Александр Тамоников

Время мертвых

Глава первая

Мир фантомов затягивал, цеплял, уносил в бездну. Там было темно и бездонно. Я становился беспомощным, отдалялся от родного мира. Из ступора вывело негромкое ржание. Я вздрогнул, изумленно уставился на бутафорскую лошадиную морду с печальными глазами. Появилось сильное желание прочистить пальцем ухо. Галлюцинации были не только зрительные, но и слуховые. Бутафорские лошади не ржут. Фигуру животного покрывала траурная попона. На голове красовался вычурный плюмаж из страусовых перьев. Надменный кучер на облучке старинного катафалка вез в никуда гроб с телом усопшего. Скорбящая дама в черной накидке, стелющейся по полу, стояла рядом — по задумке автора композиции, она сопровождала печальную процессию…

«Вылет» был мощный, на некоторое время я полностью покинул реальность. А теперь с опаской и какой-то стыдливостью вертел головой, упираясь коленом в чугунный столбик ограждения катафалка. Глухо кашлянула женщина, осматривающая бронзовый канделябр XIX века, покосилась, проходя мимо. Я вернулся в бренный мир. Черно-белая клетка на полу, повышенная плотность экспонатов на единицу площади и объема — так или иначе связанных с похоронными обрядами и ритуалами…

Подобные выпадения происходили не впервые. Большого вреда они не приносили, но дискомфорт доставляли. События последнего часа пронеслись в голове, как табун мустангов по прерии.

Утро понедельника, 13 августа, офис детективного агентства (день не просто тяжелый, а в принципе неподъемный), перепалка с помощницей Риммой, звонок, просьба Сергея Борисовича поскорее прибыть в Музей мировой погребальной культуры («если это меня не очень затруднит»), долгое прозябание в пробке. «Террано» на парковке Новосибирского крематория… Сотрудница музея Лариса — симпатичная, хорошо подкованная по предмету девушка в строгом наряде — стояла за стойкой у входа и подавала мне знаки. Я воровато посмотрел по сторонам и вернулся в фойе.

— Никита Андреевич, его здесь нет, Сергей Борисович во втором корпусе, работает с женщиной — она прибыла из Москвы, чтобы собрать материал для диссертации. Он просил всех, кто к нему придет, посылать туда…

— И меня вы, конечно же, послали… — Мышцы лица худо-бедно расслаблялись, надеюсь, улыбка удалась.

— Конечно, — пожала плечами Лариса, — я вам сразу об этом сказала. Но вы были задумчивы, как тот сфинкс на улице. Кивнули и пошли дальше, пока не уперлись в катафалк.

— Я просто задумался.

— Я так и подумала…

Я снова был на улице, рука машинально тянулась к сигаретной пачке, хотя курить определенно не хотелось. Между корпусами триста метров петляющей аллеи, елочки, скамейки, опрятные колумбарии, странные предметы, экспонирующиеся на «пленэре» и имеющие к смерти такое же отношение, как детектив Ветров — к молекулярной биологии.

Я бодро шел по дорожке, подчиняясь всем ее изгибам, поглядывал на хмурые тучи, затянувшие окраину Новосибирска. Ветер качал деревья, свистел между строениями. Температура со вчерашних вполне приличных показателей упала на десять градусов. Из туч то и дело прорывался дождик, потом затихал. Появилась странная мысль: глобальное потепление движется полным ходом; не станет ли август в наших широтах первым зимним месяцем? Состояние было крайне подозрительным. Куда унесло меня пару минут назад? Откуда дискомфорт и уныние? Заставь меня писать роман о событиях в музее, текущую главу я бы озаглавил «Предчувствие испорченного отпуска»…

Арочный свод второго корпуса простирался вглубь и пропадал в тусклом освещении. Черно-белая клетка на полу, повышенное количество экспонатов — отнюдь не умаляющее их качество. В этом зале представлялись похоронные традиции разных стран и народов. Часть экспонатов были подлинные, другие — качественная имитация. Здесь устраивались массовые мероприятия, тематические выставки. В «египетской» части поблескивали позолотой древние боги и фараоны. Я уступил дорогу инвалиду-колясочнику — его сопровождала женщина почтенного возраста, стал пробираться в глубь зала.

Сергей Борисович Якушин — глава похоронного холдинга и основатель музея — действительно был здесь. Импозантный, стройный мужчина лет шестидесяти с небольшим, весь седой, с короткой окладистой бородой — он и сегодня был в форме, учтиво общался с дамой. Они покинули отдел, посвященный православным ритуалам, и вошли в сектор иудаизма. Женщина внимательно слушала, кивала, с интересом и какой-то трепетной робостью смотрела по сторонам.

Она неплохо выглядела. Среднего роста, с волнистыми волосами и мягкими чертами лица, плотная в кости, но вполне женственная, в черном деловом костюме с затейливым орнаментом на полах.

Я замешкался, не хотелось нарушать их идиллию. Поколебавшись, я начал движение, приближался сзади — они меня не видели, увлеченные беседой. Центральную часть экспозиции занимали два гроба, установленные рядом — вернее, один был действительно гробом со стеклянным оконцем в изголовье, а второй — его защитным кожухом.

— Обратите внимание, Алла Михайловна, — говорил Якушин, — это гроб Арнольда Михайловича Каца, почетного жителя нашего города, дирижера и педагога. Он много лет возглавлял симфонический оркестр Новосибирской филармонии. Печальное событие произошло на гастролях в Пекине в 2007 году. Внезапный инсульт. Артисту было 82 года. Тело Арнольда Михайловича кремировали в Новосибирском крематории, а урну с прахом захоронили на одном из кладбищ Дюссельдорфа, где сейчас проживают его вдова и дочь. Семья разрешила оставить частицу праха для создания мемориала, он помещен в особую урну и установлен в специальной витрине, вместе с некоторыми вещами, связанными с творчеством маэстро. Всякий раз, когда его жена с дочерью приезжают на родину, они посещают мемориал, возлагают цветы в память о муже и отце…

— Прошу простить, Сергей Борисович, но разве гроб… — Женщина колебалась, у нее был мягкий приятный голос.

— О нет, что вы, — улыбнулся Якушин, — в этом гробу с застекленным оконцем усопшего доставили из Пекина в Новосибирск. А это кожух для защиты гроба от механических повреждений.

— Простите за ассоциации, Сергей Борисович. — Женщина смастерила виноватую улыбку. — Вспомнился Аттила, похороненный в трех гробах… Кажется, об этом гласит популярная легенда?

— Это не легенда, Алла Михайловна. Предводитель гуннов был действительно похоронен в трех гробах. Участвовал во многих битвах, получил прозвище Бич Божий — и при этом ни разу не был ранен. А смерть к нему пришла после бурной трапезы по случаю собственного бракосочетания с бургундской принцессой. Сердце не выдержало. Говоря поэзией, растаяло от любви, оказавшись в непривычной ситуации. До любовных утех так и не дошло, гм… Похоронили варвара с размахом. Три гроба — внутренний золотой, потом серебряный, снаружи железный… Легенда, конечно, приукрашивает — обычные гробы, просто обиты золотыми, железными и серебряными пластинами. Железо символизировало наши суровые реалии, серебро — это мир, куда попадает после смерти душа; золото — бессмертный дух, обретающийся во всякой тленной оболочке. Примерно так… Раз уж мы зашли сюда, Алла Михайловна, то не могу отделаться молчанием. Похороны в Израиле — не такие, как в других странах. Дело даже не в государстве, не в канонах иудаизма. Там нет частных похоронных контор. Есть монополист — коммерческая служба ритуальных услуг «Хевра Кадиша». Она берет на себя всю организацию похорон, общается с родными, готовит покойного к погребению. Выполнение обрядов и их хронология — обязательны. Например, надрыв одежды. Очень много запретов. Тело умершего считается священным, заслуживает почитания и бережного обращения. Все делают достойно, но без показухи и суеты. Покойника не бальзамируют, не применяют грим — это оскорбительно. Стараются избегать аутопсии. Использование органов и тканей для донорских целей — под запретом. С телом визуально не прощаются, спешат завернуть в белую материю и уложить в обычный деревянный гроб. Иногда возле тела сидит специальный человек, охраняет покойного и читает псалмы. Кстати, у иудеев тоже принято бросать горсть земли в могилу — ты совершаешь благодеяние для умершего. Не скажу, что все евреи следуют ритуалам — там много православных, католиков, атеистов, — но традиции иудаизма тем не менее таковы…

— Да, я что-то слышала про бюро «Хевра Кадиша», — кивнула женщина. — Служба работает неплохо, но люди жалуются на цены. А других вариантов нет…

— Ну, что поделать, — развел руками Якушин, — мир не идеален. Человеческая жадность — явление повсеместное. А в условиях монополизма — чего же вы хотите?

— Ой, я была недавно в Германии, — вспомнила женщина, — изучала схожий материал. Знаете, люди тоже жалуются: внешне все пристойно, торжественно, но цинизм ритуальных контор не ведает границ, а цены — преград. Даже для Европы очень дорого. Нормальные похороны — от семи тысяч евро. Бюджетные — как минимум три. А какая бюрократия! Бумаги оформляются неделями, крючкотворство — нашим и не снилось. Бывает, что два месяца проходит со дня смерти до церемонии погребения, разве это нормально? Мучают живых, мучают мертвых… А еще место на кладбище — две с половиной тысячи. А еще ежегодно нужно вносить плату за благоустройство кладбищенской территории. Думаете, почему кладбища на Западе такие чистые и ухоженные? Немцы — не самые бедные люди в Европе, но даже для них эта ноша тяжела…

— Вы правы, — кивнул Якушин, — человек умер — уже тяжелое бремя. А похоронные конторы и бюрократы только усугубляют его. Мы стараемся в нашей организации бороться с подобными проявлениями… Кстати, именно по причине дороговизны ритуальных услуг европейцы еще при жизни открывают похоронные счета, чтобы в трудный час вопросы финансов не беспокоили родных. Если нет похоронного счета, а у родни мало денег, заказывают кремацию — она дешевле. Если совсем плохо с финансами, а это в основном эмигранты — то подписывают договор со специальными службами, и тела увозят на кремацию в Чехию, где процедура дешевле… Пойдемте дальше, Алла Михайловна. Перед нами — католический раздел, плюс кусочек знаменитого Мавзолея — основной, скажем так, кусочек…

— Потрясающе, Сергей Борисович, — восхищенно пробормотала женщина, — ваш охват похоронной темы просто впечатляет. Затруднюсь даже сказать, чего здесь нет…

— Шкаф Дэйви Джонса еще не подвезли, — проворчал я, прикусил язык, но дело уже было сделано.

— Ой, — сказала женщина, резко повернулась и, кажется, тоже прикусила язык.

— Не утерпели, Никита Андреевич, — усмехнулся Якушин. — Давно осязаю ваше присутствие на заднем плане.

— Прошу прощения, — смиренно сказал я.

— Все в порядке, я же сам вас вызвал. Присоединяйтесь к нашей компании. Познакомьтесь — это Алла Михайловна Незнанская, сотрудница Института этнологии и антропологии имени Н. Миклухо-Маклая. Является ведущим сотрудником Центра этносоциологии; направление работы, если не ошибаюсь — этнические культуры и социальные структуры.

— Все верно, Сергей Борисович, — улыбнулась женщина. — Институт находится в Москве на Ленинском проспекте, я работаю в нем почти шесть лет. Собираю материал для кандидатской диссертации по теме «Ритуальные обряды XIX века в Сибири, на Урале и на Дальнем Востоке». Я поражена, — не пожалела она крупицу лести, — возможно, в вашем музее есть не все, что мне нужно для работы, но очень многое…

— Алла Михайловна уже четыре дня в нашем городе, — сообщил Якушин, — остановилась в гостинице «Ривер-Парк» и еще неделю будет ездить в наш музей, как на работу. Расстояния, конечно, большие…

— Я арендовала машину, — сообщила Незнанская, — маршрут сообщает навигатор, а ваши пробки ничем не лучше, да, собственно, и не хуже столичных. Надеюсь, мое присутствие не помешает вашей работе?

— Ну, что вы, мы всегда рады помочь коллегам. Я хорошо знаю вашего директора, который и попросил о содействии… А это частный детектив Никита Андреевич Ветров, сотрудничает с нашей организацией на договорной основе и уже распутал несколько сложных дел, связанных с артефактами.

В глазах Сергея Борисовича заблестели лукавые огоньки. Мне вспомнилось последнее дело, связанное с гробницей некоего древнего товарища, и в горле застрял ком. Пришлось откашляться.

— Очень приятно, Никита Андреевич. — Женщина протянула руку.

— Мне тоже очень приятно, Алла Михайловна… — у нее была располагающая внешность, и все какое-то круглое. Круглые ладошки, круглое лицо, и даже имя с отчеством были круглыми — язык перекатывался, когда приходилось их произносить. Она поступала правильно, выбирая темные цвета в одежде. Но доля «утолщенности» не мешала ей выглядеть изящно и с шармом.

— Прошу прощения, — вдруг нахмурилась Алла Михайловна, — а что там со шкафом Дэйви Джонса, который еще не подвезли?

— Никита Андреевич шутит, — поморщился Якушин, — «Шкафчик Дэйви Джонса», «сундук Дэйви Джонса» — сленг английских, а потом и американских моряков. Упомянутый товарищ — злой дух, живущий в море. Умерших от болезней или погибших в бою моряков заворачивали в саван, утяжеляли грузом и сбрасывали в море, где они и покоились на дне. Традиция получила название «залечь в шкафу Дэйви Джонса». Сейчас она практически забыта — поскольку не нравится родственникам умерших моряков. Вы замерзли, Никита Андреевич? — подметил Якушин.

— Все хорошо, — отмахнулся я, — обычный аномальный август.

— Слова настоящего сибиряка, — улыбнулся Якушин. — Что вам еще показать, Алла Михайловна?

Мы стояли у силиконовой мумии Владимира Ильича Ленина. Не сказать, что вождь пролетариата лежал, как живой (кто же видел его живого?), но впечатление производил сильное. Оригиналом я имел честь любоваться еще в школьные годы, когда родители возили меня в столицу. Копия явно выглядела лучше. То, что лежало в Мавзолее, было древней мумией — серой, страшноватой. То, что находилось в музее смерти, походило на человека, который ненадолго задремал, скоро очнется и продолжит свою многотрудную деятельность по становлению «самого справедливого в мире государства». Мумию окружал пышный кумачовый балдахин в форме шатра. Экспонат притягивал, возле него постоянно кто-то находился.

— Что скажете, Алла Михайловна?

— Слов нет, — призналась женщина.

«Одни вопросительные знаки», — подумал я.

— Заказали копию специально для ночи музеев, проходившей в мае, — сказал Якушин. — Фигуру отлили в Новосибирске, автор — молодой дизайнер из мастерской скульптур и бутафории. Работали стилисты, танатопрактики, гримеры. Для оформления лица Владимира Ильича использовалась даже голливудская технология на основе аэрографии. Смею заметить, что отныне это постоянный экспонат. В отличие от подлинного Ленина, ему не требуются специальные условия и целая лаборатория специалистов, поддерживающих мумию в приемлемом состоянии. Может лежать сколь угодно долго, пить-есть не просит, как говорится…

— На грани фантастики, — засмеялась Незнанская. — Нет, серьезно, очень похож. Так и хочется вскинуть руку в пионерском приветствии.

— А у вас какие ассоциации при виде вождя, Никита Андреевич? — поинтересовался Якушин.

— Скорбные, — признался я. — Обидно за целое поколение, которое ни разу не видело настоящих пышных кремлевских похорон.

— Ну, у кого что, — засмеялся Сергей Борисович.

Моего работодателя что-то беспокоило. Он был самой учтивостью, общался с Незнанской так, словно у него вагон времени. Но я чувствовал, что на душе у него скребут кошки. Иногда он кусал губы, искоса посматривал на часы.

Не успели мы отдалиться от мумии «самого человечного человека», как Якушину поступил входящий звонок. Сергей Борисович выслушал, покачал головой и проворчал: «Хорошо, скоро буду».

— Прошу простить, господа, — сделал он виноватую мину. — Снова в лаборатории что-то напортачили, надо бежать и разбираться. Надеюсь, это ненадолго. Алла Михайловна, дальше справитесь без меня?

— Конечно, Сергей Борисович. Сожалею, что отняла у вас столько времени. Если возникнут вопросы, обращусь к сотрудникам. Я справлюсь, не волнуйтесь, я уже взрослая девочка.

— Отлично, — улыбнулся Якушин. — Вы, Никита Андреевич, тоже простите. Предлагаю встретиться в первом корпусе через сорок минут, там мы спокойно поговорим.

На горизонте вырисовывалась еще одна загадка, усиливалось предчувствие пропавшего отпуска. Сергей Борисович торопливо уходил. Настроение у него, похоже, портилось. Не так уж часто он демонстрировал вспыльчивость. Сегодня был тот самый день, он едва не сорвался, уронив криво выставленную фигуру в испанском отделе. «Когда же это кончится? — возмущался у выхода Сергей Борисович. — Где все? Почему экспонаты стоят не там? Почему я, как Диоген, должен бегать с фонарем и кричать «Ищу человека!»?

— Ну, едрид твой Мадрид… — пробормотал я.

— Что, простите? — вскинула голову Алла Михайловна.

Я уверил, что ей послышалось и мне надо срочно позвонить. Я отошел в сторону, сделал попытку связаться с Варварой, которую не видел уже неделю. Сергей Борисович услал мою девушку в творческую командировку на Алтай, где снова нашли некие сомнительные останки, и серьезным ученым из тамошнего НИИ срочно потребовались услуги парапсихолога.

Варвара не отвечала. Но утром, судя по полученному сообщению, она была жива и на всех парах мчалась в Новосибирск.

Не дождавшись ответа, я набрал номер собственного детективного агентства «ЧП Ветров, частные расследования», дождался, пока моя помощница Римма Казаченко соизволит снять трубку.

— Добрый день, — проворковала она ангельским голоском, — детективное агентство «ЧП Ветров» всегда к вашим услугам и готово предложить своим клиентам широкий спектр… А, это ты, — поскучнела Римма, обратив внимание на высветившийся номер, — чего надо?

— Рад, что ты на посту, лучишься учтивостью, отзывчивостью и готовностью оказать помощь нашим потенциальным клиентам. Однажды ты мне объяснишь, что входит в понятие «широкий спектр услуг».

— Я еще сама не проработала эту тему, — призналась Римма, — но активно тружусь, продвигая в социум наше с тобой детище. Чего хотел-то, Никита Андреевич?

— Ничего, — проворчал я, — внезапная проверка боеготовности. Не спать, Римма Владимировна.

Когда я возвращался по проходу, Алла Михайловна Незнанская задумчиво созерцала «мумию Тутанхамона», собиралась что-то записать в блокнот, но передумала.

— Вы грустны, Алла Михайловна, — заметил я. — Конечно, печально, когда человек умирает в таком юном возрасте.

— Что? — Она вздрогнула, вышла из задумчивости. — Простите, не поняла, Никита Андреевич…

— Сей экспонат олицетворяет Тутанхамона, — кивнул я на мумию. — Бедный юноша скончался в 19 лет, пораженный неустановленной болезнью. Есть еще версия, что он упал с лестницы, но мне больше нравится третья: юношу убили по приказу его собственного регента Эйе, который после похорон стал новым фараоном.

— Вы настолько кровожадный? — удивилась женщина.

— Нет, эта версия самая реалистичная.

Она прыснула, вышла из отдела, посвященного Древнему Египту, покосилась на далекую дверь, за которой растаял Якушин.

— Скажите, Никита… Андреевич, — она поколебалась, посмотрела по сторонам, — вы человек местный… Это здание специально построили для музея? Для меня это непривычно, я испытываю сложные чувства. Чтобы вот так, в одном месте собрать обширную коллекцию предметов со всего мира, посвященную умиранию и всему, что с этим связано…

— Когда я впервые пришел сюда три месяца назад, то был впечатлен не меньше вашего, — улыбнулся я. — Фактически это всего лишь музей, посвященный одному из важнейших аспектов бытия. Хотя и входит в перечень самых странных музеев мира — по утверждению одного авторитетного сайта, посвященного музеям. Нет, это здание, как и основной корпус, построили много лет назад. Здесь находилась котельная базы Военторга.

— Серьезно? — удивилась Алла Михайловна. — Как странно… Сергей Борисович, видимо, очень занятой человек, а я его отвлекаю… — Она опять покосилась на дверь. — Скажите, он сам это придумал?

— Полагаю, да. Включая крематорий, фабрику специальных похоронных принадлежностей, исследовательские лаборатории — все это входит в похоронный холдинг. А также специальные журнал и сайт. Он членствует в Академии естественных наук, возглавляет международную выставку «Некрополь», является вице-президентом Союза похоронных организаций и членом совета директоров международных ассоциаций танатологов. Вы правы, он несколько занятой человек.

— Когда он успевает? — пожала плечами Алла Михайловна.

Я тоже пожал плечами. Ответа не было.

— У вас же есть немного времени? — спросила женщина. — Здесь так много всего, что я теряюсь.

— Здесь не возбраняется фотографировать. — Я украдкой покосился на часы. — С удовольствием составлю вам компанию, Алла Михайловна, но должен признаться, что из меня отвратительный экскурсовод.

Завершающая часть экспозиции для неподготовленного посетителя выглядела шокирующе. Бутылка водки «Русская» высотой в полтора человеческих роста (чем не символ смерти?) и плоский фрагмент кости мамонта, на котором крохотные статуэтки разыгрывали миниатюрные крестьянские похороны — это были еще цветочки. Зловещие коллекции человеческих черепов — разрисованные демоническими узорами; всевозможные лики Дьявола — в представлениях древних и ныне здравствующих народов. Рогатые, бородатые, оскаленные демоны с головами в натуральную величину.

Классический «танец со Смертью» — вельможи в праздничных нарядах, «скелетированные» личности, обнимающие этих самых вельмож — верный признак, что танцевать человеку осталось недолго. Похоронные амулеты, фигурки, ритуальные африканские ножи, глиняные маски, надеваемые на мертвецов, чтобы их души не забрали в свое царство темные силы. Причудливые тотемные фигурки с нечеловеческими лицами — уродливые божки, похожие на жаб. Безжалостная инсталляция — препарирование на столе прозектора сгнившего женского трупа — со стороны реалистично, и только вблизи с облегчением понимаешь, что это муляж. Очередная коллекция старинных траурных платьев — явно не имитация, а подлинные артефакты, добытые сотрудниками музея. Веселый скелет на велосипеде. Беззубая смерть в капюшоне и монашеском облачении, пристально следящая за посетителями выставки. Незлой на вид (но какой-то грустный) дедушка в полный рост, в руках фонарь и посох, и не сразу понимаешь, что это старина Харон — лодочник, перевозящий через Стикс души умерших. Причем работает дедушка не бесплатно, а требует за провоз пару монет, которые надобно положить на глаза усопшему.

Алла Михайловна исподлобья, отступив на шаг, разглядывала стилизованный тотемный столб, изрезанный изображениями зверей и птиц, странными лицами, отдаленно напоминающими человеческие.

— Это подлинный артефакт, не знаете?

— Уверен, что нет. Это уменьшенная копия пятиметровой деревянной скульптуры, найденной на Урале в 1894 году. Лежала в торфяном болоте и прекрасно сохранилась. Так называемый Шигирский идол — самый древний из найденных артефактов. По крайней мере, самая древняя скульптура. В 90-м году собрали международную группу ученых, провели радиоуглеродное датирование — получили почти 10 тысяч лет. Потом повторно обследовали — по древесине, залегающей в глубине. Теперь получили одиннадцать с половиной тысяч лет. Считается, что статую использовали в своих нуждах древние охотники-собиратели из последней ледниковой эпохи. Вырезанные лица — злые духи, демоны и прочие сверхъестественные существа, именно от них защищал народ данный идол.

— На скульптуре присутствует символическое письмо, — подметила женщина. — Охотники-собиратели изобрели письменность?

— Понятия не имею, — пожал я плечами. — Подозреваю, наши знания неполные, а где-то и неверные. Кто тут жил, чем они занимались…

— Да уж, пятиметровая статуя сюда бы не вошла. — Алла Михайловна оценила высоту потолка. — Хотя и славно бы смотрелась.

— Только не это, — улыбнулся я. — Боже упаси. Не всегда есть возможность договориться со злыми духами, обитающими в подобных вещах. А уж если ты больше одиннадцати тысяч лет пролежал в болоте…

— Вы верите в эту мистическую ерунду? — удивилась женщина. — Злые духи, пагубная энергетика, способную воздействовать на живых?

Я предпочел не вступать в дискуссию. Не важно, во что я верю, — главное, чтобы эта «мистическая ерунда» однажды не поверила в меня.

— А говорите, что вы плохой экскурсовод, — протянула Алла Михайловна.

Гостье из столицы становилось немного не по себе. Но она продолжала блуждать вдоль стендов с африканскими и индейскими амулетами, с ритуальными масками, прочими предметами погребальных культов.

— Эти черепа принадлежат детям, — передернула она плечами. — Кто будет изготавливать ремесленным образом человеческие черепа, если проще добыть настоящие. Особенно в Африке. Недавно прочитала душераздирающую историю. В Мали, в одной деревне вооруженные личности напали на дом, где проживала одинокая мать с двумя детьми-альбиносами. Ночь, все спали. Ворвались в дом, схватили маленького ребенка. Мать пустилась за ними в погоню, затем вернулась, чтобы защитить вторую дочь. Украденную девочку потом нашли за мечетью. Ей отрезали голову — подонки забрали ее с собой. Оказалось, это распространенная практика. Люди верят, что амулеты из альбиносов могут лечить болезни, приносить богатство и удачу. Деревня после этого случая взбунтовалась, люди сожгли полицейский участок, но никого не нашли.

— Это называется ритуальное преступление, — объяснил я. — Пока еще радует, что это единичные случаи. В древности и не такое случалось. В Перу нашли захоронение, которому больше 500 лет, явно до прихода конкистадоров. Даже не могила, а место жертвоприношения: массовое ритуальное убийство детей недалеко от побережья Тихого океана. Что творилось в головах индейцев? Современному человеку непостижимо. Уничтожили во славу богам полторы сотни своих же детей.

— Это точно ритуальное жертвоприношение, — уточнила женщина, — а не банальное массовое убийство?

— Точно, — кивнул я, — черепа раскрашивали красным пигментом — он использовался в обрядах жертвоприношений. И размещали их таким образом, чтобы лицевая часть смотрела на восток, к Андам. Насколько известно, это самое массовое детское жертвоприношение в истории.

— Вот боги, наверное, подавились, — пробормотала Алла Михайловна.

Ознакомительная экскурсия подходила к концу, Алла Михайловна вернулась в «православный» раздел, признавшись, что он ей ближе и милее, а также согласуется с темой ее диссертации. Она исследует предмет на основе жизни нескольких сибирских семей — от середины XIX века до Гражданской войны. Дальше началась неразбериха — все смешалось, брат пошел на брата, сын на отца, страна погрузилась в пучину смуты, в сравнении с которой «великая» российская смута начала XVII века — нормальная жизнь и торжество законности. В XIX веке люди тоже умирали, но все правила, связанные с похоронами, подчинялись нормам. Их неукоснительно соблюдали.

Она показывала «похоронные» письма, которые ей любезно разрешил скопировать Якушин. Их, как и нынешние приглашения на свадьбу, рассылали родственникам и знакомым. Письма имели свою форму, траурные пометки, чтобы не спутали с другой корреспонденцией. Содержание письма было также, как сейчас говорят, «отформатировано». «Удрученные тяжелым горем, с прискорбием извещаем о смерти от долгой болезни нашего отца и деда Чудинова Николая Панкратовича, добропорядочного мещанина и аптекаря. Ждем 21 июля сего года вас на отпевание в церкви Святой Троицы, похороны и поминальный обед, который состоится в собственном доме усопшего». В обязанности адресата, если он не мог посетить церемонию, входило написать ответное «утешительное» письмо, где он выражал свое сочувствие, желал живым многотерпения, а преставившемуся — земли пухом и царствия небесного…

— А вы знаете, откуда взялось слово «гроб»? — спросил я.

Дама прищурилась.

— Честно говоря, не знаю. Расширьте мой кругозор, Никита Андреевич. Должно быть, старое русское слово?

— Ни в коем случае. Старое русское слово — «домовина». А «гробы» появились с наплывом в страну мастеров похоронных ремесел, в основном немцев. Есть подозрение, что слово произошло от аббревиатуры «Gr.ob», что означает «grabatus-obitus» — «ложе смерти».

— «Домовина» лучше звучит, — подумав, сообщила Алла Михайловна. — По-домашнему как-то, по-русски. А вообще, знаете, любая смерть страшна, — заключила она со вздохом.

— «Но еще страшнее стало бы осознание, что будешь жить вечно и никогда не умрешь», — когда она удивленно вскинула глаза, я поспешил объяснить: — Цитата не моя — Антон Павлович Чехов.

За спиной многозначительно кашлянули. Я обернулся. Из-за фигуры невозмутимого сфинкса вышла какая-то помолодевшая Варвара — в меру надменная, с иголочки одетая, до невозможности привлекательная! Я смутился, закашлялся. Вот так подловила! Очевидно, моя физиономия была глупее некуда — Варвара подобрела, сделала лицо попроще.

— Добрый день, господа, — вкрадчиво сказала девушка. — Проводим ликбез новым сотрудникам, Никита Андреевич? Никогда бы не подумала, что вы сильны в русской классике.

— Это почему же? — проворчал я. — Интеллектом не вышел?

— Ну, отчего же. — Варвара язвительно заулыбалась. — Ведь все вокруг такое смертное, подвластно тлену и гниению, а классика — бессмертна.

— Я не новая сотрудница, — тем же тоном отозвалась моя собеседница. — Незнанская Алла Михайловна, научный работник, собираю материал для диссертации и думаю, до конца недели, разумеется, с санкции Сергея Борисовича, проработаю в вашем музее.

— А это Варвара Ильинична Сташинская, пара… — я задумался, не сболтну ли что-то лишнее, — работница архивной службы и одно из доверенных лиц Сергея Борисовича. Вернулась из творческой командировки.

Действительно, глупо было представлять Варвару внештатным парапсихологом.

— Очень приятно, — отозвалась Незнанская. — Ну, не буду вам мешать. Прошу прощения, что отняла время у молодого человека.

Она, видимо, что-то сообразила — сдержанно улыбнулась и удалилась за стеллажи.

— Ну, вообще, Варвара Ильинична… — расцвел я, — вы — как снег на голову, но как же я рад вас видеть! Вы подхватили синдром Бенджамина Баттона?

— Это комплимент? — насторожилась Варвара.

— Это констатация. Ты неприлично помолодела за прошедшую неделю, — объяснил я. — Выглядишь здорово, кожа, как у младенца. Это последствия общения с очередной «алтайской принцессой»?

— Алтайская принцесса оказалась принцем, — насупилась Варвара. — И этот парень вряд ли собирался придавать мне товарный вид. Просто час назад я покинула салон красоты «Дульсинея», где теперь к услугам постоянных клиенток действуют хамам и омолаживающий турецкий массаж. Ты переводишь разговор? — Она искала глазами и не могла найти пропавшую Аллу Михайловну. — Развлекаешься в мое отсутствие? Наводишь мосты с очередной протеже Сергея Борисовича? Вы уже договорились о встрече в шикарном ресторане? Знаешь, дорогой, не хотелось бы мне думать о тебе плохо, но…

— Вот и не думай, — отмахнулся я. — Не заставляй меня наслаждаться твоей ревностью.

— Моей ревностью? — сделала круглые глаза Варвара. — Ты сейчас о чем? Мы кто друг другу? Где и в чем моя ревность?

— Именно в этом, — ухмыльнулся я. — Не надо желчи, дорогая. Я просто общался с человеком, который, кстати, сам попросил о содействии. А в роскошный ресторан я с ней не пошел бы даже под прицелом гранатомета.

— Почему? — не поняла Варвара. — Что в ней не так? Замужем?

— Понятия не имею. — Я пожал плечами. — Этот вопрос мы пока не обсуждали.

— У нее лишний вес, ты заметил?

— Да, заметил. Но с чего ты взяла, что он лишний? Вдруг он ей нужен?

Варвара прыснула.

— Пойдем отсюда. — Я потянул ее за рукав. — Вдруг Алла Михайловна нас слышит?

Последняя мелькала в конце зала в районе траурной «гардеробной» и никак не могла нас слышать. Мы отправились к выходу. Я жутко рад был видеть Варвару — соскучился за неделю. Руки сами тянулись к ней. Она шипела: «Что ты делаешь? Тут же люди…» — хотя, помимо мумии Ленина и костлявой смерти в комбинезоне, никого тут не было.

Я подловил ее в полутемном тамбуре, привлек к себе. Ее дыхание стало прерывистым, она расслабилась на несколько мгновений, глубоко вздохнула — значит, тоже ждала этот час! И не важно, что натура вредная и во всем видит только изъяны и недостатки! Варвара вырвалась, шепнула «потом». Навстречу, тихо бормоча, шли молодые люди. Сдавленно хихикала девица.

Мы пропустили посетителей, вышли на улицу. Я закурил, с интересом разглядывая девушку. Она смутилась, подняла воротник курточки, защищаясь от промозглого августовского ветра.

— Ты же несерьезно про Аллу Михайловну? — спросил я.

— Да успокойся. — Она отмахнулась. — Я просто подзуживала тебя. Про эту особу рассказал Сергей Борисович. Она из Института антропологии имени товарища Миклухо-Маклая, реально готовит диссертацию, на что институт даже выделил небольшие средства. Их директор — старый полузабытый товарищ Якушина. Но видел бы ты свою физиономию, когда умничал про Чехова, а я тебя подловила. — Она засмеялась.

— Домой поедем? — спросил я.

— Это куда? — Она, кажется, о чем-то забыла.

— Ты у меня живешь, — напомнил я.

— Правда? — Она вздрогнула и засмеялась. — Ты опять попался. Будь осторожен, Никита. Я даже помню, что мы с тобой собирались в отпуск. Вот только запамятовала, куда — Бургундия, Нормандия, Шампань или Прованс… Дождемся Сергея Борисовича, поговорим, а потом, куда скажешь — к тебе домой, в турагентство…

— Сергей Борисович был расстроен, — сообщил я.

— Насколько расстроен? — насторожилась Варвара. — По телефону он таким не казался. Обычный озабоченный голос. Хотя ты прав. — Она тоже начинала скучнеть. — Если неприятности только зреют и носят неопределенный характер, это не способно отразиться на его ауре. Ты же не считаешь наш отпуск на грани исчезновения?

— Надеюсь, обойдется. Пойдем. — Я взял ее под локоть, и мы чинно двинулись по аллее, соединяющей корпуса музея.

Ветер уже не злобствовал, как получасом ранее. Облака проредились, робко выглянуло солнце, впрочем, быстро спряталось за набежавшей тучей.

— Что насчет алтайской мумии? — спросил я. — Ты на неделю исчезла с небосклона, это с чем-то связано?

— Не спрашивай, — поморщилась Варвара, — меня неплохо поселили, прилично кормили, возили к месту раскопок почти на границе с Китаем — там еще не все курганы разрушили, в отличие от старого военного укрепрайона. Я моталась между гостиницей, раскопками, местным национальным музеем, какими-то «тайными вечерями» с ученым людом. После случая с принцессой Ак-Кадын они стали осторожны, боятся делать резкие движения. И дело не только в том, что могут возмутить суеверную общественность. Бури, землетрясения, наводнения и град среди лета им абсолютно ни к чему. С принцессой достигли компромисса: ученые хотели оставить ее в Новосибирском музее археологии и этнографии, алтайцы — чтобы зарыли, где нашли. В итоге поместили в Национальный музей Горно-Алтайска и даже возвели для нее отдельную пристройку. Страсти улеглись. Та дама, возможно, и не была принцессой в классическом понимании — какие еще принцессы в V веке до нашей эры? Но особа непростая — чего стоят только шесть коней под седлами и сбруями, найденные в том же захоронении. Умерла от рака молочной железы в 25 лет, что вполне доказано. По легендам коренного населения, эта барышня хранила покой и стояла на страже врат подземного мира, не пуская к нам Зло из низших миров. Можно насмехаться над недалекостью аборигенов, но я бы не стала, в этом определении что-то есть.

— И ты им выдала свое квалифицированное экспертное заключение…

— Да куда там. — Она отмахнулась. — Я даже не говорила, кто я такая. Не хочу подвергаться насмешкам и обструкции. Мелкая научная сотрудница из Новосибирска, как-то получившая допуск. Двое знали — у меня сложилось мнение, что только им небезразлична судьба целого региона. В общем, посоветовала зарыть обратно и не искушать судьбу. Там фактически кости, никаких лошадей со сбруями и золоченых колод. Но энергетика сильная… — Варвара поморщилась. — Полчаса в компании таких товарищей — и жить вообще не хочется… Я не могу понять — зачем тревожить землю, много веков и тысячелетий населенную духами природы и давно умерших людей и богов? Больше некуда приложить свои старания? Лучше бы пенсии подняли, дороги строили, не лезли в эту мутную муть.

— То есть людям с духами не договориться?

— Я бы смогла. Но это трудно, не хочу. Я пока в своем уме. Боюсь, однажды аукнется, явятся по мою душу. Помнишь, как в романе Стивена Кинга «Иногда они возвращаются» явились через тридцать лет по душу героя мертвые хулиганы. Вспомни, чем мы занимались три недели назад. Тагаринский район Красноярского края, все сопутствующие прелести. С тех пор меня бесят слова «раскопки», «склепы», «саркофаги»… Нужно время, чтобы привести в порядок голову, понимаешь?

— Я-то понимаю, — пробормотал я. — Главное, чтобы и Сергей Борисович это понял. Ты уверена, что не обзавелась на Алтае неприятностями?

— Не привезла ли я с собой какого-нибудь злого душка, вцепившегося в немытые волосы? — усмехнулась Варвара. — Не волнуйся, я не первый день на этой работе.

Время оставалось. Мы огибали аллею, окрестности которой в памятную ночь музеев стали местом массовых гуляний. Организаторы все смешали в кучу: старинный трамвай с фрагментом рельсов и шпальной решетки, броневик времен Гражданской войны с установленным на капоте пулеметом «Максим». Современный БТР, облезлая теплушка времен «великих репрессий», окопы с блиндажом и бруствером, символизирующие все войны XX века, которые в памятную ночь детвора (и примкнувшие к ним взрослые) излазили вдоль и поперек…

— Как наше посттравматическое стрессовое расстройство? — полюбопытствовала Варвара, перехватив мой взгляд, нацеленный на угловатый броневик.

— Неплохо, — похвастался я. — Дневные видения почти прекратились, ночные пока приходят. Но ты сама это знаешь — сколько раз затаскивала меня с пола на кровать. Таблетки не пью уже два месяца, состояние в норме, и даже последнюю неделю, пока тебя не было, спал, как убитый.

— Со мной хорошо, а с пивом лучше? — засмеялась Варвара.

— Не лучше, — смутился я. — Но пинту-другую для пущей крепости сна себе позволял.

— Иначе говоря, случилось чудо, — констатировала Варвара. — И с чем же это связано? — Она иронично прищурилась, намекая, очевидно, на причины, лежащие за пределами «нормального» мира.

— Время лечит? — предположил я.

— Разумеется, — всплеснула она руками. — Только время! И ни при чем тут целебная энергетика, проникающая через мифический «портал», настройка чакр для очищения каналов; прочая мистическая галиматья вроде установки на исцеление, которую ежедневно, между прочим, создает любящий человек, где бы он ни находился…

— А вот с этого момента можно поподробнее? — попросил я.

— Перебьешься, — отрезала Варвара, удивленно покосившись на свой локоть, который я прижал к себе. — Иди вон к верблюду, — кивнула она на дощатый загон на заднем дворе. — Он все еще там и ждет тебя. Да-да, тот самый Фараон, которого ты однажды спутал с настоящим. Тоже, между прочим, успокаивает и придает позитивный настрой.

— Зверинец какой-то, а не крематорий, — пробормотал я и засмеялся. — Сегодня новость прошла. На улице Выборной полиция отловила беглого коня. Бродил неприкаянно по жилым кварталам, к людям тянулся. Прибыл полицейский патруль, и коня арестовали, хотя ума не приложу, откуда у них опыт по аресту коней, где содержат арестованных и по какой статье их привлекают. В общем, дело темное, но первая мысль: не из крематория ли сбежал этот конь?

— Нам кони не нужны, — рассудительно сказала Варвара. — Руководство крематория увеличивает количество велосипедов для бесплатного проката. Теперь их двадцать штук — современные модели. Люди приезжают на автобусах или на своем транспорте, пересаживаются на велосипеды и едут те пятьсот метров, что отделяют парковку от самой дальней точки колумбария. Идея странная, но знаешь, прижилась. Велосипеды используют все подряд — и молодежь, и пожилые.

В здании крематория проводились строительно-реставрационные работы. Строители не мусорили, почти не шумели — их неплохо натаскали. Мужики в серых комбинезонах затаскивали через боковую дверь мешки с цементом. Главный купольный зал доводился до ума, и люди, отвечающие за проект, обещали невиданную красоту. Сегодня проходила лишь одна церемония прощания. Несколько человек в темных одеждах покидали здание, спускались по лестнице, направляясь к микроавтобусу из ритуального агентства. Двое мужчин поддерживали пожилую женщину, она смотрела прямо перед собой, не видя, что происходит под ногами.

— Мало людей пришло на похороны, — тихо посетовала Варвара. — Очень мало. Это плохо.

— Покойнику какая разница?

— Разница, как в Одессе, — отрезала Варвара. — То есть большая. Чем больше людей придет проститься с телом, чем позитивнее будут их мысли о покойном, чем сильнее они будут желать ему добра, вечного царствия на небе, тем выше поднимется душа, найдет уютное местечко в тонком мире, будет ей спокойно и легко… Не просто так придумали — «о покойном либо хорошо, либо ничего». Сделай мертвому приятное, и он отплатит тебе тем же. Не веришь?

— Верю, — буркнул я. — Но покойник покойнику рознь. Есть такие, которых я бы и за версту не подпустил к раю. Только в ад — и никуда больше.

— А кто говорит про рай и ад? — удивилась Варвара. — Общие понятия. Все наши души обитают в тонком мире, только условия там, знаешь ли, разные. Зачем я тебе об этом говорю? Ты никогда не примешь эту теорию. Хоронили, кстати, одинокую молодую женщину. Ей было около сорока. История тяжелая, грустная. Ребенка потеряла много лет назад, родить повторно не смогла. Муж ушел, жила в одиночестве, работала в библиотеке. Круг общения — только кот. Неплоха собой, могла бы наладить жизнь, но что-то сломалось в душе, уже не хотела. Уехала жить на дачу, кота взяла с собой. Его мотоциклист сбил. Решила похоронить на участке, взяла лопату, нашла местечко в углу территории. Рыла могилу — тут случился сердечный приступ, упала в вырытую яму. Звать на помощь не могла — а может, и не хотела… На участке высокий забор. Она пролежала не меньше недели, представляешь? Никто не хватился. Ни семьи, ни друзей, ни знакомых толком. Городские соседи знали, что она уехала на дачу. Из родственников только мать, живет в другом городе — у нее активная жизнь и «молодой человек», с дочерью в натянутых отношениях, могли месяцами не созваниваться. Ужасное стечение обстоятельств, представляешь? Сосед по даче почувствовал запах с другой стороны забора, когда боролся с травой. Сначала решил, что кошка сдохла. В принципе, не сильно ошибся. Стучался к соседке, кричал. В результате сломал крючок на калитке, проник на территорию. Когда увидел все это, в ужасе выскочил обратно. Позвонили матери — женщина прилетела, распорядилась о погребении.

— Откуда знаешь? — спросил я. — Ты с Алтая приехала, дальше салона красоты не ходила, с людьми не общалась. Пересеклись на тонком плане и она тебе пожаловалась?

— Она работала вместе с нами в ГПНТБ, правда, в другом отделе, — вздохнула Варвара. — Я иногда ее видела — спокойная, отзывчивая, немного замкнутая. Коллеги рассказали об этом кошмарном случае.

У боковой стены крематория вполголоса выражался «мастер изящной словесности». Материться в полный голос строителям запретили. Но какая стройка без всепобеждающего русского мата? Нереально. У бокового входа работала бетономешалка, строители в комбинезонах укладывали в носилки дорогие стенные панели. Парочку, похоже, разбили — что и вызвало негодование прораба. До полного завершения работ в купольном зале оставалось совсем немного. Рабочие, сгибаясь от тяжести, унесли носилки. На крыльце остался прораб — Гулямов Павел Афанасьевич, крепко сбитый седоватый мужчина. С Якушиным его связывали давние «рабочие» отношения — доверить посторонним столь ответственную работу Сергей Борисович не мог.

Гулямов представлял строительную контору «Альфа-строй», сам отбирал рабочих. Якушин ему доверял, и пока Гулямов шефа не подводил. На крыльце возникли еще двое с непривычно русскими лицами. Они активно жестикулировали, доносились слова «липовые накладные», «кирпич — не тот», «раствор — фуфло» — и все это перемежалось непечатной лексикой. Когда мы проходили мимо, они убавили громкость, но продолжали жестикулировать.

— Добрый день, Варвара Ильинична, — манерно раскланялся Гулямов. — Сегодня превосходный день, не находите?

Похоже, постоянное присутствие рядом со смертью этих людей уже не шокировало — притерпелись. Притупляются эмоции, когда изо дня в день одно и то же. Как не вспомнить сотрудников многочисленных ритуальных контор, работников моргов, врачей реанимации, инспекторов ГИБДД, выезжающих на аварии со смертельным исходом, оперативников из убойных отделов.

— И вам здравствуйте, Павел Афанасьевич, — откликнулась Варвара. — Денек превосходный, если не сдует.

Прораб засмеялся, приветливо кивнул мне. Я изобразил шутливое отдание чести на польский манер.

— Я с Сергеем Борисовичем могу поговорить? — басом пророкотал прораб.

— Можете, — кивнула Варвара. — Но только после нас.

— Подождите, товарищ… — Ко мне семенил один из рабочих — светловолосый, не брившийся всего пару дней (что для его профессии сущая ерунда), он виновато улыбался. — Николаев Олег, помощником тружусь у Павла Афанасьевича. Извините, руки не подаю, измазался, как черт. Ради бога, одолжите пару сигарет, или больше, если можно. С возвратом — не думайте. Мы не нищие, но так сложилось сегодня, проклятье какое-то. А где купить? Ни одного магазина в радиусе пяти километров, глухая сельская местность, етить ее…

— Да, Олег, понимаю ваши терзания. — Я вытряс на ладонь несколько «курительных палочек». — Курите, как говорится, на здоровье.

— Спасибо огромное, я все верну, можете не сомневаться. — Рабочий заулыбался, начал отступать с добычей.

— Николаев, давай быстрее! — гаркнул прораб. — Учтите, если сегодня не закончим эту стену, завтра ожидается кара небесная!

— Нехорошо мне как-то, — обнаружила Варвара, когда мы остались одни на усилившемся ветру. Она поежилась, потерла ладошкой лоб, жалобно посмотрела на меня, словно обращалась за помощью.

— Что такое? — Я завертел головой. Рабочие растворились в недрах черного хода. На главном крыльце никого не было. По Парку Памяти гуляли несколько человек — их не страшила непогода. Но это было далеко, и в нашу сторону никто не смотрел. Временами я дико сочувствовал Варваре — трудно жить в нескольких мирах одновременно и при этом не знать, из какого мира в тебя прилетит.

— У тебя пропущенный с того света? — неловко пошутил я.

— Не знаю. — Варвара глубоко вздохнула, поморщилась. — Укололо что-то. Словно шампур воткнули в спину, — пошутила она. — Не могу понять, с чем это связано, но что-то здесь не так…

— Может, домой поедем? — предложил я. — Машина рядом, она всегда к твоим услугам.

— Нет уж, пойдем к Якушину.

Глава вторая

Сергей Борисович в этот час тоже не отличался бодростью духа. Он сидел с мрачным видом за столом, перелистывал бумаги. Рядом стояла прозрачная чашка с остывшим чаем из пакетика «Липтон». Он поднял глаза, кивнул — мол, присоединяйтесь. Варвара забралась на свое любимое место у шкафа, я сел напротив Якушина.

— Чаю хотите? — спросил Якушин.

— Не откажемся, — кивнул я, — но лучше кофе. А Варваре Ильиничне чай — она следит за цветом лица.

С лицом у Варвары был полный порядок, как у малого дитя. Но надо поддерживать текущие достижения. Сергей Борисович тоже оценил увиденное — выразил мимикой одобрение и вновь озаботился. Об «алтайских» делах они не поминали, давно все выяснили по телефону. Вошла Лариса, видимо, повинуясь адресной телепатии, сообщила, что через несколько минут будет чай и кофе. Я уже ничему не удивлялся.

Потом вошел опрятный полноватый мужчина лет тридцати, приблизился бесшумным шагом и вопросительно уставился на Якушина.

— Кстати, познакомьтесь, — бросил Сергей Борисович, — наш новый сотрудник, Михаил. Работал в институте археологии, потом в краеведческом музее, теперь у нас. Будет руководить персоналом низового звена. В некотором роде заместитель директора.

— Михаил, — протянул руку мужчина.

Я вежливо привстал, ответил на рукопожатие. Ладошка у работника была мягкой, и сам он зримо напоминал Колобка. Улыбался как-то застенчиво, но в глазах поблескивали ум и сообразительность.

— Не архангел, — вздохнул Якушин, — только учится. Как в песне: сделать хотел грозу, а получил… несколько оплошностей в работе. Надеюсь, впредь он такого не допустит.

— Сергей Борисович, я же объяснял… — упитанные щеки молодого человека заалели, он сглотнул. — Я все понял, Сергей Борисович, больше такого не повторится.

— Заберите эти бумаги. — Якушин захлопнул папку и отдал сотруднику. — И впредь старайтесь не беспокоить по мелочам. Незначительные организационные вопросы вы в состоянии решить самостоятельно. Вам доверена ответственная руководящая должность. Ступайте, Михаил. Когда потребуетесь — пригласим.

Молодой человек, неслышно ступая, удалился, плотно прикрыл дверь. Образовалась Лариса с подносом, расставила чашки, пристроила на столе коробочку с конфетами и тоже испарилась.

— Есть мнение, что нам пора расширять штат, — нарушил молчание Сергей Борисович. — Порой хватаешься за голову, работать некому, впору самому решать проблемы с сантехникой и электрикой, встречать посетителей, водить их по залам, все показывать. Или привлекать вот этого парня, — кивнул он на дверь, — или ту же Незнанскую из Москвы — все равно болтается по музею без всякой общественной пользы. Трое на больничном: у Шмаковой ангина посреди лета, у Войнович синдром раздраженного кишечника, Зелинская Анфиса Павловна тоже до сих пор не выздоровела, вы прекрасно помните, почему. Морозова Галина — на восьмом месяце…

— Беременность — это болезнь? — на всякий случай уточнил я.

— Что? — не понял Якушин. — Ой, да ладно вам…

Пока он отвечал на смс-сообщение, я выпил свой кофе и стал страдать из-за невозможности закурить.

— Я слышал, вы с Варварой Ильиничной собираетесь в отпуск? — мягко спросил Якушин. Я напрягся.

— От кого вы слышали?

