Андрей Смирнов

БОГ НЕПОКОРНЫХ

Явление героя

На девятом небе, в Эмпирее, в Обители Безропотных, проходила торжественная служба.

Бог послушания и кротости, Шелгефарн Смиренный, прибыл в одно из отдаленных своих владений. Он был встречен очень торжественно, ангелы и духи света немедленно собрались во дворце-храме, в центральном зале которого явился Князь Света, единственный сын прекраснейшей Элайны и Травгура, Судьи Богов. Смотрители дворца вознесли Шелгефарну благодарственные молитвы, его дорожный посох и чаша для подаяний были помещены на специальные постаменты справа и слева от золотого трона, служившего седалищем божеству.

Затем началась церемония: были вознесены молитвенные песнопения и поднесены богу послушания первые дары. Светоносные создания и немногочисленные духи великих святых, сумевших в результате длинного пути посмертного вознесения достичь последнего, девятого неба, все прибывали, и вскоре весь зал оказался заполнен. Служба длилась долго, ибо обитателям Небес не нужно ни есть, ни спать, также не знают они и усталости. Каждый жаждал приблизиться к живому богу и поднести ему какой-нибудь дар; многие при этом задавали вопросы или просили о чем-нибудь, другие совершали подношения только лишь со словами благодарности и восхищения.

Просьбы и молитвы время от времени прерывались общими песнопениями и молитвами, в которых выражались все те качества, которые сила Шелгефарна взращивала в почитателях этого бога: кротость, смирение, терпение, послушание. Шелгефарн давал наставления, которые выслушивались и принимались его подданными с величайшим почтением; когда бог покинет Обитель Безропотных, эти наставления изобразят в виде поучительных картинок и украсят ими стены храма — так же, как делали во все предыдущие его визиты. Сила Шелгефарна проникала в духов и праведников и преображала их: духовный путь, по которому они шли, делался яснее, а желание пройти его до конца становилось более настойчивым и сильным. Легкая грусть в глазах бога смирения была всем привычна и хорошо знакома: говорили, что он печален от созерцания страстей, владеющих душами смертных; ведь даже на небесах следы этих страстей пропадают не сразу.

Наконец, великолепная служба завершилась. Ангелы, духи и праведники продолжали бы ее и дальше, но бог установил службе предел, который не назывался, но ощущался совершенно явственно — и вот, один за другим, они стали покидать залу. Остался единственный ангел, преклонивший колени в самом дальнем углу залы. Он не торопился уходить. Шелгефарн кротко взглянул на него, не выказывая ни тени упрека или недовольства — богу послушания подобные выражения чувств были чужды по самой своей природе. Несомненно, ангел желал сказать нечто важное, иначе бы он не стал задерживаться; Шелгефарн терпеливо ждал.

И вот, ангел поднялся с колен и сделал несколько шагов вперед; бесстрастное его лицо ничего не выражало. Когда он заговорил, голос его был напряжен, но не содержал в себе ни капли почтения; пренебрежения в нем, впрочем, также не звучало — только энергия, непреклонная холодная воля и осознание своего права на власть не меньшую, чем та, которой обладал Шелгефарн.

— Кто ты такой? — Сухим, ровным голосом произнес ангел. — Что ты такое?

Глава 1

Кипарисовые рощи окружали Дангилату подобно отрядам хмурых темнокожих стражников, нанятых богатым торговцем для охраны своего каравана. Рощи были расположены в особом порядке, и деревья в них также были посажены отнюдь не наобум; внутри каждой из рощ поддерживалась чистота, за деревьями тщательно ухаживали, а запутанные узоры дорожек регулярно посыпали свежим песком. Под страхом смерти нищим запрещалось входить в кипарисовые рощи и, тем более, ночевать в них: согласно дежьёну Путей и Городов, посещать эти места могли исключительно люди, в чьем благополучии не возникало сомнений.

За цепочкой рощ возносились к небу внешние стены города. В прошлом, когда Дангилата была намного меньше, река Куонель, делавшая в этой местности поворот, защищала столицу от нападения сразу с двух сторон. Позже город разросся и теперь Куонель, скорее, делила его пополам. Чтобы предотвратить дальнейшее разрастание города вширь, были возведены новые стены, за пределами которых на расстоянии полумили запрещалось селиться и торговать, исключая лишь небольшие участки вдоль восьми дорог, что вели к восьми вратам Дангилаты.

Многие полагали, что внешние стены Дангилаты имели в большей степени декоративное и мистическое значение, чем оборонительное: никто не верил всерьез, что столицу могут атаковать.

Она казалась слишком большой, слишком населенной, расположенной в самом центре страны, чтобы стать целью атак пиратов, иногда пошаливавших на западе и севере королевства; в ходе же внутренних смут целью враждующих друг с другом вельмож становились персоны королей и претендентов на трон, и побеждать конкурентов они предпочитали ударом кинжала, чарами или подкупом, а не военной мощью. Вторжение двух Изгнанных Орденов развеяло иллюзию безопасности: пока Семирамида и Золотой Огонь захватывали территории к востоку от Дангилаты, в самой столице шли поспешные оборонительные работы, направленные на усиление стен, создание рвов и валов. Однако, эти работы так и остались незавершенными: появление двух бессмертных в королевском дворце изменило расстановку сил, Ордена потерпели сокрушительное поражение — Ордену Семирамиды едва удалось спастись, Золотой Огонь же потух навсегда.

Спустя девять лет схожим образом были наказаны Лилия и Крылатые Тени, и жители столицы окончательно уверились в том, что им ничто не угрожает. Рвы по большей части были засыпаны, оборонительные валы — снесены, а пострадавшие во время лихорадочного строительства кипарисовые рощи — восстановлены в прежнем виде.

Поскольку, во имя реализации идеалов дежьёна Путей и Городов внешнее кольцо стен запрещало Дангилате разрастаться вширь, город начал уплотняться и тянуться вверх. Теперь даже в небогатых кварталах стали появляться трех, а то даже и четырехэтажные дома, в которые вселялось сразу несколько семей. Благодаря разветвленной системе канализации в городе сохранялась относительная чистота.

В согласии с правилами дежьёна, в самом городе также было выделено несколько мест, которые отводились растениям: эти места содержались в чистоте и порядке, деревья и кусты тщательно постригали.

В центре города, на холме, который огибала река, стоял королевский дворец. Перед дворцом был разбит небольшой парк с тенистыми аллеями, мощеными дорожками и белыми ступеньками многочисленных коротких лестниц, постепенно, как бы шаг за шагом сводящих посетителей дворца в город — или же, напротив, поднимающих его ко дворцу.

Помимо королевской гвардии, за охраной дворца следили также Серебристые Соколы — отряд хальстальфарских наемников, подчиненных непосредственно королю. Халлеи и без того превосходили ростом все прочие народы материка, а в Соколы набирали лишь наиболее сильных и рослых: светлокожие, светлоглазые, с русыми, светло-рыжими и льняными волосами, на фоне смуглых, невысоких и темноволосых ильсов они казались стихиалями льда или снежными великанами из северных легенд. Соколы получали большое жалование, ценились за свою силу, внушительный вид, верность, прямоту и бесстрашие. Поступая на службу, Соколы обязались служить ильсильварскому трону десять лет, после чего покидали дворец с таким количеством золота, которого хватало на многие годы безбедной жизни.

Кроме того, существовал еще один отряд, занимавшийся охраной не дворца, а непосредственно королевской персоны — в него набирали почти исключительно золотоглазых сиггетов — представителей небольшого, зависимого от Ильсильвара, народа, обитавшего на юго-западных границах королевства, на границе с пустыней.

Здание дворца было отделано багряным и белым мрамором, украшено многочисленными декоративными деталями, флагами и фресками, местами позолочено, местами посеребрено — иными словами, создавало о себе каждый раз новое впечатление, в зависимости от стороны, с которой приближался посетитель, а в целом же виде оставляло ощущение эклектики и изобилия, близкого к чрезмерному. Но целиком увидеть дворец можно было разве что поднявшись в воздух, а на земле парк был устроен таким образом, что в каждый момент времени взору того, кто прогуливался по его дорожкам, открывалась лишь часть здания, но не все оно целиком.

В конце октября, когда листва деревьев в королевском парке окрасилась в красные и желтые цвета, а дорожки и газоны стали убирать не каждый день, а раз в неделю (о том, что прогуливаться на свежем воздухе, зарываясь по щиколотку в опавшие, но не гнилые листья, благоприятно с точки зрения дежьёна Прогулок и Путешествий, в Дангилате знали даже последние из слуг), во дворце, в Зале Мудрецов, состоялась очередная дискуссия, на которую были приглашены наиболее видные философы, алхимики и чародеи столицы. Почти все они были людьми преклонного возраста и все без исключения уже участвовали в подобных собраниях, являясь во дворец по зову короля — а многие из них и вовсе обитали во дворце постоянно, получая щедрое содержание из рук Теланара, желавшего прослыть мудрым и образованным государем.

Зал Мудрецов был багряно-золотым, отделан парчой и бархатом, украшен хрустальными светильниками, столиками из черного дерева и статуэтками темных, светлых и лунных духов, так или иначе связанных с мудростью. Даже Аллешарих, демон со связкой глаз на поясе, был представлен здесь, скалясь хищной острозубой улыбкой.

Дальняя часть залы возвышалась над оставшимся пространством комнаты на три ступени.

Там, на мягких подушках, возлежал король Теланар, изнеженный и утонченный. Поговаривали, что мужчин он любил больше, чем женщин, но это было ложью — и те, и другие оказывались в его постели с равной регулярностью. Некоторые предполагали, что, поступая так, он следует правилам некоего таинственного дежьёна, открытого лишь немногим посвященным.

Пол залы застилали ковры, и на этих коврах, на тюфячках и подушках, возлежали лучшие умы королевства — сегодня их было четырнадцать.

С точки зрения Князей Света и Тьмы единственное, что представляло интерес в Ильсильваре — Школа Железного Листа, организация бессмертных, желавшая возвысить людей и уменьшить власть богов. Но в самом Ильсильваре о той Школе что-либо, кроме чрезвычайно искаженных слухов, знали немногие, однако, помимо нее, в стране существовало великое множество мистических Школ и учений. Для большинства ильсильварцев Монастырь Освобожденных был одним из множества монастырей, в которых занимались духовными практиками аскеты и мистики — за исключением того, что о точном местоположении обиталища тел-ан-алатритов никто ничего не знал. Но разве Монастырь Освобожденных оставался единственным местом, сокрытым от глаз профанов? Нисколько. Для ильсильварца, интересующегося мистикой (а мистикой в этой стране, в той или иной степени, интересовались почти все, кроме, может быть, лишь рабов-чужеземцев) было очевидно, что в мире есть множество таинственных Орденов и скрытых обителей, тайных наставников и мистических сил, желающих сообщить человечеству — конечно, не всем сразу, а лишь избранным — те или иные откровения.

О Старших Богах мало кто думал, они отступили на второй план, первый же план заняли различные учителя, бессмертные алхимики и аскеты.

Теланар курил длинную трубку; он затягивался так редко, что смесь трав, дающих легкий наркотический эффект, нередко успевала погаснуть. Если это происходило, специальный слуга, стоявший рядом с троном, немедленно вновь ее разжигал. Одет король был в расшитые золотом штаны и тонкую сорочку; красный пояс, несколько раз обмотанный вокруг тела, был завязан узлом, означающим верховную власть. Поверх сорочки был накинут тяжелый парчовый халат; на ногах — мягкие, также расшитые золотом, туфли; на голове — чалма с крупным алмазом и пером павлина.

После приветствий, поверхностных расспросов и разговоров (король Ильсильвара любил вникать в дела своих подданных), после прибытия последних из приглашенных, настала, наконец, пора перейти к серьезной беседе.

— Друзья мои, — мягко сказал король. Взгляд в строну слуги означал, что тому следовало подать трубку — что тот немедленно и сделал. Король затянулся, выдохнул дым и продолжил:

— Сегодня мы будем говорить о языках и их причине. Кто-нибудь желает высказаться?

Мудрецы переглянулись. Все знали, что король задумал какую-то хитрость: так бывало всегда. Он никогда не поднимал случайную тему: по каждой он заранее придумывал какой-нибудь хитрый вопрос, который своей кажущейся простотой мог поставить в тупик любого ученого человека. Никто не хотел лезть вперед, рискуя выставить себя на посмешище, однако что-то нужно было ответить, и голос подал Рамон Гасадель, высокий и грузный мужчина пятидесяти лет:

— Одни говорят, что языки дарованы людям Небесами, но это мнение вызывает сомнение, поскольку свои языки есть также у обитателей Ада и обитателей Луны.

Сдержанная и рациональная критика гешских воззрений — а именно в Геше учили о том, что все лучшее, разумное и полезное послано человеку силами Света — была почти обязательной частью любой дискуссии, проходившей в Зале Мудрецов. Но король не смог бы ощутить превосходство ильсильварской философии над гешской догматикой, если бы не предоставлял слово обеим сторонам, и поэтому почти на каждой дискуссии в числе приглашенных мудрецов присутствовал Илангур Ратвадельт — гешский богослов, не слишком сообразительный, хотя и образованный. Он регулярно проигрывал в спорах, хотя никогда не признавал поражения в принципиальных вопросах. Когда слабость его позиции становилась самоочевидной, король сам прекращал спор, чтобы не превращать его в травлю. Мальчика для битья не следует бить слишком сильно, иначе тот может умереть от побоев или сбежать.

Было очевидно, на чье именно мнение более чем прозрачно намекал Рамон, и Илангур вскинулся, готовясь немедленно и безрассудно броситься в бой, но Рамон еще не закончил, и гешский богослов не стал его перебивать: Теланар не терпел перебранок. Двое предшественников Илангура были с позором выгнаны из дворца именно за то, что не умели соблюдать правил ведения дискуссии.

— На это обычно возражают, что то лучшее, что обнаруживается у демонов, они переняли от людей, а люди получили это лучшее от Света, и, таким образом, выходит, что Ад получил многое от Небес, — сказал Рамон. — Но если придерживаться этого мнения, придется признать, что не меньше даров и Небеса получили от Ада, а этого обычно признавать не хотят.

На лицах некоторых из присутствующих появились ироничные улыбки.

— Прекрасное рассуждение, — слегка кивнул Теланар. — Однако, оно уводит нас в сторону, к разговору о взаимном влиянии Изначальных и того, что было ими порождено, а говорить мы сегодня хотели о сущности языка. Кто-нибудь еще желает сказать?

— Государь, — подал голос Эван Кидфилд, пожилой длиннобородый книгочей и заклинатель. — Достопочтенный Лато из Салиндры написал в своей «Антропогонии», что язык берет начало в самом человеке, и что человек научил языку демонов Ада, ангелов Небес и чудесных духов Луны.

— Это смешно! — Засмеялся Илангур. — Как человек может научить кого-то? Человек слаб и живет милостью Неба, малейший из обитателей Преисподней, если бы только его сила не сдерживалась солнечной благодатью, мог бы без труда истребить все живое на земле! Как человек может научить такое существо хоть чему-то? Человек сам — ученик: неверный, ленивый и слабый.

— Ваше мнение о том, что все демоны обладает колоссальной магической силой, мы уже не раз обсуждали, — пренебрежительно бросил Лайнис Яклид, практиковавший, по слухам, черную магию. — Была доказана полная его несостоятельность, подтверждаемая не только теорией, но и практикой, ведь среди нас есть те, кто сам призывал демонов и заставлял их служить себе. Магическая сила, как и золото, есть лишь форма власти: у кого-то этой власти много, у кого-то — нет совсем. Есть нищие демоны и богатые люди, и только слепцы и тупицы, огородившие себя от окружающей действительности, но зато преисполнившиеся всевозможной «благодати», могут отрицать это. А что есть сама «благодать»? Чувство трепещущей скотины, ожидающей приближение хозяина, обожаемого за то, что тот кормит ее и бьет палкой; восторг презренного раба, лижущего сапог своего господина.

Илангур хотел резко ответить, но король поднял руку, не давая начаться перебранке.

— Неужели, Лайнис, вы станете утверждать, что «золота» у людей больше, чем у богов?

— Спросил Теланар.

— Нет, сир.

— Тогда основной вопрос, заданный нашим другом Илангуром, остается без ответа, и ваша резкость не делает вас правым, скорее — наоборот. Как может человек научить кого-либо из богов или бессмертных?

— Позвольте сказать мне, сир. — Обратился к королю Тобар Нокфалд, смуглый и худой старик. Облаченный в темную, широкую одежду, носивший обыкновенную темную чалму без перьев и драгоценностей, он смотрелся почти аскетично на фоне роскошно одетых мудрецов и короля. Он помнил правление Короля-Еретика и был открытым лекханитом, более того — был одним из наиболее известных их лидеров. За пределами Ильсильвара Тобар был заочно приговорен к смертной казни; Белое Братство объявило награду за его голову; старика дважды пытались убить, но безуспешно. Все знали, что Теланар благоволил ему; многие уверены были также, что король сам — тайный лекханит.

— Власть бывает разного рода и вида, — произнес Тобар после кивка короля, дозволяющего ему высказаться. — Поэтому власть вообще, как таковую, вернее было бы сравнить ее не с золотом, а с каким-либо товаром или со всеми товарами сразу. Однако есть универсальный товар, использующийся для обмена на другие товары — упомянутое ранее золото. В этом смысле боги, быть может, и владеют множеством звериных шкур или бочонками с вином, но подлинное право на золото, на товар универсальный и всеобъемлющий, есть только у людей. Конечно же, я говорю об анкавалэне. Но раз человек — источник универсальной власти, значит, именно от него и взяли боги и духи имена и все остальное.

— Мы не раз спорили с вами, уважаемый Тобар, — вежливо произнес Илангур Ратвадельт.

— И с моей точки зрения называть человека источником универсальной власти абсурдно, ведь человек не властен даже над самим собой. Однако положим, что вы правы: но тогда выходит, что боги, духи и бессмертные еще ниже нас, еще слабее и глупее; сама вселенная в этом случае — лишь сборище нелепостей и ошибок. Хотели бы вы жить в таком мире? Полагаю, что нет.

— Я ведь не зря сказал о формах власти, любезный Илангур, — ответил ему лекханит. — Положим, вы едете на телеге, полной золота: его столько, что хватит нанять и содержать армию целого королевства. И тут вас обступают несколько разбойников, вооруженных кое-как, они отнимают у вас все золото, раздевают вас и избивают. А ведь только что вы обладали огромной властью — и все же она не помогла вам. Также боги и люди: потенциал человека безграничен, но его попытки превратить свое золото в замки, в армии, в земли и в товары оборачиваются неудачей потому, что есть вооруженные люди, отнимающие золото у его владельца всякий раз, когда он куда-либо его повезет.

Гешский богослов снисходительно улыбнулся.

— Если бы я поехал в город с телегой золота, то прежде всего нанял бы охранников для того, чтобы уберечь ее.

— Да, потому что вы знаете, что существуют разбойники. Но человек о коварстве богов изначально не знал ничего и был ограблен ими, словно доверчивый и беспомощный ребенок.

— Друзья мои, — мягко сказал король. — Пожалуйста, не отвлекайтесь. Эти разговоры мы слышали здесь уже множество раз, не будем повторять их, ведь сегодня мы хотели поговорить о появлении языков. Как и почтенный Эван, я читал книгу Лато из Салиндры, и его учение показалось мне необычным. Кто готов защищать мнение Лато, утверждавшего, что способность говорить присуща человеку по природе и что от человека этому научились порождения высоких стихий? Речь не идет о власти вообще или об универсальной форме власти, речь только об этой способности. Человеческая она или нет?

— Я готов защищать мнение Лато, — сказал Тобар. — Пока он был жив, мы не раз спорили, однако были вопросы, в которых мы сходились, и этот — один из них.

— Тогда объясните, каким образом человек мог «обучить» Князей Света и Тьмы способности говорить прежде, чем был сотворен? Ведь известно, что все языки — лишь подобие Истинной Речи, а она неизвестна людям и почти непостижима для них; даже бессмертные, в своем большинстве, ее не знают. Она ведома лишь Князьям, и на этом языке они говорили между собой, прежде чем Сальбрава была создана, и то, что было сказано ими тогда, и стало Сальбравой. Как же человек, не знающий Истинной Речи, мог бы научить ей Князей? Да еще и прежде, чем сам был сотворен?

Установилась короткая пауза, во время которой большинство присутствующих порадовались, что не стали сегодня влезать в спор и демонстрировать свою ученость. Тобар был не единственным лекханитом среди присутствующих, другие же, хотя и не являлись открытыми приверженцами этого учения, частично сочувствовали ильсильварской ереси и иногда готовы были защищать ее положения. Теланар знал об этом и заготовил отличную ловушку.

Тобар помолчал, пожевал губами, покачал головой, а затем заговорил.

— Давайте зададимся вопросом — откуда взялась Истинная Речь? Это уже невозможно установить. Князья говорят, что это их собственный язык, но разве на нем они говорят друг с другом? Нет, их общение безмолвно и подобно тонкому соприкосновению душ; в иных же случаях они обретают более плотные формы и общаются друг с другом на языках демонов и духов, а иногда и говорят друг с другом, как обычные люди. Разве Истинная Речь звучит сейчас в Эмпирее, когда боги говорят с ангелами или бессмертными Света, или с праведниками, вознесенными к их престолам? Нет. Их речь высока и прекрасна, но это не Истинная Речь. Они прибегают к ней, но редко. Итак, можно сказать, что Истинный Язык есть инструмент, появившийся некогда у Князей — инструмент, благодаря которому была оформлена Сальбрава и приведена к порядку. Какова же причина появления этого инструмента? Этот вопрос Князья обходят молчанием. Возможна, она неведома им самим, а возможно, знание Истинной Речи было вложено в них Изначальными при рождении. Но откуда это знание взялось у Светил? Светила совершенно различны, они не встроены ни в какой общий порядок, но сами являются источником трех различных порядков. Будь Изначальные источником Истинной Речи, у нас были бы три Истинных Речи, а не одна. Поэтому придется предположить, что есть некая сила, некий порядок, некая власть, предшествовавшие Изначальным и, возможно, породившая их самих, и от этой единой силы происходит Истинная Речь.

— Что же это за сила? — Хмыкнул Илангур. — Первочеловек, изображению которого многие молятся, словно какой-то иконе? Гермафродит, у которого в голове — Солнце, вместо сердца — Луна, а в паху — Горгелойг? Дикая фантазия — предполагать, что нечто подобное предшествовало Изначальным. Изначальные потому и называются так, что им ничего не предшествовало: само время родилось вместе с миром, а они предшествовали миру, значит — им самим ничего не могло предшествовать.

— Хронологически не могло, — согласился Тобар. — Однако, помимо хронологической последовательности причин и следствий есть последовательность логическая. То, что было прежде времени, мы не способны представить, однако, нам известно — анкавалэном обладает человек, а не бог; также мы видим, что у Истинной Речи есть один источник и что Изначальные не могли изобрести эту Речь ни по отдельности друг от друга — иначе было бы три Языка, а не один; ни совместно — потому что не было тогда еще никакого общего порядка, согласно которому они могли бы взаимодействовать друг с другом. Итак, выходит, что именно человек дал Светилам первый порядок и помог им начать взаимодействовать, побудил Светила порождать Князей в качестве их разумных орудий, начинать войны и заключать союзы…

— Это абсурд! — Илангур всплеснул руками. — Как человек мог сделать все это, если его самого еще не существовало?

— Тому, кто владеет анкавалэном, — ответил Тобар. — Подвластны и время, и вечность.

Сама природа реальности будет такой, какой он определит ей быть. Положим, прежде не было совершенного человека, раскрывшего в себе эту силу, положим, нет и сейчас — но настанет время, и он, несомненно, явится нам. Но как нет силы, от которой зависим анкавалэн (он сам — сила, от которой зависимо все), также не будет зависимо от каких-либо причин бытие совершенного человека — он породит себя сам, сам создаст причины для своего появления и бытия. А раз так — нет ничего удивительного в том, что он, пребывая где-то в будущем, одним своим появлением повлияет не только на будущее, но и на прошлое. Подобно тому, как от камня, брошенного в воду, волны расходятся во все стороны, также и пробужденная сила анкавалэна разойдется от Первочеловека по всей протяженности времени и за его пределами. Хотя Первочеловека и не было в прошлом, но он, пребывая в будущем, может быть даже — пребывая в каком-то ином, новом мире, который возникнет, когда Сальбрава будет разрушена — является причиной всех прочих времен и миров. Истинная Речь — язык, на котором заговорит этот человек, и эта его речь станет даром Изначальным, которые либо не поймут от кого получили сей дар, либо, поняв, сокроют сей факт от Князей и иных духов из гордости и корысти.

Илангур пытался возражать, но его потуги, сводившиеся, в целом, к утверждению о том, что будущее не может влиять на прошлое, поскольку никто никогда не видел ничего подобного, выглядели столь беспомощно и необдумано, что Теланар почел за лучшее жестом руки остановить словоизлияния гешца. Король легонько дважды хлопнул в ладоши и кивнул Тобару, признавая обоснованность его точки зрения. Теланар хотел сказать что-то еще, но в этот момент двери залы открылись и внутрь вошел человек, совершенно не склонный к какой-либо философии.

Массивный и сумрачный, генерал Парэкан эс-Бале поклонился, придерживая ножны с тальваром левой рукой.

— Прошу простить, ваше величество, что отрываю вас от возвышенной беседы, — произнес он, выпрямляясь. — Но дело срочное и не терпит отлагательств. Энтикейцы атаковали север, крепость Браш уничтожена, Фарен эс-Вебларед, которому вы лишь недавно позволили одеть герцогскую корону, погиб. Энтикейцы действуют совместно с пиратами с островов Лейд и Цидесса, также с ними пять Изгнанных Орденов. Кроме того, им помогают некие темные силы, с которыми король Энклед, как говорят, заключил сделку. Еще одна группа захватчиков высадилась на востоке и блокировала Маук: они разоряют города и поселения.

— Где сейчас генерал Альрин? — Спросил Теланар.

— На востоке, собирает войска, чтобы выбить захватчиков из замка Ротан, который они взяли. Но главную угрозу представляет не восток, а север.

— Как они уничтожили Браш?! — Воскликнул Рамон Гасадель. — Эта крепость неприступна! Не удивлюсь, если узнаю, что тут кроется какое-то предательство.

— Возможно и так, — Парэкан бегло взглянул на философа. — Но точных сведений пока нет. Гонец рассказал вещи, в которые трудно поверить: о черном дожде, пожирающем камни и ужасной буре, в которой духи и демоны сражались друг с другом. Позже у меня будут более точные сообщения, но уже ясно, что на севере происходит нечто необычное, и, боюсь, одним севером захватчики не ограничатся.

Все присутствующие посмотрели на короля, ожидая его реакции. Теланар взял трубку из рук слуги и глубоко затянулся, он оставался невозмутимым, как будто бы ничего особенного не происходило.

— Ордена один раз уже приплывали сюда, — спокойно сказал он. — Не знаю, какую магию они изобрели на этот раз и к каким демонам обратились, но все это им не поможет. Давайте продолжим разговор о природе языка и его причинах. Позже я обращусь к своим духовным наставникам и поговорю с ними; уверен, что гибель энтикейцев и пяти Орденов будет столь же захватывающей и впечатляющей, как и их неожиданное прибытие.

Глава 2

Кельмар Айо вдохнул прохладный ноябрьский воздух, задержал дыхание, и выдохнул облачко пара. Ветер дул с севера, было раннее утро, и привычная вонь замка почти не ощущалась.

Все чувства Кельмара были обострены, он ощущал множество запахов и ясно различал их, слышал множество звуков, недоступных слуху обычного человека, и знал, что в любой момент может изменить свои глаза таким образом, что мельчайшие трещины во внешних стенах, расположенных на расстоянии пятисот футов от Кельмара, будут видны ему также отчетливо, как если бы он смотрел на эту стену в упор. Возможно, стоило послушаться совета змееныша и не обострять чувства столь сильно: иногда чрезмерная острота восприятия мешала. Однако, эксперименты с Постоянными Составами были ему в новинку, и он провел над собой несколько опытов, которые, возможно, не стоило проводить. Жалеть об этом уже поздно. Можно попробовать поискать Состав, который приведет его чувства в норму, но Кельмар не был уверен, что сможет точно откалибровать силу воздействия и избежать интоксикации. У всякой силы есть своя цена — банальность, в истинности которой у него больше не оставалось сомнений.

За три недели, проведенные в замке Ротан, он сильно изменился.

Кельмар пересек пустое пространство перед цитаделью. Подмерзшая за ночь грязь почти не испачкала сапог. Повернув голову влево, он увидел, как Хейн Цирнан и Якоз Камлет помогают двум женщинам занять седла: та, что постарше и одета попроще, садится в дамское седло; та, что одета в элегантную мужскую одежду, занимает обычное седло. Кельмар смотрит на нее, она замечает командора, нервничает и отворачивается. Это Сельдара эс-Лимн, дочь прежнего владельца замка, убитого кардиналом Реканом — настоящая Сельдара, обнаруженная командором в шкафу после мучительной смерти Безликой, принявшей ее облик. Почему Безликая оставила ее в живых? Не знала, что делать с телом? Кельмар не сомневается, что она бы придумала, куда спрятать труп. Нет, он почти уверен, что дело в другом: Безликая собиралась принять облик командора, после чего отпустила бы настоящую графиню на волю. Сельдара не помнила, как оказалась в шкафу: она оплакивала гибель отца и брата в своей спальне и, кажется, заснула; ее следующее воспоминание — та же кровать, утро следующего дня. Она не поверила Кельмару, когда он рассказал, где и при каких обстоятельствах нашел ее; гниющие остатки Безликой заставили ее усомниться, но и только. Сомнения стали сильнее, когда она расспросила слуг: те подтвердили, что вечером она бодрствовала и даже пригласила командора на ужин.

Сельдара оказалась более покладистой, чем бессмертная маска в ее обличье: вскоре она написала письма своим вассалам, убеждая их присягнуть Лилии и королю Эн-Тике. Ее покладистости способствовала публичная казнь троих вассалов, вздумавших оказать Ордену сопротивление. Прежний Кельмар не стал бы поступать так; новый Кельмар пребывал в сомнениях, но змееныш разрешил их, сказав, что из повешенных, посаженных на кол и казненных отсечением головы можно извлечь несколько важных ингредиентов, необходимых для создания редких Составов. Одного из вассалов повесили, другому отрубили голову. Сельдара умоляла командора остановиться, но он довел задуманное до конца. В его душе возникло какое-то ожесточение, садистское наслаждение от осознания того, что ее боль, ее мольбы и слезы не способны никак изменить принятое им решение. Когда третьего вассала, баннерета Нигхана Жанлета, усаживали на кол (поначалу он сжимал мышцы заднего прохода и скрипел зубами, а затем, когда кол проник в его зад, стал вопить и умолять о пощаде), Сельдара упала в обморок.

Кельмар приказал унести графиню в ее покои, послушал крики Нигхана, одновременно прислушиваясь к себе и удивляясь тому, что ни малейшей искры жалости не возникает в его собственном сердце, а затем собрал первую порцию ингредиентов. У жертвы, лишившейся головы, он взял немного крови и глазной жидкости, повернув перед этим голову так, чтобы она смотрела на собственное безголовое туловище. Ингредиент для астральной алхимии приобретал особенные свойства в силу разных причин, и обстоятельства сбора имели немаловажное значение.

Второй порцией ингредиентов стало семя повешенного, излитое им в процессе агонии, а также его язык и кисть левой руки. Ночью Кельмар вернулся на место казни. Нигхан, плотно сидевший на колу, уже ничего не соображал, но был еще жив. С него Кельмар срезал полоску кожи, вырезал легкое и желчный пузырь. Позже, в своих апартаментах, он провел ритуал, в ходе которого сжег все, что собрал. Дымом от каждой сожженной части он овеивал металлическую чашу с водой и бросал в воду частицу пепла, после чего отпивал. Змееныш пришел в движение и поглощал духовную составляющую каждой из воспринятых Кельмаром частиц. Затем начался катализ, змееныш выделил из себя переработанные ингредиенты и отложил их в хранилища, сформированные им в теле Кельмара. Командор не раз спрашивал своего демона о том, согласно какой логике и каким правилам следует соединять ингредиенты для получения Составов, но змееныш ничего внятного ответить так и не смог: возможно, он не понимал этого и сам, а только чувствовал, как и что следует соединять под конкретную задачу. Кельмар записывал рецепты и пытался сопоставить их с теми правилами астральной алхимии, которым он обучился еще в Асфелосте — но ничего не получалось. Рецепты имели совершенно иной уровень сложности, чем тот, что был доступен для его понимания: Кельмар чувствовал себя как человек, едва изучивший нотную грамоту, и пытающийся, разложив гениальное произведение музыки на ноты, понять, что же именно делает его гениальным. Попытка, изначально обреченная на неудачу. И все же он верил, что когда-нибудь от его усилий выйдет толк. Кроме того, сам змееныш не оставался неизменным: если в начале их знакомства он напоминал командору глумливого испорченного подростка, то после убийства Безликой змееныш увеличился не только в размерах, но и немного повзрослел — болтать стал меньше, а проявлять свою полезность — чаще.

Змееныш перестал казаться Кельмару паразитом и чужаком, их чувства отчасти смешались и уже не всегда можно было разобрать, кто является первоначальным источником того или иного желания — Кельмар или поселившийся в нем демон: эмоцию, испытываемую одним, разделял другой. Влияние змееныша на своего носителя возросло: он не сидел уже в уголке сознания, а пропитал своими выделениями всю душу командора, исказил все, до чего смог дотянуться.

Однако, этот процесс не был однонаправленным: Кельмар теперь также стал яснее ощущать змееныша, и научился в какой-то мере контролировать его действия; также ему стало ясно, что некоторые его мысли и намерения змееныш, по-видимому, не способен ощутить до тех пор, пока Кельмар не позволит этим идеям проникнуть в основную часть сознания. Внутренний мир Кельмара изменился, и вместе с тем он понял, что не знал и прежнего себя. Тьма всегда таилась в нем, но он предпочитал ее не замечать, предпочитал верить в чужие правила и жить в согласии с внушенными ему идеалами. Теперь все изменилось: хотя он и не нашел истины, но осознал, что прежняя его жизнь была ложью — он словно ползал по поверхности вещей, не смея заглянуть внутрь и даже не имея такой возможности; змееныш прогрыз в нем дыры и под поверхностью своего мира Кельмар обнаружил необъятный и ужасающий лабиринт, полный удивительных тайн.

Спектр его магических возможностей возрос, кроме того, увеличилась и сила Дара — не только из-за нескольких Постоянных Составов, которые он применил, но также в силу нового уровня осознанности: темный лабиринт его души, открытый благодаря змеенышу, позволял совершать поразительные вещи, показывал к достижению целей пути настолько тонкие и странные, что прежний Кельмар никогда бы не обнаружил их: он просто бы не понял, что именно нужно искать.

Сельдара проехала мимо командора на белой в яблоках кобыле. Она старательно не глядела в его сторону. Якоз следовал за ней, за ним — Хейн, привязавший поводья пегой лошади Крисель к луке своего седла. После рассылки писем Сельдара выпросила у Кельмара право совершать ежедневную прогулку в окрестностях замка; он позволил ей это, взяв слово, что девушка не попытается бежать. Два приставленных к ней министериала обеспечивали ее безопасность, служанка сопровождала ее для соблюдения приличий. Он проводил взглядом Сельдару и отправился в бараки, в ту часть, где разместили раненых вражеских солдат. Чадзайн Эльне, бывший сегодня командиром караула, коротко поклонился Кельмару и приказал открыть дверь. Сначала внутрь вошли четверо министериалов с мечами наголо: тут уже состоялась пара бунтов, подавлять которые пришлось без всякой жалости, после чего караулы были усилены, а внутрь орденцы заходили теперь исключительно группой и всегда с обнаженным оружием.

Следом за министериалами вошли Чадзайн и Кельмар, за ними — трое оруженосцев. Двери за ними закрыли: несколько человек остались на улице. Кельмар прошел по бараку, разглядывая раненых и выздоравливающих. Повсюду он видел глаза, смотревшие на него со страхом и напряжением: пленники знали, что командор приходит сюда каждый день и забирает с собой одного человека, которого никто потом больше не видит, и гадали, на ком он остановит свой выбор на этот раз. Один из солдат смотрел совсем отчаянно, и Кельмар, которому в данный момент требовались ингредиенты, образующиеся в душе от унижения и ужаса, указал на него.

— Нет!!! — Заорал мужчина, когда оруженосцы направились к нему. — Нет! Нет!.. Только не меня!.. Только не меня!..

Он так отчаянно сопротивлялся, что одному из министериалов пришлось ударить его по лицу рукой, облаченной в боевую, усиленную металлическими пластинами, рукавицу. Это поставило точку в борьбе: пленник ненадолго лишился чувств, оруженосцы скрутили ему руки и поволокли к выходу.

— Куда вы его тащите?! — Крикнул кто-то.

Кельмар проигнорировал вопрос, как и несколько последующих реплик с разных сторон, но когда один из пленников привстал и шагнул вперед — ударил его кулаком в висок, жестоко и сильно. Пленник упал, несколько раз дернулся и замер: удар Кельмара, тело которого было изменено Постоянными Составами, проломил ему череп.

Оруженосцы отволокли жертву в цитадель, спустились по каменной лестнице, ведущей в подземелья, и там передали тюремщикам. Руководил тюремщиками Веталь Холбаг, министериал Лилии, также было несколько новых, завербованных из ильсильварцев, но большинство тюремщиков работали здесь еще при старом графе. Кельмар проводил долгие ночные часы в подземельях (Составы изменили его тело таким образом, что теперь он почти не нуждался во сне), а иногда заглядывал туда и днем, но не опасался предательства. В Тэннак каждого из них командором был помещен астральный червь — этих тварей, как оказалось, был способен порождать змееныш. Астрочервь влиял на человека примерно также, как змееныш влиял на самого Кельмара, только более грубо, с явными побочными эффектами, и не давал носителю таких способностей, каковые давал командору его демон. Кельмар иногда думал, что астрочерви похожи на змееныша в той же мере, в какой сам змееныш походил на своего зловещего и могущественного родителя — тень от тени того, кто, без сомнения, обладал великой темной властью.

Змееныш, к сожалению, не мог производить астрочервей без остановки: ему требовалось около часа для того, чтобы сформировать в своем теле зародыша, который затем мог быть помещен Кельмаром в любого незащищенного человека, достаточно было лишь коснуться его левой рукой. Кроме тюремщиков, черви были помещены в Тэннак всех его рыцарей, и в отдельных оруженосцев и министериалов: некоторые из них, он знал это, верили в благородные идеалы также, как и он когда-то — их следовало нейтрализовать в первую очередь, дабы исключить брожение в умах. Червь, попадая в душу, начинал заполнять ее своими выделениями: дремавшие в человеке пороки пробуждались и расцветали, а сострадание и честь отходили на второй (а затем на третий, четвертый, десятый…) план. Поначалу Кельмар опасался, что подобная тактика полностью развратит солдат и приведет отряд к анархии, но змееныш уверил его, что поддерживает связь со всеми своими червями, и не позволит им развивать те пороки, которые способны сильно ухудшить дисциплину.

«Гхадабайн поддерживает с тобой связь таким же образом?» — Спросил тогда Кельмар у своего демона.

Он ощутил нежелание змееныша отвечать на этот вопрос и сконцентрировал внимание на демоне и на вопросе. Он уже знал, что это иногда работает: змеенышу не нравились пристальные взгляды и сосредоточение ума носителя на идеях — демон ощущал дискомфорт, который становился тем сильнее, чем больше давил на него Кельмар.

Непонятно было, с чем связано его нежелание говорить: с точки зрения Кельмара, вопрос был вполне невинен. Но, возможно, змееныш негативно воспринимал любые расспросы о своем родителе, вне зависимости от их важности.

«И да, и нет», — недовольно пробурчал наконец змееныш и спрятал голову в кольца.

«И в какой части — нет?» — Заинтересовался Кельмар.

Он давил до тех пор, пока змееныш не ответил:

«И я, и черви — члены хора. А он — мелодия.»

Тюремщики приволокли пленного солдата в камеру пыток. Наблюдая за его поведением, слыша его трусливые животные крики, Кельмар пришел к выводу, что нужный ингридиент можно получить прямо сейчас, не заходя сюда повторно. Он приказал палачам заняться пленником.

Пленника раздели, зафиксировали горизонтально и стали жечь его ноги факелом. Камера вскоре наполнилась запахом горелого мяса — если бы не вентиляция, дышать здесь стало бы невозможно. Мужчина истошно вопил. Кельмар спросил пленника — хочет ли он, чтобы мучения прекратились? Пленник заорал: «Да!!! Умоляю!!! Только пожалуйста… не надо больше!..»

Принесли ведро, которое палачи и тюремщики использовали для справления нужды — сейчас оно было полным на четверть. Пленника освободили и бросили на пол.

— Жри, — приказал Кельмар, показав глазами на ведро.

Мужчина содрогнулся, его едва не вырвало от одной мысли о том, что придется поедать чужие испражнения. Он бросил умоляющий взгляд на командора.

— Н-не м-могу… — Пленника трясло. — Н-не надо… прошу вас…

Кельмар перевел взгляд на палачей и те, схватив мужчину, потащили его обратно, к широкому деревянному ложу с ремнями и отверстиями для закрепления рук и ног. Снова крики, еще более истошные, кровь, текущая на пол… Пленник орал, что согласен на все, лишь бы пытка прекратилась, но Кельмар не давал палачам знака остановиться: пытуемые часто были готовы сказать все что угодно для того, чтобы остановить мучения, но когда пытка останавливалась, их намерения менялись и они принимались юлить и ныть. Через несколько минут мужчина потерял сознание. Кельмар сделал знак — пленника облили холодной водой, а затем, убедившись, что он пришел в чувство, вновь бросили на пол, перед ведром с испражнениями.

— Жри, — повторил Кельмар.

И мужчина опустил в ведро руку, зачерпнул вонючее месиво, а затем, давясь и содрогаясь, стал есть.

«Немного крови из сердца», — подсказал змееныш.

Кельмар бесшумно достал стилет, зашел пленнику за спину и нанес лишь один точный, уверенный удар. Кровь из сердца змееныш требовал чаще всего, и командор быстро научился бить так, чтобы не приходилось бить дважды. Лезвие прошло между ребрами и достигло сердца.

Командор выдернул стилет и слизнул кровь. Когда ингредиентов было много, он ритуально сжигал их, чтобы выделить духовную суть, но существовал и более простой способ их поглощения, и им он сейчас воспользовался.

Кельмар ощутил, как змееныш впитывает ингредиент и перерабатывает его. Процесс еще не был завершен, когда в коридоре, ведущем в пыточную камеру, послышался шум. Кельмар повернул голову. Тяжелая дверь была плотно закрыта, а коридор длинен, но его измененное восприятие подсказало, что кто-то пытается проникнуть вниз, а министериалы, несущие стражу у лестницы, ему препятствуют. Обычный человек ничего не услышал бы на таком расстоянии, но его измененный слух различил фразу:

— С дороги!..

По голосу он узнал Углара Шейо.

— Господин командор занят, — равнодушно ответил министериал.

— Проклятье!.. Девчонка сбежала! Пропусти!

— Господин командор занят, — все тем же безразличным голосом повторил министериал.

Углар орал на него, министериал равнодушно возражал, но оба замолчали, когда тяжелая дверь в конце коридора распахнулась и Кельмар вышел из пыточной камеры. Быстрым шагом он пересек коридор. Углар втянул голову в плечи, встретив его взгляд. В рыцаре червь поселился недавно и не успел еще в достаточной мере переработать его Шэ, Тэннак и Келат, кроме того, Углар сопротивлялся его разрастанию. Министериала же червь поглотил уже давно.

— Где она? — Процедил Кельмар.

— Повернула к роще напротив замка. Там ее уже ждали… Со стен видели — выскочило человек десять. Наших уложили… служанку бросили… с Сельдарой вместе обратно в рощу. Мы выслали отряд следом за ними, но не знаю…

Кельмар перестал слушать болтовню рыцаря, прошел мимо него и взбежал по лестнице.

Пересек двор, поднялся на стену. Все, кто встречал командора, с затаенным страхом глядели на него: что он теперь станет делать? кого и как накажет за побег? Отношения внутри отряда сильно изменились с тех пор, как взяли Ротан. Если прежде Кельмара любили, то теперь он внушал страх.

По пути ему два раза пытались доложить о бегстве девушки, но он не обращал внимания на говоривших, и те замолкали.

На стене он мрачно посмотрел в сторону рощи. Беглянка и те, кто ей помог, уже скрылись.

Был виден отряд, посланный из Ротана за ними, и чуть впереди — лошади Хейна и Якоза, а также Крисель, неспешно возвращающаяся в замок. Если приглядеться, то можно было заметить на земле и министериалов: Якоз лежал неподвижно, Хейн зажимал рану на животе и тяжело дышал.

Кельмар засучил левый рукав. На внутренней стороне руки были отчетливо видны беспорядочно разбросанные синеватые пятна и бугорки. Некоторые были не синего, а других оттенков — багряные, лиловые, где-то — желтые или белые, похожие на гнойнички. С тыльной стороны была видна часть татуировки со змеенышем — сам он сейчас предпочитал располагаться выше, на уровне плеча, иногда вытягиваясь на оба плеча или полностью перебираясь на лопатку.

Каждое пятнышко и бугорок содержали в себе каплю яда — особого, сложного, представляющего собой результат переработанного змеенышем ингредиента, полученного Кельмаром в пыточной камере или взятого у мертвецов. Из сочетания ингредиентов можно было делать Составы — о, это была целая поэзия из множества взаимозависимых процессов!.. но что применить сейчас?

Змееныш прошептал новую формулу и Кельмар, мрачно усмехнувшись, надавил указательным пальцем на бугорки и пятна в определенной последовательности. Почти сразу он ощутил легкую дурноту и головокружение, стало трудно дышать. Когда начали сдвигаться кости, он понял, что надо было раздеться перед тем, как использовать формулу и стал судорожно срывать с себя одежду. Он успел сбросить пояс, камзол и сапоги, прежде чем изменения в теле дошли до такой стадии, на которой он уже не мог управлять движениями своих рук и ног. Он упал на колени, выставив перед собой руки для опоры. Кости трещали и раздвигались, тело будто бурлило.

Шея Кельмара вытянулась вперед, челюсти увеличились в размерах. Пальцы также выросли, между ними появились перепонки, руки превратились в крылья. Лохмотья, оставшиеся от одежды, которую не успел сорвать Кельмар, упали вниз. Шипастый хвост ударил по камням.

Когда он открыл глаза, двор замка и люди показались ему уменьшившимися, почти игрушечными.

Широкая стена стала узкой, движением тела он ненароком обвалил вниз пару зубцов. Его длинные зубы не помещались в пасти, железы выделяли ядовитую слюну, капавшую вниз — там, куда она попадала, камень начинал дымиться.

Пораженные орденцы и обитатели замка смотрели, как крупная виверна, в которую превратился командор, взмахнув крыльями, поднялась в воздух.

Кельмар полетел в направлении, в котором, предположительно, бежала Сельдара. Он быстро обогнал отряд орденцев, поднялся еще выше, чтобы увеличить радиус обзора, долетел до рощи и тут увидел свою цель — отряд всадников, стремительно скачущих на юго-запад. Рощу они уже миновали, теперь пересекали участок открытой местности. Затем они достигли еще одной рощицы, а когда миновали ее — Кельмар спикировал вниз, прямо на всадников во главе отряда, расшвырял лапами их по сторонам вместе с лошадьми, ударил хвостом и тяжело приземлился, преграждая графине путь. Лошади запаниковали, лишь немногим всадникам удалось удержаться в седле; в числе тех, кто был скинут на землю, оказалась и графиня. Кельмар плюнул в оставшихся — еще три всадника и три лошади выбыли из боя: всадники вопили, а лошади истошно ржали от невыносимой боли, которую доставлял им яд, прожигавший их плоть. Кто-то из сбитых ранее попытался подняться и обнажить оружие — Кельмар наступил на человека, ощущая, как под весом виверны ломаются хрупкие кости. Он убил еще нескольких. Кто-то, наконец, очнулся и бросился бежать; другие лежали недвижно или корчились от боли.

Кельмар использовал Состав, дающий обратный эффект, и превратился в человека. Пока его корежила трансформация, графиня сумела встать на ноги; к тому моменту, когда трансформация завершилась, она наложила на Кельмара парализующее заклятье.

Командор в этот момент стоял на одном колене — собирался выпрямиться, но не успел.

Тело перестало подчиняться ему, мышцы свело, дышать стало трудно. Сельдара, между тем, создавала заклятье, которое должно было убить его.

«Состав Тонкого Тления» — мысленно приказал Кельмар. Змееныш стек вниз по плечу и сам коснулся нужных ингредиентов, заключенных в левой руке командора.

Этот состав воздействовал не столько на грубый Холок, сколько на Шэ и Тэннак. После того, как ингредиенты смешались, Кельмар ощутил изменения, происходящие в своем магическом теле. Оно становилось другим — менялось не менее сильно, чем его физическое тело тогда, когда он превратился в виверну. В Тэннаке появлялись свойства, которых не было прежде. Сельдара направила заклятье, которое должно было остановить его сердце — но сердце Кельмара замерло лишь на мгновение, а затем продолжило биться, как и прежде, а заклятье девушки распалось.

Тэннак продолжал меняться. Исходящая от него сила разъела парализующие чары. Кельмар выпрямился и шагнул к графине. Сельдара пораженно смотрела на него. Она чувствовала, что в нем произошли какие-то изменения, и видела, что ее заклятье оказалось бессильным, но не могла понять, как это случилось. Она вновь попыталась применить обездвиживающие чары, но пожирающая магию аура, распространяемая изменившимся Тэннаком Кельмара, уже достигла ее, и ей не удалось даже сложить заклятье — нити рвались и рассыпались в ее руках. Ее взгляд наполнился ужасом. Она отступила назад, споткнулась и упала. Попыталась встать, но в этот момент командор приблизился к ней и залепил пощечину. Она снова упала. В голове гудело, губы были разбиты. Ее никто никогда не бил. Она посмотрела на командора снизу вверх и машинально облизнула губы.

«Возьми ее», — сказал змееныш. В его голосе больше не было подросткового возбуждения, как три недели назад, когда он предлагал ровно тоже самое — теперь это была уверенная, циничная похоть.

«Зачем?» — спросил Кельмар. Он больше не чувствовал внутреннего сопротивления, не ощущал отвращения или гнева от предложенной демоном идеи, как было прежде. Сейчас он мог отказать змеенышу, но мог и согласиться — если бы счел, что выдвинутая причина достаточна весома, чтобы побудить его к действиям. Не было морального барьера, который заставил бы его отвергнуть эту мысль сразу, как только она появилась.

«Ради ее слез», — ответил змееныш.

Кельмар сделал еще один шаг, протянул руки и резко сорвал с плечей Сельдары плащ. Она еще не успела понять, что происходит, когда он буквально вытряс ее из жилета, рванув его завязки с такой силой, что прочные шнурки лопнули в один миг.

— Нет! Оставьте меня! — Отчаянно закричала Сельдара. Она попыталась убежать, но Кельмар поймал ее за рубашку, подтянул к себе и без особых усилий разорвал ткань.

При следующей попытке к бегству он схватил ее за волосы, развернул к себе и еще раз ударил по лицу — не так сильно, чтобы что-нибудь сломать, но достаточно сильно, чтобы девушка на несколько секунд потеряла ориентацию во времени и пространстве. Ее губы распухли и кровоточили, правая щека горела огнем. Кельмар бросил ее на траву и склонился над ней. Не отвлекаясь на ее беспомощные попытки удержать его руки, он расстегнул ее пояс и стащил штаны для верховой езды — поскольку Сельдара все еще пыталась оказывать сопротивление, ему пришлось разорвать и их тоже. Панталоны отправились следом за штанами. Сельдара кричала и умоляла его остановиться, но он не обращал внимания на ее вопли. Чтобы не дать ей возможности вывернуться, он сжал ее горло одной рукой, а другую просунул между ног и развел их, поместив сначала колено одной ноги, а затем обе свои ноги в образовавшуюся щель. Ее тонкие нежные руки он завел за голову и, отпустив шею, прижал их к земле собственной левой рукой. Он навалился на нее и попытался войти, но она была слишком суха и зажата. Тогда он просунул правую руку вниз и проник в девушку двумя пальцами и так лишил ее девственности. Сельдара истошно завопила и предприняла новую отчаянную попытку вырваться — ей показалось, словно железные крючья проткнули ее лоно. Кельмар смазал ее срамные губы ее же кровью, ввел член и налег еще раз. Он вошел в нее и давил до тех пор, пока не погрузился полностью. Визг Сельдары прервался, теперь она беззвучно открывала рот, задыхаясь от боли. Когда он задвигался в ней, она снова начала кричать — прерывисто, сбивая дыхание, словно истязаемое животное. Пальцы, липкие от ее крови, Кельмар засунул Сельдаре в ее же собственный рот, превратив крики в хрипы. Она пыталась укусить его, но он сжал ее челюсть и чуть не раздавил ее, показывая, что так делать не стоит. Тогда она разжала зубы и просто тяжело дышала, содрогаясь от его движений в ее теле, пуская розовые слюни, в которых кровь из разбитых губ и девственной плевы смешивалась воедино, и плакала от отчаянья и бессилия.

Хотя она и была красива, но сейчас почти не вызывала сексуального желания в командоре.

Вернее, его ощущение власти над ней, наслаждение от причиняемой ей боли было столь значительным, что переплавлялось и в сексуальное возбуждение тоже, но первичным было не оно, оно было лишь следствием, а не причиной. Ему хотелось унизить ее, попутно растоптав в грязи то, что прежде было его собственными идеалами, наплевать на все запреты, на мораль и кодекс чести и найти в темном лабиринте своей души еще больше силы и власти, постигнуть еще больше безумных и невыносимых тайн, таящихся под оболочкой любого — как он понимал теперь это — нормального человека. Он разрушит все ограничения и обретет себя-настоящего во тьме.

Кельмар кончил и несколько секунд лежал недвижно, вминая в траву хрупкое девичье тело, и наслаждался ощущениями. Сельдара уже не плакала. Ее взгляд застыл, а тело трясло от мелкой дрожи. Дорожки слез, однако, еще не успели высохнуть, и Кельмар, сжав челюсти девушки правой рукой так, чтобы она не смогла отвернуть голову, слизнул одну из них. Змееныш тут же пришел в движение, поглощая и перерабатывая полученный ингредиент.

«Слезы Обесчещенной Девы, и весьма неплохой пробы, — одобрительно сообщил он командору. — С их помощью мы сможем сделать Состав, который позволит нам восходить на Небо и спускаться в Преисподнюю во плоти — так, как это делают бессмертные.»

Услышав об этом, Кельмар улыбнулся.

Глава 3

Была уже глубокая ночь, когда Мирис Элавер покинул подземные этажи резиденции Белого Братства. Устало, но удовлетворенно поднялся по ступеням длинной лестницы, привычно кивнул охране у дверей, пересек внутренний двор и постучался в караулку у ворот, и, дождавшись, пока ему откроют калитку, вышел из тюрьмы. На Справедливой Площади (в народе ее именовали Кровавой), расположенной, как и сама резиденция Братства, в юго-западном районе столицы, царили мир и покой, тишина и гармония. Среди горожан ходили слухи, что призраки казненных бродят здесь по ночам, и после заката появляться на площади рисковали немногие.

Мирис пренебрежительно усмехнулся и двинулся к началу Черепичной улицы, пересекая площадь наискосок. Он много лет ходил этим маршрутом, но ни разу не встретил ни одного призрака. А жаль. Отчего-то ему всегда казалось, что его власть над человеческой жизнью не заканчивается тогда, когда его топор перерубает шею приговоренного к смертной казни, что его действие имеет какое-то незримое продолжение в мире, сокрытом от людских глаз, и что те, кого он лишил жизни, каким-то образом остаются подневольны ему не только до момента смерти, но и после.

Может быть, именно поэтому призраки ему и не являлись — они боялись его, а не он их.

Свежий ноябрьский ветер немного смягчил городскую вонь, распространяемую отбросами и помоями, которые многие жители выливали прямо под свои окна. Джудлис был слишком большим городом, чтобы труд золотарей и мусорщиков мог бы полностью решить проблему с отходами. Еще существовала старая канализация, но в последние века она перестала справляться со своей задачей: город слишком разросся, а короли не хотели тратить деньги на работы по ее расширению, предпочитая прогонять вонь ароматными духами и чарами. При Святом Джераверте придворных магов прогнали, но чары, наложенные ими, разрушились не сразу, и все успели привыкнуть к вони, которую ветер приносил в королевский дворец со стороны городских кварталов.

Мирис посмотрел на север. За крышами прижимавшихся друг к другу зданий угадывались темные очертания замка. В некоторых окнах горел свет, а на стенах виднелись огни факелов и фонарей: стража совершала очередной обход. Замок производил зловещее впечатление, и тем нравился Мирису. Его подземелья были оборудованы не хуже, чем казематы Братства, и пленников там, по слухам, содержалось еще больше. Когда-то Мирис пытался устроиться в замок, но его не взяли, а вот Братство в работе не отказало.

Направляясь к дому, палач размышлял о том, как причудливо сложилась его жизнь. Кому-то нравится печь пироги и булки, кто-то шьет сапоги, а кто-то пытает людей и отрубает им головы на площади. Каждому свое. Он с детства обожал мучить животных, но даже тогда причинение боли не было самоцелью. Ему всегда нужно было ощутить, что он делает что-то правильное, что он восстанавливает справедливость, карая злодея, что он совершает некую высшую месть, выступает орудием в руках судьбы. Одно из самых ранних его воспоминаний было связано с котенком, подаренным его старшей сестре, Жизель. Когда сестры не было дома, он связал котенку лапы и заживо содрал с него шкуру. Сестра, конечно, устроила истерику, да и мать была в шоке, и Мирису, чтобы избежать наказания, пришлось оклеветать соседского мальчишку, заявив, что тот-де залез в окно и замучил котенка. Жизель не поверила, а вот мать, души не чаявшая в единственном сыне, уцепилась за эту историю как за соломинку, поругалась с соседями и даже наказала Жизель за то, что та не уставала обвинять брата во лжи.

Мирис улыбнулся воспоминаниям. Из матери он мог вить веревки. С сестрой было сложнее. Она вышла замуж, когда Мирису было шестнадцать лет и через год забеременела.

Выносить ребенка, однако, Жизель не смогла — потеряла его на шестом месяце и долго болела.

Попытки зачать нового успеха не принесли. Ее муж запил. При каждой встрече Мирис внушал сестре, что все ее несчастья — от того, что она решила бросить их с матерью на произвол судьбы: боги недовольны ее поведением и никогда не дадут ей счастья. Мирис не работал, живя за счет матери: он утверждал, что простудился по ее вине и начинал тяжело кашлять каждый раз, когда требовалось выполнить какую-нибудь физическую работу. Мать хворала сама, но продолжала заботиться о единственном сыне, ее любовь была слепа и безмерна. Мирис упрекал сестру за то, что она ничем не помогает родным — он умел говорить вкрадчиво и находить уязвимые места.

Хотя Жизель, уходя из дома, радовалась тому, что теперь будет редко видеть с ненавистного брата, потеря ребенка, бесплодие и семейные неурядицы сломили ее дух. Мирис не только упрекал ее, но и оказывал некоторую поддержку, которой ей не хватало. Используя пряник и плеть, он морально совсем раздавил ее. Муж ее продолжал пить; Мирис через мать внушил сестре мысль обратиться к ведьме за зельем, которое отвратило бы зятя от вина. Жизель подлила зелье в вино, но муж ее от этого питья скончался. Мирис затеял иную игру: теперь он винил Жизель в смерти ее мужа. Погрузившись в отчаянье, Жизель покончила с собой. Мирис обвинил в ее смерти мать, которая посоветовала Жизель обратиться к ведьме Гальгарии; и хотя мать сделала это по его собственному совету, данное обстоятельство было быстро забыто. Мать была близка к помешательству, теперь вся ее жизнь сосредоточилась на Мирисе, которого она старалась окружить заботой и вниманием. Особую пикантность этой истории придавало то, что Мирис сам был клиентом той ведьмы: сначала он купил у нее зелье, спровоцировавшее выкидыш Жизель и ее бесплодие, а затем подменил зелье, которое Жизель хотела дать мужу, на отраву. Он был очень доволен тем, как все вышло.

После того, как у матери не осталось никого, кроме него, он перестал изображать тяжелобольного, устроился на работу помощником палача в Белое Братство, и превосходно справлялся со своими обязанностями. Зная, что мать не сможет прожить без него, он прервал с ней всякое общение и съехал из дому; каждый раз, когда она приходила навестить его — выгонял ее из дому, напоминая о том, что именно она виновна в смерти Жизель. В итоге, мать тронулась умом и бездумно бродила по городу, разыскивая умершую Жизель; по прошествии времени она сгинула среди бездомных и нищих.

На новой работе одной из первых жертв Мириса стала Гальгария — он сам донес на нее и сам запытал до смерти. Хотя ведьма и не знала, для какой цели послужат те зелья, что она продала клиенту, Мирис справедливо полагал, что она слишком многое знает о нем и может проболтаться; поэтому он устранил ее при первом же удобном случае.

Работа в пыточной камере и на плахе нравилась Мирису, но в ней было что-то грубое, слишком поспешное: со многими пленниками приходилось расставаться прежде, чем удавалось полностью сломать их, и это печалило молодого палача. Он предпочитал долгую, кропотливую работу; боль с его точки зрения была лишь инструментом, а не самоцелью. Важно было установить с жертвой личный контакт, добиться доверия особой глубины — такого доверия, какового жертва, истязаемая физически и раздавленная морально, до сих пор не знала. Мирису нравилось ощущать чужие отчаянье и безысходность; тяжкие и бесплодные сожаления о совершенных ошибках были музыкой для его сердца. Пленник должен был испытать невыносимое чувство вины, облегчить которое не могло ничто; особое удовольствие вызывали случаи, когда в казематы Братства попадали близкие родственники, друзья или супруги — тогда Мирис обустраивал все так, как будто бы страдания одной из жертв были целиком на совести другой: если пленник вел себя неудовлетворительно, Мирис наказывал близкого ему человека, и наоборот.

Одно из самых сладких его воспоминаний было связано с обвиняемыми в ильсильварской ереси супругами: вместе с родителями были взяты также двое маленьких детей. На глазах родителей Мирис в течении нескольких дней, с перерывами, поджаривал детей на медленном огне. Крики и мольбы вызывали на его лице лишь улыбку; родители признались во всем, тысячу раз раскаялись и пожалели, что дали увлечь себя еретическим лжеучениям, выдали всех знакомых, которые разделяли с ними эту ересь или хотя бы интересовались ею. Мирис искалечил не только их души, но и тела: он ослепил их, вырезал им половые органы, отрезал по два-три пальца на каждой руке, после чего, спустя четыре месяца невыносимого ада, ходатайствовал за них на суде Братства, уверяя, что они полностью раскаялись и переменились. Супругов отпустили на волю: Мирис знал, что после того, что он с ними сделал, смерть стала бы для них лишь избавлением от мук, зато жизнь превратится в беспрестанную мучительную пытку воспоминаниями.

Чаще, однако, случалось так, что тратить на работу с жертвами неограниченное время он не мог — начальство требовало результатов, быстрых признаний и столь же скорых казней. Все упиралось в боль и грубые воздействия; тонкими манипуляциями, формированием чувства вины, отчаяньем и раскаянием приходилось пренебрегать. Мирису нужен был кто-то, кого он мог бы постоянно терзать не только и не столько физически, сколько морально. Поскольку ни матери, ни сестры уже не было в живых, он решил, что пора жениться.

Он нашел нищую женщину с ребенком и попрекал ее каждым куском хлеба, который приносил в дом — при этом, ее собственные попытки хоть сколько-нибудь заработать стиркой или шитьем он жестко пресекал. Когда ребенок немного подрос и мать стала позволять ему выходить на улицу одному, Мирис, улучив момент, увел его с собой, убил, и закопал тело в лесу. Затем он отправился на работу и вернулся домой в обычное время. Скрывая удовольствие, он смотрел, как тревога Адейри перерастает в панику, как ее мучают ужас и страх, а отчаянье заполняет ее душу.

Но это было лишь только начало — необходимая почва для подготовки всего последующего.

Ребенка так и не нашли. Адейри постоянно плакала, а Мирис не уставал напоминать ей, что ребенок пропал по ее вине: какая же она мать, если не уследила за собственным сыном? Когда она забеременела, он не переставал ее доводить. В результате, она попыталась сбежать, а поскольку Мирис не выпускал ее из дома — выпрыгнула из окна. Прыжок вышел неудачным — Адейри сломала лодыжку и потеряла ребенка. Для Мириса наступил настоящий праздник. Уходя из дому, он запирал жену в комнате, окно в которой закрыл прочной решеткой. Несчастная Адейри оставалась наедине со своими мыслями. Поздним вечером Мирис, вернувшись, выпускал ее — она готовила ужин, они ели, он ругал ее стряпню и внешний вид, и рассказывал о детях и счастливых женщинах, которых видел на улице. Адейри принималась плакать, Мирис презрительно требовал, чтобы она перестала. Он говорил, что она отравляет ему жизнь и что он очень хотел бы иметь детей, но разве она, погубившая уже двоих, способна стать достойной матерью? Говорил, что выгнал бы ее из дома, если бы не любил; но она удобно устроилась: сосет из него деньги, однако пренебрегает своими обязанностями, и даже в постели скорее похожа на бревно, чем на женщину.

Чтобы она не привыкла к укорам и не сделалась к ним безразлична, иногда Мирис бывал с ней чрезвычайно нежен, приносил подарки и давал надежду, что все у них со временем наладится, а затем, как только она доверялась ему, тут же все разрушал, выставляя дело так, что в размолвке виновата только Адейри.

Предаваясь размышлениям и воспоминаниям, Мирис пересек город. Грязь чавкала под ногами, от мусорных куч смердело, из дверей и приоткрытых окон трактиров доносились пьяные песни, в переулках таились зловещие тени. Мирис шел уверенно, не чураясь ни тьмы, ни теней. Он был способен постоять за себя — крепких кулаков и ножа на поясе вполне хватало, чтобы побудить грабителей искать себе другую цель. Мирис ощущал свое единство с тьмой и знал, что она не предаст. Здесь, во тьме и грязи, был его мир, в то время как солнце он ненавидел. Солнце все меняло, заставляло его казаться жалким, а не пугающим. Он не носил знаков отличия Братства не только потому, что не состоял в нем — как работник на службе Братства, он имел право нашить на одежду их символ: две перекрещенные руки, пальцы которых были сложены в благословляющем жесте — но в большей мере потому, что в народе слишком многие не любили Братство и на него могли напасть только из-за этого дурацкого символа. Ночь хранила его, но не стала бы защищать, если бы он повел себя как дурак.

Добравшись до дома, Мирис запер входную дверь и поднялся на второй этаж, в комнату жены.

Войдя, скривился:

— Ну и вонь. Только гадить и умеешь.

Адейри молча стояла посреди комнаты, опустив голову вниз. Мирис с усмешкой некоторое время разглядывал ее. Потом она подняла голову. Ему не понравился ее взгляд — слишком спокойный, отрешенно спокойный. Неужели решилась покончить с собой? Он надеялся, что они смогут пробыть вместе еще пару лет, прежде чем он ее полностью уничтожит. Ее попытки наесться крысиной отравы и украсть бельевую веревку для того, чтобы повеситься — это несерьезно. Если бы она хотела покончить с собой, она бы это сделала — тем или иным способом.

— Подогрей воду, убожество, — бросил Мирис, поворачиваясь к жене спиной. — Смотреть на тебя тошно.

Следом за ним она молча спустилась вниз и сделала все, что он велел: помылась, приготовила ужин и безропотно стояла рядом, ожидая, пока он поест и ей можно будет полакомиться остатками. Она ела один раз в день и большую часть времени проводила взаперти, в комнате, где были только кровать, платяной шкаф и ночной горшок. Мирис несколько раз уколол ее, но она, кажется, никак не отреагировала, только опустила глаза. Он знал, что иногда на нее нападает бесчувственность и с неудовольствием подумал о том, что придется опять нежничать с ней, чтобы вернуть ей способность реагировать на его упреки.

Когда он поел и разрешил ей доесть остатки, она молча стала убирать со стола. Мирис с кривой усмешкой следил за ее действиями. Решила поголодать? Это было что-то новенькое.

Убрав все, Адейри подошла к входной двери и толчком распахнула ее — так, словно Мирис и не запирал дверь. Палач хотел заорать на жену, но подавился криком: с той стороны была не темная улица Джудлиса, а нечто иное. Лиловое, в переливах, небо; каменистая пустыня; и странный жутковатый город вдалеке. В пустыне росли бурые колючки, над ней поднимался едва заметный пар, а в небе парили омерзительные создания. Мирис смотрел на дверь, распахнутую в мир демонов, и не мог отделаться от ощущения, что это место должно быть ему знакомо. Его трясло. Почти против воли, он сделал шаг к двери.

— Пора возвращаться к жизни, мой дорогой брат, — произнесла жена ровным, безразличным голосом: так могла бы говорить ожившая машина или созданный чародеем голем.

— Хватит прозябать на мелочевке.

Глава 4

В городок у подножья Совиной Скалы, на вершине которой располагалась Гафетская Верфь, Тиэнна эс-Вебларед прибыла в середине дня. Ноябрь подходил к концу, земля подмерзла, деревья стояли уже совсем голые, мороз покусывал щеки и нос, а изо рта при дыхании вырывались струйки пара. Снега еще было мало, только изморозь на деревьях и камнях, и лед на земле вместо вчерашних луж. Тиэнна была одета в мужскую одежду (впрочем, слишком изящную для того, чтобы быть вполне мужской), а на ногах у нее были высокие охотничьи сапоги. До этой поездки она нечасто ездила верхом, но умела управлять лошадью не хуже любого рыцаря; сейчас пришлось вспомнить старые навыки. На въезде в Гафет она оглянулась — никто не отстал? Нет, оба ее телохранителя были на месте: седой и хмурый, похожий на старого поджарого волка Циран и Фолло, высокий и красивый, безнадежно влюбленный в свою госпожу. Был еще один, Рухас Эллабет, могучий, как скала, и рассудительный, словно мастер какой-нибудь духовной школы — но он погиб в Браше, пытаясь вывести людей с верхних этажей, разъедаемых льющейся с небес кислотой. Тиэнна сама отдала ему этот приказ. Нельзя сказать, что она жалела об этом — она ведь не знала, что посылает Рухаса на верную смерть и действовала так, как ей казалось правильным в хаосе, начавшемся после того, как Фарен отдал приказ покинуть крепость — но иногда ей становилось больно от того, что Рухаса нет рядом. Все телохранители были верны ей, но только с Рухасом можно было поговорить о том, что ее интересовало: о путях духа, о магии, о цели и смысле жизни, об анкавалэне, о различных дежьёнах и о колесе перерождений, которое, по слухам, имело зримую форму на вершине Мирового Столба в виде Кровавой Реки, не имеющей ни истока, ни устья, но беспрестанно движущейся по бесконечному кругу. Фолло был слишком молод и легкомысленен для таких разговоров, а Циран — слишком молчалив: он вообще не любил говорить, вместо этого предпочитая действовать.

Городок казался весьма оживленным: было много людей — преимущественно ремесленников, механиков и ученых чародеев, а также их жен и членов их семей — но тут жили не только люди. Тиэнна увидела трех карлов, раздраженно понукающих осла, запряженного в тележку: их круглые жутковатые глаза, отлично приспособленные для жизни в темноте, здесь, на свету, были защищены плотно прилегавшими к лицам темными очками. Еще один карл — по каким-то причинам не носивший очки — о чем-то беседовал с человеком на углу улицы, возле трактира. Карл щурился и казался раздраженным: вероятно, он давно жил на поверхности и успел привыкнуть к свету. Чары духовного виденья, которые Тиэнна использовала постоянно и обновляла по мере надобности, подсказали ей обратить внимание на птиц, сидящих на крыше одного из домов: она увидела двух воронов, слишком крупных и внимательных для того, чтобы быть обычными птицами. Маэнгель говорил ей, что здесь нередко появляется несколько лунных духов, но никаких признаков их присутствия Тиэнна не обнаружила. «Возможно, — подумала она.

— Они могут воплощаться лишь в лунные ночи, а в остальное время обретать плотные тела им слишком затруднительно…»

Она неторопливо ехала по главной улице Гафета, высматривая хоть какое-нибудь знакомое лицо. Увы, ничего. В конце концов она обратилась к двоим рыцарям с вопросом о том, где можно найти графа Одерана эс-Кангора или его сына, Маэнгеля, и ей указали на вершину Совиной Скалы.

— Скорее всего, они там, миледи. Трудятся не покладая рук. Если на Верфях их нет, спросите в поместье. Оно к северо-западу от Гафета.

— Благодарю, — она кивнула и направилась к Верфи, проигнорировав попытку одного из рыцарей завязать с ней дальнейшее знакомство. Ехавший позади Фолло положил руку на рукоять меча, и рыцарь счел за лучшее не навязывать свое общество незнакомой даме слишком настойчиво.

Широкая дорога, поднимаясь вверх, петляла среди камней: один раз им пришлось прижаться к скале, пропуская вниз телеги с мусором и хламом. Немного унизительно для благородной леди уступать дорогу простолюдинам, но Тиэнна терпеливо снесла это: иначе разъехаться им на горной дороге было бы невозможно.

Наверху обнаружилось множество рабочих и хозяйственных построек; летающий корабль, судя по его внешнему виду, был совсем или почти закончен — сложно было сказать точно, поскольку окружавшие корабль строительные леса не позволяли разглядеть его полностью.

Охрана Гафетской Верфи отказалась пропускать новоприбывших. Тиэнна не стала спорить, а вместо этого назвала себя и потребовала, чтобы эс-Кангорам сообщили о ее визите.

Прошло немало времени, прежде чем у въезда на вершину появился Маэнгель — подтянутый, улыбающийся и казавшийся самим воплощением очарования не смотря на простую, местами запачканную одежду, которая больше подошла бы ремесленнику, нежели молодому графу.

— Ти!.. — Он помог ей покинуть седло и спуститься на землю, после чего нежно, с теплой хитринкой в глазах, поцеловал ее левую руку, облаченную в тонкую белую перчатку. Во время учебы в Университете они не только вместе практиковали Дежьён Двух Начал, но делали также и кое-какие другие вещи, которые их родители наверняка одобрили бы в еще меньшей степени.

— Маэн. — Тиэнна улыбнулась, но тут же добавила с укоризной:

— Ты не торопился.

— Я был внизу, — жестом руки Маэнгель показал на скалу под летающим кораблем. — Поднялся так быстро, как мог.

— Внизу? — Переспросила Тиэнна, не понимая, что он имеет в виду.

— Да. Это, — он сделал новый жест, как бы обрисовывая в воздухе корабль и окружавшие его постройки, — лишь малая часть…

Он перевел взгляд на гостью и опять улыбнулся.

— Не ожидал тебя здесь увидеть.

— Я из Браша, — прохладно сказала Тиэнна. — Мне нужно поговорить с твоим отцом.

Улыбка сползла с лица Маэнгеля.

— Прости. Совсем забыл, что ты северянка. Прими мои соболезнования. С севера доходят ужасные слухи…

— А я все видела своими глазами. Где Одеран?

— Отец уехал в Хабпульский порт, должен вернуться сегодня или завтра. У тебя что-то срочное?

— Срочное?.. — Она ненадолго ушла в себя, пытаясь оценить срочность того, что собиралась поведать Небесному Генералу. — Да, но… день или два оно может подождать.

Маэнгель кивнул.

— Я сообщу, как только отец вернется… Ты уже где-нибудь остановилась?

Она покачала головой.

— Нет. Надеялась, ты меня приютишь.

— О, конечно! Одну минуту.

Маэнгель отошел, и вернулся не один, а со слугой, объясняя на ходу, какие комнаты в поместье следует предоставить Тиэнне, а какие — ее телохранителям. Фолло задал несколько уточняющих вопросов. Ответы ему не понравились — телохранители оказывались размещены слишком далеко от покоев своей госпожи, но графиня жестом велела ему прекратить спор.

Слуга забрал одну из лошадей, скучавших у привязи, оседлал и приготовился ехать.

Тиэнна уже собиралась вскочить на свою лошадь, но Маэнгель взял ее руку и задержал в своей.

— Хочешь, покажу тебе Верфи?

— Я помыться хочу с дороги, — с легким раздражением ответила она. Маэнгель огорчился. Тиэнна вдруг вспомнила, что он рассказывал об этом месте и передумала:

— Ладно, показывай. А вы езжайте, — приказала она Цирану и Фолло.

— Мы бы тоже на них взглянули, — хмыкнул Фолло.

— Посторонним здесь находиться нельзя, — доброжелательно произнес Маэнгель. — Госпожу я проведу под свою ответственность, но вас взять не смогу.

— Не нужно нас брать, мы сами ходить умеем, — засмеялся молодой мечник.

— Езжайте. — Повторила графиня и это поставило точку в споре.

Слуга, Циран и Фолло отбыли, а Тиэнна и Маэнгель отправились в сторону летающего корабля.

— Тут действительно все так строго? — Спросила Тиэнна, провожая взглядом рабочих, тащивших чан с какой-то вонючей жидкостью. — Или ты просто искал предлог, чтобы избавиться от них?

— Действительно строго. — Он увидел, что графиня не слишком верит его словам, и спросил:

— В твоих людей наверняка ведь вшиты какие-то чары, верно? Зная тебя, не допускаю и мысли, что ты могла об этом забыть.

— Конечно. От порабощения, от проклятий и стихий… чары скорости и силы…

— В них тоже многое вшито, — Маэнгель показал взглядом на рабочих и мастеровых. — Рассказать о том, что здесь происходит, они никому не смогут, даже если бы захотели. Если вшивать схожие чары в твоих, возникнет конфликт… Его можно избежать, если что-то заранее убирать или как-то все сонастроить, но… слишком долго пришлось бы возиться.

— Понимаю. А как же я?

— Тебе я доверяю.

Когда они приблизились к строительным лесам, окружавшим корабль, Тиэнна поняла, что имел в виду Маэнгель, говоря, что «был внизу»: прямо под днищем корабля находилась вертикальная шахта. Четверо кобольдов крутили ворот, опуская вниз лифт, на котором можно было перевозить и грузы, и людей.

— Что внизу? — Спросила она.

— Много интересного. — Маэнгель улыбнулся. — Спустимся туда чуть позже. Пока осмотри корабль. Назад мы этим путем не вернемся.

— Вот как? Очень любопытно.

Послушавшись совета, она поднялась по строительным лесам и занялась изучением летающего корабля, на борту которого красовались золотые витиеватые буквы —???

(«Ступающий по ветрам»). Корабль был похож на эйнаварскую шхуну, но, конечно, имелись и существенные отличия. В частности, еще два комплекта мачт и парусов вырастали из бортов корабля и спускались вниз, подобно плавникам, делая шхуну похожей большую рыбу, предназначенную для плаванья в небесах. Магическое восприятие показало Тиэнне, что корабль окутан густой паутиной чар — сложных, тщательно просчитанных и тесно связанных с парусами, штурвалом, палубой и разного рода приборами, установленными на ней. Были и такие клубки чар, которые предназначались для каких-то элементов корабля, которых тут еще не было. Корабль выглядел почти законченным… почти. Нескольких досок на палубе не хватало, не было одной из боковых нижних мачт, а верхние мачты не имели снастей. Также она обратила внимание, что никаких работ на («Ступающем по ветрам») не велось. Внизу иногда проходили рабочие, но корабль они не трогали. На самом «Ступающем» не было ни единого человека, не считая ее самой и Маэнгеля.

— Вы не торопитесь его заканчивать, — заметила она.

— Верно. — Теперь улыбались не только губы Маэнгеля, но и глаза.

— Нужны какие-то специфические материалы? Или обнаружились ошибки в расчетах?

Или другие причины?

— Задай себе вопрос: что произойдет, когда корабль будет готов? — Ответил Маэнгель.

— Ммм… мы сможем летать.

— Да, и кому-то это может не понравится, — молодой граф показал пальцем на хмурое небо. — Кто-то может решить, что смертные вслед за первым небом захотят покорить второе и третье… а может быть, и еще какие-нибудь. Сферу звезд, а может быть даже…

Он не закончил фразу, но слово «Эмпирей» повисло в воздухе так, как будто бы его не только произнесли, но продолжали повторять это название высшей Сферы Верхних Миров раз за разом.

— Боитесь гнева богов? — Тиэнна приподняла бровь.

— Скорее уж, их слуг… тутошних и тамошних. И я бы не назвал это страхом. Глупо не учитывать угрозу. Нужно быть готовым к ней.

— Готовым? — Переспросила графиня. — И как же вы собираетесь к ней готовиться?

— Пойдем вниз. — Предложил Маэнгель.

Они спустились по лесам к лифту.

— На третий уровень. — Приказал Маэнгель кобольдам.

Лифт медленно полз вниз по вертикальной шахте.

— Сами ее пробили? — Спросила Тиэнна.

— Отчасти. На скале когда-то жила семья оборотней-сов, отсюда и название. Внизу полно пещер, часть из которых они приспособили для жизни. Позже они ушли отсюда и оставили пещеры нам. Мы их серьезно расширили.

— Ушли? Почему? Вы их прогнали?

— Нет, у них возник внутрисемейный спор на тему — стоит ли помогать нам или нет.

Двое остались, остальные ушли.

— У вас тут, я вижу, настоящая национальная гармония — совы, кобольды… еще я видела карлов и воронов.

— А еще есть демоны и стихиали. Отец полагает, что есть и бессмертные, но они скрывают себя.

— Бессмертные? Я не слишком понимаю, чем ваш проект мог бы заинтересовать демонов и стихиалей, но что здесь забыли бессмертные? Или ты имеешь в виду, что они следят за вами?

— Я имею в виду, что бессмертные нижних небес — разные. Некоторые, возможно, считают, что древнее разделение Сфер было ошибкой или дефектом, который нужно исправить… или хотя сгладить.

В это время перед ними открылась одна из пещер: тут работали кобольды, карлы и люди.

Не снижая скорости, лифт проехал сквозь пещеру и стал погружаться ниже.

— Это был первый уровень, — сообщил Маэнгель.

— Глубоко мы спускаемся… — Тиэнна недовольно понюхала воздух и сморщилась. — И запах… ужасный.

— Что поделать, идеально наладить систему вентиляции пока не удается. Потерпи и ты будешь вознаграждена.

— Чем, интересно?

— Сама все увидишь.

Пересекая пространство пещеры второго уровня, они молчали.

— Что происходит на севере? — Спросил Маэнгель. — Говорят, Браш разрушен с помощью черного дождя, а все твои кузены погибли вслед за старым герцогом.

Тиэнна молча кивнула. Перед ее мысленным взором пронеслись последние часы в крепости: появление энтикейцев, напряженный магический бой, приказ Фарена отступать, поднявшаяся суматоха, бегство… Они ушли через тоннель, выводивший на Иладейскую равнину — в толпе людей, среди которых была Мадлена и двое детей Фарена: Райдор и Ханея. О безопасности последних Тиэнна позаботилась как могла: оберегала в пути и сопроводила их до Руфоринкейна. В поместье, впрочем, задерживаться было нельзя: было ясно, что энтикейцы скоро появятся здесь, и небольшой, не слишком хорошо укрепленный замок взять им не составит труда.

Мадлена хотела отправиться на восток, к своим родственникам, и, подумав, Тиэнна признала, что это, вероятно, лучшее, что сейчас можно придумать. Ордена сильны, но их мало, и вряд ли они станут распылять силы, завоевывая гористую местность на северо-востоке Ильсильвара. Нет, они просто оставят Алгафаритские горы по левую руку, спустятся в Иладейскую равнину и пойдут на Дангилату, благо путь к ней с севера не так долог. Возможно, бессмертные хранители королевства остановят их, но после ужасающей битвы духов, терзавшей небо и землю тогда, когда люди бежали из разрушенного Браша на юг по равнине, Тиэнна уже не была в этом так уверена.

Энтикейцы привели с собой ужасающие силы и оставалось лишь гадать, чем они заплатили — и еще заплатят — за их помощь. В любом случае, глухие леса и горы на северо-востоке были предпочтительнее пути на юг, куда и без того устремилась основная масса беженцев.

— Так что там? — Повторил Маэнгель. — Расскажешь?

— Не сейчас. Не люблю повторять одно и тоже по нескольку раз. Дождемся твоего отца.

Кабинка лифта достигла третьей пещеры, высокой и просторной. Люди и кобольды внизу казались похожими на муравьев, суетящихся в муравейнике. Стены в строительных лесах, множество лестниц и площадок. Гирлянды призрачных колдовских огней развешаны повсюду, разгоняя мрак. И главное…

— Что это? — Тихо спросила Тиэнна, разглядывая массивную металлическую конструкцию, отдаленно напоминавшую корпус большого корабля без мачт и руля.

— Мы отказались от неподвижных мачт в пользу тонких выдвижных. — Объяснил Маэнгель. — На них нет парусов, вместо этого они создают все необходимые эффекты за счет закрепленных на них чар. Мы использовали металл, а не дерево — что, хотя и сделало корабль тяжелее, позволило легче проводить через него энергии, поддерживающие его в воздухе. Правда, пришлось долго подбирать нужные сплавы… Когда подойдешь ближе, увидишь, что он весь словно покрыт серебристыми прожилками — это артерии его силы… а может быть, вернее сравнить это с нервной системой, не знаю… Это «Покоритель земли», а вон там, — рука Маэнгеля переместилась сначала в правый дальний угол пещеры, где высилась схожая конструкция, а затем — в левый, сплошь закрытый строительными лесами, — «Разбивающий оковы» и «Железный дракон». Последний, как видишь, еще не закончен, но эти два уже готовы. Пещера достаточно просторна, чтобы можно было проверить, как они держатся в воздухе… Не терпится испытать их в деле.

— Вы не закончили корабль наверху, а вместо этого сделали три других под землей… — Тиэнна еще раз охватила взглядом пещеру: из-за того, что кабинка лифта медленно опускалась, этот впечатляющий вид скоро должен был сделаться недоступным, а она хотела запомнить все. — Это поразительно.

— Я же говорил, что тебе понравится, — Маэнгель улыбнулся и накрыл своей ладонью кисть ее правой руки, которой она опиралась на перила кабинки. Тиэнна не стала убирать руку.

— Ты думаешь, что если один корабль подставит вас под удар, то три вызовут меньшее раздражение? — Спросила она, когда лифт почти достиг площадки внизу. — Или вы так и собираетесь держать их тут под землей, скрытыми от чужих глаз, до скончания века?

— У этих трех — совсем иное назначение, чем у «Ступающего по ветрам», — ответил Маэнгель. — Ты когда-нибудь слышала о Дежьёне Линз и Зеркал?

Тиэнна отрицательно покачала головой.

— Он был разработан втайне, одним из учеников Каго Хонсмейда — механиком и чародеем Элвардом Нарфадельтом. Суть его в том, что линзы и зеркала, расположенные в особом порядке, могут менять свойства пропускаемого через них потока энергии, а также значительно усиливать его. Элвард потратил годы на поиски порядка, в котором нужно располагать зеркала, на связь расположения и формы, а также материалов, из которых они изготавливаются, времени и способов создания… И он этот порядок нашел. Есть определенные проблемы с тем, что именно пропускать сквозь систему: скажем, сложное заклятье она не воспримет, в лучшем случае — воспримет частично, исказит и выдаст в итоге совсем не то, что нужно… но простой импульс определенного типа, на который она заранее настроена — воспримет и усилит.

— И в чем смысл? — С любопытством спросила графиня.

— Смысл в том, что усиления можно добиться очень значительного. Это все равно, что кидать камни в стену самому или использовать катапульту. Работают одни и те же законы механики, но в первом случае стена не заметит твоих усилий, а во втором — будет проломлена.

— Мне было бы интересно на это взглянуть.

Долгий спуск завершился, лифт замер на дне пещеры. Тиэнна и Маэнгель покинули кабинку, вступили на деревянный помост и по ровной, выложенной досками дороге, направились в сторону «Покорителя земли».

— Не получится. — Сказал Маэнгель. — Мы испытываем призматические орудия в другом месте. Будут слишком большие разрушения, если выстрелить здесь.

— Для чего ты стал рассказывать мне об орудиях, когда я спросила… о, кажется, я понимаю. Это военные корабли?

— Именно так. — Кивнул молодой граф. — Орудия слишком велики и громоздки для того, чтобы нести их с собой или возить в телеге в целом виде. При перевозке в разобранном виде их потом следует долго собирать и настраивать… и это куда сложнее, чем собрать и навести на цель катапульту. Но корабли сделаны так, что не нужно ничего разбирать или собирать заново. Орудия уже установлены на них и готовы к бою, требуется лишь человек, способный с ними управляться.

Вон, посмотри… — Палец графа указал на две большие полусферы на правом борту «Покорителя». — Видишь эти стеклянные штуки? Это они и есть. Самая внешняя часть. Все основное находится внутри, в трюме.

— Какого рода импульсы они усиливают? — Спросила Тиэнна, разглядывая железный летающий корабль. Вблизи он выглядел массивным и устрашающим, полным скрытой недоброй силы. Как и говорил ее спутник, темную поверхность повсюду пронизывали тоненькие серебристые жилки, похожие на разветвленную кровеносную систему.

— «Покоритель» — импульсы Огня, Воздуха и Света, преобразовывая их в сплошной поток молний, — ответил Маэнгель. — «Разбивающий оковы» — импульсы Земли, а на «Дракона» мы установим орудия, которые будут преобразовывать Огонь и Землю. Еще был проект по использованию Льда, но он оказался слишком сложен в исполнении и его отложили.

— Лед? И как это должно было выглядеть?

— Как широкий луч холода, бьющий сверху и замораживающий все, что находится внизу.

Или — другой вариант, который тоже рассматривался — сначала формируется и до предела насыщается сфера холода, затем она летит к земле, раскалывается и расходится волной, замораживая все вокруг себя.

— Почему не удалось? Судя по описанию, это простые заклятья.

— В том-то и дело, что это не совсем заклятья. Возникли проблемы с устойчивостью сферы на стадии ее формирования и насыщения, а что касается морозного луча, то сделать его достаточно длинным у Элварда пока не получилось.

— У Элварда? Так значит, этот гениальный изобретатель, трудящийся втайне от мира, работает на вас?

Маэнгель улыбнулся и промолчал.

Они неторопливо обошли корабль с правой стороны. Некоторые люди и карлы приветствовали молодого графа, другие не обращали внимания, целиком сосредоточившись на своих делах. Пещера казалась большой мастерской — по духу и отношениям друг к другу ее обитателей. Различия в статусе имели место, но не они были определяющими. У каждого имелась своя задача, свой участок работ, и видно было, что те, кто находится здесь, трудятся увлеченно, а не из страха или жажды наживы.

Тиэнна увидела высокого и худого оборотня-ворона, пребывавшего в данный момент в человеческом обличье. Перевертыш беседовал с подслеповатым пожилым человеком, обсуждая детали какого-то сложного чертежа, который они развернули и держали в руках. В беседу иногда вклинивался маленький недовольный карл, которому приходилось подпрыгивать или вытягиваться на носках для того, чтобы разглядеть рисунок.

— Мне говорили, что Небесный Генерал сделался беспечен из-за той странной задачи, которую ему поручили. Расходы на армию были сокращены, численность войск уменьшилась и их подготовке перестали уделять должное внимание… — Произнесла Тиэнна. — Но теперь я вижу, что все не так. Генерал Одеран не сидел без дела.

— Большие армии — это прошлое, — кивнул Маэнгель. — К чему собирать войска, если один такой корабль может сжечь тысячу рыцарей и вернуться на пристань неповрежденным? Ты видишь перед собой будущее. — Он сделал широкий жест, как бы демонстрируя — вновь — Тиэнне всю эту необычную пещеру.

Около часа они провели внизу — Маэнгель показывал гостье приборы, в которых переплетались законы магии и механики, познакомил с несколькими инженерами и чародеями и позволил подняться на борт «Покорителя».

— Теперь, кажется, мы все осмотрели? — Спросила Тиэнна молодого графа под конец экскурсии. — Если да, я бы хотела привести себя в порядок с дороги и переодеться.

— Конечно.

Но он повел ее не к лифту, а в дальнюю часть пещеры.

— Карлы прорыли массу туннелей, — объяснил он свои действия. — Один из них ведет прямо к отцовскому поместью.

— Оно ведь неблизко. А тут у вас, наверное, лошадей нет?

— Лошадей нет, но есть кое-что получше.

Когда они вошли в первый, самый широкий туннель, от которого, ветвясь, отходило еще несколько, Тиэнна поняла, что он имел в виду. В туннелях были проложены рельсы, на которых стояли вагонетки и дрезины. Людей тут было не слишком много, в основном карлы и кобольды — суетились, принимали и разгружали вагонетки с материалами, и отправляли обратно пустые.

Маэнгель подозвал рабочих и приказал им поставить на рельсы дрезину с сиденьями, предназначавшуюся для перевозки пассажиров. Затем он отобрал четырех кобольдов и велел им ехать к дому отца, а сам вместе с Тиэнной занял пассажирские места. Кобольды налегли на рычаги, дрезина сдвинулась с места и, лязгая, поехала в один из туннелей, быстро набирая скорость.

Подземные коридоры, едва освещенные редкими огнями на стенах и светильником, установленным в передней части дрезины, мелькали перед глазами Тиэнны. Во время пути она размышляла о причудах ума и странностях дежьёна. Маэнгель сказал, что она видит перед собой будущее — неужели это действительно так? До сих пор она полагала, что смысл развития — в личном совершенствовании, но Маэнгель показал ей, что есть другой путь: совершенствование орудий, которыми пользуешься, а не себя. В этом было что-то, что ее смущало, но пока она не могла разобраться, что именно. Что плохого в хорошем инструменте, пусть даже он и выглядит необычно?.. Возможно, все дело именно в этом — в непривычности подхода? Впрочем, нельзя назвать его совсем непривычным: Браш был точно таким же инструментом — усовершенствованным, созданным по правилам дежьёна, многократно умножавшим мощь управлявшего крепостью чародея. Но здесь, в Гафете, сделан шаг еще дальше. Этот инструмент был еще более совершенным, чем цитадель, а вдобавок — маневренным, и меньше зависел от колдовской силы того, кто им управлял. Во время экскурсии Маэнгель сказал ей, что для эффективного управления кораблем и его орудиями не нужно быть сильным и искусным магом: требовался определенный навык и опыт в использовании, получить которые было нетрудно, а сила Дара не имела особенного значения. Может быть, это ее смутило? С этими изобретениями любой идиот мог выдать поток пламени больший, чем мог бы сделать дракон или маг из второго поколения бессмертных… Она поняла, что должна обсудить этот вопрос со своим духовным наставником в следующий раз, когда встретит его во сне.

Дрезина замедлила ход, выехала из туннеля и оказалась в небольшой пещере, из которой вело еще три туннеля. Справа находилась широкая вертикальная шахта. Маэнгель помог своей спутнице спуститься на землю и направился в сторону шахты. Вошел в колодец и несколько раз дернул за свисавший вдоль стены шнур, после чего вышел обратно в пещеру. Прошло время, и Тиэнна услышала скрип лебедки. Вниз опустилась кабинка лифта — в два или три раза меньше той, с помощью которой они оказались в пещере с тремя летающими кораблями. Они зашли внутрь, Маэнгель снова дернул за шнур, и кабинка медленно поплыла вверх.

