Валерий Большаков

ЗАКОН МАУЗЕРА

Глава 1

СТРАТЕГИЯ ОТЧАЯНИЯ

Газета «Санкт-Петербургские ведомости»:

Верховный правитель Русского государства, Вождь Белого Дела, Генштаба генерал от инфантерии Лавр Георгиевич Корнилов приказал вернуть Петрограду прежнее наименование, данное Петром Великим.

Однако до чего же стал непригляден и убог Санкт-Петербург, пережив один год советской власти!

Запакощенные дворы, загаженные дома, пугающее безлюдье, разруха на заводах и фабриках, разворованных «пролетариями»…

Градоначальник вывел на улицы тысячи дворников, за порядком следят городовые и жандармы, на всех вокзалах разгружаются вагоны с дровами — новый 1919 год петербуржане встретят в тепле.

Вышел на линию первый трамвай, по утрам слышны гудки с Путиловского, Обуховского, Ижорского заводов, на верфях достраиваются новейшие линейные крейсера типа «Измаил». На заводе «Авиа-Балт»[1] возобновлён выпуск бомбардировщиков «Илья Муромец» серии ДИМ и «Z».

Жизнь налаживается…

Москва, Кремль. 14 ноября 1918 года.

В обширной, длинной комнате — зале заседаний Совнаркома — было накурено. На камине «с амурами и психеями», на самом видном месте, висел рукописный плакат, уныло и беспомощно взывавший: «Курить воспрещается!» — однако табачный дым нахально стлался под потолком сплошной сивушной пеленой, медленно кружась вокруг старинной люстры.

За тремя большими столами, сдвинутыми буквою «П» и застеленными тяжёлым зелёным сукном, сидели наркомы.

Их руководящие задницы протирали пухлые сиденья роскошных кресел, белых с позолотой, а в простом плетёном кресле председателя восседал Ленин.

Люстриновый пиджак он повесил на спинку, оставшись в застёгнутой на все пуговицы жилетке, с галстуком в белый горошек, немного не в тон голубой рубашке.

Владимир Ильич не переносил дыма папирос, но сегодня он будто не замечал курящих — не до того было.

Последними порог зала переступили нескладный Дзержинский, топавший огромными, нечищеными сапогами, и Сталин.

В своём обычном френче, Иосиф Виссарионович выглядел подтянутым.

— Все явились? — раздражённо спросил Предсовнаркома.

— Всэ, Владимир Ильич, — сдержанно ответил наркомнац.[2]

Авинов, скромно притулившийся у стенки, наметил улыбочку — акцент у Джугашвили проявлялся в момент волнения.

Стало быть, не так уж спокоен Коба, как хочет казаться.

Кирилл поёрзал на «гостевом» стуле.

К спёртому, прокуренному воздуху он притерпелся, его давила сама кремлёвская атмосфера — угнетающая, душная, опасная.

Пары дней не прошло, как он — агент «Веди 05» — вернулся из Питера, где поднимал рабочий люд против большевиков, в первых рядах штурмуя Смольный.[3]

Там было легко словить шальную пулю, зато опьяняла воля.

Словно ты из затхлого погреба выбрался на свет божий, дышишь и надышаться не можешь свежим воздухом.

И вот опять окунаешься в духоту и смрад…

Марковцы, зачистив град Петров, нынче дают жизни чухонцам,[4] вздумавшим (под крылышком германского орла!) объявить независимой Эстляндскую губернию, а Ревель переиначить в Таллин.

После однополчане на Ригу двинут, на Либаву и Ковно,[5] погонят немаков прочь с Руси Святой…

А ему здесь задыхаться под чужою личиной, во враждебном окружении!

Авинов незаметно вздохнул.

— Начинаем, — буркнул Ленин.

Товарищ Фотиева, ведущая протокол, трудолюбиво заскрипела пером.

— Вам слово, Лев Давидович.

Троцкий, жёлтый от язвенной болезни, обострившейся на нервной почве, привстал кособоко, так, что его тужурка защитного цвета скукожилась.

Подошёл, кривясь и морщась, к карте, висевшей на стене, вяло ткнул пальцем в кружочек, обозначенный «Москва».

— Обстановка на фронтах, товарищи, чрезвычайно серьёзная, — выговорил он дребезжащим голосом. — Северная армия генерала Марушевского, усиленная Марковской дивизией, заняла всю Финляндию, Петроград и Ревель. Северо-Западная армия под командованием генерала Родзянко вышла на угрожающе близкие рубежи, продвинув фронт до линии Псков — Новгород — Петрозаводск…

— Товарищ Югковский сам недавно оттуда, — оживился Владимир Ильич, оборачиваясь к Авинову. — Что скажете?

Кирилл поднялся.

— Полностью согласен с Предреввоенсовета,[6] — твёрдо сказал он. — Войска по Северному фронту могут перемещаться лишь в двух направлениях — по Северной Двине и по железной дороге Архангельск — Вологда. Комфронта Кедров развалил оборону, в результате чего беляки захватили Вологду, угрожая Ярославлю и Рыбинску. Пока, правда, не заметно, чтобы белогвардейцы готовились к наступлению. Думаю, товарищу Троцкому лучше известны причины этого… хм… «стояния».

Лев Давидович кивнул, переводя скрюченный палец к ниточке Волги.

— Причины просты, — ответил он, — белых в Вологде слишком мало для широкого манёвра. — Кашлянув, Предреввоенсовета продолжил: — Волжский корпус Каппеля контролирует Нижний Новгород и Казань. Сибирская армия генерал-майора Пепеляева и Уральская армия атамана Дутова укрепили Восточный фронт, соединяясь флангами с Северным и Южным фронтами. С юга нас подпирают восемь немецких дивизий, путь которым преграждают отряды завесы на западном и южном участках. Хоть у нас с Германией и мир, но поберечься нелишне. Кх-м… Таким образом, РСФСР оказалась в кольце блокады…

— А что за Уралом? — нервно спросил Ильич.

— По-разному, товарищ Ленин, — сверкнул пенсне Троцкий. — В Омске эсерами создано Временное Сибирское правительство, у них своя армия в несколько десятков тысяч штыков, однако власть «временных» не простирается дальше узкой полосы Великого Сибирского пути.[7] А за обочиной железной дороги, в тайге орудуют красные партизаны, верные большевистской идее. Хотя, надо признать, они разрозненны. В Средней Азии держатся Семиреченский и Закаспийский фронты.

Лев Давидович шлёпнул ладошкой по изображению Японского моря.

— Ситуация на Дальнем Востоке достаточно противоречива, — молвил он. — Владивосток полностью под властью интервентов — англичан, японцев, американцев, французов. В Уссурийском крае и Забайкалье орудуют казаки атаманов Семёнова и Калмыкова, в Маньчжурии формирует свою армию барон фон Унгерн, та ещё сволочь. Кстати говоря, Корнилов назначил этого фон барона верховным правителем Российской восточной окраины…

Ленин прерывисто вздохнул.

— Товарищ Тгоцкий, — раздельно проговорил он, — способна ли Кгасная армия прорвать Востфронт?

Предреввоенсовета подумал, скособочась так, что стал похож на вопросительный знак.

— В принципе… — затянул он. — В принципе, силы белогвардейцев в Поволжье и на Урале характеризует некоторая убыль. Как минимум, пара дивизий была снята Корниловым с Восточного фронта и переброшена в район Ростова — белые готовятся к наступлению в Каменноугольном районе. По данным разведки, там сейчас сконцентрированы войска Днестровской армии генерала Дроздовского и 1-й Донской армии атамана Каледина. Они вышли на линию Балашов — Поворино — Лиски — Новый Оскол. На линии Херсон — Мелитополь к дроздовцам[8] и донцам примыкает Крымско-Азовская армия генерал-майора Слащова…

— Нам всё ясно, товарищ Тгоцкий! — сказал Ленин с оттенком нетерпения. — Так могут или не могут наши части прорвать Восточный фронт?

— Вооружённый пролетариат может всё, — веско заявил Лев Давидович.

Ильич не выдержал — сломал карандаш, который вертел, и бросил обломки на стол. Встал порывисто, сунул большие пальцы за жилетку и заходил вдоль кресел, за спинами наркомов — те выворачивали головы, следя за председателем.

— Отступим дальше на восток, на Урал… — заговорил Владимир Ильич горячо, частя и бодрясь, пряча свой страх и растерянность за словесным журчанием. — Создадим Урало-Кузнецкую Советскую Республику, опираясь на уральскую пгомышленность и кузнецкий уголь, на уральский пролетариат и на тех московских рабочих, которых удастся увезти с собой… Разлюбезное дело! И мы из пределов Урало-Кузнецкой Республики снова расширимся и вернёмся в Москву и Петегбург… А вы знаете, что в Кузнецком бассейне у нас огромные залежи угля? В соединении с уральской рудой и сибирским хлебом мы имеем новую базу! Сдадим на время Евгопейскую Россию и используем Урал и Сибирь как базу для будущего «собирания» страны и революционного движения на Евгопу![9]

— Стратегия отчаяния, — криво усмехнулся Троцкий.

Предсовнаркома резко развернулся, сжал губы, сощурил монгольские глаза.

— В таком случае, — парировал Ленин, недобро улыбаясь, — просветите нас, революционный стратег! Ответьте на извечный вопрос: что делать?!

Предреввоенсовета вскинул голову, выпячивая и кадык, и бородку. Сверкнули линзы очков.

— Немцы и австрияки «шалят» на оккупированных территориях, — проговорил Лев Давидович, накладывая ладонь на малороссийские губернии. — Белые выдавливают их, не позволяя грабить и вывозить награбленное, — хотят оставить себе! Из района Одессы наступает генерал Драгомиров, к Екатеринославу[10] с юга движется Слащов, с востока — «волчьи сотни» Шкуро. — Набрав воздуху во впалую грудь, он сказал с силою: — Именно сюда, именно сейчас и должна ударить Красная армия! Собрав всю конницу в один кулак, мы разовьём стремительное наступление на Харьков! На Екатеринослав! На Ростов!

Троцкий настолько резко провёл пальцами от Москвы к Чёрному морю, что карта сорвалась с гвоздика, однако наркомвоен не обратил на это ни малейшего внимания.

— Резко усилим Южный фронт! — с жаром сказал он, взмахивая кулаком. — Откроем Украинский фронт! Нанесём сокрушительный удар по белогвардейской сволочи и скинем её в море!

Члены советского правительства бешено зааплодировали — неопрятный Дзержинский оживился, заегозил, барственный Чичерин кивал ласково, благообразный Луначарский и вовсе сиял.

Ленин, словно сдерживая рукоплескания, нервно-зябко потёр ладоши.

Один Сталин сохранял спокойствие. Разминая пальцами папиросу, до которых был невеликий охотник, он иронически улыбался.

Возбуждённые наркомы расходились, громко обсуждая открывавшиеся перспективы, секретари суетились, шелестя бумагами, а Ленин удалился в свой кабинет, куда поманил и Сталина. Авинов прошмыгнул следом.

Владимир Ильич, в отличие от соратников, не излучал оптимизма. Он выглядел измотанным и утомлённым.

Присев на своё место за столом, вождь вяло махнул рукой — устраивайтесь, мол.

— Кури, Коба, кури… — расслабленно произнёс Ленин.

Иосиф Виссарионович кивнул и чиркнул спичкой, закуривая.

Втянул дым, выдохнул, щуря рысьи глаза.

— Я вижу, вы тоже не в восторге от наполеоновских планов проститутки Тгоцкого, — сказал Ильич, устало подпирая голову рукою. — Верно?

— Вэрно, — кратко обронил Сталин.

— А вы, товарищ Югковский?

Кирилл подобрался и медленно проговорил:

— Хоть то, что предложил Лев Давидович, разработано и не им лично, а военспецами, но и другого выхода нам просто не остаётся. Да-с. Наступление на Харьков — это единственный способ прорвать кольцо фронтов.

Ленин задумчиво покивал.

— А вот я нашёл ещё один выход, товарищ Югковский, — неожиданно хихикнул вождь. — Ещё одну возможность склонить чашу весов на сторону рабоче-кгестьянского государства!

— Какую же? — вежливо поинтересовался Авинов.

Лицо Владимира Ильича вдруг и страшно исказилось.

— Убить Когнилова! — с силою сказал Ленин, с треском хлопая ладонью по столу. — Убить этого белого генералишку! Разлюбезное дело! Внести разлад в белогвардейщину — вот наша цель! Архиважная цель! И добиться её должны будете вы, товарищ Югковский.

— Я? — растерялся Кирилл.

— Вы, вы! Надеюсь, Иосиф Виссарионович не будет пготив, если мы вас отправим в длительную командировку? Хе-хе…

Сталин осклабился, топорща усы.

— Иосиф Виссарионович нэ против, — выразился он.

— Вот и славненько, вот и прекгасненько… — пропел Ленин. — Организуем всё так, будто бы вы, товарищ Югковский, бежали из большевистского плена! Вам выдадут нужные пропуска, вы пересечёте линию фронта. Вернётесь на старое место службы — и выйдете на ростовских подпольщиков. Сейчас в тылу врага действует несколько революционных групп. Свяжетесь с той, которую возглавляет Егор Мурлычёв. Он руководит Донкомом,[11] и его люди ведут упорную борьбу с корниловщиной — расклеивают листовки, агитируют народ, занимаются диверсиями и саботажем… Боевые товарищи! Вот и объедините усилия. Слышали небось, что вещал Тгоцкий? Беляки готовят наступление на Каменноугольный район и далее на Харьков. Их сейчас в Ростове-на-Дону как собак нерезаных. Как нам доносят верные товарищи, скоро туда же со всем своим Главным штабом переберётся и сам Корнилов. Вот вы его и встретите… салютом! Ну как? Берётесь?

Авинов посмотрел на Сталина — тот спокойно кивнул ему, — вытянулся по стойке «смирно» и отчеканил:

— Служу трудовому народу![12]

Глава 2

ВСПОМНИТЬ ВСЁ

Газета «Приазовский край»:

Приказ по Ростовскому-на-Дону градоначальству, 19 ноября 1918 года, № 197.

На днях в городах Нахичевани и Ростове, в связи с маленькими неудачами наших войск под Юзовкой, было выпущено воззвание большевиков под заголовком: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

Странно. Почему пролетарии всех стран должны соединяться именно в Нахичевани или Ростове-на-Дону? Не понимаю!

Да и места не хватит. В воззвании призыв к избиению имущих классов, низвержению существующего строя и введению советской власти и прочее — словом — все прелести большевизма.

Очевидно, что не в пролетариях здесь дело, а просто приверженцы большевизма, сиречь грабители, желают опять грабить богатых, но должен вас, субчики, предупредить, что теперь это не полагается и категорически запрещено, а потому все те, кто хочет попробовать, не откажите завтра к двенадцати часам дня явиться на Таганрогский проспект, к градоначальству, чтобы не подвергать неприятностям людей посторонних.

Если вы хотите сражаться — пожалуйста! Найдите оружие, приходите, и будем драться.

Один на один, вас двадцать, и нас будет двадцать. Хотите двести?

Пожалуйста, и я возьму двести. Если же не хотите сражаться, приходите без оружия, я вас арестую и отправлю с экстренным поездом в милую вашему сердцу Совдепию или еще кой-куда.

А вы, остальные жулики, клеветники и брехуны, приезжие и местные, разных полов и национальностей, заткнитесь и займитесь чем-нибудь более полезным, а то доберусь и до вас.

Ростовский-на-Дону градоначальник полковник Греков.[13]

ЦУПВОСО — Центральное управление военных сообщений — располагалось в районе Арбата, там-то и можно было получить пропуск.

Однако, если вас командировали в местечко, которое находилось ближе, чем за сто пятьдесят вёрст от линии фронта, требовалось уже особое разрешение.

Такое выписывали в отделе ВЧК по выдаче пропусков в прифронтовую полосу.

И Авинов отправился на Лубянку, в «чрезвычайку».

Побывав однажды в чекистских подвалах, он испытывал муторное чувство, приближаясь к громадному кубу — бывшей конторе страхового общества «Россия», нынче занятой под нужды Дзержинского.

Кирилл поморщился — он не испытывал страха перед «Железным Феликсом», просто ему был неприятен этот поляк.

Нечистоплотность всегда вызывала у него брезгливость.

За входом в святая святых ВЧК обнаружилась широкая лестница в несколько ступеней, поднимавшаяся к деревянному барьеру.

Там дежурили двое чекистов с «чистыми руками, горячими сердцами и холодными головами».

— Вам что нужно? — лениво спросил один из них.

— Мне нужен пропуск для проезда в прифронтовую полосу, — ответил Авинов.

— Предъявите документы.

Внимательно изучив протянутые бумаги, чекист сказал:

— Это не здесь, а в отделе выдачи пропусков. В другом здании, гражданин, отдельно стоящем, типа особняка, здесь поблизости.

Кирилл прошёл в отдельно стоящее здание, типа особняка, у входа в которое стоял часовой с винтовкой.

Внутри тоже имелся барьер, а за ним топтались дежурные, опять-таки парочка — лысый латыш лет под пятьдесят и молодой еврей.

Авинов молча протянул документы латышу. Тот, с постным лицом, вытянув губы трубочкой, просмотрел их и сказал, растягивая слова:

— Вы отправляетесь один?

— Нет, вдвоём с помощником.

— Кто он?

— Старый рабочий.

— Заполните анкету. На обоих.

Кирилл, чертыхаясь в душе, трудолюбиво заполнил графы, описывая, чем он был занят до революции, что за профессия у него нынче, какое образование…

Матёрому шпиону этот дурацкий вопросник заполнить, что семки пощёлкать. Ну да костоломам Дзержинского и не словить такого — ума не хватит.

— Приходите завтра днём, — сказал еврей, забирая анкеты.

— Будет готово?

— Да, наверное. Только смотрите — отдел переехал в Чернышевский переулок. Это рядом с Тверской. Там и получите.

— Спасибо.

Авинов вышел на улицу, чувствуя невольное облегчение, и пошагал к Охотному Ряду.

Там находилось полулегальное кабаре «Подполье», этакая обжорка в полуголодной Москве — в данном заведении можно было найти всё, от паюсной икры до французского шампанского.

За деньги, разумеется, и немалые.

Большевики наивно полагали, что «контра» не посмеет являться в сей «шалман», боясь близости к Кремлю.

Этим «враги трудящихся» и пользовались, устроив в «Подполье» настоящее подполье. Пардон за каламбур.

В обширном зале кабаре, чей потолок подпирала масса тонких колонн, было на редкость тихо.

Только подвыпивший пианист наяривал на стареньком «Стейнвее» джазовый мотивчик да перезрелая дива тянула соло.

Алексей фон Лампе, проверенный курьер агента «Веди 05», служивший половым,[14] тут же подлетел к Авинову, одетому по погоде — в полушубок и кубанку.

— Чего изволите? — просиял он, и впрямь походя на «Лампочку», как прозывали Алексея близкие друзья.

— Мясного чего-нибудь, — улыбнулся Кирилл, — и стопочку коньяку.

— Сей момент!

Быстренько обслужив гостя, Алексей поклонился и шепнул негромко:

— «Буки 02» на месте. Пригласить?

— Зови.

Агент, носивший оперативный псевдоним «Буки 02», возглавлял осведомительный пункт 1-го разряда в Москве и по званию значительно превосходил Кирилла — то был генерал-лейтенант Стогов, руководитель подпольного Национального центра и командующий «Добрармией Московского района».

Бородатый, с круглой, наголо обритой головой, «Буки» внушал почтение своей выправкой и вечной подтянутостью.

— Могу?.. — пробасил он, подойдя к авиновскому столику.

— Прошу-с, — сказал Кирилл. Подождав, пока его визави усядется, он продолжил с лёгкой улыбкой: — Вижу, вы здорово взбодрились.

— Есть от чего! — ухмыльнулся Стогов, приглушая голос. — Гражданская бойня идёт к концу.

Авинов кивнул.

— Хочется с вами согласиться, хотя… Сами понимаете, за красными великая сила — Троцкий согнал «в ряды» почти два миллиона красноармейцев.

— Всё равно, — упрямо мотнул головою генлейт.

Кирилл снова кивнул.

— Как там мой Исаев? — поинтересовался он.

— Гоняет молодь! Недавно целую телегу с патронами подогнал к нашему складу, тому, что в Замоскворечье. Крепкий старикан.

— Передайте ему, что надо уходить на этой неделе.

— Куда? — насторожился «Буки 02».

— На Дон. В Ростов.

Кирилл сжато передал задание Ленина и подвёл черту:

— Я бы и один ушёл, да ведь обидится старый. Всё ж таки ординарец мой!

— Это верно… — медленно проговорил Стогов, рассеянно поглаживая бороду. — Дать кого в помощь?

— Не стоит, — мотнул головой Авинов. — Главное, предупредите наших, чтобы встретили. И обязательно поставьте в известность «Фиту».

— Всенепременно, — построжел «Буки».

Полковник Ряснянский, начальник белогвардейского РОГШ[15] — Разведочного отделения Главного штаба, — подписывался «Фитой», и только это кодовое имя не имело номера. «Фита» был в единственном числе.

К концу мерзопакостного восемнадцатого года РОГШ объединило все белогвардейские контрразведки, отобрав даже КРЧ[16] у Особого совещания.

Сосредоточив в одних руках противодействие красным шпионам, «красно-зелёным» партизанам и прочим «революционным» элементам, Ряснянский мигом навёл порядок и добился весомых результатов — ныне в большевистском подполье зияли изрядные бреши.

— Передадите Елизару Кузьмичу, — сказал Кирилл напоследок, — что я буду ждать его завтра, ближе к трём, во 2-м Мариинском переулке.[17]

— Так точно, — непроизвольно вырвалось у Стогова.

Хмурое утро цедило в окна кремлёвского кабинета серый, холодный свет. Тучи нависали над озябшей Москвой, голые чёрные ветви деревьев тянулись к хмари, будто в немой мольбе о свете и тепле, но небеса дышали холодом.

Авинов стоял у самого окна, словно прощаясь с Кремлём, запоминая пустяки — запакощенные тропки между сугробов, мерзкие жёлтые пятна по краям протоптанных дорожек, красноармейцев, пиливших дрова.

Вернётся ли он сюда? Или ему не доведётся более увидеть Москву из окон Большого Кремлёвского дворца? Бог весть…

Иосиф Виссарионович Сталин неторопливо набил трубку табаком и раскурил её, медленно окутываясь ароматным дымом.

— Ви, товарищ Юрковский, — проговорил он неспешно, — нэ торопитесь виполнить приказ товарища Лэнина. Нэ торопитесь. Владимир Ильич мечется, он, как смертельно больной человек, хватается за жизнь. Такой больной готов повэрить любому шарлатану, готов мощи прикладывать, даже будучи атэистом, лишь бы выздороветь…

— Ленин создал первое в мире государство рабочих и крестьян, — осторожно сказал Авинов. — Вот он и мечется. Боится, что труд всей его жизни постигнет крах.

— Нэ так, товарищ Юрковский, совсэм нэ так… — покачал Сталин головой. — Лэнин только объявил о создании пэрвого пролетарского государства, а вот для того, чтобы создать его нэ на плакатах, а в жизни, потрэбуются годы. Но Владимиру Ильичу это не удастся.

— А почему-с?

(Склонность к «словоерсам», имевшаяся у настоящего Юрковского, не хотела прилипать к его «заместителю», но Авинов старался хотя бы изредка вставлять эти идиотские «да-с» и «нет-с». Нельзя было выходить из образа.)

Наркомнац ответил с силою:

— А потому, что ему это нэ нужно! Лэнин, как и Троцкий, нэ любит Россию, не ценит её народ. Им нужна мировая революция, а РСФСР для них всэго лишь плацдарм для установлэния социализма во всём мире.

— Товарищ Сталин… — решился Кирилл. — А что нужно вам? Вам лично? Чти бы вы сами хотели создать?

Иосиф Виссарионович не удивился вопросу. Он не нахмурился, не покосился подозрительно — с некоторых пор комиссар Юрковский был у наркома на доверии. Сталин затянулся и выпустил струю дыма.

— Мнэ нужен Союз Советских Социалистических Республик![18] — медленно, глуховатым голосом проговорил он. — Великая, могучая страна! Страна, где мы возведём гигантские заводы, засеем тучные поля, где всэ будут работать, дети будут ходить в школу, молодёжь — овладевать знаниями в университетах, а старики — пользоваться почётом. Страна, которую друзья будут уважать, а враги — бояться. Вот что я хочу создать, товарищ Юрковский!

— Я тоже этого хочу, товарищ Сталин, — честно признался Авинов.

Где-то в полтретьего Кирилл вышел ко 2-му Мариинскому, занесённому снегом, — одна набитая тропочка вилась посередине. Кузьмич уже дожидался его.

— Здравия желаю, ваш-сок-родь,[19] — осклабился ординарец.

— Тише ты!

— Дык нету ж никого.

— Мало ли…

— Стало быть, назад возвертаемся? Кхым-кхум…

— Выходит, что так. Рад?

— Дык ещё бы! Ядрёна-зелёна! Сколь можно-то?

— Твоя правда, Кузьмич… Пошли.

В отделе по выдаче пропусков засели десять тёток с жестоким выражением лица.

Одна из них, с неудовольствием оглядев посетителей, пробурчала:

— Подождите, вас вызовут.

В кармане у Кирилла лежал мандат за подписью Ленина, но он решил приберечь грозный документ для случая чрезвычайного.

А советскую бюрократию и потерпеть можно. Если недолго.

— При царе-батюшке, — ворчал Елизар Кузьмич, — чиновной братии в десять раз меньше было, зато работа шла. А эти только и знают, что жопы ростить…

Заняв очередь за угрюмым толстяком с пузатым, потёртым портфелем на коленях, Авинов присел на лавочку, отполированную седалищами до блеска.

Ждать пришлось не слишком долго — вышел чекист в кожаной куртке и зачитал список.

Ещё полчаса — и Кирилл с Кузьмичом расписались где надо в получении пропусков на один месяц сроком.

— Послезавтра и отправимся, — решил «комиссар Юрковский». — Соберёмся потихоньку… Да, чуть не забыл! — Он сунул руку в нагрудный карман и достал оттуда разовый пропуск в Кремль. — Держи, может пригодиться.

— Дык едем же! — подивился Исаев. — Хотя ладно, пущай будет…

Расставшись с ординарцем, Кирилл неторопливо зашагал обратно, в обрыдлый Кремль, испоганенное «гнездо царизма».

Уже проходя мимо постов Кутафьей башни, он почувствовал вдруг недомогание — потянуло в сон, сильно заболела голова.

Он едва приплёлся к Большому Кремлёвскому дворцу, но до выделенной ему квартирки так и не дошёл, свалился в коридоре.

Очнулся Кирилл внезапно — вскинулся, сел, учащённо дыша и облизывая пересохшие губы, унимая колотившееся сердце.

Голова просто раскалывалась, и он машинально приложил ладонь ко лбу. Господи, да он взмок, как цуцик в дождь!

Стоп. Где это он?

Оглядевшись, Авинов узнал палату медсанчасти, маленькую, но с высоченными потолками — кремлёвская больница размещалась в Чудовом монастыре.[20]

Он лежал на койке в одном исподнем, укрытый колючим солдатским одеялом.

Кирилл дотянулся до полотенца, сложенного рядом на тумбочке, и вытер лицо.

Это был не обморок. И не сон…

Нет-нет, сновидение давно бы развеялось, уходя из памяти, а это… сидит в нём прочно, как вбитый гвоздь.

В груди захолонуло: всё, та жизнь, которой он жил раньше, закончилась.

Его выделили, избрали, посвятили, хотя он ни о чём не просил!

Кирилл зажмурил глаза, и воспоминания сразу нахлынули на него, беспокоя и холодя.

Они были ярки и чётки, при чём уж тут дрёма…

«Второй смысловой слой…» — подумал он и усмехнулся, памятью возвращаясь в прошедшее, в ту тревожную сентябрьскую ночь, когда встретился с Фанасом.

С пришельцем из немыслимо далёкого 4030 года.

С «попаданцем», как себя смешно называл сам путешественник во времени.

Фанас, истерзанный совестью, жаждал «выправить» прошлое, совершить «макроскопическое воздействие».

«Попаданец» был смертельно облучён в своём невероятном пути хуже, чем радием, и уже не мог сам проделать все «минимально необходимые воздействия», дабы изменить существующую реальность. Вот он и доверился Авинову.[21]

Кирилл успел запомнить всего пару МНВ, но и этого хватило, чтобы история сменила путь.

А Фанас умер. Очень добрый, измучивший себя переживаниями, отчаянный…

Но он успел-таки поведать Авинову о том, что произойдёт с Россией в будущем.

Показал тогдашнему поручику 1-го Ударного Корниловского полка цветную, объёмную фильму[22] о грядущих событиях. О чудовищных потрясениях и великих переменах.

Октябрьский переворот… Гражданская война… «Красный террор»… Коллективизация… И снова война…

Иногда фильма странно ускорялась — плавный показ сливался в мутную полосу, частя и смазываясь, но Фанас успокаивающе ворковал: «Ничего, ничего… Наш мозг поразительно ёмок, вы обязательно запомните и второй смысловой слой…»

Кирилл поинтересовался, что это такое, а «попаданец» слабо махнул рукой: «Чертежи, карты, схемы… Вы смотрите, смотрите…»

Он и смотрел. А теперь — вспомнил.

Отдышавшись, Авинов перевернул подушку с влажной наволочкой на другую сторону и прилёг. Да-а…

Признаться, за минувший год он успел подзабыть ту давнюю встречу. Чем дальше отступал сентябрь, тем менее реальной она казалась.

Ему уже и не верилось, что подобное вообще с ним случилось. Сознание словно выталкивало прочь странные воспоминания, замещая явью, а с осени семнадцатого столько всякого произошло, что занимало все мысли наперечёт.

И вот — как прорвало.

Чертежи танков и самолётов, искровых станций[23] и самоходных артустановок, схема производства дюралюминия и твёрдого сплава «победит», карты, фотографические снимки, списки, формулы… Знания из будущего!

Это пугало, как всё непривычное. Глупая натура, утробное начало, впадало в тоску, чуя, как рассудок полнится завязью будущего могущества. Могущества родной державы…

Но он-то, невольный носитель тайного знания, был обычным человеком и хотел им остаться — уцелеть на войне, вернуться к любимой женщине, может быть, даже завести детей, хотя о тихом семейном счастье не думал пока.

Не желал он отличаться от других! А тут…

Зато дух торжествовал, опьяняясь размахом уготованного ему.

Внутри у Кирилла что-то затрепетало, сжимаясь, тискаясь… Наверное, те самые фибры.

Будет Россия и единой, и великой, и неделимой!

Белая гвардия разобьёт и красных, и немцев, и англичан, если те полезут! Ибо тут, в этой вот голове, теснится столько знаний, что русским всё будет нипочём.

Внезапно Авинов вздрогнул, не ощутив в себе присутствия «второго смыслового слоя». А чего ж ты испугался?

Сам же только что ныл, что обилие сведений не даст жить спокойно, как все, будет постоянно сидеть в нём, застить глаза, мешать!

А теперь… Он что… Забыл?!

Постаравшись успокоиться, Кирилл закрыл глаза и попытался припомнить чертежи танка.

Танка… как назвать-то его… Ну пусть будет Т-2. Нет, пусть лучше будет Т-12. Так солидней как-то…

И вспомнил. Сразу. До мельчайших подробностей.

Тут скрипнула дверь, и в палату на цыпочках, прижимая к себе папку для бумаг, вошла Мария Володичева, стенографистка и дежурный секретарь Ленина.

Молодая женщина одевалась излишне строго, от чего её внешность проигрывала. Не сказать что Мария Акимовна, которую Ильич порою называл «антистарушенцией», была красавицей, однако миловидной — вполне. Приятная женщина.

Заметив, что пациент пришёл в чувство, она сразу оживилась и заулыбалась.

— Виктор Павлович, вы проснулись? Ой как хорошо! — обрадовалась Володичева. — Вы нас так напугали! Лежите и бормочете что-то!

— Давно я здесь? — спросил Авинов, немного смущаясь положения «лежачего больного».

— Второй день, Виктор Павлович!

— Как — второй?! — Кирилла подбросило. — У меня ж задание!

— Ничего-ничего! Лев Давидович сказал, что задание подождёт. Вы так много всего наговорили… Товарищ Троцкий сначала принял ваше бормотание за бред, а потом срочно вызвал меня и приказал записывать за вами… А у дверей выставил часового.

Трудно передать, что в этот момент испытал Авинов.

Отчаяние, оцепенение, ужас, ярость, дичайшее раздражение на свою, такую несвоевременную, слабость.

— И много я… наговорил? — спросил Кирилл охрипшим голосом.

— О да! — воскликнула «антистарушенция». — Что-то про танки, про аэропланы, про какой-то пенициллин… Я записывать устала! И как вы запомнили столько всего, поражаюсь! Лев Давидович сказал, что это вы, будто под гипнозом, выговариваете разведданные. Сколько же вы всего разведали-и…

— А эти ваши записи, — спросил Авинов напряжённым голосом, — они у вас?

— Нет, — мотнула головой Володичева, — я их все сдаю товарищу Троцкому, под роспись, а он ещё и листы пересчитывает — там же всё пронумеровано и с печатью Реввоенсовета… И не отпускает меня никуда, тут и ночую. — Она добавила обиженно: — Не доверяет, что ли?

Кирилл зажмурился и сосчитал до десяти.

— Мария… э-э… Акимовна, а ко мне никто не приходил? — поинтересовался он, надеясь на чудо.

И оно произошло.

— Приходил! — тряхнула волосами Мария Акимовна. — Дядя ваш, Елизар Кузьмич. Он с утра здесь. Позвать?

— Позвать!

Володичева быстренько вернулась к двери и выглянула в коридор. Говор был почти не слышен Авинову.

Единственное, что он разобрал, это ломкий басок часового, пробубнившего: «Не положено!»

Но дежурная секретарша «самого Ленина» знала толк в людях, умея тех убеждать или уламывать. Особенно мужчин.

Вскоре дверь отворилась пошире, пропуская в палату Исаева с солдатским вещмешком. Следом зашла Володичева.

— Вот он где! — воскликнул Кузьмич. — А я думаю, куда это племяш пропал! Обыскался уж…

— Здравствуй, дядька Елизар!

Они неловко обнялись, и Кирилл прошептал:

— Вяжи её, только тихо!

Исаеву только скажи… На вид — старикан, а на деле-то ох живой какой.

Мигом скрутив Марию Акимовну, Кузьмич зажал ей рот.

Володичева лишь глаза выпучила, но Авинову было не до галантности.

Он прекрасно понимал, что всё, — это провал, но надо было сделать возможное и невозможное, лишь бы тайные знания не достались врагу.

Чувствуя лёгкую слабость, Кирилл помог ординарцу связать секретаршу и уложить её на кровать.

Обхватив рукою узкий подбородок Марии, он тихо сказал:

— Прошу прощения, но вы узнали много лишнего. Где моя одежда? Покажите глазами.

Секретарша скосила глаза на шкаф в углу.

— Если обещаете не кричать, я уберу руку.

Володичева часто закивала, не сводя с него перепуганных глаз, и Авинов отнял ладонь.

В тот же миг женщина дико завизжала.

Грохнула, распахиваясь, дверь. Гулко топоча сапогами, в палату вбежал часовой — молодой, конопатый и ушастый.

— Стой, стрелять буду! — сипло крикнул он, вскидывая винтовку.

Исаев опередил красноармейца на долю секунды, выхватив наган. Выстрел!

Часовой выгнулся и, уже в падении, нажал на курок.

Если бы Володичева лежала, красноармеец попал бы в подоконник, но «антистарушенция» приподнялась, пытаясь вскочить со связанными руками, — и пуля угодила ей в голову, обезображивая лицо.

Ругаясь по-чёрному, Кирилл бросился к шкафу.

Его вещи лежали здесь — и «красные революционные шаровары», которыми его недавно наградили, и сапоги, и гимнастёрка с орденом «Красное знамя».[24]

Никогда прежде Авинов не одевался с такою быстротой, успевая между делом посвящать Кузьмича в суть дела:

— Я под гипнозом был… Много секретнейших сведений запомнил… А тут валялся без сознания… И выболтал всё, как в бреду был! Бегом!

Выхватив свой родимый парабеллум, Кирилл бросился к выходу, но в коридоре уже слышен был топот ног и крики.

Он метнулся к боковой двери, запертой на крючок, и с ходу вышиб её, попадая в пустую комнату, где хранились бинты, лекарства, а также забытая всеми церковная утварь.

Пройдя тем же манером — плечом в створку — в третье по счёту помещение, Авинов оказался то ли в кабинете настоятеля, то ли ещё где.

Мебель вокруг стояла закрытая белыми полотняными чехлами.

Отворив дверь уже обычным способом, Кирилл выскользнул в коридор.

— За мной!

Спустившись по лестнице на первый этаж, он выскользнул между толстых колонн на площадь и торопливо пересёк её, едва сдерживая желание не идти, а нестись. Исаев поспешал следом.

Попав в Сенатский дворец, Кирилл сразу направился к кабинету Предреввоенсовета, мимо которого проходил частенько, а вот порог его ни разу не переступал.

У входа на рабочее место наркомвоена стоял навытяжку красноармеец — кремлёвский курсант, очень гордый оказанным доверием.

— Я его отвлеку, — быстро проговорил Авинов, — а ты оглуши.

— Ужо ему…

Остановившись напротив охранника, Кирилл спросил негромко:

— Тут, что ли, сам Троцкий проживает?

— Тут! — важно признал курсант. И стал оседать, получив рукояткой нагана за ухо.

— Кажись, перестарался! — доложил Исаев.

Кирилл отмахнулся только — пустяки, мол, — и проник на жилплощадь наркома.

Сам Троцкий восседал за огромным столом, уставленным тяжёлыми бронзовыми чернильницами, кожаными бюварами и прочими причиндалами, радовавшими сердце истинного бюрократа.

— Товарищ курсант, я же просил не мешать! — раздражённо проговорил Лев Давидович, продолжая строчить, не поднимая кудлатой головы.

Лишь только когда ствол маузера ткнулся ему в лоб, наркомвоен замер.

— Что?.. — каркнул он. — Что такое?

— Гости к вам, Лев Давидович, — ласково сказал Авинов.

Исаев быстренько затащил в квартиру красноармейца, не подававшего признаков жизни, и аккуратно затворил дверь.

— Где записи? — холодно спросил Кирилл.

— Что с вами такое, Виктор Павлович? — испуганно проблеял Троцкий — и выхватил свой знаменитый маузер с рукоятью, в которую был вделан орден «Красное знамя».

Нарком ещё только поднимал пистолет, а «Юрковский» уже перепрыгнул через стол, сметая мягким местом бювары.

Вышибив оружие из рук Льва Давидовича, он схватил его за шею и хорошенько приложил к холодной стенке.

— Записи где, с-сука жидовская?! Кузьмич!

Ну Исаеву долго объяснять не было нужды.

Привязав Троцкого к его же креслу, ординарец взял Предреввоенсовета за указательный палец левой руки и резким движением сломал его.

Крик задавил Авинов, обхватив Льва Давидовича рукой.

Нарком вцепился в рукав полушубка зубами, но прокусить не смог.

— Цапнул? — поинтересовался Елизар Кузьмич.

— Да куда ему… — буркнул «комиссар Юрковский» и пропел: — Где записи, Лев Давидович?

— У меня их нет… — заскулил нарком.

Мокро треснул второй палец. И опять Кирилл удерживал голову Троцкого, колотившегося от боли.

Когда Исаев крепко ухватился за третий наркомовский перст, тот прошипел:

— В сейфе они! В сейфе!

Авинов тут же отпустил Предреввоенсовета и скакнул к солидному несгораемому шкафу, пупырчатому от клёпок.

Искать ключ не пришлось, толстенная дверца была приоткрыта.

Кирилл просунулся внутрь, шаря по полкам.

Книжонки, документы, деньги — ни рублика, всё доллары да фунты… Ага! Вот она, папочка искомая!

Авинов лихорадочно распутал тесёмки. Оно!

«Принципиальная схема приёмо-передающей станции на пустотных реле…», «Технология производства дюралюминия…», «Цельнометаллический самолёт…». Оно!

Засовывая в папку листы, отобранные у покойной Володичевой, Кирилл торопливо говорил, будто успокаивая расходившиеся нервы:

— А чего ж вы Володичевой доверились? Вдруг бы настучала Ильичу? А-а… Мёртвым слова не дают? В расход бы пустили «антистарушенцию»?

Запихав вместилище документов за пазуху, он подтянул ремень.

— Уходим… дядя!

— А этого? — Исаев кивнул на пучившего глаза Троцкого с кляпом во рту и с мученическими слезами на глазах.

— А этого кончай!

Кузьмич взвёл курок… и в этот самый момент донеслось приглушённое: «Три — четыре!»

Дверь содрогнулась и с треском, с грохотом вывалилась, падая на ковёр. Четверо или пятеро озверевших курсантов 1-й Московской кремлёвской пулемётной школы ворвались в кабинет.

Исаеву пришлось тратить патроны на новых действующих лиц.

— Кузьмич! Сюда! Я прикрою!

Опорожнив половину обоймы, Авинов, пятясь, отступил в соседнюю комнату.

— Окно! — рявкнул Исаев.

— Вышибай, к такой-то матери!

Две пули подряд прошили филёнку двери, встопорщив острые щепки.

— Да я тихо…

Кузьмичу удалось отворить заклеенные бумагой рамы. Пахнуло морозным воздухом.

— Прыгайте, ваш-сок-родь! — гаркнул ординарец. — Я следом!

Кирилл вскочил на подоконник, замерев на одно лишь мгновение — глянуть вниз.

Высоковато… Но снегу — куча.

В следующую секунду он уже летел вниз. Сугроб смягчил падение. Ах как хорошо, что большевики развели беспорядок! Что бы он делал, убери дворники снег?..

Барахтаясь, Авинов откатился в сторону, освобождая место, и рядом тут же приземлился Исаев.

— Яд-дрёна-зелёна!

— Бежим!

— Да куды ж?

— Вперёд!

Оба припустили, направляясь к воротам Кутафьей башни.

— Что-то не палят по нам!

— Наверняка Троцкий приказал!

— Эвона как…

— Я ему живьём нужен! Да и ты тоже, мастер-ломастер!

Совершенно неожиданно сбоку, повизгивая на крутом повороте, вырулил «паккард».

Авинов уже вскинул парабеллум, но знакомый голос крикнул с переднего сиденья:

— Нэ стрэлять! Назад! Оба!

Кирилл не стал раздумывать — мигом распахнул дверцу и юркнул на заднее сиденье. Рядом кулем свалился Исаев.

— Староват я для таких упражнениев… — прокряхтел он, однако револьвер держал наготове.

Сталин, сидевший рядом с водителем, велел тому: «Трогай!» и обернулся назад:

— Ну и надэлали ви шороху… товарищ Авинов!

Глава 3

ТОВАРИЩ ИВАНОВ

Сообщение ОСВАГ:[25]

Оккупационные войска на территории России, отданной императорам Германии и Австро-Венгрии их наймитами-большевиками, очень «заняты», творя непотребства — массовые казни, неприкрытые грабежи и реквизиции.

Примерно наказать и уничтожить захватчиков — вот цель и смысл наступления Белой гвардии.

В настоящее время Крымско-Азовская армия под командованием генерал-майора Я. Слащова наступает на Екатеринослав.

Туда же от Мелитополя пробиваются отряды Кубанской армии генерал-майора А. Шкуро.

В ходе упорных, ожесточённых боёв с частями австрийской Восточной армии были взяты в плен тысячи солдат и офицеров, в том числе генералы пехоты А. Краусс[26] и П. фон Хофманн, фельдмаршалы-лейтенанты фон Залис-Зевис и А. Гольдбах фон Зулитаборн.

Малороссийская армия[27] под командованием генерала от кавалерии А. Драгомирова, оставив в глубоком тылу Одессу, занятую Сводно-драгунским и Крымским конным полком полковника Туган-Мирзы-Барановского, ныне ведёт наступление на Ольвиополь и Умань.

Генерал от инфантерии Д. Щербачёв, начальствующий над двенадцатью союзными — французскими и греческими — дивизиями, подчинёнными русскому командованию, освободил города Тирасполь, Измаил и Кишинёв.

Однако после заключения Компьенского мира Антанта объявила спешную эвакуацию. Союзные войска отводятся к Одессе, откуда на кораблях французского флота переправляются в Афины и Марсель.

Генерал Корнилов напомнил союзникам, что русская армия дралась за них до последнего, а долг платежом красен. Но Антанта не вняла…

Авинов оторопел, а в рысьих глазах Иосифа Виссарионовича затлели огоньки торжества.

— Сидите тихо, — сказал он, строжея, — а лучше пригнитесь.

Кирилл послушно лёг на сиденье, пахнущее дорогой кожей и табаком.

«Паккард» не задержался на посту, разве что притормозил малость — Сталина тут знали очень хорошо — и вскоре машина уже катила прочь.

Москва вокруг словно затаилась, погружённая в тишину и мрак. Нигде ни единой лампочки не горело — электрические станции стояли, не было топлива. Керосинки не отсвечивали по той же причине. Лишь кое-где пугливо тлели огоньки свечей, да и те мерцали недолго — жители берегли свечечки, тряслись над каждым огарком.

«Паккард» свернул на Тверскую, юркнул в один из переулков, заехал под своды тёмной арки и остановился.

— Лаврентий, — сказал наркомнац, — погуляй, оглядись.

Водитель молча кивнул, вооружился парой браунингов, сунув оба в карманы шинели, и выбрался наружу, заскрипел утоптанным снегом. Клацнула дверца, словно отрезая все звуки.

— И давно вы в курсе? — хмуро спросил Авинов.

Сталин глянул искоса, и хитрая улыбочка приподняла ему ус.

— Нэт, Кирилл Антонович. И нэ бэспокойтесь, я никому нэ скажу.

— Почему?

Иосиф Виссарионович согнал улыбку с лица и достал папиросу. Дунул в мундштук, размял, закурил, помахал горевшей спичкой, пока та не потухла. Затянулся и пустил струю дыма.

— Я отвэчу. Я помог вам, потому что хочу служить трудовому народу. Нэважно, под каким знамэнем.

— Найдутся те, кто посчитает вас предателем.

— Кто? — фыркнул Сталин. — Вэрные ленинцы? Дампало виришвило![28] Мнэ нэ по пути с этой сворой трусов и болтунов. Но я могу принести большую пользу Белому делу, замэщая вас… э-э… господин Авинов.

— Как связаться с вами, товарищ Сталин? — серьёзно сказал Кирилл.

Иосиф Виссарионович ощерился, сжимая папиросу крепкими зубами, и ответил:

— Я сам позвоню вашему гэнералу Стогову, когда у мэня появится что пэредать. А позывной мой прост — «Иванов».

— Ну всё, пора, — приоткрыв дверцу, он поманил Лаврентия и захлопнул её, чтобы зря не выстуживать салон. — А насчёт этого горца нэ волнуйтэсь — вэрный чэловек. Лаврэнтий, едем.

Водитель завёл двигатель и вопросительно глянул на Сталина.

— На Брянский вокзал![29]

Беглецы расстались с «Ивановым» у самого вокзала.

Тамошние чекисты не рассмотрели, кто именно подбросил Авинова с Исаевым, но отнеслись к обоим весьма уважительно — в ту пору заправлять машины могли только в Кремле, все прочие «моторы» стояли на приколе, горючего не было.

— А мужик ничего так, — оценил Сталина Исаев, — сурьёзный.

Кирилл кивнул.

— И молчал же… — проговорил он, стараясь оглядываться понезаметней.

Но всё было тихо, тревоги никто не поднимал. Оторвались?

Вроде да. Надолго ли? Поживём — увидим…

Под дебаркадером с заснеженными стёклами гуляли эхо и сквозняки. У скользкого, покрытого ледяной коркой перрона пыхтел паром локомотив, дёргая, словно в раздражении, состав из теплушек и зелёного вагона третьего класса.[30]

К нему и направился Кирилл.

Два чекиста в коже и с наганами не пускали толпу, покрикивая, чтоб не напирали. Народ с сумками, мешками и баулами волновался, роптал.

Проверив пропуска у Авинова с Исаевым, усатый комиссар кивнул и посторонился.

Кирилл забрался в прокуренный вагон, чуя, как мурашки бегут по спине.

Он почти вживую слышал голоса, кричащие: «Держи их! Взять! Арестовать!»

Но ничего, кроме ропота истомлённой толпы, не доносилось.

Похоже, что когда-то в салоне помещались диванчики, но былое минуло, и ныне тут стояли обычные венские стулья.

Верхних полок сохранилось немного, а нижняя наличествовала и вовсе в единственном числе.

Авинов сразу устремился к ней, ибо ночевать на заплёванном полу его как-то не тянуло.

— Ну тут, главное, залечь, — прокряхтел Кузьмич, спуская верхнюю полку и пристраивая солдатский «сидор» под голову, как подушку. — А дальше паровоз сам потянет!

Тут толпа загомонила, заревела, затопала в тамбуре. Началась давка. Люди с вылупленными глазами, с перекошенными красными лицами полезли в вагон, захватывая стулья и лучшие места на полу.

Авинов быстро лёг на жёсткую лавку и закрыл глаза.

Незаметно пощупал рукоятку парабеллума в кармане.

Папка, пухлая от бумаг, и без того давила на живот, холодя коленкоровым переплётом. На месте…

Кирилл вздохнул, отвлекаясь на иные думы, тем более что «поводы» так и лезли в глаза и уши.

Два года в стране царит хаос и смута, люди позабыли, что можно ездить третьим классом, просто садясь в вагон и занимая места, согласно купленным билетам, без возни и драки, чинно беседуя с соседями…

Паровоз завопил, давясь паром, нервные гудки чередуя с лязгом сцепок. Тронулись.

Пассажиры, набившиеся в вагон, сразу как-то успокоились, словно приходя в себя.

Кто стул занял, кто на мешки свои уселся — целее будут, а кто прямо на пол, подтыкая тулупы да шинели, чтоб не дуло.

Трое счастливчиков опустили две верхних полки, те сомкнулись краями, позволяя улечься втроём.

Занявшие сидячие места поглядывали на «лежачих» с завистью, даже на тех, кто забрался на третьи полки, тулясь под самым потолком. Лучше лежать, чем сидеть…

Пошли разговоры:

— Слыхал я, голодуют тамбовские…

— А где нонче жируют-то?

— Знамо где…

— Язычок-то прикусил бы! А то, не ровен час, заметут… В Чеку хотишь?

— Да что я там забыл?

— Да это никак Викентий Николаич? Здрасте вам!

— Здравствуйте, голубчик, здравствуйте.

— Да вы не тушуйтесь, прохвессор, ныне-то все равны! Чай, в деревню переехали?

— Пришлось, голубчик, пришлось… Голодно в Москве, да и холодно, мебели же у меня больше не осталось, всю спалил в прошлую зиму. А я с семьёй Петра Савельича потеснил — он, в бытность мою директором гимназии, дворником у нас был, за порядком следил строго…

— Да-а… Судьба…

— И не говорите, голубчик, и не говорите.

— А чего это вы такое везёте? Книги?! Вике-ентий Никола-аич… Кто ж по нонешнему-то времени книги в дом тащит? Я вот маслица выторговал с полфунта да мучицы малость. А вы — книги!

— Книги, голубчик, тоже пища. Духовная.

— Ишь ты…

Кузьмич, свесившись со своей полки, осведомился:

— А не пора ли подкрепиться? Как мыслите? Кхым-кхум…

— Можно… — отозвался Кирилл. — А что, есть чем?

— Да так, завалялось кое-што…

Навернув сальца с ситным хлебом, Авинов ощутил сытость.

Тут же накатила и лень с дремотой.

Вспомнилась Даша. Любовница, красавица, жена законная.

Кирилл вздохнул. Полгода её не видел.

Не целовал, не миловал, не касался. Даже письмеца не получал. Агенту, заброшенному в тыл врага, почта полагается, но известного толка — шифровки…

Вот только нежность не зашифруешь и морзянкой не передашь.

Соскучился он? Не то слово.

Весь смысл не в том даже, что с ним рядом нет женщины, а в ином — он вдали от родного ему человека, разлучённый и одинокий.

Бывало, так застынешь душой, что мертвеешь, а отогреться не получается — прижаться не к кому.

Так чтобы стиснуть руками любимую, тёплую, ласковую, закрыть глаза и просто побыть вместе, чувствуя, как рядом, совсем близко, бьётся второе сердце. И — никак…

Когда ж она кончится, заваруха эта? Нет ответа…

Запахнув как следует полушубок, Кирилл поворочался, да и уснул под стук колёс, под людской говор.

Тамбов проехали на следующий день, а ближе к вечеру снаружи донёсся мощный гудок, больше похожий на рёв хищного зверя. Авинов метнулся к окну, протёр рукавицей прозрачный кругляшок — и обмер.

Их пассажирский состав как раз заворачивал, описывая широкую дугу, и закатное солнце эффектно высвечивало догонявший бронепоезд.

Длинный блиндированный эшелон с торчащими жерлами орудий крупного калибра…

— «Предреввоенсовета»! — охнул Кирилл. — Кузьмич, это Троцкого поезд!

— Беда!

В это время бронепаровоз требовательно заревел, а в следующую секунду выпалили две морские пушки Канэ.

Грохот ударил в окна с дребезгом, и тут же насыпь впереди «мирного» паровоза вздулась, поднялась горбом, выбрасывая дым и комья мёрзлого грунта.

Второй снаряд угодил по путям — в стороны полетели шпалы, гравий, а правая рельса, с корнем вырывая колышки, загнулась чудовищной заусеницей.

Машинист дёрнул за стоп-кран, так что снопы искр брызнули из-под колёс.

— Держись!

Вагоны тряхнуло, сбрасывая людей с полок, валя сидящих, а тех, кто стоял, бросая на стенки.

— Уходим, Кузьмич!

— Ядрёна-зелёна! Ясное дело…

Кирилл даже не пытался пробиться к выходу сквозь визжащую, кричащую и стонущую кучу-малу, образовавшуюся в проходе. Разбившиеся или уцелевшие, пассажиры вопили одинаково громко, мечась и создавая опасную сутолоку.

В это время личный бронепоезд Троцкого «притормозил», то есть ткнулся своими передними платформами в последний вагон состава «Москва — Борисоглебск».

— Т-твою мать!

Авинов подтянулся на руках и с размаху ударил ногами, вышибая боковое окно.

Подхватив чей-то фанерный чемодан, он быстро очистил проём от торчащих осколков.

— Ты чего творишь? — заорал краснолицый хозяин чемодана.

Кирилл швырнул ему чемодан в руки.

— Это бронепоезд Троцкого! — заорал он. — Хочешь нарваться на его матросню? Давай! Эти живо тебя в расход пустят!

Слова его вызвали новую волну паники, люди стали ломиться во все щели, а Авинов под шумок выбрался из вагона.

Спрыгнул в снег, проваливаясь по колено, и помог спуститься Исаеву.

— Ходу!

От бронепоезда уже бежали матросы в чёрных кожаных одеждах — личная гвардия наркомвоена.

За железнодорожной насыпью чернел лесок, до него было шагов десять по глубокому снегу.

Потом стало получше, наст держал.

Пассажиры валили из вагонов прочь, мужицкий мат и бабий вой разносились далеко, перебивая даже пыхтение паровозов.

Едва Кирилл скрылся за деревьями, как раздались первые выстрелы. Палили в воздух, доводя панику до крайности.

Люди разбегались в разные стороны, волоча свой багаж, теряя с таким трудом нажитое.

Ни к селу ни к городу бухнула пушка, фугас поднял посреди зимнего поля столб дыма, снега и земли.

— Твою-то мать… — натужно кряхтел Исаев, продираясь через подлесок. — Догнал-таки! Врёшь, не возьмёшь…

— Гляди, — тревожно сказал Авинов, показывая на блиндированный поезд, — вроде грузовики спускают. И лыжников!

Кузьмич остановился и задумчиво сплюнул.

— Эвона как… Грузовики далеко не уйдут — завязнут в снегу. А вот лыжники… Беда!

Маленькие фигурки в шинелях и будёновках, с винтовками за плечами шустро двигали лыжными палками, скользя друг за другом цепочками.

Сделав два больших шага, Исаев снова замер.

— Я што думаю, ваш-сок-родь… Так-то мы далеко не уйдём! Лыжи надобны!

— Так где ж их взять?

— А вона сами к нам едуть!

В лесу лыжники разбежались, начали прочёсывать заросли, крутясь между деревьев.

Кузьмич застыл, прижимаясь к стволу здоровенного дуба, потом наклонился, медленно потянул из валенка засапожный нож.

Авинов, жавшийся к стволу рядом с ординарцем, выглянул и снова прижался затылком к ребристой коре.

Красноармеец был совсем рядом.

Курсант-кремлёвец раскраснелся, торя лыжню, его увлекало само движение, сама гонка по лёгкому морозцу.

Лыжи так и шуршали, подминая хрупкий наст.

Ухватившись поудобнее за нож, Исаев резко повернулся навстречу лыжнику, со всего размаху всаживая тому лезвие под сердце. Курсант словно споткнулся на всём ходу, стал падать, а Кузьмич поспешно ловил его, а то, чего доброго, палку сломает или вовсе лыжу.

— Завалил! — выдохнул он, укладывая курсанта под дубом.

Стынущая кровь впитывалась, и взрытый снег розовел.

Исаев быстренько снял лыжи с мертвяка и встал на них сам.

— Кузьмич, — сказал Кирилл с лёгким раздражением, — может, и мне разрешишь повоевать?

— За вас, ваше высокоблагородие, уж больно цену высокую дают, — строго проговорил ординарец, — беречь вас надо! А я — старый охотник, бывало что и с тигром справлялся. Щас-то, конечно, полосатого мне не одолеть, но уж краснюк старому чалдону[31] не ровня! Я скоро…

Так и уехал, даже палок не взял. Авинов насупился было, да скоро ему в голову пришло, что не следует вести себя подобно дитяте. Старик прав, за ним опыт, а ты и на лыжах-то стоишь еле-еле, дай бог не упасть. Успеешь ещё спину прикрыть старому.

Хм… Старый… Ага… Вот тоже вопрос: как к Исаеву обращаться? Он-то, по привычке, с ним на «ты», как и подобает однополчанам, а Кузьмич всё выкает.

И что делать? Тоже к Исаеву на «вы»? Обидится, старый хрыч…

У него ж это святое — и выканье, и «ваш-сок-родь».

Привязка такая к временам имперским, когда «за царя, за батюшку, за веру!», к тогдашнему порядку и благообразию.

Кирилл усмехнулся: господи, чем только его голова забита!

Тут смерть рядом ходит, Троцкий лютует, а его манеры занимают…

Похрустывание снежка озвучило явление Исаева.

Покряхтывая, Елизар Кузьмич выехал из-за дерева, волоча под мышкой ещё пару лыж, палки он нёс в другой руке.

За спиной у него висела винтовка.

— Пожалте, ваш-сок-родь! — сказал он не без гордости.

— И что бы я без тебя делал… — ворчливо сказал Авинов, лишь бы польстить.

— Дык, ёлы-палы… — хмыкнул ординарец. — Служба!

Кирилл быстренько экипировался, и, вдвоём с Кузьмичом, они рванули лесом, забирая к югу.

То слева, то справа раздавались командные голоса, слышалась ругань.

