Александр Золототрубов

В СИНИХ КВАДРАТАХ МОРЯ

Повесть

ПРОЛОГ

Море…

Голубые широты на карте. Буйные и колючие ветры, зеленые глубины и белая кипень прибоя, хоженые и нехоженые штормовые дороги.

Море…

Безымянные могилы и погибшие корабли. Легенды о тех, кто в годы войны храбро сражался с врагом за Родину, кто пал в бою, оставив в наследство нам любовь к жизни.

Море…

Параллели мужества и бессмертия…

…Подводная лодка охотилась у вражеских берегов. Ночью всплыли, чтобы подзарядить батареи. Отдраили рубочный люк. Капитан-лейтенант Василий Грачев, лейтенант Савчук и боцман поднялись на мостик. На небе хороводили звезды. Казалось, это рубины висят на стальных нитках и ярко светят в холодной синеве. Далеко в темноте угадывался фиорд — сюда и должен прийти конвой вражеских судов. Но когда? Последняя радиограмма, полученная из штаба флота, предупреждала: ждите!

Грачев зябко поежился. Вдруг перед глазами, словно видение, возникла Любаша. На той неделе, едва лодка пристала к пирсу, он побежал домой. Люба тут же, на пороге, испуганно прижалась к нему.

— Что с тобой?

— Боюсь… За тебя и ребенка.

Потом они уложили чемоданы. Но побыть долго вместе не пришлось — его вызвали. В глухую ночь лодка вышла в море.

Никогда еще Грачев не испытывал такой грусти, как в этот раз. Тревожился и за жену. Командир эсминца, на котором она должна уйти, заверил, что доставит всех людей в Архангельск в полной сохранности.

— А если твоя родит в море, окрестим малыша в водах Нептуна! — шутил он. А вот ему, Василию, тогда было не до шуток.

Грачев повернулся к Савчуку, командиру минно-торпедной боевой части:

— Устал я, лейтенант. Душа болит. Дай закурить!

Савчук удивился: командир не курил, разве что за компанию.

Грачев глотнул дым, закашлялся. Ему захотелось поделиться с Савчуком своими мыслями, которые не давали ему покоя. И волнуясь, он заговорил о том, что Любаша сейчас где-то на подходе к Архангельску. Эвакуировалась. Родить должна.

— Как думаешь, Женя, кто будет?

— Девочка, — улыбнулся Савчук. — Мне по душе дочки, хотя сам еще и не женат. В них больше ласки, теплоты. А что сын? Перекати-поле.

В разговор вмешался боцман:

— Сын будет, товарищ командир!

— А ты что, колдун? — усмехнулся Грачев.

— Я загадал, если сын, то упадет звезда. И она упала. Вот только сейчас, там, у щербатого месяца, — боцман задрал голову кверху.

Савчук засмеялся.

Из люка высунулся штурман. Он доложил, что до точки погружения осталось полчаса хода. В этом районе, куда они идут, дно ухабистое, с ущельями, если что, ложиться на грунт опасно, можно повредить корпус лодки.

— Ложиться не станем, — возразил Грачев. — Будем наступать. И бить.

Рассветало. Сквозь молочный туман проклюнулись серые угрюмые скалы. За ними — фашисты. Скоро уже их корабли должны здесь появиться. Пока Грачев пил чай, вахтенный сигнальщик заметил далеко по курсу конвой — пять транспортов в охранении трех эсминцев и семи морских охотников. Срочное погружение!

«Только бы нас раньше не засекли», — думал Грачев.

Он пошел на сближение. В голубых линзах перископа замаячили чужие корабли. Надо ударить сразу по двум транспортам, а потом ложиться на курс отхода. Только так, не иначе.

Лодка вздрогнула — одна за другой ушли две торпеды. Все замерли. Минута показалась вечностью. Наконец раздались глухие взрывы. Грачев на секунду поднял перископ. Головной транспорт уже поглотило море, а другой горит. Теперь уходить, скорее уходить, пока еще не сомкнулось кольцо кораблей охранения. И вот уже неподалеку стали рваться глубинные бомбы. Грачев приказал идти к фиорду, но штурман возразил:

— Там минное поле! Можем врезаться.

— Я знаю, штурман. К фиорду. — Командир заглянул в рубку акустиков. — Перейти на поиск мин!

Тихо в тесных и душных отсеках. Лодка идет сквозь минные заграждения. Штурман навалился на карту, прокладывая курс корабля. Только бы не напороться на «рогатую смерть»! Грачев не сводил глаз с карты, словно в ней спасение.

Тихо в отсеках. Неожиданно с левого борта раздался неприятный, леденящий душу звук трения металла о металл. Минреп… У Грачева на лбу выступил холодный пот. Штурман сломал карандаш и растерянно уставился на командира.

— Стоп моторы! Лево руля!

Корма отошла в сторону, и сразу такой же дребезжащий звук послышался с правого борта. Грачев властно подал команду и прислонился лбом к холодному металлу перископа. Странное чувство овладело им. Когда Грачев стоял у перископа, весь мир для него был заключен в голубых линзах. Кроме вражеских кораблей, он ничего не хотел видеть — ни солнца, ни неба, ни звезд. Василий весь как-то ослабел, ноги словно отняло, уши чутко ловили каждый звук. «Струсил, что ли… Глупо, Василий, не дрожи как осиновый лист».

Опять этот скрежет. Грачев весь напрягся. Сейчас… Но взрыва не последовало.

— Прошли, — доложил штурман.

Грачев вытер платком вспотевшее лицо. Минное поле осталось позади. Но охотники, потеряв лодку, рыскали поблизости. Пришлось взять курс на норд. Казалось, опасность миновала, но вдруг в носу корабля раздались глухие взрывы, и тотчас из первого отсека доложили, что слышат скрежет металлических тросов. То, чего так боялся Грачев, случилось: лодка увязла в противолодочную сеть. На ней-то и подвешены патроны с шестнадцатью килограммами взрывчатки (два из них уже взорвались). Корма лодки резко пошла вниз. Дали задний ход, но тщетно.

— Нос застрял, оторваться не можем, — доложил механик командиру.

Грачев это знал не хуже других, но в нем еще теплилась надежда, что удастся как-нибудь порвать трос и освободить корабль из плена. Он запросил у штурмана, сколько под килем воды.

— Глубина 40 метров.

Не успел Грачев что-либо предпринять, как из рубки поступил доклад от акустика: слышен шум приближающихся кораблей. И вот снова взрывы глубинных бомб бросают лодку как игрушечную. В кормовом отсеке появилась пробоина, хлынула вода.

— Кажется, попались, — тихо сказал штурман. Видно, об этом думал и Грачев, только никто не знал, что творится в его душе. Еще взрыв, он тряхнул лодку так, что Грачева отбросило на приборы, а в центральном посту погас свет. Легкий толчок.

— Упали на грунт, — чертыхнулся боцман.

…Третьи сутки лодка неподвижно лежала на глубине. Углекислота туманила сознание. Вчера двое моряков вышли наверх через торпедные аппараты. Может быть, их заметят наши корабли или самолеты. Где они теперь? «Не дошли, видно, до верха», — думал Грачев. Но сказать это вслух боялся.

К Грачеву подошел механик — высокий и сутулый. Глаза голубые-голубые. За эти глаза механика на лодке прозвали «Василисой Прекрасной». Бывало, войдет он в кают-компанию, а кто-нибудь с улыбкой спросит: «Василиса Прекрасная, может, сыграешь на баяне?» «Василиса» отшутится, возьмет в руки баян, и польется песня о родных краях, о морях и походах, о девушках, которые ждут не дождутся своих подводников. Неужели эти глаза не увидят больше ни неба ни моря?

— Возьмем воздух из торпед, — доложил механик. — Выпустим топливо, питьевую воду, чтобы облегчить лодку.

— Надо попытаться, — согласился Грачев.

Механик ушел, а он гадал, кого еще послать. Савчука? Сильный пловец. Но доберется ли? Глубина все-таки… Видно, те двое захлебнулись. Грачев не мог ответить на все эти вопросы, но понимал: надо действовать. Море… Оно было его жизнью. А сейчас он задыхался в его смертельных тисках. Море давит, нет надежды на спасение. Впервые за службу Грачев подумал, что здесь, на глубине, кончится его жизнь и Любаша останется одна. С ребенком. Вдруг возникла мысль написать ей. Савчук потом перешлет. Все равно его надо посылать. Грачев оторвал кусок карты…

— Товарищ командир, я готов! — доложил лейтенант.

— Осторожнее… Вся надежда только на вас, — Грачев подошел к нему ближе. — Счастливо, Женя… А вот эту записочку спрячь подальше. Моей жене…

Савчук пролез в торпедный аппарат.

— Только бы добрался до своих, — вздохнул Грачев. И снова мысли о Любе. Хорошо бы сына… В морях его дороги. Без ночных тревог и взрывов, без пороховой гари, не то что ему досталось. Кем сын станет? В нем будет отцовская кровь. Жена даст ему доброе имя. А если дочь?..

В отсек вошел механик. Грачев пристально посмотрел ему в лицо. Глаза «Василисы Прекрасной» бесцветные, стеклянные, казалось, в них давно погасла жизнь.

— Ну? — спросил командир.

Тот молча развел руками. Грачев с минуту стоял без движения, до крови закусив губу. Потом глухо сказал:

— Соберите людей, раненых не тревожить…

Что сказать людям? Эти минуты были для Грачева пыткой. Нет, совесть его не мучила — он сделал все, что мог. Жгла боль, что не удалось уйти невредимым. А ведь раньше где только не проводил он свой корабль! Не раз хаживали сквозь минные поля, форсировали банки, уходили от врага даже тогда, когда, казалось, гибель неминуема. И все же его совесть перед экипажем чиста, он не кривил душой. И не трусил…

Матросы заходили в отсек молча — усталые, с бескровными лицами, и каждый задерживал на командире свой взгляд. Грачеву было мучительно трудно видеть их лица. Боцман вошел последним, о как-то неестественно улыбнулся, бросил в шутку:

— Ну, морские львы, чего носы повесили?

В отсеке стояла напряженная тишина. Все ждали, что скажет командир.

— Матросы, — Грачев почувствовал, как к горлу подступил комок. — Вы геройски сражались. Не один фриц нашел себе могилу на дне. Но сейчас мы попали в беду. Осталась надежда на Савчука. Что ж, умрем, если надо! Я не вижу слез на ваших глазах! Спасибо, матросы. Я верю, что никто из вас не упрекнет меня. Всегда я думал только о вас, и если с риском для собственной жизни мы уничтожали фашистские корабли, то не ради славы… И матерям не будет стыдно. — И уже громче Грачев спросил: — Скажите, разве я не прав?

Молчание было ему ответом.

— Я это знал. И не надо слез. Не надо!..

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

етр распахнул окно. Лохматые тучи уползли куда-то на запад, и на небе, словно сотканном из огромного куска голубого бархата, заискрились кристаллики звезд. Ветер улегся, и стало тише. Нева пузырилась мелкими барашками. Вот, энергично вспарывая черную воду, стремительно несется белый пассажирский пароходик. А дальше, тяжело покачиваясь, ползет работяга-буксир. А сколько огней на набережной!..

Петру грустно. Он уезжает к новому месту службы, на Север. Каково-то будет там? Вот почему навевает тоску и мелодичный бой курантов на медной башне с острым шпилем, и этот тихий вечер, и безразлично катящая свои воды река, и даже веселая песня, доносящаяся с пароходика.

— Уложил чемоданы? — раздался за спиной голос жены. — Нет? Ну, Петенька, время-то бежит…

Он слышал, как Лена переодевалась, шелестела платьем, как закрыла гардероб и ушла в другую комнату. Он уезжает, а она остается: Лена учится в консерватории. Петру не было от этого легче. Одно успокаивало: он устроится, обживется на корабле, а к этому времени подойдут каникулы, и жена приедет.

Он взял чемодан и стал укладывать вещи. Все хорошо, вот только не съездил в деревню к маме. «Сыпок, пусть все село увидит тебя в военной форме! Ты ведь весь в отца…» Ему вспомнились слова матери, и в них слышалась скрытая тревога. В самом ли деле он так сильно любит море. Конечно, ее можно понять: матери хочется лишний раз убедиться, правильную ли дорогу выбрал сын? Но разве можно так просто объяснить, как тянет его море, как оно с самого детства напоминает о себе бережно хранимой отцовской формой, линялой тельняшкой, зачитанной до дыр книгой о морских походах.

Петр вошел в столовую. Лена сидела на диване и заплетала косы. Соломенный цвет их слегка оттенял ее нежное лицо. Она быстро поднялась навстречу мужу, прижалась к нему, по-детски покручивая блестящую пуговицу — на его тужурке. В больших темных глазах заблестели искорки.

— Киснешь, моряк? А мне каково — одна остаюсь!

Петр обнял ее.

— Знаешь, оставлять тебя боязно: вдруг отобьют! Приедешь на каникулы? — Глаза Петра, над которыми кустиками топорщились брови, смотрели грустно.

— Приеду. Не веришь? — Она обидчиво протянула: — Эх ты, Фома неверующий!

— Ну, ну, не сердись! Станешь известной пианисткой, и будут говорить: «Плывет светило со своим естественным спутником». Глядишь, и мне кусочек славы достанется.

Она усмехнулась:

— Сомневаешься в моем таланте? Ну, признайся! Молчишь? А вот Андрей говорит, что я далеко пойду. Ведь не льстит же он мне.

Петр молча отстранился от жены.

— Я чаю согрею, — сказала Лена.

Петр подошел к столу, достал из ящика небольшой сверток. Письма отца. Зеленовато-желтые, порванные на сгибах листки. В них — вся жизнь отца, жизнь подводника, с морскими дорогами, штормовыми ночами, грохотом глубинных бомб. Каждое письмо — история какого-нибудь похода, история людей, с которыми воевал отец. Одно из них — на куске штурманской карты. Писано наспех, но столько в нем чувства, что Петр, когда читал, чуть не задыхался от волнения:

«Любаша, кажется, больше тебя не увижу. Если это случится, крепись. И, пожалуйста, выполни мою просьбу. Любаша, милая, она касается нашего ребенка. Почему-то верится, что будет сын. Назови его Петром. Хотелось бы видеть его морским офицером и обязательно на моем родном Баренцевом морс. Ну, а если дочь — дай ей имя Ассоль. Повези ее когда-нибудь на Север и покажи тот причал, с которого ты провожала меня. И еще, Любаша, у дома матери посади тополь…»

Петр бережно свернул листок и вместе с другими письмами положил в чемодан.

— Лена, — позвал он жену, — ты бы сыграла что-нибудь, а?

Лена, забросив назад тяжелые косы, села за пианино. Длинные тонкие пальцы забегали по клавишам, и Петру казалось, что звучит не мелодия, а звонко накрапывает дождик. Все сильнее, сильнее.

Зазвонил телефон.

— Да, я. Ах, это вы, Андрей! Что? Билет на концерт Гилельса достали? Но я не могу. У меня Петя уезжает. Нет, нет. Конечно, жаль упускать такую возможность. Нет, нет, не уговаривайте меня. Я не пойду. Слушайте, Кравцов, я же вам сказала. Надеюсь, Гилельс дает не последний концерт. Ну, до свиданья!

Лена повесила трубку и вздохнула. Петр понял настроение жены. Он предложил ей сходить в консерваторию. В конце концов поезд отходит в двадцать три пятнадцать, и вполне можно успеть на вокзал.

— А ведь верно, я успею! — обрадовалась Лена. На ходу причесываясь, она подошла к Петру и заглянула ему в глаза так, как умела только она.

— Лейтенант, лейтенант, улыбнитесь! Я скоро…

В коридоре щелкнул замок — вошла Ксения Васильевна. Будто не замечая зятя, она молча разделась, поправила прическу, украшенную на затылке узорчатым гребешком. В свои сорок семь лет Ксения Васильевна выглядела еще вполне молодой, хотя жизнь у нее сложилась нелегко. В годы войны муж работал инженером на военном заводе и погиб во время бомбежки. Лене тогда исполнился всего лишь годик. Ксения Васильевна была в отчаянии. Друзья мужа устроили ее на завод лаборанткой. Заработок был небольшой, но для дочери она ничего не жалела. И вполне естественно, что матери, когда Лена выросла, хотелось получше устроить дочь, а главное — выдать замуж за хорошего человека.

…До отправления поезда осталось две минуты.

Лена прижалась к Петру. Ей вдруг стало жаль его и себя жаль, и она невольно подумала о том, как глупо устроена жизнь: муж уезжает, и она не в силах удержать его. Она уже несколько раз ловила себя на жалости к мужу и теперь боялась, что не сдержит своих чувств, заплачет. Ему тоже, видно, нелегко в эту минуту, поэтому он смотрит не на нее, а куда-то поверх ее головы. Его волнение выдают глаза — грустные, затуманенные, словно глядят сквозь марлю.

Лена взяла Петра за руку:

— Не грусти, слышишь? Скоро снова будем вместе.

Он гладил ее теплую ладонь.

— Пиши, Ленка, часто, — тихо, почти жалобно попросил Петр.

— Береги себя… — Голос у Лены дрогнул. Но она заставила себя улыбнуться.

Поезд медленно тронулся, словно не хотел бежать в стылое Заполярье. Петр протянул жене руку, торопливо поцеловал и опять попросил, теперь уже громко:

— Пиши! Много пиши! И длинно-длинно!..

Она обещающе кивнула, а он на ходу прыгнул в вагон и стоял в тамбуре, до половины высунувшись наружу.

Поезд удалялся.

2

Мичман Зубравин на палубе ожидал командира. (Он стоял на причале с каким-то офицером.) Позднее солнце спряталось за грядами скал, окрашивая их остроребрые спины в бронзовый цвет. Подул свежий ветер. Вода в бухте покрылась курчавыми барашками. «К утру, видать, море взбунтуется», — подумал Зубравин. Он старался думать о служебных делах, а мысли упрямо уносили его домой.

Как-то там Ольга? Когда он собирался в море, ей стало плохо. Она лежала на кровати и тихо стонала. Степан вызвал скорую помощь. Присел рядом. Ласково погладил побледневшее лицо жены.

— Умаялась со стиркой, и вот опять сердце… Может, мне, Степа, в больницу лечь? Все равно уходишь в море, а я тут одна. Отпросись у Серебрякова, может, оставит на берегу?

— Послушаем, что врач скажет.

Врач, коренастая женщина с добрым лицом, осмотрела Ольгу.

— Переутомились. Отдохните с часок — и на свежий воздух. Сердце у вас не в норме, беречься надо…

Зубравин вздохнул: скорее бы домой! Ольга, небось, ждет — сегодня ровно пять лет со дня свадьбы. А ведь он чуть не потерял Ольгу.

…Маленькая упрямая березка противится ветру, вспоминает мичман, а он пригибает ее к земле, свистит. Ольга, разбрасывая валенками снег, подходит к березке:

— Помнишь, Степан, как ты сравнивал меня с березкой?

Степан ставит на снег чемодан, сердито хмурится:

— Я жду ответа. Пойми, это серьезно. — Он положил руку на ее плечо, заглянул в глаза. — Приеду домой, устроюсь на работу — и сразу вызову.

— Так и вызовешь…

— Приеду за тобой! Ты только скажи, любишь?

Люблю… — грустно говорит она и добавляет: — Север люблю.

Степан смеется:

— Подумаешь, романтика! У нас на Днепре березки не хуже.

— Моя березка здесь. Сердце мое в ней, душа.

Ольга вскидывает свои голубые глаза и горячо шепчет:

— Год дружим, а так ничего и не понял.

— Оля!

— Помолчи, Степан.

Над ними с криком пролетела чайка.

— Слыхал, она кричит? Кругом снег, холод, залив дымится, а она поет. И не летит к тебе на Днепр.

— Скажи, у тебя другой есть?

Ольга отстранилась от Степана.

— Глупый! Говори, да не заговаривайся. Езжай, коли захотелось…

Медленно убегает назад перрон. Степан стоит на подножке. Все быстрее стучат колеса. Все сильнее и чаще бьется его сердце. Нет, не может он так уехать.

На первой же остановке Степан торопливо взял с полки чемодан и сошел с поезда…

Пять лет. У Зубравина густая проседь на висках. Походы, походы. Шторма. Седина. Нет, не случайно она обелила виски мичмана, как не случайно и не сразу у глаз появились лучики морщинок. Тогда он был на берегу в служебной командировке (корабль стоял в ремонте). Во время стрельб с КП прервалась связь. Ему приказали срочно навести линию. Стылая вьюга. Ночь. Зубравин на веревке повис над скалистым обрывом, с трудом поймал концы оборванного провода. Где-то у моря взрывались снаряды, а он беспомощно висел над бездной, зажав в коченеющей руке сращенные провода. Наутро его нашли связисты. Дома он пришел в сознание и увидел на виске седину.

Но скоро ли освободится командир? Зубравин заглянул в радиорубку. Крылов в радиоприемнике менял лампы. Вот он закрыл блок, включил питание. Из наушников бурным потоком хлынула морзянка.

— Теперь голосок у него звонкий! — Крылов выключил сеть, и все стихло. — Дело мастера боится. Верно, товарищ мичман?

Зубравин почесал щеку:

— Игорь, а кто это утром к вам на КПП приходил?

Крылов насупился:

— Танюша…

Мичман давно приметил, что ходит Крылов куда-то. Не ускользнуло от его глаз и то, что нередко матрос возвращался на корабль грустный и даже злой. В такие минуты к нему не подходи — станет грубить, а Зубравин сам никому не грубил и не терпел этого от других.

— Больно ты влюбчивый, Крылов. А бабы — народ хитрый. Смотри, сорвешься с якоря.

Крылов усмехнулся:

— Вы это лучше боцману скажите. Фрося все на танцульках…

— Трепач ты, Крылов, — с укоризной бросил Зубравин. — Пустомеля. Так не трудно и хорошего человека обидеть, а Захар с Фросей сам поладит.

Он сказал это тихо, потому что неподалеку боцман Коржов красил леерную стойку. Степану даже стало жаль ого. Вчера Коржов поссорился с женой. (Живут они рядом, на корабельной стороне). Захар в море — она на танцы. Как-то Степан сказал ей: «Ты как балерина, Фрося. Все танцы и танцы. Не любишь, видать, Захара». Она стрельнула в него глазами: «Без любви детей не рожают, Степа. А я ему сына подарила… Веселинка во мне есть, потому и охоча до танцев».

Зубравин знал, что Захар любит жену. Любит до боли. Бывало, Фрося допоздна где-то ходит, он ждет ее, весь кипит, а вернется — не может ничего сказать. Она подскочит, поцелует его. «Милый, ты так устал!», и Захар уже отходит.

У трапа показался капитан 2 ранга Серебряков.

— Степан Федорович, зайдите ко мне.

Они вошли в каюту. Командир бросил фуражку на диван, снял шинель. От его чисто выбритого лица пахнуло одеколоном. Высокий, чуть сутулый, с черными усами, он выглядел мужественным. Раньше Серебряков занимался боксом.

— Домой собрались?

— Оля прихворнула, — смутился Зубравин.

Серебрякову стало неловко: на днях мичман просился на берег, а он не пустил его. Конечно, формально он прав: корабль уходит в море, и все люди должны быть на местах. Но если по-человечески? А вдруг у тебя самого, Серебряков, заболеет жена? Как бы ты поступил? Строг ты, старик, строг. Надо бы помягче.

Жену мичмана, Ольгу Ивановну, Серебряков знал хорошо. Знал он и о том, что у нее больное сердце. Всякий раз, как увидит Ольгу Ивановну, слегка наклонится в знак привета и непременно спросит: «Как живется, Оля?» Она ответит: «Спасибо, Василий Максимович, хорошо. Вот только мой редко дома бывает, все в морях». Серебряков как бы в шутку скажет: «Все мы ракушкой присосались к кораблю, он наш дом».

Серебряков сообщил Зубравину новость:

— К нам едет лейтенант. Из училища. Готовьтесь дела ему сдавать.

Мичман обрадовался.

— Сколько можно плавать без командира боевой части? Закрутился… Вот только кто он, лейтенант, цепкий ли?

— Я и сам еще не знаю, но надо помочь ему. Все мы когда-то начинали, — Серебряков взял папиросу, — Впрочем, ладно, я и так задержал вас.

Зубравин шел берегом, размышляя о новом командире БЧ. Лейтенант. А как с людьми будет?

Степан открыл дверь. Ольга лежала на диване лицом к стене. У него екнуло сердце: неужто хуже ей? Он склонился над Ольгой и с облегчением вздохнул — она спала.

На цыпочках ушел на кухню. А где же дочь?.. В открытую форточку со двора доносился ребячий шум. На качелях качалась Маринка. Соседский кучерявый мальчик хватал ее за косички, и оба весело хохотали. Степан нечаянно задел стул и разбудил Ольгу.

— Степа? — жена встала, поправила волосы. — Уснула я.

Он подошел к шкафу, порылся там, бормоча что-то под нос.

— Оля, где у нас бумага?

— Письмо? — спросила она.

— Рапорт командиру, — Степан взял тетрадку. — Понимаешь, лейтенант едет. Дела сдавать надо.

— Слава богу, теперь тебе легче будет. К чему две должности? Исполняй свою. Хватит нам и твоей получки. — Ольга подала ему авторучку: — Степа, может, рапорт на корабле напишешь? Помог бы мне белье прополоскать.

— Добро. — Он ласково поглядел на жену. — Не кружится голова? Ну, смотри…

3

В Синеморск Грачев приехал утром. «Волга» остановилась у городского парка. Петр толкнул плечом дверцу и легко выпрыгнул на землю. Шофер, кряжистый парень в серой кепке и черном морском бушлате с тусклыми медными пуговицами, подавая ему чемодан, пожелал «съесть не один пуд морской соли». Сам он пять лет плавал на эсминце. Служба — не малина.

— Не люблю море, горластое оно и страшное…

Грачев перебил его:

— Давайте рассчитаемся, — и подал парню деньги.

«Волга» развернулась на шоссе, фыркнула и помчалась обратно. Петр подхватил чемодан и пошел по асфальтированной дороге. На автобусной остановке стояла девушка в зеленом осеннем пальто и белой шапочке. Петр поздоровался.

— Скажите, морячка, это и есть штаб? — Грачев кивнул в сторону красного здания.

Девушка улыбнулась:

— Военная тайна!

Петр поставил у ног чемодан.

— И как вас зовут — тоже военная тайна?

Она просто сказала:

— Ира. Серебрякова. А вас? — На ее нежном с темными крапинками лице застыло любопытство.

Грачев растерянно уставился на нее. Серебрякова… Не дочь ли того самого Серебрякова, который командует эсминцем и к которому спешил сейчас Петр? Он пристально посмотрел на девушку. Она была миловидна, в живых глазах сияли искорки, словно только сейчас ей рассказали забавную историю и она все еще смеялась. Глаза у нее серые, с оттенком голубизны, над которыми чернели дужками брови. Она, видно, смутилась от его взгляда, потому что опустила голову и вновь повторила свой вопрос.

— Так как же вас зовут?

Грачев назвал свое имя и тут же спросил, не ее ли отец плавает на корабле, и, услышав в ответ: «Вы угадали, он командует „Бодрым“, — в душе обрадовался.

— Я знаю Василия Максимовича, только заочно, — сказал Петр. Ему хотелось поговорить с девушкой, но тут, как на грех, подкатил автобус. Уже в дверях Ира бросила ему с улыбкой:

— Фуражку поправьте!..

Петр взялся за околыш фуражки — она была сдвинута набок. Автобус зарычал, набрал скорость и скрылся за домами. Грачев подхватил чемодан и зашагал дальше.

Петр спешил к причалу. Он старался угадать, как поведет себя командир корабля Серебряков. Ему и невдомек, кто к нему приехал, — ведь прошло столько лет!..

От залива несло смолой, водорослями. С кораблей доносились команды и сигналы. Бухта в лучах полярного солнца серебрилась притихшая, неподвижная. Ракетоносцы покачивались у причала. Солнечные блики скользили по их бортам.

„Так вот ты где начинаешься, море! Ну, а как жить с тобой будем, море? Ворчишь?..“

Море плескалось у ног Грачева. Оно дышало мерно и широко. Петр усмехнулся. Кто сказал, что море лютое, что оно может сломить волю и характер человека? Кто сказал, что в шторм ты бессилен перед разбушевавшейся стихией, что корабль твой бросает, как пустую бочку, и ты уже думаешь о том, как бы скорее пристать к берегу? Кто, наконец, сказал, что море — угрюмо и нелюдимо? Нет, море живет. Петр это знал, знал он и о том, что придется отстоять, не смыкая глаз, много нелегких вахт. Он уже видел себя на палубе корабля, в радиорубке, где все подчинено ему, где люди действуют, как автоматы, где не раз услышит: „Товарищ лейтенант, ваше приказание выполнено!“ Ваше, это значит его, Грачева, приказание.

На переднем эсминце, прижавшемся бортом к деревянному пирсу, полощутся сигнальные флаги. На мостике о чем-то беседуют офицер и матрос. Матрос скользнул вниз по трапу — выполняет приказание командира. Петру подумалось: так и его матросы будут бегать. Только бы сдружиться с ними! На причале моряки стирали орудийные чехлы, высокий тучный мичман что-то басил им. До слуха Петра доносилось:

— Поживее, хлопчики!

„Зря он с ними запанибрата. „Хлопчики“… Товарищи матросы, а не хлопчики!“ — Петр перевел взгляд на островок, около которого виднелся корабль. „Интересно, а каюта у меня отдельная?“

Вода холодно блестела у щербатого валуна. Петр снял фуражку. Далеко-далеко, в молочной кисее, сахарной головкой высился мыс Звездный. Там на глубине осталась лодка. Волны плескались у камней, и в шуме их ему вдруг почудились голоса тех, кто покоится на мягком теплом дне. Он словно наяву услышал приглушенный голос отца:

„Здравствуй, сынок! Я долго ждал тебя и рад, что ты здесь“.

„Я спешил, отец. Я все сделал, как ты хотел. Мама отдала мне твои письма“.

„Это — мое завещание, сын. А море — твое“.

„Буду ходить твоими дорогами“.

„Я верю, сынок“.

Мысли Петра прервал чей-то громкий голос за спиной:

— Лейтенант, катер с „Бодрого“ еще не приходил?

Грачев обернулся. В нескольких шагах от него стоял капитан 3 ранга в лихо сдвинутой на затылок фуражке. У него широкое со вздернутым носом лицо, смуглые, слегка шершавые щеки, а надо лбом повис белесый, точно выеденный морской солью, чуб. Он настороженно смотрел на Петра, будто хотел отчитать за то, что тот расстегнул шинель.

— Катера еще не было, — наконец ответил Грачев. — Вы тоже на „Бодрый“?

— Угадали.

Петр привел себя в порядок и теперь стоял с капитаном 3 ранга рядом. Тот достал из кармана портсигар, ловко выхватил из него папиросу и сунул в рот.

— Вы из училища? Сразу видно. Давайте познакомимся— Григорий Голубев.

Голос у офицера потеплел, и Петру от этого стало веселее. Он назвал свое имя, потом поинтересовался, как тут служба на кораблях.

— Не курорт, — сдержанно ответил Голубев, выпустив очередную струю табачного дыма. — Вот и катер у островка показался. Давай-ка, лейтенант, забирай свои вещи. „Бодрый“ там, на бочке.

Катер бойко бежал по бухте.

— А море тихое, — сказал Петр.

— Погодите, вы увидите его и другим, — Голубев почему-то усмехнулся, смяв в кулаке потухшую папиросу.

„А он ничего, этот парень“, — подумал о нем Петр.

Катер приткнулся к трапу эсминца, и Петр следом за Голубевым легко поднялся на палубу. Их встретил вахтенный офицер.

— Кесарев, — сказал капитан 3 ранга Голубев старшему лейтенанту, — к вам тут прибыл связист. Доложите командиру!

Но в это время показался на шкафуте Серебряков. Он не спеша шел вдоль борта. Нагнулся к торпедному аппарату, кивнул боцману:

— Ветошь?

— Торпедисты наследили. Вот черти, я же наказывал им, — смутился Захар Коржов.

— Наведите порядок, а старшина Савельев пусть прибудет ко мне.

„Строгий“, — подумал Грачев.

Серебряков подошел к трапу и только сейчас увидел лейтенанта. Он весело улыбнулся в усы. Даже не верилось, что его лицо только что было таким неприветливым.

Грачев представился. Высокий, смуглый, как и Серебряков, он в упор смотрел на командира. „Сынок, с виду Василий Максимович суровый, а душой добрый“, — вспомнились Петру слова матери.

— Ну что ж, рад, лейтенант Грачев. — Серебряков на минуту задержал на нем взгляд, задумчиво покрутил усы. — Грачев… Петр Васильевич… Ну-ну, ладно. Пойдемте в каюту.

Капитан 2 ранга рассказал лейтенанту о корабле, о том, как учится экипаж в морских походах, а потом спросил:

— Море любите?

В глазах Петра вспыхнули искорки:

— О чем разговор, товарищ командир?

Серебряков поморщился. Он тоже любил море, но никогда и никому об этом не говорил. А этот лейтенант: „О чем разговор“. Ишь ты… Вроде бы и сомнений быть не может. Любит, и все тут. Знаем этих любителей. Вот у Серебрякова такой же герой был, молодой штурман. Такие красивые слова бросал о море, ого! Даже стихи писал: „Море — юность моя, с морем жизнь я связал“. А поплавал с полгодика, хлебнул соленой водички и стал проситься на берег — довела морская болезнь. Не таким ли окажется и этот лейтенант? Словно догадавшись, о чем подумал командир, Грачев довольно сказал:

— Я земляк Александра Матросова.

— Ага… — Серебряков измерил его насмешливым взглядом. — Земляк, говорите? Но ведь в одном селе могут жить рядом и Александр Матросов и тот, который был двадцать девятым панфиловцем, да струсил, и его свои же пристрелить должны были. А? Я это все не в обиду говорю, а в назидание. Понимаете, лейтенант, Матросов — это слишком высокое, слишком святое для нас, чтобы этак словами швыряться: „Земляк!“. Может, иному и промолчать об этом следовало бы, чтобы не срамиться. Даже землячество ко многому обязывает. Это тоже высокое звание. Вроде бы как к подвигу причастный. А подвиги так просто, на словах, не совершаются. И ежедневно. К этому всей жизнью готовятся. А вы так просто — земляк. Сначала покажите себя, а уж потом представляйтесь, кто вы и откуда. Аналогии пусть другие примечают.

Петру стало неловко. Он густо покраснел и потупился.

— Так ведь я, товарищ командир, не в смысле амбразуры говорил. Ее на корабле-то и нету вовсе.

— Зато шторма бывают, — вспомнив своего штурмана, добавил Серебряков.

— И это переживем, товарищ командир.

Лицо Серебрякова стало строгим:

— Ошибаетесь, лейтенант. И насчет штормов ошибаетесь, и насчет амбразур. Шторма не каждому дано пережить. А амбразура у всех бывает. Своя. Она по-разному проявляется. И по-разному ее закрывают. Впрочем, поплаваете, разберетесь, что к чему, — он дотянулся рукой к столу, нажал кнопку звонка, и тотчас у двери появился рассыльный. — Старшину команды радистов ко мне!..

Зубравин был в новеньком кителе, в новой фуражке с блестящим околышем и ярким желтым крабом. (Он еще с вечера подготовил парадно-выходную форму, потому что всегда встречал своего нового командира торжественно, и в этом он видел ритуал воинской службы.) Серебряков поднялся из-за стола, поздоровался за руку с мичманом, а потом коротко сказал:

— Это ваш новый командир БЧ. Ему и сдайте дела. Познакомьте с людьми, покажите боевые посты. Словом, введите в курс дела.

Зубравин пытливо посмотрел на лейтенанта. Стройный, подтянутый. Взгляд задумчивый, чуточку насмешливый. Вроде не ершистый. И слова-то лейтенант еще не произнес, а чем-то приглянулся мичману. Молодой, правда, в сыны ему годится, но Зубравина это не волновало: со всеми он находил общий язык, что, впрочем, не мешало ему оставаться самим собой.

Да, вот еще что, — спохватился Серебряков, обращаясь к лейтенанту, — жить будете в каюте с доктором.

— Ясно, товарищ командир, — четко ответил Грачев.

„Голосок-то звонкий…“ — подумал Зубравин. Он нагнулся, взял чемодан.

— Провожу вас в каюту, товарищ лейтенант.

— Добрая каюта? — поинтересовался Грачев.

— Добрая, — улыбнулся мичман. — И доктор добрый.

Грачев еще там, у командира, заметил в руках Зубравина книгу и удивился: неужели читает в служебное время? Сейчас он спросил:

— А что, интересная книга?

Зубравин смутился:

— Не читал. Матрос на посту оставил. Крылов. Крепкий орешек — не сразу раскусишь. Замкнут, как рыба в консервной банке.

— С характером, значит.

Они вошли в узкий коридор. Грачев взял у мичмана чемодан и постучался в дверь. Коваленко как раз брился у зеркала. Худощавый, с непокорными колечками черных волос.

— Товарищ капитан, командир велел поселиться к вам, — сказал Грачев.

— Добро. Располагайтесь.

Коваленко помог ему уложить вещи, громко и весело шутя. Петр был доволен — каюта и вправду добрая. Зеркало, шкафы, ковры. Комфорт! А врач стал торопливо одеваться, изредка бросая слова.

— Не на свидание ли спешите? — поинтересовался Грачев.

— Я? — Коваленко присвистнул. — Восемь лет, как „ошвартовала“ меня рыженькая Маша.

Дверь открыл старпом Скляров. Грачев встал.

— Я за вами, лейтенант. Пойдемте, представлю вас личному составу боевой части.

Скляров не любил много говорить, и на этот раз не изменил своей привычке. (А Грачев почему-то подумал, что говорить он будет долго, он стоял рядом со старпомом и тушевался.)

— Товарищи, — сказал он, — к нам прибыл лейтенант. Из училища. Ваш командир БЧ. Прошу любить и жаловать. О себе он сам расскажет. Ко мне вопросы есть? Нет, — Скляров обернулся к Грачеву: — Продолжайте.

Грачев растерянным взглядом окинул строй. Совсем некстати кашлянул в кулак, неловко одернул китель. Его и смущало, что старпом вот так сразу оставил одного, и беспокоило — надо к людям привыкать. Он остановился перед черноглазым парнем.

— Командир отделения старшина второй статьи Русяев! — доложил моряк.

Грачев оглядел его с ног до головы, словно искал, к чему бы придраться.

— Матрос Симаков!

— Матрос Гончар!

— Игорь Крылов!

„Так это и есть рыбка в консервной банке?“ — подумал Грачев, разглядывая радиста. Среднего роста, плечистый, как борец. Лицо крупное. Из-под темного чуба насмешливо глядели серые глаза.

— По какому году?

— Скоро уже домой?

Грачев строго сказал:

— Служите давно, а докладывать не научились. Надо указывать свое звание.

Крылов приподнял правую ногу.

— Худой ботинок, каши просит.

Во второй шеренге кто-то хихикнул. Лейтенант потрогал носок.

— Верно, чинить надо. А насчет каши… — Грачев сделал паузу, — попросите у коков.

— Товарищ лейтенант, — вновь заговорил Крылов, — а вы надолго к нам?

Грачев, словно не слыша его, отошел от строя и повернулся к морякам:

— Отныне я ваш командир. Нам с вами океану в глаза смотреть да вот эти скалы сокрушать, — он кивнул в сторону сопок.

Петр говорил и волновался. В его голосе чувствовались повелительность и строгость. Лицо его словно стало светлее, когда он напомнил морякам о подвигах их отцов, призвав дорожить их честью и боевой славой.

— Тут кое-кто интересовался, надолго ли я пришел на корабль, — продолжал Грачев. — Надолго, пока борода не вырастет, — он улыбнулся уголками губ, покосился на матроса Крылова. — Наша служба, товарищи, измеряется не только годами, но и морскими дорогами. У меня эта дорога пока очень короткая — от училища и до корабля. Вот так. Есть ко мне вопросы? Нет? Разойдись!..

Петр знакомился с кораблем. Он внимательно осматривал палубу, надстройки, кубрики. А вот и лазарет. Койки заправлены белоснежными простынями, на столе поблескивали шприцы, ножницы. Рыжебровый матрос с тонкими как шнурок усиками заулыбался.

— Садитесь, товарищ лейтенант.

Матрос подвинул кресло, но Грачев молча смотрел поверх его головы, где на переборке висел портрет в коричневой дубовой рамке. С него глядело веселое лицо краснофлотца в бескозырке, лихо сдвинутой на висок.

„Вот ты какой, Вася, — мысленно прошептал Петр. — Мама о тебе многое рассказывала“.

— Это санитар Новиков, — тихо пояснил рыжебровый. — Погиб в сорок первом.

— Я знаю, — так же тихо отозвался Петр.

Грачев вошел в кают-компанию. За столом, подвернув скатерть, сидел Серебряков и что-то писал в журнале. Чуть дальше, за маленьким столиком Голубев с кем-то играл в шахматы. (Зубравин уже сказал Грачеву, что Голубев и есть его начальство — флагманский связист.) Серебряков поднял голову:

— Ко мне? Присаживайтесь. Ознакомились с кораблем? Ну и как „Бодрый“?

— По душе… В лазарете там Новиков… Жаль парня, — тихо сказал Петр.

Серебряков отложил в сторону журнал и ручку.

— На моих руках он…

…Был тогда сорок первый. Утром вернулись из ночного дозора, а тут приказ — забрать семьи офицеров и в Архангельск. Женщин, детей полным-полно, еле по кубрикам разместили. В море дважды налетали „юнкерсы“. Вдруг командиру доложили, что в кубрике женщина рожает. Прибежал корабельный доктор. Видит, лежит она на рундуке, глухо стонет. Мигом перенесли в лазарет. Кругом война, смерть вовсю разгулялась, а тут человек родился, наш человек! Подошли к порту. Неожиданно у роженицы начался приступ: побелела вся, глаза мутные-мутные. И как на грех, к пирсу подойти не удалось — отлив начался. Спустили шлюпку, женщину — в нее. Серебряков был за старшего, а Новиков сидел с малышом на корме. Только подошли к берегу, опять самолеты. Взрывом бомбы шлюпку перевернуло. Новиков с ребенком поплыл к берегу, а Серебряков с двумя моряками подхватил женщину — ее ранило в руку. Кровь так и хлещет. Выбрались на отмель. Сорвал с бескозырки ленточку и перехватил руку женщины повыше локтя. Когда самолеты скрылись за сопками, все услышали детский плач. Новиков лежит лицом вниз, а рядом малыш барахтается.

— Васю осколком в голову… — Серебряков сделал паузу, добавил: — Знал бы парнишка тот, кому жизнью обязан.

Грачев молчал. А капитан 2 ранга уже говорил о том, что мать потом ему писала, фамилию ее запамятовал… Сынишка подрастал. Все мужа она ждала — в Полярном на лодке плавал. Потом, после войны как-то еще от нее письмо получили на корабле, но Серебряков в то время уехал на курсы. Так потерял связь.

— А у Васи Новикова есть кто? — спросил Грачев.

Серебряков задумчиво потер рукой подбородок, припоминая семью моряка. Она жила на Украине. Бомба угодила в убежище, и все погибли. Когда на корабль пришло известие, Новикова уже в живых не было.

Капитан 2 ранга пощипал пальцами усы:

— Вот так. Была и у Васи Новикова своя амбразура. У каждого из нас встречается в жизни амбразура, которую надо грудью закрыть. И никак иначе.

Серебряков умолк. Грачев сидел, боясь шелохнуться. Крепко сжал губы. Потом встал:

— Разрешите на минуту сбегать в каюту?

Вскоре Петр вернулся, положил перед Серебряковым небольшой альбом в зеленом замшевом переплете.

— Тут кое-что есть…

Вот на фотографии тихая деревушка, вишни белые, весенние, перегнулись через плетень. Рядом с ним — женщина с застывшим, как это бывает только на снимках, лицом, и паренек — босой, загорелый, в матроске. Женщина Серебрякову показалась знакомой, где-то он видел ее.

— Мама и я, — пояснил Грачев.

А вот большая фотография, семейная. Серебряков, не торопясь, листал новенький, видно недавно купленный, альбом, спрашивал и слушал коротенькие истории из жизни лейтенанта.

— В тельняшке вы?

— Отцовская, — грустно сказал Петр. — Бушлат есть, ремень с бляхой. Все, что моряку положено. Я любил надевать бескозырку. Иду по селу и песню пою.

Серебряков на минуту перестал листать альбом, поднял голову и, щуря глаза, тихо запел: „В нашем кубрике с честью в почете две заветные вещи лежат, это спутники жизни на флоте, бескозырка да верный бушлат“. Так? Бывало, и сам не раз пел. За душу берет, а?

Петр согласно кивнул головой.

— А это, — указал он на маленькую, совсем пожелтевшую фотографию, — друг папин. На лодке вместе плавали. Жаль, фамилии не написал, а то бы я разыскал.

Серебряков перевернул еще страницу и оторопело взглянул на Грачева — вдвое была свернута матросская лента с золотыми, чуть потускневшими буквами: „Бодрый“. Серебряков осторожно вытащил ее из альбома.

— Откуда она у вас?

— Да вы смотрите, кровь-то мать на ленточке так и не отстирала!

Серебряков зачем-то встал, зачем-то переложил книги на столе и резко обернулся — не может быть! Не может быть?.. Потом вдруг порывисто обнял Грачева за плечи и сказал:

— Вот ведь история какая! Человек ты мой…

4

Она увидела сына в окно. Шел он, не разбирая дороги, качаясь из стороны в сторону.

— Опять напился, сил моих больше нет, — почти простонала Дарья Матвеевна.

Кирилл вошел в комнату в грязных сапогах, сбросил с себя рыбацкий жакет, мутными глазами уставился на мать. Она не выдержала, всхлипнула:

— И в кого ты такой уродился? Семью бросил, пьянствуешь. Грех так жить.

Он зевнул:

— Спать охота, мать. Ты не серчай… К Таньке поеду. Сынка повидать надо…

Он упал на диван, не раздеваясь, и сразу уснул. Она сняла с него сапоги, укрыла ноги одеялом и села рядом. Не повезло Кириллу в жизни. Был капитаном судна, а потом ночная катастрофа. И хотя сама она в тот день не была на сейнере, мысленно представила все до мелочей, как это случилось.

…Шторм набирал силу и даже здесь, в заливе, было неспокойно. Швартовые концы сейнера жалобно скрипели. Вахтенный штурман Герасимов ждал капитана, поглядывая на домик у самой скалы. „Стоять нам тут, пока ураган не уляжется“, — подумал он.

Наконец из домика вышли Кирилл Рубцов и дежурный диспетчер. У причала они остановились.

— Федька, — говорил Рубцов дежурному диспетчеру, — брось ты в барышню играть. Слышишь? Пойду вдоль бережка.

— Не дури, ставь сейнер на прикол до утра.

— Танюша ждет, понимаешь? Я должен быть, Федя. Уважь, а?

— Нет, — отрезал диспетчер.

Рубцов проводил взглядом сутулую фигуру диспетчера, а когда тот исчез за сопкой, поднялся по трапу на сейнер и крикнул мотористу:

— Заводи!

Волны, бросали судно. Рубцов сам стоял на руле. Ветер прижимал к скалистому берегу. Штурман посоветовал Кириллу островок обойти подальше, мель, как бы не напороться.

— Что? — насмешливо спросил Рубцов. — Гриша, ты куда собирался переходить, на „Белугу“? Завтра можешь брать расчет…

Островок остался за кормой. Вдали красным глазком мигал маяк. Рубцов ухмыльнулся:

— Ну, где твоя мель? Прошли! — капитан повеселел. — Скоро подамся на траулер. В океан дорога, понял? Засиделся я на этой черепахе… А Танька у меня красавица. Скажешь, нет? А ты женат?

— Давно.

— Чудак! С морем делить любовь нельзя…

Сейнер вдруг накренило. Рубцов мигом включил прожектор и обмер: прямо на судно надвигалась острая скала. У ее вершины, выступающей из воды, бурлили волны. Будто огромная акула раскрыла пасть. Рубцов резко перевел ручку телеграфа, но поздно: сейнер с ходу врезался в камни. Погас свет. В пробоину хлынула вода.

— Эх ты, мариман! — заорал штурман над самым ухом капитана и выскочил на палубу.

А сейнер уже повалился набок. Рубцов заметался по палубе. Догадка обожгла мозг: погибло судно. Кирилл до боли закусил губы: „Не мореход ты, а калюжник! Бить тебя мало. Гришка-то наказывал глядеть в оба. Каюк тебе, Кирилл“.

Вдали мигнул чей-то огонек. Рубцов заорал:

— Сюда, на помощь!

Вода уже залила ему сапоги. Кирилл отскочил к ходовой рубке, прижался к ней спиной. Море, серое, громадное, надвигалось. Скорее раздеться! Может, доплывет к берегу. Он лихорадочно снял тулуп, схватился за сапог, но в эту секунду волна накрыла его и завертела…

…Дарья Матвеевна села на поезд. Всю дорогу она стояла у окна вагона, глядя на серые сопки и карликовые березки, что мелькали по обочинам полотна. Телеграмма, полученная из порта, ноющей болью отдавалась в груди. „Выезжайте, сын трагически погиб…“

Поезд остановился. Дарья Матвеевна взяла с полки узелок, вышла на перрон. Сыпал мокрый снег. Она еще ни разу не была в этом городке и не знала, где здесь рыбный порт. К ней подошел парень в морской форме.

— Дарья Матвеевна Рубцова? — спросил он и, увидев, как дрогнули у нее брови, добавил: — Прошу за мной, тут рядом машина. Таня уже здесь.

Она сидела в кабинете начальника порта, слушала его слегка охрипший голос. Сейнер налетел на скалу. Тело Кирилла не нашли. Пять суток поисков ничего не дали.

Дарья Матвеевна закрыла лицо руками и зарыдала. Начальник порта стал успокаивать ее. Разве только она потеряла сына? Вот у боцмана двое детишек осталось… Он хотел сказать, что ее сын грубо нарушил приказ, самовольно вышел в море, но сказал совершенно другое:

— Кирилл был хорошим капитаном, мы любили его…

В кабинет вошел мужчина:

— Катер готов.

„Дельфин“ прытко бежал по заливу. Рубцова грустно стояла на мостике вместе с Таней, смотрела на море, а видела сына. В тот вечер он был веселым. „Деньжат мало получаю, мать. Скоро переведут на траулер, тогда женюсь. А Танька не уйдет“. Ее мысли нарушила Таня.

— Мама, я брошу венок, ладно?

Дарья Матвеевна нахмурилась. Кирилл — ее сын, она сама похоронит его. Она сама опустит венок.

— Я сама… — глухо прозвучал ее голос.

Таня сказала:

— Я жду ребенка, — и разрыдалась.

„Дельфин“ подошел к подводной скале. Застопорил ход. Рубцова и те, кто сопровождал ее, сошли с мостика на корму катера.

— Не плачьте, мама, не надо, — повторяла Таня, украдкой вытирая глаза.

Мать взяла венок. Все сняли шапки.

— Вечная память капитану судна Рубцову! — голос начальника порта глухо долетел до ее слуха.

Завыла сирена протяжно и монотонно.

Мать бросила венок. Он плавно закачался на воде и замер.

— Сынок, прощай, — глаза застилал туман.

Мать носила по сыну траур. Жила она в пограничном поселке, что в двухстах километрах от морского порта, в домике своей старшей сестры Насти, уехавшей год назад на Волгу, в Саратов. Настя звала ее к себе, но Дарья Матвеевна отвечала, что не хочет оставлять сына. А теперь вот сына нет. А боль осталась. Приснился ей сон вчера. Стоит Дарья во дворе и видит, летит чайка. Парит над ней и кричит: „Кирилл живет в океане!“ Она проснулась. На столе тикал будильник. Дарья встала, подошла к окну. Небо синее-синее. С высоты сорвалась звезда, начертила след. Дарья перекрестилась.

— Сыночек… Уеду к Насте, нет сил моих.

Весь день стирала белье, а когда смеркалось, села ужинать. Ей показалось, что кто-то прошел мимо окна: на тюлевую занавеску упала тень. Дарья прислушалась.

— Померещилось, господи…

Но тут снова послышались чьи-то шаги. В дверь постучали. Она набросила на плечи платок, вышла в сени.

— Кто тут?

— Я.

Голос показался настолько знакомым, что Дарья вздрогнула.

— Кто?

— Я, мама, Кирилл.

У матери подкосились ноги…

Очнулась она на кровати. Рядом — сын. Не чудится ли? Сухой ладонью протерла глаза. Кирюша… Она прижала сына, жадно зацеловала щеки.

— Живой. А я-то совсем извелась…

И услышала смех:

— Чудная! Умирать не собирался, мать.

Его лицо желтое, как корка лимона, и нет в нем радости. Осунулся Кирюша. Ей даже показалось, что он вовсе и не смеялся. Тронула его слабой рукой за чуб.

— Откуда ты, сынок? Я же венок бросила…

Он встал, прошелся по комнате, скрипя сапогами. Голос его звенел как струна. Сейнер разбился — это правда. Всех буксир подобрал, а вот боцман погиб. Растерялся парень.

— А я — живой. Доплыл к берегу. Старик на маяке приютил. — Он подошел к шифоньеру, где висела его одежда. — Нельзя мне в порт возвращаться. Я — преступник. Засудят лет на двадцать.

Мать окаменела.

— Покайся, сынок, простят…

Он грубо прервал ее:

— Покайся? Нет! Уеду подальше.

— А я, сынок?

— И тебя заберу.

Ей стало легче.

— Танюшка-то брюхатая, ребенка ждет.

— Сама виновата, я детей не хотел.

Ее словно обдало ледяной водой.

— Заявлю на тебя, сынок. Покайся!

— Не болтай, мать!

Бросив на стул рубашку, он сел. „Покайся“… Не поверят, что без злого умысла ринулся в бурю. Разве забыла мать, как он ходил на „Беркуте“? Штурман напутал курс, а его чуть под суд не отдали. „Нет, уйду“…

Всю ночь она не могла уснуть. Но вот в окно заглянула луна, и, холодея от ужаса, мать увидела, что Кирилл одевается. Она задвигалась, сделала вид, что только проснулась. Зажгла свет.

— Уходишь?

— Пора. Уже светает…

Она сидела на кровати бледная, сломленная. Вот сейчас сын оденется и уйдет, а она останется одна. Дарья Матвеевна встала, кое-как добралась до старого сундука, вынула оттуда свою новую кофту, купленную ей сыном года три назад, надела ее.

— Ты вот что, мать, давай деньги, все что есть. На дорогу, понимаешь?

— А чем я жить буду? — спросила она.

— Нешто наряды думаешь закупать?

В его глазах отразилось желтое пламя ночника. Ей даже страшно стало. Неужто сыну ничего не свято? Перед глазами туман пошел. И вдруг она увидела себя молодой, счастливой. Гордая, веселая шла по Москве, куда приезжала погостить к брату, а рядом с ней он, семилетний Кирюша. „Мамка, а что там на Кремле горит?“ Она отвечала: „Красная звезда, сынок. Твой батя тоже вот носит на пилотке звездочку…“ Потом она увидела себя в деревне. Кириллу семнадцать. Он купил ей на свою первую получку новую блузку. А вот она вся в слезах читает письмо мужа с фронта: „Утром отбили у врага белорусское село. Ох и зверствовали фашисты! Полицаи, сволочи, тоже старались. Одного поймали жители, в погребе спрятался. И что ты думаешь, Дарья! Сын Евдокима Петровича Макарова, моего друга, пулеметчика. Надо бы судить подлеца, да не мог вынести позора старый солдат. Тут же из винтовки в упор…“

Она очнулась. На столе тикали часы, а сын стоял у двери. Вот он колюче скосил на нее глаза:

— Обо мне никому ни слова!

Ей казалось, что она ослышалась. Встала, взяла его за руку.

— Сынок, я ж тебя вырастила. Горе ты мое… Покайся, ради меня. И я с тобой в тюрьму.

Он вырвал руку.

— Хватит слез. Кто меня пощадит? Боцман-то утонул.

„Убийца, мой сын — убийца!“ Как же это она раньше не подумала об этом? Глухо сказала:

— Тебя судить надо…

У Кирилла под глазом суматошно забилась жилка.

— А тебе легче станет, да?

Она не шелохнулась. Кирилл подошел, тронул ее.

— Мать, я…

Она подняла худые руки, словно защищаясь от удара:

— Уходи!..

А вскоре Дарья Матвеевна получила от сына письмо. Дрожащими пальцами надорвала конверт. „Мать, прости. И за себя и за отца. Обласкан я жизнью был, вот и поплатился. Теперь не скоро свидимся. Пять лет… Ты вот что, мать, помоги Тане, дитя сберегите…“

У матери вновь проснулась любовь к сыну, теперь она только и думала о нем. Ей было радостно, что и Таня ждала его.

Но вернулся Кирилл из тюрьмы злой, нелюдимый. Стал пить. В семье пошли скандалы…

„И что мне с ним делать“, — подумала сейчас Дарья.

Уже совсем стемнело. Она зажгла свет. Кирилл проснулся, он сидел на кровати и курил. Мать сказала:

— Сынок, доколе так будет? Ни одна женщина тебя терпеть не станет. Всю неделю где-то скитался, а у меня всякие думы… Танюше, чай, нелегко, сходил бы, помирился.

Кирилл сердито фыркнул:

— Ломается Танька, красулю из себя строит. Кормил, одевал, а что пью, так нешто она деньги дает?

— Ох, сынок, гляди еще в тюрьму угодишь.

Кирилл с горечью рассказал матери, что не берет его на судно начальник порта. Старое припомнил, попрекать стал аварией. Он умолчал о том, что видел Таню в порту. Шла она с каким-то матросом. „Видать, нашла себе хахаля“, — с болью в душе подумал Кирилл. Еще на той неделе он собирался к ней, и сейчас это желание еще больше окрепло.

— Съезжу к сынку, — сказал он, смяв окурок.

— И я с тобой.

— Не надо, мать. Чего трястись в поезде? Я скоро вернусь.

— Феденьке вот гостинец передай, — она достала из сундука кулек с конфетами.

Он взял, небрежно положил в карман кожаной куртки. Мать протянула ему десятку.

— В столовке поешь.

Она села на диван, глядела, как он собирался. Зачем это он в ночь? Кирилл словно угадал ее мысли.

— К утру хочу быть в порту. Пойду еще раз к начальнику, может, возьмет. Поезд идет в три ночи. Как раз поспею.

Мать только вздохнула.

…Рубцов пересек сопку. А вот и домик. В окне горит свет. Кирилл прильнул к холодному стеклу. В груди колыхнулось сердце — за столом с Таней сидел какой-то мичман. „Ишь, рыжуха, — стиснул зубы Кирилл. — Я тебе сейчас покажу…“

Рубцов выпил по дороге, и теперь в голове шумело. Он вынул из-за голенища сапога нож и хотел было шаг-путь на крыльцо, как увидел, что мичман собрался уходить. Кирилл притаился за углом.

Скрипнула дверь, и на крыльцо вышли жена и мичман. Она была в белой блузке, без платка, а гость в кителе. Кирилл услышал:

— Таня, заходите к нам, Варя одна скучает. А что, Кирилл не приходит?

— Изболелась душа… Только бы не брал в рот зелья, а так он добрый.

У Рубцова отлегло от сердца. Будто вся тяжесть прошлой жизни разом свалилась с плеч. Впервые после возвращения из тюрьмы он с теплотой подумал о жене: „Красива Танюха, ежели засматриваются хлопцы. И чего ты, жизнь, стала мне поперек горла?..“

5

Дремал льдисто-серый залив.

Плотные сумерки все скрыли вокруг. Волны тихо плескались у борта, навевая грусть. С верхней палубы Крылов видел, как далеко у островка проплыли красно-белые огоньки. Это ловили рыбу сейнеры. Игорь перевел взгляд в сторону берега. Таня просила обязательно прийти. Зачем — он и сам не знал. Может, Кирилл объявился?

К нему подошел старшина Русяев — среднего роста, кареглазый, с ухмылкой.

— На вахту не опаздывай, — сказал он.

— В город, понимаешь, позарез надо. Устрой, а?

— Сдурел, что ли? Лейтенант с меня стружку снимет, — старшина сделал паузу, потом жестко добавил: — И вообще, зря ты с Танькой… Старше тебя лет на десять.

Глаза Игоря стали злыми.

— Ладно, за тебя отстою вахту, только возьми добро у командира БЧ, — смягчился Русяев.

У трапа, что вился змейкой на сигнальный мостик, Крылов увидел Грачева и сразу к нему. Выслушав матроса, Грачев поскреб пальцами щеку, размышляя о чем-то, потом перевел взгляд на ботинки.

— Пойдемте в каюту.

Грачев достал из шкафа новые ботинки и протянул их матросу:

— У меня две пары. Переобуйтесь — и на берег.

Крылов надел бескозырку и, едва успев поблагодарить, выскочил на палубу.

Смена тянулась долго. Тане казалось, что прошла целая вечность. Она быстро одевалась, на ходу достала круглое зеркальце, поправила упавшие на лоб метелки каштановых волос. Ее радовала встреча с Игорем. И все-таки на душе неспокойно: почему в прошлый четверг он не пришел? А ведь в городе был…

После всего, что произошло с ней, она перестала верить мужчинам. Все они хитрецы, им бы только голову бабе вскружить. Кирилл тоже сначала был вроде добрым, а потом когти показал. Таню до сих пор бьет озноб, когда она вспоминает тот роковой вечер. Злостью налилось лицо мужа… Она боялась, что он ударит ее, и тогда, тогда… Испуганно попятилась назад, к подоконнику. Но Кирилл не тронул ее, он лишь прошипел: „Ладно, тварь рыжая, поживешь одна — за голову схватишься! Думаешь, другого мужа найдешь? Шиш тебе! Кому ты нужна, разве что хахалю какому. Ему-то все равно, какая ты — рыжая аль черная. Дура!“

Жестокий Кирилл, в тюрьме сидел, но характер не сломали ему. А ведь она все делала, чтобы не разрушить семью. Жаль Федю. И хотя перетерпела немало унижений, все же не хотелось оставлять сына без отца. Первое время боролась, пыталась еще что-то склеить. Шла на душевные уступки, на сделку с совестью. Но с грехом пополам склеенная семейная посудина снова давала трещину. Кирилл убил в ней последние остатки доброго чувства. И вместо прежней любви пришли к Тане ненависть, презрение, недоверие. Отсюда и та настороженность в отношениях с Крыловым — вдруг и он обманет? Нет, она не хочет любви, которая приносит горе, ей нужен преданный человек. А такой ли Игорь?

Наскоро надев шерстяную кофточку, Таня крикнула своей сменщице Марине Остапенко:

— Я пошла. Постарайся всю рыбу уложить.

Марина улыбнулась:

— Беги, беги, Игорь, видно, заждался. Да не красней! Я ведь вижу!

Таня смутилась:

— Вот еще… Сын у меня в садике.

Она выбежала на улицу. Над портом клубился туман. Моросил дождь. Таня набросила на плечи тонкий прозрачный плащ и, обходя лужи, заспешила в садик.

У калитки Таня повстречалась с воспитательницей Марией Васильевной, высокой, уже немолодой женщиной с темным лицом и веселыми серыми глазами.

— Федю увел моряк, — сказала она.

Странно, — думала Таня по дороге домой, — как быстро мальчик привязался к нему». Иной раз, когда Игоря долго нет, сын спрашивает: «Дядя Игорь придет?» Она отвечала, что дядя Игорь еще на корабле, что вот-вот будет. Игорь делал ему кораблики, рассказывал о море. Однажды в воскресенье Таня днем ждала Игоря, а он пришел поздно вечером.

— Задержался, — виновато протянул Крылов.

— Мог бы и не приходить, — вспыхнула Таня.

— Служба, Танюша…

— У вас, мужиков, всегда предлоги находятся.

Теперь она жалела об этом. Похоже, что Игорь и вправду честный парень. Ему можно довериться. В садик за сыном пошел. Небось, дома опять кораблики стругают из дерева.

Еще издали Таня увидела в окне свет. Поднялась на крыльцо, облокотилась на гладкие деревянные перила. До ее слуха доносились спокойный бас Игоря и тенорок Феди.

— Дядя Игорь, ты машину мне купишь?

— Куплю. А слушаться меня будешь?

Затаив дыхание, Таня прижалась к двери, но, как назло, во дворе соседка загромыхала ведрами. Тогда она открыла дверь и вошла в комнату. Игорь встал.

— А я уже тут…

Она повесила на вешалку пальто, обернулась, и он увидел, как рассыпались слабо заплетенные косы.

— Сынок, ты что делаешь?

— Слушаю музыку. Дядя Игорь мне приемник сделал, ох и орет, как наш папка.

Таня заколола волосы шпилькой и устало опустилась на диван.

— Умаялась?

Она только кивнула.

Игорь смотрел на Таню и ему казалось, что лицо ее сегодня точно такое же, как и тогда — осунувшееся, напряженное, полное тревоги и недоумения. Странно, что приглянулось ему в испуганной, растерянной женщине? Именно тогда…

В полдень корабль застопорил ход на траверзе у мыса Заречный. Зыбко качнувшись на волне, шлюпка ходко уткнулась носом в пологий берег. Крылов с переносной радиостанцией выпрыгнул на сушу. Скоро высадятся артиллеристы соседнего корабля, надо спешить.

Стоял воскресный день. Солнце щедро отдавало земле свое тепло. В густо-синем небе плыли островки белых туч. Крылов спустился к ручью и пошел низиной, усеянной спелой морошкой. Казалось, кто-то расстелил здесь огромный желтый ковер. Женщины собирали ягоды. У дороги стояли машины.

Вот и заданный квадрат. Игорь привычно установил рацию. Включил приемник. Наушники захлебывались от писка. Тысячи радиостанций, излучая свои позывные, перекликались в эфире, словно спорили о чем-то. Слышалась музыка. Но вот Крылов уловил тихий голос корабельного радиста:

— «Искра», я— «Звезда», как меня слышите? Прием.

Крылов отозвался: слышит. отлично и готов корректировать огонь. С корабля ответили — ждать.

Игорь закурил. И вдруг он услышал отчаянный крик. Прислушался. Крик повторился, голос просил, требовал, умолял. Крылов вышел из-за укрытия, и то, что увидел, поразило его. Неподалеку в болоте тонула женщина. Он включил микрофон и коротко передал на корабль:

— «Звезда», я — «Искра», пока не работайте!

Свернул рацию и бегом к ручью. Женщину засосало уже наполовину. Она хваталась руками за кустики морошки, они обрывались, она вновь ловила их, запрокидывая назад голову. Увидев матроса, крикнула:

— Спасите!

Игорь растерянно смотрел на нее. Нет ни веревки, ни бревна. Хотя бы попался завалящий кустик березы или можжевельника. Игорь упал на живот и пополз к женщине по-пластунски, нащупывая руками кочки. Она уже близко, еще рывок — и он подаст ей руку. Неожиданно под Крыловым что-то рухнуло, и сам он стал погружаться в зеленое месиво. Трясина, не доползти! Игорь рванулся назад. И вдруг его осенило — антенна! Он мигом достал из рации медный шнур, размотал его и бросил женщине. Она крепко зажала конец медного канатика. Упершись ногами в кочки, Игорь потянул его на себя. Но женщина выронила провод. Тогда Крылов сделал петлю и снова бросил ей.

— Накиньте на себя через голову! Вот так…

Крылов подхватил ее на руки и перенес на сухое место. Она лежала возле него и, казалось, не дышала. Лицо желтое, как воск. Он положил ей под голову свою бескозырку. Женщина открыла глаза и пристально смотрела на Игоря, будто старалась до мельчайших подробностей запомнить его лицо, серые глаза. Ему даже стало неловко. Он мигом намочил в ручье свой платок, промыл ей царапину на плече. Она прошептала запекшимися губами:

— У дороги машина, сынок там…

К ним, размахивая корзинками, уже бежали люди, и с ними мальчик лет пяти. Он прижался к матери и жалобно заплакал. Крылов взвалил на плечи рацию и — в укрытие: скоро начнутся стрельбы. Натянул антенну, включил приемник. В наушниках услышал лишь обрывок фразы:

— Я — «Звезда», вахту закрываю.