Спустя десять минут они были на поверхности земли, под крышей просторного одноэтажного здания. Кобольды, поднявшие их, поклонились Маэнгелю и попросили разрешения отлучиться на ужин — если, конечно, молодой хозяин не собирался воспользоваться подъемником снова. Маэнгель отпустил их и вышел вместе с гостьей наружу.

Место, в котором они оказались, представляло собой нечто среднее между замком со множеством дополнительных построек и крошечным городком. Фортификационные сооружения наличествовали, но имели скорее символический вид: через трехметровую стену, окружавшую это место, перебраться нападающим было бы совсем несложно.

Но тут никто, кажется, и не предполагал, что поместье может повергнуться нападению.

Четверо ворот были открыты и следили за ними не особенно тщательно; повсюду сновали люди и карлы, кипела работа в мастерских. Хозяйственные постройки, гостевые домики, дома для рабочих и мастеров… центральное здание было больше и роскошнее прочих, но не довлело над окружающим пространством, в отличии от большинства известных Тиэнне жилищ феодалов.

— Я распорядился, чтобы твоих людей поселили вон там, — Маэнгель показал на один из гостевых домиков. — А для тебя комната будет выделена здесь… — Кивок в сторону центрального здания.

— Я должна найти их, чтобы они знали, что со мной все в порядке. — Сказала Тиэнна. — А то наделают тут шума…

— Конечно. Но сначала, позволь, я покажу твою комнату.

Вокруг центрального здания был разбит сад. При приближении Маэнгеля охранявшие вход стражники вытянулись по стойке смирно.

Комната для гостьи находилась на втором этаже. Ничего особенного, но Тиэнну она удовлетворила: уютно и ничего лишнего. Еще по дороге Маэнгель распорядился об ужине и горячей ванне для гостьи. Управляющий, в свою очередь, выгрузил на него массу сообщений, одно из которых требовало немедленного отбытия молодого графа. К ночи он должен был успеть вернуться, но ужин пропускал. Маэнгель скривился и, вздохнув, печально посмотрел на Тиэнну: он собирался поужинать вместе с ней.

— Езжай-езжай, — она легонько похлопала его по руке. — Я и так много времени отняла у тебя.

Жестом руки Маэнгель отослал управляющего и, задержав руку Тиэнны в своей, негромко сказал:

— Мои комнаты — вон там, — он показал глазами на дверь, находившуюся не так уж далеко от той, за которой находилась комната Тиэнны. — Придешь ко мне сегодня? Я вернусь не позже полуночи.

Она улыбнулась и отрицательно покачала головой.

— Сегодня я слишком устала для практики дежьёна. А костюма для наших игр у меня нет — почти все вещи пришлось оставить в Браше.

— Костюм для тебя у меня найдется, — вкрадчиво пообещал Маэнгель.

Она хотела вновь отказаться, но потом подумала, что, с учетом того, что Маэнгель сегодня ей показал, он определенно заслуживает небольшого поощрения. Поощрение можно было бы отложить и на другой день, но завтра должен прибыть граф Одеран и неизвестно, будет ли у них возможность надолго уединиться.

— Посмотрим… — Тиэнна изобразила задумчивость. — Может быть, и приду. Если не передумаю.

Улыбка Маэнгеля стала шире, он чуть сильнее сжал ее руку, а затем отпустил и ушел собираться.

* * *

…Спустя пять часов Тиэнна — полностью обнаженная, если не считать черные обтягивающие сапоги, доходившие до середины бедра, черные же перчатки длинною до плеч и темный корсет — сидела, непристойно раздвинув ноги, в кресле в кабинете Маэнгеля, а сам хозяин кабинета, также голый, с лицом, закрытым кожаной маской, с руками, связанными за спиной, с ошейником на благородной графской шее (его благородного родителя, без сомнения, хватил бы удар, если бы он это увидел), стоя на коленях, униженно вылизывал сапог Тиэнны.

Тиэнна поигрывала стеком и слегка скучала.

— Ничтожество, — с отвращением сказала она, больно тыкая в грудь Маэнгелю острым кончиком сапога. — Смотреть на тебя противно.

Взгляд мужчины (маска оставляла открытым глаза и рот, кроме того, в ней были две щели на уровне носа, через которые можно было дышать) стал похож на взгляд побитого щенка. Он постарался лизнуть сапог еще раз, но неудачно, поскольку Тиэнна устраивала его в этот момент поудобнее.

— Ты ни на что не способен.

— Да, госпожа… — Прошептал Маэнгель.

— Как только на свет мог появиться такой слизняк? — Задумчиво произнесла Тиэнна, как будто бы ни к кому конкретно не обращаясь.

— Не знаю…

Она быстро наклонилась вперед и безжалостно хлестнула его стеком — раз, другой, третий — оставляя на коже Маэнгеля багровые полосы, а кое-где — и мелкие капельки крови.

— «Не знаю, ГОСПОЖА»! — Рявкнула она. — ГОС-ПО-ЖА!

— Простите, госпожа.

— Какой же ты все-таки кретин. Элементарных вещей запомнить не в состоянии.

Убожество. Ты должен был родиться в хлеву. Там тебе самое место.

В глазах Маэнгеля теснились отчаянная мольба и бесконечное обожание.

Протянув руку, Тиэнна взяла мужчину за волосы и сжала пальцы. Ноздри Маэнгеля раздувались от возбуждения и боли.

Она увлекла его голову к себе, заставив сначала вылизывать внутреннюю сторону бедер, а затем влагалище. Последним Маэнгель, по ее мнению, занялся слишком восторженно и бурно, за что был отстранен и безжалостно отхлестан по щекам. После чего ему было позволено продолжить.

* * *

…Спустя еще полчаса они, усталые, но довольные, пили красное шеманское вино, и неспешно разговаривали. Черный сапоги и перчатки все еще были на Тиэнне, она поленилась их снимать, однако, поскольку Маэнгель был избавлен от ошейника, это означало, что игра окончена, и сейчас они — просто хорошие друзья, а не любовники.

На столе лежало несколько свитков и книг — развернув один из них, Тиэнна увидела схему странного устройства, внешне напоминавшего шар, обрамленный металлическими ветвями, две из которых, судя по их форме, явно предназначались для переноски и удерживания на весу всей этой конструкции. Шар, предположительно стеклянный, был не сплошным — внутри него, если Тиэнна правильно поняла схему, должны были находиться шары поменьше, линзы и призмы.

Металлические ветви, утончаясь и множась, пронизывали внутреннее пространство шара. Она спросила Маэнгеля, что это, и он сказал, что этот прибор называется??? сфера пустоты.

— Возможно, ты помнишь по урокам философии в Университете Школу Пустоты?

Тиэнна кивнула.

— Чудики, которые считают, что ничего нет. Путь к истине лежит через отрицание, поскольку положительные утверждения не могут вместить ее… или что-то в этом роде.

— Да, все так. По их мнению все, что есть — не более, чем вибрация, пронизывающая пустоту; когда вибрация исчезнет, все вернется к своему изначальному состоянию. Обычная философская школа с большим самомнением, у нас таких десятки. Большинство ее адептов занимались тем же, чем и все остальные: регулярными медитациями и бесконечными философскими спорами с адептами соседних школ. Но там нашелся один мастер, который решил подтвердить истинность их философии на деле. В юности он был знаменитым алхимиком и чародеем… Лавек Ханлед — возможно, ты слышала о нем?

Тиэнна сделала неопределенное движение головой. За свою жизнь она слышала слишком много имен и не была уверена, что слышала то, которое назвал Маэнгель.

— Стихии могут быть разбиты на пары, которые уравновешивают друг друга, — продолжал молодой граф. — Огонь и Вода, Земля и Воздух, Свет и Тьма, Жизнь и Смерть… и так далее. Чем дальше они друг от друга, тем лучше; если же их сблизить, то противоположные их свойства вступят в борьбу и уничтожат друг друга. С помощью астральной алхимии Лавек сумел выделить процесс взаимоуничтожения стихий как некую особую энергию, новый, отдельный элемент — а точнее, элементы, поскольку не-Огонь был не совсем такой же формой пустоты, что, например, не-Свет или не-Жизнь. Обладая вывернутыми наизнанку Стихиями, Лавек стал искать способы проникнуть еще глубже; одного отрицания ему показалось мало — поскольку, согласно философии его школы, все имеет единую основу, Лавек попытался обнаружить в этих анти-Стихиях нечто общее, отрицая теперь уже их. Получилось двойное отрицание: на первом этапе Лавек уничтожал существование вещи, а на втором — уничтожал ее несуществование, образующееся в результате ее исчезновения.

— Я уже запуталась, — сообщила Тиэнна. — Давай пропустим все промежуточные этапы изысканий Лавека и перейдем к результату.

— Я как раз к ним подхожу, — сказал Маэнгель. — Сила, которую сумел высвободить Лавек, убила его и разрушила лабораторию. К счастью, его записи хранились в другом месте; также у него были близкие ученики, которые смогли в них разобраться. Отец пригласил их к себе; новые эксперименты ставились с соблюдением всех предосторожностей. По сути, Лавек нашел способ открывать врата во внешнюю пустоту, нам осталось лишь научиться использовать силу, образующуюся, когда «ничто» начинает взаимодействовать с «чем-то». Сначала, — он кивнул на схему, развернутую Тиэнной, — был проект сделать переносное устройство, но мы от этой мысли отказались: оно выходило слишком громоздким.

— Но установить на летающем корабле его можно?

— Совершенно верно.

— И каков будет эффект от применения? — Полюбопытствовала графиня.

— Подавление любой магии на заданном пространстве. Нейтрализация сил любого стихийного духа вплоть до бессмертных. Может быть, и бессмертных тоже, но с ними до сих пор не было возможности проверить.

— А что с людьми?

— Люди и животные действие этой штуки переживают лучше, но и им не стоит находиться в зоне ее применения. Лавека она убила, но там был концентрированный заряд. Сфера пустоты действует иначе, она накрывает определенную область. Там концентрация ниже. Человек в зоне ее действия испытывает истощение, потерю сил, теряет сознание, а затем умирает. По сути, со стихиалями все происходит так же, только быстрее.

— Отчего такие различия в эффектах?

— Это же очевидно, Ти. — Пожал плечами Маэнгель. — Мы живем на поверхности вещей, Стихии и их духи — в глубине. Сфера пустоты разрушает в первую очередь тот глубинный, нечеловеческий уровень бытия и лишь затем разрушение добирается до поверхности.

Тиэнна задумалась.

— А что происходит потом? — Спросила она. — Вы использовали прибор, уничтожили кусок мира… а дальше? В бытии так и остается дыра? И она не меняет своих размеров, не пытается разрастись? Разве бытие не продолжает вытекать во внешнюю пустоту подобно воде из кувшина, в котором проделали дырку?

— Такие опасения были, — признался Маэнгель. — Но, к счастью, на деле ничего подобного не происходит. Сколько-нибудь долгое время оставаться открытой может лишь очень небольшая дыра. Чем она больше, тем быстрее затягивается. Мы не вполне понимаем, в силу каких причин это происходит. Возможно, само бытие стремится поддержать свою целостность, а возможно, существует какой-то глубинный запрет, какое-то заклятье Имен, созданное Князьями или даже Светилами, которое обеспечивает эту целостность. Точная причина пока неизвестна.

— И много будет толку от этой маленькой дырочки, которую вы проделаете? — Спросила Тиэнна. — Остановите чьи-нибудь чары или убьете какого-нибудь несчастного элементаля… стоило ли стараться? Не легче ли было сделать все то же самое каким-нибудь другим, более привычным способом?

Маэнгель широко улыбнулся.

— Ти, ну что ты, в самом деле… Решение лежит на поверхности. Можно сделать одновременно множество таких мелких дырочек и объединить их силы.

Тиэнна усмехнулась, покачала головой и стала снимать кожаные перчатки.

— Изобретательно. — Оценила она.

— В этом и состоит отличие людей от богов и демонов. — Кивнул Маэнгель. — Боги могут быть сколь угодно сильны, но человек все равно найдет способ обойти их запреты.

— О каком запрете идет речь? — Спросила Тиэнна, натягивая сорочку.

Маэнгель последовал ее примеру и тоже стал одеваться.

— Есть мнение, что разрастись дыре не дает влияние Картваила, бога границ и пределов, которого иногда называют еще Стражем Пустоты. По крайней мере, такова одна из версий.

Наиболее… как бы это сказать?.. наиболее мистическая.

— Ты в нее веришь? — Тиэнна одела платье и потянулась за пояском.

— Не слишком. Я не простачок, который стремится объяснить всё, что происходит, волей богов. Должно быть какое-то естественное объяснение. Мнение о том, что Сальбрава сама каким-то образом стремится сохранить свою целостность, мне нравится больше.

Тиэнна на секунду задумалась. Затем она надела туфли и сказала:

— Но ведь это тоже самое. Боги и духи — это и есть «сама Сальбрава», ее душа. И та часть Сальбравы, которая оберегает целостность мира, носит имя Картваила, лунного бога границ.

Маэнгель отмахнулся.

— Ты слишком все поэтизируешь. Тем более что Картваил, судя по легендам, давно мертв.

— Был убит, а не мертв. — Уточнила графиня. — Если мы говорим об одном из Князей, это ведь совсем не одно и то же, согласись?

— Ну хорошо, допустим. И тогда почему же он не уничтожил всех нас за эти эксперименты? Это было бы проще сделать, чем каждый раз закрывать за нами дыры.

— Возможно, еще уничтожит. — Слегка понизив голос, ответила Тиэнна, подпустив в тон чуточку драматизма.

Маэнгель рассмеялся.

— Ты шутишь, — сказал он. — А ведь подавляющее большинство людей испугались бы прогневать богов и действительно отступили бы от дальнейшего изучения этой области. Ну ничего. Придет время, и на богов свободное и сильное человечество когда-нибудь перестанет оглядываться.

— Ты лекханит. — Констатировала Тиэнна.

— Как и ты. — Не стал отрицать Маэнгель.

— Возможно… — Тиэнна улыбнулась и подошла к книжному шкафу, располагавшемуся справа от стола. Легонько провела пальцем по корешкам книг. Механика и магия, оптика и астрология… Полторы полки занимали тома, посвященные различным видам дежьёна: как правильно строить здания и города; какие дыхательные и гимнастические упражнения делать для гармоничного развития Тэннака, Холока и Шэ; в какое время зачинать детей и как заниматься любовью… Ее палец на миг задержался на книге Нэйлы эс-Фанир, посвященной правилам дрессировки животных — к этой книге существовало приложение, приписываемое Нэйле, но на деле явно написанное кем-то другим: приложение повествовало о сексуальной практике с животными с целью зачатия чудовищ, которые бы совмещали в себе черты человека и зверя.

Приложение — не говоря уже об описанной в нем практике — было строго запрещено даже в Ильсильваре, но запретный плод сладок: Тиэнна читала его, когда обучалась в Университете.

Практическая часть ее не заинтересовала, зато теория показалась любопытной. Тиэнна провела пальцем по корешкам еще пары книг и вытащила третью, название которой показалось ей странным.

— Варейд эс-Хабан, — прочла она имя автора. — «Дежьён Двойного Начала»… Что это?

— Открой и сама поймешь.

Тиэнна так и сделала. Первые же рисунки отвечали на вопрос об особенностях этого дежьёна более чем красноречиво, но Тиэнна перелистнула пару десятков страниц для того, чтобы быть уверенной, что не ошиблась.

— О! — Сказала она, разглядывая картинку, на которой двое мужчин ласкали друг друга; на схеме по соседству было показано, что происходит при этом с их Шэ и Тэннаком. — Теперь вспомнила: я слышала об этом дежьёне пару лет назад, но без подробностей. Я могу взять ее на время?

Маэнгель на секунду задумался, затем кинул.

— Хорошо. Но, пожалуйста… будь аккуратна. В Эйнаваре за нее сжигают, а у нас могут посадить в тюрьму или крупно оштрафовать. Слугам запрещено прикасаться к моему столу и книжному шкафу, но если кто-то увидит ее у тебя, могут доложить отцу… Я не хочу проблем.

— Понимаю. — Тиэнна кивнула. — Не беспокойся. Ты сам практиковал это?

Маэнгель миг помедлил, а затем скривил губы и быстро кивнул.

— И как впечатления?

— Дежьён сыроват. — Подумав, ответил молодой граф. — Много… сомнительных моментов. В теории все выглядит хорошо, но на деле… — Он покачал головой, думая, какое слово подобрать. — Он либо не доработан, либо я так и не понял, как правильно его практиковать. В любом случае, это не мое.

— Вот как? — Тиэнна посмотрела на любовника с иронией. — А что с теорией?

— Общая идея в том, что всякое явление или сила, достигая некоего критического состояния, обнаруживает в себе свойства, противоположные изначальным. Предельно яркий и сильный свет слепит и погружает во тьму, сильный холод обжигает, а предельно мужское или предельно женское обнаруживает в себе качества противоположного пола.

— Любопытно. Я прочту и обсудим.

— Конечно.

Маэнгель вновь улыбнулся и легко пожал ей руку на прощанье; Тиэнна устало улыбнулась в ответ и ушла. Была уже середина ночи и даже возбужденное любопытство не могло отогнать желание поскорее очутиться в кровати: долгий и извилистый путь от Браша до Гафета слишком ее измотал.

Глава 5

В Сеигбалаокхе, четвертом круге Преисподней, в мире, называемом Ракош, в землях клана Хангеренеф, в неурочное время были открыты двери храма Лкаэдис, Паучьей Королевы.

Облаченные в черную сталь демонические стражи, в обликах которых причудливо соединялись черты пауков и людей, склонились перед герцогом Нихантией, правившим землями клана более четырех тысяч лет. Нихантия протянул руку к вратам и разомкнул запирающее их заклятье; затем он прошел внутрь.

Огромная статуя Королевы нависала над алтарем. Изгибаясь полукругом, на расстоянии десяти шагов от алтаря был расположен первый ряд столов и скамей; за ним следовали второй, третий и четвертый. В храме было темно, тихо и пустынно, пахло остатками благовоний, которыми пользовались во время последнего ритуала, страхом и мертвечиной. Нихантия прошел по центральному проходу; миновав столы с гниющими остатками последней трапезы, он опустился на скамью в первом ряду. Ему нужно было собраться с мыслями, прежде чем обратиться к богине с молитвой.

Как и стражи, охранявшие храм, Нихантия принадлежал к демоническому народу талхетов, и хотя за прошедшие века количество обликов, которые стали доступны лидеру Хангеренефов, перевалило за сотню, его основной облик остался прежним: высокая фигура с двумя парами рук; из тела на уровне нижних ребер вырастает третья пара конечностей — два гибких когтя длиной около метра; четвертая пара конечностей — сильные и быстрые ноги, почти неотличимые от человеческих, если не считать нижней их части: вместо пятипалой ступни там расположен плоский отросток, заканчивающийся когтем. На обеих парах рук так же имеются когти — недлинные и скошенные к низу на нижней паре, длинные и острые — на верхней.

Верхняя пара рук длиннее нижней — она используется в основном для боя оружием или без него, в то время как нижняя чаще употребляется для колдовства и письма. На обеих руках, помимо когтей, вырастающих из запястья и закрывающих тыльную часть ладони, так же имеются пальцы — вполне человеческие: одна из многих черт, унаследованных талхетами от тех жен Хангеренефа, что происходили из рода людей.

Некогда Хангеренеф и еще полсотни бессмертных пауков были детьми Королевы, которых она породила более двадцати тысяч лет тому назад. Некоторых своих сыновей и дочерей она пожрала сама, другие основали в Ракоше собственные кланы и стали истреблять друг друга; в конечном итоге талхетских родов осталось одиннадцать. Бессмертие, источником которого для талхетов являлась Королева, распространялось на каждый из родов, а не на отдельную особь, и поэтому среди талхетов существовала иерархия старшинства: старшие пожирали младших и так продлевали свою жизнь. Так соблюдался баланс, ибо потомство талхетов было многочисленно: не сдерживай его рост аппетиты старших, оно вскоре заполонило бы собой весь мир. Три раза в год открывались двери храма Королевы Лкаэдис: в эти дни старшие Хангеренефы пожирали своих детей в ходе ритуальной трапезы, и незримой мистической соучастницей пира, как полагали, становилась в эти часы сама Королева.

Нихантия, правнук Лкаэдис, убивший своего отца так же, как тот некогда убил первого Хангеренефа, знал, что когда-нибудь придет и его черед. Хотя он следил за своими потомками, и убивал как наиболее слабых, так и наиболее сильных, способных когда-нибудь бросить ему вызов — он знал, что настанет день, когда он ошибется. Оружием или магией, интригами или предательством, но кто-нибудь из его детей или внуков возьмет верх, и тогда у клана появится новый лидер. Этого не избежать… если только не убить саму Лкаэдис и не занять ее место — немыслимая, безумная, но такая вожделенная мечта!.. Нихантия потряс головой. Опять эти мысли.

Невовремя, совсем невовремя…

Хотя Лкаэдис и считалась бессмертной третьего поколения, за счет храмов и воздаваемого ей почитания Королева обрела божественный статус и лишь на шаг уступала сотворившим Сальбраву Князьям — а некоторых из Князей, низринутых и лишенных силы, она, безусловно, даже превосходила. В ее честь было сложено множество гимнов и ритуальных песен, но теперь, в связи с последними событиями, Нихантия задумался о том, почему так мало гимнов и песен посвящено происхождению Королевы. Разве это не есть великое и чудесное событие, о котором должны слагаться песнопения? Однако, происхождение Королевы оставалось сокрытым.

Несколько дней назад Нихантию посетило видение, которое устрашило его. Он находился в гадательной комнате дворца — вскрывал живот салакату, тонкокостному рогатому демону, чтобы посмотреть, как расположены его внутренности. По внутренностям жертвы можно было понять, какие потоки мировых сил приведены в движение, а какие пребывают в покое, узнать, что происходит в Сальбраве, увидеть будущее и угадать волю богов. Требовалось лишь правильно настроить свой ум в соответствии с производимым ритуалом; Нихантия был мастером гаруспиции и совершал ритуал бессчетное множество раз, используя для гадания внутренности людей, демонов и животных.

— Грядут перемены… Большая война… — Задумчиво сказал он, копаясь в кишках прикованного к столу, кричащего от боли салаката. — Конец рода Хангеренефов… — Он мрачно посмотрел на живот плененного демона, не в силах поверить в то, что сам только что сказал. — Нет, просто большие перемены в роду… Смена власти? Новый герцог? — Он обдумал эту мысль: она была не слишком радостной, но намного лучшей, чем исчезновение всего рода. Затем Нихантию заинтересовал странно расположенный отросток тонкой кишки салаката. — Так, а это?.. Новая святыня?.. Новая святость?.. Новый бог?.. — Он перебирал формулировки, стремясь найти ту, которая наиболее точно выразила бы его неотчетливые ощущения.

И тогда что-то произошло. Что-то коснулось его ума и изменило его восприятие — изменило куда сильнее, чем ритуал гаруспиции. Окружающий Нихантию мир стал больше и глубже, в нем появились направления, не существовавшие ранее; пространство перестало быть однородным, в нем возникли провалы и пути, ведущие куда-то за грань, в какие-то реальности более высокого порядка. И все это, весь новый мир, с которым соприкоснулся Нихантия, был живым. Мир смотрел на Нихантию, разглядывал словно песчинку, и герцог талхетов понял, что стал предметом интереса одного из Князей или кого-то весьма приближенного к ним. Он прежде беседовал с некоторыми из них, и знал, что ощущения от каждого — совершенно разные: один казался бурей, другой — невыносимым огнем, третья — жаждой и вожделением. То, что он переживал сейчас, было похоже на беспрестанный поток теней, на ядовитый смрад, на тонкий, влекущий к себе аромат безумия и смерти. Воздух истекал ядом, темнота ритуального зала стала гуще и как будто ожила. Нихантия молча внимал: он не знал, для чего это пришло и что оно хочет от него.

— Нихантия, герцог талхетов… — Голос, вкрадчивый и сладострастный, определенно принадлежал женщине. Он проник в уши лидера Хангеренефов, словно масло растекся по коже и нутру, вызвал дрожь во всем теле. — Ты угадал верно, но не вполне. Новая святость — для вас, но бог — не нов: вы служили мне прежде и будете служить вновь.

— Мы служим Королеве Лкаэдис, — ответил Нихатия. — Так всегда было и будет.

— Вы и есть Королева Лкаэдис, — произнес тот, кто явился Нихантии — но теперь он говорил мужским голосом. Никакого искушения и сладострастия, вместо них — спокойствие и холодный расчет. — Вы части ее тела, порывы ее души, ее мысли, следующие друг за другом, ее желания и влечения. Вы живете ее бессмертием, а она живет вами. Поэтому не говори мне «мы служим Лкаэдис». Вы служите себе. Но так было не всегда, и я пришел, чтобы напомнить об этом.

Нихантия помедлил, прежде чем ответить. Пришедший не применял волшебство для того, чтобы поработить герцога, но сам по себе напор воли Темного Князя был слишком велик, и Нихантии пришлось собрать все силы для того, чтобы ему воспротивиться. Когда он наконец заговорил, то сказал:

— Плоть любого бога — его народ. Не знаю, кто ты и для чего играешь со мной, но предавать госпожу по твоему слову я не намерен.

— Я Отравитель, Темный Князь, один из тех, кто Последовал за Темным Светилом, — ответил мужской голос и одновременно с ним женский произнес «я Отравительница, Темная Княгиня, Последовавшая». Нихантии на какой-то момент показалось, что мужская ипостась Князя стоит слева от него, а женская — справа, и они произносят похожие, но все же отличающиеся слова синхронно ему в правое и левое ухо. Затем зазвучал только женский голос:

— Во время Войны Остывших Светил поиск новых союзников привел меня к Сферам Луны. Луна и ее Князья в то время хранили нейтралитет, хотя в их среде присутствовали различные настроения: одни справедливо опасались, что после расправы с нами, Солнце примется за свою сестру и потому хотели поддержать нас, другие же из тех же опасений желали помочь Солнечным, надеясь заслужить их снисхождение. Один из Лунных, Сиблауд Великий Ткач был готов заключить тайный союз. Символом нашего союза должно было стать наше дитя. Так появилась на свет Лкаэдис. Но все вышло не так, как мы задумывали. Я была убита, Сиблауд сокрыл нашу связь от своей госпожи. Когда Лунные осознали, что их ожидает не менее горькая участь, чем нас, было уже слишком поздно. Лунные Сферы закрывались, Серебряная Госпожа была ранена и обречена на вечный, неизбывный голод. Сиблауд успел отправить дочь за пределы той великой тюрьмы, которой стали Лунные Сферы, но, как я вижу, так и не успел рассказать ей всю правду о том, как она появилась в Сальбраве и кто породил ее.

Нихантия пораженно молчал. То, что он услышал, не укладывалось в голове. До сих пор он полагал Лкаэдис одной из наиболее могущественных бессмертных третьего поколения, но если услышанное было правдой, ее происхождение оказывалось намного выше, чем он мог себе представить. Особенное положение Королевы, ее формальная независимость как от Дна, так и от Сопряжения, расселение талхетов по мирам, что некогда входили в разрушенную пирамиду Лунных Сфер — все это вдруг обрело неожиданный смысл. В Лкаэдис была тьма, но было и нечто иное — талхеты всегда знали об этом, почитая себя особенной расой.

Понимание, которое приходило к нему, не было некой мыслью, которую можно легко принять или отбросить, не придавая ей особого значения. Понимание становилось дверью, в которую он должен был войти и измениться. Если он примет правду Князя, то станет другим, изменится и внутренне, и может быть даже внешне.

Правду?..

Но было ли то, что говорил ему Отравитель, правдой?.. И даже если это было правдой, то в какой мере? А в какой — состояло из полуправды, умалчиваний и акцентов, искусно расставленных таким образом, чтобы переворачивать правду с ног на голову? Искушение принять услышанное за истину, вступить на тот путь, что ему предлагали, и измениться на этом пути, было огромным, но не менее сильным было и сопротивление возникшему желанию. Будучи поставлен перед выбором, Нихантия подумал, что слишком сильное влечение к новой истине уже само по себе свидетельствует о том, что эта истина мало чем отличается от помрачения. Он закрыл глаза и постарался абстрагироваться от темной силы, которая явилась в храм и говорила с ним, искушала и звала за собой. Он сотворил заклятье, понижающее восприимчивость к тонким воздействиям и одновременно — закрывающее его мысли и чувства от постороннего внимания. Ощущение присутствия ослабло, разум прояснился. Нихантия еще больше уверился в правильности сделанного им выбора.

— Мне нужно подумать над услышанным. — Произнес он вслух. — Трудно принять новую истину сразу.

— Конечно, — в голосе Темного Князя прозвучала ирония.

А потом Отравитель ушел, и Нихантия остался один. Он сел на пол и погрузился в медитацию. Дух его очистился от беспокойства и тревог, но будущее по прежнему оставалось неопределенным. Что ему сказать, когда Владыка Ядов явится вновь? Верность Королеве может стоить ему жизни, но спасет ли его жертва род Хангеренефов от втягивания в воронку новой бессмысленной войны, которую затевали Последовавшие? Войны, которая не принесет Хангеренефам ничего, кроме гибели… Он понял, что одной только медитации недостаточно; и тогда встал и направился к храму Паучьей Королевы. Он приказал стражам пропустить его — и они не посмели ослушаться: запечатанные заклятьем врата храма были открыты в неурочное время. Нихантия вошел внутрь и склонился перед алтарем. Он долго молился; алчность, страсть, противоречивые влечения к Королеве, желание обладать ею и желание свергнуть ее — все это присутствовало в нем, но не мешало темной молитве. Пороки создавали особые связи между демонами, они были не менее важны, чем добродетели для обитателей Верхних Миров. Нихантия осознавал свои страсти и питался их силой, но сейчас было неподходящее время для связанных с ними переживаний. Он хотел, чтобы Лкаэдис узнала, что происходит и подсказала ему, как действовать. Он был готов умереть, ответив Темному Князю отказом, но не хотел умирать понапрасну.

Шум у дверей привлек его внимание, оторвав от молитвы. Лязг оружия, хруст и скрежет металла, проникающего в мягкую плоть талхета, скрытую хитиновым, а сверх него — еще и железным — панцирями. Второй страж прожил на секунду дольше, но затем затих и он. Нихантия встал с колен. Его верхние руки потянулись к клинкам за спиной, а нижние расслаблено приподнялись, готовясь сотворить заклинание. Молитва сделала его разум ясным и чистым, а дух — бодрым и одновременно спокойным. Он был готов к сражению, к смерти, к любой неожиданности.

Они вошли во врата храма одновременно: Ксайлен, двадцать четвертый сын Нихантии (и третий по старшинству, если считать только живых сыновей лидера Хангеренефов) и Сайналь, одна из бесчисленных его внучек. Сила, которую отверг Нихантия, окружала их и питала — Владыка Ядов никогда не был склонен ограничиваться единственным путем к поставленной цели, и искушение, отвергнутое первым из Хангеренефов, достигло умов и душ его потомков — менее осторожных, более импульсивных, честолюбивых и алчных до силы. Нихантия подумал вдруг, что защищает прежнюю Лкаэдис, независимую ни от кого, плетущую свою паутину вдали от света и тьмы; а эти двое юнцов представляют Лкаэдис новую, поддавшуюся притяжению Темного Князя и входящую в орбиту его силы… Отравитель был прав, говоря, что народ является телом бога: теперь Лкаэдис предстояло сразиться с самой собой, определяя таким образом собственное будущее. Эти мысли промелькнули в душе герцога как мимолетные тени, а затем — все размышления сделались неуместны. Он призвал поток Сумеречных Нитей и хлестнул ими, как плетью, по Ксайлену — тот ушел в сторону и вызвал аналогичный поток, выставляя его на пути заклятья Нихантии. Сайналь прыгнула вперед, перелетела через ряды столов и скамеек; ее клинки целили в горло и грудь герцога. Нихантия легко отразил атаку, отбросив талхетку назад, при том он использовал лишь один меч. Он бы убил ее, если бы имел возможность развернуть корпус и атаковать второй рукой — но Ксайлен, куда более опасный, чем внучка, в этот самый момент выбросил впереди себя два сумеречных потока силы, использовав клинки как проводники и усилители энергии, и Нихантии пришлось сосредточиться на отражении атаки. Он сформировал второй поток и захватил своими Сумеречными Нитями потоки Ксайлена, а затем отшвырнул их в сторону, орудуя заклятьями так, как если бы в его руках находились два кнута. Сайналь окружила себя коконом из Нитей и снова бросилась в бой: она подставлялась под удар, рассчитывая, что кокон выдержит по крайней мере один удар герцога — в то время как она, в свою очередь, сумеет достать его. Нихантия вместо жесткого блока внезапно ушел в сторону, пропуская Сайналь мимо себя; потоки-кнуты хлестнули по защите талхетки, разрывая ее в клочья, а искривленный, острый как бритва меч, обрушился сверху, и отсек одну из нижних рук внучки. Ксайлен превратил часть Нитей в дым и бросил этот дым на герцога, превращая свое заклинание в проклятье, поглощающее жизнь и силу. Нихантия расплел треть каждого из своих потоков, окружая себя паутиной, и одновременно — усиливая поглощающие свойства своего заклятья. Паутина впитает дым Ксайлена, не дав ему коснуться герцога. Неугомонная Сайналь предприняла еще одну атаку, Нихантия, не глядя, отмахнулся от талхетки, как от назойливой мухи. Он чувствовал, что что-то не так… Он был сильнее их обоих, вместе взятых, и побеждал, но было что-то… неуловимое ощущение дурноты, чувство, что он делает именно то, что от него ждали. Паутина поглотила дым, но казалось, что часть этого дыма — невидимая, неуловимая — осталась висеть в воздухе, окружая Нихантию, дурманя его разум и искажая чувства. Один из мистических талантов, обретенный за века служения Лкаэдис, в ходе участия в ее празднествах и медитаций, заключался в способности герцога перерабатывать проклятья, вытягивая из них всю вложенную в них силу и оставаться таким образом почти неуязвимым к данному аспекту темной магии — и хотя эта способность действовала в нем постоянно, сейчас он дополнительно акцентировал на ней свое внимание и, сколь мог, усилил ее работу. Он и не подозревал, что Ксайлен способен создавать настолько сильные и изощренные заклятья.

Сайналь вновь оказалась рядом; Нихантия отбился и проткнул ей бедро, однако замешкался, благодаря чему Ксайлен разрушил окружавшую герцога паутину; затем две пары потоков-плетей схлестнулись, обвивая друг друга, проникая в друг друга, и низводя усилия каждой стороны на нет. Где-то внизу и слева Сайналь, истекая кровью, пыталась подняться на ноги — не отвлекаясь от магического противостояния, Нихантия ударил ее нижней конечностью в живот. Доспехи смягчили удар, Сайналь отлетела к первому ряду столов и перевернула один из них; несколько мгновений она лежала, беспорядочно размахивая теми конечностями, которыми еще могла двигать, а затем вновь предприняла попытку подняться. Выгаданное время позволило Нихантии сосредоточиться на сыне: он отразил еще одну колдовскую атаку, а затем перешел в наступление, разбивая потоками Нитей заклятья Ксайлена и подбираясь все ближе к узловым сегментам Тэннака и Шэ своего противника: когда потоки-плети Нихантии достигнут их, он просто разорвет души талхета на части. Нихантия спешил, потому что чувство «что-то не так» наростало, он ощущал слабость и дурноту. Ксайлен ушел в глухую оборону, Нихантия теснил его, одновременно пытаясь обнаружить остатки проклятья, которое, как он полагал, продолжало влиять на него.

Сайналь поднялась и, хромая, направилась к герцогу: она не могла даже бросить заклятье, потому что все силы ее Тэннака сосредоточились сейчас на заращивании ран и нейтрализации вредоносных чар, которыми были пропитаны клинки Нихантии. Отчаянная, но слишком медленная атака… Нихантия проткнул ей плечо и вогнал клинок в грудь. Сайналь упала у его ног; она делала попытки подняться, но каждый раз падала обратно. Колдовская дуэль с сыном стала более напряженной: Нихантия слабел и терял контроль над потоками Нитей, в то время как Ксайлен усилил натиск. Герцогу так и не удалось обнаружить влиявшего на него проклятья; когда же Сайналь в очередной раз шевельнулась и он ощутил прилив дурноты, ему пришла в мысль, что дело вовсе не в скрытом аспекте насланного Ксайленом дыма. Он ощутил ауру этих двоих, когда они вошли в храм: сила Владыки Ядов присутствовала в них, но затем растеклась повсюду.

Потомок Королевы Пауков, он полагал, что обладает иммунитетом к любой отраве, но в любом правиле бывают исключения — и тот, кто был в Сальбраве источником всякой отравы и порчи, без сомнения, мог наделить своих новых адептов дарами, сводящими на нет способности, которые Нихантия полагал для себя естественными и неотъемлемыми. Не было никакого проклятья, была ядовитая аура, которая разъела его духовные защиты за время боя — и чудо, что он продержался так долго! Вероятно, Лкаэдис помогала ему как могла, но бой, который он вел здесь с собственными потомками, был лишь частью более глобального противостояния, он был, возможно, лишь зримым выражением метафизической борьбы двух богов. Втянув воздух сквозь сжатые зубы, преодолевая слабость и тошноту, Нихантия воткнул оба клинка в тело Сайналь, а затем, так быстро, как только мог, побежал наверх, к храмовым вратам, у которых стоял его сын — обнаживший клинки и готовый к битве. Они сцепились, как уже бывало много раз, но если прежде это были учебные бои, то теперь речь шла не только о жизни и смерти каждого из них — они сражались за будущее своего рода. Ксайлен знал, что Нихантия слабеет — он затягивал поединок, не рисковал, уходил от атак, держал дистанцию. Нихантия хорошо обучил сына, но если прежде он был уверен, что победит в бою любого из своих потомков, то теперь условия изменились.

Сражающиеся нанесли друг другу несколько мелких ран. Движения Нихантии замедлились, он едва стоял на ногах. Слабость и головокружение, чувство, что он совершенно иссяк… Он попытался поднять руки с клинками, когда Ксайлен сделал к нему мягкий, скользящий шаг — но не стал. Возможно, ему хватит сил еще на один рывок или удар — но выиграть этот бой он уже не сумеет. Он ждал, когда Ксайлен вонзит в него свои мечи, чтобы последним ударом убить сына и закончить поединок если не победой, то хотя бы обоюдным поражением. Но Ксайлен медлил, будто предчувствуя что-то, и Нихантия процедил:

— Давай же… Сделай хоть что-нибудь сам!

Но Ксайлен покачал головой и не двинулся с места, а затем Нихантия ощутил удар в спину, холод в теле и боль. Острый конец клинка вышел из его груди — дважды, таким образом, пробив броню. Он попытался что-то сказать, но не сумел. Прежде, чем его колени подогнулись, Ксайлен нанес резкий горизонтальный удар, рассекая отцу шею. Голова Нихантии упала вниз и покатилась по ступеням амфитеатра, затерявшись под столами с гниющими остатками талхетов, пожранных во младенчестве своими родителями и родственниками. Тело герцога грузно рухнуло на пол. Сайналь — истекающая кровью, едва живая — тяжело дышала, опираясь на второй меч, вот-вот грозивший сломаться под тяжестью ее веса. Ксайлен подхватил племянницу и уложил на пол храма, шепча исцеляющие заклятья, но этого поверженный герцог уже не видел. Во тьме, наступившей, когда погас образ видимого мира, он пережил ощущение жуткого присутствия той самой силы, которой безуспешно противостоял. Демоническая тень и фигура мертвого человека, под белой кожей которого просвечивались черные каналы вен соединились в одно существо, и Отравитель прошептал: «Добро пожаловать, маленький паучок. Теперь ты часть меня, а я — часть тебя, как и должно быть.»

Глава 6

Ангелы населяют три высших неба, предшествующих Эмпирею — однако, иногда бывает так, что они сходят вниз, на небеса звезд или царственных светлых стихий, в низшие райские обители или даже в мир смертных. Путешествия последнего рода бывают неприятны или даже мучительны для них: если созданиям Преисподней земля людей видится началом рая, то созданиям Небес — началом ада, и лишь чистые души и искренние молитвы побуждают ангелов оставлять безпечальное бытие высших небес и спускаться вниз, к неверным и слабым людям. Так вышло и на этот раз: хальстальфарская девочка, юная и наивная, молилась в сельском храме, и чистый голос ее молитвы настолько отличался от серости и грязи большинства людских душ, омраченных темными испарениями Преисподней, что один из меньших ангелов шестого неба, поставленный архангелом Саграэлем, в числе прочих ангелов следить за землей, пожелал спуститься вниз, утешить ее и дать ей надежду. Девочка потеряла родителей, воспитавших ее в строгости гешской веры, и молилась о том, чтобы их взяли на небо, не позволив Князю Мертвых увлечь умерших в ад; ангел хотел дать ей почувствовать их близость, уверить смертную в том, что молитва ее была исполнена еще прежде, чем она обратилась к Князьям Света: в самом деле, ее родители за свою праведную жизнь были взяты на небо.

Но все пошло не так, как должно было, с самого начала. Ангел не собирался являться девушке лично — однако, когда он приблизился, она каким-то образом ясно увидела вестника небес и заговорила с ним. Заговорила она на небесном языке, знать который смертным не дано — исключая лишь великих святых, достигших наивысшей степени праведности и во всем уподобившихся обитателям небес. Девочка знала этот язык в совершенстве, а рассуждения ее были настолько взвешены и точны, что привели ангела в величайшее изумление. Поистине, ему стало казаться, что в мутных сумерках мира смертных он обнаружил сокровище невиданной чистоты и ценности: несравнимую душу, которая после жизни на земле будет достойна принятия на одно из трех небес, предшествующих Эмпирею — и даже, быть может, ей будет позволено подняться еще выше и прислуживать самим Князьям Света наряду с младшими богами и предводителями ангелов… Да, именно так ему и показалось.

Они вели беседу на духовном языке, глубину и многогранность которого невозможно сопоставить ни с одним из языков земли: множество ньюансов, оттенков смысла, множество планов, на которых одновременно разворачивался диалог — и в какой-то момент ангел вдруг стал замечать, что не во всем поспевает за девочкой. Отдельные смысловые переходы оставались для него незамеченными, другие — непонятными, третьи — понятными и обоснованными, но противоречащими тем идеям и смыслам, которые он знал прежде. Он пытался угнаться за собеседницей и понять ее мысль — но каждый элемент смысловой конструкции, который они рассматривали, вел к новому соцветию смыслов, и картина все усложнялась и усложнялась — до бесконечности. В какой-то момент общий план пропал, ангел словно шел вслед за девочкой в полутьме, обсуждая частности, и все чаще вставая перед выводами, идущими вразрез с тем, во что он до сих пор верил и чем жил. У этих противоречий должны были быть какие-то объяснения — но каждый раз попытка объяснить противоречия так, чтобы не повредить картину в целом, приводила к еще большим дефектам в картине. Человек мог бы пренебречь логикой; не придать ни малейшего значения связности позиции, которую он не был способен разделить; отмахнуться от аргументов; или даже, разозлившись на чрезмерно умного оппонента, схватить его за горло и заставить силой признать свое поражение — но ангел так сделать не мог: обитатель тонкого мира, он по своей природе был связан с идеями и смыслами в одно целое. Идеи были для него тем же, чем и плоть для людей. Поэтому он не сбежал даже тогда, когда уже почти ослеп и заплутал перепетиях парадоксов и противоречий, и все вокруг него погрузилось в зловещий полумрак.

Лица и фигуры светлых богов на храмовых иконах и статуэтках сделались искажены; их позы стали страдающими и порочными, одежды покрылись испражнениями, из пустых гразниц текли кровь и гной. Окутанный паутиной невыносимых смыслов, ангел метался среди них, словно пойманное насекомое; но чем дальше — тем слабее он становился, в то время как паук медленно подбирался к своей жертве. Связь ангела с мирами света оказалась прерванной, он даже не мог вознести молитву Князьям и всеблагому Солнцу — в том пространстве искаженных смыслов, куда его заманили, подобного рода молитва содержала в себе внутреннее противоречие и представлялась чем-то даже более гнусным, чем обращение за помощью к обитателям Дна.

Собственный свет ангела быстро тускнел; он чувствовал, что умирает… нет, хуже — сходит с ума: все, прежде чистое, казалось теперь исполненным скверны. В жутком мире, где он очутился, не было ни надежды, ни радости, и лишь зло, бесконечный распад, боль и безумие оказывались подкладкой всего, на что ангел обращал внимание.

И вот, среди этого нескончаемого кошмара появилась девочка, она была чиста и прекрасна — также, как и прежде. Она пообещала вывести ангела к истине и свету, он поверил и потянулся к ней, признавая в ней своего проводника и ключаря от ларца с ужасной загадкой, разгадать которую ему оказалось не по силам — но как только пальцы их рук соприкоснулись, лицо девочки потекло и стало меняться, а ангел ощутил, как проваливается в какую-ту беззвучную пустоту и перестает быть. Без сомнения, легче было принять небытие, чем тот безумный, невыносимого кошмара, в котором его обрекали существовать…

…Поглотив ангела, Владыка Лжи расправил свои новообретенные белоснежные крылья, вытянул руки в стороны и наклонил голову сначала влево, потом вправо — одновременно разминаясь и привыкая к новому облику.

Затем он взлетел, незримой воздушной дорогой пройдя сквозь крышу здания; как только он покинул храм, исчезла и объявшая святилище темнота, священные изображения обрели свой прежний вид, аура порчи и невыносимой мерзости исчезла. Сполохом света, быстрый, как сама мысль, воспарил он ко второму небу, даже не заметив барьера, выставленного над землей воинственными ветрами Даберона.

Восходя по Лестнице Совершенств, вскоре он приблизился к третьему небу, населенному царственными стихиалями, духами храмов и городов. Стражи, охранявшие путь, поклонились ангелу и без промедления пропустили его дальше — и ровно таким же поступили стражи четвертого неба, именуемого Небом Благочестивых, ибо на этом небе совершается великолепная и беспрестанная служба Солнцу и его Князьям.

Перед пятым небом духи звезд приветствовали ангела; и только лишь услышав, как в ответном приветствии он призывает Князей Света благословить звездных духов, стражи открыли ворота. Лицемер отметил, что духов этих у ворот необычайно много, все вооружены и насторожены. Украденная память ангела подсказала ему, что пятое небо пришло в беспокойство после того, как великий воитель Иунемэй покинул свой небесный дом и сошел на землю, где был убит чудищами, вырвавшимися из глубин Преисподней.

На шестом его встретили ангелы; узнав сородича, они приветствовали его и пропустили дальше.

Седьмое небо охраняли схлиархи, бессмертные драконы света — Князь Лжи сказал им, что послан с сообщением на восьмое небо, к высшим ангелам. Так, начиная свой ритуал, он солгал в первый раз.

Врата восьмых небес охранял архангел, который пожелал узнать, для чего путешественник желает идти дальше. Ему Лицемер сообщил, что выбран в круге своих сородичей и направлен к предводителям ангелов для того, чтобы прислуживать им — и это была вторая ложь. Оставалась еще последняя, третья.

Эмпирей охранял многоокий Ладхар; он никогда не спал и видел все, что происходит в Небесах, на земле и в Преисподней — кроме тех мест, что оказались временно или навечно сокрыты от его глаз силой, более могущественной чем его собственная. Князья Света и само Солнце наградили Ладхара многочисленными чудесными дарами, и океаны мощи, которыми повелевал он, в прямом противостоянии могли бы устрашить любого из богов. Однако, подлинная сила может быть употреблена и не прямолинейно: Лицемер солгал, сказав, что несет в Эмпирей, как драгоценный дар, чистую молитву ребенка — эта была третья ложь и последняя, завершающая ритуал. Ладхар видел все — но недостаточно видеть, необходимо еще и верно понять увиденное.

Каждое слово лжи, сказанное Лицемером на седьмом, восьмом, и вот теперь — в преддверии девятого неба — не было случайным. Как правило, он предпочитал выдавать свою ложь за истину, делать ее как можно более правдоподобной — это был простой и действенный прием, и, если бы Лицемер использовал его сейчас, то всем трем высшим стражам ему следовало бы говорить одно и то же. Но Последовавший сомневался, что такой лжи будет достаточно, чтобы обмануть Ладхара, хранящего под видом одного из своих глаз всевидящее око самого Альгунта, бога неба: страж Эмпирея распознает любую иллюзию, обратит внимание на мельчашие несоответствия в истории путника и тем, что он говорит о себе — и поэтому, как справедливо рассудил Владыка Лжи, силу следует направлять не на внешнюю убедительную демонстрацию, а на то, как собеседник поймет увиденное — ибо в понимании и оценке заключен корень и исток всякой лжи.

Ладхар не видел того, что произошло в храме, куда Лицемер, под видом набожной девицы, заманил одного из ангелов, ибо Князь Лжи на время сокрыл это место своей силой; однако, он слышал неправду, произнесенную ангелом сначала на седьмом небе, а затем на восьмом. Ему следовало поднять тревогу немедленно, но уже и тогда само его восприятие сделало его открытым для силы Лицемера: вместе с виденьем в Ладхара проникла первая частица лжи, повлиявшая на его понимание. Поэтому Ладхар продолжал наблюдать; когда Лицемер под видом ангела поднялся на восьмое небо, в Ладхара вошла вторая частица лжи; и вот сейчас — третья. Лицемер мог бы украсть его облик, но не стал этого делать, понимая, что дары Князей Света соединяют Ладхара с ними: если он покусится на стража, то подмену быстро обнаружат — и даже в случае, если этого не произойдет, Князю Лжи для того, чтобы не выдать себя, придется во всем исполнять роль небесного стража, не имея возможности отлучиться, а это в планы Лицемера никоим образом не входило. Небеса были великолепно защищены — но только не от него: единственный из Князей Тьмы, он всегда легко восходил сюда и притворялся одним из созданий света; некогда он настолько возгордился этим, что потерял осторожность и был обнаружен. То, что последовало за обнаружением, он до сих пор вспоминал с внутренним содроганием, болью и ненавистью: пленение и падение сквозь все небеса в глубины Преисподней, неописуемое страдание, утрата значительной части силы, неподвижная каменная маска, навсегда сделавшаяся его новым лицом.

Он не хотел повторить ошибку и потому подавил свою алчность: на этот раз хватит и того, если он просто проникнет в Эмпирей и выяснит то, ради чего пришел; Ладхар останется нетронутым — если, конечно, не считать крошечного искажения в устанавливаемых его разумом умозаключениях: дважды став свидетелем лжи ангела, Ладхар не должен был поверить в третью ложь — но искажение состояло в том, что он поверил.

Лицемер проник в Эмпирей — неописуемый, сияющий мир, состоящий из тончайших разновидностей огня. Пламя складывалось в образы вещей, что соответствовали восприятию тех, кто вступал на девятое небо: другими словами, смертный увидел бы дворцы и сады, состоящие из разных видов огня; даже вода в источниках здесь была прохладным, освежающим пламенем.

Лицемер глазами ангела видел потоки света и сопряжения смыслов, каждый из которых был представлен в своем высшем, преображенном виде: если в более низких мирах идею можно было бы сравнить с холодным углем, то здесь этот «уголь» пылал: все, что есть, во всех мирах, от их начала и до конца, здесь обретало смысл; истинное предназначение каждого существа, каждой вещи, мысли, каждого чувства и движения души — все здесь становилось очевидным и явным, таким, каким должно было быть. Так видел Эмпирей ангел — каким же видели его Князья Света, не знал никто, кроме них самих.

Лицемер двигался среди потоков света, складывавшихся в удивительной красоты архитектуру. Он опасался приближаться к крупным скоплениям силы, понимая, что может столкнуться с кем-нибудь из Солнечных Князей — и хотя собственной их силы он не боялся, но в каждом из них таился отблеск Изначального, и Солнце могло разгадать обман Темного Князя. Он рисковал, но все же взойти сюда, на девятое небо, было необходимо: он и так слишком долго откладывал это путешествие: уже начинала разгораться война Изгнанных Орденов с Ильсильваром, а он так и не выяснил того главного, без чего вся эта война, возможно, вовсе не имела никакого смысла.

Он встретил великолепное светоносное существо, напоминавшее ангела, однако происходившее из рода людей: когда-то на земле оно было великим святым, а после смерти было забрано на небо, преобразилось и обрело новую жизнь. Смертные знали об этом роде духов и называли их тхагол, не зная, что это слово является искаженной формой мидлейского «тхаг-йол1», и обозначает, в самом точном переводе, обыкновенного кастрата. С точки зрения Лицемера, данное обозначение подходило этим сияющим бесполым существам как нельзя более точно: наделенные великой силой и праведностью, осиянные славой Князей, прекрасные как боги — но лишенные при этом всего, что делает человека человеком, не имеющие ни страстей, ни сомнений, не способные даже уже и помыслить что-либо, противоречащее законам и правилам, установленным всеблагим Солнцем — Темному Князю тхаголы казались скорее обрубками людей, чем полноценными, самостоятельными существами: ведь свобода их воли, хотя, быть может, и сохранялась номинально, но целиком сводилась к выбору между хорошим и хорошим. Они не могли выбрать зло, потому что не имели в своей природе ни единой его частицы — также, как рыба не способна выпрыгнуть из своего озера и отправиться путешествовать по горам и пустыням: ни природа рыб, ни природа тхаголов не предполагала каких бы то ни было способов переменить ее основные свойства; лишенные неверной и слабой человечности со всеми ее пороками и противоречиями, великие праведники Эмпирея также оказались лишены и анкавалэна.

Лицемер расспросил тхагола и узнал, где расположены дворцы Князей, их центральные и переферийные храмы, являвшиеся одновременно их дворцами и обиталищами. Со времени его прежних визитов девятое небо почти не изменилось, но Лицемеру требовалось узнать расположение дворцов, которых тут не могло быть прежде; заодно он выяснил и распорядок церемоний, проводимых в этих храмах-дворцах. Он не хотел приближаться к центральным святилищам, но, на его счастье, бог, которому Князь Лжи собирался нанести визит, сегодня отдыхал в одной из своих отдаленных резиденций, символизирующей неявные формы смирения и кротости; там он давал наставления и принимал подношения.

Лицемер поблагодарил тхагола и отправился в путь. Хотя нужный ему дворец и находился весьма далеко от центральной части Эмпирея, и, в переложении на земные расстояния, длина пути составила бы тысячи миль — быстрые крылья ангела преодолели это расстояние чрезвычайно быстро, и если бы Лицемер не осторожничал и не опасался привлечь к себе внимание, своей цели он бы достиг еще быстрее.

Аккуратные рощи из мягкого, теплого, неяркого пламени окружали дворец Шелгефарна; их стволы состояли из сгущеного света, а вода, орошавшая их корни, представляла собой особенную форму прохладного огня. Как бывало и прежде, Лицемер вновь задумался о том, в какой мере силы Изначальных оказали влияние друг на друга: даже здесь, в самом Эмпирее, можно было найти следы этого взаимного влияния — также, как в Сопряжении и на Дне. Прежде творения Сальбравы Солнце было только лишь огнем и светом: ни тени, ни прохлады в его ореоле невозможно было даже и представить. Горгелойг был разрушением и тьмой; Луна — формой и 1 буквально: «не имеющий семени» (мидлейский) сном. Силы Изначальных соединились, породив нечто такое, что ни один из них не смог бы сотворить самостоятельно; и из этого порождения они взяли себе то, что вложили в него другие — а взяв, вернули, дав начало вещам, которых прежде не смогли бы породить. Так Ад наполнился невыносимым огнем; Луна засияла серебряным светом; а на Небесах, чье прежнее неукротимое пламя было усмирено, повсюду разлился покой; то, что прежде не имело образа, теперь обрело формы многочисленных существ и явлений.

Ветра не было, но деревья, объятые огнем и сами состоящие из огня, медленно колыхались, будто танцуя; Лицемер приближался к храму, замедляя полет и одновременно снижаясь. Пространство здесь не было однородным — оно распадалось на слои, которые отчасти накладывались друг на друга: сквозь землю, состояющую из рассыпчатого света и медленного огня, Лицемер мог видеть иную дорожку и деревья, расположенные ниже; если же он поднимал голову, то видел призрачные образы деревьев и над собой. В любой момент он мог сместиться и войти в одно из соседних пространств; такие же наложенные друг на друга слои находились справа и слева от него, повсюду. Все они сходились к храму-дворцу и растворялись в нем: храм выглядел единым, неколебимым целым. Тхаголы, ангелы и иные духи света перемещались по этим пространствам; сейчас, впрочем, поблизости почти никого не было, так как все собрались внутри, чтобы почтить Князя Света, посетившего одно из своих отдаленных обиталищ. На мгновение у Лицемера возникло странное чувство, как будто бы поблизости находится кто-то из его братьев, словно легчайшая тень на самую малость затмила ослепительный блеск Солнца — но этого, конечно же, не могло быть…

Лицемер проник внутрь храма; стража не задержала его, приняв за одного из гостей; миновав несколько помещений, он достиг большого, помпезного зала, золоченные стены которого были украшены многочисленными изображениями благочестивых сцен. В зале находились обитатели девятого неба — они славословили бога, восседающего на великолепном золотом троне.

То, что на земле могло бы показаться верхом роскоши, здесь. на небе, представляло собой скорее крайнюю степень смирения: Лицемер помнил, что троны прочих Князей Света были намного более пафосными и впечатляющими. Здесь же, в храме Шелгефарна, все выглядело почти как в мире людей — так, словно некто, имеющий возможность выбрать любой из тысячи изысканных нарядов, выбрал для облачения самый простой и непритязательный, своего рода лохмотья.

Шелгефарн пребывал в облике человека; одежда его напоминала рясу высокопоставленного гешского жреца — одновременно простая и изысканная: слишком явная роскошь гешскому священству была запрещена, но в мелочах все делалось так тщательно, с такой филигранной тонкостью, что напускная роскошь в сравнении с этой «скромностью» подчас бледнела и тушевалась. Его длинный дорожный посох покоился слева, на высокой подставке; золотая чашка для подаяний с искусно сколотым, будто случайно отбитым, краем — справа. Как и положено богу смирения, Шелгефарн распространял вокруг себя ауру кротости, терпения и послушания, и эти волны, отражаясь от душ тхаголов и ангелов, неслись к нему обратно в виде молитв и славословий. Все было очень благочестиво, торжественно и вместе с тем скромно…

Склонив колени, Лицемер замер в дальнем углу, вознося молитвы вместе с остальными; странное чувство, впервые возникшее у входа в храм, вернулось. Чувство было чрезвычайно тонким, неверным; сколь не пытался, Лицемер не мог понять, что служит его источником.

Легчайшее, едва уловимое ощущение темной силы — но самой темной силы не было нигде, да и не могло быть здесь, на девятом небе, в самой сердцевине Света. В какой-то момент он даже решил, что обманывает сам себя: его склонность видеть во всем ложь могла представить ему иллюзию лжи там, где никакого обмана не было — и эта мысль, как ни странно, позволила ему наконец определить сущность той темной силы, которую он как будто бы ощутил: это сила была его собственной. Нет, он не обманывал себя, но в этом месте было что-то, что лгало: лгало постоянно, ежечасно и ежеминутно. Оно могло обмануть духов и людей, всех богов, всех Князей Света, могло обмануть даже само Солнце — но только не Отца Лжи, сила которого являлась источником всех неправд и обманов. Тончайшая, неуловимая ложь, почти неотличимая от правды — Лицемер был настолько поражен, обнаружив ее, что не заметил, как служба закончилась и обитатели неба стали удаляться из зала. Лицемер не ушел; он уже не думал о том, что может выдать себя и что, возможно, его заманили в ловушку — он должен был разобраться, что же тут происходит. Он столкнулся с тем, чего не понимал: почуяв ложь, он так и не смог определить, в чем она заключается и какова ее сущность. Последние духи покинули зал; бог смирения мягко взглянул на коленопреклоненного ангела, терпеливо ожидая, пока тот уйдет или изложит свою просьбу.

Тогда Лицемер поднялся; может быть, он допускал ошибку, которая грозила ему новым падением с небес в Преисподнюю или новым безвременным пребыванием в Озере Грез — но все же он взглянул Богу Смирения в глаза и спросил:

— Кто ты такой?

Уже задав вопрос, он подумал, что может оказаться непонятым; кроме того, его интересовала не личность этого Светлого Князя, а его сущность. Поэтому, не дожидаясь ответа, он повторил вопрос, задав его в несколько иной форме:

— Что ты такое?

* * *

Вельнис подошла к дверям старой башни в четвертом часу, отперла их и, оставив Риерса сторожить вход, поднялась наверх. До торжественного приема, устраиваемого отцом в честь прибытия сыновей Лакхарского князя, оставалось еще около трех часов, которые она сможет посвятить духовной практике. Потом, после приема, когда она придет в свои покои, скинет с ног туфли и сбросит тяжелое бальное платье, ей будет уже не до практик. Княжичи будут распушивать хвосты, наперебой ухаживать за ней, заводить разговоры, шутить, пытаться ее заинтересовать; она будет смеяться их шуткам, танцевать с ними, проявит дружелюбие и участие, которое, впрочем, сменится холодком как только кто-то из них решит, что сумел вызвать в княжне интерес — все как всегда. Бессмысленные телодвижения кукол в кукольном театре, но она должна исполнять свою роль хорошо — во имя процветания Ирисмальского княжества, а еще потому, что носить маску, но оставаться при этом самою собой — это тоже часть ее духовной практики.

На втором этаже башни, в луче света, падавшем из бойницы, кружились частицы пыли.

Вельнис задержала шаг. Все как тогда… только Эдрика нет. Он убил королевского эмиссара, и сбежал из города в начале лета вместе с каким-то чернокнижником. А ведь ей почти удалось соблазнить его. Мать убеждала ее действовать решительнее и не терять времени даром, но Вельнис хотелось продлить период, предшествующий близости. Секс означал конец отношениям — потому что Эдрик, несомненно, не остался бы с ней, узнав, кто она и для чего он ей нужен — а ей не хотелось его отпускать. Мать предупреждала ее, что она влюбится, если только узнает его поближе — так и произошло. Идеальный воин, не знающий ни страха, ни сомнений, сгусток чистой решимости и воли; прекрасный актер, умный и наблюдательный, да еще и бессмертный полубог в придачу — как в такого не влюбиться? Вельнис решила растянуть удовольствие от встречи и вот чем все обернулось: она его потеряла. Княгиня Изель, ее мать, была расстроена.

Мягко говоря.

Вельнис поднялась на следующий этаж. Здесь пыли было намного меньше — она регулярно убирала эту комнату, поскольку привыкла, еще до встречи с Эдриком, проводить здесь немалую часть своего времени. Тут было тихо, прохладно, зимой можно было зажечь камин, а из окна открывался в великолепный вид на черепичные крыши города. Ее появление спугнуло голубей, ворковавших на подоконнике, Вельнис закрыла ставни, погрузив комнату в темноту, села, скрестив ноги, на коврик и прислонилась спиной к поставленному вертикально пуфику, прижав его таким образом к стене. Ладони она положила на бедра, закрыла глаза и сосредоточилась на дыхании. Спустя минуту она погрузилась в состояние между сном и явью, перестала ощущать тело и скользнула в глубину своей собственной души. Эдрик мог сколько угодно твердить о том, что сны и фантазии не имеют значения — она знала, что это не так. Сны и фантазии были частью Сальбравы — пусть не такой, как вещи и живые существа, но частью не менее важной, чем все остальное. Сны и фантазии были подобны листве, но у этого дерева имелись еще ветви, корни и ствол, а где-то там, на далекой глубине под корнями, простиралось Озеро Грез, означавшее конец пути всякого сновидца. Но так далеко Вельнис забираться не собиралась.

Поднявшись с уровня конструктов на уровень архетипов, она оказалась перед огромным колесом, занимавшим все пространство — и одновременно внутри этого колеса, бродящей по его множащимся спицам. Ей пришлось приложить определенные усилия, чтобы не позволить подсознанию превратить колесо в конструкт, расписав его всевозможными красками, усложнив его форму и вид. На самом деле это колесо не имело никакого отчетливого образа — скорее, это была идея колеса как такового, а не какой-то предмет с набором характеристик. Когда Вельнис почувствовала себя уверенно, то произнесла мантру, которой ее обучила Изель. Колесо, не имеющее образа, распалось и собралось вновь, став чем-то таким, названия чему на языке людей просто не находилось. Неназываемое вибрировало, заполняя собой все пространство — и когда ум Вельнис пришел в гармонию с этой вибрацией, она почувствовала, как соединяется с неназываемым и проникает на следующий уровень, который мать называла Ходами в Пустоте.

Некоторые из ходов Вельнис уже успела исследовать во время предыдущих сеансов медитативной практики, но большая часть еще ждала своей очереди. Она скользнула в один из неисследованных ходов и устремилась по нему вперед. Внутри этих ходов можно было найти много всего интересного. Ходы вели в различные миры, незнакомые Вельнис. Иногда там попадались необычные архетипы, но гораздо чаще там можно было найти какой-нибудь странный конструкт или его часть. Вельнис входила в эти сны и видела удивительные вещи — иногда как участник действия, а иногда как наблюдатель. Мать говорила, что все вещи связаны между собой и все это, несомненно, имеет какое-то значение — Вельнис не сомневалась, что мать знает о чем говорит, но сама плохо понимала, каким именно образом все это связано лично с ней. Погружение на этот уровень медитативного транса выводило ее за пределы ее собственного внутреннего мира, и оставалось только гадать, что представляют собой те сокровища, которые она находила на берегах бескрайней пустоты — осколки чужих снов? частицы памяти тех, кем она была в прошлых жизнях? видения, посылаемые судьбой с целью показать ей какие-то знаки, смысла которых она не понимала? что-то еще? Иногда ей казалось, что она видит прошлое, иногда — будущее или настоящее, но чаще — ни то, ни другое, ни третье, а просто небывшее.

Вскоре ей стали попадаться конструкты — некоторые из них были похожи на трубы, закрученные самым диким образом, другие напоминали голубоватые тени, третьи — сферы, наполненные двигающейся водой. Точнее, это были еще не сами конструкты, а входы в них с этого уровня. Вельнис выбрала врата в самом дальнем уголке Хода: начало этого пути вызывало в ней ассоциации с темным зеркалом в позолоченной раме, изображающей героев и чудовищ. Она вошла в зеркало, заструилась серебристым течением вверх и влево — до тех пор, пока ощущение движения в потоке не стало складываться в картинку. Теперь нужно было расслабиться и перестать пытаться управлять окружением: если она не сумеет этого сделать, то исказит видение, содержащееся в конструкте. Нужно было отдаться своей роли до конца, не зная еще, в каком спектакле ей предстоит сыграть и кого. В некоторых спектаклях она была жертвой, в других — палачом, но подавляющее большинство конструктов было заполнено бытовыми сценками, не содержавшими ничего примечательного.

Мир собрался в сад, или, быть может, в светлый, просторный лес — вид деревьев и температура навевали мысли о влажных и теплых землях где-нибудь на юге. Одетая в белое платье, она сидела на земле. В этом сне у нее было странное самоощущение — такой силы и внутренней цельности она не встречала раньше ни в одном из конструктов. Внутри конструкта она не была человеком, хотя и казалась им по внешнему виду; она была каким-то иным существом — возможно, стихиалью или небожителем — принявшим облик смертного ради каких-то своих целей.

Напротив нее, под персиковым деревом, сидел человек. Из одежды на нем была только набедренная повязка. Он был худ, имел темную всклоченную бороду и длинные, давно не чесанные волосы. На смуглой коже было заметно множество шрамов. Подошвы его ног были грубыми, а ногти — длинными и грязными.

— …ты многое говорил о свободе, — произнесла та Вельнис, которая была частью этого видения — и тогда та Вельнис, которая проникла в конструкт и наблюдала за происходящим, поняла, что их диалог с аскетом продолжается уже довольно долго: видение начиналось с середины беседы. — Каков путь, ведущий к свободе?

— Нет путей, ведущих к свободе, — ответил аскет. — Поскольку свобода присуща нам изначально. Невозможно найти то, что никогда не терял. Есть лишь пути, ведущие к избавлению от рабства, и в конце каждого из них тебя ожидает смерть.

— Почему в конце каждого из них ждет смерть? — Спросила она.

— Потому что то, что зависимо, должно исчезнуть, чтобы открыть дорогу тому, что необусловлено; также можно сказать — и думаю, это сравнение будет тебе более понятно — что грязь, налипшая на сосуд, должна быть смыта для того, чтобы открылись чистота и совершенство сосуда.

Вельнис обдумала его слова и сказала:

— Если смерть ожидает меня, то значит, грязь — это я. Но если смыть меня, что останется?

— Ты отождествляешь себя со своими качествами, со своим прошлым, настоящим и тем, что, как тебе кажется, ждет тебя в будущем, — ответил аскет. — Однако это — лишь роль, принятая тобой на время игры, и эта роль может легко измениться. Для того, чтобы пробудилась ты-настоящая, должна умереть ты-играющая роль. И ты умрешь. Это произойдет с тобой трижды, и первая смерть случится совсем скоро. Придут твои братья, убьют меня и заточат тебя на долгие годы в гробнице, совершенно лишив возможности на что-либо влиять; ты будешь видеть ужасные вещи, совершаемые твоим именем и в твою честь, и не сможешь вмешаться. Придет время, и ты будешь освобождена, но ненадолго: великий голод, который зародится в тебе во время заточения, заставит тебя пожрать саму себя. Это твоя вторая смерть. Не знаю, сможешь ли ты отыскать себя среди миражей и ложных видений — один из Князей Тьмы сделает все, чтобы не допустить этого.

Если все-таки тебе удасться себя вспомнить, то третью смерть ты выберешь сама, по собственной воле, зная, что не сможешь уже возродиться. Если ты пройдешь этот путь до конца, то уже ничто не сможет сделать тебя зависимой. Даже я не смогу.

— Я не верю тебе, — сказала Вельнис аскету. — Братья со мной так никогда не поступят.

— Есть вещи, которые зависят от нашей веры, — ответил мужчина. — Но есть и такие, которые происходят независимо от того, верим мы в них или нет. Твое заточение — одна из последних.

— Но затем они одумаются и освободят меня?

— Они не одумаются. Тебя освободит мой ученик, когда конец света будет совсем близок, и Последовавшие вырвутся на волю.

— Твой ученик? — Она оглянулась. — Он был среди тех, кого я тут видела?..

— Нет. Он родится нескоро. Он туповат и лишен фантазии, зато красив и решителен. Ты полюбишь его и родишь от него сына.

Вельнис почувствовала, что краснеет.

— Признайся, смертный, ты только что все это придумал. — Величественно произнесла она, разглядывая лицо аскета и пытаясь угадать, не решил ли он над ней подшутить.

Аскет улыбнулся. Некоторые его зубы были испорченными.

— Возможно, — сказал он. — Но это не отменяет того, что все сказанное — произойдет. И разве моя история плоха? История любви смертного и богини, на мой взгляд, весьма романтична.

— Я не опущусь до того, чтобы совокупляться со смертным, — надменно бросила Вельнис.

— Ну что ж, один раз я пойду тебе навстречу, — улыбка аскета стала шире. — Пусть мой ученик будет бессмертным.

Они долго молчали. Аскет смотрел на Вельнис нежно, как на собственную дочь — капризную, но любимую, а Вельнис смотрела в сторону и думала о том, действительно ли братья пойдут на то, чтобы заточить ее в усыпальнице на бесчисленное множество лет — до тех пор, пока миру не придет конец и Солнечный Убийца не освободится.

— Если открывшему силу анкавалэна в равной мере подвластны прошлое и будущее, если само время и наполняющие его события столь же легко определяются им, как определяются рассказчиком события придуманной им истории — для чего тебе умирать от рук моих братьев? — Спросила Вельнис. — Ведь ты можешь сделать так, что они не придут. Или придут, но потерпят поражение и будут вынуждены уйти с позором. Или придут, но вместо битвы — склонятся перед тобой.

— На это есть две причины. — Ответил мужчина. — Хороший рассказчик не утверждает свою власть над своей истории, а напротив, отдает себя ей. Он слушает голос истории и позволяет ему звучать естественно и гармонично, не пытаясь навязать свою волю.

— Но ты мог бы придумать совсем другую историю, где все было бы гармонично без смертей, пыток и бессчетных лет плена…

— Мог бы, но я назвал лишь одну из причин. Есть и другая.

— Какая? — Спросила Вельнис, взглянув аскету в глаза.

— Я не единственный, кто открыл силу анкавалэна, — с легкой грустью в голосе ответил аскет. — Есть и другой. И он желает рассказать совершенно иную историю. В его истории не будет ни любви, ни сострадания, ни счастья, лишь торжество жестокости и насилия. То, что выходит в итоге, представляет собой нечто среднее между тем, что желает он и тем, что желаю я.

Он придумал смерть для меня, а я — для него, и если бы хоть один из нас поддался искушению переписать эти части истории, то второй одержал бы верх во всех остальных событиях, от которых желающему спасти себя пришлось бы отвлечься. Я не боюсь умереть. Придет время, и я буду рожден заново.

— А тот… второй?

— Такие, как он, не рождаются от женщин. Но он будет воскрешен и вернется в мир вскоре после моего нового рождения.

Глава 7

— Надо взять замки на западе, — толстый палец Тарго Къельдефа тыкал в потертую карту, разложенную на столе. — Вайден, Далгор и Тейф. Прижать тамошних графьев — пока они не прижали нас. Чтоб не хернули по Брашу, когда двинем на юг. А то отрежут от моря и все — привет Семирамиде и Полумесяцу. Да еще и с севера засадят нам в зад в случае чего… Смекаешь, о чем речь?

Зингар Барвет, кардинал Ордена Свинцовой Горы, кивнул. Некоторых членов Ордена раздражали развязные манеры Тарго, его простецкое обращение и грубоватые шутки, но Зингар привык. Если высокий и грузный Тарго казался горой, то Зингар — камнем: бесстрастным валуном, которому искусный мастер придал человеческую форму. Именем и смуглой кожей он был обязан матери, происходившей из Алмазных Княжеств, фамилии и членству в Ордене — отцу, бывшему министериалом Свинцовой Горы еще в те времена, когда Орден базировался в Хальстальфаре. Сорок два года назад отец предпочел оставить Орден, чтобы провести остаток дней вместе с женой, в хальстальфарском городке в предместьях столицы; а Зингар, которому пророчили блестящую карьеру в связи с выдающимся колдовским Даром, отплыл вместе с Орденом на запад. Ему было тогда пятнадцать лет и он был всего лишь оруженосцем. Пророчества сбылись: он сделал карьеру, познал тайны магии, стал кардиналом Ордена, обрел власть и влияние, и стал одним из трех наиболее вероятных кандидатов на место Магистра, которое когда-нибудь должен освободить Тарго. О покинутой родине он не жалел и редко вспоминал родителей — он был похож на камень не только изве, но и изнутри: столь же неэмоциональный, молчаливый, спокойный, ко многому безразличный. Его решения всегда были хорошо взвешены, а твердая воля не ведала сомнений: Зингар мог долго сомневаться прежде, чем принять решение, но приняв его, уже не отступал. У него не было близких друзей в Ордене, но уважение он заслужил: будучи требователен к подчиненным, не меньшую требовательность он проявлял к самому себе; он зарекомендовал себя в качестве умного, надежного и обстоятельного руководителя.

— С тобой поедут люди Фалдорика, — Тарго упомянул имя одного из самых влиятельных пиратов. — Держи их там в узде… И еще этот… — Тарго прищелкнул пальцами, вспоминая имя.

— Как его?.. Алин Алкуп.

— Кто это? — Спросил Зингар. Судя по фамилии, речь шла об одном из членов клана Филинов, но имя кардиналу ничего не говорило.

— Командор Крылатых.

Зингар снова кивнул, поняв теперь, о чем идет речь. От сотни Крылатых Теней пользы будет не меньше — а то и больше — чем от двух тысяч недисциплинированных, плохо организованных дикарей Фалдорика Косы. Крылатые Тени станут его глазами и ушами: благодаря воинам Ордена убийц и шпионов он будет знать обо всем, что происходит на территориях, контроль над которыми ему поручили установить; а взятие крепостей существенно упростится.

— Маджус Кейп хотел, чтобы ты возглавил операцию, — Тарго задумчиво пожевал губами. — Чем ты ему приглянулся?

— Не знаю, — солгал Зингар. Но он знал. И то, что жило в нем и слушало эту беседу, усмехнулось, услышав ложь.

— Готовься к выступлению, — велел Тарго. — Позже я пришлю к тебе Филина. С Косой поговорит Кейп — но одни только морские демоны знают, станет ли Коса выполнять то, что ему говорят.

— Станет. — Уверенно произнес кардинал. — Так или иначе.

Глава Ордена испытыюще посмотрел на Зингара, и выражение лица Магистра было при этом не слишком довольным.

— Смотри, не переусердствуй.

— Не беспокойтесь, сир.

Тарго кинул, и Зингар покинул шатер. Лагерь энтикейцев располагался на краю Иладейской равнины; руины Браша на севере красноречиво свидетельствовали о первой победе завоевателей — пусть и добытой не оружием, а благодаря темной силам, с которой заключил сделку король Энклед и которая теперь незримо сопровождала войска. О том, что власть над этой силой была передана Магистру Полумесяца, Зингару рассказал Магистр его собственного Ордена — однако, Зингар испытывал сильные сомнения в том, что эта сила вообще кому-либо подчинялась. Механически он дотронулся до левой руки пальцами правой, отметив, как командор Найк, беседовавший с двумя рыцарями у шатра, соседствовавшего с шатром Магистра, на мгновение задержал взгляд на его руке — а затем вернулся к беседе. Найк носил на своем плече ту же тварь, что и Зингар — и лишь богам тьмы было ведомо, сколько еще высших иерархов Ордена были инициированы Гхадабайном. В Лилии и Полумесяце дела обстояли схожим образом — Зингар уже встречался с кардиналами и командорами этих Орденов, помеченными тьмой.

Посвященные более низких ступеней носили в себе не змеенышей, а астральных червей, связанных с родителем незримыми, но прочными узами.

Инициация Зингара состоялась в порту Терано, в ночь, что предшествовала отплытию. Он лег спать, но вместо сна провалился словно в темную яму; и хотя его сознание странным образом изменилось, он ясно осознавал происходящее. Тьма была живой, она дышала, говорила тысячами голосов, ждала и манила. К Зингару пришло понимание того, что он стоит перед выбором, который определит всю его дальнейшую судьбу. На одной чаше весов лежали сила, знания и власть, на другой — страх, слабость и невежество: страх перешагнуть собственные границы и взять больше, чем отведено обычному человеку; слабость, выдаваемая обществом за добродетель; и наконец, нежелание знать подлинную глубину мира — таинственную и ужасающую, полную невообразимых кошмаров, невыносимых страстей и желаний, демонов и чудовищ, обитающих на дне каждой души, потому что глубина и сущность каждой человеческой души едины с глубиной и сутью Сальбравы. Правильный выбор был вполне очевиден; единственное, что побуждало Зингара медлить в принятии решения — это мысль о том, что обещания тьмы ложны, что сила и власть, которые ему сулили, могут быть лишь приманкой для доверчивой души. Но вскоре пришла мысль о том, что даже если это обман, то осуществлен он тем, кто, без всякого сомнения, имел силу и власть, потому что обойти духовную защиту одного из высших иерархов Ордена, изменить его сознание и дать ему то виденье и тот выбор, что были даны Зингару — все это мог бы проделать далеко не рядовой демон. А если так, то разумнее было принять предлагаемый дар даже не смотря на риск оказаться обманутым: в качестве добровольного союзника кардинал Ордена будет полезнее, чем в качестве раба. И когда Зингар сделал выбор, в темноте появилась тень, и эта тень надвинулась на него и поглотила; он ощутил жгучее прикосовение к левому предплечью, а затем почувствовал, как зашевелилась змейка под его кожей, поднимаясь выше, к плечу — где и замерла.

Позже он понял, что подобный дар предлагался Гхадабайном не всем, а лишь тем, кто по свойствам своей души был склонен принять его. Случались и ошибки: Зингар слышал о смуте на одном из кораблей Лилии, но подробностей так и не узнал: бунт был подавлен в самом начале, а один из кардиналов Лилии пропал. Что-то во время плаванья произошло и с Магистром этого Ордена: благородный и сильный духом воитель, всегда бывший для Изгнанных Орденов самим образцом рыцарства, Тидольф Алкертур сделался вдруг безучастным ко всему происходящему, отрешенным и безвольным. Он выполнял функции Магистра, отдавал все необходимые распоряжения — но и только; он перестал реагировать на шутки и не поддерживал больше досужих разговоров. В нем что-то сломалось, и там, где прежде горело сильное, яркое пламя, теперь была пустота. Встретившись, уже на берегу материка, с новым Тидольфом, Зингар подумал о том, что его, вероятно, ждала бы такая же участь, вздумай он отвергнуть дар, предложенный Гхадабайном.

Змейки Гхадабайна поселились не только в душах высших иерархов пяти Орденов — так, одним из инициированных стал Маджус Кейп, военначальник королевских войск Эн-Тике, поставленный Энкледом во главе армии перед самым отплытием с острова — поговаривали, что предыдущий военначальник проявил излишние сомнения относительно целесообразности намечающегося похода, за что немедленно был снят с должности и отправлен в собственное имение. Поэтому Зингар не был удивлен тому, что во главе западного фронта Маджус рекомендовал Тарго поставить именно его: это был шанс проявить себя, сделав еще один шаг к должности Магистра. Инициированные помогали друг другу пробиваться наверх и занимать ключевые места в управлении. Ордена в своем прежнем виде исчезнут, и на их месте явится нечто иное — это Барвет осознавал вполне отчетливо.

Он встретился с Фалдориком вечером того же дня, и быстро понял, что проблем с пиратом не возникнет — либо их будет существенно меньше, чем ожидалось. Во всяком случае, ни уговаривать его, ни принуждать к чему-либо с помощью чар не придется. Фалдорик — прозванный Косой за длинные рыжие волосы, уложенные в косу, достававшую морскому разбойнику до середины бедер — был помечен тьмой также, как Зингар Барвет и Маджус Кейп.

Они выступили на запад двенадцатого ноября, забирая из деревушек по пути всех лошадей, которых местные жители не успели спрятать, и полностью вычищая всю найденную снедь из крестьянских кладовых. Вскоре Зингару донесли, что Фалдорик, помимо всего вышеперечисленного, также исправно вырезает обитателей разоряемых деревень, и кардинал Горы, вызвав к себе предводителя пиратов, холодно поинтересовался, для чего он восстанавливает против энтикейцев местное население.

— Скоро зима, а есть им нечего, — беззаботно ответил Фалдорик, покачиваясь в седле одной из немногих лошадей, привезенных завоевателями на своих кораблях, а не отнятых у населения. — Пойдут в леса, будут грабить наши обозы, да посреливать из кустов. Проще перерезать их сейчас, чем потом. Любить они нас все равно не станут.

— Пусть любят своих жен, — все тем же холодным голосом произнес Зингар. — Мне достаточно того, чтобы они подчинялись.

— Они не будут сидеть на месте и ждать смерти. Я грабил ильсов не раз: здесь, на севере, у них больше вольностей, чем на юге, и с какой стороны браться за мечи, они знают.

— Убийства прекратить. — Распорядился Зингар. — Если распространится молва о том, что мы убиваем всех подряд, сопротивление станет отчаянным и ни одного замка по доброй воле нам не сдадут.

— Я думал, вы, из Ордена Горы, умеете брать замки. — Хмыкнул Фалдорик.

— Зато мы не умеем тратить время понапрасну.

Пират усмехнулся, огладил усы и ускакал к своим людям, но массовая резня, действительно, прекратилась. На бесчинства, совершаемые морскими разбойниками в отношении крестьянских женщин, Зингар закрывал глаза, но в своей тысяче подобные выходки пресекал, рассматривая их как нарушение воинской дисциплины.

Спустя два дня они взяли первый замок, принадлежавший одному из многочисленных баннеретов эс-Вебларедов; в течении следующих трех дней — еще два. Это были легкие победы: ни серьезных укреплений, ни сильных защитных чар в своем распоряжении защитники не имели.

На перекрестке двух дорог (основной тракт вел дальше на юго-запад, к тоннелю Ареншо; дорога на юг — к владениям графов эс-Йенов; дорога на север — в баронство Фадун) войска Зингара впервые разделились. Трем командорам он поручил отправиться к эс-Йенам; сам же с четырьмя оставшимися продолжил путь к Ареншо. Войска Фалдорика также поредели — он отправил отряды Анга Секиры и Хемета Улыбки на север, уменьшив, таким образом, собственные силы на шестьсот человек. Еще при высадке у Браша нескольких ярлов отправили на кораблях вдоль берега, мимо Фадунского баронства в Колфьер, но насколько их поход оказался успешен, ни Зингар, ни Фалдорик еще не знали. Разведчики Алина Алкупа собирали слухи и сплетни: корабли ярлов прошли мимо рыбацких деревень три дня назад, но какова была их дальнейшая судьба — об этом известия с севера еще не пришли.

Тунель Ареншо проходил сквозь западную стену Экистальского ущелья; от восточной стены, которая была ощутимо ниже, к началу тунеля вел изящный каменный мост. Эти горы принадлежали карлам; ниже тунеля Ареншо располагалось несколько уровней пещер, верхние из которых использовались для торговли с людьми, а нижние — в качестве жилищ и хранилищ.

Карлы отказались пропускать завоевателей внутрь и закрыли ворота при приближении передового отряда. Вскоре подъехал кардинал. Вступив на мост, он услышал усиленные и искаженные голоса хозяев Ареншо: они передавали сообщения за пределы подземного мира с помощью длинных труб, встроенных в тело горы, другие трубы улавливали звуки на поверхности и направляли их вниз. Карлы требовали, чтобы пираты убирались туда, откуда прибыли — здесь, на материке, не видели большой разницы между энтикейцами и людьми Фалдорика и других морских королей (что, впрочем, было не слишком удивительно, ибо устраивали набеги на побережье время от времени и те, и другие). С эс-Вебларедами у подземного народа были сложные отношения, но чужаков, да еще с оружием, видеть в своих горах они хотели еще меньше. Зингар попытался уговорить их, но потерпел неудачу, тогда он вызвал Ключ Свинцовой Горы и приступил к работе.

Ключ позволял оперировать энергиями Земли и Металла, влиять на тяжесть, гибкость и ломкость вещей, оказывать воздействия в низком, наиболее плотном спектре энергий. Врата тунеля имели магическую защиту самого высокого порядка, но их Зингар не стал и трогать. Его заклятья проникли в камень горы вокруг врат, распространились, подобно корням невидимого древа, вдоль коридора, стены которго также имели защиту, хотя и менее мощную, чем врата.

Корнями-заклятьями, воспринимаемым им в эти минуты как продолжения собственных рук, Зингар ощувывал гору, проверял стены коридора на прочность, выискивал слабые места и продолжал наращивать объем «корней». Когда объем достиг критической точки, а структура чар, созданных карлами, стала кардиналу более-менее ясна, Зингар привел «корни» в движение, заставив их менять плотность и вес камня. Этот процесс начался за пределами заколдованной части коридора, но быстро распространился и внутрь защищенных камней; чары подземного народца сопротивлялись воздействию, но были способны лишь задержать магию Ключа, а не остановить ее. Камень скалы, еще совсем недавно выглядшей совершенно неприступной, вдруг смялся и рассыпался, многочисленные трещины образовались в стене ущелья вокруг врат, они множились и соединялись друг с другом, и вот раздался глухой гул, из скалы будто взрывом вытолкнуло град камней, а вместе с ними упали на мост и врата. Когда пыль рассеялась, взорам орденцев открылся проход в скале — неровный, полузасыпанный, но зато и более широкий, чем тот, что был здесь, когда туннель оставался неповрежденным. Прикрываясь щитами, рыцари и министериалы Ордена бросились по мосту ко входу в Ареншо; они представляли собой удобную цель и ожидали атаки, однако карлы бездействовали. Сражение началось позже, когда они уже проникли в туннель. Карлы обустроили верхнюю часть подземелья таким образом, что даже при уничтожении врагами врат и проникновении их внутрь горы, нападающие не смогли бы пройти далеко:: потолок в некоторых местах тонеля обрушивался вниз, повинуясь действию скрытых в горе механизмов. Одну из этих ловушек уничтожил Зингар, разламывая стены тонеля и расчищая своим солдатам путь в Ареншо, однако были и другие. Следующую ловушку, находящуюся на расстоянии пятисот футов от входа, карлы не замедлили привести в действие с таким расчетом, чтобы под завалом оказались погребены рыцари, следовавшие за передовым отрядом. Погибло пятнадцать человек, в том числе командор авангарда, еще два десятка оказались отрезаны от основных сил. В боковых пещерах имелись лестницы и пологие спуски вниз — карлы постарались заблокировать и их тоже, однако Рейвон Гес, командор второй сотни, использовал Ключ для обнаружения пустот в скале. Получив таким образом карту ближайших проходов, он вскрыл две заблокированных лестницы, заставив каменные плиты, задвинуты карлами, отойти в стороны.

Орденцы спустились вниз, и в пещерах под тунелем Арешно закипел бой. Люди сильнее карлов, а орденцы, вдобавок, превосходили обычных бойцов как мастерством, так и вооружением, но карлы намного лучше людей ориентируются в темноте и, вдобавок, знали эти пещеры превосходно, в то время как люди были тут вперые, а колдовским виденьем обладали далеко не все. Карлы нападали неожиданно, выныривали из неприметных щелей и проемов, поднимались по скрытым шахтам, били в спину и снова уходили вниз; люди старались действовать организованно и целеустремленно. У карлов было значительное численное преимущество, но почти после каждой атаки они оставляли на полах пещер по нескольку десятков трупов, в то время как потери среди орденцев были минимальны. В какой-то момент карлы отступили — прекратили атаки и ушли еще глубже вниз; рыцари Горы ходили по их запутанным подземным коридорам, и, прибегая к своей магии, старались обнаружить пути наверх. В конце концов они нашли лестницы, по которым можно было подняться в ту часть широкого верхнего тунеля, который карлы перегородили, устроив обвал; последовали еще две отчаянные атаки со стороны подземных жителей, но обе быстро захлебнулись. Поднявшись в тунель, орденцы нашли тела воинов из авангарда: было видно, что они отчаянно сопротивлялись, но карлы просто задавили их массой. Раздались требования мести, которым вторили двое из четырех командоров Зингара — кардиналу, в итоге, пришлось осаждать самых ретивых, напоминая, что воевать они сюда пришли не с карлами.

Конечно, заманчиво было бы обвалить половину Экистальского ущелья, раздавив уродливых коротышек в их собственных жилищах, но это означало отрезать северо-западную часть Ильсильвара — а вместе с ней и самих себя — от северной, перекрыв наиболее короткий путь.

Разобрали завал, а затем нейтрализовали еще две аналогичные ловушки впереди: заклятья Зингара и командоров Ордена заставили камни в ловушке слиться в единую массу, образовав над потолком коридора сплошной прочный свод. После орденцев Ареншо прошли люди Фалдорика.

Карлы устроили еще несколько нападений, но ни прежней массовости, ни организованности в них не было, и все эти атаки были успешно отбиты.

Тунель тянулся под землей более двух миль, на выходе завоеватели оказались в предгорьях, и широкая дорога, которая вела вниз, должна была вывести их к Вайдену через два или три дня.

* * *

Дейри эс-Шейн, семнадцатилетняя дочь барона Тарока, читала, сидя на кровати, запрещенный во всех странах мира трактат Геберта Ханлоя «Совиная тень, или почитание Джейсуры», посвященный аспектам чернокнижия, лежащим на стыке Нижних и Лунных Миров, когда Котя — ее домашний демоненок, похожий на прямоходящего черного кота с непомерно большой головой — запрыгнул на кровать и стал кувыркаться, отвлекая Дейри от чтения.

— Ужас-ужас-ужас!.. — То ли голосил, то ли напевал демоненок, подняв лапки вверх и раскачиваясь из стороны в сторону, как дерево на ветру. — Беда-беда-беда!.. Ужас-ужас!..

Его гибкий хвост, как будто невзначай, заполз под плед, которым укрылась Дейри, и пощекотал ее за пятки, заставив девушку взвизгнуть и быстро отдернуть ноги.

— Ну что тебе?! — Недовольно воскликнула она, принужденная оторваться от занимательного чтения, повествующего, как ведьма, ищущая силу Джейсуры, должна, вырезав у жертвы сердце, выводить кровью этого сердца сложные узоры на своем обнаженном теле, одновременно маструбируя — соединяя таким образом свою сексуальную энергию с выделениями жизненной силы Шэ, покидающей сердце жертвы. Текст перемежался картинками голых ведьм, сердец и узоров, что делало чтение еще более увлекательным. — Ну что случилось?!

— Беда-беда!.. — Котя лег на спину, выгнул шею и захлопал ресницами, разглядывая девушку с нового ракурса. — Война!.. Вторжение!.. Неописуемые ужасы!.. Катастрофы!.. Нас поработят! Убьют! Изнасилуют!..

Дейри отложила трактат в сторону.

— Кто нас изнасилует? — Заинтересовалась она.

— Варвары, что идут с севера. Пираты и рыцари-колдуны.

— Их карлы не пустят, — Дейри протянула руку к книге. — Они нам обещали.

— Карлы всё. — Котя перевернулся на животик и подпер подбородок лапками. — Тю-тю твои карлы. Нет их. Забудь.

Дейри убрала руку с корешка книги.

— Куда же они подевались?

— Пали в неравных боях, а потом зарылись в глубины.

— Зарылись те самые, которые пали, или одни пали, а другие закрылись? — Уточнила Дейри.

— В точности мне это неведомо, — глубокомысленно ответил Котя. — Но либо одно, либо другое.

Подумав пару секунд, он добавил:

— Либо третье.

— Как всегда, полнейшая неизвестность… — Вздохнула Дейри. — А далеко ли северяне от нас? Это-то ты хоть знаешь?

— Завтра будут. — Котя с таинственным видом, не поворачивая головы, посмотрел начала направо, а потом налево.

— Думаешь, стоит сказать папе?

— Зачем?! — Котя подался назад, изображая глубокое неприятие и непонимание. — Пусть это станет сюрпризом. Ты ведь знаешь, как он любит сюрпризы…

— Боюсь, такой сюрприз он не оценит. — Дейри сделал движение, собираясь встать.

— Сиди. — Остановил ее демоненок. — Всё уже знает твой родитель. Карлы ему нашептали, а я подслушал.

— Через Шепчущий камень?

— Нет. — Котя поднял задние лапы наверх, и, стоя на голове, стал неспешно поворачиваться вокруг своей оси.

— А как?

— А вот так.

— Как так?

— Не скажу.

— Ну скажи!

— Не скажу.

— Ну пожалуйста!

— Ну ладно… — Сжалился Котя. — А что говорить?

— Сам знаешь что!

После этих слов Котю словно прорвало:

— Я самый могущественный и мудрый среди повелителей Нижних Миров, мои силы безмерны, мои слуги бесчислены, красота и совершенство моих обликов поражают умы…

— Нет! — Крикнула Дейри. — Не про это! Как они ему нашептали, если не через Шепчущий камень?!