Иногда между деревьями мелькали силуэты курсантов, но на беглецов никто не обращал внимания — в сумерках их принимали за своих. На лыжах? Стало быть, наш!

Вдалеке засвистел паровоз, хлопнул одинокий выстрел, ещё один.

И тишина…

Даже курсантов не стало слышно. Отдалились, наверное.

Закатное солнце протягивало длинные тени, пряча лыжню в их чересполосице.

Авинов быстро согрелся и малость освоился с лыжами, хотя надевал их в последний раз в детстве.

По всему получалось, что бронепоезд догнал их почти у конечной станции — маленького полустанка на подступах к Борисоглебску.

А дальше составы просто не ходили, дальше пролегала линия фронта.

— Кажись, вышли к полустанку, — сказал Кузьмич. — Обойдём?

— А зачем? — спросил Кирилл, шмыгая носом. — Троцкий тут если и объявится, то лишь завтра, когда починят пути и поймут, что нас среди задержанных нету.

— Или когда трупы обнаружат…

— Ну их ещё найти надо. Вперёд!

За полустанком стояли в ряд деревянные бараки, там кучковались бойцы 1-й Революционной армии.

Сразу было видно, что слухи о близости Предреввоенсовета до них ещё не дошли, а такое понятие, как надёжная связь, не сочеталось со всеобщим развалом и разрухой.

Даже недалёкие взрывы никак не повлияли на житие красноармейцев.

У самых путей находилась столовая и агитпункт, на стену которого была наклеена газета «Правда» недельной давности, а за путями располагался военно-контрольный пункт.

У его дверей маячил красноармеец с винтовкой. Авинов направился туда.

Часовой встрепенулся было, но, встретившись взглядом с Кириллом, отступил, давая пройти. Исаев остался снаружи, «лыжи стеречь».

Начальство обнаружилось внутри.

Это был седоватый, моложавый человек лет пятидесяти, в галифе, в сапогах, начищенных до блеска, и почему-то в рубахе с вышивкой у ворота.

Лицо его было распаренным — видать по всему, чай дул.

Завидев вошедшего, начальник привстал, даже брови насупил.

— Кто такой? — спросил.

— Комиссар Юрковский, — небрежно ответил Кирилл, после чего ткнул начальнику под нос мандат с подписью Ленина.

Тот мигом вспотел, вытянулся «по-старорежимному» во фрунт[32] и отрапортовал с явным малороссийским акцентом:

— Начальник ВКП Черноус! Боремся со шпионством, товарищ комиссар!

— Молодцы, — кивнул Авинов. — Вот что, товарищ Черноус, нас двое, и мы на ответственном задании, требующем соблюдения секретности…

— Понял, — перебил его начальник ВКП и снова вытянулся: — Виноват, товарищ комиссар!

— Нам нужны две свежие лошади и немного фуража в дорогу, — терпеливо сказал Кирилл. — Обеспечить сможете?

— Обеспечим! — с жаром заверил его Черноус. — Всё будет в лучшем виде, товарищ комиссар!

Четвертью часа позже Авинов с Исаевым покинули ВКП, отправляясь верхом в сторону Поворино.

Там проходила линия фронта…

Глава 4

ЛИНИЯ ФРОНТА

Газета «Южный край»:

Малороссийская армия под командованием генерала от кавалерии А. Драгомирова перешла в наступление, заняв Умань.

Опереточную Украинскую Народную Республику, возникшую в пору смуты, упразднил «Его Светлость Ясновельможный Пан Гетман Всея Украины» Павел Скоропадский.

Этот ставленник германского кайзера провозгласил не менее «самостийную та незалежную», чем УНР Украинскую державу. После отречения Вильгельма II власть в Киеве опять поменялась, доставшись Симону Петлюре, продолжившем «украинизацию», начатую Скоропадским.

Его гайдамаки в смешных синих жупанах таскались по Киеву с лестницами, снимая вывески на русском или закрашивая их…

Зато как Симон Петлюра прогибался перед немецкими оккупантами, помогая тем вывозить в рейх миллионы пудов ворованного хлеба, скота, железной руды, конопли, льна, яиц, сала и даже чернозёма!

Аппетиты этого малоросса впечатляют, ибо на картах петлюровцев Украина простирается далеко за Волгу, до Кавказских гор, занимая Саратов, Кубань и земли Всевеликого Войска Донского!

Именно гайдамаков Петлюры приходилось гонять драгомировцам, прежде чем они сразились с германскими войсками, коих в Малороссии скопилось два армейских корпуса…

Зимою в степи ох как холодно бывает.

Особенно когда задуют ветра, завоют, запуржат, весь белый свет укрывая за снежным мельтешением.

Человек без навыка легко с дороги собьётся, заплутает — и волки станут его могильщиками.

Кириллу с Кузьмичом повезло — погоды стояли холодные, но ветра не было, а с ясного неба светила луна, заливая серебром да синью унылую равнину.

Прибитые ветрами снежные намёты держали хорошо, лошади не проваливались — шагали, похрупывая мёрзлой ледянистой коркой, и две цепочки следов утягивались на север. На красный север.

Офицер с ординарцем ехали мимо редких деревень, по степи, рощицами да оврагами, подальше от недобрых глаз.

Переночевали в заброшенной овчарне, туда же и лошадей определили.

Огонь развели в печурке, протопили сухим кизяком, не оставлявшим дыма, — и согрелись, и чайку вскипятили.

Встали затемно — небо на востоке лишь надумывало сереть.

Пока Елизар Кузьмич любовно охаживал трофейный манлихер, Авинов почистил дарёный маузер с «красной девяткой» на рукояти.[33]

— Едем, — вздохнул он. Покидать тёплое местечко не хотелось, да что ж поделаешь — служба!

— А то, — подхватился Исаев. — Это мы завсегда.

И вновь потянулись следы по стылой пороше…

Авинов усмехнулся — они то ли пересекли уже невидимую линию фронта, то ли вот-вот перейдут на ту сторону, а ни красных, ни белых не углядеть.

Память шалила, подсказывая по давнему опыту: передовая — это извилистые линии окопов с двух сторон нейтральной полосы. А тут…

Степь да степь кругом.

Развиднелось, и Кирилл взбодрился, углядев на заснеженных путях чёрные остовы сгоревших вагонов.

Стало быть, близко до заветного Поворина.

Тут же из реденького лесочка, где вроде бы и не спрячешься толком, раздался строгий голос:

— А ну стой! Кто такие?

Авинов придержал коня и крикнул:

— Свои!

— Свои дома сидят! А ну слазь!

Кирилл прочистил горло и громко сказал пароль:

— А вот мужики сказывали, снег должон пойти.

Незримый дозорный помолчал, словно в замешательстве, и выдал отзыв:

— Да куды ж без снега-то, под Новый год?

— Яд-дрёна-зелёна! — энергично выразился Исаев. — Выходь, Степан!

— Кузьмич?! Ты, что ли?

— А то!

Из рощицы показался часовой в тулупе, в валенках, в треухе.

— Здорово! — сказал он степенно, искоса поглядывая на Авинова.

Кирилл коротко козырнул, бросив ладонь к папахе.

— Юрковский, Виктор Павлович, — представился он. — 3-го офицерского генерала Дроздовского полка[34] капитан.

Служивый тут же вытянулся во фрунт.

— Здравия желаю, ваше высокоблагородие!

— Вольно, — заулыбался Авинов, расслабляясь. — Куда ехать, показывай…

Долгое, застарелое напряжение отпускало его понемногу.

Он покинул вражеский стан, но ещё не освоился среди своих.

И освоится ли? Ведь он по-прежнему капитан Юрковский…

Носить личину хорошо в театре. Кончился спектакль — и маска летит в сундук до следующего представления.

А разведчик должен играть свою роль беспрестанно, и днём и ночью, не зная переменок. Тяжело…

Ну, допустим, миссию свою он провалил, однако решать, как зваться, не ему.

Тем более что дроздовцы помнят его именно как Юрковского…

Степан вывел из укрытия своего коня, и даже валенки не помешали ему вскочить в седло.

— Тута, ваше высокоблагородие, как раз дроздовцы и стоят, — болтал он, — 2-й генерала Дроздовского стрелковый полк!

— Здорово! — оживился Кирилл. — А кто там сейчас? Я имею в виду, кто командует?

— Так Витковский у них, Владимир Константиныч! На днях их превосходительство в генерал-майоры произвели. Ага! Господа офицеры шибко погуляли. Ну и нам досталось… Хватило на всех!

— Надрался небось? — хмыкнул Исаев и повернулся в седле к Авинову. — Чаппаров это, мы с ним вместе Аршаву брали. Стёпка беленькую оч-чинно любит и уважает!

Чаппаров хохотнул довольно.

— Знамо дело, — осклабился он, — на том стоим!

Показалось Поворино — невысокие дома в сторонке от депо, вокзал, пути, забитые составами.

Эта станция на берегу Хопра не раз и не два переходила из рук в руки. То белые верх возьмут, то красные отобьют обратно. Дроздовцы, присланные в помощь Кавказской армии генерал-майора Кутепова, закрепились в Поворино наглухо, отбив все атаки буденновцев.

На улочках пристанционного посёлка снег был вычищен, туда и сюда носились пешие и конные, фыркали моторами грузовые «руссо-балты» и легковые «форды».

Авинов сразу подался к штабу, где его аккуратно придержали молчаливые ребята из контрразведки.

Кирилл так же молча сдал свой маузер, расстегнул полушубок и рванул подкладку — там, на шелку, красивым почерком Стогова была выписана его «сопроводиловка» и расплывалась фиолетовым большая круглая печать.

Внимательно ознакомившись с «документами», начальник КТО[35] Кавармии кивнул, отдал Авинову честь и проводил в тесный кабинет.

— Подполковник Щукин, — представился он негромко и продолжил тем же тихим голосом: — Генерал-майор Ряснянский подробно меня проинструктировал насчёт вас…

— Генерал-майор? — весело удивился Кирилл.

— А вы что думали? — улыбнулся Щукин. — Растут люди! Так вот… С обмундированием и довольствием вопросов не возникнет, всё, что полагается, получите с наших складов здесь же, в Поворино. А вот с поездом придётся подождать — состав обещают дать только завтра к вечеру. Зато сразу отправитесь в Ростов. Сергей Николаевич[36] будет ждать вас в штабе… Господин Исаев — ваш ординарец?

— Так точно, господин полковник.[37]

— Значит, обуем, оденем обоих.

— И накормим?

— Обязательно!

В самом скором времени Авинов сменил полувоенную форму комиссара на офицерский мундир тёмно-зелёного сукна с трёхцветным наугольником на рукаве — с недавнего времени все «цветные» полки переоделись в новую форму, единую для корниловцев, марковцев, дроздовцев или алексеевцев.

Ношеные сапоги Кирилл с удовольствием сменил на тёплые бурки.[38]

Погладив «беззвёздные» погоны,[39] он оглядел бравого Кузьмича — на сибиряке любая форма ладно сядет.

А на широкой груди чалдона скромненько сиял отличный «довесок» к полному Георгиевскому банту — новенький крест «Спасения Кубани» 2-й степени.[40]

Заслужил потому что. Ценный кадр!

— Ну вот, — крякнул Исаев, — совсем другое дело!

Кирилл кивнул.

— Отдыхаем, Кузьмич, — сказал он. — Поезда сегодня не будет.

— А я и не тороплюсь, ваш-сок-родь! Кхым-кхум…

Чуть ли не весь день Авинов наслаждался неожиданной «увольнительной» — неторопливо бродил по посёлку, заглядывал на вокзал.

Ему отдавали честь встречные офицеры и нижние чины, а он с удовольствием козырял в ответ.

Где-то после обеда Кирилл выбрался за депо — и приятно удивился. На изъезженном снегу прогревали моторы четыре танка — полный бронеотряд.[41]

Казаки звали их «таньками». Так и кричали: «Берегись! Танька идёть!»

Коробчатые бронемашины выглядели не столь внушительно, как английские «ромбусы»,[42] но тоже впечатляли.

Это были танки с завода «Русский Рено».[43]

Весом в тыщу с чем-то пудов каждый, танки были покрыты бронёй толщиной в полдюйма.

Впереди у них размещался рулевой, справа от него сидел пулемётчик, посередине находился двигатель в две сотни «лошадей», а в корме был оборудован боевой отсек с 3-дюймовым морским орудием Канэ, где теснились и оба «пушкаря».

Клёпаные борта «танек» были выкрашены в болотный цвет, а ближе к носу на них намалевали опознавательные знаки, как бы обратные авиационным, — если у русских аэропланов на крыльях красовались трёхцветные розетки с большими белыми кругами посерёдке, окаймлёнными синими и красными полосами, то на танках всё было изображено шиворот-навыворот: в центре эмблемы помещался красный круг, обведённый синей лентой и белой.

И у каждой машины, по заведённой традиции, было собственное название, как у боевого корабля, выписанное белым по буро-зелёному: «Степняк», «Генерал Скобелев», «Пластун», «Сфинкс».

Спереди у танков торчали дула: у кого — тяжёлых пулемётов, у кого — автоматических пушек Беккера.

Лязгнули гусеницы, «сухопутные броненосцы» тронулись с места, грузно качнувшись.

Авинов уступил дорогу бронеотряду, не испытывая особого почтения.

Без «броневой рубки», то бишь орудийной башни, с противопульным блиндированием… Так себе танчики.

А «танчики» покатились в степь, выдавая вёрст пять в час и постреливая короткими очередями.

Потом «Пластун» с рёвом развернулся на месте задом наперёд, хлопая бронещитками, прикрывавшими гусеницы, и выстрелил из пушки.

Грохнуло так, что Кирилл поневоле глаза пошире открыл и рот раззявил.

Снаряд прошуршал за край снежного поля и поднял на воздух какой-то сарай, разметав его в щепки, в опилки, в пыль.

— Ух, здорово! — радостно воскликнули у него за спиной.

Кирилл обернулся.

Позади стояли, перетаптываясь, человек десять новобранцев.

Это были простые деревенские парни, «забритые» в Белую армию по указу Корнилова.

Простодушно восторгаясь могучими механизмами, они пихали друг друга локтями да хлопали себя по бокам: «Это ж надо, а?! Видал, что деется? Танка кака-ая!»

И не было более нужды их командирам искать подходящие слова, дабы возбудить у новичков гордость за службу, — зримая мощь бронеотряда впечатлила рекрутов куда сильней любых глаголов с прилагательными.

Углядев перед собой офицера, новобранцы мигом подтянулись и стали по стойке «смирно».

— Вольно, — улыбнулся Авинов.

Делать было нечего, и Кирилл решил, хоть немного, попользоваться знаниями из будущего для себя.

Потомки много чего смертоубойного напридумывали, однако глубинные бомбы с гидростатическим взрывателем или эрэсы — ракетные снаряды для самолётов — Авинову были ни к чему.

А вот небольшое, простенькое, но весьма полезное приспособление ему выточил токарь из местной мехмастерской.

Расплатившись, Кирилл принял в руки ещё тёпленький пистолетный глушитель — толстенькую трубку с дисками-дефлекторами внутри.

ПББС, как назовут его в будущем, — «Прибор для бесшумной и беспламенной стрельбы».

Он достал свой излюбленный парабеллум, накрутил на ствол (пришлось токарю попыхтеть, нарезку изображая).

Оглянулся — никого? — и выпалил, целясь в сугроб. Пок!

Звук выстрела больше всего напоминал шорох стальной щётки по дереву. Замечательно…

В общем-то, глушители уже лет двадцать как известны, но применяются одними охотниками — джентльменство на войне всё ещё не изжило себя. Ничего, это пройдёт.

XX век преподнесёт ещё столько разнообразных мерзостей, что стошнит даже закалённого человека…

Авинов скрутил «глушак» и сунул его в карман. Пригодится в хозяйстве…

Минул день, отошла ночь.

Ближе к вечеру, когда солнце гасило малиновый накал о край заснеженной степи, подали поезд.

Блестящий чёрный паровоз тащил за собой вагон-церковь, пару замурзанных цистерн и жёлтый вагон 2-го класса.

К жёлтому-то Авинов и направился.

Исаев топал следом, смутно бурча о местном кашеваре, которому «только курей и кормить, жопорукому».

В вагоне было тепло и чисто. Войдя в своё купе — петли на двери даже не скрипнули, — Кирилл уселся на диван и словно почувствовал себя вернувшимся в далёкое детство, когда ездил к бабушке в Киев.

Надо же…

Обивка диванов цела, пол не заплёван шелухой, а створки шкафа не исписаны похабщиной на пролетарский манер.

Было тепло — титан протопили как надо, и капитан разделся, повесил китель в шкаф.

За окном, скрипя снегом, проходил машинист, щёлкая молоточком по буксам.

Издал свисток паровоз, жадно глотая влагу из водокачки.

— Эвона как… — пробормотал Кузьмич. — Будто взад возвернулись, в мир.

— И не говори… — вздохнул Авинов.

Война…

Долго это будет продолжаться — атаки и сражения, победы и разгромы?

Когда на землю русскую, истерзанную беспощадной резнёй, вернётся мир и покой? Сколько ж можно…

В соседних купе разместились человек двадцать офицеров, возвращавшихся из госпиталя, и поезд тронулся.

Покатил, набирая скорость, по голой степи, где-нигде тронутой чёрной ретушью чащ.

Прощай, Совдепия… Прощай, Поворино…

Глава 5

ТУМАН ВОЙНЫ

Газета «Русский курьер»:

Памятуя о более чем десяти тысячах русских, убитых финнами лишь за то, что те были русскими, генерал Корнилов лишил Финляндию и независимости, и автономии.

Все национальные политические партии были запрещены, а так называемые силы самообороны — Охранный корпус и Шюцкор — распущены.

На всей территории Финляндии имеет хождение рубль, а официальным языком признаётся русский.

Волна «патриотического» протеста поднялась, но довольно вялая, тем более что Северная армия под командованием генерал-лейтенанта В. Марушевского не позволяет «политических шалостей», а Отдельный корпус жандармов берёт неблагонадёжных под бдительный присмотр.

Дивизия генерала С. Маркова, разросшаяся до сорока тысяч штыков, преобразована в Западную армию.

В настоящее время марковцы ведут бои на территории Эстляндской губернии, утихомиривая как немцев, таки их пособников из Прибалтийского ландесвера и так называемой Народной армии Эстонской республики…

Неожиданно послышался шум оживления в коридоре, смех и говор. С рукой на чёрной перевязи мимо прошёл офицер, темноволосый, невысокий, с упорными серыми глазами.

Его капитанские погоны ни о чём не говорили, но это твёрдое, сильное лицо с широким круглым подбородком, лёгкая, семенящая походка… Петерс!

— Евгений Борисович! — окликнул его Кирилл, волнуясь.

Проходивший мимо офицер резко остановился, с изумлением глядя на Авинова.

— Виктор Павлович?! — радостно воскликнул он. — Живой?!

И полез обниматься.

Кирилл весь скукожился в душе, узнанный как Вика Юрковский.

Ну да ничего, он добудет и честь, и славу под этой опоганенной фамилией!

Да и потом, уж кто-кто, а он её ничем не запятнал.

— Рад! Рад! — говорил Петерс, осторожно тиская Авинова здоровой левой рукой. — А я вот от своих отстал, в госпитале провалялся, догоняю теперь. А вы-то! Как же это, а?

— Не могу сказать, Евгений Борисович, — проговорил Кирилл с улыбкой. — Военная тайна.

В серых глазах Петерса сверкнул огонёк понимания.

— Ах, вот оно что… — затянул он. — Ну, в любом случае, за встречу надо выпить! Как вы считаете?

— Да я только «за»! — рассмеялся Авинов. — А где же вестовой ваш? Ларин, кажется?

Евгений Борисович поскучнел.

— Убили Ларина, — глухо сказал он. — Шальная пуля нашла, и прямо в лоб.

Исаев крякнул в досаде и полез в свою кладь, смутно бурча: «Не извольте беспокоиться, ваши высокоблагородия…»

Вскорости он выудил из недр вещмешка бутылку отменного бургундского.

— Кузьмич! — восхитился Кирилл. — Где взял?

— Где взял, ваш-сок-родь, — гордо ответил ординарец, — там уже нет!

— Тогда я закуску организую, — захлопотал Петерс, выкладывая угощение.

И колбаска домашняя у него припасена была, и сальца шмат, и буханка чёрного хлеба, ещё отдававшего тепло русской печи.

— Ну, за встречу! — провозгласил Авинов, аккуратно разлив вино по гранёным стаканам. — Или давайте сперва Ларина помянем. Хороший был старик…

— Старый солдат, — поправил его Евгений Борисович. — Отменный был человечище…

Все молча выцедили тёрпкое вино, вобравшее в себя соки земли далёкой Франции и её яркое солнце. А после Петерс, посматривая значительно, выудил из мешка штоф «Смирновской». Хорошо пошла…

Авинова как-то сразу разобрало.

Привалившись к стенке купе, он с улыбкой следил за Петерсом, лупившим варёное яйцо. Скорлупу тот аккуратно смахивал на подстеленную газетку.

В 3-м Офицерском полку не было командиров рот, праздновавших труса, но даже среди них Евгений Борисович выделялся полным отсутствием страха смерти и животного волнения.

Он шагал под огнём, испытывая совершенный покой — немного азиатский, нечеловеческий, божественный.

А ведь Петерс вовсе не из потомственных военных.

Сын учителя гимназии, студент Московского университета, он ушёл на Великую войну[44] прапорщиком запаса 268-го пехотного Новоржевского полка.

Вот боевой огонь и опалил его, вскрыл истинную сущность непоколебимого воина Евгения.

Как-то раз полковник Туркул, командир 1-го батальона, рассказал у походного костра, за что Петерс получил своего первого Георгия.

В большой войне, когда Евгений Борисович вернулся из госпиталя на фронт, новоржевцы лежали в окопах под какой-то высотой, которую никак не могли взять.

Только займут, а их обратно вышибут контратакой.

Командир полка сказал Петерсу:

— Вот никак не можем взять высоты. Хорошо бы, знаете, послать туда разведку.

— Слушаю…

«Ночью Петерс выстроил роту и повёл её куда-то в полном молчании, — неторопливо повествовал Туркул, ворочая веткой головешки. — Вдруг выстрелы, отборная ругань, крики, и появился Евгений Борисович — со своей ротой и толпой пленных.

Вместо разведки он взял высоту, и на этот раз прочно.

За ночной бой он и получил орден Святого Георгия…»

— Оставайтесь почивать, господин капитан, — уговаривал Кузьмич Петерса, коего развезло почище Авинова. — Уж я и постелил.

— Хорошо, братец, — покорно кивал Евгений Борисович.

Успокоенно вздохнув, Кирилл и сам прилёг, ибо не было сил удерживать себя равновесно, даже сидючи.

Поезд, покачиваясь и скрипя, глухо отсчитывая стыки, уносил его к Ростову-на-Дону.

Задремав, Авинов сильно вздрогнул, выныривая изо сна в явь, — ему показалось, что рядом присела Даша.

В лёгком платьице, загорелая… Волосы коротенькие ещё, глаза смеются… Потянулась рукою, смешно вытягивая губки, словно дитё собираясь чмокнуть…

Кирилл улыбнулся. Поёрзал, устраиваясь поудобнее.

Интересно, что Дашка делает сейчас, в своём Константинополе?

Там у них тепло… Не до такой степени, конечно, чтобы в тонком ситчике разгуливать — на Босфоре зимой ветры дуют холодные, порою даже снег бывает, хоть и редко.

Если не натопишь печечку, замёрзнешь. Авинов вздохнул, сонно моргая.

Метель, вившаяся над степью, кидала в заиндевевшие окна шуршащие пригоршни снега. Хорошо…

…Он проснулся внезапно, среди ночи, вскидываясь с колотящимся сердцем.

Дико болела голова. Дрожащей рукой Кирилл отёр взмокшее лицо. Опять это с ним…

«Нахлынули воспоминания», называется. Но сегодня уже без обмороков, слава те…

И кажется, без болтовни «под влиянием гипнотизма».

— Господин капитан! — громко зашептал Исаев, свешиваясь с верхней полки. На жилистой шее у него болтался крестик. — Аль приснилось чего?

— Хуже, Кузьмич. Хотя… может, и лучше.

— Ишь ты…

Кряхтя, Кузьмич в одном исподнем ловко спустился, сунул ноги в валенки и накинул на широкие костлявые плечи тулуп.

— Случилось чего? — тихонько спросил он.

— Случилось, — вздохнул Авинов, понимая, что больше не сможет таиться, не выдержит острой внутренней борьбы.

Да и к чему она с тем же Исаевым, товарищем вернейшим, проверенным и перепроверенным?

— Я не сплю, — вымолвил вдруг Петерс вполне трезвым голосом и сел, покряхтывая. — Что именно случилось?

Тут Кирилл понял, что, если он отмолчится ныне, то нанесёт обиду обоим. Да и пошло оно всё к чёрту!

— Мы с Исаевым ходили в разведку, Евгений Борисович, — начал он, — работали в тылу врага, в самом логове комиссаров, да не о них речь. То, что случилось со мной… на днях и этой ночью, началось ещё в сентябре семнадцатого…

Авинов сжато пересказал всё, что произошло в далёкую сентябрьскую ночь, — о Фанасе, о грозном крушении государства, о чудовищных злодеяниях, учинённых народу русскому, о «ценных подарках», оставленных в его памяти, а ныне снова пришедших на ум. Ну хоть не в кремлёвских коридорах…

Выдохшись, чувствуя громадное облегчение — выговорился, наконец! — Кирилл отвалился к стенке.

Все трое долго молчали. Первым заёрзал Исаев.

— Кхым-кхум… — деликатно покашлял он, роясь в багаже, и выудил ещё одну бутылочку.

— Кузьми-ич… — укоризненно протянул Авинов.

— Сельтерская, господин капитан, — строго сказал сибиряк, откупоривая шипучку. — Холодненькая ишшо…

Кирилл с удовольствием осушил стакан. Ух, благодать какая!

— И мне, — попросил Петерс.

Получив требуемое, он, давясь, выпил воду, как водку, и выдохнул.

— Что же делать-то, Виктор Палыч? — осторожно спросил он.

— Меня зовут Кирилл Антонович Авинов. Юрковский — предатель.

Евгений Борисович протянул ему здоровую руку, и Авинов её с чувством пожал.

— Знаете… э-э… Кирилл Антонович, — проговорил Петерс, — я по-настоящему рад нашему знакомству, поскольку за Юрковским числились… хм… грешки, скажем так. Хотя… вы очень на него похожи.

— Потому и занял его место, — суховато сказал Кирилл.

— Я верю вам, Кирилл Антонович, — сказал офицер с проникновенностью, — и в то, что с вами приключилось в прошлом году и нынче, тоже верю. Не потому, что мистик. Просто, слушая вас, я невольно будил в себе скептика, но тот спит беспробудно! Уж слишком всё логично у вас выходило, жёстко, верно. Если желаете знать, я с самого лета ощущаю некую странность. Уж слишком нам всё удаётся! Да нет, я понимаю, сколько сил затрачено, сколько пота и крови пролито, чтобы только потеснить красных, и всё равно… Не бывает же так, чтобы армии всегда сопутствовала удача! А вот теперь у меня в голове всё разом и сложилось. И что же теперь делать станем?

Авинову стало приятно, что этот человек сказал: «мы».

— Больше всего, — признался он, — я боюсь теперь, что знания из будущего не задержатся в моей голове или меня пуля найдёт.

— Правильно, — кивнул Петерс. — Надо все чертежи доверить ватману, всё как есть записать…

— …И доставить нашим! — подхватил Кирилл, вынимая из-под подушки папку для бумаг. — Вот здесь уже многое записано. Дежурная секретарша Ленина стенографировала за мной и всё сдавала Троцкому. Как нам удалось изъять эти бумаги, кто нам помог выйти за кремлёвские стены — это я расскажу только Ряснянскому. Вы уж простите…

Евгений Борисович отмахнулся только.

— Вы правы совершенно! — сказал он. — А… можно взглянуть?

Авинов молча протянул ему папку.

Евгений Борисович принял её здоровой рукой, положил на столик, раскрыл осторожно, словно древний манускрипт.

На стенке у двери висела керосинка с толстым стеклом, и Петерс подкрутил колёсико, делая огонёк поярче, приблизил раскрытую папку к свету поближе, вчитался в записи на листке, лежавшем сверху.

— «…Впервые пенициллин использовался лекарями инков из племени кальяуайя, а также тибетскими монахами, собиравшими плесень, нараставшую на масле из молока яков…» — бормотал он. — «Антимикробный препарат, выделяемый из штамма гриба Penicillum notatum или Penicillum crustosum… Лечит крупозное и очаговое воспаление лёгких, сифилис, сепсис, гнойные инфекции… Производится методом глубинного брожения. Основные стадии: брожение мицелия, погружённого в огромные (750–800 пудов) баки-ферментеры; адсорбция пенициллина активированным углём… Начинать можно со способа поверхностного выращивания продуцента (то бишь на поверхности культуральной среды), хоть в бутылях, и постоянно расширять площадь посева мицелия в любом месте — на колбасной фабрике, в тыловых госпиталях, в пустых цехах заводов…»

Кирилл поёжился, отвлекшись на противную мыслишку: а верит ли ему Петерс по-настоящему или притворяется только, лишь бы не расстраивать несчастного однополчанина, повредившегося в уме?

А если всё ещё хуже и гаже, и весь этот «второй смысловой уровень» — набор полной чуши?

А Евгений Борисович всё не отпускал папку, вслух вычитывая неровные строчки:

— «Очистка экстракцией растворителями с получением натриевой соли; сушка в высоком вакууме с вымораживанием и выпариванием; упаковка…» Бож-же мой… — промолвил он дребезжащим голосом и потряс бумагами. — Да вы хоть понимаете, что этот ваш пенициллин сильнее всякого оружия?!

— Понимать-то я понимаю, — вздохнул Кирилл, — но не успокоюсь, пока этот… мм… антибиотик не будет испробован на раненых, а те не выздоровеют. Я верю — и не верю…

— А мы проверим! — ласково сказал Петерс и подмигнул.

Дорога до Лисок, по сути, была рокадной[45] — она шла вдоль линии фронта, и на ней царило некое сдержанное оживление.

Паровоз тянул очень даже неплохо, иной раз выдавая по пятьдесят вёрст в час, да только частые и долгие остановки сводили на нет его разбег — то литерный пропускали, то ещё по какой причине.

На каждой станции было полно военных, с платформ скатывались пушки, а однажды Авинову удалось рассмотреть пару самоходных артиллерийских установок — их клепали в Таганроге, на заводе «Неф-Филд».

Попросту обшивали противопульной бронёй тракторы «Буллок-Ломбард» или «Клейтон» и ставили на них пятидюймовое орудие Канэ, прикрывая его бронещитом. И в бой.

Впрочем, особенно заглядываться Кириллу было некогда — Петерс натащил ему писчих принадлежностей, достал даже готовальню и приказал, как «чуть старший по званию», доверить знания из будущего бумаге, а не зыбкой памяти.

То, что неожиданно вспомнилось, может и забыться, а бумага стерпит.

И Авинов старался.

…Танк Т-12. Весом в тыщу двести пудов, он обладал радиусом действия в триста вёрст, да на скорости в тридцать-сорок вёрст в час. Трёхсотсильный двигатель с планетарной коробкой передач позволял так быстро двигаться.

Круглая башня наверху вращалась во все стороны, да не вручную, а с гидравлического — или электрического — привода.

В башне помещался командир, он сидел выше всех, оглядывая поле боя в амбразуры своей «башенки на башенке».

Вместе с ним — наводчик, он же заряжающий. Этот колдовал над пушкой Гочкиса калибром в один целый и три четверти дюйма, а ещё там стояла пара пулемётов.

Гусеницы на больших опорных катках… Упругая рессорная подвеска… Наклонное бронирование листами в полтора дюйма…

Детекторные рации, по которым можно было переговариваться с другими танками, причём голосом, а не азбукой Морзе…

ТПУ — танковое переговорное устройство с ларингофонами, чтобы тому же командиру приказ механику-водителю словами отдавать, а не пинком… Сказка!

Закончив с танком, Авинов без продыху взялся за аэроплан.

Этот надо будет поручить Сикорскому…

Какой там у него вышел последний… самолёт? С-25?[46]

Тогда этот назовём… Ну пускай будет С-29.

Истребитель С-29. «Подкосный» моноплан.[47]

Металлическая сварная конструкция, полотняная обшивка. Поставим на него автоматическую пушку да пару пулемётов, и пусть себе истребляет.

А С-30 сделаем бипланом. Только не по-старому!

На С-30 будет и броневая сталь стоять, защищающая пилота и баки, и дюралюминий по всему фюзеляжу, причём не гофрированный!

8-цилиндровый двигатель в четыреста сорок лошадиных сил, а потом и 12-цилиндровый…

Шасси усиленное и гак на хвосте — сделаем С-30 палубным истребителем…

В Николаеве руки никак не дойдут довести до ума линкор «Император Николай I», так и стоит на приколе недостроенный.

Вот и сделаем из него авианосец!

Палубы хватит для взлёта, а надстройку сдвинем к борту…

«Мечты, мечты…» — вздохнул Кирилл.

Ничего, мечты сбываются, если очень захотеть.

Надо ещё доделать «Александра Невского» — этот новый четырёхмоторный бомбардировщик Сикорского уже взлетал, правда, не слишком бойко и всего раз — в гадском 1917-м.

Конструктор сам уже допёр — обшивал бомбовоз дюралюминиевым листом.

Плохо то, что дюраль приходится покупать за границей, своего-то нет. Нет так будет. Он знает, как.

…Радиостанция на пустотных реле выйдет гораздо меньше искровой или дуговой, а слышимость окажется раз в десять лучше.

Тут главное — мощное катодное реле, а он знает, как сделать такое, хоть в двадцать пять киловатт!

Или в пятьдесят — с принудительным воздушным охлаждением, или даже в сто киловатт — с водяной рубашкой на аноде.

Пустотные реле, реле-микродвухсетки, кенотрон двуханодный с торированным катодом, диод, триод, тетрод…

Тут надо привлечь Бонч-Бруевича — не кремлёвского комиссара, а радиоинженера, Михаила Александровича. Поручика.

Он на Тверской радиостанции международных сношений ещё два года назад делал из подручных средств пустотные реле по 32 рубля штука, которые могли работать месяцами, а вот хвалёные французские реле, по 200 рублей каждая, едва выдерживали десять часов.

И вообще, первое пустотное реле со смешным названием «Бабушка» выпустил он же, Бонч-Бруевич, на второй год Великой войны.

Три тысячи штук смастерил. В общем, нужнейший человек…

Размяв пальцы, Кирилл передохнул, продышал «пятачок» в замерзшем окне, поморгал на проплывавшие сугробы да покосившиеся телеграфные столбы.

Вздохнул и снова взялся за карандаш…

…В Лисках была пересадка на поезд до Ростова.

Когда Авинов вошёл в купе, то рухнул на диван и привалился к стенке.

Его полнила приятная опустошённость — он выписал, вычертил всё, чем Фанас наградил его память, от чего драгоценная папка распухла — завязок едва хватало, чтобы затянуть узелок.

Если только он сумеет донести сие сокровище до своих, если командование соблаговолит выслушать его и поверит, то Россия обгонит все страны, включая зловредную Англию и нагловатые САСШ,[48] лет на десять, как минимум. Если…

Кирилл вздохнул. Вот именно — если…

Вошёл раскрасневшийся с холодка Петерс, за ним возник Исаев.

— Чего это вы в печали, капитан? — поинтересовался Евгений Борисович.

— Я закончил с писаниной…

— Отлично!

— Донести бы, — забубнил Авинов, — не потерять бы…

— Вот что вас волнует… — протянул Петерс.

— Ещё как… — вздохнул Кирилл. — А если даже и донесу и передам из рук в руки, да только не поверят мне? Или поверят — и отдадут на откуп чиновникам? И начнётся… То волокита, то взятки… Агентам иностранных разведок даже красть не придётся мою писанину, они её купят по дешёвке! И выйдет так, что я, решив облагодетельствовать родные пенаты, их же и погублю!

— Кирилл Антонович! — повысил голос капитан. — Не говорите ерунды, ладно? Решать, что делать с вашей «писаниной», как вы выражаетесь, станут Ряснянский, Корнилов, Колчак, наш Дроздовский. И мне пока не приходило в голову считать их волокитчиками или взяточниками!

— Да я понимаю…

— Ну раз вы всё понимаете, то прошу к столу! Картошечки варёной на вокзале купил. С укропчиком!

— А я сальца достал, — добавил Кузьмич, — да хлебушка.

— Живём! — подытожил Петерс. — Поедим — и на боковую! Нам ещё долго ехать…

…За окном темнела ночь, последняя ночь в пути.

Завтра, ближе к обеду, поезд должен был прибыть в Ростов-на-Дону.

Кончится, наконец, столь долгое ожидание и нервные гадания: «Поверят — не поверят?»

Авинов проснулся посреди ночи, разбуженный частыми гудками паровоза.

Он сел, протирая глаза, прислушиваясь, мало что разумея спросонья, и тут резко зашипели, завизжали тормоза.

Вагон дёрнуло так, что люди падали с полок.

— Что за чёрт?! — выругался Петерс, хватаясь за столик.

Отгремели сцепки, и донеслась приглушённая пальба.

— Гаси свет!

В наступившей темноте окно, расписанное инеем, озарилось бледно-голубым лунным сиянием.

Прижавшись к прозрачной «щёлочке», Кирилл разглядел фигуры конников, скачущих по степи — чёрных на серебристом фоне.

— Господа! — разнеслось по вагону. — Это «зелёные»!

— Вот вам и ответ, Евгений Борисович! — сказал Авинов, весьма шустро одеваясь. — Что это за черти такие!

— Скорее уж они красно-зелёной масти, — уточнил Петерс, тоже облачаясь со всею поспешностью.

— Евгений Борисович, — серьёзно сказал Кирилл, засовывая свою «писанину» под френч, — не сочтите за жеманство, но, если меня убьют, эта папка не должна достаться врагу.

— Кирилл Антонович, не спешите себя хоронить!

Загулявшая пуля прошила стенку вагона над самым окном. Послышались револьверные выстрелы из вагона — офицеры отстреливались.

Мимо, по коридору, пробежал поручик в исподнем, на ногах у него были валенки, на плечи накинут полушубок, а руки его оттягивал ручной пулемёт «льюис».

— Сейчас я их из «люськи» причешу! — звонким голосом прокричал поручик.

— В тамбур, Микки, в тамбур!

— Ротмистр, где ваша винтовка?

— На полке, господин капитан! Патроны в подсумке!

— Окружают!

— Их больше с левой стороны! Туда дверь открывай, туда!

— А почему стоим?

— Дорога перекрыта! Эти гады выложили на рельсах целый штабель шпал!

— Давай, Микки, давай!

Лязгнула дверь, и тут же загоготал пулемёт.

— Кузьмич!

— Туточки я, ваш-сок-родь, не сумлевайтесь. Будьте благонадёжны, приголублю со всем нашим старанием!

Авинов застегнул пуговицы и затянул ремень. Потрогал папку.

Не вывалится…

— Евгений Борисыч?

— Я готов.

С гнусавым зудом залетела пуля, прошибая боковое окно.

Стекло посыпалось колко и звонко, в вагон ворвался свежий, очень свежий воздух, донося звуки стрельбы, глухой топот копыт, дикие крики.

Кирилл вооружился сразу и маузером, и парабеллумом, стреляя за окно с двух рук.

Проносившийся мимо всадник схлопотал пулю и обвис в седле. Кусочек горячего свинца вонзился рядом с головой Авинова, расщепив раму.

Стрелка тут же выцелил Исаев.

Манлихер грохнул один раз, и этого было достаточно — чалдон не умел промахиваться.

— Господа офицеры! Выходим! Надо разобрать шпалы!

— Александр Николаич! — закричал поручик. — Вы идите, а я вас прикрою!

Кирилл ссыпался по ступенькам, сразу проваливаясь в снег. Плотный, налитой здоровьем капитан, наверное, тот самый Александр Николаич, прижимался к стенке вагона, держась за плечо и кривя лицо.

— Попало? — спросил Кирилл.

Капитан кивнул, морщась.

— Поручик, прикрывайте! Евгений Борисович! Господа! За мной!

Спотыкаясь и пригибаясь, Авинов побежал к пыхтевшему паровозу, изредка нажимая на курок, чтобы отогнать самых настырных.

А те выли и лезли — всадники в тулупах и треухах, похожие на монголов Батыя, то и дело выносились из степи.

Было ли их действительно много или вокруг поезда кружил один и тот же отряд, уходя во тьму и являясь из тьмы? Бог весть…

Остановившись у паровозной будки, Кирилл крикнул:

— Эй! Живы?

— Живы, ваш-бродь, — послышался слабый голос. — Помощника только царапнуло…

— Сейчас мы разберём шпалы! А вы пары разводите!

— Это мы мигом!

— Гоните в Ростов и шлите подмогу!

— Ага! То есть так точно!

Выстрелив из маузера напоследок, Авинов сунул оба пистолета за пояс и кинулся к шпалам, где уже копошились Петерс и ещё пара офицеров. Третий корчился на снегу.

— Хватайте с той стороны! Оп!

Тяжёлая шпала полетела под откос. За ней вторая, третья…

Тут «люська» смолкла, и «зелёные» словно вдохновились — помчались к поезду, разворачиваясь в подобие казацкой лавы.

— Не стреля-я-ять! — донёсся яростный голос из темноты. — Не стрелять, бисовы детины! Эй, ахвицеры! Нам нужен комиссар Юрковский! И тольки! Выдайте его нам и мы уйдём!

«Зелёные» заорали, засвистели, паля в воздух из винтовок.

Но тут «люська» ожила — застучала с другой стороны, глухо, прикрытая составом, лаская слух.

— Цепляйтесь, господин капитан!

— Сейчас, сейчас… Скользкая!

— Есть!

— Эй, машинист! Путь свободен!

— Ходу, ходу!

Паровоз напустил пару, заелозил колёсами по рельсам и тронулся, потихоньку-полегоньку потянул состав.

Вот только отхода у «бригады путейцев» не вышло — из степи затарахтело сразу с полдесятка «максимов».

Пулемётные очереди, однако, жарили поверх голов, щепя стенки вагонов, колотя стёкла, дырявя крышу.

— Кидай зброю, ваши благородия!

«Зелёные» нахлынули со всех сторон, они скакали рядом с поездом, прямо с сёдел перепрыгивая на площадки, врывались, бегали по вагонам, тащили наружу лежачих и ходячих. Трое бандитов, оскальзываясь, пробежали по крышам, спрыгнули в тамбур и явились «в гости» к машинистам. Поезд встал колом.

— Не стреля-ять!

Вокруг «снятых» пассажиров разом сгрудились десятки свирепых вонючих мужиков, дышащих перегаром, с обрезами и маузерами в руках. Перевес, однако.

Запаленно дыша, Кирилл распрямился.

— Попались, которые кусались! — раздался насмешливый голос.

Вооружённая толпа задвигалась, пропуская невысокого коренастого человека в овчинном полушубке, в высокой папахе, не прятавшей длинных волос, и в галифе, заправленных в сапоги.

— Здравия желаю, господа-товарищи! — громко сказал он, помахивая нагайкой. — Кидайте зброю — и строиться!

Офицеры, поминая чёрта, швыряли в снег револьверы и винтовки. Выстроились в ряд.

Их было не более двадцати человек.

Тут замершие, опустевшие вагоны лязгнули сцепками, колёса у паровоза бешено прокрутились, цепляясь за гладкие рельсы, и состав тронулся, наращивая скорость, — машинист с помощником пытали судьбу, использовали предоставленный шанс.

— А поезд как же, батько? — крикнули из толпы.

— Да на хрен он тебе сдался? Баб там всё одно нет… А девку мы прихватили!

Поскрипывая сапогами по развороченному насту, «батько» прошёлся вдоль строя.

Свет нескольких керосиновых фонарей, угодливо зажжённых его подручными, не потребовался — луна была ярка на диво, освещая тёмную массу людей и коней, исходившую паром.

— Меня можете звать Нестором Ивановичем, — провозгласил вожак. — Я командир Революционной повстанческой армии! Понятно вам? И мне поручено найти и доставить одного из вас — капитана Юрковского из 3-го Офицерского генерала Дроздовского стрелкового полка! И тольки. Кто тут Юрковский? Выйти из строя!

И тут все офицеры дружно сделали шаг вперёд.

Сердце у Кирилла заколотилось от гордости и пережитого страха.

— Вона как… — протянул Нестор Иванович. — Ишь ты их! Ла-адно… Недосуг мне разбираться, кто из вас кто, да и холодно. Грицько! Кантуй всех господ офицеров по саням — и ходу. А то водка стынет!

«Зелёные» убрали из саней пулемёты от греха подальше и с дурацкими поклонами пригласили господ «ахвицеров» садиться.

Меховые шубы в гужевом транспорте не обнаружились, но соломы хватало.

Белогвардейцы погрузились, нахохлясь и тулясь друг к дружке.

Поезд уже далеко был. Вот красный фонарь на концевом вагоне мигнул искоркой и погас.

Петерс, Кузьмич и Авинов залезли в одни сани.

К ним присоседился тот самый поручик, что охаживал вражин из «льюиса», назвавшийся Михаилом.

— Разговорчики! — тут же последовал окрик. — Трогай, Степан!

Лошадки мохноногие бодро потянули сани, следом двинулся многочисленный эскорт, глыбистыми тенями обтекая сани.

В лунном сиянии бликовали уздечки и стволы винтовок.

Евгений Борисович пришатнулся к Кириллу и сказал шёпотом:

— Это Махно! Но малым отрядом. Видать, Троцкий его подговорил!

— Подкупил, скорее.

Революционная повстанческая армия держала в напряжении весь юго-восток Малороссии, образовав в степи «Вольную территорию» со столицей в Гуляй-поле.

Пока махновцы били немцев, отбирая награбленное ими добро, Корнилов смотрел на них почти как на союзников.

Но когда к Екатеринославу двинулись Слащов и Шкуро, «Революционная повстанческая армия Украины» переключилась с оккупантов на белогвардейцев.

А такое не прощалось.

— Оружие есть? — шепнул Петерс.

— Парабеллум в бурке, — тихо ответил Авинов.

— А у меня в повязке! Браунинг!

— Живём, ваш-сок-бродь, — заключил Исаев.

Глава 6

ОСОБАЯ РОТА

Сообщение ОСВАГ:

Казаки 1-й Донской армии под командованием генерала А. Каледина выбили 2-ю германскую кавалерийскую дивизию из Луганска и заняли город.

Большевики, дождавшись отхода немцев, провозгласили Украинскую Социалистическую Советскую Республику и перешли в наступление по всему фронту — 1-я Украинская советская армия, разгромив два куреня Серожупанной дивизии петлюровцев, с боем взяла Новгород-Северский и Волчанск. 2-я и 3-я Украинские советские армии заняли Белгород и начали наступление на Харьков, ведя бои с петлюровцами.

В ночь на 11 декабря в Харькове вспыхнуло большевистское восстание, поддержанное Советом немецких солдат. 12 декабря красные вошли в Харьков.[49]

2-я Украинская советская армия и Революционная повстанческая армия Украины захватили к середине декабря Полтаву и Лозовую, оставленные немцами, однако продвижение красных в Каменноугольный район было остановлено на линии Юзовка — Горловка — Луганск…

Логово у «Сводного смертельного летучего отряда пролетарского гнева», как называли сами махновцы свою банду, обнаружилось на заброшенном хуторе, верстах в двадцати от железной дороги.

Видимо, просочиться через линию фронта было непросто, летучему отряду это удалось. Основные же силы махновцев оставались в Гуляйполе да в окрестностях этой «столицы» батьки Махно.

Всего этот анархист, выставлявший себя народным героем, собрал под свои чёрные знамёна чуть ли не сорок тысяч бойцов.

Не дай бог иметь такую армию в тылу!

Одно радовало — армией воинство Нестора Ивановича звалось из-за численности, «и тольки», как любил говаривать «батько».

Это был сброд из озверелых крестьян, которых грабили и немцы, и большевики, и петлюровцы. Вот и пошла по степям малороссийским новая пугачёвщина.

Разрозненные банды, кое-как сплочённые авторитетом Махно, не могли противостоять даже одному полку Добрармии, не говоря уже о дивизии, но закавыка в том и была, что махновцы практически не вступали в открытые сражения, а вели партизанскую войну. Правильно говорил Врангель — быстро покончить с «зелёными» вооружённым силам не удастся, только аграрная реформа обеспечит победу.

Получив землю и защиту от властей, крестьяне спрячут обрезы, займутся пахотой да севом.

Кирилл внимательно осматривался, запоминая расположение жилых изб и хозпостроек.

Задерживаться на хуторе он не собирался, надо было тикать, а знать, каким путём «сквозануть», было нелишне.

Все постройки были добротными и здоровенными, свободно вмещавшими целую роту.

Чердаки были утыканы пулемётами, а в промежутках между домами Авинов насчитал не меньше четырёх трёхдюймовых орудий.

Видно их было хорошо — зачинался рассвет, наступало утро, хмурое и серое. Небо, проясневшее ночью, затягивалось тучами.

— Никак снег пойдёт, — сказал Кузьмич.

— Похоже, — кивнул Кирилл.

— Распрягайте коней! — приказал Махно. — Антоха! Поднимай своих! Чтоб каждую животину до блеску вычистили!

— Всё сделаем, батько! — ответил звонкий мальчишеский голос.

Конюшни тоже выглядели вместительными — длинные, приземистые, тёплые.

Было заметно, что две из них строились как коровники.

Ну, что крупным рогатым подходило, то и непарнокопытным сгодилось.

— А вам что, особое приглашение нужно? Вставай, поднимайся… не рабочий народ!

Офицеров без особых церемоний заперли в амбаре, набитом сеном, и даже «буржуйка» тут стояла.

То ли «гостиницу» открыл Нестор Иванович, то ли использовал амбар под арестный дом.

Дюжий бандит, державший под мышкой ручной пулемёт, пробурчал, запирая дверь:

— Глядите мне тут, сено не спалите. Всё равно не выпущу, коптитесь хоть до усрачки…

И захлопнул толстую створку. Загрюкал замок.

— У кого спички, господа? — бодро спросил Александр Николаевич.

— Позвольте мне, ваш-сок-бродь, — согнулся перед печкой Исаев. — Дело привычное…

Вскорости огонь загудел в печи, потянуло теплом.

Александр Николаевич подсуетился, веничек раздобыл, прибрал клочки сена, отмёл подальше от «буржуйки», держа раненую руку на отлёте.

— А то, не дай бог, полыхнёт, — кряхтел он, — и будем тут коптиться…

Авинов оглядел всех — молодого, взволнованного Михаила, седого ротмистра, крепко сбитых штабс-капитанов из соседнего купе, Павла и Володю, трёх лейб-атаманцев из Гвардейской казачьей бригады в синих бескозырках, пожилого есаула с пышнейшими усами, достававшими ему до груди, Петерса…

— Бежать надо, господа, — негромко проговорил он.

— Ещё как надо, — прокряхтел Александр Николаевич, разгибаясь. — Микки, будьте так добры, осмотрите крышу этого… э-э… заведения.

— Есть, господин капитан!

— А мы стены глянем, — кивнул Евгений Борисович.

Осмотр не дал поводов для радости — бывшие хозяева хутора строили на совесть.

Может, и не так чтобы на века, но на жизнь человеческую хватило бы — ни щёлочки нигде. Добротная построечка.

— У кого что есть огнестрельного? — вопросил Петерс, левой рукой вылавливая из повязки браунинг.

Арсенал этим и заканчивался, за исключением, разве что, гранаты, припасённой вестовым одного из штабс-капитанов, ефрейтором Данилиным. Махновцы «шмонали» со знанием дела.

— Пушки кончились, — сказал ефрейтор, расставаясь с гранатой, — еропланы разлетелись…

— В принципе… — затянул есаул. — Дверь подорвать можно — и на прорыв!

— Не на прорыв, — мягко поправил его Володя, — а на смерть.

— Скорее даже на расстрел, — поддержал Павел. — У них тут пулемётов…

— Я насчитал семь штук, — сообщил Авинов. — К нашему амбару выходят три, и с разных сторон. «Гочкисы», по-моему…

— Обложили, однако…

— И потом, господа, негоже бежать самим, оставляя в залоге у этих бандитов Наденьку!

— Это та сестричка милосердия? Хохотушечка?

— Она, казак. Боюсь, как бы с ней не сделали чего…

— Известно, что делают с девицами.

— Да она молоденькая совсем!

— Я велел машинисту сообщить о нас в Ростове, — проговорил Кирилл. — Как чувствовал… Но стоит ли дожидаться помощи?

— Похорон своих скорее дождёмся, — мрачно пробурчал ротмистр.

— А эти-то, — громким шёпотом доложил сверху Михаил, согнувшийся в три погибели возле маленького окошка, — отъезжают куда-то! Коней только поменяли, и всё… С полсотни их… Да нет, как бы не с сотню!

— Вот что, господа, — решительно сказал Авинов. — Можно попытаться бежать, но это будет крайне опасным предприятием. Я, если выйду, попробую разобраться с пулемётчиками, а, как только кончу, надо будет или коней седлать, или сани запрягать.

— Запряжём, ваш-сок-родь, — заверил его Кузьмич. — Коняка — што? А у этих санки, вроде как тачанки — с «максимами». Отобьёмся, если што.

— Главное — выйти, — сказал ротмистр.

— Я попробую! — тряхнул головой Кирилл.

Подойдя к дверям, он затарабанил в дверь кулаком и крикнул:

— Эй! Откройте!

Прислушался и уловил чьи-то шаги.

— Чё орёшь? — рявкнул знакомый уже верзила. — Али жить устал?

— Да приспичило мне! До ветра сходить выпусти, а? Ну куда я тут денусь? А? Мочи уж нет!

За дверью посопели и проворчали:

— Ладно, хрен с тобой… Всем отойти на пять шагов и дышать носом! А то всех одной очередью кончу!

— Да отошли уже!

Лязгнул замок, и дверь приоткрылась.

Сначала показался дырчатый ствол пулемёта, затем и сам громила. Оглядев Авинова с ног до головы, он спросил:

— Ты, что ли, рвался?

— Я, я! — страдальчески выговорил Кирилл, ёжась.

— Вона сортир! Бегом туда и обратно!

— Ага, ага…

Авинов смешно поковылял, изображая крайнюю стадию удержания жидкости в теле. Дюжий тюремщик загоготал и навесил замок обратно.

Шмыгнув в вонючее отхожее место, изукрашенное погаными сталактитами — или сталагмитами? — Кирилл достал парабеллум и накрутил на него глушитель.

Выглянул в пропиленное «сердечко». Пусто, никого, кроме их «вертухая».

Изба, что стоит напротив амбара… Так, чердак там имеется и окно есть.

И пулемёт был, он сам его видел.

А сейчас что-то не заметно. Чёрт…

Если он сначала завалит мордатого тюремщика, то пулемётчик это сразу увидит.

И сделает выводы, то есть откроет огонь на поражение.

А оно ему надо? Стало быть, что? Ждём-с.

Страж с пулемётом терпел долго — стоял, привалившись к стене амбара, и смолил «козью ножку». Ага, забеспокоился вроде… Сделал шаг к сортиру, постоял, подумал — а стоит ли? — вернулся. Всё, созрел! Решительно бросил самокрутку и зашагал, крича с полдороги:

— Ты шо там, обоссался? Али жопой примёрз?

Авинов промолчал.

Бормоча матерки, «вертухай» рванул на себя дверцу и перешагнул порог. Пок!

Пуля вошла в могучее сердце, останавливая его биение.

У стража хватило сил, чтобы дёрнуть рукой в направлении раны, словно он хотел прикрыть пульсирующую струйку.

А тут и смерть пришла…

Уложив тюремщика прямо на мёрзлое дерьмо, Кирилл выскользнул на улицу, прихватив с собою увесистую «люську».

Так, теперь у нас на очереди ещё один любитель пулемётов…

По приставной лестнице Авинов взобрался на чердак.

Дальше он шагал бесшумно, под ногами лежал толстый слой опилок.

Пулемётчика он обнаружил спавшим — закутавшись в тулуп и надвинув малахай, тот дрых, привалившись к тёплой трубе.

Спи спокойно, дорогой товарищ… Пок!

Бандит лишь вздрогнул во сне и поник, расслабляя лицо, и не только.

Быстро обыскав его, Кирилл обнаружил в одном из карманов тулупа наган и кучку патронов к нему. Пригодится…

Крадучись, Авинов выбрался к лестнице и спустился вниз.

Избу он обошёл задами, протиснувшись между срубом и конюшней. За домом была сложена гигантская поленница. Обойдём…

А вот и второй пункт нашего следования — эта изба стояла немного наискось, и засевшему на чердаке пулемётчику не была видна площадка перед входом в амбар.

Однако, чтобы выйти к саням, было необходимо пройти мимо, рискуя попасть под перекрёстный огонь — отсюда и во-он с того чердачка. Но всему свой черёд.

Привычным манером забравшись на чердак, Кирилл обнаружил, что пулемётчик не спит — худой, кадыкастый вьюнош, чавкая и причмокивая, поедал солидный ломоть хлеба с изрядным шматом сала.

— И как в тебя столько вмещается? — мягко проговорил Авинов.

Вьюнош с полным ртом дёрнулся, пуча глазки, давясь.

Бесшумный выстрел положил конец его мучениям.

Спустившись, Кирилл направился к третьей избе.

Тут возникли проблемы — приставная лестница отсутствовала. Видимо, ход на чердак вёл прямо из сеней.

Ну что ж, из сеней так из сеней.

Авиновым в этот момент владела холодная решительность, изрядно помогавшая ему в бою.

Иногда её затмевала ярость или боевой азарт — вот тогда и возникали всяческие проблемы, ибо эмоции для воина излишни.

Осторожно поднявшись на высокое крыльцо, он подошёл к двери — и тут же отпрянул, услыхав шаги.

Став так, чтобы створка прикрыла его, когда распахнётся, Кирилл замер.

«Зелёный» вывалился на крыльцо, будучи в изрядном подпитии и делая широкие жесты.

Он с такою силой грохнул дверью, что та едва не пришибла Авинова. Благо Кирилл вовремя выставил ладонь.

— Б-быв-вали дни в-в…сёлые, — мычал бандюга, — н-неделями не пи-ил!..

Шатаясь и спотыкаясь, он спустился по лестнице, замер, покачиваясь и шаря свободной рукой в воздухе (в другой была винтовка), пока не нащупал столб, поддерживавший навес над крыльцом.

— М-мы-кола! — взревел он. — Ты х-де?

И пошёл, выписывая вензеля да волоча за собою винтовку.

Кирилл осторожно выскользнул из-за двери и остолбенел — прямо перед ним, в проёме застыл бандит.

Голый по пояс, с накинутой на плечи дохой и с парой револьверов за ремнём.

«Зелёный» вытаращился на белого офицера, тот — на него, но молодость и дисциплина победили.

Подельник батьки Махно рванул из-за пояса наган, но парабеллум уже стрелял. Пок!

Подхватив обвисшую тушу, Авинов с трудом затащил её в сени. Чертовски мешала папка, елозившая по животу, но делать нечего. Затащив мертвеца в чулан, Кирилл поднялся по узкой лестнице на чердак.

Стропила тут стояли знатные, из обтёсанных брёвен.

Окно чердачное было закрыто, чтобы не дуло, пулемёт «максим» стоял рядом. А где пулемётчик?