Игорь запросил корабль, но ему уже никто не ответил. «Прохлопал…» — У матроса заныло сердце.

Поздно вечером Крылов вернулся на корабль усталый и разбитый. Море сонно плескалось у борта. У орудийной башни кто-то курил. Потом огонек запрыгал. Подошедший тихо спросил:

— Крылов?

Это Симаков. Что ему надо?

— Тебя мичман ждет. Гончар голос надорвал, а ты — молчок. Ягодки собирал? — подкузьмил Федор.

— Иди к черту! — оборвал его Крылов. — А то я за себя в данный момент не отвечаю!

…Зубравин курил, хотя в каюте было и без того душно. Глаза его блестели, а лицо было холодным и неприступным. Длинными жилистыми пальцами он смял в пепельнице окурок:

— Ну, артист, что делать с вами? Стрельбам «отбой» дали, а то бы чепе. Чего молчите?

— Так случилось, — тихо отозвался Игорь.

— А где бескозырка?

— Потерял.

— Ага. Ну вот что, меня не обманешь. Вместо вахты, небось, ягодки жевал? Надоело миндальничать — месяц без берега!

В пятницу по телевидению передавали концерт художественной самодеятельности. В кубрике — битком народу. Крылов тоже сидел здесь, но мысли его были там, У далекой сопки. Кто она, эта женщина?..

— А сейчас выступит работница рыбокомбината Татьяна Рубцова!

Крылов нагнулся ближе к экрану. С него внимательными, чуть лукавыми глазами смотрела она. Подошла к роялю, улыбнулась и сказала, что сейчас споет для своего незнакомого друга, который вытащил ее из трясины. Кто этот смельчак? Она и сама не знает, он так торопился, что забыл бескозырку…

Щеки Крылова стали горячими. А Таня уже пела о белых мачтах на рейде, о свете маяка в ночи, о том, как стонет волна штормовая, и хоть не легка доля моряка, ему не прожить без нее. Когда отзвучал последний аккорд, Зубравин включил в кубрике свет и весело сказал:

— Хлопцы, а знаете, кто был тем смельчаком? Крылов!

Все, словно по команде, повернулись к Игорю.

«Тогда пела для меня», — вздохнул Крылов, вспомнив все это. За что он полюбил ее? Может быть, за теплые, глубокие глаза? А может быть, за косы, тугие, длинные. Она напоминала русалку. А может быть… Да и знал ли Игорь, за что? Знал другое: любит ее. «Она должна быть моей женой», — не раз говорил он себе. И даже узнав, что Таню муж бросил, думать о ней стал еще больше. Игорь прятал свое чувство, и если на корабле заходила речь о Тане, он резко обрывал собеседника.

Тишина испугала Игоря.

— Что-нибудь случилось, Тань?

Она подошла к нему, обидчиво прищурила глаза.

— В четверг где был? Я звонила тебе.

— Да? Вот не знал.

— Русяев что, не передавал? Я же просила. Впрочем, вы же… как это у вас, корешки — друг за друга стеной. Только я своими глазами видела, как ты шел с причала с какой-то девушкой. И под руку ее держал.

Игорь присел около нее, обнял и стал уверять, что то была пионервожатая из подшефной школы. Просила помочь ребятам из радиокружка. А ему поручили сходить к ней в школу, узнать, что и как.

— Под ручку вести приказали, да?

— Танюша…

— Мог бы забежать. Знал, что я работала в ночную?

— Перестань, Таня! Зачем звала?

— Захотелось в кино сходить.

— В кино? — Игорь даже вздрогнул. — Так ведь я с вахты отпросился!

Она вспыхнула:

— Ну да, вечно дела. Дела… А я сбоку припека? — Лицо ее еще больше потемнело. — Сколько я горя с Кириллом перенесла, и ты вот… — Она заплакала, закрыв лицо руками.

Крылов тронул ее за плечо.

— Тань, не надо ссориться. Слышь? Я люблю тебя.

— Уходи… — она махнула руками.

Крылов торопливо шагал по дороге. Ветер путался в ногах, холодил лицо. Но что это? Корабля у причала не было. Взгляд Игоря скользнул по бухте. «Бодрый» стоял у островка. Как же туда добраться? Дежурный по рейду пояснил, что «оказия» будет только утром.

— Сходи вон на тот катер, что притулился у соседнего причала, может, подбросят.

Крылов прыгнул на палубу, нашел старшину.

— Помоги, браток, в море уходят, а я вот остался.

— У меня горючего с гулькин нос. Потом сам шабашить стану.

— К островку, две мили?!

— Пристал, как смола, — добродушно огрызнулся старшина.

Катер бежал по бухте. То там, то здесь вспыхивали огни. Справа проплыл густой белый огонек. На катере включили прожектор. Пучок света, нащупав эсминец, крепко ухватился за него.

Крылов поднялся на палубу.

Услышав скрип двери, лейтенант обернулся.

— Крылов? Ну и совесть у вас… Почему опоздали? — Грачев еле сдерживал свой гнев.

— Не рассчитал… — процедил Крылов сквозь зубы.

Грачев заерзал на стуле.

— А она что?

— Кто? — Игорь так и впился глазами в лейтенанта.

— К девушке ведь ходили?

— Она, значит? — переспросил Крылов и насмешливо добавил: — Так, ничего… Целовались.

У Грачева лицо стало багровым.

— Ах вот как! Это вы мне, командиру, говорите?

Крылов усмехнулся.

Грачев вспылил:

— Вон из каюты!

Крылов так хлопнул дверью, что со стола упал стакан и разбился вдребезги. Грачев с минуту тер горячими пальцами лицо, потом тоже выскочил на палубу. Колючий ветер ударил в лицо. Захотелось вернуть матроса и всыпать ему на полную катушку. Но тут подошел замполит Леденев и со свойственным ему спокойствием стал задавать вопросы: как лейтенант устроился, есть ли какие претензии. Петр отвечал скороговоркой, и это не ускользнуло от капитана 3 ранга.

— У вас неприятности? — спросил он.

— Все хорошо, — Грачев отвел глаза в сторону. Замполит смотрел на него понимающе. «Темнишь, лейтенант. Слышал, как ты с Крыловым сцепился. Но раз молчишь — молчи. Дело твое. Подожду, когда сам скажешь». Неожиданно он спросил:

— Жена скоро приедет?

Грачеву стало не по себе. Не любил он, когда его спрашивали об этом, тем более вот так, на ходу. Но голос замполита звучал доверительно, и Петр сказал, что скоро у нее каникулы…

— К тому времени комнатушку вам дадим. Да, еще. Зубравина я отпустил домой, жену положил в больницу.

«Без меня, командира БЧ, отпустили?» — ревниво подумал Грачев. А вслух высказал свои опасения:

— Как быть, если в море пойдем?

— Обходитесь без него, тут и гадать нечего, — отрезал Леденев.

Петр посмотрел замполиту в лицо. У него под бровью шрам, щеки — бугристые, смуглые, как будто Леденев родился и вырос на юге, где щедро печет солнце. В серых глазах — грусть. Замполит чаще других бывал в кубрике, запросто беседовал с моряками, шутил, и все-таки в его глазах была грусть. Чем объяснить, Петр не знал, да и не думал об этом. Свои радости и печали целиком завладели им.

— Кстати, вы были у флаг-связиста? — спросил Леденев.

— Забраковал мой конспект занятий, пришлось составлять другой.

— Получилось?

— Помог Голубев, — сказал Петр.

Замполит чуть улыбнулся и перевел разговор на другое: все ли Грачеву ясно, может, помощь какая нужна? Нет, Петру все ясно. Привыкать только надо к морю. К кораблю.

— Ну, ну. Дерзайте, — проговорил Леденев.

6

Всю ночь эсминец утюжил море. Капитан 2 ранга Серебряков бессменно находился на мостике. И когда на линию дозора пришел другой корабль, он облегченно сказал штурману:

— Курс — в базу.

Уже светало. Небо у краев порозовело, на его фоне четко обозначились продрогшие за ночь сопки. «Бодрый» обогнул плоский мыс. Скоро покажется маяк Светлый, а там и база. Серебряков посмотрел на шкафут. На палубе показался Грачев. Лейтенант взбежал по трапу на мостик, протянул ему радиограмму:

— Срочная, товарищ командир. Из штаба флота.

Серебряков взял бланк, прочел. В сорока милях от линии дозора самолет обнаружив лодку «противника». Приказано атаковать ее. Самолет сообщит точные координаты. Капитан 2 ранга, свернув листок, устало зевнул. Опять в море… Он предупредил Грачева, чтобы тот держал надежную связь, а сам зашел в рубку штурмана и склонился над картой. Далековато. Приказал вахтенному офицеру — курс — 240. Полный ход.

— Чертовски кислая погода, — сказал старпом Скляров.

— Заштормило, — отозвался Серебряков.

Заваливаясь, эсминец повернул на новый курс.

Серебряков давно уже ждал доклада от радистов, а его все нет. Заволновался — где же самолет? Может, улетел на базу. Свою тревогу он высказал вслух.

— Товарищ командир, учеба ведь! — сказал Грачев, когда Серебряков вызвал его на мостик.

— Учеба? — Серебряков укоризненно покачал головой. — Эх, вы! Для меня учеба — это бой. Война. Вам не пришлось видеть, как торпеда идет на корабль. Пенистый след. Вспышка. Раскат грома. И… конец. Куда нам без опыта, без закалки? В первом же бою, случись война, пузыри пустим. Так что нам нельзя упрощать. Кстати, ваш отец это понимал…

Грачев покраснел.

Серо-зеленые, с кипящей пеной волны стали круче, злее. Они глухо ударяли в корабль, бросали его, как толстое бревно. У Петра начинала болеть голова. Так и укачаться можно. Он отошел к крылу мостика. Далеко впереди зарябило судно. Оно прыгало на воде, словно спотыкалось на ухабах. Петра и вправду затошнило.

— Грачев, — услышал он голос командира, — сходите в радиорубку, что там?

Крылов сидел за приемником. Он о чем-то думал, слегка нахмурив брови. Шершавые губы потрескались, словно сутки его лицо стегал холодный норд-ост. Грачев молча взял вахтенный журнал, чтобы просмотреть последние записи, и вдруг из него выпала фотокарточка. С нее грустно смотрела женщина. Широкое лицо, черные густые брови. Крылов смутился. Лейтенант с иронией в голосе спросил:

— Не она ли виновница вашего опоздания с берега? В журнал не прячьте… А самолет что, все молчит?

— Молчит, — Крылов настойчиво вращал ручку настройки.

На подходе в заданный район Грачев решил сам связаться с самолетом. В телефонах послышался ответный голос:

— «Витязь», я — «Сокол». Слышу вас хорошо.

Серебряков обрадованно взял микрофон, запросил летчика, где же лодка. Корабль готов вести поиск. В телефонах зашумело:

— «Витязь», я — «Сокол». Ухожу на аэродром. В радиограмме все указано.

Серебряков выключил радио, строго глянул на Грачева. Петру стало не по себе.

— Кто на вахте, Крылов?

Лейтенант не успел что-либо ответить, как напряженную тишину разорвал голос вахтенного сигнальщика:

— Торпеда, справа сорок пять!

У Серебрякова екнуло сердце. Он выскочил на правое крыло мостика и увидел белый бурун. Торпеда стремительно неслась к кораблю. «Уклониться», — первое, о чем успел подумать капитан 2 ранга. Он рванул на себя рукоятку телеграфа. Эсминец резко накренился набок, зарываясь носом в волну. Еще рывок — и стрелка метнулась на «малый». Корабль, содрогаясь, замедлил ход. Но поздно: торпеда прошла под кормой. Все, кто был на мостике, молча смотрели на командира. Лицо Серебрякова стало глухим, тяжелым.

— Прохлопали! Лейтенант, ко мне Крылова!

Грачев буквально слетел по трапу.

— Вы приняли от самолета радиограмму? — спросил Серебряков, едва радист показался на трапе.

— В эфире все чисто…

Крылов стал уверять, что не было никакой радиограммы, что он чутко прослушивал волну. Вот и командир БЧ видел. Петр стоял рядом, не шевелясь. Он еще не знал, как это случилось, нужно все обдумать, проверить. Не мог же Крылов просто так, назло «свинью» подложить? Серебряков досадовал, хотя и старался сдержать свое раздражение. Он приказал во всем разобраться и доложить.

— Тут и ваш просчет, лейтенант.

В радиорубку командир БЧ и Крылов вошли вместе. Петр глянул на шкалу и весь похолодел — длина волны была совсем другая. Он взял Крылова за руку и подвел к приемнику.

— Сколько там?

Крылов нагнулся. Верно, длина волны не та, которую ему давали. И как он не заметил этого раньше?

— Напутал. — Он выпрямился. — И вы не подсказали.

— Ах, подсказать! А еще ас эфира! — крикнул Грачев и удивился, до чего же сипло прозвучал его голос. — Нет уж, нянькой для вас я не буду.

Крылов промолчал.

Корабль вошел в бухту и ошвартовался. Грачеву не хотелось появляться на палубе. Он бичевал себя как мог: «Эх, лейтенант, гроша ты ломаного не стоишь. Кисейная барышня, вот ты кто. Гнать тебя с корабля!» Он стегал и стегал себя, но от этого не становилось легче. Надо идти к Серебрякову объясняться. Какими глазами он будет смотреть в лицо командира?

«Ну, погоди, Крылов!»

Петр, ничего не скрывая, доложил Серебрякову. Тот надломил брови:

— Передоверились? Лодка торпедировала корабль. А случись это в бою? Пузыри пустим, лейтенант.

Петр молчал.

Серебряков надел шинель.

— Вот в штаб вызывают.

Вскоре он вернулся. Старпом Скляров встретил его у трапа. Он сразу заметил, что у командира очень усталый вид. Не хотелось тревожить его по пустякам, но надо выяснить, когда лучше построить людей, чтобы зачитать приказы.

— Потом, на вечерней поверке, — сухо отозвался Серебряков.

У себя в каюте он закурил. В штабе ему пришлось выслушать горькие упреки адмирала. «Ты что же ротозейничаешь, Василий Максимович?» Серебряков сморщил лоб. Глупо так получилось. Вновь и вновь он возвращался к походу, анализировал все до мелочей, но легче от этого не было.

В дверь постучали. Это пришел Грачев. Хмурый, как тень у пирса. И сказал:

— Накажите меня, товарищ командир…

Серебряков смотрел на него в упор. «Молодо — зелено.

Всех в лужу посадил, а теперь каешься, ходишь смирный, как тот ягненок». И уже вслух сказал:

— Поход не вернешь. Будет приказ. — Он почувствовал, что ему стало легче. Вот пришел Грачев, сам пришел.

Петр неловко мял в руке фуражку.

— Не знал я, что осечка будет. Неожиданно как-то все…

— Чудак, — возразил ему Серебряков. — Ты что ж думаешь, дорога офицера усыпана розами? Есть на ней и колючки и бугорки… Это что — море штиль. Еще такие шторма увидишь, что сам бог не велел. Но шторм не страшен, если нервы в кулаке держишь. И совесть имеешь. Она никому не прощает — ни слабым ни сильным. Совесть, она вроде компаса у человека. Ты ее ничем не взвесишь, как ни старайся. Нет таких весов. А вот измерить можно — своими делами и поступками…

Петр внимательно слушал командира. Было в его словах то, о чем он не ран думал, особенно после этого похода. Вернулись с моря, и весь день его терзала досада, он чувствовал себя как пилот, сделавший вынужденную посадку где-то на чужом аэродроме. Да и сейчас Петру невесело. Но когда он увидел, что Серебряков накрутил на палец ус и дергал, словно пробуя его на прочность, чуть не засмеялся. Это уловил Серебряков.

— Я по-серьезному с вами, Петр, — продолжал он. — Есть у нас этакие мариманы-лейтенанты. Видите ли, они — романтики! Наизусть заучили Грина. Эх, — Серебряков махнул рукой. — Ты вот скажи, чем море пахнет?

Грачев усмехнулся:

— Вода?

— А я тебе скажу — пахнет море, — загорелся Серебряков. — Чем? Соленым моряцким потом. Ты вот из школы сразу в училище пошел, и готов лейтенант, а я семь лет срочную служил. Уж поверь, пахнет море. А в войну оно красным было. От крови. Разве кто щадил себя ради святого морского братства?

Капитан 2 ранга разволновался, и голос его задрожал. Петр не должен забывать, кто был его отец. В море не ставят памятников. У моря свои законы бессмертия, но тот, кому дороги подвиги, кто верен светлой памяти старших, не свернет с дороги, если даже идти трудно. До слез трудно. Вот как Грачев-старший…

Зазвонил телефон. Серебряков снял трубку и услышал голос жены. Она взяла билеты в кино и спрашивает, скоро ли он придет домой.

— Ира тоже с нами, — донеслось из трубки.

«А моя Ленка далеко», — с грустью подумал Петр. Он был уверен, что Серебряков скажет «иду». Но тот ответил: будет на корабле допоздна. Потом положил трубку и стал жаловаться на дочь. Уж больно часто она тащит мать то в Дом офицеров на концерт, то на спектакль.

Петру так и хотелось сказать, что он уже с нею знаком, встретил на автобусной остановке, но промолчал.

— Вот что, лейтенант, случай с Крыловым разберите на комсомольском собрании. Пусть коллектив выскажет свое мнение. Нам людей воспитывать.

Неудача в море огорчила Серебрякова. Он относился к числу тех офицеров, которые по-настоящему переживали любую оплошность, если она отбрасывала корабль назад, а самого командира заставляла краснеть. Серебрякова всегда тянуло в море, хотелось сделать для экипажа больше и лучше. «Моряцкая служба — это такой трап, где есть первая ступенька, но нет последней», — любил говаривать он. Даже адмирал Журавлев, который тридцать лет отдал флоту, и тот не без удовольствия отмечал, что Серебряков «прирос к морю, как ракушка к днищу корабля». И сейчас капитан 2 ранга все еще находился под впечатлением разговора с адмиралом. «В корень смотри, Василий Максимович, и не сквозь розовые очки, так немудрено и на шкентеле оказаться…» Ни словом Серебряков не возразил адмиралу, хотя ему и хотелось сказать: мол, лейтенант совсем юнец.

«Прав адмирал, нельзя делать скидки на молодость», — вздохнул Серебряков.

И еще он подумал о том, до конца ли Грачев прочувствовал свою вину. Не допустил ли он, командир, ошибки, не наказав лейтенанта? Серебряков не терпел фальши в службе, всегда поступал так, как велит совесть. Не замечалось за ним и мягкотелости. Не щадил и себя, если надо было признать вину.

«Впрочем, так ли уж виноват лейтенант? — рассуждал капитан 2 ранга. — У Крылова опыта дай бог, а вот сорвался». Серебрякову было как-то неловко, и не потому, что пришлось выслушать горькие упреки адмирала. Обидно за лейтенанта. Первый блин комом… А как дальше будет?

Его размышления прервал приход Леденева. Он присел на стул, спросил:

— Ну, как там адмирал?

— Шерстил, — Серебряков щелкнул портсигаром. — Оконфузились на всю бригаду. Ты тоже хорош — у Грачева первый выход в море, а ты отпустил мичмана на берег.

Тон командира был не обидчивым, даже наоборот, добродушным, но в его словах замполит уловил упрек. Он успел изучить не только характер Серебрякова, но даже манеры вести себя в самой различной обстановке. Вот сейчас Василий Максимович курит и все барабанит длинными тонкими пальцами по стеклу на столе. Он не смотрит, как обычно, в открытый иллюминатор, а наблюдает за вьющимся дымком от папиросы.

— Грош нам цена, Василий Максимович, если без одного человека не справимся. В бою могут выйти из строя десятки людей, а воевать надо. Сам твердишь — никаких условностей, никаких поблажек.

«На самолюбие нажимает», — подумал Серебряков, но виду не подал, что его ущипнули замполитовские слова. Он только встал, прошелся по каюте.

Леденев усмехнулся:

— Не доверяешь мне?

— Почему же? Доверяю. Но я тут командир, и ты обязан ставить меня в известность.

Леденев не сдержался:

— Уж больно ты сердит, Василий Максимович.

У Серебрякова дернулось веко. Сейчас разойдется… Но капитан 2 ранга вовсе не вспылил. Он сел и дружелюбно сказал:

— Ты не прав, Федор Васильевич. Я вовсе не против того, что отпустил Зубравина. Другое тут. Уходя, Зубравин не подсказал Грачеву, что и как сделать в походе. Помнишь, неделю мы бороздили море? Связь с лодками держали устойчиво. Мичман три вахты открыл на одной волне! А лейтенант сделать такое не догадался.

Леденев не стал возражать — Серебряков прав. Но Грачев — командир боевой части и должен нести ответственность, и ему непонятно, зачем выгораживать лейтенанта. Просчет налицо.

— Я бы его наказал, — заключил Леденев.

— Наказывать не буду, — отрезал Серебряков и чуть было не ругнулся. Это не было его капризом. Просто капитан 2 ранга не имел привычки с ходу разбрасывать взыскания. С одной стороны, он считал вредным опекать младших командиров: ведь они облечены немалой властью, а с другой — горячка — плохой советчик. Крылов допустил нарушение на вахте, и то Серебряков не сам наказал матроса, а велел это сделать Грачеву. Леденев придерживался иного правила — командиру права на то и даны, чтобы полностью ими распоряжаться. В сущности оба — Леденев и Серебряков — делали одно и то же дело на корабле, но стиль в их работе по воспитанию людей проявлялся по-разному. Они сидели молча, думая каждый о своем. Потом замполит сказал:

— По головке гладишь лейтенанта. Что подумают другие офицеры? Знаю, дорог тебе Грачев, впрочем, он так же дорог и мне, но истина… Потачки портят человека.

К тому же лейтенант с гонором. Старпом отчитал Симакова за то, что изоляторы антенн потускнели от соленой воды, так он стал петушиться: мол, в море были.

— Да? — искренне удивился Серебряков. — А старпом мне почему-то не доложил. Тоже потакает Грачеву.

Леденев заерзал на месте. А Серебряков продолжал развивать свой тезис: у Грачева промашка из-за неопытности. Будь Зубравин в море, он бы непременно ткнул Грачева носом в ошибку.

— А ткнуть надо, ой как надо, — вставил Леденев.

Серебряков не без огорчения сказал, что и сам заприметил в характере лейтенанта гонор. Но взысканиями его не вышибешь. Леденев сам же говорил, что люди не механизмы. У каждого свое. Вот Коржов повздорил с женой. Стоило побеседовать с боцманом, дать совет, и дело уладилось. А с Грачевым спешить не следует. Он всего лишь один раз вышел в море.

— Я, Федор Васильевич, не стану гладить его по головке. Ты знаешь, тут у меня рука твердая.

Леденев встал:

— Ладно. А теперь мне пора в политотдел.

«Ершистый лейтенант, с ним надо построже, и тут замполит прав», — подумал Серебряков, когда Леденев ушел.

В бухте посветлело. Ветер, разогнав облака, прилег у скал отдохнуть. Над вершинами их дымил туман. Море, мглистое и стылое, белело барашками. Чередою катились сизые волны. Но вот выглянуло солнце, и вода засверкала, как ртуть, разлитая в огромной чаше. Виктор Русяев даже сощурил глаза. Он курил на палубе и все думал о Крылове. Опоздал с берега, плохо нес вахту. Распоясался парень, поприжать надо. Не о нем ли станет спрашивать лейтенант?.. Русяев шагнул к трапу.

Грачев сидел за столом и что-то писал. Отложив в сторону бумаги, он кивнул старшине на стул.

— Поговорил! о Крылове, — сказал лейтенант. — Крепко он нас подвел. Я слышал, что он ваш друг?

— Земляки. Вместе призывались, — угрюмо отозвался Русяев.

Виктор ожидал, что лейтенант станет распекать его за упущения по службе, а то и скажет, что такой комсомольский вожак, как он, ему вовсе и не нужен. Он чувствовал себя так, словно его избили на людях. Но Грачев неожиданно стал рассказывать ему о себе. Вот пришел он, молодой лейтенант, на боевой корабль. Все здесь ново, все влечет, и море не страшит, хоть стылое оно и шумное. Он давно думал о Севере, где есть ледяные ночи с голубыми сполохами северного сияния, где летом круглые сутки светит солнце, и все-таки цветы не растут (ведь кругом базальт, а не земля!), и по утрам не слышно трелей соловья. Все это понятно, как дважды два четыре. А вот люди, люди для Грачева стали загадкой. Не все, а те, что рядом с ним. Тот же Крылов. Опоздал с берега, нарушение налицо, взыскание можно объявлять. Но, с другой стороны, Крылов просто молодец — на катере добрался на эсминец. Потому-то лейтенант и не наказал матроса. А как отнесся к этому Крылов? На вахте прошляпил телеграмму. В чем тут дело, возможно, Русяев знает?

— Я прошу вас, Виктор, говорить начистоту.

Русяев смутился, но тотчас оправился.

— Полюбил Игорь. Замужняя она. Танюшка…

В каюте воцарилась напряженная тишина. Грачев дотянулся к столу, взял папиросу, но тут же смял ее и бросил в пепельницу.

— Ну и что теперь? — Он пристально смотрел на старшину.

Русяев пожал плечами. Он и сам не знает — что теперь. Раньше Крылов был спокойным, не горел, как порох, грубости не замечалось. А сейчас ходит злой. И на лейтенанта обиделся.

— Почему? — насторожился Грачев.

— Помните, из каюты выгнали? В тот вечер у него были слезы на глазах.

«Ишь, какой чувствительный, а то, что я переживал за него, это не в счет!» — подумал Грачев и рассказал старшине, как развязно вел себя матрос. Будь старпом рядом, он наверняка посадил бы его на гауптвахту. Говорил лейтенант спокойно, хотя ему стоило большого труда сдержаться. Русяев выслушал не перебивая, потом сказал, что с Крыловым хоть завтра на опасное задание пойдет. Человек он надежный.

— Я вас, старшина, не понимаю.

Русяев оживился:

— В море просто осечка случилась. Вот увидите, матрос придет к вам и покается.

— Ко мне? — Грачев покачал головой. — Нет уж, пусть перед комсомольцами объясняется.

Русяев знал самолюбивый характер Крылова, поэтому стал просить лейтенанта не обсуждать его на собрании.

— Это решение не мое, командира. Надеюсь, вы зададите всему тон?..

Русяев мрачный спустился в кубрик. У рундука возился Игорь. Старшина хмуро бросил:

— Будем тебя обсуждать. Допрыгался… Эх!

Крылов уронил крышку рундука.

— Послушай, это затея лейтенанта? Его! Скажешь, нет? Ну и пусть — чихать я хотел. Нервы, брат, — оружие человека, их беречь надо. Человек без нервов, что гитара без струн. Как говорят ученые, нервные клетки не восстанавливаются. Ты, Витька, моя броневая защита. — Он нагнулся к старшине, тихо добавил: — Ты ничего на вахте не видел. Добро?

— Добро…

— Старик, ну чего ты киснешь? — Игорь Хлопнул друга по плечу. — Скоро к Танюшке приглашу. Ох и окуньца жарит она, пальчики оближешь!..

На комсомольское собрание пришли свободные от дежурства и вахты. Крылов сидел на банке в третьем ряду и усмехался. Он то и дело косился в сторону Грачева, зная, что все это он затеял. Что ж, Игорь готов с ним сразиться. Когда избрали президиум собрания, установили регламент, комсорг Русяев коротко проинформировал моряков о проступке Крылова, а затем дал ему слово. Игорь встал и с напускной веселостью начал:

— Дело, значит, было так. Я чутко слушал эфир. Но вот приходит товарищ лейтенант и говорит — не та волна. Гляжу, верно, не та волна. Кто виноват — судите сами.

Все задвигались, зашептались. Капитан 3 ранга Скляров нагнулся к Грачеву и что-то сказал ему на ухо. Русяев, хмуря рыжие, как жито, брови, угрюмо смотрел себе под ноги. С места бросили реплику:

— Куда ж радиограммка делась?

— На Луну полетела, — съехидничал Крылов.

Русяев спросил, есть ли у кого вопросы. Из угла кубрика поднялся матрос Клочко.

— Чего ж тут гадать, ребятки? Наш комсорг — землячок Крылову, вроде броняшки. Днями вот Игорь опоздал с берега, но все осталось шито-крыто. Видите ли, у него любовь! Так что, службу по боку? А, может, товарищ Русяев персональную должность землячку найдет?

Виктор покраснел. Крылов хотел что-то возразить, но его опередил Федор Симаков.

— Игорь, ты глазки нам не строй. Скажи лучше, почему прохлопал радиограмму? Медведь на ухо наступил, что ли?

— Волна за сопку зацепилась, — съязвил матрос.

Раздался смех. Русяева его остроты возмущали, он уже жалел о том, что скрыл от лейтенанта правду. Крылову задавали вопросы, а он петлял как заяц. Тогда Виктор встал, и сразу все притихли, устремив на него взгляд.

— Крылов на вахте письмо писал, да еще фотокарточку женщины разглядывал.

— Ты что, Витя? — вскочил с банки Крылов, словно его укололи. Он пытался улыбнуться, но улыбка не получилась.

— Отпираться станешь? — перебил его Русяев. — Я же заходил в радиорубку и все видел. Ты же сам просил — помолчи, Витя, а то лейтенант на берег не пустит, так? Да ты не ешь меня глазами, я невкусный.

Игорь побледнел. Ну и землячок, чтоб у него мозоль на языке вскочила! До его слуха, словно через переборку, доносился голос Виктора. А тот рубил начистоту — потачки давал другу, не одергивал, где надо. Слушая старшину, Грачев подумал:

«Стыд какой, на всю бригаду осрамились».

Потом слово взял старпом Скляров. Он говорил жестко. Разве не ясно Крылову, что вахта — это, по сути, выполнение боевого приказа? Если человек халатно относится к службе, на него нельзя положиться — он погубит и себя и других. К тому же зазнался Крылов. А зазнайство — черта характера слабых, но не сильных людей. Человек, который не привык давать отчета своим поступкам — человек безвольный, он не способен на большое дело. «У радара есть мертвая зона, но нет этой зоны у сердца», — заключил словами поэта Скляров.

— Я не дезертир, — огрызнулся Игорь.

— Извольте помолчать, товарищ Крылов, — сказал старпом, — не по душе мне ваше поведение. Однако я не назвал бы вас салагой. Службу знаете, и этим еще больше отягощается ваш проступок. Героя из себя корчите.

Скажите, кто на вас так отрицательно влияет? Это лицо не женского пола?

Крылов вздрогнул.

«Только бы Таню не трогали…»

В напряженной тишине раздался голос Русяева:

— Предлагаю объявить Крылову строгий выговор. Другие предложения есть? Нет? Голосуем…

Грачев долго ворочался на койке, но уснуть не мог. У причала швартовался буксир. Острые лучи прожектора плясали по стенам каюты, холодными бликами скользили по его лицу. Петр думал о Серебрякове. Пощадил командир, и от этого еще больше мучила совесть. Разве Петр нуждается в жалости? Ему не нужны сладкие пилюли. Петр повернулся на другой бок. Снова блеснул луч прожектора. «А Крылов все-таки хам».

В каюту вошел доктор Коваленко. Он включил настольную лампу, стал сетовать на холод.

— Озяб я на вахте. А ты о чем замечтался?

— О космосе, вот бы туда, — отшутился Петр.

— Что ж, стартуй, но только вместе со мной — здоровье твое беречь буду, — засмеялся Коваленко.

Он лег. Опять захрипел буксир.

— Миша, — позвал Грачев, — помнишь, ты рассказывал, как в походе штурман спутал курсы. Влетело ему от командира?

— Пять суток ареста штурману… В ту ночь он мог погубить всех. Серебряков отвернул корабль у самой скалы.

«А мне не всыпал», — подумал Грачев, но от этой мысли не стало легче. Он лежал не шевелясь.

— Петр, ты спишь? — окликнул его доктор.

— Думаю.

— О чем?

— О минере с лодки отца. Он служил где-то в Заозерске… Крылов же и тип, а? — с нервной дрожью в голосе добавил Петр.

Доктор привстал на локтях.

— Знаешь, этот тип пять суток держался в шлюпке. Штормом унесло ее в открытое море, а мотор отказал. Дюжий рыбак замерз — шутка ли, мороз тридцать градусов. А Крылов выдержал. Присмотрись к нему, парень стоящий.

На палубе пробили склянки.

Корабль погрузился в сон.

7

Дул сырой, леденящий ветер. Матросы делали приборку. Боцман Коржов обходил корабль. Вот он присел у камбуза. А, черт, опять коки не убрали бочку. Коржов заглянул в дверь, откуда клубами валил пар.

— Сурин! — окликнул боцман старшего кока. — Убрать бочку, ясно?..

Сквозь пар донеслось:

— Одна секунда!

А Коржов шел уже дальше. Он был суров и крут к тем, кто допускал беспорядок. Молодые матросы особенно его побаивались. Однажды Грачев на шкафуте чистил шинель. К нему подскочил комендор, делавший приборку у орудия, и вкрадчиво заговорил: «Товарищ лейтенант, идите на полубак, а то боцман заругается». Скупой на похвалу старпом Скляров и то иной раз говаривал: «У Коржова есть что-то от Ушакова!» А что — он и сам не знал.

Коржов услышал шлепок на воде. Подскочил к борту. Кусок ветоши заколыхался на волне. Мусор… Боцман глянул в сторону радиорубки.

— Вот салажата, — чертыхнулся Коржов.

Его голос услышал старпом, стоявший у трапа. Он тоже увидел за бортом мусор.

— Боцман, кто это сделал? Ко мне виновника! — приказал Скляров.

Коржов заглянул в радиорубку. Грачев возился с каким-то прибором. Он сообщил лейтенанту, что его требует к себе старший помощник.

Скляров заговорил спокойно:

— Лейтенант, вы полагаете, что загрязнять бухту — это романтично?

Грачев удивленно пожал плечами.

— Кусок пакли? Так ведь она намокнет и утонет, товарищ капитан третьего ранга.

Старпом так глянул на него, что Петру стало не по себе.

— Боцман, там в моей каюте Корабельный устав, принесите!

Коржов мигом сходил. Скляров сказал мичману: «Вы свободны», а сам дал Грачеву в руки синюю книжку и велел прочесть вслух статью двести девяносто восьмую. Петр читал, а у самого злость бушевала в груди. «При стоянке в портах и гаванях на якоре и швартовых мусор надлежит выбрасывать в специальные баржи или выносить на стенку и складывать в установленных местах, соблюдая меры противопожарной безопасности. Выбрасывать мусор за борт разрешается только в море и на открытых (необорудованных) рейдах».

— Уяснили? — Скляров сощурил глаза. — Кто это сделал? Накажите своей властью.

8

Петр, удрученный, стоял на палубе рыбацкого катера, весело бежавшего по заливу. Сыпал мелкий снег. Вода в бухте была темно-зеленой. Петр озяб. Усатый старшина в овчинном полушубке задумчиво стоял на руле. Катер, обогнув веху, поравнялся с островком. Сбавив ход, старшина нажал рукой на рычажок. Протяжно завыла сирена. Петр с удивлением глянул на парня — кому он сигналит, рядом нет ни кораблей, ни опасных подводных камней? Когда сирена утихла, он поинтересовался у старшины.

— Человеку… — ответил тот, не оборачиваясь. — Сизову. Пашке…

Катер прижался к скользким, как медуза, сырым валунам. Рыбаки сошли на берег, а старшина оставался на мостике. В его карих глазах все еще светилась грусть. Петру не терпелось знать, кто этот человек, где он. Парень угрюмо ответил:

— В море. Был тут у нас один лихач. Кирилл Рубцов. Чуть не загубил весь экипаж…

Поздней штормовой ночью катер возвращался в бухту. У островка неожиданно наскочил на скалу, разбился и стал тонуть. Кто-то из мотористов успел бросить спасательный круг. Штурман уцепился за него и не выпускал из рук. А боцман, сняв полушубок, стойко держался на плаву. Изредка хватаясь за круг рукой, он бодро басил:

— Не горюй, Гришка. Нас увидят.

Буксир всех подобрал, а их не нашел. Яркий луч прожектора метался по бунтующей воде, нервничал, но на людей не попадал. Рыбаков уносило течением. Когда луч проскакивал мимо, Гришка кричал, что было сил, но голоса его никто не слышал. Он рыдал, как дитя, проклиная капитана Рубцова. Но когда к нему приближался боцман, умолкал. Не хотел, чтобы тот видел его слезы.

Буксир так и не обнаружил людей. А море шумело. И было в его голосе что-то очень грозное. Люди, уставшие, замерзшие, плыли к берегу, где зеленым глазком мигал маяк. До берега ближе, чем до катера, и к тому же туда их несло течением. Боцман все чаще и чаще припадал к спасательному кругу. Штурману становилось страшно, когда за круг брался боцман. Круг не выдерживал, весь уходил в воду, и тогда Гришка захлебывался. Вот ведь как бывает. Не знаешь, где тебя ждет это самое… Страшно. И вдруг под самым Гришкиным ухом раздалось:

— Круг не бросай. Один доплывешь. Поклонись Катюше…

И боцман отстал. Гришка звал его, но тот не откликался. Он плыл навстречу морю. А потом его скрыла вода.

— В море остался боцман, — продолжал старшина. — Когда хожу этими местами, каждый раз сирену даю.

Паренек умолк. Грачев молча смотрел на темные волны, и в бликах заходящего солнца ему мерещились какие-то тени. Казалось, это старый боцман делает последние гребки. Навстречу морю.

Долго Петр ходил по кораблям, встречался со многими людьми, но минера с лодки отца так и не нашел. Уже перед уходом катера забежал в штаб. Седоволосый адмирал, в годы войны командовавший бригадой, сказал, что Савчук давно ушел с флота, живет где-то в Москве. Он пообещал позже сообщить его адрес.

Возвращался Петр тем же катером. Только теперь он забрался в кубрик и думал о минере с лодки. Не выходил у него из головы и старый боцман.

На корабле Петра встретил замполит.

— В запас тот минер ушел, — угрюмо ответил Петр.

— А вас тут флагманский специалист все искал, — сказал Леденев. — Сходите на соседний эсминец, он такт.

Вскоре Петр вернулся от Голубева. Вечером учение по радиосвязи, надо готовить людей.

9

После вахты матросы отдыхали. Костя Гончар грустно играл на гитаре. Он тосковал по хутору Зеленый Гай, что раскинулся на берегу Дона. Земляки уже давно убрали хлеб, посеяли озимые. Мать засолила огурцы, помидоры. Ждет она Костю.

Мама! Нежное и доброе чувство охватило Костю. «Сынок, — говаривала она, — на море у тебя друзей будет много, а мать одна».

Одна… Эшелон после формирования остановился на соседней станции, в семи километрах от села. Узнала мать, в дождь и слякоть прибежала на вокзал, принесла узелок с горячими пирожками. Пусть ест на здоровье.

«Сохрани тебя, господь», — она вытерла слезы.

Костя неловко опустил глаза. «Эх, мама! — подумал он. — От господа бога кукиш один!».

А потом… Потом не вынесла разлуки, приехала (Костя служил тогда на водолазном боте). Обняла сына, всплакнула: «Исхудал весь, тяжко на море-то?..»

«Скорее бы в отпуск», — вздохнул Гончар.

Крылов подсел к нему, толкнул в плечо:

— Чего киснешь? Костя, а правда ты скоро женишься?

Гончар перестал играть. До чего же вредный этот Игорь! Заставил ветошь бросить за борт, а ему влетело.

— Подлый ты, — сказал Костя.

У Крылова загорелись глаза.

— Я — подлый? Ну-ка повтори, салажонок! — Игорь сильно рванул к себе гитару, занес кулак, но в это время в кубрик вошел Зубравин. Крылов вмиг присмирел, и мичман ничего не заметил. Он упрекающе покачал головой — опять гитара? Лучше бы книжку почитали или поспорили о чем-нибудь, ну, скажем, о любви.

— А, Гончар? — Зубравин подмигнул матросу.

Костя стушевался:

— Музыку люблю.

Крылов съязвил:

— В артисты метит.

Зубравин молча вынул ив кармана телеграмму и протянул ее Гончару. Костя растерянно взял листок, пробежал глазами: «Встречай завтра десять утра, вагон пятый тчк целую Надя».

— Так это… это моя… — Костя густо покраснел.

— Ваша невеста? Помню, помню. Ну вот что, лейтенанта нет на корабле, но я рискну отпустить вас. А вахту отстоит Крылов. Он у нас штрафник.

«Нашел козла отпущения», — обиделся Крылов.

Костя Гончар — коренаст, плечи широкие, лицо доброе, чуть рябоватое. Вот только уши… Не раз Костя в душе обижался — что с ними делать, куда ни пойдешь, сразу в глаза бросаются. А радисты, его дружки, нередко шутили: мол, у Гончара вся сила в ушах! Ни одного сигнала не спутает. Костя не сердился. Зато старшина Русяев подобных шуточек и себе не позволял, и слушать не любил. Попыхивает на полубаке папироской, рассуждает:

— Не горюй, Костя. Уши что? Вот душа — это другое дело. У иного, глядишь, глаза и лицо что надо! И фигура… Словом — красавец! А девчата от такого в сторону шарахаются. Почему? Душа у него червивая. А у тебя она светлая, как морская вода. И если полюбит какая — помни мое слово, — навсегда. Вот только почаще ходи на танцы.

Но Костя предпочитал сидеть на корабле и подменять на вахте тех, у кого были знакомые девушки. Ребята за это души в нем не чаяли. И хвалили, не скупясь. Но, пожалуй, больше других его ценил Зубравин. Однажды Гончар вернулся из увольнения расстроенный. Мичман это заметил. Что случилось? За Гончара ответил Федор Симаков:

— С девушкой познакомился, а она… убежала!

Костя покраснел до корней волос.

— Убежала? — спросил мичман, лукаво прищурив глаза, и, не дождавшись ответа, добавил: — Ты, Костя, не больно пекись о них. Успеешь еще себе найти. Девушка подобно пчеле — чуть что, и ужалит.

На другой день, в субботу, Гончар сошел на берег. Солнце щедро поило землю лучами. Он побрел к сопке, где стоял памятник героям-батарейцам. Пионеры как раз возлагали к орудийному лафету венки. Потом Костя долго смотрел на море. С высоты скалы оно казалось серо-зеленым. Ветер крутил волны, бросал ноздреватую пену на камни. Косте было грустно. Он снова вернулся в парк, уселся на скамейке. Рядом у куста низкорослой березы сидели двое. Девушка в голубой шапочке с накрашенными губами все смеялась, просила дать ей веточку березы. Парень сорвал, а Костю злость взяла. А почему он и сам не знал.

Костя встал и направился к выходу. За спиной услышал чей-то голос. Обернулся — Надя. Он так и впился в нее глазами.

— Что вы так смотрите? — она улыбнулась краешками губ.

— Шапочка у вас пестрая, — растерянно выпалил он.

Она подошла к нему совсем близко, серьезно сказала:

— Зачем меня обманули?

— Я? — Костя часто заморгал ресницами.

А кто же? Пока она покупала в гастрономе яблоки, он ушел.

— Простите, я… Я не знал…

Она повела его к скамейке, стоявшей в тени деревьев.

— Сядем, — тихо сказала она и заглянула ему в лицо. — Отчего такой грустный?

Письмо ему мать прислала, вот и вспомнились родные края.

— Скучаешь по дому? — Ее лицо было так близко, что Костя стушевался.

— Я? Нет. Мать скучает…

Помолчали, потом она тихо спросила:

— Скажи, а чайки кричат перед смертью? Лебеди, те, да, а как чайки?

Гончар засмеялся. И чего ей вдруг это пришло в голову? (Не мог знать Костя, что она вспомнила своего Генку. В тот день, когда его лодку перевернуло на лимане, пронзительно кричали чайки.) Она встала, хмуро бросила:

— Насмешник…

Костю словно хлестнули по щеке. Он взял ее за руку, заглянул в глаза. В них, как в пруду, горели светлячки.

— Прости… — И посмотрел на часы. Она догадалась, что ему пора на корабль.

— В четверг у меня день рождения, приходи?..

В тот вечер Надя сияла. Она увлекла его в другую комнату (хозяйка, у которой она жила, как раз уехала в отпуск) и шепнула на ухо:

— Поцелуй меня…

Костя задыхался от волнения. Ему не верилось, что девушка так доверчива с ним. Но поцеловать так и не осмелился. Надя весело улыбнулась:

— Чудной… — И со вздохом добавила: — Берегись моря, оно всегда зыбкое.

Тяжело сложилась у нее жизнь. Отец, воевавший где-то на Севере, пропал без вести, когда ей исполнился годик. А вскоре во время операции умерла мать. Надю взяла к себе старшая сестра матери Фекла Терентьевна, хотя своих малышей было пятеро. Надя закончила десятилетку и пошла работать. Получила первую получку, принесла домой.

— Мама, вот тебе…

Фекла Терентьевна не в силах была сдержать слезы. Не надо ей денег, пусть лучше справит себе туфли, на платье шерсти красивой купит.

— Ты уже невеста, парни на тебя заглядываются.

Жили они на Кинбурнской косе, что на Херсонщине. Наде приглянулся там рыбак. Генка — так звали парня — был первым хлопцем на селе, хорошо играл на баяне. Он то и выпалил ей:

— Пойдешь за меня? Знаешь, я тебе в Лимане золотую рыбку поймаю. Вот как у Пушкина в сказке. Она счастье нам принесет. Пойдешь?..

Наутро Генка ушел на путину. А в ту пору над Лиманом поднялся небывалый ураган. Завертело лодку, опрокинуло. Генка в сетях запутался… Немало слез выплакала Надя, да горю не помогло. В то лето как раз на Лиман приехала отдыхать семья штурмана из Синеморска. Надя сидела у берега. Косы до самой земли распустила. Грустная такая. Бросает в воду камешки. Солнце низко повисло над Лиманом, подожгло камыш, и блестит он как бронза. От лучей волосы у девушки будто огненные. Штурман подошел к ней, поздоровался:

— Можно присесть, красавица?

— Садись, если не трусишь, — сказала она с усмешкой.

Это штурмана позабавило.

— А чего трусить?

— У жены отобью, бойся. — Помолчала, вздохнула. — Уехать вот мне надо из села. Взял бы на Север, а? Слыхала я, что рыбачки там нужны.

Взял ее штурман, помог устроиться в траловом флоте. Тут-то с пей и познакомился Костя. Когда Надя уезжала навестить больную тетку, Гончар провожал ее. Долго они молчали на перроне, и вовсе не потому, что Косте нечего было сказать. Хотелось сказать многое — и о том, что краше девушки для него нет на свете, и о том, что снится она ему по ночам то белогрудой чайкой, то лебедем. Костя рассказал о ней матери, а та прислала письмо, в котором спрашивает, когда он женится. «Сыночек, приезжай с девушкой сюда, и такую свадьбу сыграем, что на мою старость это самая большая радость будет…» Поезд гулко забасил. Надя ткнулась губами в его горячую щеку.

— Я скоро вернусь…

И вот эта телеграмма.

Все матросы давно позавтракали, а Гончар утюжил брюки.

— Костя, ты совсем отощаешь, садись-ка за стол! — крикнул ему бачковой.

Но Гончар, расчесывая перед зеркалом свой русый чуб, весело напевал: «Ну-ка, чайка, отвечай-ка, друг ты или нет…» Симаков покачал головой:

— Поешь, как Нечаев. Весело, значит, подругу встречать? А признайся, Костя, хорошая она?

Гончар улыбнулся. Чудной Федька. Чего тут спрашивать? Глянул бы на нее.

— Это ж такая девушка, такая… — он не находил слов и помогал себе жестами.

— Все ясно, пришвартовала она тебя, пропал парень! — усмехнулся Федор.

Одевшись, Костя вышел на палубу. Ему уже виделась Надя. Вот она выходит из вагона, и он берет ее за руку. Все-все скажет ей: и как тосковал, и как рад был ее письмам. А еще скажет, что любит ее. На всю жизнь.

Костя шагнул к трапу и столкнулся с Грачевым.

— Вы куда?

— В город, товарищ лейтенант.

— А кто уволил, мичман?

— Так точно! Девушку встретить.

— У вас есть взыскание, и я не могу отпустить на берег. Ясно?..

Грачев нетерпеливо ждал мичмана у себя в каюте, ему было не по себе. Что он себе позволяет? Этому Гончару надо долго сидеть на корабле, пока научится порядку. Ведь мусор бросал за борт, старпом возмущался. А Зубравин его на бережок отпускает.

«Я ему все скажу…» Старшина команды больно мягок к людям. Грачеву недавно пришлось краснеть перед флаг-связистом Голубевым, и хотя тот был резок в своих выражениях, ему не возразишь — прав. Вахтенный сигнальщик матрос Клочко напутал в семафоре. С маяка просили доставить баллоны с газом. Семафор адресовался командиру гидрографического судна «Нептун», стоявшего рядом с эсминцем, а Клочко вручил его Серебрякову. Тот прочел текст и недоуменно пожал плечами:

— Что за ребус, товарищ Грачев?

Петр и сам ничего не понимал. Запросили маяк, и тогда все стало ясно.

А вот и Зубравин. Раскрасневшийся, прядка волос упала на лоб. На мостике кабель укреплял. Грачев строго спросил, зачем он Гончара отпустил на берег.

— Вас не было, и я… — начал было Зубравин, но лейтенант перебил его.

— Я лишил матроса берега, он что, разве не доложил?

— Никак нет, — мичман неловко помялся, понимая, что поступил опрометчиво. Он стоял перед лейтенантом, покорно ссутулившись. — Девушка едет…

— Ничего, посидит на корабле, а девушка и сама дорогу найдет, — сказал Петр.

В каюте он смягчился. Не слишком ли жестко поступил? Нет, не жестко. Пусть знает Гончар, как нарушать порядок. А вот девушку надо встретить. Она не раз приходила на причал, и Петр видел, ее.

«Дел по горло, а тут девушки», — досадовал он.

Петр сразу узнал Надю, как только она вышла из пятого вагона. Поставила у ног чемодан и стала озираться по сторонам, видимо, надеясь увидеть Гончара. Петр стоял совсем близко и успел хорошо разглядеть ее. У Нади было курносое светлое лицо с черными дужками бровей. Глаза чуть задумчивы, словно в них навсегда поселилась грусть. Вот она остановила на нем свой взгляд. Мягко улыбнулась. Петр подошел к ней, поздоровался.

Узнали?

— Узнала, Петр Васильевич, так вас зовут? — она отбросила пальцами волосы, упавшие на лоб. — Кого-нибудь встречаете?

— Вас, Надя.

Она удивленно подняла брови.

— А Костя?

— Он на корабле. Очень занят по службе. Вы уж не сердитесь. Давайте ваш чемодан.

Они прошли по сопке совсем немного, и вдруг Надя остановилась.

— Извините, мне плохо…

Петр внимательно посмотрел на нее. Лицо девушки стало бледным.

— Что с вами?

— Так… Ничего… — Она отошла в сторонку к дереву, уперлась в него рукой.

«Укачалась в поезде», — решил Петр и в душе усмехнулся. До чего же слабые существа женщины! Но каково было его удивление, когда она сказала:

— А мы с Костей еще не повенчаны… Заругают нас?

«Она ждет ребенка!» — догадался Петр, и так ему стало жаль ее, что он ласково взял девушку под руку и осторожно повел по склону сопки. Дом уже виднелся на невысокой горке, откуда хорошо проглядывалось море.

— Костя знает? — спросил Петр.

Она не стесняясь ответила:

— Откуда ему знать? Сама только на днях почувствовала…

Петр подумал, как, должно быть, любит она Гончара, если на такое решилась. Ведь еще. и не поженились. А вот Лена не захотела иметь детей.

— Только вы Косте — ни слова, я сама скажу, — нарушила Надя его мысли.

Вернувшись на корабль, Петр не хотел видеться с Гончаром — он боялся, что проговорится. И смешно и досадно. Но Грачев был человеком слова. Как-то все по-глупому получилось, зря он утром не отпустил матроса. Но кто знал, что вот так все обернется?.. После обеда Петр не лег отдыхать, а мучительно думал, как поступить с матросом? Ведь Надя с дороги и в таком положении… Наконец он дотянулся до кнопки звонка и через рассыльного вызвал Гончара к себе. Петр вспомнил, что недавно матрос просился сходить в фотоателье за карточками.

— Их никто еще вам не принес из города?

— Никак нет.

— Ну вот что, — Петр протянул матросу увольнительную. — И, пожалуйста, сходите к Наде, я прошу вас…

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

Человек всю жизнь хранит память о море. Она — в его рано поседевших висках, в строгом, чуть опечаленном лице, избитом штормами и бурями. И даже в морщинах — глубоких и неровных, как борозды пахаря на ржаном поле.

Море вошло в человека и поселилось где-то в сердце, как входит непрошеным гостем любовь — тревожная и сладкая, а потом бередит душу подобно ране, не успевшей затянуться.

Море — это соль на губах. И тревожные дороги юности.

Море — это испытание на совесть. На выдержку и характер.

Море, оно разное. Бывает и таким… Проснется на его мрачной, холодной глубине вулкан, и пойдут волны. Громадные и зеленые, как гидры, они опрокидывают корабли и рыбацкие суда, с ревом выбрасываются на берег, все крушат на своем пути. Металл не выдерживает на прочность. А человек может устоять. Потому что он — человек!..

Грачев не узнал голоса Серебрякова, потому стал переспрашивать, кто отвлекает его от дела. Но когда капитан 2 ранга совсем открыл дверь и бесцеремонно шагнул в каюту, он вскочил со стула, вытянул руки по швам:

— Извините, товарищ командир, не расслышал.

А тот, будто и не замечая его растерянности, спросил:

— Радиолампы получили?

— Никак нет… — Лейтенант замялся.

У Серебрякова качнулись усы:

— Доложите подробно!

Грачев объяснил все, как было. Склад закрыли на перерыв, мичману следовало подождать, а он ушел домой.

— Разберитесь, — сухо сказал Серебряков. — Это серьезное упущение, и, замечу, не Зубравина, а ваше.

«Мичман дал маху, а я виноватым оказался», — сердился Грачев, шагая по палубе.

Зубравина он застал в рубке. С горечью бросил:

— Досталось мне за лампы…

— Ольга чуть в постель не слегла, сердце… — отозвался мичман.

Грачев усмехнулся:

— Женам что, им бы только мужа под боком держать.

— Вы, товарищ лейтенант, мою Ольгу не троньте, — загорелся Зубравин. — Ни к чему упреки.

— Помолчите, мичман! Я этого не люблю.

Весь день Грачев был хмурый и все не мог простить мичману его оплошность. Надо бы с недельку подержать его на корабле. Эта мысль показалась Петру настолько правильной, что во время обеда в кают-компании он высказал ее Серебрякову:

— Пусть посидит. Море, видно, его к себе не привязало…

Серебряков нахмурился:

— Кусаешься, лейтенант! С людьми так нельзя. Вот тебя сыном волны прозвали. А ты всего-навсего у нервов на привязи ходишь. Эмоциональная личность! Нарушение нарушению рознь. Зубравин мог бы и не приходить на корабль — жена ведь в постели? — капитан 2 ранга ждал, что ответит Грачев. А тот переминался с ноги на ногу, растерянно потирая и без того блестевшую пуговицу кителя. — Рубишь сплеча. Крылова выгнал из каюты. Если с твоей меркой подходить к людям, то тебя за ту непринятую радиограмму следовало суток на трое отправить на гауптвахту… Послал Зубравина на склад, а он к жене подался. Нарушение устава налицо.

— Точно, — подхватил Грачев.

— Нарушение, если смотреть глазами канцеляриста, — продолжал командир. — А по-человечески — нет. По уставу доверия никакого нарушения Зубравин не допустил. О женах, конечно, в уставах ничего не записано, но близкий человек нездоров… Вот твоя Лена долго не пишет, переживаешь? Так почему мичман не должен волноваться за свою жену?

— Товарищ командир, но ведь вы сами сердились, когда замполит отпустил мичмана.

— Тогда другое дело, мы выходили в море. А сейчас — не прав, Зубравин честно обо всем рассказал, а ты накричал. Другой наврал бы с три короба, и — глядишь, простили. Нет, нет, зря так на мичмана. Он к людям подход имеет. Крылов не в счет. Тут особая статья, осечка какая-то.

После паузы Серебряков похлопал лейтенанта по плечу:

— Прыткий ты… Вот съешь пуд соли морской, тогда остепенишься. К людям, брат, с черствым сердцем лучше не подступаться. Пустая строгость авторитета не создаст. Мотай себе на ус. Видишь, какие у меня усы? — улыбнулся Серебряков. — Учись у жизни.

Петр слышал от штурмана, что Серебряков напечатал свой рассказ в каком-то журнале. Может, у него есть еще что-нибудь готовое?

— Хочешь прочесть? — Серебряков нагнулся к столу, вынул из ящика папку с бумагами. Достал листы, исписанные зелеными чернилами. — Ну-ка, Петр Васильевич, посмотри своим просвещенным глазом, — и протянул Грачеву несколько листков.

Рассказ назывался «Сосна». Матрос упал у окопа, сраженный осколком мины. Он лежал и стонал. Мимо него бежали бойцы, он слышал раскатистое «ура», но подняться не мог. Он смотрел в синее небо. Где-то близко пел жаворонок. Потом нежная, напоминающая детство, песенка превратилась в нудный, назойливый звон, от которого тяжелела голова. Матрос знал, что жить ему осталось немного, совсем немного. Рукой стер с лица кровь, прислушался. У берега все еще кипел бой, рвались снаряды, Горели фашистские тапки, и по их взбухшей броне густо сползал расплавленный металл. Советская пехота штурмовала фашистские позиции. А там, у реки Шпрее, бойцы уже наводили первые понтоны… И стало матросу до слез больно — вот он, Берлин, рукой подать, а встать не может. И вдруг он увидел неподалеку от себя чудом уцелевшую сосну. Матрос пополз, оставляя за собой кровавый след. Встал на колени, оторвал кусок тельняшки, задыхаясь, написал на ней кровью:

«Даешь Берл…» — И упал.

Когда наши бойцы ворвались в горящий Берлин, все видели, как высокий солдат вынул из кармана тот окровавленный клочок тельняшки и штыком приколол его к стене рейхстага. И, потупясь, молчали бойцы. И майский ветер осторожно шевелил это маленькое и в то же время великое Знамя победы…

Петр положил листки на стол. С радостью он прочел, только радость была какая-то печальная, тоскливая. Так они душу растревожили, эти строчки, что ему стало не по себе. И отец вспомнился. Вот хлынула в отсек вода, вот он рванулся к двери, но тут же упал…

— Жаль матроса, — наконец сказал: Грачев. — Вы знали его?

Серебряков подергал усы. Глаза в густых ресницах заблестели.

— Мой друг комендор, на одном орудии были расписаны — Станислав Зубко. С корабля ушел в морскую пехоту. Мать фашисты повесили, так он только и рвался на сушу.

Потом как-то сам собой разговор зашел о семьях. Серебряков спросил Грачева о жене. Как она там?

Нет от нее писем.

— Вы что, поссорились?

Петр смутился:

— Никак нет…

И он задумался. Лена и вправду редко пишет. Но кто станет уверять Петра в том, что она охладела к нему? Глупо, конечно. Экзамены в консерватории, тяжело ей… Но в самом дальнем уголке сердца шевелилось сомнение — так ли это? Часто Петр долго не ложился спать, выходил на палубу, курил одну папиросу за другой, и все его думы были о Лене. А потом приходил в каюту, валился, не раздеваясь, на койку и подолгу рассматривал фотографию жены… Участие командира растрогало его, и захотелось выложить ему все, что тяготило, тревожило. Серебряков шумно вздохнул:

— Только не кисни, Петр. Все будет отлично. Она ведь тебя любит.

Любит… — тихо повторил Петр. И вдруг подумал, а что, если? Что, если она нашла другого? Нет, нет, чепуха это. Как же жить без Лены?.. Нет, нет, надо верить. Без веры жить трудно. Невозможно.

— Что касается меня, — перебил его мысли Серебряков, — то я с Надеждой никогда не ссорился.

Подружился он с ней еще до войны, когда работал на Амуре. Тайга, холодина. Бывало, придут вечером в палатку — зуб на зуб не попадает. Спали на нарах в фуфайках. Летом приехал Серебряков в отпуск в Москву к родным. Надя была на практике — она училась в Индустриальном институте на третьем курсе. А через неделю снова уехал в тайгу. Вскоре нагрянула война. Его сразу призвали на флот. Матросом плавал. А Надя в это тревожное время досрочно сдала экзамены и стала инженером. Потом они поженились. Правда, родители не разрешали, дескать, война, зачем торопиться. Да и к чему это ехать в пекло: на Мурмане сильные бои. Но Надя приехала к нему. Вскоре у них родилась Ирочка. Теперь уже взрослая.

«Вот выйдет замуж, и будешь, Василий Максимович, переживать за нее», — подумал Петр, а вслух сказал:

— Жениха себе найдет, и увезет он вашу Иру далеко-далеко.

— Был бы человеком жених, так и горевать нечего, — Серебряков покрутил усы.

На другой день он пригласил Грачева к себе домой.

— Пойдем, погостишь! Надо же сына волны представить семье!

— Неудобно как-то, — робко возразил Петр. — В чужой дом…

— В свой. Ну-ка, одевайся. Ведь ты должен знать, как командир твой живет.

— Знакомься, Надюша, — еще с порога произнес он. — Это и есть Петр Грачев, тот самый…

— Проходите, проходите, Петя, — улыбнулась хозяйка.

Грачев вдруг почувствовал, что в этом доме он никогда не будет чужим. В больших темных глазах Надежды Федотовны светились добродушие и ласка. Открытое светло-розовое лицо без единой морщинки делало ее гораздо моложе своих лет. Говорит она ласково, чуточку с грустью, как ехала в Заполярье, как жила в землянке, но никогда не отчаивалась. Больше старалась для мужа — все в морях бывал, приходил ненадолго, а тут Ирина подрастала.

— А вы женаты, Петя? — поинтересовалась хозяйка.

— Постарался…

— И детишки есть?

— С детьми успеется, — покраснел Петр.

Надежда Федотовна, поправив упавшие на лоб волосы, стала рассказывать о соседке. На одной площадке с ними живет. Молодая была — детей не хотела, мол, тяжело с ними. Так и порхала. А потом заболела. Теперь рада бы нянчить сына или дочурку, да нет их. Злая, с мужем грызется. А Серебряковой завидует. Правда, не знает она, как досталась Надежде Федотовне Ирка. Родила ее в убежище, когда рядом рвались бомбы. Просто страшно вспоминать.

«И моей маме со мной было нелегко на море», — подумал Петр.

— Одного не пойму, — продолжала Надежда Федотовна, — как это жена не с вами. Я бы ни за что не осталась одна. Я бы туда, куда муж.

Скрипнула дверь — Серебряков вернулся из магазина.

— Принес сахарок. Надюша, согрей нам чайку!

Когда уселись за стол, в комнату вошла Ира. Тряхнула копной светлых волос, зябко поежилась.

— Гости, честное слово, гости! — и остановила свой взгляд на Грачеве. — А это, конечно, он? Ну, здравствуйте, Петя! Кажется, так вас зовут?

Петр смутился, невнятно пробурчал «добрый вечер», и потупил глаза. Ира присела к столу.

— Папа, а я уже знакома с ним, — она глянула на Грачева. — Помните, у автобусной остановки? Вы назвали меня морячкой.

— Было такое, — Петр чувствовал себя уже веселее. — Я считаю, что в морском городе все моряки и морячки. А вы возражаете?

— Допустим!

— Тогда к морю вы равнодушны. А море, оно всегда бередит душу.

Серебряков покачал головой: «Моими словами чешет».

Ира стрельнула в Петра глазами:

— Вы ошиблись, я просто боюсь его. Оно злое…

— А я в море душу отогреваю, — вмешался Серебряков.

Ира всплеснула руками:

— Папочка, не перебивай, все знают, что ты старый краб… Так вот, Петя, не каждый может с морем жить, как со своим старым другом. Правда?

— Сам еще не знаю, — Петр маленькими глотками отвивал из чашки чай. — Море — это целая жизнь. Смотрите, Ира, цветы, и те растут на зеленой глубине. Правда, цветы эти своеобразные, букет их дороже всего. Морские цветы со дна достать сможет не каждый, а те же, скажем, тюльпаны, сорвет даже малыш.

— Ну и философы, — засмеялся Серебряков. — Кстати, Ира, когда вы с девушками собираетесь к нам на корабль?

— Уже не придем, — махнула дочь рукой.

— Почему? Я посоветовал своим комсомольцам встретить делегацию как следует.

— Голубев всему виновник. — Ира улыбнулась, блеснув белыми, как морская пена, зубами. — Он сказал мне: «Женщина на корабле — это к несчастью!»

— Он пошутил, — заметил Серебряков.

— Ах, пошутил, тогда беру свое обвинение обратно.

Ира встала, начала убирать со стола посуду. Из-под густых черных бровей блестели глаза. Она спросила Грачева, почему он не приходил к ним раньше, и, услышав в ответ: «Служба», погрозила пальцем, мол, хватит оправдываться.

— Признаюсь, это я просила папу, чтобы вы пришли, — и улыбнулась Петру. — Погода ужасная. Не завидую тем, кто сейчас в океане.

— В море баллов семь, не меньше, — заметил Василий Максимович. — Наш «Бодрый» у пирса, а кончится ремонт — и в море. Вот, Петр, тогда оморячишься по-настоящему.

Будь это на корабле, Петр, наверное, и промолчал бы, но тут, в присутствии девушки, он громко, даже несколько рисуясь, ответил, что хоть завтра готов в поход.

— Так я и полагал — что тебе шторм? — Серебряков сделал ударение на слове «шторм».

Петр смутился. Выручила Ира. Она снова завела разговор о своих подругах, которые давно хотят побывать на корабле.

— Приходите, — сказал Василий Максимович, — Петя как раз и будет вашим гидом.

— С удовольствием, — оживился Петр.

— Провожатые нам не нужны, — насмешливо возразила Ира. — Я уже бывала на «Бодром».

— Видали морячку? — усмехнулся отец. — Мою каюту ты, конечно, найдешь, а другие?

— Гриша нам все покажет, — неожиданно сказала Ира. — Он обещал.

— Какой еще Гриша?

— Голубев, конечно.

— М-да… Все надеялся в академию попасть, а сейчас на высшие курсы собирается. Нос по ветру держит. — Серебряков пересел на диван. — Сыграй-ка что-нибудь. Вот и Петя послушает. Он ведь, наверно, любит музыку. Лена у него пианистка.

— А скоро она приедет? — спросила Ира.

— Может, через месяц, — не совсем уверенно ответил Грачев, и это не ускользнуло от внимания Иры. Она близко подошла к нему.

— Скучаете?

— Конечно, — признался Грачев.

Ира молча села за пианино и, взяв несколько аккордов, тихо запела: «Тот, кто рожден был у моря, тот полюбил навсегда…» Петр внимательно наблюдал за нею. Только сейчас он заметил, что у девушки с горбинкой нос, синие глаза. Завитки светлых волос упали на лоб. Розовая кофточка ярко оттеняла ее белую шею. «В ней что-то есть…» — вдруг подумал Петр.

— Вы хорошо играете, — сказал он громко.

Стало тихо. Ира повернулась к нему:

— Шутите?

— Нет, что вы, — ответил Петр. — Я не шучу.

Губы девушки дрогнули в улыбке. Она вновь стала играть… Петр очнулся, тихонько встал с дивана и, нагнувшись к Серебрякову, шепнул:

— Мне пора…

Ира оставила пианино. Она сняла с вешалки фуражку и, подавая Петру, тихо сказала:

— Приходите в субботу, я сыграю вам еще что-нибудь…

На улице моросил дождь. Петру было приятно, когда холодные капли стекали по его раскрасневшемуся лицу. В ушах все еще звенела музыка. Играла Ира, а ведь могла играть и Лена. Нет, видно, не скоро доведется ему обнять жену. Даже писем не пишет. Что делать? Послать ей строгую телеграмму? Еще обидится…

Он мучился. Подолгу ворочался в постели, перебирал в памяти малейшие детали своей семейной жизни. Почему же она молчит? На письмо время можно всегда найти.

