Джеймс Клавелл

Благородный Дом. Роман о Гонконге. Книга 1. На краю пропасти

Это произведение я хочу преподнести как дань уважения ее величеству королеве Великобритании Елизавете II, людям, живущим в колонии ее величества Гонконг, – и да расточатся враги их!

Конечно же, это роман. Имена персонажей и названия компаний в нем вымышлены и не имеют отношения к реальным людям или компаниям, составлявшим или составляющим часть Гонконга или Азии.

Я хочу также сразу принести извинения всем янь – всем людям Гонконга за то, что видоизменил их прекрасный город, вырвал отдельные эпизоды из контекста, придумал людей и место действия, названия улиц и компаний и все, что произошло. То, что, надеюсь, может показаться реальным, на самом деле никогда не существовало, потому что, честное слово, все вымышлено…

James Clavell

NOBLE HOUSE

Copyright © 1981 by James Clavell

© И. А. Егоров, перевод, 2017

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2017

Издательство АЗБУКА®

8 июня 1960 года

Пролог

23:45

Его звали Иэн Данросс. Пробиваясь на своем старом спортивном «эм-джи» сквозь стену тропического ливня, он осторожно свернул на углу Дирк-стрит, что идет вокруг Струан-билдинг на набережной. Ночь была темная и ветреная. На улицах колонии – и здесь, на острове Гонконг, и в Коулуне,[1] на другой стороне бухты, и на Новых Территориях,[2] части материкового Китая, – почти никого. Все задраено в ожидании тайфуна «Мэри». В сумерках на мачту подняли предупредительный сигнал «номер девять»,[3] и ураган, который бесчинствовал в тысячах миль к югу, уже давал знать о себе порывами ветра, налетавшими со скоростью от восьмидесяти до ста узлов. Дождь хлестал почти горизонтально по крышам и склонам холмов, где в скопищах лачуг, построенных из подручного материала, ютились десятки тысяч беззащитных поселенцев.

Данросс притормозил. Впереди ничего не было видно. Стеклоочистители не справлялись с потоками дождя, а ветер терзал брезентовый верх машины и боковые стекла. Потом на какой-то миг ветровое стекло очистилось. Впереди, в конце Дирк-стрит, обозначилась Коннот-роуд и прайя – набережная. За ними виднелись волноломы и приземистая масса паромного терминала «Голден ферриз». Еще дальше, на просторе хорошо защищенной гавани, надежно укрытые, стояли на всех якорях полтысячи судов.

В отдалении припаркованную на береговой линии машину раздавила покинутая уличным торговцем палатка, которую буквально оторвало от земли и швырнуло на автомобиль порывом ветра. Затем и машину, и палатку понесло дальше, и они исчезли из виду. Сильные руки Данросса крепко сжимали руль. Его «эм-джи» то и дело сотрясался под порывами ветра. Хоть и не новый, он был в хорошем состоянии: мощный двигатель и безупречно работающие тормоза. Данросс чуть сбавил ход, ощущая ровное биение сердца, – милое дело этот шторм! – медленно заехал на тротуар вплотную к зданию, чтобы укрыться за ним, и вышел из машины.

Светловолосый и голубоглазый, в свои тридцать восемь он был сухощав и подтянут. Старый дождевик и кепи успели вымокнуть под дождем, пока он быстро шел по боковой улочке и сворачивал за угол, торопясь достичь главного входа в двадцатидвухэтажное здание. Над огромной дверью его встретил герб Струанов, на котором переплелись красный шотландский лев и зеленый китайский дракон.[4] Собравшись с духом, он поднялся по широким ступеням и вошел.

– Добрый вечер, мистер Данросс, – приветствовал его швейцар-китаец.

– Тайбань[5] посылал за мной.

– Да, сэр. – Швейцар нажал кнопку лифта.

Когда кабина остановилась, Данросс пересек небольшой холл, постучал и вошел в апартаменты на самом верхнем этаже.

– Добрый вечер, тайбань, – произнес он с холодной учтивостью.

Аластэр Струан, большой, румяный, седовласый, ухоженный шотландец с небольшим брюшком, стоял, прислонившись к изящному камину. Ему было за шестьдесят, и он управлял компанией «Струанз» уже шесть лет.

– Выпьешь? – Он указал на бутылку «Дом Периньон» в серебряном ведерке.

– Благодарю.

В личных покоях тайбаня Данросс был впервые. Со стен просторного зала, великолепно обставленного – китайская лаковая мебель, прекрасные ковры, – смотрели старые картины, изображавшие первые парусные клиперы и пароходы. Большие обзорные окна, через которые обычно был виден весь Гонконг, гавань и раскинувшийся за нею Коулун, теперь зияли чернотой с потеками дождя.

Данросс налил себе шампанского.

– Ваше здоровье, – церемонно произнес он.

Аластэр Струан кивнул и с прежней холодностью поднял в ответ свой бокал.

– Рановато ты.

– На пять минут раньше – значит вовремя, тайбань. Разве не это вдалбливал мне отец? Обязательно нужно было встречаться в полночь?

– Да. Так уж у нас заведено. Еще Дирком.

Потягивая вино, Данросс молча ждал. Громко тикали старые корабельные часы. Он не знал, что его ждет, и возбуждение росло. Над камином висел портрет молодой девушки в свадебном платье. Тесс Струан. Ей было шестнадцать, когда она стала женой Кулума, второго тайбаня, сына основателя компании Дирка Струана.

Данросс стал изучать картину. Окна вздрогнули от налетевшего шквала.

– Скверная ночь, – сказал он.

Старший родственник лишь бросил на него ненавидящий взгляд. Молчание затягивалось. И тут старые часы пробили восемь раз – полночь.

Раздался стук в дверь.

– Войдите, – с облегчением проговорил Аластэр Струан, обрадовавшись, что можно начинать.

Дверь открыл Лим Чу, личный слуга тайбаня. Он отошел в сторону, чтобы пропустить Филлипа Чэня, компрадора компании «Струанз», а затем закрыл за собой дверь.

– А, Филлип, ты, как всегда, вовремя. – Аластэр Струан старался казаться веселым. – Шампанского?

– Благодарю, тайбань. Да, спасибо. Добрый вечер, Иэн Струан Данросс. – Филлип Чэнь обратился к младшему по возрасту с необычной официальностью. По-английски он говорил как настоящий британский аристократ, хотя в его жилах текла и европейская, и азиатская кровь. Ему было около семидесяти. Сухощавый, больше похожий на китайца, чем на европейца, очень красивый. Седина, высокие скулы, белая кожа и темные, очень темные китайские глаза. – Жуткая ночь, верно?

– Действительно жуткая, Дядюшка Чэнь. – Данросс использовал это принятое у китайцев вежливое обращение к старшим, потому что уважал Филлипа в той же мере, в какой презирал своего кузена Аластэра.

– Говорят, тайфун будет страшный, – заметил Аластэр Струан, наливая шампанское в тонкие бокалы. Сначала он подал бокал Филлипу Чэню, а затем Данроссу. – Ваше здоровье!

Они выпили. Окна задребезжали под очередным шквалом.

– Какая удача, что в эту ночь я не в море, – задумчиво проговорил Аластэр Струан. – Ну что, Филлип, вот ты и опять здесь.

– Да, тайбань. Для меня это большая честь. Да, очень большая честь. – Он чувствовал напряжение между собеседниками, но не обращал на это внимания. Когда один тайбань Благородного Дома передает власть другому, разгул страстей – обычное дело.

Аластэр Струан сделал еще глоток, наслаждаясь вином. В конце концов он заговорил:

– Иэн, у нас заведено, что кто-то должен быть свидетелем смены тайбаней. Это всегда наш действующий компрадор, и только он. Филлип, какой это уже раз?

– Я был свидетелем четыре раза, тайбань.

– Филлип знает почти всех из нас. Ему известно слишком много наших секретов. А, дружище? – (Филлип Чэнь лишь улыбнулся.) – Положись на него, Иэн. Он дает мудрые советы. Ему можешь доверять.

«Насколько любой тайбань вообще может кому-то доверять», – мрачно подумал Данросс.

– Да, сэр.

Аластэр Струан поставил бокал.

– Первое: Иэн Струан Данросс, обращаюсь к тебе официально – желаешь ли ты стать тайбанем компании «Струанз»?

– Да, сэр.

– Клянешься ли ты Богом, что все, что мы сейчас будем делать, останется в тайне и не будет раскрыто никому, кроме того, кто придет тебе на смену?

– Да, сэр.

– Поклянись официально.

– Клянусь Богом, что все, что мы сейчас будем делать, останется в тайне и не будет раскрыто никому, кроме того, кто придет мне на смену.

– Вот, читай вслух. – Тайбань передал ему пожелтевший от времени пергамент.

Данросс взял документ. Почерк тонкий и неразборчивый, но читать можно. Он взглянул на дату – 15 июля 1841 года, – и его волнение возросло.

– Это писал Дирк Струан?

– Да. В основном. Кое-что добавил его сын, Кулум Струан. У нас, конечно, есть фотокопии на случай, если с ним что-то стрясется. Читай!

– «Мое завещание накладывает обязательства на каждого наследующего мне тайбаня, и прежде, чем принять мое дело, он должен прочитать это завещание вслух и поклясться перед Богом в присутствии свидетелей – в соответствии с порядком, который установил я, Дирк Струан, основатель фирмы „Струан и компания“, – что принимает их и навсегда сохранит в тайне. Я требую этого, дабы увериться в угодной мне преемственности и дабы предвосхитить трудности, неизбежно ожидающие продолжателей моего дела из-за пролитой мною крови, моих долгов чести и непредсказуемости Китая, с которым мы неразрывно связаны и который, без сомнения, есть уникальное место на этой земле. Вот моя последняя воля и завещание.

Первое: единовременно в компании пребудет лишь один тайбань, и ему дана полная, абсолютная власть, он волен принимать всех остальных на работу и отстранять от нее, ему подчиняются все наши капитаны и все корабли и компании, где бы они ни находились. Тайбань всегда один, в этом его радость и боль. Никто не вправе вмешиваться в его личные дела, и все должны защищать его спину. Все его приказания надлежит выполнять, и образование любых комитетов, правлений или групп внутри компании в ограничение его абсолютной власти не дозволяется.

Второе: когда тайбань стоит на шканцах нашего корабля, он главнее даже капитана, и каждое его слово – закон, будь то боевой приказ или команда по управлению кораблем. До назначения на корабли все наши капитаны приносят клятву перед Богом.

Третье: тайбань выбирает себе преемника сам, но исключительно из шести членов внутреннего правления компании. Один из их числа является нашим компрадором, который всегда происходит из дома Чэнь. Остальные пятеро должны быть достойны звания тайбаня, то есть отличаться добропорядочным нравом и преданностью, провести по меньшей мере пять полных лет на службе компании в качестве торговцев с Китаем и быть здравыми духом. Они должны исповедовать христианскую веру и состоять в родстве с кланом Струанов по рождению или браку. Моей линии или линии моего брата Робба предпочтения не отдавать, кроме тех случаев, когда претендент намного превосходит всех остальных по силе духа или личным качествам. Члены внутреннего правления могут выполнять обязанности советников тайбаня, если он того пожелает, но, повторяю еще раз, голос тайбаня почитается за семь против голоса каждого из них.

Четвертое: если тайбань сгинет в море, погибнет в бою или исчезнет на шесть лунных месяцев, не выбрав преемника, внутреннее правление выбирает в качестве такового одного из своих членов, у каждого при этом будет один голос, за исключением компрадора, голос которого почитается за четыре. После этого тайбань таким же образом приводится к присяге перед лицом своих товарищей. Проголосовавшие против него при открытом голосовании немедленно исключаются из компании навсегда без какой-либо компенсации.

Пятое: выборы во внутреннее правление или исключение из него проводятся исключительно по желанию тайбаня при удалении его на покой, которое произойдет тогда, когда он соблаговолит это сделать. Он забирает себе не более десяти частей из каждой сотни всякой стоимости, за исключением наших кораблей, которые во всякое время исключаются из оценки. Наши корабли, их капитаны и их команды суть источник нашей жизненной силы и линия жизни на будущие времена.

Шестое: каждый тайбань утверждает выборы компрадора. До своего избрания компрадор подтверждает письменно, что может быть смещен в любой момент и никаких объяснений тому не потребуется, что он уступит место другому, если тайбань того пожелает.

Последнее: тайбань приводит к присяге преемника, которого выбирает сам в присутствии компрадора и который присягает этими словами, записанными моею рукой в нашей семейной Библии, здесь, в Гонконге, в сей пятнадцатый день июля года тысяча восемьсот сорок первого от Рождества Господа нашего».

Данросс перевел дыхание.

– Подписано Дирком Струаном и засвидетельствовано – не разобрать иероглифы на печатке, сэр, они очень старинные.

Аластэр взглянул на Филлипа Чэня, который сказал:

– Первым свидетелем был приемный отец моего деда, Чэнь Шэнъин, наш первый компрадор. Вторым – моя двоюродная бабка Чжун Жэнь Мэй-мэй.[6]

– Значит, в легенде – все правда! – воскликнул Данросс.

– Кое в чем. Да, кое в чем, – добавил Филлип Чэнь. – Поговори с моей тетушкой Сарой. Теперь, когда ты станешь тайбанем, она раскроет тебе много тайн. Ей в этом году будет восемьдесят четыре. Она прекрасно помнит моего деда, сэра Гордона Чэня, Дункана и Кейт Чжун, детей Мэй-мэй от Дирка Струана. Да. Она много чего помнит…

Аластэр Струан подошел к лаковому бюро и с величайшей осторожностью взял в руки тяжелую потрепанную Библию. Он надел очки, и Данросс почувствовал, как встают дыбом волосы на шее.

– Повторяй за мной: «Я, Иэн Струан Данросс, родственник Струанов, христианской веры, клянусь пред Господом в присутствии Аластэра Маккензи Дункана Струана, девятого тайбаня, и Филлипа Чжун Шэн Чэня, четвертого компрадора, что во всем буду следовать завещанию, зачитанному мною вслух в их присутствии здесь, в Гонконге, что буду и далее крепить узы, связывающие компанию с Гонконгом и торговлей с Китаем, что, став тайбанем, не перенесу основной бизнес из Гонконга, что перед Богом принимаю на себя обещания, ответственность и слово чести джентльмена Дирка Струана, данное им его вечному другу по имени Чэнь-цзе Жэнь Ин, известному также как Жэнь-гуа, или его преемникам; кроме того, что при…»

– А что это за обещания?

– Ты клянешься перед Богом, вслепую, как и все тайбани до тебя! Очень скоро ты узнаешь, что тебе досталось в наследство.

– А если не поклянусь?

– Тебе известно, какой будет ответ!

Дождь стучал в окна так же сильно, казалось Данроссу, как колотилось в груди сердце, когда он осознал все безумие подобного бессрочного обязательства. Но он знал, что, если не примет его, тайбанем ему не быть, поэтому произнес необходимые слова, взяв на себя обязательства перед Богом, и продолжал повторять то, что зачитывалось вслух.

– «…кроме того, что приложу все силы и средства, чтобы сохранить за компанией неизменное положение Первого Дома, Благородного Дома Азии, я клянусь пред Богом, что совершу любое деяние, которое будет необходимо, чтобы одолеть, разорить и изгнать из Азии компанию под названием „Брок и сыновья“ и, в частности, моего врага, ее основателя, Тайлера Брока, его сына Моргана, их наследников или любую их линию родства, за единственным исключением Тесс Брок, жены моего сына Кулума, и ее потомства…» – Данросс опять остановился.

– Закончишь и можешь задавать какие угодно вопросы, – сказал Аластэр Струан. – Читай до конца!

– Хорошо. «Последнее: я клянусь перед Богом, что мой преемник в качестве тайбаня также присягнет перед Богом всему этому завещанию, и помогай мне Бог!»

Тишину теперь нарушал лишь хлеставший за окнами дождь. Данросс чувствовал, как по спине скатываются капли пота.

Аластэр Струан положил Библию и снял очки.

– Ну вот, свершилось. – Он нехотя протянул руку. – Хочу первым пожелать тебе всего доброго, тайбань. Можешь рассчитывать на меня во всем, чем смогу помочь.

– Для меня большая честь быть вторым, тайбань, – так же официально произнес Филлип Чэнь, слегка поклонившись.

– Благодарю вас. – Данросс весь оставался в напряжении.

– Думаю, нам нужно выпить, – изрек Аластэр Струан. – Я налью с твоего разрешения, – добавил он, обращаясь к Данроссу с неуместной напыщенностью. – Филлип?

– Да, тайбань. Я…

– Нет, теперь Иэн – тайбань. – Аластэр Струан разлил шампанское и подал бокал сначала Данроссу.

– Спасибо. – Данроссу были приятны поздравления, но он знал, что ничего не изменилось. – За Благородный Дом! – поднял он свой бокал.

Все выпили. Потом Аластэр Струан вынул конверт.

– Здесь мое заявление с просьбой об отставке – я оставляю все должности председателя совета директоров, управляющего директора и директора, общим числом более шестидесяти. Это происходит автоматически после ухода с поста тайбаня. Так же автоматически вместо меня назначаешься ты. По заведенному обычаю я становлюсь председателем совета директоров нашей дочерней компании в Лондоне. Но ты можешь отменить это в любое время, когда пожелаешь.

– Отменяю, – тут же заявил Данросс.

– Как скажешь, – пробормотал Аластэр, но шея у него побагровела.

– Думаю, ты принесешь «Струанз» больше пользы как заместитель председателя совета директоров Первого центрального банка Эдинбурга.

– Что? – метнул в него взгляд Струан.

– Это ведь одна из наших должностей, верно?

– Да, но почему именно эта?

– Мне потребуется помощь. В будущем году «Струанз» выставляет акции на продажу.

– Что?! – Оба в изумлении уставились на него.

– Мы выставляем свои ак…

– Мы частная компания уже сто тридцать два года! – прорычал старик. – Господи боже мой, я сто раз тебе твердил, что в этом и есть наша сила, когда нет никаких проклятых акционеров или чужаков, которые так и норовят сунуть нос в наши дела! – Он весь раскраснелся и с трудом сдерживал гнев. – Ты что, никогда не слушал?

– Слушал все время. Очень внимательно, – проговорил Данросс без тени эмоций. – Мы сможем выжить, только выставив свои акции на продажу… Только так нам удастся получить необходимый капитал.

– Поговори с ним, Филлип. Пусть придет в себя.

– А как это повлияет на дом Чэнь? – спросил компрадор с нервной дрожью в голосе.

– С этой минуты наша официальная система компрадорства отменяется. – Данросс заметил, как лицо Филлипа Чэня покрылось бледностью, но продолжал: – У меня есть план для тебя – в письменном виде. Он ничего не меняет и в то же время меняет все. Официально ты остаешься компрадором, неофициально мы будем действовать по-другому. Самое главное изменение в том, что вместо одного миллиона в год через десять лет твоя доля принесет тебе двадцать, а через пятнадцать лет – тридцать миллионов.

– Но это невозможно! – взорвался Аластэр Струан.

– Наш собственный капитал на сегодня составляет около двадцати миллионов американских долларов. Через десять лет он возрастет до двухсот миллионов, а через пятнадцать, если все сложится удачно, – до четырехсот миллионов, и наш годовой оборот приблизится к миллиарду.

– Ты сошел с ума, – простонал Аластэр Струан.

– Нет. Благородный Дом станет международной компанией. Время, когда мы были только гонконгской торговой компанией, прошло навсегда.

– Бог мой, не забывай свою клятву! Мы – гонконгская компания!

– Не забуду. Далее: что за ответственность я унаследовал от Дирка Струана?

– Все в сейфе. В письменном виде в запечатанном конверте с пометкой «Завещание». Там же «Наставления будущим тайбаням», написанные Старой Каргой.

– Где сейф?

– За картиной в Большом Доме. В кабинете. Вон там, – Аластэр Струан с кислой миной указал на конверт рядом с часами на полке камина, – специальный ключ и комбинация шифра на сегодняшний день. Шифр ты, конечно, сменишь. На всякий случай положи бумагу с цифрами в банк, в одну из личных депозитных ячеек тайбаня. Один из двух ключей передай Филлипу.

– По нашим правилам, пока ты жив, банк не разрешит мне открывать их, – объяснил Филлип Чэнь.

– Далее: Тайлер Брок и его сыновья – это отродье уничтожено почти сто лет тому назад.

– Законная мужская линия – да. Но Дирк Струан был человек мстительный и продолжает мстить даже из могилы. Там же, в сейфе, есть уточненный на сегодняшний день список потомков Тайлера Брока. Занимательное чтение, правда, Филлип?

– Да-да, это точно.

– Семейство Ротвелл и Томм, Йедгар и его род, их ты знаешь. Но в списке есть еще Таскер, хотя он об этом не подозревает, Джейсон Пламм, лорд Депфорд-Смит и, самое главное, Квиллан Горнт.

– Не может быть!

– Горнт не только тайбань компании «Ротвелл-Горнт», нашего главного врага, он еще тайный прямой потомок Моргана Брока по мужской линии – прямой, хотя и незаконный.

– Но он всегда заявлял, что его прадед – Эдвард Горнт, торговец с Китаем из Америки.

– Он действительно потомок Эдварда Горнта. Но на самом деле отец Эдварда – сэр Морган Брок, а мать – Кристиан Горнт, американка из Вирджинии. Конечно, это хранилось в тайне: тогда в обществе прощали не больше, чем сейчас. Когда сэр Морган стал тайбанем компании Брок в тысяча восемьсот пятьдесят девятом году, он привез этого своего незаконнорожденного сына из Вирджинии, купил для него партнерство в старой американской торговой фирме «Ротвелл энд компани» в Шанхае, а затем он и Эдвард стали ждать благоприятного момента, чтобы разорить нас. Им это почти удалось: Кулум Струан погиб, конечно, из-за них. Но потом Лохлин и «Карга» Струан разорили сэра Моргана и привели к банкротству компанию «Брок и сыновья». Эдвард Горнт так и не простил нас. Его потомки тоже не простят. Бьюсь об заклад, что у них тоже есть договор с основателем их компании.

– А он знает, что нам это известно?

– Понятия не имею. Но он враг. Его генеалогия в сейфе вместе со всеми остальными. Обнаружил это мой прадед, совершенно случайно во время «боксерского восстания»[7] в тысяча восемьсот девяносто девятом году. Список интересный, Иэн, очень интересный. Один человек, в частности, интересен для тебя. Глава…

Сильнейший шквал вдруг сотряс все здание. На мраморном столике упала одна из старинных вещиц слоновой кости. Филлип Чэнь нервным движением поднял ее. Все напряженно всматривались в окна, наблюдая, как тошнотворно кривятся их отражения, когда под порывами ветра выгибаются огромные стеклянные панели.

– Тайфун! – пробормотал Филлип. Пот каплями проступал у него на коже.

– Да.

Затаив дыхание, они ждали, когда кончится «ветер дьявола». Такие внезапные шквалы могли налететь случайно из любой части света, и скорость их иногда достигала ста пятидесяти узлов. Они сметали на своем пути все.

Шквал стих. Данросс подошел к барометру, проверил показания и постучал по нему. Девятьсот восемьдесят и три десятых.

– Продолжает падать, – проговорил он.

– Господи!

Прищурившись, Данросс посмотрел на окна. Струйки дождя текли по стеклам уже почти горизонтально.

– Завтра вечером должно встать в док наше судно – «Нетающее облако».

– Да, но сейчас оно, должно быть, где-то у берегов Филиппин. Капитан Моффатт – человек слишком осмотрительный, чтобы такое застигло его врасплох, – заявил Струан.

– Не скажи. Моффатт любит, чтобы все шло по графику. А этот тайфун вне графика. Ты… нужно было дать ему указание. – Данросс задумчиво тянул вино небольшими глотками. – Лучше бы «Нетающее облако» не попадало тайфуну в лапы.

– А что? – В голосе Данросса Филлип Чэнь почуял поднимающуюся ярость.

– У него на борту компьютер нового поколения и реактивных двигателей на два миллиона фунтов. Без страховки – по крайней мере, двигатели. – Данросс перевел взгляд на Аластэра Струана.

– Таковы были условия, – оправдываясь, заметил тот. – Или мы потеряли бы контракт. Двигатели идут в Кантон.[8] Ты же знаешь, Филлип, мы не можем страховать их: они идут в красный Китай. – И раздраженно добавил: – Их… э-э… их владелец из Южной Америки, а на экспорт в Китай оттуда ограничений нет. И все равно никто не захотел страховать их.

– Я думал, новый компьютер поступит в марте, – произнес Филлип Чэнь после паузы.

– Так и должно было быть, – раздраженно бросил Аластэр, – но я постарался ускорить поставку.

– У кого документы на двигатели? – спросил Филлип Чэнь.

– У нас.

– Это очень большой риск, – озабоченно проговорил Филлип Чэнь. – Согласись, Иэн.

Данросс молчал.

– Таковы были условия, иначе мы потеряли бы этот контракт, – повторил Аластэр Струан с еще бо́льшим раздражением. – Для нас сейчас самое главное – удвоить наш капитал, Филлип. Нам нужны деньги. Но еще важнее то, что китайцам нужны двигатели: когда я в прошлом месяце был в Кантоне, они более чем недвусмысленно дали это понять. А нам нужен Китай – это они дали понять тоже.

– Да, но двенадцать миллионов, это… Слишком большой риск везти такой груз на одном судне, – настаивал Филлип Чэнь.

– Все, что мы можем сделать, чтобы перехватить бизнес у Советов, работает на нас, – сказал Данросс. – Кроме того, что сделано, то сделано. Ты, Аластэр, вроде говорил, что в списке есть кто-то, о ком я должен знать? Глава чего?

– Глава «Мальборо моторс».

– Ага, – протянул Данросс с неожиданным мрачным восторгом. – Уже столько лет точу зуб на этих типов. И на отца, и на сына.

– Я знаю.

– Значит, Никклины – потомки Тайлера Брока? Ну что ж, немного времени пройдет, прежде чем мы сможем вычеркнуть их из списка. Прекрасно, прекрасно. Им известно, что они в черном списке Дирка Струана?

– Не думаю.

– Тем лучше.

– Не согласен! Ты терпеть не можешь молодого Никклина, потому что он обошел тебя. – Аластэр Струан сердито ткнул пальцем в Данросса. – Пора тебе бросить это дело. Оставь все эти гонки по холмам и Гран-при Макао[9] полупрофессионалам. У Никклинов больше времени, чтобы заниматься своими машинами, это их жизнь, а тебя теперь должны заботить другие гонки, более важные.

– В Макао одни любители, а в прошлом году эти гады сжульничали.

– Это не доказано – у тебя взорвался двигатель. Мало ли двигателей взрывается, Иэн. Это как повезет!

– С моей машиной кто-то поработал.

– Это тоже нужно доказать! Господи, и ты еще говоришь о плохой наследственности? В некоторых вещах ты такой же бестолковый, как сам Дирк Струан!

– Вот как?

– Да, и…

Филлип Чэнь быстро вмешался, желая покончить с царившей в комнате напряженностью:

– Если это так важно, позвольте я попробую выяснить истину. У меня есть свои источники. Мои китайские друзья узнают, должны узнать, замешаны ли в этом Том или молодой Дональд Никклин. Ну а если тайбань пожелает принять участие в гонках, это его право, – деликатно добавил он. – Не так ли, Аластэр?

Тот сдержал ярость, хотя шея у него оставалась багровой.

– Да-да, ты прав. И все же, Иэн, мой совет – бросить это дело. Они приложат еще больше стараний, чтобы добраться до тебя, потому что ваша неприязнь взаимна.

– Есть ли кто-нибудь еще, о ком я должен знать, – в списке?

Струан ответил не сразу:

– Нет, сейчас нет. – Он открыл вторую бутылку и стал разливать шампанское. – Что ж, теперь это все твое – и повеселишься, и попотеешь. Я рад, что передаю тебе дела. Как разберешься со всем, что есть в сейфе, сразу поймешь, что лучше и что хуже всего. – Он подал каждому бокал и отпил из своего. – Клянусь Господом Иисусом, это самое лучшее из всех французских вин.

– Да, – согласился Филлип Чэнь.

Данросс считал, что «Дом Периньон» не стоит тех денег, что за него просят, и такой высокой оценки не заслуживает, да и урожай пятьдесят четвертого года был не из самых удачных. Но он промолчал.

Струан подошел к барометру. Девятьсот семьдесят девять и две десятых.

– Похоже, тайфун идет серьезный. Ладно, дело не в этом. Иэн, у Клаудиа Чэнь есть папка для тебя по важным вопросам и полный список наших акций – с именами номинальных владельцев. Если будут вопросы, поторопись с ними до послезавтра: у меня билет в Лондон. Клаудиа ты, конечно, оставишь.

– Конечно. – Клаудиа Чэнь, исполнительный секретарь тайбаня и дальняя родственница Филлипа Чэня, была еще одним звеном, связывавшим, помимо компрадора, старого и нового тайбаня.

– А как насчет нашего банка – гонконгско-китайского банка «Виктория»? – Данросс задал этот вопрос с наслаждением. – Я не знаю точно, сколько у нас там акций.

– Это всегда знал лишь тайбань.

Данросс повернулся к Филлипу Чэню:

– А сколько у тебя на счетах, официально или через подставных лиц?

Ошеломленный компрадор медлил с ответом.

– В будущем я намерен использовать твои акции при голосовании вместе с нашими. – Данросс не сводил глаз с компрадора. – Я хочу знать, сколько их, сейчас, а завтра к полудню жду от тебя письменного подтверждения официальной передачи мне и последующим тайбаням бессрочной доверенности на голосование, а также права первого выбора акций, если ты когда-нибудь решишь их продать.

Молчание затягивалось.

– Иэн, – заговорил было Филлип Чэнь, – эти акции… – Но воля Данросса пошатнула его решимость. – Шесть процентов… немногим более шести процентов. Я… все будет так, как пожелаешь.

– Ты не пожалеешь об этом. – Данросс перенес внимание на Аластэра Струана, и сердце у того замерло. – Так сколько акций у нас? Сколько у подставных лиц?

Аластэр колебался.

– Это всегда знал лишь тайбань.

– Конечно. Но нашему компрадору нужно доверять, причем абсолютно. – Данросс пытался вернуть старику попранное достоинство, понимая, как тот переживает свое унижение в присутствии Аластэра Струана. – Сколько?

– Пятнадцать процентов, – выдавил из себя Струан.

Данросс, как и Филлип Чэнь, даже охнул. Ему хотелось закричать: «Господи Иисусе, у нас пятнадцать процентов, а у Филлипа еще шесть, и у тебя, черт побери, не хватило ума, чтобы использовать такой пакет, какого, вероятно, больше нет ни у кого, чтобы добиться для нас кредитов, когда мы почти разорены?»

Вместо этого он наклонился, разлил остатки вина по бокалам и за это время сумел успокоить бешено колотящееся сердце.

– Прекрасно, – невозмутимо, ровным тоном произнес он. – Надеюсь, теперь дела у нас пойдут лучше, чем когда-либо. – Он сделал глоток вина. – Я переношу особое собрание. На следующую неделю.

Оба собеседника внимательно смотрели на него. Несмотря на вражду, тайбани «Струанз», «Ротвелл-Горнт» и банка «Виктория» ежегодно начиная с 1880 года тайно встречались для обсуждения вопросов, которые влияли на будущее Гонконга и Азии.

– Они могут не согласиться на перенос собрания, – сказал Аластэр.

– Я позвонил всем сегодня утром. Оно состоится в следующий понедельник, в девять утра, здесь.

– Кто будет от банка?

– Заместитель главного управляющего Хэвегилл: старик в отпуске – сначала собирался в Японию, потом в Англию. – Лицо Данросса помрачнело. – Придется обойтись тем, что есть.

– Пол – парень ничего, – заявил Аластэр. – Он будет следующим главным управляющим.

– Не будет, если у меня получится, – парировал Данросс.

– Тебе никогда не нравился Пол Хэвегилл, да, Иэн? – спросил Филлип Чэнь.

– Да. Он слишком ограничен, слишком замкнут в пределах Гонконга, слишком отстал от времени и слишком напыщен.

– И он настраивал против тебя твоего отца.

– Да. Но это не главное, почему он должен уйти, Филлип. Он должен уйти, потому что стоит на пути Благородного Дома. Он слишком консервативен, недопустимо щедр по отношению к «Эйшн пропертиз» и, как я считаю, является тайным союзником «Ротвелл-Горнт».

– Не согласен, – сказал Аластэр.

– Знаю. Но нам нужны деньги, чтобы расширяться, и я намерен эти деньги достать. Так что я собираюсь использовать мой двадцать один процент очень серьезно.

Буря за окном усилилась, но они, похоже, этого не замечали.

– Не советую рассчитывать на банк «Виктория», – серьезно заявил Филлип.

– И я тоже, – поддержал Аластэр Струан.

– А я и не собираюсь. При условии, что со мной будет сотрудничать мой банк. – Какое-то время Данросс смотрел на дождевые струи. – Кстати, я пригласил на собрание и Джейсона Пламма.

– За каким чертом? – Шея Струана вновь побагровела.

– Между нами и его «Эйшн пропертиз» мы…

– Пламм в черном списке Дирка Струана, как ты его называешь, и на сто процентов наш противник.

– Из четырех ведущих гонконгских компаний решающий голос у нас… – Громкий телефонный звонок не дал ему договорить. Все посмотрели на телефон.

– Это теперь твой телефон, не мой, – мрачно буркнул Аластэр Струан.

Данросс снял трубку.

– Данросс. – Послушав немного, он произнес: – Нет, мистер Аластэр Струан покинул свой пост, теперь я тайбань «Струанз». Да. Иэн Данросс. Что в телексе? – Он снова стал слушать. – Да, благодарю вас.

Он положил трубку. Потом наконец нарушил тишину:

– Звонили из нашего офиса в Тайбэе.[10] «Нетающее облако» затонуло у северного побережья Формозы.[11] Они полагают, что судно пошло на дно со всем экипажем…

Воскресенье

18 августа 1963 года

Глава 1

20:45

Полицейский в легком тропическом костюме и белой рубашке с форменным галстуком стоял, опершись на угол стойки бюро информации, и незаметно наблюдал за высоким евразийцем. В ярко освещенном здании аэропорта было жарко. Влажный воздух полнился запахами. Как всегда галдящие толпы китайцев. Мужчины, женщины, дети, грудные младенцы. Подавляющее большинство – кантонцы. Другие азиаты, несколько европейцев.

– Суперинте́ндент?

Мило улыбаясь, ему протягивала трубку девица из бюро информации.

– Вас, сэр. – Белоснежные зубы, темные волосы, темные миндалевидные глаза, прелестная золотистая кожа.

– Спасибо. – Он обратил внимание, что девица из Кантона и новенькая. Улыбка на самом деле ничего не значила, за ней не скрывалось ничего, кроме кантонского бесстыдства, но ему на это было наплевать. – Да, – сказал он в трубку.

– Суперинтендент Армстронг? Это диспетчерская. «Янки-2» только что приземлился. По графику.

– По-прежнему шестнадцатый выход?

– Да. Он будет там через шесть минут.

– Спасибо. – Роберт Армстронг был мужчина немаленький. Он перегнулся через стойку и положил трубку. При этом отметил длинные ноги девицы, ее соблазнительные формы, подчеркнутые глянцевым, чересчур облегающим форменным чунсамом,[12] и попытался на секунду представить, какова она в постели. – Как тебя зовут? – спросил он, прекрасно зная, что никому из китайцев не хочется называть свое имя полицейскому, тем более европейцу.

– Мона Лян, сэр.

– Спасибо, Мона Лян. – Он кивнул, не отрывая от нее бледно-голубых глаз, и заметил, что она почувствовала его взгляд и слегка поежилась. Это было приятно. Он ухмыльнулся и снова переключил внимание на того, за кем следил.

Евразиец, Джон Чэнь, стоял у одного из выходов без сопровождающих, и это было удивительно. Удивительно было и то, что он нервничал. Обычно Джон Чэнь сохранял полную невозмутимость, а теперь поминутно посматривал то на свои часы, то на табло ПРИБЫТИЕ, потом снова на часы.

«Еще минута – и начнем», – подумал Армстронг.

Он потянулся было в карман за сигаретой, но вспомнил, что бросил курить две недели назад в качестве подарка на день рождения жены. Поэтому лишь коротко выругался и засунул руки еще глубже в карманы.

Вокруг бюро информации носились и толкались неугомонные пассажиры и встречающие. Они то уходили, то возвращались, громко спрашивая, где и когда, как и почему и снова где на самых различных диалектах. Кантонский он понимал хорошо. Немного знал шанхайский и северный пекинский.[13] Несколько выражений и бо́льшую часть ругательств на диалекте чаочжоу. Чуть-чуть тайваньского.

Он уже шел от стойки легкой походкой спортсмена – на голову выше всех в толпе, крупный, широкоплечий. Он отслужил в полиции Гонконга семнадцать лет и теперь возглавлял Си-ай-ди – департамент уголовного розыска – района Коулун.

– Добрый вечер, Джон, – сказал он. – Как дела?

– О, привет, Роберт. – Джон Чэнь мгновенно насторожился. По-английски он говорил с американским акцентом. – Все замечательно, спасибо. А у тебя?

– Прекрасно. Ваш человек в аэропорту сообщил в паспортный контроль, что ты встречаешь какой-то особый самолет. Чартерный – «Янки-2».

– Да, но это не чартер. Этот самолет частный. Принадлежит Линкольну Бартлетту, американскому миллионеру.

– Он сам на борту? – спросил Армстронг, хотя знал ответ.

– Да.

– Его кто-нибудь сопровождает?

– Только исполнительный вице-президент, который делает за него всю черновую работу.

– Господин Бартлетт – твой приятель? – «Знаю, что нет».

– Гость. Мы надеемся, что будем вести с ним бизнес.

– Вот как? Ну что ж, его самолет только что приземлился. Может, пройдешь со мной? Я избавлю тебя от всех этих бюрократических проволочек. Это то немногое, что мы можем сделать для Благородного Дома, не так ли?

– Спасибо за хлопоты.

– Да какие это хлопоты. – Армстронг провел Чэня через боковую дверь в загородке зоны таможенного досмотра. Заметив Армстронга, полицейские в форме моментально отдавали честь и задумчиво смотрели на Джона Чэня, которого тут же узнавали.

– Это имя – Линкольн Бартлетт, – продолжал Армстронг с деланой веселостью, – ничего мне не говорит. Или должно говорить?

– Нет, не должно, если ты не в бизнесе, – сказал Джон Чэнь, а потом продолжал нервно и быстро: – У него есть кличка – Рейдер, Налетчик. Его так прозвали за успехи в части недружественных слияний и поглощения других компаний, в большинстве случаев гораздо более крупных, чем его собственная. Интересная личность – я встретил его в Нью-Йорке в прошлом году. Валовая прибыль его многопрофильной корпорации составляет почти полмиллиарда долларов в год. По его словам, он начал в сорок пятом, одолжив две тысячи долларов. Теперь занимается нефтехимической промышленностью, тяжелым машиностроением, электроникой, ракетами. Имеет много заказов от правительства США: пенопласт, продукция из полиуретановой пены, удобрения. У него даже есть компания по производству и продаже лыж и спортивных товаров. Название корпорации – «Пар-Кон индастриз». Что ни назови, все у него есть.

– Я думал, что всем уже завладела твоя компания.

– Не в Америке, – вежливо улыбнулся Джон Чэнь, – и это не моя компания. Я лишь мелкий акционер «Струанз», служащий.

– Но ты один из директоров и старший сын Благородного Дома Чэнь, а стало быть, станешь следующим компрадором. – По исторической традиции компрадор – бизнесмен китайского или евразийского происхождения – действовал как эксклюзивный посредник между европейским торговым домом и китайцами. Весь бизнес проходил через его руки, и в них оставалось понемногу от всего.

«Столько богатства, столько власти, – думал Армстронг, – и все же, если повезет, мы свалим тебя, как Шалтая-Болтая, и всю компанию „Струанз“ вместе с тобой. Господи, если это произойдет, будет такой скандал, что весь Гонконг разлетится на куски», – говорил он про себя, и его даже мутило от сладости предвкушения.

– Ты будешь компрадором, как твой отец, и дед, и прадед. Твой прадед был первым, да? Сэр Гордон Чэнь, компрадор великого Дирка Струана, который основал Благородный Дом и почти что, черт возьми, основал Гонконг.

– Нет. Компрадором Дирка был человек по имени Чэнь Шэн. Сэр Гордон Чэнь был компрадором сына Дирка, Кулума Струана.

– Они ведь были сводные братья, да?

– Да, если верить легенде.

– Ах да, легенды, ими мы и питаемся. Кулум Струан – еще одна легенда Гонконга. Но ведь сэр Гордон Чэнь тоже легенда. Везет тебе.

«Везет ли? – горько спросил себя Джон Чэнь. – Вести происхождение от незаконнорожденного сына шотландского пирата, торговца опиумом, распутного злого гения и убийцы, если некоторые из этих рассказов – правда, и кантонской певички, выкупленной из маленького грязного борделя, который до сих пор можно найти в одном из крошечных переулков Макао? Чтобы почти все в Гонконге – и китайцы, и европейцы – знали твою родословную и презирали тебя?»

– Какое там «везет», – проговорил он, стараясь внешне сохранять спокойствие. В темных волосах поблескивала седина, красивое лицо англосаксонского типа, хотя подбородок несколько безвольный, разрез темных глаз чуточку азиатский. Ему было сорок два. Легкий льняной костюм, как всегда безупречно сшитый, туфли от Эрме, часы «ролекс».

– Не согласен, – искренне возразил Армстронг. – Быть компрадором «Струанз», Благородного Дома Азии… это что-то. В этом есть нечто особенное.

– Да уж, особенное, это точно. – Джон Чэнь проговорил это со всей определенностью.

С тех пор как он себя помнил, родовое наследие приводило его в бешенство. Он постоянно чувствовал на себе испытующие взгляды – старший сын, следующий в роду, – ощущал кожей жадность и зависть, которым не виделось конца. Из-за этого он жил в неизбывном страхе, как ни пытался его превозмочь. Он никогда не испытывал ни малейшей потребности хотя бы в толике этой власти или этой ответственности. Не далее как вчера у него произошла еще одна ужасная ссора с отцом, хуже еще не было.

– Мне не нужно ничего от «Струанз»! – кричал он. – В сотый раз говорю тебе, я хочу уехать к чертовой матери из Гонконга, хочу вернуться в Штаты, хочу жить своей собственной жизнью, своим умом!

– А я повторяю тебе в тысячный раз, послушай меня. Я послал тебя в Аме…

– Давай я буду заниматься нашими интересами в Америке, отец. Пожалуйста. Дел там более чем достаточно! Ты мог бы предоставить мне пару мил…

– Айийя, слушай меня! Мы зарабатываем деньги именно здесь, здесь, в Гонконге и в Азии! Я послал тебя учиться в Америку, чтобы подготовить семью к жизни в современном мире. Теперь ты готов, и твой долг перед сем…

– Отец, но ведь есть Ричард и молодой Кевин. Ричард разбирается в бизнесе в десять раз лучше меня и рвется в бой. Или взять дядю Джейм…

– Ты будешь делать, как я скажу! Милостивый Боже, ты же знаешь, что этот американец Бартлетт исключительно важен для нас. Нам нужны твои зна…

– …дядю Джеймса или дядю Томаса. Дядя Джеймс подошел бы тебе лучше всех, это было бы лучше всего для семьи и луч…

– Ты мой старший сын. Ты будешь главой семьи и компрадором после меня!

– Не буду, клянусь Богом!

– Тогда не получишь больше ни медяка!

– И что это изменит! Мы все живем на жалкие подачки, что бы ни думали про нас другие! Сколько у тебя денег? Сколько миллионов? Пятьдесят? Семьдесят? Сто…

– Если ты сейчас же не извинишься и не прекратишь нести весь этот вздор, не прекратишь раз и навсегда, я лишу тебя наследства прямо сейчас! Прямо сейчас!

– Приношу свои извинения за то, что рассердил тебя, но я не изменюсь никогда! Никогда!

– Даю тебе время до моего дня рождения. Восемь дней. Восемь дней на то, чтобы стать помнящим о своем долге сыном. Это мое последнее слово. Если к моему дню рождения ты не станешь послушным, я навсегда отсеку тебя и твою линию с нашего древа! А теперь убирайся!..

От переживаний у Джона Чэня аж живот подвело. Он не выносил этих бесконечных ссор, когда отец багровел от злости, жена заливалась слезами, дети замирали от страха, а его мачеха, родные и двоюродные братья злорадствовали: все хотят, чтобы он убрался, все его сестры, большинство дядюшек и все их жены. «Зависть, жадность. Черт с ним и с ними со всеми! – думал он. – Однако отец прав насчет Бартлетта, хотя и не в том смысле. Нет. Этот человек для меня. И эта сделка. Одна эта сделка – и я свободен навсегда».

Они почти прошли длинный, ярко освещенный зал таможенного досмотра.

– Идешь на скачки в субботу? – спросил Джон Чэнь.

– А кто не идет?

За неделю до того, к вящему восторгу всего населения, могущественный Скаковой клуб, обладавший эксклюзивной монополией на скачки – единственная официально разрешенная форма азартных игр в колонии, – выпустил специальный бюллетень, в котором говорилось: «Несмотря на то что официально сезон в этом году открывается только 5 октября, с любезного дозволения нашего сиятельного губернатора, сэра Джеффри Эллисона, распорядители приняли решение провести в субботу 24 августа День специальных скачек для удовольствия местных жителей и в качестве поощрения им за усердный труд и стойкое перенесение тягот второй по размерам нанесенного ущерба засухи в нашей истории…»

– Я слышал, что у вас в пятом заезде идет Голден Леди, – сказал Армстронг.

– По словам тренера, у нее есть шанс. Подходи к ложе отца, выпьешь с нами. Я послушал бы твои советы. Ты же у нас великий игрок.

– Просто удачливый. В любом случае мои десять долларов не сравнить с твоими десятью тысячами.

– Но ведь такое случается, лишь когда участвует одна из наших лошадей. Прошлый сезон был просто провальным… Вот бы выиграть… Я знал бы, куда деть эти деньги.

– Я тоже. – «Господи, – подумал Армстронг, – как мне нужно выиграть. Но тебе, Джонни Чэнь, абсолютно наплевать, выиграешь ты десять либо сто тысяч или проиграешь». Он старался совладать с поднимающейся завистью. «Спокойно, – сказал он себе. – Жулики – это реальность бытия, и твоя работа – по возможности ловить их, как бы они ни были богаты и влиятельны, и довольствоваться своим паршивым жалованьем, в то время как на каждом углу денег можно накосить хоть отбавляй. Чего завидовать этому ублюдку? Он все равно попался, так или иначе». – Да, кстати, я послал констебля, чтобы он провел вашу машину через ворота. Она будет ждать тебя и твоих гостей у трапа самолета.

