Варвара Клюева

СЁ ВИД ОТЕЧЕСТВА…

Этюд

Собака лает, ветер носит.

Борис у Глеба в морду просит.

Кружатся пары на балу.

В прихожей — куча на полу.

Луна сверкает, зренье муча.

Под ней, как мозг отдельный, — туча.

Пускай Художник, паразит,

другой пейзаж изобразит.

И.А. Бродский

Гомон у подъезда стоял жуткий. Вовка Смирнов, уснувший только с восходом, сопротивлялся экстремальной побудке изо всех сил: зажал уши между плеч, обхватив голову руками, зарылся поглубже в ворох тряпья, служившего ему постелью. Но безошибочно узнаваемый визгливый голос Сирены эту жалкую звукоизоляцию пробивал только так:

— А я предупреждала!.. Сколько раз!.. Притон!.. Докатились!

Её пронзительным воплям вторил бабий хор тоном пониже:

— Алкаши… допились… управы на Смирниху нет… только взятки брать…

«Материны клиенты чего-то натворили, — тоскливо подумал Вовка. — Сейчас Вадимыч мамку и ейного рукосуя вздрючит, а прилетит опять мне. Нет бы этого живодёра в обезьянник пристроить… До чего же гнусное лето!»

В отличие от подавляющего большинства сверстников, Вовка летнюю пору не любил. Некуда ему летом приткнуться. Школа закрыта, дворовая пацанва на каникулы разъезжается. Мать, помахавши с утра полчаса метлой, остальное время торчит дома. А с ней и хахаль, который по случаю «высокого сезона» тунеядствует, накачиваясь дармовым самогоном сожительницы. Стоит Вовке сунуться в хату — водички попить или (вот наглость-то!) перехватить жратвы, — его обкладывают матюками. Это ещё если повезёт, и «отчим» не прибегнет к своему излюбленному методу воспитания.

Приходится бедному пацану целыми днями болтаться по городу, подбирать объедки в «тошниловках» и пивнушках, чтобы не сдохнуть с голоду, бегать и прятаться от неприкаянного хулиганья, гоняющего чужаков со своей территории. А в этом году ещё и погода гнилая. Весь июль лило, не переставая, вот и август начался с дождя…

— Тихо! Р-разойтись по квартирам! — рявкнул участковый Вадимыч, перекрывая галдёж. — Сидите и ждите, пока мы не придём снять показания.

Противно запищал, открываясь, магнитный замок, гам подутих, переместившись в гулкую утробу подъезда. Вовка выкопался из груды тряпья и осторожно выглянул из-за балконного бортика. Кажется, никого. Самое время линять. Вон, уже верещит вовсю звонок в квартиру, сейчас Вадимыч устроит здесь баню.

Вовка ухватился за перила в торце балкона, подпрыгнул, подтянулся, уселся на жёрдочку, свесив ноги по ту сторону балконного ограждения, потом сполз и осторожно нащупал ступнёй опору — кирпичный выступ, который опоясывал дом на уровне второго этажа. Выступ узкий, но, прижавшись к стене спиной, не так уж трудно пройти по нему пару метров и спрыгнуть на крышу подъезда, а слезть оттуда вообще ничего не стоит. Но, когда Вовка, уже решивший, что побег удался, лёг на крышу животом, свесив ноги, его ухватили за пояс и поставили на асфальт.

— Так-та-ак, — шутливо-зловеще протянул стоявший под козырьком чувак. — Пока мои коллеги в поте лица своего совершают поквартирный обход, самые ценные свидетели разбегаются через окна!

