Дмитрий Семакин

Сага о мятеже на «Баунти» и об острове Питкэрн

Том I

Посвящается моим родителям

Иллюстратор Мария Сергеевна Ашихмина

© Дмитрий Евгеньевич Семакин, 2018

© Мария Сергеевна Ашихмина, иллюстрации, 2018

ISBN 978-5-4493-2599-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

* * *

Роман с путешествием

К 200-летию открытия поселения на острове Питкэрн

капитаном Мэйхью Фолджером

(китобойное судно «Топаз», 1808)

и

к 175-летию со дня первого посещения Питкэрна

русским кораблем (военный транспорт «Америка», 1833)

* * *

«…Действительность иногда преподносит настолько романтические события, что даже воображение не могло бы ничего к ним добавить…»

Жюль Верн «Мятеж на Баунти»

«…Всякий, прочитавший приводящееся здесь повествование, может убедиться, что на этих страницах бушуют более сильные страсти, чем те, которые описываются в романах…»

Луи Жаколио «Питкернское преступление»

ОТ АВТОРА

Что такое «Баунти»?

— Райское наслаждение…

— «Щедрость» по-английски.

— Шоколадный батончик.

— Фильм такой был, про корабль…

— По-моему, остров в тропиках…

— Американская военная база, кажется…

Вам что-нибудь говорит слово «Питкэрн»?

— Нет.

— Как-как?

— ???

— …

Из импровизированных опросов на улицах Москвы.

* * *

Россия почти ничего не знает о мятеже на «Баунти».

И совсем ничего — об острове Питкэрн.

По каким-то загадочным причинам эта удивительная история, начавшаяся двести с лишним лет назад и не закончившаяся по сей день, прошла мимо наших соотечественников.

Этот сюжет настолько невероятен, что кажется сказкой. Придуманным мифом. Но в данном случае жизнь оказалась гораздо изобретательнее любого вымысла, и правда о мятежном корабле и «райском» островке давно стала красивой легендой Южных Морей.

На Западе эту трагическую и прекрасную эпопею, одну из самых, без преувеличения, потрясающих драм в летописи мирового мореплавания, часто называют «величайшим приключением всех времен и народов». Или еще так: «Сага о мятеже на „Баунти“ и об острове Питкэрн». У нас о ней — увы — практически никто понятия не имеет.

Из всего громадного наследия, вышедшего по этой теме на Западе (а это десяток фильмов, сотни научных трудов и более двух с половиной тысяч книг) на русский язык было переведено ничтожно мало.

Нет, специалисты по британскому флоту XVIII столетия или по истории Полинезии, конечно, в курсе, что такое «мятеж на Баунти» и что за остров Питкэрн такой. Те, кто увлекается старинными парусниками или экзотическими путешествиями, возможно, тоже что-то слышали об этом. Но остальная, широкая публика — увы — оказалась обделенной.

Любители кино, разумеется, вспомнят голливудский фильм «Баунти» (1984) с Мелом Гибсоном и Энтони Хопкинсом. Продвинутые знатоки- киноманы назовут картины с Марлоном Брандо, Кларком Гейблом и даже, возможно, с Эроллом Флинном. Юные читатели, должно быть, знают красочное иллюстрированное издание «Мятежи» (из серии «История пиратства») или переведенный роман «Бунт на Баунти» («Библиотека приключений и фантастики»). Русскоязычным поклонникам научно-популярной литературы постарше, скорее всего, также знакомы названия «Мятежный корабль», «На Баунти в Южные моря» и «Слева по борту — рай». Наши историки и географы, безусловно, сошлются на опубликованные труды Владимира Даля, Отто Коцебу, Милослава Стингла и — конечно — Тура Хейердала. Искушенные библиотечные работники и литературоведы разыщут на эту тему переведенные на русский язык, но слегка подзабытые художественные произведения классиков: Дж. Г. Байрона, Ж. Верна, М. Твена, Дж. Лондона, Л. Жаколио и Р. Мерля. Плюс некоторое — незначительное количество весьма своеобразных статей в различных справочниках, словарях и энциклопедиях. И, наконец, несколько поразительных по своей невежественности публикаций в прессе…

Вот, пожалуй, и все.

Не богатая, по сравнению с остальным миром, библиография на русском языке. И невооруженным глазом заметно, что многие перечисленные материалы предназначены, так сказать, «для младшего и среднего школьного возраста».

Между тем, история эта — совсем не детская. За прекрасной внешней «пиратской» романтикой и тропической экзотикой внутри этой драмы кипят весьма взрослые страсти. Говоря поэтическим языком — кровь-любовь. А если серьезно — секс и насилие. Жестокость и нежность. Преступление и наказание. Разврат и убийства. И «счастье в земном раю».

Но не только. И не столько.

Столкновение первобытных инстинктов и высокого интеллекта. Конфликт между чувством и долгом — в лучших традициях классицизма. Противоречивое слияние цивилизации и дикарства — в лучших традициях романтизма. Подвиги и подлость. Предательство и преданность. Мужчины и женщины. Вернее — джентльмены и вахине: британские моряки и девушки-полинезийки.

История с географией, в конце концов.

«Баунти» и Питкэрн… Легендарный бунт на корабле. Беспрецедентный двухвековой эксперимент по выживанию группы людей вдали от цивилизации. История острова-рая. И, наконец, недавний, шокировавший всех «секс-скандал».

Если в России спросить людей на улицах: «Какой самый известный корабль?», 9 из 10, естественно, скажут: «Титаник». Замечательный оскароносный фильм Дж. Камерона с триумфом прошел по всему миру и сделал свое дело.

На вопрос «Самый известный бунт на корабле?» многие наверняка ответят: «Броненосец Потёмкин» (тоже исключительно благодаря кино — прославленная картина Сергея Эйзенштейна считается чуть ли не лучшим фильмом всех времен и народов).

А самый известный остров у россиян — бесспорно, остров Пасхи.

Да, благодаря великому Туру Хейердалу остров Пасхи в России знают все. А вот его ближайшего обитаемого соседа — остров Питкэрн — не знает никто. Между тем история Питкэрна, по моему глубочайшему убеждению, гораздо интересней истории знаменитого острова каменных идолов.

«Титаник» и «Потемкин» — безусловно, легендарные корабли. Символы. «Звезды». Но судьба «Баунти» не менее удивительна и драматична. Если не более.

Просто паруснику «Баунти» и острову Питкэрн почему-то не очень повезло. На них пока не нашлось своего Камерона или Хейердала. В России о Саге могли написать Пушкин, Гончаров, Станюкович, Блок, Высоцкий. Не написали. Большевики могли использовать историю «пролетарского» бунта и вольного острова в агитационно-пропагандистских целях — не использовали. В это трудно поверить, но НИКТО из российских или советских ученых — историков, географов, океанистов, этнографов и так далее — НИКОГДА не интересовался «Баунти» и Питкэрном всерьез.

В общем, пока еще никому у нас не удалось утвердить эти названия в массовом сознании, и они не стали культовыми. Хотя, по-моему, вполне этого заслуживают. Российскому читателю и зрителю еще предстоит узнать эту историю в деталях. Узнать и — возможно — полюбить всем сердцем.

Да, то, что в конце XVIII века случилось с английским кораблем «Баунти» на противоположной стороне Земного Шара, в Полинезии, не имеет никакого отношения к сегодняшней российской жизни. Эта давняя история так же далека от нас, как остров Питкэрн — от Москвы. Но, может быть, именно поэтому мне она кажется такой невыразимо прекрасной и захватывающей?..

Эта книга — попытка рассказать Сагу о мятеже на «Баунти» и об острове Питкэрн максимально подробно и наглядно. И обязательно с учетом личных впечатлений автора. Ведь я не только переворошил большое количество материалов в библиотеках и музеях, мне еще посчастливилось посетить основные места действия Саги, начиная с английского Портсмута и заканчивая самим островом Питкэрн.

Я не журналист и не ученый. А просто страстный энтузиаст, сочинитель, много лет увлеченный историей «Баунти». Любитель — от слова «любить». И слово «роман» в подзаголовке книги — не обозначение литературного жанра, а, скорее, суть моих взаимоотношений с Сагой.

И потому эта книга — не научный труд и не журналистское изыскание. Она ни в коей мере не претендует на то, чтобы стать всеобъемлющим исследованием или полноценной монографией, нет. Просто мне очень хочется поделиться с русскоязычными читателями всем, что я знаю о Саге сам. И рассказать — возможно, не очень умело, зато от себя лично — о мятеже на «Баунти» и острове Питкэрн как можно большему числу людей.

В склянке темного стекла

Из-под импортного пива

Роза красная цвела

Гордо и неторопливо.

Исторический роман

Сочинял я понемногу,

Пробираясь, как в туман,

От пролога к эпилогу.

Каждый пишет, как он слышит,

Каждый слышит, как он дышит.

Как он дышит, так и пишет,

Не стараясь угодить…

Булат Окуджава

Несколько слов об именах собственных и об орфографии.

Во всевозможных энциклопедиях, словарях и справочниках, изданных на русском языке, информации о «Баунти» и Питкэрне, увы, совсем немного. И вся она какая-то путанная, разрозненная — местами слегка неточная, местами абсолютно неверная. Начиная с дат и заканчивая именами собственными.

Например, название корабля «Баунти» («Bounty») раньше по-русски писалось как «Боунти». Фамилию капитана Уильяма Блая (William Bligh) транскрибировали то как «Блей», то даже как «Блиг». Предводителя мятежников Флетчера Кристиана (Fletcher Christian) то, путая его имя и фамилию, часто звали Кристианом Флетчером, то произносили «Крисчен», «Кристьен» или даже «Христиан». А что говорить о бесконечных разночтениях в экзотических названиях и именах: Таити — Отахеите, Тубуаи — Тапуаи, Тараро — Тулалоо, Мауатуа — Маимити и т. д., и т. п. А как только не «переводили» название легендарного острова мятежников с «Баунти» — Pitcairn — русские авторы: и Питкайрн (Брокгауз и Эфрон), и Питкерн (В. И. Даль), и Питкаирн (Н. Н. Миклухо-Маклай), и Питкэйрн (интернет).

Вообще, слово Pitcairn правильнее произносить как «ПиткеЭн» [pit’kean]. Между тем и «Большая Советская Энциклопедия» (1978), и «Российский Энциклопедический Словарь» (2001), и, скажем, «Энциклопедия Кирилла и Мефодия» (2005), не сговариваясь, предлагают нам следующую транскрипцию: Питкэрн. И я, не обсуждая сейчас фонетическую точность подобного «перевода», буду придерживаться именно этого варианта.

И фамилию Christian, следуя принципу «как слышится, так и пишется», надо по-русски писать «Крисчиан». Однако и здесь я предлагаю традиционное написание, более привычное русскому уху: Флетчер Кристиан.

Полная неразбериха и с «полом» (если можно так выразиться) «Баунти». Нет, на самом деле: «Баунти» — он или все же — она?

А, может быть, даже — оно (судно)?

С одной стороны, конечно, «Баунти» — он: корабль, парусник (некоторые, между прочим, неверно классифицируют «Баунти» как фрегат или бриг). Так у подавляющего большинства русских авторов и переводчиков: «…„Баунти“ бодро скользил…», «удалялся», «достиг» и т. д.

Но с другой стороны, название легендарного судна переводится на русский как «Щедрость» (женский род). Кстати, в русскоязычной литературе о Саге можно прочитать о другом корабле с женским именем: «…многотонная „Пандора“ села на мель…». (А не «„Пандора“ сел»). И это, на мой взгляд, абсолютно грамотно.

И к тому же, термин ship (корабль) — чуть ли единственное в английском языке слово, обозначающее неодушевленный предмет, по отношению к которому, согласно старой доброй традиции, используются местоимения не среднего, а женского рода: не it или its, а she, her.

Для меня, несколько лет изучающего историю Мятежа, сомнений нет: «Баунти» — «особь» женского пола. У этого судна была, с позволения сказать, женская сущность. Женская душа. Да и в самой романтическо-женственной фонетике это слова — Баунти — согласитесь, нет ничего маскулинного.

Так что, видимо, «Баунти» все-таки — она. Тут я с большинством русскоязычных авторов и переводчиков не совпадаю.

Что же касается остальных географических названий и имен собственных, то и здесь я рискну оставить за собой право на авторскую орфографию. Которая, разумеется, будет основываться преимущественно на традиционных написаниях, принятых в литературе, словарях и справочниках. Но не всегда. Так, например, в словосочетаниях «Тихий Океан» или «Южные Моря» у меня рука не поднимается писать «океан» и «моря» с маленькой буквы. Кто хоть раз бывал ТАМ, я надеюсь, поймет меня, сухопутного краба, влюбленного в море.

В общем, я заранее прошу прощения у всех ревнителей русской словесности, кому, может быть, стиль, слог, орфография и пунктуация этой книги покажутся небезупречными.

И, наконец.

Я хочу сказать искреннее спасибо всем тем, без кого этот Проект не состоялся бы. Всем, кто так или иначе, словом или делом помог мне в его осуществлении.

Прежде всего, спасибо моей ненаглядной Маше Ашихминой — за вдохновение, веру и увлечённую работу по оформлению книги и Проекта.

Ане Высоцкой — за многолетнее терпение и конструктивную критику. Татьяне Ермолаевой — за помощь.

Спасибо моему другу и неизменной переводчице Маше Козловской-Уилтшир — за то, что всегда верила в Проект и потратила на меня огромное количество своего времени.

Семье Собчак — Виктору, Елене и Илье — за гостеприимство в их лондонской квартире.

Спасибо моему однокласснику Дмитрию Вологжанину, благодаря которому я через интернет приобрел несколько бесценных книг, и у которого пару раз останавливался во время своих визитов в США.

Кандидату исторических наук Валерию Павловичу Николаеву, заведующему Отделом Южнотихоокеанских Исследований Института Востоковедения Российской Академии Наук — за всемерную поддержку Проекта.

Игорю Чининову из Института Этнологии и Антропологии РАН — за ценные консультации и важные комментарии.

Сотрудницам Российского Государственного Архива Военно-Морского Флота (Санкт-Петербург), и, в первую очередь, Марине Евгеньевне Малевинской;

а также всем тем, кто так или и наче помогал мне в работе в Библиотеке Иностранной Литературы, в Исторической Библиотеке, в гринвичском Морском Музее и в лондонской Британской Библиотеке.

Спасибо моим иностранным друзьям — за бесценные советы и добрые слова одобрения:

прежде всего — Глинну Кристиану (Glynn Christian), чья замечательная книжка «Fragile Paradise» («Хрупкий Рай») вдохновила меня начать свой Проект;

добрейшей Барбаре Кучау (Barbara Kuchau), секретарю филателистической Группы Изучения Островов Питкэрн из США (Pit-cairn Islands Study Group USA), модератору международного интернет-клуба «Друзья Питкэрна» («Friends of Pitcairn») и воодушевленному организатору Конференции «Баунти — Питкэрн»;

профессору Герберту Форду (Herbert Ford), директору калифорнийского Центра Изучения Островов Питкэрн (Pitcairn Islands Study Center);

доктору Фолькмару Шмиду (Volkmar Schmid), лидеру берлинского «Проекта Баунти»;

капитану Джеффри Томасу (Jeffrey Thomas) из британской Группы Изучения Островов Питкэрн (PISG UK);

Дэвиду Рэнсому (David Ransom), издателю специализированного альманаха «The UK Log», опубликовавшему несколько моих статей;

милейшему Марку Уоллеру (Mark Waller), официальному представителю британского правительства на Островах Питкэрн.

Также спасибо Ширли Диллон (Shirley Dillon) и ее коллегам из новозеландской Администрации Питкэрна за своевременную и полезную информацию, касающуюся правил въезда на территорию Островов.

Особенно хочу поблагодарить Мэри Краули (Mary T. Crowley), владелицу агентства «Ocean Voyages» (США), — за всё, что она сделала для нашего океанского вояжа.

Спасибо милым девушкам из Клуба Путешественников «Ветер Свободы» — Кате Адитяровой, Насте Рязанцевой, Ольге Резник, Оксане Адиловой и другим; они здорово помогли мне в организации Экспедиции.

Отдельное огромное спасибо — Владимиру Шалатонову и его очаровательной жене Людмиле; без них поездки на Питкэрн не было бы.

Спасибо удивительному экипажу прекрасной яхты «Соваж» — семье Ваттрело (Wattrelot): Дидье, Софи, Хлое и Нино.

Спасибо Тому и Бетти Кристиан, а также Кэрол Уоррен, предоставившим нам на Питкэрне приют.

И, наконец, спасибо всем-всем-всем остальным жителям острова Питкэрн от мала до велика — просто за то, что они есть.

Том I

«БАУНТИ»

«…История мятежа на „Баунти“, британском корабле, который крейсировал в Южных морях под командой капитана Уильяма Блая, еще долгое время будет увлекать воображение авторов приключенческих романов и повестей…»

Яков Свет «История открытия и исследования Австралии и Океании»

«…Почему океан назвали Тихим? С большим основанием его можно было бы окрестить океаном Баунти, ибо ни один корабль не вписал такую яркую страницу в историю, как английское королевское военное судно „Баунти“, и никогда еще люди так не поражали воображение своих соотечественников, как офицеры и матросы „Баунти“…»

Арне Фальк-Рённе «Слева по борту — рай»

Глава первая

КОРАБЛЬ

«Bounty» («Баунти»). Тип: торговое судно (Британия). Водоизмещение: 218 тонн. Размеры: 28 м х 6 м х 3 м. Максимальная скорость: 9 узлов. Спущен на воду: 1780 г. Сразу после постройки торговое судно «Bounty» носило имя «Bethia». В 1787 г. «Bethia» была продана, переименована в «Bounty» и дооборудована для перевозки саженцев хлебного дерева с Таити в Вест-Индию. Операция проводилась в рамках плана по созданию дешевых источников пищи для рабов на сахарных плантациях. Свой первый рейс на Таити судно совершило в конце 1787 г. Им командовал капитан Блай. При возвращении в 1788 г. команда подняла мятеж и, посадив капитана и 18 членов команды в небольшой баркас, пустила его по воле волн. Мятежниками руководил второй помощник капитана Кристиан Флетчер. Само судно возвратилось на Таити, а затем было уведено Кристианом на остров Питкерн, где судно село на мель и было сожжено. Капитан Блай и его спутники, после героического путешествия длиной в 4000 миль (7600 км), достигли Тимора в Восточной Индии.

Энциклопедия кораблей

Хлебное дерево

В канун Рождества 1787 года, 23 декабря, в воскресенье, из английской гавани Спитхэд, что неподалеку от города Портсмут, держа курс на зюйд-вест, вышел трехмачтовый парусник британского Королевского Флота — Его Величества Вооруженное Судно «Баунти» (His Majesty’s Ship «Bounty»).

Подготовка к отплытию велась в обстановке строжайшей секретности, и лишь очень немногие знали истинную цель и назначение этой экспедиции. Однако задолго до того, как «Баунти» подняла паруса, и морякам — уже в открытом море — официально объявили об их задании, по флоту поползли слухи. В кругах, близких Адмиралтейству в Лондоне, в судостроительных верфях в устье Темзы и во всех портовых кабаках южного побережья Англии все чаще и чаще шептались о грядущем путешествии «Баунти».

Это должна была быть не совсем обычная экспедиция. Точнее — совсем необычная.

Во-первых, экзотический пункт назначения. Не в Новый Свет, на Североамериканский континент; не в дикую Западную Африку; не в сказочную, но ставшую уже привычной восточную Индию; и даже не к далеким берегам Новой Голландии (Австралии) и Новой Зеландии. А гораздо дальше в Южные Моря (так тогда именовалась тропическая область Тихого Океана) — на райский остров с причудливым и манящим названием Отахеите (Таити).

И, во-вторых, абсолютно уникальная миссия. Не на войну с врагами-соседями и не в поход за чернокожими рабами; не для открытия новых земель и не на поиск пресловутого Южного материка; не за диковинными заморскими товарами и не за золотом и алмазами. А за «чудо-растением».

Главная задача «Баунти» ставилась следующим образом: собрать на так называемых Островах Общества, а затем доставить на плантации Вест-Индии не что иное, как хлебное дерево.

…И дерево-кормилец, чьи плоды —

Без пахот нива, жатва без страды, —

Воздушный пекарь дарового хлеба,

Его пекущий в жаркой печи неба…

Дж. Г. Байрон

«Остров, или Христиан и его товарищи» (пер. Вяч. Иванова)

Сегодня эта затея более чем двухвековой давности кажется нелепой и абсурдной. Но тогда, двести с лишним лет назад, она выглядела свежей и дерзкой. Вполне в духе времени.

Что же это было за время?

Последняя четверть XVIII века. Эпоха Просвещения и расцвет рабства. Преддверие кровавых революций и зарождение демократии. Прогресс европейской науки и пугачевский бунт в России. Кризис Британской Империи и начало Соединенных Штатов Америки.

Начнем издалека.

…К 1775 году на легендарных «островах сокровищ» в Карибском море пиратов (корсаров, флибустьеров, буканьеров и т. д.) практически не осталось совсем. Английские, французские, испанские и голландские власти сообща расправились с «джентльменами удачи», и Вест-Индия из авантюрно-романтического, но крайне опасного региона превратилась в преуспевающую экономическую зону, в богатую сельскохозяйственную область. На сотнях тростниковых плантаций трудились тысячи чернокожих невольников, и караваны судов без устали пересекали Атлантику, доставляя в Европу тонны сахара, кофе, табака и других колониальных товаров. Это приносило миллионы. Плантаторы, работорговцы и судовладельцы процветали.

Ямайка, Барбадос и Багамы, Антигуа и Барбуда, Сэйнт-Винсент и Гренадины, Сэйнт-Киттс и Невис, Виргинские и Каймановы острова… Сегодня, в XXI веке, этими названиями пестрят брошюры и проспекты многочисленных туристических агентств, предлагающих своим клиентам изысканный «отдых на тропических островах». А тогда эти точки на карте по праву считались жемчужинами английской Короны. И вместе с Северо — Американскими колониями составляли оплот растущей Британской Империи.

Но потом случилось то, что должно было случиться. 13 штатов, расположенных на Атлантическом побережье Нового Света, восстали против своей метрополии, намереваясь отделиться и стать суверенными государствами. Заморские падчерицы старой доброй Англии, повзрослев, стали самостоятельными и пожелали «жить отдельно».

17 июня 1775 года Битвой при Банкер-Хилл (штат Массачусетс) начались боевые действия между повстанческой армией «новых англичан» (американцев) и правительственными британскими войсками. По легенде, приказ о самом первом пушечном выстреле отдал майор Королевской морской пехоты по имени Джон Питкэрн (John Pitcairn)[1].

Запомним эту фамилию.

Смерть майора Питкэрна

Так началась Война за Независимость США.

Закончилась она через восемь лет, в 1783-м, и ее итоги оказались для Империи весьма печальными. Британская Корона потеряла свои богатейшие Северо-Американские колонии, и на карте мира появилось новое суверенное государство — Соединенные Штаты Америки. Это стало не только существенным ударом по политическому могуществу Королевства, но и болезненным экономическим поражением страны.

В частности, в непростом положении оказались английские плантаторы Вест-Индии.

Нет, на Карибах сахарный тростник по-прежнему плодоносил исправно, как и раньше принося приличный доход хозяевам и государственной казне. Торговля не прекращалась и бизнес, в общем, процветал. Но… Дело в том, что на полях, как уже было сказано, трудились тысячи чернокожих рабов из Африки, и их нужно было чем-то кормить. Невольники по определению неприхотливы в еде, и раньше обходились ямсом и бананами, обильно произрастающими в жарком карибском климате, а зерно и хлебную муку ввозили с Американского континента.

Теперь ситуация изменилась.

Тропические ураганы частенько уничтожали хрупкие банановые деревья, а главное — пшеницу и кукурузу теперь нужно было либо везти из Европы, либо покупать у «новых американцев» втридорога.

И то, и другое сильно било по карману хозяев плантаций. Расходы увеличивались год от года, и прибыль неуклонно падала. Бизнес оказался под угрозой, и надо было что-то делать.

И тут возникла спасительная идея. Хлебное дерево!

Плоды хлебного дерева на ветке

Хлебное дерево — виды деревьев рода Artocarpus семейства тутовых. Около 50 видов, в Юго-Восточной Азии, Океании и др. районах тропиков. Наибольшее значение имеет Х. д. обыкновенное (A. altilis, или A. coinmunis, A. incisa), издревле культивируемое на островах Тихого океана. Деревья высотой до 35 м и диаметром до 1 м, листья пальчато-лопастные, соплодия весят до 3–4 кг. Соплодия Х. д. содержат 60,5–80 % крахмала, до 14 % сахаров и 0,2–0,8 % жиров и используются в пищу в варёном и печёном виде. Семена Х. д. едят жареными. В некоторых районах, особенно на океанических островах, Х. д. — источник питания для населения.

Большая Советская Энциклопедия

На хлебное дерево (по-английски — breadfruit, «брэдфрут»; по-таитянски — «uru», «уру») первым из европейцев еще в 1595 году обратил внимание испанский мореплаватель Альваро Менданья де Нейра. Спустя сто лет, в 1697 году английский пират-исследователь Уильям Дампьер так описал «чудо-плоды» в своем труде «Новое путешествие вокруг света»:

«Хлебный фрукт, как мы его называем, растет на большом дереве, столь же большом и высоком, как наши самые высокие яблони; оно имеет обширную крону, полную ветвей и темных листьев. Плод растет на ветвях подобно яблокам; <…> он имеет круглую форму, и у него толстая, жесткая корка. Когда плод приготовлен, он желтый и мягкий, и вкус его сладок и приятен. Уроженцы Гуама используют его как хлеб. Они собирают его, когда он полностью созрел, пока он зеленый и твердый; тогда они пекут его в печи до тех пор, пока он не покроется коркой и не станет черным; но они соскабливают внешнюю кожуру, и там остается нежная тонкая оболочка; внутренняя часть мягка, нежна и бела, подобно крошке белого хлеба. Внутри нет ни семян, ни косточек. Плод плодоносит восемь месяцев в году, и в течение этого сезона аборигены не едят ничего другого, похожего на хлеб…».

Сильное впечатление хлебное дерево произвело и на прославленного капитана Джеймса Кука, совершившего три знаменитых путешествия в Южные Моря (1768–1771, 1772–1775 и 1776–1780). Существует классическое изображение «хлебного фрукта», сделанное штатным художником Первой Экспедиции Кука Сиднеем Паркинсоном. В Англии широко о хлебном дереве узнали после выхода в свет книги Джона Хоуксуорта «Отчет о Путешествиях Байрона, Уоллиса, Картерета и Кука» в 1773 году.

Сейчас довольно трудно установить, кому первому пришла в голову дерзкая мысль о трансплантации хлебного дерева с островов Южных Морей на Карибские острова. Покойный профессор Свен Уолрус, автор прекрасной книги «Мятеж и Романтика в Южных Морях», считал, что, скорее всего, это был некто Валентайн Моррис, с 1771 года — Капитан-Генерал Британской Вест-Индии. Известно, что он поделился своей идеей со своим другом, влиятельным вельможей сэром Джозефом Бэнксом.

Сэр Джозеф Бэнкс

Сэр Джозеф Бэнкс (1743–1820), покровитель науки и искусств, ис-следователь, натуралист. Главный инициатор экспедиции «Баунти».

Унаследовав колоссальное состояние от отца, Бэнкс получил блестящее аристократическое образование в школах и колледжах Харроу, Ито-на и Оксфорда. Всю жизнь увлекался естественными науками. Принимал активнейшее участие в Первой экспедиции капитана Джеймса Кука в Южные Моря (1768–1771): вложил около 10 000 фунтов стерлингов собственных средств в достройку и оборудование судна «Индевор», пригласил в качестве ботаника выдающегося шведского ученого Дани-ела Соландера, проплыл с Куком по всему маршруту… Во время пребывания на Таити и других островах лично исследовал местную флору, в том числе и хлебное дерево.

В 1778 году Бэнкс стал Президентом богатой и могущественной организации — Королевского Общества (так в Британии называют Академию Наук). Сфера его интересов расширилась. Например, один из его удачных проектов — колонизация Австралии. Это именно сэр Джозеф Бэнкс в 1779 году инициировал основание каторжных колоний «у анти-подов», на противоположной стороне земного шара — в Новой Голландии (так тогда называли недавно открытый и во многом загадочный Зеленый Континент).

Благодаря его стараниям спустя восемь лет, в мае 1787 года (кстати, в те же самые дни, когда решалась судьба проекта «Хлебное дерево») к берегам Австралии отправился Первый Британский Флот с 756 заключенными в трюмах. Забегая вперед, скажем, что идея удалась: с первой уголовной колонии в бухте Ботани, Порт-Джексон (сегодня — Сидней, Австралия) началось освоение и заселение Пятого материка. За это иногда сэра Джозефа Бэнкса при жизни называли «отцом Австралии».

Будучи хозяином нескольких рабовладельческих плантаций в Вест-Индии и при этом близким другом и советником Его Величества Георга III, «короля-фермера», Бэнкс лично лоббировал вопрос об экспедиции за хлебным деревом.

Дело было непростое, ведь еще с 1775 года (то есть с самого начала войны с мятежными Североамериканскими колониями) Комитет Плантаторов Вест-Индии безуспешно хлопотал о перевозке чудо-растения с Таити на Карибы. Тогдашние британские «олигархи» опасались потерять крайне выгодный бизнес и поэтому искали самые невероятные возможности обеспечить свою главную рабочую силу едой.

Уру размножается не семенами, а саженцами, и поэтому главная проблема состояла в том, чтобы перевезти драгоценный и нежный груз за тысячи миль в целости и сохранности, с минимальными потерями. Была составлена подробнейшая инструкция по транспортировке побегов хлебного дерева, содержащая его детальное и иллюстрированное описание и даже чертеж специального переносного ящика для рассады. Было объявлено щедрое денежное вознаграждение тому из шкиперов, кто первым отважится доставить спасительные ростки из Южных Морей в Вест-Индию. Наконец, при непосредственном участии сэра Дж. Бэнкса был разработан четкий план экспедиции: снарядить корабль — отправиться на недавно открытый остров Таити — собрать там необходимое количество саженцев — бережно перевезти их на карибские плантации — и там посадить.

В конце концов, усилия рабовладельцев, коммерсантов и лично сэра Дж. Бэнкса увенчались успехом: 15 мая 1787 года высочайший указ о миссии в Южные Моря был подписан.

И приготовления к уникальной экспедиции начались безотлагательно.

Судно

Первым делом Адмиралтейству было предписано обеспечить подходящее судно. Поскольку в ту пору командование готовилось к войне с французами, решили не использовать корабли Королевского Военного Флота, а купить и переоборудовать какую-нибудь торговую шхуну, водоизмещением не больше 250 тонн.

Уже 16 мая специальная комиссия рассмотрела шесть предложений, и, в конечном итоге, выбор пал на каботажный перевозчик угля под названием «Bethia» («Бетиа»). Это был относительно новый, полностью оснащенный трехмачтовый корабль с так называемым прямым парусным управлением, построенный в верфи Халла и спущенный на воду в 1784 году, всего за два с половиной года до описываемых событий.

23 мая судно выкупили у владельцев, фирмы Уэллбанк, Шарп и Браун, за £1950 (по другим данным — 26 мая и за £2600)[2]. «Бетиа» была немедленно направлена в доки Дептфорда (восточный пригород Лондона) для переоборудования. Тогда же корабль решили переименовать и, по предложению все того же сэра Дж. Бэнкса, назвали «Баунти» («Bounty», что по-английски означает «Щедрость»). 8 июня в официальном списке кораблей Британского Королевского Флота появляется строчка с полным официальным именем: Его Величества Вооруженное Судно «Баунти».

В этом переименовании — безусловно, благодарность королю Георгу III, точнее, его монаршей щедрости, соблаговолившей помочь страждущим плантаторам. Плюс — символ гуманности всей миссии.

И кое-что еще. Бывалые моряки знают: перед плаванием менять кораблю имя нельзя — плохая примета. Но тогда этим предрассудкам, разумеется, не придали значения…

«Баунти» (бывш. «Бетиа»). Общий вид (из книги Дж. Маккэя «Вооруженный транспорт БАУНТИ»).

По тем временам это было обычное каботажное судно. Задранный вверх тупой нос и широкая корма; плоская верхняя палуба без надстроек (все функциональные помещения — матросские кубрики, каюты офицеров, камбуз, гальюн, цейхгауз и прочее — располагались внизу, в трюмах), и никаких окон или иллюминаторов по бортам. За исключением двух узких лестничных люков на юте и баке, грузового шлюза и крошечных вентиляционных отверстий по обеим сторонам от передней части судна — никаких отдушин для проникновения на нижние палубы свежего воздуха и дневного света.

Чертежи «Баунти» (из книги Дж. Маккэя «Вооруженный транспорт БАУНТИ»).

Оно и понятно: «Бетиа» предназначалась для перевозки товаров и грузов (в частности, угля), и о комфортных условиях для экипажа строители заботились тогда меньше всего.

Из особых примет: спереди, под бушпритом, нос корабля украшала аляповатая деревянная фигура молодой женщины в голубом костюме для верховой езды (см. цветную вкладку).

«Баунти» («Бетиа») имела 90 футов 10 дюймов в длину (27,3 метров; впрочем, с бушпритом, от носа до кормового фонаря — 138 футов или 41,4 м) и 24 фута 4 дюйма в ширину (7,3 м) — по размеру самой широкой поперечной балки. Расстояние от кончика киля до верхней палубы — 22 фута (6,6 м), от ватерлинии до мостика — приблизительно 11,5 футов (3,5 м); высота мачт — от 48 (14,4 м) до 59 футов (17,7 м). Фок- и грот-мачты имели по три, бизань-мачта — два рея. Водоизмещение судна было оценено в 215 тонн (минимально допустимая норма для военного корабля британского флота в ту пору — 200 тонн).

Без сомнения, для тяжелого, долгого и опасного путешествия это было очень маленькое судно. Для сравнения: легендарные корабли Кука «Индевор» (386 тонн), «Резолюшн» (462 тонны) и «Адвенчер» (336 тонн) были значительно больше. В дальнейшем размеры «Баунти» и жуткая теснота на борту еще сыграют свою роль в предстоящих событиях.

Второй, не менее важный вопрос, стоявший перед Адмиралтейством — кадровый. Кто поплывет на «Баунти»? Кому из шкиперов можно доверить беспрецедентное задание? Как вообще должна формироваться команда для подобной экспедиции? Забегая вперед, надо сказать, что и здесь начальство проявило себя не самым лучшим образом. Экипаж набирался весьма странно.

Первыми людьми, назначенными на борт «Баунти» по настоянию сэра Дж. Бэнкса, стали ботаник Дэвид Нельсон (участвовавший в последней, Третьей Экспедиции Кука) и садовник Уильям Браун (работавший в Королевских садах Кью). Обычная история в ту пору: нет еще ни командира, ни экипажа, но основные специалисты уже на месте. Им было поручено следить за переоборудованием судна под нужды саженцев. Тем временем поиски капитана продолжились.

Впрочем, насколько известно, никаких поисков практически не было. Вездесущий и всемогущий сэр Дж. Бэнкс, посоветовавшись с особо приближенными людьми, сделал свой выбор. И рекомендовал Адмиралтейству человека, который, по мнению многих, идеально подходил для руководства экспедицией.

Так в нашей истории появляется ключевая фигура и одно из главных действующих лиц предстоящей драмы — лейтенант Уильям Блай.

Уильям Блай

Блай отвечал всем требованиям. Во-первых, это был кадровый морской офицер в самом расцвете сил. Во-вторых, на флоте он, с одной стороны, имел устойчивую репутацию ревностного служаки, а с другой — слыл опытным профессионалом и одним из лучших навигаторов. В-третьих, он прошел школу самого Кука. В четвертых, он бывал и на Таити, и в Вест-Индии. И, наконец, в пятых, он был мужем Элизабет (Бетси) урожденной Бетам, племянницы крупнейшего вест-индского плантатора и судовладельца Данкана Кэмпбелла, входившего в круг приближенных вдохновителя всей экспедиции — сэра Дж. Бэнкса.

16 августа 1787 года, за три с половиной недели до своего 33-летия, лейтенант Уильям Блай был официально назначен командиром «Баунти».

Уильям Блай

К возрасту Христа Блай как морской офицер явно мог рассчитывать на большее. К тому времени его карьера, как говорится, оставляла желать лучшего.

Единственный сын таможенного чиновника, Уильям Блай родился 9 сентября 1754 года в самом сердце торфяных болот Корнуолла, в деревушке Сэйнт Тьюди близ Бодмина. Благодаря хлопотам родителей, юный Уильям уже с восьми лет начал свою морскую карьеру: сначала «мальчиком на побегушках», а затем юнгой и простым матросом его зачисляли в экипажи различных судов. В ту пору это было обычным делом: дети из не самых бедных семей вынуждены были с самого раннего возраста приобщаться к морскому ремеслу — для накопления стажа.

В 1770 году умирает его мать, и шестнадцатилетний Блай поступает на действительную морскую службу в береговую охрану. За шесть лет плавания по Ирландскому морю он получил богатый опыт корабельной науки и прекрасно подготовился к экзамену на офицерский чин. 1 мая 1776 года он блестяще проходит аттестацию и буквально через пару недель получает первое официальное назначение.

И не кем-нибудь, а штурманом (sailing master); и не куда-нибудь, а на судно «Резолюшн», в экипаж легендарного мореплавателя Джеймса Кука, готовившегося к своей третьей экспедиции!

Бесспорно, Блаю крупно повезло. Почему умудренный опытом Кук выбрал хоть и подающего надежды, но никому не известного молодого офицера (которому тогда еще не исполнилось и 22 лет), — можно только догадываться. Факт остается фактом: 16 июля 1776 года Блай на борту «Резолюшн» отплывает в Южные Моря.

За время путешествия с Куком Блай проявил себя в полной мере. Он не только истово служил великому капитану, но и во многом учился у него. За четыре года плавания Блай получил колоссальный опыт. Испытал на себе все «тяготы и лишения» долгого морского пути. Побывал во всех четырех океанах планеты. Посетил самые экзотические, диковинные места: мыс Доброй Надежды, острова Запустения (Кергелен), Ван Дименова Земля (о. Тасмания), Новая Зеландия, Острова Дружбы (Тонга), Таити и другие райские уголки Великого (Тихого) океана, западное побережье Америки, Аляска, Берингов пролив, льды Арктики… Блай приобрел бесценные практические знания в навигации и картографии. Кук даже доверил молодому штурману нанести на карту вновь открытые Сандвичевы острова (Гавайи). Уже после трагической гибели Кука его экспедиция побывала на Камчатке, и Уильям Блай своей рукой зарисовал очертания Авачинской бухты.

…Высоцкий шутил, когда пел о том, как «к берегам Австралии подплывал покойный ныне Кук» и про то, «почему аборигены съели Кука». Великий путешественник и исследователь Джеймс Кук бывал в Австралии, но погиб не там. Он был не съеден, а убит и расчленен в бухте Кеалакекуа, что на острове Гавайи (он же — Большой Остров Гавайского архипелага). Это случилось 14 февраля 1779 года.

…Накануне гавайцы украли одну из шлюпок «Резолюшн», и взбешенный капитан Кук, приказав Блаю и еще одному офицеру блокировать в бухте целую флотилию туземных каноэ, с отрядом солдат направился к местному вождю по имени Каланиопуу — разбираться.

План Кука был прост. Он решил хитростью заманить Каланиопуу на свой корабль и держать его там в заложниках до тех пор, пока украденное не вернут. Великий мореплаватель часто и успешно пользовался подобной тактикой. После долгих разговоров Каланиопуу соглашается, наконец, пойти с Куком, но до самой кромки воды их сопровождают весьма агрессивно настроенные туземцы. Еще немного, и вождь уже оказался бы в шлюпке англичан, но в этот момент разразилась беда.

Ни с того ни с сего с другого берега бухты, оттуда, где дежурил Блай с солдатами, раздается звук залпа. Каланиопуу с Куком останавливаются. С той стороны к ним бежит гаваец и кричит, что белые убили одного из соседних вождей.

Дальше все происходит в считанные секунды. Разъяренные туземцы набрасываются на Кука и в мгновение ока валят его с ног ударами тяжелых дубинок. А затем буквально разрывают его на части…

Дж. Картер «Гибель капитана Кука» (1783)

Что же произошло там, на противоположном берегу бухты? Почему англичане стали стрелять?

Позже выяснилось, что пальба началась стихийно, когда напряжение достигло высшей точки. Каноэ гавайцев напирали со всех сторон, постоянно провоцируя солдат. Когда один из вождей попытался прорваться сквозь оцепление англичан, одновременно с обеих шлюпок был открыт огонь, и вождь был застрелен. Известие об этом мгновенно достигло берега, и именно это послужило поводом атаки на Кука и, следовательно, одной из причин его гибели.

Как и всех членов команды, страшная смерть Кука потрясла Блая. «…Никогда в жизни я так не волновался, как в тот момент, когда увидел, что к берегу подходит ялик, в котором к нам направлялся м-р Блай. Еще не доходя до берега, он крикнул мне, что надо немедленно снять обсерваторию, и, прежде чем он сообщил мне страшную весть о гибели капитана, я заметил, как горестно было его лицо и лица матросов, сидящих в ялике…» (из дневника лейтенанта Дж. Кинга, второго помощника на «Резолюшн»).

Внезапно трагически погиб кумир и учитель Блая, которого молодой штурман боготворил. И на дальнейшее всемогущее покровительство которого, возможно, в глубине души рассчитывал.

По возвращении в Англию Блай в отличие многих остальных соратников Кука не получил ожидаемых почестей и привилегий. Более того, Блай попал под служебное расследование. Ему и другому офицеру, лейтенанту Рикману, командовавшему второй шлюпкой оцепления 14 февраля 1779 года в бухте Кеалакекуа, инкриминировали преждевременную стрельбу, которая и спровоцировала нападение на Кука. По сути, Блая обвиняли в смерти великого капитана!

Разумеется, кто-то из команды должен был ответить за безвременную утрату великого человека. Как это часто бывает, искали «стрелочника», козла отпущения. Во время допросов офицеры вели себя не самым достойным образом. Каждый, в том числе и Блай, защищался кто как мог, и сваливал все на соседа.

В итоге никого не наказали. С чьей шлюпки тогда выстрелили первыми, и кто именно убил того злополучного вождя, так и не выяснили. В отношении Блая командование официально выразило «недовольство» его вспыльчивым характером и бранной речью. И все, дело замяли.

По идее, после такого исторического и героического плавания карьера Блая могла сразу взлететь очень высоко. А вышло наоборот: он вынужден был отправиться в длительный «заслуженный» отпуск и искать работу на стороне.

Не найдя ничего подходящего в Плимуте, он вернулся на Остров Мэн, где сделал предложение очаровательной Бетси Бетам, дочери таможенного сборщика из Дугласа. По легенде, они познакомились несколько лет назад, еще до похода Кука, когда юный Уильям служил на шлюпе, ловившем контрабандистов в Ирландском море. Есть предание, что Бетси ждала возлюбленного из долгого и дальнего пути. Она провожала неискушенного юношу, а вернулся настоящий мужчина, 26-летний «морской волк». Наверняка она знала, что, несмотря на приличный гонорар, выплаченный ему по возвращении из экспедиции Кука, перспективы жениха весьма и весьма туманны. И, тем не менее, Бетси дала свое согласие.

4 февраля 1781 года их обвенчали в приходской церкви в Ончане, пригороде Дугласа. Но медовый месяц молодоженов продлился всего 10 дней: уже 14 февраля Блая призвали на действительную службу. Началась война с Голландией.

За два года войны Блаю так и не удалось отличиться. Насколько известно, суда, на которых он служил, всего лишь дважды участвовали в активных боевых действиях. В конце войны 28-летнего лейтенанта Блая перевели в запас, сохранив половинное жалование — 73 фунта стерлингов в год[3].

Дядя жены, Данкан Кэмпбелл, влиятельный и богатый торговец, судовладелец и плантатор предложил зятю £500[4] (почти в семь раз больше) и должность капитана торгового флота. И с 1783 года

Блай, продолжая настойчиво ходатайствовать о звании капитана в Королевском Флоте, перешел в «коммерческий сектор» и стал регулярно плавать в Вест-Индию и обратно.

Так прошло четыре года. 31 июля 1787-го он вернулся из очередного рейса на Ямайку и узнал ошеломительную для себя новость. Ему предлагали возглавить специальную экспедицию в Южные Моря — поход за хлебным деревом на «Баунти». Не долго думая, Блай с присущим ему рвением согласился и незамедлительно приступил к выполнению своих обязанностей.

Судьба неожиданно дарила ему превосходный шанс. Дело государственной важности. Чрезвычайно ответственная миссия. Тяжелая экспедиция. И всё такое. И — самое главное — еще одна возможность проявить себя по-настоящему.

Подготовка

Для выполнения спецзадания — перевозки саженцев хлебного дерева — экс-«Бетиа» подверглась серьезному переоборудованию.

1. Оранжерея

В первую очередь, по приказу сэра Дж. Бэнкса, позаботились о будущем ценном грузе, соорудив нечто необыкновенное — корабельную теплицу:

сломав внутренние переборки, с 11 до 25 футов (7,5 м) в длину увеличили большую каюту, обычно предназначавшуюся капитану;

затем, чтобы влага от полива растений не просачивалась вниз, пол будущего «дендрария» покрыли листами свинца;

предусмотрели хитрую систему дренажа: через специальные отверстия вода, капающая в процессе орошения и конденсации, должна была стекать в две приготовленные бочки — это позволяло бы экономить драгоценную пресную жидкость и использовать ее повторно;

чтобы нежные ростки не замерзли в холодных широтах, в центре оранжереи установили железную печку;

под потолком для лучшей вентиляции пропилили несколько отверстий;

и, наконец, самое важное: в этой комнате-питомнике настелили второй деревянный пол и в несколько рядов навесили полок по трем стенам; в полу и полках просверлили в общей сложности 629 дыр (по 6 и 8,5 дюймов в диаметре) для цветочных горшков. Именно в этих обыкновенных глиняных цветочных горшках и должны были на протяжения долгих месяцев плавания содержаться саженцы уру.

Угольщик-сухогруз превратили в плавучую оранжерею.

План переоборудования большой каюты «Баунти» под нужды саженцев хлебного дерева

Взамен капитану отвели крохотную каюту, больше напоминающую клетку или келью. Положение офицеров было еще хуже: им предназначалось тесное пространство, разделенное лишь холщовыми занавесками, по соседству с курами, свиньями и овцами. Про матросов и говорить нечего. Им отводился бывший угольный трюм в передней части судна.

2. Переоснащение

Назначенный командиром лейтенант Уильям Блай, прекрасно зная грузность и неповоротливость торговых судов, приказал значительно облегчить и «убыстрить» корабль:

сократить балласт железных чушек с 45 до 19 тонн;

слегка укоротить все три мачты (чтобы компенсировать «облегчение») и чуть опустить так называемый центр парусности, соответственно переместив реи вниз;

дооснастить «Баунти» дополнительными парусами;

и даже — Адмиралтейство пошло и на это — обшить корпус судна медным листом. Это: а) улучшало гидродинамику корабля (сопротивление воды уменьшалось), и б) защищало подводную часть от неизбежного нароста морских водорослей и моллюсков, обычно тоже сильно замедлявших скорость корабля[5].

Впрочем, быстрым кораблем «Баунти» не стала. Время покажет, что ее средняя скорость будет равняться 123 морским милям[6] в сутки, или чуть больше 5 узлов[7]. Максимальная скорость, зафиксированная в судовом журнале «Баунти» — 9 узлов (16,6 км/ч).

Помимо работ по «убыстрению» судна Блай предпринял шаг, который впоследствии, как выяснится, станет для него судьбоносным. Он велел заменить шлюпки. Вместо старых и не очень современных по его приказу на борт доставили новые весельные лодки 20 и 16 футов длиной. И — новый, только что построенный из английского дуба 23-футовый баркас.

Этому баркасу предстоит войти в легенду.

3. Вооружение

9 октября, закончив перепланирование и дооснащение, «Баунти» переместилась вниз к устью Темзы, в верфь Лонг Рич, где корабль вооружили (на случай нападения пиратов или дикарей):

установили 4 передвижных 600-фунтовых (272,2 кг) пушки, стрелявшие 4-фунтовыми (1,8 кг) ядрами;

снарядили 10 полуфунтовыми поворотными орудиями на специальных штативах;

укомплектовали боеприпасы несколькими мушкетами, саблями и необходимым количеством патронов и пороха.

Теперь «Баунти» можно было называть ее полным официальным именем: Вооруженное Судно Его Величества.

4. Провизия

Завершив вооружение, 15 октября Блай получил приказ для закупки провианта переместиться в пролив Спитхэд (близ Портсмута), но из-за штормов и сильного встречного ветра сумел выполнить распоряжение лишь 4 ноября. Выйдя из устья Темзы в Северное Море и обогнув самую восточную оконечность Великобритании, Мыс Лоусофт, «Баунти» вошла в пролив Ла Манш и достигла Портсмтуской гавани — главной базы Королевского Военного Флота и тогда и теперь.

Экспедиция в Южные Моря могла продлиться не менее двух лет, но Адмиралтейство предписывало обеспечить судно продовольствием всего на 1 год, рассчитывая на то, что запасы еды и пресной воды можно будет пополнять в пути — в портах и у аборигенов. Блай настоял на 18-месячном запасе для «Баунти». И трюмы шхуны начали заполняться.

Ячмень и пшеница, мука и горох, концентрированный солод и хлеб в галетах, соленая говядина и головы сыра, лимонный сок и квашенная капуста, сливочное масло и так называемый «сухой суп» (сегодня эти брикеты мы бы назвали бульонными кубиками), жир для жарки и уксус, вино и виски, дешевое пиво и пресная вода — все это в громоздких бочках, бурдюках и ящиках переполняло и без того тесные закрома «Баунти».

Кроме этого, на борт доставили несколько живых кур, овец и свиней.

Все это хозяйство должно было находиться под бдительным оком судового эконома, по совместительству — капитана корабля, лейтенанта Уильяма Блая.

5. Прочее

Сэр Дж. Бэнкс, как и Блай, был на Таити и прекрасно знал, что туземцы обожают торговаться и обмениваться всяческими товарами и безделушками. Специально для подарков местным жителям Блаю дозволили потратить целых £125[8].

Закупили почти тысячу фунтов (400 кг) 3-, 6- и 10-дюймовых гвоздей и костылей, 234 дюжины разнообразных стамесок, зубил и долот, 14 дюжин топоров различных размеров, 4 дюжины ручных пил, по 10 дюжин сверл и «грубых плоских напильников», 9 дюжин рашпилей, 4 дюжины ножей с деревянными рукоятками, 80 фунтов дешевых бус из белого, синего и красного стекляруса, 14 дюжин трех- и шестипенсовых ручных зеркал, серьги-«капельки» из разноцветного стекла в количестве 22 дюжины, различные ткани и одежду, головные уборы, обувь и прочее, прочее, прочее… Впоследствии все эти предметы станут прекрасной универсальной «валютой» в Южных Морях. Все укромные уголки и щели «Баунти» были буквально забиты всевозможными мелочами.

Сказать, что «Баунти» была перегружена — не сказать ничего.

В общей сложности на переоборудование и закупки было потрачено $3 306 166 (по нынешним ценам).

Экипаж

«…Команда на Боунти была сборная, частию с купецких судов, разный сброд…»

В. И. Даль «Остров Питкерн» (1831)

Параллельно с подготовкой судна шло укомплектование экипажа. За вербовку личного состава тогда отвечал сам командир, и Блай взялся за дело.

Надо сказать, что с наступлением мира в 1783 году в запас было уволено более 80 % всех офицеров военно-морского флота. Несколько тысяч специалистов, по сути, оказались безработными. Кому-то (как, например, Блаю) повезло — некоторые перешли в торговый флот, но все равно большинство офицеров оставались не у дел. И поэтому весть о любых открывающихся вакансиях вызывала настоящий ажиотаж.

На «Баунти» рвались многие. Хотя цель и маршрут миссии держались в строгом секрете, безработные лейтенанты, младшие офицеры, гардемарины, а также их родственники и покровители буквально осаждали и самого Блая, и сэра Джозефа Бэнкса. Вообще, стоит признаться, в XVIII веке протекционизм и кумовство цвели в Британском флоте буйным цветом. И именно по этому «принципу» и стал набираться офицерский состав.

В результате несколько человек оказались на «Баунти», говоря по-советски, «по блату». Доподлинно известно, что восемь юношей из благородных семейств записались на судно благодаря ходатайствам их родственников и знакомых:

17-летний Роберт Тинклер — по личной рекомендации своего деверя (мужа сестры), штурмана «Баунти» Джона Фрайера;

15-летний Томас Эллисон и 21-летний Эдвард Янг — по протекции Данкана Кэмпбелла, дяди жены Блая;

15-летний Питер Хейвуд с Острова Мэн — по ходатайству тестя Блая, доктора Ричарда Бетама, близкого друга Хейвудов;

15-летний Джон Халлетт и 20-летний Томас Хэйуорд — благодаря хлопотам жены Блая Элизабет, семья которой тесно дружила с их родителями;

и, наконец, по личному приглашению самого Блая — 21-летний Джордж Стюарт и 23-летний Флетчер Кристиан.

Только трое из них занимали официальные должности: Кристиан был назначен вторым помощником штурмана, Хэйуорд и Халлетт — гардемаринами. Стюарта, Хейвуда и Янга зачислили матросами, Тинклера и Эллисона — юнгами. На самом деле, конечно, на борту «Баунти» они (за исключением самого молодого — Эллисона) выполняли обязанности тех же гардемаринов, и все остальные должны были почтительно называть их «мистер».

Семь человек из экипажа «Баунти» плавали с Блаем раньше: ботаник Дэвид Нельсон и оружейник Джозеф Коулман (оба участвовали в Третьей Экспедиции Кука), опытнейший канонир Уильям Пековер (участвовал во всех трех экспедициях Кука), парусный мастер Лоренс Лебог, старшина Джон Нортон, юнга Томас Эллисон и помощник штурмана Флетчер Кристиан (последние четверо служили у Блая на торговом судне «Британниа»).

Помимо ботаника Нельсона и садовника Брауна еще несколько человек из старшего состава были назначены на «Баунти» по распоряжению Адмиралтейства (и против воли капитана): штурман Джон Фрайер, плотник Уильям Пёрселл и судовой доктор Томас Хагган. Опережая события, скажем, что именно эти трое станут главной головной болью Блая во время плавания. Еще во время стоянки в Спитхэде командир убедился в том, что лекарь — горький пьяница, и ему пришлось срочно найти второго врача: им стал Томас Денман Ледуорд.

В официальном реестре простыми матросами значились также помощник оружейника Джон Уильямс, личный слуга капитана Джон Смит, цирюльник Ричард Скиннер, кок Томас Холл, портной и помощник кока Уильям Маспрэтт, мясник Роберт Лэмб и бондарь Генри Хиллбрант. Одним из последних в экипаж простым матросом был зачислен полуслепой скрипач Майкл Бирн. Блаю нужен был музыкант для вполне определенных целей…

Простых матросов набирали на добровольной основе, и, тем не менее, с «Баунти», пока судно готовилось к отплытию, дезертировали в общей сложности 14 человек — почти треть экипажа! Еще один нехороший знак в самом начале всей истории…

Блай в спешке искал замены, не очень разбираясь, кого именно он берет с собой в трудное и долгое плавание. Одному, сбежавшему перед самым отплытием из Портсмута, замену найти не успели, и «Баунти» вышла в море недоукомплектованной на одного матроса.

Согласно штатному расписанию, команда «Баунти» должна была состоять из сорока пяти моряков, включая командира (плюс ботаник и садовник). На самом деле в итоге получилось иначе: экипаж состоял из 46 человек, из которых рядовыми матросами служили лишь 16 (вместо положенных 24). Зато на судне оказалось целых 6 юных гардемаринов (вместо положенных двух). Адмиралтейство не сочло целесообразным открыть на «Баунти» должность эконома, и Блаю пришлось самому отвечать за расход провианта и денежных средств. На судне не было ни одного моряка в офицерском чине (кроме самого лейтенанта Блая) и всего один человек, отвечавший за безопасность и дисциплину на борту — капрал Чарльз Чёрчилл (обычно в дальние походы снаряжали несколько солдат морской пехоты).

Средний возраст экипажа, по мнению профессора С. Уолруса, составлял 26,4 лет. Судя по сохранившимся записям, из 46 членов экипажа примерно одиннадцати морякам было под сорок, а шестнадцати еще не исполнилось 25 лет. Самым старшим на судне, очевидно, был 40-летний канонир Пековер, самыми молодыми — 15-летние подростки Халлетт, Хейвуд и Эллисон. 27 человек из команды «Баунти» ни разу не пересекали экватор. Словом, это была очень разнородная, в основном молодая и неопытная команда.

Впрочем, среди всего разношерстного экипажа на борту «Баунти» находился один моряк, которого капитан Уильям Блай мог назвать не только своим учеником и протеже, но своим другом. Этого молодого человека Блай, едва узнав о своем головокружительном назначении, лично сам пригласил пойти с ним в плавание. И предложил ему должность второго помощника штурмана.

Юноша думал не долго.

И вот 7 сентября 1787 года на палубу «Баунти» ступил главный герой нашей истории.

Флетчер Кристиан

«…Я жадно вглядываюсь в этого человека…»

Михаил Булгаков

«Жизнь господина де Мольера»

…К величайшему сожалению, не сохранилось ни одного его прижизненного портрета. Хотя впоследствии Блай описал его как постоянно потеющего неврастеника с кривыми ногами, многочисленные современники свидетельствуют, что это был высокий, атлетически сложенный темноволосый красавец, пользовавшийся успехом у женщин.

Все отмечают, что по характеру он слыл мягким и легко ранимым человеком. Про таких говорят: тонкая натура. Впрочем, иногда он был способен на крайне решительные действия.

Но кем он был на самом деле — легендарный мятежник и романтический герой — Флетчер Кристиан?

Каким он был?

Уж если мы решили погрузиться в историю «Баунти» и Питкэрна поглубже, нам просто необходимо знать о нем как можно больше. Это важно. И потому следующие несколько страниц будут посвящены ему, основному действующему лицу нашей драмы.

…Почти через двести лет после мятежа на «Баунти», в 1982 году сначала в Лондоне, а затем в Бостоне вышел труд под названием «Fragile Paradise» («Хрупкий рай»). На сегодняшний день эта книга — не только одна из самых лучших о мятеже и об острове Питкэрн, но еще и единственная биография Флетчера Кристиана. И написал ее пра-пра-пра-правнук знаменитого мятежника — Глинн Кристиан, новозеландский писатель, живущий в Лондоне.

Почти все, что мне довелось узнать о Флетчере, я почерпнул из этой потрясающей книжки. И из личного общения с ее автором, дай бог ему здоровья и всех благ…

…Выходец из старинного дворянского рода Флетчер Кристиан родился 25 сентября 1764 года в небогатой семье, на хуторе с поэтическим названием Мурланд Клоуз (Moorland Close, что можно перевести как Тупик Вересковой Пустоши). Это местечко расположено неподалеку от родового гнезда Кристианов Юэнригг (Ewanrigg), в одном из самых живописных и романтических уголков северо-западной Англии — в Озерном Крае (графство Камбрия). Эта «страна зеленых холмов и синих озер» воспета многими поэтами (в том числе и основоположником английского романтизма, знаменитым Уильямом Уордсвортом — кстати, земляком и современником Флетчера Кристиана).

На протяжении нескольких веков предки Кристиана занимали видное положение как в Камбрии, так и на Острове Мэн — холмистом клочке суши, лежащем в Ирландском море, между Великобританией и Ирландией. Этот форпост викингов и древних кельтов долгое время оставался независимым, и перешел под протекторат английской Короны лишь в 1765 году, на следующий год после рождения Флетчера Кристиана.

Именно там, на Острове Мэн, неподалеку от городка Рамси, располагалось средневековое имение Милнтаун (Milntown) — еще одно, основное, родовое гнездо Кристианов[9]. И, хотя будущий мятежник появился на свет на территории нынешней Англии, англичанином его можно назвать с некоторой натяжкой: своей исторической родиной он, скорее всего, считал именно Остров Мэн; там были его корни, оттуда пошел его древний клан.

Герб клана Кристианов

Конечно, и романтические красоты Озерного Края, вдохновлявшие многих поэтов на лирические баллады, и вольный дух «маленького, но гордого» Острова Мэн[10], отложились в генах Флетчера Кристиана. И позднее стали частью его легендарного образа — свободолюбивого романтика и благородного бунтаря.

Генеалогическое древо Кристиана, опубликованное в книге «Хрупкий Рай», впечатляет. Здесь и несколько поколений так называемых «димстеров» (верховных судей) Острова Мэн, и национальный герой островитян Иллиам Доун (Illiam Dhone), и бабушка Флетчера, Бриджет Сенхаус — прямая наследница Короля Англии Эдварда I.

Флетчер стал седьмым по счету ребенком (и шестым мальчиком), рожденным в семье 35-летнего Чарльза и 34-летней Энн Кристианов.

Отец будущего мятежника, Чарльз Кристиан (1729–1768), потомок процветающего и древнего клана, служил скромным юристом в соседнем с имением Мурланд Клоуз городке Кокермут (Cockermouth). Мать Флетчера, Энн Кристиан (1730–1820), урожденная Диксон, происходила из, может быть, не столь благородной и богатой, но не менее уважаемой семьи. Она была дочерью местного красильщика, и ферма Мурланд Клоуз принадлежал ей.

Свое имя очередной сын четы Кристианов получил в честь старинного рода своей бабушки по материнской линии: мать Энн Диксон, Мэри, носила девичью фамилию Флетчер. (Один из представителей этого древнего клана, некто Уильям Флетчер, прославился тем, что однажды, в далеком XVI веке, по семейному преданию приютил в своем кокермутском доме опальную Марию Стюарт, Королеву Шотландии).

…Мальчика окрестили непосредственно в день появления на свет, 25 сентября, в приходской церкви соседней деревушки Брайам (Brigham, местные жители произносят «Бригэм»). Глинн Кристиан считает, что поспешное крещение непосредственно сразу после рождения — явный признак того, что ребенок был обречен: или родился больным, или мог быстро умереть от повсеместно свирепствовавших тогда эпидемий. Или и то, и другое.

Но мальчик выжил. Ему повезло.

Всего у Чарльза и Энн Кристианов в общей сложности с 1752 по 1767 годы родилось десять детей: семь мальчиков и три девочки. Однако почти половина — четверо (сыновья Юэн и Джейкоб, а также дочери-близнецы Фрэнсис и Энн) — умрут в младенчестве. Флетчер, к счастью, избежит этой участи.

На момент его рождения двум старшим братьям, Джону и Эдварду, 12 и 6 лет, сестренке Мэри и братику Чарли — 4 и 2 года соответственно. Оба старших брата уже ходят в школу, и отец с матерью мечтают о хорошем образовании для своих детей. Но на это нужны деньги, а их-то как раз у семьи не хватает. Судя по сохранившимся документам, ферма Мурланд Клоуз особого дохода не приносила, и чета Кристианов с самого начала их семейной жизни жила в долг. Причем кредиторами, как правило, выступали родственники. Более удачливые представители клана Кристианов.

Ферма Мурланд Клоуз в наши дни

Когда Флетчеру еще не исполнилось четырех лет, умирает отец. И Энн Диксон Кристиан остается одна с шестью детьми, старшему из которых, Джону, 16 лет, а младшему, Хамфри, нет еще и годика. С тех пор семья, и без того жившая небогато, вступает в затяжную полосу борьбы за существование. На плечи 38-летней вдовы ложится все бремя долгов и становления мальчиков на ноги. Замуж она больше не выйдет, и ее младшие дети вырастут без отца.

О детстве Флетчера сохранились самые скудные сведения. Начальная школа в деревушке Брайам, в полутора милях от Мурланд Клоуз, затем средняя «грамматическая» школа в Кокермуте — в паре миль от дома… В этой же самой школе, кстати, потом станет учиться и юный Уилл Уордсворт, будущий знаменитый поэт Англии. Он младше Флетчера на шесть лет — для детей разница существенная, и мальчики, две будущих легенды городка, вряд ли общаются друг с другом.

Примерно в 1777 году, когда Флетчеру исполняется 13 лет, его вслед за братом Чарли отдают на учебу в Сэйнт-Биз (St. Bees)[11] — привилегированный лицей для мальчиков, расположенный близ шахтерского городка Уайтхэйвен (Whitehaven), на берегу Ирландского моря. Это примерно в полутора десятках миль от родного Мурланд Клоуз, и братья живут в интернате при школе, возвращаясь домой лишь на воскресенья.

Существует предание, что безотцовщина Флетчер учиться не любил, предпочитая школу прогулкам по окрестным холмам и долинам. Доказательств этому нет. Мне думается, что будущий предводитель мятежников в детстве хулиганом и сорвиголовой все же не был. Не вяжется эта легенда с тем, что мы знаем о нем взрослом. С тем, как он зарекомендовал себя до похода «Баунти», с тем, как вел себя в день мятежа, да и потом, на Питкэрне…

Исторический фон его детских и отроческих лет весьма насыщен. 70-е годы XVIII века — это Американская Революция, пугачевский бунт в России, научные открытия (фотосинтез, Закон Кулона, планета Уран), и, разумеется, сенсационные путешествия капитана Джеймса Кука. В эти годы в самом расцвете своих сил творят Моцарт, Гойя, Кант и Джордж Вашингтон. Человеческая цивилизация только готовится к тому небывалому скачку, который ей предстоит совершить десятилетие спустя, в конце 80-х.

Но отголоски Большой Жизни доходят до английского захолустья, какой тогда была Камбрия, с запозданием, и, конечно же, подростку Флетчеру Кристиану нет до мировых новостей никакого дела. Надо думать, его как любого нормального сверстника гораздо больше интересуют совсем другие вещи. И в этом, наверное, он ничем не отличается от своих современных ровесников, тинейджеров XXI века.

Мальчишеские игры, мечты и фантазии. Любимые книжки («Робинзон Крузо» и «Гулливер»?). Море. Путешествия. Первые понятия о чести и о чувстве собственного достоинства. О своих близких и родственниках. Запретные плоды взрослых (как и сегодня, это, в первую очередь, табак и алкоголь?). Настоящая детская дружба и драка до первой крови.

И, конечно, первая любовь.

…Ее звали Изабелла Кёрвен (Isabella Curwen), она была младше Флетчера на год и, по семейной легенде, с детства пленяла всех своей красотой. Ее отец, Генри Кёрвен, считался одним из богатейших и влиятельнейших людей округи. Он не только являлся членом парламента и шерифом графства, но и владел несколькими угольными шахтами на побережье Камбрии. Кёрвены жили в Уоркингтоне (всего лишь милях в семи и от Мурланд Клоуз, и от родового поместья Кристианов в Юэнригге) и, должно быть, частенько наведывались в гости соседям и родственникам.

Ведь покойная родная сестра Генри Кёрвена, Джейн (тетка Изабеллы), была замужем за Джоном Кристианом XVI (1719–1767) — родным старшим братом отца Флетчера, Чарльза Кристиана. То есть приходилась теткой и самому будущему предводителю мятежников. Таким образом, можно смело назвать Флетчера и Изабеллу дальними родственниками.

Без всякого сомнения, мальчик и девочка знали друг друга. Кланы Кристианов и Кёрвенов дружили домами, и их дети иногда проводили время вместе. Представьте себе образ жизни и круг общения нескольких семейств поместных дворян, чьи имения и усадьбы расположены по соседству: визиты в гости, провинциальные балы, совместная охота, игры на свежем воздухе, конные и пешие прогулки по живописнейшим окрестным холмам и по песчаным пляжам холодного Ирландского моря…

Впрочем, некое неравенство все же налицо. Благосостояние и благополучие Кёрвенов растет, а мать Флетчера, едва сводя концы с концами, беднеет день ото дня. Как удачливые и богатые родители Изабеллы относились к несчастной Энн Кристиан и ее сыну? Сторонились все больше и больше? Или, наоборот, всячески помогали? Однозначного ответа нет.

В конце 70-х годов это неравенство только обострится.

В 1776 году умирает мать Изабеллы, а еще через пару лет, в декабре 1778-го — отец. И 13-летняя сирота, будучи единственным ребенком в семье, становится наследницей огромного состояния. «Угольной принцессой».

Что автоматически делает ее первой невестой округи. Количество опекунов и ухажеров вокруг юной девушки заметно увеличивается.

А Мурланд Клоуз окончательно приходит в упадок. В 1779 году умирает Джейкоб Диксон, отец Энн Кристиан и дед Флетчера. Долги семьи достигают суммы £6490 (по сегодняшнему курсу — это более трехсот тысяч фунтов стерлингов!). Ферма на грани банкротства и под угрозой разорения.

На помощь приходят старшие сыновья, 27-летний Джон и 21-летний Эдвард, уже несколько лет живущие отдельно от матери. Первый, пойдя по стопам отца, служит юристом в Кокермуте; второй учится на адвоката в Кембридже. Джон выставляет на продажу свой большой городской дом. Эдвард вступает в длинную казуистическую переписку с заимодавцами, упрашивая их повременить с исками.

В этот момент в Камбрию с Острова Мэн возвращается один из этих кредиторов. Это старший кузен Флетчера, 23-летний Джон Кристиан XVII Кёрвен (сын покойных Джона Кристиана XVI и Джейн Кёрвен, а также бывший подопечный Генри Кёрвена). Этому энергичному и удачливому человеку предстоит сыграть в судьбе Флетчера определенную роль.

В том же 1779-м у него умирает жена, и молодой вдовец с трехлетним сыном на руках решает переселиться в Юэнригг. Джон XVII богат: у него доля в угольном бизнесе Кёрвенов и в недвижимости Кристианов. Несколько лет назад он дал в долг своему кузену и тезке, Джону Кристиану, немалую сумму — 400 фунтов стерлингов, и теперь, когда его родственники оказались в беде, а его деньги — под угрозой потери, для него настал момент истины.

Выступая в роли заинтересованного посредника, Джон XVII, с одной стороны, уговаривает свою тетушку Энн Кристиан сдаться и, чтобы рассчитаться с долгами, продать Мурланд Клоуз с аукциона, а с другой — убеждает кредиторов с Острова Мэн пойти на соглашение и разделить полученные деньги по справедливости.

Ситуация чем-то напоминает коллизию чеховского «Вишневого сада»: обанкротившееся имение, разорившаяся вдова и активный молодой предприниматель — друг семьи, искренне желающий помочь и при этом заботящийся о своей финансовой выгоде.

10 апреля 1780 года ферма Мурланд Клоуз продается с аукциона, прошедшего в отеле «Глобус» на Мэйн-стрит в Кокермуте[12]. Дальше почти все как по Чехову: имение (включая дом, поля и скот) выкупает сам Джон XVII, что приносит ему, судя по сохранившимся документам, четыре с половиной тысячи фунтов стерлингов, а бывшая хозяйка, ныне бездомная Энн Кристиан с тремя детьми вынуждена уехать из родных мест.

Новый владелец обязуется выплачивать 50-летней вдове 40 гиней (£70) ежегодно, и эта сумма, вкупе с двадцатью фунтами стерлингов, которые отдает матери Эдвард Кристиан, должны обеспечить ей остаток дней. Итого 90 фунтов в год: в пересчете на сегодняшние деньги это порядка четырех с половиной тысяч американских долларов, или по $375 в месяц.

Теперь, разумеется, ни о какой приличной партии для бесприданницы Мэри, и, тем более, ни о каком университете для Флетчера и Хамфри не может идти и речи.

И все же, надо полагать, Энн Кристиан была весьма и весьма признательна племяннику. Благодаря его усилиям она не попала под суд и не села в долговую тюрьму. По ходатайству Джона XVII ее вместе с детьми приютили Кристианы Острова Мэн.

В один невеселый день 1780 года вдова, ее 20-летняя дочь и двое ее сыновей, 16 и 13 лет, садятся на паром Уайтхэйвен — Дуглас и покидают Камбрию. Для Флетчера начинается новый этап жизни.

Камбрия

Как позлащенные щиты,

Трофеи пламенного неба,

Легли на горные хребты

Поля с роскошной жатвой хлеба.

Как сткло, лазоревых озер

Поверхность спит, не колыхаясь,

И выси дальных сизых гор

В нее глядятся, отражаясь.

Уильям Уордсворт «Сентябрь»

(перевод Д. Мина)

…У самой границы Национального Парка «Озерный Край», у подножья камбрийских гор, на месте слияния двух речушек Кокер и Дервент расположился небольшой городок Кокермут (Cockermouth, что можно перевести как «устье Кокера»). Для всех желающих совершить небольшое путешествие по родным местам Флетчера Кристиана, этот населенный пункт — оптимальная точка для начала маршрута.

Ближайшая железнодорожная станция местной электрички находится в 11 км от Кокермута, в Мэрипорте, ближайший крупный транспортный узел — в 37 км, в Пенрите, а ближайший международный аэропорт — в 130 км, в Ньюкастле. Так что до городка лучше всего добираться на автомобиле. Или на автобусе — как кому удобнее. Тем более, что сегодня дороги Камбрии, как и местная сеть автобусных маршрутов, развиты прекрасно.

Кокермут гордится тем, что является родиной знаменитого поэта, автора множества романтических баллад и певца Озерного Края Уильяма Уордсворта (1770–1850). Об этом вам обязательно напомнит специальная дорожная табличка при въезде. Флетчер Кристиан — всего на шесть лет старше — второй в почетном списке известных горожан.

На Мэйн-стрит, центральной улочке городка, буквально в нескольких десятках метров наискосок друг от друга расположены мемориальный дом Уордсворта и паб «Таверна Флетчер Кристиан». Второй пользуется явно большей популярностью у посетителей.

Над вывеской — портрет серьезного молодого человека в синем мундире флотского офицера (работа явно самодеятельного художника), по бокам от центрального входа — эффектные информационные панно «Баунти» и «Флетчер Кристиан», на которых вкратце рассказана история мятежа и мятежников, внутри — оформление интерьера «под парусник»: морские узлы, матросские сундуки, компасы и рынды. Забавно было видеть с любовью выполненную деревянную карту маршрута «Баунти» между игральным автоматом и барной стойкой.

Впервые я зашел сюда в июле 2007 года, всего через несколько дней после того, как власти Британии, прервав многовековую традицию, запретили курить в пабах. И потому разочарованных посетителей здесь было совсем немного…

По вечерам здесь играют приглашенные группы и заезжие музыканты. Местные жители называют паб просто «Флетчер»: «Ты где? Я у Флетчера», «Подкатывай к Флетчеру» и т. д.

Согласно последней переписи населения (2007) в Кокермуте проживает 7787 человек. При этом в городке:

полторы дюжины традиционных британских пабов (с такими характерными местными названиями, как «Черный Бык», «Коричневая Корова» и «Серый Козел», не говоря уже о «Таверне Флетчер Кристиан») плюс с четверть сотни ресторанчиков, баров, кафе, чайных комнат и фаст-фудов, предлагающих — в том числе — итальянскую, индийскую и китайскую кухни;

семь небольших отелей и полтора десятка гостевых домов, так называемых B&B («би-энд-би», «bed and breakfast», что в дословном переводе с английского означает «кровать и завтрак»);

один музей, три арт-галереи, шесть церквей и около пяти десятков магазинчиков, маленьких и не очень.

Вы без труда найдете, где переночевать, где поесть, и на что посмотреть. Все это расположено на территории, сравнимой с площадью острова Питкэрн — не более 5 км^2. Типичный английский провинциальный городок.

Среди особенных достопримечательностей Кокермута:

нормандский замок XIII века (в настоящее время — частная

собственность, и вход туда запрещен),

пивоварня «Дженнингс», с 1860 года производящая несколько сортов прекрасного эля,

и современный Озерный Центр Овечьей Шерсти (Lakeland Sheep and Wool Centre), где вы сможете не только полюбоваться скоростной стрижкой отборных овец, но и приобрести не знающий сноса свитер отменной местной вязки.

Кстати, как раз мимо этого Центра Шерсти и лежит путь из Кокермута в Мурланд Клоуз.

Если свернуть с Мэйн-стрит напротив Дома Уортсворта и двигаться на юг по трассе А5086, то буквально через километр городок закончится, и сразу после дорожной развязки с шоссе 66 начнется царство очаровательных жвачных и парнокопытных. За невысокой зеленой изгородью справа и слева от дороги раскинулись поля с сочной травой, и власть здесь почти всецело принадлежит величественным и вальяжным овцам.

В окрестностях Кокермута, по дороге в Мурланд Клоуз

Они давно уже не проявляют никакого интереса к проезжающим мимо автомобилям, и обратить их внимание на себя возможно лишь, подойдя вплотную к изгороди и щелкнув фотовспышкой.

В километре, не больше, от Центра Шерсти — правый поворот на проселочную дорогу и указатель: «Moorland Close». Еще метров пятьдесят, и вы на месте.

Придорожная вывеска фермы Мурланд Клоуз

Двухэтажный серый дом. На стене каменная памятная плита: «Мурланд Клоуз. Место рождения Флетчера Кристиана, лидера мятежа на „Баунти“. 1789». Во внутреннем дворе на веревке сохнет белье, рядом припаркована черная легковая машина. Слева тянутся хозяйственные постройки: склад, сараи, конюшня, ясли для телят. За ними — длинное здание фермы, над которым возвышаются два белых серебристых цилиндра.

Мемориальная табличка на стене дома фермы Мурланд Клоуз

Если нынешние хозяева фермы, мистер и миссис Белл, окажутся дома, они любезно разрешат вам пройти вглубь двора, где виднеется старый кирпичный флигель XVIII века. Открыв калитку и аккуратно переступив через лежащего на траве теленка, вы окажетесь внутри квадратной площадки, по периметру обнесенной древней каменной стеной. Сейчас это выгул для скота, а во времена Флетчера место служило внутренним двориком, примыкавшим к флигелю (или так называемому «летнему домику»).

По преданию, именно в этом домике, на втором этаже, и родился Флетчер Кристиан.

Сегодня флигель пустует: окна заколочены, и дверь, к которой ведут каменные ступени, заперта. Если забраться еще выше, на крышу, то прямо на карнизе над дверью можно увидеть пунктирный контур следа левого башмака примерно сорокового размера. Легенда гласит, что это нога юного Флетчера Кристиана…

Робин и Энн Беллы с уважением относятся к прошлому своего имения, но культа из этого не делают. Они более чем толерантны к паломникам со всего света, желающим прикоснуться к истокам мятежа на «Баунти» и тем самым нарушающим privacy нынешних хозяев. Все расскажут и покажут, но ферма Мурланд Клоуз для них все же не музей под открытым небом и не местная достопримечательность, а прежде всего родной дом и семейный бизнес. Так что злоупотреблять их гостеприимством не стоит…

…Побывав на родине предводителя мятежников «Баунти» и узнав немного о его детстве, гораздо лучше начинаешь понимать его самого.

Вдруг осознаешь, что Флетчер Кристиан — отпрыск древнего и аристократического рода, легендарный и романтический герой, основатель поселения на острове Питкэрн и так далее — первые 16 лет своей жизни (до переезда на Остров Мэн) провел в деревенской глуши и в унизительной бедности. Под блеяние овец, мычание коров и молитвы несчастной матери.

Начинаешь понимать, что здесь, на фоне живописных холмов под серым северным небом и сформировался его характер — со всеми своими достоинствами, но и со всеми комплексами. Родственники-соседи год от года процветали, а его семья, жившая на отшибе и погрязшая в долгах, едва сводила концы с концами и катилась вниз по наклонной. Симпатичный и талантливый парень по праву мог надеяться на прекрасное образование и блестящее будущее, но вынужден был довольствоваться провинциальным прозябанием вдали от большой жизни.

Такая судьба Флетчера Кристиана явно не устраивала. Переезд на Остров Мэн открывал для него новые возможности. Но теперь рассчитывать приходилось только на себя.

Море

…Остров Мэн — удивительно тихое место, даже по сравнению с сельской глушью Камбрии. В наши дни жизнь замирает здесь примерно в пятом часу пополудни: закрываются конторы и магазины, улицы заметно пустеют, и остров еще засветло погружается в благостную сонливую дремоту. По сравнению с соседними Британией и Ирландией здесь значительно меньше пабов и ресторанов, и это бросается в глаза. По вечерам местные жители предпочитают сидеть по домам.

Остров Мэн

Впрочем, два раза в год провинциальная тишина Острова Мэн взрывается пронзительным рёвом десятков моторов. Еще в 1907 году власти отдали извилистые местные дороги на откуп отчаянным мотоциклистам, и с тех пор здесь регулярно проводятся всемирно известные шоссейно-кольцевые мотогонки, так называемые Isle of Man TT (Tourist Trophy).

Сегодня на Острове Мэн — культ мото, иначе не скажешь. В дни гонок паромы из Ливерпуля, Белфаста и Дублина, местные отели и близлежащие окрестности переполнены крепкими краснолицыми мужчинами и женщинами в кожаных комбинезонах и с мотоциклетными шлемами под мышками. Каждый третий магазинчик на главной торговой улочке Дугласа посвящен мотоспорту. А такого количества двухколесных моторных транспортных средств на квадратный метр площади и на душу населения не встретишь, наверное, больше нигде в мире.

Но в конце концов громкие соревнования проходят, шумные мотоциклисты возвращаются по домам, и Остров Мэн снова становится тем, чем и был последние несколько сотен лет — милой и мирной провинцией, сельской местностью посреди Ирландского моря.

Именно сюда и переехал юный Флетчер с матерью в 1780-м…

…Обанкротившаяся вдова Энн Кристиан с тремя детьми поселяется в Дугласе в доме у тамошних Кристианов. Положение семьи унизительно до крайности: по сути, Флетчер, его мать, сестра и братик — «бедные родственники», «приживалы» и «нахлебники». Разумеется, никто из гостеприимной родни не попрекает несчастных куском хлеба, но как остро и болезненно, должно быть, 16-летний юноша чувствует подобные нюансы.

И поэтому цель у него одна — вырваться. Поскорее уйти из дома и стать самостоятельным.

Закончил ли Флетчер школу в Сэйнт-Биз, нам неизвестно. Зато мы хорошо знаем другие вещи.

Факт первый. В том же 1780 году, когда семья переселилась на Остров Мэн, в Британию из Южных Морей возвращается Третья Экспедиция Кука. Возвращается в ореоле трагедии — без самого Кука, зверски убитого гавайцами. И вот в Дугласе появляется один из участников того сенсационного плавания — 26 — летний штурман Уильям Блай. К нему сразу же приковывается всеобщее внимание, на него заглядываются девушки, его приглашают в лучшие дома. В том числе и семейство Кристианов.

Рискну предположить, что самое первое знакомство двух наших главных героев — Флетчера Кристиана и Уильяма Блая — состоялось именно тогда, в конце 1780 года. Наверняка скромного молодого человека, мечтавшего о море, представили гостю, местной знаменитости. Возможно, Блай тут же позабыл об этом. И так же не исключено, что встреча с моряком из команды легендарного Кука сильно повлияла на юношу.

Так или иначе, их судьбы пересеклись. И случилось это здесь, на Острове Мэн…

И факт второй. В 1782 году 17-летняя Изабелла Кёрвен, богатая сирота и первая красавица Камбрии, вышла замуж. И ее избранником стал никто иной, как 26-летний вдовец Джон Кристиан XVII Кёрвен — кузен Флетчера и недавний спаситель имения в Мурланд Клоуз. Молодые люди полюбили друг друга, и осенью обвенчались (по одним записям — 9 октября в Эдинбурге, по другим — 4 ноября в Бермондси, Лондон). Жених дарит невесте бриллиант стоимостью в 1000 фунтов стерлингов (!!!).

…Вместе супруги проживут долгую и счастливую жизнь. У них родится 8 детей (всего двое из которых умрут в раннем возрасте). Джон XVII станет барристером (адвокатом высшего ранга) и шерифом графства. Без малого 42 года (!!) — с 1786 вплоть до своей смерти в 1828 — он будет избираться членом Палаты Общин от различных округов Камберлэнда. В историю Англии он войдет как отец-основатель Королевского Сельскохозяйственного Общества.

Его красавица-жена Изабелла на многие годы станет украшением всей округи и радушной хозяйкой самого роскошного имения в Камбрии — поместья Белль-Илль, расположенного на одноименном острове в центре самого крупного и самого живописного озера Англии, Уиндермиер. На прекрасном портрете кисти Джорджа Ромни мы видим очаровательную миссис Кёрвен как раз на фоне этой романтической усадьбы. Изабелла уйдет из жизни в 1820 году, в возрасте 54 лет. Муж, Джон XVII, переживет ее на восемь лет…

Дж. Ромни «Портрет Изабеллы Кёрвен»

Если придерживаться гипотезы, что бедный юный Флетчер Кристиан тайно любил недосягаемую девушку-богачку, то, конечно, известие о ее замужестве (причем на ком — на том самом везунчике-кузене, «благодаря» хлопотам которого семья была вынуждена покинуть родной дом!) сильно задело молодого человека.

…Семь лет спустя именем Изабелла он станет называть свою таитянскую возлюбленную…

Через полгода после того, как Изабелла и Джон XVII поженились, а точнее 25 апреля 1783 года 18-летний Флетчер Кристиан записывается гардемарином на Его Величества Корабль «Эвридика»[13] (капитан Джордж Кортни). Как юноше из пусть благородной, но все же бедной семьи удалось получить привилегированное место на военном судне — остается тайной. Война с мятежными Северо-Американскими колониями подходила к концу, и попасть в экипаж одного из кораблей Британского Королевского Флота было делом непростым. Скорее всего, помогли богатые родственники.

Тем не менее, так начинается морская карьера Флетчера Кристиана. Молодой человек сделал свой окончательный выбор.

После полугодовой стоянки в гавани Портсмута, 11 октября 1783 года «Эвридика» отплывает в Индию. Наш герой не только в первый раз в жизни выходит в открытый океан, но и совершает путешествие, которому тогда могли позавидовать многие бывалые моряки.

Судно пересекает Атлантику с севера на юг, огибает Мыс Доброй Надежды и преодолевает Индийский Океан. Вместе с экипажем Флетчер, до этого ни разу не бывавший за пределами Британии, посещает Мадейру, Капстад (ныне — Кейптаун, ЮАР), индийские порты Мадрас, Анджанго, Масалапутнам, Теличерри и Бомбей, а на обратном пути — острова Ассенсьон и Святой Елены.

Во время стоянки в Мадрасе, 24 мая 1784 года капитан Кортни переводит Кристиана, которому тогда не исполнилось и двадцати, на лейтенантскую должность. Невероятное, головокружительное повышение для новичка. И одно из первых доказательств того, что Флетчер был не просто усердным, но и талантливым моряком.

Отличное начало морской карьеры.

По возвращении в Англию в июне 1785-го у Флетчера — все шансы, чтобы продолжить продвижение по службе. Но… Война с Америкой закончена, Британия, скрепя сердце, официально признала независимость взбунтовавшихся Соединенных Штатов, и для Империи наступают не самые лучшие времена. Тысячи флотских специалистов (как опытных, так и начинающих) остаются не у дел. Работы нет.

Флетчеру еще не исполнился 21 год, надежды пойти по стопам старших братьев и получить приличное образование в колледже у него не осталось, и возвращаться назад, к матери на Остров Мэн, судя по всему, ему не очень хочется. Какое-то время он, возможно, проводит в Лондоне.

Чем он там занимается? Подыскивает себе хорошее место на одном из судов Его Величества? Или, впервые оказавшись предоставленным самому себе и получив полагающийся расчет (надо думать, порядка 140 фунтов за два года службы на «Эвридике»), молодой человек знакомится с вольной жизнью? С головой окунается во всевозможные соблазны британской столицы или, наоборот, усердно и настойчиво ходатайствует о карьерном росте? А, может быть, и то и другое одновременно?

Мы ничего об этом не знаем. С одной стороны, Лондон той эпохи — это не только Адмиралтейство, юридические конторы, роскошные магазины и фешенебельные фасады Вест-Энда и Сити. Это еще и портовые кабаки Дептфорда, рынок в Ковент Гардене, цирки и театрики в «клоаке» Ист-Энда, проститутки Сохо. Все это не могло не привлекать здорового и красивого юношу.

Портовые нравы. Карикатура конца XVIII века.

С другой стороны, сохранилось письменное свидетельство некоего Эдварда Лэмба, моряка, который хорошо знал нашего героя в тот период: Флетчер Кристиан был «…тогда одним из самых нелепых молодых людей, которых я когда-либо знал, в вопросах секса…».

Строки эти появились много лет спустя, в 1794 году, когда капитан Блай, защищаясь от критики старшего брата Флетчера, Эдварда Кристиана, станет собирать материалы против пропавшего мятежника. И что эти слова значат? Что Флетчер был робок с женщинами? Или, желая посмеяться над юношей, который по одной из версий остался в Южных Морях из-за местных красавиц, Лэмб — или сам бывший командир «Баунти» — нарочно разрушали образ благородного романтического красавца? Сейчас установить это трудно.

Так или иначе, этот короткий, «лондонский» период жизни нашего героя остается загадкой.

Очень скоро влиятельная родня снова замолвит за него словечко. Во второй половине 1785 года хороший знакомый Кристианов с Острова Мэн, лейтенант Уильям Блай, который к тому времени уже два года служил капитаном в коммерческом флоте, согласится взять молодого человека с собой в плавание.

Линии судьбы двух основных действующих лиц нашей драмы снова пересеклись.

В 1785–1787 годах Флетчер Кристиан совершит как минимум два вояжа в Вест-Индию под командованием Блая. Оба раза на судне «Британниа», принадлежащем Данкану Кэмпбеллу. Сначала простым матросом с переводом в гардемарины, затем — канониром с переводом во вторые помощники капитана.

Карьерный рост налицо. Молодой человек, по тем временам очень поздно поступивший во флот (по сравнению, например, с тем же Блаем, который начал служить юнгой с восьми лет), всего за три плавания достиг редких высот, став третьим человеком на судне. И пускай это был не военный корабль Его Величества, а всего лишь частная шхуна, пересекавшая Атлантику с коммерческими целями, — все равно. Зная Блая, можно смело сказать: кому попало он не помогал. И вовсе не потому, что боялся обвинений в фаворитизме.

Кристиан явно понравился Блаю. Молодой талантливый моряк, судя по всему, жадно впитывал уроки старшего товарища. И делал очевидные успехи на морском поприще. Это, должно быть, очень льстило бывшему штурману «Резолюшн». У которого, честно говоря, с коллегами не очень ладилось всегда. И, каким бы удивительным это не показалось, они, Блай и Кристиан, несмотря на совершенно непохожие, почти противоположные характеры и разницу в возрасте в 10 лет, стали настоящими друзьями.

А не только учителем и учеником. Или покровителем и протеже.

…А потом, летом 1787-го, возник Государственный Проект «Баунти».

И Блай лично пригласит Флетчера идти с ним на Отахеите за хлебным деревом. Это путешествие должно было стать важнейшим пунктом в послужных списках обоих. Их флотские карьеры, «забуксовавшие» на весьма прибыльных, но не очень престижных торговых перевозках, теперь могли взлететь на недосягаемую высоту.

И еще. С этого момента имена Уильяма Блая и Флетчера Кристиана станут неразрывными. Их судьбы сплетутся в сложный и тугой морской узел, и с тех пор упоминание одного тут же повлечет за собой упоминание другого. Легенда о Мятеже на «Баунти» сделает их антагонистами, разведя на противоположные полюса, и с той поры все человечество разделится на два непримиримых лагеря: на приверженцев Флетчера и сторонников Блая.

Афиша фильма «Баунти» (1984)

Одни считают капитана «Баунти» жестоким тираном и плохим командиром, сквернословом и подлецом, против которого за всю его карьеру не раз восставали его подчиненные и у которого никогда не было друзей. Для других Уильям Блай — выдающийся мореплаватель и отменный навигатор, прекрасный семьянин и герой Британии.

Первые почти боготворят предводителя мятежников и основателя поселения на Питкэрне, видя в нем романтическую личность, легендарного героя и свободолюбивого бунтаря. Вторые относятся к Флетчеру Кристиану как к инфантильному и неуравновешенному неврастенику, ради собственной похоти совершившему тягчайшее государственное преступление.

По одну сторону «баррикад» — Голливуд, создавший устойчивые кинематографические образы безжалостного Блая и красавчика Кристиана, жители Питкэрна и Норфолка, для которых Флетчер почти святой, а командир «Баунти» — исчадие ада, а также тысячи приверженцев знаменитого мятежника по всему миру. Среди которых — международный интернет-клуб «Друзья Питкэрна», Центр Изучения Островов Питкэрн (Pitcairn Islands Study Center, Калифорния) и Группа Изучения Островов Питкэрн (Pitcairn Islands Study Group, США и Великобритания). В этом обширном списке и Глинн Кристиан (автор «Fragile Para-dise»), и покойный Свен Уолрус («Mutiny and Romance in the South Seas»), и многие другие писатели и ученые.

Им противостоят официальные власти Британии и Австралии, по-прежнему считающие Флетчера преступником, а Блая — героем (в Сиднее бывшему капитану «Баунти» установлен памятник как одному из губернаторов Нового Южного Уэльса), клан английских Кристианов, для которых предводитель мятежников, как ни странно, — «паршивая овца» в семье, а также несколько писателей (точнее, писательниц), не очень любящих историю острова Питкэрн. Среди них, в первую очередь, — англичанка Деа Бёркетт (автор скандальной книжки «Serpent in Paradise» — «Змея в Раю») и американка Кэролайн Александер (автор нашумевшего исследования «The Bounty», вышедшего в свет в 2003 году).

В общем, споры — кто прав, кто виноват — не утихают до сих пор.

Не спрашивайте меня, на чьей я стороне. По-моему, все и так очевидно. Постараюсь, тем не менее, быть максимально объективным к обеим сторонам. Ради непредвзятости с этой страницы я ввожу двух вымышленных персонажей.

Один — alter ego командира «Баунти» лейтенанта Уильяма Блая (назовем его условно «В» — «Би», по первой букве фамилии Bligh). Второй — квинтэссенция Флетчера Кристиана («C» — «Си», Christian). Пусть эти двое «фантомов», аккумулируя различные точки зрения каждый, время от времени комментируют основные события Саги. Давайте попробуем взглянуть на ключевые моменты истории Мятежа и Острова с разных, диаметрально противоположных позиций. Как бы о том или ином факте нашей летописи рассказал Флетчер, будь он сейчас жив? Или как бы на тот или иной важный поворот нашей хроники прореагировал Блай?

Пусть реплики «B» и «C» на протяжении всей первой части этой книги станут не столько голосами этих давно умерших людей, сколько выражением мнений их сегодняшних апологетов. Пусть наши герои и их сторонники, повинуясь вымыслу воспаленного мозга автора, через двести с лишним лет продолжат свой вечный спор, свой незаконченный диалог. Да простят меня читатели за эту вольность. Чья точка зрения будет выглядеть убедительнее, и на чьей стороне, в конце концов, окажетесь вы — решать вам.

И для начала — об одном событии, которое произошло незадолго до того, как «Баунти» покинула Англию.

До недавнего времени об этих фактах почти никто знал. Но они, как мы сейчас понимаем, могли сильно запасть в душу молодого Флетчера Кристиана. И повлиять на всю историю Мятежа.

«Миддлсекс»

В конце 70-х годов XX века Глинн Кристиан, исследуя биографию своего легендарного предка, сделал поразительное открытие. В одной из частных коллекций он обнаружил удивительную рукопись: неопубликованные записки одного из старших братьев Флетчера — Чарльза Кристиана (1762–1822). Датированные 1811 годом, эти разрозненные страницы рассказывают, помимо всего прочего, о последней встрече двух братьев. Тайной и доселе практически никому не известной.