— От Варвары Ильиничны. — Якушин улыбнулся, сумрачное лицо его ненадолго осветилось. — Но пока не решили, куда именно. Впрочем, это не важно, лишь бы подальше, и чтобы поездка не была связана с раскопками и саркофагами. Шучу, Никита Андреевич, ни в коем случае не собираюсь посягать на ваши планы, просто прошу проделать перед отпуском небольшую работу. Пока еще не знаю, с чем это связано и связано ли вообще.

Как это знакомо! Сначала включается интуиция, терзают сомнения, переходящие в подозрения, и лишь потом происходят реальные неприятности. Иронизировать бесполезно — ошибочных выводов на моей памяти Сергей Борисович еще не делал.

— Я готов выполнить любую работу, — сказал я, — располагайте мной, как считаете нужным, — и добавил в качестве юмора: — Но только не раскопки и саркофаги…

— Спасибо, Никита Андреевич.

— Ага, готов он выполнить любую работу, — сварливо бросила Варвара. — Он гениальный сыщик, ему помощь не нужна.

— Тогда давайте уверенно смотреть в светлое будущее, — сухо улыбнулся Якушин.

«Будущее не может быть светлым, — мрачно подумал я, — потому что именно в будущем мы склеим ласты».

— Тучи сгущаются, Сергей Борисович?

— Но вихри враждебные пока не веют, — поддержал он шутку. — Варвара Ильинична не даст соврать — начинает происходить что-то странное. Вы ведь тоже чувствуете, Варвара Ильинична? Можете не отвечать, поберегите энергию слов. Все недавно поступившие экспонаты прошли проверку — они вне подозрения. Небольшие неприятности с «закадычными и заклятыми партнерами» из других регионов имеют место, но это другая история. За шлагбаумом, там, где улица Шоссейная обрывается тупиком, несколько дней стоит машина — черный «Шевроле-Камаро», кузов купе, год производства, по уверению наших охранников, примерно 2003–2004-й. Машина мощная, порядка 300 «лошадей», можно сказать, спортивная.

— Ерунда, — буркнул я. — Красная цена в базарный день — 400 тысяч. Машинка неплохая, соглашусь, можно сказать, легенда на колесах, но на фоне того, что ездит по нашим дорогам, особенно ближе к центру — вообще не впечатляет. И с годом выпуска ваши охранники ошиблись. Производство «Камаро» закрыли в 2002 году. Заново открыли только в 2009-м, полностью сменив технологию и внешний вид автомобиля. Машина, уверен, еще из старых.

— Поправка принимается, — кивнул Якушин. — На фоне новомодных джипов и прочих чудес автопрома эта штука в глаза не бросается. Повторяю, она стоит за шлагбаумом уже несколько дней. Иногда уезжает, потом опять появляется и тихо присутствует среди прочих машин. В салоне двое мужчин. Регион — 96-й, это Урал, что ни о чем не говорит, нынче при покупке можно не переоформлять регистрационные знаки. Мужчины средних лет, нормально одеты, делают вид, что их вовсе не интересует то, что происходит за шлагбаумом.

— А что происходит за шлагбаумом? — перебил я. — Разве возбраняется въехать внутрь, посетить крематорий, музей, побродить по Парку Памяти? Для этого не надо представляться, показывать документы, сообщать цель визита.

— Ох, любите вы перебивать, Никита Андреевич, — вздохнул Якушин. — Излагаю по порядку. Возможно, из этой компании кто-то и посещает наши угодья, но делает это на других машинах или даже пешком, нам сие неизвестно. Что касается «Камаро» и его экипажа, то они часто стоят напротив выезда. Иногда мужчины выходят, прогуливаются, курят, общаются по телефону. Там много людей, много машин, и, возможно, они считают, что остаются незамеченными.

— И что? — спросил я. — Вызывать национальную гвардию? Какими законами это запрещено?

— Никакими, — признался Якушин. — Иногда эти люди уезжают. Ночью их нет. Утром приезжают, как на работу. Они словно провоцируют нас, а мы бы предпочли не поддаваться на провокации. Вызывать полицию — глупо, они реально не совершают ничего противозаконного.

— Вы уверены, что провоцируют именно вас и ваших людей?

Наступило продолжительное молчание. Даже Варвара воздержалась от комментариев.

— А кого? — тихо спросил Якушин.

— Не знаю, — пожал я плечами. — Просто мысль такая. Можете не обращать внимания.

— Хорошо, не буду, — кивнул Якушин. — Представители службы безопасности вчера к ним подошли, вежливо спросили, почему их машина здесь стоит. Собеседник оказался вежливым, пояснил, что они недавно подъехали, похоже, заблудились, прибыли не в тот конец города. И искренне удивился, когда мои люди попросили предъявить документы: разве у них есть такие полномочия? Полномочий нет. Они не полиция. Машина стоит вне пределов нашей зоны. Формально они имеют право разбить палатку и пожить на обочине. Однако после встречи с нашими работниками эти люди уехали и вчера не возвращались. Сегодня утром снова возникли, но долго не простояли, и в салоне был лишь один мужчина — с усами.

Сергей Борисович выложил на стол фотографию. Я вытянул шею. За спиной зашуршало — Варвара покинула насиженное место. Охранники Якушина сняли эту парочку с хорошим разрешением, что позволило приблизить кадр. Темноволосый мужчина в костюме стоял у капота черного «Камаро» и говорил по телефону. Короткая стрижка, короткие усы, слегка обвисший подбородок. Лицо — без эмоций. Напарник сидел за рулем и тоже неплохо подставился. Череп слегка вытянут вперед, глубокая залысина через макушку, а в остальном — ничего особенного.

— Тарапунька и Штепсель какие-то, — пробормотала Варвара.

Мне тоже эта мысль пришла в голову. Советские артисты разговорного жанра несколько десятилетий смешили народ, отвлекая от тягот сначала недоделанного, а потом развитого социализма. Березин и Тимошенко, если память не подводит. Физиономии менее выразительные, но запомнить этот дуэт несложно.

— Хорошо, что не Авдотья Никитична с Вероникой Маврикиевной, — усмехнулся я. — Понятно, Сергей Борисович.

— Возьмите себе, может, пригодится. Глупо предполагать, что мы, используя связи в полиции, не пробили номера. Машина находится на балансе Московского банка реновации и развития, понимайте, как хотите. У банка несколько филиалов, более подробной информации получить не удалось. Видимо, и у ГИБДД есть ограничения на доступ к информации.

— Проследить за машиной несложно, — пожал я плечами. — Это все?

— Нет, — покачал головой Якушин. — За последние дни в музей несколько раз в качестве посетителя приходил мужчина. Он не молод и не стар, я бы дал ему лет 47–48. Замкнутый, какой-то настороженный, ведет себя тихо, на фоне прочих ничем не выделяется. Одет неброско, но добротно. Я сам его видел и не могу избавиться от ощущения, что он либо в прошлом военный, либо работал в спецслужбах, либо служил в полиции — причем в структурах, где требуется держать включенной голову. Не знаю, почему такое ощущение, могу ошибаться. Если быть точнее, он приходил трижды, сегодня его не было, но еще не вечер. Сначала на него не обратили внимания — обычный посетитель. Обошел один корпус, потом другой, потом вернулся в первый и вновь совершил вояж по залам. Потом Рита — это наша работница, сменщица Ларисы — сообщила Михаилу, а тот мне, что она опять засекла вчерашнее лицо. И вот тут нам стало интересно. Он снова ходил по залам, украдкой оглядывался, кажется, засек, что за ним наблюдают, смутился и был таков. Сел в подержанную «Тойоту», которую оставил на парковке, и уехал. Но самое странное, что появился и на следующий день, в третий раз, причем надел очки, думал, что легко нас проведет. Поднялся на второй этаж первого корпуса, слонялся по залу. Тут Лариса, принявшая смену, и обнаружила, что он не просто так ходит, а интересуется исключительно экспонатами у дальней стены и использует некий прибор — словно дозиметром проверяет уровень радиации.

— А можно доходчивее? — попросил я.

— Извольте, — пожал плечами Якушин. — Все, что видела Лариса, — это прибор наподобие плоского смартфона, но незначительных размеров. На приборе переливались индикаторы, но здесь она точно не уверена. В зале никого не было, Лариса встала за колонну и некоторое время наблюдала. Мужчина стоял к ней спиной. Она заметила, что он как-то возбудился, стал качаться с этим своим прибором, словно маятник, — то влево отступал, то вправо. Потом сместился в правый угол, как-то замер… Потом издал звук, означающий, видимо, разочарование, приглушенно чертыхнулся и спрятал прибор в боковой карман пиджака. Сложилось впечатление, что он вот-вот должен что-то найти, точно зная, что это находится здесь, но никак не может этого сделать, точное знание ускользает…

— Это было вчера, в воскресенье, 12 августа? — на всякий случай уточнил я.

— Именно, — кивнул Якушин. — Музей работал. Он всегда работает, кроме ночного времени. Лариса набралась храбрости, подошла к нему. Он вздрогнул, услышав ее голос, как-то дернулся, явно испугался. Она спросила, что тот хочет. Тот справился с испугом, ответил, что просто осматривает выставку, потом понес какую-то галиматью, что он научный работник, собирает материал по старинным обрядам и ритуалам, услышал про наш музей, приехал сюда. Никакого прибора у него нет, это просто телефон, девушка ошиблась. Почему он должен его показывать? Девушка из полиции? Понятно, что никакой материал он не собирал — с таким-то лицом и с таким поведением… Он словно не от мира сего. Условные рефлексы работают, но реакция приторможенная: долго думает, прежде чем дать ответ на поставленный вопрос. Мнение Ларисы может быть субъективным, и это ничего не значит. Ей стало не по себе — у субъекта был странный взгляд. Однако ничего не случилось. Он быстро вышел из зала, спустился по лестнице. Я находился в этом помещении, видел, как он уходил — весь раздосадованный, даже разозленный. Все произошло очень быстро, я не успел составить представления об этом человеке. Позвонил охранникам на въезде, они сообщили, что серая «Корона» выехала с территории, подалась в город, за рулем сидел тот самый парень…

— Номера машины?

— Пока информации нет. Ждем.

— А что субъекты в «Камаро»?

— В этот час их не было за шлагбаумом. А если присутствовали, то в глаза не бросались.

— Давайте честно, Сергей Борисович, — предложил я, — этот тип тоже не совершал ничего противозаконного. Трижды приезжал в музей — ну и флаг ему в руки, значит, понравилась тема. Он же покупал билет, не прорывался бесплатно? Странное поведение? И что с того? У нас половина населения либо страдает психическими отклонениями, либо сама по себе странная. Он же не казался совсем невменяемым? Подносил к экспонатам нечто схожее с телефоном, словно снимал показания… Насколько я понимаю, это тоже не запредельный криминал. Кстати, что он мог снимать?

— Понятия не имею, — пожал плечами Якушин. — Пусть даже уровень радиации, его тут точно нет. Все в норме, разве может быть иначе?

— Однако, если верить Ларисе, прибор о чем-то сигнализировал.

— Это не радиация.

— А что? Ну, хорошо, допустим, он выявлял предмет с энергетикой, и его прибор эту энергетику фиксировал.

— У любого предмета есть энергетика, — подала голос Варвара. — Вопрос в ее плотности и качестве. Энергетика может быть сильной или слабой, отрицательной или положительной, энергетикой обладают люди и даже целые города.

— Ну, хорошо, он искал предмет, обладающий определенной энергетикой, нужного ему качества и направленности. Что он мог искать, Сергей Борисович?

— Я клянусь, что не знаю, — развел руками Якушин. — В музее все проверено, постоянно замеряется радиационный фон. Все подозрительные предметы обследуются. Все, что может вызвать подозрение, тут же попадет на карандаш, мы просто не сможем пройти мимо, не почувствовав. По уверению Ларисы, на приборе в руках мужчины не было никакой шкалы, чтобы выявлять рентгены, или что там еще. Несколько сигнальных индикаторов, размещенных в ряд. Возможно, не все, но часть их мигала фиолетовым. У Ларисы острое зрение, у меня нет оснований обвинять ее в фантазиях.

— Отчасти соглашусь с мнением предыдущего оратора, — сказала Варвара. — Возможно, в действиях человека не было ничего незаконного, но вел он себя странно и непредсказуемо. Музей имеет право знать, что это было и откуда ждать потенциальную угрозу.

— Спасибо, Варвара Ильинична, что внесли ценную ремарку, — отозвался я. — Нам самим об этом ни за что не догадаться. Вам требуется мнение профессионального детектива, Сергей Борисович? Или профессионального астролога? Первое: вы видите связь между людьми в «Камаро» и этим странным человеком с загадочным прибором?

— Об этом свидетельствует только интуиция, — признался Якушин. — Других свидетельств нет.

— Она вас часто подводила?

— Редко. Но случалось.

— Второе. Пока не будет опровергнута моя версия, предпочту ее придерживаться. Она гласит: у человека скрытое умственное расстройство. Он немного не в себе — об этом говорят внешний вид и поступки. У него навязчивая идея, он ищет то, чего в природе нет, и с пути он не свернет, пока не сломает себе шею. Почему вы все на меня смотрите? — обнаружил я. — Чем эта версия хуже других?

Нельзя пренебрегать мнением дурака. Очень часто именно оно оказывается истинным.

— И третье, — подытожил я, — если вас не устраивает моя версия, нужно лишь дождаться, чтобы этот тип нарисовался в четвертый раз. Он, может, и не сумасшедший, но идея у него явно навязчивая. Он обязательно придет. Теперь мы знаем, что его волнует зал на втором этаже. Он не такой большой. Поместить туда пару крепких охранников под видом манекенов… Виноват, Сергей Борисович, это шутка. Но смысл вы понимаете. Посетитель должен получить беспрепятственный доступ на второй этаж.

— Да, я понимаю вашу мысль, — крякнул Якушин. — Возможно, вы правы. Наши охранники — не полицейские, они не имеют права задерживать и помещать под стражу. Но в случае возникновения опасности они обязаны действовать, а не смотреть, а потом сообщать органам.

— Так что проинструктируйте людей, особенно на въезде. Когда он подъедет, вы будете во всеоружии.

— Ты не проводишь аналогии с майским делом гражданки Марии Власовой? — негромко и без всякой иронии спросила Варвара. — Помнишь, как человек, представившийся Кротовым, несколько раз приходил в музей? И чем это кончилось?

— Не вижу аналогии. — Я решительно замотал головой. — Тот случай был вопиющим, беспрецедентным, уникальным, и мы поступили правильно, сделав вид, что о нем забыли. История не повторяется, разве что в виде фарса. Давайте будем реалистами. И четвертое, Сергей Борисович, по аналогии с господами на «Камаро»: жду от вас фото этого посетителя.

— У меня оно есть, — кивнул Якушин, нашел нужную фотографию в смартфоне и повернул ко мне. — Это скриншот записи камеры видеофиксации на парковке, когда он уезжал.

Мужчина открывал дверцу серой «Короны», а этот момент и попал в объектив. Длинный серый пиджак спортивного покроя, джинсы. Он целеустремленно распахивал дверь, сжав губы. Лицо скуластое, гладко выбритое, глаза немного мутные, но не сказать, что безумные. В лице досада, в коротких волосах блестки седины. «Полтинник» он еще не разменял, но уверенно приближался к дате полувекового юбилея. Я всматривался в его лицо и не отмечал в организме отрицательных вибраций. Этот индивидуум не был злодеем, во всяком случае, по своей натуре.

— Мне кажется, он действует не по своей воле, — заметила Варвара. Она подошла и пристально всмотрелась в снимок. — Его убедили или внушили, и он в это поверил. Он нормальный мужик — немного упрямый, временами вспыльчивый, у него определенно высшее образование, одинокий, весь какой-то разрываемый противоречиями.

— Но если он под внушением — то может представлять опасность? — спросил Якушин.

— Думаю, да.

— В общем, проработайте эту тему. — Якушин глубоко вздохнул, посмотрел на часы, намекая, что рандеву подошло к концу. — Я не заставляю вас, Никита Андреевич, сидеть на месте и ждать. Занимайтесь своими делами, но держите ситуацию на контроле. Вы знаете, как сюда доехать. И не отказывайтесь от помощи Варвары Ильиничны, вы не всезнающий голливудский коп, что работает без напарников. У вас неплохо получается вместе.

Я с усмешкой покосился на Варвару. Ответный взгляд был аналогичным. Мы не были с ней Шерлоком Холмсом и доктором Ватсоном, не были Ниро Вульфом и Арчи Гудвином. Напрашивалась аналогия со Змеем Горынычем: головы вроде разные, а место для приключений — одно.

— Прошу меня простить, я должен идти. — Якушин поднялся. — Охрана с персоналом будут оповещены и проинструктированы. Вы поняли задачу, Никита Андреевич?

— Отчетливо, Сергей Борисович.

— К сожалению, должен украсть у вас Варвару Ильиничну. Понимаю, что она с дороги и вы неделю не виделись, но, увы, есть дела. Можете подождать ее здесь.

Мои собеседники удалились. Я посмотрел им вслед, пожал плечами. Сделал себе кофе, снова сел. Открылась дверь, заглянула Лариса, хлопнула длинными ресницами.

— А Сергей Борисович…

— Я за него.

— О нет, только не это… — Она шутливо возвела глаза к потолку и закрыла дверь с обратной стороны. Через пару минут сунулся Михаил, открыл рот, чтобы что-то сказать, но передумал.

— Зайдите попозже, — сказал я.

— О да, конечно. — Молодой «руководящий работник» тоже испарился.

Я задумался: не настало ли время Аллы Михайловны? Она вошла — хорошо причесанная, в элегантном костюме со светлым орнаментом. Нахмурилась, обнаружив совсем не то, что рассчитывала, поколебалась, словно не могла вот так с ходу вспомнить, кто я такой.

— А Сергей Борисович…

— Отлучился, — объяснил я. Она опять поколебалась.

— Насовсем? Ой, простите… я хочу сказать, он сегодня еще будет?

— Обязательно. Вам нужно только подождать, Алла Михайловна.

— Тогда я подожду снаружи, хорошо, Никита Андреевич?

— Без проблем, Алла Михайловна.

Больше никто не заходил. Я стянул с соседнего стола тяжелый атлас, пристроил перед собой и стал перелистывать. Это было красочное, насыщенное живописными снимками, практически «подарочное» издание, посвященное творениям небезызвестного доктора Хагенса. Книгу издали в Германии, русского перевода, видимо, не было.

Знаменитый скандальный доктор Гюнтер фон Хагенс — не каждому доктору на этой планете удается заполучить «почетное» прозвище Доктор Смерть. До Хагенса это удалось только доктору Менгеле, проводившему опыты над узниками Освенцима.

Выставка «Мир тела», которую Хагенс возил по городам и странам, собирала толпы восхищенных поклонников и столько же противников, категорически отвергающих его творчество и его одиозную фигуру, вечно предстающую в черной шляпе (именно их носили анатомы эпохи Возрождения).

Еще в 70-х он изобрел метод консервации тел, названный пластинацией. Все жидкости в трупах заменялись пластмассой, резиной, латексом. На мертвые тела воздействовали высокой температурой, а потом обрабатывали специальными химикатами. Ткани высыхали, не подвергаясь гниению, не издавали запахов, смотрелись, как новые. В плане гигиены это было величайшим достижением. Медицинские институты были только «за». Мертвецам, приготовленным по методу доктора, не требовались специальные условия, они могли храниться хоть в учебных классах, наряду с другими наглядными пособиями.

Но Хагенсу было мало, он сделал пластинацию прибыльным бизнесом, препарировал тела сотнями, готовя из них экспонаты для выставки. Он объездил со своей экспозицией многие страны, заработал кучу денег и плевать хотел на шквал обвинений в эпатажности и безнравственности.

Лично я такого «авангардизма» не понимал, машинально перелистывал атлас с качественными фотографиями. С тел снималась кожа, оставались внутренние ткани — мышцы, мускулатура, жировые отложения, кости скелета. Смотреть на это было странно особенно тому, кто не являлся поклонником доктора. Беременная женщина, вскрытая так, что виден семимесячный плод, тела уродцев, трупы людей с обезображенными болезнями органами. Баскетболист, ведущий мяч с широко распахнутыми глазами — весь на эмоциях, «живой», динамичный. Спортсмен на брусьях, задумчивый шахматист перед доской с расставленными фигурами, одноглазый капитан за штурвалом судна, пара любовников, решивших заняться сексом… Все это шокировало. Но были тысячи желающих отдать свое тело доктору после смерти — чтобы их выставили напоказ без кожи и одежды, сделали очередным экспонатом жутковатой экспозиции. С этими «добровольцами» представители фирмы Хагенса подписывали юридически безупречный договор.

Для специалистов это представляло интерес. Лично мне сегодня не хотелось бороться со смешанными чувствами. Я закрыл атлас, отодвинул от себя. Детище доктора Хагенса продолжали сотрясать скандалы. В «Шпигеле» появилась информация, что на выставке Хагенса присутствуют экспонаты, изготовленные из казненных граждан Китая. Весомые доказательства отсутствовали, но бомба взорвалась. Фирма выкручивалась, опровергала, доктор делал официальные заявления, что его анатомические лаборатории никогда не используют пластинаты из тел приговоренных к смерти. Все его экспонаты еще при жизни завещали использовать свои тела в научных целях! Но допустил, что сотрудникам могли «подсунуть» тела казненных.

Подобный же скандал разразился в Киргизии: когда выяснилось, что из Бишкека в институт пластинации в Гейдельберге отправились 30 тонн «специальных анатомических материалов»! Киргизские депутаты (видимо, из тех, которых обделили) потрясали кулаками на трибунах — кричали, что 30 процентов экспонатов выставки Хагенса — граждане Киргизии, и они не давали своего согласия! Представителям Хагенса пришлось признать, что «несколько» трупов поступили их киргизских колоний для зэков за умеренную плату.

Подобный же скандал в моем родном Новосибирске! Начальника областного бюро судмедэкспертизы обвинили в незаконном вывозе 56 тел в гейдельбергский институт пластинации, руководимый женой профессора. Властное лицо отстранили от должности, судили и вынесли, разумеется, оправдательный приговор. Его обжаловали родственники умерших — они не давали согласия на вывоз тел. Материалы снова направили в суд, кассационная коллегия отменила оправдательный приговор, и все это здорово напоминало сказку про белого бычка.

Сработал телефон, и на экране возникло сосредоточенное личико Варвары. Я бы предпочел узреть его во плоти.

— Прости, Никита, тебе придется развлекаться самому… по крайней мере, какое-то время. У нас с Сергеем Борисовичем очень много дел, не знаю, когда освобожусь.

— Могу подождать, — уныло буркнул я.

— Не стоит, это затянется. — Варвара вздохнула. — Меня подвезет водитель Сергея Борисовича. Правда, Никита, очень много работы. Ты пиши, если что…

Глава третья

Вторую половину дня я прозябал в тоскливом одиночестве. Чем занималась моя возлюбленная с моим работодателем, лучше не спрашивать. И уж ни в коем случае при этом не присутствовать. Про тонкие миры с подозрительными обитателями, одноименные тела и планы я уже был наслышан. Как исследуют артефакты на предмет отрицательной энергетики, имел представление смутное и по-прежнему считал это чем-то непостижимым и, если честно, завиральным. Она никогда и не откровенничала на данную тему.

Однажды мы выпили вина, и Варвара стала объяснять элементарные принципы телепатической связи, с помощью которых можно воздействовать на людей. То, что испускается специалистом, — телепатема. Другими словами, телепатическая информация или пси-информация. Установка, программа, пожелание, вколачивание знаний в голову и тому подобное. Специалист — человек-индуктор. Объект внушения — реципиент. Обладая даром и умением, внушить можно все, пусть не сразу, постепенно, закрепляя пройденное и освобождая пространство для дальнейшей работы. Результат деятельности — новые мысли у реципиента, порой в корне противоречащие его мировоззрению.

Это не значит, что он сразу побежит исполнять команду (или бросит пить, курить, блудить, хотя бывало и такое), поначалу будет удивляться, откуда у него такие мысли? А настолько ли они неверны?

«Со мной ты тоже что-то делаешь?» — спросил я. Варвара даже оскорбилась. «Тебя терзают необычные мысли?» — «Вроде нет». — «Тогда какого, спрашивается?..» — «И какая нам от твоих умений практическая польза?» — «Как же ты не понимаешь! — злилась Варвара. — Есть множество ситуаций. Представь такую. Ты оказался вдалеке от меня, сидишь где-нибудь в ресторане в сомнительной компании, скажем, со своим знакомым ментом и парой девиц легкого поведения. При этом ты забыл дома телефон, или, что еще хуже, отключил его. И в этой момент я, находясь за тридевять земель, подвергаюсь смертельной опасности! Я отправляю тебе пси-информацию, она закрепляется у тебя в голове, вместе с ней поступают координаты, где именно я нахожусь. Ты бросаешь все и мчишься меня спасать!» — «Из ресторана с девочками — да за тридевять земель?» — уточнил я. Просто не сдержался, пошутил. За что и был лишен текущей ночью главного, что нужно для счастья, — сна и секса…

Этой женщины мне категорически не хватало. В расстроенных чувствах я дошел до машины, поехал в город. «Субъект с прибором» где-то задерживался, за шлагбаумом тоже ничто не напоминало «Камаро» лохматого года выпуска. Хоть это утешало.

Через полчаса я сидел в «KFC» на проспекте Дзержинского, поглощал бургеры с хот-догами, когда поступил звонок от моей помощницы и секретарши Риммы Казаченко.

— Ты где? — бесцеремонно спросила Римма.

— А ты мне жена?

— Хорошенькая постановка вопроса, — возмутилась подчиненная. — То есть это важная государственная тайна?

— В «Ростик» заскочил, — признался я. — Поедаю пищу, наполненную энергией мертвых. Ты, как всегда, вовремя.

— Не способствую пищеварению? — обиделась Римма. — Кто же виноват, что ты постоянно ешь? Запомни, если хочешь продлить свою жизнь, укороти свои трапезы.

— Это ты сказала? — насторожился я.

— Нет, Бенджамин Франклин.

— Это парень, который на долларе?

— На ста долларах.

— Да, это придает весомости его словам. — Я дожевал и засмеялся. — Какая ты глубокая, Римма Владимировна. Есть новости?

— Я сделала прививки от клеща и от гриппа — обновила, так сказать, антивирусную базу.

— Ты мне еще расскажи, как красила ногти, — рассердился я. — И в какую щеку тебя на прощание облобызал Федор. Новости есть, спрашиваю?

— Какой ты грубый, — опечалилась Римма. — Я сейчас перебирала твои бумаги на столе, наткнулась на платежки за прошлый месяц, какие-то извещения. Это возмутительно, Никита Андреевич. Если ты не хочешь их оплачивать, то хотя бы распишись, я сама оплачу. Чего мы ждем? Гуманитарной помощи от российских властей? Умрем, не дождемся.

— Хорошо, — поморщился я, — сейчас приеду. Минуточку, что ты делаешь в бумагах на моем столе? Собираешь и обрабатываешь мои персональные данные?

— Ой, ладно, не придирайся, — ухмыльнулась Римма. — Я же та еще шпионка… Я, кстати, предупреждала тебя, Никита, если хочешь от меня что-то спрятать, прячь где угодно, но не в офисе.

Еще через полчаса я бросил машину на газоне у солидного дома на улице Потанинской (почти без риска, сюда никакой эвакуатор не протиснется) и направился к офису на первом этаже.

Красивую табличку с входа в подъезд любители цветмета еще не прибрали, она по-прежнему гласила: «ЧП Ветров, частные расследования». С нее два месяца не стирали пыль, и она начинала приобретать благородную ветхость.

В самом офисе, что некогда был просторной (но все же однокомнатной) квартирой, наплыва посетителей, мягко говоря, не было. «Почему на все поднимаются цены? — думал я. — На бензин, спиртное, сигареты, путешествия. А на «частные расследования» я никак не соберусь поднять? Стесняюсь, что ли?»

Римма Казаченко — привлекательная женщина за сорок, невысокая, сохранившая идеальную фигуру, предпочитающая в одежде длинные облегающие платья, стояла у окна и поливала фиалки.

— Теперь я поняла, — сказала Римма, повернув голову, — рубрика «Я паркуюсь, как чудак» в местном новостном портале — это про тебя. Как не стыдно, Никита Андреевич? Люди горбатятся, высаживают травку, цветочки…

— Издеваешься? — буркнул я, падая на кушетку. — Эта клоака из грязи и глины лишь формально считается газоном. Там даже одуванчики не растут, им страшно. Давай свои бумаги на подпись.

— Держи. — Она кинула мне стопку каких-то листов. Я сложил их вчетверо, сунул в карман.

— Ну, все, — печально констатировала Римма. — Через месяц у нас отключат телефон, свет, газ, воду и выведут во двор, чтобы расстрелять. Тут ты и вспомнишь, куда сунул эти бумажки.

— Не парься, — отмахнулся я. — Все в порядке, фирма гарантирует своим сотрудникам покой и процветание.

— Какой-то ты беспечный, — подметила Римма. — Снова ездил в хозяйство Якушина, чтобы получить высокооплачиваемую работу?

— Работы пока нет, — туманно отозвался я, — но некоторые специалисты по парапсихологии и прикладной магии уверяют, что скоро будет.

— И я, конечно, все поняла, — всплеснула руками Римма. — Ты уже три месяца берешь заказы у Якушина, попутно нашел себе невесту-ведьму и даже работаешь, судя по брожению на наших банковских счетах. А я обо всем без малейшего понятия, если не считать пары бредовых историй, которые ты мне пытался всучить. Но я не девочка-первокурсница, чтобы поверить в эту фантастику.

— В мистику, Римма, — поправил я. — Придется смириться, тебе вовсе незачем все знать. Обидно, но что поделаешь? Выждем день-два, посмотрим, что подбросит жизнь. Заказы на работу от посторонних лиц пока не принимать. Всем сообщай, что у детектива Ветрова крупный заказ и все их прошения он рассмотрит, когда освободится. Работа не пыльная, согласись.

— Отшить денежного клиента — работа не пыльная, — согласилась Римма, — но сегодня я разгребала в кладовке твои авгиевы конюшни. Вот где пыль…

— Тебя никто не заставлял, — напомнил я.

— Но ведь так интересно, — возразила Римма, — узнаешь много нового, например, о том, как жили люди в древности. Представляешь, отыскала справочник по пользованию Интернетом за 98-й год. Такая прелестная архаичность. Путеводитель по российским веб-ресурсам. Вон лежит, — кивнула она на тонкую пыльную книжицу, — напоминает обычный телефонный справочник, только вместо номеров — веб-адреса. Почти четыре тысячи ресурсов — одуреть. Что с ней делать? Только на стенку в рамочку. Помнишь эти времена? Модем с трещоткой, телефонная линия обязательно должна быть свободной, сколько-то рублей за мегабайт. Никакой тебе рекламы, никто не предлагает взять кредит. Вытру пыль и Люське вечером покажу. А то она отожгла на днях: «Мам, а в ваше время ведь не было ни «одноклассников», ни «контактов»? Как же вы френдились? На всесоюзном чате списывались?» Я как услышала — грохнулась, потом встать не могла.

— Ладно, не смеши. — Я вытер набежавшую слезу. — Что по Григоряну? Больше не звонил?

Я проклял себя за то, что подписал договор с этим горе-коммерсантом, торгующим бытовой химией и репеллентами. Грузный, рыхлый, в принципе не бедный, но какой-то глуповатый. Плюс проблемы с головой, причем растущие. Появился месяца полтора назад, требовал доказательства неверности его жены, которая ему точно изменяет! На робкий вопрос, откуда такая уверенность, он твердо заявил: были голоса. Я поначалу не придал значения, потом ужаснулся. Этот мужик сидел на таблетках, причем плотно, а когда забывал их принять, начинал чудить. Собственно, потому и возник в нашем агентстве, поначалу произведя впечатление совершенно адекватного человека. Жену впоследствии «уличили в верности» — никому она не изменяла. И не потому, что правильная, а потому, что нужды не было. Она рисовала картины, и это было для нее ВСЕ. Иногда куда-то ездила, пыталась их пристроить, но особого успеха не добилась. Григорян, получивший отчет, страшно расстроился, но заплатил. Потом продолжал звонить, просил провести дополнительное расследование, и, судя по голосу, здравому рассудку там уже не было места.

— Звонил, — передернула плечами Римма. — Лучше не спрашивай. Обещал прийти и что-то предложить. Я впала в ужас и сказала, что мы переехали. Он удивился, почему телефон тот же? Я сказала, что и телефон переехал… Он где-то узнал, что наша контора имеет связи с крематорием, и теперь очень хочет купить себе нишу в колумбарии, ну, типа, чтобы была, а то потом, когда придет необходимость, может не оказаться свободных мест. Хочет написать завещание.

— Кремировать себя вместе с родственниками? — усмехнулся я. — Не обращай внимания, Римма. Будет еще звонить — не бери трубку. Придет — не открывай дверь. Для чего нам камеры в подъезде и на улице?

— Он еще и на кладбище собирается купить себе место, — понизив голос, сообщила Римма. — Ну, вроде как судьбу обмануть. То есть совсем с ума сходит. Самому едва за сорок, а дури полная голова — мысли о смерти, о своей неполноценности, о том, что никому не нужен; и вся его блажь, разумеется, отражается на бизнесе, который уже шатается и вот-вот рухнет.

— Мне кажется, вы скоро подружитесь, — усмехнулся я. — А что касается прижизненного рытья могил, то это не он придумал. Сейчас это модная дурь. Китайская молодежь массово скупает земли на кладбищах и роет себе могилы. У самих маленькие дети, со здоровьем полный порядок, вся жизнь впереди, а они уже позаботились. Огромные поля, вместо того чтобы выращивать на них что-то доброе, заполнены могилами. Едешь по проселочной дороге, а вокруг сплошь — нарезанные участки и могилы, могилы без конца и края, надгробные памятники с выбитой физиономией и датой рождения, а дата смерти пока открытая. Детям тоже роют — и они ведь могут умереть… Традиция у них такая — к тридцати годам обустраивать себе последнее пристанище. А то, что их больше миллиарда, — это ничего? Запретить некому, купил участок земли и делай с ним, что хочешь. Можешь свеклу посадить или могилу вырыть. Знаешь, как бы это ни звучало, а судьба Григоряна меня мало волнует. Лечиться надо. А вот жену его реально жаль. Как у нее?

— Картины пишет, — вздохнула Римма. — С мрачными закатами и холодными рассветами. Устроила себе студию на даче и там творит, а потом в Интернет выкладывает. Выставки и галереи к ее творчеству равнодушны. Способности у дамы, безусловно, есть. Но их недостаточно.

— В психоанализе это называется сублимацией, — сумничал я, — защитный механизм психики. Снимает внутреннее напряжение, перенаправляя энергию на социально приемлемые цели. Вместо того чтобы прибить мужа или просто изменить свою жизнь, рисует мрачные закаты и холодные рассветы. Кстати, зря она это делает, большого успеха не добьется.

— Это почему? — не поняла Римма.

— Теория у меня такая, — объяснил я, — на основе наблюдений и жизненного опыта. У женщин либо атрофирован, либо слабо развит участок мозга, ведающий творчеством.

— А по шее не хочешь? — обиделась Римма. — От лица всех женщин с атрофированным мозгом?

— Сама посуди, прежде чем кулаками махать. Вспомни человеческую историю хотя бы с эпохи раннего Возрождения. Ладно, были писательницы, немного, но были. Джейн Остин, Агата Кристи, Агния Барто и тому подобные. Государствами и империями тоже иногда правили женщины — всякие Екатерины, Елизаветы, Виктории. Для этого не надо иметь развитое правое полушарие, достаточно быть умной, окружить себя нормальными советниками и фаворитами. Но назови мне хоть одну более-менее знаменитую женщину-художницу? На всем протяжении человеческой истории — хоть одну. Умрешь — не назовешь. Я про тех, что наследили в мировом искусстве. Женщины-живописцы уровня Рубенса, Рембрандта, Мане, Ренуара, Модильяни, Шишкина, да хоть Малевича с Петровым-Водкиным и Джексоном Поллоком в придачу, который тупо брызгал краски, но его все равно полюбили. Назови, Римма, очень прошу, опровергни мою теорию.

Возмущенная Римма хотела что-то сказать, открывала и закрывала рот, усердно морщила лоб.

— Их нет, Римма, — развел я руками. — Хоть тресни, не найдешь. Ни в России, ни где-то еще. Именно тех, что оставили бы след. Назови мне хоть одну женщину-композитора. Бах, Бетховен, Римский-Корсаков, Чайковский, Шостакович, Ричи Блэкмор, Ян Френкель… Пусть не такого уровня — пониже. Добрынин, Укупник, Юрий Антонов, кто там еще? Но только не надо про женщин-бардов и исполнительниц народных песен. Хоть вывернись, Римма, кроме Александры Пахмутовой никого не назовешь, которая своим исключением лишь подтверждает правило. Да, была дискриминация женщин, борьба за их права, общественное осуждение, то-се, но разве остановит это женщину, если творческая натура рвется в бой? Задал я тебе задачку на текущий день?

— Они это просто считали недостойным и неприличным, — фыркнула Римма.

— Ну, конечно, — хмыкнул я. — Строчить романчики и рулить империями — это значит прилично, а картины мазюкать и музычку сочинять — нет? Не работает, Римма. Они это просто НЕ МОГЛИ. Почему — должны выяснить ученые. Заметь, я не сексист, не уничижитель женского пола, просто факт остается фактом. С вами, женщинами, что-то не так.

Она молчала, злобно сопела, подыскивала и не могла подыскать контраргументы. Но ведь правда же!

— Ты Варваре об этом говорил? — процедила Римма.

— Нет.

— Почему?

— Потому что прибьет.

— А мне, значит, можно?

— Тебе можно. Ты лучший друг.

— Ну, ты и гад, Ветров.

— Да ладно, расслабься, — засмеялся я. — Ты же не собираешься на вершину бомонда? У тебя муж, дочь на втором курсе мединститута, дача с клумбами и грядками. Ну, все, мне пора, — заторопился я и начал сползать с кушетки, на которой было уютно, но угрожающая поза секретарши решительно перестала мне нравиться. — Не забудь закрыть офис, когда будешь уходить, — предупредил я. — И учти, что рабочий день закончится только через три часа.

— Будь осторожен в своей многотрудной работе, Никита Андреевич, — с какими-то странными нотками пробормотала Римма. — И не забывай, что где-то уже посажено дерево, из которого сколотят твой гроб.

Размышляя на тему, что мой язык — мой враг, я добрался до дома на улице Советской, приткнул машину перед подъездом, поднялся на свой третий этаж. В квартире было душно, неуютно, здесь уже неделю не ступала женская нога. Я стоял посреди комнаты, растерянно озирался. Неужели утром, когда я уходил, был такой же беспорядок? Не квартира, а прорабская бытовка. Словно домовой просыпается в мое отсутствие и все разбрасывает.

Я шатался по углам, наводил порядок: перекладывал свое барахло с видимых мест на невидимые. Проверил холодильник: там кое-что осталось от последнего посещения супермаркета, включая бутылку хорошего вина, которую я собирался распить с Варварой по случаю ее возвращения с Алтая. Она могла прийти в любую минуту.

Я спешил, мазал пол шваброй, вытер пыль с подоконника, недоумевая, почему не сделал этого вчера.

Варвара не являлась. Я выпил кофе, что-то перекусил, принял душ. Но этим ничуть не приблизил появления на горизонте своей девушки. Вечер продолжался. Я блуждал по квартире, включил зачем-то новости. Но быстро выключил, выяснив для себя две вещи. Первое: всем умным женщинам нужно брать пример с Америки, которая научилась свои проблемы делать мировыми. Второе: в мире возникла новая обязательная религия: вера в «российский след». Вмешательство в выборы, хакерские атаки, убийства журналистов, сели, потопы, извержения вулканов, «трясения земли»… Во всем обязан присутствовать «российский след», иначе нельзя, время такое. Отрицать его — грех и ересь.

На улице темнело. Я курил, пил кофе. Город засыпал, просыпался аппетит. Я снова стучал дверью холодильника, что-то жевал, попутно восхищаясь, до чего же содержательно провожу время!

В девять часов позвонила Варвара. У нее был усталый разбитый голос.

— Я только вышла из музея, Никита, — пожаловалась девушка. — Засиделись с Сергеем Борисовичем, было много дел, честное слово… Готовится новая акция на волне успеха ночи музеев 25 августа, в ночь с субботы на воскресенье. Намечаются мероприятия, познавательные экскурсии, конкурсы, будет большая реклама в СМИ. Музей сегодня работает до 10 вечера, здесь по-прежнему посетители, персонал зашился.

— Но ты уже вышла? — уточнил я. — Сейчас приеду.

— Да бог с тобой, — испугалась Варвара. — Я столько не простою, тут ветер. Вызвала такси, не волнуйся, сейчас приедет. Но еще одна проблема. Соседка позвонила, я ее топлю, труба прохудилась. Не сильно, но течет по стенам. Она уже вызвала «аварийку». Так что, извини, я — к себе. Не ждать же, пока они начнут взламывать мою квартиру.

— Ну, я так и знал, — не сдержался я. — Ведь чувствовал, догадывался…

— Знаешь, дорогой, — рассердилась Варвара, — есть люди, которые всегда недовольны. Обычно это ты. Можно подумать, я виновата, что у меня прорвало трубу. Хорошо, что сегодня прорвало, а не вчера, когда меня в городе не было. Тогда бы мой дом отправился в дальнее плавание. Не обижайся, Никита, — сменила она тон, — если сделают сегодня, снова закажу такси и приеду ночью. Если нет, то завтра, потерпишь? Ведь секс в жизни не главное, верно?

Что-то провокационное звучало в ее последних словах, сказанных с елеем. Анекдот пришел на ум: если мужчина думает, что секс в жизни не главное, значит, он у него только что был.

— Ау? — сказала Варвара. Вокруг нее свистел ветер, врывался в трубку.

— Ладно, — вздохнул я. — Оставайся на связи.

В принципе, время детское — начало десятого. Я отложил телефон, откинулся на диванную подушку. «Военные» галлюцинации не возвращались. Память иногда уводила в прошлое, но только в тех случаях, когда я сам не возражал. События дня проходили перед глазами. Новые люди в музее — Алла Михайловна со своей диссертацией, полноватый Михаил. Неприятные ощущения у Варвары, когда мы шли по территории крематория. Опасения Сергея Борисовича — так и подмывало назвать их беспочвенными, если бы я ничего не знал про его чутье. «Камаро», мозоливший глаза охранникам на шлагбауме; странный посетитель с прибором — явно сумасшедший…

На сумасшедших в этом месяце дико везло. Гражданин Григорян, гражданин с прибором… В первых числах августа посетитель музея с говорящей фамилией Толстой сделал попытку подменить настенный мемориал, сплетенный из волос усопшего. Мужчине было за семьдесят, но внешне он производил впечатление адекватного человека. Мемориал висел в районе лестницы между этажами и на фоне прочих изделий в глаза не бросался. Небольшой, овальной формы, похожий на шкатулку со стеклянной крышкой. Основа мемориала — бронза с узорчатыми переплетениями. Внутри — опадающие листья из седых волос, трогательный голый куст, согнувшийся на ветру. Темно-фиолетовый фон, серебристый рисунок. Печаль, тоска, осенняя меланхолия…

Подобных изделий в музее были десятки, но посетителя привлек именно этот. Он улучил момент, когда рядом никого не было, снял изделие со стены, заменил его какой-то бутафорской подделкой (чтобы не сразу обратили внимание) и заспешил к выходу, сунув краденую вещицу за пазуху. Выдержки не хватило, и Рита на входе обратила внимание на его поспешность. Позвонила охране, те перехватили гражданина Толстого, когда он спешил на остановку. Было видно, что он что-то спер.

Гражданин раскис, выжимал слезу, когда его под конвоем доставили обратно. Что-то надоумило Сергея Борисовича повременить со звонком в полицию. Вор окончательно расклеился, плакал, излагал свою историю.

Он бывший научный работник, полвека назад похоронил жену, тогда еще совсем молодую, прожили всего несколько лет, завели дочку, потом тяжелая неизлечимая болезнь и — память на всю оставшуюся. Заказал мемориал одному мастеру (и в советское время были мастера), который впоследствии пропал во время наводнения (в смысле мемориал).

Повторно не женился, дочурка скончалась в 2012-м от той же болезни, что и мать (примерно тогда он и тронулся рассудком). И вдруг в музее наткнулся на знакомую вещицу, глазам своим не поверил! Не может быть другой такой же! У него остались знакомые в научных кругах, кто-то говорил, что можно клонировать человека, имея его волосы. Он уже договорился, отдал все свои сбережения! Операцию по клонированию будут проводить не в России — здесь такое запрещено, а где именно — не наше дело… Он умоляет, он готов на коленях стоять, ему не нужен весь мемориал, дайте хотя бы прядь волос…

Якушин, если честно, растерялся. Хорошо, что полицию не вызвал, те не стали бы разбираться. Историю появления мемориала в музее проследить было трудно — принес кто-то за умеренную плату. Небольшое расследование выявило: Толстой действительно тот, за кого себя выдает. С небольшой поправкой — стоит на учете у психиатра. Вряд ли у него имелись связи в кругах, проводящих подобные операции. Но самое смешное, что из волоса действительно можно сделать клона. Толстой твердил: хочу вернуть жену, не могу без нее, хочу, чтобы она была со мной… И лил при этом слезы. Мысль о том, что пока «ребенок из пробирки» вырастет и начнет что-то понимать, его в этом мире уже не будет, мало заботила.

Всем было неловко в этой ситуации. Якушин все же нашел соломоново решение: мемориал отдали гражданину Толстому, а когда он радостный умчался, проконсультировались с психиатром, наблюдающим больного, и утрясли вопрос, как сделать так, чтобы избавить человека от дальнейших потрясений.

Первым делом сработала вибрация в телефоне, звонок включается парой секунд позже. Трубка лежала под рукой, я моментально схватил ее, поднес к уху.

— Ты уже дома? — ехидно осведомился я. — Пришел небритый мачо, уверяет, что он сантехник, и ты растерялась?

— М-м… Не совсем, Никита Андреевич, — прозвучал немного удивленный голос Якушина.

Я от неожиданности чуть не свалился с дивана, стал зачем-то искать тапки. Половина десятого на часах.

— Прошу прощения, Сергей Борисович, я думал, что это Варвара…

— Я понял, — проворчал Якушин. — У вас с Варварой Ильиничной своеобразный стиль общения… Впрочем, это ваше дело. У нас ЧП, Никита Андреевич. — И только теперь я обнаружил, что голос абонента подрагивает от волнения. — Я находился во втором корпусе, когда мне доложили… Это произошло минут десять назад. Музей сегодня открыт до 10 вечера, мы собираемся придерживаться этого графика до ноября… Этот навязчивый тип снова появился, представляете? Машину оставил где-то вне территории, ковылял пешком, видно, сделал правильный вывод, что мы его вычислим по машине…

— Ковылял? — не понял я.

— Да, ему не откажешь в смекалке. Ведь почему его пропустили? Да потому что не узнали. С палочкой, прихрамывал, сменил одежду, нацепил очки, какие-то бутафорские усы… Не признали человека, понимаете? Были посетители, несмотря на поздний час. Он надел мешковатый пиджак, и мы не сразу поняли, зачем. Он, как обычно, поднялся на второй этаж, отправился к дальней стене, в правый угол. Хорошо, Алла Михайловна обнаружила неладное — вроде глянул на нее как-то странно, прежде чем ступить на лестницу.

— Она еще не уехала? — удивился я.

— Да, этой женщине хватает упорства и трудолюбия. Она весь день работала в музее, собирала материал, знакомилась с историей экспонатов. Других людей там не было. Она поднялась наверх за посетителем. Он опять вел себя странно, она спряталась за колонной, следила за ним. Он пошел в правый угол, достал свой прибор. Она не видела, что там горит, но по его поведению можно было понять, что он нашел, что хотел! Он волновался, учащенно дышал. Алла Михайловна не сразу поняла, что он делает. Потом ужаснулась — он достал из-за пазухи литровую пластиковую бутыль — вроде тех, в которых продают бытовую химию, отвинтил крышку. Сильно пахнуло бензином, представляете? А из другого кармана вынул зажигалку… Женщина бросилась к нему, стала кричать, схватила за руку. Он уронил зажигалку, уронил свой прибор, наступил на него… В общем, рассердился, оттолкнул женщину. Она упала, ударилась спиной. А больше в зале никого не было. Она не видела, что он хочет поджечь, но какая разница? В пожаре сгорит все! Он поднял зажигалку, тут она подлетела, бросилась к ближайшему стеллажу, там как раз стояли утюги… напоминаю, старинные утюги, которые работают на углях. Там целая коллекция — от больших до крошечных. Она схватила первый попавшийся, ударила его по голове, потом еще раз…

— Ничего себе, — присвистнул я. — И как долго продолжалась пытка утюгом?

— Вам смешно, Никита Андреевич, а мне нет, — рассердился Якушин. — Представляете, что он мог натворить? Она все правильно сделала, молодец! Потом испугалась, конечно… Сейчас Алла Михайловна рядом со мной, я ее чаем с аспирином отпаиваю, переволновалась страшно.

— Что с этим типом? Не тяните, Сергей Борисович.

— Мы снова промашку допустили… Алла Михайловна с криком бросилась вниз, поймала Ларису с Михаилом, стала им сбивчиво объяснять, все обратно на второй этаж побежали… А тот упал, сознание потерял, а потом вдруг очнулся, подпрыгнул! Схватил свой бензин, который, кстати, пролился — хорошо, Лариса ударила ногой по бутылке, она укатилась. Он понял, что ничего не выйдет, растолкал всех, кинулся вниз. Схватить не успели. Я как раз спешил по дорожке — Лариса позвонила — когда он выбегал из музея и уже не хромал. Он побежал по аллее к выходу, мимо Парка Памяти. Куда уж мне угнаться за ним? Выбежали те трое, а он уже за кустами пропал. Я давай охранникам в будке звонить, мол, так и так, человек уходит пешком. А те — отчасти молодцы, отчасти раззявы…

— Это как? — не понял я.

— Поздно заметили его — когда он проскочил ворота и уже в машину прыгал. Там не поймешь — несколько машин припарковано… Но это точно был он. Прыгнул в машину и по газам. А молодцы в том, что выждали минуту и, не включая фар, за ним покатили. Догнали, когда он на Каменское шоссе выезжал, но заблокировать не смогли, пришлось пропускать какой-то длинномер. Снова догнали, когда он в город въехал. Но устраивать битву не стали, пристроились в хвост и со мной связались. Проблема в том, что у них нет полномочий проводить задержание, они простые охранники. Задерживает полиция, в которую мы должны сообщить. Но сами понимаете, это нереально! Пройдет масса времени…

Можно подумать, у меня есть такие полномочия.

— Ага, — начал я соображать. — То есть в данную минуту…

— Вот именно, они идут за клиентом по городу. Это Алексей Головин, с ним еще один человек. Вы знаете Алексея, у вас есть его номер. Не будем играть в испорченный телефон. Примите меры, Никита Андреевич. У вас получится лучше, чем у моих людей…

— Хорошо, понял. — Я включил громкую связь, швырнул телефон на диван и стал одеваться. — Позвоните Варваре, все расскажите, боюсь, мне будет не до этого. Перекройте тот зал, не пускайте туда посетителей и прикажите ничего не трогать. Это важно.

