Варвара Клюева

ПЕРВОЕ ДЕЛО ВАСИЛИСЫ ПОТАПОВОЙ

Поразительная это штука — Слава. Капризная и непредсказуемая, точно избалованная красавица. Десятки, да что там десятки — сотни тысяч амбициозных граждан готовы выпрыгнуть из штанов, лишь бы обратить на себя ее сияющий, подобно блеску софитов, взор, урвать себе махонький нимб от ее ореола, вырваться хотя бы на миг из толпы невидимок. Глотают стекло и железо, изводят себя изнурительными физическими упражнениями и диетами, устраивают безобразные скандалы на светских приемах, поджигают библиотеки и стреляют в президентов. Бывает, что их старания вознаграждаются: кто-то попадает в книгу рекордов, кто-то — на страницы желтой прессы, а некоторые так даже и в учебники истории. Впрочем, таких счастливцев немного. Может быть, один на тысячу. Остальные так и живут всю жизнь невидимками, ни разу не добившись известности за пределами своего тесного мирка.

Тем более курьезны случаи, когда мадам Слава выбирает для своих заигрываний совершенно неподходящие объекты — людей, которые не только никогда не помышляли о ее милостях, но даже в самых дерзких мечтах не отваживались расстаться с уютным и безопасным статусом невидимки. Возьмем, к примеру, меня. Не знаю, о чем там думал Создатель, ваяя вашу покорную слугу, но определенно не о софитах и подиумах, уготованных Его творению. С моим экстерьером не то что на подиуме, лишний раз на улице показаться неловко. Хотя, формально говоря, уродиной меня не назовешь: я не косая, не горбатая, бельм нет, руки-ноги на месте, рожа не перекошена и даже кожными болезнями не поражена. Просто и лицом и фигурой я поразительно напоминаю большую унылую жабу, которая давно смирилась с тем, что вид ее омерзителен людям, и сидит тихо и печально под какой-нибудь ветхой колодой.

И как вы думаете, о чем я грезила с самого детства, обладая такой выдающейся внешностью? О славе? Об успешной карьере? О богатстве? О пластической операции? А вот и нет! О небывалой любви. О прекрасном принце, который разглядит под безобразной жабьей шкуркой мою нежную трепетную душу и навеки подарит мне свое пылкое сердце. А потом мы будем жить долго и счастливо, нарожаем очаровательных малышей, вырастим их, дождемся внуков и правнуков, ну, и всякое такое.

Лелея эту оригинальную девичью мечту, я с младых лет пачками поглощала сомнительное романтическое чтиво, а в свободное от поглощения время забивалась в разные уединенные уголки, дабы еще раз пережевать выдуманные страсти очередной героини очередного бульварного романа, воображая — естественно! — себя на ее месте. Полезным этим занятиям никто не мешал: подруг у меня в ту пору не водилось, а мамино участие в моем воспитании ограничивалось парой-тройкой вопросов на тему школьных отметок и выученных уроков. Поскольку приготовление уроков для меня труда не составляло (всех и дел-то на полчаса), я во избежание лишних разговоров никогда от них не отлынивала, а потому училась вполне прилично, так что участвовать в моем воспитании более активно родительница не видела необходимости.

Кстати говоря, мама у меня тоже красой не блещет. Настолько не блещет, что я так и не решилась спросить ее о своем отце. Имеется у меня сильное подозрение, что маменька подобрала его где-нибудь под забором, упившегося до состояния полной невменяемости. Хотя, не исключено, что папашка и сам страшен, как смертный грех, а потому не особенно привередничал, выбирая подруг. При любом раскладе знать правду я не жажду. Как говорится, меньше знаешь — крепче спишь. Тем более что маман о своем любовном приключении тактично помалкивает.

Как бы то ни было, отцу я признательна. Возможно, он безобразнее черта, возможно, не вязал лыка, когда содействовал моему зачатию, но мозги у него наверняка наличествуют. Иначе непонятно, в кого бы это я уродилась такая башковитая. У мамы-то по части ума дела обстоят неважно. Бедняжка всю жизнь простояла за прилавком, а считать без калькулятора так и не научилась. Для нее даже чтение бульварных романов — сверхинтеллектуальное занятие. Свой досуг она по большей части проводит у телевизора и у телефонного аппарата — сначала лицезреет латиноамериканские страсти, а потом часами обсуждает их с товарками, такими же недалекими неустроенными тетками.

Впрочем, маме я тоже признательна. Ведь именно благодаря ей, благодаря ее бесконечным телефонным разговорам о героях сериалов и сплетням о знакомых, во мне проснулся ранний интерес к отношениям между мужчиной и женщиной. Что в конечном счете и привело к моему нынешнему триумфу, будь он трижды неладен.

Тут необходимо дать некоторые пояснения. Чтение сентиментальной дребедени оставалось основным моим занятием лет до тринадцати. До тех пор я хоть и сомневалась в достоверности этих трогательных историй, но все же питала робкую надежду, что нечто, хотя бы отдаленно похожее на настоящую жизнь, там присутствует. К седьмому классу я уже знала точно: все любовные романы написаны по двум-трем расхожим шаблонам, имеющим к действительности примерно такое же отношение, как к теории относительности. И яркие книжицы с аппетитными красавцами и красотками на обложках быстро потеряли для меня привлекательность. Нет, интереса к романтическо-сексуальной стороне жизни я отнюдь не утратила. Но сказки на эту тему меня не занимали. Мне нужна была правда. Только правда и ничего, кроме правды. А взять ее, на первый взгляд, было неоткуда. Те редкие мамины приятельницы, которые не переключились окончательно на сериалы, предпочитая обсуждать собственные интимные дела, как правило, обсуждали их по телефону. Из маминых эмоциональных, но бестолковых восклицаний было крайне затруднительно извлечь какие-либо полезные сведения, поэтому суть откровений ее собеседницы чаще всего оставалась для меня смутной. А собственными приятельницами, не говоря уже о подругах, я тогда еще не обзавелась. Как-то было недосуг.

Но настоящая увлеченность не знает преград. Просуществовав какое-то время в информационном вакууме и почувствовав себя совершенно несчастной, я в конце концов сподобилась оглядеться по сторонам и, к немалому своему удивлению, обнаружила, что одноклассницы и сверстницы, живущие по соседству, вовсю играют в интересующие меня игры. Флиртуют, завлекают, строят ловушки, грызутся с соперницами, страдают… Словом, ведут бурную личную жизнь. И все это у меня под носом. Я решила, что упускать такой богатейший материал было бы верхом глупости, и, затратив неделю-другую на обдумывание тактики, начала потихоньку подкрадываться к объектам исследования. К концу седьмого класса я втерлась в доверие к доброму десятку самых популярных школьных красавиц.

О, какой замечательной подругой я была! Восхищенной, внимательной, сочувствующей, нетребовательной, безопасной и очень удобной — особенно в качестве фона для оттенения чужой миловидности. А как я умела слушать! Затаив дыхание. Открыв рот. Часами. Не перебивая. Не переводя разговор на себя. В нужных местах подавая именно те реплики, которых от меня ждали. Неудивительно, что влюбленные сверстницы чуть ли не в очередь выстраивались, изнывая от желания излить мне душу. Подметив мою всегдашнюю готовность предоставить свои плечо и уши в распоряжение любой желающей выплакаться или похвастаться, одна не лишенная остроумия, но злоязыкая девица из класса окрестила меня «общественной жилеткой».

Вероятно, со стороны я производила жалкое впечатление. Безнадежная дурнушка, отчаявшаяся урвать от жизни свой кусок личного счастья и питающаяся чужими эмоциональными объедками. Неудачница по определению, обделенная судьбой по всем статьям — ни кожи, ни рожи, ни вкуса, ни индивидуальности, ни выраженных талантов, ни собственных интересов. Но, вопреки расхожему мнению, взгляд со стороны редко проникает в суть. Выслушивая более везучих подруг, я не пыталась таким образом восполнить недостаток собственных впечатлений и переживаний, отвлечься от мыслей о своей никчемности и ненужности или растравить душу жалостью к себе. Я не томилась от зависти, не лелеяла комплекс неполноценности и не ждала злорадно, не постигнет ли влюбленную красотку горькое разочарование. Мною двигала страсть исследователя, жажда истины, если хотите. Я стремилась разгадать загадку любви. Что она такое? Как и почему возникает? По каким законам развивается и какие формы принимает? Почему умирает? Стихийное ли это явление или им можно управлять?

Я старательно записывала откровения подруг и собственные наблюдения. И записи вела не в виде дневника, а в отдельных тетрадках, как истории болезни. Со временем я начала разбираться, говорят мои «объекты» правду или фантазируют, выдавая желаемое за действительное, и научилась «редактировать» их рассказы. Получила исчерпывающее представление о приемах и ритуалах любовных заигрываний, о способах привлечения внимания и подогревания интереса к себе. Научилась определять суть характера действующих лиц и понимать, отчего они оказались вместе. Научилась даже предсказывать, долго ли продлится их увлечение друг другом и кто кому первому наскучит. Словом, стала настоящим специалистом по части «науки страсти нежной». Правда, в отличие от Евгения Онегина и его автора, не практиком, а теоретиком.

Если поначалу у меня еще было намерение когда-нибудь использовать полученные знания для обретения личного счастья, то со временем эта цель как-то потускнела. При внимательном рассмотрении выяснилось, что представители сильного пола в большинстве своем — существа незатейливые, если не сказать, примитивные, а любовь — явление не такое уж приятное. Или, во всяком случае, неоднозначное. Учитывая, сколько мне с моей внешностью пришлось бы затратить усилий на заарканивание мало-мальски стоящего мужа, игра не стоила свеч. Посему я даже пробовать не стала.

Однако утрата корыстного мотива на мой интерес к теме в целом не повлияла. Отношения между полами по-прежнему оставались для меня увлечением номер один, что и определило выбор профессии. Окончив школу, я пошла учиться на психолога. Будущее рисовалось мне в самых радужных красках. Я закончу университет и стану консультантом по семейным отношениям. Принимая во внимание мое исключительное знание предмета и богатство собранного материала (картотека «историй болезни» постоянно пополнялась), я быстро завоюю авторитет у коллег и популярность у клиентов, защищу диссертацию, буду заниматься любимым делом, зарабатывать хорошие деньги и одновременно помогать людям. Ну чем не счастье? И никакого прекрасного принца не нужно.

Действительность оказалась куда более унылой. В нашей недоразвитой стране на одного желающего строить брак по науке приходится полтора психолога-консультанта по семейным отношениям, и я со своим свежеиспеченным дипломом, отсутствием связей и выразительной внешностью не могла составить им конкуренцию. Промаялась больше года без работы, потом от отчаяния устроилась в школу. Условия работы там ужасны, сама работа безнадежна и неинтересна, зарплата мизерна, перспектив никаких. Я уже не говорю о моральном (а порой и материальном) ущербе, наносимом делинквентыми подростками, которых отправляли ко мне на консультацию. Через два года такой жизни я впала в депрессию, отказалась от попыток изменить свою участь к лучшему и наконец признала для себя то, что другим было очевидно с самого начала. Я — типичная неудачница, лузер, и самое место мне на обочине жизни.

И вот, когда я сложила лапки и приготовилась идти ко дну, в судьбе моей наметились перемены, которые в конце концов и познакомили меня с прихотливой натурой мадам Славы.

Новая полоса в моей жизни началась с события уж никак не радостного. Поздним вечером в пятницу после изнурительно тяжелой рабочей недели меня вытащил из постели телефонный звонок. Звонила Радка Зимина, бывшая одноклассница и неизменная поставщица исследовательского материала для моей картотеки. Жемчужина моей коллекции. Если и не самая красивая, то уж самая яркая из моих конфиденток. Причем яркая у нее не только внешность (черные очи, черные брови, черная блестящая коса толщиной с упитанную гадюку, алые губы, ровные зубки, нежный румянец на смуглых щеках), но и личность, что для моих исследований куда более ценно. Главная отличительная особенность Радкиного характера — бешеный темперамент, унаследованный, по-видимому, от папы-серба. В тот злосчастный вечер ее южнославянская пылкость едва не стоила мне барабанной перепонки.

— Васька! — оглушительно взвыла телефонная трубка Радкиным голосом. — Васька, миленькая, приезжай… Тут такой ужас… Сережа… Нет, не могу!.. Приезжай скорее… — Трубка истерично зарыдала, потом рыдания перешли в икоту, и раздались короткие гудки.

Несколько минут я подозрительно взирала на телефонный аппарат, потирая пострадавшее ухо и переминаясь босыми ногами по холодному полу, потом сходила за записной книжкой и набрала Радкин номер. Все те же короткие гудки. Я отыскала мобильник и позвонила на билайновский номер подруги. «Аппарат абонента отключен или временно недоступен». Снова набрала домашний. Нажимая на кнопку «повторить» в пятнадцатый раз, я подумала, что, похоже, принимать решение придется без дополнительных сведений. Ехать или не ехать? С одной стороны, глупо тащиться на ночь глядя на другой конец Москвы (три года назад Зимина переехала жить к мужу в Митино), не зная точно, так ли уж это необходимо. Радка с ее склонностью к истерикам, демонстрациям и буйным эмоциональным выплескам вполне могла устроить мне эту маленькую встряску, например потому, что муж отказался сопровождать ее на какую-нибудь вечеринку. Вряд ли, конечно, — до сих пор Сергей ни в чем супруге не отказывал, — но бывает, что и у святых лопается терпение. С другой стороны, Радка при всей своей взбалмошности еще ни разу не требовала, чтобы я летела среди ночи улаживать ее семейные конфликты. И рыдала она как-то очень уж отчаянно — даже со скидкой на пресловутый сербский темперамент. Внутренний голос нашептывал мне, что на этот раз у нее и впрямь стряслось нечто из ряда вон выходящее.