Она состоялась в ноябре 1787 года, в то самое время, когда «Баунти», готовясь к отплытию, стояла на якоре в гавани Портсмута.

Чарльз Кристиан (как мы знаем, старше Флетчера на два года) покинул школу в Сэйнт-Биз примерно в 1780-м — в то самое время, когда семья вынуждена была оставить отчий дом в Мурланд Клоуз и переехать на Остров Мэн. Прослужив три с половиной года в так называемой Милиции Западного Йоркшира (добровольном ополчении, призванном помогать местной полиции), он поступил в Медицинскую Школу Эдинбурга. В феврале 1786-го Чарльз записался врачом на торговое судно «Миддлсекс», принадлежащее Британской Ост-Индской Компании.

Осенью следующего, 1787 года «Миддлсекс», побывав в Индии и Макао, возвращался в Англию. В ноябре корабль бросил якорь в гавани Портсмута, в нескольких милях от «Баунти». За пару дней до этого, если верить Чарльзу Кристиану, когда «Миддлсекс» еще находился в проливе, Флетчер нанял небольшую лодку и направился на встречу с братом.

Чарльз пишет: «…Флетчер прибыл на борт, поднявшись вверх по Реке, и он и я и один из наших офицеров, который был во Флоте, вышли на берег и провели там вечер, и оставались до следующего дня…».

Где-то на постоялом дворе в старом Портсмуте, неподалеку от гавани, молодые люди отметили встречу. Что это было за место, сейчас, конечно же, установить невозможно. Мне хочется верить, что этот портовый паб находился где-нибудь поблизости от сегодняшней башни «Спинакер».

Порт Портсмута, наши дни

Братьям было о чем поговорить. В прошлом году умерла их старшая сестра, 26-летняя и незамужняя Мэри, и мать осталась в Дугласе одна с младшим братом Хамфри. Изабелла Кёрвен недавно родила второго ребенка, но малыш, названный Кёрвен Кёрвен, прожил всего три месяца. Мужа Изабеллы, Джона XVII, избрали депутатом Британского парламента.

Но помимо семейных дел Чарльз и Флетчер, бесспорно, затронули еще одну тему. Не могли не затронуть.

В сохранившихся записках Чарльза об этом — по вполне понятным причинам — ни слова, ни намека. Однако совершенно очевидно, что старший по секрету поделился с младшим потрясающим откровением.

И рассказал ему о событии, которое имело место совсем недавно, и воспоминание о котором, должно быть, еще кипело в его душе.

Это покажется невероятным, но всего за пару месяцев до возвращения «Миддлсекса» в Англию на его борту вспыхнул мятеж. И Чарльз Кристиан принял в нем активное участие.

…В Архиве Индийского Офиса в Лондоне Глинн Кристиан отыскал судовой журнал «Миддлсекса». Запись от 5 сентября 1787 года гласит, что в 6 часов вечера капитан Джон Роджерс заточил в кандалы некоего У. Гриса за то, что тот «…приставил заряженный пистолет к груди своего капитана и угрожал, что убьет каждого, кто прикоснется к нему…». Первый офицер, по имени Дж. Айткен был отстранен «…за помощь и содействие в совершении мятежа…». Три часа спустя Д. Фелл, второй офицер, был также смещен за «…пьянство, дерзкий язык и нападение на своего капитана на юте…». Затем капитан Роджерс пишет: «…В это же время я отстранил корабельного врача, который тоже был в заговоре…».

Фамилия этого врача не упоминается, но Глинн Кристиан делает закономерный и справедливый вывод: лекарем, примкнувшим к зарождающемуся бунту, был единственный доктор на борту «Миддлсекса» — Чарльз Кристиан.

Из-за чего разгорелся весь сыр-бор — неясно. Почему моряки самого обычного «индийца» (так тогда называли торговые суда Ост-Индской Компании) решили восстать против капитана в самом конце плавания — остается тайной. Никому пока не удалось найти хоть какого-нибудь внятного объяснения мятежа на «Миддлсексе».

Тем не менее, невозможно представить, что тогда, в ноябре 1787-го, в одном из пабов Портсмута один из непосредственных участников бунта, Чарли Кристиан по горячим следам ничего не рассказал об этом своему младшему брату Флетчеру. Наверняка братья успели обо всем пошептаться. А спустя 22 года Чарльз никак не упомянул о бунте в своих записках по вполне понятным причинам — опасался «длинной руки» британского правосудия…

…Айткен и Фелл были заперты в своих каютах, но 7 сентября (кстати, в тот самый день, когда Флетчер Кристиан записался на «Баунти») они взломали замки и вырвались наружу. Однако команде удалось обуздать буянов, и их снова заковали в кандалы.

Был ли Чарльз Кристиан также арестован? Вполне возможно. Хотя ни в судовом журнале «Миддлсекса», ни в архивах Индийского Офиса об этом конкретном факте не упоминается.

Капитан Роджерс подавил бунт в зародыше, и захват судна не состоялся. Если бы дело происходило на борту корабля Его Величества, то по суровому закону Военно-Морского Флота незадачливых мятежников ждала бы виселица. Но «Миддлсекс» был частным торговым судном, и нарушители отделались сравнительно легко: за «крайне предосудительные» действия Айткен был отстранен от службы в Ост-Индской Компании на 3 года, Фелл и Чарльз Кристиан — на 2, и Грис — на год. Их не только не арестовали по возвращении в Англию, но и выплатили положенное жалование: 14 ноября Чарльз Кристиан, например, получил свои заработанные 52 фунта 12 шиллингов и 2 пенса (о чем сохранилась соответствующая расписка).

Парадоксально, но больше всего пострадал капитан «Миддлсекса» Джон Роджерс: за «различные проступки его офицеров в сентябре» он был отстранен на 1 год и оштрафован на огромную сумму — 500 фунтов!

За несостоявшийся мятеж наказали не виновников, а капитана. И Чарльз Кристиан «вышел сухим из воды».

Итак, слово нашим «комментаторам».

B: «Кучка пьяных негодяев попыталась захватить судно, но командир, проявив мужество и волю, вместе со здравомыслящей частью экипажа предотвратил бунт. Жаль, что никого не арестовали. Обидно за капитана, которого сделали „стрелочником“».

C: «Вот это да… Неужели такое возможно? Храбрые парни нашли в себе мужество дать отпор зарвавшемуся капитану. Деспот, измывавшийся над своими подчиненными, получил по заслугам. И справедливость восторжествовала».

Ну, что ж… Так или иначе, всего за полтора месяца до отплытия «Баунти» один из членов ее экипажа узнал буквально о следующем. О том, что можно открыто выступить против капитана и при этом остаться в результате почти безнаказанным. О том, что на практике авторитет командира непререкаем не всегда. И что, как это ни банально, твоя судьба, в конечном итоге, — в твоих руках…

Не исключено, что это произвело сильное впечатление за чувствительного молодого человека. Мог ли Флетчер Кристиан тогда представить, что через полтора года, в апреле 1789-го, он зайдет гораздо дальше своего старшего брата?..

Отплытие

…Укомплектование судна и набор экипажа полностью закончились только в начале декабря. К началу зимы маленький, тяжелый и тихоходный корабль под громким именем — Его Величества Вооруженное Судно «Баунти» — с пестрой командой на борту был готов к выполнению своей беспрецедентной миссии.

24 ноября из Лондона приходит долгожданный приказ Адмиралтейства. Морякам выплачивают аванс на два месяца вперед[14], матросы на прощанье весело кутят на берегу, а капитана Блая провожает жена Бетси, приехавшая из Лондона с тремя дочерьми и беременная на четвертом месяце.

29 ноября «Баунти» поднимает паруса, но через четыре дня суровый шторм и ураганный встречный ветер загоняют судно обратно в гавань. 6 декабря Блай еще раз пробует пробиться сквозь сильные волны и преодолеть зюйд-вест. И снова корабль возвращается в Спитхэд.

Возвращаться, как известно, плохая примета. Еще одна в этой истории…

Только с третьей попытки, 23 декабря 1787 года «Баунти», наконец, удалось выйти в открытое море.

Выйти, чтобы никогда больше не вернуться.

Из 46 членов экипажа большинство — 24 человека — больше никогда не увидят Англию. Это путешествие навсегда войдет в историю и превратится в трагическую и прекрасную легенду. О нем напишут сотни книг и тысячи научных трудов, поставят несколько спектаклей и снимут десяток фильмов. Само слово «Баунти» станет нарицательным, а имена Уильяма Блая, Флетчера Кристиана, Джона Адамса и других — воистину бессмертными.

Но всё это будет потом. А тогда…

Тогда, в канун Рождества 1787 года, ни один человек на борту, ни кто-либо где бы то ни было еще, ни о чем подобном и не догадывались.

«Баунти» предстояло дальнее и тяжелое плавание.

У. Миллер «Спитхэд» (XIX век)

Глава вторая

ПЛАВАНИЕ

Англия — Таити

Нет ничего прекраснее морского путешествия под парусами. Тому, кто со мной не согласен, можно дальше не читать. Соленые брызги, свежий ветер и неповторимый головокружительный аттракцион под названием «качка» не забудутся вами никогда, а плеск волн, скрип снастей и хлопанье парусов будут долго сниться вам на суше. Находясь посреди стихии, в открытом океане, далеко-далеко от ближайшей земли, вы почувствуете себя беспомощной игрушкой в могучих руках бога Нептуна, и в то же время ощутите себя безгранично свободным и счастливым.

Нет ничего ужаснее морского путешествия под парусами. Особенно если вы путешествуете в XVIII веке, и вы простой матрос. Потому что вас ждет тяжелый физический труд, жуткие по сегодняшним меркам условия жизни и сплошное унижение.

Вам придется по 12 часов в сутки карабкаться по скользким вантам на головокружительную высоту, ломая ногти, связывать и развязывать бесконечные морские узлы и регулярно драить до блеска палубу. Впрочем, если вы того заслуживаете, вам доверят «воронье гнездо» (так называется узенькая площадка впередсмотрящего на грот-мачте) или даже штурвал. Вас станет постоянно тошнить от морской болезни, будут продувать пронизывающие ветра, мочить ливни и сбивать с ног накатывающиеся на палубу волны.

Больше шести часов в сутки вам поспать вряд ли удастся, и отдыхать вы будете в матерчатом гамаке, подвешенном в тесном, темном и душном кубрике, в непосредственной близости к десяткам таких же храпящих, кашляющих и так далее матросов, как вы. Вашими соседями по трюму могут быть свиньи, овцы, куры и даже коровы, а также огромные черные тараканы, неистребимые клопы, блохи и, конечно, полчища корабельных крыс.

Ваше ежедневное меню отвратительно и практически несъедобно: твердокаменные червивые галеты, соленое и при этом все равно протухшее мясо (в основном говядина), дурно пахнущая гороховая похлебка и мерзкое пойло под названием солодовый отвар. Единственная гастрономическая для вас — положенная порция грога[15] и четыре галлона мутного прокисшего пива в день. Плюс, если повезет, «подножный» корм — рыба и птица, которых вы сами, используя нехитрые подручные средства, будете ловить в любую свободную минутку. Заботясь о вашей трудоспособности, судовое начальство станет пичкать вас «витаминами» — кислой бочковой капустой или полугнилыми фруктами. Отведать свежих плодов — редкое счастье.

Специально оборудованных удобств для вас не предусмотрено, и по большой нужде вы будете вынуждены забираться на натянутую сеть под бушпритом, где под грубоватые насмешки ваших товарищей вам предстоит публично испражняться прямо в море. Мыться вам придется очень нечасто, разве что «под душем» дождя, потому как тратить на личную гигиену драгоценные запасы пресной воды — преступление. Купаться в море вы не приучены: во-первых, вода за бортом, как правило, холодная, а во-вторых, вы просто не умеете плавать. Чистить зубы? Не смешите Нептуна, для настоящего моряка это неприлично, вы же не барышня.

День и ночь вас будут окружать ваши коллеги — неграмотные матросы, зачастую бывшие или потенциальные уголовники: все в наколках, шрамах и фурункулах. Ваше общество совсем не напоминает джентльменский клуб, и, чтобы выжить в этой компании, вам понадобятся чугунные кулаки, железные нервы и стальной характер. Помимо этого вас будут нещадно третировать всевозможные вышестоящие начальники, начиная с боцмана и кончая самим капитаном. Прав у вас фактически никаких нет, и за малейшую провинность вас жестоко накажут: в лучшем случае лишат выпивки, в худшем — ваша спина отведает зверя под названием «кошка о девяти хвостах».

За все вышеперечисленные удовольствия вы, если останетесь живы, получите жалование в размере 1 фунт стерлингов 4 шиллинга в месяц — по ценам XXI столетия это примерно долларов 60.

Вы готовы? Что ж, тогда добро пожаловать на борт Его Величества Вооруженного Судна «Баунти». И, как говорится, свистать всех наверх и отдать швартовы.

Матрос. Рисунок XVIII века.

* * *

Образно говоря, взрывная смесь, которая вспыхнет мятежом 28 апреля 1789 года, лишь подогрелась на жарком огне Таити, приготовлена же она была здесь, в трюме и на палубе «Баунти», по дороге из Европы в Южные Моря.

Забегая вперед, скажу: «Баунти» достигнет берегов Таити через десять месяцев. Точнее, через 309 суток. Сегодня, в начале XXI века, об этом плавании известно многое. Досконально точно, вплоть до минут и секунд, прослежены и нанесены на карту географические координаты маршрута, и почти каждый из этих трехсот девяти дней запротоколирован. Мы знаем, что происходило на борту «Баунти» изо дня в день, с утра до вечера.

Каким же образом до нас дошли эти сведения?

Доподлинно известно, что некоторые члены экипажа «Баунти» вели дневники. Почти все они, к величайшему сожалению, безвозвратно утеряны. Так, в частности, почти бесследно пропали записи гардемарина Питера Хейвуда. Этот любознательный юноша не только скрупулезно отмечал в своем журнале все интересные подробности плавания, но и позже, на Таити, начал составлять словарь местного языка. К счастью, сохранилось его письмо, которое он с оказией отправил родителям из кейптаунского порта, когда «Баунти» стояла там на ремонте в июне 1788 года. Это письмо частично опубликовано.

Ходили слухи, что свой журнал вел и Флетчер Кристиан. Несколько раз в течение последующих десятилетий появлялись его многочисленные «письма», «записки» и «дневники». Давно доказано: все это, увы, — грубые подделки. О, если бы когда-нибудь подлинный журнал предводителя мятежников нашелся, это стало бы одной из громких сенсаций века.

Так что на сегодняшний день о плавании «Баунти» к Таити мы знаем всего из трех основных первоисточников[16].

Первый и главный — судовой журнал «Баунти», который по долгу службы тщательно вел капитан Уильям Блай. Второе, альтернативное свидетельство, сохранившееся до наших дней — записки помощника боцмана Джеймса Моррисона. И третий документ — отчет штурмана «Баунти» Джона Фрайера, записанный уже после возвращения в Англию.

Оригиналы этих бесценных рукописей сегодня хранятся в Библиотеке Митчелла (Сидней, Австралия), и получить доступ к ним чрезвычайно непросто. К счастью, все три дневника опубликованы. Правда, это не намного облегчает работу, поскольку эти редкие антикварные издания, выпущенные в свет в 1934–1937 годах в Англии весьма ограниченным тиражом, давно стали библиографическим раритетом. Так, ни в одной библиотеке России попросту нет ни одного экземпляра ни «Судового Журнала Баунти» Блая, ни «Дневника» Джеймса Моррисона, ни рапорта Джона Фрайера.

…Никогда не забуду, как я впервые прикоснулся к этим томам. Дело было в читальном зале редких книг нового, недавно отстроенного здания знаменитой Британской Библиотеки, что располагается по соседству с красивейшим лондонским вокзалом Сэйнт Панкрас (Юстон Роуд). В первый раз я пришел туда в сентябре 2004 года в сопровождении своей хорошей знакомой Марии Уилтшир (в девичестве Козловской). Мы дружим много лет, Маша коренная москвичка, кандидат филологических наук и очаровательная молодая женщина. Она давно живет в Англии и работает в Британском Совете. Этот необыкновенно отзывчивый человек всегда помогал мне в моих затеях (зачастую бредовых, надо признаться), и Проект «Баунти — Питкэрн» не стал исключением.

Маша буквально за руку привела меня в Отдел Регистрации Британской Библиотеки и подробно объяснила, что нужно сделать, чтобы стать абонентом. Надо сказать, процедура записи поразила меня своей быстротой и простотой. Не прошло и трех минут, как обезоруживающе обходительный молодой джентльмен снял мою физиономию на цифровую камеру, установленную прямо на его столе, и через несколько секунд выдал мне пластиковую карточку — пропуск во все доступные читальные залы Британской Библиотеки на три года. С возможностью продления. Через пару минут мы с Машей уже ступали по мягкому серому ковру зала редких книг.

Здесь я позволю себе небольшое лирическое отступление. И по сей день Британская Библиотека — одно из моих самых любимых мест Лондона. Это оригинальное здание из красного кирпича, построенное в 1996 году, совсем не похоже на библиотеку. В нашем, российском понимании. Это больше напоминает некий урбанистический культурный центр, университет нового века или даже музей современного искусства.

Нет-нет, ничего кричаще-провокационного, если не считать огромной футуристической скульптуры согбенного мужчины с циркулем, названной почему-то «Ньютон» и расположенной во дворе при входе. Высокий светлый вестибюль (мрамор и пластик), приятная прохлада (кондиционеры), бесшумные эскалаторы и просторные «читальные залы». Посредине — гигантский, в несколько этажей, объемный книжный шкаф, наполненный старинными книгами. Учтивый улыбчивый персонал. Кафе (2 этаж), столовая (3 этаж). Фонтанчики питьевой воды, мягкие диваны, в коридорах — стенды и экспонаты постоянных и временных выставок.

Скульптура «Ньютон» во дворе Британской Библиотеки

Привычных нам картотечных шкафов с выдвижными отсеками и замусоленными карточками нет и в помине. Вместо этого — несколько рядов столов с компьютерами. Присаживайся за свободный, регистрируйся в онлайн-каталоге и заказывай, что тебе нужно. В течение часа (максимум) твой заказ будет выполнен. Подходишь к стойке, показываешь свой пропуск, и милая девушка (или добродушный мужчина) вынесет тебе вожделенные книги.

И вот я держу в руках двухтомник лондонского издательства «Golden Cockerel Press» — «Судовой Журнал Баунти» («Log of the Bounty», 1937). Сажусь за один из столов, включаю лампу и раскрываю фолиант…

…Впервые капитанский дневник командира «Баунти» лейтенанта Уильяма Блая был опубликован еще в далеком 1790 году (всего через год с небольшим после мятежа). 14 марта 1790-го Блай с приключениями, но все же благополучно возвращается в Англию, и уже через три месяца — в июне — благодаря стараниям Адмиралтейства выходит в свет его «Рассказ о Мятеже на борту Его Величества Корабля Баунти». По сути, это была слегка отредактированная вторая, меньшая часть судового журнала «Баунти», которую Блай вел уже после того, как был низложен. Эта книжка начиналась со дня мятежа, с 28 апреля 1789 года и подробно, в режиме ежедневных записей, повествовала обо всех дальнейших злоключениях Блая и лоялистов — о плавании на баркасе и прибытии в Купанг.

Вторая книга Блая, выпущенная в свет два года спустя, в 1792-м, называлась «Путешествие в Южные Моря, предпринятое с целью переправить хлебное дерево в Вест-Индию; включая отчет о мятеже на борту судна». Впервые Блай, основываясь на своих записях в судовом журнале, поведал миру о путешествии «Баунти» до мятежа и о пятимесячной стоянке на Таити. Книга мгновенно стала бестселлером, выдержала несколько переизданий и долгое время, в течение почти полутора столетий оставалась единственным свидетельством о плавании «Баунти» от первого лица.

В тридцатые годы двадцатого века британский исследователь Оуэн Раттер (Owen Rutter) предпринял титанические усилия по расшифровке и транскрипции всех трех существующих рукописей участников того легендарного плавания: штурмана Джона Фрайера, помощника боцмана Джеймса Моррисона и капитана Уильяма Блая. Результатом этой работы и стали три раритетных издания, уже упоминавшиеся выше — «Путешествие на баркасе Баунти…» (1934; с дневником Джона Фрайера), «Дневник Джеймса Моррисона» (1935) и «Судовой журнал Баунти» (1937)[17].

И вот эти книги лежат передо мной на столе в зале Британской Библиотеки. Слегка потертые дорогие переплеты, плотная, чуть пожелтевшая бумага, неровные края страниц…

Когда в начале девяностых годов XVIII века Блай редактировал свои записи, готовя их к публикации, он, как и подобает морскому офицеру и джентльмену, старался — надо отдать ему должное — быть объективным и честно рассказать о плавании «Баунти». Но сегодня мы знаем: в своем «Путешествии в Южные Моря» (1792) дотошный капитан вольно или невольно что-то исказил, а кое-что и утаил. Поэтому только детальное исследование его судового журнала — этого «непричесанного» и немного косноязычного ежедневного отчета, который Блай вел, не задумываясь о последующей публикации, этого сухого «внутреннего» документа, предназначенного для прочтения в лучшем случае архивариусам и лордам Адмиралтейства, плюс сопоставление этого текста с альтернативными, неофициальными свидетельствами Моррисона и Фрайера может дать нам более-менее полную картину того, что происходило на борту «Баунти» по пути на Таити и дальше.

Итак…

Спитхэд — Мыс Горн

«…Воскресным утром 23 декабря 1787 года мы вышли из Спитхэда и, пройдя скалы Нидлз, взяли курс в пролив, движимые свежими порывами восточного ветра. После полудня один из матросов, убирая верхний парус на грот-мачте, сорвался с рея, но к счастью спасся, ухватившись в падении за мачтовую подпорку. Ночью ветер окреп до сильного шторма…».

Так капитан «Баунти» описывает самое начало плавания.

Первый же день — и чуть было не произошел несчастный случай. Фамилию сорвавшегося матроса мы так и не узнаем (скорее всего, это был кто-то из неопытных новичков), но ему, бесспорно, очень повезло. На парусных судах падения с вант случались часто, и, если человек, пролетев не один десяток метров, ударялся о палубу — его ждала верная и мучительная смерть. Провидение словно продолжало намекать о чем-то экипажу переименованной «Бетии», но моряки на такие мелочи внимания не обращали.

Дальше — больше. Рождество омрачилось тем, что штормовая волна смыла в море несколько бочек с еще свежим пивом. Стихия не унималась еще четыре дня, постоянно заливая трюм и основательно подпортив корабельные запасы хлеба. Однако 29 декабря погода заметно улучшилась, шторм утих, и выглянуло солнце. Новый 1788 год экипаж встретил в хорошем расположении духа, идя на всех парусах под устойчивым северным ветром.

В 9 часов утра субботы 5 января «Баунти» приблизилась к главному острову Канарского архипелага — Тенерифе. Команда имела возможность созерцать, как пишет Блай, «примечательный мыс, напоминающий лошадиную голову с отдельно торчащими ушами». На следующее утро судно стало на рейде неподалеку от того места, где сейчас находится морской порт Санта-Круз де Тенерифе.

Блай: «Как только корабль бросил якорь, я послал офицера (м-ра Кристиана) нанести визит губернатору и известить его о том, что я намереваюсь войти в порт для пополнения запасов и ремонта…». Так впервые в своей книге Блай упоминает Флетчера Кристиана.

Примечательно, что ответственную и деликатную миссию — договариваться с местными властями — Блай поручил не второму лицу на корабле, своему официальному заместителю, опытному штурману Фрайеру, а его молодому помощнику. Своему протеже, ученику и другу. Еще одно красноречивое доказательство того, как Блай доверял тогда Флетчеру Кристиану. В ту пору взаимоотношения испанцев и англичан были далеки от идиллии, и от парламентера требовался определенный дипломатический такт.

Кристиан справился с заданием блестяще. Губернатор Тенерифе его превосходительство маркиз де Брачефонте не только великодушно разрешил экипажу «Баунти», минуя карантин, высадиться на берег и заняться закупками практически без ограничений, но и гостеприимно пригласил британских офицеров в свою резиденцию на товарищеский ужин.

На следующее утро, в понедельник 7 января, удовлетворенный Блай отдал распоряжения относительно ремонта судна и пополнения запасов, а также отправил вглубь острова ботаника Нельсона — исследовать местную флору и фауну.

Тенерифе — наши дни

«Баунти» простояла в порту Санта-Круз пять дней. За этот срок судно, потрепанное рождественскими и новогодними штормами, привели в порядок, а также закупили необходимый провиант: свежую пресную воду (по пять шиллингов за тонну) и огромное количество прекрасного вина, «не хуже лучшей лондонской мадеры» (10 фунтов за бочку, всего 863,5 галлонов).

Экономный Блай ворчливо замечает, что зима — не лучшее время года для торговли в этих краях: кукуруза, картофель, тыква и лук весьма посредственного качества, и стоят почти в два раза дороже, чем летом, а говядина вообще в дефиците и «…крайне скверная, ценою примерно шестипенсовый фартинг за фунт…». Местная домашняя птица тоже не понравилась бережливому командиру «Баунти»: «…дичь стоит три шиллинга…». В заключение Блай пишет, что, мол, не сезон: кроме хорошего вина, а также нескольких сухих фиговых фруктов и «плохих» апельсинов ничего вкусного приобрести не удалось.

Помощник боцмана Джеймс Моррисон в своем дневнике более откровенен. Его записки не предназначались к прочтению ни лордам Адмиралтейства, ни широкой публике: «… на борт взяли некоторое количество вина для нужд экипажа и несколько бочек для джентльменов в Англии и Вест-Индии[18], четыре четвертины плохой говядины, немного тыкв и козу с козленком (который скоро умер)…». Дальше Моррисон пишет, что матросы повыбрасывали тухлую говядину в море, едва прикоснувшись к ней.

10 января «Баунти» покидает Санта-Круз и продолжает свой путь на юго-запад. Блай удовлетворенно записывает: «…наша команда вся в добром здравии и расположении духа».

Не успели берега Тенерифе скрыться из виду, как капитан собрал на палубе всю команду и объявил о нескольких нововведениях.

Во-первых. Планируя следовать до Таити вокруг мыса Горн далее без остановок, Блай принял решение урезать ежедневный рацион хлеба на одну треть. Отныне каждому на борту, включая гардемаринов и офицеров, предназначалось по триста граммов галет вместо положенного фунта (453,5 граммов). Остальные порции, в том числе спиртного, сокращению не подвергались. Моррисон отмечает, что это известие было воспринято экипажем благосклонно.

Кроме этого, заботясь о здоровье команды, капитан приказал процеживать всю питьевую воду через специальные пористые камни, приобретенные для этих целей на Тенерифе.

И, наконец, было объявлено, что вместо привычных двух вахт служба делится на три. Для матросов это значило: 4 часа работы и целых 8 — относительно свободного времени (раньше было так: четыре часа работы и четыре часа отдыха поочередно). Соответственно, экипаж перетасовали на три группы, и третью команду Блай поручил возглавить — понятно кому, Флетчеру Кристиану (двумя другими вахтами руководили штурман Джон Фрайер и канонир Уильям Пековер).

Этот шаг был предпринят Блаем — отдадим ему должное — с чисто гуманными целями: дабы дать матросам возможность больше отдыхать, пока корабль шел в тропических и экваториальных широтах. Капитан понимал, что «Баунти» предстоит штурмовать мыс Горн в совершенно других условиях — в марте-апреле, антарктической осенью, когда бушуют встречные ураганные ветры, и чтобы противостоять им, нужно беречь силы.

Должно быть, экипаж обрадовался переменам. Всем показалось, что капитан действительно всерьез озабочен нормальными человеческими условиями для своих матросов.

Но эта кажущаяся идиллия продолжалась совсем недолго. Спустя несколько дней произошел случай, который вошел в историю «Баунти» как «инцидент с сыром». У Блая об этом ни слова. Всю информацию исследователи получили значительно позже — из дневника Джеймса Моррисона и из протоколов суда над мятежниками.

Установилась прекрасная ветреная погода, и Блай распорядился вынести на палубу для просушки весь сыр, который хранился в сыром трюме и уже начал покрываться плесенью. Когда вскрыли бочки, обнаружилось, что две головы сыра бесследно пропали. Капитан объявил во всеуслышание, что сыр был украден.

Однако тут голос подал медник Хиллбрант. Он рассказал, что бочку уже один раз распечатывали — когда «Баунти» стояла еще в Лонг Риче.

И что по приказу корабельного писаря (и по совместительству личного секретаря капитана) Джона Сэмюэла две головы сыра были тайком отправлены… на лондонскую квартиру Блая.

Взбешенный Блай тут же приказал приостановить выдачу положенного сыра всей команде (в том числе и офицерам) до тех пор, пока нехватка не будет восполнена. И публично предупредил Хиллбранта, что если тот еще раз заикнется о сыре, его ждет «чертовски хорошая» порка.

На следующий «баньянов день»[19] экипаж не получил свою порцию сыра. Это вызвало громкое негодование у матросов. Возмущенный помощник оружейника Джон Уильямс признался, что это именно он, выполняя распоряжение Сэмюэла, переправил в шлюпке две головы сыра, бочку уксуса и некоторые другие вещи на квартиру Блая.

Двое свидетелей, Хиллбрант и Уильямс, по сути, публично уличили капитана во лжи и банальном воровстве. Что ж, дело нехитрое, казенное имущество понемногу растаскивалось во все времена, и британский флот XVIII века не исключение. Тогда на это все смотрели, в общем, сквозь пальцы. Подумаешь, капитан корабля решил побаловать семью бесплатным сыром. Но в данном случае Блай — совершенно очевидно — беззастенчиво лгал и упорно обвинял в мнимой краже кого-то из экипажа. В результате страдала вся команда. И не столько из-за отсутствия сыра в меню, сколько из-за вопиющей несправедливости.

Моррисон пишет, что матросы в знак протеста отказались есть масло без сыра. Назревал серьезный конфликт. Тогда капитан приказал вместо урезанной порции хлеба выдавать морякам по одному фунту тыквы (которая тоже начала портиться на жаре). В глазах простых матросов эта «компенсация» выглядела издевательски. Полусгнившая тыква была с шумным возмущением отвергнута. Об этом тут же было доложено капитану.

И вот тогда Блай впервые проявил себя «во всей красе». Решив, видимо, подавить «голодный бунт» в зародыше, он незамедлительно собрал весь экипаж на палубе и в ярости приказал клерку Сэмюэлу назвать каждого, кто посмел отказаться от еды. Моррисон приводит следующую тираду Блая: «Вы, проклятые чертовы мерзавцы, будете у меня траву есть или что найдете, пока я с вами не расправлюсь!».

Дальше Моррисон пишет, что капитан, назвав себя истиной в последней инстанции (так я вольно перевожу словосочетание Моррисона «fittest Judge»), под страхом сурового наказания запретил кому бы то ни было на борту даже заикаться о плохом питании, и что он жестоко высечет первого, кто в будущем посмеет пожаловаться на эту тему.

Что ж, угроза подействовала. Униженные моряки молча взяли по тыкве и разошлись. Но конфликт разрешен не был. Грубым окриком Блай загнал проблему внутрь, раз и навсегда потеряв какое бы ни было уважение и доверие.

Моррисон отмечает, что после этого простые матросы, люди, привычные к командирскому хамству, роптали даже меньше, чем офицеры. У матросов имелись хотя бы свои личные запасы картошки, тогда как офицеры и гардемарины целиком зависели от корабельной кухни. Но тогда никто из них открыто не возмутился против самоуправства Блая.

Предоставим же слово нашим вымышленным комментаторам-антагонистам.

B: «Этот идиотский эпизод с сыром сильно подпортил тогда атмосферу на борту. Казалось бы мелочь, но, как говорится, осадок остался. До чего же ушлый народ, эти матросы. С ними надо вести себя повнимательнее, чтобы комар носу не подточил…»

C: «Буквально в одночасье Блай настроил против себя бОльшую часть экипажа. Плавание только началось, а от авторитета капитана у матросов не осталось и следа. Пройдет время, и в апреле 1789 года ему еще напомнят об этой злосчастной „продовольственной“ истории…»

…13 января «Баунти» пересекает Тропик Рака, вступает в субэкваториальные воды и попадает в полосу штиля.

Стоит прекрасная сухая и солнечная погода, и распорядок дня на судне постепенно приходит в привычную норму. Раз в неделю, по воскресеньям, боцман Коул устраивает генеральную уборку: матросы выносят из трюмов одежду и гамаки, развешивают их на палубе для проветривания; в целях профилактики от тараканов, блох, клопов и вшей углы и щели всех нижних помещений обильно обрабатываются раствором уксуса; чистится оружие. По окончании работ — воскресная молитва, которую читает сам капитан. В свободное от вахт время матросы развлекаются тем, что, вооружившись леской, крюками и баграми, ловят крупную рыбу, акул и даже дельфинов. Что, разумеется, является существеннейшим дополнением к ежедневному рациону.

И, наконец, каждый день с четырех до восьми часов пополудни на верхней палубе устраиваются… танцы.

Сегодня этот факт выглядит анекдотом, абсолютной нелепицей. Но это правда. Для поддержания в матросах бодрости духа и физической формы вплоть до конца XIX века на многих британских военно-морских судах добровольно-принудительные упражнения в виде танцев под музыку были в порядке вещей. «Баунти» не исключение. Именно для этой цели и был еще в Портсмуте нанят полуслепой скрипач, ирландец Майкл Бирн.

Представьте себе группу плохо одетых, свирепого вида мужчин в наколках и с серьгами в ушах, усердно отплясывающих на палубе джигу под не очень искусный аккомпанемент слепого скрипача. Нет, лично я очень люблю традиционную кельтскую музыку. Любой, побывавший в одном из пабов дублинского района Temple Bar, никогда не забудет, какой зажигательной может быть ирландская скрипка, и как потомки друидов, согретые пивом Guinness и виски Jameson, умеют веселиться. В том числе и танцевать. Но, при всем моем уважении к талантам членов экипажа «Баунти», это ежевечернее палубное шоу вряд ли можно сравнить с Riverdance.

«Иногда расслабление и радость абсолютно необходимы» — записывает Блай в судовом журнале. Капитан явно лукавит: отнюдь не ради отдыха и веселья заставлял он матросов каждый день по четыре часа (!) скакать под присмотром офицеров. Мне сразу вспоминается мой ретивый ротный старшина, который, дабы солдаты не слонялись без дела, без конца проявлял инициативу: то сгонит всех на опостылевшую строевую подготовку, то затеет чистку и так стерильного оружия, а то и вообще устроит хоровую репетицию гимна Советского Союза. «Чтоб служба медом не казалась», говорят в армии.

Так и на борту «Баунти». Забота командира об экипаже оборачивалась абсурдной принудительной затеей, источником раздражения и конфликтов.

Впрочем, команда пока переносит самодурство капитана легко. С каждой милей к экватору все теплее и теплее, и ветер попутный.

20 января прошли в нескольких милях восточнее острова Сантьяго (Острова Зеленого Мыса, ныне — Кабо-Верде).

23 января Блай в записи судового журнала называет корабельного врача Томаса Хаггана «пьяным алкашом» («drunken sot»): «…он постоянно в подпитии, так как у него свои собственные запасы; я уверил его, что он может этого лишиться, если не прекратит вести себя как животное…».

28-го числа поймали крупную акулу.

30 января шел настолько сильный ливень, что экипажу удалось собрать целых семьсот (!) галлонов дождевой пресной воды.

7 февраля в судовом журнале отмечена самая высокая температура за последнее время — 85 °F (или 29,4 °C). В этот же самый день в десятом часу вечера «Баунти» пересекает экватор.

По этому случаю на следующее утро на борту самый настоящий праздник: Блай великодушно разрешает экипажу провести традиционный обряд по старинному морскому обычаю («кроме окунания в воду, которое я, несмотря на все обычаи, никогда не дозволю, потому что это жестоко и негуманно…»). Больше половины команды — 27 человек! — преодолевают нулевую параллель впервые в жизни, и опытные моряки устраивают новичкам ритуал «посвящения».

Легенда «Баунти» гласит, что роль властелина водной стихии, бога Нептуна, исполнял матрос Александр Смит. Впрочем, это нигде не подтверждено документально. Да и поверить в это трудно. Будущему патриарху Питкэрна в ту пору было лет двадцать, и, даже если предположить, что ему уже доводилось пересекать экватор, то — всё равно — невозможно представить, чтобы молодому моряку доверили столь «ответственную» роль: руководить шуточной церемонией и принимать почести от своих новоиспеченных «подданных». Для этой миссии больше подходил, к примеру, многоопытный канонир Пековер.

(Отметим, однако, что присутствие Александра Смита в этой легенде достаточно красноречиво: значит, некая артистическая нотка в его характере имела место; скучный и угрюмый моряк с ролью Нептуна не справился бы.)

Каждого из новичков (включая офицеров и гардемаринов!) мажут смолой и дегтем, бреют заостренным куском железного обруча и обливают морской водой из бочки. После этого офицеры получают по две, а матросы — по одной бутылке рома. Затем каждому преподносится по полпинты вина, и объявляются танцы.

Наверное, это единственный случай, когда матросы «Баунти», подогретые спиртным, плясали от души.

На смену редкому празднику пришли обычные будни. Уже на следующий день Блай перед воскресной молитвой тщательно проверяет чистоту матросских кубриков и матросских ногтей и с удовлетворением отмечает, что «каждый проявил приличие и благопристойность». Тогда казалось, что январские «продовольственные» страсти улеглись, и атмосфера на борту самая благоприятная.

17 февраля «Баунти» в открытом океане повстречалась с китобойной шхуной «Бритиш Куинн» (капитан Саймон Пол), направлявшейся к Мысу Доброй Надежды, и Блай, пользуясь случаем, передает очередные письменные отчеты лордам Адмиралтейства и своим покровителям — сэру Джозефу Бэнксу и Данкану Кэмпбеллу. Его рапорты сверхоптимистичны: «…Мои люди все отличные, работящие ребята…», «…Я счастлив и удовлетворен моим маленьким кораблем, и мы сейчас способны обойти вокруг света раз десять…», «…мне доставляет большое удовольствие, что до сих пор не пришлось никого наказывать…».

Как опытный капитан, Блай не мог не понимать, что очень скоро прекрасная экваториальная погода и попутный ветер закончатся, и на смену мнимой идиллии придет реальный кошмар субантарктических вод. Но расстраивать своих благодетелей ни к чему — командир «Баунти» искренне верит, что все будет хорошо. Авось пронесет, и «маленький корабль» с божьей помощью преодолеет самый серьезный экзамен — Мыс Горн.

Сейчас мы понимаем, что ни один из радужных прогнозов Блая не сбылся. Впрочем, не будем забегать вперед…

2 марта, после очередной проверки чистоты спальных мест и личной гигиены матросов, Блай зачитывает всей команде воинский устав и объявляет о новой перестановке. Отныне второй помощник штурмана Флетчер Кристиан повышается до лейтенантской должности и становится, по сути, первым помощником капитана.

Подавляющее большинство исследователей считает, что это кадровое решение командира «Баунти» оскорбило профессиональную честь штурмана Джона Фрайера и его первого помощника Уильяма Эльфинстоуна. Еще бы: явный любимчик Блая, молодой Флетчер Кристиан обошел обоих «морских волков» и стал правой рукой капитана. Пусть так; для нас важны два момента: насколько Блай тогда был недоволен работой Фрайера и Эльфинстоуна и насколько доверял своему юному другу. С которым плавал уже не в первый раз и кого уже повышал

в должности, будучи капитаном торгового судна «Британниа».

И еще: приближался Мыс Горн, и командиру «Баунти» нужен был рядом профессионал, на которого можно было положиться. Видимо, по мнению Блая, Флетчер Кристиан, в отличие от своих старших товарищей, подходил для этой роли, как никто иной на борту «Баунти».

Корабль шел мимо туманных берегов Патагонии, миля за милей продвигаясь на юго-запад. 10 марта судно входит в печально известные «бушующие сороковые» широты. Цитата из книги Блая от этого числа: «На следующий день мы видели большое количество китов огромного размера, у которых имелись два дыхательных отверстия на затылке…».

И следующая фраза: «По жалобе, сделанной мне штурманом, я счел необходимым наказать Мэттью Куинтала, одного из матросов, двумя дюжинами ударов за неповиновение и мятежное поведение».

А вот запись от 10 марта в первоисточнике — судовом журнале «Баунти»: «До сегодняшнего дня я надеялся, что наше путешествие пройдет без наказания кого бы то ни было, но выяснилось, что необходимо наказать Мэттью Куинтала 2 дюжинами ударов за дерзость и неповиновение…».

В обоих случаях формулировки странные. Звучит так, будто Блай сделал все возможное, чтобы не доводить до порки. Некоторые исследователи даже усматривают в интонации Блая тщательно скрываемое раздражение к штурману Фрайеру — дескать, не смог сам разобраться со строптивым матросом, нажаловался, вот и пришлось нарушить установку «никого не сечь».

Да, отношения командира и штурмана ухудшались с каждым днем. Но все же предположить, что Блай «уступил жалобам» Фрайера и приказал высечь Куинтала против своей воли, — трудно. Что имелось в виду под дерзостью и даже — внимание! — «мятежным поведением», мы, увы, никогда не узнаем. Чем задел опытного штурмана молодой матрос, за неделю до этого, кстати, отметивший свое 22-летие? Как конкретно выказал свое неповиновение? Отказался плясать? Оскорбил словесно? Не будем гадать. Сомнений нет (и вся последующая история «Баунти» это только подтверждает) — Куинтал наказание заслужил.

Этот злобный и агрессивный парень станет одним основных действующих лиц нашего повествования. Чуть больше года спустя он одним из первых присоединится к мятежу, в дальнейшем пройдет с Флетчером Кристианом до самого конца и через 11 лет погибнет жуткой смертью от рук своих бывших товарищей. И как знать, может быть одной из причин, толкнувших его на бунт, стал тот прохладный мартовский день у берегов Патагонии.

По существующему тогда морскому уставу наказание матросов происходило следующим образом. Обнаженного по пояс провинившегося крепко привязывали либо к вертикально поставленной деревянной решетке люка, либо к грот-мачте (на матросском жаргоне это называлось «поцелуй капитанской дочки»), и на сцене появлялась кошка.

Нет, никакого отношения к ласковому домашнему животному это орудие не имело. «Кошка о девяти хвостах» (cat-o-nine-tails) — так на моряцком языке именовалась легендарная плетка с девятью длинными окончаниями из воловьей кожи. На конце каждого «хвоста» — плотный узел, а то и железная гайка. Один удар — и на спине девять болезненных кровавых ран.

Вся команда выстраивалась на палубе, громко зачитывался приказ и специально обученный член экипажа приступал к экзекуции. На «Баунти» эту незавидную роль вынужден был исполнять помощник боцмана, Джеймс Моррисон. Тот самый Моррисон, дневник которого является одним из основных источников нашей истории. Грамотный и умный моряк, он явно стыдился своей функции исполнителя наказаний. Ведь по должности ему приходилось публично сечь своих же товарищей, тех, с кем в трюме он делил стол и кров. Может быть, именно поэтому в его записках — ни слова о порках на борту «Баунти».

Согласно британским флотским законам, просуществовавшим вплоть до 1881 года, максимальное наказание не могло превышать тогда ста ударов за один раз. В этом контексте порция, полученная в марте 1788-го Мэттью Куинталом, кажется незначительной — «всего» 24 удара. А вот теперь послушаем, что такое девятихвостая кошка на самом деле.

«Кошка о девяти хвостах»

Александр МакКи в своей книге «HMS Bounty» цитирует одного из матросов: «…Между плечами ниже шеи я ощутил поражающий эффект, который прошел от ногтей на ногах в одну сторону и до ногтей на руках в другую, и ужалил в самое сердце, как если бы нож пронзил мое тело… Он возник во второй раз несколькими дюймами ниже, и тогда я подумал, что предыдущий удар был просто нежным по сравнению с этим… Я почувствовал, что каждый нерв моей плоти, от скальпа до ногтей на ногах, вздрагивает. Время между ударами тянулось долго и мучительно, но все же следующий удар происходил так быстро… Боль в моих легких была страшнее, чем, я думаю, на спине. Я почувствовал, что мое тело вот-вот разорвется на части… Я просунул язык между зубами, зажал и почти перекусил его на две половины. От крови с языка и с губ, которые я тоже кусал, а также от крови из легких или из какого-нибудь другого внутреннего органа, разорванного нестерпимой мукой, я почти задохнулся и почернел лицом…».

Не только адская физическая боль, но и публичное унижение, грубое низведение до «куска отбивного мяса с кровью» — вот что призвано было «воспитать нерадивого», сломить его волю. «Чтобы впредь другим неповадно было» — вот основной мотив такого наказания, и тогда и сегодня.

Порка Куинтала стала первой на борту «Баунти». Но, увы, не последней. Опережая события, скажем, что еще девяти морякам пришлось отведать кошки-девятихвостки от Джеймса Моррисона. Некоторым — не по одному разу. Всего 10 провинившихся по приказу Блая получили в общей сложности 229 ударов.

Справедливости ради надо отметить, что жестокость капитана Блая впоследствии была сильно преувеличена. Документы доказывают, что командир «Баунти» прибегал к наказанию поркой довольно редко (физическому наказанию он явно предпочитал моральное: психологическое давление, словесную брань и устные оскорбления). Для сравнения: Кук порол своих людей гораздо чаще, примерно два раза в неделю; и это считалось обычной практикой. Так что садистом-маньяком, получающим удовольствие от истязания несчастных матросов (каким его иногда изображают), Блай не был, отнюдь.

На следующую после экзекуции ночь температура резко упала с 62 °F до 51,5 °F (с 16 до 10 градусов по Цельсию), туман усилился. Команде выдали дополнительные постельные принадлежности и табак. В течение последующих десяти суток «Баунти» прошла вдоль неприветливых берегов Патагонии и Огненной Земли почти девятьсот миль на юг, постоянно находясь в окружении представителей местной фауны. Океан вокруг буквально кишел китами, дельфинами, морскими котиками и прочей живностью, в небе, касаясь парусов крыльями, парили многочисленные птицы. Почти каждый день матросам удавалось кого-нибудь изловить (12 марта — гигантского альбатроса, 13-го — акулу, 14-го — черепаху), и недостатка в дополнительной пище не было.

Позже, рассказывая об этих днях, юный Питер Хейвуд в письме к родителям[20] поделился своими впечатлениями о китах: «…двое или трое из них время от времени приближались к кораблю с наветренной стороны и обдавали всех нас водой; тем самым они причиняли нам беспокойство, и, чтобы отогнать их, нам приходилось стрелять в них из мушкетов, заряженных пулями. Часто они выдерживали целых три попадания, прежде чем пошевелиться…».

Кашалот у берегов Патагонии

Накануне дня весеннего (в Южном Полушарии — осеннего) равноденствия 21 марта судно оказалось на широте Фолклендских островов и вступило в «воющие пятидесятые». Короткое лето закончилось точно по астрономическому календарю, и буквально в одночасье погода резко ухудшилась: снова похолодало (до 43,5 °F или 6 °C) и шквалистый ветер окреп до штормового. Танцы прекратились.

Через двое суток, 23 марта, «Баунти» оказалась перед входом в узкий восемнадцатимильный пролив Ле Мер, что разделяет крайнюю восточную оконечность Терра дель Фуэго (Огненной Земли) и остров Штатов (сегодняшнее название — Илья де лос Эстадос).

Судя по записям в судовом журнале, в тот день Блай распорядился зарезать одну из овец и приготовить ее для всего экипажа. Во всеуслышание капитан «Баунти» объявил, что эта, по его выражению, «приятная еда» призвана укрепить силы и поднять боевой дух команды перед решающим броском на юг, к Мысу Горн.

А вот что по этому поводу пишет Джеймс Моррисон, как всегда очень внимательный к вопросам корабельного питания: «Одна из овец умерла тем утром. Лейтенант Блай приказал подать ее взамен дневной порции свинины и гороха…». По словам помощника боцмана, несчастное животное весило не более пятидесяти фунтов, и мясо ее, видимо, оказалось совершенно несъедобным — большая часть «приятной еды» была выброшена матросами за борт. Запасливая команда вынуждена была довольствоваться кусками вяленой акулы, пойманной ранее («кожа да кости», замечает автор).

Впрочем, Моррисон пишет, что настроение матросов заметно улучшилось, когда по их просьбе им стали выдавать положенную порцию рома, отныне не разбавленного водой.

На какое-то время туман рассеялся, и взорам изумленной команды предстала суровая и величественная панорама заснеженных холмов Терра дель Фуэго — по одну сторону пролива, и зловещие обрывистые скалы острова Штатов — по другую. До легендарного Мыса Горн (а, следовательно, и до вожделенного Тихого Океана) оставалось не более ста миль. В хорошую погоду и при попутном ветре это расстояние судно могло преодолеть всего за сутки.

Но тогда, в конце марта, ветер был встречным. Прошла целая неделя лавирования и маневров, прежде чем сильный зюйд-вест внезапно сменился на могучий норд-ост. 31 марта он подхватил «Баунти» как щепку и быстро понес в открытый пролив Дрейка. Не успел экипаж опомниться, как буквально за несколько часов судно проскочило меридиан Мыса Горн и — вошло в Тихий Океан. Команда ликовала.

Однако, как выяснится уже на следующий день, не тут-то было. Северо-восточный ветер так же резко и непредсказуемо сменился на противоположный, и посреди антарктического океана перед носом «Баунти» выросла стена из огромных волн и снежного урагана. Такова была «первоапрельская шутка» Великого Тихого.

Мыс Горн — крайняя южная оконечность одноименного чилийского островка и архипелага Огненная Земля в целом — строго говоря, самой южной точкой южноамериканского континента не является[21]. Но на протяжении вот уже почти четырехсот лет этот высокий скалистый утес символизирует «край земли». Именно здесь Атлантический Океан встречается с Тихим, и от этих «объятий» содрогаются скалы. Здесь дуют самые сильные морские ветры и свирепствуют самые страшные шторма. Высота волн может достигать 30 метров, а скорость ветра — до 100 км/ч. Здесь всегда пронизывающе холодно и убийственно сыро. Это место считается одним из самых опасных на Земле. Тут на дне покоятся останки сотен судов и тысяч моряков, погубленных негостеприимными водами — это, пожалуй, самое большое на планете кладбище затонувших кораблей.

Обогнуть Мыс Горн — и по сей день мечта любого моряка. Это все равно, что успешно сдать нелегкий экзамен на мужество и профессионализм. В течение последних столетий так называемые «кейпхорнеры» (или, по-русски, «мысгорновцы» — те, которым удалось одолеть это место) считаются матросской элитой, настоящими морскими волками. Всякий, прошедший из одного океана в другой через Мыс Горн, имеет право носить золотую серьгу в ухе и соответствующую татуировку на плече, а в портовом кабаке — класть ноги на стол.

Но морякам «Баунти» прокалывать уши было пока рановато. Тихий Океан, пропустив корабль мимо коварного мыса, тем самым заманил его в ловушку. Судно оказалось в эпицентре жуткой снежной бури, причем в самое неподходящее для этого время — в начале антарктической зимы. Великий Пасифик, упорно не желая пускать Блая и его команду к себе, обрушил на «Баунти» всю свою безжалостную мощь.

На следующий день, 2 апреля, Блай записывает: «В шесть утра шторм превзошел всё, с чем мне приходилось сталкиваться раньше, и выше волн я никогда до этого не видел…».

Хейвуд (из письма родителям): «…никакие волны ни в одной из известных частей света никогда не сравнятся по высоте и продолжительности колебаний с теми, что мы встретили у Мыса Горн; старейший моряк на борту никогда не видел чего-либо подобного им, хотя мистер Пековер (наш канонир) принимал участие во всех трех плаваниях капитана Кука…».

В ночь на 4 апреля в судовом журнале отмечена самая низкая температура за всё плавание: 32 °F (ноль по Цельсию).

6 апреля погода ненадолго успокоилась, и команда смогла немного передохнуть. Откуда ни возьмись, появились альбатросы, голубые буревестники и цесарки. В своей книге Блай описывает любопытный способ, каким матросы пользовались, чтобы поймать этих птиц. За корму выбрасывался длинный линь с рыболовным крючком на конце и с приманкой, прикрепленной на фут-другой выше. Как только птица садилась на воду и хватала наживку, линь резко подсекали, и тяжелое на подъем пернатое существо элементарно попадалось на крючок.

Надо думать, что моряки ловили птиц как рыбу не только ради развлечения — после первых дней страшной пурги им было явно не до веселья. Раздобыть бы себе добавку к скудному и невкусному ежедневному рациону…

Вскоре «Баунти», значительно продвинувшись вперед, достигла, как выяснится позднее, сначала самой южной точки своего путешествия — 60°19′ южной широты и 76°04′ западной долготы (7 апреля), а затем и самой западной: 59°31’S — 76°58’W (9 апреля). Затем шторм возобновился с новой силой, опять подул ураганный встречный ветер, и судно снова стало сносить назад.

Моррисон: «Погода продолжала ухудшаться каждый день; град, ливень и мокрый снег или даже крупные хлопья, наполовину сформированные изо льда, попеременно сменяя друг друга сильными порывами, часто заставляли нас прятаться за голыми мачтами и решетками люков; а волны перекатывались через нас такими мощными валами, каких не бывает в северных широтах, и периодически закрывали солнце в 20° над горизонтом, сотрясая корабль так жестоко, что люди не могли устоять на палубе без помощи веревки…».

Далее помощник боцмана перечисляет всех пострадавших: врач Томас Хагган упал с лестницы и вывихнул плечо; буквально то же самое на том же самом месте спустя несколько дней произошло с матросом Ричардом Скиннером; а старшина-рулевой Питер Линклеттер, сброшенный волной в носовой люк, повредил спину и потом жаловался на боль в течение всего плавания.

Кроме этих жертв Моррисон упоминает еще двоих, покалечившихся не по вине стихии.

Дело в том, что капитан Блай, проявляя заботу о команде, распорядился поддерживать огонь на камбузе круглосуточно, чтобы матросы могли сушить промокшую и заледеневшую одежду и греться сами, а также приказал подавать на завтрак горячую пищу — пшеничную похлебку и ячменную кашу. Так вот, Моррисон пишет, что в сутки на весь экипаж (46 человек) приходился всего один галлон (4,5 литра) похлебки и 2 фунта (чуть больше девятисот граммов) каши — соответственно, всего по десять граммов первого и по двадцать второго. Не мудрено, что вокруг раскаленной судовой печки кипели нешуточные страсти. Продрогшие, мокрые и злые матросы готовы были биться на каждый глоток спасительного горячего.

Корабельный повар (кок). Рисунок XVIII века.

13 апреля в одной из таких потасовок, по свидетельству Моррисона, коку Томасу Холлу сломали два ребра, а капралу Чарльзу Чёрчиллу ошпарили руку. И только вмешательство «вахтенного помощника штурмана» («Masters Mate of the Watch»; Моррисон не приводит фамилии) предотвратило более серьезные последствия.

Кто же это был? Вахтенный офицер и при этом помощник штурмана, отважно бросившийся разнимать разъяренных матросов? Ответ однозначен: Флетчер Кристиан. Другой помощник штурмана, скромный и незаметный Уильям Эльфинстоун, вряд ли мог возглавлять смену, особенно в тот тяжелый период.

И еще. Почему-то от Блая скрыли причину травмы Холла и даже сам факт драки. Капитану было доложено, что кок упал, не устояв во время шторма, и сломал всего одно ребро. Получается, что начальник смены (кто бы им не был, Эльфинстоун или Кристиан) утаил от командира правду.

Чтобы не огорчать капитана в такой ответственный момент пустяками? Или, наоборот, спасая матросов от гнева Блая и последующего наказания?

Между тем «Баунти» дала течь. Из-за этого все свободные от вахты матросы вынуждены были ежечасно откачивать воду помпами. Верхнюю палубу теперь постоянно накрывало волной, и в трюмах стало не только холодно, но и сыро. Люди начали чихать, кашлять и «жаловаться на ревматизм». Тогда Блай приказал открыть большую каюту — ту самую, которую переоборудовали под будущую оранжерею. Каждое утро промокшие за ночь матросские и офицерские гамаки выносили сюда и вывешивали для просушки, а все пространство между палубами при задраенных люках «проветривали огнем» (по выражению Блая) — обкуривали специальными факелами.

Помимо этого капитан щедро распорядился в качестве профилактики от простуды подавать еще одно средство — горячее пойло под названием «сладкое сусло с солодом», по пинте в день на человека. Моррисон пишет, что это было «приемлемо и питательно».

Но не помогло. Первым от приступа ревматизма свалился опытный канонир Уильям Пековер, за ним — Чарльз Норман, помощник плотника. Таким образом, к середине апреля список нетрудоспособных больных увеличился до восьми человек.

Еще целую неделю несчастное суденышко, буквально треща по швам, пыталось устоять перед ледяным ураганом. Маневрируя галсами, «Баунти» из последних сил старалась удержаться на завоеванных рубежах. Тщетно; ежедневно корабль сносило на несколько миль назад, обратно в Атлантику.

И, наконец, Блай уступил. 18 апреля он собрал всех на нижней палубе и объявил, что «Баунти» прекращает попытки идти на Таити через Мыс Горн. Судно поворачивает на 180 градусов и направляется к цели в обход — через Атлантический и Индийский Океаны, мимо Мыса Доброй Надежды и Новой Голландии. Сообщение вызвало взрыв всеобщего ликования, матросы даже ответили троекратным «ура». Капитан поблагодарил команду за титанические, хоть и безуспешные усилия, и даже — впервые за все плавание! — разрешил зарезать по этому случаю свинью. Она оказалась «кожа да кости, но ее сожрали с жадностью» (дословная цитата из Моррисона). Команда праздновала поражение от всей души.

Впрочем, спустя четыре дня ветер, отнеся «Баунти» на 120 миль на восток, внезапно снова переменился, и Блай предпринял еще одну, на сей раз действительно последнюю попытку прорваться сквозь горнило Горна. Похоже, теперь коварному тихоокеанскому Нептуну надоело играть с настырным корабликом, и он решил погубить его. На судно с удвоенной жестокостью налетел такой шторм, что впечатлительный Моррисон запишет в своем дневнике: «…стихии, кажется, объявили нам войну…».

22 апреля Блай в этой войне капитулировал.

Точнее, справедливости ради стоит отметить, что командир «Баунти» стал последним на борту, кто признался в поражении. Судно, доказав свою выносливость и надежность, изрядно пообтрепалось и теперь нуждалось в серьезном ремонте; экипажу, вымотанному донельзя, были необходимы отдых и лечение; и только капитан до последнего момента отчаянно надеялся, что свершится чудо, и его корабль сможет проскочить Мыс Горн в это время года — в начале антарктической зимы.

Не получилось.

Целый месяц (ровно 31 день) судно на пределе возможностей сражалось со «значительно превосходящими силами противника». В результате было пройдено всего 85 миль…

Можно не сомневаться: честолюбивый Уильям Блай принял решение разворачивать «Баунти» с тяжелым сердцем. Наверняка в глубине души он проклинал бюрократов Адмиралтейства, слишком поздно отдавших приказ стартовать из Портсмута. Наверняка он не ожидал, что погода на пороге Южных Морей окажется такой чудовищной. Наверняка он сетовал на элементарное невезение. Рухнула его тщеславная мечта — обогнуть пресловутый Мыс Горн и тем самым войти в престижный клуб навигаторов, покоривших это самое опасное для мореплавателей место на Земле.

Забегая вперед, скажу, что Блаю, увы, так никогда и не доведется не только пройти Мыс Горн, но и даже совершить кругосветное путешествие…

Мыс Горн — Мыс Доброй Надежды

В Кейптаунском порту

С пробоиной в борту

«Жанетта» поправляла такелаж.

И прежде чем уйти

В далекие пути

На берег был отпущен экипаж…

Павел Гендельман

…Путешествие «Баунти» от Мыса Горн к Мысу Доброй Надежды займет ровно месяц. Судно пересечет Атлантический Океан за 31 день — столько же, сколько длилась неравная битва на пороге Тихого Океана. По сравнению с последними бурными неделями это будет относительно спокойное и даже скучное плавание. Антарктические страсти улеглись, погода стояла превосходная, и прямо по курсу ждала Африка. Правда, течь на ходу залатать не смогли, и потому постоянно приходилось работать помпами. Снова на верхней палубе возобновились танцы.

Два дня, 9 и 10 мая, Блай потратил на то, чтобы отыскать в безбрежном океане группу необитаемых вулканических островов Тристан да Кунья. На существующих тогда навигационных схемах местоположение этого небольшого архипелага было указано весьма приблизительно, и капитан «Баунти», желая внести свой вклад в картографическую науку, решил установить его точные координаты. Ради этого судно даже слегка изменило курс.

Безуспешно. Несмотря на ясную погоду, Блай никаких признаков земли на горизонте не обнаружил, и судно продолжило свой путь к южной оконечности африканского континента. Сегодня, сверяя маршрут «Баунти» с координатами Тристан да Кунья, можно вычислить, что корабль прошел мимо всего в двадцати пяти морских милях к юго-западу[22].

22 мая состоялось второе наказание на борту «Баунти»: 6 ударов кошкой «за пренебрежение обязанностями в измерении глубины» получил помощник оружейника Джон Уильямс.

Через двое суток, в субботу 24 мая, судно, отсалютовав из бортовых пушек, вошло в бухту Симонс, что во внутренних водах залива Фолс Бэй у Мыса Доброй Надежды (в нескольких милях к югу от голландской колонии Капстад; ныне Кейптаун, ЮАР).

Фолс Бэй — наши дни

«Баунти» простоит здесь на якоре 38 дней. Судно отремонтируют, для чего в помощь корабельному плотнику Уильяму Пёрселлу наймут местных мастеров. Течь устранят, и корпус заново переконопатят.

Основательной починке подвергнутся паруса, рангоут и такелаж. Несколько баркасов доставят в трюмы камни для балласта. Тщательно перетрясут личные вещи моряков и запасы провизии. Всё сгнившее и заплесневелое будет безжалостно выброшено.

Через пару дней после прибытия Блай направился с визитом вежливости к губернатору колонии, его превосходительству господину Ван дер Граафу. Там, в Капстаде, капитан «Баунти», воспользовавшись оказией, отправил очередные письма Кемпбеллу, Бэнксу и лордам Адмиралтейства. С трудом скрывая свое разочарование, он подробно объяснил своим боссам, почему корабль не смог одолеть Мыс Горн. Впервые в его рапортах зазвучали раздражительные нотки в адрес экипажа: «…за ними надо присматривать, как за детьми…».

Между тем «дети» прекрасно проводят время. Моррисон пишет, что неподалеку от места стоянки матросы обнаружили скалу, которую тут же окрестили Островом Тюленей: огромное количество этих животных устроило там себе лежбище, «греясь, как свиньи на солнце». Периодически подстреливая тюленя, часто вылавливая неводом превосходную рыбу и руками — крупных диких гусей, команда устраивала себе самые настоящие пиры. Кроме того, в течение всей стоянки на борт стараниями Блая поставлялась свежая провизия для экипажа: всего, в общей сложности, 9 центнеров мягкого хлеба, 3 бочки доброго бренди, 2 бочки отличной голландской муки и т. д.

Так что матросы отъедались впрок. Чем занимались гардемарины и офицеры, известно меньше. Наверняка молодежь с удовольствием принимала участие в охоте и рыбалке, а люди постарше наблюдали издалека. Наверняка Блай разрешал свободным от вахты увольнения на берег, в Симонстаун или даже в Кейптаун.

Главный город Капской колонии тогда рос не по дням, а по часам. Обязательная пошлина для всех судов, идущих из Европы в Индию или обратно и бросавших якорь у Мыса Доброй Надежды, приносила хозяевам баснословные барыши. И Кейптаун процветал. Что, разумеется, привлекало сюда не только добродетели, но и пороки. Именно тогда, в конце XVIII века, город начинал обретать свою легендарную репутацию «порта-клоаки», перекрестка всех морских дорог, мировой столицы авантюристов и проституток.

Для экипажа «Баунти», готовившегося к долгому пути на восток, в далекие от цивилизации края, это была последняя возможность погулять «на дорожку», как следует. Надо полагать, какие-то деньги у матросов еще оставались — вряд ли они умудрились целиком потратить жалование, выплаченное им еще в Портсмуте. Наверняка и у офицеров с гардемаринами особенно серьезных проблем с личными финансами не было.

Однако существует легенда, что именно тогда, во время стоянки у Мыса Доброй Надежды, Флетчер Кристиан занял у капитана Блая деньги. И что, якобы, это обстоятельство стало одной из причин мятежа, который вспыхнет через десять месяцев за тысячи миль отсюда.

Поверить в это трудно. Намек на то, что Кристиан был должен Блаю некоторую сумму денег, можно отыскать всего в двух документах из огромного архивного наследия о Саге.

Первым об этом спустя четыре десятка лет после описываемых событий упоминает в своей книге капитан Бичи. Вот как он передает слова Джона Адамса (Александра Смита) об атмосфере на борту «Баунти» в апреле 1789 года, накануне мятежа: «…Офицеры, это необходимо признать, имели гораздо больше оснований для неудовольствия, чем матросы; особенно штурман и мистер Кристиан. Последний был протеже лейтенанта Блая и, к сожалению, имел перед ним обязательства финансового свойства, о которых Блай периодически напоминал ему, когда возникали какие-либо разногласия. Кристиан, чрезмерно раздосадованный упреками, которые постоянно выпадали на его долю наравне с остальными офицерами, особенно болезненно переносил дополнительные колкости насчет личных долгов; и однажды в момент возбуждения сказал своему командиру, что рано или поздно день расплаты настанет…».

Гардемарин (midshipman). Рисунок XVIII века.

(Цитата, что и говорить, поразительная. Раньше ни в чем подобном старик Адамс публично не признавался. В двух предыдущих рассказах патриарха Питкэрна, записанных капитанами Фолджером (1808) и Стэйнзом (1814), нет ни слова о каких-либо финансовых обязательствах Кристиана перед Блаем. Как, впрочем, и об открытых угрозах помощника штурмана в адрес капитана.

Почему Адамс не говорил об этом раньше? Капризы памяти 58-летнего мужчины: забыл, а теперь вспомнил? Или сознательно скрывал эти факты долгие годы? Зачем? Предположение о том, что в подоплеке мятежа — денежный долг, каким бы абсурдным оно ни казалось, абсолютно ничем не грозило бывшему бунтовщику. Тем более в 1825 году. Не выдумал же, в конце концов, Адамс эту историю. Или..? Или это Бичи неправильно понял или неверно пересказал воспоминания бывшего матроса?)

Второе косвенное свидетельство непростых финансовых отношений Блая и его протеже обнаружил Глинн Кристиан. В одном из архивов сиднейской Библиотеки Митчелла (самого большого собрания рукописных документов о Саге) пра-пра-пра-правнук предводителя мятежников отыскал черновик письма Блая к своему благодетелю сэру Джозефу Бэнксу. Это письмо касалось частного расследования, которое в 1794 году, через 5 лет после мятежа и спустя два года после суда над бунтовщиками, организовал старший брат Флетчера Кристиана, Эдвард. В своей уже упоминавшейся книге «Хрупкий Рай» Глинн Кристиан цитирует черновик Блая: «… и мистер (Эдвард) Кристиан знает из расписки его брата (которую он получил), что он снабжался деньгами, какими хотел…».

Автор, любимый и уважаемый мною Глинн Кристиан, делает вывод: эта фраза — доказательство того, что Блай давал его пра-пра-пра-прадеду деньги в долг. Возможно. Но нигде никто пока не нашел не только неопровержимых, но и даже косвенных подтверждений этого. И, тем более, что это происходило именно в Кейптауне.

Флетчер Кристиан мог занять у Блая деньги не только во время стоянки у Мыса Доброй Надежды. А еще, например, в порту Санта-Круз де Тенерифе в январе 1788 года. Или еще раньше — в Портсмуте. Или даже в тот период, когда они вместе плавали в Вест-Индию.

Был ли должен Кристиан Блаю? Вероятно. Но стало ли это причиной мятежа? Сомнительно.

Так или иначе, кроме странного признания Адамса и непонятной фразы из черновика Блая никаких письменных свидетельств финансовых обязательств помощника штурмана «Баунти» перед своим капитаном пока не обнаружено. Никто из экипажа, ни Джеймс Моррисон в своем дневнике, ни штурман Джон Фрайер в своих записках, ни один из моряков, опрошенных во время трибунала, никоим образом не упоминает об этой грани взаимоотношений Блая и Кристиана.

Мало того, сам Уильям Блай больше нигде — ни в опубликованных книгах, ни в рукописных бумагах — также ни разу не вспоминает этот злосчастный долг. Хотя, казалось бы, низложенный капитан «Баунти» должен был на каждом углу свидетельствовать против предводителя мятежников. Дескать, Флетчер Кристиан не только негодяй, но и должник.

Блай на этот счет молчит.

Так, может быть, это какое-то недоразумение? И мы неверно трактуем обе цитаты? Будущим исследователям еще предстоит в этом разобраться.

Впрочем, мы отвлеклись. Вернемся в 1788 год. Занимал ли Кристиан деньги у Блая или нет, на маршрут «Баунти» это никак не повлияло.

У. Ходжес «Мыс Доброй Надежды»

1 июля судно покинуло Бухту Симонс. Как выяснится потом, для многих членов экипажа Капская колония станет последним европейским поселением, которое они видели в своей жизни. «Баунти» вошла в воды Индийского Океана, и впереди ее ждал почти неизведанный, дикий мир. Там, в шести тысячах милях к востоку лежала загадочная Новая Голландия (Австралия) и зловещая Новая Зеландия, а еще дальше — вожделенный остров Отахеите.

Следующую стоянку Блай планировал совершить на Ван Дименовой Земле (ныне — остров Тасмания).

Мыс Доброй Надежды — Бухта Адвенчер

Благодаря устойчивому западному ветру путь от «границы» Атлантического и Индийского Океанов до «границы» Индийского и Тихого «Баунти» прошла за 52 дня. В дневнике Джеймса Моррисона описание этого перехода займет всего пять строк. «…Мы прибыли в Бухту Адвенчер у Н. Голландии без каких-либо существенных происшествий…».

Никто не был наказан, отремонтированный корабль временами шел с предельной для себя скоростью 9 узлов, никаких проблем с едой и водой не наблюдалось. Несмотря на частые дожди с градом и даже со снегом (в Южном Полушарии стояла зима), пересечение Индийского Океана доставило экипажу удовольствие. Питер Хейвуд вспоминал, например, что в хорошую погоду Флетчер Кристиан, занимаясь физическими упражнениями на палубе, перепрыгивал из одной бочки в другую и тренировал меткость в стрельбе из мушкета, чем бесспорно восхищал молодых моряков.

21 августа «Баунти» бросила якорь в Бухте Адвенчер у южной оконечности Ван Дименовой Земли (сегодня мы знаем, что этот уютный заливчик — лучшее место якорной стоянки у крошечного островка Бруни к югу от Тасмании). Четверым членам экипажа — Уильяму Блаю, Дэвиду Нельсону, Уильяму Пековеру и Джозефу Коулману — это место было знакомо: одиннадцать с половиной лет назад, в январе 1777 года, здесь побывали корабли Третьей Экспедиции Кука. Блай служил тогда штурманом на «Резолюшн», Коулман, Нельсон и Пековер — соответственно, матросом, ботаником и канониром на «Дискавери».

Бухта Адвенчер — наши дни

Именно «ветеранам» Нельсону и Пековеру капитан «Баунти» поручил высадиться на берег с группой матросов — исследовать местную природу и пополнить запасы пресной воды. Вторую команду моряков, сошедших на берег, чтобы заготовить древесину для ремонта обшивки корпуса судна, Блай доверил возглавить своей «правой руке» — Флетчеру Кристиану.

Пока шли работы, Нельсон успел многое. Он не только облазил со своим помощником Брауном все близлежащие холмы, собрал любопытный материал о здешних растениях и животных, но и высадил на восточном берегу залива целую плантацию: 9 виноградных лоз, 6 банановых lt деревьев, 5 яблонь и 2 сорта индийской кукурузы. А также посеял, любовно закопав в землю, большое количество фруктовых косточек.

Блай с удовольствием перечисляет, каких именно: вишневых, сливовых, лимонных, апельсиновых, абрикосовых, персиковых, грушевых и тыквенных[23].

Спустя несколько дней Блай и Нельсон сели в шлюпку и с небольшим отрядом матросов отправились вдоль берега вглубь залива — искать контактов с местными жителями. Еще раньше экипаж заметил огни на холмах, и командир «Баунти», движимый исследовательским интересом, захотел познакомиться с аборигенами поближе.

Не рискуя пристать к берегу, отряд наблюдал за зарослями издалека. Вскоре кусты зашевелились, и вдруг оттуда, к немалому изумлению Блая, на берег вышел… садовник Уильям Браун, молодой помощник Нельсона. Оказывается, он, изучая местную флору, так увлекся, что забрел слишком далеко и заблудился. Браун рассказал, что случайно наткнулся на несколько «жалких вигвамов», в которых не было ничего, кроме шкур кенгуру и тростниковых корзин. А потом повстречался с туземцами.

По словам садовника, это была семья, состоящая из дряхлого старика, молодой женщины и двух или трех детей. Увидев диковинного пришельца, аборигены перепугались не на шутку. Но никакой агрессии с их стороны не было, только осторожное любопытство.

Через некоторое время взорам Блая и компании, наконец, показались местные жители. Человек двадцать мужчин и женщин, повадками скорее напоминавшие животных. Блай описывает их как темнокожих людей, чьи тела были покрыты красной и черной сажей. Опасаясь приближаться, они безотрывно смотрели на непрошенных гостей.

А вот как описывает туземцев Джеймс Моррисон: «…их головы были все пострижены, и мы не могли определить, курчавые они или нет, но подумали, что короткие остатки выглядели больше как шерсть, а не как волосы; их повадки были, без сомнений, миролюбивыми, а зубы черными и неровными; они были совершенно обнаженными и выглядели безобидными жалкими созданиями…».

Капитан кинул на берег специально приготовленные подарки — обернутые в бумагу бусы и гвозди. Туземцы не сразу, но все же развернули пакеты и стали примерять гостинцы, прикладывая их к своим головам. Зазвучали их голоса, напомнившие Блаю гоготанье гусей. Желая продемонстрировать миролюбивые намерения, моряки жестами стали приглашать аборигенов в свой лагерь.

Те вроде бы согласились. Но, к сожалению, в течение последующих дней никто из местных жителей приблизиться к стоянке «Баунти» так и не решился. Тем не менее, первый контакт экипажа с представителями того, далекого и дикого мира состоялся.

Аборигены Ван Дименовой Земли

Но, пожалуй, главным событием двухнедельной стоянки в Бухте Адвенчер стала вовсе не встреча с аборигенами. А стычка между Блаем и плотником Уильямом Пёрселлом. Она не отмечена в книге командира «Баунти» и вскользь упомянута в дневнике помощника боцмана. Но, как верно заметил Моррисон, «…здесь были посеяны семена вечного раздора между лейт. Блаем и его офицерами…».

Сегодня мы знаем об этом конфликте, благодаря судовому журналу «Баунти», впервые опубликованному в 1937 году.

23 августа Блай, проверяя заготовку древесины, сделал замечание плотнику Уильяму Пёрселлу. Тот распиливал сваленные матросами стволы на слишком длинные поленья, что делало их транспортировку на корабль весьма затруднительной, особенно когда бушевал прибой. В ответ Пёрселл огрызнулся: вот, мол, пришел начальник, только чтобы «найти ошибку».

Если бы подобные слова прозвучали из уст простого матроса, провинившийся тут же был бы наказан — дюжина ударов кошкой, не меньше. Но плотник на парусниках XVIII века был фигурой привилегированной. Специалист по столярному делу по должности приравнивался к младшему офицеру: вахту на борту он не стоял, и ему даже полагались собственные помощники и отдельная каюта. Сечь его, тем более, никто не имел права. От его умения латать течь и ремонтировать деревянный рангоут и такелаж, зависела, не много не мало, жизнь судна и экипажа.

Судовой плотник. Рисунок XVIII века.

Штатный плотник «Баунти» Уильям Пёрселл, несмотря на свою относительную молодость, принадлежал к этой «неприкосновенной моряцкой касте». Пару месяцев назад, в Бухте Симонс, благодаря его труду корабль был полностью переконопачен и излечен от ран Мыса Горн. Избалованный неписанными привилегиями, Пёрселл, конечно, частенько злоупотреблял своим положением. Но чтобы так, в открытую, перечить командиру…

Что это было: капризное проявление строптивого характера Пёрселла, известного своей вспыльчивостью? Или излишне придирчивый Блай к тому времени «достал» и его?

Так или иначе, капитан отправил плотника с берега на борт — заниматься не своими прямыми обязанностями по заготовке досок и брусков, а всего лишь помогать перетаскивать бочки с пресной водой. Для Пёрселла это наказание стало, конечно, профессиональным унижением.

Дальше — больше. Через три дня штурман Фрайер доложил Блаю, что Пёрселл «…в наиболее дерзкой и предосудительной манере» игнорирует и эту работу. Это уже было похоже на бунт. И капитан «Баунти» оказался перед дилеммой.

По закону за систематическое неповиновение полагалось заключить нарушителя под стражу и по возвращении в Англию отдать его под суд. Но это значило, что на долгие месяцы экипаж лишился бы ведущего специалиста. На столь рискованный шаг Блай пойти не смог. И избрал компромиссный вариант. Он приказал лишить Пёрселла пропитания и по страхом сурового наказания запретил кому бы то ни было подкармливать взбунтовавшегося плотника.

Это подействовало. Пёрселл тут же угомонился, работы продолжились, и первый серьезный мятеж на «Баунти» был подавлен.

Но, как говорится, осадок остался. Вместо ареста и последующего военного трибунала своенравный плотник получил лишь временное понижение в должности. По сути, «отделался легким испугом». А вот Блай в глазах всей команды, несомненно, «дал слабину». Подсознательно каждый на борту понял: на крайние меры капитан не способен.

Матросы уважают строгих, но справедливых командиров. И презирают тех, кто кипятится из — за мелочей, но при этом не в состоянии проявить жесткость, когда того требуют обстоятельства. Выражаясь современным языком, рейтинг капитана Блая после истории с Пёрселлом упал еще на несколько пунктов.

Действительно, невозможно представить, чтобы что-либо подобное происходило, скажем, на кораблях Кука. Если бы даже какой-то безумец из младших офицеров дважды в течение короткого времени не подчинился приказам командира, великий мореплаватель, умело чередовавший кнут и пряник, несомненно, проявил бы тогда свою беспощадность. Его не испугала бы перспектива долгого плавания без плотника — как-нибудь справились бы. Авторитет дороже…

Но Блаю, несмотря на все его старания походить на своего покойного кумира и учителя, до Кука было далеко.

…Заготовив дрова и воду, 4 сентября корабль покинул Бухту Адвенчер и вышел в открытое море. Перед «Баунти» расстилался Великий Тихий Океан.

Тихий Океан

«…Для всякого мечтательного мистика-скитальца безмятежный этот Тихий океан, однажды увиденный, навсегда останется избранным морем его души. В нем катятся срединные воды мира, а Индийский и Атлантический океаны служат лишь его рукавами. Одни и те же волны бьются о молы новых городов Калифорнии, вчера только возведенных самым молодым народом, и омывают увядшие, но все еще роскошные окраины азиатских земель, более древних, чем Авраам; а в середине плавают млечные пути коралловых атоллов и низкие, бесконечные, неведомые архипелаги, и непроницаемые острова Японии. Так перепоясывает этот божественный, загадочный океан весь наш широкий мир, превращая все побережья в один большой залив, и бьется приливами, точно огромное сердце земли. Мерно вздымаемый его валами, поневоле начинаешь признавать бога-соблазнителя, склоняя голову перед великим Паном…»

Герман Мелвилл «Моби Дик»

(перевод И. Бернштейн)

Велик и огромен Великий Тихий Океан. Его площадь составляет 64 186 000 квадратных миль (более 166 миллионов квадратных километров). Воды в нем примерно столько же, сколько во всех трех оставшихся океанах, вместе взятых — почти 667 квадриллионов кубометров. Его бескрайние просторы легко покроют всю сушу планеты Земля. Все шесть материков — Евразия, обе Америки, Африка, Австралия и Антарктида — со всеми прилегающими островами запросто уместятся рядом друг с другом в его акватории. Даже еще место останется для такой, например, страны, как Россия. Вообще, на территории Великого Тихого Океана разместилось бы почти 10 Российских Федераций. Или 17 США.

Бассейн Тихого Океана занимает почти целое полушарие, то есть около половины всей площади поверхности Земли. Действительно, можно повернуть глобус так, что все континенты в основном окажутся по ту сторону планеты, а всю видимую часть займет огромный Пасифик.

По этой безбрежной голубой дали рассыпаны бесчисленные темные точки — острова. Их в Тихом Океане более 27 тысяч: большие и маленькие, «высокие» вулканические и «низкие» коралловые, легендарные и безвестные, перенаселенные и необитаемые. Как звезды на ночном небе собираются в созвездия, так и тихоокеанские острова образуют многочисленные группы и архипелаги. Эта тихоокеанская «вселенная» островов называется Океания.

Острова Океании делятся на три «галактики», три основных зоны, три культурные области: Микронезия, Меланезия и Полинезия.

Микронезия (что в переводе означает «крошечные острова») расположена в западной части Тихого Океана севернее экватора, к юго-востоку от Юго-Восточной Азии. Географически сюда входят Палау, Федеративные Штаты Микронезии, Гуам, северо-западная часть Кирибати, Маршалловы и Северные Марианские острова (США) и Науру.

К Меланезии (в переводе с греческого — «черные острова»), которая лежит еще дальше, к юго-востоку от Микронезии, между экватором и Тропиком Козерога, относятся независимые государства с диковинными названиями Папуа Новая Гвинея, Соломоновы острова, Вануату и Фиджи, а также принадлежащая Франции Новая Каледония.

Вся остальная обширная территория, простирающаяся в тропическом поясе по обе стороны от экватора на семь тысяч километров к востоку, — далекая и прекрасная Полинезия (по-гречески — «множество островов»).

О Полинезии поподробнее.

Если взглянуть на современную карту Полинезии, перед нами гигантский равносторонний треугольник, вершины которого — Гавайи на севере, Новая Зеландия на юго-западе и остров Пасхи на востоке. Внутри этого треугольника — Тувалу, острова Уоллис и Футуна (Франция), королевство Тонга, Самоа (не путать с отдельным государством Американское, или Восточное, Самоа по соседству), центральное и восточное Кирибати (острова Феникс и Лайн), новозеландские территории Токелау, Ниуэ и острова Кука, а также большая группа архипелагов, именуемая Французская Полинезия: Маркизские острова, архипелаг Туамоту, группы Тубуаи и Гамбье и, разумеется, острова Общества, главный из которых — Таити.

И, наконец, это Питкэрн.

Коротко — об истории открытия и покорения Полинезии. Европейцы начали осваивать Тихий Океан (или, как тогда говорили, Южные Моря) более чем за два с половиной столетия до похода «Баунти», в XVI веке — в эпоху Великих Географических Открытий. Уже открыта Америка, испанцы огнем и мечом уже захватывают богатейшие земли ацтеков, майя и инков, а купцы-мореплаватели разных стран постепенно исследуют сказочный Восток: Индию, Китай и Японию. Но на карте мира между Азией и Америкой по-прежнему — белое пятно неопределенных размеров.

Первым из европейцев, увидевшим «Южное море», стал испанский конкистадор Васко Нуньес де Бальбоа. В 1513 году его войско, преодолев Панамский перешеек с востока на запад, вышло к берегам доселе неизвестного водного пространства. Сам того не ведая, Бальбоа открыл Великий Тихий Океан.

Затем настал черед мореплавателей.

…Часто великие географические открытия совершаются благодаря великим заблуждениям. Путешественники Эпохи Возрождения, еще не зная реальных размеров Земного Шара, твердо верили в то, что морской путь из Европы в Азию, к волшебным богатствам Индии и Островов Пряностей, с востока на запад гораздо ближе и проще традиционного пути, открытого Васко да Гаммой, — в обход Африки, с запада на восток. Благодаря этому заблуждению состоялись два величайших путешествия и были сделаны два самых сенсационных открытия той эпохи.

Христофор Колумб в 1492 году в поисках кратчайшего маршрута в Индию, сам того не зная, открыл Америку.

А экспедиция Фернана Магеллана 1519–1522, стремясь быстро дойти до Островов Пряностей, первой пересекла огромный Тихий Океан и совершила первое в истории кругосветное плавание.

Но не только. Участники этого героического путешествия стали первыми европейцами, побывавшими в водах Полинезии и издалека увидевшими ее острова.

О легендарном путешествии Магеллана написаны тома. Если бы великий авантюрист знал, с какими невероятными трудностями ему придется столкнуться в тяжелейшем плавании, он наверняка отказался бы от своей безумной затеи.

Выйдя из испанского порта Санлукар де Баррамеда, эскадра Магеллана пересекла Атлантический Океан и долго держала курс на юг вдоль берегов Земли Святого Креста (Бразилия). Затем, перезимовав в суровой Патагонии, жестоко подавив внутренний мятеж среди команды и потеряв два из пяти кораблей, Магеллан, в конце концов, обнаружил узкий пролив, соединяющий Атлантику с Южным Морем. С трудом пройдя этот пролив (который с тех пор носит имя Магеллана), отважный моряк вышел на просторы доселе неизведанного огромного океана.

Магеллан и представить себе не мог, что его ждет впереди.

Из воспоминаний участника экспедиции Антонио Пигафетты: «…В среду 28 ноября 1520 г. мы выбрались из этого пролива и погрузились в просторы Тихого моря. В продолжение трех месяцев и двадцати дней мы были совершенно лишены свежей пищи. Мы питались сухарями, но то уже не были сухари, а сухарная пыль, смешанная с червями, которые сожрали самые лучшие сухари. Она сильно воняла крысиной мочой. Мы пили желтую воду, которая гнила уже много дней. Мы ели также воловью кожу, покрывающую грот-грей, чтобы ванты не перетирались; от действия солнца, дождей и ветра она сделалась неимоверно твердой. Мы замачивали ее в морской воде в продолжение четырех-пяти дней, после чего клали на несколько минут на горячие уголья и съедали ее. Мы часто питались древесными опилками. Крысы продавались по полдуката за штуку, но и за такую цену их невозможно было достать…».

35 человек во время этого перехода заболели цингой, 19 из них умерло. Пигафетта продолжает: «…За эти три месяца и двадцать дней мы прошли четыре тысячи лиг, не останавливаясь, по этому Тихому морю. Поистине оно было весьма мирным, ибо за все это время мы не выдержали ни одной бури. Кроме двух пустынных островков, на которых мы нашли одних только птиц да деревья и потому назвали их Несчастными островами, мы никакой земли не видели. Они лежат на расстоянии двухсот лиг один от другого. Мы не находили места, куда бы бросить якоря, и видели около них множество акул. Первый островок лежит под 15-м градусом южной широты, а другой — под девятым…».

Специалисты сходятся во мнении, что этими «Несчастными островами», скорее всего, были атолл Пука-Пука (самый северо-западный остров архипелага Туамоту, координаты 14°47′ южной широты и 138°48′ западной долготы) и необитаемый атолл Флинт (11°25’S и 151°48’W; один из Южных Островов Лайн, ныне — государство Кирибати). Самые первые кусочки Полинезии, увиденные европейцами…

В заключение Антонио Пигафетта, оценивая Тихий Океан, делает вывод, однозначный и крайне пессимистичный: «…Если бы Господь Бог и Присноблаженная Мать Его не послали нам хорошей погоды, мы все погибли бы от голода в этом необычайно обширном море. Я глубоко уверен, что путешествие, подобное этому, вряд ли может быть предпринято когда-либо в будущем…».

Судя по всему, «полумертвая» эскадра Магеллана прошла всего в нескольких десятках миль к северу от спасительных атоллов и благодатных лагун Полинезии, совсем рядом с островом Пасхи, мимо Питкэрна и неподалеку от Таити. Розе ветров, видимо, было угодно направить Магеллана в обход. Великий Океан, хоть раскрыл свои «двери» перед первыми европейцами, но пока скрыл от них свои главные «сокровища» — райские тропические острова Полинезии…

Из пяти судов флотилии Магеллана назад в Испанию спустя три года вернулся лишь один корабль — «Виктория». На его борту находились семнадцать еле живых участников экспедиции — из 265, вышедших в море. Фернана Магеллана среди вернувшихся не было: за полтора года до этого в схватке с туземцами на Филиппинах великий мореплаватель был убит. Такова была цена, которую люди заплатили Тихому Океану за его покорение.

Тем не менее, начало было положено. Вслед за экспедицией Магеллана кругосветные путешествия через Тихий Океан совершили английские королевские пираты Фрэнсис Дрейк (1577–1580) и Томас Кавендиш (1586–1588).

Первым европейцем, высадившимся на острова Полинезии, считается испанский мореплаватель Альваро Менданья де Нейра: в 1595 году его экспедиция открыла Маркизский архипелаг. А первым островом, на землю которого ступила нога европейского моряка, стал остров Тахуата.

Дальше — больше. Португалец Педро Фернандес де Кирос, состоявший на службе у испанцев, исследовал восточные острова архипелага Туамоту и заметил таинственную прекрасную землю, которую назвал Саггитария (1606); некоторые исследователи считают, что это был остров Таити. Голландцы Якоб Ле-Мер и Виллем Схаутен в 1616 году первыми нанесли на карту некоторые островки архипелагов Туамоту и Тонга. Другой голландец, Абель Тасман, открыл Новую Зеландию (1642). Еще один голландец, Якоб Роггевен, 6 апреля 1722 года открыл остров Пасхи и архипелаг Самоа. Коммодор Джон Байрон (дед знаменитого поэта Джорджа Гордона лорда Байрона) продолжил исследование Туамоту (1765). В 1767 году Сэмюэл Уоллис открыл Таити, а Филипп Картерет — остров Питкэрн. Много новых тропических островов Тихого Океана обнаружил французский путешественник Луи де Бугенвиль (1766–1769).

Но главную роль в освоении Полинезии, сыграл, конечно, легендарный английский путешественник Джеймс Кук. То, что прославленный капитан сделал для географической науки, поистине бесценно. Один только бесстрастный список географических объектов, нанесенных на карту Куком, занял бы не одну страницу. Знаменитый англичанин не только задал новый, беспрецедентный стандарт дальних путешествий, но и поднял на невиданный уровень качество научных исследований. За три экспедиции Кук обнаружил столько же неизведанных земель, сколько все его предшественники, вместе взятые. Благодаря Куку карта Земного Шара стала приобретать свои реальные очертания.

Полинезию Кук, можно сказать, исплавал вдоль и поперек. Он побывал и на всех трех «вершинах» этого треугольника (Новая Зеландия, остров Пасхи и Гавайский архипелаг), и тщательно исследовал многие его внутренние области. Его вклад в историю освоения этого удивительного края поистине огромен.

Детальная и поразительно точная карта Новой Зеландии. Подробнейшее описание Таити и других островов Общества. Открытия в архипелагах Туамоту, Тонга и Лайн, а также на островах, позднее названных его именем — Острова Кука. Кроме этого — два острова, имеющих прямое отношение к истории «Баунти» — Норфолк и Тубуаи. И, наконец, Гавайи, где Кука встречали как бога, и где он нелепо и страшно погиб 14 февраля 1779 года…

Капитан Джеймс Кук (1728–1779)

…Полинезия сегодня — это курортный рай Вайкики и экстремальный туризм Куинстауна. Тайны каменных моаи Рапа Нуи (острова Пасхи) и американские военные базы Мидуэй и Пальмира. Роскошные отели на Моореа и Бора-Бора и заброшенные рыбацкие деревушки Рапа Ити. Таитянский жемчуг и гавайские гитары. Потрясающий серфинг и великолепный дайвинг. Это уже упоминавшийся остров Флинта, что в нескольких милях от острова с неожиданно русским названием Восток, и атолл с другим близким русскому уху именем Суорроу (Суворов).

Навсегда в истории Полинезии — открытия Джеймса Кука и рассказы Джека Лондона, полотна Поля Гогена и путешествия Тура Хейердала, трагедия Перл-Харбора и ядерные испытания на атолле Муруроа.

И, конечно же, Сага о мятеже на «Баунти» и об острове Питкэрн.

Бухта Адвенчер — Бухта Матаваи

Как и пять месяцев назад, «Баунти» снова оказалась на пороге Тихого Океана — на сей раз с другой стороны, у противоположного, западного входа. И снова, как у Мыса Горн, Великий Пасифик встречал кораблик весьма негостеприимно: промозглой погодой (от 41 до 46 градусов по Фаренгейту, то есть 5–8 °C), сильным встречным ветром, густыми туманами. Но все это, конечно, было несравнимо с ледяным ураганом и огромными волнами пятимесячной давности, и «Баунти» медленно, но верно продвигалась на восток.

Несмотря на все возраставшее роптание экипажа, свое 34-летие (9 сентября) Уильям Блай, должно быть, встретил в хорошем расположении духа. Наконец-то судно вошло в Южные Моря.

Обогнув дикую Новую Зеландию с юга, корабль повернул на северо-восток. И 19 сентября произошло знаменательное событие: была обнаружена группа крохотных скалистых островков, ранее не отмеченных ни на одной карте. Блай не без гордости назвал свое первое открытие именем своего судна — Острова Баунти.

Баунти — архипелаг, состоящий из 13 островков и многочисленных скал, расположенный приблизительно в 650 километрах к юго-востоку от Южного острова Новой Зеландии. Острова расположены между 179°02′ — 179°07′ в. д., и 47°40′ — 47°45′ ю. ш. Острова необитаемы, постоянных жителей нет, кроме временного проживания участников научных экспедиций. На островах находятся большие популяции пингвинов, альбатросов и тюленей. По этой причине архипелаг в XIX веке — начале XX века был популярен среди охотников. Площадь островов всего около 1.3 км^2. Самая высокая точка архипелага — 90 метров над уровнем моря.

Острова были открыты в 1788 году знаменитым кораблём «Баунти» за несколько месяцев до мятежа.

Климат острова суровый и ветреный, но ровный. Температура самого холодного месяца (август) — +5,5 °C, самого тёплого — январь-февраль — +11 °C. Острова Баунти часто представляется тропическим островом благодаря острову Питкэрн, где высадился мятежный экипаж одноимённого корабля, а также из-за рекламных роликов шоколадных батончиков с кокосом «Баунти».

www.ru.wikipedia.org

Этот негостеприимный архипелаг, прибежище морских котиков и пингвинов, совсем не соответствует своему сегодняшнему легендарному имиджу. Благодаря телевизионным роликам шоколадного батончика транснациональной корпорации «Марс», для подавляющего большинства «жертв» рекламы островки Баунти ассоциируются с жарким солнцем, белым песчаным пляжем и кокосовыми пальмами. «Райское наслаждение»…

Ничего подобного на реальных островах Баунти нет и в помине. Разумеется, создателей брэнда «Баунти» меньше всего интересовали настоящие географические подробности прототипа. Им важен был образ, имеющий прямое отношение не к подлинным необитаемым островам, расположенным к юго-востоку от Новой Зеландии, а к легенде Южных Морей — к истории корабля «Баунти», ставшей символом этого самого пресловутого «райского наслаждения».

Продукт «Баунти» от компании «Марс» по своей сути так же далек от своего географического «тёзки», как реальные острова Баунти от планеты Марс…

…Между тем дисциплина на борту ухудшалась с каждым днем. После инцидента с Пёрселлом люди, почувствовав слабое место Блая — нежелание (или неспособность) строго наказывать даже за открытое публичное неповиновение, — стали роптать все чаще и все громче. Разумеется, это вовсе не значит, что экипаж единодушно объявил капитану бойкот, нет. Кое-кто из команды по-прежнему относился к Блаю лояльно и даже с пиететом. Например, «старики» Нельсон и Пековер. Или юные гардемарины. Или Флетчер Кристиан.