— Хорошо, я понял. Удачи, Никита Андреевич…

Я уже выскакивал из квартиры, хлопая себя по карманам — все ли взял? Пролетел по лестнице, запрыгнул в машину. Номер Алексея Головина, толкового работника службы безопасности холдинга, у меня действительно имелся. Он отозвался после первого гудка.

— Ветров, — кратко представился я. — Давай, Алексей, повествуй. В режиме, так сказать, реального времени.

— Он нас не видит, Никита, точно не видит… — взволнованно зачастил Головин. — Сначала дергался, метался по проезжей части, чуть пешехода не сбил на переходе. Сейчас идет ровно, успокоился. Город почти пустой, машин мало, нам приходится держать дистанцию…

— Где вы находитесь, куда мне ехать? Я сижу в машине на Советской, недалеко от Федоровских бань.

— Подожди ехать, мы и так в центре.

— Где вы сейчас?

— Подъезжаем к цирку со стороны улицы Гоголя. Так, он уходит по кольцу вправо, на Нарымскую, движется по средней полосе к площади Трубникова. Перестраивается на третью полосу, включает левый поворот…

— На Железнодорожную, — предположил я.

— Или развернется и обратно по Нарымской… Это не я, это Крюгер подсказывает, он за рулем сидит. Ты прав, Никита, вырулил на Железнодорожную. Вряд ли он будет этот район объезжать. Сюда ему и надо… Ты давай, Никита, потихоньку выезжай — мимо цирка, до площади перед путепроводом, потом налево…

Глава четвертая

— Никита, что происходит? — шипела в телефон Варвара. — Я устроила сантехникам Варфоломеевскую ночь, они у меня за десять минут все сделали и даже воду собрали. Только собралась к тебе ехать, Сергей Борисович звонит…

— Так, Варюша, сиди дома и ни о чем не переживай, а то аукнутся мне твои переживания. Я отлучусь ненадолго. Не вздумай звонить, пока сам не позвоню, учти, я отключу телефон.

— Ох, страшновато мне, Никита…

— Да ладно, все штатно, не психуй.

Я отключил телефон и направил «Террано» к правой полосе. Фонари на улице Железнодорожной горели через один. Трафика практически не было, зато хватало припаркованного автотранспорта вдоль обочин и на тротуарах. Улочка была так себе — не бульвар с ресторанами и магазинами. Слева длинная «китайская стена» — неприлично вытянутый девятиэтажный дом, крайний в Челюскинском жилмассиве. Справа по курсу — трехэтажный капитальный гараж. В стороне от дороги — мастерские, пакгаузы, обширное хозяйство станции Новосибирск-Главный, в тех же краях — локомотивное депо, вагонно-пассажирское депо. За горкой постоянно формировали составы, сновали маневровые локомотивы, и даже ночью что-то грохотало и лязгало.

Но это далеко, во мраке ночи. Там, где я прижался к обочине, не было ни гаражей, ни строений Западно-Сибирской железной дороги. Несколько двухэтажных зданий барачного типа — деревянные, шлакоблочные. Глухие дворы с пожилыми тополями, переулки, залитые непересыхающей грязью. Обеспеченные россияне в этой местности не жили. Общежития гастарбайтеров, подобия хостелов для непритязательной публики, притоны для сомнительных категорий населения, прибежища алкашей и наркоманов. Здесь можно было снять квартиру — хоть на час, хоть на неделю, и ни перед кем не отчитываться. Именно в этом квартале не так давно накрыли бордель для мигрантов, а перед этим разворошили наркоманское гнездо, от чего, впрочем, местечко не стало чище и безопаснее.

Я погасил фары, выскользнул из машины. Никакого оружия при себе не было, я отчаянно надеялся, что до такого маразма не дойдет. На город опустилась ночь, людей в округе не было. Но в длинной «кишке» Челюскинского массива в окнах горел свет, с обратной стороны монотонно гудела железная дорога. Бараки прятались за гущами тополиной листвы, в них еще не угасла жизнь. Доносились шумы, играла музыка, разумеется, не Бетховен.

Мигнула фарами машина, стоящая через две от «Террано», бесшумно отворилась дверца, выскользнул силуэт в темной униформе.

— Никита?

— Алексей?

Мы обменялись быстрым рукопожатием. Напарник Головина оставался в машине — создавать столпотворение не стоило. Лица собеседника я почти не видел, впрочем, я и так его знал.

— Ты быстро, Никита…

— Не упустили фигуранта?

— Нет, он здесь. Строение 34, первый этаж, вход с улицы, с торца здания. Это там, — кивнул он в черноту. — Мы обошли здание, там глухой двор, хотя ограда и невысокая. У фигуранта отдельная жилплощадь — сомнительные фирмы сдают их в аренду. Дверь, два окна с занавесками. «Корону» припарковал рядом с домом, там много свободного места. Других машин поблизости нет. Он никуда не денется — машину поставил на сигнализацию, запер дверь изнутри на два замка, шторы задернул…

— Я понял, Алексей. Все, спасибо, уезжайте, я что-нибудь придумаю.

— Ты уверен? — Контур визави подрагивал в холодеющем воздухе. — Мы можем подстраховать.

— Нет, Алексей, исключено. Нельзя подставлять контору Якушина. Если всплывет, что его охранники занимаются не своей деятельностью…

— Да, ты прав, — вздохнул Головин. — «Доброжелателей» у Сергея Борисовича хватает. Дополнительные неприятности его точно не обрадуют… Ладно, Никита, разбирайся, мы поехали.

— Вопрос, Алексей: ты же в курсе существования подозрительной публики на «Камаро»?

— Я понял, что ты хочешь. С вечера у ворот их не было. Когда стемнело, мы бы тоже не проглядели.

— Они могли сменить машину.

— От крематория нас не пасли, — категорично замотал головой Головин. — Фигуранта — тоже. Уж такую мелочь мы бы не пропустили.

— Хорошо. Удачи, Алексей.

— Это тебе удачи, Никита. Мы уж как-нибудь доберемся…

Головин бесшумно втиснулся на пассажирское сиденье. Внедорожник охраны плавно тронулся с места, покатил по пустой дороге и растворился в темноте.

Становилось как-то не по себе. Заросли тополей оказались не сплошными. От улицы отпочковывался проезд к баракам. Он был коротким, упирался в тупик. Образовался сравнительно просторный замусоренный двор. Впереди бетонный забор, слева глухая стена шлакоблочного строения, справа — крыльцо на торце барака. На крыльце две двери — правая заперта на висячий замок, левая вроде нет. Глухой закуток.

Я не рискнул воспользоваться фонарем, рыскал впотьмах, спотыкаясь о разный мусор. Во дворе стояли две машины. Одна благополучно скончалась, хотя пока и не доехала до «кладбища погибших автомобилей»: древние ржавые «Жигули» без колес и капота. Вторая — вполне еще сносная «Корона», цвет которой я бы затруднился определить (ночью все «Короны» серые). За машиной не следили, стекла покрыты пылью, кузов — грязью. На приборной панели поблескивал маячок сигнализации.

Я опустился на колени, насилу прочел номера, запомнил: 22-й регион, Алтайский край, ну и что? Жутко хотелось курить, но я не стал рисковать. Сидел на корточках, работал ушами. За висячим замком находилось, по-видимому, еще одно жилое пространство, но оно не использовалось. Вариантов не было — дверь слева. Видимо, барак разгорожен, и здесь у квартирантов (или кто они там) собственный вход.

За оградой еще бурлила пьяная жизнь. Бессвязно бурчал мужчина под бесноватый лагерный шансон, ржала и плевалась женщина с пропитым голосом. Другая подпевала — голосом, понятно, не Чечилии Бартоли. Звякали стаканы. Отдыхала приличная городская публика, чинно потребляла «крафтовый» самогон… Надо же, знаменитый город ученых, академиков, продвинутой молодежи… Как много ты еще о себе не знаешь! Пьянчуга за забором грязно выругался, вызвав шквал женского хохота. Зачесалась спина — просыпалась аллергия на животных…

Я на цыпочках поднялся на крыльцо, приложил ухо к двери. Потом спустился, шмыгнул к окну. На узкую кайму фундамента можно было подняться, если за что-нибудь держаться. Но тут держаться было не за что. Я стоял на земле, тянулся вверх, словно пионер, мечтающий вырасти.

Шторы были плотно задернуты. Я сунулся за угол. Там имелось еще одно окно, дальше — глухая стена. Свалка мусора между стеной и забором — как мило. Груды досок, ржавые бочки, ведра, цемент в мешках, просроченный еще до перестройки. До окна еще можно добраться, дальше — только через зловонную баррикаду. Во всяком случае, можно не опасаться, что фигурант сбежит этим путем.

Под окном очень кстати оказался мешок с задубевшим цементом. Я встал на него, прильнул к щели между занавесками.

В квартире горел тусклый свет. Внутри поскрипывали половицы, скрипели дверцы шкафа. В поле зрения была стена, обои с которой облетали, словно последние листья в октябре. Что-то мелькнуло — я затаил дыхание. Звякнула чашка, полилась жидкость. Показался силуэт: умеренно небритое лицо, нос с горбинкой. Тот самый тип, которому сегодня не повезло…

Я различал его тяжелое дыхание, он жадно пил из чашки, срыгнул. Потом, ссутулившись, куда-то побрел. Протяжно заскрипели кроватные пружины — мужчина принял горизонтальное положение. На минуточку или до утра — кто ж его знает? Но в ближайшее время он точно никуда не собирался…

Я спустился на землю, завернул за угол и прижался к стене. У пьяных соседей вдруг стало тихо. Всхрапнул алкаш, сдавленно хрюкнула сожительница. За домами жила своей размеренной ночной жизнью железная дорога. И что дальше? По тротуару вдоль Железнодорожной прошла компания — трезвая, но шумная. Снова стало тихо. Я оторвался от стены, добрался до крыльца, встал и начал думать. Постучать? Представиться полицейским, коммунальным работником, разносчиком пиццы… Да не важно! Добровольно он никуда не поедет. Скорее всего, кинется в драку. Если нет, попытается скрыться или запереться в доме. А если он вооружен? Даже если вырублю его — в одиночку грузить такую тушу в машину, везти через весь город. Полномочий никаких, хотя именно это меня меньше всего волновало. Обращаться в полицию — предельно глупо. Хотя…

По улице с ревом пронеслась машина. Я вздрогнул, непроизвольно подался к перилам крыльца. А нервишки-то у вас — дрянь, Никита Андреевич…

Что я там подумал про полицию? Мысль была занимательная, смелая. Я отступал к тополям, оставляя в поле зрения крыльцо. Пристроился в темном уголке, стал исследовать адресную книгу своего смартфона. Я несколько раз оказывал добрые услуги родной полиции, так почему я не вправе рассчитывать на взаимность?

Голос у Вадима Кривицкого — моего незабвенного однокашника и заместителя начальника уголовного розыска Железнодорожного района — был напряженный и недовольный.

— Представляться надо? — на всякий случай спросил я.

— Можете не представляться, гражданин Ветров, — разрешил Вадим. — Ваша ехидная физиономия — на весь мой новый пятидюймовый смартфон.

— Вы просто такую поставили, — объяснил я. — Из вредности. И не хуже других знаете, что у меня открытое, приветливое и располагающее к откровенности лицо.

— Это какой же откровенности ты хочешь от меня в половине двенадцатого ночи? — насторожился Кривицкий. — Не находишь, что время позднее?

— Раньше не было смысла, — объяснил я. — Ты же еще не спишь?

— Короче, Никита, — рассердился офицер полиции.

— Просвети меня, Вадим. Я совершенно случайно вспомнил, что ты живешь в Челюскинском жилом массиве… Вернее, раньше ты в нем жил, мы бегали к тебе играть в карты, пить пиво, однажды привели каких-то девочек, которые чуть не обчистили квартиру… Я помню твою бабушку, твоих родителей…

— Не поверишь, я по-прежнему живу в этом занюханном жилмассиве, — вздохнул Кривицкий. — Та же самая квартира на четвертом этаже, бабушки и родителей давно нет, зато есть жена и двенадцатилетний отпрыск, которого с трудом оторвали от игровой приставки и уложили спать.

— Мало взяток берешь, — объяснил я. — Брал бы больше — жил бы в своем коттедже в сосновом бору. Прости, вырвалось. Это дом номер два — такая длинная кишка вдоль дороги, за которой начинается железнодорожная клоака?

— Ну…

— Замечательно, — восхитился я, — значит, именно на него я сейчас любуюсь. Большая просьба, Вадим…

Я изложил ситуацию, опустив некоторые подробности, а также то, что офицерам полиции знать не рекомендуется. Зато обстоятельно описал, где нахожусь и как сюда подойти.

— Ну, знаешь, это ни в какие ворота, — рассердился Кривицкий. — Ты нагло злоупотребляешь нашим знакомством. Во-первых, мне плевать, кого ты выслеживаешь и что ему инкриминируешь. Во-вторых, уже поздно, обращайся завтра — приди и напиши заявление. В-третьих, мне вообще не до тебя, я лежу в постели, через минуту жена выйдет из душа, и мы с ней…

— Будете ругаться, я знаю, — перебил я. — Муж с женой всегда ругаются, когда живут вместе тринадцать лет. И сегодняшний вечер ничем не отличается от вчерашнего, и вся надежда только на завтрашний, ведь надо верить в лучшее. Вадим, пожертвуй часом, это очень важно, — взмолился я. — Даже меньше, это совсем рядом. Возьми оружие, служебное удостоверение — фигурант должен видеть полицейские корочки, тогда поймет, что все серьезно. А Сергей Борисович Якушин в долгу не останется…

— Минуточку, — насторожился Вадим. — Ты не сказал, что работаешь на Якушина.

— Вот, говорю, — неохотно признал я. — Ладно, если жена тебе важнее, я позвоню другому товарищу. Есть у меня на примете еще один.

— Ну, ты и змей, — крякнул Вадим. — Ладно, жди. Минут через восемь буду.

Именно это мне и требовалось. Я убрал телефон, побежал, пригнувшись, обратно к крыльцу, присел на корточки за перила. Занавески не шевелились, по ним блуждали отблески света. Возможно, фигурант уснул, забыв выключить свет. Попытка поджечь музей — разве не повод к задержанию? Субъект мутный, испытывает нездоровый интерес к музею, ударил женщину…

Тополя вдоль дороги идеально глушили звуки. Эффект глушения пропадал, лишь когда источник шума оказывался между деревьями. Я проворонил опасность, пребывая в блаженном ничегонеделании! Машина свернула с Железнодорожной улицы и устремилась в узкий проезд! Яркий ксенон резанул по глазам. Ошеломленный, я растянулся за крыльцом. Надо же, подставился. Я поздно зажмурился, зайчики прыгали в глазах. Кривицкий решил с шиком? Глупо, зачем садиться в машину, выводить с парковки, если здесь пешком идти полторы минуты?

Машина встала перед крыльцом, погасли фары. Но двигатель продолжал работать — плавно урчал, издавал утробные шипяще-свистящие звуки. Марку машины я не разглядел, что-то невысокое, удлиненное, вроде седана. У Кривицкого — кроссовер. Я скорчился за крыльцом, сжался в пружину. Меня могли заметить, когда я, ослепленный, хлопал глазами. Хотя совсем не обязательно…

Распахнулись двери, вышел «экипаж машины боевой». Их было двое — один повыше, другой пониже. Что-то шевельнулось в памяти. Я рискнул приподняться. В глазах метались огни, но окончательно я все же не ослеп. «Тарапунька и Штепсель»! А рядом их верный боевой друг «Шевроле-Камаро», о котором столько говорили в течение дня! Вихрь мыслей в голове. Их не было у крематория, но они знают, где обитает фигурант, прибыли по его душу, впрочем, это совсем не значит, что с враждебными намерениями. Он работает на них, что тут непонятного? Знали, что он должен вечером что-то проделать, а к ночи появится дома…

Я от досады заскрипел зубами. Почему я один? Где Кривицкий? Где вся ударная мощь нашего доблестного МВД?!

Эти двое явно не спешили. Неужели что-то почувствовали? Они постояли, повертели головами. Потом сошлись в районе капота, обменялись парой слов, из которых я не понял ни одного. Снова осматривались, видно, чувствовали неладное.

Тот, что пониже, сунул руку во внутренний карман, начал что-то вытаскивать. Пистолет? Который явно не ирисками стреляет? Почему бы нет? Эта публика может обладать надежным прикрытием, «железными» служебными удостоверениями. Они могут даже числиться в какой-нибудь серьезной структуре, для которой наезд полиции — тьфу…

Высокий что-то бросил напарнику. Рука последнего застыла, он передумал вытаскивать пистолет. Выслушал товарища, отозвался. Пользуясь моментом, я в скрюченном виде стал убираться от крыльца — отступал гусиными шажками. Они увидят меня, если будут подниматься на крыльцо. Я ведь не прозрачный!

Я добрался до угла, ударившись бедром о выступ цоколя, закусил губу. Вытянул ногу, плавно переместился за угол. Но даже обрадоваться не успел — выстрелило ржавое ведро, так некстати оказавшееся под ногой!

Они услышали металлический звук, насторожились. Я был уже на ногах, прижался к стене. Осторожно высунул нос. Двое начали движение, решив проверить, что за «кошка» спряталась за углом. Я убрал голову. Бежать некуда — пока одолею кучу мусора, эта парочка заскучать успеет… Четыре секунды в запасе…

Спина скользила вниз по стене, подгибались ноги. Я шарил по земле рукой — дайте же, высшие силы, хоть какое-то оружие! То самое клятое ведро, что вылетело из-под ноги. Пусть искупит свою вину…

Я сжал его верхнюю кромку, и когда за углом скрипнула щебенка, отправил ведро параллельно земле оппоненту в рыло! Но это оказался высокий тип со щеточкой усов. Ведро ударило его в район щитовидки, у противника перехватило дыхание.

Я оттолкнулся, выпрыгнул из-за угла. Они тоже не рассчитывали на подобное. Контур противника колебался перед глазами. Он еще не справился с замешательством. Я ударил в зубы, чтобы подольше в нем пребывал. Схватил его за грудки, толкнул на товарища. Это был верный ход — второй опять сунул руку за пазуху. Усатый задавил напарника, тот со злостью его оттолкнул. Но я уже мчался в наступление, воодушевленный первыми успехами.

Усатый, устоявший на ногах, попытался меня схватить, я отвесил ему плюху в живот. Не забыл еще, товарищ капитан спецназа, как это делается! Второй оппонент торопливо пятился и снова норовил вытащить оружие. Я оттолкнул первого, чтобы не мешался, развил наступление. Тот опять не успел вооружиться, но и кулак у него был тяжелым! Я охнул, почувствовав резкую боль в животе. Дыхание перехватило, слезы брызнули из глаз.

Я ударил наотмашь, по виску, но тип оказался крепок — закрутился, не упал. Тяжелый удар обрушился сзади — усатый не дремал, помог сообщнику. Бил, похоже, сцепленными руками. Но не рассчитал, вместо головы попал в основание шеи, да и то сбоку. Я отбился локтем, кажется, попал. Ударил ногой, защищаясь от атаки Штепселя. По «очкам» я их переиграл, но от этого не легче. Их все равно оставалось двое, и спортзал они периодически посещали! Я защищал голову, отвешивал удары, не давал им дотянуться до оружия…

— Прекратить, полиция!!! Буду стрелять!!! — прорезался истошный вопль.

Лучше поздно, чем никогда! Мой однокашник нашел в себе мужество предпочесть жене старого товарища! Противник снова смешал ряды, и мне удалось пнуть усатого в задницу. Они схлынули, как волна, сообразили, что это не блеф.

— Патруль, на улицу Железнодорожную, срочно! — горланил Кривицкий, имитируя работу с рацией. — Вы где, уже здесь?!

Я и опомниться не успел, как эти двое прыгнули в машину. Она рванулась от крыльца задним ходом, помчалась, виляя. Заскрежетал металл, войдя в контакт с каменным бордюром. Вскрикнул Кривицкий, рыбой нырнул в кусты — его едва не сбили. Преследовать было глупо, не за ними пришел. Кривицкий не стрелял, почему, интересно? Вроде положено в таких случаях делать предупредительные выстрелы…

«Камаро» (а это точно был он, судя по остроносому переду) вывалился из проезда на улицу, лихо развернулся, взревел двигатель. Он умчался, как болид. Я перевел дыхание, добрел до крыльца, оперся на перила. Дышать было трудно, кашель рвался из груди. Но вроде ничего необратимого.

Кривицкий ругался, выбираясь из кустов, они тряслись, ломались ветки. Он припустил ко мне, запнулся о бордюр, снова выругался. Неплохая зарядка на сон грядущий. Машинально отметил, что Вадим не похудел — значит, не такая уж тяжелая у него жизнь…

— Эй, ты в порядке? — Он схватил меня за локоть, рванул к себе. Какого черта? Я потерял, наконец равновесие, упал на колено. Кружилась голова.

— В порядке, Вадим, в порядке… — бормотал я, принимая нарушенную вертикаль. — До тебя точно все было в порядке… Почему не стрелял?

— Из чего, из пальца? — фыркнул он. — Мы не уносим домой оружие, запираем в оружейке у дежурного. Да и правильно, представить не могу, что произойдет, если однажды мой Петька до него доберется. Ты запомнил номер машины? Диктуй, я позвоню ребятам, они попробуют отследить эту тачку.

— Не помню, — махнул я рукой. — Говорили сегодня, просто не помню. Шут с ней, с тачкой, мы их еще возьмем. Документ хоть взял?

— Документ взял, — хмыкнул Вадим. — Я его и не вытаскивал. Быстро говори, что произошло. Вы сцепились, как гладиаторы, у меня аж дух захватило…

— Мог бы поучаствовать… — Я глубоко выдохнул — полегчало. Есть еще порох в пороховницах. — Спасибо, Вадим, ты вовремя. Еще чуток, и началась бы художественная резьба по живому мясу. А ты идти не хотел. Признайся, на моих похоронах ты потерял бы куда больше времени…

Я сбивчиво излагал ситуацию, озирался на крыльцо, потом отступил, глянул за угол. Фигурант все слышал, можно не сомневаться. Попытка сбежать, конечно, не удастся, но затеивать новую драку с погоней уж очень не хотелось.

— То есть этот субъект намеревался поджечь музей Якушина? — задумчиво сказал Кривицкий.

— Да, Вадим, ты уловил самое главное, — похвалил я. — И Сергей Борисович будет крайне признателен полиции в твоем лице за оказание этой маленькой услуги.

— А эти двое? — кивнул он на дорогу. — Сообщники?

— Думаю, кураторы. Вадим, я, честное слово, пока не знаю. Думаешь, меня во все посвящают? Я работаю за деньги: что сказали — то и делаю.

Тут я немного преувеличил, но не посвящать же офицера полиции во все тонкости моих взаимоотношений с Якушиным? Вадим колебался. Достал телефон, собираясь, видимо, вызвать наряд, потом опять задумался, решил этого не делать. Он осторожно поднялся на крыльцо, прижался к стене рядом с дверью. Теоретически фигурант мог быть вооружен, и если откроет стрельбу через дверь — то супруга Вадима Анжелика сегодня его не дождется…

Он вытянул руку, ударил в дверь.

— Открывайте, полиция!

Я снова глянул за угол — не выпадет ли из окна человеческое тело? Фигурант не подавал признаков жизни. Уходить ему некуда, если его комнаты не связаны с остальной часть барака. Но что-то подсказывало, что жилье изолированное.

— Открывайте, мы знаем, что вы там! — начинал злиться Кривицкий. — Не усугубляйте свою вину, гражданин! Дом окружен спецназом!

Кончилось тем, что мы дружно выбили эту чертову дверь! Она держалась на двух замках, но сама была хлипкая, дерево расслоилось. Мы ударили пятками одновременно, вышибли ее к чертовой матери. Кривицкий замялся, и я прекрасно его понимал. Он и так уже сделал многое! Я оттер его плечом, вошел внутрь, ударил по выключателю. В глубине раздался шум — словно табуретка упала! Жар ударил в голову — очевидно, я решил, что он собрался повеситься!

Я с ревом кинулся вперед, отбился от стены, влетел в небольшую комнату, обставленную явно не мебелью в стиле рококо. Этот тип был здесь, он не вешался! Мелькнули злые глаза, он перепрыгнул через порожек, убрался во второе помещение, видимо, спальню. Я в три прыжка освоил пространство, загроможденное рухлядью, пролетел узкий проем.

Меня ударили в бок, я запнулся, и такое ощущение, что выполнил фигуру высшего пилотажа — все завертелось, пол оторвался от ног, и я рухнул на ржавую койку с пружинами, ударившись бедром о стальную боковину. Снова дыхание перехватило.

Я обычно не выражаюсь матом, но сегодня был именно тот случай! Этот гад схватил меня сзади за волосы, я умудрился извернуться, иначе он бы треснул меня физиономией о дужку кровати. Я ударил затылком, во что-то попал, он захрипел. Но это только раззадорило его, он ударил по ноге, повалил меня, стал душить!

Я остервенело бил его во все мягкие выступающие части, но он лишь кряхтел и не желал отступать. Кривицкий снова не подкачал, хотя мог бы обойтись и без перекура! Он врезал моему спарринг-партнеру по печени (имелось смутное подозрение, что этому удару обучают всех ментов), сбросил его с меня, стал выкручивать конечности. Но в этом мужике был серьезный физический потенциал — он бился, как загнанный зверь. Вадим треснул его по голове — не проняло.

— Вадим, давай по возможности без увечий… — прохрипел я.

— У меня нет такой возможности…

Сейчас будет. Я навалился фигуранту на ноги — это ускорило процесс. Еще один удар, и он затих, потеряв сознание. Мы ползали по полу, приводили себя в порядок.

— Спасибо, друг, помог… — Я судорожно ощупывал голову. — Он же чуть не убил меня.

— Не надо недооценивать роль полиции… — с назиданием выдавил Кривицкий и засмеялся. — Тебя не убьют, Никита. Ты будешь жить вечно. По крайней мере, в памяти. А что ты хотел? Не все люди братья… Эй, дружище, — он пихнул ногой неподвижное туловище, — ты жив?

Туловище не реагировало. Кривицкий вздохнул, поднял глаза.

— Мысли есть, Никита?

— Пока только мюсли, прости…

Мы вытащили мужика в большую комнату, бросили на пол. Сами курили, сидя за столом, наблюдали, как он приходит в себя, попутно прислушивались к звукам извне. Тарапунька со Штепселем могли вернуться, кто им запретит?

Субъект пришел в сознание, открыл глаза, тяжело задышал. «Полтинника» ему еще не было. Но уже достаточно грузный, лицо одутловатое, под глазами круги. Сами глаза не отличались выразительностью, но злости в них хватало.

— Не вставайте, гражданин, — сказал Кривицкий. — Ваша фамилия?

Фигурант пытался навести фокус, но глаза разбегались, взгляд плохо фиксировался на предметах. Ногти на толстых пальцах царапали половицы.

— Какого хрена… — сипло пробормотал он. — Какое вы имеете право?

— Полиция. — Вадим не поленился встать, приблизил раскрытое удостоверение к глазам мужика. — Вы задержаны, гражданин. Ваша фамилия?

— Вы забираете людей, даже не зная их фамилии?

Кривицкий осклабился.

— Вы не представились, когда пытались поджечь музей на территории Новосибирского крематория.

— Я?.. Музей?.. — Он надрывно закашлял, откинул голову.

Ночка выдалась боевой. Я бы тоже с наслаждением вытянул кости — безразлично, на какой поверхности. Сообщать свои личные данные гражданин отказывался. Он был одет по-домашнему — трико, замызганная клетчатая рубашка.

Кривицкий осмотрелся, прогулялся до вешалки, где висела плечевая сумка из кожзама, порылся в ней, извлек паспорт.

— Гражданин Рязанов Константин Сергеевич, 70-й год рождения, — известил Вадим. — Паспорт похож на подлинный, истрепал его гражданин основательно… Тэкс… был развод в 2012-м, нового брака не наблюдается… Место регистрации — Новосибирск, улица Толмачевская, хм, далековато… Любим встречать и провожать крылатые лайнеры, гражданин?

Рязанов отказался от попыток сопротивления, отвернулся, размеренно засопел. Я проверил свой телефон — гаджет в сражении не пострадал. Алексей Головин прилежно отозвался.

— Никита, все в порядке? Чем закончилось?

— Вы далеко уехали, Алексей?

— Мы никуда не уехали, — сообщил приятную новость охранник. — Связались с Сергеем Борисовичем, он повелел находиться недалеко от вас, ждать разрешения ситуации и не лезть на рожон. Мы стоим у площади Трубникова.

— Отлично. Возвращайтесь на Железнодорожную, вставайте там, где стояли. Будете нас страховать. Не пропустите тот самый «Камаро», эти типы где-то здесь.

— Вот черт… — как-то зачарованно протянул Головин. — Представляешь, несколько минут назад мимо нас промчалось что-то похожее. В темноте не разобрать, но вроде «Камаро». Мы с Крюгером еще поспорили — «Камаро» или не «Камаро»… Значит, это они были. Вот блин, я пиво проспорил.

— Стоп, минуточку, — среагировал Кривицкий. — Это что за самодеятельность, Ветров? Я оказал тебе услугу, а ты меня собрался бортануть? Задержанного везем в отдел, пусть перекантуется ночку в обезьяннике, а утром будем разбираться.

— Вадим, ну, будь же человеком, — начал я упрашивать этого упрямца. — Неуместны сегодня ночью твои служебные амбиции, пойми. Если хотим запороть все дело, то везем в обезьянник, черт с тобой. Напророчить, что последует? У парней в «Камаро» неслабое начальство, это влиятельные силы. Они и сами при должностях, при ксивах. Не знаю, при каких — МВД, СКР, ФСБ, — это не важно. За фигурантом придут уже завтра, и придется его отдавать, поскольку приказ подпишут высокие люди. Ладно, если выживет, а ведь может и дуба дать в камере. Найдут повешенным, разве не так у вас происходит? Тогда мы ничего не узнаем, а ситуация реально серьезная. Так что тебе решать. Везти в отдел — дорога в никуда. Ты самому себе же выроешь яму.

— Твою-то мать, — ругнулся Кривицкий. — Ты в какое дерьмо меня тащишь?

— Наоборот, вытаскиваю из дерьма. Никто пока не знает, что здесь был именно ты. Те двое не поняли, кто ты такой — ты им не представлялся. Насчет этого, — кивнул я на «задержанного», — можешь не волноваться, с ним разберемся. А повезем в полицию — засвет глухой. Я не угрожаю, Вадим, ты сам пойми. Неприятности будут точно. Просто помоги мне отвезти его к Якушину, а он выделит машину, тебя доставят обратно. Ты потеряешь два часа от своего бесценного сна. Взамен обретешь расположение руководства холдинга. Не формальное — реальное расположение. Оно дорогого стоит. И не какая-то полиция в туманном смысле его обретет, а именно ты как частное лицо.

— Информацией поделишься? — деловито осведомился Кривицкий, который, несмотря на все свои достоинства и недостатки, никогда не был идиотом.

— Ну, вот, опять двадцать пять за рыбу деньги, — всплеснул я руками. — То есть признательности руководства холдинга тебе мало?

— Не денег прошу, — резонно подметил Вадим, косясь на тело, не подающее признаков жизни, но явно впитывающее услышанное.

— Ладно, будет тебе информация, — решился я. — Только не сразу, Вадим, пойми. Не от меня зависит. Сам разберусь во всем — тогда посмотрим. Только сразу дай слово, что в морду за это не двинешь, безумным не сочтешь и из списка лучших друзей не удалишь. Договорились?

— Елки-палки… — схватился за голову Вадим, — что там у вас происходит? К Вальпургиевой ночи готовитесь?

Дальше мы действовали быстро и почти профессионально. Я умчался за машиной, подогнал к крыльцу. Вернувшись, обнаружил безрадостную картину: фигурант пребывал в отрубе, а над ним возвышался мой школьный товарищ и потирал отбитый кулак.

— Ну, что еще? — разозлился я.

— Так встал и попер на меня, — смущенно пробормотал Вадим. — Пришлось применить превентивные меры.

— Теперь из-за твоих превентивных мер придется на себе тащить. Не мог аккуратно ударить, чтобы сам до машины добрался?

— Да ладно, не парься, все сделаем, — вздохнул Кривицкий. — Чай, не руду в Гамбург везем.

Совместными усилиями мы вытащили тушу на улицу, погрузили на заднее сиденье.

— Ты почему так багажник захламил? — возмущался Вадим. — Все пространство мусором забито, человека положить негде. Ладно, пусть отдыхает на заднем сиденье. Заблюет салон — твои проблемы.

Машина с охраной пристроилась в хвост, и мы выехали на большую дорогу. Не бог весть какое сопровождение, но все же уверенности в завтрашнем дне прибавилось. Мы чинно проследовали через спящий город и в первом часу ночи въехали на территорию крематория. Происшествий не случилось: мутные личности не преследовали, полиция не останавливала.

Сергей Борисович лично встречал нас у ворот. Взволнованная Варвара бросилась на шею, я оторопел: она-то здесь откуда?

— Сергей Борисович попросил приехать и оплатил услуги такси, — сбивчиво объясняла Варвара, — я бы и сама приехала, вся на нервах сегодня… Ты на кого похож, Никита? Тебя избили? Тебе в больницу надо! Вот скажи, за что мне с тобой такое наказание?

Музей по понятным причинам уже не работал, но округа не спала. Горели фонари, шатались сотрудники ЧОПа. Я решительно отказался от медицинских услуг — что со мной не так? Я похож на умирающего? Ну, подрался мужик.

Места строительных работ в районе крематория прикрывала целлофановая пленка. Работы замерли — по ночам строители не работали.

Сергей Борисович выслушал мой беглый отчет, отвел Кривицкого в сторону и лично поблагодарил. Происходило что-то странное — я никогда не видел своего школьного товарища таким смущенным. Представитель власти, свысока смотрящий на всех и вся, он переминался, как школьник, с ноги на ногу и отводил глаза, как будто его не хвалили, а ставили на вид. Огромное спасибо нашей полиции и лично капитану Кривицкому за бескорыстную помощь! Вадим Алексеевич не станет же возражать, если шофер Сергея Борисовича на комфортном «Гелендвагене» доставит его домой точно в объятия жены?

Я украдкой хихикал. Кривицкий тайком показывал мне кулак, делал страшные глаза, дескать, мы с тобой договорились, а нет, так сам приеду и все подожгу.

— Вадим, ты не волнуйся. Мы тихо, по-семейному, побеседуем с этим парнем, а дальше будет ясно, стоит ли его передавать в справедливые руки Фемиды. С ним что-то нечисто, а ваши дуболомы только все испортят. Сергей Борисович человек мягкий, никаких допросов с пристрастием не допустит.

— Вот это меня меньше всего волнует, — пыхтел Кривицкий. — А вот то, что опять создадите страшную тайну, все наглухо засекретите по своим каналам, сделаете вид, будто ничего не было… Ладно, приятель, я все-таки рассчитываю на твою совесть.

Вадим неохотно отправился к «Гелендвагену», где его дожидался невозмутимый водитель. Я чуть не засмеялся. Спроси любого мента про совесть, он, вообще, вряд ли поймет, о чем речь.

В половине второго ночи все причастные (даже опосредованно) к этому делу собрались в служебном помещении. Я осмотрел зал на втором этаже, где произошел инцидент. Проход для посторонних туда закрыли. Я изучал все бегло, задавая наводящие вопросы мнущимся у порога очевидцам и участникам.

Плотность экспонатов в правом дальнем углу была не меньше, чем в прочих местах. Стеллажи, застекленные тумбы, лакированные напольные часы, траурный гардероб XIX века, что-то еще — в данный момент это не имело значения. Часть застекленной витрины была разбита, нарушен визуальный ряд экспонатов. Алла Михайловна еще не справилась с волнением. Да, она перепугалась страшно, но сейчас, когда все прошло… Чем не приключение в чужом городе?

Она умоляла простить ее за неуклюжесть: когда хватала утюг, упала парочка соседних, разбилось стекло. А еще когда он оттолкнул ее, она снесла пару подвесных мемориалов, сломала косу у силиконовой Смерти, разбила симпатичный черепок…

Серьезных разрушений не было. Женщина взволнованно повествовала, непроизвольно переходя на городской сленг: ну, ей-богу, долбанутый какой-то! Но и ее не тяпкой делали, такая злость взяла…

— Все в порядке, Алла Михайловна, — увещевал женщину Якушин. — Вы совершили настоящий мужской поступок, невзирая на свою хрупкость и очарование. Разрешите моему шоферу отвезти вас в гостиницу? Он скоро вернется и отвезет вас в «Ривер-Парк». А утром я распоряжусь, и он доставит вас обратно, если не пожелаете взять выходной.

На месте происшествия все осталось, как было. Разлитая пластиковая бутылка с бензином для дачных газонокосилок; симпатичный компактный, но неожиданно тяжелый утюжок, который Алла Михайловна использовала явно не по назначению. Валялась розовая зажигалка — обычный «Крикет», который продается в каждом магазине.

«Рано Кривицкого отправили, — мелькнула мысль. — Надо бы проверить пальчики фигуранта, может, засвечивался раньше».

В стороне от места драки валялся тот самый пресловутый прибор. Не уверен, что его не трогали, но хотя бы положили на место… Я повертел его, поднес к свету. С чего они решили, что он похож на смартфон? Скорее, на маленький пульт от телевизора с минимальным набором кнопок. А если еще точнее, кнопок не было вовсе, не считая одной, утопленной в корпус — видимо, включение-выключение. Также отсутствовал дисплей, имелись только пять индикаторов, расположенных в ряд в верхней части «гаджета».

Интенсивность излучения? Детский принцип «холодно-тепло»? Работает один индикатор: значит, ты на верном пути? Переливается вся линейка: и ты нашел то, что искал? Судя по рассказам очевидцев, он наткнулся-таки на искомое. Реакция — нервная, возбуждение — крайнее. Бензин, зажигалка… А тут Алла Михайловна со своим утюгом. Бред полнейший.

Пластмассовый корпус, рифление, какая-то несовременная угловатость. Похоже, эта штука неплохо вписалась в колонну — прибор был безнадежно разбит. Корпус треснул, передняя панель вдавлена, раскололись индикаторы. Внутри потек аккумулятор, схемы всмятку. Это как же им шарахнули? Кнопка включения западала.

Видимо, и у меня поехала крыша: убедившись, что рядом никого нет, я стал подносить прибор к экспонатам, давил и отпускал неработающую кнопку. Прибор наверняка вышел из строя — ничего не показывал. Корпус откровенно распадался. Я озадаченно разглядывал хрупкую штуковину. Имелось сомнение, что в природе найдется мастер, способный ее починить.

Я заново выслушивал рассказы Риты, Ларисы, Михаила, Сергея Борисовича. Никто не ушел, все сидели в музее. Новых фактов я не узнал — Якушин по телефону поведал ВСЕ. Охранники Сергея Борисовича обыскали задержанного, вытряхнули все, что можно было вытряхнуть. Паспорт гражданина Российской Федерации, водительские права на имя Рязанова Константина Сергеевича (документы подлинные), загранпаспорт с последней отметкой в государстве Словакия — судя по дате, он прибыл оттуда неделю назад. Сигареты, гигиенические салфетки, не очень чистый носовой платок, скомканная квитанция с автозаправки.

— Сергей Борисович, рекомендую усилить охрану территории и музея в частности, — посоветовал я, отведя его в сторону. — Свяжитесь с руководством ЧОПа, пусть пришлют дополнительных сотрудников. Что-то зреет, для этого не нужно быть экстрасенсом.

— Хорошо, Никита Андреевич. — Якушин вяло улыбнулся. — По правде сказать, я это уже сделал.

Задержанного допрашивали в служебном помещении крематория при запертых дверях, наглухо зашторенных окнах. Он сидел на табурете в дальнем углу помещения, где уровень пола уходил вниз. Он словно находился в оркестровой яме — музыкант, очнувшийся после хмельного сна, потерявший коллег по цеху. Он растерянно озирался, затравленно бегали глаза, запавшие в глазницы. Он словно забыл, кто он такой, и теперь усиленно старался вспомнить. Сумрачные тени скользили по сморщенному лбу. Руки его были скованы наручниками.

Он сделал попытку встать.

— Сидеть, — буркнул охранник из сумрака. Задержанный обернулся, стал искать лицо говорящего. Попытка подняться все равно бы не удалась. Он был вял и малоподвижен. Наши с Вадиком физические усилия тоже не пропали даром, но тут он сам виноват, незачем было сопротивляться. На него еще что-то действовало, полагаю, это было энергетическое давление, его оказывал кто-то из присутствующих (не будем показывать пальцем). Сверху вниз смотрели несколько человек, и я имел честь оказаться в их компании. Якушин удалился в сумрак, предоставляя нам с Варварой полный карт-бланш. Увы, на роль следователя НКВД из старых добрых 30-х годов я не тянул.

— Еще раз здравствуйте, Константин Сергеевич, — без выражения сказал я. — Первый вопрос: это ваши настоящие имя и отчество? Вы на самом деле носите фамилию Рязанов?

— Да… — Фигурант всматривался в темноту слезящимися глазами. — С кем я говорю? По какому праву меня задержали?

— Вы не помните, Константин Сергеевич? Вы пытались поджечь музей, ударили сотрудницу, потом оказали сопротивление представителю власти и его помощнику. Это достаточные основания для задержания?

Он всматривался, моргал, облизывал пересохшие губы. Потом с трудом выдавил:

— Мы не в полиции… Где мы?

— Вы в крематории, Константин Сергеевич.

Прозвучало не очень жизнеутверждающе. Фигурант как-то съежился, задергал конечностями, скривился от боли, когда браслеты впились в кожу.

Мы ходили по грани. Временное попустительство Кривицкого — это ничто. Работники крематория не могли никого арестовывать и удерживать. Если этот факт всплывет, никакой Кривицкий не поможет, а у Якушина слишком много недоброжелателей, чтобы раздуть костер. Но случай был исключительным — я понимал это подспудно, какими-то импульсами подсознания.

— Вы не имеете права меня задерживать… Что вы собираетесь делать?

— Хотите отправиться в полицию, Константин Сергеевич? Мне что-то подсказывает, что вы знакомы с их методами получения информации. Предлагаю поговорить здесь. На кого вы работаете? Что и почему вы хотели уничтожить в музее? Мы охотно допускаем, что у вас не было намерений поджечь весь музей — вас интересовал конкретный предмет. Какой? Почему? Будете говорить? Еще раз напоминаю: в полиции, с которой мы имеем устойчивые связи, с вами церемониться не будут.

— Я не совершал ничего противоправного… Вы не имеете права… — Его голос скрипел, как несмазанная телега.

— Да, вы не успели. Вам не дали это сделать. Напомнить, как все происходило?

— Судите по делишкам его, — хмыкнула за спиной Варвара.

Он насторожился, услышав женский голос. Но разума и ясного понимания в глазах не прибавилось. Глаза визави затянула муть, мышцы лица сводила судорога. Он не собирался откровенничать.

Варвара вдруг прерывисто задышала в ухо и потянула меня за рукав. Я с недовольством отдернул руку, но она опять потянула. Пришлось подчиниться — не устраивать же здесь «семейную» разборку. Очевидно, Якушину она тоже подала знак — он на цыпочках отправился за нами. Мы вышли в коридор, где работало освещение, а в конце переминался с ноги на ногу сотрудник ЧОПа.

— Сергей Борисович, Никита, неужели вы не видите, что этот парень под серьезным внушением? — горячо зашептала Варвара. — Зомбанутый он, может, и не тотально, потому что может изображать адекватность, но по некоторым вопросам — наверняка… Он ничего не скажет, это бесполезно, даже если его в камеру пыток отведут. Не спорьте со мной, я это вижу, я разбираюсь в подобных вещах.

— Никто не собирается спорить, Варюша, — вздохнул Якушин. — Я тоже вижу, что Рязанов под колпаком и выполняет чужую волю. Он не сам по себе, за ним наблюдают. Двое господ, которых Никита Андреевич вольным образом окрестил Тарапунькой и Штепселем, осуществляют надзор за ним, и он их, безусловно, знает. Думаете, почему они приехали к нему сегодня ночью? Он должен был закончить свое дело и предоставить им отчет.

— Как-то сложно, — пробормотал я. — Прошу простить мой пытливый ум идиота, но мы можем что-то сделать, по возможности не сильно выходя за рамки действующего законодательства? На каждое действие имеется противодействие. Если кто-то обработал этого уважаемого господина, значит, можно попытаться снять внушение?

— Я не смогу, — решительно покачала головой Варвара. — Как говорится, я не волшебница, а только учусь. Это должен делать серьезный специалист, причем делать деликатно, поэтапно, чтобы не повредить человеческую психику. Рязанов — не демон из «нижнего мира», он не злодей, не какой-то беспринципный урод, просто кто-то слепил из него послушного исполнителя.

— Почему именно он? — спросил я.

— Это зависит от личных качеств, — подсказал Якушин. — От умения выполнять взятые на себя обязательства, от интеллекта с эрудицией, от пробивных способностей, от его навыков и места работы, в конце концов. Возможно, это связано с деталями биографии. Профессиональные навыки останутся при нем, невзирая на то что в его черепе поковырялись. Он может быть бывшим или действующим правоохранителем, работником спецслужбы, вашим коллегой, Никита Андреевич… Минуточку, господа…

В глазах Сергея Борисовича зажегся огонек, что означало рождение ценной мысли. Мы с Варварой тактично помалкивали.

— Профессор Атаманский Юрий Эдуардович, доктор психологических наук, автор десятка работ по пси-энергетике, талантливый гипнотизер и суггестор, ведущий сотрудник московского института психотерапии и клинической психологии… Он же сейчас в Новосибирске? — Сергей Борисович словно сам с собой разговаривал. — Он проводит семинары по когнитивно-поведенческим технологиям и кризисным состояниям, приглашен в НГУ провести курс лекций старшекурсникам.

— Вы с кем сейчас разговариваете, Сергей Борисович? — на всякий случай поинтересовалась Варвара. — Юрий Эдуардович ваш старый знакомый, вы общались по телефону пару дней назад, согласно вашим же словам, и договорились как-нибудь встретиться, когда оба не будете заняты…

Якушин засмеялся.

— Действительно, о чем это я… Это глыба по вопросам психотерапии и всему, что зиждется вокруг нее. Думаю, настало время нам встретиться, совместить, так сказать, приятное с полезным. Посоветуйте, Никита Андреевич, — он устремил на меня пытливый взгляд, — чисто в прикладном плане. Как долго мы можем держать здесь Рязанова? Если информация просочится в полицию — а она может просочиться хотя бы через недоброжелателей на «Камаро», — чем это может грозить? Способен ли ваш знакомый капитан Кривицкий смягчить ситуацию? Разумеется, никаких «предвзятостей», бесед с пристрастием. Рязанова накормят, напоят, уложат спать, но он будет находиться под контролем охраны.

— Кривицкий — не альтруист, не бескорыстный добродетель, — пожал я плечами, — он неплохой человек, но профессия накладывает отпечаток. Взятки Кривицкий не берет, по крайней мере с нас с вами не возьмет. Он хочет информацию, которая поспособствует карьерному росту. Решите сами, что можно будет ему сообщить. Думаю, день-два у нас есть, пока Рязанова не хватятся родственники или кто-то еще, не замаранный в этом деле. И кроме того, Сергей Борисович… — я замялся, — не надо сбрасывать со счетов, что в случае успеха процедуры перед нами может предстать совершенно другой человек.

— И вам еще нужно добыть Атаманского, Сергей Борисович, — перебила Варвара, — а учитывая его занятость…

— Этим я займусь. — Якушин посмотрел на часы. — Будет утро, тогда и сообразим. Нам всем нужно выспаться. Никита Андреевич, езжайте домой, будьте на связи. Варвара Ильинична, мне очень жаль, но вам опять придется задержаться. Мне нужна помощница. Комнаты для отдыха здесь есть. Сейчас вы поспите, к утру приведете себя в порядок, поможете составить беседу с Атаманским и будете присутствовать на процедуре. Никита Андреевич поймет и простит, не так ли, Никита Андреевич?

— Никита Андреевич — само всепрощение, — вздохнул я. — Варвара Ильинична, вас не посещает мысль, что из вас бы вышел неплохой капитан дальнего плавания?

Глава пятая

Утро вторника 14 августа выдалось серым, мутным, напоенным меланхолией. Я был разбит и снова просыпался один. Ехать в офис откровенно не хотелось. Я пытался вспомнить, как ночью доехал до дома, и не мог. Но как-то, видимо, доехал. Кровать была холодная, скомканная. Перед сном я открыл форточку и теперь заморозил всю квартиру. Обычное сибирское лето… Из головы еще не выветрились дикие сновидения, ныли синяки и шишки, полученные в сражении с экипажем «Камаро» и с типом, выдающим себя за Рязанова.

Зазвонил телефон. Какое-то время я занимался изысканиями, пытаясь сообразить, в каком ухе звенит. Телефон обнаружился в малопосещаемой щели между валиком и диванной подушкой.

— Страдаешь? — ехидно спросила Варвара.

— Страдаю, — с усилием проскрипел я. — Поизносилось мое земное тело.

— Это прискорбно, — театрально вздохнула Варвара. — Как быстро осыпался недолговечный цветок жизни.

— Не дождетесь, уже встаю… — Я выбрался из кровати и побрел на кухню, чтобы поставить кофе.

— Нет, серьезно, у тебя такой голос, словно ночью к тебе явилось древнее проклятье и такого наговорило, что ты это принял за чистую монету. — Голос моей девушки звучал на удивление бодро и лучился иронией. — Снова снились военные сны?

— Подрался вчера, — скупо объяснил я. — Все болит, и ничто не помогает. А сон был реально убийственный. Я бы предпочел военный. Проснулся силиконовый Владимир Ильич, сел, протер глаза, попросил поесть, попить… Не поверишь, Варвара, реально проснулся, поднялся…

— Ужас какой, вот и ожил дедушка Ленин, — впечатлилась Варвара. — Девочек из секретариата не просил?

— Картошку в мундире просил. Дескать, как у вас, батенька, с картошкой в мундире? Потом шатался по музею, громко возмущался: что это такое? Ну, гробы — еще туда-сюда, дело житейское. Но церковные иконы, кресты, буржуазные катафалки, картины сомнительного мещанского содержания — это что за пережитки? Не к лицу это рабочему классу. Нужно обязательно кого-то расстрелять. Потом отобрал у обомлевшего охранника смартфон, забрался в Интернет, что-то читал, хватался за голову, возмущался, что такое невозможно, бормотал, что нужно срочно связаться с товарищем Дзержинским. В общем, кончилось тем, что он забрался в ближайший гроб, задвинул за собой крышку, и на этом я, слава богу, проснулся…

— Вот это тема, — восхищенно пробормотала Варвара. — Даже не знаю, дорогой, как это трактовать. Обязательно прогуляюсь до второго корпуса, нужно убедиться, что это был не вещий сон и наш музей не превратился в филиал Смольного.

— А как наши земные дела? — вспомнил я. — Вам удалось мобилизовать профессора Атаманского?

— Сергей Борисович чуть свет провел сложные телефонные переговоры, и профессор, надеюсь, расчувствовался. У него сегодня две лекции и один банкет в университете, но он посмотрит, что можно сделать. Мне кажется, Сергей Борисович его заинтересовал. Боюсь, нам с Якушиным придется лично за ним ехать, всячески задабривать.