После двадцатой попытки дозвониться я твердо решила ехать. Заснуть, гадая, какая беда приключилась у моей взрывоопасной подруги, все равно вряд ли удастся. Ворочаться всю ночь без сна — удовольствие маленькое. А поездка к Радке — хоть какое-то развлечение. Ну и пусть окажется, что меня вызвали из-за банальной семейной склоки. В конце концов, будет ужасно любопытно посмотреть на безропотного Радкиного супруга, в кои-то веки проявившего строптивость.

Но уже на подходе к их дому стало понятно, что вариант с семейной склокой исключен. Во всяком случае, с банальной семейной склокой. Судя по количеству служебных машин и запоздалых зевак, сгрудившихся у подъезда, к которому я направлялась, внутренний голос меня не обманул. Радка действительно вляпалась во что-то очень и очень скверное. Обрывки разговора, долетевшего до моих ушей, когда я огибала собрание жильцов, вышедших на сон грядущий погулять с собаками, подтвердили этот вывод.

— …Какая-то жуть! — делился впечатлениями коренастый мужичок, дергаясь в такт с поводком, удерживающим нервного боксера. — К нам мент заходил, понятых искал. Так он прямо сказал: нужен здоровый мужик, желательно врач или военный. Натка его на четвертый этаж послала, там у нас вроде полковник живет.

— Подполковник, — уточнил хозяин грузного апатичного ротвейлера. — Только он дома и не бывает почти. Все в командировках. Погранвойска, такие вот дела… Значит, отказались вам говорить, что случилось-то?

— Скажут они! — буркнул парень, выгуливающий шуструю собачку невнятной породы. — Как в дверь ночью ломиться, это запросто, а объяснить что-нибудь по-человечески не в их обычаях…

— Да чего объяснять-то!.. — горячился мужичок, выпутываясь из поводка. — Ясно же: труп там…

В общем, в подъезд я вошла, готовая к худшему. Хотя, как выяснилось позже, худшее в моем представлении выглядело чересчур оптимистично. В квартиру к Радке я не попала. На выходе из лифта меня остановил мрачный субъект с замечательно низким лбом.

— Вы к кому, гражданочка? — осведомился он, преграждая мне путь к двери.

— К Радмиле Зиминой… то есть к Куликовой.

— Вы кем ей приходитесь?

— Подругой. Мы вместе учились в школе. А что здесь произошло?

— Документики будьте любезны.

— Вот, пожалуйста… Так что все-таки случилось?

— Поздновато вы что-то по гостям ходите, Василиса Павловна.

— Я приехала по просьбе Радмилы. Могу я узнать?..

— По просьбе? И когда она вас попросила?

— Часа два назад, около одиннадцати. Почему вы?..

— Так-так, интересно! — Низколобый бесцеремонно повернулся ко мне спиной, открыл дверь квартиры и гаркнул зычно: — Эй, Гриня! Тут к нашей красотке подружка явилась. Говорит, Куликова вызвала ее два часа назад. Сейчас с ней побщаешься, или мне паспортные данные переписать?

Из глубины квартиры что-то невнятно буркнули, потом послышались шаги, дверь распахнулась и выпустила еще одно официлальное лицо. Оно тоже приятностью не отличалось, зато было отмечено печатью интеллекта. По крайней мере, высота лба допускала наличие какого-то содержимого в черепной коробке.

— Никитин Григорий Мстиславович, старший оперуполномоченный, — представилось лицо, окидывая внимательным взглядом меня и беглым — мой паспорт, который протянул ему низколобый. — Вы не откажетесь ответить на несколько вопросов, Василиса Павловна?

Почему-то именно эта безупречно вежливо высказанная просьба сработала как детонатор. Я взорвалась.

— Не раньше, чем увижу Радмилу! Я приехала сюда не для того, чтобы отвечать на ваши дурацкие вопросы. Тем более что ответить на мои никто не потрудился. Что произошло? Почему здесь милиция? Молчите? Так и я не буду с вами разговаривать! Пропустите меня! Радка!

Я резво обогнула Никитина и рванулась к двери, но его низколобый коллега оказался проворнее — едва я коснулась ручки, как он с рыком «Куда?!» оттащил меня назад. Рыхлый Никитин хорошей реакцией не отличался, его роль в тандеме, по-видимому, сводилась к демонстрации хороших манер.

— Извините, Василиса Павловна, но повидать сейчас подругу вы не сможете. Ее отвезли в больницу с тяжелым нервным расстройством. К сожалению, пустить вас в квартиру мы тоже не можем, там работают криминалисты. А на ваши вопросы я готов ответить — в рамках разумного, конечно. Здесь произошло убийство. Детали в интересах следствия вынужден опустить.

— Скажите хотя бы, кого убили! Или это тоже «детали»?

— Нет, но… — Никитин замялся. — Василиса Павловна, я человек маленький и не могу решать сам, о чем можно говорить, о чем нет. Обещаю, я проконсультируюсь на этот счет со следователем и расскажу вам все, что он разрешит. А пока давайте побеседуем, ладно?

Я хотела проявить строптивость, но сообразила, что самый быстрый способ получить хоть какую-то информацию — выслушать их вопросы, и согласилась. Никитин проводил меня в пустующую каморку консьержки на первом этаже, усадил в единственное кресло, а сам устроился на прихваченной из Радкиной квартиры табуретки.

— Вы давно знакомы с Радмилой э… Георгиевной?

— Со школы.

— И сегодня приехали по ее просьбе? Когда и в какой форме она попросила вас приехать? Чем объяснила свое желание с вами увидеться?

— Ничем не объяснила. Она, знаете ли, была не в состоянии объясняться. Прорыдала «Приезжай скорее» и бросила трубку. А звонила около одиннадцати.

— И вы все бросили и немедленно поехали сюда? Выходит, она ваша близкая подруга?

— По-моему, вы склонны к преждевременным выводам, Григорий Мстиславович, — осторожно сказала я. — Представьте, что вам позвонил ночью школьный товарищ и, рыдая, попросил немедленно приехать. Неужели вы отправились бы досыпать на том основании, что недостаточно близкие с ним друзья?

Никитин посмотрел на меня с неприятной пристальностью.

— Наверное, нет. Но вы мне не ответили. Или ваш вопрос подразумевает, что вы не особенно дружили?

Внутреннее чутье подсказало мне, что человек этот въедлив и мои попытки отвечать уклончиво только подольют масла в огонь. Перспектива до утра сидеть в конуре, пропахшей щами и лекарствами, и играть в словесные игры с непрошибаемо вежливым и настойчивым ментом, меня привлекала мало. Поэтому, взвесив «за» и «против», я решила не запираться.

— Нет, напротив, мы довольно близки.

Никитин правильно оценил мою решимость быть откровенной и торопливо (пока я не передумала) попросил описать характер моей подруги. Я, тщательно подбирая слова, сообщила ему, что Радка — человек эмоциональный, порывистый, что настроение у нее переменчиво, как ветер на границе атмосферного фронта, что живет она больше чувствами, чем разумом, и временами вспыхивает как порох, но обычно быстро меняет гнев на милость, потому что по сути своей девушка незлая, просто очень невыдержанная.

— А скажите, психических отклонений у нее никогда не наблюдалось?

— Нет.

Тут я испугалась не на шутку. Уже с первых вопросов Никитина у меня сложилось впечатление, что они подозревают в убийстве не кого-нибудь, а Радку. Последний вопрос места для сомнений не оставлял. Больше того, теперь я, пожалуй, знала, кто жертва. В сбивчивой Радкиной тираде прозвучало имя Сереги. Неужели?..

— А какие у нее отношения с мужем?

Так и есть! Теперь мне следовало быть предельно осторожной. Прямая ложь (замечательные, мол, отношения) для ответа не годилась. Любой сосед, живущий в радиусе слышимости, наверняка сообщит милиции о буйных и затяжных скандалах, которые Радка имела обыкновение закатывать супругу. Скандалах с дикими воплями, битьем посуды и порчей мебели. Тот факт, что участие в них Сереги было исключительно номинальным (иными словами, он всего лишь сидел в уголку и бормотал что-то примирительно-успокоительное, вжимая голову в плечи, когда в него летел очередной тяжелый предмет), положения Радки не облегчал. Хотя мне как психологу хорошо известно, что покорное поведение жертвы провоцирует обидчика на агрессию, сообщать об этом Никитину явно не стоило. Русский менталитет для этой истины не приспособлен — у нас обиженных любят и жалеют тем больше, чем больше они позволяют вытирать о себя ноги.

Может быть, наврать, будто Сергей тяготел к садизму и тайком издевался над женой? Нет, плохая идея. Во-первых, никто и ничто моих показаний не подтвердит, во-вторых, помочь Радке они могли бы только в суде, при определении меры наказания, а при расследовании скорее навредят — у ментов появится твердое убеждение, будто у жены имелся отличный мотив для убийства мужа.

Мотив… А это, пожалуй, мысль! Радке не было никакого смысла убивать Сергея. Он носил ее на руках, исполнял ее прихоти, терпел брань, оскорбления и дикие выходки, и все — без единого упрека. Он полностью содержал мою подругу, оплачивая ее учебу и красивую жизнь с ресторанами, круизами, бутиками и салонами красоты. Он никогда не устраивал ей сцен ревности, хотя, видит Бог, Радка давала ему достаточно оснований. Нужно быть сумасшедшей, чтобы убить такого мужа… Хотя именно сумасшествие Никитин, похоже, и подозревает. Стало быть, необходимо его разубедить.

— Отношения? Видите ли, это непростой вопрос. То есть со стороны Сергея все прозрачно. Он жену обожает. Балует, потакает ее капризам, опекает, заботится. И Радмила прекрасно понимает, насколько ей повезло. Не скажу, что она страстно любит мужа, для этого моя подруга чересчур эгоцентрична, но, безусловно, его ценит. Да и любит, пожалуй, — в меру своих способностей. Во всяком случае, привязана к нему. Но из-за чрезмерной эмоциональности часто не дает себе труда сдерживать раздражение мелкими промахами мужа. Ну, знаете, разной бытовой ерундой: пообещал что-нибудь и забыл, не заметил нового платья или прически, заказал сантехнику не той фирмы или путевку не на тот курорт. В таких случаях Радка ведет себя, как базарная торговка, — орет как оглашенная, кидается подушками, собирает чемоданы. Но все прекрасно понимают, что это игра. При всех своих закидонах Радмила вполне здорова психически. Мало того, она — прагматик и отлично знает, с какой стороны хлеб маслом намазан. Другими словами, терять Сергея в ее планы ну никак не входит, поэтому она никогда не заходит в своем гневе чересчур далеко.

— М-да уж, не заходит… — задумчиво пробормотал Никитин, но тут же спохватился и выстрелил в меня следующим вопросом:

— Я правильно понял, что у Куликовых водятся деньги?

— Смотря что называть деньгами. По нашим с вами меркам — водятся. Сергей занимает высокую должность в крупной международной компании, он работает там с момента открытия русского филиала и пользуется доверием начальства. В общем, на его месячную зарплату какое-нибудь не слишком крупное африканское племя могло бы протянуть годик-другой. Но Радмиле при ее аппетитах едва-едва хватает на месяц, так что откладывать на черный день им не удается. Потеряй Сергей работу, и они скоро положат зубы на полку — конечно, после того как распродадут дорогое барахло.

Никитин покосился на на меня и неопределенно хмыкнул. В ту же минуту до меня дошло, что я допустила ошибку. Не следовало так отвечать на вопрос о деньгах. Несведущий человек наверняка решил бы, что опер зондирует почву насчет возможности убийства при ограблении. Сказал бы: «Да, деньги у Куликовых водились, иногда по несколько тысяч баксов на комоде валялось, и шмоток ценных полон дом». А я своим ответом выдала, что догадываюсь, кого подозревают в убийстве, и дала понять, что намерена выгораживать Радку.

— Хотя для привлечения грабителей добра у них, пожалуй, хватает, — торопливо добавила я, стремясь исправить оплошность.

Никитин посмотрел на меня с насмешкой. Я невозмутимо выдержала взгляд. Тогда он вздохнул и велел мне отправляться домой.

— Идите с богом, гражданка Потапова. Помогать нам вы, видно, не собираетесь, а состязаться с вами в хитрости в два часа ночи мне недосуг. Поезжайте-ка домой, отоспитесь, наберитесь сил для предстоящей схватки со следователем. Повестку вам вскорости пришлют. Вот возьмите на всякий случай мою визитку. Как знать — вдруг на вас снизойдет горячее желание сотрудничать?

Проигнорировав его сарказм, я молча взяла протянутую карточку, кивнула, встала и пошла на выход. Но, если Никитин рассчитывал, что я послушно уберусь восвояси, так и не получив ответа на свои вопросы, то в его расчеты вкралась серьезная ошибка. Знакомые часто говорят мне, что более «упертой» особы еще не встречали. Правда, мне больше симпатична другая формулировка: я обычно твердо знаю, чего хочу, и обладаю достаточным запасом воли и терпения, чтобы добиться желаемого. В ту минуту я хотела получить информацию и выяснить, чем могу помочь Радке.