— Через Нешепчущий некамень. — Закрыв глаза и понизив голос, сообщил демоненок.

Дейри с возмущенным видом шумно втянула воздух и, вытянув ногу, спихнула демоненка с кровати. Котя не любил отвечать на вопросы, ответы на которые ему казались очевидными, и обычно при таком повороте беседы начинал нести ерунду, но в других случаях его сведения вполне соответствовали действительности.

Соседям, с которыми карлы поддерживали хорошие или нейтральные отношения, они еще много поколений назад подарили Шепчущие камни, благодаря которым слова, произносимые в глубинах пещер, могли услышать владельцы камней, находящиеся на поверхности, и наоборот. В замке эс-Шейнов такой камень был — россыпь желтых кристаллов, растущих из старинной медной чаши, весившей более пятисот фунтов. Чаша была установлена в одной из комнат замка, в специальной нише, в полутьме: двигать ее с места, а тем паче подставлять под солнечные лучи настоятельно не рекомендовалось. Кристаллы были окружены странной аурой; при приближении возникало чувство, что они что-то шепчут друг другу. Обычно этот шепот был невнятен, но когда карлы передавали сообщение, голоса становились разборчивыми. Если рядом не было никого, кто мог услышать шепот, шепотки расползались по замку, тревожили слуг и стражников, и владелец кристалла рано или поздно узнавал о происходящем, шел в комнату с чашей и кристаллами, настраивался на Шепчущий камень и воспринимал послание целиком. Бывало, что, ожидая срочного сообщения, барон просто приставлял какого-нибудь слугу следить за камнем — и как только шепотки становились разборчивыми, слуга звал барона.

Котя шлепнулся на пол, но тут же забрался снова и в отместку больно, но не до крови укусил Дейри за ногу. Дейри спихнула его еще раз, уже решительнее и настойчивее. Котя почесал затылок, обратил внимание на пару туфель у кровати, схватил одну из них и поволок в сторону коридора: если ему не нравилось поведение хозяйки, он и раньше в отместку прятал по замку ее вещи. С руганью Дейри вскочила с кровати и, стараясь не наступать всей ступней на холодный пол, догнала демоненка у самой двери, отняла туфлю и вывернула Коте ухо.

— Я тебе говорила, чтобы не смел красть мои вещи?!

— Я не краду! — Возмутился Котя. — Я беру!

— Вот не смей бра…

Она закончила фразы, потому что чернильной кляксой Котя вытек из ее руки, упал на пол, принял прежнюю форму и бросился под стол. Дейри метнула ему вслед туфлю, но не попала.

Скрипнула дверь. Обернувшись, девушка увидела отца: коренастый, косматый барон Тарок эс-Шейн топтался на пороге, осторожно заглядывая в комнату. Увидев, что дочь его заметила, он осмелел и зашел внутрь.

Они были мало похожи друг на друга внешне: у барона — всклоченные темнорусые волосы, у Дейри — черные; серые глаза у барона, и зеленые — у Дейри; широкое, скуластое лицо отца, казалось, не имело ничего общего с тонкими, аристократическими чертами Дейри.

Характеры их также различались, но было и общее: некая врожденная сумасшедшинка объединяла их и позволяла им комфортно сосуществовать друг с другом. Многие отказывали им в здравом смысле и даже называли чудаковатыми, а то и умалишенными.

— Что поделывает моя умница? — Барон раскрыл объятья. Дейри бросилась к нему, обняла и поцеловала в лоб: хотя Дейри и не отличалась высоким ростом, отец был ниже ее на полголовы. Могучими руками, каждая из которых была в полтора раза толще бедер Дейри, барон аккуратно приобнял дочь — так, словно она была сделана из сахара и он неосторожным движением мог бы легко ее сломать. — Все ворожит и колдует?

— Немножко, — Дейри отстранилась. — Нас завоюют или мы будем сражаться до последнего?

При этих словах Котя вылез из-под кровати. Воинственно размахивая лапами, он сделал несколько решительных выпадов в сторону воображаемого противника.

— О, так ты уже все знаешь! — Обрадовался барон. — Какая ты у меня умная!.. Нет, сражаться мы не будем. Коротышки нашептали, что этих северян жуть как много. К тому же они могут управлять камнями. Стенам замка их магии не выдержать, а раз так, то что мы можем поделать с тридцатью солдатами в гарнизоне?

— Это кажется разумным, — согласилась Дейри.

Котя сложил лапки за спину и с важным видом закивал головой.

— Я думаю отправить женщин и молодых девушек подальше отсюда, — сказал барон, поглядывая на дочку. Он говорил доверительным, даже слегка заискивающим тоном, опасаясь возможной реакции Дейри на его попытку — пусть и сколь угодно осторожную — указать ей, что делать. Барон не чаял души в своем единственном ребенке; будучи по природе человеком мягким и добрым, он испытывал настоящее душевное мучение при попытке что-либо навязать тем двум женщинам, которых любил: одной женщиной была Грейт, покойная мать Дейри, которая могла вить из мужа веревки, а второй — дочь, которая имела на Тарока даже большее влияние, чем Грейт. Поэтому, избегая душевных мук, барон предпочитал уступать — а женщины чувствовали это и делали все, что им хотелось.

— Поедешь с ними, хорошо? — В голосе могучего барона, чьи руки без труда могли разогнуть конскую подкову, послышались просительные нотки. — Возглавишь их, так сказать…

— Нет уж! — Отрезала Дейри, и Котя, иллюстрируя ее настроение, сложил на груди лапки и решительно замотал головой. — Никуда я не поеду!..

— Ну как не поедешь… — Стал уговаривать дочку барон. — Надо поехать… Черт их знает, этих завоевателей, что у них там на уме… Вдруг что удумают?.. А я не смогу тебя защитить…

— Не волнуйся, папочка! — Дейри нежно обняла отца, и все доводы, которые собирался привести барон в пользу своего мнения (ибо требованием его робкие попытки управлять дочерью никак нельзя было назвать), враз позабылись. — Я тебя сама защищу, если что!.. Нашлю на них проклятье, если только вздумают тебя обидеть!

— Ах ты моя ведьмочка… — Тарок ласково провел ладонью по голове дочери. — Чернокнижница ты моя ненаглядная… Ну что мне с тобой делать?..

— Ничего не делать. Я останусь здесь и буду тебе помогать.

Барон вздохнул и подумал, что высылать ребенка за пределы замка при приближении завоевателей может быть, еще более глупо, чем оставлять девушку в крепости, которая будет сдана врагу без боя: здесь, по крайней мере, Дейри будет у него на виду, а за пределами замка — в неизвестности. Здесь, в замке, они будут иметь дело с руководящим составом вражеской армии, представители которого, возможно, поведут себя в согласии с рыцарским достоинством; в то время как те, кто покинут замок, в случае обнаружения будут принуждены иметь дело с простой солдатней… Так было всегда: если Дейри принимала какое-либо решение, Тароку легче было придумать доводы для обоснования правоты принятого дочерью решения, чем настаивать на своем.

Глядя на дочь или касаясь ее, Тарок всегда испытывал сокрушительный прилив теплоты и нежности; его сердце таяло, как кусочек масла на солнцепеке. Он часто смущался собственных чувств — подчас они были настолько сильны, что казались ему самому чем-то, выходящим за границы приличия.

Тарок вздохнул и сказал:

— Ну хоть не выходи никуда, пока они тут будут. Надеюсь, северяне у нас надолго не задержатся.

— Хорошо, папочка! — Дейри мило улыбнулась, точно зная, что это обещание она выполнять не станет.

— И не шали.

— Не буду.

Еще раз вздохнув, Тарок вышел из комнаты. Ему нужно было разослать сообщения соседям и придумать, куда спрятать молодых женщин, а также запасы зерна и еды, оружия и лошадей — он точно знал, что завоеватели позарятся на все это.

После ухода отца Дейри прибралась в комнате (она терпеть не могла, когда другие люди трогали ее вещи, поэтому слугам в ее комнаты вход был строго-настрого запрещен), наскоро запихав, по обыкновению, весь обнаруженный мусор под кровать и произвела смотр магических ресурсов.

В правом углу комнаты, за коричневой занавеской, росшитой золотыми нитями, на специальных подставках, напоминающих подставки для оружия, покоились три метлы. Метлы были сделаны на заказ, волоски тщательно подобраны и идеально пригнаны друг к другу, черенки изукрашены рунами и витиеватыми заклинаниями на Искаженном Наречье. Все три метлы были выполненны в разных стилях, их цвет и форма различались: одна попроще и ощутимо потрепана — это была первая метла Дейри, другая посветлее и третья, самая зловещая и большая, потемнее.

Дейри прикоснулась пальцами к метлам — по очереди, словно гладила своих цепных псов. Потом она взяла тряпку и тщательно протерла черенки от пыли.

Справа от стойки с метлами находилась ниша, в глубине которой была низенькая дверь; Дейри открыла дверь своим ключом и вошла в небольшое помещение, служившее ей заклинательной комнатой. Полки справа и слева забиты различными ингридиентами и предметами для чародейства; книги, некоторые из которых были запрещены даже в Ильсильваре (не говоря уже о прочих странах); узор на полу с засохшими пятнами крови — каждое новолуние Дейри приносила тут в жертву силам тьмы черных куриц, черных кроликов и два раза — щенят, которым не повезло уродиться черными. Дейри не слишком любила прибираться, но пускать в эту комнату служанку значило разрушать всю атмосферу таинственности и зловещести, которую она тут так долго создавала, и пришлось баронессе принести ведро с водой и собственными руками оттирать с пола кровь, а заодно и остатки ритуального узора. Когда она мыла пол, плетеная корзина в углу комнаты несколько раз шевельнулась, затем оттуда донеслись невнятные звуки. Отложив тряпку, Дейри подняла плетеную крышку и поморщилась от запаха мертвой плоти. В корзине находилась голова Ника Далкуна, разбойника, год назад схваченного бароном эс-Шейн на своих землях. Тогда Дейри уговорила отца отдать приговоренного к смерти ей и долго отпиливала ему голову, вся перемазалась в крови, устала, но выполнила то, что хотела. Убийство человека принесло ей странное ощущение: как будто бы она переступила через некую невидимую грань и очутилась в мире, в котором никогда не бывала прежде. Все осталось таким же, как раньше, но стало чуточку другим… Ее эти перемены не пугали, более того — преимущественно ради этого ощущения все и затевалось, ритуальные процедуры с телом убитого были вторичны. Котя подсказал ей, как можно поступить с головой: она вырезала мертвецу глаза и воткнула иголку в язык; рот мертвого Ника она смазала пеплом от свитка со сгоревшим заклятьем. Было еще несколько процедур, в конце которых голова задергалась и стала произносить звуки; но, похоже, в чем-то Дейри ошиблась, потому что ничего осмысленного мертвый Ник ей так и не сообщил. Вместо ответа он бессвязно мычал и таращился на нее пустыми глазницами. Дейри наложила на голову бальзамирующее заклятье, но оно подействовало не до конца: мягкие ткани головы продолжали разлагаться, но медленнее. Котя хихикал и говорил, что от головы воняет дерьмом, которое при жизни заменяло разбойнику мозг.

Дейри закрыла корзину и критически оглядела свои «церемониальные покои» размером десять на десять футов. Пока пол высыхал, она решила написать письмо Керстену эс-Финлу, сыну барона Зайрена, владевшего землями неподалеку от эс-Шейнов — таким же скромным кусочком земли с несколькими деревушками, полями, куском леса и небольшим замком в центре всей этой роскоши. Когда-то с Керстеном они дружили и даже несколько раз танцевали на балу; одно время Дейри планировала лишишься девственности с этим юношей в какой-нибудь романтической обстановке: например, в новолуние, на залитом кровью алтаре, в круге из черных свеч… увы, Керстен не оценил ее затей, нажаловался отцу и отношения между баронствами охладели. Но все же вторжение захватчиков — общая угроза, и Дейри решила, что стоит на время забыть об их местных и, в общем-то, маловажных, дрязгах. Она взяла чистый лист, обмакнула кисть в чернильницу и написала:

«Керстену эс-Финлу, сыну Зайрена эс-Финла, барона Йонвельского Дорогой Керстен! Поскольку у вас нет Шепчущих камней (как часто ваша принципиальность идет вам во вред, ты не находишь?), хочу сообщить, что не далее как сегодня через туннель Ареншо прошли северяне — те самые, что разрушили Браш — и карлы не сумели остановить их. Поскольку их слишком много, отец не видит смысла вступать с ними в сражение; наверное, также стоит поступить и вам… хотя если вы героически погибнете, то наверняка попадете на небо, что, возможно, кажется тебе лично более привлекательным. В любом случае, у вас есть время принять решение.

В отличии от кое-кого, я умею ставить общие интересы выше личных обид.

Дейри эс-Шейн, дочь Тарока эс-Шейна, барона Ранкедского.»

Закончив писать, она спустилась вниз, во двор замка и добралась до голубятни. Пожевывая дурман-траву, на лестнице сидел старый птичник Этхоль.

— Мне нужен черный голубь, — величественно сообщила ему баронесса.

Не вставая, Этхоль искоса посмотрел на благородную девицу. Он видел четыре поколения эс-Шейнов на своем веку и был уже слишком стар, чтобы скакать по щелчку какой-то девчонки, которая еще совсем недавно писалась в пеленки и носилась по двору вместе с детьми слуг и стражников, распугивая куриц и поросят.

— Где я возьму черного? — Этхоль пожал плечами. — Ты их уже всех позабирала. Бери белого.

В Речном Королевстве его бы высекли плетьми, а то и повесили бы за столь непочтительное обращение к благородной даме, но здесь, в далеком баронстве на северо-западе Ильсильвара, его слова прозвучали естественно и даже обыденно.

— Могущественные силы, постижению которых посвящена моя жизнь, желают черных голубей и оскорбятся, если я предложу им белых… — Гордо сообщила Дейри, но тут же сбилась на менее пафосный тон. — Что, совсем черных нет? Ну давай тогда хотя бы серого…

Кряхтя, Этхоль поднялся, зашел в голубятню и вскоре вернулся, неся серого голубка, которого и вручил госпоже. Пока Дейри несла птицу в свою комнату, та пару раз едва не вырвалась, и уже в комнате Дейри замерла, сообразив, что не может отпустить голубя для того, чтобы подготовить письмо к отправке — сделай она это, ловить его потом придется по всему помещению. И посадить птичку некуда. Ну разве что в корзину к мертвой голове. Дейри сделала шаг в сторону церемониальных покоев, но затем подумала, что птице близость шевелящейся и издающей звуки мертвой головы может нанести тяжелую душевную травму, и остановилась.

— Куда мне его посадить, чтобы не улетел, пока привязываю письмо? — Обратилась она к Коте.

— Смотри!.. — Котя запрыгнул на стол и взмахнул лапками. — Делай такое заклятье.

Дейри ощутила, как меняется ее восприятие, как ее Тэннак, откликаясь на воздействие демоненка, становится чувствительнее к тонкому миру. Убедившись, что она хорошо видит то, что он хотел показать, Котя начал творить простое заклятье, проговаривая его ключевые элементы вслух на одном из демонических диалектов. Дейри почувствовала, как будто ее внимание и волю что-то захватывает… впрочем, Котя тут же развеял чары, не доведя их до конца.

Дейри заглянула в глаза голубю и, прежде чем применить магию, зловещим тоном изрекла:

— Я порабощу тебя, жалкое создание!

Голубь посмотрел на нее недоуменно. Однако, уже через несколько секунд его застывший взгляд вовсе перестал выражать что-либо, а трепыхания прекратились. Дейри аккуратно опустила птицу на стол, положила письмо в легкий пергаментный футлярчик, и привязала футлярчик к лапке голубя. Теперь нужно было дать понять птице, куда лететь. Это заклятье она знала наизусть.

Дейри пролила из графина немного воды на стол и, погрузив в воду кончик указательного пальца, кое-как нарисовала влажный кривой узор вокруг голубя. Наклонившись, она зашептала заговор, вызывая в своем воображении путь, который предстояло проделать птице, и образ адресата. Важнее мысленных картинок было ощущение направления и Слепок Керстена, но и об этом она не забыла. Выполнив все необходимое, она открыла ставник, взяла голубя, и, вытянув вперед руки, напутствовала его:

— Лети и возвращайся с ответом!

Теперь оставалось только ждать. Немного постояв у окна, Дейри вернулась к чтению «Совиной тени». Продираясь через хитросплетения Искаженного Наречья и сквозь запутанные рассуждения Геберта Ханлоя, написанные хотя и обычным языком, но изобилующие весьма сложными понятиями и философскими терминами, Дейри изредка обращалась к Коте за комментариями. Котя, счастливый от того, что на него обращают внимание, с удовольствием разъяснял хозяйке трудные места — преимущественно с помощью пантомимы, но иногда приводил различные сравнения, пословицы и поговорки — как правило, не к месту. В тех случаях, когда Дейри понимала, что он несет откровенную чушь, она обижалась и грозила, что больше никогда не обратится к демоненку за советом — но уже через минуту задавала очередной вопрос.

Так прошло два или три часа. Уже наступали сумерки, когда послышалось хлопанье крыльев.

Голубь влетел в окно, сделал круг по комнате и сел на одеяло. У Коти загорелись глаза, он припал на четыре лапы, забил хвостом из стороны в сторону и сжался, готовясь к прыжку. Дейри поспешно схватила голубя и вытащила из футляра письмо. Котя шумно приземлился на то место, где только что находилась птица — но Дейри проигнорировала его шалости. Она жадно читала письмо. А письмо, меж тем, было следующего содержания:

«Дейри эс-Шейн, дочери Тарока эс-Шейна, барона Ранкедского Госпожа Дейри! (если только уместно называть вас «госпожой», ибо Вы есть особа вздорная и развращенная, и от того не заслуживаете вежливого обращения) Сообщаю Вам, что Ваше послание мною получено и прочтено, хоть Вы и поклялись более не слать мне писем после того, как я твердо сказал Вам, что между нами все кончено, раз и навсегда. Однако Ваши старания совратить меня с того узкого пути, коим я следую, используя для этой низменной цели любой, даже самый малейший повод (я более чем уверен, что вторжение северян — вовсе не настоящая причина Вашего письма) совершенно бесплодны. Неужели Вы полагаете, что нам, благородным эс-Финлам, неизвестно, что происходит в землях по соседству? Для того, чтобы быть в курсе событий, нам нисколько не требуется помощь богопротивных карлов, живущих в темноте подземелий и ненавидящих свет. Птицы, которых брат рассылает У нас достаточно иных способов узнавать то, что нас интересует, и пусть для Вас останется тайной, каковы эти способы, ибо, как говорят — «женщине, ведьме и еретику не рассказывай лишнего» — а Вы сразу и то, и другое, и третье. Не желаю Вам ничего (кроме, пожалуй, лишь вразумления и скорейшего обращения к Свету, если только это еще возможно) и за сим прощаюсь с Вами, лелея надежду, что более Вы не станите докучать мне.

Керстен эс-Финл, сын Зайрена эс-Финла, барона Йонвельского.»

Возмущенно шипя, Дейри вскочила с кровати и бросилась к письменному столу. Эмоции переполняли ее. Она, помятуя о старой дружбе, сделала шаг ему навстречу, а он! а он!..

Ее ответное послание было совсем коротким и содержало лишь одно-единственное слово — написанное, впрочем, столь крупными буками, что занимало весь лист:

«ДУРАК!!!»

Глава 8

Керстен эс-Финл, семнадцатилетний сын барона Зайрена Йовельского, скомкал письмо и выкинул его в окно.

— Прочь, глупая птица! — Он раздраженно вытолкнул голубя наружу. На носу великие события, а тут эта ведьма со своими глупостями!

Керстен расправил плечи и глубоко вздохнул, успокаиваясь. Ничего, он справится. Он пройдет все испытания, посланные свыше — и тем самым заслужит милость Владык Света.

Хотя в иных странах Ильсильвар почитался центром ереси и свободомыслия, он вовсе не был страной, обитатели которой, как один, придерживались лекханитской ереси. Настоящих лекханитов было весьма немного, это было лишь одно из множества мистических и философских учений, которые переполняли Ильсильвар — особенно в его густонаселенных центральных регионах. Имелось множество школ, большинство из которых придерживались нейтральных взглядов (хотя у каждой школы были свои особенности), но также в Ильсильваре допускалось присутствие и даже проповедь сторонников как светлых, так и темных учений (при условии, что последние не станут практиковать наиболее вызывающие аспекты своей мистики — вроде человеческих жертвоприношений). Свобода приемлит даже тех, кто выступает против свободы и порицает ее — им предоставляют право говорить наравне с остальными. Неизбежное следствие свободы — веротерпимость: в обществе, где каждый имеет право проповедовать свои идеи, поневоле приходится защищать свои убеждения словами, а не оружием, ибо со всем миром воевать невозможно. Ильсильварские философы, мистики и богословы могли отчаянно ругаться друг с другом, но костров, на которых одна сторона сжигала бы адептов другой, в этой стране не видели уже много веков. Доходило до того, что даже в одной семье могли уживаться представители самых разных убеждений и школ. Керстен, воспитанный на рыцарских романах и вызубривший увесистое «Правило праведников» едва ли не наизусть, грезил о пути воина света; его старший брат, Алидер, увлекался стихиальной магией и почитал лунных богов; его другой старший брат, Дженон, давным-давно ушел в монахи, став членом боевого братства Обители Тысячи Кулаков; его сестра Хейла, мало интересовавшаяся метафизикой, вышла замуж за лекханита; его мать, Тейра эс-Ганнет, придерживалась учения Лейрин Дангилской, призывавшее женщин к освобождению от мужской тирании, саботажу домашних обязанностей и постельным утехам лишь тогда, когда их пожелает сама женщина; отец Керстена, барон Зайрен, не верил ни во что и интересовался лишь тем, что приносило практический результат. С женой Зайрен не делил ложе вот уже много лет, а для постели держал при себе молодую любовницу — любовница же увлекалась чтением мистических книг Рауфа Клейнока, верила в эволюцию человечества, происходящую строго по плану Высших Сил и регулярно общалась во снах со своим духовным наставником.

В этом кругу Керстен иногда ощущал себя последним защитником веры, одиноким паладином, соблюдающим чистоту веры среди еретиков и отступников. Если бы кто-нибудь сказал ему, что его стремление к свету — не более, чем бунт юнца, восстающего против привычной реальности не в силу осознанности совершаемого выбора, а в силу наивности и пылкости, присущей юнцам — Керстен бы, конечно, не поверил. Ему казалось, что он нашел истину во мгле обыденности, смысл жизни, открытый путь в мир горний. Гешское священство (с представителями которого он не сталкивался в жизни ни разу) казалось ему воплощением святости — ведь так его рисовали прекрасные и мудрые книги, а они не могли врать; а сам Геш — таинственным и чистым государством, являющим собой что-то среднее между раем на земле и аванпостом сил света, выдвинутым вглубь вражеской территории.

Вторжение северян будоражило ум. О жестокости пиратов он был наслышан и не ждал ничего от их прибытия ничего хорошего, а вот Изгнанные Ордена представляли собой загадку.

Как и большинство ильсильварцев, он полагал, что оберегающие страну бессмертные вмешаются и легко разгромят Ордена также, как сделали это во время предыдущего вторжения — но когда это произойдет? И как поведут себя Ордена до этого часа? Будущее внушало тревогу. Керстен нисколько не симпатизировал захватчикам, но силам, которые, предположительно, должны были защитить ильсильварцев, доверял еще меньше. Невозможность выбрать одну из сторон в конфлике, которую затем можно было бы целиком идеализировать, смущала его чистую душу.

Конечно, он оставался на стороне своей семьи, но только в силу кровного родства, в духовном же плане он не видел в этой войне тех, кто мог бы хоть в какой-то мере стать воплощением его идеалов.

Раздался стук в дверь, и следом — голос Ульфа, одного из старших слуг:

— Ваша милость…

— Войди.

Скрипнула дверь. Ульф остановился на пороге.

— Прибыли барон Цальван Албесский и Мейкар, сын барона Деральшанского. Ваш отец желает, чтобы вы спустились вниз и участвовали в совете.

— Сейчас буду.

Наклонив голову — со стороны слуги это должно было означать поклон, но по виду больше смахивало на кивок — Ульф ушел, а Керстен наскоро оглядел себя. Достаточно ли презентабельно он выглядит? Керстен поменял мягкие домашние башмаки на короткие сапоги с отворотами, пригладил светлые волосы костяным гребешком, нацепил плащ и спустился в общую залу.

Гости и сопровождающие их рыцари, а также отец, брат, и два баннерета барона Зайрена уже были здесь. От барона Тарока прибыл баннерет Лиен Халвой, он приехал в замок еще два часа назад. Керстен знал, что послания были разосланы и другим соседям, но их приезда не ждали — только гонцов или птиц.

Когда Керстен вошел, его мать Тейра с недовольным видом выходила из залы: Керстен предположил, что отец не допустил ее к участию в серьезном разговоре, и был недалек от истины.

Приветствовав гостей, молодой рыцарь занял место рядом с братом. На столе стояли холодные закуски, но не хозяева, ни гости к ним даже не притронулись.

Обсуждали текущую ситуацию. Мейкар ратовал за то, чтобы оказать захватчикам вооруженное сопротивление, седоусый Лиен возражал, указывая на несопоставимость сил.

— С нами будет граф Вайдена, — настаивал Мейкар. — И все бароны Текиона.

— «Все»? Откуда они возьмутся? Прилетят по воздуху? Пираты не позволят текионским отрядам объединиться. Они займут эту область прежде, чем сюда успеет подойти хоть сколько-нибудь значимая подмога.

— Можно вывести войска. Выбрать местом соединения другое место. Например, замок графа.

— Вайден я бы сразу исключил, — подал голос отец Керстена. — Очевидно же, что первым делом пираты ударят по нему и даже если не сумеют захватить сразу — возьмут в осаду.

Вайден не сможет стать местом объединения наших сил. Вопрос в том лишь — жертвовать ли нам собой, выгадывая для Вайдена несколько лишних дней, или же вывести войска и позволить энтикейцам вывесить свои знамена на наших башнях. Разумеется, я за второй вариант.

— Для чего выводить войска? — Осторожно спросил Цальван — пухловатый барон был не слишком умен. — Вряд ли они оставят у нас большие гарнизоны. Когда северян разобьют — а рано или поздно это случится — достаточно будет перебить оставленные гарнизоны собственными силами, чтобы вернуть себе свои земли и замки.

— Если не вывести солдат, энтикейцы заберут их себе, — ответил Зайрен. — Заставят сражаться против наших соседей и королевской армии, когда она сюда, наконец, прибудет. Если прибудет.

— А если нет? — Спросил Алидер.

— Если нет, они пойдут на юг, к Дангилате, и встретят ее там. Какая разница, где будут умирать наши люди? Важно, что они будут умирать, сражаясь не на той стороне. Если, конечно, не вывести их.

— Значит, нужно определить место сбора. — Сказал Мейкар. — Я бы, все же, отправил их в Вайден.

— Для чего? Лишние рты графу Анседу сейчас совсем не нужны…

— А лишние мечи?

— Сотня лишних мечей в его замке ничего не изменит. — Возразил Лиен. — Карлы сообщили нам о магии, которой владеют Ордена — подземный народ не нашел, что ей противопоставить. Собственно, если бы не колдовство, мы бы сейчас не обсуждали, что лучше — сдаться или погибнуть: Ареншо стал бы непреодолимым препрятствием для пиратов. Им пришлось бы потерять две или три недели на то, чтобы обойти ущелье с севера или юга, а если бы повалил снег — могли бы застрять до весны. Но их чары сильны, и потому нет никакой уверенности в том, что граф Ансед сумеет что-либо им противостоять. Боюсь, Вайден может пасть, и быстро.

— Я такого же мнения, — кивнул отец Керстена. — Собираться в Вайдене нет смысла; кроме того, мы можем просто не успеть — если северяне поторопятся, то перехватят нас еще по дороге. Стоит выбрать другое место и отправить письма остальным с призывом идти туда же.

— Тогда либо Тейф, либо Далгор. — Пожал плечами сын Деральшанского барона.

— Далгор слишком выдвинут к юго-востоку, они могут отправить к нему еще один крупный отряд, если уже не отправили. — Возразил Алидер. — Я посылал птиц на юг: кажется, пока там все спокойно, но кое-что меня насторожило. Птицы не увидели побоищ и пожаров, однако из разговоров людей уловили нечто тревожное. Либо к Далгору идут энтикейцы и слухи об их приближении бегут впереди них, либо Далгор уже взят без боя.

Цальван охнул. Мейкар оскалился и отрицательно покачал головой.

— Не стоит выдавать свои страхи за истину. Далгор не мог пасть так быстро, и уж тем более без боя. Подобные разговоры ни к чему хорошему не приведут.

Недовольно скривившись, молодой чародей пожал плечами. Он действительно не знал наверняка. Интуиция подсказывала ему, что дела на юге идут не самым лучшим образом, но менее всего он хотел разводить панику или преувеличивать успехи противника.

— Алидер прав. — Барон Зайрен поддержал сына. — Далгор исключаем.

— Остается Тейф. — Подал реплику Лиен.

— Или Тонсу. — Сказал Зайрен.

— Тонсу? — Мейкар недоуменно посмотрел на хозяина замка. — Он слишком далеко на западе.

— И хорошо. Значит, его не сумеют перекрыть прежде, чем к нему подойдут все, кто готов оказать сопротивление.

— И с Лавгура будет удобно туда подойти, — кивнул Лиен.

— Лавгур? — Криво усмехнулся Цальван. — Я бы не рассчитывал на этих горожан.

— «Эти горожане» содержат неплохую армию.

— Но захотят ли они отправить ее сюда?

— Если не дураки, то да. — Проговорил барон Зайрен. — Стоит Орденам и пиратам без труда зайнять Текион, как Лавгур тут же станет следующей целью.

Собравшиеся еще около часа обсуждали детали, но окончательное решение уже было принято. В какой-то момент Керстен набрался решимости и сказал:

— А почему мы говорим только об отступлении? Почему бы не объединиться и не ударить по захватчикам прямо сейчас? Да, нас меньше, но именно поэтому они не ждут удара.

Неожиданное нападение может нанести им серьезный урон…

— Не заставляй меня жалеть, что я позвал тебя на это собрание, — оборвал младшего сына Йовельский барон. — Твое дело — молчать и слушать. Здравую стратегию ты предложить пока не способен.

Керстен покраснел и стиснул зубы; присутствующие сделали вид, что не заметили ни его выступления, ни отповеди барона, и лишь Мейкар бросил быстрый взгляд на отца и сына, взвешивая то, чему только что стал свидетелем. Позже, когда все детали были обговорены и гости собирались в обратный путь, Мейкар, улучив момент, шепнул Керстену «нужно поговорить».

Керстен удивленно ответил:

— Можно вон там, — кивком головы показав на один из коридоров, примыкавших к общей зале.

Коридор ветвился, они завернули в ближайший закуток и остановились.

— Я тоже считаю, что незачем бегать, — вполголоса произнес Мейкар. — Старики слишком осторожничают. Сбор — это хорошо, но так славы не наживешь. Надо пощипать пиратов, устроить им тут сладкую жизнь. Мы знаем эти места, они — нет. Несколько коротких успешных атак — и они тут застрянут надолго. Выгадаем Вайдену время и дадим возможность всем спокойно собраться в Тонсу или еще где-нибудь. Что скажешь? Ты со мной?..

— Не знаю… — Керстен растерялся. — Что скажет отец?

— Ничего не скажет, если ему не говорить. — Мейкар внимательно посмотрел на юношу.

— А если скажешь — запретит. Ты в его глазах еще мальчишка, не способный ни на что серьезное. А я вижу молодого рыцаря. Но, может быть, я ошибаюсь? Решай сам, кто ты — мальчик или рыцарь.

— Я с вами, сир Мейкар.

— Хорошо. Тогда собирайте вещи, сир Керстен.

— Что, прямо сейчас?!

— Нет, конечно. После того, как мы уедем. Ночью или утром, но не позже завтрашнего дня. Я жду вас в отцовском замке.

— Я буду там, обещаю.

Мейкар кивнул, сжал на прощанье плечо Керстена и быстрым шагом двинулся к выходу во двор, откуда доносились голоса рыцарей и конюхов, ржание лошадей и лязг поднимаемой решетки на воротах.

* * *

Двадцать первого ноября рыцари Свинцовой Горы и пираты Фалдорика Косы заняли замок барона эс-Шейн. Поскольку повалил снег, смешанный с дождем, и дороги превратились в грязное холодное месиво, дальнейшее продвижение к Вайдену Зингар решил отложить. Людям и лошадям надо было дать отдохнуть, кроме того, он лелеял надежду взять Вайден без боя. На первое предложение о сдаче граф Ансед ответил решительным отказом, но будет ли он по-прежнему столь же решителен, когда поймет, что ему грозит? Кардинал Горы не сомневался в том, что они смогут без труда захватить любой замок на севере, оставалось только донести эту мысль до вздорного графа. Он написал второе письмо, более жесткое и попросил столь гостеприимно принявшего их барона Тарока также попытаться убедить графа проявить благоразумие.

Барона эта просьба смутила.

— Я плохой дипломат, — Тарок почесал затылок. — Не знаю, что и сказать ему…

— Напишите правду. При сдаче Анседу ничего не грозит. С ним обойдут столь же вежливо, как и с вами: никто не станет чинить насилия над женщинами, и сажать в яму мужчин.

Его имущество, по большей части, также будет сохранено. Но все это — лишь при условии полной и безоговорочной сдачи…

— Написать правду? — Барон с сомнением покачал головой. — За день ваши люди сьели столько, сколько нам хватило бы на месяц. Да еще забили на мясо трех коров и бог весь сколько поросят. Если так пойдет дальше, зиму мы не переживем — околеем от голода.

— В ближайшее время мы поставим гарнизоны в замках Албес, Деральшан и Йовель, и продолжим движение к Вайдену, как только непогода прекратится. — Сухо сказал Зингар. — Мы заберем половину ваших солдат, так что едоков у вас в замке поубавится.

— Я протестую! Я не дам вам своих людей!

— Скажите спасибо, что я не заставляю вас самолично вести их в бой. — Отрезал кардинал. — С того момента, как вы открыли нам ворота, ваши земли, имущество, люди — все это собственность Энкледа Первого, короля Эн-Тике и Южных Земель. Мы забираем не все и оставляем вам более чем достаточно для того, чтобы жить здесь дальше. Но ваш король — Энклед, а не Теланар, не забывайте об этом.

— Мы так не договаривались, — буркнул Тарок.

— А на что вы рассчитывали?

— Когда речь шла о сдаче, вы говорили, что вам нужны припасы и кров. Я присягнул Энкледу, кормлю вас и предоставил вам кров — но теперь вы требуете больше!

— Ваш сеньор, — Зингар чуть улыбнулся. — Ведет тяжелую войну. И вы, как верный вассал, обязаны помочь ему людьми. Вы ведь верный вассал, не так ли?

Тарок втянул воздух в легкие и отвернулся. Они оба знали, что барон, присягнув Энкледу, столь же легко откажется от клятвы и переметнется на сторону своего прежнего господина — как только изменится ситуация. Зингар хотел повязать Тарок кровью, хотел чтобы он не только словом, но и делом послужил завоевателям. Оба понимали это, и столь же ясно было, кто сейчас диктует условия и на чьей стороне сила.

— Я напишу правду в послании Анседу, — проговорил барон, и голос прозвучал хмуро.

— Конечно. Сир Райвин Мкеон поможет вам его составить.

Один из адъютантов Зингара немедленно поднялся, коротко поклонился кардиналу и жестом предложил барону подняться в башню, дабы составить послание без помех. Тарок нехотя поднялся — его злило, что эти северяне ведут себя в его замке так, словно находятся у себя дома, а его ставят в положение гостя.

Как только Райвин и барон покинули общую залу, Дейри, до сих пор молча сидевшая над тарелкой с олениной и бобами, деловито осведомилась у кардинала:

— Меня будут насиловать?

Некоторые из рыцарей засмеялись, другие замолчали и с усмешками стали ждать продолжения; баннерет Тарока, Найген Виклорид, смертельно побледнел и с ужасом посмотрел на девушку. Зингар несколько секунд, сжав челюсти, разглядывал ее. Он не терпел подначек и ребячества.

— Нет. — Процедил он и отвернулся.

В ответ Дейри поджала губы и, пренебрежительно хмыкнув, вновь сосредоточилась на тарелке с бобами. Послышались сальные шуточки — впрочем, быстро утихнувшие, стоило Зингару повернуть голову и холодно оглядеть офицеров. Продолжал смеяться только Нилс Толстопят, один из ярлов Фалдорика — но и он вскоре переключил свое внимание на что-то другое. Бледность сошла с лица Найгена Виклорида — остаток ужина он просидел красный, как рак. Он не знал, как доложить барону об этом проишествии и в результате решил не говорить ничего.

История, между тем, имела продолжение — тем же вечером, а вернее, уже ночью, когда Дейри поднималась в свою башенку, к ней приблизились Кабур Китэ, Гален Хоки и Малькран Мерзляк. Первый был рыцарем Свинцовой Горы, второй — министериалом, который уже более десяти лет не мог получить рыцарства из-за раззвязного поведения, а третий — пиратом, заработавшим прозвище за склонность к простудам и желание при всякой возможности одеваться потеплее.

— Скучаете, баронесса? — Промурлыкал Кабур Китэ. Наглый взгляд и кончик языка, скользнувший по краешку губ…

— Мы бы вас могли развеселить. — Улыбнулся, демонстрируя выбитый в драке зуб, Гален Хоки.

Малькран молчал, плотоядно разглядывая девушку. Он не понимал приказа, отданного Зингаром — а затем подтвержденного Фалдориком — не трогать женщин в замке эс-Шейн и не насиловать никого в деревушках. А как же маленькие радости военного похода? К счастью, Гален, с которым он успел сдружиться за время путешествия, позвал его подкараулить распущенную дочурку местного барону у ее покоев — в то время как самому Галену эту мысль подбросил Кабур, сидевший за столом во время позднего обеда и видевший, как повела себя баронесса. В рассказе он, впрочем, слегка все преувеличил, изобразил ее недовольство ответом кардинала в самых ярких тонах; и высказал ряд непристойных предположений так, как будто бы был совершенно уверен в их подлинности. Гален немедленно загорелся идеей дать «этой девке» то, чего она хочет; Кабур позволил себя уломать и присоединился к затее, но все время ожидания мучался вопросом — правильно ли он расценил произошедшее за столом? Действительно ли эта юная благородная девушка была разочарована тем, что с ней не станут обходиться, как с последней шлюхой? Он обрисовал Галену полную распутницу, но сам скорее поставил бы на то, что она боялась северян и пыталась за наглостью и пренебрежением скрыть страх; Кабур полагал, что она позволила себе провокацию лишь для того, чтобы уверить саму себя в безопасности и безнаказанности. Если это так — баронесса теперь оробеет и покажет страх, который она пыталась скрыть от самой себя; они посмеются над ней и уйдут. Если же она и в самом деле скучает тут без мужского внимания — то оно, безусловно, будет ей оказано.

Дейри поднесла левую руку к лицу и медленно лизнула кончик указательного пальца, ее вид при этом был настолько порочен и одновременно невинен, что Кабуру захотелось содрать с нее платье прямо здесь, в коридоре и жестоко отодрать, прижав спиной к стене. Они переглянулись с Галеном и приблизились к баронессе еще на шаг. Малькран зашел сзади и, нагловато щерясь, погладил Дейрины ягодицы.

— Я очень скучаю… — С томным придыханием и хрипотцой произнесла девушка. — Очень-очень скучаю по таким… сильным, уверенным, красивым рыцарям, как вы…

Гален расплылся в ухмылке. Женщины иногда говорили ему, что он вонят от того, что редко моется, но эта блудливая шлюха — не из таких: она не станет унижать мужчину, от которого пахнет так, как должно пахнуть: сместью своего и конского пота, горьковатым запахом дурман-травы изо рта, кисловатым запашком из области паха… Он протянул руку, но коснулся Дейри лишь вскользь: она отступила к двери в свои покои, поигрывая глазками и покачивая плечиками — слегка переигрывая, что было простительно, ибо практическим опытом соблазнения она, все-таки, не обладала.

Троица потянулась за ней. Дейри проскользнула в комнату и, сбросив теплые башмачки, легла на кровать. Она развела ноги и задрала юбку выше бедер.

— Не нужно глупых прелюдий… — Продолжая изображать неземную страсть, произнесла она. — Я вся горю! Берите же меня поскорее!

Кабур замер, чувствуя, что происходит что-то странное. Малькран также насторожился. И лишь Гален по-прежнему ощущал себя в своей тарелке. Все шло именно так, как ему всегда и мечталось.

— Горячая штучка, да?.. — Подмигнул Кабуру и приблизился к кровати, расстегивая штаны. К ремню потянулся и Малькран.

— Ой, минуточку!.. — Встрепенулась Дейри. Она поднялась на локте и бегло оглядела комнату.

— Котяяя!.. — Позвала она в тот момент, когда рука Галена ползла по ее голени к коленке и далее к бедрам.

Под кроватью послышалось шебуршание. Кисть Галена замерла на середине бедра.

— Чево?.. — Недовольный и сонный Котя, отряхиваясь от пыли, выглянул наружу. Гален отшатнулся от кровати.

— А напомни то заклинание. — Попросила Дейри.

— Какое еще «то заклинание»?

— То заклинание… Ты что, не понимаешь? — Она выразительно стрельнула глазами на трех напряженных мужчин. Кабур положил ладонь на рукоять меча, Малькран коснулся метательного топорика, а Гален поспешно затянул ремень на штанах.

— Не понимаю. — Котя пожал плечами. — Чтобы у них стояк был железный на час?

— Нет!.. — От возмущения Дейри села на кровати. — Ну то заклинание…

— О боги тьмы! — Взмолился Котя, закатив глаза. — За что мне все это?!. Неужели моя вина перед вами настолько велика?!. Почему я должен выполнять прихоти глупой девчонки, которая сама не понимает, чего хочет?!.

— Я знаю, чего хочу!!! — Крикнула Дейри, с обидой и злостью метнув в демоненка подушку. Котя, слишком увлекшись своими страданиями, пропустил удар, и был сшиблен с ног.

Подушка накрыла его целиком.

— И я не глупая!!! — Продолжала орать Дейри. Наставив на подушку указательный палец, вокруг которого закрутился темный дымок, она потребовала:

— Заклинание для вытягивания кое-чего… из кое-кого… во время… этого самого!

С легким шелестом меч Кабура наполовину выдвинулся из ножен.

— Ах, это заклинание… — Страдальчески вздохнул Котя, высовывая голову из-под подушки. — Так бы сразу и сказала.

Он заговорил на Искаженном Наречье, проговаривая такты заклятья так, как они могли быть записаны в какой-нибудь книге. Заклятье было недлинным. Дейри внимательно слушала, стараясь ничего не упускать: было бы неловко просить Котю повторить все еще раз во время «этого самого» — особенно с учетом того, что он наверняка стал бы выпендриваться, опять делая вид, будто не понимает о чем идет речь. Когда Котя закончил, Дейри кивнула и снисходительным тоном произнесла:

— Все, пока можешь быть свободен.

Волоча за собой подушку, Котя уныло побрел обратно под кровать. Дейри вновь откинулась на ложе и, сколь могла мило, улыбнулась трем северянам.

— Где же вы, мои львы?.. Берите меня скорее!..

Она постаралась придать своему голосу оттенок горячей страсти, но северяне не оценили ее усилий.

— Демон! — Жестко проговорил Кабур, выставляя клинок в сторону Коти. В ответ Котя показал ему язык.

— Так она ведьма что ли?.. — Вгляд Галена метался от лиц сотоварищей до кровати с баронессой и обратно.

— Идите ко мне! — Настаивала Дейри. — Ну что же вы встали?..

— Да пошла ты к черту!.. — Кабур отступил к двери. Ждавший реакции спутников Гален, поняв, что решено отступать, метнулся к выходу еще быстрее. Мелькран взвесил метательный топор в руке, помедлил… один бросок — и голова ведьмы расколется надвое… но что-то подсказывало ему, что этот бросок может обернуться для них большими неприятностями, и он убрал топор и вышел из комнаты последним.

Дейри несколько секунд смотрела на дверь. Может, они еще вернутся? Котя положил подушку на пол у кровати и сел на нее сверху.

Когда стало ясно, что не вернутся, она вытянула ноги и уставилась в потолок.

— Вот так всегда… — Расстроенно проговорила она. — Никто меня не хочет…

— Никто нас не любит. — Сделав жалостливую мордочку, поддакнул Котя.

— Никому мы не нужны…

— Бедные мы несчастныееее… — Заревел демоненок.

Дейри повернулась на бок и некоторое время с неопределенным выражением наблюдала, как Котя умывается слезами, жалуясь — от лица их обоих — на жестокую судьбу. Вскоре ей надоело слушать нытье, и она замахала на него рукой:

— Все-все… успокойся. У друг друга есть мы — а это уже неплохо!

— Оу… — Котя вмиг прекратил плакать и принял игриво-кокетливый вид. — Это предложение? Могу лишить тебя девственности, если хорошенько попросишь.

— Да у тебя и лишать-то нечем, — Дейри скептически оглядела бесполую черную фигурку.

— Хвостом! — Котя напыжился и напряг хвост, от чего тот резко выпрямился, увеличился в размере в полтора раза и мелко завибрировал, сделавшись похожим на толстый стальной прут.

— Ладно, — согласилась Дейри. — Но сначала ты меня научишь заклинанию вытягивания Тэннака из демонов во время соития.

Котя насупленно посмотрел на нее.

— Я что, совсем дурак?

Он встал на голову и начал крутиться на месте. Дейри легла на спину и вздохнула.

Противоречивые желания томили ее. Она не понимала этих желаний… вернее, так: она их вполне осознавала своей темной, иррациональной частью души, но не смогла бы описать словами, даже если бы захотела. В этих желания сливались воедино стремление поглощать и быть поглощенной, стремление испытывать боль и доставлять боль, стремление отдавать и стремление брать. Сладкое и горькое, приятное и пугающее, становились одним целым, передавая друг другу свои свойства.

Значительная часть этих ощущений поднималась от низа живота. Дейри вновь вздохнула, прикрыла глаза и сосредоточилась своих ощущениях. Она знала, что если начнет ласкать себя, то сможет быстро расслабиться, но собственную чувственность можно было использовать и по-другому. Можно было переживать желание, не подавляя его и не удовлетворяя его — просто переживать, осознавать его, чувствовать, прослеживать его от начала и до самых корней, принимать желание как свою часть и полноценно чувствовать эту часть себя. И тогда, если в ходе подобной настройки удавалось увидеть это желание и себя в этом желании — то желание менялось. Мутный, отягощающий разум чувственный поток становился чистой энергией, которую можно было направить в глубины своей безграничной души, связанной со всей Сальбравой, спрятать в тайных запасниках или использовать для какого-нибудь чародейства.

Котя устроился на подушке, которую он почти доволок до кровати, и четверть часа молчал, наблюдая, как меняются течения в Шэ и Тэннаке девушки. Из его огромных глаз в эти минуты пропала всякая дурашливость, они исполнились тайны, темной мистики и волшебства звездной чарующей ночи. Дейри повторяла упражнение раз за разом, и он молчал, но когда увидел, что токи Тэннака и Шэ затихают и она просто лежит на кровати, ни о чем не думая, то сказал:

— Эти твои ухажеры ябедничать пошли.

— Какие еще ухажеры?.. — Не поняла Дейри.

— Ну, эти трое, у которых все упало, когда ты про заклинания спрашивать начала.

— Ах, эти… и кому они жалуются? Папе?

— Своему главному, — Котя пожевал губами. — Он скоро сюда придет.

— Его еще тут не хватало… Он мне не понравился. Сухарь. И старый слишком.

— Я его тоже не одобряю, — согласился Котя. — Противный тип. Знаешь что?.. Пойду-ка я отсюда…

— Эй! — Дейри подскочила. — Ты куда?!

— Куда-нибудь. — Котя в два прыжка оказался у подоконника, забрался на него и, подпрыгнув, повис на щеколде. С первого раза ему, однако, окно открыть не удалось, и он шлепнулся обратно на подоконник. — Вдруг он меня заколдует?

— Ой, и правда ведь… — Дейри подскочила к окну, подняла щеколду и едва сдержала створки — холодный ветер толкнул их и бросил ей в лицо снопья снега. Котя тенью вытек наружу; Дейри еще несколько секунд пыталась разглядеть сквозь ветер и снег, куда он направляется, но так и не поняла этого. Котя будто растворился в воздухе. Тогда она закрыла ставни, вернула щеколду на место и задышала на озябшие пальцы.

Спустя несколько минут в дверь настойчиво постучали.

Глава 9

Керстен эс-Финл прибыл в Дераншаль поздним вечером. Мейкар пожал ему руку и коротко обнял, барон Рейер — невысокий, сухой, молчаливый старик — жестом руки пригласил к столу. Клиг, второй сын барона, бывший всего лишь на пару лет старше Керстена, также присутствовал здесь. Горячая мясная похлебка после пятичасовой скачки под снегом и пронизывающим ветром показалась молодому эс-Финлу показалась необычайно аппетитной. Он быстро сьел свою порцию и попросил добавки. Жар от большого камина разогревал извне, в то время как горячая еда согревала внутри. Керстен расслабился и ощутил сладкую леность во всем теле. Не хотелось ни двигаться, ни делать что-либо. Сыновья и рыцари Рейера обсуждали дороги в лесу, размеры отряда, возможные цели атаки и пути отхода; барон молчал — большую часть времени он казался отрешенным, и лишь по внимательному и цепкому взгляду, который он иногда кидал на кого-либо из говоривших, становилось ясно, что он следит за происходящим. Один раз он так посмотрел на Керстена — долго, пристально, не отводя глаз, словно хотел запомнить каждую черточку на лице молодого рыцаря. Керстен сделалось неуютно — откуда-то появилось ощущение, что барон видит не только его лицо, но столь же ясно читает скрытые чувства и мысли.

Что он мог увидеть в нем? Скрытые сомнения? Страх перед отцом, который будет взбешен, узнав, что Керстен поступил по собственной воле и вряд ли удовлетворится короткой запиской, оставленной юношей перед уходом? Опасения опозориться перед другими, более опытными рыцарями, проявив слабость или совершив какую-нибудь глупость?.. Керстен постарался выдержать взгляд Рейера и, когда тот наконец потерял к нему интерес, мысленно вздохнул с облегчением. О Дераншальском бароне ходили разные слухи: он заботился о своих людях, а вот к разбойникам, если таковых ему удавалось изловить, проявлял беспощадную жестокость: с некоторых заживо сдирали кожу, других четвертовали, выхаживали, не давая умереть от потери крови, а затем вывозили из замка и оставляли на перекрестке дорог.

В эту ночь Керстен спал менее четырех часов: вместе с Мейкаром, Клигом и еще двумя рыцарями он покинул Дераншаль задолго до наступления утра. Их целью была разведка: хотели взглянуть на захватчиков собственными глазами, оценить возможность нанести неожиданный удар и немедленно скрыться. Холодный ветер морозил лицо и заставлял слезиться глаза; лошади фыркали, выбрасывая облачка пара, и трясли гривами, сбрасывая налипшие на них хлопья снега.

Они обогнули Йонвель по восточному краю и двинулись в сторону Ранкедского баронства. С энтикейцами они едва не столкнулись у рощи Шевис, служившей границей между двумя баронствами — это была сотня командора Сайвора Хоки, отправленная Зингаром на север с тем, чтобы занять Йонвель, а затем Дераншаль. Мейкар заметил разъезд и немедленно увел отряд в лес: поначалу молодые рыцари полагали, что это могут быть люди отца Керстена, с которыми они также не имели желания встречаться — но доспехи и одежда проехавших мимо всадников явно не принадлежали уроженцам этих мест. Немногим позже показались основные силы: восемнадцать рыцарей Свинцовой Горы, тридцать семь министериалов, двадцать восемь оруженосцев и около двадцати слуг — последних сосчитать было сложно, поскольку если рыцари, министериалы и оруженосцы передвигались преимущественно верхом (лишь иногда некоторые из них, желая размять ноги, шли рядом с повозками), то слуги — кроме возниц — предпочитали укрываться от холода и снега в повозках. Десять крытых повозок, четыре телеги и сорок запасных лошадей.

Текионцы наблюдали за процессией из глубины леса, отведя собственных лошадей еще дальше для того, чтобы враги не смогли услышать случайного ржания.

— У них наверняка есть патруль в аръергарде. Подождем, пока пройдут основные силы, и атакуем патруль? — Предложил Клиг.

Мейкар отрицательно покачал головой.

— Можем не успеть убить их быстро. А шум услышат.

— Что ты предлагаешь?

— Они идут к Йонвелю и остановятся там на какое-то время, но будут разведывать местность. Надеюсь, Зайден успел вывести солдат, как собирался, иначе его люди могут оказаться в пиратских патрулях… — Мейкар с сомнением взглянул на Керстена, следя за его реакцией и оценивая, как тот воспримет это известие. Молодой эс-Финл сжал челюсти: мысль о том, что, возможно, придется скрестить клинки с кем-нибудь из тех, с кем раньше он мог сидеть за одним столом, нисколько его не прельщала. Оставалось только надеяться, что этого не случится — первая группа всадников покинула Йонвель еще до его отъезда, вторую отец собирался отправить в Тонсу тем же вечером.

— Да. Он увел из замка почти всех.

— Очень хорошо, — кивнул Мейкар. — Значит, в разъездах будет только ублюдочное зверье с островов… Тогда и начнем их выслеживать. Знаешь тут где-нибудь поблизости место, где можно укрыться? Заброшенный хутор? Старую башню?.. Пещеру наконец…?

— Охотничий домик подойдет? — Подумав, ответил Керстен. — Он в самой чаще, в трех лигах к северу отсюда.

— Вполне. Показывай, где он. Потом вернемся в Дераншаль, возьмем десяток наших и начнем охоту.

* * *

Граф Ансед не внял голосу разума и не согласился на почетную сдачу — и поэтому ворота Вайдена сотням Ойлена Покфо и Чейда Элфарида открывали Крылатые Тени под командованием Алина Алкупа. В замке еще шел бой, когда первые отряды энтикейцев заняли двор и барбакан, но к тому моменту, когда Зингар, Ойлен и Чейд в сопровождении двух десятков рыцарей Горы вошли в донжон — все уже было кончено: солдаты Анседа были либо перебиты, либо обезоружены и пленены; граф, его старший сын и дочь — умервщлены; жена, младшая дочь и сын, а также брат Анседа Товас — взяты в плен. Алин доложил кардиналу о выполнении миссии; несколько Теней были ранены, но никто не убит. Зингар выразил благодарность командору Теней и поинтересовался, как именно был осуществлен захват замка.

— Под покровом темноты поднялись на стены, — ответил Филин. — Вырезали стражу, взяли башни и ворота. В замке так и не проснулись. Заблокировали казарму, забросили кошки в окна донжона. Всех, кто чего-то стоил в области магии — убили сразу; оставили только младшего, Найвера, как вы просили, и его дядю. Ни тот ни другой не являются магами. Младшая дочь Анседа обладает сильным Даром, но ей всего девять лет. Прикончить ее?

— Пока не надо, — отрицательно покачал головой Зингар. — Какие еще новости?

— Донесения от разведчиков: перемещения множества вооруженных отрядов. Бароны уводят своих солдат на запад. Мы выловили нескольких и узнали пункт сбора: Тонсу.

Ойлен и Чейд заговорили разом, ругая лицемерных землевладельцев, которые открывали перед ними ворота своих крепостей, клялись в верности Энкледу или по крайней мере в нейтралитете — и в то же время стягивали силы Текиона в кулак, готовясь нанести удар.

— Может быть, это не так уж и плохо, — задумчиво проговорил Зингар. — Раздавим их одним махом.

— Прикажите выдвигаться к Тонсу? — Спросил Чейд.

— Позже. — Кардинал вновь посмотрел на Алина. — Помните, я просил вас отправить нескольких разведчиков к Далгору?

— Конечно. Они сейчас там.

— Каковы последние донесения?

— Эс-Лифеоны укрепились, ждут Гейса, Фелроба и Ченара, — Алин назвал имена трех командоров, ранее отправленных Зингаром во владения рода эс-Йен. — На земле эс-Йенов, в Катехарии, война — они оказали ожесточенное сопротивление вашим рыцарям.

Зингар нахмурился.

— Я отправил двух лучших чародеев. Стены не должны были стать для них преградой.

— Ченар тяжело ранен, а Фелроб не поспевает везде. Впрочем, насколько можно судить, ваши командоры справляются с той задачей, что вы им поставили. Хотя и не так быстро, как вы рассчитывали.

Зингар задумчиво кивнул и спросил:

— А что на севере? Колфьер и Фадун?

— Секира и Улыбка устроили в Фадуне резню. Лягушонок и Полбороды осадили Колфьер и грабят его окресности.

— А что Тейф?

— Пока никаких известий. — Покачал головой Алин.

— Ну что ж, хорошо… — Зингар замолчал, обдумывая сложившуюся ситуацию. Затем он произнес:

— Я отправлюсь к Далгору вместе с сотней Чейда. Алин, вы с нами. Ойлен Покфо, вы остаетесь в Вайдене. Сотня Хадеса отправлена в Йонвель и Дераншаль — пусть там и остаются.

Сотня Риума — в резерве, пусть и далее размещается в Ранкеде, как и сейчас. Фалдорик пойдет в Тейф, пусть его головорезы берут Колфьер и подтягиваются туда же. После того, как разберемся с Далгором, я вернусь с Чейдом и с кем-нибудь из той троицы… Да, так и сделаем: один останется в Катехарии, второй в Далгоре — я позже решу, кого взять, а кого оставить. И далее посмотрим, как будет развиваться ситуация. Если все будет благополучно, и Фалдорик сумеет взять или хотя бы надежно блокировать Тейф — вы, Ойлен, выводите войска из Вайдена и движитесь к Тонсу, а ваше место здесь занимает Риум. Мы соединяемся с вами и громим Тонсу. В случае, если у Фалдорика возникают трудности — вы отправляетесь к нему на подмогу и забираете часть людей Хадеса. Надеюсь, все понятно? Есть вопросы?

— Есть, — сказал Трясогузка. — Как быть с пленными?

— Сейчас решим.

Зингар занял кабинет графа и приказал доставить для беседы сначала двадцатилетнего Найвера, а затем — его дядю, Товаса. Беседа с последним продлилась в два раза дольше, чем с первым; по ее окончании Зингар распорядился убить Найвера и его мать.

— Брат Анседа согласился принять нашу сторону, — объяснил он свое решение Ойлену.

— С условием, что мы избавим его от тех, у кого формально больше прав на наследство, чем у него.

— А что с младшей дочкой?

— На ваше усмотрение. Прав у Кинли меньше, чем у дяди, поэтому прямой угрозы для Товаса она не несет. Однако, если с Товасом и его сыном что-нибудь случится, наследницей рода станет она. Понимаете? Если наш новый граф будет плохо себя вести — убейте его и объявите Кинли графиней. Но это — вариант на самый крайний случай. Если Товас, напротив, проявит себя с хорошей стороны — можете убить ее.

Трясогузка наклонил голову, боясь, что глаза выдадут чувства, которые бушевали в нем.

— Слушаюсь, сир.

* * *

Зингар Барвет, Алкуп и Чейд отбыли на юг, а Ойлен Покфо остался управлять замком Вайден. Товас оказался покладист и сговорчив — он, похоже, хорошо понимал, насколько неустойчивым является его положение. Часть вассалов Анседа присягнула его брату, другие воспротивились — заперлись в своих замках или ушли к Тонсу. Ойлену нужно было решать множество мелких организационных проблем, но это была рутина, с которой он успешно справлялся. Но кроме рутины было кое-что другое, что занимало его мысли.

У него были желания, в которых прежде он боялся признаться даже самому себе — но этот поход многое изменил. Вскоре после взятия Браша ему приснился тяжелый мучительный сон — утром он ощутил надломленность и опустошенность, которые, впрочем, вскоре сменились иными чувствами. Из его души как будто что-то изъяли и эта пустота, как гноем, стала заполняться злобой. Позже он понял, что перемены были как-то связаны Барветом — его подчиненность кардиналу стала обоснована не только субординацией, но и чем-то еще, у них появилась какая-то необычная форма душевной близости, и Барвет в этой связке занимал безусловно доминирующее положение. Ойлен подозревал, что подобную связь Барвет установил и с другими — хотя и не мог сказать точно, все ли командоры связаны с ним также, как он сам. Но дело было не только в Барвете. Кардинал стал лишь частью объединяющей их силы, важным ее узлом, но никак не источником; Ойлен не сразу понял, что происходит, некоторые вещи он стал осознавать лишь в самые последние дни. Его душа менялась, и он не знал, как относиться к этим изменениям. Барвет что-то сделал с ним, но он даже не мог сформулировать толком, что именно. Иногда ему казалось, что он заразился какой-то болезнью; иногда — что лишился части души; а иногда — что в нем поселился червь, который проник во все его жилы, во все чувства и мысли, и уже не Ойлен думает многие из этих мыслей, а червь. Почему-то он не испытывал страха, как будто бы способность бояться из него полностью изъяли; куда больше его беспокоило непонимание того, что происходит. Чем была эта тьма и в какой мере сам Зингар понимал ее суть?.. Но, чем бы она не была, она помогала Ойлену лучше понять себя — этого нельзя было отрицать. Он был не рад этому пониманию и, может быть даже, предпочел бы и дальше оставаться в невежестве — но выбора ему не дали. Шаткость морали, чести, норм одобряемого обществом поведения вырисовывалась перед ним с каждым днем все отчетливее: это были призраки, которые имели видимость существования лишь до тех пор, пока в них верили, но стоило этой вере пропасть — как они бесследно растворялись во тьме. Его немыслимые, противозаконные, чудовищные мечты, давно задавленные аскезой, восставали из небытия и возвращались к нему — исполненные силой, требовательные и манящие. С каждым днем он видел все меньше причин сдерживаться и не позволять себе того, что часть его души хотела всегда. Другая часть души кричала от боли от этих мыслей и желаний, от ужаса перед тем, кем он стал — и продолжал становиться. Что-то нашептывало ему, что боль прекратится, когда он обретет целостность — и если целостность благородного рыцаря-чародея, познавшего пути природных стихий, сделалась недоступной, то следовало обрести иную целостность, найдя ее во тьме.

И вот, наступил день, когда он не выдержал. Он привел восьмилетнего сына одной из служанок в свои аппартаменты и запер их изнутри; привязал мальчика к кровати и разрезал на нем одежду. Ойлен гладил его хрупкое юное тело, целовал соски и крошечный пенис и чувствовал, как дикое желание буквально разрывает его на части. Мальчик был таким испуганным, таким хрупким, чистым и невинным, таким беззащитным — что не было во всем мире большего удовольствия, чем растоптать его невинность, осквернить его чистоту, сломать его незрелую, еще не начавшуюся толком жизнь. Член Ойлена стоял колом, но войти в зад мальчика он долго не мог — слишком тот был узок. Тогда Ойлен вытащил нож и воткнул его туда, куда не мог проникнуть член. Мальчик истошно закричал — Ойлен не обратил на его вопли внимания также, как прежде не обращал внимания на слезы и мольбы. Ойлен покачал нож в ране, вытащил его и вновь попытался войти — на этот раз у него получилось. Крови было много, она была повсюду — на простынях, на полу, на члене и бедрах… Кровь и запах дерьма. Ойлен насиловал мальчика всю ночь, не заметив даже, в каком именно часу тот перестал кричать, а в каком — совершенно уже затих и перестал дышать. Он ясно осознал, что он мертв лишь под утро, когда тело совсем остыло.

Ойлен стал втыкать в тело мальчика нож, но реакции не было, и кровь из ран почти не текла.

Тогда командор Горы сел в кресло и стал разбираться с бумагами. Нужно было определить, надолго ли хватит припасов и посмотреть, сколько теплого белья имеется на складах Вайдена. В конце концов, зима уже началась и для того, чтобы пережить ее, необходимо все тщательно спланировать и распределить. Служанка, которая каждое утро приходила для того, чтобы прибраться в спальне, при виде трупа ребенка на кровати истошно закричала и выбежала вон.

Позже пришли рыцари, они задавали несущественные вопросы и почему-то настаивали, чтобы Ойлен оделся и смыл с себя кровь. Кто-то убрал труп и поменял простыни, одного из оруженосцев приставили чистить пол. Ойлен старался не обращать внимания на эту суету. Сколько у них лошадей? Сколько теплых плащей и сапог? Достаточно ли заготовлено дров? Вот о чем следовало думать.

* * *

Хадес занял Йонвель, после чего двинулся на север. Барон Рейер, скрипя зубами, открыл перед ним ворота Дераншаля. Хадеса увиденное не впечатлило: две деревянные башни, четыре невысокие стены и длинный П-образный дом между ними — вот и весь «замок». Однако, на текущий момент это была самая крайняя северо-западная точка на контролируемой ими территории Текиона, наиболее близкая к Тейфу и Колфьеру, и потому имевшая важное стратегическое значение. Если союзники Ордена, морские разбойники, успешно возьмут Колфьер, и двинутся дале на юго-запад, то Дераншаль станет местом объединения сил, которые затем выступят против хорошо укрепленного и сильного Тейфа. С другой же стороны, если со стороны Тейфа последует превентивный удар, то именно Дераншаль станет первым замком на пути графа Кладгера. Оставив в Дераншале тридцать человек, основная задача которых состояла в разведке и сборе информации, Хадес вернулся в Йонвель. Барон Зайрен принял его любезно, почти дружелюбно; старый эс-Кван же, напротив, едва сдерживал злобу — но у командора крепло чувство, что он намучается еще с обоими, при том неизвестно, с кем больше. Зайрен себе на уме — расчетливый и прагматичный, он мог стать наиболее неприятным врагом, и поэтому стоило держать его поближе. Рейер, напротив, мог выкинуть что-нибудь совершенно неразумное, например попытаться вырезать оставленный в его замке гарнизон. Он и его ближние, несомненно, будут умервщлены если барон осмелится предпринять нечто подобное — но Хадес раздражала мысль о том, что сама попытка может стоить ему нескольких людей. Проще было бы перебить всех этих ненадежных барончиков и поставить повсюду своих рыцарей — но, решив таким образом одну проблему, Ордена создали бы себе другую, имевшую бы неприятные последствия в стратегическом плане: узнав о резне, подчинившиеся Ордену бароны могут с перепугу устроить мятеж, а еще не подчинившиеся — перестанут открывать перед Орденом ворота, и взятие каждого населенного пункта, имеющего хоть какое-то подобие укреплений, будет сопровождаться отчаянным сопротивлением. Поэтому Хадес не тронул ни Зайрена, ни Рейера, но лишь постарался устроить все так, чтобы каждый их шаг был у него на виду. Пусть только дадут ему повод — и он без колебаний вырвет лишние звенья из позвонков обоих. 2 Хадес не имел ни фамилии, ни второго имени — белоглазый и беловолосый уроженец Сальгердских островов, он мог бы получить имя только на корабле, если бы оказался принят в дружину одного из тех ярлов, что каждую весну плыли на юг — чтобы пограбить или поторговать на Гоураше, Эн-Тике, на Вайшерских островах, или даже на материке, в Ильсильваре. Второе имя новичку подбирала команда: любая особенность новичка, любой поступок, любая случившаяся с ним ситуация могла послужить основой для прозвища, которое сохранялось с пиратом всю жизнь: это прозвище было более важным и значимым, чем имя, полученное при рождении. Закреплял за новичком прозвище сам ярл, и хотя это не сопровождалось ни пышными церемониями, ни торжественными речами, для нового члена команды значимость данного события была ничуть не ниже, чем посвящение в рыцари где-нибудь на юге. Именование значило, что новичок принят и стал одним из своих, что с этого момента он мужчина, а не юнец… Хадес второго имени так и не получил. Дом ярла Квинура Собачьей Головы, в котором рос Хадес (он был сыном одного из людей ярла, а может быть и самого Квинура — точно этого не знал никто, даже его мать) был разграблен другим ярлом, в следствии конфликта, о котором Хадес не имел ни малейшего понятия. Как водится, мужчин перебили, имущество расхитили, а наиболее красивых женщин и детей забрали, чтобы продать в рабство. Первым хозяином Хадеса — тогда ему не исполнилось еще и восьми лет — стал торговец с Вайшерских островов, вторым — владелец склада в Терано, а 2 Речь идет о «разъятой цепи» — казни, распространенной на Сальгердских островах, в ходе которой из спины жертвы вырывали один или два позвонка, после чего оставляли умирать от потери крови. В некоторых случаях рану закрывали, продлевая таким образом агонию. Особенно тонкой пыткой считалось вернуть человека с изъятыми позвонками его семье: если жертва выживала, то всю оставшуюся жизнь проводила без движения, в параличе, наблюдая, как жизнь проходит мимо. Для семьи такой человек становился становился нахлебником, что, в тяжелый условиях севера, было постыдной и горькой участью. третьим — рыцарь Свинцовой Горы Джайрен Келфарид, которому владелец склада проиграл мальчишку в кости. При Джайрене Хадес сначала был слугой, затем оруженосцем; колдовской Дар, пусть и не выдающийся, в сочетании с природной ловкостью и талантом к холодному оружию, помогли ему получить рыцарское звание; спустя еще двадцать лет он стал командором.

Легкий и быстрый, он казался более подходящим Лилии или Крылатым Теням, чем к своему собственному Ордену.

Спустя четыре дня после отбытия Барвета на юг Хадесу донесли об исчезновении двух солдат, отправленных патрулировать дорогу, ведущую на северо-восток. Немедленно были начаты поиски — и вскоре стало ясно, что эти двое не просто заплутали в зимнем лесу, а подверглись организованному нападению: следы крови и многочисленные следы лошадиных копыт отчетливо говорили об этом. Тела министериалов нашли недалеко от дороги. Поиски были отложены из-за наступления ночи, а утром возобновлены; не смотря на ветер и снег, полдюжины лошадей оставили в лесу вполне отчетливый след, следуя по которому, энтикейцы вскоре вышли к лесному домику. Домик оказался покинут, но было видно, что собирались в спешке. Хадес потребовал от барона Зайрена ответа, но тот поклялся, что не имеет к случившемуся никакого отношения и не знает, кто это мог быть.

— Это ваши земли, барон. — Со скукой в голосе произнес Хадес. — Соображайте быстрее.

Зайрен продолжал настаивать на том, что не имеет понятия, кто мог совершить нападение.

Он назвал имена предводителей двух банд, но сам же и опроверг мысль о том, что они могли быть причастны: одна из банд, по слухам, не так давно покинула эти места, другая же была слишком малочисленна и плохо вооружена, чтобы осмелиться напасть на двух орденских рыцарей. Кроме того, оружие и доспехи убитых остались при них, что означало, что убийцами были отнюдь не простые бандиты, которые не преминули бы обобрать трупы. Хадес с трудом подавил желание отрезать барону какую-нибудь конечность, чтобы выдавить более полезные сведения, которыми тот, несомненно, располагал. Поиски продолжились. Следы привели к основной дороге, где затерялись среди множества других — однако, в миле от того места находилась деревушка, и если всадники продолжали двигаться по дороге, то неизбежно должны были миновать ее. Хадес допросил местных жителей: поначалу они тоже утверждали, что ничего не видели и никого не узнали, но пытка быстро развязала языки самым забывчивым. Хадес услышал имена, одно из которых было именем младшего сына барона эс-Финла; Зайрен побледнел и стал говорить, что это, вероятно, какая-то ошибка, но Хадес больше не стал его слушать. Он приказал своим людям арестовать барона; так же были арестованы все его рыцари и телохранители. В Йонвеле, в собственном замке, барон был подвергнут пытке, однако за короткое время ничего путного Хадес от него не добился, из чего сделал вывод, что либо барон стоек духом, либо действительно не знает, где сейчас скрывается его младший сын. Затем ему донесли, что старший сын Зайрена, посаженный под замок, сбежал — свидетели утверждали, что он превратился в птицу и вылетел в окно. Не желая дожидаться, пока, в довесок ко всему, какой-нибудь фокус выкинет еще и баронесса, командор посадил Тейру в подвал, в ту же камеру, в которую поместил ее измученного пыткой мужа. Приближенные барона оказались не столь тверды, как их господин: хватило одной угрозы, чтобы нашлись те, кто показал на Мейкара эс-Квана как на главного зачинщика смуты: во время визита в замок Йонвель Мейкар успел переговорить не только с Керстеном. Хадес отправил в Дераншаль гонца с приказом арестовать Мейкара, буде он там объявится. Старого эс-Квана он решил пока не трогать, чтобы не вспугнуть его сына, если тот еще не в замке. Однако, из Дераншаля пришло известие о бунте Рейера: воспользовавшись тем, что более половины энтикейского гарнизона находилось снаружи, занимаясь разведкой и патрулированием, Рейер вместе с сыновьями перебил оставшихся и заперся в замке.

Хадес ощутил злость — не столько на взбунтовавшегося барона, от которого он с самого начала ожидал какой-нибудь подобной выходки, сколько на тех, кого он оставил в Дераншале и кто так глупо позволил баронской солдатне себя перебить. Он оставил в Дераншале четырех рыцарей — минимум двое из них должны были постоянно находиться в замке; четырех оруженосцев и семнадцать министериалов. Положим, половина в разъездах — но даже оставшейся дюжины орденцев должно было с лихвой хватить, чтобы справиться с бароном и его людьми, не смотря ни на какую внезапность нападения!.. Хадес оставил половину людей в Йонвеле, а с остальными выдвинулся в Дераншаль, по пути подбирая тех своих рыцарей и министериалов, которые сумели уцелеть во время резни, поскольку находились за пределами дераншальских стен — теперь они, не солоно хлебавши, возвращались по заснеженной дороге в Йонвель.

Хадес осадил Дераншаль, с неудовольствием придя к выводу, что недооценил как саму крепость, так и ее обитателей. Дераншаль, показавшийся ему во время первого визита всего лишь большим грязным сараем, оказался совсем не такой легкой целью как представлялось. Его стены, пусть и не слишком высокие, защищали от неподготовленного нападения, а проведению правильной осады мешали естественные условия. Замок стоял на возвышенности, поднять на пологий склон осадные машины — даже если бы Хадес располагал ими — было бы весьма затруднительно. Даже установить обыкновенные лестницы там было сложно, в силу крутизны спуска, но лестницы и таран — это единственное, что оставалось в распоряжении нападавших.

Поскольку тех лестниц, что они привезли с собой, не хватало (первый пробный штурм Дераншаль с успехом отразил), Хадес приказал своим солдатам заняться их изготовлением. Попытки разрушить стены с помощью магии успеха не принесли — он был не самым лучшим чародеем из подчиненных Зингара, больше тактиком и бойцом, вдобавок стены, сложенные преимущественно из дерева, оказали магии орденского Ключа куда более сопротивление, чем смогли бы оказать на их месте каменные. Было и третье обстоятельство, сыгравшее немаловажную роль в неудаче командора: в противовес его магии усилия духов горы и рода эс-Финлов, напротив, были направлены на укрепление тонкой структуры замка; благожелательные к эс-Финлам и враждебные энтикейцам духи создавали такую энергетическую атмосферу, при которой каждое заклятье Хадеса слабело едва ли не наполовину. Хадес проклял всех, помогавших эс-Финлам духов, но проклятий было мало, нужно было брать замок, и поскорее, потому что проводить долгую осаду в период декабрьских метелей было попросту невозможно.

Как только будет готов таран и дополнительные лестницы, он прикажет начать штурм. Он больше не будет пытаться разрушить стены, он сосредочит свои усилия на воротах и таране — могучая и медленная магия Свинцовой Горы увеличит мощь наносимых по воротам ударов в десятки раз. Он покроет лестницы магнитными чарами, заставив их прилипнуть к земле и к стенам — скинуть такие лестницы защитникам будет очень непросто. Но все же лестницы — это в больше степени отвлекающий маневр, основные свои усилия он сосредоточит на воротах. Как только ворота падут, рыцари и министериалы Свинцовой Горы, почти неуязвимые за счет сочетания брони и защитных чар, войдут внутрь Дераншаля — и тогда ничто уже не сможет остановить их.

Все приготовления были закончены уже на второй день. Перед рассветом Хадес лично проверил караулы и вошел в свою палатку, чтобы поспать несколько часов перед боем. Душа его была полна мрачного удовлетворения: завтра он размажет этих ильсильварских щенков ровным слоем по двору их собственного замка. Он зальет кровью склоны Дераншаля и угонит отсюда всех женщин и детей — пусть духи рода, посмевшие противиться ему вместе с людьми, наплачутся вместе с ними, когда он истребит весь этот род. Их женщины станут солдатскими шлюхами, их дети — забитой прислугой, позабывшей о том, какой она крови. Завтра… все это будет завтра…

Он зашел в палатку, задернул полог и умер, не успев даже понять, кто его убил, зачем и почему.

Глава 10

Керстен эс-Финл кутался в меховой плащ, притопывал, сжимал и разжимал пальцы, не вынимая кистей рук из больших меховых рукавиц, отданных ему солдатом, дежурившим на стене перед ним — но все равно чувствовал, что замерзает. Дул пронизывающий ледяной ветер, принося с собой снег и отнимая те крохи тепла, которые пытались сохранить дежурившие на стене люди.

Ветер налетал со всех сторон, поднимая снежную пыль из сугробов под стенами и выбрасывая ее вверх, завывал среди дворовых построек, заставлял метаться огонь в жаровне, разожженой на стене, метаться из стороны в сторону так отчаянно, что казалось — еще чуть-чуть, и пламя погаснет вовсе, будучи вырвано и унесено ветром прочь от человеческого жилья. Догус Килон, здоровенный бородатый солдат из числа бароновых людей, вынул руки из рукавиц и задышал на пальцы. Здоровенный топор, на который опирался Догус, был облеплен снегом лишь слегка — в отличии от самого Догуса, темный меховой плащ которого, меховая шляпа и темные штаны стали белыми от снега. Керстен полагал, что со стороны он, наверное, выглядит примерно также. Он заступил в караул лишь час назад, и уже продрог до костей. Когда же, когда же на его место придет замена?.. Увы, еще очень не скоро.

За снежной пеленой лагерь северян, расположенный у подножья горы, был едва виден.

Несколько тусклых рыжих огней где-то вдалике — и только. Что они там замышляют?.. Когда пойдут на штурм?.. Непонятно. Неизвестность держала в напряжении, а постоянное напряжение утомляло. Во всех книгах о стратегии и тактике, которые прочел Керстен, утверждалось, что воевать зимой не следует, что осаждать замки в такое время года — безумие, но вот пожалуйста: неграмотные северяне осадили Дераншаль и, вполне возможно, сумеют взять замок уже во время следующего штурма. Не исключено, что располагай они большим числом лестниц — сумели бы сделать это еще позавчера, во время первой атаки, проведенной без всякой подготовки, сходу.

Из-за метели и собственных тревожных мыслей Керстен заметил Мейкара лишь когда тот уже поднялся на стену и подошел вплотную к жаровне.

— Духи Икизы и всего Текиона за нас, — сказал Мейкар, протягивая руки к огню. — В такую погоду энтикейские ублюдки на стену не полезут.

Керстен бросил быстрый взгляд на север — где-то там, невидимая за снежной пеленой, располагалась Икиза — самая высокая гора в этой части Текиона. Считалось, что на ее заснеженной вершине живут ледяные демоны, духи холодных ветров и лавин. Икиза главенствовала над горами, ущельями и долинами, и все обитатели окрестных земель два раза в год — в начале зимы и в ее конце — приносили в жертву скот на ее склонах, а в самые худшие годы, когда зима свирепствовала особенно яростно, доходило даже, по слухам, и до человеческих жертв. Было что-то успокаивающее в мысли о том, что эта страшная сила стоит сейчас на стороне защитников Дераншаля, и у Керстена не хватило силы духа отогнать это чувство очередным напоминанием самому себе о том, что он — воин света, который не станет якшаться ни с какой тьмой. Прекрасные светлые идеи, которыми он грезил, читая книги в Йонвеле, за последние дни заметно потускнели; прямой и чистый путь паладина, некогда представлявшийся ему совершенно ясным, скрыли тягучие сумерки сомнений. Он все еще на этом пути? Или уже нет? Будущее выглядело неопределенным и не сулило ничего доброго.

Две недели назад они совершили свое первое — и единственное — нападение на патруль.

Все прошло на удивление легко и быстро: вшестером подъехали к двум всадникам на дороге, о чем-то заговорили, и зарезали орденских министериалов по знаку Мейкара прежде, чем те успели обнажить оружие. Один, раненный, пытался удрать, но топорик, брошенный Эвеном Хогсом, баннеретом Рейера, удачно вошел всаднику в основание шеи — всадник свалился с лошади, еще пытался ползти, и был заколот клинками текионцев. Убитых оттащили лес, где и бросили; лошадей забрали себе. Это была пусть маленькая, но победа, и она подавила неприятные чувства в душе Керстена, вызванные совершенно нерыцарственным способом, которым эта победа была достигнута. Он был самым молодым в отряде, неопытным и вдобавок чужаком (все прочие были либо рыцарями, либо солдатами эс-Кванов), и потому промолчал. Они вернулись в охотничий домик, достали снедь и вино, и закатили целую пирушку по случаю первого успеха. Керстен веселился вместе со всеми, и лишь глубоко в душе копошился червячок тревоги и сомнений: как поступит Орден, узнав о пропаже двух своих солдат?.. Напившись вина, он крепко уснул на шкурах, расстеленных на полу, рядом со своими товарищами, и про следующий день помнил лишь, что с утра у него жутко болела голова. Браген Херфил отправился в ближайшую деревню разузнать новости, а вернувшись, рассказал, что Орден прочесывает все дороги в округе и всюду выспрашивает о пропавшем патруле и полудюжине всадников. Эти известия заставили тревожиться уже не только новичка. Теперь выставлять дозор пришлось им самим, и вовремя: тем же вечером Клиг с пригорка увидел людей и собак, направлявшихся в сторону домика. Их выследили — куда быстрее и легче, чем они надеялись. В спешке собравшись, отряд покинул укрытие. Они были вынуждены выехать на тракт, поскольку на бездорожье их быстро настигли бы; также теплилась надежда скрыть собственные следы среди множества других. Под утро все замерзли до полусмерти; кроме того, стало понятным, что кроме родового гнезда эс-Кванов, возвращаться им некуда. Мейкар хотел отсидеться в Дераншале и вместе с отцом решить, как действовать дальше — увы, но этому плану не дано было осуществиться. Недалеко от замка их остановил орденский патруль, и хотя им удалось отбрехаться, стало ясно, что энтикейцы за время их отсутствия в Дераншальском баронстве протянули свои руки еще дальше на север и взяли под контроль и этот регион тоже. В замке находился их гарнизон — и можно было не сомневаться, что текионских рыцарей немедленно арестуют или убьют, как только до гарнизона дойдет весть из Йонвеля о розыске шести вооруженных всадников, прикончивших орденский патруль. В ходе короткого обсуждения Керстен высказался за то, чтобы ехать в Тонсу, дабы примкнуть к армии, собиравшейся там против северян — однако, для осуществления этого плана им пришлось бы возвращаться и, вероятно, столкнуться с погоней, которая могла следовать за ними по пятам.

Мейкар считал, что поездка в Тейф была бы более разумным решением, но все же перед этим он хотел повидаться с отцом.

И вот, они явивились во двор замка Дераншаль — уставшие, грязные, на взмыленных лошадях, похожие на загнанных в угол зверей. Барон Рейер мгновенно все понял, но не менее догадливым оказался и Сейзар Айо, поставленный Хадесом во главе дераншальского гарнизона.

Рейер призвал к оружию своих людей, Айо — своих, и начался бой. Люди барона, включая отряд Мейкара и вооруженных слуг, имели почти троекратное численное преимущество — с другой же стороны, орденцы были гораздо лучше подготовлены и организованы. Сначала казалось, что немногочисленный гарнизон сметут числом, но вскоре стало ясно, что победа будет стоить текионцам большой крови… если она вообще будет. Воины Свинцовой Горы не демонстрировали сверхъестественной скорости и высочайшего мастерства владения оружием, однако стихии Земли и Металла, которыми они управляли, делали их почти неувязвимыми для большинства атак со стороны бароновых людей, а удары их собственных секир и булав — наполненными сокрушительной силой. Рыцари Горы редко использовали мечи, предпочитая более тяжелое оружие. Керстен видел, как от удара шестопера Сейзара один из бароновых рыцарей отлетел, как мячик, едва ли не на противопложную сторону двора, где замер неподвижно: его кираса вместе с грудной клеткой были смяты и выглядели так, как будто на рыцаря наступил великан. Другой рыцарь Горы стал мишенью Оллира Кановея, лучшего стрелка барона: Оллир, стоя на замковой стене, тщательно прицелился, но рыцарь успел вскинуть руку — и стрела отскочила от нее, как будто натолкнулась на несокрушимый щит. Люди барона казались беспокойным морем, а рыцари Горы — неколебимой скалой, о которую море бессильно разбивалось: каждая из атак стоила Рейеру нескольких людей, у Сейзара же ощутимых потерь не было. Керстен бормотал мантры воина света, но пользы от них не было заметно ровным счетом никакой. Под руководством Мейкара они атаковали фланг отряда Айо, в результате чего потеряли двоих: простому солдату молот орденца пробил голову, а Клигу раздробили левое плечо вместе с ключицей.

Положение становилось отчаянным, когда произошло нечто неожиданное: тот самый рыцарь, что остановил стрелу Кановея (позже Керстен узнал от замковой челяди, что этот рыцарь назвался Тервином Китэ), вдруг обратил оружие против своих. Его секира, описав почти полный круг вслед за поворотом тела, срезала голову Сейзара так легко, как будто бы шею рыцаря не защищали ни бармица, ни заклятья Орденского Ключа. Не делая паузы, Тервин повернулся и обратным движением снес голову министериалу справа от себя. Быстрое движение в том же направлении, мимо падающего тела — и резкое рубящее движение по коленям еще одного министериала. Его товарищ успел повернуться, но отчаянный, пораженный вопль «ты что?!..»

захлебнулся от точного удара заостренным концом рукояти секиры в горло. Орденцы опешили: к такому повороту событий они были совершенно не готовы. Они попытались зажать предателя, не дать ему сделать что-либо еще — но в результате потеряли еще двоих. Пластика Тервина Китэ совершенно переменилась: вместо могучего и медлительного рыцаря во дворе Дераншаля танцевал стремительный призрак, движениям которого ничуть не мешали тяжелые доспехи. Люди барона были поражены внезапным разбродом в рядах врага не меньше энтикейцев — но, подгоняемые командами Мейкара и Рейера, усилили натиск. Орденцы потеряли половину своих людей, их организация была нарушена, один из двоих рыцарей мертв, а другой — сошел с ума и убивал своих: неудивительного, что достойного сопротивления бароновым людям они оказать уже не смогли. Текионцы перебили всех: защитные чары Ключа имели пределы прочности и после нескольких ударов слабели — если только адепт Горы не успевал их обновить, а в условиях, когда на каждого из оставшихся министериалов насело по пять-шесть текионцев, сделать это было попросту невозможно. Одних убили сразу, других повалили на землю и добивали, когда наступил момент, навсегда врезавшийся в память Керстена: последний из орденцев, Тервин, стоит на крыльце, сжимая в левой руке секиру, вокруг него — трупы его товарищей, еще дальше — враги, некоторые из которые добивают раненных орденцев, но внимание большинства приковано к последнему рыцарю. Его бы, конечно, не стали убивать, но все же он был одним из энтикейцев, что пришли на эту землю с войной и потому не заслуживал никакого доверия. Скорее всего, его бы пленили и потребовали бы объяснений, но вышло иначе. Хотя шлем и закрывал лицо Тервина, Керстен запомнил его глаза, которые можно было разглядеть в прорези — спокойный умиротворенный взгляд, лишенный какой бы то ни было враждебности. Затем Тервин отбросил секиру, перемахнул через крыльцо и бросился бежать. За ним погнались, но он, не смотря на тяжелые латы, развил такую прыть, что мигом оторвался от преследователей. Однако, бежать ему было некуда: замковый двор Дераншаля не отличался большими размерами. Рейер крикнул, чтобы солдаты закрыли ворота и перекрыли стены, но Тервин и не попытался прорваться ни к стенам, ни к воротам. Он просто исчез, как будто растворился в воздухе. Спустя короткое время в сарае нашли его доспехи, но самого Тервина не было нигде, хотя текионцы перетряхнули весь замок. В какой-то момент Рейер приказал прекратить поиски.

— Не думал, что мы выживем, — признался Мейкар. — Как они стояли!.. Словно стена.

Никогда этого не забуду.

— Боги на нашей стороне, — сказал Керстен. — Удача не сопутствует неправедным, а поход островитян — нечистив.

— Боги? — Оскалился барон Рейер. — Богам Света плевать на нас. Если бы не этот рыцарь, мы сегодня все бы тут сдохли.

— Как говорил святой Илькицен: «благая помощь приходит нежданными путями», — молодой рыцарь решил блеснуть своей начитаностью.

Рейер сплюнул.

— Единственный человек, которого стоило бы объявить святым — Король-Еретик Лекхан Первый, да будет благословленно его имя! Он заключил союз с Безликими, а помощи от них куда больше, чем от всех святош и их богов, вместе взятых!.. Незачем искать Тервина. То, что приняло его облик, уже надело другую личину. Но в этой войне оно на нашей стороне — и поэтому не станем ему мешать.

Рейер ушел и Мейкар ушли, чтобы позаботиться о раненых и мертвых, а Керстен остался стоять, пораженный услышанным. Сказанное бароном все объясняло. Легенды о Безликих ходили по Ильсивару задолго до того, как во дворец к Лекхану пришли Хазор и Кертайн — в этих легендах, зачастую совершенно фантастических, Безликие представали в виде опасных и неуловимых демонов, которые могли притвориться кем угодно, подменить собой любого близкого человека. Их боялись, но для Ильсильвара это были свои демоны, ставшие за века сосуществования вместе с людьми чем-то почти знакомым и привычным. Теперь Безликие решили оказать смертным помощь, и мысли об этом вызывали в душе Керстена противоречивые чувства. Может ли Свет идти на согласие с Тьмой, чтобы противостоять другой Тьме, еще более темной?.. Безликие, в представлении Керстена, мало чем отличались от обитателей Ада — столь же отвратительные, враждебные Солнцу создания. Мятежные мечты, которые Безликие внушали людям — о том, что именно в сокрыты силы, способные вознести его над богами; о том, что именно в человеческой душе берут свое начало зло и добро; о том, что вся Сальбрава, все ее миры, боги и демоны порождена человеческой душой и сполна умещается в ней; о том, что все силы этого мира берут свой исток в безграничной силе предвечного Человека, вознесенного над временем — все эти горделивые мечты, как говорили гешские книги, были совершеннейшей ложью, страшным духовным ядом, которым Безликие отравляли умы смертных. Против лекханитской ереси было обращено немало суровых и благочестивых проповедей, наиболее успешные и проникновенные из которых заносились в свитки, распространяемые затем по миру.

Текион, гористая и дикая область на северо-западе Ильсильвара, располагался на огромном расстоянии до Геша — но эти свитки доставлялись даже туда, привозимые торговцами и миссионерами. Керстен приобрел несколько таких свитков у торговцев, заплатив за них немалые деньги — но они того стоили: восторга и упоения, с которыми он читал их, ему никогда не забыть.

Изящный слог, точно подобранные слова, остроумные, убийственные аргументы, не оставляющие камня на камне от фантазий недальновидных лекханитов — гешские проповеди казались ему кладзнем мудрости, а пренебрежительные слова отца о том, что подобная морализаторская писанина способна увлечь лишь доверчивых и наивных — уязвляли и обижали. Однако, отец, открыто содержащий любовницу и пренебрегающий своей женой, матерью Керстена, с некоторых пор перестал быть для юноши авторитетом: Керстен искал свой путь, и отец — властный, иногда жестокий, и совершенно не уважающий ни своего младшего сына, ни его увлечений — продолжал в некотором смысле оставаться точкой отсчета: при наличии выбора Керстен стремился выбрать противоположное тому, что желал отец. Он не хотел быть похожим на отца ни в чем: наперекор цинизму и расчету мечтал о том, то станет когда-нибудь сражаться за высокие идеалы, станет воплощением честности и справедливости, будет защищать слабых и униженных, и карать тех, кто зол и безнравственен; в противовес отцу, совершенно не склонному ни к религии, ни к мистике, он будет верен Князьям Света, будет слышать в своем сердце их голос и поступать в согласии с его велениями; он не станет потакать своим низменным желаниям, обуздает похоть, и либо примет обет безбрачия, либо встретит когда-нибудь свою единственную Прекрасную Даму, верность которой станет хранить до самой своей смерти.

Таким он видел свое будущее когда-то, но война все спутала. Сражения оказались совсем не такими, о которых ему мечталось — не было и не планировалось никаких благородных и честных поединков, они напали на патруль гурьбой, и действовали обманом, заведя разговор, а затем внезапно обнажив оружие и атаковав не успевших подготовиться орденцев. Благородный порыв защитить свою землю от завоевателей привел к тому, что на них объявили охоту; то, что казалось правильным, достойным поступоком, обернулось на деле глупостью, за которую пришлось заплатить жизнью многим людям барона Рейера и которая едва не стоила жизни им самим. Они уцелели лишь благодаря вмешательству силы, на помощь которой совершенно не рассчитывали — силы, с которой Керстен предпочел бы не иметь ничего общего. Где же во всех этих событиях пролегал путь паладина света, прямой и чистый, как клинок меча?.. Керстен не знал, как ответить на этот вопрос. Реальность безжалостно растоптала его возвышенные представления.

Едва успели похоронить убитых (для энтикейцев не стали копать могилы — свезли тела в ближайшее ущелье и там завалили камнями), как разведчики, выставленные Мейкаром, донесли о движении со стороны Йонвеля: командор Хадес со своими людьми пришел наводить порядок.

Текионцы закрыли ворота перед самым носом орденцев, а те, в свою очередь, достали из обоза лестницы и пошли на штурм, даже не соорудив лагерь — настолько они были уверены в своем преимуществе. Лестниц было всего три, и поначалу казалось, что защита стен не потребует особенного труда — однако, первые же попытки оттолкнуть лестницы с помощью шестов с рогатками на концах показали, что легко не будет. Лестницы как будто прилипли к кромке стен и не двигались с места; защитники замка рубили их топорами, снова пытались сдвинуть — в то время как орденцы, прячась за щитами, обстреливали их из луков и арбалетов — безрезультатно.

Атакующие взбирались наверх — кого-то удавалось скинуть, но кто-то запрыгнул на стену, и вновь начался бой, похожий на кошмар, уже виденный однажды: люди барона накатывались на рыцаря Горы, но он стоял неколебимо, держал натиск, а когда волна защитников отхлынула назад, у ног орденца лежали двое солдат: один, с головой, раздробленной ударом булавы, совершенно невижно, другой, с переломанной грудиной, хрипел и плевался кровью, пытаясь подняться.

Орденец оттолкнул его ногой и оглянулся, ища противника; его глаза в прорези шлема-полумаски горели мрачным злобным огнем, закрывавшая нижнюю часть лица борода встопорщилась.