— Это понятно, — усмехнулся я, — Сергей Борисович поступает умно. Плененный твоим очарованием и неземной красотой, профессор станет как шелковый. Что не так, Варвара? Ты оставила дома платье для поездок в экипаже?

— Приятно слышать, — резюмировала Варвара. — Это я про очарование и неземную красоту. Мог бы добавить про интеллект и эрудицию… но ладно, ты и так себя напряг. Боюсь, мы снова сегодня не увидимся, Никита, — посетовала Варвара, — очень много дел. И тебе сегодня лучше сюда не приезжать.

— Будь начеку, — посоветовал я. — Сразу сообщай, что у тебя есть жених — культурист и спецназовец. Нам ничего не известно о способностях профессора морочить головы молодым неопытным девушкам.

И чтобы уберечь себя от шквала сарказма, быстро разъединился. Все ясно, сегодня мои услуги никому не нужны. Сыщик сделал свое грязное дело и пусть умоется. «Пионерская зорька» из телефона чуть окончательно не вывела меня из себя! Звонила Римма Казаченко — верная помощница и надзирательница.

— Ну, что? — бросил я традиционную фразу, стараясь не взорваться раньше времени.

— И тебе, Никита Андреевич, доброго утра и лучших пожеланий в этот непогожий летний денек, — проворковала секретарша. — Прости, что звоню. Рабочий день давно начался, но это такая незначительная вещь для вашего величества… Ах, прости, я совсем забыла, что, собираясь утром на работу, нужно дополнительное время, чтобы с этим смириться. У тебя с даром речи все нормально?

— Думаю завести кота, — признался я. — Весь мир вокруг меня напоен иронией и злобным сарказмом. И только это верное и преданное животное…

— …во-первых, коты никогда не бывают верными и преданными. Люди для них — обслуживающий персонал, который по недоразумению обитает с ними на одной жилплощади. Во-вторых, твой кот, когда поближе тебя узнает, исполнится такой иронией и сарказмом…

— Григорян не звонил?

— Нет. Наш клиент разочаровался в твоем агентстве. Это не страшно. Вот если разочаруюсь я…

«Приму на работу другую, — подумал я, — молодую, покладистую и не такую ядовитую», — но озвучивать ударную мысль, конечно, не стал.

— Можно подумать, я не знаю, о чем ты думаешь, — фыркнула Римма.

— А ты не говори, чтобы не вынуждать меня думать, — сказал я. — В общем, установка следующая: сидишь в офисе, держишь оборону. По возможности, работай.

— Не могу, — буркнула Римма. — Чернила в машинке закончились.

— Римма! — возмутился я. — Сидишь и работаешь! Каждые три часа строчишь смс, что с тобой и где ты. Находясь дома в объятиях мужа, можешь этого не делать. Но телефон всегда должен быть под рукой. Прикажи мужу, чтобы встречал с работы и провожал на работу. В офис никого не пускай, общайся с посетителями по домофону. Агентство временно приостанавливает прием заявлений от клиентов. Почему — придумай сама. Холерный карантин, травля клопов, выемка документов сотрудниками ФСБ… Я вышлю тебе фото двух господ, им особенно не открывай.

— Никита, мы опять влипли? — убитым голосом спросила Римма.

— Нет, я просто перестраховываюсь. А если честно, не знаю, Римма, — вздохнул я. — Начинаем одно мутное дело, вокруг которого копошатся подозрительные существа, и что-то мне подсказывает, что можем глубоко завязнуть. Ей-богу, ничего конкретного, просто на всякий случай предупреждаю. В офис заеду после обеда, жди. Все, отключились, падай на амбразуру.

День тянулся, как придавленная гусеница. Позвонила Варвара, сообщила глухим шепотом, что профессор работает, и я не должен никого тревожить. Я навестил банк, автомойку, супермаркет, контору ЖКХ, где оплатил свои долги, съездил к маме на Затулинку, где битый час выслушивал от нее упреки, что неправильно живу, работаю, неправильно питаюсь, неправильно не женюсь, что в 34 года пора бы уже мне выбрать верные ориентиры, но не армию! Моя мама толком и не знала, чем я занимался в этой самой армии, хотя, конечно, догадывалась.

На вопрос о своей личной жизни и ее загадочном знакомом, с которым они ездят на дачу, мама засмущалась, сказала, что мал я еще об этом знать, и сменила тему. Мы хорошо посидели, уничтожив кастрюлю борща, банку варенья и корзинку печенья. Я поклялся, что через неделю снова приеду. Когда я встал в глухую пробку на Коммунальном мосту, позвонил Кривицкий. Он выпытывал, что нам удалось вытянуть из задержанного, не верил, что я не владею информацией, обижался, угрожал сделать выводы.

— Вадик, успокойся, — отрезал я. — Всю информацию по текущему делу ты получишь первым, это будет самый настоящий эксклюзив. С Якушиным имеется договоренность, он реально тебе признателен. Надо лишь выждать несколько дней. А там уж сам решай, благодарить меня за информацию или бить по морде. Прости, но это не то, на чем ты сделаешь карьерный рост. А вот загреметь в психушку — это без проблем…

Ближе к вечеру я снова начал беспокоиться, блуждал по квартире, от нечего делать наводил порядок. Варвара не звонила, и это молчание начинало угнетать. Маразм крепчал, и когда на город опустилась вечерняя мгла, я включил новосибирские новости, дабы убедиться, что в районе крематория не отмечено никаких ЧП.

Поколебавшись, я позвонил Ларисе из музея (благо ее номер имелся в телефонной книге). Девушка сказала «минуточку», видно, отошла в сторонку, а дальше излагала шепотом. Она сама ничего не знает, но на музей опустилась завеса таинственности. Залы для посетителей уже закрыты, но все сотрудники на местах. Михаил разгуливает с важным видом, надувая щеки. Алла Михайловна Незнанская, осмелевшая после «вчерашнего», тоже проявляет признаки любопытства, видимо, хочет раскрасить свою диссертацию дополнительными красками. В восточное крыло главного корпуса никого не пускают. Там охрана, там московский профессор (моложавый дядечка с хитрыми глазами, явно не растерявший охоты до прекрасного пола), там Якушин, Варвара и, разумеется, тот мужик, с которым они работают. Шума драки не слышно, никто не ругается, не бьется головой о стену, в общем, люди работают, и не нужно их отвлекать.

Секретности развели! Отчасти успокоившись, я уже не метался по квартире, а размеренно вышагивал. В одиннадцать вечера позвонил Якушин, и тяжелое свинцовое грузило свалилось с души.

— Прошу простить, Никита Андреевич, что долго не давали о себе знать. Варвара Ильинична устала, уснула, не обижайтесь на нее. Мы много и плодотворно поработали. Профессор Атаманский уже уехал. Фигурант — а его на самом деле зовут Константин Сергеевич Рязанцев — находится у нас. Вы оказались правы: после снятия внушения это оказался другой человек. Он нормальный мужик, попавший под дурное влияние. Константин Сергеевич готов с нами сотрудничать при условии, что ему предоставят защиту. Не могу в этой связи не вспомнить про ваши связи с полицией…

— Да, я проработаю этот вопрос, — сказал я. — То есть теперь вы обо всем знаете и вам не требуются услуги частного сыщика?

— Мы ничего не знаем, — голос Сергея Борисовича подрагивал от усталости, — мы не фашисты допрашивать человека после такого. Мы валились с ног и Константин Сергеевич тоже. Сейчас он отдыхает в специально отведенном помещении. Все узнаем завтра, надеюсь, вы составите нам компанию. Пока мы пробежались по верхушкам — выяснили, что Рязанов житель нашего города, одинокий — развелся шесть лет назад, жена с дочерью уехали в Швецию, где его бывшая успешно вышла замуж. Сам он родом из Бердска, работал следователем прокуратуры Ленинского района, а когда следствие вывели из прокурорского ведомства — старшим следователем областного управления Следственного комитета. Пару лет назад невольно попал в конфликт интересов, ушел с работы, сохранив полезные связи. Находясь в отставке, возглавлял отдел безопасности не очень значимого банка, потом ушел и оттуда, числился консультантом в некой структуре, занимавшейся взиманием долгов, но и там себя не нашел. В общем, шел по ниспадающей, пока не оказался там, где сейчас. Мучить дальше человека мы не стали, отправили спать.

— Уверен, завтра все разрешится.

— Вашими бы устами, Никита Андреевич… Есть пара нюансов… Рязанов вернулся, с позволения сказать, в наш мир, но абсолютно не помнит события последних двух суток. Мы не думаем, что это недоработка Атаманского, или он что-то повредил в человеке. Юрий Эдуардович подошел к делу осторожно. Подобная программа могла быть заложена в качестве меры предосторожности — именно на этот случай…

— Мило, — хмыкнул я. — Но хоть что-то мы узнаем. Что по прибору?

— Пока неясно. Юрий Эдуардович не технарь. Он посоветовал не плодить сущности и не морочить себе голову.

«Положить с прибором», — подумал я.

— Какой второй нюанс?

— Простите?

— Вы сказали, что есть пара нюансов…

— Эта новость вас точно не обрадует, — сокрушенно вздохнул Якушин. — Мы проявили инициативу без вашего ведома. Проанализировав ночные события, я отправил к вашему дому машину с Головиным. Это было часа четыре назад. Мои люди сидели в машине напротив вашего дома. При желании они могут оставаться незамеченными. Вас пасли, Никита Андреевич. Те самые двое, вы понимаете, о ком я… Машина была другая — «Ниссан-Теана» с алтайскими номерами, но люди те же. Вы отсутствовали, потом подъехали к дому, отправились к себе. Они приехали с другой стороны, остались в салоне, смотрели на дверь подъезда. Человек с усами куда-то звонил. Вы не чувствовали наблюдения?

— По-моему, нет…

— Значит, у них неплохие навыки. Судя по их поведению, они не собирались штурмовать вашу квартиру, просто вели слежку.

— Вот черт… — а ведь я действительно ничего не почувствовал.

— У одного был пластырь на скуле, другой прихрамывал — пусть хоть это вас утешит. Головин проявил инициативу: они с напарником вышли из машины и направились к этим людям. Те занервничали, завели двигатель и уехали. Мои люди не стали их преследовать, это выглядело бы странно. Но посыл они уловили: мы охраняем своих людей и не позволим, чтобы с ними что-то случилось.

— Спасибо, Сергей Борисович.

— После этого пару часов Головин находился у вашего дома. Те двое не возвращались. Но будьте осторожны. Возможно, у них нет пока оснований причинять вам вред, но вдруг? О Варваре Ильиничне не беспокойтесь. Рекомендую завтра утром взять все необходимое в расчете на несколько дней. Комфортный гостиничный номер мы вам гарантируем. Если пожелаете… двухместный. Спокойной ночи, Никита Андреевич.

Я ехал в музей погребальной культуры, как на войну! Травматический пистолет под мышкой, термос с чаем и второй, кое с чем покрепче, сумка с вещами, которую я стыдливо запрятал в багажник и решил на всякий случай не вытаскивать (дабы не придавать дополнительную комичность моему образу).

Паранойя расцветала махровым цветом: запуская двигатель, я на всякий случай попрощался с жизнью. Насмотрелся, блин, боевиков! Клочки по закоулкам не разлетелись. По ходу движения я тоже не отмечал угрозы.

К десяти часам утра я подъехал к шлагбауму и перевел дыхание. Охрана у юдоли печали и скорби откровенно зевала и посматривала на меня с плохо завуалированной нелюбовью. Можно подумать, это я придумал! В музее, как водится в будний день, было тихо и торжественно. По проходу между гробами и могильными плитами, заложив руки за спину, прохаживался Михаил, напоминая заключенного на прогулке. Он кивнул мне, как старому знакомому, и я отозвался тем же.

У инсталляции, изображающей безутешную родню у гробика усопшего младенца, шевельнулась фигура. Я не успел испугаться — эта женщина не имела отношения к скорбной церемонии. Алла Михайловна что-то писала в блокноте, тактично улыбнулась. Лариса за стойкой сдержанно кивнула и показала на дверь напротив — в служебное помещение.

Я постучал. Ничего не происходило. Я толкнул дверь. Она оказалась запертой. Я покосился на Ларису, она пожала плечами — не повезло. Может, пароль нужен? За дверью что-то зашуршало, щелкнула задвижка. Открыла Варвара, она прекрасно выглядела. Вымытые волосы, модные джинсы, расстегнутый жакет, под ним футболка с выразительной надписью «DON’T TALK TO ME» (что в переводе значит «отвали, моя черешня»). Она окинула меня подозрительным взглядом и удалилась за свой шкаф.

Я замер на пороге, озирая собравшихся. Их было немного: Варвара, Сергей Борисович, еще один тип, с которым не так давно мы имели прямой боевой контакт. Очевидно, я задумался.

— Входите, Никита Андреевич, — мягко сказал Якушин. — Все в порядке, мы не в Кащенко.

— Синдром кота, — сумничала Варвара. — Долбиться в дверь, а когда открыли — не входить.

Я вошел, поздоровался за руку с Якушиным. Кивнул Варваре, что-то буркнул, мол, прекрасно выглядите, Варвара Ильинична, и магию с себя смыли. Мужчина (явно гвоздь программы) смотрел на меня со смесью угрюмости и растерянности. Возможно, он выспался, но не помолодел. Кожа обвисла, под глазами красовались мешки. Но когда я протянул ему руку, что-то изменилось в нем. Улыбка осветила лицо. Он быстро привстал, ответил на рукопожатие, стеснительно опустил глаза.

— Давайте по-простому, — предложил я. — Вы Константин, я Никита.

— Давайте… спасибо… — у него был хрипловатый, какой-то проседающий голос. — Простите, Никита, что я вас позавчера… Ну, вы понимаете… — Он сглотнул, облизнул губы.

— Вы — меня? — удивился я. — Что вы, Константин, это я — вас. Так что и вы меня простите.

— Да, конечно. — Он смущенно улыбнулся.

— Идиллия, — вздохнула Варвара. — Может, за пивом для вас сбегать?

— Не обращайте внимания, Константин, — отмахнулся я. — Варвара Ильинична в своем амплуа. А что касается продажи пива, то такую услугу в крематории пока не ввели. Ближайшее пиво — в городе. Вы уже порешали вопросы, Сергей Борисович? — повернулся я к Якушину.

— Вас ждем, — проворчал тот. — Вы сегодня не сильно опоздали, спасибо.

В первые минуты ощущалась скованность, беседа не клеилась. Сергей Борисович разрешил курить, сделав знак Варваре. Та поморщилась, но послушно потянулась к форточке. Утробно загудела вытяжка. Рязанов радостно схватился за сигареты. Я тоже не упустил момент.

— Теперь вы знаете, Константин Сергеевич, что мы с вами сделали, — негромко сказал Якушин. — Извинения с нашей стороны будут выглядеть неуместно, поскольку, сами понимаете…

— Все в порядке, Сергей Борисович, — с хрипотцой отозвался Рязанов. — Вы поступили правильно, я мог натворить такого… Даже самому не верится. Сейчас я понимаю, что подвергся сильному воздействию, мной управляли…

— Скажу вам больше. В вас заложили программу: после уничтожения артефакта и доклада о выполнении вас сразил бы инсульт, от которого вы бы умерли. Так что сами решайте, кто ваши благодетели, а кто… наоборот. Благодарите Аллу Михайловну Незнанскую — она ваш ангел-хранитель. Даже не знаю, с чем это можно сравнить.

«С падающей бутылкой, подхваченной у самого пола», — подумал я.

— Но я не понимаю, зачем? — пробормотал Рязанов.

— Давайте разбираться.

— Я могу спросить, о каком артефакте идет речь? — произнес я.

— Спросить ты можешь, — буркнула Варвара. — Но мы не знаем.

— Вот именно, — согласился Якушин. — Мы рады, что Константин Сергеевич Рязанов вернулся в свое сознание и готов оказывать содействие. Мы в долгу не останемся. Скоро вы вернетесь к прежней жизни, вернетесь в свой дом на улицу Толмачевскую, найдете работу, наладите жизнь. Но пока все остается под вопросом, этого делать не рекомендуется. Вам придется побыть в изоляции, без обид, Константин Сергеевич?

— Какие уж тут обиды, — буркнул Рязанов. — Есть что-то еще, о чем я должен знать?

— Что вы хотели поджечь? — спросил я.

— Не знаю… Все события последних суток — как в тумане… Помню, как я несся по темному городу к себе на Железнодорожную. Яркий свет в глаза — светофор на перекрестке Гоголя и Красного проспекта. Помню, как резко дал по тормозам. Потом доехал, потом была драка с вами и еще каким-то человеком. А вот что было до моей поездки по городу — не помню…

— Кое-что есть, — признался Якушин. — Когда вас доставили под конвоем в музей, в вороте вашего пиджака обнаружили встроенный микрофон.

— Хорошо, что это была не видеокамера, — усмехнулся я.

— Почему? — не понял Якушин.

— Тогда бы наши оппоненты давно знали, что нашел Константин, а мы бы продолжали оставаться в неведении. Что они могли слышать? Звуки, издаваемые возбужденным человеком, потасовку с подвернувшейся Незнанской.

— Да, пожалуй, — признал Якушин. — Начнем сначала, Константин. Не возражаете, если я буду вас так звать? Вы были не последним человеком в этом городе. Опустим печальные семейные подробности. Вы возглавляли Следственный отдел в Следственном комитете, пока не начались пертурбации. Вас понизили в должности, поставив на ваше место родственника какого-то чиновника…

«Наследственный комитет», — подумал я.

— Эти этапы тоже опустим. Вы остались без работы, в своем доме на краю города, откуда хорошо слышны взлетающие и садящиеся самолеты.

— Это началось пару недель назад, — заговорил Рязанов. — Точную дату уже затрудняюсь сказать. Мой бывший начальник — Шперлинг Денис Давыдович, его еще в 2010-м перевели в Москву на новую должность. Иногда мы общались, отправляли друг другу поздравления с праздниками. Не скажу, что очень хорошо его знаю — контактировали в основном по работе. Он, видимо, узнал про мое плачевное финансовое положение. Позвонил: есть срочная работа. По твоей специальности, все законно, а также крайне важно и срочно. Все бросай, жду в столице. Возьми документы, загранпаспорт, водительские права. Еще смеялся: получишь контактные телефоны, адреса, пароли, явки. Я прилетел в Москву обычным регулярным рейсом, понял, что это не треп: Шперлинг реально встретил, отвез в свой загородный дом под Ивантеевкой. Сначала посидели, выпили, баня, то-се. Я потом только понял, что это закрытый поселок. Утром прибыли трое, показали документы. Фамилии я не разобрал, но один был из МИДа, другой из ФСБ, третий из Федеральной службы по финансовому мониторингу. Стелили мягко, были вежливы, приветливы. Мол, им нужен именно такой человек: основательный, серьезный, ответственный, не пасующий в сложных ситуациях, а главное, с опытом следственной работы. Мне поручат важное дело: вопрос даже не государственной безопасности, а что-то глобальное, архиважное. Я понимаю, что сейчас это звучит глупо, но тогда звучало иначе: все-таки серьезные люди из серьезных ведомств. Ведь всякое случается в жизни. Я даже был польщен…

— Вы не думаете, что уже тогда вам начали внушать некоторые вещи? — спросила Варвара.

— Да, такое могло быть, — признался Рязанов. — Критическое мышление раньше не отказывало, а тут работало плохо, я помню, что даже возгордился. Во всем остальном оставался прежним — все помню, никакой эйфории, тумана в голове… Они сказали: с вами за границей проведут беседу, пройдете инструктаж и должны будете выполнить все, что скажут. Мне дали авиабилет в Словакию, проставили туристическую визу. Я полетел регулярным рейсом до Братиславы. Оттуда рейсовым автобусом до местности, которую называют Словацкие Рудные горы. Не скажу, осуществлялось ли за мной наблюдение. Сейчас не исключаю, а тогда даже не думал об этом. Местечко такое красивое: горы, густые леса у подножий, необычные дома под черепичными крышами… Меня встретили на автостанции в Брезно, посадили во внедорожник, повезли в какое-то ущелье. Там находилась деревушка, очень красивый старинный монастырь, который оказался недействующим. Именно там, в каменных залах, при горящих свечах, происходила встреча. Да, согласен, в то время критическое мышление отказало. Но это не напрягало и не настораживало. Все шло гладко, хотя и необычно и очень интересно. Сама беседа в монастыре отложилась не четко, может, от волнения? Но основные моменты — как каленым железом в мозгу… Гулкий зал с высоким потолком, дубовый стол, свечи в канделябрах горели только рядом со мной, все остальное — чернота. За столом сидели люди — просто темные пятна, без лиц. Но у них были голоса, они говорили по-русски.

Рязанов передернул плечами.

«Только без катарсиса, — предупредил я себя. — А то начнешь представлять себя в аналогичной ситуации, будешь сопереживать, и чем закончится?»

— Они говорили примерно следующее, по крайней мере, в мозгу осталось это… Нечто связанное с разведкой, а также древними пророчествами, с работой магов, предсказателей, контактеров. Они говорили о вещах, от которых я был чрезвычайно далек, считал их фантастикой, суеверной чушью. «Наша организация следит за тем, чтобы на планете не было войн, — говорили мне. — Но назревает зло, оно рвется наружу, есть артефакт, который этому будет способствовать…» В общем, по всем приметам, в 2018 году произойдет что-то страшное, схожее с тем, что случилось после вскрытия могилы Тамерлана в 41-м — освобождение злобного духа, разрушительная война, в сравнении с которой Вторая мировая, эпидемия испанки в начале XX века или, скажем, разгул чумы в Средневековье — покажутся просто мелочами. Это произойдет в России, а последствия распространятся по всему миру. И этот артефакт активируют очень скоро, может даже, на днях, чего ни в коем случае нельзя допустить. Я должен выйти на людей, хранящих этот предмет, не позволить произойти активации — уничтожить его, сжечь, сломать, иначе Дьявол выйдет наружу, разразится страшная война, чреватая неисчислимыми бедствиями и страданиями миллионов людей… Эти люди не знают, как выглядит артефакт, о чем вообще идет речь. Мне не рассказали, что значит АКТИВИРОВАТЬ артефакт. Но все независимые источники указывают на Новосибирск, именно сюда ведут следы — что-то связанное со смертью, похоронным бизнесом, погребальными ритуалами… Знаете, я современный человек, к таким вещам отношусь с иронией, но не припомню, чтобы встал и ушел. Я сидел и впитывал, причем отнюдь не из вежливости…

— Минуточку, Константин, передохните, — сказал я и повернулся к Якушину: — Такое вообще возможно, Сергей Борисович? Попахивает дешевой беллетристикой в духе Дэна Брауна.

— Ну, не знаю, — возразила Варвара. — Дэн Браун на своей «дешевой беллетристике» неплохо поднялся, а в некоторых нюансах, кстати, оказался недалек от истины.

— Константин не обманывает, — пожал плечами Якушин. — Он прилежно транслирует то, что ему сказали.

— Почему не сами? Зачем отправлять незнамо куда неподготовленного человека?

— Его подготовили, — хмыкнула Варвара. — Простите, Константин, но это так… Местный житель, не вызывающий подозрений, пока не начнет мозолить глаза. В случае успеха он самоликвидируется, в случае провала не принесет вреда. Никто не знал, что сюжет повернется именно так.

— Есть еще одна причина, — сказал Якушин. — Они подозревали, что артефакт охраняется, и не хотели рисковать своими работниками.

— Неужели? — пробормотал я, демонстративно покосившись по сторонам. — В этом плане они отчаянно ошиблись. Может, продолжим наши слушания? А то Константин сидит, как бедный родственник, и курит уже четвертую сигарету, тогда как я — только вторую.

— Да, спасибо, Никита. — Рязанов глубоко вздохнул. — У меня и мысли не возникло отказаться от поручения. Из темноты озвучили сумму за работу: тридцать тысяч долларов. После этого уже не важно, верю ли я в мистику и губительные артефакты.

— Вы бы взялись за работу и бесплатно, — буркнула Варвара.

— Да, наверное… Но материальный стимул всегда способствует работе. Они не могли не знать о моем безденежье. Мне дали номер телефона для связи в Новосибирске, я мог по нему позвонить, чтобы изложить свои пожелания, проблемы, попросить помощь в случае крайней необходимости. Сказали, что я получу поддержку от силовых структур, чиновников, что я должен верить только им, слушать только их…

— Стоп, — перебил я. — Вы хоть раз воспользовались этим номером?

— Нет… Кажется, нет…

Я посмотрел на Якушина. Тот сделал неутешительный жест.

— Номер закрыт, абонента невозможно отследить, и, скорее всего, он находится за пределами страны. Сейчас этот номер недоступен, то есть наши оппоненты прекрасно осведомлены, где находится Константин Сергеевич.

— Хм, надеюсь, наш музей не подвергнется бомбардировке, — пробормотал я. Шевельнулась Варвара, видимо, среагировала на слово «наш». Не оговорка ли по Фрейду?

— Что по прибору?

— Да, — спохватился Рязанов. — Мне дали странный аппарат, эдакий портативный гаджет, сказали, чтобы без нужды я его не включал, а только при проверке. Батарея заряжена, должно хватить надолго. Про устройство не сказали. Там лампочки индикатора горят фиолетовым. Ну, как дозиметр измеряет фотонное и нейтронное излучение, а также его мощность. Только там шкала, а здесь ряд индикаторов. Видимо, искомый предмет действительно испускает волны — чего не могут определить другие приборы или люди. Может, его специально разработали, я не знаю. Это не ко мне, я не ученый и в измерении паранормальной активности не силен. Меня учили так: если до артефакта двести метров, начинает мигать первый индикатор, если ближе — второй, третий и так далее. «Горячо», «холодно», ну, вы понимаете. При непосредственном контакте с артефактом загорятся все пять индикаторов, прибор нагреется, станет горячим.

Я озадаченно почесал затылок. Действительно, почему не сами? Доверять такое дело постороннему, даже действующему под внушением? Но что я понимал в этих вещах? Считалось, что артефакт надежно охраняется (дело Рязанова — выявить, уничтожить могут другие), а тут всего лишь музей и несколько недоученных охранников.

Или я что-то не понимаю? Разрази меня гром, никто в этой комнате ничего не понимал!

— В общем, снабдили меня инструкциями, телефоном, гаджетом, дали три тысячи долларов в качестве аванса и отправили из монастыря, — продолжал повествование Рязанов. — Паренек из деревенских — немой, как рыба — проводил меня до автобуса, посадил, помахал рукой. Не знаю, сопровождали ли автобус их люди. И так же в самолете, в Москве, где я делал пересадку, потом в Новосибирске.

— Двое людей — они по-свойски явились позапрошлой ночью в ваш дом, — напомнил я.

— Да, есть такие, — поморщился Рязанов. — Выдали условную фразу «Почем вы продаете свою реликвию?», это означало, что я должен их слушаться и сливать им всю добытую информацию. Без понятия, кто такие. Возникали пару раз, выслушивали отчеты. Люди спокойные, интеллигентные, ни разу не угрожали. На вид периферийные работники какой-нибудь федеральной службы: от ФСБ до ФСИН, или что там еще — да хоть фельдъегерская служба или казначейство, они все равно документы не показывали и не представлялись.

— Итак, вы вернулись в Новосибирск… — напомнил Якушин.

— Вернулся. Несколько раз посещала мысль: зачем я подписался на этот бред? Что это значит? Но ведь не розыгрыш, верно? Мне посоветовали временно сменить пристанище. Улица Толмачевская — это далековато. Собственно, я не сам арендовал эти комнаты на Железнодорожной, кто-то за меня это сделал. Одиссея продолжалась несколько дней. Я исколесил все кладбища Новосибирска, на самом деле их гораздо больше, чем те, о которых все знают. Почти у каждого поселка, входящего в городскую черту или соседствующего с ней, есть свои кладбища — Пашино, Мочище, Краснообск, город Обь. Отдельная история — город Бердск, Искитим, населенные пункты Новосибирского района. Я шатался по кладбищам, заходил в местные мастерские, везде украдкой включал прибор, но он ничего не показывал. Потом я начал обход ритуальных агентств, похоронных контор, предприятий, где производится похоронная атрибутика, и магазинов, где она продается. Вы представляете, сколько всего мне пришлось обойти? Я заранее, ночами, составлял список, намечал маршрут, чтобы с минимальной тратой времени объездить как можно больше контор. На меня уже подозрительно поглядывали, в одной конторе, присмотревшись, заявили, что я уже приходил. Где-то замечали, что я включаю прибор, гнали поганой метлой — им думалось, что я измеряю радиацию… Про крематорий я, конечно, знал, про музей при крематории — слыхом не слыхивал, хотя уже давно живу в этом городе. Так сложилось, что всех родных и знакомых хоронил на кладбищах. Приехал от отчаяния, ни на что не надеясь. Машину оставил на парковке, побрел к крематорию, где как раз проходило прощание. Смотрю, приборчик подал признак жизни! Глазам не поверил. Осторожно вынул из кармана — точно подмигнул… Я в другую сторону — он погас. Я опять к крематорию — замигал. Вхожу в здание, смешавшись с участниками процессии, смотрю — не работает… Я уже ничего не понимаю, вышел, пошел к каким-то строениям терракотового цвета: опять работает! Вижу вывеска: музей. Вошел, купил билет. Горел один индикатор, потом второй, третий… Я решил не пороть горячку, чтобы не привлекать внимание.

— Поначалу вам это удавалось, — кивнул Якушин.

— Да… Вышел из первого корпуса, пошел ко второму — не то, индикаторы погасли. Вернулся в главный корпус, стал бродить по залам, посматривая на прибор. Поднялся наверх — там еще один зал, люди ходят, сотрудники музея… Что-то не так, горят три индикатора, и не больше, хоть ты тресни. Решил, что хватит на сегодня, никуда не денется эта штука, утро вечера мудренее. Приехал назавтра, та же история. Приехал послезавтра — привлек внимание сотрудницы, пробормотал ей какие-то глупости, ушел. Это было в воскресенье, 12-го, — сообщил, подумав, Рязанов. — Чувствую, артефакт рядом, а ничего понять не могу, может, прибор глючит — подобная техника ведь не может быть совершенной?

«Подобной техники вообще не существует», — подумал я.

— А дальше память — кусками, — пожаловался Рязанов. — Урывками помню, как возвращался на съемную квартиру, как лег спать. Потом вообще ничего, память включилась только через сутки, и то не сразу это понял. Яркий свет на перекрестке Гоголя и Красного, я проезжаю перекресток. Потом арендуемая хата, драка с вами… — Он опустил глаза и замолчал, выражая скорбным лицом то самое, классическое: боже, как низко я пал.

— Именно в этот вечер в музее вам повезло, — медленно, почти по слогам, произнес Якушин. — Ваша реакция, когда вы поднялись наверх с прибором, была красноречивей всяких слов. Увы, охранники не заметили, как вы пронесли бензин. Очевидно, вы проносили его и в предыдущие дни.

— Да… Я получил такие инструкции… — У Рязанова задрожала нижняя губа. — Совершенно этого не помню, как назло… Подождите. — Он вскинул голову. — Так пройдите еще раз с прибором.

— Он сломался. Увы, соответствующих ремонтников мы не держим.

— Вот черт… — Рязанов криво усмехнулся. — Не вовремя вы стащили с меня это чертово внушение — надо было выбить показания, а потом снимать.

— Палка о двух концах, — проворчал я. — Под внушением вы бы ничего не сказали — так уж вас запрограммировали. Даже под пытками вы бы не издали ни звука.

Воцарилось печальное молчание.

— Скажите, Константин, — Сергей Борисович уставился на Рязанова с «добрым» ленинским прищуром, — вы по-прежнему считаете, что из Словакии на поиски загадочного артефакта вас отправили хорошие парни?

— Нет, не думаю, — он шумно выдохнул, — хорошие бы не стали избавляться от меня по выполнении работы. Сейчас я понимаю, как дико это выглядит.

— Это выглядит не просто дико, а минимум гротескно. — Сергей Борисович запустил пальцы в свои стриженые седины, стал задумчиво массировать кожу. — В музее погребальной культуры находится экспонат, способный вызвать Дьявола, развязать Третью мировую войну и далее по тексту… До такого надо додуматься. Открою вам секрет, Константин: в музее нет такого артефакта, это смешно даже представить. Вас обманули, цинично использовав вашу психику, благо она у вас крепкая. Мы знаем все наши экспонаты, мы их проверяем — не только на предмет происхождения, но и на наличие в них энергетики, способной создать проблемы.

Рязанов сглотнул, недоуменно заморгал.

— Боюсь, наш гость ориентируется в этих вещах, как я — в транзитной фотометрии, — улыбнулся я. — Давайте проще. Но ведь не ради смеха его сюда послали, согласитесь, Сергей Борисович? Они действительно ищут некий артефакт. История с Третьей мировой, понятно, — залипуха. Злой дух, окопавшийся в каком-нибудь подвенечно-похоронном платье, способный причинить масштабные бедствия, — даже на мой неискушенный взгляд, это перегиб. Но повторяю, в музее что-то есть. Кто послал Константина? Для чего им этот артефакт — мы пока не знаем. Но он им крайне важен, для его поиска изобрели даже специальный прибор. Отсюда следует, что предмет реально испускает излучение пока неясного характера. Вопрос, Сергей Борисович: почему ваши специалисты не выявили эту «бомбу замедленного действия»? Любая активность внутри артефакта, любой фон должны насторожить… — Я выразительно покосился на угрюмо молчащую Варвару. — И вторая ремарка. Из всего происходящего можно допустить, что этот предмет в музее находится давно.

— Просто на него не обращают внимания, — пробормотал Якушин. — Эта штука не вызывает подозрений, идеально вписываясь в экспозицию. А что касается вашего замечания, Никита Андреевич, насчет энергетического наполнения артефакта… — в глазах Якушина что-то заблестело — какое-то еще не вполне осмысленное озарение, — да, вы правы, этот предмет реально может быть заряжен, но не факт, что этот фон можно выявить традиционными, так сказать, методами.

— Как это? — не понял я. — Прибор же выявил?

— Мы говорим про «традиционные» методы, — негромко объяснила Варвара. — Что за прибор и какие умники его изобрели — нам неизвестно. Это объясняется, Никита, не морочь себе голову. Представь себе маленький ящик с замком и ключиком, набитый всякой фигней. Ящик герметичен, сделан из непроницаемых материалов. Он закрывается, ключ прячется в надежное место. Не всякий маг остановится возле такого ящика, уж поверь мне. Подобные случаи были и будут.

— Ты классно объясняешь, — похвалил я.

— А я вообще не понимаю, о чем вы говорите, — жалобно протянул Рязанов.

— Все нормально, Константин, — отмахнулся я, — вы не один такой. Берегите свою психику.

И снова в комнате стало тихо. Снаружи по карнизу стучали дождевые капли. Осадки долго зрели, теперь не остановишь…

Сергей Борисович поднялся, стал мерить комнату шагами, почесывая пальцем подбородок. Он полностью ушел в себя, в глазах отливало матовое свечение.

— Что-то мне это напоминает… — пробормотал он, остановился и вопросительно воззрился на Варвару. Та тоже натянула на мордашку жирный знак вопроса и пожала плечами. Якушин раздраженно отмахнулся: — Все понятно, Варвара Ильинична, вы в ту пору еще пешком под стол ходили. Я слышал про одну вещь, господа, но это слишком невероятно, и я боюсь даже представить, что наш музей с этим связан…

— Но вы не в курсе касательно конкретного предмета, предположительно входящего в экспозицию музея? — на всякий случай спросил я.

— Да я вообще без понятия, — фыркнул Якушин. — Хотите, верьте, хотите, нет, Никита Андреевич, но это именно тот случай, когда я просто не представляю, о чем идет речь. Послушайте, Константин. — Он прервал хождения и пристально посмотрел на задержанного, который на всякий случай втянул голову в плечи. — Как ни крути, а на втором этаже музея вы обнаружили вещь, которую вам поручили найти и уничтожить. То, что было дальше, сущая досада, хотя, возможно, и к лучшему: вы не сожгли музей и избежали инсульта. Предлагаю вам вернуться на место, так сказать, преступления и все внимательно осмотреть. Возможно, что-то натолкнет вас на мысль. А мы при этом будем присутствовать, не возражаете?

— Конечно, Сергей Борисович, как скажете, — пожал плечами Рязанов. — Я помню это место, я приходил туда три раза… или больше, но этого не помню.

Мы гуськом проследовали с первого этажа на второй.

«Будем искать пятый угол», — уныло подумал я.

Часть зала, где произошла драка Рязанова с Незнанской, отгородили лентой и расставили таблички «Осторожно, скользкий пол» (лучшего не придумали). Редкие посетители удивленно поглядывали на предупреждающие знаки, пожимали плечами, но за «флажки» не заходили.

— Лариса, что за срам? — шепнул Якушин. — Немедленно скажите уборщице, чтобы убрала. Пусть поставит что-нибудь уместное.

— Можно не ставить, Сергей Борисович, — сказал я. — Здесь не работает полиция, не надо ограждать «место преступления», привлекать внимание. Мне все понятно, следы не затопчут. — Мои глаза скользили по разбитой витрине, которую стыдливо прикрыли куском парчи, по другим едва заметным признакам инцидента. — Посетителей немного, ничего страшного. Просто старайтесь тише говорить при посторонних.

Сергей Борисович был явно расстроен. От витрины с утюгами (которые при всем желании было трудно представить похоронными атрибутами) оторвались двое молодых людей. Они перекинулись парой слов, хихикнули и, искоса глянув на нас, вышли из зала. Со стороны лестницы заглянул Михаил, задумался — позволено ли «быку» то, что позволено «Юпитеру». Решил, что не стоит рисковать. Ему на пятку наступила Незнанская Алла Михайловна — ей тоже было интересно, что здесь происходит.

У дальней стены, ближе к правому углу, было много экспонатов. Я стоял у стеллажей, у наклонных застекленных тумб, прислушивался к позывам организма, которых в этот час не было. Остальные стояли рядом, молчали. Судя по постным лицам, им тоже не являлись озарения.

— Где сработал прибор? — повернулся я к Рязанову.

Тот ссутулился, поглядел исподлобья, нерешительно помялся, потом отступил ближе к угловой части помещения. От угла, как и положено, отходили две стены — левая и правая.

— Это здесь… — выдавил он с хрипом и откашлялся. — Прямо здесь, полтора метра влево, полтора вправо… Горели три индикатора, иногда пробивался четвертый… Словно не хватало чего-то. Я подносил прибор совсем близко, но пятый сигнал ни разу не включился.

«Однако позавчера это произошло, — подумал я. — И надо же, какое совпадение, он этого не помнит…»

Притворяться и что-то утаивать Рязанов не мог. Он был ясен, как открытая книга. Прошлое работника Следственного комитета говорило о сложной и противоречивой натуре, но когда это было? Рядом с нами стоял растерянный, подавленный, потерявший ориентиры человек.

— Есть соображения, Никита Андреевич? — спросил Якушин.

Я буркнул что-то невразумительное.

— Где произошла стычка с Аллой Михайловной?

Рязанов пожал плечами, опасливо покосился на разбитое стекло, над которым стояли в ряд старинные утюги. Ими после пошива отглаживались ритуальные одежды с многочисленными оборками и рюшками. Верхняя часть такого утюга откидывалась, как челюсть, внутрь особыми щипцами помещались раскаленные угли, металл нагревался, и теоретически можно было гладить. Сейчас бы такое не прокатило, любой инженер по технике безопасности наложил бы категорический запрет. У кого я, интересно, спрашиваю? Откуда ему знать? Я обернулся. Алла Михайловна от порога выразительно показывала пальцем и шептала:

— Правее, еще правее… Да, да, примерно здесь.

— Спасибо, Алла Михайловна.

Она перехватила хмурый взгляд Якушина, смутилась и испарилась.

— Ох уж эти москвичи, — вздохнула Варвара. — Им нужно во всем участвовать, всегда быть в центре внимания.

Нужный квадрат локализовали. Я рыскал глазами по предметам «обихода». В самом углу на вертикальной штанге — мрачноватое траурное платье с шифоновыми вставками, покрытое крепом. Платье было настоящее, очень старое и принадлежало явно немаленькой женщине. В комплект входила шляпка с перьями, закрепленная в дополнительном штативе и прозрачная темная вуаль, ниспадающая с полей шляпки.

Рядом с платьем — такие же старые напольные часы высотой меньше метра. Недавно их покрывали лаком, видимо, маскировали порчу деревянных элементов. Часы не шли (в чем не было ничего удивительного), обе стрелки застыли в положении «полночь» (или полдень, если угодно).

С часами на специальной круглой тумбе соседствовала затейливая полуметровая конструкция, скорее всего, керамическая. Две круглые колонны на ортогональных постаментах с желобами в виде капителей. Между колоннами — круглый открытый резервуар, к нему узким концом примыкала коническая часть приспособления, на которой выделялись риски шкалы. Вода, сливаемая в желоб наверху колонны, попадала в конус, а из него — в резервуар. Тот же принцип, что у песочных часов. Какое ни есть гидротехническое сооружение. Водяные часы — подсказала память. Есть и другое, красивое название — клепсидра. Вещица явно не сувенир, изготовленный в XXI веке.

Часы напольные, часы водяные… Время лечит? Здесь же, на правой стене — две страшноватые африканские маски. У «господ», запечатленных племенными ваятелями, были снулые вытянутые физиономии. Казалось, что идолы не выспались и в принципе не прочь совершить какое-нибудь злодейство.

Дальше — стеллажи с моделями катафалков (уменьшенными в десять раз) — от современных пафосных лимузинов до специализированных карет XVIII и XIX столетий. Все выполнено в деталях, практически идеально — с лошадьми и возницами и даже маленькими гробиками на «почетных» местах. Что-то из разряда «сделай сам». Некстати вспомнились детские танки, самолеты — клеевые игрушки, которые дети (имеющие бездну терпения) собирали и склеивали сами, а потом не знали, куда их деть. Лично у меня в нежном возрасте был здоровый корвет, подаренный родителями на день рождения, и не скажу, что его сборка доставляла большое наслаждение…

Коллекция катафалков — явно не то. Она выходила за пределы зоны реагирования прибора, и сомнительно, что одна из этих моделек вызвала интерес Рязанова.

Слева от угла с платьем — настенный мемориал под стеклом, на фоне остальных непримечательный, но потрудился явный рукодельник, изобразив под стеклом заплывшие воском свечи, православный крест, опадающие кленовые листья. Все это, если присмотреться, было выполнено из человеческих волос. По соседству с мемориалом — небольшая картина, тоже пронзительно чувственная, трогательная, писанная масляными красками. Полотно изображало красивую даму в элегантном платье с кринолином — модная шляпка, поднятая вуаль, открывающая печальное привлекательное лицо. Зыбким, каким-то химерическим фоном — кладбищенские ограды, фрагмент колоннады наподобие античной. До творения Крамского «Неизвестная» картина, возможно, не дотягивала, до Моны Лизы — тем паче, но что-то приковывало взгляд, заставляло всматриваться в черты лица молодой женщины.

Левее — застекленная тумба, над ней — полки с экспонатами. Фигура ангелочка со сложенными за спиной крыльями — изделие основательное, очевидно, с историей. Несколько глиняных урн, бронзовый Шива, танцующий, словно белка, в колесе. Под стеклом — портняжные наборы из пошивочных мастерских, подушечки с иголками. Там же — браслеты на руку из волос усопших, броши из поделочных камней, обрамленные жемчугом, колье, нательные крестики, ожерелья из кораллов. Отдельной коллекцией — миниатюрные дамские сумочки, над которыми модницы XXI века только похихикали бы, перчатки, шляпки, потертый парасоль в сложенном виде — зонтик от солнца…

Все, что левее, тоже можно игнорировать, туда Рязанов не подходил. Только вот это — описанное…

— Ой, вы Сергей Борисович Якушин? Здравствуйте! — Улыбающаяся женщина отделилась от компании молодежи, устремилась к Якушину. — Я Марина, у меня подруга писала диплом по антропологии и много почерпнула из вашей коллекции. Вы не оставите мне автограф? — Она протянула Якушину сложенный пополам музейный проспект. — А знаете, мы с друзьями приезжали сюда в ночь музеев…

Дама была напористой, говорливой, много смеялась. Я невольно насторожился, перехватил нахмуренный взгляд Варвары. Вполне возможно, это была обычная посетительница, но ситуация уже выходила за пределы штатных. Сергей Борисович вежливо улыбался, подписывал скомканную бумажку, извинялся перед дамой, что очень занят и не может ответить на вопросы, которыми она поливала, как из шланга. Подходили остальные молодые люди, исполненные любопытства. Варвара украдкой сделала знак мнущейся у порога Незнанской. Алла Михайловна мгновенно уловила тему, окликнула Сергея Борисовича, сообщила, что его срочно вызывают к телефону. Тот извинился, торопливо вышел из зала. Мы потянулись за ним…

Глава шестая

Через пару минут мы снова оккупировали служебное помещение. Якушин колдовал у кофемашины — там что-то дрожало, пыхтело, как миниатюрный паровоз. Потом мы пили приготовленный им напиток — ароматный, наваристый.

— Есть соображения, Никита Андреевич? — снова спросил Якушин.

— Мы проработаем с Варварой Ильиничной каждый артефакт, — уверил я. — Проверим подноготную, выясним историю появления. Понадобится полная документация. Но «круг подозреваемых» уже есть. Позвольте немного критики, Сергей Борисович. Вы снова открыли зал, там шляются все, кто ни попадя…

— Там камеры, — возразил Якушин. — И охрана сразу среагирует.

— Только будет поздно. «Кураторы» Константина Сергеевича не сдадутся, уверяю вас. Не зная, что конкретно нужно искать, они постараются уничтожить ВСЕ. Им плевать на красоту, которую вы тут развели. Любой посетитель может воспользоваться той же канистрой с бензином, арматурой из-за пазухи, не дай бог гранатой…

— Что вы предлагаете? — помрачнел Якушин.

— Закройте этот зал, заприте дверь — ничего страшного не произойдет, музей огромен. Пусть охрана нацелит камеры на эту дверь и приготовится реагировать. Один ключ оставьте себе, другой дайте мне, мы с Варварой Ильиничной будем там работать.

— Хорошо, — вздохнул Якушин. — Мы это сделаем.

Несколько минут мы ждали, пока он отдаст соответствующие распоряжения.

— Все посетители музея должны осматриваться — хотя бы визуально. Подозрительные — более тщательно. Отдайте сломанный прибор каким-нибудь специалистам — ума не приложу, каким. Если кто-то его изготовил, значит, кто-то сможет и починить? Что внутри? Каков его принцип действия? На что он реагирует?

— Уже, — вздохнул Якушин. — Но что-то мне подсказывает… Давайте вернемся к нашей теме, не возражаете? — Якушин уставился на хмурого Рязанова. — Я могу ошибаться, но у меня родилась интересная и немного дикая мысль… Вы задали интересный вопрос, Константин: почему именно вы? Местный житель, умеете вести дознание, восприимчивы к внушению — это хорошо, но мало. Вас ничто не связывало с органами госбезопасности?

— Вроде нет, — пожал плечами Рязанов. — Не имел, знаете ли, чести… Даже в бытность следователем, когда приходилось браться за особо важные дела, контакты были минимальные и — только рабочие. Убийство депутата Заксобрания Алексеенко, история с массовыми махинациями жильем, уши которых торчали из мэрии. Формировались межведомственные следственные группы — но не припомню, чтобы были крупные конфликты, дележка сфер влияния. Работа выполнялась, виновные получали по заслугам, поощрялись отличившиеся.

— Дальше рабочих контактов не шло?

— Нет… Точно нет. Ну, если не считать, что мой бывший тесть до выхода на пенсию работал в 5-м Управлении КГБ — так называемой «Пятке», боролся с антисоветскими и религиозно-сектантскими элементами, — Рязанов усмехнулся, — но не припомню, чтобы мы с ним обсуждали мою или его работу. Отношения с тестем были, мягко говоря, натянутые…

— Вы окончили…

— …Новосибирский филиал Томского юридического института. Одно время работал в прокуратуре, пару раз выступал обвинителем, потом перевелся в следственный отдел, а когда следствие вывели из надзорного ведомства и сделали самостоятельной структурой…

— Простите, что перебиваю, Константин. Вспомните молодые годы, вы еще школьник или студент первых курсов… Никаких ассоциаций не возникает?

Рязанов погрузился в прошлое. Мы с Варварой переглянулись, пожали плечами. Сергей Борисович проверял свою теорию. Создавалось впечатление, что он знал, что делал.

— А ведь в самом деле, — усмехнулся Рязанов. — Был по молодости один случай. Глупость, я давно забыл об этом. Третий курс института или четвертый, точно не помню. Еще не развалился СССР. Да, это было накануне развала, примерно в ноябре 91-го. Потом в декабре — Беловежская пуща, полный крах… Все тогда это чувствовали, относились по-разному, кто-то радовался, кто-то злился… Я еще удивился такому предложению… После занятий нас попросили остаться — несколько парней и девушку. Со мной разговаривал серьезный интеллигентный мужчина. Он не оказывал давления, был приветлив, предупредителен. Предлагалось послужить Родине. Дескать, органы госбезопасности в трудный для страны момент ищут патриотичных, честных, эрудированных, всесторонне развитых молодых людей с высоким уровнем интеллекта, и я им подхожу по всем параметрам. Меня ожидает высокая зарплата, положение в обществе, ничем не ограниченный карьерный рост. А главное, удивительно интересная работа на благо страны. Поначалу я решил отказаться, но потом стал слушать — он умел привлекать внимание. Никакой коммунистической идеологии — от нее давно устали. Просто поработать на свою страну, ведь вы же любите свою страну? Ну, конечно, кто же ее не любит… Вы продолжите учиться, получите диплом юриста, для вас ничего не изменится, органам нужны толковые юристы. Просто вы пройдете некоторую подготовку, без ущерба для учебы, разумеется. Психологические тесты, медицинское обследование и, кстати, еще не факт, что вы нам подойдете, у нас очень жесткие критерии. Этот человек умел убеждать, у него были такие проникновенные глаза, а его голос я помню даже сейчас.

— Сотрудники КГБ умели убеждать, даже не прибегая к насилию, — хмыкнул я. Рязанов вздрогнул.

— Простите, Константин, — смутился я. — Продолжайте.

— Меня вызвали по адресу, я пришел, знаете, просто любопытно стало… Какая-то закрытая территория за городом в районе Пашино, специализированное медицинское учреждение. Странно, я не видел других кандидатов. Мне объяснили, что каждого вызывают в условленное для него время. Там были гражданские, были несколько военных, люди в белых халатах. Все чинно, все подчинялось порядку. Меня заставили написать во всех подробностях биографию, описать родню из прошлых поколений, насколько я их помню. Были еще какие-то вопросы в анкете… Многие вопросы и тесты казались просто глупыми, ненужными. Медики проверяли зрение, слух, нервную систему. Я обходил кабинет за кабинетом — словно с обходным листом. Проверяли работу сердца — укладывали на кушетку, облепляли датчиками, проводами, проводили измерения, что-то записывали. Была беседа в полутемной комнате с полным человеком в белом халате. Снова собеседования, что-то замеряли… Потом я несколько часов находился один — мне сказали подождать и сунули стопку журналов — «Дружбу народов» и «Сибирские огни»… Потом пришли и с удрученным видом сообщили: увы, молодой человек, большое спасибо за стремление послужить Родине, но вы нам не подходите по медицинским показаниям. Конечно, я был расстроен: что у меня не так с медицинскими показаниями? Я был здоров как бык. Я и сейчас здоров. Мне не объяснили, в чем причина, просто поставили перед фактом. Впрочем, долго я не расстраивался — молодые годы, сами понимаете…

— Спасибо, Константин, вы нам очень помогли, — улыбнулся Якушин. — Вы устали, еще не пришли в себя. Идите отдыхать, хорошо? Вы знаете, где можно поесть и с комфортом прилечь. Захотите еще поговорить — милости просим. Мы не покушаемся на вашу личную свободу, но для своего же блага не покидайте территорию крематория хотя бы в течение нескольких дней. Здесь вы в безопасности.