Он нисколько не походил на копа. Ни на лоснящегося мурлом пузатого Вадимыча, ни на хмурых бобиков, которые кучкуются в соседнем квартале перед зданием полиции в сбруе, увешанной стволами и дубинками. Длинный и узкоплечий, прямые светлые патлы торчат в стороны, точно солома из птичьего гнезда, под потешными домиками бровей — небесные глазки в белёсых ресницах, мордаха круглая и розовая, как у поросёнка. Лох, решил Вовка и дёрнулся было удрать, но длинная оглобля взметнулась стремительно, как змея в броске, и плечо мальчишки оказалось в плену чрезвычайно цепких пальцев.

— Да с чего ты взял, что я свидетель? Ничё не видел, ничё не знаю. Пусти-и! — заныл Вовка.

— Не могу. Жаль, что ты так торопишься, но сначала придётся тебе со мной побеседовать.

— Ты что, нарочно тут караулил? Кто-то засёк, что я лазаю через балкон, и меня спалил?

— Нет, это мне просто повезло. — Не выпуская Вовкиного плеча, парень нагнулся, поднял с асфальта бычок и метким щелчком отправил в урну, стоящую у лавки метрах в пяти от подъезда. — А ещё говорят, что курильщики плохие работники. Я так понимаю, что ты — Владимир Смирнов из пятой квартиры? А я старший лейтенант Краюхин, Егор Сергеевич. Оперуполномоченный ОУР третьего отдела полиции. Но тебе как особо ценному свидетелю разрешаю называть меня просто Егором.

— Да чего свидетель-то? Говорю же: ничего не видел! Из-за чего кипеж?

Тут (видимо, от нервов) проснулось некормленное со вчерашнего утра брюхо и поддержало протесты хозяина громким, протяжным завыванием. Вовка смутился, а старший лейтенант внимательно на него посмотрел и сказал без насмешки:

— Из-за чего кипеж, я тебе потом объясню. А пока отведи-ка меня куда-нибудь, где можно спокойно поговорить и поесть. Я тоже сегодня ещё не завтракал.

По случаю дождливого лета местная чебуречная поставила над уличными столиками пару зонтов. Под одним из них Вовка и ждал скрывшегося внутри Егора, уже не помышляя о побеге. Во-первых, всё равно найдут: не бежать же теперь из дома. Во-вторых, интересно, о чём харапай. В-третьих, здешние чебуреки — это вещь! Горячие, румяные, настоящие (не с кошатиной какой, с бараниной), одним ароматом способные свести с ума пацана, шамающего чего попало (и то не каждый день). За полпорции этой вкуснятины Вовка был готов сознаться во всех своих грехах, включая позавчерашнюю кражу шоколадного батончика со стойки у магазинной кассы. А уж в чужих-то — легко!

Егор принёс ему целую порцию. И не приставал с вопросами до тех пор, пока Вовка не умял оба чебурека. Даже уговаривал не спешить, не обжигаться. Проглотив последний кусок, мальчик понял, что его отношение к полиции заметно улучшилось. Во всяком случае, этот конкретный опер ему симпатичен.

Поэтому о событиях минувшей ночи Вовка рассказал без утайки. О том, как прятался от дождя в недостроенной многоэтажке у шоссе, как с наступлением темноты вернулся во двор и ждал, пока разойдутся собачники, чтобы без помех пробраться в своё убежище на балконе, не схлопотав при этом пенделей от мамашиного сожителя. О том, как ему всю ночь не давали уснуть. Сначала — Фитиль с дядигришиной Анькой, которые уселись под зонтом на скамейке у подъезда и трындели, перемежая тихий бубнёж громкими вскриками и хохотом. Потом — живущая на первом этаже Сирена, которая пыталась образумить парочку визгливой руганью из окна, а когда её в ответ обложили, закатила полноценный скандал на весь подъезд — с привлечением Анькиной матери и старосты подъезда Жирины Батоновны (Ирины Антоновны, если по паспорту).

Где-то через полчаса после того, как общественность победила и все разошлись, Вовка начал засыпать, но тут явились дядя Гриша и Коля-Брехун, сосед из дома напротив. Эти разговаривали тихо, но остановились как раз под балконом, поэтому Вовке против воли пришлось подслушивать.