– О, вот здо́рово, спасибо. Прошу прощения, что доставил столько хлопот.

– Какие хлопоты… Так, чтобы поддержать престиж. Верно? Я понял, что для вас это, должно быть, весьма особый случай, если ты приехал встречать сам. – Армстронг не удержался, чтобы не подпустить еще одну шпильку. – Как я уже говорил, для Благородного Дома и похлопотать не грех.

С лица Джона Чэня не сходила та же вежливая улыбка, но про себя он грязно выругался по-американски. «Мы терпим тебя, потому что ты очень важный коп, который всем завидует, по уши в долгах, наверняка продажный и в лошадях не разбирается. Так тебя и так четыре раза. Цзю ни ло мо[14] всех твоих родственников в прошлом и будущем». Джон Чэнь сказал это про себя, но постарался никоим образом не выдать, как непристойно он выбранился. Армстронга откровенно ненавидели все янь Гонконга, однако из многолетнего опыта Джон Чэнь знал, что по безжалостности, мстительности и хитроумию Армстронг не уступит любому грязному маньчжуру.[15] Он дотронулся до половинки монеты, висевшей на шее на кожаном шнуре. Пальцы затряслись, когда Чэнь почувствовал металл через ткань рубашки. Он невольно содрогнулся.

– Что-нибудь случилось? – спросил Армстронг.

– Ничего. Правда, ничего. – «Возьми себя в руки».

Покинув зал таможенного досмотра, они попали в зону паспортного контроля. На улице было темно. Беспокойные толпы усталых людей нетерпеливо ждали в очередях, выстроившихся перед чиновниками паспортной службы в форме, которые с каменными лицами сидели за небольшими аккуратными столиками. Чиновники приветствовали Армстронга. Джон Чэнь чувствовал на себе их обшаривающие взгляды.

Как всегда, от пристального внимания подступила тошнота, хотя расспросы ему не грозили. У него на руках не просто второсортный гонконгский, а настоящий британский паспорт, а также американская «грин кард» для иностранцев – самое бесценное, чем он владел. С ней он мог свободно работать, развлекаться и жить в США, имея все привилегии коренного американца, кроме права на голосование. «Кому нужно это голосование?» – думал он, воззрившись в ответ на одного из чиновников, стараясь выглядеть молодцом, но все же чувствуя себя раздетым под пристальным взглядом.

– Суперинтендент? – Чиновник протягивал Армстронгу телефонную трубку. – Вас, сэр.

Глядя, как Армстронг возвращается, чтобы взять трубку, Джон Чэнь думал, каково это – быть полицейским, который может брать и брать взятки, да еще какие, и, – наверное, в миллионный раз – каково это – быть стопроцентным британцем или стопроцентным китайцем, а не евразийцем, которого презирают и те и другие.

Он видел, что Армстронг напряженно слушает, потом до него донеслось сквозь гул толпы: «Нет, просто задержите. Я займусь этим сам. Спасибо, Том».

– Прошу прощения, – извинился Армстронг, вернувшись, и пошел дальше мимо кордона паспортного контроля по небольшому коридору в ВИП-зал – чистый и просторный, с баром и прекрасным видом на аэропорт, город и залив. В зале никого не было, за исключением чиновника паспортной службы и таможенника. Один из людей Армстронга ждал у шестнадцатого выхода – стеклянных дверей, которые вели на залитый светом бетон. Было видно, как «Боинг-707» заруливает к своим стояночным отметкам.

– Добрый вечер, сержант Ли, – поприветствовал Армстронг. – Все готово?

– Да, сэр. «Янки-2» как раз выключает двигатели. – Сержант Ли снова отдал честь и открыл им двери.

Армстронг поднял глаза на Джона Чэня. Он знал, что ловушка почти захлопнулась.

– После вас.

– Спасибо. – И Джон Чэнь вышел из дверей на бетонное покрытие.

«Янки-2» возвышался над ними. Выключенные реактивные двигатели почти замерли и лишь глухо урчали. Команда наземного обслуживания подводила к самолету высокий самодвижущийся трап. Сквозь небольшие окна кабины виднелись тускло освещенные лица пилотов. В стороне, в тени, припарковался синий «роллс-ройс» модели «силвер клауд», принадлежавший Джону Чэню. Рядом с машиной стоял китаец-водитель в форме, а около него – полицейский.

Главная дверь в салон самолета открылась, и вышедший стюард в форме приветствовал двух служащих аэропорта, ожидавших на платформе трапа. Он передал одному из них сумку с полетными документами и таможенными декларациями, и завязалась приветливая беседа. Потом служащие замолчали. Почтительно. И вежливо отдали честь.

Девушка была высокого роста, энергичная, изящная американка.

– Айийя! – Армстронг даже тихо присвистнул.

– У Бартлетта неплохой вкус, – пробормотал Джон Чэнь, и сердце у него забилось быстрее.

Они смотрели, как девушка спускается по трапу, и каждый давал волю своим мужским мечтаниям.

– Как думаешь, она модель?

– Двигается как модель. Может, кинозвезда?

Джон Чэнь шагнул вперед:

– Добрый вечер, я – Джон Чэнь из компании «Струанз». Я встречаю мистера Бартлетта и мистера Чулука.

– О да, конечно, мистер Чэнь. Очень любезно с вашей стороны, особенно в воскресенье. Рада познакомиться. Я – Кей Си Чолок. Линк говорит, что если вы…

– Кейси Чулук? – изумленно уставился на нее Джон Чэнь. – Да?

– Да, – подтвердила она с милой улыбкой, любезно не обращая внимания на то, что ее имя произносят неправильно. – Дело в том, мистер Чэнь, что мои инициалы – Кей Си, поэтому меня и называют Кейси. – Она перевела взгляд на Армстронга. – Добрый вечер. Вы тоже из «Струанз»? – Голос у нее был мелодичный.

– О… э-э… прошу прощения, это… это суперинтендент Армстронг, – запинаясь, проговорил еще не успевший прийти в себя Джон Чэнь.

– Добрый вечер. – Армстронг отметил про себя, что вблизи она еще привлекательнее. – Добро пожаловать в Гонконг.

– Благодарю вас. Суперинтендент? Это полицейский чин? – Потом имя встало на свое место. – А, Армстронг. Роберт Армстронг? Начальник департамента уголовного розыска Коулуна?

Он скрыл удивление.

– Вы очень хорошо информированы, мисс Чолок.

– Стараюсь, – усмехнулась она. – Когда отправляешься туда, где еще не была, особенно в такое место, как Гонконг, нужно подготовиться… так что я просто попросила предоставить мне ваши списки на сегодняшний день.

– Мы не публикуем списков.

– Я знаю. Но правительство Гонконга выпускает официальный телефонный справочник, который за несколько пенни может купить любой. Я просто заказала себе один. Там есть все департаменты полиции – и начальники департаментов, с указанием их домашних телефонов, – а также все другие правительственные учреждения. Я получила этот справочник через гонконгский офис по связям с общественностью в Нью-Йорке.

– А кто возглавляет спецслужбу? – спросил он, чтобы проверить ее.

– Не знаю. Мне кажется, такого департамента там не было. Или он упоминается?

– Иногда.

– А вы всегда встречаете частные самолеты, суперинтендент? – слегка нахмурилась она.

– Только те, которые я хочу встретить, – улыбнулся он. – Только те, на борту которых симпатичные, хорошо информированные дамы.

– Что-нибудь не так? Какие-нибудь неприятности?

– О нет, обычная рутина. Аэропорт Кай-Так входит в мою зону ответственности, – непринужденно обронил Армстронг. – Можно взглянуть на ваш паспорт?

– Конечно. – Нахмурившись еще больше, она раскрыла сумочку и подала ему свой американский паспорт.

Накопленный с годами опыт позволил ему отметить малейшие детали. «Родилась в Провиденсе, штат Род-Айленд, 25 ноября 1936 года. Рост 5 футов 8 дюймов, волосы светлые, глаза карие. Паспорт действителен еще на два года. Двадцать шесть, надо же? Я бы сказал, что она моложе, хотя, если присмотреться, в глазах у нее что-то особенное».

С кажущейся бездумностью он небрежно листал страницы. Гонконгская виза на три месяца действующая, и с ней все в порядке. Десяток штампов о въезде и выезде: в основном Англия, Франция, Италия или Южная Америка. Кроме одной. СССР, от июля этого года. Семидневный визит. Он узнал московский штамп.

– Сержант Ли!

– Да, сэр.

– Поставьте здесь отметки, – приказал он, мимоходом улыбнувшись ей. – Все в порядке. Можете оставаться здесь, сколько вам будет нужно. Только по истечении трех месяцев зайдите в ближайший полицейский участок, и мы продлим визу.

– Большое спасибо.

– Надолго к нам?

– Будет зависеть от нашей сделки, – помолчав, объявила Кейси. – Она улыбнулась Джону Чэню. – Мы надеемся завязать здесь долговременные деловые отношения.

– Да, – откликнулся Джон Чэнь. – Э… мы тоже на это надеемся. – Он все еще был в полном замешательстве, голова шла кругом. «Ну конечно же, не может быть, чтобы Кейси Чолок была женщиной».

Позади них по трапу спустился крепко сложенный стюард Свен Свенсен с двумя сумками в руках.

– Вот, Кейси. Ты уверена, что этого достаточно на сегодня?

– Да. Конечно. Спасибо, Свен.

– Линк сказал, чтобы ты ехала. Тебе помочь пройти таможню?

– Нет, спасибо. Нас любезно встретил мистер Джон Чэнь. А также суперинтендент Армстронг, начальник департамента уголовного розыска Коулуна.

– О’кей. – Свен на миг задержал на полицейском задумчивый взгляд. – Ну, я пошел.

– Все в порядке? – спросила она.

– Думаю, да, – расплылся в улыбке Свен. – Таможенники как раз проверяют наши запасы спиртного и сигарет.

Только для четырех вещей в колонии требовалась лицензия на импорт, только с них взималась таможенная пошлина: золото, спиртные напитки, табачные изделия и бензин. И только одно – помимо наркотиков – считалось контрабандой и было абсолютно запрещено к ввозу: любое огнестрельное оружие и боеприпасы.

– У нас на борту нет риса, суперинтендент, – улыбнулась Кейси Армстронгу. – Линк его не ест.

– В таком случае ему здесь несладко придется.

Она засмеялась и опять обернулась к Свенсену:

– До завтра. Спасибо.

– Утром, ровно в девять! – Свенсен направился обратно в самолет, а Кейси повернулась к Джону Чэню. – Линк сказал, чтобы мы его не ждали. Надеюсь, в этом нет ничего страшного?

– Э?..

– Едем? У нас заказаны номера в отеле «Виктория энд Альберт» в Коулуне. – Она взялась было за сумки, но их перехватил у нее материализовавшийся из темноты носильщик. – Линк приедет позже… или завтра.

Джон Чэнь даже рот раскрыл:

– Мистер Бартлетт не едет?

– Нет. Он хочет остаться на ночь в самолете, если сможет получить на это разрешение. Если нет, то приедет на такси. В любом случае он будет вместе с нами на ланче, как условлено. Ланч ведь состоится, да?

– О да, но… – Джону Чэню никак было не собраться с мыслями. – Значит, вы хотите отменить встречу в десять утра?

– О нет. Я буду на встрече, как и договорились. Присутствие Линка на этой встрече и не предполагалось. Речь ведь пойдет только о финансировании, а не о политике. Я уверена, что вы войдете в его положение. Линк очень устал, мистер Чэнь. Он только вчера вернулся из Европы. – Она обернулась к Армстронгу. – Командир корабля обратился в диспетчерскую с просьбой разрешить Линку поспать в самолете, суперинтендент. Те запросили паспортный контроль. Там сказали, что перезвонят, но я понимаю, что наша просьба все равно попадет по команде к вам. Мы, несомненно, будем признательны, если вы дадите добро. У него в последнее время действительно было очень много перелетов, да еще нужно учесть разницу во времени.

– Я поговорю с ним по этому поводу, – услышал свой голос Армстронг.

– О, спасибо. Большое спасибо. – Поблагодарив, она снова повернулась к Джону Чэню. – Извините за все это беспокойство, мистер Чэнь. Пойдемте?

Кейси и следовавший за ней носильщик направились было к шестнадцатому выходу, но Джон Чэнь указал на свой «роллс-ройс»:

– Нет, сюда, мисс Чу… э, Кейси.

Она широко открыла глаза:

– Таможню проходить не будем?

– Сегодня нет, – сказал Армстронг. Она ему нравилась. – Жест вежливости правительства ее величества.

– Я чувствую себя как прибывшая с визитом царственная особа.

– Это входит в наши обязанности.

Она села в машину. Приятный запах кожи. И роскошный салон. Тут она заметила, что носильщик устремился через ворота в здание аэропорта.

– А мой багаж?

– Не беспокойтесь, – раздраженно произнес Джон Чэнь. – Он будет в вашем номере раньше вас.

Армстронг придержал дверцу:

– Джон приехал на двух машинах. Одна – для вас с мистером Бартлеттом, другая – для багажа.

– На двух машинах?

– Конечно. Не забывайте, вы в Гонконге.

Он проводил «роллс-ройс» взглядом. «Везет Линку Бартлетту, – проговорил он про себя и рассеянно подумал: – Чем, интересно, она могла заинтересовать контрразведку – Эс-ай?»

– Просто встретьте самолет и лично просмотрите ее паспорт, – приказал ему директор Эс-ай сегодня утром. – И паспорт мистера Линкольна Бартлетта.

– Могу я спросить, с какой целью, сэр?

– Нет, Роберт, не можете. Вы уже в этом подразделении не работаете: у вас теперь милая, непыльная работенка в Коулуне. Просто синекура, а?

– Да, сэр.

– И, Роберт, будьте так добры, не завалите мне эту операцию сегодня вечером: там может быть замешано немало крупных имен. Мы предпринимаем массу усилий, чтобы вы, ребята, были в курсе того, чем занимаются эти мерзавцы.

– Да, сэр.

Армстронг вздохнул, поднимаясь по трапу вместе со следовавшим за ним сержантом Ли. «Цзю ни ло мо на всех старших офицеров и директора Эс-ай, в частности».

Один из таможенников ждал на верху трапа вместе со Свенсеном.

– Добрый вечер, сэр, – сказал он. – На борту все в полном порядке. Пистолет тридцать восьмого калибра, при нем нераспечатанная коробка с сотней патронов как часть запасов корабля. Ракетница «Верей лайт». Также три охотничьих ружья и пистолет двенадцатого калибра с боеприпасами, которые принадлежат мистеру Бартлетту. Все занесено в декларацию, и я все осмотрел. В главном салоне есть шкаф для оружия, он на замке. Ключ у командира корабля.

– Хорошо.

– Я вам еще нужен, сэр?

– Нет, спасибо. – Армстронг взял декларацию и стал ее изучать. До черта вина, сигарет, табака, пива и крепких горячительных напитков. Десять ящиков «Дом Периньон» урожая пятьдесят девятого года, пятнадцать – «Пулиньи Монтраше» пятьдесят третьего года, девять – «Шато О-Брион» пятьдесят третьего года. – «Лафит Ротшильд» шестнадцатого года нет, мистер Свенсен? – спросил он с гадливой улыбочкой.

– Нет, сэр, – улыбнулся во весь рот Свенсен. – Это был очень нехороший год. Но есть пол-ящика урожая двадцать третьего года. Это на следующей странице.

Армстронг перевернул страницу. Еще вина и сигары.

– Хорошо, – проговорил он. – Конечно, пока вы на земле, все будет в режиме таможенного хранения.

– Да, сэр. Я уже все запер, а ваш человек опечатал. Он сказал, что можно оставить в холодильнике упаковку из двенадцати банок пива.

– Если владелец хочет ввезти любое из этих вин, только дайте знать. Никакого шума и лишь небольшая контрибуция в нижний ящик ее величества.

– Как это, сэр? – Свенсен был озадачен.

– Э? О, это лишь английская игра слов. Речь идет о нижнем ящике комода, куда дама кладет вещи, которые понадобятся ей в будущем. Прошу прощения. Ваш паспорт, пожалуйста. – (Паспорт Свенсена был канадский.) – Благодарю.

– Могу я представить вас мистеру Бартлетту? Он ждет.

Свенсен повел его в самолет. Интерьер был элегантен и прост. Справа от небольшого коридорчика располагался салон с полудюжиной глубоких кожаных кресел и диваном. Дверь по центру отделяла его от хвостовой части самолета. В одном из кресел полудремала стюардесса, рядом с ней стояли ее дорожные сумки. Дверь слева вела в кабину пилотов. Она была открыта.

Командир и первый пилот сидели в своих креслах, они еще не закончили заполнять бумаги.

– Прошу прощения, капитан. Разрешите представить: суперинтендент Армстронг, – сказал Свенсен и отошел в сторону.

– Добрый вечер, суперинтендент, – поздоровался командир. – Я – капитан Джанелли, а это мой первый пилот Билл О’Рурк.

– Добрый вечер. Могу я взглянуть на ваши паспорта?

В обоих масса международных виз и отметок паспортного контроля. Ничего из-за «железного занавеса». Армстронг передал паспорта сержанту Ли, чтобы тот поставил штампы.

– Благодарю вас, капитан. Это ваш первый визит в Гонконг?

– Нет, сэр. Я был здесь пару раз, когда летал на «эр энд эр»[16] во время Корейской войны. А еще в качестве первого пилота участвовал в шестимесячном перелете вокруг света, организованном компанией «Фар Истерн» в пятьдесят шестом году, во время беспорядков.

– Каких беспорядков? – спросил О’Рурк.

– Во всем Коулуне творилось бог знает что. Тысяч двести китайцев неожиданно начали буйствовать, бесчинствовать, поджигать. Копы – виноват, полицейские – терпеливо пытались утихомирить их, но, когда толпа стала убивать, вытащили пару пистолетов-пулеметов «стен», замочили полдюжины этих шутников, и все стихло очень быстро. Оружие здесь только у полиции, и это они здорово придумали. – Он повернулся к Армстронгу и добавил: – Считаю, что ваши парни славно сработали.

– Благодарю вас, капитан Джанелли. Откуда этот рейс?

– Из Лос-Анджелеса. У Линка – мистера Бартлетта – там главный офис.

– Вы летели по маршруту Гонолулу – Токио – Гонконг?

– Да, сэр.

– В Токио долго стояли?

Билл О’Рурк тут же полез в бортовой журнал.

– Два часа семнадцать минут. Садились только для дозаправки, сэр.

– Только чтобы выйти поразмяться?

– Выходил из самолета один я, – объявил Джанелли. – Я всегда проверяю механизмы, шасси и произвожу внешний осмотр везде, где садимся.

– Неплохая привычка, – вежливо прокомментировал полицейский. – Вы сюда надолго?

– Не знаю, как Линк скажет. На ночь остаемся точно. Мы на земле до четырнадцати ноль-ноль. Нам приказано просто быть готовыми лететь куда угодно в любой момент.

– У вас замечательный самолет, капитан. Вам разрешается оставаться здесь до четырнадцати ноль-ноль. Если понадобится продлить пребывание, вызовите до наступления этого времени службу наземного контроля. Когда будете готовы, пройдите таможню через этот выход. И попрошу, чтобы весь экипаж прошел таможенный досмотр вместе.

– Конечно, вот только заправимся.

– Вы и экипаж в курсе, что ввоз любого огнестрельного оружия в колонию строго запрещен? Мы здесь, в Гонконге, относимся к оружию с большим беспокойством.

– Я тоже, суперинтендент, и не только здесь. Поэтому единственный ключ от шкафа с оружием у меня.

– Прекрасно. Если возникнут проблемы, прошу звонить мне в офис. – Армстронг вышел и направился в салон, следуя чуть позади Свенсена.

Джанелли наблюдал, как он проверяет паспорт у стюардессы. Она девчонка симпатичная, Дженни Поллард.

– Сукин сын, – пробормотал он, а потом спокойно добавил: – Что-то здесь не так.

– А?

– Где это видано, чтобы старшие офицеры уголовного розыска проверяли паспорта, черт возьми? Ты уверен, что у нас ничего такого нет?

– Уверен, черт возьми. Я всегда все проверяю. Даже запасы Свенсена. В вещах Линка – или Кейси, – конечно, не копаюсь, но они и не допустят глупостей.

– Я летаю с ним уже четыре года, и ни разу… Тем не менее что-то здесь не так, это точно. – Джанелли устало потянулся и устроился поудобнее в кресле пилота. – Господи, я не отказался бы от массажа и недели отдыха.

В салоне Армстронг передавал паспорт сержанту Ли, который поставил в нем отметку.

– Благодарю вас, мисс Поллард.

– Благодарю вас.

– Это весь экипаж, сэр, – сказал Свенсен. – Теперь мистер Бартлетт.

– Да, пожалуйста.

Свенсен постучал в центральную дверь и открыл ее, не ожидая ответа.

– Линк, познакомься, это суперинтендент Армстронг, – произнес он с непринужденной фамильярностью.

– Привет, – проговорил Линк Бартлетт, поднимаясь от стола и протягивая руку. – Могу я предложить вам выпить? Пива?

– Нет, спасибо. Чашку кофе, если можно.

Свенсен тут же направился на кухню:

– Сейчас принесу.

– Будьте как дома. Вот мой паспорт, – сказал Бартлетт. – Извините, я на минутку. – Он вернулся за печатную машинку и снова стал стучать по клавишам двумя пальцами.

Армстронг неторопливо рассматривал его. Песочные волосы, голубые с серым глаза, властное, симпатичное лицо. Худощавый. Спортивная рубашка и джинсы. Он пролистал паспорт. «Родился в Лос-Анджелесе 1 октября 1922 года. Молодо выглядит для своих сорока. Московские отметки, как и у Кейси Чолок, других поездок за „железный занавес“ не было».

Глаза Армстронга скользили по помещению. Оно было просторным, на всю ширину самолета. Короткий коридор по центру, ведущий в хвостовую часть, с двумя кабинами по обеим сторонам и двумя туалетами. А в конце последняя дверь – видимо, кабина хозяина.

Салон был оборудован как коммуникационный центр. Телетайп, международная телефонная связь, встроенные пишущие машинки. На переборке – часы с подсветкой, показывающие время по всему миру. Шкафы для документов, копировальный автомат и встроенный письменный стол с обтянутой кожей столешницей и грудой бумаг. Полки с книгами. Книги по налогообложению. Несколько изданий в мягкой обложке. Остальные – про генералов или написанные генералами. Десятки таких книг. Веллингтон, Наполеон, Паттон, «Крестовый поход в Европу» Эйзенхауэра, «Трактат о военном искусстве» Сунь-цзы…

– Пожалуйста, сэр, – донеслось до увлекшегося Армстронга.

– О, благодарю вас, Свенсен. – Он взял чашку с кофе и добавил немного сливок.

Свенсен поставил рядом с Бартлеттом открытую банку охлажденного пива, забрал пустую и ушел обратно на кухню, закрыв за собой дверь. Бартлетт перечитывал напечатанное, прихлебывая пиво из банки, потом нажал на кнопку вызова. Тут же появился Свенсен.

– Передай Джанелли, чтобы попросил диспетчерскую отослать вот это. – Свенсен кивнул и вышел. Бартлетт расправил плечи и повернулся в крутящемся кресле. – Прошу прощения, нужно было отправить это не откладывая.

– Ничего-ничего, мистер Бартлетт. Ваша просьба переночевать удовлетворена.

– Спасибо, большое спасибо. Свенсену тоже можно остаться? – Бартлетт ухмыльнулся. – Хозяин из меня никудышный.

– Хорошо. Как долго ваш самолет пробудет здесь?

– Это зависит от нашей завтрашней встречи, суперинтендент. Мы надеемся заключить сделку со «Струанз». Неделю, дней десять.

– В таком случае завтра вам нужно будет переставить самолет в другое место. У нас в шестнадцать ноль-ноль прибывает еще один ВИП-рейс. Я попросил капитана Джанелли позвонить в службу наземного контроля до четырнадцати ноль-ноль.

– Спасибо. А разве начальник департамента уголовного розыска Коулуна обычно занимается здесь вопросами перестановки?

Армстронг улыбнулся:

– Мне нравится, когда я знаю, что творится в моем подразделении. Утомительно, конечно, но я привык. К нам не так часто прилетают частные самолеты, да еще такие, которые встречает лично мистер Чэнь. Мы любим по возможности услужить. Компании «Струанз» принадлежит большая часть аэропорта, а Джон – мой приятель. Вы с ним давно дружите?

– Мы встречались в Нью-Йорке и Лос-Анджелесе, и он мне очень понравился. Послушайте, суперинтендент, этот самолет – мой комму… – Зазвонил один из телефонов. Бартлетт снял трубку. – О, привет, Чарли, что там в Нью-Йорке?.. Господи, да это здорово. Сколько?.. О’кей, Чарли, покупай весь пакет… Да, все двести тысяч акций… Конечно, первым делом с утра в понедельник, как только начнутся торги. Пошли мне подтверждение по телексу… – Бартлетт положил трубку и повернулся к Армстронгу. – Прошу прощения. Так вот, суперинтендент, этот самолет – мой коммуникационный центр, и я без него как без рук. Если мы задержимся на неделю, можно ли мне будет приходить сюда и уходить?

– Боюсь, это уж «как кости лягут», мистер Бартлетт.

– Это означает «да», «нет» или «может быть»?

– О, это жаргонное выражение, которое значит «непросто». Прошу прощения, но нашей службой безопасности в аэропорту Кай-Так введены особые порядки.

– Если вам придется поставить дополнительных людей, я с удовольствием заплачу.

– Это вопрос безопасности, мистер Бартлетт, а не денег. Телефонная система в Гонконге первоклассная, и вы это оцените. – «А контрразведке будет гораздо легче контролировать ваши звонки», – добавил он про себя.

– Ну, если вы сможете решить этот вопрос, я буду признателен.

Армстронг пил небольшими глотками свой кофе.

– Вы первый раз в Гонконге?

– Да, сэр. Первый раз в Азии. Самая дальняя точка, куда я забирался, – Гуадалканал,[17] и было это в сорок третьем.

– Служили в армии?

– Служил, сержантом в инженерных войсках. Строительство. Чего мы только не строили: ангары, мосты, лагеря – все подряд. Здорово было. – Бартлетт отхлебнул из банки. – Точно не хотите выпить?

– Нет, спасибо. – Армстронг допил свою чашку и стал вставать. – Благодарю за кофе.

– А можно я задам вам один вопрос?

– Конечно.

– Что собой представляет Данросс? Иэн Данросс. Который возглавляет «Струанз».

– Тайбань? – Армстронг расхохотался. – Это смотря кого спросить, мистер Бартлетт. Вы с ним не знакомы?

– Нет еще. Завтра познакомимся. За ланчем. Почему вы называете его «тайбань»?

– «Тайбань» по-китайски означает «верховный вождь» – человек, обладающий высшей властью. Для китайцев все главы старых торговых домов – тайбани. Но даже среди тайбаней всегда есть тот, кто стоит выше всех. Тайбань с большой буквы. Компанию «Струанз» называют Благородный Дом или Благородный Хонг, а «хонг» означает «компания».[18] Так повелось с начала торговли с Китаем и самых первых дней Гонконга. Гонконг основан в тысяча восемьсот сорок первом году, двадцать шестого января. Основатель фирмы «Струан и компания» – Дирк Струан – был и в некотором смысле остается человеком легендарным. Для одних он – пират, для других – выдающаяся личность. Во всяком случае, свое состояние он сделал на контрабанде индийского опиума в Китай. На вырученное серебро покупал китайский чай и отправлял в Англию на целой флотилии китайских клиперов. Он стал королем коммерсантов, получил титул Тайбаня, и с тех пор «Струанз» всегда стараются быть первыми.

– Вот как?

– О, две-три компании наступают им на пятки, в частности «Ротвелл-Горнт», но тем не менее, да, я считаю, они первые. Нисколько не сомневаюсь: ко всему, что попадает в Гонконг или покидает его, что в Гонконге едят, прячут или изготавливают, приложили руку «Струанз», «Ротвелл-Горнт», «Эйшн пропертиз», «Блэкс»[19] – Банк Лондона и Китая – или банк «Виктория».

– А сам Данросс? Что он за человек?

Армстронг на мгновение задумался, но только на мгновение.

– Опять же это зависит от того, у кого спро́сите, мистер Бартлетт. Я знаю его совсем немного, лично мы не общаемся: иногда сталкиваемся на скачках. Пару раз встречался с ним официально. Обаятелен, хорошо делает свое дело… Думаю, в целом его можно охарактеризовать словом выдающийся.

– Ему и его семье принадлежит бо́льшая часть «Струанз»?

– Точно не знаю. Сомневаюсь, что это вообще кто-то знает вне их семейного круга. Но кресло тайбаня он занял не из-за своих акций. Такой номер не прошел бы. Я имею в виду, в «Струанз». В этом я уверен вполне. – Армстронг впился в Бартлетта взглядом. – Говорят, Данросс – человек безжалостный, убьет не задумываясь. Я вот не хотел бы иметь его врагом.

Бартлетт попивал пиво, и мелкие морщинки у глаз сложились в загадочную улыбку.

– Иногда враг ценнее, чем друг.

– Иногда да. Надеюсь, ваше пребывание здесь принесет вам прибыль.

Бартлетт тут же поднялся:

– Спасибо. Я провожу вас. – Он открыл дверь, пропустил перед собой Армстронга и сержанта Ли, а потом вышел за ними из главной двери в салон на ступеньки трапа. Сделал глубокий вдох. В дуновении ветра он опять уловил что-то странное: ни приятное, ни неприятное, ни вонь, ни аромат – нечто странное и необычно возбуждающее. – Суперинтендент, а чем это пахнет? Кейси тоже обратила внимание, когда Свенсен открыл дверь.

Армстронг ответил не сразу. Потом улыбнулся:

– А это самый что ни на есть гонконгский запах, это пахнет деньгами.

Глава 2

23:48

– Пусть все боги будут свидетелями, как жутко не везет мне сегодня, – сказал Четырехпалый У и сплюнул на палубу.

Он сидел на корме, на высоком полуюте своей океанской джонки, причаленной к одному из огромных скопищ лодок, которые расползлись по всей Абердинской гавани на южном берегу острова Гонконг. Ночной воздух был горяч и влажен, и У играл с тремя приятелями в мацзян.[20] Все они – такие же пожилые и видавшие виды, как он сам, – владели собственными джонками. Несмотря на это, они ходили под его флагом и выполняли его распоряжения. Официально его звали У Санфан. У этого низкорослого неграмотного рыбака осталось лишь несколько зубов и не хватало большого пальца на левой руке. Джонка его была старой, потрепанной и грязной. Глава клана Рожденных в Море У, он заправлял всем своим флотом, и его флаг – серебряный лотос – реял над четырьмя морями.

Когда настала его очередь ходить, он взял еще одну фишку из слоновой кости. Глянув на нее и увидев, что она не в масть, он яростно сбросил ее и снова сплюнул. Плевок заблестел на палубе. Как и его приятели, он был одет в старую, поношенную нижнюю рубашку и черные штаны, какие носят грузчики-кули, хотя в одной этой игре у него на кону стояло десять тысяч долларов.

– Айийя, – с деланым неудовольствием воскликнул Рябой Тан, хотя с только что взятой фишкой до выигрышной комбинации ему не хватало лишь еще одной. Игра эта напоминает британский джин-рамми. – Мать их всех ети, если я не выиграю! – проговорил он, снося фишку демонстративным жестом.

– Твою, если ты выиграешь, а я нет! – откликнулся еще один игрок, и все засмеялись.

– И этих заморских дьяволов из Золотой Горы,[21] если их не будет сегодня вечером, – сказал Пун Хорошая Погода.

– Будут, – уверенно заявил Четырехпалый У. – Заморские дьяволы не отходят от расписаний ни на шаг. Во всяком случае, я послал Седьмого Сына в аэропорт проверить.

Взявшись было за новую фишку, он остановился и посмотрел через плечо, окинув критическим взглядом проходившую мимо рыбацкую джонку, которая, мирно пыхтя, направлялась в узкий просвет между бортами лодок к выходу из гавани. Она несла только топовые огни и огни левого и правого борта и якобы выходила в море за рыбой, но это была одна из его джонок, и шла она на перехват тайского траулера с грузом опиума. Когда джонка благополучно проследовала мимо, он снова сосредоточился на игре. Наступило время отлива, но глубины вблизи окруженных лодками островов были значительные. С берега и отмелей доносилась жуткая вонь гниющих водорослей, моллюсков и человеческих экскрементов.

На большей части сампанов и джонок было темно, их многочисленные обитатели уже легли спать. Кое-где горели масляные лампы. Лодки всевозможных размеров были пришвартованы одна к другой, казалось, в беспорядке, и между этими плавучими поселками оставались крохотные полоски моря. Здесь обретались танка[22] и хакка[23] – лодочные жители, которые проводили на плаву весь свой век, рождались на плаву и умирали. Многие лодки никогда не покидали стоянок: они так и покачивались на воде, составленные вместе, пока не давали течь, или не разваливались, или их не уносило тайфуном, или они не погибали в огне поражающих воображение пожарищ, которые нередко прокатывались по лодочным поселкам, когда по чьей-то неосторожности падала лампа или в открытый огонь, который разводили, несмотря ни на что, попадало что-нибудь легко возгорающееся.

– Дед! – закричал мальчик лет двенадцати.

– Что там такое? – откликнулся У.

– На пирсе, смотрите – Седьмой Сын! – Маленький впередсмотрящий указывал на берег.

У и все остальные вскочили и стали вглядываться в сторону берега. Там молодой китаец в джинсах и ловко сидящей футболке расплачивался с водителем такси. Такси остановилось у трапа одного из огромных плавучих ресторанов, пришвартованных в сотне ярдов к современным пирсам. Таких цветастых плавучих дворцов было четыре, трех-, четырех- и пятиэтажных, сверкающих огнями во всем великолепии своих ярко-красных и зеленых с золотом китайских крыш с загнутыми вверх углами, фигурами богов, фантастических животных и драконов.

– Хорошие у тебя глаза, Третий Внук. Молодец. Ступай и встреть Седьмого Сына.

Мальчик в ту же секунду сорвался и убежал, уверенно ступая по соединявшим джонки шатким настилам. Четырехпалый У наблюдал, как его седьмой сын направляется к пирсу, у которого сгрудились паромы, обслуживавшие переправу через бухту. Убедившись, что сына встретил посланный им лодочник, он повернулся к берегу спиной и снова сел к столу.

– Ну, давайте заканчивать, – мрачно проговорил он. – Последний раз играю сегодня, етит твою. Мне еще на берег нужно.

– Айийя! – вскричал Рябой Тан, увидев, что за фишку только что открыл. Демонстративным жестом он шмякнул ее на стол картинкой вверх и раскрыл остальные свои тринадцать фишек, которые вместе составили выигрышную комбинацию. – Смотрите, клянусь всеми богами!

– Так тебя и так! – проговорил У и громко отхаркнулся. – Знаешь, где я видел всех твоих предков во всех поколениях, Рябой Тан? Надо же, чтоб так везло!

– Еще партеечку? Двадцать тысяч на кону, а, Четырехпалый У? – с ликованием предложил Тан, убежденный, что старый черт Цзи Гун, бог азартных игроков,[24] сидит сегодня вечером у него на плече.

Четырехпалый покачал было отрицательно головой, но как раз в этот момент прямо у него над головой с жалобным криком пролетела чайка.

– Сорок, – тут же сказал он. Крик чайки – это знак с неба, значит ему повезет, и он мгновенно передумал. – Сорок тысяч или ничего! Но играть придется в кости: времени нет.

– Клянусь всеми богами, нет у меня сорока. Но с теми двадцатью, что ты мне должен, я займу завтра, когда откроется банк, против моей джонки и буду отдавать тебе всю свою прибыль, ети ее, за следующие отправки золота или опиума, пока все не выплачу, хейя?

– Слишком много для одной игры, – мрачно изрек Пун Хорошая Погода. – Вы оба сбрендили, игроки хреновы!

– Играем у кого больше за один бросок? – уточнил У.

– Айийя, вы точно двинулись. – Пун хоть и произнес эти слова, но возбужден был не меньше остальных. – Где кости?

У принес. Три фишки.

– Ну, Рябой Тан, бросай, попытай, что тебя ждет в будущем, етит твою!

Рябой Тан поплевал на ладони, помолился про себя, а потом с криком бросил кости.

– О-о-о, – сокрушенно простонал он. Четыре, три и еще четыре. – Одиннадцать!

Остальные застыли, чуть дыша.

У поплевал на кости, призвал на них проклятие, благословил и бросил. Шесть, два и три.

– Одиннадцать! О боги, великие и малые! Еще раз – бросаем еще раз!

Возбуждение на палубе росло. Рябой Тан бросил:

– Четырнадцать!

У сосредоточился среди опьяняющего напряжения, а затем бросил кости.

– Айийя! – взорвался он, а за ним и остальные. Шесть, четыре и два.

– И-и-и! – только и смог выдавить из себя Рябой Тан. Он держался за живот, смеясь от радости. Остальные поздравляли его и сочувствовали проигравшему.

У пожал плечами, сердце еще колотилось в груди.

– Будь прокляты все чайки, что летают у меня над головой в такое время!

– А-а, ты поэтому передумал, Четырехпалый У?

– Конечно, это было как знак. Много ли чаек кричит, пролетая у тебя ночью над головой?

– Верно. Я поступил бы так же.

– Как повезет – джосс![25] – Тут У просиял. – И-и-и, но зато какие ощущения – получше, чем от «тучек и дождя»,[26] хейя?

– Не в мои годы.

– А сколько тебе, Рябой Тан?

– Шестьдесят, а может, семьдесят. Почти столько же, сколько тебе. – В отличие от всех обитающих на суше деревенских жителей, хакка не ведут учет рождений и смертей. – Чувствую себя не больше чем на тридцать.

– А слышал, в лавку «Лаки медисин», что на рынке в Абердине, привезли новую партию корейского женьшеня, в том числе и столетнего! От него твой «стебель» будет огнем гореть!

– Со «стеблем» у него все в порядке, Пун Хорошая Погода! Его третья жена опять носит ребенка! – У расплылся в беззубой улыбке и вытащил толстую кипу свернутых пятисотдолларовых купюр. Он стал отсчитывать деньги, на удивление ловко, хотя у него и не хватало большого пальца на левой руке. Много лет назад палец ему отсекли в схватке с речными пиратами во время одной из контрабандных вылазок. На миг он оторвался от своего занятия, когда на палубе появился его седьмой сын, молодой человек лет двадцати шести, высокий для китайца. Парень неуклюже прошел по палубе. Над головами взвыли двигатели заходящего на посадку самолета.

– Прибыли, Седьмой Сын?

– Да, отец, прибыли.

Четырехпалый У радостно хлопнул по перевернутому бочонку:

– Прекрасно. Тогда можем начать!

– Послушай, Четырехпалый, – задумчиво произнес Рябой Тан, указывая на кости. – Шесть, четыре и два – получается двенадцать, а это тоже дает три, волшебную тройку.

– Да-да, я понял.

Рябой Тан широко улыбнулся и указал на север и немного восточнее, где за холмами Абердина, на другой стороне гавани, в Коулуне, в шести милях отсюда, располагался аэропорт Кай-Так.

– Может быть, теперь тебе повезет, хейя?

Понедельник

Глава 3

05:16

Еще только начало светать, когда из-за ворот номер шестнадцать на восточной оконечности терминала аэропорта вывернул джип с двумя механиками в комбинезонах и остановился недалеко от основного шасси «Янки-2». Трап оставался у самолета, главная дверь была чуть приоткрыта. Механики – оба китайцы – вышли из машины. Один стал осматривать основные восьмиколесные шасси, другой так же тщательно обследовал переднюю стойку. Они методично проверили резину, колеса, гидравлические муфты тормозов, заглянули и в отсеки шасси. У обоих были фонарики. Тот, что осматривал главную стойку, вынул гаечный ключ и встал на одно из колес, чтобы посмотреть поближе. Его голова и плечи скрылись в фюзеляже. Через некоторое время он негромко позвал на кантонском:

– Айийя! Эй, Лим, глянь сюда!

Другой подошел и стал вглядываться вверх. На его белом комбинезоне проступили пятна пота.

– Там они или нет? Мне отсюда не видать.

– Возьми свой «стебель» в рот, брат, и спусти себя в канализацию. Конечно, они там. Мы с тобой богатые люди. У нас на столе всегда будет рис! Но давай-ка потише, а то разбудишь этих измазанных в дерьме заморских дьяволов наверху! Держи… – Он передал вниз какой-то продолговатый, завернутый в брезент предмет. Приняв сверток, Лим быстро и бесшумно положил его в джип. Потом еще один, и еще один, поменьше. Оба покрылись по́том и очень нервничали. Работали они быстро, но бесшумно.

Еще сверток. Еще один…

И тут Лим увидел, что из-за угла вылетел полицейский джип и одновременно из шестнадцатых ворот высыпало множество людей в форме. Среди них были и европейцы.

– Нас предали, – охнул он и рванулся прочь в безнадежной попытке обрести свободу.

Полицейские без труда перехватили его, и он остановился, дрожа от сдерживаемого ужаса. Потом сплюнул, проклял всех богов и замкнулся в себе.

Другой тут же спрыгнул вниз и вскочил на сиденье джипа. Но прежде чем он успел включить зажигание, на него навалились и надели наручники.

– Ну, «масляный роток»,[27] – прошипел сержант Ли, – как думаешь, куда ты сейчас поедешь?

– Никуда, господин полицейский, это все он, этот тип, господин полицейский, этот сукин сын поклялся, что перережет мне глотку, если я не помогу ему. Я ничего не знаю, клянусь могилой матери!

– Врешь, ублюдок. У тебя и матери-то не было. Если не будешь говорить, отправишься в тюрьму лет на пятьдесят!

– Клянусь, господин полицейский, клянусь всеми богами, что…

– Шел бы ты со своим враньем, дерьмо. Кто платит тебе за это?

По асфальту неторопливо вышагивал Армстронг, ощущая во рту сладкий, тошнотворный вкус добычи.

– Так, – начал он по-английски, – что у нас здесь, сержант? – Он провел долгую ночь без сна и теперь, небритый, усталый, не расположен был слушать визгливые уверения механика в невиновности. Поэтому он негромко произнес на прекрасном гортанном кантонском: – Еще одно крошечное, незначительное слово, поставщик дерьма прокаженных, – и я прикажу моим людям попрыгать на твоем «потайном мешочке».

Китаец замер.

– Прекрасно. Имя?

– Тань Шута, господин.

– Ложь! Как зовут твоего приятеля?

– Лим Тачжун, но он мне не приятель, господин. Я и не знал его до сегодняшнего дня.

– Ложь! Кто заплатил тебе за это?

– Я не знаю, кто платил ему, господин. Понимаете, он поклялся, что перережет…

– Ложь! У тебя во рту столько дерьма, что ты, должно быть, бог дерьма собственной персоной. Что в этих свертках?

– Я не знаю. Клянусь могилами моих…

– Ложь! – Армстронг произносил это слово автоматически, прекрасно понимая, что без вранья здесь не обойдется.

«Китаёзы не такие, как мы, – говорил его первый наставник, бывалый коп, дока во всем, что касалось Китая. – О, я не имею в виду, что все они люди нечестные, жулики или что-нибудь в этом духе, – просто они другие. Объясняясь с полицейским, китаец всегда говорит сквозь зубы и все время врет. Поймаешь негодяя с поличным, а он все равно будет лгать и выкручиваться, как смазанный жиром шест в куче дерьма. Они другие. Взять хотя бы их имена. У всех китайцев четыре различных имени: одно дается при рождении, другое – когда они достигают зрелости, третье – когда становятся взрослыми, а четвертое они выбирают себе сами. Когда они забывают одно, то, не моргнув глазом, добавляют другое. А сами их имена – господи помилуй! Китайцы называют себя лаобайсин – „старинная сотня имен“.[28] У них на весь Китай лишь сто основных фамилий, и из них двадцать звучат как Юй, восемь как Янь, десять как У, и бог знает сколько еще таких, как Пин, различных Ли, Чэнь, Цинь, Цзин, Ван и Фу. К тому же каждое из них произносится пятью различными способами, и одному Богу известно, кто есть кто!»

«Стало быть, определить личность подозреваемого будет непросто, сэр?»

«Отлично, юный Армстронг! Отлично, парень! У тебя может быть пятьдесят Ли, пятьдесят Чжанов и четыреста Ванов, и ни один не будет приходиться другому родственником. Господи помилуй! В этом-то и проблема Гонконга».

Армстронг вздохнул. Прошло восемнадцать лет, но китайские имена понятнее не стали.[29] Кроме того, у каждого, похоже, имелось еще и прозвище, под которым он и был известен.

– Как тебя зовут? – снова спросил Армстронг и даже не стал слушать ответ. – Ложь! Сержант! Разверни-ка одну из этих штук! Посмотрим, что у нас там.

Сержант Ли отвернул в сторону последнюю обертку. Внутри была состоявшая на вооружении американской армии автоматическая винтовка М-14. Новенькая, хорошо смазанная.

– За это ты, паршивый сын левой титьки шлюхи, будешь мотать полсотни лет! – проскрежетал Армстронг.

Ошеломленный китаец тупо смотрел на винтовку. Потом простонал еле слышно:

– Ети всех богов, я и знать не знал, что там винтовки.

– Э, нет. Ты знал! – сказал Армстронг. – Сержант, давай в фургон этот кусок дерьма и заведи на него дело за контрабанду оружия.

Китайца уволокли без всяких церемоний. Один из молодых полицейских-китайцев разворачивал небольшой сверток квадратной формы.

– Отставить! – прозвучал приказ Армстронга по-английски. Полицейский и все, кто мог это услышать, замерли. – В этих свертках может оказаться мина-ловушка. Всем отойти от джипа! – Покрывшись по́том, полицейский выполнил приказание. – Сержант, вызови наших кудесников-минеров. Теперь торопиться некуда.

– Есть, сэр. – Сержант Ли торопливо зашагал к переговорному устройству в полицейском джипе.

Армстронг прошел под самолет и заглянул в отсек главного шасси. Ничего особенного он не заметил. Потом забрался на одно из колес.

– Господи! – ахнул он.