Но, кроме Пёрселла, на борту «Баунти» находились еще два человека, которые регулярно доставляли капитану серьезную головную боль. И отношения с которыми резко испортились именно в октябре, когда судно вышло «на финишную прямую» перед последним броском к Островам Общества. Оба, так же, как и Пёрселл, были назначены на «Баунти» по приказу Адмиралтейства, против воли Блая; оба, как и Пёрселл, по своим должностям принадлежали к «верхушке» экипажа; и оба, как и плотник, своего командира, мягко говоря, не уважали.

Первую проблему Блая звали штурман Джон Фрайер. И вторую — врач Томас Хагган.

Четверг 9 октября, должно быть, надолго запомнится капитану «Баунти». В тот день случились целых два из ряда вон выходящих события.

Сначала открытую непокорность продемонстрировал Фрайер. Он отказался подписать расходные книги Блая. Дело в том, что раз в два месяца капитан (являясь еще и экономом «Баунти») подсчитывал корабельный дебет-кредит, и штурман обязан был письменно подтверждать точность этих записей. На этот раз Фрайер, не вдаваясь в подробности, вернул Блаю бумаги неподписанными.

Командир потребовал объяснений. Объяснений не последовало. Тогда Блай, беснуясь от бессилия, решил воздействовать на подчиненного «через коллектив» и велел свистать всех наверх. Экипажу, собравшемуся на палубе, в очередной раз зачитали Воинский Устав и должностные инструкции. После чего, по словам Моррисона, «…были вынесены книги и бумаги вместе с пером и чернилами, и мистер Блай сказал:

— А сейчас, сэр, подпишите эти книги.

Штурман взял перо и сказал:

— Я подписываю, повинуясь вашим приказам, но это может быть впоследствии отменено.

Книги были подписаны, и людей отпустили…».

До сих пор исследователи спорят: почему Фрайер подписал тогда эти амбарные и казначейские книги Блая только по принуждению? Усмотрел в записях капитана неточность, неважно, преднамеренную или случайную? Или по недавнему примеру Пёрселла тоже решил показать свою независимость от командира? Не захотел участвовать вприписках? Тогда почему не объявил об этом открыто, во всеуслышание, перед всей командой? Испугался публично обвинить командира в мелком воровстве и денежной нечистоплотности, опасался, что это вызовет взрыв возмущения и без того недовольного экипажа? Но почему в этом случае Фрайер молчал и четыре года спустя, во время суда над мятежниками?

К величайшему сожалению, сами эти книги (а также остальная финансово-экономическая отчетность «Баунти»), в отличие от судового журнала и личного дневника Блая, не сохранились. Скорее всего, бумаги сгорели вместе с кораблем на Питкэрне, в январе 1790-го, если не раньше…

В общем, загадка остается. Второй персональный мини-мятеж на «Баунти» погас, не успев вспыхнуть.

Капитан корабля. Рисунок XVIII века.

Затем, в тот же самый день 9 октября грянула другая беда, на сей раз по вине лекаря Хаггана. И беда посерьезнее.

Умер человек.

…Еще три дня назад Блай узнал ошеломившую его новость. Выяснилось, что один из матросов, 28-летний шотландец Джеймс Валентайн лежит при смерти. Оказалось, еще во время стоянки в Бухте Адвенчер он, заготавливая доски, повредил себе руку. Как только «Баунти» вышла в море, Валентайн обратился за помощью к судовому доктору Хаггану. Тот, не долго думая, прописал больному «универсальное» средство — кровопускание. Очевидно, что вечно нетрезвый доктор провел эту примитивную операцию крайне плохо: Валентайн получил заражение крови, переросшее затем в гангрену.

От капитана этот факт скрывали до последнего момента. Что еще больше взбесило Блая. Из-за пустяковой раны по халатности старого алкоголика погибал «один из самых здоровых» (по выражению командира) матросов. И как-либо изменить ситуацию капитан «Баунти» был не в состоянии: ни вернуть больного Валентайна к жизни, ни покарать виновного в его смерти Хаггана (корабельный врач, как и судовой плотник, приравнивался к младшему офицерскому составу и никакому наказанию, за исключением ареста, не подлежал).

И вот через трое суток агонии несчастный матрос скончался. 9 октября тело Джеймса Валентайна, зашитое в парусину, по старинному морскому обычаю отпели и предали воде[24].

Так «Баунти» потеряла первого человека из своего экипажа. Опережая события, скажем, что следующим станет сам лекарь Томас Хагган. Жить ему остается ровно два месяца.

Но пока он продолжает пить. А у экипажа, лишенного элементарной медицинской помощи, тем временем начинаются проблемы со здоровьем. И весь остаток пути до Таити проходит у Блая, если можно так выразиться, «под знаменем» Хаггана.

Несколько человек стали жаловаться на боль и кровотечение десен. Неужели цинга?! Должно быть, это известие шокировало Блая. Ведь он, по примеру своего кумира Кука считая цингу «позором» современного судна, делал все, чтобы его люди не болели. Экипажу срочно предписали пить солодовую эссенцию и растворимый гороховый суп.

Потом Блай, не надеясь на Хаггана, даже сам не побрезговал проверить состояние матросских ртов. И, разумеется, никаких признаков цинги не обнаружил. (Странно, что он не поручил эту процедуру другому специалисту — штатному помощнику лекаря Томасу Денману Ледуорду; и ему не доверял?)

19 октября — новая искра конфликта, проскочившая между капитаном и экипажем. И снова не без участия Хаггана. Двое помощников ветеранов «Баунти», ботаника Нельсона и канонира Пековера — соответственно, садовник Уильям Браун и матрос Джон Миллз, — жалуясь на так называемый ревматизм[25], отказались плясать на палубе. В результате оба были лишены положенной порции грога.

Тогда Браун обратился к Хаггану за медицинским заключением, и лекарь, очевидно, уже близкий к белой горячке, перепутал все симптомы и снова выдал сногсшибательный диагноз: цинга.

21 октября Блай даже пожалел его: «…Врач оставался в постели весь этот день и постоянно пьянствовал, не съев ни унции пищи…». Командир «в самой дружеской манере» (представляете, чего ему это стоило?) попросил Хаггана больше не пить.

Затем два дня подряд Хагган присылал Блаю список больных, в котором значилось и его собственное имя: поначалу пьяный доктор пожаловался на все тот же «ревматизм», потом уже на «паралич». Последний диагноз не мешал ему, впрочем, регулярно вставать с постели в поисках спиртного.

В конце концов, Блай не выдержал. Он приказал обыскать каюту Хаггана и отобрать у него все запасы алкоголя. Как ни странно, это подействовало, и на следующее утро лекарь появился на палубе непривычно трезвым, и потому серьезным.

Это случилось 25 октября. К тому времени «Баунти» проходила мимо островка Мехетиа, лежащего всего в 60 милях к востоку от Таити.

И тогда капитан, пользуясь внезапным просветлением доктора, дал ему последнее задание — проверить всех членов экипажа на наличие венерических заболеваний.

Блай, помня одиннадцатилетней давности визит Экспедиции Кука на Отахеите, прекрасно понимал, что начнется, едва только его люди повстречаются с местными красавицами. И что, пожалуй, единственным минусом этого нетронутого райского острова была «зараза цивилизации» — иными словами, болезни, передающиеся половым путем[26]. Не только заботясь о будущем здоровье команды, но и предотвращая возможное распространение «недугов любви» на острове, командир «Баунти» был готов запретить общаться с туземками тем матросам, чьи анализы дали бы положительный результат.

Неудивительно, что протрезвевший Хагган ни у кого из экипажа никаких признаков вензаболеваний не обнаружил. Был ли в этом тайный сговор матросов с лекарем или моряки «Баунти» на самом деле были здоровы — неизвестно.

На сей раз самолично проверять матросов Блай не решился. Складывается такое ощущение, что к тому времени за долгих 10 месяцев пути капитан и его команда так устали друг от друга, что некоторые моряки уже физически не могли исполнять приказы командира, а тот, в свою очередь, был не в силах их как следует наказать. Впрочем, до классической революционной ситуации «верхи не могут, низы не хотят» было все же далековато. Ведь все ждали только одного: поскорей бы добраться до вожделенной цели — райского Отахеите.

И вот, на рассвете следующего дня, воскресенья 26 октября 1788 года, пройдя за 309 дней от Англии до Островов Общества 27 086 морских миль и похоронив в пути всего одного члена экипажа, «Баунти» вошла в самую красивую гавань на Земле — Бухту Матаваи.

Наконец-то — Таити…

Глава третья

ТАИТИ

ТАИТИ (Tahiti), вулканический остров в Тихом океане, самый большой в группе о-вов Общества; владение Франции. Пл. 1042 км^2, население более 100 тыс. чел. Состоит из двух горных массивов, соединённых узким (до 2 км) перешейком. Сложен гл. обр. базальтами, высшая точка — г. Орохена (2241 м). Окружён коралловыми рифами. Климат тропический морской, осадков 1400 мм в год. Влажные тропические леса. На прибрежной низм. плантации кокосовой пальмы, бананов, сах. тростника, ванили, ананасов. Выращиваются таро, ямс, батат. Рыб-во, добыча жемчуга. Вывоз копры, ванили, перламутра. На Т. — адм. центр и осн. порт Французской Полинезии — Папеэте.

Словарь современных географических названий

Отахеите

«А вы бывали на Таити?..»

Мультфильм «Возвращение блудного попугая»

«…остров этот предстал передо мной в таком свете, что я назвал его Утопией, или Страной счастливых… И как раз такое название достойно страны (быть может, единственной на земле), где люди живут, не зная ни пороков, ни предрассудков, без забот и раздоров. Рожденные под прекраснейшим небом, вскормленные плодами почвы, которая несметно богата, даже не будучи возделанной, управляемые скорее отцами семейства, чем королями, жители этой страны знают только одного бога, и имя ему Любовь; каждый день посвящен этому богу, каждый остров служит ему храмом, каждая женщина — алтарем, а мужчина — жрецом. А какие там женщины!..»

Филибер Коммерсон,

участник экспедиции Бугенвиля

Цель плавания, сказочный остров Отахеите (Таити), был открыт европейцами всего за 20 лет до похода «Баунти».

В 1766 году британское Адмиралтейство снарядило экспедицию для очередного кругосветного плавания. На секретные поиски таинственного Южного Материка (Terra Australis) в Южные Моря отправилась флотилия из трех кораблей: корвет «Долфин» («Дельфин», капитан и руководитель всей миссии Сэмюэл Уоллис), шлюп «Суоллоу» («Ласточка», капитан Филипп Картерет) и шхуна сопровождения «Принц Фредерик». Это плавание имеет самое непосредственное отношение к нашей истории, потому что по иронии судьбы именно во время этой экспедиции были открыты оба острова, напрямую связанные с сагой о «Баунти» — Таити[27] и Питкэрн.

…После того, как в Магеллановом проливе «Долфин» и «Суоллоу» потеряли друг друга в густом тумане («Принц Фредерик» незадолго до этого был отправлен на Фолклендские острова), оба капитана, и Уоллис, и Картерет, не сговариваясь, повели свои суда в Тихий Океан. Экипажи встретятся лишь по возвращению в Англию, хотя их маршруты, не пересекаясь, шли на удивление параллельными курсами на северо-запад. Оба острова, и Таити и Питкэрн, были открыты независимо друг от друга в одно и тоже время, с разницей всего в две недели: Уоллис обнаружил Таити 18 июня 1767 года, Картерет увидел Питкэрн 2 июля 1767 года[28].

Открытие Таити, 1767. Местные жители атакуют судно «Долфин» (капитан С. Уоллис)

Таити пленил первооткрывателей сразу, с первого взгляда. «…Еще ни разу за все путешествие англичанам не пришлось видеть такой живописной и привлекательной страны. Вдоль берега моря под сенью рощ, над которыми выступали изящные султаны кокосовых пальм, стояли хижины туземцев. В отдалении уступами возвышались цепи холмов с поросшими богатой растительностью вершинами; среди зелени извивались серебристые нити многочисленных ручьев, спускавшихся к морю…» (Жюль Верн «Великие географические открытия»).

Потрясающие впечатления от Таити не смогли испортить даже многочисленные стычки с островитянами, с которых началось знакомство. Англичане еще только учились тонкой дипломатии в общении с жителями Таити, и таитяне тоже не сразу уяснили, как надо себя вести с пришельцами. К чести обеих сторон, очень скоро был установлен мир, и Уоллис вступил во владение островом, которому дал название Острова Георга III, короля Англии.

Церемония приветствия местными жителями капитана С. Уоллиса

Так был открыт самый удивительный и прекрасный из островов Южных Морей — Таити.

За последующие 20 с лишним лет корабли Старого и Нового Света еще не раз бросали якорь у его берегов. Менее чем через год после экспедиции Уоллиса, в 1768 году, Таити заново «открыл» Луи де Бугенвиль. Очарованный красотой острова, прославленный французский мореплаватель назвал его Новая Кифера — в честь греческой Киферы, «родины» богини красоты Афродиты. Испанский капитан Доминго де Боэнечеа из Перу посещал остров дважды, в 1772 и 1774 годах. Во время второго визита Боэнечеа скончался и стал первым европейцем, похороненным на Таити. До похода «Баунти» больше других — четыре раза — побывал на острове великий Джеймс Кук: в 1769 году (Первая Экспедиция), в 1773 и 1774 (Вторая Экспедиция) и 1777 (Третья Экспедиция).

Визит «Баунти» стал одиннадцатым по счету посещением европейцами Отахеите.

К этому времени образ этого райского острова стал легендой, притчей во языцех.

Первые посещения Таити европейцами (1767–1792)

1. 18 июня — 28 июля 1767: «Долфин» (капитан Сэмюэл Уоллис); открытие Таити

2. 2–14 апреля 1768: «Будез» и «Этуаль» (капитан Луи де Буганвиль)

3. 12 апреля — 12 июля 1769: «Индевор» (капитан Джеймс Кук); первый визит на Таити Дж. Кука (Первая экспедиция)

4. 8 ноября — 20 декабря 1772: «Агуила» (капитан дон Доминго де Боэнечеа)

5. 15 августа — 1 сентября 1773: «Резолюшн» и «Адвенчер» (капитан Джеймс Кук); второй визит Дж. Кука (Вторая экспедиция)

6. 22 апреля — 14 мая 1774: «Резолюшн» и «Адвенчер» (капитан Джеймс Кук); третий визит Дж. Кука (Вторая экспедиция)

7. 15 ноября 1774 — 28 января 1775: «Агуила» и «Юпитер» (капитан дон Доминго де Боэнечеа), второй визит Д. де Боэнечеа

8. 30 октября — 11 ноября 1775: «Агуила» (капитан Каэтано де Лангара)

9. 13 августа — 29 сентября 1777: «Резолюшн» и «Дискавери» (капитан Джеймс Кук), четвертый визит Дж. Кука (Третья экспедиция), первое посещение Таити У. Блаем

10. 10–24 июля 1788: «Леди Пенрин» (капитан Уильям Сивер)

11. 26 октября 1788 — 4 апреля 1789: «Баунти» (капитан Уильям Блай), первая экспедиция за хлебным деревом

12. 6 июня 1789 — 16 июня 1789: «Баунти» (Флетчер Кристиан), возвращение мятежников

13. 13 августа — 2 сентября 1789: «Густаф III» («Меркьюри», капитан Джон Генри Кокс); матрос Джон Браун (Баунд) оставлен на острове

14. 22–23 сентября 1789: «Баунти» (Флетчер Кристиан), 16 человек с «Баунти» остаются на острове

15. 23 марта — 8 мая 1791: «Пандора» (капитан Эдвард Эдвардс), экспедиция в поисках мятежников «Баунти»

16. 27 декабря 1791 — 24 января 1792: «Дискавери» и «Чатэм» (капитан Джордж Ванкувер)

17. Февраль 1792: «Матильда» (капитан Мэттью Уэзерхэд)

18. 26–29 марта 1792: «Дженни» (капитан Бейкер)

19. 10 апреля — 19 июля 1792: «Провиденс» и «Ассистант» (капитан Уильям Блай), вторая экспедиция за хлебным деревом

Капитан Дж. Кук. Карта Отахеите (1769)

К моменту первого знакомства с европейцами, таитяне (самоназвание — маохи) жили на стадии формирования классового общества, в условиях самого настоящего каменного века. Их древняя культура не знала металла, гончарного дела, письменности, колеса. Да им это было и не нужно. Зачем?

Представьте себе край, цветущий и утопающий в изобилии, где круглый год жаркое лето, и потому можно ходить без одежды, где теплое чистое море и прекрасные пляжи; где нет ни хищных животных, ни ядовитых змей, ни комаров и мух; где не надо пахать землю, в поте лица своего добывая себе хлеб насущный. Это ли не описание земного рая?

Все это, кстати, и сформировало главную черту таитянского характера: беззаботность.

Читающая Европа могла почерпнуть сведения о Таити из первых опубликованных отчетов тех, кто видел остров своими глазами.

Первый фурор произвела сенсационная книга Джона Хоуксуорта «Отчет о Путешествиях, Предпринятых по Приказу Его Нынешнего Величества для Открытий в Южном Полушарии и Успешно Осуществленных Коммодором Байроном, Капитаном Уоллисом, Капитаном Картеретом и Капитаном Куком» (1773). Просвещенная публика, зачитывавшаяся «Приключениями Робинзона Крузо» и «Путешествиями Лемюэля Гулливера», ахнула. Оказалось, что фантастические страны и их чудесные обитатели существуют на этой планете на самом деле. И наряду с такими вымышленными географическими названиями, как Лилипутия, Бробдингнег и Лапута появилось реальное, но не менее экзотическое — Отахеите.

Ранние описания этой сказочной земли «из первых уст» почти не уступают строкам Даниеля Дефо и Джонатана Свифта. Эти отчеты настолько красноречивы, что их нельзя не процитировать. Суровые морские волки, отнюдь не склонные к лирике, и строгие ученые-исследователи, привыкшие все излагать сухим языком, рассказывая о Таити, сразу превращаются в поэтов.

Вот лишь некоторые отрывки.

«…Эта местность имеет самый восхитительный и романтический вид, который только можно представить…» (Сэмюэл Уоллис).

«…Прекраснее того утра, когда на расстоянии двух миль от нас увидели остров Таити, не описал ни один поэт. Восточный ветер, сопутствовавший нам все время, стих. Поднявшийся с берега ветерок доносил до нас чудесные, освежающие ароматы и гнал по морской глади легкую зыбь. Увенчанные лесами горы с величественными очертаниями, высоко вздымая свои гордые вершины, уже рдели в первых утренних лучах солнца. Ниже тянулась цепь невысоких, отлого спускающихся холмов, покрытых, как и горы, лесами и разнообразной прелестной зеленью, расцвеченной кое-где осенними коричневыми красками. Внизу расстилалась долина под тенью хлебных деревьев и многочисленных высоких пальм с царственными кронами…» (Георг Форстер, участник Второй Экспедиции Дж. Кука).

«…Казалось, что я попал в эдем. Мы проходили по зеленой равнине, покрытой фруктовыми деревьями, пересеченной речками, которые создают здесь восхитительную прохладу и притом без каких-либо неприятных явлений, обычно сопутствующих чрезмерной влажности. Многочисленное население острова наслаждается щедрыми дарами природы. Мы видели группы мужчин и женщин, сидящих в тени фруктовых садов. Все дружески приветствовали нас… Повсюду царили гостеприимство, покой, радость, веселье — все признаки полного благополучия…» (Луи Антуан де Бугенвиль).

«…Нигде в мире не найти столь очаровательных мест для прогулок; на равнинных местах, где сосредоточено основное население, то там, то здесь виднеются рощи хлебных деревьев и кокосовых пальм. Во всех направлениях местность пересекают тропинки, которые ведут от дома к дому. Ничего не может быть приятнее зелени лесов в этом климате с его всесильным солнцем…» (Джеймс Кук).

У. Ходжес «Резолюшн» и «Адвенчер» в Бухте Матаваи (1774)

…Все это было написано о Таити в 70–80-х годах XVIII века. Но большинство простого народа Европы тогда было неграмотным,

и в основном люди узнавали о волшебном острове, слушая рассказы тех немногих счастливчиков, которые там побывали. Эти повествования, передаваясь «из уст в уста», обрастали невероятными подробностями и пикантными деталями, — так рождался миф о райском острове в Южных Морях. Таити стал вожделенной мечтой любого моряка. Можно только представить себе, о чем говорили во всех портовых кабаках Старого Света.

Например, обсуждали неземные красоты острова: теплое синее море, черный вулканический песок, чистейшие горные ручьи, диковинные яркие цветы, причудливые растения. Говорили, что в отличие от других островов Полинезии, где живут кровожадные людоеды и воинственные дикари, на Отахеите — удивительно гостеприимный и доброжелательный народ. Или что в воздухе там есть что-то такое, отчего все прибывшие впадают в сладкую и томную негу (в наше время этот феномен получил наименование «полинезийский паралич»). Говорили, наконец, что тамошние женщины, или вахины — редкие красавицы — не только все время ходят почти полностью обнаженными, но и с радостью готовы приласкать любого европейца…

На борту «Баунти», кроме Блая, находились еще три человека, ранее побывавших на Таити. Это, как мы уже знаем, были садовник Дэвид Нельсон и оружейник Джозеф Коулман, участвовавшие в Третьей Экспедиции Кука, а также опытнейший канонир Уильям Пековер, плававший с Куком во всех трех экспедициях[29]. Легко догадаться, с каким жадным интересом слушали этих «стариков» юные матросы и гардемарины «Баунти». И с каким страстным нетерпением команда ждала встречи со всеми прелестями и «райским наслаждением» Отахеите.

И вот, наконец, день настал…

Краткий словарь таитянских слов

Иа орана — здравствуйте

Маэва — добро пожаловать

Нана — до свидания; прощание

Маурууру — спасибо

Маурууру роа — большое спасибо

Э — да

Аита — нет

Маохи — люди, полинезийцы

Танэ — мужчина, муж

Вахине — женщина, жена

Тамарии — ребенок

Тиаре — цветок

Хаути — играть, заниматься любовью

Арии — вождь

Арии рахи — верховный вождь

Тайо — побратим, кум

Хоа — друг

Тапу — табу, запрет

Маа — еда

Аму — кушать

Ваа — каноэ

Перетанэ — британцы

Маэва

…«Баунти» приблизилась к Бухте Матаваи ранним утром 26 октября 1788 года, еще затемно. В предрассветном сумраке уже угадывались величественные очертания Таити — раскинувшийся широким полукругом залив и темные громады холмов. Светало. Медленно, как это бывает при проявке фотопленки, картина начала расцвечиваться и стали проступать детали. Еще до восхода солнца моряки «Баунти» увидели островерхие горы, поросшие густой зеленью всех оттенков, от темно-малахитового до ярко-изумрудного, береговую линию пальм с разлапистыми кронами и полосу белоснежной пены, накатывающейся на черный песчаный пляж. Сверху и снизу этот волшебный пейзаж обрамляли чистое небо и прозрачное море такой сине-голубой гаммы, какая бывает только в тропиках.

С первыми лучами рассвета бухта пришла в движение: с разных концов берега, словно по команде, к «Баунти» наперегонки устремились десятки каноэ. Донесся барабанный бой, послышались возбужденные приветственные крики. Даже издалека можно было разглядеть, что лодки переполнены корзинами с фруктами и тушами отборных свиней. Дружно взмахивая веслами, каноэ ловко управляли темнокожие атлеты в набедренных повязках. На носу и на корме каждой лодки стояли очаровательные смуглые девушки «топлесс», украшенные венцами и ожерельями из цветов. Юные красавицы, приветствуя гостей и рискуя при этом упасть в воду, размахивали руками, смеялись и что-то выкрикивали.

Не прошло и нескольких минут, как каноэ тесным кольцом окружили «Баунти». Не дожидаясь приглашения, таитяне и таитянки стали виртуозно карабкаться по канатам на борт. Не успели моряки опомниться, как верхнюю палубу заполонила веселая и шумная толпа. Команду буквально завалили дарами и подношениями: тяжелые гроздья бананов, крупные кокосовые орехи, плоды хлебного дерева, цветочные гирлянды и тиары, живые поросята и жареная свинина и так далее — словно на судно внезапно опрокинулся рог изобилия.

Каждого из сорока пяти членов экипажа обступили дружелюбные туземцы — чтобы прикоснуться, потрогать, обнять, потереться носами, вручить свои подарки и получить что-нибудь взамен. Мужчины предлагали англичанам дружбу, женщины — любовь.

Моряки с «Баунти», вылезшие из затхлого и мрачного трюма, в мгновение ока очутились в самом центре воркующего и благоухающего «цветника», в окружении смуглых и белозубых русалок. Представьте себе изголодавшихся обитателей казармы (или тюрьмы), которых внезапно навестили полуобнаженные и ласковые красотки…

Видя, что ситуация окончательно выходит из-под контроля и что найти подходящую место для стоянки сейчас не удастся, Блай отдает команду бросить якорь прямо здесь, в паре миль от берега.

Так состоялась первая встреча «Баунти» с Таити. Неповоротливое судно, уставшее после тяжелейшего океанского плавания, вмиг оказалось облеплено проворными, как муравьи, туземцами. В считанные минуты ошеломленные моряки оказались в сладком плену гостеприимных аборигенов и «сдались без боя». И это было только начало…

…Судно пробудет на Таити ровно 23 недели, или 161 день. Как описать то, что происходило в течение этих пяти с лишним месяцев с экипажем «Баунти»? И то, чем этот визит чужестранцев стал для местных жителей?

Ведь никогда еще корабли белых не стояли у берегов Таити так долго, почти полгода. И, как выяснится значительно позже, ни одно судно не повлияет на судьбу островитян так сильно. Опережая события, стоит сказать, что этот и последующие визиты «Баунти» кардинальным образом изменят жизнь маохи…

…Блая не было на Таити 11 лет (в первый раз он посетил остров в составе Третьей Экспедиции Кука в 1777 году). Его немало удивило, однако, что некоторые из тех, кто вскарабкался на борт «Баунти» в то незабываемое первое утро, узнали его. Ему даже принесли слегка потертый портрет капитана Кука, который великий мореплаватель тогда оставил таитянам в подарок. Местные жители просили привести полотно и рамку в порядок, и очень расстроились, узнав, что на сей раз среди гостей нет художника. Общаясь больше жестами, нежели языком, Блай понял, что совсем недавно, всего несколько лун назад, Отахеите посещал корабль перетанэ. Командир «Баунти» понятия не имел, что это было за судно, но ему рассказали, что один из моряков — его старый друг, и что якобы они служили вместе во время последнего посещения великого Туте (Кука). По описаниям Блай вычислил, что этим офицером мог оказаться некто лейтенант Уоттс, его товарищ по «Резолюшн».

«Как тесен мир» — наверное, подумал Блай.

От экипажа этого английского судна островитяне узнали, что Туте мертв. Это сильно их тревожило. Ведь для жителей многих островов Южных Морей, в том числе для таитян, великий перетанэ Джеймс Кук был почти богом (а для гавайцев — божеством в прямом смысле). Каждый его визит означал для них праздник: Кук щедро раздаривал туземцам различные невиданные ранее чудеса — от железных гвоздей до гигантских рогатых свиней (коров). Относился к местным жителям с уважением и интересом. Слыл строгим, но справедливым. От него исходила сила и власть. Он был для них посланником загадочной и могучей страны — Британии.

И вдруг — новость о его гибели. Это совсем не входило в планы Блая. Экипажу «Баунти» он письменно строго-настрого приказал говорить с таитянами о Куке только как о живом — это здорово повысило бы авторитет пришельцев. Кто знает, разрешили ли бы местные вожди прикасаться к хлебному дереву, если б знали, что «бог» мертв…

Поэтому Блаю пришлось лгать и уверять местных жителей, что вести о смерти Кука — неправда, что он жив-здоров, слава богу, и передает им привет.

Правила, необходимые к соблюдению каждым, кто находится на борту или принадлежит к экипажу «Баунти», для лучшего установления торговли с целью поставок провизии и добрых отношений с жителями Южного Моря, где бы корабль ни находился.

1. На Островах Общества или Островах Дружбы никто ни при каких обстоятельствах не должен упоминать, что капитан Кук был убит индейцами; или что он мертв.

2. Никто не должен ни говорить, ни даже намекать, что мы прибыли с целью собрать растения хлебного дерева, до тех пор, пока я не сообщу мой план вождям.

3. Каждому надлежит постараться заслужить доверие и уважение туземцев; обходиться с ними со всей добротой; и не отбирать у них жестоким образом любую вещь, которую они могут украсть; и никто не имеет права открывать огонь, разве что для защиты своей жизни.

4. Каждому, занятому на службе, надлежит следить, чтобы ни оружие, ни какой бы то ни было инвентарь, находящийся под его присмотром, не был бы украден; стоимость вещи, потерянной подобным образом, будет вычтена из его жалованья.

5. Ни один человек не имеет права растрачивать или предлагать к продаже прямым или косвенным образом ничего из Королевского имущества, что бы это ни было.

6. Соответствующее лицо или лица будут назначены, чтобы регулировать торговлю и обмен с туземцами, никому из офицеров или матросов, или другим членам экипажа «Баунти», не разрешается покупать что-либо из провизии или диковинок; но если этот офицер или матрос пожелает приобрести какую-либо конкретную вещь, то ему надлежит обратиться к поставщику, чтобы тот сделал это для него. Таким образом будет организован регулярный рынок, и все споры с туземцами, которые так или иначе могут возникнуть, будут предотвращены. Все лодки должны закончить с торговлей к закату солнца.

Подписано собственноручно, на борту «Баунти», Отахеите, 25 октября 1788

У. Блай.

В свою очередь командир «Баунти» поинтересовался: а как поживает наш старый знакомый Омаи? На что получил ответ: Омаи погиб несколько лет назад во время военных действий. Позже Блай узнал некоторые подробности смерти «благородного дикаря».

Омаи

Уроженец острова Хуахине, молодой полинезиец Омаи (правильнее — Маи) был принят на борт корабля «Адвенчер» (капитан Тобиас Фюрно; Вторая Экспедиция Кука) в сентябре 1773 года. Юноша выразил горячее желание посетить Британию, и Кук не возражал.

14 июля 1774 года Омаи прибыл в Портсмут и стал самым первым жителем Южных Морей, побывавшим в Англии[30]. Он был представлен сэром Джорджем Бэнксом королю и королеве, благодаря своему обаянию и манерам, имел успех в высшем свете и произвел фурор в газетах. Его портреты написали такие мастера живописи, как Франческо Бартолоцци и сэр Джошуа Рейнолдс.

В октябре 1777 года Омаи вернулся на Хуахине на борту судна «Резолюшн» (Третья Экспедиция Кука). Моряки построили ему на острове дом в европейском стиле, оставили ему множество подарков, в том числе обезьянку и огнестрельное оружие (мушкеты, порох, пули). Но это не принесло ему власти и счастья. Через несколько лет, незадолго до визита на Таити «Баунти», Омаи был убит своими соплеменниками, а его дом разграблен и разрушен.

Весть о неожиданном и долгожданном прибытии перетанэ облетела остров со скоростью слуха. Со всех концов — из соседних районов Парэ и Хаапапе, с запада, из Те Фанаа и из южной области Папара, а также с полуострова Таиарапу, лежащего на противоположной, юго-восточной оконечности Таити, и даже с близлежащих островов Тетиароа и Эимео народ начал поспешно стекаться к Бухте Матаваи.

Ведь визит «Баунти» стал для Таити и его жителей событием воистину планетарного масштаба. С тех пор, как 29 сентября 1777 года «Резолюшн» и «Дискавери» Джеймса Кука подняли паруса и навсегда покинули остров, в течение целых 11 лет (!) ни одно судно европейцев, будь то англичане или испанцы, ни разу не посещало Таити. Одиннадцать лет маохи не знали, что и думать. Что случилось там, в далеком и таинственном мире белых?

И вот, наконец, после долгого-долгого отсутствия сначала один корабль перетанэ (который, правда, простоял всего пару недель и принес тревожную новость о смерти великого Туте[31]), а затем и другой — «Баунти». И этот, второй, собирается переждать на Таити сезон дождей, то есть пробудет здесь несколько лун!

И начался грандиозный праздник, который продолжался не одну неделю. В честь прибытия гостей таитяне устроили самый настоящий многодневный карнавал, непрекращающуюся фиесту. За десятилетие с лишним здесь подросло целое поколение детей, ни разу не видавших пришельцев, и нужно было успеть поглазеть на них, а если повезет, то и обменяться подарками или даже подружиться.

Первые дни прошли в веселом сумбуре и возбужденной лихорадке. Из-за толп туземцев, бесконечных подарков и скопища каноэ у своих бортов «Баунти» бросила якорь удобном месте только на вторые сутки. Тогда же на палубу пожаловали вожди окрестных районов — Поино, Арипаэа и Моана.

Сам «верховный вождь» Ту (которого Кук называл Оту и ошибочно считал «королем» всего острова Таити, и который на самом деле являлся лишь арии округа Те Порионуу) в спешке прибыл только на третий день.

Таина (он же Ту, он же Матэ, он же Помаре I)

Встречать высокопоставленного визитера Блай отправил Флетчера Кристиана. Вместе с «королем» из переполненной шлюпки на борт «Баунти» поднялась многочисленная свита с целым скарбом гостинцев. По старинному полинезийскому обычаю в качестве приветствия главы делегаций обнюхали друг друга (то есть потерлись носами) и в знак дружбы обменялись именами.

Тут выяснилось, что Ту теперь зовется Таина. Среди таитянских вождей это было привычным делом — по той или иной причине иногда менять свои имена. Очень скоро Таина (бывший Ту) станет Матэ, а в историю Таити войдет под своим четвертым и последним именем — Помаре Первый. Впрочем, об этом потом.

Таина представил Блаю свою супругу — Итиа. Это была заметная пара. Он — тучный великан ростом 6 футов 4 дюйма (193 см), с кудрявой шевелюрой и жидкой бородкой, она — высокая и дородная, под стать мужу, с мощными плечами и крепкими руками. Командир «Баунти» определил возраст вождя в 35 лет (то есть, фактически, посчитал его своим ровесником; на самом деле Таина был старше Блая лет на десять), возраст Итиа — в 24 года. Состоялся обмен «верительными грамотами», то есть подарками. От лица своих подданных и от себя лично Таина вручил Блаю длинный и широкий кусок материи, который сняли с одной из женщин сопровождения, а также жирную свинью и корзину с плодами уру (хлебного дерева).

Выступив с ответным словом, капитан «Баунти» преподнес вождю коллекцию топоров, напильников и гвоздей, а его супруге — зеркала, бусы и два роскошных крыла фламинго, купленных специально для этого случая еще в Капстаде. Блай знал, насколько таитяне неравнодушны к красным птичьим перьям. Итиа, однако, осталась к женским аксессуарам холодной и попросила старшего из перетанэ подарить ей тоже самое, что и мужу — железные инструменты. Получив требуемое, монаршая чета осталась весьма довольной.

По случаю официального визита дорогих гостей был дан торжественный завтрак, плавно перешедший в обед, а затем и в ужин. Эта бесконечная и изобильная трапеза, в духе Гаргантюа и Пантагрюэля, стала первой в череде совместных пиров, которые устраивались — на борту «Баунти» или на берегу, в гостях у вождей или под открытым небом — почти каждый день в течение всех 23 недель стоянки «Баунти» на Таити.

Англичане вступили в затяжную полосу объедения и объедания.

Маа

Меню этих ежедневных пиршеств отличалось особенным, полинезийско-европейским разнообразием.

В качестве холодных закусок на «тарелках» из широких пальмовых листьев подавали свежие овощи — клубни таро, батата и ямса, часто морепродукты — сырая или обжаренная рыба, крабы, мидии и креветки, иногда — птичьи яйца. От британского стола к полинезийскому столу доставлялась квашенная капуста, запасов которой на «Баунти» было много.

Далее, «на первое», шло так называемое «попоэ» — жидкое пюре из плодов хлебного дерева и бананов. Британцы угощали друзей похлёбкой из бульонных кубиков, матросской ухой или гороховым супом.

Главным блюдом, кульминацией всего пира являлся, как правило, роскошный, молочный и жирный, запеченный в таитянской земляной печи поросенок. А то и целая свинья, украшенная цветами и местными специями[32]. Ничего достойного в ответ Томас Холл (кок с «Баунти») предложить, увы, не мог, хотя, наверняка старался в походных условиях изобразить традиционный английский бифштекс (из засоленной говядины).

Столовых приборов таитяне не знали, поэтому орудовали только пальцами. Вскоре и матросы с «Баунти», плюнув на этикет, стали есть по-таитянски. Действительно, трудно представить, как англичане управлялись с попоэ или свининой при помощи вилки и ножа.

Запивали яства кокосовым соком прямо из продырявленного ореха, реже пресной водой или напитком под названием ава (кава) — наркотической брагой из корней перца[33]. Англичане предлагали сотрапезникам отведать грога, пива или, на худой конец, молока, но традиционное европейское питье почему- то не пришлось туземцам по душе. За исключением, пожалуй, красного вина, которое они смаковали с удовольствием.

На десерт — сладкие и сочные фрукты; в основном, бананы… Впрочем, как таковой смены блюд не было — ели все подряд и вперемежку.

Современное полинезийское угощение для туристов

Вся свита Таины отличалась отменным, по-настоящему таитянским аппетитом, но чемпионом по обжорству был, несомненно, сам вождь. По признанию очевидцев, он мог есть, не переставая, несколько часов. И это несмотря на то, что сам он к еде не прикасался — его кормил с рук один из слуг. Женщины, по полинезийскому обычаю, кушали отдельно.

Простые матросы, конечно же, в кают-компанию капитана разделить трапезу с высокими гостями не приглашались. Но тоже не бедствовали и чувствовали себя превосходно. В первые же дни каждый из моряков обзавелся тайо, который и снабжал своего вновь обретенного побратима едой и женщинами. Блай, занятый торжественными приемами, пока не обращал на это особого внимания…

(Через пару месяцев командир «Баунти» запретит членам экипажа принимать подарки от таитян в обход «официальной» торговли: вся еда, полученная матросами от тайо в частном порядке, будет подвержена конфискации — в пользу общих запасов.)

…После трапезы, как полагается, — променад, беседы и развлечения. В один из первых дней, например, устроили товарищеское соревнование по гребле: гонки между корабельным 5-весельным катером и туземной двойной каноэ с четырьмя веслами. Состязание было нешуточным, но первой к берегу пришла лодка англичан. Победу бурно отпраздновали.

Во время ежедневных прогулок говорили о погоде, о религии, о здоровье короля Георга, о британских женщинах и таитянских растениях. Блай, надо сказать, проявил недюжинный такт и дипломатическую хитрость: он не сразу рассказал Таине об истинной цели «Баунти». Всё ждал подходящего момента…

Арии рахи

Такой момент настал 31 октября. В тот день было решено нанести визит вежливости самому арии рахи (верховному вождю) окрестностей — малолетнему сыну Таины по имени Ту. У древних таитян существовала уникальная и труднообъяснимая практика: власть переходила по наследству от отца к старшему сыну не после смерти родителя, как в большинстве монархий мира, а с момента рождения наследника.

Таким образом, формально землями Таины владел его сын, шестилетний мальчик Ту. А отец, фактически, управлял его подданными в качестве регента.

Важная поездка, правда, чуть было не сорвалась с утра, когда выяснилось, что туземцы украли буй станового якоря «Баунти» (очевидно, позарились на железные обручи, опоясывающие эту бочку). Это была уже не первая кража за шесть дней стоянки, и Таина, боявшийся возможного гнева Блая, не решался приблизиться к судну. В любое другое время командир «Баунти», конечно же, принял бы меры. Но сейчас, до начала миссии, ссориться с вождями было нельзя. Чтобы развеять их страхи, Блай, как ни в чем не бывало, снова пригласил Таину и компанию на борт.

После завтрака все вместе сели в шлюпки и отправились в район Парэ — резиденцию арии рахи. По дороге туда вопрос с хлебным деревом был решен как нельзя лучше.

Произошло это так.

Разговор начался издалека. Блай поинтересовался, куда исчез крупный рогатый скот (коровы и бык), оставленный на Таити 11 лет назад Куком.

Выяснилось, что 63 луны назад (5 лет и 3 месяца) в Парэ высадился десант с острова Эимео (нынешнее название — Моореа) и присоединившиеся к ним воины округа Атехуру. И была война, и много людей и животных погибло, и Таина со своими приближенными вынужден был скрыться в горах. Оставшийся скот угнали на Эимео. Впрочем, Блай почувствовал, что на коров Таине было наплевать — лукавый вождь старался настропалить моряков с «Баунти» против захватчиков.

Узнав, что Блай собирается обследовать и другие острова, Таина встревожился не на шутку. Он стал уговаривать главного перетанэ не покидать Бухту Матаваи:

— Здесь, — повторял он, — ты будешь в изобилии снабжен всем, чем захочешь. Здесь все твои друзья и друзья Короля Георга: если ты отправишься на другие острова, у тебя все украдут.

Блай понял, что нащупал слабое место Таины: вождь очень не хочет терять такого могущественного друга и все еще чувствует вину за сегодняшнюю кражу. Сейчас Таина психологически готов на многое, чтобы вернуть расположение Блая. Такой момент упускать было нельзя.

Как бы между делом капитан «Баунти» сказал, что Король Георг в знак доброй воли и признательности прислал так много подарков для Таины; не захочет ли Таина послать что-либо коллеге в ответ?

— Да, — горячо откликнулся Таина, — я пошлю ему все, что у меня есть, — и тут же начал перечислять свои сокровища: тапа, ава, свиньи, женщины, бананы… Среди прочих был упомянут и уру, хлебное дерево. Улучив момент, Блай как бы невзначай произнес, что хлебное дерево — как раз именно то, что нужно британскому монарху.

Таина искренне обрадовался и пообещал, что доставит уру на борт «Баунти» в огромном количестве. Пронесло — наверное, с облегчением подумал вождь. Повезло — должно быть, подумал Блай.

С завтрашнего дня можно было приступать готовиться к выполнению задания — к сбору саженцев.

…Вскоре прибыли в Парэ, высадились на берег и пешком направились к дому Ту. Этот визит и встреча с арии рахи произвели на капитана «Баунти» сильное впечатление.

На полпути Таина вдруг остановился и сообщил, смущаясь, что никто из тех, чьи плечи прикрыты, не смеет видеть его сына. Сам он тут же разделся по пояс и попросил Блая сделать то же самое. На это Блай, несмотря на жару одетый в парадный мундир, вежливо возразил, что он готов обнажиться только перед своим королем, который является самым могущественным человеком на свете. Тогда Таина предложил компромисс: он стянул с Блая треуголку и набросил на его плечи кусок ткани. Пошли дальше.

Пройдя по холмам, заросшим хлебными деревьями, делегация вышла к извилистой горной реке. На противоположном берегу Блай увидел живописную поляну и ярдах в пятидесяти — красивый дом. Таина жестом велел остановиться, все замерли прямо у воды.

И вот через какое-то время из дома вышел мускулистый таитянин, на плечах которого сидел ребенок, одетый в белую ткань. Это был смуглый кудрявый отрок лет шести. Следом появились еще несколько мальчиков и девочек. Одни передвигались сами, другие также сидели на плечах слуг. Таина дал знак Блаю, и капитан «Баунти» громко поприветствовал верховного вождя территории: «Ту, арии рахи!».

Традиционная церемония представления гостей юному вождю

Ребенок не произнес ни слова. Он впервые в жизни видел живого попаа (иностранца) и, должно быть, с неподдельным детским любопытством смотрел на странного белокожего человека, укутанного куском материи.

Затем, снова по подсказке Таины, состоялась процедура передачи подарков: к Блаю через ручей по очереди перебирались дети из свиты Ту, и капитан «Баунти» вручал им самое лучшее из того, что было припасено специально для этого случая: гвозди, зеркала, бусы, перья. При этом Блаю надлежало каждый раз повторять, что всё это предназначено Ту, что перед ними друг, что он ненавидит воров, и что прибыл из Британии.

Однако пересечь речку и приблизиться к священному ребенку Блаю не дали — табу.

…Этому мальчику, так же, как и Таине, предстоит войти в историю Таити. Через полтора десятилетия после описываемых событий, в 1803 году, Ту будет суждено стать королем острова после смерти отца и принять титул Помаре II. Под этим именем он уничтожит своих врагов и распространит свою власть не только на весь Таити, но и на соседний остров Эимео. Заручившись поддержкой британских миссионеров, он легко откажется от тысячелетней веры своих предков, добровольно примет христианство и даст добро на крещение Таити. Не дожив и до сорока, он умрет в 1821 году от хронического алкоголизма…

Вожди Таити (1788)

Таина (другие варианты транскрипции — Теина, Тайнах; он же в прошлом Ту, он же позднее Матэ, он же Помаре I) — вождь округа Те Порионуу, объединявшего такие сегодняшние районы Таити, как Парэ (к востоку от Папеэте) и Аруэ (бухта и пляж Матаваи). Джеймс Кук ошибочно считал Ту верховным вождем, «королем» всего острова. Жена — Итиа, от которой он имел четверых детей; старший сын — тоже Ту (или «Принц Ту», впоследствии Помаре II) — официально являлся арии рахи (верховным вождем) округа. Таина был самым близким другом (тайо) Блая на Таити.

Поино (Поэно) — вождь округа Хаапапе (сегодня — Махина, к востоку от бухты Матаваи, там, где находится Мыс Венеры), старший родственник Таины. Встречал «Баунти» на второй день после прибытия. Стал одним из близких друзей Блая. Впоследствии был тайо Джеймса Моррисона.

Арипаэа (Ориипиа) — вождь западной части округа Парэ, младший брат Таины. Наряду с Поино встречал «Баунти» и затем стал одним из друзей Блая. Был тайо матроса Уильяма Маспрэтта.

Ваетуа (Ваитуа, не путать с Вехиатуа) — младший брат Таины и Арипаэа, воин, один из второстепенных вождей округа Те Порионуу. Стал тайо Томаса Хэйуорда и был готов убить капитана Блая, когда тот заковал юного гардемарина в кандалы. При его непосредственном участии в феврале 1789 года был перерезан якорный канат «Баунти».

Тоу (Теу) — отец Таины, Арипаэа и Ваетуа. Старый, слепой и почти спившийся вождь, на момент визита «Баунти» которому было лет шестьдесят. Родом с острова Раиатеа.

Моана — один из второстепенных вождей Те Порионуу, старший родственник и соратник Таины. Одним из первых встречал «Баунти». По-таитянски его имя означало «океан».

Тепаху — вождь округа Те Фанаа (другое название Тетаха; ныне — Фааа, там, где расположен международный аэропорт Таити, к западу от Парэ). Впоследствии стал тестем гардемарина Джорджа Стюарта.

Вехиатуа (не путать с Ваетуа) — верховный вождь Таиарапу (или Таити-Ити), меньшего полуострова Таити. Был тайо капрала Чарльза Чёрчилла. Умер в 1790 при загадочных обстоятельствах.

…На обратном пути Таина попросил Блая продемонстрировать перед окружившей их толпой свой пуупуу ити ити (можно перевести с таитянского как «маленький-маленький пиф-паф»; очевидно, что просто пуупуу, или пуупуу нуи нуи — «большой пиф-паф» — вождь называл судовую пушку). Командир «Баунти» вынул из-за пояса пистоль и выстрелил в воздух. Эффект получился сногсшибательным — в буквальном смысле слова: все туземцы в ужасе попадали на землю.

Еще три дня назад, во время первой совместной трапезы Блая и Таины на борту «Баунти», вождь уговорил своего всесильного визави дать залп из корабельных орудий. Ограничились выстрелом из одной пушки, и Таина тогда очень сильно сдрейфил. Оружие всегда вызывало у него жгучее любопытство, граничащее со священным трепетом.

По дороге назад только и разговоров было, что о Британии и ее мощи. Блай рассказал своим спутникам, что на его родине есть корабли и по 100 пушек, и даже пытался нарисовать им такое судно, огромное, как гора. Впечатленный Таина попросил Блая в следующий раз приплыть именно на таком корабле и привезти ему много подарков. В частности, на сей раз вождя интересовали европейские кровати и кресла с высокой спинкой и подлокотниками.

Вернувшись поздно вечером в свою каюту, капитан «Баунти», впечатленный прошедшим днем, запишет в судовом журнале об окрестностях Парэ и Матаваи: «…Эти два места, конечно, рай на Земле, и если счастье может стать следствием местоположения и удобства, то здесь это проявляется в высшей степени совершенства. Я видел много частей света, но Отахеите очевидно предпочтительнее их всех…».

На следующее утро, 1 ноября, Блай отдает распоряжение разбить лагерь на Мысе Венеры (северная оконечность Бухты Матаваи).

Сегодня этот район — одна из главных достопримечательностей Таити, загородная зона отдыха жителей Папеэте. Сюда, на обустроенный пляж с кафе и общественными туалетами, вас обязательно привезет любая обзорная экскурсия по острову. Будете на Таити — непременно наведайтесь туда. Искупайтесь в теплых водах Бухты, поваляйтесь на черном вулканическом песке, осмотрите местные памятники…

Автор на пляже Бухты Матаваи

«Баунти», сменив место, становится на якорь ближе к острову, и на берег высаживаются целых три команды.

Первая, под руководством ботаника Нельсона и его помощника садовника Брауна (всего 9 человек), устанавливает палатку для себя и парусиновый навес для ростков хлебного дерева, чтобы через пару дней приступить к их сбору. Помимо этого Нельсон в качестве компенсации раздает вождям семена растений и высаживает в специально отведенном месте небольшую плантацию фруктовых деревьев и цветов.

Вторая бригада под начальством канонира Пековера организует бартер с туземцами на суше, а не на борту судна, как было раньше.

И третья, возглавляемая Флетчером Кристианом, призвана охранять две остальные миссии и всячески помогать им. Кроме этого, группа должна была заготавливать дрова и пресную воду на будущее. Вместе с помощником капитана высадились гардемарин Питер Хейвуд и четверо матросов.

На борту тоже работы хватало. Плотник Пёрселл со своими помощниками Норманом и Макинтошем начали готовить большую каюту для приема саженцев. Несколько человек занимались бочковой засолкой поставляемой туземцами свинины. Оружейник Коулман установил на палубе кузницу и стал изготавливать простейшие железяки (гвозди, кольца, крюки и т. д.) для торговли с туземцами. Позднее он, благодаря своему ремеслу, станет у местных жителей одним из самых популярных перетанэ: у его наковальни будут собираться целые очереди — починить, отремонтировать, исправить…

Экипаж «Баунти» приступил к выполнению своей главной задачи. Так начались будни.

Но праздники при этом не закончились. На Таити это невозможно. На следующий день после высадки к строящемуся лагерю прибыла целая делегация ариои.

Ариои

Об этом уникальном сообществе полинезийских шутов ходят легенды. Насколько известно, ни в одной другой цивилизации мира не было ничего подобного. Эта армия бродячих артистов в свое время произвела сильное впечатление на Кука и его спутников. 11 лет назад Блай, Пековер, Нельсон и Коулман видели и самих ариои, и их обряды, но сейчас экипажу «Баунти» предстояло познакомиться с ними поближе.

Ариои — привилегированное общество полинезийцев, базировавшееся на священном острове Улиатеа (ныне Раиатеа). По разным данным насчитывало от нескольких сотен до нескольких тысяч человек, как мужчин, так и женщин. Эмблемой ариои являлся перевернутый равносторонний треугольник, сложенный из трех боевых копий. В этот элитный союз мог вступить любой (простолюдин, представитель знати, жрец или даже вождь), кто обладал артистическим талантом, мастерски владел оружием, исповедовал культ бога войны Оро и давал обет не иметь детей. В случае, если у ариои все-таки рождался ребенок, младенца тут же убивали сами родители.

В мирное время группы ариои странствовали между островами на пышно украшенных каноэ и давали публичные представления, состоявшие из небольших сценок, борцовских поединков, различных трюков, песнопений и массовых танцев. Зачастую шоу носило эротический (если не сказать порнографический) характер.

Везде, где бы ни появлялись ариои, местные жители должны были встречать их исключительно гостеприимно, предоставляя кров, пищу, женщин, подношения и т. д. На каждом острове специально для лицедеев были построены большие дома, так называемые фаре ариои; иногда их размер достигал до 100 метров в длину.

В течение всего пребывания на Таити англичане много раз имели удовольствие лицезреть выступления ариои. И Блай, и Моррисон описывают увиденное со смешанным чувством стыда и любопытства. Сегодня, когда феномен ариои давно канул в Лету (культ был запрещен как языческий еще в начале XIX века, во времена христианизации Полинезии), мы можем судить об этих спектаклях лишь со слов первых наблюдателей.

Попробуем же вообразить, что представляло собой это грандиозное зрелище, так сильно запавшее в душу морякам «Баунти».

…Приближающиеся флотилии ариои первыми замечали, должно быть, вездесущие таитянские мальчишки — с верхушек прибрежных пальм. Очень быстро весть о прибывающих комедиантах облетала всю округу, и сотни местных жителей выбегали на берег, чтобы встретить своих любимцев. В первых рядах, как правило, стоял один из «младших» вождей района, одетый в парадный национальный костюм; он обязан был лично поприветствовать главного жреца ариои и проводить господ артистов к месту представления. Под ритм полинезийских барабанов и мелодию таитянских флейт, многоголосым хором выкрикивая боевые гимны, десант ариои высаживался на черный вулканический песок.

Иногда они выступали прямо на своих каноэ, и в этом случае толпа зрителей собиралась прямо на пляже, у воды. Но чаще всего труппу приглашали вглубь острова, где под сенью хлебных деревьев и кокосовых пальм их уже ждала приготовленная сценическая площадка — полукруглый участок плотно утрамбованной земли или в лучшем случае невысокие «подмостки».

Шествуя к месту выступления в окружении веселой толпы, ариои на ходу демонстрировали свое искусство: корчили смешные рожи, взлетали в воздух в акробатических прыжках, пели и плясали. Все это подогревало и заводило зевак. Особенно эффектно с наступлением темноты выглядели упражнения с факелами, когда несколько человек синхронно и виртуозно размахивали пращами с привязанными на концах горящими углями. Рассыпающееся искрами пламя совершало стремительное закольцованное движение по замысловатой траектории, и вокруг каждого атлета вился клубок огненных нитей. Конечно, это завораживало.

После того, как процессия прибывала на место, и публика рассаживалась тесным кругом, начиналась вступительная торжественная часть. Бой барабанов замолкал, и в наступившей тишине с приветственной речью к актерам обращался сам арии — старший вождь территории. Затем дорогим гостям подносились традиционные полинезийские дары: свиньи, фрукты, рулоны материи.

Ответное слово брал ариои хио ниао («церемониймейстер»), и его выступление могло длиться до сорока минут. Мастерски владея голосом и актерским ремеслом, этот древне-полинезийский коллега нынешних конферансье, поддерживаемый хором девушек-статистов, выдавал виртуозный речитатив, в котором он прославлял бога Оро, благодарил хозяев за прием, поминал несколько поколений предков и отпускал шутки «на злобу дня».

Сегодня подобные шедевры устного народного творчества Таити, увы, давно и безвозвратно утрачены, но можно предположить, что эти речи мастеров художественного слова были взрывной смесью полинезийской мифологической поэзии и скабрезного фарса.

Закончив свое выступление на высокой ноте, ариои хио ниао предоставлял сцену своим более молодым коллегам — актерам драматического жанра. Они разыгрывали небольшие скетчи (Кук называл их «пьески»), в основном сатирического характера. Особенно любили ариои изображать перетанэ, к большому удовольствию последних: нарядившись в подаренную европейскую одежду, таитянские комедианты в шутку пародировали поведение и манеры пришельцев. Блай вспоминает, например, что экипаж «Баунти» очень веселился, когда в один из вечеров артисты показывали, как матросы-англичане суетятся со своими лодками, и как офицер сердится, если что-то не так.

Следующим номером программы были, как правило, борцовские поединки. Пары атлетов по очереди, одна за другой, выходили в центр круга, и под барабанную дробь, неистовое улюлюканье и хлопки страстных болельщиков сражающиеся пытались повалить друг друга на землю. Причем соревновались не только мужчины, но и женщины. Битва представительниц прекрасного пола, конечно, вызывала бурный восторг почтенной публики.

Кстати, супруга Таины, Итиа, отличавшаяся крупным, почти мужским телосложением, в юности была чуть ли не «чемпионкой» Таити по вольной полинезийской борьбе и во время пребывания на острове экипажа «Баунти» выступала в роли почетного арбитра состязаний.

Впрочем, эти единоборства являлись скорее развлечением, нежели настоящим спортом. Неким древне-таитянским аналогом японского сумо или американского кетча. Противники больше обозначали яростность схватки, чем дрались на самом деле. В отличие от старинной русской забавы — «стенка на стенку», — здесь редко проливалась кровь. В этом отсутствии агрессивности — еще одно проявление традиционного таитянского миролюбия и артистизма.

Затем, после громогласного объявления победителей и короткой паузы, наступала кульминация шоу, его апофеоз, — песни и пляски. И вот тут, с точки зрения простых матросов, начиналось самое интересное. Именно эта, основная танцевальная часть выступления и называлась хейва[34] (или, правильнее, — хеива: танцы, праздник).

Танцы Отахеите

Танцевали, как правило, совсем юные девушки. И Блай, и Моррисон (а также их предшественники — Кук, Бугенвиль, Форстер и другие), не сговариваясь, описывают телодвижения плясуний примерно в одинаковых выражениях. «Непристойные», «бесстыжие», «вульгарные», «развратные», «похотливые» и тому подобное. Некоторые исследователи делают предположение, что эти оценки — не столько проявление ханжества европейцев или пуританского возмущения цивилизованных людей, сколько скрытое восхищение белых мужчин свободой нравов туземных женщин.

Еще бы. Открытое декольте, обнаженное плечико, нежный локоток или оголенная щиколотка английской девушки XVIII века могли запросто бросить в краску искушенного джентльмена, вызвать неконтролируемый приступ вожделения или даже спровоцировать обморок у особо впечатлительного юноши. А тут…

Перед здоровыми молодыми мужчинами, в подавляющем большинстве неженатыми и не прикасавшимися к женщинам долгие месяцы, на расстоянии вытянутой руки извивались десятки свежих полуголых тел юных красавиц, чья кожа благоухала ароматом тропических цветов и чьи глаза искрились любовью. Сценический костюм молодых вахине состоял всего лишь из короткой набедренной повязки и цветочного ожерелья на груди. И то и другое в процессе танца скидывалось, и девушки продолжали танцевать полностью обнаженными. Их жесты, улыбки, движения бедрами считывались однозначно и недвусмысленно. Они соблазняли. Искушали. Прельщали.

Когда европеец Эпохи Просвещения видел такое своими глазами, его дух повергался в шок, разум возмущался, а плоть предательски начинала трепетать. Даже видавшие виды матросы, прошедшие через многие притоны и клоаки всех портов мира, не раз и не два переболевшие сифилисом или гонореей, имевшие отношения с самыми немыслимыми женщинами легкого поведения, — и те теряли дар речи. А что и говорить о юных гардемаринах и матросах…

Впрочем, танцевали не только девушки. Очень часто шоу ариои завершались выступлениями мужчин. Иногда — весьма своеобразными, если не сказать больше. В записи судового журнала «Баунти» от 11 февраля 1789 года Блай подробно описывает шокировавший его номер, который исполняли трое атлетов: «…их представление было самым непристойным из всех, что я видел до этого…».

Ариои

Кульминацией пантомимы этих обнаженных артистов стали трюки с собственными половыми органами. И это было зрелище не для слабонервных. «…У первого, кто был готов начать, пенис раздулся и деформировался до степени эрекции из-за двойной обмотки веревкой вплотную к лобковой кости, столь тесной, что пенис казался почти оторванным. Второй поднял свои яички к головке пениса и при помощи маленькой полоски ткани перевязал их вокруг несколько раз, держа вверх по направлению к животу, и в то же самое время растягивая их очень сильно до тех пор, пока они не стали примерно в фут длиной, при этом перевязка не давала им упасть; оба яичка и головка пениса напоминали три маленьких шарика на конце. Третий персонаж оказался еще более ужасающим, чем остальные два; схватив обеими руками край мошонки, он оттянул ее с такой силой, что пенис полностью исчез из виду, а мошонка невероятно удлинилась. Подобным образом они несколько минут танцевали по кругу, когда я пожелал, чтобы они прекратили, и хейва закончилась; представление, однако, вызвало много смеха среди зрителей…».

Подобное зрелище, так веселившее местных жителей, конечно, потрясало любого европейца.

Но у ариои существовал еще один обычай, который поражал первых визитеров не меньше, чем их экстравагантные выступления. Убийство собственных новорожденных детей.

Блая, как отца двоих маленьких дочерей, это особенно шокировало. Так капитан «Баунти», ежедневно пируя с таитянской знатью, очень скоро узнал, что его тайо, вождь Таина, этот пугливый и хитрый толстяк, оказывается, в молодости сам был ариои, и тоже убил своего первого ребенка. Правда, потом, перед рождением наследника Ту, все-таки вышел из секты.

На страницах дневника потрясенный Блай спрашивает себя, чем обусловлено существование столь странной группы людей — шутов и воинов, ведущих разнузданную сексуальную жизнь и убивающих своих новорожденных детей? И сам же пытается ответить: чтобы «предотвратить перенаселение». Он цитирует кого-то из таитян: «Уорроу уорроу но те майтите, уорроу уорроу те тата» — у нас слишком много детей и слишком много людей.

Блай приводит ужаснувший его пример одного из ариои — вождя по имени Тепаху и его жены. В течение последних лет женщина восемь раз разрешалась от бремени, и все восемь младенцев были убиты родителями собственноручно и без капли сожаления. Уму непостижимо, комментирует Блай, как человеческие существа могут быть настолько лишены естественного желания сохранить своему потомству жизнь. Он пишет: «…Разумнее было бы прийти к выводу, что смерть этих малюток стала не актом выбора самих родителей; но что они были принесены в жертву в угоду какому-то варварскому предрассудку, с которым мы не знакомы…». Убивая своих родных детей, чета Тепаху, тем не менее, воспитывала своего племянника как своего наследника, и относилась к нему исключительно нежно…

Далее командир «Баунти», как подобает истинному гуманисту и человеку Эпохи Просвещения, пускается в рассуждения о том, что неплохо было бы часть таитян переселить в Новую Голландию (Австралию) — места там много, а людей мало. Дескать, это обоюдно уравновесило бы плотность населения и способствовало бы взаимопроникновению культур.

Уру

Впрочем, пока культуры взаимопроникали друг в друга несколько по-иному. Сразу после того, как ариои покинули бухту Матаваи, на борту «Баунти» участились кражи.

3 ноября после полудня обнаружилась пропажа рулевой петли с баркаса. Таитяне, как всегда толпившиеся на палубе, только пожимали плечами. Матрос, дежуривший у лодки тоже ничего не видел.

И Блай решил: это удобный момент, чтобы продемонстрировать окружающим, кто на «Баунти» хозяин. Он запишет в судовом журнале: «…я подумал, что неплохой эффект получится, если я накажу лодочника в их присутствии…». И приказал выдать провинившемуся подчиненному дюжину ударов кошкой.

В целях профилактики. С одной стороны, чтобы остальные матросы впредь повнимательнее следили за сохранностью вверенного им корабельного имущества. А с другой стороны — недвусмысленный намек островитянам: не хотите, чтобы страдали ни в чем не повинные перетанэ — не воруйте.

Давайте представим себе, как происходила эта показательная порка. На следующий день был объявлен общий сбор. Команда выстроилась на палубе. Здесь же присутствовали гости — Таина со свитой и толпа таитян обоих полов. Проштрафившегося матроса привязали к вертикально поставленной деревянной решетке люка, и помощник боцмана Моррисон взял в руки плетку о девяти хвостах. Вожди искренне просили Блая смилостивиться, но он остался непреклонен.

Пока шла экзекуция, многие местные жители рыдали в голос. «… Женщины показали сильное сочувствие и такую степень переживания, которая характеризует этот пол с приятной стороны…», не без некоторого удивления запишет Блай в своем дневнике.

Пора, наконец, назвать имя. Тем самым нерадивым лодочником, кто прозевал кражу мелкой металлической детали, был 21-летний матрос Александр Смит. Это за него заступались вожди, это по нему плакали девушки.

Он станет первым из экипажа «Баунти», кто отведает кошки-девятихвостки на Таити (кроме него подобным образом в присутствии местных жителей потом накажут еще шестерых моряков). По злой иронии судьбы Смита высекли в день его рождения: ему, если верить последним исследованиям, тогда, 4 ноября, исполнился 21 год.

Не пройдет и полугода, как Алек Смит встанет в первые ряды мятежников и примет участие в аресте Блая…

На следующий день после экзекуции испортилась погода. Пошел тропический ливень, поднялся сильный ветер, который чуть было не уничтожил насаждения Нельсона. При полном равнодушии вождей, отмечает Блай.

Впрочем, несмотря на редкую непогоду, сбор саженцев проходит весьма успешно. Большая каюта «Баунти», переоборудованная под оранжерею, могла вместить почти семьсот горшков с побегами. Согласно судовому журналу Блая план работ был перевыполнен всего за неделю:

8 ноября — 168 ростков,

9 ноября — 252,

10 ноября — 340,

11 ноября — 401,

12 ноября — 487,

13 ноября — 609,

14 ноября — 719,

15 ноября — 774.

Но, на случай, если какие — то саженцы завянут, Блай распоряжается продолжить сбор. Правда, теперь работы пошли уже не столь ударными темпами.

Надо сказать, что и до этого моряки трудились, особо не напрягаясь. Нам доподлинно неизвестно, как именно, при помощи какой технологии ботаник Нельсон велел матросам собирать побеги хлебного дерева, но можно предположить, что это занятие, скорее всего, физически было не слишком тяжелым. Аккуратно ножом срезаешь указанную веточку, и садовник сам пристраивает ее в заранее приготовленный горшок. При этом активно помогают туземцы. Удовольствие, а не работа.

Сбор саженцев хлебного дерева на Таити (вторая экспедиция У. Блая)

Меновая торговля с местными жителями тоже, наверняка, была в радость. Со всех концов острова к бухте Матаваи стекались простые таитяне. У навеса Пековера выстраивались очереди: люди несли фрукты, овощи, свиней, коз, куски материи. Мы точно не знаем, каковы были «цены», но расплачивался Пековер теми запасами утвари и безделушек, которые были приобретены специально, еще в Дептфорде год назад. Скажем, гроздь бананов могла стоить одну железную пуговицу; большая корзина кокосов — пару рыболовных крючков; жирный поросенок — комплект стеклянных бус или маленькое зеркальце, и т. д. Строгого учета Пековер не вел, и, надо полагать, его подчиненным жилось сытнее всех.

Прекрасно себя чувствовал и Флетчер Кристиан со своей командой.

В строительстве лагеря, в заготовке пресной воды и дров, в охране собранных саженцев самое активное участие принимали дружелюбные таитяне, и хлопот было мало.

К тому времени снова распогодилось: 23 ноября в судовом журнале «Баунти» отмечена самая высокая температура воздуха за всё плавание — 85¼ градуса по Фаренгейту (29,4 °C). Вместе с жарой приходят лень и расслабление. Снова на борту — толпы туземцев, вокруг береговой команды вьются девушки, и каждый погожий вечер местные жители в отсутствие ариои устраивают для гостей хейву — прямо на пляже, напротив стоянки «Баунти».

Вахине

Когда солнце садилось за горизонт, и спадала жара, работы по сбору саженцев и меновой торговле заканчивались. Молодежь под негромкие звуки бубна и дудочек собиралась у кромки прибоя. Гардемаринов и матросов тут же окружали смуглые белозубые красавицы, пританцовывавшие в такт пению и музыке. С наступлением темноты на песке разжигались костры, и смеющиеся вахины увлекали своих белых избранников в густые заросли, подальше от чужих глаз… Любовь была неотъемлемой частью хейвы.

Судя по судовому журналу Блая, в эти дни в списке больных появляются трое с симптомами венерических недугов. На Таити, увы, это было неизбежно.

В те времена считалось, что «болезни любви» на Отахеите завезли французы, моряки экспедиции Луи де Бугенвиля, — за два десятилетия до визита «Баунти». Потом на протяжении почти 10 лет англичане и испанцы привозили на остров не только железо и одежду, но и сифилис. Участники последней, Третьей Экспедиции Кука (в том числе и Блай) видели несколько примеров того, что инфекция здесь укоренилась: встречались люди с провалившимися носами, со струпьями по всему телу и так далее. Но с тех пор утекло много воды, долгие годы ни одно судно не бросало якорь у берегов Таити, и контакты с европейцами прервались на 11 лет. Разумеется, командира «Баунти» очень интересовало, как обстоят дела с венерическими болезнями сейчас. Насколько небезопасно общениекоманды с местными красавицами?

В один из первых дней после прибытия (а точнее, 29 октября) во время очередного приема Блай разговорился с одной смышленой девушкой из семейства вождя Моана. Зашла речь и здоровье местных жителей. То, что командир «Баунти» услышал, поразило его. Вахине рассказала, что не так давно эпидемия заразы прокатилась по всему острову и вызвала настоящее опустошение, много прекрасных девушек погибло[35].

Впрочем, сейчас, похоже, стало полегче. Повальных смертей вроде бы нет, и внешних признаков тотального заражения сифилисом у таитян не наблюдается. И Блай не решается сильно ограничивать контакты матросов с вахинами.

Мало того, дозволяет многим женщинам оставаться на борту «Баунти» на ночь…

Уже в самые первые дни каждый из членов экипажа «Баунти» (за исключением, пожалуй, только самого капитана) обзавелся подружкой, и не одной. Любая девушка почитала за честь переспать с перетанэ. То, что в далекой Европе считалось грехом, здесь, на Таити было абсолютно естественным делом, таким же, как обильная еда, крепкий сон, ежедневные купания в море, танцы и песни. Свободная любовь (или «беспорядочный секс», называйте, как хотите) являлась самой сутью отношения маохи к жизни.

Надо сказать, однако, что многочисленные матросские байки об эротической неразборчивости полинезийцев, о разнузданных таитянских оргиях и об извращенном распутстве вахин были, без сомнения, явным преувеличением. Моряки XVIII века скорее выдавали желаемое за действительное. Еще в 1774 году Кук, знаток Таити № 1, писал: «…Совершенно несправедливо обвиняют женщин Таити и островов Общества в том, что все они без исключения готовы за сходную цену отдаться первому встречному мужчине. Добиться благосклонности замужних женщин или состоятельных девушек здесь так же трудно, как и в любой другой стране…».

Молодым таитянкам, так же, и представительницам прекрасного пола во всем мире, не были чужды и искренняя ревность, и настоящая любовь. Блай упоминает например, случай, произошедший 14 января: юная девушка, «которая постоянно жила» со старшиной-рулевым (Блай не называет фамилии, но можно вычислить, что речь идет либо о Питере Линклеттере, либо о Джоне Нортоне), ударила другую девушку, узнав, что та спала с ее избранником.

Подлинность своих чувств через некоторое время в полной мере докажут и те вахины, которые отправятся со своими возлюбленными перетанэ на Питкэрн…

Тем не менее, и сам Кук, и его предшественники, и его последователи (например, Блай) постоянно отмечают, что нравы таитянок очень сильно отличаются от европейских. Целомудрие и неприступность — не их добродетели.

Еще несколько характерных цитат из первых уст.

Бугенвиль: «…Несмотря на принятые нами предосторожности, на фрегат все же проникла одна девушка. Она прошла на полуют и стала возле люка над кормовым шпилем. Люк был открыт для доступа воздуха работающим на шпиле. Девушка сбросила набедренную повязку и оказалась в том виде, в каком Венера предстала перед взором фригийского пастуха. Она была сложена божественно. Матросы и солдаты, увидев девушку, старались протиснуться к люку, и еще никогда шпиль не вращался с такой быстротой…».

Кук: «…молодой парень около 6 футов ростом лежал в присутствии наших матросов и туземцев с девочкой 10–12 лет. Я решил написать об этом потому, что, кажется, это происходило скорее в силу обычая, чем из-за похоти, и присутствовавшие здесь женщины, в том числе Обареа[36] и другие представительницы знатных семейств, не высказали ни малейшего неодобрения или осуждения. Наоборот, они наставляли девочку, как ей следует вести себя при этом, и, как ни была она мала, девочка, видимо, не лишена была некоторых сведений на этот счет…».

Блай: «…Женщины имеют сношения с разными мужчинами. Старший брат вступает в связь с женой другого брата, а младшие братья с женами остальных братьев, где бы не представилась возможность, без обид, это не считается неверностью. Так, я знал одного мужчину, который совершал половой акт в присутствии своей собственной жены, и это обычная вещь для женщины — ассистировать мужу в этих утехах…».

Еще, например, капитана «Баунти» как прекрасного семьянина и добродетельного христианина поразило поведение Итиа, жены Таины. Однажды Блай узнал, что Итиа регулярно «изменяла» вождю со своим личным слугой — тем самым, что кормил Таину с рук. Причем делала она это с полного согласия мужа и в его присутствии. Блай был потрясен, когда ему сообщили, что это считается в порядке вещей даже у вождей.

Без всякого сомнения, гардемарины и молодые матросы «Баунти» наслаждались подобными порядками сполна. Надо думать, что девушки с радостью отдавались англичанам не только за подарки (европейскую одежду или гвозди), но и из жалости. Ведь мужчины-перетанэ опять прибыли без своих подруг. Каково им, бедным, живется?

На Таити никто никогда не видел ни одной из европейских женщин; экипажи попаа всегда были исключительно мужскими[37]. И всех местных жителей интересовало: а какие они, британские вахины, на самом деле?

Поначалу маохи с любопытством рассматривали деревянную фигуру наездницы в синем, что украшала нос «Баунти» (Блай распорядился покрасить ее свежими красками еще перед высадкой). Видимо, это изображение их не очень удовлетворило (возможно, туземцы восприняли скульптуру как некое подобие тики), и команда решила разыграть доверчивых таитян по-другому.

Матрос-брадобрей Ричард Скиннер взял с собой в плавание деревянную болванку, на какую цирюльники натягивают парики. На ней были нарисованы огромные глаза и губы. В один из непогожих дней Блай попросил сделать из нее женщину. Разумеется, в шутку. Скиннер аккуратно соорудил на «голове» нечто вроде прически, приделал палку и одел ее в цивильное платье. Получилось странное пугало, издалека, впрочем, напоминавшее человека. Островитянам было объявлено, что по многочисленным просьбам на борту «Баунти» появилась английская женщина.

Толпы туземцев тут же заполонили палубу. Многие смеялись, а некоторые всерьез поверили, что перед ними вахине-перетанэ, и стали спрашивать Блая: что, это твоя жена?! Одна старая таитянка даже принесла ей в подарок корзину с фруктами. Когда розыгрыш раскрылся, женщина поначалу сердилась и забрала подношение обратно, но потом долго хохотала вместе со всеми.

Ну и женщины у этих попаа, — наверное, думали местные жители, — деревянные какие-то. Как же было не посочувствовать несчастным чужестранцам, у которых такие жуткие «подруги». Таитянские девушки, по сравнению с этими, гораздо красивее и живее.

Моряки «Баунти» и не спорили.

Несмотря на отдельные случаи «венерических» и диареи, экипаж в целом пребывает в добром здравии. Кроме, пожалуй, самого командира. В жаркие дни начала декабря сам Блай, перегревшись на солнцепеке, начинает чихать. На что вожди дружно и весело кричат ему: «Маитеаи!» («Будь здоров!»).

В общем, всем исключительно хорошо. Солнце, море, еда и девушки…

Тоароа

Но эта сиеста продолжается недолго. Снова портится погода.

5 декабря налетает внезапный шторм с ливнем. В спешке задраивают все люки, судно сильно качает. На Мысе Венеры река вышла из берегов, и вода едва не затопила навесы с саженцами. Лагерь спасло только то, что люди Нельсона самоотверженно и быстро прокопали целую траншею для стока паводка.

В тот же день — вспышка нарушений дисциплины. Вновь свой крайне непокорный характер продемонстрировал плотник Пёрселл, в грубой форме отказавшийся помочь одному из вождей вытесать точильный камень. Блай заключает строптивца под «домашний арест» в его собственной каюте.

Вечером — публичная порка матроса Мэттью Томпсона: 12 ударов кошкой за дерзость и неповиновение.

Еще через четыре дня происходит непоправимое. 9 декабря умирает судовой лекарь Томас Хагган.

Последние несколько суток старый пьянчужка совсем расхворался и не вылезал из своей каюты, а случившийся шторм, видимо, окончательно доконал его. Чтобы хоть как-то облегчить умирающему его участь, Хаггана вытащили на палубу подышать свежим воздухом. Но тут больному стало еще хуже, и спустя буквально час несчастный скончался.

Больше всех по покойному горевали таитяне. Этот добродушный и смешной перетанэ всегда был навеселе, и маохи его искренне любили.

На следующий день состоялись похороны. На Мысе Венеры местные жители вырыли могилу по европейскому образцу. Их этому обучили испанцы: 14 лет назад на Таити умер первый европеец, капитан де Боэнечеа, и многие запомнили тот ритуал погребения. Скопилось много народу, мужчины и женщины причитали и плакали. Все с величайшим любопытством наблюдали за церемонией. Под короткую молитву и нестройный залп из мушкетов тело усопшего было предано земле.

Томас Хагган стал первым англичанином, похороненным на Таити. На освободившуюся должность корабельного врача официально заступил помощник лекаря Томас Денман Ледуорд. Некоторые вожди спрашивали, что же будет с каютой покойного. На Таити место смерти человека посещали злые духи, которые могли сожрать любого, кто осмелится появиться там в одиночку. В ответ Блай только рассмеялся.

На самом деле капитану «Баунти» было не смеха. И не только из-за потери человека. Северо-западный ветер усиливался с каждым днем, и Бухта Матаваи, еще недавно казавшаяся такой уютной и защищенной, сейчас выглядела негостеприимной и опасной. Внезапно налетевший шторм мог запросто сорвать судно с якоря и разбить о коралловый риф или даже выбросить на пляж.

В один из дней (Моррисон пишет, что это случилось 20 декабря) шквал был настолько мощным, что только прочные канаты да крепкий якорь удержали «Баунти» на месте. Рассвирепевший прибой раз за разом обрушивался на палубу, и вся команда, находившаяся на борту, найтовила рангоут и снасти, задраивала люки. Рук не хватало, и Блай даже Пёрселла освободил из-под стражи.

К концу дня командир «Баунти» принимает решение: срочно искать стоянку понадежнее.

Рассматриваются два варианта: 1) переместиться на три мили к западу от Матаваи и стать на якорь в бухте Тоароа (округ Парэ), или 2) покинув Отахеите, идти к ближайшему из островов — Эимео, и укрыться от штормов там.

Когда Таина узнал о последней возможности, он пришел в ужас. Несколько дней насмерть перепуганный вождь вместе со своими родственниками уговаривал капитана «Баунти» не покидать Отахеите и — тем более — не идти на Эимео. Там жили его давние враги. Мало того, почти все жители округа умоляли экипаж остаться.

И Блай заколебался. 21 декабря он посылает штурмана Фрайера на разведку — еще раз тщательнейшим образом обследовать Тоароа и трезво оценить возможность перехода. Фрайер возвращается вечером и докладывает, что дно там хорошее, глубина не меньше шестнадцати морских саженей, с севера — широкий риф, ограждающий бухту от штормовых океанских волн, и, вообще, место выглядит вполне безопасно.

Капитан «Баунти» думает недолго. И тут же сообщает о своем решении вождям и подчиненным: идти на Тоароа! И те и другие встречают новость с неподдельной радостью. Особенно счастлив сам Таина — ведь район, прилегающий к этой бухточке, — место его резиденции, непосредственно там находился его дом.

Три дня уходит на подготовку к передислокации. 774 горшка с саженцами на туземных каноэ, преодолевая грозный прибой, перевозят на борт «Баунти» и размещают в большой каюте, а лагерь, разбитый на Мысе Венеры (тенты, инструменты, посуду и остальную мелочь), сворачивают, упаковывают и загружают на большой баркас.

Ранним рождественским утром 25 декабря Блай отправляет баркас в Тоароа с тем, чтобы тот, переправив груз на берег, встретил «Баунти» при входе в бухту и отбуксировал к месту стоянки.

В тот же день, в половине одиннадцатого утра, судно снимается с якоря и, подняв паруса, осторожно движется к узкому проходу из Матаваи к Тоароа. Навстречу выходит облегченный баркас. Не проходит и нескольких минут, как внезапно случается ЧП.

«Баунти» садится на мель.

Это произошло так мягко и плавно, что команда поначалу ничего не заметила. Не было толчка или удара, хотя судно соприкоснулось не с песчаной банкой, а с жестким коралловым рифом. Не исключено, что от пробоины и течи корабль спасла медная обшивка дна и бортов.

Даже стопроцентно сухопутному человеку понятно, что значит для судна — «лечь брюхом» на мель. В половине случаев это заканчивается катастрофой, гибелью корабля. Для крепкого, остойчивого плавсредства девятибалльный шторм в открытом океане — ничто по сравнению с едва заметной отмелью у берега. «Баунти» выдержала ледяной ураган и огромные волны в антарктических водах у Мыса Горн, но сейчас здесь, в тропиках, ее мог погубить маленький риф неподалеку от манящих пляжей самого прекрасного острова на Земле.

Разбираться, кто виноват, некогда. Нужно немедленно принимать меры, чтобы сняться с мели.

В спешном порядке в одну из шлюпок общими усилиями загружают два якоря: большой становой и маленький верп. Отвозят (или, по-морскому, «завозят») их подальше от кормы и бросают оба. Затем несколько самых сильных матросов, крутя брашпиль (якорную лебедку), натягивают канаты, а остальные — с противоположного конца, с носа — пытаются веслами и баграми оттолкнуть корпус судна от рифа. Если выдержат якоря и канаты, не сломается брашпиль, и главное — выдюжат люди, надежда на спасение есть.

Нелегкая это работа — тащить судно с мели. Всю жаркую Рождественскую ночь моряки провели в воде. Только к утру следующего дня измученный экипаж «Баунти», чуть не потеряв один из якорей и запутавшийся в кораллах канат, благополучно снял корабль с рифа.

Пронесло…

Таина подготовил гостям большое помещение на берегу и устроил грандиозный прием по случаю новоселья. Блаю снова вручают подарки — сначала для «Бога Британии», затем для Короля Георга, а потом и для самого капитана «Баунти». Затем состоялась длинная речь Моаны, обращенная к соотечественникам. Ее суть сводилась к следующему: мы с перетанэ друзья навек, приносите им дары, получайте гостинцы взамен, но с наступлением темноты все местные жители должны покинуть помещение. Любой пойманный под покровом ночи на территории белых будет убит.

Блай был очень доволен.

На следующий день, 27 декабря, за пренебрежение своими обязанностями матрос и по совместительству портной Уильям Маспрэтт был наказан дюжиной ударов кошкой.

Как и на Мысе Венеры, сюда, на берег бухты Тоароа высаживаются группы под началом Нельсона, Пековера и Флетчера Кристиана. Снова разбиваются палатки — чтобы заменить подгнившие саженцы и продолжить бартер с туземцами.

Сегодня на месте бывшей второй стоянки команды «Баунти» — «Яхт-Клуб Таити». Район называется Аруэ, это своего рода «пригород» Папеэте. Домики за высокими заборами, заправочные станции, маленькие супермаркеты, лай собак. Обычная жизнь таитянского предместья…

…28 декабря — запоздалое празднование Рождества. Команде выдают по двойной порции грога.

29 декабря у матроса и по совместительству мясника Роберта Лэмба крадут секач, которым он обычно разделывал свинину для засолки.

Капитан «Баунти» жалуется вождям, и те обещают изловить вора и вернуть инструмент. В дневнике Блай признается, что и не надеется на это — слишком ценным оказался украденный предмет. Лэмб, прозевавший кражу вверенного ему имущества, получает традиционные 12 плеток.

31 декабря — снова двойная порция грога по случаю нового, 1789 года. (Моррисон отмечает, что на этом благоволение капитана закончилось: больше дополнительный паек спиртного экипажу не выдавали. Сам Блай, пишет помощник боцмана, не пил ничего, кроме своего грога)

1 января — к немалому изумлению командира «Баунти», Таина, как и обещал, возвращает украденный резак Лэмба. В знак благодарности Блай вручает вождю еще одну порцию подарков — топоров, ножей и пил.

Начало нового года на новом месте ознаменовалось новой напастью.

Судно подверглось вторжению полчищ насекомых.

Моррисон: «…здесь мы обнаружили, что корабль начал кишеть тараканами; чтобы избавиться от них, мы перепробовали все методы, но без толку. После неоднократного мытья и осмотра на берегу каждый сундук и ящик с одеждой был очищен от них, но они в два или три дня появились в том же количестве, что и раньше. Канаты шевелились от них, и казалось, что их становится все больше, несмотря на то, что их в огромных количествах уничтожали каждый день. Дважды в неделю мы кипятили воду, и все канаты и каждая часть корабля от форштевня до кормы поливалась кипятком, но напрасно: они перелетали из трюма на верхушки мачт и обратно, как ни в чем не бывало…».

Бич всех кораблей, неистребимые ровесники динозавров, эти омерзительные паразиты, летучие полинезийские тараканы, атаковали несчастную «Баунти» словно стаи саранчи. Блай, не на шутку перепугавшись того, что прожорливые насекомые навредят саженцам, приказал не просто регулярно ошпаривать крутым кипятком все укромные уголки судна, но и травить тварей уксусом и выжигать их гнезда открытым огнем.

(Надо сказать, что других вечных спутников и врагов человека

— крыс — на борту «Баунти», как ни странно, практически не было: хорошо работали капканы, яд и корабельные коты. То же самое и на суше. Сравнивая свое нынешнее посещение Таити с предыдущим, Блай вспоминает, что 11 лет назад остров кишел крысами, во время каждой трапезы эти твари буквально сновали по ногам. Сейчас, не без удивления замечает капитан «Баунти», крыс в селениях заметно поубавилось — благодаря кошкам, которые прибыли сюда с европейскими кораблями и неплохо прижились[38]).

Но, кроме засилья насекомых, начало 1789 года было отмечено и другим, гораздо более опасным событием.

Дезертиры

5 января в четыре часа утра во время смены вахт обнаружилось, что пропала одна из шлюпок «Баунти». Блая немедленно разбудили и обо всем доложили. Он, почуяв неладное, приказывает всему экипажу срочно собраться на палубе — для переклички личного состава. Береговые команды как по тревоге снимаются с места и быстро прибывают на борт.

Выясняется: отсутствуют трое — капрал Чарльз Чёрчилл и матросы Уильям Маспрэтт и Джон Миллуорд. Последний, кстати, стоял часовым с полуночи до двух. Также пропали восемь индивидуальных боекомплектов — мушкетов с запасами пуль. Никто понятия не имеет, что все это значит, но Блай сразу обо всем догадывается.

Дезертирство!

Эти трое ушли на украденной лодке в неизвестном направлении, прихватив с собой оружие. В рассветном тропическом воздухе запахло тяжелым государственным преступлением, военно-морским трибуналом и казнью через повешение.

Блай взбешен. Он приказывает арестовать и даже — неслыханное дело! — заковать в кандалы вахтенного офицера, позорно проспавшего бегство подчиненных. Им оказался 22-летний Томас Хэйуорд; кстати, один из протеже и любимчиков командира «Баунти».

(Забегая вперед, скажем, что Хэйуорд проведет в кандалах целых 11 недель — до конца марта, почти до отплытия назад!)

Затем, пишет Моррисон, разъяренный Блай обрушивает свой гнев на береговую команду. Он, не разобравшись толком, открыто обвиняет людей Флетчера Кристиана в пособничестве дезертирам.

Похоже, это были самые первые публичные нападки капитана «Баунти» на своего помощника и друга. Офицеры и матросы, отмечает помощник боцмана, «…настаивали на своей невиновности и отрицали это столь решительно, что он (Блай — Авт.) был вынужден поверить им, и больше ничего не говорил об этом…».

Затем Блай срочно высаживается на берег, где перепуганные вожди тут же сообщают ему, что шлюпка с «Баунти» найдена брошенной и пустой, и сейчас находится на месте прежней стоянки корабля, в Бухте Матаваи. Беглецов нет: говорят, они отправились на парусной каноэ на соседний атолл Тетиароа, что в тридцати морских милях к северу от Таити.

Блай посылает к Мысу Венеры штурмана и нескольких матросов — забрать шлюпку и, на всякий случай, провести разведку. По дороге туда баркас Фрайера встречается с каноэ, которым управляют пятеро местных жителей. За каноэ на тросе — пропавшая лодка с «Баунти». Это Поино, вождь Хаапапе, опасаясь гнева перетанэ, велел отбуксировать шлюпку из Матаваи в Тоароа.

Итак, лодку вернули. Но как изловить беглецов?

На самом деле, Чёрчилл, Маспрэтт и Миллуорд к тому времени были далеко не первыми европейскими моряками, кто, очаровавшись Полинезией и ее женщинами, рискнул дезертировать с судна. Так, например, в течение каждого посещения островов Общества легендарным капитаном Куком в его команде обязательно находились люди, кто пытался удрать с корабля и остаться в «раю» навсегда:

23 июня 1769 (Таити) — матрос Мануэль Перейра;

9 июля 1769 (Таити) — солдаты морской пехоты Клемент Уэбб и Сэмюэл Гибсон;

14 мая 1774 (Таити) — помощник канонира Джон Марра;

12 ноября 1777 (Раиатеа) — солдат морской пехоты Джон Харрисон;

24 ноября 1777 (Раиатеа) — гардемарин Александр Моуат и помощник канонира Томас Шау.

Кстати, почти у всех основной причиной дезертирства стала любовь к местным девушкам. Все семеро были пойманы и высечены.

Блай, копируя тактику Кука, разговаривает с вождями в жесткой форме. Он сообщает, что очень рассчитывает на их помощь в поимке преступников. Он четко дает им понять, что в противном случае ему будет трудно не заподозрить их в укрывательстве. Он намекает, что если беглецы не будут схвачены в ближайшее время, ему придется прибегнуть к более серьезным мерам.

Таина и компания прекрасно понимают, о чем речь. Старожилы Отахеите помнят, что обычно делал великий Туте, когда с его судов дезертировали (или когда туземцы крали что-то существенное). Капитан Кук просто напросто задерживал под стражей высокопоставленных заложников — вождей, жрецов и членов их семей, в том числе детей. До тех пор, пока беглецов (или украденное) не вернут. Действовало почти безотказно.

Перепуганные насмерть, арии заверяют Блая, что сделают все, что в их власти. Моана и Арипаэа согласились даже плыть на Тетиароа, чтобы собственноручно изловить предателей. Воспользовавшись случаем, Арипаэа попросил у Блая карманные пистолеты, но командир «Баунти», разумеется, отказал.

На следующее утро Моана и Арипаэа, действительно, отправились на двух каноэ на Тетиароа, но после полудня вынуждены были вернуться: разыгрался нешуточный шторм. Пошел ливень. Оба вождя пообещали, что завтра, как только погода успокоится, они предпримут еще одну попытку.

Но погода успокоилась только через неделю, тропический циклон завис над Отахеите ровно на семь дней. Можно себе представить, как бесился в бессилии Блай. И как вожди и жрецы молили всех таитянских богов, чтобы шторм прекратился. Ветер переменился лишь 13 января, и Арипаэа, а затем и Моана смогли, наконец, покинуть берег Таити и направиться на Тетиароа.

Уплыли — и пропали. Еще целых девять суток Блай не получал никаких вестей — ни о дезертирах, ни о Моане и Арипаэа. Удивительно, но капитан «Баунти» ничего не предпринимает: не отправляет своих людей вдогонку на Тетиароа, не проводит обещанных карательных мер с мирным населением, не берет, по примеру Кука, в заложники вождей и жрецов. Он, как ни в чем не бывало, гуляет с Таиной, распекает штурмана Фрайера и боцмана Коула за прогнившие паруса, наблюдает за нравами простых таитян и даже пытается организовать случку быка и коровы. О дезертирах он как будто забыл.

Смирился? Разуверился, что можно их поймать? Или, наоборот, проявляя железный характер, абсолютно не сомневается, что Моана и Арипаэа справятся сами?

Так или иначе, только 22 января, после обеда приходит долгожданное известие о беглецах. Но не с Тетиароа, а из провинции Тетаха, что в нескольких милях к западу от Парэ. Тамошний вождь по имени Тепаху (тот самый, кто вместе с женой состоял в ариои и умертвил восьмерых своих детей) прислал гонца, чтобы сообщить: трое сбежавших перетанэ пересекли его бухту и теперь находятся на берегу.

Дальше все решается в течение считанных часов. Блай словно проснулся: он мгновенно снаряжает парусный катер и с группой захвата лично отправляется на дело. С собой командир «Баунти» берет таитянина по имени Оетите — знатока тех мест.

К бухточке, где находились беглецы, прибыли уже затемно. По совету Оетите высадились на некотором расстоянии — на всякий случай. Блай решил идти к дезертирам по пляжу сам, вместе с проводником Оетите, а лодку направить вперед вдоль берега.

Очень скоро катер скрылся в темноте из виду, а Блая и его спутника стали окружать местные жители. Внешне они были настроены вполне миролюбиво и даже выражали желание помочь, но командир «Баунти» почуял недоброе. Он видел, как трясся от страха Оетите, и понял, что эти люди в любой момент могут напасть.

Блай недвусмысленно достает свой пистоль, и туземцы тут же отступают. Ему стоит больших трудов заставить своего насмерть перепуганного проводника идти дальше.

Наконец добираются до поселка, где их очень гостеприимно встречает Тепаху и его супруга. Тут Блай узнает, что посланный им вперед катер давно прибыл, но из-за сильного ветра и высокого прибоя не может пристать к берегу. И второе: дезертиры уже здесь, ждут в соседнем доме. Командир «Баунти» в нерешительности: как арестовывать троих беглецов без своих людей, которые остались в лодке? Воспользоваться помощью, которую предлагает Тепаху? Или рискнуть проявить геройство и попробовать схватить преступников в одиночку?

Но все происходит проще. Как только Блай вышел из дома вождя, перед ним предстали все трое — Чёрчилл, Миллуорд и Маспрэтт — без ружия и с поднятыми руками. Героической схватки не получилось.

Надо бы тут же заковать их в железо, но кандалы остались в катере. Блай посылает туда местного гонца: передать приказ одному из моряков добираться сюда вплавь, а лодка пусть возвращается к месту высадки. Главный перетанэ абсолютно уверен — подмога не нужна. Дальше — больше: командир «Баунти» не проверяет оружие беглецов самолично, а поручает сделать это вождю Тепаху. Тем самым, очевидно, благодаря его за содействие и демонстрируя полное доверие.

Пока идет ревизия, Блай спокойно допрашивает (точнее было бы сказать — расспрашивает) арестованных. Те, прекрасно понимая, какое наказание им грозит, и, облегчая свою участь, рассказывают все как на духу.

Они рванули на Тетиароа, потому что слышали от таитян: там — еще лучше, чем на Таити. В то, что есть места лучше, англичанам было трудно поверить. Но, по словам туземцев, там, на небольшом атолле в тридцати морских милях к северу от Отахеите, настоящий сад Эдема: истинное изобилие кокосовых пальм, хлебных деревьев, бананов и авы, прекрасные пляжи, а главное — именно на Тетиароа живут самые отборные девушки окрестных островов[39].