По пятницам дядя Гриша, Матвей Михалыч и Брехун покупали у Вовкиной матери бутылку самогона и квасили в дядигришином гараже, отмечая конец рабочей недели. Одной бутылки им никогда не хватало, всякий раз за добавкой среди ночи высылали гонца, который дубасил в дверь Вовкиной квартиры, поднимая на уши весь подъезд. Материны поползновения продать им с вечера сразу две бутылки понимания у тёплой компашки не встречали: все трое твёрдо верили, что «свою норму знают» и в прошлый раз превысили её по чистой случайности. Наконец мать махнула рукой и уговорила хахаля поменять тихий дверной звонок на громкий — такой, что без проблем разбудит труженицу малого бизнеса, употребившую на сон грядущий собственный товар.

И вот, стоя ночью под балконом, дядя Гриша наставлял отправленного за добавкой Колю по части конспирации: раза три напомнил, что колотить в дверь теперь не нужно, и столько же раз объяснил, что сказать тёте Маше, если та всё-таки услышит гонца и выскочит на площадку требовать мужа. Вовка опасался очередного скандала, но на этот раз обошлось. Минут через пять Брехун вернулся с добычей, успокоил дядю Гришу, сказав, что всё прошло как по маслу, и они ушли.

Потом Вовку терзали зудевшие над ухом комары. На рассвете, когда кровопийцы частью были перебиты, частью попрятались, он наконец задремал. И тут же был разбужен мерзким писком магнитного замка: новые жильцы — муж и жена Гордеевы по прозвищу Футы-нуты, купившие полгода назад квартиру на третьем этаже, — с утра пораньше отправились на дачу. Загружаясь в свой новенький «Рено Сандеро Степвей» — главное украшение двора, — они тоже ругались, правда, негромко. Что-то насчёт того, чего было нужно, а чего не нужно брать. В процессе перерыли взятые сумки и обнаружили, что забыли леску от триммера. Долго выясняли, кто виноват и кому тащиться обратно на третий этаж, потом снова пищали замком и хлопали подъездной дверью.

А когда уехали, цирк продолжил их сосед — псих Артурыч, который вообще не умеет разговаривать нормально, только орёт. Этим утром он сначала орал на своего пса, посмевшего разбудить хозяина в полшестого (в субботу!), а потом — на Сирену, которая визгливо, но резонно указала ему, что это не повод будить соседей.

Эти трое (считая пса) лаялись громко и со вкусом. Вовлекли в свою свару мамку, которая вскоре вышла подметать двор. Но изнурённый к тому времени Вовка всё равно ухитрился заснуть — да так крепко, что проспал и более поздний переполох, и приезд полиции. А потому до сих пор понятия не имеет, кто, когда и почему её вызвал.

В ответ на его невысказанный вопрос Егор пообещал рассказать всё позже и начал задавать вопросы сам.

— Ты хорошо знаешь Николая Глаголева?

— Это Колю-Брехуна? А то! Всю жизнь в одном дворе живём.

— Что можешь про него сказать?

— Да что про него говорить, брехун он и есть. Заложит за воротник и давай смешить народ байками про свои геройские подвиги. Как в Афгане воевал, как генералы ему руку жали, как выручал случаем всяких знаменитостей, а они ему серебряный дарили портсигар. Портсигар у него один, а знаменитости всякий раз разные. Кого он от хулиганов спас, кому вернул оброненную цацку, кому пробил цементную пробку в толчке: он работает водопроводчиком в жэке.

— А враги у него есть?

Опа! Значит, Брехуна замочили? И чего было скрытничать? Когда коп спрашивает про чьих-то врагов, не догадаться, в чём дело, может только дебил.