К внутренним стенкам отсека с обеих сторон были надежно прикреплены пять аккуратных полок. Одну почти опустошили, а остальные по-прежнему оставались заполнены. Судя по размерам и форме свертков, винтовками М-14 и ящиками с патронами или гранатами.

– Что-нибудь есть там, наверху, сэр? – Это был инспектор Томас. Молодой англичанин, он прослужил в полиции всего три года.

– Посмотри! Только ничего не трогай.

– Господи! Да тут хватит на пару отделений по борьбе с беспорядками!

– Да. Но для кого это?

– Для коммунистов?

– Или националистов, или преступников. Все это…

– Что там, черт возьми, происходит?

Армстронг узнал голос Бартлетта. Лицо его посуровело, и он спрыгнул вниз. Томас последовал за ним. Армстронг подошел к основанию трапа.

– Я тоже хотел бы это выяснить, мистер Бартлетт, – резко проговорил он, задрав голову.

Бартлетт стоял у главного входа в самолет, Свенсен – рядом с ним. Оба в пижамах и халатах, и вид у них был заспанный.

– Могу я попросить вас взглянуть вот на это. – Армстронг указал на винтовку, наполовину торчавшую из джипа.

Бартлетт тут же спустился по трапу. Свенсен последовал за ним:

– Что такое?

– Вы не будете так любезны подождать в самолете, господин Свенсен?

Свенсен открыл было рот, чтобы ответить, но осекся. Потом взглянул на Бартлетта. Тот кивнул.

– Приготовь кофе, Свен, ладно?

– Конечно, Линк.

– Ну, так в чем дело, суперинтендент?

– Вот в этом! – указал на оружие Армстронг.

– Винтовка М-14, – прищурился Бартлетт. – И что?

– То, что, похоже, на вашем самолете ввезены винтовки.

– Этого не может быть.

– Мы только что схватили двух людей, которые их разгружали. Вот один из этих типов. – Армстронг ткнул пальцем в механика в наручниках, который с мрачным видом ждал возле джипа. – Другой в джипе. Может, вы будете так любезны и взглянете в отсек главного шасси, сэр?

– Конечно. Где это?

– Нужно забраться на колесо.

Бартлетт так и сделал. Армстронг и инспектор Томас наблюдали, за какие места он хватался руками, чтобы потом снять отпечатки пальцев. Бартлетт тупо смотрел на полки.

– Черт возьми! Если там еще такие же, то это целый арсенал!

– Да, прошу их не трогать.

Бартлетт внимательно оглядел полки, потом спустился. Его сонливости как не бывало.

– Это не просто контрабанда. Полки сделаны на заказ.

– Да. Вы не будете возражать, если мы обыщем самолет?

– Нет. Конечно нет.

– Приступайте, инспектор, – тут же приказал Армстронг. – И проделайте это очень тщательно. Ну а теперь, мистер Бартлетт, будьте так добры объясниться.

– Я винтовками не занимаюсь, суперинтендент. Не думаю, что на это пошел бы мой капитан. Или Билл О’Рурк. Или Свенсен.

– А как насчет мисс Чолок?

– Господи, о чем вы говорите?!

– Это дело весьма серьезное, мистер Бартлетт, – ледяным тоном проговорил Армстронг. – Ваш самолет задержан, и до окончания расследования ни вы, ни кто-либо из экипажа не сможете покинуть колонию без разрешения полиции. Так что же насчет мисс Чолок?

– Это невозможно, абсолютно невозможно, чтобы Кейси как-то была связана с оружием, незаконным ввозом оружия и вообще контрабандой. Невозможно. – Бартлетт говорил это извиняющимся тоном, но страха в голосе не чувствовалось. – И никто из нас не может быть связан с этим. – Его голос стал резче. – Вам ведь была наводка, верно?

– Как долго вы стояли в Гонолулу?

– Час или два, только для дозаправки, точно не помню. – Бартлетт подумал. – Джанелли выходил, но он всегда так делает. Эти полки нельзя было загрузить за час или около того.

– Вы уверены?

– Нет, но готов поспорить, что это было сделано до того, как мы покинули Штаты. Хотя когда, где, зачем и кто это сделал, не имею понятия. А вы?

– Еще нет. – Армстронг пристально наблюдал за ним. – Может быть, вы хотите вернуться в свой офис, мистер Бартлетт? Мы могли бы выслушать ваши показания там.

– Конечно. – Бартлетт взглянул на часы. Они показывали 5:43. – Давайте сразу так и поступим. Потом мне нужно будет сделать несколько звонков. Нас еще не подсоединили к вашей системе. Местный телефон там? – Он указал на здание терминала.

– Да. Мы, конечно, предпочли бы сначала задать вопросы капитану Джанелли и господину О’Рурку, а потом уже вам. Если вы не возражаете. Где они сейчас?

– В отеле «Виктория энд Альберт».

– Сержант Ли!

– Да, сэр.

– Давайте в главное управление.

– Есть, сэр.

– Мы хотели также сначала поговорить с мисс Чолок. Опять же, если вы не против.

Бартлетт в это время поднимался по ступенькам. Армстронг шел рядом.

– Хорошо, – ответил в конце концов Бартлетт. – При условии, что с ней поговорите лично вы и не раньше семи сорока пяти. Она работала сверхурочно, и сегодня у нее тяжелый день, поэтому я не хочу беспокоить ее без нужды.

Они зашли в самолет. Свен ждал около кухни, уже одетый и очень встревоженный. Повсюду были полицейские в форме и в штатском, которые старательно все обыскивали.

– Свен, так что насчет кофе? – Бартлетт направился через салон в свой офис-кабинет.

Центральная дверь, ведущая в хвостовой отсек в конце коридора, была открыта. Армстронг разглядел часть каюты люкс с широкой кроватью. Инспектор Томас рылся в каких-то выдвижных ящиках.

– Черт! – пробормотал Бартлетт.

– Прошу прощения, – извинился Армстронг, – но это необходимо.

– Может, и так, суперинтендент, но это не значит, что происходящее должно мне нравиться. Терпеть не могу, когда кто-то сует нос в мою личную жизнь.

– Да, согласен. – Суперинтендент сделал знак одному из полицейских в штатском. – Сун!

– Да, сэр.

– Прошу вести протокол.

– Одну минуту, давайте сэкономим время, – сказал Бартлетт. Он обернулся к целому комплекту электронного оборудования и нажал два выключателя. Щелчок – и заработала магнитофонная дека с двумя кассетами. Он подключил микрофон и установил его на столе. – Будет две пленки: одна для вас, другая для меня. После того как запись распечатают и нужно будет ее подписать, я в вашем распоряжении.

– Благодарю.

– О’кей, давайте начнем.

Армстронг вдруг почувствовал себя неловко.

– Пожалуйста, расскажите, что вам известно о нелегальном грузе, обнаруженном в отсеке стойки главного шасси вашего самолета, мистер Бартлетт.

Бартлетт повторил, что ничего не знает.

– Я не думаю, что в этом замешан кто-то из экипажа или кто-либо из моих людей. Насколько мне известно, ни один из них никогда не нарушал законов. А я знаю, что говорю.

– Как долго с вами работает капитан Джанелли?

– Четыре года. О’Рурк – два. Свенсен – с тех пор, как в пятьдесят восьмом у меня появился самолет.[30]

– А мисс Чолок?

– Шесть лет, почти семь, – сказал Бартлетт после паузы.

– Она менеджер высшего звена в вашей компании?

– Да. Высшего из высших.

– Это необычно, верно, мистер Бартлетт?

– Да. Но не имеет отношения к данной проблеме.

– Вы владелец этого самолета?

– Им владеет моя компания. «Пар-Кон индастриз инкорпорейтед».

– У вас есть враги – кто-нибудь, кто хотел бы серьезно досадить вам?

Бартлетт усмехнулся:

– Есть ли у собаки блохи? Заводя друзей, не окажешься во главе компании стоимостью полмиллиарда долларов.

– Никого конкретно?

– Это надо спросить у вас. Заниматься оружием – статья особая. Здесь, должно быть, работали профессионалы.

– Кому было известно о том, что вы летите в Гонконг?

– Эта поездка была запланирована пару месяцев назад. Знал мой совет директоров. И те, кто у меня занимается планированием. – Бартлетт нахмурился. – Особого секрета из этого не делалось. Не было причин. – Потом добавил: – Конечно, знала компания «Струанз», это точно. По крайней мере недели две. На самом деле мы подтвердили дату двенадцатого, по телексу, точную дату предполагаемого отлета и прибытия. Я хотел прилететь раньше, но Данросс сказал, что его больше устроил бы понедельник девятнадцатого, а это сегодня. Может, следует спросить у него?

– Я спрошу, мистер Бартлетт. Благодарю вас, сэр. Пока этого достаточно.

– Я бы тоже хотел задать несколько вопросов, суперинтендент, если вы не возражаете. Какое предполагается наказание за нелегальный ввоз оружия?

– Десять лет без права досрочного освобождения.

– Какова ценность этого груза?

– Он бесценен – для того покупателя, кому он предназначен, потому что оружие не разрешается иметь никому – абсолютно никакое.

– А кто этот покупатель?

– Любой, кто желает организовать беспорядки, поднять восстание, совершить массовые убийства, ограбление банка или преступление любого масштаба.

– Коммунисты?

Армстронг улыбнулся и покачал головой:

– Им не нужно стрелять в нас, чтобы захватить колонию, или нелегально провозить винтовки: у них полно своего оружия.

– Националисты? Люди Чан Кайши?[31]

– Им оружие в более чем достаточном количестве и ассортименте поставляет правительство Соединенных Штатов, мистер Бартлетт. Не так ли? Поэтому им тоже нет нужды провозить его таким путем.

– Может, война между гангстерами?

– Господи Боже, мистер Бартлетт, наши бандиты не стреляют друг в друга. Наши гангстеры – или, как мы их называем, триады[32] – улаживают свои разногласия разумно, цивилизованно, по-китайски, с использованием ножей, топоров, оружия из арсенала боевых искусств или при помощи анонимных звонков в полицию.

– Могу поспорить, это кто-то из «Струанз». Именно там вы найдете ответ на загадку.

– Возможно. – Армстронг издал странный смешок. Потом повторил: – Возможно. А теперь, если позволите…

– Конечно. – Бартлетт выключил магнитофон, вынул обе кассеты и передал одну Армстронгу.

– Благодарю вас, мистер Бартлетт.

– Сколько времени обычно продолжается обыск?

– Как когда. Может быть, час. Возможно, нам придется пригласить кое-каких экспертов. Мы постараемся доставить как можно меньше неудобств. Вы покинете самолет до ланча?

– Да.

– Если вам нужно будет попасть в него, прошу сообщить в мой офис. Наш номер 88–77–33. На какое-то время здесь будет установлен постоянный полицейский пост. Вы будете жить в «Вик»?

– Да. Теперь я могу ехать в город, делать то, что хочу?

– Да, сэр, с условием, что вы не покинете колонию до окончания расследования.

Бартлетт широко улыбнулся:

– Это до меня уже дошло на все сто.

Армстронг ушел. Бартлетт принял душ, оделся и подождал, пока уйдут все полицейские, кроме одного, который занял пост у трапа. Затем вернулся к себе в офис и закрыл дверь. Оставшись совсем один, он проверил часы. Было 7:37. Он подошел к коммуникационному центру, щелкнул двумя микровыключателями и нажал на клавишу посыла.

Через секунду послышался треск статических помех и сонный голос Кейси:

– Да, Линк?

– Джеронимо,[33] – четко произнес он в микрофон.

Последовала долгая пауза.

– Поняла, – сказала она. Динамик смолк.

Глава 4

09:40

Выехав с автомобильного парома, курсирующего между Коулуном и островом Гонконг, «роллс-ройс» повернул на восток и влился в густой поток машин на Коннот-роуд. Утро было очень теплое, влажное и безоблачное под ласкающими лучами солнца. Кейси откинулась на подголовник заднего сиденья. С растущим возбуждением она взглянула на часы.

– Время есть много, мисси, – тут же сказал глазастый шофер. – Благородный Дом эта улица, высокий дом, десять, пятнадцать минут ничего.

– Хорошо.

«Такова жизнь. Когда-нибудь у меня будет свой „роллс-ройс“, аккуратно одетый, вежливый и спокойный шофер-китаец, и не нужно будет переживать из-за цен на бензин. Никогда. Может – наконец-то – именно здесь я получу свое „выходное пособие“, „отвальные“». Она улыбнулась про себя…

Линк первым объяснил, что это такое. Он тогда назвал эти деньги «посылальными». Надо всего лишь сказать «а пошел ты» кому-то или чему-то.

– Такие деньги имеют самую высокую цену в мире… но и достаются самой дорогой ценой. Если будешь работать на меня – со мной, но на меня, – я помогу тебе получить твои «посылальные». Но не знаю, Кейси, захочешь ли ты платить такую цену.

– Какую?

– Не знаю. Знаю, что она бывает разной – у каждого своя – и всегда больше, чем ты готов заплатить.

– А у тебя было так?

– О да…

«Так, – размышляла она, – пока эту цену нельзя было назвать слишком высокой. Я получаю пятьдесят две тысячи долларов в год, мне дают много денег на расходы, работа расширяет кругозор. Но слишком много забирает государство, и остается совсем недостаточно, чтобы назвать эти деньги „отвальными“».

– Такие деньги получают, срывая большой куш, – объяснял Линк, – а не берут из наличности.

«Сколько мне нужно?»

Подобным вопросом она никогда не задавалась.

«Пятьсот тысяч долларов? При семи процентах такая сумма будет приносить тридцать пять тысяч в год, но это без налогов. Может, стоит подумать о мексиканской правительственной гарантии – одиннадцать процентов минус один процент им за услуги? Все равно это облагается налогом. В свободных от налога облигациях при четырех процентах сумма составит двадцать тысяч, но облигации – штука опасная, а своими „отвальными“ ты рисковать не станешь».

– Первое правило такое, Кейси, – растолковывал Линк. – Никогда не подвергать эти деньги риску. Никогда. – И с губ его слетел милый смешок, который всегда ее обезоруживал. – Никогда не подвергать риску свои «посылальные», за исключением одного или двух раз, когда ты на это решишься.

«Миллион? Два? Три? Переключайся на встречу, и хватит мечтать, – сказала она себе. – Мечтать я не буду, но моя цена – два миллиона наличными в банке. Свободных от налогообложения. Вот что мне нужно. Два миллиона при пяти и одной четверти процента без налогообложения – это сто пять тысяч в год. И при этом у меня и у моей семьи всегда будет все, что я хочу, в более чем достаточном количестве. Но как получить два миллиона, свободных от налогообложения? Не знаю. Но почему-то кажется, что здесь то самое место».

«Роллс-ройс» вдруг остановился. Между плотными рядами машин, двухэтажных автобусов, такси, маленьких и больших грузовиков, повозок, велосипедов, ручных тележек, а кое-где и рикш лавировало множество пешеходов. В этот утренний час пик тысячи людей сновали туда-сюда, появляясь из переулков и боковых улочек или исчезая в них. Они, как горох, сыпались с тротуаров на проезжую часть. Целые потоки людей-муравьев.

Кейси провела солидное исследование, прежде чем отправиться в Гонконг, но все же оказалась не готова к его невероятной перенаселенности.

– Ничего подобного в жизни не видела, Линк, – сказала она утром, когда он приехал в гостиницу, как раз перед ее отъездом на встречу. – Когда мы ехали сюда из аэропорта, шел уже одиннадцатый час, но народу на улицах было море, тысячи – в том числе и детей, – и все – рестораны, рынки, магазины – еще работало.

– Люди – это выгода. Иначе зачем мы здесь?

– Затем, чтобы захватить Благородный Дом Азии при тайной помощи и в сговоре с Иудой Искариотом – Джоном Чэнем.

Линк засмеялся вместе с ней.

– Позволь уточнить. Мы здесь для того, чтобы заключить сделку с компанией «Струанз» и осмотреться.

– Значит, планы меняются?

– Тактические, да. Стратегия остается той же.

– А чем вызвана такая перемена, Линк?

– Вчера вечером позвонил Чарли. Мы приобрели еще двести тысяч акций «Ротвелл-Горнт».

– Значит, заявка на «Струанз» лишь для отвода глаз, а настоящая цель – «Ротвелл-Горнт»?

– Целей у нас по-прежнему три: «Струанз», «Ротвелл-Горнт» и «Эйшн пропертиз». Осмотримся и выждем. Если все будет складываться благоприятно, атакуем. Если нет, можем сделать пять, может быть, восемь миллионов в этом году на прямой сделке со «Струанз». То есть снимем сливки.

– Ты приехал сюда не за пятью-восемью миллионами. Какова истинная цель?

– Получить удовольствие.

«Роллс-ройс» продвинулся на несколько ярдов и опять встал. Они приближались к Сентрал, и движение становилось еще более плотным. «Ах, Линк, за твоим удовольствием стоит такое пиратство».

– Это первый раз Гонконг, мисси? – ворвалось в ее раздумья.

– Да, первый. Я прилетела вчера вечером.

– А-а, очень хорошо. Погода очень плохая ничего. Очень пахнет, очень влажный. Всегда влажный летом. Первый день очень красивый, хейя?

Первый день начался с резкого сигнала многодиапазонного приемника-передатчика «ситизен», который выдернул ее из сна. И с Джеронимо.

Это кодовое слово означало «опасность – будь осторожен». Она приняла душ и быстро оделась, еще не представляя, откуда может исходить угроза. Не успела она надеть контактные линзы, как зазвонил телефон.

– Это суперинтендент Армстронг. Прошу прощения за беспокойство в столь ранний час, мисс Чолок, но нельзя ли нам встретиться на минутку?

– Конечно, суперинтендент. – Она подумала. – Дайте мне пять минут, и встретимся в ресторане.

Они встретились, и он стал задавать вопросы, сказав лишь, что на борту самолета обнаружена контрабанда.

– Вы давно работаете у мистера Бартлетта?

– Полных шесть лет.

– Были ли раньше проблемы с полицией? Любые?

– Вы имеете в виду – у меня или у него?

– У него. Или у вас.

– Никаких не было. А что обнаружено на борту, суперинтендент?

– Такое впечатление, что вас это не слишком беспокоит.

– А с чего мне беспокоиться? Я ничего противозаконного не совершала, Линк тоже. Что касается экипажа, это тщательно подобранные профессионалы, и я сомневаюсь, что они имеют какое-то отношение к контрабанде. Это ведь наркотики, верно? Что за наркотики?

– Откуда вы взяли, что это наркотики?

– Разве не это сюда провозят контрабандой?

– Это очень крупная партия оружия.

– Что?

Было еще множество вопросов, на большинство которых она ответила. Потом Армстронг ушел. Она допила кофе и отказалась от теплых французских булочек домашнего приготовления, которые – в четвертый раз! – предложил ей накрахмаленный и улыбающийся мальчик-официант. Они напомнили те, что она ела три года назад на юге Франции.

«Ах, Ницца, Кап-д’Ай и прованское вино. И милый Линк», – думала она, возвращаясь в люкс, чтобы дождаться его звонка.

– Кейси? Слушай, э…

– Ах, Линк, как я рада, что ты позвонил, – тут же умышленно перебила она. – Несколько минут тому назад здесь был суперинтендент Армстронг – и я забыла напомнить тебе вчера вечером, чтобы ты позвонил Мартину насчет акций. – Мартин тоже было кодовое слово, обозначавшее «думаю, наш разговор подслушивают».

– Я тоже о нем думал. Теперь это не важно. Расскажи, что было.

Она рассказала. Он вкратце обрисовал, что произошло.

– Остальное дополню, когда приеду. Сейчас я еду в отель. Как тебе этот люкс?

– Просто фантастика! Твой называется «Благоухающая весна», мой к нему примыкает, и думаю, что обычно он составляет его часть. Похоже, здесь на каждый люкс по десять боев. Я позвонила в обслуживание, попросила принести кофе и не успела положить трубку, как его уже несут на серебряном подносе. Ванная комната такая просторная, что хоть проводи вечеринку с коктейлями на двадцать человек, есть «комбо» из трех предметов.

– Прекрасно. Дождись меня.

Она уселась на один из глубоких кожаных диванов в роскошной гостиной и стала ждать, наслаждаясь роскошью. Красивые шкафы из китайского лака с выдвижными ящиками, в алькове – зеркальный бар, где чего только нет, скромные букеты цветов и бутылка шотландского виски с монограммой Линкольна Бартлетта и надписью: «С почтением от главного менеджера». Ее люкс – спальный – расположен по одну сторону от соединяющей два номера двери, его – главный люкс – по другую. Обе комнаты просто огромные, такие она видела впервые, и в обеих широченные кровати.

«Откуда взялись в самолете винтовки и чьих рук это дело?»

Задумавшись, она перевела взгляд на широкое – во всю стену – окно, и перед ней предстал остров Гонконг и возносящийся над ним Пик, самый высокий холм на острове. На самом берегу брал свое начало названный в честь королевы Виктории город,[34] который потом забирался уступами вверх по отрогам резко вздымающегося холма. Домов становилось все меньше по мере того, как склоны взмывали вверх, однако многоквартирные здания встречались и почти у самой вершины. Одно из них возвышалось как раз над терминалом ведущего на Пик фуникулера. «Вид оттуда, должно быть, потрясающий», – рассеянно думала она.

Вода приятно сверкала голубизной. Движение в бухте было такое же оживленное, как и на лежащих внизу улицах Коулуна. Пассажирские и грузовые суда стояли на якоре или были пришвартованы у причалов Коулуна, заходили в бухту или выходили из нее, весело сигналя гудками. У дока со стороны Гонконга стоял эсминец королевского военного флота, а рядом на якоре – темно-серый фрегат ВМС США. По бухте рассыпались сотни джонок всевозможного размера и возраста – в основном рыбацкие суда, одни с двигателем, другие под парусом, которые неуклюже сновали туда-сюда. Словно многочисленные стрекозы, из этого потока судов выныривали переполненные двухэтажные паромы, и повсюду безбоязненно шныряли поперек установленных морских путей крошечные сампаны – весельные или с мотором.

«Где живут все эти люди? – пораженная, спрашивала она себя. – И как зарабатывают на жизнь?»

Номерной без стука открыл дверь общим ключом, и в люкс широким шагом вошел Линк Бартлетт.

– Прекрасно выглядишь, Кейси, – сказал он, закрыв за собой дверь.

– Ты тоже. Скверное это дело с винтовками, да?

– Здесь кто-нибудь есть? Горничные в комнатах?

– Мы одни, но, похоже, номерные заходят и выходят, когда им вздумается.

– Этот вытащил ключ, когда я еще не подошел к двери. – Линк рассказал, что произошло в аэропорту. Потом понизил голос: – А что Джон Чэнь?

– Ничего. Вел нервную, ничего не значащую беседу. Говорить со мной о деле не захотел. Думаю, он так и не оправился от того, что я оказалась женщиной. Оставил меня в отеле и сказал, что за мной пришлют машину к девяти пятнадцати.

– Так что, план удался?

– Удался на славу.

– Прекрасно. Получила?

– Нет. Я сказала, что ты уполномочил меня принять это у него, и предложила изначальный вексель на предъявителя. Но он изобразил удивление и сказал, что поговорит с тобой лично, когда повезет обратно после ланча. Он заметно нервничал.

– Не важно. Твоя машина будет здесь через несколько минут. Встретимся на ланче.

– В «Струанз» о винтовках сказать? Данроссу?

– Нет. Давай подождем и посмотрим, кто заговорит об этом.

– Думаешь, это могут быть и они?

– Запросто. Они знали наш полетный план, и у них есть мотив.

– Какой?

– Дискредитировать нас.

– Но зачем?

– Может, они уверены, что знают, как мы собираемся действовать.

– Но разве не было бы с их стороны разумнее вообще ничего не предпринимать, а заманить нас?

– Может быть. Но таким образом первый ход сделали они. День первый: конь пошел на третью клетку от королевского слона.[35] Против нас предпринята атака.

– Да. Но кто ее предпринял? И какими фигурами мы играем – белыми или черными?

Взгляд его посуровел, порастеряв прежнюю приветливость.

– Мне все равно, Кейси, но при одном условии: выигрываем мы. – И он вышел.

«Что-то случилось, – подумала она. – Возникла какая-то опасность, о которой он мне не говорит…»

– Держать все в тайне – самое важное, Кейси, – сказал он когда-то, в самом начале. – Наполеон, Цезарь, Паттон – все великие полководцы – зачастую скрывали свои настоящие планы от подчиненных. Только для того, чтобы дать им – а следовательно, и вражеским лазутчикам – возможность успокоиться. Если я чего-то не говорю тебе, Кейси, это не значит, что не доверяю. Но ты не должна что-либо скрывать от меня.

– Это несправедливо.

– А разве жизнь справедлива? Смерть справедлива? И на войне нет справедливости. Большой бизнес – это война. Я играю в него, словно это война, и потому-то я выиграю.

– А что выиграешь?

– Я хочу, чтобы «Пар-Кон индастриз» стала больше, чем «Дженерал моторс» и «Экссон», вместе взятые.

– А зачем?

– А мне, черт возьми, так хочется.

– Ну назови действительную причину.

– Ах, Кейси, вот за что я тебя люблю. Слушай и узнаешь.

– Ах, Рейдер, я тоже тебя люблю.

Тогда они оба рассмеялись, зная, что не любят друг друга – в том смысле, какой обычно вкладывается в это слово. Тогда, в самом начале, они договорились отложить обычное ради необычного. На семь лет…

Кейси посмотрела в окно на гавань и корабли.

«Подавлять, разорять и выигрывать. Большой бизнес, самая восхитительная игра в мире, лучше „Монополии“. А ведет меня по ней „Рейдер“ Бартлетт, мастер своего дела. Но время поджимает, Линк. Этот год – седьмой, последний. Он заканчивается в мой день рождения, двадцать пятого ноября, мой двадцать седьмой день рождения…»

До ее слуха донеслось что-то вроде стука и звук открываемой общим ключом двери. Она обернулась, чтобы сказать: «Войдите», но накрахмаленный коридорный уже вошел.

– Доброе утро, мисси, я – Первый Коридорный Дневной Чжан. – Чжан был седовлас и внимателен. Рот расплывался в улыбке. – Номер прибрать, пажалуста?

– А у вас разве никогда не ждут, чтобы сказали: «Войдите»? – резко произнесла она.

Чжан непонимающе уставился на нее:

– Мисси?

– А, ладно, – устало отмахнулась Кейси.

– Красивый день, хейя? Который номер сначала – Хозяина или мисси?

– Мой. Мистер Бартлетт своим еще не пользовался.

Чжан оскалился в улыбке.

«Айийя, а разве вы с Хозяином не кувыркались вместе в вашем, мисси, до того как он вышел? Однако между приходом и уходом Хозяина прошло всего четырнадцать минут, и, когда уходил, он вроде раскрасневшимся не был.

Айийя, сначала предполагалось, что в моем люксе будут жить двое заморских дьяволов-мужчин. Потом выясняется, что один из них – женщина. И это подтвердил Ночной Энг, который, конечно, просмотрел ее багаж и обнаружил серьезное доказательство того, что она – действительно она. А сегодня утром это с большим удовольствием засвидетельствовала Третья Горничная Фэн.

Золотистые волосы на лобке! Какая гадость!

А ведь Золотистый Лобок мало того что не главная жена Хозяина, она даже не вторая жена, и – о-хо – хуже всего то, что у нее не хватило воспитанности сделать вид, будто она является таковой. Можно было бы не нарушать правил отеля и соблюсти приличия».

Чжан фыркнул. В этом отеле всегда существовали поразительные правила насчет пребывания дам в номерах мужчин – о боги, зачем еще нужна кровать? – а теперь женщина открыто живет в варварском грехе! О, как вчера накалились страсти! Варвары! Цзю ни ло мо на всех этих варваров! Но эта вот точно блудница, потому что перед ней стушевались все: помощник управляющего и ночной управляющий, оба евразийцы, и даже сам сладкоречивый старик, Главный Управляющий Большой Ветерок.

– Нет, нет и нет, – умолял тот, как рассказывали Чжану.

– Да, да и да, – отвечала она, настаивая на том, что будет жить в спальной половине люкса «Благоухающая весна».

Именно тогда Досточтимый Мэн, первый носильщик и глава триады, а следовательно, главный в отеле, разрешил неразрешимое.

– В люксе «Благоухающая весна» три двери, хейя? – сказал он. – По одной в каждую спальню и одна в главную комнату. Пусть ее проведут в номер «Благоухающая весна В», который ниже по уровню, через ее собственную дверь. А вот внутренняя дверь, ведущая в главную гостиную, а оттуда – в апартаменты Хозяина, должна быть крепко-накрепко заперта. Но ключ надо оставить поблизости. Если эта сладкоречивая шлюха отомкнет дверь сама – что тут поделаешь? И тогда, если завтра или на следующий день случится неразбериха с бронированием номеров и нашему досточтимому главному управляющему придется попросить этого миллиардера и его девку из Страны Золотой Горы съехать, что ж, ничего, у нас клиентов более чем достаточно, чтобы сохранить лицо.

Так и сделали. Внешнюю дверь в номер «В» открыли и провели через нее Золотистый Лобок. Если она взяла ключ и тут же открыла внутреннюю дверь – что тут скажешь? Эта дверь теперь открыта, ну и, конечно, он, Дневной Чжан, никогда не заикнется об этом никому из посторонних, его рот на замке. Как всегда.

«Айийя, но ведь в то время, когда внешние двери заперты и остаются благонравными, внутренние могут быть похотливо открыты настежь. Как и ее „нефритовые врата“, – размышлял он. – Цзю ни ло мо, интересно, на что это похоже – штурмовать „нефритовые врата“ таких размеров?»

– Заправлять постель, мисси? – любезно спросил он по-английски.

– Валяй.

«О, как же воистину ужасны звуки их варварского языка! Уф!»

Дневному Чжану хотелось отхаркнуться и очистить рот от бога слюны, но это было против правил отеля.

– Хейя, Дневной Чжан, – бодро поздоровалась с ним Третья Горничная Фэн. Она вошла в спальню, нехотя постучав в дверь люкса после того, как уже открыла ее. – Да, мисси, очень извините, мисси, – по-английски, а затем Чжану, по-кантонски: – Ты что, еще не закончил? У нее что, такое душистое дерьмо, что тебе так и хочется залезть к ней в штаны?

– Цзю ни ло мо тебе туда же, Сестра. Смотри, что говоришь, не то старый батюшка может задать тебе хорошую взбучку.

– С той единственной взбучкой, что нужна твоей старой матушке, ты мне не помощник! Давай-ка, помоги быстренько заправить ее кровать. Через полчаса начинается партия в мацзян. Досточтимый Мэн послал за тобой.

– О, спасибо, Сестра. Хейя, ты правда видела волосы у нее на лобке?

– Я ведь уже рассказывала. Думаешь, вру? Они чисто-золотого цвета, светлее, чем на голове. Она принимала ванну, а я была так близко, как сейчас мы с тобой. И, о да, соски у нее розоватые, а не коричневые.

– И-и-и! Подумать только!

– Ну как у свиноматки.

– Какой ужас!

– Да. Ты сегодня читал «Коммершиэл дэйли»?

– Нет еще, Сестра. А что?

– Там астролог утверждает, что эта неделя для меня очень хорошая, а сегодня финансовый редактор говорит, что вроде бы начнется новый бум.

– Цзю ни ло мо, что ты говоришь!

– Так что я велела сегодня утром своему брокеру, чтобы прикупил еще тысячу акций Благородного Дома, столько же «Голден ферриз», сорок – Второго Великого Дома и пятьдесят – «Гуд лак пропертиз». Мои банкиры – люди щедрые, но теперь, когда у меня не осталось ни медяка наличными в гонконгских долларах, хоть милостыню проси или занимай!

– И-и-и, ты занимаешь, Сестра. Я и сам на мели. На прошлой неделе занял в банке против своих акций и купил еще шестьсот акций Благородного Дома. Это было во вторник. Покупал по двадцать пять долларов двадцать три цента!

– Айийя, Досточтимый Чжан, вчера вечером перед закрытием торгов они шли по двадцать девять долларов четырнадцать центов. – Третья Горничная Фэн автоматически сделала подсчет. – Ты уже приподнялся на две тысячи триста сорок восемь гонконгских долларов! А еще говорят, что Благородный Дом собирается купить «Гуд лак пропертиз». Если они попытаются это сделать, их враги будут просто клокотать от ярости. Ха! Тайбань Второго Великого Дома изойдет пылью!

– О-хо-хо, но при этом их акции взлетят! Всех трех! Ха! Цзю ни ло мо, где бы достать еще наличных?

– На скачках, Дневной Чжан! Возьми в долг пятьсот против своих выигрышей на сегодняшний день и поставь на дневную двойную в воскресенье или на двойную кинеллу.[36] Четыре и пять – мои счастливые номера…

В спальню вошла Кейси, и оба подняли на нее глаза. Чжан переключился на английский:

– Да, мисси?

– У меня в ванной есть кое-какие вещи в стирку. Не могли бы вы забрать их?

– О да, будет сделано. Сегодня шесть часов захожу о’кей ничего.

«Эти заморские дьяволы такие тупые, – с презрением думал про себя Чжан. – Что я, пустоголовая куча дерьма? Конечно, позабочусь о грязном белье, если оно есть».

– Благодарю вас.

Они будто зачарованные смотрели, как она поправляет макияж у зеркала в спальной комнате, готовясь уходить.

– Титьки у нее совсем не свисают, а, сестра? Розовые соски, хейя? С ума сойти!

– Говорю тебе, как у свиноматки. У тебя что, не уши, а горшки, чтобы туда мочиться?

– Помочись себе в ухо, Третья Горничная Фэн.

– Она тебе чаевые давала?

– Нет. Хозяин дал много, а эта – ни цента. Отвратительно, хейя?

– Да. Что тут поделаешь? Люди из Золотой Горы воистину бескультурны, верно, Дневной Чжан?

Глава 5

09:50

Тайбань перевалил подъем и помчался по Пик-роуд. Его «ягуар» типа Е направлялся на восток в сторону Мэгэзин-Гэп. На петляющей дороге с одним рядом в каждую сторону мест для обгона попадалось очень мало, а на большинстве поворотов подстерегали отвесные обрывы. Покрытие сегодня было сухим, и Иэн Данросс, хорошо знакомый с дорогой, проходил повороты быстро и с наслаждением, прижимаясь к склону холма и ведя ярко-красный кабриолет вплотную к внутренней кривой. Вылетев из-за поворота, он переключился, как гонщик, на более низкую передачу и резко затормозил перед медлительным старым грузовиком. Терпеливо подождал, а потом, выбрав подходящий момент, вывернул на встречную и благополучно обошел грузовик, прежде чем впереди из-за поворота, за которым ничего не просматривалось, вынырнула встречная машина.

Теперь на небольшом отрезке стало видно, что делается впереди: на петляющей дороге никого. Он утопил педаль газа, срезая углы, захватив все пространство дороги, чтобы идти кратчайшим путем. Руки, глаза, ноги, тормоза и коробка передач действовали как одно целое, и он всем существом чувствовал огромную мощь двигателя и колеса. Неожиданно далеко впереди показался встречный грузовик, и свободы не стало. В долю секунды он переключил передачу и притормозил, прижавшись в свой ряд и сожалея об утраченной свободе, потом снова прибавил скорости и понесся дальше, где ждали еще более коварные повороты. Догнав еще один грузовик, на этот раз полный пассажиров, он держался позади него в нескольких ярдах, зная, что какое-то время обойти его будет негде. Тут одна из ехавших на грузовике женщин обратила внимание на номерной знак «ягуара» – 1–1010 – и указала на него остальным. Все уставились на него, оживленно переговариваясь друг с другом, а один из пассажиров постучал по кабине. Водитель послушно съехал с дороги на крошечную обочину и махнул, мол, проезжай. Убедившись, что это безопасно, Данросс обошел грузовик, с улыбкой помахав рукой пассажирам.

Новые повороты, ускорения, ожидания возможности обогнать, обгоны и опасность – все это была его стихия. Потом он свернул влево на Мэгэзин-Гэп-роуд. Дорога пошла под гору, повороты стали посложнее, движение – более плотным и медленным. Он обогнал такси, на большой скорости обошел три машины подряд и вернулся в свой ряд, идя еще с превышением скорости. Впереди он заметил дорожных полицейских на мотоциклах, снизил скорость и прошел мимо уже на положенных тридцати милях в час, доброжелательно помахав им рукой. Они махнули ему в ответ.

– В самом деле, Иэн, ты бы уж чуть помедленнее ездил, что ли, – попенял ему недавно Генри Фоксвелл, главный суперинтендент дорожной полиции. – Правда.

– У меня ни одного ДТП – пока. И ни одного штрафа.

– Боже милостивый, Иэн, неужели ты думаешь, что хоть один полицейский на острове осмелится выписать тебе квитанцию? Тебе, Тайбаню? Боже упаси! Я имею в виду, для твоего же блага. Не выпускай этого своего джинна скорости из бутылки до гонок в Монако или Макао.

– В Монако гоняют профессионалы. Я не рискую, да и не езжу так быстро.

– Шестьдесят семь миль в час по Вонгнечжун – это не совсем чтобы медленно, дружище. Правда, дело было в четыре двадцать три утра, когда на дороге никого. Но это зона ограничения скорости – тридцать миль в час.

– В Гонконге немало «ягуаров» типа Е.

– Да, согласен. Семь штук. И все ярко-красные кабриолеты со специальным номером. С черной брезентовой крышей, гоночными дисками и резиной, и все носятся как угорелые. Это было в прошлый четверг, дружище. Радар и все такое. Ты был… в гостях у друзей. Насколько я помню, на Синклер-роуд.

Данросс еле сдержал вдруг нахлынувшую ярость.

– Вот как? – Внешне он еще улыбался. – В четверг? Кажется, припоминаю: я тогда ужинал с Джоном Чэнем. В его квартире в Синклер-тауэрс. Но, мне кажется, я вернулся домой задолго до четырех двадцати трех.

– О, я уверен, что так и было. Я уверен, что констебль все перепутал: и номера, и цвет, и все остальное. – Фоксвелл дружески похлопал его по спине. – Даже если так, езди помедленнее, ладно? Будет очень неприятно, если ты погибнешь во время моего пребывания в должности. Подожди, пока меня переведут обратно в особое подразделение или в полицейский колледж, а? Да, я уверен, что это была ошибка.

«Но это была не ошибка, – сказал про себя Данросс. – Об этом знаешь ты, об этом знаю я, это подтвердит Джон Чэнь, а также Вэй-вэй. Значит, вы, ребята, знаете про Вэй-вэй! Интересно».

– Вы что же это, парни, следите за мной? – спросил он без обиняков.

– Боже милостивый, нет! – Фоксвелл был в шоке. – Особая разведслужба следила за одним человеком, который у них на подозрении, а у того квартира в Синклер-тауэрс. Ты попал в поле зрения случайно. Ты здесь персона очень важная и прекрасно об этом знаешь. Я получил информацию по своим каналам. Ты же знаешь, как это делается.

– Нет, не знаю.

– Как говорят, для мудреца довольно и словца, дружище.

– Да, говорят. Так вот, может быть, ты лучше скажешь своим ребятам из «Интеллидженс», чтобы они в будущем вели себя поинтеллигентнее.

– К счастью, они умеют держать язык за зубами.

– Даже если так, я не хочу, чтобы мои передвижения фиксировались.

– Я уверен, что дело так и обстоит. Они не фиксируются.

– Хорошо. А что это за подозреваемый в Синклер-тауэрс?

– Один наш важный шельма-капиталист, которого тем не менее подозревают в принадлежности к тайным «комми». Скучное дело, но Эс-ай нужно отрабатывать свой хлеб, верно?

– Я его знаю?

– Думаю, ты всех знаешь.

– Шанхаец или кантонец?

– А почему ты считаешь, что он тот или другой?

– А, значит, европеец?

– Он просто подозреваемый, Иэн. Извини, это все пока большая тайна.

– Да ладно, этот дом принадлежит нам. Кто? Я никому не скажу.

– Знаю. Извини, старина, не имею права. Однако могу предложить тебе одно умозрительное соображение. Предположим, есть мужчина, который женат, очень важная персона, и есть дама, чей дядюшка, как выяснилось, первый человек после негласного главы нелегальной тайной полиции гоминьдана[37] в Гонконге. Предположим, гоминьдан захочет привлечь эту очень важную персону на свою сторону. Конечно же, на него можно надавить с помощью такой дамы. Верно ведь?

– Верно, – охотно согласился Данросс. – Если он болван. – Он уже знал о дяде Вэй-вэй, Жэне, и несколько раз встречался с ним на приемах в Тайбэе. И этот человек ему понравился. «Тут никаких проблем, – подумал он. – Она мне не любовница и даже не подруга, хотя красива и желанна. И соблазнительна».

Он улыбнулся своим мыслям, двигаясь в потоке машин по Мэгэзин-Гэп-роуд. Потом подождал в очереди, чтобы проехать по круговой развязке, и направился по Гарден-роуд к Сентрал, до которого оставалось полмили, и к морю.

Уже показалось взметнувшееся ввысь современное двадцатидвухэтажное здание – офис «Струанз». Фасадом оно выходило на Коннот-роуд и на море почти напротив терминала компании «Голден ферриз», паромы которой курсировали между Гонконгом и Коулуном. Видеть офис было, как всегда, приятно.

Отыскивая где только можно лазейки в плотном движении, он объехал слева отель «Хилтон» и площадки для крикета, потом свернул на Коннот-роуд, где на тротуарах было полно пешеходов. И остановил машину около главного входа в Струан-билдинг.

«Большой день сегодня, – подумал он. – Приехали американцы. И если повезет, Бартлетт станет той петлей, которая затянется на шее Квиллана Горнта раз и навсегда. Дай нам Бог провернуть все это!»

– Доброе утро, сэр, – бодро приветствовал его швейцар в униформе.

– Доброе утро, Том.

Данросс выбрался из низко сидящей машины и взбежал по мраморным ступенькам, перепрыгивая через одну, к огромной стеклянной входной двери. Другой швейцар отогнал машину в подземный гараж, а еще один распахнул перед ним дверь. В стекле отразился подкативший «роллс-ройс». Узнав его, Данросс оглянулся. Из машины вышла Кейси, и он невольно присвистнул. Шелковый костюм строгих линий выглядел очень консервативно, но не скрадывал стройности фигуры и грации танцующей походки, а его морская зелень подчеркивала темное золото ее волос. В руках у нее был кейс.

Она огляделась, почувствовав чужой взгляд. Тут же узнав Данросса, тоже смерила его взглядом, и, хотя все это продолжалось лишь мгновение, обоим оно показалось очень долгим. Долгим и неспешным.

Первой шаг к нему сделала она. Он пошел навстречу.

– Приветствую, мистер Данросс!

– Привет. Мы ведь раньше не встречались, верно?

– Да. Но вас легко узнать по фотографиям. Я рассчитывала, что буду иметь удовольствие познакомиться с вами чуть позже. Я – Кейс…

– Да-да, – улыбаясь, сказал он. – Джон Чэнь звонил мне вчера поздно вечером. Добро пожаловать в Гонконг, мисс Чолок. Вы же мисс, так ведь?

– Да. Надеюсь, то, что я женщина, ни на что особенно не повлияет.

– Повлияет, еще как повлияет. Но эту проблему мы постараемся уладить. Не желаете ли вы с мистером Бартлеттом быть моими гостями на скачках в субботу? Ланч и все такое?

– Думаю, это было бы замечательно. Но мне нужно спросить у Линка. Могу я подтвердить наше согласие сегодня днем?

– Конечно.

Он задержал на ней взгляд. Она на него ответила. Швейцар все еще держал дверь открытой.

– Ну что же, пойдемте, мисс Чолок, сражение начинается.

Она быстро глянула на него:

– Зачем нам сражаться? Мы приехали заниматься бизнесом.

– О да, конечно. Прошу прощения, это лишь одно из выражений Сэма Акройда. Объясню в другой раз.

Он жестом пригласил ее войти и повел к лифтам. Все ждавшие в длинной очереди тут же отступили в сторону, чтобы пропустить их в подошедшую первой кабину. Кейси стало неловко.

– Спасибо, – поблагодарил Данросс, не видя в этом ничего особенного.

Он зашел вслед за ней в лифт, нажал на кнопку с цифрой «20», самую верхнюю, рассеянно отметив про себя, что Кейси не пользуется духами, а из украшений у нее лишь тонкая золотая цепочка на шее.

– А почему дверь главного входа под углом? – спросила она.

– Извините, что вы сказали?

– Такое впечатление, что главный вход слегка наклонен – стоит не совсем прямо, – и я спросила почему.

– Вы очень наблюдательны. Ответ на это – фэншуй.[38] Мы построили это здание четыре года назад, но по какой-то причине забыли проконсультироваться с экспертом нашей компании по фэншуй. Это некто вроде астролога, специалист по небу, земле, водяным потокам и злым духам и прочему, который должен удостовериться, что ты строишь на спине, а не на голове Дракона Земли.

– Что?

– О да. Видите ли, во всем Китае каждое здание стоит на определенной части Дракона Земли. Если на спине – очень хорошо, но если на голове – это очень плохо, и просто ужасно – если на глазном яблоке. Так вот, когда мы стали выяснять, что и как, наш специалист по фэншуй сказал, что мы на спине Дракона – слава богу, иначе пришлось бы переезжать в другое место, – но злые духи проникают в дверь, и именно от этого все неприятности. Он посоветовал переставить дверь. Под его руководством мы поставили ее под другим углом, и с тех пор злым духам сюда дороги нет.

– Ну а теперь назовите настоящую причину, – усмехнулась она.

– Фэншуй. Нам здесь очень не везло, по сути дела, невезение было просто страшное, пока дверь не заменили. – Лицо Данросса на миг посуровело, но потом омрачившая его тень прошла. – Как только мы поставили ее под другим углом, все снова стало хорошо.

– Вы хотите сказать, что действительно верите во все это – злых духов и драконов?

– Я в это нисколько не верю. Прийти к этому не просто, но вы поймете, что в Китае лучше всего вести себя немного по-китайски. Не забывайте, что Гонконг все же Китай, хоть и британское владение.

– Вы пришли к этому…

Лифт остановился, и двери открылись. В обшитой панелями приемной место за столиком секретаря занимала аккуратная исполнительная китаянка. Она с одного взгляда оценила наряд Кейси и ее украшения.

«Корова, на тебе все написано большими буквами», – подумала Кейси, ответив такой же любезной улыбкой.

– Доброе утро, тайбань, – заискивающе приветствовала босса секретарша.

– Мэри, это мисс Кей Си Чолок. Прошу проводить ее в офис мистера Струана.