Краем уха расслышав шорох, Кирилл резко пригнулся, бросая тело в сторону.

Топор в руках крепкого мужика грохнул об половицы, застревая в доске.

Вырывать обратно своё орудие мужик не стал, метнулся к винтовке, висевшей на крюке. Пуля вошла ему в спину.

Бандит выгнулся, взмахивая руками, будто пародируя птицу, и рухнул.

А «комиссар Юрковский» выдохнул.

— Чёрт бы тебя побрал, урод… — прошептал он.

Выщелкнув обойму, Авинов вставил полную.

Торопливо спустившись с лестницы, он вышел на крыльцо.

Час от часу не легче!

Бандюги решили, что самая пора развлечься.

Двое с винтовками за спиной тащили упиравшуюся девушку в длинном сером платье сестры милосердия.

Волосы её были распущены, девушка — почти девчонка — яростно извивалась, пытаясь хотя бы лягнуть насильников, но те лишь хохотали.

Из конюшни, откуда доносилось фырканье коней, вышел парень с завитым и напомаженным чубом.

Надо полагать, уж он-то считал себя писаным красавцем, хотя маленькие поросячьи глазки, заплывшие жиром, широкий, вздёрнутый нос, удивительно похожий на свиной пятак, полное белое, по-бабьи округлое тело никак не сочетались с канонами мужской красоты.

— Эй! — окликнул он «кавалеров». — Я в доле!

— Ещё чего! — остудил его хотения один из провожатых. — Пробу батько снимет, понял?

— А чего это завсегда ему? — оскорбился «красавчик».

— А ты иди, спроси его самого! — присоветовал второй конвоир. — Он тебе сразу даст ответ!

— Ага! — радостно согласился первый. — Шашкой рубанёт поперёк или всадит тебе в пузо ха-ароший заряд дроби!

— Этта он могёт! — загоготал второй. — Чего лягаешься, курва?

От пощёчины головка девушки метнулась, и волосы закрыли её лицо.

— Пустите! — закричала она. — Пустите меня! Ну что я вам сделала?! Мама-а! Мамочка!

— А тебе ничего и делать не придётся! Мы сами всё сделаем!

— Га-га-га!

— Гы-гы-гы!

«Кавалер», что стоял справа от девушки, был гораздо выше её.

Он стоял, заливаясь дурацким смехом, разевая рот, полный белых зубов.

Чтобы не дрогнула рука, Кирилл поставил локоть на резные перила крыльца. Пок!

Пуля вошла хохотуну в рот, вколачивая зубы в мозг и выпрастывая их на стену конюшни.

Качнувшись, он сложился пополам и растянулся на снегу, щедро сдобренном навозом.

Второй из провожатых сперва обалдел, потом стал искать взглядом стрелка.

Девушка сообразила первой и дёрнулась прочь из его объятий.

Тот выпустил её руку, и медсестричка упала. Теперь пуля девушку не заденет… Пок!

Конвоир отшагнул в последний момент, хлопая по деревянной кобуре с маузером, и пуля угодила ему в плечо. Пок!

Теперь в печень. Ему хватит.

«Красавец» всё это время медленно отступал к конюшне.

Когда упал второй из «кавалеров», он стал неуклюже оборачиваться, чтобы броситься в ворота, но не успел. Пок!

Пуля вошла ему в бочину, просаживая сердце. Готов.

Авинов бросился к ошалевшей девушке, загодя проговаривая слова утешения, причём исключительно в тех выражениях, которыми «зелёные» не пользуются:

— Сударыня, дайте вашу руку! Всё хорошо, слышите? Наденька!

— Д-да, да, — бормотала девушка, колотясь в ознобе. — В-вы офицер?

— Дроздовец. Капитан Авинов. Честь имею!

Надя сразу протянула ему руку, Кирилл крепко сжал её своей пятернёй, мимоходом подбирая трофейный маузер.

— Быстрее, мадемуазель, быстрее… Если вся местная шваль повалит во двор, я не отстреляюсь!

Бегом они обогнули амбар, и Авинов с ходу вырвал из петель замок. Распахивая дверь, он следил за тем, как бы кто сдуру не выстрелил в него, поэтому сразу крикнул:

— Не стреляйте! Это я, господа!

— От это я понимаю! — охнул Кузьмич.

— Наденька! — залучился Александр Николаевич.

— Молодец, Кирилл! — сиял Петерс. — Молодец!

— Пулемётчиков я снял и ещё кой-кого, так что… — быстро проговаривал Кирилл, отмахиваясь от похвал. — Ах да! Тут, за углом, пулемёт «льюис», возьмите кто-нибудь.

— Я возьму! — крикнул Михаил, бросаясь за «Люськой».

— К саням, господа! К саням! Кузьмич!

— Сделаем, ваш-сок-родь! Вона и ефрейтор тож из деревни. Запряжём!

— Побежали тогда! Только тихо! У местных пьянка, но могут вернуться те, что отъехали. И тогда у нас будут проблемы…

Выбраться к конюшне было несложно.

Сани стояли здесь же, задирая оглобли, приткнувшись задками к бревенчатой стене. «Максимы» оставались в санях, но «целились» в серые брёвна конюшни.

Чтобы ими воспользоваться по назначению, надобно было сперва отъехать. Ну это дело недолгое…

Пока офицеры убирали со двора трупы, занося их в конюшню, Исаев с Данилиным выводили лошадей, фыркавших недовольно.

Учуяв кровь, кони испуганно захрапели.

— Но-но, не балуй! — строго сказал Кузьмич, успокаивая животное.

— Первые сани, как запряжёте, — говорил Авинов, — выводите к амбару. Ротмистр, вы как с пулемётом?

— Справлюсь, — улыбнулся тот, уже с четверть часа как вышедший из обычной своей угрюмости.

Казаки-атаманцы с есаулом не стали дожидаться, пока им запрягут, и сами взялись за дело.

— Быстренько, быстренько… — суетился Александр Николаевич.

И тут везению стал конец приходить.

Сначала из одной избы, потом из другой появились махновцы.

Их было немного, человек пять-шесть, и вышли они с мирными намерениями — кому отлить охота пришла, кому покурить да погутарить с «коллегами».

Однако никто не выходил безоружным, хоть наган, но имелся под рукой — жизнь приучила не полагаться на тишь да гладь.

Бандиты не сразу разглядели офицеров, когда же заметили, очень удивились.

А тут и сам Махно нарисовался — вышел на крыльцо, руки в боки, мигом разобрался в ситуации и крикнул:

— Взять их!

Первая пуля, выпущенная Авиновым, досталась батьке. Пок! Пок! Вторая добила Нестора, вообразившего себя то ли Емельяном, то ли Робином.

Перекинув парабеллум в левую руку, Кирилл вооружился маузером — таиться уже было незачем.

На него опять накатило, как на того древнего воина-берсерка, которому всё нипочём.

Сколько всего махновцев?

Двое вышли следом за батькой, один на ступеньках качается, винтовка в руках.

Ещё трое посреди двора торчат, озираются — то на офицеров глянут, то на крыльцо. А батьки уже нет, некому проверить исполнение приказа!

Четверо — нет, пятеро приближаются от дальней избы, тоже с винтарями да с обрезами. И кто-то зашевелился на чердаке…

— Кузьмич!

Старая школа! Исаев и сам уже приметил пулемётчика, пристраивавшегося в окне избёнки.

Выстрел из прихваченной ординарцем трёхлинейки снёс полчерепа любителю стрелять очередями.

Михаил выскочил вперёд, скашивая из «люськи» махновцев, торчавших во дворе.

На троих пули изорвали одежду, отмечая попадания, остальные порскнули в стороны.

Бах!

Качавшийся на ступенях выстрелил в поручика и попал.

Пок!

Качавшегося крутануло на месте, как пародию на балерину, и снесло на перила.

Бах! Ду-дут!

Авинов с Исаевым выстрелили почти дуплетом. Кузьмич своего уложил наповал, а Кириллу пришлось добавить.

Пок!

Всё, патроны вышли. Парабеллум в бурку, кроем махновцев из маузера и нагана.

Бах! Бах!

Вылетевший из сеней бандит завертелся юлой, словив пулю, и перевалился через перила в снег.

Ду-дут! Ду-дут!

Махновцу пробило грудину и разорвало кожух со спины, брызгая кровью и розовыми клочками лёгких. Его подельник корчился рядом, суча ногами.

Сбоку от Кирилла присел Петерс, выцеливая врага из обреза.

Бабах!

Есть, попал! Бандюга выгнулся дугою, роняя винтовку, и покатился сбитой кеглей.

Ду-ду-дут!

Ротмистр, молодец! Развернул сани и садит из «максима»!

Бах! Бах! Ду-дут!

Это уже не наши…

— Кузьмич! Они за конюшней!

— Вижу, ваш-бродь…

Ду-дут!

Ага, готов! И тут пулемётная очередь прошлась от крыльца дальней избы веером, скашивая Александра Николаевича и одного из атаманцев, откалывая щепки от столба, державшего навес над крыльцом, расколачивая бутыль с мутным самогоном, забытую в санях.

Дико заржала лошадь в конюшне, видать, и ей досталось.

Ду-дут!

— Готов, ваше благородие. Отстрелялся!

От конюшни к конюшне перебежал, пригибаясь, махновец.

Бах!

Упал и откатился. Жив, стервец.

Ду-дут!

Чуть не попал, гад…

— Есаул! Подсоби!

— Может, гранатой?

— А докинешь?

— А чего ж…

И полетел «подарок» за амбар…

Грохнуло здорово. Вой подтвердил, что кому-то там резко поплохело.

— Господа офицеры! Отходим!

— Выезжайте, выезжайте! — крикнул ротмистр. — Я прикрою и сразу за вами!

Отступая, Кирилл плюхнулся в сани к ротмистру.

Туда же сунулся Петерс — и Надя.

— Наденька, пригнитесь! Здесь стреляют!

Первые сани выехали за распахнутые ворота, разгребая полозьями нечистый снег, за ними вторые и третьи.

— Ходу!

Евгений Борисович залихватски свистнул, подбадривая коней, стегнул кнутом, и те вынесли сани прочь.

Ротмистр сидел, сжавшись, за пулемётом, пуская экономные очереди.

— Ушли! — воскликнула девушка. — Ура!

— Уходим! — поправил её Петерс.

— Смотрите! — вскрикнула Надя. — Вон там! Ой как их много…

Авинов резко обернулся — огибая хутор, взрывая снег копытами, неслась та самая полусотня, что покидала логово по своим бандитским делам.

Конники неслись вдогон, стреляя на скаку, — пули так и свистели вокруг.

— Ротмистр!

— Патронов мало! Подпущу поближе…

Когда махновцы одолели снежную целину, и усталые лошади ощутили под ногами дорогу, они тут же прибавили скорости.

Сани не могли соревноваться с ними в быстроте…

Ротмистр пригнулся и короткими очередями стал прореживать вражью конницу.

«Зелёные» падали с сёдел, но живых было куда больше, чем павших. И они нагоняли.

Вот заглох пулемёт, и пуля, словно дождавшись этого, сразила пулемётчика.

Ротмистр завалился на бок, Надя наклонилась к нему, но тот уже ничего не видел.

— Он умер!

— Вижу!

Проклятие! У него в обойме всего четыре патрона!

Оставить половину — на себя и девушку? Очень мелодраматично!

А папку махновцам подарить? Обойдутся…

Некий калмык раздухарился до того, что решил аркан забросить. Раскрутил с гиканьем — и схлопотал свинцовый катышек из маузера. Будешь удобрением, друг степей…

Бах! Бах!

Щелчок. Всё?

Махновцы стали обходить сани справа и слева, и в этот самый момент с дороги ударили пулемёты.

Кирилл встрепенулся — и удивился.

На санях, что ушли вперёд, стояли «максимы», а это долбят «гочкисы». Откуда?..

— Наши! — завопила Надя. — Наши!

Впереди, освобождая дорогу, съезжали в степь броневики — полугусеничные «Остин-Путиловец-Кегрессы».[50]

Они легко и быстро шли по снегу, заходя махновцам во фланг и расстреливая тех плотным пулемётным огнём.

На дороге между тем развернулись ещё два броневика — «Руссо-Балт М» с парой пулемётов и полуторадюймовой пушкой Максима — Норденфельда, а рядом — «Гарфорд-Путиловец», вооружённый тремя «максимами» и трёхдюймовой противоштурмовой пушкой образца 1910 года.

Водитель «Гарфорда» поставил машину боком, чтобы было удобнее развернуть башню, и орудие грохнуло, целясь по хутору.

Махновцы сбились в кучу, закружились, словно не зная, куда им деваться, и попадали под перекрёстный огонь доброго десятка пулемётов.

— Так вам и надо! — завопила Надя.

Кирилл захохотал, сбрасывая напряжение, на радостях облапил девушку, а та неожиданно пылко ответила ему, впиваясь в его губы жадным ртом.

Сани сбились в кучу, лошади недовольно фыркали, нюхая бензиновый выхлоп, а из бронированных недр «Остинов» лезли улыбчивые бойцы в кожаных «шведских куртках» и шароварах, в очках-консервах, поднятых на кожаные же каскетки с назатыльником и наушниками.

Что-то подозрительно знакомое было в этих бойцах…

Не может быть. Его текинцы?!

— Саид! — негромко позвал Кирилл.

Широкая спина туркмена в кожаной куртке с суконным воротником закаменела на какое-то мгновение, а после он подскочил и с зычным рёвом кинулся к Авинову.

— Сердар вернулся! — орал текинец, плюща от счастья широкое смуглое лицо.

Облапив Кирилла, Саид Батыр закружил любимого командира, словно младшего братишку.

— Раздавишь! — просипел Авинов.

Текинец бережно опустил его наземь, но это было лишь началом испытаний — услыхав вопли Саида, из бронеавтомобилей повалили остальные джигиты, бойцы Текинского полка, некогда охранявшего самого Корнилова.

Диковатые и простодушные туземцы, пасшие скот в Каракумах и в предгорьях Копетдага, они были по-настоящему преданы Лавру Георгиевичу, почтительно называя его «Уллы Бояр», Великим Бояром.

Авинова, назначенного им в командиры, текинцы зауважали, а после и полюбили — за справедливость, за смелость, за то, что не чурался их, а делил и стол, и кров, и все опасности войны.

— И-а-а-и-а-а-а! — издал клич Махмуд, бежавший впереди.

А следом Абдулла, Джавдет, Юнус, Умар, Ашир Ханлар и Ашир Чепе, Кандым, Хырслан, Ахмед-онбаши…

Текинцы, пахнущие уже не дымом и палёным мясом, а бензином, сгрудились вокруг, теснясь, толкаясь, стремясь дотронуться до сердара, и гомонили, гомонили, гомонили…

Исаев посмеивался только да усы подкручивал — дескать, я и сам ещё о-го-го. А сюрпризы продолжались…

Из кабины «Гарфорда» выбрался сам полковник Неженцев, командир Корниловской дивизии, моложавый и подтянутый.

— Митрофан Осипович! — воскликнул Авинов. — Как же я рад видеть вас! Ваша бронерота успела в самый последний момент!

Неженцев крепко обнял Кирилла и похлопал его по спине.

— Вообще-то, ваша рота, капитан! — хохотнул он. — Вы — её командир! Роту буквально на днях приписали к 3-му Офицерскому для целей… Ну какие цели… Разведка да пошалить по красным тылам. Отбить атаку кавалерии, пехоту рассеять…

— Я одного не понял, а почему рота? Почему не эскадрон?

— О, Аллах… — вздохнул Махмуд. — Мы досюда на большой-большой корабль плыли, сами плыли, а коней сердару Маркову оставили…

— Ничего! — осклабился Абдулла. — Уллы Бояр обещал, как Москву возьмём, самых лучших коней даст, и мы на них до дому — тоже резать!

— Закаспийскую область очищать от большевиков, — перевёл Неженцев.

— Очистим! — кивнул Авинов. — Да, ребята?

— Иншалла![51] — хором воскликнули «ребята».

Полковник рассмеялся.

— Ваша рота, капитан, полностью называется «1-я Особая автоброневая рота». На «железных конях» раскатывать станете!

— Господин полковник прибежал к нам, — рассказывал Саид Батыр, — кричал, гонял нас… Мы быстро-быстро на вокзал и на платформы заехали, и нас паровоз сюда повёз. И вот мы!

— Молодцы!

— Рады стараться, сердар!

Весь день, до самого вечера, ушёл на то, чтобы уничтожить махновское гнездо.

Броневики окружили хутор, но бандиты сдаваться не собирались.

Им даже удалось подбить один «Остин-Путиловец» из пушки. Погибли Ахмед-онбаши и Ашир Чепе.

Такого текинцы не прощали.

Когда бойцы 1-й Особой ворвались на хутор, то с теми из «зелёных», кто не сгиб от пуль, они разобрались по-своему.

Махновцы орали долго…

Неженцев от щедрот своих уделил Авинову кожаные шаровары и куртку с воротником из чёрного бархата с алой выпушкой, кожаную фуражку, очки и перчатки-краги.

На походных погонах защитного цвета красовалась эмблема, изображавшая крылатые колёса с рулём, увенчанные пулемётом на треноге. Знай наших!

Помотавшись в кабине «Остина», Кирилл быстро понял, что кожаные одежды не для форсу.

Хоть бронированные стенки и были обиты войлоком, зацепиться тут было за что, ткань бы изорвалась за неделю, а кожа выдерживала.

В 1-й Особой автоброневой роте наличествовало четыре взвода: три взвода пулемётных бронеавтомобилей и один взвод пушечных. «Особисты» весьма гордились своею ротой и уже не так скучали по «коняшкам».

Удивительно, но факт — неграмотные джигиты, не умевшие написать своё имя, не так уж давно звавшие паровоз «шайтан-арбой», стали заправскими шофферами.

Начало уже темнеть, когда броневики вернулись к железнодорожным путям, где их дожидался поезд.

По специальным пандусам, осторожно, взрыкивая моторами, автомобили вкатывались на платформы, занимая свои места.

Кирилл, чувствуя, что совершенно вымотался, залёг в свободном купе, раздевшись и сунув папку — всё из-за неё! — под подушку, закрыл глаза.

Сон, однако, не шёл. Зато пришла Надя.

Тихонько затворив за собою дверь, она приложила палец к улыбающимся губам и сняла с себя всё.

Легла рядом с Кириллом, прижалась…

Двоим на диванчике было тесно, но если обнять девушку покрепче… Вот так… Правой за спину, левой за попу…

— Ты, наверное, считаешь меня порочной? — проговорила Надя вздрагивающим голосом.

— Я считаю тебя очень хорошей, — улыбнулся Авинов. — И очень хорошенькой…

— А я ещё никогда не была… с мужчиной. Вообще…

Кирилл закрыл её губы своими.

Девичьи груди упирались отвердевшими сосками, и он слышал биение Надиного сердца.

А где-то далеко-далеко стучали колёса, приближая Ростов-на-Дону…

Глава 7

ГОСУДАРЕВ БАЙРАК

Сообщение ОСВАГ:

Крымско-Азовская армия генерал-майора Я. Слащова и Кубанская армия генерал-майора А. Шкуро заняли Екатеринослав.

Попытка 1-й Революционной армии прорвать фронт и перейти в наступление была сорвана, войска Кавказской армии под командованием генерал-майора Кутепова удержали позиции. Донцы и дроздовцы готовятся к контрнаступлению в Каменноугольном районе.

Спешно созданная большевиками Литовско-Белорусская армия «наступает» в минском направлении, Эстляндская армия — в паневежско-молодечненском.

Попросту говоря, красные занимают территории, с которых выводятся немецкие войска. И сразу провозглашают свои опереточные республики — Литовско-Белорусскую Советскую Социалистическую Республику (Литбел), охватывающую Виленскую и Минскую губернии, а также часть Ковенской и Гродненской губерний; Литовскую Советскую Республику, Советскую Социалистическую Республику Белоруссия и так далее.

Их самозваные «временные революционные правительства» постоянно переезжают из одной «столицы» в другую — из Смоленска в Двинск, из Двинска в Вильну, из Вильны в Минск, — занимаясь при этом сварами да склоками по поводу границ…

Стояла та самая пора, всю прелесть которой познали истинные сони, — то время, когда завтракать уже поздно, а обедать ещё как бы рановато.

Было холодно, но не морозно. Коли ты тепло одет и, главное, обут, «самое то».

Тело, которому не надо уже было убегать или догонять, сживая врага со свету, «дозволило» рассудку плести неторопливые мысли, увязывая их с воспоминаниями, а то и спутывая нити смысла.

Кирилл думал, что ничего-то нового в подлунном земноводном мире не происходит. Уж сколько раз люди хватались за топоры, чиня друг другу смерть и разорение! И в древнюю пору пещер вождей хватало, и ныне их предостаточно. И у всех своя правда…

Да какое там! Лукавство одно. Правд много, а суть, а истина — одна. Рождённому вождём хочется власти и славы и благ, благ побольше!

И если для этого надо порешить сословие целое или класс, то — смерть классовому врагу. Что Ленин, что Троцкий едины — готовы полмира во гроб положить, лишь бы править оставшейся половиной. А злоба их — от ума, развитого достаточно, чтобы понять собственную ущербность. Отсюда ненависть к людям одарённым и неуёмная тяга истреблять выдающихся, дабы не выглядеть убогими на их светлом фоне. А толпа покорится, толпа любит тех, кто с нею вровень…

Поезд сбрасывал скорость, подъезжая к Ростову, будто силы теряя у порога родного депо.

Авинов стоял на площадке вагона и с удовольствием провожал глазами картинки придорожной жизни, проходившей мимо.

Даже забавно. Для него — ничтожный промельк, а для кого-то целый мир…

Неженцев стоял рядом и курил, щурясь от дыма и безмятежно следя за облаками.

Поезд едет вперёд, ростовские предместья уплывают назад, а тучки небесные замерли на месте и ни туда ни сюда…

— Исаев ваш шепнул, — улыбнулся полковник, почёсывая щёку большим пальцем руки, в которой дымилась папироса, — что вы Махно пристрелили?

Кирилл согласно кивнул.

— И с удовольствием, Митрофан Осипович. Надо же… До сих пор всё перед глазами стоит, словно сейчас только и произошло.

— Потускнеет… Что вы хотите, встряска вышла изрядная!

— А быстро вы поспели, Митрофан Осипович!

— Ха! Быстро! Да мы прокопались полночи! Ряснянский-то ещё вечером мне позвонил, сказал, что агент «Иванов» из Москвы сообщил о, мягко говоря, пристальном интересе Троцкого к вашей персоне. А ночью меня подняли — мол, с полустанка машинист передаёт, что «зелёные» напали на ваш поезд и всех офицеров, кто жив остался, с собой увели. Я и поднял всех на уши… Текинцы ваши забегали, как наскипидаренные! Нам-то в любом случае грузиться надо было и на фронт, а тут ЧП. У меня такое подозрение, что махновцев сам Троцкий и науськал. Насолили небось наркому?

Авинов усмехнулся.

— Исаев ему три пальца сломал, когда мы выпытывали, где находится вот это, — он щёлкнул по френчу, из-под которого выпирала толстая папка для бумаг. — Хотите знать, что здесь?

— Упаси бог! — дурашливо вскинул руки Неженцев. — Ряснянский тогда замучает, как секретоносителя! Кстати, раз уж помянут… Вы, Кирилл Антонович, с вокзала сразу к нему дуйте. Хотя нет, — он ткнул пальцем в папку, — лучше мы вас подвезём. Да, так будет вернее…

— А бронерота?

— А рота здесь остаётся, на путях. Горючим запасётесь, запчастями, огнеприпасом. Сразу, как вернётесь, отправим эшелон на фронт. Или к вечеру. Как получится. 3-й полк ваш уже в Каменноугольном районе, под Горловкой стоит, в селе Государев Байрак. А мои корниловцы рядом совсем. Соседями будем!

Тут паровоз весело загудел. Прибываем!

Сойдя с поезда, Авинов был ошеломлён — его принял и закрутил в себе большой и шумный город с нарядными толпами на улицах, где сверкали витрины бесчисленных магазинов, звякали трамваи и сигналили друг другу проезжавшие машины.

— Ну, — бодро сказал Петерс, — тут наши дорожки расходятся, Кирилл Антонович. Мне надо доложиться своему начальству, а у вас — своё. Вырвусь, как только смогу, ибо голова, что у вас на плечах, не золотая даже, а бриллиантовая! Не смейтесь. Вашей папке цены нет, английская разведка за неё любые деньги посулит. Записи ваши главнее любого наступления и контрнаступления, даже самой победы или поражения, помните об этом… Виктор Павлович. Лучше будет, ежели я пока так обращаться стану, в полку-то вас Юрковским мнят.

— Вы правы, Евгений Борисович, — кивнул Кирилл. — Спасибо вам огромное.

— Да за что же? — заулыбался Петерс.

— За то, что поверили, поддержали, прикрывали…

Капитан весело рассмеялся.

— Не стоит благодарности! И берегите ваши бумаги пуще живота своего. Я серьёзно.

— Не боись, ваш-сок-родь, — пробасил Исаев. — Уж я прослежу!

Пожав руки обоим, Евгений Борисович потрусил к грузовику, битому «бенцу».

Из-под тента, прикрывавшего кузов, Петерсу уже махали рядовые второй роты, посланные встречать своего командира.

— Папочку-то не посеяли, ваше высокоблагородие? — спросил ординарец ворчливо.

— Никак нет! — улыбнулся Авинов. — Кстати, Кузьмич, я уже не «высоко-…».[52]

— Дык, ёлы-палы, дело-то наживное!

Тут и Кириллу посигналили.

— Ладно, Кузьмич. Пойду, доложусь.

— Эк вас угораздило с Фанасом этим, — проворчал Исаев. — Эк приложило-то… Уважаю.

— Лишь бы поверили, — вздохнул Кирилл.

Авинову подали целый кортеж — грузовой «балт», в котором он ехал вместе с Неженцевым, сопровождали два «Остина-Путиловца», спереди и сзади.

— Поехали! — сказал полковник, и Махмуд, сидевший за рулём, кивнул, важничая, и, очень гордый собой, вырулил с привокзальной площади.

А Кирилл поглядывал вокруг и наслаждался.

Когда он последний раз окунался в городскую круговерть? Бог весть…

Освобождённый Санкт-Петербург был мрачным и выморочным, большевистская Москва — грязной и запущенной.

Обе российские столицы утратили и державность, и блеск. А тут…

Ростов-на-Дону влёк к себе огнями, шальными деньгами, гулянками — всем тем, чего не сыщешь в суровое военное время.

Фронтовиков, прибывших на побывку, изголодавшихся по мирной жизни, так и тянуло в местные рестораны и театры, чтобы просто отдохнуть душой, хотя бы издали глянуть на красивых женщин — не изнасилованных «красными» гимназисток, пристреленных после «социализации», не грубых комиссарш, матерящихся испитыми голосами, а нежных, модно одетых, кокетливых или строгих барышень, щебечущих о своём, о девичьем.

В Ростов съехалось множество «буржуев и капиталистов, фабрикантов и заводчиков».

Рябушинский, Терещенко, Гужон, Лианозов, Нобель-младший и прочие «деловые» спешили выслужиться перед Белой армией, в победы которой год назад верили не особо, а потому не шибко-то помогали деньгами, в которых добровольцы терпели отчаянную нужду той зимой.

Нынче все они спешили облагодетельствовать «единую, великую и неделимую» Россию, истово выполняя заказы Белой армии и Белого флота.

На территориях, отвоёванных у немцев и большевиков, строились новые предприятия и поднимались старые, пережившие разруху и развал.

Новороссийская «Судосталь», екатеринодарские «Кубаноль» и «Саломас», николаевские «Наваль-Руссуд», «Ремсуд» и «Темвод» — работы разворачивались по всему Югу России.

А денежки, и немалые, стекались в Ростов-на-Дону…

…«Руссо-Балт» неторопливо катил по Таганрогскому проспекту, а Кирилл смотрел за окно, припоминая самый первый, годичной давности бой Белой армии, бой за Ростов.

…Тогда их было всего несколько тысяч добровольцев, не простивших большевикам предательства родины, не желавших склониться перед немчурой.

Одетые кто во что — в дырявые шинели, бушлаты, кожухи, пальто, часто безоружные, они были сильны духом и полны холодной решимости одолеть врага.

Той зимней ночью белогвардейцы покидали Ростов, отправляясь в Первый Кубанский поход, прозванный «Ледяным».

Никто из «первопоходников» не знал тогда, что их ждёт впереди.

По всему Югу рыскали полубандитские красные армии — того же фельдшера Сорокина или маниака Сиверса, огромные большевистские орды из солдат-дезертиров, «ревматов» — революционных матросов, китайцев[53] и прочего отребья грабили, убивали, мучили, насиловали всех подряд, оружных или мирных, не разбирая, где свой, а где чужой.

Мыслимо ли это было — одолеть народ, осатаневший от крови, от вседозволенности и безнаказанности?

А ведь одолевали-таки!

Оказалось-то, что весь народ по домам сидел, выжидая, кто кого, белые — красных или наоборот.

За теми и пойдут безропотно и согласно, за победителями в братоубийственной войне.

С «беляками» дрались большевики «с наганом в руке и с Лениным в башке», в одночасье ставшие новым правящим классом.

И только нынче комиссары мобилизуют в свою Красную армию рабочих и крестьян, нормальных парней, не испорченных марксистскими идейками, не развращённых классовой ненавистью.

Таких и убивать жаль.

С другой стороны, красноармейцы-новобранцы охотно сдаются в плен — и переходят на сторону белых.

— Видали? — спросил Неженцев, поглядывая на дорогу, на людей, на дома. — Будто и не война!

— Но и не мир, — вздохнул Кирилл. — Не устоялось ещё ничего. Красная конница нас и потеснить может да сюда нагрянуть…

— А от хрена с морквой, как выражается ваш ординарец!

С Тургеневского проспекта Махмуд вырулил на Пушкинскую, к дому Парамонова, где разместился штаб.

— Всё хорошо будет, капитан, — сказал полковник, — вот увидишь…

— Дай-то Бог, Митрофан Осипович, — вздохнул Авинов, — дай-то Бог…

Неженцев глянул улыбчиво.

— Ну дуй к Ряснянскому!

— Митрофан Осипович, — заторопился Кирилл, — а не скажете ли, Корнилов скоро будет?

— А денька через три ждём Лавра Георгиевича! Да, Ряснянский на втором этаже, прямо по коридору, вторая дверь направо.

Крепко пожав руку «комдиву», капитан направился указанным путём.

Коротко постучав во «вторую дверь направо», Авинов перешагнул порог и сказал:

— Разрешите войти?

Ряснянский, сухопарый офицер с генеральскими погонами на узких, покатых плечах, живо обернулся.

Его костистое лицо с аккуратной бородкой а-ля Николай II выразило нечаянное облегчение и искреннюю радость.

— Капитан Юрковский пожаловать изволили! — воскликнул он нараспев и повторил по своей привычке: — Пожаловать изволили… Рад, весьма рад!

— Здравия желаю, ваше превосходительство.

— А вы, я вижу, и живы, и здоровы. Кто вас задержал, узнали?

— Махновцы, ваше превосходительство.

— Сергей Николаевич…

— Махновцы это были, Сергей Николаевич. Вынужден доложить, что задание я благополучно провалил.

— Кирилл Антонович, — серьёзно сказал начальник РОГШ, — вы сделали больше для Белой армии, чем пара кадровых дивизий… Чем пара кадровых дивизий… А завербовать самого Сталина… Блеск!

— Ну, — скромно сказал Авинов, — Иосиф Виссарионович первым предложил сотрудничество.

— А сие неважно! Ну-с… Мы тут внимательно следили за вашими похождениями и, признаться, поволновались изрядно, ведь вы стали личным врагом Троцкого!

— Сергей Николаевич… Вот то, за чем охотился наркомвоен.

Глядя на озадаченного Ряснянского, Авинов вытащил папку и положил её на стол.

— Здесь, — сказал он серьёзно, — находятся тайны ОГВ — особой государственной важности.

Взгляд начальника РОГШ стал цепким.

Задумчиво пролистав бумаги из папки, он положил локти на стол, сцепил пальцы и уложил на них подбородок.

— Та-ак… — медленно проговорил он. — Та-ак… Ладно. Папочку эту я оставляю у себя. А пока…

Генерал-майор встал, следом поднялся и Авинов.

— Хочу вас поздравить с присвоением очередного звания, — торжественно провозгласил Ряснянский, — отныне вы тоже капитан, как и ваш альтер эго… Как и ваш альтер эго… Надеюсь, полковник Неженцев уже представил вас личному составу 1-й Особой автоброневой?

— Представил, Сергей Николаевич, — улыбнулся Кирилл.

— Вот и замечательно, можете официально занимать должность ротного. И ещё. Гм… Жаль, конечно, что церемония проходит без блеска и показного почёта, но такова доля разведчика… Такова доля разведчика…

Кирилл непонимающе глянул на Ряснянского. Тот таинственно улыбнулся и взял со стола пару коробочек.

— Капитан Авинов! — чеканно сказал он. — За отличную службу, за проявленную храбрость и успешное проведение операции по захвату Петербурга вы представлены к награждению военным орденом Святого Великомученика и Победоносца Георгия 3-й степени, а также орденом Святителя Николая Чудотворца 2-й степени!

Кирилл вытянулся по стойке «смирно».

В горле у него пересохло, всякие мысли покинули бедную голову.

Сергей Николаевич, сделав строгое лицо, прикрепил Авинову слева на френч белый эмалевый крестик Святого Георгия, а чуть пониже — простенький, суровый железный крест Николая Чудотворца на бело-сине-красной ленте.

Отшагнув, Ряснянский полюбовался делом своих рук и сказал с прочувствованностью:

— Вы, Кирилл Антонович, заслужили ваши награды, а посему носите их с честью! Носите их с честью…

— Служу Отечеству!

Генерал склонил голову, постоял немного, а после, словно очнувшись от дум, сказал:

— О задании Ленина можете забыть, о группе Егора Мурлычёва — тоже. Ваша «кремлёвская» миссия закончена, капитан. Признаться, после сообщения Стогова мы… гм… придержали коней, не стали спешить с арестами. Губернское жандармское управление вычислило ещё нескольких членов группы, проследило через курьера их связи с Регистродом[54] красных, действующим в Задонье, но… вас это уже не должно тревожить… Не должно тревожить… В Совдепию вы больше не вернётесь, продолжите службу у дроздовцев, при этом вы вольны и усы сбрить, и своим честным именем зваться. Разумеется, с недельку доведётся вам потерпеть нашу братию из контрразведки, уж не обессудьте! Уж не обессудьте… Повыспросят вас обо всём, что можно и нельзя, позапишут, засекретят… Ну-с… Вопросы есть?

— Никак нет! Разрешите идти?

— Ступайте, Кирилл Антонович, ступайте…

Чётко развернувшись, Авинов покинул кабинет и спустился вниз. Вспомнив, что освободился от тяготивших его тайн ОГВ, он просиял.

Аккуратные, нудные допросы с выяснением всяких тонкостей по работе в тылу, по содержимому папки, с повторениями раз за разом, с углублённым копанием, затянулись на шесть долгих, муторных дней.

На седьмой день Кирилл ощущал себя совершенно опустошённым, даже так — выпотрошенным, зато лёгким, как надувной шар. И — свободным.

Отправиться на фронт сразу не получилось.

Надо было провести небольшой ремонт, скажем, заменить пару колёс на одном из «Гарфордов».

Хотя их шины были не воздухом накачаны, а вспененной эластичной массой из глицерина и желатинового клея, которой ни колючая проволока, ни пули с осколками повредить особо не могли,[55] всё же пулемётные очереди, рвавшие и резину, и наполнитель, наделали делов.

Да и горючим следовало разжиться, маслом, запасными частями, какие только можно было выпросить на складах.

Саид, Умар, Махмуд и Абдулла, имевшие унтер-офицерские звания, командовали взводами бронероты и здорово помогли Авинову войти в курс дела.

Кириллу было не привыкать брать на себя ответственность и нести её, то бишь командовать людьми, но специфика автоброневой роты его малость напрягала, вызывая неуверенность и даже робость.

Будь под его началом кавалерия, всё выглядело бы куда проще, привычней, что ли. А тут машины…

С другой стороны, на дворе — XX век.

Великая война показала в деле и броневики, и танки, и аэропланы, всю эту машинную мощь, что в будущем станет основой любой армии. Привыкай, капитан…

…Часа в четыре ночи военный эшелон отправился на передовую.

Каменноугольный район поневоле навевал тоску — степь, снег, хмурое небо, холодина и ветер.

Проследовав через Горловку, состав остановился в большом селе Государев Байрак, пьяном и грязном.

Тут и стоял 3-й Офицерский полк.

Бронерота Авинова должна была стать серьёзным подкреплением для первого батальона полковника Туркула, и это Кирилла серьёзно обрадовало — свои, как-никак.

И вторая рота Петерса находилась здесь, и четвёртая капитана Иванова.

— Ну наконец-то всё ясно да понятно, — ворчал Исаев. — Тут мы, там они. Ведомо, куда палить да в кого. Кхым-кхум…

— Скоро, Кузьмич… Ударим!

Первый батальон расположился на путях, в теплушках.

Дымы от многочисленных печек поднимались в морозном воздухе, снег вокруг был истоптан, рядовой состав колол дрова, бывало, что и просто снарядные ящики, слышались резкие команды, хохот, где-то даже гармошка наигрывала, а вдаль, на север, уходила белая степь, и где-то там, не слишком далеко, проходила линия фронта.

Немцы покинули этот шахтёрский край, изрядно награбив угля.

Их место тут же заняли бойцы Красной армии.

Будённовцам удалось даже выбить белых из Юзовки, но дальше они не прошли, завязли. Выдохся запал.

А добровольцы готовились к наступлению…

Оглядываясь по сторонам, Кирилл направился к теплушке командира батальона, с удовольствием касаясь голой губы.

После того как он сбрил ненавистные усы, делавшие его похожим на Юрковского, губу холодило.

Было приятно снова вернуть имя, данное при крещении, но это же и беспокоило: как воспримут однополчане этакий фокус?

Искать полковника Туркула не пришлось, Антон Васильевич сам вышел «на улицу» в накинутом на плече кожухе и смолил папироску, прислонясь к красной стене вагона.

Щуря глаза под папахой, он смотрел в степь, задумчиво и зорко, словно ожидая, когда же красные в атаку пойдут.

Тем не менее Кирилла полковник заметил.

— Капитан Юрковский! — воскликнул он. — Пропащая душа!

— Никак нет, господин полковник. Капитан Авинов, командир 1-й Особой автоброневой роты. Прибыл в ваше распоряжение.

— Отлично… — протянул Туркул озадаченно. — Позвольте, но у меня прекрасная память на лица!

— Юрковский — предатель, он работал на большевиков, — отбарабанил Кирилл. — Я действительно похож на Виктора Павловича, отчего меня и привлекла разведка.

— Кто конкретно? — подобрался полковник.

— Ряснянский.

— Ах, вот как… Это меняет дело. А раньше вы где служили?

— Начинал у Неженцева, в 1-м Ударном Корниловском полку. В Первый поход ушёл с Марковым.

Туркул щёлкнул пальцами.

— Тогда я вас помню, капитан! — сказал он. — В Екатеринодаре вы были с этими джигитами… С текинцами!

— А я и сейчас с ними, — улыбнулся Авинов. — Джигиты пересели на «железных коней»!

Антон Васильевич захохотал, но не так громко, чтобы заглушить возглас:

— С прибытием, капитан!

Это был Петерс.

— Позвольте вам представить, Евгений Борисович. Капитан Авинов!

— А мы уже… перезнакомились! — хихикнул Петерс. — Вместе махновцев мочили!

Туркул лишь крякнул завистливо.

— Эх, многое я бы дал, — вздохнул он, — лишь бы поймать этого… Нестора Иваныча!

Евгений Борисович пригорюнился.

— Поздно, господин полковник, — вздохнул он и хлопнул Кирилла по плечу, — капитан застрелил этого деятеля!

Антон Васильевич молча пожал Авинову руку.

— Второй раз вы меня радуете, капитан!

— А первый когда?

— А броневики ваши? Сила же!

— А, ну да, — скромно признал Кирилл.

Покончив с формальностями и встав на довольствие, Авинов занялся делами хозяйственными.

Начнутся бои, и в бронеавтомобилях будет тепло от работающих двигателей. А в тылу куда приткнуться? Ночевать где?

И капитан стал хлопотать о выделении своим текинцам теплушек, одновременно восстанавливая дружеские связи с офицерами — с капитаном Китари, старшим офицером второй роты, чернявым, малорослым, с усами, запущенными книзу; с поручиком Мелентием Димитрашем, командиром пулемётного взвода, кряжистым, с рыжеватыми усами, с дерзкими зеленоватыми глазами; с капитаном четвёртой роты Ивановым, молодым, черноволосым, картавым — простецкой армейщиной.

А Исаев между тем наводил мосты с ефрейтором Курицыным, вестовым полковника Туркула, слегка подвыпившим, но подтянутым — форма выглажена, сапоги начищены, рыжие волосы расчёсаны, усы нафабрены. Первый парень на деревне.

Очень скоро оба уважительно обращались друг к другу — «Елизар Кузьмич» да «Иван Филимоныч», не иначе.

Нашли, короче, общий язык и давай «своих» обсуждать.

«Сам-то…» — приглушённо говорил Курицын, уважительно кивая на Туркула. «А мой-то…» — вторил ему Исаев.

Авинов усмехнулся: лучше не прислушиваться, а то узнаешь ещё много любопытного о себе…

— Сердар! — прибежал Махмуд. — Все машины спустили! Стоят!

— Отлично!

Забавно, что текинцы не слишком любили строй, и конных их всегда тянуло скучиться. А вот машины выстраивают по линеечке, любо-дорого.

— Молодцы! — искренне сказал Кирилл. — Вольно! Разойдись!

Выстроившиеся джигиты, как один сверкавшие белозубыми улыбками, разошлись, описали сложные траектории и снова сошлись, уже вокруг «сердара».

— Всё проделали как надо? — строго спросил Авинов, оглядывая строй бронеавтомобилей.

— Так точно! — гаркнул Саид Батыр.

— По регламенту, — важно добавил Умар.

— Ну тогда ладно…

Кирилл прогулялся вдоль состава, разглядывая людей, отыскивая когда-то знакомых.

Иных он встречал, а прочих… Кто знает?

Может, в другом батальоне служат. А может, сгинули на полях боёв…

Интересно, что само название полка — Офицерский — уже мало отвечало истинному положению дел.

Половину бойцов, да как бы не большую, составляли рядовые, мобилизованные прошлым летом.

Были тут и те, кого призвали буквально на днях.

Шахтёрские парни из Государева Байрака, распропагандированные красными посульщиками, шли в Белую армию, прямо скажем, безо всякой охоты.

А после удирали по ночам, в одиночку или вдвоём, к красным, благо бежать недалеко…

Самой малочисленной в батальоне была вторая рота.

Вот её и пополнили семьюдесятью мобилизованными шахтёрами.

— Ваше высокоблагородие! Ваше высокоблагородие!

Авинов так глубоко погрузился в думы, что расслышал сей призыв не сразу.

— Прости, братец, задумался.

Подбежавший Курицын отдал честь и сказал, весело ухмыляясь:

— Соломки свежей не желаете? Под бочок?

— Желаю! — оживился Кирилл.

— Сей момент!

Вскоре целый взвод похохатывавших солдат натаскали в товарную теплушку, где собрался ночевать Авинов, пахучую гору душистой соломы.

— Не перина, чай, — развёл руками вестовой, — а всё мягче!

— Спасибо, братец!

— Так рады ж стараться!

Исаев как следует натопил печку, но выспаться капитану бронероты не дали — случилось ЧП.

Было далеко за полночь, когда полковник Туркул отправился по сторожевым охранениям проверять полевые караулы и сделал неприятное открытие — офицер второй роты, штабс-капитан Лебедев, был заколот штыком.

Лебедев ушёл в полевой караул с шестью солдатами из Государева Байрака, а те и бежали, приколов своего офицера.

Командир батальона тут же снял вторую роту с охранений и отправил её в резерв.

Петерс, узнав о преступлении, не изменился в лице, остался спокоен. Понурился только, посуровел.

— Господин полковник, — произнёс он, — разрешите мне привести роту в порядок.

Жёсткое лицо Туркула слегка разгладилось.

— Не только разрешаю, — сказал он, — но и требую.

Петерс повернулся кругом и удалился к своим.

— Строиться!

Вторая рота поспешно выстроилась вдоль вагонов.

Ночь была на диво ясная, луна, хоть и мутноватая, заливала холодным сиянием заснеженную степь.

Не здороваясь, Евгений Борисович прошёлся вдоль строя, скрипя плотным снегом, прибитым ветрами.

— Господа офицеры, — проговорил он, — старые солдаты и добровольцы десять шагов вперёд шагом марш.

От второй роты мало что осталось — одни бывшие красноармейцы да шахтёры. Человек шестьдесят или семьдесят молодых лбов.

Они беспокойно посматривали на Петерса, а тот молчал, только подбородок гладил, будто проверяя, хорошо ли тот выбрит.

— Рота, зарядить винтовки… — приказал он негромко. — Курок.

В тишине, ранее перебиваемой разве что дыханием полусотни парней, сухо защёлкали затворы.

— На плечо. Направо шагом марш.

И Петерс повёл вышедших из доверия в степь, шагая впереди с наганом в руке.

— Куда это он? — заволновался поручик Вербицкий. — Не пойму…

— На фронт, — сухо сказал капитан Иванов.

И впрямь командир второй роты повёл своих «неблагонадёжных» чуть ли не в расположение красных.

Но нет, не доходя каких-то ста шагов до окопавшихся бойцов 1-й Украинской советской армии, Петерс повернул вдоль фронта и — шагом марш.

Версты две маршировали по снегу, а после — кругом! — и обратно потопали.

Издалека были видны чёрные фигуры солдат да отблескивавшие штыки.

Так они и ходили всю ночь, протаптывая широкую тропу, спотыкаясь, шатаясь, но ни полслова не говоря.

Лишь когда забрезжила заря, Петерс привёл мобилизованных обратно.

Шахтёры и бывшие красноармейцы еле стояли, умотанные, с лицами в инее. Их командир выглядел не краше.[56]

С трудом удерживая равновесие, он приблизился к Туркулу и доложил:

— Господин полковник, вторая рота в порядке.

Антон Васильевич только головою покачал:

— Но что вы там с ними наколдовали, Евгений Борисович?

— Я не колдовал, — глухо выговорил Петерс. — Я только вывел их в поле на фронт и стал водить. Я решил: либо они убьют меня и все сбегут к красным, либо они станут ходить за мной. Я их водил, водил, наконец остановил, повернулся к ним и сказал: «Что ж, раз вы убиваете офицеров, остаётся только вас всех перестрелять, — и выстрелил в воздух, а потом сказал: — Там коммунистическая сволочь, которую когда-нибудь всё равно перевешают. Здесь Россия. Ступайте туда — тогда вы такая же сволочь, или оставайтесь здесь — тогда вы верные русские солдаты». Сказал и пошёл.

Тут замкнутое, закаменевшее лицо Петерса осветилось улыбкой:

— А они, все шестьдесят, попёрли за мной, как дети. Теперь они будут верными. Они ничего, шахтёрские ребята, они солдаты хорошие…

Глава 8

КРЕМЛЁВСКИЙ КАРДИНАЛ

Газета «Санкт-Петербургские ведомости»:

Сепаратисты, поддержанные немцами, провозгласили 17 ноября Латвийскую Республику, пост «президента министров» Временного правительства которой занял Карлис Ульманис. Единственным источником финансирования госаппарата стало германское командование Обер-Ост, потратившее на помощь «самостийщикам» почти четыре миллиона оккупационных марок.

Ульманис создал Балтийский ландесвер из латышских и немецких рот, а также Латышский отдельный батальон и Железную бригаду, укомплектованную германскими добровольцами, которые нынче сдерживают наступление Западной армии под командованием генерала С. Маркова.

Что интересно, плечом к плечу с националистами стоят большевистские латышские стрелки и красная Эстляндская армия. Причудливы извивы политики!

Появился и ещё один сильный игрок — 20 ноября британская 6-я эскадра под командованием контр-адмирала Э. Александер-Синклера (четыре новейших лёгких крейсера, восемь больших эсминцев, тральщики и транспорты) вошла в Ригу.[57]

Подобное поведение англичан неудивительно, ещё год назад они договорились с французами, что Прибалтика станет их сферой влияния. Вот только хозяина — Россию — забыли спросить.

Между тем Англия почти не скрывает своих устремлений — надолго арендовать острова Эзель[58] и Даго, чтобы создать «балтийский Гибралтар».

На той же неделе английские корабли обстреляли части марковцев, занявшие остров Эзель.

В ответ с аэродрома в Аренсбурге снялись четыре бомбардировщика «Илья Муромец», вооружённые торпедами. Налёт был удачен — взрыв пятнадцати пудов тротила вспорол борт крейсера «Кассандра», как картонку шляпной коробки.

Переборка лопнула, и вода ринулась в корабельное нутро.

С чудовищным шипением взметнулись вверх струи пара, а затем взрыв котлов, залитых холодной водой, разворотил днище «Кассандры» и вспучил палубы.

Крейсер мигом утоп, а его систер-шип «Кардифф» получил серьёзные повреждения.

Лондон немедленно направил в Балтийское море ещё четыре крейсера в сопровождении эсминцев…

РСФСР, Москва, Кремль.

Троцкий сильно нервничал последнюю неделю, и язва давала о себе знать.

— Жёлтый, как китаец! — выцедил он, с отвращением глядя на своё отражение в зеркале.

Кряхтя, Лев Давидович поднялся из-за стола и подошёл к окну. После бегства Юрковского, клятого белого шпиона, на вершине большевистского Олимпа мало что изменилось.

Как ни старался наркомвоен скинуть наркомнаца, ничего-то у него не вышло.

Владимир Ильич наотрез отказался смещать Сталина — тот нужен был «вождю мирового пролетариата» как сдержка и противовес Предреввоенсовета.

Боится Ленин, хоть и обзывается «политической проституткой». А сам-то?

Кто готовил революцию в Петрограде? Он, Троцкий!

А товарищ Ульянов изволили из Парижу в пломбированном вагоне прибыть на готовенькое! И Троцкого сразу в сторонку.

Лев Давидович скривился и погладил живот.

Чёрт бы побрал эту гадскую утробу…

Разве Ленин не знал, зачем он ездил в Нью-Йорк? Знал прекрасно!

И сколько долларов Старик[59] привёз из-за океана, вождю тоже ведомо было. Так зачем же склонять на каждом углу?

Главное, чем же сам Владимир Ильич лучше?

Тем, что брал на революцию не американскими долларами и английскими фунтами, а немецкими марками?

— П-паскуда… — проворчал Троцкий.

Ладно, пока оставим Ленина в покое, он ещё может пригодиться. Предсовнаркома пригодится Предреввоенсовета…

Лев Давидович усмехнулся.

Его позиции сильны, за ним армия. А дальше видно будет…

Дальше! А что дальше?

Красная армия бодро наступала, пока немцы выводили свои войска, — бойцы РККА так и топали за германскими частями, осмотрительно держась верстах в десяти за ними.

Победы на Западном фронте не в счёт, там просто не с кем воевать — когда эстонская дивизия видит хотя бы трёх русских — белогвардейцев или большевиков, неважно, — она тут же драпает.

Марковцы — другое дело, но против этих беляков ополчились не только красные с временными союзниками из балтийских «демократий», но и защитнички оборзевшей чухны — англичане.

Да и немцы не спешат покидать Курляндию, нравится им там…

Вскоре и поляки подтянутся, британцы уже сказали пшекам: «Фас!»

А вот на Южном фронте дела складываются неважно.

Наступление заглохло, все эти «революционеры» с «повстанцами» воевать совершенно не умеют, да и не хотят.

Им бы пограбить, покуролесить да напиться…

Троцкий поморщился — не от боли, с досады.

Он до сих пор не мог себе простить, что не приказал тогда Володичевой сделать копию записей этого беляка.

Юрковский очень много тогда набормотал совсекретных сведений.

Скажем, о танке Т-12, Или Т-13? Да какая теперь разница?!

Главное, что белогвардейская сволочь проговаривала даже мельчайшие детали, вплоть до марки стали, из которой должны быть сделаны шестерни коробки передач.

Откуда такие познания, Лев Давидович не интересовался.

Каким бы ни оказался их источник, был он весьма обильным.

Опять-таки, разницы нет…

Конечно, запустить производство тех же Т-12 или Т-13 в Советской России нереально, но чертежи можно было и продать.

Хотя бы тем же англичанам.

Тем более что Лондон, если и не разрывает отношения с Корниловым, то сознательно их портит.

Турку этому, Мустафе Кемаль-паше, британцы уже подбросили и оружия, и деньжат. И Джунаид-хану.

А нынче и вовсе на Моонзунд нацелились. Губа не дура…

Англии ни к чему «единая, великая и неделимая Россия». Страна Советов им тоже не нужна.

Чем дольше белые будут воевать с красными, тем лучше.

Слабую Россию куда легче поставить на колени и поиметь…

А что, если… Троцкий задумался.

Союз с англичанами? С «буржуями и империалистами»? Бред.

Нет, ну почему…

Британцы очень злы на Белую гвардию.

Они не ожидали, что Корнилов так развернётся.

Лавр Георгиевич поступает мудро — он не спешит победить большевиков, а сперва наводит порядок в тылу.

Крестьяне у него пашут и сеют, рабочие вкалывают, городовые следят за порядком.

Наверное, сильнее всего британцев уязвил захват Проливов.[60]

Это была совершенно неожиданная операция.

Англичане просто не поспели!

Голов тогда много полетело и в Адмиралтействе, и в Форин-офисе…

Сосредоточенно высидев минут пять, обдумывая возникшие возможности, Лев Давидович шлёпнул ладонями по столу. Решено.

Только союз с Англией поможет Красной армии в противостоянии с белогвардейцами. Это раз.

И нужно бросить все силы, тайные и явные, на поиски и захват Юрковского. Это два.

Уж если этот шпион однажды наговорил целую папку сведений высшей категории секретности, то что ему стоит наболтать то же самое ещё разок? А уж чекисты разговорят любого…

Выйдя из-за стола, Троцкий выглянул в приёмную.

Его секретарша, довольно-таки милая женщина чисто русского склада, была на месте, трудолюбиво тарахтя на «Ундервуде».

— Товарищ Шелепина, — строго сказал нарком, — зайдите.

— Да, да, — подхватилась «совслужащая».

Пройдя в кабинет, Шелепина затворила за собою дверь.

— Вот что, Евгения Петровна, — заговорил Троцкий. — Про ваш роман с Артуром Рэнсомом мне известно… Нет-нет, не надо хвататься за сердце! Меня это совершенно не касается, и ничего противозаконного в ваших отношениях с «пособником империализма» я не замечаю…

— Артур — не пособник, — пролепетала Шелепина, — он журналист… Корреспондент «Манчестер гардиан» и этой… как её… «Обсервер».

— Артур Рэнсом, — сухо сказал Лев Давидович, — является агентом британской разведки МИ-5 и носит кодовый номер S76. Но это так, к слову. Он мне срочно нужен. Сегодня. Сейчас!

— Как корреспондент или как агент? — осмелилась спросить женщина.

— Как глава английской миссии. Мне просто не к кому больше обратиться, все дипломаты покинули Москву! Зовите его, Евгения Петровна. Пропуск будет ждать на посту.

— Да, товарищ Троцкий…

Артур Рэнсом выглядел как типичный англичанин.

Пять лет, проведённых им в Москве, не хватило, чтобы хоть чуточку обрусеть.

Зато пронырливости у Рэнсома хватало в избытке.

Умному, расчётливому и скользкому, ему удавалось выйти без потерь из любых ситуаций.

Даже не столь уж давний «заговор трёх послов», когда арестовали Брюса Локхарта, Артура не задел, хотя он и был в курсе происходившего.

Стало ли это следствием того, что Рэнсом был вхож к большевистским лидерам, или же тем попросту нужен был хоть какой-то канал для связи с «просвещённой Европой»?

С Англией, в первую очередь?

Скорее, верно второе. Хотя… Кто их знает, этих «комми»?

Артур энергично прошёл в кабинет к Троцкому.

Украсился улыбкой и направился к наркомвоену с протянутой рукой.

— Приветствую вас, мистер Троцкий! Вы хотели меня видеть?

— Здравствуйте, мистер Рэнсом.

Лев Давидович расслабленно потряс поданную ему руку и указал на кресло.

— Присаживайтесь. Не буду ходить вокруг да около, ибо время дорого. Хуже того, времени очень и очень мало. Я хочу, мистер Рэнсом, чтобы вы напрямую связались со своим куратором, сэром Артуром Бальфуром…

— О, мистер Троцкий! — запротестовал Рэнсом. — Сэр Артур вовсе не мой куратор, он руководит Форин-офисом, он… как это у вас называется… он министр иностранных дел!

Лев Давидович прогнулся, ласково улыбаясь.

— Дорогой мистер Рэнсом, — прожурчал он. — Время, время! О том, что вы шпион, мне известно, но в данный момент я интересуюсь иным. Повторяю: я хочу, чтобы вы связались с Артуром Бальфуром и Ллойд Джорджем! Поставьте их в известность о том, что РСФСР хочет союза с Соединённым Королевством. Мы пойдём на любые уступки! Желаете, чтобы мы не трогали окраины, загомонившие о независимости? Пожалуйста! Хотите концессий? Получите! Мечтаете отобрать Проливы? Забирайте!

Артур посерьёзнел. Ого! Да тут намечается весьма крупная игра!

— А что вы хотите от нас? — осторожно спросил он.

Троцкий деловито кивнул и отшагнул к большой карте, висевшей на стене.

— Вот! — ткнул он пальцем в кружок с надписью «РИГА». — Ваша эскадра уже тут! А от Риги к Москве тянется железная дорога… Если сгрузить английские танки здесь, то литерный очень быстро доставит эти ваши «сухопутные броненосцы» куда надо. То есть на фронт. То же касается аэропланов и бронеавтомобилей, они нам тоже очень и очень нужны. Ну это во-первых. А во-вторых, есть острейшая необходимость в нефти. В бензине, прежде всего, ибо вся техника, даже самая грозная, без топлива всего лишь безобразная куча металла. Ну мы, конечно, не отказались бы и от продовольствия, ибо отрезаны от южных районов и Сибири, но это так, в качестве пожелания. А вот танки и горючее для них — в первую очередь.

Рэнсом помолчал, рассеянно поглаживая подбородок.

— То есть правительство его величества, — проговорил он, — если я вас правильно понял, может рассчитывать на любые уступки с вашей стороны?

Лев Давидович усмехнулся.

— Лично я готов на всё, но, чем разумнее будут выглядеть запросы правительства его величества, тем легче мне будет уговорить Ленина. А это человек упрямый, даже так — упёртый! Но что мы всё о выгодах экономических! Пусть ваши правители подумают и о политических дивидендах.

— Например?

— Например, о том, как обуздать непомерные аппетиты Корнилова. Он уже вернул Финляндию и Эстляндскую губернию, завоевал Константинополь. Вы полагаете, он остановится на этом? Между прочим, барон фон Унгерн, назначенный Корниловым правителем Русской Восточной окраины, собирает немалую армию там, где пролегает КВЖД.[61] Не надо быть великим стратегом, чтобы понять — белые твёрдо намерены вернуть утраченное в Русско-японскую войну, завоевать и присоединить Маньчжурию. Её, кстати, всё чаще называют Желтороссией. Это случайность, по-вашему? И только мы, большевики, можем помешать этим планам! Так и тянет сказать по-плакатному — проискам!

