Варвара Клюева

ЦВЕТЫ ЯДОВИТЫЕ

Призрак, отразившийся в зеркале, перед которым я «рисовала» глаза, напугал меня до чёртиков. И вовсе не неожиданностью появления. (Второпях я оставила дверь душевой нараспашку и, хотя надеялась, что никто не припрётся в наш блок в такой ответственный момент, слишком хорошо знала общежитские реалии, чтобы всерьёз в это верить). Нет, моя душа нырнула в пятки по более весомой причине: физиономия, которую я узрела в зазеркалье, явно выскочила то ли из мира кошмарных снов, то ли из ужастика. Бледная до неправдоподобия, глаза — с чайные блюдца, губы трясутся, причёска из серии «взрыв на макаронной фабрике»… Рука моя дёрнулась, и левый глаз приобрел диковинные иномирские очертания.

— Чёрт!!!

— Извини, — дрожащим голосом сказало привидение. — У вас было открыто.

Тут я узнала в кошмарном явлении Ирку Кудрявцеву. И это открытие подействовало на меня едва ли не сильнее, чем несостоявшийся мистический опыт.

Замкнутая и целеустремлённая Кудрявцева в студенческом братстве считалась потерянным человеком. Она не ходила в походы, не отрывалась на дискотеках и спортивных площадках, не резалась в преф, не участвовала в попойках. Даже в общаге не жила, хоть и не москвичка. То ли из природного усердия, то ли из страха вылететь из универа, но первые три года несчастная не поднимала головы от учебников. Потом немного расслабилась и перешла было на более здоровый образ жизни, но тут с ней приключилась беда: кто-то из наших затащил её на пати, куда забрёл Жора Панков — с гитарой. И девушка пропала.

Внешность у Жорика самая заурядная, что называется, второй раз не взглянешь. Круглолицый крепыш невнятной масти — то ли тёмный блондин, то ли светлый шатен. Мощью интеллекта и остроумием парень тоже не блистает. При всём при том ни одна девица в нашей группе не избежала помешательства, выражаемого известной формулой «жить без него не могу». Стоит Жорику расчехлить гитару и пройтись перебором по струнам, всё окрестное женское население впадает в транс сродни тому, что снизошёл когда-то на детишек вольного города Хаммельна. Потом в игру вступает проникновенный баритон, который вдруг прорезается у Жорки, когда он начинает петь. И всё — девицы падают к его ногам, как переспелые груши. По счастью, этот морок обычно длится недолго — от двух-трёх недель до пары месяцев.

Кудрявцева и тут отклонилась от нормы: её помешательство тянулось уже больше полугода и лишь недавно начало отступать. Сначала оно было вполне счастливым (если не считать того, что девчонка-отличница едва не завалила зимнюю сессию): в Жорке вспыхнуло ответное чувство. Роман века искрил фейерверком и буйствовал до весны, потом между влюблёнными что-то пробежало, и на Ирку стало больно смотреть. Но она оказалась девушкой с характером. Другая на её месте забилась бы в нору и предалась бы безудержному страданию, а Ирка, стиснув зубы, ходила на занятия и вытягивала свои «хвосты». К маю отчаяние в её шальных глазах уступило место угрюмому спокойствию, и мы перевели дух. Дело явно шло к выздоровлению. Но, похоже, с выводами мы поторопились. Даже в первые дни после разрыва — на пике своих страданий, — Ирка выглядела более вменяемой, чем теперь.

Я мысленно помахала ручкой весёлой тусовке, которую собиралась осчастливить своим присутствием, бросила карандаш на полочку и повернулась к «привидению».

— Пошли в комнату. У меня припрятана бутылка бренди.

Судя по взгляду, Ирка вряд ли поняла хоть слово, но послушно двинулась за мной, взяла вложенный в руку стакан и даже его опустошила — вылив чуть не половину на себя. Я усадила бедняжку на кровать, выждала минуты три, наблюдая за затухающими колебаниями её губ, потом скомандовала:

— Рассказывай.

Ей потребовалось ещё несколько минут, чтобы собраться с мыслями и вытолкнуть из себя первые слова, но в конце концов она справилась.

— У нас… в доме, где я живу… умерла девочка. Снежана, семнадцать лет. Отравилась. Покончила с собой, как мы думали… А сегодня были поминки — девять дней. И… и там кое-что произошло… В общем, получается, что она не подходила к этому цветку… То есть её убили, понимаешь? Сделать это могли два человека: я и хозяйка. Но я точно знаю, что после её ухода с цветком всё было в порядке. Получается, что это я, да? — Ирка подняла на меня полные ужаса глаза, и губы её снова задрожали.