– О, но… – Мэри Ли пыталась скрыть изумление. – Они, они ждут… – Она взялась за трубку, но Данросс остановил секретаршу: – Просто проводите ее. Сейчас же. Объявлять о ее прибытии не нужно. – Он снова повернулся к Кейси. – Вы в воздухе, действуйте. До скорой встречи.

– Да, спасибо. Пока.

– Прошу следовать за мной, мисс Чулук, – сказала Мэри Ли и пошла через зал. Обтягивающий чунсам с высоким разрезом на бедрах, длинные ноги в чулках, игривая походка.

На секунду Кейси задержала на ней взгляд. «Наверное, из-за этого разреза походка у них такая неприкрыто сексуальная», – думала Кейси, изумленная подобной откровенностью. Она перевела взгляд на Данросса и подняла бровь.

Тот ухмыльнулся:

– До встречи, мисс Чолок.

– Пожалуйста, называйте меня Кейси.

– Возможно, я предпочел бы Камалян[39] Сирануш.

Она изумленно уставилась на него:

– Откуда вы знаете мои имена? Наверное, даже Линк их не вспомнит.

– Ах, хорошо иметь высокопоставленных друзей, верно? – улыбнулся он. – À bien tôt.[40]

– Oui, merci,[41] – автоматически ответила она.

Он зашагал к лифту напротив и надавил на кнопку. Двери раскрылись и тут же закрылись за ним.

Кейси задумчиво пошла за Мэри Ли. Та ждала, навострив уши и стараясь не пропустить ни слова.

В лифте Данросс вынул ключ, вставил в замок и повернул. Лифт включился. Он обслуживал лишь два верхних этажа. Данросс нажал нижнюю кнопку. Такие ключи были еще лишь у троих: у его исполнительного секретаря Клаудиа Чэнь, его персонального секретаря Сандры И и Первого Боя Лим Чу.

На двадцать первом этаже располагались его личный офис и зал заседаний внутреннего совета. Пентхаус на двадцать втором занимали личные апартаменты тайбаня. И лишь у него одного имелся ключ от последнего частного лифта, соединявшего напрямую пентхаус и подземный гараж.

– Иэн, – сказал его предшественник на посту тайбаня, Аластэр Струан, передавая ему ключи, после того как Филлип Чэнь ушел, – уединение – самое ценное, что у тебя есть. Дирк Струан и это заложил в свое завещание, и как мудро он поступил! Не забывай, что частные лифты, как и апартаменты тайбаня, не для роскоши или показухи. Это лишь возможность обеспечить себе необходимую меру секретности, может быть, даже убежище. Ты лучше поймешь это, когда почитаешь завещание и посмотришь, что лежит в сейфе тайбаня. Береги этот сейф как зеницу ока. Предосторожности лишними не будут: секретов там множество – иногда мне казалось, даже слишком много, – и некоторые далеко не привлекательны.

– Надеюсь, у меня получится, – вежливо ответил он, с трудом вынося своего кузена. Данросс был тогда страшно взволнован: наконец-то он получил то, к чему стремился много лет! Сколько тяжкого труда было положено, чтобы добиться этого, и сколько на это поставлено.

– Получится. У тебя – получится, – натянуто признал Аластэр Струан. – Ты прошел все испытания и хотел заниматься этим с тех пор, как начал что-то соображать. Так?

– Верно, – согласился Данросс. – Я старался готовить себя к этому. Да. Удивительно лишь то, что передаешь мне это ты.

– Самый высокий пост в «Струанз» передается тебе не по праву рождения – благодаря этому можно только войти во внутреннее правление, – а потому, что, на мой взгляд, из нас ты лучший, кто может стать моим преемником, и ты многие годы целеустремленно шел к этому, расталкивая остальных и пробивая себе дорогу. Так ведь было на самом деле, верно?

– «Струанз» нужны перемены. Если уж называть вещи своими именами, Благородный Дом представляет собой черт знает что. Но тебя во всем винить нельзя: была война, потом Корея, потом Суэц[42] – несколько лет тебе не везло. Пройдут годы, прежде чем мы почувствуем себя в безопасности. Если бы Квиллан Горнт – или любой другой из двадцати врагов – знал половину правды, знал, насколько завышена цена наших акций, мы утонули бы в своих никому не нужных бумагах за неделю.

– Наши бумаги не «дутые», напрасно ты говоришь, что они никому не нужны! Ты преувеличиваешь, как всегда!

– Их цена – двадцать центов на каждый доллар, потому что у нас не хватает капитала, недостаточно наличности и над нами нависла просто смертельная опасность!

– Чушь!

– Ты так думаешь? – В голосе Данросса зазвучали резкие нотки. – «Ротвелл-Горнт» сожрали бы нас за месяц, если бы знали размер нашей текущей дебиторской задолженности по счетам против срочной кредиторской.

Уставившись на него, старик молчал. Потом обронил:

– Это лишь временное явление. Обычное для этого сезона и временное.

– Ерунда! Ты прекрасно знаешь, почему передаешь мне должность: только я смогу разрулить кавардак, оставленный вами – тобой, моим отцом и твоим братом.

– Ну да, готов поспорить, ты сможешь. Это верно, – вспыхнул Аластэр. – Да. У тебя в крови как раз столько от «Дьявола» Струана, что ты смог бы послужить и этому хозяину, если бы захотел.

– Спасибо. Скажу честно: я не позволю, чтобы что-то стояло у меня на пути. И раз уж мы этой ночью говорим все напрямик, могу сказать, почему ты всегда ненавидел меня, почему меня ненавидел и мой собственный отец.

– Прямо-таки можешь?

– Да. Потому что я вернулся с войны, а твой сын – нет. Твой племянник Линбар, последний в вашей ветви клана Струанов, парень славный, но толку от него никакого. Да, я выжил, а мои бедные братья – нет, и от этого отец до сих пор сходит с ума. Ведь это так, да?

– Да, – согласился Аластэр Струан. – Да, боюсь, что так оно и есть.

– А я не боюсь, что так оно и есть. Я ничего не боюсь. Спасибо бабке Данросс.

* * *

– Хейя, тайбань, – бодро приветствовала его Клаудиа Чэнь, когда двери лифта открылись. Живая седовласая евразийка, перевалившая за шестьдесят, она сидела за огромным письменным столом, занимавшим бо́льшую часть фойе двадцать первого этажа. Из сорока двух лет, в течение которых Клаудиа служила Благородному Дому, двадцать пять она состояла исключительно при сменявших друг друга тайбанях. – Ни хао ма? (Как дела?)

– Хао, хао (хорошо), – рассеянно ответил он. Потом перешел на английский: – Бартлетт звонил?

– Нет, – нахмурилась она. – Он и не должен был звонить до ланча. Хотите, я попробую дозвониться до него?

– Нет, не нужно. А что мой звонок Форстеру в Сидней?

– Тоже еще не дозвонились. И господину Мак-Струану в Эдинбург. Вы чем-то обеспокоены? – спросила она, мгновенно уловив его настроение.

– Что? О нет, ничего.

Он сбросил с себя напряжение и прошел мимо ее стола в свой офис, окна которого выходили на бухту, и сел в мягкое кресло рядом с телефоном. Закрыв дверь, она присела рядом с блокнотом наготове.

– Вспоминал сейчас свой день «Д».[43] День, когда я принял вахту.

– А-а. Джосс, тайбань.

– Да.

– Джосс, – повторила она. – И это было так давно.

– Давно? – засмеялся он. – Да, за это время можно было сорок жизней прожить. Еще трех лет не прошло, а весь мир уже совсем другой, и все происходит так быстро. Интересно, на что будет похожа следующая пара лет?

– Будет все то же самое, тайбань. Я слышала, вы столкнулись с мисс Кейси Чолок у главного входа?

– Э, кто вам сказал? – резко спросил он.

– Боже всемогущий, тайбань, не могу же я раскрывать свои источники. Но я слышала, вы долго смотрели на нее, а она – так же долго – на вас. Хейя?

– Ерунда! Кто сказал вам о ней?

– Вчера вечером я позвонила в отель, чтобы проверить, все ли в порядке. Управляющий и сказал. Представляете, этот болван собирался заявить, что у них «все номера заняты». «Ха, какое ваше дело, – срезала я его, – живут ли они в одном люксе и спят ли в одной кровати? На дворе шестьдесят третий год, мы живем в современном мире, в котором множество вольностей, и в любом случае это прекрасный люкс с двумя входами и отдельными комнатами, а самое главное, они наши гости». – Она фыркнула от смеха. – Я немного злоупотребила служебным положением… Айийя, власть – милая игрушка.

– А вы говорили молодому Линбару и остальным, что за инициалами Кей Си скрывается женщина?

– Нет. Никому. Что вы это знаете, мне уже было известно. Барбара Чэнь сказала, что мастер Джон звонил вам насчет Кейси Чолок. Ну как вам она?

– Если одним словом – сексапильная, – ухмыльнулся он.

– Да, а что еще?

Данросс задумался.

– Весьма привлекательна, прекрасно одета – хотя сегодня в приглушенных тонах, думаю, ради нас. Очень уверенная и очень наблюдательная: обратила внимание, что главный вход необычен, и спросила об этом. – Он взял нож из слоновой кости для разрезания бумаги и принялся вертеть в руках. – Джону она совсем не понравилась. Он готов побиться об заклад – передаю слово в слово, – что это одна из тех смехотворных американок, которые как калифорнийские фрукты: выглядят прекрасно, много мякоти, а на вкус никакие!

– Бедный мастер Джон, как бы ему ни нравилась Америка, он все же предпочитает некоторые… э-э… аспекты Азии!

Данросс усмехнулся:

– А как она умеет вести переговоры, мы скоро выясним. Я отправил ее на встречу без доклада.

– Спорю на пятьдесят гонконгских долларов, что по меньшей мере один из них знал заранее, что она женщина.

– Филлип Чэнь, конечно, – но эта старая лиса не скажет остальным. Ставлю сотню, что ни Линбар, ни Жак, ни Эндрю Гэваллан не знали.

– Идет, – согласилась довольная Клаудиа. – Можете заплатить сразу, тайбань. Я сегодня утром потихоньку проверила.

– Возьмите из денег на мелкие расходы, – нахмурился он.

– Извините. – Она протянула ладонь. – Спор есть спор, тайбань.

Он нехотя вручил ей красную стодолларовую купюру.

– Благодарю вас. А теперь спорю на сотню, что Кейси Чолок обставит мастера Линбара, мастера Жака и Эндрю Гэваллана по всем статьям.

– Откуда вы знаете? – подозрительно спросил он. – А?

– На сотню?

– Хорошо.

– Отлично! – бодро произнесла она и тут же сменила тему: – А как быть с ужинами для мистера Бартлетта? С партией в гольф и поездкой на Тайвань? Вы ведь, конечно, не сможете взять на эти мероприятия женщину. Отменить их?

– Нет. Я поговорю с Бартлеттом: он поймет. Хотя я пригласил ее на скачки в субботу, вместе с ним.

– О, это значит, на два человека больше, чем помещается в ложе. Я отменю приглашение чете Пан, они не обидятся. Вы хотите, чтобы американцы сидели вместе за вашим столом?

Данросс нахмурился:

– Она должна быть за моим столом на месте почетного гостя, а его посадите как почетного гостя рядом с Пенелопой.

– Очень хорошо. Я позвоню миссис Данросс и сообщу ей. О, и Барбара – жена мастера Джона – хочет поговорить с вами. – Клаудиа со вздохом расправила складку на аккуратном темно-синем чунсаме. – Мастер Джон не вернулся домой вчера ночью, хотя ничего особенного в этом нет. Но сейчас уже десять минут одиннадцатого, и я тоже не могу найти его. Похоже, он не был на «утренней молитве».

– Да, я знаю. Он вчера вечером занимался Бартлеттом, и я разрешил ему не появляться на ней. – «Утренней молитвой» в компании шутливо называли обязательную встречу тайбаня со всеми управляющими директорами подконтрольных «Струанз» компаний, которая проводилась каждое утро в восемь часов. – Джону сегодня нет нужды приходить, до ланча ему тут нечего делать. – Данросс указал из окна на бухту. – Он, наверное, на своей яхте. Сегодня прекрасный день, чтобы выйти под парусом.

– Она так разошлась, тайбань, просто ужас, даже для нее.

– Она всегда в таком состоянии, бедняга! Джон на яхте или на квартире у Мин-ли. К ней дозвониться не пробовали?

Она хмыкнула:

– Как говаривал ваш отец, в закрытый рот малые зверушки не залетают. Тем не менее думаю, теперь я могу вам сказать. Мин-ли была Второй Подружкой почти два месяца. Его новая фаворитка называет себя Ароматный Цветок и занимает одну из его «частных квартир» рядом с Абердин-Мэйн-роуд.

– Ага, очень удобно: стоянка яхты рядом!

– О да, конечно. Она точно цветок, Падший Цветок из дансинга «Удачливый дракон» в Ваньчае. Но и она не знает, где мастер Джон. Он не был ни у одной, хотя, по словам мисс Падший Цветок, они договаривались на полночь.

– Как вам удалось все это выяснить? – Он был просто восхищен.

– Власть, тайбань, и сеть связей, которая создавалась пять поколений. Как бы мы иначе выжили, хейя? – хихикнула она. – Ну, если хотите немного действительно скандальных подробностей, Джон Чэнь не знает, что в первую ночь, когда он переспал с ней, она не была девственницей, как утверждали и она сама, и ее маклер.

– Да что вы?

– Да-да. Он заплатил маклеру… – Зазвонил один из телефонов, и она сняла трубку. – Одну минуту, пожалуйста, – сказала она, нажав на клавишу HOLD, и, довольная, продолжала с того места, где прервалась: – …наличными пятьсот американских долларов, но и ее слезы, и все, э-э, доказательства, все это было ненастоящее. Бедняга, но ведь поделом ему, а, тайбань? Зачем такому мужчине в его-то годы понадобилась девственность для укрепления мужского начала ян – ведь ему всего сорок два, хейя? – Она нажала на клавишу ON. – Офис тайбаня, доброе утро, – вежливо проговорила она.

Он наблюдал за ней, изумленный, пораженный, ошеломленный, как и всегда, тем, сколько у нее источников информации – точной и не очень, – и тем, как ей нравится обладать секретами. И передавать их. Но только членам клана и отдельным лицам внутри компании.

– Минутку, пожалуйста. – Она нажала на клавишу HOLD. – С вами хотел бы встретиться суперинтендент Армстронг. Он внизу с суперинтендентом Квоком. Приносит извинения, что без предварительной договоренности, но не могли бы вы принять их ненадолго?

– А, винтовки. Наша полиция с каждым днем работает все эффективнее, – мрачно усмехнулся он. – Я думал, они появятся лишь после ланча.

В семь утра ему подробно доложил обо всем Филлип Чэнь. Тому позвонил сержант полиции, родственник Чэней, который участвовал в рейде.

– Лучше бы ты задействовал наши собственные возможности, Филлип, чтобы выяснить, кто это сделал и зачем, – озабоченно сказал он.

– Уже задействовал. Слишком уж большое совпадение, чтобы винтовки оказались именно на самолете Бартлетта.

– Будет крайне неудобно, если выяснится, что мы тем или иным образом связаны с этим.

– Да.

Он заметил, что Клаудиа терпеливо ждет.

– Попросите Армстронга погодить десять минут. А потом проводите их наверх.

Выполнив его распоряжение, она сказала:

– Если так быстро подключили суперинтендента Квока, дело, должно быть, серьезнее, чем мы полагали, хейя, тайбань?

– Особое подразделение или особая разведслужба должны подключаться сразу. Могу поспорить, что они уже связались с ФБР и ЦРУ. Появление Брайана Квока вполне логично. Он старый приятель Армстронга и один из лучших людей у них.

– Да, – с гордостью согласилась Клаудиа. – И-и-и, каким прекрасным мужем он станет кому-то.

– А если еще она будет из рода Чэнь, сколько дополнительной власти, хейя? – Все знали, что Брайану Квоку прочат должность первого помощника комиссара полиции, он стал бы первым китайцем на этом посту.

– Конечно, такую власть нужно хранить в семье. – Зазвонил телефон. – Да, я передам, благодарю вас. – Она раздраженно бросила трубку. – Адъютант губернатора, звонит, чтобы напомнить вам о коктейле в шесть вечера, – будто я забуду! – хмыкнула она.

Данросс снял одну из трубок и набрал номер.

– Вэйййй (Алло)? – донесся хриплый голос ама, служанки-китаянки.

– Чэнь та́йтай, – сказал он на прекрасном кантонском. – Миссис Чэнь, пожалуйста, это мистер Данросс. – Он подождал. – А, Барбара, доброе утро.

– О, привет, Иэн. Джон еще не появлялся? Прошу прощения, что побеспокоила.

– Ничего страшного. Еще нет. Но как только появится, я попрошу его позвонить тебе. Он мог с утра пораньше отправиться на ипподром посмотреть на разминку Голден Леди. Ты не звонила в Скаковой клуб?

– Звонила, но они не припомнят, чтобы он там завтракал, а разминка проходила с пяти до шести утра. Будь он проклят! Ни о ком не думает. Айийя, эти мужчины!

– Может, вышел в море на яхте? Здесь ему нечего делать до ланча, а день сегодня отличный, чтобы выйти под парусом. Ты же знаешь, какой он, – на стоянке проверяла?

– Я не могу, Иэн, туда надо ехать, там нет телефона. У меня время назначено в парикмахерской, и я просто не могу это отменить – весь Гонконг будет у тебя сегодня на приеме, – я просто не могу все бросить и мчаться в Абердин.

– Пошли одного из своих водителей, – сухо предложил Данросс.

– Тана сегодня нет, а Учат возит меня, Иэн. Я просто не могу послать его в Абердин: на это уйдет битый час, а у меня еще партия в мацзян с двух до четырех.

– Я скажу Джону, чтобы он позвонил тебе. Это будет примерно во время ланча.

– Я вернусь самое раннее в пять. Пусть только появится, получит по самое некуда. О, ну спасибо, извини, что побеспокоила. Пока.

– Пока. – Данросс положил трубку и вздохнул. – Чувствую себя нянькой какой-то, черт возьми.

– Поговорите с отцом Джона, тайбань, – предложила Клаудиа Чэнь.

– Говорил. Один раз. Больше не буду. В этом виноват не только Джон. Эта дама кого угодно доведет до умопомрачения. – Он ухмыльнулся. – Но я согласен, что разошлась она дальше некуда: на сей раз Джону это будет стоить кольца с изумрудом или, по крайней мере, норкового манто.

Телефон зазвонил снова. Клаудиа подняла трубку:

– Алло, офис тайбаня! Да? О! – Довольное выражение исчезло, и она посуровела. – Минуточку, пожалуйста. – Она ткнула клавишу. – Международный от Хиро Тоды из Иокогамы.

Данросс знал, как она относится к Хиро Тоде, знал, что она ненавидит японцев и не одобряет связей Благородного Дома с ними. Он тоже не мог простить японцам того, что они творили в Азии во время войны. Как относились к побежденным. К беззащитным. К мужчинам, женщинам, детям. Концлагеря и смерти, которых могло бы и не быть. Как солдат он не имел против них ничего. Ничего. Война есть война.

Сам он воевал с немцами. А Клаудиа провела войну здесь, в Гонконге. Как евразийку, ее во время японской оккупации не посадили в тюрьму Стэнли вместе со всеми гражданскими европейцами. Она с сестрой и братом пыталась помогать военнопленным, доставляя тайком в лагерь пищу, медикаменты и деньги. Ее схватила кампэйтай, японская военная полиция. С тех пор она не могла иметь детей.

– Сказать, что вас нет? – спросила она.

– Не надо.

Два года назад Данросс вложил огромный капитал в компанию «Тода шиппинг индастриз» из Иокогамы на постройку гигантских балкеров для укрепления флота «Струанз», поредевшего за годы войны. Он выбрал именно эту японскую компанию, потому что качество ее продукции было самым высоким, условия она предложила самые выгодные, гарантировала доставку и многое другое, чего не предлагали британские судостроители. И потому еще, что знал: уже пора забыть.

– Привет, Хиро, – сказал он. Японец ему нравился. – Рад слышать. Как там, в Японии?

– Прошу извинить, что отрываю от дел, тайбань. В Японии все хорошо, только жарко и влажность высокая. Все по-прежнему.

– Как мои суда?

– Отлично, тайбань. Все как договорились. Я хотел лишь сообщить, что буду в Гонконге по делам утром в субботу. Останусь на выходные, а потом лечу дальше в Сингапур, Сидней и назад в Гонконг, чтобы успеть на закрытие нашего контракта. Вы по-прежнему собираетесь в Иокогаму, чтобы присутствовать при спуске на воду обоих судов?

– О да. Да, непременно. Когда вы прилетаете в субботу?

– В одиннадцать десять рейсом «Джапан эрлайнз».

– Я пошлю машину встретить вас. Может, сразу приедете в Хэппи-Вэлли[44] на скачки? Встретимся за ланчем, а потом моя машина доставит вас в отель. Вы будете в «Виктория энд Альберт»?

– На этот раз мы остановимся в «Хилтоне», на гонконгской стороне. Прошу извинить, тайбань, не хочу причинять столько беспокойства, мне так неудобно.

– Пустяки. Вас встретит один из моих людей. Вероятно, Эндрю Гэваллан.

– А, очень хорошо. Что ж, благодарю вас, тайбань. До встречи, извините за причиненное неудобство.

Данросс положил трубку. «Интересно, зачем он звонил на самом деле? Хиро Тода, управляющий директор наиболее бурно развивающегося судостроительного комплекса в Японии, ничего не делает ни с того ни сего или непродуманно».

Данросс размышлял о завершении их сделки по судам и о трех платежах по два миллиона каждый, сроки которых – первое, одиннадцатое, пятнадцатое сентября и остаток в течение девяноста дней – неминуемо приближались. На сегодняшний день у него этих денег не было. Как не было и подписанного договора с фрахтователем, необходимого как обеспечение банковского займа.

– Ничего, – непринужденно произнес он, – все будет замечательно.

– Для них – да. Вы знаете, я не верю им, тайбань. Ни одному.

– Их нельзя винить, Клаудиа. Они лишь пытаются экономическими средствами добиться того, чего не добились средствами военными.

– Своими ценами вытесняя всех с мировых рынков.

– Они работают как черти, получают прибыли и похоронят нас, если мы им это позволим. – Его взгляд тоже посуровел. – Но ведь, в конце концов, Клаудиа, стоит покопаться в прошлом любого англичанина или шотландца – и наткнешься на пирата. Если мы будем такими безмозглыми идиотами и допустим, чтобы нас разорили, значит мы того заслуживаем. Разве не на том стоит Гонконг?

– Но зачем помогать врагам?

– Они были врагами, – добродушно возразил он. – Но всего каких-то двадцать с лишним лет, а наши связи с ними насчитывают столетие. Разве не мы первыми наладили торговлю с Японией? Разве не «Карга» Струан приобрела для нас первый участок земли, выставленный на продажу в Иокогаме в тысяча восемьсот шестидесятом году? Разве не она наказала, что треугольник Китай – Япония – Гонконг должен быть во главе угла политики «Струанз»?

– Да, тайбань, но разве вы не счи…

– Нет, Клаудиа, мы сто лет работали с домами Тоды, Касиги, Торанаги, и сейчас компания «Тода шиппинг» очень важна для нас.

Снова зазвонил телефон. Она сняла трубку:

– Да, я ему перезвоню. – Потом, обращаясь к Данроссу: – Это поставщики – по поводу вашего сегодняшнего приема.

– В чем проблема?

– Проблемы никакой, тайбань, просто канючат. Мол, ведь это же двадцатая годовщина свадьбы самого Тайбаня. Будет весь Гонконг, а на весь Гонконг надо произвести впечатление. – Снова телефонный звонок. Она сняла трубку. – А, прекрасно. Соедините… Билл Форстер из Сиднея.

Данросс взял трубку:

– Билл… нет, ты самый верхний в списке. Ты еще не заключил сделку с «Вулара пропертиз»?.. В чем задержка?.. Меня это не интересует. – Он взглянул на часы. – У вас сейчас самое начало первого. Позвони им немедленно и предложи на пятьдесят австралийских центов больше за акцию, предложение остается в силе до закрытия торгов сегодня. Немедленно созвонись с банком в Сиднее и скажи, чтобы они потребовали у них полной выплаты всех займов сегодня до конца рабочего дня… Это меня волнует меньше всего: они и так уже задержали платежи на тридцать дней. Мне нужен контроль над этой компанией теперь же. Без него наша сделка по чартеру нового балкера распадается, и нам придется начинать все сначала. И закажи билет на четверг на рейс пятьсот сорок три авиакомпании «Кантас». Хочу, чтобы ты прилетел сюда на совещание. – Он положил трубку. – Вызовите Линбара, как только закончится встреча с Чолок. Закажите ему билет в Сидней на пятницу утром, рейс семьсот шестнадцать «Кантас».

– Да, тайбань. – Она сделала пометку и передала ему список. – Это ваши встречи на сегодня.

Он пробежал список глазами. С утра четыре собрания советов директоров дочерних компаний: «Голден ферриз» в десять тридцать, «Струан мотор импортс оф Гонконг» в одиннадцать ровно, «Чжун Ли фудз» в одиннадцать пятнадцать и «Коулун инвестментс» в одиннадцать тридцать. Ланч с Линкольном Бартлеттом и мисс Кейси Чолок с двенадцати сорока до четырнадцати. Еще собрания советов директоров после полудня. Питер Марлоу в шестнадцать ровно, Филлип Чэнь в шестнадцать двадцать, коктейль у губернатора в восемнадцать часов, прием в честь годовщины его свадьбы начинается в двадцать ноль-ноль, напоминание о звонке Аластэру Струану в Шотландию в двадцать три ноль-ноль и еще по меньшей мере пятнадцать звонков в течение дня другим людям по всей Азии.

– Кто такой Марлоу?

– Писатель, что остановился в «Вик». Помните, неделю назад он обратился с письменной просьбой о встрече. Собирает материалы для книги о Гонконге.

– Ах да – смахивает на бывшего летчика королевских ВВС.

– Да. Хотите, чтобы я перенесла встречу с ним?

– Нет. Оставьте все как есть, Клаудиа. – Он вынул из заднего кармана тонкий футляр из черной кожи и передал дюжину карточек для заметок, исчерканных его скорописью. – Тут кое-какие телеграммы и телексы, которые нужно отправить немедленно, и заметки для нескольких собраний советов директоров. Соедините меня с Жэнем в Тайбэе, потом с Хэвегиллом в банке, а потом по вашему списку.

– Хорошо, тайбань. Я слышала, Хэвегилл собирается уходить.

– Чудесно. Кто будет вместо него?

– Еще никто не знает.

– Будем надеяться, что Джонджон. Задействуйте своих шпионов, пусть поработают. Спорю на сотню, что выясню раньше вас!

– Идет!

– Замечательно. – Данросс протянул руку и любезно произнес: – Можете заплатить прямо сейчас. Это Джонджон.

– Э? – Она изумленно уставилась на него.

– Мы приняли решение вчера вечером, все директора. Я попросил никому не говорить об этом до одиннадцати сегодня.

Она нехотя достала стодолларовую купюру и протянула ее:

– Айийя, а я уже так к ней привязалась.

– Благодарю вас, – проговорил Данросс, кладя деньги в карман. – Я и сам к ней очень привязался.

В дверь постучали.

– Да, – сказал он.

Вошла Сандра И, его личный секретарь.

– Прошу прощения, тайбань, но рынок вырос на два пункта, и у вас Холдбрук на линии два. – Алан Холдбрук возглавлял их внутреннюю брокерскую компанию.

Данросс ткнул кнопку линии два.

– Клаудиа, как только закончу, пригласите Армстронга.

Она вышла с Сандрой И.

– Да, Алан?

– Доброе утро, тайбань. Первое: ходят устойчивые слухи, что мы собираемся назвать условия покупки контрольного пакета «Эйшн пропертиз».

– Вероятно, их распускает Джейсон Пламм, чтобы поднять стоимость своих акций перед ежегодным собранием. Ты же знаешь, какой это предусмотрительный тип.

– Наши акции выросли на десять центов, возможно из-за этого.

– Прекрасно. Купи мне сразу двадцать тысяч.

– С маржей?

– Конечно, с маржей.

– Хорошо. Второй слух: мы заключили многомиллионную сделку с «Пар-Кон индастриз» – громадное расширение.

– Мечты, мечты, – непринужденно протянул Данросс, яростно гадая, откуда могла быть утечка информации. Предполагалось, что о схеме по банкротству «Эйшн пропертиз» знает только Филлип Чэнь, а в Эдинбурге – Аластэр Струан и старик Шон Мак-Струан. Сделка же с «Пар-Кон» была совершенно секретной, и о ней знали лишь члены внутреннего правления.

– Третье: кто-то покупает крупными пакетами наши акции.

– Кто?

– Не знаю. Но творится что-то неладное, тайбань. Если иметь в виду, что в прошлом месяце наши акции потихоньку шли в гору… Не вижу иной причины, кроме того, что есть покупатель или покупатели. Такая же история с «Ротвелл-Горнт». Я слышал, что пакет из двухсот тысяч акций купили из-за границы.

– Выясни, кто купил.

– Господи, если бы я знал как. Рынок неспокойный, и обстановка очень нервная. Вокруг болтается уйма китайских денег. Заключается множество мелких сделок… несколько акций здесь, несколько там, но если это умножить на сто тысяч или около этого… рынок может обвалиться… или рвануть вверх.

– Прекрасно. Тогда мы все и сорвем куш. Позвони мне перед окончанием торгов. Спасибо, Алан. – Он положил трубку, чувствуя, как по спине скатываются капли пота. – Черт, – произнес он вслух. – Что происходит?

Во внешнем офисе Клаудиа Чэнь просматривала бумаги вместе с Сандрой И, которая приходилась ей племянницей по материнской линии: умная, очень симпатичная, двадцати семи лет, а голова работает что твои счеты. Клаудиа взглянула на часы:

– Внизу ждет суперинтендент Квок. Меньшая Сестра, не сходишь ли за ним – через шесть минут?

– Айийя, хорошо, Старшая Сестра! – Сандра И торопливо поправила макияж и убежала.

Клаудиа улыбнулась ей вслед: прекрасная, просто прекрасная партия была бы для Брайана Квока. Довольная, она уселась за свой стол и принялась печатать телексы. «Все, что ни делается, к лучшему, – заключила она про себя. – Нет, тайбань что-то сказал… что же это было? Ах да!» Она набрала свой домашний номер.

– Вэйййй? – Это была ее ама, А Сам.

– Послушай, А Сам, Третья Горничная Фэн в «Вик» не твоя ли родственница в третьем колене?

– О да, Матушка, – ответила А Сам, используя вежливое обращение китайских служанок к госпоже. – Но она в четвертом колене и из ветви Фэн-тат, а не из моей – Фэн-сам.

– Неважно, А Сам. Позвони ей и выясни все, что сможешь, о двух заморских дьяволах из Золотой Горы. Они в люксе «Благоухающая весна». – Клаудиа терпеливо назвала по буквам их имена и фамилии, а потом деликатно добавила: – Я слышала, они очень необычно ведут себя в постели.

– Айийя, если кто может выяснить, так это Третья Горничная Фэн. Ха! А что у них необычного?

– Все странно и необычно, А Сам. Давай, действуй, масляный роток. – Улыбаясь, она положила трубку.

Двери лифта отворились. Сандра И пригласила обоих офицеров полиции войти и потом нехотя удалилась. Брайан Квок проводил ее взглядом. Ему было тридцать девять лет, высокий для китайца – чуть больше шести футов, приятные черты лица и иссиня-черные волосы. Оба были в штатском. Клаудиа начала вежливый разговор, но, заметив, что огонек на линии два погас, пригласила офицеров войти и закрыла за ними дверь.

– Прошу прощения, что мы без договоренности, – начал Армстронг.

– Ничего страшного, Роберт. Усталый у вас вид.

– Тяжелая была ночь. Это всё злодеяния, что происходят в Гонконге, – непринужденно откликнулся Армстронг. – Негодяев все больше, а святых распинают.

Данросс улыбнулся, а потом перевел взгляд на Квока:

– А как жизнь обходится с тобой, Брайан?

Брайан Квок улыбнулся в ответ:

– Очень хорошо, спасибо, Иэн. Рынок акций идет вверх – у меня несколько долларов в банке, мой «порше» еще не развалился, а дамы всегда остаются дамами.

– И слава богу! Ты участвуешь в гонке по холмам в воскресенье?

– Если приведу «Лулу» в божеский вид. У нее нет внешней гидравлической подвески.

– А в нашей мастерской не спрашивал?

– Спрашивал, но безуспешно, тайбань. А ты участвуешь?

– Как получится. В воскресенье днем мне нужно лететь в Тайбэй. Будет время – да. В любом случае заявку я подал. Как тебе Эс-ай?

Брайан Квок растянул рот в улыбке:

– Это больше, чем просто зарабатывать себе на жизнь.

Особая разведслужба – Эс-ай – представляла собой совершенно независимую структуру внутри элитного полусекретного особого подразделения – Эс-би, которое отвечало за предупреждение и выявление подрывной деятельности в колонии. У этой структуры были свои тайные методы, тайное финансирование и всеобъемлющие полномочия. И подчинялась она лишь губернатору.

Данросс откинулся в кресле:

– Что случилось?

– Уверен, ты уже знаешь. Это насчет винтовок на самолете Бартлетта.

– О да, мне сказали сегодня утром. Чем могу помочь? Есть какие-то мысли, кому они предназначались? И кто это сделал? Вы задержали двоих?

– Да, – вздохнул Армстронг. – Они действительно механики. Обучались в ВВС бывшего националистического правительства. Раньше ни за что не привлекались, хотя есть подозрение, что они члены тайных триад. Оба здесь со времен исхода сорок девятого.[45] Кстати говоря, нельзя ли оставить все это между нами тремя?

– А как же ваше начальство?

– Я хотел бы их тоже включить, но пусть это будет лишь для ваших ушей.

– Почему?

– У нас есть основания полагать, что винтовки предназначались кому-то из компании «Струанз».

– Кому? – резко спросил Данросс.

– Между нами?

– Да. Кому?

– Что вам известно о Линкольне Бартлетте и Кейси Чолок?

– На него у нас есть подробное досье. На нее – нет. Хотите? Могу предоставить копию при условии, что это тоже останется между нами.

– Конечно. Это было бы очень полезно.

Данросс нажал клавишу интеркома.

– Да, сэр? – послышался голос Клаудиа.

– Сделайте копию досье Бартлетта и передайте суперинтенденту Армстронгу, когда он будет уходить. – Щелчком Данросс выключил интерком.

– Мы не займем много времени, – заверил Армстронг. – Вы всегда заводите досье на потенциальных клиентов?

– Нет. Но нам нравится знать, чем они занимаются. Если сделка с Бартлеттом состоится, это будет означать миллионы для нас, для него, тысяча новых рабочих мест для Гонконга – фабрики здесь, склады, весьма значительное расширение – вместе с равноценными рисками. В бизнесе все составляют конфиденциальные справки о финансовом положении. Возможно, мы делаем это чуть более основательно. Ставлю пятьдесят долларов против сломанной шляпной булавки, что у него такая же справка составлена на меня.

– А там не упоминаются какие-либо криминальные связи?

– Мафия? – встревожился Данросс. – Что-то вроде этого? Боже милостивый, нет, ничего подобного. Кроме того, если бы мафия пыталась проникнуть сюда, то вряд ли это был бы десяток винтовок М-14, две тысячи патронов и ящик гранат.

– Черт возьми, вы прекрасно информированы. Даже слишком хорошо. Мы распаковали все это час назад. Кто ваш информатор?

– Вы же знаете, в Гонконге нет секретов.

– Ну, времена: нельзя доверять даже собственным копам.

– Мафия наверняка прислала бы оружия раз в двадцать больше, и это были бы пистолеты, в американском стиле. Но здесь мафия обречена на провал, что бы она ни предприняла. Ей никогда не удалось бы вытеснить триады. Нет, ни за что не поверю, чтобы это была мафия, – всего лишь кто-то из местных. Кто дал вам наводку об этой отправке, Брайан?

– Полиция токийского аэропорта, – сообщил Квок. – Один из их механиков проводил обычный осмотр – ты же знаешь, какие они дотошные. Он доложил своему начальству. Их полицейские позвонили нам, и мы попросили их пропустить самолет.

– В таком случае свяжитесь с ФБР и ЦРУ, пусть проверят весь маршрут до Гонолулу или до Лос-Анджелеса.

– С полетным планом вы тоже знакомы?

– Конечно. Это очевидно. При чем здесь кто-то в «Струанз»?

– И тот и другой преступник показали… – Армстронг вынул записную книжку и справился в ней. – Был задан вопрос: «Куда вы должны были доставить эти свертки?» Оба ответили, сформулировав это по-разному: «На пятнадцатый товарный склад. Мы должны были сложить свертки в задней части секции семь». – Он поднял глаза на Данросса.

– Это ни о чем не говорит. У нас самые большие складские площади в Кай-Так, и только то, что они доставляют груз на один из наших складов, ничего не доказывает – кроме того, что голова у них соображает. У нас проходит столько товаров, что без труда может проскочить чужой грузовик. – Данросс на миг задумался. – Пятнадцатый прямо у выхода: прекрасное место. – Он взялся за трубку. – Я прикажу службе безопасности заняться этим прямо сей…

– Прошу вас на какое-то время воздержаться от этого.

– Почему?

– Наш следующий вопрос, – продолжал Армстронг, – был: «Кто вас нанял?» Конечно, последовали вымышленные имена и описания, и они все отрицали, но скоро эти молодчики станут более сговорчивыми. – Он мрачно улыбнулся. – Один из них тем не менее сказал, когда мой сержант немножко покрутил ему ухо – не в буквальном смысле слова, конечно… – Он зачитал из записной книжки: – «Оставьте меня в покое, у меня очень важные друзья!» – «У тебя нет друзей в этом мире», – сказал сержант. «Может быть, но у Досточтимого Цу-яня и у Благородного Дома Чэнь есть».

Молчание затянулось и нависло тяжелой пеленой.

«Черт бы побрал эти винтовки», – в ярости подумал Данросс. Но лицо его оставалось спокойным, и голова соображала ясно.

– У нас работает более сотни Чэней, состоящих в родстве и нет. Чэнь – такое же распространенное имя, как Смит.

– А Цу-янь? – спросил Брайан Квок.

Данросс пожал плечами:

– Он один из директоров «Струанз», но входит также и в совет директоров «Блэкс», банка «Виктория» и более сорока других компаний, один из богатейших людей Гонконга, и его имя в Азии может притянуть наудачу любой. Как и имя Благородного Дома Чэнь.

– Ты знаешь, что существуют подозрения, будто он занимает весьма высокую ступень в иерархии триад, а точнее, в триаде «Зеленый Пан»? – спросил Брайан Квок.

– Все влиятельные шанхайцы состоят на подозрении. Господи боже, Брайан, ты ведь знаешь, что много лет назад триады предлагали Чан Кайши в обмен на поддержку его военной кампании против северных милитаристов[46] отдать им Шанхай, чтобы там заправляли только они. Разве «Зеленый Пан» не остается более или менее официально тайным националистическим обществом?

– Как ты думаешь, Иэн, на чем Цу-янь сделал первые деньги? – спросил Брайан Квок. – Свое первоначальное состояние?

– Понятия не имею. Тебе лучше знать, Брайан.

– Он сделал его во время Корейской войны, поставляя коммунистам через границу контрабандный пенициллин, прочие медикаменты и бензин – главным образом пенициллин. До Кореи у него не было ничего, кроме набедренной повязки и ломаной рикши.

– Это все слухи, Брайан.

– «Струанз» тоже заработал целое состояние.

– Да. Но было бы очень неразумно – во всеуслышание или в частной беседе – утверждать, что мы заработали его на контрабанде, – спокойно проговорил Данросс. – Действительно весьма неразумно.

– А разве это не так?

– Когда компания «Струанз» начинала свою деятельность сто двадцать лет назад, она имела некоторое отношение к контрабанде, как утверждает молва. Но это было почитаемое занятие, и мы никогда не нарушали британских законов. Мы законопослушные капиталисты и торговцы с Китаем и оставались таковыми в течение многих лет.

Брайан Квок уже не улыбался.

– Еще больше слухов ходит о том, что по преимуществу его пенициллин был плохой. Очень плохой.

– Если он был плохой, если это правда, то, пожалуйста, пойди и арестуй его, Брайан, – холодно предложил Данросс. – Лично я считаю, что это еще один слух, пущенный завистливыми конкурентами. Если бы так было на самом деле, он уже плавал бы в заливе вместе с другими, кто пытался нажиться на чужой беде, или был бы наказан, как Плохой Порошок Вонг.

Он имел в виду гонконгского контрабандиста, который продал большое количество фальсифицированного пенициллина через границу во время Корейской войны и вложил свое состояние в ценные бумаги и землю в Гонконге. Через семь лет Вонг стал очень и очень богатым человеком. Потом некоторым триадам в Гонконге поступил приказ подвести баланс. Каждую неделю исчезал или умирал один из членов семьи Вонга. Близкие его или тонули, или попадали в автомобильную аварию, или умирали от яда или ножа. Ни один нападавший на них так и не был задержан. Убийства продолжались семнадцать месяцев и три недели, а потом прекратились. В живых остался лишь сам Вонг и его малолетний придурковатый внук. Они до сих пор жили затворниками в том же самом просторном, когда-то роскошном пентхаусе, где один человек им прислуживал, а другой готовил. Жили в постоянном страхе, под круглосуточной охраной, не смея носу высунуть из дома. Ибо знали, что никакая охрана и никакие деньги не помогут обжаловать приговор, опубликованный в крохотной рамке одной местной газетой на китайском языке: «Плохой Порошок Вонг понесет наказание, и он, и его родственники во всех поколениях».

– Мы как-то брали показания у этого типа, Роберт и я, – сказал Брайан Квок.

– Да что ты?

– Да. Жуткое дело. Все двери заперты на два замка и цепочки, все окна забиты гвоздями и заколочены сверху досками: лишь кое-где оставлены щели для наблюдения. Он не выходил на улицу с тех пор, как начались убийства. Вся квартира провоняла, боже, какая там вонь! Он ничего не делает, лишь играет с внуком в китайские шашки[47] и смотрит телевизор.

– И ждет, – добавил Армстронг. – В один прекрасный день придут за обоими. Его внуку сейчас уже, наверное, лет шесть-семь.

– Думаю, вы подтверждаете мое мнение, – рассудил Данросс. – Цу-янь не такой, и никогда таким не был. И зачем Цу-яню понадобилось несколько винтовок? При желании он, как мне кажется, мог бы вооружить половину армии националистов с танковым батальоном в придачу.

– На Тайване, но не в Гонконге.

– Цу-янь когда-нибудь встречался с Бартлеттом? – спросил Армстронг. – В ходе ваших переговоров?

– Да. Один раз он был в Нью-Йорке от нашего имени и в Лос-Анджелесе. Оба раза с Джоном Чэнем. Они парафировали договор между «Струанз» и «Пар-Кон индастриз», который мы должны подписать или отказаться от него – здесь в этом месяце, и от моего имени официально пригласили Бартлетта в Гонконг.

Армстронг бросил взгляд на своего китайского партнера. Потом осведомился:

– Когда это было?

– Четыре месяца назад. Столько времени понадобилось обеим сторонам для проработки всех деталей.

– Джон Чэнь, говорите? За ним, несомненно, стоит Благородный Дом Чэнь.

– Знаете, Джон не такой человек, – заверил Данросс. – Какой ему резон ввязываться в сомнительные заговоры? Видимо, это просто совпадение.

– Есть еще одно любопытное совпадение, – сообщил Брайан Квок. – И Цу-янь, и Джон Чэнь знакомы с американцем по имени Банастасио, во всяком случае их видели вместе. Тебе что-нибудь говорит это имя?

– Нет. Кто это?

– Азартный игрок, играет по-крупному, а еще подозревается в вымогательстве. Предполагают также, что он тесно связан с одной из семей коза ностра. Винченцо Банастасио.

Данросс прищурился:

– Ты сказал «видели вместе». Кто видел?

– ФБР.

Молчание чуть затянулось.

Армстронг сунул руку в карман за сигаретой.

Данросс подвинул через стол серебряную сигаретницу:

– Прошу.

– О, спасибо. Я не буду – просто задумался. Бросил две недели назад. Умереть можно. – Потом добавил, стараясь справиться с желанием закурить: – ФБР передало нам эту информацию, потому что Цу-янь и Джон Чэнь – очень известные здесь люди. И попросило нас присмотреть за ними.

И тут Данросс вспомнил фразу Фоксвелла об известном капиталисте, который является тайным «комми» и за которым следят в Синклер-тауэрс. «Господи, – подумал он, – ведь у Цу-яня там квартира, и у Джона тоже. Но не может быть, чтобы тот или другой были связаны с коммунистами, это уж точно».

– Героин, конечно, большой бизнес, – резко заговорил Армстронг.

– Что вы имеете в виду, Роберт?

– Чтобы финансировать торговлю наркотиками, нужны огромные деньги. В таких количествах их можно получить только у банков или у банкиров, тайно конечно. Цу-янь входит в состав совета директоров нескольких банков, равно как и господин Чэнь.

– Роберт, вы бы лучше не торопились с такого рода высказываниями, – проскрежетал Данросс. – Вы делаете очень опасные выводы без каких-либо доказательств. За это можно привлечь к ответственности, и я этого не потерплю.

– Вы правы, прошу прощения. Беру свои слова о совпадении назад. Но все равно торговля наркотиками – большой бизнес, их здесь, в Гонконге, хоть пруд пруди, и предназначены они в конечном счете для потребителя в Штатах. Не знаю как, но я выясню, кто у нас занимается этим грязным делом.

– Похвально. И полу́чите всю необходимую помощь от «Струанз» и от меня лично. Я тоже терпеть не могу наркоторговлю.

– О, не то что я ее терпеть не могу, тайбань, или тех, кто этим занимается. Это жизненная реальность. Просто еще один бизнес, запрещенный, конечно, но все же бизнес. Мне поручено выяснить, кто у них тайбани. Это вопрос личного удовлетворения, вот и все.

– Если потребуется помощь, вам стоит лишь спросить.

– Благодарю. – Армстронг устало поднялся. – Прежде чем мы откланяемся, еще парочка совпадений для вас. Когда сегодня утром были названы Цу-янь и Джон Чэнь, нам захотелось тут же побеседовать с ними, но вскоре после того, как мы накрыли винтовки, Цу-янь утренним рейсом улетел в Тайбэй. Любопытно, да?