— Его многие не любят, — осторожно сказал Вовка. — За жлобство. Бабки жалуются, что вызывать его — одно разорение. То старый кран подсунет по цене нового, то на замену чего исправного раскрутит. И чаевые клянчит. Местные алкаши зареклись с ним пить: как скидываться на бухло, так у него вечно хоть пяти рублей да не хватает. Или побежит на точку за пузырём, а сдачу заныкает. Но ведь это всё фигня — ну, лепит горбатого, ну, фаршмачит по мелочи. Кому этот фуфлогон сдался, враждовать с ним?

Следующий вопрос прозвучал неожиданно.

— Скажи, Володя, твоя матушка чем-нибудь, кроме самогона, торгует?

— Ну-у… ещё домашним квасом и рассолом, — припомнил озадаченный Вовка. (Мать-то тут каким боком?)

— А чем-нибудь для усиления кайфа? Фенобарбиталом там, диазепамом, бутизолом…

— Ты чего?! — Возмутился мальчишка. — В такое дерьмо лезть, это нужно совсем пропить мозги. Мамка даже перебродившую брагу не продаёт, чтобы клиент случаем не траванулся. Оно ей надо, на нарах париться? Слушай, хорош мутить, а? Чего там с Брехуном? Отравили?

Опер ещё потянул резину: допил чай, смял и покрутил в руках пластиковый стаканчик. Потом вздохнул и всё же ответил:

— Зарезали. В том самом гараже, где они пили. Похоже, хозяин гаража и отличился. Одежда у него в крови, нож под рукой, сам Трошкин и третий их собутыльник — в отключке.

— Ой, ё-о-о!..

Вовка закусил губу, чтобы не расплакаться. Среди окрестных пьянчуг (да и не пьянчуг тоже) дядя Гриша был самым приличным человеком. Добрым, смирным, не жадным. Он работал в горгазе и, в отличие от Брехуна, не стеснявшегося вытягивать у старух-пенсионерок последние гроши, брал плату строго по квитанции, а хорошим знакомым и вовсе чинил газовые колонки задаром — по-соседски. В свободное время вечно возился в гараже со своей древней «копейкой» и крутившихся рядом пацанов никогда не гнал, отвечал на вопросы, доверял инструмент, не отказывался от неумелой помощи. Вовку жалел и подкармливал, но без нарочитости, ненавязчиво. Ни трезвым, ни пьяным никогда не злился и уж тем более не лез в драку. И отвергнутого дворовыми алканами Брехуна дядя Гриша жалел. Не насмехался, не подкалывал, прощал зажиленную малку. Как же это его угораздило?..

— Вот так-то, — сочувственно сказал Егор. Наверное, угадал Вовкины мысли по лицу. — Зелёный змий — тварь коварная. Кого хочешь сведёт с ума. — Он швырнул в урну смятый стаканчик и встал. — Мне пора. Коллеги на меня, должно быть, уже зуб точат. Ты со мной?

Вовка помотал головой. Ни домой, ни во двор ему сейчас нельзя: не хватало ещё материному живодёру под горячую руку попасть. Да и никого из соседей видеть не хочется. Хочется забиться куда-нибудь в щель и разреветься.

— Ладно, ещё увидимся. Вот, возьми. — Опер достал из кармана рубашки визитку и положил на стол. — Вдруг вспомнишь или узнаешь что-нибудь важное.

* * *

Реветь Вовка, ясное дело, не стал. Слава богу, не малец, десять осенью стукнет. Но на душе было погано, и отвлечься от тоскливых мыслей никак не получалось. Что же всё-таки на дядю Гришу нашло? Ночью, когда он провожал Брехуна за «добавкой», разговаривали они мирно, без намёка на ссору. Неужто и впрямь в мамкином пойле причина? Нет, это полная байда. Мать в своём «бизнесе» дока, брагу очищает так, что та ещё до перегонки пахнет не сивухой, а чистым спиртом. К ней конкуренты приходят секреты выпытывать. Не стала бы она постоянным клиентам всякое дерьмо совать…

А если это не мамка? Если Брехун разжился бухлом где-то ещё? Ведь звонка в дверь Вовка не слышал, а он у них теперь такой, что мёртвого подымет. Или мамка открыла без звонка? Услыхала из кухни, как дядя Гриша Брехуна наставляет, и открыла заранее. Но они стояли под балконом и разговаривали тихо. Могла она услышать их через окно?

