаться, ибо не идти не мог.

Теперь Старик внимательно изучал каждую тропинку, пересекавшую ему путь или ответвляющуюся в сторону.

Тропы были плотно утоптаны, по крайней мере, некоторые из них, на влажной почве виднелись четкие следы животных, но никакой важной для себя приметы он обнаружить не сумел. И лишь под самый вечер на пересечении троп Старик нашел то, что искал — отпечаток крошечной ступни пигмея.

Старик ликовал. Впервые за весь долгий неудачный день он испытал чувство радости. Он уже начал ненавидеть лес с его постоянным мраком. Лес воспринимался Стариком как злобное воплощение могучего безжалостного врага, который задался целью не только разрушить его планы, но и погубить его самого.

Старик страстно желал победить лес, доказать, что, пусть даже человек и не особенно силен, но зато достаточно находчив и изобретателен.

Он пошел по новой тропе, но не успел разобраться, куда она ведет, как совсем стемнело. Однако он не стал останавливаться.

Лес так долго обманывал его, так долго разрушал все надежды, что Старик стал опасаться за свой разум. Ему казалось, что из тьмы к нему взывает чей-то голос. Уж не женский ли?

Напряженно вслушиваясь, он продолжал наощупь двигаться в темноте. Вдруг до обостренного слуха Старика донеслись какие-то звуки, но не женский зов, а гул человеческих голосов. Он доносился из тьмы, приглушенный и невнятный. Сердце путника тревожно забилось, он пошел осторожнее.

Когда, наконец, он вышел к деревне, то не смог ничего разглядеть через ограду, кроме отблесков огня, плясавших на тростниковых крышах хижин и листве окружающих деревьев. И все же он был уверен, что набрел на деревню пигмеев. Там, за оградой, находилась девушка, которую он искал, не жалея сил.

Старику захотелось крикнуть во весь голос что-нибудь, чтобы ободрить ее, чтобы она знала, что он здесь, рядом, пришел спасти ее, однако он сдержался.

Осторожно подкравшись поближе, Старик не увидел никакой охраны. Ночью пигмеи в ней не нуждались — мало кто осмеливался пренебречь опасностями, таившимися в ночных джунглях. Ночью сам лес охранял пигмеев.

Ограда представляла собой врытые в землю колья, небрежно скрепленные лианами. В просветах между кольями виднелись горящие костры. Двигаясь крадучись вдоль ограждения, он оказался у ворот, остановился и, прильнув к щели, стал смотреть, что происходит внутри. То, что он увидел, не представляло особого интереса. Перед центральной хижиной, судя по всему, хижиной вождя столпились туземцы. Казалось, они о чем-то спорят, а кое-кто из мужчин как будто танцует, — их головы ритмично поднимались над толпой, загораживающей вид на площадку перед хижиной.

Старика не интересовало, чем заняты пигмеи. По крайней мере, так он думал. Его интересовала только девушка, и он осматривал территорию, пытаясь обнаружить хоть какой-нибудь след ее пребывания в деревне. Правда, он не особенно удивился, не заметив ее, решив, что девушка содержится в одной из хижин.

Знай он истинное положение дел, то обратил бы особое внимание на группу пигмеев, которые заслонили от него связанную девушку.

Внимательно осмотрев ворота, Старик увидел, что на запоре их держит обыкновенная веревка. Затем из кармана брюк он достал перочинный нож, который проглядели люди-леопарды, и принялся за дело, мысленно поздравляя себя с тем, что жители деревни всецело поглощены чем-то, происходящим возле хижины вождя, и не глядят в его сторону.

Он собирался лишь произвести подготовку к ночному визиту, который нанесет после того, как туземцы отправятся спать. Тогда он разыщет девушку, и они вместе убегут. Казалось, успех обеспечен, Старик пребывал в отличном настроении. Он уже мысленно рисовал встречу с девушкой, как вдруг толпа пигмеев расступилась, и в образовавшемся просвете он увидел нечто такое, от чего похолодел от ужаса.

Он увидел девушку, связанную по рукам и ногам, а рядом с ней — дьяволицу со свирепым лицом и огромным ножом. В следующий миг на глазах у потрясенного белого пигмейка вцепилась девушке в волосы, запрокинула ее голову назад и занесла нож, блеснувший в свете костров, разложенных в ожидании омерзительного пиршества. Старик пулей влетел в ворота и практически безоружный, если не считать перочинного ножа, бросился туда, где с секунды на секунду должно было произойти убийство.

Крик протеста, вырвавшийся из его груди, опешившие пигмеи приняли за военный клич атакующего неприятеля. В тот же миг в спину негритянки вонзилась стрела, и Влала упала замертво. Старик все это видел, как и большинство пигмеев, но ни он, ни они не имели ни малейшего представления, откуда прилетела стрела и кто ее пустил.

От неожиданности пигмеи остолбенели, но белый понимал, что едва они догадаются, что имеют дело с безоружным одиночкой, как их замешательству придет конец.

И тогда Старик решил рискнуть. Повернувшись вполоборота к распахнутым воротам, он закричал:

— Окружайте деревню! Никого не выпускать! Без команды не стрелять!

Команды он выкрикнул на языке племени Боболо, поскольку знал, что пигмеи понимают этот диалект, а затем обратился прямо к толпе.

— Разойдитесь! Отпустите белую женщину, и никто вас не тронет!

Не дожидаясь исполнения приказа, Старик подскочил к девушке, подхватил на руки, и тут Ребега словно очнулся. Вождь видел перед собой всего лишь одного человека. Может, за оградой кто и есть, но разве у Ребеги нет воинов, способных сражаться?

— Убейте его! — заорал он, вырываясь вперед. Пронзенное второй по счету стрелой, тело вождя плавно осело на землю, а тем временем еще три стрелы, пущенные с завидной меткостью и быстротой, уложили трех воинов, которые кинулись выполнять волю Ребеги.

Оставшихся в живых пигмеев охватил ужас, и они разбежались по хижинам в поисках более надежного укрытия.

Перекинув девушку на плечо, Старик выбежал в распахнутые ворота и скрылся в лесу. Позади раздавался треск и шум, но что там происходит, Старик не знал, и не имел ни малейшего желания узнать.

XIX. "НА НАС НАПАЛИ ДЕМОНЫ!"

То, что увидел Тарзан из племени обезьян, обозревавший сверху компаунд Ребеги, вождя бететов, повергло его в немалое недоумение. Он увидел связанную белую девушку, костры и котлы и мгновенно сообразил, что к чему. В деревню Боболо Тарзан отправился, чтобы отыскать захваченную в плен белую девушку, но может ли быть такое, чтобы в одном и том же районе в плену у туземцев оказались две белые девушки? Сомнительно. Значит, эта девушка из деревни Боболо, но как она сюда попала?

Впрочем, важно не это, а сам факт, что она здесь, и главное, что Тарзан должен ее спасти.

Спрыгнув вниз, он перемахнул через ограду и, держась в тени хижин, двинулся вперед, оставив на дереве Нкиму, чья отвага на большее не простиралась.

Когда пигмеи расчищали территорию для поселения, они оставили несколько деревьев для тени. Одно из них росло перед хижиной вождя. К нему-то и направился Тарзан, хоронясь от собравшихся у костра пигмеев. И, как оказалось, он подоспел вовремя. Влала как раз схватила девушку за волосы и замахнулась ножом, норовя полоснуть ее по прекрасной шее.

Времени для размышлений не оставалось, требовалось немедленное вмешательство. В критические ситуации мускулы человека-обезьяны срабатывали автоматически. На то, чтобы натянуть лук и пустить стрелу, ушла ничтожная доля секунды. Тут от ворот донесся шум, в деревню с криками вбежал человек. И хотя Тарзан не узнал его, он интуитивно понял, что незнакомец явился с той же целью — спасти девушку.

Услышав приказ Ребеги, Тарзан понял, что белому грозит опасность, и вновь взялся за лук. Стрелы сразили тех, кто представлял наибольшую опасность для белого, напугали всех остальных и разогнали их на короткое время, что и позволило вынести пленницу из деревни.

Тарзан из племени обезьян не искал ссоры с пигмеями. Сделав то, ради чего пришел, он уже собрался было уходить, но когда стал спускаться с дерева, сук под ним обломился, и Тарзан полетел на землю.

При падении он потерял сознание, а когда очнулся, то обнаружил, что его облепили воины пигмеев, которые уже затягивали веревки на его руках и ногах.

Поскольку человек-обезьяна не знал, что пигмеи уже закончили свою работу, причем сделали ее очень добросовестно, он с силой рванулся. Пигмеи посыпались в разные стороны, но веревки выдержали, и Повелитель джунглей понял, что стал пленником самого жестокого и варварского племени, обитавшего в лесах бассейна великой реки.

Бететы долго еще не могли успокоиться. Они накрепко закрыли ворота и приставили к ним отряд стражников, второй отряд отправился на охрану ворот на другом конце деревни. На случай появления неприятеля были приготовлены отравленные копья и стрелы, однако деревня продолжала пребывать в состоянии панического страха, граничащего с беспредельным ужасом.

Их вождя убили; белая девушка, которую они чуть было не съели, исчезла; буквально с неба к ним свалился неизвестный белый гигант, и они взяли его в плен. И все это за считанные секунды! Не мудрено, что нервы у пигмеев были взвинчены.

Что же касалось нового пленника, то мнение туземцев разделилось. Одни считали, что его следует тут же прикончить, чтобы он не сбежал. Другие, потрясенные загадочным появлением незнакомца, предлагали подождать, пока не выяснится, кто он, ибо подозревали, что имеют дело со сверхъестественной силой.

В конце концов, вероятность вражеского нападения заставила отложить решение участи человека-обезьяны, ибо не пристало предаваться пиршеству, когда Деревня нуждается в защите. Они рассудили, что утро вечера мудренее, и десятка два воинов с грехом пополам втащили громадное тело пленника в свободную хижину и выставили снаружи двух караульных.

Вцепившись в самую верхнюю ветку дерева, Нкима предавался отчаянию и ужасу, особенно последнему. Обезьянки во многом схожи с нами, ибо и мы, и они произошли от общего предка. Так, Нкиму больше беспокоила его собственная судьба, нежели судьба ближнего, пусть даже и самого дорогого.

Мир и в самом деле, казалось, ополчился против малыша Нкимы. Редко случалось так, чтобы, выпутавшись из одной передряги, он тотчас же не попадал в другую, правда, чаще всего этими неприятностями он был обязан самому себе. Нужно все же признать, что на сей раз он вел себя образцово, главным образом потому, что оказался в страшном, незнакомом лесу. За целый день Нкима никого не оскорбил, ни в кого ничем не бросил, а что толку? Остался один-одинешенек в ночном лесу, вокруг сильно пахнет Шитой, а Тарзан в плену у маленьких гомангани.

Нкима стал мечтать о том, чтобы рядом оказались Мувиро с вазири или Джад-бал-джа, Золотой лев. Они поспешили бы выручить Тарзана, а заодно спасли бы и его, Нкиму, но все они находились далеко, так далеко, что Нкима давно похоронил надежду встретиться с ними вновь.

Ему хотелось отправиться в деревню маленьких гомангани, чтобы быть поближе к своему хозяину, только он не отваживался.

Нкиме не оставалось ничего иного, как, скрючившись на дереве, ждать появления Куду-солнца или Шиты. Если первым покажется Шита, в чем Нкима не сомневался, то, значит, Нкиме конец. Ну а если произойдет чудо, и Куду опередит Шиту, то новый день принесет с собой относительную безопасность, которая продлится до тех пор, пока на этот несправедливый мир снова не опустится ночь.

Пока Нкима предавался мыслям об ожидающих его самых невероятных кошмарах, далеко в деревне раздался жуткий нечеловеческий крик. Пигмеи оцепенели от ужаса. Они могли только догадываться, что это за крик.

Всем им доводилось время от времени слышать этот леденящий кровь крик, который звучал в лесной чаще, но никогда он не раздавался так близко, едва ли не в самой деревне. Едва эта мысль проникла в сознание туземцев, как она тут же получила подтверждение.

Эту новость сообщили два перепуганных воина, те самые, которым было поручено сторожить пленного гиганта. Запыхавшиеся, с вытаращенными глазами примчались они, бросив свой пост.

— Мы поймали не человека, а демона! — закричал один из них. — Он превратился в великую обезьяну.

Слышали, как он кричал?

Другие туземцы были напуганы не меньше. Они остались без вождя, совета спросить было не у кого и неоткуда было ждать защиты. Ситуация же сложилась критическая.

— Вы его видели? — спросил кто-то из воинов. — Как он выглядел?

— Сами не видели, только слышали.

— А раз не видели, то почему решили, что он превратился в большую обезьяну?

— Разве я не сказал, что слышал его? — раздраженно сказал часовой. — Когда рычит лев, не обязательно идти в лес посмотреть на него, чтобы удостовериться, что рычит именно он.

Скептически настроенный пигмей почесал затылок, услышав столь неопровержимый довод. Тем не менее, он постарался, чтобы последнее слово осталось за ним.

— Если бы хижину стерег я, то непременно заглянул внутрь, а не сбежал бы, как старая баба.

— Вот сходи и посмотри, — запальчиво выкрикнул часовой.

Скептик прикусил язык.

Загадочный крик, донесшийся из деревни, долетел и до Нкимы, который тоже заволновался, но отнюдь не испугался.

Обезьянка напряженно вслушивалась, но ни один звук не нарушал больше тишину великого леса. Нкима забеспокоился. Ему очень хотелось откликнуться, но из-за Шиты он не посмел. Всей душой стремился он к хозяину, но страх поборол любовь. Ему только и оставалось, что дрожать и ждать. Даже выплакаться он не смел из страха перед Шитой.

Прошло пять минут, в течение которых бететы больше трепали языками, нежели думали головами. Некоторым все же удалось раззадорить себя до такой степени, что они были готовы осмотреть хижину, где содержался пленник, однако их тут же единодушно отговорили.

Вдруг вдали прозвучал еле слышный рык льва, а мгновение спустя откуда-то совсем уж издалека донесся таинственный жуткий крик, словно в ответ на крик из хижины, после чего в лесу опять воцарилась тишина, впрочем, не надолго.

Жены Ребеги и погибших воинов принялись оплакивать своих мужей. Посыпая головы пеплом, женщины громко рыдали и причитали.

Прошел час. За это время состоялся военный совет, на котором был выбран временный вождь. Им стал Ньялва, прославившийся своей отвагой. Пигмеи сразу почувствовали себя уверенней, к ним вернулось мужество.

Осознав это, Ньялва решил ковать железо, пока горячо. К тому же, сделавшись вождем, он понимал, что обязан совершить нечто выдающееся.

— Давайте убьем белого, — предложил он. — После его смерти нам будет спокойнее.

— И животы наши станут полнее, — заметил один из воинов. — А то мой уже прилип к позвоночнику.

— А вдруг он все же не человек, а демон? — поинтересовался кто-то.

Тут разгорелся спор, продолжавшийся в течение целого часа, и в конце концов было решено, что несколько человек пойдут в хижину и убьют пленника. Потом еще долго обсуждали, кого именно послать.

Тем временем Нкима вдруг ощутил прилив мужества. Внимательно наблюдая за деревней, он выяснил, что к хижине, где сидит Тарзан, никто не подходит, и вообще в этой части деревни нет ни одного туземца. Все они собрались на площадке перед хижиной Ребеги.

Опасливо спустившись с дерева, Нкима стремглав помчался к ограде и пробрался в дальний конец деревни, где было совершенно безлюдно. Люди после жуткого крика пленника разбежались кто куда, даже стражники, приставленные охранять ворота. Нкиме потребовалось не более секунды, чтобы добраться до заветной хижины. На пороге Нкима остановился, пристально вглядываясь в темноту, но ничего не увидел. Обезьянку вновь охватил страх.

— Это я, Нкима, — сказал он. — В лесу меня подстерегала Шита, но я не испугался и пришел Тарзану на помощь.

Темнота скрыла улыбку, мелькнувшую на губах человека-обезьяны. Кто-кто, а уж он-то прекрасно знал своего Нкиму и не сомневался в том, что, окажись Шита даже за милю от Нкимы, тот ни за что не покинул бы своего убежища — тоненькой веточки на самой верхушке дерева, куда никакой пантере не добраться.

— Нкима отчаянный смельчак, — только и сказал Тарзан.

Обезьянка вбежала в хижину и запрыгнула на грудь своему другу.

— Сейчас я перегрызу веревки, — заявил Нкима.

— У тебя не получится, — ответил Тарзан, — иначе я давно бы тебя позвал.

— Почему не получится? — удивилась обезьянка. — Зубы у меня острые-преострые.

— Поверх веревок маленькие люди намотали еще и проволоку, — объяснил Тарзан. — А проволока Нкиме не по зубам.

— Веревку я могу перегрызть, — стоял на своем Нкима. — А что касается проволоки, то у меня проворные пальцы. Как-нибудь распутаю.

— Попробуй, — ответил Тарзан, — хотя вряд ли у тебя это получится.

В конце концов, Ньялва отобрал пятерых воинов, которым предстояло вместе с ним убить пленника.

Ньялва уже раскаивался, что сгоряча предложил прикончить белого, ибо ему, как будущему вождю, пришлось возглавить группу.

Когда пигмеи стали крадучись подбираться к хижине, Тарзан встрепенулся.

— Идут, — шепнул он Нкиме. — Ну-ка, выйди к ним. Скорей же!

Нкима тихонько выбрался наружу, где оказался лицом к лицу с шестеркой пигмеев.

— Пришли! — завопил он. — Маленькие гомангани!

И Нкима задал стрекача.

При виде обезьянки бететы остолбенели.

— Демон обернулся обезьянкой и сбежал! — воскликнул один из пигмеев.

Ньялве очень хотелось, чтобы так оно и было, хотя он и понимал, что вряд ли это возможно, и, тем не менее, тут же горячо поддержал это предположение.

— Коли так, пошли назад, — сказал он. — Раз уж он сбежал, нам здесь делать нечего.

— Неплохо бы осмотреть хижину, — произнес воин, который хотел стать вождем, а потому воспользовался случаем продемонстрировать, что он гораздо смелее Ньялвы.

— Хижину можно осмотреть и утром, когда будет светло, — возразил Ньялва. — Сейчас слишком темно. Мы ничего не увидим.

— Я сбегаю к костру за огнем, — сказал его конкурент, — а потом, если Ньялва боится, сам войду в хижину. Я не из пугливых.

— Я тоже не из пугливых! — возмутился Ньялва. — Могу войти и без света!

Сказав это, он тут же пожалел. Ну кто его тянул за язык?

— Так чего же ты ждешь? Стоя здесь, в хижину не попадешь!

— Да не стою я! — огрызнулся Ньялва и черепашьим шагом двинулся вперед.

Пока пигмеи выясняли отношения, Нкима перескочил через ограду и бросился в лес. Его сердце замирало от страха, и лишь когда он достиг верхушки дерева, к нему вернулась уверенность.

Только задерживаться там он не стал, а, невзирая на ночной мрак, понесся вперед, перепрыгивая с ветки на ветку, ибо у малыша Нкимы появилась великая цель. Теперь его никто не мог бы удержать, даже страх перед Шитой.

Ньялва достиг входа и заглянул внутрь. Там стоял кромешный мрак. Водя перед собой копьем, он переступил порог. В тот же миг прямо над ухом потрясенного Ньялвы раздался оглушительный крик, так напугавший всю деревню.

Ньялва сломя голову бросился назад, но воины загораживали выход. Новоиспеченный вождь налетел на них и, пустив в ход зубы и ногти, стал пробиваться наружу.

Еще неизвестно, кто был напуган больше — он или они. Воины вовсе не собирались загораживать Ньялве дорогу, просто они среагировали не так быстро, как он. Под мощным натиском вождя они попадали на землю, и, едва вскочив на ноги, бросились наутек.

— Он там, — торжественно объявил запыхавшийся Ньялва, — Что и требовалось доказать. Свое обещание я сдержал.

— Мы же собирались прикончить его, — не унимался воин, метивший в вожди. — Почему ты не убил его? Ты же был там с копьем, а он связан, беспомощен. Если бы ты пустил меня, я бы довел дело до конца.

— Ну так пойди и доведи, — неприязненно буркнул Ньялва.

— Я придумал кое-что получше, — заявил вдруг другой воин.

— Что? Говори! — сказал Ньялва, готовый принять любое предложение.

— Давайте вернемся, окружим хижину и по твоей команде метнем копья сквозь стены. Белый никуда не денется.

— Именно это я и собирался предложить, — воскликнул Ньялва. — Пошли! За мной!

Пигмеи вновь стали подкрадываться к хижине, окружили ее и стали ждать сигнала Ньялвы, держа наготове копья с отравленными наконечниками.

Жизнь человека-обезьяны повисла на волоске. Ньялва набрал в грудь воздух, готовясь отдать команду, как вдруг за оградой раздался грозный хор рычащих голосов.

— Что это? — опешил Ньялва. Обернувшись к ограде, пигмеи увидели, что в деревню через частокол лезут страшные черные чудовища.

— На нас напали демоны! — завопил один из пигмеев.

— Лесные духи! — вскричал другой.

Огромные темные фигуры переваливались через ограду. Пигмеи, побросав копья, кинулись врассыпную. На крышу хижины, истошно крича, взобралась маленькая обезьянка.

— Сюда! — кричал Нкима. — Зу-То! Сюда! Тарзан из племени обезьян здесь, в этой хижине!

Огромное неуклюжее животное с широченными плечами и длинными руками двинулось к хижине, а за ним еще шестеро громадных чудовищ.

— Эй! — позвал Тарзан. — Зу-То! Тарзан здесь. Гигантская обезьяна нагнулась, заглядывая в темное нутро хижины. Могучее туловище Зу-То никак не пролазило в дверь. Ухватившись огромными лапищами за Дверной косяк, обезьяна вырвала его из земли и повалила постройку на бок. Взвизгнувший Нкима едва успел соскочить вниз.

— Отнеси меня в лес, — распорядился человек-обезьяна.

Зу-То аккуратно поднял человека и понес к ограде. Между тем пигмеи столпились за хижиной Ребеги, силясь понять, что происходит на другом конце деревни.

Обезьяны с грозным рычанием последовали за своим вожаком. Они не терпели человеческого запаха, и им хотелось поскорее уйти.

Не прошло и полминуты, как их поглотила зловещая тьма джунглей.

XX. "Я ВАС НЕНАВИЖУ!"

Когда Старик нес девушку из деревни пигмеев в лес, он весь трепетал от прикосновения к ее теплому нежному телу. Наконец-то он держит ее в своих объятиях.

От радости он на миг позабыл все невзгоды и треволнения. Он ее нашел! Спас! Даже в эту минуту крайнего возбуждения он отчетливо сознавал, что никогда еще никому из женщин не удавалось пробудить в нем такого неодолимого порыва чувств.

За все это время девушка не произнесла ни слова, ни разу не вскрикнула. Откровенно говоря, она даже не знала, в чьи руки попала. Спасение не вызывало в ней никакой радости. Она сознавала, что ее вырвали из желанных объятий смерти, обрекая тем самым на новые мучения. Напрасно Боболо ухитрился в последний миг спасти ее из рук пигмеев, лучше смерть, чем жизнь с Боболо!

Отойдя от деревни, Старик опустил девушку на землю и принялся развязывать путы. Он действовал молча, от волнения у него перехватило дыхание, и он не мог вымолвить ни слова.

Разрезав последний узел, он помог девушке подняться на ноги. Ему хотелось обнять ее, прижать к груди, но что-то удерживало его. Он вдруг почувствовал, что боится ее. Наконец он обрел голос.

— Слава Богу, вовремя успел, — проговорил он.

От удивления девушка невольно охнула.

— Так вы белый! — воскликнула она. — Но кто же вы?

— А вы как считаете?

— Мне показалось, что это Боболо. Он рассмеялся.

— Я тот, кого вы недолюбливаете.

— О! И вы рисковали жизнью ради меня? Зачем? Мы же с самого начала цапались, как кошка с собакой.

— Предлагаю забыть прошлое, как будто ничего не было.

— Да, конечно, — согласилась девушка. — Но вы так долго и упорно искали меня. Почему?

— Просто я… Старик замялся.

— Просто я не мог допустить, чтобы белая женщина попала в руки этих дьяволов.

— Что будем делать? Куда пойдем?

— Прежде всего нужно уходить отсюда, — сказал он. — Затем хорошенько выспимся, а утром двинемся в мой лагерь. Это в двух днях пути, на том берегу реки, знать бы только, где она, река… Сегодня я уже заблудился, когда разыскивал деревню Ребеги.

Старик с Кали-бваной медленно побрели сквозь тьму. Пока они шли в правильном направлении — Старик еще в деревне пигмеев сориентировался по звездам — но он не мог ручаться, что они не собьются с пути в ночном мраке, когда на небе нет ни одной звезды.

— А что было с вами после того, как Боболо вытащил меня из пироги? — спросила она.

— Меня снова отвезли в храм. Девушка вздрогнула.

— Жуткое место!

— Они собирались сотворить из меня праздничный ужин, — продолжал он. — Пожалуй, мне теперь до самой могилы не бывать ближе к смерти, чем тогда. Жрицы едва не сделали из меня отбивную своими дубинками.

— Но как вам удалось спастись?

— Считайте, что чудом, — ответил он. — До сих пор толком не могу объяснить. С высоты вдруг раздался голос и объявил, что он мушимо некоего туземца. Мушимо — это что-то вроде духа. Считается, что у каждого туземца есть свой мушимо, который оберегает его. И тут по столбу в зал спускается человек с белой кожей, в жизни не встречал такого красавца, выхватывает меня из-под носа жрецов и жриц и тащит на берег реки, где для меня приготовлена пирога.

— Вы прежде встречали его?

— Нет. Говорю же, все это смахивает на чудо, вроде того, что произошло в деревне пигмеев, когда я ворвался туда, чтобы остановить эту кровожадную ведьму и не дать ей зарезать вас.

— Для меня чудо, — это то, что вы прибыли в самую критическую минуту. Что до остальных чудес, которые, как вы утверждаете, там произошли, то я ничего не заметила. Я ведь закрыла глаза, чтобы не видеть ножа Влалы, и тут вы остановили ее.

— Это не я.

— Как?

— В том-то чудо и состоит.

— Ничего не понимаю.

— В тот момент, когда пигмейка схватила вас за волосы и занесла нож, ее поразила стрела, и она упала замертво. А когда подбежал я, и воины хотели напасть на меня, были убиты еще трое или четверо из них, но откуда взялись стрелы, я понятия не имею. Никого постороннего я не заметил. Даже не знаю, хотел ли кто помочь нам, или же это были происки туземцев другого племени.

— А может, меня снова хотят похитить? — предположила девушка. — За последнее время меня так часто похищали, что я даже жду этого. Но я все-таки надеюсь, что заблуждаюсь, иначе за нами была бы погоня.

— Утешительная мысль, — улыбнулся Старик. — Будем надеяться, что вы ошибаетесь. Уверен, что ошибаетесь, ведь если бы за нами гнались, то не стали бы прохлаждаться, а давным-давно напали бы.

С полчаса еще брели они в кромешной тьме, затем Старик остановился.

— Пора отдыхать, — сказал он, — хотя я просто не представляю, как нам это удастся. Даже прилечь негде, разве что на тропе, что не совсем удобно, так как по ней прохаживаются леопарды.

— Может, устроимся на дереве? — предложила девушка.

— Иного выхода нет. Здесь слишком густые заросли, чтобы спать на земле. Сможете залезть на дерево?

— Наверное, если вы поможете.

— Я залезу первым и подниму вас. Отыскав подходящую ветвь, он взобрался на нее, затем свесился вниз.

— Дайте руку.

Он без труда подтянул девушку наверх.

— Побудьте здесь, пока не найду место поудобнее. Обследовав дерево, Старик через несколько минут возвратился.

— Я нашел то, что нужно, — сообщил он. — О лучшем и мечтать нельзя.

Он помог ей встать и, поддерживая рукой, стал помогать ей перебираться с одной ветви на другую, пока они не поднялись к месту ночлега — огромной развилке из трех ветвей, две из которых шли почти параллельно.

— Совсем как в первоклассном отеле, — заметил он. — Минутку, я срежу сучки. И как это я не напоролся на них впотьмах…

— Наверное, очередное чудо, — проговорила девушка.

Затем Старик нарезал охапку небольших веток, настелил на параллельные ветви, а сверху уложил толстый слой листьев.

— Ну-ка, попробуйте, — пригласил он. — Может, это и не перина, но все же лучше, чем ничего.

— Блаженство!

Девушка вытянулась на импровизированном ложе, впервые за много дней получив возможность отдохнуть и не столько телом, сколько душой. Впервые за много дней она ложилась спать, не испытывая страха.

Не видя ее в темноте, Старик мысленно представил очертания ее дивной фигуры, упругую грудь, тонкую талию, округлые бедра. В нем вновь закипела страсть.

— А вы где будете спать? — спросила она.

— Тут недалеко, — выдавил он хриплым голосом и двинулся к девушке.

Ему до умопомрачения хотелось сжать ее в своих объятиях.

— Я так счастлива, — сонно пробормотала девушка. — Даже не представляла, что такое еще возможно. Это, наверное, оттого, что с вами я чувствую себя в полной безопасности.

Старик промолчал. Его словно окатили сначала холодной водой, а затем кипятком. "Какого черта она это сказала?" — подумал он, злясь на девушку за ее слова. Это нечестно! Какое у нее право так говорить? С ним — ив безопасности? Наверное, разгадала его намерение и решила обезопасить себя таким вот образом. Разве он не спас ее, рискуя жизнью? Разве она перед ним не в долгу? Разве не в долгу перед ним все женщины за то, что сотворила с ним одна из них?

— Как странно… — сквозь дремоту проговорила она.

— Что именно? — спросил он.

— Когда мы впервые встретились, я вас очень испугалась, а теперь мне было бы страшно, не будь вас здесь. Это лишний раз говорит о том, что я плохо разбираюсь в людях. Но и вы тогда были не слишком приветливы, а сейчас как будто изменились.

Старик уклонился от ответа и принялся подыскивать себе место, пусть без особого комфорта, но хотя бы с минимумом неудобств. От голода и возбуждения им овладела слабость. Он решил подождать до утра, рассчитывая, что к этому времени перестанет вспоминать доверчивые слова девушки, и тогда все будет проще, — от своего намерения Старик не отказался.

Приискав более-менее подходящую ветвь, он устроился в развилке.

Ложе было весьма неудобным, но по крайней мере не приходилось опасаться, что он свалится, если случайно уснет. Над ним неподалеку расположилась девушка. Казалось, от нее исходит некое излучение, окутавшее его легкой дымкой, вызывая одновременно наслаждение и боль. Со своего места он не мог дотянуться до девушки, коснуться рукой, однако физически ощущал ее присутствие. Вскоре сверху послышалось ровное дыхание, и он понял, что девушка уснула. Ее сон напомнил ему сон ребенка — безмятежный, доверчивый и невинный. И тогда Старик устыдился собственных мыслей. Ну зачем она так хороша? Зачем у нее такие волосы? Зачем Бог дал ей такие губы и такие глаза? Зачем…

Усталый организм не мог дольше сопротивляться, и Старик погрузился в сон.

Проснувшись, он ощутил боль в онемевшем теле. Было уже совсем светло.

Старик поднял голову. Девушка сидела и смотрела на него. Взгляды их встретились. Девушка улыбнулась. Как много все же в нашей жизни значат всякие незначительные детали. Не улыбнись Кали-бвана именно так, жизнь этих людей сложилась бы совсем иначе.

— Доброе утро! — поздоровалась она. Старик в ответ улыбнулся.

— Неужели вы всю ночь промучились на этом суку?

— Ничего страшного, — заверил он. — Наконец-то я хоть выспался.

— Сделали для меня роскошную постель, а что же сами о себе не позаботились?

— Вам хорошо спалось? — спросил он.

— До утра ни разу не проснулась. Наверное, сказалась смертельная усталость или то, что я перестала бояться. С тех пор, как меня бросили проводники, это была первая ночь, когда я спала спокойно, без кошмаров.

— Я очень рад, — сказал он. — А теперь пора в путь. Нужно уходить отсюда и как можно скорее.

— Но куда?

— Вначале двинем на запад, пока не выберемся из владений Боболо, потом повернем на север, к реке. Если будут сложности с переправой, мы что-нибудь обязательно придумаем. Сейчас же меня больше беспокоят бететы. Племя Боболо обитает у реки, и они редко заходят далеко в джунгли, даже когда отправляются на охоту, а бететы шныряют по всему лесу. К счастью для нас, они не заходят так далеко на запад.

Старик помог девушке спуститься на землю, и они почти сразу вышли на тропу, которая, судя по всем признакам, вела на запад. Вскоре он увидел плоды, которые годились в пищу, и набрал побольше. Пара двинулась вперед медленным шагом, подкрепляясь на ходу собранными плодами. Быстро идти они не могли, так как из-за длительного недоедания находились на грани истощения. Им приходилось делать частые передышки, и тем не менее они упорно шли вперед, понукаемые необходимостью.

Вскоре они вышли к ручью. Здесь они напились и устроили привал. По пути Старик внимательно изучал тропу, ища следы пигмеев, но ничего не обнаружил и заключил, что, видимо, этой тропой бететы не пользуются.

Девушка села, привалившись спиной к стволу молодого деревца, а Старик улегся чуть поодаль, откуда мог украдкой любоваться ее профилем. После утренней улыбки он уже смотрел на девушку другими глазами, глазами, с которых окончательно спала пелена мужского эгоизма и вожделения. И теперь под блистательной оболочкой красоты физической он увидел в девушке красоту духовную, и вторая затмевала собой первую. Лишь сейчас сумел он оценить по достоинству целеустремленность и отвагу девушки, бросившейся навстречу неизведанным опасностям этого жестокого мира.

Но ради чего? Или кого?

Вопрос этот мгновенно отрезвил Старика. Ради кого? Ну, разумеется, ради какого-то Джерри Джерома, которого Старик ни разу в глаза не видел. Он только и знал о нем, что его имя. Но все равно Старик ненавидел этого парня со всем пылом человека, ослепленного ревностью. Он порывисто сел.

— Вы замужем? — резко спросил он. Девушка бросила на него удивленный взгляд.

— Нет, не замужем.

— Тогда помолвлены?

— Вы не находите, что вопросы ваши несколько бестактны? — произнесла девушка холодным тоном, каким разговаривала с ним в день их знакомства.

Но почему, собственно, он не имеет права на бестактные вопросы? Разве не спас он ей жизнь? Разве она не обязана ему всем?

Но в тот же миг он осознал, что допустил грубость.

— Простите, — сказал он.

Скрестив руки на коленях, он уткнулся в них подбородком и уставился себе под ноги. Девушка глядела на него пристальным оценивающим взглядом спокойных серых глаз. Впервые за все время их знакомства она наконец-то толком разглядела его лицо.

Заросшее неряшливой бородой лицо имело правильные волевые черты. Девушка вдруг увидела, что, несмотря на грязь и изможденный вид — следствие лишений и невзгод, человек этот красив и не так стар, как ей казалось, лет тридцати, не более.

— Кстати, — сказала она вдруг, — а ведь я даже не знаю вашего имени.

Помолчав, он наконец отозвался:

— Малыш зовет меня Стариком.

— Разве это имя? — возразила она. — И потом вы совсем не старый.

— Благодарю за комплимент, — сказал он, — но если определять возраст человека его самоощущением, то старее меня нет никого на свете.

— Просто вы устали, — сочувственно сказала она. Ее голос чем-то напомнил ему материнскую ласку.

— Вы так много перенесли, и все из-за меня. Старику показалось, что она пытается загладить резкость своего недавнего ответа.

— Мне кажется, вам следует как можно лучше отдохнуть, прежде чем идти дальше.

— Пустяки, — сказал он, — а вот вам и в самом деле не мешало бы еще отдохнуть. Только не здесь. Как бы мы ни устали, нужно выбираться с земли бететов.

Он с усилием встал и протянул ей руку. Затем, несмотря на ее возражения, перенес девушку через ручей, и там они вышли на широкую тропу, по которой смогли идти рядом.

Через несколько шагов он остановился и вырезал две палки.

— Чтобы смогли ковылять дальше, — пояснил он с улыбкой. — Видите, вот мы и постарели.

Однако себе он взял палку увесистую, сучковатую, походящую скорее на дубину, чем на посох.

И они снова побрели плечом к плечу.

Всякий раз, когда девушка невзначай касалась его, он вздрагивал всем телом, но тут же вспоминал про Джерри Джерома и брал себя в руки.

Некоторое время они шли в молчании, думая каждый о своем. Первой нарушила тишину девушка.

— Старик — это не имя, — сказала она. — Не могу же я вас так называть. Это нелепо.

— Мое настоящее имя ничуть не лучше, — заверил он. — Мне дали имя в честь деда, а у дедушек имена бывают довольно чудные.

— Точно, — подхватила она. — И все-таки имена у них старые, добрые, солидные. Моего дедушку звали Абнер.

— Как, у вас был только один дедушка?

— По имени Абнер — один. Ну так как же звали вашего деда, признавайтесь?

— Хайрем, но друзья называют меня Хай, — поспешно добавил он.

— А фамилия? Не могу же я обращаться к вам просто по имени.

— Почему? Мы же друзья, разве нет?

— Ладно, — согласилась она. — Но вы мне так и не ответили.

— Хай — этого достаточно, — суховато сказал он.

— А если мне придется представить вас кому-нибудь?

— Кому, например?

— Боболо, — пошутила она и рассмеялась.

— С этим джентльменом я уже знаком. Но раз уж речь зашла об именах, хотелось бы узнать и ваше.

— Туземцы зовут меня Кали-бвана.

— Но я не туземец, — обронил он.

— Мне нравится, когда меня называют Кали. Зовите меня Кали, — сказала девушка.

— На местном наречии «кали» означает «женщина». Ладно, женщина.

— Если еще раз назовете меня так, то я перестану с вами разговаривать.

— Хорошо, Кали так Кали, раз вы настаиваете. Помолчав, он добавил:

— Знаете, мне оно тоже нравится. Самое обычное слово, а получилось прекрасное женское имя.

Между тем лес незаметно поредел, деревья расступились, стало меньше кустов. Выйдя на поляну, Старик остановился, взглянул на солнце и удрученно покачал головой.

— Оказывается, мы шли не на запад, а на восток, — объявил он.

— Какая досада!

— Каюсь, это моя вина, но из-за этих проклятых деревьев я не мог свериться по солнцу. Такое впечатление, будто это происки злого духа, который, подстерегая человека, вселяется в неодушевленные предметы, а потом смеется над его неудачами.

— Вы ни в чем не виноваты, — бросилась разубеждать его девушка. — Может, я не так выразилась, но вы сделали все, что от вас зависело.

— В общем, так. Дойдем до следующего ручья и вдоль него доберемся до реки. Ручей должен непременно впадать в реку. Назад нам нельзя, слишком опасно. Мы должны уяснить себе, что впереди долгий и трудный поход и к нему нужно как следует подготовиться.

— То есть? О чем вы?

— Мы должны нормально питаться, а не перебиваться случайными фруктами и улитками, которые не прибавляют сил. Нужно мясо, но его необходимо добыть, а у нас нет оружия.

— И поблизости ни магазина спорттоваров, ни ружейной лавки.

Веселая острота спутницы растрогала Старика. Несмотря на все потрясения, лишения и усталость, девушка не падала духом. Ни разу не посетовала, не закапризничала. Подолгу бывала серьезной, как того требовали обстоятельства, однако сумела сохранить силу воли и чувство юмора.

— Придется самим стать оружейниками, — проговорил он. — Нужно изготовить оружие.

— В таком случае почему бы нам не начать прямо с пулеметов, — предложила она. — С ними я буду чувствовать себя спокойнее.

— Все, на что мы способны, — это лук, стрелы и копья, — осадил ее Старик.

— А я-то воображала, что быстренько сумею состряпать пулемет, — призналась она. — Что за никчемное создание эта современная женщина!

— Я бы этого не сказал. Даже не представляю, что бы я без вас делал!

Невольное признание вырвалось так неожиданно, что Старик даже не осознал, что именно он сказал. Он, который относил себя к женоненавистникам! Зато девушка сразу все поняла и улыбнулась.

— А мне казалось, что вы презираете женщин, — с серьезным видом сказала она. — Это стало ясно в первый же день нашего знакомства.

— Не надо об этом, прошу вас! — взмолился Старик. — Тогда я еще не знал вас!

— Какой комплимент! Совсем не похоже на того грубияна, которого я встретила однажды.

— Кали, я уже совсем не тот, — тихим серьезным голосом произнес Старик.

В этих словах девушка услышала признание и мольбу о прощении. В порыве чувств она коснулась его руки. Ласковое, теплое прикосновение оказалось искрой, попавшей в бочку с порохом. Резко повернувшись, он схватил ее, прижал к себе изо всех сил, словно стремясь слиться с ней воедино, и в тот же миг, прежде чем она успела увернуться, приник к ее губам в страстном поцелуе.

Девушка отшатнулась, стала вырываться.

— Как вы посмели? — возмутилась она. — Я вас ненавижу!

Он разжал объятия, и они стали лицом к лицу, взволнованно дыша и глядя друг другу в глаза.

— Я вас ненавижу! — повторила она.

Он не отрывал взгляда от горящих глаз девушки.

— Я люблю тебя, Кали, — сказал он твердо. — Моя Кали!

XXI. ВЛЮБЛЕННАЯ ТУЗЕМКА

Самец Зу-То из стаи великих обезьян поссорился с То-Ятом, своим вожаком, поскольку оба хотели завладеть молодой самкой. То-Ят был огромным, могучим самцом, самым сильным в стае, а потому, естественно, являлся вожаком, из-за чего Зу-То не спешил вызывать его на смертный бой.

Однако, влечение к красотке от этого не уменьшилось, и Зу-То умыкнул ее, подговорив нескольких молодых самцов, недовольных правлением То-Ята, присоединиться к ним. Те охотно согласились и прихватили своих самок. Так образовалась новая стая. И, как всегда, возникли трения из-за женщины.

Стремясь к самостоятельности, Зу-То ушел в новые края, чтобы избежать случайной стычки с То-Ятом. Вместе с ним в числе других ушел и его друг Га-Ят.

Га-Ят обладал могучей силой, превосходя, пожалуй, самого То-Ята, однако Га-Ят держался в стороне, предпочитая ни во что не вмешиваться. Пока ему хватало еды, пока никто не посягал на его самок — а при его габаритах и мощи любое соперничество было обречено на неудачу — его совсем не тревожил вопрос о том, кто станет вожаком новой стаи.

Как Га-Ят, так и Зу-То относились к Тарзану по-дружески, особенно Га-Ят, бывший миролюбивым по натуре, поэтому они оба обрадовались, когда узнали, что Тарзан совсем рядом, а когда услышали его зов и поняли, что ему требуется помощь, то поспешили на выручку, прихватив с собой всех самцов, кроме двух, которых Зу-То оставил для охраны самок с детенышами.

Великие обезьяны бережно перенесли Тарзана из деревни гомангани на поляну, где протекал ручей. Здесь они опустили его под сенью деревьев на мягкую траву, но распутать проволоку на его руках и ногах им не удалось. Они пытались сами, пытался Нкима, но все безуспешно, правда в конце концов обезьянке удалось перегрызть веревки.

Га-Ят с Нкимой принесли ему воды и фруктов. Большие обезьяны были в состоянии отогнать от него крупных хищников, но человек-обезьяна понимал, что все это ненадолго. Вскоре обезьяны неизбежно отправятся на новые места, и их не удержит ни жалость, ни чувство товарищества. Первое понятие для них — пустой звук, а второе значимо лишь до тех пор, пока речь не идет об их собственных интересах.

Нкима, разумеется, останется с ним за компанию, будет носить еду и питье, но защитник из него никудышный. Достаточно одного вида гиены Данго или леопарда Шиты, как Нкима улепетнет на дерево.

Что же делать? Тарзан пытался найти ответ на этот вопрос. Он вспомнил о могучем друге, слоне Танторе, но тотчас же был вынужден отринуть эту мысль, поскольку Тантор, как и обезьяны, не смог бы освободить его от пут.

Тантор может погрузить на себя Тарзана и унести. Но куда? Туда, где не найдется никого, кто смог бы освободить его от проволоки. Опять же, Тантор может встать на его защиту, но что толку, если Тарзан вынужден лежать здесь совершенно беспомощным, лишенный возможности двигаться?

Неожиданно решение пришло само собой. Тарзан позвал Га-Ята. Неуклюже покачиваясь, подошел огромный самец.

— Я — Га-Ят, — провозгласил он, согласно речевому этикету великих обезьян.

На языке обезьян это означало: "Ты звал меня, и я пришел. Чего ты хочешь?"

— Га-Ят ничего не боится, — начал Тарзан, направляя разговор в нужное русло.

— Га-Ят не боится, — гортанно проворчала обезьяна. — Га-Ят одолеет любого.

— Га-Яту не страшны гомангани, — продолжал человек-обезьяна.

— Не страшны.

Тарзан продолжал гнуть свое, рассчитывая на то, что собеседник не сможет ему отказать.

— Только тармангани или гомангани могут развязать путы на Тарзане.

— Га-Ят убьет и тармангани и гомангани.

— Нет, — возразил Тарзан. — Га-Ят пойдет и приведет кого-нибудь, кто освободит Тарзана от проволоки. Убивать никого не надо, просто привести сюда.

— Га-Ят понял, — сказал самец после недолгого размышления.

— Тогда ступай, — приказал человек-обезьяна. Не говоря ни слова, обезьяна вперевалку затопала к лесу и вскоре скрылась из виду.

* * *

Малыш с пятеркой провожатых достигли реки, на другом берегу которой стояла деревня Боболо. Здесь они очень быстро привлекли внимание туземцев, жестами показывая, что хотят переправиться.

Тотчас же от деревни отчалило несколько лодок, направляясь в их сторону. Пироги были набиты воинами, потому что Боболо не знал, кто пожаловал к нему в гости и в каком количестве. Собито все не уходил, однако ничем не выдал того, что люди-леопарды подозревают Боболо в похищении белой жрицы и что ему угрожает нападение со стороны Гато-Мгунгу.

Когда головная лодка подгребла к месту, где стоял Малыш, его тотчас узнали, — Малыш часто наведывался в деревню Боболо.

Чуть погодя белый и его спутники сели в одну из лодок, и пироги рванулись в обратный путь.

На территории деревни произошла заминка, из которой белый юноша лишний раз понял, что он всего лишь неудачливый браконьер, явившийся с жалкой кучкой негров, но после переговоров Боболо все-таки соблаговолил принять его. Малыша препроводили к хижине вождя, где в тени расположились Боболо, Собито и несколько старейшин.

На дружеское приветствие Малыша Боболо ответил снисходительным кивком.

— Чего тебе, белый человек? — спросил вождь.

От юноши не укрылась перемена, произошедшая с Боболо. Прежде тот держался дружелюбнее. Малышу не понравилось нарочито грубое приветствие, а также то, что к нему обратились без уважительного «бвана», а назвали презрительно "белый человек", но что было делать? Полностью сознавая собственное бессилие, он проглотил горькую пилюлю и сделал вид, что не заметил нанесенного оскорбления.

— Я ищу друга, старшего бвану, и пришел к тебе за помощью, — сказал Малыш. — Боги поведали мне, что он пошел в деревню Гато-Мгунгу и не вернулся.

— А я тут при чем? — спросил Боболо. — Почему ты не идешь к Гато-Мгунгу?

— Потому что ты наш друг, — ответил Малыш. — Я уверен, что ты не откажешь в помощи.

— Но чем я могу помочь тебе? Мне ничего не известно о твоем друге.

— Дай мне людей, — ответил юноша. — Тогда я смогу потребовать, чтобы старшего бвану освободили.

— Что я за это получу?

— Пока у меня ничего нет. Как только мы добудем бивни, я непременно заплачу. Боболо ухмыльнулся.