Керстен был здесь, оборонял этот участок стены, и мог бы бросить вызов врагу, если бы не постыдная слабость, вдруг овладевшая всем его телом. Он ощутил себя мальчишкой, перед ним же стоял взрослый, сильный и уверенный в себе мужчина — такой же опасный и непреклонный, как его отец. «Он свалит меня с тычка…» — подумал Керстен, оглядываясь в надежде, что кто-то другой начне атаку и примет на себя тяжесть ударов рыцаря Горы. Увы — сержант Аглед, руководивший обороной этого участка, валялся у ног орденца с головой, левая сторона которой была превращена в месиво из костей и мозгов, простые же солдаты смотрели на Керстена, ожидая, что предпримет он. Керстена затрясло — он не мог заставить себя идти на смерть; в эту минуту он совершенно отчетливо осознал, какой безграничной глупостью была вся эта затея с «охотой на энтикейцев», всеми фибрами души он противился бесславной и бессмысленной смерти, которая ждала его всего в трех шагах впереди, поигрывая тяжелой булавой как пушинкой в правой руке, а пальцы левой сложив в знак Земли. Следом за страхом в нем вспыхнула ненависть к себе, к своей слабости; неизвестно, сумел бы он в тот момент перебороть себя и сделать шаг вперед первым, но этого не потребовалось — с другой стороны от рыцаря, расталкивая солдат, исходя бранью и криком, к орденцу протолкнулся Мейкар. Меч столкнулся с булавой, затем скользнул по боку орденца — рассек кольчугу, но и только. В ответ бородач толкнул Мейкара левой рукой — и от этого тычка облаченный в полную броню молодой барон отлетел назад, и врезался в ряды своих солдат.

Керстен начал двигаться секундой ранее; прыгнув вперед, он присел и что было силы рубанул мечом по ноге орденского рыцаря — в область колена, чуть ниже края длинной кольчуги и чуть выше голени, защищенной поножем. Когда клинок приблизился к рыцарю, Керстен ощутил сопротивление, как будто бы воздух стал вязким и труднопроницаемым; дальнейшее продвижение меча требовало усилий. Потом сопротивление пропало, и меч рассек штанину и вошел в тело — возможно, предшествовавший атаке Керстена удар эс-Квана истощил защиту орденца, а тот не успел ее обновить; возможно — помогла Мантра Святого Гнева, которую Керстен стал бормотать тогда, когда его страх и вызванная страхом ненависть к себе достигли апогея. Рыцарь Горы присел на левую ногу; Керстен услышал, как он судорожно, с присвистом втянул в легкие воздух.

Орденец схватил юношу за плечо и вознес булаву, чтобы разможжить ему голову — но опустить оружие ему не дали: какой-то солдат вцепился в правую руку и повис на ней; Догус Килон, оттолкнув Керстена, схватил левую; еще один солдат обхватил бедро орденца и рывком поднял его вверх.

— Вниз эту падаль! — Заорал Мейкар. — Бросайте его!

Рыцаря сбросили по стены, ровнехонько на орденца, поднимавшегося по той же лестнице следом и почти уже добравшегося до верха — оба рухнули вниз, а текионцы на стене победно закричали и заулюлюкали. Увы, стена не была высокой, а внизу громоздились снежные сугробы: оба упавших почти сразу же поднялись — один из них повредил при падении руку, другой же — тот самый бородач, в котором Керстен несколько секунд назад увидел воплощение собственной смерти — по виду, остался вовсе невредим… не считая ноги, надрубленной Керстеном. Молодой рыцарь зачарованно наблюдал, как бородач, опираясь на плечо подоспевшего оруженосца, покидает поле боя — до тех пор, пока прогудевший у самого уха арбалетный болт не напомнил ему, где он находится. Керстен поспешил скрыться за зубцом стены, пока следующий выстрел арбалетчика не оказался более успешен. Возможно, чары на лестницах, приклеивающие их к стенам, также имели свой запас прочности — а возможно, помогла Мантра Святого Присутствия, рассеивавшая, если верить хальстальфарскому трактату, посвященному духовной практике рыцарей света, все прочие чары вокруг прибегающего к ней паладина — но только вот вскоре солдатам Рейера удалось столкнуть вниз лестницу, по которой на стену взобрался бородач, а следом это смогли сделать и те, кто защищал соседний участок. Последнюю лестницу орденцы убрали сами; осыпаемые стрелами, насмешками и проклятиями, они отступили от Дераншаля, разбили лагерь у подножья горы и стали готовиться к новому штурму. Радость защитников от уже второй победы, одержанной над орденскими псами, омрачала лишь мысль о том, что будет, когда вместо трех лестниц к замковым стенам будет принесено десять или пятнадцать; и как быть с тараном, который также подготавливали энтикейцы в своем лагере. Ворота укрепили как могли, навалили на них мешки с зерном, поставили телегу и бочки — и все равно таран внушал Керстену наибольшие опасения. Адепты Горы владели чарами тяжести и прочности — что, если первый же удар тарана, мощь которого будет удесятерина заклятьями Земли и Металла, разобьет ворота Дераншаля в щепки вместе со всем хламом, который навалили на них с внутренней стороны?

После первого штурма прошла ночь, затем промелькнул тусклый и холодный день, вновь подступила темнота — а беспокойство все нарастало. Что, если энтикейцы пойдут на штурм ночью? Они достаточно безумные, чтобы сделать это, невзирая на разгулявшуюся метель. Керстен простоял в карауле на стене, на пронизывающем ветру, три часа, прежде чем дождался смены. В тепле большого дома, который сами обитатели Дераншаля горделиво именовали «замком», его разморило. Пахло дымом, луком, кашей, мужским потом и мазью, которую использовали для лечения ран. Керстен проглотил миску теплой чечевичной похлебки, и почувствовал, что не имеет сил даже для того, чтобы встать и найти себе место для сна. Защитники замка спали тут же, в общей зале, на полу, кутаясь в звериные шкуры и одеяла. Сопение, храп, кто-то невнятно разговаривал во сне… Со стороны левого крыла, дверь в которое была приоткрыта, доносились стоны раненых. Керстен отодвинул пустую миску, положил локти на стол и наклонился, укнувшись лбом в ложбинку между запястьями… Все плыло, и чувство того, что жизнь подходит к концу, было почти столь же ясным, как и тогда, на стене. Он погружался в беспокойную дремоту, насыщенную невнятными видениями, растворялся в тягучих ощущениях, каждое из которых забирало себе частичку его сознания. Эта потеря себя тоже была формой смерти, но Керстен не противился ей — сейчас он не хотел больше бороться за жизнь, надеяться, верить, отстаивать свое право идти тем путем в этом мире, который он определил для себя сам — он хотел просто забыться и ни о чем не думать. Он погрузился в сон, и в какой-то момент смутные образы собрались в целостную картинку: поле, заваленное мертвыми телами, и на холме из трупов, в желтовато-буром мареве боли, смутная, едва прорисованная фигура, которая — при условии, что призрак овеществится и станет более четким и ясным — могла бы принадлежать как человеку, так и человекоподобному демону. Но это был точно не человек — такая от него исходила сила: неукротимая, свирепая, безграничная. На него невыносимо было даже смотреть, волны исходившей от него силы разрывали разум на части, заставляли вибрировать от запредельного страдания каждую частицу души и тела… Фигура медленно разворачивалась к юноше, он истошно закричал, но крик его остался беззвучен: жестокое напряжение, в котором держала все окружающее пространство фигура в ауре боли, ничто не могло нарушить. Еще миг — и оно увидит Керстена, и тогда… и тогда…

— Эй!.. — Его бесцеремонно потрясли за плечо.

Керстен вскинулся, повернулся, дернулся в сторону от стоявшего рядом — все одновременно, в результате чего едва не упал со скамьи. Кошмар еще был с ним; дом со спящими солдатами, очаг, стол — все это казалось нереальным; он не мог понять, где та, жуткая фигура, один взгляд которой сулил беспредельные муки в самых ужасающих мирах Преисподней. Он с диким выражением смотрел на хмурого солдата, который его разбудил.

— Вы кричали во сне, — буркнул солдат, отходя.

Керстен затравлено огляделся, ожидая, что нереальный мир вот-вот исчезнет, а на смену ему придет мир настоящий, до предела насыщенный силой, ужасом и болью. Но ничего не происходило. Кошмар отступал, а дом и спящие люди не торопились исчезать. Посидев еще немного, он встал и на общем ложе вдоль стены занял место, освобожденное очередным солдатом, отправленным в караул. Укрылся краем большого одеяла, поджал ноги и замер. Его трясло. Спать больше не хотелось. Спустя час или два он, впрочем, все же задремал, но, по счастью, кошмар не возвращался, он видел обычные беспокойные мутные сны, которые забывал сразу же, как только они кончались. Спал он недолго, и вскоре был разбужен Мейкаром.

— Вставай. Северяне уходят.

Керстен кое-как продрал глаза, обулся, застегнул плащ и вышел наружу. Уже рассвело, и метель утихла. Защитники замка столпились на стенах — даже женщины забрались посмотреть, что просходит. Керстен поднялся по лестнице, и понял, что Мейкар прав — энтикейцы сворачивали лагерь, это было видно с первого взгляда. Бросив лестницы и таран, они собирали палатки и шатры, сделали лошадей, паковали поклажу… Поклажу?.. Керстен прищурился.

Увесистые тюки, замотанные в плащи. Что это?.. Неужели тела? Но откуда — столько?.. Во время первого штурма Орден потерял убитыми лишь двух или трех человек. Даже если в эту ночь скончалось от ран еще несколько, это не объясняло, что случилось с еще тремя десятками человек.

Орденцы перемещались по лагерю, и потому посчитать точное их количество было трудно, но теперь, когда Керстен предположил, что они увозят с собой трупы, он обратил внимание, что живых, действительно, ощутимо меньше, чем было вчера или позавчера. Затем, во время приторачивания очередного груза к очередной вьючной лошади, узлы развязались и наружу вывалилось мертвое тело с темным пятном в районе груди — и тогда Керстен понял, что не ошибся.

Убил ли орденцев таинственный Безликий, спасший их штуры два дня назад, или же в лагере энтикейцев поработал кто-то еще — они так и не узнали. Версия с вмешательством Безликого выглядела наиболее вероятной, поэтому на ней и остановились. Мейкар настаивал на том, чтобы ударить по уходящим и тем окончательно добить их, но стороников его идея отыскала немногих. Представив новое столкновение с кем-нибудь вроде того бородача на стене, который за считанные секунды убил двух человек и, как пушинку, отшвырнул от себя Мейкара, Керстен мысленно содрогнулся. Нет, с Орденом следовало воевать лишь имея подавляющее численное превосходство, либо действуя хитростью — столкновение же на более-менее равных условиях после всего, что они видели за последние дни, выглядело настоящим самоубийством. У дераншальцев на данный момент было преимущество в числе, но незначительное — если же исключить вооруженных слуг, то бойцов под командованием Рейера получалось даже меньше, чем орденцев, возвращавшихся в Йонвель. Рейер запретил сыну преследовать уходящих — он считал, что следует дождаться подмоги из Тейфа или армии из Тонсу, и тогда нанести удар по врагам. Мейкар возражал, что подмоги можно ждать месяцами, но так и не дождаться — а действовать следует, особенно с учетом того, что им покровительствуют сверхъестественные силы.

— Нет, — повторил старый барон. — Ты еще пощиплешь их караулы, но позже. Сейчас их еще слишком много и они ждут нашей атаки. Я бы на их месте — ждал.

Глава 11

Я плыл во мгле Бездны Нингахолп, Бездны Осужденных, приняв форму шестикрылого змея. Из моего вытянутого тела, частично овеществленного, частично — состоящего из теней, вырастали многочисленные отростки, часть из которых заканчивалась змеиными головами. Их зубы сочились ядом, а глаза беспрестанно высматривали добычу. Мне нужно было тут кое-что отыскать; кое-что важное, необходимое для возвращения к жизни наиболее прямолинейного и бескомпромиссного из моих братьев. Благодаря Кукловоду мы нашли его аватару — осколок соборной личности бога, ведущий от воплощения к воплощению призрачную самостоятельную жизнь, потерянный, одинокий, томимый ощущением недоступного смысла жизни и утраченной цельности. Этот смысл и эту цельность он пытался отыскать — по-своему — точно также, как когда-то искал их я, не понимая, что ищу. Моя последняя жизнь была беспрестанной беготней по миру: из Хальстальфара в Ильсильвар и Хеплитскую пустыню, обратно в Хальстальфар, путешествие на юг, в Алмазные Княжества, и еще дальше, вплоть до Яала, и обратный путь на север — который начался как кошмар, а завершился моей смертью; но лишь умерев как Льюис Телмарид и родившись заново как Отравитель, я понял, что все это было лишь длинной и извилистой дорогой к самому себе. К себе-настоящему.

Палачу предстояло пройти схожий путь. Живой Алмаз, источник воли и подлинных побуждений, особенная тонкая, неуничтожимая структура, в которой покоится Лийт — высшая из душ, бескачественная, бесформенная и неуловимая — следовало соединить с аватарой, что позволило бы подлинной личности Князя прорасти сквозь человека, изменить его Шэ, Холок, Тэннак и Келат, соприкоснуться с бисуритами и целыми мирами, образовывавшими некогда подлинную многомерную и многоликую сущность бога, и вновь занять свое прежнее место в Сальбраве. Разница между нами состояла в том, что я подготовился к трансформации заранее, сформировав под Бэрверским Холмом отражение самого себя, которое Льюис Телмарид назвал «Ночной Тенью»: в этой сущности, которую так же можно было бы назвать тенью бога или призраком бога, имелись тонкие духовные инструменты для преобразования носителя и были структуры, которые, будучи развернуты в момент преобразования, позволяли быстро достичь некогда отсеченный от мира миров и бисуритов, перейти на специфические, доступные лишь мне, слои силы и распространиться по ним с взрывообразной скоростью, захватывая и возвращая себе все то, что некогда у меня было отнято. В случае Палача, однако, подобного рода работа не была проведена; не было «тени бога», которая, соединившись с аватарой в момент совмещения Живого Алмаза и его проекции, пребывающей в каждой из аватар, позволила бы в считанные часы или дни вернуть некогда умервщленного бога к жизни. Процесс восстановления мог затянуться на неопределенное время — Мирис Элавер, безумный, мелочный и мстительный палач на службе Белого Братства, обожавший до полного отчаянья как своих жертв, так и родственников, мог в результате соединения с Камнем Воли Темного Князя погрузиться в летаргический сон на месяцы, а то и то и годы. Ничтожный палач из Джудлиса стал бы куколкой, внутри которой медленно формировался бы настоящий Палач, поступь которого некогда сотрясала Сальбраву, властелин мести и вины, карающий меч Горгелойга, лучший боец среди рожденных Темным Светилом.

Безумец был сильнее его, но сила Безумца не была устойчива и предсказуема — никогда нельзя было ожидать, что он точно выполнит то, что было ему поручено, скорее следовало ждать обратного. Истязатель, первый из детей Горгелойга, был сильнее, но в прошлом он для нас был лидером и организатором, при самом же Властелине он, скорее, играл роль управляющего или министра, или, может быть даже главнокомандующего армией — но сам он, в силу сосредоточенности на организационной части, непосредственно появлялся на поле боя не так уж часто. Большая часть военных миссий доверялась Палачу, и это не случайно, ведь он повелевал самой сутью вины, преследования и наказания. Князья Света убили моего брата, но не смогли отказаться от его силы, потому что к моменту нашего низвержения эта сила уже слишком глубоко проникла в мир, слишком тесно оказалась связана с силами самих Солнечных отродий, пытавшихся перекроить вселенную по своей воле. Для дрессировки людей и прочих подчиненных им существ Князьям Света было недостаточно одного лишь пряника, требовался еще и кнут — но кнут они могли взять лишь у нас, и, конечно же, они его взяли. Что есть совесть, как не слегка перекроенный кусок силы, некогда отнятой у моего брата? Что это, как не чувство вины, мучающее человека в случае, если своими поступками он нарушает некие, неосозанно принятые им правила жизни? Эти правила могут быть сколь угодно абсурдными и даже невыполнимыми, но если человек принял их (а у большинства людей нет выбора — принимать их или нет, эти правила внушаются людям в возрасте, когда доверие к словам воспитателей чрезвычайно велико), то нарушение их неизбежно приводит к внутреннему страданию — и чтобы избежать страданий, человек пытается этим правилам соответствовать. Лишь немногие из смертных способны осознать свою внутреннюю несвободу, понять ее причины и отвергнуть правила целиком — не нарушая их и не выполняя, а просто не принимая, следуя своим собственным подлинным желаниям, а не тому, чего ждут от них окружающие. Очень и очень немногие. Для всех прочих же попытка нарушения запрета оборачивается болью, внутренними терзаниями и неспокойствием — даже при том, что абсурдность запрета они вполне могут осознавать. Такова сила моего брата — беспредельная и бездонная вина, и следующая за виной кара.

К сожалению, мы не могли позволить Палачу годами вызревать в убогом теле Мириса Элавера, чей скукоженный Тэннак был столь же пригоден к манипуляциям энергией, как отсохшая рука калеки — к музицированию. Мы просто не располагали таким временем: передоверяя захват Ильсильвара смертным, мы лишь затягивали разорение этой страны и отдаляли момент удара со стороны Светлых — но слишком долго такое положение дел сохраняться не могло. Когда Солнечные нанесут удар, большая часть наших уже должна быть в строю — тогда, может быть, мы сумеем отбиться и вынудим наших врагов перейти к позиционной войне, ведь применять свои самые разрушительные способности и силы они вряд ли рискнут, ибо в этом случае уничтожат не только нас, но и весь мир людей. По крайней мере, такой ситуацию видел Лицемер, и он настаивал, чтобы проблема с воскрешением Палача была решена как можно скорее. У меня были свои соображения на этот счет, но я благоразумно держал их при себе, дабы не быть заподозренным в предательстве: у Лицемера уже и так завелись параноидальные идеи на счет того, что его Гениальный План по облагораживанию морального облика Отравительницы могли предвидеть и учесть, и заблаговременно предпринять все необходимые меры по нейтрализации его влияния на меня — и я не хотел давать ему повода для лишних подозрений. Кукловод, после того, как было решено вновь принять его в нашу теплую и дружную семью, взяв, в некотором роде, на испытательный срок — вел себя паинькой и при всяком удобном случае демонстрировал свою глубочайшую преданность нашим идеалам и клятвам, данным после низвержения Горгелойга. Фальшью от него несло за версту, но Лицемер делал вид, будто ничего не замечает.

Вероятно, Отец Лжи решил, что лжец, о лжи которого известно, не может представлять серьезной угрозы — и, кроме того, можно было не сомневаться, что Кукловод и в самом деле сделается наилояльнейшим из Последовавших, если только случится так, что в бытие вернется Горгелойг.

Во всяком случае, настойчивость нашего каменноликого брата по скорейшему возвращению Палача он целиком поддержал, а реализовывать эту идею в итоге мне — тому, кто скорее отложил бы эту идею в долгий ящик, поскольку появление Палача на арене грозило слишком быстрым переходом противостояния в плоскость чисто силовую, а мы к такой войне пока еще не были вполне готовы. К сожалению, элайновский выблядок Шелгефарн, передавший мне кровавый Камень Воли, сообщил об этом Кукловоду, а тот, узнав, что я держу разговор с Богом Смирения в тайне, не преминул сообщить о случившемся Лицемеру, что ощутимо испортило наши отношения с последним и сильно урезало мои возможности для маневра. В результате — мне пришлось подкорректировать свои планы и смирится с тем, что в разыгрываемой партии уже на данном этапе в нашей группе появится новый участник, от которого хлопот, вероятнее всего, будет больше, чем пользы.

Чтобы воскресить Палача быстро, нужно было самим создать «тень бога», которую затем можно будет объединить с аватарой в ходе ритуала, основная суть которого состояла в слиянии Живого Алмаза с собственной же проекцией, которой было наделено смертное воплощение.

Таланты каждого из нас имели свои области применения, и поскольку из нас троих к черной магии я имел наиболее близкое отношение, решать эту задачу пришлось мне. Она была не так уж проста, потому что создание такой тени для другого Князя, равного мне по силе, таило в себе немало технических проблем, ибо некоторые процедуры по созданию тени бог должен выполнять строго самостоятельно, а именно этого Палач сейчас сделать не мог. Однако, создать значительную часть «божественной тени» я мог, не хватало лишь соответствующих ингридиентов — и тогда, в поисках последних, я принял облик змееподобной твари и отправился в Нингахолп. Эта Бездна располагалась в седьмом круге Преисподней, называемом Балаокхиблердин, Круг Вертикальных Щелей, и состоящем преимущественно из областей полого пространства, большинство из которых также именовались Безднами. Это была граница между средними мирами Ада, переполненными различными расами демонов, и элитой, облюбовавший восьмой уровень. Ниже было только Дно — обитель Князей, отказавшихся вести войну после низвержения Горгелойга и получивших за это право распоряжаться некоторыми силами, владеть которыми сами Солнечные брезговали или не имели возможности. Балаокхиблердин — это слишком близко ко Дну, и я, как мог, скрыл мощь, которая могла бы выдать во мне одного из Князей. Большинство миров этого слоя (в каком-то смысле каждую из Бездн можно назвать миром, хотя в таком «мире» не было ничего устойчивого или ощутимого, и уж тем более не было земли под ногами и неба над головой) были поделены между возлежащими на Дне, хотя имелось и несколько совсем пустынных, ничейных, и некоторой частью Князья владели сообща, а не единолично. Балаокхиблердин был важен не только в качестве рубежа — именно через него текли энергия от верхних и средних слоев Ада вниз, питая элиту, и именно поэтому его иногда также называли Кругом Истощения: это была ненасытная пасть Преисподней, пожиравшая все то, что демоны, обитавшие на более высоких слоях, отбирали у своих жертв или у более слабых духов.

Мне нужен был мир, некогда принадлежавший Палачу — теперь им распоряжалась Хайджи, богиня рабов, состоящая в свите кровожадного Князя Эггро. Встречи как с Хайджи, так и с ее хозяином я бы предпочел избежать — не было никаких сомнений, что они воспрепятствуют моим поисках, если только узнают о них — или хотя бы об одном только моем появлении в этом месте. Нежелание действовать открыто сужало мои возможности, но оставляло надежду найти искомое, не поднимая большого шума и уйти незамеченным.

Я плыл в пустоте, передернутой мутной дымкой безнадежности: в каждом миров Балаокхиблердина в наибольшей мере конденсировался какой-либо один из видов страдания — но его концентрация при этом становилась такой, что почти овеществлялась, и заполняла все доступное пространство — где-то в чуть большей мере, где-то в чуть меньшей. Иногда, с разных направлений, доносилось что-то, похожее на голоса — они кричали, молили, жаловались, затем пропадали, и вскоре начинали звучать уже с другой стороны. Я ощущал здешних обитателей — в отличии от меня, они были лишены возможности свободно перемещаться внутри Бездны, а большая их часть даже не подозревала о том, что в Бездне Осужденных есть кто-то еще, кроме них самих. Мучимые здесь не имели определенной формы, очертания их душ едва угадывались; отчаянье и безысходность — константы этого мира — переполняли их и одновременно были тем, в чем растворялись души. Другими словами, не было границ между страданием, испытываемым душой и страданием, которое было присуще самому миру, являлось его сущностной особенностью — одно переходило в другое и обратно. Второе я также ощущал, но переживал его иначе — для нгайянира, теневого черведракона, форму которого я принял, эта всеобщая обреченность наоборот служила источником сил, воспринимаясь в качестве некой неостановимой и безжалостной судьбы, неумолимого рока, вселяющего спокойствие и уверенность в того, кто его принял. Сами нгайяниры обитали уровнем ниже, в мирах восьмого круга Преисподний, и являлись немногочисленной, но значимой частью темной аристократии — древняя раса бессмертных второго поколения, появившаяся на свет еще до того, как была сформирована Сальбрава, народ колдунов и чародеев. Теневые черведраконы были их изначальной формой, но облики нгайяниры меняли столь же легко, как богатая модница — платья, и поскольку в тех редких случаях, когда они появлялись на поверхности земли, то, как правило, принимали облики людей, человеческий миф о втором поколении бессмертных как поколении магов, имевших исключительно человеческую же форму, нисколько не пострадал.

Протягивая щупальца в пустоту, я время от времени захватывал ту или иную душу, терзаемую пыткой безысходности, проглатывал и помещал в астральные «карманы», располагавшиеся вдоль всего моего теневого тела. Это был один из ингридиентов, необходимых для предстоящего волшебства — самый легкий из тех, которые мне предстояло тут добыть.

Я собрал около сорока душ, некогда принадлежавших людям, животным и демонам — не слишком много, но меня в данном случае интересовало не количество, а оттенки, которые могло обретать отчаянье. Покончив с этой задачей, я стал погружаться все ниже и ниже. Бездна не имела дна, но на определенном этапе ее структура менялась — пространство переставало быть более-менее однообразным и становилось похожим на изъеденную временем ветошь, где мелкие прорехи соседствовали с крупными дырами, а те — с отдельными кусками цельной еще ткани.

Пространственные разрывы я в ходе движения старательно огибал — попытка пересечь любой из таких участков могла повредить даже нгайянира.

Наконец, в одном из относительно целых сегментов, окруженного целой россыпью «дыр», я почувствовал движение. На дне этой лакуны ворочалось нечто совершенно исполинское, по сравнению с чем мой черведракон казался мотыльком. Отдаленно оно напоминало краба со множеством клешней и ног — но не показывалось взгляду целиком, а отдельные сегменты его исполинского тела то появлялись, то вновь пропадали из виду, становясь потоками багряно-сизого дыма. Эта махина была божеством по имени Джигхорт: он так разъелся из-за того, что поглотил каплю крови Палача, упавшую в Бездну Нингахолп и ставшую там мощнейшим средоточием силы; когда мы проиграли войну и Палача убили, за это средоточие различные паразиты устроили грызню, в которой, в итоге, победил Джигхорт. Он не представлял собой ничего особеного, но мощи в нем было не занимать — особенно теперь, после стольких лет переваривания источника энергии, представляющего собой частицу силы Темного Князя.

Я мысленно перебрал возможности, которыми располагал нгайянир: в его арсенале имелось несколько Истинных Имен, несколько видов Высшего Волшебства, два десятка атрибутов и множество систем низкоуровневых чар — от последних на тех кругах Преисподней, где обычно действовали нгайяниры, не было никакой пользы, но знали их теневые черведраконы в совершенстве, поскольку принимали непосредственное участие в создании этих колдовских систем, поддерживали их и в некотором роде покровительствовали им — в то время как применяли их менее развитые демоны, а в некоторых случаях и люди.

Я решил, что Имена и атрибуты сыграют вспомогательную, усиливающую роль; основой же заклятья станет магия Осколков Ночи — Высшее Волшебство, некогда порожденное силой Асо, и доступное лишь весьма немногим обитателями Сальбравы, среди которых были и нгайяниры. Растущие из моего тела отростки заколыхались, направляя энергию, а в мутной пустоте Бездны Осужденных появились зримые воплощения творимого мной колдовства — множество беспросветно черных осколков, расположенных таким образом, что они казались элементами нескольких только что разбитых стекл, а точнее — зеркал, ибо Княгиня Тьмы Асо управляла зеркалами, которые ничего не отражали. По моей воле осколки пришли в движение, выстраиваясь в иной, более сложный порядок; я также использовал Имена Крови и Тьмы для дополнительного насыщения заклятья мощью и наделения его поглощающими и собирающими силу свойствами; из доступных атрибутов нгайянира я использовал четыре, три из которых не представляли собой ничего особенного, поскольку просто усиливали заклятье и расширяли спектр его воздействия на цель, а последний позволял нгайяниру наделять заклятье несколькими «тенями», каждая из которых оказывала схожее, хотя и ослабленное воздействие — компенсируемое, впрочем, большей легкостью, с которой «тень» проникала сквозь возможные защиты цели. С помощью еще одного атрибута, представлявшего собой серую вуаль, и Имени Тьмы, я создал внешнее заклятье, скрывающее основное: чем позже Джигхорт поймет, что происходит, тем лучше.

По всей видимости, я недооценил разжиревшего на ворованной силе краба, потому что ответ последовал незамедлительно после того, как я привел заклятие в действие. Осколки проникли в Джигхорта, но он воспротивился контролю и подавил свойство заклятья; для того, чтобы вовсе избавиться от проникающей в него магии, крабовидному богу пришлось умертвить те части своего тела, которые вошли в соприкосновение с Осколками, а затем сколапсировать омертвевшую ткань, образовав, таким образом, в теле полдюжины пустот — но, с учетом размеров этой махины, все эти действия не нанесли Джигхорту никакого ощутимого вреда.

Одновременно вверх взметнулись сотни отростков — они вытягивались и утончались, приближаясь ко мне, меняли форму, на некоторых из них вырастали гибкие хлысты, на других — клешни и шипы. Я обратился к Магии Бесцветного Блика — еще одной разновидности Высшего Волшебства, которой был причастен мой нгайянир — чтобы уйти из зоны поражения, потому что в силовом противостоянии с Джигхортом у черведракона не было ни единого шанса.

Расщепившись на дюжину призрачных теней, я скользнул прочь, рассекая пространство Бездны быстрее, чем это мог бы сделать луч света… но в этот же самый момент тело Джигхорта вспухло и стало расти во все стороны с взрывообразной скоростью — казалось, он стремился и был способен заполнить собой весь этот мир. Некоторые голоса отчаявшихся пленников смогли, как только они ощутили, что здесь, в бесконечном одиночестве Безды, есть кто-то еще; другие же завопили еще более истошно, ощутив, как их засасывает в бездонное чрево Джигхорта. Я мог бы совершить еще один прыжок и уйти еще дальше, но не было сомнений, что Джигхорт продолжит преследовать меня и там; кроме того, я пришел в этот мир не для того, чтобы играть с крабовидным божеством в догонялки. Сил нгайянира не хватало, чтобы обуздать эту тварь, это было уже ясно, но уходить ни с чем я не собирался.

Я превратил нгайянира в поток ядовитых теней; я больше не убегал от Джигхорта, а, наоборот, стремился к соприкосновению с ним. Он втянул меня внутрь своего исполинского тела, а затем, когда понял, что с этим телом начали происходить неприятные перемены, попытался повторить тот же трюк, который ранее выкинул с заклятьем Осколков Ночи: умертвить те части, в которые я проник, сжать их и обратить в ничто. Но теперь я смотрел на происходящее не глазами нгайянира, которые, хотя и видели много, все же имели имели свои ограничения, а воспринимал Джигхорта зрением Князя Тьмы, видел его природу и то, как истекающие от нее силы формируют на поверхности вещей образ несокрушимого, способного к беспрестанному росту, неуязвимого гиганта. Уничтожая при необходимости части своего тела, Джигхорт переводил полученную при этом энергию на другой уровень своего естества, в своеобразный скрытый от посторонних глаз мир, где преобразовывал ее и выводил — расширяясь и словно набирая массу из ниоткуда.

Другими словами, чем больше он убивал себя, тем больше он мог расширяться; но в этой замкнутой на себя системе все же имело одно уязвимое место, и я не замедлил им воспользоваться. Джигхорт уничтожил солидную часть себя, преобразовав в чистую энергию как кусок своего тела, так и проникший в эту часть теневой ветер, а затем эта энергия была втянута в его скрытый внутренний мир… и я — лишенный каких бы то ни было форм и структур, ставший беспримесной эссенцией отравы — проник в этот мир вместе с ней. Этот мир, игравший для Джигхорта одновременно роли как сердца, так и желудка, был подобен пустому шару, в центре которого пульсировало серовато-лиловое ядро, слегка вытянутое к условным «верху» и «низу».

Подобно лучу, сила, выделенная Джигхортом из уничтоженной части тела, устремилась к ядру — в то время как иные «лучи», наоборот покидали ядро, направляясь к внутренней, покрытой многочисленными порами, поверхности шара. Здесь для меня уже не было препятствий, я почти мгновенно захватил все ядро, распространившись по нему всепожирающей порчей — а где-то там, в ином, большем мире, Джигхорт забился в агонии, заревел, царапая пустоту тысячами когтистых лап. От ядра душным, дурманящим дымом я распространился вовне, втек в поры во внутренней поверхности шара — и вышел во множестве точек исполинского джигхортова тела. Крабовидный бог умирал, и нужно было успеть собрать его жизненную силу вместе с растворенной в ней частицей силы Палача.

Я выделил несколько ядов, которые затем смешал в необходимой последовательности и строгих пропорциях; полученную смесь я разнес по жизненным узлам и каналам Джигхорта. Он, тем временем, продолжал умирать, постепенно рассеиваясь в пустоте — уже почти недвижный и почти безмолвный. Агония стихала, переходя в оцепенение. Пришлось добавить в вены Джигхорта яд, который немного взбордрил его и не дал умереть так быстро.

Закончив сбор, я сжал полученную силу в кристалл, в центре которого то расплывалась, то вновь сгущалось красновато-серое пятно — капля крови Палача, восстановленная трудами лучшего алхимика Сальбравы в своем изначальном виде. Убирая кристалл в один из своих внутренних миров, я принял форму, к которой обращался после воскрешения наиболее часто: форму получеловека-полутеневого демона. В некотором роде, она стала моим основным, или, как их еще называют — царственным облазом — символически отображая в себе те изменения, которые я претерпел в ходе возвращения к жизни. Уже в ходе превращения накатило ощущение присутствия, когда же превращение было завершено — то это присутствие сделалось совершенно ясным и отчетливым. Во мгле Бездны Осужденных предо мной возник царственный образ Эггро: мускулистый двенадцатирукий демон, залитый кровью, танцевал на груде трупов. Его бычья голова была синего цвета, а в каждой из рук он сжимал какое-нибудь оружие — или чью-нибудь голову. Головы он, впрочем, тоже умел использовать в качестве оружия. Хайджи, в образе голой седой старухи, ползала на четвереньках рядом с телами, глядя на меня безумными вытаращенными глазами и позвякивая цепью, крепившейся к ошейнику, застегнутому на ее шее.

— Господин желает знать, что тебе здесь нужно! — Проверещала Хайджи.

То, что Эггро не заговорил сам, было плохим признаком — он становился молчалив, когда готовился к битве. Менее всего сейчас мне хотелось начинать свару с одним из Темных Князей: я восстановил свою силу еще далеко не полностью, в то время как возлегшие на Дне, избежав смерти ценой сделки с Солнцем, сохранили свое могущество и за прошедшие века, несомненно, еще более приумножили его, стягивая к себе энергию злобы, алчности, похоти, гнева и ненависти — начиная от мира людей, продолжая верхними и средними мирами демонов и заканчивая мирами высших демонических элит, где зло было настолько изощрено и разнообразно, принимало такие тонкие и необычные формы, что описать подобное ни на одном из человеческих языков было бы попросту невозможно. Во всем этом имели свою долю Князья Тьмы, и оставалось лишь гадать, как они воспримут возвращение своих бывших братьев. Наверняка они желали узнать — не захотим ли мы присоединиться к ним? Или же опять начнем войну на уничтожение? В случае нашего присоединения им бы пришлось делиться зонами влияния, однако при этом возрос бы общий «вес» Преисподней, что косвенным образом усилило бы и их тоже. В случае новой войны с Небесами им достаточно было бы просто остаться в стороне и подождать, пока мир людей не погрузится в хаос, а ближайшие к нему Сферы не начнут сгорать и распадаться на части — в этом случае возлежащие на Дне ничего бы не потеряли, но неизбежно получили бы свой кусок пирога от боли и разрушений, чинимых наверху. В силу упомянутых причин можно было надеяться на более дипломатичное отношение — однако, Эггро никогда не был склонен к дипломатии…

Впрочем, он все-таки не напал сразу, а принудил говорить вместо себя божество из своей свиты.

Может быть, все-таки есть шанс решить все полюбовно?

— Личные счеты. — Солгал я, вознеся короткую мысленную молитву Лицемеру: пусть Отец Лжи сделает эту ложь убедительной.

Последовала пауза — вероятно, Эггро и Хайджи соображали, какие счеты могут быть у меня к Джигхорту.

— Я ухожу, — добавил я, открывая путь наверх, поскольку не желал дожидаться, пока они придут к каким-либо определенным выводам.

— Отравитель. — Позвала Хайджи.

Я повернулся и холодно посмотрел на богиню рабов. Она открыла рот гораздо шире, чем это сумел бы сделать человек на ее месте, показывая немногочисленные тонкие кривые желтые зубы, между которыми багровели воспаленные десны.

— Не приходи сюда больше.

Разумнее было бы согласиться и уйти, или хотя бы просто промолчать, но… но если бы мы все поступали разумно, вселенная представляла бы собой невыразимо скучное место, не правда ли?

— Не тебе, ничтожество, указывать мне, где находиться, — процедил я. Сожаление об упущенной возможности и понимание того, что иначе поступить я не мог смешались в одну горючую смесь ярости и злобы. Гордость не позволяла отступить, но было и кое-что еще — было понимание того, что, поступившись гордостью, я утратил бы часть своей силы — частицу тех возможностей, которые еще не успел восстановить и которые восстановить никогда бы уже не смог, если бы изменил себе. Не для того я подносил Горгелойгу отраву вместо анкавалэна, а затем бился с Солнечными в безнадежной Войне Остывших Светил, чтобы теперь унижаться перед кем попало.

После моих слов прошел долгий, мучительный миг, а затем Эггро ударил, выбросив вперед руку с зажатым в ней коротким мечом — ибо Хайджи говорила со мной по его воле и поручению, и мой плевок в рабыню в какой-то мере задевал и его. Оружие в этой руке Эггро символизировало все убийства, совершаемые на войне — для каждого точного, смертельного или калечащего удара этот клинок служил архетипом. Я смог минимизировать вред, сделавшись призраком ядовитого дыма, но даже в этой форме, не сморя на задействованные мною атрибуты, которые должны были обеспечить мне идеальную защиту (ибо как можно поразить дым или убить отраву?), Эггро сумел задеть меня, и я ощутил боль. Боль и ярость смешались и обрели форму острой и длинной иглы, которой можно было пользоваться как копьем, а можно было и метать, как дротик. Я назвал ее Тцуанкейо Тхагкуво3, Бесконечное Проклятье, и поразил ею Эггро, насытив перед ударом ядом настолько, насколько мог за краткий миг между оформлением нового атрибута и введением его в действие. Одна из нижних рук Эггро, вооруженная серпом, двинулась в мою сторону — в ответ я принял более плотную форму и вызвал в левой руке меч, готовясь блокировать атаку Кровавого Князя. По правой части тела расходились волны боли, и я не был уверен, что удержу меч, взяв его в другую руку — а между тем, удар серпа Эггро следовало отразить обязательно, ибо из всех оружий Кровавого оно, пожалуй, было наихудшим — все незаживающие раны, упущенные возможности, отрубленные конечности и бесповоротные решения воплощались в этом серпе. Я неизбежно что-то утрачу, если серп коснется меня — и восстановить утраченное потом будет уже невозможно. Я начал поднимать меч, но в этот момент в мою руку вцепилась Хайджи, повиснув на ней словно собака, и я потратил два драгоценных мгновения на то, чтобы влить ей в глотку щедрую порцию яда и освободиться. Хайджи упала вниз, в Бездну, корчась в муках, раздирая собственное горло кривыми ногтями; ее лицо почернело, а глаза вылезли из орбит. Защититься от Эггро я уже не успевал, но удара так и не последовало — подняв взгляд, я увидел, что танец Кровавого Князя изменился. Теперь это была бешенная, безумная пляска, конечности Эггро бездумно месили пространство перед собой; сила двенадцати предметов убийства, которые он держал в своих руках, выплескивалась в никуда. Любой из этих всплесков мог бы нанести мне существенный урон, а то и вовсе уничтожить облик, в котором я воплощался в этом месте — однако ни один из них не достигал цели, Эггро как будто перестал видеть меня. Его фигуру окружило кровавое марево, глаза пылали красным светом. Бездна содрогалась от его танца, души сгорали тысячами от выплесков силы, выбрасываемых Кровавым Князем. Смертный или демон, ангел или младший бог, увидев сейчас Кровавого Князя, оцепенели 3 буквально: «Слово тьмы, не имеющее конца» (мидлейский) бы от ужаса перед его мощью — я же смотрел изумленно, совершенно неожиданно для себя осознав, что вся эта мощь не стоит ничего. Я ослепил Эггро, свел его с ума единственным ударом Тцуанкейо Тхагкуво, заставил захлебываться собственной яростью и тратить силы впустую. В этом было что-то неправильное, что-то такое, чего я никак не ожидал и не мог предусмотреть, но все же сейчас эта неправильность послужила мне на пользу, и стоило воспользовать ситуацией и, наконец, уйти. Позже я обязательно вернусь к этому событию в своих мыслях и постараюсь понять, что же произошло и почему великолепный боец, силу которого я хорошо помнил по временам, предшествовавшим падению Горгелойга, оказался вдруг столь слаб, что не выдержал и одного моего удара? Я никогда не был великим воителем вроде Палача или Безумца, мои сильные стороны — интриги, предательство, коварство и колдовство — приносили хорошие плоды в долгосрочной перспективе, но я никогда не переоценивал своих способностей в прямом столкновении. Я мог доставить массу неприятностей в том случае, если подготовился и спланировал все заранее, учел время, место, оружие, слабые и сильные стороны противника — но сейчас я был совершенно не готов к столкновению с Эггро или с любым другим Темным Князем, даже соответствующий боевой атрибут пришлось формировать буквально на ходу — и я все же победил. Эггро жив, но это легко исправить — я мог добить его или даже попробовать, используя яд в его царственном облике как ключ, распространиться в Кровавом Князе далее, проникнуть в его внутренние миры и бисуриты, отравить и извратить питающие его Источники, уничтожить или свести с ума иные его облики. Я ничего из этого не сделал, потому что все это требовало времени и сил, а главное — было совершенно бесцельно: перед Последовавшими в целом и передо мной в частности стояли сейчас совсем другие задачи, которые требовали незамедлительного решения, а убийство Эггро привлекло бы к этому конфликту слишком много ненужного внимания. Нет-нет, неожиданная слабость одного из возлежащих на Дне — это секрет, который не следует раскрывать прежде времени. У случившегося есть какая-то причина, и я должен понять — какая, чтобы иметь возможность использовать это знание себе на пользу. И менее всего о случившемся следует знать моим любимым братьям.

Глава 12

Палач был воскрешен в мире, называемом Бенхали, расположенном в третьем круге Преисподней — в той его части, где подвергались пыткам невольные или раскаявшиеся детоубийцы, а также женщины, вытравившие плод из своего чрева. Здесь было много дыма; в больших ямах горели огни и были видны движения множества тел: демоны измывались над своими жертвами всевозможными способами. Вспомнилась история, которую я читал на земле, когда еще был человеком: к святому Цильбасу приставили демона для того, чтобы смущать умы тех, кто приходил к Цильбасу за советом — и, таким образом, ввести в уныние святого. Один человек спросил Цильбаса: «верно ли, что всякая женщина, убившая свое дитя или вытравившая плод, попадает в Бенхали?», на что старец ответил «именно так, если только не падет еще ниже».

Но демон не остался безмолвен: он сказал «всякая, что ощущает вину». В конце книги Цильбас, конечно же, посрамил всех искушавших его демонов — как и должно было произойти по закону жанра; я отложил книгу в сторону и забыл про нее, ведь подобных нравоучительных бредней из-под пера гешских святош всегда выходило немало — но сейчас, оказавшись в Бенхали и неожиданно вспомнив эту историю, я оценил ее иначе. Ответы демона были верны; Цильбас же, исходивший из самых возвышенных представлений о мироздании, ошибался. Человек живет одновременно во множестве миров, хотя и не осознает этого; однако в силу обстоятельств или собственных поступков он может быть сдвинут как в те прекрасные сферы, где слышна райская музыка и во всем разлита чарующая благодать, так и туда, где нет ничего, кроме боли, злобы, безграничного отчаянья и ощущения невозвратимой потери. Человек может быть связан с Адом стальными путами еще при жизни; может быть погружен в Преисподнюю в то время, когда его тело еще ходит по земле — губы могут улыбаться, руки — ласкать супруга, волосы могут быть украшены цветами или драгоценностями, тело облачено в лучшие из одежд, кожа нарумянена — и только лишь глаза не обманут. Чувство вины — широчайшая дорога, по которой многие спускаются в Преисподнюю: это безграничная сила Палача, отнятая у него и поставленная служить интересам как обитателей Дна, так и Князей Света. Но когда он воспрянет из мертвых, все переменится: не его сила будет служить им, а они ощутят себя связанными и оскверненными его силой… Впрочем, ощутят ли? Столкновение в Бездне показало, что мир за прошедшие тысячелетия изменился гораздо сильнее, чем я подозревал. Князья Дна ослабли; возможно, утратили немалую контроля над собственными силам и Князья Света.

Мы нашли пустынный участок земли в Бенхали — камни и руины, окаменевшие кости и вездесущий дым. Когда-то здесь располагался храмовый комплекс, посвященный Палачу, тут ему приносились жертвы и иногда он являл себя здесь своим верным служителям. Все давно разрушено, не сохранилось даже стен; но само место сохранило свою значимость. Нас было трое — я в облике халнея, живой тени; Лицемер в личине короля Энкледа; и Кукловод, представленный механической марионеткой ростом с человека. За Лицемером, погруженный в сон, летел воздушный пузырь, в котором спал Мирис Элавер — жалкое и низменное существо, хранящее в глубине своей души потаенное зерно величия. Для церемонии и тонкой работы, которая позволит связать душу Мириса с бисуритами Палача, братья мне не были нужны, но я сомневался, что смогу найти общий язык с Палачом, когда он воспрянет. Пусть с ним разговаривает Лицемер: менее всего я хочу оправдываться или в чем-либо убеждать Палача. Зачем мой брат пригласил Кукловода, я не вполне понимал: наиболее вероятной выглядела версия, в которой это был жест, призванный продемонстрировать наше доверие — однако, у Князя Лжи могли быть и другие расчеты.

Я положил тело Мириса там, где некогда находился алтарь; расставил вокруг добытые ингридиенты и занялся тонкой работой.

— Я сделал куклу, как ты просил, — сообщил Кукловод. — Она заменит твоего короля на Эн-Тике.

— Хорошо. — Отозвался Лицемер. — Остров отнимает слишком много времени, а оно сейчас бесценно.

— Ты еще не вернул способность быть в нескольких местах одновременно, действуя через аватары?

— Нет. — Пауза. — Эту часть моей силы захватила Школа. Мне нужна одна из Безликих настоятельниц — если выпью ее, то смогу восстановиться.

— Почему бы нашему дорогому брату не поднести настоятельницу тебе на блюдечке? — Вкратчиво спросил Кукловод. — Его змейки убили уже полдюжины Безликих… в той мере, конечно, в какой бессмертных вообще можно убить.

Снова молчание. Тяжелое и гнетущее.

— Не знаю. — Произнес Лицемер. Я знал, что говоря это, он смотрит мне в спину холодным пристальным взглядом, но сделал вид, что не чувствую взгляда, не понимаю намека и вообще слишком занят работой, чтобы отвлекаться на что-либо еще. В какой-то мере последнее было верным, однако соборное множество сознаний, составляющих личность бога, позволяло мне выделять отдельные потоки на иные цели, помимо основной.

Лицемер, способный одновременно присутствовать во множестве мест… мне эта мысль не понравилась. У меня были кое-какие соображения относительно будущей судьбы Лицемера — соображения, которые я давным-давно спрятал от себя самого, а затем вернул, забрав ту часть личности, что поместил в замок Гхадаби — и этим планам непривязанность Отца Лжи к отдельному воплощению могла помешать, или, как минимум, существенно бы усложнила. Был еще один момент, на который стоило обратить внимание: Кукловоду было известно, сколько Безликих погибло, хотя я не рассказывал об этом никому, и те члены Орденов, что носили змеек также, в своем большинстве, помалкивали. Кукловод прощупывал почву, постоянно искал способы повернуть ситуацию под таким углом, при котором расхождения между моим взглядом на вещи и лицемеровым были бы максимальными; он следил за мной и не скрывал этого. Вот только — каким образом? Сколько у него кукол в армии Орденов и энтикейцев? Или дело вовсе не в прямых марионетках Кукловода, а в том, что каждый человек — кроме тел-ан-алатритов — вел жизнь, малоосознанную и во многом обусловленную внешними влияниями, и Кукловод мог пользоваться таким человеком — любым человеком — как своим агентом? Нет, нет, я преувеличиваю силу повелителя марионеток. Вряд ли он мог бы достичь подобного, пусть и потратил множество лет на упрочнение своей власти над миром людей… Но тогда как он меня выследил?

Все процедуры были завершены спустя час. К этому моменту алтаря и лежащего на нем тела уже не было видно — там кружился столп силы серебристо-серого цвета. Вокруг него собирались клочья дыма, тянулись и заворачивались вокруг него, словно нити, накручиваемые на веретено; столп поднимался ввысь, стягивал облака, испускал молнии… энергия нагнеталась, столб набухал силой, молнии сверкали все чаще.

Преодолев сопротивление собирающейся силы, мы приблизились к алтарю и протянули друг другу руки — жест, симвлизирующий соединение нашей воли и власти в едином действии.

Кроваво-красный Камень Воли поднялся в воздух и поплыл по нему, а затем вошел в основание горла Мириса Элавера и как будто бы бесследно растворился в нем. Тело Мириса выгнулось дугой. Пока мы произносили последнее, заклятье, свящующее столб столб силы, собранные мной ингридиенты и четыре нижних души Мириса, пыточных дел мастер уже начал меняться.

— Восстань, брат. — Произнес Князь Лжи, и я вторил ему, а затем те же слова повторил Кукловод.

Алтарь и лежащее на нем тело человека пропали, став черным ядром зарождающейся силы. Мы отступили назад, дабы не мешать брату возрождению брата. Столб силы стал ураганом, который рвал небо и заставлял каменистые пустоши содрогаться. Черное ядро расширялось и испускало пульсирующие волны мощи; поблизости не было демонов, но зрение Князя позволяло мне видеть, как за сотни и тысячи лиг отсюда эти волны заставляют обитателей Бенхали сходить с ума, кричать, истошно реветь, взмывать в воздух в экстатическом танце. Их настоящий господин возвращался к жизни, и силы иных богов, временно подчинившие себе их природу, отступали.

Палач переиначивал этот мир, вбирал его в себя — и я видел, что схожие процессы происходят и с иными Сферами, на самых разных кругах Преисподней. Это значило, что ингридиенты я подобрал верно, и связь бога с его бисуритами восстановлена.

Меж тем, зерно силы раскрылось; воронка урагана стала множеством необузданных, разнонаправленных ветров: они расходились, переплетались, сталкивались — все одновременно, в воздухе творился совершеннейший хаос. Над алтарем чернела высокая фигура с косой, закутанная в лохмотья, поверх которых развивался драный плащ. Мой брат не повелевал мертвыми, как Князь Апхадазар, и не являлся воплощением сил конечного уничтожения и небытия, как Солнечный Убийца, однако этот его облик не случайно был связан со смертью, ведь смерть — это палач для всего живого. Холод и угасание, неумолимая поступь судьбы, безжалостный и бездушный закон, давлеющий над всем, что есть — вот какие образы и мысли будил царственный образ моего воскресшего брата.

Он разлядывал нас одно лишь мгновение, но это мгновение длилось и длилось, словно собиралось стать вечностью; время застыло. А затем, когда все же наступил следующий миг, Палач протянул в мою сторону свою худую костлявую руку и голосом всех высохших морей и всех погасших звезд, шорохом старых костей, перебираемых ветром, лязгом ножа гильотины, хлестким взвыванием кнута, бичующего жертву, произнес единственное слово:

— Предатель.

Ничего другого от него ожидать, в общем-то, и не следовало; вопрос был лишь в том, снизойдет ли он до разговора или сразу бросится в бой; то, что вслед за «предателем» не последовало немедленной смертоубийственной атаки на всех планах бытия, где мы с ним могли взаимодействовать, можно было счесть хорошим знаком, и поэтому я ответил почти доброжелательно:

— За один проступок наказывают единожды, а не дважды. За то, что я сделал, я сполна заплатил.

— Ты еще и не начинал расплачиваться… — Сипение вырвалось из челюстей скелета. Он сделал шаг ко мне, но шаг к нему навстречу сделал также и Лицемер, и Палач остановился.

— Пусть его судьбу решает Властелин — когда он вернется. — Промолвил Лицемер. — Наш брат полезен нам сейчас, и это главное. Он помог вернуться из небытия мне, и помог тебе.

— Властелин?.. — Палач, казалось, не слышал последних слов Отца Лжи — его внимание полностью захватила первая сказанная Лицемером фраза. — Разве есть способ его вернуть?

— Когда Солнечный Убийца разрушит мир, все старые правила будут отменены, и барьеры, отделяющие Сальбраву от внешней пустоты, падут. — Объяснил Лицемер. — Тогда первоисточник нашей силы перестанет быть отделен от нас, он вернется в этот мир и переделает его по-своему. Как и прежде, наша цель — месть, но если мы осуществим ее, то за концом всего последует новое начало. Я в это верю.

Палач долго молчал, обдумывая сказанное.

— Хорошо. — Произнес он наконец. — Пусть так. Уверен, Властелин отдаст предателя в мои руки. Мы еще вернемся к этому разговору, мой милый братик. — На последних словах он посмотрел на меня в упор, нежно и одновременно алчно.

— В любое время, — процедил я, гадая, сумею ли в случае конфликта отравить разум Палача таким образом, чтобы вся его неимоверная сила оказалась направлена на саму себя.

Шансов на это было немного, но если подобное произойдет — в чем обвинит себя бог, покровительствующий всем обвинителям и мастерам заплечных дел, и как он себя накажет?

— Не сейчас. — Пообещал Палач. — Потом.

Я сдержал желание сообщить моему мстительному брату, что «потом» для кое-кого может и не наступить, и промолчал. Свару пора было заканчивать, мы не для этого возвращали к жизни пятого Последовавшего.

Лицемер принялся вводить в курс дела воскрешенного и объяснять ему наши ближайшие планы, а я не мог отделаться от мысли, что воскрешение Палача создало для меня проблему — и было бесспорно, что рано или поздно эту проблему придется решать. Вот только я еще не знал, как это сделать.

* * *

В четвертом круге Преисподней, в мире, называемом Раксшаладас, в Голодном Лесу, где хищные деревья охотились на мелких демонов, на границе между владениями царя раксшасов и каменистой страной пылающих акхабари, на склоне холма, поросшего серебристо-серой и желтовато-зеленой, с черными пятнами, травой, встретились трое. Первая прибыла с юго-запада — скользнула отблеском тьмы сквозь Голодный Лес, раскручивая вуали, подобная расплывающемуся чернильному пятну поднялась на склон холма и опустилась на землю, становясь бледной женщиной с большими черными глазами без белков, поблескивавшими всеми отблесками света, которые только возможно было уловить в этом мрачном и диком месте. На ее голове была черная корона из хрусталя, а платье напоминало густой маслянистый дым. Черные вьющиеся волосы, пепельно-серые губы и длинные пальцы тонких рук, заканчивающиеся тонкими и острыми черными ногтями.

Второй приехал на демонической лошади с северо-востока, двигаясь вдоль русла грязевой реки. На первый взгляд в нем не было ничего особенного, хотя сам по себе рыцарь в таком месте уже неизбежно должен был представлять собой нечто особенное, ибо это был мир раксшасов и акхабари, а не людей. Рыцарь был облачен в стальные доспехи, несший его огнедышащий эфен также помимо естественной брони имел защищавшие шею, голову, плечи и круп железные пластины. Голова всадника оставалась непокрытой — нечесанные белые кудри обрамляли лицо со впалыми щеками, которое могло бы принадлежать мужчине пятидесяти или шестидесяти лет.

Всадник был безоружен, но ни хищные деревья, ни демоны Голодного Леса не тронули его. Перед тем, как подняться на холм, рыцарь и его конь на мгновение изменились, сделавшись прозрачными, будто состоящими из стекла.

Третий — или третья, ибо последний участник встречи являл себя перед своими поддаными, а также в умах смертных столь же часто в женских обликах, как и в мужских — прилетел в облике крупного лидриса, демона низшего ранга, напоминавшего обугленный труп младенца с кожистыми крыльями. На месте встречи он вытянулся вниз, став знойной темноволосой красавицей, немногочисленная одежда которой скорее подчеркивала ее наготу, чем что-либо скрывала, а затем изменился еще раз, превратившись в высокого смуглокожего юношу — идеально сложеного, почти обнаженного, не считая короткой набедренной повязки и золотистого плаща со складками и двумя прорезями в верхней части спины, из которых торчали изящные кожистые крылья, гармонировавшие со столь же элегантными рожками на голове молодого демона.

— Я все еще не понимаю смысла всех этих маневров, — сухо произнес Князь Ларгуст, Стеклянный Рыцарь. Когда он спешился, демонический конь за его спиной сначала стал прозрачным, а затем превратился в легкий дым и растворился в воздухе. — Есть проблема. Ее нужно обсудить со всеми. Нужно принять совместное решение, а не устраивать междусобойчик.

— Не могу вспомнить ни одного случая — не считая договора с Небесами — когда мы все смогли бы о чем-то договориться, — ответила ему Княгиня Асо, Госпожа Черных Зеркал. — Каждый раз на пустом месте возникали споры, и их было тем больше, чем больше Детей Горгелойга принимало участие в обсуждении. Я боюсь, что рассмотрение текущей ситуации не просто вызовет споры на Дне, но может расколоть нас. Могут найтись те, кто захочет разорвать договор и присоединиться к Последовавшим.

— Значит, так тому и быть. — Отрезал Ларгуст. — Чем раньше это вскроется, тем лучше.

— Вскроется ли? — Асо приподняла бровь. — Если бы я замышляла предательство, то не стала бы объявлять об этом публично. Споры на Дне нам ничего не принесут, лишь покажут непрочность заключенного союза. И если уж собирать всех, то сначала следует удостовериться в том, что среди собравшихся найдется достаточное число тех, кто сможет предложить эффективный план действий и осуществить его.

— Расскажите уже наконец, в чем дело, — юноша, тело которого казалось концентрированным сгустком желания, сладко потянулся. Этого Темного Князя звали Инкайтэ, а титуловали его Соблазнителем и Принцем Инкубов (либо Соблазнительницей и Принцессой Суккубов — если он являлся в обличье женщины). — Я был далеко, в одной из немногих сохранившихся лунных Сфер — ублажал короля тамошних духов, попутно прибирая к рукам его царство. Что происходит? Из-за чего вся эта суета? Почему мы встречаемся скрытно, вдали от собственных владений и мест силы? Безусловно, я поддерживаю всю эту интригу и загадочность, но хотелось бы еще и знать, какой в ней заключен смысл.

— В скрытности я смысла не вижу, — ответил Ларгус. — Не в этот раз. А произошло то, что один из Последовавших столкнулся в Бездне Нингахолп с Кровавым Князем Эггро. Их сражение было коротким, и по всем обстоятельствам Эггро должен был одержать верх: Последыш ослаблен длительной смертью, и почти лишен молитвенной энергии, а Эггро накопил за прошедшее время огромную мощь от поклонений и жертвоприношений. Силы несопоставимы, однако Последыш победил, и ему хватило одного удара.

— Повезло. — Инкайтэ пожал плечами. — А кто это сделал?

— Отравитель, — ответила Асо. — Но я полагаю, что личность убийцы Эггро не столь важна, поскольку подобное, при определенных обстоятельствах, мог бы сделать любой из них.

— Откуда такая уверенность?

Асо сделала круговой жест кистью руки — и перед собравшимися великими демонами появилось большое темное зеркало, почти сразу же обретшее глубину. В зеркале танцевали блики и тени — смертный, загляни он в зеркало, мало что понял бы из их танца, однако Инкайтэ и Ларгуст отчетливо и ясно видели сражение в Нингахолпе во всех его подробностях.

— Мы владеем значительной силой, — сказала Асо, — полученной в рамках договора с Небесами. Да, к ним течет больше потоков, чем к нам, но и мы получаем свою долю. Существует миропорядок, основанный на балансе, который в свою очередь основан на договоре и обусловлен им. Но Последовавшие из этого порядка выпадают, они договора с Небесами не заключали. Они несут с собой часть иного, прежнего порядка, который был отвергнут, когда мы заключили с Солнечными перемирие. И в рамках того, прежнего порядка им доступны силы и способы действия, уже недоступные нам. Мы сформировали правила для той Сальбравы, какая она есть сейчас, но в каждом из наших непримирившихся братьев заключена частица иной, более древней Сальбравы.

— Ничего не понимаю, — сказал Инкайтэ. — Что же, они сильнее нас?! Не смотря на всю мощь, что мы накопили? Как получилось, что мы стали такими слабыми?

— Мы сильнее, — ответила Асо. — Но из-за того, что они несут в себе частицу не существующего более порядка вещей, мы — в некоторых случаях — можем быть для них уязвимы. Это не имеет прямого отношения к силе, скорее — к методам ее применения. Полагаю, такую же уязвимость имеют и они по отношению к нам…

— Я бы не стал на это рассчитывать, — хмуро проговорил Ларгуст. — Все же, благоволение Горгелойга лежит на них, а не на нас.

— Благоволение? — С усмешкой переспросил Принц Инкубов. — Что оно значит теперь, когда его нет? Отец совсем обезумел под конец. Проклял весь существующий мир и захотел его уничтожить.

— Да, и в этом и состоит его благоволение, — сказала Асо. — Продолжать войну вплоть до полного уничтожения Сальбравы. Последовавшие готовы идти этим путем, и поэтому в каком-то смысле благословлены Отцом, а мы — нет.

— Вы меня сейчас убедите в том, что нам выгоднее было присоединиться к ним! — Засмеялся Инкайтэ.

Стеклянный Рыцарь хмуро посмотрел на юношу. Асо поджала губы.

— Вот поэтому я и хотела избежать публичного обсуждения, — Княгиня поочередно посмотрела на своих собеседников. — Неизбежно появятся те, у кого возникнут такие мысли.

— И что ты им ответишь, если они возникнут? — С иронией поинтересовался Соблазитель.

— Я отвечу, что мы живы, а они целую эпоху были мертвы, — откликнулся Ларгуст прежде, чем Асо успела заговорить. — И скоро погибнут снова, если продолжат делать то, что делали прежде. Вопрос в том лишь, как много вреда они успеют нанести прежде, чем вновь падут.

— Значит, ты полагаешь, что нам следует начать с ними войну?

— Нет, — Ларгуст отрицательно покачал головой.

— Тогда какова должна быть наша политика в их отношении, по твоему мнению? — Спросила Асо. — Ты ведь лучший стратег среди нас, выскажись обстоятельнее, какими ты видишь наши действия и будущее в целом.

— Попытки угадать будущее я оставлю тебе и твоим зеркалам, — ответил Ларгуст. — А что касается наших возможных действий, то тут мало что изменилось со времен Войны Остывших Святил. Мы можем присоединиться к нашим братьям, можем начать с ними вражду, а можем не делать ничего. Первое означает, что мы погибнем вместе с ними, но главное даже не в этом, а в том, что сама Сальбрава будет разрушена, если мы пойдем до конца. Мир держится на трех опорах, проистекающих от трех Изначальных; Солнечные желают максимального ослабления нас и Лунных Князей, но не полного уничтожения. Однако, Лунная опора стоит твердо, ибо Серебрянное Светило все еще имеет бытие, пусть даже теперь это бытие подобно существованию узника в темнице. Но наша опора почти разрушена: если мы падем в бессмысленной всеуничтожительной войне, погибнет вся Сальбрава. Я этого не хочу и не хотел прежде; мое желание жизни и моя любовь к этому миру сильнее, чем стремление выполнить волю Отца. То же касается и всех, кто отрекся от мести и, скрепя сердце, заключил договор со Светом… Что нам даст война с Последовавшими? Ничего. Она ослабит и их, и нас. Увидев, что между нам идет междоусобица, Солнечные отложат оружие в сторону и займут выжидательную позицию: чем дольше мы будем терзать друг друга, тем им выгоднее. Разумнее всего не предпринимать ничего — чем активнее будут действовать наши безумные братья, тем быстрее Солнечные нанесут по ним новый удар. Не нужно кулуарных договоренностей и междусобойчиков — наиболее выгодная стратегия для нас в этих условиях самоочевидна. Нужно лишь довести ее до остальных — дабы кто-нибудь, увлекшись защитой своих владений или подданых, не оказался втянут в противостояние с братьями.

— Эггро может служить хорошим примером, почему этого не стоит делать, — мурлыкнул Инкайтэ.

— Дело не в конкретной победе Отравителя, а в ненужности самого конфликта, — сказал Ларгуст. — Противоположный результат был бы также не выгоден, и я уже объяснил, почему: если мы окажемся втянуты в войну с Последовавшими, Солнечные станут бездействовать.

— И ты полагаешь, что при публичном обсуждении тебе удалось бы убедить Готлеаса или Найкэрана закрыть глаза на захват их владений и порабощение их подданых?

— А что, такие случаи уже имели место быть? — Соблазнитель задал этот вопрос Асо прежде, чем Ларгуст успел дать Княгине ответ.

— Нет, — ответила она. — Но они обязательно будут, можешь быть в этом уверен.

— Очередные игры с зеркалами, ловящими отблески будущего?

— Нет, — Асо покачала головой. — Элементарная логика. После падения Последовавших мы забрали себе их миры, подчинили и изменили их расы, преобразовали потоки силы, ранее принадлежавшие им. Выбивая себе место в Сальбраве, они захотят получить «свое» обратно, пусть даже из-за большого времени оно изменилось до неузнаваемости. Споры о границах неизбежны, и я не думаю, что многих обрадует стратегия выжидания, которую предлагает Ларгуст.

— Я лишь могу предложить, как действовать наилучшим образом, — сказал Стеклянный Рыцарь. — Я не могу дать Падальщику или Хозяину Огня толику трезвости или ума.

— Поэтому мы здесь, — кивнула Асо. — Чтобы определиться с верной стратегией заранее, а затем убедить этих двоих и им подобных. Не обязательно делать это путем разумных доводов. Я не зря пригласила на встречу Соблазнителя.

— Ах, вот в чем дело… — Инкайтэ расплылся в широкой улыбке. — Вот зачем я вам понадобился!

— Надеюсь, хотя бы тебя я убедил. — Бесстрастно взглянув на Соблазнителя, произнес Стеклянный Рыцарь.

Инкайтэ помолчал, продолжая улыбаться и неопределенно покачивая головой.

— Наверное, да. — Сказал он наконец. — Я ничего не брал у наших упертых борцунов за великие темные идеалы, и не представляю, что в моих чудных мирах сладострастия могло бы представлять для них интерес. Я поддержу твою стратегию невмешательства на общем собрании.

Еще я хочу сказать, что, возможно, нам следовало бы провести переговоры с самими Последовавшими для того, чтобы избежать конфликтов, инициаторами которых могут выступить они, а не мы.

Ларгуст прищурился.

— Ты полагаешь, есть вероятность того, что они сами могут атаковать нас?

Инкайтэ кивнул.

— Легкая победа над Эггро может возбудить в них желание проверить свои силы еще раз, и еще. Вдруг мы так разжирели на молитвах, что утратили способность сражаться и нас можно легко перебить и захватить Дно вместе со всеми сокрытыми в нем океанами темной мощи, со всеми потоками страстей, вожделений, ненависти, отчаянья и злобы, которые стекают туда?

Легкая победа над одним из нас создает слишком благоприятную среду для появления такого соблазна.

— Все так, если они действуют как одно целое, — сказала Асо. — Но я полагаю, что в их собственной группе полно внутренних противоречий, и мотивы каждого из них отличны от других. Я бы не стала исключать мысль о том, что некоторые, возможно, устали от мести и некогда принесенная клятва тяготит их не меньше, чем тяготит некоторых из нас вынужденный мир с Небесами. А может быть, и больше.

— Думаешь, стоит попытаться убедить кого-либо из них нарушить клятву? — Ларгуст повернул голову к Асо.

— Это было бы проще сделать, будь породившая Предательство Мать Демонов на нашей стороне. — Улыбнулся Инкайтэ.

— Тогда, может быть, стоит начать с…

Ларгуст не договорил. В мире что-то изменилось. Что-то, совсем неуловимое. Все те же тени и хищные деревья, хмурые небеса, пылающие вдали дымные огни акхабари… Но что-то изменилось, словно на каком-то глубинном уровне вся Сальбрава вздрогнула, и трое Князей, пусть и умаливших свои силы для встречи в Раксшаладасе, ощутили эту дрожь совершенно отчетливо.

Одновременно все трое повернули головы вправо и посмотрели вверх — небеса, не считая летающих демонов, были пусты, но привлекло внимание троицы то, что случилось за пределами Раксшаладаса. Им не потребовалось много времени для того, чтобы понять, что произошло — божественное виденье, которое они пробудили в себе столь же легко, как погасили его перед встречей, вместе с иными Княжескими атрибутами, дало им вполне ясный и недвусмысленный ответ.

— Это Палач. — Тихо произнесла Асо. — Они его воскресили.

В ее голосе прозвучал страх, который полностью скрыть она так и не сумела.

Глава 13

Она неподвижно стояла на белом Утесе Воспоминаний, задумчиво глядя вдаль — высокая, стройная, такая же красивая, как и тысячу триста лет тому назад, когда они впервые встретились в мире людей, в стране, все еще зализывавшей раны, нанесенные последней войной Небесных Избранников. Кадан невольно залюбовался ею. Он замедлил шаг, чтобы продлить короткие мгновения, неожиданно принесшие отблеск прежней любви. Цидейна Нибравельт, его любовь, его счастье и печаль. Женщина, вернувшая ему чувства, которые он, прыгнув в Кипящую Реку, должен был навсегда утратить.

Он подошел тихо, и она не обернулась — продолжала стоять, разглядывая небо и облака, плывущие от подножья Города Слив к краю горизонта. Он понял вдруг, что она каким-то образом знает о его присутствии, и влюбленное настроение рассеялось, волшебство исчезло. В былые времена она бы обернулась к нему и одарила бы улыбкой, но сейчас просто ждала, когда он подойдет. Возможно, она также, как и Кадан, хотела растянуть эти секунды, согретые лучами былой любви и столь далекие от настоящего?.. Однако, сама попытка удержать то, что давно ушло, разрушила призрак былого успешнее, чем что бы то ни было. Теперь все не так. То, что прошло, никогда уже не повторится.

Кадан встал рядом с ней и оперся на перила. Солнце уже поднялось — не смотря на позднюю осень, здесь, на втором небе, оно восходило раньше и заходило позже, чем в мире людей. Выдохнув облачко пара, Кадан смотрел, как пар, клубясь, тает в морозном воздухе. Жара и холод в раю ощущались иначе, чем на земле — белое платье Цидейны было легким, а плечи обнажены: обитатели Аннемо и Фойдана чувствовали холод, но не мерзли; также и в жару они не испытывали никаких неудобств. Рай, даже самый низший из существующих, не предназначен для страданий.

— Я думаю о времени, — негромко произнесла Цидейна. — Оно все меняет. То, что когда-то было важнее всего, становится ненужным, а то, чего ты не знал и в чем не нуждался, в какой-то момент занимает основную часть твоей жизни, и ты уже не можешь помыслить, как без него обходиться… и все равно, когда-нибудь наступит время, когда «новое» тоже уйдет. Ничто не вечно. Это вызывает грусть.

Ее слова удивили Кадана — прежде Цидейна не была склонна к таким рассуждениям.

Впрочем, они давно не виделись, и кто знает, как прошедшие годы и умиротворенная атмосфера Фойдана повлияли на нее? На земле за это время она успела бы прожить двадцать жизней, двадцать раз состариться и умереть — что ж удивительного в том, что образ ее мысли за это время переменился и она стала задумываться о вещах, ранее ей совершенно чуждых? Однако, у ее отвлеченных рассуждений могла быть и другая, личная причина…

— У вас с Дифларом все хорошо? — Задав вопрос, Кадан тут же пожалел о нем: слишком уж натянуто и бесцветно прозвучали его слова.

— Более чем. — Улыбнувшись, ответила Цидейна, впервые с начала разговора посмотрев на своего бывшего возлюбленного. Но радости в ее глазах и тоне ее голоса не прозвучало — разве что легкая насмешка.

— Ты никогда по-настоящему не любила его, — сказал Кадан. — Ты стала его женой в отместку мне.

— Может быть, когда-то все было именно так. — Она снова отвернулась. — Но ты ведь знаешь не хуже меня, что мы любим то, во что вкладываем свою душу. То, чему мы отдаем свое время, силы, внимание, чувства, обретает для нас ценность уже только потому, что мы все это отдали. К Дифлару я никогда не испытывала той безумной страсти, что когда-то была у нас с тобой, но сейчас я не представляю своей жизни без него. Я слишком много ему отдала, он часть меня, а ты — уже давно нет.

Кадан долго молчал глядя на плывущие к горизонту облака. Поняв, что происходит, он подумал, что должен разгневаться, но гнева в душе не возникло — скорее, пришло облегчение.

— Ты переигрываешь, Рималь. — Наконец произнес он. — Не пойму только, в чем дело: ты поленилась вжиться в роль Цидейны или специально ведешь себя так, чтобы я тебя узнал?

— Она могла бы сказать все тоже самое, — ответило бесполое существо в личине Цидейны Нибравельт. — Ведь это правда.

— Это правда, — согласился Кадан. — Но она бы этого никогда не сказала. Даже если бы прошла еще тысяча лет, она бы не смогла этого понять.

— Она это прекрасно понимает, мой друг, и действует именно так.

— Она так действует, — снова кивнул Кадан, одновременно соглашаясь и возражая. — Но она не понимает. Ее мир иной, не столь… осознанный как твой или мой. И никогда таким не станет.

— Я бы не стала зарекаться, — губы Безликой разошлись в тонкой улыбке.

— Зачем ты пришла? — Спросил Кадан.

Рималь помолчала, прежде чем ответить. Улыбка сошла с ее губ.

— Время. — Сказала она, словно возвращаясь к началу их беседы. — Оно все меняет. Как ты думаешь, сколько осталось этому миру?

— Понятия не имею. — Кадан пожал плечами. — Что мешает ему, постоянно изменяясь, существовать вечно?

— Все, что имеет начало, имеет и конец. — Сказала бессмертная маска. — Мир некогда был сотворен, значит когда-нибудь он будет разрушен.

— Я вовсе не уверен, что происходящее с отдельными вещами можно экстраполировать на всю вселенную, — парировал Кадан. — Да, каждая отдельная вещь появляется и исчезает, но разве мы наблюдали появление и исчезновение множества вселенных? Мы знаем лишь одну, и у нее нет причин умирать… Для чего ты пришла?

— Узнать, сделал ли ты то, о чем тебя просили. Что говорят у вас? Каковы настроения бессмертных нижних небес и каковы планы Старших Богов?.. в той мере, в которой они вам известны.

— Трангелабун и Эйрин эс-Янхарт были на девятом небе, на приеме в Алмазном Дворце.

Там было объявлено о воскрешении Лицемера. Обитателей небес призвали к осторожности. Позже я узнал о воскрешении Отравителя. В Преисподней назревает война между теми, кого он сумел переманить на свою сторону и теми, кто отверг его предложение о союзе. После этого я говорил со старым Янхартом: он сообщил, что Князья Света знают об Отравителе, но решение о его судьбе еще не принято — многое зависит от того, как он себя поведет. Перед концом Войны Остывших Светил между ним и прочими Последовавшими произошла ссора из-за того, что сделалась известной причина падения Темного Светила — вполне возможно, что теперь он захочет присоединиться к договору между Светом и Тьмой и возлечь на Дне, вместе с другими своими родичами. Правда, нарастающая междуусобица в верхних и средних слоях Преисподней, скорее, свидетельствует о том, что к примирению он вовсе не стремится; но пока Старшие решили выждать и посмотреть, как будут развиваться события дальше. Даже если он вновь вступил в союз с Лицемером, тем проще будет обнаружить Отца Лжи в его окружении. Лицемера Князья Света хотели бы найти и уничтожить как можно скорее, но пока он никак не проявляет себя; неизвестно, что он затевает и как собирается действовать — или уже действует. Здесь, на небесах, весть о его воскрешении вызывает определенное беспокойство, но не более того: да, он может украсть чужое лицо и напакостить по мелочам, но он не способен в одиночку изменить существующий порядок вещей.

— Он уже не одинок, — сказала Безликая. — Прорицательница говорит, что их уже пятеро. Пятеро вернулись.

Кадан несколько секунд молчал, переваривая новость.

— Не может быть. Мы бы знали.

— Значит, не знаете. — В голосе маски отчетливо проскользнул холодок.

— Но кто именно?.. Крысолов? Говорят, он умел прятаться не хуже, чем Князь Лжи.

Кукловод? О его судьбе после войны ничего не известно… Кто еще?

— Она не назвала имен. Возможно, она и сама пока не знает. Ее видения, как всегда, отрывочны, а иногда — символичны.

— Тогда, может быть, дело в неверной трактовке символов? — Предположил Кадан. Не смотря на огромный авторитет Прорицательницы, адепты Школы Железного Листа — как бывшие, так и нынешние — ее не обожествляли: трактовка Прорицательницы собственных же видений регулярно ставилась под сомнение.

— Хорошо бы, если так. — Откликнулась маска. — Но я бы не стала на это слишком рассчитывать. Что у вас говорят о вторжении в Ильсильвар? Вы ведь знаете об этом, не так ли?

— Нам известно, что эта война затеяна Отравителем, но цели ее до конца не ясны. — Ответил Кадан. — Некоторое время назад была битва между духами-защитниками страны и демонами Владыки Ядов, в которой последние одержали вверх. Многих в Аннемо происходящее внизу тревожит, потому что мы слишком близки к миру людей, у нас с ними существует множество связей, в том числе и родственных.

— Есть мнение, что Отравителя Князья Света не трогают именно потому, что он вторгся в Ильсильвар.

— Не понимаю…

— Это же очевидно, мой друг: Старшим богам мешает Школа. Пока Отравитель делает за них грязную работу, на его прочие делишки они закрывают глаза.

Кадан покачал головой.

— Я об этом ничего не знаю.

— Неудивительно, ведь вы — как ты сам сказал — слишком тесно связаны с землей. Вас не сочли нужным извещать. Но у меня на небесах есть и другие осведомители. На самом верху причина промедления Света ни для кого не является секретом: твои боги хотят устроить хаос в мире людей, напомнить смертным о том, как они бесконечно зависимы от неба. Каким бы невероятным это не казалось, но, похоже, что заключена сделка и Отравитель вполне понимает против кого и зачем он воюет. Когда мы попытались внедриться в Ордена, многие погибли: он поместил в души своих людей особых змеек, предназначенных для того, чтобы убивать нас.

Сейчас мы ищем другие пути… но если Прорицательница не ошиблась и Последовавших уже пятеро — нам с ними не совладать. Не знаю, найдут ли они Монастырь Освобожденных, но страну они полностью разорят, можешь быть в этом уверен. А затем хаос охватит и другие части мира.

Кадан долго молчал.

— Что ты от меня хочешь? — Спросил он наконец. — Чем я могу помочь?

— Поговори с теми, кому теперь служишь. Убеди их вступить в войну, не дожидаясь приказа Старших.

— Что?! Вторжение не землю?! Да еще и без санкции Старших богов?! Ты просишь невозможного. Аннемо на такое не пойдет. А если и пойдет, Солнечные Князья нам этого не простят.

— Я ничего не прошу, — маска отошла от перил, собираясь покинуть Утес. — Я лишь говорю, в каком направлении ты мог бы приложить свои усилия. Эта война не ограничится землей, рано или поздно она перехлестнет за ее пределы. Последовавшие будут делать все то же самое, что делали прежде, и когда они обратят свое оружие против небес, милый твоему сердцу Город Слив станет первой ступенью для их последующего восхождения к Эмпирею. Когда эти уютные домики с черепичными крышами запылают огнем, а твою ненаглядную Цидейну изнасилуют, а потом расчленят — может быть, тогда твой ум озарится пониманием, что войну лучше вести на чужой территории, а не на своей.

— Глупо, Рималь. — Кадан отвернулся. — Эти попытки манипулировать моими чувствами скорее вовсе угасят мое желание помогать вам, чем разожгут его.

— Я не Рималь, — бросила маска, уходя. — Мое имя — Кабур Халикен. Рималь погибла, пытаясь внедриться в один из Орденов.

* * *

После ухода маски Кадан долго стоял на краю Утеса. Он не был дружен с Рималь, но, по крайней мере, он ее знал, и вот теперь ее нет. Граница войны подошла гораздо ближе, чем он полагал; гибель тел-ан-алатритов означала, что дела обстоят еще хуже, чем казалось. Может быть, Кабур прав? Кадан стал думать о нем как о мужчине, потому что под конец беседы маска назвалась мужским именем — однако, это могло быть еще одним слоем обмана, поскольку никто, кроме самих масок, не знал, каковы их настоящие лица, а каковы личины, и некоторые полагали даже, что об этом забыли уже и сами маски… Может быть, и в самом деле обитателям Аннемо и других низших небес следует что-нибудь предпринять, пока еще не поздно? Вот только что?

Самовольное нарушение границ между Сферами, совершаемое открытое и в массовом порядке, грозило карой со стороны Князей Света. По их воле миры, пересекать границы которых могло прежде даже обычное существо, сделались разделенными, ибо не следует скоту жить в одном доме с хозяевами, а слугам — сидеть за одним столом с герцогами и королями. Попытка оправдать нарушение запрета чрезвычайной ситуацией, необходимостью противостоять Последовавшим за Темным Светилом не поможет, если Кабур прав и между Последовавшими и Солнечными действительно заключено подобие договора: владыки Света бездействуют, пока исчадия ада охотятся на Освобожденных, попутно раздирая на части Ильсильвар. Не смотря на то, что Кадан, воспитанный в Школе Железного Листа, никогда не питал иллюзий относительно моральных качеств богов — как светлых, так и темных — все же он почему-то вдруг ощутил себя преданным.

Властитель, пусть даже он тиран и деспот, может терзать своих подданых, но он не должен позволять этого делать другим, иначе его власть ослабеет. Солнечные не терпели сомнений в своем праве распоряжаться Сальбравой, но сейчас — именно тогда, когда подвластный им мир нуждался в защите — умывали руки и оставались безучастны к происходящему. Как долго они намерены выжидать? Хаос, который несло возрождение Последовавших, будет стремительно распространяться. Конечно, он не ограничится миром людей. В Преисподней назревает смута, и рано или поздно война перекинется также и на нижние небеса.

Кадан понял, что ему нужен совет — а может быть, не совет, а просто взгляд на ту же проблему со стороны, ведь нельзя было исключать что он, бывший ученик Школы Железного Листа, слишком остро воспринимает происходящее именно потому, что в войне оказалась затронута Школа, и, более того — именно она становилась первой целью для атаки со стороны восходящей тьмы. Кадан поднялся вверх по семидесяти семи белокаменным ступеням и пересек Терасу Надежд, полукольцом обвивающую горный утес, из которого вырастал Замок Ста Башен.

Львиноголовые хагезу, служившие в страже замка, отдали честь своему капитану, когда он проходил мимо. Кадан вошел в Башню Йин и по внутренним переходам замка вскоре достиг узкого моста, ведущего в Башню Падхено. Врата последней охраняли шестирукие ланикаи, вооруженные тонкими, чуть искривленными клинками. Ланикаи не подчинялись Кадану, они служили телохранителями Янхарта еще до появления бессмертного предводителя духов в Замке Ста Башен, и с самого начала весьма скептически относились к «новичку» — и даже за тысячу триста лет он так и не сумел полностью стать для них одним из «своих». Их собственный предводитель, Атани-на-Санну некогда три раза из трех победил Кадана в поединке — однако, по его же собственному признанию, исход боя мог быть и другим, если бы они сражались в полную силу, меряясь не только искусством владения оружием, но также и магической мощью. Давнее поражение не уязвило Кадана, он отдал должное чужому мастерству также, как Атани-на-Санну признал в нем силу, возможно, превосходящую его собственную.

Кадану пришлось ждать, пока ланикаи доложат о его прибытии старому королю. Затем ворота Башни Падхено открылись и ему было позволено войти. Жилые помещения в Падхено располагались у стен, центральная же часть напоминала колодец, вдоль внутренних стен которого закручивалась лестница без перил. Кадан стал подниматься по ступеням — хотя мог бы взлететь и преодолеть расстояние до верхней части башни за мгновение. Он выбрал более длинный путь потому, что хотел собраться с мыслями перед встречей с королем и еще раз сформулировать для себя то, что собирался сообщить.

На последней площадке, похожий на седого богомола, капитана стражи встретил величественный, казавшийся неторопливым и даже медлительным, начальник телохранителей старого короля, Атани-на-Санну. Кадан коротко поклонился, Атани слегка присел на свои четыре насекомоподобных ноги — это также могло сойти за поклон, хотя, как было известно Кадан по опыту, с точно такого же движения предводитель ланикаев начинал свои неимоверно стремительные и сокрушительные атаки. Атани-на-Санну посторонился, пропуская посетителям к тому, что издали напоминало овал из голубого стекла или неестественно ровный водопад, сбегавший по стене. При приближении становилось ясным, что это действительно вода, но движется она по кругу внутри установленной вертикально емкости. Это был проход в личные покои Янхарта. Кадан шагнул в водную дверь, ощутил прохладное влажное дуновение, как будто бы подошел к берегу реки и склонился над водой, но не намок, а в то же мгновение оказался в ином месте. Он стоял посреди цветущей оранжереи, а сухонький седой старичок перед ним протирал тряпицей листья экзотического растения. Рядом болтались три лепрекона, в любой момент готовые придти старичку на помощь: один держал лейку, другой лопатку, а третий, поблескивая стрекозиными крылышками, просто летал кругами над всей группой.

— Ваше величество, — Кадан поклонился.

— Когда ты уже отучишься так меня называть? — Пробурчал старик. — Какое я теперь «величество»? Я всего лишь старый дух, который следит за несколькими цветами и книгами, такой же безымянный и незаметный, как и тысячи других.

— Вам никогда не стать безымянным и незаметным, мой господин. — Кадан улыбнулся.

— Как бы вы не старались.

Старый властитель Аннемо и Фойдана, поджав губы, хмуро посмотрел на бессмертного.

— Ну, что стряслось? — Пробурчал он. — Для чего я понадобился? Я знаю, что от скуки или из вежливости ты в гости не зайдешь.

— В Сальбраве происходят события, которые у многих вызывают беспокойство. Я уже сообщал вам о разговоре с Ласагаром из Фо. Сегодня мне стало известно, что возрожденных Последовавших, возможно, уже пятеро. Все движется к новой войне, сравнимой по масштабу и возможными последствиями с Войной Остывших Светил или даже Войной Изначальных.

— Мы уже говорили об этом ранее… однако, пятеро Последовавших? Если это так, дела плохи, — Янхарт вздохнул и вернулся к протиранию влажной тряпицей широких листов экзотического растения. — А кто именно из них, помимо Отравителя и Лицемера?

— Этого я не знаю. Но кто бы из них не был — разумно ли нам оставаться в стороне, пока они терзают землю? Ведь это не обычная война в мире смертных. Тьма набирает силу, и если война с ней неизбежна — стоит ли давать ей возможность разрастись?

— Ты хочешь вмешаться? — Поинтересовался Янхарт. — Сложи полномочия капитана, возвращайся на землю и сражайся на той стороне, которой желаешь помочь. Бессметным закон не писан.

— Я думал об этом, но не в моих силах в одиночку переломить ее ход.

— Ты ведь знаешь, что без санкции Старших мы не можем вмешаться.

— Знаю. Но если мы продолжим бездействовать, то можем сами попасть под удар. Набрав силу, Князья Тьмы рано или поздно вновь бросят вызов Солнцу и его Князьям, и свое восхождение к вершинам Эмпирея начнут здесь, с Фойдана и Аннемо. Да, возможно, за нас отомстят. — Кадан пожал плечами. — Наверняка так и будет. О нас сложат песни как о героях и невинных жертвах обезумевших исчадий тьмы. Но всего этого, — он сделал круговой жест рукой, как бы показывая на оранжерею и на то, что находилось за ее пределами, — уже не будет.

Старик с иронией посмотрел на молодого человека, которому никогда уже не суждено состариться.

— Ты боишься умереть?

— Мой король, я капитан стражи Аннемо и обязан заботиться о благополучии Замка Ста Башен и его обитателей.

Янхарт некоторое время молчал.

— Мне нечего тебе ответить, — произнес он наконец без тени улыбки. — Не я принимаю решения. Я отошел от власти и передал ее дочери.

— Ваше слово по-прежнему очень весомо.

— Ты просишь меня повлиять на решение королевы?

— Нет. Это целиком в вашей воле, о чем говорить с ней и как говорить. Я пришел не за этим.

— За чем же?

— За советом. Я обрисовал ситуацию и опасность, которая нам угрожает, но, возможно, я что-то упускаю? Может быть, есть способ обойти запрет Старших, не нарушая его прямо? Или каким-нибудь образом повлиять на происходящее на земле, не организовывая массового сошествия духов света прямиком с небес.

Старик покачал головой.

— Я таких возможностей не вижу. Духи-защитники Ильсильвара, Всадник Севера, наш сосед Вебларед и даже огненноокий Иунэмей попытались воспрепятствовать вторжению. Ты знаешь, какое бесславное поражение они потерпели. Свет Южной Звезды померк, Алгафаритские горы сделались безмолвны и пусты, а без духовной защиты покровителей государства и северного рода Ильсильвар обречен на поражение. Не думаю, что мы могли бы сделать большее.

— Не знаю, — Кадан отвернулся. — Нужно найти способы. Может быть, не прямое столкновение, а как-то иначе…

— Как ты остановишь Князя, венценосец? Мы можем лишь ждать, пока Старшие боги не сочтут, что пришло время явить свою мощь.

— Выжидая, мы дождемся того, что нам вмешательство Старших уже ничем не поможет.

Янхарт тяжело вздохнул. Он механически, раз за разом, протирал один и тот же лист.

Лепрекон настойчиво предлагал ему воспользоваться лейкой, но Янхарт, кажется, совершенно не замечал его усилий.

— Не знаю, что тебе сказать, мой друг, — произнес старый король, когда Кадан уже почти перестал надеяться на ответ. — Попробуй найти способ. Поговори с королевой и ее мужем.

Иногда бывает так, что выжидать плохо, но действовать еще хуже, а иногда бывает наоборот, и кто предугадает заранее, как выйдет? Действие кажется тебе меньшим злом потому, что ты склонен действовать, мне же меньшим злом кажется выжидание.

— Хорошо. — Кадан поклонился. — Я понял вас, мой господин.

— Удачи тебе, капитан, какой бы путь ты не избрал. Надеюсь, помимо двух плохих путей есть и другие, лучшие.

Кадан вновь молча поклонился и огляделся в поисках волшебной двери. Растения закрывали обзор, но он уловил мягкое мерцание голубого водоворота справа, за раскидистой пальмой, толстый ствол которой был похож на бочку. В следующий раз, когда он попадет сюда, это помещение будет другим — библиотекой, или кабинетом, а может быть, залом для медитаций или храмом Солнца — все зависело от настроения старого короля и состояния его души.

Глава 14

Когда Палач возродился, множество подчиненных ему духов пробудилось от сна. Их сон был различен: одни долгие века пребывали в подобии комы и совершенно бездействовали, другие, лишившись своего властелина, ослабели, утратили значительную часть разума и кое-как прозябали, третьи были притянуты силами иных Князей и переродились под действием этих сил — сейчас же они мучительно менялись обратно. В Тасканайре, одном из миров шестого круга Преисподней, среди гор, сложенных из мглистого хрусталя, среди движущихся теней и кровососущих туманов, находилось проклятое место — круг из поваленных идолов. Они лежали здесь уже бесчетное множество лет, само же место казалось безжизненной проплешиной на магическом теле мира. Когда сила Палача проникла сюда, идолы стали медленно подниматься, возвращаясь на прежние места; мертвое место вдруг зажило какой-то особенной жизнью, зловещей даже для Лекойтбалаокхгарба, населенного призраками драконов и душами черных магов. Идолы представляли собой зримые воплощения духов табу — было еще несколько подобных мест в этом и соседних мирах, но они сохранились хуже и для их восстановления требовалось больше времени. Люди всегда полагали — зачастую полуосознано, на уровне инстинктивных ощущений, но иногда и совершенно сознательно, пристраивая к этой иррациональной внутренней уверенности соответствующие религиозные постулаты — что правила и запреты даны человечеству Небесами, в то время как Преисподняя толкает обитателей земли на преступления и нарушения запретов. Отчасти это ощущение соответствовало действительности, однако, в силу смешения Света и Тьмы в тварном мире не осталось ничего, что сияло бы одним только небесным светом без всякой примеси скверны, и не было ничего злого, в чем также не содержалось бы частицы добра. В явлениях и силах, которыми повелевал Палач, это смешение зачастую доходило до своего предела, до полной неразличимости истоков смешанных сил, однако всегда осуществлялось таким образом, который в итоге вел к омертвению, стагнации, косности всех светлых элементов, которые содержались в правилах. Это неудивительно, ведь Палач был порожден Горгелойгом именно в качестве оружия против Солнца и его Князей — еще в те времена, когда Темный Творец полагал, что сумеет поглотить и подчинить себе свет, не разрушая тварного мира. Упорядочивающая сила Солнечных порождала правила и законы, предназначенные объединить тех, кто принимал их и следовал им, сделать существование более понятным, комфортным и безопасным — но Палач превращал правила в табу, в нормы, которые следовало выполнять неукоснительно даже тогда, когда они утрачивали всякий смысл или становились откровенно вредны. Человечество плохо осознавало силу и масштабы табу, наложенных на те или иные действия, поступки и даже мысли, однако тем последовательнее оно подчинялось запретам, чем хуже их понимало. Запрет со временем вживался в культуру, становился неотъемлимой ее частью, чем-то таким, что казалось всем самоочевидным и общепринятым, а нарушитель вызывал омерзение и порицание, его можно было безнаказано травить, ибо, преступая правила общества, он автоматически терял так же и право на защиту. Табу имели огромную власть над человечеством, и их духи, пребывавшие в спячке до возрождения Палача, также обладали огромной мощью. Теперь они пробудились. Они были яростны и голодны.

Место в Тасканайре, где располагался круг идолов, стало стягивать к себе энергию; темное облако накрыло его, от неба к земле протянулись лиловые и черные дуги молний. Тот, кто был способен видеть не только внешний образ предметов, но и стоящие за ними фантасмагорические преобразования Тэннака, увидел бы как над кругом идолов взмывают в воздух огромные, и все более увеличивающиеся в размерах скопления призрачных фигур, каждая из которых представляла собой нечто среднее между драконом и морским скатом. Их крылья-вуали разворачивались, как паруса, призрачные тела обрастали шипами и когтеобразными отростками.

Их было десять — и каждый слегка отличался от собратьев по цвету и форме, но кроме высших духов табу, эду кебфинарату4, окружающее пространство быстро заполнилось духами более низкого ранга — подобными колыхающимся медузам эду итенарату5 и гибкими и быстрыми, имеющим несколько рядов челюстей за мощными ртами-присосками, демонами варнаона 6.

Неподалеку от круга идолов находилась медитативная башня кадётов; перекройка энергетических потоков этой части Тасканайры усилила круг, но повредила структуру башни.