Речь её напоминала горячечный бред, но какие-то проблески смысла в нём определённо мелькали. Только как до этого смысла добраться? Смекнув, что связного рассказа от Ирки в таком состоянии не добьёшься, я решила зайти издалека.

— А где ты живёшь? У родственников? Или снимаешь комнату?

— Снимаю комнату. То есть не совсем комнату… Это что-то вроде частного пансионата для студентов. Даже название специальное есть, только я его забыла. Платишь за комнату, уборку, кормёжку… С понедельника по субботу — завтраки и ужины, в воскресенье ещё и обед. Удобно, намного уютнее, чем в общежитии, и не так уж дорого по московским меркам… Родители мне на учёбу копили, а я на бюджет поступила, вот они и предложили…

Уловка сработала. Заговорив об обыденном и понятном, Ирка на глазах эволюционировала в человека разумного. Мне оставалось только придерживаться избранной тактики.

— Я и не слышала, что у нас такой сервис появился.

— У нас это экзотика, да. Хозяин — он закончил институт стран Азии и Африки — в молодости ездил в Японию и жил там в таком вот заведении для студентов-иностранцев. Ему понравилось, вот он и собезьянничал. Благо, условия позволяют. У них хоромы — две соседние квартиры в «сталинке». С перепланировкой, конечно, пришлось повозиться, но получилось здорово. Апартаменты «люкс» — огромная студия, большая ванная, кухонька, отдельный вход. И «кампус» — четыре спальни, столовая, просторная кухня и аж два санузла.

— А хозяин где обретается?

— Хозяева. Супружеская пара. Там же и живут, в «кампусе». Оставили за собой одну из комнат.

Аккуратно задавая вопрос за вопросом, я выяснила следующее.

Комнаты в доморощенном пансионате снимали трое студентов. Фаршад — богатый араб, сын какого-то нефтяного князька и аспирант Керосинки — жил в «люксе». Ирка и Саманта (мулатка, американская студентка, изучающая русский язык) занимали две из четырёх жилых комнат «кампуса». В третьей обитали хозяева, а в четвёртой до нового года жил поляк Томаш — историк, который приезжал работать с нашими военными архивами. После его отъезда хозяева начали искать нового жильца, но тут у хозяйки где-то под Вологдой умерла кузина, оставив шестнадцатилетнюю дочь. Отец девочки спился лет десять назад, других близких родственников не осталось, и двоюродные тётя с дядей решили забрать сироту к себе.

Дойдя до рассказа о Снежане, Ирка опять начала трястись и заикаться, Подумав, что ей нужно дать возможность собраться с духом, я ещё раз свернула на сравнительно безопасную тему:

— Расскажи немного о них обо всех. Что они из себя представляют?

Я гений, да. Стоило Кудрявцевой задуматься, и трясти её тут же перестало.

— Ну… не знаю. Не очень-то я разбираюсь в людях. Могу сказать только о своём впечатлении…

Я поощрила её кивком и одобрительным угуканьем.

— Хозяина зовут Николай Сергеевич. Ему под пятьдесят, но он просит называть себя Ником. Этакий душка… Мне он не нравится. Фальшивый какой-то. Весь из себя сплошное благородство, прямо образец русского интеллигента, а по хозяйству пальцем о палец не ударит, целиком переложил этот воз на жену. Развлекает нас застольной беседой, а Елена Петровна и стирает, и убирает, и за продуктами ездит, и готовит… А у неё, между прочим, образование не хуже, тот же институт закончила. Неплохая тётка, хоть с виду и не скажешь. Некрасивая, хмурая, молчаливая, прижимистая, но совесть у неё есть. Порядок в доме поддерживает идеальный, кормит вкусно… И всё сама. Снежана ей только последние два месяца помогала, когда отошла немного после смерти матери, а до этого Елене Петровне приходилась ещё и о сиротке заботиться. Хотя тут-то добровольных помощников хватало… — Ирка дёрнула ртом, обозначая усмешку. — Тот же Ник хлопотал над новообретённой племянницей, как наседка. И Фаршад — куда только спесь подевалась? И… — В этом месте она споткнулась и судорожно втянула в себя воздух, но всё же закончила фразу. — И Гоша.