Вовке вдруг настолько загорелось это выяснить, что он рванул к дому, плюнув на риск быть поколоченным. Ему повезло, «воспитателя» дома не оказалось. Мать сидела на кухне, всхлипывала и прижимала к глазу свинцовое грузило. При виде сына подняла голову и вяло махнула рукой в сторону холодильника.

— Пошарь там. Мне сегодня не до жрачки.

А на Вовкин вопрос взвилась:

— Ты ещё на мою голову! Не приходил сюда ночью никто! Гришка в восемь был, Брехуна я вообще вчера не видела. Последнюю бутылку продала в полдевятого Артурычу. Ты жри давай, да иди с глаз долой! Не видишь, не до тебя мне?

Вовка нашёл в холодильнике две сморщенные сосиски (есть не хотелось, но когда-то ещё выпадет случай?) и убрался на балкон. Он бы поспрашивал мать, но когда она в таком настроении, можно и от неё схлопотать. Успеется. А пока он заберётся в свою нору, полежит и подумает.

Значится, горючим Брехун разжился не у мамки. Но точно разжился: иначе не сказал бы дяде Грише, что всё в ажуре. Почему не признался, что бутыль не от матери, понятно: получил на халяву, а бабл, как обычно, заныкал. Выходит, подарили ему самопляс, не казёнку. А в подъезде, кроме мамки, никто не гонит…

Может, бутыль с отравой потихоньку от матери вынес Брехуну Рукосуй? Так он вроде не знается с местными аликами. Как же, они — сухопутные крысы, он — бывший моряк. Они хорошо, если ПТУ закончили, а он — высшую мореходку. Эти ему не ровня, а тех, которые ровня, он ненавидит, потому как выперли его с флота за пьяный дебош. Вот и сидит один, как сыч, злится на весь свет, а вымещает на Вовке. Матери тоже достаётся, но реже: она всё-таки кормилица. И поилица. Нет, не резон ему мамашкиных клиентов травить. Прикроют лавочку, он первый проиграет.

Артурыч развлёкся? Он Брехуна второй год материт по-чёрному — с тех пор, как тот ему разбитый унитаз менял. Мог Артурыч устроить сюрприз? Подсыпать в купленную у мамки бутыль какую-то гадость и впихнуть Коле? Вряд ли. Пожалел бы добро переводить. И потом, он знает, что Брехун пьёт не один. Да и не стал бы Артурыч гадить исподтишка. Он, конечно, псих — и орать горазд, и в рыло запросто сунет, — но не паскуда.

Такую шутку мог бы отмочить Прыщ, но этот где-то в отпуске загорает. И не он один, больше половины жильцов разъехались — лето. А кто остался? На первом — Батоновна и Сирена. Эти точно шутить и химичить не будут. На втором — мы и дядигришино семейство. Тётя Маша, может, и подсыпала бы чего в бутылку — отбить у мужа охоту к выпивке, но не полный же дурак Брехун, чтобы брать у неё такие подарочки!

На третьем, последнем — Артурыч, Гордеевы и отец-герой Семёнов (героическая мать воюет с четырьмя спиногрызами на даче).

Гордеевы с соседями не вась-васькаются. Буржуи, мать их за ногу! Весной весь дом задолбали со своим буржуйским ремонтом. Брехун около них крутился, но кто ж его подпустит к итальянской-то сантехнике? Мастеров Футы-нуты заказывали на фирме вместе с сантехникой. Разорились, должно быть. На новоселье закупили у мамки первач, разлили по фирменным бутылкам и выставили своим забугренным гостям вместо водки. Это дядя Гриша рассказывал, больше-то никого из соседей не позвали — рылом не вышли. Смешно представить, что такие пендюки, как Футы-нуты развлекаются, карауля в подъезде всякую шушеру и пихая ей самогонку с сюрпризом.