— Тебе я людей не дам, — сказал он. — Ты являешься к великому вождю с пустыми руками. Просишь воинов, а самому нечем заплатить за них!

Малыш вышел из себя.

— Старый пройдоха! — взорвался он. — Не смей говорить со мной таким тоном. Ты еще поплатишься за это. Даю тебе ночь на размышление, а утром приду за ответом.

Малыш развернулся и пошел прочь по деревенской улице вместе со своими спутниками. Сзади раздались возбужденные крики — Боболо созывал воинов, приказывая задержать белого.

Юноша мгновенно сообразил, что попал в переплет из-за своей вспыльчивости. Он стал лихорадочно соображать, и прежде чем его схватили воины, он сам вернулся к Боболо.

— Да, кстати, чуть не забыл, — сказал он, встав перед вождем. — Я отправил на станцию гонца с сообщением, в котором изложил все обстоятельства дела, а также свои подозрения. Еще я велел передать, что буду ждать солдат здесь, в деревне. И если ты, Боболо, тронешь меня хоть пальцем, то влипнешь в неприятную историю, так как я известил власти, что отчасти подозреваю тебя.

Не дожидаясь ответа, Малыш отвернулся и направился к воротам. Никто не пошевелился, чтобы задержать его.

Выйдя за ограду, он мысленно усмехнулся — никакого гонца он не посылал, и никаких солдат не ждал.

В знак того, что угрозы Боболо ему не страшны, Малыш устроил стоянку у самой деревни. Его спутники-негры восприняли это спокойно. Деревенские жители нанесли разной снеди, что существенно пополнило скудный рацион незваных гостей.

Среди тех, кто принес еду, оказалась девушка, с которой Малыш был достаточно долго знаком. Это было веселое, жизнерадостное создание, и ему всегда было приятно общаться с ней. Он дарил ей всякие безделушки, которые радовали ее бесхитростное сердце, и рассыпался в цветистых комплиментах, которые забавляли его самого.

Дарите девушке почаще подарки, повторяйте ей, что она первая красавица в деревне, и вы волей-неволей окажетесь вскоре в щекотливом положении. Вы-то делаете это не всерьез, а она принимает все за чистую монету. Во всяком случае, эта девушка воспринимала его знаки внимания именно так.

Влюбившись в Малыша, девушка могла бы доставить ему этим массу неприятностей — наказание за его легкомыслие. К счастью, ничего подобного не произошло.

Когда стемнело, девушка пришла опять.

Она пробралась украдкой, скрываясь в густой тени. При ее внезапном появлении сидевший перед палаткой Малыш испуганно вздрогнул.

— Нсенене! — воскликнул он, узнав девушку. — Ну ты даешь! У тебя ко мне дело?

Малыш заметил, что девушка сильно встревожена.

— Тс-с-с! — предостерегающе шепнула она. — Не называй меня по имени. Никто не должен знать, что я приходила, иначе меня убьют.

— Что случилось?

— Много всего. Завтра Боболо даст тебе воинов. Скажет, что для похода к Гато-Мгунгу, но ты ему не верь. Когда вы отплывете подальше от деревни, они убьют тебя и твоих людей, а трупы бросят крокодилам. Потом, когда прибудут белые солдаты, им скажут, что вы остались в деревне Гато-Мгунгу. Белые отправятся туда и окажется, что деревни нет и в помине, ведь ее сожгли утенго. И никто не сможет доказать, что Боболо солгал.

— Разве деревня Гато-Мгунгу сгорела? А что стало со старшим бваной?

— Не знаю. Но раз деревня сгорела, то там его нет. Наверное, погиб. Я как будто слыхала, что его убили люди-леопарды. Боболо же боится людей-леопардов, потому что увел у них белую жрицу.

— Что за белая жрица? О чем ты?

— У них появилась белая жрица. Я видела ее собственными глазами, когда Боболо привел ее в деревню, чтобы сделать своей женой, но Убуга воспротивилась и заставила Боболо спровадить ее. Это была белая женщина, белая-пребелая, а волосы у нее точно лунный свет.

— Когда это было? — спросил изумленный юноша.

— Дня три-четыре тому назад. Точно не помню.

— А где она теперь? Увидеть бы ее.

— Ты ее никогда не увидишь, — ответила Нсенене. — Никто уже не увидит.

— Но почему?

— Потому что ее отправили в деревню маленького народа.

— К бететам?

— Да. А бететы — людоеды.

— Где они обитают? — спросил Малыш.

— Хочешь пойти к ним и забрать белую женщину? — недоверчиво спросила Нсенене.

И тут по тону ее голоса Малыш впервые понял, что девушка относится к нему больше, чем к другу, ибо в ее вопросе явственно прозвучали ревнивые нотки. Подавшись к ней, он прижал палец к губам.

— Только не говори никому, Нсенене, — заговорщицки шепнул он. — Эта белая женщина — моя сестра. Нужно ее спасать. Ну, скажи же, где деревня бететов, а я в следующий раз принесу тебе роскошный подарок.

Если Малыш и испытывал некоторую неловкость, обманывая девушку, которую было просто грех обманывать, то быстро успокоил свою совесть тем, что поступил так из лучших побуждений. Если в истории с белой жрицей есть хоть капля правды, то он — единственный белый в здешних краях, кто знает о ее невзгодах, единственный, кто может ее спасти. Сперва он хотел выдать ее за свою мать или дочь, но остановился на сестре, так как это выглядело более правдоподобно.

— Твоя сестра? — поразилась Нсенене. — А ведь верно, теперь я вспоминаю, что она похожа на тебя. Глаза, нос — совсем как у тебя.

Малыш едва сдержал улыбку. Внушение и воображение — могучие факторы.

— Мы и впрямь очень похожи, — подтвердил он. — Так где же деревня, расскажи.

Нсенене подробно описала местонахождение деревни Ребеги.

— Я бы с радостью пошла с тобой, если позволишь, — сказала туземка. — Хочу уйти из дома. Отец собирается продать меня одному старикашке, противному такому. Я хочу пойти с тобой и стряпать для тебя еду. Обещаю готовить для тебя до самой моей смерти.

— Сейчас я тебя не возьму с собой, не могу, — ответил Малыш. — Может, в другой раз… Скорее всего там придется вступить в бой.

— Ладно, в следующий так в следующий, — согласилась девушка. — Пойду назад, а не то ворота закроют.

Едва забрезжил рассвет, как Малыш отправился на поиски деревни Ребеги. Своим же людям сказал, что передумал идти в деревню Гато-Мгунгу, но раз уж они здесь, то хорошо бы поискать слонов возле реки.

Если бы он сказал правду, с ним никто бы не пошел.

XXII. В ТИСКАХ ОПАСНОСТИ

Девушка и Старик шли, храня ледяное молчание, как будто и не были знакомы. Старик шагал впереди, и Кали-бвана бросала на него частые взгляды. Она сосредоточенно о чем-то размышляла, однако Старика в свои мысли не посвящала.

Вскоре они вышли к прелестной долине, где вился ручей. Под огромным деревом на его берегу Старик остановился.

— Здесь мы обоснуемся на время, — объявил он.

Девушка промолчала. Старик даже не поглядел в ее сторону, а тотчас принялся обустраивать стоянку.

Прежде всего набрал веток для сооружения шалаша, затем нарезал зеленых побегов, чтобы укрепить постройку.

В результате получилось нечто вроде вигвама индейцев, который он покрыл зелеными ветками и травой. С самого начала девушка помогала ему, не спрашивая ни о чем, а просто делая то же, что и он.

За все это время не было произнесено ни слова. Когда шалаш был готов, Старик стал собирать хворост для костра.

Девушка не отставала.

— Придется нам потуже затянуть ремни, — сказал он, — пока я не смастерю лук и стрелы.

И опять девушка ничего не сказала. Старик же отправился в лес искать подручный материал. Далеко заходить не стал, не желая выпускать место стоянки из поля зрения, и, добыв все необходимое, вскоре вернулся. С помощью ножа выстрогал лук, неказистый на вид, однако вполне пригодный. Затем стянул его концы гибкой тонкой лианой на манер туземцев. Работал он сноровисто, и девушка обратила внимание на его ловкие, сильные пальцы. Она незаметно наблюдала за ним, но всякий раз, когда он поглядывал в ее сторону, отводила глаза.

Ни он, ни она не подозревали, что чуть поодаль сквозь листву за ними пристально следит пара жестоких, налитых кровью глаз, близко посаженных под нависающим лбом. Мужчина продолжал мастерить оружие, а девушка — внимательно рассматривать его лицо. Она все еще чувствовала силу его объятий и жар поцелуя. Какой он сильный! В какой-то миг ей показалось, что он может сломать ее, как былинку, и все же, несмотря на тот неистовый порыв, он был по природе ласковый и нежный.

Девушка гнала подобные мысли, внушая себе, что он вел себя по-хамски. Она разглядывала его одежду, которая давно перестала быть таковой и представляла собой рваные лохмотья, державшиеся исключительно благодаря заплатам да милости божьей. И этот тип посмел обнять ее! Это ничтожество дерзнуло поцеловать ее! От одного воспоминания девушка залилась краской. Вновь принялась она разглядывать его лицо, стараясь видеть только лохматую бороду, но глаза ее невольно обнаруживали красивые черты лица. Девушка даже рассердилась на себя и, сделав над собой усилие, отвела взгляд и тут же вскочила.

— О, Боже! — вскричала она. — Глядите! Мужчина от неожиданности вздрогнул и тоже вскочил на ноги.

— Бегите! — крикнул он девушке. — Ради всего святого, Кали, спасайся!

Но девушка не стронулась с места, сжимая в руке палку, что он вырезал для нее. Мужчина также замер, держа наготове свою дубину.

На них горой вперевалку надвигалась огромная обезьяна-самец, самая крупная из всех, каких когда-либо доводилось видеть Старику.

Метнув взгляд вбок, он ужаснулся, увидев, что девушка осталась на месте.

— Кали, умоляю тебя, беги! — взмолился он. — Я не смогу с ним справиться, но постараюсь задержать, а ты должна убежать, не то он тебя схватит. Ну как ты не понимаешь, Кали? Ему же нужна ты!

Однако девушка не шелохнулась. Страшный зверь неумолимо приближался.

— Кали! — в отчаянии выкрикнул Старик.

— Вы же не бежали, когда мне грозила опасность, — напомнила она.

Он хотел было ответить, но слова его застыли на устах, ибо в тот же миг на них набросилась обезьяна. Старик ударил ее дубинкой, девушка подскочила и нанесла удар палкой. Напрасные старания.

Животное перехватило дубину, вырвало ее из рук человека и отшвырнуло в сторону. Другой лапищей оно наотмашь ударило девушку с силой, способной свалить быка, но в последний момент мужчина ослабил удар, повиснув на косматой лапе.

Обезьяна подхватила Старика, словно тряпичную куклу, и направилась в джунгли.

Шатаясь, полуоглушенная Кали-бвана поднялась на ноги и обнаружила, что осталась одна. Человек с обезьяной исчезли. Девушка громко крикнула, но никто не ответил. Она решила, что, наверное, потеряла сознание, и не могла понять, сколько времени прошло с тех пор, как обезьяна унесла Старика. Ей хотелось пойти за ними, но она не знала, куда. Ее охватил порыв догнать их и отбить мужчину, ее мужчину. Эта мысль, проникнув в сознание, ничуть не возмутила ее чувств.

Разве не назвал он ее "моя Кали" — моя женщина? Какую перемену совершило с ней это происшествие! Только что она старалась возненавидеть этого человека, выискивая любую деталь, которая могла бы внушить к нему отвращение — неумытость, всклокоченная борода, жалкие лохмотья. Теперь же она отдала бы все на свете, лишь бы вернуть его, и вовсе не потому, что нуждалась в его защите. Это было ясно, как божий день. И когда она осознала всю глубину своих чувств, то нисколько не устыдилась. Да, она полюбила его, полюбила человека в лохмотьях, безымянного бродягу!

* * *

Тарзан из племени обезьян терпеливо ожидал решения своей участи, каким бы оно ни оказалось. Он не тратил впустую силы на то, чтобы развязать прочные путы, и не предавался никчемным переживаниям, а просто лежал в обществе Нкимы, сидевшего рядом. В этом мире всегда что-нибудь да не так, думал Нкима, давно пора к этому привыкнуть, вот только себя жалко, а сегодня особенно. Вряд ли обезьянка чувствовала себя несчастнее, если бы за ней погналась пантера Шита.

День клонился к вечеру, когда чуткие уши Тарзана уловили звуки приближающихся шагов. Он услышал их прежде, чем Нкима или кто-нибудь из великих обезьян, и тихонько зарычал, предупреждая остальных. Звери тотчас встревожились, детеныши и самки сгрудились возле ощетинившихся самцов. Все насторожились, затаив дыхание.

Обезьяны нюхали воздух, но ветер дул от них и нельзя было определить, кто идет. Самцы заволновались, готовясь к немедленной битве или к мгновенному бегству.

Из леса, ступая неслышно, несмотря на громадный вес, вышла огромная фигура.

Это был Га-Ят. Под мышкой он нес человека. Зу-То зарычал. Он видел Га-Ята, но не мог распознать его запаха, а всем известно, что зрение и слух могут подвести, лишь обоняние никогда не ошибается.

— Я Зу-То, — проворчала обезьяна, обнажая острые, крепкие клыки. — Берегись!

— Я — Га-Ят, — возвестил пришелец, направляясь к Тарзану.

Почуяв запах Га-Ята, обезьяны немного успокоились, но запах человека не понравился им, привел в беспокойство, и, рыча, они двинулись вперед.

— Смерть тармангани! — зарычали животные. Га-Ят подошел к месту, где лежал Тарзан, и без лишних церемоний сбросил Старика на землю.

— Я — Га-Ят, — объявил он. — Принес тармангани. Га-Ят не видел ни одного гомангани.

Обезьяны подошли ближе, горя желанием наброситься на человека. Старику ранее не доводилось видеть такого множества великих обезьян, и он не подозревал, что они настолько огромные. Это не были гориллы, и они имели больше сходства с человеком, чем все другие обезьяны, которых Старик когда-либо видел. Ему вспомнились рассказы туземцев о волосатых людях леса, рассказы, которые он никогда не воспринимал всерьез.

Повернув голову, он увидел неподалеку лежащего на земле белого человека, связанного и совершенно беспомощного. Старик не узнал его и решил, что тот тоже пленник человекообразных обезьян.

Как они омерзительны! Слава Богу, что обезьяна схватила его, а не Кали. Бедняжка Кали! Что с нею теперь будет?

Обезьяны надвигались темной стеной. Их намерения были совершенно очевидны, и Старик решил, что ему пришел конец.

Но вдруг, к своему удивлению, Старик услышал грозное рычание, сорвавшееся с уст связанного человека, и увидел, как тот оскалил крепкие белые зубы.

— Этот тармангани собственность Тарзана, — прорычал человек-обезьяна. — Не троньте его, он мой.

Зу-То и Га-Ят принялись отгонять обезьян. Старик вытаращил от изумления глаза. Он не понял ни слова из того, что сказал Тарзан, более того, не поверил, что человек способен разговаривать с обезьянами, однако факты были таковы, что охотник был вынужден признать это вопреки здравому смыслу.

Он лежал и смотрел вслед удаляющимся косматым громадинам, казавшимся совершенно нереальными.

— Что, из огня да в полымя? — произнес вдруг на английском низкий звучный голос.

Старик метнул взгляд на говорившего. Голос оказался знакомый. Лишь теперь Старик узнал этого человека.

— Так это вы вызволили меня из заварухи в храме! — воскликнул он.

— Теперь и я вляпался в заваруху, — отозвался незнакомец.

— Вернее, мы оба, — уточнил Старик. — Как вам кажется, что с нами будет?

— Ничего, — ответил собеседник.

— Тогда зачем я им понадобился?

— Я попросил обезьяну привести сюда человека. Видимо, вы оказались первым, кто повстречался ей на пути. Я и не предполагал, что это будет белый.

— Вы послали обезьяну? Они вас во всем слушаются? Кто же вы и почему вам потребовался человек?

— Я — Тарзан из племени обезьян, и человек мне нужен для того, чтобы размотать проволоку на руках. Обезьяны не сумели.

— Тарзан из племени обезьян! — воскликнул Старик. — А я-то считал вас персонажем местных легенд!

Проговорив это, он принялся разматывать медную проволоку, которая легко поддалась.

— А что стало с белой девушкой? — спросил человек-обезьяна. — Когда вы увели ее из деревни бететов, я не смог вас догнать, поскольку меня схватили эти бесенята.

— Вы там были? Теперь мне все ясно. Значит, стреляли вы?

— Да.

— Как же им удалось схватить вас, и как вы сумели отделаться от них?

— Я затаился на дереве, но, к несчастью, подо мной обломился сук. Упав, я на минуту потерял сознание, а они тем временем связали меня.

— Так вот, значит, что за шум я слышал, покидая деревню?

— Наверное, — промолвил человек-обезьяна. — Я послал за великими обезьянами, и они перенесли меня сюда. А где теперь белая девушка?

— Мы возвращались в лагерь, когда вдруг меня схватила обезьяна, — пояснил Старик. — Девушка осталась одна в джунглях. Я должен спешить к ней.

— Я с вами. Где это произошло? В каком месте?

— Совсем недалеко, в паре миль отсюда, но я не уверен, что смогу найти.

— Тогда я сам найду, — сказал Тарзан.

— Каким образом? — недоверчиво спросил Старик.

— По следам Га-Ята. Они совсем свежие. Старик понимающе кивнул, хотя и сомневался в том, что им удастся отыскать хотя бы один отпечаток лап животного.

Освободив Тарзану руки, он принялся за проволоку на ногах. Спустя миг человек-обезьяна был на свободе и тотчас же вскочил на ноги.

— Пошли! — кинул он и стремительно направился к тому месту, откуда из джунглей вышел Га-Ят.

Старик поспешил следом, но из-за голода и усталости тут же отстал.

— Идите без меня! — крикнул он человеку-обезьяне. — Мне за вами не угнаться, а мешкать нельзя. Она там совсем одна.

— Если я вас оставлю, вы тут же заблудитесь, — возразил Тарзан. — Постойте, придумал!

Тарзан позвал Нкиму, который следовал за ними по деревьям, и обезьянка спрыгнула на плечо своего хозяина.

— Останешься с тармангани, — приказал человек-обезьяна. — Будешь показывать ему дорогу, по которой пойдет Тарзан.

Нкима запротестовал, ибо ему не было дела до этого тармангани, однако в конце концов подчинился. Старик наблюдал за тем, как они переговариваются. То, что они разговаривают друг с другом, казалось невероятным, однако иллюзия была полнейшая.

— Пойдете за Нкимой, — сказал Тарзан. — Он покажет дорогу.

С этими словами Тарзан мгновенно исчез.

* * *

Оставшись одна, девушка испытала приступ безысходного отчаяния. После недолгого периода безопасности, с тех пор, как Старик спас ее из деревни пигмеев, ее нынешнее положение казалось особенно непереносимым. Вдобавок ко всему, Кали-бвана переживала потерю ставшего ей родным человека. К ощущению опасности прибавилось также личное горе.

Она глядела на шалаш, выстроенный его руками для нее, и по ее щекам скатились две слезинки. Подняла с земли лук, который он смастерил, и прижалась губами к бесчувственному дереву. При мысли, что им уже никогда не суждено увидеться, она разрыдалась.

Кали-бвана не помнила, когда она плакала в последний раз. Она мужественно держалась перед лицом невзгод и лишений, но теперь заползла в шалаш и предалась безутешному горю.

Вечно она умудрится все напортить!

Поиски Джерри закончились впустую. Хуже того, в эти поиски оказался втянутым совершенно посторонний человек, что навлекло на него смерть, и он не первый, который погиб из-за нее. Преданный Андрайя, которого убили люди-леопарды при ее похищении, Влала, Ребега, затем еще трое воинов-бететов.

Их жизни прервались из-за упрямого отказа понять, что ее силы и возможности ограничены. Пытались же отговорить ее и белые чиновники, и офицеры в низовьях реки, но она даже слушать их не захотела. Настояла на своем, но какой ценой! Теперь она расплачивалась горем и угрызениями совести.

Так она пролежала в шалаше, терзаясь запоздалыми раскаяниями, пока не осознала тщетность переживаний и не взяла себя наконец в руки. Она внушала себе, что нельзя сдаваться, несмотря на постигший ее страшный удар. Пока что она жива, а Джерри по-прежнему не найден. Она обязана идти дальше.

Она постарается выйти к реке, с божьей помощью как-нибудь переправится, отыщет лагерь Старика и попросит помощи у его товарища. Сейчас же ей необходима еда, которая придаст ей силы, то есть мясо, без чего ей не выдержать долгой дороги. А в этом ей поможет лук, тот самый, который она прижимала к своей груди. С этой мыслью девушка встала и взяла стрелы. Еще не поздно было пойти на охоту.

Выйдя из шалаша, девушка увидела одного из тех, кого постоянно опасалась в глубине души, ибо знала, что рано или поздно встретит его. Девушка увидела леопарда.

Зверь стоял на опушке и глядел в ее сторону. Едва желтые глаза хищника заметили девушку, он тотчас припал к земле, ощерив морду в страшном оскале.

Зверь пополз вперед, поигрывая по-змеиному гибким хвостом. Леопард мог бы прыгнуть и растерзать девушку без излишних церемоний, но, судя по всему, хищник решил поиграть с ней, подобно тому, как кот забавляется с мышью.

Зверь подползал все ближе. Девушка заправила стрелу в лук. Она, конечно, понимала всю бесполезность своего жалкого оружия, однако преисполнилась решимости не отдавать свою жизнь без борьбы.

Леопард приближался. Кали-бвана пыталась угадать, когда же он прыгнет. За эти секунды перед ее мысленным взором пронеслось немало картин, но на первом плане неизменно стоял образ человека в ветхой, залатанной одежде.

И тут она увидела, как из леса за спиной леопарда выскочил белый человек высоченного роста, одетый лишь в набедренную повязку.

Человек, не колеблясь ни секунды, побежал к леопарду, который не видел его, так как глядел исключительно на девушку. Белый гигант мчался по мягкой траве совершенно бесшумными скачками, и вдруг Кали-бвана, к своему ужасу, увидела, что человек безоружен.

Леопард между тем подобрался, готовясь к смертоносному прыжку. И тут на глазах девушки человек взвился в воздух и приземлился прямо на спину страшного зверя. Ей хотелось зажмурить глаза, чтобы не видеть жуткой сцены, которая вот-вот последует, когда леопард обернется и разорвет своего неосторожного противника в клочья.

Но вдруг произошло нечто такое, что заставило девушку несказанно удивиться! Смуглое тело человека переплелось с туловищем гигантской кошки, замелькали когти, зубы, лапы, руки, пятнистая шкура слилась с бронзовой кожей, а в воздухе раздавались раскаты рычания двух жаждущих крови зверей. К своему ужасу, Кали-бвана поняла, что рычит не только леопард. Человек ни в чем не уступал зверю.

Затем она вдруг увидела, как человек вдруг вырвался из клубка тел и повлек за собой леопарда, вцепившись ему в загривок стальными пальцами. Хищник забился, вырываясь из мертвой хватки. Он уже не рычал.

Постепенно сопротивление зверя ослабело, и он, наконец, обмяк. Тогда человек освободил руку и заломил шею леопарда, на себя. Послышался хруст ломающихся позвонков. Человек бросил труп хищника на землю и на секунду склонился над ним. Казалось, он совершенно забыл про девушку. Затем поставил, ногу на мертвого леопарда, и джунгли многократным эхом подхватили победный клич обезьяны-самца.

Кали-бвана содрогнулась. Она почувствовала ледяной озноб. Ей хотелось убежать от этого страшного лесного дикаря, но тут он повернулся, и она поняла, что уже не успеет. Продолжая сжимать в руке лук, она задавалась вопросом, удастся ли ей остановить дикаря этим оружием.

Он отнюдь не походил на слабого противника.

Вдруг человек заговорил с ней.

— Кажется, я поспел вовремя, — спокойно произнес он. — Ваш друг сейчас подойдет, — добавил он, видя, что девушка боится его.

Тарзан из племени обезьян привык к тому, что внушает страх. Его побаивались многие, и потому он предполагал эту боязнь в каждом встречном.

— Опустите лук. Я вас не трону. Девушка подчинилась.

— Мой друг? — переспросила она. — Кто? Кого вы имеете в виду?

— Имени я не знаю. А у вас разве здесь много друзей?

— Только один, но он, наверное, погиб. Его утащила огромная обезьяна.

— Он жив и здоров, — заверил ее человек-обезьяна. — Сейчас он придет.

Кали-бвана, обессилев, осела на землю.

— Слава Богу! — прошептала она.

Скрестив руки на груди, Тарзан разглядывал ее. Какая она маленькая и хрупкая! Он не мог постичь, каким образом ей удалось пережить все, что выпало на ее долю. Повелитель джунглей всегда восхищался мужеством и высоко ценил отвагу, проявленную этой слабой девушкой, которая преодолела массу трудностей и после всего этого еще нашла в себе силы встретить нападающего леопарда тем жалким оружием, что валялось рядом в траве.

Вскоре из лесу послышались шаги.

Тарзан знал, кто идет. Появился Старик, задыхающийся от напряжения, но при виде девушки побежал к ней.

— Вы не ранены? — крикнул он, заметив труп леопарда.

— Нет, — ответила она.

Поведение мужчины показалось Тарзану весьма странным, как, впрочем, и поведение девушки. Он не мог знать о том, что произошло между ними перед тем, как их разлучили. Тарзан не подозревал, что творится у обоих на сердце, а Старик не знал, о чем сейчас думает девушка. Теперь, когда Старик оказался целым и невредимым, она из скромности постаралась скрыть от него свои истинные чувства.

Старик ощущал себя не в своей тарелке. Он прекрасно помнил все, что произошло между ними, в ушах его звенел ее возглас: "Я вас ненавижу"!

Вкратце рассказав девушке про то, что с ним было после того, как его утащила обезьяна, Старик стал обсуждать с Тарзаном планы на будущее. Тарзан сказал, что останется с ними, пока они не доберутся до лагеря Старика, либо же пока не доставит их к первому речному порту, но, к удивлению Старика, девушка заявила, что намерена идти в его лагерь, где организует новое сафари, чтобы продолжить поиски Джерри Джерома.

Перед тем, как стемнело, Тарзан отправился на охоту, прихватив с собой изготовленный Стариком лук и стрелы, и через некоторое время явился с мясом. Пока парочка жарила на огне свою долю, человек-обезьяна пристроился поодаль, где принялся разрывать оленину своими крепкими белыми зубами. Малыш Нкима, примостившись на его широком плече, сонно клевал носом.

XXIII. ДОРОГИ СХОДЯТСЯ

Ранним утром они втроем отправились к реке, но не успели отойти далеко, как подул южный ветер и Тарзан остановился. Его чуткие ноздри уловили вести, принесенные ветром.

— Впереди чей-то лагерь, — объявил он. — Там есть и белые.

Старик напряг зрение.

— Ничего не вижу, — сказал он.

— Я тоже, — сознался Тарзан, — но у меня есть нос.

— Неужели вы определили это по запаху? — удивилась Кали.

— Естественно. А раз мой нос говорит, что там есть белые, то, значит, мы найдем друзей. И все же не мешает взглянуть на стоянку, прежде чем мы подойдем поближе. Ждите меня здесь.

И Тарзан взметнулся на дерево, где исчез, оставив Кали-бвану и Старика одних. Но ни он, ни она не раскрыли друг другу, что таилось у каждого на душе. Вчерашний инцидент стоял между ними, словно стена. Старику хотелось снова обнять ее и поцеловать, ей же — чтобы он снова обнял ее и поцеловал. Тем не менее, пока не вернулся Тарзан, они стояли, словно чужие.

— Все о'кей, — объявил человек-обезьяна. — Это отряд солдат. С ними белые офицеры и один в штатском. Пойдемте к ним. Пожалуй, они смогут помочь вам.

Солдаты разбивали лагерь, когда подошли Тарзан и его спутники. Обернувшись на удивленные возгласы чернокожих солдат, оба белых офицера и человек в штатском поспешили навстречу прибывшим. При виде штатского Старик вскрикнул от изумления.

— Малыш! — вырвалось у него. Шедшая следом за ним девушка бросилась вперед с радостным криком.

— Джерри! — крикнула она, кидаясь в объятия Малыша.

У Старика внутри все похолодело. Джерри! Его лучший друг — Джерри Джером! Да, жестокую шутку может сыграть судьба.

После приветствий и представлений перешли к рассказам о пережитом, и тут выяснилось необычное стечение обстоятельств, которое свело их всех вместе.

— Не так давно до нас дошли слухи о том, что вас бросили проводники, — поведал Кали лейтенант, возглавлявший экспедицию. — Мы арестовали кое-кого из них и все выяснили. Так я получил приказ разыскать вас. Вчера мы пришли в деревню Боболо, где некая девушка по имени Нсенене сказала, что вы неподалеку. Мы немедленно отправились в деревню бететов. Как только мы решили сделать здесь привал, нам повстречался этот молодой человек, который искал ту же деревню. Теперь, когда вы оказались здесь, моя миссия окончена. Осталось лишь доставить вас обратно, в цивилизованный мир. Здесь больше делать нечего.

— Есть одна вещь, которую вы могли бы сделать, раз уж вы тут, — сказал Старик.

— О чем вы? — спросил лейтенант.

— Вам придется вернуться в деревню Боболо. Там находятся два человека-леопарда. Трое из нас видели их в храме бога Леопарда, где они принимали активное участие в людоедских обрядах. Их не составит труда арестовать.

— Разумеется, я их арестую, — ответил офицер. — Имена их знаете?

— Еще бы, — сказал Старик. — Один — старый колдун Собито, а второй — сам Боболо.

— Собито? — удивился Тарзан. — Вы уверены?

— Это тот самый человек, которого вы унесли из храма. Наутро после своего побега я видел, как он плыл в лодке вниз по течению.

— Мы арестуем обоих, — сказал офицер. — Выступаем немедленно.

— Я вынужден вас покинуть, — вдруг сказал человек-обезьяна. — Теперь вы в безопасности, — прибавил он, обращаясь к девушке. — Ступайте с ними и остерегайтесь впредь появляться в джунглях. Здесь не место для белой девушки.

— Задержитесь ненадолго, — попросил офицер. — Вы понадобитесь, чтобы опознать Собито.

— Вам не придется его опознавать, — ответил Тарзан и, взметнувшись на дерево, скрылся из виду.

— Вот так, — проговорил Малыш.

По дороге к деревне Боболо девушка и Малыш шли рядом, а Старик уныло плелся следом. Наконец Малыш обернулся, обращаясь к своему товарищу.

— Присоединяйся к нам, старина. Я как раз рассказываю Джесси про шутку, что я вчера отмочил в деревне. Есть там одна девушка, Нсенене. Да ты ее помнишь. Так вот, она рассказала мне про белую девушку, которую держали у себя пигмеи. Я, естественно, заинтересовался и спросил, где находится деревня, так как решил попытаться освободить пленницу, а эта проказница возьми и приревнуй меня. В общем, я вдруг обнаружил, что она влюблена в меня, и мне пришлось срочно придумывать версию, чтобы оправдать свой интерес к белой девушке, и первое, что пришло мне в голову, — выдать ее за свою сестру. Ну разве не удивительное совпадение?

— Какое еще совпадение? — спросил Старик. Малыш удивленно взглянул на него.

— Как? Разве ты не знаешь? — воскликнул он. — Ведь Джесси в самом деле моя родная сестра. Старик опешил.

— Сестра?!

Для него вновь засияло солнце, и запели птицы.

— Но почему вы не сказали мне, что разыскиваете брата? — спросил он у Кали.

— А вы почему не сказали, что знаете Джерри Джерома? — парировала девушка.

— Я и не подозревал, что знаком с ним, — оправдывался Старик. — Я не знал имени Малыша. Он не назвался, а я и не спрашивал.

— У меня была причина скрывать свое имя, — сказал Малыш, — но сейчас такой необходимости нет. Так сказала Джесси.

— Видите ли… — Девушка запнулась.

— Хай, — подсказал Старик.

Она слегка покраснела и улыбнулась.

— Видите ли, Хай, — снова начала она. — Джерри считал, что убил человека. Я хочу, чтобы вы знали все о своем друге. Джерри был влюблен в одну девушку. Однажды вечером он вдруг узнал, что ее заманил к себе человек намного старше ее, пользующийся самой дурной репутацией. Джерри помчался туда, ворвался в квартиру. Тот рассвирепел, началась драка, и Джерри выстрелил в него. Затем отвез девушку домой и взял с нее слово молчать о том, что она замешана в эту историю. В ту же ночь Джерри бежал, оставив записку, в которой сознавался в убийстве Сэма Бергера, не объясняя причины преступления. Однако Бергер выжил, но в суд обращаться не стал, так что дело заглохло. Мы понимали, что Джерри бежал не из страха перед наказанием, а чтобы избавить девушку от огласки, но куда он уехал и где его искать, мы не знали. Потом Бергера все-таки пристрелили, а вскоре от школьного приятеля Джерри я узнала, что он в Африке. Теперь у него отпала причина жить в добровольном изгнании, и я отправилась на его поиски.

— И нашли, — сказал Старик.

— Нашла, и не только его, — ответила девушка, но что она имела в виду, он не понял.

Было уже поздно, когда они прибыли в деревню Боболо, переполошив жителей своим появлением. Офицер ввел отряд прямо в деревню и расставил так, чтобы в любом случае владеть ситуацией.

При виде девушки, Старика и Малыша Боболо изрядно струхнул. Он попытался бежать, но был задержан солдатами. Когда же офицер объявил вождю, что он арестован, Боболо даже не спросил, за что. Он и без того все понял.

— Где колдун Собито? — спросил офицер. Боболо задрожал.

— Ушел, — ответил он.

— Куда?

— В Тамбай. Только что здесь был демон, который и унес его. Свалился будто с неба, схватил Собито, словно пушинку, затем крикнул: "Собито уходит в Тамбай!", выбежал за ворота и скрылся в лесу прежде, чем мы успели его остановить.

— А вы пробовали? — насмешливо спросил Старик.

— Нет, — признался Боболо. — Разве демона удержишь?

* * *

Солнце клонилось к западу, садясь за верхушки деревьев, и его лучи позолотили волны большой реки, на берегу которой приютилась деревня Боболо. Возле реки стояли мужчина и женщина, устремив взгляды на водный поток, катящийся на запад, совершая долгий путь к морю, к факториям, к городам и к кораблям, которые хрупкими нитями соединяют джунгли с цивилизацией.

— Завтра вы уезжаете, — сказал мужчина. — Каких-нибудь семь недель, и вы уже дома…

В его простых будничных словах скрывалась печаль. Мужчина вздохнул.

— Я рад за вас обоих.

Она зашла к нему спереди, встала вплотную и посмотрела прямо в глаза.

— Вы едете с нами, — решительно произнесла она.

— Почему вы так считаете? — спросил он.

— Поедете непременно, потому что я люблю вас!

Тарзан — повелитель джунглей

I. СЛОН ТАНТОР

Под сенью деревьев стоял слон Тантор, медленно раскачиваясь из стороны в сторону, от чего его громадная туша мерно колыхалась.

Среди лесных собратьев ему не было равного.

Ни Данго, ни Шита, ни даже могущественный Нума не могли соперничать с этим толстокожим животным. За сотню лет он исходил вдоль и поперек эту землю, дрожавшую под его тяжелой поступью.

Со всеми жил он в мире — с гиеной Данго, пантерой Шитой и львом Нумой. И только человек вел с ним войну, человек, который, единственный на свете, обладал поразительной способностью воевать со всеми живыми существами, даже со своими сородичами.

Человек, это самое ненавистное из всех созданий, сотворенных природой, был к нему безжалостен и жесток.

За свои долгие сто лет жизни слон Тантор нередко сталкивался с самыми разными людьми. Встречались ему негры — статные воины с копьями и стрелами, а также низкорослые чернокожие, затем смуглые арабы с громоздкими мушкетами и наконец белые с грозными ружьями и карабинами для большой охоты.

Белые пришли последними и являлись наихудшими из всех.

И все же слон Тантор не испытывал к ним ненависти. Ненависть, мстительность, зависть, жадность, чванливость и прочие черты характера свойственны исключительно человеку, венцу природы, и не ведомы «низшим» животным. В отличие от человека, им не знакомо и чувство страха. В своем поведении они проявляют осмотрительность, однако и полагаются на собственные силы, и в итоге опасливое, осторожное животное, такое как, например, антилопа или зебра, отправляется к реке на водопой бок о бок со львом.

Слон Тантор также вел себя осторожно, избегая людей, особенно белых. Сейчас же в это трудно было поверить, ибо на широченной шероховатой спине слона лежал, раскинувшись, белый человек, сморенный полуденным зноем. То был Тарзан — Повелитель джунглей, дремавший на спине своего могучего друга.

С севера медленно шли горячие влажные воздушные массы, не принося с собой никаких подозрительных запахов. В джунглях царил покой, и оба животных пребывали в состоянии умиротворенности.

* * *

Фахд и Мотлог из племени эль-харб охотились в северной части владений Ибн Яда, шейха клана Бени Салем ди Эль-Гуад. Захватив с собой чернокожих рабов, они бесшумно двигались по слоновьей тропе вслед за негром, мечтая о слоновой кости, а их рабы — о свежем мясе.

Во главе группы шел Фекхуан, раб галла, воин с блестящей кожей цвета эбенового дерева, прекрасный охотник и любитель сырого мяса. Как и его товарищи, Фекхуан предавался мечтам о свежатине, но не только о ней. Его не покидали мысли об Эль-Хабате, земле, откуда он был похищен ребенком и куда стремился всей душой. А ведь Эль-Хабат, возможно, где-то совсем рядом. За несколько месяцев пути Ибн Яд углубился далеко на юг, а затем повернул на восток. Значит, Эль-Хабат не так уж и далеко. Если бы Фекхуан знал это наверняка, то бежал бы из неволи, и Ибн Яд лишился бы лучшего из рабов галла.

И действительно, хижина родителей Фекхуана находилась всего в двух переходах на север, на самом юге Абиссинии, почти по пути следования, намеченного Ибн Ядом год тому назад, когда шейх отважился на это безумное предприятие по совету мудрого колдуна Сокара.

Но Фекхуан не знал ни точного местонахождения родительского дома, ни планов Ибн Яда. Он предавался мечтам, от которых ныла душа и которые скрашивались мыслями о сыром мясе. Вдруг раб галла остановился, предупреждающе вскинув руку. Сквозь листву в нескольких шагах от себя он увидел раскачивающуюся массивную тушу слона, знаком подозвал Фахда и указал на серую шкуру, видневшуюся в просветах между листьями.

Фахд вскинул «эль-лаззари», свою старую аркебузу, последовала яркая вспышка, сопровождаемая клубами дыма, раздался грохот, и слон, которого даже не оцарапало, метнулся в чащу. В тот же миг Тарзан вскочил на ноги, но на его беду именно в этот момент толстокожее животное проносилось под низко нависшей массивной веткой. Удар пришелся человеку-обезьяне по голове, и он полетел на землю, где упал без сознания.

Тантор не заметил пропажи — в паническом ужасе он мчался вперед, валя на своем пути деревья и сокрушая кусты.

— О, аллах! Ты промахнулся! — воскликнул Фекхуан.

— Тьфу! — в сердцах сплюнул Фахд. — Эта сатана толкнул меня под руку. А может, все-таки попал?

— Вряд ли.

Они двинулись вперед, надеясь обнаружить кровавый след. Внезапно Фахд застыл на месте.

— Аллах! А это кто такой? — вскричал он. — Я-то метил в слона, а попал в иноверца. Подошли остальные.

— Ив самом деле, христианская собака, причем голая впридачу, — сказал Мотлог.

— Или лесной дикарь, — предположил другой. — Куда ты его ранил, Фахд?

Они перевернули неподвижное тело.

— Пулевого ранения нет.

— Но он мертв? Наверное, за ним погнался слон и растоптал.

— По-моему, он жив, — объявил Фекхуан. Встав на колени, он приложил ухо к сердцу человека-обезьяны.

— Живой. Судя по ушибу на голове, он всего лишь потерял сознание.

— Давайте прикончим его, — сказал Фахд, берясь за аркебузу.

— Во имя аллаха, нет! Угомонись, Фахд, — вмешался Мотлог. — Что скажет шейх, если мы убьем его? Вечно ты жаждешь крови.

— Но ведь он иноверец, — упрямился Фахд. — Ты что, собираешься доставить его в лагерь?

— Глядите, шевелится, — сказал Фекхуан. — Скоро он сможет идти безо всякой помощи. Но захочет ли он пойти с нами? Обратите внимание на его рост и бицепсы. Черт возьми! Ну и гигант!

— Связать его, — приказал Фахд.

И Тарзану связали руки ремнями из верблюжьей кожи. Но уже в следующую секунду он открыл глаза, медленно огляделся, тряхнул головой, точно огромный лев, и окончательно пришел в себя.

— Почему меня связали? — спросил Тарзан на арабском, ибо мгновенно распознал, с кем имеет дело. — Развяжите!

Фахд рассмеялся.

— Иноверец, уж не возомнил ли ты себя великим шейхом, который может приказывать бедуинам, словно они собаки?

— Мы люди маленькие, — проговорил Мотлог. — Не нам решать, что с тобой делать. Отведем тебя к шейху, пусть он решает.

* * *

Шейх Ибн Яд, повелитель Эль-Гуада, расположился возле шатра в обществе своего брата Толлога и юноши-бедуина Зейда, которого, судя по всему, привлекала больше близость гарема, нежели компания шейха, а точнее, возможность лишний раз увидеть Атейю, дочь Ибн Яда, время от времени мелькавшую за занавеской, огораживавшей гарем на высоте груди.

— Мы проделали долгий путь, — произнес Ибн Яд, — и теперь двинемся на север. Там, в Эль-Хабате, нам предстоит отыскать город сокровищ Ниммр, о котором говорил мудрец.

— Думаешь, это будет просто? Ведь мы не знаем местности, — отозвался Толлог.

— Никаких проблем. Об этом городе знает любой житель южного Хабата, а Фекхуан родом оттуда, так что переводчик у нас есть. Возьмем несколько пленников и постараемся развязать им языки.

— Ради аллаха, надеюсь, что не произойдет так, как с сокровищем, что находится в скале Эль-Ховвара на равнине Медэн Сали, — обеспокоился Зейд. — Там его охраняет демон, запертый в каменной башне, которую он не может покинуть, иначе человечество поразят большие беды — люди начнут враждовать между собой, невзирая даже на кровное родство, а цари погрязнут в междоусобных войнах.

— Верно, — подтвердил Толлог. — Я узнал об этом еще в деревне Хазим. Мудрец Могреби во время своих странствий забрел в те края и, обратившись к каббалистическим знакам своей магической книги, определил, что сокровище находится именно там.

— Но никто не осмеливается на него посягнуть, — вставил Зейд.

— Во имя аллаха! — воскликнул Ибн Яд. — Мы не демоны, чтобы охранять сокровища Ниммра. Считайте, что сокровища в наших руках.

— То, что дарует нам аллах, отыщется без труда, — проговорил Зейд, — а он дарует нам также сокровище Герие. Оно находится в одном дне пути в древних руинах города, обнесенного стеной. Там каждую пятницу из-под земли выкатываются монеты и катятся по пустыне вплоть до захода солнца.

— Когда придем в Ниммр, то найти сокровище будет не трудно, — ободрил собеседников Ибн Яд. — Труднее будет выбраться из Эль-Хабата с сокровищем и женщиной, а если она действительно так прекрасна, как говорил мудрец, то, надо думать, мужчины Ниммра будут защищать ее еще яростнее, чем защищали бы сокровище.

— Мудрецы могут и ошибаться, — проронил Толлог. Ибн Яд насторожился, устремляя взгляд вперед.

— Кто-то идет, — сказал он.

— Это Фахд с Мотлогом. Возвращаются с охоты, — отозвался Толлог. — Аллах даровал им слоновую кость и мясо.

— Что-то они слишком рано, — заметил Зейд.

— Однако пришли не с пустыми руками, — сказал Ибн Яд, указывая пальцем на обнаженного гиганта, шедшего в сопровождении охотников.

Группа приблизилась к шатру шейха и остановилась.

Прикрыв лицо головным платком так, что осталась лишь щелка для воровато бегающих глаз, Ибн Яд принялся пристально разглядывать человека-обезьяну.

— Кто из вас шейх? — повелительно спросил Тарзан.

Ибн Яд открыл свое лицо.

— Я шейх! — ответил он. — А ты кто такой, христианин?

— Перед тобой Тарзан из племени обезьян, мусульманин.

— Тарзан из племени обезьян, — задумчиво повторил Ибн Яд. — Знакомое имя.

— Не сомневаюсь. Арабы, похитители рабов, меня знают. Зачем ты появился в моих владениях? За рабами?

— Не нужны нам рабы, — сказал Ибн Яд. — Мы лишь мирные торговцы слоновой костью.

— Наглая ложь, мусульманин, — невозмутимо произнес Тарзан. — Я заметил у тебя рабов из племени маниуэма и галла, и они, конечно, находятся здесь не по своей воле. А что касается слонов, то я собственными глазами видел, чем занимаются твои мирные торговцы слоновой костью. Это чистой воды браконьерство, и Тарзан из племени обезьян не допустит подобного на своей территории. Вы грабители и браконьеры!

— О, аллах! Мы люди честные, — вскричал Ибн Яд. — Фахд и Мотлог занимаются охотой с одной только целью — добыть мясо для пропитания. Если они и убили бы слона, то только потому, что не смогли подстрелить иного животного.

— Довольно! — повысил голос Тарзан. — Пусть меня немедленно развяжут. А ты приготовься вернуться туда, откуда пришел. У тебя будут проводник и носильщики до Судана, я сам позабочусь об этом.

— Но мы проделали огромный путь и хотим лишь мирно торговать, — гнул свое Ибн Яд. — Мы заплатим нашим носильщикам за их тяжкий труд и не возьмем рабов. Позволь нам идти дальше, а когда мы вернемся, то щедро заплатим тебе за то, что пустил нас в свои владения.

Тарзан мотнул головой.

— Нет! Вы уйдете немедля. Развяжите мне руки! Глаза Ибн Яда сузились.

— Мы предлагали тебе мир и заработок, христианин, — сказал он, цедя слова. — Но ты хочешь войны, и ты ее получишь. Ты у нас в руках. Помни — лишь мертвый враг безопасен. Подумай об этом на досуге!

Затем Ибн Яд обратился к Фахду.

— Уведи его да свяжи ему ноги.

— Предупреждаю, мусульманин, — пригрозил Тарзан. — Руки у человека-обезьяны длинные, они дотянутся до тебя даже после моей смерти и придушат.

— Даю тебе время на размышление до темноты, христианин. И знай, Ибн Яд никуда не уйдет, пока не добудет то, за чем пришел!

Трое стражников доставили Тарзана в маленькую палатку недалеко от жилища Ибн Яда, где швырнули его на землю и с большим трудом связали ему лодыжки.

Тем временем в шатре шейха собрались бедуины. Попивая кофе с пряным ароматом гвоздики, корицы и других специй, они обсуждали случившееся.

— Пленника нужно убить! — заявил Толлог. — Представьте себе, что мы даруем ему жизнь, и что? Если его освободить, то он соберет своих людей и начнет нас преследовать. Если оставить его в плену, он может сбежать, и произойдет то же самое.

— Мудрые слова, Толлог, — одобрительно кивнул Ибн Яд.

— Я еще не все сказал. Утром его больше здесь не будет, а мы все станем говорить: «О, аллах, Ибн Яд заключил мир с чужестранцем, и он ушел к себе в джунгли, благословляя шейха». Рабы ничего не заподозрят. В общем так: иноверец лежит связанный. Ночь будет темной. Достаточно всадить острый нож ему меж ребер. Возьмем с собой верного Хабуша, он умеет держать язык за зубами. Он выроет глубокую яму, со дна которой мертвый Тарзан не сможет причинить нам вреда.