Чтобы замести следы, троица бросила катер с «Баунти» в Бухте Матаваи, и утром ушла на украденном у туземцев каноэ. Прибыв на Тетиароа, беглецы увидели, что преимущества этого острова перед Таити слегка преувеличены. Буйство съедобной растительности ничем не отличалось от таитянского, песок на пляжах был не черно-серый вулканический, а белый, коралловый, и девушки оказались «отборными» по таитянским меркам — тучными и немолодыми. Но важнее всего, что незваных англичан, в отличие от Таити, здесь встретили недружелюбно.

Несколько раз, пока Чёрчилл, Маспрэтт и Миллуорд пытались обосноваться на Тетиароа, на них нападали местные жители, намереваясь отобрать оружие и одежду. Позже капитан «Баунти» узнал, что прибывшим через неделю Арипаэа и Моане удалось схватить и даже связать всех троих, но перетанэ уговорили вождей отпустить их. Они поклялись, что добровольно вернутся на Таити и сдадутся Блаю.

Похоже, что дезертиры не лгали. Они действительно поплыли назад, а не на какой-либо другой остров, но сильный штормовой ветер отнес их к западу от стоянки «Баунти». Мощный прибой перевернул лодку, два штыка и один мушкет утонули, и не умевшие плавать беглецы чудом достигли берега. Там их, мокрых, оборванных и пораненных, приютили сердобольные подданные вождя Тепаху. Там они той же ненастной ночью безропотно сдались практически безоружному Блаю.

Плохо продуманный побег завершился покорной и позорной капитуляцией.

Переждав ночной ливень под одной крышей, беглецы и их преследователь с утра вернулись «домой», на «Баунти». Там Блай незамедлительно объявил о наказании пойманных дезертиров.

В военное время им, морякам Английского Королевского Флота, по закону грозила бы высшая мера — казнь через повешение. В мирное — максимум 500 ударов кошкой в несколько приемов. То, какую кару для беглецов избрал командир «Баунти», многих удивляет и по сей день. Капрал Чёрчилл, в чьи должностные обязанности, между прочим, входило поддержание дисциплины среди матросов, приговаривался к 24 ударам, Маспрэтт и Миллуорд — к 48.

Очевидно, Блай учел добровольную капитуляцию дезертиров и их чистосердечное признание.

В тот же день, 23 января, прошла первая половина процедуры наказания. Маспрэтт, чья спина еще, должно быть, не зажила после порки 27 декабря, получил вместе с Миллуордом по две, а Чёрчилл — одну дюжину плеток.

Через трое суток Блаю принесли послание от закованных в кандалы дезертиров, написанное грамотным Джоном Миллуордом. Вот оно.

На борту «Баунти»

Отахеите

26 января 1789

Сэр,

С нашей стороны было бы совсем непростительно, если бы мы упустили эту возможность поблагодарить Вас за Вашу доброту и решение не доводить наше дело до суда военного трибунала, фатальные последствия которого очевидны; и хотя мы, возможно, не вправе рассчитывать на столь великую благосклонность, все же мы смиренно просим Вас отменить любое следующее наказание; и мы верим, что наше дальнейшее поведение полностью продемонстрирует наше глубокое чувство к Вашей мягкости и твердую решимость отныне вести себя лучше.

Ваши, сэр, самые смиренные и самые покорные слуги,

Ч. Чёрчилл

У. Маспрэтт

Джон Миллуорд

Блай оставил это письмо без ответа.

30 января нестандартное количество плеток — 19 — получил матрос Айзек Мартин. Этот американец ударил таитянина, который пытался украсть у него железный крюк. Блай назначил ему две дюжины кошек, но по настоятельным просьбам вождей, и прежде всего добродушного Таины, сократил наказание на пять ударов.

Точно так же таитяне ходатайствовали и за дезертиров. Впечатлительные маохи, чуждые созерцанию всякого рода истязаний, умоляли главного перетанэ проявить милосердие, но Блай остался непреклонен.

4 февраля арестованные получают вторую, заключительную порцию кошек.

Портной Уильям Маспрэтт стал, если так можно выразиться, «самым поротым» матросом «Баунти»: в короткий сорокадневный период с 27 декабря (когда его высекли в первый раз) по 4 февраля его спина отведала в общей сложности 60 ударов. 28-летний англичанин оказался крепким парнем: он выдержал и, похоже, даже не заболел.

Слово нашим несуществующим персонажам, мистеру Би и мистеру Си.

B: «Капитан Блай проявил, конечно, излишнюю мягкость. Что лишний раз опровергает его сложившуюся репутацию жестокого и несправедливого тирана. Он по-прежнему не хотел беспощадно сечь своих провинившихся. Дезертиры, безусловно, заслуживали куда более строгого наказания…».

C: «Дураки парни. Уж если задумали удрать с „Баунти“ и остаться здесь навсегда, могли бы подготовиться и получше. Надо было идти на Эимео, там бы местные жители спрятали их так, что Блай никогда не нашел бы. Им повезло, что капитан, играя в гуманизм, не засек их до полусмерти…».

…Два с половиной месяца спустя Маспрэтт и его подельник Миллуорд примкнут к мятежу, а Чёрчилл будет одним из самых активных бунтовщиков. Судьба несостоявшихся дезертиров «Баунти» сложится по-разному. Один станет первым в истории белым вождем Таити и погибнет от руки своего приятеля, другой закончит свою жизнь в петле на рее уже в Англии, третий невероятным образом избежит смертной казни и после суда выйдет на свободу…

Тайо

Через два дня случилось новое ЧП.

Ранним утром 6 февраля обнаружилось, что якорный канат, который держал судно на стоянке, аккуратно перерезан у самой поверхности воды и буквально держится на одной ниточке. Ночью «Баунти» самопроизвольно могла сойти с места, выйти в открытое море или, что еще хуже, напороться на мель или коралловый риф.

Это была явная преднамеренная диверсия. Кто-то, под покровом темноты оставаясь абсолютно незамеченным для часовых, бесшумно подплыл к корпусу судна и одну за другой перепилил почти все канатные жилы. Никто из матросов и офицеров ничего не видел и не слышал: ни плеска весел, ни скрипа аутригера. Значит, злоумышленник добрался до корабля вплавь?!

«Баунти» снова оказалась на волосок от гибели — на сей раз в буквальном смысле слова «волосок».

Как только Таина по обыкновению взошел на борт, Блай обрушил весь свой гнев на него. Впервые главный перетанэ позволил себе разговаривать с арии в подобных безапелляционных тонах.

Командир «Баунти» говорит трясущемуся от страха вождю следующее. Он не верит, что столь опасную подлость могли совершить люди с Матаваи или Парэ. Он очень надеется, тем не менее, что Таина применит все свое влияние и власть и — отыщет виновника.

Таина клянется и очень быстро покидает корабль. В тот же час весть о гневе Параи достигает берега, и все приближенные вождя, а также Тепаху с семьей, в испуге, несмотря на дождь, от греха подальше скрываются вглубь острова, в горы.

Следующее число, 7 февраля, отмечено тем, что впервые за несколько месяцев Таина со свитой не прибыли с утра на «Баунти». И Блай не видел их в течение всего дня. Очевидно, арии спешно проводил свое расследование.

Только на следующее утро Таина и Итиа появились на корабле. Робея перед суровым Блаем, вождь умолял того поверить, что им, несмотря на все усилия, так и не удалось найти виновника. Итиа, мужеподобная супруга Таины, даже плакала, но капитан «Баунти» оставался подчеркнуто холоден.

Он понимал, однако, что злоумышленника, скорее всего, не найдут. По опыту плавания в Южных Морях с Куком, Блай знал, что, если не удалось схватить преступника с поличным или по горячим следам, то ищи ветра в поле.

Чуть смягчившись, главный перетанэ предупредил Таину и остальных: если арии действительно ценят дружбу короля Георга, они сделают все возможное, чтобы вычислить и поймать того, кто перерезал канат, и впредь будут стараться не допускать подобного. Вожди, разумеется, горячо пообещали это.

Так дружба была восстановлена. По этому случаю таитяне устроили грандиозную хейву, которая положила начало целой череде празднеств и торжеств, продолжавшейся не одну неделю. В один из дней приезжали ариои и закатили очередное фантастическое шоу, в другой день вожди устроили состязания по женской борьбе, 17 февраля Блай впервые отправился в горную резиденцию Таины, откуда, с холма видел на горизонте Тетиароа; во время одного из пиров Итиа угощала дорогих перетанэ особым пудингом из таро, а Таина преподнес капитану «Баунти» гигантскую банановую ветвь с 286 плодами и весом 81 фунт… Неприятный осадок от диверсии растворился в водовороте обжорства и веселья.

Блай так никогда и узнает, что произошло тогда с якорным канатом на самом деле. Уже после мятежа он запишет, что не исключал возможности саботажа со стороны команды. И подозревал, что это кто-то из экипажа «Баунти», желая как можно дольше затянуть счастливое пребывание на Отахеите, перерезал тот канат. Судно налетело бы на рифы или село на мель, и ремонт занял бы не один месяц.

Блай ошибался. Диверсию совершил не англичанин. Значительно позже, благодаря запискам Джеймса Моррисона мы узнаем, как все было в действительности.

Месяц назад, в начале января, когда обнаружилось исчезновение дезертиров, и проспавший вахту гардемарин Томас Хэйуорд был закован в кандалы, многие таитяне восприняли это близко к сердцу. Больше всех горевал тайо Хэйуорда — младший брат Таины, один из молодых вождей Те Порионуу по имени Ваетуа.

Как свидетельствует Моррисон, этот юноша даже готов был убить старшего перетанэ[40]! Командир «Баунти» и представить себе не мог, как тогда он был близок к смерти.

Ваетуа, по словам помощника боцмана, «…был зол на лейтенанта Блая за то, что тот держал мистера Хэйуорда в кандалах, и сказал, что, если мистер Хэйуорд будет наказан вместе с Чёрчиллом, Маспрэттом и Миллуордом, то он убьет лейтенанта Блая: для этой цели он зайдет за его спину с дубинкой. И, когда он описал эти обстоятельства, мы припомнили, что видели его на борту близко к лейтенанту Блаю в тот день.

Он сказал, что если бы он только увидел, что мистер Хэйуорд получает первый удар, он тут же намеревался сравнять лейтенанта с землей и сбежать, прыгнув за борт, нырнув и проплыв под водой до самого берега.

По его словам, он мог это сделать за один нырок…».

К счастью, дубинка Ваетуа осталась невостребованной. Блай и не собирался сечь юного Хэйуорда. Зато — несколько позже — очень пригодились навыки молодого вождя в подводном плавании. Ведь его тайо хоть и не выпороли, но зато оставили прозябать в кандалах. Этого гордый арии вытерпеть не смог.

Это именно Ваетуа приказал перерезать тот канат. И, не исключено, что, будучи искусным пловцом, сам принимал участие в тайной ночной операции.

Моррисон: «…он надеялся, что освободит своего друга от власти мистера Блая, и полагал, что все будут вынуждены жить на берегу, если корабль получит множество повреждений…». Не удивительно, что злоумышленника не нашли. Лукавый Таина наверняка догадался (если не знал с самого начала), кто совершил диверсию. Но выдать родного брата арии не мог, даже ради дружбы с перетанэ.

Дальше Моррисон вспоминает (этот разговор происходил уже после мятежа, когда захваченная «Баунти» вернулась на остров), что Ваетуа, кровно оскорбленный за своего тайо, даже «…проклинал мистера Кристиана за то, что тот не убил лейтенанта Блая, и еще он сказал, что сделает это сам, если тот когда-нибудь снова появится на Таити…»[41].

Как совершенно справедливо заметил профессор Уолрус, автор прекрасной книги «Мятеж и Романтика в Южных Морях», значение вахин — таитянских девушек-избранниц англичан — в истории «Баунти» проанализирована многократно, но не стоит недооценивать и роль тайо: мужчин — кровных друзей, побратимов и кумов членов экипажа.

По-таитянски «тайо» — друг, товарищ и брат. По гостеприимному полинезийскому обычаю, когда двое мужчин становятся тайо, они меняются именами, вещами и женами. Для любого таитянина стать тайо с гостем-европейцем — выгодно и престижно. Это повышает твой статус до небес. Это приносит баснословные дивиденды. Но это не только честь, но и большая ответственность.

Все соседи станут завидовать тебе, если в твой дом войдет перетанэ. Твоя жена и твои дочери будут счастливы заняться с пришельцем хаути. В обмен на свои пустяковые подарки — поросенка, кусок тапы или корзину с фруктами — ты получишь настоящие драгоценности: железный нож, пилу или даже топор.

Но горе тебе, если кто оскорбит твоего тайо, а ты не сможешь его заступиться. И отомстить обидчику. Ведь эти перетанэ — могущественные, но при этом совсем беззащитные люди.

Да, они плавают на огромных крепких каноэ, какие и не снились нашим предкам. Да, у них есть страшное оружие — пуупуу, изрыгающее огонь, дым и тяжелые смертоносные шары. Они владеют всякими разными штуками, сделанными и необычайно прочного материала, который они называют «металл». Эти чудо-инструменты режут, рубят и протыкают все что угодно гораздо лучше, чем наши ракушки, камни или акульи зубы. У них даже есть шаман, который может развести свой колдовской огонь и ударами своей железной дубинки починить, если что сломалось.

Это великая сила.

И вместе с тем, эти перетанэ — забавные существа. Кожа у них белая, а зубы темные; в жару ходят в своей смешной одежде; купаются редко, отчего пахнут как наши поросята. Зачем-то собирают в свои горшочки много-много ростков уру. Обожают наших женщин: за то, чтобы прилечь с одной из них, готовы отдать самое драгоценное — железный гвоздь, а то и крючок!

Их вождь по имени Параи (то есть Блай) — тот самый, который много лун назад приплывал с великим Туте (Куком), — странный человек. Обмакивает перо неведомой птицы в гадкую черную жидкость и зачем-то водит кончиком по тонкой-тонкой ткани. Часто кричит на своих людей, и даже приказывает сечь их жуткой плеткой с девятью хвостами. От девушек отказывается. И тайо у него — сам лукавый Таина, наш арии.

Но есть среди перетанэ один, которого любят все. Это Тетриано (то есть Кристиан), главный на берегу. Это его люди аккуратно, как будто они живые, срезают ветки уру и сажают их в горшки. Он темноволосый и смуглый, почти как мы. Он веселый и беззаботный — совсем как мы! Девушки обожают его, а он их. И друзья у него такие же хорошие, как он сам — молодые, красивые.

Тетриано, похоже, большой человек, раз Параи велел ему оставаться на берегу все время. Но на тайо они не похожи.

Параи никто из наших не любит. И, если он еще раз обидит кого-то из наших тайо-перетанэ, ему несдобровать…

Нана

Утром 2 марта, высадившись на берег, Блай обратил внимание, что туземцы поголовно снялись с мест и скрылись в горах. Таины со свитой нигде не было видно. Это, как уже случалось не раз, означало одно: опять что-то украли, и местные жители на всякий случай спрятались от гнева главного перетанэ. Выяснилось, что сегодня ночью из лагеря англичан исчезли большая бочка для воды, компас и постельные принадлежности канонира Пековера.

Блай, скорее в силу привычки, нежели по необходимости, не преминул в очередной раз упрекнуть офицеров и матросов в отсутствии бдительности в ту темную дождливую ночь и послал гонца сообщить вождю свою «жалобу». Через два часа, позавтракав на судне, командир «Баунти» вернулся на берег и увидел издалека, что Таина и Итиа с группой островитян решительно шагают куда-то на восток, по направлению к бухте Матаваи. Блаю сказали, что Таина провел свое расследование случившегося, и теперь намерен схватить вора.

Не прошло и часа, как Блаю вернули бочку и сломанный компас. Простыню и одеяло Пековера пока не нашли. Тут же появился и сам Таина, держа за руку предполагаемого вора. Это был чужак, не из Хаапапе и не из Парэ. Дрожа от негодования и возбуждения, вождь попросил, чтобы главный перетанэ немедленно застрелил негодяя, чтоб другим неповадно было.

Но Блай уже принял другое решение. Прежде всего, он выступил с речью, в которой еще раз объяснил собравшимся, что ворующий у гостей — враг и гостей, и хозяев, и что вся ответственность за подобные происшествия, как и договаривались, лежит на хозяевах. После этого он, к неописуемому восторгу толпы, обнял Таину, поблагодарив за содействие, и, наконец, сообщил о приговоре схваченному вору.

Сто ударов кошкой. За один сеанс.

В этом, на первый взгляд, внезапном приступе жестокости у «мягкотелого» Блая нет ничего неожиданного. Он, и здесь беря пример со своего кумира, покойного капитана Кука, предпочел наказать кого-то из таитян один-единственный раз, зато так, чтобы все содрогнулись.

11 лет назад молодой штурман «Резолюшн» Уильям Блай вместе со всем экипажем экспедиции стал свидетелем самого жуткого наказания, какое когда-либо назначал великий Кук. По его приказу полинезийцу, который украл секстан у астронома на острове Хуахине, 22 октября 1777 года …отрезали уши.

В это трудно поверить, но это правда. Во время своей Третьей Экспедиции легендарный путешественник и выдающийся гуманист Джеймс Кук часто подвергался приступам почти неконтролируемой ярости. Любой пустяк мог вывести его из себя, отчего все его тело, голова и конечности начинали трястись, изо рта вместе с проклятиями летела слюна, лицо багровело, а глаза наливались кровью. Матросы называли такое состояние Кука «хейвой» (по издевательской аналогии с похожими телодвижениями таитянского танца). В эти минуты он мог не только страшно оскорбить или даже ударить подчиненного, но и приказать отрезать уши пленному туземцу.

Надо сказать, что тогда, в 1777-м, это показательное наказание не подействовало ни на таитян в целом, ни на самого преступника. Даже без ушей он через пару суток пытался украсть у англичан козу и затоптал небольшой, только что посаженный виноградник Омаи.

Примерно то же самое произошло и в 1789-м. Бедного таитянина, попавшегося на краже тряпок канонира, сделали козлом отпущения. Несчастный сполна получил за всех непойманных местных воришек, которые крали всякую мелочь с «Баунти» на протяжении всей стоянки. Спина этого безымянного маохи испытала на себе больше, чем спины Куинтала, Уильямса, Смита, Лэмба, Томпсона, Мартина и Чёрчилла, вместе взятых.

Но он не погиб.

Экзекуция состоялась на борту «Баунти» в тот же день 2 марта, как всегда при большом скоплении народа. По окончании порки окровавленного таитянина окатили забортной водой и, заковав в кандалы, крепко привязали к мачте. Блай хотел продержать его на судне вплоть до отплытия.

Не вышло. Уже через пять суток, во время вахты гардемарина Джорджа Стюарта, таитянина и след простыл. Моррисон рассказывает, что пленник каким-то чудесным образом умудрился сломать замок наручников и перепилить связывавшую его толстую веревку. Матросы предположили, что сделал он это при помощи острого куска спинного плавника марлина, оставшегося на камбузе после разделки.

Без всякого сомнения, израненный таитянин, оставаясь незамеченным под покровом ночи, бесшумно соскользнул в воду и благополучно добрался до берега вплавь. Часовой слышал какой-то всплеск, но ничего в темноте не увидел.

Разумеется, Блай снова был взбешен. Конечно, он не поверил (как и Моррисон), что вор мог вскрыть металлический замок самостоятельно, без посторонней помощи. Значит, ему посодействовал кто-то из экипажа?!

Это было уже слишком. В тот же день, 7 марта, капитан «Баунти» записывает в судовом журнале, что лень и праздность команды достигли своего апогея, дисциплина разложилась окончательно, офицеры открыто игнорируют устные распоряжения и ведут себя вызывающе, а дружба с туземцами переходит всякие границы. И Блай, опасаясь, что еще немного, и ситуация совершенно выйдет из-под контроля, поспешно объявляет приказ: собираться домой.

Можно представить, как эта новость подействовала на всех, и на экипаж, и на таитян. Нет, конечно, все понимали, что «сладкое ничегонеделание» не может продолжаться вечно, что рано или поздно «Баунти» должна, в конце концов, покинуть Таити, но, все равно, приказ прозвучал как гром среди ясного неба: «как, уже?!»

На окончательные сборы уйдет еще четыре недели. Снова на остров налетел циклон, и Блай был вынужден «ждать у моря погоды» до начала апреля.

В течение всего этого времени вожди не расстаются с командиром «Баунти». Один пир сменяет другой, и Таина все чаще и настойчивее просит взять его с собой в Англию. Или, на худой конец, подарить ему пару пуупуу (мушкетов): один для Итиа (она быстро научилась управляться с оружием), другой для своего помощника Оетите (он тоже показал себя метким стрелком). Блай раздаривает местным жителям последние безделушки.

По-прежнему таитяне приносят англичанам еду в больших количествах. 13 марта появляется целая делегация от арии рахи, юного Ту. 24 мускулистых носильщика несут по две корзины каждый, укрепив их по разные стороны увесистой палки (нечто вроде коромысла). В этих корзинах — свиньи, плоды уру, кокосовые орехи, таро и так далее. Самого Ту нет, ему по рангу не положено наносить визит чужестранцам.

Щедрость маохи даже оборачивается против них самих. 16 марта вождь Тепаху (тот самый, на чьей территории арестовали дезертиров) с горечью сообщает Блаю, что вынужден прекратить поставку свиней на «Баунти»: запасы его подданных сильно истощились.

Зато со всех концов острова, даже из Таиарапу от вождя Вахеатуа, люди приносят сломанные железные предметы, оставшиеся от предыдущих посещений европейцев. Все хотят, что оружейник Коулман успел все починить на кузнице до отплытия.

Тем временем экипаж нехотя готовится к выходу в море. Штурман Фрайер по приказу Блая промеряет глубины фарватера, боцман Коул и парусный мастер Лебог руководят починкой такелажа и рангоута, береговая команда с разрешения Таины валит деревья и заготавливает доски.

27 марта, в точном соответствии с таитянским календарем, заканчивается сезон дождей: меняется ветер и выглядывает солнце. На борт, наконец, начинают доставлять то, ради чего «Баунти» прибыла на Таити — саженцы хлебного дерева. Всего 1015 ростков в 774 горшках, 39 кадках и 24 ящиках. Блай доволен: план перевыполнен с лихвой.

Последние дни посвящены прощанию. Последние ночи — любви. Таитяне продолжают заваливать англичан подношениями. На корабле нет свободного места от даров: трюмы битком забиты живыми поросятами, козами и курами, повсюду бесчисленные корзины с фруктами и овощами, бочки до отказа наполнены соленым мясом и пресной водой. Кокосовые орехи просто свалены в большую кучу на верхней палубе.

Девушки не расстаются со своими избранниками круглые сутки. Команда Флетчера Кристиана сворачивает лагерь, но моряки по-прежнему ночуют на берегу. Для них заканчивается самая восхитительная командировка в жизни, и напоследок они стараются насладиться главными прелестями Отахеите впрок. То же самое и на судне. Блай, удовлетворенный тем, что в списке больных всего двое «венерических», снова великодушно разрешает прекрасным вахинам оставаться на борту на ночь. Можно легко догадаться, что в те последние дни происходит в прибрежных зарослях острова и в укромных уголках судна.

Вид на Бухту Матаваи с Холма Одного Дерева (One Tree Hill)

В последнюю ночь на опустевшем пляже не горят костры, не слышны песни и смех. Остров словно погрузился в траур. Таина и Итиа со свитой остаются ночевать на корабле.

На рассвете 4 апреля «Баунти» трогается с места. Это удается не сразу, так как выясняется, что деревянный шток большого станового якоря изъеден червями. Ветра нет, и приходится буксировать судно вручную: на корабельных шлюпках при помощи специальных длинных весел. Только при выходе из бухты Тоароа подул легкий бриз.

«Баунти» покидает Таити в окружении многочисленных каноэ, под несмолкаемые рыдания сотен местных жителей. Перегруженное

и неповоротливое судно выходит из бухты медленно и долго, словно разучившись двигаться за время продолжительной стоянки. Лишь к вечеру корабль оказывается на открытой воде.

Вожди настаивают, чтобы Блай по пути зашел в Бухту Матаваи, но капитан тверд. После прощального обеда он, наконец, просит гостей покинуть судно на корабельной шлюпке. И на всякий случай предупреждает, что шлюпка с гребцами должна вернуться до наступления темноты.

На прощание Блай, как и обещал, дарит Таине два мушкета, два пистоля и комплект пуль с порохом, а также подписывает для вождя Поино портрет Кука (тот самый, который был доставлен таитянами на борт «Баунти» в первый день визита). Растрогавшись расставанием, несвойственную ему щедрость вдруг проявляет плотник Пёрселл — от себя лично передает арии свой собственный американский мушкет.

Рыдая в голос, Таина и Итиа последними из свиты спускаются в шлюпку и, когда она отчаливает, кричат Блаю: «Иа орана т’Эатуа тэе эвеера!» («Да хранит тебя бог Эатуа во веки веков!»).

Блай также пообещал Таине отсалютовать из пушек, но испугался, что грохот и сотрясение могут повредить нежному грузу — саженцам уру. Вместо залпа команда в полном составе собирается на палубе и, когда возвращается шлюпка, моряки на прощание кричат туземцам троекратное «ура». По случаю расставания с Отахеите всем выдают по двойной порции грога.

Капитан объявляет экипажу маршрут: от Островов Общества к Островам Дружбы (ныне — Королевство Тонга), затем, мимо Фиджи и Соломоновых Островов — к берегам Новой Голландии (Австралии), и через Торресов пролив — в Индийский Океан; потом Мыс Доброй Надежды, Атлантика и, наконец, Сент-Винсент и Ямайка, куда и надлежит доставить хлебное дерево. И, после успешного завершения всей миссии, — домой, к берегам родного Альбиона. Блай рассчитывает вернуться в Портсмут через год, не позже.

Команда обрадовалась, что путь назад лежит на запад, а не на восток, и что плавание будет протекать в теплых тропических водах — огибать Мыс Горн не придется. Моррисон вспоминает: «Все, казалось, находятся в повышенном расположении духа, и уже начинают говорить о доме, прикидывая протяженность перехода и считая свое жалование; можно представить, что мы только что покинули Ямайку, а не Таити — так подгоняли нас призрачные иллюзии…».

Иллюзии действительно оказались призрачными. Тогда никто и предположить не мог, что всего 24 дня спустя судьба каждого из членов экипажа и маршрут судна круто изменятся.

Глава четвертая

МЯТЕЖ

«…Я имел пятьдесят человек на борту, и мне было поручено вступить в торговые сношения с индейцами Южного океана и произвести исследование этих широт. Негодяи, которых я взял на корабль, подговорили остальных матросов, и все они составили заговор с целью завладеть кораблем и арестовать меня. Однажды утром они привели свой замысел в исполнение: ворвались ко мне в каюту, связали мне руки и ноги и угрожали выбросить за борт, если я вздумаю сопротивляться…»

Дж. Свифт «Путешествия Гулливера»

(перевод А. Франковского)

Аитутаки

Путь домой обещал быть безрадостным. После рая и изобилия на Отахеите моряки снова вернулись на ставшую ненавистной «Баунти», в тесные и душные кубрики, к отвратительной корабельной пище, к тяжелому матросскому труду и неприятному капитану.

На следующий день после отплытия с Таити, 5 апреля «Баунти» легла в дрейф у острова Хуахине.

Одиннадцать с половиной лет назад, в октябре 1777 года, здесь останавливались «Резолюшн» и «Дискавери», корабли Третьей Экспедиции Кука. Омаи, «благородный дикарь», побывавший в Англии, возвращался на родину и пожелал остаться именно тут, на Хуахине. Британские моряки даже построили ему дом в европейском стиле. Блай, уже узнавший от таитян, что Омаи недавно погиб, решил все-таки посмотреть, что стало с домом.

Для этого даже не нужно было бросать якорь. С мостика капитан «Баунти» увидел, что в том месте на берегу, где находилось жилище, — пусто. Вскоре на борт, как обычно, с подарками, прибыли островитяне. Один из них сообщил Блаю, что от дома ничего не сохранилось, все разворовано после смерти Омаи. Из крупного скота, оставленного англичанами, выжила только кобыла, на которой «благородный дикарь» обожал совершать верховые прогулки по острову. Моряки «Баунти» обратили внимание, что у многих туземцев на ногах вытатуирована фигура человека на лошади — видимо, в память о своем знаменитом соотечественнике.

После таких грустных новостей высаживаться на Хуахине не имело смысла, и Блай направил корабль дальше на запад.

9 апреля экипаж «Баунти» стал свидетелем уникального природного явления — морского смерча. Появившись на горизонте, этот извивающийся водяной столб, прекрасно различимый на фоне темных туч, пошел прямо на судно. Капитан немедленно приказал ставить все паруса, но благодаря сильному попутному ветру торнадо быстро догнал корабль. Несмотря на опасность, Блай при приближении внимательно рассмотрел смерч: это был мощный и узкий вихрь выше грот-мачты «Баунти», в диаметре около 8 дюймов у воды и примерно 2 фута в своей верхней точке.

Моряки услышали зловещий шелест и увидели глубокую воронку шириной почти 6 ярдов, по спирали разбрызгивающую воду на высоту до двадцати футов. К счастью, смерч пронесся мимо, всего в каких-то десяти ярдах за кормой судна. Но на корабль это никак не повлияло: беда прошла стороной. Всего через пятнадцать минут вихрь рассосался. Придя в себя, Блай запишет в дневнике: «…Невозможно сказать, какой ущерб мы бы могли понести, если б это пошло прямо на нас…».

Суеверный моряк посчитал бы появление смерча за дурной знак… Два дня спустя, 11 апреля, Блай не без удивления обнаружил, что в нескольких милях к юго-востоку, слева по борту виднеется какой-то холм. В 1777 году корабли Кука шли примерно тем же маршрутом, но никакой земли здесь никто не видел. На рассвете «Баунти» меняет курс и приближается к небольшому зеленому острову, окруженному неглубокой лагуной невиданной красоты. Двигаясь на юг вдоль кромки рифа, моряки один за другим открывают несколько низменных коралловых островков (так называемых моту), густо поросших пальмами.

В этот день, 12 апреля, дюжину ударов кошкой за пренебрежение своими обязанностями получает 24-летний матрос Джон Самнер. Как станет ясно потом, это будет последняя порка на борту «Баунти»…

…Ветер стихает, и судно ложится в дрейф. Тут же появляются туземные каноэ, и очень скоро на борт по приглашению Блая забираются четверо островитян.

Судя по их поведению, они никогда до этого не видели ни европейцев, ни европейский корабль, но при этом не выглядят испуганными. Капитан «Баунти» представляется им как арии перетанэ, и туземцы понимают эти таитянские слова. Моррисон вспоминает, что все четверо пали ниц и стали целовать Блаю ноги. После чего самый старший (очевидно, местный вождь) снял с шеи нечто, очень напоминавшее таитянский тауми — нагрудный воротник, сплетенный из волос. В центре красовалась крупная ракушка с превосходной черной жемчужиной, и вождь торжественно вручил ее командиру англичан.

Подобную драгоценность Блаю, между прочим, на Таити не дарили. Хотя остров маохи и до сих пор славится своим черным жемчугом.

Блай тронут, но не более того. Он преподносит каждому из островитян по ножу и топорику, а также гвозди, бусы и дамское зеркальце. В отличие от избалованных таитян, которые уже привыкли к подобного рода чудесам, эти островитяне поражены. Они слышали о аоури (железе), но в руках не держали. Особенно сильное впечатление производит зеркало.

Один из туземцев замечает кусок матросской еды в плошке, и капитан «Баунти» угощает гостей вареной свежей поросятиной, приготовленной с бананами.

Тауми Выясняется, что они знают, как это называется, но никогда такого не ели — на их острове (в отличие от Таити) нет свиней. А также коз и собак[42]. А также ямса и таро. Зато всего остального — кокосов, бананов, уру, авы и кур — в изобилии.

Тогда Блай вручает гостям жирного борова и свинью — пусть размножаются и радуют островитян своим потомством. Вместе с животными в каноэ загружают клубни таро и ямса. Моррисон отмечает, что по форме местные каноэ от таитянских отличаются совсем немного.

Примерно то же самое капитан «Баунти» пишет и о языке островитян: очень похож на диалект Отахеите, но некоторые слова туземцы не понимают. Блай упоминает имя местного вождя — Ломакайя, и, если транскрипция верная, то это совсем не таитянская фонетика: появляются звуки «л» и «к», в языке маохи отсутствующие.

Туземцы называли свой остров Аитутаки. Этот прекрасный зеленый клочок суши стал первым обитаемым островом, открытым Уильямом Блаем. Для него и подавляющего большинства членов экипажа «Баунти» подобные открытия были в диковинку, и можно себе представить, какой интерес вызвали остров и островитяне у офицеров и гардемаринов.

…И по сию пору Аитутаки — одно из самых красивейших мест Полинезии. «Голубая лагуна» — это романтическое определение подходит ему, как никакое другое. Сегодня Аитутаки второй по популярности курорт Островов Кука, после Раротонги[43].

Лагуна Аитутаки

Так и не высадившись на этот цветущий берег, команда «Баунти» продолжила свой путь дальше, на запад.

18 апреля прошли мимо Дикого Острова (Savage Island, ныне — Ниуэ).

19-го в судовом журнале отмечена самая высокая температура за все плавание — 85¼ градуса по Фаренгейту (29,4 °C).

20-го впередсмотрящий увидел на горизонте справа по борту острую вершину вулканического островка Као. Это значило, что судно вступило в воды так называемых Островов Дружбы (менее традиционный, зато более точный перевод — Дружественные Острова или Friendly Islands; ныне — Королевство Тонга). Блай намеревался сделать остановку у островка Номука (или Аннамука), лежащего милях в сорока к югу от Као, и потому «Баунти» прошла мимо вулкана.

Скоро, очень скоро, корабль снова окажется в этих местах…

Номука

Из-за встречного южного ветра судно достигло Номуки только 23 апреля. Ровно 12 лет назад, в мае 1777 года, Блай уже бывал здесь (в составе Третьей Экспедиции Кука). И не просто бывал, а в качестве штурмана «Резолюшн» тщательно промеривал глубины у юго-западного побережья острова. Корабли Кука простояли тут две недели, и капитан «Баунти» хорошо знал и помнил эти места.

Еще с прошлого XVII века, со времен голландского мореплавателя Абеля Тасмана, европейские суда бросали якорь у Номуки, чтобы пополнить запасы дров и пресной воды. В центре этого кораллового островка до сих пор находится озерцо (сегодня, правда, совсем заболоченное), откуда моряки брали воду.

Кука, который исследовал архипелаг трижды (в 1773, 1774 и 1777 годах), туземцы встречали на удивление радушно, и с тех пор, с легкой руки великого путешественника, острова Тонга стали называть Дружественными. Но к 1789 году ситуация существенно изменилась.

Номука (Анамука)

Именно здесь, на Номуке, экипаж «Баунти» впервые за все плавание столкнулся с открытой массовой агрессией со стороны полинезийцев.

И это стало одним из поводов к тому, что первые искры конфликта, вспыхнувшего здесь между Блаем и Кристианом, привели к внезапному взрыву три дня спустя.

Хотя поначалу все выглядело довольно мирно. Едва «Баунти» бросила якорь у западного берега Номуки, как ее тут же начали окружать многочисленные каноэ островитян. В отличие от таитянских, это были гораздо более крупные парусные лодки, некоторые вмещали до девяноста (!) человек. Англичан удивил внешний вид туземцев. Кожа многих из них была испещрена причудливыми узорами шрамов (не только от татуировок, как на Отахеите, но и от особых орнаментальных ожогов) — так тонганцы украшали свое тело. У подавляющего большинства, включая женщин и маленьких детей, на пальцах не хватало нескольких фаланг — так, обрубая кончики мизинцев, местные жители «отмечали» утрату близких людей.

Как обычно, на борт взошли местные вожди. На этот раз Блай не разрешил взбираться на корабль простому люду: судно было переполнено всевозможными дарами Таити, и капитан «Баунти» справедливо опасался неконтролируемого воровства. Прямо у борта по традиции организовали бартерную торговлю — в обмен на гвозди и мелкие металлические предметы островитяне предлагали гостям свиней, кур и собак, а также фрукты и отборный ямс (Блай пишет, что один из клубней весил более 45 фунтов — почти 17 кг).

На второй день, 24 апреля, Блаю нанес визит его старый знакомец по 1777 году, вождь Тепа со свитой. Состоялся традиционный обмен подарками, небольшая экскурсия по трюмам (гостей поразила оранжерея хлебного дерева в большой каюте), затем совместная трапеза и высадка на берег в корабельной шлюпке.

В окружении охраны, вождей и толпы туземцев Блай лично провел рекогносцировку местности и, убедившись, что озеро не оскудело, а хлебные и прочие деревья по-прежнему произрастают в изобилии, получил разрешение у Тепы нарубить дров и набрать воду.

Для этих целей на следующий день на берег высаживаются две группы: четверо под руководством помощника штурмана Уильяма Эльфинстоуна — валить лес, и одиннадцать человек во главе с Флетчером Кристианом — таскать воду.

Блай строго инструктирует каждую из команд. Дровосеков он предостерегает рубить агаллоховое дерево[44], ядовитый сок которого при ударе топором о ствол брызжет в разные стороны и может запросто ослепить человека (12 лет назад от этого пострадали несколько матросов Кука). А водоносам приказывает: взять с собой огнестрельное оружие, но ни в коем случае не применять его в отношении местных жителей.

Командир «Баунти», человек опытный, чувствовал, что здесь, на Номуке, их встречают совсем не так благожелательно, как на Таити или на Аитутаки. Внешне очень приветливые, туземцы только и ждут возможности напасть на чужестранцев и отобрать у них все. А то и убить.

И поэтому любой нечаянный выстрел, не говоря уже о смерти местного жителя от рук англичан, может спровоцировать атаку.

Как только группы Эльфинстоуна и Кристиана высаживаются на берег, их тут же окружают несколько сотен аборигенов. У многих в руках дубинки и копья, и выглядят они крайне негостеприимно. Не прошло и часа, как у лесорубов отбирают топор и тесло, а у заготовщиков воды пытаются украсть бочки. Моррисон, включенный в команду Кристиана, вспоминает, что моряки ничего не могли поделать: туземцы словно знали, что пришельцам запрещено стрелять, и потому не только совершенно не боялись мушкетов и пистолей, но и пытались всячески спровоцировать англичан, угрожающе взмахивая дубинами и тыча копьями.

Работать в таких условиях невозможно, и Кристиан принимает решение: подобру-поздорову возвращаться на судно. Как это ни унизительно для группы хорошо вооруженных, но абсолютно беспомощных моряков.

То, что произошло после того, как Кристиан доложил командиру о неудаче, запомнили многие. Блай мгновенно пришел в ярость. В присутствии матросов он кричит на своего молодого помощника, обзывая «трусливым негодяем» и издевательски спрашивая: что, мол, при оружии испугался кучки голых дикарей?! Ошеломленный Кристиан растерянно отвечает:

— Оружие не использовалось согласно вашему приказу…

Насколько известно, это было первое публичное оскорбление, которое Блай нанес Кристиану.

Удивительно, что на Эльфинстоуна, чьи люди, в отличие от людей Кристиана, все-таки потеряли вверенное им имущество, гнев Блая не распространился. Во всяком случае, нет никаких свидетельств того, что командир хотя бы отчитал первого помощника штурмана. О пропаже тут же сообщили Тепе, и вскоре украденный топор вернули (тесло найти не удалось). К вечеру заготовка дров при личном участии вождя закончилась благополучно.

На следующее утро Блай снова посылает Кристиана за водой. Условия те же: стрелять нельзя. Вместе с группой на берег высаживается и ботаник Нельсон.

Дело в том, что, как выяснилось при проверке большой каюты, один из саженцев хлебного дерева погиб, и еще два или три зачахли. Итого 4 — из 1015 ростков, собранных на Таити. Для командира «Баунти» эта смехотворная, на взгляд любого здравомыслящего человека, потеря была недопустима, и он распорядился восполнить утрату. Невзирая на то, что эта миссия могла стать для Нельсона смертельно опасной.

В этом — весь Блай. Он готов рискнуть жизнью ведущего специалиста, лишь бы потом отрапортовать в Адмиралтействе о своей заботе о ценном грузе.

Нельсону повезло. Он легко отделался: на него напали, но не убили, а лишь отобрали лопату. Блай снова пожаловался вождям, и инструмент вскоре вернули.

Тем временем каноэ туземцев все прибывали и прибывали. Лодки уже заполонили всю бухту, заблокировав «Баунти» выход в открытое море. А от заготовщиков воды не было никаких известий. Блай, почуяв недоброе, посылает на берег баркас во главе со штурманом Фрайером — «поторопить» Флетчера Кристиана.

Не имея понятия, где конкретно высадились «водоносы», и где находится их шлюпка, Фрайер оставляет своих матросов на веслах, приказывая им быть начеку, а сам, без оружия и в одиночку, отправляется на поиски. Ему вызываются помочь двое местных, мужчина и женщина. Они готовы показать штурману тропинку к озеру и жестами приглашают его следовать за ними. Фрайер понимает, как это небезопасно, но все же углубляется за туземцами в джунгли.

На счастье штурмана вскоре он, к своему облегчению, видит Мэттью Куинтала, в окружении аборигенов катящего наполненную водой бочку. Вдвоем они добираются до шлюпки водоносной команды, загружают бочку и снова направляются к озеру.

Им навстречу — те же самые мужчина и женщина. Они приглашают англичан поесть вместе с ними. Фрайер учтиво отказывается, и, чувствуя какой-то подвох, на всякий случай дарит туземке несколько гвоздей и одну из своих карманных безделушек — «еврейскую арфу» (варган). В этот момент Куинтал кричит: «Мистер Фрайер!»

Штурман резко оборачивается и видит, как туземец уже занес над его головой дубину. Неизвестно, кто испугался больше, островитянин или Фрайер, но нападавший тут же скрылся в зарослях. Штурман «Баунти» был на волосок от гибели: еще мгновение — и тяжелая дубина обрушилась бы на его голову. Куинтал своим окриком спас ему жизнь.

Дойдя до воды, Фрайер увидел следующую картину.

Моряки быстро, как только могут, наполняют бочки водой, а вокруг беснуется толпа местных жителей. Они угрожающе подбрасывают вверх камни, и один вождь длинным копьем пытается ткнуть во Флетчера Кристиана, вооруженного мушкетом со штыком. Что может быть унизительнее для офицера и джентльмена — иметь при себе оружие, но, выполняя дурацкий приказ, покорно терпеть издевательства заведомо слабого противника?

Фрайер говорит Кристиану: бог с ней, с водой, забираем бочки — неважно, пустые или полные, — и возвращаемся на корабль, пока не поздно. Команда спешно собирается. В этой ситуации штурман умудряется проявить недюжинный дипломатический дар: ему удается за горсть гвоздей уговорить некоторых местных помочь доставить груз до лодок.

Возвращение к шлюпкам под крики туземцев больше напоминает позорное бегство.

Там, на берегу, новая проблема: с баркаса Фрайера каким-то непостижимым образом пропал дрек (шлюпочный якорь). Но разбираться времени нет, пора уносить ноги — аборигены могут в любую минуту напасть. Только благополучно отчалив и придя в себя, моряки догадались, как исчез дрек. Его кражу прозевали матросы, сидевшие в баркасе. Несколько местных мальчишек барахтались у берега вокруг лодки и отвлекали внимание, в то время как кто-то из туземцев проплыл под водой и перерезал трос.

Нечто похожее случилось пару месяцев назад на Таити, когда у «Баунти» подобным образом был перепилен толстый якорный канат. Полинезийцы еще раз доказали, что в подводном плавании на задержке дыхания им нет равных.

Разумеется, Блай, узнав о пропаже, взбесился. И не на шутку. Впервые в своей капитанской практике он решает применить прием, который так часто использовал в подобных случаях Кук: задержать вождей в качестве заложников на борту до тех пор, пока украденное не вернут. Фрайер, которому и так досталось от командира, все же пробует возразить.

Учитывая нехорошую обстановку вокруг судна, штурман полагает, что пленять вождей небезопасно. Это может только спровоцировать нападение сотен туземцев. Тем более, что вожди тут ни при чем: они же не могут отвечать за какого-то вора. Да и к тому же, на «Баунти» есть несколько запасных дреков. Дескать, невелика потеря.

Блай и сам прекрасно знал, чем чреват захват высокопоставленных заложников. Он на всю жизнь запомнил, какая трагедия произошла десять лет назад, в феврале 1779 года, когда на большом острове Гавайи в похожей ситуации был зверски убит его кумир и учитель Кук. Но последний аргумент Фрайера только подлил масла в огонь и окончательно вывел Блая из себя:

— Невелика потеря, сэр?! Мой бог, сэр, если она невелика для вас, то велика для меня!

Через пару часов, когда завершилась, наконец, меновая торговля с островитянами, и все последние свободные места, включая корабельные шлюпки, были доверху заполнены фруктами и овощами, командир отдает распоряжение поднять якорь. Тут же он приказывает всему экипажу вооружиться и объявляет вождям, что они останутся на судне, пока дрек не будет найден.

Вожди шокированы. Весть мгновенно доходит до островитян, и каноэ в панике начинают покидать бухту. Матросы и офицеры тоже не понимают, чем вызван внезапный приказ встать под ружье, и действуют не очень расторопно. Блай кричит на них: «Вы, кучка неуклюжих мерзавцев», «я отделаю вас всех» и «вас всех можно впятером разоружить при помощи одних палок». Он даже выхватывает в бешенстве свой пистоль и наставляет его на матроса Уильяма Маккоя, угрожая застрелить его, если тот не будет слушаться.

Бедные пленники в ужасе от всего происходящего. Сидя на палубе в окружении вооруженных матросов, они плачут горькими слезами и изо всех сил в отчаянии бьют себя кулаками по глазам. Вскоре с берега приходит известие, что злосчастный дрек уже далеко, вор удрал с ним на один из соседних островов.

Бухта быстро опустела. Только одна большая каноэ осталась неподалеку. В ней много женщин и детей, а также старейший вождь Номуки. Все рыдают в голос и умоляют Блая пощадить заложников.

Между тем командир «Баунти», как ни в чем не бывало, садится обедать и даже приказывает пленникам очистить для него несколько кокосовых орехов. Для гордых вождей это неслыханное оскорбление, но они вынуждены повиноваться.

Так проходит несколько часов. Постепенно Блай успокаивается. На смену приступу бешенства приходит трезвое рассуждение: дрека он так и не дождется. А доводить дело до конца — объявлять войну Номуке, высадиться на остров и в отместку уничтожить близлежащую деревню (так один раз поступил Кук, когда у него украли козу) или, на худой конец, высечь кого-нибудь из заложников-вождей — Блай не может. Запал кончился.

Внезапно сменив гнев на милость, капитан «Баунти» на закате отпускает пленников на свободу. И не просто отпускает, но еще и дарит каждому на прощание по топорику и пиле, а также несколько ножей, сверл и гвоздей.

Из записи в судовом журнале: «…мы расстались даже лучшими друзьями, чем раньше…». Благодарных и счастливых вождей забирает подошедшая каноэ, а «Баунти», развернувшись, уходит прочь от Номуки.

В очередной раз Блай проиграл. В очередной раз он не сумел продемонстрировать ничего, кроме беспомощной ярости и нелогичного поведения. На судне, еще с Таити, с избытком превосходной пресной воды и заготовленной древесины — он, рискуя жизнями своих подчиненных, посылает их пополнить запасы; запрещает Кристиану использовать оружие для самозащиты — и сам же обвиняет его в «трусости» и бездействии; готов покарать вождей за кражу дрека — и вскоре отпускает их с подарками… Налицо очевидный кризис командования: Блай раздражен и растерян, и экипаж почти открыто противостоит ему. Еще никогда капитан «Баунти» не выглядел таким слабым, и его авторитет в глазах команды упал ниже некуда.

До мятежа остается чуть более суток…

Кокосы

27 апреля с утра судно при слабом ветре движется на северо-запад, проходя мимо островка Коту. Блай ждет, что с берега, как обычно, прибудут гости, но никаких каноэ с подношениями нет.

Обстановка на борту накалена до предела. Вчерашняя взбучка, похоже, не возымела действия. Капитан ловит на себе недобрые взгляды не только матросов, но и младших офицеров. За спиной слышно какое-то подозрительное шушуканье. Власть на глазах утекает из его рук. Необходимо срочно закрутить гайки еще туже и устроить команде хорошую встряску. Нужен только повод.

И Блай его находит.

Он обращает внимание на то, что большая куча кокосовых орехов, сваленных прямо на верхней палубе между корабельными пушками, вроде бы уменьшилась в размерах. Что ж, чтобы придраться, этой мелочи вполне достаточно.

Командир зовет штурмана.

— Мистер Фрайер, — спрашивает Блай, указывая на кучу, — не кажется ли вам, что этих кокосов за прошедшую ночь стало меньше?

Штурман отвечает: да, пожалуй, вчера горка была чуть выше, вровень с бортиком. Но, может быть, она просто рассыпалась, ведь матросам приходится переступать через нее?

Нет, говорит Блай, их растащили. Украли. И он сейчас выяснит, кто это сделал.

Согласно британским флотским правилам XVIII века, все продовольствие, приобретенное экипажем во время плавания, формально считалось собственностью корабельного эконома. То есть, в случае «Баунти», в штатном расписании которой эту должность выполнял командир, — имуществом самого Блая. Если кто-то из команды желал приобрести что-либо из пропитания помимо положенного пайка, ему официально надлежало покупать это — за наличные или в долг (с последующим вычетом из жалования). А это значит, что по букве закона никому не дозволялось самовольно брать еду даже из избыточных судовых запасов. Таким образом, в соответствии с подобной логикой Блая, сейчас на борту «Баунти» имела место самая настоящая кража.

Конечно, на деле это жесткое правило исполнялось редко. Особенно в дальних экспедициях, тем более — в Южных Морях. Когда на корабль буквально тоннами поставлялись неучтенные дары туземцев и местной природы, командиры часто закрывали глаза на то, что матросы, гардемарины или офицеры пользовались общим котлом без специального разрешения. Какая никакая добавка к скудным ежедневным порциям. Подавляющему большинству капитанов и в голову не могло прийти упрекать (и тем более наказывать) своих подчиненных за эту понятную и объяснимую слабость.

Но только не Блаю сейчас. Налицо воровство «подножного корма», и виновные должны понести заслуженную кару.

Звучит приказ командира: перенести все орехи на корму и срочно построить весь экипаж на верхней палубе. Будят тех, кто спит после ночной вахты и требуют, чтобы каждый вынес свои личные запасы кокосов — для ревизии. Расследование начинается с младших офицеров и гардемаринов.

Блай опрашивает каждого, начиная с Эдварда Янга, — брал ли он кокосы, и, если да, то сколько, если нет, то не видел ли, кто брал и так далее. Наконец, очередь доходит до Флетчера Кристиана.

Вся процедура для него оскорбительна, она словно продолжает серию недавних унижений, но на вопросы командира первый помощник отвечает спокойно: «Я не знаю, сэр, но, я надеюсь, вы не считаете меня настолько низким, чтобы обвинять меня в краже ваших орехов».

Блаю только это и было нужно.

— Да, чёртов пёс, — взревел он, — я именно так и считаю! Должно быть, это ты украл их у меня, иначе отчитался бы об этом получше!

«Чёртов пёс» («damned hound»), «ты украл»… Это уже слишком.

Будь на месте Флетчера Кристиана современный русский, он, наверное, тут же набил бы самодуру-начальнику морду. Французский мушкетер — вызвал бы хама и сквернослова на дуэль и дрался бы с ним до последнего. Средневековый японец — не вынеся публичного оскорбления, так же публично покончил бы жизнь сепукку (харакири).

Но Флетчер Кристиан был выходцем с Острова Мэн, родившимся в Англии. Отпрыском древнего аристократического рода. Несмотря на бедность, юношей образованным и воспитанным. Можно сказать, истинным джентльменом. Ему не исполнилось тогда и 25 лет, но обостренное чувство собственного достоинства он впитал не только с молоком матери, но и с генами предков, и с преданиями своего маленького, но гордого острова, и с вольным воздухом Озерного Края.

Будучи по натуре чувствительным и легкоранимым, Флетчер снести оскорбления не мог.

Тем более, что его не просто унизили, недостойно обозвав. При всех его несправедливо обвинили в мелком воровстве. Публично оклеветали, пользуясь, так сказать, служебным положением. Причем сделал это не просто вышестоящий начальник, командир корабля, которому Кристиан (формально — помощник штурмана) подчинялся и потому не мог адекватно ответить. Это сделал человек, которому Флетчер был лоялен в последние несколько лет и во время всего плавания «Баунти». Его старший друг и в чем-то учитель. Как такое можно стерпеть, проглотить?

Всякий, кого когда-нибудь незаслуженно оскорбляли, обзывали ни за что, кому обыденно хамили — неважно, на борту старинного парусника или в общественном транспорте, из окошка какой-нибудь регистратуры или перед строем сослуживцев, — способен понять Флетчера Кристиана. К тому же в тысячу крат больнее, когда тебя унижает близкий человек.

А Блай тем временем продолжал бушевать, перенося гнев с Кристиана на всю команду:

— Будь вы прокляты, мерзавцы, вы все подобны ворам! Объединились с матросами, чтобы ограбить меня — я полагаю, в следующий раз вы украдете мой ямс? Но прежде вы у меня попотеете, негодяи. Еще до того, как мы пройдем пролив Индевора[45], половина из вас у меня за борт выпрыгнет!..

Дальше он зовет клерка Сэмюэла и приказывает: отменить положенные офицерам и гардемаринам порции грога, и с завтрашнего дня выдавать лишь по полфунта ямса в сутки. А если, не дай бог, пропадет хоть немного общего ямса, то выдача сократится до четверти фунта.

Высказав это, Блай удаляется вниз, в свою каюту. На верхней палубе, словно оплеванные, остаются стоять несколько молодых людей. Моррисон свидетельствует, что они не сразу смогли прийти в себя, потом собрались в кучку и о чем-то тихо зашептались. И, опустив головы, разошлись по местам.

Спустя некоторое время Пёрселл сталкивается с Кристианом, который выскочил из каюты капитана с крупными слезами на глазах.

— В чем дело, мистер Кристиан? — спрашивает плотник.

— Как вы можете спрашивать, разве вы не слышали, какое обхождение я терплю? — отвечает тот.

— Такое же, как и я, разве нет?

— У вас есть кое-что для защиты, — говорит Флетчер, имея в виду флотский закон, запрещающий пороть младших офицеров, в том числе и плотника. В отличие от Пёрселла Кристиан занимал лейтенантскую должность помощника капитана лишь фактически; юридически же он оставался вторым помощником штурмана, то есть, по сути, старшим гардемарином. И командир военного корабля, коим официально являлась «Баунти», мог в крайнем случае назначить особо провинившемуся гардемарину несколько ударов кошкой.

— И вы имеете право ему возражать, — продолжает Флетчер. — Но если я буду разговаривать с ним, как вы, он просто прервет меня, поставит к мачте и, возможно, высечет; и, если он так сделает, это будет равносильно смерти для нас обоих, потому что я возьму его и прыгну с ним вместе за борт.

Пёрселл пытается успокоить юношу:

— Не обращайте внимания, это не будет продолжаться долго…

Но Кристиан, рыдая, все время повторяет:

— В проливе Индевора судно будет в аду… Я лучше десять тысяч раз умру, чем стану терпеть подобное обхождение… Я всегда исполняю свой долг, как надлежит офицеру и человеку, но сносить это постыдное обращение… Плоть и кровь не может выдержать такого отношения…

И так далее. Без всякого сомнения, несколько минут назад, в каюте командира произошло нечто из ряда вон выходящее. Мы можем только догадываться, что случилось между Блаем и Кристианом тет-а-тет, без свидетелей. Совершенно очевидно, что капитан, продолжая оскорблять своего помощника, пригрозил высечь его, как простого матроса. Но не исключено также, что Блай зашел еще дальше. Слишком далеко. Можем ли мы допустить, что он позволил себе немыслимое — распустил руки и, не сдержавшись, ударил Кристиана???

Нет, на самом деле: как объяснить столь неуравновешенное (если не сказать — истерическое) поведение Флетчера? Что конкретно, какое слово или действие взбесившегося командира довело молодого джентльмена до мальчишеских слез? Похоже, мы этого никогда не узнаем. Ни Блай, ни Кристиан, разумеется, ни словом не обмолвились о подробностях того рокового разговора…

Ближе к вечеру Блай, видимо, придя в себя и поняв, что сильно перегнул палку, посылает своего слугу Джона Смита к Флетчеру. И, как ни в чем не бывало, приглашает того отужинать вместе. Так на «Баунти» было заведено: младшие офицеры и гардемарины регулярно делили с капитаном вечернюю трапезу. Правда, многие (и прежде всего, Фрайер и Пёрселл) давным-давно отказались от подобной «привилегии»: даже неформальное, «дружеское» общение с Блаем за столом было для них невыносимым.

Теперь настал черед и гардемаринов. Кристиан нашел в себе силы учтиво отвергнуть приглашение. Джон Смит, не зная, что делать, обратился тогда к другим молодым людям. В результате отказались все. Кроме одного. Стюарт, Хейвуд, Янг и Тинклер, помня недавние оскорбления, проявили солидарность со своим другом Флетчером и не пошли в кают-компанию. По сути, гардемарины — неслыханное дело! — объявили капитану бойкот.

И только Томас Хэйуорд (тот самый, который, проспав на Таити бегство дезертиров, провел одиннадцать недель в кандалах) с готовностью согласился поужинать с Блаем. Очевидно, юноша изо всех сил старался реабилитировать себя в глазах командира. За что тут же подвергся обструкции со стороны своих товарищей. Молодые люди, презирая поступок Хэйуорда, решили не разговаривать с ним до конца плавания.

Никогда еще обстановка на борту «Баунти» не накалялась до такой степени. Накопившийся заряд возмущения уже приведен в действие, и часовой механизм начинает отсчитывать последние часы.

…Стоит теплая погода, ветер совсем стих. «Баунти» — в самом центре штиля, и паруса повисли, как белье на веревке. В восемь вечера на вахту заступает команда штурмана Фрайера. Перед тем как пойти спать, примерно в половине одиннадцатого, Блай выходит на палубу и распоряжается держать курс на закат, южнее острова Тофуа. Ориентир — возвышающийся на горизонте вулкан, дымовой столб которого виден издалека.

Внешне все спокойно. И только один человек на борту буквально сходит с ума. Флетчер Кристиан.

Конечно, в его воспаленной душе в ту ночь бушевала буря. Мне думается, один за другим у него вспыхивали и разгорались самые ужасные планы. В том числе и пощечина Блаю, и дуэль, и даже самоубийство — убежден, что молодой человек в тот вечер был готов на все.

Но, как только окончательно стемнело, родился еще один, не менее безумный и отчаянный замысел — бегство. Помимо всего прочего, Флетчер, кажется, чисто физически уже не может оставаться в одном пространстве с Блаем. Он хватает широкую и прочную обшивочную доску, лежащую у трапа слева по борту, и начинает мастерить из нее плот. Тайком не получается, на палубе в эти вечерние часы еще есть народ (может быть, Кристиан делал это немного демонстративно, словно обиженный ребенок; может быть, хотел привлечь к себе внимание окружающих). По свидетельству Моррисона, передавшего признания самого Флетчера, о его решении бежать узнали боцман Коул, плотник Пёрселл, а также гардемарины Джордж Стюарт и, как ни странно, Томас Хэйуорд, только что поужинавший с Блаем.

Удивительно: никто из них — даже Хэйуорд — не бросился тут же докладывать командиру о готовящемся дезертирстве, никто, если верить помощнику боцмана, не пытается его отговорить. Напротив, каждый из этих четверых дал беглецу в дорогу что-то от себя — кто бусы, кто гвозди, кто кусок жареной свинины, а Хэйуорд даже подарил Кристиану вещмешок, который ему сделал Моррисон. Скорее всего, пытался вернуть расположение своего бывшего товарища.

Куда Флетчер намеревался плыть на самодельном плоту? На близлежащие острова? Вперед на Тофуа или назад на Коту, до которых было примерно одинаковое расстояние — около десяти миль? Дальше у него вряд ли получилось бы. И что могло его ждать там? Как бы его, безоружного, встретили негостеприимные обитатели «Дружественных островов»?

К счастью, Кристиан вовремя одумался. Он оставляет недоделанный плот, спускается в кубрик и ложится в свой гамак.

Склянки пробили полночь, и вахту Фрайера сменила вахта канонира Пековера…

…То, что происходило на борту «Баунти» в течение последующих суток, 28 апреля 1789 года, сейчас расписано почти по минутам. Через неделю в Париже откроются Генеральные Штаты, и это станет началом Великой Французской Революции. Российская императрица Екатерина II ведет две войны на два фронта — с Турцией и Швецией. Джордж Вашингтон через два дня официально станет первым в истории президентом Северо-Американских Соединенных Штатов. А на другом конце Земли, у забытых богом диких островов в Южных морях, на маленьком корабле назрел бунт.

Бунт

Капитана в тот день называли на «ты»,

Шкипер с юнгой сравнялись в талантах;

Распрямляя хребты и срывая бинты,

Бесновались матросы на вантах.

Двери наших мозгов

Посрывало с петель

В миражи берегов,

В покрывала земель,

Этих обетованных, желанных —

И колумбовых, и магеланных…

Владимир Высоцкий

…Об этом дне написано очень много. В западной литературе о «Баунти», кажется, нет белых пятен, касающихся 28 апреля 1789 года.

В сотнях трудов восстановлены все крупные и мелкие события того утра. Прослежены все действия и реплики основных персонажей. Проанализированы все допустимые психологические, социальные и прочие мотивы драмы. Просчитаны все возможные «если бы». Вроде бы все, как на ладони. И все же…

Перед вашим покорным слугой — проблема. Как рассказать о самом мятеже на «Баунти», не впадая в повторы и банальности? Как поведать о неполных четырех часах сумбура и неразберихи подробно и внятно?

Прежде всего, давайте обратимся к документам. К официально записанным воспоминаниям, зафиксированным в наших основных источниках — в дневнике Блая и в «журнале» Моррисона. Итак, для начала — слово непосредственным участникам и свидетелям событий.

Мятежники поднимают капитана Блая с постели. Рисунок XIX века.

Уильям Блай, капитан «Баунти» (отрывок из судового журнала; стилистика автора по возможности сохранена):

«…Перед самым рассветом м-р Кристиан, капрал и несколько офицеров (sic!) вошли в мою каюту, пока я крепко спал, и, схватив меня, связали руки веревкой и угрожали мне немедленной смертью, если я подниму шум. Я, однако, достаточно громко поднял тревогу, но оказалось, что офицеры точно так же удерживаются стражниками в дверях. Сейчас в моей каюте находились трое и снаружи четверо[46], у м-ра Кристиана была сабля, другие были вооружены мушкетами со штыками. Дальше меня препроводили на палубу в одной рубахе, насильно туго перекрутив мои запястья за спиной, и я понял, что никто меня не выручит. Я спросил о причине столь жестокого обращения, но мне пригрозили смертью, если я скажу хоть слово.

М-р Хэйуорд и Халлетт состояли в вахте м-ра Кристиана, но понятия не имели, что что-то может произойти, до тех пор, пока все не вооружились. Все оружие было под контролем, так что никто не смог бы взять его из-за стражников. М-р Эльфинстоун, помощник (штурмана — Авт.), удерживался в своем гамаке, м-р Нельсон и Пековер — в своих каютах. Носовой люк охранялся стражниками, через него боцмана и плотника допустили на палубу, где они увидели меня, стоящего позади бизань-мачты, с руками, связанными за спиной, под стражей во главе с Кристианом. Боцману затем было приказано спустить на воду малый катер с угрозой, если он не сделает это незамедлительно, то пусть лучше позаботится о себе. Но на поверку выяснилось, что эта шлюпка сильно протекает, и ему было велено спустить на воду баркас, что и было сделано.

Дальше гардемаринам м-ру Хэйуорду и м-ру Халлетту, а также писарю м-ру Сэмюэлу было приказано идти в лодку. Тогда я проявил власть и потребовал объяснить причину такого приказа, пытаясь призвать кого-нибудь к чувству долга, но никакого эффекта не последовало. „Придержите язык, сэр, иначе вы покойник сию же секунду“, — часто повторяли мне.

К тому времени штурман запросил разрешения подняться на палубу, получил его, но вскоре ему снова было приказано отправиться назад, в свою каюту, куда он и вернулся. Я продолжал попытки изменить течение событий, когда Кристиан сменил саблю, которую держал в руке, на штык, который ему принесли. Держа меня крепкой хваткой за веревку, связывавшую мои руки, он продолжал угрожать мне немедленной смертью, если я не замолчу. Негодяи окружили меня с заряженными стволами и пристегнутыми к ним штыками, и некоторым людям было приказано идти в лодку, и они стали торопиться, и я, конечно, сделал вывод, что именно с этими людьми меня оставят на волю волн. Тогда я сделал еще одно усилие привнести изменения, выразившись в такой манере, что меня поприветствовали словами „вышиби его мозги“.

Боцман и моряки, которые должны были идти в лодку, принялись за работу и стали собирать брезент, бечевку, лини, паруса и такелаж, а также бочки с водой на восемь и двадцать галлонов с четырьмя пустыми стаканами, и плотник получил свой сундук с инструментами. М-р Сэмюэл достал около 150 фунтов хлеба с небольшим количеством рома и вина, и получил разрешение взять в лодку квадрант и компас, тем не менее, ему под страхом смерти запретили прикасаться к картам, к дневнику астрономических наблюдений, секстанту или хронометру, а также к любым моим рисункам или схемам.

Мятежники теперь всех подгоняли в лодку, и когда большинство из них собрались (на верхней палубе — Авт.), Кристиан распорядился подать ром каждому из его команды. К тому времени я весьма устал и, к несчастью, понял, что ничего не могу сделать, чтобы вернуть корабль — каждая попытка встречалась угрозами смерти…

<…>

…Офицеров вызвали и принудили идти в лодку, пока я находился под стражей позади бизань-мачты. Кристиан одной рукой держал меня за веревку, которая связывала мои руки, а во второй у него был штык. У людей вокруг меня оружие было заряжено, что настолько приводило меня в ярость против этих неблагодарных мерзавцев, что я подначивал их стрелять, и они разрядили стволы.

Одним из моих стражников был Айзек Мартин. Мне показалось, я призвал к его чувству долга, и поскольку он угостил меня помпельмусом (мои губы сильно пересохли в попытках что-то изменить в моем положении), мы глазами объяснили друг другу наши взаимные желания. Это, однако, заметили, и Мартина незамедлительно от меня увели; он намеревался покинуть корабль, но ему пригрозили немедленной смертью, если он не вернется (на судно — Авт.) из лодки.

Оружейник Джозеф Коулман и двое плотников, Макинтош и Норман, были удержаны (на борту судна — Авт.) против своей воли, и они умоляли меня (с потоком слез) помнить, что каждый из них ни коим образом не причастен к этому делу. Как мне сказали, скрипач Майкл Бирн, наполовину слепой, понятия не имел, что происходит, и хотел покинуть судно. Эти несчастные, таким образом, заслуживают милосердия.

Я не буду подробно излагать мои попытки сплотить и вернуть преступников к чувству долга — все, что я мог, это говорить с каждым издалека, так как никому не дозволялось приблизиться ко мне. Чтобы спасти корабль, я исполнял свой долг так, как это было возможно (в тех обстоятельствах — Авт.), они знали меня слишком хорошо, чтобы предоставить мне больше власти, и поэтому связали меня очень крепко, тогда как все остальные были свободны, за исключением штурмана, доктора, ботаника, канонира и моего писаря м-ра Сэмюэла, которых заперли в каютах. Последнему удалось выскользнуть из своей каюты, и ему я обязан спасением моих дневников, документов и других материалов, судовых бумаг, а также моего обмундирования и части одежды. Без этого я бы не смог подтвердить все, что сделал, и моя честь и репутация могли бы оказаться под властью клеветы без соответствующих документов, доказывающих мою правоту. Всё это было сделано (Сэмюэлом — Авт.) с большой решимостью, в обход стражи и под неусыпным присмотром. Он попытался спасти хронометр и мои многочисленные карты с рисунками за 15 прошедших лет[47], когда его поторопили со словами: „Лопни твои глаза, тебе хватит того, что есть“[48].

Каюта штурмана находилась напротив моей. Он увидел их (мятежников — Авт.) в моей каюте, через дверной проём наши глаза встретились. У него в каюте имелась пара судовых заряженных пистолей и патроны. При твердой решимости ими можно было бы хорошо воспользоваться. С 24 января[49] я приказал использовать эти пистоли вахтенными офицерами, и поначалу они хранились в нактоузе, но было мнение, что оттуда их могут выкрасть, и с тех пор они содержались в каюте штурмана.

После того, как он дважды или трижды посылал к Кристиану за разрешением подняться на палубу, ему, наконец, дали добро, и его вопрос Кристиану был: „Позволите ли вы мне остаться на судне?“ — „Нет. У вас есть возражения, капитан Блай?“. Я прошептал ему (Фрайеру — Авт.): „Сбейте его (Кристиана — Авт.) с ног, Мартин — хороший“, это произошло как раз перед тем, как Мартина увели от меня. Кристиан, однако, оттолкнул меня назад, и штурман ушел по требованию снова вернуться в свою каюту. И я его больше не видел до тех пор, пока его не заставили идти в лодку.

Впоследствии он рассказал мне, в ответ на мой вопрос, что ему не удалось найти никого, с кем можно было бы действовать. Оставшись на борту, он надеялся взять власть в свои руки и отбить корабль. А что касается пистолей, то он был так взволнован и удивлен, что даже не вспомнил о них. На мой вопрос, как ключи от оружейного сундука исчезли из его каюты, его брат (точнее, брат его жены, то есть шурин — гардемарин Роберт Тинклер — Авт.) сказал, что их взял человек, который ему (штурману Фрайеру — Авт.) прислуживал[50], и так оно и было.

Что касается тех офицеров, чьи каюты находились в носовой части трюма, то им было не легче. Они пытались прийти мне на помощь, но им не разрешили высунуть голову из люка.

Боцман и плотник были полностью свободны. Первого под угрозой смерти заставили спускать лодки на воду, а последнего я видел, играющим роль бездельника, с наглым и болезненным выражением лица, и это привело меня к мысли, что он один из мятежников, до тех пор, пока ему, как и остальным, не приказали покинуть судно. Поначалу для меня это выглядело как сомнение со стороны Кристиана, ведь ему стоило бы задержать плотника или его помощников, но зная его (Пёрселла — Авт.) как неприятного спутника, он остановил свой выбор на последних (на Нормане и Макинтоше — Авт.). Поэтому ему приказали идти в лодку, после чего он с небольшим противодействием получил свой сундук с инструментами.

Множество разногласий имело место среди мятежного экипажа в течение всей акции — кто-то клялся: „Будь я проклят, если он не доберется домой, получив, что хочет“; другие, когда отдавали сундук плотника: „Лопни мои глаза, он за месяц построит судно“; в это время остальные смеялись над положением лодки, которая осела очень глубоко, и там не было места для тех, кто в ней находился. Что касается Кристиана, то казалось, что он с трудом переносит имевшие место раздоры между ним и остальными, и по сравнению со всеми безумцами его внешний вид не поддавался описанию.

Я попросил оружие, но они посмеялись надо мной и сказали, что я хорошо знаком с местом, куда направляюсь, и поэтому оно мне не понадобится. Четыре сабли, однако, бросили в лодку, когда она двигалась к корме.

Когда офицеры и матросы перешли в лодку (с ними у меня, к сожалению, не было никакого общения), они стали ждать только меня, и начальник стражи, он же судовой капрал (Чёрчилл — Авт.), проинформировал Кристиана об этом. Тот затем сказал мне: „Идите, капитан Блай, ваши офицеры и матросы уже в лодке, и вы тоже должны спуститься. Если вы попытаетесь оказать малейшее сопротивление, вы тут же будете преданы смерти“. Меня насильно подвели к нему, держа за веревку, которая стягивала мне руки за спиной, в другой (руке — Авт.) у него был штык. Банда вооруженных головорезов, окружавших меня, подтолкнула меня к бортику, где они развязали мои руки, и, когда я оказался в лодке, нас веревкой отбуксировали к корме.

Потом нам бросили несколько кусков свинины и кое-что из одежды, и, подвергаясь издевательским насмешкам, мы, наконец, отчалили в открытый океан. Так как ветра практически не было, мы очень быстро погребли по направлению к Тофуа, а корабль, пока находился в зоне видимости, проследовал к WNW (западо-северо-западу — Авт.); но, возможно, я ошибаюсь, поскольку мы отдалялись.

„Ура Отахеите“ — часто слышалось среди мятежников…»

Блай и Кристиан. Иллюстрация к рассказу Ж. Верна «Мятеж на Баунти» (1879).

Джеймс Моррисон, помощник боцмана (отрывок из его «Дневника»; стилистика автора также по возможности сохранена):

«…Утром 28-го боцман подошел к моему гамаку и разбудил меня, сообщив к моему большому удивлению, что корабль захвачен м-ром Кристианом. Я поспешил на палубу и обнаружил, что это правда — увидев мистера Блая в одной рубахе, со связанными сзади руками, и м-ра Кристиана, стоящего перед ним с обнаженным штыком в руке и глазами, пылающими местью. Несколько человек были вооружены, и малый катер (ялик — Авт.) спущен на воду, а большой готовится.

Я обратился к боцману, дабы узнать, что я должен делать, но он был так же растерян, как и я, и в смущенной манере сказал мне приложить руку к освобождению лодки от груза и к спуску ее на воду, что и сделал. Когда ее спустили, ялик подняли. М-р Кристиан вызвал м-ра Хэйуорда и м-ра Халлетта идти в лодку и приказал Чёрчиллу проследить, чтобы туда же направились и штурман с писарем. Затем лейтенант (Блай — Авт.) начал возражать, но м-р Кристиан ответил: „Мамму[51], сэр, ни слова, иначе вам смерть“. М-р Хэйуорд и м-р Халлетт со слезами умоляли оставить их на судне, но м-р Кристиан приказал им молчать.

Боцман и плотник пришли на корму (штурман и канонир удерживались внизу) и стали просить о баркасе, что после некоторого колебания было разрешено, и было приказано спустить его на воду. Пока я очищал его, наверх поднялся штурман, поговорил с м-ром Блаем и затем подошел ко мне, спросив, имею ли какое-либо отношение к мятежу. Я сказал ему „нет“, и он затем пожелал, чтобы я постарался сделать все, что могу, чтобы поднять сопротивление и отбить корабль, что я пообещал. После этого Дж. Миллуорд, который в это время находился рядом, поклялся, что останется на моей стороне, и направился к Маспрэтту, Бёркетту и боцману на этот счет. Но Чёрчилл, увидев, что штурман (которого Куинтал тут же увел, приказав спуститься в свою каюту) говорил со мной, подошел ко мне и спросил, что он сказал. Я ответил ему, что он спрашивал о баркасе, но Алекс. Смит, который стоял по другую сторону лодки, посоветовал Чёрчиллу зорко следить за мной, сказав: „Это чертова ложь, Чэз, я видел, как он и Миллуорд пожали друг другу руки, когда штурман с ними разговаривал“; и призвал остальных держать оружие наготове для защиты.

Поскольку я никого рядом с собой не видел, и надо было подтолкнуть людей к действию, а офицеры готовили лодку, я вынужден был тоже заняться этим. Лодку спустили на воду, и все побежали забрать с собой все, что можно, и как можно быстрее. Офицеры торопились, как могли, и когда м-р Блай понял, что должен идти (в баркас — Авт.), он попросил м-ра Кристиана остановиться, говоря: „Клянусь честью, я дам слово, мистер Кристиан, навсегда забыть это, если вы прекратите“, и напомнил о своей жене и семье. На что м-р Кристиан ответил: „Нет, капитан Блай, если бы у вас была честь, ничего бы такого не произошло; и, если бы хоть немного заботились о вашей жене и семье, вам бы следовало подумать о них раньше, и не вести себя как злодей“.

Кадр из фильма „Мятеж на Баунти“ (1935)

Лейтенант Блай снова попытался заговорить, но ему приказали замолчать; боцман тоже попробовал успокоить его (Кристиана — Авт.), на что тот ответил: „Уже слишком поздно, я был в аду последние две недели, и не намереваюсь терпеть это больше, и вы знаете, мистер Коул, что со мной обращались как с собакой в течение всего плавания“. Штурман умолял разрешить ему остаться, но ему приказали идти в лодку, и м-р Кристиан отдал распоряжение Чёрчиллу проследить, чтобы ничего из оружия не было передано в лодку.

Во время загрузки вещей в лодку между Чёрчиллом и плотником возник спор о ящике инструментов последнего; Чёрчилл хотел оставить его на судне, но по приказу м-ра Кристиана ящик переправили в лодку; правда, он (Кристиан — Авт.) сказал Чёрчиллу удержать помощников плотника на борту, а также оружейника. Мачты и паруса были загружены, вся новая легкая парусина с гвоздями, пилами (ножовкой и поперечной), мелочь для торговли, а также одежда лейтенанта штурмана, две больших бочки с водой, четыре пустых бочонка, 3 сумки хлеба с чемоданом м-ра Блая, несколько бутылок вина и некоторое количество других вещей, — до такой степени, что она (лодка — Авт.) чуть не затонула. Затем лейтенант взмолился, чтобы кто-нибудь остался, и попросил м-ра Кристиана позволить штурману остаться с ними, но он ответил: „Матросы могут остаться, но штурман должен пойти с вами“. Затем м-р Блай сказал: „Никакого страха, парни, вы не можете все пойти со мной. Парни, я замолвлю за вас слово, если когда-нибудь доберусь до Англии“. После этого его привели к мосткам, развязали ему руки и он перешел в лодку.

Пока боцман получал свои вещи в лодке, я рассказал ему о своем намерении остаться и попытать счастья на борту корабля, напомнив ему об обещании капитана. Так как он видел, в каком положении находится лодка, что составляло не более 7 дюймов от воды, и мне не нужно было обращать его внимание на опасность, он повторил обещание лейтенанта и сказал: „Да благословит тебя бог, мой мальчик; если бы не моя жена и семья, я бы сам остался“.

После того, как м-р Блай оказался в лодке, он просил вернуть ему его бумаги и секстант; бумаги вместе с блокнотом и личным дневником ему тут же передали по приказу м-ра Кристиана. Он взял свой секстант, который обычно хранился в коробке из пористого камня, и сам передал его в лодку вместе с инструкцией, сказав: „Вот, капитан Блай, этого достаточно для любой цели, и вы знаете, что это хороший секстант“.

Лодка теперь направилась к корме, и некоторые вещи были выброшены за борт, чтобы освободить больше места; там было 19 человек. Когда лодка приводилась в порядок, м-р Блай попросил мушкет, но в этом было отказано, и м-р Кристиан приказал передать туда четыре сабли. Я передал 25 или 26 четырехфунтовых куска свинины и два тыквенных сосуда воды. Несколько вещей передали в лодку через корму, и поскольку корабль почти не двигался, они приготовились грести и отчалили, держа курс к земле примерно в 8 или 9 лигах оттуда. Было около 8 часов утра…»

Кадр из фильма «Мятеж на Баунти» (1962)

А теперь взглянем на этот сюжет с точки зрения… драматургии. Ведь то, что происходило на борту «Баунти» в тот легендарный день, сильно похоже на своеобразную пьесу. Или на черновик киносценария. Словно стенограмма стихийного, неотрепетированного спектакля, словно хронологическая распечатка репортажа по горячим следам, подобная запись поможет нам представить ход событий более-менее объективно. Почти документально.

Пока никаких авторских комментариев. Никакого домысла или трактовки. Только официально зафиксированные и подтвержденные слова и поступки персонажей. Они красноречивее всего.

Единственное, что я себе позволил, — относительно вольный, авторский перевод косвенной речи в прямую.

Итак…

Мятеж на «Баунти»

Документальная драма в двух действиях

Действие первое

Вторник, 28 апреля 1789

Координаты 20°07′S — 175°20′W

3 часа 45 минут утра. Нижняя палуба, у гамака Кристиана.

Стюарт приходит будить Кристиана. Тот не спит. Короткий разговор между ними.

СТЮАРТ. Люди готовы на все…

4 утра. Верхняя палуба, на юте.

Команда Кристиана (он сам, а также Хэйуорд, Халлетт, Миллз, Норман, Бёркетт, Эллисон, Мартин и Куинтал) заступает на вахту, меняя команду Пековера. Распоряжения Кристиана: Эллисон — к штурвалу, Миллз — впередсмотрящий, Норман — уложить снасти на палубе, остальные по обстоятельствам. Хэйуорд и Халлетт спят внизу.

Кристиан и Янг о чём-то шепчутся; Янг уходит вниз спать. Кристиан вешает на грудь свинцовый лот.

5 утра. Верхняя палуба, на баке.

Кристиан отдает распоряжение Норману драить палубу. Маспрэтт колет дрова.

Кристиан спрашивает Мартина, готов ли тот принять участие в захвате судна. Мартин категорически отказывается.

Кристиан разговаривает с Куинталом.

Нижняя палуба.

Куинтал спускается вниз и будит Чёрчилла, тот — Томпсона.

Верхняя палуба, на юте у правого борта.

Чёрчилл, Куинтал и Томпсон поднимаются наверх. Их короткий разговор с Кристианом. Принимается решение о захвате судна.

Нижняя палуба.

Чёрчилл, Куинтал и Томпсон спускаются в матросский кубрик и тихо будят Маккоя, Самнера, Скиннера, А. Смита и Хиллбранта; затем остальных.

Верхняя палуба.

Разбуженные собираются и проводят стихийное короткое совещание.

Нижняя палуба.

Кристиан, Чёрчилл, Томпсон и Бёркетт будят Коулмана и забирают у него ключи от сундука с оружием. На сундуках спят Халлетт и Хэйуорд, Кристиан будит их и отправляет на верхнюю палубу.

Верхняя палуба, на юте.

Норман замечает с кормы акулу.

НОРМАН. Акула с левого борта!

ХЭЙУОРД. Не шумите.

Халлетт спрашивает о большом крючке для акулы.

Нижняя палуба, у главного люка.

Мятежники открывают сундук и вооружаются. Томпсон остается охранять сундук с оружием. Вооружаются Кристиан, Чёрчилл, Куинтал, Томпсон, Бёркетт, Самнер, А. Смит и Маккой.

Верхняя палуба.

Поднявшись наверх и пройдя к кормовому люку, Кристиан, Чёрчилл и Бёркетт идут вниз арестовывать Блая, Куинтал и Самнер — Фрайера, А. Смит сторожит у трапа. Мартин остается стражником на верхней палубе.

Нижняя палуба. Каюта Блая.

Кристиан, Чёрчилл и Бёркетт будят Блая.

БЛАЙ (кричит). В чем дело? В чем дело? Убийство! Убийство!!!

Чёрчилл требует принести веревку.

Нижняя палуба. Каюта Фрайера.

Самнер и Куинтал будят Фрайера.

КУИНТАЛ. Лежать на месте, сэр.

САМНЕР. Сэр, вы наш пленник.

КУИНТАЛ. Придержите язык, сэр, иначе вы труп.

САМНЕР. Будете вести себя тихо — и никто не причинит вам вреда.

Верхняя палуба. Ют.

Миллз отрезает кусок лотлиня и спускается вниз.

Нижняя палуба. Каюта Блая.

Блаю связывают руки за спиной и выводят на верхнюю палубу.

Нижняя палуба. Каюта Фрайера.

Чёрчилл заходит в каюту Фрайера и забирает у того два пистолета.

ЧЁРЧИЛЛ. Я позабочусь об этом, мистер Фрайер.

Фрайер через открытую дверь видит, как связанного Блая выводят на палубу.

ФРАЙЕР. Что вы собираетесь делать?

САМНЕР. Посадить его в лодку, лопни его глаза, и пусть педераст узнает, каково жить на три четверти фунта ямса в день!

ФРАЙЕР. В лодку?! Во имя всего святого, зачем?

САМНЕР. Придержите язык!

КУИНТАЛ. Мистер Кристиан — капитан корабля, и запомните: мистер Блай сам во всем виноват!

ФРАЙЕР. Опомнитесь, парни, о чем это вы?!

САМНЕР. Сэр, мы прекрасно знаем, о чем.

ФРАЙЕР. Боюсь, нет, иначе вы бы не упорствовали в своих намерениях; позвольте мне убедить вас сложить оружие, и я проверю, чтобы вас не наказали за всё, что вы сделали.

САМНЕР. Нет, сэр.

КУИНТАЛ. Придержите язык.

САМНЕР. Уже слишком поздно.

Верхняя палуба.

Блая ставят между двумя пушками на юте с левого борта.

БЛАЙ. Мистер Кристиан!..

КРИСТИАН (Блаю). Мамму, сэр! Ни слова, иначе вам смерть.

Нижняя палуба. Каюта Фрайера.

ФРАЙЕР. В какую лодку они собираются посадить капитана Блая?

КУИНТАЛ. В ялик.

ФРАЙЕР. Боже всемилостивый! У ялика дна почти нет, его черви сильно пожрали!

САМНЕР. Лопни его глаза, для него в самый раз.

ФРАЙЕР. Я надеюсь, они не собираются бросить капитана Блая на волю волн одного?

КУИНТАЛ. Нет, с ним пойдут его писарь, мистер Сэмюэл, и мсье Хэйуорд и Халлетт.

Верхняя палуба.

БЛАЙ (Эллисону, стоящему у штурвала). Закрепите штурвал, Эллисон.

Эллисон выполняет.

КРИСТИАН (Норману). Очистите ялик от ямса.

НОРМАН. Для чего?

КРИСТИАН. Делайте, что я вам приказываю.

Норман освобождает ялик и сам спускается в нем на воду.

Трюм в кормовой части (под большой каютой-«оранжереей», с правого борта). У каюты Пековера.

Разбуженный Пековер выходит из своей каюты и сталкивается у трапа с Нельсоном.

НЕЛЬСОН. Корабль захвачен…

ПЕКОВЕР. Но мы же далеко от берега.

НЕЛЬСОН. Захвачен нашими же людьми, с мистером Кристианом во главе. Мы знаем, из-за кого все это…

ПЕКОВЕР. Пойдемте посмотрим, что можно сделать.

Идут к кормовому люку, но тут сверху появляются Самнер и Куинтал с пристегнутыми к мушкетам штыками и преграждают им путь.

КУИНТАЛ. Мистер Пековер, вы должны остановиться, мы подняли мятеж и захватили судно, а мистер Кристиан принял командование на себя.

Пековер и Нельсон возвращаются в каюту Пековера.

Трюм в носовой части, у правого борта. Каюта Пёрселла.

Куинтал будит Пёрселла.

КУИНТАЛ. Мистер Пёрселл, вы и мистер Коулман должны подняться на палубу и делать то, что вам надлежит. Мы подняли мятеж и захватили корабль, мистер Кристиан принял командование, капитан арестован; любое сопротивление бесполезно, если вы попытаетесь сделать это — вы покойник.

Трюм в носовой части судна, с левого борта. У каюты Коула.

Коул, разбуженный криками Куинтала, выходит из своей каюты и встречается с Пёрселлом.

КОУЛ. Ради всего святого, надеюсь, вы ничего не знаете об этом.

ПЁРСЕЛЛ. Нет.

В это самое время появляется Лебог, спавший рядом с каютой Коула в гамаке.

КОУЛ (одеваясь; Лебогу) Ну, что вы обо всем этом думаете? Что теперь делать?

ЛЕБОГ. Не знаю. Как вы, так и я.

Коул и Пёрселл выглядывают из носового люка наверх, на нижнюю палубу, и видят: в сторону кормы — Томпсона, приставленного стражником у главного люка, у левого борта — Хейвуда и Стюарта, лежащих в своих гамаках, у правого борта — Янга в гамаке, и Эльфинстоуна, который пытается выглянуть наружу. Сквозь главный люк на верхнюю палубу пробегают вооруженные Чёрчилл, Браун, Смит и Маккой.

Коул и Пёрселл в сопровождении вооруженного Уильямса выглядывают на верхнюю палубу и видят Блая со связанными за спиной руками, вокруг него стражники — Миллз, Мартин и Эллисон, чуть поодаль, ближе к корме — Бёркетт.

Нижняя палуба, у носового люка.

Коул будит Моррисона, Миллуорда и Макинтоша и сообщает им о случившемся, собираясь организовать отпор. Спрашивает, знают ли они что-нибудь о происходящем, те отвечают: нет.

МИЛЛУОРД. (Пёрселлу) Мистер Пёрселл, заверяю вас, я ничего не знал. Один раз я уже ввязался в дурацкую историю, и, я полагаю, они заставят меня присоединиться снова…

В этот момент появляется Чёрчилл и зовет Миллуорда, сообщая, что для того уже готов мушкет. Миллуорд подчиняется и идет на верхнюю палубу. За ним туда же поднимаются Коул, Моррисон, Макинтош и Симпсон. За ними — Хейвуд, потом Лебог.

Верхняя палуба, на юте.

Коул спрашивает у Кристиана, что тот собирается делать. Кристиан угрожает ему штыком. Коул просит разрешения спуститься вниз и поговорить с Фрайером. Кристиан отпускает Коула.

Эллисон спрашивает у Миллза, может ли он пройти к носу судна. Миллз разрешает, заверив, что сам проследит за штурвалом.

Нижняя палуба. Каюта Фрайера.

Коул спускается вниз к Фрайеру, и они перешептываются.

ФРАЙЕР. Оставайтесь…

САМНЕР (угрожая Фрайеру). У вас жена и семья, но скоро вы об этом забудете.

Верхняя палуба, на баке.

ЭЛЛИСОН (Лебогу). Что они собираются делать с капитаном?

ЛЕБОГ (Эллисону). Иди к черту, не надоедай мне.

Ялик на воде, с левого борта.

Норман, сидя в ялике, кричит, что его дно изъедено червями, и он вот-вот пойдет ко дну, если его не вытащить обратно.

Верхняя палуба, на юте.

КРИСТИАН. Сэмюэл, Хэйуорд и Халлетт, приготовьтесь идти в лодку вместе с капитаном.

ХЭЙУОРД (в слезах). Что я такого сделал, чтобы выгонять меня с корабля?!

КРИСТИАН. Повторяю: идите и готовьтесь, я так решил.

ЭЛЛИСОН (Халлетту). Вам не нужно беспокоиться, мистер Халлетт, мы только высадим капитана на берег, а потом вы и остальные сможете вернуться на борт…

Верхняя палуба.

ПЁРСЕЛЛ (А. Смиту, обращая внимание на спущенный на воду ялик). Что вы собираетесь с этим делать?

А. СМИТ. Посадить туда капитана, мистера Хэйуорда, мистера Халлетта и мистера Сэмюэла и доставить их на берег.

Трюм. У каюты Пековера.

К Пековеру и Нельсону спускается Сэмюэл, говорит о том, что его заставляют уйти на ялике вмсете с Блаем, а также с Хэйуордом и Халлеттом. Сэмюэл спрашивает у Пековера, что ему лучше взять с собой.

ПЕКОВЕР. Будь я на вашем месте, мистер Сэмюэл, я бы взял совсем немного.

Сэмюэл засовывает несколько рубах и чулок в наволочку.

Верхняя палуба.

После долгого препирательства с Самнером и Куинталом Фрайер выходит на верхнюю палубу вместе с Коулом и тут же направляется к Кристиану.

ФРАЙЕР. Мистер Кристиан, одумайтесь, что вы делаете? КРИСТИАН. Придержите язык, сэр, я был в аду все эти недели, капитан Блай сам во всем виноват.

ФРАЙЕР. Разногласия между мистером Блаем и вами все равно не есть причина, чтобы захватывать корабль.

КРИСТИАН. Придержите язык, сэр, сию минуту.

ФРАЙЕР. Послушайте, мистер Кристиан, мы с вами были в хороших отношениях в течение всего плавания, позвольте мне сказать. Пусть капитан Блай спустится в свою каюту, и я не сомневаюсь, все очень скоро снова станут друзьями.

КРИСТИАН. Придержите язык, сэр, уже слишком поздно.

Появляется Янг с мушкетом.

ФРАЙЕР. Мистер Кристиан, если вы не разрешите то, о чем я вас просил сначала, умоляю, дайте капитану лодку получше, чем ялик; его дно почти совсем прохудилось. И дайте ему хотя бы шанс добраться до берега.

КРИСТИАН (угрожая Коулу штыком). Нет, эта шлюпка вполне годится.

Мартин тайком угощает Блая кусочком помпельмуса. Чёрчилл и Кристиан замечают это и тут же меняют Мартина.

ФРАЙЕР (шепотом, Блаю). Не падайте духом, мистер Блай. Если я останусь на борту, я сделаю все, чтобы отбить корабль и спасти вас.

БЛАЙ (шепотом, Фрайеру). Во что бы то ни стало, оставайтесь на борту, мистер Фрайер…

ФРАЙЕР. Хорошо, сэр.

БЛАЙ. Мартин… На корме у курятника… Он — друг…

ФРАЙЕР. Понял.

БЛАЙ. Сбейте Кристиана с ног…

ФРАЙЕР. Что?

БЛАЙ. Сбейте Кристиана с ног!

КРИСТИАН (приставляя штык к груди Фрайера). Если вы сдвинетесь еще хоть на дюйм, я проколю вас насквозь. (Самнеру и Куинталу) Отправьте его вниз и заприте в каюте!

Спускаясь в люк, Фрайер видит Моррисона, который возится с яликом, и обменивается с ним репликами.

ФРАЙЕР. Моррисон, я надеюсь, вы не имеете к этому отношения.

МОРРИСОН. Нет, сэр, я ничего не знал…

ФРАЙЕР (тихо). Тогда будьте начеку. Если представится случай, можно попробовать отбить корабль.

МОРРИСОН. Идите вниз, сэр, уже слишком поздно…

МИЛЛУОРД (Моррисону). Я буду с вами, если что…

КУИНТАЛ (Фрайеру). Идите, сэр, вы должны спуститься вниз в свою каюту.

Фрайер спускается вниз.

ЧЁРЧИЛЛ (угрожая Моррисону саблей). Что тебе сказал Фрайер?

МОРРИСОН. Просто спрашивал насчет большой лодки…

А. СМИТ (Чёрчиллу). Это чертова ложь, Чэз, я видел, как он и Миллуорд пожали друг другу руки, когда штурман с ними разговаривал.

ЧЁРЧИЛЛ (Моррисону). Чтобы ты знал: я буду за тобой следить.

А. СМИТ (выкрикивает остальным мятежникам). Держите оружие наготове, они замышляют заваруху!

БЛАЙ (А. Смиту). Не ожидал, что вы будете против меня, Смит…

Нижняя палуба. Каюта Фрайера.

Самнер и Куинтал заключают Фрайера в его каюте; Миллуорд приставлен третьим стражником. Фрайер подмигивает Миллуорду и кивком головы намекает ему, чтобы он сшиб Самнера. В ответ на это Миллуорд быстро заряжает и наставляет мушкет на Фрайера.

МИЛЛУОРД. Спокойно, мистер Фрайер, вас никто не тронет.

ФРАЙЕР. Миллуорд, ваше оружие заряжено, лучше опустите его, вы можете кого-нибудь подстрелить.

Миллуорд поднимает ствол вверх.

МИЛЛУОРД. Никто не хочет подстрелить вас, сэр.

САМНЕР. Нет, такова наша договоренность — не допустить убийства.

Все это время мимо них снует клерк Сэмюэл, вынося вещи из каюты Блая.

Верхняя палуба.

ПЁРСЕЛЛ (подходит к Кристиану). Я надеюсь, вы не никого не посадите в ялик, его дно изъедено червями, он не дойдет до берега.