Рэнсом раздумывал недолго. Рывком поднявшись, он сказал:

— Я немедленно поставлю в известность наше правительство.

— Надеюсь, принятое решение будет благоприятным, — шаркнул ногой Троцкий.

Проводив Рэнсома, он потёр руки и стал одеваться.

Следовало немедленно приступать к решению следующей важной задачи — и ещё неясно, вторая ли она по значимости.

Пройдя площадями Кремля, Лев Давидович выбрался к Екатерининской церкви, чуть ли не единственной в Москве, возведённой в стиле барокко.[62]

В этом храме Божьем был устроен спортзал.

Пахло внутри соответствующим образом, отнюдь не ладаном и не горячим воском.

Народу уже не было — бойцы кремлёвского гарнизона занимались с утра, а курсанты явятся попозже.

Но тот, которого Троцкий искал, находился на месте.

Это был молодой лобастый крепыш среднего роста, с серьёзным взглядом серых глаз.

Кроме особой приметы — крупного родимого пятна в виде сердечка на левой щеке, крепыша отличал некий внутренний стержень, внутренний устой.

Молчаливый и очень сдержанный, он поражал своей энергией и той буквально испепеляющей ненавистью к врагам рабочего класса, которая выделяла его среди прочих комсомольцев.

Звали его Степан Котов.

Биография у парня была более чем средняя. Родители из деревенских. Отец-пропойца сгинул прямо на заводе, спьяну угодив под вагонетку. Мать, неграмотная крестьянка, обстирывала весь дом, снимая угол в полуподвале, пока сама не запила. Так и замёрзла однажды, прикорнув в сугробе.

Малолетнего Стёпку пристроили было в лавку по соседству, да только не выдержала натура пролетарская — стал подворовывать. Хозяин связываться с полицией не стал — поколотил Котова-младшего так, что тот едва Богу душу не отдал, да и выгнал вон.

Так что с детства Степан зверем смотрит на буржуазию, не заморачиваясь рассуждениями о вреде пьянства и о соблюдении заповеди «Не укради».

Троцкий остановился, привыкая к церковному сумраку.

Котов, сопя и пыхтя, подтягивался на турнике.

— Товарищ Котов, — вежливо сказал Лев Давидович, — можно вас на минутку?

Степан едва не слетел с турника, обнаружив неподалёку самого Предреввоенсовета.

Спотыкаясь, он подбежал и вытянулся, унимая бурное дыхание.

— Товарищ… Троцкий… здравствуйте!

— Здравствуйте, здравствуйте… — протянул нарком и оглянулся. — У меня есть к вам очень важный разговор.

— Я слушаю, товарищ Троцкий! — выдохнул Котов.

— Помнится, начальник ваш хвалил Эс Котова «за отличные успехи в боевой и политической подготовке»… Вы, кажется, аэроплан освоили?

— «Илью Муромца» пилотировал! — гордо сказал «Эс Котов».

— Замечательно, просто замечательно. А другие… э-э… аппараты?

— У-у, так те и вовсе — легкота! На «Вуазене» летал, на «Ньюпоре».

— Вы, говорят, и прыгали… с этим… как бишь его… с парашютом?

— Да-а! Пять прыжков с РК-1![63]

Нарком покивал, изучающе поглядывая на Степана.

— Я хочу дать вам задание, Котов, — медленно проговорил Лев Давидович. — Очень опасное, но архиважное. Возможно, от него зависит существование нашего социалистического отечества…

Комсомолец на глазах подтянулся, даже, чудилось, в росте прибавил.

— Необходимо срочно найти и доставить сюда одного человека…

Лицо у Степана вытянулось от разочарования.

— Этот человек — белый офицер. Капитан Юрковский. Помните, тут была стрельба в начале месяца? Это как раз его и ловили. Но Юрковский ушёл, как чёртов колобок! И отсюда ушёл, и от моих матросиков ушёл, и от махновцев. До Ростова-на-Дону Юрковский точно добрался. Там и начнёте поиски. Скорее всего, он вернулся на службу к дроздовцам, а те стоят нынче в Юзовке или в Горловке. Запомните: этот беляк очень нам нужен! Он является носителем секретов особой государственной важности, и нам жизненно важно вызнать их все. Понимаете?

— Понимаю… — прошептал Котов. На губах его наметилась улыбка.

— До Ростова доберётесь на «Ньюпоре». Я дам вам карту, где будут обозначены места для безопасной посадки. Там же найдётся и горючее. В путь отправитесь сегодня же, переодевшись в форму белогвардейца… Да-да! Вам предстоит работать во вражеском тылу, так что извольте соответствовать. Документы мы вам выправим на ваше же имя, чтобы не путались. В Ростове найдёте Егора Мурлычёва, он там верховодит в Донкоме. С этими товарищами и устроите охоту на Юрковского. Но помните — он мне нужен живым!

— Понятно, товарищ Троцкий, — серьёзно кивнул Степан. — Повяжем мы этого беляка, не беспокойтесь. Всё как надо сделаю. А… разрешите вопрос?

— Слушаю.

Котов спросил с какой-то слабо выраженной надеждой, как недохваленный ребёнок:

— А… почему я?

Наркомвоен положил руку на плечо курсанта и сказал с прочувствованностью, на «ты»:

— Потому что я верю в тебя, Котов!

Степан расцвёл…

Настроение у Троцкого поднялось, ибо впереди забрезжила перспектива.

Он сделал оба важных дела. Начал делать.

Теперь всё зависит от Стёпки Котова. И от англичан. Посмотрим…

Осталось переговорить с Лениным.

В принципе, вождь в панике, и убедить его можно. Во всяком случае, нужно попробовать.

Да если даже и не выйдет ничего, если упрётся Владимир Ильич, что изменится?

Когда литерный поезд с английскими танками прибудет в Москву, Ленин его назад погонит, что ли?

С такими мыслями Лев Давидович вошёл в кабинет Предсовнаркома.

За столом сидел мрачный Ильич, нервно крутивший карандаш в пальцах.

Напротив занял кресло Сталин. Этот был спокоен.

Иосиф Виссарионович держал в руке папиросу, иногда постукивая мундштуком по распечатанной пачке, словно готовясь закурить.

При появлении Троцкого Ленин вздрогнул и болезненно сморщился.

— Вот Иосиф Виссагионович доложил о деле нашего белогвагдейца, — внушительно проговорил он. — Оказывается, никакой он не Югковский, а вовсе даже Авинов! Вгоде как Кирилл. Да?

— Да, Владимир Ильич, — подтвердил Сталин.

— Думаю, — сверкнул наркомвоен стёклами пенсне, — это не снимает с товарища Сталина всех подозрений.

Иосиф Виссарионович сощурил рысьи глаза.

— Скажите, товарищ Троцкий, — вкрадчиво сказал он, — а почэму я, нарком по дэлам национальностей, должэн виполнять вашу работу? Ведь это ви у нас по военным дэлам! Ви должны заниматься разведкой и поиском шпионов! И я нэ позволю, чтобы меня обвиняли только потому, что Предреввоенсовэта плохо работает!

— Я проверял Юрковского…

— Плохо провэряли!

Ленин легонько хлопнул ладонью по столу, обрывая свару.

Сталин непринуждённо откинулся на спинку кресла, Троцкий пожелтел ещё сильнее, в прозелень.

— Чем погадуете, Лев Давидович? — глухо спросил Ильич.

Наркомвоен молча занял свободное кресло, расположился с удобством и вывалил:

— Появилась, товарищи, возможность договориться с англичанами. Они могут поставить Красной армии танки и аэропланы, а главное — горючее! Красные военлёты и танкисты живо прорвут любую оборону противника, никакие окопы их не задержат. И тогда мы победим!

Троцкий заметил жадный блеск в глазах у Ленина, но тут своё веское слово сказал Сталин:

— Англичане болшэ нэ считают Корнилова союзником, да и нэ считали. Им выгодно, чтобы Гражданская война продолжалась и нарастала. Но что они потрэбуют за свои танки и аэропланы? Ведь это дорогие игрушки.

— А нам без разницы! — рубанул наркомвоен. — Помните притчу о Ходже Насреддине, который взялся за десять лет обучить осла, принадлежавшего султану, человеческой речи? Чего, говорит, беспокоиться, заговорит осёл или нет? Через десять лет или осёл умрёт, или я, или султан! Вот так же и мы, Иосиф Виссарионович. Откуда тревоги? Захотят британцы, чтобы мы Проливы вернули? Да пожалуйста! Или скажем: «Обойдётесь!» Возмутятся империалисты? Пускай!

— Россия хоть и велика, но не бесконечна, — проговорил Ленин с ноткой агрессии в голосе, — и мы не в состоянии нарезать теггиторию каждому желающему. Даже в обмен на танки!

— А вы вспомните, Владимир Ильич, что говорили весной, когда посылали меня мир с немцами подписывать! Помните? Ничего, мол, если мы им полстраны отдадим и вагон с золотом! Всё равно мы затеем мировую революцию! Захватим ту Германию, и Францию — под каблук, и Англию — к ногтю! Всё, что нынче временно отдаём, вернём с лихвою и навсегда! Так и нынче та же ситуация, Владимир Ильич.

Ленин задумался. Сталин молчал, разминая в пальцах папиросу.

— А что, — вымолвил Ильич после недолгого молчания, — может, и выйдет из этого что путное. Как мыслите, Иосиф Виссарионович?

— Врэмя покажэт, — усмехнулся наркомнац.

Фите.

Троцкий провёл закулисные переговоры с англичанами о поставке горючего, танков и аэропланов через рижский порт. Ленин дал «добро».

Сегодня прибыл британский эмиссар. Лондон требует от Москвы невмешательства в дела балтийских государств и Польши, отказа от Проливов, а также размещения военных баз на Моонзундских островах и предоставления концессий в режиме наибольшего благоприятствования.

Ленин оказал на членов Совнаркома сильнейшее давление, и секретный договор с Англией был подписан.

Ожидается, что первые поставки вооружений, топлива и боеприпасов начнутся уже к концу декабря.

Одновременно британцы договариваются с немцами, чьи дивизии всё ещё находятся на оккупированной территории Гродненской, Курляндской и др. губерний, чтобы они беспрепятственно пропустили Войско Польское (подразделения генералов Антони Листовского, Эдварда Рыдз-Смиглы, Тадеуша Розвадовского и Юлиуша Руммеля) — для удержания границы с так называемой Эстонской Республикой. Налицо попытка чужими руками остановить наступление Западной армии.

Ещё одна договорённость достигнута с французами — решено переправить в Польшу 70-тысячную «Голубую армию» Юзефа Халлера.

Иванов

Глава 9

БЕЛОЕ И ЧЁРНОЕ

Газета «Биржевые ведомости»:

Обстановка вокруг Моонзундских островов накаляется.

Марковцы заняли Эзель, бойцы 1-й бригады 1-й дивизии генерал-майора Н. Тимановского отбили десант Отдельного латышского батальона под командованием генерала Рюдигера фон дер Гольца.

Авиадивизион в составе десяти аэропланов «Илья Муромец» неоднократно вылетал на бомбометание по позициям противника в Зегевольде и Тальсене. Под Митавой разрушен железнодорожный мост.

Британская эскадра, усиленная лёгкими крейсерами и эсминцами, продолжает обстрел острова Эзель в районе Церельской батареи и города Пернов, где закрепились добровольцы Западной армии генерала Маркова.

К Ирбенскому проливу, заминированному немцами и англичанами, подтянулись линкоры «Генерал Алексеев», «Императрица Мария» и «Императрица Екатерина Великая», с осени укрепившие Балтфлот.

Командующий морскими силами Рижского залива вице-адмирал М. Бахирев направил англичанам ультиматум, потребовав в течение сорока восьми часов покинуть территориальные воды России.

В ответ на это контр-адмирал Э. Александер-Синклер заявил, что намерен и впредь оказывать военную помощь дружественному государству — Латвийской Республике, рекомендовав увести бригаду линкоров в Кронштадт и не покидать его впредь.

Когда же русские тральщики, под охраной эсминцев «Автроил» и «Гавриил», принялись освобождать от мин Ирбенский пролив, они были обстреляны с крейсеров «Дели», «Карадос», «Кюрасао» и «Даная».

За своих вступился линкор «Генерал Алексеев», добившись попаданий 12-дюймовыми снарядами.

Крейсер «Карадос» был потоплен со всей командой — русский снаряд проломил броню кормовой башни и взорвался внутри. Мгновенно вспыхнули полузаряды, поданные в башню из погребов, и огонь проник к боезапасу. Грянул чудовищный взрыв, вырвавший у «Карадоса» дно и практически отломавший корму.

Согласно последним разведданным, из Скапа-Флоу — главной базы Гранд-Флита — вышли два дредноута — «Айрон Дюк» и «Эмперор оф Индиа». Оба полным ходом следуют в Балтийское море…

Весь день и всю ночь мела метель.

Ветер сотрясал стены теплушки, гудел и выл в трубе, заставляя жаться к самой печке, тянуть руки к живому теплу, к огню.

Казалось совершенно невозможным выйти наружу, в холод и снежную круговерть, но служба есть служба.

Текинцы то и дело прогревали двигатели бронеавтомобилей, заботливо смазывали «железных коней» где положено и совершенно не теряли своего природного оптимизма.

Саид Батыр вопил, что, пока не заведёт пару броневиков, не согреется, а уж провернуть холодный двигатель вручную — работка та ещё.

И сердар не отходил от своего бронированного хозяйства, гонял взводных и рядовых, сам не вылезал из бронированного нутра то «Гарфорда», то «Остина».

А иначе какой с него командир, коли не знает, чем командует?

Вот и ползал по броне, вникал во всяческие особенности, научался понимать и чувствовать механизмы, следить за пушками и пулемётами.

А общее напряжение росло, атмосфера электризовалась, все хоть раз, да оборачивались в сторону севера, где засели красные.

В бинокли различалось смутное движение, но, что оно означало, понять было трудно.

Наступление объявили на второй день.

Как раз утихла вьюга, расписав степь своими намётами, и далеко-далеко в белом поле проклюнулись чёрные крапинки.

Потом оттуда донёсся гул, и в какой-то сотне саженей от эшелона стали рваться снаряды — заработала большевистская артиллерия.

Снега намело столько, что взрывы пучили степь одними белыми да сизыми клубами, не вздыбливая чёрную землю.

— Тревога! — раздавались команды. — В укрытие! Ложись!

Надрывно загудел паровоз, оттягивая теплушки, а от Горловки уже подкатывал тяжёлый бронепоезд «Дроздовец», выкрашенный в защитный белый цвет.

На железной площадке, среди обваленных и обгоревших мешков с землёй, исковерканной брони и тел в тлевших шинелях, воздвигся командир бронепоезда в тужурке, почерневшей от машинного масла.

Это был капитан Рипке, невысокий, с очень маленькими руками, со светлыми волосами, стриженными бобриком, всегда сдержанный.

— Господин полковник! — прокричал он, склоняясь к подбегавшему Туркулу. — Разрешите доложить, мост взят!

— Отлично, капитан! Полный ход вперёд, прикрываете левый фланг!

— Слушаю, господин полковник.

«Дроздовец», грохоча и выкидывая из топок чёрный дым, покатил, набирая скорость.

Кирилл, провожая взглядом стальное чудище, скривился: низ серой брони был заляпан кровью. Давил он, что ли, большевиков?

— Саид! — заорал Авинов. — Умар! По машинам! Заводи!

— Есть! Есть!

Взрёвывали двигатели, извергая чёрный дым.

Грозно пошевеливались башни.

Громыхнуло в поле, и снова разворотило снега воронками.

Шальной снаряд пробил стенку вагона и разнёс его на досочки, оголяя ржавый каркас. На левом фланге гремел сильный огонь. Батальон построился для атаки.

— Капитан Гулевич! Батарею на позицию!

Едва слышный, донёсся спокойный голос артиллерийского капитана Гулевича, командира 1-й батареи: «Передки к орудиям! В передки! По коням! Вперёд! Рысью ма-арш!..»

Подскакивали на ухабах передки, срывались плохо подвязанные винтовки, котелки, вещмешки.

Пушки с грохотом и лязгом, расшвыривая снег, вылетели на передовую.

— Налево кругом! — командовал Гулевич. — Стой! С передков! Прямо по окопам! Прицел пять-ноль! Огонь!

Батарея открыла беглый огонь и била почти в упор — снаряды летели над головами дроздовцев.

Чуть дальше заговорила 7-я гаубичная.

— По пехоте! Прямой наводкой! Гранатой! Прицел сорок пять! Беглый огонь!

В степи показались густые цепи красных. С правого фланга заблистали шашки.

— Кавалерия!

— По кавалерии, пальба батальоном!

Большевистские цепи надвигались, накатывался вой, кашель, звон манерок и глухие крики: «За советскую власть!», «Бей кадетов!», «Смерть золотопогонникам!», «Вперёд, товарищи!».

Гулевич надрывался:

— Стой! Отставить гранаты. Шрапнелью! Прицел сорок!

Рядом отдавал команды Туркул:

— Батальон, поротно в цепи! Вторая, четвёртая роты слева, первая и третья — справа. Ровным шагом! Дистанция между бойцами в цепи — четыре шага!

Командиры рот, выхватывая револьверы, уводили в бой своих солдат:

— Вторая рота, за мной!

— Четвёгтая гота, с Богом, в атаку!

Красные на ходу били пачками,[64] да только и белые патронов не жалели.

— Господа, прицельный огонь по наступающим! — кричал полковник.

— Батальон, вперёд! За Россию! Ур-ра-а!

Авинов аж пританцовывал от нетерпения, ожидая, когда же Туркул пошлёт его бронероту.

И вот дождался — в распахнутом тулупе, разгоряченный, румяный, пышущий паром, подбежал полковник.

— Капитан! — крикнул он. — На пути прорвался эшелон красных! Это будённовцы! Полотно взорвано, но красные всё равно контратакуют! Здесь-то мы справимся, а вам приказываю отбить контратаку!

— Слушаю, господин полковник!

Кирилл метнулся к текинцам.

— По машинам! Первый и четвёртый взвод — за мной!

С ходу запрыгнув в «Остин-Путиловец-Кегресс», начальником которого был Саид Батыр, Авинов пролез в башню, к пулемёту.

Как же тут тесно…

В тусклом свете электролампочек стенки, обшитые войлоком, сходились так близко, что, начнись болтанка, и приложишься к обеим. По очереди.

— Вперёд!

Первым взводом командовал как раз Саид, под его началом было пять пулемётных бронеавтомобилей, пара грузовиков и мотоциклисты-разведчики.

Последними заправлял юнкер Анатолий Прицкер, тот ещё сорвиголова.

— Заворачивай! — прокричал Кирилл, пригибаясь к щели амбразуры. — По целине! Жми!

— Ходи целина! — передал Саид водителю. — Пути нет хода!

Железнодорожные пути впереди плавно заворачивали, обходя курганы, заметённые по макушку.

Кое-где ветер выдул снег, оголяя чёрные склоны, будто присыпанные углём.

Красные кавалеристы наступали в стороне, по левую руку, их привечали огнём пулемётов, и лава выдыхалась, прореженная струями свинца.

Неожиданно будённовцы заинтересовались броневиками у себя на левом фланге.

Винтовочные пули продолбили градом по броне.

Авинов тут же развернул башенку в сторону кавалерии и ответил из «гочкиса» — пулемёт весело загоготал, посылая горячие «приветы».

— Давай, давай, Саид…

Вот и станция!

«Дроздовец» подорвал не только мостик у станции, но и само железнодорожное полотно — искорёженные рельсы загнулись бивнями чудовищного мамонта.

Красному бронепоезду «Углекоп» не повезло — по всей видимости, машинист растерялся и на всём ходу врезался в развороченные пути двумя бронеплощадками.

«Эх, — подумал Кирилл, — рацию бы сюда!»

Да нет, ламповые передатчики пока что лишь в папочке его драгоценной…

Чертыхаясь, Авинов с лязгом распахнул боковую дверцу, впуская внутрь ветер.

Слава богу, бронезаслонки на кабине «Гарфорда», грузно колыхавшегося напротив, были опущены.

Из кабины выглядывал Умар и скалился.

— Ума-ар! — завопил Кирилл, придерживая кожаную фуражку. — Из пушек по бепо.[65]

Текинец кивнул, словно боднул воздух, и «Гарфорд-Путиловец» добавил газу.

Ещё четыре пушечных броневика потянулись за ним следом, вытягиваясь цепью.

Развернув башни на ходу, они открыли беглый огонь, расстреливая «Углекопа» в упор.

На бронепоезде от разрывов гранат начались пожары. Чудилось, сама железная броня горела.

Проскакивая дым и пламень, по насыпи покатилась команда бепо. Авинов тут же открыл огонь из пулемёта.

Красные тоже не собирались сдаваться, отвечали залпами.

Один из «Гарфордов» отдалился от насыпи, вблизи которой существовала какая-никакая, а мёртвая зона, и попал под удар пушки с бронепоезда.

Взрывом броневику оторвало заднюю ось и чуть не опрокинуло.

Занятно, что наводчик в башне не пострадал, метким выстрелом всадил снаряд в бронепаровоз.

Тот сразу окутался облаком ревущего пара.

— Сердар! Там эшелон!

— Вижу!

Прикрытый бронепоездом, на путях застрял воинский эшелон. Впереди у него торчал «Углекоп», а в сотне саженей позади — взорванный мост.

«Гарфорды», миновав бронепоезд, расстреливали теплушки беглым огнём.

Толпы красноармейцев с завыванием прыгали на насыпь, вытаскивали лошадей, а те без настилов падали и ломали ноги.

Пронзительные крики, ржание, храп, стоны, пальба — всё мешалось в жуткое шумство войны.

Внезапно до Кирилла донеслось глухое «ура» — это красноармейцы из эшелона соединились с командой бронепоезда.

И ринулись в атаку.

Пули загремели по броне, стараясь пронзить сталь, впиться, ужалить.

С путей застучал «максим», с крыши вагона ему вторил другой, но текинцам под бронею всё было нипочём.

Отряд красных рванул к броневикам, почти все из них полегли, но трое добрались-таки.

Один из них с матами полез на башню.

Саид просунул маузер в прорезь амбразуры и выстрелил, уткнув дуло в брюшко. Готов.

Но место погибшего тут же занял другой, оказавшийся ловчее. Взгромоздившись-таки на башенку, он принялся тыкать в амбразуру ствол винтовки.

Нажал на курок, и Авинов чуть не оглох, а лицо его опалил пороховой жар.

Пуля, мерзко взвизгнув, впилась в стенку, но губительным рикошетом не ушла, застряла в войлоке.

Кирилл отворил верхний люк и высунулся наружу.

Прямо перед собой он увидел оскаленную морду в треухе.

Сразу достать револьвер Авинов не догадался, поэтому действовал по-крестьянски — заехал кулаком в эту самую морду, да от всей души.

Красноармеец свалился неудачно, его ноги угодили под гусеницу. Истошный вопль сподвиг Саида дать задний ход и додавить вражину, чтоб не мучился.

В это время пулемётчик с поезда дал длинную очередь, и, если бы не крышка люка, похороны со всеми почестями были бы Кириллу гарантированы.

Авинов мигом ссыпался обратно, под условную защиту не шибко толстой брони.

— Сердар! Бепо!

— Что там?

— Они пушка вертеть!

В самом деле башня, заклиненная было точным попаданием одного из «Гарфордов», ожила и развернулась, ловя в прицел своих механизированных противников.

Выстрел ударил гулко, аж броня загудела.

Снаряд упал с перелётом, разорвавшись среди какого-то станционного здания, ранее уже превращённого в руины.

Визжащие осколки посекли броневик, расколотив левую фару.

Кирилл схватился за флажок, чтобы высунуться и дать отмашку пушечному взводу, но те и сами разобрались.

«Гарфорд-Путиловцы» сдали задом, чтобы ничто уже не мешало башням разворачиваться, и выдали нестройный залп.

Однако накрытие вышло куда более впечатляющим — это подключилась 1-я батарея.

Калибр её орудий был побольше, чем у броневиков, и результаты не замедлили сказаться — снаряды просадили клёпаные борта бронеплощадок и рванули внутри, ставя точку в недолгом послужном списке «Углекопа».

Немногие уцелевшие красноармейцы поспешно бежали, бросая винтовки и раненых.

Были и совестливые, которые тащили невезучих товарищей.

Такие попадали в плен — Авинов с облегчением разглядел в амбразуре наплыв дроздовцев, занимавших станцию с правого фланга.

Вот и капитан Иванов впереди своей роты, а вот и сам Туркул на верной своей Гальке верхом.

Кирилл коротко выдохнул — первый его бой в качестве командира роты закончился.

Продвигаться в голую степь смысла не было, поэтому первый батальон закрепился на станции.

Путейцы починили полотно, отогнали дымящийся бронепоезд в тупик. Паровоз, радостно свистя, словно поздравляя дроздовцев с победой, притащил их теплушки и замер перед взорванным мостом, пуская контрпар и лязгая сцепками.

«Дроздовец» капитана Рипке подкатился следом, становясь в боевое охранение.

Авинов оббегал свою бронероту.

Слава Богу, убитых не было. Двоих ранило заклёпками, вышибленными близким разрывом снаряда, — благо что в сам броневик не попал.

Ещё одного легко контузило — того самого наводчика с «Гарфорда», потерявшего заднюю ось.

Вот ею-то Кирилл и занимался.

Своими силами такой ремонт он бы в жизни не одолел, помогли деповские.

Полдня проваландались, но поставили-таки бронеавтомобиль «на ноги».

Сестрички милосердия, врачи, а также их добровольные помощники из дроздовцев и казаков устраивали раненых в зачуханном вокзале. Гулевич выдвинул свою батарею на окраину Государева Байрака, в небе кружилась пара «Анаде»,[66] один из взводов 1-й Особой автоброневой роты постоянно дежурил между железной дорогой и степью, не подпуская красных к брошенным окопам.

Остальные текинцы отдыхали.

Личный состав бронероты занял какие-то здания из тёмного кирпича, принадлежавшие железнодорожному ведомству.

Три брошенных дома смыкались буквою «П», образуя тихий дворик.

Джигиты были расслабленны, утратив даже обычную свою жизнерадостность.

Может статься, предстоявшая им ночь окажется последней из относительно спокойных — рано утром Днестровская, 1-я и 2-я Донские армии разовьют наступление по всему фронту, действуя в харьковском направлении.

А пока Саид разжёг костёр, обложив его камнями, и установил большой казан.

Текинцы сидели вокруг огня на чурбаках, молча смотрели в огонь. Возможно, вспоминали в эти минуты свои Каракумы, где пасли овец да верблюдов, и такой же костёр из наломанных плетей саксаула.

Исаев шумно втянул носом воздух.

— Чегой-то они там кашеварят?

— В меню будет шурпа! — улыбнулся Кирилл.

Глава 10

ПЛОСКИЙ ШТОПОР

Газета «Современная летопись»:

В Ирбенском проливе и окружающих Моонзунд водах разгорается противоборство, к которому приковано внимание всей Европы и Северо-Американских Соединённых Штатов.

Когда английские дредноуты «Айрон Дюк» и «Эмперор оф Индиа» приблизились к российским берегам, им навстречу вышел эсминец «Новик» и сделал обычный запрос.

Ответа не последовало, тогда командир эсминца передал британцам следующее: «Ваш курс ведёт к опасности!»

Англичане не вняли.

Они рассчитывали на своё превосходство в главном калибре — всего лишь на полтора дюйма большем, чем русские двенадцатидюймовки, — и в дальнобойности.

Британцы могли стрелять на сто двадцать кабельтовых (21 верста), русские же всего на девяносто. Однако русская полубригада линкоров уже вышла на дистанцию семьдесят кабельтовых. И дала залп.

Более тридцати орудий главного калибра выпустили бронебойные снаряды весом в тридцать пудов каждый.

«Айрон Дюк» был поражён четырьмя снарядами с «Императрицы Марии»: первый угодил в борт и вдавил броневую плиту чуть ли не на фут в прокладку из тикового дерева, вызывая течь, а второй, ударивший возле башни, просадил шестидюймовую палубную броню, перебив и переранив с полсотни человек команды. Пламя от разрыва снаряда достигло батарейной палубы и подожгло находившийся там кордит.

Третий и четвёртый снаряды попали «Айрону Дюку» в корму, причём один из них угодил под башню.

От взрыва башню подняло и опустило, заклинив в положении «на борт». Гидравлика не выдержала сотрясения, и орудийные стволы уткнулись в палубу.

Пятый снаряд прошёл сквозь дымовую трубу, ударился о броневые колосники, срикошетировал и разорвался у правого борта.

Ответным огнём досталось «Генералу Алексееву» — единственному в мире семибашенному линкору.

За избыток вооружения пришлось платить ослаблением корпуса.

Один из снарядов «Эмперор оф Индиа» пробил броню его верхнего пояса и взорвался внутри корабля, кроша всё вокруг.

Ещё одно попадание с шестидесяти кабельтовых в подводную часть повредило переборки машинного отделения, скручивая их, несколько отсеков с левого борта затопило.

Следующий снаряд срезал мачту и скрутил в кольцо трап левого борта, а ещё один «чемодан» сорвал крышу башни главного калибра.

Обе «Императрицы» около часа держались под огнём двух десятков тяжёлых орудий.

Из проломов в их палубах вырывались языки пламени, из пары разбитых башен торчали под разными углами замолчавшие орудия, крылья мостиков были снесены.

Но именно залп из носовых башен «Императрицы Марии» и «Катюши» определил исход боя.

Лишь один из снарядов достиг цели, но он нёс погибель «Айрон Дюку». Пробив броню барбета средней башни главного калибра, раскалённая стальная туша вломилась в перегрузочное отделение. Заряды, упакованные в шёлковые картузы, вспыхнули, огонь протёк в погреб, и чудовищный взрыв вздыбил палубу линкора, одновременно вырывая днище.

В воздух взлетела куча обломков и шлюпок. Крыши орудийных башен подбросило вверх на сто футов, из развороченного корпуса поднялся грибообразный столб чёрного дыма высотой до тысячи футов.

Когда дым рассеялся, «Айрон Дюк» величественно валился на правый борт. Над тонущим линкором взметнулись фонтаны белой пены — воздух, вытесняемый водой из отсеков, вырывался наружу с утробным нептуническим зыком, и «Айрон Дюк» скрылся, под водою…

В валенках и в меховых штанах, в дохе и в рукавицах, замотав лицо шарфом до самых очков-консервов, Степан Котов всё равно отчаянно мёрз.

Кабина «Ньюпора-IV» была открыта всем ветрам, а за бортом — декабрь.

Впрочем, Котов не обижался на конструкторов. Ему даже в голову не приходило, что пилота может укрыть прозрачное остекление, как на «Муромцах».

«Ньюпоры» он любил — это были первые аэропланы, на которых он начал летать.

А уж за счастье полёта можно многое простить, даже холод. Ничего…

«Четвёрка» за три часа больше трёхсот вёрст одолевает, а ближе к Ростову потеплеть должно… Юг всё-таки.

«Ньюпор-IV» пилоты прозвали «Ньюпором с ложкой» — из-за характерной противокапотажной лыжи, весьма схожей с известным столовым прибором.

Авиаторам, начинавшим летать на всяких «блерио» и «фарманах» и пересаживавшимся на «ньюпоры», приходилось учиться заново.

В отличие от всех прочих аэропланов, у которых педали были связаны с рулём поворота, на «Ньюпорах» ими выполняли гоширование, то бишь перекашивание крыльев, чем проделывали управление по крену.

Отклонение же руля поворота и руля высоты — при помощи ручки управления.

Да, пришлось ему намучиться, когда пробовал взлететь на «моране»!

А там всё по-другому, так что сперва, дабы не гробануться, по аэродрому катался, одними рулёжками занимаясь. Ничего, привык.

Котов глянул вниз. Река большая! Должно быть, Дон.

Тогда Ростов — вон там. Близко совсем!

«Ньюпор», натужно ревя мотором, развернулся и полетел вдоль реки. Вскоре завиднелись предместья.

Где-то тут у белых аэродром… Да вот же он!

Словно буквочки «Т» выстроились в ряд — это «Ильюшки» стоят. «Муромцы».

А всякая мелочь пузатая, вроде «вуазенов» или «анатр», по ангарам заныкана.

Степан пошёл на посадку.

Поле приближалось, клонясь то в одну сторону, то в другую. Поднялось будто, ударило под колёса.

«Ньюпор» чуток подскочил, вызывая у Котова гримаску неудовольствия, и покатился.

Наперерез аэроплану уже бежали трое офицеров в лётной форме.

Неуклюжий в своей дохе, Степан перевалился за борт и чуть не упал в укатанный снег. Подобрался, сосредоточился.

В Москве он долго готовил себя к этой вот встрече с врагом, по-разному её рисуя. А тут…

Рассупонившись, Котов пошагал навстречу белякам.

Первым к нему приблизился молодой мужчина в чёрной форме и в фуражке с высоким чёрным околышем, с крылышками на серебряных погонах.

— Капитан Томин, — представился он, отдуваясь. — С кем имею честь?

Стёпа неловко козырнул и отрекомендовался:

— Подпоручик Котов. Сбежал от большевиков на их же аппарате.

Томин с чувством пожал ему руку, произнеся торжественно:

— Наш человек!

Ещё двое, подошедших за капитаном, дружелюбно улыбнулись Степану.

— Мои ангелочки! — представил их Томин. — Игорь Князев — артофицер. Матвей Левин — моторист.

Поручкавшись со всеми, Котов ощутил вдруг, что пролетарское чутьё подводит его — он не чувствовал врага.

С ним разговаривали белые офицеры, те самые дворянские сынки, что мордовали солдат, жрали рябчиков и шампанское, мечтая посадить обратно на шею народу царя, помещиков и капиталистов.

И где его классовая ненависть? Нету…

— На каких летал? — поинтересовался Князев.

— На «Муромцах» летал? — перебил его Левин.

— Ну летал, — ответил Котов, тут же браня себя за простонародное «ну».

— Всё, — громко сказал Томин, — забираю! Пошли, пошли!

— К-куда?

— В экипаж, поручик, в экипаж!

— Я подпоручик… — начал Степан и прикусил язык. Чё-ёрт… Офицеры же не употребляют все эти «под» и «штабс»!

Но пилоты ничего такого не заметили, а Томин и вовсе выразился:

— Ёп-перный театр! У нас помощника командира убило на той неделе, займёшь его место.

— Где? — глупо спросил Котов.

— Вот! — торжественно сказал капитан, вытягивая руку в сторону «Ильи Муромца».

Тяжёлый бомбардировщик стоял на лыжах, раскинув гигантские крылья, отягощенные моторами, а его скруглённый нос напоминал больше всего перед трамвая, только что ниже остекления кабины бронзовел выпуклый двуглавый орёл, а наверху значилось выведенное славянской вязью: «Александр Невский».

— Так это ж не «ильюшка»! — вырвалось у Степана.

Томин рассмеялся.

— Догадлив, однако! Новый бомбовоз, поручик! И побыстрее «Муромцев» — летит скорее вдвое, хоть и весит на полтораста пудов больше. Так-то!

— И вы мне доверяете? — осмелился спросить «подпоручик». — А вдруг я красный шпион?

— Подумаешь! — фыркнул командир. — Выбросим за борт, и всего делов. Залезай… шпиён!

Поднявшись в гондолу, обшитую гладкими листами дюралюминия, Котов скинул доху — внутри было тепло. Как в натопленом доме.

И светло — борта впереди были прорезаны большими квадратными окнами, а ближе к хвосту — круглыми.

Фюзеляж разделялся на ряд кабин: передняя часть — «голова» — застеклённая и малость выдававшаяся вперёд — пилотская, затем «кают-компания» со столом и плетеными креслами, тамбур-кладовка-прихожка с лесенкой на верхнюю площадку и сдвижной дверью наружу, за нею отдельная каюта, чаще всего используемая под фотографическую комнату, и, наконец, уборная.

Размах, мощь аэроплана впечатляли.

Если обычный авиаотряд состоял из шести, а то и десяти тех же «Ньюпоров», то «Муромец» сам по себе был боевым отрядом.

Вот этот, в утробе которого топтался Котов, именовался в списках так: «Отряд аэроплана „Александр Невский“ номер два».

В отряде числилось четыре офицера, один механик и сорок человек солдат, все спецы: мотористы, пулемётчик, слесаря, столяры, шофферы, фотографы.

А в обозе отряда находились четыре легковых и три грузовых автомобиля. Внушительно!

Робко отворив дверь в кают-компанию, Степан осмотрелся и несмело прошёл в пилотскую, где своё место уже занял Томин.

— А когда мне… это… место занимать? — спросил Котов.

— А сию минуту! У нас вылет намечался, чуть не сорвался, а тут ты! Теперь не сорвётся…

Котову сделалось нехорошо.

— А в штаб? — пролепетал он. — Чтоб к писарю… зачислить…

— Да потом! — отмахнулся Томин. — Никуда твой штаб не денется! Мы тебя, ангелочек, прямо в полёте и проверим, все твои пёрышки встопорщим! Ха-ха-ха!

Степан малость растерялся.

Нет, он предполагал, что может угодить в бой, и надо будет убедить беляков в своей лояльности. Но так сразу…

Правда, товарищ Троцкий на все его сомнения реагировал довольно-таки резко — нечего, мол, сопли распускать!

По своим стрелять? Стреляй! Вывезти того офицера — вот главная задача! А если для этого надо будет роту красноармейцев положить… Да хоть полк! Лес рубят, щепки летят…

— Механик! — крикнул Томин. — Зови всех! Мотористов там… Всех! Готовимся.

К зимним холодам надо было относиться серьёзно, и на бомбардировщики были выданы тёплые чехлы, чтобы укрывать моторы.

И незамерзающую смесь выдали, а всё одно — запуск выходил долгим и сложным. Приходилось пропускать горячую воду через радиатор и прогревать каждый мотор по нескольку раз, прежде чем запустить их все.

Впрочем, умельцы и тут выкрутились — приспособили бензиновые грелки, по одной на каждый мотор.

Сперва-то их обхаживали да берегли, а после мотористы и чайники на тех грелках кипятили, и яйца варили.

— Бензина взяли? — громко спрашивает командир корабля.

— Взяли! — отвечает Левин.

— Сколько?

— Тридцать два пуда и ещё семь двухпудовых банок в каюте! Масла три пуда, хватит на двенадцать часов лёта.

— Бомбы?

— Двадцатифунтовки, десятифунтовки — тоже тротилки, двухпудовки, пудовки. Три пятипудовки остались с прошлого вылета.

— Игорь, покажи… Слышь, Котов, по имени-то тебя как?

— Степан! — вздрогнул комсомолец.

— Игорь, покажи Степану, как с прицелом обращаться. Если что, тебя заменит!

Князев кивнул и поманил Котова за собой.

На аэроплане бомбы подвешивались в специальных кассетах, вмещавших по пять бомб весом до трёх пудов.

К правому борту были закреплены лёгкие рельсы, по которым и двигались кассеты — прямо к бомболюку.

— Вот гляди, — сказал Игорь, приседая у колонки рядом с бомбовым люком. В верхней части стойки была подвешена рамка с делениями и двумя стрелками. — Все наблюдения вот через этот визир и деление в рамке. Следишь за ветром, вон — ветрочёт. Прикидываешь примерно прицел, ставишь пятнадцать делений… Норма — тринадцать, но, если по ветру идём, можно больше. Продвигаешь кассету над люком и держишь в руках верёвочку. Вот подходит стрелка прицела, дёргаешь — бомба пошла…

Степан слушал объяснения и только кивал: понимаю, мол.

А в голове звенела пустота. Уж слишком быстро всё произошло. Только-только сел — и сразу взлёт!

— От винта!

Моторы заработали один за другим, наполняя гондолу гулом и дрожанием.

— Степан!

— Иду!

Котов застыл около пилотского стула, занятого Томиным, и неотрывно следил за индикатором скорости «Саф» и за счётчиками оборотов двигателей.

«Александр Невский» тронулся с места и начал разбег.

Скорость постепенно возрастала. Восемьдесят пять вёрст в час…

Сто вёрст… Сто десять… Отрыв!

— Машина хорошая, — громко говорит Томин, слегка поворачивая голову к Степану, — слушается, как ребёнок! Ежели не захочешь, «гафов» не сделаешь! При повороте крен надо давать очень слабый и ворочать больше ногами, я имею в виду — рулём поворотов. Прибавляешь газу — корабль сам лезет вверх. Сбавляешь — снижается!

— Хорошая машина… — согласился Котов.

«Александр Невский» неторопливо набирал высоту.

У «ильюшки», чтобы подняться на десять тысяч футов, уходило минут сорок, а этот вдвое быстрее справился.

Бомбардировщик летел над белоснежными перинами облаков, а по ним скользило «Броккенское привидение» — тень аэроплана, окружённая радужными кругами.

После прояснилось, лишь небольшие облачка висели на разных высотах — небольшие, кругленькие кумулюсы.

Как только такой кумулюс оказался под «Александром Невским», аппарат сильно качнуло. Восходящие потоки воздуха!

— Ёперный театр! Ну и качка!

Аэроплан валяло с боку на бок, то кверху задерётся, то носом клюнет.

Штурвала порой не хватало, чтобы выровнять бомбовоз, — корабль скрипел и мелко вздрагивал.

— Сменяй! — крикнул Томин.

— Я? — испугался Котов.

— А кто ж ещё-то?

— Сменяю! — выдохнул Степан.

Выбрав спокойный момент, они быстро сменились.

Сев за штурвал, Котов подуспокоился.

Болтнуло разок — справился. На пилотском-то сиденье не так страшно!

— Нормально! — сказал капитан, хлопнув его по плечу. — Так держать, хе-хе…

А Степан до того расхрабрился, что уже и лавировать начал, обходить тучки, что покрупнее были. Но скоро и он взмок.

— Давай, — сказал Томин, — поправлю. После ещё сменишь, чтоб я передохнул и к посадке был свежим!

— Ага…

Котов шатучей походкой пробрался в хвост, к «удобствам», чтобы отлить.

Оправившись, он открыл маленький лючок в жестяном унитазе и смутился — внизу видны были крыши домов, заснеженная улица…

Сделав вид, что ничего не было, Степан вернулся и плюхнулся в плетёное кресло рядом со столиком — это место в гондоле называли на моряцкий манер — кают-компанией.

Напротив устроился артофицер Князев.

Опять-таки, если с кораблём сравнивать, то Игорь был штурманом.

— Как там большевики поживают? — спросил Князев.

Степан поджался, поёжился.

— Да так себе… — промямлил он. — Голодает народ.

— Ну так… Ясное дело! Если у крестьян весь хлеб отбирать, а после делить! Заголодаешь.

— А что ж делать, если они сами не дают?

— А с какой стати они давать должны? — подивился Игорь. — Это ж их хлеб! Они полгода, считай, корячились, потом умывались, а продотрядовцы явились — и грабят!

— Ну почему сразу — грабят… — пробормотал Котов.

— А как? Вот батя мой, к примеру, запахал по весне, посеял, ходил потом, чуть ли не каждый комочек рукою разминал. А какой-нибудь комиссар придёт и все сусеки опорожнит? А батьку на что жить? Кору глодать, как тамбовцы?

Степан хотел было сказать, что в Тамбове кулаки бунтовали, чтобы пролетариев голодом морить, а их эсеры подзюкивали, но смолчал. Не дай бог, раскроют ещё…

— Они там смычку затеяли…

— Какую смычку?

— Между городом и деревней.

— А зачем?

— К-как?

— А так! Зачем все эти глупости городить? Вон как под нами! Глянь вниз! Посадил дед репку, выросла репка большая-пребольшая. Вытянул её дед — и на базар! И продал. А на денежки те и себе рубаху справил, и бабке обнову, и внучке гостинец. Так-то!

У Котова на языке вертелись заученные истины, вроде товарно-денежных отношений и мелкобуржуазных пережитков, но он смолчал, впервые ощутив некую шаткость теории.

Всё вроде складно у Маркса выходит, а с жизнью никак не сочтётся.

Степан разозлился даже на Князева — всё так стройно было, понятно и просто, и на тебе!

— Я не понял… — затянул он, — а как это твой отец-помещик землю пахал? Сам, что ли?

Князев глаза выпучил, но сдержать хохот не смог.

Его поддержали и Матвей, и пулемётчик Чучелов, не зло прозываемый «Чучелом», и моторист Кулев.

— П-помещик… — еле выдавил Игорь, трясясь от смеха. — М-мироед… Ох-х, Стёпа, я вижу, красные тебе мозги чуток подвернули-таки! Это только у большевиков офицерьё сплошь помещики да буржуи, а мы-то беднота гольная! Иной мастеровой больше зашибал, чем поручик или даже капитан. А батя мой — из крестьян, дед и вовсе крепостным был. А у Левия нашего, Матфея, отец парикмахер. Тоже, знаешь, не из богатеев!

— Да-а… — вздохнул Матвей, заводя глаза к потолку. — Марципанов с серебра не кушали-с…

— Степан! — раздался голос Томина. — Сменяй!

— Слушаю!

Сменились, сбавили высоту. Опять сменились.

Бросив линию железной дороги, аэроплан шёл прямо к Горловке.

Повернув немного правее в поля, Томин уменьшил газ и пошёл вниз.

— Ищи место для посадки!

Капитан начал футах на трёхстах делать круги над степью.

— Вон место хорошее! Ровное!

— Вижу!

Воздушный корабль снизился окончательно на третьем круге. Мазнув взглядом по броневикам, выстроившимся в стороне, Котов скомандовал:

— Контакт!

Томин взял на себя, и «Александр Невский» покатился по снегу.

— Так, — бодро сказал командир, — полдела сделано!

— А здесь кто, вообще, стоит? — осведомился Котов, поглядывая на подбегавших солдат.

— Донцы, — уверенно заявил капитан.

— Не-е… — протянул Матвей. — Казаки, они на правом фланге. Дроздовцы здесь.

— Дроздовцы? — насторожился Степан.

Экипаж по одному спустился на утоптанный снег.

Котов задержался в гондоле.

— Точно, дроздовцы, — кивнул командир и встрепенулся вдруг: — Ёп-перный театр! Кирюха!

Он бросился навстречу молодому офицеру в чёрной кожаной форме.

— Томин! — захохотал тот. — Вот так встреча! Ты как тут?

— Да вот подарки на Рождество везу! Пудовые и потяжелее! Лично в руки красным передам, прямо в окопы! Ха-ха-ха!

Обернувшись, он крикнул:

— Игорь! Узнаёшь?

— Авинов! — ухмыльнулся Князев. — Здорово! Я смотрю, погоны-то уже без звёздочек!

— Знамо дело, на том стоим!

Сердце у Котова дало мгновенный сбой и зачастило.

Ах как славно…

Так ты здесь, враг мой разлюбезный! Не покидая аэроплана, Степан пригляделся.

На фотографических снимках, которые ему показывал товарищ Троцкий, Юрковский-Авинов был с усами, а у этого морда бритая. Но похожа. Да он это, он!

Тот самый белый шпион, убивший настоящего Юрковского, преданного делу революции, и занявший его место.

— А что это за форма? — заинтересовался Матвей.

— Текинцы мои вернулись, — заулыбался Авинов, — вон на те броневики пересели. А я нынче командую 1-й Особой автоброневой ротой!

— Поздравляю!

— Растут люди! — преувеличенно уважительно произнёс Томин. — Ну ладно, я в штаб, узнаю точно, куда мне подарки складывать, и назад! Матвей! Смотри, чтоб моторы не остыли!

— Будьте благонадёжны, ваше высокоблагородие!

Князев с Авиновым о чём-то оживлённо болтали, а Степан отошёл вглубь кабины, с любопытством поглядывая в окна.

За военным полем, на которое сел аэроплан, стояли бронеавтомобили, а ещё дальше пластались невысокие, основательные строения железнодорожной станции.

Корячились голые акации, торчала гранёная кирпичная труба с закопченным верхом.

Котов почему-то ожидал увидеть одних офицеров, однако как раз «их благороднее» не углядел.

Зато рядовых хватало — в шинелях и папахах, в полушубках и кубанках. Пехотинцы, артиллеристы, конники.

Мимо проходили путейцы и машинисты из паровозных бригад, они степенно здоровались с белогвардейцами, нисколько не различая в них враждебный элемент.

Котов покусал губу, соображая.

Момент выходит удачнейший — вот он, Авинов! А вот аэроплан.

Хватай беляка, волоки, вяжи — и на взлёт! И к своим. Ага…

А шиш с маслом не хочешь? Вот ведь…

Поток расстроенных мыслей прервал Томин.

Прибежав — любит этот капитан бегать! — он поманил экипаж за собой, хлопнув по плечу Авинова, попросив служивых крутануть винты.

— Вылетаем, ангелочки! Чего ждать?

И вновь загудели моторы. «Александр Невский» разбежался и тяжеловато поднялся в небо. Стал набирать высоту.

— Бомбим Лозовую! — громко сказал Томин. — Там много эшелонов скопилось и аж три броневых поезда. Подсократить их надо!

Летели долго, но дорога вышла спокойной.

— Вижу станцию! — крикнул Игорь. — Народищу…

— «Красная армия всех сильней…» — фальшиво пропел Матвей.

— Не дождётесь! Игорь!

— Уже!

Князев выставил прицел и продвинул кассету над люком.

Сжал в руке верёвочку.

Внизу проплывало множество построек — бараки, склады, депо. Черными лентами по белому снегу вились линии окопов, виднелись землянки, а на путях отчаянно дымили паровозы и вагонные печки. Составов масса — и простенькие теплушки, и пузатые цистерны, и замурзанные углярки, и даже синие вагоны первого класса.

Всё стоит колом, устраивая затор. Видно только движение обозов на шоссе.

— Смотри, — сказал Игорь, опускаясь на колени перед бомболюком, — вот подошла стрелка прицела. Дёргаешь — бомба пошла…

Котов кивнул заторможенно, а Князев дёрнул.

Бомба, вихляясь в воздухе, ухнула вниз. Грох…

Какой-то пакгауз лишился крыши, стропила, доски, скрученные листы кровельного железа — всё разлетелось, и склад заволокло жёлтым динамитным дымом.

— Видишь бронепоезд? — крикнул Томин.

— Видишь, видишь…

— Извольте попасть! Хлестни их серией, чтобы и пехоте досталось!

— Есть, будет сделано.

Двухпудовки пошли вниз, они рвались между вагонами или просаживали крыши, тогда стенки раздувались и лопались, напуская огня и дыма.

Броневым поездам бомбы навредили мало, лишь однажды перевернув взрывом пару вагонов.

Князев глянул на уровень и нахмурился — пузырьков не видно. Подкрутил винт, а не хватает. Тогда артофицер поднял прицел рукою и подложил под него карандаш: пузырёк показался.

— То-то же!

Игорь схватился за рожок, висящий у него на шее, и дунул, подавая сигнал пилоту.

Один гудок — внимание! Так держать!

— Прошу ещё круг!

— Это можно…

— Пошёл! — энергично сказал Князев, толкая кассету.

Бомбы толпою спешат в люк. Степан с замиранием смотрел вниз.

Ну и красиво же рвёт трёхпудовку! Взрыв — и точно вихри какие-то идут волнами во все стороны. Видать, осколки со снегом.

Треснули две трёхфунтовки, разбивая пару повозок.

А на привокзальную площадь, где скучились и толкались как бы не три роты, Игорь хлопнул пудовку и вывалил трёхпудовую осколочную.

Котов похолодел.

Трёхпудовка попала прямо в людскую кучу, ближе к левому флангу.

Разрыв, знакомые вихри — и на площади чисто. Красноармейцев сдуло, буквальным образом сдуло!

— Стоп бросать! Пулемёты!

— Чучело, бей их! Потрещи из пулемёта!

— Есть!

Застрочил пулемёт, поливая сверху обоз.

Ровная линия телег мигом стала прерывистой, разбиваясь на отдельные точки, — обозники пошли вскачь.

Некоторые точечки сбивались в кучи, а иные быстро двигались врассыпную — обрубили постромки и неслись, спасения ища.

— Бей!

— Стой стрелять! Приготовь бомбы!

Полетела вторая кассета. Котов принял пустую.

Князев ногами столкнул кучу двадцатифунтовок, лежавших прямо на полу.

Матвей в это время отворил дверь и вывернул корзину с десятифунтовками, уложенными в ней стоймя, как пивные бутылки.

Получился длинный, сплошной взрыв, красный от кирпичей.

А внизу кутерьма, беготня, суматоха…

Степан не испытывал особых переживаний.

Он знал, что где-то там, далеко внизу, гибли его товарищи, но душа не принимала. Мало ли что там рвётся…

Он же не слышит криков умиравших, не видит, как льётся кровь. Смерть там, на земле, воспринималась здесь, под облаками, словно на картинке из газеты.

— Матвей, как моторы?

— Хорошо!

— Томин, влево от нас батарея. Повернём, у меня ещё две бомбы осталось, стрелы есть.

Дав полный газ, капитан повернул. Всё видно как на ладони, и тут поднялся артиллерийский огонь шрапнелью.

Шрапнель рвалась сплошной полосой, а в стороне батарей всё затянуло золотистой дымкой.

— Ну вас к чёрту с вашей батареей! Нас обстреливают!

Игорь берёт губами свой рожок и дудит два раза.

Два гудка — пилот свободен в манёвре.

Внизу вспухает масса розово-белых разрывов, а вот и у самой кабины хлопается шрапнель.

Ударило по крылу, по фюзеляжу пошёл «горох».

А после на аэроплан обрушились бризантки, да ещё по шесть дюймов калибром.

Грохот оглушал, секундами даже моторов было не слыхать.

А тут сразу два разрыва вспучилось прямо против открытой двери: «Уэх! Уэх!»

Чёрные клубы дыма с рыжевато-зелёным оттенком завивались, распуская вылетающие из них винтообразные космы.

Котов испытал страстное желание нырнуть под защиту стенки — по ней продолбили осколки.

— Поворачивай! Уходим, а то ещё бензина не хватит.

«Облегчившись», бомбардировщик плавно развернулся и полетел к Горловке.

Сели чисто, без кругов. И тишина…

Томин раза три обошёл аэроплан кругом, болезненно морщась при виде вмятин и пробоин.

— Ёп-перный театр! — шипел он. — Весь дюраль порвали, сволочи!

— Скажи спасибо, что баки целы, — утешал его Князев.

— Спасибо!

— Пожалуйста!

Котов быстро сделал свои дела — надо было помочь Матвею закачать бензин — и задумался.

Как ему умыкнуть Авинова и доставить эту сволочь по назначению?

Достав свой верный маузер, Степан принялся чистить оружие.

Сей вдумчивый процесс всегда помогал ему сосредоточиться.

Допустим, он скажет этому беляку, что его Томин зовёт. Заманит в аэроплан, оглушит, свяжет…

А дальше что? Взлетать? А ты попробуй заведи все моторы в одиночку!

Или, может, Томина попросить? Дескать, ваше благородие, запустите-ка мне движки, а то одному несподручно к большевикам тикать!

Или дождаться возвращения «Александра Невского» в Ростов?

Там выйти на Донком, сговориться с Мурлычёвым, угнать всей толпой этот аэроплан или «ильюшку» какого…

Ага, и прилететь сюда!

«Зачем пожаловали?» — ласково спросит Туркул.

«Да вот ахвицера вашего словить хотим и посылкой отправить!» Тьфу ты…

Да и не будет никто их тут спрашивать. Если даже и захватят они «Муромца», то об этом сразу станет известно.

Такую-то махину незаметно не уведёшь! И сюда сразу телеграфом: «Встречайте!» И встретят… Ох, что ж делать-то?

Одно Котову было ясно: затягивать с похищением нельзя.

Никак нельзя. Это сегодня Авинов здесь стоит, а завтра перейдут белые в наступление, и где его искать прикажете?

Тяжкие раздумья Степана были прерваны гулом моторов — над Государевым Байраком кружил ещё один «Илья Муромец».

«Илья Муромец», а иначе — ДИМ. С полностью остеклённой кабиной, обтекаемый.

Плавно снижаясь, он пошёл на посадку и коснулся лыжами наста, только снег взвихрился.

Котов быстро сунул маузер под куртку, за пояс, и пошёл встречать залётных.

Он оказался ближе всех к прибывшему аппарату.

Томин с артофицером и механиком отбыли куда-то в штаб, текинцы в чёрных кожанках возились со своими бронеавтомобилями, не отвлекаясь на всякие аэропланы.

А «Муромец» оказался не из простых — это был личный аэроплан Корнилова!

На таком Верховный правитель летал в Царицын, в Баку, в Крым и Константинополь. Так это что же, сам Корнилов прилетел?!

Тогда почему моторы продолжают вращать винты? Ждут кого?

По трапу-лесенке спустился молоденький офицер для поручений с новенькими погонами подпоручика на чистенькой шинельке.

И с кобурой маузера на боку.

Комсомолец отдал ему честь и отрекомендовался:

— Подпоручик Котов. С кем имею честь?

Молодой порозовел, вытянулся и отрапортовал:

— Подпоручик Костенчик! У меня приказ: срочно доставить в Ставку Главнокомандующего офицера Дроздовского полка капитана Авинова. Где я могу его найти?

Котов похолодел. С пронзительной ясностью он понял, что судьба предоставляет ему второй шанс, упустить который нельзя ни в коем случае, ибо подобное сумасшедшее везение просто не повторится.

Сейчас или никогда. Сейчас!

— Пойдёмте, поручик, — легко выговорил Семён, — я провожу вас.

Костенчик доверчиво пошагал впереди Степана, а тот завёл порученца в пустующее станционное сооружение, да и долбанул по голове рукояткой пистолета.

Подпоручик стал валиться, но Котов поддержал его, чтобы шинель не испачкалась.

Скинув лётную куртку, он быстро натянул на себя чужую шинель, чуток жавшую в плечах, но ничего.

Документы где? Ага, вот они…

Приказ… Пропуск… Предписание с печатью… Замечательно.

Оставив собственный маузер за поясом, он нацепил ремень с трофейным оружием.

Найти Авинова было несложно.

Вот и он, беседует с седым солдатом-бородачом. Ну, Котов…

— Капитан Авинов?

Беляк повернулся, оглядел Степана.

— Да, это я, — спокойно признал он.

Котов лихо отдал честь и отбарабанил:

— Подпоручик Костенчик! У меня приказ: срочно доставить вас в Ставку Главнокомандующего! Аэроплан ждёт! Вот приказ.

Белогвардеец нисколько не насторожился, оживился даже.

Мельком глянув на роспись Корнилова, он кивнул на прибывший «Муромец»:

— Это по мою душу?

— Так точно, господин капитан!

— Что ж, я готов.

Тут старикан, подозрительно посматривавший на Котова, сказал:

— Ваш-сок-родь, может, и я с вами?

Авинов вопросительно посмотрел на Котова.

— Поручик?

— Ну не знаю…

— Это мой ординарец.

— Ну можно, наверное…

Офицер кивнул и подозвал одного из текинцев:

— Саид! Меня вызывают в Ростов. Передашь полковнику, ладно? Вот приказ.

— Ага! — с готовностью сказал текинец. — Ух ты! К Уллы Бояру?!

— Да, Батыр, да, — ответил Авинов, посмеиваясь. — Ведите, поручик.

И «поручик» повёл.