— О, аллах, видно, что в твоих жилах течет кровь шейха, Толлог, — воскликнул Ибн Яд. — Мудрость твоих слов подтверждает это. Займись этим делом. Все должно быть шито-крыто. Да благословит тебя аллах!

Ибн Яд встал и прошел в гарем.

II. ЛЕСНАЯ ДРУЖБА

На лагерь шейха Ибн Яда опустилась ночь. Оставленный без надзора Тарзан продолжал сражаться с путами на руках, но прочная верблюжья кожа не поддавалась. Время от времени он замирал, вслушиваясь в звуки ночных джунглей, которые мало о чем поведали бы человеку неискушенному, Тарзан же получал полную картину о происходящем за пределами палатки.

Он слышал мягкую поступь прошедших мимо льва Нумы и пантеры Шиты, а спустя некоторое время ветер принес издалека клич слона, такой тихий, что казался шелестом.

Возле шатра Ибн Яда стояла, держась за руки, парочка — Атейя и Зейд.

— Скажи мне, что я твой единственный друг, Атейя, — молил Зейд.

— Сколько раз я должна это повторять? — прошептала девушка.

— А Фахд? Он тоже твой друг?

— О, аллах, нет! — запротестовала Атейя.

— Мне кажется, твой отец задумал отдать тебя Фахду.

— Отец хочет, чтобы я вошла в гарем Фахда, но я не доверяю этому человеку и не смогу принадлежать тому, к кому не испытываю ни любви, ни уважения.

— Я тоже не доверяю Фахду, — признался Зейд. — Послушай, Атейя! Я сомневаюсь в его порядочности по отношению к твоему отцу, как подозреваю в том же еще одного, чье имя не осмеливаюсь произнести даже шепотом. Мне часто доводилось видеть, как они шушукаются между собой, думая, что находятся одни. Не к добру все это.

Девушка грустно закивала головой.

— Знаю, можешь не называть его. Я ненавижу его так же, как и Фахда.

— Но ведь он из вашей семьи. Я помню его совсем еще молодым.

— Ну и что? Он даже не брат моему отцу. Если доброе отношение Ибн Яда для него ничего не значит, почему я должна притворяться, будто преклоняюсь перед ним? Напротив, я считаю его предателем, а отец, по-моему, понимает лишь то, что если что-то случится, то Толлог станет шейхом. Мне кажется, Толлог склонил на свою сторону Фахда, пообещав ему посодействовать насчет меня. Я заметила, что Толлог всегда начинает превозносить Фахда в присутствии моего отца.

— Он даже посулил Фахду часть добычи из города сокровищ, — проговорил Зейд.

— Вполне возможно, — отозвалась девушка, — и… О, аллах! Что это?

Бедуины, сидевшие вокруг костра в ожидании готовящегося кофе, повскакивали на ноги. Переполошившиеся негры высунули головы из палаток, дико озираясь по сторонам. Люди схватились за карабины, но странный, таинственный звук больше не повторился.

— Будь благословен аллах! — воскликнул Ибн Яд. — В самом центре лагеря и вдруг голос зверя, хотя там только люди и несколько домашних животных.

— А что если это…

Говорящий примолк, словно сомневаясь в правильности своего предположения.

— Но он — человек, а кричал зверь, — возразил Ибн Яд. — Это не Тарзан.

— Он — христианин, — напомнил ему Фахд. — Может, он вступил в сговор с сатаной.

— Пошли посмотрим! — решил Ибн Яд. С карабинами наизготовку арабы, освещая дорогу фонарями, приблизились к палатке Тарзана, и шедший впереди с опаской заглянул внутрь.

Сидевший в центре палатки Тарзан встретил бедуинов презрительным взглядом.

— Крик слышал? — спросил его Ибн Яд, зайдя в палатку.

— Слышал. И ты, шейх Ибн Яд, явился нарушить мой отдых из-за такой чепухи? Или пришел освободить меня?

— Что это был за крик? Что он означает? — допытывался Ибн Яд.

Тарзан из племени обезьян усмехнулся.

— Так животное подзывает своего сородича, — ответил он. — А благородный бедуин, значит, дрожит от страха всякий раз, когда обитатели джунглей подают голос?

— Проклятье! — зарычал Ибн Яд. — Бедуины не знают страха. Нам показалось, что крик шел из твоей палатки, и мы прибежали сюда, опасаясь, что в лагерь проникли звери и напали на тебя.

— Какая забота! — фыркнул Тарзан.

— Мы посовещались и решили отпустить тебя. Но только завтра.

— Почему не сейчас, не ночью?

— Для твоей же безопасности. Я хотел бы, чтобы ты сразу ушел, как только мы тебя отпустим.

— Само собой. У меня нет ни малейшего желания находиться в вашем грязном лагере, где донимают вши.

— Ночью мы тебя не отпустим. В джунглях охотятся дикие звери.

Человек-обезьяна улыбнулся, что бывало с ним не часто.

— Тарзану в джунглях куда безопасней, чем бедуинам в их пустыне, — ответил он. — Ночные джунгли Тарзана не пугают.

— Завтра, — отрубил шейх и, подав знак своей свите, удалился.

Тарзан проводил взглядом удаляющиеся в темноте фонари, после чего растянулся и приложил ухо к земле. На его лице появилось удовлетворенное выражение — верный слон Тантор отозвался на его призыв, о чем свидетельствовало еле уловимое подрагивание земли.

Лагерь шейха Ибн Яда погружался в тишину. Бедуины и рабы, готовясь ко сну, раскладывали циновки. И лишь шейх и его брат не тронулись с места, продолжая курить и вести беседу.

— Нельзя, чтобы рабы видели, как ты будешь убивать христианина, — предостерег Ибн Яд. — Сначала сделай все втихую, затем разбуди двоих рабов. Непременно возьми с собой Фекхуана. Он не подведет, мы же вырастили его.

— Аббас тоже надежен, — заметил Толлог.

— Пусть будет вторым, — одобрил Ибн Яд. — Но они не должны ни о чем догадываться. Скажешь им, что услышал шум в палатке, и, когда пошел выяснить причину, обнаружил, что пленник мертв. Остальным же утром скажем, что ночью Тарзан бежал. Ты останешься в его палатке со связанными руками в качестве вещественного доказательства. Ясно? А теперь ступай. Все уже спят.

Толлог крадучись двинулся к палатке Тарзана, который был уже готов к встрече, ибо не отрывал уха от земли, а потому слышал осторожные шаги человека. Бедуин тенью скользнул в темноту палатки, как вдруг снова раздался жуткий крик, переполошивший лагерь накануне, но на сей раз крик раздался в самой палатке.

— О, аллах! — в ужасе вскричал Толлог, пятясь к выходу. — В палатке зверь! Христианин, ты жив?

Пробужденные криком Тарзана люди в лагере забеспокоились, но не осмеливались выйти наружу.

— Христианин! — снова позвал Толлог, однако не получил ответа.

Тарзан улыбнулся в темноте.

Сжимая в кулаке нож, бедуин осторожно выбрался из палатки и прислушался. Внутри все было тихо. Бедуин бросился к себе, зажег фонарь, схватил карабин и побежал назад. Осветив палатку фонарем, Толлог увидел сидевшего на полу человека-обезьяну. Больше в палатке никого не было, И тут бедуина осенило.

— О, аллах! Так это кричал ты, христианин?

— Пришел убить меня, верно? — спросил Тарзан.

Из джунглей донесся львиный рык, которому вторил трубный клич слона. Толлог не обратил внимания на привычные ночные звуки, ибо полагался на высокую крепкую изгородь, а также бдительность часовых. Вместо ответа Толлог потряс карабином, говорившем красноречивее всяких слов, и, хищно оскалившись, медленно двинулся на Тарзана с ножом в руке.

До слуха человека-обезьяны долетел неясный шум с другого конца лагеря, за которым последовало арабское ругательство. В тот же миг Толлог занес нож, метясь в грудь Тарзана. Пленник отразил удар, выбив связанными руками нож из руки бедуина, и изловчился при этом встать на колени.

Извергая проклятия, Толлог снова ринулся на Тарзана, но был сбит с ног ударом рук по голове. Бедуин вскочил на ноги и вновь бросился на Тарзана с яростью обезумевшего быка, на сей раз атакуя противника со спины. Тарзан попытался развернуться на коленях, чтобы встретить неприятеля лицом к лицу, но из-за связанных ног потерял равновесие и упал прямо перед Толлогом. Злорадная ухмылка обнажила желтоватые зубы бедуина.

— Умри, христианин! — выкрикнул Толлог и тут же завопил: — О, аллах! Что это?

В тот же миг палатка взмыла ввысь и исчезла во мраке ночи. Повернувшись, бедуин испустил вопль ужаса. Перед ним высилась гигантская туша слона. Маленькие налитые кровью глазки животного злобно буравили араба. Гибкий хобот обвился вокруг обидчика, поднял с земли и швырнул в темноту словно пушинку.

Тантор несколько секунд с вызовом оглядывался по сторонам, затем водрузил Тарзана к себе на спину, повернулся и быстрым шагом пересек лагерь, направляясь в джунгли. Мгновение спустя Тарзана и Тантора поглотила тьма.

Лагерь шейха Ибн Яда охватила паника. Вооруженные люди рыскали меж палаток в поисках нападавшего на них врага, пока не обнаружили, что как палатка, так и находившийся в ней пленник исчезли. Соседняя же палатка оказалась повалена, из-под нее доносились женские крики и мужская ругань, а на брезенте барахтался Толлог, брат шейха, нещадно сквернословя, хотя на самом деле должен был бы благодарить аллаха за везение, ибо Тантору ничего не стоило бы довести начатый акт возмездия до конца.

* * *

Тантор доставил Тарзана на небольшую поросшую травой поляну, бережно опустил свою ношу на землю и остался охранять его.

— Когда рассветет, — сказал Тарзан, — займусь ремнями. А сейчас, Тантор, спать.

На рассвете в лагере Ибн Яда наблюдалось сильное оживление. Сразу после скудного завтрака женщины принялись складывать шатер шейха, что послужило сигналом для остальных, и, как только палатки из верблюжьих шкур были сложены, отряд выступил в путь, держа дорогу на север, к Эль-Хабату.

Рядом с Атейей ехал верхом Зейд, взгляд которого устремлялся на профиль девушки гораздо чаще, чем на шедшую впереди тропу. Толлог заметил, что Фахд то и дело бросает в сторону парочки неприязненные взгляды, и усмехнулся.

— Зейд более напористый ухажер, чем ты, Фахд, — шепнул он юноше.

— Он задурил ей голову, — пожаловался Фахд, — и она не желает меня знать…

— Но ведь сам шейх позволил тебе ухаживать за Атейей, — прервал его Толлог.

— А что толку? — вскинулся Фахд. — Вот если бы ты замолвил за меня словечко! Ты же обещал!

— Ради аллаха! Ну разумеется! Но мой брат слишком потакает своей дочери, — проговорил Толлог. — Он не жалует тебя, Фахд, а поскольку желает Атейе счастья, то оставил за ней право выбирать спутника жизни самой.

— Что же мне делать? — спросил Фахд.

— Будь я шейхом, то первым делом бы… — намекнул Толлог. — Но увы, я не шейх.

— А что бы ты сделал как шейх?

— Выдал бы племянницу замуж по своему усмотрению.

— Жаль, что ты не шейх.

Толлог наклонился и зашептал на ухо Фахду:

— Смелый поклонник, вроде Зейда, нашел бы способ сделать меня шейхом.

Фахд промолчал. Опустив голову, он нахмурился, сосредоточенно размышляя.

III. ГОРИЛЛА БОЛГАНИ

Три долгих дня отряд арабов медленно пробирался по направлению к Эль-Хабату по сырым от обильных испарений джунглям. Три долгих дня Тарзан из племени обезьян провел на маленькой поляне, связанный и беззащитный, в то время как Тантор-слон охранял его и приносил ему пищу и воду.

Ремни из верблюжьей кожи никак не поддавались усилиям человека-обезьяны, и никакой помощи извне не поступало. Положение Тарзана становилось все более критическим. Повелитель джунглей, увидев вдруг ману, попросил обезьянку перегрызть путы зубами, но легкомысленная ману, пообещав помочь, тут же забыла про него и куда-то умчалась.

Итак, человек-обезьяна лежал на земле, терпеливо ожидая своего вызволения, как это свойственно животным, которые безропотно ждут своего спасителя пусть даже в облике смерти.

Наутро четвертого дня Тантор забеспокоился, так как с пропитанием становилось все труднее, особенно с пищей для человека. Слон намеревался перенести Тарзана в другое место, но человек-обезьяна опасался лишиться шансов на помощь, ибо сознавал, что единственное животное, способное выручить его — мангани, великая обезьяна, а водятся ли мангани в тех краях, куда собрался слон, еще неизвестно.

Тантор решил уходить. Он коснулся Тарзана хоботом, перевернул и поднял с земли.

— Опусти меня, Тантор, — приказал человек-обезьяна.

Толстокожее животное подчинилось, однако отвернулось и пошло прочь. Дойдя до деревьев, слон остановился и заколебался. Повернувшись назад, Тантор посмотрел на Тарзана и принялся рыть бивнями землю.

— Иди поешь, — сказал Тарзан, — а потом возвращайся. Если вдруг встретишь мангани, скажи им, чтобы шли сюда.

Тантор затрубил, отвернулся и скрылся среди деревьев. Долго еще слышал человек-обезьяна тяжелую поступь своего старого верного друга.

«Ушел», — подумал Тарзан. — «Его нельзя винить. Наверное, я сам виноват. Впрочем, теперь уже все равно».

Наступил полдень. В джунглях воцарилась знойная тишина, если не считать назойливого жужжания насекомых, тучами роившихся вокруг. Они докучали Тарзану, как и всякому другому животному в джунглях, однако из-за многочисленных укусов, перенесенных человеком-обезьяной за его долгую жизнь, у него выработался иммунитет к их яду.

Вдруг на деревьях раздался шум. По веткам, словно сумасшедшие, гурьбой неслись сварливо ворчавшие маленькие ману.

— Ману! — позвал Тарзан. — Что случилось?

— Мангани! — заверещали обезьянки.

— Позовите их, ману! — приказал Тарзан. Вдалеке послышались характерные гортанные голоса родного для Тарзана племени. Может, среди них найдется кто-нибудь, кто его знает. С другой стороны, возможно, что стая прибыла издалека, и он для них совсем чужой. Как бы то ни было, больше рассчитывать не на кого. Тарзан выжидательно прислушивался, игнорируя трескотню ману.

Внезапно все стихло, наступила полная тишина. Человек-обезьяна устремил взор туда, где ожидал появления человекообразных. Он догадывался, что происходит за стеной из густых листьев.

За ним пристально следили свирепые глаза, настороженно осматривавшие лужайку в поисках врага, подвоха или ловушки. Тарзан понимал, что вполне мог вызвать у них недоверие. С какой стати они отнесутся к нему иначе, чем к жестоким, безжалостным тармангани? Больше всего Тарзан опасался, что мангани молча уйдут, так и не выйдя к нему. Тогда все пропало, ибо освободить его могли только мангани. И Тарзан поспешно заговорил.

— Я — друг, — крикнул он. — Тармангани напали на меня и связали. Я не могу двигаться, не могу защищаться. Ни пищи добыть не могу, ни воды. Развяжите меня.

Из листвы донеслось:

— Ты — тармангани.

— Я — Тарзан из племени обезьян, — пояснил человек.

— Да, — закричали ману. — Это он.

— Тарзана я знаю, — раздался другой голос. Через минуту ветки раздвинулись, и на поляну неуклюжей походкой вышла огромная волосатая обезьяна. Животное приблизилось к Тарзану, раскачиваясь своей громадной массой.

— М'валат! — воскликнул человек-обезьяна. Мангани нагнулся и разгрыз своими крепкими зубами кожаные путы.

* * *

Носильщик негр остановился, запутавшись ногой в сплетении лиан, закачался и уронил груз. Казалось бы, что тут такого, однако подобные пустяки нередко приводят к решающим поворотам в жизни. Вот и сейчас незначительный эпизод с носильщиком круто изменил судьбу Джеймса Хантера Блейка, богатого молодого американца, впервые отправившегося на большую охоту в Африку вместе со своим приятелем Уилбером Стимболом. Пару лет тому назад Стимбол провел три недели в джунглях, а потому, естественно, возглавил нынешнюю экспедицию, объявив себя непререкаемым авторитетом во всем, что касалось сафари, африканских джунглей, добывания пищи и негров. Вдобавок Стимбол был старше Блейка на двадцать пять лет, что подогревало его претензии на всеведение.

Несмотря на кажущееся взаимопонимание, между спутниками углублялись разногласия. Поначалу флегматичного Блейка забавлял эгоцентризм Стимбола, пока не произошла первая размолвка. Случилось это на последней железнодорожной станции, когда властный, вспыльчивый Стимбол вдруг ни с того ни с сего отправил назад кинооператора, поставив тем самым научное исследование дикой африканской природы под угрозу срыва. Блейк был сильно раздосадован, но решил довести экспедицию до конца и сфотографировать все, что можно, фотоаппаратом.

Следующий конфликт произошел из-за жестокого обращения Стимбола с носильщиками. После ожесточенных споров Стимбол обещал передать бразды правления в руки Блейку и перестал третировать негров.

Договорившись по всем пунктам, они углубились в джунгли. Блейку стало даже казаться, что в Америку они вернутся, как и прежде, друзьями, но тут незадачливый негр споткнулся и выронил груз.

Стимбол и Блейк шли впереди носильщика, когда груз, словно управляемый злой силой, упал на спину Стимбола, сбив его с ног. Стимбол и носильщик поднялись с земли под взрыв смеха негров, оказавшихся свидетелями этого инцидента. Носильщик заулыбался, Стимбол же побагровел от ярости.

— Проклятая свинья! Растяпа! — заорал Стимбол.

И прежде чем Блейк успел вмешаться, Стимбол в приступе бешенства стал топтать ногами поклажу, затем ринулся на негра и нанес ему чудовищный удар в лицо. Негр рухнул на землю, а Стимбол принялся пинать его ногами.

Разгневанный Блейк подскочил к товарищу, рывком развернул его лицом к себе и ударил тем же приемом, как тот ударил носильщика.

Стимбол свалился на землю, но тут же лег на бок и сорвал с плеча винтовку. Однако Блейк опередил его.

— Брось оружие! — гаркнул молодой американец, держа Стимбола на мушке карабина 45-го калибра. Стимбол подчинился.

— Встать! — приказал Блейк.

Когда Стимбол поднялся на ноги, Блейк продолжал:

— А теперь слушай, Стимбол. С меня довольно. Завтра утром поделим снаряжение и людей и разойдемся. Нам с тобой не по пути.

С этими словами Блейк вложил карабин в чехол.

Негр встал и занялся своим кровоточащим носом. Остальные чернокожие угрюмо наблюдали за происходящим. Затем Блейк подал знак носильщику подобрать груз, и сафари двинулось дальше. Шли уныло, без смеха и песен.

Около полудня, набредя на подходящее место, отряд сделал привал с тем, чтобы разделить снаряжение, провиант и людей, и назавтра разойтись.

Надувшийся Стимбол не захотел участвовать в дележе, а взял двоих вооруженных аскари и отправился на охоту. Группа отошла от стоянки примерно на милю, следуя по тропе, покрытой перегноем, который заглушал звуки шагов, как вдруг шедший впереди аскари вскинул руку и остановился.

Стимбол подошел к нему, и негр указал налево, где среди листвы виднелась медленно удаляющаяся черная масса.

— Что это? — шепотом спросил Стимбол.

— Горилла, — ответил негр.

Вскинув ружье, Стимбол выстрелил в движущуюся фигуру, однако промахнулся, к явному удовольствию негра.

— Проклятье! — выругался американец. — За мной! Гориллу нужно поймать. Черт побери, вот это будет трофей!

Джунгли на этом участке были менее густыми, чем обычно, и горилла являла собой неплохую мишень, однако всякий раз, когда раздавался выстрел, мишень исчезала. Негры втайне радовались промашкам Стим-бола, чем выводили его из себя.

Услышав первый выстрел, Тарзан, охотившийся неподалеку вместе с мангани, устремился по деревьям на шум. Он сразу определил, что стреляли не бедуины, поскольку мог отличить стрельбу из ружей от выстрелов из современных карабинов.

Перелетая с ветки на ветку, человек-обезьяна быстро обнаружил Болгани-гориллу, спасающуюся бегством от ненавистного тармангани и его громыхающей палки. В панике горилла начисто позабыла про всякую осторожность и, не видя ничего вокруг, не заметила змею Гисту, свернувшуюся кольцами на ветке.

Громадный питон обычно не нападал на взрослых самцов горилл, но сейчас, потревоженный шумом погони и грохотом выстрелов, рассвирепел настолько, что готов был напасть даже на Тантора.

Маленькие блестящие глазки, неподвижные и зловещие, наблюдали за приближением Косматого Болгани, и, когда горилла очутилась под веткой, Гиста бросилась на жертву.

Болгани отчаянным усилием попытался освободиться от могучих железных колец, неумолимо обвивших его туловище. Но как бы ни сильна была горилла, Гиста оказалась сильнее. Страшный, едва ли не человеческий крик исторгся из глотки Болгани. В следующую секунду горилла бросилась на землю в тщетной попытке освободиться от колец, сжимавших ее, словно живые стальные тиски.

Это зрелище предстало одновременно глазам как Тарзана, так и Стимбола, который с трудом продрался через подлесок. Появление человека-обезьяны осталось для американца незамеченным, ибо двигался тот, как всегда, бесшумно и чрезвычайно осторожно.

Тарзан моментально осознал весь драматизм постигшей Болгани беды. Затем увидел прицеливающегося Стимбола, который вознамерился единым выстрелом заполучить два великолепных экземпляра, и в тот же миг спрыгнул американцу на плечи. Стимбол рухнул как подкошенный. Не успел он сообразить в чем дело, как Тарзан выхватил нож и подскочил к извивающемуся клубку борющихся тел. Стимбол вскочил на ноги, схватил ружье и направил его в слепой ярости на пришельца, однако то, что он увидел, заставило его позабыть про желание отомстить.

Обнаженный бронзовотелый гигант боролся со страшным питоном, причем глухое звериное рычание исходило не только из глотки гориллы, но и из горла человека, походившего обликом на бога.

Стимбол содрогнулся.

Стиснув питона за шею одной рукой, Тарзан другой рукой несколько раз вонзил нож в извивающееся чешуйчатое тело. Как только в битву включился новый и более грозный противник, Гисте пришлось отвлечься от Болгани и ослабить хватку. Полузадушенная горилла, в которой едва теплилась жизнь, лежала на земле, не в силах прийти на помощь своему защитнику. Между тем Стимбол, вытаращив от ужаса глаза, держался на безопасном расстоянии и думать забыл о трофеях и возмездии.

Так Тарзан оказался один на один с наиболее грозным творением природы в смертельной дуэли, исход которой казался американцу предрешенным. В самом деле, кто из людей, рожденных женщиной, мог бы вырваться из смертельных объятий питона без посторонней помощи?

Гисте удалось обвиться вокруг туловища и одной ноги человека-обезьяны, однако хватка питона, ослабленного ножевыми ранами, не смогла парализовать движения Тарзана, который старался теперь перерезать тело питона пополам.

Участники схватки, а также трава и подлесок покрылись яркими кровавыми брызгами. В последнем усилии Гиста судорожно сжал жертву в тисках колец, и в этот миг Тарзан могучим ударом ножа перерезал питону позвоночник. Отсеченная нижняя половина змеи упала на землю, где продолжала хлестать и извиваться. Человек-обезьяна ценой неимоверных усилий освободился от оставшихся колец и отшвырнул умирающую змею далеко в кусты. Затем, не удостаивая Стимбола взглядом, повернулся к Болгани.

— Ну как, приходишь в себя?

— Да, — ответила горилла. — Я — Болгани, и я убиваю тармангани!

— Ну а я — Тарзан из племени обезьян, — сказал человек-обезьяна. — Я спас тебя от Гисты.

— Ты не пришел убить Болгани? — спросила горилла.

— Нет, Болгани — мои друзья. Горилла наморщила лоб, пытаясь разобраться в услышанном. Немного погодя Болгани заговорил.

— Мы станем друзьями, ты и я, — заявил он. — Тармангани, что за твоей спиной, убьет нас обоих своей громовой палкой. Мы должны убить его первыми!

И горилла с большим трудом поднялась с земли.

— Нет, — возразил Тарзан. — Я прогоню его прочь.

— Ты? Он не послушается.

— Я — Тарзан, Повелитель джунглей, — заявил человек-обезьяна. — Слово Тарзана — закон в джунглях!

У Стимбола, который не спешил уходить, сложилось впечатление, будто человек и зверь рычат друг на друга и вот-вот начнется драка. Если бы американец мог догадаться, что его сочли общим врагом, то он не стал бы проявлять настойчивости. Однако Стимбол снова взялся за оружие и двинулся к Тарзану.

— Посторонись-ка, приятель, — сказал он Тарзану. — Сейчас я прикончу эту гориллу. Надеюсь, что после эксперимента со змеей, тебе уже не захочется прыгать ни к кому на спину.

Американец отнюдь не был уверен в том, как поведет себя белый гигант, имевший весьма странную манеру представляться незнакомым людям, но, имея при себе оружие, чувствовал себя в безопасности. К тому же, Стимбол полагал, что дикарю не терпится отделаться от грозной гориллы, обладавшей, по мнению американца, свирепым нравом.

Тарзан встал между Болгани и охотником, критически оглядывая последнего.

— Убери ружье, — приказал Тарзан. — Не смей трогать гориллу.

— Еще как посмею.

— Что ж, посмотрим, но я бы не посоветовал.

— Да ты вообще знаешь, кто я такой? — вскинулся Стимбол.

— Мне все равно, — холодно произнес Тарзан.

— А зря. Я — Уилбер Стимбол, биржевой маклер из нью-йоркской фирмы «Стимбол и K°»!

Это имя было известно всему Нью-Йорку. Даже в Париже и Лондоне оно открывало многие двери и заставляло сгибаться спины в низком поклоне. Почти не бывало такого, чтобы этот самонадеянный богач не добивался того, чего хотел.

— Что ты делаешь на моей территории? — спросил человек-обезьяна, проигнорировав заносчивость Стимбола.

— На твоей территории? Да кто ты такой, черт побери?

Тарзан обратился к неграм, стоявшим поодаль.

— Я — Тарзан из племени обезьян, — объявил он на их диалекте. — Что ему нужно на моей земле? Сколько белых в отряде?

— Великий бвана! — ответил негр с глубоким почтением. — Мы сразу поняли, что ты Тарзан из племени обезьян, как только увидели, что ты спрыгнул с дерева. А когда убил Гисту, мы убедились окончательно. Никому другому в джунглях такое не под силу. Этот белый — злой хозяин. А второй белый хороший. Мы пришли охотиться на Симбу и другую крупную дичь, но нам не везет. Завтра мы уходим.

— Где ваш лагерь? — поинтересовался Тарзан. Негр махнул в сторону леса.

— Здесь недалеко, — сказал он. Человек-обезьяна повернулся к Стимболу.

— Ступай в лагерь, — сказал Тарзан. — Вечером я приду переговорить с тобой и твоим товарищем. И больше никакой охоты на моей земле, разве что только для еды.

В голосе и облике незнакомца было нечто такое, от чего Стимбола охватило неведомое ему доселе чувство страха. Американец промолчал. Бронзовотелый гигант обернулся к горилле, обменялся с ней рычащими, гортанными звуками, и оба плечом к плечу двинулись в джунгли.

Едва за ними сомкнулась листва, как Стимбол стащил с головы шлем и отер шелковым платком со лба пот. Затем, выругавшись, повернулся к неграм.

— Весь день насмарку! — буркнул американец. — Что это за тип? Мне кажется, что я его знаю.

— Его зовут Тарзан, — отозвался аскари.

— Тарзан? Впервые слышу это имя, — сердито бросил Стимбол.

— Те, кто бывали в джунглях, знают Тарзана.

— Ха! — скривился Стимбол. — Еще не хватало, чтобы какой-то вшивый дикарь указывал Уилберу Стимболу, где можно и где нельзя охотиться.

— Хозяин, слово Тарзана — закон в джунглях. Никому не дозволено его нарушать.

— Вас никто не спрашивает, идиоты несчастные! — заорал Стимбол. — Я сказал, что будем охотиться, значит будем охотиться.

Но на обратном пути в лагерь дичи они не видели, во всяком случае, Стимбол. А что видели негры, это уже их личное дело.

IV. ТАРМАНГАНИ

В отсутствие Стимбола Блейк разделил провизию и снаряжение на две равные части, однако делить людей пока не стал.

Когда в лагерь вернулись охотники, Блейк сразу же заметил, что Стимбол явился в прескверном настроении, но не придал этому особого значения, поскольку старик частенько бывал таким. Напротив, Блейк испытывал тайное облегчение при мысли, что утром он наконец-то навсегда избавится от своего капризного спутника. Но зато его встревожила нервозность прибывших со Стимболом аскари; старик, очевидно, задал им жару.

Да, разделение сафари будет делом непростым.

Блейк сознавал, что труднее всего будет отобрать достаточное количество людей, согласных подчиниться дисциплине Стимбола и прислуживать ему.

Подойдя к снаряжению, поделенному на две кучки, Стимбол посуровел.

— Я гляжу, ты обо всем позаботился, — заметил он, остановившись перед Блейком.

— Да, можешь проверить, все ли по справедливости.

— Неохота, — ответил Стимбол. — Я знаю, что ты не обманешь. А как насчет носильщиков?

— С ними сложнее. Ты же знаешь, что из-за твоего плохого обращения они вряд ли захотят остаться с тобой.

— Во всем виноват ты, Блейк. Беда в том, что ты не знаешь туземцев. Ты слишком мягок с ними. Они тебя не уважают, а значит не ценят. Для них хозяин тот, кто бьет их. В общем, они не захотят пуститься с тобой в долгое путешествие. Ты поделил вещи, а я займусь людьми. Постараюсь сделать так, чтобы ты остался доволен моим отбором. Получишь надежных людей, а уж я постараюсь пригрозить им божьей карой, чтобы не посмели предать тебя.

— И по какому принципу ты намерен разделить их? — поинтересовался Блейк.

— Ну, прежде всего с тобой останутся те, кто сами этого пожелают, может, и найдутся такие. В общем, соберем всех, объясним, что разделяемся, я прикажу выйти вперед тем, кто пожелает идти с тобой, а затем отберу преданных людей из числа оставшихся и таким образом наберем нужное тебе количество. Идет? Это по справедливости или нет?

Блейк заколебался. Он перестал доверять Стимболу и потому решил предложить свой вариант.

— Возможно, один из нас не наберет необходимое число добровольцев, — заговорил он. — Если это произойдет со мной, я посулю денежное вознаграждение тем, кто пойдет со мной до железной дороги, и вопрос решится сам собой.

— Неплохая мысль, если сумеешь справиться с ними без меня, — проронил Стимбол, оглядываясь вокруг. Завидев главаря негров, он крикнул: — Эй ты! Поди-ка сюда!

Негр подошел.

— Собери людей, — приказал Стимбол. — Чтобы через пять минут все до последнего были здесь! Чернокожий поспешил выполнить приказ.

— Чужие сегодня в лагере появлялись? — обратился к Блейку Стимбол.

— Нет, а почему ты спросил?

— На охоте мне встретился дикарь, — пояснил Стимбол. — Он велел мне убираться из джунглей. Каково, а?

И Стимбол расхохотался.

— Дикарь?

— Именно. Не иначе как сумасшедший. Кажется, аскари знают его.

— Кто же он?

— Его зовут Тарзан.

Брови Блейка поползли на лоб.

— А! — воскликнул он. — Ты встретил Тарзана из племени обезьян, и он прогнал тебя из джунглей?

— Ты о нем слышал?

— Разумеется! И если он прикажет покинуть джунгли мне, то я уйду.

— А Уилбер Стимбол не уйдет! — рассердился старик.

— Почему? — спросил Блейк.

— Я не позволю ему командовать собой, вот почему. Этот тип не дал мне убить гориллу. Представляешь, он спас гориллу от питона, а питона убил. Он сказал, что позже придет к нам в лагерь, и ушел с гориллой в обнимку, словно старые друзья. Мне никогда не доводилось видеть ничего подобного, но меня не проведешь. Уж я-то его раскусил. И этот сумасшедший еще смеет прогонять меня!

— Значит, по-твоему, Тарзан из племени обезьян — ненормальный?

— Само собой, иначе с чего он разгуливает по джунглям нагишом и без оружия?

— Боюсь, что ты заблуждаешься, Стимбол, но если не желаешь неприятностей, сделай так, как велел Тарзан.

— Что тебе известно про него? Сам его когда-нибудь видел?

— Нет, — ответил Блейк, — но наслышан от наших людей. Здесь его дом. Его мало кто видел, но все считают, что у него сила демона, если не больше. Люди боятся вызвать его недовольство. Если они подумают, что Тарзан с нами, они разбегутся.

— Мне нет до него никакого дела, — буркнул Стимбол.

— И ты не хотел бы встретиться с ним? А я, наоборот, хочу. С тех пор, как мы находимся на его земле, я только о нем и слышу.

— Странно, я так ничего не слышал, — процедил Стимбол.

— Ты же не разговариваешь с туземцами, не интересуешься их настроением, — напомнил ему Блейк.

— По-моему, я только и делаю, что болтаю с ними, — недовольно возразил пожилой американец. — Впрочем, в отличие от некоторых, я с носильщиками не дружу.

И Стимбол злорадно усмехнулся. Блейк лишь улыбнулся.

— Вот и люди, — сказал Стимбол, повернулся лицом к подошедшим носильщикам и аскари и прочистил горло.

— Мистер Блейк и я разделяемся, — объявил Стимбол. — Я отправляюсь на запад, где собираюсь поохотиться. О планах мистера Блейка мне не известно, но ему причитается половина носильщиков и половина аскари. Поэтому предупреждаю — безо всяких фокусов! Половина из вас пойдет с мистером Блейком, нравится он вам или нет. Как всегда, я хочу, чтобы всем было хорошо, поэтому позволю всем, кто пожелает, пойти с мистером Блейком. В общем, так: вон там снаряжение мистера Блейка, а здесь — мое. Те, кто решил сопровождать мистера Блейка, идут туда!

Первые несколько секунд люди колебались, вникая в речь Стимбола, затем несколько человек отошли к вещам Блейка, а вскоре к ним примкнули и все остальные.

Стимбол со смехом обратился к Блейку, качая головой.

— Черт бы их побрал! — воскликнул он. — Ну что за кретины! Я же им на пальцах все объяснил, и вот, пожалуйста, никто из них ничего не понял!

— Почему ты так решил, Стимбол? — спросил Блейк. Стимбол не сразу уловил намек, содержащийся в вопросе Блейка, а когда до него наконец дошло, он нахмурился.

— Не будь глупцом, — резко сказал он. — Я уверен, что они напутали.

Разгневанный Стимбол повернулся к туземцам.

— Эй, тупицы! Неужели вы ни черта не соображаете? Я не говорил, что все должны пойти с мистером Стимболом, только те, кто захочет. А теперь, те, кто останутся со мной, подходите ко мне да поживей.

Никто не шелохнулся. Стимбол побагровел.

— Это бунт! — заорал он в бешенстве. — Кто зачинщик? Я с него шкуру спущу! Иди сюда, ты! Он сделал знак главарю негров.

— Кто вас надоумил? Отвечай! Небось мистер Блейк?

— Не дури, Стимбол, — вмешался Блейк. — Никто их не надоумил, и никакого бунта нет. Ты сам виноват. Они поступили так, как ты велел. Если бы не твоя невыносимая самонадеянность, то ты мог бы предугадать результат. Негры — те же люди. Они очень чувствительны и доверчивы. Ты же бьешь их, оскорбляешь, поэтому они боятся тебя и в душе ненавидят. Что посеешь, то пожнешь! Хочется верить, что это послужит тебе уроком. Единственный способ заполучить людей обратно, — предложить им хорошее вознаграждение. Решай.

Стимбол явно растерялся. Он вдруг понял, что его авторитет рухнул, как карточный домик, и стал затравленно озираться по сторонам, не зная, что предпринять. Негры с угрюмыми лицами наблюдали за белыми, силясь разобраться в происходящем.

— Тебе виднее, — выдавил Стимбол. Блейк подошел к неграм.

— Необходимо, чтобы половина из вас сопровождала мистера Стимбола до побережья, — обратился он к чернокожим. — Он заплатит двойную цену тем, кто будет честно ему служить. Обсудите между собой, а потом сообщите о решении через главаря. Все. Расходитесь.

Оставшуюся часть дня белые провели каждый в своей палатке. Негры сбились в группы, шепотом обсуждая дальнейшие действия. Блейк и Стимбол ужинали порознь, а после еды задымили трубками, ожидая доклада главаря негров.

Через полчаса Блейк, так и не дождавшись вестей, послал своего слугу за людьми, и вскоре они предстали перед молодым американцем.

— Ну как, решили, кто станет сопровождать мистера Стимбола? — спросил Блейк.

— Никто не будет сопровождать старого бвану, — ответил предводитель. — Все пойдут с молодым бваной.

— Но мистер Стимбол щедро заплатит, — напомнил Блейк. — И половина из вас обязана пойти с ним! Негр упрямо тряхнул головой.

— Плата хорошая, — сказал он, — но желающих нет.

— Вы обязались сопровождать нас до конца, — сказал Блейк, — и должны соблюдать договор.

— Мы договаривались сопровождать вас обоих, а не по отдельности. О разделении ничего не говорилось. Мы будем соблюдать договор, и ничто не мешает старому бване вернуться назад вместе с молодым.

Тон предводителя не допускал возражений. Блейк поразмыслил с минуту, затем произнес:

— Ты свободен. Завтра утром вернемся к этой теме. Едва негр ушел, как вдруг из темноты на свет костра вышла человеческая фигура.

— Какого черта! Ах, это ты? — воскликнул Стимбол. — Вот он, Блейк, тот самый дикарь!

Молодой американец обернулся и увидел бронзовотелого гиганта, освещенного отблеском костра. Пришелец, имевший атлетическое телосложение, держался со спокойным достоинством, и Блейк улыбнулся про себя, вспоминая слова Стимбола, решившего, что имеет дело с сумасшедшим.

— Так ты — Тарзан из племени обезьян? — спросил Блейк.

Тот подтвердил.

— А ты кто? — спросил он.

— Джеймс Блейк из Нью-Йорка.

— Приехал поохотиться, конечно?

— С фотоаппаратом.

— А твой товарищ — с карабином, — заметил Тарзан.

— Он сам по себе, я за него не отвечаю.

— Я не обязан ни перед кем отчитываться! — вспылил Стимбол.

Тарзан мельком взглянул на него, не удостаивая вниманием прозвучавшую браваду.

— Я случайно слышал твой разговор с предводителем негров, проговорил Тарзан, повернувшись к Блейку. — Кое-кто из негров успел рассказать мне о твоем товарище, а сегодня я дважды лично имел возможность составить о нем свое мнение, поэтому я догадываюсь, что вы с ним разойдетесь, ибо не пришли к согласию. Я прав?

— Да, — подтвердил Блейк.

— И каковы твои дальнейшие планы?

— Думаю податься на запад, ну а там посмотрим… — начал Стимбол.

— Я разговариваю с Блейком, — перебил его Тарзан. — С тобой-то все ясно.

— Э, какого черта…

— Молчать! — предостерег человек-обезьяна. — Продолжай, Блейк.

— До сих пор у нас все шло вкривь и вкось, так как мы ни в чем не могли с ним договориться. В итоге, вместо изучения местной фауны я был вынужден лицезреть его малосимпатичную физиономию, от которой меня уже воротит. Я собирался идти на север в поисках львов, чтобы их сфотографировать, и мне очень жаль возвращаться назад, так ничего и не увидев и потратив впустую время и деньги. Ну а теперь, когда люди отказались сопровождать нас по отдельности, не остается ничего иного, как вернуться к побережью более коротким путем.

— Меня вы, как я погляжу, из разговора исключаете, — взорвался Стимбол. — Как и Блейк, я вложил в это путешествие деньги и время. Ты забываешь, что я приехал сюда поохотиться, чем и намерен заняться, и вообще не собираюсь возвращаться на побережье, так и знай, человек-обезьяна.

Тарзан в очередной раз проигнорировал Стимбола. — Будьте готовы выступить на рассвете, — сказал он Блейку. — У вас не будет проблем с разделением. Я займусь этим лично и дам вам напоследок инструкции. С этими словами он ушел и растворился в джунглях.

V. АРА-МОЛНИЯ

Рассвет еще не забрезжил, а лагерь уже пребывал в движении, и в условленный час все было готово к отбытию — и багаж, и люди. Носильщики ждали сигнала к выступлению, чтобы идти на восток, к побережью. Блейк и Стимбол молча курили. Вдруг на соседнем дереве качнулась ветка, зашуршали деревья, и на землю легко спрыгнул Тарзан из племени обезьян.

Среди негров послышались сдавленные возгласы ужаса. Человек-обезьяна обратился к ним на их диалекте.

— Я — Тарзан из племени обезьян, Повелитель джунглей, — объявил он. — Вы будете сопровождать белых по моей земле и станете убивать зверей. Мне это не нравится. Я возмущен до глубины души. Если вы желаете вернуться к своим семьям, слушайте меня внимательно и делайте так, как велит Тарзан.

Человек-обезьяна указал на главу негров.

— Будешь сопровождать молодого бвану, которому я разрешаю фотографировать на моей территории все, что ему захочется. Подберешь людей, половину отряда, которые пойдут вместе с тобой.

Затем он обратился к другому чернокожему.

— А ты, — распорядился Тарзан, — возьмешь остальных и пойдешь со старым бваной до железной дороги. Отправляйтесь немедленно, никуда не сворачивая. Не позволяй ему охотиться и сам воздержись, разве только для пропитания или в порядке самозащиты. Выполни все, как я сказал. Помни, Тарзан все видит и ничего не прощает.

После этого он повернулся к белым.

— Блейк, — сказал он, — распоряжения даны. Можешь идти, когда и куда посчитаешь нужным. А что касается охоты, решай на свое усмотрение. Ты мой гость.

Обратившись к Стимболу, Тарзан произнес:

— А ты немедленно покинешь мою землю. Огнестрельным оружием позволяю пользоваться исключительно для самозащиты. В противном случае ты его лишишься. Охотиться я тебе не разрешаю даже для добывания пищи. О пропитании позаботится глава твоего отряда.

— А теперь придержи язык и послушай, что скажу тебе я! — закричал вышедший из себя Стимбол. — Если ты считаешь, что я потерплю чьи-либо посягательства на мои права американского гражданина, то ты сильно заблуждаешься. Знай, что я могу купить и продать тебя и твои проклятые джунгли сорок раз безо всякого ущерба для своего кармана. Христа ради, Блейк, растолкуй этому кретину, что я буду охотиться, когда захочу.

Тарзан подозвал главу отряда Стимбола.

— Можете отправляться, — сказал он. — Если этот белый не последует за вами, бросьте его на произвол судьбы, а если станет посговорчивей, выведете его к железной дороге. Приказам его подчиняйтесь, если они не будут противоречить моим. В путь!

Минуту спустя отряд Стимбола потянулся к джунглям, Блейк со своими людьми также покинули лагерь.

Стимбол принялся изрыгать угрозы и проклятья, но его люди с невозмутимыми лицами проходили мимо, направляясь на восток.

Тарзан запрыгнул на ветку и исчез среди листвы. Стимбол остался один в обезлюдевшем лагере.

Бесясь от унижения, проклиная всех и вся, он побежал догонять людей, которые пропускали мимо ушей его призывы и угрозы. Наконец, мрачный, молчаливый, Стимбол пристроился во главе людской цепочки, с горечью сознавая, что власть человека-обезьяны выше его собственной. В душе его продолжало клокотать негодование, в голове роились фантастические планы возмездия.

Желая удостовериться в том, что его приказы соблюдаются, Тарзан ушел далеко вперед по деревьям и теперь остановился над тропой, дожидаясь появления Стимбола. Вдали послышались человеческие шаги. Сзади раздалось некое движение — по дорожке навстречу людям двигалась черная волосатая фигура, похожая на человека. Тарзан из племени обезьян приветствовал ее, не высовываясь из своего укрытия.

— Болгани! — еле слышно позвал он. Горилла остановилась, встала на задние лапы и огляделась по сторонам.

— Это я, Тарзан, — произнес человек-обезьяна. Горилла заворчала.

— Я Болгани.

— Впереди идет тармангани, — предупредил Тарзан.

— Я убью его! Болгани оскалил клыки.

— Не трогай его, — сказал Тарзан. — У него и у его людей много гремящих палок. Я прогнал тармангани из джунглей. Пропусти его. Сойди с тропы. Пусть глупые гомангани и еще более глупый тармангани пройдут, не догадываясь о присутствии Тарзана и Болгани. Между тем небо быстро заволакивалось тучами, вдали прогромыхал гром. Человек-обезьяна и горилла устремили взоры наверх, на арену, где вот-вот разбушуются неистовые силы природы, куда более свирепые и разрушительные, чем они сами.

В вышине полыхнула Ара-молния. Для них обоих она была стрелой, выпущенной из лука грома Панда, а закапавшие крупные капли дождя — кровью Уша-ветра, сочившейся из его израненного тела.

От напора стихии джунгли как бы съежились. Кругом потемнело. Хлынул проливной дождь. Листья и ветви лопались от грохота, деревья гнулись, словно былинки. Животные попрятались кто куда, не в силах противостоять страшному напору яростной силы, которую они называли высшей.

Тарзан свернулся в клубок в развилке ветвей, подставив спину ливню. Под деревом съежился промокший, заляпанный грязью Болгани. Оба пережидали непогоду, поскольку больше ничего не оставалось делать.

Буря не унималась. Со всех сторон громыхал гром.

Блеснула ослепительная вспышка, и ветка, на которой укрылся Тарзан, раскололась и упала на тропу.

Человек-обезьяна полетел вниз, где остался лежать оглушенный падением.

Буря закончилась так же внезапно, как и началась. Из-за туч выглянуло Куду-солнце.

Оробевший Болгани не решался выйти из своего убежища, притих и не шелохнулся.

Вымокший, продрогший и взбешенный Стимбол шагал по грязной скользкой дорожке, не ведая о том, что его люди остались позади, укрывшись от непогоды под деревьями.

За поворотом путь ему преградила упавшая ветка, под которой он не сразу разглядел лежащего человека, а когда увидел и тем более узнал, сердце Стимбола радостно забилось.

Смерть Тарзана развязала бы ему руки, и он снова мог бы делать все, что захочет. Но мертв ли человек-обезьяна?

Стимбол подскочил к телу и, встав на колени, приложил ухо к груди Тарзана. На лице американца отобразилось разочарование — Тарзан был жив. Стимбол бросил взгляд назад, и в тот же миг в его глазах появился хитрый блеск. На тропе не было ни единой души, значит, его никто не видит. Он оказался один на один с тем, кто смертельно унизил его, а сейчас лежал без сознания. Стимболу казалось, что рядом никого нет, он не видел косматой фигуры, беззвучно поднявшейся при приближении человека.

Стимбол вытащил из ножен охотничий нож. Он всадит лезвие в сердце дикаря, бегом вернется назад и сделает вид, будто поджидает своих людей. Потом они наткнутся на труп Тарзана, но о причине смерти не догадаются.

Человек-обезьяна вдруг зашевелился, приходя в себя. Стимбол понял, что медлить нельзя, но в тот же миг просунувшаяся сквозь листву волосатая лапа схватила его за плечо. Чертыхнувшись, американец повернулся и увидел омерзительную морду Болгани. Стимбол занес нож, целясь горилле в грудь, но Болгани вырвал у него оружие и забросил в кусты.