Толпа зевак перед домом не рассеялась, но переместилась на спортивную площадку в глубь двора. В момент моего появления их внимание отвлекла собачья драка. Подзаведенные всеобщим возбуждением псы дали выход чувствам, сцепившись друг с другом. Пока хозяева их растаскивали, я незамеченной подошла к площадке и скромно присела на скамейку неподалеку. Мне было понятно, что едва ли кто-нибудь из этой компании в курсе, что в точности произошло у Куликовых. (Иначе этот кто-нибудь просветил бы остальных, зеваки давно все обсудили бы и пошли спать.) С другой стороны, сплетни и версии иногда тоже полезны, а мне все равно нужно было убить время до отъезда официальных лиц, чтобы побеседовать с понятыми.

Однако мне повезло: необходимость в беседе с понятыми отпала, потому что нужные сведения я получила из другого источника. Не просидела я и двадцати минут, внимая интереснейшим рассуждениям соседей о нынешних женских и мужских нравах, а также о разнице между блондинками и брюнетками, как из подъезда, к которому было приковано всеобщее внимание, выскочил тинэйджер лет семнадцати и бодрой трусцой припустил к нашей площадке. Мои соседи оживились и возвысили голоса.

— Эй, Лёха, так чего там? Правда, труп?

— Кого замочили-то?

— Ты чё так долго? За…сь уже тебя ждать!

— От мамашки поди вырвись, — басовито пожаловался Лёха, дотрусив до знакомцев. — Мы с сеструхой всю валерьянку из аптечки в нее влили, пока она угомонилась. А потом еще и Ленка концерт закатила: «Ты куда? Как ты можешь бросить нас с матерью в таком состоянии? Ты знаешь, что мы пережили?»

Нестройный хор на разные лады потребовал, чтобы Лёха не отвлекался на малозначительные детали, а четко и ясно изложил, что произошло у соседей. Если опустить лирические отступления и паразитные словечки, суть его рассказа свелась к следующему.

В стене прихожей Лёхиной квартиры имеется дефект, благодаря которому можно расслышать все происходящее в прихожей соседней квартиры вплоть до шепота. Без двадцати десять вечера Лёхина мать, привлеченная хлопком соседской двери, вышла в прихожую послушать бесплатный аудиоспектакль под названием «Возвращение припозднившегося мужа». Но на этот раз ее ждало разочарование. Вместо Радкиных воплей, проклятий и обещаний немедленно уехать к маме, женщина услышала восторженные восклицания: «Сергуня, миленький, как ты догадался? Я на него уже два месяца заглядываюсь! Представляешь, как роскошно он будет смотреться с шифоновым?..» Тут супруги покинули прихожую и, по-видимому, закрыли за собой дверь, потому что Лёхина мать, сколько ни старалась, больше не услышала ни слова. Как бы то ни было, из этого однозначно следовало, что ожидаемый скандал не состоялся, потому что в противном случае никакие закрытые двери не помешали бы Лёхиной матушке им насладиться.

Спустя час или чуть больше тишину в соседской квартире взорвал женский визг, такой пронзительный и громкий, что по всем законам природы издавшие его голосовые связки должны были немедленно отказать. Но визг все длился и длился. Перепуганная Лёхина мать кинулась звонить соседям в дверь. Визг сменился животным воем, но больше ничего не произошло. Лёхина мать долго жала на звонок, а потом в сердцах стукнула кулаком в дверь. К ее изумлению (час назад она ясно слышала, как Сергей, войдя в квартиру, запер замок), дверь распахнулась.

Бедная женщина вошла и остолбенела. На полу комнаты в луже крови лежал, не подавая признаков жизни, Сергей. В двух шагах от него в распахнутом халате на голое тело сидела Радка с мясным ножом в руке и выла, раскачиваясь из стороны в сторону.

Лёхина мать, не помня себя, прибежала домой, велела дочери вызвать милицию и упала без чувств. Дочь кинулась было к соседям, но инстинкт самосохранения одержал верх. На всякий случай девушка вызвала не только милицию, но и «скорую» и брата. Объединенными усилиями им удалось вернуть Лёхину мать к жизни настолько, что она дала свидетельские показания. И «утопила» мою подругу, ибо была свято убеждена, что Сергея зарезала жена. В изложении доброй женщины драматические сцены, которые Радка устраивала супругу, выглядели предвестниками грядущего злодейства, а буйный Радкин темперамент превратился в несомненный признак психопатии.

Довольный оперативник ушел опрашивать других соседей, а все Лёхино семейство включая пострадавшую матушку набилось в прихожую, чтобы подслушать, что будет говорить Радка, а также милиционеры, эксперты и следователь. Радка их обломала. По всей видимости, она так до конца и не пришла в себя, потому что на все вопросы («У вашего мужа были враги? Чем он занимался, когда вы пошли в ванную? Вы не слышали дверного звонка? У кого были ключи от вашей квартиры?») отвечала, как заезженная пластинка: «Я была в ванной. Мы собирались поехать за город, и я пошла принять ванну. Я была в ванной…» В конце концов следователь распорядился отправить ее в спецбольницу. Из разговоров официальных лиц семейству удалось выяснить, что Сергею нанесли тринадцать ножевых ранений в область груди и живота, причем одиннадцать ударов, скорее всего, наносились уже мертвому телу.

Когда любопытствующие вытянули из Лёхи всю информацию и приступили к ее обсуждению, я тихонько удалилась. Забрела в соседний двор, нашла укромное местечко и попыталась привести мысли в порядок. Я знала Радку всю жизнь и могла поклясться, что она не психопатка. Психологи говорят про таких: истероидный тип характера. В просторечии — истерики. Люди этого типа по сути своей демонстративны, они всегда работают на публику и потому просто не могут впасть в состояние аффекта по-настоящему. Какая-то часть их сознания обязательно фиксирует происходящее и следит за реакцией зрителя. Проще говоря, мне не верилось, что Радка способна потерять голову настолько, чтобы убить человека. Я допускала, что она могла броситься на мужа с ножом и по роковой случайности (например, споткнувшись) нанести смертельный удар. Но не два, не три, и уж тем более не тринадцать! Кроме того, чтобы броситься на мужа с ножом, она должна была сначала хорошенько себя «накрутить». То есть нападению должна была предшествовать бурная сцена, а соседка (черт бы побрал ее длинный язык!) утверждает, будто до тех пор, пока не раздался визг, в квартире стояла тишина. Но даже если отмахнуться от психологии, остается незапертая дверь. В картинку с семейной трагедией она никак не укладывается. Ни Сергею, ни Радке не было смысла красться в прихожую и тихонько — без стука, без щелчка — отпирать замок. А вот убийце, пришедшему извне и открывшему дверь своим ключом, необходимо красться и действовать бесшумно.

И кто же он, этот убийца? Кто возненавидел милого, безобидного Серегу, рохлю и подкаблучника, до такой степени, что продолжал и продолжал вонзать нож в уже мертвое тело?

Увы, я не настолько знала Радкиного мужа и его окружение, чтобы пытаться ответить на этот вопрос. За три года, что они женаты, я видела Сергея считанное число раз, а те сведения, которыми исправно снабжала меня Радка, касались главным образом отношений между супругами. Значит, мне придется найти близкого Сергею человека и задать этот вопрос ему. Придется — потому что иначе убийство повесят на Радку. Судя по тому что ее отправили в СПЕЦбольницу, следователь уже примерил на нее это преступление. А заступиться за Радку, кроме меня, некому. Сергей убит, с матерью она никогда не ладила, отец давным-давно умер, а ее друзья-приятели на серьезные передряги не рассчитаны. Будь у меня деньги, наняла бы профессионалов, но денег нет, а потому охотиться за убийцей придется мне самой.

Друзей и знакомых Сергея я видела только на свадьбе. Я была свидетелем со стороны Радки. Как же звали второго свидетеля? Виктор? Виталий? Валерий! Да, точно, Валерий. В застольной речи он говорил, что они с Серегой дружат всю жизнь: вместе учились в школе, вместе приехали поступать в институт, прожили пять лет в одной комнате, вместе работают. Если кто и знает всю Серегину подноготную, то это он.

Только как же мне до него добраться? По свадебному сценарию мы провели бок о бок большую часть торжества. Стояли рядом с молодоженами в загсе, по приказу тамады участвовали на пару в шутливых конкурсах и состязаниях, танцевали. Радка усиленно мне подмигивала и все старалась подпихнуть к бедному парню. Но не преуспела: телефончиками мы так и не обменялись.

Ха! Я знаю, кто наверняка обменялся с ним телефончиком. Лушка — Ольга Лунькова, наша с Радкой одноклассница. Если мне не изменяет память, Лушка норовила крутиться около этого Валеры, а когда Лушка крутится около молодого человека, у него практически нет шанса избежать более короткого знакомства.

Я посмотрела на часы. Четвертый час, однако. Если бы речь шла о ком-нибудь другом, пришлось бы отложить звонок до более пристойного времени. Но Лушка (она же Пиявка) попортила мне столько крови, что возможность поднять ее среди ночи с постели вызывала во мне только мстительную радость. Под предлогом, что ей нужен мой профессиональный совет, Лушка врывалась в мою жизнь в самые неподходящие минуты и часами «сидела на ушах», не обращая ни малейшего внимания на мои робкие попытки вырваться. Пусть сама хоть раз побывает в моей шкуре.

Но поквитаться с Пиявкой не получилось. Она ответила на вызов практически сразу, и, судя по оживленной музыке и прочему шумовому фону, постель в ее ближайших планах не фигурировала.

— Васька! Ты не спишь? Тогда бери тачку и чеши сюда, на Пресню, в «Танцующего Дельфина». Я тебя со своим последним приобретением познакомлю. Прикинь, американец, молодой, при деньгах и та-акоой мачо!

— В другой раз, Ольга. У тебя случайно не сохранился телефон Валеры? Не помню, как его фамилия, он был свидетелем на свадьбе у Радки с Сергеем.

— Ого, вспомнила! Это когда было! А тебе зачем?

— Долго объяснять. Так сохранился или нет?

— Не знаю, может, и сохранился, я «симку» сто лет не меняла. Ладно, сейчас погляжу. Если есть, пришлю эсэмэской. А может, все-таки подъедешь? Дался тебе этот дурацкий Валера! Энтони в миллион раз красивее!

— Сомневаюсь, что ты уступишь мне своего красавца, — проворчала я и быстро отключилась. Не потому, что не хотела слышать самодовольного Лушкиного хихиканья (хотя приятного в нем мало), а потому что боялась, как бы она не очнулась от своей эйфории и не вцепилась в меня с вопросами. Ни к чему Пиявке знать про Радкины несчастья — еще лопнет от злорадства.

Минут через пятнадцать — я уже начала опасаться, что придется звонить снова — пришла обещанная эсэмэска с номером телефона.

Валера ответил немедленно, словно ждал звонка:

— Алло?

— Валерий? Меня зовут Василиса, я была свидетелем на…

— Я помню вас, Василиса! Что с Радмилой и Сергеем? Авария, да?

— Нет… А почему вы решили?..

— Потому что они давно должны быть в пансионате! У нас в этот уикенд корпоративный банкет за городом по случаю юбилея фирмы. Серега собирался переждать пробки и выехать часов в двенадцать. Я названиваю уже два часа, и ни один телефон не отвечает — ни его, ни Радкин, ни домашний. Теперь вот ваш звонок… Они хотя бы живы?

— Валера, вы где сейчас?

— В машине. Еду к их дому. А что? Боитесь сердечного приступа? Не бойтесь, я крепкий.

— Вам еще долго ехать?

— Минут пятнадцать. Да скажите же вы наконец!..

— Я буду ждать вас у подъезда. Тогда и скажу.

Он действительно оказался крепким парнем. Выслушал мои новости, не дрогнув лицом. Только костяшки пальцев, сцепленных в замок, белели, как мраморные, выдавая внутреннее напряжение.

— Не могу поверить, — выдавил он после долгой-долгой паузы.

Я знала, что Валера имеет в виду смерть Сергея. Как выражаются мои коллеги-психологи, отрицание — первая стадия переживания утраты. В первые минуты, часы или даже дни мысль о потере близкого просто не укладывается у человека в голове. Но я не собиралась дожидаться второй стадии — гнева, который в его случае, конечно же, обратится на несчастную Радку, и сделала вид, что поняла его слова по-своему.

— Я тоже не верю. Радка кто угодно, но не убийца. И уж во всяком случае она не могла убить Сергея. — И я изложила свои соображения на этот счет.

Под конец моей оправдательной речи Валерий начал проявлять первые признаки интереса: его глаза, устремленные в пространство, обратилсь на меня, в них появилось что-то похожее на оживление.

— И что ты собираешься делать? Пойдешь с этим в милицию?

— Так меня там и ждут — с распростертыми объятиями! Да они небось уже все бумажки заполнили и подшили, чтобы с утречка пораньше передать в суд готовое дело. Нет, я собираюсь найти убийцу сама.

— Как?

— Быстро. Тринадцать ножевых ударов — не выстрел в голову. Убийца должен был испытывать к жертве смертельную ненависть, а Сергея никак не назовешь человеком, которому свойственно возбуждать в людях подобные чувства. Вряд ли в его окружении найдется много ненавистников.

— Ни одного не найдется. Серега — самый миролюбивый человек, которого я знаю. Он не выносит… Черт! Ничего, что я о нем, как о живом? Он не выносит ссор и в принципе не способен никого обидеть. Знаешь, как его в школе прозвали? Тишей. Стоило только кому-нибудь в споре повысить голос, как Серега тут же бросался мирить спорщиков, бормоча: «Тише, ребята, тише!» И как его угораздило жениться на Радке? Эх, да чего уж теперь… В общем, я это к тому, что не было и не могло быть у Сереги ненавистников. Если убила не Радмила, то какой-нибудь псих.