Происходит перебранка между Кристианом, Чёрчиллом и другими мятежниками о ялике и катере. Кристиан соглашается с доводами Пёрселла, Чёрчилл против. В конце концов, Кристиан приказывает Пёрселлу подготовить катер. Пёрселл колеблется.

КРИСТИАН (Пёрселлу). Немедленно готовьте катер!

Мушкет и сабля. XVIII век.

Действие второе

Верхняя палуба.

Пёрселл отдает распоряжение Макинтошу и Норману спуститься в кладовую за снастями для катера.

МАКИНТОШ (Норману, сидящему в ялике). Где у нас кницы для катера?

НОРМАН. В моем ящике для инструментов.

Ялик вместе с Норманом поднимают наверх.

МОРРИСОН. Что теперь делать, мистер Коул?

КОУЛ. Не знаю, Моррисон, помогите спустить катер на воду.

Коулман, Норман и Макинтош под руководством Пёрселла освобождают катер от ямса, кокосов и прочего барахла.

Кристиан приказывает найти Дж. Смита, чтобы тот принес Блаю одежду.

Появляется Дж. Смит, надевает Блаю штаны и накидывает ему на плечи куртку. Кристиан тут же приказывает Дж. Смиту принести всем вооруженным людям ром.

Появляется Дж. Смит с бутылкой рома. Он по очереди обходит мятежников. Ему помогает Маспрэтт. Выпивают: Кристиан, Маккой, Уильямс, Коулман, Эллисон, Бёркетт. Миллуорд выпивает на лестнице у каюты Фрайера. Хейвуд пить отказывается. Коул, отказавшись пить неразбавленный ром, выпивает воды.

ДЖ. СМИТ (Моррисону). Вы тоже можете выпить капельку, Моррисон, хотя мне приказано обслужить только стражников…

Моррисон делает глоток.

Катер спускают на воду.

Нижняя палуба. Каюта Фрайера.

Фрайер уговаривает своих стражников отпустить его поговорить с Пековером и Нельсоном. Те нехотя соглашаются. Фрайер идет в каюту Пековера.

Трюм. Каюта Пековера.

Входит Фрайер.

НЕЛЬСОН. Мистер Фрайер, чем мы навлекли на себя это?

ПЕКОВЕР. Что теперь делать, мистер Фрайер?

ФРАЙЕР. Джентльмены, я говорил с капитаном, желая приободрить его; если я останусь на борту, я надеюсь, мы вскоре пойдем за ним. Капитан велел мне оставаться, во что бы то ни стало. Если нам прикажут идти в лодку, скажите, что вы остаетесь на борту; и я льщу себя надеждой, мы вернем корабль в течение короткого времени.

ПЕКОВЕР. Я бы хотел попасть домой. И, если мы останемся, все будем считаться пиратами.

ФРАЙЕР. Нет; я отвечаю за любого, кто присоединится ко мне.

КУИНТАЛ. Мистер Фрайер, немедленно возвращайтесь в свою каюту!

Верхняя палуба.

БЛАЙ (Коулу). Мистер Коул, сделайте все, что в вашей власти…

Коул и Пёрселл уговаривают Кристиана предоставить баркас.

ПЁРСЕЛЛ. Если вы хотите бросить нас на волю волн, предоставьте нам баркас, не отдавайте нас на заклание. Я не сделал ничего такого, за что мне было бы стыдно или боязно, я хочу увидеть родину…

Кристиан разрешает взять баркас и приказывает Пёрселлу, Коулману, Норману и Макинтошу снарядить его.

Коул оценивает обстановку, видит Бирна, уже усевшегося в катере с другого борта, и просит его оставаться пока там.

Верхняя палуба.

Пёрселл видит Хейвуда с саблей в руке.

ПЁРСЕЛЛ (Хейвуду). Ради бога, Питер, зачем вам это?!

Хейвуд, смущенный, тут же бросает саблю.

Баркас спускают на воду.

Хейвуд спускается вниз.

Трюм. Каюта и кладовая Пёрселла.

Пёрселл спускается в свою каюту и собирает вещи, Норман и Макинтош по его распоряжению наполняют ведро гвоздей и забирают квершлаг с пилой.

Верхняя палуба.

Кристиан все время угрожает Коулу штыком и приказывает Сэмюэлу, Хэйуорду и Халлетту идти в баркас. Они просят время собрать вещи; Кристиан разрешает, и они спускаются вниз.

Нижняя палуба.

Хэйуорд и Халлетт видят Хейвуда в его гамаке, Хэйуорд зовет Хейвуда в баркас.

ХЭЙУОРД. Питер, пошли в лодку.

Верхняя палуба — спущенный на воду баркас.

Загрузка мачт, весел, парусов и других вещей в баркас. Пёрселл, руководя погрузкой, несколько раз сходит в баркас и вновь поднимается на палубу; иногда ему приходится спускаться в трюм.

Верхняя палуба, у главного люка.

Коул встречается с Коулманом.

КОУЛ. Оружейник, что вы намереваетесь делать?

КОУЛМАН. Идти вместе с капитаном, куда бы он не отправился.

КОУЛ. Прыгайте вниз и укладывайте ваши вещи в сумку. Если у вас осталось что-нибудь для торговли, тоже положите это в сумку, это может еще послужить нам.

На верхней палубе появляется Маспрэтт с мушкетом в руках.

Коул просит Мррисона вытащить бочку воды из трюма и прикрикивает на Нортона («внимательней к погрузке»).

Хэйуорд и Халлетт переносят в баркас свои вещи. Куинтал останавливает Хэйуорда на главном люке и отбирает у него фузею, Моррисон принимает у Хэйуорда сумку. Рядом, на гиках, — Чёрчилл.

ХЭЙУОРД (по отношению к Чёрчиллу). Так и врезал бы ему дубиной…

МОРРИСОН (Хэйуорду). Давайте, я подстрахую, оружия хватит.

Чёрчилл и Куинтал следят за погрузкой.

ЧЁРЧИЛЛ. Им хватит!

Хэйуорд просит Кристиана разрешения взять свои навигационные инструменты и карты, Кристиан отказывает.

ЭЛЛИСОН (угрожая штыком Блаю). Будь он проклят, я буду его стражником!

БЛАЙ. Клянусь честью, я дам слово, мистер Кристиан, навсегда забыть это, если вы прекратите. Вспомните о моей жене и детях.

КРИСТИАН. Нет, капитан Блай, если бы у вас была честь, ничего бы такого не произошло; и, если бы хоть немного заботились о вашей жене и семье, вам бы следовало подумать о них раньше, и не вести себя как злодей.

Коул пытается успокоить Кристиана.

КРИСТИАН (Коулу). Уже слишком поздно, я был в аду последние две недели, и не намереваюсь терпеть это больше, и вы знаете, мистер Коул, что со мной обращались как с собакой в течение всего плавания.

Хэйуорд и Халлетт спускаются в баркас первыми.

ЧЁРЧИЛЛ (Томпсону, по отношению к Хейвуду и Стюарту). Удерживай их внизу!

Лоялисты спускаются в баркас. Коулман передает в баркас сумку с инструментами, Кристиан запрещает.

Коул идет в нактоуз за компасом; Куинтал запрещает его брать; Бёркетт разрешает.

Норман и Макинтош пытаются перенести в баркас плотницкий сундук.

КУИНТАЛ. Отдай им все, так они построят корабль через месяц…

Пёрселл просит Кристиана позволить им взять сундук. Чёрчилл отбирает необходимые инструменты, и сундук передается в баркас.

Пёрселл передает Кристиану просьбу Фрайера выйти на палубу. Кристиан разрешает.

Трюм.

Нельсона и Пековера отправляют на верхнюю палубу. Пековер видит Маспрэтта, который, расщепляет дерево для печи.

Верхняя палуба — баркас.

БЛАЙ (кричит тем, кто в баркасе). Вы не сможете все идти в лодку, парни. Она перегружена. Кто-то из вас должен остаться на корабле!

КОУЛ (жмет руку Моррисону). Да благословит тебя Господь, мой мальчик. Я замолвлю за тебя словечко, если мы когда-нибудь доберемся до Англии…

Коул спускается в баркас.

Верхняя палуба.

ПЕКОВЕР (Кристиану). Мистер Кристиан, могу ли спуститься вниз и забрать кое-какие вещи из моего сундука?

Кристиан не разрешает.

Баркас.

Пековер спускается в баркас.

Верхняя палуба.

Появляется Фрайер.

КРИСТИАН. Мистер Фрайер, ступайте в лодку.

ФРАЙЕР. Я останусь с вами, сэр, если позволите.

КРИСТИАН. Нет. У вас есть возражения, капитан Блай?

БЛАЙ (Кристиану). Позвольте штурману и людям остаться на борту.

КРИСТИАН (Блаю). Люди могут остаться, но штурман должен пойти с вами. (Фрайеру) Нет, сэр, ступайте прямо в лодку.

БЛАЙ. Мистер Фрайер, оставайтесь на корабле!

КРИСТИАН (приставляя штык к груди Фрайера). Нет, бога ради, сэр, идите в лодку, или я проколю вас насквозь!

ФРАЙЕР. Позвольте мистеру Тинклеру идти со мной.

ЧЁРЧИЛЛ. Нет. Еще чего! Он будет моим слугой…

ФРАЙЕР. Мистер Кристиан, умоляю вас, разрешите моему шурину пойти с нами, он слишком молод.

КРИСТИАН. Черт с вами, пусть идет!

А. Смит не пропускает Пёрселла ближе к Блаю, Фрайеру и Кристиану.

ФРАЙЕР (Кристиану). Прошу вас, отдайте мне мои вещи и чемодан мистера Тинклера.

ЧЁРЧИЛЛ. И больше ничего из его каюты!

ФРАЙЕР. Но там мой судовой журнал. И квадрант!

КРИСТИАН. Квадрант уже есть у капитана.

Пёрселл окончательно спускается в баркас.

Верхняя палуба.

ФРАЙЕР (Чёрчиллу и всем остальным вооруженным мятежникам). Ради всего святого, сложите оружие, что вы делаете…

ЧЁРЧИЛЛ. Нет, будь вы прокляты, вам бы стоило позаботиться об этом несколько месяцев назад!

Баркас.

Мартин спускается в баркас с сумкой.

ПЁРСЕЛЛ (Мартину). Что ты тут делаешь?!

МАРТИН. Иду в лодку…

ПЁРСЕЛЛ. Если мы доберемся до Англии, я тебя сам повешу…

Верхняя палуба.

Чёрчилл и Куинтал, угрожая Мартину мушкетами, приказывают ему вернуться на борт. Мартин повинуется.

Фрайер спускается в баркас.

КРИСТИАН. Идите, капитан Блай, ваши офицеры и матросы уже в лодке, и вы тоже должны спуститься. Если вы попытаетесь оказать малейшее сопротивление, вы тут же будете преданы смерти.

Блай спускается в баркас.

Баркас — верхняя палуба.

ФРАЙЕР. Дайте нам хотя бы пару-тройку мушкетов!

ЧЁРЧИЛЛ. Вам они не понадобятся. Капитана Блая хорошо встретят на Островах Дружбы, его там все знают!

Моррисон и Чёрчилл передают в баркас 4 сабли.

Коулман и Норман кричат с кормы. Макинтош стоит рядом.

В баркас передается провизия и вода в бочке.

Бёркетт передает Пековеру его одежду по его просьбе.

КРИСТИАН (Блаю, передавая секстант). Вот, капитан Блай, этого достаточно для любой цели, и вы знаете, что это хороший секстант.

Катер с противоположного, правого борта.

Бирн, сидя в катере и не понимая, что происходит, все время кричит с противоположного борта.

Верхняя палуба — баркас.

КРИСТИАН (Моррисону). Им лучше самим взяться за вёсла, чем ждать, пока мы их отбуксируем.

Моррисон передает в баркас моток линя.

Самнер требует у Коула боцманскую дудку («Она вам больше не понадобится»), Коул отдает, но на таитянском языке просит что-нибудь взамен; ничего не получает.

Нортон просит свою куртку, ответ Самнера («Была б моя воля, сволочь, я бы тебе мозги вышиб…»)

Верхняя палуба.

СКИННЕР (целясь в Блая из мушкета). Застрелить педераста!

Баркас.

КОУЛ. Нам лучше отчаливать, мистер Блай, а то, не дай Бог…

БЛАЙ. Что?

КОУЛ. Надо уйти с линии огня…

БЛАЙ. Да, пожалуй…

8.00.

Баркас отчаливает.

Баркас.

БЛАЙ (кричит). Позовите мистера Кристиана! Я хочу поговорить с ним в последний раз!

Верхняя палуба.

Кристиан не подходит к корме и приказывает, чтобы никто на борту не реагировал.

НОРМАН (кричит с кормы). Мистер Халлетт, расскажите обо мне моей жене и семье!

КОУЛМАН (кричит с кормы). Если когда-нибудь кто-то из вас доберется живым до Англии, напомните обо мне мистеру Грину из Гринвича!

Баркас.

Лоялисты гребут к корме.

Верхняя палуба.

Кристиан приказывает поднять брамсель. Эллисон взбирается по вантам и выполняет приказание.

«Баунти» и перегруженный баркас отдаляются друг от друга. С кормы в воду летят горшки с саженцами хлебного дерева.

С палубы раздается крик: «Huzzah Otaheite!» («Да здравствует Таити!»)

* * *

Как известно, мятежи на море не редкость. Бунт на корабле — сравнительно распространенное явление. Замкнутое пространство, мужское общество, дальние расстояния. Ситуация, когда команда, вооружившись, восстает против капитана и захватывает власть в свои руки, стара как мир. Насколько известно, судовые мятежи вспыхивали уже на самой заре мореплавания — еще на египетских тростниковых лодках и на античных галерах. В эпоху Великих Географических открытий и чуть позднее, в эру расцвета пиратства, матросские бунты стали обычным делом. Да и сегодня, в XXI столетии, восстания экипажей или пассажиров тоже случаются. Разумеется, каждый мятеж уникален, и двух похожих восстаний нет. И все же… Самый легендарный бунт на корабле — Мятеж на «Баунти» — стоит в этом списке особняком.

Мятеж на «Баунти». Карикатура XIX века.

Он знаменит и прославлен, конечно же, своим потрясающим продолжением, не закончившимся до сих пор — сагой острова Питкэрн (об этом — потом, во второй части книги).

Но еще это был, пожалуй, самый ненасильственный из всех мятежей. Никто не был убит или даже легко ранен. На борту «Баунти» во время захвата судна не пролилось ни капли крови! Страсти были накалены до предела, люди размахивали заряженным оружием и кричали на капитана «Вышибить ему мозги!», несколько раз Флетчер Кристиан угрожал штурману и боцману проткнуть их штыком, но до по-настоящему серьезных стычек дело не дошло. И, если не считать запястий Блая, натертых до красноты связывающей их веревкой, да пары-тройки надорванных голосовых связок, то можно сказать, что мятеж прошел без потерь и жертв. Почти мирно.

Дальше. Не могу не согласиться с Глинном Кристианом, который считает, что, на самом деле, никакого «мятежа» на борту «Баунти» не было. Как это ни парадоксально. Не было никакого заранее спланированного заговора против капитана, и ни о каком тщательно выверенном плане действий не может идти и речи.

На самом деле имел место личностный конфликт двух человек — Флетчера Кристиана и Уильяма Блая. Команда захватила судно стихийно и спонтанно, и тем самым застала командира и его сторонников врасплох.

Из 45 человек, находившихся тогда на борту «Баунти», лишь 18 были вооружены мушкетами или эспадронами. Таким образом, им могли противостоять 27 членов экипажа, в полтора раза больше. Могли, но не противостояли. Никто из лоялистов не предпринял ни одной более-менее серьезной попытки дать отпор бунтовщикам. За исключением, пожалуй, Фрайера, Коула и Пёрселла, которые какое-то время страстно убеждали Флетчера Кристиана опомниться. Правда, лоялисты были безоружны.

И все же. Восемнадцать против двадцати семи… На самом деле, активными мятежниками из этих восемнадцати можно назвать всего шестерых — Кристиана, Чёрчилла, Александра Смита, Куинтала, Самнера и, пожалуй, Скиннера, остальные лишь выполняли их приказы. Был ли шанс у подавляющего большинства не-мятежников взять инициативу в свои руки и подавить бунт?

Разумеется, был. Но они им не воспользовались.

И, может быть, слава богу? Ведь тогда наверняка пролилась бы большая кровь, и чем в этом случае закончился бы мятеж — не знает никто.

B: «Чудовищное, возмутительное преступление. Из-за абсолютнейшей ерунды эта шайка разнузданных мерзавцев совершила непоправимое. Грубые животные с низменными инстинктами. Вот что с людьми сделал разврат Таити.

А Флетчер Кристиан — подонок, психопат и предатель. Какую змею капитан Блай пригрел на своей груди!..».

C: «Нельзя оскорблять и унижать своих подчиненных. Нельзя издеваться над благородной и ранимой душой. Честь моряка — не тряпка, о которую можно безнаказанно вытирать ноги. Если ты командир — будь строгим, но справедливым. А не сквернословом и слабаком. Своих парней надо уважать, какими бы они не были. Настанет момент, и чаша терпения переполнится. И тогда случится непредсказуемое…».

…И, в заключение, вопрос, который, надо признаться, не дает мне покоя в последнее время. Если бы я оказался тогда, 28 апреля 1789 года на борту «Баунти»…

Что бы я предпочел? Примкнуть к Флетчеру Кристиану? Или стать на сторону капитана Блая?

Сел бы в баркас? Или остался с мятежниками? Дилемма почти гамлетовская, и, хотите верьте, хотите нет, я до сих пор не знаю, какую участь я бы тогда выбрал…

А вы?

Мятежники провожают баркас Блая. Иллюстрация к рассказу Ж. Верна «Мятеж на Баунти» (1879).

Самые известные морские мятежи

«Консепсьон» и «Виктория» (1520). Во время строительства поселения на берегу Патагонии два из пяти экипажей судов экспедиции Фернана Магеллана восстали, не желая зимовать и терпеть лишения на суше. Мятеж был подавлен, капитаны взбунтовавшихся кораблей — Гаспар Кесада и Луис де Мендоса — казнены.

«Дискавери» (1611). Восстав против планов продолжить исследования в холодных водах у берегов Канады, мятежный экипаж высаживает в лодку капитана, знаменитого путешественника Генри Хадсона (Гудзона), его сына-подростка и семерых лоялистов без еды, воды и оружия. Назад в Англию добираются всего восемь мятежников, их не подвергают наказанию. Гудзон со спутниками пропадают без вести.

«Гермиона» (1797). Один из самых кровавых случаев. Взбунтовавшись против жестокости командования в водах Вест-Индии, мятежный экипаж убивает капитана Хью Пиго и нескольких офицеров, а затем сдает судно испанцам в Венесуэле. Розыск и поимка преступников продолжаются несколько лет. В результате схвачены все 33 человека, из них 24 повешены.

«Ла Амистад» (1839). Вошел в историю благодаря своему сенсационному судебному процессу. У берегов Кубы на каботажном судне вспыхнул бунт чернокожих рабов из Африки. В результате вооруженной схватки капитан, кок и двое рабов были убиты. Оказавшись в водах Америки, корабль попал в руки американского патруля. Состоялась серия судебных разбирательств, в результате которой Верховный Суд США признал рабов свободными. Многие из них вернулись в родную Африку.

«Князь Потёмкин-Таврический» (1905). Известен благодаря знаменитому фильму Сергея Эйзенштейна «Броненосец Потёмкин». Революционно настроенные матросы подняли бунт из-за червивого мяса, убили капитана Евгения Голикова и еще шестерых офицеров. Под красным флагом судно подошло к Одессе, приняло бой правительственной эскадры и вместе с присоединившимися кораблями направилось в Румынию, где восставшие сдались местным властям. По возвращении в Россию предводитель восставших, Афанасий Матюшенко, был повешен. Многие из оставшихся в Румынии затем перебрались в Аргентину.

«Коламбиа Игл» (1970). Первый вооруженный бунт на борту американского корабля с 1820-х годов. Во время войны во Вьетнаме двое моряков парохода, снабжавшего напалмом воздушную базу в Таиланде, Клод Маккэй и Элвин Глатковски, захватили корабль и направили его в территориальные воды Камбоджи, объявив себя пацифистами-революционерами. Им было предоставлено политическое убежище. Однако в это самое время в Камбодже произошел государственный переворот, и мятежники оказались в тюрьме как «агенты ЦРУ». Вскоре их выдали США, но Маккэй сбежал, и с тех пор о нем ничего не известно. Глатковски был осужден и отбыл свой срок.

«Сторожевой» (1975). Замполит большого противолодочного корабля, капитан третьего ранга коммунист Валерий Саблин запер в каюте капитана Потульного и объявил экипажу, что намеревается вести судно к Ленинграду. Дабы этим поступком раскрыть глаза советскому обществу на попранные идеалы Ленина и революции. Его поддержали многие офицеры и матросы. Корабль покинул рейд Даугавы, но из-за преследования вынужден был повернуть в сторону Швеции. Однако его настигли и разбомбили. Саблин был схвачен и впоследствии расстрелян.

Глава пятая

ТУБУАИ

Выбор

Эта глава о том, что происходило с главными героями нашей истории сразу после мятежа. С одной стороны, это рассказ о невероятном и героическом возвращении капитана Блая в Англию. С другой — повесть о первой попытке мятежников построить рай на отдельно взятом острове. Попытка не удалась, и эту часть повествования можно было бы озаглавить «Тубуаи, или Ошибка Флетчера Кристиана».

«Что делать теперь?» — первый вопрос, повисший в воздухе сразу после мятежа, как только на борту «Баунти» слегка приутихло буйное веселье. Горшки с ненавистным хлебным деревом выброшены за борт, и в освободившуюся большую каюту сносят вещи высаженных на баркас. Идет дележ добычи. Вскрыты кладовые с едой, опорожняются запасы спиртного… Но пир победителей продолжается недолго. Как неизбежное утреннее похмелье вместе с головной болью приходит трезвое осознание случившегося.

Корабль захвачен. Что дальше?

Не успел баркас с Блаем и лоялистами исчезнуть за горизонтом, как Кристиан собирает всех. «Баунти», слегка покачиваясь на волнах, ложится в дрейф, жарко печет полуденное тропическое солнце, и на верхней палубе собираются все 25 человек, оставшиеся на борту.

Дюжина простых матросов, среди которых помощник канонира, портной, медник и брадобрей; а также полуслепой скрипач, садовник, юнга, два вторых плотника, двое оружейников, капрал морской пехоты, помощник боцмана, три гардемарина и один бывший второй помощник штурмана, а ныне — предводитель мятежников. Самому старшему — 40 (Миллз), самому молодому — всего 16 (Хейвуд). Средний возраст всей команды — 26,8 лет. 16 англичан, 3 шотландца, ирландец, немец, американец и по одному выходцу с Острова Мэн, о. Гернси и из Вест-Индии. Эту молодую и разношерстную банду пора было как-то организовывать.

На «повестке дня» (если можно так выразиться) стояло несколько насущных вопросов:

1) Самоопределение — кто мы и что мы теперь.

2) Перераспределение обязанностей — кто что делает на судне.

3) Планы — куда и зачем плыть дальше.

На самом деле неизвестно, как именно проходило это первое собрание мятежников. Надо полагать, оно было весьма эмоциональным и сумбурным. Но его итоги говорят о том, что с анархией было покончено сразу.

Первым делом, должно быть, Кристиан, опасаясь раздоров, предложил, что не стоит делиться на своих и чужих. На тех, кто поддержал захват судна и на тех, кто был против. На мятежников и лоялистов. Экипаж «Баунти» — одна команда. Неважно, что кто-то активно участвовал в бунте, а кто-то остался на борту не по своей воле. Ведь по английским морским законам — и все это прекрасно знали — непротивление мятежу приравнивалось к самому мятежу. Раз попали в переплет — надо держаться вместе.

Особых возражений, судя по всему, не последовало.

Затем, наверное, прозвучало примерно следующее. Да, мы взяли корабль в свои руки, но у нас не было другого выхода. Да, мы мятежники, но — не разбойники. Не «джентльмены удачи», а просто джентльмены.

Наш поступок — протест против капитана Блая, а не восстание против Короны. И поэтому наш флаг по-прежнему — британский Юнион Джек, а не пиратский Джоли Роджер.

И будь что будет. Время все рассудит по справедливости.

Да, отныне «Баунти» вне закона, но на борту беззакония не будет.

Нужны дисциплина и порядок. Но не как при Блае.

И дальше на мятежном судне состоялись выборы нового капитана. Нет, видимо, что-то такое все же витало в воздухе в 1789-м. Революция против тирании (Франция), демократические выборы (Америка) … Никто на «Баунти», скорее всего, ничего не знал ни о лозунге «Свобода, равенство, братство», ни о тезисе «Мы, народ…», но эти настроения явно были не чужды мятежникам. Свежий ветер перемен долетел за тысячи миль и до маленького корабля в Южных Морях…

…Разумеется, все дружно проголосовали за мистера Кристиана. Его на «Баунти» уважали все.

На смену «диктатуре» Блая пришла демократия Кристиана.

Из-за нехватки людей Флетчер решил разделить службу на две вахты (вместо трех, как было при Блае): одну он возглавил сам, а вторую поручил своему ближайшему другу, кстати, никакого участия в мятеже не принимавшему, — гардемарину Джорджу Стюарту. Лоялист Джеймс Моррисон был назначен боцманом, лоялист Томас Макинтош — плотником. Семнадцатилетний юнга Томас Эллисон добровольно вызвался быть личным слугой нового капитана. Из активных мятежников повышенную должность получили только Джон Миллз, ставший корабельным канониром, и капрал Чарльз Чёрчилл, которому Кристиан доверил сундук с оружием.

Когда первым делом пересчитали весь имеющийся в наличии арсенал, выяснилось, что на борту всего 10 мушкетов, 2 пистоля и 2 сабли. Один из пистолей Флетчер на всякий случай забрал себе и, как пишет Моррисон, с ним уже никогда не расставался, нося его в кармане. Сундук перенесли в большую каюту, и на нем Чёрчилл устроил себе постель.

Итак, обязанности перераспределены, и «Баунти» снова готова продолжить свой путь.

Вот только куда?

«Назад, на Отахеите», как кричат самые горячие головы? Опасно. Ведь рано или поздно в Адмиралтействе хватятся пропавшего судна. И первое место, куда направят хорошо вооруженную поисковую экспедицию — конечно, остров Таити. Там их найдут.

Можно, впрочем, попытаться притвориться «невинными овечками», наплести что-нибудь о кораблекрушении, или о нападении туземцев, или, например, о неизвестной страшной болезни, скосившей половину экипажа вместе с капитаном и т. п. Но это трусливо и глупо: всех все равно доставят в Англию, где будет проведено расследование. И правда обязательно всплывет.

А уж если случится невероятное, и Блай (или кто-то из его спутников) каким-то чудом выживет на диких островах, и на несчастных наткнется первый попавшийся корабль, то тогда в Лондоне очень скоро узнают: на «Баунти» был мятеж. И в этом случае карательный десант Королевского Флота появится у берегов Таити гораздо раньше, чем можно было бы ожидать.

Нет, оставаться на Таити нельзя. Тогда — куда? Не в Англию же, в конце концов, возвращаться…

Отныне экипаж «Баунти» — мятежники. Государственные преступники. Пираты. По суровым законам за вооруженный бунт против капитана и захват судна — виселица. Поэтому назад, на родину, дороги нет.

Отсюда вывод: надо найти новую родину. Здесь, на краю света, вдали от цивилизации, среди сотен райских тропических островов нужно отыскать один-единственный, который и станет для мятежников тайным убежищем. И где их не достанет «длинная рука» британского правосудия.

Итак, если не на Отахеите, то куда?

И Кристиан выбрал Тубуаи. Остров, лежащий на Тропике Козерога, примерно в полутора тысячах миль к юго-востоку от места, где произошел мятеж.

Почему именно Тубуаи?

Этот остров был открыт всего 12 лет назад, и Кристиан мог узнать о Тубуаи из единственного доступного ему источника — из книги о последней, Третьей Экспедиции великого Джеймса Кука[52].

(Этой книги не могло не быть в библиотечке капитана «Баунти». Ведь, как мы прекрасно знаем, с 1776 по 1780 годы Блай в качестве штурмана «Резолюшн» участвовал в том, последнем, плавании знаменитого путешественника. Труд назывался очень длинно: «Путешествие в Тихий Океан, Предпринятое по Приказу его Величества для Осуществления Открытий в Северном Полушарии, Уточнения Положения и Протяженности Западной Стороны Северной Америки, Ее Отдаленности от Азии и Возможности Северного Прохода в Европу, Представленное под Руководством Капитанов Кука, Клерка и Гора на Его Величества Кораблях „Резолюшн“ и „Дискавери“ в 1776, 1777, 1778, 1779 и 1780 Годах» (1784).) 8 августа 1777 года, идя от островов Дружбы (Тонга) к Таити, великий мореплаватель Джеймс Кук открыл холмистый плодородный остров, доселе не отмеченный ни на одной из карт. Из дневников Кука: «…Не встречая ничего достойного упоминания, мы шли до 11 часов д. п. 8 августа, когда показалась земля по пеленгу NNO1/2O в 9 или 10 лигах. Сперва она имела вид ряда отдельных вершин, и представлялось, что это несколько островов, но, когда мы подошли ближе, выяснилось, что эти холмы лежат на одном-единственном острове. <…>

…на рассвете я направился на NW, к подветренному берегу острова, который, как мы в этом скоро убедились, со всех сторон окружен рифами, или коралловыми скалами… <…>

Подойдя ближе к берегу, мы заметили в разных местах людей, и так как мы были у подветренного берега, эти люди спустили на воду два каноэ, в которые село 10–12 туземцев, и эти каноэ направились к нам. <…>

Каноэ остановились на расстоянии пистолетного выстрела от корабля, но все, что Омаи говорил сидящим в них островитянам, и все, что он делал, не убедило их подойти ближе. Они указывали на берег и уговаривали нас направиться туда.

Мы могли этот сделать легко, так как за рифами была хорошая якорная стоянка, а в самих рифах пролом, или проход, в котором если бы и не оказалось достаточной глубины для корабля, то ее с лихвой хватило бы для шлюпок. Однако я не считал нужным приближаться к берегу, чтобы не потерять выгод благоприятного ветра ради осмотра острова, казавшегося мне малозначительным. Поэтому после тщетных попыток убедить этих людей приблизиться к борту я прибавил паруса и пошел на N, оставив островитян, но, предварительно узнав у них, что остров называется Тубуаи.

Он лежит в широте 23°25’S и 210°37’O. В любом направлении, если исключить рифы, протяженность острова не превышает 5 или 6 миль, и на нем имеются холмы значительной высоты. Эти холмы не голы, а в долинах и в низменных местах на берегу много плодовых деревьев. От одного из островитян, находившихся в каноэ, мы узнали, что у местных жителей есть свиньи, куры и некоторые разновидности плодов и кореньев. Эти люди говорили на языке таитян так, что казалось, будто они живут на этом острове; на них не было ничего, кроме маро. Однако на берегу были видны люди в белом. Один из сидящих в каноэ дул в раковину почти все время, пока островитяне были около нас, но я не могу сказать, что означало это действие, и не считаю, что этот человек был вестником мира…»[53].

Ну что ж, на первый взгляд вполне сносно. В этом кратком и поверхностном описании у Тубуаи были свои плюсы: кольцо коралловых рифов вокруг, туземцы говорят по-таитянски, много плодоносящих растений, свиньи и куры. На очевидный минус — странную подозрительность островитян — Кристиан, видимо, не захотел обращать внимания.

Но все-таки — почему именно Тубуаи? Почему Флетчер Кристиан выбрал именно этот, похожий на многие другие, остров? Ведь у того же Кука есть описания мест и получше.

Но мятежникам был нужен не просто пригодный для жизни клочок суши. Прощаясь с ненавистным Блаем и швыряя в воду горшки с ростками хлебного дерева, мятежники кричали: «Huzzah Otaheite!» («Ура, Отахеите!»). Большинство из них так полюбили Таити, так прикипели душой к своим покинутым вахинам, что не представляли себе жизни еще где-то. Уж если суждено скоротать век изгоями вдали от Англии, то только на Отахеите. Или, если там нельзя, то хотя бы где-нибудь поблизости.

И Кристиан не мог не учитывать страстного желания команды.

Но, с другой стороны, искомое пристанище должно находиться как можно дальше от проторенных морских путей. Чтобы европейские корабли не смогли наткнуться на остров мятежников даже случайно.

И это тоже многие на борту «Баунти» понимали.

Итак, налицо явное противоречие. Как бы найти такой остров, чтобы и «рядом с Таити» и при этом — «на краю земли»?

И Кристиан обратился к картам.

К концу 1787 года, когда «Баунти» покинула Англию, карта Центральной Океании, конечно, еще была далека от современных сверхточных лоцманских схем Тихого Океана. Но, хоть еще много не было открыто, большинство островов уже было нанесено на карту. И, несмотря на оставшиеся белые пятна, Полинезийский треугольник в общих чертах уже обрел свои контуры и границы. Самые основные точки Южных Морей европейцы уже знали.

Уже было ясно, например, что южнее Тропика Козерога, начиная с тридцатых широт, в Тихом Океане — холодно и пустынно: дуют сильные западные ветры и, скорее всего, ни клочка суши на тысячи и тысячи миль. Кристиан и команда знали, что к западу от того места, где они захватили корабль, то есть от Островов Дружбы (Тонга) — острова ужаса (если так можно выразиться): архипелаг Фиджи, населенный самыми жестокими и кровожадными людоедами Южных Морей.

Значит, на юг идти бессмысленно, на запад — опасно. Остаются два направления: либо на север, либо на восток. Но на севере, и дальше, к северо-западу, — на карте обильные россыпи бесчисленных уже открытых островов. Европейские корабли там уже не в диковинку, а пройдет еще пара лет, и там яблоку негде будет упасть от обилия белых людей. Следовательно, надо искать восточнее, к югу от Таити.

«Рядом с Отахеите» и одновременно — «на отшибе»… Как бы поступил любой, в меру романтичный молодой человек? Разумеется, посмотрел бы на карту и, недолго думая, ткнул бы пальцем в самую крайнюю точку к югу от Таити.

Не исключено, что, в конце концов, Кристиан, окрыленный успехом мятежа, так и сделал. На сегодняшних картах Тихого Океана такой точкой, пожалуй, можно считать островок Рапа Ити, на самой южной оконечности Французской Полинезии. Но Рапа Ити (между прочим, один из самых загадочных островов Южных Морей) будет открыт европейцами лишь через два года после одиссеи «Баунти», в 1791 году.

На картах Блая крайне южной точкой от Таити значился остров Тубуаи.

Именно это название в качестве пункта назначения Флетчер Кристиан и произнес перед экипажем уже на следующий день после мятежа, 29 апреля.

Для команды Кристиана это был компромисс. Казалось, что и местоположение, и описание острова вполне подходит мятежникам.

Через некоторое время выяснится: это была ошибка.

Тофуа

…Оказавшись брошенным на произвол судьбы в баркасе посреди океана, Блай, надо отдать ему должное, пришел в себя очень быстро. Обстоятельства заставили. Еще до того, как захваченная «Баунти» скрылась на горизонте, еще находясь на расстоянии выстрела от мятежников, еще слыша их ликующие крики и видя, как в воду летят горшки с саженцами хлебного дерева, низложенный капитан принимает решение, что делать дальше. Он приказывает грести к ближайшей суше — к острову Тофуа, расположенному примерно милях в тридцати к северо-востоку от места бунта, и чей курящийся черным дымом вулкан виден издалека.

Первоначальный план такой: высадиться, запастись, если получится, пропитанием и водой, а потом двигать на юг, к острову Тонгатабу. 12 лет назад там неплохо встречали корабли Кука, местные вожди — Поулехо и Финау — наверняка еще живы, они вспомнят Блая и, бог даст, помогут.

Там, на Тонгатабу, скорее всего, можно остаться подольше. А что делать дальше — там видно будет.

Вскоре ветер крепчает, и экипаж баркаса ставит парус. Это, однако, не очень помогает: перегруженное суденышко достигает прибрежных вод только на закате. Вокруг Тофуа нет коралловых рифов, берег там каменистый, и бушует мощный прибой. Высадка в темноте не удается, и людям приходится заночевать прямо на борту баркаса, под открытым небом. Перед сном, чтобы подбодрить и успокоить подчиненных, Блай распоряжается выдать каждому по полпинты грога.

Так для экипажа баркаса заканчивается этот кошмарный день — 28 апреля 1789 года. Еще сутки назад они укладывались спать в свои, пускай не очень уютные, но все же ставшие родными гамаки в трюме «Баунти», теперь же им приходится тесниться в скрюченном состоянии под открытым небом в крайне неудобной лодке.

С утра настроение испортилось еще больше. Когда рассвело, выяснилось, что Тофуа совсем не похож на типичные райские острова Полинезии — сплошные скалы и чахлая растительность. Первая вылазка на берег разочаровывает окончательно. Цепляясь за лианы, люди карабкаются на отвесные утесы, но трофеи неутешительные: несколько гроздей бананов и немного воды из расщелин. Блай собирается тут же отчалить, но портится погода, и баркас не может выйти в открытое море.

Два дня в ожидании попутного ветра уходят на то, чтобы найти приемлемую стоянку и что-нибудь стоящее из пропитания. 30 апреля Блай и еще несколько человек направляются вглубь острова и доходят почти до подножия вулкана. Картина зловещая и унылая: из жерла поднимается пламя, и по склону стекает раскаленная лава. На обратном пути, во время спуска с лианы Блаю становится дурно, он едва не срывается вниз, но его подхватывает Нельсон.

К вечеру обнаруживают неглубокую пещеру высоко в скале, и часть экипажа проводит ночь там. Люди разводят костер, даже варят себе немного бананов. Правда, поспать хорошо не получается — из-за комаров и мух.

На следующий день появляются туземцы. Сначала немного, потом все больше и больше. Приносят скудную еду и воду. Выглядят недоуменными: они привыкли, что белые приплывали на их остров на больших кораблях с большими пушками, но сейчас ничего подобного не видно. И тут Блай совершает ошибку.

Он, наивно рассчитывая на дружелюбное понимание обитателей Островов Дружбы, сообщает им, что его корабль затонул. Внешне реакции никакой, но новость, похоже, быстро облетает всю округу.

Местные жители осознают, что судьба забросила на их территорию кучку практически безоружных, деморализованных и потому беспомощных чужеземцев. И уже к концу дня количество любопытных аборигенов значительно возрастает.

Ночь, впрочем, проходит спокойно. 2 мая с утра пораньше Блай посылает вглубь острова еще одну продовольственную команду. Тем временем и наверху у пещеры, и внизу у баркаса появляются высокопоставленные визитеры — местные вожди. Одного из них Блай узнает — это некто по имени Нагеэте, которого экипаж «Баунти» задержал в качестве заложника несколько дней назад, на Номуке. Остальные двое, Маккакавау и Ифау, оказывается, помнят Блая еще по визиту капитана Кука. Поначалу общение проходит весьма миролюбиво, и Ифау даже соглашается сопроводить белых на Тонгатабу. Но постепенно туземцы, убедившись, что непрошенные гости никакой опасности не представляют, наглеют все больше и больше.

Маккакавау бесцеремонно осматривает содержимое баркаса, убеждается, что никакого огнестрельного оружия у белых нет, и требует отдать ему пилу. Штурман Фрайер, дежуривший у лодки, отказывает, проявив недюжинную смелость.

Дальше аборигены по-хамски пытаются вытащить баркас на берег, и Блай, выхватив саблю, обращается к Ифау с требованием прекратить безобразия. Угроза подействовала, и на какое-то время установилось затишье.

Как раз в это время из глубины острова возвращаются остальные лоялисты. Их добыча весьма скудна: всего три галлона пресной воды. Но сейчас не до провизии, унести бы ноги. Воспользовавшись паузой, низложенный командир «Баунти» предупреждает своих людей, чтобы были готовы отчалить, как только стемнеет. Англичане начинают осторожно переносить вещи обратно в баркас.

Это не остается незамеченным, и туземцы медленно окружают пришельцев, теперь уже не скрывая своих намерений. Они дружно стучат камнями, и это означает только одно: сейчас начнется нападение.

Блай проявляет поразительную выдержку. Делая вид, что все в порядке, он распоряжается выдать своим людям по кокосовому ореху и дольке уру. Этот обед проходит крайне нервно, под свирепыми взглядами туземцев и под угрожающий стук камней. Вожди несколько раз лукаво предлагают Блаю и Нельсону сесть подле них, но оба находят в себе мужество учтиво отказаться.

Между тем толпа воинов все прибывает и прибывает, и командир баркаса отдает тайный приказ: готовность номер один. Надо отдать должное храбрости Блая — несмотря на смыкающееся кольцо туземцев, он хладнокровно садится в пещере и невозмутимо заполняет свой дневник. Поставив точку, бывший капитан «Баунти» передает журнал Пековеру, и канонир, буквально прорываясь сквозь строй туземцев, доставляет бесценный документ в баркас.

Темнеет, местные жители разводят костры, и вожди коварно приглашают Блая переночевать вместе с ними. Блай, из последних сил проявляя дипломатичность, отвечает:

— Нет, я никогда не сплю вне моей лодки. Но утром мы снова будем торговать с вами, и я останусь до тех пор, пока погода не уляжется, и мы сможем уйти, как и договорились, на Тонгатабу — повидать Поулехо.

И в ответ звучат слова Маккакавау:

— Ты не будешь ночевать на берегу? Тогда матти!..

«Матти» на местном наречии означало «мы убьем тебя». Вождь тут же покидает диспозицию англичан, за ним почти все остальные. Это значит, что сейчас начнется атака.

Не теряя ни минуты, Блай хватает за руку замешкавшегося Нагеэте и силой ведет его к баркасу. Подобная тактика не раз помогала капитану Куку: туземцы не решатся напасть, пока кто-то из вождей в заложниках.

Для остальных лоялистов это сигнал — срочно в лодку! Блай кричит плотнику Пёрселлу, чтобы тот оставался рядом, но в этот момент Нагеэте удается вырваться и добежать до берега. До начала атаки считанные секунды.

Бросив все, англичане несутся по воде со всех ног, Блай последний. И тут выясняется, что баркас к бегству не готов: якорь застрял в прибрежных камнях, а гребцы до сих пор не отдали швартовы. И ситуация выглядела бы комичной, если б не была такой жуткой.

Представьте: несколько человек в ужасе изо всех сил тянут якорь, пытаясь как можно быстрее отойти от берега и не замечая, что их лодка, на самом деле, словно на длинном поводке, привязана к этому самому берегу; сбоку, по прибрежным камням и мелководью, высоко поднимая ноги, к баркасу мчится капитан; а на пляж выскакивает зловещая толпа из двух сотен разъяренных туземцев с камнями и пиками. При этом все — и люди в баркасе, и Блай, и воины — что-то кричат.

Дальше происходит следующее. Из баркаса в воду вдруг выпрыгивает старшина Джон Нортон. Со скоростью, несвойственной большому тучному человеку, он бежит к берегу. Но не навстречу Блаю, который уже почти достиг лодки. А чтобы отвязать злосчастный линь. Аборигены с воплями бросаются наперерез.

Все в баркасе отчаянно кричат Нортону, чтобы тот немедленно вернулся. Но он словно не слышит. И, опередив туземцев на несколько метров, успевает к концу линя первым. И начинает судорожно его отвязывать. Тем временем Блая быстро затаскивают в лодку, и теперь капитан, не успев отдышаться, вместе с остальными семнадцатью моряками наблюдает за дальнейшими событиями с расстояния. На их глазах происходит страшное.

Тофуанцы настигают Нортона и сбивают его с ног. И еще через пару мгновений двое туземцев разбивают ему голову. В ту же секунду на баркас обрушивается град камней.

Лоялисты в шоке. Воспользовавшись этим, несколько воинов хватаются за линь и начинают подтаскивать лодку к берегу. Некоторое время длится самое настоящее перетягивание каната: туземцы тянут к себе, англичане — к себе. До тех пор, пока Блай не выхватывает нож и не перерезает, наконец, эту злосчастную веревку.

Странно, что никто не сделал этого раньше. Еще до того, как Нортон ринулся ее, веревку, спасать. Неужели капитан дал установку дорожить снастями до такой степени — в буквальном смысле до самопожертвования?..

Видимо, так оно и было, поскольку, перерезав-таки береговой линь, перерубать запутавшийся якорный канат лоялисты все же не стали. Несмотря на смертельную опасность: на них дождем сыпались камни, и каноэ тофуанцев уже были готовы окружить их, а они все еще упрямо возились с непокорной снастью, пытаясь спасти якорь.

Атака тофуанцев на людей Блая. Гибель Джона Нортона.

В конце концов, Провидение сжалилось над несчастными. Одна из якорных лап попросту сломалась, и гребцы тут же изо всех сил погребли прочь. Однако как далеко перегруженный и неповоротливый баркас сможет уйти от легких туземных каноэ? Расстояние между беглецами и преследователями сокращается на глазах, каждый из восемнадцати англичан уже ранен камнями, и силы на исходе…

Однако судьба снова смилостивилась над Блаем и его людьми. Повинуясь скорее отчаянной интуиции, нежели здравому смыслу, капитан приказывает бросать в воду одежду. Лоялисты срывают с себя рубахи и шляпы, навстречу камням летят штаны, башмаки, ремни и прочее облачение. И это подействовало.

Туземцы притормаживают погоню и с любопытством вылавливают предметы из воды. Обстрел камнями прекращается. Быстро опускается ночь, и баркас, неистово работая веслами, скрывается в темноте…

Спасены… Но беглецы придут в себя еще не скоро. Отходя от случившегося, все благодарят бога за чудесное избавление и скорбят о погибшем Джоне Нортоне. Никто не ожидал от этого тридцатишестилетнего добродушного толстяка столь отчаянного и безрассудного геройства. В качестве старшины-рулевого он не раз плавал под началом Блая в Вест-Индию, и сейчас низложенный капитан «Баунти» искренне оплакивал его как друга. «…Мне сказали, что у него остались престарелые родители, о которых он заботился…».

Позже, описывая жуткие подробности нападения тофуанцев, Блай сравнит его с событиями десятилетней давности, когда в феврале 1779 года, после трагической смерти капитана Кука в бухте Кеалакекуа, небольшая группа англичан была атакована сотнями гавайцев. Только здесь, на Тофуа, было пострашнее: «…я и представить себе не мог, что сила человеческой руки способна метать камни весом от двух до восьми фунтов с такой мощью и точностью, как у этих людей. Здесь, к несчастью, у нас не было огнестрельного оружия, и индейцы знали об этом; нам просто повезло, что они не стали атаковать нас в пещере; в этом случае наша гибель должна была стать неминуемой…».

Некоторое время Блай проводит как будто в оцепенении, мучительно размышляя, что предпринять дальше. А затем делает выбор.

Не дожидаясь наступления ночи, он принимает, без преувеличения, историческое, судьбоносное решение. Не идти, как планировалось раньше, на остров Тонгатабу — одному богу известно, как их там встретят. А направить баркас в противоположную сторону — к ближайшему цивилизованному поселению.

То есть в голландский порт Купанг. Который расположен на ост-индском острове Тимор и лежит примерно в тысяче двухстах лигах (более трех с половиной тысяч морских миль) от Тофуа.

Затея немыслимая, фантастическая, но альтернативы, кажется, нет. Не ждать же, когда здесь, в этом диком и малоисследованном уголке Южных Морей, вдруг каким — то чудом объявится какой-нибудь европейский корабль и обнаружит несчастных.

Впрочем, есть еще один вариант, совсем безумный: два года назад, в мае 1787 — го, как раз в то самое время, когда начинался проект «Баунти», Первый Флот Британской Империи отправился к восточным берегам Новой Голландии (Австралии), чтобы основать там колонию. По карте это примерно на полторы тысячи миль ближе, чем Купанг. Но бог его знает, что там сейчас: добралась ли экспедиция до цели, удалось ли заложить поселение, реально ли дойти туда на утлом баркасе —???

Нет уж, лучше на Тимор, в Купанг.

Блай спрашивает свою команду: хотят ли они добраться до Англии живыми? Готовы ли они рискнуть пройти огромное расстояние без карт и оружия? Согласны ли они жить на одну унцию хлеба и четверть пинты воды в день? Будут ли они беспрекословно подчиняться ему, своему командиру? Еще не осознавая толком, что их ждет на самом деле, все голосуют единогласно.

Блай: «…Было около восьми часов вечера, когда мы отправились в путь под зарифленным фоком и, разделив людей на две вахты и немного приведя лодку в порядок, мы снова и снова благодарили Бога за наше чудесное спасение. Целиком уповая на Его всемилостивую помощь, я почувствовал себя значительно лучше…».

Так 2 мая 1789 года началась легендарная одиссея капитана Блая и его спутников на баркасе…

Баркас

Как известно, на «Баунти» было три лодки: одна четырехвесельная шлюпка-ялик (16 футов или 4,8 метров в длину), один одномачтовый катер (20 футов или 6 метров) и один баркас. Блаю и его спутникам повезло, что мятежники, в конце концов, согласились предоставить им именно баркас. Люди выжили во многом благодаря прочности и прекрасным навигационным качествам этого нехитрого плавсредства. Можно сказать, что баркас спас им жизнь.

Его построили в 1787 году, незадолго до отплытия «Баунти», в лодочной мастерской Джона Барра в Дептфорде. Это был стандартный, шестивесельный и двухмачтовый баркас, сделанный из английского дуба, — такими лодками были оснащены многие корабли Королевского Флота. Длина — 23 фута (6,9 метров), ширина — 6 футов 9 дюймов (чуть более двух метров), глубина — 2 фута 9 дюймов (80 сантиметров). Рассчитан максимум на 13 человек.

Чертеж баркаса с «Баунти»

Утром 28 апреля 1789 года в баркасе людей оказалось в полтора раза больше. 19 человек разместились на площади менее 14 м^2: в среднем на одного взрослого мужчину приходилось всего по 73 квадратных сантиметра жизненного пространства! Стоять-то тесно, не говоря уже о том, чтобы сесть или — тем более — прилечь.

Плюс 150 фунтов (68 кг) галет, 16 двухфунтовых кусков свинины (14,5 кг), 28 галлонов пресной воды (127 литров), 6 кварт рома (7 литров), 6 бутылок вина, и 4 пустых бочонка. Плюс личные вещи каждого и четыре сабли. Плюс две мачты, шесть весел и паруса…

С потерей крупного и полного Джона Нортона места, конечно, стало чуть побольше, и общий вес баркаса слегка облегчился, но все равно уплотненность на борту была чудовищной.

Представьте себе маленькую, узкую и длинную переполненную кладовку без крыши и стен, в которой как-то должна расположиться футбольная команда вместе с запасными игроками и тренерским составом. Перегруженная скорлупка, готовая в любой момент перевернуться, качается на волнах, и от бортика до кромки воды — всего 7 дюймов (20 см).

Плавучая братская могила. Блаев ковчег.

Казалось бы: ни о каком дальнем плавании не может быть и речи, добраться бы до ближайшего берега. Битком забитый баркас потонет при первой же серьезной волне.

Но баркас не утонул. Баркас сквозь шторм и ливень прошел более трех с половиной тысяч морских миль и доставил людей к месту назначения — голландскому порту Купанг, что на острове Тимор в Ост-Индии.

Баркас с «Баунти». Общий вид (из книги Дж. Маккэя «Вооруженный транспорт БАУНТИ»).

История знает немало примеров потрясающего выживания в открытом море под открытым небом.

Еще в 1777 году, во время своей Третьей Экспедиции в Южные Моря, капитан Джеймс Кук узнал о чудесном спасении нескольких таитян. Они заблудились в море, и течение вынесло их к острову Атиу, милях в пятистах от Таити. «…В их каноэ было 20 человек — мужчин и женщин, но лишь пятеро перенесли тяготы, которым эти люди подверглись в пути: ведь в течение многих дней у них не было ни пищи, ни воды. В последние дни плавания каноэ перевернулось, и эти пять человек до тех пор цеплялись за его днище, пока провидение не послало им этот остров…»[54]. Блай, будучи штурманом на флагманском корабле Кука «Резолюшн», конечно, тоже слышал эту историю.

20 ноября 1820 года неподалеку от Галапагосских островов 12-метровый раненый кашалот потопил американское китобойное судно «Эссекс» из Нантакета (водоизмещение 238 тонн, капитан Дж. Поллард). 20 членов экипажа на трех шлюпках за месяц преодолели расстояние в 1517 морских миль (2809 км) и 20 декабря добрались до необитаемого острова Хендерсон (Элизабет), одного из ближайших соседей Питкэрна. Американские моряки не знали, что всего в сотне морских миль к юго-западу существует цивилизованное поселение. Для них это было бы спасением. Но…

Три человека остались на берегу, а остальные 27 декабря направились дальше, в сторону Южной Америки. Вскоре шлюпки потеряли друг друга из виду. В течение этого страшного плавания несколько человек умерли с голоду, и оставшиеся в живых вынуждены были съесть тела своих погибших товарищей. В одной из лодок люди даже бросили жребий — кто, ради спасения остальных, будет убит и употреблен в пищу. Выпало юнге Оуэну Коффину. Его застрелили и съели. Всего в итоге выжили пять человек.

Последних подобрали и спасли через 83 дня после кораблекрушения, в нескольких милях к западу от острова Александра Селкирка[55] и в 2527 морских милях (4680 км) от Хендерсона. В результате — от места гибели «Эссекса» до места спасения — шлюпки капитана Полларда прошли огромное расстояние: более четырех тысяч морских миль (почти семь с половиной тысяч километров). А троих робинзонов на острове Хендерсон подобрали спустя еще два месяца.

(Эта потрясающая история вдохновила двух знаменитых американских писателей: Герман Мелвилл создал гениальный роман «Моби Дик», а легендарный Эдгар Алан По — загадочные и завораживающие «Приключения Артура Гордона Пима».)

…В XX веке летопись невероятных путешествий продолжилась. Одним из самых легендарных и отважных вояжей в истории британской географической науки считается знаменитое плавание сэра Эрнеста Генри Шеклтона на лодке «Джеймс Кэрд». В конце 1915 года парусник «Индьюранс» («Стойкость») Имперской Трансантарктической Экспедиции был затерт льдами в Море Уэдделла. Покинув дрейфующий лагерь 9 апреля 1916 года, экипаж из 28 человек за неделю на корабельных шлюпках добрался до ближайшего острова Элефант. Оттуда Шеклтон с пятью спутниками на 23-футовой парусной лодке (примерно такой, каким был баркас Блая) отправился за спасением к ближайшей обитаемой земле — острову Южная Георгия.

За 14 дней «Джеймс Кэрд» преодолел расстояние в 812 морских миль в самых опасных и неприветливых водах планеты. Штормовые волны достигали десятиметровой высоты, ледяной ветер дул со скоростью до 20 м/c, и температура не поднималась выше нуля по Цельсию. Испытав невероятные трудности, экипаж лодки все же достиг Южной Георгии. В результате Шеклтон пересек гористый остров по суше, вышел к селению китобоев и направил за оставшимися местный рыболовецкий пароход. В конце концов, всех членов экипажа «Эндьюранс» спасли.

В 1952 году беспрецедентный эксперимент добровольно осуществил над собой парижский врач Ален Бомбар. Этот 28-летний герой-безумец в одиночку пересек Атлантический Океан в надувной резиновой лодке под названием «Еретик».

Совершив несколько подготовительных тренировочных плаваний, Бомбар вышел в открытое море 19 октября из Лас-Пальмаса (Канарские острова). Спустя 65 дней, 23 декабря, его 4,5-метровый «зодиак», преодолев никак не меньше 2627 морских миль (примерно 4866 км), благополучно прибыл на Барбадос. Самое поразительное и невероятное заключается в том, что француз не взял с собой никакой еды: во время плавания он принципиально пил только морскую или дождевую воду и питался только пойманной рыбой и планктоном.

Потеряв в результате 25 кг своего веса, Бомбар доказал, однако, что человек может выжить даже в самых немыслимых условиях — один, без пропитания, посреди огромного океана. Позже он напишет: «…Жертвы легендарных кораблекрушений, погибшие преждевременно, я знаю: вас убило не море, вас убил не голод, вас убила не жажда! Раскачиваясь на волнах под жалобные крики чаек, вы умерли от страха…». Эта пророческая фраза станет легендарной и спасет еще много жизней.

…49 дней (с 17 января по 7 марта 1960 года) носило по Тихому Океану неуправляемую баржу с Асхатом Зиганшиным, Филиппом Поплавским, Анатолием Крючковским и Иваном Федотовым. Четверо молодых солдат стройбата съели свои ремни, сапоги и даже, по легенде, гармошку, пока их не подобрал американский военный вертолет. Ребята выжили и стали в СССР национальными героями. Вся страна напевала в 1960 году:

Зиганшин-буги! Зиганшин-рок!

Зиганшин слопал свой сапог.

Поплавский-рок! Поплавский-буги!

Поплавский съел письмо подруги!..

В Книге Рекордов Гиннесса зафиксированы два случая.

Первый. Некто Пун Лим выжил, находясь на плоту в течение 133 дней, после того, как его пароход «Бен Ломод» (Англия) был торпедирован в Атлантическом океане 23 ноября 1942 г. Несчастного подобрало рыболовецкое судно 5 апреля 1943 г.

И второй. Рекорд выживания двух людей в лодке — 177 дней (полгода!). Два полинезийца — Табвай Микайе и Арента Табейтабу с острова Никунау (Кирибати) — вместе еще с одним рыбаком 17 ноября 1991 г. попали в циклон вскоре после того, как вышли в море в своей 4-метровой открытой лодке. Их обнаружили 11 мая 1992 г. унесенными на 1800 км к берегам Западного Самоа. Третий из них скончался за несколько дней до спасения.

И, наконец, ближе к нашей истории. Невероятно, но в Сагу о «Баунти», помимо прославленного путешествия баркаса Блая, войдут еще не один и не два, а целых три (!!!) морских вояжа под открытым небом, совершенных в течение шести месяцев 1791 года и частично повторивших маршрут лоялистов до Ост-Индии:

— бегство каторжников из австралийской колонии Порт-Джексон на шестивесельной лодке (11 человек, включая молодую женщину и двух ее детей; 69 дней; 2828 морских миль),

— плавание шхуны «Матаваи», она же «Резолюшн» (9 человек; 129 дней; около 4860 морских миль) и

— спасение четырех шлюпок фрегата «Пандора» (99 человек; 17 дней; примерно 1200 морских миль).

Плюс к этому. К нашему повествованию, каким бы невероятным это не показалось, косвенно имеют отношение еще два (!) подобных путешествия — одно удачное, другое трагическое: это история кораблекрушения английской китобойной шхуны «Матильда» (1792).

Подробнее об этих фантастических сюжетах — в следующей главе[56].

…В этом, далеко не полном списке, подвиг Блая и его товарищей по несчастью по статистике занимает не первое место. В истории неравных поединков между морем и людьми были и маршруты подлиннее, и сроки подольше. Но именно героическое путешествие лоялистов с «Баунти» до сих пор остается одним из самых легендарных.

Впервые в течение тяжелейшего дальнего плавания на утлом челне никто не умер. За семь недель в море Блай не потерял ни одного человека (старшина Нортон трагически погиб, как мы знаем, на суше — на острове Тофуа, еще до начала героического вояжа). А шестеро остальных, тоже не добравшихся до Англии, умерли уже после счастливого спасения. Сейчас, в XXI веке, подобных примеров выживания насчитывается множество, но тогда, в XVIII столетии, это стало сенсацией.

К сожалению, лишения не объединили этих очень разных, психологически несовместимых людей, волею судьбы оказавшихся в одной лодке посреди океана. За 47 суток плавания на баркасе, а затем и за четыре месяца, проведенных вместе в пути от Купанга до Батавии, практически не было ни одного дня, когда бы они не ссорились друг с другом. Как ни странно, почти весь вояж от Тофуа до Явы, ставший впоследствии героическим, прошел в угрюмом конфликте — в тяжелом противостоянии двух групп.

Экипаж лоялистов с самого начала раскололся надвое (так что «лоялистами», то есть сторонниками, единомышленниками Блая их можно назвать условно, с большой натяжкой). Одни поддерживали низложенного капитана, другие — его вечных антагонистов, штурмана Фрайера и плотника Пёрселла. Несколько раз напряжение взрывалось, и конфликт рисковал перерасти в очередной мятеж против Блая.

Плавание на баркасе. Иллюстрация к рассказу Ж. Верна «Мятеж на Баунти» (1879).

Он постоянно ругал своих подчиненных за «лень и тупость», они ненавидели его за невоздержанный язык и излишнюю скупость. Им казалось, что разовая порция пропитания, выдаваемая командиром по два-три раза в сутки, несправедливо, неоправданно мала — одна двадцать пятая фунта (около 18 граммов) подгнивших галет или плодов хлебного дерева и четверть пинты (примерно 142 грамма) воды, плюс иногда дополнительно унция (28 граммов) мяса и чайная ложечка рома или вина. Экономию Блая можно понять: количество припасов, которого в нормальных условиях полутора дюжинам людей хватило бы всего на пять дней, он должен был распределить минимум на два месяца.

Впрочем, есть свидетельства некоторых членов экипажа баркаса, что сам капитан тайком ел больше, чем выдавал подчиненным…

В распоряжении Блая на борту баркаса имелись его личный секстант, компас, часы, квадрант и специальные таблицы для определения широты и долготы, а также его персональные бумаги с морскими картами. Благодаря всему этому капитан смог не только более-менее точно прокладывать курс, но и регулярно в полдень отмечать количество пройденных за сутки миль.

В течение всего плавания на баркасе Блай, несмотря ни на что, ежедневно вел записи. По возвращению в Англию он, немного их обработав, очень быстро издал книгу «Рассказ о Мятеже на Борту Его Величества Корабля „Баунти“; и Последующее Путешествие с Частью Экипажа в Корабельной Лодке от Тофоа, одного из Островов Дружбы, до Тимора, Голландского Поселения в Ост-Индии» (1790)[57]. Именно эта книжка и прославила Блая и его плавание на баркасе.

Этот труд, а также письменные воспоминания штурмана Джона Фрайера, являются основными источниками, откуда сегодня мы знаем подробности того легендарного вояжа.

Краткая хроника плавания на баркасе

3 мая, воскресенье. Жестокий шторм. Все вычерпывают воду. Ревизия: ненужную одежду, запасные паруса и снасти выбрасывают за борт. Хлеб от намокания прячут в сундук плотника Пёрселла. Всего за сутки пройдено 86 миль на северо-запад, к архипелагу Фиджи.

4 мая. Шторм усиливается, но ход облегченного баркаса заметно нормализуется. Люди, постоянно вычерпывая воду, мокнут и коченеют с ног до головы. В течение всего дня прошли мимо нескольких низменных островков[58]. Пройдено 95 миль.

5 мая. Погода успокаивается. Люди имеют возможность отдохнуть и просохнуть. Справа и слева по борту — новые острова. Пройдено 94 мили.

6 мая. Ясная погода, сильный туман. На завтрак и обед — по 2 унции мяса и кокосовое молоко, на ужин — по унции испорченного хлеба и четверти пинты воды. Люди начинают чувствовать жажду. Поймали рыбу, но тут же упустили за борт. Открыто еще не менее десяти плодородных и холмистых островов, но Блай, опасаясь туземцев-каннибалов, не решается пристать ни к одному из них. Позади еще 84 мили.

7 мая. Пасмурно и сыро. Курс лежит мимо крупных гористых островов. От одного из них отделяются две парусных каноэ и некоторое время преследуют баркас. В 4 часа пополудни обрушивается сильный ливень, и экипажу удается собрать 34 галлона дождевой воды, впервые за несколько дней утолив жажду. За сутки — 79 миль.

Маршрут баркаса мимо островов, пройденных 4–7 мая (Лау, или «Bligh Islands» — «Острова Блая») и 14 мая (Новые Гебриды, ныне — Вануату). Из книги У. Блая «Рассказ о Мятеже на Борту Его Величества Корабля „Баунти“».

8 мая. Весь день стоит приятная солнечная погода. Экипаж раздевается донага и просушивает одежду (которая от вечной сырости уже начала расслаиваться). Из двух половинок скорлупы кокосового ореха и кусочка веревочки Блай мастерит весы. Своеобразной «гирькой», эталоном ежедневной порции хлеба, служит пуля от пистоля (272 грана или 17,6 граммов). Теперь пища будет взвешиваться и распределяться еще строже и точнее. Вечером капитан инструктирует своих людей, что делать, если он, Блай, по каким-либо причинам не доживет до Новой Голландии или Новой Гвинеи… Пройдено «всего» 62 мили.

9 мая. Хорошая погода при умеренном ветре. Из кусков парусины экипаж устанавливает с обоих бортов заграждение от волн. И вовремя: вечером баркас попадает в грозу с громом и молниями. К полуночи лоялисты собирают еще 28 галлонов дождевой воды. 64 мили позади.

10 мая. Ливень и шторм слегка ослабевают лишь к полудню. Весь день мокрый до нитки, замерзший и измученный экипаж вычерпывает воду. Тем не менее, прошли 78 миль.

11 мая. Шторм постепенно утихает, днем на короткое время выглядывает солнце. У всех конечности настолько закоченели, что едва двигаются. К вечеру дождь возобновляется и продолжается всю ночь. За сутки преодолели 102 мили!

12 мая. После жуткой бессонной ночи несколько человек жалуются на боль в животе и суставах. Дождь слегка ослабевает. Чтобы согреться, моряки окунают и без того мокрую насквозь одежду в морскую воду, выжимают и снова надевают. Так создается иллюзия тепла. Кажется, что ткань, пропитанная океанской солью, лучше держит тепло, чем промокшая под холодным ливнем. Прошли 89 миль.

13 мая. Дождь, ветер. Снова сутки напролет вычерпывают воду из баркаса. Преодолено 79 миль.

14 мая. Пасмурная, сырая погода. Баркас проходит мимо нескольких больших и маленьких островов. Все они плодородны и обитаемы — то тут, то там виднеется дым от очагов. Блай старается держаться от них подальше; он знает, что здесь, на Новых Гебридах, живут одни из самых кровожадных людоедов Южных Морей. Позади 89 миль.

15 мая. Еще один остров в пяти лигах к северо-западу. У капитана возникает подозрение, что устойчивый юго-восточный ветер начинает сносить баркас в сторону, к Новой Гвинее. Курс, насколько это возможно в подобных условиях, слегка корректируется.

16 мая. Непрекращающийся дождь, сильный ветер. Снова гром и молнии. Днем на короткое время появляется солнце. Блай впервые разрешает выдать экипажу по унции соленой свинины. 101 миля за прошедшие сутки.

17 мая. По-прежнему сырая, ветреная погода. С утра — жалобы экипажа на боль и голод. Блай выдает по дополнительной порции рома и по унции свинины. В полдень совсем рядом с баркасом замечен водяной смерч. Пройдено ровно 100 миль.

18 мая. Дождь ненадолго прекращается. Экипаж жалуется на больв костях. В небе много олушей и крачек, и это значит, что где-то поблизости земля. Вечером — снова ливень. Преодолели 106 миль.

19 мая. Погода ухудшается, непрестанно льет дождь. Экипаж, выбиваясь из сил, вычерпывает воду. Еще 100 миль позади.

20 мая. Всё то же самое: потоки дождя и высокие волны захлестывают баркас. От холода, голода и сырости люди выглядят еле живыми. Спать невозможно, и все боятся приближающейся ночи. 75 миль.

21 мая. Ливень и шторм усиливаются. В два часа ночи баркас едва не затопило. Все восемнадцать человек отчаянно вычерпывают воду. Солнце, появившееся ненадолго днем, облегчения не приносит. Блай выдает экипажу по дополнительной чайной ложке рома. Прошли 99 миль.

22 мая. Ветер все крепчает и крепчает. Морская пена заливает баркас почти полностью. Люди истощены до крайности, никто уже не в силах бороться. Блай: «…Страдания, которые мы испытали этой ночью, превосходили все предыдущие…». Тем не менее, за сутки преодолено рекордное для баркаса расстояние — 130 миль.

23 мая. Наутро после страшной ночи люди не могут подняться с мест. Все больны, некоторые почти при смерти. Положение крайне серьезное. Блай выдает по две ложки рома каждому. Мощный и порывистый ветер несет практически неуправляемый баркас на северо-запад. От места последней рекогносцировки — 116 миль.

24 мая. Под утро дождь наконец-то прекращается. К полудню устанавливается хорошая погода. Впервые за последние 15 суток экипаж сушит одежду и греется на солнце. Блай проверяет скудную и сильно испорченную водой провизию. По его подсчетам, еды осталось всего на 29 дней. Опасаясь, что баркасу после достижения Тимора придется идти гораздо дальше, на остров Ява, капитан принимает непростое решение — сократить рацион. Отныне одна двадцать пятая фунта галет будет выдаваться каждому члену экипажа не трижды, как прежде, а дважды в сутки… Еще 114 миль оставлено за кормой.

25 мая. Сильный ветер, солнце. Вокруг баркаса стаями начинают кружить птицы, и некоторые даже садятся на бортик. Морякам удается поймать крачку и олушу. Мясо, кости и все внутренности птиц потрошат на 18 равных частей и распределяют следующим образом. Один человек садится спиной ко всем, а второй, указывая на конкретную порцию, чтобы видел каждый, громко спрашивает, кому она достанется. В ответ первый наугад называет имя. Все по-честному. Блай пишет, что изголодавшийся экипаж, приправляя эту невкусную еду морской водой, съел все без остатка. Птичью кровь отдали троим морякам, кто чувствовал себя особенно плохо. Пройдено 108 миль.

26 мая. Ясная безоблачная погода при умеренном ветре. Тропическое солнце начинает печь в полную силу, и это приносит людям Блая новые муки. Впрочем, экипаж понемногу возвращается к жизни. За день пойманы еще три олуши, в желудке одной оказались свежесъеденные летучие рыбы и каракатицы. Всё это пойдет в пищу. 112 миль.

27 мая. Жара. В воде попадаются обломки деревьев, к вечеру экипаж замечает в небе крупного баклана. Все это признаки близкой земли. Вчерашняя добыча немного прибавляет людям сил. Прошли 109 миль.

28 мая. В час ночи штурман Фрайер первым слышит отдаленный рокот прибоя. Опасаясь, как бы баркас не разбило о невидимый пока риф, Блай отдает распоряжение слегка изменить курс и идти на северо-восток. В 9 утра баркас приближается к могучим бурунам. Вскоре люди замечают в цепочке рифов брешь, за которой — глубокая ровная вода и несколько островков. Блай приказывает убрать паруса и взяться за весла. С огромным трудом маневрируя на волнах, баркас, подхваченный течением с востока, удачно проскакивает опасное место. И оказывается по ту сторону рифа, в синих спокойных водах живописной лагуны. Экипаж ликует. Пройдя несколько миль вглубь, суденышко причаливает, наконец, к одному из зеленых островков. Покачиваясь от изнеможения, люди высаживаются на пляж. Фрайер вспоминает: «…Мы были как сильно пьяные…», у многих сразу же закружилась голова, и подкосились ноги.

…Никаких признаков туземцев, если не считать старых следов от костров. Роскошный, почти белоснежный песок. И изобилие устриц, которых изголодавшиеся лоялисты, воспользовавшись отливом, тут же начали собирать и есть прямо сырыми. Костер развести не удалось. С наступлением темноты Блай делит команду на две части: одна ночует на баркасе, другая — на берегу. Изможденный до крайности и вместе с тем счастливый экипаж засыпает как убитый.

29 мая. Проснувшись в прекрасном расположении духа, люди Блая ремонтируют баркас и собирают устриц. Блаю собственноручно удается получить огонь с помощью увеличительного стекла, и на обед с ужином в большом медном котле варят рагу из свежесобранных морепродуктов с добавлением галет и соленой свинины. Каждый получил в общей сложности по две с половиной пинты этого блюда. Кроме этого, люди поначалу с большой жадностью поглощают различные ягоды, которые растут на кустах по всему острову. Некоторым от этого становится плохо, и капитан запрещает своим людям прикасаться к неизвестным дарам природы.

Вместе с ботаником Нельсоном Блай осматривает окрестности и обнаруживает несколько заброшенных хижин, следы кенгуру, а также пресную воду на глубине трех футов. Остров получает название Ресторэйшн (Restoration Island) — в честь 129-й годовщины Реставрации Короля Карла Второго, которая как раз имела место 29 мая. Ночь у костра.

30 мая. Утром обнаружена пропажа большей части соленой свинины, никто из экипажа не признается в содеянном. За устрицами отправляется еще одна партия. По ее возвращении баркас готовится отчаливать. На борт, в частности, загружены 60 галлонов пресной воды.

В 4 часа пополудни неожиданно появляются аборигены: человек двадцать темнокожих и курчавоволосых мужчин с копьями и пиками. Все полностью обнажены. За камнями прячутся еще несколько десятков, в том числе женщины и дети. Жестами и криками воины подзывают к себе экипаж. Блай медленно и осторожно направляет баркас прочь от берега, и инцидента удается избежать. Суденышко покидает остров Ресторэйшн и держит курс на север, к Мысу Йорк[59].

Маршрут баркаса вдоль северо-восточного побережья Новой Голландии (ныне Австралии). Карта У. Блая.

31 мая. Баркас проходит мимо нескольких малых островов. На некоторых видны туземцы, размахивающие руками. Блай держится от них подальше. В 8 утра лоялисты причаливают к необитаемому скалистому берегу. Капитан снова посылает две группы на поиски пропитания, но тут происходит инцидент. Несколько человек отказываются идти и, ссылаясь на слабость и недомогание, заявляют, что они скорее предпочтут остаться голодными, чем отправятся за едой. Им кажется, что они и так трудятся больше, чем остальные. Уильям Пёрселл, как всегда, скандальнее всех.

Он открыто и публично дерзит Блаю, и тот, мгновенно придя в бешенство, обзывает плотника «мерзавцем» и добавляет:

— Если бы я не привел вас сюда, вы бы все уже погибли! Пёрселл отвечает:

— Да, сэр, если бы не вы, мы бы здесь не очутились.

Этот язвительный упрек только подлил масла в огонь. Блай снова кричит на Пёрселла, обзывая последними словами. Плотник тоже распаляется:

— Я не мерзавец, сэр, я такой же человек, как и вы, сэр.

И командир баркаса не выдерживает — он тут же выхватывает саблю и приказывает Пёрселлу: защищайся! Блай готов или подчинить его своей воле, или убить прямо на месте. В этот момент неожиданно вмешивается Фрайер. Он приказывает боцману:

— Мистер Коул, арестуйте этих людей обоих!

Еще немного, и на райском островке начнется кровопролитие. К счастью, плотника и капитана быстро разняли. Пёрселл вовремя взял в себя в руки и потом даже извинился…

…После обеда, воспользовавшись приливом, баркас снова отправился в путь. Перед тем, как покинуть островок, Блай дал ему имя — Сандэй (Sunday, Воскресенье).

1 июня. Высадка на еще один небольшой песчаный остров лагуны, обиталище тропических крачек и олушей. Второй день подряд многие члены экипажа, в том числе и Блай, жалуются на боль в животе, ломоту в суставах, а также на проблемы со стулом и мочеиспусканием. Возвращаясь из похода за едой, Нельсон почувствовал себя настолько плохо, что обратно его принесли на руках. За обедом ему дают полстакана рома, и ботанику становится немного лучше.

После дневного сна Блай, намереваясь остаться здесь на ночь, отправляется проверить, насколько их лагерь заметен со стороны материка. Внезапно он видит, что буквально весь кустарник острова начинает пылать открытым пламенем. Оказывается, писарь Сэмюэл иканонир Пековер, оставленные присматривать за очагом, передоверили это штурману, тот решил сотворить себе свой персональный костер, и огонь начал с пугающей быстротой распространяться по сухой траве. К счастью, пожар удалось быстро потушить.

Как стемнело, еще две группы направились на охоту за черепахами и птицами. К полуночи одна команда появляется всего с дюжиной пойманных крачек, и Блаю докладывают, что можно было наловить гораздо больше, но матрос Роберт Лэмб, самовольно отделившись от отряда, распугал всех птиц. Капитан пришел в ярость и поколотил провинившегося[60]. В три часа ночи возвращается вторая группа — с пустыми руками.

2 июня. На рассвете экипаж покидает островок, который Блай назвал Островом Лагуны (Lagoon Island). Перед тем, как уйти, капитан привязывает к одному из деревьев несколько позолоченных пуговиц со своего мундира — для туземцев. В течение всего дня баркас идет вдоль берега австралийского континента на север мимо многочисленных островов. Волны становятся все больше, и течение усиливается; это значит, что выход в открытое море совсем близко. На закате суденышко пристает к очередному необитаемому островку, где экипаж и проводит ночь.

3 июня. Острову присваивается имя — Черепаха (Turtle Island). Рано утром баркас отчаливает и, огибая северную оконечность Новой Голландии, движется в Пролив Индевора. По ходу Блай дает названия некоторым островам, остающимся справа и слева по борту: Братья (Brothers Islands), Среда (Wednesday Island), Олуша (Booby Island). Во второй половине дня суденышко пересекает условную границу Тихого и Индийского Океанов и входит в воды Арафурского моря. Теперь курс — на запад, к Тимору.

4 июня. Ясная погода, сильный юго-восточный пассат. Снова приходится вычерпывать воду. За бортом — большое количество водорослей, встречаются черно-желтые полосатые морские змеи. Отныне ежедневный рацион — по 6 устриц на каждого. Пройдено 111 миль.

5 июня. Блай собственноручно ловит олушу. Ее кровь дают самым ослабевшим, мясо, кости и внутренности оставляют на завтра.

К вечеру погода портится, и ночь проходит в холоде и сырости. Преодолели 108 миль.

6 июня. Утром обнаруживается, что кто-то украл несколько моллюсков, подвешенных на мачтах для просушки. Все отрицают свою вину. Блай еще раз пересчитывает запасы и, придя к выводу, что галет хватит на 19 суток, распоряжается выдавать по унции хлеба трижды в день. За сутки — 117 миль.

7 июня. Дождь, ветер, волны. Опять необходимо постоянно вычерпывать воду. Для экипажа повторяется кошмар двухнедельной давности. Особенно от сырости и холода страдают парусный мастер Лебог и врач Ледуорд. 88 миль.

8 июня. Погода немного улучшается. В небе кружат птицы. В четыре часа пополудни удается поймать маленького дельфина — впервые за все плавание на баркасе. Морское млекопитающее разделывают, не выбрасывая ничего, даже требуху, и каждый получает по две унции. Остальное — на завтра. К вечеру ветер усиливается. Снова промозглая и бессонная ночь. Прошли 106 миль.

9 июня. Наутро экипаж жалуется на здоровье. Сам Блай, которому досталась часть дельфиньих потрохов, испытывает сильную боль в животе. Птиц вокруг все больше и больше. Еще 107 миль за кормой.

10 июня. Несмотря на спокойную ночь, утром — резкое ухудшение здоровья экипажа. Блай: «…Крайняя слабость, разбухшие ноги, пустые и злые взгляды, постоянная склонность ко сну с очевидной неспособностью что-либо понимать казались мне печальными предзнаменованиями приближающегося разложения…». Ледуорд и Лебог почти при смерти. Впрочем, боцман Коул признается Блаю, что сам капитан выглядит хуже всех. Пройдено 111 миль.

11 июня. Погода постепенно улучшается. Блай сообщает экипажу, что они, кажется, пересекли долготу самой восточной оконечности Тимора. Это вызывает некоторую радость, но атмосфера на борту все равно крайне тяжелая. Поймана олуша. 109 миль преодолено.

12 июня. В три часа утра замечают на горизонте землю. Это Тимор. На борту баркаса несказанная радость. В течение всего дня суденышко медленно идет вдоль южного берега острова. Никто из экипажа и понятия не имеет, в какой части находится Купанг, и все жадно глядят на сушу. Из человеческих поселений пока видны только деревни местных жителей. Чтобы не пропустить долгожданный и желанный голландский порт в темноте, на ночь бросают якорь неподалеку от берега.

13 июня. Утром баркас огибает юго-западную оконечность острова и пристает к песчаному пляжу. В поисках туземцев Блай отправляет Коула и Пековера на берег. Вскоре боцман и канонир появляются в сопровождении нескольких мужчин и женщин. Хозяева встретили незваных гостей исключительно вежливо, и один из тиморцев согласился проводить англичан до голландского поселения. Теперь баркас движется вдоль берега на северо-восток. Ветра совсем нет, и люди вынуждены взяться за весла. На ночь суденышко снова встает на якорь. Перед сном Блай впервые за все плавание выдает по двойной порции галет и вина. Еще 54 мили к цели.

14 июня, воскресенье. В час ночи баркас снимается с якоря и продолжает путь. Вскоре окрестная тишина оглашается двумя пушечными выстрелами, к неописуемой радости обессилевшей команды. В темноте постепенно проступают очертания европейских парусников. Люди из последних сил снова гребут. Перед рассветом, уже в акватории порта, баркас еще раз встает на якорь, и экипаж получает по дополнительной порции еды.

Из обрывков ткани Блай мастерит гюйс и, не желая входить в порт без официальных церемоний, вывешивает его на вантах. Встает солнце.

Через некоторое время баркас замечает один из голландских солдат. Он окликает странный экипаж странной лодки и жестами приглашает приблизиться. Лоялисты гребут. Не проходит и нескольких минут, как суденышко пристает к причалу. Вокруг — любопытная толпа местных жителей и голландских поселенцев. Люди Блая не без посторонней помощи выбираются из баркаса. Некоторых поднимают на руках.

Так на 47-е сутки после мятежа на «Баунти» лоялисты добираются до цивилизованного европейского поселения.

Героический переход закончен. Купанг!

Встреча лоялистов Блая с официальными властями Купанга.

Вид спасшихся с «Баунти» являл жуткое зрелище. Блай: «…Наши тела представляли собой кожу и кости, наши конечности были покрыты язвами, и одеты мы были в тряпье. В таком состоянии, со слезами радости и благодарности, текущими по нашим щекам, мы предстали перед жителями Тимора, разглядывавшими нас со смешанными чувствами ужаса, удивления и жалости…».

Среди зевак оказывается матрос-англичанин с одного из голландских кораблей. Он проводит Блая к своему командиру, которого считают вторым человеком в городе после губернатора. Капитан Спайкерман встречает несчастных с исключительным радушием и милосердием, предоставляет им приют в своем собственном доме, кормит завтраком, дарит одежду. Всех осматривает местный врач.

Вскоре гостеприимному Спайкерману, к его величайшему изумлению, вдруг докладывают, что в его дом перебрались не все пострадавшие. Оказывается, Блай приказал остаться на причале Фрайеру — «сторожить» баркас. Вместе со штурманом находится и личный слуга капитана «Баунти», Джон Смит. Фрайер пишет: «…этот бедняга был рад идти с остальными, но я сказал ему, что в лодке несколько вещей, принадлежащих капитану Блаю, и что ему бы лучше остаться и присмотреть за ними…».

Один из голландских солдат, бегло говорящий по-английски, угощает страдальцев чаем и печеньями, и приглашает их к себе домой. «…Доброта этого человека вызвала у меня слезу…», вспоминает Фрайер, но он не может без приказа покинуть свой пост.

Тем временем Спайкерман распоряжается, чтобы этих двоих немедленно доставили в его дом, накормили и напоили чаем. Перед тем, как выйти на берег, Джон Фрайер совершает удивительный и красноречивый поступок. Сначала он тщательно бреется сам, а затем сбривает густую черную бороду Смиту, который настолько ослабел, что не мог удержать в руке бритву. Позже штурман не без злорадства признается, что привел себя в порядок, как подобает истинному джентльмену и офицеру, в пику своему командиру. Очевидно, внешний вид Блая тогда был совсем плох. Все те полчаса, что Фрайер ухаживал за своим лицом, он мысленно «…посылал к дьяволу моего доброго друга капитана Блая…».

…К одиннадцати часам Блая доставляют в резиденцию губернатора Тимора, господина Уильяма Адриана Ван Эсте. Вельможа смертельно болен и слаб, но он ненадолго принимает капитана англичан, восхищается их мужеством и обещает всяческое содействие. По его приказу некто Тимотеус Ванжон, тесть умирающего губернатора и его заместитель, распоряжается выделить людям с «Баунти» отдельный дом — единственный незаселенный в Купанге — и слуг.

Уже к полудню команда баркаса переселяется от Спайкермана на новое место. Это небольшая европейского вида двухкомнатная хижина с чердаком и сараем во внутреннем дворике. Блай подробно описывает, как он распределил людей: одну комнату он предназначил штурману, доктору, ботанику и канониру, вторую — себе, чердак — остальным офицерам, и сарай — матросам.

Подают обильный обед, и экипаж буквально бросается к еде. Однако здоровье многих настолько ослаблено, что они просто физически не могут есть. Фрайер вспоминает, что некоторое время он сидел за столом и бессильно плакал. Блай трапезничает отдельно, вместе с Ванжоном, но и ему почему-то кусок не лезет в горло. Извинившись, бывший капитан «Баунти» встает из-за стола и уединяется в своей комнате. Только здесь, наедине с самим собой, он дает волю своим чувствам.

Он еще раз осознает, что экспедиция за хлебным деревом провалена. Задание не выполнено. Корабль Его Величества потерян. С другой стороны Блай благодарит бога за чудесное спасение восемнадцати душ. Сетует на недостойное поведение некоторых членов экипажа и «капризы невежественных людей». Не без гордости отмечает, что, благодаря жесточайшей экономии, на баркасе осталось еды еще на 11 дней, и, что, если бы им не удалось найти Купанг, они бы смогли дойти до Явы.

Он все сделал правильно. И все же…

Плакал ли он тогда, оставшись, наконец, один, этот «железный человек», смертельно уставший и ослабевший 34-летний мужчина?

Кровавая Бухта

…В начале мая «Баунти», словно привыкая к новым условиям на борту, под устойчивым северным ветром движется на юг и доходит до прохладных тридцатых широт. Мятежный экипаж долго приспосабливается управлять кораблем в меньшем составе, и захваченное судно покоряется не сразу.

9 мая ветер наконец-то меняется на западный, и «Баунти» поворачивает на восток, держа курс на Тубуаи.

По пути туда Кристиан, дабы, с одной стороны, еще больше объединить и дисциплинировать свою пеструю команду, а, с другой, произвести неизгладимое первое впечатление на тубуайцев, распорядился сделать нечто совсем по тем временам необычное. Он приказал пошить всему экипажу единую униформу. Для этого порезали и раскроили старую парусину, и под руководством портного Уильяма Маспрэтта все без исключения мятежники соорудили себе одинаковые костюмы.

В те времена у простых матросов Королевского Британского Военного Флота, в отличие от офицеров и гардемаринов, никакого официального обмундирования не существовало. Моряки ходили в чем придется, зачастую босыми и в лохмотьях. Так что инициативу мятежников с «Баунти» можно считать прогрессивной, почти революционной.

Моррисон не вдается в подробности, но мы можем представить себе, что это была за одежда. Скорее всего, комплект состоял из грубой рубахи и широких штанов, и больше, наверное, походил на арестантскую робу. Однако теперь разношерстный экипаж мятежной «Баунти» по-настоящему выглядел как единая команда: две дюжины мужчин, облаченных в одинаковую форму.

Ровно через месяц после мятежа, 28 мая 1789 года, в тот самый день, когда баркас Блая причалил к острову Ресторейшн, «Баунти» приблизилась к северной оконечности Тубуаи. На разведку и поиски прохода в кольце рифа был направлен ялик во главе с новоиспеченным штурманом, Джорджем Стюартом. Вернувшись, Стюарт сообщил, что подвергся нападению туземцев.

Местные жители, вооруженные длинными копьями, приблизились к нему на каноэ, бесцеремонно взобрались в лодку и стащили сюртук и несколько других предметов. Группа Стюарта была вооружена пистолями, но один из них дал осечку, а второй вообще оказался не подготовленным к стрельбе. Британцам пришлось срочно ретироваться.

Первое знакомство вышло неудачным. Незваные гости не ожидали агрессии со стороны хозяев. Но мятежный экипаж это не остановило. На следующий день «Баунти» стала на якорь на глубине в три с половиной сажени и на расстоянии двух кабельтовых от берега (как четко записал новый боцман Джеймс Моррисон).

Тубуайцы поначалу осторожничали. В течение всего дня и всей ночи они все прибывали и прибывали на пляж, затем их каноэ спустились на воду и постепенно окружили судно. Моррисон отмечает, что воины были вооружены копьями и дубинами из «блестящего черного дерева» и одеты в пугающие красно-белые костюмы. Многие громко и призывно дули в морские раковины, явно готовясь к нападению.

На следующее утро на борт решил подняться старый вождь. С первых шагов визит не задался. Гостя не на шутку испугали свиньи, козы и собаки (туземцы ничего подобного раньше не видели); он осмотрел корабль с подозрением и нездоровым любопытством, почти в открытую пересчитав экипаж «Баунти» по пальцам. Кристиан, как и подобает капитану европейского судна, вручил старику подарки, но это лишь ненамного смягчило взаимное напряжение. Вождь удалился, пообещав вернуться.

На всякий случай мятежники приводят корабль в полную боевую готовность: вооружаются мушкетами и пистолями, заряжают пушки. В полдень от берега отделяется несколько больших каноэ и направляются к «Баунти». Моряки с удивлением видят, что в одной из двойных лодок сидят молодые женщины. Местные прелестницы опрятно одеты, на них венцы и ожерелья из цветов и жемчуга, их длинные волосы завиты в колечки и достигают талии.

Подойдя к судну, каноэ почтительно останавливаются, девушки встают, и одна из них (впоследствии выяснилось, что это была дочь одного из вождей) поет чужеземцам приветственную песню. После чего все 18 красавиц «без церемоний», как пишет Моррисон, взобрались на корабль. За ними без приглашений последовали пятеро сопровождающих. В этот самый момент англичане замечают, что к ним стремительно приближаются примерно с полсотни каноэ, в каждой из которых — до двадцати серьезных местных мужчин. Оружия у них не видно, но слышен воинственный вой раковин.

Экипаж «Баунти» понимает, что это провокация. Девушки засланы на борт совсем не в знак доброй воли. Чуть что не так — судно тут же подвергнется нападению. Поэтому англичане из последних сил стараются выглядеть джентльменами. Они дарят гостьям подарки и ведут себя неестественно вежливо. Между тем спутники туземок начинают беззастенчиво и открыто красть все, что ни попадается под руку.

Мятежники в замешательстве: давать жесткий отпор опасно, они окружены. Мало того, противник уже хозяйничает на борту. Один из тубуайцев, здоровенный детина, дошел до того, что разбил стекло корабельного компаса, пытаясь вытащить оттуда картушку.

Первым опомнился Кристиан. Он подскочил к вору и схватил его за руку. Казалось, еще мгновение, и начнется потасовка, что для туземцев в каноэ может стать сигналом к абордажу. Но предводителю мятежников каким-то чудом удалось предотвратить бойню на борту. Он задобрил тубуайца, отдав ему взамен на украденную деталь какие-то полоски ткани и бечевку.

И вскоре этот «визит вежливости» закончился. Туземцы, так и не вызвав гостей на конфликт и удовлетворив свое любопытство, уносили с «Баунти» большое количество всякого добра, как безделушек, так и полезных инструментов. Экипаж, надо думать, вздохнул с облегчением. Пожертвовав малым, они не поддались на провокацию. Атаки не последовало.

В ту минуту всем показалось, что кровопролития удастся избежать. Далее — слово Джеймсу Моррисону: «…Когда они (девушки и их спутники — Авт.) высадились, те, кто находился в каноэ, достали свое оружие, которое они до сей поры прятали, и стали им размахивать со многими угрожающими жестами; и один из них, ухватившись за якорный буй, отрезал его и погреб с ним прочь. М-р Кристиан увидел это и выстрелил в него из мушкета…».

Так прозвучал первый выстрел. И погиб первый островитянин.

И тут британцев словно прорвало. Не в силах больше сдерживать накопленный гнев, они открыли огонь из бортовых пушек. В каноэ туземцев прямой наводкой полетели четырехфунтовые ядра и картечь. Естественно, местные жители, неся внезапные и жуткие потери, немедленно в паническом ужасе бросились к берегу.

Этого мятежникам показалось мало. Они быстро спустили обе шлюпки на воду и ринулись в погоню. На пляже их встретил град камней, но залп из мушкетов и вид сраженных жертв быстро заставили оставшихся в живых исчезнуть в зарослях.

Берег опустел почти мгновенно, и взору Кристиана и компании открылась следующая картина.

То тут, то там валялись брошенные впопыхах каноэ. В них мятежники обнаружили длинные мотки веревки, видимо, специально подготовленные для того, чтобы связать пленных. Следовательно, тубуайцы хотели взять непрошенных гостей живыми.

Но самое главное, в воде и на берегу под открытым небом остались лежать 12 трупов с огнестрельными ранами. В том числе одна женщина.

Впервые за все наше повествование белые открыли прицельный огонь по полинезийцам, впервые корабельные пушки «Баунти» палили не салют и не холостыми. А ядрами и картечью по живым людям. Пожалуй, со времен Уоллиса, Кука и Лаперуза Полинезия не знала такой большой пролитой крови…

С тех пор и по сей день этот уютный заливчик, лежащий на северо-западе острова Тубуаи, прямо напротив единственного рифового прохода внутрь лагуны, носит название Блади Бэй (Bloody Bay) — Кровавая Бухта…

Шок от «стреляющих огнем страшных палок», поразивший островитян, оказался настолько мощным, что на какое-то время подавил их коллективную волю и вселил в души парализующий ужас. Целых два дня, что «Баунти» простояла у Тубуаи после кровавой стычки, местные жители старались не показываться на глаза жутким пришельцам. Многие из них, бросив свои жилища, ушли вглубь острова.

Отдавая себе отчет в том, что совершена почти непоправимая ошибка, и что после подобного «обмена любезностями» мирное сосуществование с местными жителями практически невозможно, мятежники все же предприняли попытку загладить произведенное впечатление.

Кровавая Бухта, наши дни

Уже на следующее утро 30 мая Кристиан сел в шлюпку и, укрепив на ее носу два флага — белый и Юнион Джек, отправился вдоль северного побережья Тубуаи на восток. За весь день он не встретил ни одного туземца. Высаживаясь на опустевший берег и входя в покинутые деревни, предводитель мятежников всюду в знак примирения оставлял гостинцы: топоры, ножи и пилы. Но никто не вышел к нему из густых и темных джунглей.

31 мая британцы обнаружили, что каноэ, оставленные на берегу, исчезли: видимо за ночь самые отважные из тубуайцев перетащили их подальше вглубь острова. Англичане, надеясь, что их поймут правильно, переправляют на пляж козу и двух поросят («…которые были хилыми…», упоминает Моррисон). В тот же час «Баунти» поднимает якорь и покидает Тубуаи.

Покидает, чтобы вернуться. Несмотря на негостеприимный прием и пролитую кровь, Флетчер Кристиан твердо решает обосноваться именно здесь, на Тубуаи. Он объявляет об этом всей команде, и, надо думать, по рядам мятежников проходит легкий ропот удивления. И, правда, выбор более чем странный.

Климат прохладнее, чем на Отахеите. Ни коз, ни овец, ни свиней, как на Отахеите. И главное: туземцы — совсем не такие дружелюбные и симпатичные, как на Отахеите. Тубуаи на поверку оказался весьма неприветливым островом, населенным дикарями.

Но предводитель мятежников почему-то и слышать ничего не хочет о других вариантах. Его пра-пра-пра-правнук, новозеландский писатель Глинн Кристиан, высказывает гипотезу, что бесприютной душе его легендарного предка приглянулись холмы Тубуаи, издали, с моря, чем-то напоминающие зеленые горы его родного Озерного Края.