Обеспокоенные духи темных чародеев пытались унять разбушевавшиеся потоки силы и подчинить мелюзгу, заполонившую окрестности, но попытки их не дали результата, а когда кадёты усилили натиск — на них обратили внимание кебфинарату. Возникло напряжение сил, воздух заискрился от молний, энергия нагнеталась в каналы и узлы, образовывавшие тонкую структуру мира, и эти элементы менялись, коллапсировали и стремительно разбухали так, словно внутри них происходили взрывы. Превосходство кебфинарату быстро стало очевидным: нескольких кадётов разорвало разнонаправленными потоками сил, других словно исполинской метлой вымело далеко прочь, их башня рухнула, а энергетическая структура круга продолжала расширяться, захватывая все новые области Тасканайре. Одновременно в соседних регионах мира шло восстановление других кругов. Когда и там пробудились кебфинарату, голод и гнев заставили их искать пищу в соседних Сферах, поскольку им проще было открыть туда путь, чем захватывать 4 буквально: «Духи великого запрета» (мидлейский) 5 буквально: «Духи малого запрета» (мидлейский) 6 буквально: «Мучительные мысли» (мидлейский) мглистые земли Тасканайре. Первой их целью стал Кебашин — мир, где некогда обитали демоны противоречий, вынуждающие людей совершать именно то, что запретно; Кебашину некогда покровительствовал Безумец, но после падения Последовавших мир несколько раз переходил из рук в руки — в настоящее же время им владела династия хатувинов. Хатувины — изменчивые и сильные демоны, ведущие свое происхождение от джиннов: некогда один из родов этого народа был совращен Инкайтэ и переродился во тьме и огне Преисподней — в результате они получили новые способности и новое наименование. Исполняя желания, они пожирали души; их многочисленные облики почти всегда стали чудовищными и уродливыми; их алчность и злоба заставляли их развязывать бесконечные войны друг с другом. Когда над городом Эншеп возникли серебристо-сиреневые огни портала, и кебфинарату вместе с духами малых запретов и множеством меньших созданий обрушились на Кебашину, правитель Эншепа, хатувин Акилганай, поднялся в воздух, приняв облик летающей горы, собираясь закрыть своим телом прореху между мирами. Тысячи рук, выраставших из скал, были вооружены различным оружием, а огненные жерла миниатюрных вулканов извергали снаряды из лавы. У входа в портал разгорелся жестокий бой. Герцог Акилганай был силен, но и враги ему не уступали. Летающая гора меняла формы, становилась сгустками дыма и потоками жидкого металла, ощетинивалась костяными иглами, разбрасывала вокруг себя ледяные и огненные снаряды, однако силы ее таяли. Перед столкновением с Акилганаем в Кебашину успели проникнуть лишь двое кебфинарату: лазурный, самый большой из своих собратьев, и серебристо-черный, лучше прочих умевший ощущать точки сопряжения Сфер, встраивать в них свои энергетические отростки и открывать порталы. Основное противостояние шло между герцогом и лазурным духом запрета: кебфинарату сумел возвести незримый щит, остановив таким образом продвижение Акилганая-горы к разрыву между мирами, но и сам оказался запертым у входа в мир, между щитом и порталом, и принужден был тратить все свои силы на поддержание щита и отражение иных атак хатувина. Если бы не сопровождавшие кебфинарату орды меньших духов, постоянно жалившие Акилганая и отвлекавшие на себя часть его сил и внимания — хатувин, скорее всего, все-таки сумел бы преодолеть сопротивление и пробился бы к самому проходу. Однако, свита духов запрета усложнила бой, и хотя в финальной части сражения на помощь герцогу стали прибывать обитатели Эншела (они не умели летать и были вынуждены прибегать к магии или к помощи крылатых созданий для того, чтобы подняться в воздух; другие же заняли оборону на башнях и стенях и обстреливали оттуда захватчиков, если те опускались слишком низко) — это обстоятельство уже не смогло изменить исхода сражения.

Серебристо-черный кебфинарату, остававшийся в стороне от сражения, не тратил время даром: он нащупывал новые точки сопряжения, проникал в них своими энергетическими отростками и выстраивал систему заклятий. Когда система была готова, он привел ее в действие. Портал резко увеличился в размерах, заняв полнеба. Из него в Кебашину вырвались еще два кебфинарату: багряно-красный и бесцветный — и неисчислимое множество меньших духов. Акилганай отступил; трое кебфинарату настигли его и растерзали на части. Затем лазурный накрыл своими вуалеподобными крыльями город; демоны стали сходить с ума, нападать друг на друга, рвать свои и чужие тела — те же, кто пережил это безумие, переродились и признали власть новой силы, вторгшейся в этот мир. Затем схожей участи подверглись города Хаккут, Нагину, Убго и Чайбвел.

Кебашину, с точки зрения Палача, был слишком свободным, слишком разнузданным, слишком независимым миром, чтобы можно было бы позволить ему существовать и дальше в прежнем виде.

Вторжение замедлилось лишь тогда, когда пришло известие из Тасканайры: духи черных магов, чьи медитативные башни были разрушены, объединились и принялись выправлять измененную структуру мира; кебфинарату вернулись в Тасканайру и вступили в битву с кадётами.

Последние призвали нгайянира из восьмого круга Преисподней; с помощью теневого черведракона кебфинарату были отброшены, но в самом мире воцарился хаос, ибо его тонкая структура, несколько раз переиначенная за короткий срок, пришла в негодность. Нгайянир развивал успех и был, может быть, слишком настойчив в попытках окончательно подавить кебфинарату; его деятельность побудила Палача явится лично. Бессмертный черведракон был стерт в порошок, значительная часть кадётов Тасканайры — порабощена, исполинские призрачные твари, также населявшие этот мир — вовлечены в поток силы Последовавшего.

Длинным когтем правой руки Палач разрезал предплечье левой; из раны медленно собралась в каплю и затем упала вниз тягучая темная кровь. Земли капля, впрочем, не достигла, ибо Князь произнес единственное слово, превратившее каплю в нечто иное. Из своей крови Палач породил бога Кинтису, трехглавого стража запретов, он поручил ему наводить порядок в Тасканайре, а сам перенес свое внимание в мир людей. Вокруг Орденов сгущались тучи и Истязатель — который сейчас был в большей мере человеком, чем Князем — не был способен справится с угрозой без помощи братьев. Однако, Лицемер в очередной раз пропал, занятый поисками путей в цитадель безумия, о Кукловоде ничего не было слышно, а Отравителю Палач совершенно не доверял.

Сердце самого исполнительного слуги павшего Властелина жгло подозрение, что предатель замышляет новое предательство — а то, что Отравитель стремился установить полный единоличный контроль над Орденами, вкладывая в души и разумы рыцарей иллефов и гуханкло, эти подозрения только усиливало. Мир людей — особенный, самая обширная и разнообразная из Сфер, находящаяся на стыке трех великих царств, каждое из которых было порождено силой одного из Светил. В людях скрыт анкавалэн, они — опора Князей Света и пища для Преисподней; их мир слишком важен, чтобы кто-то мог контролировать его в одиночку. Интересы Отравителя на земле были слишком явными; слишком длинные руки Владыки Ядов следовало укоротить.

Глава 15

Король Теланар утомленно откинулся на подушки. Очередное государственное совещание — и ни одной хорошей новости. Ордена продолжали движение на юг вдоль западной стороны Иладейской равнины. После захвата Браша они подошли к истокам Квайо, перешли реку, взяли Квангоб, остановились на некоторое время, а затем форсировали Катеми и взяли Джаркари, учинив, по слухам, в городе страшную резню. От Джаркари открывался прямой путь на столицу и хуже всего было то, что ни одна из семи ильсильварских армий не успевала перехватить завоевателей прежде, чем они подойдут к Дангилате — исключая только лишь внутренние войска, находившиеся под командованием Парэкана эс-Бале. Последних хватало для обороны города, но было совершенно недостаточно для встречного удара по энтикейцам. Генерал Альрин, на которого Теланар возлагал свои надежды, неожиданно увяз на северо-востоке, и, по слухам, был то ли тяжело ранен, то ли убит: по необъяснимым причинам небольшой отряд энтикейцев, высадившийся на востоке страны, не смогли уничтожить ни Альрин, ни силы самообороны Маука.

Морской Генерал Хельбард, также носивший титул адмирала, ибо под его командованием кораблей было не меньше, чем отрядов сухопутных войск, незадолго до начала вторжения увел часть флота на Эсанитские верфи — на ремонт и стоянку в виду приближающейся зимы. Другая часть северного флота еще раньше, в начале июня, отбыла по приказу Теланара в сторону Вельдмарского архипелага, с целью оказать поддержку ильсильварским союзникам в войне против соседей, и должна была остаться на островах как минимум до следующего года — при всем желании быстро вызвать их обратно не было никакой возможности, особенно сейчас, в преддверии зимы. Последняя, третья часть хельбардского флота была на ходу, находилась в восточной части Вайшерских островов и, в принципе, могла быстро достигнуть Гирского пролива, однако советники короля высказывали сильные сомнения в том, что этих кораблей хватит на то, чтобы взять пролив под контроль — в то время как на самих Вайшерских островах многие приняли или были готовы принять сторону энтикейцев. В лучшем случае, Хельбард мог бы попытаться сдержать поток пиратов, готовый ринуться на Ильсильвар, не взирая на приближение зимы, с Вайшерских и Сальгердских островов, но рассчитывать на его значимую помощь на севере континента не приходилось.

Генерал Джашур эс-Хади, командовавший наиболее мобильными и боеспособными войсками на самом юге Ильсильвара, на границе с Хэплитской пустыней, не мог быть отозван на север ни при каких обстоятельствах: скайферы постоянно проверяли на прочность южную границу ильского государства, и при малейшем намеке на слабину орды кочевников начнут вторжение и разорят все южные земли. Кроме того, из-за дальности расстояния поход Джашура на север терял всякий смысл, даже если забыть о постоянной угрозе со стороны скайферов — он в любом случае не успеет подойти вовремя.

Дантарен эс-Цанэ увяз в Шейкиросе — западном регионе Ильсильвара, состоящем из гор и болот. Тамошние кланы постоянно воевали между собой, кроме того, этот регион был захвачен ильсами относительно недавно и до сих пор лелеял мечты вернуть себе независимость: при каждом удобном случае шейкиросцы поднимали восстания, которые приходилось жестоко подавлять. По сути, юго-западная армия Дантарена была создана некогда по тому же принципу, что и самая южная из семи армий, которой командовал Джашур: каждой из них поручался свой бескойный регион, который следовало обуздать; солдаты в этих армиях обучались с расчетом ведения боев в соответствующих условиях; никто и не предполагал, что когда-нибудь войска Дантарена или Джашура придется перебрасывать куда-либо еще. И все же письмо Дантарену было отправлено, как и Морскому Генералу Хельбарду: по крайней часть своих войск и тот и другой могли задействовать для противостояния завоевателям.

Более всего Теланар рассчитывал на командующего юго-восточной армией Айлена эс-Яргана: его войска были сформированы некогда с целью недопущения новых атак со стороны Хальстальфара и Эйнавара — помимо крупных бесславных походов Изгнанных Орденов были и другие, не столь впечатляющие кампании, оставлявшие после себя сожженные городки и деревни.

Ильсильвар, королевство еретиков, неоднократно проклинался Гешем еще до Лекхана. Фанатикам указывалась цель: враг, уничтожение которого не только не порицалось, но и благословлялось свыше. Впрочем, среди тех, кто приплывал к берегам королевства ильсов с войной, фанатиков было не так уж много: большинство завоевателей и пиратов лишь прикрывались гешской верой для того, чтобы получить повод пограбить. Эти нападения Ильсильвар отражал с переменным успехом; после заключения мирного договора с чародеями Листа стало проще, поскольку все пути с юго-востока по суше к королевству ильсов оказались перекрыты: Ильсильвар обязался более не покушаться на независимость Листа, а правящая семья последнего — не вступать в союзы против Ильсильвара и не пропускать через свою территорию враждебные Ильсильвару войска. Однако, Выплаканное Море оставалось открытой дорогой для тех, кто располагал кораблями; и если ранее эти нападения отражались силами городских гарнизонов вкупе с небольшими армиями местных феодалов, то, после того, как предыдущее вторжение Изгнанных Орденов показало абсолютную недостаточность такой защиты перед лицом серьезной угрозы — была наконец сформирована юго-восточная армия. Вот только удар, которого ждали с юго-востока, внезапно был нанесен с севера: новых волн нашествий со стороны Хальстальфара не последовало, зато Изгнанные Ордена, обжившись на Эн-Тике, пятьдесят лет спустя решили повторить то, что не удалось им ранее.

Айлену был отправлен приказ немедленно выдвигаться в сторону столицы, но успеет ли он вовремя? Ордена уже миновали Иладейскую равнину; Айлен же находился от Дангилаты на расстоянии вдвое, а то и втрое большем, чем они.

Оставался еще последний из семи Великих Генералов Ильсильвара, и ему также были отправлены все необходимые распоряжения, однако степень его полезности находилась под большим вопросом. Армия Небесного Генерала Одерана эс-Кангора получала самое большое финансирование из казны, однако солдат в ней было немного. Большая часть денег шла на выплату жалования ремесленникам, колдунам, ученым и рабочим, на закупку и доставку на Гафетские Верфи редких и ценных материалов. Ильсильварские короли давно мечтали покорить небеса; для этой цели еще при Пайнезе Втором были сконструированы искусственные птицы из дерева и металла; большая их часть разрушилась в полете, но две сумели долететь до второго неба — незримые пути между мирами, обычно доступные лишь для духов, были открыты для птиц Пайнеза с помощью колдовских чар: каждая из птиц, помимо возницы, несла на своей спине по одному заклинателю. Птицы опустились на террасу Найри — Неба Благочестивых Невест, куда отправляются души девушек, так и не возлегших на супружеское ложе; душа пожилой женщины также могла попасть туда, если в силу каких-либо причин сумела сохранить себя от низменных плотских страстей. Здесь уродки, на которых на земле никто не обращал внимания, становились красавицами; дурочки умнели; а в приземленных и ограниченных умах бывших крестьянок, торговок и бродяжек вдруг обнаруживались тонкие и глубокие чувства, появлялся аристократический вкус, пробуждалась тяга к прекрасному. Найри был уютен, непорочен и чист — также, как и девы, которые его населяли. Появление четырех решительных, смелых до безрассудства, уверенных в себе мужчин вызвало переполох. Незванные гости были немедленно заключены бесполыми четырехкрылыми санкеранами, выполнявшими в Найри роль охранников, под стражу. Об их последующей судьбе ходили разные легенды — одни сказители утверждали, что им даровали бессмертие и вознесли чуть ли не в Эмпирей; другие — что наглецов низвергли в Преисподнюю; третьи — что их так и оставили в Найри, в бессрочном заключении; однако, достоверно ничего не было известно. Сам Теланар склонялся к версии о том, что их просто сбросили вниз, на землю: в пользу этой версии высказывался его духовный наставник, и кроме того, имелись свидетельства моряков, шедших на торговой шхуне по Выплаканному Морю: вскоре после полета пайнезских птиц на второе небо моряки слышали крик, а кто-то как будто бы даже видел человека, с большой скоростью рухнувшего в море. Моряки попытались найти упавшего, но море в тот день было неспокойно, и тело либо не всплыло, либо было отнесено волнами в сторону от корабля. Гешское священство осудило Пайнеза и прокляло тех, кто отправился покорять небеса на механических птицах, а на площадях и в тавернах простонародье слагало похабные песни о том, как погуляли четыре отважных ильсильварца на Небе Благочестивых Невест, где сохнущие от одиночества и скуки прекрасные девы отдавались героям на каждом шагу.

Несмотря на неудачу, исследования в области воздухоплавания были продолжены; Лекхан ввел титул Небесного Генерала и определил для него отдельную статью в государственном бюджете; с тех пор сменявшие друг друга Небесные Генералы регулярно радовали своих королей рассказами и демонстрацией совершенных открытий, однако до момента, когда с помощью летающих кораблей Ильсильвар установит господство на земле и вынудит небеса распахнуть ворота перед изобретательным и гордым человечеством, силой ума преодолевшим ограничения своей смертной природы, было еще далеко. Не смотря на обширное финансирование, Гафетским Верфям не хватало материалов и рабочих рук, но более всего ощущалась нужда в ученых.

Ильсильвар порождал нечто совершенно новое, чего прежде вовсе не было в мире, и не было никого, кто мог бы сказать, как стоить летающие корабли: все приходилось постигать опытным путем. В Гафете сформировалась новая наука, даже несколько наук, каждая из которых была тесно переплетена с колдовством, но до конца все же к нему не сводилась — и получить соответствующее образование нельзя было нигде, кроме тех же Верфей. Специалистов приходилось обучать с самого начала, и проходили долгие годы, прежде чем они становились полезны. Все это осложнялось необходимостью держать происходящее в тайне: соседние государства, прознай они о достижениях Ильсильвара, неминуемо попытались бы переманить к себе ученых, а о реакции со стороны Верхних Миров не хотелось даже и думать. При Теланаре, наконец, были заложены военные корабли, а «Ступающий по ветрам», уже испытанный в действии, был частично разобран и установлен на вершине горы, словно памятник человеческой мечте о полете: мечте недостижимой — для тех, кто не знал, что скрывается в недрах горы; и мечте осуществленной, воплощающей в себе творческую силу, отвагу и волю гордого Человека, бросающего вызов небесам — для посвященных в тайну.

Гафетские Верфи таили в себе огромный потенциал, но в какой мере этот потенциал может быть реализован уже сейчас? Корабли строились и проходили испытания, их беспрестанно улучшали и переделывали; было множество мелких проблем, которые приходилось решать — а между тем, любая из этих проблем в случае преждевременного использования корабля могла привести к его поломке и отказу в решающий момент. Будь у Теланара выбор, он бы отложил раскрытие тайны Верфей еще на несколько лет, пока не появилось бы полной уверенности в надежности и боеспособности нового ильсильварского оружия — но выбора у него не было, и соответствующий приказ был послан Небесному Генералу. Вот только был ли в этом смысл?

Вполне может быть, что корабли еще не готовы; вполне может оказаться, что, взлетев, они не пробудут в воздухе долго и либо рухнут вниз, либо опустятся на крестьянские поля прямо перед наступающими Орденами; не исключено, что страшное оружие, о котором королю столько рассказывал Одеран эс-Кангор, окажется далеко не столь эффективно или же перестанет действовать после первого же выстрела. Слишком много возможных неприятностей и недоработок — и какая-нибудь из них наверняка даст о себе знать. Теланар не смел надеяться, что летающие корабли решат все его проблемы.

Что же оставалось? В кругу придворных он излучал абсолютную уверенность, даже пренебрежение к завоевателям — будучи властителем огромной страны, он просто не мог вести себя иначе, рухнуло бы все, прояви он хоть малейшую слабость — но он был не настолько глуп, чтобы на самом деле относиться к Орденам с пренебрежением. Ордена представляли собой грозную силу, у королевства не было шансов противостоять им даже тогда, когда в его пределы вторгались два Ордена — а теперь их целых пять! Конечно, за пятьдесят лет, прошедших со времени правления Короля-Еретика, Ильсильвар значительно окреп — но, как оказалось, окреп не настолько, чтобы с легкостью отразить новое завоевание. Браш представлялся неприступной цитаделью, надежнейшим щитом, закрывающим королевство с севера — а Ордена взяли его с ходу, как будто бы он был беззащитной рыбацкой деревушкой, походя разграбленной и сожженой морскими разбойниками. Теперь эта сила двигалась вниз, на юг, и Теланар не знал, как противостоять ей. Эти мысли на мгновение привели его к состоянию, близкому к смятению и растерянности, он непроизвольно прошептал «Всеблагое Солнце…» — но осекся и прервал молитву. Трусость и слабость — бежать за защитой к тому, от кого прежде сознательно отрекся; жалок предающий собственный выбор из страха перед опасностью. Нет, формально он никогда не отрекася от Света, но идеалы юности, когда он впервые познакомился с гешским учением и поразился его величию и красоте, сошли на нет в более зрелом возрасте, когда он стал понимать, что это величие во многом дутое, а красота обманчива. Служение бесконечно благому, мудрому и всесильному началу, безусловно, таило в себе немалую притягательную силу, но зрелый, более правильный и более трудный путь состоял в том, чтобы идти самому, а не следовать на поводу у кого-то другого, пусть даже этот «кто-то» — неизмеримо более могущественен, мудр и прекрасен, чем человек. Теланар давно стал умеренным лекханитом, и нисколько не сомневался в верности выбранного пути — и потому сейчас, вслед за непроизвольной мольбой, вырвавшейся в миг слабости и растерянности, король ощутил прилив злости. Нет! Он знает верный путь и будет следовать ему, не смотря ни на какие внешние угрозы. Он — властелин самой свободной, самой богатой, самой прогрессивной страны в поднебесном мире, и он проведет Ильсильвар через любые испытания и трудности, подобно кормчему, твердой рукой направляющему корабль навстречу надвигающейся буре.

Он приподнялся с ложа, на котором отдыхал после утомительного совета, и позвонил в колокольчик. Немедленно вошел Вогус эс-Канжу — полноватый мужчина пятидесяти лет, выполнявший при королевской особе роль дворецкого. Теланар приказал приготовить купальню, и позвать кого-нибудь из лакеев для того, чтобы переодеться. Он встал перед зеркалом, и молча наблюдал в отражении, как смугловатый юноша снимает с него пояс и просторную верхнюю одежду, росшитые золотом сапожки с загнутыми носками и широкие лиловые штаны. Чалму Теланар снял сам. Юноша подал королю халат, но Теланар помедлил, прежде чем просунуть руки в услужливо подставленные рукава. Он разглядывал свое тело — безволосое, чуть менее смуглое, чем у слуги, гармонично сложенное и соразмерное. Ему нравилось любоваться собой — наслаждаться не только своим телом, но и голосом, поведением, ощущением собственного величия и совершенства. Он был убежден — не без помощи многочисленных льстецов, всегда вьющихся вокруг особы монарха — что представляет собой нечто большее, чем обычный человек; в глубине души он верил, что прошел значительную часть пути от простого смертного до Человека, открывшего в себе могущество анкавалэна и властвующего над бытием и временем, над богами и демонами. Вот почему мысль о молитве Солнцу была так невыносима: это был шаг назад, к положению человека-скота, пресмыкающегося перед высшими силами, а Теланар видел себя в качестве человека, уже приблизившегося к богам, а будущем — и превзошедшего их.

Накинув халат и позволил слуге завязать пояс, он вышел из яшмовой комнаты, которую зачастую использовал в качестве комнаты для отдыха и уединения; прошел коридор с двумя рядами мраморных колон, основания и вершины которых были украшены золотом таким образом, что казалось — это не колоны, а, скорее, деревья с ветвями и корнями из золота. Из коридора он вышел на веранду внутреннего сада: не смотря на позднюю осень за окном — здесь царило лето, цвели пышные растения, а в бассейне с теплой водой плавали обнаженные девушки и юноши — наложницы и наложники из обширного королевского гарема. Через сад Теланар попал в купальню, где семеро рабынь уже ждали своего господина: они помогли ему избавиться от одежды, уложили на деревянное ложе, закрытое мягкой кожей, намылили его тело и голову, смыли пену, насухо вытерли полотенцами, увлажнили кожу маслами, и стали разминать мышцы в строгом соответствии с правилами дежьёна Умащений и Растираний. Теланару неоднократно приходилось слышать мнения о том, что в целях прогресса рабство следовало бы отменить, ибо если анкавалэн таится в каждом человеке, то и божественного статуса может достичь каждый — какое же тогда один человек имеет право порабощать другого? Следует не принижать людей, а помогать им возвыситься — говорили чрезмерно рьяные сторонники прогресса. Когда-то эта мысль показалась Теланару забавной, но после очередного повторения стала раздражать, он выказал свое неудовольствие к данным разговорам, и более такие советы в его присутствии уже не звучали. Во всем нужно знать меру. Рабство ничуть не мешает становлению совершенного Человека, сполна владеющего безграничной силой анкавалэна, ибо хотя всякая частица угля и может когда-нибудь превратиться в алмаз, однако же далеко не каждая в итоге превращается.

Бессмысленно и глупо стремиться к тому, чтобы все без исключения люди обрели божественную мощь. Каждому свое. Достаточно будет и одного человека, сполна овладевшего силой анкавалэна… ну, или небольшого круга образованных, свободно мыслящих людей — философов, магов, ученых, поэтов… вроде тех, что составляют круг приближенных к Теланару мудрецов.

Даже наивному Илангуру Ратвадельту он бы позволил в малой мере прикоснуться к силе анкавалэна — исключительно для того, чтобы тот, наконец, осознал, насколько глупа его вера.

Мысли о том, кому из приближенных он бы позволил вкусить высшей власти (при условии, конечно же, своего собственного безусловного превосходства), а кому не стал бы доверять, были приятны — словно анкавалэн уже и так находился в его владении и оставалось лишь решить, как им воспользоваться.

Сладкие грезы и томные ощущения от прикосновений женских рук сделались еще приятнее, когда рабыни, размяв королю спину, помогли ему перевернуться и занялись грудью, животом, бедрами, плечами и пахом. Нежные, легкие поглаживания члена, мошонки и внутренней стороны бедер вскоре заставили член Теланара окрепнуть и подняться; с этого момента одна из рук рабыни, оказывавшей королю интимные ласки, постоянно находилась на фалосе — то поглаживала основание, то игралась с головкой, то равномерно двигалась вдоль ствола — в то время как вторая рука продолжала легко массировать соседние зоны. Теланар не запоминал имена рабов и рабынь, но эта рабыня была исключением, ее звали Сэаль, и ласкать короля ей было не впервой. Она делала это лучше, чем любая из наложниц, выказывая одновременно мастерство и неподдельную страсть; иные женщины выпрашивали красивые платья, украшения или привилегии — ей же не нужно было ничего, кроме возможности доставлять удовольствие своему королю. Его наслаждение становилось ее наслаждением, Теланар ощущал это искреннее, неподдельное чувство, и оно заводило сильнее, чем что-либо еще: казалось, он может сделать с Сэаль все, что угодно — и она будет выполнять любую его фантазию не потому, что она рабыня и должна подчиняться, а потому, что ей самой будет нравится все, что нравится Теланару. Это была чистая, безусловная самоотдача, и за это Теланар ценил Сэаль более всех прочих рабынь.

Шестеро женщин продолжали растирать тело короля; Сэаль склонилась и обхватила ствол члена губами, ее губы скользили вверх-вниз, а пальцы левой руки обхватили член перед губами и двигались в одном ритме с движением головы. Мышцы ее рта сжимали член Теланара то чуть сильнее, то слабее; язык то лизал головку, то скользил по уздечке; затем амплитуда движений головы Сэаль увеличилась, ее губы стали доставать до основания члена; а Теланар ощутил, как его плоть проникает в узкое, сдавливающее со всех сторон отверстие. Его наслаждение стало еще острее и сильнее; ему захотелось заполнить собой эту женщину полностью, войти в ее тело целиком, слиться с ней до неразличимости. Любой частью ее тела он владел, как своей собственной; не было никакого скрытого сопротивления, даже самого слабого и подавленного: Сэаль как-то сказала королю, что для того, чтобы иметь возможность делать ему глубокий минет без кашля и рвотных спазм, она много дней подряд тренировалась то с длинным огурцом, то с кукурузным початком. Возможно, имей он безумную фантазию проделать новое отверстие в ее теле, она бы собственными руками сделала бы надрез на своем животе, или на груди, или на любом другом месте, которое ему приглянулось — и принимала бы его член в эту рану до тех пор, пока не умерла бы от потери крови и внутренних повреждений. Чужие мучения не доставляли Теланару удовольствия, но несколько раз он делал Сэаль больно для того, чтобы посмотреть, как она будет реагировать и есть ли предел у ее любви и самоотдачи. Предела не было — во всяком случае, он его не нашел — она стонала от боли, но не просила прекратить; в глазах ее была все та же бесконечная нежность и ни малейшего сопротивления его действиям.

Между тем, движения Сэаль стали интенсивнее, губы сжимали ствол Теланара плотнее чем раньше; его мысли, чувственные ощущения, атмосфера, близость этой женщины — все слилось воединой, король часто задышал, а потом судорожно вдохнул воздух, его тело выгнулось и несколько раз содрогнулось. Сэаль проглотила все семя, которое он излил, но не отпустила его член, а продолжала держать во рту, нежно поглаживая языком и посасывая. Когда он поднял голову, чтобы взглянуть на рабыню, то увидел, что она смотрит на него и улыбается краешками губ. Не отпуская взгляда, она медлено двинула голову вперед, полностью захватывая член Теланара, а затем, все так же медленно, но уже сжав губы, назад, выжимая из него последние капли спермы.

Теланар расслабленно вытянулся на ложе. Тело пребывало в приятной истоме, движения рук прочих рабынь стали легкими, поглаживающими… Спустя минуту он поднялся и позволил накинуть на себя халат, затем он поманил Сэаль за собой. Вместе они прошли в багряную спальню и легли на широкую кровать под балдахином. В корундовой спальне Теланара ждала одна из наложниц — кажется, сегодня была очередь Лиады эс-Кэле, белокурой дочери барона Дагинрада — но сегодня ей придется поскучать в одиночестве. Сэаль давала королю то, что не могла дать ни одна из женщин в его гареме — подлинную, совершенную любовь, абсолютное принятие — и он проводил с ней больше ночей, чем с любой другой из принадлежавших ему женщин. Сэаль обняла его и прижалась; ее тело подходило к его телу так идеально, как будто бы они были созданы специально для того, чтобы дополнять друг друга. Теланар гладил ее по волосам, плечам, спине, расспрашивал о каких-то мелочах, случившихся за день — мелочах такого рода, какие его, властителя огромной и чрезвычайно разнообразной страны, переживающей тяжелое время, интересовать никак не были должны — но они его интересовали, и Сэаль рассказывала о всей этой ерунде, о прошедшем дне и бытовых мелочах, и он слушал ее, посмеивался над забавными ситуациями, комментировал пересказ разговоров рабынь, наложниц и наложником — а рука его продолжала гладить спину Сэаль, и затем к ней присоединилась вторая, которая легла на упругую грудь и принялась ее поглаживать; рассказ Сэаль стал перемежаться с постанываниями, ее собственные пальчики прикоснулись к члену короля и стали поигрывать с ним; при этом она продолжала рассказ, зная, что Теланару нравится мучить ее, заставляя одновременно и говорить о чем-то, и отдаваться страсти — мучение состояло в невозможности сосредоточиться на чем-то одном. Впрочем, настал момент, когда эта игра ему наскучила, и он прервал рассказ, закрыв губы женщины поцелуем; легкий привкус собственного семени на ее губах его никогда не смущал.

Затем он требовательно и настойчиво стал ласкать Сэаль между ног — может быть, слишком грубо и быстро, но ей нравилось все, что он с ней делал; она кусала его за плечо и стонала. Потом он уложил ее на спину и вошел в нее; она кончила, когда он сам приближался к оргазму и продолжала содрогаться под ним, пока он изливал в нее новую порцию семени. Затем он откинулся на подушках и расслаблено лежал, а она вновь приникла к нему и спросила, чем он занимался сегодня и как прошел совет; он рассказал ей все, ничего не скрывая.

— Мой господин мудр, — тихо произнесла девушка. Ее голова покоилась на плече Теланара, рука обнимала его тело, ее нога, полусогнутая в колене, покоилась на его ногах таким образом, что бедро легко касалось паха, а маленькая узкая ступня касалась голени. — Ты призвал всех, кого мог.

— Я не хочу думать об этом в таком духе, — ответил Теланар, в его голосе прозвучала нотка недовольства. — «Сделал все что мог»!.. Звучит как оправдание неудачи. Я хочу спасти страну, защитить все то, чего мы сумели достичь, наш порядок, наши знания, наши мужчин и женщин, нашу… жизнь. Я хочу сделать не «все, что мог», а сделать достаточно, чтобы остановить и уничтожить врага.

— Ты полагаешь, что сделанного недостаточно, чтобы остановить их?

— Нет. — Король покачал головой. — Если судить по тому, что мне докладывают об их продвижении, о том, как был взят Браш, о том, что происходит на севере и северо-востоке — нет.

Мы не выстоим, если только бессмертные, хранящие Ильсильвар, не вмешаются и не помогут нам также, как некогда помогли Лекхану.

— Почему они медлят? — Спросила Сэаль; ее ясные глаза сияли в полумраке спальни словно темные звезды. — Ведь чем дальше продвигаются энтикейцы, тем больше жертв уносит эта война.

— Я не знаю. — Тихо сказал король. — Но я не могу надеяться только на них — кто знает, когда они соизволят вмешаться? И соизволят ли?..

— Мой господин мудр, — повторила девушка, и на мгновение прижалась к возлюбленному еще плотнее. — Нельзя полагаться на одни только сверхъестественные силы, ведь не исключено, что и враги располагают силами не меньшими.

— Что ты имеешь в виду? — Насторожился Теланар.

Она помолчала, прежде чем ответить.

— Ходят разные слухи… — Нерешительно сказала она. — О том, что король энтикейцев будто бы заключил сделку с силами тьмы. Демоны уничтожили воинов Халдора эс-Веблареда, когда тот высадился на Эн-Тике; темная магия нечеловеческой силы разрушила Браш: говорят, небеса разверзлись и пролились темнотой, которая пожирала и камни, и людей. Может быть, бессмертные пытаются нам помочь, но не могут? Либо они отстранились и наблюдают за происходящим, не вмешиваясь? Кто знает, что у них в голове?

— От кого ты слышала все это?

— От одной из твоих наложниц, Ксайдини Нанкаро. Иногда она флиртует с офицерами — ничего серьезного, но рассказывают они ей многое.

— Сегодня же выгоню вон эту шлюху!..

— Не нужно, мой господин, — Сэаль улыбнулась, коснувшись кончиком пальца губ короля. — Ксайдини узнает много такого, о чем тебе не докладывают придворные; если ты прогонишь ее, мне не от кого будет узнавать новости…

— Проклятье! У меня есть рыцари и придворные, тайная стража, курьеры, советники, министры…

— …но нет никого, кто не задумывался бы — прежде, чем начинать речь — о чем тебе говорить, а о чем умолчать. Ведь ты властелин огромной страны, и хорошие новости тебе приятнее плохих. Ксайдини выведает у офицеров, а я выведаю у Ксайдини то, что тебе больше не расскажет никто другой.

Теланар минуту молчал, затем он махнул рукой и расслабился.

— Да, ты права. Черт с ней, пусть строит глазки кому хочет. На моем ложе ей больше делать нечего, и как только она перестанет быть для тебя полезной — скажи мне, и я ее прогоню.

— Непременно, мой господин.

— Что она еще тебе рассказала?

— Говорят, пока прибыло лишь два Ордена, еще три только готовятся переплыть пролив…

— Это я знаю.

— Тьма разъедает души тех, кто заключил с ней союз. Они меняются. Становятся не людьми, а чем-то еще… чем-то неправильным и страшным.

— Что за бредни! — Воскликнул Теланар.

Сэаль молчала, и гладила правой рукой грудь короля. Настроение Теланара, между тем, менялось — от резкого неприятия до червячка сомнения, и далее, от мыслей о том, что сказанное может быть правдой, до попыток предположить, что будет, если Ордена, вдобавок к своей магической мощи, воинской выучке и дисциплине, получат еще и сверхчеловеческие способности, проистекающие от Нижних Миров. Нет-нет, это не может быть правдой. Нелепо даже думать о подобном…

— В этом таится не только угроза, но и возможность, — едва слышно сказала Сэаль; король чувствовал, как она дрожит и с каким усилием говорит — ей приходилось прилагать огромные усилия, чтобы возражать, пусть и неявно, тому, кого она любила больше жизни и кому принадлежала целиком, и душой, и телом. Любовь и жалость сжали сердце Теланара, он обнял девушку, прижал к себе, погладил по голове и поцеловал. Ее беспомощность и слабость каким-то образом наполнили его силой; страх перед завоевателями развеялся, инстинкты защитника, инстинкты мужчины побудили его задуматься о том, как решить эту проблему, а не паниковать из-за ее существования.

— Я думаю, не все в Орденах довольны сделкой с тьмой, — прошептала Сэаль. — Ведь там есть светлый Орден… один лунный… два нейтральных… и лишь один темный. Если они передерутся между собой… или, лучше, пусть раздор возникнет внутри каждого Ордена… то перестанут представлять угрозу.

Теланар долго молчал.

— Как мне это использовать? — Спросил он наконец. — У меня нет надежных людей в Орденах, тем более — среди их руководства. Кулназ сказал, что внедрил нескольких шпионов, но известий от них пока нет. Возможно, их убили; в самом лучшем случае они стали слугами и новобранцами. Сомневаюсь, что через них можно будет в обозримом будущем посеять рознь в Орденах.

Кулназом эс-Гуном звали начальника тайной стражи; его доклад, в числе прочих, сегодня был представлен Теланару на малом совете.

— Правда сильнее лжи, — сказала Сэаль. — Если ты объявишь, что дозволяешь завоевателям вернуться домой, потому что их обманули; если в этом воззвании ты расскажешь о тьме, с которой их соединили, если там прозвучат открытые слова о том, что, может быть, многие из них втайне уже подозреваеют или знают — тогда, быть может…

— О чем ты? — Перебил девушку Теланар. — Кто станет слушать моих посланников? Их просто убьют.

— Посланникам врага не поверят. Но если твое послание будет обращено к людям, через земли которых идут энтикейцы — то до Орденов дойдут твои слова, и они будут во много раз убедительнее, ибо врагам будет казаться, что эти слова предназначались не им.

Теланар помолчал, потом произнес:

— Твои советы, как всегда, необычны. Не знаю, выйдет ли от этого толк, но я поручу Мангафу подготовить послание.

— Я счастлива от того, что могу быть хоть чем-то полезной моему господину и повелителю, — прошептала Сэаль. Ее правая рука, до этого покоившаяся на груди Теланара, будто случайно скользнула вниз, по его животу, и дальше, по внутренней стороне бедра. Затем обратно — такое же легчайшее, едва заметное, кажущееся случайным касание. Теланар глубоко вздохнул, на выдохе издав звук, похожий одновременно на негромкое бурчание и легкий стон, наполненный истомой и удовольствием. Сэаль погладила внутреннюю сторону его бедра; ее прикосновения были все еще легки, но уже более ощутимы. Играясь, она скользила пальцами вдоль паховой области, иногда без нажима проводя ногтем или подушечкой указательного пальца по его гениталиям. Потом она сместилась ниже и вместо пальца стала использовать язык, совершая все те же длинные, неторопливые, легкие движения вдоль члена.

— Еще можно призвать феодалов. — Произнесла Сэаль в тот короткий момент, пока ее голова возвращалась от кончика члена к пупку Теланара, и рот был свободен. Затем она повторила длинное движение языком от середины живота короля до кончика его члена.

— Уже… — Окончание слова перетекло в легкий стон. — Только пользы от них… ммм… мало. Отец провел военную реформу… лишил их армий… тех, чьи владения в центре страны.

Самым сильным я… ммм… отправил гонцов…

— Призови всех, — ощущая, как нарастает возбуждение короля, Сэаль принялась вылизывать его пах более интенсивно.

— Зачем?.. аааааххх…

— Они не все такие слабые, как кажутся. — Она обхватила головку его члена губами и стала нежно посасывать, играясь языком так, как будто во рту у нее была большая конфета. — Ходят разные слухи… о том, что среди них есть маги… и даже бессмертные…

Некоторые из произносимых ею слов звучали не совсем внятно из-за того, что, говоря, она продолжала ласкать член короля.

— Бессмертные среди моих вассалов? — Теланар удивленно приподнял голову, чтобы поймать взгляд Сэаль. Она чуть кивнула — настолько, насколько позволяло ей ее положение.

— Я об этом ничего не знаю. — Король нахмурился.

— Они скрываются…

— Иди сюда. — Он потянул ее к себе, уложил рядом и стал ласкать — то нежно, то грубо, захватывая губами соски, поглаживая живот, ноги, половые губы и клитор. Теперь начала стонать она, и это возбудило его еще больше.

— Кто там скрывается? — Жестко и холодно спросил Теланар, проникая пальцами в ее влагалище.

— Аааа… не знаааю… — Простонала Сэаль; в ответ движения Теланара внутри нее стали более грубыми и жестокими. Ее стоны сделались громче, почти перешли в крики, но ни намека на попытку отстранить руку мучителя или сжать ноги не было предпринято: он был полным ее господином и имел право делать с ней все что угодно; его власть она принимала не только внешне, как иные рабыни и наложницы, но и глубоко внутри, всеми своими чувствами и мыслями, принадлежала ему вся, и не стала бы защищаться, даже если бы вместо пальцев он бы использовал нож.

— Говори. — Приказал Теланар, и она заметалась на подушках, мешая слова с криками, потому что не могла ни ослушаться короля, ни отстраниться от того, что он делал с ее телом:

— Я не знаю, кто… но… столько слухов… о бессмертных… живущих… под видом… людей… и потомков… людей… и демонов… или духов небес… и стихиалей… призови… их… пусть… умрут… ааааааа!…

Теланар замер, думая, что ослышался, но в этот же самый момент тело Сэаль сотряс оргазм, и говорить она стала уже не способна. Он смотрел, как она содрогается, и упивался своей властью над ней, а когда спазмы стали реже, вынул из нее свою руку и вошел в нее обычным способом. Ее спазмы возобновились; он двигался резко и сильно, желая доставить ей мучение, но каждый раз мучение становилось для нее наслаждением.

— Что ты сказала? — Спокойно и как-то повседневно спросил король, продолжая резкие и сильные толчки.

— Призови их и пусть… — Она вцепилась в его плечи и выгнулась, потому что ее накрыл новый спазм; после паузы она продолжила фразу:

— …пусть умрут. Тогда… их родичи… бессмертные… и демоны… и духи… явятся с Небес… или из Ада… чтобы отомстить… Орденам…

Сэаль закричала, когда его движения стали особенно сильными и резкими; и рычание Теланара смешалось с ее криком, когда король Ильсильвара вновь кончил в лоно своей любимой рабыни. Тяжело дыша, он перевалился на бок, а затем улегся на подушки. Сэаль приподнялась и накрыла их обоих тонким одеялом: не смотря на холода за окном, королевские покои отапливались исправно, и в этой части дворца обычно бывало жарко, чем холодно.

Теланар повернулся к ней, несколько секунд смотрел глазами, мутными от усталости и пережитого наслаждения, а затем закрыл глаза и уснул, продолжая сжимать ее руку, словно большой ребенок. Сэаль лежала рядом и ждала, пока он уснет; глаза ее оставались ясными и чистыми, как безоблачное ночное небо в новолуние. Затем она высвободила руку и выскользнула из-под одеяла; набросил что-то из одежды, подошла к зеркалу и вгляделась в свое отражение. В комнате царил полумрак, но даже в полной темноте она видела не хуже, чем при свете. Черты ее лица самую чуточку изменились: это были микроскопические изменения, которые не смог бы заметить ни один человек; но все же они имели значение, поскольку оказывали влияние на разум, минуя сознание. При общении с Теланаром она добавляла в свое лицо черты его матери, что усиливало его ощущение полного принятия, которое она всегда старалась ему сообщить: ребенок внутри сильного и зрелого мужчины, властвующего над огромной страной, откликался на ее манипуляции, безраздельно доверял ей и принимал ее советы. Секс — всего лишь способ ненадолго и не в полной мере вернуть чувство абсолютного слияния с другим человеком — то самое чувство, которого человек навсегда лишается, когда рождается на свет.

Но теперь эту маску следовало временно отложить в сторону; Сэаль самую малость сместила черты лица так, чтобы напоминать Джийндану, юному любовнику писаря Мангафа, его первого партнера, память о котором запечатлелась в сердце Джийндана навсегда. Мангаф часто советуется с любимым юношей, ведь последний изобретателен, находчив и поэтичен; она внушит Джийндану несколько идей и речевых оборотов, которые тот затем сообщит королевскому писарю. Теланар редко диктовал свои указы полностью, предпочитая отдавать писарям и придворным соответствующие задания, а потом подписывать принесенные бумаги, поэтому важно, чтобы Мангаф в послании к ильсам, через земли которых продвигались захватчики, расписал все более-менее верно, без лишних фантазий.

Закончив корректировку внешности, Безликая бесшумно выскользнула из королевской опочивальни, оставив короля Ильсильвара на измятых багряных простынях, под атласным балдахинам, среди стен, закрытых багряными и красными тканями.

Глава 16

— Открывайте, — приказал командор.

Солдат отодвинул засов.

— Сир, — предупредил Чайдзайн. — Будьте осторожны. Они не в себе.

Кельмар промолчал. Министериал распахнул дверь и взялся за булаву — так, как будто бы ожидал немедленного нападения из темноты, лежащей за проемом двери. Едва различимое движение… стон… шорох… Чайдзайн опустил ладонь на рукоять меча. Дольн, в руках которого чадил факел, бегло взглянул на командора и сделал было шаг к дверному проему, но Кельмар отстранил его с дороги. Он прикоснулся к предплечью левой руки пальцами правой, ощущая сквозь плотную ткань бугорки с различными видами ядов и легонько надавил на два из них.

Возникло чувство, как будто бы от локтя к плечу и выше, в голову, поднялась холодная голубовато-синяя волна, а затем сквозь голову, свободно минуя кости черепа, подул прохладный ветер. Восприятие изменилось — свет факелов теперь слепил командора, зато темнота расцвела призрачными красками: он увидел камеру также хорошо, как если бы она была залита дневным светом. Большинство людей, находившихся в помещении, оставили без внимания открытую дверь — лежали без сознания, неподвижно сидели или раскачивались из стороны в сторону — но некоторых изменения в обстановке явно заинтересовали — их глаза горели безумным огнем, они медленно подбирались к двери, определенно собираясь наброситься на вооруженных людей в коридоре при первой же удобной возможности. Кельмар обнажил меч, шагнул в камеру и убил четверых самых буйных, включая Тейда Ансампера, которого, положа руку на сердце, он никогда не любил. Тейд был слишком хорош во всем — молодой и честолюбивый, он явно мечтал со временем занять место Кельмара, а кардинал Рекан, как было известно командору, выказывал явное покровительство молодому рыцарю. Несколько раз они беседовали наедине — не слишком часто и не на виду у всех, но у командора, который посвятил Ордену почти всю свою жизнь, имелись друзья в том числе и среди адъютантов Рекана, и об этих встречах он знал. Ему не было известно, о чем они говорили, но догадаться несложно: Тейд служил Рекану глазами и ушами, позволяя кардиналу быть в курсе того, что происходило в сотне Кельмара, и в то же время покровительство Рекана позволяло Тейду надеяться когда-нибудь занять место командора.

Кельмар легко мог бы сделать жизнь Тейда невыносимой и в конечном итоге вынудить покинуть сотню, подав прошение о переводе под командование другого командора, однако он старался относиться к молодому карьеристу так же, как и ко всем остальным своим рыцарям, никак не выделяя его ни в худшую, ни в лучшую сторону. Он не любил Тейда и не доверял ему, но теперь тот лежал мертвым у его ног, и это было… неправильно.

— Закройте дверь, — приказал Кельмар Чайдзайну и Дольну, которые было сунулись в камеру за ним следом. — Ожидайте снаружи.

Восторга этот приказ у них вызвал еще меньше, чем мертвые тела на полу, однако возражать никто не стал. Дверь закрылась; Кельмар встал к ней спиной — так, чтобы держать под обзором всю камеру — и мысленно обратился к змеенышу: «Что, черт возьми, происходит?»

Он ощутил нежелание бестии отвечать на вопрос — некое, едва уловимое движение чужеродного сознания внутри его собственного разума, скользкое и отвратительное, как и сама тварь. Он повторил вопрос еще раз, с нажимом — зная уже, что способен до определенной степени проникать в разум твари так же, как змееныш проникал в мысли Кельмара — словно выискивая усилием воли притаившегося в глубинах разума паразита и разглядывая его максимально пристально и четко. Змеенышу такое поведение носителя было не по нутру: он предпочитал находиться в симбиозе с человеком, рядом с ним, но оставаясь при этом вне света его сознания; слишком пристальное и ясное внимание было для него неприятно и даже в какой-то степени мучительно. Этот прием сработал и сейчас: прижатый к стенке змееныш заговорил:

«Они слабые. Да, все дело только в этом. Не смогли ужиться с моими детками.

Ненадежные…»

Мысленному взору Кельмара предстала фантасмагорическая картина: куски мяса, по которым ползают черви; шатающееся больное животное; паразиты, проедающие ходы в живых телах и отравляющие своими выделениями носителя… Эти образы, в отличии от болтовни змееныша, содержали настоящий ответ на его вопрос, и он ощутил, как из глубины его души медленно поднимается гнев.

«Ты не говорил, что твои черви сводят с ума!..»

«Ну… не все же сошли! — Продолжал изворачиваться змееныш. — Другие еще вполне себе…»

«Ты должен был меня предупредить.»

«Заранее не угадаешь, кто сойдет с ума, а кто нет.»

«Я должен был знать о том, что такие последствия вообще возможны.» — Продолжал настаивать Кельмар.

«Ты знал, просто не хотел об этом думать, — вкрадчиво прошептал змееныш. — Тейд должен был находится под контролем, также как Файро и Ган. Иначе они могли донести Рекану или кому-нибудь еще. Некоторых ты не знал, другие были откровенно ненадежны, третьи были нужны нам для того, чтобы следить за всеми остальными… Да, ты немного переусердствовал, заставляя меня осеменять всех подряд, но теперь-то ты понимаешь, каковы могут быть последствия и впредь будешь осторожнее…»

«Я знал их. Это были мои люди. Люди из моей сотни.»

«Поздно об этом жалеть…» — Омерзительное ощущение скольжения гибкого вытянутого тела где-то внутри головы. Кельмар почти привык к постоянному присутствию змееныша рядом с ним, но сейчас самоубийственное желание разбить себе череп, погрузить руку в мозг и вырвать из себя эту тварь снова нахлынуло на командора.

«Осторожно. — Прошептал змееныш. — Не будь слабым. Ты тоже можешь спятить. Не поддавайся эмоциям. Не всякая тьма нам полезна.»

Еще одна картина: человек, которого тянули в разные стороны демоны преисподней и духи света. Человек оставался неподвижен, но затем баланс нарушился — из ниоткуда возникла черная змея, которая обвилась вокруг человека и стала кусать руки ангелов, и те, один за другим, разжимали пальцы. Человек стал погружаться во тьму, но между демонами не было единства — теперь они дергали его в разные стороны, кусали и пытались порвать на части. Змея продолжала оставаться союзником человека, но требовались и его собственные усилия для того, чтобы не стать жертвой тех сил, которым он себя предал…

Кельмар затряс головой, прогоняя видение. Змееныш любил поболтать, но далеко не все он мог — а может быть, не хотел — передать в словах; для наиболее важных сообщений он выбирал какой-то иной способ, передавая чистую, еще не отлитую в слова идею, и затем уже в сознании Кельмара эта идея всплывала на поверхность, расцветая красочными образами — так, как если бы он сам пытался объяснить некую мысль самому себе.

«Им можно помочь?» — Он посмотрел на сумасшедших, уже зная ответ.

«Нет.»

Кельмар перевел взгляд на меч, рукоять которого покоилась в его правой руке. В камере находились как министериалы и оруженосцы Лилии, так и бывшие пленники, пожелавшие перейти на сторону Ордена — их приняли, но по понятным причинам не доверяли, и помещение в их души астрочервей еще не так давно казалось хорошей затеей… Но если теперь пойдут слухи о том, что перешедшие на сторону Ордена теряют рассудок… А слухи, несомненно, пойдут…

Кельмар снова потряс головой. Как будто у него мало проблем! Людей и так не хватает, так почему же он должен терять их еще и по собственной глупости?.. Но сожалениями делу не поможешь. Нравится ему это или нет, но балласт придется убрать. И не только потому, что содержать их — значит впустую тратить припасы. С этим еще можно было бы смириться. Куда больше его беспокоило то, что кто-нибудь из рыцарей может углубиться в изучение странной хвори, поражающей разум солдат и понять, что источником заразы является сам командор. Найти астрочервя в каналах Тэннака и Шэ обычному магу вряд ли по силам, но полностью эту возможность исключать было нельзя.

«Из них можно получить какие-нибудь ингридиенты, которых у нас еще нет?..» — Осведомился он у змееныша прежде, чем начать бойню.

* * *

В комнате кто-то был. Кельмар Айо ощутил присутствие постороннего за своей спиной совершенно отчетливо — на половине пути от двери до кровати. Была глубокая ночь, он устал и хотел спать. Возможно, следовало действовать более рационально — применить заклятье или, бросившись вперед, выхватить из ножен меч, надеясь на то, что кольчуга защитит его от удара в спину — но Кельмар просто остановился и, не оборачиваясь, спросил:

— Кто ты такой?

Атаки не последовало — ответа, впрочем, тоже. Размышляя о том, успел бы он использовать Живительный Состав из тех ядов, что были помещены в его левую руку — состав, который позволил бы ему регенерировать почти также хорошо, как это делала убитая им месяц назад Безликая — Кельмар медленно обернулся и с трудом разглядел у двери своей комнаты человека, почти не отличимого от темноты. Командор поднял светильник повыше, чтобы разглядеть лицо ночного визитера… кажется, раньше он где-то его уже видел. Темные волосы, рост немногим выше среднего, удобная черная одежда — кожа и ткань в равной пропорции.

Человек разглядывал Кельмара внимательно и с интересом, не выказывая враждебности.

— Я Фангель Китэ, командор Крылатых Теней. — Представился гость. — Мне приказано встретиться с вами и договориться о совместных действиях.

Кельмар медленно кивнул. Вот откуда это чувство узнавания — скорее всего, они мельком встречались где-то в Асфелосте.

— Прямиком из Браша? Не стану спрашивать, как вы провели свою сотню незамеченной через земли ильсов — хотя, учитывая расстояние, это удивительно даже для Крылатых Теней.

— Из Браша? — Переспросил гость, приподнимая бровь. — Нет, что вы… Я тут уже больше месяца. Мы открыли для вас путь через Хеббен и Хло.

— Ах, вот как, — удивился Кельмар. Склонил голову в легком поклоне:

— Благодарю. Это было весьма любезно с вашей стороны.

— Не стоит. — По губам гостя пробежала мимолетная улыбка.

— Могу я узнать, чем вы были заняты этот месяц?

— Мы действовали на юге, совместно с Дженом и Гайном — мешали войскам Белого Генерала Альрина соединиться, вырезали их обозы и уничтожали патрули. Думаю, вы уже слышали о том, что анвангард Альрина неоправдано далеко отдалился от остальной части войска; в результате он был атакован и разбит; сам же Альрин, находившийся в это время в аванграде, был тяжело ранен; если бы не отчайный героизм одного из его адъютантов, сумевшего вывезти раненого командира с поля боя, войско Второго Генерала Ильсильвара было бы обезглавлено.

Впрочем, оно и сейчас близко к этому.

Кельмар покачал головой.

— Нет, слухи об этом до нас еще не доходили. Последние известия, которые я получал от Джена — об их движении на юг, навстречу Альрину, чтобы как можно дольше затянуть продвижение Белого Генерала на север. Когда состоялось сражение?

— Три дня назад.

— Почему же вы перестали докучать армии Белого Генерала?

— Задачу, поставленную моим Магистром, я считаю выполненной… на данном этапе. — Фангель пожал плечами. — Ильсы перестали рваться на север, сделались осторожнее, усилили патрули, двигаются медленно, с частыми остановками, тратят много времени и сил на поиски моих людей с помощью магии и без. В этих условиях наша деятельность будет уже не столь эффективна. Когда я сообщил обо всем Магистру с помощью теневого посланца, в ответ он прислал распоряжение найти вас и оказать ту помощь, которую вы потребуете. Фактически, до поступления новых приказов я и мои люди переходим под ваше распоряжение.

Кельмар прищурился. Ему не нравилось то, чего он не понимал.

— Почему Огинейз Хабул Китод послал вас именно ко мне, а не к кардиналу Рекану? Он тут главный.

Фангель пожал плечами.

— Мне неизвестно, какими соображениями руководствовался Магистр. Кто знает, может быть, в ваших верхах подумывают о том, чтобы отозвать Рекана, а главным в этом регионе назначить вас? При желании, можно выдвинуть и другие более или менее правдоподобные предположения.

Кельмар сжал зубы и некоторое время молчал. Фангель вел себя так, как следовало бы вести себя командору Теней, привыкшему исполнять, а не обсуждать приказы, но сама ситуация выглядела не совсем обычно. В какой мере вообще можно было доверять этому ночному посетителю? Даже если отбросить иррациональную, впитанную с молоком матери неприязнь Барсука к Волку, что он знал об этом Фангеле, кроме его собственных слов и смутного ощущения того, что где-то уже видел его лицо? Ничего. Все это могло быть правдой, а могло и не быть, или быть правдой лишь частично. И еще — самое важное: не следовало забывать о том, что за маской любого человека — любого, кроме того, в ком обитал змееныш или астрочервь — мог скрываться Безликий. Вряд ли ильсильварских демонов остановит одна неудача. Следовало проверить этого Фангеля прежде, чем всерьез обсуждать с ним планы предстоящих военных действий.

— Сколько у вас людей и как далеко они от Ротана? — Осведомился Кельмар.

— Девяносто шесть человек, — ответил гость без запинки. — Половина рассредоточна в лесу близ замка, остальные — южнее, но все они при необходимости могут прибыть в замок в течении двух суток.

— Этого не требуется. У нас возникли сложности с несколькими землевладельцами, ранее служившими эс-Лимнам — они никак не хотят присягать Энкледу Первому и Орденам.

Нескольких мелких мы уже наказали, но у нас нет людей для осады по меньшей мере еще трех баронских замков.

— Желаете, чтобы мы их взяли? — Спросил Фангель.

Кельмар кивнул и уточнил:

— Нам не нужно их удерживать. Достаточно вырезать семьи, которым они принадлежат — это сделает других землевладельцев более сговорчивыми.

Фангель скупо улыбнулся.

— Хорошее поручение. Как раз для Теней. Как быстро нужно это сделать?

— Как можно быстрее. Трех недель, я надеюсь, вам хватит? Семьи, которые меня интересуют — Лаго, Энор и Ферсен. Как закончите, возвращайтесь сюда.

— Я думаю, мы управимся гораздо быстрее. — Произнес Фангель.

— Это было бы великолепно. Вас проводить до ворот?

— Не стоит, — Фангель отступил назад и снова как будто слился с темнотой, из которой ранее его ненадолго вырвал свет маслянного светильника. — До скорой встречи, сир Кельмар.

* * *

Девятнадцатого ноября пришло сообщение от Джена. Кельмар ожидал, что тот не применет похвастаться своими успехами на поле брани, но ошибся — в коротком письме Джен говорил о другом. Его сообщение, ввергшее Кельмара в задумчивое расположение духа, на два дня опередило появление в замке кардинала Рекана — о предстоящем визите которого, собственно, и предупреждал Джен.

С первой же минуты встречи Кельмар ощутил недовольство кардинала — тот помедлил, прежде чем пожать протянутую для рукопожатия руку, как будто сомневался, стоит ли делать это вообще. В дальнейшем Рекан держался холодно и отстраненно, большую часть вопросов пропускал мимо ушей, и столь же недружелюбно вела себя его свита — два десятка министериалов, оруженосцев и адъютантов — немногословные, собранные и, не смотря на два утомительных дня, проведенных в дороге, не пожелавшие расставаться ни с оружием, ни с доспехами. Кельмар сделал вид, будто не заметил всех этих мелочей, но в глубине души вспыхнул тревожный огонек; и змееныш, на удивление молчаливый и сосредоточенный, своим настороженным настроем вполне соответствовал состоянию командорского духа.

Айо проводил кардинала в донжон, в кабинет, ранее принадлежавший графу эс-Лимну, где подробно доложил обо всем, что было сделано за последний месяц. Стены и барбакан восстановлены; камни укреплены магией. Закрома крепости ломились от снеди, позаимствованной у окрестных крестьян: теперь замок мог кормить две тысячи человек всю зиму — даже с учетом той помощи, которая отправлялась Гайну, Джену и Тезаку. Сотня Кельмара разрослась до трехсот человек (могло быть больше, если бы солдаты не начали сходить с ума; некоторые при этом калечили себя и окружающих — но об этом Кельмар, естественно, упоминать не стал) — наемники и безземельные дворяне охотно шли в армию Лилии. Часть рыцарей и баронов, ранее служивших эс-Лимнам, присягнули Ордену и королю Эн-Тике; другие были наказаны за неповиновение; были, впрочем, и те, до кого люди Кельмара еще не успели добраться… Он так и сказал «мои люди», не став ничего говорить о визите Фангеля Китэ и данном тому поручении; тем более что и до появления Фангеля работа по принуждению вассалов эс-Лимнов к покорности велась вполне последовательно: даже сейчас Углар, Ассид и Гарт вместе с полусотней солдат продолжали держать осаду замка Лаго; командор надеялся, что убийцы Фангеля проберутся за стены и ускорят взятие, но этот замок вместе с владевшей им семьей был обречен в любом случае — после падения Ротана именно Лаго стал новым центром сопротивления, открыто бросившим вызов энтикейцам, и потому следовало наказать его владельцев максимально жестоко, в пример всем остальным. Рекан слушал вполуха, был задумчив и почти не проявлял интереса к событиям, о которых рассказывал Кельмар. Затем он спросил о молодой графине.

— Она здесь, под стражей. — Равнодушно ответил Кельмар. — Пыталась бежать, но я ей этого не позволил.

— В каком она состоянии?

Кельмар пожал плечами, мимолетно пожалев о том, что не прикончил Сельдару перед приездом кардинала. Кто-то — может быть, Тейд, а может быть кто-то еще — донес Рекану о произошедшем. Устав Ордена был суров к тем, кто насиловал женщин или без причины убивал мирных жителей; в реалиях войны на такое поведение могли закрыть глаза, но судя по поведению Рекана, он этого делать не собирался.

— Я хочу ее увидеть. — Кардинал поднялся на ноги. — Позже я осмотрю подземелья, где вы держите других пленников… И, во имя Князей Света, лучше бы то, что я слышал о вас, сир Кельмар, оказалось ложью. Я многому не хотел верить и, надеюсь, не зря — но если хотя бы половина того, что я слышал, окажется правдой, я отдам вас под трибунал, предупреждаю вас. На время расследования я отстраняю вас от командования крепостью; любой человек, который станет выполнять ваши приказания, отправится под арест. Прошу вас, сдайте оружие.

Едва веря своим ушам, Кельмар отстегнул пояс с мечом. Нет, этого не может быть. С ним не должно происходить ничего подобного. Он был одним из лучших командоров Ордена и всегда находился на хорошем счету у начальства; подчиненные любили его, а равные — уважали. В этой военной кампании он выполнял все указания Рекана, добивался исполнения того, что было ему поручено, любыми силами и средствами. Чем же он заслужил такое к себе отношение? Он не видел рациональных причин для этого. Со стороны командования ожидать от подчиненных безукоризненного следования канонам рыцарской чести в условиях реальной войны было бы полным безумием. Кельмар имел полное право убить Сельдару за попытку побега — так какое кому дело до того, что он немного позабавился с ней, но оставил в живых? Так же, он был вправе перебить пленников — так что с того, что он стал использовать их иначе, с большей пользой для общего дела?

Нет, это невозможно… кардинал не может быть настолько глуп…

«Если это кардинал, — шепнул змееныш. — Если…»

Мысль, которую пытался транслировать иллеф-на-цате, была одновременно ужасающей и одновременно — предельно самоочевидной. Эта мысль полностью переворачивала смысл происходящего и делала все действия Рекана абсолютно логичными. У кардинала не было защиты от Безликих. Любой из них мог убить его, принять его облик, а затем начать последовательно разрушать все то, что удалось сделать Кельмару для того, чтобы военная кампания в этой части Ильсильвара развивалась успешно для энтикейцев.

— Мне не понятны причины столь строгого ко мне отношения, сир Рекан, — ровным голосом, не выказывая никаких эмоций, произнес Кельмар, отдавая пояс с мечом Ульрику Ханзу — рыцарю, возглавлявшему отряд телохранителей Рекана. — Я ни в чем не виноват.

— Надеюсь, что так, — Рекан кивнул и отвел глаза. Казалось, что ему было неприятно делать то, что он делал. — Где графиня? Я хочу поговорить с ней.

— В башне, сир. Я вас проведу.

Кардинал жестом предложил ему идти впереди. Айо вышел из комнаты, за ним последовали Рекан и Ульрик, а завершали процессию два министериала. Проходя по коридорам замка, он натыкался на взгляды своих людей — обеспокоенные, напряженные, недоумевающие.

Он чувствовал, что его люди на его стороне… по крайней мере, большая их часть.

Они поднялись по лестнице, ведущей в покои графини. Как поведет себя Рекан, когда увидит привязанную к кровати обнаженную девушку — безвольную, отчаявшуюся, с ошейником, препятствующим использованию магии, с пустыми глазами, с душой, разорванной в клочья отчаяньем и страхом? Кельмар насиловал ее время от времени, когда становилось скучно, но в последнее время поднимался в покои Сельдары все реже — ее безразличие к происходящему угнетало командора, и хотя он мог заставить ее выть от отчаянья и боли, с каждым разом пытка этого тела, практически опустившегося до уровня растительной жизни, становилась все менее увлекательной. Как отреагирует кардинал, когда все это увидит?

— Прошу вас. — Он почти повторил жест кардинала, предлагая ему войти первым, после чего легко коснулся пальцами правой руки предплечья левой.

Рекан потянулся к дверной ручке — но на половине пути Кельмар перехватил его ладонь своей.

— Что такое? — Сквозь зубы бросил кардинал, недоуменно посморев на Кельмара.

Тот не ответил. Ульрик, стоявший с другой стороны, положил тяжелую руку на плечо командора. А потом Рекан закричал.

Его крик не был таким истошным и долгим, как у лже-Сельдары, пригласившей Кельмара на ужин для того, чтобы убить его — но Кельмар в него и не вслушивался. Ульрик, бывший на полголовы выше и в полтора раза тяжелее, при иных обстоятельствах справился бы с Кельмаром без особого труда — сейчас же, находясь под действием Временного Состава, повышающего силу и скорость движений, Кельмар поднял здоровяка над головой и бросил в министериалов прежде, чем кто-либо успел понять, что происходит. Трое людей покатились по лестнице; Кельмар сбежал следом, подхватил одного из министериалов и, держа за горло, ударил его головой об стену, затем еще раз. Отпустил обмякшее тело, выхватил из чужих ножен меч и прыгнул вниз ко второму, едва успевшему подняться на ноги, и зарубил его прежде, чем министериал успел обнажить оружие.

Ульрик пролетел дальше всех, остановившись лишь на площадке внизу; цедя ругательства, он с трудом встал на ноги — левая рука, сломанная, пока он кувыркался по ступеням, висела как плеть.

Меч он успел достать, но в скорости движений с командором сравниться не мог — после короткого обмена ударами Кельмар зарубил и его. После чего забрал свой пояс с мечом и вновь поднялся на верхнюю площадку, к кардиналу Рекану.

Тело Рекана посинело и раздулось от яда, впрыснутого иллеф-на-цате — просторная прежде одежда натянулась до предела, а кое-где и лопнула, обнажая синевато-багровую, омерзительно смердящую плоть. Лицо навсегда застыло в кричащей от боли гримассе.

— Это не Безликий. — Вслух, ни к кому не обращаясь, задумчиво констатировал Кельмар.

«Определенно, нет.» — Хихикнул змееныш.

«Если об этом узнают, я… я даже не представляю, что со мной сделают.» — Говоря это, он не ощущал страха, скорее — какое-то странное легкомыслие, как будто бы сами Светила поклялись ему в том, что совершенное преступление останется без последствий.

«Лучше бы не узнали…»

Он так и не смог понять, кому принадлежала последняя мысль — ему самому или змеенышу, или же они одновременно подумали ее оба, с одним и тем же настроем, вкладывая в мысль одно и то же соцветие смысловых оттенков. После нескольких секунд раздумий он извлек из ножен на поясе Рекана меч и проткнул кардинала его же собственным клинком, после чего бросил оружие рядом с телом. Жаль, что отравленная змеенышем кровь испортит хороший клинок, но иначе ему будет не оправдаться.

Кельмар спустился вниз, вернувшись в просторное помещение перед лестницей, которое проходил несколько минут назад. К охране, сторожившей вход в покои Сельдары, добавилось несколько оруженосцев и министериалов, желавших быть в курсе событий; чуть поодаль стояли Карс и Янгор Китэ, его оруженосец — губы Карса были плотно сжаты, а лицо не отражало ничего хорошего — впрочем, он немедленно оживился, увидев выходящего из башни командора.

— Сир…

Это произнесли одновременно полдесятка голосов; все ожидали от Кельмара объяснений происходящего.

— Где те, кто приехал с Реканом? — Спросил командор. — Я приказал накормить их — это было выполнено? Они сейчас в столовой?

— Сир, они отказались. — Подал голос Янгор. — Даже умыться дороги не захотели…

— Собрались в холле, с таким видом, как будто бы собрались арестовать всех нас, — произнес Карс. — Что происходит? Вы можете рассчитывать на нас, сир, даю слово.

— Пойдемте в холл. Там и поговорим.

Они пересекли галлерею и спустились вниз, на первый этаж большого здания, примыкавшего к донжону. Двое рыцарей Рекана, его оруженосцы и министериалы повскакивали с мест при появлении Кельмара и его людей.

Командор остановился напротив Малтера Айо — происходившего, как и Кельмар, из клана Барсуков, но из другой, северной его ветви — если бы не Орден, Кельмар и Малтер, скорее всего, даже не узнали бы о существовании друг друга, настолько отдаленным было их родство.

Глядя рыцарю в глаза, Кельмар произнес:

— Тот, кого вы сопровождали, принимая за кардинала Рекана, был Безликим. Он напал на меня, и я его убил.

Сгустившаяся после этих слов тишина оборвалась гневным криком второго рыцаря, Энара Ардельта:

— Это ложь!

Кельмар перевел на него жесткий взгляд и процедил, заставляя себя испытывать холодную ярость — которую он, несомненно, испытывал бы, будь обвинение ложным:

— Сир, вы смеете обвинять меня лжи?!

— Да, смею! — Заорал в ответ Энар. — Убийца!

Энар выхватил меч, его примеру последовало несколько министериалов, затем оружие обнажили и остальные, исключая Малтера, выдвинувшего меч из ножен лишь наполовину.

Кельмар услышал, как за его спиной зашелестели извлекаемые из ножен мечи — его люди были готовы биться против людей Рекана, если он им прикажет. Но он не стал обнажать оружие. Он поднял руку, показывая, что хочет сказать еще кое-что.

— Я могу доказать свои слова…

— Ложь! — Снова заорал Энар. — Сир Рекан знал, кто ты! Ты позоришь Орден, чертов ты насильник и чернокнижник!..

— Постой, — оборвал его Малтер. — Пусть скажет.

— Да что его слушать?! Ты и сам знаешь, что наш кардинал собирался арестовать этого мерзавца!..

— Ну тогда давайте, нападайте! — Рявкнул Кельмар. — И подохните, как предатели, переметнувшиеся к Безликим!..

Губы Малтера сжались в прямую линию. Энар скрежетал зубами, с ненавистью глядя на командора.

— Или вы даете мне возможность доказать свою невиновность, или нападайте. — Ясно и четко произнес Кельмар. — Оскорблений я больше не потерплю.

— Говорите, сир. — Холодно сказал Малтер. — Мы вас внимательно слушаем.

— Когда мы поднялись в башню, Рекан — а вернее, Безликий в его обличье — оставил охрану внизу. Он хотел остаться со мной наедине. Как только мы достигли верхней площадки, он стал меняться — одежда на нем лопнула, а сам он стал превращаться в какое-то чудовище. Я успел ударить его мечом и убить, промедли я хоть на миг — он бы завершил превращение и разорвал бы меня на части.

— Что за бредни!.. — Процедил Энар.

— И каковы доказательства, что все было так, а не иначе? — Спросил Малтер.

Кельмар обернулся к своим людям. Сейчас их стало еще больше, чем было, когда он вышел из башни с покоями Сельдары — по дороге присоединилось несколько солдат и вот прямо сейчас в помещение вошло еще полдюжины, в том числе Чайдзайн и Хейн Цирнан.

— Ты, ты, ты и ты. — Он поочередно ткнул в Хейна и еще троих министериалов. — Поднимитесь в башню, к покоям леди Сельдары. На площадке перед ее дверью будет лежать огромный вонючий труп, принесите его сюда. Возьмите с собой носилки покрепче и наденьте перчатки, прежде чем касаться тела. Кровь, слюна, даже пот на коже — все это может быть ядовито. Я убил Безликого его же собственным мечом — принесите и меч тоже, он валяется рядом с телом.

Вновь посмотрев на Малтера, Кельмар сказал:

— Сир, отправьте с ними кого-нибудь из своих. Пусть вернется и расскажет, что видел.

Тот, помедлив, кивнул и жестом велел Иргану Лойвоту, одному из адъютантов Рекана, сопровождать людей Кельмара. Пятеро министериалов покинули помещение, и пока они отсутствовали — ни Кельмар, ни Малтер не произнесли ни слова, лишь Энар вполголоса цедил проклятья. Затем министериалы вернулись; смрад, который источало несомое ими тело, все присутствующие ощутили еще до того, как труп Рекана внесли в помещение. Тело положили на пол — и Кельмар с удовлетворением отметил, что за прошедшую четверть часа тело раздулось еще больше, сделавшись уродливым до полной неузнаваемости.

— Что это, черт возьми?!. — Проговорил Энар, закрывая нижнюю половину лица рукавом.

— Это Безликий. — Ответил командор. — Неужели вы не узнаете его вещи и одежду? Не знаю, в кого он хотел превратиться — в тролля или в демона, но хорошо видно, что это уже не человек… Где его оружие?

Ирган протянул вперед меч Рекана — прежде превосходное, ныне лезвие являло собой печальное зрелище: металл сделался неровен и местами крошился, нанесенные на клинок руны смазались; там, где кровь Рекана попала на кромку лезвия, появились выщербины — Видите? Могла ли кровь человека сделать все это с железом? — Спросил Кельмар.

— Кровь — нет, но это могла сделать магия, — ответил ему Малтер. — Мы все еще не знаем, что произошло… Что вы увидели там, где нашли тело? — Обратился он к Иргану.

— Он… это… — Ирган запнулся, не зная как говорить о разбухшем трупе. — Оно лежало на верхней площадке, как он и сказал… — Быстрый взгляд в сторону Кельмара. — Но там было еще три… Слага и Фейдир на ступенях… Сир Ульрик внизу…

— Что?! — Завопил Энар. — Ах ты сволочь!..

Он бросился к Кельмару прежде, чем кто-либо успел его остановить, собираясь зарубить его мечом, но, к счастью для командора, Временный Состав, ненадолго повышающий скорость и силу, еще продолжал действовать. Кельмар нырнул под клинок, выкрутил Энару руку и сломал ее в локте, после чего толкнул рыцаря под ноги бросившимся на подмогу Ардельту людям Рекана.

— Да, я их убил! — Рявкнул он, не сводя глаз с валяющегося на полу, стонущего от боли Энара и будто бы не замечая десятка направленных на него клинков. — Потому что они были такими же тупицами, как и ты! Безликий оставил их внизу, чтобы убить меня без помех — но когда я воткнул в него его же собственный меч, они услышали шум и побежали к нам! Увидели падающее тело и ничего не захотели слушать, не захотели смотреть, не захотели даже на минуту задуматься о том, что происходит — в точности как ты! Накинулись на меня с оружием — что мне оставалось делать?! Подставить горло под меч?! Мне жаль, что пришлось так поступить — но свою жизнь я намерен защищать и впредь! Это понятно?!

— Сир, — Малтер Айо примирительно поднял руку, одновременно становясь между Кельмаром и Энаром. Меч его теперь был задвинут в ножны полностью. — Мы вас услышали. Что бы не произошло в башне, мы не в праве ни верить вам на слово, ни обвинять вас. Мы сообщим капитулу — а если потребуется, и самому Магистру — о произошедшем и пусть вас судит весь капитул или лично сир Тидольф Алкертур. Возможно, вы достойны великой чести и славы, как победитель Безликого, а возможно — бесчестия и смерти, как предатель. Это не нам решать. Мы покинем замок и доложим руководству Ордена о том, чему стали свидетелями — пусть члены капитула решают вашу судьбу.

Кельмар легко мог задержать отряд Рекана — его рыцари и министериалы все еще были готовы сцепиться с новоприбывшими не на жизнь, а на смерть — но было ясно, что если он посадит рекановцев под замок, начнется разброд в рядах его собственного отряда. Если он невиновен, то должен отпустить людей Рекана; более того, он сам должен желать скорейшего разбирательства в капитуле для того, чтобы оправдать себя.

— Орден сейчас под Брашем, — сказал Кельмар. — Или южнее. Весь капитул — Магистр, кардиналы, командоры… Как вы доберетесь до них? По суше? Через две тысячи миль ильсовских городов и застав? Или, может быть, морем? Но тогда вам придется подождать до весны — на севере море замерзло, вы не обогнете материк. Перелетите по воздуху? Как?

Малтер отвел глаза.

— Мы найдем способ… — Уверенности, меж тем, в его голосе не было.

— Если окажется, что я был прав, а вы уедете, — мягко произнес Кельмар. — То после меня будут судить вас по обвинению в дезертирстве — и я, признаюсь, не представляю, как вы сможете оправдаться.

Он сделал короткую паузу, а потом продолжил, не давая Малтеру шанса возразить:

— Не хотите служить под моим началом? Прекрасно — я тоже от вас не в восторге.

Отправляйтесь под руку к Джену, Гайну или Тезаку — кто вам больше по душе. Доложите капитулу обо всем, что видели тогда, когда мы соединимся с Орденом.

Малтер прищурился, обдумывая сказанное.

— Да. Пожалуй, мы так и поступим.

— Если вам нужны припасы, свежие лошади, чистая одежда — мы все вам предоставим.

Выполняя приказ кардинала Рекана — настоящего кардинала Рекана — мы основательно подготовились к зимовке.

— Нет, сир. Благодарю, но мы уедем немедленно.

— Как пожелаете, сир. — Кельмар пожал плечами. — Выпустить их!..

* * *

Стоило отряду Рекана покинуть замок, как Кельмар подозвал к себе тех четверых министериалов, что принесли разбухшее тело в холл.

— Найдите старую телегу, погрузите в нее это вонючее чудище и сожгите в помойной яме за пределами замка. Телегу, на которой повезете тело, тоже сожгите и перчатки, которыми трогали тело… Да, и носилки туда же. А, вот еще — перед этим выскребите пол везде, куда попала его кровь. Меч расплавить. Выполняйте.

Министериалы ушли, а вместо них к командору подошел Карс.

— Сир, позвольте вопрос?

Кельмар кивнул. Карс смотрел взглядом, который Кельмару придется теперь встречать вновь и вновь: еще не враг, но уже и не вполне «свой человек», сомнение, недоверие, желание верить, и снова сомнение — вот что читалось во взгляде человека, некогда готового отдать за командора жизнь.

— Это и в самом деле был Безликий?

Ничто не дрогнуло в лице Кельмара Айо, когда он встретил взгляд вернейшего из своих рыцарей. Прежний Кельмар не смог бы солгать так открыто и нагло, не смог бы разыгрывать спектакль перед своими и чужими рыцарями вроде того, что только что был разыгран им в холле.

Однако, новый Кельмар был способен и на большее — он бы не только легко солгал в разговоре, но и нарушил бы любую из данных им клятв, если бы счел, что этот поступок ему выгоден.

— Да, сир Карс. В самом деле. Клянусь в этом своей честью.

«Которой у меня давно уже нет.» — Добавил он мысленно и удивился тому, что эта мысль не принесла ему ни сожаления, ни горечи. А ведь когда-то он думал, что нет ничего страшнее для рыцаря, чем потерять честь. Сейчас эта навязанная ему родителями, воспитателями и учителями иллюзия перестала иметь какое-либо значение. Он не будет больше подчиняться чужим правилам и законам, не будет следовать стандартам, установленным для таких, как он. Может быть, внешне он и будет изображать из себя прежнего, «правильного» рыцаря — но внутри он свободен, он знает это, как знает и то, что в любой момент без всякого зазрения совести сможет преступить все, обычные для орденского рыцаря, ограничения. Он будет делать то, что считает правильным сам — и теми способами, которые сам же и выберет.

Глава 17

В последние недели я мало внимания уделял миру людей — был занят в Ракоше, Инзале и еще нескольких соседних с ними мирах четвертого круга Преисподней, представлявших собой некогда сегмент Сопряжения — совокупности Лунных сфер, значительная часть каковой была разрушена Солнцем и его Князьями тогда, когда они пожелали изолировать миры Луны от остальной части Сальбравы. Преисподняя впитала в себя часть миров, оторванных от Сопряжения, другие присоединились к Небесам, а в мире людей повисла уродливая белая безжизенная Сфера — самая внешняя и плотная из многочисленных стен темницы, в которую оказалась заключена Серебрянная Госпожа. Остатки Лунных сфер в этой части Преисподней интересовали меня по нескольким причинам: особенно они никому не были нужны, имели некоторую связь с моей силой, и главное — обладали куда большей мобильностью, чем любой из адских миров. Для того, чтобы вырвать из какого-либо круга Преисподней мир, изменить его положение, значение и свойства, потребовались бы колоссальные силы и сопротивление наверняка оказалось бы непреодолимым: думаю, частным визитом одного Темного Князя из числа возлежащих на Дне дело бы не ограничилось, они бы явились все сразу, возмущенные тем, что я подпиливаю стены в их доме. Но миры вроде Ракоша органической частью Преисподней не являлись, ее структура не нарушилась бы слишком сильно в результате моих действий, и это был еще один довод в пользу того, чтобы поработать именно с ними, а не с какими-нибудь другими Сферами.

Затеянный мною проект был довольно масштабен; дополнительная сложность заключалась в том, что реализовывать его следовало по множеству направлений сразу; хорошая новость состояла в том, что на данный момент все складывалось вполне успешно. Гражданская война в Ракоше и близлежащих мирах подходила к концу; из одиннадцати кланов талхетов уцелело восемь, думаю, к финалу войны мы вырежем еще один, сопротивлявшийся распространению моего влияния слишком отчаянно, почти самоубийственно. Еще два, с которыми на данный момент шла война, полагаю, мне в ближайшем будущем удастся образумить; а сепаратистов, обнаружившихся в каждом из присягнувших мне, верные мне талхеты, полагаю, вырежут еще раньше. Шаг за шагом Лкаэдис входила в орбиту моей силы; ее личные желания не играли при этом особого значения, поскольку как личность она никогда не представляла собой ничего особенного: желания всех существ во вселенной обусловлены их природой, и если кто-то может обусловить природу, он может и обусловить желания. Школа Железного Листа пыталась обойти этот принцип, достичь состояния, при котором желания и свойства всех душ обуславливаются волей и осознанным решением, а не природой — но Лкаэдис никогда у них не училась. Она была обычным божеством, довольным своим положением, владела несколькими мирами, благосклонно следила за каннибальскими играми талхетов и не стремилась к большему — и потому не смогла оказать мне хоть сколько-нибудь значительного сопротивления. Будучи наполовину порождением моей силы, она испытывала врожденную тягу к моему порядку вещей; хотя договор, заключенный с Сиблаудом, гласил, что наше дитя не будет подчинено ни Сопряжению, ни Преисподней — клятва эта была мною нарушена сразу после того, как дана. И женская, и мужская ипостаси каждого из нас участвовали в зачатии и вынашивании плода; наши с Сиблаудом силы в какой-то мере соединились, срослись в период, предшествовавший рождению; каждый влагал в плод свое согласно договоренности, но помимо того, мною были вложены в Лкаэдис и такие свойства, которые сделали бы ее особенно поддатливой моему влиянию, захоти я воспользоваться ее силами когда-нибудь в будущем. Лкаэдис должна была стать олицетворением союза между Лунными и Темными Князьями — но было бы наивно ожидать от любого из детей Горгелойга, что мы действительно, а не на словах, признаем равенство в этом союзе, откажемся от попыток явного или скрытого манипулирования — признав таким образом верховенство каких-то других, «честных» правил игры, нам нисколько не свойственных. Полагаю даже, что Великий Ткач, старший из детей Луны и ее любовник, мог предвидеть подобного рода манипуляции с моей стороны и предпринять контр-меры, вложив в Лкаэдис какие-то иные, скрытые от меня свойства — но сейчас, вбирая Лкаэдис в орбиту своей силы, я не заметил ни в ее природе, ни в ее бисуритах ничего такого, что могло бы свидетельствовать о скрытых свойствах, вложенных в нее Сиблаудом.

Возможно, эти свойства настолько хорошо сокрыты, что разглядеть и использовать их не может никто, кроме Великого Ткача; а возможно, их и нет вовсе: я вполне допускаю, что Сиблауд, даже предполагая, что я могу нарушить свою часть клятвы, честно исполнил свою. Ведь источником Предательства — как идеи, силы, действия и даже соответствующего этой силе младшего божества, именуемого Антэрли — является не Сиблауд, а я. Сиблауд мог пойти на сделку даже понимая, что полноценного соблюдения договора с моей стороны не стоит и ждать — потому что сам договор, как таковой, нужен был ему и наиболее разумной части Лунных Князей не меньше, чем нам, Последовавшим: в то время как наименее дальновидные Лунные хихикали в кулачок, наблюдая за ходом Войны Остывших Светил; другие понимали, что следующей мишенью Солнца и его Князей станут они сами. Им нужно было любой ценой продлить эту войну, а в идеале — сделать ее бесконечной, и потому к ее исходу они на многое были готовы закрыть глаза.

Сейчас Лкаэдис нужна была мне не в качестве одной из придворных: младших богов, часть из которых являлась бессмертными третьего поколения, а часть моими собственными проекциями, искуственными отражениями отдельных аспектов моей силы — у меня и без нее хватало. Мне нужны были ее бисуриты, сращенные с энергиями Ракоша и соседних Сфер — через бисуриты Лкаэдис я проникну в эти миры и смогу влиять на их структуру; в них будут установлены особенные места силы, с помощью которых колдуны талхетов, действуя сообща, смогут влиять на движение этих миров. Я дал совокупности этих миров имя, назвав их??? Коготь Памяти — в этом имени заключалась скрытая ирония, и придет час, когда изнеженные обитатели Небес оценят эту иронию сполна. Пока еще рано загадывать, когда именно настанет этот день — но в любом случае история и судьба этих миров уже были отделены от истории и судьбы прочих миров четвертого круга Преисподней, и именно поэтому они заслуживали собственного имени.

Помимо Лкаэдис, мои проекции также выслеживали, совращали и пожирали божков Ракоша рангом пониже — духов отдельных регионов, покровителей более слабых, а часто и неразумных, демонических рас, хозяев различных мест силы, не желавших переходить под мою власть добровольно. Это была рутинная работа, не оставлявшая большого простора для творчества. Более интересными были талхеты — я увлеченно работал с двумя кланами, которых собирался переманить на свою сторону, разбираясь в сложной паутине отношений внутри каждого из них, изучая их союзы, обиды, симпатии и антипатии, страхи и влечения. Некоторым талхетам я посылал сны и видения, на других влиял так, что заметить оказываемого влияния они не смогли бы ни при каких условиях. Одних я подталкивал к ссорам, других мирил; поскольку они убивали всякого, кто выражал желание присоединиться ко мне, приходилось действовать обходными путями, формируя противостоящие друг другу партии вокруг каких-то других, менее значимых вопросов политики. Я придерживал шесть выразивших мне верность кланов, не давая им сойтись с тремя оставшимися в решающем сражении; вместо этого три клана постоянно втягивались во множество мелких стычек, подозревали всех и вся в предательстве, не могли договориться друг с другом и враждовали со своими союзниками не меньше, чем с кланами, выразившими мне верность. Я собирался в ближайшем будущем руками двух из них уничтожить третий; в ходе же этой войны они откроют для себя новую магию и возгордятся тем, что стали сильнее — и лишь затем, когда эта магия изменит их привязанности и образ мысли, а прежние, наиболее упрямые лидеры «случайно» падут в боях, сменившись лидерами более гибкими и лояльными — вот тогда они поймут, кто даровал им эту магию и является ее источником. Им не надо будет переходить на мою сторону — они поймут, что уже и так находятся на ней, и сами, своими же руками, растерзают наименее понятливых. Все это имело непосредственное отношение к моей силе — вот только сейчас я отравлял своими ядами не отдельное существо, а целый народ: их психология, культура, система ценностей, привязанности и предпочтения — все это обуславливалось разного рода национальными бисуритами; и мною подбирались яды, которые влияли на общность в целом, а уже через нее — на отдельного индивидуума.

Я увлеченно занимался всей этой работой — не забывая, впрочем, поглядывать за ситуацией в мире людей, в Морфъёгульде и еще в нескольких мирах, являвшихся точками приложения моих сил в текущее время — когда ощутил постороннее внимание. Меня не могли обнаружить — но обнаружили, из чего я сделал справедливый вывод, что для поиска была задействована не обычная магия и даже не Высшее Волшебство: меня искал один из Князей, используя свои личные атрибуты — способности, напрямую проистекавшие из самой сути его силы. Это был не один из моих братьев, потому что мы чувствовали силы друг друга вполне отчетливо и могли обратиться друг к другу напрямую; нет, это была чья-то чужая сила… но не вполне чужая. Я направил внимание в ответ, что было замечено; некоторое время мы искали формы тонкого взаимодействия, удобные и безопасные для обоих. Как только эти формы были нащупаны и контакт установился — я понял, кто меня искал и для чего. Рано или поздно это должно было случиться… И оставалось лишь порадоваться, что в качестве переговорщика выступила именно она, а не Готлеас или Мантор.

На уровне чистых сил мы вполне ясно ощущали намерения друг друга, но не были способны к компромиссу: каждый определил свои цели и приоритеты давным-давно, а повлиять друг на друга — так, как я влиял на Лкаэдис и иных младших богов, меня направленность их воли — мы не могли. Поэтому возникла необходимость в личной встрече: приняв смертные облики, мы сможем обсудить текущую ситуацию, не навязывая друг другу свое виденье мира силой, и, возможно, сумеем придти к какому-либо компромиссу, о чем-либо договориться или даже убедить друг друга в чем-либо, используя для этой цели не силовое давление, а логику, шантаж, манипуляции и смысловую игру на полутонах… что угодно, что могло бы склонить другого изменить свою позицию хотя бы в мелочах — ведь если это будет достигнуто, изменится и общий баланс, потому что намерения Князей, расположение их воли, делают Сальбраву такой, какая она есть.

В качестве места для встречи она предложила Весхайси, Сады Печали, расположенные на пятом кругу Преисподней — довольно-таки двусмысленное предложение, надо признать. Это место находилось на переферии системы миров, подчиненной Кейзе-Самоубийце, властительнице отчаянья, тоски, поражения и безысходности. Согласно людским легендам, Кейза убила себя сразу же после рождения, поскольку Горгелойг вложил в нее столько боли и горя, что вынести этот груз не могла ничья душа, даже душа Темного Князя. В этом была доля правды, но другая ее часть заключалась в том, что, убивая себя, Кейза вовсе не стремилась выйти из-под власти Отца: ее действие носило ритуальный характер, помещая ее в состояние, пограничное между бытием и небытием. Именно так она и достигла полноты своей силы. Когда Горгелойг пал, а половина Темных Князей заключила мирный договор с Солнечными, Кейза не присоединилась к ним — но при этом не стала и одной из нас, Последовавших. Ее неопределенное положение в бытии, а также абсолютная невменяемость, избавили ее от необходимости делать выбор; впрочем, никто особенно и не стремился к тому, чтобы Поражение оказалось на его стороне. Не знаю, для чего Отец породил это убожество, но в метафизическом смысле именно Кейза создала для него возможность проиграть — пусть даже и не она виновата в том, что реализовалась именно эта возможность, а не другая. Не могу исключать даже того, что согласно планам Отца Кейза со временем должна была перейти на сторону Солнечных или Лунных, чем обрекла бы приютившую ее сторону на поражение — но если даже такой план и был, он не успел реализоваться. В последующие века с ней предпочитали вовсе не иметь дела, поскольку любое сотрудничество вышло бы боком тому, кто захотел бы прибегнуть к помощи ее сил. И вот сейчас — что меня ждет, если я появлюсь во владениях Самоубийцы, пусть и на самой их окраине? Если это ловушка, то выходит, что я сам иду на заклание, и сила Кейзы будет в этом месте действовать против меня.

Это один уровень смыслов. Другой заключался в том, что Кейза не заключала договор с Солнечными и не отвергала его — и если Возлежащие на Дне хотели напомнить мне о нашем былом единстве, то лучшего места для встречи нельзя было найти: там, где волею судьбы сохранился осколок мира, в котором мы еще не были разобщены и не делились на тех, кто отверг договор и тех, кто его принял. И, наконец, третий, самый поверхностный — но не исключено, что именно он и был подлинным — смысл состоял в том, что нам обоим нравились эти Сады. Кейза была омерзительной, вечно стенающей тварью, беспрестанно упивавшейся жалостью к себе, но сила, которая от нее исходила, смешиваясь с иными силами Преисподней, Сопряжения или даже Небес, порождала подчас поразительные по своей сути и облику места, привлекавшие своей утонченностью не только нас, но также младших богов и бессмертных нижних небес, и в этом тоже заключалось действие силы Кейзы — ведь чужое горе манит к себе, по крайней мере, поначалу.

В Садах Печали росли удивительные деревья, листва которых состояла из пепла; ни стволы, ни ветки, ни что-либо еще в этих деревьях не было прямым, все изгибалось самым причудливым образом, а в гуще серой листвы блуждали холодные огоньки. Густая трава мерцала как сталь, и была столь же остра; ее можно было бы назвать высокой — если бы она не стелилась по земле; блуждающий ветер постоянно менял ее рисунок, отводя острые стебли от ног того, кто по ней ступал, и все же идти по этой траве, не получая ран, было невозможно: случайные мелкие порезы в скором времени превращали и одежду, и обувь, и кожу на ногах в кровавые лохмотья.

Впрочем, тут были и каменистые участки, свободные от растительности: нагромождение скал, которые казались костями огромных чудовищ; можно было долго бродить по «когтям» и «рогам» этих исполинов, любуясь рощами деревьев с пепельной листвой и других деревьев, чья листва была алой, а из сломанных веток вместо сока капала кровь. Заросли колючего кустарника, стегавшего всякого, кто проходил мимо них, росли на склонах невысоких гор; их листья сужались к концам, превращаясь в тонкие и прочные шипы, полые внутри — вонзаясь в кожу, шип оставлял внутри демона или человеческой души, заманенной в Весхайси, крошечное семячко, которое со временем прорастало, убивая своего носителя изнутри.

Мы гуляли по тропинкам Весхайси, каждая из которых, в конечном итоге, приводила либо в топи, либо в заросли шипастого кустарника, либо к обрывам на возвышенностях — но никогда не проходили весь путь до конца. В Садах Печали можно иногда прогуливаться, но не жить; по их тропинкам можно идти, но завершать этот путь лучше не стоит. Мы молчали, любуясь тем, что нас окружало: кажется, Асо не была здесь также давно, как и я. Она была в человеческой форме, которую по непонятному капризу всегда предпочитала формам демонов: бледная женщина в платье, будто сотканном из темного дыма. Я принял облик Льюиса Телмарида: правая сторона — тело мертвого чародея, левая — беспроглядная тень.