— И это еще одно указание на личность убийцы. Потому что в психа случайного, с улицы, я не верю. Он должен быть знакомым Сергея. А что касается ненавистников, то они бывают не только у задир и мерзавцев. Можно возбудить чью-то ненависть и даже не догадываться об этом. Получить должность, которую жаждал другой, стать тайным объектом чьих-то нежных чувств и вызвать тайную же бешеную ревность, выдать по неведению чей-то секрет… Короче говоря, если перебрать окружение Сергея и найти психически неуравновешенную личность, у которой был повод его ненавидеть, то почти наверняка найдешь убийцу. Только одна я не справлюсь. Мне нужна помощь, причем именно твоя, потому что ты знал Сергея, как никто другой. И всех его знакомых — и по работе, и по институту, и по школе. Поможешь?

За ответом Валерий надолго ушел в себя.

— Знаешь, — сказал он наконец, — я никогда не одобрял Серегиного выбора. Конечно, Радмила красивая, обаятельная, заводная и способна свести с ума кого угодно, но жениться на ней… Все равно что поселиться на вулкане. Только вот Серега ее любил и, похоже, никогда не жалел о своем решении. Он бы уж точно сделал все возможное и невозможное, чтобы спасти Радку от тюремной психушки. И если есть хоть малейший шанс, что убила не она, то я в игре. Чем конкретно я могу помочь?

— Прежде всего составь список его знакомых: коллег, клиентов, родственников, товарищей по институту, одноклассников и друзей детства. Всех, понимаешь? Отбери среди них, во-первых, людей импульсивных, склонных чуть что кидаться в драку и вообще действовать, прежде чем думать. А во-вторых — тех, кто отличается особенной сдержанностью, кто практически никогда не позволяет себе возмутиться, открыто проявить недовольство, гнев и вообще любое сильное чувство.

— А этих-то почему?

— Эти в каком-то смысле опаснее первых, потому что копят в себе обиды годами и в конце концов превращаются в пороховой склад, готовый взорваться от любой искры.

— Понятно. И что дальше?

— Дальше выясни потихоньку, что эти избранные делали вчера с десяти до одиннадцати часов вечера. И вообще, постарайся разговорить как можно больше народа. Пусть повспоминают все, что так или иначе связано с Сергеем. Может быть, кто-нибудь видел его расстроенным, возбужденным или растерянным, слышал какой-нибудь двусмысленный разговор, словом, что-нибудь необычное…

— М-да… Учитывая число наших с Серегой знакомых, задачка потянет на полжизни. А что намерена делать ты?

— Я возьмусь за дело с другого конца. Убийца мог преследовать двойную цель: избавиться не только от Сергея, но и от Радмилы. Тогда нам нужен совершенно другой человек: безжалостный, холодный, расчетливый. И хорошо знакомый с буйным Радкиным темпераментом.

— То есть ты хочешь прошерстить знакомых Радмилы? — уточнил Валерий. — Думаю, в этом есть смысл, хотя лично я никогда не встречал такого злодея, как ты описала, и подозреваю, что они существуют только в романах. Но Радкины знакомые тоже могут сообщить что-нибудь полезное. Короче, договорились. Я занимаюсь контактами Сереги, ты — связями Радмилы. Новостями обмениваемся по телефону, потом встречаемся и устраиваем мозговой штурм. Идет?

Мы пожали друг другу руки, потом Валерий отвез меня домой и поехал обратно в пансионат — огорошить коллег горестной вестью и вытряхнуть из них все, что они вспомнят о последних днях Серегиной жизни. Я же, оказавшись дома, сварила себе кофейник крепкого кофе и принялась составлять план.

Первым делом нужно было придумать, как добраться до Радки. Насколько я знала, до окончания следствия свидания с ней дозволены только адвокату. По невероятному везению, среди моих весьма немногочисленных клиентов была дама-адвокат, специалист по уголовному праву. Я понятия не имела, насколько она хороший специалист и какие у нее гонорары, но это меня не пугало. Мне требовалось только одно: чтобы дама встретилась с Радкой и получила от нее ответы на мои вопросы. Я была уверена, что в такой небольшой услуге Лидия Шварцман мне не откажет и не запросит за нее состояние — хотя бы из благодарности за то, что я избавила адвокатессу от приступов болезненной подозрительности по отношению к супругу и тем самым спасла их брак. А если Радка поладит с Лидией и захочет ее нанять, тогда пусть решает вопрос с гонораром сама. Итак, первым пунктом я записала звонок адвокату.

Далее следовал список вопросов к Радке. Он включал просьбу подробно описать события вчерашнего вечера, перечислить знакомых, которые по каким-то причинам могли бы затаить злобу против Сергея, Радки или против них обоих, вспомнить, не случалось ли за последние недели чего-нибудь необычного. И еще десяток вопросов, в том числе довольно странных. Например, не снились ли Радке в последнее время кошмары, не чувствовала ли она себя в чьем-либо обществе неуютно, не замечала ли признаков пристального внимания к себе. Истерики, как правило, обладают очень хорошим чутьем на людей, и потому Радкино подсознание могло уловить исходящую от кого-нибудь угрозу. Завершали список вопросы о Валерии, которого я не собиралась исключать из списка подозреваемых лишь на том основании, что они с Серегой всю жизнь дружили. Дружба вовсе не исключает конкуренции, тайной зависти, ревности и прочих темных страстей.

Следующий пункт назывался «кругом общения». Поскольку я не могла твердо рассчитывать на то, что получу какие-либо сведения от Радки, мне предстояло самой выяснить, с кем ее связывали сколько-нибудь значимые отношения. Знакомства «школьного» периода трудностей не представляли: я точно знала, с кем из одноклассников Радка поддерживает связь. Со мной, с Луньковой и с двумя мальчиками, которые когда-то были влюблены в Зимину, а потом, поостыв, легко перешли в разряд ее доверенных друзей и кавалеров «по случаю». «Замужний» период тоже не сулил сложностей: мы с Радкой регулярно встречались и созванивались, а потому я была в курсе, что она весьма тесно общается со своими соучениками по Школе изящных искусств и время от времени — с приятелями и коллегами мужа. А вот промежуток между этими двумя периодами был для меня белым пятном. Четыре года между окончанием школы и замужеством Радка порхала с места на место и рассказывала о своей жизни весьма неохотно. Мне было известно, что она провалилась на вступительных экзаменах в «Щуку» и в «Щепку», поступила на факультет русского языка и литературы в педагогический, в ужасе удрала оттуда через два месяца, работала в «Макдональдсе», раздавала рекламные листовки, два года училась на редактора в Полиграфе. Но обзавелась ли она за это время приятелями и неприятелями, встречалась ли, перезванивалась ли с ними хотя бы от случая к случаю — этого я не знала. И со вздохом внесла в список тех, кому собиралась нанести визит, пиявку Лунькову. Лушка со свойственной ей цепкостью никогда не упускала Радку из виду и могла заполнить этот пробел в моих знаниях.

С еще более тяжелым вздохом я внесла в список Марину Захаровну — мать Радмилы. Холеная, умная, холодная и недобрая, эта женщина была полным антиподом моей маменьки — вечно растрепанной, непутевой, суетливой и добродушной. Наверное, поэтому я побаивалась и недолюбливала мадам Зимину. А может быть, потому что она никогда не понимала и не одобряла родную дочь. Неудивительно, что Радка старалась держаться от нее подальше. Но навестить Марину Захаровну было необходимо. Хотя бы потому, что именно ее светлый образ возник перед моим внутренним взором, когда я описывала Валере убийцу второго типа: безжалостного, холодного, расчетливого и хорошо знающего Радку. Кроме того, только мадам Зимина могла рассказать мне про своих родственников и прояснить вопрос, нет ли у кого-нибудь из них мотива надолго упечь Радку в тюрьму или в психушку.

Лидии Шварцман я позвонила в восемь. К моему огромному облегчению, адвокатесса, видимо, не относилась к числу людей, которые отсыпаются по субботам. Во всяком случае, ее голос звучал бодро, и она легко согласилась взяться за мое поручение немедленно. Сказала, что заполнит и подпишет от моего имени договор на оказание адвокатских услуг Зиминой. Я продиктовала ей Радкины данные и свои вопросы, пообещала, что буду на связи, поблагодарила и распрощалась.

Теперь предстояло решить, кому нанести визит сначала — Луньковой или Марине Захаровне. Поколебавшись, я выбрала Радкину мать. Во-первых, Зимина жила в соседнем доме, а во-вторых, ей почти наверняка позвонили вчера из милиции и сообщили об убийстве зятя и состоянии дочери, а потому она, скорее всего, не спала.

Я оказалась права лишь наполовину. Марина Захаровна действительно не спала, но об убийстве Сергея и помещении Радки в спецбольницу не знала. Выслушав меня, она вцепилась в брошь, приколотую у ворота платья, и переменилась в лице так, что на какую-то секунду мне даже стало ее жалко. Пока она не пробормотала себе под нос: «Я так и знала, что эта истеричка плохо кончит. Проклятые отцовские гены!»

У меня мелькнула мысль: уж не ослышалась ли я? На моей памяти мадам Зимина отзывалась о Радкином отце исключительно в превосходной степени. Его всю жизнь приводили Радке в пример, добавляя, впрочем, что такого совершенства ей все равно не достичь, к нему можно лишь стремиться. Я, конечно, догадывалась, что Марина Захаровна привирает, но до сих пор полагала, что это самообман, обычное стремление идеализировать дорогого человека, который ушел слишком рано. А теперь… теперь я даже не знала, что и подумать.

Но тут Марина Захаровна опомнилась и натянула привычную маску прохладной сдержанности.

— Извини, Василиса, я немного не в себе. Ты не знаешь, что в таких случаях принято делать?

— Нанимать адвоката, но это уже сделано. Лидия Борисовна сейчас пытается добиться свидания с Радмилой. Она позвонит мне, как только будут новости.

— Наверное, я должна тебя поблагодарить? Прости, я совершенно непозволительно растерялась.

— Благодарить меня не за что. Радмила — моя подруга. Но мне хотелось бы с вами поговорить.

— Да? О чем? О боже, я веду себя как дремучая деревенщина. Проходи, пожалуйста. Сюда, в гостиную. Присаживайся. Я тебя слушаю.

Поколебавшись, я выбрала самую простую тактику — прямоту.

— Марина Захаровна, я не верю, что Рада убила мужа, и собираюсь найти того, кто это сделал.

— Вот как? И каким же образом?

— Задавая разным людям разные вопросы. У меня есть подозрение, что убийца намеренно действовал так, чтобы в смерти мужа обвинили Радмилу. Поэтому мне необходимо знать, у кого есть причины ее посадить. Кто может до такой степени желать ей зла? Кому выгодно, чтобы ее сочли психопаткой и убийцей?

— Боюсь, что ничем не могу тебе помочь. Ты же знаешь, Радмила не посвящает меня в свои дела. Я понятия не имею, с кем она якшается и каким подонкам могла перейти дорогу.

— Но три года назад она жила здесь, с вами. Возможно, вы сумеете припомнить, с кем она общалась тогда. Кто захаживал к ней? С кем она имела обыкновение болтать по телефону?

Марина Захаровна покачала головой.

— Не помню. Время от времени появлялась эта несносная особа с завидущими глазами… как же ее?.. Ваша одноклассница.

— Лунькова?

— Вот-вот. А больше никого не помню. Были какие-то мальчики, по-моему, всякий раз — разные. Захаживала еще одна блеклая девица… если я ничего не путаю, они вместе с Радмилой готовились к сессии. Ну, и болтали, разумеется. Так, пустой никчемный треп. Я даже приблизительно не могу вспомнить о чем. Если моя и дочь и вела с кем-то серьезные разговоры, то не при мне. Меня она давно уже не пускает в свою жизнь.

— Понятно. А с кем-нибудь из родственников она общалась?

— Нет у нее родственников, кроме меня. Мои родители умерли, когда Радмиле было четыре года. Один за другим: сначала мама, через три месяца — отец. Братьев и сестер у меня нет. У мамы был брат, но погиб еще в войну, от голода. А отец был единственным ребенком, его отца и моего деда репрессировали, когда папе и года не испонилось. От бабушки вся родня отвернулась, поддерживать отношения с женой «врага народа» считалось опасным. Так что если у меня и есть где-то троюродные родственники, то мне о них ничего не известно. Радмиле — тем более.

— А ее родные со стороны отца?

Марина Захаровна резанула по мне острым взглядом.

— Они даже не подозревают о ее рождении. Неужели Радмила тебе не рассказывала? Мы с Георгием вместе учились. Полюбили друг друга, подали заявление в загс. И тут его внезапно отчисляют из университета и велят в сорок восемь часов покинуть страну. Он пытался выяснить, что ему инкриминируют, но с ним просто не стали разговаривать. Подозреваю, что дело в каких-то службистских играх, ведь СССР с Югославией не очень ладили. Короче говоря, Георгия выслали, а я только после его отъезда поняла, что у нас будет ребенок. Хотела разыскать его через посольство, но папа с мамой запретили. Боялись, что меня тоже отчислят с последнего курса. В восемьдесят девятом я все-таки сходила в посольство, они послали запрос. А через месяц сообщили мне, что Георгий погиб. Разыскивать его родственников я не стала: у меня тогда уже мама болела, не до того было.

— А потом?