Сообразив, что Гоша — это Жорик, я чуть не присвистнула. Тёмная история с печальным концом романа века начала проясняться. И наличие смысла в бреду про гибель девочки, которую вроде как убили (причём убийство Ирка, похоже, готова взять на себя), теперь уже не вызывало сомнений. Если Кудрявцева отчаянно — до потери рассудка — ревновала Жорку к сироте, у неё вполне могла возникнуть идея, будто она в бессознательном состоянии отравила соперницу. Идея, правда, всё равно бредовая. Действительность вам не роман с сомнамбулическими героями, тела которых автономно обтяпывают сомнительные делишки. Ну ладно, с этим мы ещё разберёмся. А пока нужно срочно переключить Ирку на нейтральную тему, а то у неё опять язык отнимается.

— Ты не перескакивай, — строго сказала я. — С хозяевами всё более или менее ясно, а про Фаршада поподробнее, пожалуйста. Я правильно услышала, что этот арабский набоб — высокомерный засранец?

Ирка кивнула.

— Ага. Красивый до офонарения. Чёрные очи, ресницы, что крылья, тонкий нос с горбинкой, овал лица — хоть на медали чекань. И полный набор «правоверных» предрассудков. Ну, знаешь: женщина — сосуд греха, наличие души у неё под большим вопросом, зато ума нет по определению, единственное, на что она годится — рожать детей и обслуживать мужа. Даже странно, что он считает возможным есть с нами за одним столом. Хотя, если вспомнить, как он держался два года назад, когда только появился, его нынешнее поведение и за приличное сойдёт. Видела бы ты, как Сэми тогда на него кидалась! Она же американка: феминистка, прямая, как рельс, плюс темперамент почище мавританского. Мы первое время сидели за столом как на иголках — всё ждали, что они передерутся. Пару раз Саманту и правда пришлось оттаскивать от его смоляных кудрей. Слава Богу, что их дурацкий восточный кодекс не одобряет драк мужчины с чужой женщиной!

Я представила себе описанную картинку — американская феминистка вцепляется в шевелюру арабского секс-шовиниста — и не смогла удержаться от смешка. Ирка, к моему облегчению, тоже ухмыльнулась.

— Это ещё что! Самое веселье началось, когда стало ясно, что они друг к другу неровно дышат. Ник первым заметил, что дело нечисто, начал всякие дурацкие шуточки отпускать. А мы ему ещё не верили! Потом я случайно наткнулась на Сэми в клубной части Гэзэ[1] и удивилась: чего это она так смутилась? Тёмно-бурая вся сделалась. Гляжу, а на первой аудитории висит объявление о заседании общества арабско-российской дружбы. И по времени оно как раз должно было закончиться. Правда, Фаршада я не видела, но не на демонстрацию же протеста Сэми туда ходила! Ну, а когда Елена Петровна в четыре утра поймала её в дверях «люкса», развеялись последние сомнения. Как мы потешались, когда они по привычке завели за обедом свой холивар! Кажется, я никогда так не смеялась. Ой… — Искра веселья, вспыхнувшая было в Иркиных глазах, погасла, улыбка увяла.

Прикинув, о чём бы ещё её можно спросить, я поняла, что безопасные темы кончились. Ну что же, когда-то ведь нужно переходить к сути, верно?

— Снежана была красавицей, да?

Ирка замялась.

— Наверное… Мне трудно судить, я не понимаю прелести блондинок. Хотя, нужно признать, такое сочетание цветов в природе редко встречается. Волосы почти белые, а брови и ресницы — тёмные. Заметь, не крашеные! И тёмно-тёмно серые глаза. Дымчатые. Мордашка милая, но до классических канонов ей, по-моему, далеко. Да и не в красоте тут дело, Кать. Она была… странной.

— Что значит — странной?

— Ну… заторможенной, что ли. Не знаю, как объяснить. Двигалась очень плавно, как в хороводе. И реагировала на всё как-то… неуверенно. У меня то и дело возникало ощущение, будто она иноплатенянин в скафандре, имитирующем человеческую девушку, и, когда к ней обращаются, ей нужно запустить программу-переводчик, чтобы понять, о чём речь, а потом ещё свериться со справочником на предмет, что в таких случаях говорят и делают люди. Сначала-то я думала, что девчонка в шоковом состоянии после смерти матери и переезда в чужой город. Но она такой и оставалась — почти до конца. Думаю, мужиков сводила с ума эта её нездешность…

— Почти до конца, — повторила я. — А в конце?