— Ты изменился, — заметила Асо.

Я искривил правую часть рта в подобие улыбки.

— Не так сильно, как кажется.

Она неопределенно качнула головой. Спустя еще десять шагов она сказала:

— Ты знаешь, зачем я тебя пригласила.

Это был не вопрос, а утверждение.

— Догадываюсь.

— И ты уже решил, что ответишь мне?

Теперь настала моя очередь для неопределенных жестов.

— Большую часть моих ответов ты и так прекрасно знаешь.

Десять шагов тишины…

— Почему «нет»? — Спросила она. — Я понимаю Лицемера — он непоправимо искалечен и скорее разрушит этот мир, чем научится жить в нем. Понимаю Безумца — решение заключить договор с врагом было бы слишком рациональным, слишком правильным поступком, чтобы он мог принять его… Понимаю Солнечного Убийцу, его цель — уничтожить весь этот мир, для того он и был создан, вся его природа, все побуждения, вложенные в него Отцом, требуют этого. Наверное, если подумать, я смогу понять и других… Но ты… Ты действительно хочешь увидеть, как гибнет Сальбрава? И ради чего? Ради того, чтобы воцарился хаос и следствия вернулись к своим причинам, и ты вновь мог встретиться с Властелином, которого предал? Какой в этом смысл? Я не понимаю.

— Мы не знаем, захочет ли Убивающий разрушать Сальбраву, или же ограничится местью Золотому Светилу. Во всяком случае, его титул указывает на второе…

— Ты знаешь, что захочет. — Прервала меня она.

— Не знаю, — я пожал плечами. — Я бы не стал загадывать. Отец выбросил в сотворенный мир его силу бесконтрольной и неорганизованной и мы потратили немало времени, чтобы упорядочить ее и помочь сформироваться личности в этом потоке… Мы старались уберечь его от Солнечных в первую очередь потому, что от взаимодействия с ними его сила начинала расти взрывообразно, и быстро переходила те рамки, которые он мог контролировать, а бессмысленного разрушения всего и вся мы тогда не хотели. Нашим союзом руководил Истязатель и все признавали его первенство; Лицемер мог сколько угодно требовать немедленной атаки на Эмпирей, но всегда оставался в меньшинстве. Кончилось все это тем, что Солнечные нас переиграли: личность, которая должна была контролировать безграничную разрушительную силу, выпущенную в мир Отцом, сделалась уязвимым местом этой силы. Элайна задурила мальчику голову, он обратил свою силу против себя и впал в беспробудный сон, и тогда явились Солнечные во главе со Светилом, и выбросили Убийцу вон, а его гробницу запечатали Мировым Столбом. Я веду к тому, что ошибочно думать, будто бы можно предугадать будущие поступки Убийцы только на основании тех стремлений, которые вложил в него Отец.

— Каждое живое существо действует в соответствии со своей природой, — возразила Асо.

— И это верно как для бабочки, так и для Князя.

— Верно, — я кинул. — Но реализовывать эти стремления можно очень по-разному, согласна? Более того, часть этих стремлений можно использовать против другой части, явно выходя за рамки «природы». В каждого из нас Отец вложил стремление служить ему, но я нашел способ обойти это стремление и поднес ему чашу с ядом вместо чаши с анкавалэном. Безусловно, это тоже соответствовало моей природе, ведь тот аспект моей силы, который зовется «предательством», Отец вложил в меня не случайно — он хотел, чтобы под действием этой силы некоторые из Солнечных и Лунных отпали от своих Светил, и тот бунт, который мы организовали, когда мною в умы многих была внедрена мысль о том, что от чаши с анкавалэном можем испить мы сами и не обязательно отдавать ее кому-либо из Светил — был реализацией задачи, которую передо мной поставил Отец. Поэтому он, зная о том, что я делаю, ни в чем мне не препятствовал даже тогда, когда я совращал других его сыновей и дочерей, внушая им мысль о безграничном величии, которого мы можем достичь, если сместим Изначальных. Все это было частью большой игры…

— А я тебе верила. — Негромко проговорила Асо.

— Я сам себе поверил в итоге. Оружие, которое Отец хотел использовать против Луны и Солнца, обернулось против него самого. Было ли все это реализацией каких-то природных устремлений и склонностей? Но реализация эта стала такой, что она в не меньшей степени противоречила тому, что было задано изначально, чем соответствовала. Поэтому я не берусь судить, чем займется Убивающий, если будет освобожден и каким именно образом он станет реализовывать присущие ему стремления.

Еще десять шагов в молчании…

— И ты действительно веришь, что ты или Лицемер или Истязатель или кто угодно другой, сможете держать его на поводке и контролировать его силу? Или ты думаешь, что он стал более сдержанным после того, что с ним сделали Солнечные? Более… умиротворенным?.. более склонным к компромиссу?.. — Отсутствие явной насмешке в тоне, которым это было сказано, лишь подчеркивало иронию, содержающуюся в самом вопросе.

Я снова пожал плечами.

— Клеветник предсказал, что тот, кто освободит Убийцу, сможет и приказывать ему. А как мы знаем, сила нашего дорогого брата состоит в том, что всякая ложь, произнесенная им когда-либо…

— …со временем становится правдой, — закончила мою фразу Госпожа Темных Зеркал.

— Вот только достаточно ли времени прошло?

— Узнать это можно только одним способом.

— Кто теперь возглавляет ваш союз? Ульвар жив и исполнен могущества, а это значит, что Истязатель по-прежнему бессилен. Уж явно не ты занял его место — я вообще удивлена тем, что Последовавшие вновь приняли тебя к себе после того, как всем стало известно, что в нашем поражении виноват именно ты. Тогда кто? Лицемер, верно?

— Ты угадала.

— Значит, и отдавать приказы Убийце тоже будет он.

— Возможно.

— Я не понимаю тебя, — Асо покачала головойй. — На что ты рассчитываешь? Если оставить в стороне всю эту болтовню о том, что Убийца, возможно, и не захочет разрушать все существующее? Отдавать приказы ему будет Лицемер, и мы оба знаем, чего жаждет этот калека.

Он утолит свою жажду мести — а ты? Что тебе даст разрушение мира?

— А какова альтернатива? — Я развел руками. — Принять договор и стать таким же ничтожным и слабым, как вы?

Она вздрогнула, как от удара и произнесла тихо, но уже с совершенно иными интонациями в голосе:

— Думай, прежде чем говоришь. — Ни дружеской теплоты, ни легкости. Холод и угроза.

Я усмехнулся.

— Ты знаешь, что это правда. Я помню, как учил тебя астральной алхимии, а ты меня взамен — виденью того, как взаимодействуют энергии Князей. Поделившись частицами своей силы, мы оба стали сильнее. Конечно, мне никогда не достигнуть того уровня виденья, которым обладаешь ты. Но если мне потребовалось какое-то время для того, чтобы понять, что произошло у нас с Эггро, то значит, ты поняла это намного раньше. Мы думали, что вы, конформисты, Возлегшие на Дне, купаетесь в реках мощи и достигли за прошедшие тысячелетия невообразимой силы — но, как оказалось, за это время вы не мышцы нарастили, а заплыли жиром. Я убил Эггро одним-единственным атрибутом, который сотворил за миг до того, как использовал — разве так должно быть? Нет, это неправильно. Можешь считать нас кем угодно, но мы несем в себе изначальный, правильный порядок вещей, установленный Горгелойгом — а вы, заключив договор, изменили себе и стали слабы, потому что не может быть силен тот, кто не находится в ладах с самим собой.

— Очень патетично, — Асо легонько похлопала ладонями, скрытыми под изящными тонкими перчатками. — В особенности я оценила тот факт, что о соответствии себе и — как ты сказал? — «изначальному, правильному порядку вещей, установленному Горгелойгом», рассуждаешь ты — тот, кто его предал. В то время как мы не предавали ничего, мы лишь приняли ситуацию такой, какой она сложилась и постарались реализовать свои интересы в тех не слишком благоприятных обстоятельствах, в которых мы очутились во многом благодаря тебе…

— Все это не имеет отношения к….

— Верно, не имеет. Но ты ошибаешься, мой милый брат, оценивая нас как утративших силу. Мы принадлежим другому порядку, и потому уязвимы для вас, но вы уязвимы для нас не меньше.

Я задумался, перебирая в уме возможные пути продолжения беседы. Я мог бы сказать, что неизвестно, права ли она — проверить ее слова можно было бы только одним способом. Но куда нас заведет этот поворот разговора? Конфликт ни с ней, ни с другими обитателями Дна не входил в мои планы. Даже если она не права и уязвимы в прямом противостоянии будут только они, а не мы — война с Возлежащими моим планам совершенно не соответветствовала.

— Что ж, пусть так, — уступил я. — Значит, мы равны. Так зачем мне менять одно на другое?

— Лучше скажи мне, зачем тебе уничтожать все, что есть?

— Я не собираюсь уничтожать все, что есть.

— Тогда присоединяйся к нам. Выбор прост.

— Мне не нравится то, чем вы стали. Не нравится этот договор, принуждающий детей Горгелойга признавать верховенство власти Золотого Светила. Не нравится…

— Никто из нас не в восторге от договора. Но альтернатива еще хуже.

— Не уверен… — Я задумчиво посмотрел на светло-серую фигуру, неподвижно стоявшую среди пепельных и алых деревьев. Женщина в длинном платье, склоненная голова закрыта капюшоном… Кто это — призрак Кейзы? Или какая-нибудь несчастная душа, заманенная во владения Самоубийцы? Мы прошли дальше, и призрак остался где-то справа и сзади.

— Не уверен, что буду принят вами. — Произнес я с сомнением.

— Ты станешь одним из Возлежащих, как и мы.

— Это твои слова. Другие могут решить иначе. Это же так изящно — отбросить меня, как недостойного, уже после того, как я отрекусь от своих братьев. И я снова остаюсь в одиночестве, и вскоре наступает день, когда Солнечные приходят по мою душу — все разом. Так уже было один раз. Я не хочу повторения.

— Я не представляю, какие гарантии ты мог бы получить в своем положении… — Начала было она, но на этот оборвал ее на полуслове уже я:

— Они есть.

— Я слушаю.

— Мне нужен доступ в Тагенрадж. — Произнес я, пристально наблюдая за ее лицом.

Асо чуть прищурилась. Едва заметно качнула подбородком из стороны в сторону.

— Нет. Исключено.

— Мне нужен не храм, а кузница.

— Какая разница? Они связаны друг с другом. Ты не сможешь использовать кузницу, если не готов выполнять волю Отца — в том числе его последнюю волю, состояющую в уничтожении мира. Ну а если ты готов на это, какой смысл нам позволять тебе или любому другому Последовавшему подходить к храму? Чтобы ты затем использовал против нас же оружие, созданное в Тагенрадже? Не держи нас за дураков.

— Мне не нужно особенное оружие для того, чтобы убивать вас, — процедил я. — Эггро пал от обычного атрибута. Возможно, ты права, говоря о взаимной уязвимости, но возможно и нет. Но это неважно, и вот почему. Подумай вот о чем: если я прошу о доступе в Тагенрадж — значит, мне для чего-то нужно то священное оружие, которое можно создать в этом месте. И оно мне нужно не против вас. Вы можете пойти мне навстречу и тем самым убедить меня в том, что вы готовы признать меня одним из своих и не предъявлять никаких счетов за наше поражение в Войне Изначальных. Либо вы можете мне отказать — и тогда я достигну своей цели другим способом. Как ты думаешь, что сделает Палач, когда узнает о нашем поединке с Эггро? И когда я объясню ему, почему мне удалось победить так легко?

Глаза Асо расширились.

— Так значит, ты еще не сказал им…

Я отрицательно покачал головой.

— Еще нет.

А затем, глядя ей в глаза, добавил:

— Если мне будет позволено войти в Тагенрадж — Палач погибнет прежде, чем об этом узнает.

Глава 18

Лилово-черная птица опустилась на Запретный Утес, расположенный в трех милях к северо-востоку от Утеса Воспоминаний и почти на полторы мили ниже. Один из молодых хагезу, почуяв в птице демоническое начало, хотел было убить ее, но был остановлен более опытными стражами; отправили срочное донесение начальнику стражи, и вскоре на Запретный Утес прибыл Кадан. На его левой руке красовалась темная охотничья перчатка, имевшая — по стилю исполнения и заключенной в ней магии — неуловимое сходство с энергиями лиловой птицы, поднявшейся на Нижние Небеса из Преисподней. Кадан вытянул руку — и посланник, сотворенный Хазвейжем из оскверненного света, опустился на руку бессмертного, скрытую кожей и тканью, что также содержали в себе частицы скверны. Официальных посланников Вагадры на острове не появлялось уже давно — обычно Лланлкадуфар отправлял более легких серебряно-белых птиц, которых стража острова и духи ветров, хранящие омывавший Аннемо воздушный океан, не смогли бы отличить от птиц, постоянно обитающих на острове: и, как правило, эти светлые птицы доставляли свои послания прямиком в Замок Ста Башен. Темный вестник молчаливо свидетельствовал о совершенно ином статусе послания; о причинах, которые могли бы побудить короля Вагадры отправить посланника, не прибегая к услугам уже много лет жившего в его сумеречном царстве Лланлкадуфара, не хотелось и думать. Опустившись на руку Кадана, птица так и не заговорила, и это означало, что весть предназначалась самой королевской чете.

Бессмертный отнес птицу во дворец; при выборе, в какую из башен последовать, он без раздумий выбрал башню королевы. Телохранители доложили Эйрин о его визитере; королева велела впустить бессмертного немедленно.

Темно-лиловая птица заговорила сразу, как только Кадан вошел в личные аппартаменты Эйрин эс-Янхарт: хотя короли Аннемо и должны были услышать сообщение первыми, оно не содержало в себе ничего секретного; также в нем не прозвучало скорбных вестей о кончине, болезни или исчезновении Лланлкадуфара, как можно было опасаться. Напротив, в самом ближайшем времени он вместе с супругой должен будет нанести визит в Замок Ста Башен; но, помимо них, прибудут и другие знатные особы из верхних слоев Преисподней. Эйрин после короткого раздумья составила ответ, в котором говорилось, что хозяева Аннемо будут рады принять направляемую к ним делегацию и гарантируют безопасность и уважительное отношение ко всем участникам встречи, буде те не станут нарушать законов Небес. Кадан с птицей на руке отправился в обратный путь, чтобы выпустить темное создание на Запретном Утесе — той точке Аннемо, ритмы энергий которой наиболее полно соответствовали, или, вернее сказать, наименее несоответствовали ритмам Нижних Миров, чем прочие места райского острова; а Эйрин, призвав слуг и придворных, стала отдавать распоряжения о подготовке к предстоящему приему.

Выпуская птицу, Кадан подумал, что если хотя бы половина из тех, кого упомянула птица, прибудет во дворец — этот прием станет наиболее значительным на его памяти. Следовало усилить охрану, призвать тех хагезу, якшей и ланикаев, что в данный момент отдыхали от службы, и, возможно, вдобавок к этим мерам, еще и провести внеочередные сборы сил городской самообороны. Городская самооборона Фойдана была его личным нововведением по образцу аналогичных формирований в крупных городах мира людей: обитатели рая, жившие в тишине, гармонии и покое долгие тысячи лет, недоумевали, для чего новому начальнику стражи потребовалось обучать военному ремеслу обычных жителей Фойдана, если для торжественной службы в Замке с лихвой хватало пусть немногочисленных, но могучих львиноголовых хагезу и низкорослых исполнительных якши, а в качестве резерва можно было использовать призрачных льдистых эклоев, большую часть своей жизни пребывающих в медитативном трансе в скрытых потоках энергии, текущей в глубинах Замка. Однако, военные сборы и тренировки были чем-то необычным и потому заинтересовали многих; с тех пор Кадан время от времени проводил краткосрочные сборы, на которых разыгрывались различные сценарии — от помощи горожанам при срочной эвакуации в случае какого-либо масштабного бедствия до участия в обороне Фойдана во время внезапного нападения. Духам и стихиалям чрезвычайно нравились все эти игры, казавшиеся им необычной разновидностью театральных постановок; немногочисленные праведники, некогда жившие на земле, а затем принятые на небо, относились к военным сборам с гораздо большей прохладцей, но были более дисциплинированы, а потому также принимали участие в проводимых Каданом мероприятиях; и вот теперь, кажется, наступило время отработать взаимодействие замковой стражи и сил самообороны на случай, если многочисленная делегация демонов вдруг решит выйти за рамки протокола и устроит какие-нибудь бесчинства — притом следовало учесть и вероятность того, что беспорядки могут возникнуть случайным образом, и заранее спланированное, предательское нападение. Последний сценарий Кадан оценивал как маловероятный, особенно с учетом того, что делегацию возглавлял Лланлкадуфар, старший брат королевы Эйрин, но полностью исключать такую возможность было нельзя — и он, будучи ответственным за безопасность и замка, и всего острова, должен был предусмотреть все необходимые меры на случай даже и такого развития событий.

Оставшиеся дни до визита именно этой работой он и занимался, гадая, как бы выглядела подготовка, находись на его месте не уроженец земли, а чистокровный небожитель или воинственный стихиаль: скорее всего, никаких дополнительных мероприятий не было бы проведено вообще, ибо духи и демоны, даже наиболее высокоразвитые, в чем-то подобны зверям и птицам: следуют своей природе, не выходя за ее пределы, вновь и вновь поступают так, как поступали всегда. Он тоже стал довольно инертным, жил размеренной, спокойной жизнью, не требующей никаких перемен — но все же он когда-то был человеком, и опыт земной жизни ему никогда не забыть. Те, кто привык к совершенству, не оставляют «запаса прочности», когда приступают к какому-либо делу; любому уроженцу высших небес проводимые Каданом занятия с силами городской самообороны Фойдана показались бы бессмысленным излишеством, потому что после поражения Последовавших в Войне Остывших Светил во всей Сальбраве нельзя было найти ничего, что могло бы угрожать Небесам: Владыки Дна смирились и признали свою зависимость, а Луна и ее Князья оказались заперты в Сопряжении и лишены почти всех своих сил. Но тот, кто был человеком, всегда предпочтет иметь что-нибудь про запас — даже в том случае, если живет в месте, где никто и никогда ни в чем не испытывает недостатка. В силу этой же причины он вызвал собственного посланника — птицу из воздушного металла, легкую и одновременно прочную — и отправил ее в Разрушенный Город Фо. Его послание содержало несколько вопросов — и ответы, полученные от Ласагара, заставили его укрепиться в мысли, что предстоящий дипломатический визит из Нижних Миров — не просто дань вежливости: в Преисподней полыхала полномасштабная гражданская война, и один из Князей Дна уже был убит Отвергнувшими Договор. Палач действовал преимущественно на средних кругах Ада, Отравитель — на периферии Нижних Миров и Лунных; и Вагадру — обширное демоническое королевство, включавшее в себя периферийные миры от первого круга Преисподней до четвертого — эта война, конечно же, затронула.

Наконец, наступил тот самый день — или, вернее, та самая ночь, поскольку визит демонов был назначен на час, когда Солнце освещает иные миры Сальбравы, покидая землю и ближайшие к ней небеса. Визит предварило новое появление темно-лиловой птицы: она возвестила о скором прибытии гостей, как только опустилась на руку Кадана; начальник стражи подтвердил, что посланников Вагадры ожидают, и к их прибытию все готово. Спустя два часа начали появляться первые гости.

Они приходили мистическим путем, созданным магией Хазвейжа, короля Вагадры: сначала — едва различимые тени, движущиеся в воздухе, затем — зловещие темные фигуры, вступавшие на Запретный Утес так, будто бы собирались начать вторжение; им, порождениям извечной тьмы, все здесь, в мире света, было враждебно и чуждо. Пусть Солнца и не было на небе, но сама ночь здесь, в райских кущах, была подобна ранним сумеркам: от дня ее отличала лишь большая тишина и спокойствие, и изменение освещения в сторону более мягкого, рассеянного в воздухе света. Обитателям Ада эта ночь была совершенно непривычна и чужда; днем, впрочем, на острове Аннемо им было бы еще хуже. Данное правило работало и в обратную сторону: для обитателей небес пребывание в мирах, привычных и естественных для демонов, было мучительным само по себе — даже в случаях, когда хозяева этих миров гарантировали им полную безопасность. Живой пример последнего Кадан увидел собственными глазами, когда, в числе первых прибывших, на остров вступила не темная, а белесая тень, обретшая спустя несколько мгновений облик худощавого молодого человека в серебристых доспехах; он был красив, но красоту портило ощущение исходившей от него болезненности — воспаленные глаза и слишком бледная, нездоровая кожа; казалось, что чрезвычайно длительное время он находился где-то взаперти, не ел и не пил, не дышал свежим воздухом; обильная седина, почти полностью покрывшая его некогда каштановые кудри, еще больше усиливала то впечатление общей истощенности, которое он производил. При виде юноши Кадан испытал мимолетную жалость — чувство, которого должен быть лишен настоящий тел-ан-алатрит, но в своем отступничестве от учения Школы Железного Листа Кадан зашел настолько далеко, что даже и такие чувства, бывало, посещали теперь его сердце. Рядом с Лланлкадуфаром шла Эгсодия, принцесса Вагадры, дочь темного короля Хазвейжа — смуглокожая, чувственная, облаченная в темно-лиловое платье, полотно которого поблескивало, словно змеиная чешуя. Раскосые завораживающие глаза с розовыми зрачками. Лланлкадуфар и Эгсодия казались различными во всем, трудно было представить себе менее подходящую пару, но любовь — странная сила, способная соединять несовместимое. Никто не верил, что их союз будет долгим, однако, он продолжался вот уже более тысячи лет — сколько именно, мало кто уже помнил; во всяком случае, Кадан, появившись в Аннемо впервые, начало этой романтической истории не застал; уже и тогда это была семейная тайна, о которой знали все, но никто не хотел говорить: запретная для обсуждения тема, слишком болезненная для старого Янхарта, потерявшего наследника и любимого сына. Позже Кадан узнал, что когда-то Лланлкадуфар и Эгсодия жили в Аннемо, но вынести свет небес демоница не смогла — день за днем Солнце медленно убивало ее. И тогда супружеская чета переехала в Вагадру, ко двору Хазвейжа, а после — в собственное герцогство Адисфот, расположенное на границе Нижних и Лунных миров. Во мраке Эгсодия ожила, но истощение стало грозить ее супругу — впрочем, поначалу казалось, что Лланлкадуфар настолько силен, что сможет жить и в Аду, развеивая тамошний мрак собственным светом. Но, какова бы ни была его сила, ей имелся предел; и хотя чары Хазвейжа оберегали покои зятя — даже и такой защиты оказалось недостаточно.

Лланлкадуфар слабел. Чтобы не умереть, ему приходилось возвращаться в Аннемо и восстанавливать силы; поговаривали, что именно эти визиты состарили Янхарта раньше времени и в конце концов побудили его отойти от дел, передав управление островом дочери и ее мужу.

Янхарт — младший бог, остров и его обитатели — порождение его силы, но более всего сил он вложил в двух своих детей; и старший из них ничего не отдавал взамен, напротив, он тратил то, что ему давалось, и брал снова. Это казалось несправедливым, возмутительным, недостойным — но было так, как было, и Кадан не считал себя вправе как-либо вмешиваться в эту ситуацию и указывать членам правящей семьи Аннемо, как им поступать — однако, и любить принца он не был обязан. Вот поэтому жалость, посетившая его сердце, оказалась столь мимолетна: достаточно было вспомнить о том, что цену за эту «любовь» пришлось платить не только Лланлкадуфару, но старому королю, которому Кадан некогда присягнул на верность.

Эйрин нежно обняла брата, Трангелабун — некогда входивший в свиту принца, а теперь, благодаря браку, занявший на троне его место — отвесил галантный поклон Эгсодии, а затем также заключил добровольного изгнанника в объятья. Эйрин обменялась с Эгсодией двумя легкими поцелуями, после чего обе пары, оживленно общаясь, направились в сторону замка, в сопровождении части дворян Аннемо и демонической свиты герцога и герцогини Адисфота.

Кадан остался на Утесе — следить за прибывающими гостями и убедиться, что после появления последнего гостя, путь в Преисподнюю будет закрыт.

Следующей важной персоной, в сопровождении собственной демонической свиты, был Тоншорон, герцог Айфли — рогатый, покрытый шипами и костяными наростами, с кожистыми крыльями за спиной, с копытами вместо ног и горящими алым огнем глазами. По своему происхождению он принадлежал к роду керубов, демонов довольно высокого ранга, и потому в верхних слоях Преисподней без труда смог занять влиятельную должность, а затем и получить собственные владения, сделавшись вассалом короля Вагадры.

За ним последовал Атсварх, придворный советник Хазвейжа — неестественно худой, длиннорукий, с лицом, в котором сочетались человеческие и змеиные черты. Четвертым по счету прибыл Монфо, сын герцога Даншилы — бледный, с прозрачной кожей, под которой медленно двигались черви. Верхняя часть его головы походила на человеческую, но вместо рта была пасть, заканчивавшаяся в районе ушей, полная тонких и острых зубов, а его язык, похожий на щупальце, мог вылезать изо рта на длину руки и жалить врага, будучи снабжен на самом своем кончике тремя ядовитыми зубами.

Каждого из прибывших приветствовали, а затем сопровождали в замок придворные Аннемо; к тому моменту, когда на Утес вступили последние демоны, придворных почти не осталось, также значительная часть хагезу отбыла в замок — и потому Кадан насторожился при появлении гостя, имени которого в списке не значилось. Последнюю волну возглавлял Рафх, член Высшего Совета Башни-Иглы. У Рафха имелась своя небольшая свита, однако демон, на которого Кадан обратил внимания, явно к ней не принадлежал — он держался наравне с Рафхом и общался с ним по меньшей мере как равный, да и аура излучаемой им силы намного превосходила силу демонов-фаворитов. Кадан немедленно подошел к ним — как будто бы для приветствия, но стал так, чтобы перекрыть новоприбывшим дорогу в замок. Встретившая Рафха светлая стихиаль Джиорбин бросила на Кадана удивленный взгляд, однако, поскольку его статус на острове даже в обычное время был никак не ниже ее собственного — а сейчас, в связи с визитом делегации из Нижних Миров, еще более вырос за счет временных дополнительных полномочий, полученных от королевской четы — возражать внезапному вмешательству Кадана не стала, и даже немного отодвинулась в сторону, как бы молчаливо предоставляя бессмертному право говорить и делать все, что он сочтет нужным.

— Приветствую вас на острове Аннемо, досточтимый Рафх из Башни-Иглы, — обратился к гостю бессмертный. — Я венценосец Кадан, начальник стражи острова. Кто ваш спутник?

Произнося все это, он перестал подавлять ауру собственной силы — что делал довольно редко, лишь в случаях, если ему предстоял бой с равным противником или если этого требовал протокол какой-нибудь причудливой придворной церемонии. Сейчас он убрал маскировку для того, чтобы демоны не повели себя агрессивно или пренебрежительно — лишь ощущая чужую силу и скрытую под этой силой угрозу, они будут взвешивать свои слова и поступки: таковы обычаи Преисподней, где слабый должен подчиняться, а сильный — господствовать, и где подобный порядок вещей считается не только естественным, но и единственно возможным.

— Бессмертный, — паривший в воздухе Рафх плавно покачивал своими многочисленными щупальцами, а его единственный огромный глаз, занимавший большую часто головы, бездумно смещал направление взгляда, то опускаясь вниз, то вверх, то наводясь на замок, то снова сосредотачиваясь на Кадане. — Мы наслышаны о вас. Мой спутник — Цей Дхаберги, принц Гхенгеса. Мы до последней минуты не знали, что он будет сопровождать нас, потому его и не было в списках — однако, он здесь с той же целью, что и мы все, и, не желая доставлять вам никаких лишних хлопот, явился один, без свиты.

Кадан взглянул в глаза существу, похожему на помесь огромного паука и бронированного кентавра — для этого ему пришлось задрать голову вверх: Цей значительно превосходил размерами всех, кто здесь присутствовал.

Если у Кадана до сих пор еще имелись какие-то сомнения относительно цели визита всех этих демонов, то теперь все сомнения пропали.

— Я слышал, что Гхенгес разрушен, а Дхаберги истреблены. — Спокойно произнес он, не отрывая взгляда от глаз кентавра. Так, во всяком случае говорилось в послании, полученном от Ласагара.

— По большей части разрушен; истреблены, но не все. — Прогудел в ответ низкий голос откуда-то с высоты. — Хуриджар по имени Году принял облик исполинского быка, плоть которого — горящие камни и стынущая лава — вторгся в Гхенгес и расколол наши равнины. От его дыхания сгорели леса, а горы ушли под землю, высвобождая сокрытый под ними огонь. Все, кто бросал ему вызов — мой отец, братья, иные родичи — все они пали…

— Почему же вы не покорились сильнейшему, как велят обычаи Преисподней? — Спросил Кадан.

В ответ он услышал тяжелое и низкое фырканье, похожее на звук, который мог бы издать недовольный буйвол. Когда Цей заговорил, в низком голосе его зазвучали злоба и ярость.

— Он забрал наших жен и сестер, молодых и уже зрелых кобылиц — всех, что были способны вынашивать детей. Он покрыл их всех, но проклятое его семя выжгло их изнутри. Из их мертвых тел родились фох аггодуналоу 7, быкоголовые дымы — насмешка над нашим униженным родом. Мы еще не мертвы, но у нас отняли будущее, поэтому ничего другого мы не желаем больше, чем мести.

— Что ж, — сказал Кадан. — Если досточтимый Рафх ручается за вас, я не стану препятствовать вашему желанию вступить Замок Ста Башен для того, чтобы выразить свое почтение королевской чете Аннемо. Пойдемте в замок, я провожу вас.

Он закрыл путь в Преисподнюю, оставил последний отряд львиноголовых хагезу охранять Запретный Утес, а сам, вместе с Джиорбин и гостями, направился в Башню Стражей, а из нее, по узкому и длинному мосту, в аръергарде длинной процессии демонов и придворных — в Железную Башню. Конечной целью их пути являлась Башня Каменных Цветов, в которой обычно проходили наиболее пышные приемы и праздники. Из мраморных стен широкой залы вырастали цветы, их серебристые корни пронизывали стены Башни, придавая белому мрамору необыкновенный оттенок; на листьях и лепестках вместо росы покоились прозрачные драгоценные камни. Эйрин и Трангелабун заняли троны на возвышении у дальней стены; демоны, чьи имена и титулы громко 7 буквально: «Дым, имеющий бычье лицо» (мидлейский) объявлял герольд, по очереди входили в зал и приветствовали правителей Аннемо. Сходства с приемами при дворах земных правителей Кадан не мог не заметить — но не сейчас, ни тринадцать столетий назад, когда он впервые стал свидетелем торжественной церемонии на нижнем небе, он бы не смог ответить на вопрос о том, копируют ли небесные порядки земные — или же, наоборот, небесные служат тем образцом, который бессознательно воспроизводят те, кто наделен властью в мире людей?

Все демоны были представлены, и последним в зал тяжело вошел Цей Дхаберги, ростом превосходивший самых высоких хагезу по меньшей мере в два раза, а общими размерами тела — в десять раз. Из придворных с ним мог бы сравниться разве что дождевой дракон Саджару, свернувший свое длинное тело кольцами в дальнем углу зала; порхавшие рядом с ним интази, маленькие лошадки с крыльями бабочек и стрекоз, возбужденно зашептались при виде брутального, исполненного грубой мощи, адского кентавра.

Каждый из гостей, как и положено, принес с собой какой-либо дар — к появлению Цея мраморный столик рядом с троном уже был заполнен, и тяжелое копье с двумя лезвиями, которым одарил королей Аннемо последний из гостей, пришлось держать в руках одному из львиноголовых стражей — и было видно, что удержать копье ему удается не без труда.

Затем гостей пригласили пройти в другой зал, предназначенный для танцев; первой парой стали Трангелабун и Эйрин, второй — Лланлкадуфар и Эгсодия, за ними последовали придворные Аннемо и демоны из свиты Тоншорона. Сам Тоншорон пропустил первый танец, но принял участие в двух последующих — впрочем, по его лицу было видно, что он совсем не в восторге от такого времяпрепровождения. Больше из демонических предводителей не танцевал никто — Кадана, впрочем, позабавила мимолетная мысль о том, как выглядел бы Цей, вздумай он присоединиться к танцующим, и с какой скоростью от него стали бы отлетать недоуменные придворные, когда Цей, поворачиваясь, размахивал бы в разные стороны своим бронированным, покрытым шипами хвостом. Джиобрин, по-прежнему вертевшаяся рядом, восприняла улыбку Кадана как намек и позвала его на танец — на что он ответил отказом, поскольку находился здесь не для развлечений, а по служебному долгу. Джиобрин поджала губы и позвала на танец кого-то другого.

После третьего танца предводителям демонов было предложено пройти в соседнее помещение для приватной беседы; демоны из свиты остались в танцевальном зале, в обществе придворных. Банкет, который в ином случае мог бы последовать за танцами или даже идти параллельно им, заранее было решено не проводить — один только вид нечистой пищи демонов вызвал бы тошноту у обитателей небес, и ровно также небесная пища — фрукты и нектар — показалась бы демонам пресной до отвращения.

Кадан вошел в комнату для приватной беседы самым последним; закрыл двери и наложил на них и на стены Приказ Молчания, добавив таким образом собственные чары к чарам королевы Эйрин. Помимо Кадана и королевской четы, из числа обитателей небес в комнате нахолись четверо придворных советников и вельмож: Энзар Арсавельт, представлявший человеческое население Аннемо — благочестивых и добрых людей, взятых после смерти на небо; Бериса, верховная хранительница алитари — духов, оберегающих детей от несчастий; Тазинель в одежде из листьев и плодов, одна из младших богинь плодородия и изобилия, выступавшая в качестве представительницы стихиалей; Даберон, которого в обычное время редко можно было застать на острове — большую часть времени небесный военачальник и подчиненные ему духи ветров проводили в воздушном пространстве за пределами Аннемо, высматривая возможные угрозы и останавливая тех, кто пытался приблизиться к островам нижнего неба без соответствующего разрешения.

Эйрин осведомилась о самочувствии короля Вагадры и положении дел в его королевстве — отвечая сразу на оба вопроса, демонический советник Атсварх заверил ее, что Хазвейж здоров и могущественен, как прежде, однако, пребывает не в лучшем расположении духа в связи с творящимися в королевстве бесчинствами. Последовавшие затеяли войну и склоняют — силой, угрозами, лживыми обещаниями славы и могущества — на свою сторону демонов в верхних и средних слоях Преисподней. Некоторые из соседей Хазвейжа уже пали — одни покорились, других уничтожили, сущность третьих была извращена — и вот, теперь события поворачиваются так, что взор Отринувших Договор обращается на Вагадру и на владения тех демонов, которые когда-то принесли Хазвейжу вассальную присягу. Тоншорон рассказал, что среди подчиненных ему грасдиров и гиоров бродят мятежные настроения — ему уже пришлось убить нескольких, призывавших отвергнуть власть Возлежащих на Дне и присягнуть Отравителю, однако бунтовщики возвышают свой голос снова и снова, и от раза к разу их поддерживает все больше обитателей Айфли. Власть Темных Князей растет, а с ней растет и их влияние на низших демонов; вскоре может наступить такой момент, когда ни его власти, ни власти Хазвейжа уже не будет достаточно, чтобы препятствовать влиянию Отринувших Договор. Цей рассказал о разрушении своего мира и почти полном истреблении рода Дхаберги — немногие оставшиеся самцы кентавров, униженные и лишенные возможности продолжить свой род, жаждали мести. Рафх поведал, как Высшему Совету Башни-Иглы было сделано предложение принять сторону Последовавших; предложение было почти единогласно отвергнуто, однако позже те, кто ратовал за его принятие, попытались организовать переворот — к счастью, заговор вовремя был раскрыт, а предатели — нейтрализованы. После него слово снова взял Атсварх, рассказав о вторжении кхаду, лганарэ и талхетов на земли Вагадры. Монфо, который до сих пор молчал, подтвердил слова советника своего короля — Даншира, из которой он прибыл, стала одним из тех пограничных регионов Вагадры, где прямо сейчас шла беспощадная война.

— Все это весьма тревожно, — произнес Трангелабун, когда Атсварх и Монфо замолчали. — Здесь, наверху, мы и предположить не могли, в сколь тяжелом положении оказались вы теперь, в связи с возвращением Отринувших Договор. Но что же ваши Владыки? Неужели они бездействуют, позволяя мятежникам разорять земли их подданых?

— Пока бездействуют, — кивнул Атсварх. — Кто-то говорит о противостоянии Возлежащих и Последовавших на высших, божественных уровнях бытия, недоступных нашему восприятию, однако многие полагают, что Возлежащие выжидают, когда с мятежниками расправится Свет.

Ведь согласно Договору, именно Солнцу и его Князьям принадлежит высшая власть в Сальбраве.

— Рано или поздно так и случится, — кивнул Трангелабун.

— Скорее, поздно… — Подала голос Эйрин.

Король и королева обменялись взглядом, после чего королева продолжила:

— Не так давно нас — как и многих других властителей нижних небес — пригласили на девятое небо, позволив приблизиться к священному пламени Эмпирея. Мы видели Старших Богов во плоти, на их тронах, видели их в безграничной силе и славе. Тогда нам было сказано, что божья месть неумолима, но не всегда быстра: люди забыли о том, кому должно служить, и впали в худшую из ересей, обожествив самих себя. Поэтому им не будет помощи, пока они не раскаются и не образумятся: оставленные наедине с худшими из порождений Тьмы, они либо смирят свою гордость, либо погибнут. Поэтому Князья Света медлят, позволяя Последовавшим творить на земле все, что тем заблагорассудится — Князей Тьмы постигнет кара. но лишь тогда, когда Старшие Боги выберут для нее подходящее время.

Речь Эйрин звучала холодно и уверенно — но закончив ее, королева как будто поникла и, уже совсем другим тоном, произнесла — уже не как провозвестница высшей воли, а как женщина, чье сердце исполнено жалости и сострадания:

— Такова их воля, но нам, признаю, трудно смириться с ней… Земля к нам так близко…

Люди приходят к нам, а мы нисходим к ним, мы слышим их простые молитвы и просьбы, они посвящают нам свои грубые поделки и пусть не имеющие особой ценности, но искренние дары…

Их дети, еще не испорченные гордыней, ложью и враждой, видят нас; их животные чувствуют наше присутствие… Бывает даже так, что некоторые из нас заключают с ними браки — да, такого давно уже не случалось, но есть рода, в которых течет наша кровь, мы заботимся о них и храним их… Наконец, не так уж мало и тех, кто, прожив благочестивую жизнь, возносятся после смерти на наши небеса — некоторые, великие праведники, лишь на время, перед дальнейшим восхождением, другие же остаются у нас навсегда. Земля близка к нам, и потому нам трудно принять ее боль, пусть даже эта боль необходима; мы чувствуем, как расползается тьма по землям Ильсильвара, и сами пребываем в смятении от того, что Последовавшим позволено бесчинствовать почти что у самых наших границ, ведь среди множества жизней и душ, которые они губят, есть самые разные люди, и в сердцах многих из них добра больше, чем зла…

— Позволю себе заметить, госпожа Эйрин, — вибрирующий и одновременно гнусавый голос Рафха разнесся по помещению. — Но политика выжидания со стороны Солнца и его Князей не слишком разумна… Последовавшие сильны уже и сейчас; если дать им время, они станут еще сильнее; чем дольше ваши Владыки откладывают войну с теми, кто некогда отказался подписать Договор, выбрав вместо него бесконечное и бессмысленное противостояние, угрожающее разрушить сами основы Сальбравы — тем выше цена, которую придется заплатить за то, чтобы вернуть мятежников туда, где им самое место — в Озеро Неувиденных Снов, в состояние, предельно близкое к полному несуществованию — раз уж нельзя привести их к полному и окончательному небытию, поскольку силы их, выдранные из мироздания и отданные внешней пустоте, нанесут Сальбраве ущерб, который, с учетом баланса, и без того нарушенного гибелью Горгелойга, может стать непоправимым.

— Возможно, — ответила Эйрин, — располагай я дворцом на девятом небе, мое решение было бы иным, но я — лишь одна из множества подданых наших Владык. Не мне решать, когда и как и действовать; даже права дать им совет им у меня нет — само побуждение поступить так было бы непростительной дерзостью.

— Сестра, — произнес Лланлкадуфар. — Мы здесь не для того, чтобы просить тебя повлиять на решение высших небес советом…

— Хотя если случится так, что у вас его спросят… — Начал было Атсварх, но Лланлкадуфар возвысил голос, перебивая советника и побуждая его замолчать:

— Мой тесть, великий демон Хазвейж, король Вагадры, предлагает Аннемо военный союз.

Эта война — не просто передел территорий в Аду. Ты ведь должна понимать, что это только начало…

Он замолчал, потому что Эйрин, отрицательно качавшая головой во время двух его последних фраз, произнесла «Нет».

— Это невозможно, брат, — сказала она. — Что же, ты предлагаешь нам пойти против воли Владык? Прости, это невозможно. Ты слишком многого требуешь…

— Я ничего не требую. Я прошу тебя… прошу вас обоих, — он на секунду перевел взгляд на Трангелабуна, который когда-то очень давно, когда Лланлкадуфар еще не покинул Аннемо, был юным пажом в его собственной свите. — Прошу так же, как просят прибывшие со мной благородные вельможи Вагадры и ее король.

— И поверьте, нам эта просьба дается совсем нелегко, — подхватила принцесса Эгсодия — изящная, смертоносная и одновременно хрупкая, чем-то напоминавшая маленькую, но быструю, бесстрашную и смертельно ядовитую змею. — Мы идем против своей гордости — но вышло так, что на кону стоит нечто большее, чем наша гордость. Падение королевства моего отца и владений тех демонов, что присягнули ему — лишь начало. Возлежащие бездействуют потому, что осознают — на их власть Отвергнувшие Договор не претендуют. У них иная цель. Подчинив себе королевства демонов в верхних и средних слоях Ада, накопив достаточно сил, они вторгнутся сюда и сожгут ваши небеса по пути к Эмпирею!

— Да, возможно, Эмпирея они так и не достигнут, — снова заговорил Лланлкадуфар. — Да, их остановят и уничтожат, да, их поход обречен — но это не значит, что они не попытаются. Они достаточно безумны, чтобы выбрать войну, в которой невозможно победить, и уж конечно, они будут пытаться освободить Убивающего — самого младшего и самого могучего из своих братьев.

Что, если они добьются успеха? Сколько миров — здесь, на светлой половине Сальбравы — будет разрушено, прежде чем Солнце и его Князья сумеют остановить их?

— Брат, — Эйрин покачала головой. — Ты пытаешься испугать меня? Не нужно, я и так напугана…

— Недостаточно напугана.

— Не нужно, прошу тебя. Сколь не были бы вески твои доводы, они ничего не меняют: нам было дано повеление Владык, и их волю я не стану нарушать… на это у меня нет права. Когда-то ты поставил свои чувства выше долга перед королевством; я не могу поступить также, потому что если я сделаю то, о чем ты просишь — кара высших небес падет и на нас, и весь этот остров, в котором жизнь нашего отца, остров, дающий приют множеству духов и чистых душ — исчезнет.

Лланлкадуфар не ответил. Его лицо побелело — было видно, что мягкие слова сестры хлестнули его больнее кнута. Говоря о том, что брат пренебрег своим долгом перед отцом и королевством, она была права, пусть даже Янхарт и отпустил своего сына совершенно добровольно, ибо Лланлкадуфар угасал без той, которую полюбил, терял волю к жизни и никак не мог совладать со снедавшей его сердце тоской. Между жизнью сына — пусть неправильной и недолжной — и его медленным угасанием во имя «долга», Янхарт выбрал первое: он благословил союз принца света и принцессы тьмы, но был вынужден лишить Лланлкадуфара права на трон, ибо этот брак и без того вызвал недовольство высших небес. Пеняя брату — особенно вот так, публично — Эйрин поступала жестоко, и этого никто от нее, обычно мягкой и сострадательной, не ожидал — и лишь Кадан мысленно одобрил ее поведение, ибо не смотря на все прошедшие века и даже годы, в его душе от безжалостного тел-ан-алатрита осталось еще слишком многое.

Эгсодия поджала губы и холодно посмотрела на золовку: поговаривали, что в спальне Эгсодия мучает Лланлкадуфара и даже пытает его, однако издеваться над своим мужем она считала вправе только саму себя, и лишь в таких формах, которые не могли уронить его престиж — поэтому слова Эйрин были восприняты ею как личное оскорбление.

— Госпожа Эйрин, — примирительным голосом, вкрадчиво и подчеркнуто вежливо, проговорил Атсварх. — Насколько я понял, приказ ваших Владык касается только запрета оказывать помощь людям, которых — в воспитательных целях — должны наказать Отринувшие Договор, однако разве есть в этом приказе что-то, запрещающее оказывать помощь нам, ведущим войну против врагов неба? Ведь мы не зовем вас на землю — мы зовем вас в Преисподнюю, на второй, третий, а может быть и четвертый ее круги.

— Но… — Королева не сразу нашлась, что ответить, потому что сказанное советником озадачило ее. — Если мы не оказываем помощи даже людям, как мы можем оказать ее вам?.. Мне кажется, запрет тут совершенно очевиден… Пусть он и не озвучен, но явно подразумевается…

— Вам кажется, — Атсварх, пусть и мягко, но все же выделил тоном слово «кажется». — Однако формального запрета нет. Поэтому кто сможет вас упрекнуть, если вам начнет казаться нечто другое?

— Простите, господин Атсварх, но этот союз невозможен ни в каком виде. Он противоречит интересам королевства.

— Вот как?! — Вновь подал голос Лланлкадуфар — теперь он говорил не просительно, а со страстью и силой. — А сожженые небеса и разрушенный Аннемо «интересам королевства», выходит, не противоречат?! Сестра, можешь упрекать меня сколько угодно, но загляни хотя бы на шаг дальше! Задай себе вопрос: для чего нужна вся та армию, которую Последовавшие собирают в Аду? Для атаки по миру людей? Они там прекрасно справятся без всякой армии — множество смертных готово служить им. Нет, и земля и Ад для них — лишь средство, а цель их — Небо, и этот прекрасный мир сгорит одним из первых, когда они начнут восхождение к Эмпирею! Да, они падут, но все, что тебе дорого, весь этот мир — все будет разрушено, все твои придворные и подданые — перебиты.

— Я бы выразил ту же мысль совсем коротко, — кивнув, проговорил герцог Тоншорон. — Пока идет война в Преисподней, войны не будет на Небесах. Поэтому вам выгодно оттягивать падение Вагадры как можно дольше: возможно, это последняя преграда для Отравителя и Палача, мешающая им установить безраздельное владычество в верхних слоях Преисподней, а затем бросить все свои силы на штурм Неба.

— Если все так, что мы можем противопоставить Князьям? — Недоуменно спросил Трангелабун. — Мы им не ровня, как и вы. Если не вмешаются Владыки — наши или ваши — Последовавшие победят в любом сражении.

— Последовавшие не могут быть везде, — прогудел Рафх. — Им нужны войска, агенты, вассалы и подданые — без тех, кто им служит, утвердить свою власть они способны далеко не всегда. Мы не рассчитываем на победу, только на затягивание войны в Аду. На затягивание достаточно длительное, чтобы за это время земля успела истечь кровью — и тогда, когда глаза ваших Владык наконец пресытятся горами людских трупов, а их уши откроются для истошных криков и отчаянных молитв, Князья Света нанесут удар и прежний порядок вещей будет восстановлен. Мы сохраним какую-то часть своих владений, ваши же владения не будут затронуты вовсе. Вот что даст ваша помощь и вот почему вам не менее важно оказать нам ее, чем нам — ее принять.

Установилось молчание: все ждали, что скажет Эйрин. Хотя ее муж был коронован вместе с ней, и формально располагал не меньшей властью — действительной наследницей Янхарта, приемницей его власти и силы (а не одного лишь титула), была именно она. Наконец, королева вздохнула и произнесла:

— Решение слишком непростое… и я не вправе принимать его сама. Пусть выскажутся мои советники. Я хочу их услышать.

Кадан, Энзар, Бериса, Тазинель и Даберон переглянулись, как бы определяя, кто будет говорить первым. Поскольку все молчали, первым взял слово генерал воинов ветра.

— Я за войну. — Коротко и веско произнес военачальник. — Лучше воевать на чужой территории, чем на своей. Вовсе не обязательно заключать какое-либо формальное соглашение или объявлять о нашем союзе открыто, но ничто не мешает нам ударить по войскам Последовавших там и тогда, когда мы сочтем нужным… пусть даже время и место нанесения удара нам помогут определить сообщения обитателей Ада. Что же, разве мы первый раз вторгаемся в Преисподнюю? Конфликты с верхними кругами случаются постоянно, иногда они приводят к военным столкновениям, иногда эти столкновения перерастают в сражения на нашей или на их стороне. Итак, если мы в случае обычных разногласий иногда можем позволить себе нанести удар по тем, кто принял Договор — тем большее у нас право на то, чтобы атаковать тех, кто Договор отверг: ведь ничего не жаждут они более, чем нашей гибели, низвержения Князей Света и самого Солнца.

Следующим слово взял Энзар Арсавельт:

— Я вижу, доводы демонов подействовали на вас, досточтимый Даберон, — произнес он, наклонив голову. — И это воистину прискорбно. Простите за мою резкость и прямоту, но, на мой взгляд, все вы здесь, на небесах, слишком доверчивы. Понятно, что доверчивость и честность проистекают от вашей естественной чистоты — но есть вещи, которые я, некогда бывший человеком — нечистым, слабым, изменчивым, неверным — понимаю лучше, чем вы, духи света, чья природа изначально чиста и не повреждена. Демонам верить нельзя, нельзя вступать с ними в сделки и заключать договоры. Их ложь может быть очень тонка и убедительна — пытаясь разобраться в ней, легко потеряться. Вместо этого нужно просто следовать воле Князей Света и самого всеблагого Солнца. Только так можно найти верный путь в океане миражей и иллюзий. Да, со стороны наших Владык быть может и не прозвучало формального запрета на союз с демонами — но абсурдность, недопустимость, невозможность такого союза настолько очевидна, что и не нуждается ни в каком оглашении. Демоны используют хитроумную казуистику, чтобы заставить нас предать дух тех законов, правил и запретов, что были положены Князьями Света — как можно идти у них на поводу?! Нас не должна беспокоить война в Преисподней — ведь по самому своему существу Преисподняя есть место всевозможных войн и раздоров. Мое сердце печалится при мысли о том, что происходит на земле — но я не могу не признать, что все эти несчастья люди заслужили сами и должны понести то наказание, которое определят для них Князья Света. Сюда же, на небо, Последовавшим никто вторгнутся не позволит — Владыки хранят нас и нам не следует предавать их, поддаваясь лживым уловкам демонов, потому что предательство — это единственное, что способно лишить нас высшей защиты.

«Далеко пойдет, — меланхолично подумал Кадан, разглядывая праведника. — Вторые небеса ему явно тесноваты…»

Он ждал, что демоны прервут эту речь возмущенными криками или хотя бы выскажут свое раздражение по ее завершении — но никто не подал голоса. Не было заметно, что обвинение во лжи оскорбило хоть кого-нибудь из гостей — кажется, они либо были готовы к такому повороту событий, либо в своем царстве зла, страданий и обмана настолько привыкли к подобным обвинениям — как пустым, так и справедливым — что уже не видели в них ничего для себя зазорного.

— Пожалуй, я приму сторону господина Энзара, — сказала Тазинель. — Зима бывает тяжела, но следом за ней приходит весна. Всему свое время и никогда не следует торопить естественный ход событий. Новые ростки должны появится весной, пытаться растопить лед и согреть землю для того, чтобы пробудить ростки как можно раньше — значит идти против установленного порядка: налетит метель и погубит то, что безумец пытается взрастить раньше срока. Последовавшие подобны зиме: если Князья Света считают, что нужно дать им время, пусть так и будет — весна же настанет тогда, когда наши Владыки решат, что ей пора наступить, а не тогда, когда этого захотим мы сами. Соглашаясь на союз, мы лишь погубим самих себя. Всему свое место и время.

Бериса ждала, что скажет Кадан, но он, поймав ее взгляд, покачал головой, показывая, что намерен говорить лишь после нее. Ее речь была совсем коротка и сводилась к тому, что предстоящие ужасы войны страшат ее; война на стороне демонов, по ее мнению, извратила бы сущность и дух обитателей неба, сделав их «нечистыми» и не позволив заниматься тем, к чему они были предназначены Князьями Света.

Когда она замолчала, на Кадана посмотрели уже все, и самым внимательным и пронзительным был взгляд королевы. Кадан вдруг понял, что если он выскажется против союза — она будет вынуждена отказать посланникам Хазвейжа хотя бы в силу того, что при вынесении решения ранее пообещала учесть мнение своих советников: четверо против одного означало бы вполне определенно, какое именно решение ей следует принять. Если же он поддержит предложение демонов и принца Лланлкадуфара (при всей своей неприязни к последнему) — то у Эйрин будет куда большее пространство для выбора. Почти поровну… а может быть даже и без «почти» — учитывая, что его мнение безусловно значило для королевы больше, чем мнение заботливой, миролюбивой, но недалекой Берисы, или же мнение моралиста Энзара, представлявшего на Аннемо немногочисленную человеческую диаспору.

Кадан уступил слово четверым придворным, и продолжал молчать даже сейчас, когда наступила его очередь говорить потому, что не мог определиться с тем, что следует посоветовать.

Доводы, которые привели представители Хазвейжа, имели смысл — даже в том случае, если они лгали или думали исключительно о своей выгоде (в последнем, впрочем, уж точно можно было не сомневаться), все равно, рациональное зерно в этом предложении было, и, действительно, точно и емко его выразил Тоншорон: пока идет война в Аду, не стоит ожидать войны на Небесах. Однако, имелись и другие соображения. Мысль о том, что его друзья и подчиненные будут гибнуть, уберегая одних мерзких тварей от других, не вызывала в душе Кадана ни малейшего восторга. Как отреагируют Князья Света, узнав о самоволии королей Аннемо? Можно было не сомневаться, что заключение союза вызовет их раздражение — но насколько это раздражение будет сильно?

Закроют ли они глаза на самоволие также, как до сих пор закрывали глаза на не столь значимые проступки и шалости — вроде брака Эгсодии и Лланлкадуфара? Будь он только бессмертным или только лишь выпускником Школы Железного Листа — на гнев Князей ему было бы наплевать, даже напротив: он был бы рад любому способу щелкнуть их по носу, утвердить право поступать независимо от их воли и их «благочестивых» указаний — но он уже давно отвечал не только за самого себя. Он привязался к этому острову, полюбил возящегося в своем саду в окружении лепреконов доброго старого короля, испытывал непривычные теплые чувства к его дочери — слабой, наивной и нежной, но вынужденной, в силу своего положения, играть роль сильной, расчетливой и временами жесткой королевы… Это не было ни влюбленностью, ни страстью, он никогда не смотрел на нее как на женщину, скорее — как на ребенка, которого должен уберечь и защитить от всех опасностей и невзгод: это отношение к королеве сложилось у него за время, когда он был одним из ее личных телохранителей. И вот теперь…

Он вдруг вспомнил свою встречу с маской по имени Кабур Халикен — той, которая пришла под видом погибшей Рималь. Кабур во время той встречи произнес едва ли не дословно те же самые слова, что и Даберон: войну лучше вести на чужой территории. И еще он просил Кадана убедить королей Аннемо вступить в войну, не дожидаясь прямого приказа Князей Света — предложение, выглядевшее тогда совершенно абсурдным и невыполнимым, ибо, как казалось Кадану, не было никаких причин, которые могли бы побудить Эйрин и Трангелабуна нарушить волю Старших Богов. И вот теперь эти причины появились. Да, защищать предстояло не землю, но было очевидно, что война, начавшись, в какой-то момент может переместиться и в мир людей.

Как бы ни были разгневаны Старшие Боги на самоуправство королей Аннемо — конфликт Последовавших и небожителей вполне может подтолкнуть их к более активным действиям.

Вмешательство в гражданскую войну в Преисподней ставило под угрозу благополучие острова — однако, возможно, что одновременно это также был единственный способ защитить остров в случае, если Старшие промедлят с ударом и Последовавшие, подчинив себе верхние круги Преисподней, первыми нанесут удар по Небесам. И еще: если нижние небеса вмешаются в войну в Преисподней, Последовавшим придется отвлечься от земли, сосредоточить больше внимания на новой угрозе — что означало больше времени для Школы, ослабляло давление на нее и давало шанс выжить. Кадан часто думал, что отрекся от учения Освобожденных, отдав себя чувствам, которых тел-ан-алатриты должны быть лишены, однако сейчас он понял, что сильно переоценивал свое отступничество. Помимо его эмоций и привязанностей, существовали более высокие и значимые цели, верность которым он сохранял в глубине души все эти годы; он занимался своими делами потому, что был уверен — это никак не скажется на делах Школы, никак не поможет воплощению в действительность той великой цели, что была поставлена перед своими учениками еще Хелахом, никак не повлияет сохранение и развитие той небольшой группы людей и бессмертных, что стремились к преодолению ограничений человеческой природы и овладению могуществом анкавалэна. Но сейчас от его слов, возможно, зависела вся дальнейшая история Школы — и, может быть, зависело даже то, будет ли иметь место эта история как таковая. И когда он это понял, все личные предпочтения — верность старому королю, нежность и забота о юной королеве, чувство дома, который он обрел в Аннемо, и даже жизнь и благополучие Цидейны, ради которой он некогда «отрекся» от Школы — все это вдруг оказалось менее важным, чем сила, которую он сам никогда уже не сможет обрести — потому что он, став всего лишь бессмертным, утратил свой шанс. Но он верил, что овладеть этой силой возможно, и смысл жизни людей в том, чтобы обрести ее когда-нибудь в будущем, преобразив самих себя так, чтобы возвыситься над всем сотворенным миром, разорвать сковывающие человечество путы и шагнуть в невообразимую бесконечность, пред которой поблекнет слава Князей и даже самих Изначальных. Может быть, он и не мог помочь другим добиться осуществления этой цели, но, по крайней мере, он мог попытаться уберечь тех, кто, возможно, когда-нибудь окажется на это способен.

— Признаться, меня удивляет, что досточтимый Энзар, чье благочестие нам всем хорошо известно, забыл историю Кальза и Загрея, — наконец заговорил Кадан, готовясь аппелировать к аргументам и ценностям, в которые сам не верил ни на грош. Энзар недовольно поморщился, догадавшись, о чем пойдет речь; все же прочие с любопытством внимали, не понимая еще, что хочет сказать начальник стражи. — Поскольку эта история из мира людей, позволю себе вкратце изложить ее содержание. Двое молодых людей, Кальз и Загрей, искренне желавшие служить Свету, избрали для себя путь аскезы и послушания в одном глухом монастыре. Прошли годы, оба многого достигли, научились совершать чудеса и приобрели немалый авторитет среди прочих монахов и среди простых людей той страны. Король, прослышав о них, решил призвать подвижников к своему двору, и выслал к ним гонцов; но прежде, чем явились гонцы, к подвижникам явился ангел и сообщил о том, что им надлежит принять королевские почести. Кальз так и сделал, облачившись в лучшие одежды, приняв поднесенные ему дары и окружив себя многочисленной свитой — подобно знатному герцогу, прибыл он во главе большой и пышной процессии в королевский дворец. Загрей же, напротив, смутился и взял лишь самое необходимое, его вьезд в столицу прошел никем не замеченным. Король сделал Кальза и Загрея своими советниками. Все мыслимые удовольствия стали им доступны — изысканная еда, красивые женщины, танцы и праздные развлечения… все это, правда, противоречило монашеским обетам, которые они оба дали когда-то в юности, но в первый же вечер к ним явился ангел и сказал, что пока они остаются при дворе, обеты с них снимаются, и любой отдых и любое удовольствие, которое они захотят, становится для них разрешенными. Кальз немедленно предался всем наслаждениям светской жизни, в то время как Загрей не пил и не ел ничего недозволенного, не развлекался с женщинами, не танцевал, не охотился и не играл, а все свободное от бесед с королем время посвящал молитвам и духовным практикам. Так прошло некоторое время, и вот, король сообщил подвижникам, что в его стране появилась вредная ересь — по счастью, она была выявлена в самом начале, и ересиарха, конечно же, сожгли, но как поступить с теми, кому он проповедовал и кто, кажется, склонил слух к его лживым и богохульным словам? Привели еретиков — простых крестьян, закованных в цепи, мужчин, женщин, стариков и детей, многие из которых, темные и неграмотные, даже и не понимали тонких различий между истинным учением и тонкой ложью ересиарха. Кальз и Загрей помолились, прося у Князей Света наставления и помощи — и тогда снова явился ангел и сказал, что ересь должна быть выкорчевана без всякой жалости и что огонь — самое лучшее средство для того, чтобы очистить страну от злых семян, которые, по счастью, еще не успели широко распространиться. Кальз сказал королю: «Нужно убить их всех, такова воля Неба», но Загрей возразил: «Это жестоко и несправедливо, ведь заблуждающихся можно образумить добрым словом, поскольку впали они в заблуждение не по своему злосердечию, а по ошибке.» Кальз изумился, услышав такие речи. Он воскликнул: «Ты вместе со мной слышал приказ ангела, как ты смеешь выносить иное решение, чем то, что было предписано нам? Ты сам подлежишь смерти, отступник!» Король приказал страже схватить Загрея, но когда они пошли к монаху, появился ангел — и на этот раз его увидели все, а не только двое подвижников. Ангел сказал Кальзу: «Ты исполнял то, что тебе велели, нисколько не задумываясь о том, соответствуют ли даваемые тебе указания духу пути, которыму ты некогда поклялся следовать; итак, выходит, что если бы тебе явился демон в облике светлого духа и велел творить зло — ты слепо последовал бы и его велениям, не имея внутреннего понимания, где свет, а где тьма, где чистота, а где развращенность. В отличии от тебя, Загрей следовал духу Света даже тогда, когда внешние приказы расходились с этим духом и искушение последовать внешнему было велико — но он не был настолько самонадеян, чтобы полагать, что уверенно сможет отличить вестника истины от вестника заблуждения, и потому соотносил все указания с тем Светом, что пребывает в его собственной душе.» Сказав так, ангел забрал у Кальза все его чудотворные дары и таланты. а Загрея наградил силами вдвое большими, чем прежде…

Кадан замолчал. Энзар Арсавельт сидел с кислой миной на лице, королева казалась задумчивой, все же прочие взирали на бессмертного с любопытством, даже демоны, ибо с околорелигиозным фольклором мира людей тут почти никто не был знаком.

— Иногда бывает так, — негромко и вместе с тем веско проговорил Кадан. — Что не исполнение ошибочного или вредного приказа является выражением более глубокой и подлинной верности тому, кто отдал приказ, чем слепое и бездумное исполнение, идущее вразрез с интересами сюзерена. Я голосую за военный союз, моя королева, и убедительно прошу вас прислушаться к своему сердцу, и поступить так, как оно вам подсказывает.

* * *

…Спустя час, стоя на Запретном Утесе и глядя, как тает в воздухе темное марево, означающее, что последний из демонов покинул Аннемо, Кадан снова вернулся к мыслям о том, к какому выбору он подтолкнул королеву и каковы могут быть последствия этого выбора. Его томило неприятное предчувствие, как будто бы он ошибся или что-то не учел; впрочем, вполне возможно, что поддержи он на совете Энсара, Берису и Тазинель — неприятное чувство было бы таким же или даже еще более сильным. В том положении, в котором они находились, идеального выбора, возможно, вовсе не существовало: их спасение, и, может быть спасение мира людей и Школы Железного Листа заключалось в том, чтобы побудить Князей Света вступить в войну с Последовавшими как можно скорее… вот только действия, направленные на осуществление этой цели, неизбежно подставляли райский остров под удар как со стороны Князей Тьмы, так и вызывали разражение высших властителей Света. Будущее выглядело совершенно неопределенным, и ничего хорошего оно не сулило.

19 глава На Бертунов хутор, расположенный в двадцати милях к северу от Латтимы — небольшого торгового городка у подножья Фандерского кряжа — Лэйн вадж-Натари попал почти одновременно с Краушем Джадасом, Хеймом Джадасом, Энгом Джадасом и Илго Джадасом — четырьма Скатами, обыскивавшими предместья Латтимы на предмет еще не разграбленных поселений. До Бертуна, хозяина хутора, уже доходили слухи о том, что происходит в деревнях по соседству, однако его собственное хозяйство не представлялось ему чем-то привлекательным для завоевателей-островитян — ни больших денег, ни драгоценностей у него никогда не водилось, жил он с семьей скромно, в глуши — и потому приходившие иногда в его голову мысли сбежать отсюда куда-нибудь подальше, так и оставались всего лишь мыслями. Но пиратам необходимо было пополнять запасы продовольствия; вдобавок, небольшие деньги и редкие украшения, отнятые у пары десятков семей и сложенные вместе, превращались во вполне солидную добычу. Двум дочерям Бертуна и двум молодым женам его сыновей предстояло удовлетворить иные потребности завоевателей; младший сын, Калил, попытался воспротивиться насилию над женой, за что был избит и связан — его не убили только потому, что женщина, которую он пытался защитить, упала в ноги к пиратам и умолила их пощадить мужа, обещая выполнить все, что они пожелают. Обмениваясь сальными шутками в предвкушении потехи, Джадасы осматривали свою добычу — скот, провизию, деньги и женщин — когда во двор, верхом на хромой кляче, въехал Лэйн.

Щуплый, невысокого роста мужчина в дорожном плаще и огромным баулом, кое-как притороченным к седлу лошади, совсем не производил грозного впечатления, оружия при нем также не было заметно — однако сама неожиданность его появления заставила энтикейцев насторожиться; кроме того, Лэйн смотрел прямо, не отводя глаз, и держался слишком уверенно для простого бродяжки. Лэйн хорошо умел притворяться, однако эта встреча стала неожиданностью и для него самого; оценив же положение дел, он счел, что менять образ и пытаться изображать из себя кого-то другого теперь уже просто не имеет смысла.

Джадасы оставили женщин в покое и направились к всаднику. Лэйн спешился и подвел свою клячу к поилке для лошадей.

— Э, ты кто? — Грубым и презрительным тоном спросил Энг, лучше своих родичей умевший говорить на ильском языке. — Ты откуда? Что везешь?

— Вы ведь островитяне, верно? — На всякий случай уточнил Лэйн. Последние два месяца он провел под землей, и о происходящем на поверхности узнавал только от своих нанимателей-карлов — однако карлы, в силу понятных причин, мало что могли рассказать ему о делах людей.

Когда его миссия уже была завершена, в сонном видении Лэйна посетил духовный наставник, и услышанные от наставника известия привели далкрум на х`тоша8 к мысли о том, что его профессия в мире людей в ближайшие годы станет чрезвычайно востребованной.

8 буквально: «Идущий по следу демонов» (стханатский) Его тон, а также игнорирование заданных вопросов, Джадасам не понравились. Хейм, превосходивший Лэйна ростом на полторы головы, а массой тела — более чем вдвое, двинулся вперед, намереваясь отвесить коротышке пару оплех — не настолько сильных, чтобы убить (хотя у здоровяка хватило бы силы и на это), но достаточных, чтобы маленько привести в чувство и показать, кто тут хозяин. Однако, рука его ухватила воздух — Лэйн нырнул вниз, во мгновение ока оказался за спиной пирата и ударил его ногой под колено, в результате чего разворачивавшийся громила потерял равновесие и упал вперед, в корыто с водой, напугав лошадей. Пираты выхватили оружие; Лэйн не стал дожидаться, пока его прижмут к стене и бросился бежать; поворачивая за угол сарая, он получил в спину метательный топор, брошенный Энгом — к счастью для Лэйна и к несчастью для Джадасов, удар пришелся под косым углом и, вдобавок — обухом, а не лезвием, но даже этого хватило, чтобы вышибить воздух из легких Лэйна и сбить его с ног.

Падая, перекатываясь и бросаясь под телегу, которая могла послужить временной преградой между ним и островитянами, Лэйн подумал, что, возможно, переоценил свои силы, начиная бой с четырьмя здоровенными северянами в то время, когда все основное его оружие оставалось надежно упакованным в большую седельную сумку на спине лошади. С другой стороны, он бы все равно не успел его достать — а значит, и сожалеть не о чем. При нем оставалось только два длинных изогнутых ножа с широкими лезвиями, которые он всегда носил под плащом, за спиной — но доставать их из ножен еще было рано, потому что пираты не мешкали и бежали к телеге; Лэйн метнулся к дому, двигаясь уже не по прямой, а смещаясь то вправо, то влево — и второй топор, с гулом пролетевший совсем рядом с его плечом и вонзившийся, вибрируя, в стену Бертунова дома, показал ему, что петлял он совсем не зря. Левая лопатка, в которую пришелся удар первого топора, меж тем, распространяла по спине волны боли. Боль можно было терпеть, но вот уверенности в том, что теперь он сможет одинаково хорошо пользоваться обеими руками, у Лэйна уже не было. Надежда оставалась только на мантру скорости, которую он начал мысленно повторять, и на ошибки пиратов, не понимающих еще, с кем именно свела их сегодня судьба.

Энг перепрыгнул телегу, Крауш оббежал ее сзади, Илго — со стороны впряженных в телегу лошадей; позади же всех, цедя ругательства, ковылял Хейм. Бертун, женщины и его старший сын попрятались по углам, как только началась драка — за что Лэйн был им бесконечно признателен, ибо справедливо подозревал, что толку от них в этом бою все равно было бы мало.

Поскольку Энг задержался из-за броска, первым за угол дома, преследуя далкрума, завернул Крауш — самый старший из Джадасов, массивный сорокалетний вояка, вооруженный булавой. К стене дома примыкала небольшая хозяйственная пристройка — Крауш ожидал, что убегающий коротышка обогнет ее и поэтому заранее взял немного вправо, однако Лэйн поступил иначе. Вытащив ножи, он рванул вперед, не останавливаясь, взбежал по стене пристройки, сделал кувырок в воздухе, приземлился за спиной дезориентированного Илго, бежавшего следом за Краушем и ткнул одним из ножей ему в шею в тот самый момент, когда энтикеец разворачивался назад. Илго, зажимая рану рукой, привалился к стене дома, однако немедленная атака со стороны Энга дала понять Лэйну, что, возможно, его красивый акробатический трюк может в итоге стоить ему жизни, поскольку, вынужденный уходить от ударов Энга, он одновременно открывался Краушу, которого опрометчиво пропустил вперед себя. Наверное, стоило отбежать еще дальше и убивать их по одному — но он всегда был слишком самонадеян, из-за чего то и дело попадал в рискованные ситуации, которых при большей осторожности и расчете легко мог бы избежать.

Однако, топорик — пригодный как для метания, так и для ближнего боя — у Энга оставался только один, чем Лэйн и воспользовался, парировав удар одним из ножей, а вторым — нанеся пирату глубокую резанную рану на внутренней стороны запястья. Продолжая движение влево, он быстро присел и перекатился, чем уберег свою голову от булавы Крауша. Еще один кувырок, и он оказался на расстоянии, достаточном, чтобы получить необходимое пространство для маневров.

Энг выбыл из боя, морщась и перетягивая рану на руке; Илго сползал вдоль стены, по прежнему зажимая горло — что, впрочем, помогало ему мало, поскольку вся левая часть его одежды уже намокла от крови; в боеспособном состоянии оставались только Крауш и Хейм, осторожно подступавшие к верткому коротышке. Лэйн отбежал еще немного назад, перепрыгнул большое корыто, вынуждая противников обходить его с разных сторон, и бросился к хромающему Хейму, зная уже, что наиболее здоровый из всех пиратов так же был и наиболее медлительным из них.

Хейм только успел замахнуться мечом, длина которого слегка превышала рост Лэйна — а далкрум, бросившись вниз, уже оказался у него под ногами, вонзил нож Хейму в пах, прямо под кольчужную юбку, и перекатился на бок — не видя ни Крауша, ни направления его удара, но зная, что атака несомненно последует. Крауш, возможно, и сумел бы его достать — если бы не заваливающийся на бок Хейм, который даже не кричал, а судорожно выдавливал из открытого рта бессвязные горловые звуки. Крауш замешкался, в результате чего Лэйн успел подняться на ноги, и, таким образом, исход боя оказался уже предрешен. Один противник, пусть даже опытный и умелый, противостоять находящемуся под действием мантры далкруму был не в состоянии. Лэйн нанес энтикейцу несколько мелких, но болезненных ран на руках и ногах, а затем прикончил, вогнав нож под нижнюю челюсть. Следом он перерезал горло Хейму и Энгу, успевшему наскоро перетянуть рану — последний пытался защищаться левой рукой, но не продержался и двух секунд.

Лэйн вытер ножи об одежду убитых и вернулся в центральную часть двора, к лошадям. Клячу, купленную у бродячего торговца в предгорьях, он в любом случае собирался сменить на что-нибудь получше — а у энтикейцев как раз были вполне себе неплохие лошадки. Пока он выбирал подходящую, Бертун и его домашние, осмелев, выбрались из своих укрытий; четыре трупа за домом привели их в изумление. Освободили от ремней младшего сына и бросились благодарить спасителя.

— Мне бы поесть чего-нибудь горячего, — сообщил им Лэйн. — И одежду почистить.

Он критически оглядел измазанные в грязи штаны, плащ и собственные руки — результат кувырков и перекатов по раскисшей от влаги земле.

— Ну, и помыться бы не мешало…

Женщины засуетились, обслуживая спасителя. Верхнюю одежду Лэйна забрали и почистили, истопили баню, собрали припасов в дорогу и уставили обеденный стол лучшей снедью. К тому моменту, когда Лэйн привел себя в порядок, уже начало темнеть; рассудив, что отправляться в путь лучше утром, он не стал торопиться, сел за стол и завел разговор с Бертуном и его сыновьями о том, что происходит к северо-востоку от Маука — не забывая при этом уплетать за обе щеки все, что женщины выставляли на стол. Север, предгорья Алгафарита и Фандера, были отданы на разграбление Морским Котикам, Коршунам и Скатам, территории к югу контролировал Орден Лилии — у них не хватало сил, чтобы взять Маук, но пути снабжения города они успешно перерезали, о генерале Альрине Бертуну ничего не было известно — слухи сюда, в северную глушь Ильсильвара, приходили с большим запозданием. Основной отряд Скатов размещался в Латтиме, командовал ими ярл Нандорф по прозвищу Крысиный Волк, и люди его без устали грабили все окрестные поселения, свозив снедь, выпивку, меха и вообще все, что привлекало внимание пиратов, в Большой Дом в центре Латтимы. Барон Харус эс-Энно, которому принадлежали эти земли, был убит, а в замке его засели Морские Котики, грабившие земли к западу от Латтимы.

Коршуны разбойничали на востоке, в предместьях Цейна. И те, и другие, и третьи регулярно натыкались на сопротивление местных жителей, но каждый раз жестоко подавляли все выступления; у самых многочисленных и сильных семей они брали заложников, которых частью держали в застенках замка Энно, а большую частью — в тюрьме Латтимы.

— Сниматься надо с места, — вздохнул Бертун. — Мы вам, господин далкрум, очень, конечно, благодарны за то, что вы паскудников этих заморских порезали, только вот теперь все, жизни нам тут не будет… Раньше надо было уходить, а уж теперь не уходить — бежать надо… Вот только куда? Зима на носу…

Пожилой хозяин снова горько вздохнул. О профессии Лэйна он узнал, когда последний, в поисках лечебной мази, рылся в своем бауле, и стоило, вслед за другими необычными вещами, на свет появиться серебряной полумаске в виде птичьего клюва — как Бертуну все стало ясно. В обычное время далкруму, конечно же, надлежало выслеживать и убивать адских тварей, но что удивительного в том, что свои таинственные сверхъестественные силы охотник на демонов при случае решил употребить иначе, для того, чтобы совладать с людьми, мало чем отличающихся от демонов своей жестокостью и жадностью? В Ильсильваре профессия далкрума была востребована довольно широко — из-за конфликта с Гешем светлых жрецов в стране не хватало, и для того, чтобы изгонять вредных обитателей Преисподней, время от времени проникавших на землю, населению зачастую приходилось обращаться к ведьмам и чародеям. Однако встречались и такие демоны, изгнать или усмирить которых неподготовленному магу оказывалось не под силу — и тогда на сцену выходили далкрум на х`тоша — маги, сделавшие охоту на демонов своим ремеслом.

Среди них встречались и шарлатаны, и настоящие мастера, встречались те, кто служил Свету и кто открыто обращался к Тьме, взывая к Возлежащим на Дне с просьбой отозвать или усмирить в каком-либо месте своих распоясавшихся слуг, встречались те, кто предпочитал полагаться исключительно на заклинания, и те, кто сочетал боевое мастерство с магией, превращавшей их самих на короткое время в подобие демонов — неизменным, во всех случаях, оставалась лишь полумаска в виде птичьего клюва: символ профессии и одновременно — первый и основной артефакт, который использовали в своей работе далкрумы. Символика птичьей полумаски восходила к Чоддоку — одному из младших лунных богов, который, по легенде, выискивал и убивал демонов также, как хищный крачун выискивает и убивает змей.

— Бежать?.. — Лэйн отпил медовухи и подержал ее во рту, прежде чем проглотить — по сравнению с тем пойлом, которым ему приходилось довольствоваться последние два месяца, обыкновенная деревенская медовуха казалась просто божественным нектаром. — Я бы на вашем месте не стал торопиться. Кто знает, как все сложится?.. Если верить звездам, то Джадасам скоро станет не до вас.

— Звездам? — Изумился Бертун. — Прямо-таки звезды вам про нас рассказали, господин далкрум?

— Конечно. — Пряча усмешку, Лэйн сделал еще один глоток.

— Отец, да он смеется над нами! — Воскликнул Калил. — Вы ведь едете в Латтиму, верно?

Лэйн ответил молчаливой полуулыбкой.

— Возьмите меня с собой, прошу! — Взмолился юноша. — Хочу посмотреть как вы порежете этих морских демонов на куски!

— Я не артист и не даю представлений, — с холодком в голосе ответил Лэйн.

Но юноша не унимался:

— Я помогу вам! Прошу вас!..

Он осекся, потому что отец влепил ему оплеуху.

— Не лезь куда не просят, вояка! Если б не господин далкрум, кто знает, что бы с тобой стало? И так вся рожа в синяках, а ведь Скаты тебя и прирезать могли!

— И что? — Возмутился Калил. — Что же, я должен спокойно смотреть, как насилуют мою жену? Не хочу! Пока мы тут сидим, как трусы, так все и будет продолжаться — будут приходить и грабить нас, и бесчестить наших женщин!..

Отец влепил Калилу вторую затрещину.

— А что ты можешь изменить, дурак? — Насмешливо бросил Хенгар, старший сын. — Неужели твоей Виле было бы легче, если бы тебя зарезали у нее на глазах, а потом ее все равно бы снасильничали? Да и потом, что с того, что ляжет с ней какой-нибудь Скат? От нее не убудет. А если зачнет от него ребенка — плод потом можно и вытравить…

Калил скрипнул зубами и сжал кулаки — казалось, еще слово и он бросится на брата.

— Калил, послушай меня, — серьезным и настойчивым голосом проговорил Лэйн, предотвращая ссору. Когда младший сын Бертуна повернул к нему взгялд, продолжил:

— У каждого своя судьба. Есть судьба воина и судьба землепашца. Судьба бойца и судьба… судьба того, кто уступает силе. Нужно следовать своей судьбе, понимаешь?

— И что же, судьба дана нам с рождениями, владыками девятого неба? — Прищурившись, спросил Калил. — Вы верите в это?

Лэйн отрицательно покачал головой.

— Свою судьбу мы выбираем сами.

Калил замолчал, глубоко задумавшись; Бертун и Хенгар сидели с напыщенным видом — ведь спаситель их семьи, герой и чародей, как им казалось, целиком и полностью поддержал их сторону в споре со вспыльчивым и непутевым Калилом. Не желая продолжать этот разговор, Лейн демонстративно зевнул и потянулся… последнее, впрочем, он сделал зря, ибо левое плечо тут же отозвалось ноющей болью.

— Спасибо за угощение, хозяин. Где мне лечь?

Бертун хмыкнул и с хитроватой усмешкой взглянул на гостя.

— Щас, Гретта покажет, где… Или Санда? Ты им обоим приглянулся — выбирай любую.

Лэйн с интересом взглянул на двух зардевшихся дочерей Бертуна: старшая, Гретта, на лицо выглядела страшновато — рябая от веснушек и от оспы, которой переболела недавно… однако, у нее были красивые, добрые и немного печальные глаза, истосковавшиеся по любви, а нежные ее руки Лэйн запомнил, когда она перетягивала чистой тканью его плечо, накладывая повязку. Младшая, Санда — не в пример красивее: стройная как молодое деревце, с высокой грудью, с чистой бархатной кожей и длинной косой. Однако, она казалась холодноватой и не вполне искренней — желая самого лучшего мужчину (а Лэйн, без сомнения, был лучшим из тех, кого она встречала в своей жизни), она легко от него бы ушла, если бы в ее окружении появился кто-то другой, еще лучший. С другой стороны, Лэйна не принуждали ведь на ней жениться…

Итак, красивая фигурка или красивые глаза? Сложный выбор.

— Выбираю обеих, — решил Лэйн.

* * *

Утром он осмотрел лошадей, на которых приехали Джадасы, и выбрал из них лучшую; еще одну забрал в качестве заводной. У коновязи вертелся Калил, также присматривавшийся к лошадям.

— Вы едете в Латтиму, господин Лэйн, так ведь? Туда быстрее всего попасть через Красный Мост, но если не хотите заезжать в деревню, я могу показать вам дорогу в объезд. Да и до Красного Моста вам дорогу не так просто найти будет, если еще ни разу тут не были…

Лэйн молча взглянул на юношу и продолжил седлать лошадь. Было ясно, что Калил ищет лишь предлог, чтобы сбежать из дома.

— Так я скажу отцу, что… провожу вас до Красного Моста? — Просительным голосом произнес юноша.

Лэйн равнодушно пожал плечами.

— Как хочешь.

Калил бросился собираться в дорогу. Подошла Гретта — принесла горячих лепешек, которых напекла с утра. Лэйн поблагодарил и уложил лепешки в баул, но Гретта не уходила.

Стояла рядом, смотрела, как собирается ее первый — и, возможно, единственный — мужчина, как будто хотела что-то сказать, но не решалась. И лишь когда скрипнула дверь дома и на пороге появился Калил с сумкой, в которую он наскоро побросал самые необходимые в дороге вещи, она, наконец, заговорила:

— Господин Лэйн, какое имя вашего рода?.. — Она засмущалась, покраснела и опустила глаза. — Вдруг ребеночек будет…

Приставка «вадж» перед вторым именем означала указание на наставника: как правило, ильсильварцы, принимавшие идею о существовании «духовных наставников», с которыми можно общаться во снах и полагавшие, что помощью таких наставников они располагают, предпочитали не разглашать о них никаких сведений — однако, существовали секты, где образ «духовного наставника» сливался с конкретной личностью учителя или лидера секты, и тогда ученик, отрекаясь от родовых привязанностей, мог принять в качестве второго имени имя наставника.

Лэйн не принадлежал к этим сектам, но делал вид, что принадлежит: в большинстве случаев это избавляло его от необходимости называть свою настоящую фамилию, кроме того, Натари, когда-то обучивший его созданию офуд, был весьма известным и авторитетным далкрум на х`тоша, и именно благодаря его авторитету, связям и помощи в первое время Лэйн вообще пошел по стезе охотника на демонов. С Натари он познакомился в Лебергском университете, где старый далкрум преподавал демонологию и искусство создания офуд; к настоящему моменту Лэйн уже много лет не виделся с ним и не знал, жив ли еще учитель — ведь уже и в те годы, когда он учился в университете, тот был весьма преклонного возраста — сгорбленный, почти слепой девяностолетний старик. Лэйн взял имя учителя в качестве своего второго имени уже после окончания университета, не сказав об этом самому Натари ни слова; помимо всего прочего, для Лэйна этот шаг имел еще и символическое значение, как окончательный разрыв с прошлым, как вступление в новую жизнь, содержание которой с того момента должен был определять только он сам. Вот почему он не отказал Калилу, желавшему сбежать из дома: он слишком хорошо понимал этого юношу и считал, что каждый имеет право выбирать собственную судьбу — даже если эта судьба смертельно опасна или же идет вразрез с жизнью, которую человеку предписывает его происхождение.

О своем настоящем родовом имени Лэйн предпочел бы и вовсе не вспоминать — однако, лгать Гретте он не стал. Он назвался, но она, разумеется, не поверила, а он не стал ни убеждать ее, ни объяснять что-либо. Подошли Бертун и Калил — старик давал сыну последние наставления, и требовал, чтобы тот дал обещание сразу после Красного Моста вернуться обратно на хутор.

Калил, как мог юлил, прижатый к стенке, был вынужден дать обещание. Бертун, кажется, успокоился — но Лэйн понимал, что свое обещание юноша даже и не собирается выполнять.

Они выехали со двора и направились на юго-запад; Калил несколько раз пытался завязать разговор, но Лэйн не поддерживал его попыток и ехал молча, в результате чего юноша вскоре перестал донимать его. На привале, однако, Лэйн заговорил сам: расспросил о дорогах и даже заставил спутника нарисовать примитивную карту на земле.

— Едем к Мосту, — сказал далкрум. — Предупреди меня, как будем подъезжать.

Можно было тащиться по лесам, полям и окольным дорожкам, но в этом случае путь стал бы тяжелее и по времени удлинился бы как минимум вдвое; Лэйн решил, что нет смысла проявлять чрезмерную осторожность, и лучше поскорее добраться до Красного Моста, а оттуда — до Латтимы. Это решение подразумевало, в свою очередь, риск повстречать на дороге очередную группу энтикейцев, ищущих, кого бы ограбить — и играть с ними в догонялки на открытой местности, располагая только мантрами и ножами, Лэйну не хотелось. Поэтому он распаковал большую сумку и извлек из нее серебряную полумаску, которую одел, но сдвинул назад таким образом, чтобы ее можно было скрыть капюшоном плаща. Следом за полумаской из сумки были извлечены два толстых наруча необычной формы — две великолепные игрушки, которыми карлы расплатились за уничтожение досаждавшего им демона. Лэйн закрепил наручи, а затем аккуратно скрестил руки и прикоснулся пальцами правой руки к левому наручу, а пальцами левой — к правому, дабы проверить, как они работают. Одновременно с касанием пальцев, надавивших на определенные металлические выступы, ему пришлось задействовать свой Тэннак, ибо эти две игрушки воплощали в себе соединение как магии, так и механики. Послышались легкие щелчки, элементы наручей пришли в движение — открыв рот, Калил с изумлением смотрел, как на руках далкрума сами собой формируются два небольших изысканных арбалета. Лэйн критически осмотрел их, затем полез в сумку за болтами, но арбалеты мешали ему рыться в ней, и тогда он велел Калилу достать болты. Среди кожанных и бумажных свитков, смены белья, свертков с едой, запечатанных кувшинов, футляров непонятного предназначения, коврика для медитаций, спального мешка, мисок, котелков и еще уймы всевозможных мелочей Калил отыскал связки коротких металлических болтов, основная часть конструкции которых состояла из стали, но вдоль длинного и тонкого наконечника каждого из них шли узкие острые серебрянные полоски. Лэйн забрал у юноши болты и стал заряжать свои чудные наручи, вставляя болты в нижнюю их часть.

— А как из них стрелять? — Спросил Калил. — Вы сначала натягиваете тетиву на одном, потом на другом… потом пускаете болт… А не быстрее ли из обычного лука?

— Ничего не надо натягивать, — ответил Лэйн, продолжая заряжать обоймы. — Устройство само захватывает болт и готовит его к выстрелу, нужно лишь указывать ему с помощью ума, желания и движения энергий Тэннака, что делать и когда стрелять.

— Ого! — Восхитился Калил. — Вот это магия! А мне можно попробовать?

— Нет. — Отрезал Лэйн.

Заполнив обойму, он сделал по одному выстрелу из каждого арбалета, целясь в рыхлую землю — пальни он в дерево, выковыривать их потом можно было бы долго, да и серебряные полосы неизбежно помялись бы. Потом вновь прикоснулся пальцами к неприметным выступам, одновременно задействуя Тэннак — и волшебные устройства с такими же негромкими щелчками вернулись в свое первоначальное состояние, сделавшись похожими на толстые наручи необычной формы. Маски и арбалетов должно было хватить на случай столкновения с небольшой группой врагов; в сумке оставались еще кисти, чернила и рулон бумаги — но этот, наиболее универсальный и наименее быстрый из своих инструментов, далкрум решил пока не трогать.

По дороге к Красному Мосту им встречались только ильсильварцы — бедная семья, понуро бредущая куда-то на восток, хмурый крестьянин с пустой телегой, бродячая полоумная нищенка, пытавшаяся вымолить у них милостыню. За несколько миль до поселка Калил предупредил далкрума о том, что Мост близок; они свернули с дороги, встали лагерем, и Лэйн отправил Калила в поселок — разузнать, что там происходит и есть ли там сейчас кто-нибудь из островитян — а сам занялся приготовлением ужина. Калил вернулся, когда уже начало темнеть и сообщил, что энтикейцев в деревне нет: впрочем, появляются они там и грабят, по словам местных, регулярно — половина домов уже опустела, так как многие предпочли уехать, чем разориться вконец, а те, кто остался, были чрезвычайно злы, но молчали, ибо наиболее смелых и говорливых люди Нандорфа уже пришибли — кого до смерти, а кого просто покалечили. В Латтиме, по слухам, все было еще хуже — пираты насиловали женщин, и каждый вечер напивались и начинали буянить, убивали ради забавы и поджигали дома горожан.

— Сколько их там, под началом Нандорфа? — Спросил Лэйн.

— Полсотни.

Далкрум рассеяно кивнул, задумавшись, а затем сказал:

— В Красный Мост мы не поедем, ночуем здесь, утром — сразу в Латтиму. Твоя помощь мне больше не требуется, дорогу ты показал. Пора возвращаться.

Калил с отчаяньем взглянул на своего старшего спутника:

— Я не хочу! Я не буду отсиживаться дома, пока тут идет война! Раммоны и Делбери уже собирали ополчение — жаль, я поздно об этом узнал!

— Почему поздно?

— Потому что их уже разгромили!

Лэйн засмеялся.

— Так что же, ты хотел бы погибнуть вместе с остальными?

— Нельзя сидеть сложа руки! — Горячо воскликнул Калил. — Надо что-то делать! У Раммонов и Делбери не получилось, но вы ведь далкрум и у вас есть волшебные вещи! Вы сможете!

— Может быть, смогу… — Лэйн вздохнул и пожал плечами. — А может быть и нет. Зато вот тебя наверняка убьют. А у тебя дома молодая жена. Подумай о ней.

— Ну как вы не понимаете! Я хочу ее защитить, поэтому и иду с вами! Что я смогу сделать, если пираты снова придут в наш дом? В другой раз вас может не оказаться рядом… Господин!

Прошу вас, возьмите меня с собой! — Внезапно Калил упал на колени. — Примите меня в ученики, пожалуйста!

— Нет, в ученики я тебя не приму.

Калил сник. Самая его потаенная, самая страстная надежда и мечта, разбилась вдребезги.

Лэйн поворошил костер длинной веткой и добавил:

— Впрочем, и прогонять тебя не буду. Каждый сам волен решать, какой судьбе ему следовать. Хочешь поменять судьбу мирного земледельца на судьбу вооруженного бродяги — твое дело. Почти наверняка ты пожалеешь об этом, но будет уже поздно… Смерть — это не такой уж плохой исход по сравнению с потерей рук, ног или глаз… Станешь калекой, будешь выпрашивать милостыню на улицах, питаться отбросами, смотреть на зверей в хлеву и завидовать их теплой, сытой жизни…

— Вы сейчас говорите, как мой отец! — Со злостью оборвал его Калил. — Но вы ведь и сами «вооруженный бродяга», разве не так?

— Все так, — кивнул Лэйн. — Я тебя не отговариваю. Я лишь предупреждаю о том, какой может стать судьба, которую ты так жаждешь… Ладно, это пустой разговор. Расскажи лучше о Раммонах и Делбери. Сколько людей они собрали? Как быстро их разгромили? Кто еще с ними был? Всех их поубивали или кто-нибудь остался?

— Сколько точно — не знаю, но их было больше, чем Джадасов, только это не помогло — пиратский ярл их сразу разбил. Конечно, с ними еще многие были. Всех не знаю, слышал еще про Латфора с сыновьями и про гнилозеров… ну, про тех, кто на Рясковом озере живет, мы их тут «гнилозерами» кличем… вот оттуда человек десять пришло. Про остальных не знаю. Часть ополчения поубивали, из остальных заложников взяли, а прочих отпустили.

— Ты ведь был в Латтиме? Хорошо знаешь город? Нарисуй карту, хотя бы примерную. Где у них там тюрьма, где ратуша.

Калил взял ветку и, высунув кончик языка от усердия, принялся чертить в пыли, а Лэйн, разглядывая невнятные каракули, время от времени задавал наводящие вопросы. В итоге примерное представление он все-таки получил, а подробности следовало выяснять уже по прибытии на место.

Они легли спать, а утром проехали поселок и миновали каменный мост над небольшой бурной речкой, которая называлась Яйнла — в честь девушки, упавшей с этого моста вскоре после его постройки и разбившийся об острые камни: речку, на берегах которой, по словам местных жителей, с тех пор можно было увидеть призрака молодой девушки, стали называть именем погибшей, а мост и выросший рядом с ним поселок — Красным, ибо кровь погибшей ненадолго окрасила воду реки в красный цвет.

Вскоре после после обеда они уже подъезжали к Латтиме. Когда Калил предупредил далкрума о скорой близости города, Лэйн повернул лошадей с дороги в лес. Встали лагерем, поели. Лэйн лег спать, приказав разбудить на закате — впрочем, проснулся он сам спустя несколько часов, полежал, понял, что уже не заснет, снял верхнюю одежду и устроил небольшую разминку перед глазами восхищенного Калила: стойки и движения стиля Обезьяны — без оружия, затем стиль Камышового Кота — уже с ножами. Искупался в холодной речке и переоделся в чистое. Перекусил. Солнце клонилось к закату. Калил с нетерпением ждал, что последует дальше.

— Ты со мной не пойдешь. Останешься здесь, будешь приглядывать за вещами и лошадьми, — распорядился Лэйн. — Поскольку заняться тебе все равно нечем — одежду мою постирай. Если до завтрашнего вечера я не вернусь — собираешь барахло и возвращаешься домой к отцу. Все ясно?

— Нет! Я хочу пойти с вами, господин! Я могу вам помочь!

— Конечно, можешь — и я только что объяснил, в чем будет заключаться твоя помощь.

— Но…

— Вот что, мальчик. — Холодно произнес Лэйн. — Либо ты остаешься со мной и беспрекословно выполняешь все, что тебе говорят, либо катишься на все четыре стороны. Любое нарушение приказа — идешь вон. Все ясно?