— А потом решила, что ни к чему это, — отрезала Марина Захаровна и, словно предупреждая мой следующий вопрос, напустилась на меня: — Не понимаю, зачем тебе понадобились наши родственники! На Радмилу даже не покушались, так что о наследстве речь не идет. Зачем бы родственникам убивать ее мужа и подстраивать, чтобы Раду за это посадили?

Я пожала плечами.

— Ненависть между родственниками — обычное, в общем-то, дело. Поссорившись с неродным человеком, можно разойтись в разные стороны, а от родственника, тем более близкого, никуда не денешься.

Мадам Зимина недобро усмехнулась.

— Так. Ясно. Тебе, случайно, мое алиби не требуется?

— А оно у вас есть?

— Смотря на какое время.

— На вчерашний вечер, промежуток от двадцати двух до двадцати трех.

— Тогда нет. Вчера вечером у меня была ученица, но она ушла в начале десятого. До Митино добираться час с небольшим, так что я вполне могла уложиться.

— А что вы делали после ученицы?

— Поела. Вымыла посуду. Посмотрела «Новости культуры» и фильм про Гендельштейна. Потом легла спать.

— И к вам никто не заходил? Не звонил?

— Нет… Ах, да! Я вышла вынести мусор и встретила на лестнице соседку с эрделем.

— В котором часу?

— Непосредственно перед «Новостями». Они в десять начинаются. — Марина Захаровна встала и подошла к окну. — Соседка как раз собаку выгуливает, можешь у нее спросить.

Мы вежливо распрощались, и я вышла во двор. Эрдель заметил меня метров с двадцати и устремился навстречу.

— Стой, Шанель! Ко мне, окаянная! Не бойтесь, она не кусается!

Я не стала сообщать смущенной хозяйке, что еще не встречала кусачих эрделей и сильно сомневаюсь, что такие бывают. Смущение — отличный стимулятор откровенности. Бедная женщина даже не поинтересовалась, почему я спрашиваю ее о времени встречи с соседкой.

— Конечно, помню. У нас строгий режим, мы всегда в десять гуляем, и утром, и вечером.

Итак, Марину Захаровну можно было вычеркнуть. Равно как и прочих родственников. Даже если троюродные кузены и прознали каким-то образом о Радкином существовании, я не могла вообразить причину, заставившую их зверски убить ее мужа и перевести стрелки на Радку.

Значит, придется уточнять и дополнять список ее знакомых. Выяснить, кто та блеклая девица из Полиграфа, съездить на Кузнецкий в Школу изящных искусств, расспросить нынешних соучеников Радмилы. Но с визитом в Школу придется подождать до понедельника, а пока на повестке дня визит к Луньковой. Должно быть, она сладко отсыпается после бурной ночи, ну так я подпорчу ей это удовольствие.

И я злорадно ускорила шаг, прикидывая на ходу, годится ли Лушка на роль моего убийцы. С одной стороны, эпитеты «безжалостная», «холодная» и «расчетливая» на нее вроде бы не налезали. Помимо навязчивости и невероятной цепкости Лунькову отличали болтливость, вредность и недалекость, а эти качества не очень сочетаются с холодным расчетом. С другой стороны, как верно подметила Марина Захаровна, Ольга была завистлива. И в первую очередь она завидовала именно Радке, на яркую красоту которой молодые люди слетались, как мотыльки на огонь.

Смыслом Лушкиной жизни всегда, еще со школы, была охота на мальчиков. При этом «ничейные» мальчики ее не интересовали, ей непременно подавай мальчика, по которому вздыхали другие девочки, в крайнем случае — мальчика, который сам добивался благосклонности какой-нибудь красавицы. Тут Лушка развивала бешеную активность и практически всегда (редкому экземпляру мужеского пола не польстит столь горячий интерес со стороны хорошенькой девушки) заполучала желанный трофей. Но удержать при себе не могла. Через месяц, от силы через два «трофей» не без усилий отцеплял от себя Пиявку и резво уносился прочь.

На этом этапе Пиявка присасывалась ко мне, требуя понимания, сочувствия и признания, что судьба обходится с ней чертовски несправедливо. Когда-то я честно пыталась донести до страдалицы, что ее неудачи — результат ее собственного отношения к молодым людям. Мало кто способен на стойкую привязанность к девице, которую любовь интересует только в декоративно-прикладном смысле, для которой очередной влюбленный олух — нечто вроде пера на шляпу. Но Лунькову мои откровения не занимали, ее полностью устраивала собственная точка зрения, которая заключалась в том, что ей «на мужиков не везет». А Радке везет, причем совершенно незаслуженно.

Понятно, что Радкино замужество, да еще такое удачное (муж не пьяница, не нищий, не старик, не урод, жену балует и обожает) только подлило масла в костер Лушкиной зависти. Не могло ли пламя разгореться до такой степени, что у Луньковой сорвало крышу? Тринадцать ударов ножом — не выражение ли безумной ненависти к человеку, посмевшему полюбить извечную соперницу?

На этом интересном месте мои размышления прервал телефонный звонок. Лидия сообщила, что получила разрешение на свидание с клиенткой и ей уже оформляют пропуск, но с визитом придется подождать до второй половины дня: врач предупредил, что ночью Зиминой поставили алпрозолам и ее реакции пока сильно заторможены.

Лунькова-старшая честно пыталась исполнить свой материнский долг и не допустить моего грубого вторжения в сладкий сон дочурки. Но, как уже говорилось, меня трудно остановить, когда я знаю, чего хочу. В результате растрепанная Лушка уже через десять минут сидела передо мной с кружкой кофе в руках и усердно таращила глаза, пытаясь сфокусировать взгляд. Я решила не ждать, пока она придет в сознание, рассудив, что легче захвачу ее врасплох «тепленькой».

— Радкиного мужа убили, Радка в больнице, — начала я без предисловий. — Убийца сделал все, чтобы подозрения пали на нее, но допустил ошибку, и теперь милиция ищет того, кто имел зуб на обоих Куликовых. Я боюсь за Радку и намерена помочь следствию. Чем раньше убийцу поймают, тем быстрее она придет в себя. Мне нужна твоя помощь, потому что ты поддерживала с Радкой постоянную связь и в курсе всех ее знакомств.

Ошарашенная Лушка открыла рот, закрыла, снова открыла и влила в себя сразу полкружки кофе.

— Что?.. Как?.. Ты меня не разыгрываешь?

— У меня не настолько искрометное чувство юмора. Ольга, нет времени посвящать тебя в подробности, тем более что они мне не известны. Если ты не поняла, я должна составить список ВСЕХ Радкиных знакомых, выяснить, у кого из них были основания ненавидеть ее и Серегу, и проверить их алиби. Для разбега давай начнем с тебя. Где ты была вчера вечером с десяти до одиннадцати часов?

— Ты что?! — Лушка поперхнулась. — Намекаешь, что я — убийца?

— Нет, исключаю тебя из списка подозреваемых, чтобы не отвлекаться на невероятные варианты. Так где?

— В «Танцующем дельфине», я же тебе говорила. То есть я была там с половины одиннадцатого, а до этого — в метро. Ма-ам! Подтверди Ваське, что вчера вечером я уехала из дома без четверти десять!

В дверях показалась встревоженная физиономия старшей Луньковой.

— Да, так и есть. А что случилось?

— Милана Александровна, не волнуйтесь, с Ольгой все в порядке. Она вам потом все расскажет, хорошо?

Лушкина мать правильно поняла мой прозрачный намек и безропотно удалилась. А я снова взялась за Лушку.

— Твой американский мачо может подтвердить, что ты была с ним в клубе с половины одиннадцатого?

— Не-а, он опоздал. Его такси попало в аварию и таксист умолил Энтони дождаться гаишников. Черт бы побрал этих законопослушных американцев! Прикинь, я целый час квасила в баре почти что в одиночку. Зато меня наверняка запомнил бармен. Он вполне себе лапочка, правда, брюшко уже наметилось, а я этого не люблю. Твой тезка, между прочим. Хочешь познакомлю?

— Хочу, но не сегодня. Ладно, будем считать, что с твоим алиби мы разобрались. Теперь вернемся к Радкиным знакомствам. Напрягись и постарайся вспомнить всех, с кем она более или менее поддерживала отношения. Особенно меня интересует период после окончания школы.

— Вась, ты спятила?! Мы школу семь лет назад закончили! За это время Радка с кем только не перезнакомилась! Она же у нас по жизни королева бала. Ни в одной забегаловке не может кофе выпить без того, чтобы не завлечь за свой столик какого-нибудь лоха! Думаешь, как я с Энтони познакомилась? Гуляли мы с Радкой в «Променаде», мой новый костюмчик обмывали. Я только на минутку в сортир отлучилась, возвращаюсь, а за нашим столиком — красавец. И Радка ему глазки строит. Ну все, думаю, вечер испорчен! Сейчас эти голубки начнут ворковать, а мне что делать прикажете? Но Энтони, лапочка, быстренько на меня переключился. Он по-русски почти ни бум-бум, а Радкин инглиш… ну, сама знаешь. В общем, разговаривать с Радкой он мог только через меня и очень скоро начал разговаривать со мной, а на нее перестал обращать внимание. А разумел бы он по-нашенски, мы сейчас его в твой списочек вносили бы. Так ты представляешь, сколько у Радки за семь лет таких знакомств образовалось?

— Видишь ли, Ольга, в отличие от тебя, Радка к продлению случайных знакомств никогда не стремилась. Поболтает с парнем часок или потанцует вечерок, и все, разбежались. А я тебя прошу припомнить тех, с кем она поддерживала — ты понимаешь? — поддерживала отношения. Как со мной, с тобой, с Лисицыным и Терещенко. Например, ты помнишь некую блеклую девицу из Полиграфа, с которой Радка имела обыкновение готовиться к экзаменам?

— А-а, эту! Знаю такую. Леной звать. Тюря ужасная. Два года таскалась за Радкой хвостиком и смотрела ей в рот. Только она еще в прошлом году Полиграф закончила и отвалила в свою Калугу. Да Радка с ней в последние годы почти не общалась, так, перезванивались изредка. Не, эта Лена не то что убить, пальцем никого ткнуть не посмеет. Полная размазня.

— Так, хорошо, дальше поехали. Еще какие-нибудь подружки? Романы?

— Была какая-то Кузьмина или Кузьминцева из Макдональдса. Радка ее Кузей называла. Так, ничего особенного. Вышла замуж незадолго до Радки, родила двойню и ушла на дно. Радка жаловалась, что с ней пяти минут спокойно не поговоришь — непременно близнецы надрываться начинают. А романы… Ты сама говоришь, Радка к ним никогда не стремилась. Лисицын с Терещенко не в счет, она им мозги пудрила и динаму крутила. Но, знаешь, сдается мне, был у нее до Сереги один настоящий роман. Рассказывать она ничего не рассказывала, просто выглядела и вела себя соответственно. То придет вся такая… взбудораженная: хохочет, дурачится, сияет. А то как в воду опущенная. Сидит, в тарелке ковыряется, слова через силу выдавливает. Я, конечно, и так и эдак пыталась ее расколоть, но она отнекивалась. Или отшучивалась. Я так думаю, что с женатиком встречалась, потому и отмалчивалась, и кисла. Но кто он, откуда, бог его знает.

— А когда это было?

— Где-то через год с лишним после школы. После того как она из педа свинтила.

— Надо будет с Лисицыным поговорить. И с Терещенко. С тобой она не откровенничала, наверное сплетен боялась, а с ними вполне могла.

Лушка неожиданно обиделась:

— Вот еще! Сплетен она боялась! Кто она такая, чтобы о ней сплетничать? Актриса, скажите, пожалуйста! Конечно, за деньги любая бездарь на актрису выучится. Будь у Зиминой хоть капля таланта, ее небось не поперли бы из «Щепки» со «Щукой», ради одной внешности взяли бы…

— Ольга, окстись! — возмутилась я.

Но Лунькову понесло:

— А между прочим, зря все от ее внешности тащатся, не такая уж она красавица. Просто выглядит нетипично для наших краев. Вот папаша ее, тот да — настоящим красавцем был. Радка ему в подметки не годится!

— Ты-то откуда знаешь?

— Фотку видела. У Марины Захаровны в университетском альбоме. Потрясающе фактурный мужик. На Жана Рено похож. Георгий Миркович. Классная, кстати, фамилия для актрисы. Куда лучше, чем Зимина, не говоря о Куликовой.

— Луш, мы не можем поговорить о Радкиных актерских и прочих данных как-нибудь потом? Сейчас, если ты помнишь, мы пытаемся вычислить убийцу ее мужа.

— Кстати, а почему это мы пытаемся вычислить убийцу мужа среди Радкиных знакомых? Его желание навесить убийство на Радку вполне может объясняться тем, что он попросту хотел отвести подозрения от себя.

— Может. Но и в этом случае он должен Радку знать. Причем неплохо. Так что давай вернемся к кругу ее общения.

— Ну, с шиитками своими она общалась…

— С какими шиитками? — вскинулась я.

— Со студентками-актрисульками из Школы изящных искусств, сокращенно — ШИИ. И с Серегиными дружками-приятелями. Кстати, с ними и нужно разбираться в первую очередь, раз убили Серегу.

— Знаешь, я сообразила. Зачем, по-твоему, мне Валерин телефон понадобился?

— Думаешь, он убил? — оживилась Лушка. — А что, вполне может быть! Влопался в Радку и слетел с катушек. То-то я замечала, что он на других девушек внимания не обращает. Еще подумала, не извращенец ли… Ой, а это мысль! Может, он не на Радку, а на Серегу запал?