Петр грустил. Его раздражали и веселые шутки матросов, и неторопливая деловитость мичмана, и поведение Крылова, и собственная беспомощность. Словом, все.

Взобравшись на сопку, Грачев сразу же увидел свой корабль. Красив эсминец в лунном свете! А Ира? В ней есть что-то такое… — опять неожиданно для самого себя подумал Петр. Он не заметил, как из-за огромного рябого валуна вышел Голубев.

— Куда торопитесь, если не секрет?

— На корабль. Дел много, Петр не ожидал и не хотел сейчас этой встречи.

— Похвально, — заулыбался Голубев. — Знаю, что завтра у вас зачет, и прошу обратить внимание на организацию радиосвязи. Честно говоря, я скидок никому не делаю, — он умолк, о чем-то думая и поглядывая на Петра. Потом, решившись, спросил:

— Вы были у Серебряковых? Ну и как там Ира?

— Ира? — стушевался Петр. — Дома… Веселая. А что?

— Собирался зайти, но дела помешали.

— А меня на субботу пригласили, — вырвалось у Петра.

— Зачем? — голос у Голубева был тугой.

— Люблю музыку…

«Странно, почему он допытывался?» — подумал Грачев у себя в каюте. Он открыл иллюминатор. Пахнуло сырым холодным ветром. Петр прямо в шинели сел в кресло, размышляя о своих делах. Он не сразу услышал сигнал большого сбора и вышел на палубу, когда моряки уже выстроились на вечернюю поверку. Мичман Зубравин, раскрыв журнал, тихо называл фамилии. Потом он доложил, что «нетчиков нет». Грачев быстро осмотрел строй. Вот стоит Гончар, веселый, кажется, сейчас улыбнется, рядом с ним — хмурый Симаков. «Квочка»! Отругал за грязные батареи, так он, видишь ли, надулся.

— А где Крылов? Его что-то не видно, может быть, в кубрике?

— Я отпустил его на берег, тут вот рядом, — доложил Зубравин.

Петр промолчал. Но когда строй распустили, он сделал мичману внушение.

— На поверке должны быть все.

Зубравин неуклюже почесал щеку:

— Таня ему звонила на КПП. Не мог отказать…

«Сам ворчал и сам же отпускает», — с раздражением подумал Петр, но, разговаривая с мичманом, не горячился. Конечно, неприятно, что лучший радист, которому всегда доверяли, вдруг подвел весь корабль. Горько это сознавать. Но от правды, как от тени своей, не уйдешь. И строгость свою надо выдерживать до конца.

— Учту, товарищ лейтенант.

Грачев перевел разговор на другое:

— Как жена?

— Хворает.

— Слабая она у вас…

Зубравин с обидой в голосе сказал:

— Ольга жизнью не избалована, товарищ лейтенант. Долго работала грузчицей.

Грачев провел ладонью по лицу:

— Не сердитесь, мичман. — В его голосе послышались добрые нотки. — Я не хотел вас обидеть. Правда, моя жена не таскала мешки. Она учится. Пианистка. У каждого своя судьба. Один — инженер, другой — ученый, а третий — грузчик. Все естественно. Ни бравировать этим нельзя, ни других упрекать. Я вот тоже тяжелого не таскал: после школы сразу в училище. Потом — море. Отец здесь плавал…

— Ни к чему нам дуться, — отозвался Зубравин. — Командиры мы, а не барышни. Я вот о море думаю.

— О море? Не понимаю.

— О море и… о вас, — тихо повторил мичман. — Нелегко, когда море бунтует. Рычит, как зверь какой. Нервы шалят… К чему вам было идти на корабль? Служили бы… — он запнулся, словно боясь высказаться до конца.

— Ну, ну, договаривайте, — насторожился Грачев.

— На бережок вам. Море, оно того… Не всех принимает.

— А вас приняло? — в голосе лейтенанта слышалось раздражение. И даже покраснел, брови нахмурил, и стали они похожи на лохматые крылья бабочки.

— Да, уж приняло…

«Хвастун!» — вспылил про себя Грачев. А Зубравин уже говорил ему о том, что корабельная жизнь тем и романтична, что всякий раз, уходя в штормовые широты, люди умеют смотреть в глаза океану. Иные не выдерживают, просят списать их на берег и даже смотрят на тельняшку, как на что-то заколдованное, а те, кто покрепче и кому по сердцу неуютная моряцкая жизнь, не пасуют. Чем чаще выходят они в море, тем сильнее привязываются к кораблю. И дело тут вовсе не в особых качествах характера человека, а в том, как он относится к своей профессии моряка. Адмирал Нельсон до конца своей жизни страдал морской болезнью, но если бы кто из друзей предложил ему покинуть море, он счел бы того человека своим врагом. Море — оно признает сильных.

— И меня признает, вот попью побольше соленой воды, — пошутил Грачев.

— Глотать воду тоже надо уметь, а то можно и совсем захлебнуться, — заметил мичман.

В это время у трапа появился Крылов. Небрежно взглянув на Грачева, он доложил мичману, что прибыл из города без замечаний. На его лбу блестели капельки пота.

— Бежал, боялся опоздать, — Крылов полез в карман брюк за платком и тут вдруг обронил на палубу розовую косынку. Грачев поднял ее, отдал матросу.

— Чья?

— Женская, — отпарировал Крылов. — Еще что желаете знать? Где был? У Тани. Может, прикажете не ходить?

У Петра дернулась бровь. Почему матрос ведет себя так развязно? Даже не взял у него разрешения обратиться к мичману. Ну, ну, ничего, он собьет с него эту спесь. А сейчас, сдерживая свой гнев, он сказал:

— Тоже мне — рыцарь! Видал я таких голубчиков. Храбрости на один бросок, а потом слезы льют.

— Куда уж мне с вами тягаться, товарищ лейтенант, — съязвил Игорь. — Вы же сын героя-подводника. Хоть картину с вас пиши — и в Третьяковку.

Грачеву словно дали пощечину.

— Три наряда вне очереди! — почти выкрикнул он.

Крылов ушел, и повисла какая-то невесомая тишина.

Петру даже стало жарко. Мичман топтался на месте. Его тоже покоробило поведение Крылова, но не меньше виноват во всем и лейтенант. К чему вот так колоть? Он поднял на Грачева глаза.

— Зазря наряды, — робко заметил Зубравин. — Ну, ходит парень к девушке, так что? Бить за это грешно. У Гончара даже на свадьбе были. А что Игорь, хуже?

Грачев пропустил его слова мимо ушей.

— Ни к чему это, ни к чему, — бубнил Зубравин. — Озлить можно человека, а потом трудно душу его настроить.

В серых глазах мичмана Петр читал упрек. И стало ему не по себе.

2

Еще с вечера Петр условился с доктором сходить в горы. Воскресное утро выдалось на редкость тихим. На море — зыбь. Солнце протянуло по воде серебристые тропинки. Петр надел спортивный костюм и теперь поджидал у трапа Коваленко. На палубе показался Серебряков. Покрутил усы.

— За ягодами? — подмигнул он Грачеву. — А у меня Ирка заготовитель. Их надо уметь искать, ягоды. Голубев, наш флаг-связист, знает морошковые места.

Петр засмеялся:

— У доктора тоже нюх…

Грачев взбирался на сопку, она была высокой и отвесной. Коваленко остался где-то в низине, а он все карабкался. А вот и вершина. Впереди, насколько хватало глаз, море. Искристое, белопенное. Петр присел на камень, обросший темно-коричневым мхом. В стороне у валуна кто-то разговаривал. Он обернулся и увидел неподалеку Голубева, сидевшего с какой-то девушкой. Так это же Ира Серебрякова! Петру стало неловко. Он поднялся, шагнул в сторону. Из-под ноги выскочил камень и гулко покатился вниз. Ира обернулась на шум.

— Петя! — воскликнула она. — Вот не ожидала встретить вас здесь. Идите к нам!

«Черт меня потащил сюда», — сокрушался в душе Петр.

Голубев холодно пожал ему руку, буркнув под нос «привет, лейтенант», и стал как мальчишка швырять камни в море. Он был в темно-синем спортивном костюме, в черных очках, а на голове — белая с помпоном шапочка.

«Разоделся, как клоун», — подумал Петр, садясь на каменную глыбу. Ира тоже присела рядом. Она одета со вкусом: голубоватого цвета брюки, красный с белой отделкой свитер и такая же шапочка.

— Петя, — весело заговорила Ира, — мы с Гришей тут поспорили. Я говорю, что если добыть из моря всю соль, то ее хватило бы всем жителям Заполярья на несколько лет. А он, — Ира кивнула в сторону Голубева, — возражает, мол, и по щепотке не достанется.

— Ирочка, я беру факты не с потолка, — бросил Голубев.

Петр возразил ему:

— Ваши факты, если их можно так назвать, уважаемый Григорий Афанасьевич, не выдерживают критики. В мировом океане растворено 50 квадрильонов тонн солей магния, брома, золота и других веществ. Если соль, растворенную в морской воде, удалось бы равномерно распределить по поверхности нашей планеты, она покрыла бы землю слоем толщиной в сорок пять метров.

— А чему равен один квадрильон? — спросил флаг-связист.

Ира засмеялась — разве Гриша не знает? Это же единица с пятнадцатью нулями!

Голубев подошел к девушке и поднес к ее губам ягоду.

— Съешь, совсем спелая! А науки дома грызть будем.

Ира съела морошку. Ей было весело — и от того, что светило яркое солнце, и от того, что рядом с нею были ее друзья. Ей весело, а Петру совсем нет. Глядя на Иру, он вновь вспомнил свою жену. Ведь она тоже сейчас могла быть с ним рядом, и так же, как эта девушка, улыбаться солнцу, собирать морошку, а он подносил бы к се губам ягоды. Нет Лены, есть тоска. И письмо, которое получил вчера.

«Милый!

Все думы о тебе, хотя скрывать не стану, писать совершенно некогда. Хлопот по горло. Жизнь так устроена, что трудом всего надо добиваться, никто на блюдечке не принесет тебе счастья и не скажет: бери, Ленка, это твое.

Ты вот уехал, и будь у меня малыш, все-таки легче переносить разлуку. Да и мама могла за ним присмотреть, пока я учусь. Люблю тебя и боюсь потерять.

Что нового у тебя? Берегись там, на море-то. Я страшусь его, а почему, и сама толком не знаю. Целую. Твоя Ленка.

Р. S. Чуть не забыла. На месяц уезжаю в Москву с концертом. Я так благодарна Андрею, что он устроил поездку. А ты чего-то губы дуешь, даже привет ему не передал. Милый, нельзя быть эгоистом!

Целую еще раз. Ленка».

— О чем вы задумались? — нарушила его мысли Ира. Она все смотрела Петру в лицо, словно хотела узнать, о чем он думает. Петру даже было как-то неловко: ведь рядом сидел Голубев и все на него косился. Хотя бы поскорее сюда пришел Коваленко, стало бы веселее.

Петр ответил, что получил письмо от Лены. Она едет в Москву с концертом, — он сказал это тихо, словно боялся, что услышат другие.

— Я рада, — Ира встала. — Гриша, собирать ягоды! Где их больше?

Голубев предложил спуститься в долинку. Но Ира попросила его сначала разведать, и если там действительно много ягод, то пусть крикнет.

— Я буду ждать сигнала! — кокетливо сказала она.

«Неужели они дружат?» — спросил себя Петр, но задать ей этот вопрос не решился. Да и какое ему дело? Он так и молчал, пока за камнями не скрылся Голубев. Солнце совсем вышло из-за туч, и теперь нестерпимо жгло, словно старалось до вечера напоить землю теплом. Петр щурил глаза. Ира повернула к нему лицо и неожиданно спросила:

— Петя, вам скучно без жены?

Его удивил такой вопрос. Он улыбнулся, бросил травинку.

— Военная тайна.

Она нахмурила брови.

— Что это, шпилька в мой адрес? А я серьезно… — Но, видимо поняв, что вопрос ее необоснован, поспешила добавить: — Извините, но Гриша уверял, что вы… — Она замялась: — Что вы… то есть ваша жена вовсе не собирается сюда ехать.

У Петра дрогнули брови.

— Чушь!

Ира смущенно улыбнулась, стала уверять, что, конечно же, у Голубева нет никаких оснований делать такой вывод, и она, Ира, сама не знает, как вырвались у нее эти слова.

Она давно заметила, что Петр очень тоскует по жене.

— Вы почему-то у нас в гостях были грустны. — Ира вздохнула: — Вам без Лены очень тяжело.

Ему стало обидно — чего это она все о Лене? Петр терпеть не мог всяких сочувствий, сожалений, потому что жалость всегда унижала его. Ира что, разве не понимает?

— Сочувствие всегда для меня тягостно, — сухо произнес он.

Помолчали. Потом Ира спросила о Голубеве:

— Он вам по душе?

Вопрос был поставлен прямо, и следовательно, надо прямо отвечать, но Петру непонятно, зачем ей это знать?

Да и вправе ли он высказывать свое мнение о человеке, которого знает мало? По службе Голубев строг, не терпит слабины в учебе, где надо, и сам поможет. А вот какой он в отношениях с людьми — откуда лейтенанту знать?

— Вы о нем наведите справки у отца, — вырвалось у Петра.

Ира покраснела, в ее глазах вспыхнули искорки. Грачев понял, что ей стало неловко, что сам он ляпнул глупость. Но не в его натуре было сразу же извиняться.

— Вы грубый, Петя, — глухо сказала она.

— Я не хотел вас обидеть.

Он не знал, как ему быть: то ли уйти, то ли ждать, пока она сама не уйдет к Голубеву. Тот уже звал ее. Он стоял у подножия скалы, там, где час назад собирал морошку Коваленко, но теперь туда собиралась Ира. Или она раздумала? Ира сняла шапочку, пригладила волосы:

— Пить хочется, в горле пересохло.

Петр осмотрелся. Рядом нигде не было ручья, разве что в долинке.

— Я сейчас сбегаю к ручью, вы подождите, — он засуетился, но Ира холодно возразила:

— Пойдемте вместе…

Они медленно спустились с сопки. Голубев сидел на камне и жевал ягоды.

— А я уж думал, что вы, Ира, совсем сюда не придете.

Она попросила пить. Голубев извлек из рюкзака (вот запасливый человек, не то что он, Петр!) кружку и черпнул студеной воды. Ира отпила несколько глотков и подала кружку Грачеву:

— Хотите?

«Мне не предложила», — обиделся Голубев, сердито глядя на лейтенанта.

Петру пить не хотелось, но он молча взял кружку и опорожнил ее, потом отдал Голубеву.

— Я ваш должник, Ира, готов выполнить любое задание.

Она заулыбалась. Ах, так, тогда пусть Петр вон на той скалистой сопке сорвет веточку березы.

— Хоть всю доставлю…

Грачев карабкался к вершине. Ему было очень тяжело. Ноги скользили, он оцарапал руки. Стена отвесная у самого обрыва над морем. Петр глянул, и мурашки побежали по телу — внизу холодно шумели волны.

«Еще немножко, и березка моя…» — шептал Петр. Выступ очень крутой. И взяться совсем не за что. Грачев чувствовал себя обессиленным, хотелось дотянуться до веточки. И не мог — совсем гладкий камень, без каких-либо вмятин или царапин. Нет, не осилить. И он вернулся… Усталый, исцарапанный, подошел к Ире и тихо сказал:

— Нужна специальная обувь. Камень, что зеркало.

Ира молчала. Голубев насмешливо покосился на него.

— Слабак, вот, смотри, как надо…

Голубев карабкался по сопке, как акробат. Не успел Петр перешнуровать ботинок, как он вернулся и подал Ире веточку.

— Спасибо, Гришенька…

Петр грустный возвращался на корабль. Коваленко, набравший полное ведро ягод, пригласил его к себе на ужин. У него сегодня блины. Маша, его жена, умеет их печь.

— Да ты чего такой хмурый? — Коваленко давно заметил в нем перемену, но не знал, чем это вызвано. А Петр так и не сказал ему, что виделся с Голубевым и Ирой.

Грачев сослался на усталость. Когда они уже подходили к кораблю, он спросил доктора:

— Скажи, Миша, ты знаешь дочь Серебрякова?

— Иру? А что? Не собираешься ли поухаживать за ней? — с усмешкой спросил он. — Опоздал, Голубев там…

«А я с ним чуть не срезался», — с горечью подумал Петр.

3

Грачев стоял у лееров. Он смотрел, как в бухту, обогнув мыс, входила подводная лодка. На верхней палубе суетились моряки. С берега они казались черными столбиками. Но вот лодка приткнулась к узкому дощатому причалу, и Петр увидел, что вся она в рябых пятнах. Соль в штормах съела краску. «Потрепало их изрядно, скоро и нас вот так», — невольно подумал он.

Внимание Грачева привлек катер, быстро несущийся к эсминцу. Вот он резко сбавил ход, красиво застыл у борта, и Петр увидел флаг-связиста. Голубев привычно поднялся на палубу, поздоровался. Они вошли в каюту. До начала занятий оставалось несколько минут.

— Готовы? Ну-ка, дайте мне ваш конспект.

Голубев уткнулся в тетрадь, полистал ее и тут же вернул:

— Шутишь, лейтенант? Конспект еще из училища? Нельзя, Петр Васильевич, обманывать начальство, — с усмешкой сказал капитан 3 ранга. — Что, лень писать заново?

— Времени не было, замотался, — признался Петр.

— Поставим на этом точку, впредь учтите.

Голубев между тем перевел разговор на другое. Танкер «Ловега» готовится в дальнее плавание, а командир отделения радистов, как на грех, в отпуске. Придется послать Русяева.

— Товарищ капитан 3 ранга, — взмолился Грачев, — мне самому старшина нужен. В море скоро пойдем. Прошу…

— Просить вы можете, и не больше, — перебил его Голубев, закуривая.

— Ведь можно взять старшину и с соседнего корабля?

— Русяев опытный радист, он и пойдет, — настаивал Голубев и, не повышая голоса, добавил: — Нельзя так, Петр Васильевич. Помочь людям надо. Заодно и вам честь.

Нет и нет. Он, Грачев, решительно против. У самого дел по горло. Тот же Русяев в море стоит вахту на коротких волнах, лучше его вряд ли кто примет сигналы, а если уйдет, кого поставить?

— Понимаю, тяжело, но дело не должно страдать.

Голубев надел перчатки, вышел из рубки.

«Серебряков не даст, — подумал Петр. — На другом корабле возьмут».

Катер, вспарывая черный холст воды, понесся к крейсеру. Петр смотрел ему вслед, пока не исчез с глаз белый огонек на его низкой мачте. Ему показалось, что флаг-связист был излишне строг, и от этого стало не по себе. Никогда Петр не думал, что служба начнется так тяжело. Как это сказал доктор Коваленко? «Ты, Петр, пойдешь на корабле в гору. Сам командир с тобой за ручку здоровается. А вот я не люблю протекции». Это что, намек на Серебрякова? Но разве тот делает ему, Грачеву, поблажки? Если командир к нему относится просто, то это, очевидно, вызвано не стремлением составить лейтенанту протекцию, а помочь скорее войти в корабельную жизнь.

«Пошел он к чертям, этот доктор! — в душе рассердился Петр. — Не нужна мне протекция. Сам на Север просился. Сам…».

Утром на корабль пришел Голубев. На этот раз невеселый. Заглянул в радиорубку:

— Грачев, зачет принимаю в кают-компании, прошу поторопиться.

Голубев задавал каверзные вопросы, и на все Петр ответил безошибочно. Но вот флаг-связист спросил, как он, Грачев, будет входить в связь с неизвестной подводной лодкой, которая встретилась в морс. Петр стал объяснять, но Голубев поморщился.

— Что, не так? — насторожился Грачев.

— Не усвоили руководящих документов. — Голубев встал из-за стола. — Нет, не могу принять зачет. Изучите все как следует. Что вы так смотрите? Может, я придирчив? Ну что ж, в другой раз буду экзаменовать вас при товарище Серебрякове. А сейчас — за дело. Два дня хватит?

Грачев стыдливо прятал глаза:

— А если до понедельника?

«Собираешься в воскресенье к Ире, я знаю! — догадался Голубев. — Нет, посиди-ка на корабле».

— Вот что, лейтенант, давайте-ка в воскресенье.

Грачев разложил на столе карту Баренцева моря, которую еще вчера взял у штурмана, и начал прокладывать курс. В пятницу надо сдать зачеты по кораблевождению. «Тогда вас поставим дублером вахтенного офицера», — пообещал Грачеву старпом Скляров. И вот теперь, склонившись над картой, Петр чертил. Делом увлекся, а душевного спокойствия не чувствовал. Не сдал зачет… От Серебрякова достанется. Петр раздумывал: может, сходить к нему и все выложить начистоту? Голос флаг-связиста все еще звенел в ушах, и от него никак не уйти. «Ну что ж, в другой раз буду экзаменовать вас при Серебрякове…»

Грачев бросил на стол циркуль, зашагал по каюте. Впервые в нем вспыхнула злость на себя. «Не сдал зачет… Романтик. Нет, ты просто салажонок! Сорвался…» — с грустью подумал Петр. Он чертил долго, а когда положил линейку, почувствовал на себе чей-то взгляд. У двери стоял замполит Леденев. Смуглое полное лицо осветила лукавая улыбка:

— Кораблевождение — наука сложная. Тут глубина мысли требуется.

— Приходится корпеть, — смутился Петр и схватил с вешалки китель.

Присев, Леденев внимательно разглядывал карту. Грачев с ухмылкой наблюдал за ним. Ему было весело, потому что Леденев — это не старпом Скляров, который назубок знает штурманское дело. Тот и ночью безошибочно покажет тебе, где какие созвездия и как по ним определять место корабля в море.

— Интересно, очень интересно, — сказал замполит.

«Для вас там каракульки, черточки, а для меня — курс жизни», — хотелось сказать Грачеву, но он воздержался, чтобы не задеть самолюбие Леденева. Замполита Петр уважал. Веселый и добрый, он как-то сразу располагал к себе, и тогда уже ничего от него не утаишь, все выложишь. Так было и с Петром. В первой же беседе он все рассказал ему о себе: где родился, кто мать и отец… Вот только о Лене сказал лишь, что жена, и все.

Леденев пригласил лейтенанта поближе к столу и неожиданно сказал:

— Раскололся ваш корабль. Потонул.

— Что? — удивился Петр.

— Место нанесли неправильно. На пути корабля — подводная скала. Вот тут, — замполит ткнул карандашом в серый квадратик карты.

— Разве? Не может быть!

Петр рассчитал все точно, и поведет он свой корабль, обходя банки, минуя острова…

— Это теоретически, — перебил его замполит. — А в море… Дайте мне линейку.

Он быстро нашел ошибку: Грачев совсем не учел поправку на магнитное склонение, поэтому-то курс прошел близко к острову Зеленый, через рифы. Там весной судно распороло на камушках железное брюхо.

— Помните капитана Рубцова? Так это он. Пять лет отсидел…

Грачев грустно смотрел на карту. Снова ему придется ломать голову.

Леденев помолчал, закурил.

— Да, на бумаге курс легко исправить, а вот в службе… — Замполит проницательно посмотрел Грачеву в лицо: — Тяжело вам, Петр Васильевич?

— Служба — долг, а на долг не жалуются, — ответил Грачев.

Ему казалось, что он нашел для ответа подходящие слова, но, когда глянул на замполита, на его немолодом худощавом лице уловил какую-то сдержанность. С минуту Леденев молчал, словно обдумывал, с чего начать разговор, потом сказал, что долг можно выполнять по-разному. Иные романтики в первом же шторме клянут море и тех, кто их послал сюда. Таких на корабле не удержишь, как ни старайся. А ведь курс моряка всегда пересекают опасности, тут уж жаловаться грешно.

— Я и не жалуюсь, — покраснел Петр.

Леденев постучал пальцами по столу:

— Романтики не перевелись, что и говорить. Кое-кто полагает, что паек мужества выдается на службе. Абсурд! Надо его иметь при себе.

Петр понял намек, но не промолчал, как прежде с ним бывало, а откровенно сознался, что море ему в тягость. Верно и то, что у него есть промахи по службе, но к ним можно отнестись по-разному. Один подскажет истину тихо, без крика, и сразу почувствуешь, что его слова идут от сердца. А другому только бы уколоть тебя. Вот хотя бы Голубев…

Леденев возразил:

— Разве он виноват, что вы не сдали зачет?

«Уже знает!» — Петр горько вздохнул.

— Он вам доложил?

Леденев пошутил:

— А что, на дуэль вызовешь?

Петр смутился. А Леденев неожиданно спросил о Крылове: правда ли, что Грачев объявил ему три наряда вне очереди? Петр подтвердил. Он не мог поступить иначе, потому что матрос дерзил.

— Ну, ну… — Леденев докурил папиросу, смял окурок в стеклянной пепельнице. — Он что, в городе был?

— Так точно. К рыбачке ходил. Таней зовут. У нее ребенок, мужа бросила… И что он в ней нашел, не пойму. Разве девушек мало? Еще тот тин, этот Крылов.

Леденев поднял глаза, серьезно и прямо сказал ему:

— Уж больно скоры вы на приговор, Петр Васильевич. Учитесь людей понимать. Поговорили бы с ним по душам. М-да…

— Я командир, а не нянька, чего мне уговорами заниматься? — возразил Грачев.

— По-вашему, офицеры корабля только и делают, что уговаривают своих подчиненных? — Леденев встал, заходил по каюте. — У нас БЧ-3 отличная. Не уговорами же старший лейтенант Кесарев достиг этого? Разумеется, нет. Он молод, как и вы, но есть у него подход к матросам, словами не бросаются. Знает, где нужна строгость, а где человеческое участие.

Грачев промолчал. «Вот вы советуете учиться души людские читать, — мысленно обращался он к Леденеву. — А что у меня, Петра Грачева, на душе? Не знаете! Кипит все. Но я не лью крокодиловы слезы, не жалуюсь».

Леденев встал, шагнул к дверям:

— Ты, Петр Васильевич, не хуже других офицеров, — сказал замполит, — только соизмеряй, что к чему. Без придирки к людям. Советуйся с ними, и дело пойдет на лад. Не святые горшки обжигают. Ну, а насчет, зачетов — подтянись. Негоже командиру в хвосте плестись…

Свернув кальку, Петр откинулся на спинку стула и закрыл лицо руками. Ему хотелось разобраться, в чем он прав, а в чем, возможно, его самолюбие взяло верх над истиной. Будьте ближе к людям, советуйтесь с ними… С кем ему советоваться? С Крыловым? Нет уж, только не с ним. Разве что с Зубравиным. Петр понимал, что без помощи мичмана ему придется туго. Ведь у Зубравина за плечами годы корабельной службы. Командир хвалил его.

Ну ладно, пора спать. Петр хотел было раздеваться, но в дверь постучали. Рассыльный доложил, что к нему пришла женщина. Ждет на КПП.

— Что там за поздняя гостья?..

Она стояла у забора. В тусклом свете фонаря ее лицо казалось бледным, встревоженным. Одета просто: в сером пиджаке, в косынке, бантиком завязанной у подбородка. Туфли на грубой черной коже, с каблуками.

«Она чем-то опечалена», — подумал Петр.

Он поздоровался с ней:

— Я Грачев, командир Крылова. А вы и есть Таня?

Она подала ему руку, тихо сказала:

— Да, я… — Таня достала из кармана пиджака платок, приложила его к глазам.

«Плачет, что ли?» — подумал Петр, но гостья, видно, сумела сдержать свое волнение, потому что мягко улыбнулась.

— Вы уж, товарищ лейтенант, не смейтесь… Вся я в рыбьей чешуе. Прямо с работы пришла…

Нет, нет, пожалуйста, не волнуйтесь, — спохватился Петр.

Он молчал. Ему хотелось серьезно поговорить с ней о Крылове. Но станет ли она отвечать на его вопросы? Впрочем, пусть не отвечает, это ее дело. Осторожно, чтобы не обидеть, Петр спросил, какие у них взаимоотношения.

— Самые хорошие, — сказала Таня. — Игорь настоящий парень, и душа у него чистая. Полюбился мне Игорь…

У Грачева вырвалось:

— А муж? И ребенок тоже… Крылов-то совсем юноша…

Она залилась краской.

— Не бойся, лейтенант, сама на шею не повешусь… — Голос у нее дрогнул. — Жизнь моя перекосилась… Вся в заплатах… Не дай бог вам такое пережить. Кирилл, мой муж, пьяница. И меня и ребенка избивает. Кто с таким жить станет? Горем захлебнулась я… Так вы позовете Игоря? У нас с ним все по-честному.

Грачев пожал плечами: мол, на корабле уже давно все спят. Да и зачем он понадобился ей в такой поздний час? Она усмехнулась:

— Не целоваться. Дело есть…

«Грубовато», — подумал Петр.

— Я передам ему, что вы приходили, — сказал он.

Она молча повернулась и пошла.

Петр опешил. Как быть? Ему казалось, что Таня затаила обиду, и от этого нестерпимо заныло сердце. И тут он подумал о том, что сказал ей вовсе не то, что хотел. И стыдно стало от тех самых слов, которые, видимо, не пришлись ей по душе: «А муж? И ребенок… Крылов-то совсем юноша…» Ей надо было сказать не это, сказать другое, чтобы в ее глазах исчез туман. Чтобы не был зыбким ее голос. Ей-то виднее, как быть с семьей, и не надо давать советы. «Сам-то недавно женился, никакого житейского опыта», — огорченна вздыхал Петр.

Таня уходила по освещенному причалу все дальше и дальше. И вот уже ее поглотила темнота.

«Видно, она серьезная», — подумал Петр.

Удрученный, он вошел в каюту. Коваленко лежал на койке и что-то читал. Он сразу заметил, что сосед не в духе:

— Опять ты серого цвета?..

На прошлой неделе доктор пригласил Грачева к себе в гости. Они сидели за круглым столом и откровенно беседовали о житейских делах. Маша, жена Коваленко, невысокая полная женщина, накрывала на стол. Она поставила перед Петром вазу с вареньем: «Угощайтесь, будьте как дома!» Потом Петр и Коваленко вышли во двор, закурили. Доктор не без гордости рассказывал ему о жене, о восьмилетием сыне.

— Завидую тебе, Миша. Счастливый ты человек…

— Я знаю, о чем ты подумал, — сказал Коваленко. — Да, Маша для меня все! Ты знаешь, где родился мой Витька? В море, на корабле! Так же, как и ты. Только бомбы рядом не рвались. Знаешь, приехал на Север, меня послали в самую отдаленную бухту. Ни кола ни двора, а только землянки. Написал Маше в Ростов: мол, поживи у своих, пока мне дадут жилье, приедешь позже. Она мне на другой день телеграмму — встречай. В Синеморске села на пароход. В шторм попали. Вся извелась Маша. А ночью родила…

— Кто тебя ущипнул, а? — снова спросил доктор.

Петр сказал:

— Таня сейчас приходила, ну, эта. С которой Крылов… Пришла позвать матроса.

— Ты не разбудил? — Коваленко смотрел на него в упор.

— Понимаешь, ему ночью на вахту…

— А я бы разбудил.

Петр промолчал. Кажется, доктор прав.

4

Корабль, готовясь к плаванию, ожил еще на рассвете. Одевшись, Грачев поднялся на палубу. Море, зыбкое и холодное, не предвещало ничего хорошего.

«Только бы не штормило», — подумал Петр, заходя в радиорубку.

Старшина Русяев доложил ему, что вахта на коротких, волнах открыта. У приемника сидел Симаков. Видно, не выспался, потому что зевал, а глаза припухлые, и было непонятно, слушает он эфир или думает что-то свое, не относящееся к вахте. Грачев только и спросил, заходил ли сюда Зубравин. Нет? Странно, почему до сих пор он не вернулся с берега? Петр тревожился. Что скажет Серебряков? То Крылов опоздал с берега, а теперь вот мичман. Надо доложить…

На шкафуте у торпедных аппаратов суетились моряки. Старший лейтенант Кесарев подмигнул Петру:

— Хоть бы нам помог!

Грачев развел руками — мол, спешит к командиру.

Петр постучался в каюту. Серебряков отложил какие-то бумаги в сторону, привычно покрутил усы. Выглянувшее из-за ребристых скал солнце стрельнуло лучами в открытый иллюминатор, позолотило переборку каюты, осветило лицо капитана 2 ранга.

— Что волнует лейтенанта? — спросил он.

Петр сразу угадал, что командир в хорошем настроении. Доложив о радиовахте, он добавил, что с берега почему-то не вернулся мичман.

— Я разрешил Зубравину задержаться, — сказал Серебряков. — На квартиру мне звонил. Жене плохо. Ничего не поделаешь, нас должны интересовать и семейные дела, — капитан 2 ранга подошел к вешалке, достал из кармана шинели портсигар и протянул его лейтенанту. — У нас забыли.

— Память отца, — тихо сказал Петр.

— Как он попал к вам? — спросил Серебряков.

Грачев сообщил, что портсигар привез матери друг отца, тот самый минер с подводной лодки, которого Петр давно ищет. Он приезжал в село сразу после войны, и с тех пор о нем не слышно. Жаль, что нет его и на флоте.

Серебряков ободрил лейтенанта:

— Разыщем минера. Вот увидишь. — Командир сделал паузу. — Все на постах проверьте, чтобы связь была устойчивой…

Не успел Грачев выйти из каюты командира, как к нему подошел Крылов. Бескозырка лихо сдвинута набекрень.

Таня приходила? — вызывающе спросил он.

— Во-первых, — строго начал лейтенант, — поправьте головной убор и не нарушайте форму одежды. Во-вторых, прежде чем обратиться ко мне, надо взять разрешение у старшины команды. А в-третьих, да, Таня была. Но я вас не разбудил.

Крылов побледнел. И съязвил:

— А вы, товарищ лейтенант, законник. Как же так — разбудить? Не положено. Нарушение распорядка дня. А впрочем… — матрос махнул рукой.

Грачев такой дерзости никак не ожидал. Первое, что пришло ему в голову, — наказать Крылова тут же на палубе. Но, увидев, как изменилось лицо матроса, спокойно сказал:

— Горячитесь, товарищ Крылов. И зря. Ни мне от этого пользы, ни вам. Законник… Может, и так. Я этого не стыжусь. Все мы обязаны блюсти дисциплину. Учить вас надо. Ох учить.

Крылов пробурчал:

— В уставе все записано…

— Устав. Дисциплина… — Грачев перешел на «ты». — А знаешь, что это такое? Не знаешь. А я тебе скажу — это зажать себя в кулак, свое я за десятью замками спрятать. Вот хочется тебе, к примеру, меня ко всем чертям послать. Да нельзя: под суд угодишь. Хочется на берег к любимой пойти, вроде на корабле и дел-то особых нет, но командир не пускает. А тебе хочется. До зуда в ногах хочется. А ты вместо берега садишься на вахту… Понял? Ну, вот и хорошо. — Лейтенант снова перешел на «вы»: — А теперь идите на боевой пост. О Тане мы еще поговорим…

— Да, орешек этот Крылов, — вздохнул Петр, собираясь в каюту. Но тут к нему подскочил Русяев.

— Передатчик «скис», — доложил он. — Задающий генератор не возбуждается.

Грачев включил питание. Оранжево засветились лампы. Петр нагнулся к амперметру, искусно вмонтированному в коричневую панель, нажал на ключ. Тонкая серебристая стрелка даже не шелохнулась. Еще этого не хватало! Аппаратура находилась в заведовании Симакова, поэтому лейтенант стал спрашивать с него. Федор потупил глаза. Пробормотав что-то вроде «утром я смотрел, все было хорошо», он достал новый комплект ламп.

— Я мигом заменю…

Грачев вновь включил бортовую сеть. Но стрелка прибора оставалась недвижимой. Петр что только ни делал — задающий генератор не «дышал». Тогда, взяв переноску, он начал осматривать схему. Красные и зеленые провода змейками тянулись к гнездам ламп. Грачев ощупал каждый узел. Тщетно! А если замерить изоляцию?.. Петр снял китель, добрался к приборам. Матросы молча наблюдали за ним. У двери, упершись плечом в переборку, стоял Крылов, рядом с ним — Симаков, обычно спокойный Русяев сейчас нервничал. Крылов подумал, что, возможно, где-то исчез контакт. Он предложил лейтенанту проверить, срабатывает ли манипуляционное реле.

— У меня было такое, реле не щелкало.

Грачев проверил. Так и есть — «залипло» реле! И как это он сразу не сообразил. Теперь не надо идти к Серебрякову, не надо докладывать о своей беспомощности. Крылов нос ему утер. Петр тут же дал себе зарок: в две-три педели изучить все возможные неисправности новой аппаратуры. Притихший и усталый смотрел он на весело мерцающие лампочки передатчика. Палуба под ногами вдруг закачалась — корабль отдал швартовы. Грачев подозвал к себе Русяева.

— Крылова пока на вахту не ставить!

Игорь сердито уставился на лейтенанта.

— Что вам нужно?

— Не объяснения в любви, разумеется, — жестко ответил Грачев.

На рассвете корабль миновал учебный полигон и взял курс к далекому мысу. Всю ночь Грачев не сомкнул глаз, и Серебряков разрешил ему отдыхать. Когда Петр уже сходил с мостика, командир спросил, что у него с Крыловым?

— Грубиян… — Петр хотел было рассказать о рыбачке, но раздумал. — Нервы мотает. Язык как бритва. Я бы списал его с корабля. Куда-нибудь подальше.

Серебряков слушал его и слабо улыбался. Он уже понял, что Грачев боится, как бы радист снова не подвел, и теперь старается от матроса избавиться. Но ведь это не метод воспитания, и уж чего там — зрелый командир, у которого для всякого «орешка» есть своеобразное оружие, так не поступит. Сам Серебряков никогда не списывал нарушителей с корабля, хотя и у него в подчинении были всякие матросы. А вот лейтенант по сути расписывается в своем бессилии.

— Так, так, — промолвил Серебряков. — Значит, гнать Крылова с корабля? Ну, а еще кого?

— Пока он у меня бельмо на глазу, — не поняв намека Серебрякова, ответил Грачев.

Капитан 2 ранга хмуро бросил:

— Нельзя людьми швыряться. Надо суметь заглянуть человеку в душу.

Петр вошел в кают-компанию. Едва вестовой подал ему дымящийся душистый чай, как надрывно зазвенели колокола громкого боя: боевая тревога! Боевая тревога!.. Грачев выскочил на мостик. Неподалеку от мыса сигнальщики обнаружили плавающую мину. Петр почесал, затылок.

— Гуляет, вредная. Корабль мог напороться.

— Ничего, полчаса — и мина взлетит на воздух. Наш Кесарев умеет это делать, — сказал начальник радиотехнической службы.

Серебряков тем временем решал, кого из офицеров послать старшим. На шкафуте у торпедных аппаратов стоял старший лейтенант Кесарев. Ночью ему не повезло: поскользнулся на трапе и ушибся. Серебряков позвал минера. Тот мигом поднялся на мостик.

— Болит?

— Так себе, чуть-чуть.

— Покажи-ка!

Кесарев снял рукавицу — пальцы вспухли.

— Худо дело. Вам бы на шлюпку. Ладно, ладно, герой-единоличник, — сказал он, заметив возражающий взгляд Кесарева. — У меня тут много героев. Вот, к примеру, Грачев. В училище слыл гонщиком. Вы и пойдете, лейтенант. Минер Савельев свое дело знает, гребцы — с гоночной. Один Крылов чего стоит.

Корабль, застопорив ход, слегка вздрагивал. Шлюпка отвалила от борта. Моряки молча наблюдали за ней. Ветер нагонял волны, и они сердито лезли друг на друга, колотили шлюпку, и это осложняло работу минеров. Но командир знал: Савельев не подведет. Помнит Серебряков, как однажды моряк спас корабль от такой же мины. Тогда весь день дозорили, а под вечер бросили якорь у мыса Квеньга. После ужина матросы курили на полубаке. Вдруг кто-то крикнул: «Мина! У борта мина! Полундра!» Она качалась на зыбких волнах, растопырив короткие зеленоватые рога. Ветер с моря упорно гнал ее на корабль. Вот она уже рядом. Еще минута — ударится о стальной борт и… Всех как ветром сдуло с полубака. А Савельев остался. Прямо в бушлате прыгнул в воду между миной и бортом. Уперся в нее руками и удерживал на безопасном расстоянии, пока не опустили шлюпку. Серебряков тогда совсем не по-уставному обнял матроса и трижды поцеловал.

Серо-зеленая, густо обросшая ракушками мина грозно переваливалась с волны на волну. Грачев подошел на шлюпке совсем близко. Старшина осторожно лег на транцевую доску и, вытянув руки вперед, коснулся холодного металла. Вздрогнул, словно дотронулся до чего-то острого. Удерживая мину, Савельев старался привязать к рожку подрывной патрон. Но мина прыгала на волне, как мяч, и жесткие ракушки до крови натирали пальцы. Из ранок сочилась кровь. В них попадала соленая вода, и боль становилась нестерпимой. Волны норовили толкнуть шлюпку, но Грачев удерживал ее на месте. Он видел перед собой капковый бушлат Савельева. Вот старшина ухватил мину, но она снова выскользнула из рук. Грачев чувствовал, как колотится сердце. А тут еще погода портилась. Волны били шлюпку все злее. Колючие брызги жгли лицо. Савельев промок. Глотая воду, он сердито отплевывался, но упорно пытался подвесить подрывной патрон. Мина, казалось, дразнила его. «Врешь, гадюка, я тебя сцапаю», — злился Савельев. Мина ударилась рожком о локоть старшины. Савельева прошиб пот. Но свинцовый рожок остался цел. «Ну и бестия. Такого со мной еще не было»…

Шлюпка отошла в сторону. Савельев присел на банку, вытирая платком мокрое лицо. Крылов, положив весло, коверкая украинский язык, спросил:

— А що, Тихон, бодается рогатая?

— Понимаешь, обросла водорослями, як линь скользка.

— А ты бери ее за рога, — засмеялся Игорь.

Савельев отшутился:

— Жалко тебя, хохла. Взлетим на воздух, а як же твоя Таня? Сиротой останется. Или ты с ней уже?..

Грачев не слушал их. Он старался безопасно подойти на шлюпке. Вот руки Савельева вновь коснулись скользкого тела мины. И снова волна выбила ее из рук, отбросила в сторону шлюпку. Грачев крепче сжал руль, скомандовал гребцам. По его срывающемуся голосу и настороженному лицу Крылов догадался, что лейтенант переживает не меньше самого Савельева. Стирая с губ соленую морскую воду, он думал: «Это тебе не наряды объявлять, тут силенка нужна».

Легкий толчок. Савельев удачно схватил мину за рога, прижался к ней подбородком и стал крепить патрон.

— Фитиль!

Ему подали горящую папиросу. С шипением вырвался длинный язык пламени. Запахло горелой тряпкой. Старшина легонько оттолкнул от себя мину, и шлюпка стала удаляться. Волны бросали ее, но Грачев искусно маневрировал. И вдруг он заметил, что неподалеку от мины из воды показался какой-то странный предмет, оставляя за собой белый бурунчик. Так это же перископ! Подводная лодка! Грачев побледнел: «Корабль… люди… взрыв». Во все легкие он крикнул:

— У мины лодка!

Моряки перестали грести и оглянулись. Уже показалась верхняя часть рубки.

«Патрон!» — блеснуло молнией. Грачев прямо в шинели бросился в воду и поплыл. Если он не успеет сорвать патрон, то мина взорвется, и тогда… Скорее! Скорее! Перед глазами вился сизый дымок. Захватывало дыхание, легкие сдавило, словно тисками. Петр энергично выбрасывал руки вперед. Пальцы коченели. Только бы не судорога… Руки совсем ослабли. Тогда он перевернулся на спину. Так плыть легче. Над ним пронзительно, словно предупреждая об опасности, кричали чайки. Чайке что, у нее крылья — паруса.

Петр снова лег на живот, стал сильнее выбрасывать руки. Проплыл несколько метров, поднял голову: до мины еще далеко, а лодка уже всплывает. Он напряг последние силы, и вдруг увидел, как кто-то сильный и ловкий обогнал его. Да это же Крылов!

Вот матрос сделал несколько гребков и сорвал запал. Едва отбросил в сторону, как тот взорвался. В лицо ударил горячий воздух…

Шлюпка пристала к борту эсминца. Серебряков, грустный, стоял у трапа. Грачев медленно, не поднимая глаз, поднялся на палубу. Словно очнувшись, стал докладывать:

— Товарищ капитан второго ранга…

Командир поднял руку: мол, разговоры сейчас ни к чему. Моряки помогли Крылову подняться по скользким ступенькам трапа. С его одежды стекала вода. Прибежали доктор и санитары с носилками. Игорь процедил:

— Сам пойду.

— Товарищ Крылов, на носилки! — приказал Коваленко.

— Я здоров, доктор, я… — голос Игоря сорвался.

Проводив унылым взглядом носилки, Грачев зашел в каюту переодеться. Только теперь он почувствовал, как сильно устал. Спустя некоторое время раздался взрыв, и эхо звонко покатилось по прибрежным скалам. Это уничтожили мину.

«Я бы мог доплыть первым, а вот не доплыл, — размышлял Петр. — Кинулся в шинели. Смотрите, мол, какой я герой. Мог бы сообразить, как Крылов. А может, я и без шинели не доплыл бы? Может, слабак я, силенок не хватило? Крылов… Кто бы подумать мог? Хвастун вроде, покрасоваться любит, но, поди ты, сумел. Командира опередил. Что сейчас матросы подумают? Ясное дело, скажут, тюфяк наш командир, растерянность за трусость сочтут. Черт побери… „Земляк Матросова“. Вот, небось, хохочет сейчас Серебряков. К чужому подвигу пришвартовался, а собственный — подчиненному уступил».

Тяжелые, как свинец, мысли угнетали Петра, и он не смог от них избавиться, пока не уснул.

Тревожная ночь миновала. В лазарет заглянуло солнце, и непоседы-зайчики запрыгали по лицу Крылова. Он проснулся. Увидел в иллюминаторе клочок голубого неба. У Тани такие вот глаза. И у Серебрякова. А вот у Грачева серые, как море в шторм. Горячий парень — первым бросился к мине. А кто его, Игоря, подхватил в воде?.. Когда Крылов сорвал с рожка мины подрывной патрон и бросил его в сторону, патрон взорвался. В лицо ударил горячий, пахнущий смолой воздух. Игорь сделал несколько гребков, и вдруг почувствовал, что силы покидают его. Корабль совсем недалеко, а сил плыть больше нет. Гребок, еще гребок… Потом он ощутил во рту воду, только и успел подумать, что тонет. Волна накатилась на лицо, все вокруг померкло…

Очнулся Крылов у борта корабля. Он лежал в шлюпке, рядом сидел лейтенант.

— Тяжелый ты, Игорь, — сказал ему тогда Грачев.

Значит, он и подхватил его на руки. Крылов повернулся на бок и снова уткнулся лицом в подушку. Вспомнив о Тане, загрустил. Как она там? Он любит ее, а ему не верят.

5

Грачев впервые заступил дежурить по кораблю. После подъема флага он остался стоять на палубе, ожидая, что Серебряков заговорит с ним, но тот ушел к себе, оставив выстроившихся моряков на попечение старпома. Скляров огласил распорядок дня (корабль ночью принимал боезапас), наказал лейтенанту четко нести службу и тоже убежал.

«Серебряков что-то на меня косится», — горевал Петр, прохаживаясь у сходни. Бот хотя бы эта мина. Одни поздравляли его, что дерзко рванулся к ней, другие намекали, мол, не хватило силенок доплыть, а Серебряков молчал. Петра это удручало, неужели полагает, что он струсил? Сходить к нему Грачев не решался. Но когда на имя командира пришел семафор о совещании на крейсере, он сам понес журнал. Серебряков прочел, велел поставить в известность замполита, а потом покрутил усы и неожиданно спросил:

— Скажи, лейтенант, усы мне идут? Ирка не даст покоя — сбрей, и баста, — откровенничал Серебряков.

Петр чуть улыбнулся: а что в этом плохого? Видные русские адмиралы носили усы. Вот хотя бы Макаров.

Серебряков засмеялся. Приглаживая волосы, заходил по каюте.

— Вот ты о Макарове… А знаешь, что он говорил? Широта горизонта определяется высотой глаза наблюдателя. Да, широта горизонта. Я вот о чем думаю, Петр. К мине ты рванулся — это молодцом. Как в атаке. Пример.

Петр поспешил добавить, что силенки его подвели.

— Это дело наживное, и не надо переживать, люди правильно вас поняли, — заступился Серебряков. — А Крылов орел. Что я тебе говорил, а? То-то, людей не сразу распознаешь. М-да. Послушай, а что, если поощрить Крылова? — И, не дождавшись ответа, капитан 2 ранга рассказал лейтенанту о том, что вчера ездил к подводникам. Командир лодки просил от его имени расцеловать смельчака.

Петр слушал его с каким-то щемящим чувством. Крылов, может, и рисковал собой, но почему сразу возводить его в герои? Ведь он, Грачев, бросился в воду по долгу, а не ради награды…

— Так как решим, а? — вновь задал вопрос командир.

— Я не возражаю, — смутился Петр.

— Тогда от моего имени объявите ему пять суток отпуска. Что вы так смотрите? Я сказал — пять суток…

Уходя из каюты, Петр покачал головой: «Ну и хитер, Василий Максимович, свою линию до конца провел. Дипломат!»

На корабле шла приборка. Грачев придирчиво следил за матросами, пока его не подозвал к себе капитан 3 ранга Скляров.

— У шлюпбалки вода. Извольте распорядиться. А что там у вас? — старпом кивнул в сторону полубака, где у шпиля возились матросы.

— Якорь-цепь красят.

Старпом долго ходил по кораблю и все басил: то убрать, это сделать, того-то вызвать. Стоило Гончару сойти на причал в рабочем платье, как он вернул его, да еще строго отчитал Грачева. Петр доложил, что послал матроса нарвать для голиков можжевельника.

— Я не о том, — заметил Скляров. — Почему Гончар без шинели?

— Сопка рядом, товарищ капитан третьего ранга. Матрос ведь не в город идет.

— Вот уж не ожидал, что дежурный по кораблю станет сам нарушать порядок. — Старпом нахмурился: — Вы тут без самодеятельности, ясно?

Он сказал это спокойно, сдержанно, потому что в обращении с людьми, будь то матрос или офицер, Скляров проявлял корректность, не позволял себе вольностей, что, впрочем, нравилось Грачеву. И сейчас, неотступно следуя за старпомом, он в душе переживал: с первого же дежурства Скляров давал оценку тому или иному офицеру. Петр уже знал историю с Кесаревым, когда тот еще лейтенантом пришел на корабль. В свое первое дежурство он оконфузился, и Скляров его снял. Дело было в воскресенье. К матросу пришла девушка, и Кесарев пустил ее на корабль. Матрос провел ее к себе в штурманскую рубку. «Вы бы еще сюда женский ансамбль пригласили, дали концерт, — выговаривал ему старпом. — Корабль — не клуб, сюда допускаются строго определенные лица, тем более в штурманскую рубку». Кесареву пришлось снова сдавать старпому зачет на право самостоятельно нести дежурство.

Скляров остановился у трапа, глянул на борт.

— Грязь, — сказал Он. — Надо спустить плотик и помыть щелочью.

— Я уже распорядился, — доложил Грачев.

И тут как раз появился мичман Коржов с двумя матросами. Старпом погрозил боцману:

— Глядеть в оба! Впредь рекомендую вам с утра осматривать корабль.

Есть! — отчеканил Коржов.

Скляров сошел на причал, а Грачев вернулся к себе в рубку. Зазвонил береговой телефон. Он снял трубку. Женский голос просил позвать к телефону Крылова. Петр узнал Таню. Его чуть не взорвало: опять она… Возможно, он и позвал бы матроса, но ведь тот все еще находился в лазарете. А говорить ей об этом нельзя, потому что снова сюда придет, а пустить Таню на корабль он не может. И Петр ответил, что, мол, Крылова пет.

— А где? — услышал он ее настойчивый голос.

— Где? На берегу.

— Уволился?

— Да, уволился. А вообще-то не надо сюда звонить.

Таня что-то ответила ему, но за переборкой загрохотал дизель, и Петр ничего не расслышал. А потом раздались частые гудки.

«И чего Крылов позволяет ей звонить на корабль?»

Грачев решил проведать матроса. В коридоре он встретил доктора, Петр поинтересовался, как самочувствие Крылова, скоро ли его выпишут. Коваленко пошутил:

— Ты что, без него жить не можешь?

Петр улыбнулся:

— Влюбился в парня.

Они вошли в лазарет. Крылов приподнялся на локтях.

— Ах, это вы, законник! — И уныло добавил: —И без вас тошно… Я ждал Симакова, он мой кореш.

Стало тихо-тихо, слышно было, как доктор высыпал из пузырька какие-то таблетки. Грачеву сделалось не по себе. Он был сейчас похож на мальчишку, которого отец наказал за озорство. Присел рядом с койкой больного.

— Что ж умолк, Игорь, — перешел Петр на «ты». — Говори, я слушаю. Иди всем расскажи на корабле, как лейтенанту нос утер. У Грачева силенок не хватило, а вот я, Крылов, — герой, вмиг добрался к мине, всех спас от гибели.

Игорь засопел на койке, что-то пробурчал себе под нос и утих. А Петр продолжал говорить о том, как тяжело пришлось ему в тот раз. Не хотелось даже садиться в шлюпку. А когда поднялся на борт корабля, то, словно избитый, стоял на палубе, не смея взглянуть в глаза командиру. Нет, у него не было чувства зависти к матросу, была обида на себя: не хватило силенок, и если уж быть откровенным до конца, то Петр попросту растерялся.

— Ты все о Тане… — Петр снял фуражку, пригладил рукой волосы и снова надел. — С девушками надо быть строже. Вот моя Ленка, знаешь, не характер, а бритва. То ей сделай, другое… Капризы. А только мужчины — не нянька.

Насупившись, Крылов молча слушал лейтенанта, а когда тот утих, признался:

— Не могу, люблю ее, — тихо сказал Крылов. Лицо его зарумянилось.

— Она вам только что звонила, — сказал Петр.

Крылов весь встрепенулся:

— И что?

— Я не сказал, что вы больны. Не надо ей знать.

— А она?

— Она… — Петр вздохнул. — Она положила трубку.

Крылов посмотрел на лейтенанта пристально, словно видел его впервые. Потом перевел взгляд на переборку и тихо сказал:

— Уставничок.

У Петра дрогнула бровь.

— Вы это кому?

— Себе… — Игорь сжал губы.

Больше он не сказал ни слова. Лежал неподвижно. Не шевельнулся и тогда, когда раздались короткие звонки, — вызывали дежурного по кораблю, и Грачев встал.

Коваленко сел на стул, повертел в руках шприц:

— Ершистый ты, Крылов. Цену себе набиваешь. Прыгнул к мине, так теперь тебя на руках носить? Промыть бы тебе душу соленой водой. Ишь, разошелся!

У Крылова повлажнели глаза, и уже ничего не скрывая, с болью в душе он сказал о том, что лейтенант плохо относится к Тане. Считает, что она распутная. Это же бесчеловечно! Таня добрая.

Коваленко озадачил его вопросом:

— А ты рассказал ему о ней? Кто она и что за человек? Нет. Выходит, сам ему не доверяешь. Ты к нему с закрытым сердцем, и он к тебе. Петух ты. Чуть что — в драку лезешь. Ну-ка, давай руку, давно пора укол сделать. Утром выпишу, если не будет температуры.

У полубака Грачева ожидал Скляров. Был он чем-то рассержен, и это Петр сразу заметил по глазам старпома — в них горели искорки, а лицо — серьезное, хмурое, нос заострился.

«Что еще стряслось?» — с беспокойством подумал Грачев.

Скляров кивнул в сторону радиорубки:

— Дым валит, а?

И верно, густые сизые колечки вылетали из иллюминатора, их подхватывал ветер, раздувал, унося куда-то в море.

— Там что у вас, печка?

— Никак нет.

— Значит, курят, — голос старпома посуровел. — Накажите виновника своей властью.

Петр рванулся к рубке. Открыл дверь и удивился — у стола стоял Симаков. Увидев лейтенанта, он мигом спрятал папиросу в кулаке.

— Вы? — только и спросил Грачев.

— Виноват. С вахты сменился, ну и… — Симаков умолк, пряча глаза.

— Вот ты какой, Федор… — задумчиво протянул Петр. — Исподтишка, да? А я должен за вас краснеть перед старшим помощником?

— Ну, что тут страшного, товарищ лейтенант? — развел руками матрос. — Ведь пустили же Гончара без шинели за голиками, и не беда. Просто старпом у нас придирчивый.

«Слышал, как я со Скляровым препинался, вот и себе позволяет, — подумал Петр. — А что, с меня, командира, взял пример…»

— Обсуждать действия старших я вам не позволю, — «строго сказал Грачев. — А за курение в рубке объявляло выговор.

Есть, выговор, — уныло протянул Сиваков.

Петр задумчиво стоял на полубаке. Мысли его вновь вернулись к Крылову. Где-то в глубине души он стыдился того, что вот так при докторе заговорил с матросом о женщине. Кому приятно выслушивать упреки о человеке, который тебе дорог? Вот он, Грачев, неотступно думает о своей Ленке, она для него лучше всех на свете. Так почему Крылов не может гордиться своей Таней? „Не могу, люблю ее…“ — эти слова матроса так крепко врезались в голову Петра, что он никак не мог уйти от них. Он шагал по кораблю, подавал различные команды. Но матрос маячил перед глазами. Уставничок… И чего он, собственно, обиделся? Неужели подумал, что Петр хочет разрушить его любовь?

„Схожу к нему“, — решил Грачев.

Крылов, казалось, спал. Он подставил лицо солнечным зайчикам, закрыв глаза. Петр и сам не знал почему, но все больше он привязывался к этому парню. Льдинки в их отношениях все таяли, и это радовало лейтенанта. Петр стоял рядом с койкой, он даже слышал, как глубоко дышал матрос. Но вот Крылов открыл глаза:

— Ко мне?

Петр мягко улыбнулся:

— А еще к кому же?.. Вот что, товарищ Крылов, — подчеркнуто официально сказал Грачев, — за смелый поступок командир корабля поощряет вас пятью сутками отпуска.

Крылов удивленно глянул на лейтенанта.

6

С моря тянуло холодным ветром. Крылов озяб на палубе, пока выкурил папиросу. Он смотрел на угрюмый берег. Далеко на сопке чернел дом Тани. Ему не терпелось скорее увидеть ее.

— Крылов, а я вас ищу, — к нему подошел Зубравин. — Заступите дневальным по кубрику.

— Я на сутки освобожден от вахты, — ответил Крылов. — Вы уж, товарищ мичман, не очень-то…

Зубравин покачал головой:

— Устава не знаешь, товарищ Крылов. От вахты освобождает не доктор, а командир. А потом, совесть поимей. Ты вот в лазарете лежал, а кто за тебя службу нес? Хлопцы, твои друзья. И, замечу, никто не хныкал. Считаешь, я не прав — сходи к лейтенанту. Он там, в каюте…

Крылову никто не ответил на стук, тогда он открыл дверь каюты. Грачев спал за узким столом (было время послеобеденного отдыха), положив голову на полусогнутую руку. Рядом лежали ручка и листок бумаги.

„Ленулька, милая, скука по тебе страшная. Пишу и вижу тебя всю — твое лицо, твои губы…“ — быстро прочел Игорь.

Ленулька… Ишь, какие слова сыплет. Вот тебе и сухарь лейтенант. Он только сейчас заметил, что спит Грачев в неудобной позе. Умаялся, лег бы в постель. А письмо-то какое. Любит… Ему Ленка дороже всего, а мне — Танька. Так что же ты, Грач, попрекаешь? Ножом ты меня полоснул по телу. Может, и вправду ты прав, что Таньке Кирилл по душе, а я так, чтоб не было ей скучно? Может, глазки мне строит, а я-то, дурень, страдаю… Только шутки со мной плохи, могу и руку поднять похлеще Кирилла…

Крылов осторожно расстегнул Грачеву воротник кителя, чуть приподнял голову и положил под нее свернутое полотенце. „Спи, Грач, а я пойду. Заступлю дневальным. Пусть мичман успокоится. Ему бы только устав соблюсти…“

А Петру снился сон. Лена приехала к нему. Такая сияющая, красивая. Царевна! Он целует ее и спрашивает:

— Где твои косы, стрекоза?

— Отрезала.

— Почему?

— Андрею нравится короткая стрижка. Вот такая. — И Лена медленно поворачивается.

Тут он проснулся. Рядом стоял Серебряков. Грачев вскочил, застегнул китель:

— Задремал, товарищ командир.

Серебряков сел, снял фуражку.

— Ты что старпому нагрубил? — спросил он, смерив лейтенанта суровым взглядом.

Петр покраснел. По лицу капитана 2 ранга было видно, что настроен он решительно и вовсе не собирается гладить по головке. Но ведь Скляров накричал на него, как на мальчишку и он…

— И вы решили ответить ему тем же? — докончил Серебряков его мысль. Командир говорил взволнованно, то и дело покашливая в кулак и не сводя глаз с Грачева. Петр пытался возразить командиру, но тот ссылался на факты, которые не опровергнуть.

— Я вам причинил много хлопот, — глаза Петра заблестели. — Но я могу уйти. На тральщик, куда угодно, только бы избавить вас от неприятностей.

Серебряков посмотрел на Грачева, осуждающе. Его больно ранили слова человека, которого он любил, как родного сына. „Я могу уйти“. Эх, лейтенант. Разве это поможет? И на тральщике ты должен быть хорошим моряком. Молчал и Петр, вытянув руки по швам. Потом выдавил:

— Тяжело мне…

— Верю, — капитан 2 ранга качнул головой. — Служба у нас такая — плавать не легко. Я вот скоро четверть века на море, и всегда мне было тяжело, — Серебряков откашлялся. — Быстро ты загораешься, в драку лезешь. Я не против драки, если она на пользу делу, а не в угоду самолюбию. Ломай свой характер. Ты ведь с людьми не умеешь ладить. Все окриком да окриком. А то забыл, что иных грозностью только озлобишь. Ты их душевностью, душевностью. Сочетай строгость и доброту. Умело сочетай, не то или в сухаря превратишься или в этакого добряка, у которого все вверх тормашками летит. Люди у нас хорошие. Возьмем Зубравина. Это же силища, а не человек. Недавно брата потерял. Держится орлом… А перед старпомом извинись.

Тяжелые шаги Серебрякова стихли где-то на палубе.

Грачев свернул полотенце, недоумевая, кто положил его под голову. Он быстро дописал письмо и сошел на берег. У почты встретил Серебряковых.

— Наш на корабле? — спросила Надежда Федотовна.

— У себя. Собирался домой.

Надежда Федотовна засыпала Петра вопросами, как ему море, здорова ли жена и когда приедет. Он едва успевал отвечать ей. Ира держала мать под руку, слегка наклонив голову, и внимательно слушала.

— Учится моя, наверное, сдает экзамены, — вздохнул Петр.

— Музыка — штука сложная, — заметила жена Серебрякова. — Ира вот тоже вечерами сидит, некогда и в Дом офицеров сходить.

— Мама сказала правду, — и девушка огорченно добавила, что никак не разучит „Лунную сонату“ Бетховена. Не могу прочувствовать отдельные моменты, не пойму я эту вещь. Многих оттенков не улавливаю.

Петр рад был сообщить, что Ленка чудесно исполняет сонату. Раньше он и сам не верил в ее талант, а потом о ней заговорили в консерватории.

— У Лены, видно, больше опыта. Приедет — мне поможет. Не возражаете? — Ира лукаво улыбнулась.

— Нет, я не против. Буду рад.

Надежда Федотовна неожиданно спросила, почему Петр не пришел к ним в субботу, ведь обещал?

— Дежурил.

Ира лукаво перебила:

— Не заставляйте себя ждать, а то пожалуюсь папе, — шутливо добавила она.

Петр невольно загляделся на девушку. Но все-таки Лена красивее. Петр долго смотрел им вслед. Потом опустил письмо.

На корабль вернулся грустный. Достал из ящика фотокарточку жены. „Горе ты мое, Ленка. И счастье“.

В каюту без стука вошел флаг-связист. Грачев спрятал фотокарточку. Голубев уселся на край койки, попыхивая сигаретой. В уголках губ появилась усмешка.

— По жене скучаешь? — спросил он, играя перчатками.

Петр замялся.

— Есть малость.

— И с Ирой любезничаешь? — прищурился Голубев.

Грачев понял. Как-то Кесарев говорил ему, что Голубев не женат, в последнее время стал приглядываться к Ире. Петру захотелось уколоть флаг-связиста. С напускной серьезностью он сказал, что Ира нравится ему, вот и любезничает. Чудесная девушка.

— Весьма мило! — сжал перчатки Голубев. — Видел вас у почты. Опять в гости приглашали?

— Угадали, — вызывающе ответил Петр и поинтересовался: — А вам, простите, какое дело? Здесь уж я не обязан докладывать.

Голубев уронил сигарету. Потом поднял ее, смял:

— Я Ирку ненавижу. Вчера взял билеты на спектакль, звоню ей домой, а она ушла к подруге.

Он выкрикивал, что Ира сама увивалась за ним, часами просиживала на причале, все его ждала. А вот в последнее время ее будто подменили. Ведет себя как девчонка. Хуже того, Серебряков ей потакает, вмешивается в их отношения.

— Каверзная девка, дурак, что связался с ней…

Петр прервал его:

— Я вас не понимаю, скажите ей об этом. Ей, а не мне.

Голубев промолчал. Нагнувшись, он подобрал на ковре спичку, положил в пепельницу и уставился тяжелыми глазами на Грачева. Потом глухо выдавил:

— Она стала избегать встреч со мной. С тех пор, как ты приехал. А раньше сама зазывала…

„Врешь“, — усмехнулся про себя Грачев.

— Ира по натуре влюбчивая, а ты этим пользуешься, — откровенно добавил Голубев.

На виске у Грачева задергалась тонкая жилка.

— Это же подло! — возмутился Петр.

— Сам ты подло поступаешь! — лицо флаг-связиста покраснело, на лбу заблестели капельки пота.

И вдруг Петр почувствовал запах водки. Ну, конечно же, Голубев пьян.

— Успокойтесь. Зря шумите.

— Зря? — загремел Голубев. — Я все вижу! Меня не проведешь! В искусство Иру посвящаешь? Тоже мне Стасов нашелся!

Петр стал уверять флаг-связиста, что ходил он к Серебрякову, другу отца, а не к его дочери. Ира вовсе его не интересует, ведь он давно женат, разве Голубев не знает? Скоро вот Лена приедет. Тот выслушал его до конца, не обронив ни слова, натужно поднялся и в упор глянул на лейтенанта:

— Не пытайся с ней шашни заводить, понял? — И ушел, сильно хлопнув дверью.

Петр задумался. Он не понимал, что общего могло быть у Иры с Голубевым. Какие-то они разные…

После обеда с крейсера получили семафор от флаг-связиста. Предписывалось завтра к девяти утра откомандировать на танкер „Ловега“ старшину Русяева.

„Плохи дела“, — огорчился Петр, возвращая сигнальщику журнал. Не иначе, как дело рук Голубева. И чего он добивается? Вроде нет старшин на других кораблях. Мог взять на корабле, который стал на ремонт. Нет, Петр не отдаст Русяева! Надо только заручиться поддержкой командира. Серебряков наверняка не отпустит Русяева, если учесть, что тот — комсорг, готовится к отчетному собранию.

Грачев поспешил в рубку. На звонок ответила Ира.

Оказалось, что Серебряков в театре. Он уже хотел положить трубку, но Ира спросила:

— Петя, утром был у вас Голубев?