Обнажив в ярости большие желтые клыки, горилла нацелилась в горло Стимбола, но тут Тарзан открыл глаза.

— Криг-а! — предостерегающе крикнул человек-обезьяна.

Болгани остановился, оглядываясь на своего товарища.

— Отпусти его, — приказал Тарзан.

— Тармангани хотел убить Тарзана, — объяснила горилла, — но Болгани помешал ему. Болгани убьет его! И горилла страшно зарычала.

— Нет! — отрубил Тарзан. — Оставь тармангани! Горилла подчинилась, и в ту же секунду на тропе показались люди. Завидя негров, горилла заволновалась.

— Иди в джунгли, Болгани, — сказал Тарзан. — Я сам управлюсь.

Поворчав напоследок, горилла скрылась среди деревьев.

— Ну, Стимбол, тебе здорово повезло, — сказал человек-обезьяна. — Ты избежал смерти. Судьба оказалась к тебе благосклонна. Я здесь по двум причинам. Во-первых, проверить, как выполняются мои приказы, а, во-вторых, защитить тебя от негров. Мне не понравилось, как они глядели на тебя утром. В джунглях заблудиться проще простого. Джунгли убивают, как убивает яд или нож. Я чувствовал ответственность за тебя, потому что ты белый, но сейчас это чувство прошло. Я не стану убивать тебя, Стимбол, как ты того заслуживаешь, но дальше пойдешь без меня и скоро обнаружишь, что джунгли не очень-то дружелюбны и что лучше не иметь ни одного врага.

Произнеся это, человек-обезьяна запрыгнул на дерево и скрылся из виду.

Стимбола тут же словно прорвало. Он заорал на негров, поливая их отборной бранью, ибо хотел продемонстрировать, что не боится Тарзана. Почувствовав прилив утраченной уверенности, он решил назло ослушаться Тарзана и при первой же возможности подстрелил антилопу.

Вечером на привале люди Стимбола пребывали в подавленном настроении. Негры держались кучками, перешептывались.

— Он убил антилопу. Теперь Тарзан разгневается на нас, — сказал один.

— Он покарает нас, — произнес глава отряда.

— Наш бвана — злой человек, — подхватил другой. — Хоть бы он умер, но мы не можем убить его. Тарзан запретил!

— Если бросить его в джунглях, он погибнет.

— Тарзан приказал нам исполнить долг.

— Да, но только до тех пор, пока плохой бвана будет выполнять его распоряжения.

Стимбола, измотанного долгим переходом, сморил глубокий сон. Когда же он проснулся, солнце стояло уже высоко. Он стал громко звать слугу, но никто не откликался. Кругом все было тихо.

— Ленивые боровы, — выругался он. — Сейчас я им задам.

Стимбол встал, оделся, но когда вышел из палатки, обнаружил, что остался один. Люди, захватив с собой снаряжение, сбежали, оставив ему небольшой сверток с провизией. Его бросили в самых дебрях Африки!

Первым порывом Стимбола было схватить карабин и догнать негров, однако, поразмыслив, он передумал, ибо не хотел рисковать напрасно. Оставался один выход: найти Блейка и примкнуть к его отряду. Стимбол не сомневался в том, что уж Блейк-то не бросит его на произвол судьбы. От Блейка его разделяло два дневных перехода, и налегке он сможет нагнать своего бывшего спутника за неделю.

Приняв такое решение, Стимбол воодушевился. Плотно, с аппетитом позавтракал, сложил провизию в холщовый мешок, наполнил патронташ и карманы патронами и энергичным шагом двинулся назад по тропе.

Дорогу он знал хорошо, ибо проходил по ней в третий раз, поэтому не сомневался в том, что без труда доберется до места, где они с Блейком разделились. Стимбол был преисполнен решимости идти без остановок до наступления темноты, но, выйдя на симпатичную полянку, решил несколько минут передохнуть. Привалившись спиной к дереву, он не заметил, как в нескольких метрах качнулся кустарник и всколыхнулась трава, а если бы и заметил, то наверняка не придал бы этому никакого значения.

Потушив сигарету, Стимбол встал, подхватил холщовый мешок и пошел дальше, но не успел пройти и пары метров, как за спиной из куста раздалось грозное рычание. Стимбол застыл на месте. Куст раздвинулся, и оттуда появилась голова большого льва с черной гривой.

Стимбол в ужасе завопил, выронил мешок, бросил карабин и полез вверх на дерево. Изогнутые когти Нумы царапнули по сапогу. Стимбол пулей взлетел наверх и, обессилев, привалился к стволу, хватая ртом воздух. Свирепо рыча, Нума наткнулся на мешок с едой и, возбужденный человеческим запахом, принялся раздирать когтями ткань, пока не добрался до содержимого.

Стимбол, сжавшись в комочек, наблюдал за действиями льва в злобном бессилии.

Вскоре Нуме надоело истязать мешок, и зверь двинулся к кустам, но тут внимание льва привлекла гремящая палка тармангани. Хищник обнюхал брошенное ружье, потрогал лапой, взял наконец в зубы и размашисто зашагал в свое логово. Весь день и всю ночь Стимбол провел в кошмаре, которому, казалось, не будет конца. Лев вскоре вернулся и до самого вечера продержал его на дереве. А когда стемнело, ничто не могло заставить американца спуститься в наводящий ужас мрак джунглей. Рассвет застал его дрожащим, словно в лихорадке.

Удостоверившись в том, что лев ушел, Стимбол осторожно слез на землю и в панике помчался дальше, ничего не соображая от пережитого потрясения. Ноги едва держали его, при малейшем шорохе он шарахался как очумелый. Мало кто узнал бы в испуганном старике Уилбера Стимбола, биржевого маклера из нью-йоркской фирмы «Стимбол и K°».

VI. КРЕСТ

Буря, застигшая отряд Стимбола, спутала планы Джеймса Блейка, круто изменив весь ход его жизни.

Взяв с собой только одного негра, который нес фотоаппарат и запасной карабин, Блейк откололся от отряда и отправился на поиски львов, чьи следы встречались на каждом шагу.

Предполагалось, что Блейк воссоединится с отрядом на привале в полдень. Были согласованы направление и скорость движения сафари. Сопровождавший его слуга был человеком умным и опытным, ему и было поручено доставить Блейка в лагерь в целости и сохранности. Всецело полагаясь на проводника, Блейк полностью отдался увлекательнейшему занятию — поиску объектов для фотографирования, не думая ни о времени, ни о маршруте.

Вскоре им повстречалось семейство из семи львов, в их числе великолепный взрослый самец, львица и пять львят разного возраста.

На виду у Блейка и его спутника львы неторопливо вошли в густой лес. Люди двинулись следом, рассчитывая улучить момент с более благоприятным освещением, чтобы получился именно такой моментальный снимок, о котором мечтал белый.

В течение двух часов они упорно шли по следам, но благоприятного случая так и не представилось. Потом небо в считанные секунды затянуло черными тучами, и через несколько минут разразилась гроза, пронесшаяся, словно яростный экваториальный ураган. Мгновение спустя, в промежутке между оглушительным раскатом грома и ослепительной вспышкой, Джеймса Хантера Блейка постигло несчастье.

Он не знал, как долго продлилось шоковое состояние, вызванное ударом молнии буквально рядом с его ногами. Когда он снова открыл глаза, оказалось, что гроза миновала, а сквозь листву просвечивает яркое солнце. Оглушенный, не способный оценить величину катастрофы, ни понять ее причины, Блейк с трудом приподнялся на локте, озираясь по сторонам. Представшее его взору зрелище быстро привело его в чувство. Метрах в двадцати находилось львиное семейство, взирающее на него с торжествующим видом.

Подобно людям, львы отличаются друг от друга как внешне, так и по нраву и темпераменту.

Хищники, наблюдавшие за живым предметом, не имели опыта общения с человеческим родом, на своем веку видели всего несколько человек и на людей не охотились, ибо всегда были сыты. Поэтому Блейк не сильно взволновал их легко возбудимую нервную систему. На его счастье, они проявляли лишь любопытство.

Но ничего этого Блейк не знал, а знал только, что поблизости находятся семеро львов, находятся, увы, не в клетке, и что даже если бы он захотел сделать снимок, а снимок получился бы на славу, то у него под рукой не было фотоаппарата, как впрочем и карабина.

Стараясь не встревожить зверей, Блейк украдкой осмотрелся в поисках оружия и приуныл — ни карабина, ни своего носильщика с запасным оружием он нигде не увидел. Куда подевался негр? Не иначе, сбежал, испугавшись львов.

Метрах в пяти-шести Блейк увидел спасительное дерево. Интересно, нападут ли львы сразу, как только он встанет на ноги?

Американец постарался припомнить все, что когда-либо слышал о львах, но так толком и не вспомнил. И тут его осенило — ведь все хищные звери ведут себя одинаково: если побежишь, то они погонятся за тобой.

Блейку, чтобы добраться до дерева, нужно было идти прямо в сторону львов.

Блейк не знал, как поступить, но тут один из львят двинулся к нему, за ним остальные, и это развеяло все сомнения, поскольку чем ближе подходили звери, тем меньше у него оставалось шансов укрыться на дереве.

Едва не теряя сознание от страха, он, тем не менее, заставил себя пойти медленной независимой походкой навстречу хищникам, которые, не будучи психологами, так и не разгадали его душевного состояния. Труднее всего оказалось справиться с ногами — они порывались бежать вместе с сердцем, которое так и рвалось из груди. Лишь неимоверным усилием воли Блейку удалось обуздать свой порыв.

То были мгновения колоссального душевного напряжения для американца, которому предстояло сделать полдюжины шагов навстречу семерке львов, не сводящих с него глаз.

По мере того, как расстояние между ними сокращалось, звери стали проявлять признаки беспокойства. Взрослый самец зарычал, а молодой, тот, что шел впереди, захлестал себя хвостом по бокам, пригнул голову к земле и оскалил клыки.

Блейк уже почти достиг дерева, как вдруг произошло нечто такое, что сбило американца с толку. В последнюю секунду львица непонятно отчего заскулила, отскочила в сторону и повернула назад. Семейство последовало за ней.

Блейк в изнеможении привалился к стволу дерева и обмахнулся снятым шлемом.

— Уфф! — вырвалось у него. — Надеюсь, что следующего льва увижу в зоопарке Центрального парка.

Переведя дух, Блейк стал снова звать негра и, не получив ответа, решил возобновить поиски пропавшего. Тот не мог уйти далеко.

Чуть поодаль на тропе американец обнаружил обуглившиеся останки человека и почерневший ствол едва не расплавившегося карабина. Фотоаппарат бесследно исчез.

Судя по всем признакам, молния ударила прямо в чернокожего, мгновенно поразив его насмерть, взорвав патроны и уничтожив фотоаппарат и ружье.

Глубоко переживая потерю, Блейк, не имевший представления о местонахождении отряда, пошел наугад, надеясь, что идет верным маршрутом. Но он ошибался — отряд находился на северо-востоке, тогда как Блейк двинулся на север.

В течение двух дней продирался молодой американец сквозь густые заросли, перебираясь на ночь на деревья, где забывался тревожным сном. Первая ночь прошла без происшествий, а во вторую Блейк проснулся от того, что ветка, на которой он пристроился, стала вдруг крениться, словно под тяжестью чьего-то грузного тела. Приподняв голову, он увидел в темноте два горящих глаза. К нему подкрадывался леопард. Блейк выхватил пистолет и выстрелил в упор. Со страшным рычанием огромная кошка подскочила и свалилась на землю. Блейк так и не понял, попал ли он в цель или нет.

Однако хищник не возвращался, а наутро его и след простыл.

Блуждая по джунглям, Блейк не испытывал недостатка ни в еде, ни в воде. На третий день скитаний американец, выбравшись из леса, оказался у подножия высокой горной цепи. Спасение теперь было лишь вопросом времени. Блейк ликовал, ему хотелось петь и кричать, но он решил поберечь силы для восхождения. Не найдя человеческого жилья в лесу, а его не могло не быть в столь плодородной местности, Блейк рассчитывал повстречать туземцев на возвышенности.

Взобравшись наверх, он вскоре вышел к ущелью, на дне которого протекал ручей. Жилье следовало искать близ воды. Оставалось лишь проследовать по течению ручья. Как просто! Блейк спустился в каньон и к своей великой радости обнаружил проторенную тропу, шедшую вдоль ручья. Вдохновившись скорой встречей с местными жителями, которые помогут ему отыскать отряд, Блейк двинулся по дорожке к выходу из ущелья.

Пройдя примерно три мили и не обнаружив признаков жилья, Блейк за поворотом едва не налетел на огромный крест, стоявший посреди тропы.

Вытесанный из белого известняка, крест возвышался над землей метров на двадцать. От непогоды камень потрескался и казался очень старым, о чем свидетельствовали также остатки почти стершейся надписи на его массивном основании.

Блейк принялся изучать вырезанные буквы, но так и не сумел расшифровать текст. Буквы как будто напоминали древне-английские, но американец тут же отбросил это предположение как абсурдное.

Он знал, что находится на юге Абиссинии, как и то, что абиссинцы — христиане. Объяснив таким образом наличие креста, Блейк тем не менее не мог отделаться от смутного ощущения угрозы, исходившей от камня.

Что за чертовщина? Безмолвный древний камень как будто призывал его остановиться, предупреждая об опасности, и в то же время казался грозным и враждебным.

Блейк со смехом стряхнул с себя это ощущение и пошел дальше. Огибая белый монолит, американец, однако, перекрестился, хотя не являлся верующим.

У следующего поворота тропа сильно сужалась из-за двух валунов, упавших, вероятно, с вершины отвесной скалы. Блейк протиснулся между огромными камнями, как вдруг впереди него вырос человек, а сзади — другой. Это были негры могучего телосложения с тонкими чертами лица, внешний вид которых немало удивил американца. Они были одеты в кожаные камзолы с богатым орнаментом, на фоне которого выделялись кресты; нарядные штаны и легкие сандалии с полосками замши, охватывающие крест-накрест голень до самого колена. Блейк отметил про себя необычные головные уборы из шкуры леопарда, плотно прилегающие к голове, наподобие шлема, и прикрывающие уши, а также обратил внимание на большие двуручные мечи и копья с остро заточенными наконечниками. Как раз наконечники и привлекли его внимание в первую очередь, ибо один уперся ему в живот, а другой — в спину.

— Кто такой? Как зовут? — спросил негр, преградивший Блейку дорогу.

От неожиданности Блейк опешил. Если бы к нему обратились по-гречески, он поразился бы гораздо меньше, чем тому, что услышал из уст коренного жителя центральной Африки. Американец остолбенел.

— Этот тип, похоже, сарацин, — сказал негр за спиной Блейка, — и не понимает ни слова. Может, он лазутчик?

— Нет, Питер Уиггс, как верно то, что мое имя Пол Бодкин. Ты ошибаешься. У меня глаз наметанный.

— Кто бы он ни был, его следует отвести к капитану, чтобы тот его допросил, Пол.

— Почему бы нам самим не допросить его для начала, если, конечно, он захочет ответить?

— Придержи-ка язык и отведи его к капитану, — скомандовал Питер. — Я останусь охранять дорогу до твоего возвращения.

Пол сделал знак Блейку идти впереди и пристроился сзади, держа наготове остроконечное копье. Вскоре Блейк очутился перед входом в туннель, вырытый в скале. У входа лежали смоляные факелы.

Подобрав факел, Пол Бодкин вынул из железной коробки трут, высек искру с помощью огнива и, зажегши факел, ткнул Блейка копьем в спину. Американец шагнул в темноту.

VII. ЗМЕИНОЕ КОВАРСТВО

Уилбер Стимбол проплутал в джунглях четверо суток. Потрясенный свалившимися на него бедами он кружил по лесу, где за каждым деревом ему мерещились чудовищные кошмары. От страха он потерял способность соображать. Одежда его превратилась в лохмотья, еле прикрывавшие исхудалое тело. Некогда седые волосы, а также борода сделались совершенно белыми и походили на паклю.

Набредя на широкую, хорошо утрамбованную тропу, по которой в течение недели следовали люди, лошади, овцы и козы Ибн Яда, американец вдруг почему-то решил, что напал на след отряда Блейка. Дорога привела его в лагерь шейха Ибн Яда, следовавшего своим маршрутом.

Первым изможденного странника увидел Фекхуан, раб галла, который тотчас же привел его в шатер шейха, где Ибн Яд предавался кофепитию в обществе своего брата Толлога и других бедуинов.

— О, аллах! Кого это ты привел? — удивился шейх.

— Возможно, это святой, — предположил негр. — Он нищ, оборван, безоружен. Должно быть, это очень святой человек.

— Ты кто? — спросил Ибн Яд.

— Я заблудился и умираю от голода. Дайте поесть, — взмолился Стимбол.

Но американца никто не понял.

— Еще один неверный, — фыркнул Фахд. — Он что, немец?

— Скорее англичанин, — сказал Толлог.

— А может, француз? — произнес Ибн Яд. — Поговори с ним, Фахд. Ведь ты выучился этому жуткому языку у алжирских солдат.

— Кто ты, незнакомец? — заговорил Фахд по-французски.

— Я американец, — с облегчением ответил Стимбол, обрадовавшись возможности общаться с арабами. — Я сбился с пути и умираю от голода.

Фахд перевел.

Ибн Яд распорядился принести еду, и, пока пришелец ел, разговор с помощью перевода Фахда продолжился. Стимбол рассказал, что был брошен своими людьми, и посулил хорошую плату, если его выведут к побережью. Присутствие немощного старика никак не вписывалось в планы шейха, который решил избавиться от него, чего не стал скрывать от собравшихся.

Однако Фахд, вознамерившийся извлечь наживу из богатства хвастливого старика, стал настаивать на том, чтобы Стимбола оставили в лагере хотя бы на некоторое время, а также выразил готовность поселить американца в своей палатке и нести за него ответственность.

— Ибн Яд задумал убить тебя, неверный, — сказал Фахд Стимболу, когда они оказались наедине. — Но Фахд не даст тебя в обиду. Отныне твоя судьба в руках Фахда. Но за это мне причитается вознаграждение. Сколько ты заплатишь за свое спасение?

— Ты станешь богачом, — ответил Стимбол.

В последующие дни американец не упускал возможности прихвастнуть перед Фахдом своим огромным состоянием. Предаваясь мечтам о будущей роскоши и власти, алчный бедуин стал опасаться, как бы кто не помешал его счастью, а потому неустанно напоминал Стимболу, что Ибн Яд по-прежнему жаждет его крови.

Снявшись с лагеря, арабы продолжили путь к легендарному городу Леопардо ди Ниммр. В дороге Зейд попросил у шейха руки его дочери, однако Толлог стал убеждать Ибн Яда, что Атейю следует выдать за Фахда. Толлог всегда расхваливал Фахда, когда тот оказывался поблизости, чтобы бедуин чувствовал себя его должником.

И хотя Зейду было отказано, Фахд никак не мог успокоиться. Снедаемый ревностью, он днем и ночью вынашивал планы, как избавиться от соперника. Наконец такой случай представился.

В ходе непрекращающейся слежки Фахд установил, что Зейд перестал посещать вечерние совещания, а Атейя, как только стемнеет, тайком отлучалась из дома. Фахд последовал за девушкой, и его подозрения подтвердились: Зейд и Атейя продолжали встречаться!

В следующий вечер Фахд не пошел на совещание, а спрятался возле палатки Зейда и, когда тот ушел на свидание, пробрался в палатку, взял аркебузу, и, подкравшись к месту, где в ожидании предмета своей любви томился Зейд, схоронился в нескольких шагах.

Атейя задерживалась.

Подняв оружие, Фахд тщательно прицелился, но метил он отнюдь не в соперника. По своей хитрости Фахд не уступал лисице. Убей он Зейда, Атейя сразу бы догадалась, кто застрелил ее возлюбленного, и Фахд потерял бы ее навсегда.

Неподалеку, за откинутым пологом шатра расположился Ибн Яд с друзьями. Неужели Фахд целился в шейха? Тоже нет. Тогда в кого же? Ни в кого! Время прикончить шейха еще не пришло. Сперва нужно было отыскать сокровище, тайну которого, по мнению Фахда, знал один лишь Ибн Яд.

В действительности же Фахд навел мушку на один из опорных столбов шатра шейха. Целился он долго, аккуратно, затем нажал на спуск. Столб переломился и рухнул, едва не задев Ибн Яда по голове. В тот же миг Фахд отбросил оружие и прыгнул на оторопевшего Зейда, призывая на помощь.

На его крики сбежались взбудораженные бедуины, а вскоре прибыл и сам шейх.

— Что все это значит? — спросил Ибн Яд, с недоумением глядя на Фахда, вцепившегося в Зейда.

— О, аллах, если бы не я, он убил бы тебя, Ибн Яд! Но я вовремя помешал ему.

— Он лжет! — выкрикнул Зейд. — Выстрел был сделан сзади меня. Если кто и стрелял, то сам Фахд.

Атейя с округлившимися от испуга глазами подбежала к своему избраннику.

— Как верно то, что аллах велик и Магомет пророк его, так верно и то, что я ни в чем не виноват, — поклялся Зейд.

— А я и не утверждаю, что это ты, — проговорил Ибн Яд.

Фахд про аркебузу помалкивал, рассчитывая на то, что ее обнаружит кто-нибудь другой, и тогда Зейду придется худо. И он не ошибся. Оружие нашел Толлог, передавший находку шейху.

— Поглядим на свету, — проговорил Ибн Яд. — Ага! Вот ты и влип, Зейд! Врать надо умеючи. Достаточно одного взгляда, чтобы убедиться в том, что аркебуза принадлежит тебе.

Атейя приблизилась к Зейду, прерывисто дыша.

— Это не я! — вскричал Зейд. — Это провокация!

— Увести его! — приказал Ибн Яд. — Да свяжите покрепче!

Атейя бросилась к отцу и рухнула перед ним на колени.

— Не убивай его! — взмолилась девушка. — Он не мог стрелять! Это не он!

— Прекрати истерику! — сурово сказал шейх. — Иди к себе и чтобы из дома ни шагу!

Прикрыв лицо грязным платком, Фахд злорадно усмехался.

Шло время. Брошенный в палатку Зейд тщетно пытался освободиться от пут.

Дочь шейха с мокрыми от слез глазами дожидалась, когда Ибн Яд с женой заснут. Услышав их мерное дыхание, девушка встала, взяла приготовленный украдкой узел, приподняла край шатра и выскользнула наружу. Ощупью она отыскала оружие Зейда, оставшееся лежать возле шатра, и пробралась в палатку к любимому.

— Кто там? — спросил Зейд.

— Тише, — сказала девушка. — Это я, твоя Атейя.

— Любовь моя! — обрадовался Зейд.

— Я принесла тебе еду и оружие, — сказала девушка, развязывая на нем веревки. — Все, теперь ты свободен. Остальное не в моей власти. Но днем и ночью твоя Атейя будет просить аллаха беречь тебя. Беги, любимый!

Зейд прижал девушку к груди, поцеловал и исчез в ночи.

VIII. СЭР РИЧАРД

Блейк, подталкиваемый сзади Полом Бодкиным, оказался в длинном туннеле, который шел в гору. Далеко впереди маячил кружок света. Туда, в сторону выхода и направились оба человека, поднимаясь по лестничным ступеням. Выйдя наружу, Блейк зажмурился от яркого солнца. Он находился на широком ровном уступе на высоте нескольких сот метров от основания горы. Взору американца открылась прекрасная широкая долина с лесными насаждениями.

Прямо перед Блейком был обрыв, справа тоже. Блейк посмотрел налево и обомлел.

Уступ упирался в массивную стену, по обеим сторонам которой возвышались круглые башни с высокими узкими бойницами. В центре стены была огромная дверь.

— Эй, стража! — крикнул Пол Бодкин. — Открывай! Я привел пленного!

Дверь открылась. Зайдя внутрь, американец увидел слева караулку, лепившуюся к скале, возле которой находился отряд солдат, человек двадцать, одетых в ту же одежду, что и Пол Бодкин, с красным крестом на груди. Большинство из стражников было вооружено двуручными мечами, которые они держали за рукоятки, уперев в землю. Стоявшие на привязи лошади имели красочную, яркую сбрую, вызвавшую в уме Блейка картины из средневековья с его рыцарскими турнирами.

Своеобразное одеяние негров, конская сбруя, сплошная стена с бойницами и дозор на дороге казались настолько нереальными, что Блейк даже не удивился, когда дверь караулки открылась, и оттуда вышел красивый белый юноша, одетый в кольчугу, поверх которой легла пурпурная туника. Голову юноши покрывал глухой шлем с кованым подшлемником. Он был вооружен тяжелым мечом и кинжалом. Прислоненные к стене длинное копье и щит с красным крестом, возле которых остановился вышедший, также, видимо, принадлежали ему.

— Невероятно! — воскликнул юноша, глядя на Блейка. — Кого ты привел, дозорный?

— Пленника, с твоего позволения, благородный господин, — учтиво ответил Пол Бодкин.

— Сарацина, разумеется? — спросил юноша.

— Осмелюсь не согласиться, сэр Ричард, — возразил Пол. — Я своими глазами видел, как он крестился перед Крестом.

— Подведи его ближе!

Бодкин ткнул Блейка копьем в спину, на что американец не обратил никакого внимания, ибо в тот же миг его осенила внезапная догадка, которая все проясняла. И они решили, что смогут его провести?

Впрочем, это им почти удалось.

Блейк быстро направился к юноше и остановился перед ним, иронически улыбаясь. Воин окинул его надменным взглядом.

— Ты откуда? — спросил юноша. — Что привело тебя в Долину Могил?

Улыбка сползла с лица американца. Это уже слишком!

— Кончай придуриваться, парень, — сказал Блейк, чеканя каждое слово. — Где режиссер?

— Режиссер? Не понимаю.

— Естественно, не понимаешь, — язвительно произнес Блейк. — Только не говори, что не срубишь сейчас на мне семь с половиной тысяч долларов.

— Ради всего святого! Твои слова непонятны, но я возмущен твоим тоном. Это слишком оскорбительно для ушей Ричарда Монморенси!

— Опять ты за свое! — рассердился Блейк. — Если режиссер отлучился, позови помощника или оператора. А то пошли за сценаристом. Может, хоть у него найдется здравый смысл, раз у тебя его нет.

— Опять? Да кто, по-твоему, я такой, если не Ричард Монморенси, благородный рыцарь Ниммра?

Блейк обреченно покачал головой, затем повернулся к воинам, которые собрались вокруг, слушая разговор. Он надеялся увидеть понимающие улыбки, свидетельствующие о розыгрыше, но лица людей оставались непроницаемо-серьезными.

— Послушай, — обратился он к Полу Бодкину. — Может, кто-нибудь все-таки знает, где режиссер?

— Режиссер? — недоуменно повторил Бодкин и покачал головой. — Ни в Ниммре ни даже во всей Долине Могил нет никого с таким именем.

— Очень жаль, — сказал Блейк. — Если нет режиссера, может, есть хотя бы сторож? Могу я его видеть?

— А, страж! — воскликнул Бодкин с прояснившимся выражением лица. — Сэр Ричард страж и есть.

— О, Боже! — простонал Блейк, поворачиваясь к юноше. — Прошу прощения, ты, вероятно, один из здешних пациентов?

— Каких еще пациентов? Ты и в самом деле изъясняешься странно, хоть и по-английски, — с достоинством ответил юноша. — Но дозорный говорит правду, как раз сегодня я — страж ворот.

Блейку стало казаться, что он сошел с ума, или же, по крайней мере, потерял способность мыслить логически. Ни белый юноша, ни негры не казались умалишенными. Американец пытливо взглянул на стража ворот.

— Прошу прощения, — сказал Блейк, улыбаясь своей обезоруживающей улыбкой. — Я вел себя некорректно. Это все из-за нервного напряжения, а также оттого, что я долго скитался по джунглям и почти ничего не ел. Мне показалось, что вы надо мной смеетесь, и не нашел ничего лучшего, как подыграть вам. Скажите, куда я попал? Как называется эта местность?

— Это город Ниммр, — ответил юноша.

— У вас сегодня национальный праздник или еще какое событие? — поинтересовался Блейк.

— Не понимаю, — произнес юноша.

— Ну хорошо, может, вы из массовки? Ставите историческую пьесу?

— Что за тарабарщина! Пьеса?

— Ну да. Все эти костюмы…

— Что особенного в нашей одежде? Она, правда, немного поношена, но гораздо лучше твоей. Во всяком случае, она удобна на каждый день для верховой езды.

— Ты хочешь сказать, что носишь ее в будни? — недоверчиво воскликнул Блейк.

— Почему бы нет? Однако довольно. Продолжим разговор в другом месте. Отведите его внутрь. А ты, Бодкин, отправляйся назад!

Юноша повернулся и вошел в помещение. Двое воинов бесцеремонно схватили Блейка и толкнули следом.

Блейк очутился в комнате с высоким потолком, на котором виднелись массивные балки, грубо отесанные вручную и потемневшие от времени. На каменном полу стоял стол, за который уселся юноша. Стражники подвели к нему Блейка и остались стоять рядом.

— Имя? — спросил юноша.

— Блейк.

— Блейк и все?

— Джеймс Хантер Блейк.

— Твой титул?

— У меня нет титула.

— А! Выходит, ты не дворянин?

— Выходит.

— Из какой ты страны?

— Из Америки.

— Америка? Нет такой страны.

— Почему?

— Потому что я ни разу о ней не слышал. Что ты делал в Долине Могил? Разве ты не знал, что туда нельзя?

— Говорю же, что заблудился и понятия не имел, где нахожусь. Мне нужно вернуться к отряду, а потом на побережье.

— Исключено. Мы окружены сарацинами. Вот уже семьсот тридцать пять лет они держат нас в осаде. Как тебе вообще удалось проскочить через вражеский лагерь? Как прошел в расположение их войск? — Нет там никаких войск.

— Ты лжешь Ричарду Монморенси. Если ты благородной крови, то обязан сообщить о том, что видел. Но я считаю, что ты презренный лазутчик, засланный султаном сарацинов. Лучше сознавайся по-хорошему, а не то тебя доставят к королю и вырвут признание не самым приятным способом. Ну так как?

— Мне не в чем сознаваться. Веди меня к королю, мне все равно. Может, он меня, по крайней мере, накормит.

— Тебя накормят здесь, чтобы ты потом не говорил, будто Ричард Монморенси не приветил голодного. Эй, Майкл! Где этот бездельник? Майкл!

Появился заспанный подросток, протирающий глаза грязным кулаком. На нем была короткая курточка, зеленые вязаные чулки, на берете красовалось перо.

— Ну и соня! — воскликнул сэр Ричард. — Ты, лоботряс! Принеси-ка хлеба и мяса для бедного путника да поживей!

Мальчишка вытаращил глаза на Блейка.

— Хозяин, это сарацин? — спросил слуга.

— Какая разница? — обрушился на него сэр Ричард. — Ты-то небось не подал бы и господу нашему Иисусу Христу в толпе, если бы там оказался кто из неверующих. Пошевеливайся, невежа! Чужестранец очень голоден.

Затем он продолжал, обращаясь к Блейку:

— Держишься ты неплохо. Странно, что в твоих жилах не течет благородная кровь, ибо твои манеры не выдают в тебе человека низкого происхождения.

— Никогда не думал об этом, — сказал Блейк с широкой улыбкой на лице.

— Может, твой отец был хотя бы рыцарем? Блейк лихорадочно соображал. Будучи пока не в состоянии вразумительно объяснить необычное одеяние и архаичный язык собеседника, американец, тем не менее, был уверен в том, что человек этот говорит всерьез, и, если он не сумасшедший, следовало ухватиться за спасительную соломинку.

— Ну конечно, — подхватил Блейк. — Мой отец — масон тридцать второй степени, кавалер ордена Тамплиеров.

— Точно? Я так и знал! — воскликнул сэр Ричард.

— И я тоже знал, — сказал Блейк, видя, что его ответ произвел благоприятное впечатление на собеседника.

— Я не сомневался в этом! Я сразу догадался! — вскричал сэр Ричард. — Твой облик и манеры свидетельствуют о благородном происхождении. Зачем же ты пытался обмануть меня? Значит, ты один из бедных рыцарей ордена Христа и храма Соломона, которые охраняют путь пилигримов в Святую Землю! Так вот почему на тебе бедное платье.

Блейк растерялся. Рыцари ордена Тамплиеров ассоциировались у него с белыми колышущимися перьями, роскошными одеждами и сверкающими мечами. Он не знал, что поначалу Тамплиеры рядились в старые одежды, полученные в качестве милостыни с чужого плеча.

Вернулся слуга, который принес большое блюдо с холодной бараниной, хлеб и кувшин вина, затем достал из буфета два кубка и наполнил вином.

— Ваше здоровье, сэр Джеймс! — провозгласил юноша, вставая и поднимая кубок. — Выпьем за Ниммр и Долину Могил!

— Чин-чин! — ответил Блейк.

— Странная манера произносить тост, — заметил сэр Ричард. — Мне кажется, что английские обычаи претерпели большие изменения со времен Ричарда Львиное Сердце, когда мой благородный предок отправился в великий крестовый поход вместе с королем. Чин-чин! Надо же! Нужно запомнить это выражение. Я уже вижу, как со мной чокается какой-нибудь храбрый рыцарь, а я ему: чин-чин! Ну и удивится же он. Да ты ешь, сэр Джеймс. Ты наверняка голоден.

— Да, не мешало бы смазать шестеренки, — проговорил Блейк, приступая к еде.

Сэр Ричард вскинул брови и от души рассмеялся.

— Ты забавляешь меня почище менестрелей, — сказал сэр Ричард. — Как это ты выразился — «не мешало бы смазать шестеренки»? Умора! О, ты будешь небесным даром в королевском замке. Шестеренки!

Когда Блейк утолил голод, сэр Ричард велел слуге запрягать лошадей.

— Мы поедем в замок, сэр Джеймс, — пояснил он. — Отныне ты не пленник, а мой гость и друг. Прости, что не встретил тебя подобающим образом.

Во дворе Майкл подвел к ним горячих скакунов. Оседлав лошадей, сэр Ричард с Блейком пустились галопом по извилистой горной дороге.

Сэр Ричард держал в руке копье с великолепным вымпелом, развевающимся на ветру. Его кольчуга блестела на солнце. Блейку показалось, что он глядит на живописную иллюстрацию к историческому роману.

За поворотом Блейк увидел еще одну стену с бойницами, к которой и вела дорога, а за стеной — бастионы старинного замка.

По команде сэра Ричарда часовые открыли ворота, и всадники въехали на вал. Впереди тянулась внутренняя стена, у основания которой пролегал оборонительный ров с подъемным мостом, сообщающимся с воротами. По сигналу сэра Ричарда ворота распахнулись, и всадники оказались в большом саду, где прогуливалась компания праздных рыцарей и дам. Блейку показалось, что он попал во двор короля Артура.

— О, Ричард! — шумно приветствовали собравшиеся. — Кого ты к нам привел? Сарацина?

— Нет, не сарацина, — ответил Ричард, спешиваясь, — а честного, благородного рыцаря, который хотел бы дать обет верности королю. Кстати, где он?

— Вон там.

— Пойдем, сэр Джеймс, — позвал Ричард.

Он повел Блейка через сад. Дамы и рыцари потянулись следом, наперебой задавая вопросы и обсуждая Блейка с такой откровенностью, что американец невольно покраснел. Дамы открыто восхищались его внешностью и статью, что явно задело за живое мужчин, которые принялись критически комментировать рваную, грязную одежду пришельца и ее нелепый фасон. По правде говоря, серая рубашка Блейка, его саржевые брюки и сбитые кожаные сапоги и в самом деле разительно контрастировали с роскошной одеждой мужчин, сшитой из парчовой ткани, и их живописными беретами.

Наряды дам также слепили своим великолепием — изумительные накидки из блестящей ткани, головные уборы, расшитые искуснейшей вышивкой, богато отделанные лифы платьев.

В конце сада стояла группа людей, обступившая высокого человека импозантной внешности. К нему-то и направился сэр Ричард. Люди расступились, и, оказавшись перед высоким мужчиной, сэр Ричард преклонил колени.

— Ваше высочество, я привел сэра Джеймса, доблестного рыцаря ордена Тамплиеров. Милостью божьей он сумел прорваться сквозь вражескую цепь.

Король смерил Блейка пристальным взглядом, в котором сквозило недоверие.

— Ты утверждаешь, что пришел от ордена Тамплиеров царя Соломона из самого Иерусалима?

— Сэр Ричард не совсем верно меня понял, — ответил Блейк.

— Значит, ты не рыцарь ордена Тамплиеров?

— Рыцарь, но не из Иерусалима.

— Наверное, он из числа тех храбрых рыцарей, которые ночами охраняют дорогу пилигримов, следующих в Святую Землю, — проговорила девушка, стоявшая позади короля.

Блейк отыскал ее взглядом, и, когда их глаза встретились, девушка потупилась, однако американец успел разглядеть дивную красоту прелестного нежного личика и бесподобных глаз.

— Скорее всего, это лазутчик сарацинов, засланный к нам султаном, — резко сказал смуглый мужчина, стоявший рядом с красавицей.

Девушка подняла глаза на короля.

— Он не похож на сарацина, отец, — возразила она.

— Откуда тебе знать, как выглядит сарацин? — спросил король. — Разве ты их видела? Все рассмеялись, а девушка насупилась.

— Раз уж на то пошло, то я видела их ровно столько, сколько видел их сэр Малуд или вы, милорд, — запальчиво сказала она. — Вспомните, как сэр Малуд описывал сарацина?

Смуглый мужчина побагровел от ярости.

— Во всяком случае, английского рыцаря я могу распознать с первого взгляда, милорд, — упорствовал он. — И если этот человек английский рыцарь, тогда сэр Малуд — сарацин!

— Довольно! — прервал его король. Затем он обратился к Блейку:

— Если ты не из Иерусалима, то откуда?

— Из Нью-Йорка, — ответил американец.

— Вот-вот! — прошептал сэр Малуд девушке. — Что я говорил! Из цитадели неприятеля.

— Нью-Йорк, — повторил король. — Это в Святой Земле?

— Некогда он назывался «Новый Иерусалим», — объяснил Блейк.

— И ты пришел в Ниммр, проникнув через вражеское оцепление? Скажи мне, благородный рыцарь, много ли у них вооруженных людей? Как расставлены их силы? Далеко они от Долины Могил? Когда, по-твоему, ждать их нападения? Ну, говори же. Ты окажешь нам большую услугу.

— Я провел в лесу много дней, но не видел ни единой души, — ответил Блейк. — Никто вас не окружает.

— Что? — воскликнул король, не веря собственным ушам.

— Я же говорил! — вмешался Малуд. — Он вражеский шпион. Хочет внушить нам, что мы в безопасности с тем, чтобы войска султана смогли застать нас врасплох и занять Ниммр и долину.

— Не бывать этому! Мне кажется, ты прав, сэр Малуд, — произнес король. — Ни единой души! Так я и поверил. Тогда почему рыцари Ниммра на протяжении вот уже семи с половиной веков находятся здесь, если вокруг нет орд неверных, взявших в осаду нашу цитадель?

— Я не энциклопедия, — сказал Блейк.

— А? Что? — недоуменно спросил король.

— У него своеобразная манера выражаться, милорд, — пояснил Ричард. — Мне впервые довелось задержать человека из Англии. Но я готов отвечать за него, если ты возьмешь его к себе на службу.

— Ты хочешь служить мне? — спросил король. Блейк покосился на сэра Малуда и внутренне поежился. Затем посмотрел на девушку и встретился с ней взглядом.

«Была не была!» — решил про себя американец.

IX. ВОЗВРАЩЕНИЕ УЛАЛЫ

Лев Нума был голоден. Целых три дня и три ночи он провел на охоте, но добыча как назло убегала от него, поэтому хищник сделался нервным и раздражительным. Вдруг он пригнулся к земле. Поднятые уши, дрожащие ноздри, медленно шевелящийся кончик хвоста — все указывало на то, что Нума учуял чье-то присутствие.

Все три дня пути Зейд непрестанно думал об Атейе и благодарил судьбу, до сих пор благоволившую к нему. Его лошадь неторопливо шагала по лесной тропе, и Зейд не погонял животное, ибо дорога предстояла долгая.

А между тем в нескольких шагах от него в засаде притаился лев.

Однако приближение человека почуял не один Нума, а и другое существо, схоронившееся в укрытии, но об этом Нума не знал.

Лошадь неспешно двигалась по тропе и прошла бы в метре от Нумы, но лев не стал дожидаться и бросился навстречу со страшным рычанием. Лошадь в ужасе вздыбилась, скинув Зейда, и понеслась прочь, оставив хозяина на звериной тропе. Человек увидел перед собой рычащую звериную морду с оскаленными клыками, а в следующий миг с не меньшим ужасом — обнаженного гиганта, спрыгнувшего с дерева на спину кошки. Бронзовая рука обхватила шею хищника и рывком швырнула на землю. Разъяренный Нума стал кататься по траве, тщетно пытаясь вырваться из тисков гиганта. Взмахнув свободной рукой, человек вонзил в тело хищника нож, потом еще и еще. Раненый лев взревел от боли. В ответ раздалось свирепое рычание, от которого у Зейда в жилах застыла кровь, ибо бедуин понял, что оно исходит из горла человека-зверя.

Наконец Нума затих. Гигант поднялся с видом победителя, поставил ногу на труп поверженного льва и, воздев лицо к небу, издал жуткий победный клич обезьяны-самца.

Узнав своего спасителя, Зейд снова пришел в ужас. Человек-обезьяна повернулся к нему.

— Ты из лагеря Ибн Яда, — сказал Тарзан.

— Я всего лишь простой человек, — сказал Зейд, — и следовал за шейхом, но ничего плохого не совершал. Шейх джунглей не должен гневаться на Зейда из-за того, что он ходит по твоей земле. Пощади мою бедную жизнь, умоляю тебя, и аллах благословит тебя.

— Я вовсе не намерен покарать тебя, бедуин, — ответил Тарзан. — Это Ибн Яд виноват в том зле, что он творит на моей территории, больше никто. И далеко путь держишь?

— Далеко, да будет благословен аллах! Дотуда еще много дней пути.

— Где твои спутники? — поинтересовался человек-обезьяна.

— Со мной никого нет.

— Ты один?

— Да, во имя аллаха! Тарзан нахмурился.

— Берегись, бедуин, если ты вздумал обмануть Тарзана, — сказал он жестким голосом.

— Ради аллаха! Я правду говорю! Один я.

И Зейд поведал Тарзану свою историю. Тарзан призадумался.

— Любовь Атейи велика, — заговорил он наконец, — как и ее доверие к тебе. Я тебе верю и помогу. Одному тебе идти нельзя. Я доведу тебя до ближайшей деревни, там вождь даст вооруженного проводника, и тот доставит тебя в следующую деревню. Таким образом от деревни к деревне тебя проведут до Судана.

— Аллах да будет твоим защитником! — воскликнул благодарный Зейд.

Затем Тарзан повел его в ближайшую деревню, что находилась в двух дневных переходах к югу. По дороге речь снова зашла об Ибн Яде.

— Скажи мне, что побудило Ибн Яда явиться сюда? — спросил Тарзан. — Он ведь пришел не только за слоновой костью. Или я ошибаюсь?

— О, аллах, не ошибаешься, шейх Тарзан, — признался Зейд. — Ибн Яд ищет сокровище, а не слоновую кость.

— Сокровище? Какое сокровище?

— В районе Эль-Хабата находится город сокровищ Ниммр, — пояснил Зейд. — Ибн Яду рассказал об этом сахарский мудрец. Сокровища Ниммра столь велики, что и тысяча верблюдов не сможет увезти даже и десятой их части. Оно состоит из золота, драгоценностей и… женщины.

— Женщины?

— Да, женщины такой потрясающей красоты, что она одна способна сделать Ибн Яда несметно богатым. Ты, конечно слыхал о Ниммре?

— Галла что-то говорили о нем, — сказал Тарзан. — Но мне всегда казалось, что это не более чем очередная их легенда. И Ибн Яд пустился в долгий опасный путь, положившись лишь на слово мудреца?

— Что может быть вернее слов сахарского мудреца? Тарзан из племени обезьян пожал плечами. Из разговора с Зейдом человек-обезьяна также узнал, что в лагерь Ибн Яда забрел некто белый, но из описания бедуина так и не понял, о ком идет речь — о Блейке или о Стимболе.

* * *

Между тем как Тарзан с Зейдом двигались на юг, а Ибн Яд медленно следовал на север к Эль-Хабату, Фахд сговорился не только со Стимболом, но и с Толлогом.

Раб-галла Фекхуан терпеливо выжидал своего освобождения от рабства.

— Ты родом из этих мест, верный Фекхуан, — заговорила с ним как-то Атейя. — Как ты считаешь, удастся ли Зейду добраться до Эль-Гуада?

— О, аллах, нет! — ответил негр. — Я уверен, что его давно нет в живых.

У девушки вырвалось глухое рыдание.

— Фекхуан плачет вместе с тобой, Атейя, — продолжал негр, — потому что Зейд благородный человек. Напрасно аллах не пощадил твоего возлюбленного и не покарал виновного.

— О чем ты, Фекхуан? — забеспокоилась Атейя. — Тебе известно, кто стрелял в моего отца? Скажи, кто это был.

— Как стреляли, я не видел, — ответил негр, — но видел кое-что незадолго до выстрела.

— Да? Что именно?

— Видел, как Фахд украдкой вошел в палатку Зейда и вышел с его аркебузой. Это я видел.

— Так я и знала! — вскричала девушка.

— Но Ибн Яд не поверит, если ты скажешь ему об этом.

— Знаю, но зато теперь мне известна правда. И я найду способ пролить кровь Фахда за кровь Зейда! — с горечью произнесла Атейя.

В течение многих дней шел Ибн Яд вдоль гор, за которыми, по его подсчетам, располагался легендарный город Ниммр, но, сколько бы ни искал, никак не мог обнаружить ни прохода между скалами, ни тропинки, которая привела бы в долину.

— Туземцы наверняка глядят сейчас на нас и потешаются! — вырвалось как-то у раздраженного шейха.

— Они смелые воины, — напомнил ему Толлог, — а мы проникли в глубь их владений. Если их разозлить, то они нападут на нас, и тогда нам несдобровать.

— Мы — бедуины! — высокомерно возразил Ибн Яд. — У нас карабины. Что нам их копья и примитивные стрелы? К тому же мы постараемся избежать схватки. Прежде всего попытаемся завоевать их доверие. Прикинемся друзьями, задурим им головы, и они непременно выдадут нам тайну сокровищ.

Шейх обратился к могучему негру.

— Фекхуан! Ты говорил, что отчетливо помнишь свое детство, которое провел в отцовском доме, и что не раз слышал местные предания о Ниммре. Поэтому ступай и разыщи своих людей. Подружись с ними и скажи, что великий шейх Ибн Яд идет как друг с подарками для вождя. Пусти слух, что он хочет посетить город Ниммр и щедро вознаградит того, кто вызовется провести его туда.

— Как прикажешь, — ответил Фекхуан, затрепетав при мысли о долгожданной свободе. — Когда я должен идти?

— Вечером соберешься, а пойдешь на рассвете, — распорядился шейх.

Итак, утром следующего дня раб-галла Фекхуан покинул лагерь Ибн Яда, шейха клана Эль-Гуад, и отправился на поиски деревни своих соплеменников.

Около полудня он вышел на дорогу, имевшую вид проселочной, и медленно двинулся по ней на запад, размышляя о том, как рассеять подозрения местных жителей, вызванное его внезапным появлением. Впрочем, он прекрасно знал, что шансов добраться туда у него почти не было.

Вдруг откуда ни возьмись перед ним возникли трое могучих воинов галла. Фекхуан с улыбкой развел руки, показывая, что не имеет враждебных намерений.

— Что ты делаешь в стране галла? — спросил воин.