– Он все время летает туда и обратно, – проговорил Данросс, но беспокойство его росло. Цу-янь сегодня вечером зван к нему на прием. Если Цу-янь не появится, это будет нечто из ряда вон выходящее.

Армстронг кивнул:

– Похоже, что решение было принято в последний момент: ни предварительного заказа, ни билета, ни багажа. Сунул клерку несколько лишних долларов, и кого-то сняли с рейса, а его посадили. С собой у него был только кейс. Странно, вы не считаете?

– О том, чтобы добиться его выдачи с Тайваня, не приходится и мечтать, – добавил Брайан Квок.

Данросс изучающе посмотрел на него, а потом перевел немигающий взгляд холодных, как морской лед, глаз на Армстронга:

– Вы упомянули о парочке совпадений. В чем другое?

– Мы не можем найти Джона Чэня.

– Что это значит?

– Его нет ни дома, ни у подруги, ни в одном из других мест, где он обычно бывает. Мы время от времени наблюдали за ним и Цу-янем уже несколько месяцев, с тех пор как получили наводку ФБР.

Молчание сгустилось.

– Яхту проверяли? – спросил Данросс, но скорее для очистки совести.

– Она на стоянке, со вчерашнего дня никуда не выходила. Матрос с яхты тоже не видел его.

– А на поле для гольфа?

– Нет его там, – сказал Армстронг. – И на ипподроме нет. Он не присутствовал на разминке, хотя, по словам тренера, должен был. Его нет, он исчез, испарился.

Глава 6

11:15

В зале заседаний совета директоров воцарилось изумленное молчание.

– Что-нибудь не так? – спросила Кейси. – Цифры говорят сами за себя.

Четверо сидевших вокруг стола мужчин молча смотрели на нее. Эндрю Гэваллан, Линбар Струан, Жак де Вилль и Филлип Чэнь – все члены внутреннего правления.

«Цзю ни ло мо на всех женщин в бизнесе», – бросив взгляд на кипу бумаг перед собой, мысленно выругался сорокасемилетний Эндрю Гэваллан, высокий и худой.

– Может, нам следует посоветоваться с мистером Бартлеттом? – смущенно проговорил он, по-прежнему чувствуя себя неловко из-за того, что приходится иметь дело с женщиной.

– Я уже говорила, у меня есть все полномочия. – Она старалась оставаться спокойной. – Я секретарь и исполнительный вице-президент «Пар-Кон индастриз», и мне доверено вести переговоры с вами. Мы подтвердили это письменно в прошлом месяце. – Кейси с трудом сдерживалась.

Встреча проходила очень тяжело. Первоначальное замешательство, вызванное тем, что дела надо вести с женщиной, сменилось сверхвежливой скованностью. Они ждали, пока она первой сядет, пока заговорит, уселись не раньше, чем она их об этом попросила, говорили о всяких пустяках, отказываясь вести с ней переговоры как с бизнесменом. Вместо этого они уверяли, что их жены с удовольствием походят с ней по магазинам, а потом поразевали рты от удивления, убедившись, что ей известны мельчайшие подробности предполагаемой сделки. Обычно она так или иначе справлялась с подобными ситуациями. Но сегодня был другой случай. «Господи, – думала она, – я должна добиться успеха. Я должна до них достучаться».

– На самом деле это совсем не трудно, – объявила она в самом начале, пытаясь преодолеть их скованность при помощи стандартного приема, который использовала в начале переговоров. – Забудьте, что я женщина, – судите меня по способностям. Так вот, у нас на повестке дня три вопроса: фабрики по производству полиуретана, наше представительство по компьютерному лизингу и, последнее, общее представление нашей нефтехимической продукции, удобрений, фармацевтических товаров и товаров для спорта по всей Азии. Давайте сначала разберемся с фабриками по производству полиуретана, ассортиментом поставок химической продукции и предлагаемым графиком финансирования. – Она тут же представила графики и подготовленные документы, устно резюмировала все факты, цифры и проценты, банковские сборы и процентные ставки. Просто и быстро, так что даже самый несообразительный человек мог составить впечатление о проекте. И вот теперь они таращились на нее.

Молчание нарушил Эндрю Гэваллан:

– Это… это очень впечатляет, моя дорогая.

– Вообще-то, я вам не «дорогая», – усмехнулась она. – Когда речь идет об интересах нашей корпорации, я выступаю как весьма жесткий прагматик.

– Но, мадемуазель, – возразил Жак де Вилль с обходительным галльским шармом, – ваш носик само совершенство и очень даже мил.[48]

– Merci, monsieur, – тут же ответила она и, не задумываясь, добавила на сносном французском: – Но нельзя ли оставить на время форму моего носа и перейти к обсуждению форм данной сделки. Лучше не мешать одно с другим, верно?

Снова молчание.

– Не хотите ли кофе? – предложил Линбар Струан.

– Нет, спасибо, мистер Струан. – Кейси старалась держаться, как у них было принято, и не называть их по именам раньше времени. – Может быть, рассмотрим это предложение? Это то самое предложение, что мы послали в прошлом месяце… Я постаралась учесть все вопросы – и ваши, и наши.

Снова повисла тишина. Линбар Струан, тридцатичетырехлетний рыжеволосый мужчина с приятной внешностью и голубыми глазами, которые светились бесшабашным блеском, снова осведомился:

– Вы уверены, что не хотите кофе? Или, может быть, чаю?

– Нет, спасибо. Значит, вы принимаете наше предложение как оно есть?

Филлип Чэнь кашлянул:

– В принципе мы согласны сотрудничать с «Пар-Кон» в нескольких областях. Об этом говорится в протоколе о намерениях. Что касается фабрик по производству полиуретана…

Она выслушала его обобщения, затем попыталась еще раз перейти к конкретике – для чего, вообще-то, и проводилась встреча. Но дело не шло, и она просто чувствовала, как собеседники уворачиваются. Хуже, чем теперь, у нее не получалось никогда. «Может, из-за того, что они англичане, с англичанами я никогда раньше дела не имела».

– Что-нибудь конкретно требует пояснения? – спросила она. – Если что-то непонятно…

– Мы все прекрасно понимаем, – заговорил Эндрю Гэваллан. – Представленные вами цифры однобоки. Мы финансируем строительство фабрик. Вы поставляете оборудование, но его стоимость амортизируется в течение трех лет, а это внесет путаницу в любое движение наличности и будет означать, что по крайней мере лет пять прибыли ожидать не приходится.

– Мне сказали, что у вас в Гонконге стоимость здания обычно амортизируется за три года, – так же жестко парировала она, обрадовавшись брошенному вызову. – Мы предлагаем лишь следовать принятой у вас практике. Если хотите пять или десять лет – пожалуйста, но при условии, что тот же самый подход будет применяться и к зданию.

– Вы не платите за оборудование: оно в лизинге, и ежемесячный взнос по совместному предприятию очень высок.

– Какова на сегодняшний день лучшая ставка вашего банка, мистер Гэваллан?

Они посовещались и назвали цифру. Несколько секунд она считала на своей карманной логарифмической линейке.

– При сегодняшней ставке вы сэкономите семнадцать тысяч гонконгских долларов в неделю на каждой единице оборудования, если примете наше предложение, на котором за рассматриваемый период… – Еще один быстрый подсчет. – …вы заработаете на тридцать два процента больше в сравнении с вашими лучшими показателями – а мы говорим о миллионах долларов.

Они напряженно смотрели на нее и молчали.

Эндрю Гэваллан подверг ее перекрестному допросу по цифрам, но она ни разу не сбилась. Их неприязнь к ней усилилась.

Молчание.

Она была уверена, что их привели в замешательство ее цифры. «Что еще можно сказать, чтобы убедить их? – думала она с растущим беспокойством. – „Струанз“ огребут целую кучу денег, стоит им лишь сдвинуться с места. Мы заработаем состояние, а я получу свое долгожданное „выходное пособие“, свои „отвальные“. „Струанз“ разбогатеют на одном только пенопласте, „Пар-Кон“ в течение ближайших десяти лет будет иметь чистыми около восьмидесяти тысяч американских долларов, и, по словам Линка, мне тоже что-то с этого отломится…»

– Сколько ты хочешь? – спросил он перед вылетом из Штатов.

– Пятьдесят один процент, – засмеялась она, – раз ты спрашиваешь.

– Три.

– Да ладно тебе, Линк, мне нужно мое «выходное пособие».

– Завершаешь успешно весь пакет и получаешь опцион на сто тысяч акций «Пар-Кон» по четыре доллара ниже рыночной стоимости.

– Договорились. Но я и пенопластовую компанию хочу, – сказала она, затаив дыхание. – Я ее начала и хочу ею владеть. Пятьдесят один процент. Для меня.

– В обмен на что?

– В обмен на «Струанз».

– Идет…

И вот теперь, оказавшись в самом сердце «Струанз», Кейси ждала и внешне выглядела спокойной. Когда ей показалось, что наступил подходящий момент, она с невинным видом произнесла:

– Значит, мы сошлись на том, что наше предложение принимается без поправок? Мы с вами в доле пятьдесят на пятьдесят, что может быть лучше?

– Я по-прежнему утверждаю, что вы не обеспечиваете пятидесяти процентов финансирования данного совместного предприятия, – резко ответил Эндрю Гэваллан. – Вы предоставляете оборудование и материалы на условиях аренды с вычетом потерь или неиспользованного кредита из подлежащего налогообложению дохода за предыдущий период, поэтому ваш риск не равен нашему.

– Джентльмены, но это же делается для снижения налоговых выплат у нас и для сокращения суммы финансовых затрат. Мы финансируем из наличных средств. По цифрам выходит то же самое. То, что мы получаем амортизационные отчисления и различные скидки, не фигурирует ни здесь, ни там. – С еще более невинным видом насаживая наживку в мышеловке, она добавила: – Мы финансируем в Штатах, где ориентируемся лучше вас. Вы финансируете в Гонконге, где все козыри на руках у вас.

* * *

Квиллан Горнт повернулся от окна своего офиса:

– Повторяю, условия сделки с нами могут быть выгоднее любых условий, о которых вы сможете договориться со «Струанз», мистер Бартлетт. Любых.

– Вы согласитесь на доллар за доллар?

– Доллар за доллар.

Плотно сложенный бородатый англичанин, чуть меньше шести футов ростом, с суровым лицом, сединой в черных волосах и мохнатых бровях и карими глазами, вернулся от окна и снова уселся лицом к Бартлетту за стол, на котором не было ни единой бумаги. Они беседовали на самом верхнем этаже Ротвелл-Горнт-билдинг, фасад которого выходил на Коннот-роуд и набережную.

– Не секрет, что наши компании – весьма серьезные соперники, но, уверяю вас, мы можем предложить более выгодные условия и превзойти их, и я организую финансирование с нашей стороны в течение недели. У нас могло бы сложиться весьма выгодное партнерство – у вас и у меня. Я предложил бы основать объединенную компанию по законам Гонконга. Налоги здесь на самом деле очень приемлемые – пятнадцать процентов со всего заработанного в Гонконге и никакого налогообложения доходов во всем остальном мире. – Горнт улыбнулся. – Лучше, чем в США.

– Гораздо лучше, – согласился Бартлетт. – Значительно лучше.

– Именно поэтому вы заинтересовались Гонконгом?

– Это одна из причин.

– А в чем другие?

– Здесь еще нет американского предприятия, которое могло бы сравниться по размаху с моим, а должно быть. Этот век – век Тихого океана. Но вы можете извлечь пользу из того, что мы здесь появимся. У нас много опыта, которого нет у вас, и решающее слово в сферах американского рынка. С другой стороны, у «Ротвелл-Горнт» и у «Струанз» есть опыт, которого нет у нас, и решающее слово на рынках Азии.

– Каким образом мы можем установить взаимоотношения?

– Прежде всего, мне нужно выяснить, к чему стремятся «Струанз». Я начал переговоры с ними и не люблю пересаживаться с самолета на самолет посреди океана.

– Я сразу могу сказать, к чему они стремятся: прибыль для себя и к черту всех остальных. – Улыбка Горнта была очень недоброй.

– Сделка, которую мы обговорили, представляется весьма справедливой.

– Изображать честную игру они мастера, куда там прочим: выставят на торги по пол-акции, продадут кому нужно, доход утаят, а контроль оставят за собой.

– С нами такое не пройдет.

– Они занимаются этим почти полтора столетия. И на сегодняшний день научились кое-каким трюкам.

– Вы тоже.

– Конечно. Но «Струанз» совсем не такие, как мы. У нас конкретные вещи и компании, а у них – проценты. В большинстве подконтрольных компаний у них немногим больше пяти процентов акций, и тем не менее они осуществляют абсолютный контроль над ними с помощью особых голосующих акций или записывают как обязательное положение в уставе, что их тайбань является также тайбанем этой компании с правом решающего голоса.

– Неплохо придумано.

– Да уж. Они хитрецы. Но мы лучше и прямее – и наши контакты и влияние в Китае и по всему Тихоокеанскому поясу, кроме США и Канады, сильнее, чем у них, и растут с каждым днем.

– Почему?

– Потому что изначально наша компания действовала в Шанхае – величайшем городе Азии, – где мы доминировали. «Струанз» всегда были сосредоточены в Гонконге, который до последнего времени оставался тихой заводью.

– Но ведь Шанхай – дохлый номер, и так было с тех пор, как коммунисты закрыли материковую часть Китая в сорок девятом. Сегодня через Шанхай не ведется никакой торговли с другими странами, все идет через Кантон.

– Да. Но именно шанхайцы, уехавшие из Китая на юг, их деньги, их мозги и решимость сделали Гонконг тем, что он есть сегодня, и тем, что будет завтра: нынешним и будущим центром деловой и культурной жизни всего Тихоокеанского региона.

– Лучшим, чем Сингапур?

– Абсолютно.

– Чем Манила?

– Абсолютно.

– Токио?

– Да, вот если бы только не японцы. – Глаза Горнта сверкнули, и на лице легли складки. – Гонконг – величайший город в Азии, мистер Бартлетт. Владеющий им в конце концов овладеет всей Азией. Конечно, я говорю о торговле, финансах, судоходстве и большом бизнесе.

– А что насчет красного Китая?

– Мы считаем, что существование Гонконга на руку КНР – как мы называем Китайскую Народную Республику. Мы для них «открытая дверь» под контролем. За Гонконгом и «Ротвелл-Горнт» – будущее.

– Почему?

– Потому что Шанхай в бытность свою деловым и промышленным центром Китая всегда задавал тон в Поднебесной, и шанхайцы – самые энергичные и предприимчивые представители китайской нации. Вы скоро почувствуете разницу между кантонцами и шанхайцами. Шанхайцы – предприниматели, промышленники, промоутеры и сторонники международных контактов. Нет ни одного крупного текстильного магната, судовладельца или промышленника не шанхайца. Кантонцы со своими семейными компаниями, мистер Бартлетт, всегда были склонны действовать в одиночку, а шанхайцы понимают толк в партнерстве, в том, как вести дела в компаниях, а больше всего – в банковском деле и финансах. – Горнт закурил еще одну сигарету. – Вот в чем наша сила, вот почему мы лучше, чем «Струанз»… и вот почему мы в конечном счете будем первыми.

Линк Бартлетт изучающе разглядывал сидящего напротив человека. Из подготовленного Кейси досье он знал, что Горнт родился в Шанхае в семье англичан, что ему сорок восемь лет, что он вдовец, что у него двое взрослых детей и что он проходил службу на Тихом океане в сорок втором – сорок пятом годах в чине капитана австралийской пехоты. Он знал также, что Горнт с большим успехом управляет компанией «Ротвелл-Горнт» как частной вотчиной уже восемь лет с тех пор, как принял компанию от отца.

Бартлетт заворочался в глубоком кожаном кресле.

– Если у вас такая вражда со «Струанз» и вы настолько уверены, что в конце концов будете первыми, чего ждать? Почему не взять их сейчас?

Горнт внимательно смотрел на него с застывшим выражением на угловатом лице.

– Этого мне хотелось бы больше всего в мире. Но я не могу, пока. Три года назад у меня почти получилось: они зарвались, джосс предыдущего тайбаня иссяк.

– Джосс?

– Это слово китайское. Оно значит «счастье», «судьба» и чуточку больше. – Горнт задумчиво смотрел на американца. – Мы здесь очень суеверные. Джосс – это очень важно, как умение оценить ситуацию и выбрать нужный момент. Джосс Аластэра Струана кончился или переменился. Пережив катастрофический год, он в отчаянии передал дело Иэну Данроссу. Они тогда чуть было не разорились. Держатели их акций начали в массовом порядке избавляться от бумаг. Я уже повел атаку на них, но Данросс выкрутился и стабилизировал рынок.

– Каким образом?

– Ну, скажем, надавил на определенные банковские круги.

Горнт с холодным бешенством вспомнил, как Хэвегилл ни с того ни с сего, вразрез со всеми их личными тайными договоренностями, удовлетворил просьбу «Струанз» об открытии временной кредитной линии на огромную сумму и это дало Данроссу время оправиться.

Горнт вспомнил, какая ослепляющая ярость охватила его, когда он позвонил Хэвегиллу. «За каким дьяволом ты это сделал? – спросил он. – Сто миллионов чрезвычайного кредита? Боже мой, да ты спас их шеи от веревки! Они уже были наши. В чем дело?» Хэвегилл рассказал, что Данросс собрал достаточно голосов на заседании совета директоров и оказал невероятное давление лично на него. «Я ничего не мог поделать…»

«Да, – думал Горнт, глядя на американца. – В тот раз я проиграл, но вот ты, уверен, и станешь тем взрывателем, что приведет в действие бомбу, которая разнесет „Струанз“ ко всем чертям, и они исчезнут из Азии навсегда».

– Тогда Данросс подошел к самому краю, мистер Бартлетт. У него появились непримиримые враги. Но теперь мы одинаково сильны. Это то, что можно назвать ничьей. Они не могут взять нас, а мы – их.

– Если они не совершат ошибку.

– Или если ошибку не совершим мы. – Горнт пустил кольцо дыма и воззрился на него. Наконец он снова обратил взгляд на Бартлетта. – В конце концов мы победим. Время в Азии течет немного по-другому, чем в США.

– Мне так и говорили.

– Вы придерживаетесь иного мнения?

– Я знаю, что и здесь, и там, и черт еще знает где всегда действуют одни и те же правила выживания. Только в разной степени.

Горнт наблюдал, как дым от сигареты поднимается к потолку. Его просторный офис, со старыми, потертыми кожаными креслами и великолепными картинами маслом на стенах, был наполнен запахом лощеной кожи и хороших сигар. Резное кресло Горнта из старого дуба с обитыми красным плюшем высокой спинкой и сиденьем смотрелось жестко, функционально и солидно. «Как и он сам», – думал Бартлетт.

– Мы можем предложить более выгодные условия, чем «Струанз», и время работает на нас и здесь, и там, и еще черт знает где, – сказал Горнт.

Бартлетт усмехнулся.

Горнт тоже искривил губы в улыбке, но Бартлетт отметил, что глаза не улыбаются.

– Осмотритесь в Гонконге, мистер Бартлетт. Поспрашивайте о нас и о них. А потом примете решение.

– Да, я так и сделаю.

– Я слышал, что ваш самолет задержан.

– Да. Да, задержан. Полиция аэропорта обнаружила на борту несколько винтовок.

– Слышал, слышал. Любопытно. Ну, если потребуется помощь в том, чтобы снять с него арест, возможно, я смогу быть вам полезен.

– Вы можете помочь прямо сейчас, если скажете, кто это сделал и с какой целью.

– Я-то понятия не имею, но бьюсь об заклад, что кое-кто в «Струанз» знает.

– Почему вы так считаете?

– Им были точно известны ваши перемещения.

– Вам тоже.

– Да. Но к нам это не имеет никакого отношения.

– Кто знал об этой нашей встрече, мистер Горнт?

– Вы и я. Как и договорились. Отсюда утечки не было, мистер Бартлетт. После нашей личной встречи в Нью-Йорке в прошлом году все переговоры велись по телефону, даже никаких подтверждений по телексу. Я разделяю ваш мудрый подход, предполагающий осторожность, тайну и разговор с глазу на глаз. При закрытых дверях. А кто с вашей стороны знает о нашем… нашем интересе?

– Никто, кроме меня.

– И даже эта дама – ваш секретарь и исполнительный вице-президент? – Горнт не скрывал недоверия.

– Да, сэр. Когда вы успели узнать, что Кейси – женщина?

– Еще в Нью-Йорке. Послушайте, мистер Бартлетт, мы вряд ли сумеем продумать условия сотрудничества, если не уточним ваши полномочия и полномочия ваших главных исполнителей.

– Прекрасно. Не будем терять время.

– Удивительно, что такую ключевую должность занимает женщина.

– Она моя правая и левая рука и лучший из моих исполнителей.

– Почему же тогда вы не сказали ей о нашей сегодняшней встрече?

– Одно из первых правил выживания: оставляй выбор за собой.

– То есть?

– То есть я веду бизнес не на коллективных началах. Кроме того, мне нравится экспромт, и я люблю оставлять некоторые операции в тайне. – Бартлетт на секунду задумался. – Дело не в недостатке доверия. На самом деле я поступаю так, чтобы ей было легче. Если кто-нибудь в «Струанз» узнает и поинтересуется у нее, почему я сейчас встречаюсь с вами, ее удивление будет неподдельным.

– Очень редко встречаются люди, которым действительно можно доверять, – заметил Горнт после паузы. – Очень редко.

– Кому в Гонконге могли понадобиться винтовки и гранаты и почему они выбрали именно мой самолет?

– Не знаю, но я займусь этим и выясню. – Горнт потушил сигарету. Пепельница была из сунского фарфора.[49] – Вы знакомы с Цу-янем?

– Встречался с ним пару раз. А что?

– Очень неплохой парень, хотя и входит в совет директоров «Струанз».

– Шанхаец?

– Да. Один из лучших. – Горнт поднял на него очень жесткий взгляд. – Не исключена возможность и дополнительной выгоды оттого, что вы будете иметь дело с нами, мистер Бартлетт. Насколько мне известно, финансы «Струанз» именно сейчас сильно рассредоточены. Данросс делает серьезную ставку на свой флот, в частности на два супербалкера, заказанных в Японии. Большая часть денег за первый из них должна быть выплачена в течение недели или около того. Ходят также серьезные слухи, что он собирается предложить условия приобретения «Эйшн пропертиз». Вы слышали об этой компании?

– Большой объем сделок по земельным участкам, недвижимость по всему Гонконгу.

– Это самая крупная компания, больше, чем его собственная «Кей-ай» – «Коулун инвестментс».

– «Коулун инвестментс» входит в «Струанз»? Я считал, что это отдельная компания.

– Официально – да, отдельная. Но Данросс – тайбань «Кей-ай»: тайбань у них всегда один.

– Всегда?

– Всегда. Это записано у них в уставе. Но Иэн переоценил свои возможности. Вскоре Благородный Дом может перестать быть таковым. У него сейчас очень мало наличности.

Бартлетт на секунду задумался.

– А почему вам не объединиться с другой компанией, скажем с «Эйшн пропертиз», и не поглотить «Струанз»? В Штатах я именно так бы и поступил, если бы не мог завладеть нужной мне компанией в одиночку.

– Вы именно это и собираетесь здесь проделать, мистер Бартлетт? – тут же спросил Горнт, сделав вид, что шокирован. – Завладеть «Струанз»?

– А что, это возможно?

Перед тем как ответить, Горнт внимательно посмотрел на потолок.

– Да, но вам потребуется партнер. Может, у вас это и получится с «Эйшн пропертиз», но я сомневаюсь. У их тайбаня, Джейсона Пламма, пороху не хватит. Вам нужны мы. Только у нас есть необходимые для этого проницательность, напористость, знания и желание. Тем не менее вам придется рисковать очень большой суммой денег. Наличными.

– Сколько?

Горнт открыто расхохотался:

– Я подумаю над этим. Сначала вы должны сказать, насколько серьезны ваши намерения.

– А если они серьезны, вы бы вошли в долю?

Горнт так же пристально посмотрел на него:

– Сначала мне нужно увериться, очень хорошо увериться в том, что ваши намерения серьезны. Не секрет, что я не выношу «Струанз» в целом и Иэна Данросса лично и хотел бы, чтобы их не существовало. Так что моя долговременная позиция вам уже известна. Вашей я не знаю. Пока.

– Предположим, мы овладеем «Струанз». Стоит ли игра свеч?

– О да, мистер Бартлетт. О да – да, это стоит того, – живо ответил Горнт, но потом его голос снова стал ледяным. – Но все же мне нужно знать, насколько серьезны ваши намерения.

– Я скажу об этом после встречи с Данроссом.

– Вы собираетесь предложить ему то же самое: вместе поглотить «Ротвелл-Горнт»?

– Моя цель, мистер Горнт, вывести «Пар-Кон» на международную арену. Возможно, вложить до тридцати миллионов долларов в целый ряд товаров, фабрик и складских помещений. Еще совсем недавно я даже и не слышал ни о «Струанз», ни о «Ротвелл-Горнт». Ни о вашей вражде.

– Очень хорошо, мистер Бартлетт, давайте на этом и остановимся. Что бы вы ни предприняли, это будет интересно. Будет интересно посмотреть, умеете ли вы держать нож.

Бартлетт непонимающе уставился на него.

– Это старинный китайский кулинарный термин, мистер Бартлетт. Вы умеете готовить?

– Нет.

– А я люблю это дело. Китайцы говорят, что очень важно правильно держать нож, что нельзя им пользоваться, пока этому не научишься. В противном случае можно порезаться и с самого начала все испортить. Вы не порежетесь?

– Держать нож, говорите? – ухмыльнулся Бартлетт. – Надо запомнить. Нет, готовить я не умею. Так и не пришлось научиться, а Кейси, черт возьми, тоже кулинар еще тот.

– Китайцы говорят, что ни одна цивилизация не сравнится с ними в трех искусствах: литературе, письме кистью и приготовлении пищи. Я склонен с ними согласиться. Вы любите вкусно поесть?

– Я нигде так вкусно не ел, как в одном ресторане под названием «Касале» на окраине Рима, на Виа Фламиниа.

– В таком случае хоть в этом наши мнения сходятся, мистер Бартлетт. «Касале» – один из моих любимых ресторанов.

– Туда меня однажды привела Кейси. Спагетти а-ля Аматриче, приготовленные аль денте, «на зуб», неразваренные, и бускетти[50] под бутылочку ледяного пива, а потом пикката[51] и еще пиво. Незабываемо.

Горнт улыбнулся:

– Может, отобедаете со мной, пока вы здесь? Могу тоже предложить а-ля Аматриче, думаю, что сравнение будет в мою пользу: готовится по тому же рецепту.

– С удовольствием.

– И бутылочку вальполичеллы[52] или великолепного тосканского вина.

– А я под пасту люблю пиво. Ледяное американское пиво из банки.

Горнт промолчал.

– Вы долго пробудете в Гонконге?

– Как получится, – не задумываясь, ответил Бартлетт.

– Прекрасно. Тогда поужинаем как-нибудь на следующей неделе? Во вторник или среду?

– Во вторник было бы замечательно, спасибо. Могу я взять с собой Кейси?

– Конечно. – Потом Горнт добавил, более категорично: – К тому времени вы, возможно, уже определитесь с тем, что собираетесь предпринять.

– А вы к тому времени поймете, умею ли я держать нож, – усмехнулся Бартлетт.

– Может быть. Но не забывайте об одном, мистер Бартлетт. Если мы когда-нибудь объединим наши силы для атаки на «Струанз» и начнем эту битву, выйти из нее без тяжелых потерь не будет уже никакой возможности. Действительно, очень тяжелых. Мне нужно быть уверенным. В конце концов, вы всегда можете уехать в США, чтобы зализать раны и вступить в бой когда-нибудь еще. Мы остаемся здесь, так что риски неравны.

– Но и добыча неравна. Вы получаете нечто бесценное, а для меня это не стоит и десяти центов. Вы станете Благородным Домом.

– Да, – произнес Горнт, прищурившись. Он потянулся, чтобы взять еще одну сигарету, а левой ногой нажал на потайную кнопку на полу под столом. – Давайте оставим все до втор…

Со щелчком включился интерком.

– Прошу прощения, мистер Горнт, мне перенести собрание совета директоров? – Это была его секретарша.

– Нет, – сказал Горнт. – Пусть подождут.

– Хорошо, сэр. Пришла мисс Рамуш. Вы не могли бы уделить ей несколько минут?

Горнт изобразил удивление.

– Минуточку. – Он взглянул на Бартлетта. – Мы закончили?

– Да. – Бартлетт тут же встал. – Договорились на вторник. Пусть до того времени все идет своим чередом. – Он повернулся, чтобы идти, но Горнт остановил его:

– Одну минуту, мистер Бартлетт. – А потом сказал в интерком: – Попросите ее зайти. – Выключив интерком, он встал. – Я рад, что мы с вами встретились.

Дверь отворилась, и вошла девушка. Ей было лет двадцать пять, и выглядела она впечатляюще: коротко остриженные черные волосы и миндалевидные глаза, несомненно, евразийка, одетая не по параду в линялые американские джинсы и рубашку.

– Привет, Квиллан, – сказала она с улыбкой, от которой в комнате стало теплее. По-английски она говорила с еле заметным американским акцентом. – Прошу простить за вторжение, только что вернулась из Бангкока и просто заскочила поздороваться.

– Рад, что ты зашла, Орланда. – Горнт улыбнулся Бартлетту, глядевшему на нее во все глаза. – Познакомься, это мистер Бартлетт из Америки. Орланда Рамуш.

– Привет, – сказал Бартлетт.

– Привет… О, Линк Бартлетт? Американский миллионер, который занимается контрабандой оружия? – усмехнулась она.

– Что?

– О, не надо так удивляться, мистер Бартлетт. В Гонконге все знают все: это лишь большая деревня.

– Серьезно, откуда вы узнали?

– Прочитала в утренней газете.

– Не может быть! Это случилось сегодня утром – в пять тридцать.

– Об этом сообщила газета «Фэй бао» – «Экспресс», – выходящая в девять утра, в колонке «В последний час». Эта газета издается на китайском языке, а китайцы знают все, что здесь происходит. Не беспокойтесь, газетами, издающимися на английском, эта новость будет подхвачена только к полуденному выпуску, не раньше, но примерно в этот благословенный час у вас на пороге могут появиться репортеры.

– Спасибо.

«Меньше всего хотелось бы, чтобы за мной гонялась эта проклятая пресса», – недовольно подумал Бартлетт.

– Не беспокойтесь, мистер Бартлетт, я не буду просить у вас интервью, хоть я и внештатный репортер китайской прессы. Я, вообще-то, умею держать язык за зубами. Правда, Квиллан?

– Абсолютно. Я за это поручусь, – подтвердил Горнт. – Орланда – человек абсолютно надежный.

– Конечно, если вы предложите интервью, я соглашусь. Завтра.

– Я подумаю.

– Гарантирую, я подам вас в самом лучшем виде!

– Китайцы действительно знают здесь обо всем?

– Конечно, – тут же ответила она. – Но гуйлао – иностранцы[53] – не читают китайских газет, кроме горстки старых спецов по Китаю, таких как Квиллан.

– А также всей особой разведслужбы, особого подразделения и полиции в целом, – добавил Горнт.

– И Иэна Данросса. – Она дотронулась до зубов кончиком языка.

– Он такой крутой? – спросил Бартлетт.

– О да. Ведь в нем течет кровь «Дьявола» Струана.

– Не понимаю.

– Поймете, если поживете здесь подольше.

После недолгого раздумья Бартлетт нахмурился:

– Вы тоже знали о винтовках, мистер Горнт?

– Только, что полиция пресекла попытку контрабанды оружия на борту «личного самолета американского миллионера, прилетевшего вчера вечером». Это сообщение тоже поместила сегодня утром китайская газета, которую я читаю, – «Син бао». – Горнт язвительно улыбался. – Это та же «Таймс», только на кантонском. У них это тоже было в колонке «В последний час». Но, в отличие от Орланды, я удивлен, что вас еще не перехватил кто-то из нашей английской прессы. Они здесь в Гонконге трудятся не покладая рук. И более усердны и расторопны, чем считает Орланда.

Бартлетт ощутил аромат ее духов.

– И все же я удивлен, что вы не упомянули об этом, мистер Горнт.

– А зачем? Какое отношение имеют эти винтовки к нашему возможному сотрудничеству? – хохотнул Горнт. – В худшем случае мы с Орландой навестим вас в тюрьме.

– Да, действительно, – засмеялась она.

– Вот уж спасибо! – Опять этот аромат. Бартлетт оставил в покое винтовки и сосредоточился на девушке. – Рамуш – испанская фамилия?

– Португальская. Из Макао. Мой отец работал в компании «Ротвелл-Горнт» в Шанхае, мать из Шанхая. Я росла в Шанхае до сорок девятого года, потом уехала в Штаты на несколько лет, окончила среднюю школу в Сан-Франциско.

– Вот как? А мой родной город – Эл-эй, Лос-Анджелес. Я окончил среднюю школу в Долине.

– Мне нравится Калифорния, – сказала она. – А как вам Гонконг?

– Я только что приехал, – ухмыльнулся Бартлетт. – И, похоже, уже наделал шуму.

Она засмеялась. Красивые белые зубы.

– Гонконг – место хорошее, если есть возможность уезжать отсюда каждый месяц или примерно через это время. Вам надо на выходные съездить в Макао: там все старинное, очень красиво, всего сорок миль отсюда, и паромное сообщение хорошее. Макао совсем не такой, как Гонконг. – Она повернулась к Горнту. – Еще раз прошу прощения, что прервала вас, Квиллан, хотела лишь поздороваться… – И повернулась, чтобы уйти.

– Нет, мы уже закончили – я как раз собирался уходить, – заторопился Бартлетт. – Спасибо еще раз, мистер Горнт. Увидимся во вторник, если не раньше… Надеюсь встретиться с вами снова, мисс Рамуш.

– Да, это было бы очень мило. Вот моя визитка: если дадите мне интервью, гарантирую хорошую прессу. – Она протянула руку, и, дотронувшись до нее, Бартлетт ощутил, какая она теплая.

Горнт проводил гостя до двери, закрыл ее, вернулся к столу и взял сигарету. Орланда поднесла ему спичку, задула ее, а потом уселась в кресло, где сидел Бартлетт.

– Приятный мужчина, – заметила она.

– Да. Но американец, недалекий и очень самоуверенный тип, с которого, может быть, понадобится сбить спесь.

– Ты хочешь, чтобы это сделала я?

– Возможно. Ты читала его досье?

– О да. Очень интересно, – улыбнулась Орланда.

– Ты не должна просить у него денег, – резко сказал Горнт.

– Айийя, Квиллан, неужели я такая дура? – столь же резко проговорила она, сверкая глазами.

– Прекрасно.

– Зачем ему понадобилось ввозить контрабандой оружие в Гонконг?

– Действительно, зачем, дорогая? Может, кто-то лишь использовал его.

– Должно быть, это и есть ответ на вопрос. Будь у меня столько денег, как у него, я не пошла бы на такую глупость.

– Да, – согласился Горнт.

– О, а как я тебе в роли репортера на вольных хлебах? Мне кажется, получилось очень здорово.

– Да, но не следует его недооценивать. Он не дурак. И очень хитер. Очень. – Горнт рассказал о «Касале». – Что-то многовато для совпадения. Должно быть, у него тоже составлено досье на меня, причем подробное. Не так много людей знает, что мне нравится это место.

– Может, я тоже фигурирую в досье.

– Возможно. Смотри, не попадись с этим твоим репортерством.

– А, брось ты, Квиллан, кто из тайбаней, кроме тебя и Данросса, читает китайские газеты? А если кто и читает, всего, что в них есть, не упомнишь. Я уже написала пару колонок… «Наш специальный корреспондент». Если он даст мне интервью, могу записать его. Не волнуйся. – Она пододвинула Горнту пепельницу. – Все прошло удачно, да? С Бартлеттом?

– Превосходно. Ты попусту растрачиваешь свой талант. Тебе надо сниматься в кино.

– Так поговори обо мне со своим приятелем, пожалуйста, прошу тебя, Квиллан. Чарли Ванг – крупнейший продюсер в Гонконге и многим тебе обязан. У него сейчас снимается столько фильмов, что… Мне нужен лишь один шанс… Я могла бы стать звездой! Пожалуйста!

– Почему бы и нет? – сухо сказал Горнт. – Но не думаю, что ты в его вкусе.

– Я под него подлажусь. Разве я не сыграла именно то, что ты хотел, с Бартлеттом? Ведь я оделась как надо, по-американски?

– Да-да, конечно. – Горнт посмотрел на нее. – Ты прекрасно бы ему подошла. Думаю, между вами могло бы возникнуть нечто более прочное, чем простое увлечение…

Она вся сосредоточилась:

– Что?

– Вы могли бы сойтись лучше, чем фрагменты китайской головоломки. У тебя прекрасный характер, подходящий возраст, ты красива, умна, образованна, восхитительна в постели, сообразительна, и у тебя достаточно американского налета, чтобы ему не нужно было напрягаться. – Горнт выпустил кольцо дыма. – Из всех известных мне дам ты единственная, кто стоит его денег. Да, вы составили бы прекрасную пару… он был бы очень хорош для тебя, а ты могла бы сделать его жизнь значительно более яркой. Верно?

– О да, – тут же загорелась она. – О да, я бы это сделала. – Она улыбнулась, потом нахмурилась. – А как же особа, что приехала с ним? У них один люкс на двоих в «Вик». Я слышала, она красавица. Как быть с ней, Квиллан?

Горнт слегка улыбнулся:

– Как докладывают мои шпионы, они не спят вместе, хотя и больше чем друзья.

Ее лицо вытянулось.

– Он не педик, нет?

Горнт рассмеялся. Сочным, раскатистым смехом.

– Я бы так с тобой не поступил, Орланда! Нет, уверен, что нет. У него просто какие-то странные договоренности с Кейси.

– А что это за договоренности?

Горнт пожал плечами.

– Но как же мне быть с ней? – снова спросила Орланда через некоторое время.

– Если Кейси Чолок мешает тебе, убери ее. Ты же умеешь показать коготки.

– Ты… Иногда ты мне совсем не нравишься.

– Мы оба реалисты, ты и я. Верно? – категорично заявил он. Почувствовав в его голосе жестокость, она встала и, наклонившись через стол, поцеловала его.

– Ты дьявол, – промолвила она, чтобы успокоить его. – Это в память о прежних временах.

Его рука очутилась у нее на груди, и он вздохнул, вспоминая, наслаждаясь через тонкий материал теплом ее тела.

– Айийя, Орланда, хорошие у нас были времена, верно?

Она стала его любовницей, когда ей исполнилось семнадцать. Он был у нее первым, и они оставались вместе почти пять лет. Так могло бы продолжаться и дальше, но однажды, когда он был в отъезде, она отправилась с молодым человеком в Макао, и ему доложили об этом. И он прекратил связь с ней. Раз и навсегда. Хотя у Горнта и Орланды уже была годовалая дочь.

– Орланда, – сказал он, когда она умоляла о прощении, – прощать не за что. Я раз десять говорил, что молодости нужна молодость и настанет день… Вытри слезы, выходи замуж за этого парня. Я дам тебе приданое и свое благословение… – Несмотря на все ее слезы, он остался тверд. – Мы будем друзьями, – уверял он, – и, когда будет нужно, я позабочусь о тебе…

На следующий день весь жар скрытой ярости он обратил на молодого человека, англичанина, мелкого клерка в «Эйшн пропертиз», и за месяц пустил его по миру.

– Это вопрос чести, – спокойно объяснил он.

– О, я знаю, я понимаю, но… что же мне теперь делать? – причитала она. – Завтра он уезжает в Англию и хочет, чтобы я ехала с ним и вышла за него замуж, но я не могу сейчас выходить замуж, у него нет ни денег, ни будущего, ни работы…

– Вытри слезы и отправляйся за покупками.

– Что?

– Да-да. Вот тебе подарок. – Он вручил ей билет первого класса до Лондона туда и обратно на самолет, которым молодой человек летел в туристическом классе. И тысячу фунтов хрустящими десятифунтовыми купюрами. – Накупи себе красивой одежды и сходи в театр. Для тебя забронирован номер в отеле «Коннот» на одиннадцать дней – тебе нужно будет только подписать счет, – дата возвращения подтверждена, так что желаю хорошо провести время и вернуться веселой и без проблем!

– О, спасибо, Квиллан милый, о, спасибо… Я так виновата. Ты меня прощаешь?

– Прощать не за что. Но если ты еще хоть раз заговоришь с ним или увидишься наедине… я навсегда перестану быть твоим другом и другом твоей семьи.

Она рассыпалась в благодарностях, сквозь слезы проклиная себя за глупость и призывая кары небесные на того, кто ее предал. На следующий день молодой человек пытался заговорить с ней и в аэропорту, и в самолете, и в Лондоне, но она лишь осыпала его проклятиями и посылала прочь. Она поняла, на чем покоится ее чашка риса. В тот день, когда она улетела из Лондона, молодой человек покончил жизнь самоубийством.

Узнав об этом, Горнт закурил хорошую сигару и пригласил ее на ужин в отель «Виктория энд Альберт» – канделябры, скатерть тонкого полотна, прекрасное столовое серебро, – а затем, когда он допил свой «наполеон», а она – мятный ликер, отослал ее одну домой, в квартиру, за которую по-прежнему платил. Он заказал еще коньяку и сидел, любуясь на огни гавани и Пик, упиваясь блаженством мести, величием жизни и вновь обретенным достоинством…

– Айийя, были у нас хорошие времена, – повторил Горнт, все так же желая ее, хотя не был с ней в постели с тех пор, как узнал про Макао.

– Квиллан… – начала она, тоже чувствуя на своей руке тепло его руки.

– Нет.

Ее глаза устремились к внутренней двери.

– Пожалуйста. Прошло уже три года, и никого не было…

– Благодарю тебя, но – нет. – Он отстранился и теперь держал ее за руки твердо, хоть и нежно. – Самое лучшее у нас уже было, – сказал он тоном знатока. – Я признаю только первую свежесть.

Она снова присела на край стола, угрюмо наблюдая за ним.

– Ты всегда выходишь победителем, да?

– В тот день, когда вы с Бартлеттом станете любовниками, ты получишь подарок, – спокойно пообещал он. – Если он возьмет тебя с собой в Макао и ты пробудешь там с ним открыто в течение трех дней, я куплю тебе новый «ягуар». Если он предложит тебе выйти за него, то в качестве свадебного подарка ты получишь квартиру со всем, что в ней есть, и дом в Калифорнии.

У нее даже дыхание перехватило, и она улыбнулась восторженно.

– Модели Экс-кей-и, черного цвета, Квиллан, о, это было бы великолепно! – Потом ее счастья как не бывало. – Что в нем такого? Почему он так важен для тебя?

Он лишь молча смотрел на нее.

– Прошу прощения, виновата, я не должна была спрашивать. – Она задумчиво достала сигарету, прикурила и, перегнувшись через стол, подала ему.

– Спасибо, – поблагодарил он, с наслаждением глядя на изгиб ее груди и в то же время слегка печалясь, что подобная красота так преходяща. – О, кстати, не хотелось бы, чтобы Бартлетт узнал о нашей договоренности.

– И мне не хотелось бы. – Вздохнув, она выдавила из себя улыбку. Потом поднялась и пожала плечами. – Айийя, все равно это не продолжалось бы у нас долго. С Макао или без Макао. Ты бы изменился – тебе бы наскучило, у мужчин вечно такая история.

Она поправила макияж и рубашку, послала ему воздушный поцелуй и вышла. Он долго смотрел на закрывшуюся дверь, потом улыбнулся и потушил поданную ею сигарету, так ни разу и не затянувшись: не хотел вымазаться в помаде. Закурил новую и стал мурлыкать какой-то мотивчик.

Он был доволен. «Отлично. Теперь посмотрим, мистер Нахальный и Самоуверенный, Чертов Янки Бартлетт, теперь посмотрим, как ты удержишь этот нож. Паста с пивом – надо же!»

Горнт вдохнул еще витающий в кабинете аромат духов, и на мгновение нахлынули воспоминания о том, каково им было с Орландой в постели. «Тогда она была молода, – напомнил он себе. – Слава богу, не существует приплат за молодость или красоту, и замену найти легко: один телефонный звонок или стодолларовая купюра».

Он снял трубку и набрал специальный частный номер, радуясь, что Орланда больше китаянка, чем европейская женщина. Китайцы такие практичные.

После гудка донесся бодрый голос Пола Хэвегилла:

– Да?

– Пол, это Квиллан. Как дела?

– Привет, Квиллан. Ты, конечно, знаешь, что в ноябре банк возглавит Джонджон?

– Да. Очень жаль.

– Проклятье. Я думал, утвердят меня, а совет директоров выбрал Джонджона. Вчера вечером об этом объявили официально. Опять Данросс, его клика и их чертовы акции. Как прошла встреча у тебя?

– Наш американец рвется в бой, как я и говорил. – Горнт глубоко затянулся, стараясь не выдать волнения. – Как насчет небольшой специальной акции до передачи полномочий?

– Что ты задумал?

– Ты уходишь в конце ноября?

– Да. После двадцати трех лет службы. Но жалеть об этом не буду.

«Я тоже, – подумал довольный Горнт. – Ты уже подустарел и чертовски консервативен. В твою пользу лишь ненависть к Данроссу».

– Почти четыре месяца. Получается, у нас уйма времени. У тебя, меня и нашего американского друга.

– Что ты задумал?

– Помнишь, я предлагал гипотетический «план игры» под названием «Конкуренция»?

Хэвегилл задумался.

– Это как перекупить или уничтожить банк-конкурент, да? Ну и что?

– Скажем, кто-то стряхнул с этого плана пыль, внес кое-какие изменения и нажал кнопку ВКЛ… два дня назад. Скажем, кто-то знал, что Данросс и остальные будут голосовать против тебя, и хотел бы отомстить. «Конкуренция» сработает прекрасно.

– Не вижу смысла. Какой прок нападать на «Блэкс»? – Банк Лондона, Кантона и Шанхая был основным конкурентом «Виктории». – Никакого.

– А если, скажем, цель другая, Пол?

– Кто?

– Я заеду в три и объясню.

– Кто?

– Ричард. – Ричард Кван контролировал банк «Хо-Пак» – среди множества китайских банков Гонконга этот был одним из крупнейших.

– Господи боже! Но ведь это… – Последовала долгая пауза. – Квиллан, ты действительно начал «Конкуренцию»… задействовал этот план?