— Был.

— Обо мне он что-нибудь говорил? — Голос у девушки сорвался, и Петр понял: этот вопрос стоил ей немалого. Что ответить? Ира настойчиво спрашивала: — Почему молчите? Это очень важно, поймите.

— Он говорил, что любит вас, что…

В трубке раздались частые гудки.

Угрюмый Петр сидел в каюте. Как быть с Русяевым? А, была не была… Он вызвал старшину команды сигнальщиков Некрасова, рослого моряка с черными цыганскими глазами. Вошел тот в каюту степенно, не успев вытереть мокрые руки.

— Стирал робу, — виновато доложил он.

— Так поздно?

У шефов задержались. Рыбачки пригласили в пятницу на концерт художественной самодеятельности. Акустикам вручили переходящий вымпел. Радистам бы отвоевать вымпел.

Грачев взял карандаш и написал текст семафора: „Флаг-связисту. Прошу кандидатуру старшины Русяева заменить. Командир БЧ Грачев“.

— Передайте на крейсер!

Грачев долго ворочался на койке. Он много курил, кашлял и только перед рассветом уснул.

7

Подул свежий ветер. Погонял барашки по воде, покружился у замшелых камней и помчал на берег, в сопки, склоняя к земле тоненькие ветки заполярных березок. Вслед за ним над бухтой поплыли грязные лохматые тучи, словно куски рваного покрывала. Грачев, озябший, стоял у трапа, поджидая Серебрякова. Русяева на танкер он так и не откомандировал и боялся, как бы не „погореть“. Голубев постарается забрать старшину. Петр это чувствовал, и все-таки еще теплилась какая-то надежда на Серебрякова.

— Где командир? — спросил Петр дежурного по кораблю Кесарева.

— В штабе. Только звонил. А ты чего хмурый?

— Русяева берут. На танкер „Ловега“. А у меня самого дел по горло. Видишь, в руках пачка бланков, только успевай проверять. Ошибки допускают молодые. Учить надо.

— У тебя мичман — ас эфира, — сказал Кесарев.

— Жена у него болеет, не могу же я… — Петр не договорил. Из кормового кубрика вышел старпом Скляров. Петру не хотелось попадаться ему на глаза, и он заспешил в радиорубку.

Зубравин сидел у приемника и что-то писал. Увидев лейтенанта, встал. Грачев положил на стол бланки с текстами радиограмм и не без горечи заметил, что радисты допустили ошибки. Надо усложнять тренировки, кое-кому подбирать тексты с буквами и цифрами.

— И еще, мичман, — продолжал Петр, — не делайте отдыха во время тренировок. Расхолаживаем людей. Бой на это скидку не даст.

— Возражение имею, товарищ лейтенант, — сказал Зубравин.

Он пытался убедить Грачева в том, что отдых при тренировке крайне необходим. Во время записи знаков, принимаемых на больших скоростях в течение часа, слух теряет свою остроту, и человек перестает чутко воспринимать звуки. Появляются ошибки.

— Чаще тренировать надо, — буркнул Грачев. Он обратил внимание на Крылова, который возился у аппаратуры.

„Я ему сейчас экзамен устрою“, — решил Петр. Он отключил питание на радиостанции, вынул из кожуха блок и велел матросу показать антенный контур.

— Вот он, рядом с усилителем высокой частоты.. — Крылов так смотрел на лейтенанта, что в глазах можно было прочесть: „О чем вы спрашиваете, Грач? Вы бы лучше подумали, как будете вести себя в море. Там нелегко. Там слезки иные льют… Жаль мне вас!“ Между тем лейтенант вынул из кожуха лампы и спросил, как работает автоматическая цепь смещения приемника.

Крылов достал схему. Водя по ней тонким карандашом, говорил быстро, с увлечением, победоносно взирая на лейтенанта. Зубравин до этого молча что-то делал у передатчика, потом вдруг сказал:

— Хандрит, а что — и сам не пойму.

— Товарищ лейтенант мигом все наладит, — с ехидцей в голосе сказал Крылов.

Грачев молча включил питание и замерил анодный ток. Все в норме. Возможно, сдал усилитель мощности или пробило конденсатор? Петр заменил лампу задающего генератора и включил передатчик. Тонкая стрелка вольтметра, похожая на серебряную нить, ожила, словно к ней прикоснулся магнит, поползла вверх, к красной черте. Но сигнальная лампочка так и не горела.

— Разрешите мне посмотреть? — сказал Зубравин.

— Нет, я сам…

Петр вытащил блок задающего генератора, посмотрел на риску сопряжения контуров. „Все ясно, они рассогласованы“, — догадался он. Поставил ручку на ноль, отрегулировал контуры. Нажал на ключ. Ток побежал по тонким жилкам проводов. Зажглась красная сигнальная лампочка. Передатчик излучал энергию в полную мощность.

— А я что говорил? — усмехнулся Крылов.

В рубку вошел Голубев и потребовал срочно дать ему прогноз погоды на сутки. Зубравин пожал плечами.

— Разве не приняли? — удивился Грачев.

— Промах не мой, — возразил Зубравин. — Вчера я поставил Симакова дежурным радистом, а вы на шлюпку отпустили.

— Комедия! — насмешливо воскликнул Голубев и заглянул в лицо Грачеву: — Как доложить адмиралу?

Уже в каюте Петр попросил флаг-связиста не докладывать адмиралу, он мигом сбегает на соседний корабль и возьмет сводку. Голубев презрительно усмехнулся:

— Вы что, лейтенант, совесть у своей жены оставили? Толкаете на обман. За кого вы меня принимаете? Запомните, Грачев, никаких поблажек не будет. Дружба дружбой, а служба службой. Я не Серебряков, чтобы ваши грешки прикрывать.

Петр покраснел. „Глупый, кому я доверился!“

— Простите, я сказал чепуху.

К нему подскочил запыхавшийся Крылов. Он протянул лейтенанту листок бумаги:

— Вот, прогноз погоды.

Для Грачева это было неожиданностью, и он не замедлил задать вопрос: где взял?

— Тренировался утром, ну и записал. Вы же сами говорили, что я путаю буквы. Вот и учусь.

Голубев молча взял бланк, прочел: „Ветер пять баллов, море — три…“ Так-так, а не сбегал ли матрос на соседний корабль? Однако он промолчал, закрывая за собой дверь.

Петр облегченно вздохнул и посмотрел на Крылова. Тот стоял у комингса, прислонившись плечом к переборке. Потом спросил:

— Можно уволиться на берег?

Грачев нахмурил брови:

— Услуга за услугу — не мой принцип, Крылов. Я же снял с вас ранее наложенное взыскание?..

Игорь вышел. Грачев задумался. Крепкий орешек этот Крылов, придется с ним горя хлебнуть. После того памятного комсомольского собрания он притих, вроде бы подобрел, даже с Русяевым помирился. Но с лейтенантом был сух и, как говорится, душу перед ним не распахивал.

8

Ему было лет сорок пять. Седой, чубастый, и без шапки, чуть прихрамывая на правую ногу, он степенно вошел в каюту, подал Грачеву длинную мозолистую руку и сурово-сдержанным голосом сказал:

— Степан Ильич я. Сынок мой тут, Игорь Крылов.

Петр пожал гостю руку, пригласил его сесть в кресло.

Об отце Крылова он знал немногое. Слышал, что Степан Ильич воевал пулеметчиком, с боями прошел немало тяжелых дорог, ранен был, чуть обе ноги не потерял. Знал это от других, что же касается Крылова, то матрос отмалчивался.

— Батя, как и у всех, строгий…

У Грачева как-то возникла мысль написать отцу о его службе. Правду фронтовику выложить, пусть воздействует на сына. Но замполит делать это не рекомендовал, мол, зачем расписываться в собственном бессилии? А теперь вот сам приехал.

Степан Ильич уже рассказывал о том, что приехал сюда утром. Устроился в гостинице и сразу на корабль. Ему все здесь понравилось: и техника, и люди, а особенно капитан 2 ранга Серебряков.

— Я сразу узнал в нем бывшего фронтовика, да и замполит Леденев натура добрая…

Бывал он и на боевом посту сына. Степан Ильич протянул Грачеву кожаный кисет:

— Закуривайте, свой табачок, дюже крепкий!.. Ну, а как тут мой сынок? Товарищ Серебряков сказывал, что под вашим началом он. В колхозе его дюже любили…

„А тут разгильдяй“, — чуть не вырвалось у Петра. Еще когда он, вернувшись на корабль (лейтенант весь день, по своим делам находился в городе), вошел в радиорубку, то сразу на лице Крылова прочел растерянность, смешанную с чувством какой-то робости. Сначала Петр подумал, что матрос опять набедокурил или, быть может, Таня приходила сюда. Но Игорь подошел к нему и тихо сказал: „Батя приехал, он в каюте замполита, вас ждет…“ И еще матрос попросил ни слова не говорить отцу о Тане. Крутой отец, не поймет, лучше уж потом Игорь сам ему расскажет. Петр только и сказал Крылову: „Добро. Но учтите, если что, молчать не стану!“

Сейчас Петр смотрел на Степана Ильича, как на близкого человека. И, сам того не замечая, заговорил с ним откровенно, как говорил бы со своим отцом. Поведал о своей службе, о том, что с детства привязался к морю, но тут вовсе нелегко…

— А Игорь ваш с характером, — добавил он. Но Степан Ильич, понял это совсем не так.

— Он весь в меня! — оживился Степан Ильич, гася в пепельнице цигарку. — Ксюша, мать Игоря, померла, — глухо продолжал он, — а его, мальца, оставила… Жизня нелегко далась ему, а я, дурень, сразу после войны домой не вернулся. Горькая мне судьба выпала, чуть не погнула совсем. — Он пристально глянул в лицо Грачеву. — Не станешь посмехаться?

— Я? Никак нет. Вы, Степан Ильич, со мной напрямоту, — успокоил его Петр.

— Тогда послушай, как я сына чуть не потерял. Может, и тебе на пользу пойдет…

Пётр облокотился на валик дивана и внимательно его слушал.

…В районный центр Степан приехал утром. Машина остановилась на развилке дороги. Шофер — лобастый мужик с косым шрамом на смуглом лице — вылез из кабины.

— Тут, браток, рядом, — сказал он.. — Вишь, вон чернеет старый дуб? К нему и поспешай. Там и есть Зеленый Дол. От речки в сторону на версту. Быстринка-то глубокая, родники враз тело остудят, ты уж через мостик.

Ну, а что до горя твоего, поверь, вот тут, на сердце легло. Да, война… — он взялся за козырек своей промасленной кепки, вздохнул. — Жизня, она, что волосок: раз — и порвалась. У меня вот щеку вспороло… В пехоте был… Приехал домой — и мать родная не узнала. Загубили, говорит, Вася, твою красоту.

„Не беда, лишь бы счастье в жизни было“, — подумал Степан.

— А мне красота зачем? — продолжал шофер, словно угадав его мысли. — Женился. Семья добрая у меня, а большей радости и не желаю. Дочка на третьем курсе института. Ученая будет. А ты, браток, семейный?

— Семейный, — нехотя ответил Степан.

— Рейс у меня строгий, а то бы отвез в хутор, — влезая в кабину, сказал шофер.

Солнце всходило где-то у лесопосадки. Его лучи золотили пшеничное поле. Пели жаворонки. Степь была напоена утренней росой, но Степан знал — еще час-другой, и солнце будет палить нещадно. Тогда степь покажется вымершей.

„Семья добрая у меня, а большей радости и не желаю“, — звенело в ушах.

Степану стало грустно, и с новой силой вспыхнула в нем надежда. Может, найдет он свою Ксюшу? „Без тебя, Степан, и жизнь не мила. Буду ждать“, — сказала она на прощанье. С тех пор минуло много лет. Уже окопы заросли, и раны у людей зарубцевались…

Хутор раскинулся в низине. Беленькие домики утопали в садах и виноградниках. А тогда, в сорок третьем, здесь горела земля. До боли Степану все тут знакомо и в то же время ново. Вот старый дуб, что стоит у моста через реку. Он почти не изменился, разве что затянуло корой следы от осколков на его стволе да ветви молодые появились. Водокачка та самая…

„Вытащили меня хлопцы раненого, а то бы на этом дне речном…“

У водокачки он остановился. У труб, по колено в воде, возился парень. Степан присел на бугорок, закурил, поглядел на парня. Года двадцать три ему. He то, чтобы красивый, но видный. Смолистый чуб колечками, спадающий на лоб, смуглое от загара лицо.

— Кузьма Егорыч, теперь пошла? — крикнул парень деду, стоящему у мотора.

„Насос не берет воду“, — подумал Степан.

— Хрен она пойдет, — отозвался дед, подходя к парню. Он тоже был в сапогах, в кепке. — Совсем я замучился. Никудышный мотор. Доколе так будет, агроном?

— Скоро получим новый, — сказал парень.

Дед ухмыльнулся:

— Брешешь! Вот ты скажи, Игорь, почему моя Зойка сразу двоих телят принесла? Ну, скажи? По-научному поясни.

У ног парня забулькала вода. Мотор запыхтел и тут же стих.

— Не берет, Кузьма Егорыч. Жди, я пришлю Гришку Сердюка.

Дед махнул рукой.

— Механик твой здесь опять чарку тянет. Тунеядец он, твой механик, — дед задрал голову и увидел Степана. — Игорь, гляди, видать, к тебе гость!

Парень вылез на сушу, вытер о траву грязные сапоги.

— Доброе утро. Вы ко мне?

Степан улыбнулся:

— Речкой любуюсь… Так что ж, агроном, мотор не тянет, а механик прохлаждается?

Игорь вздохнул:

— Гнать его надо из колхоза, да жаль. Отец в бою погиб, до войны тут водокачкой заведовал. Мать давно умерла. Женили его, а он все равно пьет. Как вот с таким ладить?

Степан усмехнулся:

— Жалеешь? Одного уважил, а сотни страдают? Память о погибших — это по-нашему, по-сердечному, а только, будь жив его отец, наверное, не простил бы он сынку такого срама. — Степан встал: — Ну-ка, пойдем к мотору, я ведь тоже механик.

Вскоре мотор запыхтел, выбрасывая клубы дыма. Дед заулыбался, поглаживая седую бороду:

— Небось, ученый?

— Кумекаю, — сказал Степан, пучком травы вытирая руки.

— Ентот Гришка, механик — лодырь и пьянчужка. Ксюша, ват его, агронома мать, так Гришку стыдила, так стыдила, а ему — хоть кол на голове теши. Тебя бы к нам, ась?

У Степана кольнуло в груди: „Ксюша… Не она ли?

И парень-то такой же глазастый…“ Сдерживаясь, он спросил:

— А что агроном скажет?

Парень улыбнулся:

— Зарадуюсь. Вот только с жильем у нас туго. Правда, — у меня можно пожить. Хата свод, три комнаты, а нас двое — я да мама.

— Батя где? — спросил Степан.

Лицо парня потемнело.

— Нет бати. Война… — Игорь нахлобучил кепку. — Ну что, пойдете к нам механиком?

— Подумать надо.

Агроном попрощался и отправился в соседнюю бригаду. Степан задумчиво глядел ему вслед.

— А куда девался беленький домик, что стоял рядом с дубом? — спросил он.

— Агроном снес, домик-то ветхий был.

„Она, Ксюша!“ — убедился Степан. Он на миг закрыл глаза и увидел…

Вдоль речки цепочкой изгибались окопы. Степан устало водок на новую позицию пулемет. То там, то здесь падали бойцы. Рядом рвались снаряды, поднимая вверх пласты черной жирной земли. Припав к „максиму“, Степан остервенело давил на гашетки. Кто-то толкнул его в спину. Он оглянулся: ротный. Все лицо в копоти, только глаза блестят.

— Степа, давай „максима“ на мост, там фрицы засели.

Там, на мосту, совсем рядом взметнулось пламя.

Взрывной волной Степана отбросило в реку…

Очнулся ночью. Пахло сыростью. Было тихо, только в речке квакали лягушки. Он лежал на спине в окопе и видел клочок неба. Ярко горели звезды. Степан приподнялся на локтях. Солдат, лежавший рядом, удивился:

— Гляди, вот бес живучий! Может, ведро, а то и два воды из тебя выкачали. А до смерти не напился. Да, знаешь, тут к тебе девка прибегала. Глаза, что твои пятаки…

Степан высунулся из Окопа. Беленькая хата стояла на месте. „Уцелела… Значит, и Ксюша там“, — подумал он.

Подошел ротный.

— Жив, Степа? Ну, порядок, стало быть. Приказ есть — завтра на рассвете сменить позиции.

Уже светало, когда Степан постучал в окно.

— Ксюша, это я, открой.

Дверь открылась, и на пороге Степан спросил:

— Ты одна?

— Маманя ушла к сестре…

Платье на девушке было все в глине — в, погребе во время обстрела пряталась.

Они присели рядышком на скамье. Степан ласково тронул ее косы.

— Прогоним мы фрица, Ксюша. Теперь ему драпать до самого Берлина. И мы вот на рассвете выступаем…

Где-то у речки глухо рванула мина, потом затрещал пулемет.

— Боюсь я, Степа… — Она прижалась к Степану, и он услышал, как бьется ее сердце.

— Дуреха…

— Напишешь мне, Степа? — тихо спросила она.

— Будешь ждать?

— Буду. Думаешь, веры во мне нету?

Он прижал ее к себе.

На рассвете вернулся в окопы.

С тех пор прошло двадцать три года. Степан грустно смотрел на кряжистый дуб. Постарел, а все-таки сила в нем есть.

Вмиг разлетелась по хутору весть о том, что на колхозном собрании будут решать судьбу Гришки Сердюка. В клуб набилось полно народу. До слуха Степана долетали фразы:

— Жаль парня, батька-то его героем был. Сирота…

— А все одно — гнать пьяницу из колхоза надо.

— Кого берут на его место? Наш иль из района прислали?

— Может, еще похуже Гришки…

Степану было неловко, но когда за столом президиума появились агроном и другие члены правления, он успокоился. Ему даже показалось, что Игорь ободряюще подмигнул.

— Товарищи, — начал агроном. — Председатель колхоза задержался, в районе, но собрание откладывать не будем. Насолил нам механик, дело людское страдает…

Игорь напомнил о выходках Сердюка. Утопил механик в стакане водки свою совесть, и на его должность надо поставить дельного человека.

С места поднялась Лукерья, Гришкина тетка.

— Ты что же, агроном, парня губишь? Кто в хуторе не пьет, ну-ка, скажи?

Игорь не растерялся:

— Кто не пьет? Да многие. Вот хотя бы меня взять. Лукерья взвизгнула:

— Ишь, честный нашелся! Ты вот скажи, от кого тебя мать родила? И отца-то своего не знаешь!

Игорь, густо покраснев, молчал. Степану вдруг захотелось встать и крикнуть во весь голос: „Мой это сын, мой!“

Механик поднялся. Теперь Степан мог разглядеть парня. Вот он тряхнул копной волос, сказал:

— Пить больше не буду. Поверьте, ну? — И сел.

Голос его прозвучал так жалобно, что кто-то в заднем ряду выкрикнул: „Простить надо!“ Но агроном возразил:

— А сколько можно прощать? Ведь уже не одно собрание было. Разве ж тогда не обещал он зелья больше не трогать?

— А кто на его место идет? — спросил кто-то. Агроном указал на Степана. Тот поднялся, и в зале сразу стало тихо.

— Вот его рекомендуем.

На Степана смотрели десятки любопытных глаз, и ему было не по себе. Но вот раздался звонкий голос:

— Семью привез?

— Нет, — сказал Степан, чувствуя, как колотится в груди сердце.

— Не нужны нам кочевники! — выкрикнула Лукерья.

— У нас такие были. Семья в городе, а он тут — только бы субботы дождаться.

— Ты скажи ей, — кивнул Степану дед с водокачки. Степан выпрямился.

— Скажу, — он потер вспотевший лоб — Нет у меня семьи. И не было.

— А чего ты к нам-то? В хуторе небось есть кто? — спросил мужской голос.

Степан ответил тихо, потупив взгляд:

— Места ваши знакомы. Воевал тут…

Расходились поздно вечером. На дворе спала духота, подул ветер, и вот уже забарабанил дождь по крышам хуторских домиков. Промокшего Степана агроном пригласил заночевать у него.

— Поживите пока у нас. А потом жилье подыщем, — сказал Игорь, открыв двери в комнату.

Пока агроном готовил на стол, Степан наблюдал за ним и думал: „Вырос ты, Игорек, орлом стал. А что я твой отец, и знать не знаешь…“

Сели ужинать, Игорь достал из буфета бутылку водки и, словно извиняясь, сказал:

— Припас к Первомаю, и вот до сих пор стоит. Сам я не пью, мать тоже, а гостей у нас давно не было… Вы, Степан Ильич, не верьте Лукерье, что безотцовщина я. Мама, у меня не такая… Батько на фронте погиб.

„Живой я, Игорек, живой!“ — чуть было не крикнул Степан, но сдержался.

Выпили.

— Ешьте, Степан Ильич, на овощи нажимайте. Их у нас сотни гектаров, а вот напоить водой вдосталь не можем. Трубы варить надо.

— Это поправимо, сынок.

После второй Степан закурил, спросил:

— Мать-то где?

— В город уехала. Вот-вот вернется.

Лежа в кровати, Степан напряженно думал: „Вернется Ксюша, и… что тогда?“

Где-то верещал сверчок, словно песню пел.

„В ту ночь тоже пел сверчок…“

Степану вдруг отчетливо вспомнилась та ночь.

— Степа, а если будет ребенок? — Аксинья прижалась к нему. — Вот и замуж я вышла… — И вдруг заплакала. — Боюсь потерять тебя. Вот уйдешь, а что потом будет?

Она вдруг встала с кровати, открыла комод, вернулась. В темноте нашла его руку, надела ему на палец кольцо.

— Теперь мы обвенчаны, Степа! Храни кольцо, а уж я век тебя не забуду.

С фронта написал Степан Аксинье два письма, но ответа ни на одно так и не получил. Может, затерялись письма в дороге, а может… В бою под Варшавой его тяжело ранило. Отправили в тыл. Там, в Сибири, и остался после войны работать в колхозе. Два с лишним десятка лет бобылем ходил, хотя женщин и девок рядом немало было. Совесть не позволяла изменить клятве, которую дал Аксинье. А прийти к ней калекой безногим не решался. И вот через двадцать три года что-то властно потянуло в эти края…

Он услышал, как скрипнула дверь в прихожую, услышал голос Игоря:

— Что это ты так припоздала? А у нас гость.

— Это кто же? — спросила женщина, и Степан по голосу сразу понял: Ксюша.

— Новый механик. Воевал в этих местах, а теперь вот приехал. Пока у нас остановился.

Она глухо и холодно — Степан это почувствовал сразу — сказала:

— Многие тут воевали. — Потом вздохнула: — Сколько жизней война забрала! Наш вот тоже голову сложил.

„Живой я, Ксюша! Вот выйду и все тебе расскажу“, — думал Степан.

А она все глуше роняла слова:

— Помню, Игорь, похоронную я получила, и чуть сердце не зашлось. Тебе-то первый год пошел— и одни остались. А тут еще горе на плечи свалилось — Ксения, сестра, от родов померла. Был у нее солдат, из тех, что тут, у речки, стояли. Доверилась ему…

Степан встал, прошелся по комнате. Потом снял с пальца золотое кольцо, решительно вышел в прихожую и, не здороваясь с женщиной, положил кольцо на стол:

— Ксюша тогда подарила…

И тихо, весь обмякший, вышел во двор, сел на приступок крыльца и закурил.

Степан Ильич умолк. Видно, он все еще переживал свою драму, потому что голос его то срывался, то вновь обретал силу. Звучал тверже. Гость как-то неловко провел по лицу ладонью, словно смахивал тяжелые мысли. Все ушло в прошлое, но для него оно было и настоящим. Грачев это понимал, потому и не задавал вопросов. Только о Ксюше спросил.

— А что Ксюша? — Степан Ильич заулыбался. — Доброты у нее на двоих, такая же, как и моя жена. Остался я. Живем в согласии. Проводили в армию Игоря, а у самих душа болит. Писал редко. Так я и сел на поезд. А у тебя, лейтенант, где отец?

Петр только и выдавил:

— Война… На лодке он плавал…

— Ага, разумею, — Степан Ильич долго молчал. Потом забеспокоился: — Где же сын? Серебряков разрешил ему со мной в гостиницу.

Петр выглянул из каюты, попросил дежурного по низам найти Крылова. А вот и Игорь пришел — веселый, с улыбкой.

— Русяева на вахте подменял, ужинал он…

— Вас ждут, — сказал Грачев и мягко добавил: — Игорь, покажите отцу наш морской город.

И от того, что лейтенант обратился к нему так просто, без всяких назиданий, Крылову стало легко, будто капля тепла упала на сердце. Он только и сказал:

— Вы уж не волнуйтесь, товарищ лейтенант, я постараюсь…

Отец и сын сошли на причал.

А Петр остался на палубе. Море гудело. Холодное, глухое. Какое оно разное, море. То черное, кипящее, с седыми шапками пены, то тихое, оно всегда вызывало в нем прилив чувств. В такие минуты Петру хотелось ощущать на своем лице хлесткие удары штормового ветра. Пусть исполинские волны будут швырять корабль, пусть будет трудно, очень трудно! Хотя Петр еще ни разу не попадал в жестокий шторм, он почему-то был уверен, что ничего в этом нет страшного — вахту отстоит, как и все. Не хуже.

Море, море! До чего же ты красиво и сурово! Когда Грачев думал о море, вспоминал отца. Он плавал здесь, видел эти каменные глыбы. Скалы помнят тот бой, когда советская подводная лодка, потопив вражеские корабли, уходила от преследования. Но не ушла… Если бы Петра спросили, знает ли он своего отца, он бы ответил, что не только знает, но и жил с ним в одной каюте, вместе опускался в тревожные глубины, ходил в далекие походы. Нелегко было подводникам долгими часами стоять на позиции, поджидая конвои. А сколько раз лодка проходила через „квадраты смерти“ — минные поля! Глубина… Осторожно, точно акула, пробирается она к своей добыче — вражеским транспортам с техникой и солдатами. А вокруг глубина. Где она безопаснее? Отец Грачев и штурман склонились над картой. Желтеет в глазах. В лодке так тихо, что даже слышно, как пощелкивают часы. Пока все хорошо. Минное поле осталось позади. Большая земля, ты слышишь своих сынов? Они прошли. Они уже подходят к цели. В перископ Грачев-старший видит вражеские корабли. Один, два. Их много. Боевая тревога. Через несколько минут командир поднимет перископ: бросит жесткое „пли!“ — и торпеды пойдут на врага…

Нет, не забыть Петру отца, потому и дороги так эти места. И разве можно променять жизнь моряка на другую? Грачев часто грустил, и многие это видели. Старший лейтенант Кесарев однажды в шутку заметил, мол, не русалка ли пленила его? Все смотрит на море, Грачева неизменно выручал доктор: „А что вы смеетесь? Грачев окончил училище с отличием и мог бы выбрать себе местечко потеплее, а приехал все-таки в Заполярье, стало быть, потянуло!“

Доктор верит, а вот другие…

— Товарищ лейтенант. — К Грачеву подошел матрос Клочко. — Семафор с крейсера, — и подал ему журнал.

Противная дрожь пробрала Петра. Начальник штаба требовал от Серебрякова срочно доложить, почему до сих пор не откомандирован старшина Русяев. Стало не по себе. Пока еще танкер не ушел, надо отправить старшину, а придет командир, он все ему объяснит. Прав Кесарев, и зря Петр не внял его совету. А вот и старшина — легок на помине.

— Русяев, — сказал он, — собирайтесь на танкер. В море. Командировочную я сейчас заверю у старпома!

Грачев полагал, что все обойдется тихо. Но Скляров строго спросил, почему Русяева вчера не отправили.

— Ждал командира. Нужен мне старшина.

Голос старпома похолодел.

— Лейтенант, приказ начальника надо выполнять беспрекословно, точно и в срок. Ждали Серебрякова, а почему ко мне не обратились?

Петр молчал.

— С вас следует взыскать. Впрочем, командир сам это сделает. — Старпом поставил печать на бланк, расписался и отдал его Грачеву. — Кого назначите вместо Русяева?

Петр с минуту думал:

— Крылова.

9

Серебряков вернулся на корабль поздно. Старпом встретил его у трапа. Командир поинтересовался, есть ли какие новости.

— Нептун гневается, — сказал Скляров. — Киснет. К утру быть шторму.

— Шутите, Павел Сергеевич? Серебряков серьезно посмотрел на старпома.

Но Скляров, которого на корабле за логику и краткость приказаний нарекли „железным“ старпомом, вовсе не шутил. Погода явно портилась. Бледное полярное солнце Висело над хмурым морем, не предвещая ничего утешительного. С севера потянулись стада свинцовых туч. Ветер метался среди скал, в злобе крутил воду в бухте.

— Есть и серьезная новость, — вздохнул Скляров. — Был семафор откомандировать Русяева, а Грачев закапризничал. Начальник штаба остался недоволен.

— Да? — удивился Серебряков. Он остановился у двери каюты, глянул на часы. — Минут через десять соберите всех офицеров.

Капитан 2 ранга не успел переодеться, как к нему пришел замполит Леденев. Он стал сетовать на занятия в партшколе. Ему дважды подряд пришлось читать лекцию, страшно утомительно.

— И я устал, — сокрушался Серебряков.

Потом Леденев, заговорил о партийном собрании. Его надо, провести на этой неделе. С соревнованием на корабле не, все ладно. В БЧ-3 двое моряков не выполнили своих обязательств.

— Проводите. Я разве против?

— Вам бы с докладом выступить, — предложил Леденев.

Серебряков сослался на свою занятость: командирская учеба, проведение учения и плюс ко всему выход в море. Нет, нет, он никак не может, надо подыскать другого. Леденев возразил: мол, лучше командира никто не проанализирует ход соревнования в боевых частях.

Серебряков развел руками:

— Ну, почему же, Федор Васильевич? Зачем дело усложняешь? Не надо меня на такой пьедестал поднимать: дескать, никого уж лучше нет. А почему бы старпому не предложить? Положение он знает не хуже моего, да вот на собраниях он, по-моему, тушуется. Надо человеку привыкать с людьми говорить. Ну, чего молчишь? Разве я не прав? А то все Серебряков и Серебряков. Прямо культ личности. Я-то, конечно, командир, всему голова, как говорится, но и другим расти надо. Смотришь, через годик-другой наш старпом в командиры пойдет. Нам и надо его к этому готовить. Доклады на партсобраниях — это часть командирской работы. И скажу тебе — немаловажная. Так договорились?

Леденев молча выслушал его.

— Это ты прав. Скляров и вправду закисает за твоей могучей спиной.

— Вот и порядок.

— И не только старпом, — продолжал Леденев. — Грачев тоже за твоей спиной… самовольничает.

Серебряков сощурился, на лбу и под глазами появились морщинки. Он постучал пальцами по столу:

— Ну, ну, а еще что? Не делай скороспелых выводов. Да, замполит, чуть не забыл. — Он взял со стола коричневый блокнот, полистал: — Адрес Савчука с лодки Грачева-старшего помните? Вот он, запишите… А знаете, кем стал этот минер? Конструктором. Его торпеды самые совершенные. В штабе встретил дружка из Главного морского штаба, он-то и поведал о нем.

Леденев спрятал листок с адресом в карман тужурки:

— Ревниво оберегаешь авторитет лейтенанта.

— Это тебе так кажется. Я просто люблю Грачева, как сына. Но требую от него, как и от других.

— Как сына, — тихо повторил Леденев. — Поэтому и не видишь у него изъянов.

Для Серебрякова жизнь корабля была его жизнью, а судьбы подчиненных ему людей — его судьбой. Становилось обидно, если его не понимали.

— На корабле все матросы — мои сыновья. О них и забочусь. Просто другим служба дается легче, чем Грачеву, — капитан 2 ранга сделал паузу. — Кстати, ты куда-то собрался?

— К адмиралу насчет жилья Грачеву. Обещали комнатушку, а теперь что-то хитрят в ОМИСе[1].

— Нет, ты задержись. Зачем? Узнаешь…

Старпом доложил командиру, что все офицеры собраны. Серебряков и замполит вошли в кают-компанию. Капитан 2 ранга сообщил о том, что на дежурстве Грачева случилось ЧП. На имя командира поступило приказание старшего начальника, но о нем почему-то лейтенант не доложил.

Петр густо покраснел.

— Хуже того, — продолжал Серебряков, — товарищ Грачев пытался не выполнить требование начальника штаба. Объясните, как это случилось?

Грачев поднялся с места. (Стыдно стоять вот так, на виду у всех, но ничего не поделаешь.) Верно, он не сразу откомандировал Русяева, но только из хороших побуждений. Для корабля старался.

— У вас все, лейтенант? — Серебряков помолчал, потом продолжал: — Тут кое-кто думает, что я балую лейтенанта. Так вот, строг я ко всем. Грачев допустил грубое нарушение, и за это ему выговор. Все, товарищи, вы свободны.

Петр выходил из кают-компании удрученный. Коваленко шепнул ему на ухо:

— Я слышал на причале, как адмирал распекал командира за этот семафор. Попало Серебрякову…

„Тут Голубев постарался“, — подумал Петр.

Он проводил тренировку радистов, а у самого внутри кипело. Надо же, Серебряков при всех высек его! Человек, которого он уважал, которому верил и мог сказать то, чего не сказал бы даже жене, так круто с ним обошелся. Конечно, тут еще замполит подлил масла… Сегодня выговор, а завтра?..

Петр сидел за столом, втянув голову в плечи. Доносившаяся из эфира морзянка надоедливо и монотонно звучала в ушах. Он думал о том, что лучше бы Серебряков ударил его, чем вот так, на людях. „Никто не вступился за меня, а старпом, так тот даже заулыбался, — с горечью размышлял Петр. Но тут же успокаивал себя: — Пустяки, просто Серебряков пришел на корабль не в духе“. Петру казалось, что матросы уже все знают и потихоньку посмеиваются. Не успел он об этом подумать, как за спиной громко хихикнули. Грачев обернулся. Матрос смутился.

— Смеетесь, а дело не должно страдать, — заметил Грачев, осматривая усилитель. — Подпаять бы провода поаккуратнее. Вот чем надо заняться, а не хихикать.

— Симаков, к обеду все сделать, — приказал лейтенант и вышел.

Симаков почесал затылок. С чего бы начать? Попросил совета у Крылова. Тот сердито отозвался:

— Не маленький, сам соображай. Объясни еще, почему по тревоге на пост опоздал?

Федор пожал плечами, мол, не управился с приборкой, а тут сигнал.

— Аккумуляторы еще не почистил?

— Успеется, — осклабился Федор, а про себя подумал:

„Чудила, на моем горбу далеко не уедешь“. Он нагнулся к ящику за паяльником и нечаянно задел на столе лампу. Она упала на палубу и со звоном разбилась. От неожиданности Крылов вздрогнул.

— Никак испугалось начальство? — захихикал Симаков. — Колючий ты, Игорек, вроде иголками оброс. Первый день старшину заменяешь, а как теща… Все равно не дадут две желтых лычки.

— Чего мелешь? Что положено, то и делай.

Симаков выпрямился, расправил плечи. Руки его — короткие, жилистые, с широкими, как блюдце, ладонями, слегка вздрагивали.

— Заело? Командовать ты любишь, а слушаться других не хочешь. — Федор положил на стол паяльник и уже без ехидства продолжал: — Я помню, как на собрании тебя песочили. Извивался, как уж, хитрил. Хорош гусь! Вот бы Таню пригласить сюда…

— Подлец! — Крылов сжал кулаки.

Симаков фыркнул:

— Не стращай, не надо. Ты вот куда хромовые ботиночки сплавил?

— Что?! — напрягся Крылов.

— Горлом не бери, парень. Спокойно! Сам видел, как тащил с корабля под шинелькой. Пропил! Я, кореш, все-е-е вижу!

Крылов чуть было не рванулся к обидчику, но в последнюю секунду сдержался: без увольнения останешься. Симаков еще доложит лейтенанту, тогда попробуй отвертись, хотя на самом деле он ботинки не пропивал. Но почему вдруг он завел такой разговор? Хочет что-то выгадать? Крылов пытался сохранить спокойствие, но это давалось ему с большим трудом.

— Так сколько ты взял за них, а? — вкрадчиво спросил Симаков. — На пару литровочек хватило? Мне бы хоть граммов двести поставил! Хотя… что с тебя брать. Да, у меня к тебе один вопросик. Пустяшный, наш, житейский… — Он замялся.

— Не зубоскаль, — сказал Крылов, еле сдерживая гнев. — Что хочешь?

— На берег, друг. Вечерком. Обещал одной заскочить. Мне, как на грех, в восемнадцать на вахту. Может, подменишь? Ты же теперь командир, у тебя вон сколько прав!

Крылов молчал. Вернее, разговаривал с совестью. Еще вчера он мог уступить Федору, но сегодня… Лицо у Игоря пылало: хотелось сказать Симакову что-нибудь злое, хлесткое, но не хватало решимости. Он понимал: если не уступить Федору, неприятностей не оберешься. А Симаков нагло ждал.

— Пойдешь. Гончар заступит на вахту.

Крылов подошел к рубке дежурного по кораблю. Здесь был рассыльный. Игорь, попросив разрешения позвонить по телефону, набрал нужный номер. Таня, должно быть, еще в цехе. Сердце часто-часто застучало.

— Цех копченостей слушает, — прозвучал в трубке чей-то пискливый голосок.

Крылов попросил позвать укладчицу Рубцову. И снова тот же голосок: на работу сегодня она не пришла. Как же так, что случилось? Перед выходом в море он был у Тани и она сказала, что в понедельник поедет за Федей: его увезла погостить Дарья Матвеевна, мать Кирилла. Она недалеко от города живет. Может, Таня за Федей поехала? А разговор в тот раз опять ничем кончился, правда, они помирились. Таня сказала: „Я погорячилась, Игорек. Не сердись“.

Крылов задумался и не заметил, как в рубку вошел дежурный по кораблю.

— В город звонили? — спросил его начальник радиотехнической службы.

— Тут, недалеко… — Игорь стоял не двигаясь. Он ожидал, что офицер станет отчитывать — без его разрешения воспользовался телефоном, но тот заговорил совершенно о другом: почему матрос перестал ходить на тренировки к акустикам, ведь скоро испытания на классность? Если взялся освоить смежную профессию, не надо отступать.

— Товарищ старший лейтенант, я всю неделю занят был. Обещаю занятия не пропускать.

…В это самое время Грачев спустился в баталерку к вещевику (наконец-то он выбрал для этого время). Баталер склонился над бумагами. Отыскал карточку Крылова и сказал, что матросу ботинки не положены, получил их недавно.

— А вы не ошиблись, проверьте еще раз, — попросил лейтенант.

Баталер вновь склонился над бумагами. Нет, Крылов получил, вот и роспись его… Куда же он их дел? Странно!

Крылова долго искать не пришлось — он сидел в радиорубке. Услышав вопрос лейтенанта» он как-то растерялся. Кто доложил командиру БЧ, неужели Симаков? Замешательство матроса насторожило Грачева. Не дождавшись ответа, он сказал:

— Я с вами откровенно. Если надо — у меня еще есть ботинки, но куда вы дели свои?

Крылов глухо сказал:

— Продал их и Федьке, Таниному сыну, купил подарок на день рождения…

Все это было так неожиданно для Грачева, что он не знал, как поступить. Долго молчал, а потом выдохнул:

— Добро…

Игорь бросился в кормовую рубку. Федор сворачивал телефоны.

— Симаков! — громче обычного крикнул он, — вы пойдете на вахту, подмены не будет. Ясно?

Круглое лицо Федора помрачнело.

— Игорек, как можно?

— Шабаш! Я совестью не торгую. Понял?..

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

Отец Крылова уезжал утром, и Петр провожал его. Степан Ильич был задумчив, все смотрел на сопки. Там еще лежал снег, хотя лето в Заполярье было в разгаре. О чем он думал, ветеран? Может, вспомнил, как под огнем врага тащил к речке пулемет, а может, виделась ему Ксюша, вырастившая его сына? Игорь стоял рядом и тоже смотрел куда-то в сторону залива.

— Батя, — сказал он, когда подцепили паровоз, — передай маме вот это… — Игорь сунул ему в руки небольшой сверток.

— Что тут? — спросил Степан Ильич.

— Шерстяная кофта, — Игорь покосился на Грачева. Петр заметил, что матрос стесняется, и отошел в сторону. — Понимаешь, купили мы… Так ей и скажи, мол, от Игоря…

В глазах Степана Ильича вспыхнули лукавые искорки.

— Чай, не женился?

Игорь засмеялся и стал уверять, что у него просто есть знакомая. Степан Ильич только махнул рукой:

— Не шуткуй, сынок. Жизня не дюже сладкая, если в голове пусто… Ума набирайся. А что до женитьбы… Эх ты, кавалер! — Он кивнул в сторону Грачева. — Петр Васильевич вот сказывал, что больно часто ты на берег просишься, а? Гляди, поменьше бегай.

«О Таньке отцу так и не сказал, — подумал Петр, слушая их разговор. — Ну что ж, возможно, так лучше».

Степан Ильич, неуклюже прихрамывая, подошел к Петру и обнял его:

— Гляди сына, лейтенант. Держи в узде, ежели станет капризы строить, дай знать.

Грачев заверял, что все будет хорошо, не надо волноваться.

Потом Степан Ильич поцеловал сына.

— Ну чего? Эх ты, а еще моряк! Тут и так кругом вода, а ты слезы…

Нет, Игорь вовсе не плакал. Пока они стояли, он вспомнил мать, увидел себя мальчонкой, а потом ему почудилось поле, где он, агроном, с людьми. И слез в глазах вовсе нет, это отцу показалось, а вот голос, голос стал глуше, срывался, будто и вправду душит плач.

— Батя, я скоро в отпуск приеду.

— Приезжай. Невест у нас в хуторе знаешь сколько, как рыбы в пруду. Выбирай любую.

Игорь посерьезнел:

— А, может, батя, у меня уже есть?

— Ну и что, сынок? Какая тебе по сердцу, такая и нам с маманей понравится.

Паровоз дал свисток, и поезд тронулся. Долго стоял Крылов на перроне. Не уходил и Грачев.

До самого причала они шли молча. Грачеву казалось, что матрос вот-вот станет проситься забежать к Тане, но он упорно молчал. Петр не удержался, спросил:

— А что Таня?

Крылов отозвался:

— Кирилл приехал. Муж ее…

«Зачем полюбил такую, разве мало других?» — только и подумал Петр.

2

В кают-компании уже пообедали. Откинувшись на спинку кресла, Кесарев листал какую-то книжку, что-то записывал в блокнот и снова читал. В углу за шахматами сидел доктор и штурман. За пианино — замполит Леденев. Музыка лилась звонко, будто ручеек в горах. Слушая сонату Моцарта, Грачев досадовал на себя: «Давно на корабле, а все стесняюсь сесть за пианино. Девичья робость!»

Мысли Грачева нарушил Кесарев:

— Нет, вы только послушайте этих маньяков! — воскликнул он. — По словам командира американской военно-морской базы Холи-Лох капитана первого ранга Шлеха, ему вовсе не обязательно дожидаться приказа свыше о боевом использовании ракет «Поларис». «В определенных условиях, — заявил он, — я и сам могу отдать такой приказ». Вы слышите? — Кесарев качнул головой. — Бывший командир экипажа атомной подводной лодки «Джордж Вашингтон» капитан второго ранга Осборн выразился еще наглее: «Я сам являюсь третьей атомной державой мира. Если мы должны будем нанести удар, мы нанесем его. И не будет ни секунды колебаний».

— А что тут удивительного? — спросил Грачев. — На атомные лодки в США отбираются самые махровые. Помните, еще до войны многие предпочитали сговориться с Гитлером, даже жить под его оккупацией, лишь бы не победили коммунисты. А у этих такие же куцые мысли.

Леденев перестал играть, закрыл пианино.

— В том-то и дело, что куцые. Головорезов растят. Желательно и вовсе без мыслей. Чтоб кнопки нажимали, как только прикажут. Вот нам и надо ихним пустым головам нашу мысль противопоставить. Мысль о всегдашней готовности ударить по пустышкам. Тут только не надо упрощать до уровня «бумажного тигра». Тигр далеко не бумажный. Атомный он, ядерный. И мы к этому Готовиться должны. Во всеоружии встретить. Кстати, Кесарев, вы к беседе готовитесь?

— Вечером провожу, — сказал Кесарев.

— У меня есть литература об атомных лодках США, можете воспользоваться, — предложил замполит.

— Я у Грачева подобрал, у него своя библиотека в каюте.

— Да? — удивился Леденев. — Вот не знал.

«Вы многого не знаете, потому что редко в мою каюту заходите», — мысленно ответил Петр.

Как всегда, в кают-компании заходили разговоры о последних событиях за рубежом, а чаще о корабельных делах. Петр обычно отмалчивался, но если касалось его, тут он наступал. В этот раз к нему подсел Кесарев и, закрыв книгу, сказал:

— Петр, что это у тебя с мичманом? Хмурый он какой-то, злой.

Грачеву стало неловко — рядом за столом сидят командир и старпом. Он посмотрел на Серебрякова, лицо которого словно говорило: «Ну, отвечай, тебя же спрашивают». Петр сказал громко:

— Воспитываю Зубравина. С гонором он…

— По-моему, человек без характера — воск, лепи из него, что хочешь, — сказал Кесарев. — У тебя вот характер — бритва.

— Целоваться с мичманом не собираюсь, — громко отпарировал Петр.

Леденев обернулся к нему:

— Кстати, адмирал Ушаков целовал матроса. Помните фильм? Когда командующий Черноморским флотом граф Мордовцев сказал Ушакову, что матрос нем и служит только для выполнения команд, разгневанный Ушаков на его глазах целует матроса Ховрина.

— Откуда знать это Грачеву, он же не был адъютантом у Ушакова, — засмеялся Кесарев.

«И в мой адрес камешек — вы, Серебряков, за матроса-автомата, за бойца-робота, а я за бойца-политика. Ну и хитер ты, Леденев», — капитан 2 ранга не вмешивался в их спор. Его интересовало, как поведет себя Грачев. Тот отшутился:

— Будь адмирал жив, он бы наверняка взял меня в адъютанты!

— Это за какие заслуги? — Кесарев в упор смотрел на Петра.

— Я предан морю так же, как и он. Да, Ушаков… Это — история русского флота! Я бы тоже воскликнул, как Суворов: «Зачем не был я при Корфу хотя бы мичманом!» Вы, Кесарев, вот хихикаете, а позвольте спросить: почему адмирал все-таки взял Корфу? Я спрашиваю вас еще и потому, что на прошлой неделе вы спорили в кают-компании с Голубевым об искусстве флотоводцев и городили, простите, чушь. Я не стал тогда вмешиваться.

Леденев подзадорил:

— Ну-ну, Кесарев, растолкуйте!

— Я считаю, что Ушаков зря пошел на жертвы.

Петр засмеялся. Но Кесарев поднял руку: мол, он пояснит свою мысль. Ушаков просто решил удивить иностранцев, поэтому и стал штурмовать Корфу. А ведь сколько погибло людей! Нет, он, Кесарев, так бы не поступил.

— Да, жертвы были, — горячился Грачев. — Впрочем, на войне без жертв нельзя. И вы, Кесарев, неправы. Наполеон, слава которого тогда гремела в Европе, не ожидал, что Ушаков дерзнет штурмовать Корфу. Так думал и адмирал Нельсон.

— Взятие Корфу — это венец военного гения Ушакова, — подтвердил Леденев. — И вы, Грачев, правы. Впервые в истории войн русские корабли штурмовали бастионы. Ушаков положил к ногам России Черное море. Ушаков — это гордость русской нации. Странно, что вы, Кесарев, так мало знаете о нем.

— Может быть, — недовольно пробурчал Кесарев.

Грачев продолжал говорить о том, что слава Ушакова не случайна: он смело ломал устаревшие законы морской науки, учился побеждать по-суворовски…

Кесарев молчал. Серебряков в душе гордился Грачевым — нет, лейтенант не просто влюблен в море, а носит в своем сердце имена тех, кто открывал для России моря и океаны, кто создавал славу русскому флоту. Советское море — это история, овеянная легендарными подвигами русских фрегатов, опаленная ядрами кораблей Ушакова, Нахимова, Синявина…

— Грачев, вот вы тут говорили об устаревших законах морской науки. А как сами поступаете в БЧ? Не занимаетесь ли зажимом нового, а? — спросил Леденев.

Петр не смутился: он конечно же не против новшеств, если они на пользу дела.

— Вот именно — на пользу дела! — подхватил (Серебряков. — По-моему, вы, Кесарев, уж больно лихо разделались с Ушаковым.

Петр встал из-за стола, закурил. Он давно заметил у двери старшину Некрасова.

— Я к вам, товарищ лейтенант.

— Слушаю, — Грачев вышел из кают-компании, погасив папиросу: он не любил курить на палубе.

Некрасов доложил, что на корабль поступил семафор: завтра, в среду, учение сигнальщиков.

— Готовьтесь, — распорядился Грачев. — Подробности обговорим на мостике. Кстати, с Клочко разобрались?

— Разобрался. Напутал он в семафоре. Штурману явиться завтра на крейсер не к десяти, а к восьми часам.

— Так. Почему он напутал?

— Отвлекся… — замялся старшина. — Песню разучивал.

— На вахте? — удивился Грачев. — Выходит, самодеятельность ему мешает.

И Петр стал говорить старшине, что у сигнальщиков немало «хвостов», порой в море не все «засекают». Некрасов должен это учесть. У радистов вот лучше дела.

«Лучше? О радиограмме на бригаде еще не забыли», — подумал Некрасов, а вслух сказал:

— Хорошо, я учту. Но… Товарищ лейтенант, у меня просьба к вам. Личная…

Они вышли на палубу. Некрасов мял в руках шапку.

— Дуся почему-то не пишет. Девушка моя…

Грачев ожидал любого вопроса, только не этого.

В команде сигнальщиков не все ладно, скоро в море, надо о делах думать. «Мне тоже Лена редко пишет, но я никому не жалуюсь», — подумал Петр.

— Молчит Дуся. Парень там один, Никита Дубняк за ней… — продолжал Некрасов. Он выжидающе смотрел на лейтенанта.

— Молчит Дуся, и вы страдаете. А кто же будет страдать за службу?

Старшина насупился. Петр понял, что сказал лишнее.

— Вы только не сердитесь… У каждого из нас есть свои личные, сердечные дела, но служба… Тут не следует забываться.

Старшина густо покраснел:

— Ясно, товарищ лейтенант.

А Грачев с улыбкой продолжал:

— Помните Пушкина? «Чем меньше женщину мы любим, тем больше нравимся мы ей». Кстати, давно, вы с Дусей дружите?

— Давно.

— Значит, верьте ей. Девушки умеют ждать. А ревность — чихайте на нее. Знаете, что сказал о ревности Белинский? Что это страсть, свойственная или людям эгоистичным, или не развитым нравственно. Если хотите — дословно: «Считать ревность необходимою принадлежностью любви — непростительное заблуждение».

Некрасов, обдумывая слова лейтенанта, долго стоял у лееров, пока не вернул его к действительности голос матроса Гончара, сообщавшего о том, что воины уже выехали. (Еще с утра на корабле ждали гостей.)

— Краба бы им достать! — воскликнул он.

Костя Гончар — член комсомольского бюро, ему хочется, чтобы встреча прошла интересно. Но он понимает и состояние Некрасова. Чем бы утешить друга?

— Не горюй, Сашок, напишет Дуся. Она же так часто писала.

Некрасов пробурчал:

— Ладно тебе…

— Я без шпилек, по-серьезному, — обиделся Костя. — Ты же друг мне, вот и спросил. Знаешь, у самого сердце по Наде тоскует. Думаю после службы якорь бросить здесь. Пришвартовала.

Все эти дни Косте чего-то не хватало. Надя ушла в море на траулере. Где она сейчас? Далеко, в Атлантике. Маленькая, хрупкая Надя. Морячка. «Я люблю море, я от моря никуда». А как она ему сказала, когда узнала, что Костю не отпустили в тот памятный день на вокзал? «Ты не думай, что я обиделась. Очень хотела видеть тебя, ждала-ждала, но и горда была, что без тебя на корабле не могли обойтись. Значит, нужен ты людям». Наденька, милая… В субботу она вернется, и он все-все скажет.

— А меня все в отпуск ждала, — вздохнул Некрасов. — Зубравин обещал отпустить, да лейтенант приехал. Строгий он, не решаюсь проситься в отпуск. Скажет, молодежь надо учить.

Обычно Некрасов держался скрытно. Опасался, что не поймут его чувств к землячке, острить начнут. Возможно, никто и не узнал бы о Дусе, той самой Дусе Кравченко, что трудится в совхозе «Светлый путь», в Ростовской области, если бы не случай.

Однажды в кубрике зашел разговор о любви, о девушках — верных и неверных.

Кто-то из молодых сказал:

— Зря мы им пишем. Все равно ни одна не дождется. Так, товарищ старшина?

Некрасов смутился. Понятно, почему к нему обратился новичок. Ты, мол, активист, поясни. Саша молчал, собираясь с мыслями. Он прекрасно понимал: начни рассуждать «в общем» — дескать девушкам надо верить, ценить дружбу, — вряд ли его будут слушать. как лучше разбить неправильное мнение матроса? Старшина сказал:

— Ну что ж, расскажу вам о себе. Есть у меня невеста, Дуся.

Семь лет назад вместе с Дусей окончил он семь классов. Поступил в горный техникум — с детства мечтал стать шахтером! Дуся после десятилетки собиралась поступить в институт, да не сдала физику. Пошла в совхоз.

Некрасов окончил техникум на «пятерки». Потом — на шахту. Поработал недолго — призвали на службу. Дуся обещала ждать.

Первые походы дались нелегко. Согревала любовь Дуси, теплые ее письма.

«Сашок! Привет тебе, дорогой, и море счастья. Соскучилась по тебе. Какой ты стал? Вчера весь день была в поле — сажали овощи. Пришла домой уставшая. А тут — твое письмо…»

«Саша, есть маленькая новость. Нина Пчелкина вышла замуж за Анатолия. Я была на их свадьбе. Когда кричали „горько“, тебя вспомнила. Боюсь, забудешь меня. Нет, Саша, это я пошутила. Я верю тебе. Жду».

«Смотрела фильм „Командир корабля“. Море видела, корабли и думала: „Какой ты у меня сильный. Пожалуй, я бы не смогла так…“».

«У нас был литературный вечер. Я выступала. Ты же знаешь, как я люблю Павку Корчагина! Мне аплодировали. И вдруг Никита Дубняк (он уже бригадир, наш „красавчик“) сказал: „Дуся, а что такое девичья гордость?“ Я смутилась, не нашлась что ответить…»

«Саша, говорят, что в страдании — радость, и те, кто любят, знают это. По-моему, это правда. А как думаешь ты?»

«Помнишь Наташу Белову? Муж у нее водолаз, старшина. Плавал на Черном море. На большие глубины ходил. А на днях погиб. У нас в селе. В старый колодец шахты упало трое детишек. Там газ просачивался. Они стали кричать. Федор всех вытащил, а сам отравился. Всем селом хоронили, приезжали моряки с корабля. Ты береги себя, Саша».

«Готовимся к уборке урожая, дома бываю мало. Вчера меня подружки разыграли, что, мол, зря ты, Дуся, ждешь своего морячка. У него наверняка в каком-нибудь порту есть другая. Пусть смеются, насмешницы… Ведь ты любишь меня?»

«Я уже писала тебе, что Гордей ушел в армию. Где-то он на Севере. Может, встретитесь. Адрес сообщу в следующем письме. Просила я его передать тебе мой подарок, так он не взял: „Третий в любви лишний“».

«Рада, что ты стал коммунистом. Я комсомолка. Очень хочу стать членом партии, как и ты».

Многие Дусины письма Некрасов помнил наизусть. После обеда ему пришло, наконец, долгожданное письмо.

— Ну, что я говорил? — подхватил Гончар. Некрасов распечатал конверт. В нем — фотокарточка. Дуся… Простое лицо. Некрасов показал фото:

— Вот она, хлопцы, моя невеста.

Моряки с интересом рассматривали фотографию.

— Хорошая девушка! Женись, а то отобьют.

— Симпатичная!

— Саша, а ну-ка прочти, может, и нам привет? — попросил Гончар.

Некрасов начал читать: «Дорогой Сашок, сегодня у меня самый волнующий день. Приехала из командировки (прости, что не писала тебе), легла отдыхать, взяла в руки „Литературную газету“ и вдруг вижу на первой странице в левом углу фото. Ты стоишь с моряком и девушкой.

Сашок, все наши ребята и девушки рассматривали снимок в газете и гордились, что ты, их земляк, передовой человек на флоте. Я даже заплакала от радости — ведь ты мне так дорог!.. Скоро приедешь в отпуск? Я, кажется, не дождусь того дня. Крепко целую. Твоя Дуся».

— Хорошая у тебя невеста, — сказал молчавший до этого Крылов. С утра он стоял на вахте, а сменившись, забрался к гидроакустикам и пробыл у них до обеда. Зубравин об этом не знал и после обеда строго спросил:

— Где это вы были, Крылов?

Радист сощурился:

— Я? Море слушал.

— Таня вам звонила. Подай ей Игорька, и баста! Бойкая. Не то, что Надя у Гончара…

«У всех есть девушки, а меня одного упрекают», — думал сейчас Крылов. Он подошел к Некрасову и тихо, чтобы никто не услышал, спросил:

— Зачем ходил к лейтенанту?

— Да так… — замялся старшина.

— А все-таки, допытывался Игорь.

— Дуся долго не писала…

Крылов хотел ему что-то сказать, но тут раздался сигнал большого сбора.

Это приехали солдаты… Разбившись на группы, они с интересом осматривали корабль, знакомились с техникой. Игнат Клочко, стоя на сигнальном мостике, разводил руками. «Пехота — царица полей, швабры бы солдатикам в руки — и драить палубу!» У клюза с красками возился боцман Коржов.

— Товарищ мичман, пехота пришла, может, дать им кранцы плести? — крикнул Клочко. Мичман погрозил пальцем:

— Гляди, Клочко, а то запоешь у меня в малярке соловьем! Принимай гостей, как положено по флотской традиции!

Клочко, любезно пригласив солдат к прожектору, не без гордости рассказывал, что его пост — отличный!.. Море — на виду. Смотри себе, как косатки в прятки играют.

— Отсюда все видно? — спросил его с веснушчатым носом солдат.

Клочко развел руками:

— Я же говорю. Иногда краб всплывет на поверхность, глянет одним глазом — корабль идет, и мигом на дно. У них норы в грунте. А окуни— так те стаями идут за эсминцем.

— Зачем? — удивился солдат.

— Просят поесть. Хлеб бросаем.

Потом разговор зашел о службе.

— Вы один обслуживаете мостик? — поинтересовались гости.

— Есть еще хлопцы. Салажата, так сказать. — Клочко важно одернул полу шинели: — Старшина еще расписан. Эх, и старшина!

Игнат весело подмигнул, подошел к солдату поближе, подложил под его ремень два пальца и повернул бляху.

— Мать родная, ай-ай, какая тусклая, небось застеснялась? За непочтение к бляхе мне однажды от старшины крепко влетело, у боцмана все тросы да кнехты подраил, — Клочко засмеялся, вспомнив свой грешок. — А вообще-то наш старшина о-очень добрый!

Солдат подумал: «Добрый… наряды дает. Да я бы к нему в подчиненные — ни за что. Похудеешь враз!»

— А теперь, — все так же бойко продолжал Игнат Клочко, — расскажу вам о сигнальной вахте, как мы тут в штормах мины да всякие прочие штуковины обнаруживаем, как флажками сигналим… — И вдруг осекся: по шкафуту шел старшина. Когда Некрасов поднялся на мостик, Клочко воскликнул:

— А вот и наш командир!

Глянул белобрысый солдат и часто-часто заморгал ресницами, словно стрекоза крыльями. Секунду-две он стоял в нерешительности, потом вдруг бросился к старшине:

— Саша!

— Гордей! — Некрасов крепко обнял родного брата. — А я-то растерялся, думаю, ты или не ты. И письма не написал? Значит, солдатом стал? Ну-ну, отлично. Дай-ка хорошенько на тебя погляжу!

Солдаты с улыбкой наблюдали за этой сценой.

Старшина отозвал брата в сторону.

— Как там Дуся?

— Тоскует…

— По ее письму понял это…

Некрасов вспомнил о подарке. Что она хотела передать ему?

— Платочек вышила, — сказал Гордей. — Не взял я. Девчата на проводы пришли, постеснялся.

К вечеру солдаты уехали. Простившись с братом, Некрасов собрался на сигнальный мостик. Завтра — учение, и надо лично все проверить. Грачев давно предупредил. При воспоминании о лейтенанте у старшины недобро хмурились брови. «Ревность свойственна эгоистам…» «Ты слышишь, Дуся, я эгоист, не развитый нравственно. Нет, сударь Грачев, хоть ты и шибко грамотный, а я все-таки люблю Дусю. Люблю!»

Некрасов поднялся на мостик. Погода портилась. Вахтенный сигнальщик зачехлил прожектор.

— Клочко! — окликнул Некрасов.

— Чего тебе? Соскучился? — отозвался Игнат.

— Это что еще за разговоры? — повысил голос старшина.

Матрос растерялся, он думал, что его звал новичок.

— Флаги положите в ячейки — дождь будет.

— Есть!

По морю катились тяжелые серые волны. Шум прибоя висел над бухтой. Звон склянок, отбиваемых на кораблях, робко таял в нем. Потирая озябшие руки, Клочко тихо запел: «Растаял в далеком тумане Рыбачий, родимая наша земля…»

— Ты что, на концерте? — одернул его Некрасов.

Клочко пробурчал:

— Бунтует море. Горластое, унялось бы. И как только хлопцы остаются на сверхсрочную? Вот чудаки.

— Сам чудак, — нахмурился старшина. — Я вот отслужил свое, бескозырку и бушлат на память… А потом вызывает меня командир и говорит: нужда есть в старшинах. Оставайся, мол, Некрасов, на корабле. И флоту ты нужен — людей учить! Остался на флоте… Скажи, ты слыхал легенду о голубом камне? Нет. Тот, кто хоть раз видел его, уже никогда не уйдет от моря. Сила в том камне необыкновенная… Попроси замполита, он расскажет. Да, а ты не забыл, что завтра к шефам идем, стихи написал?

Клочко тихо продекламировал:

Темная ночь,

Я на вахте, родная, стою

И под звуки свинцовой волны,

Я тебя вспоминаю…

— Шторма добавь, волны студеной — и порядок. Сменишься с вахты, в ленинской каюте обсудим. Понял?

На вахте как-то удивительно медленно текло время. Рейд, казалось, погрузился в глубокий сон. Ночь плотно окутала корабли. На небе алмазами поблескивают звезды. Клочко замечтался… Там, под Киевом, на кручах Днепра, стоит беленький домик. Мать и сестренка Маринка давно ждут его. И рад Игнат приехать в село в славной матросской форме, показаться односельчанам, да время отпуска не подошло. Скорее бы домой, на побывку. Мама напечет ему сладких пирогов. Игнат сходит в бригаду, сядет за трактор. В клубе, где часто выступает колхозная самодеятельность, он споет землякам песню о морях штормовых, о матросах, которые грустят по девичьим сердцам, споет о том, как в темные полярные ночи моряки несут вахту и ни на минуту не забывают о родных и близких. Съездит Игнат и в соседнее село, где под пятью кленами у Днепра — братская могила. Его отец — разведчик Федор Артемович Клочко первым форсировал Днепр. Фашистская пуля на берегу сразила разведчика… Игнат положит на могилу отца живые цветы, те, что когда-то тот сам сажал в саду.

«Батя, батя, если бы…» — Клочко вдруг увидел частые белые огоньки на мачте крейсера. Он успел принять лишь окончание семафора. Что передавал флагман и кому? А вдруг семафор адресован командиру? Надо запросить. Клочко включил прожектор, и тотчас на крейсере вспыхнул ответный сигнал. Игнат быстро записал текст. Так и есть, семафор командиру. Отправив его Серебрякову, Клочко огорчился: «И что со мной в последнее время творится? — думал он. — Рассеянный какой-то стал».

Удрученный Клочко сменился с вахты. В кубрике в кругу моряков сидел капитан 3 ранга Леденев. Он был в новой тужурке, на груди поблескивала колодочка орденских ленточек. Игнату нравился замполит. Его лицо отражало внутреннюю красоту, которая бывает у людей, не раз подвергавшихся опасности. Матросы рассказывали как-то, что в войну Леденев потерял отца. Вскоре трагически погибла жена. Без матери растут сын и дочь. Майе уже тринадцать лет, и живет она с бабушкой под Донецком. В боях на Севере Леденев в трудный момент поднял в атаку морских пехотинцев, выбил врага из окопов и с горсткой храбрецов держал оборону, пока не подошло подкрепление.

Клочко сел к морякам поближе.

— Да, да, это точно, немецкий летчик ас Мюллер был сбит в воздушном бою, — слышался голос Леденева. — Сам он выбросился с парашютом. Кто сбил? Североморец летчик Бокий, ученик дважды Героя Бориса Сафонова. Мюллер с «дубовым венком» на груди вместе с группой других немецких асов был послан в Заполярье лично Гитлером. Бесноватый фюрер сказал им: «Добейтесь нашего господства в воздухе!» Но все они потерпели крах.

— Верно, что у Мюллера на фюзеляже самолета был нарисован бубновый туз? — спросил молодой матрос.

Леденев усмехнулся:

— Разве только бубновый туз. Рядом с ним были нарисованы и флажки, ими обозначалось число уничтоженных Мюллером судов и самолетов французских, бельгийских, датских, английских… Всего 82 самолета и судна сбил и потопил этот фашист. Летчик Бокий сразил его первой очередью. А главаря немецких асов Карганика сбивали в районе Ура-губы, но он удрал, оставляя лишь свой парашют с ярлычком «Карганик».

— У кого еще есть вопросы? — замполит почему-то глядел на Клочко. Игнат не растерялся.

— Расскажите о голубом камне.

— О голубом камне? — переспросил Леденев. — Ну что ж, послушайте. Было это в годы войны. Ночью десант высадился в тыл врага в районе горной речки Западная Лица. Ночь темная, только звезды горят на небе. В отряде был моряк с эсминца «Гремящий». Звали его, — замполит обвел взглядом моряков, — звали его Федором. Окапываясь, он сказал друзьям: «Ну, морские львы, берегись, фашист танками пойдет. Слышите, гудят моторы?» Вскоре разгорелся бой. Горстка моряков держала оборону. За их спинами глухо ворочалось море. От гари и дыма нечем было дышать. Отошли на последний рубеж. Отступать дальше некуда. И решили моряки умереть, но врага не пустить. «Ребята, бей гадов, а кончились патроны, грызи их зубами!» — гремел над окопами голос Федора. Сам он уничтожил больше десятка фашистов. А когда наутро подошли наши, то моряк тот был весь в крови. Он лежал на спине, зажав в руке камень…

Леденев умолк, потом произнес с волнением:

— Голубой камень… Я видел этот камень. Упадут на него лучи солнца — светится он, как море.

Клочко задумчиво прислонился к переборке:

— Погиб тот моряк?

— Живой… — улыбнулся Леденев.

В кубрик вошел рассыльный и доложил замполиту, что его приглашает к себе командир. Капитан 3 ранга надел фуражку и направился к трапу. Клочко вдруг подумал, что тем моряком был замполит…

Грачев гладил брюки, когда к нему заглянул штурман:

— Идешь на спектакль «Особняк в переулке»? Я бегу за билетами.

— Возьми и мне, — попросил Петр. — Не успел шик навести, с мичманом надо кое-что сделать.

А вот и Зубравин. Грачев взял на столе журнал входящих семафоров, полистал. Записи ведутся правильно, только в одном месте кто-то подтирал резинкой.