Предвидя новый приступ трясучки, я постаралась задать вопрос небрежно. Не знаю, сработало это или Ирка сумела наконец отрешиться от своих переживаний, но ответила она почти спокойно:

— В конце Снежана как будто очнулась и превратилась в нормальную девушку — только очень несчастную. Но с конца непонятно будет, давай я по порядку расскажу…

Снежана переехала к родственникам в феврале. К этому времени Жорка-Гоша практически переселился к Ире (даже начал платить хозяевам за кормёжку), поэтому в утешении сироты принял самое деятельное участие. Вёл с девчонкой долгие разговоры, пытался веселить студенческими байками, пел… Как Ирка ни внушала себе, что любимым движет исключительно сострадание к ребёнку, ревность всё равно внедрилась в душу, пустила там корни и зацвела пышным цветом. Попытки игнорировать или задушить мерзкое чувство кончились тем, чем обычно и заканчиваются подобные попытки — взрывом. Ирка устроила любимому скандал и велела убираться. Любимый оскорблённо хлопнул дверью, но через несколько дней снова появился в «кампусе» — в качестве гостя Саманты.

Поначалу игра, которую вели Жорка и Сэми, вызывала у Ирки одно злорадство: американка не умела притворяться и, изображая повышенный интерес к новообретённому ухажёру, то и дело косилась на Фаршада — проверяла, производят ли её манёвры должное впечатление. Араб пожирал глазами Снежану и манёвров не замечал. Снежана, по большей части, смотрела в простанство и не замечала ни манёвров, ни араба, ни суеты, производимой вокруг неё добрым дядюшкой Ником. Ирка с Еленой Петровной обменивались понимающими взглядами и усмехались. Ночевать у Саманты Жорка не оставался, посему для тревоги, казалось бы, не было оснований.

Однако в апреле картина изменилась. Весна ли повлияла, или капля наконец подточила камень, но очарование певца начало действовать на обеих девушек. Сэми перестала коситься на неверного араба, и нежность в шоколадных глазах, устремлённых на Жорку, утратила оттенок демонстративности. Одновременно и Снежана начала поглядывать на Жорку с интересом. Отступившая было ревность набросилась на Ирку с утроенной силой.

— Знаешь, Кать, я всегда считала себя приличным человеком, а тут… Должно быть, у меня крышу сдёрнуло, иначе не могу объяснить, почему сделала то, что сделала. Причём мне даже в голову не пришло, что поступок отвратительный… Короче, я посадила к Саманте в комнату «жучка», — зардевшись, призналась Кудрявцева.

Оценивать степень её нравственного падения, равно как и спрашивать, где студентка отделения радиофизики взяла «жучка», я сочла неуместным, посему просто кивнула, предлагая продолжать. Но Ирка самозабвенно выискивала на моём лице признаки презрения, и кивка не заметила. Пришлось таки высказаться.

— Слышала такое слово — аффект? Изменённое состояние сознания, в котором человек находится под действием сильных эмоций. Так вот, оно самое у тебя и случилось. Я понятия не имею, как бы повела себя на твоём месте, так что позволь мне не фарисействовать. Лучше скажи, принесла ли твоя шпионская деятельность плоды.

— Никаких, — грустно сказала Ирка. — Я неудачно поместила «насекомое» — поблизости от музыкального центра. Сэми обожает американскую попсу и практически не выключает этот агрегат, так что сама понимаешь, чем обернулась моя прослушка. А когда я прокралась в её комнату ещё раз, Сэми внезапно вернулась из ванной и чуть не поймала меня с поличным. Очень неловко вышло… Только меня это не остановило. Я до такой степени жаждала узнать правду, что насажала «жучков» по всей квартире — на кухне, в столовой, у Снежаны, у Фаршада… Странно, что не в туалетах. Не спрашивай меня, в чём смысл. Это было похоже на манию. Разумеется, никаких откровений я не услышала. До того проклятого дня…

Проклятый день был днём рождения Снежаны. Дядюшка с тётушкой сочли семнадцатилетие племянницы достаточно важным событием, чтобы устроить пир горой. Девушке предложили позвать друзей — всех, кого ей хотелось бы видеть на своём празднике. Щедрое, но странное предложение — учитывая, что её однокашники с Вологодчины вряд ли имели возможность прошвырнуться на денёк в столицу, а здесь Снежана никого, кроме пансионеров дяди и тёти, не знала. В общем, за праздничный стол сели всё те же участники всё той же драмы. Что и ускорило развязку.

То ли на Снежану подействовало выпитое шампанское, то ли ей придал куража статус именинницы, но никогда ещё девочка не выглядела такой оживлённой. Болтала без умолку, много смеялась и почти неприкрыто пыталась заигрывать с Жорой. Наверное, по неопытности она не отдавала себе отчёта, насколько заметны эти попытки, и потому не могла оценить по достоинству грубость Жорки, который её неумелые заигрывания игнорировал. Иначе девушка не пошла бы за ним в холл, когда он собрался уходить, и не дала бы ему повод себя унизить.