На борту «Муромца» их уже ждали.

Щуплый «штабс» задвинул за вошедшими дверь, моторы надбавили оборотов, и лишь затем члены экипажа разобрались, что в шинели их Костенчика другой человек. Но было уже поздно.

Выхватив свой «родной» пистолет, Котов перебросил его в левую руку, а правой достал трофейный маузер.

Затолкав штабс-капитана следом за всеми в кают-компанию, он приказал:

— Взлетаем! Живо! Иначе положу всех!

Перепуганный пилот дал газу, аэроплан покатился по снегу, разгоняясь.

Пилотскую кабину от кают-компании отделяла лёгкая перегородка с двухстворчатой застеклённой дверью, так что авиатора за штурвалом было хорошо видно.

Котов махнул маузером, показывая, куда стать долговязому артофицеру.

— Оружие на пол! Живо!

Два нагана, кольт и парабеллум загремели по полу.

— Ты и ты! — Степан ткнул сначала в Авинова, затем в его ординарца. — Сесть в кресла! Вы — на пол и не дёргаться! Учтите, я — пилот, так что без всяких штучек. Эй, командир! Скорость подходящая, взлетай! Ну!

«Илья Муромец» с рёвом устремился вверх.

— Курс на Харьков!

— Вот оно что… — протянул Авинов. — Да ты красный! Троцкий небось послал?

— Угадал, золотопогонник! Товарищ Троцкий поручил мне доставить твою тушку, и я это сделаю!

— Ядрёна-зелёна! — смачно выразился старик. — Я-то сразу гнильцу почуял. У всех ихних партийцев на морде скотство прописано! Хрен сотрёшь!

— Заткнись, — посоветовал ему Котов.

Он чувствовал, как его нервы натягиваются, словно струны на колки, вот-вот лопнут.

Руки ходили ходуном, но страха не было.

Некая весёлая бесшабашность переполняла его.

Всё удалось! Приказ выполнен! Ну ладно, ладно — выполняется.

Но выполняется же!

Минут двадцать, а то и все полчаса Степан простоял у двери в тамбур-кладовку, держа под прицелом экипаж и пленных.

Лишь потом до него дошло, что можно и присесть.

Он устроился у стенки, на ящике с патронами, и с облегчением откинулся к гудевшему борту. Хорошо в «Муромце» — отопление от моторов, не замёрзнешь…

Э-э! Тебе ещё, дураку, задремать не хватало! Разомлел, мать твою!

Шепча ругательства и зорко посматривая на захваченных в плен, Котов поднялся.

И в этот момент щёлкнула дверь, ведущая в тамбур.

Степан оцепенел в первую секунду, а после резко развернулся.

В дверях стоял мужчина средних лет с нашивками унтер-офицера. Простое, скуластое лицо его медленно вытягивалось, а рука тянулась за наганом.

Мысленно застонав — он совершенно забыл о хвостовом стрелке! — Котов выпалил первым, ранив унтера, и тот повалился, сползая по стенке.

В то же мгновение правую руку Степана словно раскалённым железом прижгли — старинный солдатский нож-бебут едва не пришпилил её к фанерной стенке.

Ординарец!

Котов, рыча от боли, выстрелил трижды вразброс, не целясь, лишь бы уложить этих гадов на пол.

Ухватился за рукоять ножа и выдернул его. Скользкими от крови пальцами взялся за маузер, пальнул в старую сволочь, да не попал.

Тут Авинов ушёл в кувырок, а когда вышел, его рука сжимала парабеллум.

Пуля зацепила Степану ухо, он дёрнулся и тем спасся от выстрела из маленького дамского браунинга, утаённого артофицером.

Дёргались лишь эти трое — пилота он вроде как шлёпнул и мотористу шкуру попортил изрядно.

Больше тратить патроны Котов не стал, у него появилась иная задумка.

Выскочив в тамбур, он ногой захлопнул дверь.

Подстреленный им унтер был ещё жив.

Степан «занял» у него наган непослушными пальцами правой руки — стрелять ею не получится, но это ничего, он и с левой способен огонь открыть по врагам рабочего класса!

Рядом с лесенкой наверх, в шкафу, висели парашютные ранцы РК-1. Шипя от боли и злобы, зажав маузер коленями, Котов с грехом пополам напялил на себя парашют, затянул крепления и, сунув пистолет с револьвером за пояс, полез наверх.

Наверху было холодно, набегавший поток воздуха пытался сдуть Степана, а далеко внизу лежала степь.

Выхватив наган, он быстро расстрелял все патроны, целясь в масляные баки — бензобак на ДИМе спрятан был в гондоле за пилотской кабиной.

Парочку Котов пробил-таки, повредил радиатор второго двигателя и фильтр правой группы моторов.

Масло забило струйкой… Это хорошо…

Сухой двигатель продержится недолго. Вот и чёрненький дымок показался…

Отбросив пустой револьвер, комсомолец достал маузер, пройдясь по самому крылу, — лоскутья ткани и щепки так и брызгали, с неслышным звоном лопались проволочные оттяжки.

Щёлк! Патроны кончились.

— Счастливого полёта! — прохрипел Котов и шагнул вниз.

Дёрнув за кольцо, Степан испытал мгновение острейшего ужаса — а вдруг ранец пуст?!

Но нет, хлопнул купол, застя небо, и падение сменилось плавным спуском.

Гигантский аэроплан, удаляясь, казался всё меньше и меньше.

Он заворачивал, слегка кренясь, а из пары моторов тянулись тёмно-сизые шлейфы, набиравшие черноты.

Правое крыло заметно задиралось — перебитые стойки и лопнувшие расчалки лишили его прочности.

— Ничего… — просипел Котов. — Ничего… Я до тебя ещё доберусь, сволочь белогвардейская!

Приземлился он как учили.

Собрав парашют, раздуваемый ветром, Степан, чертыхаясь, снял тесную шинель порученца.

Весь рукав пропитался кровью. Плохо. Очень плохо.

Нарезав полос парашютного шёлка, Котов, как сумел, перебинтовал руку.

Натолкал в обойму маузера патронов. Накинул на плечи шинель и побрёл по снежной целине.

Студёно было, но Степана грела классовая ненависть.

Он дойдёт, доползёт до Горловки и…

Стоп-стоп-стоп. Какая Горловка?

Авинова вызвали в Ростов! Стало быть, и ему туда.

Там Донком, там товарищи, они помогут…

Потеряв на секунду сознание, Котов упал на колени в снег.

Постоял так, тяжело дыша, утёр лицо, поднялся и зашагал дальше. Шатаясь, оступаясь, но шагал.

— Врёшь… — мычал он, придерживая раненую руку здоровой. — Не возьмёшь… Врёшь…

А снежная степь расстилалась во все пределы, холодная, заснеженная, безрадостная, пустынная…

Глава 11

ОСОБАЯ СЛУЖБА

Газета «Санкт-Петербургские ведомости»:

Накал боевых действий в Рижском заливе ослабел, и весьма.

Это связано с прибытием в Балтику французских линейных кораблей «Бретань», «Франс» и «Пари». Эскадра подошла в сопровождении броненосных крейсеров «Вальдек Руссо» и «Жанна д'Арк», а также дивизиона эсминцев.

Французы «развели» русские и английские корабли, потребовав заключить перемирие. Вице-адмирал М. Бахирев пошёл на это, получив «добро» от Верховного правителя, ибо в ином случае нашей полубригаде противостояли бы объединённые силы Антанты.

Такое развитие событий повлекло бы за собой невосполнимые потери, на что нельзя было пойти.

В данное время полубригада русских линкоров отведена в Ревель для починки, пополнения топливом и боеприпасами. (По слухам, на линейном крейсере «Измаил» начаты ходовые испытания.

Этот новейший боевой корабль обладает мощью залпа, не сравнимой ни с одним линкором мира. И, если удастся ввести его в строй, полубригада линкоров Балтийского флота пополнится мощной боевой единицей. Что тогда выставит Антанта против его 16-дюймовых орудий?)

Перемирие — временная мера, и напряжённость на Балтике сохраняется, тем более что Англия направляет сюда ещё один линкор — «Куин Элизабет».

Американцы также шлют к берегам России линейный корабль «Нью-Йорк».

Под этой «охраной» латыши воспряли настолько, что Карлис Ульманис даже… объявил войну Германии! Тут уж в Лондоне не стерпели и цукнули на своего балтийского «союзника».

Ульманис моментально заключил с немцами мир…

Сильнее всего, пожалуй, бряцают оружием поляки.

Юзеф Пилсудский, тот самый, что в Русско-японскую войну ездил к японцам выпрашивать денег для удара в спину России, тот самый, что низко кланялся немцам, нынче назначен «начальником государства» и подлащивается к новым хозяевам — англичанам.

В Лондоне с одобрением воспринимают воинственную риторику Варшавы насчёт Великой Польши «от можа до можа» и подзуживают поляков на новые пакости России.

Военные транспорты из английских портов тянутся непрерывной чередой, опустошая свои трюмы в Риге.

Доставленные ими танки, аэропланы, бронеавтомобили, грузовики, боеприпасы, горючее и продовольствие немедленно перегружаются на литерные поезда, следующие в Москву — для нужд РККА…

Российская Федерация, Каменноугольный район.

— Скорость есть, скорость есть! — кричал помощник командира, занявший пилотское кресло.

— Третий сдох… — простонал раненый командир, пристроенный у стенки.

За остеклением был виден красный огонь из труб третьего мотора.

— Второй сдыхает! Обороты падают! Девятьсот… семьсот… шестьсот… Сдох!

«Муромец» шёл ровно, постоянно снижаясь.

Авинов смотрел в разбитое окно на трясущееся правое крыло и молился, чтобы оно продержалось ещё хоть чуточку.

— Косослойная правая надкрыльная стойка… — пробормотал пилот, пристально глядя туда же, куда и Кирилл. — Если она сломается, гробанёмся обязательно…

— Вижу Горловку!

— Садимся!

— Там окопы! Полный газ — и на перетяжку!

— Даю полный!

— Не успеем, по ветру идём!

— Скорость семьдесят пять!

Карбюраторы моторов вспыхнули, разгораясь и перекидывая пламя на крыло.

— Контакт!

— Держись!

Авинов схватился за пилотское кресло.

С треском и грохотом корабль покатился по снежному полю, ломая шасси. Крыло тут же развалилось, ломаясь и вставая «домиком».

От страшного удара сознание у Кирилла на мгновение померкло. Очнулся он почти сразу, обнаружив себя лежащим на обломках стула, грудью упирающимся в исковерканный штурвал.

— Огнетушители!

Кабина стояла наклонно вперёд, ощутимо слышно было журчание бензина, истекающего из разбитых баков.

Кряхтя, Авинов поднялся и, пошатываясь, двинулся к хвосту.

Исаев лежал, придавленный свалившейся бомбовой кассетой.

— Вставай, Кузьмич, прилетели…

— О-ох… Да шоб я ишшо хоть раз полез на эти ваши… херопланы…

В этот момент взвилось гудящее пламя, окружая кабину. Начали рваться патроны на нижней площадке.

— Удирай все! — заорал унтер-офицер, скатываясь из перекошенного тамбура в снег, что нагребло целое крыло. — Там снаряды! Сейчас рваться начнут!

Пушка на нижней площадке, что под пилотскою кабиной, была всего в полтора дюйма калибром, но и это не подарок.

— Ложись!

Авинов с Исаевым упали в снег, и тут же с грохотом пошли взрываться снаряды, доканывая полуразрушенную носовую часть.

— Прилетели! — выдохнул Кузьмич и затрясся от смеха.

Удивительно, но никто из тех, кто получил пулю от Котова, не сгиб.

Ранило троих, и довольно серьёзно, унтер Нижевский потерял много крови, но живые же.

Подпоручик Костенчик тоже отделался лёгким сотрясением да ссадиной.

«До свадьбы заживёт!» — уверила его сестра милосердия. Тот густо покраснел, и сестричка вволю повеселилась.

В чужой шинели, с головой, обвязанной бинтом, порученец предстал перед Авиновым.

— Виноват, господин капитан, — пролепетал он. — Я покрыл несмываемым позором мой полк…

— Полноте, поручик! — парировал Кирилл. — Это война, а на ней не бывает сплошных побед и парадов. Так это правда, что Корнилов меня вызывает?

— Так точно! — приободрился Костенчик. — Мне было приказано доставить вас в Ставку, вот только… Я не знаю теперь, как исполнить приказ. Аэроплана больше нет…

— Как это нет? — комически изумился Томин. — А «Сашка» мой? — Он двумя руками указал на «Александра Невского». — Прошу садиться!

Уломав порученца, доложившись Туркулу, попрощавшись с текинцами, вся честная компания отправилась на посадку.

Насчёт Елизара Кузьмича договорённости не было, но Исаев оказался твёрд: уж лучше он будет рядом с его высокоблагородием, а то мало ли…

Туркул поддержал ординарца, озабоченно предполагая, что вторая попытка — или четвёртая по общему счёту — может и удаться.

На что Кузьмич дал достойный ответ: «А от хрена с морквой!»

Пока летели, успели отдохнуть от трудов воинских.

Сначала-то разговоры вели, обсуждали коварство «красного шпиона», а после как-то сразу уморились, пригрелись, да и задремали.

Авинов залёг в отдельной каюте, в шутку зовомой «капитанской», где обычно проявляли снимки после аэрофотосъёмки.

Кирилл устроился на тощем матрасике, укрылся шинелью, да и заснул.

— Кхым-кхум, — расслышал он сквозь сон. — Подъём, ваш-сок-родь. Ростов.

— Спа-асибо, Кузьмич, — раззевался Авинов. — Хоть выспался.

На аэродроме его поджидал легковой «Руссо-Балт» с усатеньким водителем.

Исаев поглядывал на шоффера с подозрением, но Костенчик того сразу узнал и пригласил садиться.

Елизар Кузьмич замешкался, видимо, сомневался старый — а верно ли он поступил, набившись капитану в сопровождающие и телохранители? Ведь не к кому-нибудь направляемся, а к Самому!..

А вот Кирилла сомнения не мучили, и он пропустил Кузьмича вперёд. Хотя и у самого нервы на взводе находились.

По дороге он велел себе успокоиться.

Чего так нервишки-то расходились? Боевой офицер, а дёргается, как истеричная дамочка. Стыдно-с.

Ближе к особняку, выделенному под резиденцию Верховного правителя, улицы были перекрыты усиленными патрулями, а на перекрёстках угрюмо почивали броневики «Остин-Путиловец», готовые разбрызгать горячий свинец по врагу.

Бородатые казаки, сидевшие верхом, аки кентавры, свесились с сёдел, зорко оглядывая пассажиров «Руссо-Балта», узнали адъютанта и молодцевато козырнули:

— Езжайте, ваше благородие.

Машина неторопливо миновала решётчатые ворота и остановилась у невысокой лестницы, украшенной парой каменных львов, щербатых от пуль.

Авинов внезапно ощутил в себе то самое состояние, что всегда помогало ему в бою, — холодное, ледяное спокойствие.

Ну и слава Богу, а то трясётся, как студень…

А он разве не в бой идёт?

Да, этот лощёный подпоручик ведёт его не к врагу, а к вождю, но… Вот именно.

За него-то, за «Великого Бояра», и будет бой.

Хоть костьми ляг, а обрати Лавра Георгиевича в свою веру, сделай товарищем и союзником!

— Побудь здесь, — тихо сказал Авинов оробевшему Исаеву.

Тот кивнул только, чувствуя себя неловко.

Проследовав к личным покоям Верховного правителя, Кирилл сдал свой маузер охранникам — огромным молчаливым парням, постучался в высокую дверь и вошёл.

Корнилов стоял у окна, выходившего в заснеженный вишнёвый сад, стоял задумчив и строг.

Сухощавый, с раскосинкой, с бородкой своей, весьма смахивавший на азиата, коим наполовину и родился, Лавр Георгиевич был одет, как всегда, — в защитный френч и синие бриджи, заправленные в сапоги, начищенные до зеркального блеску.

— Здравствуйте, Кирилл Антонович, — дружелюбно проговорил Корнилов.

— Здравия желаю, ваше высокопревосходительство!

— Полноте, полноте… Стало быть, не оставляют вас вниманием большевики?

— Да надоели уже, Лавр Георгиевич!

Корнилов посмеялся тихонько и вернулся за стол, облокотился на него, сцепил пальцы.

— Признаться, когда Ряснянский прилетел ко мне, взмыленный, с глазами по пять копеек, и вручил вашу папку, я не сразу распознал, что именно он принёс. Сведения, конечно, были весьма и весьма любопытными. Больше всего меня поразила точность приведённых цифр, а также их обилие. Ну слушать нашу разведку я особо не стал — не их профиль, а показал кое-что из папочки тем, кто в том смыслит. Что сказать… О пенициллине я шепнул Боткину.[67] Евгений Сергеевич загорелся идеей и сейчас весь госпиталь заставил бутылями с… хм… с культуральной средой. А в тайны радиопередатчика на пустотных реле я посвятил Бонч-Бруевича…

— Так он жив-здоров? — вырвалось у Авинова. — Простите…

— И жив, и здоров, — улыбнулся Корнилов. — Большевики эвакуировали его радиолабораторию в Нижний, а Каппель — человек образованный, смекнул, что к чему, поставил радиоинженеров на довольствие, ещё и дров выписал. А на днях сам Бонч-Бруевич прикатил к нам в Ростов, ассигнования выбивать. Вот я ему и показал кое-что из вашей папки. Михаил Александрович глянул одним глазком, а потом впился в текст — и чуть было по потолку не забегал. Кричал тут о грандиозных прорывах и могучем прогрессе, да так сильно, что охрана набежала. Это я к тому говорю, что нынче папочка ваша не вызывает у меня сомнений, в ней действительно собраны сведения особой государственной важности. Именно поэтому Ряснянский волосы на голове рвал, распереживался, что не сберёг вас для России, не окружил полком солдат и батареей орудий, дабы защитить от происков. Так что готовьтесь, капитан. Второй раз он ошибки не допустит. Ныне ваша безопасность — вопрос первоочередной. Пусть это звучит несколько цинично, но вы слишком ценный секретоноситель, чтобы подвергать вас риску быть убитым на фронте или, что гораздо хуже, оказаться в плену.

— Я понимаю, — вздохнул Кирилл.

В этот момент в дверь стукнули, и в кабинет заглянул Ряснянский. Углядев Авинова, генерал-майор облегчённо выдохнул и заулыбался.

— Ну наконец-то я смогу спать спокойно! — воскликнул он. — Смогу спать спокойно… Не помешал, Лавр Георгиевич?

— Я как раз вас и дожидался, — улыбнулся Корнилов. — Присаживайтесь. Оба. А теперь, Кирилл Антонович, расскажите мне главное: откуда все эти сведения? Гипнотизм — это прекрасно, но он способен объяснить лишь глубину и точность ваших тайных знаний. Но где вы их взяли?

Авинов присел на стул, собираясь будто перед прыжком в ледяную воду.

— Лавр Георгиевич, — начал он, — то, что я вам расскажу, может показаться фантастическим вздором или бредом сумасшедшего, но очень вас прошу дослушать до конца, а уж я постараюсь быть кратким… Всё началось в конце сентября прошлого года, в Петрограде, куда я был послан для встречи с генералом Алексеевым…

Кирилл сжато и быстро передал события того переломного вечера, когда, с подачи Фанаса, решалась судьба империи. Уже бывшей империи.

Он в двух словах изложил «Краткий курс истории» — той, которая едва не свершилась, но всё ещё может произойти.

При этом Авинов осторожничал.

Он говорил: «Человек, называвший себя Фанасом, утверждал, что он якобы путешественник во времени и переместился к нам аж из 4030 года…», «Фанас заявлял, что использует что-то вроде животного магнетизма, чтобы я запомнил в точности массу сведений…»

Когда Кирилл смолк, то и Ряснянский, записной скептик, и сам Корнилов ни слова не сказали, всё ещё находясь под впечатлением.

Первым разлепил губы начальник РОГШ.

— Кому ещё известно об этом? — спросил он строго.

— Мне пришлось рассказать правду своему ординарцу и капитану Петерсу.

— Петерс, Петерс… — нахмурил лоб Верховный правитель. — Дроздовец?

— Так точно.

— Ну это человек верный.

— А господина Исаева я застал в коридоре, — улыбнулся Ряснянский.

— Кузьмич боится меня одного отпускать. Если подумать, это он спас меня. И меня, и всех остальных. Быстрее всех сообразил, что делать, и вот…

Покивав, Корнилов поднялся, делая знак офицерам: сидите, мол.

— Стало быть, — медленно проговорил он, — я должен был погибнуть ещё в апреле… И Марков ненадолго бы меня пережил, и Дроздовский… А Деникин, значит, в поход на Москву… Глупо как. Растянуть фронт в нитку, оставив Махно в тылу… М-да. А Колчак стал бы Верховным правителем… Хм. Боюсь, что Александр Васильевич слишком честен для такого поста, слишком много в нём ненужного джентльменства. Он до сих пор склонен доверять англичанам с американцами. Последние события повергли его в шок… Скажите, Кирилл Антонович, а вы сами верите, что такое будущее возможно?

Авинов вздохнул.

— Признаться, Лавр Георгиевич, я и сам не знаю, верить или нет. Тогда, в прошлом сентябре, я безусловно верил. Эта фильма… Понимаете, увидеть такое… Это не было постановкой, потому что я видел совершенно эпические панорамы, где сходились в битве тысячи танков! Сотни самолётов… э-э… аэропланов обрушивали бомбы на города, тонули огромные корабли… Нет, такое не снимешь! Но как я могу вам доказать, что виденное мною действительно было? Может, я и не видел ничего — мне это всё внушили! И визита путешественника во времени никакого не было, а наличествовал могучий гипноз…

— Но папка-то вот она, родимая!

— Так в том-то и дело! Помню, переживал: а стоит ли передавать её? Вдруг всё, записанное мною, — бред, глупые выдумки? А если нет?

— Вот-вот…

Пройдясь к окну и обратно, Лавр Георгиевич проговорил:

— Если вы читаете газеты, то видите, как всё осложнилось. Конфликт с англичанами нам ни к чему, но и сдавать позиции никак нельзя. Ни британцам, ни французам, ни американцам не нужна единая, великая и неделимая Россия. Разодрать нашу страну на жалкие уделы, где они станут полновластными хозяевами, как в какой-нибудь Чёрной Африке, — вот их цель. Кстати, Ллойд Джордж этого почти не скрывает, как и Вудро Вильсон. Полковник Хаус, советник Вильсона, прямо говорит, что «…остальной мир будет жить спокойнее, если вместо огромной России будут четыре России. Одна — Сибирь, а остальные — поделенная европейская часть страны». Ноу комментс, как говорят англичане! Увы, политика Антанты по отношению к Белому движению является образцом неблагородства. И то, что англичане оказывают помощь большевикам, лишь подтверждает их общий курс.

— Позвольте, Лавр Георгиевич, добавить, — сказал Ряснянский. Получив согласие, он продолжил: — Государственный департамент САСШ составил карту России, на которой за нашей страной осталась лишь Среднерусская возвышенность, а все остальные территории должны, по их мнению, отойти к САСШ, Англии, Франции, Японии и другим «партнёрам» Америки. А что касается помощи большевикам, то Англия тут не одинока. То Англия тут не одинока… По данным агентуры начальника русской миссии в Берлине, в столицу Германии для переговоров тайно прибывали представители советского правительства.

Корнилов покивал.

— Порою, — сказал он, — читая наши газеты, думаешь, что всё у нас плохо. На самом-то деле газетчики лакируют действительность — всё куда хуже! Вы полагаете, что мы месяцами удерживаем фронт, не переходя в наступление, потому лишь, что желаем укрепить тыл? Отчасти это так, но лишь отчасти. Иная причина куда важней — мы крайне слабы, Кирилл Антонович. Да будь в Красной армии умелые командиры, а не вчерашние матросы или фельдшера, мы бы с вами здесь не сидели. Смели бы нас к такой-то матери! В наших рядах всего шестьсот с лишним тысяч штыков,[68] а Троцкий уже выставил два миллиона! У нас пока единственное превосходство над красными — умение воевать. А они берут числом. Теперь помножьте семизначное число на английские танки и аэропланы, и получите то «произведение», что так меня беспокоит. И если переданные вами сведения, Кирилл Антонович, хоть как-то смогут повлиять в благоприятную для нас сторону, нужно сделать всё, чтобы знания под грифом тайны ОГВ воплотились в металл! Для этого мы создадим Особую Службу, выделим помещения, профинансируем, соберём знающих и нужных людей… Вы упоминали Бонч-Бруевича, Фёдорова, Зворыкина, Сикорского. Эти господа уже приглашены. Готовьте список, Кирилл Антонович, кого ещё «заманить» к вам в Особую Службу.

— Ко мне? — растерялся Авинов.

— А то к кому же? Моим приказом от сего числа вы назначаетесь начальником Особой Службы при Ставке Главнокомандующего. Подчиняться будете лично мне, по всем вопросам обращайтесь к Сергею Николаевичу, он будет курировать вашу деятельность.

— Лавр Георгиевич, — смущённо проговорил Кирилл, — я всего лишь случайный человек, по воле судеб столкнувшийся с «попаданцем», и…

Корнилов с улыбкой поднял руку.

— Я ценю вашу скромность, Кирилл Антонович, но и вы меня поймите. Дело ведь не только в том, что вас надо беречь от посягательств большевиков и прочих любителей поживиться русским достоянием. Вы — человек испытанный, вам можно доверять. А лёгкой жизни не ждите! Или вы решили, что работа в Особой Службе будет неотличима от бумагомараний в скучном присутствии? Тогда спешу вас «обрадовать» — тишины и покоя не будет! Зато бессонные ночи я вам гарантирую. Уж порадейте за Россию-матушку!

— Приложу все старания, Лавр Георгиевич…

— Приложите, приложите… господин подполковник, — сказал Ряснянский и ухмыльнулся, заметив выражение лица Авинова. — А что вы удивляетесь, Кирилл Антонович? Негоже капитану заведовать Особой Службой. Не по чину!

— Я не заслужил…

— Заслужите, Кирилл Антонович, заслужите. Какие ваши годы!

Особую Службу разместили неподалёку от Большой Садовой, в громадном особняке, выстроенном неким купчиной.

Купчина окружил свой домище небольшим парком и высокой решётчатой оградой.

Правда, выстроили сие «родовое гнездо» с умом — могучие голландские печи хорошо прогревали оба этажа.

Толстые стены держали тепло зимой, а прохладу — летом.

Да и охрану нести было легко…

Ну тут Авинову — подполковнику Авинову! — снова преподнесли сюрприз.

Утром его разбудил шум моторов — это прибыла охрана.

Взвод 1-й Особой автоброневой роты.

«Для Особой Службы, — посмеивался Исаев, — и рота Особая!»

Елизар Кузьмич очень гордился производством своего подопечного в подполковники, а уж как Саид с Махмудом радовались — это надо было видеть.

Ряснянский приставил к Кириллу молчаливых казаков-пластунов, прошедших и Русско-японскую, и восстание «Большого Кулака», и Великую войну.

Опытные оказались мужички, умелые, азиатами — япошками да китаёзами — натасканные.

Группа офицеров-разведчиков была на подхвате, эти всё видели и всё слышали, быстро делали надлежащие выводы и принимали крутые меры. Шпиона мигом распознают, расколят и пустят в расход.

После обеда текинцы взялись подвозить к особняку спецов — проверенных и просвеченных Ряснянским на предмет благонадёжности, знатоков в своём деле.

Авинов лично встречал их и провожал в Большой зал.

Игорь Сикорский, творец «Муромцев»… Владимир Зворыкин, изобретатель «дальновидения»… Михаил Бонч-Бруевич, талантливейший радиоинженер… Евгений Боткин, бывший лейб-медик… Генерал Фёдоров, создатель «ручного ружья-автомата», капитан Токарев и Дегтярёв, мастера-оружейники… Василий Менделеев, спроектировавший первый русский танк… Владимир Шухов, изобретатель стальных нефтехранилищ и газгольдеров, гиперболоидных башен и крекинга нефти… И ещё, и ещё…

Зал домашнего театра в купеческом доме не зря назывался Большим — места хватило всем.

Выйдя на сцену, Авинов представился.

— Я не Цицерон и не речистый большевистский агитатор, — сказал он. — Поэтому буду краток. Между вами и мною, господа, есть две большие разницы. Вы были посвящены в отдельные тайны особого значения, мне известны они все. Однако вы являетесь виднейшими авторитетами в разных областях, а я всего лишь офицер. Но! Все мы любим свою страну и желаем ей блага. Вот об этом и нужно помнить. Нас многое разделяет, как и всех в Белом движении, — одни ратуют за монархию, другие за республику, третьи и вовсе склонны к делу революции. Но мы собрались здесь не для того, чтобы митинговать. Наша задача — довести до ума все те машины, приборы, процессы, материалы, о коих вы узнали из совершенно секретных документов, дав подписку о неразглашении. Вы читали листочки, отпечатанные на машинке, они вторичны. Самые первые я записывал карандашом. Я не хвастаюсь, просто хочу добиться понимания. Господа! Если у вас возникнут вопросы по тем самым листочкам, обращайтесь ко мне. Возможно, я вспомню ещё какие-то детали, не упомянутые ранее. И давайте начнём работать! Поскорее, ибо времени у нас нет! И вас, и ваши семьи устроят, выделят деньги, закажут оборудование, закупят всё, что необходимо. От нас требуется одно — труд. Не забывайте — идёт война, и здесь, через нашу Особую Службу, тоже проходит линия фронта. И мы должны победить! Обогнать на годы и большевиков, и Англию с Америкой, вывести Россию вперёд, сделать её сильной, богатой и процветающей! Это и будет нашей победой.

Менделеев тянул руку, как в гимназии.

— Да, Василий Дмитриевич.

— Господин подполковник, а откуда у вас все эти знания?

— Да, да! — поддержал зал. — Откуда?

Авинов усмехнулся.

— Военная тайна, господа.

УССР, Щербиновка Бахмутского уезда.

Сил у Котова не осталось совершенно, он всё чаще падал, и всякий раз подниматься было всё сложней. Тело плохо слушалось, держась на одной воле.

Рассудок смутно воспринимал окружающее, и лишь одна зацепка заставляла двигаться: если он даст слабину и не встанет на ноги сразу, то так и останется лежать, пока не замёрзнет.

А весной, когда оттает, его труп склюют жирные степные вороны.

— Стоять, бла-родие, а то стрельну!

Степан разобрал слова не с первого разу, а когда уразумел, что от него требуют, поднял голову.

Он увидал двух красных кавалеристов в шинелях с «разговорами» и в тёплых суконных шлемах-«богатырках», прозванных будёновками.

— Я краском, — еле выговорил Котов, шатаясь.

Будённовцы рассмеялись.

— Кончай его, Сёма, и поехали, — лениво сказал один из них.

Второй кивнул и снял карабин с плеча.

Степан был безучастен до самого последнего мгновения, а после вскинул маузер и выстрелил дважды, сшибая будёновки с обеих стриженых голов.

— Вот ты слезай с коня, — сказал он кавалеристам, замершим в испуге. — Я на нём поеду, а то не дойду. А ты проведёшь меня к своему командиру. Кто у вас командир?

— Т-товарищ Будённый, — растерянно ответил конник.

— Вот и веди меня к Семёну Михайловичу.

Кавалеристы спорить не стали — стрельба странного беляка была более чем убедительна.

Отдав последние силы на то, чтобы забраться в седло, Котов отдышался и глухо сказал безлошадному:

— Догоняй. И постарайся не стрелять в спину. Я этого не люблю.

Путь до своих оказался недолог.

Лагерь 1-й Конармии был велик. Попросту говоря, красные кавалеристы заняли село, частично повыгоняв хозяёв из хат, переловив их кур и поросят — надо же чем-то питаться «освободителям»!

Будённовцы сбились в большую толпу, встречая своего товарища и второго всадника в белогвардейской шинели.

— Петруха! — послышались голоса. — Ты кого споймал?

— Чай, на Корнилова не похож!

— И шинеля не енеральская!

— Эй, дорогу командарму!

Толпа живо расступилась, пропуская Семёна Будённого.

Тот сидел верхом как влитой, щеголяя новенькой формой с нашитой на рукав большой красной звездой и тремя ромбами — знаками отличия командующего армией.

— Эт-то што за явление Христа народу? — звучно спросил Будённый.

— Да вот, товарищ командарм, — растерянно отозвался Петруха, — привязался тут один… Говорит — краском!

Котов оттеснил его и предстал перед командармом.

— Мой мандат под стелькой левого сапога, — еле выговорил он.

И свалился с лошади.

Придя в себя, Котов обнаружил, что лежит в хате, на большой железной кровати с блестящими шарами на спинке — видать, предмете гордости хозяёв.

В низенькие оконца цедил свет новый день, от протопленной печи несло запахом палёного кизяка и меловой побелки.

Степан перекатил голову по вышитой наволочке.

Рядом, на венском стуле, висела шинель подпоручика Костенчика и маузер в кобуре.

Пистолет Степана успокоил. Стало быть, поверили, коль оружие оставили…

Тут из сеней заглянула медсестричка, ойкнула и тут же исчезла. Некоторое время спустя явился врач. Он прощупал Семёна, послушал и сказал:

— На вас, батенька, всё как на собаке зарастает. Поваляетесь с недельку — и в строй!

— Спасибо, доктор…

— Да не за что…

Военврач тут же вскочил — в хату, пригибаясь под низкой притолокой, вошел Будённый. Доктор по стеночке, по стеночке и слинял.

— Продолжим наш разговор! — хохотнул командарм. — А то ты, Стёпа, больно не вовремя сомлел!

— Извиняюсь, товарищ Будённый, ослаб. Товарищ Троцкий послал меня с секретным заданием — вывезти в Москву, через линию фронта, одного беляка, очень важного для Советской республики. Я уже и выследил его, и схватил, и в аэроплан усадил, да только одолели меня. Их семеро было, а я сплоховал…

— Бывает, товарищ Котов. Что делать-то сбираетесь?

— Да вот подшили тут меня, и ладно. Назад мне надо.

— Беляка того искать?

— Ну да… За ним сам Корнилов аэроплан высылал, чтобы в Ростов вывезти.

— Ишь ты его! — подивился Будённый. — Важная, видать, птица!

— Вот эту птичку мне и надо словить. Двину в Ростов, там товарищи из Донкома помогут…

— Ага… Ага… — покивал Будённый. — Ну до линии фронта мы тебя подбросим…

— …А дальше я уж сам!

РСФСР, Москва.

Три эшелона подряд, составленные из цистерн с английским бензином, стали для большевиков настоящей манной небесной. Страна Советов, почти удушенная, сделала судорожный вдох.

Поднять из руин производство на британских подачках было нельзя, но хоть как-то насытить технику, стоявшую колом, получалось.

Жесточайшие лимиты позволяли экономить бензин и масло, но ленинский «роллс-ройс» да пару «паккардов», возивших Троцкого и Сталина, заправляли без разговоров.

Иосиф Виссарионович покинул Кремль ещё днём, а сейчас, когда опустились сумерки, Лаврентий вёл машину улицами Замоскворечья. Сталин пригляделся. Кажется, тот самый дом.

— Приехали, Лаврэнтий.

«Паккард» мягко затормозил, и от неприметной арки тотчас же отделилась фигура человека.

Замерев на секунду, он уверенно пошагал к машине.

Это был генерал Стогов.

— Садитесь, — повёл Сталин головой в сторону заднего сиденья.

— Благодарю, — чопорно ответил генерал, усаживаясь.

Водитель привычным движением вооружился и вышел «прогуляться».

Стогов хмыкнул.

— Не ожидал я, что встречусь с комиссаром вашего ранга вот так.

Наркомнац оскалился.

— Жизнь полна нэожиданностей, Николай Николаевич!

— Можно вопрос?

— Спрашивайте.

— Когда вы поняли, что Авинов — не тот, за кого себя выдаёт?

— Пожалуй… В начале сэнтября. Тогда же я узнал настоящее имя… хм… шпиона. Утечка произошла. Больше не утечёт, Лаврэнтий всё исправил, хе-хе… — Поймав в зеркальце недоумевавший взгляд генерала, нарком пояснил: — Есть человек — есть проблема, нэт человека — нэт проблемы.

— Понятно… И вы… ничего не предпринимали столь долгое время? Два месяца! Знали, что рядом с вами белогвардейский разведчик, и… терпели его присутствие?

Сталин ухмыльнулся.

— С сэмнадцатого года я дэржал в голове два варианта развития событий. Как в азартной игре: ставил и на «красное», и на «белое». Мнэ важнее выигрыш, Николай Николаевич.

— А на кону — власть… — задумчиво проговорил Стогов. — Это важно — то, что вы не переметнулись к нам в последний момент, убоявшись поражения, как бывает с натурами нестойкими и слабыми.

Сталин не стал даже кивать. К чему подтверждать очевидные вещи? Покрутив папиросу между пальцев, он дунул в мундштук и закурил.

— Угощайтесь, — предложил он.

— Благодарю. — Генерал взял папиросу. — «Лира»… Надо же… Я уже и забыл, что такие бывают… Бывали.

Табачный дым скоро заполнил весь салон.

— Бывали, — сказал Иосиф Виссарионович. — И ещё будут. Вот списки военспецов, которых привлёк Троцкий. Кто пошёл от безысходности, кто, как Брусилов, принял революцию. С этими господами просто, их можно переубедить, пристыдить, напомнить о чести и прочих дворянских штучках… Не морщитесь, Николай Николаевич! Чтобы победить в этой войне, вам надо быть политиком, а все политики — циники. И вот второй список. Здесь те, у кого семьи в заложниках. Эти перейдут на сторону белых сразу, как только убедятся, что их родные в безопасности, и «кожаная сотня» Троцкого или ЧК не достанут их. Тут адреса и прочее. Только учтите: постепенность тут неуместна! Как только Троцкий обнаружит, что спецы начали пропадать, он тут же усилит меры бэзопасности.

— Безусловно, безусловно, Иосиф Виссарионович. Спасибо вам большое за офицеров.

— Нэ за что, Николай Николаевич…

Фите.

Английские поставки идут регулярно. Аэропланы «Де Хевиленд», «Бристоль», «Сопвич» и «Виккерс» заполнили целый аэродром под Москвой. Поступил 21 танк «Марк IV» и «Уиппет», 7 танков «Рено FT-17», миномёты Стокса и целые вагоны боеприпасов, снарядов, мин, авиабомб и патронов. Своим ходом дошли трофейные немецкие грузовики «бенц» — более 50 машин.

Вагоном первого класса в Москву прибыли военные инструкторы, призванные обучить красноармейцев управлять техникой и обслуживать её.

Из Москвы в Ригу ушёл первый состав, гружённый лесом. Отдельно, как ценный груз, в Англию была отправлена коллекция полотен из Третьяковской галереи.

Людям генерала Стогова удалось переправить за линию фронта более трёх тысяч офицеров из бывших красных военспецов.

Иванов

Глава 12

ВСЁ ДЛЯ ФРОНТА, ВСЁ ДЛЯ ПОБЕДЫ

Сообщение ОСВАГ:

Чехословацкий корпус поднял мятеж.[69]

1-я гуситская стрелковая дивизия и 2-я стрелковая дивизия чехословаков, а также их Запасная стрелковая бригада, добровольно входившие в состав Сибирской армии под командованием полковника Пепеляева, восстали в Челябинске.

Пользуясь хорошим к себе отношением как к «братушкам», чехословаки разгромили оружейный арсенал, захватив винтовки и артиллерийскую батарею.

Есть мнение, что вожаки мятежников поддались на уговоры Т. Масарика, одного из создателей ЧСК, а ныне ставшего президентом так называемой Чехословакии.

Т. Масарик призвал «чехословацких легионеров» вернуться на родину, дабы стать её армией.

Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять: Масарик — марионетка, проплаченный и управляемый Антантой, прежде всего Францией.

Сам «Тятечек», как прозвали чехи своего президента, именует чехословацкий корпус «автономной армией, но в то же время и частью французской армии».

Вернуться в Европу можно лишь одним путём — по Транссибу до Владивостока, а дальше морем. И чехословаки решились на вооружённый мятеж.

Крупные отряды под командованием поручика С. Чечека, полковника С. Войцеховского, капитанов Р. Гайды и Я. Сыровы, ставших начальниками эшелонов, захватили более 60 железнодорожных составов и несколько бронепоездов в Самаре, Челябинске, Миассе, Екатеринбурге.

С боем, подвергая местных жителей грабежам и насилию, чехословаки двинулись к Кургану, заняли город, объединились и направились к Петропавловску и Омску.

Так называемое Временное Всероссийское правительство, созданное эсерами и эсдеками в Омске, встречало чехословаков как освободителей и карателей, борцов с красными партизанами.

Ян Сыровый, успевший пролезть в генералы, объявил перегон между Новониколаевском и Иркутском операционным участком чехословацкого войска, а вот Антанта признала ЧСК частью своих вооружённых сил.

Таким образом, Великий Сибирский путь оказался под контролем главнокомандующего союзными войсками в Сибири и на Дальнем Востоке французского генерала Мориса Жанена.

Генерал-майор В. Каппель получил приказ Верховного правителя преследовать мятежников.

Чехословаки должны быть разоружены, лишены награбленного имущества и высланы из страны. С насильниками, грабителями, растлителями, большевиками, эсерами и агитаторами приказано поступать по законам военного времени — расстреливать на месте.

РСФСР, Москва.

Ночью Троцкий спал очень плохо. Постоянно ворочался, то так ляжет, то этак, а сон не шёл.

В конце концов Лев Давидович сдался и резко сел, откинув одеяло. Оглянулся на жену — Наталья только колыхнулась сонно.

Наркомвоен натянул мягкие тапочки на войлочной подошве, встал, кряхтя да постанывая, прошлёпал в соседнюю комнату к глыбообразному комоду и запалил лампу.

Тусклый свет пошатнул тени, и гротескный силуэт чёрта лёг на стену, как картинка «волшебного фонаря».

Троцкий улыбнулся самодовольно.

Пусть борзописцы всех мастей соревнуются, сравнивая его то с бесом, то с самим Мефистофелем.

Ему это только на руку, ибо известность, как это ведомо любому политику, начинается после карикатуры в английском «Панче».

Наркомвоен приблизился к зеркалу.

В одном исподнем, он не впечатлял атлетическим сложением.

Малорослый, сухощавый, чернявый, но широкогрудый, с огромным лбом, на который падали густые вьющиеся волосы, чья шапка не имела формы.

Желтоватая кожа лица. Клювообразный нос над жидкими усиками с опущенными книзу концами. Выступающие вперёд губы, реденькая бородёнка — и глаза, горящие, острые, пронизывающие насквозь, чей сильный взгляд переполнен неугасимой злобой и неутолимой жаждой крови.

— Да-а… — прошептал Троцкий самодовольно. — Я такой…

Скоро он продрог, чего и добивался. Налив себе воды из графина, выцедил, морщась, целый стакан, дабы умягчить язву.

Хотя вовсе не боль лишила его сна… А что же?

Какая-то неясная мысль мелькнула и пропала. Расплывчатое воспоминание…

Да о чём же?!

Чувствуя, что подступает раздражение, Лев Давидович приказал себе успокоиться.

Как там писали в русских народных?.. Утро вечера мудренее?

Спать, спать…

Утром он встал на удивление бодрым.

И язва не терзала желудок, ныла только, но к этому Троцкий давно привык.

Жены уже не было — Наталья Ивановна вставала пораньше, чтобы «вести хозяйство», как она любила выражаться.

Лев Давидович оделся, не торопясь, и вышел в коридор.

Недавно ответственные работники получили квартиры в Кавалеровском корпусе, куда и переехали из Большого Кремлёвского дворца, отапливать который было сложно — дров не напасёшься.

Наркомвоена поселили на нижнем этаже.

Рядом прописались Цюрупа и Калинин, а наискосок от двери Троцких разместился Сталин со своей «Надэждой».

Кухонь в квартирах не было, все жильцы пользовались большой общей «кухней Троцкого».

Лев Давидович и сам недоумевал, откуда такое прозвание.

Возможно, оттого оно возникло, что кастрюлями распоряжалась Василиса Фёдоровна, кухарка Троцкого, которую чаще всего звали Васёной.

В светлом коридоре было довольно шумно — начинался новый рабочий день.

На лестничной площадке маячил чекист Борис, длинный парень из личной охраны Троцкого, женатый на Васёне.

Около чекиста крутился Яшка Джугашвили.

Наверное, опять выпрашивал маузер потрогать.

— Доброе утро, дядя Лёва! — прозвенел мальчишеский голос.

— Доброе, доброе… — пробурчал наркомвоен.

Кивнув, как мог любезнее, улыбавшейся Надежде Алиллуевой, Троцкий прошагал на кухню, где столкнулся с Натальей.

— Встал уже? — спросила она и обернулась к кухарке: — Васёна, Лев Давидович встал, подавай завтрак.

— Ясненько, ясненько, Наталья Ивановна, — откликнулась Васёна, — подаю уже…

На завтрак была гречневая каша.

Кухарка накладывала её в тарелки с орлами из царских сервизов.

Троцкий усмехнулся, припомнив ленинскую присказку: «Опомнитесь, батенька, мы уже не в Смольном…»

Это верно…

Лев Давидович нахмурился — юркой змейкой скользнула полуночная мыслишка…

Уловить её не удалось, супруга помешала.

— Лев, — сказала она, — я сейчас в Чудов[70] заскочу, за пайком, а ты скажи Боре, пусть из поезда колбаски принесёт и чаю. Хорошо?

— Да, да, — досадливо поморщился Троцкий.

И замер. Чудов монастырь… Капитан Авинов… Он вспомнил!

Так вот что его мучило…

Резко отодвинув тарелку, наркомвоен пробормотал что-то о срочной работе, подхватил кожаную шинель и выскочил в коридор.

Мимо прошествовал Сталин.

Зыркнул жёлтыми глазами, кивнул без охоты.

Зыркай-зыркай… Дозыркаешься ещё.

Стремительно шагая, Лев Давидович покинул «кремлёвскую коммуналку» и двинулся к Сенату.

Мимоходом кивнув красноармейцу, ворвался в свой кабинет, остановился, часто дыша.

Аккуратно прикрыв за собой дверь, он подошёл к столу.

Это где-то здесь…

Не может быть, чтобы это было ошибкой!

Усевшись в своё любимое кресло, Троцкий принялся шарить в ящиках и сразу же нашёл то, что искал.

— Оно! — выдохнул наркомвоен. — Оно самое!

Исписанный с обеих сторон лист бумаги, который он держал в руках, затрясся. Лев Давидович бережно положил его на стол и вчитался.

«Месторождение алмазов в Вилюйском округе Якутской области. На реке Далдын, левом притоке Мархи, опять-таки левого притока Вилюя…»

Троцкий оторвался от занимательного чтения и улыбнулся блаженно. Господи, как же он мог забыть такое!

Это же самый первый лист из той папки, которую унёс белогвардейский шпион!

Как только Володичева покрыла его своим разборчивым почерком, он отобрал лист — и забыл о нём!

Да-да-да…

Вот же — ни номера страницы, ни печати. Все листы в той папочке были пронумерованы, Кроме этого.

Просто потому, что не лежал он в папочке, а валялся здесь, в его столе!

— Как хорошо… — вздохнул Лев Давидович.

А то распереживался! Ах, ах, всё утащили: и чертежи танка, и схемы какие-то… Толку от тех схем!

Продать англичанам чертежи — разовая сделка, а вот предоставить им концессию на те же якутские алмазы…

Это уже долговременное сотрудничество. Что там у нас ещё в загашнике?

«…Богатые золотоносные руды в Охотском округе Камчатской области. На реках Среднекан, Джегдян, верховьях Колымы (далее точные координаты) сосредоточено не менее 3800 тонн чистого золота. Добыча может составлять по 29–30 тонн в год на протяжении десятилетий.

Требуется возведение морского порта в бухте Нагаева (Тауйская губа Охотского моря), как минимум, или строительство „Великого Северного пути“ от Екатеринбурга на Тобольск — Томск — Енисейск — Якутск…»

Золото! Золото — это хорошо…

«Одни из крупнейших в мире месторождений нефти в Ишимбаево, Уфимской губернии, в Бугульминском уезде Самарской губернии. „Второе Баку“ по своим запасам…»

Нефть! Ещё лучше! У американцев и своя есть, а вот англичане ухватятся сразу, помани только! Поманим…

«Неподалёку от Дудинки Енисейской губернии, на реке Норилке имеются огромные запасы никеля, платины, палладия, меди, кобальта, осмия, родия…»

Богатейшие-то они богатейшие, но далековато. Хотя…

Прошёл же Северным морским коридором Норденшёльд! И Колчак с Вилькицким проходил. Так что…

Улыбаясь, Троцкий отложил драгоценный листок.

Как счастливо всё разрешилось!

Бог или дьявол надоумил его отложить эту бумажку, не важно. Важно, что это произошло, и вот он — козырь!

Лев Давидович откинулся на спинку и предался мечтам.

Он нисколько не сомневался, что концессии… лет этак на тридцать станут для британцев весьма лакомым кусочком, а это моментально изменит статус Советской России.

Пока что англичане просто-напросто наказывают белых за вольности, вроде захвата Проливов. У Лондона свои приоритеты. Желают небось низвести бывшую Российскую империю до положения африканских колоний.

Разделить её и властвовать, лицемерно воздыхая о бремени белого человека. Пускай!

Пока наши хотения совпадают, пусть дробят страну.

Вот задавим беляков окончательно, устроим из России плацдарм, раздуем мировой пожар!

Победа пролетарской революции во всём мире обеспечена. Грядёт основание Мировой Советской Социалистической Республики!

— Ура, — коротко обронил Троцкий.

Российская Федерация, Ростов-на-Дону.

Проснулся Авинов рано, как всякий военный человек, но, пожалуй, впервые за долгие дни и месяцы выспался как следует.

Хоть и сна того было часов шесть от силы, но Кирилла ничто не тревожило, ничто не мешало задремать.

Да и с утра его не преследовало обычное беспокойство.

Конечно, положение на фронтах внушало серьёзные опасения, но сейчас прямая и явная угроза со стороны Совдепии и Антанты вызывала в Авинове не тревогу и страх, а злость.

«Спелись, гады! Ничего, вы у нас еще попоёте…» — вот в таком вот духе.

— Ваше высокоблагородие! — просунулся в дверь Исаев, впуская запах снега и крепкого табака. — Дык я… это… Бритовку-то навострил.

— Давай, Кузьмич. Хватит мне щетиниться!

— А то!

Прекрасная золингеновская бритва, «занятая» Исаевым ещё в пятнадцатом у немецкого офицера, схлопотавшего пулю от чалдона, смахивала щетину будто пёрышком. Раз — и нету.

Поправив чуток лезвие на ремне, Кузьмич довёл лицо подполковника, вверенного его стараниям, до немыслимого совершенства.

Оросив полотенце кипяточком, Кирилл малость остудил его и приложил к щекам, ощущая маленькое блаженство.

— Ух, хорошо!

Облачившись и мимоходом полюбовавшись на новенькие погоны, Авинов бодро зашагал в офицерскую столовую.

С завтраком флегматично расправлялся поручик Вирен, пребывая в гордом одиночестве.

Завидев начальство, поручик вскочил и был усажен обратно мановением руки.

— Сидите-сидите… Приём пищи не терпит суеты и чинопочитания.

На завтрак была перловая каша с тушёнкой и компот. Без изысков, но питательно.

Третьим в столовую прибыл генерал-майор Фёдоров.

Владимир Григорьевич ещё с порога вытянул обе руки, усаживая обратно подхватившихся офицеров.

С поклоном приняв свой завтрак от тут же расцветшей поварихи, Дарьи Семёновны, Фёдоров пристроился к подполковнику.

— Кирилл Антонович, — сказал он порывисто, — когда мы можем с вами поговорить?

— Насчёт ружья-пулемёта?[71]

— Так точно!

— Да хоть сейчас!

— Отлично! — воскликнул генерал-майор, решительно отодвигая тарелку.

— Нет-нет, Владимир Григорьевич! — всполошился Авинов. — Вы ешьте, ешьте. Что о нас Дарья Семёновна подумает?

— М-да… Пожалуй, — согласился Фёдоров, покосившись в сторону поварихи, весьма ревниво относившейся к своей стряпне.

Быстро подъев полтарелки, он заговорил;

— Я весьма благодарен Корнилову за то, что он с пониманием отнёсся к моему ружью-пулемёту. В самом деле, винтовка Мосина всем хороша — и дальнобойностью, и пробивной силой. Вот только современная война в таком оружии не нуждается. Сами понимаете, мало кто из нижних чинов обладает исключительной меткостью. Да и зачем? С поражением живой силы противника на дальней дистанции неплохо справляются пулемёты. Солдату же приходится отбивать атаки и контратаки врага, находясь совсем рядом с ним, и здесь трёхлинейка теряет все свои преимущества. Зато проявляются все недостатки. «Мосинка» тяжела, длинна, да и пять патронов в обойме — этого слишком мало. Я потому и создал своё ружьё-пулемёт, дабы лишить русское оружие этих изъянов. Моя автоматическая винтовка короче, легче, у неё обойма на двадцать пять патронов, которые можно выпускать очередями. А это очень важно, особенно для новобранца. Поразить неприятеля одной пулей — всякий ли на это способен? Вот ваш ординарец — стрелок Божьей милостью, а основная масса какова? Но любой солдат, даже тот, кто впервые взял в руки оружие, покончит с врагом, выпустив по нему короткую очередь. За автоматическим оружием — будущее! Вы представляете, что будет, если белогвардейцы пойдут в бой, поголовно вооружённые ружьями-пулемётами?! Кто устоит перед их натиском? Да никто! Плотность огня будет такова, что никто головы не поднимет! При царе-императоре моими винтовками вооружили одну лишь роту 189-го Измаильского стрелкового полка. Нынче на Сестрорецком оружейном заводе разместили заказ на двадцать пять тысяч ружей-пулемётов. Вы не представляете, насколько это меня радует! Правда, во всём этом деле есть одна существенная проблема…

— Патроны?

— Именно, господин полковник, именно! Обычный трёхлинейный патрон[72] слишком мощный для автоматики, он утяжеляет всю конструкцию, сводя на нет её достоинства. Ведь отдача-то сильная, и приходится все детали изготавливать более прочными. Поэтому ещё пять лет назад я разработал патрон меньшей силы, на две с половиной линии,[73] каковые применяются в японских «Арисаках». Сейчас это тем более важно для нас, что на складах этих самых «Арисак» полным-полно, и патронов к ним в достатке. А Петроградский патронный завод наладил производство сих боеприпасов — по триста тысяч штук в месяц. Причём при тех же расходах обычных трёхлинейных вышло бы двести тысяч. Выгодно? Ещё бы! И это притом, что солдат берёт с собой максимум сто двадцать трёхлинейных патронов. На тот же вес придётся сто шестьдесят припасов к «Арисакам» и ружьям-пулемётам, Опять выгода!

— Владимир Григорьевич, — решился Авинов вставить слово, — я знаком с этими выкладками. И полностью разделяю ваше мнение, тем более что испробовал ваше ружьё-пулемёт в деле. Но ведь вы не об этом хотели поговорить?

Фёдоров энергично кивнул.

— Я хотел поговорить о… не скажу — о чертежах из известной папки, но о набросках пистолета-пулемёта. Им вплотную занимается Фёдор Васильевич, и мы уже по привычке называем новое оружие ППТ — пистолет-пулемёт Токарева.[74] Вопрос вот в чём… Согласно секретным документам, с которыми я был ознакомлен, ППТ рекомендован под трёхлинейный патрон от маузера…

Кирилл кивнул:

— Да, Владимир Григорьевич, это так. Пистолетный патрон для ППТ — наилучший вариант. Хотя тут главное в ином… Знаете, будь сейчас мирное время, мы могли бы маневрировать, рассматривать варианты… Но идёт война, и времени нет вовсе. А трёхлинейный патрон… Ну вы же сами оружейник, знаете небось, сколько выходит бракованных стволов для трёхлинеек. А для ППТ их вполне можно использовать! И выпускать ППТ можно будет на том же самом оборудовании. Больше того, точной механической обработки потребует только ствол, затвору нужны усилия токаря и фрезеровщика, но не особые, а все остальные части и вовсе штамповка! Понимаете? Именно в этом вся суть — ППТ можно будет собирать буквально на коленке, в любой худо-бедно оборудованной мастерской! Короткий приклад, короткий ствол с дырчатым кожухом, дисковый магазин на семьдесят патронов — ни одна армия мира не обладает таким оружием!

— Да я понимаю… — промямлил Фёдоров.

Авинов подался вперёд и сказал негромко:

— Владимир Григорьевич! Не беспокойтесь, ППТ ни в коей мере не замена вашему ружью-пулемёту.

Генерал-оружейник заметно взбодрился.

— Ну раз так, то извольте пройти в мастерскую!

В оружейной мастерской пахло смазкой и горячим металлом. Дегтярёв с Токаревым вежливо ругались, споря о том, какой магазин лучше — секторный или дисковый.

Секторный был всем хорош, да в диск можно было набить вдвое больше патронов. Вот и думай…

— Здравия желаем! — дуэтом сказали оба оружейника, встречая генерал-майора с подполковником.

— И вам не хворать, — улыбнулся Кирилл, стараясь не слишком затягивать гайки дисциплины.

Всё ж таки перед ним не солдаты, а мастеровые. Мастера — так вернее будет.

— Фёдор Васильевич, — велел генерал-майор, — покажите образец.

— Да не готово же ничего, — смутился Токарев, — всё вчерне…

— Показывайте-показывайте!

Воздыхая, оружейник взял с дальнего верстака и подал Авинову свеженький ППТ. Кирилл взвесил оружие в руках.

— Лёгкий!

— Это потому, что пустой! А как набьёшь все патроны, сразу потяжелеет.

— Ничего, — усмехнулся Авинов, — это тяжесть временная. Выпустишь всё очередями, сразу полегчает!

Приклад, выструганный из берёзы, пах свежим деревом. Толстый диск внушал почтение.

— Испытывали?

— Работает, — кивнул Дегтярёв. — Молотит как полагается. Бьёт прицельно на сто саженей.

— А больше нам и не надо… Так, господа… Я хотел убедиться, что те наброски из папки, памятной и мне, и вам, способны воплотиться в железо, и вот оно. — Кирилл погладил воронёный кожух ствола. — Теперь ваша задача — наладить выпуск ППТ. Сколько сможете в месяц наделать? А за день?

Фёдоров задумался.

— Если будет паровой пресс и штампы, то десятка по три ППТ в день выпускать можно будет. Под тысячу в месяц. А вот если на Мотовилихинском оружейном заводе производство освоить… Тогда больше получится.

— Осваивайте, Владимир Григорьевич, — сказал Кирилл с прочувствованностью. — Продолжайте в том же духе!

Покинув оружейников, Авинов переместился в радиолабораторию к Бонч-Бруевичу, где в буквальном смысле стоял дым коромыслом — от папирос, от паяльников…

От самих инженеров тоже, чудилось, дым шёл.

Встрёпанные, взъерошенные, они творили «радиотелефонную станцию с радиусом действия 2000 вёрст».

Сам Михаил Александрович колдовал над лампой с четырёхкамерным анодом с водяным охлаждением мощностью в 12 киловатт.

Татаринов, преподаватель физики из Нижегородского университета, мудрствовал насчёт «индуктивного мостика».

Инженер Вологдин с помощником корпели над трёхфазным ртутным выпрямителем.