Эта идея настолько ее обрадовала и вдохновила, что я не рискнула высказать свою, куда более правдоподобную догадку. А именно что равнодушие Валерия к девушкам избирательно. Просто ему не нравятся пиявки в женском обличии.

Порасспрашивав Лушку еще немного и не выяснив ничего путного, я поплелась восвояси. Утренний кофе постепенно утрачивал тонизирующее действие, и меня все сильнее клонило в сон.

Но выспаться мне не дали. Часа через два после того, как я отключилась, позвонила маменька (она у меня отдыхала в Таганроге) и долго допытывалась, не случилось ли у меня чего. Вот материнское сердце-вещун! Пока я не слишком успешно уверяла ее, что все в полном ажуре, запиликал, положив конец моим мучениям, мобильник. Звонил Валерий, жаждавший поделиться раздобытой информацией. Выяснив, что она не слишком проливает свет на трагедию, я договорилась с ним о встрече на завтра и снова провалилась в сон.

На этот раз меня разбудила Лидия с отчетом о встрече с Радкой. Ее я не посмела перебить вопросом, насколько важно то, что ей удалось узнать, и не терпит ли наш разговор до завтра. Поэтому пришлось проснуться и собрать мозги в кучку.

Лидия сообщила, что Радка не в лучшей форме: говорит и соображает медленно, надолго «подвисает», забывая вопрос, смотрит отсутствующим взглядом. Тем не менее адвокатессе хватило терпения добиться от клиентки внятных ответов на мои вопросы. Если коротко, то рассказа она следующее.

Вечером в пятницу настроение у Радмилы было приподнятое. Во-первых, днем их группа сдавала этюды по актерскому мастерству, и Радка получила «пятерку». Во-вторых, она предвкушала поездку в пансионат, где намечалось широкое празднование тридцатилетия Серегиной фирмы. Накануне Серега предупредил, что домой приедет поздно: по случаю юбилея в Москву прилетал американский вице-президент компании, и вечером планировалось что-то вроде торжественного собрания с произнесением спичей и вручением подарков отличившимся сотрудникам. Радка немного поворчала по поводу манеры его начальства осложнять подчиненным жизнь. Дескать, все нормальные руководители накануне праздника отпускают сотрудников пораньше, а не ставят перед выбором: ехать за город глубокой ночью или торчать в многокилометровых пробках субботним утром. Но Серега легко ее успокоил, напомнив, что в начале дачного сезона пробки вечером в пятницу ничуть не меньше субботних, и он так или иначе предпочитает ехать ночью.

Он вернулся домой в половине десятого, веселый и довольный. Похвастался, что получил большую премию, и вручил Радке подарок — ювелирный набор из кулона и сережек, на который она давно облизывалась. Супруги немного поворковали, потом Радка сказала, что ей пора собираться, и ушла в ванную, а Серега устроился перед телевизором.

Минут через сорок Радмила вернулась в комнату и увидела лежащего на полу мужа с ножом в груди. Но не испугалась: ей даже в голову не пришло, что эта страшная картина — правда. Конечно же, Серега ее разыгрывает! Сначала она сказала, что его поза совершенно неубедительна и зачет по этюдам ему не светит. Потом попросила его не валять дурака. Потом рассердилась и ткнула его в бок мыском домашней туфельки. Потом нагнулась, схватилась за нож и, удивившись, что он так тяжело поддается, дернула на себя. И с ужасом поняла, что нож не бутафорский. Больше про вечер пятницы она ничего не помнила.

Вопрос о врагах и недоброжелателях вызвал у нее ступор. Лидии потребовалось не меньше получаса, чтобы получить ответ, и тот отрицательный. Если среди своих знакомых Радмила еще смогла назвать кое-кого, кто питал к ней не только добрые чувства (вечно недовольная ею мать, подруга-завистница Лунькова, соученица Катя Латышева, у которой Радка «увела» роль Оливии), то у Сереги недоброжелателей не было и быть не могло. Он никогда ни с кем не ссорился и никому ни в чем не мог отказать. Его доброта и снисходительность не знали границ. Он страшно переживал, если по неведению причинял кому-то неудобства, и не жалел ресурсов, чтобы возместить нанесенный ущерб. Даже Марина Захаровна, дама сверхтребовательная и придирчивая, находила у зятя только один недостаток — мягкотелость.

Работал Сергей в отделе маркетинговых исследований, занимался статистической обработкой данных, собранных маркетологами-интервьюерами. Характер его обязанностей не предполагал тесных контактов, а следовательно, и конфликтов с коллегами. Непосредственно ему подчинялись две девахи, которым полагалось вводить данные в компьютер, но одна из них была поглощена устройством личной жизни, другая растила болезненного сынишку, посему львиную долю их работы Серега делал сам. И такое положение вещей полностью его устраивало, ибо работать он любил, а требовать и руководить — нет.

Кстати, по этой причине начальником отдела стал Валерий, хотя мозги у Сергея варили лучше, а в компанию они пришли вместе. Радмилу в свое время здорово задевала такая несправедливость, пока Серега не признался ей, что сначала должность начальника предложили ему, но он отказался, поняв, каким стрессом могут обернуться для него обязанности руководителя. А Валера в качестве начальника его более чем устраивал.

В отличие от Радки и Лушки, они дружили по-настоящему. Не конкурировали, не мерялись способностями и достижениями, а питали друг к другу искреннюю теплую привязанность. Возможно, потому, что у каждого с детства была своя роль в этом тандеме. Серега — теоретик, Валера — практик. Серега «генерил» идеи, Валера придумывал, как их воплотить. Серега прокладывал маршруты на карте, Валера добывал снаряжение, набирал команду и возглавлял экспедицию. Серега решал за двоих трудные задачки, Валера таскал друга на занятия в волейбольную секцию и айкидо. Серега без связей и репетиторов пробил обоим дорогу в престижный московский вуз, Валера организовал их общежитский быт и находил себе и другу возможности подзаработать.

Даже в своем «затуманенном» состоянии Радка без колебаний отвергла мысль, что Валерий тайно в нее влюблен. В чем-чем, а в своей способности улавливать отношение к себе других людей она не сомневалась, как бы старательно эти люди ни скрывали свои чувства. Валера относился к ней, словно умная свекровь: в душе не слишком радовался, что Сереге досталась такая взбалмошная жена, но по мере сил настраивал себя на позитив — ради душевного спокойствия друга.

Предположение, что Валерий мог желать Сереге смерти, Радмила назвала бредом. А потом, «повисев» немного, добавила, что и просто физически он не мог оказаться у них дома в одиннадцатом часу. По словам Сереги, Валера сразу после работы повез в пансионат двух «безлошадных» дам и одного автовладельца, который «на гулянки» предпочитает ездить в качестве пассажира. Даже без учета пробок дорога от их конторы до пансионата занимает не меньше часа, а от пансионата до дома Куликовых — и того больше. Собрание же по случаю юбилея закончилось около девяти.

Кошмарных снов Радка не видела, зато помнила появившееся у нее две-три недели назад стойкое неприятное ощущение, будто за ней кто-то наблюдает. Она даже пожаловалась Сереге. Тот сначала встревожился, хотел походить за ней следом сам или нанять детектива, но, узнав, что это ощущение появляется у Радки не только на людях, но и дома, в закрытой квартире при занавешенных окнах, решил, что она просто переутомилась, и пообещал сразу после сессии отправить в отпуск к морю.

На вопрос, не возникало ли у нее в последнее время неуютного чувства при общении с кем-либо, Радка, надолго задумавшись, ответила, что такое чувство часто возникает у нее в обществе людей определенного типа. Она затрудняется дать этому типу название, но я, наверное, пойму, о чем идет речь, если вспомню нашу «англичанку» Ираиду Давидовну и ее манеру сначала подкупить, обаять, расхвалить, а потом от души «приложить» расслабившуюся жертву. Той же чертой характера обладает Радкина преподавательница по танцу Салькова. Последним знакомством такого рода стал некий Энтони Вульф, американец и новый приятель Луньковой.

Дней десять назад в «Променаде», где они встречались с Луньковой, Радка обнаружила, что ее пожирает глазами парень с внешностью латиноамериканской кинозвезды. Когда Лушка ненадолго отлучилась, парень подсел за их столик и попытался с Радкой заговорить, но, поскольку говорил он только по-английски, беседы не получилось. А потом вернулась Лунькова и, как водится, потащила одеяло на себя. Радку неприятно поразило, насколько легко этот красавчик перестроился. Ведь до этого целый час пялился исключительно на Радмилу, Лушку даже не замечал. А тут моментально и начисто утратил прежний интерес. Конечно, напрашивается объяснение, что интерес был сиюминутным и испарился, как только столкнулся с коммуникационными трудностями, но, судя по характерной реакции Радкиного организма — поташниванию и ознобу, обычно сопутствующим чувству «наведенной» неловкости, — парень вполне сознательно хотел унизить Радмилу. Она понятия не имеет почему. Может быть, это его способ развлечься, а может, ее внешность напомнила красавчику какую-нибудь девушку, которая обошлась с ним не лучшим образом.

На вопрос, не изменилось ли за последние пару месяцев поведение Сергея, не случалось ли у них чего-нибудь необычного, из ряда вон выходящего или непонятного, Радка довольно уверенно ответила «нет». Жизнь шла своим чередом. Серега вел себя как всегда — не жаловался, не отдалялся, не впадал в мрачную задумчивость или в непонятное оживление. Работал, делился с Радкой своими маленькими новостями и планами, выслушивал ее рассказы о школе и театре, выводил «в свет». Она училась, тусовалась с коллегами и старыми знакомыми, развлекалась в компании с мужем, изредка навещала мать. Никаких выдающихся или таинственных событий, никаких потрясающих известий и открытий. Единственное отклонение от нормы — то самое неприятное ощущение, что за ней наблюдают, но фактов, которые оправдывали бы это ощущение, она привести не могла. Озираясь в беспокойстве по сторонам, она ни разу не увидела знакомого или примелькавшегося лица, не заметила, чтобы за ней кто-нибудь следовал или хотя бы пристально ее разглядывал. Не говоря уже о тех случаях, когда приступы паранойи накатывали на нее дома, где наблюдать за ней никто не мог в принципе. Кстати, после того как Радка рассказала о приступах Сергею, а тот пообещал свозить ее к морю, они прекратились, что подтверждает Серегину версию об их чисто нервной природе.

Выслушав отчет адвокатессы, я долго ее благодарила, а напоследок спросила, насколько, на ее профессиональный взгляд, вероятно, что Сергея убила Радка. Лидия, почти не задумываясь, ответила, что это крайне маловероятно. Разве что Радмила страдает расщеплением личности. В состоянии сознания, в котором она пребывала во время их беседы, лгать и притворяться попросту невозможно.

Итак, мнение адвоката совпало с мнением психолога: Радка мужа не убивала. Однако для ее освобождения нашего мнения маловато. Для этого нужен другой кандидат в убийцы — с внятным мотивом и реальной возможностью. А я, по правде сказать, такого кандидата не видела. Мать и родственников Радмилы я исключила, Лушку, с некоторыми оговорками (нужно будет все-таки встретиться с ее алиби — барменом из «Танцующего Дельфина»), тоже. Сведения, полученные от Радки, к списку подозреваемых никого не добавили, даже наоборот. Если она права, коллеги Сергея не имели ни малейших оснований желать ему смерти.

Правда, статистическая обработка данных вовсе не такое безобидное занятие, как ей представляется. Я хорошо помнила, как был расстроен Серега около года назад, когда написанная им программа анализа репрезентативности выборки едва не привела к увольнению нескольких интервьюеров, уличенных в недобросовестности. Но я как-то слабо представляла себе недобросовестного работника, зверски убивающего невольного разоблачителя. Все-таки живем мы не в какой-нибудь глуши, где всю округу кормит единственный заводик, а в столице с ее сотнями фирм, институтов и центров, которым всегда требуются люди для проведения различных опросов. Не говоря уже о том, что очковтирателей так и не уволили.

Нет, мотивом такого убийства могла быть либо испепеляющая ненависть, либо настоятельное желание устранить препятствие к какой-то очень значимой цели, а Серега, по свидетельству Радки, не мог вызывать у коллег ни того, ни другого. Ненависти — по причине бесконфликтности и безотказности, желания устранить — из-за камерности профессиональной ниши, которую занимал. Хотя последнее нужно уточнить у Валерия — вдруг в их фирме пруд пруди математиков-статистиков, жаждущих занять Серегину должность?

Кстати, о Валерии. Похоже, Радмила и его полностью освободила от подозрений. Даже если она заблуждается насчет безоблачности их взаимоотношений (во что я, учитывая Радкину восприимчивость к настроениям потенциальной публики, не верила), остается его алиби. Если Валера в девять часов повез коллег в пансионат, до которого добираться не меньше часа по свободной дороге, у него никак не получилось бы обернуться до одиннадцати. Не высадил же он двух дам и одного джентльмена посреди дороги!

В общем, информация от Радки не прояснила, а скорее еще больше запутала дело. Ни мотивов, ни подозреваемых, ни каких-либо зацепок я не получила. Возмутительное поведение американского красавчика Энтони, который внезапно утратил интерес к девушке, ни бельмеса не понимающей по-английски, и переключился на Пиявку-Лушку, окончившую переводческий факультет Института языков и культур имени Льва Толстого, вряд ли имеет отношение к убийству. Загадочная мания преследования, которая внезапно открылась у Радки всего за три недели до роковой пятницы, на первый взгляд, сулила новые перспективы в расследовании. Но только на первый. Как бы ни верила я в Радкину чуткость, мне представлялось сомнительным, чтобы слежка за ней, не получившая ни единого фактического подтверждения, имела место быть. А даже если бы и имела — как прикажете угадывать, кто и зачем за ней наблюдал?