Её негромких слов, адресованных Жорке, никто не расслышал, зато его резкий ответ услышали все:

— Правда? А ничего, что ты меня в упор не видела, пока я не увлёкся Сэми? Знаешь, милая, как это называется? Зависть! Так что не пудри мне мозги. Лучше обрати нежный взор на Фаршада, пока не поздно. Не то он тоже разглядит в тебе ледяную куклу и найдёт кого-нибудь поживее.

Девушка выбежала из холла, закрыв руками лицо, и бросилась в свою комнату. Фаршад вскочил, уронив стул, и в два прыжка оказался в холле. Сэми, взвизгнув, бросилась следом, но опоздала: нокаутированный Жорик уже сползал по стеночке. Фаршад тут же ушёл к себе. Пока Саманта и Елена Петровна суетились вокруг поверженного героя-любовника, Николай Сергеевич решил успокоить племянницу. Ирка, оставшаяся в столовой в одиночестве, отчётливо услышала из-за неплотно прикрытой двери звенящий от злости голос Снежаны:

— Не смейте ко мне прикасаться! Вы только притворяетесь добрым. Думаете, я не замечаю, что вы всё время норовите меня облапать? Убирайтесь!

Ирка выскочила из-за стола, намереваясь удрать в свою комнату, и заметила Елену Петровну, которая как раз выходила из кухни со льдом, насыпанным на полотенце. По невыразительному лицу хозяйки невозможно было определить, слышала ли она обвинения в адрес своего супруга, но, судя по тому, как щедра была судьба в тот день на пакости, скорее всего, слышала.

Оклемавшийся Жорик вскоре ушёл, Саманта заперлась у себя, Елена Петровна убрала со стола, загрузила посудомоечную машину и тоже удалилась. Ирка дорого бы дала, чтобы послушать её разговор с супругом, но хозяйская спальня была единственным помещением, куда она не осмелилась пристроить закладное устройство, поэтому Кудрявцева настроила приёмник на «жучка» в комнате Снежаны, надеясь, что хозяйка перед сном зайдёт к племяннице поговорить о её обвинениях. Но вместо разговоров услышала безудержные, отчаянные рыдания.

— У меня буквально сердце зашлось от жалости, Кать. Подхватилась бежать к ней, утешать, но в дверях опомнилась: когда человек так плачет, свидетели ему невыносимы. Как же мне стало стыдно! За то, что злилась на неё, как дура ревновала к ней этого урода — надо ведь быть настоящим уродом, чтобы так обойтись с влюблённым ребёнком, правда? А главное — за эти «жучки». Это до какой же степени нужно потерять самоуважение и вообще всякое понятие о допустимом!

В столовой и кухне раскаявшаяся Ирка провела «дезинсекцию» той же ночью. «Жучков» из комнат Саманты и Снежаны убрала, пока девушки совершали утренний туалет. Труднее всего было добраться до «жучка» в люксе. Поймать момент, когда человек, живущий в отдельной квартире, пойдёт принимать ванну, трудно; снять устройство в присутствии Фаршада невозможно — заметит. Изобрести предлог, чтобы отослать его из комнаты? Сначала неплохо бы придумать предлог для визита. Дружбы с высокомерным арабом у Ирки как-то не сложилось.

В общем, кружила она у двери Фаршада до полудня, а потом ей повезло: из люкса вышла хозяйка с пылесосом, увидела Ирку и сказала, кивнув на дверь:

— Ты к нему? Зайди позже, он в ванне плещется. — И ушла на кухню.

Ирка сделала вид, что идёт к себе, а потом проскользнула обратно и прокралась в люкс. «Жучок» был прикреплён к верхней части шторы — чтобы на него случайно не наткнулись. Для того, чтобы его снять, Ирке нужно было встать на подоконник. Именно тогда она обратила внимание на олеандр, кадку с которым хозяйка с приходом тепла выставила на Фаршадов балкон. Растение выглядело абсолютно нетронутым, в этом Ирка готова поклясться чем угодно.

А на следующее утро Снежану нашли мёртвой. Экспертиза установила, что она отравилась олеанином — гликозидом, в избытке содержащемся в листьях и цветах олеандра. Именно их — листья и цветы — обнаружили в заварочном чайнике, стоявшем на столе в комнате девушки. Там же стояла чашка с остатками ядовитого чая. А олеандр на балконе Фаршада оказался ощипанным.