Могучий Семёнов когда-то был душой дворового общества, но, замордованный последствиями своего героизма, корешей в последний год совсем забросил. Отбатрачив сутки у себя на складе и купивши у мамки традиционный пузырь, он больше не созывает компанию для его распития. Потребляет в одиночку, вырубается и спит крепким сном под рёв, визг, топот и крики многодетного семейства. Отоспавшись, впрягается в домашнее ярмо, а теперь, когда семейство на даче, ещё возит им рюкзаки и тележки с продуктами. Вчера утром он как раз пришёл со смены, значит, к ночи должен был проспаться. Походу, мог подстеречь Колю и всучить ему самогон с добавками. Но зачем? Он и раньше-то с Брехуном не особо ссорился, а сейчас им и вовсе делить нечего: свою сантехнику Семёнов чинит и меняет сам.

Может, травануть хотели не Брехуна? Все же знают, что он квасил в компании дяди Гриши и Матвея Михалыча… Да, но это ещё чуднее. Матвей Михалыч — туговатый на ухо безобидный пенсионер, который стесняется своей глухоты и потому почти всё время молчит. Дядя Гриша — добрейшей души человек, тихий и безотказный. Если кто на него когда и обиделся, то только тот карапет, который купил в новостройке неподалёку квартиру и уламывал дядю Гришу продать ему гараж. Ага, раскатал губу! Чтобы дядя Гриша согласился оставить без крыши свою драгоценную «копейку», нужно, по меньшей мере, держать на мушке Аньку или тётю Машу.

Погодите-ка, погодите-ка, а что если?.. Нет, ерунда, это совсем отмороженным нужно быть… Но ведь всё ложится одно к одному — неоприходованная бутылка с мамкиным самогоном, приглашение это непонятное, гараж за углом, в трёх шагах… А главное — из тех, кто выходил из подъезда, только он оставался один!

Вовка вскочил, приоткрыл дверь балкона, прислушался и, убедившись, что Рукосуй не вернулся, рванул в прихожую — к телефонному аппарату. Нашарил в кармане визитку, набрал номер мобильного.

— Егор, это Вова Смирнов. Ты далеко?

— В доме напротив твоего. У тебя что-то случилось?

— Да… То есть нет, мне просто нужно кое-что тебе сказать. Ты можешь сейчас выйти? Я буду на детской площадке.

— А это очень срочно?

— Да! Я понял, кто зарезал Брехуна. И это не дядя Гриша!

* * *

Три дня спустя они сидели под тем же зонтом у той же чебуречной.

— Вот так-то! А ты верить не хотел, — не без самодовольно-покровительственных ноток укорил Вовка.

— Не хотел верить — не то слово! — весело признался Егор. — Я решил, что тебе чебуреки в голову ударили. Это ведь не мазурик, не пыжик какой социально обделённый. Большой человек, менеджер почти что высшего звена. Да как у тебя извилины повернулись его заподозрить?