Обескураженная, я снова свернулась в клубочек под пледом и попыталась систематизировать сведения, которые собрала за этот бесконечный день. Через несколько минут реплики, лица, картинки завертелись в голове в едином водовороте, засасывающем меня в беспамятство, но на последнем рубеже перед провалом я вдруг подскочила, как ужаленная.

Радкин отец! Его скоропалительное изгнание из Советского Союза и фото в университетском альбоме, которое видела Лушка. Я тоже закончила МГУ и тоже была счастливой обладательницей университетского альбома — выпускного!

Скатившись с дивана, я натянула первую попавшуюся одежду и обувь и уже через пять минут звонила в дверь бывшей Радкиной квартиры. Наверное, видок у меня был еще тот: Марина Захаровна, открывшая мне дверь, схватилась за грудь.

— Что?.. Радка?! Что с ней? Я пыталась сегодня добиться свидания, но мне сказали…

— Я не знаю ничего про Радкино нынешнее состояние, — оборвала я лепет Марины Захаровны. — Хочется думать, что ее жизнь вне опасности, ведь она в больнице. В любом случае посодействовать непосредственно ее выздоровлению вы не можете. А вот освобождению можете. Точнее, могли бы, если бы не предпочли лгать.

— Ты о чем? — холодно спросила мадам Зимина, к которой вернулось обычное высокомерие.

— Об отце Радмилы. Не могли бы вы показать мне свой университетский выпускной альбом?

Ее щеки пошли красными пятнами.

— Я… не помню, куда его положила.

— Но фотографию-то Георгия Мирковича в нем, наверное, помните? Нет? Какая у вас, однако, ненадежная память. Но это ничего не меняет, потому что его фото видели и помнят другие. Выпуск филфака МГУ восемьдесят шестого года, верно? Июнь месяц, а Радка родилась в апреле. И это означает, что ее отец не был спешно выслан из страны в полном неведении о ребенке, который должен был у вас родиться. Он знал о рождении дочери, так?

Марина Захаровна дернула плечом.

— Если и так, то каким образом это может улучшить положение Радмилы?

— Это может означать, что существуют люди, которым выгодно ее устранить. Отец мог упомянуть Радку в своем завещании. Если он умер богатым человеком, другим наследникам есть что терять. Кстати, вы уверены, что он умер в восемьдесят девятом, а не в две тысячи девятом году? И в том, что вам не приходило недавно писем из какой-нибудь Инъюрколлегии или как она там сейчас называется?

Она снова вспыхнула и бросила на меня неприязненный взгляд. Но потом сразу как-то потухла и жестом предложила мне пройти в комнату.

— Ты не права, Василиса, — торжественно заявила она, когда мы уселись. — Отец Радмилы никоим образом не имеет отношения к тому, что случилось с Сергеем. Прежде всего, потому что действительно не подозревает о Радкином существовании. Верно, я придумала эту историю об изгнании югославского студента из университета и страны. Я много лет лгала Радке, родным и знакомым. Но правда состоит вовсе не в том, о чем ты подумала.

Отца Радмилы зовут не Георгий Миркович, а Драго Вутечич. И был он не студентом МГУ, а молодым шалопаем, приехавшим в Москву погулять на Всемирном фестивале молодежи восемьдесят пятого года. Мы познакомились в кафе-мороженом на улице Горького, и я настолько сошла с ума, что той же ночью отдалась ему, как дешевая шлюха, на скамейке в Сокольниках. Безумие длилось две недели, а потом он уехал — такой же развеселый и беззаботный, как в первый день нашего знакомства.

Разумеется, я не пыталась разыскать его, когда поняла, что беременна. Зачем? Судя по легкости, с которой он принял мою страсть, девицы вешались ему на шею пачками. Он бы наверняка даже не вспомнил московскую студентку, которая отдала ему свою невинность. Я не собиралась переживать еще одно унижение и придумала для родителей эту дурацкую историю о происках КГБ, который ни за что ни про что выгнал моего соученика и возлюбленного из страны. Маме и особенно папе, сполна хлебнувшему горя с клеймом «сына врага народа», в голову не пришло ничего разузнавать и проверять. Они сказали, что сами вырастят внука или внучку, а мне строго-настрого запретили рассказывать кому-либо об отце ребенка.

А потом они умерли, а Радка начала задавать вопросы. Как ты догадываешься, рассказать ей правду я не захотела, вот и вытряхнула из загашника давно сплетенную выдумку. Георгий, которому я отвела почтенную роль ее родителя, к тому времени давно уже уехал из России и разоблачить меня не мог. О том, что Радка вырастет и, возможно, начнет разыскивать сведения о нем в интернете, я тогда не подумала. Тогда интернета еще не было. Вот к концу девяностых меня начало разбирать беспокойство. Георгий Миркович стал довольно известным журналистом. При желании ничего не стоило найти его через мировую паутину. Но в девяносто девятом он действительно погиб во время бомбежки Белграда, и эта опасность миновала. Конечно, Радка могла сопоставить даты и заинтересоваться, как вышло, что мне сообщили о его гибели на десять лет раньше, чем она произошла, но я бы списала все на небрежность или злую волю посольских работников. В общем, если бы не ты, никто никогда не вывел бы меня на чистую воду. Самое обидное, что ни тебе, ни Радмиле, это ничем не поможет. Пообещай хотя бы, что не выдашь мой секрет.

Марина Захаровна смотрела на меня не просительно, а укоризненно и требовательно, и я, как загипнотизированная, подняла голову, чтобы кивнуть в знак того, что даю обещание. Но в последний момент опомнилась и энергично замотала задранной головой из стороны в сторону.

— Не могу. Сначала я должна убедиться, что эта история действительно не имеет отношения к убийству Сереги.

И, невзирая на попытки Марины Захаровны меня удержать, я побежала домой — к интернету.

На набранное латиницей Drago Vutechich, а также Drago Wutechich поисковик выдал ответ, что данная комбинация не найдена. Я повторила запрос на кириллице. Одна из первых ссылок в списке сообщила мне, что «отличить потомков сербов по фамилии трудно. Большинство сербских фамилий снабжено суффиксом ич/ович/евич. … Например, сербская фамилия Вутечич (от слова волк) с ударением на первом слоге превратилась в Вучетич с ударением на предпоследнем». Я пробежала текст глазами и хотела двинуться дальше, но вдруг замерла.

Значит, фамилия настоящего отца Радки происходит от слова «волк»? Но, если я ничего не путаю, английская фамилия Вульф переводится на русский именно этим словом. Энтони Вульф, о котором я только и слышу за последние сутки! Красавчик с внешностью латиноамериканской кинозвезды, которого десять дней назад бойко стреножила Лушка. Американский мачо, пожиравший Радку глазами, подсевший за их с Лушкой столик, а потом внезапно и чуть не демонстративно утративший к Радке интерес. Кавалер, больше чем на час опоздавший на свидание к Лушке именно в ту ночь, когда был убит Серега!

Наверное, настоящий детектив на моем месте остановился бы и задумался, где и как раздобыть информацию о семье этого самого Вульфа, попытался бы выяснить, с какой целью он прибыл в Россию, где остановился, с кем встречался, имел ли на самом деле место дорожный инцидент, которым красавчик Энтони оправдал свое опоздание к Лушке. Или раздобыл бы фотографию красавчика и отправился бы в Митино опрашивать аборигенов, не видел ли кто субъекта с такой запоминающейся внешностью поблизости от Радкиного подъезда в роковую ночь с пятницы на субботу. Короче говоря, настоящий детектив сначала сплел бы надежную сеть, опутал бы ею подозреваемого и только потом сдал бы, перевязав бантиком, компетентным органам. Но я, новорожденный дилетант в области сыска, думала лишь о том, что мавр сделал свое дело и теперь в любую минуту может подняться на борт самолета в Шереметьево-2. А потому я обшарила карманы в поисках визитки, которую выдал мне на прощание старший оперуполномоченный Никитин, и не без трепета набрала номер его мобильного телефона.

— Григорий Мстиславович, это Василиса Потапова, подруга Радмилы Куликовой. Я понимаю, что субботний вечер — не самое подходящее время для проявления гражданской позиции и стремления помочь органам правосудия. Но у меня есть предчувствие, что утром в понедельник мое сообщение безнадежно опоздает. Я подозреваю, что к тому времени убийца Сергея Куликова благополучно приземлится в каком-нибудь штатовском аэропорту и вы не захотите мороки, связанной с международными соглашениями по уголовному праву.

— О Господи! — простонал в трубку Никитин. — Я как чувствовал, что знакомство с вами, Василиса Павловна, отольется мне горькими слезами. Что за бред вы несете о международном праве? Хотите убедить меня, что Куликова убили исламские или ирландские террористы?

— Нет, всего лишь американский гражданин, который пока еще (во всяком случае, я на это надеюсь) находится на территории России. Более того, в Москве. Вы, конечно, вольны послать меня по известному адресу, но я все-таки рискну дать вам совет: выясните, не числится ли некий Энтони Вульф в списке пассажиров на ближайшие международные рейсы. И если числится, то, быть может, вам захочется встретиться с ним у регистрационной стойки и задать ему несколько вопросов. Например, не приходится ли он родственником отцу Радмилы, некоему Драго Вутечичу, который, видимо, в конце прошлого века эмигрировал из Югославии в США и поменял фамилию на более привычную американскому уху — Вульф. Или почему в пятницу вечером Энтони болтался возле дома Куликовых, вместо того чтобы ехать к Ольге Луньковой, которой назначил свидание?

Разумеется, я блефовала. И, разумеется, Никитин об этом догадывался. Но, как настоящий охотник, он, по-видимому, не мог вынести мысли, что потенциальная дичь ускользнет у него из-под носа, даже если вероятность того, что это именно дичь, ничтожно мала. Во всяком случае, обозвав меня интриганкой и на том закончив разговор, он не сунул мобильник подальше, с глаз долой, а стал набирать разные номера и задавать разные вопросы. И в результате Энтони Вульф в воскресенье в 14 часов не улетел, как собирался, рейсом Москва-Нью-Йорк, а был задержан и препровожден сначала к дежурному следователю районной прокуратуры, а потом и в отдельную камеру предварительного заключения.

Должна признать, что на этом моя скромная роль в деле освобождения Радки от шестеренок машины правосудия заканчивается. Все остальное сделали Никитин, другие оперативники и следователь. В первую очередь — Никитин. Уже вечером в субботу он нашел гостиницу, где остановился приехавший в Москву по туристической визе Энтони Вульф, и по своим оперативным каналам (без постановления суда и прочих формальностей) выяснил, что первый же номер, по которому позвонил Энтони, вселившись в гостиницу, был номером детективного агентства «Частный сыск». Глава агентства не без смущения, но и не особенно запираясь, признал, что вообще-то они нарушили собственное правило: не принимать поручений от родственников клиента. Но в данном случае сын клиента предоставил медицинское заключение о серьезном сердечном заболевании отца и настоятельной необходимости оберегать его от волнений, поэтому агентство пошло Энтони Вульфу навстречу. А история в целом звучала так.

Около месяца назад в агентство позвонил американский гражданин Джордж (все-таки Георгий!) Вульф и попросил детективов тайно разыскать некую Марину Зимину, москвичку, приблизительно шестьдесят пятого года рождения, которая в восемьдесят пятом году была студенткой МГУ. Найдя ее, сыщики должны были выяснить, нет ли у нее ребенка, родившегося в апреле 1986 года. Если такой ребенок существовал, агентству предписывалось раздобыть материал для генетической экспертизы и переслать Джорджу Вульфу, с тем чтобы он мог провести в Америке анализ на отцовство.

Через три дня (сыщики только-только составили список всех москвичек Зиминых, получивших при рождении имя Марина, и отобрали из них дам подходящего возраста) в агентство позвонил, а затем и явился лично Энтони Вульф. Подтвердил документально, что Джордж Вульф его отец, показал медицинское заключение и попросил о любезности. Если агентство разыщет ту самую Марину и окажется, что у нее действительно есть ребенок, родившийся в означенное время, не могли бы они повременить с оповещением отца до тех пор, пока не наведут о молодом человеке или девушке справки? Отец болен и готовится к операции, перед которой хочет привести в порядок свои земные дела. В частности, выяснить, нет ли у него незаконнорожденных детей. Но врачи предупредили семью, что больной настоятельно нуждается в покое. Чем больше он будет волноваться, тем меньше шансов, что операция пройдет успешно. Если выяснится, что у него есть ребенок, волнений все равно не избежать, но семье хотелось бы по крайней мере убедиться, что с их новым родственником все в порядке — что он не преступник, не маргинал, не болен психически. И Энтони Вульф будет бесконечно признателен агентству, если они согласятся выполнить эту небольшую дополнительную работу. Поскольку в денежном эквиваленте бесконечная признательность стоила двадцать тысяч долларов, шеф счел возможным подписать с мистером Вульфом-младшим договор.

Два дня спустя сыщики установили, что среди шести Марин Зиминых сорока с лишним лет только одна училась в 85-м году в МГУ и именно у нее есть дочь, родившаяся в апреле 86-го. Согласно договору, об этом известили Энтони; тот немедленно примчался в агентство и умолил свести его с оперативником Сергеем Кузнецовым, которому поручили собрать информацию о девушке. После этого Вульф-младший появился в агентстве только один раз, а именно в минувший четверг. Наговорил кучу комплиментов в адрес агентства, сказал, что его новообретенная сестра — милая девушка, дал добро на оповещение отца, полностью расплатился и распрощался.