Он, видимо, сообразил, что становится лишним в компании. Как-то смутился, поспешил уйти.

— Не будем ходить вокруг да около, — сказал Якушин. — То, что сообщил Константин, только укрепило мои подозрения. Предлагаю поговорить, друзья мои. Вы готовы? Я могу ошибаться, воображать, фантазировать — возвращайте меня на землю, если увлекусь. Возвращаемся во времена милого сердцу Советского Союза. Холодная война, гонка вооружений, бряцанье оружием — все это было. О войне парапсихологов известно меньше. Но мы всегда противостояли капиталистическому миру в сфере, так сказать, подсознания. Буду говорить о том, о чем вы наверняка слышали или читали. Это факты. Времена накануне развала страны. Экстрасенсы предлагают помощь министру обороны Язову, уверяют, что могут оказать неоценимую услугу СССР. В принципе, не ново. Глеб Бокий ставил мистицизм и магию на службу коммунизму. Нацисты со своим «Аненербе» и поисками Шамбалы, американцы со своими «Звездными вратами» и «мозговыми войнами»… Все это было и всегда будет. Но отдельной военной структуры в Союзе никогда не существовало. Она образуется в 89-м году — войсковая часть 10003. Цель — изучение возможностей военного применения паранормальных явлений. Также изучались возможности человека, особые виды вооружений.

Союз развалился, структура продолжала существовать, но уже как Экспертно-аналитическое управление Генерального штаба. Структуру возглавлял полковник, а затем генерал-майор Алексей Савин — большой умница, военачальник и ученый, много сделавший для страны. Он здравствует и поныне, продолжает работать — академик РАЕН, профессор, доктор технических и философских наук… Сначала в его структуре было 10 человек, потом 50, они контролировали работу многочисленных лабораторий и институтов, участвующих в проекте. Деятельность в/ч строго засекречена. Савин набирал молодых талантливых офицеров, им преподавали нетрадиционные виды боевой подготовки, учили управлять собственными психофизическими ресурсами, развивать неординарное мышление.

Савин доказал, что у человеческих возможностей практически нет ограничений. Его курсанты запоминали огромный объем информации, оперировали в уме астрономическими числами. У людей была повышенная работоспособность без ущерба для организма. Развивались уникальные возможности тела, повышалась стойкость к внешним механическим воздействиям — сущая находка для работы в экстремальных условиях, оттачивалась техника энергоинформационного воздействия… Это не мифы и сказания, друзья мои, это медицинские факты. У людей развивались феноменальные способности.

Основа методик Савина — достижения в области сверхъестественного тибетских, алтайских, сибирских культур. Не надо стесняться этих слов — «шаманы» и «колдуны»… Алексей Савин доказал на практике, что практически любой неподготовленный человек может развить в себе сверхспособности. И это, прошу заметить, особенно вас, Никита Андреевич, никакой не Голливуд. Часть справлялась с нестандартными задачами. Сотрудники умели находить вражеские подлодки, пропавшие корабли, могли лечить болезни, бывали случаи, что проникали в сознание ответственных работников, обходя расставленную защиту. Эти люди предотвращали чрезвычайные происшествия, находили склады с оружием, дистанционно лечили больных. Они успешно противостояли программам пси-войн НАТО, создавали собственные методы энергоинформационного влияния. Это были аналитики высшего уровня, в сравнении с которыми всякие Кашпировские и Ури Геллеры — просто дилетанты…

— Эти люди могли похвастаться чем-то конкретным? — спросил я.

— Ох, Фома же вы неверующий… — вздохнул Якушин. — Разведка во времени — как вам это нравится? Специалисты просчитывают варианты событий, оценивают вероятность и предоставляют отчет. О том, что Союз развалится, знали с вероятностью 90 процентов. И действовали соответственно. Но об этом мы еще поговорим… Вражеские лодки и пропавших людей эти медиумы и телепаты реально находили, но широкую общественность в это, понятно, не посвящали. Достижения в советское время до сих пор засекречены. В 2003-м Экспертно-аналитическое управление упразднили — началась травля со стороны РАН, обвинения в лженаучности, в фальсификации исследований. Деятельность в/ч признали бесперспективной, полагаю, это была успешная спецоперация Запада. Но Алексей Юрьевич продолжал работать, основал в Военно-воздушной академии имени Гагарина кафедру по подготовке офицеров с особыми способностями. Она существовала вплоть до ликвидации академии в 2011 году. Его люди участвовали в первой чеченской кампании, находили минные поля боевиков, командные центры, определяли направления атак, помогали допрашивать пленных. Они оценивали ситуацию и давали предсказания о будущих событиях.

Савин с его людьми разработали собственный вариант разрешения кавказского конфликта, но Ельцин пренебрег их рекомендациями и полностью развалил ситуацию. В 2003-м работники в/ч получили экстрасенсорную информацию о грядущем взрыве на атомном объекте в Глазго. Источник угрозы до сих пор неизвестен. Возможно, неполадка в энергетической установке. Англичанам вовремя доложили, катастрофу удалось предотвратить. Возможно, помните землетрясение 2006 года на Камчатке? Его предсказали и даже приняли меры. Серия мощных подземных толчков, разрушения в нескольких населенных пунктах и, представьте себе, ни одного погибшего.

— Сообщали, помнится, о сорока раненых, — наморщила лоб Варвара. — Но все действительно остались живы.

— Да, я слышал о такой в/ч, — кивнул я. — Но особо не вникал. Она имеет отношение к нашему другу Рязанову?

— Уверен, что да, — вздохнул Якушин. — Давайте вернемся в драматические времена накануне развала великой страны. В августе ГКЧП — несусветная глупость кремлевских ортодоксов, и всем уже понятно, что катастрофы не миновать. Советский Союз держался на честном слове, шатался, как колосс на глиняных ногах, да еще постоянные пси-атаки со стороны наших западных «партнеров»… Программа «Звездные врата» — детище ЦРУ и Пентагона, слышали? Мощное энергоинформационное воздействие. Как сейчас говорят: из всех утюгов страны… Итак, что мы имели накануне? Что делали наши противники, видя, что страна дышит на ладан? Усиление воздействия с целью развала страны, проникновение в сознание высших лиц с конкретными установками, надеюсь, вы понимаете, о ком я сейчас говорю? «Ковровые» психические атаки, ТВ-пропаганда — работала сильная команда магов. Народ фактически вводили в сон, внушали сомнительные ценности и все для того, чтобы избавиться от СССР и насадить однополярный мир.

— Виноват, перебью, — буркнул я. — Мне кажется, Сергей Борисович, неправильно думать, что СССР развалился лишь благодаря экстрасенсам.

— Да никто об этом и не говорит, — отмахнулся Якушин. — Причин много: политические, экономические, социальные. Мы 70 лет прожили в государстве, которое по всем нормам общественного уклада не может существовать. Но мы сумели. Хвала нашим правителям. И чего это стоило? Но вспомните, как быстро мы разлюбили все советское и полюбили все западное. Не припоминаете? А мысль, что Ленин был неправ, а большевики — просто уроды, почти идеально упала на заранее удобренную почву, хотя 70 лет нам вбивали в головы обратное. Из одной крайности в другую, понимаете? А в мире все сложнее, истина где-то посередине. То, что одни считают злом, другие считают благом — ну, и все такое… Не берусь утверждать, что так называемые кремлевские маги — это группа Савина. Информация о тех событиях отрывочная, много голословных утверждений. Но есть такая версия событий.

Наш Константин Сергеевич угодил в операцию под названием «Питомник», проводимую советскими спецслужбами. Маги просчитали — сдача страны неизбежна. Ситуацию предвидели и планировали противодействие. Но сроки были сжаты, сил не хватало. Маги были сильные, но так уж звезды сошлись. Группа малочисленная, засвеченная, подвергалась риску физического уничтожения. Не было сил остановить грядущие события. «Шабаш» в Беловежской пуще был уже не за горами. Специалисты приняли решение на время отступить, накопить силы, подождать удобного момента. Поняли, что несколько десятилетий ничего не смогут сделать. И только после «точки дна»… — Сергей Борисович поколебался, словно открывал страшную военную тайну. — Увы, к нашему времени из тех магов уже никто не выжил. Одних ликвидировали, другие сами умерли. Считается, что они решили создать магическое воздействие, способное дать толчок к возвращению страны в исходное состояние.

— В СССР, что ли? — не понял я. — А нам туда надо?

— В состояние великой державы, с которой считаются, — пояснил Якушин. — СССР не восстановится — слишком запустили ситуацию, но некая вариация — почему нет? Что могли знать маги 30 лет назад? Они не видели отдаленное будущее, а могли лишь его прощупывать, если понимаете, о чем я. Операция «Питомник» реально имела место, сверхзасекреченная, большинство людей, в ней участвовавших, даже не имели понятия, что они делают. Под видом приглашения на службу «самых честных, умных, способных, патриотичных», подбирали по всей стране молодых людей — студентов, курсантов военных вузов. С ними проводились приватные беседы, предлагалось работать в КГБ, служить Родине. Отбор — добровольный. Многие велись. Все происходило за месяц-два до пресловутых Беловежских соглашений. Соискателей отправляли в специализированные медицинские центры, которые контролировало руководство проекта. Проводили тесты, медицинское освидетельствование, брали анализы. Основные процедуры — для отвода глаз, чтобы не вызвать у детишек подозрений. Меж собой молодые люди не контактировали, разве что по недосмотру старших. Хитроумный ход — на одном из этапов осмотра соискателя обвешивали датчиками, снимали показания, а дальше была углубленная беседа со специалистом с добрыми глазами. Шло глубокое зомбирование, ставилась задача на будущее. Потом молодым людям говорили: «Большое спасибо, вы нам не подходите», и отправляли домой. Детишки разъезжались, жили обычной жизнью, не подозревая, что в них уже заложена программа.

— Какая программа? — спросил я.

— Назовите это возрождением, сплочением масс, всплеском самосознания, самоуважения, я не знаю… Повторяю, то, что я говорю, не подкреплено фактами. Но о подобной операции в преддверии распада Союза за последние четверть века я слышал несколько раз, причем не от базарных сплетниц.

— Самосознание, самоуважение, сплочение россиян… — пробормотала Варвара. — Забавно. Если по первым буквам, получается СССР…

— А о моей несчастной голове вы опять не подумали, — посетовал я. — Ладно, что тело подвергается перегрузкам, но голову-то за что? Продолжайте, Сергей Борисович. Сделайте вид, что не слышали моих слов. Кстати, я говорил вам, что не рвусь «Back in USSR»?

— Я не претендую на истинность высказываний, — усмехнулся Якушин. — Момент срабатывания программы кремлевских магов определялся активацией некоего предмета — будем называть его артефактом. Только не спрашивайте, как это работает, а то окончательно впадете в печаль. Честно признаться, нам это самим не до конца понятно. Артефакт играет роль детонатора, активирующего сознание этих запрограммированных ребят. Операция спецслужб в 91-м была масштабной, молодежь привлекали не только в РСФСР, но и в других республиках Союза, тех, что еще не отпочковались от страны. В каждом регионе, в каждом уголке страны ребятам предлагали послужить Родине, вызывали на «медкомиссии», где-то это были закрытые медицинские центры, где-то больницы или банальные поликлиники по месту жительства, где часть помещений временно закрепили за компетентными товарищами. Последние тоже плохо понимали, что они делали. Приходил посвященный товарищ, надевал белый халат, уделял время конкретному «соискателю», и в человеке поселялась запертая до нужного часа установка.

Масштабы не представляю, но в пределах страны это была не одна тысяча человек. Каждому сообщали печальную новость: вы нам не подходите, — и люди уходили проживать собственную жизнь. С тех пор утекла целая прорва времени. Это уже не дети, им, грубо говоря, от 45 до 50 — как Рязанову. Кто-то умер, другие уехали за границу, и все же рискну предположить, что большая часть этих людей живы и находятся в нашей стране. Смысл секретной программы — пробудить сознание участников. Бывшие детишки работают по аналогии с базовыми станциями сотовых операторов — «светят» на абонентов, читай, на население страны. Активируется артефакт — включается канал у запрограммированных людей, а их не одна тысяча, все разбросаны по стране, — и начинают так называемым чистым сознанием светить вокруг себя, действуя на сознание населения. При этом сами вряд ли что-то понимают, хотя не исключены необычные ощущения. Проходит очищение от западных установок, навязанного внушения — страна, по задумке, должна проснуться, вырастет самосознание, гордость и обида за страну, желание что-то изменить…

— Мы вроде и так весь мир запугали, нет? — пробормотал я. — Не поздно ли активировать эту штуку?

— За что купил, — пожал плечами Якушин. — Повторяю, это то, что было по задумке, как видели люди ситуацию в 91-м году. А сейчас, разумеется, минула целая эпоха, и, мягко говоря, не все желают вернуться в прошлое. Возможно, речь и не идет о старых схемах. Прошлого не будет, возвращение — фарс. Но новые варианты: союзы, объединения — почему нет? Самосознание людей не выросло. То, что мы сейчас наблюдаем, — результат умелой пропаганды российских СМИ. Люди САМИ должны осознать, а не только выполнять указания сверху. Усилится борьба против однополярного мира, санкций, центр силы постепенно переместится на восток, чему уже есть предпосылки. Извечная борьба темных и светлых сил, понимаете? Если вдуматься, мы не воинственны — по крайней мере, не больше прочих. Нас такими представили, и эта мысль вдавливается прессом в мозги западного обывателя. Нам кажется, что мы свободны? На самом деле мы еще в плену навязанных внушений. Что хотели кремлевские маги в далеком 91-м? Покончить с оккупацией, возродить страну, вернуть братство народов, дать старт новой эпохе — цели, в общем-то, благородные. Это в идеале, повторяю…

— И именно сейчас выжившие маги решили активировать артефакт? — пробормотал я. — Считают, что мы уже преодолели «точку дна»?

— Не знаю, — покачал головой Якушин. — Но то, что их оппоненты именно сейчас решили его уничтожить — определенно.

— Тогда вы должны признать, что в вашем музее находится опасная штука.

— Да, придется признать… — Сергей Борисович как-то понизил голос, сглотнул. — Что явилось для меня полной неожиданностью… Я никогда не брал на хранение ничего подобного, не участвовал в сомнительных программах, не входил в когорту испытуемых ребят, что понятно по моему возрасту. То, о чем я распинался, всего лишь смелое предположение.

— Чрезвычайно смелое, — кивнул я. — Как представишь — мороз по коже. Не забудьте усилить охрану, Сергей Борисович. Можно робкий вопрос? Кто те люди, которые собираются уничтожить артефакт?

— Те, кто видит в России лишь выгребную яму, — фыркнула Варвара. — Никогда не задумывался, почему к нам такое отношение в мире? Почему России всегда не везет? Почему ей постоянно достается? Татаро-монголы, поляки, шведы, французы, фашисты, дикие мировые войны. Русских не любят, русских боятся, а какая здесь жизнь, сам знаешь…

— Есть очередная теория? — усмехнулся я.

— Принимай, как хочешь. Великий Петр, прорубивший окно в Европу и, как некоторые считают, возродивший Россию. «Великое посольство» 1697–1698 годов, когда он под видом рядового члена делегации убыл с кучей чиновников в Европу. История мутная. Уезжал на две недели — вышло два года. В составе вернувшихся было много голландцев. Да собственная банда — Меншиков, Лефорт. Двадцать шесть лет мужику, а выглядел сорокалетним — с полностью изменившимся характером, психикой. Злобный, вспыльчивый, по-русски разговаривал кое-как, да еще и имел все признаки тропической лихорадки, которую невозможно подхватить в северных широтах. Откуда-то взялись отличные мореходные навыки. По возвращении сослал жену Евдокию, в которой ранее души не чаял, убил детей, хотя официальная наука представляет иначе. Указ о казни 300-летних старцев, мол, нечего тут умничать, будем вводить другую историю; запретил марантовый хлеб — мол, хватит жить долго и не болеть. Потом и до боярских бород добрался… И пошла гулять губерния: уничтожил русскую письменность, истребил вполне боеспособных стрельцов, приказал сжечь все старые русские летописи, перекроил титульную систему, разгромил купечество, духовенство, насадил курение, спиртное и кофе…

— При этом не осмелимся утверждать, что из Европы вернулся самозванец, — улыбнулся Якушин. — Сами там не были, не знаем. Но то, что царя переделали, — факт. И по сути, это не он окно в Европу прорубил, а европейские маги — в Россию, куда с тех пор и сливают весь помойный негатив. А из Петра икону сделали — ведь надо из кого-то иконы делать? Не будем диспутировать, Никита Андреевич, это невозможно доказать и невозможно опровергнуть. Забудьте. Наш артефакт из того же разряда. Западу не нужна независимая сильная Россия. А точнее — будем говорить не за весь Запад, а за некую группу засекреченных товарищей, которых условно назовем «мировым правительством». Она — над государствами, она решает, как жить этому шарику, может развязать небольшую войну, если ей это импонирует — скажем, столкнуть Израиль с Ираном, или что-то в этом роде. Тоже не будем спорить, а то уйдем в бесконечные дебри. Пусть это будут «западные маги», которым наша страна, тем более сильная — кость в горле. Они в курсе, что советскими спецслужбами разрабатывалась программа «Питомник», знают некоторых ее участников и представляют конечную цель работ. Они знают, что где-то в России припрятан опасный для них артефакт. Они не знают, ЧТО ЭТО, но им известны некоторые его свойства, что позволило сконструировать «дозиметр», реагирующий на близость артефакта. Где он находится, они уже вычислили. ЧТО ЭТО — пока не знают. Это они отправили Рязанова, использовав втемную (или не втемную) его бывшего шефа. Да, вы правы, им проще сжечь весь музей или хотя бы часть музея… Принимаем по умолчанию, что у упомянутой структуры есть свои люди везде, тем более в России. И это не бомжи или представители офисного планктона. Они во властных структурах, в правоохранительных органах…

— Откуда в вашем музее этот артефакт? — спросил я.

— Не пытайте, Никита Андреевич, клянусь, не знаю. Артефакт за 27 лет мог проделать долгий путь, сменить не одного владельца, а сюда попасть по чистому недоразумению.

— Значит, неплохо вписан в экспозицию и не режет глаз?

— Безусловно.

— Еще вопрос. Все же почему плохие парни выбрали именно Рязанова? Ну, был в числе «соискателей» в 1991-м, и что? Порученную ему задачу мог бы выполнить любой, обладающий навыками.

— И этого не знаю, Никита Андреевич. — Якушин начал раздражаться. — У самого миллион вопросов. Возможно, есть причина, я пока не в курсе.

— И последнее, — вздохнул я, — то, что незримо витает в воздухе. Согласен, закрытием музея проблему не решить. Нечисть все равно пролезет. Но почему нельзя собрать все экспонаты, внушающие подозрение — а мы знаем, где они находятся, — и не увезти куда подальше, спрятать с глаз долой? Сей факт не останется не замеченным нашими оппонентами, и от музея отстанут.

И тут я почувствовал в атмосфере что-то необычное. Не скажу, что враждебное, но меня тут явно не понимали, по крайней мере мой последний перл. Сергей Борисович опустил голову. Варвара разглядывала меня с какой-то внезапной нелюбовью.

— Что-то мне подсказывает, что нам не дадут этого сделать, — медленно произнес Якушин. — И вовсе не эти плохие парни, а другие, их антиподы, так сказать…

— А другие — это не мы? — осторожно спросил я.

— Вы наивны, Никита Андреевич. Вы уверены, что артефакт здесь присутствует просто так, без пригляда? Полагаете, такие вещи могут стоять просто так? Отсюда возникает вопрос: стоит ли будить дополнительное лихо? Ну, все, хватит. — Он шумно выдохнул и посмотрел на часы. — У меня есть полчаса свободного времени. Предлагаю подняться наверх и еще раз осмотреть экспозицию. Возможно, мы сделаем предварительные выводы.

— Покурить хоть будет позволено? — буркнул я.

— Ой, да курите, — отмахнулся Якушин. — Вам это уже никак не повредит…

Глава седьмая

За спиной осталась охрана, вооруженная дубинками и шокерами, главный зал, напичканный экспонатами. Мы находились на втором этаже, у дальней стены. Мои спутники предвзято разглядывали правый угол (в котором, по поверьям, скапливается вся негативная энергия). Непосредственно в углу стояло старинное платье безутешной вдовы. Парящая над ним шляпка с вуалью наводила на мысль о человеке-невидимке — хотелось потрогать, что там под вуалью, не уткнется ли палец в чей-то бессмертный нос.

Я осмотрел колонны, поврежденные стеллажи, опустился на корточки, начал мысленно вырисовывать линии.

— Пентаграмму чертишь? — покосилась на меня Варвара.

— Да, вызову, кого следует… — Я поднялся, пожал плечами. — Просто удивляюсь, как нужно швырнуть прибор, чтобы так его разбить.

— Может, наступили на него в драке, — задумчиво посмотрел на меня Якушин. — К сожалению, камера наблюдения именно этот угол не охватывала, поэтому информацию имеем лишь со слов Ларисы и Аллы Михайловны. Давайте к делу, Никита Андреевич.

— Если к делу, Сергей Борисович, то нам нужна документация, — парировал я. — Откуда и когда поступили экспонаты. Она у вас есть?

— Документация будет… хотя, возможно, не на все экспонаты. Предлагаю провести пробный, так сказать, осмотр, послушать интуицию. Исключим все лишнее. Какой из данных экспонатов может оказаться нашим артефактом? Коллекцию моделей катафалков, конечно, опускаем, их изготовили мастера уже в XX веке. Африканские маски… м-м…

Мы разглядывали черных уродцев, висящих на стене. В принципе, африканская коллекция — во втором корпусе, но кое-что иногда смешивают. Бронзовые Будды соседствуют с православной атрибутикой, языческие боги — с валторнами похоронного оркестра. Не всегда понятна логика. В этом углу именно так и было — сущее «ассорти». Куски отшлифованного африканского дерева, снулые физиономии идолов с узко посаженными глазками, надменные взоры, вытянутые наплывы по краям — то ли уши, то ли косички. Полное отсутствие подбородков, зато гротескно длинные носы.

— Каждый африканский идол — это копия конкретного умершего человека, — пояснил Якушин. — Шаманы считают, что после смерти душа блуждает по миру и пакостит живым, пока не найдет рукотворную копию своего прежнего тела. Душа поселяется в ней и находит покой. Получаются «Аватары», так сказать. От идолов, изображающих врага, люди стараются избавиться. Продают, скажем, за копейки доверчивым туристам, а те потом с ними маются у себя дома. Постоянные неприятности, шумы по ночам, а утром идолы оказываются в другом месте. Шаманы умеют заряжать энергией подобные предметы. Не волнуйтесь, все проверено, злобные духи в этих поделках не сидят. А вполне нормальные духи… — Якушин вяло засмеялся, — главное, относиться к ним по-человечески, говорить добрые слова, не устраивать в их компании застолья. И еще важно, чтобы идолы не смотрели друг на друга.

— Знаете историю их появления здесь? — спросил я.

— Хороший товарищ привез из Чада лет пять назад. С этими фигурками все чисто — мы не самоубийцы, знаете ли.

— Может одна из них быть артефактом?

— Нет, — решительно качнул головой Сергей Борисович. — И даже не важно, откуда и когда их привезли. Это не сувениры, изготовленные в мастерской, а реальные посмертные идолы. Заряжать уже заряженное? Никакой уважающий себя маг до такого не опустится. А глупцов в советских частях «особого назначения» не было.

— В частях «очень особого назначения», — поправил я.

— Да, простите, — улыбнулся Якушин. — «Особое назначение» — по вашей линии. Эти фигурки мы также исключаем. Предлагаю добавить к списку также содержимое застекленной тумбы — броши, браслеты, прочие украшения, зонтики от солнца, дамские ридикюли и тому подобное. Уверен, это не то. Чем меньше вещь, тем больше вероятность, что она потеряется.

— Клепсидра? — ухмыльнулся я, разглядывая старинные водяные часы, напоминающие ворота в некое смутное измерение.

— Есть другое название — гидрологиум. Их использовали в Древнем Риме, украшали золотом, драгоценными камнями. Время измеряется количеством воды, вытекающей из отверстия. Откуда, по вашему мнению, возникло выражение «время истекло»? Это самое примитивное устройство, бывали и сложнее. Прибор ненадежный, требует обслуживания, присутствия «хранителя времени» и прекратил хождение с появлением песочных часов, за которыми не требовалось никакого ухода. Его держали в приличных домах лишь в качестве красивой мебели. Данный экземпляр — вполне рабочий, но не думаю, что его изготовили очень давно. Историю появления не помню, нужно поднимать документацию.

— Почему бы этого не сделать? — проворчал я.

— Сделаем, — уверил Якушин. — А теперь представьте, кто-то хочет поместить на хранение в музей тот самый артефакт. Неужели будет ненадежная документация? Мой вердикт — эта штука может быть артефактом.

— Как и напольные часы? — Я переместил взгляд. Это были обычные покрытые лаком часы с маятником и боем. Изрядно «сплющенные» — небольшая глубина по сравнению с высотой и шириной. Благородное темное дерево, покрытое лаком. Верхушка закругленная, повторяющая контур циферблата, украшена лепниной. Подножье утолщенное, массивное. За стеклом до самого подножья — удлиненный маятник и часть зубчатого механизма. Стекло открывалось, что продемонстрировал Сергей Борисович. Но часы не шли, обе стрелки сливались в одну в районе полуночи.

— Корпус с резными колоннами, цвет — «классический орех», дверца, украшенная сквозной резьбой. Пружинный механизм с ручным заводом.

— Но они не идут, — подметил я.

— Сломались, — объяснил Якушин. — В принципе, самые обыкновенные, в меру старые часы. Марка «Янтарь», выпущены Орловским часовым заводом, который просуществовал с 1952 по 2004 год. Наверное, подзаводятся ключом — точно даже не скажу.

— И давно они здесь?

— Лучше не спрашивайте, — улыбнулся Сергей Борисович. — Может, и не со дня основания музея, но давно. Документы посмотрим… если найдем. По правде, я небольшой любитель таких раритетов, подобных часов в музее несколько штук, плюс пара в крематории, но вроде стоят, ухода не требуют, в интерьер вписываются идеально.

— Ваш вердикт?

— Могут. Вносите их в «список подозреваемых».

— Платье?

Мы дружно разглядывали основной атрибут ритуального женского одеяния. Изделие явно на высокую даму. Черная шерсть, крытая крепом, строгий стоячий воротник, пышный подол с бахромой, узелками и кисточками. В принципе, наряд не пуританский — платье выразительно облегало формы его владелицы. Шляпка, идущая в комплекте, тоже не умаляла женственность, а скорее, ее подчеркивала.

— М-да, — сказала Варвара. — Как-то трудно такое представить. Впрочем, в качестве бреда…

— Платье, кстати, принадлежит «черной вдове» Анне Касьяновне Большаковой, жительнице города Новониколаевска, — с какой-то странной гордостью сообщил Якушин.

— Как это? — не понял я.

— О господи… — Варвара чуть не перекрестилась.

— Вы не знаете, что такое «черная вдова»? — не понял Сергей Борисович.

— Я знаю, что такое «черная вдова». Это роковая дама, чьи мужья, в большинстве не бедные, умирают с удивительной регулярностью по причинам, разумеется, не зависящим от роковой дамы.

— Совершенно верно, — согласился Якушин. — В 1903 году Анна Касьяновна, старшая дочь члена правления Новониколаевского пожарного общества, впервые вышла замуж за купца 1-й гильдии Большакова, взяв его фамилию, которая ей чем-то понравилась. Ей было уже под тридцать. Купец скончался через год от сердечного приступа, и безутешной вдове по наследству отошло немало, в том числе хороший дом с резными наличниками. Женихов у вдовы было много, но женщина была весьма придирчива в плане их отбора, и едва закончилась «активная фаза» траура, снова вышла замуж — теперь уже за престарелого господина Бейлица Давида Моисеевича, который держал прибыльное ателье недорогого платья для мещан. Из собственного дома на улице Кабинетной Анна Касьяновна переехала в 22-й, так называемый «еврейский» квартал, где молодые и зажили счастливой семейной жизнью. Угадайте, что сделал через год Давид Моисеевич? Правильно — умер. Во сне остановилось сердце. Снова похороны…

— Надеюсь, не в том же платье? — проворчала Варвара.

— Ну, что вы, это моветон — ходить на похороны в одном и том же платье. История умалчивает, по кому именно Анна Касьяновна носила траур в данном наряде, но принадлежал он точно ей. А следующим мужем после господина Бейлица стал некий Павел Артемьев — один из основателей мукомольного дела и хлеботорговли в городе. Этот достойный господин преставился спустя два года — погиб в аварии во время испытаний редкого по тем временам безлошадного колесного экипажа. Анны Касьяновны в тот день, разумеется, и близко не было, и жандармские урядники не смогли ей ничего предъявить. Дурная молва уже шла по городу, и венчаться в четвертый раз было как-то неприлично. Хотя, не поверите — ручеек желающих не пересыхал. К началу мировой войны Анна Касьяновна — обладательница к тому времени уже приличного состояния — покинула Новониколаевск в неизвестном направлении, а это платье осталось в комоде у ее кузины…

— И ваш приговор…

— Этот предмет может быть артефактом. Сомнительно, притянуто, смешно, не из той, как говорится, оперы, но — может. Разумеется, мы не рассматриваем отдельно шляпку и вуаль. Подобные предметы зарядить можно, но снова же риск утери, порчи, банального обветшания.

— Статуэтка Шивы?

Один из троицы верховных богов в индуизме, имеющий в данном воплощении четыре руки, был изображен танцующим в круге, символизирующем, по-видимому, огонь. Статуэтка была довольно увесистой, имела много граней, выступов, способных создать неудобство при упаковке и транспортировке.

Сергей Борисович задумчиво почесывал окладистую бородку.

— А я вообще не понимаю, почему этот предмет находится здесь. Индуистская коллекция расположена во втором корпусе, там и представлена вся божественная триада Тримурти. Как я устал бороться с этими людьми, — пожаловался Якушин. Варвара что-то пробормотала — из разряда «пора вводить порки и массовые увольнения», но Сергей Борисович даже ухом не повел.

— Этот парень имеет отношение к церемонии погребения? — спросил я.

— Он ко всему имеет отношение, — проворчал Якушин. — Особенно огненная стихия, с которой Шива зачастую ассоциируется. В Индии считается, что тело после смерти удерживает душу. Единственный способ ее освободить для перехода в следующую жизнь — это полностью уничтожить, сжечь тело. Когда человек скончался и идут приготовления к похоронам, рядом с телом горит лампа. Это огонь, присматривающий за душой в момент перехода. Мертвое тело моют, чистят, окружают цветами, травами, ценными предметами. Потом мертвеца переносят на погребальный костер, где и происходит, собственно, кремация. Главный плакальщик на церемонии, как правило, старший сын умершего. Он всем управляет, совершает священный обряд, а потом разжигает погребальный костер. Во время сжигания этот человек совершает один из главных похоронных ритуалов — раскалывает бамбуковой палкой череп покойного. Это означает, что душа теперь свободна, может покинуть тело. Несколько дней кострище никто не трогает. Потом плакальщик возвращается, собирает пепел с остатками костей, все это помещается в урну, чтобы позднее похоронить в водах Ганга… Да, Никита Андреевич, теоретически этот парень в кольце может быть артефактом, но следует выяснить, где он находился в 91-м году.

— Небольшое уточнение, Сергей Борисович. Где именно проходила процедура зарядки аккуму… тьфу, артефакта? Понимаю, что вы при этом не присутствовали, но все же — есть догадки?

— Думаю, все вертелось вокруг столицы — Московский регион, прилегающие территории соседних областей. Все было сосредоточено там — общественная жизнь, экономическая, политическая, духовная… Сложно представить, что это происходило, допустим, в Калининграде или Хабаровске. Точно сказать не могу, но большая доля вероятности, что именно там. Возможно, не сама Москва, но определенно рядом — Серпухов, Ивантеевка, Зеленогорск…

— Что скажете по поводу настенного мемориала?

Взгляды присутствующих переместились на овальное застекленное изделие, обрамленное узорчатым окладом.

— Не знаю, что сказать, — признался Якушин. — Оплывшие свечи, пламя, задуваемое ветром, кленовые листья, православный крест… Трогательная семейная вещица, оставшаяся без хозяев. Принадлежала пожилой семейной паре из Бердска. Когда они скончались, вещицу привез их дальний родственник — любитель денег и выпить. Я купил ее за несколько тысяч рублей — красивая милая вещь. В честь кого был выполнен мемориал, парень не знал, он просто распродавал вещи родственников. Подобные изделия производились и в советское время, и после. При коммунистах оно, понятно, не поощрялось, но и не было под строгим запретом. Раньше это делали в подпольных мастерских, сейчас — вполне легально. Мой вывод: эта вещь может быть артефактом, но с изрядной долей скепсиса. Она хрупкая, ненадежная. Если разобьется стекло и не вставится новое, мемориал попросту растеряется, сломается, порвется.

— Картина?

Это произведение реально приковывало взгляд. Какая-то пронзительная, щемящая, где-то прописанная тщательно, до последней складочки на женском платье, где-то — небрежными мазками, схематично, словно художник торопился — и все равно, соединенное вместе, все смотрелось цельно и гармонично. Больше всего привлекало внимание чувственное женское лицо — скорбно поджатые губы, трогательная ямочка на щеке, большие глаза, в которых теснилась боль. Все, что находилось за ее спиной — фрагмент кладбища с античной колоннадой, — казалось химерическим, парящим в воздухе. Полотно было выполнено вертикально, обрамлено в серебристую рамочку. Размеры небольшие — полметра в высоту, сантиметров сорок в ширину.

— Это, безусловно, может являться артефактом, — допустил Якушин. — Вещь из советской эпохи, написана после Великой Отечественной войны. Мастер неизвестен, но, несомненно, человек талантливый и наблюдательный. Происхождение картины будем проверять, но там, подозреваю, все запутано.

— Осталось немного. — Я сделал шаг в сторону. — Погребальные урны, статуэтка ангелочка со сложенными крыльями…

— Решительно не советую рассматривать, — покачал головой Якушин. — Урны глиняные, ненадежные, разобьются — уже не склеишь. То же самое касается ангела. Как, позвольте спросить, кремлевские маги собирались все это сохранить на долгие десятилетия? Любое неловкое движение, человеческая неуклюжесть, удар при транспортировке — и артефакта нет. Материал очень тонкий — в отличие от той же, допустим, клепсидры, у которой есть известный запас прочности…

— Простите, перебью, — сказал я. — Рязанов явно собирался что-то поджечь. Глиняные урны, статуэтки, водяные часы, а тем более, металлического Шиву — разве можно поджечь?

Мои спутники колебались, думали — вопрос действительно имел смысл.

— Поджечь можно все, — неуверенно вымолвила Варвара. — В сильном огне все оплавится, лопнет и придет в негодность. Не забываем, что Рязанов действовал по установке — он вооружился бензином, но только в последний момент понял, что нужно уничтожить. Да, звучит не очень, но на основании твоего вопроса круг подозреваемых отнюдь не сужается.

— А это что за кадр? — кивнул я на очередную «скульптурную композицию», приютившуюся под урнами и не бросающуюся в глаза. Изделие лепили из глины и явно не месяцами. Центральное место композиции занимала корявая фигурка человека. Голый шишковатый череп, одежда до пят, уродливый, искривленный, он замахивался молотом на длинной рукоятке. Вокруг него грудилось что-то бесформенное — имея воображение, можно представить, что это стая крупных птиц.

— Эту штуку лучше не рассматривать, — поморщился Якушин. — Слишком специфичное и ломкое изделие. Творение посвящено рогьяпе — главному персонажу так называемого небесного погребения в Гималаях. Ритуал, мягко говоря, необычный, проводится в горах, где нет деревьев, чтобы сжечь останки, а почва слишком твердая и каменистая, чтобы вырыть могилу. Буддисты верят, что душа после смерти отделяется от тела, а само тело после этого — бесполезный и пустой кусок плоти. Вроде пустой бутылки, из которой выпили все содержимое. Небесные похороны проводят вдали от населенных пунктов. Лама читает молитвы над телом, а потом могильщик рогьяпа ножом и кувалдой расчленяет останки и разбрасывает их по округе. Тут же слетаются падальщики, которые быстро все подъедают. Огромные такие птицы-стервятники. Они всегда сидят поблизости, ждут, пока человек закончит приготовление еды. Если очень голодные, то не ждут — слетаются, галдят, путаются у него под ногами, выхватывают куски мяса… Процедура, конечно, далека от христианской с ее бережным отношением к телу усопшего. От тела после этих похорон остается только скелет, рогьяпа ломает кости, измельчает их, смешивает с мукой и маслом. А это уже лакомство для мелких птиц — и оно быстро уничтожается. От человека не остается ничего, только воспоминания и душа, живущая по своим законам. Такие похороны считаются идеальным актом жертвоприношения, ведь птицы получают пищу, которой мало в горах, и поддерживается круговорот веществ в природе. Подобные церемонии, кстати, устраиваются не только в Гималаях. Иногда тела поднимают в горы, уносят в лес и там оставляют для съедения животными…

И снова продолжительное молчание. Мы обсудили все, что могли. Кроме, как оказалось, одного… Сергей Борисович аккуратно извлек из бокового кармана прибор господина Рязанова, и мы с Варварой вытянули шеи. За спиной послышалось глухое покашливание. Алла Михайловна собиралась войти, что-то спросить по своей работе, но растерялась, стала пятиться. Прибор был обмотан резинкой, иначе бы развалился.

— Только не говорите, Сергей Борисович, что ваши люди его не вскрывали, — пробормотал я.

— А толку? — хмыкнул он. — Единственная плата просто раздавлена. Прибор измеряет что-то специфичное — определенный вид энергии, излучения. Звуковые, световые волны — в некоем особом диапазоне, который в остальных случаях не применяется.

— Что им могут измерять? — пожал я плечами. — Дальше ваттметра и вольтметра мои познания не распространяются.

— Есть много приборов для измерения энергии и волн, — сказал Якушин. — Болометром измеряют энергию электромагнитного излучения в диапазоне длин волн от нескольких метров до нескольких сантиметров. Калориметр — для измерения тепловой энергии. Радиометр — тот же дозиметр — замеряет радиоактивность, энергию световых лучей. Существуют энергометры — для замера по величине газообмена суммарного расхода энергии организмом человека или животного… Но это, увы, не относится к неодушевленным вещам.

— Вы уверены, что мы должны искать этот предмет? — решился я на вопрос. — Тема деликатная и опасная, заметьте, больше для вас, чем для меня. Ищем неприятности?

— Боишься, что найдем? — усмехнулась Варвара. — Не тот случай, Никита, когда все можно пустить на самотек. Сергей Борисович имеет право знать, что происходит на его частной территории.

— В сущности, да, — кивнул Якушин. — Думаю, лишние знания не повредят. Ну, все, молодые люди, мне надо бежать, — заторопился он. — Ждут на заводе и в лаборатории. Проводится апробация нового препарата для бальзамирования, и я должен присутствовать на встрече с парочкой ушлых субъектов из областной судебной экспертизы. Это важная встреча, вынужден откланяться. Вам тоже не мешает выйти на свежий воздух…

Свежий воздух в этот час был действительно лекарством. Он продувал мозги и холодил кожу. Мы с Варварой сделали круг почета вокруг Парка Памяти, возвращались по центральной аллее к крематорию. Было тихо, не считая рабочего лязга в правом крыле. Трудились строители, подъехала машина с облицовочным кирпичом, оборудованная краном. Сновали фигурки в комбинезонах. До окончания работ в купольном зале оставалось немного времени.

— Подведем итоги? — предложила Варвара, критически поглядывая, как я закуриваю вторую сигарету.

— Только предварительные, — отозвался я. — Из разряда «вилами на воде». В Шиву я не верю, но допустим, пусть остается в списке. На настенный мемориал я бы тоже не поставил. Основные «фигуранты»: картина, писанная масляными красками; клепсидра; напольные часы марки «Янтарь»; траурное платье «черной вдовы»… что еще? Содержимое витрины отметаем, а также модельки катафалков, африканских идолов, ангела, урны, гималайского могильщика…

«Уважаемая, должно быть, профессия, — подумал я. — Всю жизнь резать мертвецов, ломать кости да общаться с полчищами стервятников…»

— Пожалуй, все, — предположила Варвара. — Остаток дня будем копаться в документации, надеюсь, это позволит нам исключить что-то еще. Итак, пока мы имеем шесть предметов…

Порыв ветра заставил ее замолчать. Мы поднялись по лестнице к крематорию. Слева остались корпуса музея, нарядные фасады колумбариев. Напротив входа возвышались на массивных постаментах каменные урны, скульптурные изваяния святых. Мы машинально подались направо, в сторону парковки. Двери в основное здание были распахнуты для удобства строителей, оттуда доносился монотонный гул. Внезапно что-то треснуло, тревожно закричали люди. Истошный вопль:

— Поберегись!!! — Шум, гам…

Мы встревоженно переглянулись. Что еще такое? Хорошо, что в это время дня не проводились ритуальные церемонии. Я заспешил к боковому входу, маневрировал между грудами битого кирпича, какими-то ящиками. Варвара кинулась за мной. Узким коридором я выбежал в фойе, заваленное мешками со строительными материалами, оттуда — в купольный зал, основная часть которого уже фактически сияла.

Здесь была великолепная акустика. Работы еще не завершились у дальней стены. Там валялся инвентарь, «зацементированные» ведра, возвышались в три яруса леса для рабочих по отделке стены. Вернее, возвышалась только часть лесов — другая обвалилась. Ругались люди в комбинезонах, махали руками. Что произошло, догадаться несложно: очевидно, лебедкой подняли что-то тяжелое, дощатый пол не выдержал. Все остались живы, отделались испугом. Нецензурно выражался прораб Гулямов Павел Афанасьевич — у человека от эмоций даже усы встали дыбом.

Плечистый лысоватый детина с перекошенным лицом наезжал на худого паренька. Очевидно, первый едва не пострадал, а второй был невольным виновником. В выражениях добропорядочная публика не стеснялась. После оскорблений в устной форме здоровяк перешел к физическому прессингу: схватил паренька за грудки и потряс, как грушу. У того от страха стучали зубы, безвольно висели руки.

Павел Афанасьевич пытался сыграть роль третейского судьи — оттаскивал детину от паренька, но большого успеха не добился. Остальные были тоже возмущены действиями недотепы, не препятствовали развитию событий.

Я хотел вмешаться, но передумал — обычные производственные отношения. Парень сам виноват. А детина отчетливо почувствовал конец своего земного пути — зелень с физиономии не смывалась. Они покосились в нашу сторону и… разбирательства продолжились. Здоровяк передумал оттачивать мастерство боксерских ударов — усилия прораба возымели эффект.

— Эх, кабы я была царица… — вздохнула Варвара. — Я б того богатыря…

— …мордой о мраморную плиту, — поддержал я. — Пошли отсюда. Все живы, здание устояло.

— Варвара Ильинична, Никита Андреевич, подождите! — Мы уже были на улице, когда нас догнал прораб Гулямов. Он запыхался, часто дышал — возраст был уже неподходящий для пробежек. — Прошу простить… Вы что-то хотели?

— Просто гуляли, услышали шум, — объяснил я. — Все хорошо, что хорошо кончается, верно, Павел Афанасьевич?

— Да, обошлось, слава богу. — Прораб выглядел сконфуженным. — Ваш тезка, Никита Андреевич, отмочил… Загрузил в подъемник четыре мешка, лебедка и оборвалась, а она к столбу лесов крепилась, ну и… Савельев чуть реально богу душу не отдал, хорошо, успел ухватиться за соседнюю балку, сполз по параллельному столбу. Вы уж не говорите Сергею Борисовичу, ладно? — Гулямов сделал жалобное лицо. — Глупая случайность, мы никогда такого не допускаем. Все идет размеренно, быстро, с опережением плана, в выходные должны закончить. Не стоит расстраивать человека, договорились?

— Хорошо, не скажу. — Я покосился на Варвару. Та пожала плечами.

— Вот и славно, — обрадовался Гулямов. — Спасибо большое… А там у вас все нормально? — кивнул он подбородком в сторону музея.

— В каком смысле? — не понял я.

— Да охраны вроде больше, чем обычно… — прораб смутился. — Или нет?

— Нет, — улыбнулся я.

— Меры предосторожности, Павел Афанасьевич, — объяснила Варвара, делая хитровато-отстраненное лицо. — Скажу вам по секрету, есть опасность рейдерского захвата нашего холдинга, вы же знаете, у нас в стране достаточно конкурентов и даже врагов, а также лиц, точащих зубы на процветающие предприятия Сергея Борисовича. Угроза отнюдь не умозрительная, есть определенная информация…

— Да вы что? — оторопел прораб, с натугой включая клетки серого вещества. — Это что же значит… скоро может смениться руководство этого… предприятия?

«И вы не получите обещанное за работу вознаграждение», — мысленно закончил я.

— Успокойтесь, Павел Афанасьевич, Варвара Ильинична преувеличивает, — уверил я. — Ничего плохого не происходит. А если все же враг придет к нашим стенам, то мы все дружно, в едином порыве, как за Родину-мать…

— Да ну вас в баню, все шутите. — Прораб махнул рукой и, слегка подрумяненный, отправился прочь — руководить вверенным коллективом.

— Ты же шутишь? — Я пытливо уставился на Варвару.

— Я преувеличиваю, — поправила она. — А вообще мое утверждение основано на реальных событиях и никакое не шуточное. Звоночки были, но уверена, что руководство холдинга не доведет до греха. Такой поворот событий был бы попросту невероятен. Ладно, пошли отсюда.

— Подождите! Никита? Я правильно запомнил ваше имя? — к нам спешил широким шагом подтянутый молодой рабочий, которому я намедни даровал несколько сигарет. Кажется, Олег Николаев, рабочий на местной стройке.

— Здравствуйте. — Он протянул руку, я пожал ее. Рабочий мельком, но как-то не без интереса глянул на Варвару. У него были светлые волосы и располагающая, немного стеснительная улыбка.

— Я Олег Николаев, помните, я занимал у вас несколько сигарет? Вот держите, отдаю долг. — Он протянул мне запечатанную пачку «Винстона». — Берите всю, даже не спорьте, мы сегодня богатые, нам аванс выдали.

Я хотел возразить, вернуть пачку — какая глупость, право слово, можно подумать, я тут крохобор! Еще смешнее вскрывать, отсчитывать, сколько я там ему занимал. Но спорить с этим парнем было бесполезно.

— Все, забыли, Никита, проехали. Жест доброй воли, так сказать, за проявленное вами великодушие. Вдруг еще придется воспользоваться вашими услугами? — Он засмеялся, обнажив в меру прокуренные зубы. — Ну, пока. И вам, мэм… — Он изобразил шуточный жест почтения в сторону Варвары. — А, еще хотел спросить, Никита. Там все нормально, без проблем? — кивнул он в сторону музея. — Мы с мужиками, когда курили, видели много охранников. Целая «Газель» подъехала, все такие важные, с дубинками. Даже поспорили: случилось что или гостей ждут — из мэрии или областное начальство?

Варвара набрала воздуха, чтобы ответить. Я опередил, проглотив смешинку:

— О нет, Олег, в этом чинном месте разве может что-то произойти? Ни вооруженных ограблений, ни попыток рейдерского захвата, ни утомительных визитов высокого областного или московского начальства…

— Ну, почему же, — надулась Варвара. — Постоянно наезжают крупные гости…

— Но не сегодня? — засмеялся Николаев. — Ну, и ладно, значит, показалось, так и скажу мужикам. Вы это самое… — он натянул на лицо гримасу досады, — сделайте вид, что не заметили тот инцидент с Савельевым, хорошо? Ну, когда он на Петрова набросился. Сошел немного парень с рельсов, бывает. Петров придурок — сам виноват, а вместо того, чтобы повиниться, давай оправдываться. Савельев и вскипел — попала, как говорится, искра от болгарки в мазут… Ну, ладно, бывайте… — Весьма довольный, что избавился от обременительного «долга», парень заспешил на рабочее место. Мы с легким недоумением смотрели ему вслед.

— Вот надо же, — неуверенно заметила Варвара. — Какой ответственный и порядочный молодой человек.

— Подумаешь, — фыркнул я. — В нашем ЖЭКе, например, есть сантехник — молодой, образованный и интеллигентный, очки носит. Одевается — как на конференцию по IT-технологиям. Очень доброжелательный, лишнего не берет, и его все любят и в пример ставят. Он белая ворона. Все остальные же наши сантехники, хм… Как и основная масса рабочих на стройках…

— Ладно, скоро все равно закончат. — Варвара устремила какой-то молитвенный взгляд на купол крематория. — Видел, какой красивый пол сделали? И купол изнутри такой, что глаз не оторвать. Можешь не верить, но этот купол — место силы, портал в другие миры, а том числе в мир мертвых… в чем, кстати, нет ничего плохого, а только хорошее, — пресекла она мои возможные выпады. Но мои мысли были далеко, я не реагировал. — И это не только я подметила. Он что-то дает — реально. Открываются чакры, энергия бодро бежит по твоим каналам. Там еще до ремонта по договору с Якушиным проводились литургии, священники отпевали умерших. Пару лет назад владыка Тихон прибыл по своим делам, решали с Сергеем Борисовичем вопросы, так даже он не удержался, запел — там ведь акустика лучше, чем в церкви. Ладно, Фома неверующий, пойдем заниматься делами.

От этих непонятных дел у Варвары разболелась голова. Она отправилась в комнату для отдыха — «поработать», как она выразилась. На всякий случай предупредила: если сильно заработаюсь, то не будить.

День пролетел, как всегда, незаметно, подступал вечер. Я в задумчивых чувствах блуждал по второму этажу, ощупывал напольные часы, которые вполне могли оказаться искомым артефактом, даже отодвинул их, чтобы осмотреть заднюю стенку. Прощупал траурное платье, убедился, что под вуалью не прячется невидимка. Посмотрел по сторонам, чтобы не выглядеть полным идиотом, достал из заплечной сумки бутылочку с минералкой, стал наполнять клепсидру, чтобы запустить ход времени. Водяные часы не шли — жидкости оказалось мало, и отверстие давно расточилось, вода выливалась из него, как из обычной воронки. За этим глупым занятием меня и застал телефонный звонок.

— Никита Андреевич? — каким-то севшим голосом сказал Якушин. — Чем занимаетесь?

— Умственным трудом, — не растерялся я.