— Ищу дом своего отца, — ответил Фекхуан.

— Дом твоего отца? Как бы не так! — сердито сказал воин. — Ты разбойник и грабитель.

— Нет, — сказал Фекхуан. — Я из галла.

— Если бы ты был галла, то говорил бы на нашем языке без ошибок.

— Это оттого, что меня похитили ребенком, и я прожил среди бедуинов, общаясь только на их языке.

— Как тебя зовут?

— Бедуины называют Фекхуаном, но мое настоящее имя Улала.

— Как, по-твоему, он говорит правду? — обратился негр к своему товарищу. — В детстве у меня был брат, которого звали Улала.

— А где он сейчас? — спросил другой воин.

— Не знаю. Может, его сожрал Симба, или же похитили люди пустыни. Кто знает.

— Допустим, он не лжет, — сказал другой воин. — Может, он и есть твой брат? Спроси у него, как зовут его отца.

Тот спросил.

— Налини, — ответил Фекхуан. При этом имени воины галла вздрогнули от изумления. Затем первый воин снова обратился к Фекхуану.

— А брат у тебя был? — спросил он.

— Да, — ответил Фекхуан.

— Как его имя?

— Табо, — ответил Фекхуан, не колеблясь ни секунды.

Воин подскочил к Фекхуану с радостными криками.

— Улала! Брат! Я — Табо! Помнишь меня, Улала?

— Табо! — воскликнул Фекхуан. — Нет, ни за что не узнал бы тебя. Когда меня похитили, ты был младенцем, а сейчас здоровенный воин. Что с отцом и матерью? Они живы?

— Живы. У них все хорошо, Улала, — ответил Табо. — Сегодня они в деревне вождя. Там большое собрание, поскольку в наших краях объявились люди пустыни. Ты пришел с ними?

— Да, я их раб, — ответил Фекхуан. — О них-то я и собирался поговорить с вождем.

Оживленно беседуя, Улала и Табо направились к деревне, а двое воинов побежали вперед сообщить родителям Улалы, что их без вести пропавший сын наконец-то вернулся.

На краю деревни Фекхуана встречала большая толпа. В первом ряду стояли отец и мать. После приветствий и после того, как каждый из присутствующих собственноручно потрогал воскресшего, Табо повел Фекхуана к вождю Батандо.

— Зачем явились люди пустыни? — спросил вождь. — За новыми рабами?

— Люди пустыни всегда найдут себе рабов, но Ибн Яд пришел не за ними, а за сокровищем.

— Э? За каким сокровищем?

— Шейх прослышал о городе сокровищ Ниммр, — ответил Фекхуан. — Он ищет дорогу туда и прислал меня за проводником, чтобы тот провел его в город. Он посулил подарки и богатое вознаграждение, если отыщет сокровище Ниммра.

— Он не обманет? — спросил Батандо.

— Обещаниям жителей пустыни верить не следует.

— А он не станет искать богатства и рабов на земле галла, если не найдет сокровищ Ниммра? — спросил Батандо. — А то мы живо спровадим его назад.

И Батандо лукаво сощурил глаза.

X. СЭР ДЖЕЙМС

По пути в деревню, где человек-обезьяна собирался нанять проводника для бедуина, у путников было достаточно времени поговорить о многих вещах. Доверившись Тарзану, Зейд решил открыться ему до конца.

— Всемогущий шейх джунглей, — начал Зейд. — Атейю, девушку, которую я люблю, домогается Фахд. Она находится в постоянной опасности. У меня пока не хватает духа вернуться в лагерь Ибн Яда, но позже, когда его гнев поутихнет, я собираюсь предстать перед ним и убедить в своей невиновности.

— А до тех пор? — спросил Тарзан. — Что думаешь делать?

— Мне хотелось бы остаться в деревне и дождаться Ибн Яда, который будет идти этим маршрутом в Эль-Гуад. Это единственный шанс еще раз повидаться с Атейей.

— Ты прав, — проговорил Тарзан. — Можешь оставаться в деревне в течение шести месяцев.

— Да благословит тебя аллах! — воскликнул Зейд.

Придя в деревню, Тарзан попросил вождя приютить Зейда до появления Ибн Яда.

Затем человек-обезьяна покинул деревню и направился на север, так как беспокоился о белом человеке, попавшем к арабам. Тарзану не верилось, что это мог быть Стимбол, ибо он спровадил пожилого американца на восточное побережье, а шейх шел в ином направлении. Вероятнее всего, речь шла о молодом Блейке. Так или иначе, человек-обезьяна не мог допустить, чтобы белый оставался в плену у бедуинов.

Поскольку же, со слов Зейда, пленника без выкупа не отпустят, то Тарзан не особенно спешил. Он повстречал обезьян племени То-ята и провел с ними на охоте два дня. Потом побродил по джунглям, встретил Нуму, разлегшегося на только что задранной им добыче, и подразнил его, затем покачался на хоботе слона Тантора. На третий или четвертый день Тарзан повстречал большую стаю чрезвычайно взволнованных обезьян, которые при виде человека-обезьяны принялись пронзительно верещать.

— Привет, ману! — крикнул он. — Я Тарзан из племени обезьян. Что стряслось?

— Гомангани с гремящими палками! — выкрикнула обезьянка.

— Где? — спросил Тарзан.

— Там! — крикнули они хором, указывая на северо-восток.

— В скольких днях пути?

— Близко, — ответили обезьяны.

— Тармангани тоже с ними?

— Нет, одни гомангани. Своими палками они убивают маленьких ману и едят, гадкие гомангани!

— Тарзан поговорит с ними, — пообещал человек-обезьяна.

— Они убьют Тарзана своими гремящими палками и съедят, — предостерегла его старая обезьяна.

Тарзан усмехнулся и, перепрыгивая с ветки на ветку, исчез среди деревьев, следуя в указанном ману направлении. Вскоре он почуял запах негров и, двинувшись по их следу, через некоторое время услышал человеческие голоса.

Стараясь не производить шума, Тарзан проследовал вперед по верхушкам деревьев, пока не оказался на краю лагеря. Он сразу узнал экспедицию Блейка и спрыгнул на землю на глазах у потрясенных туземцев.

— Где ваш начальник? — спросил Тарзан. Подошел здоровенный негр.

— Я начальник.

— Хозяин где?

— Ушел. Много дней тому назад.

— Куда?

— Никто не знает. Он отправился на охоту с провожатым. Началась сильная гроза, и ни один из них не вернулся. Мы искали, но не нашли. С тех пор ждем их здесь, как договаривались. Провизии осталось только до следующей луны. Мы решили вернуться домой.

— Вы все правильно сделали, — одобрил их действия Тарзан. — А люди пустыни вам случайно не встречались?

— Нет, — ответил глава. — Зато мы видели вторую половину экспедиции.

— Где?

Негр махнул рукой.

— Можете возвращаться домой, — сказал Тарзан. — Но прежде пусть один из вас отправится домой к Тарзану со следующим посланием: «Тарзан ждет сто вазири на севере, в стране галла».

— Будет сделано, великий бвана, — сказал вожак.

* * *

В замке короля Гобреда Джеймсу Хантеру Блейку разъяснили его обязанности в качестве рыцаря Ниммра. Взяв американца под свое покровительство, сэр Ричард принялся посвящать его в местные обычаи и правила этикета.

Государь Гобред с самого начала определил полное невежество Блейка в элементарнейших рыцарских правилах и отнесся к нему с явным скептицизмом, а сэр Ма-луд — с откровенной враждебностью. Однако поскольку сэр Ричард пользовался всеобщей симпатией, ему всегда удавалось настоять на своем, как и в случае с Блейком. Кроме того, следует отметить, что и сама принцесса Гвинальда оказала благоприятное воздействие на своего отца, который считал ее величайшим из всех своих сокровищ. Захватывающая, полная приключений история прибытия красивого рыцаря-чужестранца в затерянный город Ниммр не могла не всколыхнуть в душе девушки интереса и любопытства к Блейку.

Пока готовилась одежда для американца, сэр Ричард предоставил в распоряжение Блейка собственный гардероб, но уже спустя неделю сэр Джеймс оделся во все новое, получил собственное оружие и обзавелся конем, как и подобает рыцарю Ниммра. Когда же он предложил сэру Ричарду деньги в оплату за услуги, то оказалось, что деньги в Ниммре не в ходу. Монеты, привезенные предками рыцарей более семи веков тому назад, практически не использовались по назначению — оплата основывалась на взаимных услугах.

Рыцари служили королю, а король содержал их. Они охраняли трудовой люд и ремесленников, а в обмен за это получали то, в чем нуждались. Нередко драгоценности и драгоценные металлы шли в обмен на имущество или налоги, но в принципе любая сделка основывалась на обмене, ибо отсутствовала мера стоимости.

Плодородная долина давала обильную пищу для всех горожан. Рабы обрабатывали землю, свободный люд занимался ремеслами, оружейным делом и скотоводством. Рыцари защищали Ниммр от врагов, состязались на турнирах и выезжали на охоту в долину и окружающие горы.

Прошло несколько дней, и Блейк почувствовал, что неплохо усваивает рыцарские навыки, чем был обязан умелому руководству со стороны сэра Ричарда.

В студенчестве Блейк слыл искусным фехтовальщиком, но сейчас у него возникли немалые трудности в обращении с мечом и щитом, поскольку рыцари Ниммра пользовались мечом лишь для нанесения рубящего удара, к колющему же прибегали лишь в самом конце поединка. А щит и вовсе только мешал ему. Поэтому Блейк решил воспользоваться своим мастерством фехтовальщика, а именно: неумение обращаться с щитом он постарается компенсировать нанесением колющих ударов, от которых рыцари просто-напросто не умели защищаться.

Копье давалось Блейку гораздо легче, ибо искусство владения этим видом оружия в немалой степени зависело от умения ездить верхом. Блейк же был прекрасным наездником, о чем свидетельствовала его репутация непревзойденного игрока в поло.

Рыцари Ниммра совершенствовали свое мастерство на большой площадке между внешней и внутренней стенами города. Там, перед деревянной трибуной, происходили еженедельные рыцарские турниры, а крупные состязания проводились на поле за городской стеной.

На утренних тренировках присутствовало много дам и рыцарей. Эти часы придавали смысл их жизни, будоражили кровь и расцвечивали красками монотонность бытия. Люди расхаживали взад-вперед, перебрасываясь шутками, заключали между собой пари, и тому, кого выбивали из седла, приходилось несладко. Недаром рыцари боялись насмешек пуще самой смерти.

На официальных турнирах, проводившихся каждую неделю, публика вела себя сдержанно и достойно, но во время тренировок шутки отпускались весьма и весьма соленые.

Блейк тоже упражнялся на глазах у публики, а так как представлял собой диковинку, то собирал большое число зрителей, вызывая, в зависимости от успехов, то бурю аплодисментов, то град насмешек. Аплодисменты доставались ему от друзей сэра Ричарда, а насмешки — от сторонников сэра Малуда.

Частенько появлялся здесь и сам король Гобред, Гвинальда же не пропускала ни единой тренировки.

Обучение юношей, которые состояли оруженосцами при рыцарях и которым еще лишь предстояло посвящение в блистательное рыцарское сословие, происходило в самые ранние утренние часы. Блейк же участвовал в тренировочных состязаниях совместно с рыцарями, в ходе которых проявил незаурядные способности в верховой езде, и ему аплодировал даже сам король Гобред.

— Невероятно! — вырвалось однажды у Гобреда. — Всадник и лошадь словно единое целое.

— Он лишь чудом избежал падения, — скривился сэр Малуд.

— Возможно, — произнес король, — и все-таки в седле он хорош.

— Это пока он без копья и шита, — заявил Малуд. — А с щитом он чрезвычайно неуклюж. Видимо, больше привык иметь дело с разделочной доской.

Реплика Малуда вызвала всеобщий смех, однако принцесса Гвинальда даже не улыбнулась, что не прошло незамеченным для Малуда, который часто поглядывал на нее.

— И ты продолжаешь верить, что этот мужлан станет рыцарем, принцесса Гвинальда? — спросил он.

— Разве я что-нибудь сказала?

— Но ты не рассмеялась, — упрекнул ее Малуд.

— Он — чужестранец, его родина далеко, поэтому высмеивать его невежливо и не по-рыцарски, — ответила она. — Вот почему я не засмеялась.

Появившись после тренировки в саду, Блейк оказался в свите Малуда и тут же включился в общий разговор. Малуда и его друзей он никогда не сторонился, а их издевки и саркастические выпады сносил с равнодушным видом. Сам Малуд приписывал подобное поведение американца его тупоумию и невежеству, тогда как манеры Блейка вызывали восхищение у большой части рыцарей, считавших, что Малуд бесится из-за сознания собственной неполноценности.

Большинство обитателей мрачного замка в Ниммре относилось к новоприбывшему с симпатией. Чужестранец привнес в их существование ощущение свежести и новизны, столь непривычное для Ниммра с его устоявшимся за семь с половиной веков укладом жизни. От него они почерпнули новые слова, выражения и идеи, воспринятые многими с энтузиазмом. Если бы не откровенная враждебность влиятельного сэра Малуда, то Блейка приняли бы с распростертыми объятиями. Отношение Малуда к пришельцу было мгновенно подхвачено его угодливой свитой, которая смеялась, когда смеялся Малуд, и хмурилась, когда это делал он — известно ведь, что первые на свете подхалимы появились именно при королевском дворе.

При виде принцессы Гвинальды Блейк выступил вперед и низко поклонился.

— Сегодня ты прекрасно проявил себя, — ласково сказала принцесса. — Твоя верховая езда доставила мне огромное удовольствие.

— А еще лучше, если мы увидели бы его с блюдом мяса, — со злобой процедил Малуд и, услышав взрыв смеха, продолжил: — Разве нет? Дайте ему разделочную доску и нож для жаркого, и он почувствует себя в своей тарелке.

— Что касается сервировки еды, то, кажется, сэра Малуда это волнует гораздо больше, нежели дела, достойные рыцаря, — парировал Блейк. — Кстати, знает ли кто-нибудь из вас, что нужно для того, чтобы правильно разделать свинью?

— Нет, славный рыцарь, — ответила Гвинальда, — не знаем. Может, скажете сами?

— Вот именно. Кому же еще знать об этом, если не ему! — хохотнул сэр Малуд.

— Верно заметил, старина, я действительно это знаю.

— И что же нужно для разделки свиной туши? — спросил Малуд, оглядываясь по сторонам и подмигивая присутствующим.

— Во-первых, разделочная доска, во-вторых, острый нож, и, в-третьих, вы сами, сэр Малуд, — ответил Блейк.

Прошло несколько секунд, прежде чем оскорбительный намек дошел до сознания толпы. Первой весело рассмеялась принцесса Гвинальда, за ней остальные, а кое-кому даже пришлось объяснять смысл прозвучавшей колкости.

Рассмеялись однако не все, в частности, сам Малуд. Как только он уловил смысл сказанного, то сначала побагровел, затем сделался мертвенно-бледным, ибо самолюбивый сэр Малуд не выносил ничьих насмешек.

— Что?! — вскричал он. — Оскорблять Малуда? Да как ты смеешь? Ты, плебей! Только твоей кровью я смогу смыть обиду!

— Можете сделать это пивом, старина! — произнес Блейк. — Хоть залейтесь!

— Не понимаю я твоих глупых слов, — рассвирепел Малуд, — но знай, что если завтра ты не встретишься со мной в честном поединке, то я заставлю тебя бегать по всей долине Святых Могил, подгоняя ударами палки.

— Превосходно! — резко сказал Блейк. — Завтра утром в южной части долины.

— Оружие на твое усмотрение, милорд, — бросил Малуд.

— Не называйте меня милордом, мне это не нравится, — невозмутимо сказал посерьезневший Блейк. — А заодно выслушайте, что я вам скажу, хотя вряд ли это придется вам по душе, Малуд. Вы — единственный во всем Ниммре, кто отнесся ко мне с неприязнью и не дает мне возможности показать, чего я стою. Напрасно вы считаете себя великим рыцарем, для этого вы слишком неумны, трусливы и неблагородны. По меркам моей страны, вам никогда не стать тем, кого мы называем истинным джентльменом. У вас всего-то и есть что лошади да вооруженные люди, без которых вы не пользовались бы благосклонностью принцессы, а без ее покровительства не имели бы друзей. Вы не обладаете ни одним из качеств сэра Ричарда, поистине великого и благородного рыцаря, являющегося воплощением всех рыцарских добродетелей. Вы даже меня боитесь и совершенно справедливо — завтра в долине я задам вам жару, так и знайте! Я выбираю щит и меч.

Толпа, видя гнев Малуда, потихоньку отошла от Блейка, и, закончив свою речь, он увидел, что остался в одиночестве. Тут к американцу, отделившись от свиты Малуда, подошла улыбающаяся Гвинальда.

— Сэр Джеймс, ты погорячился. — И принцесса залилась веселым смехом. — Пойдем погуляем в саду, благородный рыцарь.

Девушка взяла Блейка за руку и увела от людей.

— Ты удивительная! — только и нашелся сказать Блейк.

— Неужели ты и вправду так считаешь? — спросила она. — Я привыкла к тому, что мужчины лицемерят со мной. Правду чаще говорят рабам, нежели королям.

— Надеюсь, мое поведение красноречивее любых слов, — взволнованно произнес Блейк.

Девушка непроизвольно положила свою ладонь на его РУКУ.

— Я увела тебя, сэр Джеймс, чтобы поговорить наедине, — сообщила Гвинальда.

— Мне не обязательно знать мотивы твоего поступка, достаточно того, что их знаешь ты, — с улыбкой проговорил Блейк.

— Ты чужой среди нас и многого не знаешь. В рыцарском искусстве ты неопытен, кое-кто даже сомневается в том, что ты рыцарь. И все же ты человек отважный либо же очень простодушный — ведь ты сам выбрал оружие в поединке с сэром Малудом: щит и меч, тогда как он прекрасно ими владеет, а ты нет. Мне кажется, ты идешь на верную смерть, поэтому и решила поговорить с глазу на глаз.

— Что ты мне посоветуешь? — спросил американец.

— Ты достаточно хорошо владеешь копьем, — сказала девушка. — Еще не поздно выбрать другое оружие. Прошу тебя, сделай это.

— Ты за меня беспокоишься? — спросил Блейк. — Ну скажи, для этого много слов не надо.

Девушка на мгновение потупилась, затем гордо вскинула голову. Глаза ее засверкали.

— Я дочь короля Ниммра, — заявила она, — и беспокоюсь за всех его подданных, включая самых бедных.

«В следующий раз будешь поосторожнее, сэр Джеймс», — подумал Блейк, но ничего не сказал и лишь улыбнулся в ответ.

Гвинальда гневно топнула ногой.

— У тебя нахальная улыбка, милорд! — сказала она с негодованием. — Мне это не нравится. Кроме того, ты слишком дерзок с дочерью короля.

— Я только спросил, боишься ли ты, что меня убьют. Вот и все.

— А я ответила. И это вызвало у тебя улыбку?

— Я улыбнулся потому, что прочел ответ в твоих глазах прежде, чем его произнесли твои губы, и понял, что глаза твои сказали правду.

Принцесса снова возмущенно топнула ногой.

— Невоспитанный хам! — воскликнула она, вздернула подбородок, отвернулась и пошла прочь.

XI. ЗАВТРА ТЫ УМРЕШЬ!

Вечером того же дня деревня вождя Батандо вовсю праздновала возвращение Улалы.

По случаю торжества были забиты козы и зарезано множество кур, праздничный стол ломился от фруктов и хлеба из маниоки, рекой лилось пиво. До самого утра играла музыка. Люди веселились и танцевали до упаду, и лишь в полдень следующего дня Фекхуану удалось наконец поговорить о важных делах с вождем Батандо.

Старый вождь лежал в тени перед своей хижиной, страдая от последствий ночной оргии.

— Мне нужно поговорить с тобой о людях пустыни, — начал Фекхуан.

Батандо буркнул что-то вроде того, что у него раскалывается голова.

— Вчера ты сказал, что поведешь их к входу в запретную долину, — продолжал Фекхуан. — Выходит, ты не намерен с ними бороться?

— Если приведем их к входу в долину, то уже не будет нужды бороться с ними, — ответил, морщась, Батандо.

— Ты говоришь загадками, — сказал Фекхуан.

— Послушай, Улала, — начал старый вождь. — В детстве тебя похитили и разлучили с родиной. В том возрасте ты многого не знал, а если что и знал, то забыл. В запретную долину попасть не трудно. Всем галла известно, что туда ведут два пути. Первый — через горы на севере, второй — через туннель в скале на юге. Больше ходов нет, их знает любой галла, как знает и то, что из запретной долины нет выхода.

— Что за нелепица, Батандо! — воскликнул Фекхуан. — Если есть два входа, то, значит, существует и два выхода.

— Как раз выхода-то и нет, — стоял на своем вождь. — Так оно было на памяти многих поколений. Те, кто попадал в запретную долину, назад уже не возвращался.

— Что за люди живут в долине? — спросил Фекхуан.

— Этого не знает никто. Видеть их никому не доводилось. Одни говорят, что долину населяют духи умерших, другие утверждают, что там обитают леопарды, но толком никто не знает. Так что, Улала, ступай и доложи главарю людей пустыни, что мы проведем его к входу в долину. Скажешь ему, что мы придем через три дня. Тем временем я созову воинов из всех селений, потому что не доверяю людям пустыни. Поведем их по нашей земле. Объясни это их главарю, а также скажи, что взамен он должен будет освободить всех имеющихся у него рабов галла прежде, чем войдет в долину.

— Ибн Яд не пойдет на это, — возразил Фекхуан.

— Пойдет и на большее, как только увидит вокруг себя воинов галла, — изрек Батандо.

Вернувшись к арабам, Фекхуан передал им условия Батандо.

Сперва Ибн Яд не захотел отпустить рабов, но когда Фекхуан разъяснил ему, что Батандо проведет его в долину только при этом условии, то выразил согласие.

Про себя же шейх подумал, что как-нибудь исхитрится не сдержать своего обещания.

Между тем как Ибн Яд маялся в ожидании, а Батандо собирал воинов, Тарзан из племени обезьян вышел на след бедуинов.

* * *

За грубым столом на простых скамейках друг против друга сидели двое. Помещение освещалось тусклой масляной лампой с хлопковым фитилем, отбрасывающей причудливые тени на шероховатые каменные стены и выложенный плитами пол.

Проникавший через узкое незастекленное окно ночной воздух колебал пламя лампы.

Перед мужчинами на столе лежала шахматная доска с вырезанными из дерева фигурами.

— Твой ход, Ричард, — произнес игрок. — Опять ты отвлекся. В чем дело?

— Думаю о завтрашнем дне, Джеймс, и сердце мое сжимается от тревоги.

— Поясни, — попросил Блейк.

— Конечно, Малуд — не самый опасный дуэлянт Ниммра, однако…

И сэр Ричард пресекся.

— Однако я — самый неопытный, — со смехом закончил Блейк.

Сэр Ричард поднял глаза и улыбнулся.

— Ты склонен шутить даже перед лицом смерти, — сказал он. — Вы все такие в той необыкновенной стране, о которой ты так часто рассказываешь?

— Тебе ходить, Ричард, — снова напомнил Блейк.

— Только не держи меч за щитом, Джеймс, — предостерег Ричард. — Не спускай с противника глаз, пока не решишь, куда ударить. И не забывай про щит. Им ты всегда сможешь парировать удар, потому что Малуд несколько медлителен, а взгляд его всегда выдает, куда именно он ударит мечом. Я это хорошо знаю, поскольку не раз бился с ним.

— И остался в живых.

— О, мы только немного упражнялись, но завтра будет иначе. Малуд намерен драться до победного конца и кровью смыть нанесенную тобой обиду.

— Он собирается убить меня из-за такой мелочи? — спросил Блейк. — Ну и обидчив же он!

— Если бы только из-за этого, то он довольствовался бы малой кровью. Дело совсем в другом.

— В другом? Но ведь я с ним разговаривал всего несколько раз.

— Он ревнует.

— Ревнует?

— Он хочет жениться на принцессе Гвинальде, а ты не сводишь с нее глаз.

— Глупости! — воскликнул Блейк, но тут же покраснел.

— Вовсе нет. И не один он это заметил, — продолжал Ричард.

— Ты спятил, — резко запротестовал Блейк.

— Все мужчины поглядывают на принцессу. Еще бы, такая красавица. Но…

— И Малуд собрался всех их убить? — поинтересовался американец.

— Нет, потому что принцесса смотрит на них иначе, чем на тебя.

Блейк засмеялся, откидываясь назад.

— Мне не вполне понятен твой смех, Джеймс, но есть вещи, в которых меня не обманешь. Когда ты упражняешься на поле, принцесса только тебя и выискивает глазами, а ты, когда глядишь на нее… Ты когда-нибудь видел собаку, с обожанием глядящую на своего хозяина?

— Расскажи это кому-нибудь другому! — выпалил американец.

— Вот почему Малуд с радостью убрал бы тебя да и меня впридачу, потому что я в курсе дела. Оттого я и невесел, ибо желаю тебе только добра, друг мой.

Блейк поднялся, подошел к собеседнику и положил ему руку на плечо.

— Ты добрый малый, Ричард, но постарайся понять: я пока еще жив. Я знаю, что кажусь неумехой в обращении с мечом, но за последние дни я многому научился. Завтра увидишь, какой сюрприз я преподнесу сэру Малуду!

— Твоя отвага и решимость делают тебе честь, Джеймс, но даже упражняйся ты всю жизнь, сэра Малуда тебе не одолеть.

— Король Гобред согласен на брак Малуда с его дочерью? — спросил вдруг Блейк.

— Почему бы нет? Малуд — человек влиятельный. У него огромный замок, множество лошадей и прислуги, не менее сотни вооруженных людей, а также дюжина рыцарей.

— Многие ли рыцари имеют замки и свиту? — поинтересовался Блейк.

— Двадцать человек, — ответил Ричард.

— И как близко от замка Гобреда они живут?

— В радиусе трех миль.

— Кто еще живет в этой большой долине?

— Слышал о Богуне? — вопросом на вопрос ответил Ричард.

— Слышал и довольно часто. А что?

— Он именует себя королем, но мы его таковым не признаем. Он живет со своими сторонниками в другом конце долины. Мы с ними враждуем.

— Я много слышал о большом турнире, к которому готовятся сейчас рыцари, и мне показалось, что в нем как будто примет участие и Богун со своими рыцарями. Это так?

— Верно. С незапамятных времен раз в году между Передними и Задними объявляется перемирие на три дня, начиная с первого воскресенья поста, во время которого и проводится большой турнир. Один год состязания устраиваются на равнине перед Ниммром, а в другой — перед городом Сеполькро.

— Передние и Задние? Что за чертовщина? — спросил Блейк.

— В общем, это длинная история. Весной 1191 года Ричард Первый отплыл с острова Сицилии и направился к Акри, где должен был соединиться с французским королем Филиппом-Августом и отбить Святую Землю у сарацинов. Однако в пути Ричард задержался ради захвата Кипра, и когда войско направилось в Акри, на борту кораблей оказалось много красавиц киприоток, тайно вывезенных влюбленными рыцарями. Затем два судна потерпели кораблекрушение возле африканского побережья. Одним командовал рыцарь по имени Богун, а другим Гобред. Оба экипажа двинулись дальше на поиски Иерусалима и набрели на эту долину. Сторонники Богуна объявили, что обнаружили долину Святых Могил и что крестовый поход закончен. Они перевесили кресты с груди на спину в знак окончания похода и возвращения домой. Но Гобред считал иначе. По его мнению, долина эта вовсе не была долиной Святых Могил, а, значит, крестовый поход не был завершен. Поэтому он и его соратники оставили кресты на груди и выстроили город, а также замок-крепость у входа в долину с тем, чтобы воспрепятствовать возвращению Богуна и его людей в Англию до выполнения ими своей миссии. Тогда Богун обосновался в другом конце долины, где также возвел город и замок. И вот уже более семи веков потомки Гобреда, чтобы не запятнать честь рыцарства, препятствуют потомкам Богуна вернуться в Англию. Сподвижники Гобреда продолжают носить крест на груди, и потому их называют «Передними», сторонники же Богуна носят его на спине, отсюда и название «Задние».

— И вы намерены выступить в поход за освобождение Святой Земли? — спросил Блейк.

— Да, — отозвался Ричард, — а Задние хотели бы вернуться в Англию, но их надежды напрасны. Мы находимся в окружении крупных сил сарацинов, и нас слишком мало, чтобы победить их. По этим причинам мы и решили оставаться здесь. Как ты считаешь, это благоразумно?

— Ну, было бы весьма неожиданно, если вы заявились бы вдруг в Иерусалим или в Лондон, — проговорил Блейк. — Иначе говоря, Ричард, вам бы лучше оставаться здесь. Видишь ли, за семь с половиной веков в мире произошло много разных событий. Люди стали другими. Ты, кажется, не учитываешь этого. Допустим, ты нападешь на Иерусалим, так ведь сегодня никто, даже сарацины, не поймут причины.

— Ты рассуждаешь мудро, Джеймс, — сказал Ричард. — Кроме того, здесь наша родина и нам тут хорошо. Собеседники замолчали, погрузившись в раздумья. Первым тишину нарушил Блейк.

— Меня заинтересовал большой турнир. Скоро он начнется?

— Очень скоро, а в чем дело?

— Мне бы хотелось принять в нем участие. Я уже неплохо владею копьем.

Сэр Ричард скорбно посмотрел на него и покачал головой.

— Завтра ты умрешь, — с трудом выговорил он.

— Черт побери! Нельзя ли повеселее?

— Я говорю то, что у меня на душе, мой добрый друг, — ответил Ричард. — Как бы я ни сожалел, но чему быть, того не миновать. Единственное, что утешает меня, так это то, что ты держишься мужественно и встретишь свою кончину, как подобает доблестному рыцарю — не запятнав своей чести. Для принцессы Гвинальды мысль эта послужит большим утешением.

— Думаешь? — спросил Блейк.

— Конечно.

— А если я не погибну, она рассердится?

— Рассердится? Что-то я не понимаю.

— Ну, тогда огорчится? — уточнил Блейк.

— Не смей так говорить, — произнес Ричард. — И все же ни одна женщина не желает гибели своему жениху. Если тебя не убьют, то убьешь ты.

— Он что, ее жених? — спросил Блейк.

— Да, хотя официально о помолвке объявлено не было.

— Пойду прилягу, — оборвал беседу Блейк. — Раз уж мне суждено завтра погибнуть, то хоть высплюсь перед смертью.

Однако когда он растянулся на грубом шерстяном одеяле, сон как рукой сняло. В голову американца лезли тревожные мысли. С одной стороны, его беспокоила предстоящая дуэль с рыцарем из средневековья, но не только это. Больше всего его взволновало и разозлило известие о предстоящем браке между сэром Малудом и принцессой Гвинальдой.

Блейк корил себя за то, что проявил непростительную слабость, влюбившись в юную принцессу из средневековья, которая, судя по всему, ни во что его не ставила. Как теперь ему поступить с Малудом? Если он убьет рыцаря, то сделает несчастной Гвинальду, а если не убьет… Что тогда?

Сэр Джеймс терялся в догадках.

XII. В ПАЛАТКЕ ЗЕЙДА

Прождав три дня, но так и не дождавшись обещанных Батандо проводников, Ибн Ян вторично послал Фекхуана к старому вождю с наказом поторапливаться. Нетерпеливость шейха объяснялась страхом перед Тарзаном из племени обезьян, который в любую минуту мог нагрянуть, помешать задуманному и покарать за непослушание.

Шейх Ибн Яд находился за пределами территории Тарзана и меньше всего желал нарушить границу его владений во избежание возмездия. В душе он надеялся на то, что Тарзан ожидает его возвращения в джунгли, чего Ибн Яд делать не собирался.

Шейх сидел в тени шатра в обществе своего брата Толлога, Фахда, Стимбола и еще нескольких арабов. Разговор шел о неудаче с проводниками Батандо и о возможном предательстве, ибо бедуины подозревали, что старый вождь собирает против них силы. И хотя Фекхуан заверял шейха в том, что Батандо не выступит против арабов, если те поведут себя честно, Ибн Яд не верил ему.

Атейя молча хлопотала по хозяйству. Девушка замкнулась в себе, перестала петь и улыбаться, переживая за своего любимого. Она слышала разговор мужчин, но не вслушивалась. Изредка девушка бросала взгляд на отцовский шатер, и всякий раз при виде Фахда глаза ее загорались ненавистью.

Вдруг со стороны шатра донесся взволнованный возглас. Обернувшись, Атейя увидела, что Фахд подался вперед с вытаращенными от изумления глазами.

— Ради аллаха, Ибн Яд! — крикнул Фахд. — Гляди! Атейя вместе со всеми посмотрела в указанном направлении и, как и другие, не смогла сдержать возгласа удивления.

По лагерю, направляясь к шатру шейха, размашистыми шагами шел бронзовотелый гигант, вооруженный копьем, стрелами и ножом. На спине он нес овальный щит, а через плечо у него была перекинута смотанная веревка, изготовленная ручным способом из длинных травянистых волокон.

— Тарзан из племени обезьян! — воскликнул Ибн Яд. — Аллах, пошли на него проклятье!

— Наверняка он явился с вооруженными неграми, которых оставил в лесу, — прошептал Толлог. — Иначе он не осмелился бы явиться в лагерь бедуинов.

При виде приближающегося Тарзана Ибн Яду сделалось дурно, и он почувствовал, что вот-вот потеряет сознание. Человек-обезьяна остановился перед собравшимися и взгляд его уперся в Стимбола.

— Где Блейк? — спросил он американца.

— Тебе лучше знать, — буркнул Стимбол.

— Вы с ним виделись после того, как расстались?

— Нет.

— Точно?

— Точнее не бывает.

Тарзан повернулся к Ибн Яду.

— Ты солгал мне. Никакой ты не торговец, а грабитель. Явился сюда, чтобы похитить из Ниммра сокровища и женщину.

— Это ложь! — выкрикнул Ибн Яд. — Любой тебе это подтвердит. Меня оклеветали.

— Не думаю, — сказал Тарзан. — Человек он честный.

— И кто он? — спросил Ибн Яд.

— Его зовут Зейд.

Заслышав родное имя, Атейя вся напряглась.

— Он сказал еще кое-что, и я ему верю, — продолжал Тарзан.

— Что же, христианин?

— Сказал, что кто-то выкрал у него оружие и попытался убить тебя, а вину свалил на него.

— Он солгал! Все, что ты говоришь, неправда! — закричал Фахд.

Ибн Яд наморщил лоб, мгновенно соображая, затем по-лисьи улыбнулся.

— Ну, конечно! Бедняга считал, что говорит правду, — изрек шейх. — Именно так он и полагал убить меня. А причина тому — его больной рассудок. Я давно знал об этом, но не предполагал, что этот человек опасен. Он обманул тебя, Тарзан из племени обезьян. Это могут подтвердить все, включая христианина, которого я спас. Спроси у моих людей, и тебе скажут, что я послушно выполняю все твои условия.

— И поэтому ты держал меня в плену и подослал ночью своего брата, чтобы тот меня убил? — спросил Тарзан.

— Ты несправедлив ко мне. Я послал брата развязать веревки и отпустить тебя на волю, но ты напал на него. Потом появился слон и унес тебя.

— А что имел в виду твой брат, когда занес нож с криком: «Умри, неверный!»? — спросил Тарзан. — Где тут логика?

— Это была только шутка, — оправдывался Толлог.

— Я вернулся не для того, чтобы шутить, — сказал Тарзан. — Скоро прибудут мои вазири. У вас будет надежный эскорт отсюда до пустыни.

— Именно это нам и нужно, — быстро отреагировал шейх. — Спроси у христианина, он подтвердит, что мы сбились с пути. Проводники придут как нельзя кстати. Здесь мы в окружении воинов галла. Вождь Батандо вот уже несколько дней собирает силы, и мы опасаемся нападения. Не так ли, христианин? — обратился шейх к Стимболу.

— Ага, — поддакнул Стимбол.

— Вы отсюда уйдете, — сказал Тарзан. — Завтра же. А я останусь проконтролировать за вами. Переночую в палатке. И чтобы без глупостей!

— Все будет в порядке, — заверил его Ибн Яд. Повернувшись к жилищу женщин, он позвал:

— Хирфа! Атейя! Поставьте палатку Зейда для шейха джунглей.

Женщины поспешили выполнить приказ шейха и установили черную палатку Зейда рядом с шатром Ибн Яда. Хирфа вскоре вернулась к своим домашним делам, оставив девушку натягивать боковые полотнища.

Едва Хирфа отошла, как Атейя бросилась к Тарзану.

— О, христианин, — зашептала она. — Ты видел моего Зейда? Он жив?

— Я привел его в деревню, где о нем позаботятся. Он жив-здоров и надеется на скорую встречу.

* * *

Вечером того же дня Фекхуан, проходя мимо палатки шейха, обратил внимание на шепчущихся между собой Ибн Яда и Толлога и, зная их коварство, невольно задался мыслью, не замышляют ли они очередную подлость.

За палаткой гарема на циновке свернулась калачиком Атейя. Девушка не спала, а вслушивалась в еле слышный разговор отца с дядей.

— Его нужно убрать, — сказал Ибн Яд.

— А как же вазири? Что мы скажем, если они не застанут Тарзана? К тому же они не поверят ни единому нашему слову. Что тут начнется! Они никого не пощадят! Это ужасные люди!

— О, аллах! — воскликнул Ибн Яд. — Но если они останутся в живых, мы погибли. Нужно действовать, иначе мы рискуем вернуться назад ни с чем.

— Если ты считаешь, что я опять ввяжусь в это дело, то ошибаешься, брат, — сказал Толлог. — Я уже раз наказался.

— Речь не о тебе. Кого бы подговорить? Нужен человек, который желал бы его смерти, — рассуждал вслух Ибн Яд.

— Знаю! Христианина уберет другой христианин. Он смертельно ненавидит человека-обезьяну, — с жаром выпалил Толлог.

Ибн Яд захлопал в ладоши.

— Дельная мысль, брат!

— Однако часть вины ложится на нас, — проговорил Толлог.

— Какая разница, лишь бы поскорее от него избавиться. А что если завтра прибудет Батандо с проводниками? Тогда шейх джунглей сразу поймет, что мы его провели, и нам придется худо. Нет, нужно покончить с ним нынче же ночью.

— Согласен. Но как? — спросил Толлог.

— Есть у меня один план. Слушай внимательно, брат! Ибн Яд, довольный собой, потер руки, чего не делал никогда.

— Всем известно, что Стимбол ненавидит шейха джунглей, — проговорил Ибн Яд. — Он не раз заявлял об этом во всеуслышанье.

— Значит, все-таки Стимбол?

— Он самый.

— Нужно сделать так, чтобы люди не стали говорить, что Стимбол убил его по приказу шейха, — сказал Толлог.

— А я и не собираюсь отдавать приказа. Я только намекну Стимболу, а когда это произойдет, разыграю негодование и, чтобы доказать искренность своих чувств, велю казнить убийцу. Таким образом мы избавимся от обоих неверных псов и в то же время перехитрим вазири, которые увидят, что мы скорбим по поводу гибели их хозяина ничуть не меньше, чем они сами.

— Хвала аллаху за то, что он ниспослал мне такого мудрого брата! — воодушевился Толлог.

— А теперь ступай и немедленно пришли ко мне Стимбола, — распорядился Ибн Яд. — Сам же придешь потом, после того, как я поговорю с ним, и он уйдет исполнять то, что от него требуется.

Атейя задрожала всем телом и, едва Толлог ушел, поднялась с циновки и исчезла во мраке ночи.

Разбудив Стимбола, Толлог сообщил, что его срочно вызывает к себе шейх по делу чрезвычайной важности. Американец бесшумно выскользнул из палатки.

— Садись, христианин, — сказал Ибн Яд при виде Стимбола.

— Какого дьявола тебе от меня надо в столь поздний час?

— У меня был разговор с Тарзаном из племени обезьян, — проговорил Ибн Яд, — и поскольку ты мне друг, а он — нет, то я послал за тобой, чтобы сообщить о его намерении относительно тебя. Он спутал все мои планы и требует, чтобы я убирался домой, но это не идет ни в какое сравнение с тем, что он собирается сделать с тобой.

— Что он, черт побери, задумал? — заволновался Стимбол. — Никакого от него покоя.

— Он утверждает, что ты убил своего товарища Блейка, — пояснил шейх, — а потому завтра он убьет тебя.

— Что?! Убьет? — воскликнул Стимбол. — Но за что? Он не имеет права! Никого я не убивал!

— И тем не менее он это сделает, — твердо сказал Ибн Яд. — Он всесилен! Никто не смеет ему возражать. Завтра он убьет тебя!

— Но ты не допустишь этого, Ибн Яд! Ведь не допустишь?

Стимбола затрясло от страха. Ибн Яд развел руками.

— Что я могу? — промолвил он.

— Придумай что-нибудь! — взмолился Стимбол.

— Ничто не может ему помешать, разве только ты сам, — прошептал шейх.

— Что ты имеешь в виду?

— Он спит в соседней палатке. А у тебя имеется острый нож.

— Но я в жизни никого не убивал, — шепотом сказал Стимбол.

— Решай сам. Но если ты не убьешь его сейчас, то завтра он убьет тебя.

— О, Боже!

Стимбол схватился за голову.

— Уже поздно. Пора спать, — заявил Ибн Яд. — Я тебя предупредил. Поступай, как знаешь.

Шейх встал и направился в сторону гарема.

Дрожащий Стимбол нетвердой походкой вышел в ночь.

Поколебавшись с секунду, он крадучись двинулся к палатке, где спал Тарзан.

К той же палатке, опередив Стимбола, устремилась Атейя, решившая предупредить человека, спасшего его возлюбленного. До цели ей оставалось совсем немного, как вдруг чья-то рука зажала ей рот, а другая схватила за талию.

— Куда? — прошептал ей на ухо знакомый голос, и, не дожидаясь ответа, Толлог сам ответил за девушку: — Хочешь предупредить христианина, так как он помог твоему избраннику! Возвращайся в шатер своего отца. Если он прознает об этом, то убьет тебя. Иди!

Толлог развернул девушку и подтолкнул ее в обратном направлении.

Переведя дух, Толлог торжествующе улыбнулся и стал благодарить аллаха за то, что вовремя успел перехватить девушку, которая едва не сорвала их планы.

Но уже в следующий миг чья-то рука обхватила его сзади за шею и потащила в темноту.

Между тем Уилбер Стимбол, сжимая в кулаке нож, пробирался к палатке своей жертвы. Американца бил крупный озноб, его тело покрылось холодной, липкой испариной.

Стимбол, человек вспыльчивый, жестокий и подлый, все же не был убийцей. Все его естество бунтовало против того, что он собирался сделать. Убивать он не хотел, но, будучи загнанным в угол, сознавал неотвратимость этого шага.

Перед входом в палатку человека-обезьяны он замер, собираясь с духом, и уже через несколько секунд полностью преобразился. Теперь это был человек железной воли, суровый и беспощадный.

Приподняв полог, Стимбол проник внутрь и пополз к спящему.

XIII. ЩИТ И МЕЧ

Как только лучи солнца осветили башни королевского замка, юноша вскочил с постели, протер глаза и растолкал спавшего рядом товарища, своего ровесника.

— Вставай, Эдвард! Эй, соня! — крикнул он. Эдвард зашевелился.

— А? — произнес он спросонья и широко зевнул.

— Ну ты даешь, старина! — воскликнул Майкл. — Ты что, забыл? Сегодня твой господин встречается со смертью.

Эдвард рывком сел, окончательно проснувшись.

— Вранье! — решительно возразил он, сердито засверкав глазами. — Да он одним махом разрубит сэра Малуда пополам. Нет рыцаря сильнее сэра Джеймса. Или ты имеешь что-то против друга сэра Ричарда? А ведь сэр Ричард так благосклонен к нам с тобой. Майкл хлопнул товарища по плечу.

— Что ты! Я ведь только пошутил, Эдвард. И все равно мне не по себе. По правде говоря, я боюсь…

— Боишься? Но чего? — спросил Эдвард.

— Боюсь, что сэр Джеймс не настолько владеет мечом и щитом, чтобы победить сэра Малуда. Будь он даже в десять крат сильнее, какая от этого польза, если он не сумеет применить свою силу.

— Посмотрим, — не сдавался Эдвард.

— Приятно слышать, что у сэра Джеймса такой верный оруженосец, — послышалось от двери.

Юноши обернулись. На пороге стоял сэр Ричард.

— И дай Бог, чтобы все его друзья желали бы ему сегодня удачи с такой же искренностью! — подытожил сэр Ричард.

Повернувшись уходить, он добавил: — А теперь вставай и займись делом. Приготовь кольчугу хозяина и сбрую. Сэр Джеймс должен выехать на поле как подобает доблестному рыцарю Ниммра.

К одиннадцати часам утра место поединка представляло собой красочное зрелище. Ярко светило солнце, отражаясь на доспехах и вооружении рыцарей. В его лучах живописно пестрели праздничные наряды женщин, собравшихся на трибуне.

На противоположных концах поля стояло по палатке, разукрашенной вымпелами, лентами и гербами владельца. Золотисто-зеленая принадлежала сэру Малуду, серебристо-голубая — сэру Джеймсу.

Перед каждой из палаток стояли двое вооруженных людей в новых доспехах; конюх держал за уздцы брыкающегося коня с богатой сбруей, а оруженосец занимался последними приготовлениями к поединку.

Вышедший на поле трубач застыл словно изваяние, ожидая сигнала для возвещения начала боя.

В серебристо-голубой палатке сэр Ричард давал последние наставления Блейку, нервничая при этом за двоих.

Доспехи американца состояли из кольчуги, из нее же был сделан шлем, а также подшлемник. Шлем был дополнительно покрыт мехом леопарда для смягчения ударов по голове.

На груди у Блейка был пришит большой красный крест, с плеча свисали голубая и серебряная ленты.

Рядом на стойке висело его оружие: щит и меч.

Трибуна была переполнена. Наконец Гобред взглянул на солнце и отдал распоряжение стоявшему рядом рыцарю. Тот скомандовал трубачу, и тотчас же поле огласилось высокими чистыми звуками трубы.

Моментально возле палаток все пришло в движение, трибуна оживилась. Зрители вытягивали шеи, стараясь не упустить ничего из происходящего.

Подсаживая Блейка в седло, Эдвард обхватил его ногу руками и, когда Блейк уселся верхом, что было непросто из-за тяжелых доспехов, сказал:

— Я молился за тебя, сэр Джеймс. Ты победишь, я в тебя верю.

Голос юноши прерывался от волнения, в глазах стояли слезы.

— Ты славный парень, Эдди, — сказал Блейк. — Тебе не придется меня стыдиться, обещаю тебе это!

— Ах, сэр Джеймс, разве ж я об этом? Даже мертвый ты останешься для меня идеалом рыцаря. Лучше тебя никого нет и быть не может, — сказал Эдвард убежденно, вручая ему круглый щит.

Вскоре подали знак, чтобы участники приготовились. С другого конца поля раздался звук трубы, и сэр Малуд выехал вперед в сопровождении рыцаря. Трубач Блейка также возвестил о выходе своего хозяина, и американец, сопровождаемый сэром Ричардом, двинулся к трибуне.

Под гром аплодисментов соперники поехали навстречу друг другу, пока не встретились перед ложей короля Гобреда.

Стоя лицом к королю, каждый из четверых рыцарей поднес к губам рукоятку меча, целуя ее в знак приветствия. Затем Гобред напутствовал соперников на честный поединок, а также напомнил им правила встречи. Слушая короля, Блейк не сводил глаз с Гвинальды.

Юная принцесса сидела неподвижно, глядя прямо перед собой.

«Она так бледна», — отметил про себя встревожившийся Блейк.

«Как она прекрасна», — промелькнуло у него в голове в следующую же секунду. И хотя принцесса не удостаивала его взглядом, Блейк не отчаивался, ибо Гвинальда игнорировала также и Малуда.