Мне же кажется, что Флетчер так «цеплялся» за Тубуаи, потому что не был пока готов к поискам другого, более подходящего острова. Осознание того, что он совершил, требовало времени и относительного покоя. Ему элементарно нужно было прийти в себя, собраться с мыслями. Видимо, на борту «Баунти» у него это не получалось, и потому он так хотел остаться на любом, первом попавшемся острове.

Итак, план был следующий: ненадолго вернуться на Таити, забрать с собой оттуда домашний скот, а главное — женщин, и вернуться на Тубуаи…

…6 июня «Баунти» бросила якорь в бухте Матаваи.

Моррисон пишет, что возвращение перетанэ было встречено таитянами с большим удивлением. Все расспрашивали, что случилось, почему они вернулись, где Параи (капитан Блай) и куда делись сотни саженцев уру. Разумеется, рассказывать местным жителям о мятеже не стоило, и Кристиан заранее позаботился о том, что следует говорить членам экипажа. Еще по пути от Тубуаи к Таити он проинструктировал своих людей, пригрозив, что застрелит любого, кто сболтнет лишнее.

Официальная версия, придуманная Кристианом, продолжала миф о живом и здравствующем великом Туте (капитане Куке), которого маохи боготворили. И звучала она так: «Баунти» по дороге назад неожиданно встретила Кука, которого король Англии послал основать поселение на берегах Новой Голландии (Австралии). Кук, взяв с собой Блая, нескольких моряков, саженцы и баркас, решил остаться на острове Аитутаки. А Кристиана с командой ненадолго послал за козами и свиньями обратно на Таити.

Что и говорить, история звучала не очень правдоподобно, но доверчивые таитяне остались ей довольны. Как и пару месяцев назад, началась бойкая меновая торговля, и новый капитан «Баунти», подобно Блаю, стал принимать высокопоставленных гостей на борту, угощая вождей и их приближенных вином из запасов своего предшественника.

Однако, как пишет Глинн Кристиан, «…Две недели в Бухте Матаваи не стали оргией еды и секса, как можно было бы представить…». В своем дневнике Моррисон как бы невзначай отмечает два небольших инцидента, произошедших за время короткой стоянки мятежников на Таити.

10 июня часовой Уильям Маккой выстрелил из мушкета поверх голов туземцев, столпившихся на корабельных сходнях и не дававших ему пройти.

А ночью 14 июня (в тот самый день, кстати, когда баркас Блая прибыл в Купанг) Чёрчилл заметил какую-то лодку островитян, бесшумно подошедшую к носу «Баунти», окликнул ее, но ответа не получил. Тогда капрал, не долго думая, открыл огонь, ни в кого не попал, но подозрительное каноэ удалилось.

Раньше пускать в ход огнестрельное оружие по пустяковым поводам у экипажа «Баунти» возможности не было. В коротких строках боцмана ощущается, как вольготно и рискованно начали вести себя мятежники… Судя по записям Джеймса Моррисона, за десять дней стоянки на борт судна были доставлены: 460 (!) свиней, в большинстве своем — боровов, 50 коз, некоторое количество кур, кошек и собак. Также за пучок красных перьев приобрели быка и корову (видимо, тех самых, которых на Таити привез Кук и о которых так беспокоился капитан Блай). 16 июня[61] «Баунти», загруженная провизией до отказа, подняла паруса и направилась назад, к Тубуаи.

При выходе из Бухты Матаваи тяжелый, неповоротливый корабль едва не сел на мель. Спасая судно, мятежники были вынуждены обрубить канат. Один из якорей утонул. (Три года спустя здесь, в месте, где когда-то стоял «Долфин», флагман первооткрывателя Таити капитана Уоллиса, потерянный якорь «Баунти» обнаружит экспедиция «Пандоры»…).

Кроме самих мятежников, на борту находились и несколько таитян. И, прежде всего, — таитянок. Воссоединившись со своими покинутыми вахинами, кое-кто из англичан пожелал взять возлюбленных с собой. Точных доказательств нет, но мы можем с уверенностью утверждать, что будущие семейные пары на Питкэрне образовались именно тогда, в июне 1789 года. Рядом с Флетчером появилась красавица Мауатуа (Изабелла), вместе с Недом Янгом в плавание отправилась юная Тераура (Сюзанна), американец Айзек Мартин обзавелся Пуараи, Александр Смит (он же Джон Адамс) позвал с собой Теехутеатуаоноа (Дженни) и т. д.

Впрочем, помимо желанных гостей на борту «Баунти» оказались и непрошенные.

Уже когда судно было в открытом море, и ни о каком экстренном возвращении на Отахеите не могло быть и речи, вдруг обнаружилось, что на корабле полно «зайцев». Искусно спрятавшись в трюмах, несколько таитян вылезли на свет, только почуяв, что до берега далеко, и их друзья перетанэ не выбросят их за борт. Моррисон насчитал 9 человек, 8 взрослых «мальчиков» и женщин, а также маленькую девочку.

Кристиан был растерян, не зная, что делать с этими нежданными попутчиками. Их предупредили, что им придется идти с мятежниками до конца, и что они, возможно, больше никогда не увидят свой родной Отахеите. Как ни странно, маохи отнеслись к этому с радостью. Они и представить тогда не могли, что им предстоит.

Тубуаи — 2

Ровно через неделю, 23 июня (по данным Хейвуда — 26 июня), «Баунти» вошла в Кровавую Бухту.

К изумлению мятежников, на сей раз тубуайцы встретили их дружелюбно. События трехнедельной давности и воспоминания об оружии белых не прошли даром. Очень быстро местные жители нашли общий язык с таитянами, прибывшими на большом корабле, и между ними завязалось нечто вроде дружбы.

Кристиан сразу же распорядился отпустить свиней, коз и корову (бык, не выдержав качки, скончался еще в море). Вид диковинных животных, разбежавшихся по прибрежным кустам, потряс и испугал тубуайцев не меньше, чем огонь мушкетов и пистолей.

(Вскоре выяснится, что этот «дикий десант» нанесет огородам местных жителей непоправимый ущерб: бесконтрольные свиньи и козы начнут опустошительно уничтожать насаждения островитян. Это необдуманное освобождение прожорливых животных станет еще одной ошибкой Флетчера Кристиана).

Впрочем, предводителя мятежников принимают по высшему разряду. Вождь округа, по имени Таматоа, пригласил Кристиана в марае около своего жилища, где его усадили на расстеленный кусок материи в обществе особо приближенных особ. Далее глава территории произнес длинную торжественную речь, посвященную почетному гостю, и преподнес банановую ветку (символ мира у полинезийцев) и пьянящий корень кавы. Затем Флетчер и Таматоа по традиции обменялись именами.

Эту же церемонию с самого начала и до конца повторили несколько родственников и родственниц вождя, и только после этого настал черед подарков и подношений. Пять десятков (по приблизительным подсчетам Моррисона) мужчин принесли к ногам Кристиана корзины с материей, рыбой, плодами хлебного дерева, бананами, таро, кокосами и прочими дарами Тубуаи. Всю эту провизию потом перенесли на корабль.

Таматоа остался на борту на ночь, «…большую часть которой провел в молитве у постели м-ра Кристиана» (Моррисон). Наутро предводитель мятежников вручил вождю ответные дары, особый успех имели красные перья. Все остались довольны.

Итак, хорошие отношения были установлены дипломатически. Казалось, о недавнем кровопролитии все забыли, и Кристиан, не откладывая дело в долгий ящик, отправился на экскурсию по острову — выбирать место для поселения. Сначала он осмотрел владения своего нового друга Таматоа, но суровые холмы западного Тубуаи совсем не приглянулись мятежникам. И тогда Флетчер развернулся и двинул в противоположную сторону — на восток острова, туда, где правил заклятый враг Таматоа, вождь по имени Тароатоа.

Тароатоа, конечно, принял могущественного гостя с распростертыми объятиями. Вождь понимал, какая сила пришла на его земли: странные белые люди на огромном каноэ со страшным смертоносным оружием. Конечно, он сделал всё, чтобы заполучить пришельцев в союзники. Кристиану было предложено выбрать любой кусок суши на северо-восточной оконечности Тубуаи. И Флетчер, совсем не зная подводных камней местной политики, не догадываясь обо всех тонкостях взаимоотношений между соседями-врагами, согласился.

Это стало еще одной непоправимой ошибкой. Кровно оскорбленный Таматоа расценил этот невинный поступок европейцев как коварное предательство и затаил страшную обиду. Следуя принципу «враг моего врага — мой друг», он тут же объединился с другим тубуайским вождем, Тинарау, правившим на юго-востоке острова.

Для начала коалиция объявила людям «Баунти» бойкот. Подданным Таматоа и Тинарау запрещалось предлагать чужеземцам еду и какие-либо товары, а также вступать в общение с гнусными предателями-соседями. Мятежники сразу же ощутили последствия этого «эмбарго» на себе: меновая торговля мгновенно прекратилась, и запасы стали иссякать; местные жители больше не скрывали свою враждебность к непрошенным гостям. Когда Кристиан понял, что произошло, он снова попытался исправить свою оплошность.

Несколько раз он приходил в гости и просил аудиенции у Таматоа, однако ему постоянно отказывали — под предлогом, например, что вожди сейчас принимают пищу, и им некогда. Но так продолжалось недолго. В один прекрасный день предводителю мятежников надоело унижаться. Собрав своих людей, он сказал примерно следующее.

Войны больше не будет. Не хватает пропитания — надо экономить. И строить свою крепость.

«… Он сейчас не думал ни о чем, кроме как высадиться на берег, чтобы жить…» (Моррисон).

Но прежде всего, надо было передислоцировать корабль — подальше от негостеприимных вод Кровавой Бухты и поближе к новому месту. На это ушло несколько дней тяжелейшего труда: внутри тубуайского рифового кольца лагуна совсем мелкая, изобилующая многочисленными коралловыми банками и коварными подводными скалами. Мятежникам пришлось перетаскивать «Баунти» практически вручную, при помощи верпов и анкеров — малые якоря на двух оставшихся шлюпках забрасывались в безопасные места, и люди на борту подтягивали судно, изо всех сил крутя лебедку. Сильно мешал бриз, который дул словно по расписанию: с одиннадцати утра до четырех дня.

На полпути решили облегчить корабль. Используя помпы, спустили балластную воду, но этого оказалось недостаточно. Тогда весь легкий рангоут сняли с судна, привязали к якорю снизу и к бую сверху, и оставили в воде. Сделали это не очень аккуратно, и вскоре большинство гиков унесло течением. Моррисон пишет, что это не очень расстроило Кристиана, «…поскольку он больше не намеревался выходить в море…».

8 июля, наконец, достигли места предполагаемой стоянки у северо-восточной оконечности Тубуаи. На расстоянии в полкабельтова от берега «Баунти» закрепили на двух якорях, растянув с носа и кормы, а также на всякий случай сняли все паруса и верхние реи.

Казалось, что судно, разобранное почти наполовину, обречено. Казалось, предводитель мятежников был твердо уверен, что корабль им больше не понадобится. Казалось, место для поселения выбрано, и обратного пути нет. Что же тогда, в июле 1789-го, спасло «Баунти» от поджога? Почему ее не уничтожили сразу же, как только началось строительство жилища на суше?

Видимо, в глубине души Кристиан все же колебался. Как ни старался он вытравить в себе предательские сомнения, его язык все же не повернулся отдать приказ спалить судно и тем самым отрезать себе пути к отступлению.

Слава богу, Флетчер не совершил свою главную ошибку на Тубуаи. Ведь сейчас страшно представить, чем бы закончилась история мятежников — без «Баунти», здесь, на этом негостеприимном и враждебном острове…

Место для форта, которое выбрал Кристиан, находилось в четырех милях к востоку от Кровавой Бухты. Это была относительно ровная площадка в нескольких десятках ярдов от береговой линии. С трех сторон — с запада, востока и юга — она граничила со скалистыми породами, поросшими почти непроходимыми зарослями. Северная сторона открывала неплохой обзор на лагуну и ставший на якоря на корабль. Но самое главное — в центре площадки бил родник свежей воды[62]. Именно здесь и приняли решение поставить форт.

10 июля Кристиан высадился на берег, еще раз осмотрел местность и, встретившись с Тароатоа, получил «официальное» разрешение обосноваться прямо тут. Однако, вернувшись на борт, предводитель мятежников понял, что проблемы только начинаются.

Ему доложили, что двое из его команды, матросы Джон Самнер и Мэттью Куинтал без разрешения покинули судно. Оба «самовольщика», проведя ночь на острове, возвратились на корабль только следующим утром. И Флетчер не выдержал.

Будучи, несмотря ни на что, дисциплинированным морским офицером (а не главарем пиратов, кем его часто пытаются представить), он не мог допустить подобного неповиновения. Учитывая обстановку, такие вылазки были опасны как для самих нарушителей, так и для всего экипажа. Самнера и Куинтала могли запросто убить или, того хуже, взять в заложники. Но дело вовсе не в этом. Этот поступок разрушал единство команды, в которое Флетчер по-прежнему верил. Этот поступок бросал вызов его лидерству. И превращал благородных бунтовщиков в сборище хулиганов.

Он вызвал обоих нарушителей на корму и спросил, как они могли уйти на берег без всякого дозволения. И услышал в ответ:

— Корабль на якоре, и мы теперь сами себе хозяева[63].

Кристиан тут же выхватил свой пистоль, с которым не расставался ни днем, ни ночью, и, приставив его к голове одного из провинившихся, произнес:

— Я вам покажу, кто здесь хозяин[64].

И приказал заковать обоих в кандалы.

Насколько известно, предводитель мятежников «Баунти» впервые открыто пригрозил оружием своим товарищам по захвату судна. Это произвело впечатление на всех. Провинившиеся тут же притихли, вся остальная команда взглянула на Флетчера Кристиана другими глазами.

Моррисон: «…Это решительное поведение убедило их, что он не играет с ними, И когда на следующий день их привели наверх, они попросили прощения и пообещали в будущем вести себя лучше, после чего их отпустили…».

Впрочем, строгость командира подействовала пока не на всех. Буквально на следующий день выясняется, что из каюты Кристиана пропадает несколько красных перьев — самой ценной валюты в этих местах. За маленький яркий пучок из хвоста петуха здесь, на Тубуаи, можно было приобрести не только благосклонность туземок или полные корзины еды, но и даже небольшой участок земли. Подозрение тут же падает на юнгу Томаса Эллисона — единственного, кто (на правах личного слуги нового капитана) имел к ним доступ.

Юношу вытаскивают на верхнюю палубу, отбирают у него одежду и связывают. Он, однако, горячо настаивает на своей невиновности, и, поскольку никто не схватил его за руку, и свидетелей кражи нет, Эллисона отпускают.

Тем не менее, нарушения дисциплины налицо.

И тогда Кристиан предпринимает неожиданный, но мудрый шаг. Учитывая случившееся, а также чтобы предотвратить самоволки и воровство в дальнейшем, он отныне разрешает команде высаживаться на берег на ночь — по двое в будни и по нескольку человек, свободных от вахты, по воскресеньям. При условии, правда, что «воскресные» группы будут следить за козами и свиньями, выпущенными на сушу. Кроме этого, командир поровну распределяет между всеми членами экипажа все красные перья: хотите торговаться с островитянами — пожалуйста. Что и говорить, оба решения были приняты на ура.

Как видим, Флетчер умело чередует кнут и пряник. Можно себе представить, какие репрессии последовали бы, будь на его месте капитан Блай… Кажется, предводитель мятежников начинает преодолевать свой личный кризис. Его авторитет, слегка пошатнувшийся за последнее время, только укрепился. Он по-прежнему в душе демократ — не только на словах, но и на деле. И, вместе с тем, он тверд и уверен, как никогда.

Еще бы. Ведь теперь его не очень дисциплинированной команде предстоит нечто совсем новое: дружно строить поселение.

Обязанности среди вдохновленного экипажа распределяются четко. Оружейнику Джозефу Коулману предписано раздувать меха его переносной кузницы и заняться изготовлением железных шомполов для мушкетов (традиционные деревянные оказались сломаны), а потом — топоров, лопат и мотыг для рубки деревьев и корчевания пней. В помощь приставлен матрос Уильям Маккой. Затем садовника Уильяма Брауна в сопровождении одного из таитян отправляют на берег — расчистить площадку от сорняков и засадить ее ямсом. Матрос Генри Хиллбрант, отвечавший на «Баунти» за медную обшивку дна, переквалифицировался в повара, и теперь его функция — кормить рабочих-строителей. Провинившемуся Томасу Эллисону, полуслепому (а потому негодному к активной работе) скрипачу Майклу Бирну, а также кому-то из юных таитян приказано следить за шлюпками, одна из которых дежурила у берега, а вторая вернулась на корабль. Разумеется, пара-тройка часовых плюс женщины на всякий случай остались на борту.

Вся остальная команда (примерно два десятка человек, включая таитян) высадились на сушу. Приготовленное оружие сложили в подходящем месте и приставили к нему охранника.

18 июля на размеченной площадке состоялась торжественная церемония, в которой приняли участие местные власти в лице вождя Таоратоа, вручившего Флетчеру Кристиану символ гостеприимства — две банановые веточки и пару корней кавы. Над будущей стройкой взвился британский флаг Юнион Джек, всем раздали по дополнительной порции грога, и будущую крепость официально назвали Форт Джордж — в честь Его Величества, ныне правящего короля Англии Георга III.

Церемонию, правда, пару раз прерывали. Сначала — из-за крыс, которыми местность буквально кишела. Чтобы бесцеремонные грызуны не лезли не в свое дело и не мешали людям, на волю выпустили всех кошек, специально привезенных с судна.

Затем все вдруг услышали душераздирающие вопли, доносящиеся из соседней деревни. Сначала мятежники подумали, что это боевой клич, и сейчас на них из джунглей нападут воины. Однако вскоре крики слились в единый вой, и тогда Кристиан послал группу таитян на разведку.

Выяснилось, что неподалеку по тубуайскому обычаю хоронили какого-то человека. Перед тем, как предать тело земле, все родственники и знакомые усопшего оглашали местность диким ревом скорби, резали себе голову и грудь ракушками, и размазывали кровь по лицу. После того, как могилу засыпали, рыдания и стоны продолжались, но уже не так истерично.

Примечательно не столько то, что тубуайская похоронная церемония сильно отличалась от таитянской и больше, как ни странно, походила на европейскую. Это было любопытно только тем из экипажа «Баунти», кто интересовался полинезийскими ритуалами и нравами. Дело не в этом. Мятежники вдруг обнаружили, что, как ни старались они найти место подальше от местного населения, они все равно оказались в непосредственной близости к домам туземцев.

Но отступать было поздно.

Форт Джордж

Разумеется, среди моряков мятежной «Баунти» не было ни одного человека, кто хоть что-либо смыслил в архитектуре фортификационных сооружений и в строительстве крепостей. Однако совершенно очевидно, что некий план, чертеж будущего поселения все же существовал. Несомненно, его идея принадлежала Флетчеру Кристиану.

Он нутром чуял, что рано или поздно его колонии придется отражать либо натиск внутренних врагов (негостеприимных соседей-тубуайцев), либо атаку внешних сил (например, своих соотечественников, посланных на поимку мятежного экипажа), либо то и другое одновременно. Поэтому он, чьи ранние годы прошли в Камбрии и на Острове Мэн, там, где до сих пор сохранились древние цитадели викингов и средневековые рыцарские замки, естественно, задумал возвести нечто похожее. Руководствуясь больше романтической, юношеской интуицией, чем здравым смыслом, предводитель мятежников решил соорудить здесь, на тропическом полинезийском острове не что иное, как типичный европейский бастион. Пусть не из камня, а из дерева, зато такой же надежный и неприступный.

Как ни странно, замысел будущего Форта Джордж, скорее, напоминал древний русский кремль. Один из тех, которые строились в российских городах и монастырях до монголо-татарского нашествия. Или сторожевую пограничную заставу времен пугачевского бунта…

Внутренняя зона — почти идеально квадратная площадка (по записям Джеймса Моррисона, примерно сто на сто ярдов, в действительности ровно в два раза меньше). Там, под защитой прочных заграждений, должны были располагаться дома поселенцев, их огороды и вспомогательные помещения: арсенал, склады, мастерские.

Вокруг — высокий земляной вал, укрепленный бревенчатой стеной (высотой в два человеческих роста — более 10 футов или 3,5 метра), и глубокий ров, заполненный водой. Таким образом, расстояние от верхней точки насыпи до нижнего уровня канавы могло составлять более двадцати футов (почти 8 метров) — в среднем 4 человеческих роста. Ширина рва должна была равняться ширине стены у основания и планировалась в 18 футов (6 метров! На деле получалось меньше).

Единственный вход в «замок» (он же выход) — узкие и крепкие ворота с опускающимся подвесным мостом через канаву. На четырех углах квадрата и по обеим сторонам ворот собирались возвести наблюдательные вышки, установив туда корабельные пушки и поворотные орудия с «Баунти». Не исключено, что по периметру защитной стены и тем более на угловых башнях должны были располагаться вооруженные часовые…

Неизвестно, читал ли Флетчер Кристиан такие сочинения классиков, как «Утопия» Томаса Мора или «Город Солнца» Томазо Кампанеллы. Но то, что его мальчишеский замысел инстинктивно (и архитектурно, и концептуально) зиждился на фантастических идеях этих известных авторов, на самой несбыточной мечте человечества возвести «храм счастья», «райскую обитель» — без всякого сомнения.

Без всякого сомнения, если бы этот утопический и (признаемся себе честно) нереальный план когда-либо был осуществлен, Форт Джордж стал бы не только первым постоянным поселением англичан в Полинезии, но и вошел бы в историю и как уникальный образчик наивного романтического зодчества, и как еще один «город солнца», построенный цивилизованным человеком.

Увы…

Сегодня, в XXI веке, от недостроенной крепости мятежников на Тубуаи не осталось ничего. С внутренней стороны асфальтированной дороги, кольцом опоясывающей остров, в этом месте хлипкой проволокой огорожен квадратный участок. Посредине неухоженной лужайки — огромное хлебное дерево, к которому прибита дощечка с неровной надписью белой краской[65]. И всё.

…Впрочем, тогда, в июле 1789-го, никто из строителей, конечно, и не задумывался об истории. Надо было как можно быстрее соорудить себе надежное жилье на суше. Защищенное и удобное.

Пока одна бригада, расчищая внутреннее пространство, валила деревья и корчевала пни, вторая, более многочисленная, занялась внешними укреплениями. Начали с того, что по периметру стали рыть ров и одновременно возводить насыпь. Сразу же на обеих шлюпках с «Баунти» перевезли почти всю артиллерию, и первым делом временно установили 4 пушки по углам стройки и по 2 переносных поворотных орудия на каждую из четырех сторон квадрата. Весь остальной арсенал, приведя в боевую готовность, расположили внутри будущей крепости.

Ощетинив площадку орудийными стволами, принялись за стволы срубленных деревьев. Все, вооружившись топорами и пилами, стали готовить стройматериалы: бревна, колья, доски, брусья. Моррисон упоминает, что плотники (видимо, Норман и Макинтош) даже соорудили для землекопов несколько колесных тележек.

Работа закипела. Так буквально из ничего, из подручных средств и деталей судна, и буквально на пустом месте, на расчищенной от джунглей земле, под британским флагом Юнион Джек над островом начал подниматься Форт Джордж.

…Мятежники так никогда и не узнают, что в один прекрасный день (а, точнее, в одну темную ночь) их поселение чуть было не обнаружат европейцы. Поздним вечером 9 августа 1789 года у берегов Тубуаи неожиданно появляется парусник.

Это был 150-тонный английский бриг «Меркьюри» (он же — «Густав III»), шедший под шведским флагом. Это военное судно с британским экипажем было нанято стокгольмским правительством с целью преследовать и атаковать… российские корабли у берегов Русской Америки. Российская Империя вела войну со Швецией, и король Густав III решил насолить Екатерине II, напав на ее владения в Новом Свете.

Держа курс на Калифорнию и Аляску, «Меркьюри» подошел к Тубуаи на расстояние двух лиг. Никто из экипажа, конечно, ничего не знал (и не мог знать) о мятеже на «Баунти». В темноте моряки увидели огни на острове, и капитан Джон Генри Кокс отдает приказ дважды выпалить из пушки — на всякий случай, в качестве приветственного салюта.

Никакого ответа не последовало. Скорее всего, мятежники или не услышали залпов, или не обратили на них внимания, или приняли за раскаты грома. И «Меркьюри», едва не напоровшись на риф, продолжил свой путь на северо-восток.

Если бы дело происходило днем, экипаж брига, несомненно, предпринял бы попытку подойти к острову поближе, и тогда встреча соотечественников оказалась бы неминуемой. Сейчас невозможно представить, чем бы она закончилась. Не исключено, что английские наёмники нашли бы общий язык с английскими мятежниками, но, скорее всего, без конфликта бы не обошлось.

Но, к счастью, во тьме «Баунти» осталась незамеченной, а капитана Кокса, похоже, не очень интересовали малоизвестные острова. Всего через четыре дня, 13 августа, «Меркьюри» бросит якорь у берегов Таити. И своеобразные пересечения судеб двух кораблей продолжатся.

Но об этом позже[66]…

Тем временем строительство Форта Джордж — в самом разгаре. Удивительно, но разношерстная и разноцветная команда «Баунти» трудилась дружно и с энтузиазмом. Юные гардемарины родом из хороших семей рядом с грубыми неграмотными матросами, белые европейцы плечом к плечу со смуглыми полинезийцами, командир вместе с подчиненными. Моррисон пишет, что «…мистер Кристиан не был праздным наблюдателем, он всегда принимал участие в самой трудоемкой работе, и дважды в день дополнительно выдавались по полпинты портера…».

Но эта идиллия совместного освобожденного труда (почти коммунистическая, по сути, в лучших традициях Мора и Кампанеллы, а также их гораздо более поздних последователей) продолжалась совсем недолго. Месяц, не больше. Очень скоро возникли проблемы с местным населением.

Казалось, тубуайцы уже были готовы смириться с тем, что на их земле собираются обосноваться незваные пришельцы. С тем, что белые заглядываются на их женщин, и что сотни хрюкающих и блеющих животных пожирают их посевы и вытаптывают их огороды. Несмотря на это, бартерная торговля худо-бедно продолжалась: совсем не интересуясь железными изделиями европейцев, местные жители, тем не менее, с удовольствием меняли дары природы на священные красные перья. Мало того, однажды вождь Тинарау даже сделал попытку помириться с чужеземцами.

Дело было так. 20 августа Кристиан с группой моряков на шлюпке двинулся на разведку к южному берегу острова. Туда, где проходила условная граница владений Таматоа и Тинарау, правителей, в праведном гневе объединившихся против англичан. Рекогносцировка этой местности могла стать весьма рискованным предприятием, но здесь визитеров неожиданно гостеприимно приветствовал тамошний вождь по имени Хетерере. На борт катера даже отправили подарки и приглашение высадиться. Моррисон пишет, что только «загрязненность берега» воспрепятствовала мятежникам выйти на сушу.

Конечно, причиной отказа являлось вовсе не состояние пляжа. Кристиан совершенно справедливо отнесся к подобному внезапному радушию с подозрением.

Вернувшись к восточной оконечности Тубуаи, люди с «Баунти» вдруг увидели, что к ним направлен посол от Тинарау. С традиционными знаками дружбы — банановой веткой и корнями кавы. И с приглашением посетить вотчину вождя. Сославшись на трудность высадки на скалистый берег, осторожный предводитель мятежников и в этот раз вежливо отказал. И правильно сделал.

Сейчас мы понимаем, что хитрый Тинарау пытался заманить британцев в ловушку. Последующие события это доказывают. Испытав неудачу в фальшивом гостеприимстве, правители враждебных территорий избрали другую тактику. Тактику партизанской борьбы.

Через пять дней, 25 августа, группа таитян, посланная за периметр собирать кокосы, внезапно попала в засаду. Тубуайцы забросали продовольственный отряд камнями, одного из юношей чуть не убили. Узнав об этом, Кристиан тут же направил в джунгли отряд возмездия. Местные воины встретили гостей с оружием в руках, и мятежники, открыв огонь из двух мушкетов, застрелили одного из нападавших.

Обстановка вокруг строящегося Форта Джордж заметно накалилась.

В частности, среди местных жителей прошел слух, что ров, который роют белые, — на самом деле будущая братская могила для всех тубуайцев. Это взбудоражило островитян. Но некоторые из экипажа «Баунти», похоже, не придали этому значения. Еще через несколько суток тубуайские прелестницы завлекли самых голодных до женских ласк англичан далеко на территорию Тинарау. Там на них снова напали, но, к счастью, никого не убили. Просто отобрали одежду и отпустили — всех, кроме одного. Александра Смита.

Молодой и любвеобильный матрос очутился в плену. Факт вполне красноречивый и в то же время достаточно спорный. Почему именно он? Не другие отъявленные хулиганы и любители женщин, такие, например, как Чёрчилл, Куинтал или Маккой, а как раз он, Алек Смит (он же, как выяснится очень не скоро, Джон Адамс), толковый парень и, кстати, будущий патриарх Питкэрна?

Не сумел оказать должного сопротивления или наоборот, проявил себя слишком активно? Чересчур расслабился, или, напротив, не смог обуздать свою сексуальную энергию? Между прочим, у него, Смита (в отличие от большинства его товарищей), тогда, на Тубуаи, уже была постоянная таитянская подруга — Дженни (Теехутеатуаоноа)…

Так или иначе, он стал заложником, и его жизнь оказалась под угрозой. Разумеется, Кристиан снова выдвинулся с вооруженным отрядом — на сей раз прямо к резиденции Тинарау, где держали Смита. Вождь со свитой предусмотрительно скрылся в джунглях, и мятежники беспрепятственно вошли в пустующее жилище.

Вскоре появился Смит — целый и невредимый, правда, без штанов, в одной рубахе. Из заточения его вывела тубуайская девушка, которая так привязалась к Алеку, что готова была, бросив своих соплеменников, остаться с ним среди мятежников.

С одним из тубуайцев Кристиан посылает Тинарау предложение о мире и просьбу вернуть одежду Смита. Следует отказ. Предводитель мятежников настойчиво отряжает переговорщиков снова и снова, но вождь не идет ни на какие контакты. И тогда Флетчер принимает решение наказать упрямца.

Звучит приказ: сжечь дом Тинарау.

И деревня запылала.

В качестве трофеев англичане забирают оружие — копья и дубины, а также пару каменных идолов. Эти домашние тики вождя, украшенные жемчужными ракушками, человеческими волосами, зубами и ногтями, без всякого сомнения, являлись для местных жителей сакральными и неприкосновенными. Перенося их на территорию Форта Джордж, Кристиан рассчитывал, что эти святыни станут еще одним козырем в дальнейших переговорах, но он, хорошо зная полинезийское табу, конечно, не мог не понимать, что совершает страшное, непростительное кощунство.

Что и говорить, действия мятежников выглядят не совсем адекватными. За жалкие шмотки Смита — пламя сожженного жилища и надругательство над туземными святынями. Но, похоже, тогда, в конце августа 1789 года, во Флетчере Кристиане что-то надломилось. Рушилась его мечта о строительстве рая. Мирного соседства с аборигенами никак не получалось. Подсознательно чувствуя, что Тубуаи — совсем не то место для последнего пристанища, что это ошибка, предводитель мятежников решил мстить самому острову.

Иначе, как отчаянием, это поведение не назовешь… Сами того не желая, люди с «Баунти» объявили хозяевам войну. И вызов был принят.

Война

1 сентября у возведенных почти на три четверти стен Форта Джордж появилась многочисленная делегация во главе с самим Тинарау. Островитяне принесли мятежникам много корзин с едой — казалось, что жесткие аргументы Кристиана подействовали, и вождь наконец-то согласился идти на попятную. Начались переговоры. Погорелец Тинарау теперь сам предлагал мир и просил только одного — вернуть изваяния богов. Флетчер, не упоминая больше злосчастную одежду Смита, пообещал, что восстановит тики на прежних местах, но взамен потребовал, чтобы поданные вождя больше никогда не нападали на людей с «Баунти», даже если те появятся на чужой территории.

Тинарау с подозрительной готовностью согласился, и тут же, чтобы отметить мировую, предложил Кристиану выпить каву. Пьянящий напиток из корней местного перца поднесли предводителю мятежников, но Флетчера что-то остановило, и от угощения он отказался.

Внезапно вождь пришел в ярость. Ничего не объясняя, он вдруг вскочил на ноги и стремительно покинул место переговоров. Свита последовала за ним. Только потом мятежники догадались, что пойло было отравленным.

Один из таитянских юношей, поставленный часовым над крепостью, увидел, что тубуайцы ушли недалеко — в зарослях они, оказывается, спрятали копья, и теперь собирались окружить Форт Джордж. Кристиан отдает приказ вооружиться и направляет на «Баунти» гонца — с распоряжением Коулману (дежурившему на борту): в случае, если воины начнут обходить стройку со стороны пляжа, открыть по ним огонь из оставшейся корабельной пушки.

Так и произошло. Едва только тубуайцы появились на пляже, как «Баунти» произвела выстрел. У борта судна вспыхнуло зловещее белое облачко, хорошо знакомое островитянам после битвы в Кровавой Бухте, и над их головами просвистело четырехфунтовое ядро.

Этого оказалось достаточно: тубуайцев как ветром сдуло. Моррисон пишет, что ядро пролетело прямо в деревню и угодило в столб, на котором один из местных жителей как раз в это время вывешивал пустую тыкву для сбора дождевой воды. Столб с треском переломился, что привело в ужас хозяина и всю его семью. Ветер отнес звук выстрела в сторону, и полета ядра они тоже не заметили. Ни с того ни с сего откуда-то с неба упал страшный шар и чуть не убил их.

Такое может напугать кого угодно. Несчастный тубуаец сразу же бросил свое хозяйство и вместе с семьей ушел подальше в джунгли, навсегда оставив это проклятое место.

3 сентября навестить людей с «Баунти» пришли местные вожди: старик по имени Тахухуатумма, его молодые дочери и сын, хозяин здешней округи и друг мятежников — Тароатоа. Пришли, как обычно, не с пустыми руками: многочисленная свита доставили в Форт Джордж еду в нескольких корзинах. Похоже, Тароатоа испугался не на шутку, узнав, что его враг Тинарау коварно хотел отравить молодого вождя белых, и что воинственные соседи пытались напасть на строящуюся крепость. Вот и явился проведать и, если надо, помочь и приободрить.

Для этих целей устроили не что иное, как хейву. Только, судя по воспоминаниям Моррисона, эта — тубуайская — хейва совсем не походила на таитянскую. По просьбе Тахухуатуммы две юных тубуайки сплясали перед мятежниками свой «танец»: отбивая такт ладонями и что-то напевая, они несколько раз прошлись перед зрителями. На Тубуаи было принято веселиться именно так. Зато когда на «сцену» вышли таитянки, праздник понемногу набрал обороты: молодые избранницы мятежников, соскучившись по привычному для них времяпрепровождению, показали, на что способны.

Все так устали от состояния войны и тяжелого труда, что веселье, по таитянскому обычаю, продолжилось и на следующий день. Вахины даже надели свои яркие праздничные парео, чего, судя по всему, они не делали давно. Тубуайцы были в восторге. И, если не считать, что танцы и песни проходили под вооруженной охраной бдительных юношей-таитян, то хейва удалась на славу. Как когда-то на Отахеите.

Это — единственный случай на Тубуаи, когда мятежники позволили себе расслабиться. Дальше, увы, все было только хуже.

Дальше в Форте Джордж начал созревать заговор.

Когда Кристиан объявил своим людям, что пора снимать с «Баунти» мачты и строить постоянные дома, это вызвало легкий шок. Похоже, только сейчас некоторые из мятежников полностью осознали, что еще немного — и назад отступления не будет. Что, возможно, им до конца своих дней придется жить здесь, на не очень теплом острове с комарами и крысами, в окружении враждебных туземцев, за высоким забором, без нормальной еды и женщин. Авантюрный раж первых дней строительства остыл, и ему на смену пришло трезвое понимание безрадостного будущего.

Моррисон пишет, что его первым желанием было тайком взять большую шлюпку и бежать на ней на Отахеите. Он даже поделился этой идеей с Джорджем Стюартом — одним из самых здравомыслящих среди нынешнего экипажа «Баунти». Выяснилось, что Стюарт, оказывается, сам давно вынашивал такой же безрассудный план — вместе со своим лучшим другом Питером Хейвудом. Оба гардемарина, хоть и не принимали участие в мятеже 28 апреля, еще недавно были в прекрасных отношениях с Флетчером Кристианом. Но теперь оба были готовы отречься от него.

Неужели он казался им до такой степени безумным?

Кристиан, чувствуя пораженческие настроения команды, запретил ремонтировать обе весьма прохудившиеся шлюпки, и, хотя и та, и другая оставались пока на плаву (в них по-прежнему перевозили людей и грузы с корабля на берег и обратно), далеко на них уйти было нельзя. Тем не менее, отчаяние Моррисона, Стюарта и Хейвуда было так велико, что они, опасаясь, как бы кто-то из остальных мятежников не удрал вместо них, собирались выйти в открытый океан и достичь Таити как есть, в дырявой, протекающей лодке.

Однако заговорщики так и не осуществили свой замысел. Моррисон: «…но Провидение распорядилось лучшим образом, и нам не довелось совершить эту опрометчивую попытку, хотя переход предстоял короткий, и он мог бы продлиться в безопасности 5 или 6 дней. Но если бы мы столкнулись с плохой погодой, наша разваливающаяся лодка стала бы для нас гробом…».

События, которые боцман мятежной «Баунти» называет «Провидением», сейчас можно определить как забастовку в Форте Джордж.

Или, если угодно, — мятеж на Тубуаи. К счастью, вовремя остановленный.

Камнем преткновения, как еще не раз повторится в нашей Саге, стали женщины. Ведь далеко не все мятежники жили с подругами, привезенными с Таити. Многие оставались «холостяками». И, хотя каждый из экипажа имел возможность ночевать за пределами стройки, местные красавицы не очень жаловали мужчин с «Баунти». Нравы Тубуаи и в этом аспекте совсем не походили на таитянскую свободную любовь. И молодые здоровые парни, изнывающие от недостатка слабого пола, возроптали.

Они выдвинули своему лидеру нечто вроде ультиматума: или ты разрешаешь нам взять местных женщин силой, или мы прекращаем работу. На такие условия Кристиан, аристократ и джентльмен, конечно, пойти никак не мог.

И строительство остановилось.

Далее забастовщики потребовали увеличить ежедневную порцию грога, и снова получили отказ. Тогда они перешли к действиям — взломали кладовую и захватили спиртное в свои руки.

Ситуация выходила из-под контроля. Предводитель мятежников терял власть на глазах. Казалось, еще немного, и между командой «Баунти» начнется поножовщина. Недостроенный Форт Джордж стал на пороге хаоса и анархии.

Пытаясь остановить разгул и предотвратить кровопролитие, Кристиан снова поступает как истинный демократ. 10 сентября, через три дня после начала забастовки, он собирает всех и предлагает решить вопрос коллективно: что будем делать дальше? Двое суток проходят в ожесточенных спорах.

Наконец, проводят голосование. Из 25 человек 16 поднимают руки за то, чтобы вернуться на Отахеите: там проблем с женщинами не будет. 9 мятежников, включая Флетчера, против: на Таити их рано или поздно найдут корабли Британского Военного Флота. Однако все без исключения единодушны в одном: здесь, на Тубуаи, оставаться больше нельзя.

Конечно, для Кристиана это стало жестоким ударом. Его идея построить счастливое убежище потерпела катастрофическое поражение. Рушилась его утопическая мечта о Городе Солнца. В глубине души он, несомненно, понимал, что Форт Джордж обречен, только до последнего не хотел себе в этом признаваться.

Кристиан сломлен, но пока не сдается. Подчиняясь воле большинства, он, однако, ставит условие: хорошо, «Баунти» доставит желающих на Таити, но затем все же останется в распоряжении девятерых несогласных. На том и договариваются.

Похоже, именно тогда у предводителя мятежников окончательно оформляется новый замысел…

В тот же день, 12 сентября, выясняется, что тубуайская девушка, недавно вызволившая Алека Смита из плена и перешедшая в стан мятежников, вдруг, не сказав никому ни слова, исчезла из Форта Джордж. Видимо, почувствовала неладное.

Начинаются сборы. Одна группа поспешно перевозит грузы обратно на судно, вторая ремонтирует рангоут и такелаж, а третья направляется вглубь острова на поиски коровы, выпущенной на волю два с половиной месяца назад. В зарослях на команду снова нападают туземцы, и мятежники возвращаются в Форт Джордж не солоно хлебавши.

На следующий день Кристиан значительно укрепляет продовольственный отряд. На сей раз за пропитанием отправляется целый взвод: 20 вооруженных мятежников и 9 таитян, один из которых несет британский флаг на древке. Моррисон вспоминает, что каждому из «солдат» выделили по боекомплекту из 24 патронов, и один мушкет даже доверили Хитихити, который успел зарекомендовать себя прекрасным стрелком.

Отряд идет открыто, демонстративно, с вызовом. Если бы, кроме флага Юнион Джек, у мятежников был полковой барабан, то их марш можно было бы считать психологической атакой.

Примерно в миле от берега люди с «Баунти» попадают в засаду. Около семисот местных воинов яростно атакуют ненавистных чужеземцев, но тубуайские дубины, копья и камни бессильны перед английскими мушкетами и пистолями. Никто из команды Кристиана не пострадал, в то время, как туземцы понесли тяжелые потери.

Война вступает в решающую стадию.

Отряд возвращается в Форт Джордж, и там его встречают старые знакомые Тахухуатумма и Тароатоа, а также Таароамива, младший брат последнего. Вожди с ужасом сообщают Кристиану, что их враг Тинарау вооружает огромное количество воинов, собираясь, видимо, опустошить их земли и напасть на Форт Джордж.

Мятежникам уже не до сборов. Они, словно хищники, почуявшие вкус крови, хотят больше. Кристиан быстро принимает решение опередить Тинарау и нанести удар первым. Команда снова углубляется в лес. На сей раз идут тихо, крадучись, желая поразить противника внезапностью.

Вступив на территорию Тинарау, отряд оказывается на узкой тропе, по обеим сторонам которой густо растут непролазные кусты. Звучит сигнал быть предельно осторожными. Матрос Томас Бёркетт, краем глаза уловив какое-то шевеление в зарослях, делает шаг навстречу. И в тот же момент получает удар копьем в левый бок.

Таитянин, шедший за Бёркеттом следом, прореагировал мгновенно: он свалил нападавшего на землю и отобрал у него копье. И в следующую секунду началось.

Откуда ни возьмись, со всех сторон с дикими криками на отряд налетели десятки, если не сотни, разъяренных тубуайцев. В один миг мятежники оказались окруженными. Заняв кольцевую оборону, они незамедлительно вразнобой открыли ответный огонь, потом еще и еще, быстро, раз за разом, перезаряжая мушкеты и пистоли. Стрельба шла беспрерывно и практически в упор, и потому почти каждый выстрел достигал цели. Вскоре поля боя усеялось телами туземцев.

Но это не остановило их, отнюдь. Впоследствии Моррисон вспоминал, что атаки тубуайцев не выглядели совсем хаотичными. Во главе взвода из 18 или 20 человек стоял старший воин, по чьей команде они или устремлялись в бой, или отступали. Броски вперед, чередуясь, сменяли друг друга волнами все чаще и чаще, и в какой-то момент мятежники не успели вовремя перезарядить свое огнестрельное оружие.

Тубуайцы, воспользовавшись этим, тут же ринулись в рукопашную.

В ближнем бою их длинные копья были гораздо эффективнее английских штыков. В тесной схватке штыки, прикрепленные к стволам мушкетов, предательски ломались у основания, застревая в телах туземцев, в то время как наконечники копий держались прочно и били точно. Некоторые таитяне получили ранения. И, если бы не очередной мощный залп из-за их спин, то тубуайцы, без всякого сомнения, в рукопашной взяли бы верх…

…Когда очередной вал атак спал, люди с «Баунти» смогли прорвать окружение и — буквально по трупам — отступить вверх по склону, углубившись в заросли. Небольшая группа тубуайцев с удвоенной злобой ринулась в преследование. Проворные таитяне сумели завладеть копьями павших врагов и защищались ими весьма бойко.

Продолжая отстреливаться, из джунглей мятежники поднялись на двести ярдов — на открытый холм, где местные жители выращивали таро. Заняв удобную высоту, люди с «Баунти» палили по противнику, не переставая.

Постепенно накал атак стал спадать. Не желая выходить из кустов и вступать в рукопашную на открытом пространстве, тубуайцы еще несколько раз обрушивали на врага залпы камней. Один из ведущих воинов, провоцируя мятежников и подбадривая своих, выскакивал на поле, кричал и размахивал руками, но его вскоре подстрелили (хотя, как пишет Моррисон, расстояние было приличным). Еще пара-тройка отчаянных тубуайцев последовали его примеру, пытаясь поднять остальных в атаку, но тщетно.

Битва закончилась. Всё стихло. На поле боя остались лежать убитыми около шестидесяти туземцев. По крайней мере вдвое больше скрылись раненными. Мятежники же отделались легким испугом: из трех десятков человек только Бёркетт, пронзенный копьем в бок, потерял сознание.

Кроме этого, в суматохе отступления сам Флетчер Кристиан случайно распорол себе руку своим собственным штыком.

Истекающего кровью Бёркетта осторожно переправили на «Баунти», — вместе с матросом Ричардом Скиннером, который в пылу сражения повредил свой мушкет.

Остальные, несмотря на кровоточащие царапины и ссадины, остались на занятой высоте. Капитуляция противника казалась безоговорочной. Деморализованные туземцы ушли с поля боя, даже не забрав тела убитых. Ликующие таитяне тут же подобрали их дубины и копья, а один из юношей даже захотел, по старинному воинскому обычаю полинезийцев, отрезать одному из поверженных врагов челюсть, чтобы украсить этим трофеем корму «Баунти». Англичанам это показалось чересчур, и надругаться над трупами они не позволили.

Отметив окончательную победу троекратным «ура», мятежники преспокойно вернулись в Форт Джордж, где их радостно встретили Тахухуатумма и его многочисленные поданные.

В тот же бесконечный день 13 сентября продовольственная команда была снова направлена на поиски коровы. На сей раз людям с «Баунти» никто не мешал, животное нашли и благополучно доставили в лагерь.

Доставили, чтобы на следующий день зарезать. В ознаменование окончательной победы над туземцами и в качестве своеобразного прощания с недостроенным Фортом Джордж и с самим островом Тубуаи был дан грандиозный пир. Моррисон не вдается в подробности, но мы можем себе представить, каким было это празднование…

Вечером в стан мятежников пришел молодой вождь Таароамива и сообщил следующее. Вчера в битве погибли 66 тубуайцев, в том числе шестеро женщин. (К слову сказать, жертв оказалось в шесть раз больше чем в Кровавой Бухте три с половиной месяца назад.) Среди павших — родной брат самого Тинарау, застреленный Флетчером Кристианом.

Сейчас местные жители оплакивают убитых воинов, но как только траур закончится, можно не сомневаться — Тинарау будет мстить. Мстить за свой сожженный дом, за поруганных богов, за застреленного брата. Мстить чужеземцам, а если они к тому времени уйдут, — мстить своим соседям-врагам, предоставившим им землю. Таароамива — хороший друг белых, и он очень боится, что его сразу убьют, как только они покинут остров. И потому Таароамива очень просит всемогущего вождя пришельцев взять его самого и двух его друзей с собой.

Кристиан согласился.

Забегая вперед, скажем, что молодой тубуаец войдет в историю «Баунти» под своим вторым именем — Титахити. Он добровольно отправится с мятежниками на Питкэрн, и там от его былой преданности белым не останется и следа…

…Двое суток уходит на последние приготовления. На борт судна, помимо пресной воды и традиционных полинезийских даров природы, загружают пойманных коз, свиней, кур, собак и кошек (количество которых, как пишет Моррисон, «…увеличилось в четыре раза с тех пор, как мы высадились…»). На корабль возвращаются пушки и поворотные орудия.

Тем не менее, «Баунти» трогается с места налегке (значительная часть ее прежнего веса осталась в Форте Джордж), и потому обратный путь по лагуне от якорной стоянки к выходу из рифового кольца протекает без приключений. Перед тем, как поднять паруса и выйти в открытый океан, экипаж для большей остойчивости судна частично, в качестве балласта, заполняет трюмы забортной водой.

В полдень 17 сентября «Баунти» навсегда покидает Тубуаи. Мятежники провели на острове в общей сложности ровно 3 месяца (точнее, 91 день). Эта «зимовка» (ведь, как мы знаем, в Южном Полушарии время с июня по сентябрь — самый прохладный период), с одной стороны, навсегда сохранится в памяти экипажа, а с другой — оставит на земле Тубуаи неизгладимые последствия.

Первый глубокий контакт с цивилизованным миром принесет местным жителям, лишенным иммунитета к европейским инфекциям, мор и опустошения. Эпидемии простуды, сифилиса и прочей заразы буквально выкосят несколько будущих поколений туземцев, и население острова катастрофически сократится. Вторжение безобидных, но прожорливых парнокопытных с «Баунти» нанесет посевам аборигенов — и всей экосистеме Тубуаи — страшный урон. А психологический и культурный шок, которому подверглись местные жители при встрече с пришельцами, и вовсе не поддается подсчетам и описанию.

Команда «Баунти», окрыленная легким успехом мятежа, здесь, на Тубуаи, столкнулась с жестокой реальностью. Оказалось, что не все острова Южных Морей такие же счастливые и прекрасные, как Таити. Оказалось, что «построить рай» и обрести новый дом на новом месте совсем непросто. Оказалось, наконец, что обретенная свобода — на самом деле тяжелый крест.

Должно быть, примерно такие настроения господствовали на борту судна, когда за кормой на горизонте таял Тубуаи — Остров Несбывшихся Надежд…

B: «Горы трупов, смертельные болезни, разруха и разложение — вот что оставили мятежники на Тубуаи. На острове, которому „посчастливилось“ первым оказаться на их губительном пути. Им еще повезло, что они вовремя унесли ноги…».

C: «Прискорбная, кровопролитная неудача на Тубуаи — конечно, одна из самых мрачных страниц Саги. Но она многому научила Флетчера и его парней, преподала им полезный урок. Они хотели, как лучше. Пока не получилось. Как писал Вознесенский по другому поводу: „…Авантюра не удалась. За попытку — спасибо…“. Простите, тубуайцы…».

…Через пять дней спокойного плавания, 22 сентября 1789 года «Баунти» в третий (и в последний) раз за свою историю входит в территориальные воды Таити и бросает якорь в Бухте Матаваи. И снова местные жители счастливы видеть перетанэ, снова готовы принять их с распростертыми объятиями. Когда маохи узнают, что большинство людей с «Баунти» хотят остаться на острове, это вызывает бурю восторга. На берег в корабельной шлюпке и в каноэ туземцев перевозятся вещи тех шестнадцати членов экипажа, кто проголосовал против дальнейших поисков земли обетованной.

Моррисон вспоминает, что все имущество, особенно оружие и инструменты, распределили по-честному. Вслед за скарбом на сушу высаживаются и сами «новые таитяне». За исключением одного, оружейника Джозефа Коулмана, который почему-то замешкался и остался на борту.

Дорогих гостей встречают на ура, каждый из местных жителей рад предоставить им кров. На судне тоже праздник: по обыкновению, на борту на ночь остаются несколько таитянских юношей и девушек. Кристиан объявляет всем, что перед тем, как уйти навсегда, судно простоит на Таити пару суток. Все идет к тому, что торжества — в связи с прибытием перетанэ и по поводу расставания с «Баунти» — продлятся не один день.

Но команда уже разделилась на две неравные части. Одни празднуют на берегу, другие — на корабле.

Уже когда стемнело, первые к своему удивлению замечают, что судно, подняв паруса и держа курс на север, медленно движется прочь от острова. Никто не изрыгает проклятия, никто бросается в погоню. Все, спокойно провожая корабль глазами, понимают, что Кристиан решил уйти, не прощаясь.

(Впрочем, в неопубликованных заметках Питера Хейвуда есть намек на то, что Флетчер все же поговорил с ним приватно. Глинн Кристиан предполагает, что еще до того, как «Баунти» тронулась с места, его легендарный пра-пра-пра-прадед все-таки тайно высадился на берег под покровом темноты, и встреча двух молодых людей состоялась на пляже Матаваи. Гардемарин пообещал своему старшему другу, что честно расскажет его семье обо всем случившемся. Деталей прощания мы никогда не узнаем, но, наверное, оно было пронзительным).

…Вскоре на пляже появляется Джозеф Коулман, весь мокрый и запыхавшийся. Он сообщает остальным мятежникам, что пока на нижней палубе шел пир, кто-то из англичан тайком перерезал якорный канат. Видимо, с ведома Кристиана, или даже по его секретному приказу.

Почуяв неладное первым, Коулман выскочил наверх и обнаружил, что «Баунти» тихо направляется к выходу из бухты. Быстро оценив ситуацию, оружейник тут же прыгает в воду. И добирается до берега вплавь.

Сегодня подавляющее большинство исследователей считает, что в ту ночь на борту имел место заговор. Есть предположение: Кристиан и его команда опасались (похоже, не без оснований), что оставшиеся на Таити мятежники могут не дать им уйти так просто и попытаются захватить корабль. Кроме этого, мужчины не хотели отправляться в далекое и рискованное плавание без женщин.

Именно по этим причинам «Баунти» и тронулась с места тайком, под покровом ночи, и некоторых вахин удержали на борту хитростью, если не сказать — силой. Об этом много-много лет спустя рассказала Дженни (Теехутеатуаоноа) — тогда, в 1789 году, юная возлюбленная Алека Смита. Да и сам Смит за несколько лет до смерти признается, что примерно так оно и было.

Так, да не совсем так.

Да, несколько вахин, неожиданно обнаружив, что «Баунти» покидает Таити, пожелали вернуться на остров. Да, возможно, многие из них тогда подумали, что их банально похитили. Да, одна из женщин, последовав примеру Коулмана, тоже отчаянно прыгнула в воду и, к счастью, благополучно доплыла до берега. Однако больше никто из оставшихся на борту так делать не стал, хотя возможности были.

Вплоть до полудня следующего дня, 23 сентября, царит штиль, и «Баунти» пока виднеется на горизонте. Затем поднимается ветер, и судно исчезает.

Так девять отчаянных моряков навсегда покидают Таити. Так и не попрощавшись ни самим островом, ни со своими товарищами по экипажу, оставшимися на берегу.

Больше они друг друга никогда не увидят.

…Корабль идет к острову Эимео (Моореа) — только для того, чтобы высадить там всех, кто не хочет оставаться на борту. На берег в местном каноэ переправляются только шесть женщин («довольно старых» — «rather ancient», как выразилась Дженни). Остальные тринадцать вахин (включая кормящую мать по имени Тейо со своей грудной девочкой), а также четверо таитян (трое из которых проникли на судно «зайцами»), двое тубуайцев и девять мятежников остаются на «Баунти».

Трудно поверить, что кого-то тогда удерживали насильно. У всех несогласных и недовольных была прекрасная возможность перейти в туземные лодки и, покинув корабль, высадиться на Эимео. Однако 28 человек предпочли остаться и продолжить путь вместе.

И это был, несомненно, пусть и нелегкий, но добровольный выбор. Так что гипотеза о «насильственном захвате» женщин выглядит несколько преувеличенной. Гордые маохи просто не позволили бы так с собой обращаться. И самое главное — почти все полинезийцы, оставшиеся на борту, на самом деле были преданными друзьями мятежников, и многие вахины действительно любили своих белых избранников. И потому решили идти с ними до конца.

«Баунти» покидает Острова Общества. Иллюстрация к рассказу Ж. Верна «Мятеж на Баунти» (1879).

…Жители Эимео стали последними из обитателей Островов Общества, кто видел «Баунти» у своих берегов. 23 сентября 1789 года, за два дня до 25-летия Флетчера Кристиана, его корабль поднимает паруса и исчезает в неизвестном направлении…

Домой

…За день до того, как «Баунти» навсегда покинула Таити, 22 сентября 1789 года, Уильям Блай и его оставшиеся в живых люди прибывают в порт Семаранг — голландскую крепость на северном побережье ост-индского острова Ява. Что же произошло за три с половиной месяца (точнее, ровно за 100 дней) после исторической высадки экипажа баркаса в Купанге?

Первым делом, буквально на следующий день после прибытия на Тимор, по настоянию Блая во все близлежащие европейские порты отправляются секретные депеши с полным списком бунтовщиков

и с предписанием задержать мятежную «Баунти», если вдруг она там появится.

Как ни хорошо принимают страдальцев голландские власти, Блай настроен решительно: он стремится добраться до Англии как можно быстрее. Пока лоялисты медленно приходят в себя, он выясняет, что ближайшее место, откуда он может отправиться в Европу, — город Батавия (ныне — Джакарта, Индонезия), расположенный в полутора тысячах километров к западу от Тимора.

Порт Купанг — наши дни

Сезон на исходе, и последний корабль уйдет оттуда к берегам Старого Света не позднее 1 октября. Нужно поторапливаться, и бывший капитан «Баунти» рассматривает несколько предложений. Ни одна из оказий не устраивает Блая, и он за 1000 рикс-даллеров, оставшихся у него после посещения Капстада год назад, покупает в порту 34-футовую шхуну, которую называет Его Величества Корабль «Ресурс» (HMS «Resource»). И принимает решение идти на Яву самостоятельно, своими силами.

Начинается подготовка к плаванию. Закупается провизия. Ремонтируется судно. Благодаря помощи Тимотеуса Ванжона «Ресурс», в целях защиты от многочисленных пиратов, оснащается четырьмя поворотными орудиями и четырнадцатью комплектами огнестрельного оружия с боеприпасами.

20 июля (через два дня после того, как на Тубуаи мятежники начали строить Форт Джордж и, кстати, через неделю после взятия Бастилии) от тропической лихорадки умирает Дэвид Нельсон.

Королевского ботаника, личного друга сэра Джозефа Бэнкса и участника Третьей Экспедиции Кука хоронят на следующий день со всеми возможными почестями. Погребальную церемонию возглавляет местный священник. За гробом, который несут двенадцать голландских солдат в траурной униформе, идут люди с «Баунти», Ванжон, городские чиновники и несколько морских офицеров. Нельсона предают земле на европейском кладбище, и Блай, оплакивая прекрасного специалиста и хорошего человека, сожалеет о том, что не может поставить ему памятник.

Люди с «Баунти» провели в Купанге 68 дней. Перед тем, как покинуть Тимор, Блай пишет письма в Англию — своим покровителям, Бэнксу и Кемпбеллу, и, конечно же, своей жене. Последнее послание удивительно трогательно и пронзительно. Здесь мы видим совсем другого, незнакомого нам Уильяма Блая — не жесткого командира и сквернослова, а нежного мужа и любящего отца. Вот лишь три цитаты из начала, середины и конца этого письма.

«Моя дорогая, дорогая Бетси! Я сейчас нахожусь в той части света, где никак не ожидал, однако это место принесло мне утешение и спасло мою жизнь, и я счастлив заверить тебя, что я в добром здравии…».

«…Знай же, моя единственная дорогая Бетси: я потерял „Баунти“…». «…Передавай мое благословение моей дорогой Хэриет, моей дорогой

Мэри, моей дорогой Бетси и моему дорогому маленькому незнакомцу[67], и скажи им, что я скоро буду дома… Тебе, моя любовь, я отдаю все, что может дать нежный муж…».

…«Ресурс» выходит в море 20 августа. На буксире — ставший родным баркас. Крошечная флотилия, состоящая из двух суденышек, проходит мимо таких известных сегодня индонезийских островов как Флорес, Комодо и Бали, и 10 сентября ненадолго останавливается в голландском поселении Пасуруан, что на северо-восточном побережье Явы. Там Блая, которому только что исполнилось 35 лет, тепло принимает комендант Адриан ван Рае. Лоялисты загружают на борт маленького вола и, пригласив с собой местного проводника, продолжают путь.

С 13 по 17 сентября — стоянка, по словам Блая, в «одном из самых приятных мест, какие я когда-либо видел»: в голландском порту Сурабая. Губернатор и командующий войсками радушно встречают англичан, а самого капитана «Ресурса» даже знакомят с двумя местными вождями, в чьей компании он имеет удовольствие прослушать концерт небольшого ансамбля, состоящего из нескольких гонгов, барабанов и двухструнной скрипки.

Впрочем, Блаю не до веселья. Здесь, в Сурабае, произошла еще одна его стычка с Фрайером и Пёрселлом. В один из дней капитан застал свою команду сильно навеселе. Это случалось и раньше; выпивая, люди постепенно отходили от ужасов плавания на баркасе. Но в этот раз дело опять едва не дошло до мятежа.

Блай потребовал объяснений от Фрайера, но штурман что-то грубо пробурчал в ответ.

— Что означает эта дерзость? — спросил капитан.

— Это не дерзость, — резко ответил Фрайер, и команда поддержала его нестройным хором голосов.

— Вы обращаетесь плохо не только со мной, — сказал Пёрселл, — но и со всеми на судне, и каждый может это подтвердить.

Снова гул одобрения. Звучат реплики о том, что Блая по возвращению в Англию стоило бы повесить или даже казнить, привязав к пушке. Этого лейтенант стерпеть не смог.

Он приказывает заковать зачинщиков в кандалы и, разведя их по разным судам, бросить в трюм. «Ресурс», по-прежнему ведя баркас на буксире, в сопровождении голландского патруля отправляется дальше.

22 сентября — прибытие в крепость Семаранг. Фрайер посылает Блаю несколько письменных извинений, после чего капитан освобождает штурмана из-под ареста. Пёрселл по-прежнему в кандалах в трюме.

Снова закупка продовольствия и знакомство с окрестностями в сопровождении местных начальников: заболоченное устье реки, усеянное трупами животных, церковь, больница, школа и даже театр. Четыре дня спустя, 26 сентября «Ресурс», баркас и эскорт из нескольких голландских судов отправляются в последний перегон до Батавии.

1 октября, через 42 дня после выхода из Купанга, люди Блая прибывают, наконец, в столицу голландской Ост-Индии[68]. Только здесь Пёрселла освобождают из-под стражи.

Батавия в те годы (в отличие от Купанга, самого отдаленного форпоста Нидерландов) — почти европейский город. Все прибывающие обязаны пройти надлежащие въездные процедуры у так называемого «Сабандара» — голландского офицера, отвечающего за таможенно-пограничный порядок. Господин Энгельхард (так звали этого чиновника) тепло принимает Блая и в тот же день отправляет его на аудиенцию к самому генерал-губернатору Явы.

Батавия, конец XVIII века.

Его превосходительство господин Альтинг с пониманием относится к капитану Блаю и дает добро на то, чтобы все суда, отбывающее в ближайшее время в Европу, по возможности взяли на борт членов экипажа «Ресурса». Лоялистов размещают в единственном отеле Батавии — грязном и непроветриваемом помещении неподалеку от порта.

Судя по всему, именно там многие люди с «Баунти», в том числе и Блай, подхватывают малярию. И без того истощенные и измученные, англичане один за другим сваливаются с высокой температурой, лихорадкой и головными болями. Сначала кока Томаса Холла, жутко страдающего от кровавого поноса, госпитализируют в местную больницу. За ним туда же последуют Линклеттер, Эльфинстоун и сам Блай, а затем и почти все остальные лоялисты.

Несмотря на болезнь, капитан «Баунти» готовится к отправке в Англию. 10 октября он продает на аукционе оба своих судна — и «Ресурс» (всего за 295 риксдаллеров, покупатель — англичанин, капитан Джон Эдди), и легендарный безымянный баркас. С последним Блай расстается не без сожаления. Поначалу он хотел даже найти способ, как переправить его в Англию, но такой возможности не было.

На следующий день в госпитале от дизентерии умирает сорокалетний кок Томас Холл.

12 октября Блаю сообщают, что есть три пассажирских места на торговом судне «Влидте» (капитан Питер Кувре), через четыре дня отправляющемся в Голландию. Недолго думая, командир «Баунти» решает ехать сам. В сопровождении своих верных подчиненных — писаря Джона Сэмюэла и слуги Джона Смита.

Перед отъездом Блай назначает штурмана Фрайера старшим среди оставшихся и приводит в порядок финансовую отчетность. В частности, тех членов экипажа, кто занимал у него деньги в Купанге, Сурабае, Самаранге и Батавии, он заставляет дать расписки. Дабы должники потом ему все вернули. Сохранилось письмо Томаса Денмана Ледуорда, которое он отправил своему дяде. В нем судовой лекарь с прискорбием сообщает, что вынужден был подписать нечто вроде завещания: в случае его, Ледуорда, гибели, все его личное корабельное имущество во исполнение долга переходило в собственность кредитору. То есть Блаю.

В 7 часов утра 16 октября 1789 года Блай, Сэмюэл и Смит на борту «Влидте» покидают Батавию.

Маршрут У. Блая и его людей от о. Тофуа до Батавии на баркасе с «Баунти» и на судне «Ресурс»

Вскоре в госпитале от малярии один за другим умирают два неразлучных друга — 38-летний помощник штурмана Уильям Эльфинстоун и 32-летний старшина-рулевой Питер Линклеттер. Остальные лоялисты будут отправляться в Европу по одному или по двое — с оказиями, на различных судах, в течение ноября и декабря. До Англии доберутся не все.

23-летний мясник Роберт Лэмб, единственный из экипажа баркаса, кто (еще во время стоянки на Таити) получил от Блая наказание плеткой, и единственный простой матрос «Баунти», не примкнувший к мятежникам, скончается по дороге домой, на борту одного из голландских судов.

А Томас Денман Ледуорд, в свое время заменивший умершего лекаря Хаггана, и тот самый, чье письмо дошло до нас, где-то на полпути от Явы в Европу пропадет без вести — вместе с экипажем судна «Уэлфер»…

Таким образом, в результате из 19 членов экипажа «Баунти», высаженных мятежниками 28 апреля на баркас, домой вернутся 12 человек.

Первым будет капитан Блай. Его путь от Батавии через Мыс Доброй Надежды в Англию займет пять месяцев.

Вечером 14 марта 1790 года «Влидте» подойдет к туманным берегам острова Уайт. Не дожидаясь, когда судно бросит якорь, бывший командир «Баунти» пересаживается на местную рыбацкую лодку и к полуночи прибывает в Портсмут. Два с лишним года назад из этой гавани стартовала экспедиция за хлебным деревом, но Блаю не до воспоминаний и сантиментов. Ранним утром 15 марта он садится в почтовый экипаж и через несколько часов оказывается в Лондоне.

Так через десять с половиной месяцев после мятежа на «Баунти» (точнее, через 321 день) лейтенант Уильям Блай, обреченный бунтовщиками прозябать на одном из негостеприимных Дружественных островов, совершает, казалось бы, невозможное — он возвращается домой. История не сохранила для нас подробностей его встречи с семьей, но можно себе представить, что это была за встреча…

B: «Великий человек, само олицетворение понятия „офицер чести“, настоящий герой. Совершил невозможное — вернулся. Всем смертям и мятежникам назло. Браво. Подвиг капитана Блая навечно останется в доблестных анналах Британского Флота. Почему в Англии до сих пор нет ни одного его памятника?!.»

C: «Да, Блай превзошел сам себя. Кто бы мог подумать, что в этом человеке столько воли и мужества? Провидению было угодно вернуть его в Англию, несмотря ни на что. Смертельная обида и чувство мести гнали низложенного капитана „Баунти“ вперед, домой, и тем самым спасли ему жизнь. Наверняка, Флетчер был бы рад, узнав, что Блай добрался назад целым и невредимым…».

…Уже на следующий день после возвращения, во вторник 16 марта, Блай появляется в Адмиралтействе — при полном параде и с письменным рапортом о мятеже на «Баунти». Еще через пару дней этот документ ложится на стол перед Его Величеством Королем Георгом III, и уже 24 марта, еще до официального разбирательства, высшая власть принимает решение: поймать и наказать бунтовщиков.

Глава шестая

«ПАНДОРА»

Национальный герой

Первые сообщения о мятеже на «Баунти» и о сенсационном спасении части экипажа появились в английской прессе уже 16 марта 1790 года, буквально на следующий день после возвращения лейтенанта Уильяма Блая в Лондон. Краткие и немного сумбурные заметки были почти одновременно опубликованы в «Инглиш Кроникл», «Уорлд», «Юниверсал Ивнинг Пост» и «Лондон Кроникл». Это покажется невероятным, но капитан захваченного судна так торопился на родину, что обогнал все свои письма и рапорты, посланные им в Англию из Купанга, Батавии и Кейптауна. И известил о своих приключениях сам, нежданно-негаданно представ перед лордами Адмиралтейства.

Несмотря на отсутствие телефона, телевидения и интернета, новости облетели Британию по тем временам чрезвычайно быстро — настолько из ряда вон выходящим было событие. Уильям Блай не просто проснулся знаменитым — очень скоро он стал национальным героем. На него обрушивается всенародная слава. О нем пишут газеты, его приглашают в лучшие дома, на каждом углу обсуждают подробности его вояжа на баркасе.

Вот всего лишь одна характерная цитата, обнаруженная совсем недавно Кэролайн Александер и опубликованная в ее замечательной книге «Баунти» (2003). Бывший гардемарин Джеймс Мария Матра, плававший с Куком на «Индеворе», пишет сэру Джозефу Бэнксу: «…Спасение несчастного Блая со своими спутниками — это чудо, которому нет равных за последние 1700 лет…». И дальше: «…Инглфилд может теперь сжечь свое старое одеяло…».

Речь здесь идет о тогдашней британской знаменитости — о капитане Джоне Николсоне Инглфилде (1748–1828), который, после того, как его корабль «Кентавр» в 1782 году затонул посредине Атлантики, за 16 дней добрался до Азорских островов на утлом полубаркасе, используя в качестве паруса заштопанное одеяло.

Уже 6 мая 1790 года (спустя менее двух месяцев после возвращения Блая в Англию!) в крупном лондонском театре «Роялти» состоялась премьера злободневного спектакля под названием «Пираты!». Сохранился текст афиши:

Театр «РОЯЛТИ»

Уэлл Стрит, рядом с Гудманз-Филдз

В четверг, 6 мая 1790 будет дано

представление, основанное на реальных событиях,

под названием

«ПИРАТЫ!

или

Злоключения Капт. Блая»,

описывающее полный отчет о его путешествии с того момента, как он покинул Адмиралтейство,

и изображающее «БАУНТИ», спускающуюся вниз по реке Темзе,

приём Капитана на Отахеите

и обмен британских товаров на хлебное дерево.

С танцами Отахеите!

Привязанность женщин Отахеите и их горе при разлуке с британскими моряками. Точное восстановление захвата Капт. Блая пиратами в каюте «Баунти».

С трогательной сценой принуждения Капитана и его преданных последователей идти в лодку. Их бедствия в море и отпор туземцам на одном из Дружественных Островов. Чудесное прибытие к Мысу Доброй Надежды, и гостеприимный приём у Губернатора.

ТАНЦЫ И РИТУАЛЫ ГУГЕНОТОВ

при отплытии.

И их счастливое возвращение в Англию.

Отрепетировано при личном участии Человека, который был на борту «Баунти», грузового судна[69].

Текст анонса сегодня может вызвать улыбку, но, тем не менее, этот спектакль стал самым первым художественным произведением о мятеже на «Баунти». Первым в истории актером, сыгравшим капитана Блая, стал «звезда» лондонской сцены 42-летний Ральф Вевитзер, а роль Флетчера Кристиана исполнил некто Уильям Бурке. Видел ли этот спектакль главный персонаж — неизвестно. 35-летний морской офицер Уильям Блай не очень интересовался искусством вообще и театром в частности.

Однако и сегодня совсем немногие могут похвастаться тем, что о них при жизни ставят пьесы.

Всего через месяц после шумной премьеры «Пиратов» и спустя лишь семь недель после возвращения капитана «Баунти» в Англию, в начале июня 1790 года, лондонский издатель Джордж Никол выпускает в свет книгу Уильяма Блая «Рассказ о Мятеже на Борту Его Величества Корабля „Баунти“; и Последующее Путешествие с Частью Экипажа в Корабельной Лодке от Тофоа, одного из Островов Дружбы, до Тимора, Голландского Поселения в Ост-Индии». Публикация была инициирована и частично спонсирована Британским Адмиралтейством, и успех превзошел все ожидания. Книжка «героя дня» мгновенно стала бестселлером. И слава Блая у читающей публики на какое-то время взлетела на недосягаемую высоту.

С чем, по сегодняшним меркам, можно сравнить тогдашнюю популярность капитана «Баунти»? Представьте себе, скажем, астронавта XX века, командира космического корабля, отправленного на Луну и, после драматической потери шаттла, целым и невредимым вернувшегося на Землю окольными путями на вспомогательном модуле[70]… Прижизненная слава и посмертные почести обеспечены.

Вскоре Комиссия Плантаторов Вест-Индии, несмотря на неудачу миссии по доставке хлебного дерева на острова Карибского моря, наградит героя премией в 500 гиней (это эквивалентно 525 фунтам стерлингов — огромная по тем временам сумма).

Впрочем, Блая, похоже, не очень занимают известность и привилегии. На нем по-прежнему, пусть и де-юре, «висит» потеря корабля Его Величества, и он жаждет справедливости. По закону, формальный суд должен состояться только тогда, когда все участники драмы — в данном случае все лоялисты — вернутся в Англию. В ожидании этого Блай не только активно встречается с сильными мира сего — с сэром Джозефом Бэнксом, Данканом Кемпбеллом и лордами Адмиралтейства, — но и контактирует с семьями членов экипажа «Баунти». В том числе и с родственниками мятежников.

Так, широко известны, например, его письменные ответы недавно овдовевшей матери гардемарина Питера Хейвуда и его дяде, полковнику Джеймсу Холуэллу.

Лондон,

2 апреля 1790

Мадам,

Я получил Ваше письмо сегодня, и, в полной мере осознавая то крайнее горе, которое Вы должны испытывать от поведения Вашего сына Питера, очень Вам сочувствую. Его низость не поддается описанию, но я надеюсь, Вы попытаетесь сделать все, чтобы его потеря, какой бы тяжелой она не была, не причинила Вам слишком жестоких страданий. Я думаю, он вместе с остальными мятежниками вернулся на Отахеите.

К Вашим услугам, Мадам,

У. Блай.

* * *

Сэр,

Только сию минуту я получил Ваше письмо; с серьезной тревогой сообщаю Вам, что Ваш племянник Питер Хейвуд находится среди мятежников. Его неблагодарность по отношению ко мне имеет самый черный оттенок, ведь я был ему буквально отцом во всем, и он никогда не слышал от меня дурного слова на протяжении всего путешествия, так как его поведение всегда доставляло мне удовольствие и удовлетворение. Я очень сожалею, что подобная низость сформировала характер молодого человека, к которому я относился с подлинным уважением, и мне доставит большое удовольствие узнать, что его друзья переживут его потерю без особого беспокойства.

К Вашим услугам, сэр,

Ваш покорный слуга У. Блай.

Блай чрезвычайно жёсток, если не сказать жесток. Его письма тактично и весьма беспощадно ударили по семье Хейвуда. Которую, как и все остальные семьи мятежников, недавнее известие о невозвращении их отпрысков из Южных Морей и их участии в тягчайшем государственном преступлении повергло в глубокий шок.

Сохранилась, например, письменная реакция одного из старших братьев Флетчера, Чарльза Кристиана (того самого, кто был причастен к бунту на «Мидллсексе», и с кем будущий предводитель мятежников «Баунти» встречался в Портсмуте в ноябре 1787 года, незадолго до отплытия из Англии):

«Я был сломлен ужасом и раздавлен горем до такой крайней степени, что чуть не сошел с ума. Это было тяжело выдержать, но я благодарю бога, который дал мне силу вынести это бремя. Я знал, что этот несчастный инцидент, так скоро последовавший по пятам моего недавнего богатого событиями и катастрофического путешествия (имеется в виду, конечно, „Мидллсекс“ — Авт.), имел возможность быть неправдой, которая распространилась повсеместно, чтобы притвориться частью Правды. Лежа в постели, я покрылся испариной в агонии разума вплоть до того, что мои ноздри уловили дыхание смерти — такое особенное ощущение я испытал…».

Несомненно, Чарльз Кристиан чувствовал частичку своей вины в поступке Флетчера, определенное влияние мятежа на «Мидллсексе» на мятеж на «Баунти». Еще страшнее жуткая весть подействовала на младшего брата Хамфри. 23-летний молодой человек, тяжело заболевший на службе в Африке, умер вскоре после того, как узнал о мятеже.

Доподлинно известно, что весной и летом 1790 года Блай лично встречался с некоторыми представителями клана Кристианов. В частности, с Джоном Кристианом XVII Кёрвеном и даже с другим старшим братом Флетчера, Эдвардом (с тем самым, с которым четыре года спустя у него состоится знаменитая «дуэль памфлетов»). Вся потрясенная родня настойчиво расспрашивала его о самом мятеже и о причинах столь неожиданного поведения Флетчера, и все ответы командира «Баунти» сводились к одному слову: «Помешательство».

Блай имел контакт (и весьма своеобразный) и еще с одним дальним родственником предводителя мятежников — с неким Джозефом Кристианом, удачливым предпринимателем, владевшим магазином мод на фешенебельном лондонском Стрэнде. Сохранилась одна загадочная расписка, доказывающая, что вскоре после возвращения в Англию командир «Баунти» получил от преуспевающего торговца посылку с тремя приличными ситцевыми платьями, несколькими ярдами хлопчатобумажной ткани, двумя дюжинами лент тесьмы и крупной партией в «двенадцать дюжин сорочек». И все это на сумму 82 фунта стерлингов 8 шиллингов.

Некоторые исследователи выдвигают гипотезу, что таким (вполне издевательским) образом клан Кристианов расплатился с Блаем за тот должок, который Флетчер — якобы — имел перед ним еще со времен стоянки у Мыса Доброй Надежды. Иными словами, существует версия, что капитан «Баунти», встречаясь с членами семьи главного мятежника, предъявил им счет на указанную сумму, которую тогда, два года назад, в мае 1788 года, Флетчер по слухам занял у Блая.

Впрочем, это всего лишь догадки. Ведь сам факт долга, как мы знаем, пока никак не подтвержден документально.

2 октября 1790 года известный лондонский художник-маринист Роберт Додд (Robert Dodd) закончил свою самую известную картину — «Мятежники с „Баунти“ оставляют лейтенанта Блая и часть офицеров и экипажа на волю волн 29 апреля[71] 1789». Сегодня весь мир знает ее как просто «Мятеж на Баунти», и это, без всякого сомнения, самая известная иллюстрация тех событий (см. цветную вкладку).

Капитан Блай, в белых кальсонах и белой ночной рубашке, стоя в баркасе в окружении лоялистов, отчаянно и как-то обреченно жестикулирует в сторону некой фигуры, возвышающейся на корме «Баунти» в странном сюртуке и еще более странной шляпе. Должно быть, так художник представлял себе Флетчера Кристиана (или так главного мятежника описал сам Блай? Ведь известно, что Додд консультировался с ним, когда работал над картиной)…

К тому времени лоялисты, члены экипажа баркаса, вернулись в Англию. На разных судах, кто как, на перекладных и с оказией. У многих путь назад занял почти год. Вернулись не все. Из 13 человек, оставленных Блаем в Батавии, домой сумели добраться, как мы знаем, лишь девять. Таким образом в Англию, кроме Блая, Сэмюла и Джона Смита, благополучно вернулись Фрайер, Коул, Пёрселл, Пековер, Лебог, Симпсон, Тинклер, Халлетт и Хэйуорд.

22 октября 1790 года на борту судна «Ройал Уильям», стоявшего на якоре в гавани Портсмута, под председательством адмирала Сэмюэла Баррингтона состоялся трибунал над капитаном Блаем и остальными членами экипажа «Баунти». Разумеется, никто не собирался судить национального героя и его команду всерьез, и потому процесс носил чисто формальный характер.

Судей не очень интересовали причины и поводы мятежа. Сам бунт и захват корабля воспринимался Адмиралтейством скорее как внезапное стихийное бедствие, и важно было лишь выяснить, как выживший экипаж боролся с этой напастью, и какие конкретные действия предпринимал каждый.

Впрочем, никакого серьезного разбирательства не было. Невиновность Блая и лоялистов в потере судна Его Величества признали неопровержимой, и всех оправдали. Всех, кроме одного. Строптивому плотнику Уильяму Пёрселлу суд объявил строгий выговор по шести пунктам, в том числе «за мятежное поведение», «за неповиновение» и «нарушение субординации».

Теперь, после вердикта трибунала, Уильяма Блая признало героем не только общество, но и официальный истеблишмент. Вскоре после окончания суда Адмиралтейство, наконец, удовлетворит его ходатайство и присвоит ему долгожданное звание капитана. А вскоре Блая удостоит своей аудиенции сам Король Георг III.

Поисково-карательная

Тем временем подготовка к карательной экспедиции в поисках мятежников с «Баунти» вступает в завершающую стадию. Уже давно выбрано и оборудуется судно, уже (с 10 августа) назначен капитан, и до отплытия остаются считанные дни.

Нам неизвестно, стремился ли Блай возглавить миссию. Или просто попасть в экипаж. Нигде никаких свидетельств этого не сохранилось. Но можно предположить, как низложенный командир «Баунти» хотел сам, лично, поймать и наказать мерзавцев. Однако…

14 ноября знаменитый Уильям Блай, 36-летний капитан Британского Королевского Флота, был назначен командиром всего-навсего Его Величества Шлюпа «Фалькон» (экипаж — 14 человек).

А за неделю до этого, 7 ноября 1790 года из Портсмута с целью поимки мятежников с «Баунти» на Отахеите отправляется грозный 24-пушечный фрегат «Пандора» с экипажем из 135 человек…

Экспедицией командует 48-летний капитан Эдвард Эдвардс. Многие исследователи считают его одним из самых жестоких командиров в истории Британского Флота XVIII века. В свое время он прославился тем, что в 1782 году подавил мятеж на вверенном ему судне, Его Величества Корабле «Нарцисс». Тогда шестеро бунтовщиков были повешены, один приговорен к двумстам, а другой — к пятистам ударам кошкой. По сравнению с Эдвардсом Блай выглядел добряком, просвещенным гуманистом и демократом. Выбирая командира «Пандоры», призванной найти и схватить мятежников с «Баунти» во что бы то ни стало, Адмиралтейство не ошиблось. У Эдвардса была мощная мотивация — личная ненависть к разного рода нарушителям и преступникам.

В должности третьего лейтенанта на фрегате — не кто иной, как Томас Хэйуорд, 23-летний лоялист и бывший гардемарин с «Баунти». Из всех членов экипажа именно ему суждено выполнить крайне неблагородную роль на Таити — опознать своих бывших товарищей. Его повысили в звании и назначили на «Пандору» сразу после окончания суда, на котором Блай аттестовал его самым лучшим образом. Рвался ли Хэйуорд в поисково-карательную экспедицию сам, добровольно — неизвестно, но выбор Адмиралтейства на удивление точен. Юноша из хорошей лондонской семьи попал на «Баунти» благодаря стараниям Элизабет (урожденной Бетам) Блай, жены командира. Она тесно общалась со старшей сестрой Томаса, Энн, и та попросила замолвить за него словечко. За три недели до отплытия, 1 декабря 1787 года, лейтенант Блай назначил его старшим гардемарином.

На судне молодого холеного барича не любили. Прежде всего, за высокомерие и лень. В отличие от других гардемаринов, например, совсем юного Питера Хейвуда, ежедневная морская служба и общество грубой матросни претило Хэйуорду.

Однажды, во время стоянки на Таити, он проспал бегство троих дезертиров, и Блай приказал заковать его в кандалы на 11 (!) недель. Но сердце преданного юноши не обозлилось. Наоборот. Он с честью выдержал наказание, а потом с еще большим самозабвением стал служить капитану.

В день мятежа Хэйуорд числился в вахтенной команде Флетчера Кристиана, но, по обыкновению, спал на сундуке. Его вместе с таким же «маменькиным сынком» Джоном Халлеттом первыми ссадили на баркас. Оба в голос рыдали, и мятежники открыто смеялись над ними. Во время плавания на баркасе Хэйуорд в стычках между Фрайером и Блаем безоговорочно оставался на стороне последнего.

Сейчас ему предоставлялась прекрасная возможность поквитаться с обидчиками. И он своего шанса не упустит…

«Пандора», спеша на Таити, идет по маршруту, которым три года назад должна была пройти «Баунти»: Портсмут — Тенерифе — Рио-де-Жанейро — Мыс Горн. 31 января 1791 года фрегат, в отличие от судна Блая, удачно преодолевает южную оконечность Южноамериканского континента и входит в воды Тихого Океана. 16 марта в юго-восточной области Полинезии Эдвардс открывает крошечный необитаемый атолл, который называет именем одного из лордов Адмиралтейства, барона Дьюси. Сегодня этот негостеприимный тропический островок — один из четырех участков суши, принадлежащий к питкэрнской группе, самый-самый «край света».

Спустя пару дней «Пандора» проходит всего в каких-то ста милях к северу от другого забытого богом островка, под названием Питкэрн. Капитан Эдвардс так никогда не узнает, как в тот день он был невероятно близок к своей цели — найти Флетчера Кристиана…

23 марта 1791 года, спустя всего 137 дней после выхода из Портсмута (и, кстати, ровно через год, после того, как в английской прессе появилось сообщение о поисково-карательной операции за бунтовщиками), «Пандора» вошла в Бухту Матаваи.

Никто из экипажа, разумеется, понятия не имел, как быстро им удастся найти бунтовщиков. Ведь не было даже никакой гарантии, что преступники находятся на Таити.

Но не успел боевой фрегат найти место для стоянки, как в списке 25 разыскиваемых напротив одной фамилии уже была поставлена галочка. Еще до того, как корабль стал на якорь, первым из бывшего экипажа «Баунти» на борт «Пандоры» прибыл Джозеф Коулман. 39-летний оружейник, лоялист, во время мятежа удержанный на судне насильно, в тот день издалека увидел английский корабль и, бросив все, ту же ринулся к соотечественникам.

Едва он взошел на борт, Хэйуорд тут же опознал его. И Коулмана арестовали, он даже опомниться не успел. Команда «Пандоры», плохо знавшая подробности мятежа на «Баунти», имела приказ брать всех без разбора, не деля на бунтовщиков и лоялистов. У Эдвардса был общий список разыскиваемых с их особыми приметами, и для него они все были государственными преступниками.

Странно, однако, что Хэйуорд (человек, специально взятый в экспедицию в качестве «свидетеля и пострадавшего», и прекрасно знающий, что как минимум четверо из списка тогда, 28 апреля 1789-го остались на борту «Баунти» против своей воли) не только никак не защитил ни в чем не повинного Коулмана, но и в дальнейшем сделал все, чтобы и к остальным схваченным относились как к «пиратам».

От оружейника преследователи узнают следующее.

Сразу после мятежа захваченная «Баунти» направилась вовсе не на Таити. А на другой остров, в трехстах милях к югу, — Тубуаи. Там экипаж в течение нескольких месяцев пытался построить поселение. У них ничего не вышло, и они вернулись.

Но «Баунти» и Флетчера Кристиана на Таити давно нет. Полтора года назад предводитель мятежников ночью тайком увел судно в неизвестном направлении. Вместе с ним отправились 8 других бунтовщиков, а также несколько местных юношей и девушек. Больше их никто никогда не видел. Что с ними стало и где судно сейчас — никто не знает.

Тогда, в сентябре 1789-го, на Отахеите остались 16 человек. Сейчас в живых только 14, двое (капрал Чарльз Чёрчилл и матрос Мэттью Томпсон) зверски убиты почти год назад.

На острове, оказывается, живет еще один англичанин, крайне опасный тип по прозвищу Баунд. Еще до возвращения «Баунти» с Тубуаи на берег Таити его ссадил капитан одного проходящего судна.

Англичанам удалось построить свою собственную шхуну, которую они назвали «Резолюшн». Буквально за день до прибытия «Пандоры», самодельное суденышко с экипажем из девяти человек покинуло Бухту Матаваи и отправилось на юг острова, в район Папара. Мятежники словно почувствовали, что судьба, гонящаяся за ними по пятам, уже близко…

Новости оказались неожиданными. И их предстояло проверить.

В тот же день 23 марта на «Пандору» добровольно явились двое друзей, Питер Хейвуд и Джордж Стюарт. Они поначалу очень обрадовались, узнав от местных жителей, что на борту фрегата находится их старый знакомый, Хэйуорд. Во время мятежа оба держались в сторонке и сейчас рассчитывали, что к бунтовщикам их не причислят. Каково же было их удивление, когда при встрече Хэйуорд облил их ледяным презрением, обозвал «мерзавцами-пиратами» и приказал заковать в кандалы.

Двух гардемаринов бросают в трюм, к Коулману. На следующий день к ним присоединился четвертый — мятежник Ричард Скиннер. 25-летний матрос и брадобрей «Баунти», подобно Стюарту и Хейвуду живший со своей таитянской женой обособленно от всех, пришел и сдался тоже сам, по своей воле.

Но остальные мятежники еще на свободе, причем где-то здесь неподалеку. И Эдвардс незамедлительно отправляет в Папара отряд под предводительством лейтенанта Хэйуорда — взять преступников живыми или мертвыми…

Ну, что ж… Сейчас самое время рассказать, что происходило на Таити с тех пор, как 23 сентября 1789 года «Баунти» под покровом темноты покинула бухту Матаваи.

Как оставшиеся мятежники прожили на острове весь этот период? Всю нижеследующую информацию сегодня мы знаем благодаря единственному письменному источнику — знаменитому «Дневнику» бывшего помощника боцмана Джеймса Моррисона. Вернемся же ровно на полтора года назад и проследим за хроникой жизни мятежников на Таити.

Сентябрь 1789 — февраль 1790

Итак, сентябрь 1789-го… Флетчер Кристиан со своей командой ушли на «Баунти» в неизвестном направлении, лейтенант Блай, как мы знаем, со своими спутниками приближается к Батавии, а шестнадцать английских моряков, оставшихся на Таити, начинают обустраивать свою новую жизнь.

Первым делом после высадки мятежникам сообщают две новости. Одну, скорее, забавную, а другую не очень. Первая: их старый знакомый, вождь Таина — больше не Таина; он снова поменял имя, и теперь он — Матэ.

И вторая: несколько дней назад на Таити заходил какой-то корабль перетанэ. С изумлением и тревогой люди с «Баунти» узнают, что на острове остался один из матросов, по имени Браун. В данный момент он вместе с Таиной-Матэ находится на юго-восточной оконечности Отахеите, на полуострове Таиарапу, в гостях у местного вождя Вехиатуа. Что ж, мятежникам еще предстоит разобраться, кто такой этот Браун, а пока…

Моррисону предоставляет кров сам Поино, хозяин окрестностей бухты Матаваи. Вместе с ним остается Миллуорд, который сдружился с женой вождя. Арипаэа, владыка района Парэ, приглашает жить к себе своего тайо, Уильяма Маспрэтта, и его друзей: Нормана, Макинтоша, Хиллбранта и полуслепого Бирна. Еще с времен сборов саженцев хлебного дерева у гардемарина Стюарта был роман с юной дочерью Тепаху, вождя округа Те Фанаа, и Джордж вместе со своим неразлучным другом Питером Хейвудом отправляется жить туда, на юго-запад от Матаваи.

Остальные мятежники предпочитают остаться на месте самой первой стоянки «Баунти», на Мысе Венеры, и также разделяются на небольшие группы: Томпсон поселяется рядом с Коулманом у его тайо, Бёркетт и Эллисон — с Самнером у его местных друзей. Лишь только двое останавливаются по одиночке: Ричард Скиннер — у своей подруги, и Чарльз Чёрчилл — в семье своего тайо.

27 сентября вновь прибывшие в полном составе направились с визитом почтения к юному Ту, арии рахи. Одиннадцать месяцев назад посещение безмолвного мальчика, верховного вождя всей округи, появившегося перед гостями на плечах могучего телохранителя и одетого в белые одежды, произвело сильное впечатление на Блая. Джеймс Моррисон также описывает церемонию встречи не без волнения.

Поначалу, приблизившись к резиденции Ту, мятежники, как и в свое время Блай, не захотели обнажаться по пояс перед кем бы то ни было. Однако им шёпотом дали понять, что здесь так принято. В качестве компромисса на плечи перетанэ набросили по куску тапы и, когда делегация остановилась на берегу реки напротив фаре раа (дома вождя), тайо аккуратно скинули эту ткань. Англичане, оставшись в своих рубахах, вроде как сняли с себя «верхнюю одежду».

Тут же появился Ту. Как обычно, верхом на богатыре, укутанный белоснежной материей, и с головой, утопающей в пышной гирлянде из черных и красных перьев. Приветствуя пришельцев и их проводников, мальчик заговорил, и многие впервые услышали его голос. «Манава» («Добро пожаловать»), — произносил он, обращаясь к каждому перетанэ по очереди и называя его по имени тайо, стоявшего рядом.

Впечатленные гости передали юному вождю трофеи с Тубуаи — каменных идолов из сожженного дворца Таматоа, красные перья, оружие, одежду. Церемония закончилась показательным залпом из британских мушкетов, что особенно привело мальчика в восторг.

На следующий день, 28 сентября, Чёрчилла и Миллуорда направили с миссией мира вокруг острова. Двое мятежников должны были обойти Отахеите по периметру на каноэ, преподнести подарки всем вождям и выяснить, наконец, кто такой этот Браун и что ему здесь нужно.

Спустя почти две недели, 10 октября, посланцы мира вернулись. Вместе с ними в каноэ сидел еще один английский матрос. Тот самый Джон Браун, по прозвищу Баунд (Bound, то есть Связанный).

Выяснилось следующее. Почти два месяца назад, 13 августа у берегов Таити бросил якорь военный корабль «Меркьюри» (он же «Густав III»; то самое шведское судно с английским экипажем, что 9 августа прошло мимо Тубуаи и едва не напоролось на «Баунти»). Накануне на борту брига произошла драка, и один пьяный матрос, Джон Браун, порезал другому лицо ножом. Капитан «Меркьюри» Кокс принял решение высадить головореза на ближайшем острове от греха подальше. Видимо, этот тип доставлял немало хлопот всему экипажу.

Брауну повезло, первым островом оказался Таити. Кокс не только высадил хулигана на берег, еще он, находясь на Тетиароа, оставил там письмо-предостережение. Это послание на английском языке позже передали Поино, и мятежники смогли его прочесть. Там, в частности, было сказано про Брауна: «…Находчивый и ловкий мужчина, когда трезвый, но когда пьяный — опасен…».

(Позже это письмо каким-то образом окажется у Баунда; скорее всего, выкрадет или отберет у вождя).

Моррисон пишет, что они сразу поняли, с кем имеют дело. Очевидно, Джон Браун был из той отчаянной породы людей, которых в просторечии именуют «урками». Уголовная суть характера, жажда рискованных приключений толкают таких парней идти в море или на войну, затем в пираты или в разбойники, а затем на каторгу или на виселицу.

Таких, кстати, и на «Баунти» было несколько. Но если Куинтал и Маккой предпочли уйти с Флетчером Кристианом, то на Таити остался, пожалуй, самый отмороженный, 39-летний Мэттью Томпсон. Неудивительно, что он и Браун сразу нашли общий язык.

Обоих не любили таитяне и побаивались соотечественники, потому что и к тем и к другим оба относились не по-человечески. И у Томпсона (единственного из матросов «Баунти»!), и у Брауна не было даже своей вахины. И оба еще проявят себя во всей своей дикости…

…Несмотря на фантастическое таитянское гостеприимство, уже через месяц после прибытия, в октябре 1789-го Джеймс Моррисон начал подумывать о том, что неплохо было бы построить небольшое судно. Чтобы добраться на нем как минимум до Батавии, а затем — с оказией — и до Англии. Боцман пообщался по этому поводу с лоялистом Макинтошем и мятежником Миллуордом; согласились оба. Решили пока держать план в секрете от остальных.