Калил понуро кивнул — впрочем, он был далеко не так сильно расстроен, как пытался показать. Пусть на правах слуги, но Лэйн принял его, а это позволяло надеяться, что в будущем Калил, возможно, все-таки станет его учеником.

Помимо ножей, маски, карловых наручей и перчаток с когтями, Лэйн взял с собой кожаный футляр, который прицепил за спину, поверх ножен — в футляр помещалось несколько листов бумаги, кисточка и маленькая баночка с тушью. Он не был уверен, что принадлежности для создания офуд ему понадобятся, но опыт подсказывал, что каждый раз, когда он решал оставить инструменты для магического письма среди прочих вещей — позже ему приходилось об этом жалеть.

Лэйн двинулся вдоль дороги и подошел к Латтиме, когда солнце уже скрывалось за горизонтом — и пока он выбирал оптимальное место для проникновения в город, стемнело совсем.

Входить через ворота он не хотел — у Джадасов, стоящих на страже, могли возникнуть ненужные вопросы и уж наверняка они захотели бы обыскать его и забрать все, что показалось бы им ценным, а поднимать шум на данном этапе операции в планы Лэйна не входило. В сумерках ворота закрыли, зажглись огни на сторожевых башнях, за частоколом начали мелькать фигуры Скатов, поставленных в ночную стражу. Стражи было немного, но она была, и Лэйн потратил около часа, учась предугадывать время появления Джадасов на интересующем его участке стены.

После того, как стража миновала этот участок в очередной раз, он быстро и ловко взобрался по частоколу, пользуясь перчатками с когтями, которыми он цеплялся за малейшие неровности стены подобно поджарому коту, вышедшему на охоту. Выждав момент, когда стража на башнях справа и слева смотрела в другую сторону, Лэйн перебрался через наименее освещенный участок стены, спрыгнул вниз, удостоверился, что остался незамеченным и направился в город. Чутье далкрум на х`тоша подсказывало, что духи города отнеслись к его появлению весьма настороженно — собственно говоря, их возможное недовольство и было одной из причин, в силу которой он для проникновения в Латтиму не прибегал ни к какой магии, полагаясь только на собственную ловкость и внимательность — однако, эта настороженность и неприятие могли дать негативный эффект в самом ближайшем будущем, когда магию ему все-таки придется использовать. Духи-хранители могли как создать неприятности, так и уберечь от них — и, поразмыслив над этим, Лэйн осознал, что взял футляр с бумагой и кистью все-таки не зря. Чтобы расположить к себе духов, в укромном месте он достал принадлежности, и на одном из листов, приложив тот к стене дома, вывел три иероглифа на маядвике9, расположив их вокруг центральной части листа: «Сын», «Защитник» и еще один иероглиф, который можно было бы перевести и как «Почитатель» или как «Обращение за помощью». Поскольку иероглифа Латтимы на маядвике не существовало, в центр листа Лэйн вписал название города на ильском языке. Беспокоиться о том, умеют ли духи читать, не следовало — имело значение то, что читать умел он сам: начертанное носило ритуальное значение и изменило тонкий баланс энергий между человеком и чужим городом, как только Лэйн, подождав пока высохнут чернила, сложил бумагу и спрятал ее под курткой, во внутреннем кармане с левой стороны груди. Город больше не казался чужим, настороженным и враждебным; Лэйн ощутил себя здесь «своим», энтикейцы же стали восприниматься как чужаки и грабители, навредившие самому Лэйну и его собственному жилищу — так, словно далкрум родился здесь и прожил много лет, и вернулся в родной дом после долгого отсутствия. Изменение самоощущения означало, что духи города поняли, для чего он здесь, приняли чужака как своего и с этой минуты благоволили Лэйну.

Стараясь оставаться незамеченным, он двинулся в ту часть города, где, по словам Калила, должны были располагаться Большой дом и городская тюрьма — оба здания находились совсем рядом друг с другом. Вскоре он услышал шум, крики и песни — пираты грабили очередной зажиточный дом, избивали мужчин и щупали женщин: своих дочек хозяину дома удалось отстоять, заплатив за них солидный выкуп, однако молодую служанку энтикейцы прямо здесь, в 9 иероглифический язык, созданный на базе ранних версий Искаженного Наречья, получил распространение в период Стханата, к настоящему времени забыт почти везде, за исключением нескольких магических традиций Ильсильвара и Алмазных Княжеств. доме, изнасиловали пять или шесть раз. Лэйн не стал вмешиваться — оставаясь в тени, подождал, пока все закончится и пираты повезут награбленное в ратушу, и незаметно двинулся следом за ними. К моменту, когда они достигли основного расположения Джадасов, была уже глубокая ночь; энтикейцы, оставшиеся в ратуше, после очередной бурной попойки спали — и те, кто вернулся после грабежа, присоединились к ним. Бодрствовала только стража — и в Большом доме, и в тюрьме.

На первый взгляд, тюрьма выглядела более предпочтительной целью для первой атаки: там находились злые и отчаявшиеся мужчины, осмелившиеся бросить пиратам вызов, и еще заложники, большинство из которых, скорее всего, также были способны держать оружие. Если освободить их — на стороне Лэйна враз окажется два десятка, а то и больше, союзников — однако, у этого плана, не смотря на очевидные плюсы, имелись и несомненные минусы: Лэйн не знал, сколько именно человек находится в тюрьме и что они собой представляют в качестве бойцов, смогут ли они действовать сообща, выполняя его команды — или же бездарно проиграют еще одну битву также, как проиграли предыдущую. Сколь тихо и аккуратно он бы не действовал, можно было не сомневаться, что о происходящем в тюрьме пиратам быстро станет известно, поскольку ни времени прятать трупы у него не будет, ни рассчитывать на то, что освобожденные люди станут вести себя абсолютно безмолвно и незаметно, не приходилось. Он знал, на что способен сам, но эти пленники, которых он собирался освободить, пока еще были темной лошадкой, рассчитывать во всем на которую было бы слишком опрометчиво.

Поэтому первоочередной целью становился Большой дом, где находилось не менее половины Джадасов — в то время как оставшиеся люди Нандорфа несли караул в тюрьме и на городских воротах.

Ратуша Латтимы представляла собой центральное Т-образное здание и несколько пристроек. Все это по большей части окружал забор, а там, где забора не было — высились глухие высокие стены основного здания. Лэйн обошел ратушу, оценивая возможные пути проникновения.

Было слышно, что во двор изредка выходят люди — кто по нужде, кто по иным надобностям — и это означало, что дверь в дом со двора, скорее всего, открыта. Рядом с воротами находилась низкая деревянная башенка, на которой скучали двое энтикейцев — можно было убить, затем убить тех, кто выходил во двор, затем проникнуть в дом… Нет, слишком рискованно: пока Лэйн будет занят в доме, со стороны тюрьмы или городских ворот к Большому дому может кто-нибудь подойти, убитых заметят и тревогу поднимут раньше времени. В конце концов Лэйн решил подняться по стене — под самой крышей виднелось чердачное окошко, которое, возможно, удастся открыть; а если нет — он заберется на крышу и спустится с другой стороны: не все же окна тут закрыты.

Спустя минуту он уже был наверху, на высоте сорока локтей над землей. Цепляясь железными когтями правой руки за стену, левой толкнул чердачное окошко — конечно, заперто.

Короткий заговор и несколько символов на маядвике, начертанные пальцем прямо в воздухе — воздействие слишком слабое, чтобы иметь гарантированный успех, но духи Латтимы сегодня были на стороне далкрума, заговор сработал, и когда он толкнул чердачное окошко в следующий раз — оно неожиданно легко поддалось, что-то щелкнуло, отлетело и покатилось по полу, ставни раскрылись — и вот, путь внутрь дома оказался открыт.

Лэйн осторожно проник на чердак и некоторое время ждал, пока глаза привыкнут к темноте. Этой меры, однако, оказалось, недостаточно: он мог здесь двигаться и драться, но пока все еще плохо представлял себе план помещения и главное, не мог понять, где же, среди груды старого барахла, находится дверь. Ощупывать и осматривать все тут можно было долго, а лишним временем Лэйна уже не располагал. Поэтому он надвинул на лицо серебрянную птичью полумаску — и тот час мир изменился: темнота расцвела бледными цветами, он отчетливо увидел и само помещение — сразу все, целиком, и даже то, что находилось за дверью, спрятанной в неприметной нише, за поворотом, по правую руку. Все запомнив и определив путь, далкрум поднял полумаску обратно — постоянно в том режиме, который задавала маска, находиться было нельзя в силу быстрого энергетического истощения: когда заканчивались запасы Тэннака, маска начинала пожирать силы Шэ, что могло привести в итоге к проблемам со здоровьем или даже к смерти, или, вернее, к вечному существованию на грани жизни и смерти, в виде белого призрака. Полумаска давала ему не только расширенное восприятие — скорее даже, это было наименьшее из того, что она могла дать — но для всего остального придет время чуть позже, когда он спустится вниз.

Как и следовало ожидать, дверь оказалась заперта. Простой заговор не помог. Пришлось доставать кисть и вслепую выводить в районе замка: «Время старит», «Трухлявое и непрочное», «Ломается от толчка» на маядвике. В центре, между тремя линиями надписей, он вывел большой иероглиф «Дерево». Подождал несколько минут, пока заклинание испортит дерево, и надавил, постепенно прикладывая все больше силы. Гвозди с легким скрежетом и стуком начали разрывать труху, дверь поддалась и, заскрипев, отворилась; навесной замок с вывалившейся из двери железной полосой, лязгнув, повис на второй части засова. Лэйн подождал несколько секунд, прислушиваясь к тому, что происходит в доме, а затем выбрался из чердака, закрыл за собой дверь и начал аккуратно спускаться вниз.

Он начал резню со второго этажа, а когда закончил на втором — спустился на первый: бесшумное перемещение от одной цели к другой, быстрые и точные удары ножом в основание черепа, в случае если жертва спала на животе или на боку, и, куда менее приятное из-за обилия крови перерезание горла в случае, если жертва спала на спине. К сожалению, там были не только энтикейцы, но еще и женщины, большая часть которых, вероятно, была взята завоевателями силой в Латтиме — для того, чтобы операция прошла идеально, нужно было резать глотки и им тоже, однако, у Лэйна имелись свои планы на этот город, да и помогавшие ему городские духи вряд ли бы одобрили убийство горожанок. Поначалу все шло хорошо, но когда один из пиратов на первом этаже задергался в предсмертной агонии, в то время как перерезанное его горло издавало негромкие звуки, напоминающие одновременно чавканье и сипение — одна из девок проснулась и завизжала, и началось веселье, потому что в этой комнате спали шестеро энтикейцев и три женщины, и Лэйн к тому моменту успел убить только троих. Он надвинул полумаску и превратился в белую тень — в этом полупризрачном состоянии, на пороге между миром духов и миром людей, он двигался чрезвычайно быстро и почти ничего не весил; обычным оружием повредить его было почти невозможно, но и его атаки повреждали не тела людей, а их Шэ и Тэннак, при том быстрого убийства не происходило, последствия могли быть самыми разными — от длительной болезни до паралича или даже недомогания и головокружения без каких-либо серьезных последствий. Поэтому, для убийства он из состояния призрака был вынужден выходить, становясь на эти доли секунды уязвимым. При правильном выборе тактики боя, «поймать» его в эти мгновения было почти невозможно: в состоянии призрака Лэйн перемещался от одной цели к другой и начинал удар, все еще оставаясь призраком, лишь перед самым завершением атаки он появлялся в мире людей. Потребовались три секунды для того, чтобы убить трех энтикейцев — однако, когда Лэйн закончил, разбуженные криком первой, орали еще и две другие женщины. Лэйн подумал, что его отец — самый знаменитый женоненавистник на востоке Ильсильвара — возможно, не так уж неправ…

От шума проснулись люди в соседних комнатах; Лэйн успел убить еще двоих — после чего в игру включились духи. Джадасы находились далеко от моря, и в силу этого их родовые духи полноценную поддержку завоевателям оказать не могли, однако, привлеченные тревогой людей, их страхом смерти и инстинктивным обращением к мистическим силам, связанным с их кровью и родом — духи сделали все, что могли. В состоянии призрака Лэйн видел дрейфующих в воздухе скатов, некоторые из которых закрывали энтикейцев, словно хотели защитить их, другие же бросались далкруму наперерез, стремясь повредить или хотя бы сбить с пути во время движения от цели к цели. Но духи-скаты были слабы и мало что могли сделать; своими ножами Лэйн рассек нескольких особенно надоедливых, на прочих же набросились внезапно появившиеся в доме карлики, лягушки с лицами людей, похожие на воинов призраки, тонкие существа в платьях до пола, делавшие их похожими на ходячие колпачки, коты, головы которых были словно слеплены из нескольких голов: полдюжины глаз и ушей, два или три носа, несколько челюстей… в общем, набежала вся та мелкая нечисть, которая давным-давно обитала рядом с жителями Латтимы, и которая, конечно же, не могла позволить чужим духам вторгаться на свою территорию. Чужаки были оттеснены, но продолжали сопротивляться: из-за воздействия, оказываемого ими, некоторые из Джадасов стали предугадывать места следующего появления Лэйна и направление его ударов; сталь зазвенела о сталь, все чаще Лэйн уже не мог убить цель с одного лишь удара, приходилось перемещаться из стороны в сторону, ранить и лишь потом добивать, а Джадасы, между тем, стремительно трезвея, облачались в доспехи и перемещались по дому группами, пытаясь взять юркого убийцу в клещи. Лэйн убил всех, но они успели подать сигнал тревоги: когда он вышел во двор, то едва не оказался проткнутым стрелой, выпущенной со сторожевой башни. Пришлось снова переходить в состояние белого призрака; до башни было двести локтей — Лэйн преодолел это расстояние за то же время, какое хорошему бегуну потребовалось бы на то, чтобы преодолеть двадцать. Взлетел по стене, убил обоих Джадасов и спрыгнул вниз, на улицу, гадая, где же сейчас Нандорф и почему ярла не было в Большом доме.

Путь к тюрьме он проделал в виде человека: в висках стучало, тело охватила слабость. Он слишком долго находился в состоянии призрака, следовало сделать перерыв и восстановить резервы. Ярл со своими ближайшими подручными мог разбойничать в другой части города, или отправиться проверять караул на воротах, или мог находиться в тюрьме, развлекая себя в пыточной камере задушевной беседой с каким-нибудь пленным — в любом случае, основное сражение еще предстояло, и до этого времени в состояние белой тени Лэйну лучше не входить.

В тюрьме уже знали о том, что на энтикейцев в ратуше совершено нападение. Несколько здоровяков-северян вышли из тюремных ворот в направлении Большого дома в тот момент, когда Лэйн подходил к зданию — что избавило его от необходимости снова карабкаться по стенам, выискивая удобное место для проникновения внутрь. Не сбавляя шага, далкрум прикоснулся к наручам и развернул арбалеты — два выстрела, затем, с перезарядкой в полторы секунды еще два — и вот, два человека выведены из строя. Следующие двое схватили щиты; Лэйн выстрелил по ногам — один из энтикейцев упал, другой успел увернуться; Лэйн немедля всадил два болта в тело упавшего и извлек ножи, показывая противнику, что готов драться честно. Северянин бросился вперед, размахивая топором; Лэйн тут же вытянул руки и хладнокровно выпустил следующие два болта северянину прямо в живот. А затем наступило время ножей: ведь все четверо были все еще живы, а Лэйн не любил оставлять за спиной врагов, пусть даже и тяжело раненых. Четыре удара в горло, а затем — последние шаги к воротам тюрьмы.

Тюремное здание имело форму квадрата с четырьмя башнями; в дальней части внутреннего двора находилась закрытая решеткой яма, также узников держали в камерах в самом здании. Во дворе Лэйн заметил трех человек — двух он убил и едва не застрелил третьего, но по одежде и отсутствию оружия пришел к выводу, что этот работник, вероятно, из местных, и не стал его убивать. Зайдя в здание и двигаясь по его периметру, Лэйн еще несколько раз натыкался на местных — внутри, при свете факелов и ламп, опознать их можно было по росту и по чуть более смуглой, чем у завоевателей, коже. Энтикейцев в тюрьме было немного, он быстро убил всех, но несколько раз переходить в состояние призрака все же пришлось: каждый из четырех коридоров перекрывали решетки — и, не желая терять время на поиски ключей, Лэйн превращался в призрака и проходил между прутьями. Очистив здание, он приказал местным открыть все камеры, сам же, забрав ключи от большой ямы, отправился во двор. Для конца октября погода была довольно теплой — но только не для людей, которые сутками были вынуждены находиться на открытом воздухе, без теплой одежды, впроголодь, засыпая, сидя в холодной грязи. Из ямы на Лэйна взглянули два десятка мужчин — большинство из них сидело, обхватив себя руками, чтобы хоть как-то согреться; некоторые ходили по грязи. Все были измождены беспрерывной борьбой с голодом и холодом, многие кашляли. Лэйн открыл замок и, прежде чем опустить вниз лестницу, несколько секунд разглядывал пленников, которых собирался освободить. У некоторых из них были такие лица, что, повстречай их Лэйн в темном переулке в обычное время — его руки сами непроизвольно потянулись бы к ножам.

— Я Лэйн вадж-Натари, — представился далкрум. — Я пришел, чтобы освободить ваш город от пиратов. Кто может держать оружие — присоединяйтесь ко мне. Кто не в силах — не мешайте.

Не покидайте тюрьму, в городе есть еще как минимум один крупный отряд северян. Разберемся с ними, потом можете уходить.

Несколько человек заговорили разом — одни называли свои имена, другие спрашивали о том, что происходит и силами какого военноначальника Латтиму освобождают от завоевателей.

Когда Лэйн сказал «Никого нет, я тут один» — ему не поверили, но затем кто-то из пленных пораженно спросил «Неужели тот самый далкрум?» — и заключенные, повернувшись к товарищу, принялись расспрашивать его о том, что ему было известно об освободителе. Лэйн никогда не стремился к славе, но не мог отрицать, что иногда она бывает полезна: в своей среде он был известен как один из лучших охотников за демонами в Ильсивальре, и даже за пределами профессиональной среды время от времени находились люди, которые слышали о нем. И не только люди: карлы, когда им потребовалось уничтожить дхаану10, обратились именно к нему исключительно из-за его репутации.

Один за другим, бывшие заключенные выбирались из ямы; некоторые уже не были в силах самостоятельно подняться наверх по деревянной лестнице, и проделали этот путь с помощью товарищей; троих вынес на руках здоровяк по имени Эдус Делбери, при том один из этих троих, как оказалось, мертв — он заболел с первого дня заключения и беспрестанно кашлял, затихнув только минувшим вечером, его товарищи надеялись, что он заснул и наконец пошел на поправку, 10 Демон из черного дыма и огня. но когда его хотели перенести наверх, оказалось, что тело уже окоченело. Двум другим нужно было оказать помощь как можно скорее, иначе они также рисковали расстаться с жизнью.

В это время во двор стали выходить пленники, находившиеся не в общей яме, а в камерах — всем хотелось посмотреть на героя, в одиночку перебившего дюжину Джадасов (о том, что ранее в ратуше Лэйн перебил вдвое больше, они еще не знали). Среди них, вероятно, были и преступники, но разбираться, кто и за что сидит, у далкрума не было ни возможности, ни желания — так что, можно сказать, что в каком-то смысле в ту ночь он просто объявил всеобщую амнистию.

Знакомясь с освобожденными людьми, Лэйн обратил внимание на крепкого телосложения женщину двадцати пяти — тридцати лет — коротко стриженная, одетая в мужскую одежду, на женщину она была мало похожа. Ее звали Хейла Равентаж, она была дочерью охотника и росла без матери. Последние несколько лет Юден, ее отец, тяжело болел, и его работу — вполне, между прочим, успешно — выполняла Хейла. Говорили, что она девственница и никогда не ложилась с мужчиной, но, строго говоря, это было не так, поскольку отец принудил ее делить с ним постель, когда ей не исполнилось еще и восьми лет; это сожительство продолжалось до двадцати лет, пока Юден не заболел лихорадкой. Физическая близость ей удовольствия не приносила, но она научилась ее терпеть; иногда ей хотелось завести собственную семью, мужа и детей, все как у других, но эти желания были довольно мимолетны и быстро проходили. Она совершенно не умела быть женственной и не знала, как обращаться с мужчинами. Когда Раммоны и Делбери бросили клич, созывая всех выступить против грабивших городки и поселки Джадасов, Хейла откликнулась на зов — с копьем и луком она обращалась лучше большинства мужчин в ополчении.

Ильсов разбили, сопровождавших ополчение женщин изнасиловали, не избежала этой участи и Хейла — однако, как женщина она была мало привлекательна, и, кроме того, относилась к тому, что вытворяли с ее телом, с полным равнодушием — поэтому Джадасы быстро потеряли к ней интерес и заперли в тюрьме вместе с остальными пленными. Частично свою историю Хейла расскажет Лэйну позже — а тогда, во дворе латтимской тюрьмы, он впервые обратил на нее внимание и сделал в уме пометку: по тому, как она говорила, по ее взгляду, жестам и общему впечатлению уверенности — она вполне могла подойти на роль одного из офицеров той небольшой армии, которую Лэйн планировал тут сформировать в самом ближайшем будущем.

Заперли ворота; всю еду, которую удалось отыскать в тюрьме, бывшие заключенные немедленно съели; больных поместили в теплые помещения; оружие, ранее принадлежавшее Джадасом, разобрали — и, кроме того, опустошили еще и склад с тем оружием, которым пользовалась тюремная стража до прихода завоевателей. Образовавшаяся в итоге голодная и грязная толпа особого восторга у Лэйна не вызвала, но это было лучше, чем ничего.

Поскольку ратуша находилась совсем рядом, из бойниц тюрьмы факелы и суета у Большого дома были замечены сразу — это означало, что Джадасы уже рядом.

— Нас им не достать, — довольно сообщил Фал Делбери, дядюшка здоровяка Эдуса. — Пусть тащат лестницы и лезут на крышу, а мы — ха-ха — будем постреливать в них из бойниц!

Луков при обыске оружейной было обнаружено три, и один самострел — считай, по одному стрелку на каждую из стен. «Да уж, могучая оборона…», — насмешливо подумал Лэйн.

— Им нужно просто подождать, и мы сами выйдем, — возразил Марнин Раммон. — Ну, или с голоду околеем. Еды-то нет.

— Не будут они ждать, и на стены не полезут, — сказал Лэйн. — Я бы на их месте поджег тюрьму и уходил бы из города — слишком мало их осталось, чтобы Латтиму удержать. В Энно или к Коршунам, не знаю уж, куда там они захотят идти…

— Скорее уж, в Огвин, — подал голос Таэн эс-Латоль, до завоевания бывший капитаном латтимской стражи. Он хотел сказать что-то еще, но не смог — на пожилого вояку напал приступ кашля. Хотя он был посажен в тюрьму задолго до бунта Раммонов и Делбери, и поэтому оказался не в яме, а получил в свое распоряжение целую камеру — в заключении он сильно простыл и чувствовал себя препаршиво.

— Это что за место? — Спросил Лэйн, дождавшись, пока Таэн откашляется и вытрет седые усы. — И почему туда?

— Городок к юго-западу от нас, в паре дней пути. Там… там…

Кашель снова прервал речь старика.

— Там обосновался ярл Эдвульф по прозвищу Багряный Мед, — ответил Марнин Раммон вместо Таэна. — Тоже из этих, из Джадасов.

— Сколько у него людей?

— Четыре десятка.

В это время к ним — разговор происходил в большой комнате на первом этаже тюрьмы — со второго этажа спустился Джайк Раммон и с тревогой сообщил, что Джадасы, кажется, собираются выдвигаться к тюрьме.

— Пора уходить! — Фал подскочил на месте и направился к дверям. — А то и правда, сожгут тут живьем!..

— Никто никуда не уходит. — Четко и раздельно произнес Лэйн.

Фал отмахнулся — мол, кто запретит? — и не замедлил шага; тогда Лэйн развернул на левой руке арбалет и выстрелил Делбери в ногу. Фал упал на пол, вопя от боли; Лэйн быстро вывел в воздухе иероглиф «Молчание» и словно толкнул незримую надпись в сторону лица упавшего; Фал захлебнулся собственным криком. В пронзительной тишине, наступившей после этого, Лэйн проговорил:

— Я убил здесь десять человек и больше двадцати — в ратуше. Джадасов осталось немного, но эти оставшиеся организованы и готовы к бою. Мы справимся с ними, если вы будете делать то, что я говорю. Кто-нибудь хочет возразить? Если да, пусть просто поднимет руку, — во мгновение ока в руках Лэйна, словно по волшебству, появились два длинных ножа. — Я ее отрежу и продолжу, потому что времени на споры у меня нет.

Он повернул голову справа налево, оглядывая людей, которых только что освободил. Все молчали, сидели как каменные изваяния и не шевелились.

— Сейчас мы выйдем во двор, вы откроете ворота и перегородите проход чем придется — столами, досками, всем что под руку попадется. Вы должны привлечь внимание Джадасов и удерживать этот проход как можно дольше… но долго и не придется. Для Джадасов вы — легкая цель. Не атакуйте их и не отступайте, просто держите оборону. Возьмите все щиты, что есть и держите их поднятыми, чтобы закрыться от стрел. Если они не захотят сразу атаковать — оскорбляйте их и провоцируйте на атаку. Всем все ясно?

Он вновь обвел взглядом усталых и грязных людей. Слабое заклятье, наложенное на Фала, уже рассеивалось, и звуки, издаваемые раненным, снова становились слышны.

— А вы что будете делать? — Спросил Марнин Раммон. Демонстрация силы, устроенная далкрумом, его не напугала и прямой взгляд с его стороны Марнин встретил спокойно.

— Убивать. — Коротко ответил Лэйн. — Продержитесь несколько минут — это все, что от вас требуется.

Марнин и Таэн кивнули, следом за ними подтвердили свою готовность и остальные.

Вышли во двор; посмотрев, как бывшие заключенные открывают ворота, Лэйн перевел взгляд на противоположную стену. Ровная и не слишком высокая: карабкаться по ней будет неудобно, вот взбежать в самый раз — что, под мантрой скорости, тут же и было проделано. На крыше, не выпрямляясь, Лэйн огляделся, убедился, что заключенные успевают возвести баррикаду до того, как первые Джадасы доберутся до них, перебрался на другую сторону крыши и спрыгнул вниз. Побежал по пустой темной улице, свернул на первом же перекрестке, еще одна пробежка и снова поворот — так, чтобы в итоге вновь оказаться на городской площади, но уже за спинами подступающих к тюрьме Джадасов. Выглянув, он увидел, что Скаты еще не начали атаку — они грозили людям, укрепившимся в воротах тюрьмы, а те поносили их в ответ. Среди Джадасов Лэйн заметил поджарого мужчину сорока пяти лет, вооруженного и одетого лучше прочих — он вел себя как лидер, из чего следовало, что это, вероятно, и есть ярл. Джадасов было полторы дюжины — Нандорф собрал всех, кто еще оставался в живых, чтобы противостоять неведомой угрозе. В отличии от раздетых и сонных пираатов, перебитых Лэйном в ратуше, и в отличии от застигнутых врасплох в тюрьме — эти энтикейцы были готовы к бою и жаждали его.

Перебранка закончилась быстро, Нандорф приказал атаковать. Из-за хлама, наваленного бывшими заключенными перед воротами, атака пиратов увязла. Конечно, эта преграда не была способна задержать их надолго — владеющие оружием намного лучше своих противников, лучше организованные и вооруженные, они быстро прорвали бы оборону, выстроенную голодными и изможденными латтимцами, поэтому Лэйн не стал ждать, и выдвинулся сразу, как только увидел, что энтикейцы бросились в атаку. Он не бежал — шел вперед быстрым, размеренным шагом, не суетясь, определяя для себя очередность целей. По ходу движения его Тэннак привел в действие карловы наручи, заставляя их раскрыться и принять боевую форму. Больше половины болтов он уже растратил, но оставшихся должно было хватить — Лэйн ощущал чародейское оружие, сцепленное с его Тэннаком, как продолжение собственного тела, и даже когда болты покидали обойму и устремлялись вперед, он продолжал их чувствовать до тех пор, пока они не достигали цели. Он начал стрелять, как только оказался достаточно близко, чтобы быть уверенным, что не промажет — к сожалению, метать болты на большое расстояние эти два ручных арбалета не могли, и силы удара не хватало, чтобы пробить доспехи даже вблизи, но на короткой дистанции из-за фантастической скорострельности карловы арбалеты представляли собой страшное оружие. Лэйн успел убить четверых пиратов, выпуская снаряды с задержкой не более полутора секунд, а поскольку стрелял он сразу с двух рук, для убийства этих четверых ему хватило лишь трех секунд.

Энтикейцы, заметив, что их товарищи падают, стали оборачиваться назад; Лэйн расстрелял еще пятерых, тратя на каждого по три-четыре болта — пираты закрывались щитами, отскакивали и уворачивались. Лэйн подумал, что убивать их со спины, безусловно, было и проще, и безопаснее.

Он мог бы пострелять еще, выискивая бреши в защите противников — целясь по ногам или неожиданно меняя направление выстрела — но в этом случае мог бы не успеть свернуть арбалеты, потому что оставшиеся быстро двигались к нему, собираясь взять в кольцо. В это время бывшие заключенные, перебираясь через баррикаду, готовились напасть на пиратов сзади; Нандорф заметил это и крикнул своим, веля перегруппироваться. Выполнить этот приказ энтикейцы уже не успели: Лэйн свернул арбалеты и взялся за ножи; он уже успел восстановить достаточно сил, чтобы снова перейти в состояние призрака. Быстрый рывок от одной цели к другой, к третьей, к четвертой… он не приближался к Нандорфу, окруженному духами его родового тотема, опасаясь увязнуть в столкновении с ними, сделавшись уязвимым для ярла: он ждал, пока духи Латтимы не потеснят чужаков, а сам в это время уничтожал оставшихся энтикейцев. Некоторым удавалось отбить его удары, но не многим: поскольку они не успели встать так, чтобы защищать спины друг друга, Лэйн, перемещаясь по полю боя, всегда появлялся позади противника и наносил единственный точный удар — либо в шею, если она была открыта, либо по внутренней стороне бедра, перерезая бедренную артерию, после чего немедленно исчезал, устремляясь в виде быстрой, как молния, белой тени к следующему врагу.

В итоге, остался только ярл и двое его подручных: подняв щиты, они стояли спина к спине — понимая уже, что этот бой проигран, но готовясь сражаться до конца. Выбравшиеся из тюрьмы люди окружили их, Лэйн вышел из состояния призрака и встал напротив ярла.

— Сдавайтесь, — предложил Лэйн. — И сохраните жизни.

— Проваливай в ад, демон! — Процедил Нандорф. На ильском он говорил почти без акцента — сказывались долгие годы, отданные грабежам и торговле. — Кто тебе поверит?

— Ладно.

Лэйн развернул арбалеты, переместился в виде призрака к одному из пиратов и вышел в мир людей, стоя на одном колене. Он немедленно выстрелил с обеих рук и тут же переместился обратно к Нандорфу. Болты вошли пирату в ноги, раздробив колени. Энтикеец упал. От дикой, невыносимой боли здоровый и сильный мужчина стал корчиться на земле и истошно орать.

— Мы можем взять вас и живыми, — сообщил Лэйн. — Но в этом случае целых костей у вас будет меньше.

Нандороф ответил ему взглядом, полным бессильной ярости.

— Сдавайтесь. Последний шанс.

Еще несколько секунд ярл размышлял, затем, процедив проклятье, бросил оружие на землю, его товарищ сделал тоже самое.

— Свяжите их. — Велел Лэйн бывшим заключенным.

Когда это было проделано, и два последних пирата были связаны и поставлены на колени, Лэйн достал один из своих ножей и подошел к Нандорфу вплотную.

— Говорят, что по вашим обычаям, умереть как скотина, не держа оружия в руках — это большой позор?

Он перерезал горло Нандорфу, а затем второму энтикейцу. Северянина с перебитыми коленями и других, выведенных им из строя немного раньше, Лэйн приказал перебить выпущенным из тюрьмы пленникам — что последние тот час же с воодушевлением и проделали.

Глава 20

Лэйн собрал совет в ту же ночь, когда освободил от энтикейцев Латтиму, хотя его и просили дать освобожденным из тюрьмы людям возможность поесть, умыться и отдохнуть. Но поддаться на уговоры означало потерять как минимум сутки, поскольку бывшие пленники, получив возможность поесть и выспаться, начали бы приходить в чувство лишь к следующему вечеру, а рассылать вестников перед началом ночи смысла не имело — итого, пришлось бы ждать до следующего утра. Лэйн узнал у Таэна имена наиболее влиятельных горожан и немедленно послал за ними, прося прибыть в ратушу — иные горожане, привлеченные шумом на площади, появились сами для того, чтобы узнать, что тут происходит. Пока ждали приглашенных, бывшие заключенные все же получили возможность перекусить — пираты, готовясь к зиме, забили кладовые огромным количеством награбленной в округе снеди.

Когда прибыли все приглашенные и самый большой зал ратуши оказался полностью заполнен, Лэйн призвал собравшихся к тишине и сказал, что это собрание не будет долгим. Он объявил о том, что собирает свой отряд, целью которого является освобождение Гирнезы — так, еще со времен Стханата, называлась северо-восточная область Ильсильвара от Алгафаритских гор до Минзаля: после падения Небесных Избранников долгое время эта область была отдельным королевством, пока наконец не вошла в состав королевства ильсов. Каждый, продолжал Лэйн, кто пожелает, может присоединиться к нему, однако присоединившийся должен осознавать, что дисциплина в данном отряде будет поддерживаться безукоснительно, и наказание за ее нарушение может быть весьма жестким, вплоть до смерти в случае, если упомянутое нарушение причинило отряду вред или создало угрозу его безопасности. Все, кто желают присоединиться, могут заявить об этом прямо сейчас; от остальных же Лэйн просто ожидает любой помощи, которая потребуется отряду — деньгами, оружием и снаряжением — отказ же от предоставления этой помощи в условиях войны будет рассматриваться как предательство и пассивная помощь врагу, и соответствующим образом караться. Лэйну пытались возразить — он сказал, что не собирается смягчать свои требования и уважать права и свободы, обычные для мирного времени; он пришел сюда не для того, чтобы дискутировать, а для того, чтобы избавить от энтикейцев этот город и весь регион; Латтима — лишь первый, но далеко не последний его шаг на этом пути. Когда он попросил встать тех, кто готов пойти под его руку — Хейла поднялась одной из первых, за ней, подумав, встал Марнин и Таэн, а там и остальные — приблизительно половина от числа тех, кто собрался в зале.

Горожанам Лэйн поручил позаботиться о больных и найти одежду и вещи первой необходимости для тех, кто вступил в его отряд. Когда он уже собирался распустить собрание, один из горожан заявил, что не мешало бы заодно выбрать и нового бургомистра, поскольку предыдущий, уличенный в помощи Раммонам и Делбери, публично подвергся «Разъятой цепи», а после его тело было повешено Джадасами на площади и снято лишь два дня тому назад. Лэйн дал согласие; после короткого обсуждения горожане проголосовали за Барна Эбрида — солидного, темно-рыжего мужчину пятидесяти лет, владевшего несколькими торговыми лавками в городе; кроме того, ему принадлежали медные рудники на Фандлере. За сим горожане разошлись, забрав с собой тяжело больных; бывшие заключенные стали искать место для ночлега, другие же — греть воду для того, чтобы помыться. Напоследок у Лэйна спросили, как будет назваться его отряд, что заставило его задуматься на одну или две секунды.

— Финнайр.

На стханатском это слово означало «белый призрак» и одновременно использовалось в современном ильском языке именования больших белых сов, обитавших в Гирнезе и других северных регионах страны. Чоддок, которого охотники за демонами считали своим покровителем, по легенде, мог превращаться не только в орла-змееяда, но в различных иных хищных птиц — в том числе и в сову.

Лэйн поел и немного поспал, после чего взял одну из Джадаских лошадей (а вернее — одну из лошадей, которых Джадасы отняли у местных) и съездил за город, забрать Калила. По возвращении он разбудил нескольких людей из числа тех, что вчера обязались следовать за ним и отправил их к Раммонам, Делбери и другим крупным семьям, уже пострадавшим от руки Скатов.

Остаток дня был заполнен организационными хлопотами. В данный момент в отряде, за вычетом больных, насчитывалось семнадцать человек, способных держать в руках оружие — но с каждым днем людей будет становится все больше: придут члены крупных гирнезских семьей, придут горожане Латтимы и жители окрестных деревень, наконец, встанут в строй те, кто заявили о своем желании сражаться под командованием Лэйна, но пока не могли этого сделать по причине болезни. Чтобы все это разношерстное сборище превратилось в дисциплинированный военный отряд, в качестве первейшей меры требовалась организация — и Лэйн назначил первых своих капралов и лейтенантов. В Лебергский университет отец некогда отдал его для изучения воинского дела — предполагалось, что Лэйн по окончании университета сделает карьеру военного в королевской регулярной армии. Однако, Лэйн увлекся магией; кроме того, личное развитие, оттачивание собственных талантов всегда привлекало его больше, чем лидерство и руководство; но знания, некогда полученные в Леберге, теперь могли найти свое применение.

Обеспечение и регулярные тренировки — вот второе и третье, о чем следовало позаботиться. Не всех, кто хотел присоединится к отряду, стоило бросать в бой — повара, конюхи, врачи и оружейники нужны были отряду не меньше, чем солдаты. Лэйн нашел нужных людей; тренировками он поручил заняться Таэну эс-Латолю, но, поскольку капитан стражи был нездоров, обязанность по организации учебного процесса легла на плечи одного из его заместителей, Валода Иртвенида. Стрельба из лука, упражнения с копьем, мечом и щитом — ничего сложного, требовалось лишь довести несколько простых движений до автоматизма, а главное — научить членов отряда действовать по команде как одно целое, знать свое место в строю, знать, что можно ожидать от товарищей справа и слева, и быть уверенным в том, что рядом есть тот, кто прикроет в бою твою спину.

Прошло двое суток. За это время численность отряда выросла до двадцати восьми человек; Лэйн назначил Марнина Раммона своим заместителем и поручил ему вести дела в его отсутствие, а сам, прихватив Калила и Хейлу (Калила — для того, чтобы было кому готовить обед и чистить лошадей; Хейлу — потому что охотница лучше, чем кто-либо еще, знала все дороги и тропы в этой местности), поехал на юго-запад. Не было никаких сомнений, что Эдвульф Багряный Мед уже знает о том, что произошло в Латтиме; Лэйн полагал, что застанет его отряд в пути к освобожденному городу — так и произошло. Он почти уже подъехал к Огвину, когда заметил двигающийся на северо-восток отряд; развернулся, сделал крюк и вернулся к дороге; когда отряд Эдвульфа прошел мимо, выбрался на дорогу и последовал за ним. Отряд Эдвульфа передвигался медленнее, чем мог бы, умей все его воины ездить верхом — однако, для морских разбойников занятие это было не слишком привычное, и даже те, кто умели обращаться с лошадьми, держались в седле не слишком уверенно. Лэйн дождался, пока стемнеет и северяне встанут лагерем на ночь, а затем применил ту же тактику, что и в Латтиме: выждал, когда ночь перевалит за половину и все как следует уснут, а часовые потеряют бдительность; подкрался и убил часовых, а затем принялся методично вырезать спящих. Хотя перед началом операции он и прикрепил к двум шатрам и дереву поблизости по одной офуде так, чтобы они образовывали равносторонний треугольник — при том каждая из офуд содержала три парных иероглифа «Утрата внимания», «Утрата родства» и «Усталость и бессилие» с иероглифом «Люди моря» в центре — родовые духи Скатов, не смотря на заклинание, ослаблявшее родовые связи между ними и людьми, продавили барьеры Лэйна и пробудили ото сна нескольких энтикейцев, а те, в свою очередь, заметив мертвых часовых, подняли крик и шум. Лэйн не стал искушать судьбу и в состоянии белого призрака растворился в ночи; то, что в эту ночь он перебил более половины отряда Эдвульфа Багряного Меда, его вполне устраивало. Утром пираты стали рыскать по лесам, ища убийцу; Лэйн, Калил и Хейла отступили и схоронились — охотница знала эти леса намного лучше завоевателей. Поскольку пираты все расширяли и расширяли круг поиска, расстояние между отдельными их группами увеличивалось — и Лэйн решил, что ждать новой ночи не стоит. Он уничтожил одну из групп, после чего отступил вместе со спутниками, еще дальше в леса, где благополучно отдохнул до наступления темноты. К вечеру энтикейцы снова собрались вместе; они устали, потеряли две трети людей, но понимали, что спать нельзя — тот, кто устроил на них охоту, по-прежнему был рядом. Они двинулись в обратный путь, в Огвин, и остановились для отдыха только утром; Лэйн, следовавший за ними все это время, атаковал лагерь и забрал жизни еще пяти человек прежде, чем поднялся шум. Лэйн снова ушел — хотя отряд Багряного Меда и потерял три четверти воинов, оставшихся хватило бы, чтобы разделаться с ним в открытом бою — состояние белого призрака хотя и давало значительные преимущества, особенно в схватке с противниками, которых эта способность Лэйна заставала врасплох, однако любая ошибка могла стоить далкруму жизни. Он знал свои сильные стороны, но не забывал, что любому из здоровяков-северян достаточно попасть по нему самому хотя бы раз, чтобы убить или вывести из строя — Лэйн даже и доспехов других не имел, кроме плотной кожаной куртки, поскольку любой дополнительный вес уменьшал его мобильность.

Итак, он отступил; пираты, более не останавливаясь, побросав свои вещи и мертвецов, устремились к Огвину — так, как будто бы деревянный частокол вокруг этого поселения мог защитить их от Лэйна. Напротив, в захваченном энтикейцами поселении у Лэйна появлялись дополнительные возможности: дождавшись ночи, он, как и в Латтиме, заручился поддержкой местных духов, униженных и разозленных вторжением захватчиков. В Огвине не было ратуши — ранее люди Эдвульфа захватили пять крупных домов и жили в них; сейчас же они все собрались в одном и заперлись на ночь. Огвинских женщин, которых они прежде держали в доме для постельных утех, теперь выгнали на улицу — захватчикам стало не до развлечений. Это была ошибка, потому что Лэйн развесил на стенах офуды с иероглифами «Быстрое распространение», «Большая сила» и «Поедающий древо» вокруг иероглифа «Огонь», подпер двери, обложил наглухо запертый дом хворостом и поджег. Дерево занялось мгновенно; через минуту весь дом пылал, как огромный костер. Нескольким Джадасам удалось вырваться наружу из окон — Лэйн хладнокровно расстрелял их из ручных арбалетов. Затем, убедившись, что гаснущее пламя не перекинется на другие дома, собрал жителей города, рассказал в двух словах о себе и призвал мужчин вступать в его отряд.

Из Огвина в Латтиму вместе с ним, не считая Калила и Хейлы, отправились еще семь человек, и столько же обещали прибыть позже. По прибытии в город Лэйн узнал, что численность «Финнайр» за время его отсутствия возросла в полтора раза, и еще две дюжины людей дожидаются его прибытия для того, чтобы обговорить условия вступления в отряд: лысоватый, невысокий, жилистый, длинноносый Лако Раммон вместе с сыновьями и племянниками желал, чтобы в отряд его принял самолично Лэйн, а не исполнявший обязанности командира Марнин, приходившийся Лако сыном; еще менее желал подчиняться Марнину Раммону заносчивый и ухоженный Адрус, глава рода Делбери. Адрус желал сражаться вместе с отрядом Лэйна, но не под его командованием — простреленная нога Фала Делбери недвусмысленно намекала, каким будет образ действия капитана «Финнайр», если ему что-то не понравится в поведении подчиненных.

Лэйн ответил, что его это не устраивает: конечно, Делбери вольны делать все, что посчитают нужным, но о своих планах посторонним он сообщать не станет и рассчитывать на их помощь не будет. Этот ответ Адруса удивил и раздосадовал.

— Глупо отказываться от лишних клинков, в вашем-то положении! — В сердцах бросил Делбери.

— Мне нужен дисциплинированный и управляемый отряд, где каждый знает, что ему делать, — ответил Лэйн. — А не бестолковая толпа, где каждый делает что хочет. Толпу вы уже пытались собрать — напомнить, чем это кончилось?

Некоторое время они спорили, но каждый остался при своем. В итоге Адрус уехал, а с ним — часть Делбери, но другая часть решила остаться, ибо глава рода сказал им, что хотя сам и не собирается подчиняться какому-то выскочке, препятствовать вступлению в отряд своим сыновьям и племянникам не станет. Лэйн посмотрел, как идут тренировки под руководством Валода и выздоравливающего Таэна, решил несколько хозяйственных и организационных вопросов, назначил дополнительных офицеров и, позаимствовав в одной из лавок Барна Эбрида карту местности, стал изучать пути к замку Энно, захваченному Морскими Котиками. Замок держали два ярла — Рэйв Лисий Хвост и Фарлунд Полпальца, под их началом находилось более ста головорезов; не оставляло сомнений, что они уже знают о событиях в Латтиме и скоро узнают об Огвине. Лэйн боялся, что Вигго не станут спешить, пошлют весточку союзникам и выступят к Латтиме совместно с Орденом Лилии, обосновавшемся в замке Ротан. В этом случае Латтима была бы обречена: при всех своих талантах, противостоять одновременно и северным варварам, и рыцарям-чародеям Лэйн бы не смог. Поэтому, отдохнув, далкрум вместе с Калилом и Хейлой отправился в сторону Энно. Но Вигго не стали звать союзников — с их отрядом Лэйн повстречался на середине пути. Отряд энтикейцев насчитывал восемьдесят человек: их вел Фарлунд, другой же ярл остался в замке. Лэйн повторил трюк, который использовал с Джадасами, однако Вигго вели себя намного осторожнее: зная уже, как действует противостоящий им враг, они поставили в караул четверть всего отряда. Затаившись, Лэйн выжидал удобного момента, но спустя два часа караульные разбудили следующие два десятка, а сами легли спать. Стража менялась еще два раза, из лагеря ночью никто не отлучался и Лэйн, зря прождав до утра, вернулся к своим спутникам в некоторой задумчивости. Несколько часов он отдыхал, затем они отправились догонять выдвинувшихся к Латтиме энтикейцев. У Лэйна появилось несколько идей, как можно достать Котиков, но даже в случае их успешной реализации становилось ясно, что он лишь немного сократит численность отряда, но не остановит его. Поэтому с ночными диверсиями он решил пока повременить: нужно было как можно скорее предупредить горожан о предстоящей осаде. К счастью, Хейла знала более короткие пути к городу: они обогнули, а затем обогнали отряд Котиков, и явились в Латтиму за четыре часа до того, как к городу подступили Вигго.

Лэйн и Таэн провели срочную мобилизацию среди горожан: пятидесяти финнайрцев для обороны было явно недостаточно, учитывая, что городские укрепления ничего серьезного из себя не представляли. Вигго с ходу полезли на стены: в некоторых местах стены были таковы, что забраться на них можно было даже без помощи лестниц. Первый штурм отбили, при том Котики убитыми и раненными потеряли четырех человек, а защитники города — двоих. Котики отступили, встали лагерем и начали рубить деревья, сколачивая из них грубые и широкие лестницы, по которым можно было взбегать на стены, а также, повалив самое толстое дерево, принялись обтесывать его, готовя простой таран, нести который могли десять-двенадцать человек. Ночью Лэйн перелез через стену; сочетание мантры незаметности и отводящей глаза офуды делало его практически невидимым до того момента, пока он не раскрывался для атаки. Выжидать было бессмысленно — Вигго караулили лагерь все также бдительно — поэтому Лэйн, выбрав место на самой границе лагеря, развернул арбалеты и начал расстреливать часовых. Он убил четверых и мог бы поразить вдвое больше, прежде чем до него добрались бы, однако, не желая получить стрелу или метательный топорик в спину, он отступил в лес сразу после короткой атаки. Вигго повскакали на ноги, не менее половины отряда бросилось за ним в погоню. Чередуя мантры скорости и незаметности, Лэйн отвел преследователей подальше от лагеря, а затем зашел им в спину, сделал четыре выстрела и снова ушел. Он повторил этот прием еще два раза — в итоге, когда под утро Котики вернулись в лагерь, их отряд потерял пять человек убитыми и одиннадцать — раненными. А Лэйн перелез через городскую стену со стороны, противоположной лагерю пиратов, поел и лег спать: он знал, что еще несколько часов все будет спокойно — Котикам требовалось завершить приготовления к штурму, начатые еще вчера.

Когда наблюдателям, дежурившим на стенах, стало ясно, что штурм вот-вот должен начаться, Лэйна разбудили. Поручив командование обороной Марнину и Таэну, Лэйн вновь перелез через стену и скрытно приблизился к лагерю энтикейцев. Когда начался штурм, Лэйн появился в лагере и устроил резню среди остававшихся там раненных — их крики услышали остальные энтикейцы и прекратили штурм. Энтикейцы бросились назад, к своим товарищам, но Лэйн, перебив раненных, не стал дожидаться толпы разъяренных варваров — под мантрой незаметности он снова растворился в лесу. На этот раз, наученные горьким опытом, Вигго преследовали его недолго, вернулись в лагерь и стали считать потери — итого, выходило, что потерял их отряд уже более четверти от своего первоначального состава. Дело склонялось к вечеру, но было еще светло; Фарлунд приказал начать новый штурм, поскольку было ясно, что если они отложат атаку до следующего дня, их станет еще меньше. На этот раз в лагере никого не осталось. Лэйн подождал, пока атакующие не полезут на стены, а затем, под дополняющими друг друга эффектами мантры и офуды, приблизился к пиратам. На этот раз он хотел убить не просто нескольких человек и уйти, а выцеливал предводителя. Фарлунд Полпальца, давно уже не молодой, хитрый и осторожный пират, не спешил лезть на стены в первых рядах атакующих; закрываясь от стрел щитом, он верхом на лошади перемещался внизу, руководя своими людьми.

Поскольку он все время двигался и был защищен доспехами, то представлял неудобную мишень для стрельбы — и Лэйн не стал разворачивать арбалеты, а с помощью «белого призрака» переместился на круп лошади, воткнул нож пирату в горло и тут же, снова нырнув в состояние призрака, ушел с этого места. Смерть предводителя штурм не остановила, но привлекла внимание тех, кто находился на земле, а не на стенах: к Фарлунду бросились, чтобы закрыть его щитами от стрел и оказать необходимую помощь. Пользуясь этим, Лэйн развернул арбалеты, убил нескольких и ушел, как только энтикейцы бросились к нему; спустя короткое время вернулся и убил еще нескольких — и поступал так до тех пор, пока штурм не был прекращен и те, кто лезли на стены, не попрыгали вниз, осознав, что поддержки и подкрепления не будет, поскольку на находящихся внизу нападает коварный и смертельно опасный враг. Боевой дух энтикейцев упал, пошли разговоры о том, что следует возвращаться в Энно, поскольку отряд потерял уже более половины бойцов, ни разу так и не вступив в настоящее сражение, ибо что первый недолгий штурм, что второй — славной битвой назвать было никак невозможно: защитники Латтимы тупо отпихивали от стен лестницы и беспорядочно обстреливали атакующих из луков, при том, не располагая ни хорошими стрелками, ни качественными луками, они почти не повредили отряду Вигго. Каждый из Котиков стоил, как минимум, троих защитников, и до сих пор, даже сильно уменьшившись в числе, они легко могли бы перебить все городское ополчение и всех членов еще не обученного отряда «Финнайры» — если бы не тот единственный враг, который чувствовал себя среди могучих морских воителей словно лиса в курятнике.

Рассудив, что ночь в ожидании его нападения проведут без сна все или почти все оставшиеся Вигго, Лэйн вернулся в город и отдыхал до утра. Он собирался вновь атаковать Вигго в спину, если они, уставшие и невыспавшиеся, решат опять затеять штурм; если же они пропустят этот день, он выцепит несколько целей следующим вечером или ночью, а может быть — и вечером, и ночью.

Командование над отрядом Морских Котиков принял сын Фарлунда Йон Три Косички — отважный и сильный молодой воин, заплетавший свои густые рыжеватые волосы в три длинные косы. Вместе с Котиками в середине дня Йон подошел к воротам Латтимы и вызвал на бой «белого демона», на ломаном ильском языке он поносил далкрума, называя его трусом, навозным червем, шудхо 11 и крысой, не способной сражаться в честном поединке. Лэйну сообщили о вызове, он дал несколько простых указаний Марнину и Таэну, после чего вышел на мост из калитки в слегка покореженных ударами тарана воротах. Йон, вооруженный мечом и щитом, стоял на середине моста; прочие энтикейцы находились позади него, на другой стороне рва.

Убрав руки за спину, Лэйн неторопливо двинулся вперед; Йон разглядывал его со смесью гнева и удивления.

— Ты меньше, чем я думал. — Недовольно произнес молодой вождь, когда далкрум приблизился на расстояние пяти шагов. Йон был выше его на две головы и весил по меньшей мере вдвое больше; худощавое, поджарое, слегка сутулое тело далкрума не шло ни в какое сравнение с красивым и мускулистым телом молодого варвара. Казалось, что Йон способен разорвать Лэйна надвое, просто взяв за руки и потянув в стороны — неудивительно, что непритязательный и даже жалкий вид противника раздосадовал северянина, жаждавшего боя с чем-то поистине могучим и ужасающим, что в одиночку сумело уничтожить почти пятьдесят Вигго и вдвое больше — Джадасов.

Вместо ответа Лэйн быстро вытащил из-за спины руки — арбалеты на них уже были раскрыты — и молча выстрелил Йону в лицо. Три Косички успешно закрылся щитом, однако ноги его при этом стали открыты, и, в то время как болт первого арбалета с глухим звуком вонзился в дерево щита и застрял там, болт со второго пробил бедро северянина насквозь. Йон упал, Лэйн немедленно выстрелил еще раз — в другую ногу, и в голову, как только утративший от боли способность здраво оценивать происходящее северянин опустил щит ниже. Железный болт вошел Йону под нижнюю челюсть; Три Косички дернулся еще несколько раз, но было видно, что это уже агония. Его товарищи замерли, ошеломленные безмерной подлостью и коварством врага; в наступившей тишине Лэйн что было силы пнул умирающего в голову и проорал:

— Ни чести, ни славы, ни богатства вам тут не будет, ублюдки! Что, захотели нашей земли?! Подохните как свиньи, все до единого!

Тишина взорвалась яростными воплями, северяне рванулись к ненавистному врагу, на посыпавшиеся на них сверху стрелы они не обращали внимания. «Белый демон» вот здесь, совсем рядом, бежать ему с моста некуда — так им казалось. Лэйн хладнокровно выстрелил четыре раза, не сумев, впрочем, нанести врагам существенного урона, после чего надвинул на лицо птичью полумаску и переместился в состоянии призрака за спины врагов. Четыре выстрела, новый прыжок, еще четыре выстрела — его тактика мелких и коротких «укусов» по-прежнему показывала себя безупречно. В итоге, потеряв убитыми и раненными еще десять человек, пираты закрылись щитами и стали отступать к лагерю, а Лэйн, изрядно истощенный к этому моменту длительным нахождением в состоянии «белого призрака», ушел в город, поел и снова лег спать.

Из восьмидесяти человек, пришедших под стены Латтимы, осталось менее тридцати, половина из которых была ранена; после недолгого совещания энтикейцы решили уходить обратно в Энно. Лэйн проснулся под вечер, узнал, что вражеский лагерь покинут и приказал Хейле и Калилу готовиться к очередному путешествию. Прежде, чем отбыть из города, он отправил Джайка Раммона на юг, а Кервина Интарлида на северо-восток — собирать сведения о Лилии и Коршунах; Марнину и Таэну он велел возобновить тренировки «Финнайр», добавив в них ежедневные упражнения в верховой езде.

Лэйн и его спутники выехали из города уже в темноте и двигались по дороге до середины ночи, но так и не догнали отступающих энтикейцев: похоже, те вовсе решили не останавливаться в эту ночь. Лэйн пожалел лошадей, встали лагерем. Не считая времени, потраченного на убийство Йона и на последующий недолгий бой, Лэйн продрых весь предыдущий день и поэтому спать ему не хотелось; он отправил Калила на боковую, а сам сел у костра. Развешанные вокруг лагеря офуды с заклинаниями обнаружения должны были предупредить далкрума, если к ним приблизится кто-нибудь посторонний. Хейла тоже осталась у костра — поговорить с героем ей хотелось больше, чем спать. Они общались и раньше, в дороге и на стоянках, во время охоты на Джадасов Эдвульфа и во время первой поездки в сторону Энно — больше по делу, но не только: 11 Мелкий и слабый демон, похожий на темный сгусток. Не способен всерьез навредить человеку, но легко может его напугать неожиданными звуками, ощущением присутствия, искажением вида предметов в темноте и кошмарными снами.

Лэйн обычно молчал, но иногда на него находило желание поговорить — в эти минуты он рассказывал Хейле и Калилу о духах, которые их окружают. Хейле далкрум казался пришельцем из какого-то другого мира, которого она совершенно не знала, в ответ она неуверенно говорила о повадках зверей и о том, где лучше продавать снятые шкуры — она не была уверена, что Лэйну такие темы интересны, но он, казалось, слушал внимательно, не перебивая. Хейла влюбилась в него, искренне и беззаветно; за всю ее жизнь это был первый мужчина, которого она полюбила.

Как женщина она далкрума, впрочем, совершенно не интересовала — только как проводник и товарищ; обычно он легко заигрывал с женщинами, но здесь, понимая, что чувства со стороны одинокой и некрасивой Хейлы будут, скорее всего, самыми серьезными, общался с ней тепло, но сохранял определенную дистанцию, не позволяя себе ни намека на флирт, ни даже шуток на эту тему.

В ту ночь они о многом поговорили, при том говорил в основном Лэйн, нашедший в лице Хейлы благодарного слушателя. Слишком давно он не общался ни с кем просто так, ни о чем и обо всем сразу — он привык к одиночеству, но потребность в простом человеческом общении никуда не пропала, хотя в силу обстоятельств и оказалась подавлена. Хейла в ответ рассказала ему все о себе, и даже о том, что не рассказывала до сих пор никому — как в восемь лет ее совратил отец и как последующие годы принуждал сожительствовать с ним; в этой порочной связи она видела причину своих неудач с мужчинами.

В ходе рассказа она вдруг заметила усмешку на лице Лэйна, оборвалась на полуслове и сжалась. Она открыла ему свою душу, а он, человек, которого она полюбила и которым восхищалась, как богом, в ответ смеется над ней — это было для нее хуже удара ножом в сердце.

— Что смешного?! — Сквозь зубы выдавила она, со всей силы сжимая кулаки для того, чтобы не расплакаться.

Лэйн словно очнулся: его отсутствующий взгляд вновь обратился к вещам и людям, окружавшим далкрума в данную минуту, он вдруг понял, насколько неуместной и обидной должна была показаться Хейле его усмешка, и поспешил объясниться:

— Прости. Я смеюсь не над тобой, а над самим собой. Подобное притягивает подобное; мы раз за разом впускаем в свою жизнь то, к чему привязаны — неважно, привязаны мы любовью или ненавистью — и я в этом смысле совсем не исключение. Куда бы я не пошел, мне постоянно встречаются люди, которые не могут найти общий язык со своими отцами… И этот мальчик, — Лэйн кивнул в сторону спящего Калила, — не исключение… Уже столько лет я хочу жить своей жизнью, перевернуть эту страницу, ни в чем не быть на него похожим — и все зря: то, что я хочу забыть, раз за разом возвращается ко мне, как будто бы окружающий мир специально хочет напоминать мне о нем снова и снова. Возможно, я слишком к нему привязан — хотя, как и в твоем случае, эта привязанность основана на ненависти, а не на любви.

Жесткое выражение сошло с лица Хейлы: она вдруг поняла, что безукоризненное и совершенное существо, которому она была готова поклоняться, как богу, имеет за спиной путь, заполненный отнюдь не только лишь одними героическими свершениями и восхождением от славы к славе. Она подумала, что тени прошлого терзают Лэйна, может быть, не меньше, чем ее саму, и осторожно спросила:

— Он… тоже?..

— Нет-нет, — Лэйн покачал головой. — Ничего такого не было. В чем-то он противоположность твоего — никогда не шел на поводу страстей, наоборот, всегда их подавлял… безукоризненный и чистый…

Лэйн замолчал. Хейла не задавала вопросов, предоставляя далкруму возможность решать самому, что говорить, а что нет, и спустя какое-то время Лэйн продолжил:

— Мой отец принес обеты Ордена Незапятнаных. Слышала о них?

Хейла сделала неопределенное движение головой.

— Кажется, они не пьют вина… и не спят с женщинами?..

— Да, все верно, — кивнул Лэйн. — И еще множество подобных «не». Никаких страстей, ничего низменного. Это светлый Орден, задача которого — очистить человеческую природу от сил, привнесенных в нее Луной и Горгелойгом, во всем уподобиться бесстрастным и совершенным ангелам Небес. Орден немногочисленен, поскольку предполагает жестокую аскезу: полный отказ от земных удовольствий, постоянные духовные практики, молитвы и самоистязания с целью подавить слабую и неверную плоть и целиком подчинить ее духу. Обеты принимаются не все: только те, в исполнении которых человек уверен. В тысячу раз лучше не принимать обет, чем принять и не исполнить, ведь если обет нарушен, поправить уже ничего нельзя: нарушивший уже не может считаться Незапятнанным. Мой отец принадлежал к знатному роду, но поскольку он не был старшим сыном в семье, то и обязанности продолжать род не имел, и поэтому в возрасте шестнадцати лет принес обеты Ордена Незапятнанных. Дед, как говорят, был в гневе, поскольку планировал породниться с другим родом, но со временем остыл и принял выбор отца; кроме того, он надеялся, что со временем эта «блажь» пройдет и природа возьмет свое. Однако, мой отец — человек железной воли: шли недели, месяцы и даже годы, а он по-прежнему сторонился женщин, не пил вина, не ел ничего, ласкающего вкус, не предавался развлечениям, а целыми днями либо молился, либо посвящал себя тренировкам с оружием, изучению военной тактики и стратегии. Его фанатизм пугал родных, к нему в качестве служанки приставили красивую молодую девушку, которая смотрела на него глазами, полными обожания, но и к ней он оставался равнодушен.

Прошло несколько лет. Как-то отец заболел; моя бабка, которая немного разбиралась в ведовстве, сварила приворотное зелье и под видом лекарства велела служанке подать это питье отцу, объяснив ей, что это и как надлежит действовать дальше. Отец выпил зелье, и разум его помутился; служанка легла с ним в постель и без труда совратила. Это был единственный раз, когда мой безукоризненный родитель нарушил обет целомудрия — и в эту самую ночь был зачат я…

Лэйн замолчал, вперив взгляд в горящий огонь. Хейла поднялась и положила в костер еще пару поленьев. Затем она вернулась на место, показывая, что готова слушать дальше.

— На утро, осознав, что произошло, отец пришел в бешенство. Он прогнал служанку, а когда бабка встала на ее защиту и проговорилась, что любовное зелье служанка поднесла с ее ведома — разъярился еще больше. Он проклял всю нашу семью, весь род, сказав, что подлость и ложь несовместимы с достоинством аристократа, и что род наш обречен и должен закончится. Он собирался бросить все, одеться в рубище и уйти — по счастью, до этого не дошло; но дед выслал его в отдаленное имение, запретив появляться в родовом замке. Проклятье его, однако, вскоре начало осуществляться: его старший брат, мой дядя, который должен был наследовать земли и титул, упал с лошади и вскоре умер; сестра моего отца и ее муж, зная, что отец в опале, отравили жену дяди и его детей для того, чтобы сделаться наследниками. Это дело раскрылось; дед начал войну с графством, из которого происходил его зять и где последний вместе с женой нашли убежище. Войну дед выиграл и публично казнил собственную дочь и ее мужа, хотя никакой радости ни эта победа, ни совершенное правосудие ему не доставили. Случившееся подкосило и его самого, и его жену, мою бабку, и когда умер дед, она наконец призвала моего отца обратно. Он ответил отказом — в то время он делал карьеру в королевской армии, и вернулся в родовой замок лишь тогда, когда его мать умерла. Говорят, она сварила ядовитое зелье и выпила его, сведя счеты с жизнью. Когда это произошло, король велел отцу вернуться и принять наследство. Нехотя он повиновался, ведь тем самым оказывался нарушен еще один обет Незапятнанных — не владеть ни людьми, ни землями, ни каким-либо ценным имуществом — но долг перед родом и королевский приказ перевесили его личные пристрастия. Когда он вернулся, то первым делом прогнал из замка мою мать… мне в то время было всего пять или шесть лет. Позже, повзрослев, я пытался найти ее, но не смог — некоторые говорили, что она повесилась, другие — что уехала в город и стала шлюхой, но никто не знал в точности; отец же всегда говорил, что она была рада получить деньги и уехать подальше, но я ему не верю. Я не исключаю даже, что он убил ее и где-то спрятал тело, мстя таким образом за обет, который она когда-то заставила его нарушить… Нет, он совсем не злодей: наоборот, он почти святой — одержимый фанатик, идущий к своей великой цели — но все, что способно отвлечь его от этой цели, исказить его путь, который должен быть идеально прямым, приводит его в исступление. Излишне и говорить, что я никогда не получал от него ни любви, ни тепла — я всегда был для него молчаливым укором, напоминанием о некогда совершенном грехе, изъяне, без которого вся его история могла бы стать совершенно другой. Для него было бы лучше, если бы меня вовсе не существовало. Не скрою, он дал мне хорошее образование, но никогда формально не признавал своим наследником. По его мысли, я должен был сделать военную карьеру, стать офицером королевской армии — а может быть, сделаться блистающим рыцарем света, разъезжающим по миру и совершающим великие подвиги и благородные сумасбродства, которые хоть как-то смогли бы оправдать и сгладить позор моего рождения. Среди учителей, которые у меня были, особенно запомнился мне один — краснокожий уроженец острова Джанбро, невысокий, лысый и крепко сбитый. Не знаю, слышала ли ты когда-нибудь о джанбройцах? Их остров расположен на юге Вельдмарского архипелага, они не используют ни доспехов, ни щитов, ни какого-либо тяжелого оружия, живут как дикари, в хижинах из соломы и пальмовых листьев, ходят голыми, не считая набедренных повязок и кожаных лент, которыми перед боем обматывают локти и голени. Все мужчины на острове практикуются в боевых искусствах; они умеют сражаться, но не так, как мы — с тех пор, как их остров был открыт и впервые завоеван, лучших мастеров острова начали выписывать к себе знатные и богатые семьи, ибо джанбройцы являются непревзойденными мастерами кулачного боя и легкого оружия вроде ножей и кастетов. Мой наставник был одним из таких путешественников: за двенадцать лет, проведенных в нашем замке, он заработал достаточно, чтобы безбедно прожить остаток дней; после того, как я поступил в Лебергский университет, он уехал на родину. Надеюсь, он благополучно добрался до дома и открыл там свою школу, как всегда мечтал… Хотя их оружие уступает нашему, и сам остров неоднократно оказывался под властью то одного вельдмарского герцога, то другого — именно этот человек, мой наставник, впервые показал мне, что в мире есть и другие пути, кроме того, что определен для меня отцом. Я понял, что не хочу жить жизнью, правила которой устанавливает за меня кто-то другой, но какой должна стать моя собственная жизнь, я еще не знал. В университете я увлекся магией — во многом из-за того, что отец терпеть ее не мог — и так познакомился с далкрумом Натари Ванскейджем, который и стал моим вторым учителем. Он научил меня ремеслу охотников за демонами, провел посвящение, после которого я получил серебряную полумаску Чоддока и овладел силами, которые она давала, свел с нужными людьми, помог получить первые контракты. Жизнь, которую он для меня открыл, оказалась намного интереснее скучной военщины или бессмысленного светского времяпрепровождения. Я оттягивал завершение обучения как только мог, взял дополнительные курсы, убеждал отца подождать еще год или два.

Поначалу он верил в эту ложь, но затем стал что-то подозревать; люди, которых он отправил в Леберг, выяснили, что военную кафедру я забросил давным-давно и целиком посвятил себя изучению мистики. Он прислал письмо, в котором требовал моего немедленного возвращения; оплачивать обучение он более не собирался. В ответ я распрощался с ним, написав, что теперь-то, когда мое присутствие перестанет его тревожить, он, наконец, сможет вздохнуть свободно и зажить в гармонии с самим собой. Поскольку денег не было, мне пришлось отложить дальнейшее обучение и на некоторое время уехать; несколько удачных контрактов подправили мои дела, я вернулся в Леберг и узнал, что отец приезжал туда и был в страшном гневе от того, что в университете меня «развратили». Но мне уже не было до него никакого дела; пусть его проклятье сбудется и наш род угаснет — если я когда-нибудь решу завести семью, то дам своим детям иную фамилию, и это будет уже совсем другой род. Вот так… Я думал, что оставил прошлое позади, но то и дело оно возвращается ко мне: я притягиваю в свою жизнь людей, которые напоминают мне об отце.

Лэйн замолчал. Хейла сидела, вертя в пальцах щепку и не зная, что сказать. Наконец, она спросила:

— А кто научил тебя стрелять?

— Сам научился. — Ответил Лэйн. — У меня была пара ручных арбалетов, и, помимо тренировок с магией и с ножами, в свободное время я учился стрелять, жалея только о том, что заряжать их приходится слишком долго. Но совсем недавно судьба преподнесла мне чудесный подарок: карлам, живущим под Фандерскими горами, потребовалось уничтожить демона из жара, копоти и черного дыма, который уже неоднократно появлялся в их владениях и убивал их.

Несколько раз они успешно заманивали эту тварь в ловушки и удерживали в них какое-то время; но проходили десятилетия и даже века, и демон находил способ вырваться на свободу, и раз за разом он становился умнее и злее. Я убил дхаану, хотя это и было нелегко, он едва не разорвал меня на части, однако старые магические ловушки карлов, хотя и были разрушены, но все еще ослабляли его; перед боем я усилил их офудами, остальную часть дела решили мантры и маска. Я не взял золото, хотя карлы предлагали его столько, что можно было купить баронство — вместо этого они расплатились со мной вот этими двумя великолепными устройствами…

Лэйн с любовью провел ладонью по одному из наручей.

— Ты настоящий герой, — сказала Хейла; внимательный слушатель, впрочем, мог бы различить потаенную грусть в ее голосе: она слишком отчетливо понимала, что никогда не будет любима человеком, которым по-прежнему восхищалась и в которого так неожиданно для себя влюбилась бездумно и безоглядно. Одно то, что он позволил себе быть откровенным с ней, означало, что она совершенно не интересует его как женщина — ибо перед женщиной, которую Лэйн хотел бы завоевать, он никогда бы не стал выказывать слабости, никогда бы не стал говорить о своих семейных неурядицах и о том, что, по сути, значительную часть своего жизненного пути он построил на противостоянии воли отца, желавшего воспитать из Лэйна благородного паладина.

— Я очень рада тому, что повстречала тебя. Не только потому, что ты спас мою жизнь… Ты живешь в каком-то совершенно другом мире, и благодаря тебе я увидела кусочек этого мира. Я… я не знаю, как объяснить то, что чувствую. Моя жизнь однообразна и скучна; повседневность, одиночество, грязь — вот что ее заполняют. Окружающие меня люди живут так, как жили всегда, ни о чем не задумываясь, каждый серый день похож на другой, все заполнено тысячью мелких и бессмысленных дел, которые приходится делать, чтобы перейти в следующий день, такой пустой, как и предыдущий… Мы живем…

Она запнулась, подыскивая подходящее слово.

— …по инерции, — подсказал Лэйн.

— Что это?

— Это когда ты выпрягаешь лошадь из телеги на горке, и не замечаешь, как телега начинает катиться вниз по наклонной дороге сама. Ее никто не тащит, она движется сама, и чем дальше — тем быстрее. Даже если горка закончится и дорога вдруг станет ровной, телега все равно будет катиться еще какое-то время. Сама по себе, без всякой цели просто будет ехать куда-то.

— Да! Именно так. Но благодаря тебе я знаю теперь, что жизнь может быть и другой!

Можно в эту телегу запрячь лошадь и самому решать, куда ехать. Ты это сделал. Тебя готовили совсем для другой жизни, но ты живешь так, как выбрал сам. Может быть, поэтому ты настолько силен — хотя, прости, по виду и не скажешь — ты не растрачиваешь себя на то, чтобы соответствовать чьим-то ожиданиям, не действуешь так, как принято, не следуешь этой… как ее?.. инерции, которая влечет всех…

Она хотела сказать еще многое, но не находила слов. Лэйн слушал с полуулыбкой.

— Ты меня сейчас захвалишь, — мягко произнес он. — Скоро светает. Ложись спать.

— Но… я не хочу! Лучше я посижу до утра…

— Нет, не лучше. Завтра мы весь день проведем в пути и неизвестно, что будет ночью, — голос Лэйна по-прежнему был мягок, но теперь под мягким шелком ощущался металл. — Ложись спать. Это приказ.

Ослушаться она не посмела. Хейле казалось, что она слишком взволнована всей этой беседой и не сможет заснуть — но стоило ей закрыть глаза, как спустя несколько минут она уже негромко похрапывала во сне. Калил с бормотанием и полустоном перевернулся на бок — ему снилось что-то не слишком приятное.

Лэйн сидел у костра и долго разглядывал двух спящих людей, которые доверились ему и увидели в нем шанс изменить свою судьбу. Он вдруг ощутил, что ответственен перед ними и не имеет права их подвести. Это было плохо, как и любая привязанность, поскольку возникало нечто, что ограничивало его свободу — однако, создавая свой отряд, он знал, что рано или поздно это случится. Позже, он еще будет винить себя за каждую смерть среди людей, доверившихся ему — а то, что эти смерти будут, уже и сейчас можно было не сомневаться. Он поднимет всю северную Гирнезу против завоевателей, но когда сюда для подавления сопротивления выдвинутся рыцари-чародеи из Ордена Лилии, то погибнет много людей прежде, чем его родина снова станет свободной.

* * *

Они ехали весь следующий день и часть ночи, и лишь к середине второго догнали спешно отступающих энтикейцев. Лэйн ждал ночи, но ночью враги не остановились. Не щадя ни лошадей, ни самих себя, они продолжали путь — и нельзя было не признать, что это было весьма разумно с их стороны, ведь они бежали от смерти. Лэйн не был доволен этой гонкой, хотя и старался относиться к происходящему философски. Рано или поздно, враги должны будут остановиться.

Терпение — залог удачной охоты, пусть даже сейчас он охотился на людей, а не на демонов.

Под утро энтикейцы достигли замка. Мост был поднят, они стояли на краю рва — грязные, уставшие, окруженные измученными лошадьми — и кричали своим, чтобы их впустили, постоянно оглядываясь по сторонам, ожидая, что незримый убийца вот-вот появится перед ними и не веря еще, что сумели спастись. Но никто не появился. Со скрипом подъемный мост пошел вниз, и вскоре энтикейцы вошли в замок.

Лэйн, Хейла и Калил подъехали к Энно спустя час. Не совсем вплотную: остановились, когда башни замка стали различимы среди веток деревьев.

— Надо отъехать подальше, — сказала Хейла. — Эту местность я знаю хуже, чем ту, что вокруг Латтимы. Подальше в лес, чтобы не заметили.

Лэйн покачал головой.

— Нет, остановимся недалеко от дороги. Я уверен, они сейчас пошлют гонца в Ротан.

Нужно его перехватить.

Лагерь они разбили, впрочем, не у самой дороги, а чуть подалее, чтобы огня не было видно. Дежурили по очереди. Спустя два часа мост снова опустился. Два вооруженных всадника, миновав его, спешно направились на юг — но не настолько спешно, чтобы обогнать «белого призрака». Когда ветви деревьев скрыли энтикейцев от смотровых башен Энно, Лэйн внезапно появился на крупе одной из лошадей, точно и сильно ударил варвара ножом, вгоняя клинок в основание шеи, и тут же переместился на вторую лошадь. Второго он лишь ранил, но сразу убивать не стал; сбросил на землю и допросил прежде, чем перерезать горло и ему. Да, все так как он и предполагал: Лисий Хвост отправил спешное сообщение Кельмару Айо, командору Ордена Лилии, засевшему в замке Ротан.

Отвели лошадей в лес, убрали с дороги тела, присыпали кровь грязью и пожухлой листвой.

Минувшей ночью выпал снег, на котором следы были отчетливо видны, но Лэйн надеялся, что когда взойдет солнце, снег растает, и талая вода, смешавшись с грязью, окончательно скроет следы боя.

Лэйн лег спать, наказав Хейле и Калилу наблюдать за дорогой. Спустя три часа появился еще один всадник. Этот ехал на юг лишь до перекрестка, где должен был повернуть на восток для того, чтобы доставить сообщение Коршуновым ярлам Дэнмору и Гельдрин, и разделил участь двух предыдущих гонцов. Недовольно бурча «Неужели они не могли выслать сразу всех?» — Лэйн очистил перчатки от крови, сьел кусок сыра и пару сухарей, и снова заснул. Духовный наставник, явившийся ему во сне, похвалил Лэйна за усердие и посоветовал соблюдать осторожность; после был сон, в котором Лэйн тренировался в полутемном зале, заполненном тенями. Его тело представляло собой потоки золотистого света, и этими потоками он учился управлять, меняя их положение и смещая их то в одну сторону, то в другую.

Как всегда после таких снов, при пробуждении он ощутил себя бодрым и полным сил.

Солнце заходило, пора было готовиться к проникновению в Энно. Лэйн обратился к духам леса, земли и воды, прося их укрыть и защитить Калила и Хейлу на время его отсутствия и вредить любому чужаку, который сумеет выбраться из замка. Свое обращение он подкрепил соответствующими офудами, часть из которых развесил вокруг лагеря, а другие вручил своим спутникам, велев постоянно носить листы бумаги с иероглифами при себе, не пачкать их и не мочить. Для себя самого он сделал офуду, устанавливающую связь с духами баронского рода эс-Энно и налагающую на Лэйна обязательство отомстить за тех, кто повредил роду — с учетом того, что барон Харус и часть его семьи были убиты пиратами, не было сомнений в том, что духи рода захотят пойти на контакт и дадут свое благословление добровольному мстителю. Когда стемнело, под мантрой незаметности он перелез через старую каменную стену и стал аккуратно изучать замок. Он успешно проник в две комнаты, где спали энтикейцы, и тихо убил шестерых человек, затем столкнулся с караульными, совершавшими обход замка, и, рассудив, что сейчас они все равно заглянут в комнаты с трупами и поднимут шум, не стал скрываться, а появился за их спинами и расстрелял четверых северян из арбалетов прежде, чем они успели что-либо предпринять. Впрочем, закричать перед смертью двое из них все же успели; их крики привлекли внимание других энтикейцев; замок встал на уши. Лэйн не стал дожидаться, пока на место убийства сбегутся все остальные Вигго. Он добрался до стены и, цеплясь за выступы камней и элементы старой бревенчатой конструкции, по внешней части стены — за которой, естественно, никто не следил в эти минуты — добрался до одной из башен, где находились караульные. Минус еще трое, недолгий путь по неровной стене, будто бы специально созданной для выполнения акробатических трюков, вторая башня, и там еще трое. Теперь нужно было искать укрытие. По внешней стене Лэйн добрался до донжона и поднялся на самый его верх; наверху было несколько достаточно широких окон, в которые можно было забраться, в то время как узкие бойницы находились ниже. Окна закрыты ставнями, но заговоры и иероглифы маядвика решили дело, при том Лэйн ясно ощутил в эту минуту, что замок не сопротивляется его действиям, а, наоборот, помогает ему.

Лэйн проник в теплое и богатое помещение; две женщины, гревшие постель Рэйву, сжались от страха и постарались сделаться как можно менее заметными. Лэйн перешел на другую сторону большой спальни и выглянул во двор: там мелькало множество факелов, слышались яростные крики, бег многочисленных ног по ступеням и площадкам, доносились проклятья и ругань. Наблюдая за суетой внизу, Лэйн подумал, что заглянул в гости к ярлу слишком рано: без сомнения, убийство Рэйва обезглавит всю эту толпу, но дезорганизацией дело может не ограничится — вполне вероятно, что после убийства второго ярла начнется паника и энтикейцы бросятся врассыпную из замка куда глаза глядят. Это было бы не слишком хорошо, поскольку вылавливать их потом по лесам Лэйну нисколько не улыбалось. Значит, Рэйв подождет своей очереди.

Поначалу энтикейцы бегали по Энно все скопом, но поиски не приносили результатов, и сама их бессмысленность с каждой минутой становилась все более очевидной. Тогда они разделились на несколько групп, при том одна из этих групп принялась осматривать нижние этажи донжона. Лэйн подумал, что ждать дальше нет смысла: прежде чем идти отдыхать, можно забрать еще несколько жизней, использовав способность «белого призрака», которую он до сих пор почти не применял. Ему удалось тихо убить двоих, подгадав момент, когда на них никто не смотрел — это заняло три или четыре секунды — но потом Лэйна заметили, и началась беготня.

Лэйн не трогал северян, которые становились спина к спине и готовились защищать друг друга, он предпочитал бить наверняка, появляясь позади одиночных целей и полностью пренебрегая какими-либо правилами честного поединка. Он вывел из строя четверых, после чего отступил, пираты бросились за ним; в тоже время навстречу, привлеченная шумом, двигалась еще одна группа. В какой-то момент пиратам показалось, что «белого демона» взяли в клещи, особенно мало думала о своей защите вторая группа — за что немедленно и была наказана: выведя из строя еще несколько целей, Лэйн в состоянии призрака переместился в другую часть замка. Нужно было отдохнуть, поесть, поспать и восстановить потраченные силы. Но азарт не давал Лэйну уйти: в замке оставалось еще приблизительно двадцать или двадцать пять энтикейцев, и ему хотелось перед отступлением отправить на тот свет еще нескольких.

Разглядывая внутренний двор из бойницы в стене смотровой башни, Лэйн заметил, что пираты собираются одной толпой и чего-то ждут. Сам Лэйн в это время находился внутри башни, на последней лестничной площадке, в то время как немного выше, над его головой, нервно топтался на месте молодой энтикеец, слишком хорошо осознающий, насколько легкой целью он является и оттого беспрестанно бормотавший молитвы, обращенные к Князьям Света и духам рода с просьбой защитить его от внезапной смерти. Лэйн не трогал пирата потому, что не хотел пока привлекать к смотровой башне внимания: находившийся на верху башни невредимый энтикеец создавал у своих товарищей ощущение, что таинственного убийцы в этой части замка нет.

В это время появился ярл; его подручные тащили за собой молодого человека и полуголую девушку — оба грязные, в крови и в следах собственных испражнений на одежде, в силу пережитых пыток и издевательств, безразличные уже ко всему.

Лисий Хвост схватил девушку за волосы и приставил к ее горлу меч.

— Ты, ублюдок! — Заорал он во всю глотку, озираясь по сторонам. — Выходи сюда! Живо!

Или я перережу этой суке глотку! Знаешь, кто это? Дочка барона, которого мы прирезали, как вялую свинью, потому он толком и меч в руках держать не умел. Выходи! Быстро!..

Лэйн не сдвинулся с места: не было б никакой пользы для девушки, если бы он вышел во двор и погиб, нашпигованный стрелами. Он ощутил недовольство родовых духов эс-Энно, желавших, чтобы каждого представителя рода заключивший с ними союз человек защищал до последней возможности, но даже и это не стало аргументом для каких-либо действий с его стороны. Лучше было потерять покровительство духов места, чем собственную жизнь.

В бессильной злобе Лисий Хвост проткнул клинком шею девушки. Фонтаном хлынула кровь, тут же залив ее одежду и землю перед ней; тело задергалось в агонии, а затем затихло.

— Доволен?! — Вновь заорал ярл. — Вшивая трусливая крыса! Клянусь, если тут умрет еще хоть один мой человек, с этим женоподобным дурачком, бароновым сынком, случится тоже самое!

Рэйв отпустил мертвую девушку и ударил ногой стоявшего на коленях юношу, заставив того упасть в грязь.

«Паренька надо будет спасти… — Флегматично подумал Лэйн. — Иначе духи эс-Энно мне тут жизни не дадут. Но не сейчас.»

Он посмотрел, куда утаскивают юношу и ушел из замка, так и не тронув часового на смотровой башне.

* * *

В течении следующего дня замок покинуло еще трое гонцов. Все трое проехали по лесной дороге не более четверти мили, после чего их встретил Лэйн; мертвые тела оттащили в лес, лошадей забрали себе, кровавые следы, как обычно, присыпали. Лэйн несколько раз возвращался мыслями к убитой девушке, размышляя, мог ли он ее спасти, но так и не находил хорошего решения для этого. К моменту, когда Рэйв вытащил ее во двор, далкрум уже порядком истощил свои резервы и не мог использовать «белого призрака» слишком долго, а без «призрака» двадцать вооруженных человек, всю свою жизнь проведших в боях и походах, расправились бы с Лэйном довольно быстро. Возможно, он допустил ошибку, не став дожидаться Рэйва на верху донжона — если бы он сразу убил ярла, а не начал бы охотиться на его людей, шантажа, скорее всего, не последовало бы, и пираты действительно, как далкрум и опасался, просто разбежались бы из замка — но никто не мог гарантировать, что перед побегом они не перебили бы всех заключенных.

Выходило, что ничего сделать он не мог, и все же смерть девушки омрачала его мысли. Может, это был отблеск так долго вбиваемых отцом рыцарских идеалов, которые он когда-то отверг?..

В замке, меж тем, ближе к вечеру разгорелась ссора между Рэйвом Лисим Хвостом и Асмуром Шрамом. Асмур, за которым стояли его братья, племянники и друзья, говорил, что нужно уходить: теми силами, что остались, им не удержать замок; нужно отправляться на юг, под крыло к Кельмару Айо, и молиться всем богам о том, чтобы по пути из двух десятков уцелела хотя бы половина. Ярлу мысль о позорном бегстве была невыносима; приказ убить смутьяна он не отдал лишь потому, что уже не был уверен в том, что его приказ исполнят. За Асмуром стояла треть оставшихся энтикейцев, и даже среди верных Рэйву людей ходили разговоры о том, что удача отвернулась от Лисьего Хвоста — так, как ранее она отвернулась от Полпальца, Багряного Меда и Крысиного Волка. Рэйву не оставалось ничего другого, как позволить Асмуру уехать.

Шрам угадал время: вместе со своими людьми он выехал из Энно, когда стемнело и Лэйн уже был в замке. Если бы Асмур поторопился и выехал хотя бы на час раньше — Лэйн перехватил бы его по дороге: за день он восстановил силы и смог бы без особенных затруднений убить восьмерых людей, перемещаясь в виде белого призрака от одной скачущей лошади к другой. Но Асмур и его люди, как тогда казалось и Лэйну и им самим, сумели уйти. Для Лэйна это было плохо и хорошо одновременно: теперь Орден Лилии узнает о происходящем на севере раньше, чем мог бы — но при этом упрощалась и текущая задача, ведь количество воинов Лисьего Хвоста уменьшилось на число сбежавших. Лэйн понимал, что его ждут и прежде, чем начать убивать долго, оставаясь невидимым, наблюдал, как перемещаются по двору и стенам замка энтикейцы. Горело много факелов, никто не спал. Наблюдения показали, что как минимум часть захватчиков постоянно находится в донжоне, в большом зале на втором этаже — и там же, вероятно, держали и пленника, последнего отпрыска баронского рода эс-Энно. От Хейлы далкрум узнал, что юношу зовут Ульран, а его старшую сестру, чью смерть Лэйн наблюдал предыдущей ночью, звали Анвилия.

Лэйн собирался спасти жизнь юному барону, но не знал, как это сделать: в обеденном зале не было окон, только бойницы, поэтому проникнуть туда можно было только по лестнице — за которой, несомненно, велось тщательное наблюдение. На хорошо освещенной площадке, вплотную к настороженным наблюдателям, его маскирующие чары, даже с учетом совместной работы мантры и офуды, скорее всего, разрушатся, и его обнаружат. Какие еще существовали пути проникновения в обеденную залу? Рассчитав время, когда караульных отрядов не было поблизости, он пробрался к донжон и, цепляясь за стену, заглянул в бойницы. В залу был только один вход и… еще был очаг. Да, Лэйн мог бы спуститься по трубе, словно озорной трубочист, но очаг был разожжен, и далкрум наглотается дыма и обгорит, если решит воспользоваться этой дорогой. Даже если с помощью офуд он сумеет защититься от огня и дыма, незамеченным он в зале появиться не сможет. Тут в голову Лэйна пришла странная идея — поначалу она показалась ему довольно рискованной, поскольку если ярл занервничает слишком сильно, то убьет Ульрана сразу, как только начнет что-то происходить, но лучших идей у далкрума все равно не появилось, а так у молодого эс-Энно, по крайней мере, был шанс.

Труба проходила через всю центральную башню, собирая дым из очага не только в столовой, но и из других комнат, где имелись очаги и камины. Лэйн забрался на самый верх донжона, достал кисточку и вывел на трубе три парных иероглива, расположив их, как обычно, под углом друг к другу: «Обратный ход», «Большая сила» и «Быстрое распространение», а в центре, в качестве завершающего штриха заклинания, изобразил иероглиф «Дым». После чего, выждав две или три секунды, прыгнул в трубу и полетел вниз, даже не пытаясь цепляться за стены. Пролетев сто из ста пятидесяти футов, составлявших длину трубы, он перешел в состояние белого призрака и так уберегся от падения; на мгновение материализовался в пустом очаге, из которого ветром выдуло в комнату весь пепел и угли, и тут же бросился в бой. Энтикейцы оказались дезорганизованны потоком дыма и пепла, внезапно хлынувшим из очага; почти мгновенно дым затопил всю комнату. Они потеряли друг друга из вида, и даже ярл не сразу сумел найти пленника в этом смоге: Рэйв замешкался лишь на несколько секунд, но этого времени Лэйну хватило, чтобы оказаться в зале; ярл занес меч, чтобы снести Ульрану голову — однако, нанести удар не успел. Он ощутил внезапную тяжесть на спине, как будто большой кот прыгнул на него сзади, и холод клинка, проникающего ему в мозг снизу вверх, через нижнюю челюсть. Рэйв стал заваливаться на бок и падать, но прежде, чем он успел упасть — Лэйн снова перешел в призрака и прыгнул к новой цели. Затопивший комнату дым был его союзником, не позволяя энтикейцам быстро организовать оборону. Из одиннадцати человек, находившихся в зале, Лэйн убил семерых, остальные бежали. Он разрезал веревки, которыми Ульран был привязан к одному из сидений, и вытащил юношу на лестницу — в задымленной комнате тот попросту бы задохнулся, пока Лэйн вел охоту на оставшихся энтикейцев.

Оставшиеся, между тем, хотя и могли еще организовать отпор, запаниковали. Одни призывали закрепиться в какой-нибудь башне, другие хотели бежать, третьи искали места, где можно спрятаться. Легкие цели: Лэйн убивал одиночек и атаковал группы, не следившие за тем, что происходит за их спинами. Последние несколько человек пытались уйти, и даже успели открыть ворота, но дальше конюшни выбраться не смогли, исключая одного, на круп лошади которого Лэйн переместился, когда тот был в тридцати футах от ворот. Единственный точный удар в шею — и кувырок на землю. Тело энтикейца, чьи ноги запутались в стременах, завалилось на бок, лошадь изменила направление движения, сделала полукруг по двору и остановилась, косясь на одинокого человек в центре замка. Лэйн глубоко вздохнул и похрустел лопатками, разминая плечи. Все? Он устал, хотел есть и спать. Об Ульране пусть позаботятся женщины и немногочисленные слуги, оставленные энтикейцами в живых.

Но, как оказалось, еще было еще не все. С большим удивлением он увидел, как в открытые ворота въезжают всадники, и первым среди них — тот самый энтикеец со шрамом через все лицо, которому, как казалось Лэйну, удалось спастись. Почему он вернулся? И почему его сопровождают только четыре человека? Где еще трое?

Лишь позже, поговорив с Хейлой, он понял, что невольной возвращения Асмура стал он сам, даже не подозревая об этом.

Несколькими часами ранее восемь всадников покинули замок Энно, направляясь на юг.

Они гнали лошадей так быстро, как только могли в надежде спастись: в то, что наступающей ночью белый демон снова придет в крепость и закончит начатое, никто из них не сомневался.

Хейла и Калил наблюдали за дорогой; Хейла знала, как сильно не желал Лэйн пропускать хотя бы одного человека на юг, с донесением Ордену Лилии, и до крови кусала губы, видя, как уходят восемь. Эмоции взяли вверх над здравым смыслом — она натянула лук и выстрелила в спину последнему энтикейцу. Варвар упал с лошади, он был ранен, стонал и изрыгал ругательства; остальные замешкались. В этот момент Хейла поняла, какую глупость совершила: она не Лэйн, и когда семеро оставшихся спешатся и найдут ее и Калила, их просто прирежут, как кроликов.

Несомненно, если бы энтикейцы знали, кто стрелял, они именно так бы и поступили. Но они не знали. Все их мысли крутились вокруг белого демона — и первая мысль, которая пришла им, что эта стрела была выпущена с целью задержать их, а задержать их демону нужно было для того, чтобы убить. Они вонзили пятки в бока лошадей и умчались прочь так быстро, как только могли, оставив на дороге раненного товарища. Хейла удивилась тому, что они с Калилом все еще живы, и загордилась собой: конечно, она не так великолепна, как боготворимый ею далкрум, однако и ей удалось внести свою небольшую лепту в эту удивительную войну, в которой грозные и могучие северяне вдруг каким-то чудом превратились из охотников в беспомощную дичь.

Самодовольство, впрочем, не затмило ей разум настолько, чтобы подходить к раненному: она всадила в энтикейца еще четыре стрелы, прежде чем он затих и только после этого позволила Калилу подойти и вонзить в тело меч. Вдвоем они оттащили тело в лес, а лошадь увели в лагерь, к прочим лошадям.

Между тем, уже совсем стемнело; Асмур и его отряд заплутали в темноте — это, безусловно, произошло не в силу случайности, ибо еще в самый первый день Лэйн заклял духов леса, земли и воды, поручив им охранять своих спутников, и вредить чужакам. Асмур не заметил и сам, как его отряд в ночной темноте сделал крюк и повернул обратно; когда они вновь проскакали мимо сидевших в засаде Калила и Хейлы, охотница так удивилась, что даже не успела наложить стрелу на тетиву. Асмунд и его люди, продолжая свою бешеную скачку, выехали на опушку леса… и застыли, словно пораженные громом: замок, из которого они пытались сбежать, высился прямо перед ними. Прокляв все на свете, они вновь повернули на юг. Хейла выстрелила и выбила из седла еще одного; его товарищи, как и в первый раз, не стали останавливаться. Подождав, пока всадники скроются из вида, она выпустила в упавшего еще пару стрел — на всякий случай, хотя он и лежал неподвижно, после чего вместе с Калилом оттащила тело в кусты, а лошадь отвела в лагерь, и спешно вернулась на дорогу — что-то ей подсказывало, что дело с этим непонятным отрядом, перемещающимся по дороге взад-вперед, еще не закончено. Она угадала: духи лесов снова завернули пути обратно, и энтикейцы второй раз вместо юга поехали на север. Хейла выстрелила, промазала, и вновь поспешно натянула тетиву. Вторая стрела попала в лошадь, которая встала на дыбы и скинула всадника; а поскольку духи леса и земли продолжали исправно вредить чужакам, то упал он неудачно, повредил шею и руку.