— Бросайте его. Тут такое дело… Мне только что позвонили охранники на воротах. Они опять засекли «Камаро», представляете? Им все неймется! Машина на территорию не заезжала, ее бы не пустили. Она проехала дальше, мимо ворот — там большая парковка завода специальных изделий, в тех же зданиях несколько фирм, газовое оборудование продают, что-то еще… Обратно не выезжали, да и моим людям будет трудно их задержать — те вооружены, а у моих — только шокеры и добрые намерения. Вы не сотрудник нашей фирмы, с вас взятки гладки, можете что-нибудь предпринять?

— Предлагаете рассмотреть силовой вариант?

— Да, Никита Андреевич, это уже переходит все границы.

— Где они сейчас? — Я принял боевую стойку. Почему бы не взять, к чертовой матери, этих ребят и хорошенько не допросить?

— Мои люди ведут наблюдение. «Камаро» втиснулся между машинами, припаркованными напротив проходной завода. Из салона никто не выходил…

— Пусть ждут, я скоро буду.

Сообщать Варваре, видимо, не стоило — снова будет нервничать, грызть мой мозг. Я бросил телефон в карман, переместил ремешок сумки за голову, чтобы не свалилась с плеча, и припустил прочь из зала. Скатился с лестницы, вписался в узкий проход между катафалком и надгробными плитами. Охрана озадаченно смотрела мне вслед. Брать ее с собой, понятно, не стоило. Лариса за стойкой удивленно приоткрыла рот, на всякий случай прикрыла ладонями бумаги, в которых делала пометки. Я сделал ей знак: мол, все штатно (падаем), выскользнул на улицу. В нескольких метрах от крыльца похаживал с мрачным (но выспавшимся) видом Константин Рязанов, исподлобья поглядывал на сфинкса, стерегущего вход в музей погребальной культуры. Рязанов насторожился, заморгал.

— Выспались, Константин? — осведомился я. — Реабилитироваться хотите?

— Я совершил преступление? — проворчал он.

— Формально — да.

— Вы любитель формального подхода к делу?

— Ладно, не цепляйтесь к словам. Хотите помочь — присоединяйтесь. Но придется бежать, на бегу все объясню…

Он размышлял недолго — догнал меня, как только я повернул за изгиб аллеи. Бегать Рязанову приходилось нечасто — он тяжело дышал, грузно топал. Впрочем, говорить ему не пришлось — говорил я. Мы пробежали по короткой пешеходной дорожке до ворот, мимо живописных клумб и постриженного кустарника. Прохожих не было, никому не пришлось шарахаться и удивленно смотреть нам вслед.

К шлагбауму мы подошли уже отдышавшиеся. Навстречу из будки вышел Головин с блестящими глазами, сегодня опять была его смена.

— Не уехали? — спросил я.

— Не уехали, Никита, мы бы заметили. — Головин с удивлением смотрел на Рязанова (которого недавно отслеживал и был свидетелем, как мы с Кривицким утрамбовывали его в машину), но никак не прокомментировал это явление. — Там Шевченко, он прячется, мы с ним на связи… — Алексей неопределенно мотнул головой. — Короче, запоминай, Никита. Напротив проходной завода три ряда припаркованных машин. «Камаро» в среднем ряду, восьмая машина отсюда, ее не видно за фургоном. Там кто-то выехал, и эти типы встали на освободившееся место. Шевченко божится, что из машины никто не выходил. Но он не может все видеть — кто-то выезжает, приезжает.

— Я понял, Алексей. Все, свяжись с Шевченко, пусть отступает, но не светится. Подстрахуйте нас с Константином, но в бучу не лезьте.

— А ты полезешь? — растерялся он.

— Мы с Константином не в штате Якушина, — улыбнулся я. — Какие к нам претензии?

Рязанов в качестве напарника работал неплохо. Было что-то в этом мужике, у которого вторая половина жизни пошла под откос. Мы разделились. Он полез через кусты и брошенные на газоне машины — чтобы обойти парковку с дальней стороны. Я медленно шел с «фронта», сделал знак охраннику, тоскующему за небольшим грузовичком: дескать, большое спасибо, но свали. Жестикулировать дважды не пришлось — работник оперативно удалился.

Я не спешил, попыхивал табачным дымом, сканируя видимую часть парковки. Машины стояли плотно, в три ряда. Все, что находилось за проходной и каменным забором, не имело отношения к крематорию — либо относилось опосредованно. К владениям Якушина с западной стороны примыкали приземистые хозяйственные корпуса, административные здания, склады, завод специальных изделий — он входил в холдинг, занимался изготовлением надгробных памятников, похоронной атрибутики. Там имелись слесарные мастерские, цеха деревообработки. Помимо специализированных производств, там располагались фирмы, торгующие газораспределительным и сантехническим оборудованием, автозапчастями, оптовики продавали канцтовары, мебель.

Особо успешные организации в такой глуши не селились, и «народонаселение» было неплотным. И все же жизнь кипела — прямо по соседству со смиренной обителью Сергея Борисовича. Количество машин это подтверждало. На парковке теснились навороченные джипы и скромные творения тольяттинского завода, подержанные и видные иномарки.

Я насторожился — с обратной стороны парковки объявился Рязанов, отыскал меня глазами, кивнул. Мы одновременно начали движение, стараясь не бросаться в глаза, но и не выглядеть идиотами. Мы шли по среднему ряду, прижимаясь к капотам машин. «Камаро» еще не появился, его прикрывал рослый фургон. Я нащупал в кармане травматический «Удар» — оружие не бог весть, огнестрельному не конкурент, но…

Еще два шага. Я протиснулся между фургоном и серой «Вистой», чтобы зайти к оппонентам сзади, перехватил удивленный взгляд зевающего у проходной сторожа.

Мы объявились у машины с двух сторон, почти одновременно, имея все шансы взять фигурантов тепленькими! Задний капот остроносого «Камаро» покрывали пятна грязи — за машиной не следили. Я первым метнулся к водительской двери, Рязанов за мной. Я распахнул ее, чтобы схватить шофера за шиворот. Но там никого не было! На пассажирском сиденье тоже, Рязанову напрасно пришлось делать суровое лицо. На заднем сиденье тоже пусто! Я перехватил растерянный взгляд Рязанова. Поблизости — ни одной знакомой физиономии.

— Никита, я, конечно, дико извиняюсь, — проворчал Рязанов, — но что мы делаем?

— Дурью маемся, — буркнул я, извлекая телефон. Головин отозвался сразу. — Алексей, в машине никого, ее не ставили на сигнализацию. Припарковались и ушли. Спроси у Шевченко, они точно тут сидели?

— Хорошо, спрошу… — удивленно пробормотал Головин. — Он как раз рядом… Да, Никита, божится мамой и своей опупенной зарплатой, что они там точно были. Вернее, он воочию их не видел, но не сама же машина приехала?

— Все ясно, — бросил я. — Провели, как лохов. Просто пригнулись, выходя из машины. Ладно, оставайтесь на месте.

Я двинулся к проходной, опуская телефон в карман. Рязанов пристроился в «кильватер». Зевающий сторож сообразил, что мы идем по его душу, сразу подобрался.

— Приветствую, уважаемый, — поздоровался я, показывая зачем-то неразвернутую лицензию. — Служба безопасности похоронного холдинга (слегка приукрасил, ну, и бог с ним…).

— Ага, я видел вас как-то с Якушиным, — неуверенно пробормотал страж турникета.

— На него и работаем. Люди на «Шевроле-Камаро» докучают, мутные они, — объяснил я. — Подъехали минут десять назад. Наши люди уверяли, что из машины никто не выходил. Но внутри никого нет.

— Ага, я видел, как вы там рылись, — кивнул сторож. — Хотел полицию известить, потом вижу, вроде лицо знакомое.

— Вы наблюдательный, — похвалил я. — Заметили, как они выходили из машины? Их предположительно двое, один повыше, другой пониже.

— Да хрен ее знает, товарищ майор, — по-простецки протянул сторож. — Я же внутри сидел, а когда покурить вышел, вы уже в чужой машине ковырялись… Но мимо вертушки эти двое точно не проходили, в последние минут двадцать тут вообще никто не проходил. Подождите, я у Ленчика спрошу, он постоянно в окно пялится.

Допрашивать Ленчика, к счастью, не пришлось. Он все вспомнил, рассказал напарнику, а тот уже нам, не поленился снова выйти. Действительно, в окно смотрел, думал о своем — служба такая, и зарплата соответственная. Ушла спортивная машина, на ее место тут же другая задом въехала. Толком он не видел, все же еще ряд машин заслоняет. Сперва из «Камаро» никто не вышел, словно ждали чего-то, потом одна дверь отворилась, за ней вторая, мелькнули две макушки. Но в полный рост они не распрямились, а как-то зависли, потом пропали — словно передумали выходить и двери за собой закрыли. Со стоянки как раз высокий джип с прицепом выезжал — тянулся, как пассажирский поезд. А через минуту-другую, глянь — движение краем глаза: двое пеших справа на парковке образовались и быстро пропали с глаз. Там как раз забор заворачивает, кусты, овраг. Ручаться бы он не стал, что эти двое из «Камаро», но один повыше, другой пониже, у первого усы, у другого темные очки.

— И вы не стали интересоваться, куда пошли эти двое посторонних? — разозлился я.

— Да бог с тобой, мил человек. — Сторож не растерялся, рука дернулась, чтобы покрутить пальцем у виска, но тут же вернулась обратно. — Какое нам дело, кто там ходит? Тут всякие посторонние каждый день шныряют. Здесь наша линия обороны, — кивнул он, — проходная, турникет, два метра от крыльца.

Шипя от злости, я вернулся на пустырь, связался с начбезом Якушина Пургиным, предупредил, что есть вероятность вторжения на территорию вражеского войска. Охрана спать не должна, пусть следит за периметром. Приметы «лазутчиков» известны. Хозяйство Якушина от обширной территории завода специзделий ограждал не очень высокий забор.

Пургин невозмутимо парировал: не вы одни там работаете, Никита Андреевич, нас тоже не пальцем делали, так что считайте, что граница на замке. Но на всякий случай усилим бдительность, будем осматривать все помещения и закоулки большой территории.

Резонные сомнения в способностях гражданской охраны у меня имелись, но портить отношения не хотелось. Мы с Рязановым дошли до угла, свернули и встали, озадаченные. Овраг, заросший зеленью, почти вплотную примыкал к забору. Объект был не режимный, колючая проволока по верху ограды, к сожалению, отсутствовала. Именно здесь эти паршивцы и перелезли на завод! Горкой стояли пустые деревянные ящики. Теперь понятно, что они пришли не нужду справить. А с завода — рукой подать до юдоли скорби…

«Зачем пришли? — терзала мысль. — Что им надо?»

— Я ведь знаю этих парней, — убитым голосом сообщил Рязанов. — Несколько раз приезжали, отчитывался перед ними. Ничего не могу о них сказать — говорят односложно, эмоции не выражают, никогда не хвалили, не ругали — выслушивали, оставляли инструкции и уходили. Если что, они меня знают, Никита.

— Если что, они и меня знают, — усмехнулся я. — Ну, что, Константин, пойдем искать проблемы? Или ты сегодня пас?

— Ты первый, — махнул он рукой. — А я за тобой. Посмотрим, выдержат ли ящики.

Как в анекдоте: ты первый, а я за тебя отомщу. Я вскарабкался на забор, спрыгнул на другую сторону. Рязанов был массивнее, но справился. Мы выбрались на свалку, за ней тянулись серые стены складов, проходы между бетонными блоками. Искать следы здесь было бесполезно, слишком много мусора.

Мысленно чертыхаясь, я обходил лужи, разливы жидкой грязи, перелезал через битую тару. В стороне что-то противно жужжало — ко всем прочим прелестям, здесь работала пилорама. Рязанов пыхтел за спиной, тонул в грязи.

— Справишься? — бросил я через плечо.

— Ой, иди уж, — бурчал Рязанов. — Справлюсь, не целину поднимаем. Слушай, а где мы? — Он хмуро разглядывал груды древесины с одной стороны, бетонные блоки с другой.

— А я тебе компас? — резонно отвечал я. — Не волнуйся, не заблудимся, здесь всего четыре здания.

На нас удивленно косились рабочие в столярной мастерской. Работали станки, визжали пилы. Рязанов испуганно попятился, когда из задних ворот двое плотников вытащили новенькую отструганную домовину, машинально перекрестился.

— Да ладно, мужик, не пугайся, — добродушно проурчал рабочий, подмигивая товарищу. — Бойся, не бойся, все равно придет.

— Мужики, чужих не видели? — спросил я. — Двое такие — Тарапунька и Штепсель, если понимаете, о чем я…

— А чего же не понять? — отозвался второй, постарше. — Но увы… Из чужих только вас двоих сегодня видели.

Я снова связывался с Пургиным, с Алексеем Головиным, описывал ситуацию — почему мы с Рязановым должны отдуваться за всю армию? Они обижались: мол, ты же пальцы гнул, сам хотел все сделать!

Полку прибыло, мы блуждали по складам, бытовкам, столярным и лакокрасочным цехам. Люди пожимали плечами — вроде не видели никого с такими приметами.

— Ой, а я, кажется, видела, — сообщила моложавая дама, курящая в беседке у окон своей конторы — отдела кадров «специального» завода. — Вы же Никита, да? — Она хитро прищурилась. — На Якушина работаете, вас видели с Варварой Сташинской… — и перешла к делу, не успев вогнать меня в краску. — В прошлый раз выходила покурить… ну, минут пятнадцать назад. Две головешки — вон там, над штабелями. — Она кивнула на аккуратно складированный брус у северного края огороженной зоны. — Смешно так наблюдать — словно две головы катились… Один был невысокий, спешил за первым, и я только полголовы видела, а у второго были усы, и он по телефону говорил.

— И что? — спросил я.

— Ушли, — вздохнула дама. — Больше ничего. Может, местные, может, нет, кто их знает. Тут много всяких двуногих шатается, за всеми не уследишь, это же не секретный завод по производству боеголовок?

— Что вы, ни в коем случае, — уверил я. — Спасибо вам большое.

Охранники Якушина просочились нам навстречу со стороны крематория, и через несколько минут весь примыкающий к хозяйству участок был оцеплен.

А дальше стартовала какая-то тягомотина. Весь остаток светового дня мы бродили по свалкам, рылись в поддонах, блуждали по лабиринтам древесины и складированного оргалита под навесом, проверяли замки на контейнерах, опрашивали кладовщиков и фирмачей. Больше никто не видел Тарапуньку со Штепселем, их как корова языком слизала.

Ворчал Рязанов — почему гусеницы не выдали? Но хоть какое-то развлечение, чем бессмысленно спать или гулять по Парку Памяти, размышляя о бренности бытия. «Замечательно, — гундел он. — Нашли себе новое применение».

Фигурантов дела на территории не было! Через ограду в вотчину Якушина они не проникали. Могли передумать, вернулись назад, воспользовавшись проторенной дорожкой, но их машина на парковке продолжала стоять, находясь под наблюдением Головина с напарником. Оставалось лишь недоумевать и разводить руками.

Пощипывало беспокойство. Эти двое не были похожи на виртуозных мастеров перевоплощения и скрытного передвижения. Территория завода опустела, разошлись и разъехались работники. На парковке остался лишь транспорт дежурной смены. Охрана получила строгие инструкции.

Прибыли еще несколько сотрудников ЧОПа. Все это безумие, видимо, начинало влетать Якушину в копеечку. Рязанов махнул рукой и утащился в свои «покои». В начале одиннадцатого я вернулся в нашу с Варварой комнату отдыха. Моя избранница не спала, сидела с зашторенными окнами. Горела настольная лампа. Переливался экран компьютера, поблескивал дисплей смартфона. Рядом на столе лежали папки с музейной документацией. Она просматривала листы, бросала их на соседний стул, не замечая, что половина бумаг уже валяется на полу в перемешанном виде.

— Нагулялся? — покосилась она на меня и снисходительно подставила щеку для поцелуя. — Можешь не объяснять и не выкручиваться, я знаю, где ты был и каких успехов добился. Я звонила Сергею Борисовичу.

— Не говори, — сокрушенно вздохнул я, — лучше бы пива попили. А ты чем занимаешься?

— Роюсь в бумагах, сверяю данные об артефактах, изучаю их историю. Сделала несколько телефонных звонков, вывернула наизнанку Интернет. Мозги уже закипают, не могу…

— Мне кажется, в этот поздний час можно обойтись и без мозгов… — Я продолжал ненавязчивые исследования кожи ее лица, опускался ниже, к шее.

— Это в твоей работе можно обойтись без мозгов. — Она помотала головой, освобождаясь от того, что мешало делу. — А в моей нельзя. Подожди, не приставай, я еще не закончила.

— Как наш список подозреваемых? — поинтересовался я. — Надеюсь, ты его изрядно сократила?

— Да, действительно, если подумать… — Она задумчиво уставилась в мерцающее пространство. — А, не, лучше не надо.

— Тоже правильно, — согласился я. — Пойдем спать, утром расскажешь.

— Ты ложись. — Она поморщилась. — И душ прими. Я скоро приду. Ну, как скоро… — Она снова задумалась.

Вытягивать ее силой из этого состояния было неразумно, если я не собирался, конечно, на сон грядущий получить по шее. Возможно, она действительно что-то добыла — то есть выполнила мою работу, пока я месил грязь, гоняясь за невидимками.

Я на цыпочках отправился в душевую…

Глава восьмая

Она пришла ко мне, но я уже спал. Неумолимо наступал четверг, 16 августа. Под утро снился неприятный сон. Это был не сон, а сущие мучения! Я находился в плавках под толщей воды. Все пространство вокруг меня состояло из пузырьков — это я их производил. На мне не было ни маски, ни акваланга, я пытался вынырнуть, но никак не мог, извивался, молотил руками, но вода над головой была такая плотная, что давила на меня, словно пресс, не пускала. Во всех остальных плоскостях я имел свободу передвижения — но мне туда было не надо! Паника была реальной, рвала на части, и сверлила отчетливая мысль, что это никакой не сон, я действительно задыхаюсь и скоро утону… Я плыл в горизонтальной плоскости, стараясь быстрее покинуть это аномальное место и, наконец, вынырнуть, но только погружался в какие-то страшноватые подводные дебри.

По траверсу медленно дефилировали причудливые океанические рыбы всех цветов радуги, с вычурными плавниками и человеческими зубами. Из мутной воды проявлялись очертания каменного льва — он был, как настоящий, только… каменный. Смутно прорисовывались, а потом росли в размерах, становились отчетливее невысокие античные колонны, облепленные у подножий кораллами. Они крепились к протяженному бетонному постаменту. Некоторые колонны были перекрыты сверху плитами — что-то вроде подводного Стоунхенджа.

Я рывками плыл мимо плит, напоминающих могильные, но какого черта? Что делают могильные плиты на дне океана? Из пучины вырастали небольшие бетонные корабли, бетонные морские звезды, под одну из них я спешно и отправился, уходя от столкновения с малогабаритной, но шустрой акулой…

Водный пласт продолжал давить, я плыл дальше. Перед глазами возникало невероятное морское кладбище. Затейливые памятники, скульптуры, строгие прямоугольные стелы, их становилось все больше, маневрировать между ними было все труднее. Я ранил ноги об острые края кораллов, которыми обрастало это жутковатое местечко…

Уж не знаю, как, но я проснулся, причем без посторонней помощи. Хотел схватиться за Варвару, но схватился за ее подушку — Варвары не было. Я проснулся окончательно, снова испугался. Но нет, мы ее не потеряли. Я валялся в одиночестве на скомканной кровати, а Варвара в тонком пеньюаре сидела за компьютером. Судя по свету, пропускаемому шторами, утро все-таки наступило, хотя и не вполне безоблачное.

— Ты в порядке? — спросила она.

— Я порван на куски, — признался я. — Сон дурацкий приснился…

Я снова уткнулся в подушку, подтянул колени к животу.

— Какие мужики беспомощные, — упрекнула Варвара. — Такие пугливые, слабые, боятся даже собственных снов… — Зашелестели складки пеньюара, прошлепали тапки, она улеглась рядом, обняла меня за плечи. — Рассказывай, дитя малое, что там с тобой во сне приключилось?

Когда я выложил краткое содержание, она отстранилась и стала задумчиво меня разглядывать.

— М-да уж… На самом деле это очень интересно… Ты когда-нибудь слышал о существовании подводного колумбария под названием Мемориал Нептуна? Он расположен в океане, на глубине 12 метров, в пяти километрах от одного из пригородов Майами.

— Никогда.

— И тем не менее он тебе приснился, поздравляю. Причем приснился именно таким, какой он есть.

— Но я реально ничего о нем не знаю… — мне стало не по себе. — Как может присниться что-то, чего я никогда не видел?

— Это называется «с кем поведешься, от того и наберешься». Еще немного, и в тебе откроются экстрасенсорные способности, дорогой. В принципе, сегодня ночью ты вышел на тонкий план и получил информацию в зашифрованном виде от кое-кого из обитателей тонкого мира. Зачем — я не знаю. Но этой ночью ты путешествовал по побережью Флориды. Там, в принципе, неплохо, солнце, девочки, Майами-бич, все такое…

— А если я не хочу, чтобы у меня открылись экстрасенсорные способности? — это была еще не паника, но что-то похожее.

— А кто тебя об этом спрашивает? — Она засмеялась — рассмешила моя расстроенная физиономия. — Не бойся, мой дорогой, это не страшно, даже интересно. Нет, серьезно, не переживай, это не значит, что тебя мобилизуют в колдуны и до конца своих дней тебе придется нести этот окаянный крест. Но согласись, любопытно побывать в тех местах, где оказаться во плоти в силу финансовых и прочих причин тебе не светит?

— Зачем тогда придумали отпуска? — пожал я плечами. — Если можно так просто сбегать на море в какой-нибудь дальний уголок планеты, искупаться, позагорать, а потом отдохнувшим вернуться?

— Отдохнувшим ты не вернешься, — остудила мой пыл Варвара. — С загаром тоже будут проблемы. Но что касается реального путешествия… Знаешь, не так давно мое сознание оказалось в жутковатом местечке. Это был подземный склеп с усыпальницами. Полумрак, горели факелы… Стены слагались из черепов и человеческих костей. Черепа там везде — на потолке, на стенах, из них выложены орнаменты, ими обрамлены дверные проемы. Из берцовых костей на потолке нарисована паутина. В одном из помещений разложены на полу мумифицированные тела. Подземелье запутано, повсюду католическая символика. Там несколько захоронений, и все украшено человеческими останками.

Я бродила по галереям, все рассматривала, удивлялась. Наутро кинулась к компьютеру, вошла в «Яндекс»… Это оказалось не разгулом воображения. Я совершила реальное путешествие, побывав в Эггенбургском склепе, где покоятся останки почти шести тысяч человек. Потом совершила ментальную поездку в венский Императорский склеп — так называемый «склеп капуцинов», где захоронены императоры Священной Римской империи, Австро-Венгрии, члены семей дома Габсбургов и даже одна женщина — графиня Каролина Фукс-Моллард, любимая воспитательница Марии Терезии…

— Варвара, пощади, — простонал я. — Что там с колумбарием?

— Да, явление уникальное, — спохватилась Варвара. — И странно, что его придумали не русские. Два тамошних энтузиаста решили построить под водой рукотворные «развалины Атлантиды», этакий рай для любителей понырять с аквалангом. Подводный город древних атлантов из стали, стекла и бетона — каким они его представляли. О колумбарии даже мысли не было. Прошли через все бюрократические препоны, получили разрешение на использование подводного участка. Но тут закончились деньги, и началось уныние. И вдруг прибыл представитель крупнейшей в США сети крематориев и сделал парням предложение, от которого они не смогли отказаться: мол, ваша лицензия, наши деньги. Но будет не город атлантов, а подводный колумбарий. И все, как ни странно, построили. Нанимаешь судно, арендуешь дайверское оборудование и за отдельную плату — вперед. Атлантида превратилась в Мемориал Нептуна. Можешь на экскурсию, можешь похоронить кого-нибудь из близких. Там реальное кладбище — дорожки, могилки. Только надо не ходить, а плавать. И не так, как ты, а в акваланге. Если хочешь похоронить родственника с элементами экзотики, то плати деньги, высказывай пожелания — остальное фирма сделает. Тело кремируют, пепел смешают с песком и бетоном и изготовят скульптуру согласно пожеланию клиента. Потом к ней приделывают табличку с «личными данными» усопшего, эпитафию (если пожелаешь) и прикрепляют к выкупленному клиентом участку мемориала. Хочешь навестить могилку, учись нырять и плавать под водой. Удовольствие недешевое, но в тех краях, насколько я представляю, с обеспеченными людьми все в порядке.

— И к чему этот сон? — проворчал я. — Я не получал наслаждения от этой прогулки, чуть не утонул на фиг…

— К тому, что что-то произойдет… — Варвара скорбно поджала губы.

А мужики-то не знали! Четверг уже стартовал, рабочий день был в разгаре. Я связался с Головиным, выслушал удручающую информацию: «Шевроле-Камаро» благополучно переночевал на парковке у завода и до сих пор там сиротливо пребывает, никому не нужный. Охрана несколько раз прочесывала территорию — фигурантов не видели. Опрошенные ночные дежурные тоже разводят руками. Может, по ошибке ушли не в тот параллельный мир?

Происшествие оставило неприятный осадок. Но ничего не происходило. Продолжалась жизнь. В здании крематория работали строители, торопясь завершить отделку купольного зала. В крематории работали печи, не доставляя неудобств окружающим. На послеобеденное время намечались две процедуры прощания с усопшими. Строителей предупредили, чтобы сделали перерыв. На пару часов судьба развела нас с Варварой.

Когда я вошел в музей, уже был полдень. По залу, словно призраки, блуждали посетители — видимо, организованная экскурсия, причем неподготовленная, судя по вытянутым и напряженным лицам. Я машинально повернул направо в служебное помещение, но меня остановила Лариса, несущая службу за стойкой.

— Не ходите туда, Никита, там нет никого, — доверительно сообщила она. — У Сергея Борисовича съемочная группа французского телевидения.

— Какого телевидения? — изумился я.

— Вы слышали, — сказала Лариса. — Договоренность была еще неделю назад, но у Сергея Борисовича все начисто выскочило из головы — случай поистине уникальный. Французов двое — журналистка и оператор. Последний точно француз, по-нашему ни бэ ни мэ. А женщина бегло говорит по-русски с небольшим акцентом, и у меня такое чувство… что она не всегда была француженкой. Они там, — кивнула Лариса в глубину зала. — Пока не снимают. Сергей Борисович читает им вводную лекцию. Варвара Ильинична тоже где-то там, но не с ними… если вас это интересует. — Лариса лукаво мазнула меня глазами.

— Хорошо, спасибо. А это что за тени бродят во мраке? — кивнул я.

— А, это… — Она снисходительно улыбнулась. — Это хор… тьфу, ансамбль чечеточников из Кисловодска. У них в Новосибирске какой-то конкурс, сегодня свободный день — изъявили желание приехать всем коллективом в наше странное место. Риту назначили гидом, чтобы провела по выставке, но они постоянно куда-то разбредаются. Чечеточники, что с них взять…

Я чуть не поперхнулся. Какую только публику сюда не заносит. Лично мне по истечении трех месяцев это место уже не казалось странным. Ко всему человек привыкает.

Я начал углубляться в зал, дошел почти до лестницы на второй этаж. Сергей Борисович с сопровождающими находился здесь. Они стояли у представленных на экспозиции домовин разнообразных конфигураций, цветовых решений и исполнений (включая плетеную из соломы корзину). Плотность экспонатов на этом участке явно зашкаливала — на стене висели картины, иконы, медные канделябры, христианские хоругви, и не сказать, что все это выглядело мрачно.

Сергей Борисович был импозантен, в бодром расположении духа, по душам общался с гостями. Мужчина — немного лысоватый, среднего роста и возраста, с выпуклыми глазами — вел себя сдержанно. Возможно, он не понимал по-русски. Он с любопытством озирался, к губам прилипла вежливая улыбка. Спутница носила элегантный джинсовый костюм. Ей было далеко за тридцать. Высокая, худая, с короткими пепельными волосами — она смотрелась как-то противоречиво. В принципе, смазливое лицо, но чересчур скуластое, вытянутое, много мимики, жестов, какой-то нарочитой небрежности. И расчесаться она забыла. Улыбалась — отнюдь не дежурной улыбкой, вставляла в паузах слова, иногда тихо смеялась — в общем, вела себя непринужденно.

В руке у журналистки был блокнот, куда она что-то записывала «космической» ручкой (которой можно писать даже вверх ногами). Повышенная подвижность не мешала ей внимать Якушину.

А Сергей Борисович был сегодня в ударе — много говорил, улыбался, плавно жестикулировал и явно получал удовольствие от общения с иноземцами. Меня он не заметил, возможно, сделал вид.

Остановившись, я обнаружил еще несколько странностей. Алла Михайловна Незнанская стояла у «гардеробной» с траурными платьями и что-то списывала с поясняющих табличек. Вернее, делала вид. А сама вытянула шею и прислушивалась к беседе. В районе катафалка (того, что в натуральную величину) шевельнулся Михаил. Он исподлобья разглядывал компанию и не обращал внимания на блуждающих чечеточников. За тумбой с фигурой преподобного Марка-Гробокопателя притаилась Варвара и тоже не лучилась радужным блеском. Она была надутой, как недовольный ребенок, переминалась, посматривала на часы. Я бочком приблизился к ней, тоже укрылся за Преподобным. Варвара вздохнула с облегчением, отвернулась от Якушина с компанией.

— Прости, общался с охраной, — тихо объяснил я. — Что-то происходит?

— Ничего не происходит, — огрызнулась она. — Работать надо, а тут эти журналисты понаехали.

— Они реально французы?

— А что такого, — фыркнула Варвара. — Вот недавно делегация из Сенегала приезжала — это действительно экзотика. А французы, англичане, американцы — они тут постоянно мелькают, уже глаза затерли. Это Мари Ксавьер и Антуан Лепьен с канала TF-1. Мари снимает документальный фильм о похоронных традициях в российской глубинке, и наш музей ей — чистый бальзам.

— А что, TF-1 — одна из крупнейших коммерческих телекомпаний Франции. Пусть снимают — надо же продвигать это дело.

— Да ты посмотри, — процедила Варвара, — эта выдра просто очаровала нашего Сергея Борисовича. У самой ни рожи ни кожи…

— Ты ревнуешь? — ужаснулся я.

— Ты спятил, — фыркнула Варвара. Потом признала, — ну, да, это типа профессиональная ревность. Нам работать надо, а они тут некстати встряли. Сегодня у них вводная лекция, завтра снимать начнут, проторчат тут несколько дней, пока заснимут каждую подробность и все выслушают да усвоят.

Женщина засмеялась — среагировала на шутку Якушина. Варвара вздрогнула.

— Что она делает? Просто поворачиваться не хочется…

— Большой палец показывает.

— Ладно, хоть не средний… Но ведь реально страшна, согласись? Ну, и что ты на нее уставился? — разозлилась Варвара.

По поводу «уродливости» французской журналистки у меня имелись некоторые возражения, но не озвучивать же их?

— Получаю эстетическое удовольствие, сравнивая это чудовище с тобой, — витиевато выразился. — Да, Варюша, ты права, столько виски мне не выпить, пусть она хоть трижды французская журналистка.

— А при чем тут виски?

— Так после виски — все крокодилы киски.

Варвара прыснула, смотрела уже без злости.

— Она француженка-то по недоразумению. Русская она.

— Серьезно? — удивился я. — «Она хоть бывшая, но подданная русская», — процитировал я отрывок из хорошей лирической песни.

— Вот именно, — кивнула Варвара. — Я читала о ней. Мария Владимировна Касаткина, родом из Твери, тогда еще Калинина. Маленькая была, когда родители переехали во Францию, не дали ей забыть русский язык. В Марселе окончила факультет журналистики, перебралась в Париж, работала в каком-то эпатажном журнальчике типа «Шарли ебдо», потом ушла на телевидение. Одно время была замужем… Ладно, пошли работать. Сергея Борисовича мы сегодня явно не дождемся.

Мы топтались у двери на втором этаже. Варвара путала ключи под приветливым взором охранника.

— А можно спросить, почему нас не пускают в этот зал? — осведомился снизу кто-то из чечеточников. — Там ведь тоже музей? Может, глянем краешком глаза?

— Просим прощения, граждане, — отозвалась Варвара, — но вход в этот зал закрыт по техническим причинам.

— Связанным с концом света и началом новой эры, — добавил я. Шутка гостям из Кисловодска понравилась — кто-то хихикнул.

— Ну, и зачем ты это сказал? — буркнула Варвара, входя в зал.

— А разве это неправда? — удивился я, объясняя знаком охраннику, чтобы не пускал посторонних.

Мы снова стояли у экспонатов, в положении которых за сутки ничего не изменилось. Варвара подошла к ним почти вплотную, как-то расслабилась, закрыла глаза. Шляпка траурного одеяния коснулась лица, она вздрогнула.

— Вуаль хочешь примерить?

— Помрешь — примерю, — не очень тактично проворчала она. — Я снова пытаюсь что-то прочесть, почувствовать фон, получить хоть какую-то информацию — пусть даже закодированную и второстепенную… Бесполезно, здесь нет никакого фона. А ведь всякое бывает, иногда вполне безобидные на вид предметы испускают вихревой негативный поток, и я даже удивляюсь, почему обычные люди его не чувствуют.

— Не следует ли из этого, что твои полуночные бдения пропали даром?

— Нет, ни в коем случае… Траурное платье госпожи Большаковой за все эти годы и десятилетия ни разу не покидало Сибирь. Когда она убыла из Новониколаевска в неизвестном направлении, часть ее барахла осталась кузине, чтобы та сама решила, что можно выбросить, а что оставить. Кузину звали Софья Матвеевна Чибисова. Часть вещей нашей «черной вдовы» хранилась у нее на чердаке в кованых сундуках. Известно, что это платье выставляли в 20-е годы на выставке модернистов в качестве, видимо, «абсурда». Когда закончился НЭП и всех модернистов отправили на рудники, этот наряд находился в музее краеведения, впрочем, не выставлялся, много лет провалялся в запасниках.

Софья Матвеевна сгинула в лихие годы становления советской власти. Вещь пережила и ее, и репрессии, и Отечественную войну. Потом были чистки в краеведческом музее, избавлялись не только от людей, но и от «вредных» экспонатов; уволенная сотрудница унесла это платье, направленное на утилизацию, к себе домой. Она, как никто другой, знала его историю. Старушка дожила до 96 лет, завещала это несчастье внуку, который ударными темпами пил и продал платье в частные руки за бесценок… В общем, траурный наряд сменил нескольких владельцев, были в его истории темные пятна, но это не имеет значения, поскольку с 88-го по 93-й год он находился в коллекции старого специалиста по театральному реквизиту и вряд ли покидал его загородный дом. А если невероятное все же случилось, то не думаю, что артефакт посетил Центральный регион. В музей платье принесла стареющая племянница того самого специалиста, она и поведала удивительную историю этого облачения, которую косвенно подтверждают архивные материалы жизни Новониколаевска.

— И вот их стало пять, — улыбнулся я.

— Значительно меньше, — сообщила еще одну отрадную новость Варвара. — Настенный мемориал изготовили в 94-м году в мастерской ритуального хозяйства города Куйбышева. Имеется в виду не Самара, а Каинск, районный центр в Новосибирской области. Заказчик — некто Маслов Николай Петрович, ветеран труда, заместитель директора завода автозапчастей, который впоследствии переквалифицировали в трубопрокатный завод. У человека умерла супруга, с которой они прожили более сорока лет, и он заказал этот мемориал, а через двадцать лет его передала музею его дочь, которой к тому времени тоже было далеко за шестьдесят. Таким образом, еще одним подозреваемым в нашей коллекции стало меньше.

— И это не может не радовать, — с воодушевлением признался я.

— Перейдем вот к этому товарищу, — кивнула Варвара на Шиву в огненном кольце. — Есть в этом городе уважаемый человек… — Я удивленно вскинул глаза, она пояснила: — Не авторитетный, а уважаемый, чуешь разницу?

— Не совсем.

— А все потому, что такие, как ты, полностью исковеркали и испортили русский язык. Этот человек коренной новосибирец, его фамилия Шалимов…

— Коренной новосибирец? — удивился я. — Живет в городе со дня его основания?

— Хватит придираться к словам, — рассердилась Варвара. — Этот человек археолог, ученый, автор монографий и научных работ, хороший знакомый Сергея Борисовича, он много путешествовал по Индии и Тибету с Гималаями. Сейчас у него, к сожалению, непорядок со здоровьем, небольшие проблемы с головой, гм… Человек уже старый, что ты хочешь? В общем, эта статуэтка реальный артефакт, привезена из древнего индийского города Харалла, который сейчас находится в Пакистане. Привез ее лично Шалимов и сделал это в 97-м году, что означает, что до этого года статуэтка не покидала ни Индию, ни Пакистан. Шалимов подарил ее Сергею Борисовичу где-то в начале 2000-х. И статуэтку рогьяпы — гималайского могильщика, окруженного стервятниками, тоже привез Шалимов…

— И Сергей Борисович не мог вчера об этом вспомнить? — засомневался я.

— А что ты хочешь? — воскликнула Варвара. — Перед его глазами проходит огромная масса всевозможных экспонатов — такое не сможет переработать никакая память. Я позвонила ему вчера вечером, когда отыскала соответствующие документы, и он вспомнил.

«Может, еще что-нибудь вспомнит?» — подумал я.

— Замечательно, Варвара, — похвалил я. — Это прекрасные новости. И что мы имеем в сухом остатке? Клепсидру, часы и картину?

— Примерно так, — согласилась девушка. — По клепсидре информация поступит позже — Сергей Борисович обещал лично этим заняться, когда избавится от журналистов. По часам и картине сложнее, но, возможно, мы что-нибудь накопаем…

Я смотрел на оставшиеся экспонаты, и они уже троились у меня в глазах. Я начинал к ним испытывать какую-то патологическую неприязнь — даже к милой даме, изображенной на картине. Она уже не казалась мне милой, ее лицо менялось, вдруг стало кривиться, перекосилось на сторону. Она словно подмигнула мне! Я выдохнул, потряс головой, возвращаясь в первоначальное состояние.

— Ну, ничего, ничего, — прошептала Варвара, похлопав меня по спине. — У меня, мой дорогой, еще и не такое бывает. Все в порядке, просто у тебя вагончик тронулся…

Надо же, объяснила! Но что-то в этом было. Не можешь найти нужное — исключай ненужное. В этой теории имелись изъяны, но ничего другого мы придумать не могли.

Минут через пятнадцать в помещение бесшумно вошел Сергей Борисович и прикрыл за собой дверь.

— Вы спровадили журналистов? — изумилась Варвара.

— Самому не верится. — Якушин виновато улыбался. — Эта Мэри Ксавьер такая говорливая и любопытная. Просит то рассказать, это показать, объяснить, зачем все это нужно и как работает… А ведь еще не начали снимать. Вроде завтра должны начать. Увы, я здесь не всесилен, была давнишняя договоренность, я просто не могу нарушать собственное обещание. Будут снимать пару дней, брать интервью, собирать информацию, потом уедут, а монтировать все это безобразие будут у себя.

— Что обещают на выходе? — спросил я.

— Обещают без политики. Но тема «ох, уж эти странные русские» будет, безусловно, превалировать. Да и пусть. Не будем же мы им до хрипоты объяснять, что мы никакие не странные? — Сергей Борисович устало засмеялся. — Планируется небольшой сериал из коротких документальных фильмов по двадцать минут. Канал популярный, показывать будут в прайм-тайм. Хорошо, что Антуан не понимает по-русски и поэтому нем как рыба — иначе мне бы до вечера этот звон из ушей не выбить.

— Вы их спровадили? — повторила Варвара.

— Да, отправил на машине в гостиницу. Завтра заявятся с аппаратурой. Итак, что тут у нас, молодые люди? — Якушин пристально уставился на экспозицию. — Вот же память, надо же! — вдруг воскликнул он. — Совсем забыл сказать — исключайте гидрологиум из своего списка, это подделка, причем подделка уже из XXI века.

— Это точно? — Мы с Варварой дружно напряглись.

— Совершенно. Это даже не подделка, а так, имитация. Никто и не думал выдавать водяные часы за подлинный артефакт, хотя лепили ее исключительно из глины, без всяких технических приспособлений. Есть еще умельцы в итальянских селеньях…

— Хорошо хоть в итальянских, — проворчал я.

— Документ нашелся дома. Я позвонил вчера вечером сыну, он отыскал в старых бумагах сопроводительный лист. Он сам купил эту штуку в 2012 году, можете представить? На базаре маленького приморского городка Вернацца, куда ездил отдыхать. Ну, понравилась, привлекла взгляд. Вот и вез в багажном отделении самолета, укутав в поролон. А бумага — это чек, где проставлена цена, наименование товара и название мастерской, в которой его изготовили. Чтобы на таможне не привязались, понимаете? Как эта штука может быть заряжена кремлевскими магами в 91-м году, если ее слепил по лекалам в апреле 2012-го некто Анджело Бартолли из мастерской «Фивера»? Красная цена — 52 евро. Просили 60, но сторговались на этой сумме. А я ведь, к своему стыду, об этом даже не знал.

— И вот их осталось двое. — Я словно со стороны слышал свой взволнованный голос. Ноги не гнулись, сопротивлялись коленные суставы, когда я приближался к этим клятым артефактам! Что такого в этих часах? Часы как часы, подобных — десятки тысяч. Они красивы, грациозны, уместны в любом антураже. На них, ей-богу, почти не смотришь, поскольку нет в них никакой откровенности! Вроде разные, а смысл один. И сто лет назад их делали, и сейчас продолжают — и современные, и под старину. И в «незнакомке» на картине уже не оставалось ничего трогательного и беззащитного. В глазах — затаенная угроза, ведьма, рядящаяся под «скорбящую кошечку».

Мы все втроем уставились в угол, стояли, зачарованные, словно перед шедевром мирового значения, поглазеть на который пустили только нас. С Сергеем Борисовичем вдруг что-то стало происходить. Он полностью погрузился в задумчивость, ни на что не реагировал, пристально смотрел то на картину, то на часы. Лицо становилось каменным, стало неудержимо бледнеть.

— Вот же досада… — прошептал он. — Не могу вспомнить… А ведь что-то с этим было связано, что-то определенно важное и как раз по нашей теме. Нет, я должен вспомнить, я сейчас вспомню, еще немного…

Шум за пределами зала, ломкий женский голос — все испортили! Скрипнула дверь у нас за спиной, что-то бросил охранник. Сергей Борисович вышел из оцепенения, дернулся. Мы с Варварой разочарованно выдохнули. Вот же невезенье, теперь точно не вспомнит! За порогом разговаривали люди.

— Пожалуйста, мне только спросить! — упрашивала охранника женщина. Ну, словно в поликлинику пришла!

Якушин сделал раздраженное лицо, гримасу недовольства. Но когда повернулся, от последней и следа не осталось. Он лучился доброжелательностью. В помещение вошла французская журналистка Мари Ксавьер. Она виновато улыбалась, зеленые глаза с интересом стреляли по сторонам — конечно же, в этот зал ее не водили! А здесь столько всего интересного! За ее спиной делал покаянное лицо охранник с дубинкой, разводил руками, дескать, прорвалась, шельма. Не применять же меры силового воздействия к гражданам высокоразвитых государств!

— Сергей Борисович, прошу простить, мне очень жаль, что отвлекли вас, я буквально на минутку… — Я тоже удостоился беглого любопытствующего взгляда, и Варвара удостоилась. Журналистка частила по-русски, но как-то забавно проговаривала слова, иногда машинально ставя ударение на последний слог.

— Да, Мари, конечно, что случилось? — участливо осведомился Якушин.

— Нет, никакой катастрофы… Хорошо, что мы с Антуаном не успели отъехать. Со мной связался наш шеф-редактор в Париже, я обязана завтра присутствовать на видеоконференции, которую он проводит со всеми журналистами, работающими в других странах… Это неизбежное зло, Сергей Борисович, с этим не поспоришь, мне обязательно придется выйти на связь и сделать отчет. Конференция в 10 утра, в Новосибирске будет три часа дня. Мы можем перенести начало съемки на утро, а ближе к вечеру продолжим? Или вам такой график неудобен?

— Что вы, Мари, все в порядке, приезжайте утром. — Сергей Борисович любезно улыбнулся. — Планируйте сами свое время, а я под вас подстроюсь. В конце концов, я же не всегда вам нужен? Вам помогут мои сотрудники, гиды — у них обширные знания и хорошо подвешенные языки.

— Спасибо, Сергей Борисович, я все поняла. — Журналистка тоже любезно улыбалась. В ее внешности, вопреки утверждению Варвары, не было ничего неприятного или отталкивающего — просто своеобразная манера себя вести, характерная, видимо, для большинства журналистов. Во всяком случае, ей хватало такта не переть бульдозером.

Она удалилась, рассыпавшись в извинениях. Охранник закрыл дверь. Варвара злобно сопела. Сергей Борисович выглядел немного растерянным.

— Вы планировали что-то вспомнить, — подсказал я.

— Да? — Он удивленно посмотрел на меня. — И как я, по-вашему, должен это сделать? Нужно снова настраиваться.

— О чем, если не секрет, вы подумали? — спросил я. — О картине или о часах?

И снова ему не дали привести мысли в порядок. В кармане у Сергея Борисовича заработал телефон, он вздрогнул и ответил:

— Да, Борис, говори…

Звонил, по-видимому, Пургин, начальник службы безопасности. Сергей Борисович угрюмо слушал, потом закрыл глаза, удрученно покачал головой. Открыл их, продолжал слушать.

— Хорошо, Борис я понял… Ну, конечно, ты прав, мы не имеем права с этим тянуть, надо вызывать полицию. Впрочем, подожди, у нас есть минут десять? Пусть место происшествия осмотрит наш специалист. Хорошо, спасибо.

Он отключил связь и как-то обреченно уставился на меня. Варвара шумно выдохнула, кажется, поняла.

— Все очень печально, Никита Андреевич, — пробормотал Якушин. — Несколько минут назад сторож склада специальной продукции обнаружил нашу вчерашнюю пропажу — двух мужчин, прибывших на «Камаро». По приметам это они… Их убили, Никита Андреевич.

— Как — убили? — Я чувствовал, что опускаются руки.

— Насмерть, — вздохнул Сергей Борисович. — И, судя по состоянию тел, еще вчера. Так что когда вы их искали с Рязановым, они уже могли быть мертвыми, вы их просто не заметили… Пытались пробраться на нашу территорию, но не дошли. Это за вторым складом. Там свалка и разобранная горловина колодца, их закрыли листом жести… Сторож перепугался, сообщил своему начальству, те — нам. Территория не наша, но все равно завод специзделий и все, что к нему относится, входят в холдинг, трясти будут и нас. Нужно поспешить, Никита Андреевич. Если полиция узнает, что ее вызвали не сразу…

Последние его слова я уже не слушал — выбегал из зала. Варвара дышала в затылок. А она-то куда?

Глава девятая

Все благополучно становилось на места. И загадочное исчезновение этой парочки, и пустой «Камаро», прозябающий на парковке. На территорию крематория они не проникли, обратно тоже не вернулись. Местечко на задворках склада, рядом забор, длинные штабеля приготовленной к обработке древесины, ящики со стройматериалами, укрытые брезентом. Рядом свалка металлолома, тот самый колодец, ржавые жестяные листы, по которым мы вчера топтались…

Любопытствующие, слава богу, еще не собрались. Два заводских охранника, начальник службы безопасности Пургин — средних лет, коренастый, с проседью в коротких волосах, испуганный пожилой (но не дряхлый) сторож, который не мог найти себе места и постоянно потирал руки.

Тарапуньку со Штепселем прикончили, очевидно, здесь, а потом затащили в створ колодца, прикрыли железом. Они еще не пахли, но уже… попахивали, особенно вблизи. Тела не провалились в шахту. Усатый тип сложился пополам, застрял в колодце, расперев его плечами и коленями. Голова откинута, рот оскален. Малорослый напарник валялся тут же, вниз головой, затылок обагрился кровью. Огнестрельные ранения — определил я безошибочно. Кто-то шел навстречу, зная, что их дорожки пересекутся, именно здесь они и встретились. Стреляли с глушителем, можно не сомневаться. Местечко глухое, посторонних нет. Усатого пристрелили сразу — без прелюдий и разъяснения причин. Второй пустился наутек, получил пулю в голову и… в общем, тоже далеко не ушел.

Я сделал присутствующим знак, чтобы отошли подальше, опустился на корточки. Лица и руки убитых уже покрывали трупные пятна. Вокруг — каменистая глина, в принципе, сухая, никаких следов. Я поколебался, хотел запустить руку усачу за пазуху — ведь должны у него быть какие-то документы? Но передумал — полиция точно по головке не погладит. Это не важно, что у них в карманах. Вернее, не самое важное в сложившейся щекотливой ситуации. Пару минут я рыскал по округе, пытаясь что-то обнаружить. Но слишком много мусора — «индустриальные» задворки, чтоб их…

Сторож все выдал, как на духу:

— По нужде я сюда забежал, каюсь… Обычно не делаю такого, но в туалете кто-то сидел, а мне приспичило. Чувствую, запашок, думаю, может, крыса сдохла. Приподнимаю лист, а там…

Все было просто, как банный веник! Осталось выяснить: КТО? Убийца — местный, перебрался с территории крематория (а там хватает лазеек), или вообще пришел со стороны?

— Спасибо, — кивнул я, — теперь будете разговаривать с полицией. Борис, вызывайте ментов, нельзя с этим тянуть. И врать им тоже не надо, будем говорить, как есть.

«Просто некоторые частности можно опустить, — закончил я мысленно, — например, про Рязанова, про события, назревающие в музее…»

При условии, что в нем реально что-то назревает! Пургин испарился. Охранники периодически поглядывали на мертвецов — не каждый день случается такое. Варвара опустилась на колени, вытянула шею. Кто о чем, а вшивый о бане! Она положила руку на землю, пристально вглядывалась в мертвецов, бусинка пота стекала по переносице, дрожал подбородок. Варваре было страшно, но она держалась, делала, что умела.

— Нет, Никита, плохо понимаю, слишком быстро все произошло… Усатый даже испугаться не успел. Второй пустился наутек, но и двух метров не пробежал… Я чувствую его страх, он рядом, он еще остался… Как-то все молниеносно — всплеск паники, отчаяния, а еще он сильно удивился. Ну, словно стрелял в него тот, кто не должен был стрелять…

— То есть он знал стрелявшего?

— Возможно, не близко, но видел его когда-то, разговаривал с ним.

— О личности стрелка можешь что-то сказать?

— Ты за кого меня принимаешь? — Она попятилась, встала на ноги. — Я не вижу событий, Никита, поскольку души этих бедолаг не собираются мне ничего сообщать. Только их эмоции в последние мгновения жизни.

— Все, уходи отсюда. — Я подтолкнул ее в спину. — Я останусь, надеюсь, нас не будут мурыжить до конца недели.

До приезда полиции оставалось время, я позвонил Вадиму Кривицкому.

— Ну, что еще? — проворчал капитан полиции. — Позволь-ка догадаться. Тебе опять потребовалась помощь наших компетентных органов, иначе хрен бы ты позвонил. Несправедливо устроен мир, согласись. Полиция всегда срывается с места, помогает частному сыску, а от последнего — ни благодарности, ни информации…

— Уймись, — проворчал я, — никто не предлагает тебе срываться с места. Уже другие едут — им больше повезло. Ты помнишь парочку, с которой я бился перед твоим приходом на Железнодорожной? Их испугали твои выкрики про полицию, они прыгнули в тачку и убрались.