— Клочко, товарищ лейтенант! Ошибся на вахте. Вчера проверял рундуки и обнаружил у него порезанный тельник. Совсем новый.

— Вот салажонок! Да я ему… — Петр сжал пальцы так, что они побелели.

— Ну-ка вызовите его сюда!

Но Зубравин даже не шелохнулся, будто и не слышал, о чем сказал лейтенант. Клочко по натуре бойкий, любил пошутить, но вмиг преображался, если на него кто-нибудь повышал голос. А Грачев наверняка не сдержит свой пыл. Надо как-то по-другому. Мичман размышлял, как поступить с матросом, а Грачев недоумевал, почему это он не идет за матросом.

— Не надо, товарищ лейтенант! Прошу, не надо. Я сам с ним.

Петр досадно бросил:

— Станете уговаривать? Нет, мичман, — наказывать, если налицо нарушение устава! Тельник порезал. Это же варварство! Почему, скажите? Ну, ладно, сами решайте, но построже, ясно?..

Петр остался один в каюте. Все-таки этому Клочко надо было всыпать. Зря взял его к себе, еще тогда надо было отправить на другой корабль.

И Петру вспомнился тот воскресный день. Он возвращался с рыбалки. Устал, пока добрался к причалу. До озера, где рыбачили, было добрых пять километров. Серебряков раньше уехал домой, а он остался на ночь. Не зря — все-таки поймал кумжи на уху. Потом сел на маленький пароход с лирическим названием «Лувеньга». Кое-кто из пассажиров дремал. И только рядом с Петром было шумно: чернявый матрос по имени Игнат в окружении ребят-подростков что-то весело рассказывал. Слышался смех, «охи». Петру захотелось курить. Он снял с плеч рюкзак, окликнул моряка.

— Товарищ матрос, есть папироска?

Игнат расстегнул шинель, и все увидели на погонах две золотистые лычки, а на груди — значок специалиста первого класса. Он достал пачку сигарет, протянул ее. Закуривая, Петр спросил, почему на шинели погоны без нашивок.

— Не успел нашить.

«Да, морячок», — подумал Петр.

— Так на чем мы остановились? — продолжал Игнат.

— О косатках, — подсказала девушка.

— Ах, да! С ними я познакомился сразу, как только пришел на подводную лодку. Нас, молодых, учили выходить через торпедный аппарат из глубины. Доложу вам, Машенька, опасное это дело. Стоит стравить из маски чуть больше нормы воздуха, и тебя выбросит наверх пузом, простите, животом вверх. Так вот, вылез я из торпедного аппарата как рыба. Гляжу, а кругом — мрак. Это, значит, глубина. Жму наверх. Смотрю, плывет что-то навстречу. Косатка! Рот открыла, зубы выставила…

— Ох, страшно! — дрогнула плечами девушка. — Я слышала, как стая косаток напала на огромного кита и растерзала его.

— Кит, конечно, не мог с ними справиться… — Игнат сделал паузу, потом продолжал: — Подскочила косатка ко мне и давай щекотать в бока. Это у них такой прием, сначала ласка, а потом клыки в пузо, простите, в живот. Схватил ее за глотку и стал душить…

«Ну и травит, бес!» — подумал Петр.

— Ух, как она рванула! Мигом скрылась где-то в царстве Нептуна.

— Вы кем плаваете на лодке? — неожиданно спросила девушка.

— Акустиком. Есть такая профессия. Когда лодка уходит на глубину, только один он может читать море, как книгу. Был у меня такой эпизод. В океане плавали. Погрузились метров на сто. В наушниках — тихо. Потом вдруг послышался рокот. И что вы думаете?

— Корабль? — спросил Петр.

— Простите, не угадали. Акула!

— Неужели? — девушка от удивления подняла кверху брови.

— Что тут особенного? — усмехнулся Игнат. — Они часто идут за кораблем. Заигрывают, кажется им, что сейчас кто-нибудь вынырнет из торпедного аппарата. А бывает, что и на лодку нападают. Шли мы в океане. И вдруг сильный удар в борт — акула пошла на корабль в атаку. Сломала себе зубы…

— Еще бы эпизодик, а? — попросил Грачев, он делал вид, что с интересом слушает матроса.

— Пожалуйста. Я давно заметил, что вы человек сухопутный. (Лейтенант был одет в гражданское.)

— Угадали, — улыбнулся Петр. — Вот на рыбалку ходил…

— Оно и видно — рыбак. Зря вот только краб носите. Флот компрометируете. Краб — это, простите, символ морского братства. Я вот недавно огромного краба поймал.

— Да? — удивилась девушка. — Я их еще не видела, но, говорят, что у них ноги сильные.

— Простите, Машенька, — клешни. Ноженьки вот у вас… Гм, гм… Так вот схватил краб меня клешнями и не выпускает. Чуть руку не оторвал. Кстати, вы знаете, что такое Макрохепера Кемпфера? Краб-гигант, размах его ног — три метра. Живет на склонах океанских пучин.

— Боже, какое страшилище! — воскликнула девушка.

Пароход привалил к причалу. Пассажиры засуетились.

Моряк встал и, поправляя на голове девушки шапочку, сказал, что идет сейчас в школу перед пионерами выступать. Просят рассказать о море.

— А вам, — он глянул на Грачева, — желаю на удочку поймать краба. Клюет. — И моряк звонко засмеялся.

…Петр в каюте составлял план занятий, когда в дверь постучали.

— Товарищ лейтенант, сигнальщик матрос Игнат Клочко прибыл для дальнейшего прохождения службы!

Грачев обернулся. Это был тот самый моряк…

Петр открыл иллюминатор. В лицо пахнул свежий воздух. Лучики лунного света заскользили по каюте. Море под луной мягкое, нежное и какое-то таинственное. Оно словно дремлет, только слышно, как у борта плещет волна. Тихо плещет, как будто шепчет что-то свое, неведомое людям.

— Грачев, ты собрался? — послышался у двери голос штурмана. — Я взял билеты.

Петр снял с вешалки плащ-пальто.

В это время Клочко брился — первый раз в жизни! Симаков советовал ему не трогать пушок. Игнат даже огорчился — все бреются, разве он хуже? Клочко надел бушлат, посмотрел на себя в зеркало. А что, разве не похож он на морского волка? Это такие, как и он, водили свои бригантины сквозь штормы и рифы, и ничто их не страшило, для них был свят морской закон: пройти там, где пролетит только гордая чайка. Это о таких, как он, писал Грин. Правда, они были чуть старше Игната… Эх, увидел бы его сейчас председатель колхоза Павел Иванович Романов (у него Игнат два года работал), непременно сказал бы: «Ай да Игнат! Красавец моряк!» Сколько лет мечтал Клочко надеть бушлат, бескозырку, ремень с бляхой и синий, как море, гюйс, послужить на боевом корабле, увидеть моря и океаны. И вот он, Игнат Клочко, сын ветерана-кузнеца, стоит в кубрике и не узнает себя. Даже Зубравин, обычно скупой на похвалу, войдя в кубрик, не удержался от мягкой улыбки:

— Бушлат сидит на вас ладно. Как на заказ шито.

Игнат выпятил грудь и важно провел рукой по бушлату, точно смахивал с него пушинки.

— Матрос — рыцарь, ему все под силу. Верно, товарищ мичман?

— Факт.

— Мать просила карточку прислать, надо бы сфотографироваться.

— В тельняшке да бескозырке на сто верст видно. — Мичман присел на рундук, положил себе на колени небольшой сверток. — Носить морскую форму не всякому дозволено. Кстати, товарищ Клочко, историю ее знаете? Вот хотя бы тельник, откуда он такой появился? Не знаете? Напрасно. Каждая флотская вещь имеет свою историю — и тельник, и бушлат, и бескозырка, и форменный воротничок, и бляха. Ни с того ни с сего такую форму не ввели бы. Куда проще, скажем, напялил на себя вместо тельняшки теплую рубаху, и в ус не дуй. Так нет же — тельняшки носят.

Клочко спросил, почему тельник полосатый, как шкура тигра.

Зубравин разгладил волосы, потом неторопливо поведал о том, что слыхал из уст отца (мичман родился и вырос на Азове, в семье старого моряка-очаковца). Тельняшки с белыми и синими полосками появились в эпоху парусного флота. Матросы, работая на мачте в тельняшках, выделялись на фоне белых парусов. И боцман легко все замечал, поправлял ошибки, а кому и в зубы давал. Флот-то был царский. Да все, наверное, читали рассказы Новикова-Прибоя?

— А что означают три белые полоски на воротничке? — спросил Гончар.

Крылов торопливо ответил, что, мол, это в честь трех славных побед русского флота — Гангута, Чесмы и Синопа.

— Фантазер вы! — Зубравин усмехнулся. — Три победы? Разве у русского флота их было три? Пальцев не хватит все победы сосчитать. Суть в другом. Раньше во флоте матросы носили длинные волосы. Их смазывали густым квасом и пудрили мукой. А чтобы не запачкался мундир, надевали кожаные подплечники.

— По-научному все! — оживился старшина Некрасов.

— Позже эту форму отменили, — продолжал Зубравин, — а воротнички ввели матерчатые под цвет моря. На них стали наносить белые полоски, которые обозначали нумерацию дивизий. Гребцы первой дивизии носили одну полоску, гребцы второй — две, гребцы третьей — три. Так и остался воротничок на флоте. Вот и весь секрет. И бушлат имеет свою биографию…

Когда мичман окончил рассказ, Клочко пробасил:

— Морская форма, ух, как девчат за сердце берет!

— Да, девчат, — протянул Зубравин. — Вам-то форма по душе?

Клочко даже обиделся — зачем спрашивать? Тогда мичман взял сверток и извлек из него тельняшку. У нее были отрезаны рукава.

— А это как понимать?

Матрос покраснел.

3

Рассыльный давно искал Грачева, а тот на палубе стыдил молодого торпедиста:

— Корабль — это клочок земли, и надо быть садовником на этом клочке, а не мусорщиком!

— Нечаянно пролил масло…

Сам вижу, что не молоко. Прибрать!

— Товарищ лейтенант, к замполиту! — доложил матрос.

«Чего это?» — невольно подумал Петр.

Леденев пригласил его сесть, закурил, потом поинтересовался, почему он просился у Серебрякова на месяц раньше уехать в отпуск.

— Тогда просился, а сейчас нет, — сказал Грачев. — Дел по горло. И у жены в это время экзамены. Куда летом уедешь? Разве что к матери в село, на Кубань, но там и в сентябре неплохо.

Леденев слушал его, попыхивая трубкой (замполит один на соединении кораблей курил трубку, которую подарил ему друг до войне).

— Понимаешь, Петр Васильевич, дело тут одно… — Леденев пригладил на голове чуб, зачем-то с полочки переложил книги. — Крылов у меня был. Очень взволнованный. Любит он рыбачку, а к той муж вернулся… Вы хоть раз были у этой Тани?

Нет, он не был, но собирался на той неделе сходить.

— У меня к вам просьба, — Леденев тронул лейтенанта за плечо. — Сходите вечером к Тане. Только, пожалуйста, тактично с ней, сами понимаете. Надо решать с Крыловым, ведь там семья… — Он с минуту помолчал, потом продолжал: — Слышал от Коржова, что муж ее, Кирилл Рубцов, плавает на сейнере. Вроде помирились они.

— Возможно, — пожал плечами Петр.

…На крыльце Грачев передохнул, потом постучался в дверь. Никто ему не отзывался. Постучался сильнее. Кажется, в комнате раздался чей-то голос. Петр прислушался. Нет, тихо. Что делать?.. Видно, хозяйка куда-то ушла. Что ж, ему спешить некуда, можно и подождать. Погода прояснилась. С утра было дождливо, а сейчас небо очистилось от туч. Луна, полная и ясная, висела над сопками, заливая все бледно-розовым светом. Звезды ярко искрились.

Скрипнула дверь, и на пороге Петр увидел пожилую женщину в черном свитере.

— К нам будешь? — спросила старушка.

— Татьяну Васильевну Рубцову повидать надо.

— Она еще на работе, скоро уже будет.

Петр стоял на крыльце и не знал, что ему делать. Ему показалось, что хозяйка сердитая и вовсе не желает, чтобы он торчал здесь.

— Подождать у вас можно?..

Она провела его в комнату, усадила на стул и зажгла свет. Петр сразу почувствовал уют. Старушка села напротив на диване. На ее лице он заметил грусть.

— Сказывай, зачем тебе Танька?

Петр уже знал, что старушку зовут Дарьей Матвеевной (ему сказал о ней Крылов), знал и о трагедии ее сына. Видно, тюрьма сына прибавила матери седин, и ей ничто теперь так не дорого, как ее Кирилл. Петр чувствовал себя неловко под взглядом ее темных проницательных глаз и не знал, с чего начать разговор. А Дарья Матвеевна ждала. Вот она положила руки на стол, и он увидел, что ладони ее в глубоких извилинах, сморщенные, будто испеченные на солнце. Дарья Матвеевна всю жизнь работала в колхозе.

«Она, как и моя мама, — крестьянка», — подумал Петр.

— Видите ли, — робко начал он, — к Тане разговор есть… Ну, в общем подожду ее. А вы тоже здесь живете?

— В гостях у сына, — она тяжело вздохнула. — Кирюша теперь на сейнере. Перестал зелье глушить. Вот только еще с женой не помирился.

«Так ведь у нее любовь с Игорем!» — чуть не вырвалось у Грачева. А она откровенно, словно перед нею был близкий человек, высказывала ему все, что волновало ее.

— В Танюшку тут матросик влюбился, сама она сказывала. А только не допущу, чтоб Кирюшу бросила. Дитя у них. — Она придвинулась к нему ближе, спросила. — Не знаешь, где тот матросик? Я бы ему в ножки упала, чтоб забыл он Таньку. С женщиной справиться не тяжко: обласкал ее, и свое возьмешь.

Петр покраснел.

— Я помогу вам, мамаша. Не волнуйтесь, тот матрос больше сюда не придет.

Дарья Матвеевна перекрестилась.

— Слава богу, а я-то боялась.

На пороге послышались чьи-то шаги, и не успел Петр подумать, кто бы это мог прийти, как в комнату вошла Таня. Увидев Грачева, она выронила из рук платок.

— Добрый вечер, — она подняла с пола платок. — В гости, значит? А я вас не ждала.

Петр не понял, что означали ее слова «я вас не ждала», то ли это был упрек за то, что в тот раз, на причале, он повел себя грубо, то ли она сказала так от растерянности. Во всяком случае, он сделал вид, что не обиделся.

— Я к вам по делу, Татьяна Васильевна, — начал Петр.

— Вижу, что по делу, — усмехнулась она. — Даже не сняли плащ-пальто. Или у нас холодно?

— Нет, нет, я просто так…

Она подошла к нему и тихо, чтобы не слышала мать Кирилла, сказала:

— Потом поговорим, когда она уйдет…

Пока она готовила чай, Дарья Матвеевна достала из сумки листок, разгладила его на ладонях и подала невестке.

— От Кирюши весточка. Сейнер прибудет в порт через три дня.

Таня глазами пробежала телеграмму и молча спрятала ее. Потом она попросила Дарью Матвеевну сходить к молочнице, а на обратном пути зайти к соседке за сыном. Федя с утра гуляет, пора ему и домой.

Когда она вышла, Таня села напротив Петра.

— Слушаю вас, — она улыбнулась, подала ему папиросы.

— Спасибо, не хочется курить. — Он помолчал. — Крылов у вас часто бывает?

Хозяйка сощурила глаза.

— Это что, допрос?

— Я по-серьезному, Таня.

— Ну, бывает. А что?

«Муж там в море, а она с другим…» — осуждающе подумал Петр, заламывая пальцы.

— Крылов не должен больше сюда приходить и…

Она перебила его:

— Да ну? Опоздал, лейтенант. Я давно сказала ему то же самое. Надеюсь, он на меня не жалуется? — И, не дождавшись ответа, усмехнулась: — Тебе-то Лена пишет?

«Зачем тебе моя жена?» — хотелось спросить Петру, но его так смутил ее вопрос, что он растерялся и не знал, как ответить.

— Не придет она к тебе, вот увидишь, — жестко сказала Таня.

У Петра дрогнули брови.

— Она у меня не как другие жены, — сухо ответил Петр, особо сделав ударение на последних словах.

Таня засмеялась.

— Эх, лейтенант, мало ты знаешь натуру женщин!..

— Возможно.

Она с грустью в голосе заговорила о своей подруге, Марине, что вместе с ней трудится на рыбозаводе. Холостячкой долго была. А потом парень попался, моложе лет на десять. Живут в полном согласии. Он просто ее на руках носит. Боже упаси, чтоб обидел. А вот Кирилл у нее нервы повымотал. А ведь был раньше добрым, и шептал ей ласковые слова, и обещал пройти с пей всю жизнь. Обещал… Видно, только в сказках жизнь сладкая, а что до Тани, то горя хлебнула вдостаток. Не раз собиралась она уйти от мужа, да не так это просто.

— Дарью Матвеевну да сына жаль… — Таня встала, отошла к окну. Она вспомнила Крылова, и теперь без стеснения говорила, что славный он парень. Чистый, верный и надежный друг. Глупенький, правда. Однажды пошли они в парк. Таня встретила там своего соседа — мичмана, заговорила, так Игорь потом неделю дулся. Ревнивый.

— Да, немало вам пришлось пережить, — посочувствовал Петр.

— Кирилл все разбил, — тяжело вздохнула Таня. И тихо, с какой-то внутренней обидой стала рассказывать о себе. Не сладко сложилась у нее судьба. Мечтала окончить институт — не прошла по конкурсу. Куда теперь податься? Поступила на работу. А потом познакомилась с Кириллом, думала, что счастье свое нашла, а оно… видишь, как обманулась в человеке. А как она раньше гордилась Кириллом! Бывало, придет на причал и долго, терпеливо ждет, когда из-за острова появится судно. Муж стоял на ходовом мостике, в кожаной куртке, шапка набекрень, как моряки носят бескозырки. Расцелует Кирилл нас на людях. А потом все изменилось. Может, потому, что Кирилл связался на судне с радисткой, красивой, чернявой девушкой, не раз захаживал к ней домой, а однажды даже привел ее к себе, когда Таня лежала в больнице, я сын жил у Дарьи Матвеевны. А может, она, Таня, чем-то оттолкнула его от себя? Может, и так, но своей вины она не видела и не чувствовала. Она все делала для мужа, только бы дорожил он семьей, и даже первая семейная ссора не обескуражила ее, думалось, просто не сдержался Кирилл, наговорил ей глупостей. Но вскоре вспыхнула новая ссора, еще и еще, и тогда она поняла: Кирилл стал совсем другим.

— Иногда жены сами капризны, — сказал Петр.

Она возразила ему:

— Я не такая, и совесть моя перед мужем чиста. А что поначалу полюбился Кирилл, так это не грех. Разве не бывает так, что с первого взгляда тебе понравился человек, а узнал его чуть больше — и разочаровался, хоть беги от этого человека. Какие уж тут капризы?

— Значит, с Крыловым вы так встречались? — спросил Грачев.

«Он совсем меня не понял», — Таня ладонью потерла висок. Ей не хотелось больше откровенничать, потому что лейтенант подумал, будто бежит она от мужа потому, что нашла другого. Нет, она вовсе не бежит. И то ли от обиды, которая наполнила сердце до отказа, то ли от растерянности она сказала:

— Игоря никому не отдам. Мой он… Будет мой, вот вскорости развод возьму.

Петра словно хлестнули плетью. Неужели можно вот так?..

Она усмехнулась:

— Испугался? Чудной… — Таня вдруг сникла. — Сыну отец нужен. И Дарья Матвеевна вот плачется. Так что от Кирилла я никуда. — Голос у нее сорвался и показалось, что на глазах заблестели слезинки.

Петр почувствовал себя неловко. Он встал:

— Ну, вот и хорошо. Семью надо беречь. А Крылову я скажу…

Она отступила назад, словно испугалась, что Грачев ударит ее, и с болью выдохнула свою просьбу: только но упрекать Игоря, он не виноват, она сама. Петр стал успокаивать ее:

— Кирилл, видно, все понял. А Крылов — это просто… — Он старался подобрать нужные слова, — это просто увлечение. Я знаю, такое бывает. Нет, я не осуждаю вас. Просто так бывает… — И вышел.

У трапа на корабле его поджидал Крылов. Увидев лейтенанта, он вытянулся:

— Разрешите обратиться, товарищ лейтенант. У вас есть закурить?

Петр остановился, окинув матроса пытливым взглядом. «Ну, чего ты хитришь? Закурить… Тебе надо знать, как меня там встретили и что говорили. А ты — закурить». Он подошел к матросу ближе, положил ему руку на плечо:

— Забудь ее. Сама она просила…

— Не то говорите, товарищ лейтенант. — Лицо Крылова стало бледным.

4

Холодным серым утром корабль вышел в море на поиск подводной лодки «противника». Серебряков стоял на мостике в черном реглане, необычно толстый, и жадно курил. Когда прошли узкость, он вызвал к себе на мостик Грачева.

— Заступайте дублером вахтенного офицера, — сказал Серебряков. — Вот старший лейтенант Кесарев введет вас в курс дела. В случае чего — я рядом.

— Есть!

Петр нет-нет, да и косился в сторону Кесарева. Тот словно прирос к палубе. Недавно на партийном собрании Кесарев критиковал его за то, что радисты в прошлый раз не приняли телеграмму. Море — три балла, а Грачева укачало. Засел в рубке и глаз не показывал. Где уж тут контроль вахты?.. «Служба — не курорт, понимать надо». Тогда Петр и слова не обронил, горько было от мысли, что раскис в море, как та промокашка.

Корабль рвануло в сторону. Грачев нагнулся к переговорной трубке и предупредил вахтенного рулевого удерживать точный курс.

— На десять градусов скатились влево. Что? Ах, море бесится. Смотреть в оба!

Кесарев улыбнулся:

— Это верно, в море глаз не смыкай. Нам бы лодку не упустить, она где-то здесь.

Грачев и сам думал об этом. В училище он был первым, а тут ему как-то не везет. Нелегко к морю привыкнуть, это Петр почувствовал, когда еще был на практике. Его раздумья нарушил Серебряков:

— На румбе?

— На румбе сто сорок, товарищ командир!

— Возьмите десять градусов левее, — буркнул в усы Серебряков.

Погода явно портилась. Небо потемнело. Грачев не догадался надеть под шинель шерстяной свитер и теперь озяб. Скорее бы спуститься в каюту…

— Грачев, определите место корабля, — распорядился Кесарев.

Петр занялся вычислениями. Спешил. Циркуль звякнул на палубу. Наконец все сделано.

— Что ж, место точное, — сказал Кесарев, проверив его расчет. — Но долговато. Секунды беречь надо.

Кесарев придирчиво следил за каждым шагом дублера. Петра коробила опека, ему стоило большого труда молчать. Чертовски тошнило, хотя шторм еще только набирал силу. Серебряков заметил, как побледнел лейтенант, но не вмешивался. Время от времени он запрашивал по телефону гидроакустика, нет ли контакта с подводной лодкой.

Петра затошнило еще сильнее. Он прикрыл лицо рукой и отвернулся: только бы матросы не догадались. Клочко стоял рядом и все поглядывал.

«Дело дрянь, как бы не укачало…» — Грачев жадно глотал воздух, чтобы хоть чуточку облегчить свое состояние.

— Что за мыс впереди? — нагнулся к самому уху Кесарев.

— Кувеньга.

— Разве? А не Звездный? Лучше, лучше театр надо знать, — как бы между прочим заметил Кесарев.

Звездный? Где же Петр слышал это название? Мыс Звездный… Ах, да, в письме отца. «Мы лежим на грунте у мыса Звездный, и я пишу тебе, Любаша, это письмо…» Да, да, он писал здесь. Свое последнее письмо. Видно, о многом отцу хотелось написать, да не успел.

Заваливаясь, корабль изменил галс. От акустика вдруг последовал доклад: эхо, пеленг 320. И почти сразу же Петр услышал бас Серебрякова:

— Дублер вахтенного офицера, выходите в атаку!

Петру сначала показалось, что он ослышался, но, встретившись с вопросительным взглядом командира, все понял. А в динамике рокотал голос акустика:

— Эхо, пеленг 315…

«Что же я стою?» — испугался Петр. Он включил микрофон корабельной трансляции и послал слова: боевая тревога, атака подводной лодки. Глубинные бомбы к взрыву окончательно изготовить! Право руля, на румб 315!

Корабль ощетинился жерлами орудий. Моряки застыли у бомбометов и торпедных аппаратов. Все ждут команды. Только бы не ошибиться! «Ну что ж, товарищ Серебряков, ваш вызов принимаю. Теперь я не робкий. И море меня не побьет. И слез не будет». Как у отца, Василия Грачева. Не колеблясь, вел он свою лодку через минные поля — квадраты смерти, ускользал от вражеских кораблей, топил их транспорты…

— Грачев, почему молчит акустик? — раздался за спиной бас Серебрякова.

Верно, молчит акустик. Неужели потерял лодку? Нет, не потерял, потому что Грачев услышал его голос в динамике, установленном в ходовой рубке: «противник» делает противолодочный зигзаг.

Гулко бьется о борт вода. «Противник» не должен уйти. Не должен! «Отец, ты слышишь?»

— Выхожу в атаку, — доложил Петр.

«Бодрый» ложится на боевой курс. Бомбы и бомбометы — товсь! Петр резко нажал педаль звонка и ревуна. Бомбометы выплеснули языки огня, и взрывы за кормой вспороли тьму.

«Вот видишь, отец…» — Петр крепко сжимал ручку телеграфа.

Подошел Серебряков. Кажется, в его усах застряла усмешка.

— Хорош залп, но опоздали, — сказал он. — Лодка увернулась. Атакуйте еще раз.

Корабль лег на новый галс. И в этот момент акустик доложил, что потерял контакт с лодкой. Петр растерянно посмотрел на командира: как быть? Но тот молчал, будто все, что делал лейтенант, его не касалось. И Кесарев тоже. И старпом будто в рот воды набрал. Акустик повторил свой доклад. Петр подскочил к командиру.

— Лодки нет, — и посмотрел на Серебрякова.

— И меня тоже. Решайте сами.

— Курс у штурмана… — начал было Кесарев, но наткнулся на суровый взгляд командира. Однако и этого намека было достаточно. Петр бросился к переговорной трубке, запросил у штурмана курс лодки и сообщил акустику нужный сектор поиска.

Кипит за бортом вода. Ветер срывает с волн брызги и швыряет их в лицо Грачева. В нем закипает злость. На акустика, на непогоду. Где же лодка? Где?

— Акустик, что у вас?

И вдруг — контакт! Петр немедленно отдал необходимые распоряжения, и вот уже плюхаются в воду черные бочонки, с треском рвутся, поднимая белые столбы воды. Потом все стихло. Петр вытер мокрое лицо.

— Теперь лучше, — сказал Серебряков. — Быстрее анализируйте доклады акустика. Тон эхо изменился, стал много выше, стало быть, лодка уклонилась под корабль. Тут бомбить надо раньше. Не зевать.

Ходовая вахта изматывала Петра. А шторм набирал силу. Вода, шипя и пенясь, лилась с надстроек. У Грачева тяжелела голова. Скорее бы смениться…

— Курс — 300, — приказал Серебряков.

Корабль уходил от мыса. Ветер все еще гулял по палубе, да зеленые валы настойчиво колотили борта, будто старались разбить их и ворваться в теплые матросские кубрики. На шкафуте жалобно заскрипела шлюпка. Послышался голос боцмана Коржова:

— Заводи трос! Так! Еще!

«Туговато Захару Павловичу», — подумал Петр, наблюдая за матросами.

— Что там? — спросил командир.

Петр доложил: лопнул грунтов, моряки заводят новый.

Водяной вал глухо ударил в борт так, что корабль повалился на бок. Грачев чуть не растянулся на палубе, в последнюю секунду он ухватился за железный выступ надстройки. А Серебряков и Кесарев даже не шевельнулись. Стоят, как приросшие. Петр решил, что никто не видел, как его накрыла волна, и даже обрадовался. Но вот капитан 2 ранга покачал головой:

— Осторожней, лейтенант, а то за борт сыграете.

Грачев промолчал, но в душе он стегал себя за неуклюжесть. «Ты же романтик, где твоя закалка?..»

— Грачев, вам звонят из радиорубки! — крикнул Кесарев.

Петр терпеливо выслушал Зубравина. Берег не откликается, все еще нет квитанции о получении радиограммы.

— Что значит «нет»? — вспыхнул Грачев. — Запросите еще берег. Телеграмму должны обязательно принять!

Петр распорядился открыть дополнительную вахту на коротких волнах, но мичман возразил:

— Я — на вахте, а больше нет людей. Симаков только свое отстоял, — прогремела трубка.

— Свое отстоял? Не беда, постоит, еще час.

Корабль делал разворот, и Петр старался не сбиться с курса, Кесарев с усмешкой посматривал на него. «Ясно, его смешит моя слабость».

Наконец «Бодрый» выровнялся и заскользил вдоль скалистого берега. Неожиданно брызнул дождь — мелкий, колючий. Ветер подхватывал его, крутил и пригоршнями швырял в лицо.

— Лейтенант, видите, коптит сейнер? А сигнальщики почему-то не докладывают? Разберитесь, — раздался голос Серебрякова.

«Некрасов зазевался…»

Палуба противно дрожала под ногами, падала, снова поднималась, тогда Петр хватался за переговорную трубу. Он боялся, что волна смоет его. Но приказ есть приказ, и Грачев кое-как добрался до сигнальной рубки. Подсказал Некрасову и — назад. Когда докладывал командиру, тот заметил на пальце лейтенанта кровь.

— Ушиблись?

— Царапина. Задел что-то, — небрежно ответил Грачев.

— Понятно…

Вдали едва заметно мигнул огонек. Но сигнальщики почему-то молчали. Грачев перевалился через леер.

— Эй, моряк, красивый сам собой, чего зеваете в своем секторе? (Клочко часто напевал эту песенку.)

— Вы же сами видите, товарищ лейтенант, — оправдывался сигнальщик.

— Все равно докладывать.

Море шумит сотнями голосов. Петр вспомнил, как Лена однажды убеждала его, что у моря тоже есть музыкальный голос. Смеясь, она рассказывала, как попала в шторм на Черном море, как жалобно скрипел их пароходик. «Ты знаешь, Петя, в шуме моря мне чудилась музыка!»

«Музыка моря», — усмехнулся Грачев. Нет, не поняла Лена этой музыки, иначе бы поехала с ним в Заполярье. Да сколько же стоять еще? Ого! Два с половиной. Долгонько! Одна надежда — может, Серебряков даст «добро» подмениться. Петр позеленел. Палуба казалась ему неустойчивым шаром, на котором может удержаться только эквилибрист. Вот очередная белопенная волна бежит на корабль. Она торопится. Все ближе и ближе ее горбатая спина. Страшным чудовищем нависает она над палубой и с грохотом ударяет по надстройкам. «Смоет!» — вздрагивает Петр. Шинель хоть выжимай. Петру кажется, что его бросили в холодильник. Из последних сил он кричит Серебрякову:

— Разрешите переодеться?

Командир давно заметил — лейтенанту плохо. Но только так привыкнешь к морю.

— Не разрешаю.

В эту минуту Серебряков показался Петру совершенно другим человеком. Лицо стало до неузнаваемости неприступным, холодным. Даже не верилось, что еще вчера командир по-отцовски был прост с ним, шутил. Петр задыхался от ветра, глотал соленые капли.

— Тяжело? — с участием спросил Кесарев. — Не думай о качке, не думай. Вот сейчас еще разок атакуем лодку. — Он вытащил из кармана шинели кусок сухаря и протянул Грачеву: — Съешь. Честное слово, помогает. Я тоже потихоньку жую.

Петр позвонил в пост: получена ли квитанция? Нет?

— Сходите и сами разберитесь, — приказал ему Серебряков.

Петр скатился по трапу, ничего не видя, ничего не чувствуя. На шкафуте его накрыла тяжелая волна, закрутила и понесла. Он успел ухватиться за какой-то выступ. Тяжело дыша, выпрямился. Море было похоже на огромный кипящий котел. Вот корабль повалило на бок. Вся кормовая надстройка утонула в воде. Петр сбежал по трапу. Кое-как добрался до торпедного аппарата, прижался всем туловищем к скользкой обледенелой трубе. С мостика Серебряков что-то кричал ему в мегафон, но он ничего не разобрал. Страх парализовал его. Петр так схватился руками за трубу, что пальцы побелели. Он глянул на мостик. Его бросало из стороны в сторону, а те, кто там стоял, мелькали перед глазами, как призраки. Волны катились по всему морю, натужно рокотали. Их белая кипень виднелась далеко-далеко, до самого горизонта. А тут еще этот ветер. Он упирался в грудь Петра, сбивал его с ног, крутил воду и хлестко бросал ее в лицо. Казалось, ничто не устоит перед грозной силой моря.

«Горькое море…» — чертыхался Петр. Все лицо его было мокрым, он глотал капли, чувствуя, как дерет горло: они были солены до тошноты. Ах, если бы море вдруг утихло, то Петр от радости выпил бы хоть ведро воды. Но море не унималось, оно так изматывало, что в ногах появилась какая-то тяжесть, будто налились они свинцом. Все тело стало дряблым, беспомощным. Не добраться Петру до радиорубки, смоет за борт. Он видел, как Кесарев махал ему рукой, кричал, но что — понять не мог: ветер уносил слова.

«Вот отдохну и доберусь…» — думал Петр.

Когда корабль стал на ровном киле, лейтенант шагнул вперед. Но буквально в ту же секунду его сбила волна. Петр упал, но в последнее мгновение успел ухватиться за леер и с замиранием сердца увидел, что находится у самого борта. Внизу шумела, клокотала вода. Белые стружки пены вырывались из самых глубин, крутились, похожие на узорчатое кружево. Кое-как Петр встал. С мостика он услышал чей-то голос: ему велели возвращаться.

«Нет, нет, я доберусь…» — шептал Петр. Злой и жалкий поднялся он на мостик. «Земляк Александра Матросова…» Горячей волной нахлынула жалость и так сдавила дыхание, что он чуть не простонал.

Серебряков кончиками пальцев пощипал усы:

— Побило море, да? Ишь, храбрец!..

— Тяжело, товарищ командир, без привычки укачало, — еле выдавил Петр.

— Морская дорога с ухабами, тут силенка нужна, — вмешался в разговор старпом Скляров. Он сочувствовал лейтенанту, но никогда не смог бы пожалеть, потому что жалость считал признаком слабости человека.

Серебряков молчал. Да и что командир мог сказать? Все эти дни он ни на минуту не забывал о Грачеве, даже почувствовал в себе какую-то утомленность, постоянно думая о нем. Нет, в Серебрякове не замечалось черствости или равнодушия к судьбе лейтенанта. Не раскаивался он и в том, что взял его к себе на корабль. Капитан 2 ранга очень переживал за него. Этого он и сам не подозревал, и почувствовал лишь тогда, когда в кают-компании, на людях, объявил Грачеву первое взыскание. Но, отчитывая лейтенанта, Серебряков мысленно протягивал ему руку, а глаза его будто говорили: мол, не сердись, Петя, так надо. Я — командир, а тебя порядку учить надо!

Серебряков надеялся, что Петр скоро привяжется к морю. Ну, а теперь что, выходит, обманулся он? И откуда только у Грачева такая боязнь воды? Отец был подводником, вся жизнь у него прошла на море… Ну что ж, сам виноват Петр, если не нашлось в нем выдержки выстоять в сильный шторм, вряд ли теперь отстоит свою вахту до конца. И Серебрякову наука, чтобы знал, как полагаться на лейтенанта.

Капитан 2 ранга глянул на Грачева. С его одежды змейками стекала вода.

— Идите в каюту, лейтенант, — наконец сказал он.

— Я… я буду нести вахту, — срывающимся голосом сказал он. Но увидев в глазах командира сердитые искорки, уныло шагнул к трапу.

5

Уже месяц «Горбуша» скиталась в море. Трал шел за тралом. Рыбу едва успевали выбирать на скользкую, мокрую палубу. Матросы шкерили ее, подавали в трюм. Засольщики ворчали, что без передышки работают, жаловались тралмейстеру:

— Руки соль разъела…

Тралмейстер, кряжистый мужчина лет сорока пяти с лицом полным и круглым, как блюдце, только посмеивался:

— Рыбка клюет, стало быть, деньгам в загашнике быть. Скажешь нет, Рубцов?

Кирилл согласно кивал головой.

Оно, конечно, так…

И снова угрюмо шкерил треску, взмахивая острым ножом. Кирилл все чаще грустил по дому. Судьба зло сыграла с ним шутку. Когда-то сам был капитаном сейнера, а теперь вот матрос. И обижаться не приходится — сам виноват. Все больше одолевала тоска по домашнему уюту. «Танька небось радуется, что нет меня», — горевал Кирилл.

Ему так и не удалось повидаться с ней. В тот памятный вечер, когда он пришел к ней, чтобы помириться, у нее гостил сосед, мичман с корабля. Кириллу не хотелось попадаться ему на глаза. К тому же совсем опьянел. Отложил свой визит на другой день. Но вечером пришла мать и сообщила ему приятную новость: начальник порта берет его, Кирилла, на сейнер. Утром судно в море выходит.

— Сынок, богом молю, будь смирным, поласковей там с людьми, — наказывала ему Дарья Матвеевна.

Кирилл заверял ее, что работы не боится и от моря плакаться не станет, только бы не корили прошлым.

— А ты старайся, сынок, уважение само не приходит.

Приняли его на сейнере тепло. Капитан в годах уже, седой и бородатый, не стал напоминать ему о ночной трагедии в море, а лишь призвал Кирилла за дело по-настоящему браться. А ежели пить станет, то отправит на берег…

Кирилл слушал его и поддакивал, хотя свою жену тоже до слез доводил. К рюмке частенько прикладывался. Сколько раз Кирилл давал себе зарок в рот зелья не брать, да нет сил удержаться, так и тянет зараза…

«Помирюсь с женкой, вот как вернусь из рейса», — подумал сейчас Кирилл. Не раз, перебирая в памяти прошлое и настоящее, он понимал, что не так все вышло, как ему хотелось. А больше всего терзала мысль о том погибшем боцмане… Таня не корила его, знала, что не по злости так вышло.

— Рубцов, к капитану! — нарушил его мысли тралмейстер.

— А чего? — удивился Кирилл.

— Там узнаешь, капитан в радиорубке…

Кирилл поднялся на мостик. Только сейчас он заметил, что уже вечерело. Солнце купалось в воде. Разбушевавшийся было с утра ветер поутих, и море поутихло. Далеко, у самого горизонта, в сиреневой дымке проклюнулся берег. Там ему виделся Танин домик. Кирилл даже подумал о том, хватило бы у него смелости вот сейчас, будь корабль у причала, пойти к жене и сказать всего два слова: «Прости, виноват…» Но от этой мысли у Кирилла почему-то засосало под ложечкой.

«Я ж видел, как с матросиком она шла, значит, лобзается», — с горечью подумал он, открывая дверь рубки.

Капитан сейнера сидел на стуле-вертушке и читал только что полученную по радио сводку погоды. Радист куда-то вышел, и капитан был один. Кириллу от этого стало веселее.

— Андрей Павлович, — сказал Кирилл, — вызывали?

По лицу капитана пробежала тень усмешки. Не любил он, когда к нему обращались по имени и отчеству. На берегу или в гостях, может, и надо так, но только не здесь. Видимо, Кирилл это сразу понял, потому что поправился:

— Товарищ капитан, я прибыл.

— Ну вот теперь другое дело. — Капитан показал ему на стул.

— Я постою, — отозвался Кирилл.

— Садись! Тоже мне — праведник. Ты вот скажи, почему жене еще ни одной телеграммы не послал?

У Кирилла под глазом забилась тонкая жилка. Что ему надо — капитану? Отчет ему давать он не собирается. И уже не сдерживаясь, Кирилл грубо ответил:

— Это мое дело, капитан!

Тот смерил его колким взглядом, достал папиросы и закурил.

— В рейсе ты хорошо работаешь. Хвалю. Думаю я о тебе… Вот что, Кирилл Андреевич, пойдешь в дублеры к тралмейстеру?

— Чего спрашивать, капитан, пойду. — Он помолчал с минуту, потом добавил: — С женой вот надо поладить. Крученая она у меня…

— А ты? — Капитан так и впился в него глазами.

— В море стервецы не ходят, — буркнул Кирилл.

— Всякие ходят, Кирилл Андреевич. Так-то.

— Стало быть, я — стервец? — вспыхнул Рубцов.

Капитан будто ждал этого вопроса, потому что сразу же ответил:

— Был стервецом, уж коль напросился на комплимент. А сейчас не знаю, может, человеком стал, потому и совет с тобой держу. Тебя вот никто на судно не взял, а я ж не отказался?.. Жаль мне Дарью Матвеевну, намаялась. Ты уж не доводи старушку до слез… А женке подай весточку, деньков через пять в базу пойдем.

Они говорили еще о многом, и понял Кирилл, что капитан не по злости с ним сцепился. Другой бы не стал откровенничать, а этот — все честно высказал.

Весь вечер Кирилл ходил задумчивый и все размышлял, давать Тане телеграмму, чтобы в базе встречала, или воздержаться. Нет, не надо, он придет к ней неожиданно. Подарков ей да сынку накупит. Пусть знает она, что Кириллу ничего для них не жаль. Но тут же возникла другая мысль, от которой стало больно на душе, словно полоснули по телу острым ножом: «А что, если она полюбила другого?» Кирилл успокоил себя — нет, не станет Таня вот так… Она честная, Таня… И почувствовал Кирилл, как сердце окутала щемящая тоска, и каким-то ничтожным показался он сам себе. Что ты дал Тане, Кирилл? Любовь? Не было у нее любви, и сам ты хорошо это знаешь. А сын Федя? Чем он вспомнит тебя в жизни? А тот погибший боцман с сейнера? Кирилл боялся вспоминать о нем, потому что боцман все эти годы не выходит у него из головы. Нет-нет, да и появится перед глазами и будто говорит ему: «Душегуб ты, Кирилл. Все равно долго не проживешь — море не терпит таких…»

После ужина снова забросили трал. Погода испортилась. Над морем появились стада туч, брызнул дождь. Кирилл весь промок, но так и не пошел в каюту взять плащ. Он выгребал рыбу из трала до тех пор, пока не ощутил усталость. Надо передохнуть. Кирилл добрался к надстройке, у камбуза спрятался от ветра и закурил.

«Кажется, она меня больше не любит», — вздыхал он, думая о Тане.

У надстройки появился рыбмастер. В глазах злость (он был против решения капитана взять Кирилла на судно).

— Что, устал небось? — с издевкой спросил он и, не дождавшись ответа, добавил: — Лодырь ты, Рубцов. Не могу тебя терпеть…

Кирилл загасил папиросу:

— Зазря оскорбляешь, Кузьма Трофимович. Честный я…

Мастер вскипел:

— Честный? А кто загубил боцмана? Он сосед мой, боцман. Двое детишек осталось…

— Шторм тогда был, — глухо сказал Кирилл. — И ты, Кузьма Трофимович, не попрекай. Я за это поплатился тюрьмой.

— Убийца ты, вот что, — бросил рыбмастер и ушел.

Загорчило на душе у Кирилла. Ссутулившись, он побрел в каюту. На ходу сбросил с себя мокрую куртку и снова закурил. В борт глухо стучались волны, грохотала машина. Кирилл жадно глотал дым. Но вот он, смяв горящую папиросу, закрыл каюту на ключ. Достал из рундучка бутылку водки (ее он припрятал еще в день ухода на промысел, в рукаве пронес на судно) и налил в стакан.

В голове зашумело.

«Схожу к капитану…» — решил Кирилл. Он вышел на палубу. Уже совсем стемнело. Море бросало судно, как щепку. Кое-как рыбак добрался до мостика, стал подниматься по трапу. И в этот момент сейнер резко накренился, волна накрыла Кирилла и завертела…

6

Корабль винтами пахал море, подпрыгивая на горбатых волнах, словно на ухабах. Палубу заливало водой. Петр стоял у среза полубака. В ушах все еще звенел голос Серебрякова: «Побило вас море, лейтенант…» Грачев весь промок, но в каюту идти не хотелось. А волны расходились вовсю. Вот корабль носом зарылся в кипящую воду. Еще миг, и Грачева могло смыть за борт, но сзади цепко схватил его за шинель боцман Коржов.

— Нельзя нырять, море глубокое, — добродушно сказал мичман. — Опасно тут стоять, товарищ лейтенант. Боже, да вы совсем промокли.

Они вошли в каюту. Петр отряхнулся, платком вытер мокрое лицо.

— Боцман, есть закурить?

Они дымили папиросами. Неожиданно для себя Петр сознался боцману, что командир погнал его с мостика. Лучше бы Серебряков отругал его, чем вот так, в шею…

— Скис я, — устало проговорил он.

Коржову захотелось поведать о своей первой вахте, горькой, но и радостной, потому что с нее все моряцкое и началось. А вахта та была тяжелой, на всю жизнь запомнилась. Служил он в ту пору сигнальщиком. Море бросало корабль, и он казался былинкой. Лицо стегал сухой снег. Знал бы, лейтенант, как Захар злился. На себя. На погоду. На то, что неуклюж на вахте. А мичман, старшина команды, все косился в его сторону. Ему что — глотает соленую водицу и улыбается, а Коржова затошнило, ну ни дыхнуть, одна думка — скорее в кубрик смотаться.

— Тебе разве неохота в тепло?

— Охота, это правда, — отозвался Петр.

— …Но вахта — не у тещи на блинах сидеть, — продолжал боцман. — Я крепился, а потом укрылся за прожектором, туда ветер не попадал. Но мичман тут как тут: «Ты что, Коржов, отдыхать на вахту пришел?» Тела не чувствовал, а руки словно пришили мне. И снова представился теплый кубрик, койка, моя койка третья справа.

— Видишь там, на грот-мачте фалы? — сказал мичман. — Ну-ка, распутай!

Коржов скатился по трапу вниз, ничего не видя, ничего не чувствуя. Только на губах солоноватый привкус. Кое-как распутал фалы. У мыса, наконец, обнаружили перископ. Подводная лодка уходила на глубину. За кормой глухо ухнули глубинные бомбы… Потом «противник» навязал «бой». Сбоку от Захара разорвалась шашка. Дым ел глаза, а он окоченевшими пальцами судорожно расстегивал сумку противогаза.

— Ну, думаю, спишусь на берег. Подальше от этого моря. Пошло оно к черту. Видать, такая у меня натура, что кишки от воды ворочает. Замешкался и принял семафор с флагмана с ошибками, но мичман не стал корить. А может, не успел что-либо сказать, потому что послышался тревожный голос вахтенного сигнальщика: фал перетерся, ветер вот-вот сорвет Военно-морской флаг. Пока я соображал, что и как, мичман полез на грот-мачту. У меня аж мороз по спине пробежал: промашка какая — и он разобьется. Но мичман кошкой прижался к обледенелой мачте, рукой к флагу тянется. Корабль резко накренился, и флаг сбросило в море. Я не помню, как очутился на шкафуте, на ходу снял шинель и прыгнул за флагом. Ледяная вода стальными когтями сжала тело. Ну, думаю, каюк тебе, Захар Коржов, поминай как звали. Знаешь, лейтенант, схватил я полотнище… М-да! Проснулся утром и не верится, что живой остался. Смотрю в белый подволок лазарета, тени от электрической лампочки скользят по лицу, а мне кажется, что это волны накатываются на глаза. Вот оно море какое, побьет, если голову ему подставишь.

— Ну, а командир что? — не терпелось знать Грачеву.

— Пришел в лазарет. Был он такой же, как и наш Серебряков — высокий, чуть сутулый, в кожаном реглане. Хмурый, как тот сыч. Ты, говорит, зачем сиганул за борт, кто велел? Это же грубейшее нарушение корабельного устава. Придется за лихачество наказать… Шумит, а в усах вижу улыбку. Отвечаю ему, так ведь за флагом я. Святыня… Так вот бывает. Море, оно что дитя, лаской бери его, лаской…

Ни о чем больше не спрашивал Петр боцмана.

Прилег на койку, и разом забылся шторм, и не стало под ногами зыбкой палубы. Только в ушах назойливо звенел голос Серебрякова: «Побило вас море, лейтенант!» Петр ладонью потер висок, и будто легче стало. Лежал он долго, потому что его мутило. Приподнялся на локтях и только сейчас заметил, что иллюминатор был слабо задраен и в каюту набежала вода. Целая лужа у комингса. А что это плавает в ней? Фотокарточка Лены. Вот, вот… Петр ясно помнит другой день. Лена играла на пианино что-то очень нежное. Когда музыка утихла, он обнял жену и стал говорить, что сейчас она так красива. Надо сделать фото. Лена покорно и благодарно повернулась к нему, а Петр, схватив старенький «ФЭД», снимал и снимал. Вот, вот. Встать бы и поднять фотокарточку, а сил нет…

«Раскис?» — почудился ему голос Лены, словно она сидела рядом.

Петр чуть не вслух ответил ей:

«Нет, я не раскис. Ведь и ты не сразу сыграла полонез Шопена?»

«Музыка — это. жизнь. А море — оно старит. Ты не привыкнешь к нему. Уходи на берег. Ты любишь меня. Только меня».

«Перестань, Ленка!»

«Ты уехал на Север только потому, что выполняешь завещание отца. Но он-то был сильным моряком, а ты?»

«Ленка, отца не тронь. Он на глубине…»

«Ты — слабый, тебя бьет море. Вот лежишь, желтый и вялый, как выжатый лимон. У меня даже слезы. Уходи на берег, Петя. Прошу!»

Мысли вертятся, и кажется, нет им конца. Палуба, мостик, надстройка — все слилось в его глазах в сплошную темноту, и ничего не видно вокруг. Как в полярную ночь. Только лунная дорожка стелется по воде, серебрясь рыбьей чешуей. Почему так бывает? Мечтаешь о чем-то большом и самом дорогом, а потом вдруг все рушится, как домик на песке. Если бы знал Петр…

Он спрыгнул с койки и поднял с палубы фотокарточку жены. Подержал ее, потом положил на стол. Выглянул в дверь. У трапа с боцманом о чем-то разговаривал Зубравин. Петр подозвал мичмана.

— Люди собрались в кубрике?

— Так точно, вас ждем.

— Проведите разбор сами… У меня голова… — краснея, сказал Грачев.

Петр закрылся в каюте, прилег на койку, подложив под голову руки. Море. Еще недавно он как зачарованный смотрел на его синеву. И виделись вдали белые яхты, с косыми, как крылья чаек, парусами. Петр жадно вдыхал солоноватый норд-ост. А теперь… Теперь море не для него. Если так жестоко обошлось с ним в первом походе, то что будет дальше? Будущее виделось Петру в розовой дымке, но стоит подуть ветру — и нет этой дымки. Воображение рисовало одну картину суровее другой. Вот Петр плывет на шлюпке. Волны бросают ее. Зеленая глыба накрывает его. И нет шлюпки. Он один барахтается в воде. Потом Петр увидел себя на тонущем корабле…

«Надо уходить, пока не поздно…»

Петр сел к столу и стал писать рапорт. Неровно вывел:

«Прошу перевести меня на берег, так как я…» Он задумался, а что дальше?

В коридоре раздались чьи-то шаги. Лязгнула железная дверь, и в каюту вошел Леденев. Петр схватил листок и сунул его в карман. А замполит будто ничего и не заметил, уселся на стуле. Сначала пожаловался на капризную погоду, а потом поинтересовался самочувствием лейтенанта. В его голосе не было насмешки или иронии, чего больше всего боялся Петр, и поэтому ему стало веселее.

— Поутихло море, а то бунтовало, — улыбнулся он.

— Я видел, как вы крепились. Так и надо.

«Сказал бы, что слабец, а то — крепились», — усмехнулся про себя Петр. Вслух же сказал, что у него сейчас такое ощущение, будто заново народился. Хотя чего там, в космонавты его сейчас не возьмут.

— А мне почему-то казалось, что вы станете проситься на берег. Есть такие. В первой схватке с морем сдаются.

Петр покраснел.

Леденев полез зачем-то в карман.

— Петр Васильевич, а для вас у меня сюрприз. В базе не стал отвлекать от подготовки к походу.

— Что? — насторожился Грачев.

— А вот, — замполит положил на стол бумагу с резолюцией адмирала Журавлева. — Читайте! У вас теперь есть жилье. Вернемся с моря — и можете получать ордер. Комнатушка невелика — двенадцать метров, но зато со всеми удобствами: газ, ванная, горячая вода. Телефона, правда, нет. Да и к чему он вам? Жена ведь не звонит. Или я ошибаюсь?

Петру стало неловко. А еще насторожило то, что слишком часто замполит спрашивает о жене. И чего ему беспокоиться? Впрочем, он на то и замполит, чтобы задавать вопросы. Петр задумался на мгновение, затем мягко улыбнулся:

— А чего звонить? Что, разве я комнату сам не уберу? Еще как!

— Ну-ну. — Замполит встал, собрался уходить. — Да, а почему вы не проводите разбор со своими людьми?

— Мичману поручил.

— Да? Зря. Я не против Зубравина. Но что подумают матросы.

— Стыдно идти к ним, — признался Грачев.

Леденев заметил: правды бояться не надо. Тот, кто не скрывает свои слабости, хочет стать сильнее. Все победы начинаются с победы над самим собой. Об этом и Леонов писал.

Петр улыбнулся. В первый раз после шторма.

— Да, надо идти на разбор. — Леденев выколотил трубку. — Шторм многим душу вывернул. Я-то не видел, как вы к рубке добирались. А мичман видел.

— И что он сказал?

— Палуба, говорит, скользкая была, а то бы лейтенант добрался — силенка у него есть.

Грачеву не верилось, что мичман сказал именно так.

— Зубравина я уважаю, — Леденев закрыл глаза, вспоминая. — Его крепко беда согнула. Брат на границе погиб. Здесь, недалеко. Были мы на заставе. Серебряков в газете о нем писал. Не читали? Жаль.

Грачев надел другой китель. Замполит потянулся к пепельнице и увидел фотокарточку Лены.

— Жена? Красивая, — заметил Леденев, слегка смутившись. — Что-то вы молчите о ней, а? Скоро приедет?

— Нет, — ответил Петр. — А что?

— Плохо это, вот что, — откровенно сказал замполит. — Жена там, а вы переживаете. Не помощь это службе.

«Угадал», — подумал Грачев, а вслух пошутил: мол, завтра передаст жене по радио, чтобы срочно написала ему, а то товарищ замполит ночами не спит.

Еще на трапе Грачев услыхал голос мичмана:

— Первый шторм в его жизни. А вы? Еще хуже охали. Лучше помалкивайте. Тоже мне морские львы!

«Обо мне говорят…» — вздохнул Петр.

— Пожевал бы сухарик, и тошнота бы исчезла, — съязвил кто-то.

«Клочко. Колючка!» Грачев заколебался: идти ли?

Все поднялись. Мичман зычно скомандовал «смирно», но Грачев махнул рукой — садитесь. Лейтенант задержал укоряющий взгляд на Игнате Клочко, мол, видишь, я и без кваса хорош, и только после этого спросил мичмана, где Крылов.

— Заставил прибирать рубку.

Радисты зашептались. Симаков прикрыл рукой улыбку. Грачев заметил это, и на душе у него заскребло. Он велел мичману вызвать Крылова — на разборе обязаны быть все, кроме вахтенных. Зубравин, положив тетрадку на стол, молча вышел.

Грачев с трудом разбирал почерк мичмана. «Симаков — путаник. Одна минута. Крылов — ас эфира». Грачев поморщился: какой-то ребус, а не записи. Но вообще-то и ему не мешало бы завести такую тетрадь.

— Как море, товарищ лейтенант?

Грачев мог бы не отвечать Симакову, но все притихли и так смотрели на лейтенанта, что молчать нельзя было.

— Хорошее море. Когда мне было трудно, я вспомнил вас, Симаков. Представил, как вы один сражаетесь с целой стаей косаток.

Моряки захохотали.

По трапу следом за мичманом спустился Крылов и сел. Зубравин взял со стола тетрадку и свернул ее трубочкой. Лейтенант стал говорить о том, что на этот раз радисты связь с базой держали надежно. Вот только Симаков почему-то долго настраивал передатчик. На целую минуту задержали радиограмму.

Щеки Федора стали пунцовыми.

— Сильно качало, еле на ногах стоял, — пробормотал он.

— И настройку напутал, — сказал Зубравин. — Хорошо, что заметили, а то бы телеграмма попала на Луну.

Все оживились, и только Крылов сидел насупившись. Но когда лейтенант стал допытываться, почему все-таки Симаков сплоховал, он сказал, что, мол, передатчик настраивать надо в базе, тогда и не будет казусов. Не успел Грачев что-либо ответить, как мичман возразил:

— К чему упрощать учебу? Ты настрой аппаратуру, когда палуба живой становится. А у причала, где тишь да благодать, и бабка беззубая все сделает.

Петр засмеялся. На верхней палубе он спросил мичмана, отчего тот хмурый.

— Стыд растерял наш Ромео, — сказал Зубравин. — Отпустил его в ларек за папиросами, а он чуть в город не убежал.

— И мне не доложили?

Зубравин отвел глаза в сторону. Жаль, что так у парня с Таней…

— Не узнаю вас, мичман! Сами упрекали, что я балую Крылова. Выходит, не я? Наказать следовало.

«Я-то сам знаю, когда бить хлопца».

Мичман старался ладить с людьми. Чутье подсказывало ему, что не все можно втиснуть в рамки устава. Разве тому же Крылову положено сидеть на вахте подряд шесть часов? И смежную специальность изучать устав не обязывает. А Крылов выучился уже на акустика и дублирует старшину. Нет, к людям надо подходить по уставу доверия. Пока он пристыдил Крылова, а там видно будет.

— Поймет, — заверил Зубравин.

— Поблажки — не метод воспитания, мичман, — заметил Грачев.

— Все дело в том, как человек к делу относится, — продолжал Зубравин. — Был у нас тут один радист. Ох, и трепал его шторм! Но вахту стоял. Ляжет на стол, листок приколет к переборке и записывает телеграмму. Без ошибок. И так — сутками. Не ел, не пил. Предложили ему списаться на берег, так он еще обиделся.

— Видно, не так уж страдал ваш парень! — засмеялся лейтенант.

— А вы сами у него спросите, как вернется из командировки, — отвернулся мичман.

Ах, вон оно что! Теперь Грачев понял, почему Русяев как-то просился на вахту в передающий центр — там почти не ощущается качка. «Выходит, не один я мученик!» От этой мысли Петру стало легче.

— У вас есть газета, где написано о вашем брате? — спросил вдруг он Зубравина.

Мичман молча принес.

«В тот день сержант Павел Зубравин проснулся задолго до подъема. Да и какой тут сон, когда сегодня последний день твоей службы и вечером поезд умчит тебя от заставы, и не куда-нибудь, а в Зеленый Гай, к Оксане. Еще на той неделе Павел съездил в городок, купил в магазине добротной зеленой шерсти жене на платье, а для малыша — приданое.

„Какой он будет новый наш человек? — думал Павел. — Ждет, без меня не рождается. Ну, ничего, теперь скоро, вот только в последний дозор схожу“.

Ветер крепчал. Небо заволокло тучами. Брызнул дождь. Сразу стемнело, вдали смутно угадывались ребристые сопки. Где-то неподалеку журчала речка, перекатываясь через камни. Перебравшись через болото, пограничники прижались к лобастому валуну. Павел внимательно прислушался. Ага, треск. Это сорвались камни. Он окликнул своего напарника: „Ткачук, за мной!“ Сверкнула молния, и пограничники увидели на песке свежие следы. Их не успел еще смыть дождь.

Перевалили сопку. Впереди метнулась чья-то тень.

И в это же мгновение пуля обожгла Павлу руку. „Все равно не уйдешь!“ — стиснул зубы Зубравин. Он оставил Ткачука у речки. Тот чуть не заплакал.

— Пусти меня, ты же ранен. Я добуду его живым, клянусь. Только пусти.

— Там вязкое болото, ты не пройдешь. А я здесь три года, знаю каждый камешек. Смотри лучше за рекой, чтоб нарушитель не сиганул на ту сторону.

Павел шагнул в дождь. Перебравшись через болото, увидел человека. Тот уже подходил к пограничному знаку у ручья. Сердце сержанта захолонуло — взять живым не удастся. Сначала он решил не выдать себя, а мигом обойти другой стороной и пересечь нарушителю дорогу, но тут же передумал: не успеть. Тогда что? Павел громко крикнул:

— Стой!

Нарушитель перескочил ручей, запетлял. Павел ускорил шаги, он тяжело и часто дышал. Чувствовал — не догнать врага. Остановился. Вскинул карабин. И в тот момент, когда он чуть было не нажал на спусковой крючок, незнакомец вдруг упал. Павел опустил оружие, пристально всматриваясь, что же случилось.

„Ползет гад к валуну, упрятаться хочет“, — сообразил Зубравин.

Павел выстрелил и… сам упал. Падая, видел, как ткнулся лицом в кочку тот, чужой.

Зубравин только в следующую секунду ощутил боль на лбу. Боль прокатилась от плеч по всему телу, стянула его со страшной силой, и не разогнуться, не взять в руки оружие. Перед глазами поплыло небо с черными тучами, ярко блеснула молния.

„Что ж это я… Не может быть, не может быть. Оксанка, дай мне силы. Оксанка…“ — зашептал Павел горячими губами. Он хочет подняться, а не может, как будто кто-то привязал его к скале. Вот он чуть приподнялся, глянул в сторону лежавшего врага. Пытался что-нибудь разглядеть, но перед глазами маячили камни. Ушел чужой, ушел. От обиды Павел закусил до крови губы.

А Ткачук в это время спешил к нему. Он сразу бросился на выстрел. Вот и тропка, по которой только что пробежал сержант. Ткачук побежал к ручью. Обняв кочку, неподвижно лежал незнакомец. Дальше от него — Зубравин.

— Павлуша… Павка! Как же так, а? Ну, не молчи. Но молчи!

Сержант не двигался. Липкий противный комочек застрял в горле Ткачука. Он приподнял голову своего командира, вытер платком кровь на лице и громко заплакал.

Вечером Ткачук принес начальнику заставы телеграмму: „Народился сын. Ждем нетерпением. Оксана“».

Грачев свернул газету.

7

На аэродром Савчук прилетел не утром, как намечалось, а днем. В Москве стоял густой туман, и рейс самолета задержался. «Видно, никто не встретит», — подумал он, выходя из самолета.

Дул ледяной ветер. Савчук озяб. Его огорчало то, что до Синеморска на машине ехать добрых три часа. Из столицы и то летел меньше. Он направился было к автобусу, но тут к нему подошел капитан 3 ранга Голубев и взял под козырек:

— Здравствуйте. Вы инженер-конструктор Савчук?

— Да. А вы кто?

Голубев представился.

— С утра жду вас, Евгений Антонович, так кажется? Адмирал Журавлев прислал за вами. Вон у поворота «Волга» стоит, прошу садиться.

«Не забыл Юрий Капитонович, как вместе плавали», — с удовлетворением отметил Савчук, сидя в машине. «Волга» неслась по асфальтированному шоссе. По обо стороны дороги стояли сопки с колючими кустами можжевельника. Кое-где на каменистых плитах росли чахлые березки. От всего этого пейзажа веяло грустью. И чтобы хоть как-то рассеяться, Евгений Антонович заговорил о том, что в Москве вот уже две недели льют дожди. Капризная погода.

— А у нас на днях снег высыпал, — сказал Голубев. — Видите, на сопках солнце еще не успело растопить. И море злое, все буйствует. Я только минувшей ночью вернулся из похода.

Савчук закурил. Север ему знаком. Воевал здесь. На лодках плавал.

— А вы? — Евгений Антонович выпустил кольца бурого дыма.

Голубев ответил «нет», он не воевал, разве что отец… Ему было семь лет, когда мать похоронную получила. В танке отец сгорел.

— Простите, я не знал, — смутился Савчук, а про себя подумал: «Вот и мы в войну не раз форсировали минные ноля, смерть по пятам ходила, и никто за свою жизнь не плакался».

Потом Савчук стал спрашивать у Голубева, как начинал тот службу, где плавал, и есть ли кто на флоте из близких. Флаг-связист отвечал односложно, словно стеснялся чего-то, и Евгению Антоновичу показалось, что его вопросы неуместны, потому и не стал больше их задавать. Узнав, что Голубеву пошел тридцать второй год, а он уже флагманский специалист, да еще старший офицер, он сказал:

— Быстро выросли.

Голубеву это польстило, и он стал хвалиться, что, когда плавал на эсминце, вывел свою боевую часть в отличные и ему досрочно присвоили воинское звание.

— Суровый Север, не то что на курортном Черном море. Здесь служить лучше.

— Почему? — поинтересовался Савчук.

Денег больше платят. Не подумайте, что я гоняюсь за выгодой. Это мы внушаем лейтенантам. У некоторых из них пропадает романтика, как только попадают в Заполярье.

«Волга» выехала на главную улицу города. Савчук увидел вечный огонь. Он колыхался на ветру, и пламя его отражалось на гранитном обелиске. Евгений Антонович давно не был в этих краях и даже удивился, что здесь, в далеком таежном и глухом Заполярье, горит вечный огонь. «И моим ребятам память…» — подумал он и спросил Голубева, давно ли зажгли.

— В канун двадцатилетия Победы. Впрочем, этот огонь как-то не ассоциируется с местным пейзажем. Летом я был в Киеве, прилетел туда поздно вечером. Еще издали на Печерске увидел вечный огонь. Высится, пылает над Днепром. Что-то величественное есть в этом зрелище. Вот это — огонь. А что здесь? Не огонь, а так себе — лучинка.

Савчука задели его слова.

— В сущности, неважно, в каком месте огонь, важно, в честь кого он зажжен, — он смял папиросу. — У меня было много друзей, и всех их потерял в войну…

Голубев откинулся на спинку заднего сиденья, молча смотрел в лобовое стекло на дорогу. Молчал и Савчук.

— Приехали, Евгений Антонович, — сказал Голубев, когда машина остановилась у гостиницы. — Номер забронирован. Разрешите проводить вас?

— Спасибо, я сам, — Савчук взял чемодан.

Голубев козырнул и сел в машину.

Савчук устало опустился в кресло. Окно гостиницы выходило на море. Оно бугрилось волнами с белыми гребешками. Бунтует старик Баренц, как и тогда… На столике зазвонил телефон. Савчук снял трубку.

— Слушаю. Кому вы звоните?.. Савчуку? Я слушаю вас. Ах, это Юля Журавлева. Здравствуйте, дорогая Юленька. Как доехал? Хорошо, спасибо. А Юрий Капитонович в море? Скоро будет? Не говорил? Ну, как вы живете? Так, так. Устал ли я в дороге? Ну вот еще что! Когда я зайду? Вечерком…

Савчук положил трубку. Надел пальто и решил пройтись к морю. Оно глухо закипало у камней, выбрасывая на отмель желтовато-бурую пену. Его всегда манило к себе море, и всякий раз, глядя на синюю воду, он испытывал волнующее чувство. То не было чувство юноши, впервые увидевшего море и корабль. Отчасти это чувство объяснялось тем, что Савчук не один год плавал на лодке. Невольно нахлынули воспоминания. Помнит Савчук, как после нескольких суток плавания лодка вернулась в бухту. Ему вручили письмо. Скупые строчки каленым железом обожгли душу. Сестра писала: «Павлуша, мамочку осколком поранило. Во дворе бомба разорвалась. В больнице мамочка. Приезжай, если можешь…» Пошел Савчук к командиру лодки капитан-лейтенанту Василию Грачеву, дал ему письмо почитать. Тот долго молчал, а потом глухо сказал:

— Не могу отпустить, Савчук. Ночью снова уходим. — И, помолчав, тихо добавил: — Некем тебя заменить, сам понимаешь.

В отсек грузили торпеды, но он все делал машинально. Старпом ласково тронул его за плечо:

— Женька, мотай нервы на руку! У каждого есть горе. Братеня мой в танке сгорел.