Следствие закончилось быстро. Отпечатки пальцев, найденные на чашке и заварочном чайнике, принадлежали Снежане. Узнав о публичной сцене, которую Жорка устроил влюблённой девочке в день её рождения, о том, что Снежана заперлась у себя в комнате, отказалась выйти к завтраку, обеду и ужину, отказалась впустить к себе тётку, в туалет старалась прошмыгнуть мышкой, чтобы никто не видел её заплаканного лица, следователь пришёл к выводу, что девочка покончила с собой. Проскользнула в квартиру Фаршада, пока все сидели за столом, оборвала цветок, а ночью заварила и выпила отраву. Обитатели пансионата думали так же. До сегодняшнего дня.

А сегодня за поминальным столом, когда хозяйка расплакалась, причитая, что не может даже заказать заупокойную службу, потому что церковь запрещает молиться о самоубийцах, Фаршад внезапно взорвал «бомбу»:

— Она не сама. Её убили.

И рассказал следующее.

Месяца два назад он заметил, что у него начали пропадать деньги. Небольшие. По тысяче — по две за неделю. Он сразу подумал на Снежану, потому что девушка как раз взялась помогать тётке по хозяйству и, в числе прочего, убирала его апартаменты, а до этого деньги не исчезали. Хитрый араб решил, что судьба сама вкладывает ему в руки оружие, которое поможет завоевать равнодушную красавицу. Поэтому он не стал учинять скандал, а вместо этого с помощью соотечественника-специалиста установил записывающую видеокамеру, нацеленную на секретер, где хранились деньги. Маскировало камеру бра, которое умелец-компатриот повесил на противоположной стене над кроватью Фаршада.

Однако ловушка не сработала. Камера не зафиксировала воришку, деньги пропадать перестали. Сначала Фаршад ежедневно просматривал записи, потом плюнул и забыл. А вчера вечером, обнаружив на компьютерном столе невесть откуда взявшиеся девять тысяч, вспомнил. История с кражей его уже не особенно волновала, да и угол, где стоял компьютерный стол, камерой не просматривался. Но Фаршад сообразил, что на пути к балкону с ядовитым цветком Снежана обязательно должна была попасть в поле зрения камеры, и внимательно просмотрел записи за двадцать восьмое (день рождения Снежаны) и двадцать девятое мая (последний день её жизни). Двадцать восьмого незримую линию между камерой и секретером никто, кроме самого Фаршада, не пересекал, а двадцать девятого в сторону балкона и обратно прошли два человека: сначала Елена Петровна, потом — Ирка.

Выслушав сенсационное сообщение Фаршада, все сидящие за поминальным столом устремили вопрошающие взгляды на Ирку и Елену Петровну. Хозяйка, пунцовея, призналась, что нашла девять тысяч в пакете с колготками, когда разбирала вещи покойной племянницы. Находка её испугала. Своих доходов у девушки не было, подарок Снежана вряд ли стала бы прятать в таком месте. Напрашивался вывод, что деньги она «позаимствовала». Не у дяди с тётей, потому что за расходами Елена Петровна следила строго, и необъяснимую пропажу девяти тысяч непременно заметила бы. Не у Саманты, которая пользуется карточками и больше пяти тысяч наличными при себе никогда не держит. Не у Ирки, которая слишком стеснена в средствах, чтобы не всполошиться при исчезновении такой суммы. Оставался Фаршад. Хозяйка постеснялась спрашивать, не замечал ли он пропажи, вот и придумала положить деньги на видное место, решив, что араб обязательно спросит, кто их принёс, если она ошиблась в выводах. Что же до того, что она подходила двадцать девятого к балкону, то это естественно, ведь она убирала студию.

Оказавшаяся в перекрестьи подозрительных взглядов Ирка поняла, что сейчас ей придётся рассказать про «жучков», после чего с ней случился нервический припадок. Без дураков — пришлось вызывать «скорую». Врач сделал укол и сказал, что она скоро уснёт. Ирка действительно начала погружаться в дрёму, но её выкинуло оттуда видение нетронутого олеандрового куста. Куста, который она видела собственными глазами после того, как хозяйка вышла из люкса, закончив уборку.

— Кать, ты что-нибудь понимаешь? — спросила она, и глаза её снова стали шальными. — Я уверена, что не делала этого… После того, как услышала её плач, я просто возненавидела его… Панкова. Он мне больше даром не нужен, честное слово! Ты мне веришь?

— Ирка, прекрати! Конечно, я тебе верю, ты же не сумасшедшая. Зачем бы тебе устраивать этот спектакль, если девчонку отравила ты? Или ты хочешь сказать, что могла позабыть, как ощипывала олеандр и угощала Снежану отравой?

— Нет… Конечно, нет, — сказала она с сомнением.

— В чём дело, Кудрявцева? Ты что, страдаешь провалами в памяти?