— Случайно, — честно сказал Вовка. — Я перебирал всех, кто мог иметь зуб на Брехуна, дядю Мотю и дядю Гришу, и вспомнил карася, который уговаривал дядю Гришу продать гараж. А дальше стрельнуло: гараж — дядигришина любовь-«копейка» — бездомный «Степвей» под окнами — новоселье, на которое из всех соседей пригласили только дядю Гришу с тётей Машей — куча бутылок самогона, которую закупили у мамки для этого новоселья… Они, походу, назвали к себе всякого понтового народу, а на приличное бухло, значит, пожлобились потратиться, или бабок не хватило. Ещё бы: это ж сколько деньжищ! Квартира, ремонт, новая машина… А если её на зиму под крышу не пристроить, она быстро замурзается. А у дяди Гриши машинка старенькая и гараж за углом, только он его не продаст ни за какие мильёны, пока живой. А тётя Маша, наверно, по дешёвке бы уступила, если бы они с Анькой остались без кормильца. Только я не понял, почему Футы-нуты замочил Брехуна. Ясно, что он хотел навесить убийство на дядю Гришу. Но ведь дядя Гриша мог и за решёткой упереться рогом, а тётя Маша его послушалась бы. И хрен этому уроду заместо гаража.

— Этот урод собирался замочить всех троих, Вова. — вздохнул Егор. — Его интернет подвёл, ну и дефицит возможностей. Он же не врач, не фармацевт, не наркоман, в конце концов. Ему требовался смертельный в сочетании с алкоголем препарат, причём такой, который можно купить без рецепта. И эту информацию он искал на форумах. А форумы — источник ненадёжный, типа ОБС. Один кретин написал, десять подхватили, разнесли по сети, вот тебе и «верный» факт. Короче, Гордеев, или, по-твоему, Футы-нуты, разбавил самогон одной настойкой для наружного применения, которая, конечно, смертельно ядовита, но не в такой концентрации. Для нужной концентрации её не растворять следовало бы, а выпаривать. Ну, и вышло то, что вышло. Он вообще-то не собирался соваться в гараж. Но, когда жена отправилась за забытой леской, не утерпел — сходил проверить. Увидел, что все трое живы, испугался. Если их довезут до больницы и откачают, Коля-Брехун, понятное дело, не станет покрывать благодетеля, сделавшего ему такой подарок. А на ящике, который эта троица использовала вместо стола, как по заказу валяется охотничий нож. Колбасу они им резали, что ли? Ну, Гордеева и «озарило»…

— И что, он прям так вот во всём и сознался?

— Представь себе. Некоторые «добропорядочные» граждане всё ещё верят, что чистосердечное признание сокращает срок. А осудили бы его и без признания, доказательств хватает. Микроследы в гараже, на ботинках, на одежде… Нынешние эксперты способны не только обнаружить пятнышко крови на выстиранных штанах, но и точно определить, кому эта кровь принадлежит. Но, конечно, если бы не ты, никто бы не догадался на этих штанах что-то искать. Я так считаю, тебе награда положена. Подумай, чего бы тебе хотелось. Планшет, айфон, велосипед?

— Да не нужно ничего, — смутился Вовка. — Я ж не ради подарков, я хотел помочь дяде Грише. Как ты думаешь, его скоро выпишут?

— Думаю, скоро. Но ты тему-то не меняй. Я понимаю, что на подарки ты не рассчитывал, но это не причина от них отказываться. А нам с ребятами очень хочется чем-нибудь тебя порадовать. Так что, сделай уж милость, напрягись немного и подумай — чем.

Вовка честно задумался.

— А вы можете сделать так, чтобы мамкину лавочку прикрыли? Учти, Вадимыч будет ерепениться: мать ему отстёгивает.

— Я подумаю, что можно сделать, — пообещал Егор, нахмурившись. — Видишь ли, проблема не только в Вадимыче. Нынешний закон не запрещает частным лицам гнать самогон. А доказать продажу будет трудно… Слушай, а по тебе это не ударит материально?

— Да мне с тех барышей всё одно ничего не перепадает. Зато пиявка эта, хахаль материн, отвалится. И другие не присосутся. Некому будет меня молотить, как боксёрскую грушу.

— А вот это совсем не проблема! — оживился опер. — От твоего «боксёра» мы тебя избавим в два счёта. Где, по-твоему, он будет смотреться лучше: на нарах или на больничной койке?

Content

Варвара Клюева
СЁ ВИД ОТЕЧЕСТВА…
Этюд