Савчук только вздохнул.

…Лодка, словно огромная хищная акула, пробиралась глубинами. На подходе к фиорду акустик засек шумы кораблей противника. Было пасмурно, над морем висели грязные тучи. Подвсплыли. Капитан-лейтенант Грачев прильнул к перископу. На фоне посветлевшего горизонта отчетливо были видны транспорты. Один из них, самый большой, дымил двумя трубами. «С него и начнем», — решил командир.

Торпеда угодила в корму транспорта. Глухой взрыв донесся в отсеки. Но вторая торпеда почему-то застряла в аппарате. Она находилась в боевом положении, стоило ударнику коснуться чего-либо твердого — и взрыв. Не успел командир что-либо предпринять, как коротким пистолетным выстрелом прозвучал над ухом голос акустика: «Корабли охранения! Идут прямо на лодку».

— Боцман, ныряй на сто метров! Штурман, право руля!..

Вокруг лодки рвались глубинные бомбы, ее бросало на бок, и Грачев с затаенным дыханием ждал, что вот-вот взорвется в аппарате собственная торпеда. А фашистские катера шли по пятам. Все ближе и ближе. Пришлось изменить курс. Пока форсировали опасный район, казалось, в лодке никто не дышал. Отчетливо прослушивался в отсеках глухой скрежет борта лодки о гранитную скалу. Корабли охранения остались где-то позади, они и не подозревали, что советская лодка пойдет между подводными скалами. А когда забрезжил рассвет, всплыли. Надо избавиться от опасности. Командир предупредил Савчука: если появится враг — лодка уйдет на глубину без него.

Головка торпеды угрожающе выглядывала из аппарата. Савчук осторожно опустился в ледяную воду по пояс. Ветер нагонял волны, они накрывали все лицо, минер отфыркивался и снова брался за ударник. Так продолжалось долго. Савчук озяб, пальцы стали словно деревянными. Только приложит к ударнику ключ, а тут снова волна, и торпеда ускользала из рук. И вдруг раздался гул самолета. Пулеметная очередь хлестнула по воде совсем рядом. Лодка стала погружаться. И в эту последнюю секунду Савчуку удалось вынуть ударник, но сам он остался на воде. Весь остыл от холода и очнулся только на палубе советского торпедного катера. «Вот бес живучий, — кричал боцман. — Пусть подводники выкуп за тебя дают — жареного поросенка!»

Трое суток Савчук пролежал в лазарете…

Резкий гудок буксира, что стоял у причала, нарушил его воспоминания. Заложив руки за спину, Савчук угрюмо смотрел на узкое горло бухты. Сюда входила подводная лодка. Моряки с бросательными концами на ее палубе с берега казались черными столбиками. «Не вечный огонь, а так себе — лучинка», — пришли ему на память слова Голубева. В честь героев этот огонь. В память о них, погибших в боях. А что ты, Голубев, сделал в жизни? «Впрочем, чего я набросился на Голубева? — рассуждал Савчук. — Может, без злого умысла он, так — оговорился…»

Солнце уже садилось. Рыжее и тощее, каким и положено ему быть в Заполярье, оно тускло отражалось на стальных телах кораблей.

«Зайду к Юле», — решил Савчук.

Она встретила его доброй улыбкой, помогла снять пальто.

— Присаживайся, морской скиталец.

— Сколько мы с тобой не виделись? — Улыбнулся Савчук. — Семнадцать? Ты совсем не изменилась, а вот я постарел. Седины, а?

Она засмеялась:

— Женя, ты шутишь! Это на твоих висках осела морская соль! Ну, садись на диван. Куда ходил, докладывай!

— Море глядел, — грустно сказал Савчук. — Да, война…

— У тебя так и нет детей? — спросила она.

— Нет. Сына мне хотелось… — Он сжал губы.

— Я все знаю, Женя…

— Ладно, не надо об этом, — Савчук хрустнул суставами пальцев.

Наступила неловкая пауза. Юля отошла к окну и молча смотрела на залив. Он тоже молчал, устремив свой взгляд на стену, где висела большая фотография девушки. Савчук хорошо знал ее — это старшая дочь Юли. Она улыбнулась ему, точно спрашивала: «Ну чего грустишь, старче?» Прошлым летом заезжала к Савчукам в гости. В тот вечер он только вернулся со своей подмосковной дачи, привез букет незабудок. Жена готовила на стол. Раздался стук. Савчук открыл дверь и растерялся:

— Катя?

— Я самая, — улыбнулась девушка.

— С отцом приехала?

— Сама. Теперь я уже студентка. Геолог!

Она долго сидела у них. Уходя, обещала почаще заходить. Но так больше и не пришла. Где она сейчас? Наверное, там, в Москве. «Нет, у студентов сейчас каникулы», — подумал Савчук. Ему казалось, что она чем-то похожа на него. Глазами. Большие, ясные. Савчук сел на свое место и, глядя на хозяйку, сказал:

— Завидую тебе, Юля! Красавица у тебя дочь. Скоро институт окончит, и тогда подай ей жениха.

— Нет дома Катеньки, — глухо сказала Юля, прижав к глазам платок.

Савчук встал, подошел к ней:

— Что ты говоришь?

Юля повернулась к нему. На лице крупные, с горошину, слезы, а в глазах столько печали, что Савчук невольно потупил взгляд.

— Уехала на практику в Саяны и… сорвалась с обрыва. Лежит в гипсе…

Савчук чувствовал себя неловко, ему хотелось как-то утешить женщину. Он нежно взял ее за руку. Она утерла слезы и через силу улыбнулась:

— Извини, я так… А Маша приедет? Вот хорошо. Способная художница…

Ее глаза блестели, как море на зорьке. Нежное с родинкой лицо, чуть смуглое, глаза большие, карие смотрели удивительно мягко. На лице ни одной морщинки, хотя Юле уже под шестьдесят.

Савчук заходил по комнате:

— Скажи, Юля, почему мне не написала о Кате?

Она с укором глянула ему в лицо:

— А что бы ты сделал? Володю все вспоминаю…

Он закусил губу. Жаль ребят. А как Роман?

— Недавно перевелся в Севастополь.

— Так быстро? — удивился Савчук. — Мне он как-то писал, что служить будет только на Севере. Даже цитировал: «Заполярье стылое, глухое, сердце бередишь мое!»

Она грустила, и, чтобы развеять ее, Савчук стал рассказывать, как он провел год на юге. Задыхался от жары. В сущности, он северянин… Юля слушала его внимательно, чуть склонив голову набок. А когда он утих, спросила:

— Женя, ты любишь свою жену?

— Я? — Савчук даже покраснел. — Да, но… — Он смутился, потер пальцем лоб. — Не могу пожаловаться на нее. За все эти годы мы ни разу крепко не повздорили, все тихо, мирно. Главный врач клиники. А тогда была санитаркой…

— Это не любовь, — задумчиво сказала Юля. — Жизнь — это буря. И любовь тоже. Я вот с Юркой дружно живу, а на душе какой-то осадок. Я даже не могу себе этого объяснить.

Савчук никогда еще не слышал от нее подобного, поэтому слушал, широко раскрыв глаза. Первый муж Юли тоже был моряк. Погиб на Рыбачьем. В сорок четвертом он писал ей: «Юля, береги Романа, хоть и имя ты ему дала не моего вкуса. Вырасти парня — это моя главная просьба. Ну, а если со мной что случится, не скрывай, правду ему скажи. Дети должны все знать о своих отцах. Если погибну, выходи замуж за другого. Живи, Юля, как знаешь, только не забудь приходить к морю».

— Море… — вздохнул Савчук, а про себя отметил: «Вася Грачев тоже завещал жене сына беречь, да вот не знаю, где он».

Юля встала, налила в стакан чаю и пригласила его к столу.

— Хочешь варенья?

— Сладости не очень обожаю, это твой Юрка сахар ел банками. Наверное, и сейчас не отвык?

— Не отвык… — Она отпила глоток чаю, потом неожиданно сказала: — Помнишь, как в сорок пятом я приходила на лодку? Влюбилась в тебя, а ты и не замечал.

Ее откровенность заставила Савчука покраснеть. И чего это она вдруг так?

— Я все думала, сможешь ли ты полюбить меня? — продолжала Юля. — Но, когда услышала, как ты рассказывал о своей Маше, поняла: дороже ее у тебя никого нет. Как видишь, не ошиблась. Потом я познакомилась с Юркой. Нет, не думай, что меня прельщали его офицерские погоны. Мне просто было страшно остаться одной. А так я ему еще дочь родила. Сильно переживает за Катю. Она лежит в Ленинграде, так он весь отпуск просидел у ее кровати. Если хочешь знать, Юра мне не разрешил сообщать тебе. Ты же сердечник!

— Грешен, — качнул головой Савчук. — Если бы оно не шалило, я бы не ушел с лодки.

Савчук знал, что Юля долгое время работала переводчицей. Она превосходно знала английский язык. Чаще ей приходилось обслуживать иностранные корабли, которые заходили в порт. Кроме того, она вела уроки в школе. Знал Савчук и о том, что ее мужу в прошлом году предлагали должность военно-морского атташе в Египте, но он не согласился. А почему — Савчук не знал: то ли сам не захотел, то ли Юля-отговорила. Вот почему он сейчас спросил ее об этом. Она усмехнулась:

— Сам говоришь, что на юге жара сумасшедшая, разве у него здоровье крепче? Да еще дочь… — Она отбросила назад локоны волос. — Юре недолго осталось здесь быть, ему предложат Москву.

Савчуку такой разговор не понравился, что-то было в нем неприятное. И он, не стесняясь, прямо сказал ей об этом. Думал, еще обидится, но Юля даже улыбнулась:

— Сколько можно скитаться? Пора и в столицу податься. Двадцать пять лет на Севере, разве мало?

— Отец твой сколько плавал на Балтике? С 1928 года по 1949? Был подводником. О нем ходили легенды. Сколько дерзких атак совершил. Лично семь транспортов пустил на дно. Кстати, он тоже знал превосходно английский язык.

Она улыбнулась:

— Какая у тебя память, Женя! Он и меня учил, помнишь? Ты был тогда безусым лейтенантом. Он даже как-то пошутил: «Жека, забирай мою Юльку к себе…» Папа видел, как я на тебя засматривалась… — Она громко вздохнула. Годы, годы… Знаешь, я теперь в школе не работаю, да и в порту бываю редко. Зимой приезжал иностранный профессор в Мурманск к ученым института ПИНРО. Пять суток гостил, и все эти дни я была с ним. Мне казалось, что этого ученого вовсе не рыба интересует, а то, где и какие корабли у нас на флоте… Тут ко мне девушка ходит на уроки. Это я для того, чтобы не забыть самой язык.

— Седины у нас с тобой, — вздохнул Савчук.

— Я слишком много пережила. Поверь, не могу спокойно смотреть на детей. Все мне Володя видится…

В дверь постучали.

Кажется, Юра пришел, — обрадовалась хозяйка и поспешила открыть дверь. Но это была Серебрякова.

— Заходи, раздевайся, Ира! Тут у меня гости. Что так поздно?

— С Петей Грачевым в парк ходила.

«Петр Грачев? Нет-нет, это просто однофамилец», — подумал Савчук. Ему не терпелось скорее увидеть девушку.

— Здравствуйте! — она глянула на Савчука и густо покраснела.

Выручила хозяйка, сообщив, что отец Иры — командир эсминца. Здесь, на Северном, воевал. И Что ему море далось? В шторм, лютые морозы он уходит в северные широты. Шел бы на пенсию.

Ира села на стул. Волосы рассыпались по плечам. Лицо розовое.

— Папа от моря никуда. Говорит, учись в Мурманске. Боится, что я уеду в Москву и не вернусь.

Савчук пристально глянул на девушку.

— Когда у птенцов вырастают крылья, они улетают из гнезда, чаще даже без ведома родителей.

— Возможно, — улыбнулась Ира, — но только не я. Мой папочка добрый и чудный! Привез мне краба на день рождения и сказал, чтоб я была такой храброй, как этот морской пират!

Юля засмеялась. Она включила телевизор и пригласила Савчука посмотреть концерт по заявкам рыбаков, а тем временем и Юра вернется.

— Нет уж, устал за день, пойду к себе в гостиницу, — он поднялся. — Учите свой английский.

Уже в дверях Савчук задержался.

— Ира, а кто этот Петр Грачев?

Ира улыбнулась:

— У папы на корабле служит. Лейтенант. Отец был командиром лодки.

«Не может быть, это просто однофамилец», — успокоил себя Савчук.

Всю дорогу он только и думал о лейтенанте.

8

Капитан медицинской службы Коваленко не вошел, а влетел в каюту Грачева.

— Читал? — крикнул он с порога и протянул ему свежий номер флотской газеты. — Статья какого-то А. Царева. Там и о тебе…

Петр, развернув газету, стал читать:

«На их плечах — новенькие погоны лейтенанта. Они надели форму офицера. А еще вчера сидели за столом в училище, слушали лекции и мысленно спрашивали себя: „С чего начнется моя лейтенантская дорога?“

Она началась с Севера — хмурого и сурового. Здесь большой простор для романтиков. Студеное море, которое, как говаривали русские поморы, „бьет человека, ежели у него чахлая душонка“. Лютые штормы. Гранитные скалы. Полярная ночь с острыми пиками северного сияния. И полярный день, когда солнце не заходит за горизонт. Суровый край, где „не цветут мимозы и не услышишь трели соловья“, как писал в своем стихотворении прославленный разведчик североморец Виктор Леонов. Но Виктор Леонов не стал бы дважды Героем, если бы он не любил этот край, родной флот и в своем сердце не нес любовь к Родине и лютую ненависть к врагу. Не стали бы Героями Советского Союза и 84 других североморца, если бы они не научились отлично владеть своим оружием, дерзать в бою, проявлять инициативу. Это были простые советские парни — с сердцем Данко, с душой Павки Корчагина.

Лейтенанты сорок первого! Сколько подвигов совершили они в годы войны. Удали и храбрости их позавидует каждый. Но мало завидовать, надо самому показывать личный пример. Этого нельзя сказать о Петре Грачеве. Его отец плавал здесь, на Севере, подводником. Проявил себя в боях. А как служит сын? Лейтенант Грачев — хлюпик…»

У Петра перехватило дыхание. «Опозорили на весь флот. Узнает жена, стыд какой…»

Он снова читал:

«Недавно корабль выходил в море. Штормило. Все моряки держались, и только скис Грачев. Командир ему так и сказал: „Побило вас море, лейтенант!“ Да, суровая флотская жизнь не терпит людей слабых, безвольных. Она преподносит тяжелый урок тем, кто надеется прожить годы офицерской юности без порывов, без дерзаний, без творческих поисков».

У Петра на лбу выступил холодный пот. Автор обвинял его в том, что он не стремится стать зрелым моряком, хотя не прочь полюбоваться собой в зеркало, похвастать лейтенантской формой. Но чтобы стать настоящим моряком, мало только с шиком носить офицерский мундир. Красоту мундиру придают красивая душа, беззаветная любовь к флоту… У Петра едва хватило сил дочитать статью. Внизу стояла подпись «А. Царев». Грачев весь как-то осунулся, побледнел. Коваленко чертыхнулся:

— Кто этот А. Царев?

Петр качнул головой:

— Не знаю, ничего не знаю…

Он сидел молча, обхватив голову руками. В нем все кипело. Он, Грачев, не любит службу. Не любит свою профессию. Не верен заветам отца. Пусть будет так. Но при чем здесь Серебряков? И не стыдно ли этому А. Цареву писать такую фразу: «Упрека заслуживает и командир корабля. Человек он бывалый, заслуженный, а вот молодому лейтенанту потакает. Где надо взыскать — пожурит слегка, и все».

— Хлестко написано, а? — доктор ждал, что скажет Грачев.

Но Петр сидел, задумавшись. Он даже не слышал, когда ушел Коваленко, не обратил внимания на вестового, который приглашал к столу. Когда все ушли обедать, Петр поспешил в рубку дежурного по кораблю. Здесь сидел рассыльный. Грачев попросил оставить его одного. Плотно прикрыв за собой дверь, он набрал нужный номер берегового телефона. В трубке послышался чей-то басовитый голос.

— Это редакция? Кто у телефона? Редактор? Извините, я не знаю вашего звания… Ясно. Товарищ капитан первого ранга, у вас напечатана статья о молодых лейтенантах. Кто ее автор? Я и сам вижу, что А. Царев. Кто он? По-моему, это псевдоним, не правда ли? Видите, я угадал. А как его настоящая фамилия? Не скажете? Ах, разглашать псевдонимы вы не имеете права. Но я — лейтенант, там меня критикуют.

Ах, вот в чем секрет, — послышалось в трубке. — У вас есть возражения? Тогда заходите ко мне, разберемся.

— Благодарю вас…

Петр положил трубку на рычажок. Только сейчас он почувствовал, что на лбу выступил пот.

В каюте он не мог найти себе места. Ходил и все огорченно вздыхал. «У вас есть возражения? Заходите!» Нет, Петр не пойдет. Ему не терпелось узнать, прочел ли статью Серебряков? Ох, как душно в каюте. Петр вышел на палубу. Море серое, как слюда. Холодное, нелюдимое. Он зябко поежился. Старался думать о жене, друзьях по училищу, о ком угодно, только не о статье, но мысли неизменно возвращались к одному — кто написал ее. Голубев? Да нет же, не он. Леденев? Петр так задумался, что не заметил подошедшего командира.

— Куда собрались? — Серебряков привычно покрутил усы.

Грачев посмотрел на командира, стараясь по выражению лица узнать, читал ли он статью. Лицо Серебрякова — какое-то неприступное, хмурое, как и вода в заливе, а в глазах обида и боль.

— К соседям, там флаг-связист, — смутился Петр.

Серебряков помолчал, глядя куда-то в сторону маяка.

Стоял он на палубе чуть ссутулившись, задумчивый.

«Он уже все знает», — подумал Петр.

— Вот что, — нарушил паузу Серебряков, — вечером на берег не сходите. Будем обсуждать статью.

И капитан 2 ранга зашагал по шкафуту.

Петр ожидал, что Серебряков поговорит с ним, даст совет, как вести себя, а он обошелся с ним так холодно.

«Я им все скажу!»

…Он сидел рядом с доктором.

— Нос не вешай, понял.? — шепнул Коваленко.

В кают-компании на расширенное заседание партийного бюро собрались все коммунисты, Серебряков уселся за столом напротив Грачева. Вот он глянул на лейтенанта и сразу отвел глаза в сторону.

С места поднялся Леденев:

— Товарищи, все читали в газете статью «Сердце просит романтики»? Там критикуется лейтенант Грачев…

Леденев прочел всю статью. Теперь ее надо обсудить и дать ответ в редакцию газеты.

— Разрешите мне? — К столу подошел Коваленко.

Дверь кают-компании скрипнула, и на пороге появился флаг-связист Голубев.

— Прошу извинить, у вас совещание?

— Вы кстати, — сказал ему Серебряков. — Я бы просил вас остаться.

— Если надо — я рад, — Голубев уселся рядом с Кесаревым.

Доктор стоял высокий, плечистый.

— Я коротко, — Коваленко снял очки, стал тереть стекла. — Писака покривил душой — не за что так бить Грачева. Он ведь без году неделя на корабле, — и доктор сел.

Наступила тишина, она и обрадовала Петра и испугала.

— Кто желает взять слово? Товарищ Скляров? Пожалуйста.

Петр подумал: «Этот даст прикурить!»

Скляров пригладил волосы. Он был взволнован и потому голос срывался. На Севере старпом служит десять лет. Север вошел в него, и то, что сказано в статье о Севере, волнует. Что и говорить, удалось автору зажечь читателя. Но с критикой Грачева он не согласен. К чему так резко ставить вопрос? Для этого нет оснований. Лейтенант Грачев — хлюпик. Вранье.

— Я не стал бы старпомом, если бы в первом походе жгучий норд-ост не выдавил слезу из глаз. Но это так, между прочим. Нет, у Грачева не червивая душа.

Кесарев бросил реплику: мол, там об этом и не пишется.

Скляров возразил:

— Извините, напрашивается именно такой вывод. Да, Грачев порой горяч, сам я не раз его одергивал. Но ведь молод парень, всякое случается.

Леденев усмехнулся:

— Павел Сергеевич, ты не зажимай критику. Все, что есть на корабле плохого, надо выкорчевывать с корнем.

— И я за это. Но нельзя же бить ребенка за то, что, делая первые шаги, он падает? Грачев был в море один раз. Заметьте, один раз. Да, скис в море. Тут я не возражаю. Но почему автор делает вывод, что Грачев бежит от моря? — Скляров отбросил назад волосы. — После похода Грачев пришел ко мне и сказал: «Скис я, товарищ старший помощник. Стыдно мне перед всеми. Но больше такой слабости я не допущу!» Я видел у него на глазах слезы. А тот, кто равнодушен к морю, слез не прольет. Да, да, не прольет, уверяю вас. — Скляров посмотрел в сторону флаг-связиста. — Товарищ Голубев, скажите, разве Грачев не старается по службе?

— Старается, — отозвался тот.

— Нет, я не согласен с такой критикой, — горячо продолжал старпом. — От нее недобро пахнет. Кстати, почему бы не пригласить на партийное бюро самого автора статьи, пусть бы все послушал?

Леденев заметил:

— Это вовсе не обязательно. Нам нужно существо статьи, а не тот, кто ее писал.

Петр подумал о Леденеве: «Не он ли написал?»

— У вас все? — замполит в упор смотрел на старпома.

— С вами автор советовался?

Леденев ответил, что и в глаза его не видел.

— В статье здорово сказано о простых советских париях с сердцем Данко и с душой Павки Корчагина, — начал свое выступление старший лейтенант Кесарев. — Отец Грачева был именно таким. И я не верю, чтобы Петр стремился прожить годы офицерской юности без порывов…

«Сам я приехал в Заполярье и не ищу теплого местечка», — чуть не вырвалось у Грачева.

— В том походе, о котором пишется в статье, — продолжал Кесарев, — я стоял вахтенным офицером. Грачев был моим дублером. Я остался им доволен. Команды подавал четко, точно удерживал курс, хотя корабль часто маневрировал… Мне кажется, что коммунист Серебряков был к лейтенанту излишне строг. Первая вахта. Я никогда ее не забуду. Мы тогда были в океане. Шторм. Ночь все окутала. А я — на мостике. И слезы, и воду глотал. Что и говорить — тяжело пришлось. Но когда вернулись с моря, командир пожал руку: «Умеешь глотать соленую воду. Это уже хорошо!» Пять лет прошло с тех пор. Слова командира не забылись. И воду все еще глотаю, и не такая уж она соленая, как казалась на первых порах.

— Слаще сахара стала? — отшутился старпом Скляров.

Серебряков молча покосился в его сторону. А Кесарев продолжал запальчиво говорить о том, что автора статьи он бы заставил выпить ведро морской воды, потом дал бы ему бумагу и ручку. Видно, чернильная у него душа.

— Лихо! — выкрикнул штурман.

— Вы хотите взять слово? — спросил его Леденев.

— Скажу, — штурман быстро протиснулся к столу.

— Чернильная душа не могла так взволнованно написать о суровом Севере, — начал штурман. — Зря бросаем упрек автору. Грачева правильно критикуют. Парень с заковычкой.

Петр сжал губы: «Может, но я не хлюпик. И моря не боюсь. И отца помню».

Штурман, как член партийного бюро, полностью согласен с критикой в статье. Если сейчас закрыть глаза на промахи в службе молодого коммуниста Грачева, то завтра он может совершить проступок и похуже.

— Разрешите? — Это поднялся с места мичман Зубравин.

Говорил он медленно, словно обдумывал каждое слово. Лейтенант Грачев для них, радистов, хороший командир. Конечно, он еще молод, может, потому и горячится. Но человек он честный. Ну, а статья… Вот у него, Зубравина, случилась однажды осечка — не принял на вахте срочную радиограмму. Пришел корреспондент писать о лучших людях, а ему и говорят: мол, в походе промах был. Вскоре в газете появилась заметка. Колючая, не без ехидства.

— Прочел ее, — продолжал мичман, — и, честное слово, она не обозлила меня, сил прибавила. А тут зуботычка, а не статья.

Леденев сразу задал ему вопрос:

— С чем вы не согласны?

Зубравин не успел что-либо ответить, как с места поднялся боцман Коржов, до этого молча сидевший в углу.

— Желчи много в статье. В том походе море покусало товарища Грачева, факт, у него даже слезы на глазах были. Не стерпел я тогда и о своей вахте ему поведал. Конечно, можно товарища Грачева ударить, но как ударить? Тут по-сердечному надо… Был у меня случай, еще когда с Фросей мы дружили. Приехала в город. Командир дал добро встретить ее и наказал, чтоб я в срок прибыл на корабль. Поздно ночью я возвращался. Глядь, а под забором мальчонка лет пяти. Плачет так жалобно, что у меня сердце зашлось. Спрашиваю, откуда ты, малец. Мать пошла в баню, а он потерялся. Время позднее, мальчик один, может и беда с ним приключиться. Как быть?

С места раздался голос Голубева:

— Товарищ Коржов, а вы на слезы не нажимайте!

Боцман возразил:

— Слезки? Это вы, позволю заметить, кое-кого до слез доводите.

В разговор вмешался замполит Леденев, он призвал флаг-связиста соблюдать порядок, не перебивать выступающих.

— Не лишен же я права голоса, — возмущенно отозвался Голубев. — Не сам я сюда пришел, меня пригласили.

— …Так, вот, как быть с мальчонкой? — продолжал Коржов. — Отвел его домой, а на корабль опоздал. Вот бы попался я тому корреспонденту, небось расписал бы меня как злостного разгильдяя. Нет, нельзя так стегать.

— В бирюльки играем, не о том речь ведем, — вскочил Голубев. — Нельзя замазывать ошибки.

— Прошу к трибуне, — предложил флаг-связисту Леденев. Но Голубев отказался.

— У меня несколько слов. Так вот о Грачеве. Не надо, товарищи, жалеть лейтенанта. Жалость унижает любого, в ком есть своя гордость. Грачев в море скис — факт. Именно скис. Нельзя на это смотреть сквозь пальцы. Никак нельзя. Товарищ Серебряков верно сказал — Грачева побило море.

— Точнее — избило, — заметил Леденев.

— Пусть будет так, — запальчиво продолжал Голубев. — Критика в статье не злобная, автор от души хочет помочь лейтенанту скорее исправиться. — Флаг-связист сел.

Грачев подумал: «Ловко повернул!»

В кают-компании зашептались, но, когда встал Серебряков, стало тихо. Командир не сгущал красок, говорил то, что волновало его. Да, суровый и холодный наш Север. Здесь не цветут мимозы и не услышишь трели соловья. Это верно. Верно и то, что Грачев скис в море. Есть ли в его характере зазнайство? Есть, это надо признать…

Петр почувствовал, как кровь хлынула к лицу.

А Серебряков продолжал говорить громко и хлестко. К чему придираться к отдельным фразам в статье? Выступление газеты надо признать правильным и своевременным. Автор очень тонко подметил, чтобы стать настоящим лейтенантом, мало только с шиком носить офицерский мундир. Красоту мундиру придают красивая душа, беззаветная любовь к флоту. Серебряков верит, что Грачеву дорог подвиг отца, дорог ему и флот. Петр добровольно приехал служить на Север. Тут автор грешит против истины. Старается парень. Но ведь не сразу из лейтенантов вырастают адмиралы?..

— У меня вопрос, товарищ, Серебряков, — с места поднялся доктор Коваленко. — С вами кто-нибудь беседовал о Грачеве, прежде чем написать статью?

— Нет.

— И с товарищем Леденевым тоже нет. Вот это и порочно, — заметил Коваленко. — Получается не совсем красиво, кто-то рассказал о лейтенанте, кто-то написал. Кто этот А. Царев — тоже не знаем. Выходит, чтобы сказать человеку правду в глаза, надо скрывать свое имя? Прошу это учесть в ответе на статью.

У вас есть что-нибудь? — спросил Леденев Грачева.

Петр встал, поднял голову.

— Критику признаю. Обещаю… — Голос у него дрогнул, и он сел.

Люди расходились из кают-компании. Грачев сидел не двигаясь. Он не мог бы сейчас ответить на вопрос, что злило его больше всего. Не мог бы ответить и на то, как теперь быть. Пожалуй, больше всех он сердился на флаг-связиста, что-то не высказал Голубев, что-то утаил, чего-то все посмеивался, глядя в его сторону. А тут в пору как раз подошел к нему Голубев. Стараясь быть вежливым, сказал:

— Петя, не расстраивайся. Я малость перехлестнул, но ведь для дела. Ну, мир?

Он протянул руку, но Петр сцепил зубы.

— Вам доставляет удовольствие хихикать надо мной? Я это чувствую и потому не дам вам руку. Не статья меня бесит, а ваше ехидство… Он умолк, потому что в дверях кают-компании появился адмирал Журавлев и поманил его пальцем. Петр подошел, вытянул руки по швам. Журавлев тихо сказал:

— Командир где-то в кубрике. Ко мне его. Срочно.

Серебрякова адмирал встретил с веселой улыбкой. Он поднялся ему навстречу, подал руку.

— Василий Максимович, дело поручается тебе, как самому опытному командиру. Я, разумеется, случай с подводной лодкой в счет не беру.

Серебряков смутился и с нарочитой строгостью ответил:

— И получше есть корабли. Вон сегодня как во флотской газете лейтенанта Грачева расписали…

Адмирал жестом прервал его:

— Об этом потом, а сейчас слушай…

И он сообщил Серебрякову, что на днях испытывается новая торпеда. Все работы будут сосредоточены на «Бодром». Из Москвы приехал конструктор, а завтра прибудут специалисты из штаба флота. Адмирала волнует радиосвязь. Как Грачев?

— Парень очень переживает, уж я-то вижу…

— Переживает? Это хорошо. Так все ясно? Будьте готовы к утру.

Адмирал закурил, потом снова заговорил о конструкторе. Очень талантливый специалист.

— А знаете, кто этот конструктор? Уверен, что и не догадываетесь. Савчук Евгений Антонович. Плавал на подводной лодке минером. У отца Грачева.

Серебряков воскликнул:

— Да ну? Вот обрадуется Петр Грачев. Разрешите ему сообщить?

Но адмирал посоветовал пока молчать. Испытают торпеду, тогда другое дело. А то еще лейтенант разволнуется.

Зазвонил береговой телефон. Журавлев снял трубку.

— Юрий Капитонович? Здорово, дружище! А я вот к тебе пришел. Юленька тут атаковала меня.

Адмирал прикрыл ладонью трубку, кивнул Серебрякову:

— Савчук. — И уже пробасил в микрофон, что скоро будет дома.

— Послушай, на корабле у Серебрякова, — клокотало в трубке, — служит сын моего друга. Кто сказал? Его дочь, Ира. Когда? В тот же день, как я приехал. Юрий Капитонович, я тебя прошу, пока ни слова обо мне. Я хочу увидеть Петра Грачева там, в море. Ты понял, почему?

— Понимаю, Женя, — тихо ответил адмирал. — Ты увидишь его.

— Ну, спасибо. До встречи!

Журавлев положил трубку. С минуту в каюте стояла напряженная тишина. Потом адмирал встал, зевнул:

— Пять суток в море… Почти не спал. Кстати, принесите мне газету, что там пишут о Грачеве.

Серебряков козырнул и вышел.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1

Над бухтой нависли клочья туч. Они цеплялись за вершины сопок, и было похоже, словно залив накрыли огромным черным одеялом. Петру не хотелось думать о море, что ворочалось за бортом. Не хотелось дышать студеным ветром, завывавшим в сигнальных вантах. Он захлопнул броняшку иллюминатора и присел к столу. После обеда все отдыхали, а он собирался написать Лене. Но едва брался за ручку, как на память приходил разговор с командиром. Пожалуй, Серебряков прав — море всегда тяжко входит в нашу жизнь. Но если ты смотришь на него свысока, если оно не бередит душу, значит, на корабле тебе делать нечего. «Море — и дом, и семья, и счастье наше. Если, разумеется, счастье понимать не как личный уют и благополучие. Счастье — это борьба!»

Петр вырвал из тетради листок. Нет, товарищ Серебряков, не одному тебе море промыло душу соленой водой. Зря упрекаешь. Сказал бы лучше, кто написал в газету… За отца обидно. Петр часто слышит его голос, видит его лицо. Он всегда с ним, отец… Петр тряхнул чубом. Мысли его вновь вернулись к Ленке. Что написать ей? Он опробовал перо на газете, потом вывел первую строчку: «Левушка, салют!»

В каюту постучали. Это минер Савельев, корабельный почтальон. На лице улыбка:

— Вам письмо!

Петр обрадовался:

— Не шутишь, Тихон? По такому случаю я готов с тобой еще одну мину уничтожить!

Петр с волнением смотрел на голубой конверт. Милый Ленкин почерк. Он осторожно распечатал письмо.

«Петя, я решила написать тебе правду…»

У Петра недобро заныло сердце.

«С тех пор, как ты уехал, многое изменилось. Я будто заново открыла себя. Я выхожу замуж за Андрея…»

Листок задрожал в руках. Петр смотрел на ровные строчки. Буквы плясали перед глазами, двоились, словно исполняли какой-то странный танец.

— Потерял Ленку, — простонал Петр.

На душе стало тоскливо и холодно, как будто его бросили в пещеру. Темно в этой пещере. И тихо. Каменные глыбы давят на тебя, вот-вот задохнешься… Семья. Смешно. И обидно. Обидно, что все то, чем он жил, рухнуло в ту самую пропасть и растворилось в густой темноте. И даже не верится, он ли, Петр, еще вчера уверял своих друзей на корабле, что Лена у него не такая, как все женщины. Она особенная. Вот как Вега — звезда в созвездии Лиры. Много звезд на небе, но Вега — самая яркая. И самая крупная. Теперь эта звезда угасла, но взошла для Андрея, ярко светит ему… Нет, такого не может быть! Лена не способна на подлость. Она просто пошутила. И не надо волноваться. Не надо. Надо собраться с силами и прочесть письмо до конца.

«…Я все время чего-то не находила в тебе. А теперь вот поняла — только сейчас по-настоящему полюбила. И, пожалуйста, строго не суди. Я скрывала свои связи с Андреем, в этом моя вина. Но, милый Петя, кто станет кричать о своем счастье, если оно еще в пере жар-птицы? Сначала надо достать это перо. Его-то и принес мне Андрей.

Счастливого плавания, милый Петя. Мужайся. Сам же говорил, что море не терпит нытиков…»

Нет, больше читать Петр не мог. С новой силой в нем вспыхнула обида. Почему-то именно сейчас пришли на память слова Серебрякова: «Петя, ты еще не знаешь, что такое любовь. Это — страдание».

Петр схватил китель, сунул в карман письмо и побежал к командиру. Столкнулся с доктором.

— Куда, Грачев? Постой!..

В каюту Серебрякова Петр ворвался без стука. Именно ворвался. Командир удивленно уставился на него.

— Что с вами?

— Она бросила меня. Вот… — Петр протянул листок.

«Она бросила меня». Серебряков еще раз медленно прочитал письмо. Семейная трагедия, так, кажется, говорят. Что ж теперь делать лейтенанту? А ему, командиру?

— Да, Петя, плохо. Очень плохо, дорогой. Но плакать моряку не положено. Садись, подумаем вместе.

— Ехать мне надо. Немедленно. Тут что-то не то. Отпустите меня, Василий Максимович!

— Ехать, говоришь? Ну что ж, езжай. Дела сдай мичману Зубравину. Только… — Серебряков подошел к Петру, обнял его за плечи, — только не авраль. Сначала позвони ей домой.

Дождь густой сеткой покрыл город. В тусклом свете уличных лампочек серебрились лужи. Петр шел, не видя дороги. Значит, Лена никогда его не любила, притворялась только. Или разлюбила? Но почему? Он всегда был внимателен к ней, заботлив. Часто по вечерам она уходила на репетиции в консерваторию, а Петр допоздна сидел за столом и переписывал ей ноты. Он не любил это занятие, но Лена, уходя, целовала его и шептала: «Если меня любишь — сделаешь».

Вспомнил Петр и консерваторию. Однажды он пришел туда, чтобы встретить жену, Лена рассердилась:

— Ты что, следишь за мной?

— Я думал, наоборот, ты обрадуешься.

— Сама дорогу знаю.

Видно, не зря она так сказала. Конечно, не зря. И никакой любви не было. Петр силился вспомнить что-то очень важное. Как-то они с Леной пошли в театр. Она не смотрела на, сцену, все время почему-то нагибалась и, сдерживая себя, кашляла в руку. Он спросил — не простудилась ли? Лена только рукой махнула. Но после антракта ей стало хуже.

— Голова кружится…

Они вышли из зала.

— Кажется, я влипла… Дай мне пальто и вызови такси. Ну, скорее!

В машине Лена шепнула ему, что у них скоро будет ребенок.

— Ленка! Родная! Вот молодец! — закричал Петр.

Шофер даже мотнул головой: мол, шальной.

Петр так и не вспомнил, как вел себя тогда. Врезалось в память одно: он целовал жену и твердил: «Лена, ты молодец!» А та хмурилась, и Петр не мог понять — почему. Ведь такая радость! А тут еще теща. «Иметь детей Леночке еще рано». И Леночка решила лечь в больницу.

— Я не могу рожать, у меня неважное здоровье. Не сердись.

Чувствовал тогда Петр, что жена говорит неправду.

— Давай вместе сходим к врачу?

Лена вспылила и уже прямо говорила ему, что не станет губить свою молодость.

— У меня — талант, мне надо сперва окончить консерваторию. А что будет, если я рожу? Пеленки. Стирка. Детский плач! Ужас! Нет-нет, Петенька, не агитируй. Дети у нас будут, но только не сейчас.

На почте Петр подошел к маленькому окошечку. Девушка в сиреневой блузке с улыбкой спросила, что ему надо.

— Ленинград. Срочный, молнию, словом, как можно скорее, я очень прошу вас.

Девушка успокоила его: ну что ж, если очень срочный, она постарается.

— Ждите, — сказала она, оформив заказ.

Петр сел на стул. Напротив сидела полная женщина в очках. Где-то он видел ее? Женщина тоже внимательно смотрела на Петра.

— Я вас уже видела, — неожиданно сказала женщина.

— Меня?

— Вас. У причала. Помните, месяца два назад вы стояли с Голубевым, а мы с Олегом подходили на катере? Олег — это мой муж, Курепов, капитан 3 ранга, флаг-связист. Уехал в командировку. Месяц прошел, а я так соскучилась! И дочка тоскует без папки.

«И все-таки вам легче», — подумал Петр. Он заставил себя улыбнуться. Курепов беседовал с ним на крейсере после того злополучного случая, когда Крылов прохлопал радиограмму. Не шумел, как Голубев, а толком во всем разобрался, пожурил Грачева. «Опыта у вас еще нет — вот где причина. Так что мотайте на ус!»

— Курепова, вторая кабина! — крикнула девушка. И высунулась из окошечка. — Товарищ лейтенант, сразу же после этой дамы соединят вас.

— Спасибо, большое спасибо!

И вот трубка в руке Грачева. Слышимость — превосходная. Как будто это не почтовое отделение на далекой северной земле, а автомат на Невском.

— Вам кого, товарищ? — переспросила мать Лены.

— Это я, Петр, муж вашей дочери.

— Что? Ошибаетесь, милый человек. Муж моей дочери Андрей. Да, да, она все написала вам. Вам тяжко? Ну, ну… Надо было ценить ее, дорогой мой. А теперь плавайте себе на здоровье. Живите с романтикой…

— Позовите Лену, — перебил Петр.

— У нее урок музыки. Фу, пристали. Я же сказала, она вам не жена!

— Я пока не дал ей развод! — крикнул Петр.

— Это формальности. Дадите, милый человек, никуда не денетесь. И не звоните больше, — и бросила трубку.

— Алло! Алло!

Петр до крови закусил губы. Надежда на то, что поездка все уладит, лопнула. Вот ты какая, Ленка. Ни совести, ни чести. И этот Андрей… Подлец!

Не разбирая дороги, он шел на корабль, а в ушах все еще звучало: «Она вам не жена…»

На краю обрыва сопки Петр остановился. Куда идти, что делать? Ночь. В студеном небе мигают звезды. Петру от их света холодно. Внизу, у причала, глухо ворочалось море. «Бодрый» зыбко качался на волне. Где там Серебряков? Ах да, он после ужина сошел на берег. Петру тоже не хотелось идти на корабль. На душе боль и тоска. Ему казалось, что сейчас он чем-то сродни вот тому серому камню, что торчит из темной воды. Лучи электрического фонаря дробят его, и он отливает бронзой. Потом взгляд его скользнул по бухте, остановился у островка.

Долго и неподвижно стоял он в раздумье. Уже и склянки пробили на кораблях полночь, и ветер стих, будто тоже прилег отдохнуть, а Петр стоял. Впервые ему не хотелось идти на корабль.

«Она вам не жена», — настырно преследовал его въедливый голос.

Петр напряженно вглядывался в море, словно в нем было его спасение. «Море… — Он горько усмехнулся. — Что скажешь теперь, море? Молчишь? Ну, молчи, молчи. Это хорошо, что ты молчишь. Дай мне подумать… Ты всегда орешь. Только и слышен твой голос. Скажи, чем ты меня заворожило, море? Студеное ты, буйное, иной раз как с цепи сорвешься, а чего? Я и так битый… Не надо меня бить. И жена вот побила…» Грачев усмехнулся — и чего это он с морем разговорился? Ему все равно, кто ты — сын героя, красивый или урод. Ему все равно. Морю подай дюжих парней, чтоб глаза у них не мокли от слез. «Плавайте себе на здоровье, живите с романтикой…» А разве Петр не романтик? Мать Лены знает, что на Север он сам попросился. Знает, а бросает упреки… Да, да, море… Скажи, что теперь делать мне? Воркуешь волнами у каменных глыб. А ты скажи!..

У берега прошел пароход. Звонкий гудок распорол тишину. И это прервало раздумья Петра. Что делать? И вдруг ему пришла в голову мысль — сходить к Серебрякову домой. И уже не раздумывая, он зашагал по сопкам.

Дверь открыла Ира.

— Петя? — удивленно воскликнула она и тут же улыбнулась: — Заходите, пожалуйста.

Петр отказался:

— Я спешу… Отец дома?

Не успела Ира ответить ему, как показался Серебряков. Он был в сером свитере, без фуражки. Сказав дочери «Иди в комнату, я сейчас», он остался с Грачевым:

— Ну, что там?

Петр глухо выдавил:

— Не надо ехать… Она… — он сделал паузу, — она с другим…

Серебряков взял его за руку:

— Пойдем, потолкуем…

2

Утром Серебряков собирался на корабль. Ира за столом что-то писала. Была она грустна и даже не сказала ему «Доброе утро». Отец подошел к ней, ласково тронул за плечо:

— Ты собиралась к сестре? Можешь ехать, сейчас Вера в отпуске, свободна от лекций.

Он ожидал, что Ира улыбнется ему и скажет спасибо за то, что наконец-то он отпускает ее одну, без материт. Но она тихо ответила:

— Я подумаю, папа.

Серебряков надел фуражку.

Ира неожиданно спросила о Грачеве. Неужели он такой, как о нем написали в газете?

— Кто тебе сказал? — удивился отец.

— Сама читала.

— Ах, сама, — Серебряков почесал лоб. — Вот что, занимайся своими делами. Это тебя не касается.

Она стрельнула в него сердитым взглядом:

— Папочка, а ты педант. Слышишь?

Но дверь уже хлопнула. Ира до боли сжала губы.

Нет, отец что-то недоговаривал. Она пыталась узнать кое-что от матери, но та лишь пожала плечами. Мать одобряла ее дружбу с Голубевым, и Ира решила пойти на хитрость.

— Хорошо, я поеду, но как быть с Гришей? Впрочем, — не дождавшись ответа, добавила она, — это не столь важно. Прав папа, надо собираться.

Мать подсела к ней.

— Вот еще! Так, Ирочка, нечестно. Реши с Гришей, и тогда… — Она не договорила, но Ира знала, что она имела в виду, и это обидело ее.

— И что ты, мама, все сватаешь? Билеты взяла у него. К чему все это? Я и сама в состоянии это сделать.

— Ирочка, не капризничай! Я-то при чем? Голубев встретил меня у ларька, дал билеты и сказал, что вы давно собираетесь посмотреть «Гамлета». Скажу тебе прямо: Гриша славный, и ты не дери нос. Папа, возможно, и против, но, Ирочка, с чувствами не шутят.

Ира и сама уже заметила, что отец против их встреч. Но, кажется, мать права, нельзя же вот так сразу, не объяснившись. Она подошла к окну. На дорожке, что петляла к причалу, было пусто. Скоро уже семь вечера, а Гриши все еще нет. До сих пор Ира не задумывалась над тем, может ли Голубев стать ей другом на всю жизнь? Ей нравилось слушать его рассказы о море, рыбаках, покоряющих штормовые широты. В такие минуты Ира смотрела на него с неподдельным вниманием и восторгом. Но вот появился Грачев, и она как-то к Грише охладела. Ей было непонятно и то, почему он недолюбливает лейтенанта. Однажды она стояла с Голубевым на причале. Мимо них, весело кивнув головой, прошел Грачев. Ира сказала:

— Ничего парень…

Голубев не без ехидства заметил, что Грачев «желторотый салажонок», моря по-настоящему не видел и в корабельной жизни «ни черта не смыслит». Он старался говорить спокойно, но Ира сразу догадалась, что упоминание о Грачеве его злит, приводит в бешенство. Тогда она еще более четко подчеркнула свою мысль. Петр ей нравится, есть в нем что-то такое…

Голубев перебил ее:

— Грачеву где-то на шаланде плавать, а не на боевом корабле.

— Глупости! — вырвалось у нее. — У Пети тут, на морс, отец остался. Ему. здесь хочется быть, понимаешь?

Голубев наклонился к ней так близко, что Ира слышала гулкое биение его сердца.

— Знаешь, я злюсь… Ходит в ваш дом. Мне это неприятно.

— Ах, вот как! — искренне удивилась Ира. — Может, ты запретишь?..

«Я к нему в тот раз была несправедлива», — подумала сейчас Ира, укладывая волосы. Надо непременно надеть беленькую шапочку. Гриша как-то сказал, что она ей очень к лицу. Если он сегодня придет, то, наверное, скажет ей что-то очень важное. Иначе не звонил бы весь день. «Желторотый салажонок…» Злой все-таки Гриша. Смеется над лейтенантом. Почему? Петр — славный. И как, должно быть, счастлива Лена, что у нее такой муж.

«Только я бы его одного не оставила», — подумала она. Посмотрела на себя в зеркало. Все на месте — и шапочка, и волосы, вот только губы бледные, надо их чуточку подкрасить. Она подошла к вешалке и сняла пальто.

— Ты куда? — спросила мать.

— В кино. А что?

— Подождала бы Гришу, он обещал быть.

Ира молча толкнула дверь в свою комнату. Следом за ней вошла Надежда Федотовна. Присела рядом с дочерью, обняла се.

— Что, мам?

— Скажи, тебе нравится Гриша?

Ира не знала, что ответить. А мать все допытывалась. Она не скрывала своих симпатий к Голубеву и надеялась, что он женится на дочери. Муж, правда, его недолюбливает, но это не беда. Надежда Федотовна была уверена, что переубедит его. Должна же Ира найти себе достойную пару, а Гриша как раз…

Ира забросила назад волосы, разгладила их.

— Ты же сама говорила, что Гриша гораздо старше меня? И потом он не такой, как все.

— Вот именно! — подхватила Надежда Федотовна. — Я тоже чувствую, что он человек не серенький. Недавно был у нас с ним откровенный разговор: он просит твоей руки.

— Ну да?

— Чего ты усмехаешься? Я говорю серьезно.

— И давно он просил моей руки? Почему ты говоришь об этом только сегодня?

Почему? В тот раз Голубев изрядно выпил, и Надежда Федотовна не придала его словам особого значения. А потом… Ну, хорошо, он не сделал это официально. Но разве Ира не понимает, что не всякий мужчина вот так просто станет говорить о таких серьезных вещах. И не в церемониях дело. Гриша достаточно воспитан, чтобы быть честным. Он умен.

— А еще что? Получает много денег, да?

— Не надо спорить, Ирочка. Ведь мне небезразлично, кто будет твоим мужем. О! Легок на помине!..

Ира пошла навстречу Голубеву:

— Можно за вами поухаживать? Дайте мне шинель. Боже, она вся мокрая. Опять дождь… А книгу положите на стол. О, «Очарованная душа»?

— Ромен Роллан — моя симпатия. Вот кто женщин описывал, а? — Голубев подошел к зеркалу. Причесываясь, он жаловался на плохую погоду. Черт знает что — то солнце, то дождь. В Либаве было лучше. Намного.

Надежда Федотовна спросила, почему он не остался там.

— Перевели на Север, — по лбу Голубева побежали морщины, и Ира невольно подумала: «Все-таки он уже стар. Глаза какие-то скучные, пустые. Нет, Грачев другой, совсем другой».

Голубев сел на диван, достал папиросы. Ира принесла большую ракушку и села рядом. Она ждала. Ждал и Григорий. Но не вытерпел и первый нарушил тишину:

— Вы не в духе, Ира?

Она мягко улыбнулась:

— Помните телефонный разговор? Кажется, вы обещали сообщить мне что-то очень серьезное?

Он взял ее маленькую теплую руку в свою, хотел сказать что-то, но в комнату заглянула Надежда Федотовна. Она, извиняясь, попросила гостя помочь ей передвинуть буфет.

— С удовольствием! — поднялся Голубев.

Ира позвала его на кухню мыть руки. Налила в ковш воды.

— Давайте полью.

И спросила неожиданно:

— Вы любите кого-нибудь?

— Я? Нет… Кроме вас, никого у меня нет. И не было, — он медленно вытирал руки. Ира поставила на полку ковш.

— Пойдемте к морю? — сказал Голубев.

— А в кино?

— Очень прошу вас, Ира, подарите мне этот вечер…

Дождь уже перестал сыпать, и черный плащ неба словно подрагивал на ветру. Это мигали звезды.

— Я привык к вам, Ира, — медленно сказал Голубев. — Шел, думал, на минутку, а вот… И так каждый раз. А у вас такой вид, будто плакать собрались?

Она молчала.

Они остановились около груды скользких камней. Голубев лихорадочно соображал, как же лучше сказать ей то, ради чего он пришел.

— Я скоро уезжаю.

— Куда? — вырвалось у Иры.

— На учебу. В Ленинград. Надо же и в культурном городе пожить. Правда, кое-кто против моей поездки.

— Кто же, если не секрет? — спросила Ира.

— От вас, Ирочка, секретов у меня нет. Могу сказать — ваш отец. Он теперь за адмирала и не хочет подписывать мой рапорт. Беда, что адмирал Журавлев в командировке, а начштаба болеет. Ума не приложу, что плохого я сделал вашему отцу?

— Чем же я могу помочь вам?

Голубев взял ее за руку и зашептал быстро, горячо, убеждая девушку в том, что она должна заставить отца рекомендовать его на курсы. Ради их будущего, ради ее, Иры, которую он, Голубев, так любит.

— Помните, дорогая, я забочусь не столько о себе, сколько о вас.

Ира смутилась. Лицо ее зарумянилось:

— Нет, нет, я сейчас ничего не скажу…

— Я люблю вас, Ирочка! Клянусь вам своей офицерской честью!

В его словах она вдруг уловила фальшь.

— Не нужно клясться.

— Хорошо, хорошо, не буду. Но как с отцом — вы так и не ответили?

Ира подняла с земли камешек и бросила его в Голубева. Потом спросила, читал ли он статью о Грачеве.

— Разумеется, читал, — смутился Голубев. — А что?

— Вам не жаль лейтенанта? — спросила она и, не дождавшись ответа, добавила: — Мне его не жаль: сам виноват. Отец не раз говорил ему, что с морем шутки плохи. Да, умная статья…

Голубев привлек девушку к себе:

— Понравилась?

— Талант, ничего не скажешь, — Ира сделала паузу. — Я бы ее автору руку пожала.

— Я ее написал! сообщил Голубев. — Ну, дайте вашу руку?

Ира отшатнулась от него:

— Вы?

— Я! — Голубев засмеялся.

«Ты сделал подлость!» — хотелось ей крикнуть, но она сказала другое:

— А почему не под своей фамилией?

Голубев вздохнул. Пишет он в газету давно. А. Царев — его псевдоним. Но он не гоняется за славой. Да и как-то неудобно — Грачев его подчиненный. А статья понравилась не только Ире, ее отцу тоже пришлась по душе. Статью на корабле обсуждали. Грачев чуть слезы не пролил.

— Вот вам и настоящий мужчина! — Он взглянул на часы. — Мне пора, Ирочка. На «Бодром» меня ждет инженер-конструктор. Я скоро вернусь, ладно?

Ира молча кивнула ему.

У себя на крыльце она подумала:

«Неужели Петя такой?..»

На вешалке она увидела шинель отца. Разделась и сразу — в комнату.

— Ну, как «Гамлет»? — спросил Василий Максимович.

— Не ходила.

— Почему?

— Раздумала… — Ире не хотелось говорить отцу о том, что она весь вечер провела с Голубевым. — Папа, а я знаю, кто написал статью.

Василий Максимович удивленно уставился на нее, он даже отложил в сторону книгу, которую читал.

— Кто?

Ира все рассказала ему.

— Я так и знал!

— Что ты знал, папа?

И тут Василий Максимович не сдержался, он стал говорить о том, что непорядочный Голубев, ее кавалер. В спину бьет, из-за угла… Петра бросила жена. Развод в письме просит, ему сейчас очень тяжело. Пошел на почту заказать с ней разговор.

— Боже, в чем же он провинился перед женой? — спросила Ира.

— Это тебе не надо знать, — буркнул Василий Максимович, снова взяв книгу.

Ира осталась стоять у окна, ей очень жаль Грачева. Глупо? Да, а ей все-таки жаль лейтенанта. Не везет парню. Жена бросила… «Эх, Петр, ты все хвалил свою Ленку».

Она подошла к дивану и совсем случайно задела книгу, лежавшую на краю стола. Голубев забыл ее, надо завтра же отнести. Ира машинально начала листать. Что это за бумага? Письмо? Да. Почерк Голубева.

«Вовка, салют! Я жив-здоров, хоть все еще в этом чертовом Заполярье. Скажи, тебе нужна романтика? Море, штормы, метели? Конечно нет. Вот и я такого же мнения. Скорей бы в Питер. Уже вроде клюнуло, осталось пробить тут одного усача…»

В Ире боролись два чувства: стыдно читать чужое письмо, но и не читать теперь нельзя.

«Ты спрашиваешь, есть ли кто у меня? Пристала тут одна крошка. Так себе, не очень. Но, пойми, тут не до выбора. Зато у нее отец влиятельный, тот самый усач. Он может завалить мою учебу запросто. Вот и приходится глазки строить. Эта крошка — дело временное. Серьезные виды у меня на Марину. Пишет регулярно, недавно приезжала. Кстати, ее батя-старик купил „Волгу“. Теперь вот и я учусь водить машину…»

Кто-то стучал. Еще и еще. Ира открыла. На крыльце стоял Голубев.

— Прибыл в ваше распоряжение! — по-военному отчеканил он, улыбаясь.

Она сердито бросила:

— Уходите!

Улыбка с лица Голубева мигом исчезла.

— Ира, что с вами?

— Перестаньте притворяться! — она бросила ему под ноги книгу и письмо. — Вы… вы плохой человек.

— Ирочка…

— Вон!

Ира с силой захлопнула дверь. Стало так тихо, что казалось, будто замерло все вокруг. С минуту она постояла в коридоре все еще взволнованная, растерянная, и так было обидно ей, что хотелось плакать. Нет, Голубева ей не жаль. Она не могла себе простить то, что увлеклась им. Почему он заинтересовал ее? В тот памятный вечер отцу присвоили очередное воинское звание, и по этому случаю он устроил «мальчишник». Ира помогала матери накрывать на стол. А вечером, когда все собрались и один за другим произносили тосты, она сидела в другой комнате. Ира не сразу увидела Голубева. А он смотрел на нее через открытую дверь затаив дыхание. Потом сказал:

— Ира, вы очаровательны.

Она улыбнулась ему.

Потом Голубев пригласил ее на молодежный вечер в Дом офицеров. Ире было весело. Она танцевала только с ним. Он говорил ей ласковые слова и все жаловался, что скучно жить одному.

— Гриша, а почему вы не женитесь? — спросила она.

Голубев развел руками:

— Служба, понимаете… Дела. — Он помолчал немного, потом добавил: — Я боюсь, что не найду себе по душе…

— Почему?

— Разве в гарнизоне есть хорошие девушки? У меня друг — подводник. Холост, как и я. Познакомился с одной студенткой. Ничего, красивая. Лицо строгое, глаза черные, как смола. Знаете, сколько ей? Двадцать три года! И что вы думаете? Уже успела бросить мужа. Мой друг узнал об этом слишком поздно. Нет, с девушками надо быть осторожным. Ирочка, только, пожалуйста, не сердитесь. Я не вас имею в виду, вы как тот одуванчик — беленькая и чистая.

Ира тогда не знала, к чему он клонит. Встречи их участились. Голубев стал приходить к ней домой, и она не пыталась ему возразить. Мать говорила:

— А что, Гриша очень добрый. За него замуж любая девушка пойдет.

И вот теперь Ира поняла, кто он такой. Она его сама выбрала и никого в этом не винила. «Пристала тут одна крошка…» — эти строки голубевского письма больно жгли ее сердце.

«Кому я доверилась…» — думала она, все еще не смея войти в комнату.

Наконец вошла. Лицо ее горело, и она боялась, что это заметит отец. Василий Максимович приподнялся на диване, пристально глянул на дочь.

— С кем ты разговаривала? — спросил он.

Ира хотела было уже заговорить о Голубеве, но в последнюю секунду сдержалась. Зачем отцу знать все это? Она ведь не маленькая и давно заметила, что отец в душе не одобрял ее выбора, хотя открыто не говорил ей. Только однажды он пришел домой сердитый. Разделся, бросил фуражку на стол и в сердцах сказал:

— Вот щенок! Меня учить собрался…

Ира не удержалась от вопроса:

— Кто тебя разозлил?

— Твой избранник… — начал было отец, но тут же осекся. А дочь стала допытываться. Тогда Василий Максимович прямо сказал ей:

— Гриша мне свинью подложил.

— И жирная свинья эта? — усмехнулась Ира.

— Очень. Адмирал мне выговор объявил. А за что? — горячился Василий Максимович. — В море шторм, ну и с опозданием наладили связь с берегом. Слышимость очень плохая. А Голубев всю вину свалил на Грачева: мол, плохо радисты настроили передатчик. Я вступился за лейтенанта… Да, корявый твой избранник.

Ире это не понравилось, она возразила: Гриша не такой жестокий, как ему кажется. Он справедливый. И зря отец защищает лейтенанта.

— Я люблю справедливость, — прервал ее отец.

Ира воскликнула:

— Ах, папочка, я и забыла, что ты самый справедливый!

В тот вечер Ира поссорилась с отцом.

Выходит, он уже тогда понял Голубева, и только она ничего не замечала. И от этого еще горше стало на душе. Мама куда-то ушла, хотя бы скорее вернулась. Ира взяла книгу, раскрыла ее, но читать не могла: строчки прыгали перед глазами. Она посмотрела на отца — тот, как ей казалось, читал. Но Ира ошиблась: Василий Максимович, догадавшись о ее ссоре с Голубевым, ждал, когда она заговорит. Он знал свою дочь, был уверен, что она не выдержит и все-все расскажет. И он не ошибся. Ира с минуту молча постояла у окна, оттуда далеко просматривалось море, потом, не оборачиваясь, тихо сказала:

— Я ошиблась в нем, папа…

Он сразу же отозвался:

— Я рад, доченька, очень рад. Я готов тебя расцеловать.

— Шутишь, папа… — голос ее дрогнул. Она подошла к отцу и, присев на диван, уткнулась лицом ему в грудь. — Ах, как я заблуждалась!

На ладонь Василия Максимовича упали слезы.

— Поплачь, дочка, и станет легче… Я-то давно раскусил Голубева. И статью о Грачеве он написал не случайно… Ну, ладно, хватит об этом. Много чести. — Он посмотрел на часы: — Знаешь, мы еще успеем посмотреть «Зеленую карету», пойдем?..

3

Серебряков молча ходил по каюте, покручивая усы. Грачев следил за ним и тоже молчал. Ему ничего не оставалось делать, как молчать. А может, все-таки высказать командиру все то, что тяжелым грузом лежит на сердце и давит, и давит? Море. Штормы. Качка. Все — к чертям. Петр не станет больше слез лить. Куда ему идти с корабля? Легче ли будет в другом месте? Нет, не легче. Это Петр чувствовал всем своим существом. И все-таки он молча ждал своего приговора. Наконец Серебряков заговорил.

— Я, честно говоря, переживаю за тебя. На берег хочешь? Есть хорошая должность.

Петр вздрогнул. Он глянул Серебрякову в лицо, потом отвел глаза в сторону. Берег… Услышь Петр эти слова в тот день, когда только вернулись из штормового похода, возможно, и не обиделся бы. Но сейчас такое предложение командира нисколько не обрадовало его, а даже больно укололо. Он чувствовал себя на месте рыбака, потерявшего в шторм лодку и снасти, исхлестанного соленой водой и ветрами, но так и не отступившего от моря.

— Берег никуда не денется. — Голос Петра окреп. — Не хочу на берег, товарищ командир.

Серебряков покрутил усы. Под глазами у командира Петр впервые увидел паутинки морщин: тонкие, извилистые. Щеки у Серебрякова вовсе не розовые, как ему казалось, а цвета разбавленного кофе.

— Раздумал? Ну-ну, — только и сказал капитан 2 ранга. Но сказал это с каким-то торжеством, вздохнул легко и свободно, как вздыхает лесоруб после утомительной, изнуренной работы. — Море — оно что дитя капризное. Ты на него, Петр, не дуйся, ни черта оно не смыслит в наших делах, подножку ставит. Тот, кто слаб в коленках, падает. А надо, Петр, глядеть под ноги, ох надо…

Серебряков говорил спокойно, без назидания, как бы советуясь с ним. Это больше всего тронуло Грачева. Он вдруг остро понял, что люди, подобные Серебрякову, связывают себя с морем надолго. Беспокойная, тяжелая моряцкая жизнь. Нет в ней остановок, она течет бурно, как горная речка, вызывая в душе тоску и печаль по родным и близким, когда не на день и не на два уходишь в море. Все, чем жил Петр, какие мысли одолевали его, он никогда не таил в себе.

Серебряков неожиданно спросил о жене:

— Не помирились?

— Развод просит, — вздохнул Петр, насупив брови.

— Душу бы ей промыть соленой водой, — вставил Серебряков. — Значит, не поедешь к ней?

Грачев развел руками:

— Чего мне с ней теперь? Не жизнь это, товарищ командир.

Он ожидал, что Серебряков станет сочувствовать ему, отговаривать, а то и настоит, чтобы поехал улаживать семейные дела, но тот почему-то снова заговорил о море, о том, что предстоит длительный поход.

Петр смотрел на Серебрякова и никак не мог понять, то ли сердит он, то ли его волнует что-то другое, а не он, Грачев. Петра даже злило, что для него у командира не нашлось, как ему казалось, теплых слов. Серебрякову море надо. Штормы надо. Ему не нужен он, молодой лейтенант. «Впрочем, и в Ире есть что-то от отца», — подумал Петр. Его удивляло, как у нее хватило смелости на днях позвонить ему на корабль и спросить, почему он не заходит к ним, может, обиделся. «Нет? Тогда пойдемте в субботу на премьеру флотского театра», — предложила Ира.

Нет, Петр не пошел. Голубев там в почете…

Серебряков закурил. Откуда-то с верхней палубы донесся голос боцмана:

— Куда тебя понесло, салажонок? Назад, а то за борт свалишься!

И вот уже боцман показался у двери каюты. Увидев командира, он попятился назад, но Серебряков позвал его. Коржов вытянул руки по швам.

— Грубишь, боцман! Молодые к романтике тянутся, а ты их попрекаешь? Что случилось?

Коржов доложил. На рее вымпел запутался, а сигнальщик самовольно полез на мачту. Боцман кричит ему назад, а он вверх прет, да еще улыбочки строит.

— А сам зачем зимой полез? — упрекнул Серебряков. — Я же добро не давал?

— Тогда другое дело, товарищ командир. В море были, штормило, а сейчас у стенки стоим, к чему рисковать?

С минуту Серебряков молчал, потом спросил, что это Коржов пришел сегодня на корабль, ведь он разрешил ему с неделю побыть дома с ребенком (жену положили на операцию с аппендицитом).

— Соседка с малышом, а мне надо краски заготовить, — доложил Захар.

— Понял.

У двери боцман задержался:

— Разрешите завтра с утра начинать покраску бортов?..

Когда он ушел, Серебряков довольно сказал:

— На таких вот флот держится. Корабль для них родным домом стал. Они не бегут от моря.

«Камешек в мой огород», — невесело подумал Грачев. Ему хотелось скорее уйти к себе, уединиться. А командир все не отпускал. Все намеками, вроде он, Петр, никудышный лейтенант. А то в счет не берет, что он раньше положенного срока сдал зачеты на самостоятельное управление боевой частью, может стоять вахтенным офицером…

— Вот что, Грачев, — нарушил его мысли командир, — помните, флаг-связист пришел на корабль пьяным?

— Было такое.

— Всякие слухи пошли. Доложите подробности рапортом. На мое имя. — Увидев, как нахмурил брови лейтенант, Серебряков добавил: — Это мне надо. И вам тоже. Адмирал все поймет, не волнуйтесь.

У себя в каюте Петр устало присел на диван. Появился Зубравин. Он доложил о том, что ночью флаг-связист проверял вахты.

— Есть замечания?

— Я не виделся с флаг-связистом. Симаков сказал, что товарищ Голубев к вам лично придет.

«Что еще он накопал?»

Едва Грачев пообедал, как принесло Голубева. Он интересовался подготовкой радистов к испытаниям на классность.

— Грешков больше стало?

— Не сказал бы. Готовимся. Люди стараются. Гончар, правда, «рвет» точки и тире. Но, думаю, успеет, выправится.

— Кстати, он вам ничего не докладывал?

— Нет, а что?

— Уснул на вахте. Спал.

— Неужели?

Голубев усмехнулся. В пять утра он обходил вахты, заскочил и на «Бодрый». Старшина Некрасов был на мостике, встретил как положено. Зашел в радиорубку — и что же? У приемника спал Гончар. «Допоздна на шлюпке ходили, объясняет, устал, а мичман поставил на вахту».

— И вы доложили адмиралу?

— Пока нет, — Голубев взял в зубы папиросу. — Вот вам свидетельство того, что ваша теория, будто я придираюсь, терпит крах. Я не хочу вам зла, да и никому, кто меня ценит. А вы, лейтенант, вы цените?

Петр повел бровью:

— Спросите у Иры.

— Я вижу, она вам приглянулась, эта Ира. Ну, ну, — Голубев засмеялся. Громко, фальшиво. — Она, знаете ли, звезды считает. На вашего брата, лейтенанта, эта мадам не клюнет. Между прочим, я рад вам помочь, но… прохлоп телеграммы, сон на вахте. Не знаю, как на это посмотрит адмирал. Гончара накажите. Построже!.. А Ира так, для забавы… — с ухмылкой добавил он.

— Подло так говорить о девушке. А с Гончаром я разберусь.

4

Петр лежал на койке. Ветер крепчал. Он то жалобно царапался в толстое круглое стекло иллюминатора, то зло стучал, а Петру казалось, что это сама тоска, глубокая, колючая, рвется в каюту, чтобы совсем задушить его.