Моррисон обратил внимание, что квадрант Халлетта и навигационные книги Хэйуорда забрал себе Мэттью Томпсон, «… хотя он не умел ни писать, ни читать…». Морские инструменты и карты очень бы помогли заговорщикам в плавании, и Моррисон обменял у Томпсона квадрант на шесть тёсел и галлон вина. Книги, однако, неграмотный моряк отдавать отказывался, мотивируя это тем, что бумага нужна ему для изготовления мушкетных пыжей. Тогда боцман пообещал ему другую бумагу, что еще больше насторожило недоверчивого Томпсона. Книги так и остались у него.

В план посвятили плотника Нормана и медника Хиллбранта, и оба специалиста уже 1 ноября переселились из района Парэ на берега бухты Матаваи, поближе к соотечественникам. Постепенно к ним стянулись и многие остальные англичане: Бёркетт, Самнер, Эллисон, Чёрчилл, Бирн и даже Браун. Перед тем, как начать строительство, мятежники основали нечто вроде европейского поселения: на возвышении, в стороне от деревни, расчистили квадратную площадку, возвели свои простейшие, на таитянский манер, хижины и каждое воскресенье стали поднимать на флагштоке Юнион Джек и читать молитвы.

Такое единение вполне могло бы напомнить Форт Джордж четырехмесячной давности. С тем лишь исключением, что теперь моряки с «Баунти» находились среди друзей, а не среди врагов, как на Тубуаи. И строить им предстояло не крепость для того, чтобы остаться тут жить, а судно, чтобы отсюда уплыть.

Впрочем, таитянам сказали, что лодка нужна для визитов на соседние острова и для увеселительных морских прогулок вождей. Поино, хозяин этих мест, очень обрадовался и разрешил англичанам рубить любые деревья, какие они захотят.

11 ноября в окрестностях Аруэ застучали топоры, и уже на следующий день кораблестроители заложили 30-футовый киль будущей шхуны. Моррисон подробно описывает ее предполагаемые размеры:

длина киля — 30 футов (9,1 м);

протяженность палубы от носа до кормы — 35 футов (10,7 м);

высота старн-поста (вертикального кормового дерева, соединяемого с задней частью киля) — 6 футов 6 дюймов (2 м), толщина — 8 дюймов (20 см);

корма — 7 футов 2 дюйма (2,6 м);

ширина мидель-шпангоута (поперечной рамы в средней части судна) — 9 футов 6 дюймов (2,7 м); глубина трюма — 5 футов (1,5 м);

ширина и толщина балок для настила — 4 на 3,5 дюйма (10Х8 см) и 3,25 на 2,5 дюйма (7Х6 см).

Несомненно, судя по используемой терминологии, грамотный и умный Джеймс Моррисон знал толк в судостроении. Под его руководством дело пошло. В своих записях он на нескольких страницах с явной увлеченностью живописует все детали процесса: от рубки деревьев и заготовки древесины до витья канатов и шитья парусов.

Разумеется, только работой занятия перетанэ не ограничивались. Как и год назад, собирая саженцы хлебного дерева, так и сейчас, строя шхуну, англичане параллельно с упоением наслаждаются Таити: его изобилием, прекрасной природой и теплой погодой, хейвами и вахинами. И все бы ничего, если бы не три человека. Чёрчилл, Томпсон и, конечно, Браун…

Февраль — апрель 1790

…2 февраля, сразу после очередной хейвы, у англичан пропали фал с флагштока, пара брюк и три свиньи из загона. Вора скоро поймали и привели к Мысу Венеры, где мятежники, видимо, вспомнив времена Блая, наказали его сотней ударов кошкой. Но кара на этом не закончилась. Браун (одна из пропавших свиней была его собственностью) взял и… отрезал несчастному таитянину уши.

Надо сказать честно: местные жители поддержали эту дикость с ликованием (впрочем, Поино настаивал просто застрелить воришку, что в данном случае было бы даже гуманнее). И все же…

Неизвестно, знал ли матрос с «Меркьюри» вопиющий эпизод из практики Джеймса Кука[72], но садизм и варварство Баунда поразили даже видавших виды мятежников.

Разумеется, кражи на этом не закончились, но, как отмечает Моррисон, англичане только еще один раз вынуждены были высечь очередного пойманного вора, привязав его к дереву. Вскоре взаимное доверие между перетанэ и маохи достигает небывалого уровня. Настанет момент, когда строители лодки смогут спокойно оставлять свои инструменты на виду, и никто из туземцев их и пальцем не тронет.

Портреты местных жителей. Рисунки С. Паркинсона.

Однако проблемы с местным населением все же имеют место. Не прошло и недели после зверства Брауна, как отличился Томпсон. 8 февраля этот брутальный тип попытался овладеть одной юной девушкой против ее воли (что само по себе тогда на Таити выглядело парадоксом; это еще одно доказательство тому, насколько этот перетанэ был неприятен местным женщинам). Брат вахины не выдержал, и в отместку одним ударом свалил обидчика наземь, после чего убежал.

Обстановка в лагере мятежников резко обострилась. Работу над строительством судна пришлось прервать. Вокруг начали собираться возмущенные туземцы, а взбешенный Томпсон, в свою очередь, взывал к мести. К чести большинства англичан, они не поддались. Самый неуправляемый из них, грубо нарушив добрососедские отношения с таитянами, подставил всю команду, и вступать в конфликт перетанэ не собирались. С них, похоже, хватило тубуайских войн. Но и обуздать распоясавшегося Томпсона им не удалось.

В один из дней он выскочил из хижины и начал кричать, чтобы все туземцы убрались восвояси. Никто не прореагировал, и тогда Томпсон, совсем обезумев, достал мушкет. И выпалил в толпу.

Сейчас неясно, стрелял ли он единственной пулей или дробью, но результат оказался ужасающим. Одно нажатие курка — и замертво падают мужчина и ребенок у него на руках, рикошет пробивает нижнюю челюсть одной из женщин и ранит в спину одного из таитян. Все маохи мгновенно разбегаются.

Ситуация усугубляется тем, что, как выяснилось, убитые, и мужчина, и младенец, принадлежали к одной из привилегированных семей, которые прибыли к стану перетанэ вовсе не воевать, а лишь из чистого любопытства. Несчастной женщине, у которой убили мужа и ребенка, Хейвуд из сострадания передает белую рубаху, но, конечно, это никоим образом не компенсирует утрату.

Англичане ждут атаки, но ее так и не последует. Для бывшего экипажа «Баунти» наступает момент истины. Скрытое и едва заметное противостояние двух авторитетов внезапно вырывается наружу. Капрал Чарльз Чёрчилл, уважаемый боец, один из самых активных мятежников, захватывавших судно 28 апреля, призывает нанести туземцам упреждающий удар, но его никто не поддерживает (кроме, разумеется, Брауна и Томпсона). А вот помощник боцмана, лоялист и инициатор строительства лодки Джеймс Моррисон считает, что Томпсон — убийца, и сам во всем виноват, и предстоящее кровопролитие смерти подобно. На его стороне большинство, и он становится единоличным лидером перетанэ.

22 февраля Чёрчилл, обозленный на своих товарищей, покидает лагерь и на каноэ отправляется в Таиарапу, чтобы поселиться там. С ним уходят и Браун с Томпсоном. Выясняется, что последний, воспользовавшись болезнью Коулмана, стащил у того огнестрельное оружие. Ничего хорошего это не предвещало, но теперь опасная троица находилась относительно далеко, на противоположном конце острова. Облегченно вздохнув, строители возобновляют работу.

В марте Питер Хейвуд, в строительстве не участвовавший, решает обойти пешком вокруг острова, чтобы повидать своих друзей, а также навестить в Таиарапу двух вождей — Вехиатуа и Матэ. В одном месте на него нападают, приняв за Томпсона: один мужчина хватает его сзади за волосы и заносит над головой камень, собираясь выбить мозги, но тут вовремя вмешивается второй. Он останавливает руку первого и объясняет тому, что перед ними — не злой, а добрый перетанэ. Оказывается, нападавший был братом того, кого застрелил Томпсон, а защищавший — шурином (братом несчастной вдовы). Узнав юного гардемарина в лицо, таитянин долго и искренне раскаивался в содеянном, и даже, несмотря на траур, пригласил Питера в гости.

Когда спустя несколько дней Хейвуд, вернувшись на Мыс Венеры, рассказал об этом случае остальным мятежникам, все поняли: маохи ничего не забыли и Томпсона не простили. Это было похоже на необъявленную кровную месть и означало, что убийца обречен.

Переселившись в Таутира, самый дальний уголок Таиарапу, расположенный на северо-восточной оконечности малого полуострова Таити, Томпсон, как можно было бы предположить, особой популярности у местных жителей не приобрел. Злобный и мстительный матрос стал завидовать своему преуспевающему приятелю Чёрчиллу, влияние которого в округе крепло день ото дня.

Вождь Вехиатуа сделал своего тайо своим ближайшим советником, предоставил ему целый дом и свиту из крепких парней. Ни на что похожее Томпсону, убийце и изгою, рассчитывать не приходилось. Несколько раз он публично угрожал, что застрелит Чёрчилла. Не исключено, кстати, что свою роль в ссоре двух бывших приятелей сыграл и Браун. Моррисон подозревает, что этот тип мог запросто подстрекать их обоих друг против друга.

Узнав об угрозах Томпсона, Чёрчилл приказал своим воинам тайно выкрасть у него мушкеты, пока он спит. Руководил операцией таитянин Маитити, один из приближенных бывшего капрала, опытный воин, в свое время, кстати, побывавший вместе с испанцами в Лиме (Перу). Кража прошла успешно.

Утром, обнаружив пропажу, Томпсон переполошился не на шутку. Ему сказали, что оружие взяли туземцы, пришедшие с противоположной стороны полуострова, и он бросился за помощью к самому Чёрчиллу.

Когда Томпсон появился у его жилища, Чёрчилл приказал ему убираться прочь. Однако, удостоверившись, что его бывший приятель безоружен, будущий вождь великодушно принял его, предоставил ему кров и пообещал найти украденные мушкеты. Конечно, коварный Чёрчилл мог тогда легко убить беззащитного Томпсона как потенциально опасного соперника, но, видимо, посчитал, что свирепый матрос еще может ему пригодиться.

Например, чтобы устранить своего тайо, вождя Вехиатуа. И самому стать вождем. Должно быть, этот злодейский план уже давно вызрел в его голове…

В ночь на 12 марта в стане мятежников на Мысе Венеры неожиданно появляется сам Томпсон. Он ведет себя уже не так вызывающе, как прежде, жалуется на кражу своих стволов и просит Нормана одолжить ему запасной мушкет. Получив, что хотел, он исчезает так же внезапно, как возник. Все понимают: он не хочет встречаться с Коулманом, у которого недавно стащил оружие.

16 марта (в тот самый, кстати, день, когда лейтенант Блай, вернувшись в Англию, предстал перед Лордами Адмиралтейства) Самнер, которому, похоже, изрядно надоело работать, уходит к Чёрчиллу.

Спустя десять дней на Мысе Венеры неожиданно появляются оба, и Чёрчилл и Самнер, и сообщают ошеломительную новость. Вехиатуа, вождь Таиарапу и тайо Чёрчилла, скоропостижно (и при невыясненных обстоятельствах) скончался несколько дней назад. И теперь владыкой маленького полуострова на юго-восточной оконечности Таити стал… сам Чарльз Чёрчилл, по полинезийскому обычаю принявший имя своего предшественника — Вехиатуа.

Сейчас, конечно, невозможно выяснить, как и от чего умер доселе здравствовавший вождь. Бывает всякое. Но поверить, что он ушел из жизни без помощи своих новых белых «друзей», невозможно. Несомненно, в Таиарапу имел место самый настоящий государственный переворот. Наверняка, жестокий и беспринципный Чёрчилл при помощи Томпсона узурпировал власть. И бедного Вехиатуа просто-напросто устранили.

Так бывший солдат морской пехоты, 31-летний моряк из Манчестера Чарльз Чёрчилл стал первым и, насколько известно, и по сегодняшний день единственным в истории белым вождём таитянского племени.

Явившись перед соотечественниками в новом качестве, свежеиспеченный вождь ведет себя как король. Он щедро и великодушно предлагает остальным мятежникам участки земли в его теперешней вотчине и зовет их переселиться к себе в Таиарапу. Моррисон: «…но все отказались, видя, что его целью являлось не что иное, как возвеличивание себя за наш счет; и когда я сказал ему, что лучше буду другом Поино, чем вождя Таиарапу, он прекратил дальнейшие увещевания…».

Здесь, однако, лидер кораблестроителей, скорее, выдает желаемое за действительное. На некоторых речи и обещания Чёрчилла все же подействовали.

1 апреля вместе с ним уходят Самнер, Бёркетт и Маспрэтт. Самнер, который за время своего отсутствия сдружился с вождем округа Папара (по соседству с Таиарапу), решил окончательно переселиться туда, на юг Таити. Бёркетт тоже плюнул на затянувшееся строительство и ушел с приятелем. Маспрэтт припеваючи жил у Ариапаеа, в общей работе не участвовал, но сейчас захотел повидаться с Матэ (бывшим Таиной) в Таиарапу. Вслед за ними, предпочтя вернуться в Парэ, лагерь покинули юнга Эллисон и полуслепой скрипач Бирн.

Ряды строителей значительно поредели, но Моррисон и его команда, не унывая, продолжают работу с еще большим рвением.

На Пасху они узнают, что вождь Чёрчилл, стреляя из мушкета по птицам, ранил двоих жителей района Тетаха: взрослого мужчину — в спину, и маленького мальчика — в пятку. Рана оказалась для малыша смертельной, и вскоре он умер.

12 апреля в лагерь приходит Уильям Маспрэтт, вернувшийся из Таиарапу, и рассказывает следующее. Во-первых, у Чёрчилла сломана ключица. То есть, скорее всего, жители Тепаху, невзирая на новый неприкосновенный статус бывшего капрала, крепко поколотили его за убийство невинного ребенка. И, во-вторых, у Брауна сломана рука. В этом случае все произошло на глазах самого Маспрэтта.

В честь прибытия почетного гостя, тайо своего брата Арипаэа, Матэ (он же Таина) устроил, как водится, грандиозный пир. Разумеется, пригласили и Брауна, который теперь состоял в свите вождя. Матрос «Меркьюри» в свойственной ему манере потребовал, чтобы покормили и его собаку. Ему резонно возразили, что животное может поесть чуть попозже, после того, как трапезу совершат люди. Брауну это не понравилось, и он набросился на того, кто это сказал. Таитянин, из сопровождения Маспрэтта, так ловко отразил атаку, что сломал нападавшему руку. Взбешенный Браун, несмотря на ранение, кинулся за пистолем, но маохи успел убежать.

Маспрэтт, и сам далеко не паинька, стал свидетелем типичного поведения такого отъявленного бандита, как Баунд. Ничего хорошего это не сулило. Вот-вот должно было что-то произойти.

И произошло.

15 апреля строители получают сразу два письма — от Бёркетта и Брауна.

В обоих — сенсационное известие: Томпсон и Чёрчилл мертвы! Причем первый застрелил второго, а затем сам был убит туземцами.

Конечно, этого следовало ожидать. Рано или поздно нечто подобное с главными нарушителями спокойствия должно было произойти, но все равно строители не могут в это поверить. Однако уже на следующий день в лагере появляется Браун собственной персоной и подтверждает: обоих его «приятелей» нет в живых.

Моррисон останавливает строительство и вместе с присмиревшим Брауном направляется в Таиарапу, чтобы лично провести расследование. А заодно навестить Матэ и попросить у него немного веревок для такелажа и ткани для парусов.

Англичане находят вождя в районе Таутира, на северо-восточной оконечности малого полуострова Таити. Именно здесь, как выясняется, и произошло двойное убийство. Бывший Таина со свойственной ему теплотой и гостеприимством встречает бывшего помощника боцмана «Баунти», но он очень боится, что теперь его маленький сын Ту, арии рахи, остался в Парэ без могущественных защитников. Моррисон убеждает Матэ, что не собирается переселяться в Таиарапу. И что здесь он только для того, чтобы узнать, как и почему были убиты его бывшие товарищи.

Моррисону приводят насмерть перепуганного таитянина по имени Патирре. Умоляя пощадить его, он сразу признается, что прикончил Томпсона — за убийство, как он выражается, «моего вождя и моего друга» Чёрчилла. И рассказывает, как было дело…

…Когда в конце марта новоиспеченный владыка Таиарапу отправился к своим соотечественникам на Мыс Венеры, к Томпсону, оставшемуся «за старшего», обратился Маитити. Тот самый воин, который стащил у него мушкеты. Недавно Чёрчилл за что-то крепко побил его, и таитянин решил отомстить. Он все рассказал Томпсону.

Правда о краже потрясла бывшего матроса с «Баунти». Он приговаривает подлого и коварного «друга» к смерти. Чёрчиллу (как, впрочем, и самому Томпсону) остается жить считанные дни.

10 апреля Чёрчилл со сломанной ключицей возвращается в свои владения. Вместе с ним — Бёркетт. Заместитель вождя встречает их, как ни в чем не бывало, «друзья» пируют за ужином, и, как бы между прочим, Томпсон говорит Бёркетту: «Я нашел вора».

На следующее утро Бёркетт на пляже снаряжает каноэ, чтобы отправиться домой, к месту своей новой дислокации в округ Папара. Вдруг он слышит звук выстрела. 27-летний матрос, полгода назад раненый на Тубуаи, нутром чует беду и стремглав бежит к дому Чёрчилла.

На пороге он сталкивается с Томпсоном, перезаряжающим мушкет. Бёркетт спрашивает, что случилось. Томпсон отвечает: «Я его сделал».

Бёркетт вбегает в хижину и видит Чёрчилла, лежащего на полу. Вождь Таиарапу мертв. Томпсон выстрелил ему в спину, и пуля прошла навылет под плечом.

Потрясенный Бёркетт боится, что его невменяемый соотечественник сейчас направит оружие на него, но тот уже спокойно роется в вещах покойного. Фактический свидетель убийства, видимо, сильно шокированный, просит убийцу отдать ему какие-то книги убитого, но получает отказ.

Все же, несмотря на оцепенение, Бёркетт предает тело Чёрчилла земле, по его словам, «…так быстро, как только я мог…», и спешит ретироваться.

Так Чарльз Чёрчилл, единственный европейский вождь таитянского племени, становится вторым (после врача Томаса Хаггана) англичанином, похороненным на Таити, и вторым из членов экипажа «Баунти» (после старшины Джона Нортона, убитого, как мы знаем, на Тофуа почти год назад, в мае 1789-го), кто погиб насильственной смертью.

Получается, он правил Таиарапу месяц, не больше. Узнав о кончине своего белого вождя, местные жители приходят в ярость. Они готовы расквитаться с Томпсоном за все.

Полдюжины воинов приходят к нему с подношениями и устраивают фальшивую церемонию инаугурации, величая его «новым Вехиатуа». Как только им удается усыпить его бдительность и встать между ним и его мушкетами, атлет Патирре, преданный друг Чёрчилла, мощным ударом сбивает Томпсона с ног. В ту же секунду остальные таитяне, схватив первую попавшуюся доску, прижимают его к полу, и Патирре бежит за тяжелым камнем.

Несколько ударов — и череп Томпсона размозжен.

После этого таитяне отрезают трупу голову, а тело хоронят. Маитити, разграбив хижину, забирает мушкеты, а Патирре относит расквашенный череп на одно из марае Таутира. Потом Моррисона проводят туда, и он опознает голову Томпсона по шраму на лбу.

Лидер судостроителей запишет: «…Я пообещал этому человеку (Патирре — Авт.), что он не пострадает за то, что сделал, поскольку я смотрел на него как на орудие в руке Провидения, наказавшего преступников за их деяния…».

После смертей Чёрчилла и Томпсона верховным вождем Таиарапу становится четырехлетний племянник покойного Вехиатуа, а отец мальчика, Тайепо, приходит к власти в качестве регента.

Апрель — декабрь 1790

…Моррисон возвращается на Мыс Венеры только 24 апреля. К тому времени оба борта будущей шхуны уже обшиты досками, и их начинают смолить и конопатить. В этом строителям помогают местные жители.

Они взрезают в нескольких местах стволы хлебного дерева, и на следующий день его смола, белая, как молоко, и липкая, как клей, густеет. Туземцы собирают ее ракушками, скатывают в шарик и в таком виде приносят на стройку. Там ее варят, она чернеет и становится ничуть не хуже смолы корабельной сосны.

Май и июнь уходят на настил палубы и возведение мачт. К июлю шхуна в целом готова к спуску на воду.

Это покажется невероятным, но Моррисон, Норман, Макинтош, Коулман, Хиллбрант и Миллуорд, не имея подходящих материалов и инструментов, вшестером за семь месяцев соорудили 35-футовое двухмачтовое судно с так называемым косым парусным вооружением. Забегая вперед, стоит сказать, что корабль действительно получился превосходным — быстрым, маневренным и вместительным. Он, пусть и не без драматических приключений, все-таки дойдет до Батавии (хоть и не так, как рассчитывали мятежники). И еще долго будет служить людям. Ему еще предстоит войти в Сагу о «Баунти»…

6 июля 1790 года состоялось торжественное освящение судна и спуск его на воду. За сутки до этого события один из главных жрецов округа Хаапапе день и ночь напролет произносил магические заклинания, раз за разом обходя вокруг шхуны. Утром в присутствии толпы из четырех сотен местных жителей, Поино и Теу (отец Матэ) произнесли длинные речи и благословили корабль.

Похоже, англичане, затевая строительство в ноябре, сами не очень верили, что им удастся закончить дело. Иначе они организовали бы процесс гораздо ближе к воде. Сейчас же им предстояло протащить тяжелое судно три четверти мили по песку. По приказу вождя вся толпа принялась толкать шхуну, кто руками, кто при помощи длинных шестов. Таитяне хором запели «бурлацкую» песню, и корабль медленно сдвинулся с места.

Через полчаса, свалив по пути несколько деревьев и повредив мачты, судно достигло воды, к неописуемому ликованию всех присутствующих. Англичане решили окрестить свое детище именем «Резолюшн» («Решимость») — то ли из уважения к Куку (так назывался флагманский корабль великого мореплавателя), то ли в ознаменование своего собственного усердия и серьезных планов на будущее.

Совершив короткое пробное плавание, «Резолюшн» огибает Мыс Венеры и бросает якорь в небольшой бухточке к востоку. Сюда, в местечко под названием Таракан (в переводе с таитянского) строители переносят весь свой скарб и разбивают здесь новый лагерь. Начинается подготовка к дальнему путешествию — к берегам Ост-Индии.

Два месяца англичане солят свинину, ремонтируют мачты, изготавливают бочки и оснащают судно дополнительным рангоутом и такелажем. На возведенной глиняной печи они пытаются опреснять морскую воду, день и ночь выпаривая соль в котлах. Моррисон при помощи циркуля и гвоздя чинит свои сломанные часы. Все вместе приступают к шитью парусов из лоскутов своей одежды и тапы.

Однако 12 сентября мирный труд приходится прервать.

Прибегает вестник и сообщает, что на острове война. Жители района Тетаха, объединившись с жителями Атехуру, напали на Парэ, сжигая все на своем пути и желая свергнуть юного Ту, арии рахи, а затем и его отца Матэ. Соседи англичан пока отбили натиск повстанцев, но атака скоро повторится. С острова Эимео на помощь родственникам даже прибыла женщина-вождь Уахеине, сестра Арипаэа и Матэ и тетка Ту, и вместе с ней — ее военный флот. В это же самое время британцы получают весточку из Папара от Бёркетта: атахурцы идут войной на местного вождя Темарии, нужна помощь.

На первый взгляд, абсолютно внезапно райский остров оказался на пороге широкомасштабной гражданской войны. На самом деле, ничего неожиданного в этом нет. Таитяне, по своей природе будучи очень миролюбивыми, тем не менее, воевали друг с другом (и с соседними островами) постоянно, лишь с редкими перерывами. На одно из таких перемирий, кстати, и пришлось посещение «Баунти».

Все вожди Отахеите разделились на две примерно равные союзнические группировки. Коротко политическую ситуацию на острове в те годы можно определить так: те, кто за Таину (Матэ) и те, кто против. Владыка округа Те Порионуу еще со времен визитов Кука мечтал о господстве над всем Таити. Первые европейцы полюбили Бухту Матаваи, формально принадлежащую ему, и дружба с ними давала огромные преимущества. Лукавый и не очень храбрый Ту-Таина-Матэ-Помаре пробовал завоевать себе союзников в основном хитростью и интригами. За которыми всегда стояла мощь британского оружия.

У. Ходжес. Военный флот таитян (1774).

Когда почти двенадцать лун тому назад, в пятый раз за последние два года, корабль перетанэ (снова «Баунти») бросил якорь опять во владениях семейства Ту, да когда еще большинство пришельцев пожелали остаться жить именно там, и один из чужестранцев (Томпсон) пытался изнасиловать местную девушку, застрелил мужчину и ребенка, а другой (Чёрчилл), при сомнительных обстоятельствах став вождем, распоясался настолько, что убил ни в чем неповинного мальчика в Тетаху, то, должно быть, эти события окончательно вывели противников Матэ из себя. Плюс новость о построенной большой каноэ. Терпение соседей лопнуло, и они пошли войной на маленького и беззащитного арии рахи.

Англичанам, мирным строителям судна, ничего другого не оставалось, как, охраняя свой покой, ввязаться в эти междоусобицы. Повторять сценарий Тубуаи им очень не хотелось, но находиться в стороне от происходящего они тоже никак не могли.

13 сентября перетанэ ввосьмером выступают вооруженным отрядом вместе с жителями Парэ и воинами Уахеине. Повстанцы неуверенно забрасывают их камнями из засады и быстро ретируются в горы. Пока одного их появления с мушкетами вполне достаточно, противник деморализован, и на некоторое время наступает затишье.

21 сентября британцы по просьбе соседей вновь, нехотя отложив иглы, нитки и паруса, берутся за оружие. На сей раз им, в сопровождении сотен местных воинов, удается пройти дальше в горы, где они встречают более ожесточенное сопротивление. Сверху, из хорошо организованного укрепления на них обрушиваются залпы камней, и Коулман получает легкое ранение в ногу. Перетанэ отвечают мушкетным огнем, и несколько повстанцев падают замертво.

26 сентября начинается новый виток противостояния. Театр военных действий разворачивается на два, даже на три фронта: британцы на «Резолюшн» при поддержке четырех десятков каноэ движутся вдоль берега на Атехуру, а Хитихити, возглавляя крупный пехотный отряд, наступает по суше; в это самое время воины округа Папара (среди которых Бёркетт, Самнер, Маспрэтт и Браун) отбивают армию вождя Тепаху на своей территории.

Огневое, численное и психологическое преимущество на стороне союзников. Не проходит и недели, как их армии, объединившись, вынуждают противника покинуть свои земли. Опустевшие деревни районов Атехуру и Тетаха предаются огню, и горные укрепления повстанцев оказываются в осаде. Вскоре их вожди один за другим сдаются на милость победителей. Последним белый флаг выкидывает сам Тепаху, предводитель взбунтовавшей провинции и, кстати, тесть гардемарина Джорджа Стюарта.

(К чести последнего надо сказать, что он, как и его лучший друг Питер Хейвуд, никакого участия в междоусобицах не принимал — ни на стороне соотечественников, ни на стороне своего тайо. Обвенчавшись по таитянскому обычаю со своей возлюбленной, которую он называл Пегги, Стюарт жил в отдалении от всех и наслаждался тихой семейной жизнью. Вскоре его жена родит ему дочь, и девочке дадут европейское имя Шарлотта…)

…Никаких особых репрессий со стороны победителей не последует. Потерпевших поражение лишь обяжут вернуть все святыни, захваченные как военные трофеи, и присягнуть арии рахи округа Те Порионуу — юному Ту, сыну Матэ. Который, между прочим, несмотря на то, что битва шла за его отпрыска, все время отсиживался в «глубоком тылу» — в Таиарапу.

Моррисон и его команда с облегчением возвращаются к шитью парусов и установке мачт. Весь октябрь уходит на доведение «Резолюшн» до рабочей кондиции, и уже 13 ноября судно отправляется в пробное плавание на соседний остров Эимео (Моореа). Там перетанэ радушно встречают вождь Мотуарро и его жена Фатоуа, и мятежники целых две недели проводят у них в гостях.

Первые выходы в открытое море, однако, доказывают, что без настоящей парусины и надежного такелажа корабль далеко не уйдет. Отчаявшись вить веревки из древесной коры и латать паруса из циновок, строители весьма приуныли. К декабрю 1790-го относится следующая цитата из Дневника Моррисона: «…Коулман объявил, что больше ничего не будет делать для шхуны; и, обнаружив, что наши надежды достичь Батавии или любого другого места без парусов, даже с циновками взамен, не имеют смысла, мы оставили все подобные намерения и поделили свинину, которая на поверку оказалась отличным мясом…».

Так год спустя после начала строительства, сделав почти невозможное и находясь всего в одном шаге от окончательного завершения работ, люди с «Баунти» все же сдались. И, кажется, смирились с тем, что покинуть Отахеите своим ходом вряд ли получится.

Декабрь 1790 — март 1791

Конец года проходит в невеселых рождественских празднованиях.

В начале нового, 1791-го, мятежники от нечего делать разрозненными группками путешествуют по Таити и соседним островам, навещая своих друзей и принимая гостей сами. Так, например, бывший юнга Эллисон и полуслепой скрипач Бирн побывали на Тетиароа и Моореа, а Моррисон навестил своих соотечественников в Папара и погостил у Матэ в Таутира.

Тем временем, строительство нового марае для «коронации» Ту закончилось. И вот, 13 февраля состоялась самая грандиозная церемония, которую люди с «Баунти» видели на Таити. Ритуал инаугурации арии рахи, верховного вождя всего острова.

Со всех концов Большого Отахеите, из Папара, Тетаху, Атехуру и Хаапапе, и с близлежащих островов Моореа и Тетиароа к месту торжеств, в Парэ, на сотнях празднично украшенных каноэ прибыли многочисленные делегации во главе с вождями. К началу церемонии к марае стекается огромное количество народа. Мятежники с «Баунти» — почетные гости, им отводят самые лучшие зрительские места. Восьмилетний принц Ту восседает на специально приготовленном троне, и каждый из арии по очереди произносит длинную речь, восхваляющую будущего короля, в конце которой к его ногам кладут банановую ветвь и приносятся человеческие жертвоприношения.

Такого перетанэ еще не видели. Тела уже умерших (или умерщвленных) людей ложатся на алтарь, и жрец бамбуковой щепкой вырезает у них глазные яблоки. Затем он кладет их на пальмовый лист и подносит Ту. Который при этом сидит с открытым ртом. Но вовсе не из-за мальчишеского удивления, как можно было бы подумать. Моррисону объясняют, что человеческие глаза — самая важная часть тела, средоточие души жертвы, и принц через открытый рот впускает в себя эту невидимую магическую энергию. Чтобы стать сильнее и мудрее.

Обряд жертвоприношений на Таити

После этого ослепленные трупы хоронят тут же, в марае. Кульминация обряда — вручение Ту так называемого Маро Ура, священного пояса, сделанного из красных и желтых перьев. На обоих концах этого «кушака» — по шесть кистей, каждая из которых олицетворяет и символизирует одного из таитянских богов, духов или ангелов-хранителей.

Восьмилетний мальчик торжественно провозглашается верховным вождем Отахеите. После чего ему передаются подношения, неслыханные даже для щедрых маохи: целые стада отборных свиней, сотни корзин с бататом, ямсом, уру, таро, кокосами, бананами, рыбой, черепашьим мясом и так далее. Начинается грандиозный пир, который продлится не один день.

…Постепенно приходя в себя после гастрономического буйства, люди с «Баунти» узнают, что оппозиция не подавлена на Таити окончательно. Выясняется следующее. Если вожди Большого Отахеите, в том числе и бывшие повстанцы из Тетаха и Атехуру, безоговорочно присягнули новому арии рахи, то жители полуострова Таиарапу упорно не желают признавать Ту своим владыкой. Они демонстративно игнорировали инаугурацию, считая, что мальчишка — бастард. И сын бастарда. Для них род Матэ — всего лишь выскочки, своими интригами и вспомоществованием всемогущих перетанэ узурпировавшие власть.

На самом деле так оно и было. Но англичане и не думают разбираться в сложных историко-политических нюансах Отахеите. Для них ясно одно: их друга не уважают. А это значит — новая война. Вождь округа Папара, тайо Самнера по имени Темарии, предлагает организовать вооруженный поход на Таиарапу. И перетанэ с готовностью соглашаются. Хоть какое-торазвлечение после неудачи с «Резолюшн».

А еще мятежникам, похоже, был весьма симпатичен этот мальчик, волею судьбы оказавшийся во главе государства. После инаугурации он частенько появлялся возле лагеря англичан, правда всегда в сопровождении свиты и толпы, всегда разодетый в перья и всегда на плечах могучего воина[73].

Как, должно быть, ему, живому и любознательному сорванцу восьми лет отроду, хотелось спрыгнуть на темно-серый вулканический песок пляжа Матаваи, пробежаться босиком по воде, поиграть со сверстниками и, конечно же, пообщаться с этими удивительными людьми — с белыми пришельцами. Он по-своему любил перетанэ, и называл их «дяди» («метуа»)…

Конечно, такое расположение неприкосновенного ребенка очень льстило англичанам. За него они готовы были ввязаться в еще одну драку.

21 марта, в день равноденствия, «Резолюшн» поднимает якорь и вдоль берега движется к резиденции Темарии. Стюарт, Хейвуд, Коулман и Скиннер остаются дома. На борту семь человек: Моррисон, Миллуорд, Макинтош, Хиллбрант, Норман, Эллисон и Бирн. В ночь на 24 марта мятежники прибывают в Папара, где воссоединяются с Бёркеттом, Самнером, Маспрэттом и Брауном. На следующее утро всю неполную дюжину принимает инициатор похода, вождь Темарии.

У всех прекрасное настроение. Все садятся завтракать.

И тут прибегает запыхавшийся гонец из Парэ. И сообщает сногсшибательную новость.

Вчера в Бухту Матаваи вошел и стал на якорь какой-то большой корабль. Все четверо перетанэ, три дня назад оставшиеся дома, уже на его борту — в плену. И, наконец, несколько лодок с вооруженными людьми плывут в сторону Папара, чтобы поймать остальных: Моррисона и команду.

«Ящик Пандоры»

Англичане в глубоком шоке. Первое время от растерянности никто не знает, что теперь делать. Информации от гонца мало, но уже ясно, что грозное судно — британский военный корабль, пришедший специально за ними, за мятежниками с «Баунти». В панике преследуемые садятся на свой кораблик и снимаются с якоря. На берегу добровольно остаются лишь Бирн и Браун.

Из-за мыса к западу появляются два паруса. Издалека не видно, полинезийские это каноэ или европейские шлюпки, но мятежники на всякий случай предпочитают скрыться из виду и выходят в открытое море. Почти трое суток «Резолюшн», противостоя встречному южному ветру, пытается находиться вне зоны видимости, при этом опасаясь уходить далеко от берега. Тогда же большинства экипажа решает не сдаваться преследователям, а спрятаться в горах. Только 27-го судно возвращается в Папара.

Там англичане к своему изумлению узнают, что британским офицером, который командовал теми двумя шлюпками, был никто иной, как… Томас Хэйуорд. Бывший гардемарин «Баунти», высокомерный слюнтяй и подхалим капитана Блая, один из первых, кого во время мятежа, почти два года назад, отправили в баркас.

Вторая новость. Майкл Бирн ушел сдаваться. Потом выяснится, что полуслепой скрипач пешком и в одиночку (!) прошел двадцать миль через джунгли и стал из разыскиваемых пятым по счету, кто сдался сам, добровольно.

И третья новость. Брауна тоже нет. Он спокойно взял с собой всё, что мог, из дома Бёркетта, и тоже направился к соотечественникам. Ему бояться нечего. Он же не мятежник с «Баунти».

Добравшись до Мыса Венеры, этот головорез сразу предложил свои услуги капитану Эдвардсу. Дескать, знаю, где прячутся остальные, возьмите меня на службу. Ему поверили, и матрос с «Меркьюри» сделал все, чтобы оправдать это доверие.

Под видом миссии доброй воли, с подарками местному вождю его отправили на разведку в район Папарра, откуда он только что вернулся, и где, предположительно, скрывались 9 еще не арестованных мятежников.

Тем временем Темарии умоляет своих друзей-перетанэ немедленно перебираться в горы, там для них уже подготовлено убежище. Шесть человек — Бёркетт, Самнер, Маспрэтт, Хиллбрант, Миллуорд и даже почему-то лоялист Макинтош — уходят. Трое — Норман, Эллисон и сам Моррисон — остаются у шхуны. Они явно в замешательстве. Они решили сдаться, но пока не знают, как это сделать.

Помощник боцмана в дневнике пишет, что на все уговоры и даже угрозы Темарии он лично упрямо отвечал: мне надо идти на корабль. Вождь, искренне беспокоясь за жизнь оставшейся троицы, пытается их испугать («…Хэйуорд убьет вас, потому что он очень злой…»), обнадежить («…если вы уйдете в горы, они никогда не смогут вас найти…») и даже ругать, но Моррисон упорно стоит на своем.

Тогда Темарии меняет тактику. И от слов переходит к делу. Он отдает приказ, и огромная толпа туземцев (по словам Моррисона, «…тысяча или больше…»), как стая саранчи внезапно налетает на «Резолюшн». Судно кренится на один бок, и Норман с Эллисоном падают за борт в воду. В один миг местные жители буквально «раздевают» шхуну, переправив на берег все, что в состоянии унести, включая паруса и такелаж.

Темарии объявляет англичанам, что теперь им придется идти в горы, но Моррисон все равно отказывается. Тогда таитяне схватывают несговорчивую троицу и заключают под стражу в одной из хижин, где уже приготовлено большое количество еды. Несмотря на пленение, с перетанэ по-прежнему обходятся весьма учтиво.

На следующий день к ним допускают одного из матавайских друзей Моррисона. Этот маохи шепчет пленникам, что ночью подготовит каноэ, и они смогут убежать. Около десяти часов вечера в хижине вместе с таитянином неожиданно появляется Браун.

Позднее выяснится, что как только он предстал перед офицерами-соотечественниками, его тут же приняли на службу. Видимо, посулили ему закрыть глаза на его проступки, если он поможет поймать мятежников с «Баунти». Разумеется, Браун согласился. Ему дали оружие и отправили назад, в Папарра. По дороге его окружили поданные Темарии, он пытался отстреливаться, но его пистоль постоянно давал осечку. Впрочем, ему удалось скрыться в кустах. Как стемнело, он решил пробраться к «Резолюшн»; там, на пляже он и встретился с другом Моррисона…

Матрос с «Меркьюри» угостил всех троих хорошим вином и раздал оружие: Моррисон и Норман получили по топору, Эллисон — нож. Пистоль остался у Брауна. Глубокой ночью им удалось беспрепятственно и незаметно выбраться из хижины. Каноэ уже ждала их на берегу, и беглецы, дружно взявшись за вёсла, отчалили.

Пройдя миль шесть вдоль берега, англичане оставили лодку на одном из пляжей Атехуру и дальше пошли пешком. В 4 утра в одной из бухточек они увидели английский баркас в окружении многочисленных каноэ. В лодке мирно спал незнакомый им британский морской офицер, и часовых нигде не было видно.

Моррисон будит соотечественника, и люди с «Баунти» сдают оружие и сдаются сами. Застигнутые врасплох, моряки «Пандоры» спросонья слегка растеряны, и добровольных пленников даже не заключают под стражу. Им свяжут руки только в два часа пополудни, когда к месту прибудет баркас с вооруженным подкреплением. Командует им третий лейтенант Его Величества Фрегата «Пандора» Томас Хэйуорд. Бывшие члены экипажа «Баунти» встретились.

Даже не поздоровавшись, Хэйуорд задает сдавшимся единственный вопрос: где остальные? Получив ответ и дав соответствующие распоряжения своим подчиненным, он приказывает отправить пленных на «Пандору»…

Проходит несколько дней, и в лагерь англичан наведывается высокопоставленный визитер — вождь Матэ (он же Таина). Лукавый владыка Те Порионуу, два с половиной года назад, в октябре 1788-го, с распростертыми объятиями принимавший Блая и его людей, отец юного Ту, благодаря вооруженному вмешательству мятежников всего полтора месяца назад, в феврале 1791-го, ставшего верховным вождем Отахеите Нуи (большего полуострова Таити), сейчас был готов сдать своих друзей тому, на чьей стороне сегодня оказалась реальная сила — капитану Эдвардсу.

Матэ, узнав о прибытии еще одного корабля перетанэ — гораздо более мощного, чем была «Баунти», — и нутром почуяв, что на сей раз запахло жаренным всерьез, тут же поспешил нанести новым гостям визит вежливости. Он, обещая помочь изловить людей с «Баунти», даже — скорее по привычке — попросил взять его с собой в Англию, но капитану «Пандоры» было начхать на прежние заслуги вождя и на его нынешние клятвы и просьбы. В свойственной ему безапелляционной манере Эдвардс отказал, и Матэ со свитой в панике скрылся в горах.

Однако шестеро оставшихся мятежников до сих пор гуляют где-то на свободе, и Браун с Хэйуордом рвутся в бой: один — чтобы выслужиться перед новым начальством, второй — чтобы отомстить давним обидчикам. Эдвардс, объединив оба страстных желания, посылает обоих в составе одного поисково-карательного отряда в джунгли Папара: Хэйуорд — в качестве командира, Браун — в качестве проводника.

И результат не заставляет себя ждать. 9 апреля отряд победоносно возвращается, ведя на буксире корабельных баркасов шхуну «Резолюшн», и в ней — закованных в ручные и ножные кандалы Бёркетта, Самнера, Макинтоша, Маспрэтта, Миллуорда и Хиллбранта. Их арест прошел тихо и почти мирно, без вооруженных столкновений и кровопролития. Есть легенда, что Браун, прокравшись ночью в их лагерь, в кромешной тьме опознал соотечественников весьма оригинальным способом: он ощупал их босые ноги. Ведь, как известно, ступни европейцев ощутимо уже стоп полинезийцев, и пальцы европейских ног, в отличие от полинезийских, прижаты друг к другу. Вот по этим нехитрым признакам матрос с «Меркьюри» и вычислил мятежников с «Баунти».

Удивительно, как они не проснулись от щекотки…

Итак, почти все в сборе. 14 «пиратов» (среди которых, напомним, ровно половина — 7 человек — лоялисты, оставшиеся на мятежной «Баунти» не по своей воле) в цепях томятся на нижней палубе. Промежуточный успех операции налицо, но пока не схвачен главный злодей — Флетчер Кристиан. И с ним восемь человек. И где сама «Баунти» — неизвестно.

А это значит, надо отправляться на поиски. Экипаж судна начинает подготовку к отплытию, а арестованных переводят специальное, только что отстроенное помещение на полуюте. Этот корабельный каземат станет печально известен как «Ящик Пандоры».

В древнегреческой мифологии так назывался зловещий сосуд со всеми человеческими несчастьями, который случайно откупорила коварная и прекрасная Пандора — первая женщина, сотворенная богом огня Гефестом в наказание людям за проступок Прометея. Все бедствия и страдания вышли наружу, и Зевс закрыл кувшин только тогда, когда на дне осталась лишь одна Надежда.

Прозвище, которым кто-то из арестованных с горькой иронией окрестил судовую тюрьму, окажется не просто образно точным, но и пророческим. Ибо муки и лишения, которые предстоит испытать заключенным в «Ящике Пандоры», не оставят им ничего, кроме призрачной надежды. Которая, как известно, умирает последней.

Это был действительно ящик. Крепко сколоченный из досок, 18 футов (5,5 метров) в длину и 11 футов (3,4 метра) в ширину. Единственным входом-выходом служило квадратное отверстие в крыше, размерами примерно двадцать на двадцать дюймов (грубо — 50 Х 50 см). Через него с арестантами общались и передавали еду. Впрочем, разговаривать с узниками было под страхом смерти запрещено всем, за исключением специально приставленного капрала. Причем темы «бесед» строго ограничивались: только о провизии, и ни о чем больше. По периметру крыши вокруг «Ящика Пандоры» бродили двое вооруженных часовых.

Для доступа воздуха были предусмотрены два зарешеченных квадратных окошка, каждый девять на девять дюймов (приблизительно 23 Х 23 см). Своим функциям, однако, эти отдушины совершенно не соответствовали, и в «Ящике Пандоры» всегда было невыносимо душно и жарко. Моррисон вспоминает, что пот лил с заключенных буквально ручьями, особенно в безветренную погоду, и люди с «Баунти» постоянно задыхались от спертой атмосферы.

Вдоль осевой балки к полу была намертво прибита мощная железная цепь, к которой на коротком расстоянии крепились ножные кандалы каждого из узников. Арестанты симметрично располагались по обе стороны от этой цепи, семеро справа и семеро слева, ногами к середине. Ручные кандалы ни к чему не приковывались, но доставляли еще больше неудобств. Железные ржавые браслеты натирали кожу так, что в постоянной влаге и сырости мозоли и ссадины тут же гноились, и запястья и лодыжки болезненно опухали.

В первые же дни им сбросили гамаки, но эти нехитрые матросские ложа буквально кишели насекомыми-паразитами, и вскоре в «Ящике Пандоры» завелись личинки и черви. Из-за этого заключенные, раздевшись донага, спали на голых досках. Ужасную антисанитарию усугубляли два ведра (на 14 человек), предназначенные для отправления естественных надобностей.

Кормили арестованных регулярно, даже выдавали грог. И это, пожалуй, было единственным, что скрашивало их существование. Во всем остальном «Ящик Пандоры» напоминал последний круг ада.

Особенно мучительной для людей с «Баунти» стала невозможность попрощаться по-человечески со своими таитянскими друзьями. А главное — с подругами. За полтора года пребывания на Таити (и даже еще раньше — со времен сбора саженцев хлебного дерева) каждый из четырнадцати заключенных обрел свою полинезийскую возлюбленную, преданную и нежную. У шестерых из арестантов — у Стюарта, Макинтоша, Бёркетта, Самнера, Скиннера и Миллуорда — родились дети, почти у всех остальных жены были «на сносях».

Вахины с первого же дня прибытия «Пандоры» практически круглосуточно несли свою вахту. Собравшись у кормы на каноэ (на борт их, разумеется, не пускали), молодые женщины с младенцами на руках почти безостановочно исполняли свой ритуал скорби. Как в свое время при наказании провинившихся на «Баунти», они, рыдая в голос, безжалостно царапали свои головы острыми раковинами, и от их крови вокруг лодок менялся цвет морской воды.

Поначалу экипаж «Пандоры», не ожидавший такого накала страстей, даже разрешил передавать заключенным их детей прямо в камеру, через отверстие в крыше. И молодые отцы в кандалах играли с младенцами внутри «ящика». Но затем это прекратили.

Юная жена гардемарина Джорджа Стюарта, которую он называл английским именем Пегги, и которая недавно родила ему дочь Шарлотту, совсем обезумела от горя. Ее поведение было самым отчаянным и душераздирающим. Она так рвалась к своему возлюбленному перетанэ, что криками и стенанием рвала сердце ему и всем остальным. Наконец, сам Стюарт попросил, чтобы ее увели.

…Год спустя юная Пегги, преданная жена и любящая мать, умрет от горя.

8 мая 1791 года под непрекращающиеся рыдания местных жителей «Пандора» подняла якорь и направилась прочь из бухты. Никто из четырнадцати арестованных моряков с «Баунти» больше никогда не увидит ни своих таитянских жен и детей, ни самого острова Таити.

Крушение

В экипаже преследователей-тюремщиков пополнение — Эдвардс зачисляет в списки своего судна хорошо себя зарекомендовавшего Джона Брауна (Баунда), бывшего матроса «Меркьюри». Вслед за фрегатом идет шхуна «Резолюшн», оснащенная европейскими парусами и переименованная в «Матаваи». Управляет ею экипаж из девяти англичан под командованием младшего штурмана «Пандоры» Уильяма Оливера.

Для начала в течение нескольких дней команды обоих судов обследуют Подветренные острова архипелага Общества — Хуахине, Раиатеа, Тахаа, Бора-Бора. Затем — атолл Аитутаки, где «Баунти» останавливалась в апреле 1789-го, за несколько дней до мятежа. Никаких следов разыскиваемых обнаружить не удается.

14 мая один из арестованных, Генри Хиллбрант, просит аудиенции у самого капитана Эдвардса. Медник с «Баунти» сообщает командиру «Пандоры», что Флетчер Кристиан вроде как собирался идти на остров Герцога Йоркского, расположенный в полутора тысячах миль к северо-западу от Таити (ныне это атолл Атафу в группе Токелау).

Говорил ли предводитель мятежников что-то подобное на самом деле, или Хиллбрант по каким-то причинам рискнул навести своих тюремщиков на ложный след, неизвестно. Так или иначе, Эдвардс поверил арестанту. И повел судно туда, где «Баунти» никогда не было, и быть не могло.

По пути на Атафу «Пандора» и «Матаваи» заходят на атолл Палмерстон[74] (сегодня — один из Островов Кука). Здесь поисковую команду ждет удивительная находка.

Прочесывая один из одиннадцати моту, окружающих лагуну, экипаж «Матаваи» обнаруживает несколько обломков рангоутного дерева. На некоторых из них отчетливо виден логотип Британского Адмиралтейства, а на самом большом — надпись: «Bounty’s Driver Yard» («драйвер-рей Баунти»). Никто не сомневается: эти дощечки — с разыскиваемого судна.

Эдвардс приказывает четырем вооруженным группам высадиться на берег и тщательно обследовать атолл. Обыскав остров вдоль и поперек и не обнаружив ничего примечательного, преследователи устраиваются на ночлег. И вдруг посреди ночи у костра раздается оглушительный взрыв.

Спросонья люди с «Пандоры» ничего не могут понять. Им кажется, что это мятежники с «Баунти», притаившись в кустах, открыли по ним огонь. Все хватают мушкеты и судорожно пытаются их зарядить, готовые стрелять во все стороны. Однако вскоре выясняется, что тревога оказалась ложной. Взорвался вовсе не снаряд, а спелый кокосовый орех, случайно угодивший в костер.

24 мая на Палмерстон обрушивается жуткий шторм, который не прекращается четыре дня. К 28 мая на «Пандору» возвращаются все поисковые шлюпки, кроме одной. Розыски ни к чему не приводят. Очевидно, она затонула, налетев на коварный риф. Пять человек во главе с гардемарином Джоном Сивелом вносятся в скорбный список пропавших без вести.

Что касается обломков рангоута с «Баунти», то сейчас можно дать единственное объяснение, как эти доски оказались у Палмерстона. Сюда, благодаря сильному и устойчивому юго-восточному течению, их принесло за тысячу миль — с Тубуаи. Ведь, как мы помним, в июле 1789 года мятежное судно потеряло там несколько своих гиков и реев…

…Оставив неприятное место, фрегат и шхуна продолжают свой маршрут. Прибыв 6 июня на остров Герцога Йоркского, преследователи, как и следовало ожидать, не находят ни одной улики пребывания здесь «Баунти» и Флетчера Кристиана. И Эдвардс, неукоснительно следуя приказам Адмиралтейства, повел «Пандору» далее.

12 июня открывают неотмеченный на картах атолл, и капитан дает ему имя Остров Герцога Кларенса (ныне — Нукунону, территория Токелау). 18, 21 и 22 июня «Пандора» проходит острова Савайи, Тутуила и Уполу (архипелаг Навигаторов, ныне — Самоа). У берегов Уполу случается серьезная неприятность: во время грозы экипаж фрегата теряет из виду шхуну «Матаваи». Кто бы тогда мог подумать, что с этого места и с этого дня начнется еще один героический переход небольшой группы людей на огромное расстояние через океан. Впрочем, об этом чуть позже…

Двухдневные поиски оказываются безрезультатными, и Эдвардс направляет свое судно к острову Номука (архипелаг Дружбы, ныне — Королевство Тонга). Оба экипажа заранее договорились, что, в случае потери друг друга, они встречаются именно там. Однако, прибыв на место, капитан «Пандоры» никаких признаков «Матаваи» не обнаруживает.

Во время короткой стоянки на одного из офицеров, лейтенанта Роберта Корнера, нападает один из островитян. Тяжелая дубина обрушивается на затылок ничего не подозревающего англичанина, следящего за загрузкой пресной воды, но офицер чудом уворачивается. Развернувшись, Корнер тут же стреляет в спину убегающему туземцу и убивает того наповал.

Как мы помним, экипаж «Баунти» жители Номуки тоже встречали крайне негостеприимно.

Затем фрегат движется к вулканическому острову Тофуа, неподалеку от которого почти два года назад и произошел мятеж на «Баунти». Часть экипажа высаживается на берег в той самой бухточке, куда в конце апреля 1789-го причаливал баркас Блая, и где трагически погиб старшина Джон Нортон. Среди островитян, вышедших навстречу гостям, Хэйуорд, свидетель того кровожадного убийства, сразу узнает некоторых нападавших в лицо.

Однако сейчас туземцы ведут себя на удивление робко и любезно. Очевидно, их пугают мушкеты и большой корабль белых. Тофуанцы извиняются за инцидент с людьми Блая и дружно уверяют, что никакой шхуны «Матаваи» не видели. И Эдвардс отказывается от проведения акции возмездия за давнее «гостеприимство».

Как бы поступил командир «Пандоры», если бы знал тогда, что потерявшаяся шхуна была здесь совсем недавно, и что местные жители коварно лгут?..

Отложив поиски «Баунти», фрегат отправляется на поиски «Матаваи» — сначала назад, на Уполу, а потом обратно, к Номуке. Проходит месяц, и, несмотря на все усилия, никаких следов пропавшего судна найти не удается. И тогда раздраженный Эдвардс принимает решение: розыскные мероприятия прекратить и направить судно домой, в Англию. 2 августа «Пандора» покидает Номуку, держа курс на запад, к проливу Индевора.

По дороге экипаж открывает несколько островов, в том числе Ротуму в архипелаге Фиджи. 13 августа фрегат проходит мимо Ваникоро (ныне являющегося частью небольшой группы Санта-Круз в государстве Соломоновы Острова). Эдвардс замечает над джунглями дым, явно от костра, но не обращает на это никакого внимания. «Пандора» спешит вперед, подальше от опасных людоедских земель.

Однако если бы командир корабля-тюрьмы проявил хотя бы частичку той любознательности, благодаря которой прославился его легендарный соотечественник Джеймс Кук, и если бы он все же высадился на Ваникоро, то, возможно, вошел бы в историю не только как грозный преследователь мятежников с «Баунти». Но еще и как человек, первым обнаруживший следы загадочно исчезнувшей экспедиции Лаперуза…

Лаперуз (Жан-Франсуа Гало, граф де Ла Перуз; 1741 — 1???) — выдающийся французский мореплаватель. В 1785 году возглавил кругосветную экспедицию на фрегатах «Буссоль» и «Астролябия». За два с половиной года корабли прошли по маршруту: Брест — Мыс Горн — Чили — остров Пасхи — Гавайи — Аляска — Калифорния — Макао — Филиппины — Корея — Сахалин — Камчатка — Курилы — Самоа — Тонга — Австралия. Экспедиция прибыла в Порт-Джексон (ныне Сидней) 26 января 1788 года, в тот самый день, когда туда, с целью основать постоянную колонию, высадился Первый Британский Флот. Воспользовавшись оказией, Лаперуз с одним из английских судов отправил в Париж свои записки, которые вскоре были опубликованы. «Буссоль» и «Астролябия» покинули Австралию 10 марта, намереваясь идти к Соломоновым островам.

Больше их никто никогда не видел.

Исчезновение экспедиции вызвало широкий резонанс в начале 90-х годов XVIII столетия в Европе, и особенно — в революционной Франции. Есть легенда, что низложенный Людовик XVI перед тем, как взойти на гильотину 21 января 1793 года, спросил своего палача: «Нет ли вестей от Лаперуза?»

Завеса тайны приоткрылась лишь спустя без малого сорок лет. В 1826 году на островах Тикопиа и Ваникоро (группа Санта-Круз) ирландский капитан Питер Диллон обнаружил несколько артефактов явно европейского происхождения, которыми пользовались местные жители: мечи, ядра, якорь и т. п. Эти предметы были опознаны как принадлежащие «Буссоли» и «Астролябии».

Туземцы рассказали, что много лет назад (скорее всего, в 1788 году) у Ваникоро потерпели крушение сразу два больших корабля. Большинство членов обоих экипажей стали жертвами местных каннибалов, но некоторые выжили. Поразительно, но двое из них (кто конкретно — выяснить, конечно, не удалось) умерли всего за три года до прибытия Диллона, примерно в 1823-м…

Разумеется, Эдвардс ничего о судьбе «Буссоли» и «Астролябии» не знал. Но сегодня с полной уверенностью можно сказать: тогда, в августе 1791 года, в те самые дни, когда «Пандора» прошла мимо Ваникоро, кто-то из членов экспедиции Лаперуза был еще жив. И совсем не исключено, что дым, который заметили с судна, являлся ничем иным, как сигналом бедствия и призывом о помощи. И — как знать? — если бы фрегат притормозил свой бег, зашел на остров и спас несчастных, то, может быть, сам избежал бы той кошмарной участи, которая поджидала его прямо по курсу, у Большого Барьерного Рифа.

В семь часов вечера 28 августа 1791 года «Пандора» налетела на риф. Моррисон вспоминает, что у самой кромки ревущего прибоя корабль внезапно подхватило мощное течение и швырнуло на подводный коралловый массив. Раздался страшный треск ломающихся балок, и судно, пропарывая дно об острые и твердые как камни кораллы, в пенной волне протащилось вперед, внутрь лагуны. Несколько человек выкинуло за борт. Фрегат дал крен на бок, и вода начала с убийственной быстротой заполнять трюм.

Четырнадцать узников «Ящика Пандоры», закованные в цепи, оказались в ловушке. Все мгновенно поняли, что помощи не будет. В кромешной тьме, под грохот волн и крики утопающих, они, каким-то непостижимым образом вырвавшись из своих кандалов, попытались выскочить наружу. Они умоляли своих стражников выпустить их и дать им шанс выжить, но Эдвардс, узнав об этом, тут же приказал заковать их снова. Исключение было сделано лишь для троих — для Коулмана, Нормана и Макинтоша, которых отправили выкачивать воду помпами. К остальным, несмотря на панику, приставили дополнительную вооруженную охрану. Прозвучал грозный окрик: если кто-то из арестованных пошевелится, то сразу же будет открыт огонь на поражение.

Тем временем от безнадежно погружающегося судна стали отходить шлюпки с людьми. Офицеры и матросы спасали себя и свое имущество, и, конечно, никому не было дела до презренных мятежников. На какое-то короткое время, пишет Моррисон, наступило отчаяние. Узники притихли и начали молить всемогущего господа об избавлении.

Крушениие «Пандоры». С рисунка Питера Хейвуда.

…Тем не менее, незаметно наступил рассвет, а полузатопленное судно все еще оставалось на плаву. На самом деле арестантам повезло: опрокинутый фрегат уходил под воду медленно, правым боком, и так получилось, что «Ящик Пандоры», расположенный ближе к корме, держался на поверхности до последнего мгновения. Затем настал неизбежный и страшный момент — критическая масса затопленной половины перевесила надводную часть, и фрегат начал с ускорением погружаться на дно. Раздался дикий крик: «Она тонет!!!», и почти все, кто еще цеплялся за выступающие детали, прыгнули в воду. В том числе и Эдвардс.

По старой и святой морской традиции последним погибающий корабль должен покидать капитан. В случае с «Пандорой» произошло совсем не так. Последними тонущий фрегат оставили другие члены экипажа. И люди с «Баунти».

За считанные минуты до катастрофы в плавучую тюрьму, открыв люк, отважно прыгнул помощник оружейника по имени Джозеф Ходжес. Он, изо всех сил сбивая замки, быстро освободил из ножных цепей пятерых — Маспрэтта, Скиннера, Бирна, Моррисона и Стюарта, больше не успел. Крышка люка внезапно захлопнулась.

«Ящик Пандоры» стал быстро заполняться водой. Моррисон закричал наверх, начальнику охраны: пожалуйста, откройте! В ответ тот, то ли обезумев от ужаса, то ли издеваясь, крикнул: «Без страха, парни, мы отправимся в ад вместе!». И тут же сиганул прочь, бросив оставшихся на произвол судьбы.

В один миг дюжина человек, запертых в деревянной коробке, оказались под водой. Судно стремительно погружалось, и люди, захлебываясь и в крайней степени отчаяния молотя руками и ногами, стали метаться от одной стенки к другой и от пола к потолку.

И в этот момент Божественное провидение (по выражению Моррисона) послало им спасение. В лице помощника боцмана Уильяма Моултера.

Этот моряк, каким-то чудом оказавшийся поблизости, вскарабкался на крышу «Ящика Пандоры» и несколькими ударами вскрыл люк. В то же мгновение вода, смыв Моултера, бурлящим потоком хлынула внутрь. Те, кто успел набрать в легкие воздуха, тут же, один за другим, преодолевая встречное сопротивление, сквозь узкое отверстие устремились наружу. Еще пара секунд экстренного всплытия — и люди выныривают на поверхность.

Спасение из «Ящика Пандоры». Экспозиция Музея Тропического Куинслэнда (Таунсвилл).

Как известно, мало кто из матросов XVIII века умел плавать, и моряки с «Баунти» не исключение. Отчаянно бултыхаясь в воде, они хватаются за первые попавшиеся предметы, лишь бы не утонуть. Моррисон взбирается за всплывший деревянный трап, но тут замечает, что с другой стороны за доски уже держится Маспрэтт. Бывший помощник боцмана, сам того не желая, нарушил равновесие, и сходни перевернулись, ударив по головам некоторых узников. Самому Моррисону, однако, все же удалось остаться на трапе.

Оглядевшись, он видит жуткую картину кораблекрушения: повсюду плавают обломки, барахтаются, крича о помощи и захлебываясь, люди, над водой зловеще торчат верхушки наклоненных мачт. Шлюпки с экипажем далеко: оказывается, в двух-трех милях от места катастрофы — песчаная отмель, куда и перебрались спасшиеся.

Мимо Моррисона проплывает сорванная крыша «Ящика Пандоры», на которую взобрались четыре человека: Хейвуд, Коулман, Бёркетт и первый лейтенант Джон Ларкан.

Некоторое время люди, придя в себя, ждут, что к ним отправятся спасательные шлюпки. Затем Хейвуд отрывает от крыши короткую доску и, держась за нее, плывет к отмели сам. Моррисон следует его примеру. Ему мешают штаны, которые без конфискованного ремня все время спадают в воде, и он без долгих раздумий расстается с ними. Только через полтора часа изнурительного плавания бывшего помощника боцмана подбирает ялик с «Пандоры»…

Итог кораблекрушения ужасен. Из 134 человек, находившихся на борту, погибли 35: 31 член экипажа и 4 арестанта. 27-летний медник Генри Хиллбрант так и не сумел выбраться из «Ящика Пандоры», и из заключенных утонул первым. Матрос и брадобрей Ричард Скиннер, 24 лет от роду, уже вырвался на свободу, но по-прежнему оставаясь в ручных кандалах и не умея плавать, сразу пошел ко дну. Лучшего друга Питера Хейвуда, 25-летнего гардемарина Джорджа Стюарта, так же, как и 26-летнего матроса Джона Самнера, придавило перевернувшимся трапом. Десять «пиратов» выжили.

На песчаной банке спасшиеся проводят двое суток. Днем нещадно печет жаркое тропическое солнце, и у полуголых узников «Ящика Пандоры», не видевших белого света почти пять месяцев, мгновенно сгорает кожа. Спрятаться под временно установленные навесы им не разрешают, и несчастные вынуждены чуть ли не с головой зарываться в песок. Ночью дует пронизывающий ветер, и арестованные укрываются за невысокой дюной.

Тем временем идет подготовка к отплытию. Эдвардс принимает решение идти на уцелевших шлюпках к ближайшему цивилизованному поселению. Которым, как мы знаем, являлся голландский порт Купанг. Уже через два дня после того, как утонула «Пандора», в 10 часов утра 31 августа четыре лодки с оставшимися в живых отправляются в путь.

99 человек распределяются следующим образом:

капитанский полубаркас — 24 человека (в том числе Эдвардс, лейтенант Томас Хэйуорд, а также Моррисон, Эллисон и Макинтош),

большой баркас — 31 человек (среди которых лейтенант Корнер, Хейвуд, Коулман и Бирн),

и по 22 человека в двух яликах (лейтенант Ларкан, Бёркетт и Миллуорд

в одном, и штурман Пассмор, Норман и Маспрэтт в другом).

Так в Саге о «Баунти» начинается еще одно путешествие группы людей под открытым небом по открытой воде. Четырем лодкам предстоит пройти около тысячи двухсот морских миль (примерно 2200 км) от места крушения до Купанга. Это, кстати, ровно в три раза короче того расстояния, которое прошел баркас Блая от Тофуа. Маршрут выживших в кораблекрушении «Пандоры» будет почти в точности совпадать с последней третью пути лоялистов с «Баунти»: через пролив Индевора (ныне — Торресов пролив) и Арафурское море.

И еще. Одному человеку (к его, должно быть, неописуемому ужасу) придется испытать кошмар этого перехода во второй раз — Томасу Хэйуорду. Два года назад бывший гардемарин с «Баунти» был одним из членов экипажа баркаса, и теперь третьему лейтенанту «Пандоры» предстоит снова, теснясь, как и тогда, в перегруженной лодке, и мучаясь от палящего зноя, высоких волн и недостатка еды, пройти тем же самым ненавистным маршрутом…

Место крушения «Пандоры» (координаты 11°22′ южной широты и 143°59′ восточной долготы) расположено на пороге Большого Барьерного Рифа в Коралловом море у северо-восточной оконечности Австралийского континента. Между прочим, судно затонуло всего в 65 милях к северо-востоку от острова Сандэй (Воскресенья), куда за два с лишним года до этого, 31 мая 1789 года причалил баркас капитана Блая, и где чуть было не случилась его дуэль с плотником Пёрселлом.

В 1977 году, спустя 186 лет после катастрофы, останки «Пандоры» в результате долгих и кропотливых поисков были обнаружены подводными археологами из Австралии. С тех пор эта территория площадью в 500 квадратных метров является заповедной зоной и охраняется государством. Ученые из Музея Тропического Куинслэнда (Museum of Tropical Queensland), базирующегося в австралийском городке Таунсвилл, инициировали создание целого «Фонда Пандоры». Эта некоммерческая организация призвана тщательно изучать и бережно охранять место кораблекрушения и все, что с ним связано.

Нескольким подводным археологическим экспедициям удалось поднять со дна многие артефакты «Пандоры»: оружие, навигационные приборы, посуду, полинезийские сувениры экипажа и т. п. Исследования продолжаются.

Останки судна лежат на глубине от 30 до 34 метров, и потому сайт вполне доступен для дайвинга. Желающие погрузиться должны обратиться за официальным разрешением в Музей Тропического Куинслэнда.

Возвращение

Шлюпки «Пандоры» добрались до Купанга за 17 дней (для сравнения, баркасу Блая на то же расстояние понадобилось 18 суток). К счастью, никто не погиб, хотя, чтобы выжить, людям приходилось есть в день всего по кусочку галеты весом в две мушкетные пули и даже из-за недостатка пресной воды пить собственную мочу. Больше всех страдали арестованные — с ними обращались как с животными, особенно капитан Эдвардс.

В своем дневнике Моррисон описывает следующий случай. 9 сентября он, работая веслами, обмолвился парой слов с Макинтошем. Тут же его вызвали на корму баркаса, где Эдвардс, ничего не объясняя, приказал связать и высечь бывшего помощника боцмана с «Баунти». Тому же наказанию почему-то подвергли и мирно спящего Эллисона. Когда Моррисон, взывая к справедливости, спросил, чем они заслужили подобное обхождение, командир «Пандоры» ответил:

— Молчать, душегуб! Ты что, разве не заключенный? Собака пиратская, какого еще отношения ты ждешь?

Тогда Моррисон сказал, что так негуманно вести себя с арестованными — позор для британского офицера, капитана военного корабля. Это окончательно взбесило Эдвардса. Он схватил пистоль, намереваясь немедленно прикончить разговорчивого узника, но Моррисона это не испугало. Рискуя жизнью, он продолжал отстаивать свои права, и, как ни странно, выстрела не последовало. Эдвардс произнес:

— Клянусь богом, если ты скажешь еще одно слово, я привяжу тебя к лагу и вышвырну за борт.

Моррисон замолчал, но не от страха, а от того, что у него от жажды пересохло во рту. Его и ни в чем не повинного Эллисона связали так крепко, что оба не могли пошевелиться. В таком положении они проведут еще целую неделю. До тех пор, пока шлюпки не достигнут Тимора.

99 выживших в кораблекрушении «Пандоры» прибыли в Купанг

16 сентября 1791 года. Как и людей Блая, голландские власти приняли несчастных очень тепло. Тимотеус Ванжон, ставший губернатором колонии после смерти Ван Эсте, сделал все от него зависящее, чтобы помочь британцам добраться до Батавии. Но произошло это не сразу…

Случилось так, что за три с половиной месяца до появления четырех шлюпок с «Пандоры», в Купанг прибыла лодка с одиннадцатью донельзя изможденными англичанами, среди которых были молодая женщина и двое ее маленьких детей. Люди уверяли, что их корабль под названием «Нептун» потерпел крушение. История спасения малышей никого не могла оставить равнодушным, и отзывчивые голландские колонисты приютили страдальцев.

Как только в порту высадились моряки во главе с Эдвардсом, местные жители, не вдаваясь в подробности, тут же поспешили обрадовать симпатичную мать младенцев и ее спутников: какое счастье, ваш капитан и ваш остальной экипаж живы! Предание гласит, что один из англичан с безымянной лодки, будучи навеселе, громогласно объявил:

— Какой капитан? Будь я проклят, у нас нет капитана!

Недоразумение вскоре разъяснилось. Оказывается, эти одиннадцать человек, не без иронии давшие своему несуществующему погибшему кораблю мифологическое имя бога морей Нептуна, на самом деле были… поселенцами английской каторжной колонии в Австралии, бежавшими оттуда полгода назад! Всех, в том числе и женщину с детьми, заключили под стражу и передали в руки командиру «Пандоры» капитану Эдвардсу.

Так Сагу о «Баунти» по касательной затронул еще один невероятный сюжет, заслуживающий отдельной книги. Это — история еще одного беспрецедентного путешествия в открытой лодке под открытым небом и удивительная судьба молодой женщины по имени Мэри Брайант.

История Мэри Брайант

Мэри Брайант (в девичестве — Брод) родилась в 1765 году в семье рыбаков в местечке Фоуи (Корнуолл, Англия), расположенном в устье одноименной реки, впадающей в Пролив Ла-Манш[75]. В мае 1786 года суд присяжных приговорил ее к казни через повешение, официально «за грабеж на большой дороге» (на самом деле имела место кража дамской шляпки, драгоценностей и нескольких монет). Вскоре приговор был изменен на семилетние каторжные работы.

13 мая 1787 года[76] заключенная Мэри Брод отправилась «по этапу» в Австралию на борту судна «Шарлотт» — одного из одиннадцати кораблей так называемого Первого Флота, призванного основать колонию на берегах Зеленого Континента. Всего в трюмах находилось 786 арестантов (579 мужчин, 193 женщины и 14 детей).

Во время путешествия Мэри родила девочку, которой дали имя Шарлотта (в честь судна) и фамилию Спенс (очевидно, в честь предполагаемого отца новорожденной — некоего Дэвида Спенса, тоже узника). Всего через две недели после прибытия в Порт-Джексон, 10 февраля 1788 года Мэри выходит замуж за другого каторжника, контрабандиста Уильяма Брайанта. 6 мая 1790 года у супругов рождается сын Эммануэль.

Примерно в конце того же года до каторжного поселения доходят новости о мятеже на «Баунти» и о чудесном спасении капитана Блая. Именно тогда Брайанты решают бежать. По легенде, первоначально они хотели отправиться на Таити, чтобы присоединиться к мятежникам. Однако вскоре супруги изменили план и решили плыть, как Блай, к Купангу.

28 марта 1791 года семья Брайантов в полном составе, а также еще семеро заключенных безлунной ночью уходят в открытое море на украденной шестивесельной лодке. В итоге 11 беглецов (среди которых две младенцев) совершают немыслимое. Двигаясь вдоль восточного побережья Австралии, обогнув Мыс Йорк и пройдя Арафурское море, суденышко за 69 дней преодолевает расстояние в 2828 морских миль (5237 км[77]) и 5 июня 1791 года прибывает в Купанг.

Там беглецы выдают себя за потерпевших кораблекрушение, и жители голландской колонии предоставляют им кров и пропитание. По чистой случайности их разоблачают только после того, как 16 сентября в порт приходят четыре шлюпки с затонувшей «Пандоры». Всех беглецов, за исключением Мэри и детей, заковывают в кандалы и вместе с арестованными мятежниками с «Баунти» отправляют в Англию.

В дороге умирают 5 человек из одиннадцати, бежавших из Порт-Джексона, в том числе вся семья Мэри: полуторагодовалый сын Эммануэль и муж Уильям (в Батавии в декабре 1791), и дочь Шарлотта, четырех с половиной лет от роду (во время перехода Кейптаун — Портсмут в мае 1792).

По прибытию в Англию Мэри Брайант («…рост 5 футов 4 дюйма, серые глаза, каштановые волосы, болезненный внешний вид…») заключают в Ньюгейтскую тюрьму. Ее история становится сенсацией, и сам баронет Джеймс Босуэлл, знаменитый адвокат и писатель, покровительствует несчастной и героической женщине (ходили слухи, что 52-летний аристократ влюбился в 27-летнюю красавицу). 2 мая 1793 года Мэри получает Высочайшее помилование и выходит на свободу. Босуэлл добивается, чтобы ей выплачивали ежегодную пенсию в 10 фунтов стерлингов.

Дальнейшая судьба Мэри Брайант, место и дата ее смерти — неизвестны.

Беглецы из Порт-Джексона:

1. Уильям Брайант (William Bryant) — умер в Батавии

2. Мэри Брайант (Mary Bryant) — добралась до Англии

3. Шарлотта Брайант (Charlotte Bryant) — умерла на борту судна «Хурнвег»

4. Эммануэль Брайант (Emmanuel Bryant) — умер в Батавии

5. Сэм Брум (Sam Broom) — добрался до Англии

6. Джеймс Мартин (James Martin) — добрался до Англии

7. Уильям Аллен (William Allen) — добрался до Англии

8. Уильям Мортон (William Moreton) — добрался до Англии

9. Натаниэл Лилли (Nathaniel Lilley) — добрался до Англии

10. Сэм Бёрд (Sam Bird) — умер на борту судна «Хурнвег»

11. Джеймс Кокс (James Cox) — выпрыгнул за борт в Зондском проливе

…6 октября беглецов с каторги и мятежников с «Баунти» под конвоем переводят на голландский корабль «Рембанг», который в тот же день покидает Купанг и держит курс в сторону Батавии. В пути дряхлая посудина постоянно дает течь, и заключенных заставляют день и ночь выкачивать поступающую воду помпами. У берегов острова Бали плавучая тюрьма попадает в сильнейший шторм и теряет большую часть своих парусов.

30 октября «Рембанг» с грехом пополам прибывает в порт Самаранг. Каково же было удивление людей с «Пандоры», когда, не веря своим глазам, они увидели, что у причала стоит сильно потрепанная, но все же целая и невредимая… шхуна «Матаваи» (она же — бывшая «Резолюшн», построенная мятежниками на Таити)!

Суденышко, пропавшее без вести более четырех месяцев назад посреди огромного бушующего океана более чем в пяти тысячах миль отсюда, сейчас каким-то чудом оказалось мирно пришвартованным по соседству с большими и малыми кораблями голландцев. Вскоре выясняется, что ее экипаж во главе с гардемарином Уильямом Оливером тоже здесь.

Две разлученные команды с «Пандоры» встретились. Выжившие в кораблекрушении рассказали потерявшимся о своих злоключениях, и те, в свою очередь, поведали друзьям о том, что же с ними произошло, и как они тут очутились…

…Обычно эта история остается на периферии основного сюжета Саги о «Баунти». Многие авторы упоминают о ней лишь вскользь, а некоторые и вовсе игнорируют. И всё потому, что до нас дошла о ней лишь самая скудная информация.

О путешествии на баркасе Блай написал книгу и стал знаменитым, про вояж Мэри Брайант раструбили газеты, а про спасение после крушения «Пандоры» рассказали бывший помощник боцмана с «Баунти» Джеймс Моррисон и доктор Хэмилтон, судовой врач. Плавание же шхуны «Матаваи» (не менее захватывающее), увы, осталось в тени трех этих сенсаций. Единственным письменным источником о приключениях экипажа бывшей «Резолюшн» является скромный 28-страничный отчет одного из участников одиссеи — юного гардемарина по имени Дэвид Томас Ренуард (1775–1842).

Копия его заметок, переписанная спустя 22 года после смерти автора, в 1864 году, сейчас хранится Государственной Библиотеке Нового Южного Уэльса (Сидней, Австралия). Транскрипция этого документа с комментариями профессора Генри Мода была опубликована лишь столетие спустя — в альманахе «Марринер’з Миррор» в 1964-м.

И это — рассказ об еще одном (в Саге о «Баунти» — четвертом по счету!!!) отчаянном путешествии нескольких человек в утлом чёлне через океан.

Судьба шхуны «Матаваи» («Резолюшн»)

Группа мятежников с «Баунти», оставшихся на Таити, под руководством бывшего помощника боцмана Джеймса Моррисона начала строить судно 11 ноября 1789 года. Спустя почти восемь месяцев, 6 июля 1790 года, двухмачтовая шхуна, получившая имя в честь легендарного флагманского корабля Кука — «Резолюшн» («Решимость»), была спущена на воду. К сожалению, вскоре выяснилось, что из-за отсутствия европейских парусов и соответствующего такелажа она не может ходить на дальние расстояния.

8 мая 1791 года «Резолюшн», конфискованная поисково-карательной экспедицией, оснащенная новыми парусами и переименованная в «Матаваи», вместе с «Пандорой» покидает Таити. На ее борту находится экипаж из 9 человек под командованием 19-летнего помощника штурмана Уильяма Оливера.

22 июня во время грозы у берегов острова Уполу (архипелаг Навигаторов, ныне — Самоа) «Пандора» и «Матаваи» потеряли друг друга из виду. С этого дня шхуна, имея крайне скудные запасы еды и воды, вынуждена начать самостоятельное плавание.

В тот же день экипаж подвергается атаке туземцев. Одному из нападавших удалось даже забраться на борт и замахнуться дубиной на Оливера, но раздался мушкетный выстрел, и воин упал в воду. Отстреливаясь, «Матаваи» уходит от погони местных каноэ.

Безрезультатно потратив двое суток на поиски исчезнувшей «Пандоры», Оливер направляет судно к острову Номука, где экипажи заранее договорились встретиться на случай потери друг друга. «Матаваи» прибывает на место в конце июня, но фрегата там нет.

Значительно позже выяснится, что экипаж шхуны попросту перепутал Номуку с другим островком архипелага, расположенным всего в 57 км к северо-западу, — Тофуа. Страдающие от жажды англичане пытаются обменять у местных жителей несколько гвоздей на пресную воду, но коварные тофуанцы нападают на них (как два года назад они напали на людей Блая). Оливер и его команда снова вынуждены отстреливаться.

В это самое время к реальной Номуке приближается «Пандора», но с ее борта выстрелы не слышны. Корабли разделяет всего три десятка морских миль…

1 июля, так и не дождавшись главного корабля у опасного и негостеприимного острова, «Матаваи» отправляется на запад, в сторону Купанга. Конечно, юный Оливер знал о знаменитом героическом переходе баркаса капитана Блая, но он, должно быть, и представить себе не мог, что его судну предстоит повторить его. И не только повторить, но и даже превзойти…

Через два дня судно в поисках пропитания и пресной воды бросает якорь у острова Матуку (группа Моала, Фиджи — в трехстах морских милях к юго-западу от Тофуа). Здесь экипаж проводит целых пять недель, набираясь сил перед решающим рывком на запад. Местные жители, как ни странно, приняли незваных гостей хорошо.

Случай, насколько известно, беспрецедентный. Впервые европейцы не просто высадились на один из островов Фиджи (самого «людоедского» архипелага), но прожили там больше месяца, в мире и согласии с аборигенами.

10 августа «Матаваи» покидает Матуку и направляется дальше. Двигаясь практически без остановок, шхуна за два месяца пересекает акватории Фиджи, Новых Гебрид (ныне Вануату) и Соломоновых островов, успешно преодолевает Большой Барьерный Риф, Торресов пролив и Арафурское море. По неизвестным причинам команда Оливера минует порт Купанг и идет дальше, мимо Малых Зондских островов (таких, как Флорес, Комодо, Бали) к Яве. В первой половине октября «Матаваи» бросает якорь в голландском порту Сурабая.

Когда в гавань вошло странное обветшалое судно, построенное из полинезийского дерева и оснащенное европейскими парусами, местные власти приняли изможденный экипаж за объявленных два года назад в розыск мятежников с «Баунти». У Оливера и членов его команды не было никаких документов, и глава гарнизона мог заковать их в кандалы и бросить в тюрьму. Однако администрация Сурабаи, испытывая сострадание к несчастным, предоставила им жилье и попросила оставаться под домашним арестом. 22 октября в городском госпитале умирает матрос Томас Баркер, человек, по свидетельству Ренуарда, весьма преклонного возраста.

Юный капитан «Матаваи» добился аудиенции у губернатора и убедил того разрешить экипажу самостоятельно отправиться в столицу колонии — Батавию. По пути туда 29 октября шхуна заходит в порт Самаранг. Буквально на следующий день в той же самой гавани появляется судно «Рембанг», на борту которого — арестованные мятежники «Баунти», беглые австралийские каторжники и оставшаяся в живых команда потерпевшей крушение «Пандоры».

Происходит неожиданная, и в то же время долгожданная встреча. Расставшиеся экипажи воссоединяются, и заключенные строители шхуны снова видят свое детище — сильно потрепанную, но непобедимую «Резолюшн».

Моррисон и его товарищи могут гордиться. Шхуна действительно получилась отменная. Всего от места разлучения с «Пандорой» (самоанского острова Уполу) до места воссоединения экипажей (ост-индского порта Семаранг) 35-футовая самодельная «Матаваи» без надлежащих навигационных приборов прошла в общей сложности никак не меньше 4860 морских миль (или девяти тысяч километров)[78]!

При этом количество людей на ее борту (9 человек) было ровно вдвое меньше экипажа баркаса (18 человек) и ровно в 11 раз меньше, чем находилось на четырех шлюпках фрегата (99 человек). Это значит, что, в отличие от перегруженного «Блаевого ковчега» и переполненных лодок Эдвардса, на шхуне Оливера рук, наоборот, не хватало.

И последнее: 19-летний капитан бывшей «Резолюшн», младший штурман Уильям Оливер, был на полтора десятка лет моложе капитана «Баунти» лейтенанта Блая (34 года) и лет на тридцать моложе командира «Пандоры» Эдварда Эдвардса (48 лет)..

И, несмотря ни на что, ее экипаж во главе с отважным юношей Оливером выжил.

7 ноября «Матаваи» («Резолюшн») вслед за «Рембангом» прибывает в Батавию. Там капитан «Пандоры» Эдвардс продает шхуну, и вырученные деньги делят между членами команды. Суденышко отправляют назад, в Купанг, в качестве подарка губернатору Тимора Тимотеусу Ванжону.

Дальнейшая судьба этого удивительного корабля остается невыясненной. По некоторым данным, «Резолюшн» («Матаваи») несколько раз переходила из рук в руки, исправно служа своим новым хозяевам в Кантоне (ныне — Гуанчжоу, Китай), Гонолулу (Гавайи) и Тринкомали (Цейлон, ныне — Шри Ланка)…

…В Рождество 1791 года из порта Батавии вышли два судна, принадлежащее Голландской Ост-Индской Компании. На борту одного из них, под названием «Врееденбург», помимо груза кофе, риса и спиртного, находились 28 человек из экипажа погибшей «Пандоры» во главе с капитаном Эдвардсом и плюс 10 арестованных «пиратов» с «Баунти». На борту второго, именуемого «Хурнвег», — Мэри Брайант с дочерью Шарлоттой и тремя оставшимися в живых каторжниками, а также остальные моряки-англичане. Еще за месяц до этого, 20 ноября, столицу колонии на корабле «Цваан» покинула первая партия выживших после крушения 28 августа.

То, что не смогли сделать изнуряющий зной, постоянный голод и жестокие шторма Южных Морей, свершила индонезийская желтая лихорадка. На лодке каторжников, шхуне «Матаваи» и шлюпках с «Пандоры» в открытом море, как и на баркасе с «Баунти», не умер ни один человек. Зато потом многих доконала суша.

В общей сложности из 119 человек, добравшихся до цивилизации, 18 погибли уже после спасения: трое на борту «Рембанга», один в Сурабае, семеро в госпитале Батавии и еще семеро — на кораблях по пути в Европу (трое на «Хурнвеге» и по двое на «Врееденбурге» и «Цваане»). В этом скорбном списке — муж и сын Мэри Брайант, полтора десятка матросов «Пандоры», а также юный капитан «Матаваи», Уильям Оливер, скончавшийся на борту «Врееденбурга» 30 декабря 1791 года.

К счастью, из десяти арестантов с «Баунти» никто не умер. Равно как и весь старший офицерский состав «Пандоры», включая командира Эдварда Эдвардса и лейтенантов Джона Ларкана, Роберта Корнера и Томаса Хэйуорда[79]. Все они благополучно прибыли на Мыс Доброй Надежды спустя три месяца, 18 марта 1792 года.

Моррисон вспоминает, что, хотя на «Врееденбурге» условия содержания узников во время перехода были по-прежнему ужасными (полуголые люди спали на голых бревнах трюма, постоянно заливаемые морской водой, дождями и мочой свиней, располагавшихся по соседству), всем несколько раз дозволяли прогуливаться по верхней палубе без кандалов.

19 марта в Капстаде заключенных перевели на британский военный корабль, 44-пушечный фрегат «Горгон» (капитан Джон Паркер), где их впервые за целый год после ареста снабдили рубахами и штанами. 5 апреля судно отправилось в Англию. Посетив по пути острова Святой Елены и Ассенсьон, 19 июня 1792 года «Горгон» бросил якорь в Спитхэде.

Четыре с половиной года спустя после отплытия в составе экспедиции за хлебным деревом десять человек из экипажа «Баунти» вернулись в гавань Портсмута. Здесь их, как государственных преступников, ждал военный суд.

Трибунал

«…Если какое-либо лицо, принадлежащее Флоту, организует или сделает попытку организовать мятежное сборище под каким бы то ни было предлогом, то каждый, вовлеченный в это деяние и осужденный за это Вердиктом Трибунала, должен быть приговорен к смертной казни…»

Статья XIX Военного устава

Британского Королевского Флота

Председатель трибунала лорд Сэмюэл Худ

Состав суда

Председатель — достопочтенный сэр Сэмюэл Худ (Samuel Hood), виконт, вице-адмирал военного флота и главнокомандующий кораблями и судами Его Величества в Портсмуте и Спитхэде.

Вице-адмирал сэр Джон Томас Дакуорт (John Thomas Duckworth)

Вице-адмирал Джон Бейзли (John Bazely)

Контр-адмирал Джон Найт (John Knight)

Капитан сэр Джон Колпойс (John Colpoys)

Капитан сэр Джордж Монтагю (George Montagu)

Капитан сэр Эндрю Снейп Хамонд (Andrew Snape Hamond)

Сэр Эндрю Снейп Дуглас (Andrew Snape Douglas)

Сэр Роджер Кёртис (Roger Curtis)

Сэр Ричард Гудвин Китс (Richard Goodwin Keats)

Капитан Альбемарль Берти (Albermarle Bertie)

Капитан Джон Николсон Инглфилд (John Nicholson Inglefield)

Судья-обвинитель — Мозес Гризэм (Moses Greetham)

В среду, 12 сентября 1792 года, в пасмурное и ветреное утро на борту Его Величества Корабля «Дьюк», стоящего на якорной стоянке в Спитхэде (гавань Портсмута), начался судебный процесс над мятежниками с «Баунти». Английские законы еще с XVII века оставались крайне суровыми по отношению к бунтовщикам и пиратам, и потому трибунал обещал быть коротким.

Суд не очень интересовали причины мятежа. Гораздо важнее было определить и покарать виновных. Соблюдая при этом гуманность. Двенадцать высокопоставленных флотских вельмож, среди которых были лорды Адмиралтейства и капитаны военных судов, должны были вынести свой строгий, но справедливый вердикт десяти обвиняемым: трем матросам, двум младшим плотникам, оружейнику, помощнику боцмана, полуслепому скрипачу, юнге и одному гардемарину.

Из всех подсудимых только у двоих были адвокаты. Питера Хейвуда защищал некто Аарон Грэхем, известный в ту пору флотский юрист. Семья юного гардемарина, что совсем не удивительно, сделала все от нее зависящее, чтобы спасти своего мальчика от виселицы.

А вторым обвиняемым, имевшим легального заступника на процессе, оказался… Уильям Маспрэтт. Его поверенным стал Стивен Барни, юрист из знаменитой конторы Иннер Темпл и бывший секретарь городского суда Портсмута.

Как полуграмотному бедному матросу, по совместительству портному и помощнику кока, вернувшемуся из Южных Морей в кандалах и без гроша в кармане, удалось заполучить одного из самых влиятельных и дорогих адвокатов страны — до сих пор остается неразрешимой загадкой[80]. Тем не менее, в итоге именно Барни спасет Маспрэтта от неминуемой виселицы…

В литературе о «Баунти» бытует устойчивое мнение, что основная интрига процесса была очевидна заранее. Дескать, всем с самого начала было ясно, кто из подсудимых являлись явными мятежниками (речь идет о Бёркетте, Маспрэтте, Миллуорде и Эллисоне) и кто — лоялистами, удержанными на борту против своей воли (то есть Бирн, Коулман, Макинтош и Норман). И потому, якобы, главной проблемой стал вопрос о причастности к бунту двух оставшихся персонажей, чья роль в событиях 28 апреля 1789 года представлялась непонятной и противоречивой, — Питера Хейвуда и Джеймса Моррисона.

На самом деле все было не совсем так. Это сегодня мы, благодаря многолетним и многочисленным исследованиям, досконально, буквально по минутам, знаем, что происходило на борту «Баунти» в то мятежное утро.

И потому для нас расклад «мятежники — лоялисты» очевиден. Но тогда, в 1792-м, для членов суда, людей, весьма далеких от событий, случившихся три с половиной года назад на маленьком корабле посреди Южных Морей, ситуация представлялась весьма туманной.

Единственными доступными им документами-«уликами» являлись две книги Уильяма Блая (первая из которых, «Рассказ о Мятеже на Борту Его Величества Корабля Баунти…», как мы знаем, вышла еще в 1790-м, а вторая, более подробная, — «Путешествие в Южные Моря»[81] — появилась в продаже незадолго до начала процесса), а также несколько его писем и рапортов в Адмиралтейство. Плюс, конечно, судовой журнал «Баунти» и личный дневник капитана.

Что же могли почерпнуть судьи из этих письменных свидетельств? Кого конкретно Блай обвинял в причастности к мятежу, а кого оправдывал?

Это весьма любопытно, но в обеих книгах и во всех остальных документах командир «Баунти», подробно описывая утро мятежа, упоминает имена (или должности) лишь восьми активных бунтовщиков — Кристиана, Чёрчилла, Бёркетта, Миллза, А. Смита, Самнера, Куинтала и Скиннера. Четверо из этой восьмерки, включая главного, Флетчера Кристиана, исчезли в неизвестном направлении, и преследователи их не нашли; один был убит на Таити; и двое утонули во время кораблекрушения «Пандоры». Из этого обличительного списка, как мы видим, перед судом предстал только один — матрос Томас Бёркетт. Он был одним из тех, кто с оружием в руках арестовывал Блая в его каюте. То есть только его вина перед судьями была очевидной.

С другой стороны, Блай неоднократно письменно заявлял (и в книгах, и в рапортах), что Коулман, Макинтош, Норман и Бирн остались на захваченной «Баунти» почти насильно. Эти четверо хотели уйти на баркасе вместе с Блаем, но в переполненной лодке уже не было места, и командир во всеуслышание обещал им справедливость. Он сдержал свое слово.

Как мы знаем, капитан «Пандоры» Эдвардс, осведомленный в невиновности двух плотников, оружейника и скрипача, проявлял к ним снисходительность во время обратного путешествия в Англию (несмотря на то, что поначалу все они, наряду с «настоящими» мятежниками, содержались в кандалах). Точно так же толерантно относился к этой четверке и суд.

Таким образом, до начала слушания дела под вопросом была причастность остальных пяти подсудимых — Маспрэтта, Миллуорда, Моррисона, Хейвуда и Эллисона. Разумеется, репутацию первым двоим сильно портила история с их дезертирством в январе 1789 года на Таити (а Маспрэтт, к тому же, оказался самым «поротым» матросом на «Баунти» — всего в общей сложности за месяц с небольшим он получил тогда 60 ударов кошкой). То есть у них, по мнению стороннего наблюдателя, могли быть все основания, чтобы примкнуть к мятежу. Что касается Хейвуда и Моррисона, то Блай почему-то (правда, не приводя никаких конкретных, официальных доказательств) был уверен, что оба тоже однозначно были на стороне бунтовщиков. Достаточно вспомнить, например, какие жесткие письма он написал матери и дяде Питера Хейвуда в апреле 1790-го…

Однако прямых свидетельств того, что кто-то из этих пятерых с оружием в руках участвовал в захвате судна, пока не было. И трибуналу только предстояло доказать их вину (или невиновность) … Так сказать, «отделить агнцев от козлищ».

Для этих целей в суд в качестве свидетелей были приглашены семеро лоялистов с баркаса, а также трое офицеров «Пандоры» — капитан Эдвардс и лейтенанты Корнер и Ларкан. Главный свидетель и пострадавший — Уильям Блай — на суде не присутствовал.

В те самые сентябрьские дни, когда шел процесс, бывший капитан «Баунти» находился… в Южных Морях. Он возвращался… с Таити, из своего второго плавания за саженцами хлебного дерева…

Вторая экспедиция за хлебным деревом на Таити

…Через год после триумфального возвращения Блая в Англию, 15 апреля 1791 года (кстати, через 6 дней после того, как на Таити экипаж «Пандоры» арестовал всех оставшихся мятежников), Адмиралтейство назначило бывшего командира «Баунти» в новую экспедицию на Острова Общества. Это произошло не без помощи сэра Джозефа Бэнкса, который, во-первых, по-прежнему покровительствовал Блаю, и, во-вторых, все еще лелеял свою идею — перевезти «чудо-растение» на плантации Вест-Индии. Первый блин оказался комом, попытка транспортировать уру сорвалась из-за мятежа, но сейчас капитану Блаю дали возможность реабилитироваться. И завершить начатое.

И вот, 3 августа 1791-го (за год с лишним до начала судебного процесса и, кстати, за три с половиной недели до того, как затонула «Пандора») под командованием Блая из гавани Портсмута вышли два судна — новенький, 420-тонный 26-пушечный фрегат «Провиденс» (экипаж 134 человека) и 110-тонный 12-пушечный бриг «Ассистант» (27 человек).