— И?

— Так вот, их больше нет. Но самое смешное, что крематорий и прочая епархия Якушина здесь совершенно не при делах.

Я рассказал «на скорую руку» все, что мог.

— Короче, вы достукались, — резюмировал Вадим. — Нет, я далек от мысли, что кто-то из ваших убил этих парней. Я, может, и мент, но не идиот. Но то, что вы допустили такую ситуацию… И зачем ты мне звонишь, если все равно не намерен делиться информацией? Произошло не на вашей территории? Ваши не пострадали? Оборудование и имущество цело? Секреты — живы и здоровы? Тогда какого хрена, Никита? Ты ведешь себя, как маленький испуганный ребенок.

— Да будут тебе секреты, — разозлился я. — Вот все закончится, соберемся, возьмем побольше пива, и все секреты по этому безумию станут твоими. Единственная просьба — держи руку на пульсе, минимизируй давление со стороны уголовки Дзержинского района, ведь именно они сейчас приедут. Если нас начнут мурыжить, то неизвестно, чем кончится.

— Терпи, казак, — хохотнул Вадим. — А ты хотел совсем без последствий? Так не бывает. Ладно, посмотрю, что можно узнать по вашим жмурам.

Минут через двадцать прибыла неспешная следственно-оперативная группа. Прибыли два «УАЗа» ППС, оперативники, криминалисты. В принципе, мы вообще могли сделать вид, что мы здесь ни при чем. Но если менты попадутся дотошные, выяснят, что покойные испытывали нездоровый интерес к музею Якушина, тогда, считай, пропало, прохода не дадут.

И вся эта бодяга снова растянулась до позднего вечера! Допрашивали работников завода, сторожа, охрану на турникете, которые, естественно, упомянули меня. Хорошо, хоть Рязанова не вставили в рассказ. Не скажу, что меня терзали с особым пристрастием, на роль убийцы я совсем не тянул (просто физически не имел такой возможности), но уйму времени и нервов убить пришлось.

Оперативник по фамилии Стрельцов, заполнявший протокол, никак не мог взять в толк, какое отношение частный детектив Ветров имеет к музею и крематорию, какое отношение к ним же имели убиенные и какое отношение частный детектив Ветров имеет к убиенным. Вопросы завязывались в хитроумный морской узел, и чем глубже мы погружались в этом маразм, тем меньше было шансов его распутать.

Впрочем, версию для правоохранительных органов я худо-бедно сочинил. Это преступники, замышлявшие ограбить музей. Отсюда их интерес к последнему и частые визиты, а также «всенощные» у шлагбаума. Ну, мозгов у ребят не хватало, бывает. А убили их сообщники, недовольные тем, что фигуранты засветились. Музею нечего скрывать, он открыт, и Сергей Борисович Якушин всегда чистосердечно ответит на любые вопросы. В конце концов, разве я должен распутывать данное преступление?

— Вы не волнуйтесь, — посмеивался оперативник, — мы все распутаем, дайте только срок. Признайтесь, Никита Андреевич, вы же что-то скрываете от нас? Это видно по глазам и сбивчивой речи — по тому, что вы не успели подготовиться.

— Так арестуйте меня, — рассердился я, — если считаете, что после такого события я должен быть спокоен, уравновешен и давать исчерпывающие и точные ответы. Угрожать неприятностями я вам не буду, поскольку не смогу их устроить, но то, что вы облажаетесь, и вам будет стыдно — с гарантией…

— Вы хотите сказать, что можете раскрыть это преступление раньше полиции? — осведомился он.

«Просто раскрыть, — подумал я. — Не раньше полиции».

Но озвучивать такие провокационные вещи явно не стоило. К счастью, в этот день я был не единственным, чьи показания заслуживали недоверия. Надеюсь, про меня забыли, накинувшись на работников предприятия, на территории которого, собственно, и произошло злодеяние.

Я потихоньку смотался, за мной Пургин и все остальные. Мы видели, как санитары в белых халатах грузят тела в машину. Впоследствии несколько человек, отягощенных полномочиями, были отмечены на территории крематория. Показательных акций никто не устраивал (очевидно, Сергей Борисович тоже совершил пару звонков), но глаза они мозолили, беседовали со строителями, с персоналом, заглянули в музей, но как-то дальше катафалка и лошади в попоне не пошли — сделали задумчивые лица, словно вспомнили что-то важное, и ретировались.

Сергей Борисович в собственном кабинете в здании крематория отвечал на неудобные вопросы. Блуждала озадаченная Алла Михайловна, а, встретившись со мной, признала, что такого «разгула» приключений в, казалось бы, тихом месте ну никак не ожидала. Что вообще происходит? «Убили кого-то на заводе», — лаконично объяснил я. Хорошо, что французские журналисты вовремя убрались — со всеми своими пунктиками о личной безопасности.

Вторая половина дня пролетела откровенно бездарно. Рязанов почти не высовывался из своей комнаты. Варвара сидела в Интернете и обрывала телефонные линии. Сергей Борисович позвонил мне в начале одиннадцатого вечера.

— Приветствую, Никита Андреевич. — Голос был уставший, но он шутил. — Еще не выплыли из омута удовольствий?

— Вы сейчас про какие удовольствия, Сергей Борисович?

— Они у нас с вами общие. С одной стороны, появилась хоть какая-то определенность об этих людях, с другой стороны — новые загадки. Полиция уже уехала, оставив после себя интригу: намерена ли она проводить серьезное расследование?

— Все зависит от того, кем формально являлись эти двое. Если у них документы представителей силовых ведомств, то придется напрячься…

— Я поговорил со своими знакомыми в правоохранительных структурах. Вот информация, известная следствию. Фамилии: Грубис и Шагин. Имели паспорта, согласно которым они зарегистрированы в городе Дубна Московской области. Оба неженаты. По мнению эксперта, паспорта могут быть поддельными — требуется экспертиза, которую проведут явно не сегодня. Также водительские права и удостоверения сотрудников службы безопасности Московского банка реновации и развития, филиал которого есть в Дубне. Только незадача — ни в одном из отделений упомянутого банка по всей стране нет сотрудников с такими фамилиями. Хотя их машина, как я уже говорил, числится именно за этой структурой — вот же парадокс. Так что ребята липовые, прибыли в город ненадолго, для выполнения некой миссии. Об их прикрытии нам ничего неизвестно, но оно должно быть — если это люди из той организации, о которой нам лучше не говорить… — Сергей Борисович тяжело вздохнул. — Еще есть чеки и ключи из гостиницы «Сибирь», но там они, похоже, появлялись нечасто. У обоих имелось оружие — компактные девятимиллиметровые пистолеты «LC-9» фирмы «Ruger», у каждого по запасной обойме и глушители. Разрешения на ношение оружия, кстати, тоже имелись — так что формально они никаких законов не нарушали. То, что проникли на территорию завода, — не бог весть какое нарушение… У вас есть мысли, кто до них добрался?

— Тут только два варианта, Сергей Борисович. Либо их противники, которые не хотят уничтожения артефакта и перемещения его в другое место. Либо их сообщники, решившие, что их товарищи засвечены и проще их убрать, чем как-то иначе вывести из игры.

— Согласно вашей версии, их тут целая армия.

— Это не новость, Сергей Борисович, кто-то есть. И с той, и с этой стороны. И все чего-то ждут.

— Звучит не очень оптимистично, Никита Андреевич. Вы намерены выяснять обстоятельства сегодняшнего инцидента?

— Считаете это нужным? Лично мне до лампочки, кто убил этих ищеек. Пока не возникнет угроза организации и людям, не считаю нужным что-то выяснять. Так мы можем пропустить что-то более важное.

— Соглашусь… — закряхтел Якушин. — Да уж, попали в переплет, причем достаться может с любой стороны. Что посоветуете?

— Совет один — усилить концентрацию людей с дубинками. Советую на ближайшие несколько дней закрыть музей для посетителей. Спокойной ночи, Сергей Борисович.

— И вам, Никита Андреевич…

Утром в пятницу, 17 августа, вышло солнце и немного потеплело. Парк Памяти вымер, у здания крематория — никакой активности. У правого крыла лязгала бетономешалка, визжал перфоратор. На входе в музей висела табличка, извещающая, что персоналу очень жаль, но музей закрыт по техническим причинам. Двери, впрочем, не запирали — своеобразный компромисс.

Варвара подскочила с постели раньше меня и, оставив записку, что у нее «ну, очень важные дела», убежала на работу. В принципе, чужие головы мне и не требовались. Я собирался все обдумать и пообщаться с интуицией.

На втором этаже было два охранника. Они помялись и вышли, оставив меня в одиночестве. Я пристально разглядывал артефакты, отбросив подальше эмоции и глухой протест. Не важно, какая в них энергетика, что там зашито и как это вызвать к жизни. Дело не в этом. Я упускал что-то другое, важное, и требовалось срочно восполнить знания.

Я медленно вышагивал по залу, собирая и склеивая клочки информации. С визитами в музей Константина Рязанова (пока он еще не стал нашим) было связано что-то необъяснимое. Вернее, НЕОБЪЯСНЕННОЕ. Когда он приходил — в пятницу, в субботу, в воскресенье? В понедельник тоже пришел, и его взяли… В первые дни прибор что-то чувствовал, реагировал то одним, то тремя индикаторами. Уверенности не было, явного всплеска показаний — тоже. Допустим, первый раз он не дошел до артефакта, второй — тоже. Но в воскресенье Рязанов находился в этом зале, подошел с прибором именно туда, куда нужно. Прибор не зашкалил — хотя должен был. Почему? Рязанов ретировался, в понедельник снова возник с приклеенными усами, и в этот раз прибор взыграл! Потом была драка, всем известные события, потеря памяти… Как это можно объяснить? В понедельник артефакт стоял (или висел) на своем месте — именно там же, где и сейчас. А в остальные дни на этом месте его не было? Но индикаторы работали, значит, он находился рядом. Совсем рядом и все же недоступен? Это как? За стенкой, что ли?

Мысль была шальная. Но, в принципе, реалистичная. Нам никогда не приходило в голову, что в первые визиты Рязанова артефакта в зале просто не было. Списывали на что угодно — на человеческий фактор, на недостаточную точность техники… В каком-то глупом смятении я подошел к стене, зачем-то потащил на себя штангу с платьем «черной вдовы». Вешалка отъехала — она была на роликах. Я нагнулся, обхватил часы, попытался их поднять. Они весили килограммов десять — не такая уж и тяжесть. Я пристроил их обратно, обернулся через плечо и царапнул ногтем картину в угловой части. Под ногтем осталась краска, на полотне — маленькая царапина, да простит меня Сергей Борисович…

Не то я делал. Я отодвинул платье еще дальше, потрогал зачем-то стену. Обычные стеновые панели. Что я хотел найти? Лаз в соседнее измерение? Я привстал на цыпочки и приложился ухом к стене.

За стеной что-то глухо скрипело и постукивало. Потом перестало. Потом вроде кто-то кашлянул. Отрывистый шаркающий звук — словно точили что-то рашпилем.

Там действительно был затаенный мир. Я стал вертеться, чувствуя, что, возможно, наткнулся на что-то дельное. Из зала должен быть второй выход — любой, даже тот, которым не пользуются. Так предписано правилами пожарной безопасности, и нарушать их Якушину нет никакого резона. Что-то было — за утюгами и колонной, между православным иконостасом и буфетом из красного дерева, за вычурной маскирующей драпировкой. Там находилась узкая дверь пожарного выхода, и она не была заперта на ключ! Действительно, а если реально пожар? Какой с нее толк, с запертой?

Я пролез через бахрому портьеры, переступил порог. Узкий коридор, тусклая лампочка под потолком…

Осененный, я чуть не хлопнул себя по лбу. Вот же ротозей! Для чего тебе голова? Чтобы есть? Коридор поворачивал направо, выходил на заднюю лестницу, она спускалась к заднему выходу из музея. Я прекрасно знал про этот выход и про эту лестницу. А также про пару подсобных помещений, в которые можно было выйти с лестницы.

В дальнем закутке хранились экспонаты, по той или иной причине не участвующие в экспозиции (большей частью поврежденные), в другой располагалась небольшая мастерская: пара верстаков, миниатюрный сверлильный станок, резаки по металлу и дереву. Там производили мелкий текущий ремонт — если дефект или повреждение было незначительным. Там чинили мелкие миниатюры, ремонтировали модели катафалков и прочие «уменьшенные» образцы, латали силиконовые манекены, деревянные изделия. Там хранился инструмент на все случаи жизни. Что-то вроде «кают-компании» — там пили чай и болтали за жизнь местные мастеровые, электрики, водопроводчики, проводили время свободные от смены охранники. Стены были толстые, скрывали звуки.

Я стоял перед дверью, пытался сориентировать в голове эти помещения. А ведь вполне возможно, мастерская и выставочный зал являлись смежными помещениями, у них имелась общая стена.

Еще не понимая, что это дает, я пролез в дверь, забрался в помещение, где плотность всевозможных вещей была выше, чем в лавке китайского старьевщика. Забитые полки, стеллажи, открытые шкафы. Куклы, сундучки, маски, статуэтки, настенные часы с кукушками…

Во втором помещении что-то поскрипывало. Я пролез туда. Там горела настольная лампа. У верстака колдовал местный мастер на все руки Федор Михайлович Левтун. До выхода на пенсию ему оставалась пара лет. Немногословный, исполнительный мужик, про себя он не любил распространяться, но говорили, что где он только не работал — и в ремонтных цехах ТЭЦ-2, и в институте ядерной физики, и в куче исследовательских контор, и в оборонном институте измерительных приборов, вытачивая напильником высокоточные детали для ракет и спутников. Сегодня он возился с какой-то старой шкатулкой — мазал кисточкой с клеем, прикручивал разболтавшиеся петли. Он покосился на меня поверх очков.

— Привет, Никита. Прости, занят. Ты по делу или как?

— Привет, Михалыч. Извини, что отвлекаю. С меня пачка чая. Вспомни конец той недели, ты же работал? Напольные часы марки «Янтарь» или полотно 50х40, на нем скорбящая мамзель в траурном платье, ниче такая. Не имел с ними дело?

— Вот об этом я и хотел поставить вопрос перед Сергеем Борисовичем, — ворчливо отозвался Левтун. — Ладно, принимаю вещи на ремонт без сопроводительных листов, но почему я их таскать должен? Ладно, хоть знал, где стоят эти часы…

Колени задрожали, пот потек по спине. Подобные состояния, кажется, называются «моментами истины».

— Ты говори, Михалыч, говори, — пробормотал я. — Я передам Сергею Борисовичу все, что у тебя накипело.

Мастер вещал, не отрываясь от работы, и меня уже конкретно прошибал пот. Почему я сразу не подумал о явном? Ведь простейшая логическая цепь…

Кажется, в прошлую пятницу это было, как в мультфильме про Винни-Пуха — «когда обед уже закончился, а ужин еще не наступил» — Федор Михайлович отлучился по делам в поселок Восход. А когда вернулся, на верстаке стояли те самые часы! Не заметить невозможно. Кто принес, он не знает. Но зачем принесли, вполне понятно. Задняя крышка оторвалась, там дерево прогнило. Сзади ведь годами никто не смотрит. А тут, видимо, посмотрели.

Федор Михайлович поскрипел зубами. Но и в голову не пришло ничего странного, быстро отремонтировал. Снял крышку, где надо, подклеил, наждаком прошелся, заменил проржавевшие шурупы, все собрал и замазал лаком «под натуральный орех». Снял часы с верстака, убрал в сторону. Тут же забыл про них, день прошел, другой, третий. Потом запнулся об эти часы, злость взяла. Почему не забирают? Позвонил Ларисе, у нее занято было. Еще раз о них запнулся, чуть заново не сломал. С детства впитал: если хочешь что-то сделать — сделай сам! Чертыхаясь, обнял часы, поволок в зал короткой дорогой (которой я пришел). Он знал, где часы стояли. В зале было пусто — некому высказать претензии. Пристроил их на место, отодвинув платье и побрел обратно. В какой день это было? Да в понедельник, когда же еще? В воскресенье он не работал. Уже забыл про этот случай. А вот я напомнил…

Я задыхался от волнения. Вот и стало все понятно. Кто-то из персонала отнес в мастерскую сломанные часы. И фактически три дня они стояли за стенкой! Оттого в первые визиты Рязанов пребывал в недоумении. Объект был рядом, прибор сигнализировал, но не на полную мощность! Во-первых, стенка, во-вторых, расстояние метра три. Откуда Рязанову знать про эту мастерскую? В понедельник, когда он нарисовался, часы снова стояли на выставке, и прибор сработал!

— Никита, ты нормально? — проворчал, уставившись исподлобья, Левтун. — Чего волнуешься-то так?

— Все в порядке, Михалыч, огромное спасибо тебе, человеческое…

Я прыжками бросился прочь, едва не выбив затылком раму дверного проема. Пробежал по переходу, пролез через портьеру, стыдливо прикрывающую облезлую дверь пожарного хода, и снова очутился в зале.

Здесь находилась Варвара. Тоже взмыленная, взволнованная. У нее поблескивали глаза. Сегодня она одевалась наспех, натянула жакет, никак не гармонирующий с длинной складчатой юбкой, забыла причесаться. Дамская сумочка висела на плече — девушка держалась за ремешок, словно часовой за ремень автомата.

Мы заговорили одновременно, осеклись, раздраженно уставились друг на друга. Снова открыли рты… В этот момент в помещение быстрым шагом вошел Сергей Борисович. Он тоже был взволнован! Мы словно сговорились!

С внешним видом у Якушина был полный порядок, но волнение плескало через край, он учащенно дышал, блестели глаза. Он обрадовался, что мы оба тут, и не успели мы снова заговорить, как он приложил палец к губам. Варвара изумленно отвесила подбородок. Я все понял. Ведь подозревал что-то подобное, но так и не собрался с идеей обжиться и провериться.

Я молча кивнул, показал Варваре кулак. Она возмущенно засопела. Женщины не любят выглядеть глупее окружающих. Якушин сделал знак — на выход, прошептал: «На улицу», и мы послушно потянулись за ним.

Но выйти из музея оказалось сложнее, чем нам представлялось. Каждому из нас хотелось говорить, но все в этот час было против! Сергей Борисович торопливо спускался по лестнице, держась за перила. Мы следовали за ним, словно хвост за собакой, Варвара пыталась обогнать, наступала на пятки. Михаил поднимался навстречу, держа наперевес, словно базуку, папку с документами. Приметив Якушина, он тоже возбудился.

— А я ищу вас, Сергей Борисович… Во-первых, звонили из московской ассоциации танатологов, срочно хотели вас услышать, ваш сотовый телефон почему-то оказался недоступен… Во-вторых, вы должны расписаться — это бумаги в налоговую, в санэпидемслужбу и несколько потерявшихся листов по дилерскому договору с барнаульским заводом.

Я бы с удовольствием протаранил этого парня, дабы не мешался тут! Но Сергей Борисович был человек дисциплинированный, ответственный и чуткий. Он не сказал ни слова, прислонился к перилам и принялся бегло расписываться услужливо протянутой ручкой. Михаил забрал папку и снова хотел что-то сказать. Этому парню я тоже показал кулак и провел соответствующую жестикуляцию: дескать, сгинь с пути, а то я за себя не отвечаю! Михаил удивленно заморгал, но решил не искушать судьбу, освободил дорогу. Мы прогремели мимо него, словно группа захвата, идущая на дело, спустились в зал.

— Сергей Борисович, у меня несколько вопросов, вы сильно заняты? — оторвалась от иконы Марка-Гробокопателя Алла Михайловна Незнанская. Она что-то «стенографировала» в блокноте, но краем глаза отметила движение и тоже приняла стойку.

— Да, Сергей Борисович страшно занят, просит извинить! — чуть не синхронно воскликнули мы с Варварой, а последняя поспешила взять Сергея Борисовича под локоть. Он замешкался, вроде хотел остановиться, но Варвара повлекла его дальше, а мне пришлось вести арьергардные бои, прикрывая отход колонны.

— Что-то случилось, Никита Андреевич? — бросила в спину Незнанская. — Может, пожар или наводнение?

— Эвакуацию объявили, Алла Михайловна, — чисто по-военному пошутил я. — Бомбардировщики уже в пути, взлетают с Чкаловского аэродрома. Все в порядке, просто срочные дела. Сергей Борисович непременно к вам подойдет, когда освободится.

А вот пройти безнаказанно мимо съемочной группы французского телевидения оказалось нереально. Эти люди обладали жесткой хваткой. Оператор Антуан Лепьен снимал крупным планом восточную стену, стараясь охватить все ее содержимое. Камера была здоровая, профессиональная, позволяющая вести съемку даже для прямого эфира. Под ногами путались провода, горели переносные лампы.

Объясняться журналистам приходилось с Ларисой. Сотрудница музея говорила в микрофон, который держала перед ней Мари Ксавьер. При этом непонятно, кто кому давал интервью — Мари постоянно перебивала, задавала вопросы, ответы на которые даже толком не выслушивала. Лариса была вполне подготовленной девушкой и могла бы выдержать любое нашествие. Она терпеливо общалась с представителями прессы, не стирая с губ вежливой улыбки. Но кого-то французской журналистке определенно не хватало. Обнаружив скользящего мимо надгробий Якушина, она обрадовалась и устремилась к нему, путаясь в шнуре от микрофона.

— Сергей Борисович, мсье Якушин… пожалуйста, всего лишь несколько слов, мы кое-что не понимаем… — Она умела делать свою работу, соорудила такую мордашку, что остановился бы и скорый поезд без тормозов. К тому же она бесцеремонно заступила нам дорогу, и свободы для маневра фактически не осталось.

— Хорошо, Мари, — любезно улыбнулся Якушин, — но только несколько слов, хорошо? Мы с коллегами должны решить одну проблему, а потом я весь к вашим услугам.

— Да, да, Сергей Борисович, только несколько минут. — Журналистка лучезарно улыбалась.

— Все в парк, — шепнул мне Якушин, — да проверьте все на себе, поняли, о чем я?

Варвара неласково поглядывала на Мари, вломившуюся в нашу деликатную работу. Мы обогнули журналистку и с потерями покинули здание. Я быстрым шагом направлялся к парку, свернул на дорожку, спускающуюся к центральной аллее. Она семенила сзади, несколько раз порывалась что-то сказать, но я раздраженно отмахивался.

Я плюхнулся на лавочку в безлюдном месте, снова приложил палец к губам. Она всплеснула руками — и этот туда же! Я стащил с себя ветровку, осмотрел ее, пристроил рядом. Прощупал брюки, потом взялся за борсетку с деньгами и документами. Вроде ничего. Варвара, кажется, сообразила, сняла жакет, как-то стыдливо глянув по сторонам, стала проверять складочки и карманы.

А я с любопытством воззрился на ее сумочку, которую она поставила на скамейку. Обычная небольшая сумочка — что-то из высокой моды, фирмы «Baldinini» (впрочем, я в этом не силен), прямоугольная, вытянутая вверх, с ремешком. Характерная особенность — четыре сантиметровые лапки в нижней части, что позволяет ее ставить на любую горизонтальную плоскость, и нет нужды класть на бок. То есть «брюхо» сумочки фактически никогда не демонстрируется… Я взял ее, приподнял. Варвара что-то протестующе пискнула и осеклась.

Мы с интересом разглядывали приклеенного к днищу полусантиметрового «клопика» — маленький серый наплыв с липкой нерабочей поверхностью. Варвара открыла рот от изумления, вопросительно уставилась на меня. В принципе, умно. Приклеить незаметно может любой, если сумочка висит у женщины на плече, а обнаружить трудно, хотя микрофон совсем рядом. Выходит, нас постоянно подслушивали?

Я осторожно отодрал ногтем шпионское приспособление, прогулялся до отстоящей урны, опустил его на самое дно. Потом вернулся, снова сел. Варвара обескураженно опустилась рядом — ноги не держали.

— Теперь можно говорить?

— Говори, — великодушно разрешил я. — Впрочем, упреждаю, это был сверхчувствительный миниатюрный микрофон со встроенным аккумулятором длительного срока действия. А приемное устройство может находиться где угодно, скажем, в смартфоне того, кто нас подслушивал. Дальность действия, полагаю, не меньше пары сотен метров.

— Но зачем? — Она сглотнула.

— А ты догадайся.

К нам размашисто шагал Сергей Борисович. Его возбужденное лицо представляло собой жирный вопросительный знак. Довольно быстро ему удалось избавиться от журналистки. Он сел рядом, не спуская с меня пристального взгляда.

— Микрофон, — лаконично отчитался я. — На сумочке Варвары. Уже избавились.

Он испустил облегченный вздох, расслабился. Как-то недоверчиво покачал головой.

— Как вы догадались, Сергей Борисович?

— Мне кажется, это элементарно, Никита Андреевич. Вас не посещала подобная мысль?

— Посещала. Но не задержалась, к моему великому стыду.

— Если честно, Пургин подсказал… У него пунктик по этим шпионским игрушкам. Не будем вдаваться в подробности, друзья мои. То, что случилось, суровый медицинский факт, и не будем гадать на кофейной гуще. Я хочу рассказать одну занятную историю по поводу нашего артефакта.

И тут мы снова заговорили все вместе! Якушин сделал протестующий жест.

— Стоп, стоп, ребята, давайте говорить по очереди. Никита Андреевич, начинайте.

Я рассказал свою историю, в которой фигурировала дверь пожарного хода, лестница и мастерская Федора Михайловича. А также напольные часы Орловского часового завода, которые и являлись искомым артефактом! И пусть хоть кто-нибудь попробует возразить!

— Да мне и так понятно, что это часы, — фыркнула Варвара.

— С какой это стати, моя любезная? — обиделся я.

— А с той, что я тоже не праздно проводила время, — отрубила Варвара. — Я прошла всю цепочку владельцев картины. Ее написал в 50-х годах некто Шубин, преподаватель Владивостокской школы искусств, вполне, кстати, одаренный мастер, но так и не ушедший со своими работами дальше Дальнего Востока. Его полотна выставлялись во Владивостоке, в Хабаровске, на Сахалине. Эту картину он посвятил своей супруге, одновременно потерявшей при пожаре отца и мать. И это полотно только в 95-м году было вывезено с Дальнего Востока! Его приобрел один из «новых русских» — у него была сентиментальная супруга, та уговорила купить картину. Не важно, где после 95-го года кочевал этот предмет искусства, но в 91-м году он со стопроцентной гарантией находился во Владивостоке, то есть никак не мог быть заряжен «кремлевскими» экстрасенсами! Из этого следует, что у нас остается только один подозреваемый предмет — напольные часы! Разве не логично?

— Ну, примерно, — как-то ревниво допустил я. — Моя версия убеждает больше, но и твоя сойдет.

— Да, никаких сомнений, это часы, — подтвердил Якушин. — Лично я пришел к этой мысли совершенно другим путем. Во всем виновата моя память, вернее, отсутствие таковой. Почему я сразу не смог вспомнить этот случай? Ведь даже документация не оформлялась. Просто озарило сегодня ночью, вспомнилось все до последней мелочи…

Это было шесть лет назад, в тот год, когда мы открыли музей. Сколько всего произошло с тех пор, сколько лиц, достойных выставочных образцов и предметов, не представляющих никакого интереса… Ведь именно таковым мне данный предмет и показался! Это всего лишь часы, молодые люди, что в них выдающегося? Ко мне пришли двое воспитанных вежливых мужчин, попросили об аудиенции, так сказать. Один намекнул, что является бизнесменом, переезжает в центральную часть страны и избавляется от большей части своего имущества. Есть старые советские часы с историей, мол, достались от отца, а отцу от деда, стояли в кабинетах первых лиц, видели чуть не Ставку Верховного Главнокомандования в 40-е! Ему не нужны деньги, он просто хочет отдать часы в «добрые руки». «У вас музей, не могли бы вы поместить их в свою коллекцию? На вечное хранение, так сказать?» Я не испытывал недостатка в экспонатах, а часы — это всего лишь часы. У меня подобных часов уже было несколько штук! Я сделал попытку вежливо намекнуть, что нам этого не надо. Странная история: это двое не были никакими бизнесменами. И если дороги, как память, так возьми их с собой! Это же не танк. Но они настаивали, упрашивали. Потом спросили: вам требуется спонсорская помощь? Я не чувствовал себя особо нуждающимся, но денег в тот год ушло немало. «Как насчет аллеи с голубыми елями между корпусами?» — поинтересовались мужчины. Я был в недоумении, что бы это значило? Часы проверили — фона не было. Криминальный след? Не тот, знаете ли, предмет. Так и решили: они выполняют работы, а я беру часы в музей на вечное хранение. Условия постоянно экспонировать, кстати, не было, лишь бы находились в музее. Договор мы не подписывали — устное джентльменское соглашение. Прибыли рабочие, привезли саженцы, все сделали. Елочки на алее стоят до сих пор, уже выросли, вы можете ими ежедневно любоваться.

— И вы забыли про эту историю? — не поверил я.

— Забыл, — согласился Якушин. — Потому что никогда не ставил задачу ее запомнить. Масса артефактов, множество бесед, и не такие странные истории происходили, разве все упомнишь? Да, моя история не является сама по себе неопровержимой уликой, но вкупе с вашими… Любопытно, да?

— И мы не видим ничего, что опровергало бы ваше предположение о грядущей активации, — пробормотал я. — Вокруг музея сгущаются тучи, происходят убийства, действуют мутные компании, а тут еще «жучок» у Варвары…

— Я чувствую, что напряжение усиливается, — прошептала Варвара. — Скоро что-то произойдет. Одна из сторон победит, другая проиграет. А мы посреди этого. Избавиться от часов не можем — будут последствия, обратиться в органы — хороший повод поместить нас в психушку.

— Почему ваши «спонсоры» настаивали, чтобы часы находились именно здесь? — спросил я.

— Думаю, дело в куполе крематория… — Сергей Борисович с усилием сглотнул. — Это ведь маги, они все понимают, знают про каналы, порталы, центры скопления силы… А вообще мы молодцы. — Якушин вяло улыбнулся. — Все втроем пришли к одному выводу, но разными путями.

— И когда… рванет? — Я поежился. — Не пострадает ли музей?

— Не знаю, уместно ли слово «рванет», — поморщился Якушин, — затрудняюсь объяснить, как такое происходит. Данное явление — не физического порядка, поэтому материальные предметы пострадать не должны.

— Часы стоят, но выставлены на полночь. Это что-то значит?

— Это всего лишь стрелки, — пожал плечами Якушин. — Мы можем их вращать, куда нам вздумается. Не знаю, Никита Андреевич, хотя, возможно, это намек…

— Подумайте в последний раз. Может, избавиться от артефакта?

— Я бы избавился, — признался Якушин. — Но боюсь последствий. Артефакт под наблюдением. «Жучков» может быть больше, чем один, и откуда нам знать, какие «группы быстрого реагирования» отслеживают ситуацию? Какая партия подкинула микрофон Варваре, нам также неизвестно. Но они уже знают, что мы его нашли.

— Вы не ответили, когда это может произойти?

— Есть предположение… — Якушин колебался. — Не знаю, в теме ли вы. Вы тогда были слишком молоды… Август 91-го года. Создается ГКЧП — Государственный комитет по чрезвычайному положению в СССР. Это произошло в ночь с 18 на 19 августа. Замешаны высшие государственные лица СССР: Язов, Янаев, Павлов, Пуго, Лукьянов, председатель КГБ Крючков… Попытка государственного переворота путем отстранения президента СССР Горбачева, который в это время нежился в Форосе.

— Ну, почему же, все знают про эту историю, — пожал я плечами. — Ввели войска, танки, включили «Лебединое озеро» по всем каналам…

— И это все, что нужно знать про ГКЧП, — усмехнулась Варвара.

— История также называлась «августовский путч», — продолжал Якушин. — Топорная, неуклюжая, совершенно дурацкая попытка удержать СССР от развала, ну, и позволить, разумеется, высшим лицам сохранить свои посты. Явление стало нарицательным и посредством пропаганды приобрело негативную окраску, хотя цели у многих участников были благие — сохранить великую страну, не позволить учредить какое-то мутное Содружество Независимых Государств. Да, изжившая себя коммунистическая идеология, вызывающая только тошноту; драконовские советские порядки, тотальный дефицит, нищета населения. И все же все согласятся, что это была великая страна! И пусть нам говорят что угодно, но БЫЛИ способы ее сохранить, пусть в измененном, даже урезанном виде… Путч провалился, в стране началось «демократическое» безумие. В ноябре 91-го, когда проводилась операция «Питомник», СССР еще держался. На ниточке, но держался. У меня появилась мысль: почему в память об этом событии активацию не могли назначить на данную дату? А именно — попытку скинуть Горбачева и Ельцина?

— Вы имеете в виду…

— Именно полночь. Очень символично. Маги и экстрасенсы не чураются памятных дат и привязок к ним, это считается верным знаком. То событие, что все принимают за негатив, для них наполнено светом и оптимизмом. Возня вокруг музея это подтверждает. Что-то назревает. Я освежил события с помощью Интернета. Восемнадцатого августа в 23.25 Янаев подписывает указ о временном возложении на себя полномочий президента, а Горбачев объявляется неспособным управлять страной по состоянию здоровья. Через полтора часа подписываются документы о формировании ГКЧП, сочиняется «Обращение к советскому народу». В «отдельных областях СССР» вводится чрезвычайное положение сроком на полгода, запрещаются митинги, демонстрации, забастовки, приостанавливается деятельность политических партий (кроме КПСС), общественных организаций и так далее… И именно в эту полночь кое-кто надеется, что ситуацию можно исправить, воспрепятствовать распаду. Поэтому мне больше импонирует ночь с 18 на 19 августа. Потом для устроителей путча все было печально. Не хватило опыта, решимости, слаженности — путч разгромили, действующие лица загремели за решетку…

— Сегодня пятница, 17 августа, — мрачно заметил я. — Причем далеко не утро.

— Нам уже сказали, — хмыкнула Варвара. — Сергей Борисович, что будем делать?

— Ничего, — пожал плечами Якушин. — Мы выявили артефакт. Легче стало? Трогать его нельзя, я в этом уверен. Наша задача — обезопасить учреждение, персонал и лично нас с вами. Если вам интересно, встанем ли мы на чью-либо сторону… Я бы не стал делать резких заявлений. Над нами и так опасность, и неизвестно, чем все закончится. На вашем месте, Варвара Ильинична, я бы не выходил из комнаты отдыха.

Глава десятая

Зал оставался закрытым, музей «временно» не работал. День летел, как десантник, у которого не раскрылся парашют. Снова приходили оперативники, рыскали по округе. Завершались отделочные работы в главном зале крематория. Прораб Гулямов рапортовал, что в воскресенье все закончат. Прошли печальные церемонии. Снова тягостная атмосфера витала над округой.

Варвара уединилась. Я дважды поднимался на второй этаж, волком разглядывал напольные часы. В них, хоть тресни, не было ничего необычного! Поковырял дерево, приоткрыл стеклянную дверцу и даже коснулся стрелок. Механизм проржавел, стрелки не сдвигались даже под усилием. В этом было что-то клиническое.

Персонал музея оставался на местах. Алла Михайловна забилась в угол в служебном помещении, работала с планшетом. Съемочная группа наснимала всякой всячины и отправилась в гостиницу разбираться с уловом. Я слышал, как удивлялась журналистка: почему все вымерло, где люди? По каким, интересно, «техническим причинам» вдруг закрылся музей? А ведь сегодня только 17 августа…

Впрочем, в версии Сергея Борисовича я несколько сомневался.

Мой телефон ожил, когда густели сумерки — не самое подходящее время для «Пионерской зорьки».

— Только не говори, что что-то случилось, — попросил я. — Ты просто хочешь пожелать мне спокойной ночи, верно?

— Да к черту спокойную ночь, — фыркнула Римма Казаченко, бессменная секретарша и неиссякаемый родник сарказма. — Я до сих пор в офисе.

— Если ты рассчитываешь на сверхурочные, то совершенно на…

— …да к черту и твои сверхурочные… — зашипела Римма. — Ты учти, Ветров, если со мной что-нибудь случится, то тебе придется брать опеку над моей Люськой, поскольку на Федора я положиться не могу.

— А на меня, значит, можешь? — На этом месте я напрягся. — Что не так, Римма Владимировна?

— Откуда я знаю, что не так, — возмущалась она. — Все не так! Уже темнело, примерно час назад, два хмыря пришли. Обычные хмыри — типа приличные мужики. У нас же камера на домофон выведена, вот я и таращилась на них через компьютер. У них, ей-богу, пушки за пазухами, я не такая уж дура в этих вопросах. Просили открыть, тебя спрашивали. Я сказала, что тебя нет. Они все равно просили открыть. Мне страшно стало. Глаза у них такие… Спрашиваю: а какие ваши документы? Они ухмыляются: самые, говорят, серьезные, но не показывают. Нет его, повторяю, приходите завтра. И отрубила монитор, сижу, потею. Ты сказал никого не пускать. Да и я не дура их пускать… Сижу, думаю: если с кем-то из жильцов в подъезд проникнут, все равно не открою, буду до последней капли крови обороняться. Час уже прошел, нет никого. Позвонила Федору: должен подъехать со своими парнями, забрать меня.

Я облегченно вздохнул.

— Чего ты там вздыхаешь? — буркнула Римма. — Кстати, ты почему со мной по городскому телефону говорить не стал, а только по сотовому отозвался?

— В смысле? — не понял я.

— Так я на городской сперва позвонила, думаю, ты дома уже. Ты же дома? Трубку снял, сопишь, а говорить не хочешь… Я — «ало, ало», а ты ни в какую…

И снова по спине потек холодный пот.

— Римма, ты ничего не путаешь? Ты точно звонила мне домой и кто-то снял трубку?

— Ну да…

— Ты уверена, что правильный номер набрала?

— Никита, мы в XXI веке, зачем набирать номер? Нужно только кнопку ткнуть, и я это сделала. Подожди, — она напряглась, — намекаешь, что тебя нет дома?

— Да!

— Тогда — ой… — Она запуталась в словах, которые хотела сказать, закашлялась. А я уже разъединился. Меня трясло от злости. Что за дела?! Это никак не совпадение! Грабители не снимают трубку, когда звонит телефон! Они это делают НАМЕРЕННО, измываются, демонстрируют мою ничтожность! А ведь предлагали умные люди в свое время поставить сигнализацию!

Я нарезал круги вокруг крыльца, скрипел зубами. Что происходило? Зачем они забрались в мою квартиру? Вызвать полицию, поставить в известность Якушина? Я не стал делать ни то, ни другое. Сам должен выяснить. Римма могла и ошибиться. Я выхватил телефон и отстучал свой домашний номер. Трубку сняли после третьего гудка! Молчали, даже не дышали. Потом повесили — все сказали! А ведь правильно рассчитали: бешенство обуяет, здравый смысл махнет на все рукой, поняв, что он уже не в авторитете.

Я без стука вторгся в комнату Рязанова. Тот вел полурастительный образ жизни — валялся в одежде на кровати и лениво перелистывал бумажную версию журнала «Похоронный дом», повышая свой культурно-образовательный уровень. Обнаружив меня над своей койкой, он как-то смутился, опустил ноги.

— Ты еще не сдох от безделья? — бесцеремонно бросил я.

— Вот-вот, — проворчал Рязанов. — Хочу поговорить с Якушиным, доколе мне тут с вами…

— Ну, уж извини, назвался груздем — полезай, куда требуется, — грубовато отозвался я. — Не хочешь прошвырнуться?

Я в двух словах описал ситуацию.

— Никита, тебя же выманивают! Чувствуют, что ты можешь стать угрозой, хотят выманить и нейтрализовать.

— Да мне плевать! Это мой дом! Поедешь или нет?

— Никита, ментов вызывать надо, — совершенно правильно настаивал Рязанов. — Я с тобой, как ты говоришь, прошвырнуться всегда согласен. Но менты в этом деле обязаны фигурировать. У тебя же есть знакомые в органах?

Именно этим «знакомым» я и позвонил, когда мы добежали до машины и катили к шлагбауму. Я чуть не протаранил его к чертовой бабушке! Мелькала форма охранников в темноте, озарился удивленный лик Головина, которому я что-то кричал. Он поколебался, но задерживать нас не стал.

Кривицкий не отвечал — пропади он пропадом! Снова ждал, пока жена помоется в ванной? В дежурном отделе полиции меня снисходительно выслушали, поинтересовались моим возбужденным состоянием — все ли со мной в порядке, не принимал ли я сегодня сильнодействующих лекарственных препаратов или, скажем, спиртосодержащих жидкостей? Может, номер набирал неправильно? Или кто-то из домашних решил подшутить? Ах, в доме нет, помимо вас, никаких домашних и даже домовых… Мне кажется, я их развеселил. Я насилу сдержался, чтобы не послать их по заслуженному адресу, просил прислать наряд. На том конце, похихикав, сжалились, обещали подумать и бросили трубку. Перезванивать им было бесполезно — они обязательно приедут, наша полиция всегда приезжает, но когда это произойдет? Рязанов помалкивал, прислушиваясь к моему общению с органами, сокрушенно покачивал головой, бормотал: «Ну, совсем плохие люди, совсем…»

Ум отрезвел гораздо позднее, чем требовалось. Мы пролетели через засыпающий город, в котором еще не отключили светофоры, и если не удавалось проскочить на зеленый, я нетерпеливо газовал и открытым текстом выражался. Рязанов помалкивал, но он был прав: моя персона представляла опасность для «отдельных категорий населения», и от меня хотели избавиться. Не удалось посредством Варвары — решили домом. Хорошо, хоть не мамой, проживающей на далекой Затулинке.

Когда мы въехали на Советскую улицу, транспорт уже почти не ходил, часы показывали половину двенадцатого. Я мог поспорить, что во дворе не стоит машина ППС. И она там не стояла! Там не горели даже лампы под козырьками подъездов. Справедливости ради, мы действовали не тупо, машину оставили за углом, скользили по бетонной дорожке вдоль фундамента, прикрываясь цветниками, насаженными жильцами. Свет в моих окнах не горел. Вибрация в кармане: Варвара! Узнала, что я куда-то рванул, да еще Рязанова с собой прихватил. Я не стал отвечать — тремя нажатиями отменил вибрацию. Небольшая задержка, и мы перебежали к подъезду. За окном у соседки на первом этаже бубнил телевизор. И больше ничего, напоминающего, что еще не глухая ночь.

— Никита, у тебя хоть оружие есть? — бурчал в затылок Рязанов.

— Есть, — процедил я. — Я сегодня сам — могучее смертельное оружие.

— Никита, этого мало. Учитывай вероятность, что в доме западня, — бурчал Рязанов. — Когда приедут менты, неизвестно… То, что мы прибыли незаметно и бросили машину за углом, нас не спасет. Нас могли засечь в момент отъезда из крематория, телефонировать сюда… Ты точно знаешь, что мы делаем, Никита? Вы нашли артефакт, который я искал?

В это мгновение меня и пронзило. Оппоненты, на которых до «возвращения» работал Рязанов, до сих пор не выяснили, что за артефакт и с чем его едят. Не факт, что микрофон, содранный с сумки Варвары, принадлежал им. Он мог принадлежать их оппонентам, заинтересованным в сохранности артефакта и пребывании его в музее! По некоторым признакам они сделали вывод, что я знаю, о чем речь, но сами не знают, как не знали и раньше! В музее меня не взять, тем более не развязать язык. Там охрана, там стены, которые помогают. А вот если выманить… Вот дьявол! Это не фигуры, засевшие в тумане, это люди или человек, которого я постоянно вижу в музее или неподалеку, это те, кто, возможно, прикончили Тарапуньку со Штепселем…

— Константин, останься… — какого черта я вообще его потащил? Не в моих это правилах — рисковать посторонними! Но инерция работала. Я вынул ключ от домофона. Он оказался ненужным, домофон не работал! Почему?

Я распахнул дверь — она отъехала без скрипа, ее ничто не держало. Болталась сорванная пружина. Миниатюрный фонарик, травматический пистолет в правую руку… Я скользнул в темноту тамбура, фонарь не включал. Рязанов — за мной. Какого черта? Ведь сказал же ему…

В подъезде было тихо, свет не горел. Я нащупал нижнюю ступень, чтобы не споткнуться, на цыпочках отправился дальше. Остановился на площадке, придержал рукой рвущегося в бой Рязанова. И напряженно слушал. В подъезде царила пыльная, какая-то гнилостная темень. Словно картошку кто-то бросил, и она проросла… Почему никогда раньше этого не чувствовал?

Я осторожно включил фонарь — и сразу выключил. Озарился лестничный пролет на второй этаж. Я прошептал Рязанову, чтобы не лез вперед батьки, заскользил вверх. И встал, как вкопанный, на площадке между первыми этажами. Где-то выше с сухим щелчком открылась дверь. Мне ли не знать щелчок своей двери? В ушах надрывались колокола, мешали слушать.

Из квартиры кто-то вышел. Да не один человек и даже не двое! Тихие голоса. Но я готов был поклясться, что один из этих голосов я уже где-то слышал! Слова не различались, смысл сказанного ускользал, но тембр был очень знаком! Нет, не сейчас, само придет…

А дальше я снова дал серьезного маха! Они пустились вниз — быстро и неслышно. Возможно, знали, что мы где-то рядом. Информация запоздала — встреча в подъезде и для них оказалась неожиданностью! Мглистый свет заплясал по перилам. Они уже выруливали из-за поворота. Я оттолкнул Рязанова, включил фонарь, вскинул руку с травматиком. Пистолет негромкий — не та штука, что производит оглушающий эффект. И у них оказались «негромкие»…

Луч света выхватил из темноты сосредоточенную мужскую физиономию — вроде незнакомую. Эффект разорвавшейся бомбы! Он вскрикнул, отшатнулся, вскинул руку с пистолетом. Не травматик — отметилось машинально. Кто в своем уме станет наворачивать глушитель на травматическое оружие?!

Я выстрелил первым — дважды надавил на спуск. В ближнем бою — тоже оружие. Резинка попала в руку, сжимающую рукоятку, вторая — в плечо. Мужик ударился о стену, пятка соскользнула со ступени, ушибся мягким местом, покатился вниз. Но появился другой — он неплохо прыгал.

Я отшвырнул фонарь — и вовремя! Двойной щелчок, за ним еще один. А как же брать живым? Возможно, он метил по ногам, я не знаю. В темноте не разобрать. Пули искрили, рикошетя от стен. Я что-то кричал, палил из своего смешного пистолета, метался от стены к перилам. И Рязанов сзади кричал. Как-то отметилось мимоходом — вроде живой, не зацепило. А я опять попал! Стрелявшего отбросило к стене, он глухо ругался.

Топал третий. Я выбил на звук оставшиеся резиновые пули, метнулся назад, уткнулся в Рязанова. Он как-то тяжело сопел. Я схватил его за шиворот, стал толкать вниз. Он тормозил. Я волок его на себе, мы спрыгнули с последней ступени, вбежали в тамбур. Мы стали бы прекрасной мишенью для того, третьего — но он споткнулся, потерял драгоценные секунды. Я пнул дверь, она распахнулась, и мы вывалились наружу.

— Константин, ты что?

— Никита, меня, кажется, подстрелили… — кряхтел Рязанов. — В бедро попали, хорошо, если навылет…

Вот только этих новостей мне не хватало! Всю оставшуюся жизнь буду каяться за сегодняшнюю дурь! Он падал, нога не держала. Я подхватил его под мышки, поволок через подъездную дорожку. Он стонал, ухитрялся как-то прыгать на одной ноге. Мы перевалились через бордюр, я поволок Рязанова в кустарник, дальше — под ветки тополей.

Справа осталась детская площадка, темные горки припаркованных машин. Выстрелы не могли не слышать, но кто в своем уме вылезет интересоваться? Мы повалились в изнеможении. Рязанов пыхтел, держался за простреленную ногу. Я выдернул ремень из штанов, затянул выше раны. Хоть немного уменьшить кровопотерю… А из подъезда уже выбегали люди! Мутный силуэт прыгнул на подъездную дорожку, завертелся. Двое других едва передвигались, кряхтели, плевались. Резиновые пули тоже могут кое-что!

Уцелевший что-то злобно шипел на них, поторапливал. И неизвестно, чем бы все закончилось, не вырули из-за угла машина патрульно-постовой службы! «УАЗ» ехал без сирены, без проблесковых маячков — но главное, ехал! Я чуть не умилился — как же я люблю нашу полицию! Неприятеля словно ветром сдуло с подъездной дорожки. Они ушли к крыльцу, бросились в темень и как-то сразу стали маленькими, прозрачными, двинулись вприсядку вдоль цветочных кустов и охапок папоротника. Полиция их не заметила. Патрульная машина остановилась напротив подъезда. В салоне потрескивала рация, что-то бубнил дежурный. Обладатели кокард выбирались неохотно, подтягивали штаны. Обменялись парой слов и поплелись к подъезду. Ну, не было у меня времени вступать с ними в разъяснительные беседы!

— Константин, ты живой? Встать можешь?

— Да живой я… — огрызался подстреленный напарник. — Замечательно проводим ночь, Никита. Вот скажи, за что ты мне такое устроил? За то, что я тебе тогда на Железнодорожной по морде дал?

Не было времени раскаиваться. Я поднял его, схватил под мышки, поволок дальше — в темноту двора, из которой не доносилось ни звука. Узкий проезд между жилыми строениями, клумбы, кусты, за углом — «Террано», и слава богу, что люди с пушками, устроившие нам засаду, отправились не в эту сторону! Я загрузил Рязанова на заднее сиденье, прыгнул за руль. Выехав на Советскую, я пролетел квартал в сторону церкви Вознесения, встал в пустом парковочном кармане. Аптечку в зубы, вытряхивал бинты, заставил Рязанова стащить штаны. Мы вдвоем обматывали рану, вокруг которой пузырилась кровь. Рязанов сдавленно ругался.

— Терпи, боец, терпи, — бурчал я. — Рана сквозная, зацепила мягкие ткани, кости не задеты, жить будешь, бегать будешь! Ну, поваляешься в больнице неделю-другую, от тебя же не убудет? Тебе все равно где-то надо прятаться.

Он стонал, пускал слюни, хрипло сожалел, что не прибил меня в памятную ночь, сейчас бы с ним такого точно не случилось! Ну, подумаешь, нашел бы артефакт и сдох от инсульта… Он раскорячился на заднем сиденье, вытянув перебинтованную ногу, а я уже рвал рычаги, давил на газ, выезжая на перекресток к цирку. Светофор мигал желтым. Никого. Я перелетел перекресток, покатил дальше по Советской — мимо главного городского храма с поблескивающими куполами, мимо Нарымского сквера — зеленого оазиса среди кирпично-бетонных громадин…

Кривицкий на этот раз отозвался. Но выражал такое недовольство, словно я стащил его не с жены, а как минимум с первой красавицы Вселенной.

— Так, заткнись и слушай! — рявкнул я. — Я еду в сторону горбольницы, со мной раненный в ногу Рязанов, и меня самого чуть не подстрелили!

И далее по тексту — проблемы в музее, о которых ему лучше не знать (ПОКА не знать), чужаки, взломавшие мою квартиру, жаркая перестрелка, в которой враги тоже получили увечья; патруль ППС, который до сих пор может находиться у меня дома. А еще, возможно, брызги крови в подъезде…

— Развлекаешься, Ветров? — мрачно заключил Кривицкий.