Зворыкин обдумывал свой кинескоп.

Все были очень заняты.

Инженер Шухов, так же как и Авинов, был в радиолаборатории «чужим».

Он подходил то к одному, то к другому, но от него отмахивались или вовсе не замечали.

Отчаявшись поделиться своей радостью с теми, кого он считал почти коллегами, Шухов вцепился в Кирилла.

— Представляете, господин подполковник, — тараторил он оживлённо, — Корнилов подписал-таки моё прошение!

— И что? — вежливо поинтересовался Авинов, делая осторожные попытки вырваться. Безуспешно — инженер держал его крепко.

— Как что?! Как только мы займём Харьков, там сразу начнётся строительство радиовышки по моему проекту! Триста пятьдесят метров высоты! Тут главное — стальной прокат, две тысячи двести тонн проката. И я выбил их!

— Триста пятьдесят? Постойте… Так это что же, ваша башня поднимется выше Эйфелевой?[75]

— Да! — воскликнул Шухов, сияя. — И при этом башня Эйфеля весит чуть ли не в четыре раза больше моей!

— Здорово! — искренне восхитился Кирилл.

— Ещё как! Тут всё дело в несущей сетчатой оболочке…

И Авинов узнал много интересного о гиперболоидных конструкциях, о выпуклых оболочках двоякой кривизны и о прочих занимательных вещах.

Спасибо Исаеву — верный ординарец вырвал подполковника из цепких лап прогресса.

— Ваше высокоблагородие, — доложил он, — вас в Новороссийск вызывають. Насчёт «танек».

— Танков, может?

— Может, и так…

Кузьмич замялся.

— Да договаривай, договаривай…

— Тут такое дело, ваш-сок-родь… Котов наш недобитый снова нарисовался.

— Здесь, в Ростове?

— Ну да… Сам Ряснянский приходил, своих проверял. Я так понял, што Стёпа у подпольщиков обретается…

— Боишься, что Котов меня опять умыкнёт, как горец невесту?

— А от хрена с морквой! — сердито сказал Исаев. — Второго раза не будеть!

— Тогда собирайся, поедем к морю.

Через час, в сопровождении весьма воинственно настроенных текинцев, Кирилл отбыл в Новороссийск.

Завод «Судосталь» прописался в Новороссийске в гибельном 1917-м, когда судостроительное производство общества «Бенкер и компания» было эвакуировано в Черноморскую губернию.

Полноразмерного танкостроения на «Судостали» не велось.

В основном тут делали бронетрактора. То есть брали гусеничные тракторы, поставленные союзниками — «Буллок-Ломбард», «Висконсин», «Аллис-Чалмерс», «Холт», «Рустон», «Клейтон», — и занимались их «обладкой».

Обшивали гусеничные машины бронёй, ставили пулемётные башенки и пушки, а платформы усиливали продольными и поперечными накладками.

Начальник заводоуправления генерал фон Штейн вместе с инженером поручиком Комаром половину времени тратили на «классовую борьбу» — рабочие завода, сагитированные большевиками, частенько устраивали стачки, а саботаж и вовсе был обычным делом.

Наладить нормальную работу помогли… белые генералы.

Когда Каппель захватил золотой запас Российской империи, у Корнилова в руках оказался мощнейший рычаг влияния.

Месяца не прошло, как рубль укрепился, цены упали, а зарплаты повысились.

Рабочий день по закону сократился до девяти часов с одним выходным в неделю и 12-дневным ежегодным отпуском.

И чего бастовать?

А губернское жандармское управление в кратчайший срок переловило всех агитаторов. Посадили их на старую баржу, вывели в море, где поглубже, да и затопили. Только бульки пошли.

Черноморский военный губернатор даже пообещал рабочим с семьями выстроить посёлок из двухэтажных домов, как то делали для своих нефтяников Нобели на «Вилла Петролиа» под Баку. Война войной, а жизнь жизнью.

И чего б тогда не работать?..

…В цеху было шумно и пыльно, но не слишком холодно.

Гудело пламя в печах-вагранках, а в самом тёмном углу разливали сталь, разбрасывая искры и огненные отсветы на стены.

Выли моторы, грохотал и шипел паровой пресс, оглушали стуком пневматические молотки, клепавшие броневые плиты, вспыхивала сварка. Работа кипела.

Авинов сразу узнал «свои» Т-12, хотя ничего, кроме сварных каркасов, танки собой пока не представляли.

Но эти наклоны и большие катки по борту… Они самые!

Поручик Комар возник перед Кириллом, как джинн из сказки.

— Здравия желаю, господин подполковник!

Кирилл козырнул.

— Здравствуйте, господин поручик. Сколько танков в работе?

— Пока три, господин подполковник.

Оглянувшись, инженер подозвал пожилого рабочего в синей засмальцованной робе.

— Это Михаил Семёнович, — представил его Комар, — занимается бронированием.

— Кирилл Антонович, — сказал Авинов, протягивая руку мастеровому.

Тот осторожно пожал её, уважительно, но с достоинством.

— Какие трудности, Михаил Семёнович? Помехи?

Рабочий подумал.

— Трудностей две, — сказал он неторопливо. — Карусельный станок американский мы ещё осенью получили. Установили буквально на днях, а нынче пробуем. Погоны под башни делать начнём только после Рождества, ежели по новому стилю. Ну каркас сготовить да броню наклепать — это несложно. Двигатель держит, зараза. Раньше весны не справимся. Нет, ежели кое-как слепить, то… Да не, срамиться неохота.

— А вы без спешки, Михаил Семёнович. Конечно, танки нам нужны уже сейчас, но добротные.

— Вот и я о том же. Пойдёмте, ваше высокоблагородие, башни покажу.

Мастеровой провёл Кирилла куда-то за ряд станков, к свету поближе, лившемуся из-за запылённых стёкол.

На уложенных брусьях покоились две цилиндрические башни, склёпанные из двухдюймовой катаной стали, с пустым «окном» на том месте, где встанет орудие (одни цапфенные приливы для люльки видны), с зияниями люков, с уже нахлобученным вентиляционным колпаком.

— Вот где ещё одна зараза! — похлопал Михаил Семёнович по командирской башенке с пятью смотровыми щелями. — Изнутри-то мы их прикроем стальными щитками, а защитные стёкла из чего делать? А перископ? У немаков-то «Карл Цейс» имеется, а у нас «дупель-пусто».

— Понятно, Михаил Семёнович, — кивнул Авинов, — будем думать.

В Ростов Кирилл вернулся лишь на следующий день, уже под вечер.

Устав не физически, а скорее морально, Авинов попарился в баньке, сгоняя утомление, да так в том преуспел, что его сомнение взяло: а заснёт ли он?

Дабы пригасить бодрость духа, подполковник решил прогуляться по вечерним улицам.

Естественно, Исаев с Саидом этому воспротивились, но Авинов надавил на них авторитетом.

Когда он вышел (с парабеллумом за поясом), начало темнеть.

Было холодно, но мороз не щипал щёк.

Кирилл шагал неторопливо, стараясь не оглядываться, — Кузьмич наверняка организовал охрану ненаглядного подполковника, и сейчас ему спину прикрывали как минимум трое-четверо.

Авинов улыбнулся. Ценные кадры!

Впереди кто-то брёл, наверное, тоже дышал воздухом.

И прохожий явно был молод — походка, хоть и расслабленная, но твёрдая, пружинистая даже.

Когда идущий впереди попал под свет уличного фонаря и оглянулся, Кирилл оказался в тени.

Он сразу узнал прохожего — по характерному родимому пятну, похожему на сердечко.

— Котов! Стоять.

Степан замер, напрягшись. В это мгновение он мог кинуться бежать, петляя, или выхватить револьвер.

— Ты у меня на мушке, и не только у меня, — спокойно проговорил Авинов, вынимая пистолет и накручивая глушитель. — Убивать тебя я не собираюсь, мне нужно с тобой поговорить. Обернись.

Котов медленно развернулся.

— Оружие есть?

— Есть, — не стал скрывать комсомолец.

— Ладно, оставь себе. Только не дёргайся, а то пристрелю ненароком.

— А чего это такое? — кивнул Степан на оружие, на него нацеленное.

— Пистолет с глушителем. Тихий хлопок — и ты труп. Поздно же, зачем людей будить зря?

Котов хмыкнул.

— Что ты хотел услышать, сволочь белогвардейская?

— А что ты мне можешь сказать нового, сволочь красноармейская? Про задание Троцкого? Так мне о нём известно. Могу даже поспорить, что нынче ты водишься с Егором Мурлычёвым из Донкома. Не отвечай, мне эти подробности не интересны.

— А что же тебе интересно? — процедил Степан.

Авинов усмехнулся.

— Мне интересно, отчего ты такой лопух. Комиссары дурят тебя, как хотят, а ты, словно глупый щенок, хвостом вертишь. Дадут тебе пинка, ты поскулишь немного — и обратно ноги хозяйские лизать.

У Котова желваки заиграли.

— Это всё, что ты хотел мне сказать?

— Нет, — спокойно ответил Кирилл. — Я не стану тебя переубеждать да перевоспитывать. Если ты не дурак, то сам поймёшь, за кем правда. Я о другом хотел тебе рассказать. Сейчас я выдам тебе одну тайну, которую тебе наверняка не раскрыл Лев Давидович. Знаешь, почему я так ему занадобился? Год назад, да больше, было мне… видение, что ли. Я узнал будущее лет на тридцать вперёд.

— И как там, при коммунизме? — развеселился Котов.

— Хреново. Ты зря смеёшься, всё, что мне было предсказано на семнадцатый год, — сбылось. А вот потом начались изменения. Ведь, зная, что случится, я мог сделать так, чтобы этого не произошло. Спас одного человека, помог другому, примирил Корнилова с Алексеевым — и пошло-поехало. Сейчас-то нас трудно победить, а если бы не то… видение, всё было бы иначе… В двадцатом красные победили бы. В тридцатом затеяли бы коллективизацию сельского хозяйства — то есть кулаков пересажали бы, отобрав скотину и дома, и у середняков поотбирали бы всё и согнали бы их вместе с беднотой в колхозы. Чтобы пахали, как крепостные. В тридцать седьмом всех верных ленинцев расстреляли бы, как врагов народа, или загнали бы в лагеря — лес валить, каналы копать, руду добывать… А потом бы началась самая страшная война…

— С кем? — не выдержал Котов.

— С немцами. На фронтах той войны сгинуло бы больше двадцати миллионов наших… Ведь Красная армия воевать не умела и не умеет, всё числом берёт.

— Врёшь ты всё!

— Нет, Стёпа, не вру. А рассказать, что стало бы с тобой?

— Со мной?

— С тобой, с тобой… Стал бы ты чекистом. Или краскомом — уже не помню. Да это и неважно. Добился бы ты больших чинов, выслужился бы, квартиру бы тебе дали в Москве — отдельную, как полагается. Женился бы ты, детей бы завёл… А в тридцать седьмом тебя бы арестовали как троцкиста. Не отвертишься ведь, служил под началом Льва Давидовича? Служил. Ну вот. Ленин умер бы в двадцать четвёртом. Ещё пара лет — и Троцкого сняли бы, да и выслали бы из страны. А троцкистов стали бы судить. Ну, как судить… Стали бы их сапогами бить, пальцы дверью ломать, раскалённый шкворень в задницу заталкивать, спать не давать по неделе, чтобы человек с ума сходил… Настрочили бы троцкисты чистосердечные признания — и к стенке их. Тебя тоже отволокли бы в подвалы Лубянки и там кончили. А супругу отправили бы в особый лагерь для жён врагов народа, где она и загнулась бы от непосильных трудов. Детишки твои попали бы в детский дом — так вы сиротские приюты называть стали бы — и всю жизнь прожили бы как с клеймом. Ведь их отец — враг народа. Значит, ни в университет им не поступить, ни на работу хорошую устроиться — вся жизнь под откос. Вот такая судьба ждала бы тебя, Стёпа. А что теперь с тобой станется, я не знаю. Жизнь-то изменилась. Никто об этом не знает, кроме меня. А теперь и тебя. Что ты поймёшь, а чего никогда не примешь, не ведаю. Уж, что ты выберешь, кем станешь, это только от тебя одного зависит. Никто в мире не знает своей судьбы, а вот тебе она известна. Стало быть, ты волен её изменить. Зачем я тебе всё это рассказал? Это же тайна, и я не должен был её выдавать! А я вот выдал. Просто… Понимаешь, я хочу дать тебе шанс. Шанс стать другим. Стать самим собой. Используешь ли ты такой шанс, это ты уж сам решай. Белой гвардии ты навредил не слишком, разве что «Ильюшка» из-за тебя разбился да несколько раненых нынче в госпиталях маются. Знаешь… Я сейчас подумал… Может, я потому так с тобой откровенен, что собственные грехи замаливаю? Я ведь многих ваших положил. И Юрковского. И Свердлова — да, это я расстрелял «Кожаного» по приказу Ленина.

— Врёшь!

— А ты спроси у Владимира Ильича, — усмехнулся Кирилл. — Зачем мне врать? Ты не думай, я не горжусь убийствами. Чем тут гордиться? Просто, что было, то было. Вот и подумалось мне: вдруг да хоть одного балбеса спасу? Тебя, то есть. Вдруг да расклинит ему мозги, думать начнёт, а не кремлёвских вралей слушать. «Жизнь даётся лишь дважды…» Не знаю, где я такую строчку вычитал, но к тебе она подходит. Мама родила тебя однажды, а сегодня я мог тебя пристрелить, но решил оставить тебе жизнь. Всё, Стёпка. Иди и не греши.

Котов отступил растерянно, косясь на парабеллум в руке Авинова, развернулся и пошёл, временами оглядываясь.

Кирилл отшагнул к забору и опустил пистолет.

— Ваш-сок-родь, — прозвучал голос из темноты. — Зря вы его отпустили.

— Может быть, Кузьмич, — вздохнул Кирилл. — Может быть…

А может, и нет.

За воротами особняка, занятого многочисленными подразделениями Особой Службы, царила атмосфера деловитая и сосредоточенная, как в любом военном гарнизоне.

Часовые бдели на постах, скрипели снегом, прохаживаясь по аллеям парка. Текинцы галдели на своём наречии, собравшись в одном из гаражей, — наверное, грелись около печки, сработанной из железной бочки.

Половина окон в большом доме, во флигеле и в пристройках ещё светилась, за другими стыла темнота — ночь останавливала порывы даже инженерной братии.

Обметя снег с бурок, Авинов вошёл в длинный коридор.

Отворил дверь своих тесных «апартаментов», переступил порог…

Нет, он знал, что истопник Артур Тигранович человек весьма обстоятельный и не допустит холода в комнатах. Не то, не то…

Вовсе не тёплый дух, исходивший от круглого бока голландской печи, поразил его. Запах духов «Коти»!

С громко бьющимся сердцем Кирилл нащупал за спиною ручку и аккуратно прикрыл дверь. Сделал шаг, другой.

Он сразу ощутил движение, направленное из спальни.

Авинов резко развернулся, покачнувшись не то от самого движения, не то от потрясения, — к нему, улыбаясь, выходила Даша. Его Даша.

Она была в шёлковом турецком халате и босая.

Пол холодил, и девушка ступала на цыпочках.

— Дашечка…

— Привет… Не ждал?

Кирилл медленно помотал головой, жадно вглядываясь в её лицо, словно пытаясь узнать ту Дашу, которую оставил на берегу Босфора минувшим летом.

Волосы у жёнушки отросли, касаясь нежных плеч, и вся она была немножечко другая, незнакомая, близкая и далёкая одновременно.

Авинов сделал ещё полшага, и девушка бросилась к нему, обняла за шею, прижалась — и заплакала.

— Ну ты чего? Чего ты? — всполошился Кирилл.

— Ты мне совсем не рад…

— Да ты что, Дашечка?!

Авинова резануло жалостью, и тут же все его надуманные боязни истаяли. Он крепко сжал девушку обеими руками, гладя её волосы, целуя заплаканное лицо, шепча:

— Я люблю тебя, поняла? Мою родненькую, мою красивенькую, мою самую-самую любименькую!

— И я тебя люблю! — всхлипнула Дарья…

…Никто из нижних чинов, даже опытные солдаты не сумели бы раздеться с тою быстротою, какую развил Кирилл.

А Даше всего-то и было нужно — поясок развязать да скинуть халат на пол. Что она и сделала.

Авинов подхватил девушку на руки, уволок в спальню, тиская упругое, налитое, горячее, шелковистое тело, и не успокоился, пока не исцеловал его от ушек до коленок.

Гораздо позже, когда затихли стоны и унялось бурное дыхание, Кирилл лежал рядом со своею женщиной, обнимая её и прижимая к себе. Не желая отдаляться от Даши даже на вот столечко.

— Растерялся я, понимаешь? Скучал-скучал, мечтал-мечтал, а когда желание вдруг сбылось, стою и глазами хлопаю…

— Прости меня… — забормотала девушка. — Я подумала тогда дурное…

— Глупенькая…

Авинов вздохнул. Он вспомнил Надю.

Сейчас Кирилл испытывал и сожаление о содеянном, и раскаяние, но тогда…

Тогда всё было иначе. Он не мог отказать Наде — и не хотел отказываться.

Но Даше об этом знать необязательно.

Не нужно обижать Дашеньку… Она хорошая.

С этой мыслью Авинов и заснул. Счастливый.

Глава 13

«РОСТОВСКИЙ СЕЙФ»

Газета «Курьер поранний», Варшава:

В серой куртке стрелка и серо-голубой фуражке-мацеювке, усатый и мрачный, вот он — маршал Юзеф Пилсудский, любовь и гордость народа!

Великий, мощный, молчаливый, будто сфинкс, погружённый в раздумья, выкованный из гранита. Великий Вождь!

Первый Маршал Польши, Создатель возрождённого польского государства, Воскреситель Войска Польского и Воспитатель народа!

Под его бело-красным знаменем с гордым орлом Пястов мы уничтожим жалкие русские толпы, побьём хохлов и вернём утраченное, дабы раскинулась великая Польша от моря до моря!

«Замкнутая в границах шестнадцатого века, — пишет Великий Вождь, — отрезанная от Чёрного и Балтийского морей, лишённая земельных и ископаемых богатств юга и юго-востока, Россия могла бы легко перейти в состояние второсортной державы, неспособной серьёзно угрожать новообретённой независимости Польши.

Польша же, как самое большое и сильное из новых государств, могла бы легко обеспечить себе сферу влияния, которая простиралась бы от Финляндии до Кавказских гор!»

Газета «Приазовский край», Ростов-на-Дону:

Карлис Ульманис, тот самый, что объявил Лифляндскую губернию независимой Латвийской Республикой, как-то умудряется кланяться сразу двум господам — англичанам и немцам.

Ну с англичанами всё ясно — эти готовы на любые траты, лишь бы России гадость сделать.

Теперь же Карл Индрикович[76] договорился с Артуром Виннигом, германским уполномоченным в Прибалтике, чтобы Балтийский ландесвер, пронемецкое войско «Балтенланда», был объявлен вооружёнными силами «Латвийской Республики».

Правильно, где ж бесштанному «государству» взять армию?

Вот и зазывают немцев служить. Каждому добровольцу обещано латвийское гражданство (восхитительно!) и 100 моргенов земельного надела, если тот хотя бы четыре недели повоюет за суверенность Риги.

Нынче положение Ульманиса осложнилось ещё более: на призыв Лондона защитить латвийскую демократию откликнулась Варшава — теперь ещё и пилсудчикам кланяться?!

Поляки выдвинули на территории Виленской и Лифляндской губерний 4-ю армию генерала Станислава Шептицкого, Оперативную группу генерала Леонарда Скерского, 1-ю армию генерала Стефана Маевского и Резервную армию генерала Казимежа Соснковского.

Наша Западная армия под командованием генерала Маркова прочно удерживает позиции в Эстляндской губернии на линии Аренсбург — Пернов — Юрьев. С востока марковцев подпирает Северо-Западная армия генерала Родзянки.

Полубригада линкоров Балтийского флота («Императрица Мария», «Императрица Екатерина Великая», «Генерал Алексеев») стала полноценной 1-й бригадой, пополнившись новейшим линейным крейсером «Измаил». Базируясь в Ревеле и Мариенгамне, бригада готова к боевым действиям…

Котов ощущал непонятный упадок сил.

Движения его делались вялыми, сила чувств пригасла, сменившись тупым безразличием.

Всё время этого дурацкого разговора с белогвардейцем Степан готовился к броску, к уходу. Одно лишь мгновение — и он успел бы выхватить наган, но тот так и остался за голенищем сапога.

Беляк действительно не хотел стрелять.

Хотя мог — дуло его пистолета с толстым набалдашником глушителя глядело на комсомольца в упор, не шевелясь.

Твёрдая у этого Авинова рука…

Котов уныло выматерился — разбередила эта сволочь душу!

Главное заключалось в том, что он верил белому офицеру. Верил, и всё тут! Зачем ему врать?

Был бы тот сам на мушке у Степана, тогда понятно — помирать-то никому не любо, что угодно сбрешешь. А так…

В голове бедной будто угар какой, даже чадом вроде как попахивает…

Много правды было наговорено, куда больше того, что он был способен вынести без потерь для классового сознания и сговора с совестью.

Он что, сам не знал, что творилось в Кремле?

Не видел, как Троцкий с золотым пистолетом шляется да под охраной своих матросов, «кожаной сотни»?

А Свердлов со своими головорезами из автобоевого отряда?

Зачем настоящему коммунисту нужна свора гвардейцев?

А роскошнейший личный бронепоезд Льва Давидовича с царскими салон-вагонами? А сокровища, что нашли в сейфе у Якова Михайловича?

Как это сочетать с белогвардейцами, всё золото которых умещалось на погонах?

И как всё это уместить в одной бедной голове?!

…Котов не замечал, куда шёл, вот и выбрался по Николаевскому переулку на Казанскую.

Здесь горели фонари, а на углу светилось парой окон здание Первого Ростовского общества взаимного кредита.

В подвале этого банка ещё лет двадцать назад соорудили знаменитый «ростовский сейф» — целую комнату запечатали в панцирную коробку из особой стали, спрятали за бетонной стеною в метр толщиной.

Внутрь вела массивная дверь с дюжиной штырей и поворотным штурвалом, а в комнате-сейфе поместилось полторы тысячи касс для хранения драгоценностей.

Банкиры специально хвалились «ростовским сейфом», водили туда писак и любопытствующую публику — пусть, дескать, сами убедятся в несокрушимости, никаким «медвежатникам» не взять!

И люди понесли свои бриллианты и прочие побрякушки.

Впрочем, как раз кредитное общество Степана интересовало меньше всего. Другое было любопытно.

Прямо напротив банка располагался аптекарский магазин господина Шарфа, в подвале которого — или в смежном — строили печи для пекарни.

Котов пробыл в Ростове три дня, и всё это время к будущей пекарне подвозили на телегах кирпичи, брёвна, доски, а увозили накопанную землю.

Вот и нынче та же картина — подвода, полная выбранной глины, стояла у входа в подвал.

Вокруг суетились четверо довольно молодых типов, весьма отдалённо похожих на каменщиков.

И откуда можно было столько накопать? И зачем?

Кому надо так глубоко класть печи?

На месте ростовского градоначальника Котов давно бы заинтересовался загадочными «строителями», а ещё того лучше — заместителя бы своего прислал, осетина этого, Казбулата Икаева.

Тот бы живо всё вызнал!

Хоть сам Икаев был из казаков — войсковой старшина, — но любого сыскаря за пояс бы заткнул. Дар был у человека.

Степан стоял, сливаясь со стволом озябшего голого дерева, и наблюдал за подозрительной четвёркой.

Он и сам не слишком понимал, на что они ему сдались, но хоть интерес к жизни пробудился… И азарт есть.

Вот пара крепких битюгов напряглась и потянула тяжёлую подводу прочь.

Один из четвёрки с ней и отбыл, а трое чинно разошлись.

Вытерпев ещё немалое время, успев замёрзнуть, Котов двинулся к запертым дверям подвала.

Мощный амбарный замок его не испугал — в отрочестве он немало открыл таких. Надо же было знать, где у хозяина лавки шоколад лежал, а где он хранил папиросы…

Открыв перочинный ножик, Степан присовокупил к нему кривой гвоздь. Минуты две он ковырялся в железном нутре замка, пока механизм не щёлкнул. Готово!

Внимательно оглянувшись, Котов снял замок, повесил его просто так, за дужку, и скользнул за дверь.

Внутри было довольно тепло, печь тут присутствовала-таки. Ощупывая стенку, Степан нашарил поворотную фарфоровую ручку выключателя, и…

Свет зажёгся тусклый, но Котову он показался ослепительным.

Проморгавшись, Степан разглядел, где находится.

Он стоял на ступеньках, спускавшихся в короткий коридорчик, выводивший в подвальное помещение, весьма обширное с виду. Никаких печей там и близко не наблюдалось.

Котов ожидал увидать глубокий котлован, а его глазам предстал толстый слой земли, скрывший и ступени, и весь пол.

Сверху на утрамбованный грунт был положен деревянный настил.

Впрочем, Степан не сразу отвлёкся на эти второстепенные детали, сначала всем его вниманием завладел провал, наклонно уходивший под землю. Подкоп! Вон оно что!

Котов сориентировался — да, подземный ход вёл как раз на ту сторону переулка, чуть наискосок.

К зданию банка. К подвалу. К «ростовскому сейфу».

Он осторожно приблизился к подкопу. Вниз вели ступени, выдолбленные в глине, на них были аккуратно уложены доски.

И вход, наполовину проломленный в стене и фундаменте дома, и сам туннель были сделаны со всей тщательностью — подпорки, крепи, опоры — всё очень надёжно, любой шахтёр позавидует.

Ого! И тут выключатель!

Степан повернул крутилку, и подземный ход осветился.

Длинный-то какой…

Котов спустился и пошагал вперёд. Шириной в полсажени, а высоты таковой, что сгибаться Степану приходилось в пояс, туннель был прям, словно под линеечку копанный.

Электрический кабель висел рядом, четыре или пять лампочек заливали светом неровный земляной пол.

Чего тут только не было…

Баллоны с кислородом и газом, резаки, электропилы, свёрла, аккумуляторы, ломы, лопаты…

В самом конце туннель расширялся, а «потолком» ему был бетонный угол «ростовского сейфа»…

— Ах вы, заразы… — тихо проговорил Котов.

Тут-то всё уже готово! Чего ж не ломятся? А-а…

Ишь чего удумали! Завтра же двадцать пятое, Рождество!

И банк на три дня закроется.

Шуми сколько влезет! И грабь награбленное…

— А вот уж хрен вам, — сказал Степан и двинулся обратно.

Жандармы устроили настоящую облаву на большевиков, регулярно вычищая городское дно от грабителей и убийц, агитаторов и подпольщиков.

Редко в тишине и спокойствии проходило два-три дня, а если и миновали они, то следом шли повальные аресты.

Уголовников хватали вместе с «политическими», верша скорый суд и расправу по законам военного времени — расстреливали за городом всех подряд.

Надо сказать, мирные обыватели столь жёсткий ответ «красному террору» лишь приветствовали — в Ростове стало намного спокойнее жить.

Уже мало кто опасался выпускать детей на улицу, а ночью город не замирал в страхе, слыша выстрелы и крики.

Когда опускалась тьма, по брусчатке и булыжнику только сапоги патрульных грюкали, городовые маячили да чёрными тенями сновали «моторы» — автомобили жандармского ведомства.

Ростово-Нахичеванскому комитету РКП(б), проще говоря Донкому, ушедшему в подполье, приходилось туго.

Лишь связные Донкома — Этель Борко да Варя Литвиненко проживали по прежним адресам.

Молоденькая Этель, которой ещё и двадцати двух не исполнилось, снимала комнату на Воронцовской, деля её с подругой Машей Малинской.

А вот председатель комитета Егор Мурлычёв третий месяц не показывался дома, скрывался.

Прятались его подручные — слесарь Андрей Васильев-Шмидт и типографский наборщик Абрам Муравин, Григорий и Николай Спирины. Пряталась секретарь Донкома Ревекка Гордон.

Правда, мандат Котова, подписанный самим Троцким, послужил своего рода пропуском — как же не довериться посланцу Кремля?!

И вот Степан торопливо шагал Береговой улицей, что тянулась параллельно Дону.

А вот и тот самый дом… Луна высветила высокую крышу, выбелила пару колонн, поддерживавших массивный навес над крыльцом.

Жилище явно не бедняка, ну да большевикам многие сочувствуют.

Тщательно проверившись, Котов прошмыгнул за калитку.

Собак тут не держали, а вот сторож имелся — сбоку от крыльца разгорелся огонёк папиросы.

— Я это, — негромко сказал Степан.

— Привет, Стёпка! — послышался голос из темноты. — Проходи.

Котов кивнул, по голосу узнавая Абрама.

В сенях было холодно, зато за порогом его сразу охватило тепло.

Около стола, на котором горела лампа-пятилинейка, стоял в напряжённой позе Мурлычёв, крепко сбитый мужик среднего возраста, среднего роста, средних способностей.

— Здорово же, Котов, — сказал он облегчённо, откладывая наган.

— Здорово, — буркнул Степан. — Дело есть.

В этот момент в комнату заглянула Этель — хорошенькая, хоть и наивная девушка, с восторгом принявшая революцию, бросившая Донской университет и с головою ушедшая в политику.

Впрочем, в смелости ей не откажешь — Борко добыла немало оружия и боеприпасов для Донкома, а такой-то товар на базаре не купишь.

— Привет, Стёп! — прозвенела Этель.

— Привет, — улыбнулся Котов.

— Выкладывай же, — велел Мурлычёв.

И Степан выложил — о своих подозрениях, о подкопе, о «ростовском сейфе».

Егор сразу заинтересовался.

— Так-так-так… — проговорил он. — Сейфы же ихние — это нам ни к чему, а вот место… Значит, говоришь, под Николаевским переулком проходит?

— Ну да.

— Самое то! Мы тут… того…

— Товарищ Мурлычёв задумал Корнилова кокнуть! — радостно воскликнула Этель.

— Правда? — вежливо удивился Котов.

— Ну да! Помнишь же, ты ещё про своего беляка рассказывал? Оказалось-то, что ему сам Владимир Ильич поручал Корнилова… того. Ну и вот. А мы тут с товарищами подумали, да и решили — ничего же, что предатель проник в наши ряды! Задание Ленина мы всё равно выполним же! Смотри — послезавтра Рождество же. Ты, думаю, правильно всё понял — грабители же примутся потрошить банк в праздники, когда там никого нет. Ну их-то мы уберём… Шагов на пять отступим от конца туннеля и насыплем земли, чтобы пробка была же. И у входа тоже пробку организуем.

А посерёдке уложим динамит! У нас его много же, десятки пудов. Понял? Подзорвём Корнилова к такой-то матери!

— И ты полагаешь, что он проследует по Казанской?

— Так в том-то и дело! Ещё как проследует! Он же по ей кажный божий день мотается же, так ему ближе, ежели в штаб или в церковь. Организуем запалы, короче, ну а саму «адскую машинку» надо же будет на чердаке магазина Шарфа установить. Кто-нибудь из вас будет же стоять на Казанской, увидит же, что по Николаевскому генерал едет, и подаст знак. Я кручу… Первым завсегда броневик проезжает, я его пропускаю. Следом движется «Руссо-Балт» Корнилова… Только-только он наезжает на то самое место, как я включаю машинку — и падаю на пол. Мотор наезжает и — бабах! Ни мотора, ни Корнилова! — Выпустив жар, Мурлычёв закончил деловитым тоном: — Приступим завтра же, в ночь на Рождество.

Степан приблизился к аптекарскому магазину и осмотрелся.

Всё как всегда. Как тогда…

Только все огни в банке погашены. Сочельник.

В церквах поют, все по домам сидят, а он тут, как дурак…

Говорят, в ночь на Рождество нечистая сила особенно разгуляться может…

«Что за мысли, боец Котов?» — одёрнул себя Степан.

— Вроде всё тихо же, — шепнул за спиною Мурлычёв.

— Вроде…

— Слышь, а войдём-то мы как? Они же дверь изнутри заперли же?

— С той стороны на двери засов. С виду крепкий, только я все винты выкрутил, да и посрезал. Хороший рывок — и дверь нараспашку.

— Молодец же!

— А то…

С Казанской подошли молчаливые братья Спирины.

— Оружие у всех же?

— У всех.

— Входим же!

Котов ухватился за ручку двери, потянул — заперто, и рванул на себя. Тяжёлый засов, державшийся на обрубках винтов, вывалился, но не загремел, а упал на рыхлую землю, натасканную неведомыми «медвежатниками» под самый порог. Тем лучше.

«Лучше же!» — усмехнулся Котов.

По одному они вошли в тускло освещённый коридорчик, и до них сразу донеслись звуки тяжёлой воровской «работы» — дико визжали свёрла, шипел автоген, гулко раздавались удары молота. Впрочем, все эти звуки доносились глухо, слабея в узости туннеля.

Степан, сделав знак товарищам, осторожно выглянул в подвал.

Там находился всего один человек — молодой, чернявый, в одних рваных штанах. Запорошенный серой пылью, он сидел, сутулясь, прямо на дощатом настиле и курил нервными затяжками.

— Пся крев… Владек! — послышался зов из подкопа.

Чернявый вздохнул, отбрасывая окурок, и встал, бормоча:

— О, матка бозка Ченстоховска!

Со стоном выгибая спину, он направился к подкопу и тут увидел нежданных гостей.

Сообразить и закричать Владек просто не успел — финский нож, метко пущенный Колей Спириным, вошёл ему в шею, перерубая горло.

Владек заклекотал и рухнул на колени. Затрепетал всем телом, мягко повалился навзничь.

Из туннеля донеслось близкое дыхание, показался человек, вытаскивавший волокушу из рогожи, гружённую кусками отбитого бетона.

Тягальщика уже ждали — рукоятка мурлычёвского нагана обрушилась на его запорошенную голову. Упал как подкошенный.

— Дальше я сам, — тихонько сказал Котов, скидывая полушубок и всё прочее, оставаясь в одних штанах.

Освободив рогожу от бетонного лома, Степан взял её так, чтобы прикрывать свой излюбленный маузер, и сунулся в туннель.

В подвале голому было зябко, зато в подкопе — не продохнуть. Надышали.

Под дном хранилища трудились двое, оба мокрые от пота.

Пыль, садясь на потные тела, засыхала корочкой.

Бетон был сбит на большой площади, как бы не в квадратную сажень, и теперь между грабителями и их вожделенной добычей оставалось всего полдюйма, но эти полдюйма составляли прочную сталь, выложенную здесь немецкой фирмой «Арнгейм».

В дело пошли фрезы. Пуская снопы искр, инструмент вгрызался в металл, завершая четвёртую сторону пропила.

Котов заслонил собой свет лампы, и тот из грабителей, что напрягался, удерживая электропилу, оглянулся, сказав что-то по-польски.

В запарке он не удивился чистому лицу Степана и лишь мгновением позже до поляка дошло — чужой.

Он резко швырнул в Котова свой инструмент, Степан увернулся, нажимая на курок, а в следующее мгновение потолок прорвало — вырезанный кусок металла со звоном «отворился», будто дверца, держась на честном слове, и в образовавшееся отверстие посыпались увесистые бильярдные шары, выточенные из слоновой кости, — «медвежатники» вырезали низ кассы фабриканта бильярдных столов Гоца.

Котов промахнулся, а вот шары простучали по головам поляков очень даже вовремя.

Два выстрела из маузера поставили точку в попытке ограбления.[77]

Вернувшись в подвал, Степан кивнул Мурлычёву — всё, дескать, в порядке — и отёр пот с лица.

Безразлично глянув на бледного, грязного тягальщика, он вопросительно посмотрел на Егора.

— Белополяки! — презрительно сказал тот. — Воровали для своего Пилсудского. Что будем с этим делать?

— А что с ним ещё делать? — пожал плечами Котов, поднимая маузер.

— Не-ет! Не надо! — заверещал поляк, мигом переходя на русский, но грохот выстрела перекрыл его крик.

— Готов, — сказал Григорий Спирин. — Начали?

— Начали! — выдохнул Мурлычёв.

Всю ночь они таскали землю обратно в туннель, создавая пробки — чтобы взрыв всю свою чудовищную силу направил вверх — и таская ящики с динамитом.

Провода от запалов пучком выходили из притоптанной земли и тянулись вверх — по трубе на чердак аптекарского магазина.

Утром на Рождество всё было готово к покушению.

Рождество началось, как на открытке, — с пушистого снега.

Стоял мягкий морозец, по домам остывали пироги да блины, а на Большой Садовой прошёл военный парад.

Котов мрачно усмехнулся: дома у него нет, и кутьёй угощать некому.

И он не девка, чтобы махать из толпы марширующим батальонам. Остаётся только мёрзнуть и злиться неизвестно на кого и за что.

— За то, что дурак, — пробормотал Степан и сжал губы.

Сам он стоял на углу Казанской, неподалёку от банка. Напротив расположился Колька Спирин.

Котов глянул на чердачное окно аптекарского магазина — там мелькнуло светлым — Мурлычёв на месте.

Степан покосился на булыжник, которым был выложен Николаевский переулок.

Снег местами сошёл, утоптанный пешими, наезженный колёсами телег и моторов.

Удивительно, но прохожих не было — ни одного.

Переулок будто вымер. Или рано ещё? Да где ж рано…

Красноармеец потопал ногами, согреваясь.

Где-то вот там тянется подкоп…

Там, под мёрзлой землёй, затаились пуды и пуды динамита, готовые в любую секунду обратиться яростным пеклом, рвущимся наружу…

Котов вздрогнул — Николай сорвал с себя шапку и стал отряхивать ею полу тулупа. Это был знак для Мурлычёва — корниловский кортеж приближается!

Степан посмотрел в чердачное окно — там стоял Егор, он кивнул успокаивающе. Дескать, всё путём же, товарищи!

Заслышав шум работающих двигателей, Котов стал отступать — гибнуть от близкого взрыва он не собирался.

Но и не увидать редкого зрелища тоже было бы непростительно.

Колька-то смылся сразу, ему убийственное действо было ни к чему, а он…

Степан подбежал к двум большим тополям в обхват и скрылся за ними. Ещё немного — и мимо проехал броневик.

«Фиат-Ижора» малость снизил скорость, выезжая на Казанскую, а за ним следом подкатывал легковой «Руссо-Балт», прикрытый сзади ещё одним бронеавтомобилем.

Котов плотно зажал уши, уже во время этого немудрёного движения замечая некие странности.

«Руссо-Балт», словно чуя зреющую смерть под собою, наехал передними колёсами на незримую линию — и тут же дал газу, да так, что покрышки взвизгнули, аж задымились.

Автомобиль буквально прыгнул вперёд, рванулся к Казанской, а броневик, следовавший за ним, наоборот, затормозил.

Что-то разладилось, что-то пошло не так, да только ничего поправить уже было нельзя — Мурлычёв крутанул подрывную машинку…

Переулок вздыбился горбом, разбрасывая булыжник, выворачивая пласты земли, и оглушительный грохот расколол воздух.

Бешеное жёлтое пламя рвануло к небу, поднимая кучу земли, вышибая стёкла в окрестных домах.

Тополя, прикрывавшие Котова, ощутимо качнулись, затрещали, ломаясь, сучья, а потом начался дождь из мёрзлых комков земли и булыжников.

«Руссо-Балт» отнесло по улице и перевернуло, а оба броневика открыли пулемётный огонь по чердаку аптекарского магазина.

Тут же, откуда ни возьмись, появились полицейские и жандармы. Двое провели Спирина, согнутого в три погибели и сипло матерившегося.

А вот и ещё одна парочка потащила Мурлычёва — председатель Донкома обвисал на крепких руках держиморд, закидывая окровавленное лицо.

Котов сглотнул всухую. Их предали!

Всё было зря, зря они не спали всю ночь на Рождество!

Из перевёрнутого «Руссо-Балта» вылез офицер и побрёл, хромая.

К нему тут же бросился жандарм, спрашивая, видимо, не ранен ли. Офицер покачал головой.

Так и машина Корнилова, выходит, была пуста!

Красные подстроили пакость белым, а белые их обыграли…

Ну и зачем было доводить до подрыва? Хотя…

Вот именно! Сейчас же все газеты поднимут крик, требуя наказать «красных извергов»! И будут правы.

Степан усмехнулся — пора дёру давать, изверг…

Под прикрытием тополей, прижимаясь к забору, Котов нащупал две доски, которые он освободил ещё вчера ночью — план отступления надо продумывать заранее.

Мурлычёву он об этом плане, само собой, не докладывал. Зачем?

Спорить с Егором Котов не желал, а уж доказывать авантюрность и непродуманность покушения на Корнилова значило бы вызвать ненужные подозрения в свой адрес.

Если честно, ему просто всё надоело.

Степан пролез по ту сторону забора, пробежал по чьему-то вишнёвому садику, отпер калитку, попадая в соседний переулок.

И затерялся. Скрылся с места преступления.

Котову удалось, где пешочком, где на подводе, добраться до Нахичевана.

Там он решил сесть на поезд до Таганрога, а то и до самой Горловки, нынче оказавшейся в глубоком тылу Белой армии, наступавшей на Харьков.

А дальше будет видно. Перейти линию фронта — не вопрос. Другое дело, как ему потом-то быть.

Больше всего Степану хотелось вернуться в родную деревню, откуда и мать, и отец подались в Москву на заработки.

Котов зажмурился от воспоминаний.

Почудилось даже, что в нос пахнуло запахом растёртого в пальцах листа смородинового, сохнувшего сена, распаренного веника в баньке, хлеба, испечённого на поду русской печи, парного молока…

Господи, да какая классовая борьба, какая дурацкая революция сравнится с этим!

Избёнка их, наверное, сгорела давно или занята кем.

Да это неважно. Что он, безрукий вовсе?

Выстроит новую, пятистенок.

А печь ему дед Трофим сложит. Ежели жив ещё старик…

Революция…

А вы знаете, как земля пахнет, когда её плугом переворачивают по весне? Как в ночном хрустит трава на зубах стреноженных коней? Как цвиркает молоко в подойник?

Не знаете? Ну так и пошли бы все с вашей революцией…

Котов повеселел, на душе полегчало.

Трудов и трудностей всяких будущее обещало массу, так и что с того? Когда это трудовому человеку легко жилось?

Коллективизация ещё эта…

Ну если верить Авинову, то минуют крестьян колхозы. Если белые победят.

Тут Степан озлился. Да по хрену ему, кто кого на этой дурацкой Гражданской бойне!

Оставьте его в покое все! Хватит с него, натерпелся.

— Ваши документы!

Голос грянул как гром с небес.

Вздрогнув, Котов обнаружил рядом с собой двух полицейских.

В сторонке пританцовывали кони троих казаков, стерёгших невеликую толпу молодых, растерянных парней.

— Нету у меня документов, — буркнул Степан.

— Имя? Фамилия? — невозмутимо спросил городовой.

— Степан Котов.

— Где проживаете?

— Нездешние мы.

— Родители где?

— Померли.

— Сочувствую, — сухо сказал полицейский и сделал жест рукой в вязаной перчатке. — Пожалуйте в армию, господин Котов. Хорунжий! На вокзал всех…

Котов до того растерялся, что даже не подумал о сопротивлении, о бегстве. Да и сбежать от казаков — это уметь надо.

Не догонят, так пристрелят, с них станется…

На вокзале таких, как он, новобранцев толпилось столько, что на батальон хватило бы.

Парни городские и крестьянские выстроились в четыре длинных очереди, медленно двигаясь к столам, где корпели над бумагами писари. За их спинами расхаживали офицеры.

Зачисленные тут же, в зале ожидания, получали обмундирование — и бельё, и форму из тёмно-зелёного сукна, и валенки, и шинель тёплую, и папаху, и ремень. Только оружия не давали.

Подошла очередь Котова.

Писарь аккуратно заполнил бумаги, оформил всё как полагается, и Степан шагнул к интендантам. А что ещё делать прикажете?

Оделся, обулся, всё как полагается, не торопясь, с толком, с чувством, с расстановкой.

Один из офицеров, довольно молодой — едва за тридцать — капитан, невысокий, но крепкий, с лицом простым и благодушным, с чёрной бородкой клинышком, разговаривал с поручиком из штабных.

Тот ему пополнение привёл из гимназистов и студентов, а капитан вежливо, не без раздражения отказывался, сильно картавя:

— Это какой же-с солдат! Это-с не солдат, а, извините, гусская интеллигенция! Нет уж, благодарю: я уж пополнюсь моим земляком…

Похлопывая стеком по сапогам, он остановился перед Котовым.

— Степан вгоде? — спросил офицер, сильно картавя.

— Так точно.

— Откуда сам? Из каковских?

— Из Орловской губернии, ваше высокоблагородие, деревня Добрики.

— Мать, отец есть?

— Померли. Я ещё мальцом был, когда мы в Москву подались. Отец на завод устроился, да пить пристрастился. Вот по пьяному-то делу и сгиб. А тут и мать запила. Замёрзла зимою.

Котов и сам понимал с трудом, отчего разговорился.

Просто этот капитан был каким-то своим, что ли. От такого не жди каверзы или подвоха, этот всё сделает по-честному.

Капитан покивал.

— Так что же, совсем у тебя годственников не осталось? — поинтересовался он.

— Есть дед Трофим… Да не знаю уж, есть или был. Годков-то ему не много, да время такое, что… Сами понимаете, ваше высокоблагородие.

— Понимаю, — кивнул капитан, — стгашное время. Ну, даст Бог, свидитесь. В четвёгтую, бгатец, готу. Семён! Пговоди до наших теплушек.

— Слушаюсь, ваш-сок-бродь! — браво ответил дюжий малый с лычками унтера и махнул рукою Котову: — Пошли!

Выйдя на перрон, они пошагали к вагонам.

— Как тебя? — обернулся унтер.

— Степан.

— Повезло тебе, Степан! Капитан Иванов — это командир Божьей милостью! Солдата он уважает и в обиду не даёт. Да чего там… В других-то ротах офицеров полно, а в нашей все до одного взводы солдатские. Так-то. И ты… Ты вот чего… Новобранцы бывает что пройдутся насчёт капитана, посмеются над его картавостью или иш-шо чего надумают. Так вот солдаты из четвёртой роты таких бьют. Понял? Они за своего капитана так тебя отбуцкают, что неделю синий ходить будешь! А оно тебе надо?

— Не надо.

— Правильно мыслишь! Заходь.

Вагон, к которому унтер подвёл Степана, был обычной теплушкой с трафаретной надписью: «8 лошадей или 40 нижних чинов».

Чинов внутри оказалось вдвое меньше, зато все мордатые сытюги, хоть паши на каждом.

Они топили печку или валялись на соломе. Кто-то жевал сухарь, разгрызая его со страшным хрустом, а кто-то, конопатый и курносый, основательно отпив молока из бутылки, закупоривал её кукурузной кочерыжкой.

— Новенького вам, — сказал унтер. — Глядите не прибейте, пригодится ишшо для атаки! Хо-хо…

Глаза нацелились на Котова, и тот просто сказал:

— Орловские мы. Степаном окрещён, Котовым.

— А я думал — Мышкиным! — сострил конопатый и тут же получил по шее от соседа, да так, что папаха на нос наехала. — Эй, ты чаво?

— Чаво-чаво! Тебе слова не давали, понял?

Тут в вагон снова заглянул унтер.

— Букеев, Сорока, Рудак! За мной!

— Этта… а куда ж? — отозвался старослужащий Сорока.

— Сухпай получать!

— Этта… Робята, вперёд!

Сухому пайку в дорогу все обрадовались. Ещё бы! Молодые организмы требовали подкрепления — сил. И вот оно!

— Робята, держите! Этта… По булке хлеба в одни руки и по две банки тушёнки.

— У-у… Живём!

Конопатый, носивший звучную фамилию Шереметев, отчего все звали его не иначе как Графом, одолжил Котову свой нож. Видимо, извинялся.

Степан вскрыл одну из банок и отрезал порядочный кусок ржаного, хорошо пропеченного хлеба. Ножик пригодился вместо вилки.

У каждого из сидевших или лежавших в теплушке ложка имелась, оловянная или деревянная. Солдат без ложки, как без винтовки, службу нести не может.

Хорошенько закусив, Котов пришёл к выводу, что жизнь не так уж и плоха, как хочет казаться.

В любом случае, если и будут его искать, то не в Белой армии! А сбежать он сможет в любое время.

Чего сейчас-то замысливать побег, коли паровоз тебя куда ближе подвезёт, на самый фронт доставит?

Пользуйся случаем, Стёпа…

— А что за человек — капитан Иванов? — спросил он.

— Хороший человек, — лениво проговорил Букеев. — Попариться любит, да чтоб его веником как следует отходили. Квасок дюже ценит…

— И от водочки не откажется! — подхватил кто-то. — Под капустку квашену!

— И ходок ещё тот! — рассмеялся Рудак. — Любит капитан приволокнуться! Бабы ему нравятся деревенские, да не какие есть, а статные, рослые чтоб!

— Да, — рассмеялись солдаты, — это дело капитан очинно уважает!

— Я тебе, Стёпа, так скажу, — продолжал Букеев. — Повезло тебе с командиром! У нас завсегда больше табаку и сахару, а щи — наваристей!

— Это точно, — кивнул усатый нижний чин, скручивая «козью ножку». — Мы и у красных едали щи да каши, и у белых на довольствие становились, а у капитана Иванова всё получше, по-семейному как-то.

— У красных? — поразился Степан.

— А чего ты удивляешься? — хмыкнул усач. — Тут, считай, все красноармейцами были, да в плен попали. Вот и угодили в четвёртую роту. Офицеры нашего капитана почему-то Гришей зовут, хотя он и Пётр. За простецкий нрав, видать. Иванов-то не притворяется, как некоторые, он по жизни такой.

— Его ещё Иисусом Навином кличут, — хихикнул Шереметев.

— Иисусом? Почему?

— Да это не тот Иисус, который Христос, а…

— Ну не читал человек ежели Священного Писания!

— В обчем, любит наш капитан покрасоваться. В бой всегда верхом, впереди цепи, а пеший никогда в атаку не пойдёт. Уж сколько под ним коней прибило… Мать моя… А сам цел!

Тут теплушка дёрнулась. Лязгнули сцепки, заголосил паровоз.

— По вагона-ам! — разнеслась команда.

— Этта… — глубокомысленно произнёс Сорока. — Тронулись, значит.

И покатил эшелон на фронт. На войну.

От сытости ли, от нервов ли, а только задремал Котов, да и уснул.

И спалось ему хорошо — вагон качался, словно убаюкивал, тепло от печки расходилось, и даже знобкие сквознячки, что задували в щели, тревожили не шибко.

Проснувшись, Степан потянулся как следует и выдохнул. Знатно он прикорнул! Уже и темень на дворе.

Тут состав стал притормаживать, пока вовсе не остановился. Видать, пропускали литерный.

В теплушке шёл неспешный разговор, и Котов прислушался.

— Этта… Как можно было окопы побросать да по деревням разбежаться землю делить? А германец, значится, ту самую землю пущай топчет? Правильно Корнилов сказал: сперва повыгоним всех вражин, а после о наделах думать будем.

— Говорят, тем, кто в армии отслужил, больше земли полагается…

— Не говорят, а приказ такой есть! Отслужил, значится, заслужил! И нарежут тебе тридцать десятин землицы, да какой получше. Потому что солдат! Не прятался, поди, не бегал зайцем, не трясся в норке, а воевал.

— Справедливо, я считаю…

— Ну слава богу, а то Корнилов весь извёлся уже — вдруг да Граф недоволен будет?

— Чаво?

— Скорей бы войне конец.

— Этта верно…

— А я всё прикидываю, как избу срублю — чтоб на реку глядела. И балкончик к ей приделаю, сам все балясины выточу… А вот так, через двор, коровник поставлю…

— Не-е, лучше овечек завести. Считай, кажный год с шерстью будешь, а её-то продать недолго. И не спортится, как молоко…

— А видал, чего черкесы делают? Сквашивают они молоко — и в сыр!

— Тоже дело. Сыр долго не пропадёт…

Котов лежал в темноте и улыбался. Поезд тряхнуло, заскрипели, залязгали его сочленения, пошёл нарастать, учащаться перестук колёсных пар.

Поспешал паровоз. На фронт. На войну.

Когда состав прибыл в Горловку, Котов узнал, что служить ему придётся в том самом 1-м батальоне полковника Туркула, где обретался Юрковский-Авинов.

Переживания, впрочем, длились недолго — Степан послал (про себя, но очень далеко) и Юрковского, и Авинова…

…В Горловке четвёртая рота встретила и Новый 1919 год, и Крещение, а под конец февраля рота, как и весь батальон, как весь 3-й генерала Дроздовского стрелковый полк, как вся армия, перешла в наступление.[78]

Двое суток рота билась под Бахмутом.

На третьи сутки, к вечеру, вторая и четвёртая роты при поддержке 1-й Особой автоброневой опрокинули красных и заняли Бахмут.

Не теряя темпа, ворвались на станцию Ямы.

Взяли атакой станцию Лиман, куда стянулся весь 3-й полк.

За два дня батальон прошёл маршем по тылам красных до ста вёрст.

С налёту ударили по Лозовой.

Когда капитан Иванов, гарцуя на страшной рыжей лошади, поднимал роту в атаку, к полковнику Туркулу подскакал командир 2-й батареи Вячеслав Туцевич, тоже полковник по званию, а с ним огромный ординарец его, подпрапорщик Климчук, пожилой солдат.

— Антон Васильевич! — крикнул Туцевич. — Прошу обождать минуту с атакой! Я выкачу вперёд пушки!

— Выкатывайте, полковник! А мы пока покурим…

Десяток орудий батареи Туцевича настолько быстро вынеслись на передовую, снялись с передков и открыли беглый огонь, что свои восхитились, а красные растерялись.

Полковник Туцевич, сухощавый, с тонким породистым лицом, с серыми, холодными и зоркими глазами, олицетворял собой офицера.

Если такого вешать, то табличку на грудь с надписью «Белогвардеец» цеплять не придётся — и так видно…

Как-то раз Котов слышал разговор пулемётчика второй роты, поручика Гамалея, с капитаном Трофимовым.

Гамалея назвал тогда Туцевича «игуменом». Трофимов улыбнулся, согласно кивнув.

Степан сначала не понял и лишь потом разобрался, в чём дело. Оказывается, во 2-й батарее служили сплошь холостяки, придерживающиеся строгих отшельнических нравов — женщин артиллеристы и близко не подпускали.

Кроме заповеди «Не прелюбодействуй!», в «артиллерийском монастыре» чтили и другую, не отмеченную на скрижалях: «Не поступай бесчестно!»

Бывало, офицера удаляли с батареи только за то, что он не сдержал слова.

А «игумена» своего, сдержанного и холодного с виду, солдаты любили — справедлив был.

Убили Туцевича при взятии Лозовой.

И смерть-то от своих принял — снаряд из пушки полковника Думбадзе задел за телеграфный провод — и разорвался над головой Туцевича, изрешетив «игумена».

Четвёртая рота, державшая оборону поблизости, стянула шапки.

Котов был совсем рядом, осколки чудом не задели его самого.

Мёртвый Туцевич лежал в снегу, забрызганном кровью.

Над ним стоял, сгорбившись, здоровенный подпрапорщик Климчук.

Полковник Туркул слез с коня, подошёл к погибшему товарищу и накрыл его лицо фуражкой.

— Господин полковник, — прогудел Климчук, — возьмите меня отсюда.

— Что ты, — удивился Туркул, — куда?

— В пехоту. Не могу оставаться на батарее. Всё о нём будет напоминать. Не могу.

На другой день дроздовцы отбили у красных бронепоезд «Память тов. Свердлова», и подпрапорщика Климчука назначили туда фельдфебелем солдатской команды.

В середине марта 1-й батальон вошёл в Изюм эшелоном.

На перроне их встречали офицерский оркестр и офицерская рота.

Дроздовцы сперва не поняли, кого это тут так пышно встречают, а оказалось, что их — за доблестный марш на Лозовую!

Командир офицерской роты скомандовал:

— Рота, смирно, слушай, на-краул!

И, чётко печатая шаг, подошёл к полковнику Туркулу с рапортом.

Полковник малость опешил, но принял рапорт, как полагалось в таких случаях, и пропустил офицерскую роту церемониальным маршем. Под музыку и вступили в Изюм.

Там был полковой ужин, а в самый разгар скромного застолья был получен приказ: немедленно грузиться и наступать на Харьков.

Глава 14

ЗА РУСЬ СВЯТУЮ

Сообщение ОСВАГ:

Большевики перешли в наступление на Восточном фронте. Силами 1-й Революционной армии (командарм М. Тухачевский), 2-й, 3-й, 4-й и 5-й армий красные прорвали фронт, заняв Нижний Новгород и Казань, Симбирск и Самару, вплотную продвинувшись к Уфе.

Белая армия с боями отступает.

Наступление Красной армии поддерживается английскими аэропланами с воздуха и английскими же танками на полях.

В тылу Красной армии вспыхнуло мощное крестьянское восстание, охватившее Самарскую и Симбирскую губернии.[79]

Более 150 тысяч крестьян вооружались вилами и косами, топорами и охотничьими берданками. Их прозвали «чапанниками» — из-за чапанов, своеобразных стёганок.

Против восставших были брошены регулярные части РККА и отряды карателей из мадьяр. Крестьян сгоняли в концлагеря, расстреливали, вешали и топили в прорубях, деревни сжигались.

Большевики лютовали — и число «чапанников» росло.

Центром восстания стал город Ставрополь Волжский,[80] и уже к 10 марта оно охватило всё Среднее Поволжье.

Крестьянские дивизии вторично прорвали Восточный фронт, идя на соединение с генерал-майором В. Каппелем, назначенным главнокомандующим Восточным фронтом. Четыре полноценных крестьянских дивизии были сведены в Чапанный корпус.

Рабочие дивизии ижевцев, воткинцев и мотовилихинцев составили 1-й Волжский корпус. 1-й Средне-Сибирский корпус возглавил генерал А. Пепеляев, 2-й Волжский корпус — генерал-лейтенант Н. Лохвицкий.

В задачу В. Каппеля входит удержать Ижевск и Воткинск, не допустить развития наступления красных на пермском и челябинском направлениях.

Сохраняется сложное положение в Прибалтике.

Хотя англичане фактически прекратили подвоз танков, аэропланов, горючего для красных морем до Риги, поставки не только не уменьшились, а возросли.

Только теперь военные грузы идут сплошным потоком через Данциг и Варшаву.

Полякам был обещан выход к морю, а Данциг уже переиначен ими в Гданьск.

Верховный правитель Российского государства генерал Корнилов резко раскритиковал планы Антанты.

Лавр Георгиевич готов рассмотреть возможность предоставления независимости Привислинскому краю[81] при одном непременном условии: никакие иные территории не должны отторгаться у Германии и Чехословакии, чтобы быть присоединёнными к Польше.

«Как только мы прогоним Войско польское с русских земель, — заявил Л. Корнилов, — войдём в Варшаву и повесим Юзефа Пилсудского, независимость будет Польше предоставлена. Нам не нужен народ в границах Российского государства, питающий изменнические чувства».

Уже рассвело, когда 1-й батальон дроздовцев стал сгружаться на полустанке под Харьковом. Затянулось наступление. Чуть ли не месяц белые шли с боями, пока не вышли к харьковским окраинам.

Холодные туманы прятали белые хаты и плетни, паровозные свистки доносились глухо.