– Да, но об этом никто не знает, кроме тебя и меня.

– Но как этот план ударит по Данроссу?

– Объясню попозже. Иэн сможет выполнить свои обязательства по новым судам?

Последовала пауза, и Горнт это отметил.

– Да.

– Да, но что?

– Но я уверен, что у него все будет в порядке.

– Какие еще проблемы у Данросса?

– Извини, но это уже будет неэтично.

– Конечно. Давай я выражусь по-другому, – многозначительно произнес Горнт. – Скажем, их лодку слегка качнули. А?

На этот раз пауза была длиннее.

– Если выбран нужный момент, их, да и любую другую компанию, даже твою, может утопить самая незначительная волна.

– Но не банк «Виктория».

– О нет.

– Прекрасно. Увидимся в три. – Горнт повесил трубку и снова вытер лоб в невероятном возбуждении. Затушив сигарету, он сделал быстрый подсчет, закурил другую, потом набрал номер. – Чарльз, это Квиллан. Занят?

– Нет. Чем могу быть полезен?

– Мне нужен баланс. – Слово «баланс» служило для этого поверенного сигналом, по которому он звонил восьми подставным лицам, а те должны были тайно покупать или продавать на бирже по поручению Горнта, чтобы нельзя было найти концов. Предполагалось, что все акции и все деньги будут проходить только через руки поверенного и ни подставные лица, ни брокеры не должны знать, для кого совершаются эти сделки.

– Баланс будет. Какого рода, Квиллан?

– Хочу играть на понижение. – Имелось в виду, что он продает акции, которыми не владеет, в расчете на то, что они будут дешеветь. Если акции на самом деле шли вниз, он получал разницу в цене до того момента, когда бумаги нужно было выкупить, – в Гонконге этот промежуток времени составлял максимум две недели. Конечно, если расчет оказывался неверен и акции шли вверх, приходилось выплачивать разницу.

– Какие акции и сколько?

– Сто тысяч «Хо-Пак»…

– Господи…

– …столько же после начала торгов завтра и еще двести тысяч в течение дня. Позже дам дальнейшие инструкции.

На другом конце провода повисло изумленное молчание.

– Вы сказали, «Хо-Пак»?

– Да.

– Завтра потребуется время, чтобы занять столько акций. Господи боже, Квиллан, четыреста тысяч?

– Пока ты этим занимаешься, возьми еще сотню. Чтобы было ровно полмиллиона.

– Но… но «Хо-Пак» – «голубая фишка».[54] Голубее не бывает. Они годами не снижались.

– Да.

– Ты что-нибудь слышал?

– Ходят слухи, – серьезно произнес Горнт, а про себя усмехнулся. – Как насчет ланча пораньше, поедим в клубе?

– Хорошо, буду.

Горнт положил трубку, потом набрал еще один частный номер.

– Да?

– Это я, – осторожно проговорил Горнт. – Ты один?

– Да. И?

– На встрече янки предложил рейд.

– Айийя! И?

– И Пол тоже за. – Преувеличение далось без труда. – Абсолютная тайна, конечно. Я только что с ним разговаривал.

– Тогда я тоже за. При условии, что получаю контроль над судами «Струанз», управление их собственностью в Гонконге и сорок процентов их земельной собственности в Таиланде и Сингапуре.

– Ты шутишь!

– Чтобы уничтожить их, не стоит мелочиться. Так ведь, старина?

До Горнта донесся издевательский аристократический смешок. За это он терпеть не мог Джейсона Пламма.

– Ты же любишь его не больше, чем я, – поддел Горнт.

– Ах, но ведь я буду тебе нужен – я и мои особые друзья. Даже с Полом – займет он выжидательную позицию или нет – без меня и моих связей у вас с этим янки ничего не получится.

– А зачем еще я говорю с тобой?

– Послушай, я ведь не прошу кусок от пирога этого американца.

– А это тут при чем? – Горнт старался говорить спокойно.

– Я тебя знаю. О да. Я тебя знаю, старина.

– И сейчас знаешь?

– Да. Ты не станешь довольствоваться тем, что просто уничтожишь нашего «друга», ты захочешь весь пирог.

– И сейчас захочу?

– Да. Ты слишком долго хотел сделать заявку на американском рынке.

– Ты тоже.

– Нет. Мы-то знаем, с какого края поджаривается наш тост. Плетемся сзади – и довольны. Нам хватает Азии. Мы не хотим стать чем-то благородным.

– Неужто?

– Нет. Значит, по рукам?

– Нет, – отрезал Горнт.

– Тогда я полностью отказываюсь от судов. Вместо этого возьму иэновскую «Коулун инвестментс», их мощности в аэропорту Кай-Так и сорок процентов их земельной собственности в Таиланде и Сингапуре, а еще двадцать пять процентов «Пар-Кон» и три места в совете директоров.

– Шел бы ты!

– Предложение действительно до понедельника.

– Которого понедельника?

– Следующего понедельника.

– Цзю ни ло мо на все твои понедельники!

– И на твои! Делаю последнее предложение. «Коулун инвестментс» и мощности в Кай-Так полностью, тридцать пять процентов всей земельной собственности в Таиланде и Сингапуре и десять процентов пирога янки с тремя местами в совете директоров.

– Это все?

– Да. Повторяю: предложение в силе до следующего понедельника. И не думай, что тебе удастся мимоходом сожрать и нас.

– Ты что, свихнулся?

– Говорил уже: я тебя знаю. По рукам?

– Нет.

Снова мягкий, злобный смешок.

– До понедельника, до следующего понедельника. Этого времени достаточно, чтобы ты принял решение.

– Увидимся сегодня вечером на приеме у Иэна? – многозначительно спросил Горнт.

– Ты сбрендил! Я не пошел бы, даже если… Господи боже, Квиллан, ты на самом деле собираешься принять приглашение? Лично?

– Вообще-то, я не собирался, но теперь думаю пойти. Не хочу пропустить, может быть, последний великосветский прием последнего тайбаня «Струанз»…

Глава 7

12:01

В зале заседаний совета директоров для Кейси все складывалось по-прежнему непросто. Они не хотели клевать ни на одну из предложенных приманок. Беспокойство росло, и сейчас, ожидая, она чувствовала накатывающую волну неуместного страха.

Филлип Чэнь что-то машинально чертил, думая о своем. Линбар возился с бумагами, Жак де Вилль задумчиво разглядывал ее. Эндрю Гэваллан закончил записывать последние названные ею цифры и со вздохом поднял глаза.

– Очевидно, что это должно быть совместно финансируемое предприятие, – раздраженно проговорил он. От подскочившего напряжения в зале стало светлее, и Кейси еле сдержала ликование, когда он добавил: – Сколько готов вложить во всю сделку «Пар-Кон» при совместном финансировании?

– Денежное покрытие должны обеспечить восемнадцать миллионов американских долларов в этом году, – тут же ответила она, с удовольствием отметив, что все при этом постарались скрыть изумление.

Согласно опубликованным в прошлом году данным, стоимость чистых активов «Струанз» составляла почти двадцать восемь миллионов, и они с Бартлеттом отталкивались в своем предложении именно от этой цифры…

– Сделай первое предложение на двадцать миллионов, – сказал Линк. – При двадцати пяти они должны оказаться у тебя на крючке, и это будет замечательно. Для нас очень важно совместное финансирование, но предложение об этом должно исходить от них.

– Но взгляни на их баланс, Линк. Точно не скажешь, какова на самом деле стоимость их чистых активов. Истинная цифра может отклоняться миллионов на десять в ту и другую сторону, возможно и больше. Мы не знаем, насколько они на самом деле сильны… или слабы. Взгляни на этот пункт: четырнадцать миллионов семьсот тысяч удержаны в дочерних компаниях. Что это за дочерние компании, где они находятся и для чего? А вот еще: семь миллионов четыреста тысяч переведены в…

– Ну так и что, Кейси? Значит, будет тридцать миллионов вместо двадцати пяти. Наша прикидка остается в силе.

– Да, но как у них ведется бухгалтерский учет… Боже мой, Линк, позволь мы себе лишь один процент всего этого в Штатах, нас взяла бы за задницу СЕК[55] и мы оказались бы в тюрьме лет на пятьдесят.

– Да. Но их законам это не противоречит, в том-то и заключается основная причина выхода на Гонконг.

– Двадцать для начала многовато.

– Решать тебе, Кейси. Не забывай только, что в Гонконге мы играем по гонконгским правилам, лишь бы это было в рамках закона. Я хочу поучаствовать в их игре.

– Зачем? И только не говори «для моего, черт возьми, удовольствия».

Линк рассмеялся.

– Хорошо, тогда для твоего, черт возьми, удовольствия. Только заключи сделку со «Струанз»!..

В зале повысилась влажность. Хотелось взять салфетку, но Кейси не двигалась: боялась спугнуть их и делала вид, что спокойна. Молчание нарушил Гэваллан:

– Когда мистер Бартлетт сможет подтвердить предложение восемнадцати миллионов… если мы будем согласны?

– Я подтверждаю это предложение, – любезно проговорила она, проглотив оскорбление. – Я уполномочена при заключении сделки оперировать суммами до двадцати миллионов без консультации с Линком или его советом директоров. – Она нарочно давала им пространство для маневра. Затем с невинным видом добавила: – Значит, мы договорились? Прекрасно. – И стала перекладывать бумаги. – Следующее: я хотела бы…

– Минуточку. – Гэваллан оказался застигнут врасплох. – Я… э-э… восемнадцать – это… В любом случае мы должны представить тайбаню весь пакет.

– О, я считала, что мы ведем переговоры на равных, – сказала она, изобразив удивление, – что вы, господа, все четверо, имеете те же полномочия, что и я. Наверное, в будущем мне лучше говорить непосредственно с мистером Данроссом.

Эндрю Гэваллан покраснел.

– Последнее слово за тайбанем. Во всем.

– Очень рада это слышать, мистер Гэваллан. Мое же последнее слово – двадцать миллионов, и не более того. – Она широко улыбнулась им. – Очень хорошо, передайте это предложение вашему тайбаню. А пока, может быть, определимся со сроком его рассмотрения?

Снова молчание.

– Какие у вас предложения? – спросил Гэваллан, поняв, что попал в ловушку.

– Самый минимальный срок. Я не знаю, как быстро вы любите работать.

– Почему бы нам не отложить ответ на этот вопрос до окончания ланча, Эндрю? – предложил Филлип Чэнь.

– Да, прекрасная идея.

– Не возражаю, – сказала Кейси.

«Я сделала свое дело, – думала она. – Я договорилась на двадцать миллионов, хотя могло быть и тридцать, и это притом, что они мужчины, знающие толк в бизнесе, взрослые люди, а меня считают неискушенной. Но теперь-то я получу свои „отвальные“. Боже милостивый на небесах, сделай так, чтобы эта сделка состоялась, потому что потом я получу свободу. Навсегда.

Свободу, и что я с ней буду делать?

Не бери в голову. Об этом подумаем позже».

Она услышала свой голос, продолжавший в том же духе:

– Может, мы рассмотрим подробнее, каким образом вы хотели бы получить эти восемнадцать миллионов и…

– Восемнадцать миллионов вряд ли нас устроят, – вмешался Филлип Чэнь, и ложь далась ему без труда. – Существуют ведь самые разные дополнительные расходы…

Кейси поторговалась, как прекрасный переговорщик, позволила подвинуть себя до двадцати миллионов и потом с явным нежеланием согласилась:

– Вы, джентльмены, исключительно деловые люди. Хорошо, двадцать миллионов. – Заметив, как они старательно гонят с лица улыбку, она рассмеялась про себя.

– Прекрасно. – Гэваллан остался очень доволен.

– Ну а какой вы представляете корпоративную структуру нашего совместного предприятия? – Ей не хотелось ослаблять давление. – Конечно, при условии одобрения сделки вашим тайбанем – прошу прощения, самим Тайбанем. – Степень смирения, с какой она поправилась, была именно той, что надо.

Гэваллан с раздражением смотрел на нее: ну почему на ее месте не мужчина?!

«Тогда я мог бы сказать „хрена тебе лысого“ или „шел бы ты облегчиться в свою шляпу“, и мы бы вместе посмеялись, потому что и ты, и я знаем: всегда так или иначе нужно получать одобрение у тайбаня – вышестоящего, будь то Данросс, Бартлетт, совет директоров или собственная жена. Да, и будь ты мужчиной, в зале заседаний совета директоров не витала бы такая, черт побери, сексуальность, которая здесь никак не уместна. Господи Иисусе, будь ты старая перечница, может, все шло бы по-другому, но, проклятье, такая девочка, как ты?

И что за дьявол вселяется в американских женщин? Скажите ради Христа, почему они не остаются там, где должны быть, и не довольствуются тем, в чем они великие мастерицы? Какая глупость!

А какая глупость так поспешно предлагать финансирование, и тем более глупо давать нам еще два миллиона, когда, вероятно, на все про все хватило бы и десяти. Боже мой, будь ты чуть терпеливее, эта сделка получилась бы гораздо более выгодной для тебя! В этом и беда с вами, американцами: нет у вас ни такта, ни терпения, ни вкуса, и вы ничего не смыслите в искусстве ведения переговоров, а вам, милая леди, вам слишком не терпится утвердиться. Зато теперь я знаю, на чем с вами можно сыграть».

Он бросил взгляд на Линбара Струана, который тайком пялился на Кейси, ожидая, что Гэваллан, или Филлип, или Жак продолжат. «Когда стану тайбанем, я тебя обломаю, малыш Линбар. Или обломаю, или сделаю из тебя человека, – мрачно думал Гэваллан. – Тебя нужно выпихнуть в мир, чтобы ты пожил самостоятельно, чтобы сам о себе заботился, полагался лишь на собственные силы, а не на свое имя или наследие. Да-да, нагрузить тебя работой, чтобы ты вымотался и чуть поостудил свое ян: чем быстрее ты снова женишься, тем лучше».

Он перевел взгляд на Жака де Вилля, который улыбнулся ему.

«Ах, Жак, – беззлобно думал он, – ты мой главный противник. По обыкновению, говоришь мало, все подмечаешь, много думаешь. Жесткий, упрямый и придирчивый, если нужно. Ну и какого ты мнения об этой сделке? Может, я что-нибудь упустил? Что подсказывает твой практичный ум парижского юриста? Ага, но как она тебя обыграла, отбив подачу насчет ее носика, а?

Я тоже не прочь затащить ее в постель, – рассеянно размышлял он, зная, что Линбар и Жак хотят того же. – Конечно – а кто бы отказался?

Ну а ты, Филлип Чэнь?

О нет. Это не про тебя. Тебе нравятся совсем молоденькие, да еще такие, что умеют ублажать позатейливей, если в слухах есть хоть доля правды, хейя?»

Он снова посмотрел на Кейси. На ее лице читалось нетерпение. «Ты не похожа на лесбиянку, – тяжело вздохнул он про себя. – Или это еще одна твоя слабость? Боже, какое ужасное это было бы расточительство!»

– Совместное предприятие должно быть образовано по законам Гонконга, – начал он.

– Да, конечно. Есть…

– Каким именно образом, нам сможет сообщить фирма «Симс, Доусон и Дик». Я договорюсь о встрече на завтра или послезавтра.

– В этом нет необходимости, мистер Гэваллан. У меня уже есть предварительные предложения, составленнные ими – гипотетически и конфиденциально, конечно, – на случай, если мы решим заключить сделку.

– Что? – Они остолбенело смотрели, как она достает пять экземпляров сокращенного контракта и вручает каждому.

– Я выяснила, что они ваши адвокаты, – бодро продолжала Кейси. – Поручила нашим людям проверить, что они собой представляют. Мне сказали, что лучше их никого нет, так что они нас устраивают. Я попросила их рассмотреть возможные условия – как ваши, так и наши. Что-нибудь не так?

– Нет. – Гэваллан вдруг пришел в ярость оттого, что собственные юристы не поставили их в известность о запросах «Пар-Кон». Он стал внимательно изучать документ.

«Цзю ни ло мо на эту проклятую Кейси – как бишь ее фамилия? – думал взбешенный таким унижением Филлип Чэнь. – Пусть увянет, и навсегда иссохнет, и покроется пылью твоя „золотая ложбинка“ за такие отвратительные, наглые манеры и непристойные, неподобающие женщине привычки!

Боже, оборони нас от американских женщин!

Айийя, Линкольну Бартлетту влетит в копеечку то, что он осмелился подсунуть нам эту… эту тварь, – пообещал про себя Филлип. – Как он только посмел!»

Тем не менее сумма предлагаемой сделки произвела на него ошеломляющее впечатление.

«В течение ближайших нескольких лет это может принести по меньшей мере сто миллионов американских долларов, – прикидывал он, и голова шла кругом. – Это даст Благородному Дому стабильность, которая ему так необходима.

О благословенный день, – радовался он. – Да еще совместное финансирование на условиях доллар за доллар. Невероятно! Какая глупость предоставлять нам это так сразу и не требовать взамен даже крохотной уступки. Глупость, но что еще ожидать от глупой женщины? Айийя, Тихоокеанский пояс поглотит все, что мы сможем производить из полиуретановой пены: упаковочные, строительные, изоляционные материалы, постельные принадлежности. Одна фабрика здесь, одна на Тайване, одна в Сингапуре, одна в Куала-Лумпуре и последняя, предположительно, в Джакарте. Мы заработаем миллионы, десятки миллионов. А это агентство по лизингу компьютеров. Ну почему при аренде эти дураки предлагают цены на десять процентов ниже прайс-листа Ай-би-эм, а еще минус наши комиссионные, семь с половиной процентов? Поторговались бы немного, и мы рады были бы согласиться на пять. К следующим выходным я смогу продать три штуки в Сингапур, один здесь, один в Куала-Лумпур и один этому пирату-судовладельцу в Индонезию, наварив шестьдесят семь тысяч пятьсот долларов чистой прибыли на каждом или, получается, четыреста пять тысяч за шесть звонков по телефону. Что же касается Китая…

Что же касается Китая…

О все боги, большие, малые и очень маленькие, помогите заключить эту сделку, и я пожертвую на новый храм, на целый собор на Тайпиншане,[56] – обещал он в пылу страсти. – Если Китай отменит некоторые ограничения или даже немного ослабит их, мы сможем удобрять рисовые поля в провинции Гуандун, а потом и во всем Китае, и в течение следующих двенадцати лет эта сделка будет означать десятки сотен миллионов долларов – американских долларов, не гонконгских!»

Размышления обо всей этой прибыли его умиротворили.

– Думаю, данное предложение может стать основой для дальнейшего обсуждения, – сказал он, закончив читать. – Не правда ли, Эндрю?

– Да. – Гэваллан положил письмо на стол. – Я позвоню им после ланча. Когда мистеру Бартлетту… и вам, конечно… будет удобно встретиться?

– Сегодня во второй половине дня – чем скорее, тем лучше, – или в любое время завтра, но Линка не будет. Всеми деталями занимаюсь я – это моя работа, – бодро проговорила Кейси. – Он определяет политику и официально подпишет окончательные документы после того, как я их согласую. В этом ведь заключается функция главнокомандующего, верно? – Она оглядела их, улыбаясь во весь рот.

– Я договорюсь о встрече и оставлю сообщение у вас в отеле, – продолжал Гэваллан.

– Может, определимся прямо сейчас и закончим с этим?

Гэваллан с недовольным выражением лица глянул на часы. «Почти что ланч, слава богу».

– Жак, ты как завтра?

– Лучше с утра, чем после полудня.

– И для Джона тоже, – сказал Филлип Чэнь.

Гэваллан поднял трубку и набрал номер:

– Мэри? Позвоните Доусону и назначьте встречу на завтра, на одиннадцать, с участием мистера де Вилля, мистера Джона Чэня и мисс Кейси. У них в офисе. – Он положил трубку. – Жак и Джон Чэнь занимаются у нас всеми корпоративными вопросами. Джон поднаторел в американских делах, а Доусон – спец по своим. Я пришлю за вами машину в десять тридцать.

– Спасибо, но вам нет нужды беспокоиться.

– Как вам будет угодно, – вежливо откликнулся он. – Вероятно, сейчас самое время прерваться на ланч.

– У нас есть еще четверть часа, – сказала Кейси. – Может, обсудим, каким бы вам хотелось видеть порядок финансирования с нашей стороны? Или, если хотите, можно послать за сэндвичами и работать без перерыва.

Все оторопело уставились на нее:

– Работать во время ланча?

– Почему бы нет? Так давно уже принято в Америке.

– Слава богу, здесь так не принято, – сообщил Гэваллан.

– Да, – сердито бросил Филлип Чэнь.

Она ощущала, как над ней гнетущей пеленой нависло общее неодобрение, но ей было наплевать. «Идите вы все, – выругалась она мысленно, но тут же заставила себя пересмотреть позиции. – Послушай, идиотка, не позволяй этим сукиным сынам достать тебя!»

– Если вы хотите прерваться на ланч, я не возражаю.

– Прекрасно, – просиял Гэваллан, и остальные облегченно вздохнули. – Ланч начинается в двенадцать сорок. Перед этим вам, наверное, хотелось бы попудрить носик.

– Да, благодарю вас. – Она понимала: им хочется сплавить гостью, хоть ненадолго, чтобы обсудить ее, а потом и сделку.

«Должно бы быть наоборот, – подумала она, – но не будет. Нет. Будет так же, как всегда: они станут спорить, кто первым добьется успеха. Но никому из них надеяться не на что, потому что сейчас я не хочу никого из них, каким бы по-своему привлекательным ни казался каждый. Эти мужчины ничуть не отличаются от всех, кого я знаю: они хотят не любви, им нужен лишь секс.

Линк – исключение.

Не думай о Линке, и о том, как сильно ты любишь его, и о том, как отвратно прошли все эти годы. Отвратно и восхитительно.

Помни о данном обещании.

Я не буду думать о Линке и любви.

Не буду до моего дня рождения, а до него осталось девяносто восемь дней. На девяносто восьмой день заканчивается седьмой год, и благодаря моему милому к этому времени у меня будут „отвальные“, и мы станем по-настоящему равны, и с Божьей помощью у нас будет этот Благородный Дом. Станет ли он моим свадебным подарком ему? Или его подарком мне?

Или прощальным подарком».

– Где комната для дам? – Она встала, все поднялись следом и теперь возвышались над ней, кроме Филлипа Чэня – она была выше его на целый дюйм, – и Гэваллан объяснил ей, как пройти в дамскую комнату.

Линбар Струан распахнул перед гостьей дверь и закрыл за ней. Потом ухмыльнулся:

– Спорю на тысячу, у тебя ничего не выйдет, Жак.

– Еще одна тысяча, – подхватил Гэваллан. – И десять, что не получится у тебя, Линбар.

– Принято, – откликнулся Линбар. – При условии, что она пробудет здесь месяц.

– Что-то не те уже у тебя темпы, а, старина? – сказал Гэваллан, а потом обратился к Жаку: – Ну как?

Француз улыбнулся:

– Двадцать за то, что тебе, Эндрю, никогда не завлечь такую даму в постель. Равно как и тебе, бедный малыш Линбар. Пятьдесят за это против твоей лошади.

– Мне моя кобылка нравится, клянусь Господом. У Ноубл Стар большие шансы победить. Она лучшая в нашей конюшне.

– Пятьдесят.

– Сто, и я подумаю.

– Настолько мне не нужна ни одна лошадь, – снова улыбнулся Жак, глядя на Филлипа Чэня. – Что ты думаешь, Филлип?

Филлип Чэнь встал:

– Думаю, поеду-ка я на ланч домой и предоставлю вас, жеребцов, вашим мечтаниям. Забавно, однако, что все вы спорите на то, что ничего не получится у других, а не на то, что получится у кого-то из вас.

Они снова рассмеялись.

– Глупо давать нам что-то дополнительно, а? – сказал Гэваллан.

– Сделка – просто фантастика, – воскликнул Линбар Струан. – Господи, дядя Филлип, просто фантастика!

– Как и ее derrière,[57] – добавил де Вилль тоном знатока. – А, Филлип?

Филлип Чэнь добродушно кивнул и вышел. Но, увидев входящую в дамскую комнату Кейси, подумал: «Айийя, кому вообще нужен такой большой кусок?»

Войдя в туалет, Кейси изумленно огляделась. Вокруг чистота, но запах такой, будто никто за собой не смывает, да еще ведра наставлены одно на другое, некоторые с водой. Из-за лужиц расплесканной воды кафельный пол казался грязным. «Я слышала, что гигиена у англичан не на высоте, – с отвращением подумала она, – но чтобы здесь, в Благородном Доме? Уф! Поразительно!»

Она зашла в одну из кабинок, скользя на мокром полу. Закончив свои дела, нажала на ручку. Никакого эффекта. Она нажала еще раз и еще, но ничего так и не произошло. Выругавшись, она подняла крышку сливного бачка. Он был сухой и ржавый. В раздражении она открыла дверную задвижку, подошла к раковине и открыла кран. Вода не полилась.

«Что здесь вообще происходит? Могу поспорить, эти ублюдки нарочно послали меня сюда!»

Она нашла чистые полотенца для рук, неумело вылила ведро воды в раковину, расплескав немного, помыла руки и вытерла их, разозлившись из-за того, что намочила туфли. Потом вдруг вспомнила, взяла еще одно ведро и опорожнила его в унитаз. Третье ведро пришлось использовать, чтобы снова помыть руки. Уходя, она чувствовала себя так, будто вся измаралась.

«Наверное, что-то случилось с этой проклятой трубой, а водопроводчик придет только завтра. Черт бы побрал все эти водопроводы! Успокойся, – сказала она себе. – Ты начнешь делать ошибки».

Коридор был устелен изящными китайскими шелковыми коврами, а стены увешаны картинами маслом с изображениями клиперов и китайских пейзажей. Подойдя к залу совета директоров, она услышала приглушенные голоса и смех – так смеются после скабрезной шутки или непристойного высказывания. Она знала, что стоит открыть дверь, как атмосфера добродушного подшучивания и товарищества исчезнет и снова повиснет неловкое молчание.

Она отворила дверь, и все встали.

– У вас что-то с водопроводом? – спросила она, еле сдерживаясь.

– Нет, не думаю, – удивился Гэваллан.

– Так вот: воды нет. Разве вы не знали?

– Конечно нет… О! – осекся он. – Вы же остановились в «Ви энд Эй», так что… Неужели вам никто не сказал о перебоях с водой?

Они заговорили все сразу, но Гэваллан перебил всех:

– У «Ви энд Эй» своя система водоснабжения – как и у пары других отелей, – а для остальных вода подается только четыре часа каждый четвертый день, так что приходится пользоваться ведрами. Мне и в голову не пришло, что вы не знаете. Прошу прощения.

– Как же вы управляетесь? Каждый четвертый день?

– Да. Четыре часа, с шести до восьми утра, а потом с пяти до семи вечера. Ужасно неудобно, потому что, конечно, приходится набирать воду на четыре дня. В ведра, ванную, куда только можно. Ведер не хватает: воду дадут только завтра. Боже мой, у вас ведь там была вода, да?

– Да, но… Вы хотите сказать, что водопровод не работает? Везде? – Она никак не могла в это поверить.

– Да, – терпеливо подтвердил Гэваллан. – Кроме этих четырех часов каждый четвертый день. Но вам в «Ви энд Эй» беспокоиться нечего. Отель стоит прямо на набережной и может пополнять свои резервуары с лихтеров – воду, конечно, приходится покупать.

– Значит, вы не можете принять душ или помыться?

– На такой жаре через три дня все порядком засаливаются, но, по крайней мере, труба для всех одна. И потом, это тренировка на выживание, когда перед уходом ты должен убедиться, что остается еще полное ведро.

– Я понятия не имела. – Она в ужасе вспомнила, что вылила целых три ведра.

– Наши резервуары пусты, – объяснил Гэваллан. – В этом году почти не было дождей, прошлый год тоже выдался без осадков. Чертовски неудобно, но что поделаешь. Это жизнь, и приходится мириться. Джосс.

– Откуда вы тогда берете воду?

Они тупо уставились на нее:

– Из Китая, конечно. Ее подают по трубопроводу через границу на Новые Территории или привозят в танкерах с реки Чжуцзян. По соглашению с Пекином правительство только что зафрахтовало флотилию из десяти танкеров, которые ходят вверх по Чжуцзян. Таким образом, мы получаем около десяти миллионов галлонов[58] в день. На этот год фрахт обойдется правительству в сумму порядка двадцати пяти миллионов. В субботней газете писали, что потребление воды у нас сократилось до тридцати миллионов галлонов в день на все население, которое насчитывает три с половиной миллиона человек, и это включая промышленное использование. Говорят, у вас в стране один человек использует сто пятьдесят галлонов в день.

– Это касается всех? Четыре часа каждый четвертый день?

– Мы пользуемся ведрами даже в Большом Доме. – Гэваллан снова пожал плечами. – Но у тайбаня есть одно местечко в Шек-О[59] со своим колодцем. Когда нас приглашают, мы собираемся там всей оравой, чтобы смыть грязь.

Она снова вспомнила про свои три ведра. «Господи, неужели я вылила всю воду? Не помню, осталось ли еще сколько-нибудь».

– Думаю, мне еще многому придется поучиться, – сказала она.

«Да, – подумали все. – Да, черт побери, придется».

* * *

– Тайбань?

– Да, Клаудиа? – ответил Данросс в интерком.

– На встрече с Кейси только что объявлен перерыв на ланч. Мастер Эндрю на линии четыре. Мастер Линбар поднимается к вам.

– Попросите его подойти после ланча. Есть новости о Цу-яне?

– Нет, сэр. Самолет приземлился по расписанию, в восемь сорок. В тайбэйском офисе его нет. На квартире тоже. Постараюсь дозвониться, конечно. Вот еще что. Мне сейчас был занятный звонок, тайбань. Похоже, утром мистер Бартлетт ездил в компанию «Ротвелл-Горнт» и встречался лично с мистером Горнтом.

– Вы уверены? – Он вдруг ощутил, как внутри все похолодело.

– Да, вполне.

«Ублюдок, – подумал Данросс. – Или он хочет, чтобы я знал об этом?»

– Спасибо. – Пока он оставил этот вопрос на потом, но был рад, что ему дали знать. – В субботу можете поставить тысячу долларов на любую лошадь.

– О, благодарю вас, тайбань.

– За работу, Клаудиа! – Он нажал на клавишу линии четыре. – Да, Эндрю? Как сделка?

Гэваллан рассказал самое главное.

– Двадцать миллионов наличными? – недоверчиво переспросил Данросс.

– Наличными, в восхитительных, чудесных американских долларах! – Данросс почти видел, как лицо Эндрю расплылось в улыбке. – А на мой вопрос, когда Бартлетт подтвердит сделку, эта сучка нагло заявила: «О, я подтверждаю ее прямо сейчас: я могу заключить сделку на сумму до двадцати миллионов без консультаций с ним или с кем-либо еще». Ты думаешь, такое возможно?

– Не знаю. – Данросс почувствовал некоторую слабость в коленях. – Бартлетт должен приехать с минуты на минуту. Я спрошу у него.

– Слушай, тайбань, если это совершится…

Но Данросс почти не слушал восторженных излияний Гэваллана.

«Это предложение, в которое трудно поверить, – сказал он сам себе. – Оно слишком хорошее. Что тут не так? Где подвох?»

Став тайбанем, он вынужден был маневрировать, лгать, уговаривать и даже угрожать – к примеру, Хэвегиллу из банка – гораздо чаще, чем мог предположить, чтобы вывести «Струанз» из тупика, в который компанию завели его предшественники, противостоять природным и политическим катастрофам, что одна за одной обрушивались на мир. Даже продажа акций не принесла капитала и передышки, на которые он рассчитывал, потому что из-за резкого падения цен во всем мире рынки рухнули.

А в августе прошлого года пронесся, сея опустошение на своем пути, тайфун «Ванда». Сотни людей погибли, сотни тысяч остались без крова, затонуло полтысячи рыбацких лодок, двадцать кораблей, на берег было выброшено одно из судов «Струанз» водоизмещением три тысячи тонн, повреждена почти завершенная гигантская причальная стенка, и вся их строительная программа остановилась на шесть месяцев.

Осенью грянул Карибский кризис, вызвавший новое снижение деловой активности. Этой весной де Голль наложил вето на вступление Великобритании в Общий рынок – еще одно падение цен. Потом последовала ссора Китая и России[60] – и опять падение…

«Теперь я почти получил двадцать миллионов американских долларов, и на тебе: каким-то боком мы причастны к контрабандному оружию. Цу-янь, очевидно, сбежал, а Джон Чэнь бог знает где!»

– В бога душу мать! – зло проговорил он.

– Что? – Ошеломленный Гэваллан осекся, не закончив доклада. – Что ты сказал?

– О, ничего, ничего, Эндрю. К тебе это не имеет никакого отношения. Расскажи о ней. Как она тебе?

– Здорово считает, стремительна и уверенна, но нетерпелива. И красивая, стерва. Давненько таких не встречал, а титек, как у нее, наверное, нет ни у кого в городе. – Гэваллан рассказал, кто на что спорил. – Думаю, Линбар идет по самой короткой дорожке.

– Я собираюсь уволить Форстера и послать Линбара в Сидней на шесть месяцев, чтобы он там со всем разобрался.

– Прекрасная идея, – усмехнулся Гэваллан. – А то слишком много себе позволяет: как говорится, воздух портит в церкви. Хотя, я слышал, дамы там, внизу,[61] очень услужливы.

– Ты думаешь, сделка состоится?

– Думаю, да. Филлип от нее в восторге. Но обсуждать ее с женщиной – дело дрянь, и это правда. Как считаешь, можем мы обойти ее и иметь дело с Бартлеттом напрямую?

– Нет. В переписке он ясно дал понять, что главным от него на переговорах будет Кей Си Чолок.

– Ага, значит… вперед на приступ и все такое! Что мы не сделаем для Благородного Дома!

– Слабые места у нее проявились?

– Нетерпелива. Хочет стать своей в чисто мужской компании. Ее ахиллесовой пятой я бы назвал это отчаянное желание быть принятой в мир мужчин.

– Ну и пусть себе желает – с тем же успехом можно искать Святой Грааль. Встреча с Доусоном назначена завтра на одиннадцать?

– Да.

– Позвони Доусону, пусть отменит ее, но не раньше чем завтра в девять утра. Пусть сочинит какую-нибудь отговорку и перенесет встречу на среду в полдень.

– Замечательно придумано: вывести ее из равновесия, да?

– Скажи Жаку, что это собрание я беру на себя.

– Хорошо, тайбань. Что насчет Джона Чэня? Ты хочешь, чтобы он там присутствовал?

Данросс помолчал.

– Да. Ты уже виделся с ним?

– Нет. Он должен подойти к ланчу. Хочешь, чтобы я нашел его?

– Нет. Где Филлип?

– Поехал домой. Вернется в четырнадцать тридцать.

«Хорошо», – подумал Данросс и отложил мысли о Джоне Чэне до этого времени.

– Послушай… – Загудел интерком. – Минуточку, Эндрю. – Он нажал на клавишу. – Да, Клаудиа?

– Прошу прощения, что прерываю, тайбань, но меня только что соединили с мистером Жэнем в Тайбэе. Он на второй линии, и еще подъехал мистер Бартлетт – он внизу.

– Пригласи его, как только я закончу с Жэнем. – Он снова ткнул клавишу четвертой линии. – Эндрю, я могу задержаться на пару минут. Предложи всем выпить и все такое. Бартлетта я приведу сам.

– О’кей.

Данросс ударил по клавише второй линии.

– Цзао ань (Доброе утро), – произнес он на северном диалекте китайского языка, так называемом мандарине. – Как дела? – Он был рад поговорить с дядей Вэй-вэй – генералом Жэнь Данва, заместителем главы тайной полиции гоминьдана в Гонконге.

– Шунь шоу (Все идет своим чередом), – а потом по-английски: – Что случилось, тайбань?

– Я думал, вы в курсе… – Данросс вкратце рассказал о винтовках и Бартлетте, о том, что этим занимается полиция, но не упомянул ни о Цу-яне, ни о Джоне Чэне.

– Айийя! Действительно любопытно.

– Да. Я тоже так считаю. Весьма любопытно.

– Вы уверены, что Бартлетт ни при чем?

– Уверен. На это, похоже, нет никаких причин. Абсолютно никаких. Глупо использовать для этого свой самолет. А Бартлетт человек неглупый, – сказал Данросс. – Кому могло бы понадобиться здесь такого рода оружие?

Последовала пауза.

– Преступным элементам.

– Триадам?

– Не все триады преступны.

– Нет, конечно, – согласился Данросс.

– Я посмотрю, что мне удастся выяснить. Уверен, что мы тут ни при чем, Иэн. Вы по-прежнему планируете быть в воскресенье?

– Да.

– Хорошо. Постараюсь что-то выяснить. Пропустим по стаканчику в шесть вечера?

– Может быть, в восемь? Вы еще не видели Цу-яня?

– Я считал, что он прилетит не раньше выходных. Разве он не будет четвертым на нашей встрече в понедельник с этим американцем?

– Будет. Я слышал, он улетел сегодня утренним рейсом. – Данросс старался сохранять невозмутимость.

– Он непременно позвонит. Вы хотите, чтобы он позвонил вам?

– Да. В любое время. Это не срочно. До встречи в восемь в воскресенье.

– Да, и благодарю за информацию. Если что-нибудь узнаю, сразу позвоню. Пока.

Данросс положил трубку. Он очень внимательно вслушивался в тон голоса Жэня, но ничего необычного не заметил. «Где, черт возьми, Цу-янь?»

В дверь постучали.

– Войдите. – Встав, он пошел навстречу Бартлетту. – Привет. – Он улыбнулся и протянул руку. – Я – Иэн Данросс.

– Линк Бартлетт. – Они обменялись крепким рукопожатием. – Я не очень рано?

– Вы точно вовремя. Должно быть, знаете, что я люблю пунктуальность, – усмехнулся Данросс. – Я слышал, встреча прошла хорошо.

– Прекрасно, – ответил Бартлетт, недоумевая, не имеет ли Данросс в виду встречу с Горнтом. – Кейси хорошо владеет фактами и цифрами.

– Мои парни были просто поражены: она сказала, что может завершить все сама. Это так, мистер Бартлетт?

– Она вправе вести переговоры и заключать сделки на сумму до двадцати миллионов. А что?

– Нет, ничего. Просто хотел узнать, как вы работаете. Прошу садиться, у нас есть еще несколько минут. Ланч начнется только в двенадцать сорок. Похоже, у нас может сложиться выгодное предприятие.

– Надеюсь, что так. Может, встретимся после того, как я переговорю с Кейси?

Данросс посмотрел на календарь:

– Завтра в десять. Здесь?

– Договорились.

– Курите?

– Нет, спасибо. Бросил несколько лет тому назад.

– Я тоже. Хотя до сих пор тянет выкурить сигаретку. – Данросс откинулся в кресле. – Прежде чем мы отправимся на ланч, мистер Бартлетт, пара незначительных вопросов. В воскресенье днем я собираюсь в Тайбэй и вернусь во вторник до ужина. Хочу пригласить и вас. Там я хотел бы познакомить вас с двумя людьми, предложить партию в гольф – вам понравится. Можно будет поговорить не торопясь, вы могли бы осмотреть площадки для возможных заводов. Это может быть важно для вас. Я обо всем договорился, но вот нельзя будет взять с собой мисс Чолок.

Бартлетт нахмурился, размышляя, является ли приглашение на вторник простым совпадением.

– По словам суперинтендента Армстронга, я не могу покидать Гонконг.

– Уверен, что это можно изменить.

– Значит, вы тоже знаете о винтовках? – сказал Бартлетт и обругал себя за то, что проговорился. Он старался смотреть спокойно.

– О да. Вас еще кто-нибудь беспокоил по этому поводу? – спросил Данросс, не спуская с него глаз.

– Полиция даже до Кейси добралась! Господи! Мой самолет арестован, мы все под подозрением, а я и понятия, черт побери, не имею, что это за винтовки.

– Ну, беспокоиться не стоит, мистер Бартлетт. Наша полиция работает очень добросовестно.

– Я не беспокоюсь, просто меня вывели из себя.

– Это можно понять. – Данросс порадовался, что встреча с Армстронгом была конфиденциальной.

«Господи, – с беспокойством думал он, – если Джон Чэнь и Цу-янь как-то замешаны, то Бартлетт выйдет из себя по-настоящему – и плакала наша сделка, он свяжется с Горнтом, и тогда…»

– А как вы узнали о винтовках?

– Сегодня утром поступила информация из нашего офиса в Кай-Так.

– Ничего подобного раньше не случалось?

– Нет, – сказал Данросс и беспечно добавил: – Но я не вижу ничего страшного в контрабанде или в том, чтобы подторговывать оружием. По сути дела, и то и другое – достаточно уважаемые занятия. Конечно, мы занимаемся этим не здесь.

– А где?

– Где пожелает правительство ее величества, – усмехнулся Данросс. – Мы все здесь пираты, мистер Бартлетт, по крайней мере таковыми нас считают чужаки. – Он помолчал. – Если, предположим, я договорюсь с полицией, вы готовы лететь в Тайбэй?

– Кейси – человек отнюдь не болтливый.

– Я не говорю, что ей нельзя доверять.

– Ее просто не приглашают?

– Некоторые из здешних обычаев несколько отличаются от ваших, мистер Бартлетт. В большинстве случаев она будет принята, но иногда ее отсутствие… э-э… избавит нас от многих неловких ситуаций.

– Кейси не так-то просто поставить в неловкое положение.

– Речь не о том, что ее поставят в неловкое положение. Извините за прямоту, но вы, наверное, позже сами поймете, что так лучше.

– А если я не смогу «подчиниться правилам»?

– Видимо, это будет означать, что вы не сможете воспользоваться какой-нибудь уникальной возможностью, и очень жаль – особенно если в ваши намерения входит связать себя с Азией надолго.

– Я подумаю об этом.

– Извините, но мне нужно услышать «да» или «нет» прямо сейчас.

– Вам действительно это нужно?

– Да.

– Шли бы вы тогда знаете куда!

Данросс ухмыльнулся:

– Нет, так не пойдет. А пока жду вашего окончательного слова. Да или нет?

Бартлетт расхохотался:

– Ну, раз вы так ставите вопрос, я за Тайбэй.

– Прекрасно. Я, конечно, попрошу жену позаботиться о мисс Чолок на время нашего отсутствия. Это не будет умалением ее достоинства.

– Благодарю вас. Но насчет Кейси беспокоиться не стоит. Как вы хотите разобраться с Армстронгом?

– Я не стану разбираться с ним, просто попрошу помощника комиссара полиции разрешить мне взять вас с собой под свою ответственность.

– Отпустить меня под ваше честное слово?

– Да.

– А почему вы думаете, что я не могу взять и уехать? Может, я действительно ввез партию оружия.

Данросс не спускал с него глаз.

– Может, и ввезли. Может, и уедете. Но я смогу доставить вас обратно – живым или мертвым, как выражаются в кино. Гонконг и Тайбэй в пределах моих возможностей.

– Живым или мертвым, говорите?

– Гипотетически, конечно.

– Сколько человек вы убили за свою жизнь?

Настрой стал другим, и оба глубоко ощутили эту перемену.

«Опасным наше противостояние еще не стало, – подумал Данросс, – пока».

– Двенадцать, – ответил он не моргнув глазом, хотя вопрос застал его врасплох. – Двенадцать, это то, что наверняка. На войне я был летчиком-истребителем. Летал на «спитфайрах». Сбил два одноместных истребителя, «штуку»[62] и два бомбардировщика «Дорнье-17», а у них экипажи из четырех человек. Все эти самолеты сгорели в воздухе. Двенадцать – это то, что наверняка, мистер Бартлетт. Мы, конечно, обстреливали немало поездов, конвоев, скоплений войск. А что?

– Я слышал, что вы летчик. Что касается меня, не думаю, что я кого-нибудь убил. Я строил лагеря, базы на Тихом океане и все такое. Никогда не стрелял со злости.

– Но вам нравится охота?

– Да. В пятьдесят девятом был на сафари в Кении. Застрелил слона, и огромного самца антилопы куду, и много другой дичи для котла.

Подумав, Данросс сказал:

– По мне, лучше сбивать самолеты, уничтожать поезда и корабли. Люди на войне вещь второстепенная. Верно?

– Если полководцу приказал выступить в поход правитель, то конечно. Это война.

– Вы читали «Трактат о военном искусстве» Сунь-цзы?

– Самая лучшая книга о войне, – с энтузиазмом заявил Бартлетт. – Лучше, чем Клаузевиц[63] или Лиддел-Харт,[64] хоть и написана в пятисотом году до нашей эры.

– Да? – Данросс откинулся на спинку кресла, обрадованный, что они ушли от темы убийства.

«Я столько лет не вспоминал об убитых, – подумал он. – Это несправедливо по отношению к тем людям, верно?»

– А вы знаете, что книга Сунь-цзы опубликована в тысяча семьсот восемьдесят втором году на французском? Насколько я понимаю, она была и у Наполеона.

– Она наверняка выходила и на русском, и у Мао всегда была с собой, вся зачитанная и истрепанная, – заметил Данросс.

– А вы читали ее?

– Ее в меня вдолбил отец. Приходилось читать по-китайски – написанный иероглифами оригинал. А потом задавать по ней вопросы, и очень серьезные.

В оконное стекло стала биться назойливая муха.

– Ваш отец хотел, чтобы вы стали солдатом?

– Нет. Как и Макиавелли, Сунь-цзы писал больше о жизни, чем о смерти, и больше о выживании, чем о войне…

Данросс посмотрел на окно, потом встал, подошел к нему и убил муху с такой рассчитанной жестокостью, что Бартлетт ощутил во всем теле сигналы тревоги. Иэн вернулся за стол.

– Мой отец считал, что я должен знать, как выжить и как руководить большими группами людей. Он хотел, чтобы я был достоин однажды стать тайбанем, хотя никогда не верил, что я многого добьюсь. – Он улыбнулся.

– Он тоже был тайбанем?

– Да. И очень хорошим. Поначалу.

– И что случилось?

Данросс язвительно усмехнулся:

– А не рановато ли для семейных тайн, мистер Бартлетт? Ну, если вкратце, между нами имело место довольно неприятное, затянувшееся расхождение во мнениях. В конце концов он передал власть Аластэру Струану, моему предшественнику.

– Ваш отец еще жив?

– Да.

– Надо ли понимать вашу британскую недосказанность так, что вы объявили ему войну?

– Сунь-цзы очень точно выразился насчет объявления войны, мистер Бартлетт. Очень плохо начинать войну, говорит он, если в этом нет необходимости. Цитирую: «Высшее мастерство военачальника в том, чтобы сломить сопротивление противника без боя».