Вот и нет больше Ленки, его Ленки. Он больше не обнимет ее, не услышит ее голоса. Петр в какой уже раз достал из кармана измятое письмо. Слова, написанные красивым спокойным почерком, впивались в него, как иголки. «…Я знаю, ты будешь проклинать меня. Ну и пусть — мне уже все равно. Я не могла отказаться от своего счастья, от жизни, о которой мечтала. А что было у меня? Ты больше любил море, чем меня. Помнишь, как я возмущалась, как старалась переубедить тебя? К сожалению, я не Джульетта, а ты не Ромео. Я никогда не обещала большего, да и ты, кажется, за два года супружества ничем особенным меня не порадовал. Другое дело Андрей. Он красивый, веселый, талантливый. Правда, любит выпить. Но я возьму его в руки. Да, я счастлива!..

Меня возмущает твое поведение — дай мне развод! Или ты надеешься, что я раскаюсь? Ты сам во всем виноват. Что ж, поступай как знаешь. Я терпелива, могу и подождать. Кстати, Андрюша не торопит. Он прав: я давно принадлежу ему, а все остальное только пустые формальности…»

Петр лежал задумавшись. Мысли, как те ручейки, потекли в недалекое прошлое. После окончания второго курса он приехал на побывку домой. Поставил в угол чемодан и сразу к матери — где Лена?

— Поел бы, сынок? С дороги ведь!

Но он уже выскочил во двор. Вот и сад. Лена бросилась к нему навстречу.

— Петя… Ох, и вредный ты, даже телеграмму не дал.

Петр целовал ее. Потом говорил, говорил. О том, что скоро вернется с практики, пусть не волнуется, пусть не грустит — там, в Севастополе, он будет думать только о ней. А она прижималась к его небритым щекам и шептала:

— Ты мой, мой, на всю жизнь!

Возвращался Петр поздно. Мать, дожидаясь его, обычно вязала. А он, наскоро проглатывая ужин, запивал молоком и укладывался спать. Однажды Петр пришел домой на рассвете, и мать недовольно закачала головой. Он засмеялся:

— Не потеряюсь, мама! Мы всю ночь просидели с Ленкой в саду.

— Люба тебе?

— Люба, мама. У Лены экзамены в консерватории, а она все же приехала. Сама приехала, понимаешь?..

Мать не возражала. А Петр уже говорил ей о том, что как только вернется с практики, устроит свадьбу. Два года поживет в Ленинграде, а там… Она ведь пианистка, а на любом флоте есть театр, ансамбль песни и пляски.

— Дай бог, — вздыхала мать.

И вот теперь ничего этого нет. Теперь Петр один. Один. Только горе с ним, оно заставляет ныть сердце, и тогда становится не по себе. Будь жена рядом, Петр не стал бы церемониться с ней, а отвесил бы пощечину.

«Эх ты, Петька-трус, — мысленно стал попрекать он себя, — не тронул бы ее даже мизинцем. Ты боишься обидеть ее, а она смеялась над тобой. Дурила, как мальчишку».

С палубы в иллюминатор донесся чей-то разговор.

— Надюшке привет от меня, скажи, не смог в субботу зайти. Может, с Таней забегу.

Это голос Крылова. А другой Гончара. До слуха Грачева донеслась фраза:

— Небось сына ждешь? — И тяжело вздохнул. — Я вот Игорьку книжки купил. Скоро ему в школу.

— А что Таня, с Кириллом все кончено?

— Нет, Костя, не все. Биться за Таньку буду…

«Любит он ее», — подумал о Крылове Петр.

Нет Ленки, его Ленки. Один Петр. Да еще мама. На прошлой неделе она звонила ему. Спрашивала, как служба, не обижает ли Серебряков. Все хорошо, вот только Лена ушла. Развод просит.

— Сынок, да что она, от жиру бесится? Господи, сердце мое чуяло.

Мать заплакала. Петр искал такие слова, чтобы успокоить мать, но она все всхлипывала. Не надо слез, мама. Дурит Ленка, просто дурит. Этот Андрей играет в любовь, он артист, он просто исполняет очередную роль.

— Ленка вернется, вот увидишь. Не надо плакать, слышишь?..

Петр боялся, что мать заболеет. Ведь она так восприимчива к горю. Помнит Петр, как плакала она, когда в гости заехал брат отца — Михаил. Служил он летчиком. На Балтике. Провел двести воздушных боев. А на двухсот первом его сбили. Над морем. Пять суток мерз в резиновой лодке. Но выдюжил, победил смерть. «А вот Василий погиб, оставил нас одних…»

Петька тоже утирал кулачком слезы.

У многих его сверстников погибли отцы. Но никто из них, как казалось Петьке, не переживал это, как он. Сын бережно хранил все отцовские вещи. Бескозырку с золотыми тиснеными буквами «Дельфин», которую отец носил, когда служил на подплаве. Черный бушлат. Тельняшку. Стоило матери уйти куда-нибудь, как Петька доставал полосатый тельник, бескозырку и бежал к зеркалу.

«Зачем ты, папка, оставил нас? Почему твоя лодка не всплыла? Ты же так умел нырять. А теперь нам так тяжело. Мама весь день в поле, а есть нечего. Земля сухая, сухая…»

По выходным, когда мать надевала свое шерстяное зеленое платье, которое подарил ей отец перед уходом на войну, Петька шел с ней на базар в морской форме. Ребята долгими завистливыми взглядами провожали его и звали: «Петька, иди сюда! Яблоки — во! Угостим!» Но Петька гордо улыбался, чувствуя, как вьются на ветру ленточки отцовской бескозырки. А мать отворачивалась, доставая платок. Глаза у Петьки совсем отцовские.

«Эх, мама! — думалось Петру. — Обманулся я в Ленке. Тебя ослушался… Эгоистка эта Ленка, ничего в ней нет святого».

Но вечером, когда доктор ушел на берег, он спрыгнул с койки, присел к столу и написал совершенно другое.

«Лена, поздравляю с замужеством», — вывел он торопливо. Но тут же все зачеркнул, взял другой лист. «Ленка, мне тяжело. Мне не верится, что ты ушла из моей жизни. Говорят, раны заживают, остаются только шрамы. А мне кажется, что моя рана не заживет. Я люблю тебя, Ленка, и все прощу. Приезжай!»

— Люблю? — спросил он себя. — Да, люблю! — и заклеил конверт.

Вернулся доктор.

— Ты чего чаевничать не идешь? Вестовые уже убирают. Беги.

— Не хочется что-то.

Коваленко сиял китель и забрался на койку.

— Рука не болит?

Петр со смешком отозвался:

— До развода заживет.

— Ты все отшучиваешься. Все в себе носишь. Зря. С другими поделись, и легче станет. Я ведь неспроста спросил. Вон как флаг-связист распинался у адмирала. Смотри, съест тебя Голубев. Все вертится около начальства, как лиса у курятника… — Коваленко взял книгу. — Он с дочкой Серебрякова крутит. Везет этому дьяволу.

Позавчера Ира приходила к отцу. Петр как раз заступил дежурным по кораблю. Он послал рассыльного доложить командиру, а сам остался стоять у трапа. Она рассказала ему, как ходила в сопки и чуть не сломала ногу. Солнце припекало, воздух чист и свеж.

— Пойдемте в субботу вместе? — предложила Ира.

— Вы, конечно, с Голубевым?

— О нем — ни слова. Договорились?

— Тогда приду.

Но теперь Петр задумался: идти ли? Некрасиво. Что подумает Серебряков? Он обернулся к доктору:

— Роман читаешь? Все про любовь…

Коваленко не читал. Он машинально листал страницы, думал о чем-то. Потом повернулся к Грачеву и неожиданно сказал:

— Ты знаешь, у меня тоже была первая любовь. Дочь полковника в отставке, доброго заслуженного человека… После училища я подался в эти края. И она со мной. Пожила с месяц и стала ныть: климат плохой, переводись. А куда? Ведь только приехал. Потом мы ушли в море на пару недель. Вернулся, а на столе записка. И знаешь, что она сочинила? Я эту житейскую мудрость наизусть запомнил: «С меня хватит северной экзотики. Я уезжаю к маме, в Москву. Не пытайся вернуть меня — это пустой разговор. Я ошиблась в тебе, но еще есть время исправить ошибку»… Три года был холостяком, а потом женился. — Доктор обернулся к нему: — Петь, а может, она раньше с Андреем связалась, еще при тебе?

Раньше? Нет, он этого не замечал. Впрочем, что-то было… Случилось так, что он на неделю раньше вернулся с практики. И сразу к Лене. Еще издали увидел в окошко свет. Обрадовался — ждет! Постучался в дверь.

— Кто там?

— Это я, Петя.

Что-то грохнуло в коридоре, потом наступила тишина, и в ней громко звякнула щеколда. Ленка как-то растерянно глянула на него, закинула назад косы, а потом, как бы спохватившись, сказала:

— Как я рада, что ты вернулся!

В комнате сидели трое — Маша, ее подруга из консерватории, и двое парней, один высокий, кучерявый, с золотым зубом, а другой кряжистый, с лысиной. На столе — водка и вино. Грачев перевел взгляд на Машу. Она заерзала и неприлично громко заговорила:

— Петя, ты не серчай на жену, это я зашла к ней. Шубу себе купила. Вот обмываем. А это наши друзья. Андрей — аспирант. Кстати, Лена вчера сдавала ему зачет. И вот, — она кивнула на другого парня, — талантливый музыкант, он мне уроки дает. Да садись. Хочешь выпить?

Петр пошел на кухню умываться. Лена догнала его и зашептала на ухо:

— Ты поласковей с Андреем, он часто меня выручает. Прошу тебя, не сердись. Они пришли, и я не могла… Ты не злишься? Ну, улыбнись, если не злишься.

Петр густо намылил лицо:

— Принеси-ка лучше полотенце.

Когда они остались одни, Грачев спросил:

— Как же так, Ленка? Я в море, а ты?

— Помоги, — загремела Лена посудой. — Тяжело с учебой, Андрей мне помогает. А ты даже руки ему не подал. А ведь от него зависит моя карьера. И не криви губы. Ты просто эгоист!

Петр сник:

— Прости, я погорячился.

Потом Андрей стал ходить к ним часто. Петр даже подружился с ним. Какой же он был дурак!

…Грачев объяснял устройство новой переносной радиостанции. Крылов внимательно смотрел на лейтенанта, а сам думал о Тане. Вчера она звонила, и в ее голосе он уловил тревожные нотки. «Напрасно, Игорь, мы с тобой все затеяли. Невезучая я. Видно, мучиться мне с Кириллом…»

Грачев между тем окончил рассказ и спросил, у кого есть вопросы. Ну что ж, если вопросов нет, надо все повторить. Он велел Крылову подготовить рацию к работе.

— Я?

— Вы!

Крылов стал объяснять: сначала надо выбрать волну, затем настроить передатчик. Он думал, что лейтенант скажет: «Садитесь», и на этом все кончится. Но тот, открыв кожух рации, велел показать усилитель частоты. Крылов вынул лампу, назвал ее тип и сказал, что она «задает тон всему каскаду». Но стоило Грачеву спросить, сколько она имеет электродов, как матрос задумался. Электроды… Кажется, пять. Он вертел лампу в руках, ощупывая штырьки. Как назло, все вылетело из головы.

— Я же только что рассказывал? — не вытерпел Грачев. Он сделал пометку в блокноте и вызвал Русяева. Тот встал, по привычке кашлянул в кулак и без запинки ответил.

— Ясно, Крылов? А теперь настройте приемник…

«С Игорем что-то неладно».

После занятий Петр подозвал Крылова к себе и спросил, почему он хмурый, как туча.

«Эх, поведаю ему все о Тане, была ни была!» — и он сказал:

— Товарищ лейтенант, я хочу вас спросить…

— Вы сначала ответьте на мой вопрос, — перебил его Грачев.

Игорь, приготовившийся поговорить по душам, сразу сник. Он обрадовался, когда появился рассыльный и доложил, что лейтенанта вызывает к себе Серебряков.

В каюте командира сидел флаг-связист Голубев. Веселый. А Серебряков был чем-то недоволен.

— Вахту на коротких волнах закрыли? — спросил он Грачева.

— Так точно.

— А кто вам разрешил?

— Я… сам.

— Как это — сам? — командир насмешливо посмотрел на него. — Не слишком ли много берете на себя, лейтенант?

Нет, не слишком. Еще на прошлой неделе на сборах было разрешено командирам БЧ закрывать вахту в базе, так как ее несет дежурный корабль. Грачев так и сделал, правда, еще не успел доложить.

— За это я вас и упрекаю, — сказал Серебряков.

— И меня не поставили в известность, — добавил Голубев. — А надо бы. Понятно? О чести-то не забывайте, дорогой!

Грачева коробила голубевская грубость. И уж если говорить о чести, то не сейчас. Вот когда Голубев завалился к нему в каюту пьяный…

— Вы это бросьте. Кстати, о сне радиста на вахте адмирал еще не знает. Но я доложу. — В голосе Голубева прозвучала угроза.

Петр слушал флаг-связиста и удивлялся: почему Серебряков не оборвет его? Он не знал, что командир никогда не отчитывал старших при младших. И хоть лейтенанта Серебряков уважал, тем не менее предпочел не изменять своей привычке. И только когда Грачев вышел, сухо спросил флаг-связиста:

— Я и раньше слышал, что на корабль вы пришли нетрезвым.

Голубев засмеялся:

— Фантазия, Василий Максимович! Грачев зол на меня, ну и… — Голубев сделал паузу. — А я ведь учу лейтенанта.

— А на корабль вы все-таки пришли пьяным, и я не стану умалчивать, — сухо заметил Серебряков.

Голубев взял с дивана фуражку:

— Фантазия, товарищ капитан второго ранга! Проверьте, мне все равно. Волнует другое. Грачева опекаете. Сколько я докладывал о нем? На вахте уснул Гончар — совсем свежий факт. А почему? Увольняете парня часто на берег. Конечно, у него молодая жена, но меру надо знать… Видно, следует проучить вашего Грачева. Я доложу адмиралу.

— Это ваше право. А сейчас оставьте меня одного.

5

Небо над бухтой прояснилось от туч, и вот уже на воду брызнуло солнце. Засверкало все вокруг, зарябило в глазах. Коваленко предложил Петру в субботу сходить в сопки за ягодами. Воздух там свежий. Ира тоже с Машей идет.

— Ну как?

Грачев отказался: дел по горло. Собрание у него.

— Да, чуть не забыл, — спохватился доктор. — Тебя ждет старпом, он там, на мостике.

У Склярова на этот раз в голосе была теплота. Полчаса назад он осмотрел радиорубки и посты боевой части. Порядок. Чисто, ничего лишнего. Словом, доволен. Но он пригласил Грачева по другому делу. На ходовом мостике нет громкоговорящей связи, а в море без нее тяжело. Нельзя ли что-нибудь придумать?

— Уже сделано, товарищ капитан третьего ранга, — доложил Грачев. — Сегодня будем опробовать. Поставили усилитель. Крылов и Зубравин собрали по своей схеме.

— Ну вот и хорошо, — улыбнулся старпом. — Кстати, что у вас с Голубевым? Я случайно слышал шум в каюте.

— Так… Личные счеты у нас…

— Допустим. Но извольте вести себя, как положено лейтенанту. Голубев старше вас и по званию и по должности. Ясно?..

После подъема флага Петр спустился в кубрик. Здесь зашел большой разговор о том, смогут ли моряки к Октябрьской годовщине вывести свою боевую часть в отличные. Грачев покосился на Гончара. Щеки радиста порозовели:

— Я, товарищ лейтенант, «за». Мне Крылов помогает, мы с ним по вечерам тренируемся. Постараюсь сдать экзамен на первый класс.

— По-моему, Гончар не подведет, — заметил старшина Русяев, недавно вернувшийся из командировки.

Его поддержал старшина Некрасов. Соревноваться надо всем. Он похвалил Крылова. Взял обязательство освоить профессию акустика. Ходил к ним на посты, вахты нес. Позавчера сдал на второй класс. Хоть сейчас к акустикам переводи.

— Возможно, я уже перевожусь? — съехидничал Крылов. — Там старшина команды сговорчивее. Понимающий.

Зубравин отметил, что радисты в море теряют много драгоценного времени. Как бывает? Отстоял человек свою вахту, и спать. Разве нельзя сесть за ключ?

— Верно, можно, — подхватил Крылов.

Долго еще обсуждали радисты свои дела. После ужина Грачев сошел с корабля. Вечер выдался тихий, теплый, и он пожалел, что не ушел в сопки с доктором. А впрочем, не беда — завтра ведь воскресенье, почему бы ему не уйти за ягодами с утра? Ира, возможно, тоже будет. Ее он не видел уже несколько дней…

— Петя!..

Ира стояла, прислонившись спиной к стене маленького деревянного домика. Она была в темно-синем костюме и знакомой Петру белой шапочке. Поздоровалась и, вся раскрасневшись, стала рассказывать, как набегалась в сопках. Она ждала его, а он так и не пришел.

— Я хотела зайти за вами, но… — Она умолкла.

Петр глянул на нее из-под насупленных бровей.

— Отец не разрешил?

— Сама раздумала. Папа вас просто любит.

Ира показала ему веточки березы — сорвала на сопке. Но Петр не смотрел на веточку, он разглядел на ее лице черную крапинку у глаза. Из-под шапочки у девушки выбились волосы, они спадали на лоб, она заправила их и, смеясь, качнула головой.

— Вы недогадливый, Петя. Ну, подайте же мне платок!

Только сейчас он увидел на земле платок, мигом поднял его.

— Извините, Ирочка…

А вот и ее дом. Ира пригласила его к себе.

Петр разделся. В зеркало увидел свое исхудавшее лицо. Ира уже надела светло-голубое платье. Узкий черный поясок обхватывал ее тонкую талию. Девушка села за пианино, и комнату наполнила печальная мелодия. Когда музыка утихла, Петр спросил, знает ли она историю этой сонаты?

— Нет. Это, должно быть, интересно?

Петр рассказал ей, что Лунную сонату Бетховен посвятил своей возлюбленной графине Джульетте Гвиччарди. Он горячо любил ее, но скоро разочаровался. Композитор мучительно переживал свою душевную драму. Тогда-то он и написал эту музыку. А назвал так сонату не Бетховен, а немецкий поэт Рельштаб, который сравнивал музыку первой части сонаты с пейзажем озера в лунную ночь.

— Озеро в лунную ночь, — тихо повторила Ира.

Она открыла форточку. Белесый дымок кольцами вился над бухтой. Заходящее солнце окрасило берег и воду в цвет бронзы. Над скалами с криком носились чайки. Ире вдруг почудилось, что плывет она на белом пароходе. Впереди по курсу ее взору открылась синяя дорога в неизведанные дали. Кругом так тихо, что кажется, будто море спит вечным сном. Но вчера оно было злое и сердитое. Нависли разбухшие облака. Вода — черней дегтя. Спрятались в скалах чайки, ушла на глубину рыба. Ветер рвал все вокруг, суматошно кричал, как мальчишка.

Петр подошел к ней:

— Что вы там увидели?

— Море. Как-то папа красиво сказал: корабль — это плавучая семья.

— А я бы еще добавил: корабль — это дом, в котором каждый живет по законам совести, — Петр прошелся по комнате. — Легко вам говорить о море…

Она обернулась к нему. В ее глазах он уловил робость и неподдельную искренность:

— Хотите, я вас буду встречать каждый раз?

В эту минуту затрещал телефон. Из трубки донеслось:

— Ирочка, добрый вечер. Вы еще сердитесь? А у меня приятная новость: еду на курсы. В Питер, Ира. Мы уедем вместе.

«Голубев», — догадался Петр.

Ира до боли сжала трубку.

— Послушайте, Голубев. Вы мелкий человек. Больше не звоните мне, слышите? Я презираю вас, я… — она бросила трубку на рычажок, готовая расплакаться.

Петр взял ее за плечи.

— Не надо, Ира. Вы такая добрая…

Она затаила дыхание. Вот сейчас он обнимет ее. Но Петр отстранился. То ли оправдываясь за свою неловкость, то ли стыдясь, что позволил себе лишнее, тихо сказал:

— Простите, Ирочка. Простите!

Он снял с вешалки шинель.

6

Корабль вошел в бухту. Две недели штормов. Две недели вахт. Крылов неотступно думал о Тане. Как она там? Едва с борта эсминца спустили сходню, он выбежал на причал. Позвонил на рыбокомбинат. Ответила Марина, подруга Тани: ее нет, придет после обеда.

— Я скажу ей, Игорь, она позвонит.

Но звонка все не было. Не было его и на следующий день. А потом — снова в море. И еще раз. Вечером Крылова вызвали на КПП: девушка ждет. Еще издали Игорь узнал Марину.

— Таня просила больше не приходить.

— Заболела? — встревожился Игорь.

— Нет, она здорова. Просто нельзя к ней, вот и все.

Крылов умоляюще смотрел Марине в лицо, а та отвела глаза в сторону, нахмурила брови. Казалось, в ее душе шла отчаянная борьба. Игорь давно знал, что Марина очень дорожила дружбой с Таней и вряд ли что скажет. И все-таки он повторил свой вопрос.

— Что с ней, а?

В глазах Марины вспыхнули зеленые огоньки. Она сердито бросила:

— Что вам еще надо?

Крылов потупил глаза.

— Да, да, нельзя… Извините, Марина…

Крылов отпросился у Грачева на берег и через час был у дома. Открыла ему Таня. Игорь удивился:

— Ты?

— Я. А что?

— Боялся, что ты… что ты заболела, а Марина скрывает, и потом… — Он замялся.

— Пришел? — Таня зачем-то стала тереть пальцы. — Тебя же предупредила Марина? А лейтенант разве мою просьбу не передавал? Дуришь все…

— Не сердись, Танюша. Ты для меня…

Она перебила его:

— Игорь, все кончено.

Эти слова она произнесла твердо, словно вбила в стенку гвоздь. Он пристально посмотрел на нее.

— Если это шутка, то неуместная, — глухо выдавил Игорь.

— Не шучу я, так надо! — твердо повторила она совсем чужим голосом. — Феде нужен отец. Покорюсь Кириллу. А ты уходи. Прошу…

Она отвернулась к окну. Двор пересекал Кирилл. Он шел деловито, по-хозяйски ставя ноги на землю.

— Он! Уходи! Слышь, уходи.

— Не уйду. Я хочу видеть его, — решительно возразил Игорь.

Прежде чем Таня сообразила, что ответить, дверь открылась. Кирилл был в новом кожаном пальто, блестящих сапогах. Поставил у ног большой чемодан.

— Добрый день, женка!

— Добрый, добрый, — торопливо проговорила Таня.

— А где наш Федька, гуляет? Так, так, матросики тут. Я вижу, тебе не скучно?

Он взял стул, сел и не спеша достал портсигар. Так и молчали, пока он не выкурил папиросу. Потом спросил Игоря:

— Давно сюда ходишь?

Таня побледнела.

— Это знакомый моей подруги. Она должна зайти ко мне, вот он и ждет.

«Она боится его, — подумал Крылов, и его охватила злость. Какая же Таня безвольная! Год этот пьянчужка где-то скитался, и она снова пустила его в свой дом. Чтобы снова плакать».

— Ну что ж, коль так, накрывай, Танюша, на стол, — с фальшивой веселостью заговорил Кирилл. — Бутылочка у меня есть. Я дюже спешил к тебе, женка. Улов доставили богатый, деньжат зашиб прилично. Не такой Кирилл Рубцов, чтоб свою Танюху да сынка забывать!

Таня смотрела то на мужа, то на Игоря. Что делать?

— Садись, женка, к столу, не дуйся, — глаза Кирилла стали масляными. — И матросик пусть садится. Познакомила бы нас, а?

Кирилл встал, бросил кожаное пальто и шапку на диван, с наслаждением выпрямился. Только ноги дрожат. «Ну да, а я и не заметила, пьян он!» — испугалась Таня.

Игорь встал.

— Пойду я, — и посмотрел на Таню. Она подошла к гардеробу, достала платок. Но Кирилл остановил ее:

— Я сам провожу.

Таня вздрогнула: сейчас подерутся. В дверях Кирилл взял Игоря за руку и зло прошептал:

— Забудь этот дом, понял? Если еще увижу здесь — душа из тебя винтом!

Игорь вырвал свою руку из крепких потных пальцев.

— Не пугай, я стреляный. Запомни: станешь обижать Таню, разукрашу, как клоуна!

Кирилл сплюнул.

— Эх, матросик, и куда нос суешь? Ищи себе бабу в другом месте.

Так и разошлись. Злые, откровенные. Кирилл вернулся в комнату, молча достал бутылку, налил целый стакан водки и выпил залпом. Закусывая, осоловелыми глазами смотрел на Таню:

— Озяб я, понимаешь. Стосковался по тебе. А ты, я гляжу, живешь весело, матросики посещают…

— Не мели языком. Дверь рядом!

В глазах Кирилла вспыхнул знакомый Тане зеленый огонек. «Рыжая тварь, совсем отбилась от рук. Ну, погоди, я с тобой потолкую!»

— Не сердись! Море все нервы вымотало. — Он взял сумку, достал два отреза ярко-зеленой шерсти, новые туфли и положил все это жене на колени.

— Тебе. На рыбу выменял.

Таня взяла отрезы и стала разглядывать их. Кирилл никогда еще не делал ей таких подарков, и этот поступок мужа тронул ее. На ресницах задрожала густая слеза. Сколько Таня страдала из-за Кирилла — и вдруг он изменился. Вон как говорит!

— Бери, женка! Да это что! Я одену тебя в шелка и бархат. Наряжу, как царевну. Позволь только остаться с тобой. Не гони, Танюша! Душа изболелась. Я буду слушать тебя, буду все делать, что велишь. Пить — баста. Не сердись, женка, сынок у нас, а?

Таня села рядом с ним.

— Ладно, Кирилл, я прощаю… Только обида на тебя так просто не пройдет. Как мне было тяжело одной. Зло никогда не рождает добра. А ты был такой злой.

В комнату вбежал Федька. Он застыл у порога, разглядывая Кирилла.

— Сынок, разве батю не узнаешь? — сказала мать.

— Вырос-то как? — Кирилл притянул малыша к себе. — Небось скоро в школу пойдешь. Портфель куплю тебе, ручку, карандаш.

— И букварь! — осмелел Федя. — Я уже сам читаю. Правда, мама?

— Правда, сынок, правда.

Таня с волнением наблюдала за ними. Федя смеялся, хватал Кирилла за нос, тыкался подбородком в колючую отцовскую щетину и все спрашивал: «Где был, папка? Почему долго не писал? Мы с мамулей скучали, все ждали тебя. Ты плавал, папка?»

— Плавал. Волной в море смыло, чуть совсем не затонул. Выбрался…

— Гостинец мне привез, папка?

— Привез. Такого, Федька, ни у кого во дворе не найдешь! — Кирилл достал из сумки голубую матроску и развернул ее. — Бери, Федька. Носи на здоровье. Быть тебе моряком! Ловить тебе, сынок, рыбешку на Мурмане.

Федя сиял, и Таня не могла удержаться от улыбки. На секунду она забыла о семейных неурядицах, и как-то стало тепло на душе. Кирилл подмигнул ей:

— Для Федьки, женка, я еще не то достану.

Мальчик сиял от радости.

— Папка, а у меня есть новый костюмчик! — похвалился Федя. — Дядя Игорь подарил. Он такой добрый! За мной в садик приходил. Ты знаешь, мы здорово с ним играли в Чапаева. Дядя Игорь даже саблю мне сделал.

Кирилл помрачнел.

— Покажи-ка мне костюм, — попросил он сына..

Кирилл долго мял его в руках, потом бросил в печку.

Чиркнул спичку.

— Кирилл, ты что? — бросилась к нему жена.

— Не желаю, чтобы моего сына одевали всякие… — Он не договорил. Таня, бледная и растерянная, прижалась щекой к косяку.

— Глупый ты, Кирюша…

Федя плакал, вытирая кулачками слезы.

— Папка, зачем ты сжег костюмчик?

— Не хнычь, сынок. Я тебе завтра похлеще костюм куплю. Как у космонавта, хочешь? У меня денег знаешь сколько?

«Ревнует», — вздохнула Таня.

— А я думал, разлюбила ты меня, — сказал Кирилл, когда сын уснул. Потом он спросил, где это мать.

Уехала Дарья Матвеевна. С неделю у нее жила, Федю в садик водила.

— Душевная старушка, а вот ты…

Кирилл махнул рукой, мол, хватит, и потянулся к ней. Таня отшатнулась:

— Не балуйся, руки, как клешни у рака. Зачем Федюньку обидел?

— Сгоряча я. Не сдержался, — и хотел поцеловать ее, но Таня убежала на кухню.

«Сама придешь, не стану упрашивать», — фыркнул Кирилл. Он снял сапоги и лег на кровать. Не идет к нему жена, стоит у окна. Кирилл видит на стене тень от ее лица. Вот тень шелохнулась и снова замерла.

— Ты скоро, женка? — позвал он.

— На кухне прибрать надо…

Кирилл промолчал. А Таня стояла у окна. Рядом шумело море. Ей вспомнилось, как она полюбила Кирилла, рыбака-помора, черноглазого красавца с копной светлых волос. «Танюша — звездочка ясная…» — Он тогда был добрым, Кирилл. Дарил ей цветы. Однажды вернулся с промысла и сразу к ее отцу:

«Максимыч, отдайте за меня свою дочь! Полюбилась мне. Рыбачу в море, а она перед глазами…»

«Любишь?» — спросил Максимыч.

«На руках носить буду. Человек я смирный, работящий».

«Гляди, Кирилл, замараешь девичью честь, утоплю в море. Слышишь?»

«Я-то замараю? Чувства у меня к ней сердечные…»

Таня тогда находилась в другой комнате и все слышала. Сердце гулко колотилось в груди. Потом отец позвал ее. Она вышла, потупив взор.

«Руки твоей просит Кирилл. Решай сама».

«Подружились мы с Кирюшей, папа…» — тихо сказала она.

В тот вечер они долго сидели на берегу. Август был теплый. Море словно засыпало. Кирилл обнял ее и тихо прошептал:

«Сынка подаришь мне?»

Теперь все это прошло, остались лишь горькие воспоминания. Правда, где-то еще теплилась надежда: может, образумился Кирилл, может, другим стал?

— Танюшка, поди сюда, — сонно позвал ее муж.

Потом он захрапел. Она погасила свет и одетая легла на диван.

Проснулась Таня от музыки. Это за стеной у соседей заиграло радио. Было десять минут восьмого. Кирилл еще спал, широко разбросав руки. Он дышал глубоко и неровно, словно нервничал во сне. Она стала собираться на работу. Кирилл заворочался, открыл глаза:

— Куда так рано?

— На смену…

Кирилл потянулся к стулу, на котором лежали папиросы.

— Эх, женка… Ни черта в тебе нет святого.

Вечером он пришел домой пьяный, без шапки.

— Опять за свое? А костюм сыну принес?

— Потом, в другой раз…

«Не любит он нас, не любит». Перед Таней стоял тот самый, прежний, ничуть не изменившийся Кирилл.

— Чего глаза пялишь?

Таня открыла гардероб, и к ногам Кирилла полетели два отреза и туфли.

— Возьми, они жгут руки.

Кирилл подошел к жене и крепко ударил ее по щеке.

— Рыжуха!..

Таня схватила с вешалки пальто, хлопнула дверь.

7

Крылов вошел в радиорубку, бросил на стол бескозырку.

— Федька, есть закурить? Нет…

Симаков, несший вахту, спросил:

— Опять сердечные неурядицы?

— Отбрила, — вырвалось у Крылова. — И, кажется, навсегда.

Федор снял наушники с мягкими каучуковыми подушечками, приготовился слушать. Но Игорь небрежно махнул рукой:

— Пошел ты, Федя, в гости к крабам. Для них ты собеседник подходящий.

Крылов от нечего делать включил приемник. Яркая белая лампочка осветила шкалу, и через несколько секунд эфир заговорил сотнями голосов. Игорь тихо запел: «Любовь не тихая вода, а бурное течение…»

Симаков возразил:

— Я с тобой не согласен. Есть любовь и тихая, но чистая, как слеза. А есть и бурное течение, да вода в нем мутная.

— Эх ты, философ, — усмехнулся Крылов. — Тихая любовь — это не любовь. Скажешь, нет? Вот у нас в колхозе есть большой пруд. Стали разводить в нем зеркальных карпов. А летом — засуха. Солнце жжет. Вода в пруду стала теплой. Не прошло и трех дней, как пропал зеркальный карп. Вот так и человек…

Симаков не стал больше спорить. А Игорь напряженно думал. «Самое лучшее, пожалуй, снова сходить к Тане. Выбрать время, когда не будет Кирилла, и серьезно поговорить. Может, она погорячилась, может, запугал ее этот пьяница, может, наконец, она растерялась в первые минуты. Все могло быть. Хуже, если Таня кривила душой…»

Игорь даже не шелохнулся, когда в рубку вошел Грачев. Лейтенант выключил приемник. Стало тихо.

— Вы что? — спросил Грачев. — Уши болят?

— Я, как и вы — музыку люблю.

Петр спокойно заметил, что музыку надо слушать не в радиорубке. Здесь боевая аппаратура, она не для развлечения.

— Разрешите вопрос, товарищ лейтенант?

— Да.

— Я раньше играл на пианино, а теперь позабыл многие вещи. Хочу попросить вашу жену помочь. Она ведь скоро приедет?

Грачев вместо ответа пригласил матроса к себе, а когда они вошли в каюту, он сказал:

— Так вот, Крылов, нет теперь у меня музыки. И жены нет.

Они смотрели друг на друга. Петр с горькой откровенностью, Крылов — испытующе: уж слишком просто сказал лейтенант «жены нет». Другого нашла?

— Ты угадал. — Петр вздохнул. — Аспиранта консерватории.

— Сволочи! И он, и она!

— Не надо так, Игорь.

— Простите, вырвалось.

— Она не хотела, чтобы я уезжал на Север. Да, нескладно началась моя служба. То одно, то другое. Я же на берег хотел уйти, подальше от моря. Но раздумал. Помните, тот случай с миной? Я тогда завидовал вам, Крылов. Глупо, но было. Как говорится, факт.

Игорь пожал плечами: мол, все уже прошло, не об этом речь.

— А как у вас сейчас с Таней? Не сердитесь, что спрашиваю, и не бойтесь. Дальше меня не пойдет. На откровенность отвечают откровенностью.

— И у меня все… А я люблю ее.

Грачев внимательно слушал матроса и в душе оправдывал его: что ж, если у них все крепко, то он может стать и хорошим отцом для Феди. Но что-либо советовать в таких случаях Петр не может.

Проговорили долго. Потом лейтенант вспомнил, что как-то у клуба он видел Крылова с одним парнем. Усатый такой, Петр тоже с ним встречался, а где, не припомнит. Кто он?

— Усатый? А, это старшина катера. Нас Таня познакомила. Гришкой его зовут.

Грачев вспомнил свою поездку к подводникам, маленький катер. Ну, конечно, тот самый Гришка рассказал ему о старом боцмане Сизове. «Не горюй, Гришка, доплывем…» — так успокаивал парня боцман. Но не доплыл. Ради другого. Этот Сизов чем-то похож был на Васю Новикова. Петру даже казалось, что он знаком с ним лично, вместе ходил на катере, здоровался за руку и удивлялся, зачем такому молодому боцману такие большие усы. Смешно и глупо думать об усах, когда погиб человек, он там, на глубине. Только память о нем…

Крылов говорил впервые так легко и свободно, да еще в каюте лейтенанта. Он добавил, что Гришка теперь учится на капитана судна, но усы не сбрил — тому боцману подражает.

— Как, говоришь, звать жену боцмана, Катерина? — спросил Петр. — Двое детишек осталось… Ну-ка, скажи, где она живет. Навестить ее надо. Помочь. Комсомольцев бы встряхнуть. Я доложу замполиту.

«Есть в нем что-то…» — подумал о лейтенанте Крылов.

8

Море. Оно, как человек. И любить умеет, и ненавидеть. И грустить. И петь. Когда море пело, Петру чудилась русалка — высокая, стройная и красивая. Выйдет из воды, отряхнет с распущенных кос белую, как сахар, пену и ласково скажет:

— Здравствуй, романтик! Я долго ждала тебя. Ты грустишь?

— Где мой отец, ты была у него?

— Я превратила его в камень вечной славы. И каждый день прихожу к нему. Он лежит на дне. Он не один. Рядом с ним те, кто был тогда в лодке.

И вот уже нет русалки. Только боль, свернувшаяся клубочком где-то в сердце.

— Сюда, пожалуйста!

Леденев открыл дверь каюты и пропустил вперед себя мужчину в штатском. Гость поздоровался и, сняв очки, долго смотрел на Петра. Неловкое молчание нарушил замполит:

— Это и есть лейтенант Грачев. Да вы садитесь.

Гость сжал пальцами очки, и Петр подумал, что вот сейчас лопнет стекло и близорукий человек останется без очков. Мужчина снял шапку, и Петр увидел седую, удивительно седую голову.

— Узнаю… — сказал мужчина. Не то Петру, не то себе.

Грачев пожал плечами:

— Простите, тут какая-то ошибка. Я вижу вас впервые. Кто вы?

— Савчук я, Евгений Антонович. С лодки… — он вдруг осекся и снова внимательно посмотрел на лейтенанта. — Бывший минер. С лодки вашего отца. Грачева Василия.

Петр присел на койку. Потянулся к лежащей на столе пачке сигарет. Он никак не мог зажечь спичку.

— Как это было?

— Тяжело…

И Савчук рассказал лейтенанту о последнем походе лодки, о том, как простился с его отцом — Василием Грачевым.

— А дальше, что было дальше? — голос у Петра сорвался.

Савчук после паузы продолжал:

— Выбрался я из торпедного аппарата. Утро было. Тихое утро. И солнце. А кругом — море. Синее-синее, аж глаза болят. Плыл я. Добро, попался пустой бочонок, вот и держался. А потом меня подобрал торпедный катер… На выручку лодки ушел водолазный корабль, да что толку? Запоздали… А просьбу твоего отца, Петя, я выполнил — то его письмо отослал твоей матери.

— Оно у меня, — прошептал Петр.

— Береги его, — Савчук нагнулся к чемодану и извлек оттуда сверток в жесткой бумаге. Раскрыл его, и Петр увидел пожелтевшую тетрадь. Местами чернила расплылись от воды, кое-где листы загнулись. — Это дневник твоего отца, — сказал Савчук. — Лет десять назад, когда я служил еще на флоте, корабли аварийно-спасательной службы обследовали ту подводную лодку. Все погибли в отсеках. А дневник и вахтенный журнал в сейфе нашли. Возьми, тут все написано. Береги, слышь?

Петр взял тетрадь, и словно повеяло ему в лицо порохом и гарью тех фронтовых дней.

— Спасибо, Евгений Антонович! Спасибо… — Голос у него сорвался.

Савчук с горечью сказал, что по болезни с флотом простился, а то бы от моря — никуда.

— Отец твой как-то говаривал мне: если жена родит сына — будет он моряком. Крепко он в это верил.

На пороге каюты появился Серебряков. Он кивнул Грачеву:

— Приглашайте гостя на чай в кают-компанию.

— Спасибо, я вот покурить на палубе хочу, — сказал Савчук и достал из кармана портсигар.

…Петр провожал взглядом сутулую фигуру Савчука. Нежданно-негаданно вошел в его жизнь этот седоволосый человек, и всю ночь вспоминал лейтенант его голос. Голос человека оттуда.

ГЛАВА ПЯТАЯ

1

Дул сильный ветер, море штормило. В открытый иллюминатор командирской каюты влетали брызги, но Грачев этого не замечал. Он внимательно слушал Серебрякова. Поступил приказ срочно выйти в море и, взаимодействуя с другими кораблями, обстрелять огневые точки «противника» на берегу. Петр еще ни разу не обеспечивал работу корректировочного поста, поэтому старался все уяснить, учесть советы.

— Вопросов нет? — спросил в заключение капитан 2 ранга, поднимаясь из-за стола. — Что ж, желаю успеха, лейтенант.

Петр только сейчас заметил, что с плеча Серебрякова свисал погон — видно, пришивался наскоро. Командир перехватил его взгляд.

— Это Иришкина работа. Спешила в Дом офицеров.

«Ира дома? А Голубев говорил, что уехала к сестре», — чуть не спросил Петр.

— Значит, Крылова посылаете? Вы хозяин в БЧ. Вам лучше знать людей, кто и на что способен.

Серебряков, задумавшись, раскачивался на носках. Он еще был под впечатлением разговора с флаг-связистом и поэтому неожиданно для Грачева заговорил о нем. Голубев в Ленинград рвется, адмирал советовался, посылать его или нет. Все высказались «за».

— А вот я… — Серебряков на секунду замялся. Есть вещи, которые не подлежат обсуждению, тем более с подчиненными. Но командир был уверен, что Грачев поймет его правильно, поэтому сказал, что был против. Голубев в службу глубоко не вникает.

— Потом о вас речь зашла. Гончар уснул на вахте, а вы мне не доложили?

«Вот подлец, все-таки наврал адмиралу», — подумал о флаг-связисте Грачев и горячо стал уверять командира, что не спал Гончар на вахте, просто Голубев его запугал.

— Я верю матросу, он не соврет.

— А вот мы сейчас проверим, — Серебряков через рассыльного вызвал радиста Гончара и попросил его рассказать все как было. Только честно.

Прав лейтенант, Гончар не спал. Он только слегка наклонил голову, прослушивая эфир. А Голубев сразу же кричать: «Почему спите?» Гончар вскочил, растерялся, но тут же пришел в себя: «Я всегда так сижу!»

«Я все видел! — повысил голос Голубев. — Вы что, хотите, чтобы я лишил вас классности?! Мне это сделать недолго».

— Раз такое дело, я и не стал возражать, — глухо закончил Гончар.

Матрос ушел. Серебряков, нахмурив брови, пальцами пощипывал кончики усов. Неловко как-то получилось. Потом он сел. Грачев был рад, что его доводы подтвердились. Он почему-то верил, что командир сейчас же доложит об этом адмиралу, но после паузы капитан 2 ранга вдруг сказал:

— При случае я все объясню адмиралу.

Грачев так глянул на Серебрякова, что тот спросил:

— Вы недовольны?

— Василий Максимович, по-моему, это надо сделать сейчас, — Петр произнес эти слова и легко вздохнул.

— Да? — капитан 2 ранга нахмурился. — Это — по-вашему. Есть дела поважнее, и рекомендую вам, Грачев, больше думать о них. И еще один совет, — продолжал Серебряков, — у меня есть звание и должность. А вы — Василий Максимович. Мы ведь не в гостях, а на корабле.

Грачев смущенно пожал плечами.

— В каюте у вас был старпом, и я… — начал было Петр, но Серебряков прервал его жестом:

— Все равно. Докладывайте о себе по уставу. Кстати, когда вы ушли, знаете, что сказал Скляров? Он культурно намекнул, что я балую вас. Учтите.

— Есть!..

Полчаса назад Грачев заходил к Серебрякову узнать насчет радиовахт в море. Вошел без стука в его каюту, хотел сказать «товарищ капитан второго ранга», а вырвалось — «Василий Максимович…» Серебряков смолчал, а Скляров, сидевший рядом с командиром, качнул головой, будто хотел сказать: «Как вам не стыдно, лейтенант?»

«Не ершись, Петр, ты виноват…» — сказал себе сейчас Грачев.

У трапа ему встретился замполит. Петр поздоровался. Зашел разговор о Крылове. Леденев только из города. Был на комбинате. Таня Рубцова — ударница. Честный человек. А вот муж ее — пьяница и дебошир. На днях избил ее. Капитан сейнера был у них дома. Кирилл стал жаловаться, что к жене ходит матрос с «Бодрого» и что, мол, поэтому он пьет.

— С Крыловым так: строго предупредите, если хоть еще раз пойдет к ней — оставим без берега, — заключил замполит.

— Он любит ее, — возразил Грачев. — Разве любить запретишь?

Замполит пожал плечами:

— Вы же сами уверяли, что это — неправда, что Крылов обманывает всех. Да и Таня просила оградить ее от матроса, сами ведь ходили к ней?

— Ошибался, — признался Петр. — И Таня поняла, что дорог ей Игорь.

Леденев посмотрел на Грачева так, будто видел его впервые.

— Пока в город его не увольнять. Ясно?..

Петр устало присел за стол. В каюте было тепло. Снял китель. Наконец-то он добрался до письма. Лена писала без намеков, откровенно.

«Грачев, твое письмо вызвало у меня улыбку. Мне уже все равно, как ты относишься ко мне. Я ушла от тебя. Совсем. Твои фотографии отослала матери, а те, где мы вместе, сожгла.

Ты пишешь, что все мне простишь, зовешь к себе. Чудак! Андрей любит меня, ценит. Я многим ему обязана. А с тобой я только мучилась… Жду развод. И не вздумай нервы мне мотать, иначе напишу жалобу в политотдел…»

Петр скомкал листки.

2

Корабль шел вдоль ломаного берега. Ветер стих. Потеплело. Мыс Кувеньга остался по левому борту. У маленького острова, что возвышался над водой, эсминец застопорил ход. Шлюпка отошла от борта. И вот уже корпост во главе с лейтенантом-артиллеристом высадился на берег. По узкой тропе моряки поднялись на сопку. Им предстояло пройти по таким же горбам километров пять, не меньше, чтобы добраться в заданный квадрат. Крылов оглянулся. На мачте корабля трепетали разноцветные флаги: «Счастливого пути! Держите отличную связь!»

— Русяева забота, — кивнул Крылов. — Умеет он души согревать. Жаль, в запас скоро уйдет…

Влезли на сопку. Внизу, когда выглядывало солнце, в пряже лучей поблескивало озеро. Осмотревшись, лейтенант решил идти напрямик, через валуны — так короче. Первым пойдет Крылов, за ним сигнальщик, потом комендоры, а предпоследним Гончар.

Не прошло и пяти минут, как Крылов крикнул снизу, что все в порядке. Гончар с опаской ступил на острые камни, посмотрел вниз, вздрогнул. Лейтенант приободрил его:

— Смелее! Вы же моряк!

Гончар осторожно пополз вниз. Обрыв был крутым. Лейтенант, спускаясь за ним, все басил: крепче прижиматься к скале, не смотреть вниз! Ощутив, наконец, под ногами твердую почву, Гончар перевел дыхание: «Ну и сопочка, черт бы ее побрал!»

Выбрались на другую сопку. Вот и район корректировочного поста. Крылов, разворачивая радиостанцию, думал, успеет ли вернуться к вечеру на корабль. Ему не терпелось увидеть Таню.

Крылов поправил наушники, прислушался. Эфир молчал, видимо, корабль еще не пришел в заданную точку и Симаков не открыл вахту. Неподалеку в окопе разместились комендоры. Лейтенант о чем-то беседовал с ними. До Крылова долетали обрывки фраз, но он не вдумывался в их смысл. Он думал о Тане. Где она и что сейчас делает? Крылов так замечтался, что не сразу услышал в эфире голос Симакова. Он повернул ручку настройки шкалы, отрегулировал громкость. Сильные помехи заглушали все звуки. А тут вдобавок на волне одновременно работало несколько радиостанций. Писк, треск, визг — ничего не разобрать. Крылов изменил настройку. Простуженный голос пел: «Темная ночь, ты, любимая, знаю, не спишь…»

— Фу ты, черт! — выругался Крылов. — Темная ночь, темная ночь. Уже давно день!

Он молча глядел на освещенную миниатюрной лампочкой шкалу, прислушивался к неугомонному эфирному базару. «Ну, Симаков, подай голос! Сам понимаешь — скоро стрельбы».

Далекий симаковский голос ответил:

— «Дунай», я — «Ольха», принимайте.

Первый залп с эсминца — и взрывы подняли в воздух груды камней. Лейтенант определил поправку: «Юг — двести, восток — шестьсот!» Крылов быстро передал ее. Грянул второй залп. Снаряды легли почти на том же месте. Недолет.

— Мазилы наши комендоры! — рассердился Крылов.

— Им бы косаток глушить! — добавил сигнальщик Клочко.

Белобрысый комендор недоуменно глянул на лейтенанта: почему недолет, ведь уже дали поправку? Тот пожал плечами: мол, и сам не понимает. Но Крылов уже слушал тревожный голос Феди Симакова:

— «Дунай», я — «Ольха». Вас слышу плохо, ничего не разобрал. Повторите радио. Прием!

Вдруг рация совсем умолкла. Выходит, корабль поправку не принял. Что все-таки полетело? Сгорел предохранитель? Игорь заменил его. Стрелка прибора качнулась, потянулась к красной черте и, будто потеряв силы, снова упала на свое место. Опять сгорел предохранитель. Игорь поставил еще один — и тот сгорел. Значит, зацепка в передатчике. Он отвинтил болты, вытащил блок. Нет, не здесь. Открыл ящик, где помещалось питание рации. На клеммной колодке блестели капли щелочи. Пробка открылась и — короткое замыкание.

Крылов изолировал контакты, протер колодку. Предохранителя больше нет. Хотя бы кусочек провода! Игорь осмотрелся. Кругом — снег и камни. На корабле ждут корректуру. Ждут и не стреляют.

— Нашел! — отозвался Крылов. Он лихорадочно думал: рискнуть или нет. Но другого выхода не было. Он пальцами сжал оголенный провод. Показалось, что в ладони впилась большая острая игла…

— «Ольха», я — «Дунай», даю поправку: юг — сто, восток — пятьсот.

Минута или десять прошло? И вот в скалах выросло густое облако огня и дыма. «Федька! Друг! — кричал Крылов. — Ура!»

Лейтенант давал одну поправку за другой.

Вернулись на корабль поздно вечером. Хотелось одного — спать. Надо же, удивился Крылов, сколько в сапогах воды! Да, придется переодеться, в таком виде на доклад к Грачеву не пойдешь. А потом — спать, что бы ни было.

Грачев остался доволен Крыловым, хотя флаг-связист напустился на лейтенанта.

— Да, отколол ты, Грачев, номерок, — усмехался Голубев. — Боялся, завалишь стрельбу. Что там у Крылова стряслось? Растерялся, что ли? А адмирал так разошелся! Ворвался в рубку и давай… Десять минут не было связи. Почему?

— Пустяк, правда. Но ведь я ждал вас, хотел посоветоваться — рация старая. Вы так и не пришли на корабль, — спокойно ответил Грачев.

Голубев наклонился к Петру и стал объяснять, что не мог, ходил тогда к Ирине. По делу.

— Ты, смотри, не шепни адмиралу. Ладно? Нам ведь вместе служить…

Петр зевнул, напуская на себя равнодушие.

— Не бойтесь! За собой лучше следите. Гончар, к примеру, не спал на вахте, а вы доложили.

— Как не спал? Я же сам видел. Так ты говоришь, не спал? Так, ты… Ну что же, пожалуй, ты прав…

Грачеву опять хотелось, чтобы флаг-связист ушел. А еще хотелось дать ему на прощание пощечину.

Голубев вдруг спохватился:

— Там, у Серебрякова, вас ждет адмирал. Надеюсь, все будет в ажуре? Держите язычок. Это полезно. Для вас, разумеется.

…Грачев подробно рассказал адмиралу о случившемся. Он признал, что допустил оплошность: не взял на другом корабле новую рацию. Адмирал задержал на нем взгляд:

— От этого признания не легче, лейтенант. Капитан третьего ранга Голубев инструктировал вас? Нет? Странно. А мне докладывал, что лично проверил корпост. Ну, а что с вами случилось, морская болезнь одолела?

— Кусается море, товарищ адмирал, — смутился Петр, но вдруг понял, что сказал совсем не то, что хотел.

Потому и нахмурился адмирал. Он потер широкой ладонью бугристый лоб, сломал несколько спичек. Он всегда ломал спички, если был в плохом настроении или сердился на кого-либо (Грачев помнит, как однажды Серебряков доложил адмиралу, что из-за сильного тумана береговой пост не принял семафор. Адмирал тогда тоже ломал спички. И… объявил выговор командиру).

— Эх, лейтенант! — заговорил адмирал. — Не попадал ты в серьезные переплеты. Знаешь ли, что в бою под огнем врага связисты не раз зубами зажимали порванные провода? Тянуть катушку с кабелем через минное поле, думаешь, просто? А вызывать огонь на себя?

Петр молчал. Да и что он мог возразить? У адмирала за плечами годы суровых испытаний. Ему все довелось видеть: и слезы, и кровь. И немало друзей потерял на войне. Слышал Грачев от других, что в годы войны Журавлев командовал эсминцем и однажды в море, конвоируя транспорт с боеприпасами для осажденного Севастополя, подставил свой корабль торпеде, выпущенной немецкой подводной лодкой…

Адмирал подвинул к себе позолоченную рамочку с аккуратно вставленной фотокарточкой. С нее, весело улыбаясь, смотрел матрос. Широкий прямой лоб, большие озорные глаза. И колечки русых волос. Где видел Грачев этого человека? Эти глаза, лоб? Где? Адмирал задумчиво смотрел на фотокарточку в позолоченной рамочке, потом вновь глянул на лейтенанта.

— Мне воевать не пришлось, товарищ адмирал, — в голосе Грачева едва улавливались нотки обиды.

Адмирал прищурился:

— Я не о войне. Скажите, не рано ли вас поставили командиром боевой части?

Петр признался:

— Опыта маловато, товарищ адмирал…

Адмирал слушал его, не перебивая, а когда Грачев умолк, сказал:

— Так-так. Что ж, можно вас куда-нибудь на бережок…

— Берег так берег…

— Ну-ну, — адмирал сжал губы.

Грачев похолодел. Сердце гулко забилось в груди, обида горячей волной захлестнула его. Хоть бы слово замолвил о нем Серебряков. Нагнул голову и листает себе блокнот. «Не волнует его моя судьба, — размышлял Петр. — Да и чего ради он станет заступаться? Он — командир, ему подай на корабль опытных офицеров. Ему вовсе нет охоты возиться с молодыми…»

— Так, на берег вас надо, — стуча пальцами по столу, вновь заговорил адмирал. — Там тихо, не качает. А как ты, Василий Максимович?

Серебряков перестал листать:

— Товарищ адмирал! Мое мнение остается прежним, и я прошу…

Адмирал поднял руку:

— Опять — прошу? А вот он, — адмирал кивнул головой на Грачева, — он не просит. Гордый. Земляк Александра Матросова?

— Так точно! — Петр весь напрягся. Минуту назад он еще не знал, как ему быть и о чем просить адмирала. Теперь же он понял, как себя вести. Он скажет этому убеленному сединами человеку все, что накопилось в его сердце. Скажет правду, потому что и сам он раньше не сознавал, как дорог ему этот таежный Север, море, где навечно остался отец…

— Товарищ адмирал, — начал было Петр, но тут постучали в каюту.

— Да.

Дежурный по кораблю доложил адмиралу, что к нему приехали гости. Они уже на палубе, ждут.

Журавлев встал.

— Ладно, иди, Петр Васильевич, — тепло сказал он лейтенанту. — Еще есть время подумать. Хорошенько подумай, потом мне доложишь. Я буду на корабле.

Все трое вышли. У торпедных аппаратов стояла пожилая женщина в коричневом пальто и теплой белой шапочке. Адмирал подошел к ней, радостно улыбаясь:

— Мария Алексеевна? Машенька! Наконец-то, а я, честно признаться, не верил Евгению Антоновичу, что вы приедете. Давно вас ждем. Прошу в кают-компанию.

— Разве я могу не приехать, Юрий Капитонович? — зарделась гостья. — Даже подарок матросам привезла.

Она развернула большой пакет, и все увидели картину — мост через реку, а на нем матрос с гранатой в поднятой руке. Ползут фашистские танки на смельчака. Грачев прочел: «„Слушай, корабль!“ Подвиг В. Журавлева. Художник М. Савчук».

— Как живой, совсем как живой, — тихо сказал адмирал.

…В ту тревожную ночь зеленые ракеты ярко вспыхивали над сопками. Морская пехота одну за другой отбивала фашистские атаки. Группу бойцов забросили в тыл врага. Гитлеровцы нащупали корректировщиков и открыли по ним огонь. Убило лейтенанта и старшину. Тяжело ранило матроса Журавлева. Он пытался подняться, но не мог. Лежал долго. Медсестра Маша просила потерпеть: на рассвете пробьются наши.

Потом она долго тащила его в укрытие. Три дня Маша оберегала раненого, ночью под обстрелом черпала флягой воду в озере. Наутро четвертого дня егери снова пошли в атаку. Матрос надел наушники и включил рацию.

— «Волга», я — «Звезда», даю корректировку. Юг — сто пять, восток — шестьсот!

Снаряды корабельных пушек вспахали землю, накрыли фашистские позиции. Один за другим гремели взрывы. Нащупав корректировщиков, егери стали окружать их. Журавлев видел, как фашисты ползли к валуну. Маша лежала рядом, крепко сжимая маленькими пальцами санитарную сумку. Немцы уже совсем рядом. И тогда он прокричал в микрофон:

— Слушай, корабль! Огонь на меня! Огонь на меня!

Совсем близко разорвался снаряд. Еще и еще. Фашисты попятились назад. Но передать что-либо матрос уже не мог: осколком разбило рацию. Как быть, если егери снова пойдут в атаку? Они не должны перейти мост. Над бурлящей рекой стоял дым, пахло горелым. Маша, перевязывая матроса, шептала:

— Драпают фрицы, Володя… Лежи спокойно!

Матрос насторожился. Ветер донес с другого берега гул моторов. Это шли танки. Журавлев приподнялся на локтях. Клочья черного дыма ползли по перилам. Он взял плоскую, как тарелка, мину.

— И я с тобой, — прошептала Маша.

— Тебе нельзя. Это приказ.

Матрос пополз. Вот и мост. Внизу клокотала горная река. Журавлев подложил под доски мину, но никак не мог раненой рукой вставить запал. Он приподнялся и увидел зеленые танки, они стремительно неслись к мосту.

«Хватит вам бегать, хватит…» — стучало в висках Журавлева. Он выхватил из кармана гранату…

Маша хорошо видела, как матрос встал во весь рост, что-то крикнул и резко махнул рукой. Она закрыла глаза. Когда открыла их, то ни моста, ни танков, ни матроса уже не было: все поглотила река…

Мария Алексеевна умолкла. Она не смотрела на тех, кто слушал ее. Грачев успел заметить, что лицо гостьи сделалось каменным, нет на нем ни следов радости, ни огорчения. Но стоило художнице поднять голову, как в ее глазах он уловил печаль.

— Я давно мечтала написать о Володе картину, — сказала она, — он был красивым парнем.

Адмирал встал.

— Спасибо, Маша, спасибо…

Грачев вглядывался в матроса на картине.

— Володя мечтал стать лейтенантом, — сказал адмирал. — Один курс окончил и пошел в морскую пехоту. Помню, я в море был, когда он приехал на Север. Не повезло мне: добрался к ним в гарнизон, а он ушел с десантом. Так и не увиделись.

«И я отца не видел», — вздохнул Петр.

Все ушли куда-то на соседний корабль, где размещался штаб, а он остался на палубе.

На другом конце бухты вспыхнул белый огонек и сразу погас.

«Он мечтал стать лейтенантом…»

Чьи-то шаги сзади. Это доктор Коваленко.

— Ты чего тут замечтался?

— Совета прошу у моря, как жить дальше, — отшутился Петр.

— Спроси у моря, почему оно терпит тебя, промокашку. Слышал, как ты у адмирала пыжился — берег так берег… Подумаешь, герой нашего времени! Печорин! Подайте ему на блюдечке корабли, штормы. Чудно! Не в моих правах, а то бы я прописал тебе рецептик.

Петр стал горячо возражать: разве он виноват, что его хотят убрать с корабля? Чего же ждать, когда тебе дадут в руки чемодан и скажут — проваливай? Ты — балласт на борту. Ты — хлюпик. Ты…

— Стоп, — поднял руку доктор. — Нервы у тебя шалят. Зайди в лазарет, я дам таблеток.

— Голубев все подстроил…

— Опять за свое! — развел руками Коваленко. — И что тебе дался этот Голубев? Он живет, как слизняк в ракушке… Я ему вчера так и сказал. Не веришь? Еще адмиралу пожалуется. Да ну его к лешему. Не боюсь угроз. У меня уже есть выслуга. За тебя боюсь. Никак не разумею, что ты за птица. То крылья вовсю разворачиваешь, то опускаешь их, как мокрая курица. Где же воля, характер?

— Потерял, — приглушенно ответил Грачев.

— Не будь мальчишкой, я с тобой серьезно.

Петр молчал, хотя ему хотелось во весь голос возразить доктору: «Чего ты лезешь со своей моралью? Ты — тихоня, а я — нет. На тебя цикнут, и ты, как сурок, залезешь в нору. А я нет. Тихих бьют, Миша. Я не хочу быть тихоней…»

Коваленко все это время наблюдал за ним, он видел, что в душе Грачева идет борьба, что за эти дни он как-то помрачнел, осунулся, казалось, его ничто не интересовало — ни море, ни корабль, ни сам Серебряков. Доктор вновь заговорил:

— С Леной так и не решил, а ведь она все-таки твоя законная жена, — начал было доктор, но, увидев, как заострилось лицо Грачева, умолк.

— Ее не тронь, понял? — сердито сказал Петр.

Над заливом метался леденящий ветер. Было сыро и зябко. Петр прикрыл броняшку иллюминатора, задернул темно-коричневую шторку и сел за стол. Не по себе было от разговора с адмиралом. Адмирал не кричал, не возмущался, как это нередко делает флаг-связист, и все же на душе остался неприятный осадок. «Кажется, он решил, что я хлюпик…» В соседней каюте, где жил начальник РТС, кто-то задушевно играл на гитаре. Потом все стихло. Петр услышал за переборкой голос:

— Жаль Грачева, парень-то он смышленый. Прямой.

— Куда ему тягаться с Голубевым, тот скользкий, как медуза, — отозвался другой голос.

— Серебряков мог бы отстоять Грачева, но он не осмелится возразить адмиралу.

Тишина. Потом тот же голос добавил:

— Серебряков не смолчит. Неужели адмирал станет рубить с плеча?

Петр так и не узнал, чей это голос с хрипотцой. Было похоже, что Кесарева, а может, и начальника РТС.

Корабль покачивался у причала. Все сильнее завывал на палубе ветер, все громче били о борта волны. Грачев, заламывая пальцы, гадал, чем все кончится. Любое наказание, только бы не списали с корабля… Когда Петру было тяжело, он доставал письма отца. Вот и сейчас открыл стол, извлек из ящика пожелтевшие листки. Первое попавшееся письмо. «Любаша, говорят, что тот, кто отдал свою жизнь морю, больше никого не может так сильно полюбить. А я вот делю любовь между тобой и морем. И сейчас, когда у нас будет ребенок, ты стала еще дороже, и как обидно, что нет тебя рядом. Война разлучила нас.

Береги себя, Любаша. Сын у нас будет, я верю…»

В коридоре послышались шаги. Петр сложил листки. В каюту вошел Леденев.

Вы, кажется, собирались на концерт?

Петр сослался на занятость, дав понять, что концерт его вовсе не интересует. Он уже знал о том, что полчаса назад Леденев ходил на соседний корабль к адмиралу Журавлеву. О чем они там говорили? Ясно, о нем. Но что? Петру было непонятно, почему это Леденев стремился играть на пианино в те минуты, когда он находился в кают-компании. Музыка всякий раз напоминала ему жену, и Петр вновь все переживал. Так было до тех пор, пока однажды в каюту не зашел Серебряков. Он спросил, как дела и почему в кают-компании он, Грачев, был такой хмурый. Может, обидел Кесарев, когда заспорил об Ушакове? «Нет, я люблю Ушакова, люблю его пауку побеждать! — спокойно ответил Петр. И уже тише добавил: — Замполит на пианино играл, ну а я о Лене…»

Серебряков похлопал его по плечу. «Понял, Петя, все понял…» С тех пор Леденев не играл при Грачеве.

— Говорил о вас с адмиралом, — нарушил молчание замполит. — Он спрашивал, есть ли у Грачева силы победить море. Понимаете? Я защищал вас…

— Все подстроил Голубев. — Петр чертыхнулся. — Уж как он мне подмазывал. Вы извините, товарищ капитан третьего ранга, но я его не терплю.

— Не будем о нем. — Леденев рубанул рукой воздух. — Учитесь отвечать за себя. Тот, кто в других ищет порок, но не видит свой, не достоин уважения. Но вам я верю. Помните ту, свою мину? Ну вот…

Слова замполита ободрили Грачева, хоть он прекрасно знал, что Леденев, должно быть, не за этим к нему пришел. Петр с обидой в голосе сказал, что, видно, не плавать ему больше на корабле. И сам замполит как-то намекал ему.

— Не надо отчаиваться, — перебил его Леденев.

— Тут вот у меня все, — Петр ткнул себя в грудь.

Леденев, будто не видя этого, продолжал:

— Я к вам, собственно, по делу. Вы, кажется, были в гостинице у Савчука?

— Был.

— Я тоже его видел, он как раз на катере в Заозерск шел. На лодку комсомольцы пригласили. Он отдал вам дневник отца.

Петр попросил у Леденева закурить.

— Вода размыла несколько листков, — Грачев жадно затянулся дымом.

— Петр, я понимаю, — Леденев встал. — На корабле молодежь, не все знают, как воевали их отцы… Я обещаю возвратить дневник в сохранности.

Петр почувствовал, как верткий комок подкатился к самому горлу. Он достал из-под койки кожаный чемодан.

— Вот он…

Леденев бережно взял толстую, измятую на сгибах тетрадь, завернул в газету и весело, чтобы рассеять волнение лейтенанта, сказал:

— На днях будем испытывать торпеду. А знаете, кто се конструктор? Евгений Антонович Савчук!

Для Петра это было не ново, сейчас он надеялся услышать от замполита, какое решение принял адмирал, но тот только плечами пожал. А что, если сходить к Серебрякову?

Душно в каюте. Петр открыл иллюминатор. На палубе прохаживался Голубев, ожидавший катер с крейсера. Только бы к нему, лейтенанту, не заходил. Перед ужином Голубев хвастал, что ему предложили идти в дальний поход. На учебу он оформляется, а то бы пошел.

— Тоска съест по морю в Ленинграде, — вздохнул Голубев. Он сжал пальцы в кулак. — А вы, милый лейтенант, мне свинью подложили с этим Гончаром. Фитиль от адмирала чуть не отхватил. Ну, ошибся я насчет сна на вахте, показалось мне. Зачем шум поднимать? Кляузы…

«Ты сам кляузник», — мысленно ответил ему Петр.

— Тяжело вам на корабле, вот бережок — в самый раз, — продолжал Голубев. — Я так и сказал адмиралу. Но Серебряков против. Он, как известно, ваш защитник. Не мудрено, ведь Ира…

— Я прошу вас… — вспыхнул Петр.

Колючие глаза Голубева уставились на него.

— А в море-то слезки льем, а?..

Петру стало зябко, и он задраил иллюминатор. Было слышно, как в кают-компании кто-то играл на пианино. Музыка чем-то напоминала ему рычащее море. Сходить к адмиралу?..

Шумно в кубрике. Моряки спорят о романтике, ссылаются на авторитеты. Но, когда Леденев поднялся с банки, разом все стихли.

— Я тут достал дневник одного подводника, — начал Леденев.

Скупые, лаконичные записи. Днем и ночью на глубине и у берега заносил в свою тетрадь детали и события командир лодки капитан-лейтенант Василий Грачев. Пожелтевшие листки… От них веяло морем, пахло гарью и порохом. Моряки, затаив дыхание, слушали замполита, будто не он, а тот самый командир лодки стоял перед ними.

«…Весь день были на позиции у вражеского берега. Ночью торпедировали танкер. Ну, а что нам принесет утро?..

На рассвете сигнальщик обнаружил конвой. Два транспорта и три корабля охранения. Атаковать! Через несколько секунд мы услышали два взрыва. Фрицы пошли кормить рыбу. Теперь надо уходить от преследования. Изменили курс. Акустик услышал шум винтов „охотников“. Нас забрасывают глубинными бомбами. В кормовой отсек хлынула вода.