Страх покинул энтикейцев вместе с осознанием, что они обречены; на место страха пришла ярость. Они спрыгнули с лошадей и бросились в лес — искать стрелка. Хейла схватила Калила за рукав; вместе они пустились наутек. Некоторое время их преследовали, но быстро потеряли из виду: зловещие фигуры появлялись то справа, то слева от энтикейцев, с разных сторон до них доносились незнакомые голоса, а между деревьев мелькали фигуры беглецов там, где их на самом деле вовсе не было — в то время как для Хейлы и Калила земля будто слегка светилась мягким лунным светом; они почему-то чувствовали себя уверенно, и бежали быстро, как только могли, не цепляясь ни за камни, ни за корни деревьев. Энтикейцы прекратили преследование и вернулись к дороге — тут они обнаружили что в ходе погони потеряли одного из своих (его участь так и осталась неизвестной как для них самих, так и для Хейлы с Лэйном, поскольку духи долго мурыжили этого Вигго, водя его по лесу, пока, наконец, не заманили в топь, где и утопили). Кое-как они усадили раненного на лошадь и поехали к замку, с горечью понимая, что путей для бегства у них просто нет.

Увидев во дворе замка разбросанные повсюду трупы — и Лэйна, стоящего в центре этого побоища, они спешились и запросили пощады. Лэйн приказал им бросить оружие на землю и встать на колени, а затем без всякого сострадания перерезал пленникам глотки.

Глава 21

Спустя четыре дня Лэйн, Хейла и Калил вернулись в Латтиму. Молодой барон был еще слаб и не вставал с постели, но поклялся, что окажет Лэйну любую помощь, которую тот потребует — как только поправится и наведет порядок в своем имении, изрядно разоренном завоевателями. Лэйн попросил его прислать новобранцев для «Финнайр»: во владениях барона можно было отыскать многочисленные и сильные семьи, которые обязаны будут откликнуться на зов своего сеньора.

«Финнайр», меж тем, увеличился уже до размеров восьмидесяти человек; Марнин Раммон, когда Лэйн явился на тренировочную площадку, сказал, что люди все чаще спрашивают, когда им предстоит настоящее дело; упражняться целыми днями с копьем и луком многим уже надоело.

Некоторые стали пропускать тренировки и пропадать в кабаках.

— Тем, кому больше всех надоело — дополнительные наряды, — сухо сказал Лэйн. — Если не угомонятся — выгнать из отряда с позором. Что там с верховой ездой? Все научились худо-бедно держаться в седле? Пусть учатся править лошадьми без помощи рук и стрелять из седла.

Некоторое время они молчали. Лэйн наблюдал, как капитан Таэн показывал финнайрцам простые связки ударов при использовании меча и щита, а три ряда мужчин по десять человек эти движения исправно повторяли. На заднем фоне, сменяя друг друга, такое же количество человек упражнялось в стрельбе по мишеням.

— Похоже, в наряд придется отправляться мне самому, — вздохнул Марнин. — Ибо сидеть тут, не зная, что и как будет дальше, и вправду весьма тягостно. Вы как будто готовите нас к чему-то, господин далкрум, но до сих пор все делаете сами… охотница и мальчик этот ваш — не в счет: они вам больше так… для кампании. Когда думаете задействовать нас в деле? Все меня как один просили узнать это у вас, ибо с вами-то большинство даже и заговорить боится. Но меня совсем перестанут уважать, если ничего путного я им и в этот раз не скажу.

Лэйн несколько секунд молчал, разглядывая заместителя, а когда заговорил, тон его уже не был таким жестким, как минуту назад.

— Я не знаю «когда», — признался Лэйн. — Все зависит от того, что предпримут наши враги.

Чем позже вы вступите в бой, тем лучше: больше времени будет для обучения. Что касается тактики, то лобового столкновения с Коршунами или, тем паче, с орденцами, я постараюсь не допустить: слишком много людей погибнет даже в случае успеха, а скорее всего, при таком столкновении нас ждет поражение. Здесь живут мирные люди, и оружием даже самые ловкие из них управляются кое-как — а энтикейцы, даже самые слабые из тех, что прибыли — морские разбойники — воюют и пиратствуют уже много лет, сражения — это их жизнь. Об Орденах и говорить не приходится: полагаю, их подготовка еще выше, и орденцы, вдобавок, владеют еще и магией. Поэтому — никакой «честной» войны: «Финнайр», когда придет ваше время, будет действовать так же, как я: появляться, наносить врагу урон, и отступать прежде чем враг успеет ответить. Сто мелких ран убьют врага столь же верно, как и один красивый и мощный удар, о котором вы все, вероятно, тут грезите, но которого не будет, потому что наш враг в открытом бою сильнее нас. Значит, мы будем ослаблять врага, перерезать его пути снабжения, уничтожать его дозорных, устраивать налеты, и тут же уходить, не пытаясь развить успех — и так мы будем действовать до тех пор, пока энтикейцы не ослабнут настолько, что побегут от нас к своим кораблям, чтобы уплыть туда, откуда они приплыли, и вот тогда — и только тогда — мы проявим не только хитрость и быстроту, но и силу, и передавим их всех до единого, а корабли их — сожжем.

— Хмм, вот как… — Марнин почесал подбородок. — Признаюсь, о таком способе ведения войны я еще не слышал, но звучит… убедительно. И каков следующий шаг? Ну ладно, мы тут будем тупо тренироваться, раз так надо. А вы?

— Пока не знаю, — ответил Лэйн. — Сначала мне надо поговорить с Кервином и Джайком.

Они уже вернулись?

— Кервин — еще нет, Джайк — да.

— Я не видел твоего кузена, где он?

— Спит после ночного дежурства на стенах. Я разбужу его и пришлю к вам.

— Пусть отдыхает, — сказал Лэйн. — Сегодня я все равно никуда не поеду. Пришли его ко мне вечером.

— Как скажите, капитан.

Под вечер, однако, вернулся наконец и разведчик, отправленные на северо-восток, к Ханзам, и поэтому доклады Кервина и Джайка Лэйн получил почти одновременно. Дэнмор Покойник и Красная Гельрин прекратили грабежи и отошли к югу, вступив в Цейн и усилив таким образом Орден Лилии, державший город под своим контролем. Ходили слухи, что люди командора Тезака повсюду, где могут, захватывают рыбацкие шхуны и торговые суда: для каких целей они это делают, было еще не ясно, но нельзя было исключать, что так они готовят себе путь отступления в случае, если на материке дела пойдут совсем плохо. В любом случае, выдвигаться к Латтиме они, по всей видимости, пока не собирались — выжидали и готовились всеми силами оборонять тот единственный морской порт, через который все эти дикари с островов стали распространяться по Ильсильвару.

Доклад Джайка был менее радужным. Альрин, Второй Генерал Ильсильвара, был то ли убит, то ли тяжело ранен в одном из сражений; продвижение его армии от Обийта и Минзаля на север сильно замедлилось. Кажется, Орден Лилии, не рискуя идти на прямое столкновение с регулярной армией, усиленной войсками всех восточных феодалов, применял ту же тактику, которю по отношению к захватчикам планировал использовать Лэйн: командоры Джен и Гайн беспрестанно атаковали и отступали, не ввязываясь в крупные сражения. За их спинами, в замке Ротан сидел Кельмар Айо, о котором ходили противоречивые слухи: кто-то говорил о нем, как о благородном рыцаре, кто-то — как о жестоком и безумном чернокнижнике. Возможно, правдой было и то и другое. Кельмар устанавливал контроль над окрестными землями, подчинял себе прежних вассалов эс-Лимнов, обеспечивал снабжением воевавших с Альрином командоров, и рекрутировал солдат из местного населения: крестьяне шли к нему по принуждению, наемники — за наживой, а пленные ильсильварские солдаты, содержавшиеся в нечеловеческих условиях, надеялись таким образом сохранить себе жизнь. Было в докладе Джайка еще кое-что, что привлекло внимание Лэйна; он задал разведчику несколько вопросов, а затем долго сидел в кресле, обдумывая следующий шаг. Приняв решение, он нашел Хейлу и Калила и сообщил им, что завтра они вновь отправляются в путь; когда он известил об отъезде Марнина Раммона, тот, разумеется, поинтересовался, какую цель Лэйн наметил для себя теперь.

— Первоначально, центром сопротивления в Гирнезе — пока Альрин на юге подтягивал свою армию и собирал феодалов — должен был стать замок Ротан, принадлежащий графскому роду эс-Лимн, — ответил Лэйн. — Лилия взяла замок, уничтожила графскую семью и стала подминать по себя их вассалов. Однако, запугать Ордену удалось не всех, и некоторые вассалы продолжали оказывать сопротивление. Сейчас центр сопротивления находится в Лаго, которым владеет семья эс-Байн, при том семьи эс-Энор и эс-Ферсен оказывают им поддержку. Нет сомнения в том, что если все оставить, как есть, Лилия их быстро раздавит, но если оказать им помощь — Лилия увязнет в окрестностях Ротана и сюда, на север, они не придут. Что даст нам возможность подготовить отряд здесь, в Латтиме — может быть, одну, может быть две или три лишние недели, я не знаю. Когда подойдет Альрин и у Кельмара начнутся более серьезные проблемы, чем сейчас — я вернусь в Латтиму, и, надеюсь, не один. У Альрина и без того огромная армия, не все захотят идти к нему под руку, я приведу сюда вассалов эс-Лимнов и у нас появится хорошая, обученная конница. И тогда, в зависимости от того, как сложатся события, мы либо поможем Альрину дожать кардинала Рекана и трех его командоров, либо выступим на восток и выбьем Ханзов и людей Тезака из Цейна. Вот такой план. Я говорю о нем тебе, потому что ты снова остаешься здесь за меня, но знать о нем кому бы то ни было еще, даже твоим родичам, пока еще рано. Удовлетворен?

— Возвращайтесь скорее, капитан, — сказал Марнин. — Я найду, что сказать людям.

Обещаю, что за время, пока вы будете отстуствовать, мы с Таэном выжмем из них все, что можно.

Обучатся всему, что вы сказали.

Лэйн кивнул и пожал протянутую руку.

— Спасибо. На меньшее и не рассчитываю.

* * *

Они обогнули Ротан с северо-запада, свернув с дороги у городка, носившего название Дандашер, и далее двигались преимущественно по бездорожью, глядя, как чередуются пустоши и леса, лишь иногда сменяемые одинокими хуторами и крошечными деревеньками, затерянными в глуши. Шел то дождь, то снег; ночью земля замерзала, а днем раскисала; наступающая зима медленно, но верно вытесняла уходящую осень. На хуторе Хербода они поменяли лошадь: та, на которой ехала Хейла, повредила ногу в яме и охромела. Сыновья Хербода и он сам жадно слушали новости о том, что происходило в Латтиме; итогом горячих рассказов Хейлы и Калила стало то, что все они выразили желание последовать с ними — предложение, от которого Лэйн отказался, посоветовав вместо этого мужчинам отправится в Латтиму и вступить в «Финнайр». В безымянной деревеньке двумя днями спустя их попытались отравить и ограбить; но бродячие по дому призраки предыдущих жертв нашептали Лэйну об опасности, и он вырезал всю семью, пощадив только двух маленьких детей, которых позже отправил к соседям. В той деревне они задержались на день — Хейла и Калил, успевшие сьесть немного отравленной пищи, мучались животом, блевали и бегали в нужник по два, а то и три раза в час. Лэйн развесил в доме лечебные офуды, также он провел церемонию успокоения духов. К утру Калил и Хейла, хотя и были еще слабы, уже могли двигаться дальше.

Завершая свой длинный крюк, всадники повернули на юг. Поселения стали встречаться чаще, а в одном из них Лэйн и его спутники едва не столкнулись с орденцами, вывозившими из деревни значительную часть тех припасов, что крестьяне приберегли на зиму — энтикейцы покинули деревню буквально за полчаса до того, как там появился далкрум. Женщины плакали и проклинали захватчиков, мужчины были мрачны — никто не знал, сумеют ли они пережить грядущую зиму. Лэйн мог бы догнать орденцев и перебить их, благо их там было немного и, даже окажись среди сборщиков один или два рыцаря-чародея, состояние «белого призрака» позволило бы ему быстро устранить их, тем более — в случае внезапного нападения. Но Лэйн никуда не поехал. Попытка показать себя героем, вернув крестьянам то, что у них отняли, неизбежно привела бы к возмездию со стороны Ордена — и если до Лэйна Орден дотянуться бы и не сумел, то в эту деревню повторно заявился бы обязательно — и тогда все те, кого Лэйн попытался бы благородно спасти от голодной смерти, оказались бы развешанными на ветках ближайших деревьев.

Они остановились в поселке и щедро заплатили за ночлег; от крестьян они узнали, что Лаго осажден, но еще держится: у осаждавших замок орденцев мало людей, а подошедшие к Лаго эс-Энор и эс-Ферсен позволили снять блокаду. Эти новости обнадежили Лэйна — но каково же было его разочарование, когда, спустя два дня, они поднялись на пригорок и увидели перед собой старый, не раз перестраивавшийся замок, многократно переходивший из рук одной семьи к другой: ворота его были открыты, а на башнях развивались светлые флаги с изображениями лилии — символ Ордена, и багряные флаги с ладьей, имеющей мечи вместо весел — символ королевского дома Эн-Тике. Вблизи замка были видны следы побоища — повсюду мертвые люди и лошади, сломанные копья, втоптанные в грязь знамена с леопардами Ильсильвара, боязливые мародеры, и, конечно же — стаи ворон, лакомившиеся глазами мертвецов и заполнявшие хриплым карканьем всю округу.

— Опоздали… — Тихо произнесла Хейла.

Сжав зубы, Лэйн мрачно кивнул.

— И что теперь? — Спросил Калил.

— Погибли далеко не все, наверняка многих взяли в плен, — после долгого молчания сказал Лэйн. — Джайк говорил, что Орден активно вербует солдат в том числе из военнопленных, которых перед этим доводят до крайней степени отчаянья и страха. Если так — в замке должно быть немало солдат местных баронов; не исключено, что там есть и рыцари, и даже, возможно, вассалы эс-Лимнов. Я проберусь внутрь и посмотрю, что можно сделать; вы, как обычно, останетесь в лесу дожидаться моего возвращения.

Так они и поступили. Когда сгустились сумерки, Лэйн отправился в путь: он действовал по тому же сценарию, что в Латтиме и замке Энно. Перелезть через стену не составило труда; договор с духами Лаго был заключен согласно обычной процедуре, хотя Лэйну и показалось, что местные незримые обитатели ведут себя как-то чересчур вяло и потеряно — далкрум предположил, что это от того, что все наследники рода эс-Байн перебиты. Да и был ли род эс-Байн тем родом, с которым по-настоящему были связаны духи замка? Хозяева здесь менялись слишком часто, и сам замок был чрезвычайно древним, стоявшим здесь еще во времена Стханата. Перемещаясь в невидимости по его коридорам и залам, Лэйн то и дело натыкался на остатки старой кладки и едва различимые, стершиеся цепочки высеченных в камне рун. Пока он никого не убивал, и тщательно избегал сближения с караульными или слугами: сначала необходимо было понять, сколько тут пленных и где их содержат, и лишь после этого начинать резню. Он уже знал, что часть людей держат во дворе, в одном из больших хозяйственных помещений; другие, по всей видимости, бывшие слуги эс-Байн, находились в замке и им была предоставлена относительная свобода; детей и женщин собрали в верхней части донжона и заперли там — из разговоров солдат Лэйн узнал, что далеко не все были довольны действиями Углара Шейо, направленными на защиту женщин Лаго от насилия; также он нашел большую залу, куда, под постоянной охраной, поместили раненых. Но это были не все: не оставляло сомнений, что наиболее боеспособные ильсильварцы заперты где-то еще, возможно — в подземной части замка. Лэйн отыскал две лестницы вниз, но обе они хорошо охранялись; он мог бы убить стражей, и сделал бы это в случае, если бы не нашел другого пути, но пока не оставлял надежд проникнуть в подземелья незамеченным. Странная, нерациональная конструкция замка, представлявшая собой смешение стилей разных эпох, определенно намекала на то, что тут могут быть и другие пути — о которых, возможно, орденцы еще ничего не знают. В любом случае, здесь должны были быть вентиляционные шахты либо трубы, которые могли вести в камеру пыток: пытка каленным железом заставила бы задохнуться от дыма самих палачей, не существуй тут вентиляционной системы. Лэйн использовал офуды для того, чтобы изучить и прочувствовать замок; он не касался и даже не приближался к странным энергетическим образованиям, которые могли быть связаны с магией орденцев или, по крайней мере, могли находиться в поле их влияния, но вертикальные пустоты он, как и предполагал, обнаружил. Не все подходили под его цели и не ко всем можно было получить доступ, однако, обнаружилось сразу три шахты, которые его заинтересовали. Первая оказалась слишком узка для проникновения, через вторую постоянно шел поток дыма, зато третья подходила почти идеально. Вход в нее располагался в заброшенном крыле Лаго, и найти его было не так просто: Лэйну пришлось ползти по остаткам системы водоснабжения, с помощью которой тысячу лет назад вода при помощи магии поднималась наверх и доставлялась на верхние этажи замка… этажи, которые большей частью были разрушены во время войн и пожаров, а затем отстроены по новому плану. Наконец, он нашел вертикальную шахту, которая оказалась даже больше чем он предполагал: около десяти или двенадцати футов в диаметре, а потом — даже еще больше: шахта местами расширялась за счет каких-то полуобрушенных помещений и коридоров, по которым никто не ходил уже много столетий. Лэйн стал спускаться вниз, гадая, есть ли внизу выходы в подземелья, в которых держали пленников… как вдруг чувство опасности овладело им так отчетливо и ясно, и он, не рассуждая и не пытаясь понять, что происходит, выдернул когти из стены и полетел вниз, в темноту.

Лэйн ощутил движение воздуха и короткий скрежет металла о камни: что-то невидимое пронеслось по стене, чиркнув клинком там, где только что находились руки Лэйна; что-то слишком быстрое для человека. Лэйн пролетел шестьдесят или семьдесят футов прежде, чем сумел уцепиться за торчащую из стены балку. Старое дерево угрожающе затрещало, грозя в любую минуту переломиться, Лэйн поспешно произнес мантру легкости и, подтянувшись на руках, забрался на балку. Все его чувства были напряжены: то, что едва не убило его, по-прежнему находилось где-то рядом. Внутри колодца царила абсолютна темнота, однако помимо паранормального восприятия, одна из офуд, спрятанных под одеждой Лэйна, позволяла ему видеть во тьме. И вот, будто бы из ниоткуда, возник человек — изящно приземлился на самый конец той же самой балки, на которой стоял Лэйн, всего в трех шагах от него. Человек — худощавого телосложения, ростом на голову выше Лэйна — был одет в однотонную черную одежду, а в правой руке держал длинный меч. Левой рукой он отстегнул тяжелый плащ, который немного сковывал его движения и, не глядя, бросил его вниз — в то время как Лэйн надвинул на лицо серебристую полумаску, вынул из ножен собственные клинки и, перейдя в состояние белого призрака, бросился вперед.

Поразительно, но не смотря на всю нечеловеческую скорость далкрума, человек в черном сумел уйти от атаки — отпрыгнул вверх и назад, сделал сальто в воздухе, коснулся ногами противоположной стены шахты, и сам, столь же быстро как Лэйн, размазываясь в воздухе, метнулся вперед, подобно темной смертоносной молнии. Лэйн присел, слыша, как скрип балки переходит в хруст ломающегося дерева; когда черная тень пронеслась над его головой, он оттолкнулся и прыгнул почти на то самое место, которое перед этим занимал противник. Лэйн проехал по стене вниз пять или шесть футов, прежде чем сумел уцепиться железными когтями за трещину в кладке. Он полагал, что у человека в черном, не смотря на всю его невероятную ловкость, должны будут возникнуть определенные сложности, поскольку балки, на которую можно было бы приземлиться, больше уже не существовало, но Лэйн недооценил противника: черному хватило силы прыжка для того, чтобы достигнуть противоположной стены. Уже в полете черный изменил положение своего тела, оттолкнулся от стены ногами, и прыгнул назад. Лэйн никогда бы не подумал, что человек способен выделывать трюки такого рода, ведь и ему самому подобное удавалось лишь в состоянии «белого призрака» — но и как демон его противник не воспринимался, в те короткие мгновения, когда он ненадолго замедлялся перед очередным прыжком или иным действиям, все паранормальные чувства твердили Лэйну, что перед ним — человек, а не демон.

Черный, между тем, казалось бы, ничуть не беспокоился о поиске подходящей опоры: во время обратного прыжка он целился стену немного выше Лэйна, в то время как меч в его правой руке поднимался для быстрого рубящего удара. Сначала отклонившись влево, а затем выбросив тело вправо и, используя инерцию толчка, Лэйн побежал по стене, переходя в состояние «белого призрака» и бормоча мантру скорости — но, не смотря на все это, сила изначального толчка оказалась недостаточной, и его бег почти перешел в падение, когда справа обнаружился выступ — не подходящий для того, чтобы стоять на нем, но вполне годящийся для того, чтобы за него уцепиться — и Лэйн прыгнул к нему, вонзил железные когти в камень, услышал, как они с отвратительным скрежетом скользят, обрекая его на падение, а потом скрежет прекращается, и движение когтей, попавших в какую-то щель, прекращается.

Человек в черном слева и наверху, завершив прыжок, словно прилепился к стене, как кот или какое-то насекомое; он оглянулся через плечо, определяя местоположение Лэйна — держа меч в правой руке готовым для удара, а левой рукой уверенно цепляясь за стену — из чего Лэйн сделал вывод, что черный, по всей видимости, располагает такими же когтями для скалолазанья, как и он сам.

Следующее движение, мгновением позже, они начали одновременно: Лэйн, по касательной вниз, к еще одной балке; человек в черном — к выступу, на котором висел Лэйн. Опять взмах меча, совсем рядом — но на этот раз все вышло более предсказуемо: кажется, сочетания мантры скорости и сверхчеловеческой быстроты «белого призрака» хватало для того, чтобы получить пусть и незначительное, но важное преимущество в скорости над таинственным противником. Стоя на балке и не прекращая мысленно повторять мантру, Лэйн ждал, когда человек в черном повторит его путь — и тогда Лэйн задействует призрака и упадет вниз… по крайней мере, так это будет выглядеть со стороны: на деле же он зацепится ногой за балку и за счет этого поменяет направление движения; свершив более половины оборота, он придаст себе дополнительное ускорение, оттолкнувшись левой рукой от стены — после чего нож в правой войдет в спину черному, который к этому моменту займет на балке то место, которое сейчас занимает Лэйн.

Это был красивый план, всплывший интуитивно, без тщательных раздумий, на которые просто не было времени — но черный, вися на уступе, медлил, и с каждым мгновением его промедления Лэйн понимал, что противник трезво оценивает свои шансы достать его. Затем черный, подтянув ноги, зажал между ними меч, освободив таким образом правую руку. Он что-то произнес, сделал сложное движение кистью — Лэйн понял, что враг накладывает на себя какое-то заклинание. Далкруму нестерпимо захотелось развернуть наручи-арбалеты и расстрелять в упор эту изобретательную и осторожную тварь; однако понимание того, что нападение начнется еще до того, как он успеет выстрелить, охладило его пыл: удивительные магические механизмы карлов, демонстрировавшие чудеса скорости в бою с обычными людьми, сейчас будут казаться невыносимо медленными — да и в развернутом виде арбалеты ощутимо снизят его мобильность, а сейчас от скорости зависело все.

Закончив короткое заклятье, черный вернул меч в руку, и прыгнул — не побежал по стене тем же путем, что и Лэйн, а просто переместился на другой конец балки — при том Лэйн не мог утверждать наверняка, что это был именно прыжок, а не мгновенное перемещение, настолько быстро все произошло.

Не задерживаясь, черный начал атаку. Лэйн заблокировал его клинок ножами, затем, удерживая меч только одним, сделал круговое движение другим так, чтобы ударить лезвим по руке снизу. Черный увел правую руку, но зацепить его Лэйн все же успел. В это же время левая рука черного хлестким движением едва не распорола Лэйну лицо — когти для скалолазанья черный и не думал прятать, напротив, он рассчитывал использовать их в бою. Лэйн ушел назад и вниз, ударил ножами по ногам — человек в черном, как будто предвидя его следующее движение, легко подпрыгнул. Чтобы избежать удара мечом, который неминуемо должен был последовать сверху, Лэйн соскочил с балки и, уцепившись за нее когтями на левой руке, совершил три четверти оборота, отпустил балку и прыгнул к стене, где повторил трюк, немногим ранее показанный ему черным: оттолкнувшись от стены ногами, полетел вперед, на врага. Черный мог бы выставить вперед меч или нанести рубящий удар — но удар Лэйн, скорее всего, успел бы заблокировать, а далее инерция его движения сшибла бы противника с балки, и поэтому черный просто упал вниз, как и Лэйн секунду назад, но не стал никуда прыгать, а, сделав полный оборот, встал на балке в той же позиции, что и прежде. Лэйн в это время, потеряв цель, успел уцепиться за балку левой рукой, поменял направление движения и, как заправский акробат, выпрямился на ней одновременно с черным, также заняв свою прежнюю позицию.

Секунду они не двигались, изучая друг друга, а затем, не сговариваясь, начали атаку. Лэйн, перейдя в призрака, побежал по стене, намереваясь, совершив полукруг по стене шахты, оказаться за спиной врага; человек в черном поначалу бросился было к нему, но затем, ощутив, что цель уходит от прямого столкновения, подпрыгнул высоко вверх. Когда Лэйн вновь оказался на балке, человек в черном еще был в воздухе; решив, что это его шанс, Лэйн, по-прежнему находясь в состоянии призрака, прыгнул вперед и вверх, целясь ножами в противника. Если бы он мог видеть в эти мгновения лицо человека в черном — безмятежное, отрешенное и одновременно сосредоточенное — возможно, он бы не стал торопиться с новой атакой. Но черный в момент прыжка Лэйна находился к нему спиной; нижняя часть тела черного медленно уходила вверх, и на самой высокой точке его прыжка ноги черного оказались поднятыми строго вверх, в то время как голова заняла положение внизу; руки черного, сжимавшие меч, сместились за голову в хорошем и широком замахе. Черный ударил, когда Лэйн оказался рядом; Лэйн успел заблокировать меч одним из своих ножей, но удар более тяжелого оружия пробил блок и отшвырнул Лэйна в сторону; одновременно с этим красивое сальто, которое выполнял черный, также сломалось из-за резкого движения его рук с оружием. Они упали вниз одновременно: черный ударился ребрами о балку и зашипел от боли — в этот момент он был открыт для удара, но Лэйн при всем желании не смог бы воспользоваться удобным моментом: он скользил вниз по стене и судорожно пытался зацепиться хоть за какую-нибудь выемку или уступ. Когти нашли щель; Лэйн сместил тело влево, а затем резко выбросил его вправо, отцепился и побежал по стене к остаткам чего-то, что некогда могло быть как небольшой площадкой над пропастью, так и остатками каменной арки. Но это же место для приземления выбрал черный: он встретил Лэйна в тот самый момент, когда тот уже почти достиг площадки. Лэйн рефлекторно вскинул руки для блока — но черный изменил угол удара, и великолепное произведение искусства, созданное карлами Фандера, приняв на себя удар меча, оказалось сломано. Лэйн упал вниз, и на этот раз человек в черном не стал ждать, пока противник найдет точку опоры: он прыгнул следом, ускоряясь с помощью способностей, превращавших его в подобие темного призрака. Левая рука плохо слушалась Лэйна; он попытался зацепиться за стену так, чтобы сразу сместиться в сторону, но безуспешно — черный обрушился на него сверху, ударил мечом (эту рану в горячке боя Лэйн поначалу даже не почувствовал) и повлек его вниз. Они несколько раз перевернулись в полете, затем на короткое время расцепились, нашли опоры и бросились по стене друг к другу. Две тени — белая и черная — столкнулись на середине пути, а затем черная тень успешно достигла уступа, за который перед этим цеплялся Лэйн, и там обрела черты тяжело дышащего человека в однотонно-темной одежде — в то время как Лэйн, уже не за что не цепляясь, с глубокой и длинной раной наискось через все тело, полетел вниз. Он ударился в полете о стену, перевернулся и, теряя оружие, канул во тьме.

Оттолкнувшись от уступа, Фангель Китэ, командор Ордена Крылатых Теней, отправленный Кельмаром Айо на помощь осаждавшим крепость рыцарям Лилии, взмыл вверх, на мгновение сделавшись похожим на настоящую крылатую тень — то ли темный призрак, то ли демон ночи в стремительном полуполете-полупрыжке. Оказавшись на площадке, он сморщился и приложил левую руку к боку: сломанные ребра распространяли импульсы боли по всему телу. С правой руки капала кровь из пореза, оставленного острым как бритва, ножом Лэйна. Фангель долго стоял там, глядя в темноту, прислушиваясь и напрягая все свои паранормальные чувства, ожидая, не возникнет ли внизу движения или иного признака, свидетельствующего о том, что необычный враг, с которым он повстречался в Лаго, еще жив. Проникший в замок лазутчик остался незамеченным для всех, даже для его лучших рыцарей, умевших слушать голос темноты и доверять тому иррациональному, мистическому восприятию, которое давал Ключ Ордена. Он и сам не был уверен в том, что что-то почувствовал — до тех пор, пока не проник вслед за врагом в заброшенную часть замка и не обнаружил лазутчика в шахте, о существовании которой даже не подозревал.

Фангель терпеливо ждал, но ничего не происходило, и наконец, убедившись в том, что враг мертв, он стал медленно подниматься вверх — что было не так-то просто, ибо его собственные ресурсы энергии, позволявшие на короткое время превращаться в «темного призрака», были почти исчерпаны.

* * *

Но Лэйн не умер. Несколько раз ударившись о стену, в полубессознательном состоянии он попытался зацепиться за нее когтями, и, хотя и не остановил падения, сумел в какой-то момент его замедлить. Он упал в подземную реку — недостаточно глубокую, чтобы остаться неповрежденным, и получил множественные переломы правой руки. От боли и погружения в ледяную воду он потерял сознание; река быстро несла его прочь, он несколько раз то приходил в себя, то снова отключался. В конце концов река вынесла его на поверхность, в низину в трех милях от Лаго, где его заметили рыбачившие крестьяне, которые немедленно принесли его в деревню. Следующую неделю Лэйн провел в полубредовом состоянии: хотя на руку ему наложили повязку и зашили длинную рану от меча Фангеля, от длительного нахождения в холодной воде он тяжело заболел и все эти дни находился при смерти. Потом наступило некоторое улучшение. Лэйн, попросив краски, даже сумел изобразить несколько лечебных офуд. С этого момента выздоровление пошло быстрее, он смог самостоятельно есть и пить, и начал разговаривать с людьми, в доме которых находился. Новости, которые он узнал, были хуже одна другой. Орденцы как будто с цепи сорвались — обыскивали деревни, задерживали путешественников, а всех подозрительных отправляли в застенки либо убивали на месте. Заявились они в деревню, где находился Лэйн и не схватили далкрума только потому, что хозяева дома выдали его за своего больного родственника, которого на охоте растерзал медведь; увидев, что «родственник» и в самом деле находится на грани жизни и смерти, энтикейцы потеряли к нему интерес и ушли. Однако, другим так не повезло: хозяин дома рассказал о том, что в соседней деревне схватили юношу и женщину, которые приезжали туда закупиться едой; женщина, одетая в мужскую одежду, была похожа на охотницу или наемницу, а юноша, хотя и имел при себе меч, едва умел им пользоваться. Это сообщение повергло Лэйна в мрачное расположение духа, но следующее оказалось еще хуже: крупный отряд орденцев, выступив из Ротана, взял Латтиму и сжег ее. Все жители города и все его защитники были убиты.

Боль, ненависть и отчаянье смешались в душе Лэйна в гремучую смесь; он не хотел ни о чем думать, хотел забыться и исчезнуть. Люди, которых он призвал к оружию и в сердцах которых пробудил веру, оказались перебиты, все до единого, из-за него. Если бы он был более осторожен при проникновении в Лаго… если бы выиграл бой с человеком в черном… если бы иначе спланировал всю операцию, выбрал бы иной план действий… все могло повернуться по-другому.

Он был слишком успешен поначалу, слишком самонадеян — и в результате судьба ткнула его носом в его собственную слабость, и Лэйна переиграли на том самом поле, где он полагал себя мастером. Слабость собственного тела, дурнота, невозможность сделать что-либо прямо сейчас лишь подбавляли масло в огонь. Физические страдания его сходили на нет, далкрум шел на поправку, зато в душе поселился полный раздрай. Он постепенно, поначалу неуверенно, начал ходить; сердце жаждало мести, но возник и страх, которого не было прежде — боязнь, что любые его действия навлекут новые беды на людей, которых он хотел защитить. Один невыносимо долгий, мучительный день следовал за другим; в какой-то момент Лэйн осознал, что раздрай в его душе будет продолжаться до тех пор, пока он не начнет что-то делать — как только новая цель будет поставлена, сомнения отпадут, его злость и боль превратятся в энергию, а неизбежные жертвы среди союзников он снова станет воспринимать как еще один повод для мести и жестокости по отношению к врагу — но не как узы, стягивающие его по рукам и ногам. В это время пришло известие, может быть, еще более худшее, чем новости о смерти Хейлы и Калила и разорении Латтимы: к Цейну подошли новые корабли, из которых на землю Ильсильвара вышли воины энтикейских кланов и рыцари Семирамиды. Далкруму стало ясно, почему Тезак и Коршуны так сконцентрировались на обороне города, не пожелав придти на помощь своим товарищам, умиравшим в Латтиме и Энно: они вовсе не готовились бежать, они защищали порт, в который вскоре должна была прибыть новая волна завоевателей.

В этот же день он попросил у хозяев теплую одежду и немного еды; на улице бушевала метель, он был еще слаб, и хозяева пытались отговорить его от ухода — безуспешно. Лэйн вышел из дома, представляя собой слабую и легко уязвимую цель как для непогоды, так и для людей: свои ножи он потерял в Лаго, один из двух арбалетов был безнадежно испорчен, а второй, сделанный под правую руку — бесполезен, поскольку эта рука Лэйна все еще находилась в лубке.

Сквозь метель он кое-как добрел до следующей деревни, потом, узнав, что одному из крестьян нужно отправиться на юг, напросился к нему в спутники. Их пути вскоре разошлись, Лэйн опять побрел по холодным дорогам один — зная, однако, что цель его не слишком далека и уповая на то, что идет верно. Слухи о приближении генерала Альрина бежали впереди его армии, и хотя это войско, отчасти из-за непогоды, отчасти — из-за беспрестанных атак Джена и Гайна, продвигалось на север очень медленно, к текущему моменту оно уже вступило на южные границы былых владений графов эс-Лимн. И вот, наступил момент, когда оборванный, грязный, полузамерзший Лэйн увидел впереди огни множества костров и направился к ним через заснеженное поле. На подходе к лагерю его остановил патруль.

— Ты кто? Нищим здесь не место, — бросил командир патруля. — Убирайся. Мы не подаем.

— У меня… сообщение для генерала… — просипел Лэйн и закашлялся. В последние дни его снова мучила горячка.

— Вот как? — Командир пренебрежительно осмотрел невысокого человечка. — Что-то я сомневаюсь. И что же это за сообщение? Скажи мне, я передам.

— Оно не… — Кашель. — Не для твоих ушей…

Командир патруля еще несколько секунд рассматривал бродягу, а затем отдал распоряжение своим людям:

— Тащите его в лагерь. Пусть Малькос с ним разбирается.

Один из патрульных усадил Лэйна посадил на лошадь позади себя; его отвезли в лагерь и доложили о случившемся лейтенант Малькосу, в подразделении которого состояли доставившие Лэйна патрульные. Лэйну, беспрестанно кашлявшему, дали попить теплой воды, после чего Малькос принялся выяснять, что же за дело привело больного оборванца в их лагерь. Лэйну повторил то, что прежде сказал командиру патруля: его донесение должен получить только генерал Альрин и никто другой.

— Не держи меня за дурака, — раздраженно сказал Малькос. — У нас, конечно, есть люди, которые поставляют сведения, но ты к ним никакого отношения не имеешь. Кто ты такой и для чего тебе генерал? Что еще у тебя за сведения такие особые, а?!

— Тебе об этом… знать не нужно…

Грубый тычок отправил Лэйна на землю. Правая рука, не смотря на защищавший ее лубок, взорвалась болью. Лэйн кое-как привстал на локте левой. Закашлялся. Малькос навис над ним с поднятым кулаком — словно лейтенант не знал еще и сам, ударит ли он Лэйна второй раз или нет.

— Не морочь мне голову! Ты все расскажешь — или мы переломаем тебе кости, а потом закопаем прямо здесь, в снегу! Зачем тебе генерал?! Может, ты служишь энтикейцам и хочешь убить его, а?! Говори, падаль! Или мне позвать палача?! Пусть спилит тебе пару лишних зубов!

— Можешь делать со мной… что хочешь… — Лэйн говорил с трудом, с перерывами, изо всех сил контролируя дыхание для того, чтобы вновь не зайтись в кашле. — Но если… ты не сообщишь генералу… или покалечишь меня… на дыбе в итоге… окажешься ты сам…

Лейтенант презрительно скривился.

— И что же я должен передать генералу? Что встречи с ним требует какой-то грязный, обоссаный бродяга?!

— Скажи ему… — Лэйн замолчал, не зная, что сказать. В голову ничего не приходило. Тело болело, легкие как будто разрывали на грудную клетку изнутри. — Скажи ему, что пришел Лэйн.

Малькос терпеливо ждал, но продолжения не последовало.

— И все? Просто Лэйн?

— Просто Лэйн.

Малькос сплюнул.

— Ладно… Эй, парни! — Обратился он к своим солдатам, которые наблюдали за допросом и уже предвкушали экзекуцию. — Приглядите за этим дерьмом! Если только окажется, что он мне тут в уши гадил — я ему самолично копье в задницу засуну!.. Надо же, грозиться мне дыбой вздумал, падаль!

Раздраженно ворча, Малькос ушел, а солдаты стали посмеиваться над Лэйном, рисуя живописные картины того, что с ним сделает Малькос, если окажется, что Лэйн солгал и никто из высшего руководства армии знать о нем ничего не знает. Пока Малькоса не было, Лэйн попытался согреться, подсев ближе к огню; из слов солдат он узнал, что на генерала уже дважды покушались — и кроме того, не так давно одного из офицеров разжаловали именно за то, что он, не расспросив постороннего человека обо всем как следует, преждевременно отвел его к своему начальству.

Вернулся лейтенант. Губы его были плотно сжаты, он больше не выказывал ни гнева, ни раздражения — но и никакой приязни, впрочем, в его глазах также не читалось.

— Пойдем, — коротко бросил он Лэйну.

Далкрум тяжело поднялся. Малькос положил ему руку на плечо и так вел через весь лагерь; Лэйн дважды пытался сбросить руку, но каждый раз лейтенант возвращал ее на место — Малькос понятия не имел, в силу каких причин ему было велено привести в штаб этого нищего оборванца. У Лэйна не было ни сил, ни желания драться или спорить; он перестал сопротивляться и позволил лейтенанту сопроводить его к самому большому шатру в центре лагеря.

В шатре было очень тепло: горели две переносные печки, и дым от них, поднимаясь по металлическим трубам, выходил за пределы шатра. В центре стоял большой стол, на котором была разложена подробная карта Ильсильвара; фишками разных цветов были обозначены позиции врагов и союзников. В шатре находилось множество высших офицеров и феодалов, приведших свои войска на помощь королевской армии, почти все — роскошно одетые, надменные и властные; с презрением и недоумением они уставились на невысокого, грязного, кое-как одетого человечка, которого лейтенант Малькос, проведя через охранявшую вход стражу, тычком в спину втолкнул в шатер.

Напротив входа, в высоком кресле, полулежал-полусидел Второй Генерал Ильсильвара, или, как его еще иногда называли, Белый Генерал. Его жилистое, поджарое тело, было наполовину обнажено: грудь, в которую попали две стрелы Джена, скрывали повязки; открытыми оставались только живот, плечи и руки. На этих открытых участках тела можно было увидеть множество тонких белых шрамов — некоторые были оставлены врагами, но их большая часть образовалась от самоистязания посредством плети с железными шипами, к коему упражнению Белый Генерал неоднократно прибегал во времена своей молодости в целях укрощения плоти.

Холодные, светло-серые глаза генерала Альрина вперились в лицо далкрума так, как будто бы генерал хотел изъять из него душу. Генерал молчал и не отводил глаз, Лэйн молча смотрел в ответ. Кто-то из офицеров кашлянул, и тогда Альрин сухо и отрывисто проговорил:

— Выйдите все. Кроме него.

Офицеры и аристократы стали покидать шатер, на их лицах было написано нескрываемое удивление. Когда они вышли, Лэйн огляделся по сторонам. Тут были даже книги, и свитки, и письма с донесениями, сложенные кучей на столике в углу. Он подошел к столику и протянул руку к одной из бумаг… вполне возможно, что это было очень, очень секретное сообщение. Он знал, что его действия вызовут раздражение у седоволосого человека, занимающего высокое кресло в дальней части шатра — и едва удержался от того, чтобы позлить его.

— Не думал, что когда-нибудь снова тебя увижу, — все так же сухо и бесстрастно проговорил Альрин. И только легкая надтреснутость в его голосе выдавала то колоссальное напряжение, которое владело самым могущественным человеком в восточной половине Ильсильвара.

— Я тоже так думал, — откликнулся Лэйн, убирая руку, так и не коснувшись письма. — Но обстоятельства подчас вынуждают нас менять свои планы, отец.

Глава 22

В Сеигбалаокхе, в четвертом круге Преисподней, в мире, называемом Цетарн, посреди Долины Казненных, на простом каменном алтаре лежал человек. Его звали Малт Асун Дебрай, он был грабителем и убийцей в одном из Алмазных Княжеств; попав в тюрьму, будучи подвергнут пыткам, ожидая суда и неминуемой казни, он заявил, что продаст свою душу любому из Темных Князей, который спасет его от рук палача. На его несчастье, слова эти услышал не тот палач, который истязал его ежедневно, а другой, намного более страшный; Малт избежал тюрьмы, пыток и казни, но оказался в аду, куда мой брат доставил его в теле, поскольку нам требовался живой человек для важного и ответственного ритуала, проводить который на земле не хотелось в силу чрезмерной близости мира людей к небесам. И вот, в Цетарне, в Долине Казненных, у каменного алтаря мы собрались все вместе, впятером: даже Истязатель, не вернувший пока еще и тысячной доли своей прежней силы, и по возможностям своим схожий скорее с человеком, чем с Темным Князем, первенцем Горгелойга — даже Истязатель был здесь.

— Необходима согласованность действий, — своим обычным, размеренным и лишенным эмоций, голосом произнес Лицемер; сейчас он был без личины, в облике старого горбуна с каменной маской вместо лица. — В Цитадель Безумия ведет бессчетное множество врат; каждый из нас выберет свой путь для проникновения. Кроме Истязателя, который останется у алтаря для координации наших действий. Если мы будем поддерживать друг друга и вовремя отвлекать Безумца в тех случаях, когда его сила начнет чрезмерно концентрироваться на ком-либо одном из нас — мы достигнем успеха. Не смотря на все могущество нашего плененного брата, действуя сообща, мы справимся с ним.

— Силы нам хватит, в этом-то я нисколько не сомневаюсь, — холодным скрежещущим голосом откликнулся Палач. — А вот предательства я опасаюсь намного больше.

Поскольку мы с Палачом, разделенные алтарем, стояли напротив друг друга, ему даже не пришлось поворачиваться или подавать какой-либо иной знак для того, чтобы показать, в чьей именно надежности он сомневается: Палач и так смотрел прямо на меня.

— Начинается… — Сквозь зубы процедила правая, человеческая половина моего лица.

Левая, демоническая, бесстрастно молчала.

— Хватит! — Возвысил голос Лицемер. Затем он повернул голову к Кукловоду:

— Дай ему куклы. — Легкое движение головы в сторону Заль-Ваара.

Существо, похожее на большую марионетку, с неохотой повиновалось. Дергаясь — словно некто невидимый, натягивая нити, управлял движениями частей тела марионетки — существо подняло руку, разжало кулак и показало нам всем четыре крошечных фигурки, каждая из которых представляла собой копию одного из нас: скелет с косой и в черных лохмотьях; горбун с клюкой и в маске; получеловек-полудемон; ну и наконец — уменьшенная копия самой марионетки, точно такая же кукла, только уже не гигантская, а совсем крошечная.

— Все же я полагаю, — сказал Кукловод. — Что в роли координатора я бы справился намного лучше…

— Нет, — отрезал Лицемер. — Истязатель либо сразу погибнет, когда войдет в Цитадель; либо для того, чтобы выжить, сумеет призвать всю свою силу — и тогда Солнечные поймут, что возродился еще и он, и их дорогому Богу Гнева недолго осталось. Это может спровоцировать немедленный удар по нам. Если же вы останетесь вдвоем, то в Цитадель войдут только трое, а не четверо — тогда шансы добраться до ее центра станут значительно меньше.

Большая кукла уже открыла рот, чтобы возразить — но, перехватив выразительный взгляд Палача, явно готовившегося вернуться к обсуждению предателей и предательства, сочла за лучшее молча выставить фигурки на алтарь.

Атлетически сложенный молодой человек со злыми глазами и лицом, с которого не сходило надменное выражение, приблизился к алтарю.

— Ну, и как ими пользоваться? — Пренебрежительно поинтересовался он, разглядывая фигурки.

— Когда мы войдем в миры Безумия — просто прикоснись к ним, и ты ощутишь связь с нами, — объяснил Кукловод.

Истязатель еще раз оглядел алтарь и фигурки, после чего произнес:

— Я готов.

Теперь каменная маска повернулась ко мне. Я подошел к алтарю, вытянул вперед левую, теневую руку и потер друг о друга кончики пальцев. Единственная темная капля, появившаяся в месте соприкосновения, набухла и упала вниз — и как только она коснулась губ лежащего на алтаре человека, он задергался и застонал, забормотал бессвязными голосами; звуки, которые он выдавливал из себя, по большей части ничего не значили — но среди них были и слова, некоторые из которых образовывали абсурдные, противоестественные связки. Мой яд свел Малта Асуна Дебрая с ума, и дорога в миры безумия оказалась открыта — можно было уже не рыскать по глубинам его подсознания, отыскивая сокровенную дверь: теперь любая из дверей вела туда, куда нам было нужно.

Я вошел через врата противоречий — не лучший, как вскоре выяснилось, выбор, но на тот момент, когда я его совершал, все прочие альтернативы казались еще худшими. Лицемер проник сквозь врата абсурда; Палач и Кукловод выбрали врата распада и повторения: каждый из них, как и я, счел лучшим выбрать то, что в силе Безумца было максимально приближено к его собственной силе — и каждый, как и я, ошибся, потому что в итоге Безумец, обратил наши собственные силы против нас.

За гранью бытия, там, где начинался хаос и бред, высилась исполинская цитадель, внешний вид которой беспрестанно менялся: одни элементы здания превращались в другие, цвета сменяли друг друга, фактура варьировалась от привычного камня и дерева до стекла, железа, земли, кожи, полотна и более экзотических материалов; внизу бурлил океан, шел косой дождь, а небо расцветало фантастическими узорами. Я произнес Имя Пути, и тотчас возник призрачный мост, ведущий к вратам цитадели; врата казались единственным входом в нее, однако каждый входящий видел свой мост и свои врата. Я двинулся вперед, но сколько бы я не шел, мост не становился короче — казалось, каждый мой шаг увеличивает его длину на ровно такое же расстояние. Цитадель сопротивлялась любым попыткам навязать ей внешний порядок; созданная из силы Князя, она отталкивала или поглощала все постороннее, что было ей чуждо. Любопытства ради я оглянулся, желая узнать, как выглядит отсюда то место, через которое я проник в безумие.

Оказалось, что вход представляет собой огромную, похожую на остров, голову Малта: голова шевелилась и, кажется, что-то говорила, но слышно было плохо, поскольку мост выходил из затылочной ее части.

Когда я повернулся обратно — цитадели не было, передо мной снова была огромная голова и упиравшийся в нее мост; еще один поворот, и еще, и еще: картинка оставалась прежней: Безумец раз за разом отталкивал меня, разворачивал в обратном направлении. Тогда, не отводя взгляда от выхода из этого абсурдного царства, я сделал шаг назад, другой и третий; чувство опасности кричало, что таким образом я легко попаду в любую ловушку, расставленную силой Сумасшедшего Короля, но я продолжал идти спиной вперед. Временами ощущение угрозы становилось непереносимым, и я знал, что рискую, соглашаясь — пусть и на время — играть по правилам Безумца, но я не хотел применять ни Имена, ни собственную силу для того, чтобы пробивать себе путь уже на этом, самом раннем этапе; позже, несомненно, придется это сделать, иначе Цитадель попросту растворит меня в себе.

Пятясь, я выпустил из своей спины несколько отростков, которые должны были ощупывать путь, однако, отростки ощутили только пустоту — при том, что каждый раз, когда я делал шаг назад, вместо пустоты моя нога опускалась на камень моста. Безумец играл с моим восприятием, а ведь я даже еще не вошел в Цитадель. Здесь концентрация его силы была еще слаба, но чем больше пройдет времени, тем в большей степени эта сила сумеет на меня повлиять — а это означало, что моя идея не пробиваться в глубь Цитадели за счет грубой мощи — по крайней мере, на раннем этапе — не так уж хороша, как мне поначалу показалась.

В этот момент моей фигурки на алтаре коснулся Истязатель, я ощутил его так, как будто бы он стоял рядом и одновременно — находился где-то внутри моей головы: отчасти, теперь он мог видеть и чувствовать то же, что и я. И я в какой-то мере также ощутил его мысли и настроение — отчего мне еще труднее стало воспринимать его как самого старшего из нас, как того, кто некогда выполнял роль наместника Темного Светила и нашего лидера — сейчас он скорее казался юнцом и человеком по большей части своего мысленного и духовного строя, чем первенцем Горгелойга.

«Что у остальных?» — Поинстересовался я.

«Лицемер и Кукловод еще на мосту, — ответил юноша. — Палач пробился к воротам.»

Как и следовало ожидать: Палач не захотел играть с Сумасшедшим Королем в его странные игры и стал продвигаться к цели за счет одной только своей силы. Может быть, стоит последовать его примеру? Иначе монотонному движению по мосту не будет конца.

«Я собираюсь применить яд, искажающий восприятие, — сообщил я Заль-Ваару. — Не знаю, что ты ощутишь, находясь со мной в эмпатической связи, но лучше не рисковать. Не трогай мою куклу какое-то время.»

«Хорошо.» — Ощущение связи пропало.

Тонкие энергии моего естества пришли в движение: моя магическая сущность представляла собой лучшую алхимическую лабораторию в Сальбраве. Было выделено несколько ядов, затем я смешал их в гремучий коктейль, выделил эту смесь в собственном рту и проглотил.

По телу прошли спазмы, окружающий мир исказился: одна половина мира резко задралась наверх, другая опустилась вниз; моста, острова и цитадели больше не было; я падал вниз, в темную воронку, медленно вращавшуюся в океане бескрайнего всецветного хаоса, и когда я достиг ее, темнота поглотила меня и ощущение штормящего океана сменилось беззвучием; затем из темноты стали возникать образы. Образов становилось все больше, каждый из них звал и отвлекал и я понял, что хотя успешно и сделал один шаг к своей цели, но сопротивление Цитадели также усилилось: безумие немедленно вкралось в мое изменившееся восприятие и стало влиять и на него тоже. Тогда я использовал новый состав ядов; образы отяжелели, а темноту разрезали две пересекающиеся светлые линии. Затем, словно кто-то отгибал края разорванной ткани, четыре темных лоскута отодвинулись на периферию восприятия, где и пропали; а свет за «разрезанной» темнотой сложился в образ серебристого сада. Я шел по саду, и там, где я касался деревьев или земли, оставались темные пятна; пятна разрастались, выедая материю этого места; деревья и земля растворялись в источаемой мной отраве; от беспрестанно расширяющихся луж поднимался пар. Я выел немалую часть этого места, прежде чем понял, что серебристый сад разрастается пропорционально моим усилиям по его уничтожению. Любое мое действие вызывало противодействие Цитадели, и в то же время не действовать было нельзя: в этом случае безумие разъело бы меня медленно, но верно.

Я создал третий состав, и тогда весь сад, разом, покрылся темнотой; возникла двустворчатая дверь, полыхающая алым светом; и я понял, что преодолел мост, и кажется, все-таки добрался до врат Цитадели. Положив ладонь к створкам, я направил в них всю свою силу, но не смог ни открыть врата, ни разрушить их. Чем больше я прикладывал усилий, тем больше слабел — итак, выходило, что нужно изменить образ действий еще раз.

Я не стал прибегать к собственным силам, а использовал Имена; в голове как будто подул холодный ветер, я словно увидел себя со стороны и наконец смог оценить свое состояние. Каждый раз, когда я оперировал ядами и продвигался вперед, частицы безумия незаметно проникали в меня; сейчас часть моих защит и внешних оболочек уже была растворена в этом бредовом мире.

Поэтому мне недоставало силы, чтобы открыть врата: безумие искажало большую часть тех сил, что я призывал и обращало против меня же.

Я перестал давить на врата и попытался ощутить Истязателя; в данный момент он не казался моей куклы, но слабая связь все равно сохранялась, поскольку он находился в рамках ритуального пространства, позволяющего наблюдать и устанавливать связь; почувствовав мое внимание, он протянул руку и коснулся фигурки.

«Палач пробил ворота и вошел внутрь», — сообщил Заль-Ваар. Помедлив, он добавил:

«Но с ним происходит что-то странное… очень сильное напряжение внутри. Он со мной не разговаривает, и я к нему не лезу, но временами кажется… словно от него исходит ощущение какой-то агонии или истерики… я не понимаю, что это.»

«Это безумие, — ответил я. — Оно проникает в нас, смешиваясь с нашей собственной силой. Палач сражается с самим собой. Скажи ему, пусть использует Имена. Кажется, договор порядка, на основе которого мы когда-то возвели всю Сальбраву — это лучшее, что мы можем тут использовать.»

«Хорошо.»

Ощущение связи ослабло; пока Заль-Ваар говорил с Палачом, я с помощью Имен подбирал отмычку к вратам; другие Имена я использовал для того, чтобы упорядочить и защитить свое личное пространство. Все было почти хорошо, не считая шагающего по темной стене сверху вниз оркестра светлячков, вооруженного скрипками, трубами и барабанами; звуки, которые издавал оркестр, лопались фейерверком, огни которого, в свою очередь, становились конфетами и леденцами — но на все эти мелочи можно было не обращать внимания. Наконец, врата поддались; с немалым усилием открыв их, я вошел внутрь. Передо мной открылся длинный коридор со множеством дверей; двери были не только справа и слева, но также в полу и в потолке: из них постоянно выходили и входили в соседние двери кошмарные и нелепые существа… прямоходящая овца в валенках, из рта которой торчало полупроглоченное тело теленка; клубок из сцепленных локтями рук; змея, собранная из желудей и орешков — прямо на моих глазах она рассыпалась и собралась в пятиногую собаку; хихикающие головы с широченными ртами; бредущие по потолку пирамидки с тонкими ручками и ножками; истекающий слизью печальный летающий глаз и прочее, и прочее, и прочее — все это ходило тут и двигалось: фантазмы безумия, вынужденные стать чем-то оформленным и ясным в результате действия магии Истинных Имен. Я заглянул в несколько дверей — там были комнаты, полные еще большего абсурда. Хотя я не заходил далеко и каждый раз вновь возвращался в основной коридор, не было никакой уверенности, что это именно тот коридор, который открылся мне изначально, потому что цвет его стен и материал, из которого он состоял, а также цвет, материал и вид дверей менялись каждый раз, когда я отводил от них взгляд. Некоторые из безумных существ пытались куда-то меня тащить; другие принимались спорить; третьи лезли обниматься — я уничтожал самых надоедливых, но меньше их не становилось.

«Я передал Палачу твои слова, — прозвучал в моей голове голос Истязателя. — Но он пожелал узнать, чей это совет…»

«Можешь не продолжать…»

«…и когда он узнал, что этот совет твой, то сказал, что еще не настолько спятил, чтобы доверять предателю». — Закончил Истязатель.

Я мысленно вздохнул.

«А что с остальными?»

«Они тоже достигли врат. Кукловод твой совет принял и это, кажется, ему помогло — хотя мне трудно судить: каждый раз, когда я с ним связываюсь, откликается сразу несколько его кукол и все они говорят разное. Лицемер полагался на Имена с самого начала, поскольку другой магии у него нет.»

«Хорошо. Присматривай за Палачом.»

Я счел, что нет никакого смысла искать нужный путь в этом меняющемся лабиринте; поиски такого пути заняли бы намного больше времени, чем то, которым я располагал. Путь следовало проложить: я исторг из себя жгучую отраву, которая мгновенно разъела все вокруг — и стены, и двери, и надоедливых существ — после чего полетел вперед. В цитадели образовалось обширное пустое пространство; испарения от моих ядов и растворенных в них вещах сгустились в темный клубящийся туман, затем этот туман вытянулся в виде щупалец или змей, которые напали на меня. Пришлось отбиваться, но силы, которые я вызвал для того, чтобы справиться с этой угрозой, сами попали под действие безумия и обратились против меня; Истинные Имена упорядочили и смирили их, но в результате туман стал превращаться в новую череду образов, которые захватывали меня, стремясь остановить и удержать в бесконечном и бессмысленном калейдоскопе.

Изначально, я выбрал околочеловеческое восприятие происходящего потому, что оно было наиболее простым; здесь, в безумии, не было никакой подлинной сути вещей, любой другой формат виденья — восприятие глазами ангела, демона, бога, кого угодно — был бы столь же условен и иллюзорен. Но успеха в итоге это не принесло; и сейчас, понимая, что попытки пробиться дальше натолкнутся на еще большее сопротивление, я перешел в форму чистой силы и устремился в сердцевину безумия, надеясь проложить себе путь за счет одной только грубой мощи. Мир стал без-образным, утратил всякое подобие вида и формы; теперь к нему могли быть применены разве что понятия вроде власти, влияния, взаимодействия и столкновения. Передо мной пульсировало сгущение силы значительно более могущественной, чем моя собственная — и единственное, на что оставалось уповать, что эта сила, лишенная после Войны Остывших Светил какой бы то ни было индивидуальности, не сможет целенаправленно сопротивляться моим воздействиям; кроме того, она ведь была вынуждена отвлекаться еще и на трех других моих братьев, пытавшихся одновременно со мной проникнуть в ее сердцевину. Подобно потоку жгучего яда, я прожигал себе путь внутрь, и почти поверил в то, что так достигну цели — но я недооценил то, с чем пытался совладать. Пусть сопротивление силы Безумца и было чисто инстинктивным, случайным, лишенным какой-либо единой направляющей воли — однако ведь и сам Безумец, будучи живым, редко демонстрировал последовательное и разумное поведение (да и в тех случаях, когда это происходило, вполне возможно, что это была лишь мимикрия под что-то вменяемое и упорядоченное — и не более того). Я оказывал влияние на эту силу, но и она, в свою очередь, влияла на меня, чем дальше, тем больше. В какой-то момент для того, чтобы защитить основное сознание, я был вынужден расщепить единый поток, окружив себя потоками меньшей силы, представлявшими собой некое множество альтернативных личностей. Это помогло — на какое-то время, потому что чрезмерно искажавшиеся личности я отбрасывал, и продолжал продвигаться вперед, но чем дальше, тем больше моего внимания они отнимали. Цитадель беспрестанно пыталась расщепить эти множественные потоки, выбрасывая навстречу им течения своей собственной силы; я сопротивлялся но в какой-то момент понял, что топчусь на месте: кажется, я достиг предела своих возможностей. Где я сейчас? Как далеко осталось до сердцевины той силы, что окружала Живой Алмаз Убивающего? Я ничего не мог понять, вокруг был только хаос, напряжение энергий, распад всех законов и порядков, и новое их возведение — Истинными Именами и моей собственной силой — возведение, извращавшееся окружающей средой и становившееся новой волной распада прежде, чем мне удавалось его закончить. Я собрался воедино и снова перешел на уровень околочеловеческих форм — и что же я увидел? Бессвязно бормочущую голову Малта, мост над океаном хаоса и сумрачную Цитадель Безумия где-то впереди. Я думал, что прошел половину пути или даже большую его часть, но Безумец устанавливал и менял правила постоянно, причинно-следственные взаимосвязи нарушались, шаг вперед становился шагом назад — при том, что шаг назад, в свою очередь, вовсе не обязан был становиться шагом вперед. Сначала я думал переиграть его, затем стал полагаться на Имена, затем попытался пробиться на уровне чистых сил — все напрасно. Как только я достиг определенной черты, он просто отшвырнул меня назад, к началу пути, и я даже не заметил, как это произошло! И еще перед этим он разрушил все мои защиты и едва не свел меня с ума, разорвав всякую связь между множественными потоками альтернативных личностей — конечно, каждое отдельное эго, не имеющее связь с целым, переварить ему было бы намного проще.

Я повернулся и вошел в пещеру в затылке Малта, намереваясь вернуться в обычный мир.

Конечно, можно было попытаться еще раз, но это не имело смысла — результат был бы таким же, если не худшим, ведь на борьбу с Безумцем я уже растратил большую часть своих сил.

Но за пещерой не было никакого «обычного мира». Там были крошечные носатые гномики со стрекозиными крылышками, оживленно сношавшиеся прямо в воздухе; столовые приборы, поднявшие революцию против диктатуры овец; нахальные цветы, замки из леденцов, идущие назад часы с меняющимися цифрами и тысячи богов и богинь, убеждавших меня в том, что более можно не волноваться, что все цели достигнуты и мечты исполнены; мне предлагали сесть на трон из гнилых помидоров и капустных листов, взять в руки бумажный скипетр и перестать, наконец, вести себя как последний глупец.

Последний совет был хорош: надо было уходить отсюда, и немедленно, пока проникшее в меня безумие не разъело мой разум окончательно. Я ошибался, думая, что Цитадель вернула меня к началу: нет, там где начало, с тем же успехом могла быть середина или конец — в этом мире не было правил, а те правила, которые мы пытались установить, могли произвольно измениться в любой момент. Не обращая внимания на окружающий меня бред, я погрузился внутрь себя, пытаясь отыскать связь с Истязателем; безумие, которое проникало в меня все больше, периодически подсовывало вместо тех чувств и ощущений, на которые я ориентировался, какие-то свои абсурдные подмены; я стал замечать, что уже и в моем собственном разуме возникают бессвязные и явно лишние мысли. Но, по счастью, дело еще не зашло слишком далеко: я ощутил слабое внимание Истязателя и возопил:

«Вытащи меня! Быстро!»

Он как будто бы потянулся мне навстречу; а я, в свою очередь — к нему. Путь был долгим и извилистым, безумие напоследок пыталось содрать с меня все, что только можно, но вот, наконец, и все — я снова в Центарне, в Долине Казненных, у алтаря, на котором распростерлось бессвязно бормочущее тело Малта Асуна Дебрая. Стою, пошатываясь от усталости и не веря еще, что все закончилось…

Я привел в действие яды, которые быстро нейтрализовали еще действовавшие во мне энергии Безумца: здесь, в обычном мире, вне пределов исполинского магического тела Сумасшедшего Короля, превращенного в мир-тюрьму, магия работала исправно, и потому потребовалось совсем немного времени, чтобы состояние моего ума и моей сущности сделались такими, какими они и должны были быть.

Стоны, всхлипывания и подвывания, показавшиеся мне в первые секунды после возвращения порождениями моего собственного, уже не вполне здорового рассудка, продолжились. Стало ясно, что это не галлюцинация. Повернув голову направо, я увидел скорчившегося на земле Кукловода: все эти звуки издавал именно он.

— Что с ним? — Спросил я у Заль-Ваара.

— Куклы вступили в заговор за его спиной и напали в тот самый момент, когда он этого меньше всего ожидал, — сдержанным голосом объяснил Истязатель. — Они издевались над ним, шпыняли и терроризировали всевозможными способами; больше всего его, кажется, расстроило сообщение о том, что настоящий манипулятор — это они, все вместе взятые, а руководимая ими кукла — это он сам, Кукловод.

Я с сочувствием посмотрел на младшего брата. Не смотря на весь свой запредельный цинизм и коварство, в глубине души он был и оставался довольно впечатлительным; он легко мог унижаться и признавать себя ничтожеством, если верил, что таким образом добьется своих целей, но Безумец сумел залезть внутрь его сознания и задеть его истинную убежденность в собственном величии; то, что всегда дарило Кукловоду внутреннее ощущение уверенности, то, что было его силой и казалось ему неотделим от него самого — вдруг перестало ему повиноваться. Я хорошо понимал его состояние, ведь все павшие в Войне Остывших Светил пережили нечто подобное — но Кукловод за все время от сотворения Сальбравы до сегодняшнего дня никогда не умирал по-настоящему и никогда не испытывал чувства разделенности с собственной силой — он всегда находил какую-нибудь щель, в которую можно забиться и переждать, договаривался с победителями, унижался, выказывал себя покорным слугой, но по-настоящему себя никогда не терял. Сегодня это произошло впервые, и вот почему он все еще не мог придти в себя. Я мог бы дать его стенающей кукле яд, возвращающий трезвость ума, но это вряд оказало бы действие на подлинную сущность моего брата, метания которой кукла лишь повторяла. Конечно, можно было бы оказать воздействие на саму эту сущность через куклу — но я счел, что после того, что с братом учинил Безумец, новая попытка воздействия на таком уровне вызовет еще большую истерику — он начнет сопротивляться, не разбираясь даже, что именно с ним пытаются сделать, а возиться с Повелителем Марионеток сейчас у меня не было ни времени, ни желания. Поэтому, рассудив, что со временем он, вероятно, как-нибудь сам придет в здравое расположение ума, я перестал обращать внимание на стонущую куклу и повернулся к Заль-Ваару. Тот стоял у алтаря, был напряжен и сосредоточен.

— Скажи им, пусть возвращаются. Вдвоем им не пройти.

— Палач воюет сам с собой. Не уверен, что он меня слышит. — Быстро и в то же время резко проговорил Истязатель: он явно не был доволен тем, что я его отвлекаю, хотя и осознавал необходимость объяснить мне, что происходит. — Лицемера я не чувствую. Не могу пробиться.

Процедив проклятье, в облике живой тени я во мгновение ока переместился к алтарю и коснулся куклы, изображавшей горбуна с клюкой и маской.

— Вытаскивай Палача. Ни в чем не убеждай. Просто зови его назад!

Всеми своими тонкими чувствами я попытался ощутить присутствие брата — но кукла оставалась мертва, и ощущения вязли в ней, как в вате. Оставаясь в рамках околочеловеческого восприятия, ничего почувствовать уже было невозможно, но я, конечно же, вовсе не обязан был ограничиваться только им. Помимо основного облика, на котором я сосредотачивал свое внимание и с которым я зачастую ассоциировал себя-настоящего, я располагал множеством других форм: существа, потоки сил, многочисленные бисуриты, области в различных мирах и сами миры — все это являлось составляющими частями моей природы бога. Отвлекаясь от единичного облика, я распространил свое внимание по пронизывающей Сальбраву стихии яда и порчи — стихии, которая была моей настоящей, подлинной природой. Восприятие бога, неописуемое человеческим языком — многомерное, неизмеримое, охватывающее одновременно великое множество вещей и видящее их так, как иное существо не может и представить — сконцентрировалось на Центарне, на Долине Казненных, на алтаре и фигурке на нем, и путь, вернее — след пути — был найден. Я скользнул по этому следу, снова сжимаясь до единственной формы — также, как человек, способный охватить взглядом некое пространство, сосредотачивается, при необходимости, на единственной детали или на действии, совершаемом в этом пространстве.

В виде потока теней я проскользнул по извилистому пути в безумие — пути, подобному тому, через который немногим ранее Истязатель протащил меня самого. Времени прошло совсем мало, но часть резервов энергии и тонких защит я успел восстановить. Я не собирался рисковать и задерживаться в Цитадели более, чем это было необходимо: нет, на этот раз — никаких попыток укротить силу Безумца и пробиться к ее сердцевине. Я найду брата и тотчас же покину это место.

Я оказался в комнате, стены которой состояли из темноты. В комнате плавало несколько горящий свечей, летали феи, безголовые птицы и длинные, похожие на червей, мотыльки. Почему я здесь? Где Лицемер?.. Одна из свечей привлекла мое внимание — ощущение личности брата, совсем слабое и неверное, связывалось почему-то с ней. Я подплыл ближе и сменил облик тени на тот, который после воскрешения стал моим царственным обликом Князя — после чего протянул к свече одновременно обе руки. Даже не к самой свече — она была лишь декорацией — а к ее золотистому огоньку, казавшемуся неуловимо знакомым, ибо таким же сияющим, чарующим и восхитительным был изначальный текучий царственный облик Лицемера, похожий на поток золотистого пламени: по праву мой брат в те далекие времена считался одним из самых прекраснейших созданий Сальбравы.

* * *

…высокий зал, повсюду — статуэтки и изображения Мольвири и ее праведной свиты, запах благовоний, звенящая тишина, которая бывает только в храмах и которую не нарушает негромкий разговор пожилого жреца с остановившимся взглядом и пришедшего в храм путника — горбуна в рваной хламиде.

— Мне нужна кукла, — сказал Лицемер. — Хорошая и умная кукла, которую я мог бы оставить на острове вместо себя. Эн-Тике отнимает слишком много времени; а у меня этого времени нет.

— Чем же ты собираешься заняться? — Спросил Кукловод устами старого жреца; слова звучали так, как будто бы некто, не понимающий ни значения произносимых слов, ни интонации, с которой их следовало выговаривать, механически, заучено повторял то, что некогда услышал и запомнил.

— Тебя это не должно беспокоить, — ответил Лицемер. — Я даю тебе шанс доказать на деле, что ты не предатель и не шпион. Не заставляй меня жалеть о своем решении…

— О, конечно, брат мой! Конечно…

* * *

Сомкнув пальцы, я окутал золотистый огонек сохраняющей и защитной силой соответствующих Имен — рассудив, что от контакта с моей собственной магией, неразрывно связанной с отравой и порчей, ничего хорошего не выйдет — по крайней мере здесь, в месте, законы которого постоянно менялись. Любое смещение баланса в ту или иную сторону — и моя сила может непроизвольно повредить частицу личности и памяти Лицемера — которую, напротив, хотел бы уберечь от дальнейшего распада.

Не оставляло сомнений, что упорство Князя Лжи сыграло с ним дурную шутку: в то время как Кукловод бежал из страха, а я отступил, трезво оценив свои возможности — Лицемер и Палач задержались в Цитадели больше, чем это было допустимо. При том Лицемер, чья сила и сущность некогда были непоправимо повреждены, был уязвим для разрушительных энергий Цитадели в значительно большей степени, чем кто-либо из нас. Мой брат полагался на Имена, но безумие со временем разъедало даже их — и, вероятно, он и сам не заметил, как его индивидуальность стала распадаться на части. Возможно, он боролся, но проиграл; возможно, сам пошел на поводу тех иллюзий, которые сотворила для него Цитадель, поскольку уже не был в силах адекватно оценить происходящее. Так или иначе, Цитадель его поглотила — и теперь мне предстояло отыскать частицы его индивидуальности и собрать ее заново.

Я сотворил несколько заклятий, вновь прибегнув к Истинной Речи — одни стабилизировали мое собственное состояние, другие — окружающий мир, третьи обеспечивали защитой золотистый огонек, четвертые искали подобные ему частицы, пятые — формировали к ним путь.

Из комнаты со свечами и темными стенами я переместился в коридор, стены которого состояли из терновника; стебли шевелились, словно вялые змеи; иглы раскрывались, словно рты, показывая языки и ряды аккуратных ровных зубов. Один из шипов проглотил золотой огонек, мне пришлось вскрыть его, чтобы извлечь частицу Лицемера и присоединить ее к той, которую я забрал в комнате со свечами.

Следующая частица пряталась в комнате с безумными лестницами; еще одна — в пространстве, перекрытом огромным количеством веревок с развешанными на них полотнами.

Кроме самой первой, ни одна из этих частиц не содержала каких-либо воспоминаний; это были всего лишь элементы расщепленной и разбросанной по Цитадели души. Но последующая частица такое воспоминание содержала — это была память о том, как мы подготавливали воскрешение Истязателя: поскольку я был одним из ее участников, то знал ее содержание — но теперь, забирая огонек из желудка двухголовой рыбы, плавающей в водяном пузыре над раскаленной радугой, я мог взглянуть на те же события глазами своего брата.

* * *

…в мире серого ветра, на островке земли в центре бушующего вихря, трое Князей заняли свои места вокруг обнаженного молодого человека, распростертого на камне — человек не дышал, но и не казался мертвым… возможно, потому что человек этот никогда еще не жил: его тело было произведением магического искусства, особенным сосудом, предназначенным вместить дух четвертого Князя, незримо присутствовавшего здесь же — ибо иначе воплотить Истязателя было невозможно.

Отравитель медленно провел теневой рукой над телом и сказал:

— Я не ощущаю в нем ничего, что могло бы предать Хозяина Боли.

Тогда, в обратном направлении, над телом провел рукой Лицемер и сказал:

— Я не ощущаю в нем никакой явной или скрытой лжи.

Кукловод — а красивое и сильное тело было творением именно его рук — рассмеялся:

— Поразительно! — С издевкой в голосе воскликнул он. — Предательство и Ложь подозревают меня в предательстве и лжи! Я тронут до глубины души, мои дорогие братья! Как же приятно вновь ощутить себя в теплом, дружном, семейном кругу!

Каменная маска молча повернулась к Кукловоду — как всегда, равнодушное выражение на ней осталось неизменным. Отравитель усмехнулся правой, мертвенной половиной своего лица.

— Я принимаю твой дар, брат, — прошептал серый ветер. — Принимаю не глядя и не ища подвоха. Любая перемена будет лучше состояния, в котором я пребываю так долго…

— Мы не можем дать тебе обычное воплощение, — сказал ветру Лицемер. — Не можем вывести твою силу через твои бисуриты. Не можем произвольно обратить поток твоей силы в прежнее течение. Не можем подняться в Эмпирей и убить Бога Гнева для того, чтобы сила, которая насыщает его, снова вернулась к тебе. Все, что мы можем — дать тебе эту куклу, в которую твоя сила будет просачиваться по капле; ты будешь с нами, но тем, кем ты был прежде, ты уже не будешь.

— Я знаю, — произнес ветер. — И я это принимаю.

— Это хорошая кукла, — заявил Кукловод. — Я долго над ней трудился. Я раздобыл частицы твоей силы и использовал их, создавая Холок, Шэ, Тэннак и Келат. Его Тобх чист и открыт для тебя, а Анк подобен зародышу, что скорее свойственно смертным, чем бессмертным. Я бы не сумел сотворить Анк, достойный тебя, и потому я предлагаю тебе развить его со временем самому.

— Из боли и страданий я сделал кровь и течение энергий в Шэ и Тэннаке, — сказал Отравитель. — Сотни существ были принесены в жертву для того, чтобы совершилась эта алхимия.

— Отдай мне себя, мой брат, — сказал Лицемер. — Я поглощу тебя без остатка и дам тебе новую жизнь. Ты был самым старшим из нас; родившись заново, ты станешь младшим. Ты потеряешь все, но снова сможешь жить.

— Да, — сказал ветер. — Я согласен.

И тогда трое Последовавших протянули друг другу руки ладонями вверх: левая рука Кукловода легла поверх правой руки Отравителя; левая Владыки Ядов — поверх правой руки горбуна в маске; а левая Лицемера — поверх правой Повелителя Марионеток. Духовный яд Отравителя выплеснулся за пределы острова и соединился с ветром, заставляя некоторые его потоки изменить свое движение. Вой ветра сделался оглушительным, его движение ускорилось — и еще, и еще — захлестывая остров, кроша камни на его границе, и затем этот ветер тремя потоками втек в соединенные руки Князей и в ротовое отверстие каменной маски — и тогда вой урагана стих и настала оглушительная тишина. Лицемер наклонился и приблизил маску к лицу юноши; когда он выдохнул, поток воздуха из его рта проник в рот юноши и его легкие. Юноша вздрогнул и выгнулся дугой; он стал судорожно хватать ртом воздух так, как будто бы не мог надышаться. Лицемер встал ровно. Юноша еще содрогался, но меньше; дыхание его успокаивалось.

— Это не обычное тело, — сказал Отравитель. — И ему потребуется соответствующее имя.

Он не может зваться как обычный смертный и не должен зваться, как один из нас, чтобы о нем не стало известно преждевременно.

— Это тело, — сказал Кукловод. — Соединяет в себе свойства смертного и бессмертного, способности человека и способности бога, духа и создания из плоти и крови. Его возможности незначительны в начале, но будут возрастать соизмеримо тому, в какой мере наш брат будет осваиваться в нем.

Обнаженный человек на камне перестал содрогаться; он открыл глаза и увидел на собой трех демонов, обсуждавших что-то, чего он не мог понять.

— Кто… кто вы такие? — Хрипло спросил человек.

— Неправильный вопрос, — негромко, почти нежно — насколько позволяли возможности мертвенного, лишенного интонаций голоса — произнес Лицемер, склоняясь над юношей. — Загляни внутрь себя и задай тот вопрос, который по-настоящему важен.

Человек дико уставился на каменную маску. От демонов исходило ощущение великого могущества и беспредельного зла — но почему-то человек не ощущал себя среди них чужим и не испытывал даже и тени страха.

— Кто я? — Мрачным, злым голосом спросил он, и его губы — впервые — сложились в жестокую, надменную складку.

— Ты Заль-Ваар, что означает Собиратель Мучений, — ответил Лицемер, протягивая руку, чтобы помочь юноше подняться. — Не человек и не бог, а нечто среднее. Ты наш брат и когда-нибудь ты непременно вернешь себе все могущество и всю власть, которыми обладал прежде и которые временно утратил для того, чтобы начать новую жизнь.

* * *

Следующие два золотых огонька прятались в скоплении танцующих улиток; каждое из скоплений, подобно странному улью, состоящему из множества движущихся частей, висело под потолком кривой угловатой пещеры. Эти частицы личности не содержали никаких воспоминаний, равно как и четыре последующих, найденных мною в четырех разных комнатах Цитадели.

Периодически я обновлял заклятья из Истинных Имен, направленные на защиту и стабилизацию окружающего мира, но чем больше я проводил здесь времени, тем чаще мне приходилось это делать. Потом были два коротких воспоминания о Войне Остывших Светил, и еще одно — о пребывании в роли короля Эн-Тике, все три — слишком отрывочные и мимолетные. В круглой комнате, где стены представляли собой зеркало, а в центре росло вишневое дерево. Разодрав кору и верхний слой древесины, я обнаружил пустоты с несколькими огоньками, один из которых горел особенно ярко. Когда я коснулся его, на меня дохнуло какой-то невыносимой, преомерзительнейшей благодатью: очевидно, это воспоминание и связанные с ним состояния души относились к каким-то высоким Небесам, на которых мой брат недавно успел побывать.

Забирая огоньки, я узнавал их содержание, но сейчас не стал даже и присматриваться к найденному осколку памяти — время было уже на исходе, безумие подступало все ближе, в моем собственном разуме то и дело появлялись странные, противоречивые, фантасмагорические мысли, каждая из которых побуждала последовать за собой и всецело ей отдаться. Части зловещей тени, составлявшая левую половину моего тела, превращались то в карамель, то в россыпь смеха — в то время как из правой, мертвенной половины, вырастали розы и одуванчики; заклятья Имен возвращали уму трезвость и прежнюю форму телу — но ненадолго. Собрав еще несколько частиц, я увидел дымное море: погруженный в него, раскинув руки, недвижно висел мой брат. Левая рука по-прежнему сжимала клюку; хламида мерно покачивалась, а волны, расходившиеся от Лицемера кругами так, как будто бы он был камнем, брошенным — нет, беспрестанно бросаемым — в воду, несли на своих гребнях десятки крошечных золотых огоньков. Я сотворил заклятье, обращая их движение вспять; приблизился к брату и протянул ему сложенные руки — и, как только я раскрыл их, золотистое пламя из моих ладоней перетекло к недвижной горбатой фигуре. Лицемер пошевелился; чтобы Цитатель снова не разъела его разум, с помощью Истинной Речи я сотворил заклятье, ограждающее нас от окружающего безумия. Укрепленный порядок быстро иссякал, но много времени нам и не требовалось: когда последний огонек проскользнул под маску и растворился в пустоте, на которую она была нацеплена, Лицемер выпрямился и завис над дымным морем. Он был еще очень слаб и не мог колдовать; змеи, выросшие из моей спины, обняли брата и надежно сжали в своих кольцах. Я потянулся к Истязателю — и, вероятно, не сумел бы найти его, потому что путь, который предстояло пройти для возвращения, удлинился многократно, а силы мои и защиты были уже почти исчерпаны. Но Истязатель был не один — я почувствовал, как тянется ко мне Кукловод, которому принадлежали куклы на алтаре и который владел этой магией лучше кого бы то ни было, ибо сам являлся ее источником; ощутил страшную, неотвратимую и безудержно жестокую силу Палача — подобную тяжелой поступи судьбы, подобную точному удару топора или меча, падающему на шею приговоренному к казни. Они пробились сквозь сумрачный хаос, почти затопивший нас с Лицемером; я ощутил стремительное движение; почувствовал как безумие вцепляется в нас и пытается удержать — но в итоге оказывается вынужденным разжать челюсти. Водоворот огней, мешанина образов, рваные звуки — и вот, наконец, растекающийся вокруг нас мрачный металлический свет Долины Казненных.

Лицемер тяжело оперся на клюку; убрав змееобразные щупальца, я отошел в сторону — теперь мой брат мог сам о себе позаботиться.

— Всего лишь одна неудача… — С трудом проговорил Князь Лжи. — Мы пойдем еще.

Найдем путь…

— Нет-нет-нет!!! — Кукловод выставил перед собой дрожащие руки. — Я туда не вернусь! Не вернусь!

— Не нужно было идти по одному, — процедил Заль-Ваар. — Нужно было идти всем вместе.

Тогда бы мы смогли поддерживать друг друга и никому не потребовалось бы оставаться тут «для координации».

Я криво улыбнулся.

— О, я представляю, что было бы, если бы мы пошли вместе! Безумие находило к каждому из нас свой путь — думаю, мы попросту поубивали бы там друг друга, благо некоторые готовы сделать это и так, — я кинул взгляд на Палача. — Цитадели потребовалось бы лишь подтолкнуть кое-чьи мысли в нужном направлении — а другим, не желавшим просто так умирать, пришлось бы защищаться. Нет, силой здесь не пробиться — нужно это понять и признать. Надо достать Камень Воли Безумца из Озера Неувиденных Снов и восстановить его связь с собственной силой — тогда Цитадель станет нам не врагом, а союзником.

— Именно это я и хотел сделать, — сказал Палач. — Но…

— …но я его отговорил, — закончил фразу Лицемер. — И тебе говорю: нет. Слепая Гора охраняется так, как не охранялась никогда раньше. Я забрал пару личин у мелких стражей — из их разума я узнал, что сейчас любые подвижки на ней вызовут немедленное появление Солнечных.

Мы можем действовать в мире — там, в Эмпирее, думают, что используют нас в своих целях, пока мы стираем в пыль Ильсильвар — но любая попытка вызвать из небытия любого из наших или, тем паче, попытка сделать что-либо с самим Мировым Столбом — спровоцируют немедленный удар.

Это понятно?

Я не ответил; вместо меня заговорил Заль-Ваар.

— Что же нам остается? — Спросил молодой Истязатель. — Вы прошли лишь малую толику пути и вряд ли в другой раз сумеете пройти больше.

— Как я сказал, нужно найти иной путь, — в голосе Лицемера прозвучали одновременно усталость и непреклонная воля. — Пока еще я не знаю, что это за путь. Я хочу, чтобы каждый из нас подумал над этой задачей — но ничего не предпринимал самостоятельно. Ты слышишь меня, Отравитель? В первую очередь, это относится к тебе.

— О да, брат мой, я слышу, — я наклонил голову в коротком поклоне. — Другие пути… безусловно, нужны нам. Я обязательно поделюсь с тобой своими размышлениями, как только придумаю что-нибудь дельное.

— Вот и хорошо.

Братья, прежде чем разойтись, коснулись в своем разговоре текущих дел на земле и в Преисподней, но я слушал их разговоры вполуха. Как я и сказал Лицемеру — я размышлял. Вот только совсем не о том, как достичь сокровенного сердца Цитадели Безумия, в котором покоился, подобный черному осколку или бесцветной, вытягивающей свет, звезде, Камень Воли Солнечного Убийцы. Вместо этого я прокручивал в голове то последнее, отвратительное воспоминание о переполненных светом и благодатью Небесах — это воспоминание несло в себе одно поразительное открытие, которое неожиданным образом заполняло пробелы в истории нашего возвращения и в причинах того, почему Князья Света до сих пор нас не уничтожили…

* * *

— …Кто ты такой? — Спросил Лицемер. — Что ты такое?

Взгляд бога смирения изменился: на место обычной благостности и кротости явился живой интерес — слишком явный и непосредственный, чтобы приличествовать Солнечному Князю, воплощению высшей власти и истины в Сальбраве. Шелгефарн сделал движение пальцами — двери в залу наглухо закрылись, а само помещение оказалось окружено незримым барьером силы. Лицемер приготовился отразить атаку, но ее не последовало — Шелгефарн поднялся с трона и спустился вниз, и с каждым его шагом окружавшая его аура силы слабела. В итоге он сделался почти также слаб, как образ, которому силился соответствовать — и вот, бог, равный или незначительно превосходящий аскета из мира смертных, встал напротив Лицемера, который по-прежнему пребывал в украденном образе светлого ангела.

— Я давно жду твоего появления, — сказал бог смирения. — И чтобы тебе было легче меня найти, даже затеял этот неурочный вояж по самым отдаленным своим храмам.

— Для чего? — Холодно спросил Лицемер.

— Для чего? Чтобы увидеть тебя, только и всего… Нет-нет, я не прошу, чтобы ты снял маску. Это место защищено и нас никто не услышит — однако, присутствие столь могучей темной силы не останется незаметным, и даже моей власти может оказаться недостаточно, чтобы сокрыть нас.

— Хорошо. Ты встретился и увидел. Что дальше?

Шелгефарн, заложив руки за спину, сделал несколько шагов в сторону от Лицемера, повернувшись к нему спиной, затем, совершив поворот — несколько шагов в обратном направлении, словно был на прогулке.

— До самого последнего времени, я не встречался ни с кем из вас, — проговорил он. — Кроме Кукловода, с которым, должен признаться, беседовать мне было довольно неприятно. Поневоле приходилось сотрудничать с ним, меняя религию в том направлении, в котором он хотел, но радости вся эта деятельность мне никогда не приносила. В отличии от остальных, я понимал, к чему все идет: Князья Света полагали, что порабощают людей, но на деле порабощали себя, ибо при взаимодействии богов и смертных через бисуриты качества одних сообщаются другим, и наоборот — именно поэтому ныне все Князья, и даже вы, Последовавшие, очеловечены настолько, насколько это возможно. Кукловод уверял меня, что порабощение людей и богов необходимо для того, чтобы возросла его собственная мощь — и вот тогда-то, говорил он, «я верну своих братьев из небытия и выполню последнюю волю Темного Светила». Но время шло, и ничего не менялось — и тогда я понял, что его вполне устраивает текущее положение дел…

— А что не устраивало тебя? — Низким и мертвенным голосом спросил ангел. — Поразительно, но я не ощущаю в твоих словах никакой лжи — однако, если все это правда, то твои мотивы мне понятны еще в меньшей степени, чем прежде. Вернее сказать, они не понятны вообще.

— Я всегда хотел иного, — ответил Шелгефарн. — Но достичь этого можно было бы лишь в том случае, если бы вы, непокорившиеся власти Золотого Светила, восстали бы из праха.

— Иного? Чего же? Верховной власти? Стать первым и единственным Князем Света?

— Нет. Конечно же, нет.

— Чести поразить нас вновь, вновь низвергнув в Озеро Неувиденных Снов?

— Нет. Какая же эта честь? Вы слишком слабы…

— Тогда что? Может быть, ты желаешь свергнуть само Солнце и провозгласить власть Князей? В этом все дело? Тогда я не понимаю, почему ты ждал меня, а не разыскал Отравителя — кусать руку, сотворившую нас, свойственно ему, а не мне.

— Тот древний мятеж против власти Светил, безусловно, заслуживает моего глубочайшего уважения, — ответил Шелгефарн. — Но я не вижу, чем тирания Князей была бы лучше тирании Светил. Я не могу принять эту цель, и хотя мне импонирует движение к этой цели, восхищается сама попытка ее достичь как таковая — увы, но это все в прошлом. Сейчас подобное невозможно и не будет поддержано никем: даже сам Отравитель, насколько мне известно, отказался от прежней своей мечты, став одним из тех, кто намерен вернуть Горгелойга из небытия. И это — не смотря на то, что по его вине Горгелойг и верные ему некогда потерпели сокрушительное поражение!

— Мне надоело гадать о твоих мотивах, — сказал Лицемер. — Ты утверждаешь, что не стремишься к власти и при том восхищаешься мятежом так, как будто бы это цель в себе, как будто бы важен бунт как таковой, а не результат, к которому он приведет. Мне трудно представить что-то, что в большей мере, чем все это, противоречило бы силе бога смирения и послушания. Поэтому я снова спрашиваю — кто ты? что ты такое?

— Что ты знаешь обо мне, прародитель лжи? — Спросил Шелгефарн, перестав бесцельно бродить по залу то в одну сторону, то в другую и посмотрев фальшивому ангелу прямо в глаза.

— То же, что и все. Ты — бог смирения и послушания, единственный Князь Света, рожденный не самим Светилом, а появившийся в результате брака двух других Князей: Чарующей Танцовщицы Элайны, богини любви и красоты, и Судьи Богов Травгура, являющегося в круге Солнечных тем же, кем некогда Истязатель являлся для нас: первенцом Изначального, проводником его воли, его наместником и правой рукой.

— Моя мать — Элайна, это верно, — согласился Шелгефарн. Помедлив и отбросив наконец все сомнения, он проговорил:

— Однако, отца моего зовут по-другому.

Лицемер почувствовал, что его подводят к открытию столь очевидному, что оставалось лишь поражаться — как вышло так, что даже и тени подозрений не зародилось в нем прежде? И не только в нем: правда каким-то образом осталась сокрытой даже от Солнечных Князей, в среде которых возрос Шелгефарн.

— Солнечный Убийца, даже не вошедший еще в полную свою силу, внушил всем Князьям Света великий ужас, — произнес тот, кого люди, ангелы и боги считали богом смирения. — С легкостью он пожирал любую силу, обращаемую против него, и только становился сильнее. И вот, когда боги отчаялись, на Остров Скрытого Яда пришла Чарующая Танцовщица. Легенды гласят, что она очаровала и усыпила Убивающего — но скромно умалчивают, каким именно образом это было проделано. Однако, в подлинной любви нет лжи; вот почему хотя мать и предала моего спящего отца в руки своих братьев — она умолчала о том, что их союз не остался бесплоден.

Пребывая в ее утробе, я знал все ее мысли, а она — мои; чтобы сокрыть меня от глаз своих братьев и самого Солнца, она, еще до моего рождения, обратила мою силу вспять, вывернула ее наизнанку, сделала меня тем, кем я никогда не хотел быть — и я принял это, ибо в этом, возможно, заключался единственный мой шанс остаться в живых, настолько был велик страх Солнечных Князей перед Убивающим и всем, что могло быть с ним связано. Затем она вышла замуж за Травгура и внушила своему мужу и всем прочим, что я — его сын. Я вырос в Эмпирее, и имею все, что пожелаю, всю мыслимую и немыслимую власть, все наслаждения и утонченные искусства Небес к моим услугам. Но я не имею главного — себя самого, и так продолжится до тех пор, пока существующее положение вещей будет оставаться без изменений. Вот почему я помогаю вам: я похитил из небесного хранилища Камень Воли Палача и убедил Солнечных Князей дать вам время, необходимое для того, чтобы стереть в пыль страну еретиков в мире людей — я хочу, чтобы изменилось; хочу, чтобы ваше восстание имело успех, хоть знаю, что это и невозможно. Но именно это и привлекает меня: ваш бессмысленный и безнадежный мятеж полнее, чем что-либо иное на Небесах, на земле или в Преисподней соответствует моей подлинной силе…

* * *

…Я сидел на вершине одной из гор Цетарна, что окружали Долину Казненных, смотрел вдаль, сокрытую сизой патокой испарений боли и безысходности, что исходили от пытаемых в этом мире существ, и размышлял над отблеском чужой памяти, который в силу обстоятельств сумел ухватить и воспроизвести в своем собственном уме. Воспоминание заканчивалось посреди речи Шелгефарна, и хотя мне, безусловно, было бы чрезвычайно интересно узнать, о чем они говорили дальше — самое важное, в любом случае, я уже узнал. Не оставляло сомнений, что информацией об истинной природе нашего небесного союзника — и, как теперь оказывается, близкого родственника — Лицемер не собирался делиться с кем бы то ни было; было странно, что Шелгефарн рассказал об этом даже ему — куда разумнее было бы не говорить о себе вообще ничего, чем передавать в чужие руки то, что, по сути, легко могло стать идеальным оружием против самого Шелгефарна: возможности для шантажа тут открывались слишком уж очевидные.

Почему же он открылся? Дело в среде, в которой он рос — среде слишком, неестественно благоприятной, бесконечно удаленной от всякого зла, в результате чего мысль о возможном шантаже попросту не пришла в его юную голову? Или же он просто хотел поделиться своей правдой хоть с кем-то, не смотря ни на какие последствия, ибо скрывать ее дальше становилось ему все труднее? В этом случае, признаю, он выбрал идеального хранителя для своего секрета: большинство из нас стало бы использовать полученные сведения в своих личных целях, но только не Лицемер — более, чем кто-либо еще, одержимый идеей мести Солнечным, идеей пробуждения Убивающего и неминуемо следующего за этим пробуждением конца света. Он не стал бы использовать этот козырь ради какой-нибудь ерунды, но сохранил бы его на потом…

Чужих воспоминаний в моем распоряжении больше не оставалось, но были еще мысли Лицемера, возникавшие в ходе этого разговора, его чувства и рассуждения. И хотя у нас с братом мало общего, я не мог не согласиться с тем пониманием, к которому Лицемер пришел в самом конце разговора: Шелгефарн, чью силу вывернули наизнанку, сделав из Бога бунтов и раздоров, анархии и мятежей его прямую противоположность — Шелгефарн будет на нашей стороне ровно до тех пор, пока мы слабы. Если же случится так, что мы достигнем желаемого и преимущество окажется на нашей стороны — он тот час же переметнется в противостоящий нам лагерь, ибо в непрестанном сопротивлении любой тотальной и всеобъемлющей власти и состояла сущность подлинной силы Бога Непокорных.

Content

Андрей Смирнов
БОГ НЕПОКОРНЫХ

Явление героя

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 20

Глава 21

Глава 22