Котов закинул на плечо ремень ППТ и спрыгнул на щебенистый откос.

— Стройся! — раздался зычный голос Семёна Лучникова.

Степан мельком оглядел себя — сапоги начищены, пряжка сияет, шинель, гребнистая «каска Адриана»… Хоть щас в бой.

Круглые часы на крохотном дощатом вокзальчике показывали ровно шесть.

Полковник Туркул снял фуражку, перекрестился. И отдал приказ наступать.

Множество подвод уже ждало бойцов 3-го генерала Дроздовского полка, но Сорока послал свой взвод садиться в грузовики — машинам он доверял больше.

На «Руссо-Балте» — пятитонке, «обутой» в непривычно широкие шины, напяленные на стальные, а не деревянные колёса, тента не было, да оно и к лучшему.

Утро прохладное, а так хоть солнышко согреет. И видимость лучше.

Неподалёку ординарец Макаренко подвёл полковнику Туркулу его Гальку, молодую гнедую кобылу с белыми «чулочками» на нервных ногах, и Антон Васильевич запрыгнул в седло.

— По машинам! Шереметев, тебе что, особое приглашение нужно?

— Никак нет! — пропыхтел Граф, взбираясь на высокий борт «балта».

Степан поглядел — капитан Иванов уже гарцевал на очередной коняке, страшненькой кляче, и стукнул по кабине.

— Трогай!

Заворчав мотором, грузовик покатился.

Проезжая мимо командира, Котов услыхал ответ Иванова на весёлые замечания офицеров касаемо статей коня:

— Я быстгых коней не люблю, я не кавалегия-с. Я пехотный офицег!

Грузовые «балты» и «бенцы» ехали неторопливо, дабы не слишком обгонять тачанки.

Поодаль серой ставшей на колёсные пары крепостью двигался бронепоезд «Иоанн Калита». Впереди, по разбитому тракту, наступала вторая рота.

Внезапно за тополями у дороги застучал частый огонь. Грузовики остановились.

Рядом с «балтом» очутился полковник Туркул верхом на Гальке, танцевавшей на месте.

— Капитан Иванов! Наступать на противника правее тополей!

Показался раненый пулемётчик второй роты, поручик Гамалея, с ППТ через плечо. Рукав его кожаной куртки был разрезан, бинты сочились кровью.

— Наседают, и довольно круто, господин полковник! — Гамалея расплылся в улыбке и тут же скривился от боли.

— Четвёгтая гота!

Бойцы тут же посыпались с машин, стали сбегаться, строиться, громко перекликаясь.

— Гота! Шагом магш!

А стрельба ведётся всё пуще, словно обе противоборствующие стороны решили сжечь побольше патронов.

Прискакал полковник Туркул и наорал на капитана Иванова:

— Какого чёрта вы прёте так медленно?!

— Это не я пгу медленно, — ответил командир четвёртой роты, оттягивая поводья своего одра, живо заинтересовавшегося Галькой, — это втогая гота медленно пгёт впегеди меня…

— Чёрта лысого там вторая рота! Там большевики!

— Большевики?

Произошло неприятное — четвёртая рота наступала в затылок второй, а вышла прямо на красных! Вот они, саженей за полтораста.

Такое случается в манёвренной войне, «слоёный пирог» выходит — красная цепь втянулась между второй и четвёртой ротами.

Бойцы РККА открыли беспорядочную стрельбу, с фланга захлестал пулемёт. Дроздовцы срывали с плеч ручные ружья-пулемёты (уже заходило в народе лаконичное «автомат») и отвечали короткими очередями.

— Четвёгтая гота, с Богом, в атаку!

Котов, стреляя экономно, перебежал под защиту могучих тополей. Взвод почесал следом.

Цепи красных таяли под автоматическим огнём, а после и пушки капитана Гулевича заговорили, выкашивая неприятеля шрапнелью.

— Во-оздух! — взвился крик.

Степан глянул в небо — от Харькова в их сторону летело пять или шесть аэропланов «Де Хевиленд» — лёгких бомбардировщиков.

Аппараты так себе, хрень летучая, но у каждого под нижними крыльями по восемнадцать пудов бомб.

Их прикрывала тройка истребителей «Сопвич-Снайп».

Стрекоча и гудя, отсвечивая яркими красными звёздами на плоскостях, «Де Хевиленды» налетели на позиции дроздовцев, строча из пулемётов «Виккерс» и скидывая бомбы.

— Ложись!

Упав на толстые, выпиравшие из земли корни тополей, Котов подумал, что это дерево — счастливое для него. Уже второй раз спасает от осколков…

Землю основательно тряхнуло взрывом трёхпудовки, посыпались камешки и комки, визжащий осколок чиркнул по стволу тополя.

Степан перевернулся на спину и пустил очередь по «Де Хевиленду», кренившемуся в боевом развороте.

Откуда-то со стороны сгрудившихся автомобилей зататакал «Эрликон», выцеливая аэроплан.

Тот летел низко, а пулемётчик имел опыт — авиадвижок «Паккард Либерти» задымил, аппарат словно споткнулся о воздух и вошёл в штопор, скрываясь за рощей.

Вскоре оттуда поднялось копотно-красное облако и донёсся негромкий звук разрыва.

А бомбы продолжали падать, противный запах тротила всё сгущался.

— Где наши?! Т-твою мать…

— Летят, летят!

С юга приближался авиаотряд истребителей С-30.

С виду они были похожи на «Сопвичи», однако намётанный взгляд лётчика сразу выхватывал разности — на «Сопвичах» оба крыла были одинакового размера, а на «Сикорских» нижнее имело меньший размер, да и межкрыльевых стоек насчитывалось всего две. Получился полутораплан.

С-30 тоже был обтянут полотном, но конструкция у него была металлическая, сварная, значит, прочная, не чета деревянным «Сопвичам».

Самое же главное «отличие» скрывалось под заострённым капотом «тридцатки» — 12-цилиндровый двигатель в пятьсот с лишним «лошадей».

«Сопвич» в час не мог и двухсот вёрст одолеть, а С-30 легко выдавал триста.

«Тридцатки» набросились на «Снайпов», как ястребы на раскормленных уток.

Треск пулемётов доносился до земли несерьёзным звучком, но глаза видели иное — пули рвали «Сопвичей», раздирая хлипкие деревяшки и ткань. Щепки и обрывки так и летели «по закоулочкам».

Кувыркаясь, свалился вниз первый краснозвёздный истребитель. Другой описал вираж, да так и грохнулся, пересёкшись со струёй свинца.

Третий решил драпануть, и пулемёты разнесли ему хвост.

Готов, приложился…

Стрелки с «Де Хевилендов» палили по «Сикорским», но тех, вёртких и быстрых, трудновато было взять в прицел.

Вот один из «тридцатых», завывая мотором, спикировал и сразу, выворачивая вверх, застрочил с обоих пулемётов, вколачивая «гостинцы» в подбрюшье «Де Хевиленда».

Такой «подарочек» бомбовоз не переварил, грохнулся.

Остальные дружно повернули к Харькову.

«Тридцатки» потянули следом, и воздушный бой сместился к северо-востоку.

Котов только головой покачал.

Отличные машинки! Просто замечательные! Одно плохо — «тридцатых» на всю Белую армию всего один авиадивизион «насочиняли», а это где-то тридцать шесть машин. Или сорок.

Всё равно мало.

— Отходим!

Мимо прошагали бойцы из третьей роты, такой же солдатской, как и четвёртая. Ею командовал штабс-капитан Извольский.

Один из солдат, бывший красноармеец, опираясь на винтовку, как на костыль, доскакал до отступавшей цепи.

— Братцы! — закричал он. — Стой, назад! Капитан Извольский ранен! Остановись, братцы!

Тут уж по всей роте поднялся крик:

— Стой, капитан Извольский оставлен, назад, назад!

И вся рота, без команд, под сильным огнём, круто повернула назад и пошла в контратаку выручать своего черноволосого капитана.

— Четвёгтая гота!

Солдаты, разгорячённые атакой, построились и вломили красным, погнали тех до вокзала Основа, что под самым Харьковом.

У вокзала части РККА перешли в контратаку — тоже ведь русскими были!

Только вот бросились они не в штыковую — пропустив вперёд танки, двинулись следом, прячась за громадными бронированными «ромбусами» и оттуда постреливая.

Красноармейцы шагали с пением, переиначив белогвардейскую «Смело мы в бой пойдём за Русь святую»:

Смело мы в бой пойдём

За власть трудовую

И всех дроздов побьём,

Сволочь такую…

— Агтиллерия! Где эта чёгтова агтиллерия?!

На левом фланге показался взвод «Гарфорд-Путиловцев» из 1-й Особой автоброневой роты.

Броневики разворачивались и ехали задом, ненадолго задерживаясь, чтобы выпалить из пушек.

Метким выстрелом одному из Mk-V перебило гусеницу.

Танк повело в сторону, он загребал землю траками, но две его пушки «гочкис», по два дюйма с четвертью, продолжали долбать по позициям белых.

Два танка с намалёванными звёздами малость развернулись, из их люков махнули красными флажками, сговариваясь, и взяли под перекрёстный огонь один из «Гарфордов».

Первый снаряд рванул, разнося заднюю кабину бронеавтомобиля, а ещё три перебили задний мост.

Из кабины «Гарфорда» вывалились двое в кожаной форме и побежали к своим, отстреливаясь из револьверов.

Один упал, тогда второй подхватил его и поволок под огнём противника.

— Взвод! — рявкнул Сорока. — Этта… Прикрываем наших!

Застрочили автоматы, замолотил пулемёт. «Гарфорд-Путиловцы», огрызаясь из трёхдюймовок, откатывались, не в силах удержать бронированных «самцов».[82]

— По танкам! — разнёсся голос Гулевича. — Прямой наводкой! Бронебойным! Прицел тридцать пять! Огонь!

Прогрохотали пушки, язвя с виду непробиваемые «ромбусы».

И тут Степан был впечатлён по-настоящему.

За его спиной залязгали гусеницы, и вперёд, на поле, уже изрытое снарядами и бомбами, выкатилась самоходка, собранная на базе трактора «Буллок-Ломбард».

Неуклюжая, обшитая по бокам листами котельной стали, с бронещитом впереди, самоходка грозила неприятелю пятидюймовым орудием Канэ. А с таким калибром не поспоришь.

Командир одного из танков решил, что с него довольно, и стал разворачиваться.

Будь он посмелее или поумнее и продолжи атаку, исход её был бы неясен.

Но, когда танк разворачивается боком, грех не всадить ему снарядец-другой.

Хватило и одного — болванка прошила корпус и разорвалась внутри, вышибая люки. Из них рвануло пламя, не оставляя надежд на выживание.

Но не САУ впечатлила Котова — за «Ломбардом» катили, взрёвывая двигателями, четыре танка Т-12. Бронеотряд.

По сравнению с Mk-V они не ехали, а мчались, выжимая по тридцать-сорок вёрст в час.

Качаясь на рытвинах, взрыкивая, они удалились саженей на двадцать и застопорились, качнув передками.

Открылись люки, и танкисты замахали флажками, распределяя туши «ромбусов».

В этот момент снаряд одного из «красных» танков угодил в башню ближайшего к Степану «тэ-двенадцатого» — и со звоном срикошетировал, оставив выбоину.

Грохнула пушка Т-12, тоже не бог весть какого калибра, но броню Mk-V толщиной всего в полдюйма она просаживала.

Башня развернулась, метясь в просвет между «ромбусами», и шваркнула обычной гранатой.

Остальные «дюжинки» ударили по пехоте шрапнелью.

После короткой остановки Т-12 тронулись, покатились неторопливо, словно приглашая за собой.

— Четвёгтая гота, за танками, в атаку!

— Ур-ра-а-а! — грянула четвёртая рота…

На плечах бегущих красноармейцев дроздовцы ворвались в Харьков.

Рядом с первым батальоном наступал третий, полковника Владимира Манштейна, потерявшего руку в бою.

Красные прозвали его Безруким Чёртом.

Впопыхах, на бегу, Котов не сразу заметил, что бежит уже не по дороге, а по пыльной мостовой окраины.

По сторонам замелькали бедные вывески, показывались и отходили приземистые дома, тонувшие в вишнёвых садах.

Т-12 с ходу, с гулом одолел деревянный мост через Лопань у харьковской электрической станции, расстреливая из пулемётов драпавших бойцов РККА.

Тут из-за угла с рычанием вылетела серая бронированная машина с красной надписью по борту: «Товарищ Артём».

Броневик открыл огонь по батальону у электрической станции, в упор не замечая танк у себя под носом.

Подпрапорщик Валнога со связкой ручных гранат стал подбираться к бронеавтомобилю, прячась под откосом на набережной.

— Валнога! — крикнул взводный. — Этта… Не суйся! Танкисты его уделают!

«Дюжинка» выстрелила почти в упор и… промахнулась!

— Говорил же, — завопил Валнога, — так сподручнее!

Он уже выбрался на набережную, но тут броневик опознал, наконец, танк. Скрежетнув передачей, дал задний ход и дунул по Старо-Московской.

— Батальо-он! — вскричал полковник Туркул, показываясь верхом. — Строиться! Шаго-ом… марш!

Дроздовцы шустро построились и с песней двинулись на Сумскую, к Николаевской площади.

…Шли дроздовцы твёрдым шагом,

Враг под натиском бежал,

И с трёхцветным русским флагом

Славу полк себе стяжал!

Навстречу выбегали харьковцы, плача, смеясь, радуясь.

Батальон шагал узиной, а вокруг шатало людские толпы.

Люди целовали офицеров, даже коней их, мозолистые руки солдат.

Батальон уже выходил на Николаевскую площадь, и тут из-за угла снова выкатился «Товарищ Артём», пересекая колонну. Переранил огнём «максимов» подводчиков-мужиков и лошадей, да и скрылся в переулке.

Т-12 рывком подкатил к переулку и замер, покачиваясь.

Короткая пушка грянула, и снаряд догнал-таки зловредный броневик.

Тому надо было дать ход вперёд, а «Товарищ Артём» сдал назад, упираясь в столб электрического фонаря и стреляя изо всех стволов.

Он толкал и гнул железный столб, тут-то его и накрыло.

Когда дым рассеялся, бронеавтомобиль молчал.

Зато началась редкая пальба сверху.

— Валнога! — гаркнул Сорока. — Хватай свои гранаты — и по чердакам!

— Робята, за мной!

Наверху отыскали стрелков, четырёх большевиков с наганами. Положили всех.

Степан с Шереметевым и Букеевым стали подходить к броневику, прижимаясь к стенам домов.

— А танкисты-то! — воскликнул Граф. — И здеся оплошали! Не попали совсем, только осколками и посекли!

Букеев был снисходителен:

— Молодые ишшо, научатси…

Котов резко распахнул бронированную дверцу. Никого!

Только кое-где кожаные сиденья кровью смочены, да куча горелого тряпья валяется. Смылись «товарищи».

На своём «росинанте» подскакал капитан Иванов.

— Бежали-с?

— Так точно, ваше высокоблагородие! Бежали.

— Тогда так… Тут гядом, на Сумской, лавка москательная…

Минут через пяток дроздовцы закрасили алую надпись «Товарищ Артём» и вывели белым: «Полковник Туцевич».

Котов, поглядывая на Рудака, тщательно обводившего глянцевые буквы, приметил деда жидовской наружности. Тот бочком-бочком приблизился и сказал тихонечко:

— Я таки знаю, где команда с броневика.

— Где?

— Тут они, в переулке, на чердаке третьего дома.

— Стёпка! Граф! За мной!

Пашка Валнога первым влез на чердак со своею связкой гранат. Два выстрела из револьвера были ему за «здрасте». Тут уж Павел осерчал и, одна за другой, швырнул на чердак три гранаты.

— Сдаёмся! — крикнули из облака удушливого дыма.

Один за другим вышли трое «ревматов», революционных матросов, в непременных тельняшках и кожаных куртках, чёрные от копоти, все в крови и в машинном масле.

Допрос был кратким. Начальником броневика оказался ближайший помощник харьковского палача, председателя ЧК Саенко. Он был коренаст, кривоног и очень силён.

— Пошли, — скомандовал Котов.

— Куда их? — не преминул спросить Шереметев.

— На кудыкину гору. Помнишь, ты про одно занятное место рассказывал?

— Про какое? А-а! Где стена кирпичная?

— Ну. Далеко это?

— Да не! Здеся рядом!

— Веди.

На улице на матросов набросилась толпа. Их колотили тростями и зонтиками, плевали на них и царапали.

Какой-то дед тряс Степану руки и, рыдая, говорил взахлёб:

— Куда вы их ведёте? Расстреливайте на месте, как они расстреляли моего сына! Мою дочь! Они не солдаты, они палачи!

— Успокойся, отец, — твёрдо сказал Котов. — Мы их к «стене плача».

И дед мигом утешился, ощерил свои мелкие зубки, словно загрызть хотел чекистов.

«Стена плача» находилась на просторном, заброшенном дворе, куда выходили какие-то мастерские и высокий забор маленькой церквушки, сложенный из красного кирпича.

Степан подошёл к ней и содрогнулся — вся стена была в выбоинах, в чешуйках засохшей крови, с прилипшими волосами многих-многих жертв.

Дроздовцы молча поставили «ревматов» к стене.

— А де ж ваше бла-ародство, суки белые? — оскалился начальник бронеавтомобиля.

— А мы не их благородия, — спокойно ответил Котов, — мы простые солдаты.

Договорив, он вскинул маузер и выстрелил. Грянули три выстрела вдогон, после — ещё один, чтобы добить.

— Уходим, — хмуро сказал Степан.

Он прошагал по переулку, вышел на узкую, покатую Старо-Московскую, и ни на секунду его не посетило сожаление о содеянном, о том, что расстрелял «своих».

Какие они ему свои? Ему Сорока свой, Граф — свой, и Букеев, и Рудак, и Оргулов, и Бобрин. Они такие же, как он, крестьяне.

Отвоюются, получат землицы надел, десятин эдак тридцать, избу срубят, женятся и станут жить-поживать да добра наживать.

Вторая и четвёртая роты стояли на Николаевской площади, штаб батальона разместился в гостинице «Метрополь».

Сам генерал Дроздовский назначил полковника Туркула комендантом города. Антон Васильевич разместился со всей своей комендатурой в «Гранд-отеле».

Батальоны отдыхали в казармах на Старо-Московской улице.

В больницах Харькова и в гимназиях, наскоро оборудованных под госпитали, лежали раненые.

Броневики, грузовые и легковые автомобили раскатывали по Сумской, Университетской и Рымарской.

Всю ночь на Николаевской площади не расходилась толпа, и Котов не раз просыпался от глухих раскатов «ура».

Дня через три прибыл сам Корнилов, и Степану довелось участвовать в параде на той самой площади.

Толпы собрались громадные, все дамы в белых платьях, после торжественного молебствия Верховному правителю поднесли икону и хлеб-соль…

…А неделю спустя 1-й батальон выходил из Харькова на Белгородское шоссе — полковник Туркул получил приказ выступать на Богодухов.

Фите.

Сообщаю, что в известной вам папке для бумаг, доставленной капитаном Авиновым, отсутствует первый, не пронумерованный и не заверенный печатью лист.

Находится он у Троцкого, ознакомиться с ним пока не удалось, но, по косвенным данным, он содержит список месторождений полезных ископаемых с указанием их точных координат.

Это подтверждается повышенным вниманием британского правительства к данной теме: Ленин подписал несколько договоров о концессиях в отвоёванном большевиками Поволжье, куда уже направлены две группы геологов — наличие больших запасов нефти в Самарской и Уфимской губерниях подтверждено, нынче ведутся буровые работы.

В настоящее время Предреввоенсовета Троцкий с английскими военспецами разрабатывает план наступления по всему Южному и Украинскому фронтам. Для этого укрепляются 1-я и 2-я Конные армии и формируются механизированные корпуса — «для глубокого потрясения фронта противника».

Нынешние танковые батальоны (по 50 танков в каждом) объединяются по четыре, составляя танковую дивизию. Дивизии также придаётся стрелковый полк, артиллерийский полк, несколько рот бронеавтомобилей и т. д.

1-й мехкорпус будет состоять из двух танковых дивизий, мотоциклетного полка, тыловых, ремонтных и пр. служб.

Созданный и возглавляемый Троцким Совет броневых частей («Центробронь») ведёт всю работу по оснащению Красной армии танками, броневиками, грузовыми автомобилями, управляет всеми автоброневыми частями РККА, а также ведёт обучение краскомов.

К маю Троцкий надеется сформировать 2-й мехкорпус — поставки танков Mk V, Mk V*, Mk V**, Mk B, Mk C, Mk VII и Mk VIII[83] идут полным ходом.

Продолжается массовая мобилизация, создаются бомбардировочные и истребительные авиаполки. К лету под ружьё встанут не менее двух с половиной миллионов бойцов.

Наступление назначено на 15 мая, начнётся оно с Орловско-Курской операции.

Иванов

Глава 15

ОРЛОВСКИЙ КОТЁЛ

Сообщение ОСВАГ:

Западная армия под командованием генерала С. Маркова перешла в наступление, поддержанная кораблями Балтийского флота.

1-я бригада линкоров, возглавляемая вице-адмиралом М. Бахиревым, блокировала Рижский залив, вынудив интернироваться крейсера, эсминцы и военные транспорты, принадлежащие Англии, Франции и САСШ.

«Марковцы» из 2-го Царскосельского стрелкового и 62-го пехотного Суздальского генералиссимуса князя Суворова полков продвигались на Аллендорф, Лемзаль и Венден. 63-й пехотный Углицкий генерал-фельдмаршала Апраксина полк вёл наступление на Валк и Лубань.

Наши доблестные войска наступали при поддержке русских танков Т-12 в количестве четырёх бронедивизионов. Грозные блиндированные машины были собраны на Путиловском и Ижорском заводах.

Рабочиё Питера — путиловцы, ижорцы, обуховцы — собирались на митинги, горячо поддерживая и одобряя лозунг, брошенный в массы генералом Корниловым: «Всё для фронта, всё для победы!»

Под Ронненбургом и Ерлаа части Западной армии столкнулись с ожесточённым сопротивлением поляков из 1-й армии генерала Стефана Маевского, а также немцев из Железной бригады. Латыши бежали, не делая и единого выстрела.

Наголову разбив противника, добровольцы заняли Ригу к 23 апреля. Самозваное правительство Карлиса Ульманиса поспешно переехало на пароход «Саратов», стоявший в порту Либавы под охраной английской и французской эскадр.

В то же время большевики заняли территории восточнее Волги, продвинувшись к Гурьеву и овладев нефтяными запасами Эмбы.

Всю весну Кирилл прокуковал в Харькове, на паровозостроительном заводе РПиМО.[84] Таких производств, как здесь, по России было немного.

Кроме ХПЗ имелись Коломенский, Путиловский, Брянский, Сормовский и Луганский заводы, однако сволочная братоубийственная война расстраивала все великие планы Авинова — половина предприятий находилась в руках у красных, а Белой армии срочно нужны были танки.

Вот подполковник Авинов и носился по цехам — из теплового, где изготавливали двигатели, в сталелитейный, где катали хромо-никелевую броню, оттуда к управляющему, затем за проходную контору, в Петинку — там, на пустырях между Кирилло-Мефодиевским кладбищем и товарной станцией Юго-Восточной железной дороги, строились дома на двадцать четыре квартиры для семейных рабочих, бараки на сто коек для холостых, бесплатная баня и школа.

С утра — в Харьковский технологический институт, вечером — в комендатуру… Как белка в колесе!

А вся закавыка была в том, что харьковцам[85] выпало наладить выпуск нового танка — тяжёлого Т-13.

С Т-12 вообще бы проблем не было — уж коли в Новороссийске освоили производство этого «сухопутного броненосца», то в Харькове, с его-то базой, и подавно.

А вот с Т-13 вышли заморочки.

Хотя этот танк армии нужен был, как говорится, до зарезу.

В Ставке Главнокомандующего составили концепцию манёвренной войны, когда быстроходные средние танки прорываются через вражеские рубежи, а их поддерживает подвижная пехота, артиллерия и авиация.

Постоянный манёвр частей, взаимная поддержка огнём, рассекающие удары в глубину позиций, отработка действий малыми группами, оснащение их пулемётами и автоматами, постоянной связью и предоставление инициативы командирам — такова была новая тактика, в применении которой танки занимали почётное место.

Танки будут вступать в дуэли, будут проникать далеко, действуя на широком пространстве глубоко во вражеских тылах всё то время, пока тяжёлые танки подавляют очаги упорной неприятельской обороны, обойдённые их средними собратьями.[86]

Так вот средний-то, Т-12, существовал, а тяжёлого не наблюдалось. Вот и надо было их наклепать побольше.

Весом под две тысячи пудов, надёжно бронированный, с пушкой-трёхдюймовкой, с супергетеродинной радиостанцией, Т-13 мог — и должен был! — стать достойным ответом красноармейским «ромбусам».

Ближе к маю что-то стало получаться. Это как в комнате, заваленной мусором, где все вещи разбросаны, на столе гора грязной посуды, а табуретки переломаны. И что? Глаза боятся, руки делают.

Совсем немного времени проходит, а всё уже расставлено по своим местам, посуда перемыта, пол подметён, а табуретки отремонтированы. Любо-дорого.

Ранним утром 16 мая, по гудку, Авинов пришёл на завод и поспешил в сборочный цех.

В просторном помещении, где в ряд выстроились остовы будущих танков, разносилось гулкое эхо голосов. Рабочие переговаривались:

— Иннокентию вроде фатеру дают. Слыхал?

— Слыхал… Повезло Кешке!

— Все жребий тянули…

— Я и говорю — повезло!

— Семёныч, здорово!

— Здорово, коль не шутишь.

— Новую докторшу видал?

— Да как бы я увидал? Чай, не хвораю.

— Сплюнь!

— Ипполит Матвеич, наше вам! Закурить есть?

— Свои иметь надо.

— Ну дай дымануть! Я свои дома оставил.

— На, на…

— Белые, говорят, Курск взяли, скоро в Орёл войдут.

— Говоря-ят…

— В газетах пишут!

— Ты ж вроде за красных был!

— Я, паря, всегда за себя был. Ясно? За бабу свою, за сына, за дочек.

— Скорей бы Москву взяли…

— Да-а… Тогда войне сразу конец!

— Кирилл Антонович пожаловали! Здрас-сте!

Авинов поздоровался со всеми, а старым рабочим уважение оказал — пожал их мозолистые руки.

— Кирилл Антоныч! — воззвал Митяй, молодой, но упорный в работе мастеровой. — Нашли мы, отчего ТПУ[87] барахлило, — там штырьки ослабли, контакт был плохой.

— Исправили?

— А то!

Тут чинное начало рабочего дня было нарушено — явились текинцы. После того как Особой Службе подчинили всю 1-ю автобронероту, джигитов вокруг Авинова крутилось множество.

Тогда, дабы Саид, Махмуд и прочие не заскучали, Кирилл разрешил им осваивать танки. И что же?

Двух месяцев не минуло ещё, а текинцами уже можно было укомплектовать экипажи ровно двух бронедивизионов!

Конечно, боевого опыта у «танкистов» не было, но это дело наживное.

— Сердар! — взревел Батыр. — На «семёрке» башня только вручную крутится! Электропривод — кирдык…

— Чего — кирдык? — обиженно заговорил Ипполит Матвеич. — Я седьмой нумер сам отлаживал! А ну пошли, басурманин…

— Пошли! — ухмыльнулся «басурманин».

— Ваш-сок-родь! — крикнул Исаев. — Тут до вас!

«Кому там ещё спокойно не сидится?» — недовольно подумал Кирилл.

Обойдя широкую корму Т-13, он столкнулся с заморенным офицером — капитаном в щегольской форме с аксельбантами адъютанта.

Молодецки щёлкнув каблуками, офицер чётко отдал честь.

— Капитан Тер-Азарьев, — представился он, — адъютант его высокопревосходительства генерала Врангеля. Вам пакет!

Авинов вскрыл переданный приказ и пробежал глазами скупые строчки. Генерал требовал немедленно грузить все танки, какие на ходу, броневики, грузовики и срочно отправлять на фронт, на станцию Навля.

Вместе с экипажами, боекомплектом, запасом топлива и так далее.

Кирилл похолодел. Врангель бывает вспыльчив, но он далеко не трус. Если уж он требует немедленного исполнения, значит, на фронте всё очень и очень серьёзно.

— Передайте Петру Николаевичу, — сказал Авинов, — что мы приступаем к погрузке бронеотряда тяжёлых танков Т-13, бронедивизиона средних Т-12 и 1-й Особой автоброневой роты.

Капитан удалился почти бегом, а Кирилл оглядел своих текинцев и невесело скомандовал:

— Выходи строиться!

Эшелон под автобронетехнику был подан — четырёхосные платформы, которые выдерживали до двух тысяч пудов, и теплушки на две оси, бравшие семьсот пятьдесят. На первые грузили танки, на вторые закатывали грузовики и бронеавтомобили.

— К интендантам! — велел Авинов и поманил за собой Саида с Юнусом.

Заведующие армейскими складами хладнокровно встречали генеральские приказы, но вот текинцы, смуглые, усатые, черноглазые, приводили их в трепет.

Вот и на этот раз присутствие джигитов мигом ускорило кругооборот бумаг.

До обеда остаётся целый час, а грузовики уже наполовину затарены — ящиками со снарядами и патронами, бочками с бензином и маслом, запчастями, сухими пайками, тюками с маскировочными сетями и прочим, и прочим, и прочим.

За десять минут до отправления Кирилл стоял под круглыми вокзальными часами, погружённый в философические размышления.

Как быстро перевернулся день!

Налаженная жизнь, привычная череда будней — ничего этого уже нет, а ему светит дальняя дорога…

Тут на перрон выбежала Даша, и у Кирилла сразу отлегло.

— Дашка!

— Кирилл!

Девушка обхватила его за шею, прижалась, не удерживаясь от всхлипываний.

— Ну чего ты? — ласково проговорил Авинов, целуя Дашины волосы. — Всё хорошо…

— Ага… — глухо проговорила Даша, уткнувшись лицом в мужнину грудь. — Сейчас как уедешь, и я тебя не увижу…

— Увидишь! Я тебе обещаю…

Требовательно загудел паровоз.

— Ну всё, маленькая. Пора! Жди, я скоро!

Крепко поцеловав жену, Кирилл сжал её плечи, подержал за руки и заскочил в теплушку, облюбованную мастеровыми-добровольцами.

Стоя в открытых дверях, он провожал взглядом девушку, старательно улыбаясь ей и помахивая рукой, пока станция не пропала за поворотом.

…Днестровская и обе Донские армии, проще говоря дроздовцы с донцами, ещё в марте заняли Сумы. Перешли в наступление Добровольческая и Кавказская.

Вошли в Дмитриев и в Севск, где начинались славные преданиями Брянские леса. Взяли Курск, пробились к Орлу… Запахло Москвой.

И вот что-то пошло не так.

Достать свежие газеты было просто негде, приходилось питаться слухами, а те становились всё тревожней.

Во Льгове, на виадуках, состав хоть и был литерным, а простоял без малого час, пропуская тяжёлые бронепоезда «Иоанн Калита» и «Москва».

А потом навстречу покатил санитарный поезд, забитый ранеными.

— Што деется хоть? — прокричал Кузьмич, выглядывая в двери теплушки.

Санитарный, составленный сплошь из вагонов второго класса, притормозил на соседних путях.

«Ходячие», с руками на перевязях, с забинтованными головами, на костылях, торопливо курили в тамбуре.

— Попёрли красные! — отвечали Исаеву. — Мильёна три враз! Да на танках англичанских! Мы и отступили…

Раненый штабс-капитан, которого Авинов угостил папироской, вздыхал, качая головой:

— Плохо дело, господин подполковник… Это какая-то человеческая икра! Ползёт, ползёт, и конца ей не видно. И я никогда ещё не наблюдал столько танков сразу, в одном месте! Красное командование перешло в общее наступление: конница Будённого ударила в стык Донской и Днестровской армий, а на левый фланг дроздовцев двинулись войска т-товарища Уборевича. Брянск мы оставили, Орёл тоже… Мы отступаем, а красные рвутся на юг, обгоняя нас, подчас оставляя у себя в тылу! Не знаю… Не будь у комиссаров такого разгильдяйства, нас бы просто смели…

Засвистел паровоз, лязгнули сцепки, и штабс-капитан, торопливо загашивая папиросу, похромал к ближайшему тамбуру, где его подхватили солдаты, помогая одолеть крутые ступеньки.

Вскоре тронулся и литерный.

От Льгова есть железнодорожные ветки на Брянск и на Курск, «авиновский» эшелон тронулся в сторону Брянска.

Минуя Дмитриев, выбрались к станции Комаричи.

От Комаричей на Брянск путь одноколейный и проходит по насыпи.

Узнать что-либо на самой станции не получилось — разбежались все. «Красные идут!» — этот безмолвный крик словно висел в воздухе, угнетая и рождая страх.

От танкистов и шофферов к Кириллу подошли поручики Дубатов и Чутчев.

— Господин подполковник! — с тревогою спросил Дубатов, длинный как жердь. — Куда же нам теперь?

— Знать бы! Все телефоны молчат вместе с телеграфом — наверняка оборваны провода. Нас ждали на станции Навля. Двинем в том направлении, что нам ещё остаётся… По вагонам!

Был час пополудни, Комаричи остались далеко позади, впереди, рассекая суровый хвойный лес, тянулись рельсы — и ждала полная неизвестность. Красные помогли Авинову определиться.

Из-за леса вынырнули бомбовозы «Илья Муромец» с красными звёздами на крыльях — это было бойзвено Штавоздухфлота 14-й армии командарма Уборевича.

Красвоенлёты с ходу стали бомбить эшелон.

— Возду-ух! — разнеслись голоса.

Бомбы падали как попало — они рвались в лесу, щепя деревья, бухались между чащей и железнодорожными путями.

Но вот вроде приловчились — метко сброшенная трёхпудовка угодила прямо в паровоз. Вспухшее облако пара скрыло локомотив.

Ещё две аэропланные бомбы раскурочили полотно — рельсы загнулись салазками.

Осколки посекли нескольких человек, потом рванула цистерна с бензином — пламя взвилось так высоко, что охватило снизившегося «ильюшку».

Бомбардировщик выплыл из огненной тучи с горящими крыльями, пронёсся над лесом, цепляя колёсами верхушки деревьев, и скапотировал — стал на нос, да и перевернулся, круша сосны и рассыпаясь сам.

Два оставшихся «Муромца» описали над эшелоном круг, строча из пулемётов. Текинцы отвечали красвоенлётам из ППТ.

Бомбардировщикам это не понравилось, и они улетели.

— Шпалы готовим! — надрывался Авинов, пробегая по насыпи. — Будем съезжать прямо на рельсы! Быстро, быстро!

Вместе с текинцами под его командой находилось ещё с сотню человек, «сборная солянка» — танкисты из Добрармии, которой командовал Врангель, мастеровые из Харькова, Ижевска, Мотовилихи, казаки-пластуны.

Но сейчас все действовали как один — волокли шпалы, сколачивали из них сходни, подсыпали гравий, снимали брезенты, заводили машины.

Первым на пути осторожно спустился Т-13.

Взревев мотором, он развернулся на рельсах, визжа и скрежеща, и съехал вниз по насыпи.

Грузовикам пришлось посложнее, но они и сами полегче были.

— Поворачивай, поворачивай! Не останавливайся, Махмуд! Отгоняй подальше в лес! Вон где просека или что там… Давай-давай!

Заслоняясь рукою от пышущей жаром цистерны, развороченной взрывом, Кирилл вскочил на платформу с последней «тринадцаткой».

Вскарабкавшись на броню, он отпер люк и, шепча разнообразные пожелания большевикам, пролез на место механика-водителя.

Солнца через распахнутый люк поступало немного, но борта танка, отделанные пробкой, были выкрашены в белый цвет.

Тут же свет заслонил некто кряхтящий.

— Это я, сердар… — пропыхтел Саид.

— Занимай место командира, будешь говорить, куда править!

— Может, поменяемся, сердар? — неуверенно спросил текинец.

— Некогда, Батыр, некогда!

Заведя стартёр, Авинов добился того, что мотор взревел.

— Саид!

Текинец не ответил — за грохотом двигателя даже его зычный голос гас, зато обе ноги Батыра коснулись спины командира.

Это означало: «Вперёд!»

Кирилл выжал фрикцион, переключил передачу и взялся за рычаги. Танк ощутимо дёрнулся, лязгнул гусеницами по краю платформы и плавно перевалился на трещавшие шпалы.

Нога Саида тронула правое плечо Авинова, и подполковник мягко потянул правый рычаг на себя.

Танк, размолачивая шпалы, довернул, выровнялся. Снова направо.

Кирилл глянул в нарамник перископа. Насыпь!

Взрыкнув, танк сполз вниз и покатил, лязгая и звеня, к лесу. Приткнув машину к паре вековых сосен, Авинов заглушил мотор.

— Вылазь, Саид!

— Ага!

Долго ли, коротко ли, но все машины, бронированные и не слишком, покинули платформы.

— Всё сжечь, особенно сходни! Чем меньше следов оставим, тем лучше!

Ну с огнём проблем не возникло — пара теплушек и без того горела, платформа с невезучим «Руссо-Балтом» уже догорала.

Шпалы и сходни покидали в «пещь огненную», которой стала взорванная цистерна, чьи клёпаные борта разошлись, аки лепестки, покрытые толстым слоем сажи.

— Подбрось дровишек! — орал Исаев. — Ядрёна-зелёна!

Авинов стянул с себя шлемофон и надел привычную фуражку. Подступило то, к чему любой офицер должен быть готов всегда, в любую минуту, а именно — надо было брать на себя всю ответственность. За людей, за технику, за потери и удачи.

Они оказались в отрыве от своих, связаться с тем же Врангелем невозможно, и неясно, что же предпринять.

А когда не знаешь, как поступить, делай что должен.

Додумать любимую поговорку Марка Аврелия Кирилл не успел — со стороны железной дороги донёсся паровозный гудок.

— По машинам! — заорал Авинов. — Дубатов! Саид! Быстро уводите колонну в лес! Десять минут хода — и глушите моторы! Вас не должны услышать с дороги — чует моё сердце, там красные! Вы ещё здесь?!

— Мы уже там, сердар!

Один за другим взрёвывали танки. Клацая и лязгая гусеницами, они отходили колонной. Грузовики и бронеавтомобили завывали в иной тональности.

— Елизар Кузьмич! Иван Андреич! Вы задержитесь со мной.

Статный Иван Акатьев кивнул и движением могучего плеча сбросил на руки ППТ.

Исаев огляделся окрест, покачал головой в недовольстве — уж больно заезжена трава, переломаны кусты.

Но вон воронка от взрыва бомбы — дай бог, красные примут и всё остальное за следы недавней бомбёжки…

Скрываясь за деревьями, Кирилл подобрался к колее.

Литерный эшелон представлял собой жалкое зрелище — всё, что могло воспламениться, сгорело до железного остова.

Пара теплушек ещё горела, огонь красиво заворачивался в щели между истончившихся досок.

Цистерна чадила, паровоз угрюмо дыбился нагромождением рваной стали.

Помощника машиниста с кочегаром убило, а вот старый, опытный машинист уцелел — ушёл с танковой колонной «на броне».

Короткие, требовательные свистки зазвучали совсем близко, и вот он — бронепоезд.

Сначала показались контрольные платформы, потом бронепаровоз, пыхавший плотными белыми клубами, а после и блиндированный вагон, на серой стенке которого было выведено крупными буквами: «Р.С.Ф.С.Р. Центробронь. Первый броневой поезд Брянского Совдепа».

Двубашенные бронеплощадки соседствовали с платформами, прикрытыми со всех сторон клёпаными бортами, но без крыши, — из этих бронированных «ящиков» выглядывали задранные вверх стволы трёхдюймовых противоаэропланных орудий.

Пыхая паром, «Первый броневой» остановился перед разбомбленным паровозом.

Из дверей, с платформ, изо всех щелей полезли красноармейцы. Они были безоружны, но не слишком самонадеянны — дула пулемётов в амбразурах пошевеливались, готовясь открыть огонь.

Галдя, красные прошлись вдоль эшелона, покинутого белыми, и принялись за дело. Сначала заработали пулемёты.

— Ложись! — скомандовал Авинов и бросился на землю, откатываясь за мощный комель вековой сосны.

Длинные очереди пронизали чащу, срубая ветки, разбрасывая кору, и утихли.

Успокоившись, большевики занялись починкой путей — гнутые рельсы сбросили под откос, воронки засыпали, уложили шпалы… Шарканье лопат и перестук ломов заглушили даже паровозное уханье.

— Никого не задело? — осведомился Кирилл.

— Целые мы, ваш-сок-родь, — отозвался Кузьмич. — Отползаем?

— Погоди…

Вскоре новенькие рельсы были уложены, и красноармейцы отцепили бронепаровоз. Дав гудок, машинист тронулся, уткнулся пострадавшему собрату в лоб, словно бодаясь, и сдвинул с места весь состав.

Последние теплушки, сошедшие с рельсов, заскрежетали, их потянуло к насыпи, и вот обгоревшие платформы одна за другой стали съезжать с путей, крениться и опрокидываться.

Даже паровоз-«овечку»[88] утянул состав за собой — медленно оторвав колёса от рельс, локомотив тяжко грянулся, заскрежетал по гравию. Дорога свободна!

Задерживаться да выяснять, куда делись белые, никто не стал — бронепоезд поспешил вперёд, на Комаричи.

— Возвращаемся, — сказал Авинов, вставая и отряхиваясь.

— Што делать-то станем, ваш-сок-бродь? — бодро поинтересовался Исаев.

— Воевать, Кузьмич.

Просека в густом сосново-дубовом лесу тянулась недолго. Пришлось прокладывать путь по молодому ельничку, а там и полянка нарисовалась — у самого бережка неглубокого, широко разлившегося ручья.

Колонны двинулись прямо по течению, благо что редко где вода доставала до ступиц, а уж танкам это и вовсе было нипочём.

Судя по карте, они следовали по одному из притоков Неруссы.

Когда слева по бережку обозначились приземистые строения, Авинов отправил броневик Мустафы на разведку.

Текинец вскоре вернулся и доложил, что вышли они к хутору, давным-давно брошенному, ещё до революции.

Однако построечка основательная, лишь крыша тесовая кое-где подгнила, а так — держится.

Кроме избы, имелась добротная конюшня, амбар, коровник и баня.

— Банька — это хорошо-о… — зажмурился Исаев.

Кирилл согласно кивнул.

— Остаёмся пока здесь, — решил он. — Дороги сюда нет, опять-таки, если верить карте. А деревья так разрослись, что даже пятистенок прикрыли, с аэроплана не увидеть. Саид! Пошли своих, пусть разнюхают, что здесь в окрестностях. Танки и автомобили загнать под деревья, осмотреть, привести в порядок, накрыть маск-сетями и выставить охрану. Старший унтер-офицер Мередов, поручики Дубатов и Чутчев, хорунжий Семилетов! Пойдёмте-ка в избу, вы теперь мой штаб…

В избе стоял нежилой запах. Было заметно, что лесные обитатели не однажды сюда наведывались.

Однако дубовый стол крепок, а лавки даже не скрипнули под «штабистами».

Саид Мередов шустро протёр стол ветошью и застелил его парой «Биржевок» недельной давности — газеты полностью накрыли столешницу.

Кивнув Батыру, Авинов разложил карту, поводил по ней пальцем и ткнул:

— Мы примерно вот здесь. Железная дорога от нас левее, то бишь западней. Ближе всего к нам станция Брасово, от которой и проследовал бронепоезд красных. При станции — село Локоть.

К западу от нас, за путями — деревня Мальцева Гута, к северу Какоревка. Дальше, не доезжая реки Навли, стоит деревня Кропивна, на северо-восток от неё — село Борщево. Первым делом нужно разведать, что там творится. Что вообще происходит, каково положение на фронте, где красные, а где наши? В первую голову нам необходимо точно это знать! Хорунжий, берёте своих пластунов, человека три или четыре, и отправляетесь на станцию Брасово. Доберетёсь туда на мотоциклах, у нас их штуки три осталось, но на саму станцию выходите пешком. Переодеться обязательно!

— Понятное дело, — кивнул Семилетов. — Разрешите идти?

— Ступайте.

Разослав всех, Авинов окунулся в хозяйственные заботы.

Бензина в бочках и паре автоцистерн пока хватало, сухие пайки были запасены на всех — дня три голодать не придётся.

Патроны к ППТ имелись в достатке, но это смотря что им предстоит — на один продолжительный бой боеприпасов в избытке, но потом придётся экономить.

Самую серьёзную озабоченность вызывало наличие снарядов — для трёхдюймовок тяжёлых Т-13 наличествовало по три боекомплекта на танк, а вот для «дюжинок» едва наскребли по комплектику.

Разные мысли и желания бродили в подполковнике, но, пока не прибудут разведчики и не станет ясна обстановка, измышлять наполеоновские планы было занятием глупым.

Звяканье вёдер отвлекло Авинова от тяжких дум — это явились верные текинцы.

— Прибрать бы надо, — сказал Мустафа, качнув ведром.

Из-за его плеча выглядывали Юнус и Умар.

— Это правильно, — кивнул Кирилл. — А я пока печку посмотрю…

Переодевшись, Авинов осмотрел дымоход, вычистил печь от слежавшейся золы и растопил её. Тяга вроде хорошая. Можно будет хлебы печь, благо муки захватили с пяток мешков…

Но душа у Кирилла всё равно была не на месте.

К вечеру вернулись пластуны. Хорунжий был серьёзен, даже строг.

— Плохо дело, — сказал он. — Красные ударили от Орла и Брянска и вышли к Севску, полностью окружив и разбив дроздовцев. Сейчас большевики движутся на Льгов и Курск, наши отступают… На Волге красные идут на Царицын.

— Та-ак… — чужим голосом протянул Авинов.

Он предполагал неудачу для Белой армии, а тут поражение!

Кирилл похолодел. Неужели всё?.. Ну уж нет!

Отбросив все варианты, Авинов остановился на единственном пригодном. Тут прибежал один из казаков Семилетова.

— Там дроздовцы идут! — сообщил он взволнованно. — Много!

Кирилл поспешил навстречу окруженцам. Впереди измотанного отряда широко шагал Саид.

— Сердар! — крикнул он. — Тут наши! Почти сто человек!

Пешие дроздовцы, офицеры и солдаты, добредали до хутора и буквально падали, изнемогая, передавая раненых товарищей танкистам.

— Раненых — в дом! — распорядился Авинов. — Врач есть?

— Я, с вашего позволения, — слабым голосом отозвался пожилой человек с чёрным саквояжем. — Казанцев Сергей Порфирьевич. Со мной «сестрички»…

В колонне шли за подводами полковые сестры милосердия, жёны и сёстры дроздовцев — Александра Павловна Слюсарёва и Вера Александровна Фридман.

Верочка хлопотала у той подводы, что везла раненого полковника Туркула.

— Антон Васильевич!

Лицо полковника, покрытое трёхдневной щетиной, дрогнуло.

— А-а… Кирилл Антонович… Рад, рад… Вы уж простите, но нынче с меня командир ещё тот… Если что, вот мой адъютант, полковник Конради…

— Выздоравливайте, Антон Васильевич!

Авинов отошёл в сторону. Нахохлившись, он наблюдал за белогвардейцами. Эти люди бились, отступили, но не сдались.

— Ваше высокоблагородие… — послышался вдруг знакомый голос.

Кирилл обернулся, увидав дроздовца с двумя лычками на погонах.[89]

— Котов?!

— Я, ваше высокоблагородие, — криво усмехнулся Степан. — Вот такие пироги с котятами… Забрали меня в вашу армию ещё в Ростове. Сперва сбежать хотел, а потом понял, что некуда…

— Значит, ты сделал свой выбор.

Котов подумал, пожал плечами.

— Знаете, ваше высокоблагородие…

— Кирилл Антонович.

— Знаете, Кирилл Антонович, наш ротный, капитан Иванов, как-то разговорился с пленным. Он сказал ему, что ныне сошлись революция и Россия, бунт и строй. И надо выбирать между красным и белым, между бунтом и строем, между революцией и Россией. Мы с робятами за Россию.

Авинов кивнул и, полагая, что развитие темы может быть неприятно для Котова, спросил:

— Откуда отступаете?

— Да от самого Брянска. Как они попрут на нас… Орда, ей-богу. И танки прут, и пушки палят, и аэропланы долбят бомбами… От полка мало что осталось. Расколошматили нас, а мы лесом, лесом и до своих…

— Ну красиво только на парадах бывает, а на войне, как на войне. Тут главное, когда тебя побили, суметь подняться, кровь утереть — и дать сдачи.

Степан кивнул, и вдруг его усталое, почерневшее лицо оживилось.

— А это никак танки? — показал он на Т-13, выстроившиеся в ряд и завешанные маск-сетями.

Текинцы для пущей скрытности накидали сверху рубленых веток.

— Танки, Степан. И ещё какие! Ну бывай. Осваивайся!

Свой штаб Авинов собрал на кухне, где уложили полковника Туркула. Офицеры расселись по лавкам.

— Сведения, собранные разведкой, неутешительны, — начал Кирилл. — Мы с вами находимся в глубоком тылу красных армий, которые рвутся к Курску и дальше, на Харьков. Могу с уверенностью предположить, что до линии фронта почти сто километров, и она стремительно удаляется. Я особенно оговариваю данный момент, чтобы ни у кого из присутствующих не возникало мыслей о соединении с нашими отступающими частями. Этот план был бы гибельным для нас.

— Что вы пгедлагаете, господин полковник? — спокойно проговорил капитан Иванов, баюкая простреленную руку.

— Создать плацдарм! — резко сказал Авинов, шлёпая по карте. — Здесь, в красном тылу. Уверен, что красные выбили не всех дроздовцев и донцов, а о сдаче в плен и речи нет. Следовательно, по брянским лесам нынче бредут сотни солдат и офицеров, пробираясь на юг. Наша задача — собрать окруженцев вместе, создать мощную группировку и наносить удары по коммуникациям противника, уничтожать технику и живую силу, пускать под откос их эшелоны, громить станции, железнодорожные узлы, аэродромы! Мы сможем охватить большой район, не позволяя укрепиться Красной армии и советской власти. И, когда наши перейдут в контрнаступление, то захваченный нами плацдарм уже будет освобождён!

Офицеры заспорили.

— Идея соблазнительная, что и говорить, — сказал полковник Конради, — но вот маловато нас…

— Я думаю, это временно, — улыбнулся Кирилл.

— Поддерживаю, — отозвался Туркул. — Рейды по красным тылам здорово расстроят снабжение РККА на передовой, а это поможет нашим отстоять Харьков и Царицын.

— Тогда проработаем конкретную операцию. На станции Брасово скопилось много эшелонов с пополнением и техникой. Нанесём визит комиссарам!

Фите.

Вынужден сообщить, что генерал Стогов схвачен ЧК и расстрелян. Чекисты устроили облаву на всю верхушку белогвардейского Национального центра и «Добрармии Московского района». Почти все руководители белого подполья схвачены и приговорены к высшей мере. Явочные квартиры, склады оружия захвачены.

Донесение передаю с Лаврентием — это верный человек.

Иванов

Глава 16

БОЛЬШОЙ БАТАЛЬОН

Сообщение ОСВАГ:

Западная армия под командованием генерала С. Маркова развивает наступление в направлении Ковно. Заняты порода Виндава, Тальсен и Митава, полностью освобождены Лифляндская и Курляндская губернии.

1-я дивизия генерал-майора Н. Тимановского находится на подступах к Шавли.

Наступление Красной армии на Южном фронте выдыхается — белым войскам удалось задержать части РККА на подступах к Харькову и Царицыну.

В ходе упорных боёв подразделения Добровольческой, Кавказской, 1-й и 2-й Донской армий остановили большевиков на линии Богодухов — Купянск — Вешенска — Царицын.

Удерживаются Каменноугольный район, Крым и Одесса. Екатеринослав, Херсон, Мариуполь, Николаев пришлось оставить.

Ранним утром все Т-13 вышли к сельцу Локоть, где сам Апраксин в своё время выстроил имение.

Ну, в какой хлев превратили «большевики и сочувствующие» апраксинский дворец, лучше даже не интересоваться…

Кирилл усмехнулся, разглядывая станцию Брасово в перископ.

На этот раз он занял кожаное командирское сиденье в башне.

Рядом пристроился наводчик, он же заряжающий — поручик Гичевский.

Внизу засели ещё двое — справа стрелок-радист, подпрапорщик Юнус Аширов, слева механик-водитель, старший унтер-офицер Саид Мередов.

— Все подключились? — громко спросил Кирилл, воткнув, куда надо, провод от шлемофона.

— Все! — ответил экипаж вразнобой.

— Юнус, передай всем: выдвигаемся!

— Есть!

Аширов оживил громоздкую супергетеродинную радиостанцию и передал приказ командира.

Рация была весьма далека от совершенства, подчас помехи перекрывали голоса, но ничего подобного не стояло ни на одном танке в мире и ещё долго не будет стоять.

Даже английские танкисты связывались между собой с помощью набора флажков. Стало быть, и красные бронеходчики станут махать цветастыми тряпочками на палочках.

— Вперёд!

Танк взревел и покатился к станции.

Вокзал Брасово особыми архитектурными изысками не поражал. Нынче он кишел красноармейцами, стягивавшимися сюда со всего уезда, — погоняв по лесам остатки Днестровской армии, они собирались для отправки на фронт.

На путях скопилось множество теплушек, они были фоном для состава из платформ, которые медленно занимали огромные, медлительные и неповоротливые «ромбусы» — Mk V и Mk VII.

В самом селе остановились красные кавалеристы — ограбив местных крестьян (это называлось «находиться на самообеспечении»), они весело гоготали, выясняя, кто и скольких «кулацких дочерей» поимел в процессе «социализации» деревень.

На площади перед вокзалом скопились подводы и грузовики карателей из ЧОН.[90]

Чоновцы были молчаливы и деловиты — они оставались в тылу, чтобы вместе с чекистами уничтожать белогвардейских недобитков, а также примерно наказывать тех крестьян, кто укрывал «врагов трудящихся».

Доносов от бывших комбедовцев уже поступило немало, так что стоило запастись патронами для «наказаний».

Авинов выбрал цель внешне неприметную — паровоз, уже прицепленный к составу с английскими танками. Состав не должен был уйти.

— Цель слева, — сказал Кирилл, подкручивая маховик ручного поворота башни, штурвальчиком подработал, чтобы совместить пузатый бок локомотива с перекрестием прицела. — Паровоз. Две сотни саженей. Беру на прицел… Взял.

— Не наблюдаю! — с беспокойством ответил Гичевский.

— От угла водокачки две сажени влево, — с оттенком нетерпения уточнил Авинов.

— Взял!

— Готовсь. Бронебойным… Заряжай.

Башнер живо открыл замок пушки, ухватился за унитар в боеукладке, загнал его в ствол и клацнул затвором.

— Короткая! Огонь!

Саид затормозил на секундочку, и Гичевский выжал педаль спуска. Грохнуло.

Массивный казённик двинуло откатом, дымящаяся синим дымом гильза звякнула о пол. Кирилл приник к прицелу.

— Попал! Пару-то, пару… Вперёд! Влево! Ещё влево! Цель прямо. Вокзал. Осколочно-фугасным. Заряжай! Юнус, передай всем — по вокзалу прямой наводкой! Огонь по готовности!

— Есть!

— Огонь!

Четыре снаряда по очереди прошили хлипкие деревянные стены вокзальчика.

Огонь вырвался из окон и дверей, вышибая стёкла.

Здание не выдержало подобного обращения и провалилось в себя, погружаясь в облако пыли.

Авинову в перископ было хорошо видно, как парочка Т-13, «не заметив» подвод, проутюжила развалины вокзала и двинулась по перрону, не торопясь, в упор, расстреливая «ромбусы».

Тонкая броня «англичанских» танков не выдерживала.

У одного «Марка пятого» загорелся двигатель, затем рванул бензобак, у второго и вовсе сдетонировал боекомплект — взрывом вынесло все люки.

— Вперёд! Прибавь. Теперь влево. Рви!

Т-13 с ходу опрокинул легковой «форд» и переехал его — танк тряхнуло, как на кочке.

По броне продолбила очередь из пулемёта, радист ответил тем же.

— Цель справа! Пушка. Сто саженей. Беру на прицел… Взял.

— Взял! — заторопился Гичевский.

— Осколочно-фугасным. Заряжай.

Клацнул затвор.

— Короткая! Огонь!

Там, где суетились артиллеристы, оседала вздыбленная взрывом земля, а пушка валялась перевёрнутая.

Авинов приник к смотровой щели — за пылью, поднятой танками, ворочались угловатые туши броневиков.

В серо-жёлтой пелене дрожали огненные соцветия на «стеблях» пулемётных дул — взвод 1-й Особой «подчищал» за тяжёлыми танками.

Ещё один бронеотряд наступал восточнее Брасова — средние Т-12 были стремительны, они мчались, будто наперегонки, еле выдерживая построение цепью.

Под прикрытием танков бежала пехота.

Противник тоже был подвижным — буденновцы смело в бой шли за власть Советов и, как один, умирали в борьбе за это.

С фланга работал ещё один взвод бронероты — текинцы били экономными прицельными очередями, выцеливая всадников. Джигиты же — коней им жалко.

Блистали сабельки, сверкали вспышки выстрелов танковых пушчонок, калибром своим не дотягивавших и до двух дюймов.[91]

Но пробивной да убойной силы и в них хватало.

— Вперёд! Дорожка.[92]

Проехавшись вокруг села, покуролесив на его улицах, на станции, танки заняли круговую оборону у складов и товарных эшелонов. Снаряды и патроны нужного калибра, бочки с бензином, отмеченные трафаретным «BP»,[93] махом грузили в поданные грузовики, пока пехота носилась по вагонам и между, отстреливая красноармейцев, — треск ружей-пулемётов раздавался со всех сторон.

Изредка щёлкали винтовки противника, но эти одиночные выстрелы тонули в коротких, злых автоматных очередях.

— Юнус! Передай всем, что отходим!

— Понял, сердар!

Построившись в колонну, Отдельный мотострелковый батальон особого назначения — ОМСБОН — покинул разгромленную станцию, кружным путём возвращаясь на базу.

Прошло три дня. Бойцы ОМСБОНа, совершая рейды, натыкались на группы окруженцев, уцелевших после боёв и прочёсывания леса карателями — по пять, десять, двадцать человек из 75-го пехотного Севастопольского полка, из 60-го Замостского пехотного, из 83-го пехотного Самурского.

На самом-то деле полки эти числились по Русской Императорской армии, которую ещё надо было воссоздать в полной славе и силе — ну ежели и не Императорскую, то хотя бы Русскую, как предлагал барон Врангель.

Однако знамёна сих полков были переданы подразделениям Днестровской армии, стало быть, те имели полное право именоваться по старым номерам и названиям.

Иной раз маленькие отряды дроздовцев или донцов сами выходили на ОМСБОН.

Так случилось и на четвёртый день, когда весь батальон решено было переместить в более глухие места.

По дороге начался дождь, пехота промокла, да и сам Авинов, выглядывавший по пояс из башенного люка Т-13, тоже порядком вымок.

Не из солидарности со своими мотострелками (ещё одно слово из будущего, всплывшее в памяти), а потому, что смотровые щели были недоработаны — косой дождь их заливал, всё расплывалось за стеклом.