Снова зазвучала труба, и четверо рыцарей медленно разъехались по своим концам поля в ожидании сигнала к битве. Тем временем Блейк освободил руку от кожаных ремней и отбросил щит в сторону.

Эдвард ужаснулся.

— Милорд! — закричал он. — Что ты делаешь? Не могу поверить своим глазам. В своем ли ты уме? Ты же выбросил щит!

Подобрав щит с земли, Эдвард всучил его Блейку, продолжая теряться в догадках относительно в высшей мере необъяснимого поведения сэра Джеймса. И тут Эдварда осенило: его господин, видимо, решил отказаться от поединка, в результате чего победа переходит к сэру Малуду, а сэр Джеймс становится посмешищем всего Ниммра.

Эдвард бросился к сэру Ричарду, который стоял поодаль и ничего не видел.

— Сэр Ричард! — сказал он срывающимся голосом. — Он выбросил щит! Наверное, заболел, иначе ни за что не отказался бы от поединка.

Ричард помчался к Блейку.

— Эй, ты! Рехнулся, что ли? — обрушился он на американца. — Ты не смеешь отказаться от схватки, не позорь хотя бы своих друзей!

— Откуда ты взял, что я собираюсь отказываться? Разве я покинул поле?

— А твоя выходка со щитом? Раздались призывные звуки трубы. Сэр Малуд по сигналу своего трубача пришпорил коня и рванул вперед.

— Труби! — крикнул Блейк своему трубачу.

— Возьми щит! — гаркнул сэр Ричард.

— Эта штуковина только мне мешает, — крикнул Блейк, срываясь с места в карьер.

Сэр Малуд то и дело поглядывал на трибуну, улыбаясь многозначительной улыбкой. Блейк же глядел только на своего противника.

Всадники перешли на галоп.

Малуд нещадно пришпоривал свою лошадь, и американец понял, что тот полон решимости одержать верх в первом же столкновении или, по крайней мере, выбить Блейка из равновесия и тут же нанести сильнейший удар.

Малуд взялся правой рукой за меч. Блейк внутренне напрягся. Оставшись без щита, он стал легко уязвимым.

Рыцари сошлись, оказавшись друг к другу левым боком. Стремительно поднявшись на стременах, Малуд взмахнул мечом, описал им круг и обрушил страшной силы удар на голову Блейка.

В этот миг на трибуне заметили, что американец без шита.

— Щит! Сэр Джеймс без щита! Он потерял щит! — послышались возгласы.

Тут же из королевской ложи раздался пронзительный женский вскрик, но Блейку не удалось разглядеть, кто это был.

Сойдясь с противником, Блейк внезапно остановил коня, толкнув плечом Малуда, и одновременно навалился на него всей своей тяжестью. Привставший на стременах Малуд прикрылся щитом, однако, не имея возможности управлять лошадью, потерял равновесие. Меч в его руке дрогнул, отклонился от мишени и слабо царапнул Блейка по плечу.

Благодаря свободной левой руке, Блейк получил абсолютное преимущество в управлении конем. Резко развернув лошадь, он нанес удар сзади. Острие меча успело вонзиться в левое плечо Малуда прежде, чем его конь шарахнулся в сторону.

На трибуне раздался шум одобрения. Поединок явно удался.

Пришпорив коня, рыцарь Малуда подъехал к ложе Гобреда и заявил протест.

— Сэр Джеймс вышел без щита! — вскрикнул он. — Это нечестно!

— Сэр Джеймс ничего от этого не выигрывает, скорее наоборот, — ответил Гобред.

— Мы не желаем никакого преимущества над ним, — настаивал рыцарь Малуда сэр Джаред, уклоняясь от возражений.

— Что все это значит? — обратился Гобред к подоспевшему сэру Ричарду. — Наверное, сэр Джеймс перед выходом обнаружил неисправность щита?

— Нет, просто выбросил, — ответил Ричард. — Сказал, что «эта штуковина» только мешает ему. Но если сэр Джаред считает, что встреча ведется не на равных, то почему бы сэру Малуду не поступить точно так же?

— Это было бы справедливо, — с улыбкой изрек Гобред.

Тем временем соперники уже возобновили поединок. На спине Малуда расплылось пятно крови, просочившейся на доспехи и упряжь коня. Малуд больше не улыбался и не поглядывал на трибуну. Сверкая от ярости глазами, он ринулся на Блейка, который, по глубокому убеждению Малуда, одержал верх по чистой случайности.

Не будучи обремененным щитом, Блейк ловко управлял во всем послушным ему конем. Со времени своего прибытия в Ниммр он ежедневно упражнялся в верховой езде, в результате Блейк и его четвероногий друг превосходно понимали друг друга.

Сэр Малуд с досадой увидел, что его меч опять не достиг цели. В тот же миг он почувствовал болезненный укол в бок — меч сэра Джеймса непостижимым образом проник под щит и нанес ему колющий удар. Рана была неглубокая, однако вновь потекла кровь.

Взбешенный Малуд замахнулся мечом, но Блейк вовремя осадил коня назад и, улучив момент, ударил Малуда по шлему.

Полуоглушенный и озверевший от ярости Малуд сделал круг и понесся на полном скаку на обидчика, намереваясь сбросить его на землю и растоптать собственным конем.

Всадники съехались перед ложей Гобреда.

В воздухе засверкали мечи, и вдруг, к неописуемому удивлению всех и особенно самого Малуда, меч последнего выскользнул из его руки и упал на землю. Малуд оказался целиком во власти противника. Натянув поводья, он остался сидеть в седле, высоко подняв голову. Малуд ждал решения своей участи. Как и Блейк, он знал, что, по правилам поединка, победитель имеет право прикончить побежденного, однако пощады просить не собирался, впрочем никто и не ожидал этого от гордого и высокомерного Малуда, меньше всех сам Блейк.

Сэр Малуд, восседавший на лошади с видом горделивого высокомерия, ожидал последнего удара со стороны Блейка. На трибуне воцарилась полнейшая тишина, было отчетливо слышно, как лошадь Малуда кусает удила.

Блейк повернулся к сэру Джареду.

— Позови оруженосца, рыцарь, — сказал он. — Пусть подаст меч сэру Малуду.

Трибуна разразилась аплодисментами, но американец повернулся к публике спиной и встал рядом с Ричардом, ожидая, когда противник снова окажется при оружии.

— Ну как, дружище, продолжаешь настаивать на щите?

Ричард засмеялся.

— Тебе просто везет, Джеймс, — ответил он, — но более сильный противник давно уже пронзил бы тебя насквозь.

Получив меч, сэр Малуд подъехал к Блейку и низко поклонился.

— Я выражаю свое уважение благородному и великодушному рыцарю, — произнес он с ледяной вежливостью. Блейк поклонился.

— Вы готовы, мессир? Малуд ответил утвердительно.

— Тогда к бою! — коротко бросил американец.

Несколько секунд противники примерялись друг к другу, выискивая благоприятную позицию. Затем Блейк сделал ложный выпад. Малуд загородил лицо щитом, однако удара не последовало, и он опустил щит. Именно этого Блейк и ждал. В тот же миг меч американца со всей тяжестью обрушился на шлем противника. Малуд закачался, завалился на бок и рухнул на землю.

Блейк спешился и подошел к противнику, распростертому перед ложей Гобреда. Поставил ногу на грудь побежденного, приставил острие меча к его горлу.

Публика подалась вперед, предвкушая финальный удар, но Блейк застыл в неподвижности. Подняв взгляд на Гобреда, американец произнес:

— Перед тобой лежит храбрый рыцарь, к которому у меня нет никаких претензий. Я намерен оставить ему жизнь ради тебя, Гобред, чтобы он продолжал служить тебе и тем, кто его любит.

С этими словами Блейк выразительно взглянул на принцессу Гвинальду, затем отвернулся и, не обращая внимания на аплодисменты, вернулся в свою палатку.

Эдвард и Майкл не находили себе места от радости, как и все те, кто ждал его возле палатки. Блейка встретили счастливыми улыбками и бурными поздравлениями. Всего несколько минут назад эти люди испытывали стыд от того, что принадлежат к побежденной стороне, сейчас же их распирала гордость за Блейка, величайшего, по их мнению, героя Ниммра.

Сняв с себя доспехи, Блейк пошел прямо к себе вместе с сэром Ричардом.

Когда они остались одни, Ричард положил ему руку на плечо.

— Ты поступил благородно, по-рыцарски, друг мой, — сказал он, — но не знаю, разумно ли.

— Почему? Неужели ты полагаешь, что я могу прикончить лежачего?

Ричард удрученно покачал головой.

— А он бы тебя не пощадил!

— Ну, не знаю. В моей стране не принято добивать побежденного.

— Если бы вы с ним повздорили из-за пустяка, то я еще понял бы твое великодушие, но ведь Малуд ревнует, и после сегодняшнего ревность его не уменьшится. Ты мог бы избавиться от сильного, опасного врага, воспользовавшись законным правом последнего удара. Отныне же ты заимел куда более страшного врага, ибо к ревности его прибавилась ненависть. Он не простит тебе проявленного благородства, не говоря уже о победе. Ты как будто потешался над ним, Джеймс, а этого Малуд не прощает. Поверь мне.

В тот же вечер в замке Гобреда состоялось большое празднество, в котором приняли участие по меньшей мере триста дам и рыцарей. Любая беседа так или иначе вращалась вокруг утреннего поединка. На Блейка градом сыпались комплименты и вопросы. Казалось просто невероятным, что человек, не имея щита, смог победить соперника с полным вооружением.

Когда гости расселись по местам, Гобред поднял кубок. В наступившей тишине присутствующие повернулись к нему и последовали его примеру.

— За нашего великого предка! — провозгласил Гобред. — За славного Ричарда Английского!

— За него! — послышалось со всех сторон.

Все выпили за Ричарда Львиное Сердце, скончавшегося семьсот двадцать восемь лет тому назад.

Затем гости осушили кубки за здоровье Гобреда, его супруги Бринильды и принцессы Гвинальды, и всякий раз шум перекрывался басом сэра Ричарда, гордого тем, что выучил новое слово «чин-чин».

Через некоторое время Гобред снова поднялся и произнес следующий тост:

— За достойного рыцаря, проявившего мужество и благородство на поле боя! За сэра Джеймса, рыцаря ордена Тамплиеров, а отныне рыцаря Ниммра!

Даже имя Ричарда Английского не вызвало той бури восторга, что последовала за тостом за сэра Джеймса. Глаза Блейка устремились на Гвинальду, сидевшую в другом конце зала. Принцесса, подняв бокал, чокалась с соседями по столу, но глядела при этом на Блейка. К сожалению, на таком расстоянии да еще при тусклом освещении он не сумел определить, что выражает взгляд девушки — благосклонность или ненависть.

Когда шум немного поутих, и гости вновь заняли свои места, встал Блейк.

— Король Гобред! Дамы и рыцари Ниммра! Я тоже хочу произнести тост. За сэра Малуда!

На мгновение все удивились и умолкли, затем встали и выпили за отсутствовавшего рыцаря.

— Странный ты человек, сэр Джеймс, — сказал Гобред. — Выражаешься не всегда понятно и ведешь себя необычно. И хотя ты говоришь «чин-чин», когда провозглашаешь тост, и называешь своих друзей «старина» и «парень», мы уже научились понимать тебя. Нам хотелось бы узнать побольше о твоей стране и о жизни проживающих там благородных рыцарей. Все ли они столь же великодушны к побежденному противнику?

— Если их не освистывают, — ответил Блейк.

— Освистывают? Наверное, это одна из форм наказания?

— Ты угадал.

— И, должно быть, действенная?

— Ты попал в самую точку. Видишь ли, освистывание — это почти единственная форма наказания, которую воспринимают рыцари квадрата и ромба.

— Рыцари квадрата и ромба? Таких знаков отличия я не встречал. Они храбрые рыцари?

— Часть из них играет на музыкальных инструментах, но далеко не все. Возьмем, к примеру, сэра Джека Демпси, рыцаря ринга, то есть квадрата. Он проявил себя настоящим рыцарем поражений, а это намного труднее, чем быть великолепным рыцарем победы.

— Какие еще существуют у вас в настоящее время рыцарские знаки отличия?

— Мы их отменили.

— Что?! — воскликнул Гобред.

— У нас теперь все рыцари, — пояснил Блейк.

— Все рыцари? Нет ни слуг, ни вассалов? Невероятно!

— Видишь ли, со времен Ричарда многое изменилось. Люди переосмыслили старые понятия, наполнили их новым содержанием. Средневековых рыцарей давно уж нет, но зато сейчас все мы — рыцари труда либо рыцари мира, ну и так далее, всего не упомнишь.

— Я вижу, ты прибыл из прекрасной и благородной страны, — проговорил Гобред. — Сам посуди, если у вас все рыцари, то и состязаний проводится уйма, верно?

— Ага, — коротко подтвердил Блейк, не желая развивать тему.

XIV. ОДИНОКАЯ МОГИЛА

Внутри палатки царил мрак. Стимбол прислушался. Впереди раздавалось неровное дыхание человека, спавшего беспокойным сном. Американец замер, стараясь унять сердцебиение, затем пополз дальше на четвереньках, преодолевая дюйм за дюймом.

Внезапно рука его задела лежащего. Стимбол зашарил перед собой, пытаясь уяснить местоположение тела. В одной руке он сжимал нож, готовый ударить в любой миг.

Стимбол старался не дышать, чтобы ненароком не разбудить человека-обезьяну. Он надеялся, что Тарзан спит тяжелым сном, и рассчитывал пронзить сердце дикаря с первого раза.

Пора! Стимбол взмахнул ножом. Человек конвульсивно дернулся. В безудержном порыве возбуждения американец быстрыми ударами несколько раз подряд вонзил нож в живую плоть. Он почувствовал, как на руку брызнула горячая кровь.

Итак, дело было сделано. Стимбол выбрался из палатки. Охваченный паническим страхом, он едва держался на ногах. Чудовищность содеянного парализовала волю американца.

Словно во сне добрался Стимбол, мертвенно-бледный, с выпученными глазами, до шатра Ибн Яда, где рухнул перед самым входом. Вышедший из жилища женщин шейх обнаружил трясущегося на земле человека.

— Что ты здесь делаешь, неверный? — спросил Ибн Яд.

— Я сделал это, Ибн Яд! — насилу выговорил Стимбол.

— Что именно? — вскричал шейх.

— Я зарезал Тарзана из племени обезьян.

— О, горе! — запричитал Ибн ЯД. — Толлог! Где ты? Хирфа! Атейя! Все сюда! Вы слышали, что сказал неверный?

Примчались Хирфа с Атейей.

— Нет, вы слышали? Каково? — неистовствовал шейх. — Он убил моего доброго друга, великого шейха джунглей. Мотлог! Фахд! Ко мне!

Ибн Яд постепенно повышал голос, пока не дошел до истошных воплей, на которые стали сбегаться бедуины.

Стимбол, и без того потрясенный содеянным, от такого поведения шейха буквально онемел и скорчился на земле.

— Взять его! — приказал шейх первому прибывшему. — Он убил Тарзана из племени обезьян, нашего большого друга, который хотел спасти нас и вывести с этой опасной земли. Теперь же все обратятся в наших врагов. Друзья Тарзана нападут на нас и растерзают. Аллах свидетель, что моя совесть чиста, и пусть его гнев и гнев друзей Тарзана падет на преступника!

Собравшиеся втихомолку удивились неожиданному проявлению дружеского расположения шейха к Тарзану.

— Увести его! — приказал Ибн Яд. — Утром соберемся и решим, что с ним делать.

Охваченного ужасом Стимбола потащили к жилищу Фахда. Когда все ушли, бедуин наклонился к Стимболу и шепотом спросил:

— Ты действительно убил шейха джунглей?

— Меня толкнул на это Ибн Яд, а сейчас я раскаиваюсь, — пробормотал Стимбол.

— Завтра тебя казнят, чтобы доложить друзьям Тарзана, что убийца наказан, — проговорил Фахд.

— Спаси меня, Фахд, — взмолился Стимбол. — Спаси меня, и ты получишь двадцать миллионов франков, клянусь тебе! Как только я вырвусь отсюда и доберусь до ближайшей европейской колонии, ты их получишь. Подумай об этом, Фахд! Двадцать миллионов!

— Что-то мне не верится, — отозвался Фахд. — Во всем свете нет таких денег!

— Клянусь, что у меня их в десять раз больше. Если я обману, ты убьешь меня. Выручи, Фахд.

— Двадцать миллионов франков… — пробормотал Фахд. — Может, он не лжет? Послушай, неверный. Не ручаюсь, что спасу тебя, но попробую. Если получится, а ты не сдержишь обещания, я тебя из-под земли достану. Понял?

Ибн Яд приказал двум рабам отнести тело Тарзана на опушку леса и там похоронить. Те отправились в палатку, завернули труп в бурнус и отнесли к гигантскому дереву, под которым выкопали неглубокую могилу. Затем рабы швырнули тело в яму, небрежно присыпали землей и ушли, оставив могилу без опознавательного знака.

Ранним утром следующего дня Ибн Яд созвал старейшин рода. Когда все собрались, оказалось, что Толлога нет. Его искали повсюду, но не нашли. Фахд высказал предположение, что Толлог, видимо, отправился на охоту.

Ибн Яд разъяснил присутствующим, что, во избежание гнева друзей Тарзана, необходимо немедленно что-то предпринять. Главное — отвести подозрение от бедуинов, а это возможно тольки если убийца понесет заслуженное наказание.

Собравшихся не пришлось долго убеждать, и лишь один пребывал в сомнении.

Человек этот был Фахд.

— Неверного нельзя убивать по двум причинам, Ибн Яд, — заявил Фахд.

— Ради аллаха! Нет такой причины, по которой истинному верующему нельзя убивать неверного! — воскликнул один из старейшин.

— Выслушайте меня, — настаивал Фахд, — и я уверен, что вы признаете мою правоту.

— Говори, Фахд, — сказал шейх.

— Неверный очень богатый и влиятельный человек у себя на родине. Если пощадить его, то он даст нам большой выкуп. Допустим, друзья Тарзана узнают о его смерти после того, как мы уберемся с этой проклятой земли. Какой тогда смысл убивать Стимбола? Если же его убить сейчас, какая у нас гарантия, что нам поверят, будто Тарзана зарезал он, а мы его казнили за злодеяние? А вот если оставить Стимбола в живых, то, встретив случайно друзей Тарзана, мы всегда сможем сказать, что не тронули иноверца потому, что собирались передать его в их руки для совершения возмездия.

— Твои слова не лишены здравого, смысла, — проговорил Ибн Яд. — Но если неверный станет лживо утверждать, что Тарзана убили мы? Не поверят ли ему скорее, чем нам?

— Это не проблема, — вмешался все тот же старейшина. — Отрежем ему язык, и он не сможет очернить нас.

— Мудрые слова! — одобрил Ибн Яд.

— Ради аллаха, нет! — вскричал Фахд. — Чем лучше с ним обращаться, тем больше денег он нам отвалит.

— Подождем до последнего момента, — решил шейх. — Если увидим, что дела совсем плохи, тогда и отрежем ему язык.

Так судьба Уилбера Стимбола была вручена богам, и Ибн Яд, избавившись от Тарзана, занялся наконец неотложными делами. Взяв с собой большую свиту, он лично отправился к вождю галла на переговоры.

Миновав раскинувшийся рядом с деревней Батандо лагерь с тысячью воинами, шейх окончательно укрепился в недобрых предчувствиях. Теперь он воочию убедился в том, что положение его чрезвычайно шаткое и что придется сделать хорошую мину при плохой игре, принимая условия старого вождя.

Батандо встретил его приветливо, не забывая, впрочем, подчеркнуть свое высокое положение, и обещал в следующий же день провести Ибн Яда к входу в долину, но прежде потребовал освободить всех рабов галла.

— Но тогда мы окажемся без носильщиков и слуг, и мои люди выдохнутся, — возразил Ибн Яд. В ответ Батандо лишь пожал плечами.

— Погоди хотя бы до нашего возвращения из долины, — попросил шейх.

— Ни один галла не пойдет с тобой, — сказал Батандо тоном, не терпящим возражения.

Ранним утром следующего дня Ибн Яд с арабами выступили в путь под надзором воинов галла, державшихся в некотором отдалении. Фекхуан и вчерашние рабы шли среди своих, наслаждаясь ощущением долгожданной свободы. Стимбол, от которого все отвернулись, устало тащился под присмотром двух молодых бедуинов, ничего не соображая от страха. Он все время с ужасом вспоминал об убитом им человеке, оставшемся позади в своей одинокой безымянной могиле.

На исходе второго дня после того, как был разбит лагерь, Батандо указал Ибн Яду на скалистый проход в горах.

— Там есть тропа, которая ведет в долину, — объявил вождь и добавил: — Здесь мы вас оставим, а утром разойдемся по деревням.

На рассвете однако обнаружилось, что галла ушли ночью.

Не теряя времени, Ибн Яд велел укрепить лагерь, в котором собирался оставить до своего возвращения женщин и детей. В полдень, поручив охрану лагеря нескольким старикам и юношам, Ибн Яд с бедуинами отправились в путь.

XV. БОЛЬШОЙ ТУРНИР

Шел третий день, как король Богун находился в пути с множеством рыцарей, оруженосцев и слуг. Покинув свой замок, расположенный на возвышенности над городом Сеполькро, Богун отправился в Ниммр, где в первое воскресенье поста начинался ежегодный Большой Турнир продолжительностью в три дня.

Колонна двигалась сплоченным строем. На ветру развевались тысячи праздничных знамен. Сверкала на солнце богато разукрашенная конская упряжь. На спинах у всадников ярко рдели красные кресты в знак прибытия в Святую Землю и, соответственно, окончания паломничества.

Внешне рыцари Богуна почти не отличались от отважных рыцарей Ниммра, разве что кожаным покрытием шлемов и иной окраской щитов.

Крепкие вьючные лошади, не уступавшие боевым по праздничному убранству, везли шатры и палатки, в которых разместятся рыцари на время турнира, а также предметы личного пользования, запасное оружие и необходимое продовольствие, так как, согласно традиции, рыцарям обеих враждующих сторон запрещалось есть из общего котла.

Большой Турнир являлся лишь коротким перемирием, вовремя которого соперники продолжали сражаться, но уже по иным правилам. Боевые действия превращались на время в праздничный спектакль и демонстрацию удали, тогда как зрители могли не беспокоиться за собственную безопасность. Вместе с тем дружеские контакты между обеими группировками не допускались, поскольку это противоречило серьезности происходящего; во время турнира бывало немало убитых, среди них в основном те, кому предназначался приз.

Приз этот вручался с целью обострения разногласий, разделявших Передних и Задних в течение вот уже семи с половиной веков, и не мудрено, ведь в качестве приза выступали пятеро девушек, которых победители увозили с собой, навсегда разлучая с друзьями и родителями. Боль разлуки смягчалась лишь сознанием того, что девушек ожидало достойное обращение в соответствии с канонами рыцарства. И все же на душе оставался горький осадок от поражения. Как бы то ни было, по окончании турнира девушки передавались королю победившей стороны и впоследствии становились почтенными супругами пяти достойных рыцарей.

Этот обычай был первоначально задуман с благородной целью сохранения рода обеих сторон путем вливания новой крови, а, возможно, и для того, чтобы нивелировать различия в нравах, образе жизни и языке.

Как правило, девушки находили свое счастье на чужбине и на судьбу не жаловались. Любая почитала за честь быть отобранной в пятерку, и желающих было гораздо больше, чем того требовалось.

Выдвинутые городом Сеполькро в качестве приза девушки ехали верхом на белых боевых конях в сопровождении почетного караула в серебряных кольчугах. Юные создания — одна краше другой — были одеты в роскошные платья и усыпаны драгоценностями.

Многодневные приготовления к турниру близились к концу. Арену разровняли граблями и укатали тяжелыми деревянными катками. Старинные каменные трибуны были подремонтированы и вымыты дочиста. Над ложами, предназначавшимися для знати, были установлены балдахины. По периметру поля были воткнуты шесты для тысячи вымпелов.

Этим и еще многим другим занималась специальная бригада, а в обнесенном стенами городе и в самом замке день и ночь стучал молоток кузнеца — там ковались доспехи и оружие.

Получив разрешение на участие в Большом Турнире, Блейк ожидал его начала с таким же нетерпением, с каким, будучи студентом, ожидал большого матча в регби. Сейчас его включили в два состязания на мечах: в первом заходе в поединке пять на пять, во втором — один на один. Блейку также предстояло сразиться на копьях в составе сотни Передних против сотни Задних, но уже в финале турнира, ибо Гобред, не поощрявший легкого оружия, отложил этот вид состязаний на самый конец.

Король Богун и его рать разбили лагерь в дубовой роще примерно в миле от арены и никуда не отлучались. Правила Большого Турнира запрещали им приближаться к арене вплоть до начала состязаний.

Готовясь к участию в турнире, Блейк постарался учесть правила сочетания цветов, принятых у рыцарей Ниммра. В итоге, латы американца, его кольчуга и сбруя лошади были одного цвета — черные. Единственное разнообразие в цветовой гамме составляли леопардовое покрытие шлема, серебристо-голубой вымпел на копье, кайма того же цвета на попоне и красный крест как на упряжи, так и на груди Блейка.

Наконец наступило долгожданное утро турнира. Выйдя наружу в сопровождении Эдварда, который нес копье и щит, Блейк оказался среди ярких доспехов рыцарей и ослепительно разодетых дам, на фоне которых выделялся своим траурным видом.

Черные доспехи Блейка моментально привлекли всеобщее внимание. Сразу же вокруг него образовалась толпа, что говорило о чрезвычайной популярности Блейка. Не все однако одобрили его одеяние, считая, что черный цвет слишком мрачен и удручающ.

Блейк отыскал глазами Гвинальду. Принцесса сидела на скамье, беседуя с девушкой, отобранной в качестве приза от Ниммра. Американец раздвинул людей и направился к ней. При виде Блейка Гвинальда слегка наклонила голову, отвечая на его поклон, затем возобновила прерванный разговор.

Поведение Гвинальды не оставляло сомнений в том, что принцесса им недовольна, однако Блейк решил не уходить, не выяснив причины. Не могла же она в самом деле сердиться на него из-за того, что он нечаянно выдал свои чувства. Причина была явно иная.

Блейк не уходил, хоть девушка и продолжала его игнорировать. Он стоял молча, дожидаясь, когда на него обратят внимание.

Вскоре принцесса и ее собеседница стали проявлять признаки нервозности. В их разговоре появились паузы. Гвинальда раздраженно топнула ногой по настилу, щеки ее зарделись от возмущения. Ее соседка нервно затеребила складку своего плаща. Наконец она поднялась и, поклонившись принцессе, попросила разрешения попрощаться.

Гвинальда простилась с ней и, оставшись наедине с Блейком, не выдержала его присутствия и резко повернулась к нему.

— Я была права! — обрушилась на него Гвинальда. — Ты дерзкий грубиян. Что ты стоишь и пялишься, раз я ясно дала понять, что не желаю тебя видеть! Уходи!

— Дело в том… — замялся Блейк. — Дело в том, что я люблю тебя!

— Милорд! — воскликнула Гвинальда, вскакивая на ноги. — Как ты смеешь!

— Ради тебя, моя принцесса, я осмелюсь на все, что угодно, — ответил Блейк, — потому что люблю тебя!

Гвинальда посмотрела ему в глаза, затем сделала презрительную гримасу.

— Ты лжешь! — сказала она. — Мне известно, что ты обо мне говорил!

И принцесса, не дожидаясь ответа, стремительно ушла. Блейк ринулся вдогонку.

— Что я такого говорил? Ничего, чего бы не смог повторить перед всем Ниммром. Я даже сэру Ричарду, своему лучшему другу, не осмелился сказать, что люблю тебя. Это слышала ты одна.

— Меня не проведешь, — рассердилась Гвинальда. — И довольно об этом!

— Но… — начал Блейк.

В тот же миг прозвучала труба, сигналя рыцарям седлать лошадей. Подбежал паж Гвинальды, уговаривая ее присоединиться к отцу. Появился сэр Ричард и схватил Блейка за руку.

— Пойдем, Джеймс! Нам пора уже быть в седле. Сегодня мы в первой шеренге.

И Блейку пришлось уйти, так и не получив объяснения от принцессы ее непонятного поведения.

Многоцветная, живописная толпа, состоящая из дам, рыцарей, пажей, оруженосцев, конюхов, вооруженных воинов и всадников, заколыхалась, придя в движение.

С полчаса вокруг замка царил хаос, пока наконец организаторам, насквозь промокшим от пота, и кричащим герольдам удалось выстроить кортеж, который медленно и торжественно прошествовал по извилистой дороге, ведущей к арене.

Впереди выступали церемониймейстеры и герольды, за ними двадцать трубачей, затем следовал Гобред верхом на коне, возглавляя группу рыцарей с яркими вымпелами, реющими на ветру. Вслед за ними шествовали дамы, потом снова рыцари. В арьергарде шагали воины с арбалетами, копьями и секирами.

Тем временем рыцари Богуна, покинув лагерь, строем подошли к арене. Церемониймейстеры организовали движение таким образом, чтобы обе стороны вступили на поле одновременно.

Покинув кортеж, дамы Ниммра поднялись на трибуну. Пятерых девушек Ниммра и пятерых из Сеполькро отвели на помост в конце арены. Затем участники выстроились плотным строем — рыцари Ниммра на южной стороне, рыцари Сеполькро на северной.

Гобред и Богун вышли на середину, где встали лицом к лицу. Затем Богун размеренно-торжественным голосом бросил традиционный старинный вызов, после чего протянул Гобреду перчатку. Тот принял перчатку, а тем самым и вызов. Итак, турнир был официально открыт.

Как только Гобред и Богун вернулись к своим, на поле вышли рыцари. Те же, кому предстояло участвовать в последующие дни, ушли на трибуну, остальные выстроились для совершения круга вокруг арены. Делалось это с двоякой целью: с одной стороны, показать себя противнику и зрителям, с другой, — посмотреть на выставленные соперником призы. В числе последних были не только девушки, а и богатые украшения из драгоценных камней, доспехи, мечи, копья, щиты, кони — все то, что имело большое значение для рыцарей и что могли оценить дамы.

Сначала парадным строем прошли рыцари Сеполькро во главе с Богуном. Проезжая мимо трибуны, король вовсю пялился на женщин, что сразу бросилось всем в глаза. Богун был молод, на трон взошел недавно, после смерти своего отца. Отличаясь надменным, жестоким нравом он в течение нескольких лет возглавлял партию, которая планировала развязать войну против Ниммра, захватить город и установить в долине свою власть.

Гарцуя впереди строя на горячем скакуне, король Богун подъехал к центральной ложе, где сидел Гобред с супругой Бринильдой и принцессой Гвинальдой, и остановил взгляд на дочери короля.

Богун осадил коня и уставился Гвинальде в лицо. От подобной наглости Гобред побагровел, вскочил на ноги, Богун же пригнулся к холке лошади и поехал дальше.

В первый день удача сопутствовала рыцарям Богуна, одержавшим верх над рыцарями Гобреда со счетом 227:106.

Второй день турнира открылся шествием противников, которое по обыкновению направлял герольд. Велико же было удивление присутствующих, когда Богун опять привел своих рыцарей к трибуне и снова остановился поглазеть на принцессу Гвинальду.

В этот день рыцарям Ниммра повезло чуть больше, они обставили соперника на семь очков, в итоге общий счет обоих дней составлял 269: 397 в пользу Задних. Последние неимоверно гордились столь огромным преимуществом, а рыцари Ниммра намеревались ценой любых усилий отыграться в третий, решающий день.

В третий раз нарушив древний ритуал парадного шествия, Богун снова выехал из строя, опять остановился перед ложей Гобреда, уставился на прекрасное лицо Гвинальды, а затем обратился к ее отцу.

— Властелин Ниммра Гобред, — произнес он высокомерным тоном. — Как тебе хорошо известно, мои храбрые рыцари опережают твоих более чем на сто двадцать очков, и мы практически уже выиграли Большой Турнир. Тем не менее, у меня есть к тебе одно предложение.

— Я слушаю тебя, Богун. Большой Турнир еще далеко не закончен, однако если предложение твое окажется толковым, то гарантирую, что мы его примем.

— Твои пятеро девушек стоят столько же, сколько и наши, — продолжал Богун, — но если ты отдашь мне свою дочь, которая станет королевой долины Сеполькро, то я уступлю тебе победу в турнире.

Побелевший от гнева Гобред ответил тихим ровным голосом, ибо, как и подобает королю, умел владеть своими эмоциями.

— Сэр Богун, — произнес Гобред, отказывая обидчику в королевском титуле, — слова твои оскорбительны для ушей честных людей, так как предполагают, будто дочь Гобреда можно купить, а честь рыцарей Ниммра — осквернить. Ступай назад на свою часть поля, пока мои слуги не прогнали тебя палками.

— И это твой ответ? — выкрикнул Богун. — Тогда знай, что я завоюю пятерых твоих девушек согласно правилам Большого Турнира, а твою дочь — оружием!

Выпалив угрозу, он повернул лошадь и ускакал во весь опор.

Известие об оскорбительном предложении Богуна вызвало бурю негодования среди рыцарей Ниммра. Участники последнего дня состязаний преисполнились решимости во что бы то ни стало отстоять честь Ниммра и принцессы Гвинальды.

Явное преимущество, завоеванное рыцарями Богуна за первые два дня, усиливало конфронтацию между соперниками, обостряя и без того непримиримые разногласия.

Первым событием заключительного дня турнира стал поединок между Блейком и рыцарем Богуна. Оружием был щит и меч. Когда поле освободилось, зазвучали трубы, и под их звуки Блейк выехал на арену и проскакал перед южной трибуной, его противник — перед северной. Оба остановились перед ложами своих повелителей.

В знак уважения к Гобреду Блейк поднес к губам рукоятку меча, но взгляд его был обращен на Гвинальду.

— Твое поведение достойно истинного рыцаря, — промолвил Гобред. — И да благословит тебя Господь наш. Следуя правилам Большого Турнира, Блейк ответил:

— Отдаю в залог свой меч и свою жизнь за славу и честь Ниммра и в защиту моей принцессы.

Лицо Гобреда смягчилось, и даже у принцессы Гвинальды сошла презрительная мина.

Девушка медленно поднялась и, отвязав от платья ленту, выступила вперед.

— Прими это в дар от твоей принцессы, рыцарь, — сказала она. — Пусть она принесет тебе победу.

Блейк подъехал вплотную к перилам, низко наклонился, и Гвинальда приколола ленту к его плечу. Американец ощутил дурманящий аромат ее волос, почувствовал на щеке горячее дыхание.

— Я люблю тебя, — шепнул он, едва не касаясь губами уха принцессы.

— Грубиян, — шепнула она в ответ. — Подарок мой исключительно ради блага наших пяти девушек. Блейк посмотрел ей прямо в глаза.

— Гвинальда, я люблю тебя, — повторил он и тут же добавил: — А ты любишь меня!

Не дав принцессе опомниться, Блейк отъехал, направляясь к концу поля, где стояли палатки рыцарей Ниммра. Там к нему подбежали в состоянии крайнего возбуждения Эдвард, сэр Ричард, Майкл с церемониймейстером, герольдами, трубачами, воинами, друзьями, все готовые напутствовать его советами.

Блейк отшвырнул в сторону щит, и теперь уже никто его не остановил. Напротив, люди заулыбались, представив, как сэр Малуд воспримет победу сэра Джеймса, одержанную несмотря на отсутствие щита.

Снова зазвучали трубы. Блейк рванул поводья и пришпорил коня.

С другого конца арены навстречу ему несся рыцарь из Сеполькро.

XVI. САРАЦИНЫ!

На рассвете второго дня Большого Турнира отряд смуглолицых воинов, одетых в бурнусы и вооруженных аркебузами, достиг горной вершины на северной стороне долины. Внизу раскинулись город Сеполькро и замок короля Богуна. Шли они по тропе, едва приметной среди зарослей. Впереди, как определил Ибн Яд, дорога вырисовывалась уже более отчетливо. Там виднелись бастионы замка Богуна. На полпути к замку высилась стена со сторожевой башней.

Ибн Яд с бедуинами осторожно спустились вниз по склону. Стражники — старик рыцарь и несколько вооруженных воинов не особо усердствовали в исполнении своего сторожевого долга. В нескольких шагах от дороги двое негров, вооруженных арбалетами, охотились на зайцев. За много лет никто чужой по этой старой дороге не спускался, и они преспокойно охотились здесь, между сторожевой башней и горами, не помышляя выйти за пределы этой территории, поскольку, хотя и были родом из галла, считали себя англичанами. Они были убеждены в том, что стоит им отойти чуть дальше, как на них тут же нападет орда сарацинов и сотрет в пух и прах.

В этот день во время дежурства они по обыкновению выслеживали зайцев и не заметили притаившихся в кустах смуглолицых людей.

Ибн Яд с облегчением увидел, что ворота были отворены, а решетка поднята. В отсутствие короля Богуна караульные явно пренебрегали своими служебными обязанностями, но упрекнуть их в этом было некому.

Шейх сделал знак своему ближайшему окружению и крадучись направился к воротам. В нескольких метрах он остановился, поджидая остальных. Когда все подошли, он шепотом отдал приказ и, мягко ступая, быстро побежал с ружьем наизготовку. Его соратники бросились следом за ним. Арабов заметили, лишь когда они взобрались на вал. Высылавшие с арбалетами и мечами воины подняли тревогу.

— Сарацины! Сарацины! — завопили они.

Их крики долетели до старого рыцаря и незадачливых охотников.

Заслышав шум, шедший от внешней стены, люди из гарнизона, охранявшие подступы к замку Богуна, не на шутку переполошились. Крики людей сопровождались взрывами, которые как будто походили на раскаты грома и все же отличались от них. Ничего подобного слышать им не доводилось.

Собравшись перед наружными воротами замка, воины стали совещаться, как им поступить, а поскольку были рыцарями храбрыми, то единодушно решили поспешить на подмогу тем, кто охранял дальнюю наружную стену и, судя по всему, подвергся нападению. Не теряя времени даром, комендант замка созвал всех имевшихся в наличии людей и направился с ними к сторожевой башне.

Между тем в результате недолгой схватки Ибн Яд быстро одолел сопротивление плохо вооруженных охранников и двинулся с отрядом к замку. Завидя приближающихся с той стороны воинов, шейх поспешил укрыться в кустах, росших вдоль дороги, и в итоге отряд коменданта проскакал мимо, так и не заметив неприятеля.

Переждав некоторое время, арабы вышли из укрытия и припустили бегом по извилистой дороге к замку короля Богуна.

Там, у открытых ворот, выстроились часовые, готовые, согласно распоряжению коменданта, в любой момент опустить подъемную решетку, чтобы впустить, если такое произойдет, обратившихся в бегство рыцарей и преградить путь сарацинам. Не следует забывать, что речь шла о сарацинах, чьего нападения ожидали в течение семи долгих веков.

Схоронившийся в кустах в нескольких метрах от ворот Ибн Яд пристально наблюдал за противником.

Опытный бедуин знал, для чего служит подъемная решетка, и ломал голову над тем, каким образом проникнуть внутрь прежде, чем она опустится.

Наконец он нашел решение, улыбнулся и знаком подозвал троих бедуинов.

У ворот несли караул четверо стражников, все были на виду. Ибн Яд и его трое воинов подняли старые аркебузы и тщательно прицелились.

— Огонь! — шепотом скомандовал Ибн Яд.

Из стволов вырвалось пламя, черный пороховой дым и свинцовые пули.

Караульные рухнули на землю. Ибн Яд с бедуинами устремились вперед и оказались на валу замка короля Гобреда перед широким оборонительным рвом, за которым виднелись еще одни ворота. На счастье арабов, подъемный мост был опущен, ворота открыты, вход не охранялся.

Тем временем комендант с воинами беспрепятственно дошел до внешней стены, где обнаружил плавающие в лужах крови тела всех без исключения защитников, даже маленького оруженосца старого рыцаря, который должен был следить за входом и не сделал этого.

Один из охранников был еще жив. Испуская дух, он открыл страшную правду.

— Сарацины! Все-таки пришли…

— Где они? — спросил комендант.

— Разве они вам не встретились? — прошептал умирающий. — Они направились к замку.

— Исключено! — воскликнул комендант. — Мы как раз оттуда, но никого не видели.

— Они пошли к замку, — прохрипел воин.

Комендант наморщил лоб.

— Их мало, — добавил умирающий, — только передовой отряд войск султана.

В тот же миг вдалеке прогремели четыре выстрела.

— Бог мой! — вскричал комендант.

— Они наверняка притаились в кустах, когда мы проезжали мимо, — сказал один из рыцарей. — Ведь они уже там, а дорога к замку одна.

— У ворот оставалось всего четверо, и я запретил им опускать подъемную решетку до нашего возвращения. Господи, что я наделал! Я отдал Сеполькро сарацинам! Убей меня, сэр Морли!

— Нет, не убью. У нас и так воинов наперечет. Не время сейчас думать о смерти, когда пришла пора встать на защиту нашего Сеполькро от неверных!

— Ты прав, Морли, — согласился комендант. — Останешься здесь охранять ворота. Остальные вернуться со мной. Дадим сарацинам бой!

Однако когда комендант вернулся к замку, то обнаружил опущенную решетку, а за ней бородатого смуглолицего сарацина, который свирепо уставился на него из-за железных прутьев. Комендант приказал арбалетчикам застрелить захватчика, но не успели те приложить к плечу оружие, как раздался сильный взрыв, едва не оглушивший рыцарей, и из непонятного предмета, что держал в руках сарацин, вырвалось пламя.

Один из арбалетчиков упал со стоном навзничь, остальные обратились в бегство.

Не ведая страха перед лицом привычной опасности, эти отважные рыцари спасовали перед проявлением силы таинственной, сверхъестественной, ибо что может быть более необъяснимо, нежели смерть товарища, наступившая от грохочущего пламени?

Перед воротами остался один сэр Булланд, восседавший на могучем коне. Булланд был преисполнен решимости сразиться с сильнейшим среди неприятеля, чего он и потребовал, намереваясь таким образом решить, кому удерживать ворота.

Однако арабы уже захватили замок и ничего выяснять не желали. Кроме того, они не поняли ни единого слова и вдобавок были лишены чувства чести. Они видели перед собой лишь презренного христианина, к тому же безоружного, ведь не считать же за оружие копье и щит, которые не представляли для них на таком расстоянии ровно никакой опасности.

И тогда один из захватчиков, аккуратно прицелившись, выстрелил в сэра Булланда. Благородный рыцарь упал, пораженный в самое сердце.

Итак, Ибн Яд занял замок короля Богуна, будучи уверенным в том, что захватил легендарный город Ниммр, о котором говорил ему мудрец.

Шейх велел согнать все население — женщин, детей и оставшихся мужчин — и казнить за то лишь, что это были неверные, но в последний момент, радуясь крупной удаче, временно отменил свое распоряжение.

По команде Ибн Яда бедуины бросились грабить замок. Их ожидания оправдались, ибо сокровища Богуна оказались несметными.

За семь веков в окрестностях замка, среди холмов и в руслах рек, рабами было намыто много золота и драгоценных камней. Для жителей Сеполькро и Ниммра сокровища эти не представляли той ценности, что для людей из внешнего мира. Здесь их считали просто украшениями и, конечно же, не хранили в сейфах.

В результате Ибн Яд набрал огромный мешок этих безделушек, достаточный, чтобы удовлетворить самые безудержные мечты алчного араба. Присвоив все, что удалось найти, а добыча превзошла его ожидания, Ибн Яд заметил по ту сторону долины у подножия гор нечто вроде города.

«Возможно, тот город побогаче этого», — подумал он. — «Завтра выясню».

XVII. ЧЕРНЫЙ РЫЦАРЬ

Рыцари выехали на ристалище. При конском топоте трибуны затихли. И лишь когда соперники стали съезжаться, сэр Гай из Сеполькро заметил, что его противник выехал на поле без щита. Впрочем, какое это имело значение? Раз его выпустили без щита свои же, то пусть они и отвечают, ему же, сэру Гаю, и карты в руки. Даже появись соперник без меча, сэр Гай убил бы его, не запятнав своей рыцарской чести, ибо так диктовали законы Большого Турнира.

Сделанное им открытие ничуть не встревожило сэра Гая о возможных последствиях, единственное, что его заботило — добиться преимущества, напав первым.

Сэр Гай увидел, что лошадь противника сделала резкий поворот, и моментально, прежде чем они съехались, поднялся на стременах, как и сэр Малуд накануне, и замахнулся мечом. Тогда Блейк направил своего коня прямо на противника. Меч сэра Гая опустился, лязгнул по мечу американца и соскользнул по клинку, не задев соперника. Тут же сэр Гай загородил голову щитом и перестал видеть сэра Джеймса. Конь его споткнулся, едва не упал, и, как только обрел равновесие, меч Блейка, нырнув под щит, пронзил острием кольчужный подшлемник сэра Гая и ранил его в горло.

Раненый захрипел, кровь заклокотала. Сэр Гай запрокинулся на спину и скатился на землю под сумасшедшие овации южной трибуны.

По правилам Большого Турнира, выпавший из седла рыцарь считался убитым, а потому последний удар ему не наносился.

Соскочив с коня, Блейк с мечом в руке направился к упавшему сэру Гаю. Публика на южной трибуне затаила дыхание, с северной же поднялся негодующий вопль протеста.

Церемониймейстеры и герольды галопом поскакали к палатке упавшего, а сэр Ричард, опасаясь, как бы Блейк не прикончил противника, послал к нему гонцов.

Блейк приблизился к силившемуся подняться рыцарю. Зрители затихли, ожидая увидеть последний удар со стороны Блейка, но тот неожиданно бросил на землю оружие и склонился над раненым. Приподнял его за плечи, усадил, прислонив к своему колену, снял с него шлем и подшлемник и попытался остановить кровотечение.

— Быстро врача! — крикнул он подоспевшим людям. — Артерия не задета, но нужно остановить кровотечение.

Вокруг Блейка собралось много народа. Герольд сэра Гая встал на колени и принял раненого из рук Блейка.

— Пошли отсюда, — сказал Ричард. — Пусть он останется со своими.

Поднявшись, Блейк стал уходить, провожаемый уважительными взглядами рыцарей, и тут заговорил церемониймейстер Богуна, человек весьма почтенного возраста.

— Ты великодушен и заслуживаешь высокого звания рыцаря, — сказал он. — К тому же ты смел, ибо бросаешь вызов правилам Большого Турнира и нашим вековым обычаям.

Блейк повернулся к говорившему.

— Мне нет никакого дела до ваших правил и обычаев, — произнес он. — Там, откуда я пришел, принято оказывать помощь любому раненому, даже трусу, не говоря уже о таком отважном рыцаре, как этот. Поскольку он ранен моей рукой, то, по правилам моей страны, я обязан ему помочь.

— Да, — подтвердил сэр Ричард. — Иначе его освистают.

За первой победой рыцарей Ниммра последовали другие, и накануне последнего состязания счет составлял уже 452:448 в пользу воинов Гобреда. Впрочем, разница в четыре очка не имела существенного значения на данном этапе турнира, так как победа в финале могла принести команде максимум сто очков, по очку за каждого выведенного из строя рыцаря противника.

Началось наиболее зрелищное состязание, с нетерпением ожидаемое всеми. В нем участвовало по сто рыцарей с каждой стороны, вооруженных копьями. Предстояла турнирная схватка, продолжавшаяся до тех пор, пока одна сторона не оказывалась целиком выведенной из строя. Учитывалось падение из седла, ранение, а также бегство с поля боя.

Блейка пригласили участвовать в последнем этапе главным образом потому, что церемониймейстеры высоко оценивали его искусство верховой езды и полагали, что оно возместит отсутствие опыта, в обращении с копьем.