– И вы сломили его?

– Он удалился с поля боя, мистер Бартлетт, потому что был мудр.

Лицо Данросса посуровело. Бартлетт изучающе разглядывал его. Оба понимали, что подсознательно выстраивают боевые порядки.

– Я рад, что приехал в Гонконг, – промолвил американец. – И рад познакомиться с вами.

– Благодарю вас. Может быть, в один прекрасный день вы измените свое мнение.

Бартлетт пожал плечами:

– Может быть. А пока у нас затевается сделка – хорошая для вас и хорошая для нас. – Он на миг ухмыльнулся, вспомнив Горнта и кухонный нож. – Да. Я рад, что приехал в Гонконг.

– Не хотите ли вы с Кейси быть моими гостями сегодня вечером? Я устраиваю скромную вечеринку, прием, примерно в половине девятого.

– Официальный?

– Просто смокинг, это вас устроит?

– Вполне. Кейси говорила, что вам нравятся все эти церемонии – смокинги, черные галстуки. – Тут внимание Бартлетта привлекла висевшая на стене старинная картина маслом: красивая девушка-китаянка везет в лодке маленького мальчика-англичанина с собранными в косичку светлыми волосами. – Это работа кисти Квэнса? Аристотеля Квэнса?[65]

– Да, Квэнса, – с нескрываемым удивлением подтвердил Данросс.

Бартлетт подошел поближе, чтобы рассмотреть картину.

– Оригинал?

– Да. Вы разбираетесь в искусстве?

– Нет, но Кейси рассказывала про Квэнса, когда мы сюда собирались. По ее словам, он почти фотограф, настоящий историк того раннего периода.

– Да, так оно и есть.

– Если я правильно помню, это, должно быть, портрет девушки по имени Мэй-мэй, Чжун Мэй-мэй, а мальчик – один из детей Дирка Струана от нее?

Данросс молчал и лишь наблюдал за спиной Бартлетта.

Тот подошел к полотну.

– Трудно разглядеть глаза. Значит, мальчик – это Гордон Чэнь, будущий сэр Гордон Чэнь? – Обернувшись, он посмотрел на Данросса.

– Точно не знаю, мистер Бартлетт. Это одна из легенд.

Какое-то мгновение Бартлетт пристально смотрел на него. Мужчины стоили один другого: Данросс чуть выше, зато Бартлетт пошире в плечах. У обоих голубые – у Данросса чуть зеленее, – широко поставленные глаза и лица людей, много повидавших.

– Вам нравится быть тайбанем Благородного Дома?

– Да.

– Не знаю, в чем на деле заключается власть тайбаня, но в «Пар-Кон» я могу нанять на работу и уволить любого и закрыть компанию, если захочу.

– Значит, вы – тайбань.

– Тогда мне тоже нравится быть тайбанем. Мне нужен выход на Азию, а вам нужен выход на Штаты. Вместе мы могли бы превратить весь Тихоокеанский пояс в одну большую хозяйственную сумку для каждого из нас.

«Или в саван для одного из нас», – подумал Данросс, которому нравился Бартлетт, хотя он и знал, что симпатизировать американцу – дело опасное.

– У меня есть то, чего нет у вас, а у вас есть то, чего не хватает мне.

– Да, – согласился Данросс. – А сейчас нам обоим не хватает одного – ланча.

Они направились к двери. Бартлетт оказался у нее первым. Он открыл ее не сразу.

– Я знаю, что у вас это не принято, но, раз уж я собираюсь с вами в Тайбэй, может, вы будете называть меня Линк, а я вас – Иэн и, может, прикинем наши ставки на матч в гольф? Уверен, что вы знаете: мой гандикап – официально – тринадцать, ваш, насколько мне известно, – десять, официально, а это значит, что на всякий случай снимаем по крайней мере по одному удару с каждого.[66]

– А что, давайте, – тут же согласился Данросс. – Но здесь мы обычно спорим не на деньги, а просто на шары.

– Черта с два, играя в гольф, я буду спорить на свои «шары».

Данросс рассмеялся:

– Может, однажды и придется. Мы здесь обычно спорим на полдюжины шаров для гольфа, что-нибудь в этом духе.

– Британцы считают, что спорить на деньги плохо, Иэн?

– Нет. Как насчет пятисот с каждой стороны, а команда победителя получает все?

– Американских долларов или гонконгских?

– Гонконгских. Среди друзей должны быть гонконгские. Для начала.

* * *

Ланч подавали в столовой совета директоров на девятнадцатом этаже. Это был угловой зал в форме буквы «Г» с высоким потолком и синими портьерами, пестрыми голубыми китайскими коврами и широкими окнами, из которых был виден Коулун, взлетающие и садящиеся в аэропорту Кай-Так самолеты и открывался вид на запад – до островов Стоункаттерз и Цинъи, и дальше, на часть Новых Территорий. На величественном старинном дубовом столе, за которым могли разместиться двадцать человек, были разложены подставки для приборов и изящное столовое серебро, расставлен лучший уотерфордский хрусталь.[67] Шестерых присутствующих обслуживали четверо молчаливых, вышколенных официантов в черных брюках и белых тужурках с вышитым гербом «Струанз».

Когда Бартлетт с Данроссом вошли, уже были поданы коктейли. Кейси, как и все остальные, пила сухой мартини с водкой. У одного Гэваллана был двойной розовый джин. Бартлетту, хотя он не успел ничего заказать, сразу подали хорошо охлажденную банку пива «анвайзер» на серебряном подносе эпохи короля Георга.

– Кто вам сказал? – восхитился Бартлетт.

– От «Струана и компании», – объявил Данросс. – Мы знаем о ваших предпочтениях. – Он представил гостя Гэваллану, де Виллю и Линбару Струану, принял бокал шабли со льдом и улыбнулся Кейси. – Как дела?

– Прекрасно, спасибо.

– Прошу прощения, – обратился Бартлетт ко всем остальным, – но мне нужно кое-что передать Кейси, пока не забыл. Кейси, позвони, пожалуйста, завтра Джонстону в Вашингтон и выясни, с кем нам лучше всего поддерживать контакт в здешнем консульстве.

– Хорошо, конечно. Если не удастся связаться с ним, я попрошу Тима Диллера.

Любое упоминание имени Джонстон значило «как продвигается сделка?». Ответ «Диллер» означал «хорошо», «Тим Диллер» – «очень хорошо», «Джонс» – «плохо», «Джордж Джонс» – «очень плохо».

– Прекрасно, – улыбнулся ей в ответ Бартлетт, а потом повернулся к Данроссу. – Красивый зал.

– Он соответствует.

Кейси усмехнулась, поняв подтекст.

– Встреча прошла очень хорошо, мистер Данросс. В результате выработано предложение для вашего рассмотрения.

«Как это по-американски – взять и вылезти со всем этим. Ну никакого такта! Неужели она не знает, что о делах говорят после ланча, а не до него?»

– Да. Эндрю рассказал мне в общих чертах, – ответил Данросс. – Не хотите ли еще выпить?

– Нет, спасибо. Думаю, что в этом предложении затронуты все вопросы, сэр. Нужно ли еще что-нибудь пояснить для вас?

– Думаю, конечно, будет нужно, со временем. – В душе Данросс, как и всегда, умилился этому «сэр». Это слово употребляют в разговоре многие американки, и зачастую не к месту, обращаясь к официантам. – Мы вернемся к вашему предложению, как только я его изучу. Пиво для мистера Бартлетта, – добавил он, еще раз пытаясь отложить разговор о бизнесе на потом. Затем обратился к Жаку: – Ça va?[68]

– Oui, merci. A rien. Пока ничего.

– Не переживай, – сказал Данросс. Вчера любимая дочка Жака с мужем попали в ужасную автомобильную аварию. Это случилось во Франции, где они проводили отпуск, и Жак еще точно не знал, что произошло на самом деле. – Не переживай.

– А я и не переживаю. – Снова это галльское пожимание плечами, скрывающее всю безбрежность тревоги.

Жак приходился Данроссу двоюродным братом и работал в «Струанз» с сорок пятого года. На войне ему пришлось несладко. В сороковом он отослал жену с двумя маленькими детьми в Англию, а сам оставался во Франции. До окончания войны. Вступил в отряд партизанов-маки́, потом была тюрьма, смертный приговор, побег и снова партизанский отряд. Недавно ему исполнилось пятьдесят четыре. Сильный кареглазый мужчина с мощной грудью и грубыми руками, покрытый множеством шрамов, он был всегда спокоен, но мог разозлиться, если его выводили из себя.

– Вас устраивает эта сделка в принципе? – продолжала Кейси.

Данросс вздохнул про себя и полностью сосредоточился на ней.

– Возможно, у меня будет контрпредложение по некоторым незначительным пунктам. В то же время, – решительно добавил он, – вы можете исходить из того, что в целом она приемлема.

– О, прекрасно, – сказала довольная Кейси.

– Здорово. – Бартлетту тоже было приятно это услышать, и он поднял свою банку с пивом. – За успешное заключение сделки и большие прибыли – для вас и для нас.

Они выпили. Остальные, заметив в поведении Данросса признаки надвигающейся грозы, размышляли, в чем могут заключаться контрпредложения тайбаня.

– Много времени потребуется, чтобы нам завершить все это, Иэн? – спросил Бартлетт, и все услышали это Иэн. Линбар Струан даже неприкрыто вздрогнул.

К их изумлению, Данросс лишь ответил:

– Нет, – словно подобная фамильярность была в порядке вещей, и добавил: – Не думаю, что адвокаты накопают что-либо непреодолимое.

– Мы встречаемся с ними завтра в одиннадцать, – вставила Кейси, – мистер де Вилль, Джон Чэнь и я. Мы уже получили от них предварительное исследование… там все в порядке.

– Доусон – хороший специалист, особенно по налоговому законодательству США.

– Кейси, может, нам следует вызвать нашего налоговика из Нью-Йорка? – предложил Бартлетт.

– Конечно, Линк, как только мы будем готовы. И Форрестера. – Она повернулась к Данроссу. – Это глава нашего подразделения по пенопласту.

– Хорошо. На этом мы закончим говорить о делах до ланча, – сказал Данросс. – Правила дома, мисс Кейси: никаких дел за едой, это очень вредно для пищеварения. – Он подозвал Лима. – Мы не будем ждать мастера Джона.

Мгновенно ниоткуда материализовались официанты. Они выдвигали кресла для присутствующих, расставляли отпечатанные карточки с именами, обозначавшие место каждого, на серебряных подставках и разливали суп.

В меню был суп, рыба или ростбиф и йоркширский пудинг, на выбор, из гарнира – отварная фасоль, отварной картофель и морковь. К супу предлагалось шерри, к рыбе – шабли, к ростбифу – кларет. На десерт – бисквиты с шерри и взбитыми сливками. Портвейн и сыры.

– Вы надолго приехали, мистер Бартлетт? – спросил Гэваллан.

– На сколько потребуется. Однако, мистер Гэваллан, мы, похоже, собираемся надолго установить деловые связи, поэтому, может быть, вы отставите эти «мистер Бартлетт» и «мисс Кейси» и будете называть нас Линк и Кейси?

Гэваллан не сводил глаз с Бартлетта. Ему хотелось сказать: «Видите ли, мистер Бартлетт, мы здесь предпочитаем не торопиться с такими вещами: это один из немногих способов отличать друзей от знакомых. Для нас имена – дело приватное. Но раз тайбань не стал возражать против вашего „Иэн“ – ужас как странно звучит, – ничего поделать не могу».

– Почему бы и нет, мистер Бартлетт? – вежливо ответил он. – Не вижу необходимости настаивать на церемониях. Верно?

Жак де Вилль, Струан и Данросс хмыкнули про себя при этом «мистер Бартлетт», отметив, как искусно, используя то, что ему пришлось принять против воли, Гэваллан поставил американцев на место и вынудил их потерять лицо, чего ни тому ни другому никогда не понять.

– Спасибо, Эндрю, – поблагодарил Бартлетт. Потом добавил: – Иэн, позвольте мне нарушить правило и задать еще один вопрос до начала ланча: вы сможете закончить к следующему вторнику?

Токи в зале тут же потекли в обратном направлении. Лим и остальные слуги замерли. Все взгляды обратились на Данросса. Бартлетт подумал, что зашел слишком далеко, а Кейси была в этом просто уверена. Она наблюдала за Данроссом. На его лице не дрогнул ни один мускул, но выражение глаз изменилось. Все в зале понимали, что самому Тайбаню бросили вызов. Или давай действуй, или нечего и рот раскрывать. К следующему вторнику.

Все ждали. Молчание, казалось, повисло в воздухе. И продолжало висеть.

И тут Данросс нарушил его.

– Я дам вам знать завтра, – проговорил он спокойным голосом, так что роковой момент миновал, сотрапезники перевели дух, а официанты продолжили свою работу, и все ощутили облегчение. Кроме Линбара.

Он по-прежнему чувствовал выступивший на руках пот, потому что один знал про то, что связывало всех потомков Дирка Струана, – внезапный и странный, почти первобытный, позыв к насилию. И он видел: этот позыв чуть не выплеснулся наружу, почти выплеснулся, но не совсем. На сей раз он прошел. Но понимание того, что он есть и в любой миг заявит о себе, ужаснуло Линбара.

Сам он вел происхождение от Робба Струана, сводного брата и партнера Дирка Струана, поэтому в его жилах не было крови Дирка. Линбар горько сожалел об этом и еще больше ненавидел Данросса за то, что ему, Линбару, тошно становилось от зависти.

«„Каргу“ Струан на тебя, Иэн чертов Данросс, и на все твои поколения», – подумал он и невольно содрогнулся при мысли о ней.

– Что случилось, Линбар? – спросил Данросс.

– О, ничего, тайбань. – Он чуть не подпрыгнул на стуле. – Ничего – просто вдруг кое-что пришло в голову. Извините.

– Что пришло в голову?

– Я подумал о «Карге» Струан.

Ложка в руке Данросса замерла в воздухе, и все остальные уставились на него.

– Это не совсем полезно для твоего пищеварения.

– Конечно нет, сэр.

Бартлетт посмотрел на Линбара, потом на Данросса:

– Кто это – «Карга» Струан?

– Семейная тайна, – сухо усмехнулся Данросс. – В нашей семье много тайн.

– А у кого их нет? – сказала Кейси.

– «Карга» Струан – наш фамильный призрак. Была им и остается.

– Сейчас уж точно нет, тайбань, – возразил Гэваллан. – Ее уже почти пятьдесят лет как нет в живых.

– Может, она и вымрет с нами, с Линбаром, Кэти и мной, с нашим поколением, но я не очень-то в это верю. – Данросс как-то странно посмотрел на Линбара. – Не встанет ли «Карга» Струан сегодня ночью из своего гроба и не сожрет ли нас?

– Ей-богу, не стану даже шутить про нее, тайбань.

– Будь проклята «Карга» Струан, – отрезал Данросс. – Будь она жива, я сказал бы ей это в лицо.

– Да, ты сказал бы. Конечно, – хохотнул Гэваллан. – Хотел бы я на это посмотреть.

– И я тоже, – усмехнулся Данросс, но потом заметил недоумение на лице Кейси. – А-а, это только бравада, Кейси. «Карга» Струан – исчадие ада, если верить легендам хотя бы наполовину. Она была женой Кулума Струана, сына Дирка Струана, основателя нашей компании. В девичестве Тесс, Тесс Брок, она приходилась дочерью Тайлеру Броку, заклятому врагу Дирка. Рассказывают, что Кулум и Тесс тайно сошлись в тысяча восемьсот сорок первом году. Она – шестнадцатилетняя красавица, он – наследник Благородного Дома. Почти Ромео и Джульетта – с той разницей, что они остались в живых. Но это ничего не изменило в кровавой распре Дирка и Тайлера или в противостоянии семейств Струан и Брок, а лишь усилило и усложнило его. Родилась она в тысяча восемьсот двадцать пятом году как Тесс Брок, а умерла в тысяча девятьсот семнадцатом как «Карга» Струан. Девяностодвухлетняя, беззубая, безволосая, злобная и ужасная до последнего дня. Странная штука жизнь, хейя?

– Да. Иногда в это трудно поверить, – задумчиво произнесла Кейси. – Почему люди в старости столь разительно меняются – становятся такими отвратительными и злыми? Особенно женщины?

«Из-за моды, – мог бы сразу ответить на это Данросс, – и потому еще, что мужчины и женщины стареют по-разному. Несправедливо? Да, но это неоспоримый факт. Женщина замечает, что на коже появляются складки, кожа обвисает, лишается упругой свежести, а ее мужчина по-прежнему глядит молодцом, и ему еще строят глазки. Она видит молодых куколок и приходит в ужас от мысли, что они уведут ее мужчину, а в конце концов так и случается, потому что ему надоедает вечное брюзжание и подпитываемая ею самой агония самобичевания, и, конечно, из-за присущего ему бессознательного стремления к молодым…»

«Айийя, ни один афродизиак в мире не сравнится с молодостью, – говаривал старый Чэнь-чэнь, отец Филлипа Чэня и наставник Иэна. – Ни один, юный Иэн, ни один. Нет такого, нет, нет и нет. Послушай меня. Началу ян нужны соки инь, но молодые соки, о да, они должны быть молодыми, соки, которые продлят твою жизнь и напоят ян – о-хо-хо! Запомни, чем старше твой „мужской стебель“, тем больше ему нужна молодость, перемена и молодой пыл, чтобы его жизненная сила била через край. Чем чаще „мужской стебель“ пускают в дело, тем больше он приносит радости! Но не забывай одного: как бы ни была бесподобна эта услада, восхитительная, неземная, ох какая сладкая и ох какое удовольствие приносящая „прелестная шкатулка“, что гнездится у них между ног, берегись ее! Ха! Она – западня, засада, камера пыток и гроб твой! – Старик хихикал, и его живот прыгал вверх и вниз, и слезы текли у него по лицу. – О, боги восхитительны, верно? Они даруют нам рай на земле, но ты позна́ешь настоящий ад при жизни, когда твой „одноглазый монах“ не сможет поднять голову, чтобы войти в рай. Судьба, дитя мое! Это нам суждено – страстно желать „ненасытную ложбинку“, пока она не пожрет тебя, но ох, ох, ох…»

«Должно быть, она тяжела для женщин, особенно для американок, – думал Данросс, – эта травма старения, неизбежность того, что оно наступит так рано, слишком рано. И в Америке это хуже, чем где-либо еще.

Зачем мне изрекать истину, которой вы уже, наверное, прониклись до мозга костей? Зачем говорить, что американская мода заставляет вас гнаться за вечной молодостью, которую не может дать ни Бог, ни дьявол, ни хирург? Вы не можете быть двадцатипятилетней в тридцать пять, или выглядеть на тридцать пять, когда вам за сорок, или на сорок пять, когда перевалите за пятьдесят. Простите, я знаю, что это несправедливо, но это факт.

Айийя, – с жаром думал он, – слава Богу, если Он есть, слава всем богам, великим и малым, что я мужчина, а не женщина. Мне жалко вас, американская леди с такими красивыми именами».

И Данросс ответил просто:

– Полагаю, потому, что жизнь прожить – не поле перейти, а нас пичкают разными глупостями, вот мы и носимся с фальшивыми ценностями – в отличие от китайцев, которые мыслят здраво. Господи, как невероятно здраво они мыслят! Что касается «Карги» Струан, наверное, всему виной была ее дрянная броковская кровь. Думаю, это был ее джосс – ее судьба, ее удача или неудача. У них с Кулумом родилось семеро детей – четыре сына и три дочери. Все сыновья погибли раньше срока. Двое – от «поноса», наверное от чумы, здесь, в Гонконге, одного зарезали в Шанхае, а последний утонул в графстве Эршир, в Шотландии, где расположены поместья нашей семьи. От одного этого свихнется любая мать, а ведь еще были ненависть и зависть, всю жизнь окружавшие ее и Кулума. А если прибавить сюда все трудности жизни в Азии, передачу Благородного Дома чужим сыновьям… в общем, вы понимаете. – Данросс задумался, а потом добавил: – Согласно легенде, она вертела Кулумом Струаном всю его жизнь и до самой смерти тиранила Благородный Дом – всех тайбаней, всех невесток, всех зятьев и всех детей. И даже после смерти. Помню, как нянька-англичанка – чтоб ей вечно гореть в аду – говорила мне: «Вы лучше ведите себя хорошо, мастер Иэн, а не то я призову „Каргу“ Струан и она слопает вас…» Мне тогда было лет пять-шесть, не больше.

– Какой ужас, – вздохнула Кейси.

Данросс пожал плечами:

– Все няньки так поступают с детьми.

– Слава богу, не все, – поправил Гэваллан.

– У меня никогда не было приличной няньки. Или плохой ганьсунь.

– А что такое ганьсунь? – спросила Кейси.

– Это значит «близкий к телу». Таково более точное название служанок, которых мы именуем ама. Как в Китае до сорок девятого года, в богатых семьях, так и здесь, в большинстве европейских и евразийских семей, у детей всегда были свои «близкие к телу», которые заботились о них и в большинстве случаев оставались с ними всю жизнь. Большинство ганьсунь дают обет безбрачия. Их можно легко узнать по длинной косичке. Мою ганьсунь зовут А Тат. Она чудесная старушка и до сих пор живет с нами, – пояснил Данросс.

– Моя была мне роднее матери, – подхватил Гэваллан.

– Значит, «Карга» Струан – ваша прабабушка? – спросила Кейси у Линбара.

– Господи избави, нет! Нет, я… я веду свой род не от Дирка Струана, – ответил Линбар, и Кейси заметила, как на лбу у него выступил пот. Странно… – Моя линия происходит от его сводного брата, Робба Струана. Робб Струан был партнером Дирка. Тайбань – прямой потомок Дирка, но даже при этом… никто из нас не ведет своей родословной от Карги.

– Вы все родственники? – удивилась Кейси, чувствуя какое-то необычное напряжение в зале. Линбар явно не знал, что сказать, и, хотя она обращалась к нему, смотрел на Данросса.

– Да, – отозвался тот. – Эндрю женат на моей сестре Кэти. Жак – двоюродный брат, а Линбар… У Линбара наша фамилия. – Данросс усмехнулся. – В Гонконге многие до сих пор помнят Каргу, Кейси. Она всегда носила длинное черное платье с большим турнюром и смешную шляпу с огромным, побитым молью пером. Все абсолютно вышедшее из моды. А еще у нее была черная палка с серебряным набалдашником. Обычно Каргу носили по улицам в чем-то вроде паланкина четверо носильщиков. Росту в ней было не больше пяти футов, но она была круглая и крепкая, как ступня носильщика-кули. Жуткий ужас она наводила и на китайцев. Они дали ей прозвище Почтенная Старая Мать – Заморская Дьяволица с Дурным Глазом и Зубами Дракона.

– Это точно, – хохотнул Гэваллан. – С ней были знакомы мой отец и бабка. Они владели торговыми компаниями здесь и в Шанхае, Кейси, но во время Великой войны[69] почти обанкротились и в девятнадцатом году присоединились к «Струанз». Мой старик рассказывал, как еще мальчишкой часто ходил с приятелями за Каргой по улицам. Когда ее особенно донимали, она вынимала вставную челюсть и клацала ею на них. – Он изобразил, как Карга это делала, и все рассмеялись. – Старик божился, что эта челюсть была в два фута высотой, на какой-то пружине и издавала вот такой звук: клац, клац, клац!

– Да, Эндрю, я об этом и забыл, – ухмыльнулся Линбар. – Моя ганьсунь, старая А Фу, хорошо знала «Каргу» Струан, и всякий раз, когда поминали ее имя, А Фу закатывала глаза и молила богов защитить нас от злого глаза и волшебных зубов. Мы с братом Кайлом… – Он остановился, а потом продолжил уже другим голосом: – Мы еще подшучивали над А Фу по этому поводу.

– Наверху в Большом Доме есть ее портрет, вернее, два, – сказал Данросс, обращаясь к Кейси. – Если вам интересно, когда-нибудь покажу.

– О, спасибо, с удовольствием. А портрет Дирка Струана есть?

– Даже несколько. И один портрет Робба, его сводного брата.

– Очень хотелось бы взглянуть на них.

– Мне тоже, – поддержал Бартлетт. – Черт возьми, никогда не видел фотографий деда с бабкой, не то что портрета прапрадеда. Мне всегда хотелось узнать, какие они были, мои предки, и откуда родом. Знаю лишь, что дед якобы управлял компанией по перевозке грузов в местечке под названием Джеррико. Должно быть, здорово знать, откуда ты. Вам повезло. – Он не принимал участия в разговоре, а вслушивался в завораживавшие его недосказанности, ища то, что позволило бы за отпущенное на это время принять решение – Данросс или Горнт. «Если это будет Данросс, – говорил он себе, – то Эндрю Гэваллан – враг, и ему придется уйти. Молодой Струан ненавидит Данросса, француз – загадка, а сам Данросс взрывчат, как нитроглицерин, и не менее опасен». – По вашим рассказам, «Карга» Струан – просто фантастическая фигура, – сказал он. – Да и Дирк Струан, видимо, был личностью довольно своеобразной.

– Вот вам шедевр умолчания! – провозгласил Жак де Вилль, и глаза его засверкали. – Да это был величайший пират во всей Азии! Подождите, вот посмо́трите на портрет Дирка и увидите фамильное сходство! Наш тайбань – его копия, вылитый Дирк, и, ma foi,[70] унаследовал все его худшие черты.

– Шел бы ты, Жак, – добродушно парировал Данросс. И повернулся к Кейси. – Это не так. Жак всегда меня поддразнивает. Я на Дирка совсем не похож.

– Но вы же ведете свою линию от него.

– Да. Моя прапрабабушка Уинифред была единственной законной дочерью Дирка. Она вышла замуж за Лечи Струана Данросса, из нашего клана. У них был один сын, мой прадед. Насколько нам известно, наша семья – Данроссы – единственные прямые потомки Дирка Струана.

– Вы… вы сказали «законная»?

Данросс улыбнулся:

– У Дирка имелись другие сыновья и дочери. Один из сыновей, Гордон Чэнь, был от дамы, которую на самом деле звали Шэнь, – о ней вы знаете. Сегодня это линия Чэнь. Есть также линия Чжун – от Дункана Чжуна и Кейт Чжун, его сына и дочери от знаменитой Чжун Мэй-мэй. Во всяком случае, так гласит легенда, и эти легенды здесь принимаются на веру, хотя никто не может подтвердить их или опровергнуть. – Данросс на миг замолчал, и вокруг его глаз обозначилась сеточка морщинок, подчеркивавших улыбку. – В Гонконге и Шанхае наши предки вели себя… э-э… дружелюбно, а китайские дамы красивы, как были, так и есть. Но женились они на своих дамах редко, а противозачаточные пилюли изобрели недавно, так что не всегда и знаешь, кому ты, может быть, приходишься родственником. Мы… э-э… мы не обсуждаем вещи такого рода прилюдно. В лучших британских традициях делаем вид, что этого не существует, хотя все знаем, что верно обратное, и никто не теряет достоинства. Евразийские семьи в Гонконге обычно принимали фамилии матерей, а в Шанхае – отцов. Похоже, все мы сжились с этой проблемой.

– У нас все это по-свойски, – пояснил Гэваллан.

– Иногда, – добавил Данросс.

– Значит, Джон Чэнь – ваш родственник? – спросила Кейси.

– Если идти от садов Эдема, то, думаю, мы все родственники. – Данросс смотрел на пустующее место за столом.

«Не похоже это на Джона – пускаться в бега, – с тревогой думал он, – и не тот Джон человек, чтобы оказаться замешанным в контрабанде оружия, какая бы причина за этим ни стояла. Или быть таким глупцом, чтобы попасться. Цу-янь? Ну, этот – шанхаец и мог легко запаниковать – если рыльце в пуху. Джона слишком хорошо знают, чтобы его не заметили при посадке в самолет сегодня утром, так что это отпадает. Должно быть, на лодке – если он сбежал. Но куда на лодке? В Макао – нет, это тупик. На корабле? Как нечего делать, если заранее запланировать или даже не планировать, а договориться за час до отплытия. Круглый год от тридцати до сорока рейсов отправляется ежедневно по расписанию во все части света, большие суда и маленькие, не считая тысяч джонок, которые не подчиняются никаким расписаниям, и даже если ты в бегах, несколько долларов туда-сюда – и вывезут без вопросов, вывезут или ввезут. Мужчин, женщин, детей. Наркотики. Все, что угодно. Однако ввозить что-то контрабандой нет смысла, кроме людей, наркотиков, оружия, спиртного, сигарет и бензина, – остальное не облагается пошлиной и ввозится без ограничений.

Кроме золота».

Данросс улыбнулся про себя. Ввозишь золото легально по лицензии – тридцать пять долларов за унцию – для транзита в Макао, а что происходит потом, никого не касается, но невероятно выгодно. «Да, – размышлял он, – а совет директоров нашей компании „Нельсон трейдинг“ собирается сегодня днем. Прекрасно. Это предприятие, которое стабильно всегда».

Накладывая на тарелку рыбу с предложенного серебряного подноса, он почувствовал на себе пристальный взгляд Кейси.

– Да, Кейси?

– О, я просто подумала – откуда вы знаете полностью мои имена? – Она повернулась к Бартлетту. – Тайбань удивил меня, Линк. Нас еще не представили, а он уже назвал меня Камалян Сирануш, с такой же легкостью, словно произнес «Мэри Джейн».

– Это персидское имя? – заинтересовался Гэваллан.

– Изначально – армянское.

– Камааля-ан Сиррраннууушш, – пропел Жак, которому понравились шипящие и свистящие. – Très jolie, mademoiselle. Ils ne sont pas difficiles sauf pour les cretins.[71]

– Ou[72] les англичан, – добавил Данросс, и все рассмеялись.

– Как вы узнали, тайбань? – спросила Кейси. Называть его «тайбань» было как-то удобнее, чем «Иэн». «„Иэн“ не к месту, пока еще», – думала она под впечатлением от его прошлого, «Карги» Струан и теней, которые, казалось, окружают Данросса.

– Я спросил у вашего адвоката.

– Что вы имеете в виду?

– Джон Чэнь позвонил мне вчера около полуночи. Ему вы не сказали, как расшифровываются ваши инициалы, а мне хотелось узнать. Было слишком рано звонить в ваш офис в Лос-Анджелесе – там в это время наступило лишь восемь утра, поэтому я позвонил вашему адвокату в Нью-Йорк. Мой отец говаривал: сомневаешься – спроси.

– Вы дозвонились до Сеймура Стайглера Третьего в субботу? – переспросил изумленный Бартлетт.

– Да. К нему домой в Уайт-Плейнз.

– Но в телефонной книге нет его домашнего номера.

– Знаю. Я позвонил приятелю-китайцу в ООН. Он по моей просьбе нашел этот номер. Я сказал мистеру Стайглеру, что хочу выяснить полное имя, потому что его нужно указывать в приглашениях, и это, конечно, чистая правда. Нужно ведь быть аккуратным, верно?

– Да, – согласилась Кейси, в полном восторге от него. – Да, нужно.

– Ты знал, что Кейси… что Кейси – женщина? Вчера вечером? – спросил Гэваллан.

– Да. Вообще говоря, мне это стало известно еще несколько месяцев тому назад, хотя я и не знал, как расшифровываются инициалы Кей Си. А что?

– Ничего, тайбань. Кейси, вы сказали про Армению. Ваша семья эмигрировала в Штаты после войны?

– После Первой мировой войны, в восемнадцатом году, – уточнила Кейси, начиная историю, которую приходилось рассказывать не раз. – Изначально наша фамилия звучала как Чолокян. Когда дедушка с бабушкой приехали в Нью-Йорк, они отбросили «ян» для простоты, чтобы американцам было легче ее произносить. Но меня все же назвали Камалян Сирануш. Как вы знаете, Армения расположена на юге Кавказа – чуть севернее Ирана и Турции и южнее русской Грузии. Раньше это было свободное суверенное государство, но сейчас территория страны поделена между советской Россией и Турцией. Моя бабушка – грузинка: в прежние времена было много смешанных браков. Мой народ – около двух миллионов человек – жил во всех уголках Оттоманской империи, но массовые убийства, особенно в пятнадцатом и шестнадцатом годах нашего века… – Кейси содрогнулась. – Это был просто геноцид. Нас осталось меньше полумиллиона, и теперь мы разбросаны по всему миру. Армяне были торговцами, художниками, ювелирами, писателями и воинами. В одной турецкой армии насчитывалось почти пятьдесят тысяч армян. Потом, во время Первой мировой войны, турки разоружили их, изгнали из армии и расстреляли – генералов, офицеров, солдат. Они составляли элитное меньшинство, и так продолжалось веками.

– Именно поэтому турки ненавидели их? – спросил де Вилль.

– Они были работящим народом, держались особняком, несомненно, прекрасные коммерсанты и предприниматели – контролировали немалую часть бизнеса и торговли. Дед говорил, что торговать у нас в крови. Однако главная причина, видимо, в том, что армяне исповедуют христианство. Это было первое христианское государство в истории, еще при римлянах, а турки, как вы сами понимаете, мусульмане. В шестнадцатом веке турки завоевали Армению, и на границе всегда шла война между христианской царской Россией и турками, воинами ислама. До семнадцатого года царская Россия оставалась настоящим нашим защитником… Оттоманские турки – странный народ, очень жестокий, очень странный.

– Ваша семья уехала до всей этой напасти?

– Нет. Дедушка с бабушкой были люди довольно богатые и, как многие другие, считали, что с ними ничего не случится. Им удалось бежать как раз перед приходом солдат. Они ушли через заднюю дверь с двумя сыновьями и дочерью, взяв с собой лишь то, что могли унести, и вырвались на свободу. Остальным членам семьи это не удалось. Дед сумел подкупить хозяина рыбацкой лодки, и тот тайком вывез его с бабушкой из Стамбула на Кипр, где они каким-то образом получили визы в Штаты. У них было немного денег, немного драгоценностей – и немало таланта. Бабушка до сих пор жива… и до сих пор может поторговаться с лучшими из них.

– Ваш дед был торговцем? – переспросил Данросс. – Именно поэтому вы решили заняться бизнесом?

– Как только мы стали что-то соображать, в нас, конечно, вбили, что мы должны сами зарабатывать себе на жизнь. Дед открыл в Провиденсе компанию по изготовлению оптических приборов, линз и микроскопов, а также компанию по импорту и экспорту, в основном ковров и парфюмерии, немного приторговывая на стороне золотом и драгоценными камнями. Отец создавал образцы ювелирных изделий и сам изготавливал их. Его уже нет в живых, но у него был собственный магазинчик в Провиденсе, а его брат, мой дядя Бгос, работал с дедом. Теперь, когда дед умер, компанией по импорту и экспорту управляет мой дядя. Это небольшой, но стабильный бизнес. Мы с сестрой выросли в среде, где торговались, продавали, подсчитывали прибыли и убытки. Это была одна большая игра, и мы участвовали в ней на равных.

– Где… о, еще трюфелей, Кейси?

– Нет, спасибо, я сыта.

– Где вы научились бизнесу?

– Думаю, я училась всюду. После колледжа окончила двухгодичные курсы по делопроизводству у Кэтрин Гиббс в Провиденсе: стенография, машинопись, основы бухгалтерского учета, делопроизводство плюс кое-какие основы бизнеса. А в компаниях деда я работала с тех пор, как научилась считать, – вечерами, и в выходные, и в праздники. Меня учили думать и планировать, претворять планы в жизнь, так что бо́льшую часть своих знаний я получила на практике. Конечно, после окончания школы я продолжала заниматься на специальных курсах – там, где мне хотелось. В основном вечерами. – Кейси усмехнулась. – В прошлом году даже поступила на курсы при Гарвардской школе бизнеса. Для некоторых преподавателей это было как взрыв водородной бомбы, хотя сегодня женщинам становится чуть легче.

– Как вам удалось стать исполнительным директором «Пар-Кон индастриз»? – спросил Данросс.

– В силу проницательности, – пошутила она, и они вместе рассмеялись.

– В работе Кейси – сущий дьявол, Иэн, – пояснил Бартлетт. – Читает с такой скоростью, что просто не верится, поэтому может охватить гораздо более широкую тематику, чем два обычных исполнителя. Великолепно чувствует опасность, не боится принимать решения, больше заключает сделок, чем срывает, и ее не так-то просто вогнать в краску.

– Это мое самое замечательное качество, – сказала Кейси. – Спасибо, Линк.

– Но ведь, наверное, бывает очень нелегко, Кейси? Разве вам не приходится ужасно многим поступаться как женщине, чтобы все успеть? Должно быть, не так просто выполнять мужскую работу? – осведомился Гэваллан.

– Я не считаю свою работу мужской, Эндрю, – тут же отреагировала она. – Женщины настолько же умны и работоспособны, как и мужчины.

Линбар и Гэваллан сразу стали беззлобно подшучивать, но Данросс их остановил:

– Думаю, этот вопрос мы пока отставим. И все же, Кейси, как вы попали на вашу теперешнюю должность в «Пар-Кон»?

«Рассказать, как все было на самом деле, Иэн, похожий на Дирка Струана, величайшего пирата в Азии, или поведать то, что уже стало легендой?»

Однако первым заговорил Бартлетт, и она поняла, что может спокойно слушать. Его версию она слышала сотню раз: отчасти это была правда, отчасти нет, желаемое выдавалось за действительное. «Сколько правды в ваших легендах – о „Карге“ Струан и Дирке Струане? Что вы такое на самом деле? И как стали тайбанем?» Она с удовольствием потягивала в меру сладкий портвейн и предавалась размышлениям.

«Что-то здесь не так, – не отпускала настойчивая мысль. – Я отчетливо это чувствую. Что-то не так с Данроссом. Но что?»

– Я познакомился с Кейси в Лос-Анджелесе, в Калифорнии, лет семь назад, – начал Бартлетт. – Получил письмо от президента компании «Хед-Оптикалз» в Провиденсе, некой Кейси Чолок, которая хотела поговорить о слиянии. В то время я занимался строительством по всему Лос-Анджелесу: жилье, супермаркеты, пара крупных зданий под офисы, производственные площади, торговые центры – в общем, говори, что надо, и я построю. Наш оборот составлял три миллиона двести тысяч, и я только что выставил акции на продажу. Но мне еще было ох как далеко до «Большого табло». Я…

– Вы имеете в виду Нью-Йоркскую фондовую биржу?[73]

– Да. Так вот, появляется сияющая, как новый пятак, Кейси и говорит, что хочет, чтобы я объединился с компанией «Хед-Оптикалз», валовая прибыль которой, по ее словам, составила в прошлом году двести семьдесят семь тысяч шестьсот долларов, а потом вместе с ней поглотил компанию «Рэндолф оптикалз», этакого ветерана отрасли: объем продаж в пятьдесят три миллиона, котировки на «Большом табло», громадный сектор рынка линз, солидный счет в банке. И я сказал: «Вы с ума сошли, но почему именно „Рэндолф“?» – «Во-первых, – заявила она, – потому что я акционер компании „Бартлетт констракшнз“, – она приобрела десять акций по одному доллару: мой капитал составлял миллион акций, а пятьсот тысяч было продано по номиналу, – и считаю, что для „Бартлетт констракшнз“ было бы классно завладеть „Рэндолф“. А во-вторых, потому, что этот сукин сын Джордж Тоффер, управляющий „Рэндолф оптикалз“, – лжец, жулик и вор и пытается выжить меня из бизнеса».

Бартлетт ухмыльнулся и остановился, чтобы перевести дух, а Данросс вклинился со смешком:

– Так и было, Кейси?

Кейси быстро пришла в себя:

– О да, я сказала, что Джордж Тоффер – лжец, жулик, вор и сукин сын. Он до сих пор остается таковым. – Кейси улыбнулась без тени юмора. – И он действительно хотел выжить меня из бизнеса.

– Почему?

– Потому что я сказала, чтобы он убирался – сгинул.

– А почему вы так сказали?

– Я только что возглавила «Хед-Оптикалз». Годом раньше умер дед, и мы – я и дядя Бгос – кидали монетку: кому какой бизнес достанется… Мне выпала «Хед-Оптикалз». Примерно за год до этого «Рэндолф» уже предлагали купить нас, но мы отказались. У нас было замечательное небольшое производство, хорошие рабочие, хорошие технические специалисты, некоторые из них – армяне, небольшой кусок рынка. Да, ощущалась нехватка капитала, пространства для маневра, но мы перебивались, и качество у «Хед-Оптикалз» было оптимальным. Сразу после того, как я возглавила компанию, Джордж Тоффер «случайно зашел». А воображал он, боже мой, что он только из себя не строил! Хвастал, что служил в армии США, что он герой войны, а я выяснила, что все вранье: такой тип. Так вот, он сделал мне еще одно просто смешное предложение по передаче ему «Хед-Оптикалз»… сначала плел про бедную маленькую девочку, которой самое место на кухне, потом было: «Давайте поужинаем сегодня вечером у меня в люксе» и «Почему бы нам не поразвлечься? Ведь я здесь несколько дней один…» Я сказала: «Спасибо, не надо», и он очень расстроился. Очень. Но вернулся к делу и вместо покупки нашей компании предложил субподряд по некоторым его контрактам. Предложение было хорошим, и, немного поторговавшись, мы согласовали условия. Он сказал, что, если мы справимся с этим контрактом, следующий будет в два раза больше. Мы уложились в месяц и сработали лучше и дешевле, чем когда-либо получалось у него. Я выполнила все условия контракта, и он огреб фантастическую прибыль. Но он тут же нарушил обещание, которое дал на словах, и вычел – украл – двадцать тысяч триста семьдесят восемь долларов. На следующий день к «Рэндолф» ушли пятеро моих лучших клиентов, а неделей позже – еще семь. Им всем были предложены сделки по цене ниже себестоимости. Он заставил меня попотеть неделю-другую, а потом позвонил. «Привет, детка, – проквакал он, довольный, как жаба в ведре грязи. – Я тут буду на выходные один на Мартас-Винъярд». Это небольшой островок у восточного побережья. И добавил: «Может, подъедешь, немного развлечемся, поговорим о будущем и об удвоении наших заказов». Я предложила отдать мои деньги, на что он рассмеялся, мол, сначала подрасти, и сказал, что мне лучше еще раз рассмотреть его предложение, потому что при нынешних оборотах скоро никакого «Хед-Оптикалз» не будет.

Я обругала его, – продолжала Кейси. – Если меня вывести, ругаться я умею довольно прилично, и я объяснила на трех языках, что ему сделать с собой. Еще через четыре недели клиентов у меня не осталось совсем. Прошел еще месяц, и рабочим пришлось искать другое место. Примерно тогда я подумала: а почему бы не попробовать в Калифорнии? На восточном побережье оставаться не хотелось. – Она вымученно улыбнулась. – Это был вопрос потери лица – если бы тогда я представляла, что это такое. Я подумывала, не взять ли отпуск на пару недель, чтобы поразмыслить, как быть. И вот однажды я бесцельно бродила по выставке штата в Сакраменто, и там оказался Линк. Он сидел в будке и продавал акции «Бартлетт констракшнз», и я купила…

– Что он делал? – спросил Данросс.

– Да-да, – подхватил Бартлетт. – Именно так я продал больше двадцати тысяч акций. Я сбывал их на ярмарках штатов, по почте, в супермаркетах, биржевым маклерам, в торговых центрах, а также инвестиционным банкам. Точно. Продолжай, Кейси!

– Так вот, я прочитала проспект его акционерного общества. Понаблюдала за ним некоторое время и подумала: у этого человека уйма энергии и предприимчивости. Таких цифр, баланса и темпов расширения не было ни у кого, и еще мне пришло в голову, что у человека, который сам продает собственные акции, должно быть будущее. Так что я купила десять акций, написала ему и познакомилась. Вот и все.

– Так уж и все, Кейси? – усомнился Гэваллан.

– Расскажи ты, Линк, – попросила она.

– О’кей. Так вот. Тогда…

– Немного портвейна, мистер… виноват, Линк?

– Спасибо, Эндрю, но… э-э… нельзя ли еще пива? – Пиво принесли мгновенно. – Так вот, Кейси пришла на встречу со мной. После того как она все рассказала, почти так же, как сейчас, я спросил: «Минуточку, Кейси. В прошлом году валовая прибыль „Хед-Оптикалз“ составила меньше трехсот тысяч долларов. Какая прибыль намечается в этом году?»

«Ноль, – ответила она с этой своей улыбочкой. – Все активы „Хед-Оптикалз“ – это я. По сути дела, я – это все, что есть в компании».

«Какой мне тогда смысл сливаться с нулем? У меня хватает своих проблем».

«Я знаю, как можно обставить „Рэндолф оптикалз“».

«Ну и как?»

«Двадцать два процента „Рэндолф“ у трех человек, которые терпеть не могут Тоффера. С двадцатью двумя процентами вы могли бы получить контрольный пакет. Я знаю, как можно добиться от них доверенности, а самое главное, мне известно слабое место Тоффера».

«И в чем же оно?»

«Он тщеславен, у него мания величия, но что важнее всего – он дурак».

«Дурак не может управлять компанией».

«Возможно, когда-то он был посметливее, но сейчас он – дурак. Он готов – бери голыми руками».

«И что вы хотите в результате всего этого получить, Кейси?»

«Голову Тоффера: я хочу его уволить».

«А еще?»

«Если я сумею показать вам, как… Если мы сумеем заполучить „Рэндолф оптикалз“, скажем за шесть месяцев, я хотела бы… Я хотела бы заключить с вами контракт на один год с правом продления до семи лет и окладом, какой вы сочтете соразмерным моим способностям, чтобы работать в качестве вашего исполнительного вице-президента и заниматься приобретениями. Но я хочу этого как личность, как равный, а не как женщина. Вы, конечно, босс, но я буду с вами на равных, как был бы на равных мужчина, как личность… если справлюсь».

Ухмыльнувшись, Бартлетт отхлебнул пива.

– «О’кей, – сказал я, – договорились». А сам подумал: «Я ничего не теряю. У меня паршивые три четверти миллиона, у нее нулевой баланс и ни цента за душой, а „Рэндолф оптикалз“ за шесть месяцев – это просто даром!» Так что мы ударили по рукам, мужчина и женщина. – Бартлетт засмеялся. – Первый раз в жизни я взял и заключил сделку с женщиной и ни разу не пожалел об этом.

– Спасибо, Линк, – тихо произнесла Кейси, и всем стало завидно.

«И что же было после того, как вы уволили Тоффера? – думал Данросс, как и все остальные. – Именно с того момента у вас двоих все и началось?»