Никитин со своей стороны тоже попросил координаты оперативника и распрощался. На наше счастье (в первую очередь, конечно, на Радкино счастье), Сергей Кузнецов оказался не матерым сыщиком, прошедшим суровую милицейскую школу, а не слишком подкованным в юриспруденции студентом-технарем, подрабатывающим в агентстве от случая к случаю. Увидев корочки Никитина, парень заметно занервничал и попытался отвечать уклончиво. Григорий Мстиславович, у которого по части суровой милицейской школы все было в порядке, не стал миндальничать и элементарно взял студента «на понт». Сказал, что их клиент Энтони Вульф зарезал человека и теперь задача следствия определить степень кузнецовского соучастия в этом преступлении. Парень сначала хорохорился и порывался позвонить в родное агентство, а когда Никитин пресек его поползновения и предложил взамен провести ночь в камере, обмяк и сделался удивительно словоохотливым.

С заданием агентства — восстановить как можно более полно биографию Радмилы Куликовой — Кузнецов справился быстро. По его мнению, с девушкой все было о'кей: замужем, учится, не пьет, не курит, не колется, с дурными компаниями не водится, красивая, веселая, заводная — что еще нужно отцу для счастья? Однако Энтони Вульф уговорил его не торопиться с выводами. Дескать, известно немало случаев, когда за красивым благополучным фасадом прячется настоящая мерзость. Чтобы убедиться в добронравии девушки, нужно приблизиться к ней вплотную, понаблюдать за ней в домашней обстановке, на улицах, в кафе в те минуты, когда она убеждена, что никто из знакомых ее не видит. Короче, клиент предложил установить прослушку у Куликовых дома и недельку-другую «поводить» Радмилу по городу.

Вообще-то Кузнецов в курсе, что неприкосновенность частной жизни гарантируется конституцией, и даже наслышан о 137-й статье УК РФ. С другой стороны, ни одно детективное агентство не просуществует больше пары месяцев, если будет принимать этот закон всерьез. «Спрошу у шефа», — решил оперативник. Но Вульф, увидев мобильник в его руке, горячо запротестовал и начал совать парню деньги. Парень соблазнился и не стал ставить начальство в известность об инициативе клиента.

Нарушив еще парочку законов, Кузнецов «позаимствовал» у Радмилы ключи, сделал дубликат, проник в квартиру, насажал закладных устройств (в просторечье «жучков») и пару недель изучал жизнь Радмилы и супругов Куликовых вплотную. Потом Энтони дал отмашку, но напоследок попросил одного «жучка», приемник к нему и дубликат ключей. За все заплатил более чем щедро, чем помог Кузнецову не слишком зацикливаться на размышлениях об этичности сделки.

Эта исповедь давала Никитину достаточно оснований для законного желания воспрепятствовать выезду мистера Вульфа из страны. Но Григорий Мстиславович на достигнутом не остановился. Той же ночью обзвонил более дюжины служб такси и попросил диспетчеров узнать у водителей, не подвозил ли кто-нибудь в пятницу вечером красивого смуглого иностранца, не говорящего по-русски, в район Митино. Ему и тут повезло: под утро перезвонил шофер, сказавший, что вез такого пассажира, правда, не в Митино, а оттуда на Красную Пресню. Подобрал в третьем микрорайоне на Пятницком шоссе около одиннадцати. Запомнил из-за внешности и из-за того, что вначале счел парня немым: тот молча сунул ему визитку ночного клуба, а на уточняющий вопрос развел руками. Однако, выходя из машины, парень поблагодарил водителя по-английски.

Задержание лица, подозреваемого в совершении преступления, — оперативная мера, и потому для него не требуется санкции прокурора. Именно это и объяснил Никитин через переводчика мистеру Вульфу, когда тот впал в буйство у регистрационной стойки в Шереметьево. Эта информация почему-то подействовала на Энтони сокрушительно. Должно быть, он насмотрелся страшных фильмов про беспредел российского правосудия. Всю дорогу от аэропорта до митинской районной прокуратуры он рыдал и раскачивался из стороны в сторону, а в кабинете следователя сознался в убийстве, не дойдя до стула, на который ему предложили присесть.

Джордж Вульф усыновил Энтони девятилетним. О своем настоящем отце мальчик ничего не знал, и это отравило ему детство. Соседские мальчишки с авторитетным видом уверяли, будто мать Энтони — официантка в придорожном ресторанчике — за малую мзду спит со всяким иммигрантским отребьем, потому что нормальные американцы не выносят, когда от девиц разит потом. Джордж (бывший Драго Вутечич) женился на Эмили ради американского гражданства, и в первый год их брака все были уверены, что это ненадолго. Но сербский красавец искренне привязался к своей пугливой ласковой жене и ее сынишке и, получив вожделенное гражданство, остался с ними. В девяностые он основал посредническую фирму и на волне бурно развивающегося восточноевропейского бизнеса разбогател. Они переехали из Калифорнии в Нью-Йорк, купили дом, отдали Энтони в дорогую частную школу.

Детские душевные раны мальчика постепенно зарубцевались. Правда, какое-то время он боялся, что Эмили родит Джорджу родного сына, которого отец будет любить гораздо больше Энтони, но с детьми у супругов не сложилось. Уверовав в незыблемость любви Джорджа, Энтони расслабился и перестал заботиться об отцовском одобрении. Учился неохотно, менял школы, потом факультеты и университеты, никак не мог выбрать занятие по душе. Пока парню не исполнилось двадцать пять, Джордж относился к его поискам себя спокойно, потом стал проявлять нетерпение, потом начал сердиться, и наконец отказал в финансировании.

Вскоре после этого врачи обнаружили у Вульфа-старшего тяжелый порок сердца и сказали, что нужна операция. Джордж впал в мрачную задумчивость, заперся в кабинете и неделями ни с кем не разговаривал. Потом вдруг оживился, пригласил к себе одного адвоката, другого, начал вести долгие телефонные переговоры на родном языке. Энтони забеспокоился. Однажды, сняв телефонную трубку параллельного аппарата, он подслушал разговор отца с московским детективным агентством (разговор, к счастью, шел на английском) и понял, что отец пытается выяснить, нет ли у него незаконнорожденных детей.

Для Энтони это означало катастрофу — и не только потому, что он боялся лишиться наследства. Перспектива обрести брата или сестру оживила старые детские страхи младшего Вульфа. Отыскав родного ребенка, отец наверняка отвернется от приемного сына, и Энтони опять останется нищим, никому не нужным ублюдком, объектом насмешек и всеобщего презрения. Этого ни в коем случае нельзя было допустить. И молодой человек, подделав подпись отца, получил по нескольким чекам крупную сумму и вылетел в Москву.

Надежда, что Вульф-старший не оставил потомства, умерла, как только Энтони увидел Радмилу. Ее лицо так точно воспроизводило черты Джорджа, что для установления отцовства не требовалось никакой генетической экспертизы. Первой мыслью Энтони была «Убить мерзавку!» Но воспоминание об адвокатах, которые наведывались к отцу, охладило его порыв. Если Вульф-старший в завещании отписал какую-то сумму внебрачному ребенку (при условии, что такой существует) и русской полиции станет об этом известно, у них не возникнет проблем с определением мотива и подозреваемого, тем более что Энтони засветился в детективном агентстве. Потом пришла мысль, что девушка, выросшая без отца, наверняка обладает какими-нибудь пороками, и если Джорджу открыть на них глаза, то он, скорее всего, не захочет иметь такую дочь.

Энтони подкупил русского детектива, и они установили за Радмилой слежку. Но девушка, как назло, не проявляла порочных наклонностей, если не считать манеры устраивать бурные сцены супругу. Вряд ли Джордж, который и сам отличается завидным темпераментом, сочтет это достаточным основанием отказаться от знакомства с дочерью. С другой стороны, семейные сцены с криками, угрозами и битьем посуды иногда оборачиваются трагедией. И, если супруг Радмилы окажется жертвой такой трагедии, полиция не станет долго искать виновника…

План родился легко. Из подслушанных разговоров Энтони узнал о торжествах по случаю юбилея фирмы, в которой работал муж Радмилы, и о намечаемой в пятницу ночной поездке в загородный отель. Знал он и о привычке Сергея засыпать после работы перед телевизором (пресловутая привычка была одним из поводов к семейным скандалам). Не составляло большого труда догадаться, что Радмила перед поездкой захочет привести себя в порядок и надолго уединится в ванной комнате, а ее муж воспользуется этим, чтобы спокойно подремать в любимом кресле.

В четверг Энтони рассчитался с детективом, взял у него радиожучка, приемник и дубликат ключей, наведался в квартиру Куликовых, прицепил «жучка» в ванной за трубой, позаимствовал на кухне нож для разделки мяса, смазал замок и дверные петли. А в пятницу в девять вечера уже сидел в подъезде на ступеньках, ведущих на чердак, с приемником в ухе. Когда Радка закрыла на защелку дверь ванной комнаты и пустила воду, Энтони, выждав для верности несколько минут, спустился, бесшумно открыл дверь в квартиру, натянул резиновые перчатки, прокрался в гостиную и ударил спящего перед телевизором Серегу ножом. Потом стащил его с кресла и нанес еще десяток ударов, чтобы имитировать слепую ярость убийцы, потерявшего голову. Потом надел бахилы, чтобы не оставлять следов, прокрался в прихожую, снял плащ, перчатки, на всякий случай протер руки и лицо влажной салфеткой, убедился, что на лестничной клетке никого нет, и ушел. По дороге к шоссе побросал плащ и прочие реквизиты в разные мусорные контейнеры. На шоссе поймал такси и поехал на свидание к подруге Радмилы, девушке, которую собирался использовать как источник информации о действиях полиции.

В понедельник Радку перевели из спецбольницы в обычную клинику, а через полтора месяца она улетела в Нью-Йорк к отцу. Счастливое воссоединение помогло обоим подлечить душевные раны: Радке — оправиться от страшной гибели мужа, Джорджу — пережить мысль, что его приемный сын оказался убийцей. В конце лета он благополучно перенес операцию и теперь практически здоров.

Собственно, на этом историю можно было бы и закончить, если бы не крутые перемены, которые она произвела в моей собственной жизни. Началось все с Валерия. Он был настолько впечатлен моим стремительным детективным успехом, что вовсю разрекламировал меня своему фирменному начальству. И начальство на полном серьезе попыталось подрядить меня для расследования утечки информации, которая обошлась фирме в красивую семизначную сумму. Мне стоило большого труда убедить их, что я не располагаю ни склонностями, ни опытом, ни знаниями, необходимыми для противостояния промышленному шпионажу.

Потом о деле Энтони Вульфа каким-то образом разнюхали телевизионщики и вцепились в эту историю с рвением почуявших кровь бультерьеров (еще бы: история — готовый сценарий для детективной мелодрамы в духе какой-нибудь Дороти Иден). Они насели на следователя и оперативников, задержавших убийцу, и Никитин — то ли из-за аллергии на телекамеры, то ли из природной честности — сдал меня с потрохами. Просто открытым текстом сказал, что если бы не моя целеустремленность (хорошо хоть, не упертость!), верность подруге и незаурядные детективные способности, наказание за убийство Сергея Куликова сейчас, вероятно, отбывала бы его жена. После этого телевизионщики обложили меня, как греки Трою, и, хотя я отбивалась с отчаянием обреченной, ссылаясь на свою несчастную жабью внешность, абсолютную нефотогиеничность, неумение держаться перед камерами, нежелание публичности и прочая, и прочая, все-таки затащили к себе на передачу. Целую неделю после нее люди узнавали меня на улицах, перешептывались, показывали пальцами, а некоторые даже подходили и задавали дурацкие вопросы. О том, что будет, когда на НТВ выйдет документальный фильм, который сейчас снимают, мне даже думать страшно.

Но это мне. А Радмила и Джордж Вульф, который недавно прилетел к дочери в Москву, с хладнокровием прирожденных бизнесменов прикидывают, какую выгоду можно извлечь из бесплатной рекламы. Радка поговаривает о возможности завести на телевидении полезные знакомства и начать карьеру киноактрисы. А мне Джордж настойчиво предлагает взять у него денег, открыть свое детективное бюро и поставить условием режиссеру, чтобы он обязательно включил в свой фильм сюжет о моем новом призвании.

Вчера я поймала себя на мысли, что склонна принять его предложение. В конце концов, где, как не в детективном бюро, встретишь столько несчастных супругов, измученных ревностью, страшными подозрениями и мыслями о мщении? Вот оно, непаханое поле работы для психолога — специалиста по семейным отношениям. И если потенциальные рогоносцы в довесок к правде, которой хотят и страшатся, получат утешение, возможность взглянуть на себя и партнера иначе, перестроить и спасти свои отношения, то от этого выиграют все. Кроме, разве что, моих конкурентов.

Решено. На следующей же неделе узнаю, что нужно для получения лицензии детектива, и займусь этим вплотную. А пока буду действовать по старинке, по-любительски. Нужно все-таки взяться за маменьку и разузнать, кто мой отец. Потому что неведение в этом вопросе, как выяснилось, приводит к непредсказуемым последствиям.

Content

Варвара Клюева
ПЕРВОЕ ДЕЛО ВАСИЛИСЫ ПОТАПОВОЙ