— Нет-нет, просто… Иногда я ухожу в себя… Например, иду по улице, задумываюсь о чём-нибудь, а потом оказываюсь дома и не помню, как дошла. И тогда, на подоконнике… Я посмотрела на этот олеандр, вспомнила, как Елена Петровна рассказывала, что он очень ядовитый: даже если просто дотронешься до его листьев или цветков, нужно обязательно помыть руки… И я подумала… Ну, в общем, глупости всякие полезли в голову. Потом в ванной перестала течь вода, я сообразила, что Фаршад вот-вот вернётся, а я как идиотка стою на его подоконнике… Но не могла же я за это время выйти на балкон, оборвать цветок и не заметить этого?

— Что за шизофренические фантазии! А ночью на тебя тоже задумчивость напала? Такая, что ты незаметно для себя заварила припрятанные невесть где листья-цветочки и пошла угощать Снежану «чаем»? Совсем обалдела?

— Но как же тогда?.. — пролепетала Ирка. — Если после меня к балкону никто не подходил, а до этого цветок был цел?

— Ты точно знаешь?

— Я же видела, как его эксперты выносили — общипанный. Когда я стояла на подоконнике, он выглядел совсем иначе. — Теперь её голос звучал вполне уверенно.

— А про то, что к балкону после тебя никто не подходил? Ты сама-то запись араба смотрела?

— Нет, но зачем ему лгать? Он чётко сказал, что на записи от двадцать девятого были только Елена Петровна и я, причём я — последняя.

— Мда… странно. — Я задумалась. — Если араб отравил девчонку сам, зачем ему поднимать кипеж? Если он умолчал о ком-то, собираясь этого кого-то шантажировать, то почему рассказал о записи всем? Понятно же, что теперь придётся передать её полиции… Слушай, а ты не помнишь, когда этот умелец, земляк Фаршада, приходил вешать бра?

— День не назову, но умельца помню хорошо. Мы как раз ужинали, когда он пришёл. Раздался звонок, Ник пошёл открыть дверь. Мы прислушались. Парень по-русски говорил очень плохо, только имя Фаршада и можно было разобрать. Ник не стал с ним объясняться, провёл гостя в столовую. Фаршад, скотина, даже не привстал. Сказал парню пару фраз по-арабски, ключи от люкса швырнул, и как ни в чём бывало продолжал лопать. Так и просидел с нами, пока умелец дрелью жужжал. Только потом, когда парень выглянул и поманил его, изволил выйти.

— А кто-нибудь из ваших к Фаршаду в тот вечер заходил? Пока у него был мастер?

— Нет. Мы после ужина кино смотрели. «Одинокого рейнджера». Весь вечер, как загипнотизированные, в экран пялились.

— Так… — Минуту-другую я барабанила пальцами по столу, выстукивая увертюру из «Шерлока Холмса». Потом встала. — Мне нужна информация. Пошли на факультет.

— Кать, ты чего? Какая информация? Кто нас пустит на факультет в десятом часу?

Я бросила взгляд на часы.

— Действительно… Придётся идти на поклон к Захарову, клянчить его ноут со встроенным модемом.

* * *

Увидев имя Елены Петровны Зуйковой в списке авторов сборника статей, выпущенного кафедрой арабской филологии филологического отделения ИСАА в 1993 году, Ирка ахнула:

— Неужели она?..

— Ты имеешь в виду — отравила племянницу? Нет, думаю, её вина существенно скромнее. Она знала, что Фаршад подозревает Снежану в краже денег. Знала с самого начала. Он ведь не утруждал себя соблюдением правил хорошего тона, верно? Значит, вполне мог трепаться по телефону с кем-нибудь из соотечественников в её присутствии. Чего стесняться тётку, которая тебя обслуживает? А тётка ничем не выдала своей осведомлённости. Не поговорила с племянницей, не кинулась искать в её вещах деньги, не воспрепятствовала тому, чтобы Снежана продолжала убирать «люкс». Немного странное поведение для любящей тётушки и щепетильной хозяйки, которая дорожит репутацией своего заведения, да? А отгадка проста: тётушка одобряла план Фаршада. Очень ей хотелось выдать племянницу за богатого араба. И с нефтяным князьком породниться, и сиротку сбагрить, при виде которой у душки-Ника слюнки текут. А девушка, как назло, на араба не смотрит, намёков не понимает. Но, если поймать её на воровстве с поличным, припугнуть тюрьмой, наверняка станет сговорчивее.

— Кать, да с чего ты взяла, что всё было так? Что Елена Петровна знала о краже и планах Фаршада?