На сей раз экспедиция пройдет успешно. Согласно щадящим приказам Адмиралтейства, маршрут плавания пролегает с запада на восток — не через смертельно опасный Мыс Горн. Оба корабля, совершив по пути короткие стоянки на Тенерифе, Сантьяго (одном из Островов Зеленого Мыса, ныне — Кабо-Верде), Мысе Доброй Надежды и Ван-Дименовой Земле, 10 апреля 1792 года благополучно прибудут в Бухту Матаваи.

На Таити Блая с распростертыми объятиями принимает его старый знакомый, вождь Матэ (он же бывший Ту или Таина); он в очередной раз поменял имя, и теперь представился как Помаре. Под этим прозвищем (в переводе с языка маохи — «Кашляющий»), он и войдет в историю Полинезии.

На острове англичане с удивлением обнаруживают своих соотечественников — моряков-китобоев с потерпевшей крушение шхуны «Матильда». Так в наше повествование входит рассказ о еще двух отчаянных плаваниях людей через океан…

…24 февраля 1792 года во время шторма китобойная шхуна «Матильда» (капитан Мэттью Уэзерхэд) потерпела крушение у атолла Муруроа в архипелаге Туамоту (того самого Муруроа, где в XX веке Франция будет проводить свои ядерные испытания). Все 29 членов экипажа выжили и на четырех шлюпках отправились на Таити.

За 10 суток спасшиеся на своих хрупких суденышках преодолели около 650 морских миль (примерно 1200 км) по открытой воде и благополучно, в полном составе, прибыли на остров. Это, позвольте напомнить, пятое (!!!) подобное приключение, так или иначе связанное с Сагой о «Баунти». Но и это еще не все. Спустя три недели после высадки шлюпок с «Матильды», 25 марта 1792-го, у берегов Таити бросает якорь британская шхуна «Дженни». Через шесть дней на ее борту пятеро из экипажа потерпевшего крушение китобойца (включая капитана Уэзерхэда) покидают остров. В тот же самый день, 31 марта (всего за десять дней до прибытия экспедиции Блая), еще трое моряков «Матильды», по неустановленным причинам не взятых на «Дженни», решаются выйти в открытое море на одном из вельботов. Они собираются самостоятельно добраться до Порт-Джексона (а это, ни много ни мало, в 3300 морских милях — более, чем в шести тысячах километров — к юго-западу от Таити).

Если бы шлюпка с отчаянными и отважными китобоями с «Матильды» достигла цели, то их путешествие, наряду с подвигами Уильяма Блая, Мэри Брайант и Уильяма Оливера, по праву вошло бы в легенду. Однако, увы. Вельбот пропал без вести, и сегодня мы никогда не узнаем, где, когда и при каких обстоятельствах он погиб…

…Экипажи «Провиденс» и «Ассистант» проведут на Таити три месяца. За это время положенный план по сбору уру будет перевыполнен, а Блай узнает некоторые подробности жизни на острове своих бывших подопечных с «Баунти». Ему покажут сохранившиеся ухоженные палисадники у домов Стюарта и Хейвуда, расположенных на живописном холме над Бухтой Матаваи; его познакомят с таитянской женой Макинтоша, по имени Мэри, и с ее полуторагодовалой дочерью Элизабет. «…Симпатичная маленькая девочка…» — отметит Блай в своем дневнике.

19 июля 1792 года «Провиденс» и «Ассистант» покидают Таити с грузом из 2126 саженцев хлебного дерева (в два раза больше, чем в 1789-м вывезла «Баунти») и пятнадцатью моряками с «Матильды». Шестеро остальных потерпевших крушение предпочитают остаться на острове[82].

…23 января 1793 года (уже через четыре месяца после окончания суда) экспедиция доставит 544 ростка на карибский остров Сент-Винсент и, спустя неделю, 620 ростков на Ямайку. В результате растение прекрасно приживется в тропическом вест-индском климате, но местные рабы даже под угрозой смерти не захотят употреблять в пищу его плоды.

7 августа 1793-го, ровно через 2 года и 4 дня после отплытия (и спустя почти год после трибунала над мятежниками с «Баунти»), «Провиденс» и «Ассистант» вернутся в Англию. Командир экспедиции капитан Уильям Блай получит все полагающиеся награды и привилегии (в частности, премию в тысячу гиней), но, несмотря на славу, к нему, еще недавно почти национальному герою, вскоре намертво прицепится ироническое прозвище «Блай Хлебный Фрукт»…

Так, почти анекдотически, завершится одна из самых необычных продовольственных авантюр Британской Империи конца XVIII века — история трансплантации хлебного дерева с Таити на Карибы…

Но все это будет потом. А тогда, в те самые сентябрьские дни 1792 года, когда в Портсмуте шел суд над мятежниками с «Баунти», «Провиденс» и «Ассистант» с грузом уру преодолевают Торресов пролив.

Свидетели

…В течение первых трех дней заседаний по очереди под присягой были опрошены все 9 вызванных свидетелей. Каждый из привлеченных членов экипажа «Баунти» рассказал всё, что мог припомнить о событиях 28 апреля 1789 года, после чего каждого подвергли перекрестному допросу. Спрашивать разрешалось и подсудимым. И для членов суда картина начала постепенно проясняться.

12 сентября бывший штурман «Баунти», сорокалетний Джон Фрайер, представший перед Лордами Адмиралтейства первым, дал однозначные показания о том, что лично видел семерых из экипажа с оружием в руках. Помимо отсутствующих Кристиана, Чёрчилла, Самнера, Куинтала и Мартина свидетель назвал подсудимых Бёркетта и Миллуорда. Кроме этого, Фрайер видел, что юнга Эллисон, выполняя приказ предводителя мятежников, перед расставанием с баркасом поднялся на ванты и распустил марсель.

Насчет Питера Хейвуда свидетель сказал, что вообще не видел юного гардемарина в тот день на палубе.

Что касается Моррисона, то штурман вспомнил о том, что обмолвился с ним парой слов, когда тот готовил баркас к спуску на воду. Фрайер шепотом призвал помощника быть готовым к отпору мятежникам, на что Моррисон ответил: «Спускайтесь вниз в вашу каюту, уже слишком поздно».

Смысл этой реплики можно было истолковать двояко, и во время перекрестного допроса суд спросил Фрайера: «Говорил ли он с вами угрожающим тоном или обращался к вам с советом?». Свидетель ответил однозначно: «Обращался с советом», и это слегка развеяло тучу, начавшуюся было сгущаться над подсудимым помощником боцмана.

Во второй половине того же дня 12 сентября бывший боцман «Баунти» Уильям Коул в целом подтвердил показания Фрайера, а также добавил, что видел с оружием в руках еще 11 человек — Брауна, Александра Смита, Маккоя, Миллза, Томпсона, Хиллбранта, Скиннера и Янга. Плюс — сидящих на скамье подсудимых Бёркетта, Миллуорда и Маспрэтта. О поведении Хейвуда и Моррисона в день мятежа Коул отозвался весьма благосклонно, посчитав их непричастными. Перекрестный допрос боцмана продолжился и на следующий день.

13 сентября опросили еще двоих: Пековера и Пёрселла.

Бывший канонир «Баунти» дал показания лишь против Кристиана, Бёркетта, Миллза, Самнера и Куинтала. Остальных он вооруженными 28 апреля не видел (поскольку, как мы знаем, почти все время находился на нижней палубе). Ничего предосудительного насчет Хейвуда и Моррисона Пековер тоже сообщить не мог.

Строптивый плотник оказался чуть более разговорчивым. Он перечислил целых 17 человек (то есть всех, кроме Маспрэтта), кто в день мятежа взял в руки оружие, включая подсудимых Бёркетта, Миллуорда и Эллисона. О Моррисоне Пёрселл не сказал ничего дурного, отметив, что помощник боцмана был не прочь пойти в лодку с Блаем, но ему не дали.

А вот о Питере Хейвуде бывший плотник вспомнил одну деталь, которая чуть не стала роковой. Когда на воду спускали баркас, Пёрселл увидел, что юный гардемарин стоит, опираясь на саблю. «Ради бога, Питер, зачем вам это?!» — спросил он, после чего Хейвуд, смутившись, тут же бросил оружие и принялся помогать товарищам.

Этот факт вызвал пристальнейшее внимание членов суда. Пёрселлу задали в общей сложности 38 (!) вопросов о Питере Хейвуде, о его поведении в день мятежа и о том, что на самом деле означал тот мимолетный эпизод с саблей. Словно опомнившись, плотник рассказал, что в суете и неразберихе того утра, когда многие вещи, в том числе и холодное оружие, во время погрузки в лодку передавались из рук в руки, и несколько человек так или иначе прикасались к саблям. Смысл всех ответов Пёрселла сводился к следующему: Хейвуд «положил ладонь» на саблю случайно, не намереваясь ею воспользоваться против капитана, и что гардемарина, скорее всего, нельзя считать мятежником. Однако однозначного объяснения суд не получил, и у Хейвуда начались проблемы.

На следующее утро, 14 сентября опросили оставшихся свидетелей: Хэйуорда, Халлетта и Джона Смита, а также офицеров «Пандоры» — капитана Эдвардса и лейтенанта Ларкана. Этот день стал нелегким испытаниям для Джеймса Моррисона и Питера Хейвуда.

Бывший гардемарин «Баунти», а ныне лейтенант Его Величества Королевского Британского Флота Томас Хэйуорд назвал всех 18 вооруженных мятежников поименно (в том числе сидящих на скамье подсудимых Бёркетта, Миллуорда, Маспрэтта и Эллисона). Кроме этого, отвечая на вопросы о причастности Моррисона, молодой человек вспомнил, что помощник боцмана в тот день улыбался, а также заявил: «Если вас интересует мое мнение, то я бы сказал, что он содействовал мятежникам; он, пожалуй, желал, чтобы лодки были спущены, дабы избавиться от нас как можно быстрее».

Во время перекрестного опроса потрясенный Моррисон открыто спросил Хэйуорда:

— Вы говорите, что видели радость на моем лице, и что вы больше склоняетесь в своем мнении в том, что я был одним из мятежников; можете ли вы заявить перед богом и этим судом, что подобное свидетельство — не результат личной неприязни?

— Нет, — ответил Хэйуорд, — это никакой не результат личной неприязни, это мнение, которое я сформировал после того, как оставил судно, потому что подсудимый не пошел с нами, тогда как у него была хорошая возможность…

Не желая сдаваться, Моррисон призвал свидетеля вспомнить следующий малоизвестный эпизод. Когда загружали баркас, Куинтал отобрал у Хэйуорда фузею, и Чёрчилл собственноручно сортировал вещи — что можно взять лоялистам с собой, а что нет. Тогда гардемарин в сердцах был готов ударить мятежного капрала дубиной (подобных «сувениров» с Островов Дружбы на палубе было много). И помощник боцмана, находившийся рядом, якобы прошептал Хэйуорду: «Давайте; я подстрахую, тут оружия полно».

То есть, иными словами, если верить Моррисону, тогда Хэйуорд хотел — вернее, еле слышно выразил желание — дать вооруженный отпор мятежникам. И помощник боцмана был готов его поддержать. Такое признание на суде прозвучало впервые. Ведь, как мы сегодня знаем, никто из лоялистов в день мятежа так и не рискнул пойти на открытое силовое сопротивление, и далее перешептываний дело не пошло. А тут выяснялось, что юный гардемарин вполне мог напасть на Чёрчилла (пускай само намерение выглядит немного нелепо — что могли поделать полинезийские дубины против десятка мушкетов, да и сама личность Хэйуорда весьма далека от образа храброго воина; и тем не менее). Чем при таком развитии событий закончился бы мятеж — неизвестно.

Я не берусь судить, имел ли место этот эпизод на самом деле. Не исключено, что Моррисон, цепляясь за соломинку, выдумал его на ходу, прямо в процессе перекрестного допроса Хэйуорда. Кстати, ничего подобного, никаких диалогов с гардемарином помощник боцмана в своем знаменитом и очень откровенном дневнике не упоминает. Мне думается, умный Моррисон, предчувствуя, как ему могут навредить недавние обвинения Хэйуорда, в отчаянии пошел на неожиданный и парадоксальный шаг.

Со скамьи подсудимых он словно «подмигивал» свидетелю, предлагая своеобразную сделку: да, ты только что оклеветал меня, косвенно причислив к мятежникам, но я не буду выдвигать тебе ответных упреков в трусости и подлости. Мало того, я готов представить тебя несостоявшимся героем, почти поднявшим руку (точнее, дубину) на свирепого Чёрчилла. А ты уж, не будь дураком, подтверди это и не топи меня окончательно. И мне поможешь, и себя облагородишь.

Но Хэйуорд, искренне ненавидевший мятежников, этого маневра Моррисона не понял. На все его вопросы бывший гардемарин «Баунти» и третий лейтенант «Пандоры» недоуменно отвечал: «Не помню…».

Впрочем, данный подтекст их диалога — всего лишь гипотеза, не более того. Члены трибунала также не очень поверили воспоминаниям Моррисона, и дальнейшего развития тема не получила. Напротив фамилии бывшего помощника боцмана «Баунти» в реестре суда появился зловещий, жирный и черный вопросительный знак…

А затем на «сцену» вышел еще один свидетель, еще один гардемарин, так же, как и Хэйуорд, обиженный мятежниками, — Джон Халлетт. И его показания чуть не погубили Джеймса Моррисона и Питера Хейвуда.

Молодой человек, презираемый командой «Баунти» и потому спущенный на баркас вместе со своим другом Хэйуордом первым, он, видимо, решил отомстить обидчикам по полной. Халлетт перечислил 17 человек, кого он видел в день мятежа с оружием в руках (включая обвиняемых Эллисона и Бёркетта). И среди них он прямым текстом назвал еще одного, сидящего на скамье подсудимых — Моррисона.

По его словам, когда баркас отчаливал от судна, помощник боцмана, оставшийся на «Баунти» и вооруженный мушкетом, глумливо кричал у гакаборта: «Если мои друзья спросят обо мне, скажите им, что я где-то в Южных Морях!..».

Моррисон, ошеломленный таким поворотом событий, спросил Халлетта:

— Можете ли вы положительно подтвердить перед богом и этим судом, что это был я и никто иной, кого вы видели вооруженным, и кому я адресовал вышеупомянутое издевательское изречение?

Гардемарин ответил так:

— Я подтверждаю это, но не обратил внимания, кому конкретно было обращено это высказывание.

Так Джон Халлетт дал показания против бывшего помощника боцмана «Баунти». И вопросительный знак рядом с фамилией Моррисона превратился в твердый крест. А вскоре настал черед и Питера Хейвуда.

Халлетт вспомнил, что в утро мятежа видел его всего один раз. Хейвуд, безоружный, стоял на юте у левого борта и безучастно смотрел на связанного капитана. Блай повернул голову и что-то сказал ему (что именно, Халлетт не расслышал), и в ответ юный гардемарин якобы лишь рассмеялся. Затем развернулся и пошел прочь.

— Был ли он свободен или находился по стражей? — спросил суд.

— Свободен, — ответил Халлетт.

Имел ли место этот эпизод на самом деле? Или Халлетт все выдумал, желая коварно отомстить? Неизвестно. Но для суда этого оказалось вполне достаточно. Участь Питера Хейвуда, казалось, была предрешена.

Последним из экипажа «Баунти» в тот же самый день, 14 сентября, опрашивали Джона Смита, личного стюарда капитана и по совместительству помощника кока. Ничего нового для членов трибунала он не сообщил, показав, что из всех подсудимых видел с оружием в руках только Эллисона, Миллуорда и Бёркетта. Против Моррисона и Хейвуда улик у Смита не было.

Тяжелый день закончился короткими свидетельскими показаниями капитана и первого лейтенанта «Пандоры», Эдварда Эдвардса и Джона Ларкана, которые рассказали, как обвиняемые, один за другим, появлялись на борту фрегата во время поисково-карательной экспедиции на Таити.

На этом опрос свидетелей завершился. Со следующего дня, 15 сентября, началась вторая фаза трибунала — защита. Каждому из подсудимых дали слово.

Защита

Оружейник Коулман защищался первым (и единственным в то субботнее утро). Он, чувствуя уверенность, попросил вызвать в суд боцмана Коула и задал ему всего один вопрос. Коул подтвердил, что Коулмана не пустили на баркас только по приказу Кристиана. На этом заседание трибунала, не продлившись, должно быть, и пятнадцати минут, закончилось.

Суд собрался вновь через сутки, в понедельник 17 сентября. В этот день все и решилось. Один за другим были зачитаны письменные заявления 9 подсудимых в свою защиту.

Бирну, Норману и Макинтошу бояться было нечего, и их послания оказались короткими. Макинтош, на всякий случай приложил письмо, которое еще в октябре 1790-го его матери прислал сам Блай, и которое лишний раз доказывало невиновность ее сына.

Теперь суду предстояло окончательно определиться с двумя гораздо более сложными делами — с Хейвудом и Моррисоном. Показания как «за», так и «против» них выглядели весьма противоречиво, и их защитные послания могли значительно прояснить ситуацию.

Слово 20-летнего Хейвуда зачитывал не один из судей, как у остальных подсудимых, а его друг и второй адвокат по имени Фрэнсис Конст. Речь получилась длинной и слегка витиеватой. Бывший гардемарин вежливо настаивал на своей невиновности и доказательства приводил своеобразные.

Он не отрицал, например, того, что, возможно, прикасался к одной из сабель в те минуты, когда помогал грузить вещи (и когда его увидел Пёрселл). «…Я был очевидно в состоянии абсолютного ступора, но яд несет с собой противоядие, и кажется бесполезным делать какие-либо дальнейшие комментарии относительно этого…».

Далее, отвергая обвинение Халлетта в том, что он якобы рассмеялся на призыв Блая, Хейвуд заочно поблагодарил капитана «Баунти» за внимание и доброе отношение к себе и сказал: «Я должен был быть монстром безнравственности, предавая его». А затем перешел в контратаку.

Он вспомнил, что Халлетт, которому тогда (если Хейвуда верно информировали) было лет пятнадцать, во время мятежа выглядел крайне испуганным и смущенным, даже плакал. К связанному Блаю никого близко не подпускали, и «…этот юный джентльмен должен был быть настолько совершенно раскованным, чтобы иметь способность конкретизировать мышцы лица даже на значительном расстоянии от него, и что является все еще более необычным — то, что он слышал обращение капитана ко мне…», тогда как никто из окружающий этого пока не подтвердил.

В последних строках послания Хейвуд попросил суд учесть его юный возраст, горе несчастной матери и сестер, а также все вышесказанное.

По одному стали вызывать свидетелей. Фрайер, Коул, Пековер и Пёрселл отзывались о Хейвуде самыми лестными словами, особенно, надо отдать ему должное, старался плотник. Видимо, искренне раскаивался, что своим неуместным воспоминанием о сабле он чуть было не погубил юношу.

Моррисон длинно и подробно описал свою версию происходившего. В ответ на обвинение Хэйуорда (мол, скорее помогал мятежникам, чем лоялистам) бывший помощник боцмана «Баунти» повторил свой маневр и еще раз искренне удивился, что молодой человек не помнит их совместного намерения сбить Чёрчилла дубиной.

Со вторым негативным свидетельством, исходившим от Халлетта (якобы, Моррисон радостно выкрикивал что-то про Южные Моря, размахивая оружием), было сложнее. Обвиняемый упорно настаивал на том, что в суматохе и шуме юный плачущий гардемарин, к тому времени уже находившийся в баркасе, легко мог перепутать его с кем-нибудь из мятежников. Получилось не очень убедительно.

Закончил Моррисон так: «…Оставаясь с полной верой в гуманность и честность этого благородного суда, я кротко жду его ужасное решение…».

К посланию была приложена письменная положительная рекомендация от некоего капитана Чарльза Стерлинга, под командованием которого Моррисон служил на Его Величества Шлюпе «Термагант» в 1782 году в должности гардемарина.

По одному продолжили вызывать свидетелей. И Фрайер, и Пёрселл всячески подтверждали хорошее поведение Моррисона, но с Коулом внезапно произошла осечка.

Бывший боцман «Баунти» вдруг вспомнил, что, да, кажется, видел своего помощника на корме, когда баркас уже отчаливал, и что тот действительно кричал нечто вроде: если кто спросит про меня, скажите — я к югу от Экватора!

Уже расслабившийся было суд снова насторожился и спросил Коула: эти слова были произнесены в насмешливой манере, или подсудимый выглядел опечаленным, оставшись на судне?

Ответ боцмана, должно быть, бросил Моррисона в холодный пот.

— Они прозвучали для меня, как будто бы сказанные насмешливо. Так буквально в одну секунду, благодаря одному-единственному слову «насмешливо» (jeeringly) Моррисон, чьи надежды на спасение крепли все больше и больше, вновь оказался на волоске.

У Эллисона, Бёркетта, Миллуорда и Маспрэтта подобных надежд, похоже, почти не осталось. В общем, все было ясно. Многие свидетели видели их в день мятежа с оружием в руках, хотя никакой активности в захвате судна (в отличие, скажем от отсутствующих Чёрчилла, Куинтала, Томпсона и других) они не проявляли. Шансы их выглядели призрачными, и все четверо понимали это.

Заявление юного Эллисона оказалось самым эмоциональным. Поначалу 20-летний Том достаточно подробно рассказывает о мятеже, причем с любопытными деталями. Так, в частности, он описал внешний вид Флетчера Кристиана: «…Он выглядел как сумасшедший: длинные волосы распущены, воротник рубахи распахнут…». Но в конце письма парень, похоже, совсем расклеился. Читаешь его не очень грамотные строки, и слышишь его горькие всхлипы, и видишь, как на бумагу капают слёзы.

«…я никогда не причинял и не замышлял никакого вреда кому бы то ни было, особенно моему командиру, под чью опеку меня рекомендовал мистер Кэмбл (так Эллисон пишет фамилию „Кэмпбелл“ — Авт.), вест-индский торговец, у которого капитан Блай служил командиром на „Британии“ и „Линксе“, на обоих кораблях. Из-за этой рекомендации капитан Блай много заботился обо мне, и сказал м-ру Сэмюэлу, его писарю, учить меня правописанию и арифметике, и я верю, что он учил бы меня и дальше, если бы не этот случай. Я, должно быть, был очень неблагодарный, если в чем-то действовал против моего командира и благодетеля, так что, благородные джентльмены, вы будете очень добры, если примете в моем случае во внимание, что мне было между шестнадцатью и семнадцатью, не более, когда это произошло. Благородные джентльмены, я оставляю себя самого на мягкость и милосердие этого почтенного суда…».

Заявление Маспрэтта стало самым коротким из всех, всего несколько строк, и самым неожиданным: оружие он взял, оказывается, чтобы отбить судно у мятежников, но больше никто из лоялистов, офицеров или матросов, ничего похожего не сделал. И всё, точка. Портной и помощник кока с «Баунти» (единственный из подсудимых, кроме Хейвуда, кто имел адвоката) словно уже знал, что его защитные показания, в общем, никому не нужны. И что для его спасения в действие уже приведены совсем другие рычаги…

Главный лейтмотив защитного послания Бёркетта был следующим: мятежники, Кристиан, Чёрчилл и Маккой, заставили его взять в руки оружие под угрозой смерти. Он очень испугался и подчинился им. Хотя потом тайком помогал Блаю и лоялистам, как мог. Кстати, вызванные свидетели — Фрайер, Коул, Пековер и Халлетт — подтвердили, что до мятежа Бёркетт не вызывал никаких нареканий.

Также Бёркетт предоставил трибуналу рекомендацию от некоего Дж. Доулинга, свидетельствующую о том, что в 1786 году подсудимый верой и правдой служил матросом на Его Величества Судне «Гектор» под командованием капитана сэра Джона Коллинза. Но это ему не помогло.

Миллуорд, чье защитное слово зачитывали последним, сообщил примерно то же самое, что и Бёркетт: его принудили вооружиться. И он, страшась, что его застрелят, взял в руки мушкет. Суд этот «аргумент» не мог удовлетворить никоим образом.

На следующий день, во вторник 18 сентября, трибунал собрался в последний раз — чтобы огласить приговор.

Приговор

В самом начале заседания Президент суда достопочтенный лорд Худ спросил обвиняемых, есть ли у них какие-либо дополнения, которые они, пока не поздно, могут предоставить в свою защиту. Откликнулся один Хейвуд. Его адвокаты передали судьям документ, удостоверяющий возраст подсудимого. Это был его «сертификат рождения», подписанный тремя уважаемыми людьми и подтверждающий, что Питер появился на свет «…в женском монастыре прихода Кирк-Брадден на Острове Мэн между шестью и семью часами вечера 5 июня 1772 года…». Хейвуд использовал последний шанс, чтобы напомнить Фемиде о своем юном возрасте.

Затем всех попросили встать, и под сводами большой капитанской каюты Его Величества Корабля «Дьюк» прозвучал вердикт трибунала.

Питер Хейвуд, Джеймс Моррисон, Томас Эллисон, Томас Бёркетт, Джон Миллуорд и Уильям Маспрэтт (судья перечислил фамилии именно в этом порядке) признаны виновными. И приговорены к смертной казни «через повешение за шею».

В отношении остальных — Чарльза Нормана, Джозефа Коулмана, Томаса Макинтоша и Майкла Бирна — обвинение не подтверждено, все четверо признаны невиновными и потому подлежат оправданию.

Не успели все присутствующие осознать услышанное, как судья продолжил.

«…Однако суд, учтя различные обстоятельства, смиренно и настоятельно рекомендует просить Его Королевского Милосердия в отношении вышеупомянутых Питера Хейвуда и Джеймса Моррисона…».

Это был, конечно, шок. Карающий меч правосудия, уже, казалось, занесенный над головами юного гардемарина и помощника боцмана «Баунти» и готовый обрушиться на них, вдруг завис в ожидании монаршей милости.

Четырех оправданных отпустили на свободу прямо в зале суда. Но это было еще не всё. Голос неожиданно подал адвокат только что приговоренного к смерти Уильяма Маспрэтта — мистер Барни.

Он во всеуслышание заявил, что в отношении его подзащитного суд допустил досадную процессуальную ошибку. И тут же от лица Маспрэтта подал официальную письменную апелляцию.

Дело в том, что тогдашние военные и флотские законы Британии несколько отличались от гражданских и сухопутных. Обвиняемый, например, не мог вызвать в качестве свидетелей защиты тех, кто сидел с ним рядом на скамье подсудимых.

Именно за этот крючок и зацепился Барни.

Маспрэтт утверждал, что его невиновность могут подтвердить двое — Норман и Бирн. Якобы с ними у него был тайный разговор о том, чтобы попытаться отбить судно у мятежников. От лица своего подзащитного Барни ходатайствовал допросить Нормана и Бирна не в качестве подсудимых, а как свидетелей защиты Маспрэтта. По гражданским законам такое было вполне допустимо. Но по военно-морским — нет. И ему было отказано.

И вот сейчас, сразу после оглашения приговора, Барни нанес контрудар. Он потребовал, чтобы дело его подзащитного было пересмотрено — заново и отдельно. И суду ничего не оставалось, как принять апелляцию.

И потянулись дни ожидания. Для Маспрэтта — решения суда, для Хейвуда и Моррисона — монаршей милости, для Миллуорда, Эллисона и Бёркетта — казни. Заключенные содержались в трюме 74-пушечного сторожевого корабля «Гектор», куда их перевели с «Горгона» еще летом, сразу после возвращения в Англию. «Гектор» стоял на якоре здесь же, в гавани Портсмута, и подсудимых могли навещать их родные и близкие. Впрочем, насколько известно, гости наведывались только к одному — Питеру Хейвуду, остальных арестантов визитеры не баловали. Влиятельный клан Острова Мэн, конечно, не мог оставить в беде их юного отпрыска.

В частности, в начале октября многочасовое свидание с ним разрешили его брату Джеймсу. Кэролайн Александер пишет, что встреча была крайне эмоциональной, со слезами и клятвами. Джеймса потрясло то, что Питер, за многие месяцы привыкший к ручным кандалам, без них чувствовал себя неуютно.

Его нежно любящей сестре Несси видеться с братом не рекомендовал его адвокат Аарон Грэхем: это могло бы сильно ранить чувствительного юношу, мучительно ожидающего приговора судьбы. И Несси, приехавшая в Лондон вместе с Джеймсом, осталась на берегу.

Впрочем, он постоянно писали друг другу письма (почта между плавучей тюрьмой и сушей работала исправно). Их переписка, сохранившаяся до наших дней, — образец нежной и отчаянной, поэтической и сентиментальной любви брата и сестры.

Кроме писем к Несси, Питер писал еще кое-что. Он, приговоренный к смерти и закованный в кандалы двадцатилетний юноша, сидя в мрачном и сыром трюме «Гектора» в ожидании решения Его Величества, составлял… словарь таитянских слов. Чуть ли не первый в мире подобный труд. Который, к величайшему сожалению, в настоящее время утерян.

Его товарищ и сосед по камере Джеймс Моррисон тоже не сидел без дела. Он тоже писал. И его произведение, в отличие от словаря Хейвуда, прекрасно сохранилось и дошло до наших дней. Это — тот самый «Дневник Джеймса Моррисона», оригинал которого сейчас хранится в сиднейской Библиотеке Митчелла, и который является одним из самых главных источников Саги о мятеже на «Баунти».

Это 382-страничный (!!!) рукописный труд, первые 208 страниц которого посвящены пятилетней хронике событий от 9 сентября 1787 года (дня, когда Моррсион записался на «Баунти» помощником боцмана) до 12 сентября 1792 года (до начала суда), а оставшиеся 174 страницы представляют собой подробнейший страноведческий отчет о Таити, о природе и климате острова, о нравах и быте островитян. Подавляющее большинство этих страниц были написаны Моррисоном здесь, в трюме «Гектора».

Спитхэд — вид с башни «Спинакер», наши дни

24 октября Его Величество Король Георг III наконец принял решение. Из Лондона в Портсмут отправился гонец, и вот, два дня спустя сам капитан «Гектора» сэр Джордж Монтагю в присутствии всей команды, специально построенной на верхней палубе, торжественно зачитал подсудимым Хейвуду и Моррисону документ о монаршей к ним милости, о «великодушном и безоговорочном прощении». У обоих долгожданная счастливая весть вызвала шок.

В тот же день Питер Хейвуд сердечно и навсегда попрощался со своими приговоренными к смерти товарищами и с командой «Гектора», покинул корабль и уже через сутки оказался в Лондоне, где обнялся с сестрой и братом.

Джеймс Моррисон пока никуда не поехал. Он решил остаться с Миллуордом, Эллисоном и Бёркеттом до самого конца.

28 октября смертников перевезли на Его Величества Корабль «Брунсвик» — именно здесь должна была состояться казнь. Очевидцы вспоминают, что все трое держались спокойно, с достоинством. На ночь их разместили в трюме, и один из охранников слышал, как Джон Миллуорд, словно капеллан, негромко читал своим товарищам по несчастью нечто вроде проповеди. После десяти вечера заключенные легли на приготовленные подстилки и до утра больше не разговаривали. Удалось ли им хоть ненадолго уснуть в ту ночь?

Кэролайн Александер пишет, что начальник охраны (и по совместительству палач) собирался сразу после казни взять себе… все три ночных колпака казненных. Очевидно, в качестве сувенира. Процесс-то был громким, скандальным. Стоит отметить, однако, эту деталь: приговоренные к смерти мятежники (все трое — простые матросы) спали в ночных колпаках…

Утро 29 октября выдалось пасмурным и дождливым. К десяти часам «Брунсвик» окружили десятки, если не сотни, шлюпок со всех без исключения военных кораблей, стоявших в гавани Спитхэд. По приказу командования тысячи моряков были обязаны наблюдать за казнью. На разрешенное расстояние к месту действия приблизились и многочисленные лодки гражданских жителей Портсмута. Кроме этого, большая толпа собралась и на берегу, хотя оттуда невооруженным глазом вряд ли что можно было разглядеть.

Прогремел пушечный выстрел, сигнализирующий начало церемонии. Бёркетта, Миллуорда и Эллисона вывели из трюма. Перед тем, как выйти на верхнюю палубу, все трое смиренно поблагодарили капитана и экипаж за гуманное и милосердное отношение. Многие свидетельствовали, что все трое вели себя на удивление хладнокровно.

К одиннадцати часам на палубе все было готово. Команда выстроилась ровными рядами. С рей свисали три петли. Моросил дождик. Приговоренным предоставили последнее слово.

От лица всех троих говорил Джон Миллуорд. Некоторые исследователи считают, что его речь была написана заранее, кем-то из людей Адмиралтейства — так сказать, в воспитательных и пропагандистских целях.

Вместе с тем, многие очевидцы свидетельствуют, что Миллуорд произносил слова без бумажки, «…нервно, сильно и убедительно…». Почти всех присутствующих его искренняя и неожиданно патриотическая исповедь тронула.

Вот что он сказал:

— Братья матросы, вы видите перед собой трех здоровых молодых парней, которым предстоит принять позорную смерть за ужасное преступление — мятеж и дезертирство. Пусть наш пример станет для вас предостережением: никогда не изменяйте своим офицерам и, если они даже плохо относятся к вам, помните, что это нужно не им, это нужно вашей стране, которой вы обязаны служить.

После этого приговоренные несколько раз обняли друг друга со словами: «Благослови господь» и «Бог милосерден». Прощаясь, никто из них не плакал.

Молитву об отпущении грехов несчастным прочитал не один из четырех присутствовавших на казни священников, а не кто иной, как Джеймс Моррисон. Это был последний долг, который бывший помощник боцмана «Баунти», сам приговоренный к смерти и помилованный всего пару дней назад, отдал своим товарищам.

Раздался еще один пушечный выстрел.

Смертникам связали руки и ноги, надели на головы мешки и накинули петли на шеи. Кто-то из них успел громко сказать, что они «…абсолютно невиновны в преступлении, за которое страдают…». Впрочем, никакой истерики не было.

По сигналу начальника охраны (того самого, «коллекционера» ночных колпаков) матросы дружно взялись за три веревки, протянутые через блоки рей. Одно длинное мощное движение, и — приговор приведен в исполнение. Три тела почти одновременно взвились в воздух. Случилось это в 11 часов 26 минут, как отмечено в судовом журнале «Брунсвика».

30-летний Томас Бёркетт был повешен на нок-рее фок-мачты с правого борта, 25-летний Джон Миллуорд и 20-летний Томас Эллисон — с левого. Мучения всех троих были короткими.

Дождь вскоре усилился. Через пару часов, в половине второго, уже остывшие тела сняли с петель и в корабельной шлюпке перевезли на противоположный берег гавани — в Госпорт, в флотский матросский госпиталь Хаслар. Там казненных мятежников с «Баунти» и похоронили…

…Уильям Маспрэтт просидит в плавучей тюрьме еще более трех месяцев. Только в начале декабря ему сообщат, что, пока его дело заново рассматривается в суде, его смертный приговор подлежит отсрочке в исполнении. И, наконец, 11 февраля 1793 года 31-летний помощник кока и портной с «Баунти» узнает о Высочайшем Помиловании: Его Величество дарит ему жизнь. И в тот же день, немало, должно быть, потрясенный Маспрэтт выходит на свободу.

Пойманный дезертир, получивший в общей сложности 60 ударов кошкой на борту «Баунти» («самый поротый» из экипажа) избегает виселицы буквально чудом.

«Аппендикс»

Тогда казалось, что в скандальной, всколыхнувшей всю Англию истории «Баунти» можно было ставить жирную точку. И хотя ни сам корабль, ни главных мятежников отыскать не удалось, но все же справедливость восторжествовала: многие из преступников были пойманы, и трое из них были казнены по приговору суда. Дело закрыто и передано в архив.

Члены экипажа, вернувшиеся назад, лоялисты, оправданные и помилованные мятежники разбрелись кто куда, почти все продолжили службу на флоте. Легендарный герой, капитан Уильям Блай снова находился в Южных Морях, в экспедиции за хлебным деревом. А его без вести пропавший антагонист, государственный преступник и предводитель мятежников Флетчер Кристиан был предан анафеме.

В какой-то момент новости, приходящие с противоположного берега пролива Ла-Манш, из революционной Франции, вышли на первое место и затмили недавние страсти вокруг «Баунти». Наступил тот самый «Девяносто Третий Год»…

За три недели до окончательного освобождения Уильяма Маспрэтта (11 февраля), 21 января состоялась казнь Людовика XVI.

1 февраля Франция объявила войну Англии и Голландии.

8 февраля российская императрица Екатерина II разрывает дипломатические отношения с Парижем.

По охваченной огнем стране проходят волны народных восстаний и массовых смертей. Убийство Жан-Поля Марата, казнь Марии-Антуанетты…

22 сентября вводится новый революционный календарь (вандемьер, брюмер, фример и так далее).

Кровавый 93-й плавно перетекает в не менее страшный 94-й. Снова перевороты, восстания, казни, убийства…

Именно в 1794 году, в самый разгар Французской Революции, в Лондоне интерес к истории «Баунти» неожиданно на короткое время всплывает вновь. Выходит в свет книга, подготовленная к печати старшим братом Флетчера, Эдвардом Кристианом, совместно с бывшим адвокатом Маспрэтта Стивеном Барни.

Она называется так: «Протоколы заседаний трибунала, имевшего место в Портсмуте 12 августа[83] 1792, над десятью персонами, обвиненными в мятеже на борту Его Величества Корабля „Баунти“. С Приложением, содержащим полный отчет о Причинах и Последствиях этого несчастливого деяния, большинство материалов которого было до сего времени скрыто от Публики».

История этого издания вкратце такова.

Всего через неделю после казни троих мятежников, в начале ноября 1792-го, Эдвард Кристиан получает письмо от Питера Хейвуда. Только что помилованный гардемарин с «Баунти» и родной брат Флетчера Кристиана до этого знакомы не были.

…Грейт Рассел-Стрит, 5 ноября 1792

СЭР,

Я прошу прощения, мне сообщили, что Вы склонны судить слишком резко

о Вашем по-настоящему несчастном брате. И думать о нем таким образом, какого он, человек, насколько я смог убедиться, самого достойного положения и характера (как на публике, так и в частном порядке), не заслуживает ни в малейшей степени. Поэтому я считаю своим долгом вывести Вас из заблуждения и вновь разжечь пламя братской любви (или жалости сейчас) к нему, которое, я боюсь, ложные наветы клеветы и низкое подозрение могли почти погасить.

Простите мне мою вольность, сэр; если это не будет Вам неприятно, я сочту за удовольствие встретиться с Вами. И попытаться доказать, что Ваш брат был не подлым негодяем, лишенным всяческой чести, каким его несправедливо выставляет общество, а, напротив, самой достойной личностью, разрушенной только тем, что он имел несчастье (если это можно так назвать) быть молодым человеком абсолютной чести, украшенной всеми добродетелями. И которого любили все, кто имел удовольствие быть с ним знакомым (кроме одного, чей плохой отзыв уже есть величайшая похвала).

С почтением, сэр,

Ваш самый покорный и скромный слуга,

П. ХЕЙВУД.

Что и говорить, письмо удивительное. Юный Питер Хейвуд, «мятежник», которого трибунал признал виновным и приговорил к смертной казни, преступник, всего неделю назад помилованный Королем и избежавший виселицы, тем не менее, сильно рискует и первым делом желает восстановить справедливость. Причем по отношению не к себе, а к своему другу и старшему товарищу — Флетчеру Кристиану. Без всякого сомнения, это письмо — смелый и благородный поступок, достойный истинного джентльмена и честного человека.

Спустя несколько дней послание Хейвуда (правда, анонимно, без подписи) обнародовала местная газета Озерного Края, «Камбердэнд Пакет». Со следующим комментарием: «…Во имя чести этого графства мы счастливы заверить наших читателей, что один из их земляков, ФЛЕТЧЕР КРИСТИАН, не является отвратительным и ужасным чудовищем злобности, каким его самого и его отношения в течение долгого времени представляли с крайней и, скорее всего, неподтвержденной несправедливостью и варварством, а личностью, о которой любое чуткое сердце должно сейчас горевать и скорбеть…».

Сам Эдвард Кристиан признавался: письмо Хейвуда потрясло его. Он, поставивший уже было крест на Флетчере (как и весь клан Кристианов), вдруг понял: нет, проклинать младшего брата пока рано. Что-то здесь не так. Не мог милый, любимый всеми молодой человек ни с того ни с сего превратиться в мерзкого «пирата» и поднять бунт на корабле. И что героический капитан Блай чего-то не договаривает.

И письмо Хейвуда, свидетеля и участника тех событий, — тому красноречивое подтверждение. Особенно его прозрачный намек на командира «Баунти» («…чей плохой отзыв уже есть величайшая похвала…»).

Эдвард Кристиан незамедлительно встречается с Питером Хейвудом в Лондоне. Подробностей их приватного разговора мы не знаем, но его результатом становится следующее. Брат Флетчера решает сделать всё, что в его силах, чтобы узнать настоящую правду о мятеже на «Баунти». И об истинных ролях, которые в этой драме играли капитан и первый помощник штурмана.

Эдвард Кристиан начинает свое, частное и независимое расследование. В качестве помощников и свидетелей он приглашает 11 уважаемых людей:

Джон Фархилл (John Farhill), эсквайр

Сэмюэл Ромилли (Samuel Romilly), эсквайр

Уильям Гилпин (William Gilpin)

Преподобный доктор Джон Фишер (John Fisher)

Преподобный доктор Уильям Куксон (William Cookson)

Капитан Уильям Уордсворт (William Wordsworth)

Преподобный мистер Антробус (Mr. Antrobus)

Джон Франс (John France), эсквайр

Джеймс Лош (James Losh), эсквайр

Преподобный доктор Джон Фрюэн (John Frewen)

Джон Аткинсон (John Atkinson), эсквайр.

Большинство этих достойных джентльменов являлись друзьями и знакомыми Эдварда Кристиана по Кембриджу, многие были родом из Камбрии и имели отношение, в частности, к знаменитому поэту Озерного Края Уильяму Уордсворту, земляку Флетчера Кристиана (как, например, его родственник и полный тезка капитан Уордсворт). Половина из этого списка — юристы и священники.

В течение нескольких недель 1793 года эта дюжина добровольцев под руководством Эдварда Кристиана в разном составе и в разных местах встречается и беседует с одиннадцатью бывшими членами экипажа «Баунти»: с Фрайером, Пековером, Пёрселлом, Лебогом, Хэйуордом, Хейвудом, Джоном Смитом, Коулманом, Макинтошем, Бирном и Маспрэттом. Двенадцатый, Джеймс Моррисон, не имея возможности пообщаться лично, отвечает на запросы письменно.

Энергичный брат Флетчера, без всякого сомнения, опросил бы и остальных шесть человек (кроме, разумеется, Блая), кому посчастливилось выжить и вернуться в Англию — это Коул, Халлетт, Тинклер, Норман, Сэмюэл и Симпсон. Но они в ту пору, в 1793–1794 годах, находились на различных судах далеко от Лондона.

Параллельно с деятельностью Эдварда Кристиана удачливый и честолюбивый адвокат Маспрэтта Стивен Барни (напоминаю, спасший своего обреченного подзащитного от верной виселицы) хлопочет об опубликовании засекреченных материалов громкого судебного процесса над мятежниками с «Баунти».

Невероятно, но ему это удается. Несмотря на вполне понятное сопротивление Адмиралтейства, Барни готовит к печати свои «Протоколы заседаний трибунала…». Сегодня ясно: то, что у него получилось обнародовать в 1794-м, сильно почищено цензурой и несколько отличается от полной стенографической записи процесса, которая впервые увидела свет лишь спустя почти полтора столетия после описываемых событий, в 1931 году (благодаря стараниям Оуэна Раттера). Но, тем не менее, именно эти, слегка подсокращенные и немного переписанные протоколы суда над мятежниками впервые дали возможность широкой общественности услышать голоса рядовых членов экипажа «Баунти».

Но гораздо больший резонанс у читающей публики вызвали не эти сухие вопросы-ответы, зафиксированные секретарями трибунала. А вторая часть книги — «Приложение» (или «Аппендикс», как его принято называть в литературе о Саге) Эдварда Кристиана.

Автор свел все полученные им свидетельства членов экипажа «Баунти» в один рассказ, который и приложил в качестве дополнения к «Протоколам…» Стивена Барни. То, что у него получилось, всколыхнуло всех не на шутку.

Брат Флетчера первым написал не что иное, как другую, альтернативную историю мятежа на «Баунти». Весьма отличающуюся от той, которая излагалась на страницах обоих бестселлеров капитана Блая — «Рассказа…» (1790) и «Путешествия…» (1792). Активно цитируя всех опрошенных, доселе державших рот на замке, Эдвард Кристиан предложил читателям иную трактовку драматических событий 1789 года. И общая картина вдруг начала обрастать неожиданными деталями, обретать цвет и объем.

Вот что Англия узнала из «Аппендикса».

Оказывается, капитан Блай часто обзывал своих подчиненных «…негодяями, проклятыми мерзавцами, псами, адскими псами, чудовищами и бесславными подлецами…». Он нередко запугивал их, угрожая «…убить половину, заставить офицеров выпрыгнуть за борт и принудить их есть траву, словно коровы…». Командир «Баунти» унижал Флетчера Кристиана больше кого бы то ни было на судне и время от времени «…тряс своим кулаком перед его лицом…».

Эдвард Кристиан подробно описывает события, предшествовавшие мятежу — стоянку у Номуки и инцидент с кокосами. Приводит грязные оскорбления, которыми Блай тогда награждал Флетчера: «будь ты проклят», «трус», «вор» и так далее. Почти все опрошенные свидетели были потрясены, увидев молодого помощника штурмана в слезах, когда он вышел из каюты капитана. Никто и никогда до этого момента не видел Флетчера плачущим: «Нет, он не был размазней».

Еще более подробно автор «Аппендикса» рассказывает о самом мятеже 28 апреля. Все без исключения показания опрошенных подтверждают: нет, никакого заранее спланированного заговора (на чем настаивал Блай) не было и в помине, бунт вспыхнул внезапно, в пять утра, когда большинство на борту спокойно спали. Многие из респондентов Эдварда Кристиана, не сговариваясь, подчеркивали, что Флетчер сделал все, чтобы ни один волос не упал с головы низложенного капитана. Предводитель мятежников не хотел никакой крови.

К примеру, одна из красноречивых деталей. Когда Блай воззвал Флетчера к памяти, напомнив ему: «…у меня жена и дети в Англии, и вы играли с ними на своих коленях…», и тот ответил: «…Вы скоро позаботитесь о них сами, уже слишком поздно, я был в аду в последние недели из-за вас…». Так вот, оставшиеся на «Баунти» приводят слова самого Флетчера, сказанные им через некоторое время после мятежа: «…мое сердце растаяло, и я бы прыгнул за борт, если бы я мог спасти вас, но было уже поздно, я вынужден был продолжать…».

И все такое в том же духе. А вот что опрашиваемые говорили о самом Флетчере Кристиане:

«Он был джентльмен; храбрый человек; и любой офицер и матрос на борту корабля был готов пройти сквозь огонь и воду, чтобы служить ему».

«Мистер Кристиан всегда был добродушным, я никогда не слышал, чтобы он сказал „Будь ты проклят“ кому-либо на борту судна».

«Он был хороший и достойный джентльмен, и дорог всем, кто знал его; и до того фатального дня его поведение как офицера, джентльмена и человека чести заслуживало общего уважения».

«Я так много потерял и страдал из-за него, что, если было возможно вернуть его в страну, я был бы первым, кто без всякого жалования отправился на его поиски» (это высказывание, очевидно, принадлежит Хэйуорду — единственному из опрошенных Эдвардом Кристианом, кто ненавидел Флетчера).

«Он был джентльмен каждым своим дюймом, и я бы прошел вброд по самые подмышки в крови, чтобы служить ему».

«Любой под его командой выполнял свой долг с оглядкой на мистера Кристиана, и я бы прошел сквозь огонь и воду для него».

«Он был так добр и великодушен, как никто из живущих людей».

Так 19-страничный «Аппендикс» Эдварда Кристиана заставил публику ахнуть. Вдруг выяснилось, что с мятежом на «Баунти» не так-то все просто и однозначно. Что героический «Блай Хлебный Фрукт», оказывается, грубиян и хам. А злодей и преступник Флетчер Кристиан, похоже, на самом деле, благородный человек и нежная душа.

Блай, чья репутация благодаря «Аппендиксу» сильно пошатнулась, не мог не ответить Эдварду Кристиану. Уже в самом конце того же 1794 года он оперативно публикует свой «Ответ на некоторые утверждения, содержащиеся в Приложении к памфлету, озаглавленному „Протоколы заседаний трибунала, имевшего место в Портсмуте 12 августа 1792, над десятью персонами, обвиненными в мятеже на борту Его Величества Корабля Баунти“».

В отличие от яркого рассказа адвоката Эдварда Кристиана, книжка морского офицера Блая содержит лишь сухие документы (или «Доказательства», как их назвал автор). В том числе — письменные свидетельства четырех членов экипажа «Баунти». Вот полный перечень этих документов.

1. Приказ Блая о правилах поведения команды на Таити (25 октября 1788).

2. Приказ Блая о заключении троих дезертиров, Чёрчилла, Миллуорда

и Мапрэтта (24 января 1789).

3. Письмо дезертиров Блаю (26 января 1789).

4. Результат допросов членов экипажа баркаса голландскими офицерами в Батавии (13 октября 1789).

5. Список и краткое описание мятежников (датировано днем мятежа, 28 апреля 1789).

6. Приказ Блая штурману Фрайеру с инструкциями дальнейшего пребывания в Батавии (14 октября 1789).

7. Письмо Питера Хейвуда жене Блая, миссис Блай (14 июля 1792).

8. Отрывок из защитной речи Хейвуда на суде (17 сентября 1792).

9. Публикация из «Камберденд Пакет» с письмом Хейвуда (20 ноября 1792).

10. Письмо некоего Эдварда Харвуда, врача судна «Провиденс», адресованное издателю «Таймс» (16 июля 1794).

11. Показание Джозефа Коулмана (31 июля 1794).

12. Показание Джона Смита (1 августа 1794).

13. Показание Лоренса Лебога (2 августа 1794).

14. Письмо от лейтенанта Джона Халлетта (1 августа 1794).

15. Письмо от Эдварда Лэмба, командира судна «Адвенчер» (28 октября 1794).

Все эти документы были призваны, разумеется, защитить доброе имя капитана Блая. И не только разоблачить «клевету и ложь» «Аппендикса», но и нанести удар по Флетчеру Кристиану, развенчивая его возрождающийся образ честного и порядочного человека. Так, в частности, Коулман, Смит, Лебог и Халлетт дружно отрицали тот факт, что командир «Баунти» нещадно третировал молодого помощника штурмана, тряс кулаком перед его лицом и обзывал последними словами. «…Капитан Блай был лучшим другом Кристиана…» (Лебог).

Кроме этого, появились новые детали. Джон Смит и Лоренс Лебог вдруг вспомнили, что Флетчер имел прямой доступ к личным капитанским запасам спиртного, и что он часто этим пользовался. В конце своего свидетельства парусных дел мастер Лебог не удержался и мимоходом заодно «лягнул» плотника Пёрселла (которого, очевидно, не любил, так же, как и Блай): «…Я помню, что Кристиан пил с плотником Уильямом Пёрселлом в 12 часов ночи, хотя Кристиан должен был заступить на вахту в четыре часа утра, и что когда в то утро вспыхнул мятеж, я видел у Пёрселла мушкет…».

А вот что написал Харвуд, врач второй экспедиции Блая за хлебным деревом: «…Очевидная тенденция которого (Эдварда Кристиана — Авт.) — оправдать поведение Флетчера Кристиана, его брата, и полностью обесчестить личность капитана Блая. Так все что угодно может быть рассмотрено в качестве оправдания преступления, простой отчет о котором заставляет человечество содрогнуться; преступления, отмеченного такими обстоятельствами, какие не имеют аналогов в анналах морской истории. Эта публикация, г-н Издатель, обесславлена множеством искажений и низким злорадством, бесчисленные примеры которого можно привести…».

Ни одного подобного примера Харвуд, однако, в своем письме не приводит. Только реверансы в сторону Блая и оскорбления в сторону Эдварда Кристиана: «…Общее поведение капитана Блая в течение последней экспедиции, которая завершилась самым успешным образом, его любезность к своим офицерам и гуманное внимание к своим матросам заслужили их высочайшее уважение и восхищение и должны в конечном итоге развеять любое неблагоприятное мнение, поспешно сложившееся за его спиной. Я верю, что эта слабоумная и в высшей степени некультурная атака, организованная братом главного мятежника, будет воспринята в мире с негодованием и презрением, которого справедливо заслуживает…».

Эдвард Лэмб, однофамилец мясника с «Баунти», в свое время плававший с Блаем и Кристианом в Вест-Индию на «Британии», а ныне капитан торгового судна «Адвенчер», написал Блаю буквально следующее: «…В „Аппендиксе“ сказано, что м-р Флетчер Кристиан никак не был привязан к женщинам Отахеите; если это так, то он, должно быть, не сильно изменился с тех пор, когда он был с Вами на „Британии“; он был тогда одним из самых нелепых молодых людей, которых я когда-либо знал, в вопросах секса…». Здесь уже слышна почти неприкрытая издевка.

Но больше всех из корреспондентов Блая постарался лейтенант Джон Халлетт. Бывший гардемарин «Баунти», разумеется, тоже горячо отрицал, что когда-либо слышал дурное слово от командира, что рацион команды был сокращен на одну треть, и что он вместе с Хэйуордом спал, когда начался мятеж. Зато вот что он написал о Флетчере: «…его, конечно, никак нельзя назвать хорошим учеником, поскольку он не получил никакого классического образования и был невежественным во всем…».

Свое письмо Халлетт закончил так: «…Мое положение на „Баунти“ вместе с определенным взглядом на правду и с упоминанием моего имени в „Аппендиксе“ вынуждают меня выступить именно таким образом, без личной злобы к Флетчеру Кристиану, память о котором я желал бы спокойно предать забвению; и я убежден, что пятно на его имени будет тем глубже, чем больше будет попыток его друзей приложить усилия к реабилитации его личности…».

Все эти свидетельства, обнародованные Блаем в своем «Ответе…», должны были, по сути, камня на камне не оставить от «Аппендикса» и от новой репутации Флетчера Кристиана. А вышло наоборот. И, хотя Адмиралтейство и сам сэр Джозеф Бэнкс официально поддержали бывшего командира «Баунти», общественное мнение, однако, эти «доказательства» не убедили совсем. Получалось так, что Блай изо всех сил оправдывается. И ему не поверили.

Тем более, что последнее слово в пикировке осталось за Эдвардом Кристианом. Брат Флетчера по горячим следам в 1795 году выпустил еще одну брошюру: «Короткая реплика на „Ответ“ капитана Блая».

В ней адвокат в присущей ему энергичной манере решительно отвергает все косвенные обвинения в адрес своего «Аппендикса» в инсинуациях и подтасовках. В частности, он подробно рассказывает о некоторых деталях опросов Бирна, Коулмана, Лебога и Пековера, происходивших в пабе «Корона и Скипетр» в Гринвиче. И заочно отвечает нападкам Джона Халлетта (к 1795 году, увы, уже покойного[84]).

Эдвард Кристиан напоминает, например, что его брат, в отличие от утверждений Халлетта, назвавшего Флетчера необразованным и невежественным, учился в одной из самых привилегированных школ Камбрии — в Сэйнт-Биз, под началом Преподобного мистера Скотта. И что все, кто знал его, преподаватели и однокашники, характеризовали молодого человека однозначно: «…Кристиан был прекрасным учеником и обладал экстраординарными способностями…».

На «Реплику…» брата Флетчера капитан Блай никак не прореагировал.

В общем, Эдвард Кристиан сделал очень многое, чтобы реабилитировать своего брата и сохранить честь семьи. И ему это удалось. Благодаря его братской любви, двум его трудам, «Аппендиксу…» и «Короткой реплике…», и присущим им истинно адвокатскому красноречию и эмоциональной убедительности, он заставил общество посмотреть на мятеж на «Баунти» иными глазами.

Не могу в этой связи не привести цитату из замечательной книги Кэролайн Александер «Баунти». Автор, американская писательница, поставившая своей целью рассказать «всю правду» о мятеже, чтобы реабилитировать Блая и развенчать Кристиана, пишет: «…В великой морской стране, теперь осажденной революцией и муками войны, эта фантастическая сказка о бегстве в рай на край света обладала шармом чего-то эпического. И на самой заре эпохи романтизма, на сей раз методом, изобретенным такими людьми, как Уильям Уордсворт и его друг Коулридж, Эдвард Кристиан создал совершенного романтического героя — страдающий помощник штурмана, его длинные распущенные волосы, его рубаха с расстегнутым воротом, его благородное происхождение и почти мифическое имя: Флетчер Кристиан…».

То есть уважаемая мной Кэролайн Александер считает, что легенда о мятежном судне и образ Флетчера — всего лишь не что иное, как, выражаясь современным языком, результат грамотного PR, организованного Эдвардом Кристианом с целью дискредитировать Блая. И что — на самом деле — все было в точности до наоборот.

В анонсе ее книги, вышедшей в свет в 2003 году, можно прочитать: «…в отчаянной попытке спасти одного человека от виселицы и другого от бесславия объединились две могущественные семьи и начали создавать свою версию истории, которую мы и знаем сегодня…». Имеются в виду, конечно, кланы Хейвудов и Кристианов. Ведь именно с письма Питера Хейвуда Эдвард Кристиан и начал свои действия по защите своего брата. Что ж, версия любопытная.

Труд К. Александер как раз и посвящен отстаиванию именно этой гипотезы. Несмотря на очевидную предвзятость ее точки зрения («за» капитана Блая и «против» Флетчера Кристиана), автор, заново переписывая Сагу о «Баунти» и Питкэрне, тем не менее, проделала колоссальную работу и обнаружила немалое количество документов и фактов, которые до последнего времени были скрыты от исследователей. Чем, бесспорно, только обогатила общие знания по теме. За что ей, конечно, честь и хвала.

Однако двухвековой спор — кто прав, кто виноват — разумеется, не закончен. Сага продолжается…

…Еще один всплеск интереса к истории мятежа и к личности Флетчера Кристиана возник в 1796 году, когда на прилавках книжных магазинов Англии появились «Письма Флетчера Кристиана, содержащие рассказ о событиях на борту Его Величества Корабля „Баунти“ до и после мятежа с его последовавшими путешествиями и странствованиями в Америке». В этом труде анонимный автор от первого лица поведал взбудораженной публике о мнимых приключениях главного мятежника. В частности о том, например, что захваченная «Баунти» под командованием Флетчера потерпела крушение у берегов Чили, и что потом главный герой был нанят на работу вечными врагами англичан — испанцами.

Уже тогда многим было понятно, что эти письма — грубая подделка. Какой-то предприимчивый «писатель» решил подзаработать на актуальной теме. До сих пор, кстати, не выяснено, кто автор.

Блай, внимательно прочитавший книжку, поначалу грешил на Эдварда Кристиана. Вот что он написал своему многолетнему покровителю сэру Джозефу Бэнксу в сентябре 1796-го: «…возможно, что мерзавец может находиться в Кадисе[85], и что он как-то связан со своим братом, этим дешевым профессором, в котором больше закона, нежели чести…».

Впрочем, доподлинно известно, что семья Кристианов никакого отношения к этой публикации не имела. Для семьи появление «Писем…» стало такой же неожиданностью, как и для всех. Сохранилась реплика знаменитого певца Озерного Края Уильяма Уордсворта, земляка и ровесника Флетчера Кристиана, который был тесно связан с кланом легендарного мятежника. Поэт не поленился написать в газету «Уикли Интертэйнер» («The Weekly Entertainer»), опубликовавшую отрывки из «Писем…»: «…я думаю, необходимо сообщить вам, что у меня есть все полномочия[86] сказать: эта публикация — фальшивка. Ваше отношение к правде должно побудить вас оповестить ваших читателей об этом обстоятельстве. Ваш, сэр, покорный слуга, Уильям Уордсворт».

Короче говоря, никто этой книге не поверил. Ни сторонники Флетчера, ни апологеты Блая. И скандальные, но поддельные «Письма…» стали, таким образом, последней вспышкой интереса к мятежу на «Баунти» в стремительно катящемся к своему закату XVIII столетии.

Вся последняя декада Века Просвещения прошла под знаком «Баунти». В 90-е годы загадка бесследного исчезновения Флетчера Кристиана и его команды горячо обсуждалась повсеместно, и в Европе, и в Америке. Ходили слухи, что корабль вовсе не затонул, как это предполагалось, а пристал к одному из необитаемых райских островов Южных Морей, и что мятежники спокойно и счастливо живут себе вместе со своими пленительными вахинами. Или что «Баунти» попала в плен к кровожадным людоедам. Или кто-то клялся и божился, что видел Кристиана, целым и невредимым, в Англии.

Например, однажды (это случилось уже в 1808-м или в 1809-м) Питер Хейвуд, к тому времени блестящий морской офицер, совершенно случайно столкнулся нос к носу с человеком, как две капли воды похожим на Флетчера. Это произошло на Фор-Стрит в доках Плимута. Встретившись глазами с Хейвудом, незнакомец поспешил быстро ретироваться. Бывший гардемарин с «Баунти» даже погнался за ним, желая обнять старого товарища, но тот, искусно лавируя в переулках и подворотнях, ловко исчез.

Этот эпизод только подогрел многочисленные сплетни о том, что предводитель мятежников каким-то невероятным образом мог вернуться в Англию. Впрочем, никаких доказательств этому факту нет. Хейвуд, в конце концов, мог и обознаться.

Так или иначе, к началу нового, XIX века о «Баунти» все стали потихоньку забывать. Последствия Великой Французской революции и фантастический подъем Наполеона повернули Европу лицом к приближающейся угрозе всеобщей войны. Мир готовился к совсем другим испытаниям.

И теперь никому уже не было дела до пропавшего мятежного судна и до его экипажа…

POST SCRIPTUM

P. S

…До нового XIX века из экипажа «Баунти» доживут не все. Помощник плотника Чарльз Норман умрет в декабре 1793-го. Бывший гардемарин, а ныне лейтенант Джон Халлетт — еще через год, в декабре 1794-го, в 22-летнем возрасте.

Парусных дел мастер Лоренс Лебог скончается 47 лет от роду, весной 1795-го, на борту судна «Джейсон».

Чудом избежавший виселицы Уильям Маспрэтт погибнет в начале 1798-го, в возрасте 38 лет.

31-летний лейтенант Томас Хэйуорд утонет вместе со всем экипажем шлюпа «Свифт» в апреле 1798-го у берегов Макао.

Капитан Блай успешно продолжит свою карьеру. В 1797 году, правда, он будет вовлечен в еще один мятеж — знаменитое Восстание в Норе[87]. Команда судна «Директор», которым командовал Блай, примкнула к забастовавшим морякам нескольких военных кораблей. Восставшие требовали повышения жалования, изменений морского устава и улучшения условий труда. А затем перешли и к политическим лозунгам: роспуск Парламента и мир с Францией. Мятеж, разумеется, был жестоко подавлен. 29 человек были повешены, десятки брошены в тюрьмы и отправлены на австралийскую каторгу, сотни высечены кошкой.

Блай не пострадал.

Остальные бывшие члены экипажа «Баунти» тоже, насколько известно, остались во флоте, но об их дальнейших судьбах мы знаем меньше. Почти все они растворятся в истории, оставив после себя редкие упоминания в пыльных архивах. За исключением, пожалуй, одного — Питера Хейвуда.

Его карьера морского офицера сложится весьма удачно. Он дослужится до звания коммодора, и статья о нем войдет в Биографический Справочник Королевского Флота. Тем не менее, он, по легенде, всю жизнь с ностальгией будет вспоминать свои приключения на «Баунти». Есть косвенные свидетельства того, что молодой Питер, особенно поначалу, очень скучал по своей вахине и своему ребенку, оставшимся на Таити. Мечтал увидеть их когда-нибудь.

Коммодор Питер Хейвуд (1772–1831)

А еще он до конца своих дней не мог забыть своего друга Флетчера Кристиана. И их прощальный тайный разговор, состоявшийся на берегу Бухты Матаваи в сентябрьский вечер 1789 года, незадолго до того момента, когда «Баунти», подняв паруса, навсегда покинула Таити и исчезла в неизвестном направлении в поисках рая.

Жалел ли впоследствии блестящий морской офицер, что не пошел тогда с командой Флетчера и со своей возлюбленной? Кто знает…

Закончить первую половину книги мне хотелось бы так.

У Редьярда Киплинга, знаменитого автора «Книги Джунглей» и «Бремени белого человека», есть одно стихотворение. Называется «Цыганская тропа» («The Gypsy Trail»), или, в русском переводе, «За цыганской звездой». В России эти стихи (в переводе Г. Кружкова) больше знают как текст песни, которую в фильме Эльдара Рязанова «Жестокий романс» поет Никита Михалков: «Мохнатый шмель на душистый хмель…» и так далее.

Так вот, всегда, когда я пытался вдуматься в смысл этого текста, меня немного смущало странное сочетание цыганской романтики и океанской экзотики. Ведь цыгане, думал я, — кочевой и сугубо сухопутный народ, при чем тут море? Их стихия — широкие степи, кони и кибитки, а никак не южные широты, волны или паруса.

Сейчас я отчетливо понимаю: Киплинг, возможно, подсознательно и невольно, писал о мятеже на «Баунти» (о котором он, конечно, знал с детства). О Флетчере, Мауатуа и других. О тех британских моряках и их полинезийских возлюбленных, которые отправились в последний поход на захваченном судне на поиски своего острова. О той самой ночи прощания, которую Питер Хейвуд вспоминал всю жизнь.

«Восход нас ждет на краю земли…». Замените в этом стихотворении слово «Romany» («цыган») на «Polynesian» («полинезиец») — и вот перед нами не что иное, как своеобразный гимн «Баунти» и ее последнему экипажу, ушедшему в неизвестность тогда, в ночь равноденствия 23 сентября 1789-го…

Хоть на край земли, хоть за край.

Что ж…

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

Альбом — I

(продолжение следует)

Контакты

Автор & Художница

Дмитрий Семакин (1967). Сценарист, путешественник. Окончил режиссёрский факультет Российской Академии Театрального Искусства (ГИТИС). Прошёл стажировку BBC World Service. Автор нескольких книг, пьес и ТВ-сериалов. Инициатор, организатор и руководитель Первой Российской Экспедиции на Питкэрн (2007). Стипендиат Программы Фулбрайт: на базе Гавайского Университета — проект «Россияне на Сандвичевых островах 1815–1817» (2015–2016). С 2017 — международный литературно-экспедиционный проект «Робинзон в поисках Острова».

Мария Ашихмина (1980). Дизайнер, иллюстратор, театральный художник. Окончила Британскую Высшую Школу Дизайна. Персональные выставки в Великобритании и США. Арт-директор научно-популярных проектов «Баунти — Питкэрн» (2008) и «Россияне на Сандвичевых островах 1815–1817» (2017).

Обратная связь

Заказать печатные экземпляры книг «Сага о мятеже на „Баунти“ и об острове Питкэрн» и «Россiяне на Сандвичевыхъ островахъ (1815–1817), или Похожденiя доктора Шеффера»,

проконсультироваться по поводу поездки на о. Питкэрн или на о. Норфолк (а также присоединиться к другим экспедициям — Гавайи (США), атоллы Раевского (Французская Полинезия), атоллы Палмерстон и Суарроу (Острова Кука), острова Чатам (Новая Зеландия), Большой Барьерный Риф (Австралия) etc.),

можно через форму Обратной Связи на сайте:

www.pitcairn.ru

или

www.moscowbountyclub.com,

по WhatsApp:

+79689462574

или по email:

d.67@aol.com

Добро Пожаловать! You are welcome!

* * *

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

Примечания

1

В том же бою майор Питкэрн был смертельно ранен. Между прочим, это именно его сын, юный Роберт Питкэрн, за восемь лет до этого, в 1767 году, открыл в Южных Морях необитаемый островок, который был назван в его честь — остров Питкэрн. Впрочем, об этом — в свое время…

2

По нынешним ценам это примерно $130 000.

3

Примерно $300 в месяц по нынешним ценам.

4

Более $2000 в месяц по нынешним ценам.

5

Много лет спустя, в июне 2005 года, мне доведется прикоснуться к одному из останков этой самой медной обшивки дна «Баунти»: Глинн Кристиан, пра-пра-пра-правнук мятежника, даст мне возможность подержать в руках его бесценную реликвию.

6

Морская миля (Великобритания) — 1853,2 м.

7

Узел — единица измерения скорости судна, равная одной морской миле в час.

8

По нынешним ценам — $6250.

9

Имение (правда, многократно перестроенное) сохранилось до наших дней. Сегодня окрестности Милнтауна радуют глаз ухоженной природой, а ухо — мирной тишиной, редкими даже для такого спокойного места, как Остров Мэн (см. цветную вкладку).

10

Остров Мэн, кстати, и по сей день не входит в Соединенное Королевство Великобритании и Северной Ирландии, имеет официальный статус «владения Короны», а также свои собственные флаг, герб, парламент и валюту. До недавнего времени для въезда на остров гражданам России требовалась специальная виза.

11

Два столетия спустя, в середине 60-х годов XX века, в этой школе станет учиться будущий «мистер Бин» — английский комик Роуэн Аткинсон.

12

Отель сохранился до сих пор. Здание, кстати, находится по соседству с «Таверной Флетчер Кристиан» в самом центре городка, на его главной улице.

13

Есть легенда, что до «Эвридики», в 1782–1783, Флетчер Кристиан числился простым матросом на Его Величества Судне «Кембридж» (на том самом, где в то же самое время шестым лейтенантом служил Уильям Блай); но документальных доказательств этого нет.

14

Матросам платили от 4 шиллингов 9 пенсов до 6 шиллингов в неделю. Лейтенант получал в среднем 70 фунтов в год, матрос — в четыре с половиной раза меньше: 15 фунтов в год, или £1,25 в месяц (чуть более пяти долларов США по нынешним ценам). Выплачивать полагалось каждые 18 месяцев, но на практике экипаж получал свои деньги лишь по прибытию домой, в порт приписки. Или, как в случае с «Баунти», часть жалования выплачивалась накануне отплытия…

15

Грог (англ. grog) — алкогольный напиток, приготовленный из рома, разбавленного горячей водой с сахаром. Название происходит от британского вице-адмирала Эдварда Вернона (1684–1757), чье прозвище было Old Grog.

16

Кроме этого, многое о вояже «Баунти» можно почерпнуть из протоколов суда над мятежниками, который состоялся спустя четыре года после плавания, в 1792 году.

17

Впрочем, книга, выпущенная Оуэном Раттером в издательстве «Golden Cockerel Press» (1937), является, строго говоря, публикацией не оригинального судового журнала «Баунти», который Блай вел сам, собственноручно, и который хранится сейчас за семью печатями в сиднейской Библиотеке Митчелла. Это — расшифровка и транскрипция копии дневника Блая, переписанной каллиграфическим почерком его секретарем и по совместительству клерком «Баунти» по имени Джон Сэмюэл. Сегодня эта копия находится в Государственном Архиве Великобритании15. Те немногие специалисты, которым посчастливилось сравнить копию с оригиналом, утверждают, что разночтения в тексте присутствуют, но они не существенны. Что ж, хочется на это надеяться. Так или иначе, причина, по которой оригинальная рукопись Блая до сих пор не опубликована, остается туманной. Интересно, что же такое есть в сиднейском судовом журнале «Баунти», чего нет в его лондонской копии? Я уверен: настанет время, и мы это узнаем..

18

Очевидно, имеются в виду сэр Джозеф Бэнкс и Данкан Кэмпбелл. Любопытный факт, на который обратил внимание еще Бенгт Даниельссон: «…еще одно свидетельство непомерного усердия Блая: он решил провезти вокруг света две бочки вина для своего благодетеля…» (Б. Даниельссон «На Баунти в Южные моря»).

19

«Баньяновы дни» (Banyan days) — на матросском жаргоне понедельник, среда и пятница, «голодные дни», когда в целях экономии морякам не выдавали мяса, ограничиваясь лишь растительной пищей. Название пошло от индусских торговцев-вегетарианцев «банья», а вовсе не от дерева баньян, как можно подумать.

20

Это уже упоминавшееся письмо от некоего «шестнадцатилетнего гардемарина» Его Величества Корабля «Баунти», отправленное 17 июня 1788-го из Капстада (Кейптауна), было напечатано в местной газете Озерного Края «Камберленд Пакет» 26 ноября того же года. Первым эту публикацию обнаружил в старых подшивках Глинн Кристиан. Все эксперты единогласно сходятся во мнении, что этим юношей мог быть только Питер Хейвуд.

21

Небольшая группа островов Диего Рамирес, также принадлежащая Чили, расположена в проливе Дрейка еще южнее, в шестидесяти милях от Мыса Горн. Геологически именно эти скалы являются крайне южной оконечностью южноамериканского континентального шельфа.

22

В наши дни Тристан да Кунья обитаем. Тамошний поселок под названием Эдинбург Семи Морей занесен в Книгу Рекордов Гиннесса как самое удаленное человеческое поселение на планете: до ближайшего населенного пункта — знаменитого острова Святой Елены — 1311 морских миль. Подробнее об острове Тристан да Кунья, этом «сопернике и собрате» Питкэрна по изолированности и недоступности — во второй части книги.

23

Четыре года спустя, в 1792 году, Блай, возвращаясь из своей повторной экспедиции за хлебным деревом, снова окажется в Бухте Адвенчер. К его радости и удивлению, насаждения Нельсона (к тому времени покойного) не только выросли, но и стали плодоносить. Растроганный этим, Блай назвал один из местных холмов Горой Нельсона (Mount Nelson).

24

Это случилось, кстати, в самой восточной точке маршрута «Баунти» под командованием Блая — 33°53’S и 135°02’W (между прочим, всего в каких-то 587 морских милях к юго-западу от Питкэрна)…

25

В ту пору под диагноз «ревматизм» попадал целый список симптомов, связанных с ломотой в суставах, застуженной спиной, жаром тела и т. д.

26

Считается, что эти недуги завезли таитянам англичане и французы, моряки экспедиции Сэмюэла Уоллиса (1767) и Луи де Бугенвиля (1768), за двадцать лет до прибытия «Баунти».

27

Впрочем, некоторые ученые считают, что первым европейцем, обнаружившим Таити, был Педро Фернандес де Кирос: еще в 1606 году он высадился на «густонаселенный и плодородный» остров «красивых людей», который получил название Саггитария.

28

Об открытии Питкэрна будет подробно рассказано во второй части книги.

29

Таким образом, для Пековера нынешний визит на Таити стал пятым! С уверенностью можно сказать, что по тем временам это стало абсолютным рекордом.

30

Первым таитянином, попавшим в Европу, стал юноша по имени Аотуру, которого в 1769 году во Францию доставила экспедиция Бугенвиля. Как и Омаи пять лет спустя в Лондоне, Аотуру произвел настоящую сенсацию в Париже и Версале, при дворе короля Людовика XV. На полпути при возвращении на родину, Аотуру умер в 1771 году на острове Иль де Франс (ныне — Маврикий).

31

Речь идет о грузовом паруснике «Леди Пенрин», ненадолго зашедшем на Таити в июле 1788 года, на обратном пути из недавно основанной каторжной колонии Порт-Джексон (ныне — Сидней, Австралия) к берегам Англии.

32

Моррисон упоминает, что лучшим деликатесом у таитян считалось мясо собаки, по вкусу «сравнимое с английским ягненком».

33

Моррисон приводит подробное описание того, как приготавливалась ава. Так называемый «перец пьянящий» (Piper methysticum) — чуть ли не единственная культура, которую таитяне выращивали, по словам Моррисона, «с заботой и усердием». Свежие корни авы тщательно пережевывались несколькими людьми одновременно, полученную жижу сплевывали в большое блюдо, добавляли воду и покрошенные листья, перемешивали и затем процеживали через специально изготовленное сито, сделанное из стеблей грубой травы под названием моо («…нечто вроде конопли…», пишет Моррисон). Далее наблюдательный помощник боцмана описывает, как действует питье авы на людей. Стоило таитянину сделать несколько глотков натощак, как язык и конечности переставали слушаться своего хозяина, хотя тот и оставался «…в здравом уме и твердой памяти». Еще несколько глотков — и человек мог «упасть навзничь». Его подхватывали и укладывали в сторонку — спать. Проснувшись через некоторое время, выпивший чувствовал себя прекрасно: свежим и трезвым. После двух недель постоянного употребления авы, продолжает Моррисон, пьющий начинал преображаться. Его кожа покрывалась белой, словно перхоть, сыпью, его глаза краснели и воспалялись, а тело становилось тощим и чахлым. Но стоило ему только бросить пить, как в течение нескольких дней состояние пристрастившегося значительно улучшалось, и он выглядел и чувствовал себя гораздо более здоровым, чем раньше. Удивленный Моррисон делает вывод: «…это тошнотворное пойло, должно быть, очень полезно…».

34

Сегодня, кстати, термином Хейва (Heiva) называется большой таитянский фестиваль искусств и спорта, который проходит ежегодно в июле и который собирает толпы туристов со всего света.

35

Можно предположить, что таитян в массовом порядке убивали вспышки не только венерических болезней. Для них, не имевших иммунитета к европейским недугам, смертельной могла стать самая невинная хворь: например, обыкновенная простуда.

36

Обареа, точнее, Пуреа — жена Амо, вождя округа Тева и Ута, южное побережье Таити Нуи (районы Папара, Атимаоно, Ваиурири и Папеари). Уоллис, открывший Таити в 1767 году, считал Пуреа «королевой острова». В 1769 году, во время стоянки на Таити Первой Экспедиции Кука, у Пуреа был краткосрочный, но бурный роман с молодым сэром Джозефом Бэнксом.

37

На самом деле, это не совсем так. В историю освоения Тихого Океана в XVIII веке вошел один удивительный случай. За два десятилетия до визита «Баунти», в 1768 году, Таити посетила экспедиция Луи де Бугенвиля. В экипаже судна «Этуаль» помощником ботаника Филибера Коммерсона служил некто Боннефуа — старательный и стеснительный юноша. Среди матросов ходили слухи, что это переодетая девушка. Едва Коммерсон и Боннефуа высадились на берег, как молодого человека тут же обступили таитяне, показывая на него пальцем и крича: «Вахине, вахине!» Это привело юношу в сильнейшее замешательство. Как выяснится через несколько дней, маохи, особо чуткие к вопросам пола, оказались правы. Они мгновенно раскусили, кто есть кто. Рыдая, «Боннефуа» признался Бугенвилю, что он, на самом деле, — она: девушка по имени Жанна Баре. Потрясенный Бугенвиль пишет: «…она сирота и родилась в Бургундии, где проиграла процесс о наследстве и впала в нищету. Тогда ей пришла в голову мысль переодеться мужчиной, чтобы найти работу… Так девушка оказалась на корабле. Должен отдать ей справедливость, что ее поведение во время плавания было самым благоразумным…». Далее Бугенвиль не без иронии заключает: «Надо признаться, что если бы оба корабля („Будёз“ и „Этуаль“ — Авт.) потерпели крушение у какого-нибудь необитаемого острова в безбрежном океане, судьба этой девушки могла бы стать совершенно необычайной». Экспедиция продолжила свой путь вокруг света. Коммерсон и Баре, высадившись на острове Иль де Франс (ныне — Маврикий) в Индийском Океане, остались там проводить ботанические исследования. В 1773 году Жанна, выйдя замуж за французского моряка, благополучно вернулась во Францию. Так мадемуазель Баре, позднее в замужестве мадам Дюберна, стала не только первой европейкой, высадившейся на Таити, но и самой первой женщиной, совершившей кругосветное плавание.

38

Крысы и тараканы — и до сих пор одна из самых главных санитарно-эпидемиологических проблем Полинезии. И если вокруг отелей и пансионов их, конечно, нещадно уничтожают, то вдалеке от туристских троп, на отдаленных островах этих тварей можно запросто повстречать средь бела дня и в людном месте, и даже в хижинах туземцев. Впрочем, к Питкэрну это не относится.

39

В XX веке атолл Тетиароа войдет в историю как «остров Марлона Брандо». Об этом — во второй части книги.

40

Стоит заметить, что антипатия Блая и Ваетуа была взаимной. В один из первых визитов молодого вождя представили командиру «Баунти» как одного из лучших воинов острова, но в тот день младший брат Таины выпил много авы и едва держался на ногах. В судовом журнале Блай тут же окрестил Ваетуа «величайшим пьяницей в округе».

41

Впрочем, когда в 1792 году Блай снова оказался на Таити, Ваетуа, похоже, забыл о своей обиде. Он несколько раз обедал со старшим перетанэ и был расположен весьма дружески.

42

Между прочим, собак нет на Аитутаки и сейчас. Несколько лет назад один злой пес загрыз маленькую девочку, и местные власти приказали уничтожить всех собак на атолле. Поэтому сегодня, в память об этом жутком событии, псы здесь — табу.

43

В 2006 году на Аитутаки проходили съемки шестого сезона американского реалити-шоу «Survivor» (телекомпания CBS; название российской версии — «Последний герой»).

44

Excoecaria agallocha

45

Endeavour Straight — одно из старинных названий нынешнего Торресова пролива, разделяющего Австралийский континент и остров Новая Гвинея.

46

Сноска У. Блая: «Флетчер Кристиан, Чэз Чёрчилл, Томас Бёркетт; — Джон Миллз, Александр Смит, Джон Самнер, Мэттью Куинтал — помогали с оружием в руках снаружи».

47

Сноска У. Блая: «Среди них мои оригинальные зарисовки западного побережья Америки, а также Сандвичевых и Дружественных островов, сделанные с капитаном Куком 15 лет назад».

48

Сноска У. Блая: «Мне все время выкрикивали: „Вышибить ему мозги“. Никто, однако, не имел решимости сделать это».

49

24 января 1789 года — день, последующий дате первого наказания пойманных дезертиров Чёрчилла, Миллуорда и Маспрэтта.

50

Сноска У. Блая: «Ричард Скиннер».

51

Мамму — таитянское слово, означающее «Заткнись».

52

Впрочем, не исключено также (хотя и маловероятно), что о Тубуаи Кристиану рассказал Блай, участвовавший в открытии острова.

53

Цитируется с незначительными сокращениями по книге «Третье плавание капитана Джемса Кука. Плавание в Тихом океане в 1776–1780 годах» М., Мысль 1971

54

«Третье плавание капитана Джемса Кука. Плавание в Тихом океане в 1776–1780 годах».

55

Того самого знаменитого острова, на котором четыре года провел шотландский матрос Александр Селкирк, ставший впоследствии прообразом Робинзона Крузо в романе Даниэля Дефо.

56

И еще о дальних плаваниях в маленьких лодках. В 2003 году престижной британской премии Букер был удостоен замечательный роман канадского писателя Янна Мартела «Жизнь Пи». Главный герой книги, индийский мальчик по имени Пи, спасшись после кораблекрушения, в течение семи с половиной месяцев (точнее, 227 дней) дрейфует в спасательной шлюпке по Тихому Океану в компании… бенгальского тигра, гиены и орангутанга! Автор со всеми подробностями описывает ежедневные бытовые детали этого невероятного путешествия, при этом «Жизнь Пи» — роман-притча, полный философских аллегорий.

57

Неполный и не совсем точный перевод этих дневников на русский язык опубликован в книжке Вильяма Ровинского «Мятежный корабль» (М., Географгиз, 1957)..

58

Островная группа Лау, самая юго-восточная часть архипелага Фиджи.

59

Самая северная точка Австралийского континента, проходящая через условную границу между Тихим и Индийским Океанами.

60

Позже выяснится, что Лэмб, уединившись, тайком поймал и сырыми съел девять крачек.

61

Даты второй стоянки «Баунти» у берегов Таити и количество приобретенного пропитания, упоминаемые в дневниках Питера Хейвуда и Джорджа Стюарта, разнятся со свидетельствами Джеймса Моррисона. Так, Хейвуд подсчитал, что на борт доставили 312 свиней, 38 коз, 8 дюжин кур, плюс бык и корова. Согласно записям гардемаринов, судно прибыло на Таити 7-го, а покинуло 20-го. Значат ли эти разночтения то, что мятежники уже тогда начали путаться в числах?..

62

Эту важнейшую деталь, о которой ни в Дневнике Моррисона, ни в записках Хейвуда нет ни слова, обнаружил в 1980 году Глин Кристиан во время своей экспедиции на Тубуаи. Пра-пра-пра-правнук предводителя мятежников считает, что наличие постоянного источника пресной воды обусловило выбор именно этого места для строительства Форта Джордж.

63

Бенгт Даниельссон перевел эту фразу так: «Корабль захвачен, и мы теперь сами себе хозяева» (курсив мой — Авт.). В оригинале у Моррисона в свойственной ему орфографии используется все же не столь агрессивный глагол — «moord» (то есть moored), «пришвартован», «стал на якорь». Иными словами, дерзкий вызов, звучащий в традиционном переводе реплики, на самом деле, по моему мнению, выглядит, скорее, неуклюжей попыткой оправдаться. Кстати, в рукописи Дневника боцмана мятежной «Баунти» как раз в слове moored — помарка, и поэтому не исключены и другие варианты трактовки.

64

Дословно: «Я дам вам знать, кто есть хозяин» («I’ll let you know, who is Master»).

65

Чуть подробнее об этом — в главе «Экспедиция» второй части книги.

66

Забегая вперед, скажем, что «Меркьюри» благополучно добрался до русских поселений в Америке. Но капитан Кокс, обнаружив местную меховую торговлю «в жалком состоянии», не посчитал нужным атаковать россиян. Война скоро закончилась.

67

Блай перечисляет своих дочерей, которым тогда, в августе 1789-го, было 7, 5 и 3 года соответственно. И упоминает о ребенке («…my Dear little stranger…»), который должен был родиться в его отсутствие — как мы помним, в декабре 1787 года Бетси Блай провожала мужа в поход беременной на четвертом месяце. Низложенный капитан «Баунти», конечно, не мог знать, что 11 мая 1788 года, на следующий день после того, как его судно, не найдя остров Тристан да Кунья посередине Атлантического Океана, продолжило свой путь от Мыса Горн к Мысу Доброй Надежды, его жена родила двойню — еще двух девочек-близняшек, которых назвали Джейн и Фрэнсис.

68

Любопытный факт. От острова Тофуа до Купанга по прямой — 6648 километров. От Купанга до Батавии — ровно в три с половиной раза короче: 1899 километров. Оба, и первое, и второе расстояние, лоялисты преодолели за одинаковое количество дней — за 42, ровно по шесть недель на маршрут.

69

Кто был этим самым «консультантом-инкогнито», и существовал ли он на самом деле, установить не удалось. Вполне возможно, эта приписка в конце афиши являлась лишь рекламным трюком. Тем не менее, автор пьесы (тоже аноним), судя по тексту, знал многие подробности приключений Блая и команды еще до того, как это стало известно всем.

70

Кстати, данный пример — подлинная история экипажа легендарного «Аполло 13» (1970)..

71

Именно так, с ошибкой, дата мятежа обозначена в оригинальном названии.

72

Стоит напомнить, что 22 октября 1777 года, во время стоянки Третьей Экспедиции на острове Хуахине, капитан Кук за кражу секстанта приказал отрезать вору-полинезийцу уши.

73

Если арии рахи прикасался к чему-либо, то на это сразу накладывалось табу — даже на землю, по которой он ходил; поэтому, щадя простых людей, его просили всегда передвигаться «верхом».

74

Кстати, еще один из островов Южных Морей, имеющих удивительную историю, чем-то похожую на историю Питкэрна. Этот необитаемый атолл был открыт Джеймсом Куком 17 июня 1774 года и назван в честь одного из лордов Адмиралтейства — Генри Темпла, второго виконта Палмерстона. Кук снова побывал здесь в апреле 1777 года и даже высаживался на берег (по парадоксальной иронии Палмерстон стал единственным из нынешних Островов Кука, куда ступала нога того, чьим именем и назван весь архипелаг; остальные атоллы этой группы великий мореплаватель исследовал, не выходя на сушу). 8 июля 1863 года остров стал обитаемым. Сюда с атолла Мануаэ (другие названия — Сандвич, Херви) переселился англичанин по имени Уильям Марстерс (Мастерс) вместе с двумя своими полинезийскими женами и несколькими полинезийцами-рабочими. Этот плотник и бондарь был родом из графства Глостершир, что на западе Англии. Подобно многим искателям приключений, Мастерс в середине XIX века оказался в Южных Морях и, по одной из версии, дезертировал с судна на одном из островов Кука. Полинезийская жизнь пленила моряка, и, после нескольких лет скитаний по разным атоллам, он решил основать поселение на Палмерстоне. Уильям Марстерс умер в 1899 году в возрасте 78 лет, оставив после себя четырех жен, 17 детей и 54 внука. Потомки этого удивительного семейства живут на Палмерстоне и поныне…

75

Кстати, Фоуи находится всего километрах в двадцати южнее корнуолльской деревушки Сэйнт-Тьюди, где в 1754 году появился на свет Уильям Блай.

76

Кстати, всего за два дня до того, как Его Величество Король Георг III подписал указ об экспедиции за хлебным деревом на Таити.

77

По прямой это приблизительно как от Москвы до Тынды, столицы БАМа.

78

Что примерно на 2200 км больше, чем преодолел баркас Блая. Вообще, любопытная сравнительная арифметика: если сложить расстояния, пройденные лоялистами с «Баунти» и выжившими с «Пандоры», то как раз получится дистанция, которую прошла «Матаваи» за время самостоятельного плавания.

79

Джон Браун (Баунд), матрос с «Меркьюри», не пожелал возвращаться на родину и, получив полагающийся расчет, добровольно остался в Батавии. Его дальнейшая судьба неизвестна…

80

Кэролайн Александер делает следующее предположение. Брат Уильяма Маспрэтта, Джозеф, служил в ту пору конюхом в поместье богатой семьи Делми, куда был вхож адвокат Барни. Не исключено, что именно Делми наняли его для защиты мятежного брата своего верного конюшего…

81

Полное и более точное ее название — «Путешествие в Южное Море, предпринятое по приказу Его Величества с целью доставки хлебного дерева в Вест-Индию на Его Величества Корабле „Баунти“ под командованием лейтенанта Уильяма Блая. Включая отчет о мятеже на упомянутом судне и о последующем путешествии с частью экипажа в корабельной лодке от Тофуа, одного из Островов Дружбы, до Тимора, голландского поселения в Ост-Индии». В этом труде, в отличие от предыдущего опубликованного, Блай, основываясь на судовом журнале «Баунти», описал вояж полностью — от своего назначения в экспедицию (1787) до возвращения в Англию (1790). Книга вышла в лондонском издательстве Джорджа Никола летом 1792 года и снова, как и ее предшественница, стала бестселлером.

82

Одним из этих шести добровольцев был молодой швед по имени Андерс Корнелиус Линд. Очень скоро он станет советником Помаре в его войне против вождей-соседей. Через полгода, в феврале 1793 года, Таити посетит Его Величества Корабль «Дедалус». С судна дезертирует некто Петтер Хагерстен, матрос шведско-финского происхождения из Гельсингфорса (ныне Хельсинки). Он тоже присоединится к войску Помаре и вскоре станет «генералом» вождя. Благодаря помощи европейцев Ту-Таина-Мате-Помаре победит всех своих врагов и окончательно получит верховную власть над всем островом. Когда в 1797 году Его Величества Корабль «Дафф» доставит на Таити первых лондонских миссионеров, Хагерстен зарекомендует себя прекрасным переводчиком и посредником. В отличие от своего соратника, Линд окажется менее полезным, и капитан «Даффа» Джеймс Уилсон насильно удержит его на борту в качестве простого матроса. По дороге назад, в Европу, 26 октября 1797 года швед попросит высадить его на атолле Ламотрек (одном из островов группы Яп, ныне входящей в состав независимого государства Федеральные Штаты Микронезии). В ту пору Ламотрек, как и все близлежащие земли, населяли людоеды, и о дальнейшей судьбе Линда никто ничего не знает…

Хагерстен же останется на Таити и, насколько известно, станет первым европейцем, кто в добром здравии и благополучии проживет там до конца своих дней. В этой связи нелишне упомянуть об удивительной роли скандинавов в освоении Южных Морей. Многих выходцев с этого северного европейского полуострова, потомков викингов и варваров, магнитом притягивали тропические острова Полинезии. Помимо Линда и Хагерстена в списке тех, кто вошел в историю тихоокеанских исследований, — финн Герман Спёринг и швед Даниель Соландер (ученые, плававшие с Куком на «Индеворе»), легендарный норвежец Тур Хейердал (совершивший знаменитое путешествие на бальсовом плоту «Кон-Тики»), швед Бенгт Даниельссон (участвовавший в экспедиции «Кон-Тики» и потом всю свою жизнь посвятивший Полинезии; автор множества замечательных книг, в том числе переведенной на русский язык «На „Баунти“ в Южные Моря»), датчанин Арне Фальк-Рённе (написавший, в частности, «Слева по борту — рай»), швед Рольф Дю Рётц (многолетний исследователь Саги о «Баунти» и Питкэрне), финн Свен Уолрус (автор англо-таитянского словаря и энциклопедии «Мятеж и Романтика в Южных Морях») и др.

83

Необъяснимая ошибка или опечатка. На самом деле, конечно, судебный процесс шел с 12 по 18 сентября 1792 года.

84

По некоторым данным, 22-летний Джон Халлетт умер в декабре 1794 года «от паралича конечностей» сразу после возвращения из плавания судна «Пенелопа», на котором он служил третьим лейтенантом.

85

Испанский порт, в котором, предположительно, и были созданы эти пресловутые «Письма…».

86

Многих исследователей, надо сказать, сильно смущает эта формулировка Уордсворта. Что значит «у меня есть все полномочия»? Уж не то ли, что поэт знал о реальной судьбе Флетчера — еще тогда, в 1796-м, когда о Питкэрне никто и понятия не имел? Некоторые считают, что эти слова есть не что иное, как косвенное доказательство невероятной гипотезы: в ту пору главный мятежник находился… в Англии. Якобы он фантастическим образом вернулся домой и теперь скрывался под покровительством семьи. О чем клан Кристианов сообщил Уордсворту под большим секретом…

87

Нор (Nore) — якорная стоянка в устье Темзы.

Content

Дмитрий Семакин
Сага о мятеже на «Баунти» и об острове Питкэрн
Том I

ОТ АВТОРА

Том I «БАУНТИ»

Глава первая КОРАБЛЬ

Хлебное дерево

Судно

Уильям Блай

Подготовка

Экипаж

Флетчер Кристиан

Камбрия

Море

«Миддлсекс»

Отплытие

Глава вторая ПЛАВАНИЕ

Англия — Таити

Спитхэд — Мыс Горн

Мыс Горн — Мыс Доброй Надежды

Мыс Доброй Надежды — Бухта Адвенчер

Тихий Океан

Бухта Адвенчер — Бухта Матаваи

Глава третья ТАИТИ

Отахеите

Маэва

Маа

Арии рахи

Ариои

Уру

Вахине

Тоароа

Дезертиры

Тайо

Нана

Глава четвертая МЯТЕЖ

Аитутаки

Номука

Кокосы

Бунт

Мятеж на «Баунти»

Глава пятая ТУБУАИ

Выбор

Тофуа

Баркас

Кровавая Бухта

Тубуаи — 2

Форт Джордж

Война

Домой

Глава шестая «ПАНДОРА»

Национальный герой

Поисково-карательная

Сентябрь 1789 — февраль 1790

Февраль — апрель 1790

Апрель — декабрь 1790

Декабрь 1790 — март 1791

«Ящик Пандоры»

Крушение

Возвращение

Трибунал

Свидетели

Защита

Приговор

«Аппендикс»

POST SCRIPTUM

P. S

Альбом — I

Контакты

Автор & Художница

Обратная связь

Примечания