— Да, скучно, девочки… Вадим, никто не заставляет тебя куда-то мчаться. Свяжись с врачами горбольницы, пусть встречают. Свяжись с патрульными — пусть хотя бы посмотрят за моей квартирой, пока не вернусь. Злодеев вы не поймаете, да и бес с ними, сам поймаю. И пусть избавят от утомительных допросов, выяснения обстоятельств, медицинских освидетельствований… Завтра тоже пусть оставят меня в покое, я все потом объясню!

— Слушай, я тебе Хоттабыч? — не понял Кривицкий.

— Нет, ты порядочный мент, которому небезразлична судьба школьного товарища и всех его близких. Все!

Дальше как в тумане. Ворота городской больницы № 1, изгибы бордюров, о которые я шоркал колесами, пандусы лечебного корпуса. Люди с носилками уже ждали. Рязанов ворчал, что и сам дойдет, но фактически не мог передвигаться. Его увезли готовить к операции, а я метался по приемному покою, злой, как барракуда.

Снова телефонные звонки: ругалась Варвара, которую я бросил, не предупредив; сердился Сергей Борисович — всегда невозмутимый, но сегодня дал волю эмоциям. Звонил Кривицкий, справлялся, не влип ли я еще куда. Моя квартира действительно вскрыта, но явного шмона нет, патрульные присмотрят за ней. Он поступился принципами — сказал дежурному в ППС, что меня нет в городе, телефон не отвечает, где меня искать, знает только Бог, и теперь я его должник до самой смерти! В музее в этот поздний час было тихо — сообщил Сергей Борисович. Охрана на месте, люди спят по очереди, попыток несанкционированных проникновений не отмечено.

Остатки совести не позволяли сбежать из больницы. Я провел там половину ночи. Потом возник зевающий хирург, объявил, что операция прошла успешно, но пациенту придется пару недель полежать, а потом полгода хромать.

Пациент лежал в палате с забинтованной ногой и смотрел на меня, как адмирал Колчак на свою расстрельную команду.

— Константин, прости, — взмолился я. — Кто же знал, что такое произойдет? Ну, давай, когда встанешь, тоже мне ногу прострелишь, и будем квиты?

Он не выдержал, засмеялся.

— Ногу, говоришь, прострелить? Помнишь старый анекдот, где два кретина дерьма задаром наелись?..

Глава одиннадцатая

Картина «Возвращение блудного детектива» состоялась лишь под утро, когда уже серело небо. Моя машина тоже с трудом ковыляла. Власть на территории крематория пока не сменилась. Охранники посматривали на меня со смесью удивления и сочувствия.

Я доволокся до комнаты отдыха. Варвара не спала — скользнула ко мне в ночнушке, едва я переступил порог, обняла, застыла. И правильно, черт возьми! Зачем ругаться, скандалить?

— Ладно, иди в постель, — подтолкнула она меня к кровати. — Поспишь, а потом мы с тобой очень серьезно поговорим.

Засыпая, я слышал, как она включила компьютер, гремела чашкой, делая себе кофе. «А ведь уже суббота, 18 августа, — пронеслась последняя мысль перед атакой Морфея. — А ты, хренов сыщик, вообще никакой…»

Я очнулся в пятом часу пополудни, подлетел с кровати, стал метаться, кинулся к окну. Почему так темно? Всему виной оказались низкие тучи, которые на глазах меняли форму, растягивались, сжимались, принимали уродливые очертания. Стекло покрылось водяной пленкой — атмосферу за бортом насыщала плотная изморось.

Комок стоял у горла — нехороший знак. Словно что-то произошло или вот-вот произойдет. Я натянул штаны, рубашку, что-то еще, сполоснул лицо. Снова кинулся к окну, взглянул на мир другими глазами. Что-то недружественное витало в воздухе, сгущалось.

Варвара, впрочем, сразу отозвалась — и голос ее, к моему великому облегчению, звучал нормально!

— Проснулся, — неодобрительно хмыкнула она. — Из тебя потрясающий смотрящий за ситуацией.

— Что с ситуацией?

— Как ни странно, все тихо. Будем надеяться, само рассосется… если мы все правильно поняли.

— А подробнее?

— Утром ненадолго заходила полиция, снова опрашивали по убийству той парочки. У них, похоже, свежая информация, но они не делятся. О тебе не спрашивали. Рязанов лежит в палате под чутким присмотром медсестер. Звонил твой друг Кривицкий. Я не стала тебя будить. Музей закрыт, похорон сегодня нет по причине субботы. Охрана работает. Французские журналисты снимают свой фильм — сейчас они в музее, в дальнем зале на первом этаже. Не знаю, почему, но меня эта «бывшая русская» страшно бесит… Сергей Борисович с ними, уже несколько дублей сняли.

— А ты где?

— И я примерно там же…

— То есть все в порядке?

— Именно поэтому тебе и дали спокойно поспать.

Немного успокоившись, я почистил зубы, выпил кофе. Все равно что-то было не так. Комок давил на стенки гортани, плохо дышалось. Злые духи были здесь, рвались через защиту и ловушки, расползались по обширной территории, чтобы в нужный момент собраться и ударить…

Я вышел на улицу, прогулялся вдоль ограды с задней стороны здания. Там прохаживались охранники. Кто-то возился в нише колумбария — наводил порядок в последнем приюте своего почившего родственника. Строители вытаскивали мусор из здания крематория. Жестикулировал прораб Павел Афанасьевич, что-то внушая своим курящим подчиненным.

Спокойствие не приходило. Травматический пистолет покоился во внутреннем кармане ветровки. Я вспомнил, что выбил вчера всю обойму. Запасная находилась в автомобильном бардачке. Как она там оказалась, уже и не вспомнить.

Чертыхнувшись, я побрел на парковку. Здесь не было никого, кроме сторожа и нескольких машин. Завывал ветер, гнул молодые деревья за решетчатой оградой. Я забрался в салон, перезарядил пистолет. А когда пристроил его за пазуху и выбирался из машины, вдруг почувствовал себя очень плохо…

Я стоял, держась за открытую дверцу, и не мог продохнуть. Мерзейшее состояние, ком в горле. Словно что-то нашептывали голоса, но я не понимал. В сознании возник образ Варвары, ее печальные глаза, смотрящие прямо в душу. Меня буквально вывернуло. Я чуть не задохнулся и вдруг сообразил… Телепатемы, индукторы, реципиенты, что там еще… «И в этой момент я, находясь за тридевять земель, подвергаюсь смертельной опасности! Я отправляю тебе пси-информацию, она закрепляется у тебя в голове… Ты бросаешь все и мчишься меня спасать!» Именно этим телепатическим внушением она сейчас и занималась — усиленно сообщала мне, что находится в опасности!

Какого дьявола? Десять минут назад она находилась в музее, с ней все было в порядке… Мысли путались. Может, ошибка? Но образ Варвары не исчезал, ее глаза смотрели на меня, высверливали в черепе гигантскую дыру. Меня нешуточно заколотило. Почему я стоял и ничего не делал? Если Варвара десять минут назад была в музее, то резонно допустить, что она и сейчас там! Во всяком случае, оттуда надо начать…

Я додумывал уже на бегу, пулей пролетая мимо удивленного сторожа на парковке. Сердце колотилось. Что могло случиться с Варварой? Возле музея — как назло, никого. Двое охранников еще недавно были здесь, а теперь решили прогуляться за угол. Я не стал их догонять — нет времени, да и дело могло оказаться деликатным.

Тяжелая дверь в музей оказалась незапертой. Я поздно сообразил, что лучше бы проникнуть через черный ход… За стойкой никого. В музее царила тишина. Я сел на корточки, всматриваясь в полумрак. От этой тишины по коже поползли мурашки. Проступали очертания экспонатов, пышные женские платья, прямоугольники картин на стенах…

Я на цыпочках шмыгнул за угол, огибая служебное помещение, пристроился за пышным балдахином, под которым лежал лакированный узорчатый гроб. В глубине музея звучали голоса. Я вслушивался, но ничего не мог понять. Да, Варвара упомянула, что они в тех дальних залах…

Я выскользнул из-за укрытия, пробежал мимо катафалка, старинных надгробных плит… и весьма своевременно прикрылся инсталляцией, изображавшей прием заказа в похоронной конторе.

Я сидел на корточках, всматривался. Что-то шевелилось в дверном проеме — за шкафами с урнами и черепами. Тело на полу… Это был охранник, причем живой, но без сознания! Он оторвал голову от пола, пытался опереться на дрожащие руки.

Из проема вышел человек с каменной физиономией. Оператор французского телевидения Антуан Лепьен. Вместо камеры он держал небольшой пистолет. Палец нервно подрагивал на спусковом крючке. Снова «Ругер» — им что, специально выдают одно и то же? На мне уже места живого не было от пота!

Лепьен придирчиво посмотрел по сторонам, опустился на корточки и ударил охранника рукояткой по затылку. Тот шмякнулся подбородком, снова потерял сознание. Лепьен переступил через тело, вышел на открытое пространство. Глянул назад, подал знак и отступил в сторону, освобождая проход к лестнице.

Они выходили по одному, бледные, как привидения, с висящими плетьми руками. Сергей Борисович, Варвара, Лариса, Михаил… За ними шла французская журналистка Мари Ксавьер с вытянутой рукой, в которой тоже был пистолет. В глазах поблескивал холод, губы плотно сжаты.

Я чуть не выругался. Ведь так элементарно! Где же ваши съемочные аксессуары, господа? Женщина кивнула Лепьену. Тот понял намек, взбежал на лестницу, растворился в зале, где находились напольные часы марки «Янтарь». Мари качнула стволом — давайте. Пленники гуськом стали подниматься по лестнице. Шансов у них не было. Впереди ствол, за спиной ствол. А наверху еще один оглушенный охранник. Видимо, людей застали врасплох, били отчаянно…

Вся компания растворилась в зале второго этажа. Оглянулась журналистка, пристально глянула сверху вниз и пропала…

Я вышел из оцепенения, выбрался из-за «приказчика, оформляющего на ундервуде договор на оказание ритуальных услуг», по инерции пошел гусиным шагом. Но нет, я еще не был готов ходить на четвереньках!

Я встал, на цыпочках припустил к лестнице, сжимая пистолет с передернутым затвором. Пусть резина в обойме, плевать, она тоже может вывести из строя! В зале было подозрительно тихо. Я взошел наверх, прижался спиной к стене, стал перемещаться короткими шажками.

Приблизился дверной проем. Как же тупо, черт возьми! Я вторгся в выставочный зал, как прирожденный военный — абсолютно не включая голову! Решил, что прокатит — в армии же прокатывало! И только уловил движение краем глаза — кто-то метнулся, прекрасно зная, что я не задержусь, ударил по руке! Запястье обожгло. Второй удар — в челюсть! Мелькнули смеющиеся глаза французского оператора, у меня заплелись ноги, и я покатился на середину зала под плач Варвары…

Притворяться, видимо, не стоило. Боль сжимала голову, горело запястье, но я поднялся. На меня смотрели две черные, бездонные дырочки. Мы пятились к экспонатам, сбивались в кучу. Лариса умирала от страха, но держалась. Что-то шептал Михаил, видимо, молился. Сергей Борисович держал осанку, но и он был потрясен. Я как-то машинально прикрыл собой дрожащую Варвару — она не возражала.

— Мари, ваша съемочная группа так внезапно трансформировалась… — Я пытался сохранить саркастический тон, но голос дрожал. — Может, объясните, что это значит?

— Да ладно, Никита Андреевич. — Мари поморщилась. — Вы же не тупой и все понимаете. Кстати, не надо переоценивать свои шансы, расслабьтесь. Вы не успеете броситься. Это не газовые пистолеты. И не те, что стреляют резиновыми шариками. Или вас плохо предупредили?

— Да уж, хорошо так предупредили, чувственно… — Я растирал саднящее запястье.

Мари криво усмехнулась, быстро переглянулась с сообщником. Лепьен и в этой ситуации не отличался говорливостью. Он медленно вышел из зала, видимо, осмотрелся, потом вернулся, плотно прикрыл дверь.

— Будем надеяться, что к нам никто не зайдет, — хищно улыбнулась «журналистка».

— Эх, Мари… — сокрушенно вздохнул Сергей Борисович. — Как же так? Вы же демонстрировали почти профессиональную журналистскую подготовку.

— Почти, Сергей Борисович? — удивленно взметнулись брови. — Вы явно занижаете наши способности. Мы с Антуаном самые настоящие журналисты. — Она оскалилась, обнажив шеренгу белых зубов. — В свободное, разумеется, от основной работы время… Продолжаем нашу встречу в узком формате? Предлагаю не усугублять, господа. Вы нашли тот самый предмет? Мы уверены, что да. Поставьте нас в известность, если вам нетрудно. И все останутся живы. И не пострадает музей, который мы в противном случае подожжем. Для вас ничего не изменится, уверяю вас. Какая вам польза от этого предмета? Жили без него и дальше проживете. Я внятно излагаю?

В глазах Якушина помимо прочих чувств появилось недоумение. И я прекрасно его понимал. Почему не почувствовали угрозу? Почему ОН САМ не почувствовал? Почему Варвару, опытного знатока человеческих душ, тоже обвели вокруг пальца? Она испытывала к этой публике только неприязнь, не больше. Очевидно, ответ лежал на поверхности. Эти люди сами были неплохими парапсихологами, выстроили непроницаемую защиту.

— У вас минута, — заявила Мари. — Потом мы стреляем. Допустим, в нее. — Она прицелилась в Ларису, у которой тут же повлажнели глаза, и она застыла, как парализованный инвалид.

Я обернулся, чтобы посмотреть в глаза Варваре. Они красноречиво говорили: ну, все, наша жизнь уже никогда не будет прежней.

— Подождите, — сказал Сергей Борисович, — разумеется, мы скажем, вы ведь ставите нас в очень сложное положение.

Он был абсолютно прав, не стоит эта тайна человеческих жизней. Но где гарантия, что, узнав правду, нас все равно не перестреляют? По крайней мере, тех, кто знает…

— Так говорите, — улыбнулась Мари. — Я должна сосчитать до трех? Ну, хорошо: один…

На этом расчет был закончен. Посыпались сухие щелчки — откуда-то со стороны! Долго же нас мурыжил наш ангел-хранитель! Стреляли бегло, через глушитель. Антуан схватился за живот, согнулся пополам, вытаращив глаза. Мари вспыхнула, словно ей нанесли возмутительное оскорбление, резко повернулась, чтобы открыть ответный огонь, но пуля ударила в грудь, отбросила к колонне. Вторая промочила кровью джинсовую ткань на уровне сердца. Она дернулась, застыла, глаза остались приоткрытыми — словно «журналистка» продолжала украдкой наблюдать за происходящим. Антуан издал тяжелый выдох — словно паровоз, выпускающий пар, и тоже успокоился. Эти люди были мертвы.

Я поколебался, поднял пистолет, который выпал из руки Мари. Отогнулась портьера, прикрывающая дверь на лестницу черного хода, возникла смертельно бледная женщина с пистолетом. Я ее не сразу узнал. Совсем другие глаза, другая осанка и эта серая мучнистая сыпь, покрывающая кожу…

Остальные сохраняли немую сцену. Я целился в женщину из «Ругера», а она целилась в меня, и каждый не находил причины выстрелить первым. «А пистолетик-то карманный, — отметил я, — «Bodyguard-380» фирмы «Crimson Trace». Но убивает, как настоящий. И вкупе с глушителем фактически бесшумный».

— Ну, ни хрена себе… — зачарованно прошептал Михаил, выходя из оцепенения. Конечно же, приятно, когда твоя молитва доходит до адресата.

— Это перемена мест слагаемых, Алла Михайловна? — спросил я, впившись взглядом в указательный палец женщины. — Вы ничем не лучше этих двоих? Вы тоже готовы идти по трупам? У вас, кстати, не осталось патронов, вы все истратили.

— Неправда, Никита Андреевич, — пробормотала женщина. — Парочка осталась, я считала, вы меня не проведете. Господи, что я делаю… — Она опустила пистолет, потом убрала его в сумочку, висящую на плече. Пошатываясь, добралась до резного венского стула, стоящего за шкафом, опустилась на него, сжала голову руками.

Мы испустили облегченные вздохи, переглянулись. Лариса картинно взялась за сердце, как-то неуверенно, словно ей еще не разрешили, улыбнулась. Глухо ругнулся Михаил. Сергей Борисович удивленно на него покосился. Я обнял Варвару. Она качалась, как былинка на ветру. Я притянул ее к себе, поцеловал в висок. Никому до этого не было дела. Займись мы сексом — тоже не заметили бы. Поколебавшись, мы подошли к женщине.

— Как странно, Алла Михайловна, — вкрадчиво сказал Якушин. — Спасибо вам, конечно, огромное, но все равно странно… Вам ведь тоже удалось меня обмануть. Вы не пишите диссертацию, и я напрасно потратил на вас время… Вы тоже хотите знать, что за артефакт мы выявили?

— Я знаю об этом артефакте, — прошептала Незнанская. — Это часы… Я за ними присматриваю. Да, я не пишу диссертацию, я не работаю в институте имени Миклухо-Маклая. Настоящая Алла Михайловна Незнанская действительно была отправлена сюда, чтобы собрать материал. Но с ней все в порядке — хотите, верьте, хотите, нет. Сейчас она находится в закрытом пансионате в Подмосковье — у нее возникли проблемы со здоровьем. Скоро ее выпустят, не волнуйтесь, и она приедет, чтобы писать свою диссертацию.

— О нет, — улыбнулся Якушин. — Еще одна Алла Михайловна Незнанская? Такого я не выдержу. Что вы хотите от нас?

— Помогите мне, пожалуйста… — Она подняла умоляющие глаза. — Да, я могу себя заставить идти по трупам, но не по вашим… Вы правильно обо всем догадались и блестяще провели расследование, выявив нужный экспонат. Это был мой микрофон, прошу простить, Варвара Ильинична. Вы уже знаете, что активирует артефакт?

— Лично я не знаю, — проворчал Михаил и скис под осуждающим взглядом Якушина.

— Я тоже не знаю, — прошептала Лариса. — И знать не хочу. Будем крепче спать, Михаил.

— Я уже никогда не буду крепко спать, — прошептал и снова осекся помощник по персоналу.

— Помогите мне, — снова попросила Незнанская. — Вы же понимаете, что все делается ради благого дела. Многие из нас готовы жизни отдать за это, и я готова отдать… Я осталась одна, всех остальных вывели из игры еще на подступах. Их компания значительно сильнее нашей — как и тогда, в 91-м… Они готовы уничтожать, жечь, не стесняться в средствах. — Она уставилась широко открытыми глазами на труп госпожи Ксавьер. — Они плохие парни.

— А вы хороший парень, Алла Михайловна? — спросил я.

— Надеюсь… Я не знаю, сколько их в этом ареале, какие у них силы, но уверена, что они не остановятся. Они умеют ставить защиту от распространения своего негатива. Нужно продержаться несколько часов, увозить артефакт отсюда нельзя, здесь купол, который усилит энергию и распространит ее в нужных направлениях. Это я еще в пятницу оторвала крышку от часов и отнесла их в мастерскую — чувствовала, что они уже здесь, но не знала, что придет зомбированный человек. Клепсидру сдвинула чуть влево, траурное платье чуть вправо, кто же заметит отсутствие часов? Это я разбила прибор Рязанова — он не должен был ничего показывать ни вам, ни этим людям. Мне повезло, что камеры не смотрят в эту часть зала… Но я понятия не имела, что мастерская Федора Михайловича окажется прямо за стенкой и Рязанов обнаружит устойчивый сигнал. Когда рабочий сам вернул часы, я просто прошляпила этот момент, а потом было поздно. Я надеюсь на вашу помощь, Сергей Борисович, вы должны понять… В конце концов, я спасла ваши жизни, хотя могла этого не делать, дать им вас расстрелять, а уж потом их прикончить.

— Когда произойдет активация?

— Сегодня в полночь… А потом — хоть потоп, часы превратятся в никчемный использованный носитель, их можно сжечь, сломать, использовать как экспонат.

Сергей Борисович колебался, кусал губы.

— Предлагаете и дальше рисковать моими людьми?

— Но вам все равно будет угрожать опасность, даже если вы умоете руки… Нужно закончить дело. Они не будут мстить в случае неудачи. Эти люди прагматики, у них нет эмоций. В некотором роде они фаталисты.

— Лариса, Михаил, уходите отсюда, — махнул рукой Якушин. — Пусть охранникам окажут помощь. Надеюсь, они не сильно пострадали.

— Но учтите, никакой полиции, — предупредила Незнанская. — Это все усложнит и не принесет никакой пользы.

Якушин терпеливо ждал, пока его сотрудники правильно сориентируются, вспомнят, где дверь, и удалятся.

— И все бы ничего, Алла Михайловна, — сказал Сергей Борисович, — кабы не один маленький нюанс. Проблему с охранниками мы уладим, они получат компенсации. Но у нас, как видите, два трупа. Возможно, они не самые законопослушные люди и заслужили свою участь. Но они граждане другого государства — это раз. Трупы в моем музее неприемлемы — это два. В случае убийства вызывают полицию — это три. И последнее даже не обсуждается, поскольку я дорожу своим бизнесом.

— Господи, у вас же крематорий, у вас же морг… — Незнанская застонала, вновь взялась за виски. — Эти люди зло, они убийцы, они не те, за кого себя выдавали… Если не хотите от них просто избавиться, придумайте, как можно отсрочить неизбежное, хотя бы до завтра… Я обещаю, что все для вас закончится благополучно, не будет никакого расследования, никаких арестов. Что вам нужно — подписи и клятвенные заверения руководств спецслужб, председателя правительства, президента? Все это будет, уверяю вас, но не сегодня…

Глава двенадцатая

Это было форменное безумие. Кому расскажешь — восхитятся моей фантазией. Всем коллективом — в психушку! Пострадавшим охранникам оказывали медицинскую помощь. Пургин — доверенное лицо Якушина — брал с них «честное пионерское», что будут молчать. В качестве приза за исполнительность — премия в размере двух окладов. В качестве наказания за ослушание — изгнание и «поражение в правах».

Из крематория прибыли несколько молчаливых граждан, упаковали тела, все прибрали после них, как положено, потом погрузили в машину, подъехавшую к заднему крыльцу, и увезли в неизвестном направлении. Надеюсь, Сергей Борисович все же подстраховался. Охрана после случая с их коллегами как-то дрогнула, пришла в замешательство. Но никто не сбегал с поля боя, бросая оружие.

Сергей Борисович попросил у меня телефон Кривицкого и минут пятнадцать в кулуарах с ним общался. Понятия не имею, о чем они говорили, но явно не о том, чтобы Вадим посодействовал в переброске спецназа. Он позвонил мне сразу, как закончил переговоры с Якушиным.

— Слушай, — сказал он нехарактерным для себя тоном, наполненным пиететом, — а что это я только что прослушал?

— Не знаю, что ты прослушал, — отрезал я, — но отнесись ко всему серьезно, от тебя многое зависит.

Теперь я был вооружен не только травматическим оружием. Впечатленную инцидентом Ларису Якушин отправил домой, собирался проделать то же самое с Варварой, но последняя встала на дыбы, и от хорошей идеи пришлось отказаться. Михаил тоже изъявил желание остаться. Здания пустели, только в крематории еще шли последние отделочные работы. Строителям было наплевать, что происходит у них под носом.

Время неудержимо отмеряло минуты и часы. В здании музея нас осталось совсем мало. Якушина знобило — он надел куртку, ежился. Мы собрали в кучу ключи от всех дверей, на всякий пожарный. Два охранника — Головин и Крюгер — находились с нами внутри (их предупредили, что возможна попытка вооруженного ограбления). Семеро курсировали вокруг здания и по территории. Еще двое держали оборону в далекой будке при шлагбауме. И это было все, чем мы располагали.

— Скажите, Алла Михайловна, — сказал я, — купол и артефакт находятся в разных местах, их разъединяют метров двести. Это нормально? По вашей логике артефакт должен находиться под куполом, где, кстати, ведутся строительные работы.

— Артефакт никому ничего не должен, Никита Андреевич, — вздохнула Незнанская, — двести метров — это не важно, он все равно находится в зоне.

— Тогда почему нам его украдкой не вынести? Спрятать в какой-нибудь машине на парковке. Да хоть в мусорном баке. Мы можем отвести беду от музея.

— Вы лично понесете? — Она угрюмо смотрела мне в глаза. — Не боясь получить снайперскую пулю в голову? А потом будете полночи бегать вокруг этой машины или бака, отражая атаки?

Я не мог представить, что кто-то соберется нас штурмовать. Это выглядело бы крайне странно. Где все эти люди, кто они?

Время отмеряло минуты и часы. Волнение усиливалось. Варвара держалась рядом со мной, откровенно нервничала, шептала, что она все чувствует: вокруг музея концентрируются темные силы, они все ближе, окружают… Я сам что-то чувствовал, становилось муторно. Но охрана докладывала, что ничего нештатного не происходит. На подъездах все тихо, с территории завода, примыкающей к крематорию, тоже не поступает тревожных сигналов. Десять часов вечера, одиннадцать…

ЧП произошло в 23.08, когда нервы натянулись до предела и жалобно зазвенели. Хулиганство на КПП! Пьяные местные из поселка Восход повздорили с охраной и стали их оскорблять. Дескать, что вы тут торчите, мертвецов своих охраняете? Те за словом в карман не полезли, ответили, пьяная шпана бросилась их дубасить! И почему, интересно, так совпало?

Охранники кричали в рацию, что их реально бьют — от налетчиков разит спиртным, они какие-то бешеные.

— Четверо к воротам! — распорядился Пургин. — Что за бред? Разобраться и бегом назад!

Это было явной ошибкой. Прошло минут десять, никто из охранников на связь не выходил. Ни те, что изначально были на воротах, ни новоприбывшие. Пургин разорялся в рацию, но все бесполезно…

Сбывались скверные пророчества. Нас оставалось семеро в музее — два охранника, мы с Варварой, Сергей Борисович, Михаил, Алла Михайловна. Дурацкий мотив запал в голову: «Их в живых осталось только семеро — молодых ребят…»

— Не волнуйтесь, все будет хорошо… — бормотал Сергей Борисович, меряя шагами погруженный в полумрак главный зал. — Сейчас они свяжутся с Пургиным, это всего лишь недоразумение… Нам осталось продержаться сорок минут.

Я проклял все на свете за то, что не вызвал полицию. Пусть засмеют, пусть сочтут за психов, пусть нежелательные свидетели, но уж лучше того, что назревало…

У Якушина в кармане зазвонил телефон. Он выхватил трубку, стал слушать. Недоумение отразилось на лице, он неуверенно улыбнулся.

— Боже правый, какая проза… Пургин звонит. Павел Афанасьевич Гулямов, с ним четверо строителей притащили силиконовые манекены, оставшиеся после ночи музеев. Ну, помните, солдаты времен Первой мировой войны — русские, немецкие… Говорят, мешаются, они уже почти закончили, а эти фигуры под ногами путаются. Просят под лестницу засунуть… Хорошо, Борис, пускай вносят, — сказал он в трубку. — Пусть складируют под лестницу и быстро уходят, не до них.

Молния сверкнула в голове. Какой-то дикий ужас продрал до костей!

— Сергей Борисович, нет!!! — взревел я, не узнавая своего голоса, но он уже отключил телефон, удивленно на меня уставился.

— Что с вами, Никита Андреевич? Там Крюгер, он проследит… — И сам не закончил фразу, распахнул глаза. Дошло!

— Ключи сюда! — вскричал я, обливаясь холодным потом. — Головин, закрыть главный зал!

Я выхватил из горки ключей нужный и помчался к лестнице, перепрыгивая через надгробные плиты.

Это все равно должно было случиться. Не так, значит, иначе. Разве удержат силы Дьявола запертые двери? Но хоть отсрочить неизбежное, выгадать время!

— Михаил, за мной! — орал я, прыгая по ступеням.

Молох работал, перемалывая слабенькое кольцо защиты. Кто бы сомневался! Пургин со своими людьми уже выбыли из игры (ладно, если живы), Крюгер тоже примкнул к невезучим. Павел Афанасьевич не в теме — они с Якушиным знают друг друга много лет. Но чего не сделаешь, когда ствол приставлен к затылку! Про строителей я даже не думал, а ведь они всегда под боком. Но это не могут быть ВСЕ строители! Откуда они вообще берутся? Какой проходят отбор, чтобы получить здесь работу?

Я размышлял об этом на бегу, прыгая по ступеням. Я должен опередить, у меня прямая линия, а у них изгибы коридоров… Я влетел в зал, откинул портьеру, начал судорожно вставлять ключ в замочную скважину. Двери в музее прочные, остановить, конечно, не смогут, но хоть задержат… Язычки замка ввернулись в косяк, я с облегчением выдернул ключ, кинулся к проклятым часам.

— Михаил, помоги…

Я взвалил с его помощью часы на горб и двинулся на лестницу. Ничего тяжелого, Алла Михайловна же справлялась.

— Михаил, закрыть и эту дверь! Живо за ключами!

— Ага, я взял, у меня с собой… — Парень подпрыгивал от страха и нетерпения, тыкал ключом в замочную скважину. И эта дверь закрылась. Он придерживал часы, когда я спускался в главный зал. Идиот, лучше бы меня придерживал!

Злобные демоны уже топтались на пороге, просачивались в щели, заползали под двери. На вид они были из мяса и костей, но свою суть им уже не скрыть. Люди жались в кучку посреди зала. Я с кряхтением пристроил часы под колеса катафалка — там им самое место!

— Варвара, Сергей Борисович, Михаил… — шипел я. — Уйдите с центральной части, прячьтесь за экспонатами, ищите надежные укрытия — в нишах, за выступами в стенах… Алла Михайловна, вы вооружены?

— Да, Никита. — Голос у женщины не дрожал. Она твердо намеревалась защищаться.

— Укройтесь за плитами, держите под прицелом нижнюю дверь… Алексей, где-то был еще один «Ругер»…

— Он у меня, — сказала Незнанская. — У Алексея мой пистолетик, в нем два патрона.

— Последний себе, — невесело пошутил Головин.

— Никаких себе, — возразил я. — Все патроны — строго по назначению. Грехи нам обещали списать. Алексей, ты здесь не нужен, — сказал я. — Только толкаться зря… Слушай, есть идея. Через главный выход не просочиться — он наверняка под наблюдением. Окно в служебном помещении — там стальные жалюзи, их можно отодрать, выбраться в окно…

— Я понял, Никита, — въехал в тему Головин. — Обойду этих паршивцев, дам знак.

Он растворился в полумраке, скрипнула дверь служебного помещения. Поговорить по душам мы не успели. Такое ощущение, что обе двери — нижнюю и верхнюю — взломали одновременно. Они заскрипели, стали приоткрываться.

— Алла Михайловна, не стреляйте… — прошептал я, скорчившись за первым подвернувшимся гробом. — Не стреляйте, пока сам не начну. И не надо на поражение, не берите дополнительный грех на душу. Ваши мишени — внизу…

— Да, Никита.

Я должен был удивить этих упырей! В противном случае — перевес не на нашей стороне. Они открыли беглый огонь из двух точек! Разражались вспышки выстрелов из полумрака, но шума не было — стреляли с глушителями. Треснул деревянный шкаф где-то в стороне, упала картина. Людей не зацепило, я смотрел, все успели попрятаться. Глухо скулила Варвара — ну, да, не женское это дело…

Стрельба продолжалась секунд пятнадцать, потом все стихло. «Строители» перезаряжали. А им неплохо удалось замаскироваться под работяг! Заодно и дело доброе сделали — купольный зал до ума довели… Возможно, их озадачило, что мы не отвечаем.

Что-то шевельнулось в проеме на первом этаже, исчезло. Потом опять возникло, помаячило. Типа каску насадили на палку и выставили над окопом. Мы не стреляли.

Два непрозрачных тела объявились в проемах одновременно. Один перебежал, затаился. Наверху человек передвигался на корточках — перевалился через проем, растянулся на галерее, пополз к лестнице. Они пошли одновременно — словно имели телепатическую связь! Нижний шел зигзагами, верхний прыжками летел по лестнице. Я закусил губы, сжимал рукоятку двумя руками. Плавно оттянул спусковой крючок, целясь в район плеча.

Не хотелось хвастаться, но это был хороший выстрел. Мишень вскрикнула и остаток пути до подножия лестницы проделала кубарем, поднимая невероятный шум! Эхом отозвался выстрел Аллы Михайловны. Ее «подопечного» словно топором перерубили. Он рухнул, завертелся на спине, держась за простреленную конечность. Пистолет запрыгал по полу, добраться до него у «строителя» не оставалось никаких шансов.

Атака захлебнулась, настала относительная тишина. Первый подстреленный хрипло дышал, вздрагивал. Свое оружие он тоже обронил, шарил рукой по полу, не находил. Выл второй, зажимал рану на ноге.

— С почином, Никита Андреевич, — пробормотала Незнанская.

— Спасибо, Алла Михайловна, — поблагодарил я.

Судя по всему, мы вывели из строя половину нападавших. Но враг по-прежнему находился внизу и в «бельэтаже». Наверху ругнулись. Какой знакомый голос! Я слышал его неоднократно, в том числе совсем недавно в собственном подъезде!

— Олег? — неуверенно спросил я. — Олег Николаев? Это вы? — Я не боялся, что он засечет меня по голосу. В зале была сложная акустика — звуки дробились, выявить их источник было невозможно.

— Приветствую вас, Никита, — донеслось со второго этажа. — Признаю, неплохая попытка. Вы на что-то рассчитываете?

— Как и вы, верно? Наши силы теперь равны?

— О нет, ни в коем случае. — Он демонстративно изображал иронию, но что-то мне подсказывало, что ему не до веселья. — Нас очень много, не сомневайтесь.

«Врет», — подумал я. На их стороне был «обращенный» Рязанов, Тарапунька со Штепселем, съемочная группа французского телевидения, несколько строителей. Куда уж больше? Это целая армия. Не могли они знать, что их будут гробить одного за другим.

— Так что оставьте надежду, Никита Андреевич, и… как вас там — Алла Михайловна? Вы только продлеваете агонию. Кстати, большое спасибо, что стреляли не на поражение. Наши люди, когда поправятся, будут вам благодарны. Вы стащили вниз артефакт, Никита? В зале многозначительная пустота между экспонатами. Это напольные часы, верно? Не удивляйтесь, я несколько раз посещал музей, и у меня фотографическая память. Отдайте нам эту штуку, и мы уйдем, договорились?

— И нас постигнет та же участь, что и наших людей?

— О чем вы? Ваши охранники живы — душевно избиты, связаны, мычат через кляпы, но живы. Часть строителей, непричастных к нашему, хм, сообществу — тоже живы. То же касается и Павла Афанасьевича — впрочем, неделю на больничном ему придется отлежаться. Мы не убиваем без необходимости, Никита. И вас не убьем.

— Двое мертвых на территории завода… Ваша работа?

— Да, двоим из бригады пришлось отлучиться на несколько минут и сделать это. В заборе за кустарником есть неплохая дырка. Их вызвали на встречу, они приехали, но не дошли. Увы, это была суровая необходимость. Сотрудники засветились, их присутствие в этом мире стало создавать проблемы. Мы договоримся полюбовно, Никита? У моего напарника внизу есть граната, которой нам бы очень не хотелось воспользоваться, учитывая выставленную в музее красоту. Ну, и людей, конечно…

Не имело значения, блефовал он или нет. Внизу за проемом кто-то вскрикнул, захрипел. Два тела покатились по полу. Хрипы становились глуше, кто-то колотил ногами по полу.

— Никита, я придушил его! — выдавил Головин. — Об этом парне не беспокойся…

Николаев в бешенстве открыл огонь из проема! Пули рикошетили от пола, что-то сбивали со стен, зарывались в балдахине монументального катафалка. Я считал выстрелы. В обойме «Ругера» десять патронов калибра 9 мм.

— Все целы? — вскричал я.

Люди нестройно отвечали — все надежно попрятались. Он выпалил в белый свет всю обойму. Я мчался гигантскими прыжками, прыгал через препятствия, через истекающего кровью раненого, взлетел по лестнице в три прыжка. Я должен был успеть!

И я успел — он вставил новую обойму, передернул затвор и даже вскинул руку с пистолетом, когда я налетел с сатанинским ревом, крутым пинком выбил у него оружие. Он тоже взревел, вцепился в меня растопыренными пальцами. Мы покатились, награждая друг друга тумаками. Он брызгал слюной, страхом — увы, уже не сарказмом! В какой-то момент ему удалось сдавить мне горло. Я ударил по почкам ребром ладони. Он подпрыгнул, оставил в покое мое горло. Я схватил его за плечо, вывернул. Он сидел на мне, вывернутый, как буравчик, орал от боли и бил меня по бедру свободной рукой. Это было больно, черт возьми! Откуда ни возьмись, подбежал Михаил, схватил с пола что-то тяжелое, двинул Николаева по голове. Тот слетел с меня, как подстреленный всадник с лошади! Михаил не устоял, рухнул на меня. Штуковина, которой он огрел Николаева, перелетела через нас, с грохотом разбилась на кусочки!

Мы извивались, не могли отцепиться друг от друга. Этот парень был тяжел. Насилу мы расцепились, тяжело дышали. Николаев валялся без сознания с разбитой головой. Я приподнялся, опираясь на локоть. В глазах двоилось.

— Спасибо, Михаил… — выдохнул я. — Ты настоящий друг… Чем это ты его?

— Клепсидра, Никита Андреевич. Вернее, была клепсидра, теперь это горка черепков.

Что-то булькнуло в животе, устремилось к горлу. Спокойствие, детектив, сегодня нельзя смеяться.

— Признайся, парень, ты тоже состоишь в некой тайной организации?

— В какой еще организации? Я с мамой живу, — обиженно пробормотал сотрудник музея. — Я даже по ночным клубам не хожу. И вообще я младший помощник директора по персоналу.

— Обещаю, скоро ты станешь старшим помощником, — живот скрутило от резкой боли. Нет, сегодня смех был решительно противопоказан.

Кустилось и цвело махровое безумие. Сергей Борисович потерянно блуждал по залу, осматривал свои потрепанные владения. Параллельным курсом блуждала Алла Михайловна — женщина немыслимо устала, едва стояла на ногах. Варвара, давясь слезами, висела у меня на шее. Алексей Головин, тоже бывший спецназовец, успевший повоевать на Кавказе и отметившийся в Сирии, прекрасно помнил о своих обязанностях.

Мы стащили в кучку раненых. Кому-то требовалась перевязка, другим — дополнительная оплеуха. Пришел в сознание Николаев, успел сказать пару ласковых и снова отправился в нокаут. А Головин уже бегал вокруг музея, докладывал по рации: все живы, но качественно вырублены — охранники, прораб Гулямов. «Вызывайте «скорую», Алексей, — распорядился Якушин. — Да не одну — пусть выезжает вся станция».

Головин прыжками несся к шлагбауму, докладывал оттуда: живы наши охранники, но и им досталось, все связаны и мычат в тряпочки! Крюгера, лежащего у черного хода, тоже оживили. Он держался за голову, бормотал: «Больно, мужики, ничего не нужно, лучше сразу в топку. Топка-то рядом…» Хулиганов след простыл, неизвестно, были ли это реальные гопники, нанятые за деньги, либо ряженая публика на содержании «мирового правительства». «И полицию вызывайте, — устало бормотал Сергей Борисович. — Хватит уже, натерпелись…»

Резонно было допустить, что в такую даль экстренные службы не разгонятся. У нас имелось в запасе минут пятнадцать или двадцать. Алла Михайловна, словно ненароком, глянула на часы, и все вспомнили. Часы показывали 23 часа 54 минуты. Люди переглядывались, делали озадаченные лица. Все волновались. Я тоже пребывал не в своей тарелке, хотя до последней минуты ко всей этой затее относился со скепсисом.

— Михаил, закройте все двери, если вам не сложно, — побледнев, попросил Якушин.

Помощник по персоналу умчался к выходу, было слышно, как сработала «собачка». Он вернулся, кинулся к противоположной двери. Алла Михайловна, сосредоточенно сопя, вытащила часы из-под катафалка. Они стояли, ко всему невозмутимые, отливал циферблат, поблескивал лак на деревянных боковинах. Страшно хотелось курить, я даже вынул сигарету, сунул в рот, но так и не решился поджечь, хотя подобный поступок мне бы сегодня простился. В центре зала практически не было освещения — только бледное мерцание расползалось по сумрачным экспонатам. Лампа лишь в районе лестницы на второй этаж да в противоположном конце — перед входным тамбуром.

Без четырех минут двенадцать со стороны главного входа появился посторонний. Это был мальчик лет десяти с сосредоточенной мордашкой, с волнистыми русыми волосами. Он был одет как все дети — смешная легкая курточка с капюшоном, подвернутые джинсы, полосатые кроссовки «Адидас». Он шел по залу как ни в чем не бывало. Это был обычный мальчик, ничего особенного. Он подошел к часам, покосился в нашу сторону. Люди онемели, открыли рты. Казалось, всех пронзила столбовая болезнь. Мальчик вынул ключ из кармана, сел на корточки перед боковой панелью часов, стал совершать какие-то манипуляции. Он словно заводил детскую машинку с пружиной! Потом поднялся, сунул ключ в карман и с невозмутимым видом отправился в обратную дорогу. Люди зачарованно смотрели ему в спину. Он растворился в сумраке перед входной дверью. Потом был звук — словно дверь открылась и закрылась…

Но Михаил же вроде ее закрыл?

— Мальчик, ты что тут делаешь? — воскликнул, стряхнув оцепенение, упомянутый персонаж. — Мальчик, подожди, ты с кем? Где твои родители?

И он припустил за ребенком к выходу, крутил срывающимися пальцами ручку защелки, выскочил на улицу. Мы слышали, как он зовет ребенка, но никому не хотелось к нему идти и делать то же самое.

А был ли мальчик? Мы круглыми глазами смотрели на Сергея Борисовича, как будто у него были заготовлены ответы на все вопросы! Но тот и сам был основательно ошеломлен. Вернулся Михаил с отвисшей от удивления челюстью.

— Сергей Б-борисович… — Он заикался от волнения. — Там нет никого… Как он вошел, я же сам дверь закрыл?

— Поправьте меня, Сергей Борисович, — сказала Варвара. Ее голос как-то странно вибрировал. — Хранитель России — дух, сверхъестественное существо — это же мальчик лет 10–12? Его еще называют «ключником», потому что у него есть ключи от всех дверей… Он же не имеет отношения к этой истории?

— Нет, конечно, — буркнул я. — Самый обыкновенный мальчик — родители бросили, потерялся, от поезда отстал. Дети ведь всегда бродят ночами в одиночестве по крематориям и странным музеям, проникая даже в закрытые помещения.

Я готов был поклясться, что это был настоящий ребенок! Вдруг в часах что-то со скрежетом провернулось! Мы снова замерли, установились на них, как на бомбу. Дрогнули стрелки. Маленькая теперь была точно нацелена на 12, минутной до этого деления осталась одна минута. Часы шли! Внутренности старого хронометра издавали кряхтящие звуки.

И вдруг погас свет! Воцарилась липкая тишина. Что-то поскрипывало в часовом механизме, отмеряя секунды.

— Все на улицу, бегом… — каким-то посаженным голосом произнес Якушин. — Сейчас произойдет… Меньше минуты осталось…

Я уже опомнился, включил фонарик в сотовом телефоне. И не только я — Варвара включила, Алла Михайловна. Люди вереницей устремились к выходу, высыпали к пустырю, на котором коротал недели и года одинокий сфинкс. Отсюда купольная крыша крематория была как на ладони. Смутно очерчивалась сферическая часть на фоне черного неба. Тучи сомкнулись, закрыли звезды. В округе тоже не работало освещение, все погасло — подсветка крематория, фонари на парковке и в Парке Памяти. Тоже густая неправдоподобная тишина, будто перед грозой…

И вдруг мы отшатнулись от яркой вспышки! На краткий миг озарился купол крематория. Секундная пауза — и столб фиолетового света фонтаном рванулся в небо! Он прорезал тучи, словно копье мягкое масло, прошел сквозь них и не вернулся. Несколько секунд после этого в небе оставалось и подрагивало бледное свечение, потом растаяло, расползлось, снова стало темно.

Последовательно, в сопровождении сухих шлепков загорались огни — включалась подсветка крематория. В плафонах фонарей на парковой аллее возникали оранжевые огоньки, они ширились, раскалялись, напряжение в приборах ночной иллюминации возвращалось к норме.

«Вот это да», — подумал я. И тут же решил — никому не скажу. Остальные потрясенно молчали. Подобные световые эффекты на ровном месте не каждый день увидишь.

— Нострадамус вдруг вспомнился, — тихо сказал Сергей Борисович. — С одним из своих пророчеств по поводу России: «Мрак, развал и пустошь — нет на земле и бумаге единой когда-то страны. Одно лишь спасение есть — даровано Богом мгновенье, волшебнику меч свой поднять…» Задумаемся на досуге, молодые люди: не этот ли меч мы сейчас лицезрели?

Из оцепенения нас вывели вопли сирен, мельтешение проблесковых маячков. Несколько машин въезжали на парковку. «Скорая помощь», доблестная полиция, спасатели МЧС… Они не могли не видеть, приближаясь к шлагбауму, сноп света над крематорием. Как, интересно, Сергей Борисович собирается выкручиваться? Репетируем световое шоу?

Эпилог

В воскресенье, 19 августа, Варваре лишь к обеду удалось до меня достучаться. Она вскочила ни свет ни заря, что-то делала, мылась, чистила перья, наводила марафет. Сознание периодически включалось — она насиловала компьютер, кому-то звонила, при этом говорила таким тоном, словно планировала как минимум государственный переворот.

«Лучше бы завтрак приготовила», — лениво думал я и снова засыпал. Потом она улеглась со мною рядом — помытая, накрашенная, приятно пахнущая. Как-то быстро она избавилась от стресса, можно подумать, каждую неделю подвергается массированному обстрелу.

— Эй, просыпайся, — сказала она. — Новая эра настала, ты не чувствуешь?

Я не чувствовал. Легкое возбуждение, приятное покалывание в теле — это объяснялось присутствием любимой женщины под мышкой. На улице вроде никакого гула — население с возросшим самосознанием не рвалось на митинги и демонстрации, позабыв выключить утюги и воду.

— Не, — пробормотал я. — Хочу почистить зубы, выпить кофе, а потом вернуться в кровать, и чтобы ты за это время никуда из нее не делась.

— Давай попробуем, — улыбнулась Варвара. — Посмотрим, получится ли это у тебя.

Когда я вернулся, убедившись, что за бортом действительно все тихо и борьба за идею не входит в завершающую стадию, она сидела на постели, подбив подушку, и задумчиво созерцала голубой экран смартфона.

— Ты уже поговорила или только собираешься? — насторожился я.

— Поговорила. — Она вздохнула и отбросила телефон. — Фу, накурился… Ладно, ложись, я с тобой. Сергей Борисович тебе сегодня звонить не будет — считает, что ты заслужил воскресный отдых и вряд ли хочешь что-то слышать о наших скорбных делах.

— Это правильный ход, — обрадовался я. — Значит, нас не арестуют, не будут вызывать на утомительные беседы и допросы с пристрастием, не пришьют измену Родине?

— Мы Родине не изменяли, — назидательно сказала Варвара. — Наоборот, оказали ей огромную услугу. Вернее, не оказали, а не стали мешать процессу оказанию услуги.

— Ты так витиевато выражаешься… Ты уверена, что мы сделали благое дело? Все-таки с образом советских спецслужб в этой стране связаны не самые приятные ассоциации.

— Да, они не волонтеры Армии спасения, — согласилась Варвара. — Но где они, волонтеры? ЦРУ, «МИ-6» или Моссад? Львиная доля негативного образа — те самые навязанные Западом установки, в которых мы плаваем до сих пор. Вроде боятся нас, и армия хорошеет, и нащупываем свое место в мире, а все равно что-то мешает.

Я воздержался от дальнейших дискуссий и жарких споров. Тема выдвигалась сложная, полная противоречий, белых пятен — и так не хотелось туда сегодня! Мы далеко не каждое утро просыпаемся вместе…

— Музею нанесен ущерб ориентировочно на 300 тысяч рублей, — информировала Варвара. — То есть терпимо, могло быть хуже. Охранники в больнице, все живы, необратимых увечий нет. Павел Афанасьевич Гулямов — в их числе. О судьбе членов французской съемочной группы ничего не известно. Вроде покинули музей, завершив съемку, но до гостиницы не добрались, пропали. Такое бывает, Новосибирск — очень опасный город. О судьбе подстреленных строителей Сергей Борисович известил скупо. Всю компанию под конвоем полиции увезли в медицинское учреждение. Потом туда явились люди с «интересными» удостоверениями, и что случилось дальше — большая тайна. Палаты, где они лежали, сейчас пусты.

— Как мертвые, — хмыкнул я. — Здесь их нет, но где-то они есть. Видимо, обменяют на наших.

— На каких «наших»? — вздрогнула Варвара.

— Не знаю, вырвалось…

— Ночью к Сергею Борисовичу приезжали люди в сопровождении закованных в латы автоматчиков, беседовали часа полтора, потом расстались, сравнительно довольные друг другом. Алла Михайловна Незнанская пропала. Когда приехала полиция, ее уже не было. Возможно, ее вообще не существовало, как ты считаешь? Общественности предложат версию о неудавшейся попытке вооруженного ограбления музея. Посмотрим, как общественность отнесется к этой версии.

— А что, хорошая реклама, — оценил я. — Не припомню, чтобы экспонаты других музеев пытались умыкнуть посредством вооруженных ограблений. Кстати, что сказала полиция по поводу «светового шоу»?

— Молния ударила. И пусть попробуют доказать обратное. Музей и крематорий, особенно купольный зал, саперы проверили на предмет взрывчатки. Все чисто. Рязанов, как и многие участники драмы, лежит в больнице. Будет бегать и прыгать, но не в этом году.

— А ведь Рязанов — глубоко законспирированный участник проекта «Питомник», — напомнил я. — Что там слышно из больницы? Светящийся ореол вокруг головы не вырос?

— Да тьфу на тебя, — рассердилась Варвара и отодвинулась к стене. — Как ты можешь шутить о таких вещах?

— Да только и осталось… — вздохнул я. — Ты позвони попозже, поинтересуйся, ведь «ничто на земле не проходит бесследно»…

— А теперь о главном, — торжественно сказала Варвара.

— И после этого мы сможем наконец заняться приятными вещами? — обрадовался я. — Кстати, знаю, о чем ты. Мы ничего не видели, не слышали, а если что и было, то совсем не то, о чем мы подумали. Ничего нового, Варвара. Такая знакомая песня. Мало ли что померещится после напряженной детективной работы…

— Ну, да, — кивнула Варвара. — Если убрать сарказм, то все правильно. Считай мои слова официальным предостережением. И все же нам стоит подготовиться к неприятностям, они обязательно пожалуют.

— Но не сегодня? — уточнил я.

— Не сегодня, — допустила Варвара.

Какая удача, что неприятности отдыхают по выходным!

Я наконец обнял свою девушку.

«И все же интересно, — пробежала мысль задворками сознания, — что теперь будет?»

Content

Александр Тамоников
Время мертвых

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Эпилог