Тут-то всё и началось. Очень вовремя снялись колонны ОМСБОНа — им наперерез двинулись бойцы 7-й Украинской советской дивизии из армии Уборевича.

Выйдя во фланг белогвардейцам, они открыли пулемётный огонь. Сверху хлестал холодный ливень, справа — горячий свинец.

— Четвёртая рота! — проорал Авинов, отплёвываясь. — Заходите красным в тыл и на правый фланг! Юнус, передай всем: беглый огонь осколочно-фугасными!

— Четвёгтая гота, — послышалась команда, — с Богом, в атаку!

Капитан Иванов уже успел реквизировать у буденновцев очередного «росинанта» и теперь гарцевал, поднимая своих, коих осталось у него человек сорок.

Танки разворачивали пушки, когда бронеавтомобили, залепленные вихрями грязи, пошли косить из пулемётов всё, что шевелилось за деревьями справа.

А тут и трёхдюймовки ударили — плотно, туго, мощно.

Оранжевые вспышки в чащобе полыхали за серой завесой дождя, словно зарницы.

Бойцы второй и третьей роты, мокрые, изгвазданные в глине и хвое, пошли в атаку с глухим «ура», гасившимся дождём.

Неожиданно на дорогу выскочили советские стрелки, цепью бросились к танкам с винтовками наперевес.

Только Авинов хотел скомандовать Юнусу, чтобы тот приветил красных из лобового пулемёта, пока те связкой гранат не угостили Т-13, как из цепи донёсся заполошный, отрывистый крик:

— Господин капитан! Господин капитан!

Кирилл опустил маузер, глядя на мокрые лица людей, окруживших танк, на мятые фуражки с красными звёздами, на дымящиеся шинели, пахнущие банными вениками.

— Господин капитан, не стреляйте, господин капитан…

— Да чего же мы его господином капитаном! Сам-то уже подполковник.

— С лазарету мы! На поправку уже шли, а тут большевики. Стрелять нас не стали, сразу в ихнюю советскую дивизию законопатили…

Тут-то и у Авинова всё сложилось.

Полковник Туркул никогда не загонял в чужие тыловые лазареты больных своего батальона.

У дроздовцев были свои особые полковые лазареты, куда партиями, с доктором и сестрой, отправляли тифозных, чтоб не валяться им на вшивых вокзалах и эвакопунктах, в нетопленых скотских вагонах.

Вот один из дроздовских лазаретов и попался в руки красных.

Но самое поразительное, даже трогательное, укреплявшее веру в человека, заключалось в ином — почти все выздоравливавшие солдаты были из бывших красноармейцев, деливших палату с сорока офицерами, и никто из нижних чинов и рядовых не сдал «золотопогонников».[94]

Двое стрелков, словно и не рвались снаряды, ломая деревья и хребты, не трещали пулемёты и ППТ, сели прямо на гусеницу, облепленную грязью, порылись в вещевых мешках и надели оба малиновые погоны.

— Так что, господин подполковник, виноват, ваше высокоблагородие, старшие унтер-офицеры четвёртой роты капитана Иванова.

— Но, братцы, вы всё же в нас здорово стреляли.

— Так точно, здорово. Да не по вас, а в воздух. Мы все в воздух били.

— А комиссары где?

— Какие убежали, других пришлось прикончить. Пятерых.

— Вот что, ребята, я вас всех назначаю во второй батальон, он сильно пострадал в боях…

— Ваше высокоблагородие, — дружно закричали дроздовцы, — не забивайте нас во второй! Разрешите по старым ротам, по своим! Вон и Петро стоит! Акимов, здорово, где ряшку наел? Котов, живой? Вон и Коренев… Жив, Корнюха. Разрешите по старым ротам!

На радостях Кирилл разрешил, и в строй ОМСБОНа стало триста шестьдесят новых дроздовцев, вернувшихся к своим.

Однако в строю 7-й Украинской советской дивизии бойцов хватало. И техники тоже.

Танковая рота РККА, состоявшая из лёгких «Уиппетов» и «Рено FT-17», взяла белых в клещи. На заднем плане, теряясь среди деревьев, подвывали моторами грузовики с пехотой.

— Огонь! — спокойно сказал Авинов.

Никогда ещё древний брянский лес не слыхал такого грохота и скрежета стали о сталь.

«Рено», съезжавший с пригорка, лишился башни и, объятый пламенем, докатился до самой низины. Второй снаряд угодил в грузовой «бенц», разваливая кузов надвое. Грузовик, следовавший за ним, столкнулся с горящим передком собрата и перевернулся — красноармейцы посыпались, как грибы из лукошка.

Из-за рощицы ёлочек выскочил «Уиппет», строча из пулемётов. Трёхдюймовый снаряд запалил его, как свечку, и красный танк вломился в деревца, тараня заросли горящим комком.

Машины стали разъезжаться, пехота сигала через борта, танки бестолково палили в белый свет, как в копеечку.

— Юнус! Передай всем, пусть уходят к северу по той дороге, помнишь, вчера нашли?

— Помню-помню, сердар!

— Мой танк остаётся прикрывать и Махмуд тоже. Исполнять!

— Есть!

Одному из Т-12 досталось от красных «Рено» — полуторафунтовые снаряды, выпущенные из пушки «Пюто»,[95] броню пробить не смогли, зато сбили обе гусеницы и заклинили башню.

Чёткие очереди автоматических пушек и рёв крупнокалиберных пулемётов не смолкали, постепенно удаляясь, — красные отходили, подгоняемые разрывами осколочно-фугасных и огнём из ППТ.

— Кажись, отбили! — крикнул башнер, щеря закопченное лицо.

— Кажись, — согласился Кирилл.

Местечко для новой базы сыскали в самом что ни на есть медвежьем углу, на небольшой возвышенности, заросшей сосняком и окружённой разрывчатым кольцом холмов.

Дождь прекратился, и все здоровые принялись рыть землянки да перекрывать их брёвнами в три наката — пригодилась старая изба, разобранная до самого устоя.

Технику загнали под деревья, для надёжности прикрыв брезентом и маскировочными сетями.

Задымила полевая кухня, колко ударяли топоры, ширкали лопатки. Зычные голоса унтеров, готовых выцукать заленившегося, разносились ясно и далеко.

Авинов разложил карту, потёртую на сгибах, прямо на столе, сколоченном из досок, и подозвал подпрапорщика Сороку.

Сорока сам был из этих мест, хорошо зная стёжки-дорожки, порой и такие, о которых даже жители ближайших деревень не ведали.

— Глянь-ка. Мы во-от здесь. От нас до Навли, что на линии Брянск — Комаричи, вёрст сорок будет, ежели по прямой, а до Нарышкина, это здесь вот, на железной дороге между Орлом и Брянском, вдвое больше. Опять-таки по прямой. А в лесу, сам знаешь, прямых путей нет.

— Эт точно…

— Может, знаешь какую дорогу?

Сорока задумчиво поскрёб щетину на подбородке.

— До Навли-то легко… — протянул он. — Этта… Вот так вот лесом проехать, поплутать версты четыре от силы и на дорогу выходить, ваше высокоблагородие. Кабыть, заросла, но техника пройдёт. Как раз к деревне Кропивна попадёте. Ну показываться-то лишнее, надоть объехать Кропивну, тута вот, ближе к речке. Так-то вот, берегом и к станции выйдете.

— Так и сделаем. Спасибо, Сорока.

— Рады стараться, ваш-сок-родь!

В рейд Авинов брал два Т-13, бронеотряд Т-12, взвод «Остинов-Путиловцев» и пять грузовиков с пехотой — с мотострелками.

В принципе, бензин стоило экономить, да строго, тем более что домовитые текинцы угнали у красных кавалеристов неплохой табунок лошадей. И подводы имелись.

Но скольких бойцов увезёт подвода? Шестерых максимум.

А грузовой «Руссо-Балт» легко триста пудов принимал.

Есть же разница? А выжмет ли телега сорок вёрст в час?

Ну ежели лошадь и попытается так-то нестись, то сдохнет, бедная.

Через полчаса на задание вышла бронеколонна из шести танков и пяти блиндированных автомобилей. Автоколонна двигалась следом.

Впереди и на флангах рыскали самокатчики подпоручика Прицкера.

Поначалу танки просто ломились сквозь подлесок, ломая деревья потолще.

Кириллу сие очень не нравилось, он представлял себе, как этот лесоповал будет смотреться с воздуха, а пара аэропланов-разведчиков с красными звёздами на крыльях уже показывалась, кружа над лесом.

Просто руки чесались посбивать их к такой-то матери из трофейной трёхдюймовки, противоаэропланной пушки, да нельзя было. Собьёшь ли всех? А ежели хоть одного упустишь, он в тот же день наведёт бомбовозы, и раскатают они базу десятипудовками, как нечего делать.

К заброшенной дороге вышли неожиданно: вот изломились стволики подлеска — и дорога. Пожалте следовать.

Не доезжая до Кропивны, колонны свернули к реке и берегом Навли двинулись к железной дороге.

В одном месте пришлось огибать заросли ольхи, и командирский танк, двигаясь в объезд, оказался на пастбище.

О том, что это именно пастбище, свидетельствовала изгородь и следы жизнедеятельности крупного рогатого скота, но в данное время буколических картин не наблюдалось.

Бурёнки тут не паслись, зато аэродром действовал — на траве стояло два целеньких С-31, лёгких бомбардировщика.

Пилоты находились рядом, не зная, то ли отстреливаться им, то ли сразу застрелиться.

Они первыми разглядели разноцветные розетки на башнях танков, похожие на те, что красовались на крыльях их аэропланов, только как бы вывернутые наизнанку.

Неуверенно «летуны» направились к бронеколонне.

Кирилл отрекомендовался первым:

— Подполковник Авинов. С кем имею честь?

Военлёты радостно заулыбались и представились:

— Поручик Еретнов.

— Штабс-капитан Бацулин.

— Подбили вас?

— Никак нет, господин подполковник! Бензин на исходе. Я так понимаю, что фронт близко?

— Если Харьков рядом, господин поручик, — суховато ответил Кирилл, — то да.

Понаблюдав за тем, как вытягиваются пилотские лица, он усмехнулся невесело.

— Нынче я собираю окруженцев в отдельный батальон, чтобы бить красных в их же тылу. Получилась самостоятельная тактическая боевая группа. Можете присоединяться к нам, тогда я поделюсь с вами горючим — авиация нам пригодится. Бомбы есть?

— Имеется кое-что…

— Можете заминировать оба аэроплана и пробираться к линии фронта.

— Ну уж нет уж! — решительно заявил рыжеусый Бацулин. — Лучше мы с вами.

— «Птичек» жалко… — вздохнул Еретнов, оглядываясь на бомбардировщики.

— Тогда сделаем так. Сейчас мы вам сольём немного, а когда стемнеет, перелетите к нашей стоянке. Это недалеко, там есть старое пожарище, для посадки не хуже, чем здесь. Наши подготовят площадку и разожгут три костра треугольником, с высоты увидите, и садитесь.

— Так точно, господин подполковник!

Бурча и страдая, Саид слил толику бензина и пустил канистру по кругу — пускай все поделятся!

Вскоре баки аэропланов были полны на треть, этого хватит с избытком.

Распрощавшись с «авиаотрядом ОМСБОНа» и передав по рации приказ готовить «аэродром», на всякий случай — шифровкой, колонны двинулись к станции Навля.

Станция удивила Авинова своей пустынностью.

Колонны вышли с юго-восточной окраины — севернее, вдоль реки, не особо проедешь, а на западе — пути.

Навля была узловой станцией, чуть ли не важнейшей на Московско-Киевско-Воронежской дороге после самого Брянска, разумеется, и на тебе — никакого движения.

Только пара теплушек загнана в тупичок да маневровый паровоз пыхтит у въезда на мост через реку.

У каменного, довольно представительного вокзала слонялись двое часовых, а ближе всего к лесу, в котором затаились колонны ОМСБОНа, располагались рабочие бараки и несколько новеньких лесопилок, похожих на гигантские сараи, сбитые из свежих жёлтых досок.

К лесопилкам подходили рельсовые пути, а в сторонке громоздилась куча опилок.

— Юнус, передавай, — громко сказал Кирилл. — Бронеавтомобили занимают улицы и двигаются к путям. Т-12 следуют к складам, мотострелки за ними.

— Есть, сердар!

Всё вроде бы учёл «сердар», всё, кроме коварства большевиков.

Как только танки и броневики показались из лесу и стали разъезжаться, ворота у двух лесопилок распахнулись, и на пути медленно выехали наскоро слепленные бронеплощадки — обычные платформы, укреплённые по бортам, одна — мешками с песком, а другая — шпалами.

На каждой из бронеплощадок торчало по шестидюймовке Канэ, защищённой самодельным щитом из тонких стальных листов, скреплённых заклёпками.

Возле орудий суетились артиллеристы, и Авинов понял, что опередить их уже не получится.

— Это засада! — закричал Гичевский.

— По площадке! Осколочным! Заряжай!

— Есть!

Обе шестидюймовки выстрелили почти одновременно.

Снаряд, выпущенный со «шпальной» бронеплощадки, ушуршал в лес, зато пушкари с «мешочной» были удачливей — болванка пробила борт Т-12 и завязла в двигателе, вызвав пожар.

Из бронерешётки заклубился чёрный копотный дым. Задолбил лобовой «гочкис» и смолк.

Танкисты показались между гусениц, покидая боевую машину через люк в днище.

Они тащили с собой рацию, похожую на большой чемодан — и как только пролезла…

В следующую секунду подорвался боекомплект — люки танка вышибло фонтанами пламени, а башню свернуло набок.

— Огонь!

Т-13 вздрогнул, посылая снаряд по ближней бронеплощадке.

Фугас просвистел по-над мешками и взорвался на фальшивой лесопилке, разнося дощатые стены. Так и есть — декорация.

Соседняя «тринадцатая» оказалась метче — их снаряд разорвался на самой бронеплощадке, расшвыривая шпалы и красных артиллеристов.

«Мешочная» успела сделать второй выстрел.

И попала в самый дальний из разворачивавшихся Т-12.

Удар был страшен — чугунная дура в два с половиной пуда весом вколотилась, пробивая броню.

Башня танка подлетела на столбе огня и дыма, вращаясь, и рухнула обратно.

После такого попадания хоронить было некого — танкисты сгорели во вспышке бешеного пламени.

— Заряжай!

— Есть!

— Огонь!

Снаряд пробил по щиту, прикрывавшему артиллеристов, и взорвался, опрокидывая шестидюймовку.

Но это был ещё не конец. Откуда ни возьмись, показались три расчёта, буквально на руках выкатывавших тяжёлые 42-линейки.[96]

Броневики мигом взяли артиллеристов под пулемётный перекрёстный огонь, однако у красноармейцев и защита нашлась — со двора шпалопропиточного завода Брафмана выехала парочка танков Mk VII.

У каждого по бокам, в спонсонах, ворочались орудия калибром в два с четвертью дюйма,[97] и они тут же открыли огонь.

«Остины» мигом газанули, стремясь уйти с линии огня, но у одного из бронеавтомобилей внезапно заглох мотор.

Три снаряда тут же прилетело от красных танкистов, один срикошетил, но парочка прошибла-таки броню, подбивая «Остин-Путиловец».

— Ай, шайтан! — взревел Саид. — Там же Аташ с Сапаром!

— Саид! Влево и саженей пять вперёд!

Танк дёрнулся, рокоча гусеницами, и остановился.

— Правый «Марк седьмой»! Беру на прицел! Взял!

— Взял! — поспешно откликнулся башнер.

— Бронебойным!

— Готово!

— Огонь!

Т-13 сотрясся, посылая «горячий привет».

«Ромбус», словно предчувствуя конец, стал разворачиваться, но от попадания не ушёл — болванка просверлила его хилую броню в полдюйма толщиной и рванула.

Вряд ли трёхдюймовый снаряд смог бы уничтожить всех восьмерых членов экипажа «Марка», но тут пошла рваться боеукладка.

Танк дёрнулся и замер — стальной ромбический гроб.

Один из двух уцелевших Т-12 внёс свою лепту — развалил снарядом гусеницу уже подбитому «ромбусу».

Бабахнула 42-линейка. «Бдз-зынь!» — шарахнуло по башне Т-13.

Авинов очумело вытаращился — такое впечатление, что он оказался внутри колокола, по которому ударили кувалдой.

— Орудие! — крикнул он. — Полста саженей! Осколочным! Огонь!

Гичевский прицелился как следует — взрыв снаряда опрокинул пушку, лишая её колеса.

— Саид! Вперёд!

— Есть, сердар!

— Гичевский! «Марка» видишь?

— Так точно! Пятится, гад!

— Засади ему бронебойным! В такую тушу не промажешь!

Грохнуло. Промазал!

Правда, снаряд даром не пропал, рванул рядом с 42-линейкой — одного из артиллеристов разорвало, другого взрывом швырнуло и приложило о танковый борт. Не жилец.

Расчёт последнего орудия решил, от греха подальше, бросить всё и бежать. Трусам не повезло, их достали «максимы» с броневика.

Разъярённые текинцы повели два Т-12 напролом, раскидывая фальш-лесопилку на доски, следом ринулись броневики.

Оставшийся «ромбус» выстрелил дуплетом из обеих пушек — фугасным и шрапнелью.

Т-12 ответили тоже «в четыре руки», засадив «Марку» в борт по паре снарядов. Гичевский послал третий вдогонку.

Сдававший назад «англичанский» танк дёрнулся и застыл — двигатель сдох.

Пехота с грузовиков посыпалась, побежала нестройной цепью, постреливая очередями, хотя противника, по крайней мере живого, не наблюдалось. Зато острое желание убивать было.

Бой угас сам по себе, белогвардейцы скрылись в улицах Навли, и запарившийся Авинов вылез на свет божий.

Ветерок приятно холодил потное лицо, да и дышать было куда приятней, чем глотать сизый пороховой дым.

Первым делом Кирилл оглядел башню — снаряд изрядно выщербил броню, оставив после себя глубокую борозду.

Спрыгнув на землю, он обошёл «тройку», поглядывая на возвращавшиеся бронеавтомобили, и неожиданно услыхал тихий тягостный вой — аж мороз по коже.

Авинов рассмотрел медленно подъезжавший «Руссо-Балт» и сгрудившуюся за ним толпу солдат из четвёртой роты.

Они не узнавали подполковника, смотрели на него пустыми глазами и не видели будто.

Солдаты плакали, не разжимая ртов, — Петра Иванова, их капитана, изрешетило шрапнелью.

Руки солдат сжимали ППТ, штыки немногих винтовок мокро блестели от крови переколотых красноармейцев, но никакое воздаяние не могло утишить их горя.

Молча сняв ребристый шлемофон, Кирилл постоял, прощаясь с блестящим офицером и просто хорошим человеком.

Подозвав Мустафу, подъехавшего на «Остине», он приказал сыскать на складах цинковый гроб.

— Похороним капитана с воинскими почестями, — хмуро сказал Авинов. Оглядев притихших текинцев, он устало добавил: — Осмотрите сорокадвухлинейки. Если целы и невредимы, цепляйте обе к грузовикам. И насчёт снарядов разузнайте.

Полчаса спустя обе поредевшие колонны двинулись в обратный путь.

Кирилл молчал всю дорогу, а на стоянке к нему подошли старые солдаты Иванова — Букеев, Рудак, Котов, Акимов, Коренев, Сорока.

Их суровые скуластые лица были и скорбны, и гневны.

Они заговорили разом, но Авинов остановил их:

— Говори ты, Сорока.

— Так что нельзя, — выдохнул подпрапорщик. Было заметно, как он судорожно сжимал зубы, унимая скупые мужицкие слёзы, а жгучая влага всё одно текла по обветренным, рябым от оспин щекам солдата. — Так что робята не хочут капитана тут оставлять. Этта, чтоб над ем красножопые поругались. Робята не хочут никак. Этта сами уходим, а его оставлять, как же такое…

— Хорошо, Сорока, я понял. Мы ещё не сегодня уходим, но… Что же, везти гроб с собой? Следует похоронить капитана хотя бы в поле.

На скулах у Сороки задвигалась жёсткая кожа.

— Разрешите доложить, господин подполковник, — проговорил он угрюмо, — как остановимся крепко, так и схороним с почестью. Разрешите…

— Разрешаю, Сорока.

Поздно вечером на бывшей гари, сплошь уже зазеленевшей травою, разожгли три больших костра.

Дежурные как бы не с час подбрасывали хворост, и вот донёсся басовитый гул моторов.

Как мотыльки на огонь, подлетели и сели, один за другим, оба С-31. Подкатились ближе к лесу, развернулись и заглушили моторы.

Авинов приблизился, из темноты окликнув:

— Бацулин? Еретнов?

— Так точно, господин подполковник!

Кирилл включил фонарик и отдал команду:

— Аэропланы замаскировать!

Взвод дроздовцев унтера Котова живо нарубил молодых ёлочек, аккуратно укрыв аппараты.

— Господа военлёты, как у вас с бомбами?

— По четыре пятипудовки на каждом, господин подполковник. Под крыльями.

— Подходяще. Навлю знаете?

— Пролетали…

— Надо разбомбить мост через реку.

Бацулин засомневался:

— А хватит ли бомб для такого дела?

Тут в голове у Авинова мелькнула картинка, словно воспоминание о кадрах давнишней «фильмы» — как остроносые «бомберы» срываются в пике. Такие вот вспышки «послезнания» порой его здорово выручали — этакие бесплатные советы насчёт того, как воевать по-новому, поражая врага в обоих смыслах этого слова.

— А вы не просто кидайте их, — сказал он, выдыхая, — не на глазок, а с пикирования.

— То есть?

Кирилл, как мог, объяснил «летунам» методу из будущего.

— Ну вылет утром, а пока двигаем к нам. Разносолов не обещаю, но борщ ничего так получился…

— Борщ! — молитвенно произнёс Еретнов. — Полцарства за тарелку наваристого борща!

— Пилите корону, поручик. Будет вам борщ…

…Рано утром пилоты готовились к вылету.

Котов и Акимов, тоже в прошлом имевший дело с аэропланами, вызвались лететь с Бацулиным и Еретновым бортстрелками, каковые «тридцать первым» полагались, да на всех не хватило.

По паре пулемётов стояли на «Сикорских», приделанные к крыльям, а ещё по одному установили за пилотскими сиденьями, чтобы отстреливаться от противника, севшего на хвост.

— От винта!

Мощный двигатель взревел, врубаясь пропеллером в тугой воздух, аэроплан тронулся и побежал по траве, вздрагивая и будто теряя вес. Взлёт!

Бомбардировщики описали круг и легли на курс.

Лететь было недалеко, но на цель лучше заходить с севера — пусть, если что, ищут тайный аэродром в стороне Брянска.

Внизу блеснула Навля. Вода была спокойна, и река напоминала зеркало, отражавшее небо и облака. И краснозвёздный «Сопвич».

Котов дотянулся до пилота — им был Бацулин — и деликатно тряхнул за плечо.

— Господин штабс-капитан!

— Вижу, братец, вижу…

Соскользнув на крыло, С-31 вошёл в крутое пике и сразу стал набирать высоту, заходя красвоенлётам снизу.

Пилот «Сопвича», потерявший из виду одного противника, нацелился на другого, и тут-то Бацулин открыл огонь.

Две струи раскалённого металла, подсвеченные трассирующими пулями, унеслись сходящимися пунктирами и уткнулись во вражеский биплан, разнося хвостовое оперение в клочья.

— Есть!

«Сопвич» закувыркался вниз и грохнулся на берегу Навли. Секунду спустя вспухла огненная тучка.

— Мост!

— Вижу!

«Сикорский» стал набирать высоту. Станция, лес, река, мост — всё пошло кругом, удаляясь, словно опадая.

— Держись!

Аэроплан направил нос к земле и начал пикировать, набирая скорость с каждой саженью.

Мост из железных балок угрожающе вырастал, обещая неизбежную гибель. «Разобьёмся, к такой-то матери…»

Бацулин дёрнул рычаг, освобождая все бомбы разом, и С-31 сильно вздрогнул. Рыскнул — полегчало! — и принялся резко набирать высоту.

Аэроплан Еретнова заходил на цель, когда рванули сброшенные бомбы. Резко восклубились облака дыма, воды и пыли. Громыхнуло.

Одна из пятипудовок угодила в реку, другая порвала рельсы перед самым мостом, зато две оставшиеся легли точно — целый пролёт ухнул в воду одним краем.

И снова четыре взрыва потрясли мост — две бомбы в воду, две по искорёженному пролёту, доламывая тот напрочь.

— Есть! — заорал Котов, думая: «Это вам за капитана, сволота!»

Бацулин захохотал и повернул «домой».

Господи, когда же это святое слово можно будет произнести без кавычек?..

Глава 17

ПЛАЦДАРМ

Сообщение ОСВАГ:

Главнокомандующий Восточным фронтом генерал-майор В. Каппель выполнил поставленную задачу — удержал Ижевск и Воткинск и ныне готовится к наступлению на Нижний Новгород и Казань.

3-й Сибирский корпус под командованием графа Ф. Келлера,[98] «Первой шашки России», с участием рабочих Пермского оружейного завода, разбил красноармейцев на подступах к Перми.

Крымско-Азовская армия, при поддержке танков и аэропланов, начавших поступать с заводов Царицына, Луганска, Харькова, движется к Херсону и Каховке, преодолевая бешеное сопротивление 1-й Конармии Будённого и Революционной повстанческой.

Продолжается героическая оборона Царицына и Харькова.

Корабли Черноморского флота перебросили к Николаеву части морской пехоты, ныне там идут ожесточённые бои.

В Прибалтийском крае[99] силами Западной армии развивается наступление на Вильну, марковцы выходят к границам Германии.

Латышских сепаратистов не видно, поляки отступают, Северо-Западная армия удерживает позиции по всему фронту от Новгорода до Петрозаводска…

Колонна двигалась, забирая к северу, к селу в семи верстах от города Карачева, где располагался Одрино-Николаевский монастырь.

Монахи давно уж покинули обитель, а самых упёртых, державшихся за старое, красные разогнали или расстреляли, дабы не плодить «поповщину».

С недавнего времени в монастыре располагался Штавоздух — штаб воздушных сил 14-й армии Уборевича, а рядышком — аэродром, обширное ровное поле, на котором выкосили траву.

Там стояли аппараты «Сопвич», «Де Хевиленд» и «Виккерс», а также четыре бомбардировщика «Илья Муромец Киевский», все с красными звёздами.

Невдалеке находились палатки красвоенлётов и приземистые монастырские амбары, нынче занятые под склады боеприпасов и горючего, бывшие конюшни же отвели под гаражи для грузовиков «бенц».

Все эти интересные подробности разглядели с воздуха авиаторы Бацулин и Еретнов, а ныне к Одрину приближалась колонна ОМСБОН — Отдельной мотострелковой бригады особого назначения.

Авинов усмехнулся — в звании его не повысили, зато личного состава набралось столько, что в рамки батальона никак не вписывалось. Вот и «усилили» батальон до бригады.

Не далее как неделю назад на стоянку ОМСБОНа вышло больше двух тысяч солдат и офицеров 1-го и 2-го Офицерских генерала Дроздовского стрелковых полков — кто выжил, кто был ранен, но мог доковылять сам.

Кирилл, как и все «старички», рад был пополнению, тем более что окруженцев вывел сам Жебрак-Русакевич, седой и хромой полковник, истинный воин.

Однако ни он, ни выздоравливавший Туркул даже не пытались подвинуть подполковника Авинова.

Жебрак подошёл как-то к Кириллу, подволакивая ногу, простреленную под Мукденом, и сказал негромко:

— Мы с Антоном Васильевичем и батальонами покомандуем, чинами мериться не будем. А вы, Кирилл Антонович, на стариков-то не оглядывайтесь. Я же вижу — война совсем другая пошла…

Успокоенный, Кирилл отошёл и столкнулся с Петерсом.

Надо ли говорить, что сбережённая запасливым Исаевым бутылочка винца была опорожнена в тот же вечер?

После налёта на мост через Навлю удалось разбомбить пути у Дмитриева, пустить под откос бронепоезд «Им. Розы Люксембург», заложив пару мощных фугасов, учинить истинный расстрел 41-й дивизии красных изо всех стволов сводной батареи гаубиц капитана Гулевича, а Еретнов в это время кружил на «Сикорском» и корректировал огонь, передавая поправки по радио, что сняли с подбитого Т-12.

Да, шла другая война, новая война, но всё такая же страшная, жестокая и беспощадная…

…Кирилл, выглядывая по пояс из танка, обернулся на следовавшие за ним грузовики. Там, под тентами, тряслась вторая рота Петерса.

Это Евгений Борисович надоумил Авинова «прогуляться» к Одрину — среди окруженцев Жебрака было много военлётов, и все «безлошадные». А тут «лошадки» под боком…

Когда за деревьями показались купола пятиглавого собора Святого Николая, Кирилл приказал остановиться и собрал всех командиров.

— Если мы устроим бой, — сказал он, — сюда слетятся и съедутся немалые силы красных. Мы, может, и отобьёмся, но к чему нам погоня? Чтобы привести большевиков за собою на базу, где хватает раненых и женщин?

— Что вы предлагаете, Кирилл Антонович? — спросил Петерс.

— Взять аэродром без единого выстрела! Ну как получится. Танки и броневики — это на крайний случай, чтобы прикрыть отход и отлёт. Но надо очень постараться действовать тихо. Пластуны, вам поручается штаб. Из-за монастырских стен не сильно-то разглядишь, что творится на поле аэродрома, но выходить оттуда всяким краскомам не нужно. Тех, кто выйдет, берёте в ножи.

Семилетов кивнул только — ясно, мол.

— Саид, твоя задача — аэродромная команда и рота охраны.

— Будем резать, — деловито кивнул Батыр.

Уговорившись о подаваемых сигналах, бойцы разошлись.

Пластуны отправились к монастырю, текинцы незаметно просочились на аэродром.

Танки и броневики сосредоточились между двумя рощами, готовые в любой момент выдвинуться к воротам обители или ударить с фланга по аэродромным службам.

Долго ли, коротко ли, но Саид Мередов вразвалочку подошёл к флагштоку, на котором полоскался красный флаг, и чуток приспустил его.

Это был знак — всё чисто, помех больше нет.

— Пилоты, — негромко сказал Кирилл, — ваш выход.

Более полусотни военлётов и летнабов пошагали в ногу — сухой, замкнутый капитан Вейгелин, жизнелюб-повеса поручик Буров, строгий Стоман, пухлый капитан Перепечин, и ещё, и ещё…

Ионин, Панкратьев, Арцеулов, Мигай, Оптовцев…

Дроздовцы из второй роты отправились за ними — исполнять обязанности солдат аэродромной команды.

А вокруг цвело и пахло лето!

Стояла отрадная пора первых дней июня, в садах зрели яблоки, зеленели поля — природа жила по-прежнему, не замечая человеческих безумств.

Из ангаров стали выкатывать «Де Хевиленды» и «Виккерсы». Лётчики неторопливо осматривали аппараты, прогревали моторы. Вот первый из «Сопвичей» занялся рулёжкой, вот и отмашка дана — биплан резво покатился, покачивая крыльями, взревел, разогнался как следует, взлетел…

Авинов не удержался, вернее, не выдержал томительного ожидания. Оставив за себя штабс-капитана Димитраша, Кирилл стремительно прошагал на аэродром.

Мельком заглянув в палатку, он увидел то, что и должен был, — трупы.

Красноармейцы лежали вповалку, заливая всё кровью.

Над ужасающими чёрными щелями разрезов на горлах уже кружились первые мухи.

Авинов перешёл к складам. Из ворот доносился приглушённый говор:

— Дюже тяжёлая, ваш-бродь, тридцать пудов!

— Вон тележка, накатываем бомбу… Осторожно только…

— Хэ-х… Ужель подымет такую-то тяжесть?

— «Ильюшка»-то? Да все четыре зараз, под крылья вывесим — и в небо…

— Трёхпудовки куда?

— Эти к «Де Хевилендам». Патроны, патроны берите!

— А всё не влезет, ваш-бродь.

— Что не влезет, на грузовиках свезём.

— На наших?

— Ха! А эти тебе чем не нравятся? Немцами сделаны, «бенцами» прозываются. Грузим!

У одного из «Муромцев» суетился Котов, намедни переведённый в военлёты.

Видно было, что Степан рад возвращению в небо, — этот «товарищ» воздух не только лёгкими вбирал, но и сердцем.

Первым пошёл на взлёт «Илья Муромец», пилотируемый штабс-капитаном Оптовцевым.

Огромные аэропланные бомбы прижимали машину к земле, ревущие моторы тянули в небо.

Моторы оказались сильнее — «Ильюшка» взлетел, медленно, плавно набирая высоту.

А вот уже и другой набирает скорость, разбегается…

Только тут зашевелились красвоенлёты, выглядывая и не понимая, как это их аэропланы взлетают. Сами, что ли? Пластуны взялись им объяснить суть дела и были очень доходчивы.

А тут и штабисты проснулись, негодуя на то, что казённый бензин тратится без их на то позволения. После то ли прозрел кто, то ли со страху, но поднялась стрельба. Горн проиграл тревогу и смолк, взвизгнув напоследок. Грянула пушчонка, паля неведомо куда.

Разношёрстный отряд красноармейцев повалил к аэродрому — нашлась работа пулемётчикам ОМСБОНа.

Бой то угасал, то разгорался по новой, а солдаты из второй роты деловито грузили трофейные «бенцы» бочками с горючим, ящиками с патронами, бомбами.

Проседая на рессорах, грузовики отъезжали, подкатывали новые.

Времени минуло совсем немного, а лётное поле опустело — четыре «Муромца», девять «Де Хевилендов», пять «Виккерсов», одиннадцать «Сопвичей» стаей улетали на юг.

Следом двинулись грузовые «Руссо-Балты» и «бенцы».

Последними Одрино покидал бронеотряд танков и взвод «Остинов», отстреливаясь от наседавших красных.

В тот же день «Муромцы Киевские» разбомбили железнодорожные узлы и склады в Орле, Брянске, Севске, Карачеве.

Обрушили мосты через Оку под Орлом, через Десну у Чертовичей, через Сейм возле Дмитриева.

На другое утро «ильюшки» совершили налёт на Курск, сбросив массу трёхпудовок на скопище эшелонов у Ямского вокзала.

В это время лёгкие «Де Хевиленды» охотились за будённовцами, сбрасывая на красную кавалерию трёхфунтовые бомбочки Гельгара и опрастывая целые ящики «стрелок» — увесистых заострённых штырей с жестяными стабилизаторами.

Падая вниз, они до того разгонялись, что гвоздили конников, прошивая тех вместе с лошадьми.

В течение недели 1-й батальон Туркула, 2-й батальон Жебрака-Русакевича и 3-й под командованием Манштейна совершили рейды по тылам — на грузовиках, под прикрытием бронеавтомобилей, они врывались в Брасово и Мальцеву Гуту, в Какоревку и Кропивну, в Острую Луку и Борщево, в Молодовое, Шаблыкино, Глинное, Алтухово…

Щегольски одетых комиссаров, в лихо замятых фуражках с красными звёздами, в ладных сапогах, с клоками намасленных волос, выпущенными из-под «фуранек», расстреливали на месте.

Красноармейцев, пожелавших перековаться в белогвардейцев, селили отдельно, испытывая в бою, закаляя в огне.

Харчи, отобранные у крестьян, раздавали по дворам, но и себя не забывали — семь эшелонов перехватили, нагружая «балты» американской ветчиной, английской тушёнкой, французским шоколадом, австралийскими галетами.

К середине июня ОМСБОН держал большевиков в страхе и напряжении по всей Орловской губернии, наведываясь в Тульскую, Курскую, Черниговскую, Калужскую.

Численность бригады выросла до шести тысяч солдат и офицеров, количество грузовиков и легковушек перевалило за две сотни, а самолёты, как всё чаще называли по-русски аэропланы, удалось сгруппировать в Сводный воздушный дивизион из десяти авиаотрядов — где по шесть, где по десятку аппаратов в отряде.

«Ильюшек» собрали отдельно — в эскадру воздушных кораблей.

А ровно через месяц после наступления Красной армии, 15 июня, удалось связаться по телеграфу с Харьковом, со штабом Добровольческой армии.

После взаимных проверок последовали взаимные поздравления, Авинов в лучших советских традициях передал «отчёт о проделанной работе» и получил приказ: живьём брать Троцкого.

17 июня личный бронепоезд «Предреввоенсовета» должен был проследовать через Орёл.

Засаду решили устроить на том участке железной дороги между Брянском и Орлом, что находился неподалёку от села Апраксино.

В этом месте почвы лежали худые, песчистые, ни единого дубка не видать, сплошь сосны.

Пушки 42-линейки подкатили чуть ли не к самой дороге, спрятав за густой порослью. Свои места заняли и Т-13, и броневики.

В двух местах под рельсами заложили мины и стали дожидаться передвижной резиденции Льва Давидовича…

…Кирилл прохаживался между деревьями, сдерживая себя, нарочито медленно переставляя ноги, вдыхая свежий воздух, отдающий смолой и хвоей.

Он раз за разом прокручивал в голове план захвата и не находил в нём явной слабины. Должно вроде сработать…

Тут прибежал Юнус.

— Сердар, — взволнованно заговорил он, — Ахмед сообщил: едут!

— Ага!

Сердце у Авинова забилось чаще. Начинается!

— Всем приготовиться! — прокричал он. — Юнус, передай капитану Тихменёву, чтоб выводил паровоз!

— Есть!

И снова потянулось ожидание. Ненадолго, правда.

Вскоре слева, со стороны Орла, послышалось астматическое сипение, завиднелся султан клубившегося дыма — это команда Тихменёва выводила из тупика старенький паровоз.

Приближаясь к месту засады, дымящая и парящая машина сбросила скорость, покатилась медленно, будто из последних сил.

Было видно, как двое офицеров и «всамделишный» машинист покинули паровозную будку.

Минуты не прошло, как с запада донёсся пронзительный гудок — это оповещал о себе бронепоезд.

— Едет, зараза… — проворчал Кузьмич. — Кхым-кхум…

— Может, пропустим Льва Давидовича? — улыбнулся Кирилл.

— А от хрена с морквой!

Вот и блиндированный «Предреввоенсовета»…

Огромный и тяжёлый, влекомый двумя мощными паровозами личный поезд Троцкого, «летучий аппарат управления наркомвоена», передвижная крепость-дворец, где стучал пишмашинками секретариат, работал телеграф и мощнейшая радиостанция, имелись гараж с грузовиками и легковыми «моторами», типография газеты «В пути», баня и царские салон-вагоны, в которых Лейба Бронштейн почивать изволил.

Заметив паровоз на путях, машинист «Предреввоенсовета» слал истошные гудки, но встречный локомотив продолжал вяло двигаться.

Броневой поезд сейчас походил на огромное серое чудовище, которое насторожилось — в амбразурах броневагонов задвигались стволы пулемётов, морские орудия на стальных площадках угрожающе опустились.

— Давай! — спокойно сказал Авинов.

Исаев резко закрутил рукоятку «адской машинки». Два взрыва грянули как один, вскидывая в воздух гравий, пыль, расщепленные шпалы, загибая рельсы.

«Ревматы» — революционные матросы, — составлявшие «кожаную сотню», личную гвардию Троцкого, не отличались сообразительностью, но на то, что они попали в западню, их понимания хватило.

Бешено задолбили пулемёты, ни к селу ни к городу выстрелила гаубица, уславшая снаряд вёрст за десять.

— Огонь! — закричал Кирилл.

42-линейки ударили вразнобой, выблеснули огнём, стреляя почти в упор, и тут уж никакое блиндирование не выдерживало — броню разрывало с визгом и грохотом, пулемёты смолкали один за другим. Круглая башня, разворачивавшая ствол шестидюймовки, вдруг замерла.

Артиллеристы Гулевича били по бронеплощадкам, выводя из строя морские орудия «Предреввоенсовета». Не стоило искать Троцкого среди тех, кто отстреливался в броневагонах.

— Огонь!

Подключились танки. Их калибр был послабже, но рвать металл могли и трёхдюймовки, особенно если стрельба шла практически вплотную.

Огонь вёлся и с противоположной стороны — там орудовал Саид — только взрывы слышны были глуше.

— Вперёд!

Петерс выскочил первым.

— Вторая рота, за мной, в атаку!

— Ур-ра-а! — грянула вторая рота, выносясь из соснового бора.

С лязгом и скрежетом распахивались стальные дверцы броневагонов, навстречу белым бросались здоровенные матросы в кожаных куртках, штанах и будёновках, с красными звёздами на рукавах и с жестяными шевронами «Поезд Предреввоенсовета».

«Ревматам» хватило ума понять, что под дулами пушек не отсидишься, сдохнешь скорее. И пусть они окажутся без защиты брони, будет надежда прорваться и уйти.

От души паля из маузеров, часто с обеих рук, матросы яростно атаковали белых, нарываясь на короткие и длинные очереди из ППТ.

Положив парочку «кожаных», Авинов ворвался в броневагон, постреливая в тёмные углы «для профилактики».

Выстрелы отдавались гулом, металлические стены усиливали звук, почти оглушая.

Приоткрылась дверь одного из купе, мелькнул ствол.

— Ложись! — крикнул Исаев.

Кирилл, не думая, бросился на пол, краем глаза улавливая бросок гранаты.

Металлическая дверь захлопнулась, уже пропустив «подарок». Короткий грохот, удар — и в щели пополз едкий дым.

Вскочив, Авинов бросился по коридору, освещённому тусклыми лампами под клёпаными бронелистами потолка.

Дроздовцы бежали следом с гулким топотом, отворяя двери, стреляя сразу или сперва угощая матросов прикладами.

Обернувшись, Кирилл узнал Сороку, Букеева и прочих из четвёртой роты. Ну от этих милости не дождёшься. Лютый народ.

С разбегу Авинов ввалился в салон-вагон, поражавший блеском и роскошью — диваны, кресла, зеркала, хрусталь, позолота, картины…

Кирилл увидел спину убегавшего в чёрной кожаной шинели и крикнул:

— Стой! Стрелять буду!

Убегавший тотчас же развернулся, оборачивая к Авинову жёлтое лицо с ощеренным ртом. Усы, бородка, пенсне… И маузер.

Кирилл хотел было метнуться в сторону, уходя с линии огня, но сзади подбегал Сорока, тогда пуля достанется ему…

Финский нож, с силою брошенный Исаевым, просадил руку Троцкого, вскидывавшего пистолет.

— Ай! — И маузер падает на роскошный ковёр, истоптанный сапогами.

— Этого — живьём! — твёрдо сказал Авинов, удерживая рванувшегося подпрапорщика.

Елизар Кузьмич и здесь оказался первым. Вот только здесь стоял, а уже гнёт предреввоенсовета, сгибает его в три погибели, вяжет, пакует…

Кирилл нагнулся, подбирая маузер Троцкого с рукояткой, инкрустированной орденом «Красное Знамя». Сувенир будет…

— Сердар!

— Саид, держи эту сволочь и береги, как невесту друга!

— Так это же Троцкий!

— Потому и береги. Он нам расскажет мно-ого интересного. Правда, Лев Давидович?

— Нен-навижу, — просипел наркомвоен, тараща глаза, налитые кровью. — Ну почему, почему я не приказал тебя расстрелять, Авинов?!

— Да я и сам еле сдерживаюсь, — чистосердечно признался Кирилл. — Так и тянет повесить тебя, паскуду, на ближайшем суку!

В это время в салон заглянул Котов.

Не замечая Троцкого, обессиленно севшего на кожаный диван, он отдал честь и доложил:

— Ваше высокоблагородие, поезд наш!

— Отлично! Мы его не слишком раскурочили?

— Да не-е… Капитан Рипке говорит, что починит за неделю. Всё на ходу, а пробоины латками заварить можно. Пути уже починяют… — Тут Степан разглядел бывшего хозяина бронепоезда. — Ух ты! Сам?!

— А то! — хмыкнул Исаев.

— И ты, Брут! — криво усмехнулся Троцкий, с ненавистью глядя на Котова. — И ты с врагами народа снюхался?

Авинов ожидал более резкой реакции от Степана и уже изготовился перехватить его руку, если дроздовец потянется за оружием, но тот оставался спокоен.

— Врага народа Елизар Кузьмич повязал, — проговорил Котов и фыркнул: — Народ, главное! Ты, падла, в Кремле прописан и наркомовский паёк жрёшь, а народ по карточкам ржавую селёдку получает, по хвосту в руки. И, пока ты коньячок хлебаешь под ананасы, народ морковным чайком пробавляется с сахаринчиком!

— За помещиков, значит? — скрипел по-прежнему наркомвоен. — За буржуев?

— Так вы и есть новые буржуи! — Степан обвёл руками роскошный салон. — Вот этого у народа нет! И вообще, насрать мне на тебя. Разрешите идти, ваше высокоблагородие?

— Ступай, Котов. Передай Рипке, чтобы закрасил старое название.

— Разрешите спросить: а какое новое будет?

Кирилл сказал, и Степан расцвёл.

— Тихменёв! Тебе важное задание — доставишь Троцкого в Харьков.

— Так точно! На «ильюшке»?

— Да. Вылетишь ночью. Подгадаешь так, чтобы прибыть на место засветло. Текинцев для охраны я тебе дам. Исполнять.

— Есть!

— Кузьмич, выводи этого упыря.

— Шагай! Яд-дрёна-зелёна…

Авинов вышел на свежий воздух и улыбнулся. Накатило ощущение безмятежной радости, как в детстве, когда бываешь счастлив от одного того, что живёшь.

Солдаты бодро стучали ломами и ширкали лопатами, ровняя полотно. Исковерканные рельсы уже валялись под насыпью, дроздовцы, берясь за шпалы по двое, аккуратно укладывали их.

— Па-берегись!

Вот и первый рельс лёг, благо на контрольных платформах бронепоезда этого добра хватало. Звонкие удары кувалд по костылям озвучили конец заботам «путейцев».

Трупы матросов уложили под деревьями.

Целая толпа прислуги наркомвоена — повара, шоферы, печатники и тому подобный люд — тщательно отмывали и оттирали вагоны изнутри.

Скоро их выведут наружу и вручат лопаты — пускай хоронят своих сами. А до Апраксина идти пять минут…

— Штабистов не трогать! — строго сказал Кирилл. — Сейчас мы красным такие приказы разошлём, таких команд наотдаём, что сам чёрт ногу сломит!

— Это правильно, — поддакнул Конради. — У комиссаров и без нас бардак, а мы им устроим бардак в дурдоме!

Двумя часами позже бойцы ОМСБОНа закончили выводить на стенке блиндированного вагона крупными белыми буквами: «Капитан Иванов».

Оба бронепаровоза разводили пары.

— На Орёл, ваш-сок-родь? — бодро осведомился Исаев, подкручивая усы.

— Так точно, Кузьмич, — улыбнулся Авинов, наблюдая за «похоронной командой» через открытую бронезаслонку. — Пошалим немного…

Сняв трубку телефонного аппарата, он сказал:

— Командира бронепоезда к телефону.

— Я у телефона, господин подполковник, — послышался голос капитана Рипке.

— Ход вперёд.

— Слушаю, господин подполковник!

«Ход вперёд, — подумал Кирилл. — Да, это то самое, что нам всем сейчас нужно. Полный ход вперёд!»

Примечания

1

Воздухоплавательное отделение Русско-Балтийского вагонного завода.

2

В то время И. Сталин исполнял обязанности наркома по делам национальностей — крепил дружбу между народами и многого успел добиться на этом поприще. Коба — партийная кличка Сталина. Предсовнаркома — Председатель Совета народных комиссаров.

3

Об этих событиях рассказано в романе «Агент».

4

Бойцы Марковской дивизии. Чухонцы, чухна — эстонцы.

5

Либава — ныне Лиепая, Ковно — Каунас.

6

Председатель Революционного военного совета — должность Л. Троцкого. Являлся также наркомом по военным делам (наркомвоен).

7

Историческое название Транссиба.

8

Днестровской добровольческой армией командовал генерал М. Г. Дроздовский. Отметим, что в нашей реальности генерал мог лишь мечтать о подобной армии, командуя 3-й пехотной бригадой. Генерал от кавалерии войсковой атаман А. Каледин и вовсе застрелился в январе 1918-го, в предсмертном письме объясняя свой уход из жизни «отказом казачества следовать за своим атаманом» (для защиты Дона от большевиков нашлось всего 147 штыков). Генерал-майор Я. Слащёв (или Слащов) командовал Крымским корпусом.

9

Подлинный текст.

10

Ныне Днепропетровск.

11

Донком — Ростово-Нахичеванский комитет РКП(б). Егор (Григорий) Мурлычёв — реальное историческое лицо.

12

Официально эта уставная фраза была введена в 1924 году (Временный устав внутренней службы).

13

Подлинный текст. Полковник лейб-гвардии Атаманского полка К. М. Греков (весьма, кстати, хозяйственный администратор) славился своими приказами, по слогу, простому и лёгкому, весьма далёкими от скучного «канцелярита».

14

Половой — трактирный слуга.

15

К сожалению, в нашей реальности такого не случилось, хотя РОГШ было образовано ещё в 1903 году и в ту пору лидировало, опережая все европейские разведки года на три.

16

Контрразведывательная часть. Особое совещание выполняло роль Совета министров.

17

Большевики переименовали его в Чернышевский.

18

Обычно утверждается, будто И. Сталин предлагал «автономизацию», то есть такое положение, когда национальные республики входят в состав РСФСР на правах автономий. Однако план автономизации был предложен Куйбышевым и Молотовым.

19

К капитану, каковое звание носил Юрковский, полагалось обращаться — «ваше высокоблагородие».

20

Ныне разрушен до основания.

21

Об этом — в романе «Корниловец».

22

В то время нынешнее слово «фильм» было женского рода.

23

Так называли рации.

24

Первоначально эта награда называлась именно так. Орденом Красного Знамени она стала позже.

25

ОСВАГ — Осведомительное агентство, информационно-агитационная организация Белой гвардии.

26

Альфред Краусс руководил оккупацией Украины. По соглашению с Германией Австро-Венгрия занимала часть Волынской, Подольскую, Херсонскую и Екатеринославскую губернии.

27

В нашей реальности такой армии не существовало, а генерал Драгомиров, известный участник Белого движения, командовал войсками Киевской области.

28

Грузинское ругательство.

29

Ныне Киевский.

30

Хочется заметить, что классность вагонов в Российской империи можно было определить по цвету вагона. Вагоны 1-го класса окрашивались в синий цвет, 2-го класса — в жёлтый или светло-коричневый, 3-го класса — в зелёный, 4-го класса — в серый.

31

Чалдонами называли сибиряков-первопоселенцев.

32

«Стать во фронт» — особая форма приветствия нижними чинами и младшими офицерами особ первых четырёх классов Табели о рангах (от генерал-майора и выше).

33

Знаменитая модель «Mauser C-96» образца 1916 года под 9-мм патрон люгера (парабеллум). До 1915 года маузер изготавливали под 7,63 мм патрон Борхардта.

34

Вообще-то дроздовским полк (в нашей реальности) стал после смерти самого Дроздовского, однако тот же 1-й Ударный полк при 8-й армии получил именное шефство Корнилова ещё в 1917-м. Прецедент, так сказать.

35

Контрразведывательное отделение.

36

Имя и отчество Ряснянского.

37

Как правило, в разговоре между двумя офицерами приставки «под» или «штабс» отбрасывались.

38

Бурки — тёплые войлочные сапоги с резиновыми подошвами. В СССР особую популярность обрели в 30–40-х годах, хотя шились с конца XIX века.

39

Капитану полагались погоны с одним просветом, без звёздочек.

40

В нашей реальности крест «Спасения Кубани» был учреждён 8 декабря 1918 года в двух степенях для награждения участников освобождения Кубанского края от большевиков. Полный бант — солдатские Георгиевские кресты всех 4-х степеней. Кавалер полного Георгиевского банта был награждён четырьмя Георгиевскими крестами (ленты которых и составляли у него на груди «полный бант») и четырьмя Георгиевскими медалями «За храбрость».

41

По тогдашним порядкам, бронеотряд состоял из четырёх танков. Четыре бронеотряда составляли бронедивизион.

42

«Ромбусами» английские танки прозывали за похожую форму — если смотреть сбоку.

43

Более известны как «танки Рыбинского завода».

44

Так называли Первую мировую.

45

Дорога, проходящая параллельно линии фронта.

46

Под этим номером успели построить несколько модификаций бомбардировщика «Илья Муромец», или ДИМ.

47

Схема самолёта с двумя крыльями, подпёртыми снизу откосинами для пущей жёсткости.

48

Северо-Американские Соединённые Штаты, как тогда было принято называть США.

49

В нашей реальности это произошло 3 января 1919 года.

50

Автору известно, что «Остин-Путиловец-Кегресс» был вооружён двумя пулемётами «максим». Будем считать, что в описанном бою участвовала новая модификация этих бронеавтомобилей.

51

Ритуальное восклицание, означающее «Если будет на то Божья воля», «С Божьей помощью!». Указывает на желание того, чтобы что-то произошло в будущем или надежды на благословение от Бога в задуманном предприятии.

52

Хочется напомнить, что в разведку К. Авинов пошёл в звании штабс-капитана (к которому обращались — «ваше благородие»). А вот его alter ego, Юрковский, носил чин повыше — капитанский.

53

Во время Великой (Первой мировой) войны русское правительство наняло для работы на железнодорожных путях около 70 тысяч китайских рабочих. Множество китайцев пошло в Красную армию, отличаясь изощрённой жестокостью.

54

Регистрод — Регистрационный отдел Южного фронта. Занимался военной разведкой по всему Северному Кавказу.

55

Шины, заполненные таким составом, имели пробег в 5000 км.

56

Такой случай действительно произошёл в нашей реальности, только весной 1919-го. В описании использованы мемуары А. В. Туркула.

57

В нашей реальности это случилось 18 декабря.

58

Ныне — Сааремаа.

59

Старик — одно из партийных прозвищ Л. Троцкого.

60

Описан в романе «Корниловец». В нашей реальности подобное должно было произойти в 1917-м, но помешали революция и смута.

61

Вообще-то эта знаменитая трасса называлась Маньчжурской дорогой, но КВЖД — привычнее.

62

Церковь эта, к сожалению, уничтожена.

63

РК-1 (русский Котельникова, модель первая) — первый в мире ранцевый парашют конструкции Г. Котельникова. РК-1 имел вид деревянного, позже алюминиевого ранца, крепившегося на спину. Круглый парашют с двумя группами строп выбрасывался пружинами, когда парашютист дёргал за кольцо.

64

То есть стреляли залпом.

65

Бепо или бэпэ (от сокр. «б/п») — бронепоезд.

66

«Анаде» («Анатра-Д») — самолёты-разведчики производства одесского авиазавода «Анатра».

67

В нашей реальности Боткин был расстрелян вместе с императором Николаем II и его семьёй.

68

В нашей реальности в самую благоприятную пору Белая армия насчитывала не более 300 тысяч человек.

69

В нашей реальности это произошло 25 мая 1918 года.

70

Продукты по карточкам для «кремлёвских жителей» и «наркомовские пайки» выдавали в одном из помещений Чудова монастыря.

71

Ручным ружьём-пулемётом В. Фёдоров называл сконструированный им автомат.

72

Калибром 7,62 мм.

73

6,5 мм.

74

Не стоит путать с реальным пистолетом-пулемётом (лёгким карабином) Токарева образца 1927 года.

75

Знаменитая башня на Шаболовке должна была быть именно такой высоты, но у большевиков не хватило металла.

76

Так звался Карлис Ульманис в Российской империи.

77

В нашей реальности ограбление «ростовского сейфа» было удачным — тогда украли драгоценностей на 3 миллиона рублей (сумма по тем временам колоссальная). Причём польские грабители взяли с собой только бриллианты, оставив в подвале несколько мешков с золотыми оправами. Как мусор.

78

При написании окончания данной главы и начала следующей были использованы воспоминания генерала А. В. Туркула. Напомню, что в нашей реальности наступление началось в мае 1919-го.

79

В нашей реальности известно как Чапанная война. И крестьяне её проиграли…

80

Ныне Тольятти.

81

Привислинский край — территория Польши в составе Российской империи.

82

Танки Mk-V делились на «самцов» и «самок». Последние были чуть меньше габаритами, и вооружением они обладали более слабым. «Ромбусом» их называли за вид сбоку.

83

«Марк пять со звездой» и «Марк пять с двумя звёздами» — модификации тяжёлого танка Mk V. Модели B и C — средние танки. Mk VII — модификация «пятёрки», отличавшаяся дороговизной (в нашей реальности из 75 заказанных было выпущено только три). Mk VIII — развитие «семёрки». В нашей реальности производился с лета 1919-го, хотя ко дню подписания перемирия с Германией было готово семь машин и ещё в наличии имелось сто полных комплектов узлов и деталей.

84

РПиМО — Русское Паровозостроительное и Механическое акционерное общество.

85

Вплоть до 20-х годов жителей Харькова звали именно так. Современное обращение — «харьковчане» — появилось после «украинизации» этого русского города.

86

Данная концепция перекликается со знаменитым «планом 1919» Д. Фуллера.

87

ТПУ — танковое переговорное устройство.

88

Малогабаритный товарный паровоз-компаунд серии «Ов».

89

Знаки различия для младшего унтер-офицера.

90

ЧОН — части особого назначения. Формировались исключительно из комсомольцев и коммунистов, отличались особой жестокостью, расправляясь с «кулацким и буржуйским элементом». Именовались не «красноармейцами», а «коммунарами».

91

37-мм или 40-мм автоматическая пушка Гочкиса.

92

Данная команда означает, что впереди участок ровной местности.

93

«British Petroleum».

94

Об этом случае рассказывает генерал А. В. Туркул в своих мемуарах. Описание дано со слов его превосходительства.

95

Устанавливались на пушечных версиях танка «Рено», калибр 37 мм.

96

107-мм полевая тяжёлая пушка образца 1910 года.

97

57 мм.

98

В нашей реальности Ф. А. Келлер погиб 8 декабря 1918 года в Киеве от рук петлюровцев.

99

Прибалтийский (Остзейский) край — окраинная часть Российской империи, состоявшая из Эстляндской, Лифляндской и Курляндской губерний.

Content

Валерий Большаков
ЗАКОН МАУЗЕРА

Глава 1 СТРАТЕГИЯ ОТЧАЯНИЯ

Глава 2 ВСПОМНИТЬ ВСЁ

Глава 3 ТОВАРИЩ ИВАНОВ

Глава 4 ЛИНИЯ ФРОНТА

Глава 5 ТУМАН ВОЙНЫ

Глава 6 ОСОБАЯ РОТА

Глава 7 ГОСУДАРЕВ БАЙРАК

Глава 8 КРЕМЛЁВСКИЙ КАРДИНАЛ

Глава 9 БЕЛОЕ И ЧЁРНОЕ

Глава 10 ПЛОСКИЙ ШТОПОР

Глава 11 ОСОБАЯ СЛУЖБА

Глава 12 ВСЁ ДЛЯ ФРОНТА, ВСЁ ДЛЯ ПОБЕДЫ

Глава 13 «РОСТОВСКИЙ СЕЙФ»

Глава 14 ЗА РУСЬ СВЯТУЮ

Глава 15 ОРЛОВСКИЙ КОТЁЛ

Глава 16 БОЛЬШОЙ БАТАЛЬОН

Глава 17 ПЛАЦДАРМ

Примечания