Трое суток на глубине. Выдюжили! В бухту входили под залпы…»

«…Погиб коммунист Артем Коваль. А мне все кажется, что он сидит рядом. Ночью это случилось. Мы поставили на фарватере мины, а на рассвете в брюхо транспорта пустили торпеду. Фашистские катера забросали лодку бомбами. Кормовой отсек залило водой. Коваль успел задраить переборку, и в другие отсеки она не пошла. „Ты рискуешь, Артем“, — сказал я матросу по телефону. Он ответил: „Воды не боюсь, я ж дельфин“. Артем не молил о помощи и тогда, когда захлебывался в отсеке. К вечеру устранили аварию и всплыли. Артем был мертв.

В этот же день пять матросов вступили в партию».

«…Всю ночь стоял у перископа. Утром уснул на час, и так рад — во сне виделся с Любашей. Она сказала: „Вася, теперь ты — отец“. Ура, да здравствует сын! Сил у меня прибавилось…»

«В тыл врага высадили пятерых разведчиков из батальона морской пехоты. Счастливого пути, ребята! Их командир. — высокий бородатый моряк — пожал мне руку и сказал: „Ждите нас на этом самом месте завтра на рассвете. „Языка“ надо взять“.

Весь день неподалеку от фиорда мы лежали на грунте. Скучища! Ребята сердились: „На фронте вовсю наши бьются, а мы слоняемся без дела!“ Эх, ребята, может, от „языка“ зависит судьба операции, а вы хнычите?.. Сам я тоже сомневался, чтобы так быстро разведчики сцапали фрица.

И вот мы снова подошли к берегу. Темно, хоть глаз коли. Где вы, разведчики? Потом боцман заметил белый огонек — условный сигнал. Всех взяли на борт. Одного разведчика ранили в ногу. Он улыбался: „Фриц, гад, тяжелый, еле дотащил. Гляди, командир, у него на рукаве жестяной эдельвейс — любимый цветок Гитлера“. Это был дюжий егерь из корпуса „Норвегия“ генерала Дитла. Впервые мы видели живого фашиста».

«…Чуть не погибли из-за халатности акустика. Отвлекся на вахте и прозевал шумы вражеского корабля. Нас засекли и стали забрасывать глубинными бомбами. Пять напряженных часов. Вышло из строя рулевое управление, лодка набрала много воды. Погас свет. Спаслись чудом.

Вот цена оплошности одного человека!»

«…В базе экипаж пополнился молодежью. В море во время торпедной атаки нас обнаружили. Долго лежали на грунте. Кончался воздух. „Держитесь, враг еще не ушел, он подстерегает нас“, — сказал людям. Высокий белобрысый новичок испуганно закричал: „Я хочу жить, я не хочу умирать!“ Это был трус.

О чем я думал в этот вечер? Не дай бог у меня будет такой сын. Не переживу».

«…Прибавилось седин.

После торпедной атаки форсировали минное поле и подорвались. Третий отсек залило водой. Долго осушали его. Тщетно пытались продуть главный балласт. Воздух в баллонах весь израсходовали. Решили взять из торпед. Трое торпедистов пытались подсоединить к ним шланг, но удалось это сделать лишь боцману».

«…Полосатая тельняшка. Я даже сам не подозревал, какая магическая сила заключена в ней.

Уходили из фиорда. По сообщению самолета-разведчика ожидали конвой. Но кораблей не было. Потом нас обнаружили „юнкерсы“ и вскоре навели на наш след свои тральщики. Легли на грунт. Бомбы рвались где-то неподалеку. Но вот все стихло. Я приказал подвсплыть под перископ. У берега, кабельтовых в десяти от нас, стояли два тральщика и большой транспорт. Торпедная атака!..

И на этот раз мы не промахнулись. Обозленный враг рыскал над нами, бомбил. Взрывом чуть не опрокинуло лодку. Тяжело ранило боцмана. Весь день лежали на грунте. Боцману все хуже и хуже. На подходе к бухте он надел тельняшку и попросил вынести его на палубу. „Морем хочу подышать“.

Говорят, командиры не плачут. А я плакал».

«…Торпедист Коля Мажура получил письмо от брата-танкиста. В селе под Ростовом погибла вся семья. Бомба попала прямо в убежище. Коля сдерживал слезы: „Товарищ командир, сестренке-то семь лет“.

На другой день вышли в море. Торпедировали транспорт. Это — за семью Коли!»

«…Ты слышишь нас, родная земля?.. После торпедной атаки уходили на глубину. Вражеские „охотники“ забросали нас бомбами. Затопило кормовой отсек. Матрос Синцов один на один остался с водой. Заделал пробоину. Когда к нему добрались, он улыбнулся краешками губ. „Устал я, товарищ командир. Поспать бы…“

Из отсека откачали всю воду, и только тогда оторвались от грунта. Ушли из лап смерти. Спасибо тебе, Саша Синцов!»

«…Все спят в отсеках, один лишь Сергей Коцюба не сомкнул глаз. Перед ним лежит письмо от матери. Погиб отец-летчик. Коцюба просится на фронт. „Я хочу фашистов бить и бить. Я хочу мстить!“ Чудной ты, Сергей! Разве мы не сражаемся? На каждом шагу опасность.

Через неделю формировался батальон морской пехоты. Мы проводили и Сергея».

«…Всю ночь ставили мины, всплыли на рассвете. Море сонно плескалось у борта. Боцман зорко всматривался в дымку. Берег был далеко. Взяли курс к фиорду. Вскоре заметили вражеское судно. „Боцман, ныряй!“

Судно взлетело на воздух».

«…Ночью всплыли. Тихо в море, на небе хороводят звезды. — Раньше их почему-то не замечал. Звезды словно шепчут. О Любаше шепчут. Как там она?»

— Товарищи, я прочел вам некоторые эпизоды из жизни экипажа подводной лодки, — сказал замполит Леденев.

Петр Грачев, проходя мимо кубрика, услышал его голос. Он остановился, не решаясь зайти. А Леденев продолжал:

— Он был героем, Грачев-старший. И сын в отца. Помните случай с миной?..

Петр поспешил в каюту. Он собрался съездить в город, но Серебряков сообщил ему: в море, торпеду испытывать.

У Грачева сорвалось с губ:

— Зачастили… — И, улыбнувшись, добавил: — Я уже полюбил корабль. И воды не боюсь.

«Полюбил корабль». Серебряков почувствовал, как защемило сердце.

Корабль. Палуба. Трапы. Мостик. Маленькие каюты и кубрики. Походы. Штормы.

Корабль. Это частица Родины. Дом моряка. Нет, не мог Серебряков равнодушно произносить это святое для него слово. Помнит он, как безусым юношей ступил на палубу эсминца. Кубрик показался ему тесным и неуютным. Но прошли года, и все мальчишеское выветрилось. В скольких походах он участвовал? Не сосчитать. По сигналу боевой тревоги мигом вскакивал с койки и — к орудию. За бортом ухали вражеские бомбы, кипела вода. Падали раненые и убитые. Палуба была скользкой от крови. Потом — победа. Многие моряки уезжали по домам, брали в руки мастерок и лопату и снова возводили то, что разрушил враг. А Серебряков остался на корабле. Годы, годы… Седина на висках, словно осела на них морская соль. Море вошло в его жизнь самым главным. Здесь, на корабле, Серебряков чувствовал себя по-настоящему счастливым.

— Эх, Петя, не так просто полюбить корабль, — сказал Серебряков.

Петру стало грустно.

— Вы меня за салажонка считаете…

— А ты докажи, что нет. Все Голубев да Голубев. За себя учись отвечать.

— Не отрицаю. Но флаг-связиста я давно понял… — задумчиво сказал Грачев.

— Не ершись.

— Да я так…

А в душе Петр подумал: «Черт с ним, с Голубевым. Он уедет на учебу, а вот я…»

Серебряков ушел к себе. Петр собрался на мостик, но тут к нему подбежал рассыльный Савельев:

— Вам звонят из Ленинграда.

Грачев взял трубку и сразу услышал голос жены:

— Петя, здравствуй. Я так рада, что дозвонилась. Ты слышишь?

Гулко забилось сердце. Петр никак не мог сообразить, что отвечать. А трубка спрашивала: почему он молчит, разве не узнал Лену? Ей надо серьезно поговорить с ним. Она много перестрадала. Ей плохо, очень плохо, и он должен помочь…

Петр бросил трубку на рычажок. С минуту он стоял в каком-то оцепенении, потом у трапа прислонился горячей щекой к холодному телу орудия. Густое облако накрыло луну, и море сразу почернело. Около рубки дежурного вспыхнула спичка, выхватившая из темноты скуластое лицо старпома Склярова. Он прикурил, что-то сказал рассыльному. Петр только услышал свое имя.

— Вас опять к телефону, — сообщил ему матрос.

Петр не спеша пошел в рубку.

— Кто это? Ах, снова ты…

— Петя, нас кто-то разъединил. Я умоляю, выслушай меня… — голос ее куда-то пропал, а когда появился снова, наткнулся на голос дежурного: «Нет Грачева, ушел».

Петр лежал на койке и неотступно думал о Лене. Что с ней? Неужели тут какое-то недоразумение? Раньше Петру казалось, что именно так. Но после того памятного разговора с тещей все стало ясно. В нем с новой силой вспыхнула обида, и он уже раскаивался, что подходил к телефону. Не нужна она ему, Ленка. У нее теперь другой.

Послышались чьи-то шаги. Петр встал. Это — мичман Зубравин.

— Товарищ лейтенант, выход переносится.

«Ах, черт, поздно все же ехать в город», — огорчился Грачев. Он спросил, нет ли замечаний по радиовахте, и когда услышал, что Крылов подменялся, чтобы отправить отцу телеграмму (Степану Ильичу исполнилось шестьдесят лет), к удивлению мичмана, пожал плечами:

— И что в этом плохого? Придирки строить не надо, Степан Федорович. Придирка — командиру минус в его работе с людьми. Тут все надо по совести. А ты сух с людьми, в душу не любишь заглядывать.

Видно, не по душе пришлись эти слова мичману, потому что он хмуро надломил брови, зачем-то взялся за козырек фуражки.

— Может, и сух я, но прощать грешки матросу не стану. Мне порядок нужен. Крылов дал крен — отвечай. А то еще с женщиной связался…

Грачев прервал его:

— Крылов любит Таню.

Зубравин покраснел.

— Ну вот. А теперь пойдемте со мной на узел связи. Кое-что получить надо.

3

Голубев не сводил глаз с адмирала. Журавлев молча читал его рапорт, хмурился, тер пальцами подбородок. Положил рапорт и стал вслух перечислять: Грачев чуть не сорвал стрельбы, не умеет ладить с людьми, самолюбивый, море ему в тягость, он больше мечтает, чем делает.

— Что значит — не умеет ладить с людьми?

Флаг-связист пояснил, что на лейтенанта сердятся его подчиненные. Мичман Зубравин даже просился у Серебрякова списать его на другой корабль. Крылов тоже хотел уйти, но его отговорил Леденев.

Адмирал неожиданно спросил:

— Скажите, у вас есть своя мечта?

— Мечта? — удивился Голубев. — Конечно, есть. Академия.

«Я так и знал…» — Адмирал снова стал читать рапорт. Потом положил его в папку.

— Судьбу Грачева решим после учений. Кстати, на «Бодром» были? Сходите. Корабль готовится в ответственный поход. Лично все проверьте, помогите лейтенанту. А насчет вашей учебы… — Адмирал на секунду задумался. — Я не против. Вернусь из похода и подпишу документы. Вам бы тоже не мешало сходить в море.

Голубев замялся: он рад, но на эсминце, стоящем в ремонте, заводские монтажники ставят аппаратуру, и желательно быть там.

— Добро, оставайтесь.

Голубев радовался — значит, он сможет сходить к Ире. Не будет Серебрякова, не будет Грачева, а с Надеждой Федотовной он найдет общий язык.

Голубев поспешил на «Бодрый» в самом лучшем настроении. На кормовой мачте Крылов и Гончар крепили новую антенну. Надо бы еще петлю наложить, да провода не хватило. Сбегать в радиорубку? Выслушав Крылова, флаг-связист подергал антенну — не провисает, держится, не стоит зря тратить время, а то не успеет в Дом офицеров на спектакль.

— Сойдет и так. Теперь беритесь за другую.

И ушел с корабля.

…Море глухо ворочалось, струнами натягивая швартовы. Колючий ветер нагонял крутую волну, сыпал в лицо мелкими брызгами. Гончар ежился и досадливо бурчал:

— Брр… Холодище. Слышь, Игорь, может, сходим в кубрик? А то у меня зуб на зуб не попадает. Успеется с антенной.

Крылов с укором возразил:

— Эх ты, мерзляк! Нет уж, дружок, раз велено — трудись! — Он подал Косте изоляторы антенн, покрывшиеся слоем соли, и велел почистить их. Но Гончар замешкался: руки у него замерзли, а тут еще палуба скользкая, того и гляди шлепнешься за борт. Тогда Крылов быстро все сделал сам.

— Порядок! А ты робкий, Костя. Скажи — и Крылов выручит. Только не стесняйся.

Всю обиду Гончара как рукой сняло. Вот он какой, Крылов, разве будешь на него обижаться!

— Нажимай. — Игорь посмотрел на свои часы. — Ого, уже пора! Тащи все инструменты в рубку, а то я тороплюсь на берег.

— Я уберу, беги.

У самой рубки Крылова окликнул Коржов. Он сдвинул к переносью белесые брови, отчего его лицо стало каким-то обиженным.

— Вы кто будете? — спросил боцман.

— Да вы что, не знаете меня? — не понял Крылов.

— По уставу отвечайте, — сердито пробасил боцман, еще сильнее насупив брови.

— Ну, матрос…

— Так-то оно так, — протянул мичман. — Но не просто матрос, а член экипажа легендарного эсминца. А ежели так, то что ж вы делаете? Кому это оставили? — боцман указал на кусочки ветоши. — Беспорядок! Дома небось до ниточки все подтерли бы. А тут пусть дядя уберет!

— Виноват, — бойко отрезал Крылов, а сам испугался, как бы боцман не доложил Грачеву: тот, чего доброго, не пустит на берег.

Боцман помолчал немного и заключил:

— Прибрать шкафут до блеска! Вот швабра, голик — приступайте!

Крылов понял: уговаривать боцмана бесполезно — и молча принялся за дело, ловко орудуя шваброй. Его тревожила мысль, что он опоздает на берег, и Таня куда-нибудь уйдет. Не прошло и полчаса, как шкафут заблестел. Доложил боцману. Тот придирчиво осмотрел палубу.

— Неплохо, но можно было лучше.

— Учту, товарищ мичман.

Игорь прыгнул на причал. Неужели Таня, не дождавшись его, ушла? Сама же звонила… Крылов взобрался на крутую сопку. Здесь, у мостика, всегда весело щебетал ручеек. Вот точно такой же голосок и у Феди. «Как он там, сын? Может, ни разу меня и не вспомнил? А я маяк ему смастерил». Неожиданно Крылов увидел Иру Серебрякову. Игорь свернул к берегу, стараясь пройти незаметно. Но Ира окликнула его:

— У меня к вам просьба.

Крылов сдержанно ответил:

— Боюсь, не выполню. Я очень тороплюсь.

— Торопиться не стоит, — усмехнулась Ира. — Она уже ушла.

— Кто?

— Таня. Муж за ней приходил.

«Выследил. Как же она так неосторожно!»

— Давно ушла?

— С полчаса.

— Она ничего не передавала?

— Нет.

Ира сочувствующе посоветовала ему сходить к ней домой.

— Да нет… — сплел пальцы Игорь.

— Неловко? А вы найдите какой-нибудь повод. Надо сходить. Муж у Тани страшный, бьет ее. И мальчика бьет. В садик не пускает. Плавал на сейнере и оттуда выгнали. Теперь бродяжничает. Мать, и та ушла от него.

Крылов крутил пуговицу на бушлате, а Ира продолжала говорить ему о том, что Кирилл запугал Таню. Зря она ему все простила.

— Я советовала уйти из дому, но куда ей деться с ребенком? У нас сосед милиционер, я хотела заявить ему, но она стала упрашивать меня, чтобы молчала. «Убьет меня Кирилл, если узнает, что жаловалась». Ну, что ж вы молчите? Вы ж ее… — Ира осеклась, не зная, как лучше выразиться. — Вы же… любите Таню? Или у вас уже все прошло? Ну, ладно, ваше дело. Я прошу о другом — передайте Грачеву вот это, — она протянула Крылову письмо. — Очень прошу, я завтра уезжаю и не смогу увидеть его сама. Вы уж не забудьте.

Крылов машинально сунул конверт в карман. Что делать, что делать? Морду набить этому Кириллу, что ли? Промолчать? Сделать вид, что ничего не знаешь?.. Крылов зашагал к белевшему на сопке домику с верандой. В коридоре прислушался. Кто-то тихо всхлипывал.

«Плачет», — Крылов рывком открыл дверь. Таня сидела на диване.

— Игорек… — Она встала, как-то странно одернула халат и, подойдя к нему, ласково прижалась лицом к его щеке. Простонала:

— Ох и тяжко мне…

— Ты что, Тань?

Ей, видно, было очень тяжело, потому что она вся побледнела, в ее глазах было столько печали, что, казалось, вот-вот брызнут слезы и тогда Игорю самому станет больно. Лучше уж пусть не плачет Таня — не терпел он слез.

— Кирилл избил меня… — Она расстегнула на халате пуговицы. — Вот он что сделал…

На ее груди были кровоподтеки. У Крылова сжались пальцы в кулак.

— Погоди, я переоденусь…

Таня ушла в другую комнату. Через минуту вернулась в строгом светлом платье. Крылов сказал:

— Я вас заберу отсюда.

— На корабль? — Она усмехнулась. — Никуда я не пойду. У меня свой дом — пусть Кирилл уходит.

В коридоре послышались чьи-то шаги. Раздался грубый мужской голос:

— Жена, где ты? Поди сюда.

Таня сжалась, испуганно глядя на дверь.

— Кирилл… — прошептала она и вышла к нему.

Муж стоял, широко расставив ноги. Он был пьян.

— Опять нализался? И не ори — люди у нас.

— Это что же за люди? — Он рванул дверь и застыл на пороге, увидев Игоря. — Ах, морячок! Кто же тебя сюда позвал?

— Я! — Таня заслонила Крылова. — Ну, вот что, Кирилл, жалела я тебя, особенно когда в тюрьме сидел, терпела все твои пакости. Сколько горя хлебнула. А теперь — хватит. Не муж ты мне. Не муж!

— А кто тебе муж? — с перекошенным от гнева лицом крикнул Кирилл. — Уж не этот ли матросик?

Она, конечно, уже давно поняла, что с Кириллом ей больше не жить, что то святое чувство, которое раньше питала к нему, исчезло, а вместо него в душе поселилась неприязнь. Не о себе пеклась Таня — себя ей было не жаль. Жаль сына. Не хотела давать его в обиду. Ведь кем он вырастет, если отец так распустился, если в нем ничего нет доброго?.. Она взглянула на мужа:

— Знаешь, Кирилл, я жить с тобой больше не могу…

Он не дал ей договорить.

— Ах ты, рыжая… — Кирилл выхватил из кармана куртки нож и бросился на жену. И в это мгновение Крылов рванулся ему навстречу, ловко перехватил руку рыбака и резким ударом в грудь свалил его на пол. Звякнул нож. Игорь наступил на него ногой.

— Кого бьешь? Эх ты, герой!..

Кирилл поднялся. В его глазах кипела злость.

— Ты, матросик, потише тут… Муж я. Законный. А ты?..

Игорь грустный возвращался на корабль.

4

Петр любил по вечерам сидеть у моря. Он даже место себе облюбовал — неподалеку от причала, у скалы, что гранитным картузом нависла над водой. Здесь тихо и уютно, как в каюте. Перед глазами — все как на ладони. Небо. Вода. И солнце. Вот оно сейчас рыжее, как пшеничный колос, опустилось над морем. Подожгло края лохматых туч, окрасило корабли и причалы. И почудилось вдруг Петру, что он в родном селе, сидит под кручей. И не море перед ним, а тихая, заросшая камышом речка. Во дворе на печи мать варит в чугунке картошку.

— Петрусь, может, не надо тебе на море? Уедешь, а каково мне тут? Шел бы в механики.

Он бросал в речку камешки, говорил:

— Маманя, а батя что завещал? Поеду учиться в Ленинград. Потом заберу тебя на Север.

Мать махала рукой:

— Куда уж мне? Вот женишься, так буду внуков нянчить.

«Женился, да горько на душе», — вздохнул Петр.

Он глянул в сторону причала. Спят корабли, прижавшись друг к другу бортами, как родные братья. Все спят, только вахтенные прохаживаются на палубе. А Петру спать не хочется — одолевают мысли. И одна из них настырно сверлила мозг — как дальше сложится его судьба? А тут еще этот поход… Сейчас море ласковое, спокойное, как уснувшее дитя. Но кто знает, каким оно будет завтра? На корабле пойдет и адмирал Журавлев. Испытание нового оружия потребует большого напряжения. Впрочем, ему уже все равно. Вот вернется с моря и уйдет с корабля. Куда-нибудь на берег…

У самых ног Петра упал камешек, другой плюхнулся в воду. Грачев обернулся. У валуна, поросшего сизым мхом, стояла Ира в зеленом шерстяном платье и белой кофточке.

— Добрый вечер, — весело сказала она и бросила в воду камешек.

Петр поднялся с земли, ответил ей дружеским приветствием и, не зная почему, спросил:

— Где же ваш Голубев?

Ира посерьезнела. Она подошла к нему совсем близко. Он даже успел разглядеть в ее глазах искорки.

— Что вам дался Голубев? — сердито спросила она. — Жить без него не можете? Скажите ему об этом. Ему, а не мне.

А про себя она подумала:

«Нет, видно, еще не отдал ему письмо Крылов».

Тон, с каким заговорила девушка, несколько обескуражил Петра, но он и не думал сдаваться. Ишь, как хитрит! Вчера сам видел, как Ира у этой самой скалы любезничала с флаг-связистом, а сейчас делает вид, что тот не интересует ее.

— Он просит вашей руки? — спросил Грачев.

В глазах Иры опять запрыгали огоньки.

— Вы ошиблись. Я прошу его руки. Я целовала Голубева. Ох и сладкий он. А вам что, завидно?

Ну это уж слишком. Петру захотелось резко ответить ей, но под ее укоризненным взглядом он вдруг сник, только и сказал:

— Извините…

Схватил с камня фуражку и зашагал к причалу.

Он не слышал, что сказала она ему вслед, не обернулся и тогда, когда трижды окликнула его. И только взойдя на палубу корабля, посмотрел на сопку. Там, на скале, стояла Ира. Она была похожа на вытесанную из камня статую…

Утром Голубев пришел на корабль веселый. На нем была новенькая тужурка, и весь он сверкал, словно в театр собрался. Любезно раскланялся с Грачевым. Поговорив о предстоящем экзамене на классность, он сказал:

— Просьба к тебе, Петр. Я уезжаю на учебу, так ты возьми у Иры мою фотокарточку. С ребятами в Гурзуфе снимался. Ты ведь вхож к Серебряковым? Кстати, Ира только о тебе и говорит. Лично я не советую с ней… Девочка с причудами. Нет, она вовсе не в моем вкусе. Так возьми фото, добро?

В его голосе Петр почуял скрытую издевку.

— Я, кажется, не состою при вас адъютантом?

Голубев небрежно подмигнул.

— Чего робеешь? Ира — кокетка, то одному глазки состроит, то другому. Она ищет выгодного мужа…

— Подло клеветать, товарищ капитан третьего ранга, — у Петра сжались пальцы в кулак.

Глаза у Голубева сузились:

— Побереги нервы, лейтенант. Петух… без золотого гребешка.

…Радисты во главе с мичманом Зубравиным тщательно готовили аппаратуру. Гончар возился у щитка, слушая Симакова, который рассказывал о молодом сигнальщике. Вчера новичок заступил на вахту. Когда Некрасов спросил, что видите, тот доложил: «Птичье перо». Старшина рассердился, полагая, что новичок шутит. Но матрос не шутил: справа по борту он действительно заметил перо. «А я прозевал», — подумал Некрасов и приказал новичку доложить дежурному по кораблю, что Жемчужный снялся с якоря. Матрос так и сделал. Кесарев удивленно посмотрел на него и тут же рассмеялся, показывая на небольшой островок, пятаком возвышающийся над водой. Это и есть остров Жемчужный.

— Шутник Некрасов, — вмешался в разговор мичман Зубравин. — Отомстил за птичье перо.

— Я бы послал этого салажонка на клотик чай пить, — заметил Крылов. Согнувшись, он копался в рации, потом включил приемник. В телефоны ударил водопад морзянки.

— За вас я боюсь, Крылов, как бы не зашился на передаче, — сказал Зубравин. — Весь день на шлюпке ходил. Рука, небось, дрожит?

Игорь молчал.

Квалификационная комиссия собралась в кормовой радиорубке. Голубев сидел за узким красным столом, наутюженный, гладко выбритый. На всех кораблях он принял экзамены, и никто не огорчил его. Три боевые части наблюдения и связи стали классными. Адмирал Журавлев высказал ему свое удовлетворение. Вот только Грачев остался. Вообще-то надо бы проучить лейтенанта, засыпать пару человек…

Старшина Русяев встал из-за стола, протянул Голубеву бланк. Чистая работа, первый класс!

— Кто следующий? — флаг-связист увидел Крылова. — Ах, это вы? Последний? Вот и хорошо.

Крылов сыпал в эфир точки и тире. Передав несколько групп текста, он вдруг почувствовал, как сильно напружинилась рука. Кисть стала словно деревянной и не прогибалась. Крылов помрачнел. Голубев сидел рядом, прижав к ушам черные колпачки телефонов. Пропуск, искажение, еще пропуск. Да что с ним? «Кажется, я был прав — шлюпка».

Крылов рукавом робы вытер бисеринки пота. «Погорел! Куда уж там первый, хоть бы второй…»

— Вместо «живете» даете «четверку». Ну-ка, начнем все сначала. — Голубев нажал секундомер.

Крылов, ускорил, темп передачи. Осталось совсем немного, но как тяжелеет рука! Только бы не напутать, только бы не напутать! Все-таки ошибся. Потом еще и еще…

— Плохо.

Это он сказал вслух, но флаг-связист, сверив текст, весело протянул:

— Первый класс!

«Смеется, что ли? Какой тут первый?» Но Голубев написал в журнале цифру 5 и положил ручку.

Ошеломленный и подавленный, Крылов вернулся в кубрик. Зубравин вопросительно уставился на него.

— Как?

— Первый, — пробурчал Крылов. Помолчал с минуту. — Таня стеснила вас?

— Отчего же? Всем места хватит. Да ты не волнуйся. Кирилл не явится.

— Прошу, лейтенанту ни слова. Потом. После похода.

— Понял, Игорь.

У башни орудия стоял Грачев. Крылов подошел к нему.

— Разрешите?

Матрос достал из кармана шинели письмо и протянул его лейтенанту:

— Ира просила отдать…

Ира? Вот еще…

Петр в каюте надорвал конверт. Перед глазами поплыли ровные строчки: «Петя. Я люблю вас. Пыталась это скрыть, но от себя не уйдешь. Я не знаю, что творится со мной. Мне кажется, что я сижу у подножия скалы, а на ее остром выступе — душистый цветок. Я карабкаюсь к нему, хочу сорвать, но достать не могу… Не смейтесь. Сегодня я видела вашу жену. В городе. Она стояла с Леденевым. Она очень красива. Очень…»

На этом записка обрывалась Петр свернул ее, неловко покосился на Крылова.

— Я забрал к себе Таню и сына, — не к месту вырвалось у матроса. — Пока они у Зубравиных, потом жилье найдем. Да, чуть не забыл, вас командир спрашивал.

Грачев молча зашагал по палубе.

В каюте Серебрякова вестовой делал приборку. Он сказал, что командир где-то на соседнем корабле.

— Посидите. — Матрос посторонился, пропуская лейтенанта к креслу, и несмело попросил: — Я тут радиоприемник мастерю. Сынишке доктора. Что-то не работает. Посмотрите?

— Давайте.

— Сию минуту.

Петр огляделся. Сколько книг у Серебрякова! Одна из них раскрыта. Петр приподнял обложку — «Вместе с флотом». Рядом с книгой на столе лежал листок бумаги, густо исписанный чернилами. Взгляд Петра невольно задержался на размашистой резолюции. Не сразу дошло до его сознания, что она имеет прямое отношение к нему. «Тов. Серебряков! Мое мнение — Грачева на берег. А ваше? Доложите после похода. Журавлев».

У Петра будто оборвалось что-то внутри. Он присел на стул, зачем-то стал пальцем тереть лоб. «Быть тебе на корабле, Грач, считанные часы, а потом тебя вышвырнут вон и скажут: балласт ты на корвете». Уж кто-кто, а Голубев обрадуется. Петру даже почудилось его остроносое лицо, и голос — въедливый, писклявый так и жег ухо. Не моряк вы, Грачев, а так себе — калюжник! Потом флаг-связист оближет губы и скажет: «М-да, молодость, пушок на губе…» Все, чем жил Грачев до этой минуты, мигом померкло. Он только видел перед собой листок бумаги с резолюцией адмирала. Ему что, адмиралу? Разве понять, как больно стегнули Петра эти строки? Да и почему это адмирал должен его жалеть? Есть рапорт флаг-связиста, есть упущения по службе — чего же еще надо? Убрать с корабля… Петр снова взял листок, подержал его в руках, потом положил на стол. Судя по резолюции, рапорт у Серебрякова находится со вчерашнего дня. Днем Петр был у командира, тот — ни слова. Значит, и он согласен, теперь только ему, лейтенанту, объявить решение. Может, для этого его и спрашивал Серебряков.

Грачев вышел из каюты, ничего не видя перед собой. У трапа ему повстречался вестовой.

— Товарищ лейтенант, куда вы? Я принес приемник. Товарищ… — Матрос сразу осекся, увидев бледное лицо Грачева. Петр чуть слышно сказал:

— Сходите к Русяеву…

На юте слышался голос баяна. Скоро в кубрике начнется концерт художественной самодеятельности. Недавно Петр репетировал с хором, а сейчас музыка была ему противна. Хотелось уединиться, никого не видеть и ничего не слышать.

— Товарищ Грачев, — раздался за спиной голос Леденева, — скоро концерт, а вы где-то ходите? Кстати, с нами в море пойдет Савчук. Командир и хотел сообщить вам это.

«Мне уже все равно», — вздохнул Петр.

Они подошли к кубрику. Замполит неожиданно сказал:

— Лена в Синеморске…

Петр не понимал, почему Лена заинтересовала Леденева. Ему даже показалось это смешным и неуместным. Он тихо сказал:

— Она мне звонила.

— Просила о чем? — после паузы спросил Леденев.

— Дал ей согласие на развод… — Петр запнулся: мимо проходили старшина Некрасов и молодой радист. Они спустились в кубрик, что-то весело напевая. — Что ей от меня надо, не знаю, ничего не знаю, — Петр рад был скорее уйти куда-нибудь, только бы не говорить о том, что так больно давит на сердце.

— Ну, ладно, не надо отчаиваться, — просто сказал замполит. — Пойдемте, там нас ждут.

5

Уже трое суток на корабле работали специалисты по вооружению из Главного морского штаба. Группу возглавлял инженер-конструктор Савчук. Евгений Антонович неотступно находился на палубе, он не уходил греться в каюту даже тогда, когда с моря дул стылый ветер. Адмирал Журавлев как-то во время утреннего чая в кают-компании заметил:

— Простудишься, ох и даст тебе бубны моя Юлька. А то еще и жене позвонит.

Савчук застенчиво улыбнулся, поправляя очки:

— Торпеда — это мое детище, и я не хочу, чтобы детище пустило слезки. Скорее бы в море.

Он уже говорил об этом адмиралу, но Журавлев лишь разводил руками: штормит море, где уж тут испытывать оружие. Можно совсем потерять торпеду.

Савчук сощурил глаза:

— Я вот войну вспомнил. Лодка несколько суток находилась на глубине: семь баллов море. И все же наш командир Грачев всплыл. Волнами бортовую обшивку сорвало в трех местах. Пришлось всю ночь чинить. Зато зарядили аккумуляторы, запаслись воздухом. — Он задумчиво посмотрел на море сквозь очки, потом сказал: — Я все о лейтенанте Грачеве. Петр капля воды — отец. Вы уж не обижайте парня.

— А ты, Евгений Антонович, вижу, заступаешься? — адмирал посмотрел на Савчука внимательно и, кажется, с укором. — С морем у лейтенанта размолвка. Оно и понятно — соленую воду глотать нелегко.

— Что, разве у него не получается? — насторожился Савчук.

— Сам у Грачева спроси, сам…

Помолчали. Потом Журавлев высказал свою обиду — почему это Савчук не пришел вчера к ним с женой? Весь вечер ждали, Надя пирогов напекла.

— Маша картину пишет, — сообщил Савчук.

— Какую, если не секрет? — поинтересовался адмирал.

— Портрет отца Грачева. Моряки-подводники попросили. Она всю неделю гостит у них.

— Там, в отдаленной бухте? — удивился Журавлев.

Евгений Антонович кивнул ему головой, потом заговорил о предстоящем походе. В минувшем году он тоже испытывал новое оружие. Выделили корабль, все шло хорошо. Потом море взбунтовалось, заштормило. Однако стрельбы решили проводить. Но, увы! Торпеду после залпа найти не удалось. Затонула.

— Почему? — спросил Журавлев.

— Если бы я знал, — Савчук зачем-то взялся за козырек серой кепки. — Полагаю, плохо ее подготовили моряки. Другой причины не вижу. У вас вот тоже на море неспокойно…

Адмирал перебил его:

— Мой Кесарев — лучший минер на флоте, уж он-то может готовить торпеды. Ручаюсь за него.

Савчук долго не уходил с палубы. Он внимательно наблюдал за работой моряков. Когда наконец торпеду втащили в аппарат и произвели сопряжение приборов, он направился в каюту. Тут его поджидал Грачев.

— Ну, расскажи, как тут оморячился? — улыбнулся Евгений Антонович.

Они долго беседовали. Петр ничего не утаил, что касалось службы. Да, тяжело, но он, кажется, все понял. Привыкает. Савчук сообщил ему, что по возвращении в Москву уходит в отпуск.

— Мать все еще в селе?

— Там, Евгений Антонович, — грустно сказал Петр. — Одна. Вас хотела повидать.

— Я давно рвался в те края, да адрес затерял. Ведь сколько лет прошло?..

Вскоре корабль отдал швартовы и, миновав узкое горло залива, вышел в открытое море. Волны туго ударяли в борта, корабль вздрагивал всем корпусом, словно в приступе лихорадки. Грачев приоткрыл дверь радиорубки. «Ох и злющее ты, — мысленно говорил он морю. — Кусаешься. Душу мутишь, старик Баренц! Я знаю, ты рад, что меня гонят с корабля. Чего зубы скалишь, рад, да? А вот не уйду с корвета, и баста!»

— Товарищ лейтенант, вахта на коротких волнах открыта, — доложил Зубравин.

Грачев сел на стул-вертушку, прислонился спиной к переборке. Вахту у приемника нес Симаков. Крылов подтрунивал над Гончаром:

— Капут тебе, Костя. Гляди — баллов семь будет. Не ешь риса с мясом, а то кишки марш сыграют!

Грачев одернул его, мол, к чему шуметь, ведь Симаков, может сигнал прохлопать.

«Я-то вижу, Грач, тебя уже мутит, — мысленно отвечал ему Игорь. — Вот вам и музыка моря, вот вам и „бродит в море ветерок, надувает парусок“.

Петра действительно тошнило. „На мостик не пойду, буду здесь“, — решил он. Снял с крючка головные телефоны и включил приемник. Тонкий голос выводил „Волжанку“. К черту, и без нее тошно. Петр изменил настройку. „В небе блещут звезды золотые, ярче звезд очей твоих краса…“ Грачев резко повернул ручку. „Ты любовь не гони, ты любви не стыдись, береги и храни, как наградой, гордись!“ Выключил приемник и приоткрыл дверь рубки. Море гудело. Каскады брызг обрушивались на палубу, она жирно блестела. В белесой дымке растаяли берега. Кругом — иссиня-черная вода. Прозвучали колокола громкого боя — боевая тревога!

Грачев поднялся на мостик и доложил командиру, что боевая часть к бою готова.

К бою готов… Не ради бравады произносятся эти слова и записаны они в Корабельный устав не по прихоти какого-нибудь канцеляриста. Если моряк сказал: к бою готов! — это надо понимать так: он будет держать оружие до тех пор, пока бьется сердце. И если суждено отдать жизнь — не дрогнет!

К бою готов… Это клятва моряка Родине, что не отдаст он на поругание свою землю, защитит ее от врага. Это клятва матери — не опозорит сын ее седин, невесте, которая где-то далеко-далеко бережно хранит в своем девичьем сердце любовь к нему. И если вы услышите — к бою готов! — знайте, эти слова произносят те, кто мерит свою жизнь делами народа, кого не страшат штормы, кто готов грудью своей закрыть амбразуру.

Вахта — это проверка на зрелость. На верность. На мужество.

Выслушав лейтенанта, Серебряков предупредил: связь с флагманом должна быть устойчивой. Он посмотрел на Грачева и не без горечи заметил, что лицо офицера побледнело. А что будет, если на море поднимется шторм? Серебряков боялся, как бы лейтенант опять не „скис“, и этим сам не вынес себе приговор. Он хотел было прямо сказать ему об этом, но в последнюю секунду раздумал.

„Не стану подстегивать, соображай сам, что к чему“, — подумал он.

— На вахте стоят надежные ребята, — после паузы сказал Грачев.

А Серебряков, словно не слыша его, неожиданно спросил о другом:

— Что будем делать с Крыловым?

— С Таней он… Я отдал им свою комнату.

Серебряков вскинул брови: а как же Лена?

Петр заставил себя улыбнуться:

— На гастролях. Замполит ездил к ней. Видно, так надо.

А сам с досадой подумал: „О рапорте — молчок. Интересно, куда меня переведут? Все равно, куда угодно!“

На мостик поднялся руководитель учения адмирал Журавлев. Грачев так и остался стоять у прожектора. Адмирал заговорил с Серебряковым. Петр уловил отрывки фраз:

— Лейтенант уже стоял вахтенным офицером.

— Слышал, слышал. Не мог по мокрой палубе до рубки добраться.

Грачева передернуло. Кто рассказал все это адмиралу? Ну, было такое — растерялся. Что ж, теперь казнить за это? Петр уважал адмирала. Особенно утвердилось это уважение после того, как он узнал историю со штурманом. Приехал тот на корабль три года назад. Жена должна была родить, а жить негде. Пришли они к адмиралу комнату просить. Адмирал спросил его жену, кого она ждет. Молодая женщина смутилась, но тут же ответила: „Сына. Моряком будет!“ Журавлев спросил, где они остановились.

„На Корабельной, у одной хозяйки. Муж у нее в море. Рыбак“.

Адмирал нагнулся к столу, достал ключ от своей квартиры и отдал штурману.

„Располагайтесь как дома. Все равно мои приедут не скоро: жена приболела. Поживу и в каюте“. Штурман стал отказываться, но адмирал настоял на своем.

„Сегодня он хмурый“, — подумал сейчас Петр, наблюдая за адмиралом. Вот адмирал подошел к нему и, надевая кожаные перчатки, спросил:

— Вы, кажется, просились на берег?

— Было такое, — признался Грачев. — А теперь раздумал.

— Ну, а завтра, небось, снова на берег захотите? Да, командиром БЧ рановато вас поставили.

Грачев не выдержал и с присущей ему горячностью стал возражать адмиралу, стараясь подбирать убедительные доводы. Верно, он молодой, безусый лейтенант, без году неделя на корабле, опыта у него „с гулькин нос“. Но разве сам адмирал легко „съел пуд морской соли“? Человек не сразу становится зрелым, не сразу море входит в его сердце.

— Снять с должности проще всего, — закончил Грачев.

Адмирал насмешливо покосился на Серебрякова:

— Ваш голосок, а? Недурственно, лейтенант! Ишь, какую критику на начальство навел. А суть вовсе не в снятии вас с должности. Корень зла в другом. Укрываете вы нарушителей…

— Это неправда.

— К вам пьяным заходил в каюту флаг-связист? Почему скрыли, объясните.

— Не могу, тут личное, — зарделся Грачев.

— Ах, личное? Ладно, не настаиваю…

На палубе у торпедных аппаратов вместе с моряками трудился конструктор Савчук. Длинная стальная сигара блестела, готовая в любое время полететь за борт и взорваться в сумеречных глубинах. В прошлом торпедист, адмирал любил наблюдать за работой моряков. Он подсказывал, давал советы. Вот и сейчас ему захотелось подойти к торпедистам. Легкой пружинистой походкой он направился к трапу.

Грачев обрадовался, что адмирал ушел, почувствовал себя бодрее.

Море — куда ни глянь. Студеное. Мглистое.

Корабль сильно качало, временами в резком крене он ложился набок. Палуба мостика уходила из-под ног, и тогда Грачев цепко хватался за обледенелые поручни. Хорошо, что рядом нет Савчука, а то бы краснеть пришлось. Петр потер рукавицей глаза. Справа на борту покачивалась на волне одинокая кайра. Она плыла к своей стае, к острову. Кайру нещадно отбрасывали назад волны. Она пыталась взлететь, но не могла.

„Крылышки коротки“, — грустно вздохнул Петр и подумал, что он — как эта кайра. У него тоже есть цель, а вот крылья пока коротки.

Вестовой принес на мостик командиру горячий чай. Серебряков отпивал его из стакана маленькими глотками. Погода ухудшалась, поэтому запросили у штаба добро раньше времени начать испытания оружия. А ответа что-то нет.

Прошли мыс Звездный. Небо чуть прояснилось, в серых тучах образовались просветы. Грачев озяб, его мутило. Он потихоньку стал пританцовывать. Только бы выстоять. Петр глубже вдыхал холодный воздух.

Позвонили из радиорубки. Грачев взял трубку и услышал голос мичмана Зубравина:

— Принимаем телеграмму…

Петр открыл дверь. Прижимая рукой колпачки наушников, Русяев записывал текст на голубом бланке. Но вот морзянка стала затухать — в телефонах усилился треск. Русяев кое-как отстроился от помех, но ненадолго. Неужели антенна на корпусе? Грачев дотянулся до коммутатора и переключил приемник на другую антенну. Треск прекратился. Старшина закончил прием и подал бланк:

— Есть пропуски.

— Отдайте дежурному радисту, может, разберет текст, — сказал лейтенант.

На палубу Петр вышел подавленный. Ветер жег лицо, хватал за полы шинели. Он задрал голову и вдруг увидел, что антенна совсем провисла, концом касалась трубы. Плохо закрепили в базе. Чья это вина? „Ладно, после разберусь. Может, радиограмма и не нам“, — решил Петр. Доложить командиру? Нет, надо подождать. Петру казалось, что прошла целая вечность, пока на мостике появился старшина с черной папкой в руках. Он подал листок командиру, тот прочел, потом подозвал к себе Грачева.

— Петр Васильевич, — сказал он со смешинкой в глазах, — пригласите сюда товарища Савчука. Начинаем испытания.

Корабль сбавил ход — проходили узкость. Высокие зубчатые сопки угрюмо высились над водой, их спины постепенно обволакивал туман. Серебряков то и дело смотрел на экран кругового обзора. Пост наблюдения, приютившийся на скале, запросил эсминец. Сигнальщик Некрасов поднял свои позывные. Цветные флаги взвились к ноку реи. Но что это? Флаги окутали решетчатую антенну радиолокационной станции, и она перестала вращаться. На голубом экране застыли всплески. Грачева прошиб пот. „Узкость… берег… авария!“ Он крикнул вахтенному офицеру:

— Антенна не вращается. Сообщите начальнику РТС.

Серебряков возразил:

— Отставить. Ваши люди запутали, пусть и распутывают.

— Ясно, — смутился Петр. — Кого послать?

— Сами решайте. И скорее!

Петр на минуту задумался. Вдруг он ощутил в себе какую-то добрую силу, точно вся жизнь была подготовкой к этому самому моменту. „Вот она, Грачев, твоя амбразура. Ты долго ждал ее“, — шептал внутренний голос. Но другой, зябкий и тоненький, тянул откуда-то из уголка: „Нет, нет, только не торопиться. Пусть кто-нибудь другой…“

Петр снял шинель. Оказавшийся рядом боцман Коржов молча протянул ему свои кожаные рукавицы.

— Не надо, я так…

Петр взбирался по скобтрапу все выше и выше. Ствол мачты мокрый, скользкий. Только бы не закружилась голова. Фал сильно раскачивало ветром. Петр левой рукой схватил его, зажал в зубах и снова стал карабкаться по скобам. Холодный металл магнитом притягивал пальцы, казалось, кожа на руках лопается — так больно. А тут еще корабль бросало, что щепку. Вот он в сильном крене повалился набок и, ударяемый громадными волнами, наполовину скрылся в воде. Потом вновь взбежал на крутую волну, стряхивая с себя брызги. Волны закипали у борта корабля, пенились. Петр глянул вниз, и мурашки побежали по спине.

„Не трусь, жми!“ — сказал Грачев себе. Не торопясь, вновь стал карабкаться. Еще рывок — и Петр вцепился в скобу так, что побелели пальцы. В одно мгновенье он чуть не сорвался. И снова от страха заныли зубы.

— Срывай флаги, — услышал Грачев голос старпома.

„Доберусь и рвану, — шептал он себе. — Рвану… Нет, рвать не надо“. Петр грудью налег на мачту и стал распутывать флаги. Ветер свистел вокруг, леденил лицо. „Не хнычь, Петя, еще минута, и ты доложишь командиру, что все в порядке… Я не слабак. И не хлюпик“.

Корабль сильно тряхнуло, у Грачева замерло сердце. До его слуха донесся голос Серебрякова:

— Держись за скобы!

Но грохот моря потушил его голос.

Корабль повалило набок. Нога Грачева соскользнула, и он повис на руках. „Палуба, расшибусь…“ — пронеслось в голове. Петр что было сил вцепился руками в железные выступы. Пальцы немели. С мостика кто-то крикнул:

— Подтягивайся!..

Корабль повалило на другой бок. Петр глянул вниз и увидел, что под ним не палуба, а черная кипящая вода. Он натужно потянулся к рее, но дрогнуло все тело, и он сорвался.

6

Савчук стоял на мостике грустный. Ему было жаль лейтенанта Грачева. „Сорвался с мачты, а Серебрякову хоть бы что! Не дело так, не дело…“ Он хотел подойти к нему и так прямо сказать: зачем, мол, разрешил Грачеву лезть на мачту в такую погоду? Но рядом с ним стоял адмирал Журавлев, и Евгению Антоновичу было неловко — еще подумает, что он, друг отца лейтенанта, заступается. Савчук не любил, когда его кто-либо жалел, и к другим такого чувства не проявлял. А боцман Коржов молодчина, ловко прыгнул за борт и схватил Грачева…

— Евгений Антонович, — обратился к Савчуку адмирал. — Видите, вон на горизонте подводная лодка? По ней и будем стрелять.

— Пора уже начинать, — сухо отозвался Савчук.

В небо взвилась белая ракета, и сразу же подводная лодка начала погружаться. Штурман нанес на карту точку погружения. Серебряков хотел было скомандовать вахтенному акустику сектор поиска, но тут к нему подошел начальник радиотехнической службы и с огорчением доложил, что акустик Морозов внезапно заболел. Должно быть, приступ аппендицита. А старшина в отпуске.

— Что намерены предпринять? — Серебряков сердитым взглядом обжег офицера.

— Поставим на вахту радиста. А вот и он, — начальник РТС повернулся к Крылову.

— Я готов! — коротко ответил матрос.

Крылов застыл на стуле-вертушке, не чувствуя, как ползут по лицу капельки пота. „Где же лодка? — тревожился он. — Только бы не прозевать“. Вибратор периодически излучал импульсы. Попадет такой импульс на любой подводный предмет и отразится от него в виде своеобразного эхо. Надо „прочитать“, от чего оно отразилось: то ли встретилось какое-то судно, то ли скала, то ли косяк рыбы, то ли обросшая ракушками блуждающая мина. Чего только не встретишь на глубине!

В наушниках послышалось эхо. Крылов насторожился — лодка? Он не докладывал, потому что хотел убедиться, лодка ли. Цель стала уходить. „Она, она!“ — обрадовался Крылов. И вдруг контакт вовсе исчез. Игорь растерянно зашарил глазами по приборам. Прибавил усиление. Вибратор интенсивно излучал импульсы. Не прошло и минуты, как он снова услышал эхо по пеленгу 240. Попалась, красотка, теперь не уйдешь!

— Есть контакт, — доложил Крылов на мостик.

Адмирал Журавлев кивнул Серебрякову головой, мол, начинайте выполнять стрельбы.

— Залп!..

Пролетев метров пятнадцать от борта корабля, торпеда плюхнулась в воду и скрылась. Из рубки акустика доносился голос Крылова: „Слышу шум торпеды. Шум слабеет. Шум совсем исчез“.

Савчук стоял рядом с Серебряковым. „Пошла, значит, винты заработали“, — подумал он. Но как торпеда поведет себя на дистанции, выдержит ли заданный режим? Захватит ли аппаратура самонаведения лодку, ведь командир принимает сейчас все меры, чтобы уклониться от торпеды.

„Как там Петя в лазарете?“ — неожиданно возникла мысль.

— Не затерялась ли ваша „сигара“? — спросил адмирал Савчука.

Савчук и сам волновался. Уж время торпеде всплыть, но ее пока не видно. Не утонула ли она? Конструктор потратил немало энергии, чтобы создать самонаводящую торпеду, и теперь не хотелось бы испытать горечь неудач.

Неподалеку всплыла подводная лодка. На имя Серебрякова от командира лодки поступил семафор: „Сообщаю, что в 16.00 и в 16.01 дважды наблюдал прохождение торпеды над лодкой“.

Савчук повеселел: „Значит, ограничители выдержали заданную глубину, а то бы лодку клюнуло“. И тут он услышал голос матроса-визирщика:

— Вижу торпеду, правый борт 45…

Адмирал Журавлев спросил Серебрякова:

— Как фамилия матроса? Кузнецов? Объявить ему десять суток отпуска. Молодцом парень, у него не глаза, а перископ. Так далеко заметил.

Корабль подошел к торпеде. Она поплавком болталась на волнах, выставив свой красный, как помидор, нос. Подняли ее на борт. Савчук вынул регистрационный прибор.

— Ну как? — спросил его Серебряков.

— Надо обработать осциллограммы, проявить пленку. А вообще-то детище радует меня, пока дефектов не вижу. — И, взглянув на капитана 2 ранга, спросил: — Разрешите навестить в лазарете Грачева?

— Пожалуйста, я только был там… Что? Зря разрешил Грачеву лезть на мачту? — Серебряков засмеялся. — Разве его удержишь? Сам он рванулся. Самочувствие хорошее. А вот Коржов в тяжелом состоянии. Волна бросила его на борт, ушибся головой.

— Серьезно? — спросил Савчук.

— Очень, как бы не было сотрясения мозга, — вздохнул Серебряков.

Он уже дважды заходил в палату к Грачеву. Петр лежал на койке неподвижно, тупо смотрел в белый подволок и думал о чем-то своем. Серебряков тихо прикрыл дверь, присел рядом.

— Ну как?

Грачев повернул к нему лицо, в улыбке растянулись губы:

— Тряхнуло на мачте…

Серебряков теперь мысленно стегал себя за то, что разрешил лейтенанту лезть на мачту. Но в ту решающую минуту ему показалось, что Грачев струсил, что тот его первый бросок к мине — просто случайность, в которой вышел победителем не он, а Крылов. А когда Грачева закачало на мачте, Серебряков чуть не задыхался от волнения.

— Петя, ты уж извини, строго я… — начал было он, чувствуя, как дрожит голос.

Грачев тихо отозвался:

— Вода колючая, а так ничего… — Он приподнялся на локтях. — Скажите, Евгений Антонович это видел? Стыдно…

Серебряков тронул его за плечо:

— Савчук все понял… А ты… ты не горюй. Я в обиду не дам. Корабль — твое жилье, и не надо отчаиваться, Петя. Не надо. В морях наши дороги.

7

Крылов никак не мог уснуть. Ворочался с боку на бок, и его охватывало отчаяние. Он вновь и вновь осмысливал то, что случилось. Лейтенант Грачев помог ему в трудную минуту, а он… Игорь приподнялся на койке. Постой, так он же кому-то докладывал об антенне! Ну, конечно же, флаг-связисту! А тот— „антенна крепко держится, не лазьте больше“. Не знает адмирал, как нечестно поступил Голубев. И Грачев не знает. Никто не знает. Никто! Только двое: он и флаг-связист. Голубев завтра уедет, все останется шито-крыто.

Крылов повернулся на спину, угрюмо глядя в белый подволок. „Ты, Игорь, совесть свою продал. Дешево же с тебя Голубев взял. Ты засыпался на испытаниях. Голубев это скрыл. Ему бы только скорее уехать;..“

В кубрик кто-то спускался. Крылов выглянул из-под одеяла. Замполит. Что ему надо? Игорь услышал, как Леденев тихо спросил дневального:

— Где Крылов?

— Третья койка справа. Разбудить?

— Пусть отдыхает.

И ушел. Крылов спрыгнул с койки, мигом оделся и выскочил на палубу. Дневальный удивленно пожал плечами.

Леденев сидел в своей каюте.

— Моя тут вина, — хрипло заговорил Игорь. — Я доложил флаг-связисту, а он… он сказал, что и так сойдет, не надо лазить на мачту.

Леденев встал:

— Спасибо, Игорь. Иди спать.

Леденев сошел на соседний корабль, где находился штаб, и постучался в каюту адмирала.

— Разрешите?..

В круглое окошко иллюминатора Грачев видел море. Оно было тихим, робким. Пять суток в море, трое из них — в корабельном лазарете. Петру казалось, что на корабле только и разговоров, что о нем. Наверное, Серебряков больше других недоволен. Петру виделось его строгое шершавое лицо с морщинками у глаз, черные усы, слышался ворчливый голос. „Море бесится, а ты ему свои зубы покажи“.

Петр достал из ящика стола свою записную книжку и, открыв чистый листок, записал: „Море соленое, кусается“.

Еще там, в Ленинграде, Лена подтрунивала, зачем он ведет записи. Не думает ли издать их по примеру великих людей?

Листки исписаны мелким почерком. Он вновь читает их:

„Если они идут в атаку, то с тем, чтобы опрокинуть врага во что бы то ни стало. Если они в обороне — они держатся до последнего, изумляя врага немыслимой, непонятной ему стойкостью.

И когда моряки гибнут в бою, они гибнут так, что врагу становится страшно; моряк захватывает с собой в смерть столько врагов, сколько он видит перед собой“.

(Л. Соболев)

*

„Море тоже умеет ненавидеть“.

*

„Кто такой Крылов? Остряк. Грубиян. Но есть в нем что-то такое… Он как-то с ехидством спросил: „А что, жена не едет? Куда уж ей студеный Север, Невский лучше“. Я готов был ударить матроса. А вдруг он окажется прав? Самая большая боль — это напрасно обидеть человека“.

*

„Камни всегда отдают морю тепло“.

*

„Корабль — это плавучая семья, и живет она по законам морского братства: все для товарища, даже свою жизнь“.

*

„Где-то я вычитал, что жалок тот, кто живет без идеала. Таким мне кажется Голубев. Промыть бы ему душу соленой водой!“

*

„Чем пахнет море? Соленым потом. Не жалей пота, Грач!“

*

„Серебряков рассказал морякам о том, как погиб комиссар. Его схватили фашисты. Пытали. „Я все открою вам, если развяжете руки“. Ему сняли веревку. Он вырвал из-за пояса гитлеровца гранату и взорвал. Как у Соболева — моряк захватил с собой в смерть всех, кого видел. Интересно, почему сейчас нет комиссаров? Я бы всем замполитам дал имя „комиссар““.

*

„Равнодушный — пособник предателя“.

*

„У моря столько красок в солнечную погоду, сколько чувств есть в моем сердце“.

*

„Зубравин человек спокойный, в нем есть что-то невозмутимое, сильное. Мне бы такое спокойствие!“

*

„Первая ступенька в моряцкую жизнь — это плавать на корабле. Вторая — смеяться, когда море рычит. Третья ступенька — уметь смотреть в глаза океану. Сколько их, ступенек?“

*

„Есть у Максима Горького такие слова: „Восславим женщину-Мать, чья любовь не знает преград, чьей грудью вскормлен весь мир! Все прекрасное в человеке — от лучей солнца и от молока Матери, вот что насыщает нас любовью к жизни“.

Ты не забыл об этом, друг?..“

*

„Нельзя быть хорошим человеком, не уважая других“.

*

„В чем мое счастье? Плаваю теми же морскими дорогами, какими ходил отец“.

*

„Тот, кто готов на подвиг, меньше всего думает о нем“.

*

„Соленая морская вода. Но чем больше походов, тем вкуснее она“.

*

„Коржов любит свою жену, но все-таки он чуточку эгоист“.

*

„Свет маяка, как вспышка первой любви“. Ну и штурман — лирик! Нет, брат, с любовью может сравниться лишь свет звезд на небе: горят они вечно».

*

«Тов. Серебряков! Я вовсе не сухарь, который рассыпается в воде».

*

«Мужество — есть талант».

*

«С Ирой ходил в сопки на лыжах. „А вы робкий, Петя!“ Почему она так сказала?»

*

«„Себялюбие — величайшая нищета живого создания“. (Ф. Шиллер). Нет, Голубев, не я себялюбец, — ты!»

*

«Ура! „Железному“ старпому сдал зачет по устройству корабля. Скляров вдруг улыбнулся. Быть шторму!»

*

«„Чайки не могут жить без моря, но рождаются они все-таки на берегу“. Прав Серебряков. Моряк, как и чайка, только птицы не умеют плакать. А я вчера плакал…»

*

«Красоту офицерскому мундиру придает красивая душа, а вовсе не блестящие пуговицы».

*

«Если хочешь узнать человека, сходи с ним в море».

*

«Слава должна быть скромной».

*

«Были на братской могиле. Герои, герои. В большом долгу мы перед вами. Цветы — это лишь часть нашей души!»

Скрипнула дверь.

— Грачев, к адмиралу! — сказал старпом. Он даже не заглянул в каюту: куда-то торопился.

«Ты ждал суда, сейчас все услышишь», — подумал Петр.

Он вышел на палубу. Вечерело. Море чуть колыхалось, и не верилось, что оно может быть другим. Хотя Петру теперь все равно. И даже когда он вошел в каюту адмирала, это чувство не покинуло его.

Голубев стоял перед адмиралом стройный, подтянутый. Адмирал отложил в сторону бумаги, спросил его:

— Почему на «Бодром» сорвало антенну?

Голубев пожал плечами, мол, шторм, бывает и похуже.

— Я лично все проверил перед походом.

Адмирал повернулся к Грачеву:

— Так, лейтенант?

Петр осмелел:

— Никак нет. Товарищ Голубев наспех все проверил и сошел на берег.

Голубев уронил на палубу фуражку. Поднял ее. Адмирал вышел из-за стола, строго глянул на флаг-связиста:

— А вы как мне доложили? Все готово, антенна закреплена. Так? Очковтиратель вы, Голубев! У нас, у военных, это больше чем преступление. Кого обманываете?

Совесть свою! Грачев честный. Но вы… Вы мне больше не нужны. Карьеристы мне не нужны. Кстати, вас и Савчук раскусил.

Голубев побагровел:

— Товарищ адмирал, я старался, любое ваше задание выполнял с душой, и я… — голос его дрожал, срывался.

Петру все это было противно, он отвернулся.

— Завышаете оценки по классности, — продолжал комбриг. — Крылов сам пришел ко мне. Эх, вы, флагманский!

Голубев съежился и поплелся к выходу. Адмирал взял на столе рапорт и порвал.

Петр вышел из каюты адмирала окрыленный. «Из вас будет толк, лейтенант!»

— Грачев, вы собираетесь в Дом офицеров? — спросил Леденев с трапа. — С крейсера пришел семафор — сегодня смотровой концерт.

— Ясно, товарищ капитан третьего ранга!..

Ярко горят люстры. Уже прозвенел звонок, и. зрители заполнили зал. Серебряков с женой уселся в третьем ряду. Тут же — адмирал. Вот он глянул на адмирала и тихо спросил:

— Василий Максимович, с вашего корабля тоже есть участники?

— Есть. Кто? Лейтенант Грачев. Чтец.

Концерт начался. На сцене — матросская пляска. Ее сменили вокалисты. Серебряков с нетерпением ждал, когда выйдет Петр. Специально для него он написал новеллу, и теперь ему хотелось услышать ее из уст человека, который так дорог ему. Наконец ведущий объявил:

— Новелла «Мое море». Автор — капитан второго ранга Серебряков. Читает лейтенант Грачев!

Свет в зале погас, горел лишь прожектор, освещая суровое лицо лейтенанта. Голос Петра зазвучал, как туго натянутая струна:

— Море…

Голубые широты на карте. Буйные и колючие ветры, зеленые глубины и белая кипень прибоя, хоженые и нехоженые штормовые дороги.

Море.

Безымянные могилы и погибшие корабли. Легенды о тех, кто в годы войны храбро сражался с врагом за Родину, кто пал в бою, оставив в наследство нам любовь к жизни.

Параллели мужества и бессмертия…

Адмирал наклонился к уху Серебрякова:

— Не знал, что у тебя талант писателя.

Серебряков только покрутил усы. А голос Грачева то лился спокойно, то вдруг гремел так, словно само море ворвалось в зал и забурлило. Он рассказывал о подводной лодке. Сизо-молочная мгла скрывала все окрест. Люди до боли в глазах всматривались в настороженную темноту — враг был совсем рядом. Вахту в первом отсеке нес торпедист старший матрос Михаил Баев. В своем рапорте на имя командира он писал: «Отец дал мне храбрость и мужество. Мать дала мне хладнокровие и выносливость. Презрение к смерти я выработал в себе сам. Я ненавижу фашистов. Если судьба приведет встретиться с ними, рука моя не дрогнет. Я буду уничтожать их беспощадно». Теперь Баев, затаив дыхание, ждал команды произвести торпедный залп. Лодка уже всплыла под перископ. И вдруг где-то за бортом раздался взрыв. И в ту же секунду в отсек хлынула вода. Баев мигом задраил себя в отсеке. По колено в воде, кувалдой и клином Баев забивал отверстие в крышках торпедных аппаратов. Моряк выстоял. Отсек осушили, и лодка всплыла. Командир на виду у всех трижды расцеловал Баева. «Спасибо, матрос! От имени Родины благодарю!».

Место, где совершил подвиг Михаил Баев, не помечено в синих квадратах моря. Не помечены и многие другие места подвигов. Но мы помним о них. Помним потому, что это была жизнь наших отцов, полная риска и благородства. Они любили наше море, умели беречь его. Оно было для них суровой школой, где ковали они свой характер.

— Море — университет мужества и доблести, — торжественно звучал голос Грачева.

В антракте Петра подозвал к себе адмирал Журавлев и, пожимая руку, сказал:

— Душу мне растревожил, а? Верю, любишь море. Не зря за тебя Савчук горой стоял. Приглашаю к себе на чай, будет и Евгений Антонович.

Грачев смутился:

— Спасибо, товарищ адмирал…

Петр не сказал адмиралу о том, что, читая новеллу, он словно наяву видел своего отца. На мостике. Он стоял в реглане, с биноклем в руках и пристально всматривался в настороженную тишину рассвета. Умолчал Петр и о том, что Савчук принес ему редкую фотографию, на которой заснят отец у перископа. «Петя, это самое дорогое, что осталось у меня в память о последнем походе».

У выхода Грачева кто-то окликнул. Он обернулся. Ему улыбалась Таня. Она стояла с Игорем Крыловым под руку.

— Добрый вечер! — Петр тоже улыбнулся. — Опоздали на концерт?

— Нет, я слушала вас… — И тихо добавила: — Мой отец тоже на глубине…

Петр, грустный, вернулся на корабль.

— Закури, и печали как не бывало. — Доктор Коваленко достал портсигар. — Мои ждут тебя в гости, слышь? Вареники с творогом, твое любимое блюдо.

— К Журавлевым иду. Савчук уезжает, надо проводить.

Петр едва успел переодеться, как в каюту вошел замполит Леденев. В мокрой от дождя шинели, видно, только-только с берега.

— Вас ждут на КПП, — сказал он.

— Кто?

— Дама… — Леденев секунду помолчал. — Петя, — добавил он глухо, — слезы часто обманчивы, понял? Ну, иди, иди…

У причала стояла Лена. Белый пуховый платок, тот самый, что подарил ей в день свадьбы, бежевые сапоги на каблучках-гвоздиках.

— Петенька, это я… — голос у Лены сорвался, она прикрыла лицо ладонями.

— Не плачь, не надо… — он достал платок.

— Петя, я сама во всем виновата, — шептала она, думая: «Он все еще любит меня! Любит!»

Петру было и радостно оттого, что она приехала, и горько от мысли, что так глупо сложилась у них жизнь. А Лена уже горячо убеждала его, что теперь останется с ним навсегда. Глупая она, бестолковая. Не разглядела раньше Андрея. Обманул он ее. У него есть дочь. Лена узнала об этом совсем недавно и в тот же день потребовала объяснений. Она ушла к матери и вот… теперь здесь.

Она говорила то громко, то шепотом, словно боялась, что их кто-нибудь подслушает.

— Один ты у меня, — горячо шептала Лена. — Я все поняла. Прости. Ты же добрый, Ты такой добрый!

Петр молчал.

— Не жена я тебе, да? Разлюбил?

Петр смотрел поверх ее головы, куда-то на море.

Лена мысленно твердила себе: он простит, да-да, простит! Вот он здесь, рядом и, конечно же, любуется ею.

— Так похудел, осунулся. Небось, море измотало?

— Море…

— Не по тебе оно, Петенька. Не по тебе. Я все вижу! Вот вернусь с гастролей и расскажу маме, какой ты худющий.

Его словно кольнули в бок:

— Ты ведь ко мне приехала?

Лена наигранно-ласковым голосом сообщила ему, что приехала с творческой бригадой филармонии. Уже два концерта дали. Ей так аплодировали.

— И Андрей с тобой? — Петр с нетерпением ждал ответа.

Лена повела бровями:

— Да, но… Он сам по себе… У нас все с ним кончено. Не веришь? Ну, хочешь, поедем ко мне. В гостиницу. Хочешь? — Она вцепилась в борт его шинели.

Петр в упор глянул на Лену и только сейчас заметил, каким чужим стало ее лицо. Нежно-розовое, оно как-то погрубело, осунулось, под глазами появились морщинки.

«Эх, Ленка, зачем так сделала, зачем?»

Он пристально всматривался в нее, и трудно было узнать милую Леночку, которой он часто дарил букеты роз, ласково шептал, что она самая красивая девушка на земле. «Нет у меня Ленки, нет…» — чуть не вырвалось у Петра. При мысли о том, что ее обнимал другой, целовал, ему стало противно.

— Забудь, Ленка… — У Петра перехватило дыхание. — Забудь меня… Все! — Петр отстранился от нее и торопливо зашагал на сопку.

— Петя, куда ты? Постой, Петя!..

Он шел прямо по колючему можжевельнику, не разбирая дороги.

* * *

Петр стоял на палубе. Солнце слепило глаза. Синело, переливаясь цветами радуги, море.

Море…

Ледяное дыхание Арктики. Сизые, кипящие волны. Квадраты мужества и стойкости. Угрюмые острова и неуютные бухты, рифы, скалистые берега. Это тоже — море. И когда твой корабль режет зыбкие волны, а колючий ветер жжет лицо, — это тоже море. Оно твое. И ты принадлежишь ему. Навсегда…

Североморск — Москва — Кущевская

Примечания

1

ОМИС — отделение морской инженерной службы.

Content

Александр Золототрубов
В СИНИХ КВАДРАТАХ МОРЯ
Повесть

ПРОЛОГ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

Примечания