— А тебе самой не показались нелепыми её объяснения? Это нормально — найти в чулках покойной племянницы заначку и тут же заподозрить её в воровстве? При том, что никто о краже не заикался? Почему не предположить, что девочка всю жизнь копила деньги и привезла их ещё из Вологды? Выиграла в лотерею? Заняла у кого-нибудь? Нашла кошелёк на улице? Но мало того, что твоей хозяйке не пришёл в голову ни один из этих невинных вариантов, так она ещё и с находкой своей обошлась до невозможности оригинально. Представь: ты находишь у кого-то из своих близких деньги, уверяешь себя, будто они украдены, прикидываешь, кого бы могли обворовать. Неужели ты подбросишь их предполагаемой жертве, даже не попытавшись узнать, имела ли место кража?

— Ну… Не знаю. Пожалуй, и правда, странный поступок.

— Более чем.

— Ладно, убедила. Да, я понимаю: если Елена Петровна подбросила деньги, зная о видеокамере, то она не убивала. Зачем напоминать о краже и видеозаписи, если знаешь, что Снежана не ходила на балкон, что на записи её не будет, и такая удобная версия самоубийства может рухнуть?

— К тому же, какой смысл пробираться к цветку по-пластунски, чтобы не попасть в объектив, если до этого она подходила к балкону совершенно открыто? Вот о чём твоя хозяйка точно не могла знать, так это о том, что ты обратишь внимание на её олеандр и запомнишь его нетронутым.

— Но кто же тогда убийца? Ты знаешь?

— Догадываюсь. И об этом, о том, кто на самом деле воровал у араба деньги, желая подставить Снежану. Будь воровкой Снежана, она попалась бы в Фаршадову ловушку. Как ты понимаешь, девочка с вологодчины вряд ли учила арабский.

Я стёрла в окошке поисковика предыдущую надпись и вбила «общество российско-арабской дружбы». Первая же ссылка на открывшейся странице вела на официальный сайт общества, на главной странице которого предлагалось меню с пунктом «расписание мероприятий». Щелкнув по нему, я выделила надпись «курсы арабского языка» и повернулась к Ирке.

— Не может быть! — Она прижала ладони к щекам. — Сэми не могла! Она же законопослушная американка! Она притворяться не умеет!

Я пожала плечами.

— Тем не менее Сэми долгое время успешно дурила вам голову, открыто нападая на араба и путаясь с ним тайком. Ты действительно веришь, что после такого красавца она могла запасть на Жорку, вся прелесть которого заключается в умении петь задушевные бардовские песни? При том, что это песни чужой ей культуры и совершенно не похожи на американскую попсу, которую Сэми слушает днём и ночью? Мне кажется, логичнее предположить, что она с Жоркиной помощью развила свои актёрские способности. Только это ей не помогло. Фаршад по-прежнему не замечал ничего и никого, кроме Снежаны. И даже не поленился дать в морду её обидчику: для человека, презирающего женщин как класс, поступок, согласись, неординарный. Наверное, он стал для Сэми последней каплей. Толчком за грань — туда, где решение уничтожить соперницу представляется и разумным, и морально оправданным.

— Кать, это всё очень логично, но… Не знаю, как объяснить, чтобы не выглядеть снобкой. Если без тонкостей, то Сэми попросту не хватило бы ума…

— На что? Способ убийства ей предупредительно подсказала хозяйка, объяснившая, как опасен олеандр. Про видеокамеру она узнала из разговора арабов. Раз Фаршад не потрудился оторвать задницу от стула, значит, он объяснял компатриоту, куда нужно повесить и направить камеру, в столовой, где вы обедали. А уж на то, чтобы прижаться к стеночке, на которой висит камера, и проделать путь до балкона на карачках, у Сэми как-нибудь должно было хватить соображения. Как и на то, чтобы подловить Снежану ночью, когда все разошлись спать. Особенно учитывая, что днём девочка старалась из комнаты не выходить.

— Но она должна была убедить Снежану выпить отраву, — не сдавалась Ирка. — Прикинуться заботливой, сочувствующей. Говорить всякие ободряющие слова, наблюдая, как девочка, которую ты утешаешь, пьёт приготовленный тобой яд — это какой же циничной хитрой дрянью нужно быть?

Я понимала, что мои слова будут восприняты, как удар ниже пояса, но всё равно не удержалась:

— Ир, мы с тобой уже говорили сегодня о том, что люди, пожираемые страстью, находятся в изменённом состоянии сознания, помнишь? Обычные мерки тут не годятся.

Примечания

1

ГЗ — главное здание Университета на Воробьёвых горах.

Content

Варвара Клюева
ЦВЕТЫ ЯДОВИТЫЕ

Примечания