И вот двести рыцарей в доспехах торжественным маршем выехали на поле и выстроились друг против друга. В основном участвовали молодые, в возрасте от двадцати до тридцати, поскольку только молодежь занималась этим великим спортом средневековья, но было среди них также несколько человек среднего возраста, опытные ветераны, чье мужество и искусство, воспеваемое менестрелями в салонах Ниммра, было проверено годами, и чье присутствие вселяло в молодых уверенность и силу, вдохновляя их на подвиги.

Противники выстроились в ряд напротив друг друга, опустив пики. Вымпелы развевались, вороненые доспехи, конская упряжь, металлические заклепки щитов блестели на солнце, которое ярко освещало великолепную и красочную картину. Двести всадников ждали сигнала.

Некоторые лошади, которым передалось волнение своих седоков, вставали на дыбы и переступали проведенную границу ряда. Герольд ждал, пока обе группы будут готовы, чтобы дать сигнал, после которого эти сильные мужчины вступят в битву.

Блейк сидел верхом на крупном вороном коне в центре отряда рыцарей Ниммра. Конь под ним нервно переступал ногами в ожидании атаки. В правой руке Блейк сжимал тяжелую окованную пику, древко которой упиралось в стремя, в левой он держал большой щит, который сейчас не собирался отбрасывать в сторону. Перед ним стояли лучшие рыцари Сеполькро. Всмотревшись в их стройные ряды, он подумал, что щит слишком мал и хрупок против тяжелых копий. Блейк испытывал нервное возбуждение, похожее на тревожное ожидание свистка судьи перед началом футбольного матча в те дни, когда он играл за университетскую команду. Но прошлая жизнь вдруг показалась ему сейчас какой-то далекой и чужой.

Наконец прозвучал сигнал. Затем герольд высоко поднял меч, и двести рыцарей натянули поводья. Меч опустился. С четырех концов ристалища раздался рев труб. Из двухсот глоток вырвался боевой клич. Четыреста шпор впились в бока лошадей.

Ряды пришли в движение, а двадцать герольдов рассыпались по полю, чтобы следить за соблюдением главного правила рыцарского турнира, согласно которому каждый участник должен атаковать своего противника слева. Атака справа считалась бесчестным поступком, поскольку в этом случае рыцарь подвергался нападению с двух сторон одновременно и был лишен возможности защищаться.

Противники стремительно сближались. Зрители застыли в гробовом молчании. Рыцари, стиснув зубы, тоже скакали молча.

Блейк, держа пику наперевес, сосредоточил свое внимание на рыцаре, несшемся ему навстречу с левой стороны. Через мгновение их взгляды встретились, оба загородились щитами, и в тот же миг противники сшиблись со страшной силой.

Край щита ударил Блейка рикошетом в лицо с такой силой, что он чуть не вылетел из седла. Он успел почувствовать, как его пика ударила в цель и переломилась пополам. Лошадь обезумела и, переступив границу, помчалась сломя голову к палаткам рыцарей Богуна.

Оглушенный и плохо соображающий Блейк все же удержал поводья и с большим усилием заставил коня вновь повиноваться. Только теперь он смог взглянуть на поле битвы. Полдюжины лошадей пытались подняться с земли, а около двадцати носились по полю галопом без своих седоков. Двадцать пять рыцарей лежали на земле, и к ним бежали их слуги и оруженосцы.

А битва тем временем продолжалась. Блейк заметил рыцарей Сеполькро, мчавшихся прямо на него. Он поднял над головой обломок копья, показывая, что он безоружен, и поскакал в свой лагерь, где его ждал Эдвард с запасным оружием.

— Ты отлично держался, мой дорогой хозяин, — воскликнул Эдвард.

— Я одолел своего противника? — спросил Блейк.

— Конечно, господин, — заверил его Эдвард. Он сиял от радости и гордости.

— Несмотря на то, что ты сломал копье, тебе удалось выбить его из седла.

Вооружившись вновь, Блейк направился к центру ристалища, где развернулись отдельные схватки. Пало уже немало рыцарей, и победители искали новых побед, возбужденные криками и советами, доносившимися с трибун.

Когда Блейк вернулся на поле, его заметили многие на северных трибунах, где сидели рыцари и сторонники Сеполькро.

— Черный рыцарь! Черный рыцарь! — кричали они. — Сэр Уилдред, вот он! Вот черный рыцарь, победивший сэра Гая. Атакуйте его, сэр Уилдред!

Сэр Уилдред, находившийся метрах в ста, опустил копье.

— Имею честь атаковать тебя, сэр Черный рыцарь! — воскликнул он.

— Я здесь! — крикнул Блейк в ответ.

Он пришпорил своего вороного коня.

Сэр Уилдред был крупным мужчиной и сидел на стройной саврасой лошади, обладающей быстротой оленя и отвагой льва.

Может быть, на свое счастье, Блейк не знал, что Уилдред считается самым известным рыцарем Сеполькро. Каждый рыцарь казался американцу могучим, и он до сих пор не мог понять, как ему удалось выбить из седла своего противника в первой схватке.

Тем не менее он опустил копье и бросился на сэра Уилдреда. Рыцарь Сеполькро пошел в атаку через поле по диагонали к южной трибуне.

За своей спиной Блейк ощущал присутствие стройной девушки, стоящей на главном помосте трибуны. Он не видел ее лица, но знал, что она смотрит на него.

— За мою принцессу! — прошептал он в тот момент, когда перед ним вырастала грозная фигура сэра Уилдреда.

Копья ударились о щиты со страшной силой, и Блейк почувствовал, что вылетает из седла. Он тяжело упал на землю, но не был ни ранен, ни оглушен. Когда он попытался сесть и осмотрелся кругом, он неожиданно рассмеялся, потому что в нескольких метрах от него в той же позе сидел сэр Уилдред. Но рыцарь не склонен был смеяться.

— Вы, кажется, смеетесь надо мной, милорд? — угрюмо спросил он.

— Если я смешон так же, как и вы, — ответил Блейк, — смейтесь вместе со мною. Сэр Уилдред нахмурился.

— Ради всего святого, кто ты? — спросил он. — Если ты рыцарь Ниммра, то я сарацин! Твоя речь не похожа на речь обитателей долины.

Блейк поднялся.

— Тебе больно? — спросил он и сделал шаг вперед. — Обопрись на мою руку.

— Ты действительно странный рыцарь, — сказал Уилдред. — Я припоминаю сейчас, что ты предложил помощь сэру Гаю после того, как честно победил его.

— Ну и что здесь плохого? Я ничего не имею против тебя. Мы сражались честно, и оба вылетели из седла. Почему же мы должны сидеть здесь и служить объектом для насмешек зрителей?

Сэр Уилдред покачал головой.

— Я не могу понять тебя, — сказал он. Наконец подбежали их оруженосцы и слуги, но рыцари могли передвигаться самостоятельно.

Когда они направлялись к своим палаткам, Блейк повернулся и улыбнулся Уилдреду.

— До свидания, старина! — крикнул он. — Надеюсь, мы еще встретимся.

Продолжая качать головой, сэр Уилдред, прихрамывая, пошел к своей палатке в сопровождении оруженосца и слуг.

Вернувшись к своим, Блейк узнал, что исход Большого Турнира все еще неясен. Через полчаса последний рыцарь Ниммра упал побежденный, а на поле оставалось два воина Сеполькро.

Однако этого оказалось достаточно, чтобы сократить разрыв в четыре очка, которые Передние имели перед началом последнего состязания, и вскоре герольды объявили, что рыцари Ниммра выиграли Большой Турнир с перевесом всего в два очка.

Под приветственные крики южных трибун победители выстраивались в ряд, чтобы выйти на поле и получить призы. Тут были не все участники турнира. Некоторые были убиты или ранены в стычках, хотя число жертв с обеих сторон было меньшим, чем предполагал Блейк. Погибло пять человек, и около двадцати были серьезно ранены.

Пока рыцари Ниммра выезжали на поле, чтобы потребовать пять девушек из города Сеполькро, Богун созвал своих рыцарей, словно собираясь вернуться в лагерь. На трибуне все готовились к началу церемонии награждения.

Богун наблюдал. Рыцари Ниммра выстроились на краю поля, сбоку от трибуны, сосредоточенные на предстоящей передаче пяти девушек, что предписывал закон Большого Турнира.

Рядом с Богуном в седлах сидели два молодых рыцаря, не спускавших глаз со своего повелителя. Один из них держал поводья лошади без всадника.

Вдруг Богун поднял руку и галопом помчался через поле, сопровождаемый своими людьми. Они подскочили к трибуне с противоположной стороны, так что помост Гобреда заслонял их от рыцарей Ниммра.

Один из молодых рыцарей вскочил на помост, схватил Гвинальду на руки и в мгновение ока передал своему товарищу, который усадил ее в седло запасного коня. Затем они умчались во весь опор, прежде чем застигнутый врасплох Гобред и его подданные смогли помешать им.

Богун и его рыцари бросились к своему лагерю.

Тут же возникла суматоха. Трубач на помосте Гобреда затрубил тревогу, государь рванулся к своему коню, а рыцари Ниммра, не понимая, что случилось, беспорядочно толпились у трибуны. К ним подскочил Гобред.

— Рыцари Ниммра, — закричал он, — Богун похитил принцессу Гвинальду!

Не успел он закончить фразу, как из толпы вырвался Черный рыцарь на своем вороном коне и бросился в погоню за удалявшимися воинами Сеполькро.

XVIII. ТАРЗАН — ЛОРД ДЖУНГЛЕЙ

Толлог, довольный собой, злорадно усмехался, думая о том, что вовремя помешал Атейе предостеречь иноверца о готовящемся на него покушении, и благодаря аллаха, что сумел остановить девушку прежде, чем той удалось сорвать задуманное. И пока брат шейха стоял, посмеиваясь таким образом про себя, из темноты к нему протянулась чья-то рука и схватила сзади за горло.

Стальные пальцы тисками сжали шею и потащили к палатке, принадлежавшей Зейду, а ныне предоставленной христианину. Толлог сопротивлялся, пытался звать на помощь, но мертвая хватка не ослабевала.

Внутри палатки чей-то голос шепнул ему на ухо:

— Ни звука, иначе смерть!

Затем тиски на горле ослабли, однако Толлог не стал молить о пощаде, так как по голосу узнал человека, который, не задумываясь, осуществит свою угрозу.

Толлог не шелохнулся, когда ему накрепко связывали руки и ноги, а затем заткнули рот кляпом. В следующий миг на него набросили бурнус, и вскоре все стихло.

Спустя несколько минут араб услышал, как в палатку пробрался Стимбол, однако ничего зловещего для себя в этом не усмотрел.

Между тем покинувший палатку Тарзан двигался по деревьям на юго-восток. Всякий раз, когда он представлял себе участь своего пленника, на лице его появлялась недобрая улыбка.

Тарзан отправился на поиски Блейка, а поскольку о местонахождении молодого американца никто не мог ему ничего поведать, то человек-обезьяна поспешил к тому месту, где, по мнению слуг Блейка, исчез их бвана, надеясь разыскать его следы и, если не помочь ему, то, по крайней мере, узнать, что с ним стало.

Тарзан быстро двигался вперед, полагаясь на свое исключительное зрение и обоняние. Тем не менее, прошло целых три дня, прежде чем он отыскал место, где Ара-молния поразила носильщика Блейка.

Здесь он обнаружил неясные следы американца, которые тянулись на север. Тарзан помотал головой, так как знал, что отсюда до первых селений галла простираются дикие джунгли. Если Блейк и не погиб от голода либо же от когтей диких хищников, то наверняка пал жертвой туземного копья.

В течение двух дней Тарзан шел по следу, который не смог бы различить ничей другой глаз.

Около полудня третьего дня он оказался возле большого каменного креста, водруженного прямо посреди старой тропы, который увидел из своего укрытия в кустах. Тарзан передвигался так, как это свойственно животным — используя любое прикрытие, недоверчиво относясь ко всему незнакомому, готовый в любой момент бежать или вступить в схватку, в зависимости от ситуации.

Поэтому человек-обезьяна и не попал в руки к часовым, охранявшим дорогу, что вела в Ниммр. Его острый слух уловил звуки их голосов намного раньше, чем он увидел стражников воочию.

Подобно тому, как подкрадывается к добыче Шита или Нума, Тарзан из племени обезьян бесшумно продвигался вперед, пока не оказался в нескольких метрах от вооруженных людей. К своему великому изумлению, он услышал, что те говорят по-английски, правда, несколько необычно. Его также удивило их оружие и старинная одежда, и он невольно подумал, что караульные, вероятно, имеют какое-то отношение к исчезновению Блейка и его дальнейшей судьбе.

Немигающим взором разглядывал обоих Тарзан, словно лев Нума, оценивающий противника. Охранники были вооружены крепкими копьями и мечами, а так как переговаривались между собой как будто на английском, то Тарзан решил выведать у них о Блейке. Вот только как отнесутся они к его появлению — дружелюбно или враждебно?

Решив, что, прячась в кустах, этого не выяснить, Тарзан весь подобрался, словно Нума, готовящийся прыгнуть на добычу.

Негры лениво болтали, ничуть не подозревая о нависшей опасности, как вдруг безо всякого предупреждения Тарзан прыгнул на спину одного из них и повалил на землю.

Прежде чем тот сумел оправиться от потрясения, человек-обезьяна уволок свою жертву в заросли кустарника, тогда как товарищ охранника бросился по тропе наутек.

Негр пытался вырваться из рук Тарзана, но тот удерживал его легко, словно ребенка.

— Не двигайся! — предупредил его Тарзан. — Я тебя не трону.

— Боже! — вскричал чернокожий. — Ты кто?

— Тот, кто не тронет тебя, если станешь говорить правду, — ответил Тарзан.

— Что тебе нужно? — спросил часовой.

— Много недель тому назад в эти края пришел белый человек. Где он сейчас?

— Ты имеешь в виду сэра Джеймса?

— Сэр Джеймс?

Напрягши память, Тарзан вспомнил, что Блейка звали Джеймсом.

— Его зовут Джеймс Блейк, — произнес человек-обезьяна.

— Действительно, мы говорим об одном и том же лице, — сказал негр.

— Ты его видел? Где он?

— В настоящий момент он защищает честь господа нашего Иисуса и рыцарей Ниммра на Большом Турнире, который проходит на равнине возле города. Но если ты явился нанести оскорбление нашему доброму сэру Джеймсу, то на его защиту встанут многие храбрые рыцари и воины.

— Я друг его, — сказал Тарзан.

— Тогда почему ты набросился на меня, раз ты друг сэра Джеймса? — спросил часовой.

— Я не знал, как ты отнесешься к моему появлению.

— Друга сэра Джеймса примут в Ниммре с почестями, — сказал негр.

Тарзан взял у него меч и помог встать, копье же осталось там, куда упало — на тропе.

— Иди впереди и отведи меня к своему хозяину, — приказал Тарзан, но если обманешь, заплатишь жизнью.

— Только не оставляй меня на неохраняемой дороге с сарацинами, — взмолился часовой. — Скоро подоспеет мой напарник с храбрыми воинами, и я попрошу их отвести тебя, куда хочешь.

— Договорились, — согласился человек-обезьяна. После недолгого ожидания послышались торопливые шаги, сопровождаемые странным позвякиванием, как будто трясли цепями и ударяли ими о железо. Тарзан сильно удивился, увидев на тропе белого воина, закованного в латы и вооруженного мечом и щитом, шедшего быстрым шагом в сопровождении дюжины людей с алебардами.

— Скажи им, чтобы остановились! — велел Тарзан караульному, надавив ему в спину острием меча. — Я буду говорить с ними на расстоянии, так и передай.

— Стойте, прошу вас! — закричал негр. — Это друг сэра Джеймса, но он проткнет меня моим же мечом, если вы подойдете слишком близко. Обращайтесь с ним как с благородным рыцарем, а не то я погибну, так и не узнав исхода Большого Турнира.

Рыцарь остановился в пяти шагах от Тарзана, пристально разглядывая его с головы до ног.

— Ты в самом деле друг сэра Джеймса? — спросил он.

Тарзан утвердительно кивнул.

— Я разыскиваю его не первый день.

— С тобой произошла неприятность, раз остался без одежды?

Человек-обезьяна улыбнулся.

— Это и есть моя одежда в джунглях, — сказал он.

— Ты рыцарь из той же страны, что и сэр Джеймс?

— Я англичанин, — ответил человек-обезьяна.

— Англичанин? Тогда тем более добро пожаловать к нам в Ниммр! Я сэр Бертрам, хороший друг сэра Джеймса.

— А меня зовут Тарзан.

— Твой титул?

Тарзан был сбит с толку одеждой и странными манерами собеседника, внешне дружелюбного, однако почувствовал, что этому человеку небезразлично социальное положение пришельца, поэтому откровенно ответил безразличным голосом:

— Я виконт.

— Равный королю! — воскликнул сэр Бартрам. — Гобред будет счастлив приветствовать тебя, лорд Тарзан. Пойдем со мной, я облачу тебя в подобающую одежду.

Достигнув внешней стены с бойницами, Бертрам привел Тарзана в караульное помещение и отправил своего оруженосца в замок за одеждой и лошадью. Тем временем Бертрам рассказал Тарзану обо всем, что произошло с Блейком со дня его прибытия в Ниммр, а также поведал историю затерянной британской колонии.

Принесенное оруженосцем рыцарское одеяние сидело на человеке-обезьяне как влитое — Бертрам был человеком крупного телосложения, под стать Тарзану. Затем они поехали верхом в замок. У ворот рыцарь объявил, что прибыл лорд виконт Тарзан, после чего повел к месту турнира, чтобы представить гостя Гобреду и присутствовать на финальном состязании, если оно еще не завершилось к их прибытию.

Итак, Тарзан из племени обезьян, одетый в доспехи и вооруженный копьем и мечом, въехал в долину как раз в тот момент, когда Богун, осуществляя свой коварный план, похитил принцессу Гвинальду.

Не доезжая до арены, Бертрам понял, что произошло нечто непредвиденное, — от поля в направлении к северу удалялись клубы пыли, словно один отряд рыцарей преследовал другой. Он пришпорил лошадь, Тарзан последовал его примеру, и оба галопом поскакали к месту турнира, где царило всеобщее смятение.

Женщины поспешно садились на лошадей, торопясь вернуться в Ниммр под охраной нескольких рыцарей, выделенных Гобредом для этой цели. Вооруженные люди никак не могли выстроиться в колонну, поскольку то и дело отбегали на трибуну, чтобы с высоты поглядеть на облака пыли, за которыми ничего не было видно.

Сэр Бертрам подъехал к одному из своих приятелей.

— Что случилось? — спросил он.

— Богун похитил принцессу Гвинальду! — выпалил тот.

— Проклятье! — выкрикнул Бертрам, удерживая лошадь и оборачиваясь к Тарзану. — Поедешь со мной вызволять нашу принцессу, лорд Тарзан?

В ответ Тарзан пришпорил коня, примкнул к Бертраму, и оба бок о бок пустились через равнину. Там, далеко впереди, Блейк неуклонно настигал рыцарей Богуна. Поднятое Тарзаном и Бертрамом облако пыли было столь густым, что скрывало их от Блейка, впрочем как и Блейка от них, поэтому американец не мог знать, что к нему спешит помощь.

У Блейка не было ни копья, ни щита, но на левом боку тяжело подпрыгивал меч, а с правой стороны свисал карабин сорок пятого калибра.

С первых дней своего пребывания в Ниммре он брал с собой это оружие из другого мира и из другой эпохи. На вопросы рыцарей Блейк неизменно отвечал, что настанет такой день, когда оно ему понадобится, к полному недоумению наивных рыцарей и дам.

Блейк не собирался пользоваться огнестрельным ору-ждем, разве что в самом экстренном случае, и теперь радовался тому, что имел его при себе в этот день, когда на карту была поставлена судьба любимой женщины.

Мало-помалу расстояние между ним и рыцарями Богуна сокращалось. Их лошади, приученные к максимальным нагрузкам, продолжали нестись галопом, несмотря на преодоленное большое расстояние.

Подкованные копыта вздымали клубы пыли. Блейк с трудом продвигался вперед, не видя ничего вокруг и лишь смутно угадывая всадников из лагеря противника. Его черная лошадь, быстрая, бесстрашная, не проявляла признаков усталости. Блейк взялся за меч, готовый к схватке. Он уже не был Черным рыцарем, а, скорее, серым. Шлем, доспехи, богатая сбруя лошади, само животное — все стало серым от густого налета пыли.

Блейк напряг зрение и увидел, что ближайший к нему рыцарь также посерел от пыли. Мгновенно оценив важность маскировки, предоставленной ему случаем, Блейк сообразил, что может слиться с вражескими всадниками, оставаясь при этом незамеченным.

Выставив вперед меч, Блейк пришпорил коня, на лету пронзил отставшего всадника, после чего смешался с отрядом Богуна. Набирая скорость, он устремился вперед, высматривая лошадь, несущую на себе двойной груз.

Вскоре Блейк приблизился к голове колонны. Опасность быть раскрытым возрастала, поскольку пыли становилось все меньше, и рыцари вполне могли распознать в нем чужого. Тем не менее, никто не узнал его, посеревшего от пыли, хотя рыцари и поглядывали на него с большим вниманием, а один даже окликнул:

— Это ты, Персиваль?

— Нет, — ответил Блейк и поскакал дальше.

Вдруг недалеко впереди как будто мелькнуло женское платье. Блейк рванул туда, где маленькой тесной группой скакали рыцари, и с занесенным мечом во весь опор вклинился меж двух всадников, следовавших за воином, который вез Гвинальду. Рубанув мечом направо и налево, американец выбил обоих из седла и погнался за молодым рыцарем, увозившим принцессу.

Все произошло с такой быстротой, что никто не успел опомниться и вмешаться.

Обхватив левой рукой девушку, Блейк правой ударил рыцаря наотмашь мечом по плечу, разрубив его надвое, затем рванулся вперед и вырвал Гвинальду из рук бездыханного рыцаря, который стал съезжать на землю.

Блейк ощутил, как выскальзывает из руки меч — так глубоко вогнал он его в тело человека, осмелившегося нанести столь тяжкое оскорбление его любимой.

Раздались возмущенные крики. Рыцари бросились в погоню, но черная лошадь летела, словно ветер. И, тем не менее, Блейка нагоняли. За спиной американца возникла могучая фигура всадника, справа — другая. Первый взмахнул мечом, стоя на стременах, второй нацелил на Блейка острие.

Но вдруг произошло нечто такое, что не снилось ни рыцарям, ни их предкам. Из темного ствола карабина вырвалась молния, последовал грохот, и рыцарь справа рухнул навзничь. Блейк повернулся в седле, выстрелил в лоб всаднику, нападавшего сзади.

Лошади под ближайшими рыцарями обезумели от ужаса и понесли, как, впрочем, и черный конь Блейка. С трудом американцу удалось удержать поводья и усмирить животное. Затем он развернул лошадь и собрался прорываться сквозь передовую линию рыцарей Богуна и вернуться на юг, в Ниммр.

Блейк был уверен в том, что Горбед со свитой подъедут с минуты на минуту, а значит скоро Гвинальда будет в безопасности среди тысяч рыцарей, каждый из которых отдал бы за нее жизнь.

Однако рыцари Богуна развернулись широким фронтом, чего Блейк не предвидел, и двинулись на него слева, оттесняя к северу.

Рыцари наступали стремительной лавиной. Блейку пришлось опустить поводья и снова взяться за карабин. Страшный грохот выстрела придал ему силы и вместе с тем заставил шарахнуться в стороны перепуганных вражеских скакунов, а его собственная лошадь от ужаса вздыбилась, едва не сбросив Блейка с девушкой.

Когда американец усмирил наконец коня, то увидел далеко впереди удалявшееся облако пыли, а слева от себя большой темный лес, суливший укрытие, хотя бы на время.

Въехав в чащу, сэр Джеймс остановился и бережно опустил Гвинальду на землю. Затем, спешившись, привязал лошадь к дереву. После изнурительного дня он чувствовал себя разбитым, и даже его четвероногий друг выбился из сил.

Первым делом Блейк снял с коня попону, тяжелое седло и толстые удила, затем вновь прикрыл краем попоны, чтобы взмыленное животное не простыло, и, пока обхаживал коня, ни разу на принцессу не взглянул.

Когда Блейк повернулся к девушке, он поймал ее взгляд.

— Ты просто герой, рыцарь, — ласково сказала она и тут же высокомерно добавила: — Но вместе с тем и невежа.

Блейк слабо улыбнулся. Он слишком устал, чтобы спорить.

— Прости, что я вынужден просить тебя об услуге, — сказал он, не обращая внимания на слова девушки, — но нужно заставить лошадь подвигаться, пока не остынет, а сам я слишком устал.

Принцесса Гвинальда округлила от изумления глаза.

— Ты хочешь, чтобы я своей рукой взяла лошадь под уздцы? — спросила потрясенная Гвинальда. — Я, принцесса?

— Мне это не под силу, Гвинальда, — ответил Блейк. — Говорю тебе, я выдохся. Видимо, придется это сделать тебе.

— Придется?! Ты осмеливаешься командовать, нахал?

— Не спорь, детка, — сухо оборвал ее Блейк. — Я хочу спасти тебя, и эта лошадь может нас выручить. Так что пошевеливайся! Прогуливай ее медленно, взад-вперед.

Едва не плача от унижения, Гвинальда собралась было возразить, но увидела во взгляде Блейка нечто такое, от чего пресеклась.

Метнув на спутника быстрый взгляд, девушка отвернулась и направилась к коню. Затем отвязала веревку и повела за собой животное. Пока она ходила с ним взад-вперед, Блейк сидел, привалившись к дереву, и наблюдал за долиной, не появится ли погоня.

Но никто за ними не гнался, поскольку рыцари Гобреда настигли отряд Богуна, и обе стороны вступили в сражение, которое увело их еще дальше к городу Се-полькро, на север долины.

В течение получаса Гвинальда молча водила лошадь, а Блейк молча глядел в долину. Через некоторое время американец встал и подошел к девушке.

— Пожалуй, хватит, — сказал он. — Спасибо. Сейчас, когда я передохнул, сделаю ей небольшой массаж.

Не говоря ни слова, принцесса передала ему лошадь. Блейк стал растирать животное сухими листьями от головы до хвоста и, когда закончил, снова надел на нее сбрую и подсел к девушке.

Блейк залюбовался профилем принцессы — прямым носиком, вздернутой верхней губой, гордым подбородком.

«Какая красавица», — подумал американец, — «но эгоистичная, надменная и жестокая».

Однако когда она повернулась к нему, ее глаза, спокойные, серьезные, вмиг рассеяли его мысли. Взгляд девушки был устремлен вдаль. Вдруг она вздрогнула, подаваясь вперед всем телом.

— Что там такое? — спросил Блейк.

— Мне показалось, что в лесу кто-то есть, — сказала она. — Уйдем отсюда!

— Скоро наступят сумерки, — ответил он. — Двинемся в Ниммр под покровом темноты. Не исключено, что тебя продолжают разыскивать рыцари Богуна.

— Что? — воскликнула она. — Сидеть здесь до темноты? Да ты знаешь, где мы находимся? Глаза девушки расширились от ужаса.

— Это лес леопардов, — прошептала она.

— Ну и что? Или они уже явились? — спросил Блейк.

— В чаще обитают огромные леопарды Ниммра, — выдохнула девушка. — Только в лагере с усиленной охраной и кострами можно чувствовать себя в безопасности с наступлением ночи. Хотя тоже не всегда. Известны случаи, когда звери нападали на часовых, утаскивали в лес и там пожирали. Но…

Лицо девушки прояснилось.

— Я совсем забыла про странное гремящее оружие, которым ты убил рыцарей Богуна. Конечно же, ты смог бы перебить всех леопардов.

Блейк, не желавший подвергать принцессу опасности, встревожился.

— Может, и в самом деле уйдем? Впереди долгий путь, и ночь наступит совсем скоро.

С этими словами он направился к коню, который внезапно поднял голову, навострил уши и, раздувая ноздри, уставился на сгущавшиеся в лесу тени. В следующий миг животное задрожало мелкой дрожью, затем, испуганно фыркая, рванулось в сторону, разорвав узду, и галопом понеслось к долине.

Блейк схватил карабин, огляделся, но ничего подозрительного не заметил. Его обоняние не уловило запаха, который почуял конь.

Блейк не знал, что среди деревьев за ним наблюдают глаза, принадлежавшие однако вовсе не Шите-леопарду.

XIX. «Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ!»

Лорд Тарзан и сэр Бертрам оказались свидетелями сражения, разыгравшегося между рыцарями Гобреда и Богуна. Подъезжая к месту битвы, человек-обезьяна увидел двух рыцарей, вступивших в смертельную схватку. На его глазах рыцарь из Ниммра, пораженный копьем противника, рухнул на землю, и тогда победитель заметил Тарзана.

— Теперь твоя очередь, рыцарь! — крикнул он и, пришпорив коня, опустил копье.

Для человека-обезьяны все это было в новинку. В рыцарских поединках он разбирался не больше, чем в настольном теннисе, однако с копьем научился обращаться еще в детстве и поэтому с улыбкой ожидал нападения.

Рыцарь Богуна несколько опешил при виде неподвижно застывшего в седле противника, который не удосужился даже приготовить копье для отражения атаки.

Лорд Бертрам остановился с тем, чтобы поглядеть на поединок и понаблюдать за поведением англичанина в бою.

Трус он или же сумасшедший?

При приближении противника Тарзан поднялся на стременах, взметнул копье над головой, и, когда наконечник копья атакующего оказался в пяти шагах, человек-обезьяна привычным движением охотника и воина метнул тяжелый снаряд в цель.

То был уже не виконт Грейсток, встретивший лицом к лицу рыцаря из средневекового Сеполькро, а вождь воинов вазири, и ничья другая рука в мире не сумела бы бросить боевое копье с такой силой и меткостью, как это сделал Тарзан.

Массивное копье полетело, словно стрела, ударило в щит чуть выше железной пластины в центре и, пробив твердое дерево, вонзилось в сердце рыцаря. В тот же миг человек-обезьяна резко отъехал в сторону под лязг доспехов падающего тела.

Сэр Бертрам мотнул головой и ринулся на рыцаря, бросившего ему вызов. Он не совсем был уверен в том, что лорд Тарзан поразил противника насмерть, но не мог не признать в нем великолепного воина.

Перипетии сражения привели Тарзана на западную сторону долины. Оставшись без копья, он стал биться мечом. Благосклонная фортуна, громадная физическая сила и удивительная ловкость позволили ему одержать победу еще в двух поединках.

Между тем сражение переместилось на северо-восток.

С того момента, как он лишился копья, Тарзан уничтожил двоих рыцарей, и теперь на поле боя оставалось только двое — он сам и рыцарь Богун, который, прикончив рыцаря Ниммра, тут же бросил вызов человеку-обезьяне.

Впервые на своем веку Тарзан столкнулся с такими отважными и гордыми воинами, не знавшими устали в бою. Их фанатическая смелость, граничащая с жаждой смерти, наполнила душу Тарзана восхищением.

Какие мужчины! Какие воины!

Двое уцелевших кружили друг вокруг друга, то сближаясь, то отдаляясь, пока не оказались лицом к лицу. Оба встали на стременах, готовясь нанести чудовищный удар по голове противника.

Меч рыцаря из Сеполькро отскочил от щита Тарзана, разрубив череп его коня, Тарзан же попал в цель.

Человек-обезьяна проворно соскочил с падающего коня, и тут же к его ногам упало бездыханное тело противника, а конь убитого бешеным галопом понесся к Сеполькро.

Оглядевшись по сторонам, Тарзан увидел, что остался один на поле. Вдали, на севере и юге, продолжала клубиться густая пыль завершившейся битвы.

Поодаль в южном направлении виднелся город Ниммр.

Туда и отправился Тарзан на закате дня, надеясь застать там Блейка.

Испытывая неудобство от тяжелых доспехов и снаряжения, Тарзан снял с себя чужую одежду, отбросил меч со щитом и со вздохом облегчения продолжил путь, имея при себе лишь нож и веревку, которые всегда носил с собой.

* * *

Пересекая долину, которая простиралась между разграбленным им городом Сеполькро и городом, куда он направлялся сейчас, Ибн Яд с тревогой заметил большие облака пыли, вздымаемые преследователями из Ниммра и спасавшимися бегством рыцарями из Сеполькро.

Увидев справа от себя лес, шейх вспомнил совет мудреца и решил схорониться, пока не выяснится, откуда взялась огромная, быстро приближавшаяся туча.

В лесу арабов встретила прохлада, и Ибн Яд со своими людьми сделали привал.

— Останемся здесь до вечера, — предложил Абд-Эль-Азиз, — и тогда мы сможем пробраться к городу под покровом темноты.

Ибн Яд согласился.

Расположившись под деревьями, арабы отдыхали, наблюдая за клубами пыли, несущимися к городу Сеполькро.

— Черт побери, хорошо, что мы успели убраться до возвращения войска, — воскликнул Ибн Яд.

Немного погодя среди деревьев промелькнул одинокий всадник, но одиночки бедуинов не интересовали, и они не стали заострять на нем внимания. Вроде он ехал с какой-то ношей, но что именно он вез — человека ли или большой сверток — с такого расстояния определить было трудно.

— Может, в южном городе сокровищ еще больше, — проговорил Абд-Эль-Азиз.

— И, возможно, именно там проживает красавица, о которой рассказывал мудрец, — подхватил Ибн Яд. — В городе, откуда мы идем, ее не оказалось.

— На всем свете нет женщины прекрасней, чем она, — мечтательно произнес Фахд.

— Та, которую я ищу, самая восхитительная из всех гурий, — сказал Ибн Яд самодовольным голосом.

Ближе к вечеру арабы вновь выступили в путь, осторожно двигаясь вдоль опушки леса. Пройдя приблизительно с милю, они услышали впереди чьи-то голоса. Инб Яд послал человека на разведку. Тот вскоре вернулся со сверкающими от возбуждения глазами.

— Ибн Яд, — зашептал он, — не нужно больше искать. Гурия нашлась. Она здесь, рядом.

Ибн Яд поспешил к тому месту и притаился за деревом, наблюдая за Блейком и Гвинальдой.

Когда же убежал конь и Блейк взялся за карабин, Ибд Яд понял, что дольше прятаться ни к чему, и подозвал Фахда.

— Многие неверные говорят на языке, которому ты выучился среди солдат севера, — сказал шейх. — Поговори с ним. Скажи, что мы друзья и что сбились с пути.

Когда Фахд увидел принцессу Гвинальду, глаза его хищно сузились, и его охватила дрожь, словно от приступа малярии. Фахд никогда в жизни не встречал столь прекрасной женщины и никогда не думал, что гурия может быть столь обворожительна.

— Не стреляй, — крикнул он из куста. — Мы друзья. Мы заблудились.

— Вы — это кто? — спросил Блейк, удивившись тому, что в долине Сеполькро звучит французская речь.

— Мы несчастные люди из пустыни, — ответил Фахд. — Мы сбились с дороги. Выведи нас отсюда, и аллах благословит тебя.

— Выходите, я укажу вам дорогу, — сказал Блейк. — Если вы действительно друзья, то не должны бояться меня. У меня самого бед предостаточно.

Фахд и Ибн Яд вышли из укрытия. При их виде Гвинальда вскрикнула и вцепилась в руку Блейка.

— Сарацины! — лихорадочно шепнула она.

— Думаю, так оно и есть, — тихо сказал Блейк. — Но ты не волнуйся, они не тронут тебя.

— Не тронут? Но ведь я из города крестоносцев.

— Эти люди слыхом не слыхивали о крестоносцах.

— Не нравится мне, как они глядят на меня, — прошептала Гвинальда.

— Мне тоже. Как бы они чего не замыслили.

С широкими улыбками на лицах арабы обступили Блейка с девушкой. Через Фахда Ибн Яд еще раз заверил Блейка в дружеских намерениях и выразил радость от встречи с людьми, которые согласны указать ему дорогу из долины. Затем он стал задавать многочисленные вопросы о городе Ниммре, а тем временем его люди все теснее сжимали кольцо вокруг Блейка.

Неожиданно шейх убрал улыбку. По его сигналу четыре дюжих бедуина набросились на американца, повалили на землю, вырвали из рук оружие, а двое других схватили принцессу.

Через несколько секунд Блейк лежал уже связанный. Арабы стали совещаться. Кто-то посоветовал перерезать ему горло, однако Ибн Яд воспротивился, мотивируя свое несогласие тем, что они находятся в долине, где у пленника полно друзей, и на тот случай, если кто-либо из бедуинов попадет в руки врага, будет лучше иметь Блейка живым.

Блейк перемежал угрозы мольбами и посулами, но все его старания добиться освобождения Гвинальды пропали даром. Фахд лишь злорадно хохотал и плевал ему под ноги.

Судя по всему, бедуины были настроены воинственно, ибо один из них подошел к Блейку с острым кинжалом в руке и устремил взгляд на Ибн Яда в ожидании приказа.

Увидев это, Гвинальда вырвалась и кинулась к Блейку, загородив его своим телом, словно щитом.

— Не убивай его! — закричала она. — Возьми мою жизнь, если ты жаждешь христианской крови, но только пощади его!

— Они не понимают тебя, Гвинальда, — сказал Блейк. — Возможно, меня и убьют, но это не имеет значения. Ты должна вырваться из их рук.

— О, они не имеют права убивать тебя! Они не посмеют! Сможешь ли ты когда-нибудь простить мне те жестокие слова? Я говорила их нарочно, чтобы сделать тебе больно. Когда Малуд рассказал, что ты обо мне говорил, я была вне себя от обиды, хотела отомстить. Прощаешь?

— Простить? Да благословит тебя всевышний! Я прощу тебя даже если ты убила бы человека! Но что тебе сказал Малуд?

— Так, пустое. А те твои слова я давно простила. Повтори лучше, что ты сказал, когда я прикалывала ленту к твоей кольчуге, и тогда мы будем квиты.

— Что сказал Малуд? — допытывался Блейк.

— Якобы ты хвалился, что завоюешь меня, а потом растопчешь мою любовь, — прошептала она.

— Мерзавец! Неужели ты поверила ему, Гвинальда?

— Повтори то, о чем я прошу, и тогда я буду точно знать, что он солгал, — настаивала принцесса.

— Я люблю тебя, Гвинальда! — громко сказал Блейк. Арабы рывком подняли Гвинальду на ноги и оттащили в сторону. Среди бедуинов продолжались споры об участи Блейка.

— Ради аллаха! — воскликнул наконец шейх. — Бросим неверного здесь, и, если он подохнет, никто не скажет, что его убили бедуины.

Затем он продолжал:

— Абд-Эль-Азиз! Возьмешь людей и отправишься через долину во второй город. Вперед! Я немного провожу тебя, и мы поговорим с глазу на глаз, без этого неверного, который, возможно, понимает по-нашему больше, чем того бы хотелось.

Бедуины стали уходить на юг. В порыве отчаяния Гвинальда попыталась вырваться из рук похитителей, но безуспешно. С болью в сердце Блейк проводил взглядом девушку, бьющуюся в руках арабов. До последнего момента он видел ее родное лицо, обращенное к нему, и когда негодяи исчезли среди деревьев, из мрака ночи до него долетели три слова, которые значили для него больше, чем все слова в мире вместе взятые:

— Я люблю тебя!

Отойдя от Блейка на достаточное расстояние, бедуины остановились.

— Здесь я покину тебя, Абд-Эль-Азиз, — сказал Ибн Яд. — Иди разведай, много ли в городе сокровищ и, если они надежно охраняются, ничего не предпринимай, а возвращайся в лагерь по ту сторону гор, где мы оставили женщин и детей. Если же окажется, что мы сменили место стоянки, то оставим опознавательные знаки, по ним и найдешь нас. Я же постараюсь как можно скорее выбраться из долины с добытыми сокровищами и с женщиной, которая представляет не меньшую ценность. Иди, Абд-Эль-Азиз, и да хранит тебя аллах!

Ибн Яд повернулся и пошел на север. Выбраться из долины тем же путем, каким пришел, шейх не осмеливался, поскольку промелькнувшая вдали в облаке пыли большая группа всадников наверняка уже вернулась в разграбленный город. Поэтому он решил попытаться перейти крутые горы западнее города Сеполькро, обогнув замок и его защитников по широкой дуге.

Когда вдали затихли шаги бедуинов, Блейк завертелся, пытаясь освободиться от пут, но ремни из верблюжьей кожи не поддавались.

Обессилев, Блейк затих. Как безмолвен и мрачен, этот темный Лес Леопардов!

Блейк прислушался, ожидая в любую секунду услышать мягкую поступь подкрадывающейся к нему большой кошки.

На небе из-за далеких гор поднялся круглый красный диск луны, которая с высоты видела Гвинальду, как видела и его.

Блейк прошептал луне послание для принцессы.

Американец был впервые влюблен, и, вспоминая три заветных слова, что Гвинальда крикнула ему, когда ее насильно уводили, он забывал о путах и леопардах.

Но что это? Среди неясных ночных теней Блейку почудилось некое движение. Да, там явно кто-то был. Секундой позже он услышал мягкие, крадущиеся шаги и шорох листьев. Похоже, леопард!

Блейк затаился. Боковым зрением он вдруг различил на соседнем дереве смутные контуры живого существа. Неужели еще один?

Слабый свет луны проник меж деревьев, осветив пространство, где лежал Блейк, в радиусе десяти метров. На освещенный участок вышел большой леопард с горящими глазами, и Блейка прошиб озноб. Как зачарованный глядел американец на грозно рычащего зверя. Хищник прижался к земле и стал подбираться к человеку со спины, словно желая продлить жестокую пытку. Длинный гибкий хвост нещадно хлестал по воздуху.

Он увидел большие обнаженные клыки и распластавшегося на земле зверя с напряженными мускулами. Зверь готовился к прыжку.

Беззащитный, охваченный ужасом Блейк не мог отвести взгляда от омерзительной оскаленной морды.

Он увидел прыжок, проделанный с легкостью и грацией домашней кошки, но дальше началось непонятное. Сначала он заметил какой-то предмет в воздухе, затем леопард на мгновение замер в высшей точке своего полета и вместо того, чтобы спускаться вниз, взмыл высоко вверх, схваченный за горло крепкой петлей.

В ветвях дерева Блейк различил неясную фигуру. Шита-леопард болтался на веревке, сдавленно шипя от бешенства и рассекая воздух страшными когтями. Сильная рука подтянула зверя к ветке, и лезвие кинжала пронзило его сердце.

Когда тело Шиты обмякло и перестало биться в судорогах, сильная рука отпустила веревку, и мертвое тело хищника упало рядом с Блейком. Потом фигура белого человека, почти обнаженного, но дружески улыбающегося, легко спрыгнула на землю.

У Блейка вырвалось восклицание радостного удивления.

— Тарзан из племени обезьян?!

— Блейк?! — спросил человек-обезьяна. Затем он добавил:

— Наконец-то! Я едва поспел!

Тарзан разрезал путы, связывавшие американца.

— Ты искал меня? — спросил Блейк.

— С тех пор, как я узнал, что ты отбился от своего сафари.

— Черт побери, ты действительно молодец!

— Кто бросил тебя здесь связанным и в таком положении?

— Шайка арабов.

Нечто похожее на рычание сорвалось с губ человека-обезьяны.

— Неужели этот старый негодяй Ибн Яд здесь? — недоверчиво спросил он.

— Они похитили девушку, которая была со мной, — сказал Блейк. — Я хочу попросить тебя помочь освободить ее.

— В какую сторону они ушли?

— Туда.

— Когда?

— Примерно час назад.

— Тебе лучше снять доспехи, — посоветовал Тарзан. — Нести это на себе — сплошное мучение. Я уже попробовал.

С помощью человека-обезьяны Блейк освободился от кольчуги, потом они вместе двинулись по тропе, протоптанной арабами. Они добрались до того места, где Ибн Яд повернул на север. Они не знали, по какой из двух троп им идти, потому что следы Гвинальды исчезли окончательно.

Они спрашивали себя, что случилось?

Они не могли знать, что в этом месте Ибн Яд имел намерение свернуть с дороги, ведущей в Ниммр. Он шел к Ниммру до тех пор, пока не приблизился к нему, но потом решительно отказался последовать за похитителями, когда узнал, что они отдаляются от города.

Свежий ветерок, который дул с востока, не позволил чуткому обонянию Тарзана определить, в каком направлении и какой группой была уведена Гвинальда.

— Мне кажется более правильным предположить, что твоя принцесса с теми, кто отправился на север, потому что я знаю, что там должен находиться лагерь Ибн Яда. Он вошел в долину не с юга, я уверен, потому что сам вошел оттуда, а сэр Бертрам уверял меня, что есть только два прохода — тот, которым прошел я, и второй над городом Сеполькро. Ибн Яд, без сомнения, хочет увести девушку из долины как можно скорее. То ли он намеревался требовать за нее выкуп, то ли собирается отвезти на север и продать. Группа, направившаяся на юг, к Ниммру, может быть послана за выкупом со своими людьми. Но маловероятно, что она с ними. Во всяком случае, это только предположение. Я полагаю, что нам надо разделиться. Ты пойдешь по тропе на север, которая может привести тебя к принцессе, а я пойду на юг вдогонку за группой. Я передвигаюсь быстрее тебя и вернусь за вами, не теряя времени. Жди меня. Если ты увидишь девушку, не пытайся отбить ее, ты безоружен, и бедуины запросто перережут тебе горло. Им это все равно, что выпить чашку кофе. А теперь до свидания и желаю удачи!

Тарзан из племени обезьян быстро исчез, двигаясь по следам группы, которая направилась к Ниммру, а Блейк двинулся на север, чтобы проделать печальное путешествие по Лесу Леопардов.

XX. КАПЛЯ КРОВИ ЗА КАЖДУЮ ДРАГОЦЕННОСТЬ

Всю ночь Ибн Яд и его люди шли на север.

Гвинальда изо всех сил старалась протянуть время, отказываясь идти, но все же они быстро продвигались вперед, подстегиваемые желанием как можно скорее уйти с добычей из долины прежде, чем их обнаружат и убьют воины, вернувшиеся в замок и в город, который они ограбили, практически не встретив сопротивления.

Жадность и страх придавали им силы, и зарю они встретили у подножия изрезанных гор, которые Ибн Яд решил преодолеть. Это было лучше, чем идти на штурм сторожевого замка, охранявшего дорогу, по которой можно было легко выйти из долины.

Люди были изнурены, когда добрались, наконец, до прохода в горах, защищенного караульной заставой. Стражники спохватились слишком поздно: лишь тогда, когда последний человек из отряда Ибн Яда скрылся в проходе. За горами находился лагерь бедуинов.

Стражники бросились в погоню, и так близко подошли к ним сзади, что рыцарь, командовавший охранниками, заметил Гвинальду и узнал ее, но ружейный огонь заставил воинов Богуна отступить. Храбрый рыцарь опустил свою пику и в одиночку вновь бросился в атаку. Пуля попала в лошадь, и та упала, придавив своим телом смельчака.

Примерно в полдень Ибн Яд со своими измученными людьми вошел в лагерь. Хотя они валились с ног от усталости, он дал на отдых всего лишь час, так как шейх Эль-Гуада постоянно боялся потерять сокровища и женщину до того, как они достигнут пределов своей засушливой родины.

Тяжелый груз сокровищ был разделен на несколько частей и доверен самым надежным людям, охрана пленницы была поручена Фахду, чей злобный взгляд вызывал в принцессе ужас и отвращение.

Стимбол, который втайне смеялся над безумными рассказами о сокровищах и прекрасной женщине, которую арабы мечтали найти в каком-то затерянном мифическом городе, потерял дар речи, когда увидел добычу арабов, и сначала решил, что это галлюцинации, вспыхнувшие в его воспаленном мозгу.

Обессилевший Стимбол, шатаясь, шел по тропе, держась по возможности ближе к Фахду, ибо знал, что этот бессовестный негодяй — его последняя надежда на спасение. Но сейчас у Фахда на уме было другое. Он влюбился в белую девушку, и эта страсть граничила с безумием. Фахд понимал, что с помощью богатства, обещанного ему Стимболом, можно будет добиться этой прекрасной гурии, в противном случае бедный бедуин продаст ее. Он строил планы, как завладеть Гвинальдой или Стимболом, или обоими вместе, но всякий раз в его сознании возникала мрачная фигура алчного шейха, способного разрушить все его замыслы.

У подножия гор Сеполькро Ибн Яд повернул на восток, чтобы не пересекать вновь страну Батандо. За восточной кромкой гор он еще раз повернул на юг, а затем на запад, оказавшись на северной границе территории, принадлежавшей Тарзану. Хотя араб знал, что человек-обезьяна мертв, он все же опасался мести его людей.

Ибн Яд разбил лагерь поздно вечером.

Ужин готовился в спешке. Свет костра и свет ламп в палатке шейха был тусклым и дрожащим, но все же не таким слабым, чтобы помешать Атейе увидеть, как Фахд бросил что-то в чашку, приготовленную для Ибн Яда.

Когда шейх протянул руку за чашкой, Атейя подскочила к столу и ударом руки сбросила ее на пол.

Прежде чем она смогла объяснить свой поступок или обвинить Фахда в готовившемся злодеянии, преступник понял, что его коварство обнаружено. Он вскочил на ноги, схватил ружье и бросился на женскую половину, где под присмотром Хирфы и Атейи находилась Гвинальда.

Он сжал запястье девушки и потащил ее к своей палатке. Тем временем в мукааде Ибн Яда царил переполох. Шейх потребовал у Атейи объяснений. Никто не обратил внимания на бегство Фахда, и никто не погнался за ним на женскую половину.

— Он подбросил тебе в пищу «симм», — воскликнула Атейя. — Я видела это собственными глазами, а когда он понял, что разоблачен, он сбежал!

— О, Аллах! — вскричал Ибн Яд. — Этот сын шакала хотел отравить меня! Схватите его и приведите ко мне!

— Он увел с собой девушку! — крикнула Хирфа. Бедуины вскочили и бросились следом за Фахдом. Он остановился и, вскинув ружье, выстрелил. Преследователи замешкались и отступили. Добежав до палатки, Фахд схватил Стимбола, который лежал на грязной циновке, и приказал ему встать.

— Быстрее! — зашипел он на ухо американцу. — Ибн Яд приказал убить тебя. Иди скорее за мной, и я спасу тебя!

Когда бедуины, сохраняя все меры предосторожности, приблизились к палатке, Фахд, тащивший Гвинальду и сопровождаемый Стимболом, яростно продирался сквозь джунгли в западном направлении…

* * *

Наступал вечер. Джеймс Блейк, двигаясь по следу Ибн Яда, с большим трудом начал взбираться на последний откос. Теперь он шел по тропе, ведущей к перевалу, за которым начинался внешний мир.

Справа от него виднелись серые башни и стены сторожевой заставы, прямо перед ним лежала тропа, ведущая туда, куда он так стремился дойти, а вокруг в кустах прятались вооруженные люди Богуна из Сеполькро. Но Блейк не мог знать и не догадывался, что глаза караульных давно наблюдают за его медленным восхождением.

Обессиленный долгим подъемом, после часа изнурительного напряжения, голодный и безоружный Блейк был не способен ни оказать сопротивления, ни спастись бегством, когда дюжина вооруженных людей выскочила из близлежащих кустов и заключила его в стальной круг. Так сэр Джеймс из Ниммра был взят в плен, и его под конвоем повели к королю Богуну.

Его допросили, и, когда Блейк понял, что перед ним тот самый черный рыцарь, который сорвал его план похищения принцессы Гвинальды, он задрожал от ярости.

Он сказал Блейку, что тот умрет, как только Богун придумает способ казни, соответствующий его вине, а пока приказал заковать американца в цепи. Стражники провели его в подвал замка, где при слабом свете пламени кузнец замкнул вокруг его лодыжки тяжелое железное кольцо, а затем приковал пленника цепью к сырой каменной стене.

При слабом свете огня Блейк увидел двух других пленников, обнаженных и исхудавших, прикованных к стене таким же образом, а в дальнем углу виднелся скелет, на костях которого ржавели ножные кандалы и обрывки цепи. Стражники и кузнец молча удалились, унося с собой факел, и Джеймс Блейк остался в темноте, охваченный отчаянием.

* * *

В долине Тарзан нагнал группу бедуинов под предводительством Абд-Эль-Азиза. Убедившись, что девушки с ними нет, он, не теряя времени понапрасну, повернул назад, спешно направившись на север, чтобы вновь пуститься в погоню по следам другого отряда.

Для поддержания сил ему требовалась пища и отдых. В лесу леопардов он подстерег Хорту, дикого кабана, убил его и быстро насытился. После этого человек-обезьяна нашел высоко на дереве развилку, где его не могли потревожить свирепые леопарды Ниммра, удобно устроился там и решил поспать несколько часов до тех пор, пока солнце не опустится над лагерем Ибн Яда.

Он потерял следы Блейка, но следы девушки виднелись отчетливо, и, поскольку ее спасение было для него сейчас самым важным делом, он настойчиво двигался по тропе Ибн Яда. Через некоторое время он сбился с пути, потому что необычные следы, оставленные маленькими сандалиями, скроенными по средневековой моде, вдруг исчезли, растворившись среди отпечатков ног бедуинов и их женщин.

Тарзан потратил немало времени в поисках исчезнувших следов, и только потом пришел к выводу, что скорее всего Гвинальде дали пару сандалий Атейи, так как ее собственные были слишком легки и изящны для быстрого продвижения по дремучим джунглям. Поэтому-то и было так трудно различить два ряда параллельно идущих следов: обе девушки обладали примерно одинаковым телосложением и легкой поступью.

Тарзан двинулся по следу бедуинов и вскоре достиг места, где стоял их лагерь и где Фахд похитил Гвинальду. От лагеря в сторону запада ушли три человека, а основная масса арабов двинулась на восток.

В то время, как Тарзан шел по следам Ибн Яда, сотня могучих вазири направлялась к озеру, минуя округлые скалы, по древней тропе бедуинов.

С ними был Зейд, который настойчиво просил сопровождать отряд вазири. Помощник командира согласился взять его с собой.

Тарзан настиг арабов, когда они уже направлялись на юг, двигаясь по восточной оконечности гор Сеполькро. Он увидел мешки, которые они тащили на себе, и заметил, с каким вниманием следит за поклажей Ибн Яд. Со свойственной ему проницательностью Тарзан сразу понял, что коварный шейх действительно нашел сокровища, которые искал. Но он не обнаружил никаких следов присутствия в отряде принцессы и Стимбола. Тарзан пришел в ярость. Он злился и на воров-бедуинов, посмевших вторгнуться в его страну, и на себя самого за свою доверчивость, в результате которой был подло обманут. У Тарзана были свои способы мстить врагам, а также зловещее и страшное чувство юмора. Когда люди совершали преступление, он испытывал удовольствие, растягивая наказание, усугубляющее их страдания. В этом он был безжалостен и беспощаден.

Он был уверен, что арабы считают его умершим, и не хотел, чтобы они узнали правду сейчас. Человек-обезьяна решил, что они должны почувствовать тяжесть его гнева, окрашенного в мистические тона.

Бесшумно пробираясь по верхушкам деревьев, Тарзан двигался параллельно маршруту арабов. Он часто хорошо видел их, но никто не замечал его присутствия и не предполагал, что жестокие глаза следят за каждым их движением.

Сокровища несли пять человек, и Тарзан тщательно наблюдал за ними и за шейхом Ибн Ядом. Тропа была широкой, и шейх постоянно шел рядом с кем-нибудь из носильщиков.

В джунглях было тихо. Даже арабы, среди которых было немало любителей поболтать, шли молча, потому что очень устали; днем было жарко, а они не привыкли к грузам, которые вынуждены были нести с тех пор, как Батандо забрал рабов.

Внезапно раздался тонкий свист стрелы, и она вонзилась в шею бедуина, который шел рядом с Ибн Ядом. Араб с криком упал навзничь, а остальные по приказу шейха схватились за оружие и приготовились к отражению атаки. Но как ни всматривались они в окружающие джунгли, ни малейших признаков противника они не могли обнаружить. Медленно тянулись томительные минуты ожидания. Тишина нарушалась лишь жужжанием насекомых и птичьими криками, но стоило им отправиться в путь, бросив на тропе тело убитого товарища, как откуда-то сверху до них донесся глухой голос, напоминающий траурное стенание.

— Капля крови за каждую драгоценность!

Голос принадлежал тому, кто очень хорошо знал суеверную природу жителей пустыни и мог напугать их до беспамятства.

Теперь это была толпа потрясенных людей, которая торопливо продолжала свой путь, боясь вымолвить лишнее слово и стараясь не останавливаться до захода солнца. Сильное беспокойство охватило всех, и они стремились побыстрее миновать этот мрачный лес, в котором поселился злой дух. Однако и к вечеру лес не кончился, и им пришлось разбивать лагерь.

Свет костра и сытный ужин сняли нервное напряжение, и вскоре в лагере Ибн Яда вновь послышались песни и взрывы смеха.

Даже старый шейх успокоился в мукааде, глядя на пять мешков, набитых сокровищами. Он развязал один из них и при свете фонаря принялся перебирать их содержимое.

Его верные люди сидели рядом и пили кофе маленькими глотками.

Вдруг что-то тяжелое упало на землю перед входом и закатилось внутрь шатра. Это была отрезанная голова их товарища, чей труп они оставили на тропе. Потухшие глаза зловеще уставились на сидевших арабов. Всех объял суеверный ужас. Они замерли на своих местах, не смея оторвать взглядов от зловещего предмета. В этот миг из темноты джунглей донесся тот же глухой голос.

— Капля крови за каждую драгоценность! Ибн Яд задрожал как в приступе лихорадки. Все люди лагеря сгрудились у палатки шейха.

Каждый одной рукой сжимал ружье, а другой отыскивал свой амулет, потому что у всех были талисманы от злых духов, и этой ночью оставалось надеяться только на них.

Хирфа стояла около мукаада, пристально вглядываясь в отрезанную голову, а уставшая за день Атейя свернулась калачиком на циновке в женской хижине и решила поспать. Она не видела, как поднялся задний полог палатки и не заметила фигуру, осторожно вошедшую внутрь.

Было темно, и вдруг Атейя услышала шепот.

— Я друг Зейда. Я не сделаю тебе ничего плохого. Скажи мне правду, и я не трону тебя. Где женщина, которую Ибн Яд увел из долины?

Тот, кто удерживал ее, убрал руку и наклонился к ее губам. Атейя дрожала, как лист. Она никогда еще не видела демонов. Ей не удалось разглядеть наклонившуюся над ней фигуру, но она точно знала, что это один из злых духов джунглей.

— Отвечай! — прошептал голос. — Если хочешь спасти Зейда, говори правду!

— Фахд похитил женщину вчера ночью. — Атейя тяжело дышала. — Я не знаю, куда он ушел.

Молча, как и появилось, кошмарное видение исчезло. Девушка была поражена ужасом. Когда через некоторое время вернулась Хирфа, она увидела, что девушка лежит без сознания.

XXI. СУПРУГА ДЛЯ МАНГАНИ

Блейк свернулся клубком на каменном полу камеры в абсолютной темноте. После того, как тюремщики ушли, он попытался заговорить с товарищами по несчастью, но откликнулся лишь один. По его невнятному бормотанию американец понял, что бедняга лишился рассудка в этой гнусной темнице, не выдержав ужаса заключения. Привыкший к свободе, свету, движению Блейк впал в отчаяние, его мучил вопрос: через сколько времени он начнет бормотать точно так же.

В полной темноте и абсолютной тишине время отсутствовало, так как его нечем было измерять. Блейк не знал, как долго находится он в душной камере, измученный и обессиленный. Он впадал в забытье, но тянулось ли оно несколько часов или несколько минут, — представить не мог.

Впрочем, какое это имело значение?

Секунда, день или год не играли никакой роли в этом мрачном месте. Только две вещи оставались важными для Джеймса Блейка сейчас: свобода или смерть, и он знал, что скоро с благодарностью встретит последнюю.

Звук шагов нарушил тишину подземелья.

Блейк напряг слух. Шаги приближались. Вскоре вдалеке забрезжил еле заметный свет тусклого факела. Свет становился все ярче, а когда несшие факел остановились перед Блейком, он был ослеплен и не мог различить пришедших.

Когда глаза его привыкли к свету, он увидел двух рыцарей. Блейк осенил себя крестным знамением.

— Это он, — произнес один рыцарь. Блейк внимательно разглядывал их.

— Ты не узнаешь нас, Черный рыцарь? — спросил второй.

Американец пристально вгляделся в его облик. Улыбка осветила лицо пленника, когда он заметил белую повязку вокруг шеи молодого рыцаря.

— Полагаю, теперь я получу то, что заслужил, — произнес он.

— Получишь то, что заслужил? — переспросил старший.

— Ну, вы оба пришли наградить меня золотой медалью, не так ли, сэр Уилдред, — пошутил Блейк, иронически улыбнувшись.

— Ты всегда говоришь загадками, — ответил Уилдред. — Мы пришли освободить тебя, потому что сумасбродный король нанес обиду рыцарям Сеполькро. Сэр Гай и я слышали, что тебя хотят сжечь на костре, и мы не можем допустить, чтобы такой славный рыцарь, как ты, был бы столь унизительно оскорблен тираном.

Говоря все это, сэр Уилдред наклонился и принялся пилить большим напильником железные заклепки, которые скрепляли кандалы на ногах пленника.

— Вы хотите помочь мне бежать?! — воскликнул Блейк. — Но ведь если вас обнаружат, король прикажет сурово наказать вас!

— Не обнаружат, — ответил Уилдред. — Все продумано. Но во всяком случае, для тебя риск есть и серьезный. Сегодня ночью на наружной стене будет дежурить сэр Гай, и провести тебя туда будет нетрудно. Тебя проводят, и ты сможешь направиться в Ниммр вдоль гор. Дальше ворот города мы не сможем тебя сопровождать — за нами следят два самых подлых шпиона Богуна, но завтра утром мы, может быть, найдем способ выйти на равнину с запасной лошадью.

— А теперь ответь нам на вопрос, который приводит нас в недоумение, — сказал сэр Гай.

— Слушаю, — ответил Блейк.

— Ты похитил, и надо сказать, тебе это прекрасно удалось, принцессу Гвинальду прямо из-под носа Богуна. Но позже ее видели в лапах сарацинов. Как это могло произойти?

— Где ее видели?

— За наружной стеной. Сарацины тащили ее по перевалу, — ответил Уилдред.

Блейк рассказал, что случилось с момента, когда он отнял Гвинальду у Богуна, и чем все это закончилось.

Заклепки были распилены, и он снова оказался на свободе.

Тайными переходами Уилдред повел его к себе. Его накормили, дали новую одежду и полностью снарядили в дальнюю дорогу, ибо понимали, что без лошади, оружия, провианта невозможно идти по незнакомой местности.

В полночь Уилдред провел его через потайную дверь замка и сопровождал до наружной стены, где их встретил сэр Гай. Через несколько минут Блейк попрощался с благородными рыцарями, которые совсем недавно были его противниками в битве, вскочил в седло и через крепостные ворота выехал на освещенную звездами дорогу, ведущую к вершинам гор Сеполькро.

* * *

То-Ят, обезьяний король, поймал вкусного жучка в гнилой коре упавшего дерева.

Вокруг него находились обезьяны его племени. Был полдень, и они предавались безделью под большими деревьями на краю обширной поляны. Они были довольны собой и всем миром. В их сторону продвигались трое, но ветер дул от них, поэтому ни То-Ят, ни его соплеменники не почувствовали запаха тармангани. Тропинка в джунглях была влажной, потому что всю ночь шел дождь, и троица шла, не производя никакого шума, который мог бы насторожить обезьян. Кроме того, люди шли предельно аккуратно, так как не ели уже два дня и надеялись подстрелить какую-нибудь добычу.

Первым шел бедуин с карабином в руках. Глаза его злобно сверкали. За ним тащился седой старик, мучимый лихорадкой. Он шел, шатаясь, и опирался на суковатую палку. А третьей шла девушка. Одежда ее, сшитая из дорогой ткани, была грязна и изорвана.

Хотя черты ее лица искажали гримасы боли и усталости, все же оно сохраняло почти небесную красоту. Она брела, пошатываясь, но не потеряла королевской осанки.

Вдруг бедуин заметил на краю поляны молодую обезьяну, которая, заигравшись, отошла достаточно далеко от своих соплеменников. Наконец-то добыча! Бедуин вскинул старое ружье и прицелился. Затаив дыхание, он нажал на спуск. Грянул выстрел, и в ту же минуту поляна огласилась криком раненой обезьяны. Моментально на крик сбежались старые самцы и, увидев тармангани, остановились. Поведение обезьян во многом непредсказуемо. Они могли броситься в бегство при виде ненавистной страшной гремящей палки, но могли и напасть, чтобы отомстить за гибель своего соплеменника. В этот день они выбрали месть!

По команде То-Ята крупные обезьяны-самцы, оскалив клыки, двинулись вперед. Когда голодные тармангани побежали посмотреть, что же они подстрелили и можно ли это есть, они нос к носу столкнулись со злобно рычащими чудовищами.

Фахд и Стимбол моментально развернулись и бросились прочь. Араб подло оттолкнул Гвинальду со своего пути, и она упала на землю. Обезьяна, бежавшая впереди, заметила это и прыгнула девушке на спину, готовая вонзить зубы ей в шею, но в этот момент подскочил То-Ят и ударом отбросил обезьяну в сторону.

То-Ят уже видел женщин тармангани и понял, что перед ним одна из них, а поскольку он был обезьяньим королем, то решил взять ее в жены.

Но другой самец, потиравший ушибленное место, не был склонен терпеть королевский произвол и уступать добычу, принадлежавшую ему по праву.

Взбешенный от ярости, с обнаженными клыками он угрожающе двинулся на То-Ята, который деловито тащил девушку на поляну.

— Пошел прочь, — сказал То-Ят и оскалил зубы. — Это самка То-Ята.

— Это самка Го-Ята, — ответил другой, продолжая приближаться.

— Убью! — зарычал То-Ят.

Го-Ят пропустил угрозу мимо ушей.

Тогда То-Ят неожиданно поднял Гвинальду своими волосатыми руками и что было сил помчался в джунгли. За ним в погоню с дикими криками ринулся Го-Ят.

Принцесса Гвинальда с округлившимися от ужаса глазами пыталась вырваться из цепких лап косматого чудовища, уносившего ее в чащу леса. Она никогда не видела и даже не слышала о человекообразных обезьянах и была уверена, что это огромное чудовище — один из обитателей ненавистного внешнего мира, населенного страшными созданиями, не исключая драконов и прочей нечисти. Как учили ее с детства, внешний мир, захваченный сарацинами, враждебен и ужасен, и только далеко-далеко есть чудесная страна, которая зовется Англией.

Теперь она даже не пыталась угадать свою дальнейшую судьбу и смирилась с ней.

То-Ят вскоре понял, что с таким грузом, как эта самка, ему не удастся далеко убежать, но и отказываться от нее ему не хотелось. Внезапно он остановился и повернулся к преследователю лицом. Го-Ят бежал с пеной у рта, взъерошенный и утробно рычащий: типичный образчик звериной жестокости, грубой силы и иступленной ярости. То-Ят опустил добычу на землю и приготовился к бою, дабы поставить на место зарвавшегося подданного.

Гвинальда, ослабевшая от усталости, голода, потрясенная всем пережитым, чуть дыша лежала на земле.

То-Ят и Го-Ят, увлеченные ссорой, забыли обо всем остальном. Если бы Гвинальда была в силах воспользоваться этим моментом, она могла бы убежать, но она была слишком истощена, чтобы использовать последний шанс, дарованный ей судьбой.

Испуганная и объятая ужасом, она смотрела на этих безобразных полулюдей-полузверей, которые готовились драться за право обладать ею.

Однако Гвинальда была не единственной свидетельницей воинственных приготовлений.

Из густого кустарника, служившего надежным укрытием, некто другой наблюдал за этой сценой неподвижным взглядом. Увлеченные подготовкой к схватке, ни То-Ят, ни Го-Ят не замечали легкого движения листьев кустарника, вызванного дыханием и изменением положения тела второго зрителя. Вероятно, ни сама дуэль, ни ее результат не интересовали его, поскольку стоило обезьянам броситься друг на друга, как он вскочил и вышел на открытое пространство. Это был огромный лев с черной гривой и рыжеватой шерстью, которая казалась золотой в солнечных лучах.

То-Ят заметил его первым. Он яростно вскрикнул и помчался прочь, предоставляя и добычу, и противника их собственной судьбе.

Го-Ят, полагая, что его соперник покидает поле боя из-за страха перед его мощью, топнул ногой и испустил победный крик обезьяны-самца. Затем с дерзким видом победителя и чемпиона он повернулся, чтобы забрать добычу, но остолбенел от изумления. Между ним и девушкой стоял лев, который смотрел ему прямо в глаза. Зверь находился на расстоянии прыжка, но прыгать не собирался. Го-Ят попятился, скаля зубы, потом, сообразив, что лев, кажется, не намерен нападать на него, круто развернулся и бросился в джунгли, поминутно оглядываясь на огромную страшную кошку.

Лев повернулся к девушке. Бедная принцесса! Парализованная страхом, смирившаяся со своей участью, она неподвижно лежала на земле и смотрела в широко раскрытые глаза нового мучителя и палача. Царь зверей изучающе взглянул на нее и двинулся вперед.

Гвинальда сложила руки и стала молиться. Не о спасении и жизни, а о легкой и безболезненной смерти без страданий. Она закрыла глаза, чтобы не видеть приближающегося зверя. Она почувствовала на своей щеке его горячее дыхание. Лев обнюхал ее. Господи, почему он медлит? Истощенные нервы не выдержали, и Гвинальда потеряла сознание. Это был скорбный конец ее страданий.

XXII. ДЖАД-БАЛ-ДЖА

Остатки банды Инб Яда направились на восток. Люди были смертельно напуганы и близки к помешательству. Они спешили, стараясь как можно быстрее уйти от страшного леса, в котором обитает злой дух. Абд-Эль-Азиз и те, кто сопровождал его из Леса Леопардов в Ниммр, не соединились с ними, и им не суждено было это сделать, так как на равнине за городом сокровищ, о которых мечтали бедуины, рыцари Гобреда застали их врасплох. Несмотря на наличие у сарацинов старых громких аркебуз, железные рыцари Ниммра опустили против них свои копья. Еще раз после семи столетий тишины прозвучал победный клич крестоносцев, чтобы объявить о битве в старинной войне за обладание Святой Землей, войне, которая не имеет конца.

Прибывший с севера рыцарь в доспехах пересек земли галла. На острие его копья развевался серебристо-голубой вымпел. Упряжь коня была украшена золотом и серебром из сокровищниц сэра Уилдреда. Воины галла разбежались, увидев этого одинокого воина из другой эпохи.

Тарзан из племени обезьян, который шел на запад, случайно заметил следы Фахда, Стимбола и Гвинальды и повернул на юг.

В сторону севера шла сотня гигантов цвета эбенового дерева, ветераны, проверенные во множестве битв, — знаменитые вазири. С ними был и Зейд, возлюбленный Атейи. Однажды отряд наткнулся на свежие следы, пересекавшие их путь по диагонали на юго-запад.

Это были следы сандалий арабов.

Оттуда шли двое мужчин и женщина.

Когда вазири показали отпечатки Зейду, юноша поклялся, что женские следы принадлежат Атейе, потому что кто же лучше его знает форму и размер ее маленькой ноги и покрой сандалий, которые она сшила своими руками?

Зейд попросил вазири отклониться немного в сторону и помочь отыскать свою возлюбленную.

Пока заместитель командира обдумывал решение, шум человека, стремительно двигавшегося по джунглям, привлек общее внимание. Через некоторое время появился шатающийся человек.

Это был Фахд.

Теперь Зейд был абсолютно уверен, что женские следы принадлежат Атейе.

Он приблизился к Фахду.

— Где Атейя? — спросил он с угрозой в голосе.

— Откуда я знаю, — ответил Фахд. — Я не видел ее уже много дней.

Он говорил правду.

— Лжешь! — не поверил Зейд и указал на землю. — Вот ее следы, рядом с твоими!

Коварное выражение промелькнуло в глазах Фахда, когда он понял, что можно заставить страдать человека, которого он ненавидел.

Он пожал плечами.

— Ну если ты и сам все знаешь…

— Где она? — еще раз спросил Зейд.

— Не хотелось бы тебя огорчать, — лицемерно протянул Фахд, — но она… она умерла.

— Умерла?!

Страдание, выраженное в этом единственном слове, могло бы растрогать каменное сердце, но не сердце Фахда.

— Да, да, умерла, — крикнул он. — Я похитил ее из лагеря ее отца. Она была моей все эти дни и ночи, а потом ее похитила огромная обезьяна и утащила в джунгли. Наверняка теперь она мертва!

Ослепленный ненавистью, Фахд явно перестарался.

Яростно вскрикнув, Зейд бросился на него, и прежде чем вазири смогли вмешаться или Фахд защититься, острый клинок трижды пронзил сердце подлого бедуина.

С поникшей головой отправился Зейд в путь вместе с вазири. Взор его туманился слезами.

Примерно в миле от отряда на север умирающий старик, мучимый лихорадкой, споткнулся на тропе и упал. Дважды пытался он подняться и всякий раз бессильно валился на землю. Он лежал неподвижно, грязный, оборванный, наполовину потерявший рассудок, и казался мертвым.

С севера продвигался Тарзан из племени обезьян, идущий по следу Гвинальды и тех двоих, которые сопровождали ее. Извилистая тропа была хорошо знакома человеку-обезьяне, поэтому он пошел более коротким путем по верхушкам деревьев, и вскоре, перепрыгивая с ветки на ветку, он встретил вазири как раз в том месте, где они встретили Фахда и где Зейд убил своего соперника. До чутких ноздрей Тарзана донесся запах мангани, великих обезьян. Он испугался, что если девушка попала к ним в лапы, это может для нее плохо кончиться. Тарзан бросился по запаху.

На поляне под большими деревьями мало что изменилось. Обезьяны по-прежнему бездельничали. То-Ят и Го-Ят забыли о недавней ссоре, поскольку добыча досталась более сильному противнику и теперь им нечего было делить.

После ритуала узнавания и приветствия Тарзан спросил, не видел ли кто самку тармангани, которая недавно проходила по джунглям?

М'валат указал пальцем на То-Ята, и Тарзан обратился к королю.

— Ты видел ее? — спросил он с нарастающим беспокойством.

Ему не нравилось поведение короля обезьян. Внезапно То-Ят махнул рукой в сторону юга и сказал:

— Нума.

Он продолжил поиски вкусных жучков, но Тарзан понял значение единственного произнесенного слова, как если бы обезьяна дала ему пространное объяснение.

— Где? — спросил человек-обезьяна.

То-Ят указал в ту сторону, где он оставил Гвинальду льву, и Тарзан с грустью в сердце отправился на поиски, хотя уже знал, что он найдет.

По крайней мере, он отгонит льва и похоронит то, что осталось от несчастной девушки.

* * *

Гвинальда медленно приходила в себя.

Она не открывала глаз, но оставалась лежать, спокойно прося себе смерти.

Она не чувствовала боли.

Вскоре тошнотворный резкий запах ударил ей в ноздри, и что-то шевельнулось рядом с ней так близко, что она почувствовала тяжесть огромного тела.

Полная страха, она открыла глаза и чуть не закричала от ужаса, потому что увидела, что рядом с ней лежит огромный лев.

Он лежал неподвижно, высоко подняв благородную голову с темной гривой, которая слегка задевала лицо девушки.

Он смотрел вдаль на север.

Гвинальда лежала молча и боялась пошевелиться.

Немного погодя она скорее ощутила, чем услышала глухое рычание, исходившее из груди хищника.

Кто-то приближался к ним!

Даже Гвинальда почувствовала это, но она не могла звать на помощь, потому что кто бы мог спасти ее от этого страшного зверя?!

Среди ветвей деревьев в ста шагах послышался шорох, и вдруг гигантская фигура лесного полубога опустилась на землю.

Лев вскочил и встал перед человеком. Какое-то время оба молча смотрели друг на друга. Потом человек заговорил.

— Джад-бал-джа! — воскликнул он. Потом приказал:

— Повинуйся!

Огромный золотой лев тихо заурчал и пересек открытое пространство, остановившись перед человеком.

Гвинальда увидела, как зверь поднял голову к человеку, а тот принялся с нежностью трепать его за густую гриву.

Оставив льва, человек-обезьяна подошел к принцессе и опустился рядом с ней на колени.

— Ты принцесса Гвинальда? — спросил он. Девушка утвердительно кивнула головой, недоумевая, откуда незнакомец знает ее.

Она была слишком ошеломлена, чтобы говорить.

— Ты ранена?

Она покачала головой.

— Не бойся, — мягко успокоил он ее. — Я друг. Теперь ты вне опасности.

В том, как он говорил, было нечто такое, что наполнило Гвинальду чувством уверенности и спокойствия, какое не могли бы ей дать все вооруженные рыцари ее отца.

— Я больше не боюсь, — просто сказала она.

— Где твои спутники?

Она рассказала все, что с ней произошло.

— Наконец-то ты освободилась от всех этих мучений, — сказал человек-обезьяна. — Мы не станем искать твоих обидчиков. Джунгли отомстят им по-своему и в свое время.

— Кто ты? — спросила девушка.

— Я Тарзан.

— Как ты узнал мое имя?

— Я друг одного человека, известного тебе как сэр Джеймс, — объяснил Тарзан. — Он и я искали тебя.

— Ты его друг? — воскликнула девушка. — О, дорогой господин, тогда ты и мой друг! Тарзан улыбнулся.

— Навсегда! — сказал он.

— А почему, сэр Тарзан, лев не убил тебя? — спросила она.

— Почему лев не убил меня? — переспросил Тарзан. — Потому, что это Джад-бал-джа, Золотой лев, которого я воспитал. Он всегда узнает меня как друга и хозяина. Он не может причинить зла ни мне, ни тебе, так как с момента своего рождения постоянно соприкасался с людьми, но все же я испугался, когда увидел его рядом с тобой, лев все-таки всегда лев!

— Ты живешь здесь близко? — спросила Гвинальда.

— Нет, далеко, — ответил Тарзан. — Но кое-кто из моих людей должен находиться поблизости, иначе Джад-бал-джа не было бы тут. Я послал его за своими воинами, и он, без сомнения, привел их.

Заметив, что девушка голодна, Тарзан приказал льву остаться и охранять ее, пока он позаботиться о пище.

— Не бойся его, — сказал он, — помни, что лучшего защитника ты не найдешь.

— Я верю ему, — ответила Гвинальда.

Вскоре Тарзан вернулся с добычей, накормил девушку и, взяв ее на руки, поскольку она была так слаба, что не могла идти сама, отправился в сторону Ниммра.

Рядом с ним важно выступал Золотой лев с черной гривой.

За время пути Тарзан много узнал о Ниммре и понял, что любовь Блейка была взаимной со стороны девушки, поскольку радость светилась у нее на лице, когда она говорила о своем сэре Джеймсе, задавала вопросы о его далекой стране и его прошлой жизни, о которой, к несчастью, Тарзан ничего не мог рассказать.

На второй день все трое подошли к большому кресту, и здесь Тарзан поприветствовал караульных и приказал им охранять принцессу.

Гвинальда просила его пойти вместе с нею, чтобы мать и отец могли выразить ему свою благодарность, но он ответил, что должен не мешкая отправляться на поиски Блейка, и Гвинальда не стала настаивать на своей просьбе.

— Если ты найдешь его, передай, что ворота Ниммра всегда будут открыты для него, а принцесса Гвинальда будет ждать его возвращения.

Тарзан и Джад-бал-джа отправились в путь. Прежде, чем вернуться в замок отца, принцесса Гвинальда задержалась у креста, провожая их взглядом.

— Да благословит тебя наш Господь, любезный рыцарь, — пробормотала она. — И защитит тебя и приведет сюда еще раз… с моим любимым!

XXIII. ПУТИ-ПЕРЕПУТЬЯ

Блейк ехал верхом по лесу, стараясь обнаружить следы арабов. Однажды он наткнулся на туземную деревеньку. Джунгли еще не поглотили ее.

При виде необычного рыцаря суеверные жители в панике разбежались, и Блейк миновал деревню в гордом одиночестве.

Преодолев несколько миль по тропе, американец неожиданно увидел за поворотом притаившегося леопарда, перед которым неподвижно лежал человек.

Сперва Блейк подумал, что человек мертв, но немного погодя заметил, как он пытается приподняться и отползти в сторону.

Однако большая кошка приближалась к нему, плотоядно оскалив зубы.

Лошадь Блейка заржала, но Шита не обратила на нее никакого внимания, так как не собиралась отказываться от легкой добычи, но когда Блейк подъехал поближе, леопард повернулся и встретил его яростным рычанием.

Блейк не знал, как будет реагировать лошадь на присутствие страшного хищника, но его опасения были напрасны. Дело в том, что, согласно обычаям долины Сеполькро, любимым развлечением рыцарей обоих городов была охота с копьем на гигантских кошек Леса Леопардов.

Лошадь Блейка участвовала в схватках с хищниками побольше и покрупнее этого, потому она ринулась в атаку без страха и волнения.

Итак, всадник на могучем коне устремился вперед, а тот, который должен был через минуту стать жертвой, смотрел на все происходящее, вытаращив глаза от изумления.

Когда всадник и лошадь приблизились на расстояние прыжка, Шита вскочила, чтобы напасть на обидчиков.

Она прыгнула, но напоролась грудью на острие тяжелого копья.

Копье пронзило ее насквозь, и человеку с трудом удалось вытащить его из трупа зверя.

Выдернув копье, он спешился и подошел к безоружному человеку, сидевшему на земле.

— Боже мой! — воскликнул он, вглядевшись в лицо старика. — Стимбол!

— Блейк? — прошептал тот еле слышно. Юноша наклонился над ним.

— Я умираю, Блейк, — продолжал старик, — и прежде чем покинуть этот мир навсегда, я хочу извиниться перед тобой. Я поступал как последний негодяй. Похоже, я получил то, что заслужил.

— Погоди умирать, Стимбол. — сказал Блейк. — Ты еще жив. Первое, что нужно сейчас сделать, отвести тебя туда, где есть вода и пища.

Он наклонился, легко поднял исхудавшее тело Стимбола и посадил старика в седло своего коня.

— Недавно я прошел через небольшую деревушку в нескольких милях отсюда. Туземцы разбежались при моем появлении, но мы вернемся туда и поищем пищу.

— Что ты делал здесь? — спросил Стимбол. — И, во имя короля Артура, что означает твой странный наряд и амуниция?

— Я расскажу об этом позже, когда мы приедем в деревню, — ответил Блейк. — Это длинная история. Я ищу девушку, которую похитили арабы несколько дней тому назад.

— Боже мой! — воскликнул Стимбол.

— Ты знаешь о ней что-нибудь? — спросил Блейк.

— Я был с человеком, который похитил ее или, по крайней мере увел к другим арабам, — ответил Стимбол.

— Где она? — вскричал Блейк.

— Боюсь, что ее уже нет в живых…

— Она погибла?

— Ее захватила группа человекообразных обезьян. Вероятнее всего, бедняжку тут же убили.

Блейк долго шел молча, ведя лошадь на поводу по тропе.

— Арабы надругались над ней? — спросил он немного погодя.

— Нет, — ответил Стимбол. — Шейх похитил ее то ли ради выкупа, то ли для того, чтобы продать в гарем черных султанов, но Фахд украл ее для себя. Он прихватил и меня, потому что я пообещал ему кучу денег, если он выручит меня из беды. Я удержал его от насилия по отношении к девушке, предупредив, что в противном случае он не получит ни гроша. Мне эта бедняжка была не нужна, но я решил спасти ее, если это будет в моих силах.

Путешественники приблизились к деревне. Туземцы еще не оправились от испуга и скрывались в джунглях.

Блейку не составило труда найти еду и питье для обоих.

Устроив Стимбола по возможности удобнее, Блейк задал корм лошади, затем вернулся к старику.

Он намерен был поведать ему об испытаниях, выпавших на его долю, но внезапно услышал движение массы людей.

Раздавались голоса и шарканье босых ног.

Очевидно, жители деревни возвращались к своим очагам.

Блейк приготовился выйти им навстречу и предложить свою дружбу, но, увидев первых появившихся чернокожих, остановился.

Эти люди поразили его, и были совершенно не похожи на жителей деревни, который он видел раньше, когда они, перепуганные, бежали в джунгли.

С белыми султанами из перьев, колыхавшимися над их головами, отряд могучих воинов двигался вперед по тропе. За плечами у них виднелись большие овальные щиты, а в руках они держали боевые пики.

— Ну что же, — пробормотал Блейк, — сейчас начнется. Жители деревни послали за своими великими собратьями!

Воины вошли в деревню.

Когда они заметили Блейка, то остановились, явно удивленные.

Один из них подошел к американцу и, к его великому изумлению, обратился к нему на довольно сносном английском языке.

— Мы воины-вазири Тарзана, — сказал он. — Мы ищем нашего вождя и господина. Ты видел его, бвана?

Воины-вазири!

Блейк с радостью расцеловал бы каждого из них! До сих пор его беспокоила судьба Стимбола, ведь без посторонней помощи он никогда не смог бы вернуть старика обратно в мир цивилизации, но сейчас его тревоги кончились.

За исключением Зейда и Блейка, это была веселая компания, которая в эту ночь ела маниоку и пила пиво жителей деревни: вазири никогда не беспокоились за своего вождя.

— Тарзан не может умереть, — сказал заместитель начальника Блейку, когда тот спросил его, не боится ли он хоть немного за своего вождя.

Эти слова были сказаны с такой убежденностью, что Блейк не нашелся что возразить.

* * *

По тропе с трудом продвигались изнуренные арабы Бени Салем из Эль-Гуада.

Усталые люди шатались под тяжестью вьюков.

Женщины тоже несли немалый груз.

Ибн Яд следил за сокровищами алчным взглядом.

Вдруг стрела, прилетевшая невесть откуда, пронзила сердце носильщика, шагавшего рядом с Ибн Ядом.

Из джунглей донесся глухой голос:

— Капля крови за каждую драгоценность! Пришедшие в ужас бедуины ускорили шаг. Кого настигнет смерть в следующий раз? Они давно хотели выбросить сокровища, но жадный Ибн Яд не позволил им это сделать.

Вскоре они заметили огромного льва, следующего за ними по пятам. Их страхи увеличились во сто крат, когда они обратили внимание на то, что он не приближается, но и не уходит, а сопровождает их на некотором расстоянии. Колонна арабов сбилась в плотную толпу. Прошел час.

Теперь лев двигался позади колонны. Никогда еще люди Ибн Яда не стремились вперед с таким упорством. Во главе отряда хотели находиться все. Еще один носильщик, испустив пронзительный крик, упал на землю: стрела пробила его легкие.

— Капля крови за каждую драгоценность! Люди побросали тюки с сокровищами на землю.

— Мы не понесем больше этот проклятый груз! — закричали они разом.

Голос прозвучал еще раз.

— Ибн Яд, подними сокровища, — произнес голос. — Ты не останавливался ни перед чем, чтобы добыть их. Возьми тюки, вор и убийца, и неси сам!

Арабы собрали тюки в одну связку и подняли ее на спину Ибн Яда. Старый шейх закачался под тяжестью груза.

— Я не могу нести это, — взмолился он. — Я стар и немощен.

— Или ты понесешь, или умрешь! — глухо прозвучал голос. — За вами теперь будет следить лев со свирепыми глазами.

Ибн Яд тяжело шагнул вперед и, шатаясь, двинулся по тропе.

Теперь он шел медленно, не так, как другие, поэтому вскоре он отстал и продолжал свой путь в компании льва, но это продолжалось недолго.

Атейя, видя его трудное положение, встала сбоку и сжала его руку.

— Не бойся, — сказала она. — Хотя я и не сын, о котором ты мечтал, но я буду защищать тебя, как если бы я была сыном.

Почти стемнело, когда отряд бедуинов вошел в деревню туземцев. Они не успели опомниться, как были окружены сотней воинов.

Пока им еще даже не приходило в голову, что они оказались в центре отряда, которого больше всего боялись. Это были вазири Тарзана.

Помощник начальника приказал немедленно разоружить их.

— Где Ибн Яд? — спросил Зейд.

— Сейчас подойдет, — ответили ему.

Зейд вышел к тропе и увидел, как по ней бредут две человеческие фигуры: мужчина, сгибающийся под тяжестью груза, и молодая девушка. В темноте за ними он не заметил очертаний огромного льва.

Зейд затаил дыхание, потому что на мгновение его сердце перестало биться.

— Атейя! — закричал он.

Юноша бросился ей навстречу и через мгновение сжал ее в своих объятиях.

Ибн Яд, качаясь, вошел в деревню. Он взглянул на суровые лица вазири и обессиленный свалился на землю под тяжестью сокровищ.

Внезапно Хирфа испустила истошный крик, в страхе указывая на тропу. Все повернули головы. Через минуту в круг света от костра лагеря вступил огромный Золотой лев, а рядом шел Тарзан, Повелитель джунглей.

Когда Тарзан приблизился, Блейк кинулся к нему, схватил за руку и печально произнес:

— Мы опоздали. Мы пришли слишком поздно.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросил человек-обезьяна.

— Принцесса Гвинальда умерла!

— С чего ты взял? Что за ерунда! — воскликнул Тарзан. — Сегодня утром я лично оставил ее у входа в Ниммр.

Раз двенадцать пришлось Тарзану повторить сказанное, пока Блейк не поверил, что это не злая шутка. Еще раз двенадцать ему пришлось повторить слова Гвинальды, сказанные на прощание: «Если ты найдешь его, передай, что двери дворца Ниммра всегда открыты для него, и принцесса Гвинальда ждет его возвращения!» Позднее Стимбол попросил через Блейка, чтобы в хижину, в которой он лежал, зашел Тарзан.

— Благодарю Господа! — с жаром воскликнул старик. — Я был уверен, что убил тебя. Эта мысль не давала мне покоя. Теперь, когда вижу тебя целым и невредимым, я просто возвращаюсь к жизни.

— Мы позаботимся о тебе, Стимбол, — сказал человек-обезьяна. — Как только тебе станет получше, тебя проводят к побережью.

Сказав так, он вышел из хижины.

Он выполнил свой долг, хотя и не испытывал дружеских чувств к человеку, ослушавшемуся его приказа и пытавшемуся его убить.

На следующее утро они приготовились к отправлению.

Ибн Яд и его арабы, за исключением Зейда и Атейи, которые остались с Тарзаном, отправились в ближайшую туземную деревню под конвоем дюжины воинов вазири. Там их передали галла, а те, скорее всего, продали их в Абиссинию в рабство.

Стимбола унесли на носилках четверо сильных вазири, остальные готовились к возвращению на юг, в страну Тарзана.

Блейк, снова облаченный в доспехи, вскочил на своего могучего коня и подскакал к Тарзану. Рядом с человеком-обезьяной стоял Джад-бал-джа, Золотой лев.

Блейк наклонился и протянул Тарзану руку.

— До свидания, — сказал рыцарь.

— До свидания? — удивился человек-обезьяна. — Разве ты не идешь с нами? Блейк покачал головой.

— Нет, — ответил он. — Я возвращаюсь в средневековье к женщине, которую люблю.

Тарзан и Джад-бал-джа стояли на тропе и смотрели вслед сэру Джеймсу, который направился в город Ниммр.

Его серебристо-голубой вымпел развевался на стальном наконечнике тяжелого копья.

Content

ТАРЗАН
Том шестой

Тарзан и человек-лев

I. СОВЕЩАНИЕ

II. БЕЗДОРОЖЬЕ

III. ОТРАВЛЕННЫЕ СТРЕЛЫ

IV. РАЗНОГЛАСИЯ

V. СМЕРТЬ

VI. УГРЫЗЕНИЯ СОВЕСТИ

VII. КАТАСТРОФА

VIII. ТРУС

IX. ПРЕДАТЕЛЬСТВО

X. ПЫТКИ

XI. ПОСЛЕДНЯЯ ЖЕРТВА

XII. КАРТА

XIII. ПРИВИДЕНИЕ

XIV. НЕОЖИДАННОЕ СПАСЕНИЕ

XV. УЖАС

XVI. АИД

XVII. ОДИНОЧЕСТВО

XVIII. КОРОЛЬ-ГОРИЛЛА

XIX. ОТЧАЯНИЕ

XX. СЛЕДУЙТЕ ЗА МНОЙ

XXI. ПОХИЩЕНИЕ

XXII. САМОЗВАНЕЦ

XXIII. ЧЕЛОВЕК И ЗВЕРЬ

XXV. БОГ

XXV. «ПРЕЖДЕ, ЧЕМ Я УБЬЮ ТЕБЯ!»

XXVI. В ЗАПАДНЕ

XXVII. ПОЖАР

XXVIII. СКВОЗЬ ПЛАМЯ И ДЫМ

XXIX. СМЕРТЬ НА РАССВЕТЕ

XXX. ДИКАРКА

XXXI. АЛМАЗЫ!

XXXII. ЗДРАВСТВУЙ, ГОЛЛИВУД!

Тарзан и люди-леопарды

I. БУРЯ

II. ОХОТНИК

III. О ЧЕМ ПОВЕДАЛИ МЕРТВЕЦЫ

IV. КОЛДУН СОБИТО

V. ГРУБИЯН

VI. ПРЕДАТЕЛЬ

VII. ПЛЕННИЦА

VIII. ИЗМЕНА РАСКРЫТА

IX. БОГ ЛЕОПАРД

X. ПОКА ЖРЕЦЫ СПЯТ

XI. БИТВА

XII. ЖЕРТВА

XIII. ВНИЗ ПО ТЕЧЕНИЮ

XIV. ВОЗВРАЩЕНИЕ СОБИТО

XV. МАЛЕНЬКИЙ НАРОД

XVI. НАПРАВЛЕНИЕ ПОИСКОВ ПРОЯСНЯЕТСЯ

XVII. ЛЬВЫ

XVIII. СТРЕЛЫ В НОЧИ

XIX. "НА НАС НАПАЛИ ДЕМОНЫ!"

XX. "Я ВАС НЕНАВИЖУ!"

XXI. ВЛЮБЛЕННАЯ ТУЗЕМКА

XXII. В ТИСКАХ ОПАСНОСТИ

XXIII. ДОРОГИ СХОДЯТСЯ

Тарзан — повелитель джунглей

I. СЛОН ТАНТОР

II. ЛЕСНАЯ ДРУЖБА

III. ГОРИЛЛА БОЛГАНИ

IV. ТАРМАНГАНИ

V. АРА-МОЛНИЯ

VI. КРЕСТ

VII. ЗМЕИНОЕ КОВАРСТВО

VIII. СЭР РИЧАРД

IX. ВОЗВРАЩЕНИЕ УЛАЛЫ

X. СЭР ДЖЕЙМС

XI. ЗАВТРА ТЫ УМРЕШЬ!

XII. В ПАЛАТКЕ ЗЕЙДА

XIII. ЩИТ И МЕЧ

XIV. ОДИНОКАЯ МОГИЛА

XV. БОЛЬШОЙ ТУРНИР

XVI. САРАЦИНЫ!

XVII. ЧЕРНЫЙ РЫЦАРЬ

XVIII. ТАРЗАН — ЛОРД ДЖУНГЛЕЙ

XIX. «Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ!»

XX. КАПЛЯ КРОВИ ЗА КАЖДУЮ ДРАГОЦЕННОСТЬ

XXI. СУПРУГА ДЛЯ МАНГАНИ

XXII. ДЖАД-БАЛ-ДЖА

XXIII. ПУТИ-ПЕРЕПУТЬЯ