– Ну а поглощение, – обратился он к Бартлетту, – оно прошло гладко?

– Какое там гладко! Но первая кровь пролилась, и полученные мной – полученные нами уроки – пригодились на тысячу процентов. Контрольный пакет очутился у нас через пять месяцев. Мы с Кейси получили компанию, крупнее нашей в пятьдесят три с половиной раза. За час до времени «Д» я был в минусе на четыре миллиона, так и до тюрьмы, черт побери, недалеко, но через час у меня оказался контрольный пакет. Ну и битва была, скажу я вам! Через полтора месяца мы реорганизовали компанию, и теперь валовая прибыль подразделения «Рэндолф» компании «Пар-Кон» составляет сто пятьдесят миллионов долларов в год, цены на акции растут. Получился классический блицкриг, который стал образцом для «Пар-Кон индастриз».

– А этот Джордж Тоффер, Кейси? Как вы его уволили?

Отведя свои карие глаза от Линка, Кейси обратила их на Данросса, и тот подумал: «Господи, вот бы обладать тобой».

– Когда мы получили контрольный пакет, я… – начала Кейси и осеклась, потому что зазвонил единственный в зале телефон и вдруг воцарилось напряженное молчание. Все, даже официанты, тут же переключили все внимание на аппарат, кроме Бартлетта. Гэваллан и де Вилль побледнели. – В чем дело? – спросила Кейси.

Тишину нарушил Данросс:

– Это одно из правил нашего дома. Во время ланча соединяют, только если возникло что-то срочное – для кого-то из нас.

Все смотрели, как Лим отставляет поднос с кофе. Казалось, минула целая вечность, пока он прошел через зал и снял трубку. У всех были семьи, и каждый гадал, кто умер, с кем случилась беда. Господи, только не мне! Все помнили, как телефон взорвал тишину два дня назад. Звонили Жаку. А еще в прошлом месяце звонили Гэваллану: его мать была при смерти. В течение многих лет звонили им всем. И все звонки несли плохие вести.

Эндрю Гэваллан был уверен, что звонят ему. Его жена, Кэтрин, сестра Данросса, лежала в больнице и ждала результатов изнурительных исследований: вот уже несколько недель она неизвестно почему плохо себя чувствовала. «Господи боже, – думал Эндрю, ежась под взглядами остальных. – Возьми себя в руки».

– Вэййй? – Послушав, Лим повернулся и протянул трубку: – Вас, тайбань.

Остальные с облегчением выдохнули и устремили взоры на Данросса. Он шел к телефону чеканным шагом.

– Алло?.. О черт… Что?.. Нет… нет, сейчас же буду… Нет, ничего не предпринимайте. Я сейчас буду. – В мертвой тишине он положил трубку, и все видели, что он в шоке. Помолчав, он проговорил: – Эндрю, скажи Клаудиа, чтобы перенесла собрания советов директоров, назначенные на вторую половину дня. Вы с Жаком и Кейси продолжайте. Это звонил Филлип. Боюсь, беднягу Джона Чэня похитили. – И он покинул зал.

Глава 8

14:35

Выйдя из машины, Данросс торопливо шагнул в открытую дверь просторного особняка в китайском стиле, расположенного на гребне холма под названием Струанз-Лукаут – Подзорная Труба Струана. Холеный слуга закрыл за ним дверь, и он прошел в безвкусно обставленную викторианскую гостиную. Она была забита безделушками и разномастной мебелью.

– Привет, Филлип. Мои соболезнования. Бедняга Джон! Где письмо?

– Вот. – Вставая, Филлип взял письмо с дивана. – Но сначала посмотри на это. – Он указал на мятую картонную коробку из-под обуви, стоявшую на мраморном столике возле камина.

Проходя через комнату, Данросс заметил Диану, жену Филлипа Чэня. Она сидела в дальнем углу в кресле с высокой спинкой.

– О, привет, Диана, мои соболезнования, – снова сказал он.

Она бесстрастно пожала плечами.

– Джосс, тайбань. – Второй жене Филлипа Чэня было пятьдесят два года. Привлекательная евразийская матрона, темно-коричневый чунсам, вся в золоте и драгоценных камнях, среди которых выделялись бесценное яшмовое ожерелье и кольцо с алмазом на четыре карата. – Да, джосс, – повторила она.

Данросс кивнул: она показалась ему противнее обычного. Он разглядывал содержимое коробки, не прикасаясь к ней. На мятом газетном листе лежала авторучка, в которой он признал ту, что принадлежала Джону Чэню, водительское удостоверение, связка ключей, письмо на имя Джона Чэня, адресованное на Синклер-тауэрс, 14А, и небольшой пластиковый пакет с наполовину засунутой в него тряпкой. Вынув свою ручку, он раскрыл водительское удостоверение: Джон Чэнь.

– Открой пакет, – предложил Филлип.

– Нет. Я могу стереть отпечатки пальцев, если они есть. – Данросс знал, что это глупость, но все равно произнес эти слова.

– Ох… Я и забыл. Черт. Ну конечно, отпечатки пальцев! Мои… я, конечно, открывал его. Мои отпечатки должны быть везде, на всем.

– Что там?

– Там… – Филлип Чэнь подошел, и не успел Данросс остановить его, как он уже вытащил тряпку из пластика, больше не прикасаясь к нему. – На тряпке ведь нельзя оставить отпечатки, верно? Смотри! – В тряпку была завернута большая часть человеческого уха. Отрезали его аккуратно, без рваных краев.

Данросс тихо выругался.

– Как вы получили эту коробку?

– Ее принесли. – Трясущимися руками Филлип Чэнь снова завернул ухо и положил назад в коробку. – Я лишь… я лишь открыл эту посылку, как сделал бы любой другой. Доставили ее около получаса назад.

– Кто доставил?

– Мы не знаем. По словам служанки, какой-то молодой человек. Молодой человек на мотороллере. Она его не запомнила и номера не записала. Нам доставляют много посылок. Ничего необычного – только надпись на пакете: «Мистеру Филлипу Чэню, чрезвычайно важно, открыть лично», на которую она поначалу не обратила внимания. К тому времени, когда я открыл пакет и прочитал письмо… Просто молодой человек, который сказал: «Посылка для мистера Филлипа Чэня» – и уехал.

– В полицию звонил?

– Нет, тайбань, ты же сказал ничего не предпринимать.

Данросс подошел к телефону.

– С женой Джона связывались?

– А почему плохие вести ей должен сообщать Филлип? – тут же подала голос Диана. – Она такое разведет, что с крыши черепица посыплется, будьте уверены. Звонить Барбаре? О боже, нет, тайбань, нет… только когда сообщим в полицию. Пусть говорят они. Они знают, как это делать.

Данросс почувствовал еще бо́льшую неприязнь.

– Лучше доставьте-ка ее сюда, и побыстрее. – Он набрал номер Главного управления полиции и попросил Армстронга. Того не оказалось на месте. Данросс назвался, а потом потребовал соединить его с Брайаном Квоком.

– Да, тайбань.

– Брайан, ты не мог бы сейчас же подъехать? Я в доме Филлипа Чэня на Струанз-Лукаут. Похищен Джон Чэнь. – И он рассказал о содержимом коробки.

Последовало ошеломленное молчание, потом Брайан Квок промолвил:

– Сейчас буду. Ничего не трогайте и не позволяй ему ни с кем говорить.

– Хорошо.

Данросс положил трубку.

– А теперь дай мне это письмо, Филлип. – Он обращался с листком осторожно, придерживая за края. Иероглифы написаны четко, но человеком не очень образованным. Он неторопливо прочитал письмо – почти все иероглифы были ему знакомы:

М-р Филлип Чэнь, ставлю вас в известность, что мне крайне нужны 500 000 гонконгских долларов. Вы настолько богаты, что для вас это капля в океане, волосок с девяти быков. Из опасения, что вы можете отказать, я не придумал ничего лучше, как взять в заложники вашего сына. Теперь отказа я уже не приму. Надеюсь, вы всё хорошенько обдумаете и серьезно рассмотрите этот вопрос. Вам решать, сообщать в полицию или нет. В подтверждение своих слов посылаю принадлежащие вашему сыну предметы повседневного обихода. А также небольшую часть уха вашего сына. Вы должны понять, что действовать я буду без жалости. Если вы без проволочек выплачиваете деньги, безопасность вашего сына гарантирована. Вервольф.

Данросс указал на коробку:

– Прошу прощения, ты узнаешь… э-э… это?

Филлип Чэнь нервно усмехнулся, а за ним и его жена.

– А ты, Иэн? Ты знаешь Джона всю жизнь. Это… как можно узнать что-нибудь подобное, хейя?

– Кто-нибудь еще знает?

– Никто, если не считать слуг, конечно, Шити Чжуна и кое-кого из друзей, приглашенных на ланч. Они… они были здесь, когда принесли пакет. Они, да, они были здесь. Уехали перед самым твоим приездом.

Диана Чэнь зашевелилась в кресле и высказала вслух то, о чем думал Данросс:

– Значит, к вечеру об этом будет знать весь Гонконг!

– Да. А к утру новость появится на первых страницах газет. – Данросс пытался сопоставить множество скопившихся в голове вопросов и ответов. – Пресса подхватит толки насчет… э-э… уха и Вервольфа и будет их смаковать.

– Да. Так оно и будет. – Филлип Чэнь вспомнил, что сказал Шити Чжун, когда все прочитали письмо. «Не плати выкуп по крайней мере неделю, дружище Филлип, и ты прославишься на весь мир! Айийя, надо же, кусок уха и Вервольф! И-и-и. Ты прославишься на весь мир!»

– Может быть, это совсем не его ухо. Может, это лишь трюк, – с надеждой проговорил Филлип Чэнь.

– Да. – «Если это ухо Джона Чэня, – думал глубоко обеспокоенный Данросс, – и если они прислали его в первый же день до начала переговоров или чего-нибудь еще, то могу поспорить, что бедолага уже мертв». – Какой смысл наносить такую травму? – проговорил он. – И конечно, тебе надо заплатить.

– Конечно. Хорошо еще, что мы не в Сингапуре, верно?

– Да. – В Сингапуре теперь по закону все банковские счета семьи похищенного тут же замораживали, чтобы похитителям не платили выкуп. Там разразилась чуть ли не эпидемия похищений, но почти никто из преступников не был арестован, потому что китайцы предпочитали быстро и без шума платить и ничего не сообщать в полицию. – Ну и ублюдки! Бедный старина Джон.

– Может, выпьешь чаю или еще чего-нибудь? – предложил Филлип. – Ты не голоден?

– Нет, спасибо. Я дождусь Брайана Квока и поеду. – Данросс посмотрел на коробку и на ключи. Эту связку ключей он видел неоднократно. – Нет ключа от банковской ячейки, – заметил он.

– Какого ключа? – переспросила Диана Чэнь.

– Джон всегда носил на связке ключ от банковской ячейки.

Она даже не двинулась в кресле.

– И что, сейчас его нет?

– Нет.

– Может, вы ошибаетесь. Насчет того, что он всегда носил его на связке.

Данросс посмотрел на нее, потом на Филлипа Чэня. Оба воззрились на него в ответ. «Ну что ж, – подумал он, – если ключ взяли не похитители, то это сделали Филлип или Диана, и на их месте я поступил бы так же. Одному Богу известно, что могло быть в этой ячейке».

– Может, и ошибаюсь, – спокойно проговорил он.

– Чаю, тайбань? – спросила Диана, и в ее глазах мелькнула глубоко спрятанная тень улыбки.

– Да, думаю, выпью. – Он был уже уверен, что ключ взяли супруги Чэнь.

Она встала, громко приказала подать чай и снова уселась.

– И-и-и, поторопились бы они… эти полицейские.

Филлип смотрел в окно на высохший сад:

– Вот бы дождь пошел.

– Интересно, во сколько нам встанет вернуть Джона, – пробормотала она.

– Разве это имеет значение? – обронил Данросс после паузы.

– Конечно имеет, – тут же взвилась Диана. – На самом деле, тайбань!

– О да, – эхом откликнулся Филлип Чэнь. – Пятьсот тысяч долларов! Айийя, пятьсот тысяч – это же целое состояние. Проклятые триады! Ну что ж, если они просят пятьсот, я смогу сторговаться на сто пятьдесят. Слава богу, миллион не запросили! – Брови у него взлетели вверх, а лицо еще больше посерело. – Цзю ни ло мо на всех похитителей. Они должны получить по заслугам – все.

– Да, – согласилась Диана. – Мерзкие триады. Полиция должна работать эффективнее! Более четко и более эффективно, и охранять нас лучше.

– Ну, это уже несправедливо, – резко возразил Данросс. – В Гонконге много лет не было громких похищений, а в Сингапуре это происходит каждый месяц! Уровень преступности у нас фантастически низок, и наша полиция ведет огромную работу – огромную.

– Ха, – фыркнула Диана. – Все они продажные шкуры. Зачем еще идти в полицию, как не для того, чтобы разбогатеть? Я не верю ни одному из них… Мы знаем, о да, мы-то знаем. Что касается похищений, ха, последнее было шесть лет назад. Тогда похитили моего третьего кузена, Сун Фу-саня, и семья вынуждена была заплатить шестьсот тысяч, чтобы он вернулся целым и невредимым… Они после этого чуть не обанкротились.

– Ха! Чтобы Колибри Сун обанкротился? – с издевкой переспросил Филлип Чэнь. – Этого просто быть не может!

Колибри Сун, очень богатый судовладелец родом из Шанхая, был уже не молод, за пятьдесят, и выделялся среди соплеменников острым – и очень длинным, для китайца, – носом. Его прозвали Колибри за то, что он постоянно порхал из одного дансинга в другой, как с цветка на цветок, в Сингапуре, Бангкоке, Тайбэе и Гонконге, погружаясь в мириады дамских нектарников, причем ходили слухи, что его мужское естество было ни при чем, потому что он обожал куннилингус.

– Если не ошибаюсь, бо́льшую часть денег полиция вернула, а преступники сели в тюрьму на двадцать лет.

– Да, тайбань, верно. Но на это ушли месяцы. И могу поспорить, что кое-кто из полиции знал гораздо больше, чем говорил.

– Абсолютная ерунда! – вскипел Данросс. – Нет никаких оснований верить чему-либо подобному! Никаких.

– Совершенно верно! – раздраженно подхватил Филлип Чэнь. – Они поймали их, Диана. – Супруга лишь глянула на него, и он мгновенно переменил тон: – Конечно, дорогая, кто-то из полицейских может быть и продажным, но нам здесь повезло, очень повезло. Думаю, я и не стал бы так переживать о… о Джоне… Дело ведь только в выкупе, и нам, как семье, пока что грех было жаловаться… Я не стал бы так переживать, если бы не… не это. – Он с отвращением указал на коробку. – Это ужасно! И абсолютно нецивилизованно.

– Да, – согласился Данросс и подумал: «Если это ухо не Джона Чэня, то чье? Откуда можно взять ухо?»

Он чуть не рассмеялся над тем, какие смешные вопросы себе задает. Потом снова стал размышлять, действительно ли похищение как-то связано с Цу-янем, винтовками и Бартлеттом. Китайцы не стали бы обезображивать жертву. Нет, конечно, да еще так быстро. Похищение – древнее китайское искусство, и правила всегда были четкие: платишь и держишь язык за зубами – никаких проблем, тянешь время и болтаешь – много проблем.

Он стал смотреть из окна на сад, обширную панораму северной части города и на простирающийся внизу морской пейзаж. Лазурь моря была усеяна точками кораблей, джонок и сампанов. Над морем ясное небо без намека на дождь и ровное дыхание летнего муссона с юго-запада. «Как, интересно, в прежние времена смотрелись клиперы, когда шли с попутным ветром или боролись со встречным?» – рассеянно думал он. Здесь, на вершине холма, у Дирка Струана всегда был тайный наблюдательный пункт. Отсюда открывался вид на юг, восток и запад, а также на большой канал Сюнсымэнь, подходивший к Гонконгу с юга, – единственный путь в бухту для кораблей из дома, из Англии. Со Струанз-Лукаут можно было заметить идущий к берегу почтовый корабль и дать тайный сигнал вниз. И тогда тайбань высылал быстроходную шлюпку, чтобы получить почту первым и на несколько часов обойти соперников, на те самые несколько часов, которые в торговле могли значить и целое состояние, и полное банкротство – так много времени протекало до получения вестей из дома. «Это не то что сегодня, когда сообщение мгновенное, – думал Данросс. – Нам везет, нам не нужно ждать ответа почти два года, как Дирку. Господи, какой, надо думать, это был человек! Я не должен дать маху с Бартлеттом. Я обязан получить эти двадцать миллионов».

– Сделка представляется очень хорошей, – сказал Филлип Чэнь, словно читая его мысли.

– Да. Похоже, что так.

– Если они действительно вложатся, все мы заработаем целое состояние и это станет сян ю для Благородного Дома, – добавил Филлип, сияя.

Улыбка Данросса снова сделалась язвительной. Сян ю, «ароматная смазка», – это деньги, отступные, комиссионные, которые все китайские рестораны, большинство компаний, все игорные дома, дансинги, женщины легкого поведения платили триадам, той или иной форме триад, по всему миру.

– Не перестаю поражаться: ведь сян ю платят везде, где в бизнесе участвует хоть один китаец.

– Да что вы, тайбань, – сказала Диана таким тоном, словно говорила с ребенком. – Какой бизнес может существовать без защиты? Предполагается, что ты должен платить, и ты, естественно, платишь, а как же иначе? Сян ю – так или иначе – дают все. – Она сменила позу, бусинки яшмового ожерелья зазвенели, глаза на белизне лица, так высоко ценимой у китайцев, выделялись темными-темными пятнами. – Ну а сделка с Бартлеттом, тайбань, как вы думаете – сделка с Бартлеттом состоится?

Данросс пристально смотрел на нее.

«Ах, Диана, – думал он, – тебе известно до мелочей все, что знает Филлип, про его бизнес, про мой бизнес и еще много такого… Филлип будет рыдать от ярости, если докопается, что для тебя это не тайна. Так что ты прекрасно осведомлена: „Струанз“ может оказаться в большой беде, если сделка с Бартлеттом не состоится, а если она будет заключена, наши акции взлетят и мы снова станем богатыми – и ты тоже, если сумеешь подсуетиться заранее, купить заранее.

Да.

И я изучил вас, китайских дам из Гонконга, так хорошо, как не дано бедняге Филлипу, потому что я даже на малую часть не китаец. Я знаю: когда дело доходит до денег, вы, китайские дамы из Гонконга, становитесь самыми жесткими женщинами на земле – а может, самыми практичными. И про тебя, Диана, мне все известно. Ты сейчас вся аж дрожишь, как бы ни старалась этого скрыть. Потому что Джон Чэнь не твой сын. Если он выходит из игры, ближайшими по родственной линии становятся двое твоих собственных сыновей, а твой старший, Кевин, делается прямым наследником. Так что ты будешь молиться, как никогда, чтобы Джона больше не было. Ты просто в восторге. Джона похитили и, вероятно, убили, но что там насчет сделки с Бартлеттом?»

– Дамы – такие практичные существа, – заметил он.

– Как это, тайбань? – прищурилась она.

– Они смотрят на все в перспективе.

– Иногда мне кажется, что я совсем не понимаю вас, тайбань. – Ее голос зазвучал резче. – Что еще мы можем сделать сейчас для Джона Чэня? Ничего. Все, что в наших силах, мы сделали. Когда принесут требование о выкупе, мы поторгуемся и заплатим, и все будет, как и было. А вот сделка с Бартлеттом – дело важное, очень важное, очень-очень важное, что бы ни случилось, хейя? Mo цзин, мо мин. Нет денег – нет жизни.

– Точно так. Это очень важно, тайбань. – Филлипу попалась на глаза коробка, и он содрогнулся. – Я полагаю, при данных обстоятельствах, тайбань, ты нас извинишь сегодня вечером… Я не…

– Нет, Филлип, – твердо заявила его жена. – Нет. Мы должны пойти. Это вопрос чести для всего дома. Мы пойдем, как и планировали. Сколь бы ни было трудно, мы пойдем, как и планировали.

– Ну, как скажешь.

– Да, пойдем.

«О, еще как да, – думала она, мысленно перебирая все детали своего туалета, чтобы усилить драматический эффект при их появлении. – Мы пойдем сегодня вечером, и о нас будет говорить весь Гонконг. Кевина возьмем с собой, конечно. Может, он теперь уже наследник. Айийя! На ком жениться моему сыну? Надо уже сейчас подумать о будущем. Двадцать два – прекрасный возраст, и мне нужно позаботиться о его новом будущем. Да, жена. Кто это будет? Лучше подобрать нужную девушку прямо сейчас, и побыстрее, а то это сделает вместо меня какая-нибудь молодая кобылка, у которой огонь между ног и алчная мамаша. Айийя! – Ее даже в жар бросило от этой мысли. – Боги не допустят такого!»

– Да, – произнесла она вслух и тронула платком глаза, словно в них стояли слезы. – Что еще можно сделать для бедного Джона – только ждать, и продолжать работать, и планировать, и маневрировать на благо Благородного Дома. – Она взглянула на Данросса, и глаза ее сверкали. – Сделка с Бартлеттом ведь решит все, верно?

– Да.

«И вы оба правы, – мысленно признал Данросс. – В настоящий момент больше ничего не сделаешь. Китайцы – народ очень мудрый и очень практичный.

Так что настройся на важное, – приказал он себе. – Важное типа „вы готовы рискнуть?“. Подумай. Удастся ли выбрать лучшее время и место, чем здесь и сейчас, для осуществления плана, который ты вынашивал с того момента, как познакомился с Бартлеттом?

Нет».

– Слушайте! – Приняв решение, от которого уже не собирался отступать, он оглянулся на дверь, ведущую в помещения для слуг, дабы убедиться, что никто не подслушивает. Он понизил голос до конспиративного шепота, и Филлип Чэнь с женой наклонились, чтобы лучше слышать. – Перед ланчем у меня была приватная встреча с Бартлеттом. Мы заключили сделку. Мне нужно внести некоторые незначительные изменения, но официально мы заключаем контракт в следующий вторник. Двадцать миллионов гарантируется, и еще двадцать миллионов на будущий год.

– Поздравляю, – расплылся в улыбке Филлип Чэнь.

– Не так громко, Филлип, – шикнула на него жена, такая же довольная. – У этих рабов с черепашьими ртами, что на кухне, такие длинные уши, что дотянутся до Явы. О, какая потрясающая новость, тайбань!

– Это только для членов семьи, – негромко предупредил Данросс. – Сегодня днем я даю распоряжения нашим брокерам тайно скупать акции «Струанз» на каждый имеющийся у нас свободный пенни. Вы делаете то же самое небольшими партиями и распределяете заказы по разным брокерам и номинальным держателям – как обычно.

– Да. О да.

– Я лично купил сегодня утром сорок тысяч.

– А насколько повысится цена на акции? – спросила Диана Чэнь.

– Вдвойне!

– И как скоро?

– Через тридцать дней.

– И-и-и, – радостно протянула она. – Представить только.

– Да, – согласился Данросс. – Представить только! Да. И вы двое расскажете только самым близким родственникам, которых у вас немало, а они расскажут только очень близким родственникам, которых у них множество, и вы все будете покупать и покупать, потому что это гарантированная – с золотым обрезом – наводка исключительно для своих и почти никакого риска, и от этого акции взлетят еще выше. Информация о том, что это только для членов семьи, несомненно, просочится, и к вам присоединятся другие, а затем кто-то еще, а потом масла в огонь добавит официальное объявление о сделке с «Пар-Кон», а далее, на следующей неделе, я объявлю об условиях покупки «Эйшн пропертиз», и тогда будет покупать весь Гонконг. Цена на наши акции просто взлетит до небес. А потом, когда наступит подходящий момент, я отставлю в сторону «Эйшн пропертиз» и сосредоточусь на настоящей цели.

– А сколько акций, тайбань? – В уме Филлип Чэнь уже производил собственный подсчет возможных прибылей.

– Как можно больше. Но только для членов семьи. Наши акции положат начало буму.

У Дианы даже рот раскрылся.

– Так будет бум?

– Да. И мы положим ему начало. Момент назрел, все в Гонконге готовы. Мы предоставим средства, мы положим ему начало, и, если продуманно подтолкнуть его тут и там, все будут в массовом порядке переходить на нашу сторону.

Собеседники надолго замолчали. На лице Дианы была написана нескрываемая жадность.

Ее пальцы играли с яшмовыми бусинами. Взгляд Филлипа был устремлен куда-то вдаль, и Данросс понимал, что компрадор думает в том числе и о нескольких скрепленных его, Филлипа, подписью от имени «Струанз» векселях, которые нужно оплатить в срок от тринадцати до тридцати дней: двенадцать миллионов американских долларов – «Тода шиппинг индастриз» в Иокогаме за два супербалкера, шесть миллионов восемьсот тысяч долларов – «Орлин интернэшнл мерчант банк» и семьсот пятьдесят тысяч – Цу-яню, который помог решить еще одну проблему. Но в основном Филлип, должно быть, сосредоточен на двадцати миллионах Бартлетта и на росте акций – вдвойне, как он предсказал наобум.

Вдвойне?

Не получится – нет, ничего не выходит, никаких шансов, черт возьми…

Если не случится бум. Если не случится бум!

Данросс почувствовал, как сердце забилось сильнее.

– Если случится бум… Господи, Филлип, мы сможем!

– Да-да, согласен, Гонконг для этого созрел. Ах да. – Глаза Филлипа сверкнули, и пальцы забарабанили по столу. – Сколько акций, тайбань?

– Каждый пе…

Данросса перебила взволнованная Диана:

– Филлип, на прошлой неделе мой астролог сказал, что этот месяц будет очень важным для нас! Бум! Вот что он, вероятно, имел в виду.

– Верно, помню, как ты говорила об этом, Диана. О-хо-хо! Сколько акций, тайбань? – снова переспросил он.

– Каждый пенни, черт побери! Бум этот будет у нас громадный. Но до пятницы – только для членов семьи. До пятницы исключительно так. А после торгов в пятницу я проговорюсь о сделке с Бартлеттом…

– И-и-и, – выдохнула Диана.

– Да. В выходные я буду говорить: «Никаких комментариев», а ты, Филлип, постарайся, чтобы тебя нельзя было поймать, – и к утру понедельника все будут рваться в бой. Я по-прежнему буду говорить: «Никаких комментариев», но в понедельник мы уже будем покупать открыто. После окончания торгов в понедельник я объявлю, что вся сделка подтверждается. И тогда, во вторник…

– Начнется бум!

– Да.

– О, счастливый день, – восторженно прохрипела Диана. – И каждая ама, коридорный, кули, бизнесмен решит, что с его джоссом все замечательно, и все достанут свои сбережения, и все это будет вложено, и все акции взлетят. Какая жалость, что завтра не выйдет редакторская колонка… а еще лучше, комментарий астролога в одной из газет… скажем, Столетнего Фэна… или… – От возбуждения глаза у нее чуть не сошлись к переносице. – Как насчет того астролога, Филлип?

Он обалдело уставился на нее:

– Старого Слепца Дуна?

– А почему бы и нет? Немного сян ю ему на лапу… или пообещать несколько акций любой компании на выбор. Хейя?

– Ну, я…

– Предоставь это мне. Старый Слепец Дун кое-чем мне обязан: я присылала ему достаточно клиентов! Да. И он не будет далек от истины, когда провозгласит небесные знамения, предвещающие величайший бум в истории Гонконга, верно?

Глава 9

17:25

Отрегулировав фокусное расстояние, доктор Мэн, полицейский патологоанатом, стал рассматривать в микроскоп часть отрезанной от уха плоти. Брайан Квок нетерпеливо наблюдал за ним – маленьким незаметным педантичным кантонцем в очках с толстыми стеклами, которые он сдвинул себе на лоб. Когда доктор через некоторое время поднял голову, очки сами собой упали ему на переносицу.

– Ну что ж, Брайан, его могли отрезать у живого человека, а не с трупа… возможно. Возможно, в течение последних восьми-десяти часов. Кровоподтеки, вот здесь, сзади, – взгляни! – доктор Мэн деликатно указал на пятна сзади и сверху, – определенно свидетельствуют, что на тот момент человек был жив.

– Что за кровоподтеки, доктор Мэн? Чем они вызваны? Порезом?

– Их могло вызвать лицо, крепко державшее объект, – осторожно проговорил доктор Мэн, – когда объект удаляли.

– Чем удаляли: ножом, бритвой, складным ножом или китайским тесаком – кухонным ножом?

– Острым инструментом.

Брайан Квок вздохнул:

– От этого человек мог умереть? От шока? Человек вроде Джона Чэня?

Доктор сплел пальцы:

– Возможно, да. А возможно, и нет. Есть ли основания полагать, что у него слабое сердце?

– Его отец утверждает, что нет, а с домашним врачом я еще не говорил – этот тип в отпуске, но Джон никогда не обнаруживал признаков нездоровья.

– Такое телесное повреждение, скорее всего, не должно привести к смерти здорового человека, но неделю-другую он может чувствовать себя скверно. – Доктор просиял. – Крайне скверно.

– Господи! – не выдержал Брайан. – Неужели ты не можешь сказать ничего существенного?

– Я судебный патологоанатом, Брайан, а не провидец.

– Можешь сказать, это ухо евразийца или чистокровного китайца?

– Не могу. Судить об этом по данному образцу почти невозможно. Но, вне всякого сомнения, это не англосакс, не индиец и не представитель негроидной расы. – Доктор Мэн снял очки и, близоруко щурясь, уставился на рослого суперинтендента. – Это, по всей видимости, поднимет хорошенькую волну в Доме Чэнь, хейя?

– Да. И в Благородном Доме тоже. – Брайан Квок на мгновение задумался. – Как ты считаешь, можно ли сказать, что этот Вервольф, этот маньяк – китаец?

– Судя по почерку, это может быть человек цивилизованный, да. Впрочем, подобное мог сделать и гуй-лао с претензией на то, что он человек цивилизованный. Но если он или она – человек цивилизованный, это совсем не значит, что совершивший злодеяние и написавший письмо – одно и то же лицо.

– Это я знаю. Какие шансы за то, что Джон Чэнь мертв?

– Исходя из телесных повреждений?

– Исходя из того, что этот Вервольф, а скорее, Вервольфы прислали ухо, даже не начав переговоров.

Маленький человечек холодно усмехнулся:

– Ты имеешь в виду «убей одного, чтобы устрашить десять тысяч» старика Сунь-цзы? Не знаю. На таких неопределенностях я предположений не строю. Я оцениваю шансы, только когда дело касается лошадей, Брайан, или фондового рынка. Как насчет Голден Леди Джона Чэня в субботу?

– У нее шансы очень высоки. Это точно. А также у Ноубл Стар «Струанз», Пайлот Фиша Горнта, а еще больше – у Баттерскотч Лэсс Ричарда Квана. Могу поспорить, она будет фаворитом. Но Голден Леди – настоящий ходок. Ставки на нее начнутся от трех к одному. Она – лошадь резвая, фляер,[74] и грунт как раз для нее. Если будет сухо. На мокром грунте от нее толку не жди.

– А что-нибудь указывает на дождь?

– Дождь возможен. Говорят, идет шторм. Даже если чуть прибьет пыль, разница будет огромная.

– Значит, пусть лучше до воскресенья дождя не будет, хейя?

– В этом месяце вообще не ожидается дождей, если только нам сильно не повезет.

– Ну что ж, будет дождь так будет, нет так нет, ничего страшного! Скоро зима, и тогда мы хоть на время избавимся от этой проклятой влажности. – Доктор Мэн взглянул на настенные часы. Они показывали 17:35. – Может, по маленькой и по домам?

– Нет, спасибо. У меня еще дела. Так не хочется, черт возьми, этим заниматься.

– Завтра посмотрим. Может, эксперты подскажут что-нибудь интересное относительно бумаги, или ткани, в которую это было завернуто, или еще чего. Может, на след наведут отпечатки пальцев, – добавил доктор.

– Трудно сказать. Вся эта операция дурно пахнет. Действительно очень дурно.

Доктор Мэн кивнул, и его голос утратил мягкость.

– Дурно пахнет все, что имеет отношение к Благородному Дому и их марионетке – дому Чэнь. Так ведь?

Брайан Квок переключился на сей яп, один из основных диалектов провинции Гуандун, на котором говорили многие в Гонконге:

– Э, Брат, не хочешь ли ты сказать, что дурно пахнут все капиталистические прихвостни, а главные из них – Благородный Дом и дом Чэнь – полны дерьма? – подтрунивал он.

– А-а, Брат, разве у тебя в мозгу еще глубоко не отложилось, что ветры перемен дуют во всем мире? И Китай под бессмертным руководством председателя Мао и его идей является…

– Оставь эти агитки при себе, – холодно сказал Брайан Квок, вновь переходя на английский. – Большинство идей Мао взято из произведений Сунь-цзы, Конфуция, Маркса, Лао-цзы и других. Я знаю, что он – поэт,[75] великий поэт, но он захватил Китай, и там сейчас нет свободы. Никакой.

– Свободы? – с вызовом повторил маленький человечек. – Что такое свобода на несколько лет, когда под руководством председателя Мао Китай снова стал Китаем и опять занял то место в мире, которое принадлежит ему по праву. Теперь Китая боятся все паршивые капиталисты! И даже ревизионистская Россия!

– Да, согласен. За это я ему благодарен. Тем не менее, если тебе не нравится здесь, отправляйся назад в Гуандун и потей до посинения в своем коммунистическом раю, и цзю ни ло мо на всех коммунистов – и их попутчиков!

– Тебе нужно съездить туда и посмотреть самому. То, что коммунизм для Китая плохо, – чистая пропаганда. Ты что, газет не читаешь? Сейчас уже никто не голодает.

– А что ты скажешь насчет двадцати с лишним миллионов убитых после смены власти? А все это промывание мозгов?

– Опять пропаганда! То, что ты учился в частных школах в Англии и Канаде и говоришь как капиталистическая свинья, еще не значит, что ты стал одним из них. Не забывай, откуда ты.

– Я не забываю. Я все прекрасно помню.

– Твой отец совершил ошибку, отпустив тебя из дома!

Всем было известно, что Брайан Квок родился в Кантоне, а в шесть лет его отправили учиться в Гонконг. Он так преуспел в учебе, что в тридцать седьмом, когда ему было двенадцать лет, выиграл конкурс и уехал учиться в Англию, в прекрасную частную школу, а потом, в тридцать девятом, когда началась Вторая мировая война, всю школу эвакуировали в Канаду. В сорок втором, в восемнадцать лет, он закончил эту школу первым учеником и старостой класса и поступил на службу в канадскую конную полицию, в одно из подразделений, сотрудники которого, работавшие в штатском, поддерживали порядок в огромном чайна-тауне Ванкувера. Он говорил на кантонском, «мандарине», сей яп и служил с отличием. В сорок пятом подал рапорт о переводе в полицию Гонконга. Канадцы разрешение на перевод дали, но крайне неохотно, потому что хотели, чтобы Брайан служил у них и дальше, и он вернулся в Гонконг.

– Работая на них, ты понапрасну растрачиваешь свои таланты, Брайан, – продолжал доктор Мэн. – Ты должен служить массам и работать для партии!

– В сорок третьем эта партия загубила моего отца, мать и почти всю семью!

– Где доказательства? Их нет. Одни слухи. Возможно, это дело рук дьяволов из гоминьдана: в Кантоне тогда царил хаос. Я был там и знаю! Может, это на совести японских свиней или триад – кто знает? Как тут можно быть уверенным?

– Я уверен, клянусь Богом.

– Там что, был хоть один свидетель? Нет! Ты сам мне рассказывал! – Голос Мэна стал хриплым, и он близоруко щурился на Брайана снизу вверх. – Айийя, ты же китаец, так используй свое образование для Китая, для народных масс, а не для хозяина-капиталиста.

– Шел бы ты!

Доктор Мэн усмехнулся, и очки упали ему на переносицу.

– Погоди, суперинтендент Каршунь Квок. Настанет день, и глаза у тебя откроются на всю эту «красоту».

– А пока мне нужны от тебя какие-нибудь ответы, черт возьми! – Широким шагом Брайан Квок покинул лабораторию и направился по коридору к лифту. Рубашка липла к спине. «Хоть бы дождь пошел».

Он вошел в кабину. Перекинулся приветствиями с другими полицейскими. На третьем этаже вышел и двинулся в свой офис. Там, лениво перелистывая китайскую газету, его ждал Армстронг.

– Привет, Роберт. – Брайан был рад его видеть. – Что новенького?

– Ничего. А у тебя?

Брайан Квок передал ему слова доктора Мэна.

– А, этот мелкий с его «вероятно, может быть»! Единственное, в чем он бывает твердо уверен, что труп – это труп, да и то когда пару раз проверит.

– Вот-вот, или насчет председателя Мао.

– Он опять заводил свою заезженную пластинку?

– Да, – ухмыльнулся Брайан Квок. – Я ему сказал, чтобы отправлялся обратно в Китай.

– Он никогда не уедет.

– Знаю. – Брайан посмотрел на кипу бумаг на полке «Входящие» и вздохнул. – Не похоже на местных – отрезать ухо так сразу.

– Нет, не похоже, если это действительно похищение.

– Что?

– Это могло быть сведение счетов, а похищение лишь прикрытие, – проговорил Армстронг, и его лицо человека бывалого приняло более суровое выражение. – Я согласен с тобой и Данроссом. Думаю, что Джона ухайдакали.

– Но зачем?

– Возможно, Джон пытался убежать, завязалась драка, и эти люди (или человек) испугались и сгоряча ударили его ножом или вмазали тупым предметом. – Армстронг вздохнул и потянулся, чтобы расслабить мышцы сведенного судорогой плеча. – Как бы то ни было, старина, наш Великий Белый Отец хочет, чтобы мы разобрались с этим, и быстро. Он оказал мне честь, позвонив и сказав, что ему лично телефонировал губернатор и выразил свою озабоченность.

Брайан Квок тихо выругался.

– Быстро разносятся плохие вести! В прессе еще ничего нет?

– Нет, но об этом уже знает весь Гонконг, и к утру наши хвосты будут развеваться от раскаленного ветра, дующего нам в зад. Боюсь, этот чертов господин Вервольф – а ему будет помогать злобная гонконгская пресса, от которой пощады ждать не приходится, будь она проклята, – не принесет нам ничего, кроме огорчений, пока мы не поймаем этого ублюдка или ублюдков.

– Ну а поймать мы его поймаем, о да, поймать мы его поймаем!

– Да. Как насчет пива – или лучше очень большого джина с тоником? Я бы сейчас от такого не отказался.

– Хорошая идея. Опять твой желудок шепчет?

– Да. Мэри говорит, что все хорошие мысли я нахожу в бутылках. – Они вместе рассмеялись, направились к двери и уже вышли в коридор, когда зазвонил телефон.

– Брось эту хреновину, не отвечай: одно беспокойство, – посоветовал Армстронг, хотя знал, что ни он сам, ни Брайан никогда так не поступят.

Сняв трубку, Брайан Квок замер.

Звонил Роджер Кросс, старший суперинтендент, директор особой разведслужбы.

– Да, сэр?

– Брайан, прошу немедленно зайти ко мне.

– Есть, сэр.

– Армстронг с вами?

– Да, сэр.

– Приведите и его. – Раздался щелчок, и связь оборвалась.

– Есть, сэр. – Он положил трубку и почувствовал, как взмокла спина. – Босс вызывает нас, срочно.

Сердце Армстронга замерло.

– А? Меня? – Он догнал Брайана, шагавшего к лифту. – За каким чертом я ему понадобился? Я уже не в Эс-ай.

– Наше дело не спрашивать почему, наше дело – наложить в штаны по его команде. – Брайан нажал кнопку ВВЕРХ. – Что там могло стрястись?

– Должно быть, что-то важное. Может, что-нибудь на материке?

– Чжоу Эньлай[76] сместил Мао и умеренные пришли к власти?

– И не мечтай! Мао умрет на посту – он верховное божество Китая.

– Единственное, что можно сказать доброго о Мао, это то, что он сначала китаец, а потом коммунист. Чертовы «комми»!

– Слушай, Брайан, может, Советы снова активизируются на границе? Еще один инцидент?

– Может быть. Да. Скоро будет война – да, скоро будет война между Россией и Китаем. В этом Мао тоже прав.

– Советы не такие глупые.

– Не скажи, приятель. Я говорил это раньше и скажу снова: Советы – враг всего мира. Война будет – скоро тебе придется заплатить мне тысячу долларов, Роберт.

– Не думаю, что мне придется платить, мясорубка будет ужасная.

– Да. Но все же это случится. И здесь Мао прав. Это будет ужас, но не катастрофа. – Брайан Квок с раздражением еще раз надавил на кнопку лифта. И вдруг поднял глаза. – Как думаешь, может, наконец началось вторжение с Тайваня?[77]

– Этот пошлый анекдот? Эта несбыточная мечта? Брось ты, Брайан! Чан Кайши никогда не вылезет с Тайваня.

– Если он этого не сделает, весь мир окажется в большой навозной куче. Если у Мао будет лет тридцать, чтобы сплотить… Господи, ты просто не представляешь. Миллиард роботов? Как был прав Чан, когда пошел на этих коммунистических ублюдков: они – настоящий враг Китая. Они – чума Китая. Господи, если у них будет время, чтобы подвергнуть всех детей опытам, как Павлов…

– Тебя послушаешь, так можно подумать, что ты прихвостень националистов, – спокойно сказал Армстронг. – Остынь, парень, все паршиво в этом мире, и так будет всегда. Но ты, прихвостень капиталистический, можешь в субботу сходить на скачки, в воскресенье принять участие в гонках по холмам, а вокруг полно девчонок, которые только и ждут, чтобы их сняли. А?

– Извини. – Они зашли в лифт. – Этот мелкий ублюдок Мэн вывел-таки меня из равновесия. – Брайан ткнул кнопку верхнего этажа.

Армстронг перешел на кантонский:

– Твою маму на твои извинения, Братишка.

– А твою дрючил бродячий павиан с одним яйцом в ведре свиных нечистот.

Армстронг просиял.

– Неплохо, Брайан, – похвалил он по-английски. – Совсем даже неплохо.

Лифт остановился. Они прошли по унылому коридору. У нужной двери подтянулись. Брайан тихо постучал.

– Войдите.

Роджеру Кроссу было за пятьдесят, высокий, худой, светлые редеющие волосы и маленькие руки с длинными пальцами. На столе все педантично разложено. В таком же идеальном порядке гражданский костюм. Кабинет обставлен по-спартански. Кросс указал вошедшим на стулья. Они сели, а он продолжил изучать содержимое какой-то папки. Через некоторое время закрыл ее и положил перед собой. Обложка была какая-то бесцветная, внутриофисная и самая непримечательная.

– Прибывает американский миллионер и ввозит контрабандой оружие. Весьма подозрительный шанхайский толстосум, раньше занимавшийся наркотиками, бежит на Тайвань. А теперь еще похищена очень важная персона какими-то, прости господи, Вервольфами, и отрезано ухо. И все за девятнадцать часов. Где связь?

– А разве должна быть связь, сэр? – нарушил молчание Армстронг.

– А разве не должна?

– Извините, сэр, не знаю. Пока.

– Это весьма прискорбно, Роберт, весьма и весьма прискорбно.

– Да, сэр.

– По сути дела, неприятно, в частности, потому, что власти предержащие уже тяжело дышат мне в затылок. А когда это случается… – Он улыбнулся, глядя на них, и оба еле сдержались, чтобы не содрогнуться. – Я ведь предупреждал вас вчера, Роберт, что могут быть замешаны важные имена.

– Да, сэр.

– Ну а вы, Брайан, мы вот прочим вас на высокую должность. Как думаете, могли бы вы отвлечься от скачек, автогонок, не волочиться за каждой юбкой и приложить часть ваших несомненных способностей к разрешению этой скромной головоломки?

– Да, сэр.

– Прошу вас так и сделать. Очень быстро. Это дело поручается вам. Вам и Роберту, потому что может потребоваться ваш опыт – на последующие несколько дней. Я хочу, чтобы с этим было покончено очень и очень быстро, поскольку у нас образовалась небольшая проблема. Вчера вечером мне позвонил один наш американский друг из консульства. В приватном порядке. – Он указал на папку. – И вот результат. По его наводке мы перехватили оригинал под покровом ночи. Это, конечно, копия. Оригинал был, естественно, возвращен, и… – Он замолчал, подыскивая нужное слово. – Курьер – кстати, непрофессионал – отпущен восвояси. Это доклад, нечто вроде информационного бюллетеня из нескольких подразделов. Все они довольно занимательны. Да. Один из них – «КГБ в Азии». В нем утверждается, что КГБ располагает глубоко законспирированной шпионской сетью, о которой я слышу впервые, под кодовым названием «Севрин», и ее высокопоставленные агенты занимают ключевые позиции в правительстве, полиции, бизнесе – на уровне тайбаней – по всей Юго-Восточной Азии и, в частности, здесь, в Гонконге.

Воздух с шипением вырвался из открывшегося рта Брайана Квока.

– Вот-вот, – словно соглашаясь, произнес Кросс. – Если это правда.

– Вы считаете, это правда, сэр? – спросил Армстронг.

– Вообще-то, Роберт, вам, похоже, придется раньше времени уйти в отставку по состоянию здоровья, ввиду размягчения мозгов. Если бы меня это так не беспокоило, неужели я пошел бы на сомнительное удовольствие обратиться за помощью к департаменту уголовного розыска Коулуна?

– Нет, сэр, виноват, сэр.

Кросс повернул папку лицом к ним и открыл ее на титульном листе. У обоих полицейских перехватило дыхание. Там было написано: Конфиденциально, только Иэну Данроссу. Написано от руки, доклад 3/1963. В одном экземпляре.

– Да, – продолжал Кросс. – Да. Впервые мы получаем реальное доказательство того, что у «Струанз» есть своя разведслужба. – Он улыбнулся, глядя в их сторону, и по коже у Квока и Армстронга поползли мурашки. – Мне, конечно, хотелось бы знать, каким образом люди бизнеса умудряются получать доступ к самой разнообразной и весьма деликатной информации, о которой нам должно быть известно намного раньше их.

– Да, сэр.

– Очевидно, этот доклад – один из целой серии. О да, он составлен исследовательской группой номер шестнадцать компании «Струанз» и, судя по дате, подписан три дня назад неким А. М. Грантом в Лондоне.

У Брайана Квока снова перехватило дыхание.

– Грантом? Неужели это Алан Медфорд Грант, сотрудник Лондонского института стратегического планирования?

– Отлично, Брайан, десять очков из десяти. Да. Сам мистер АМГ. Мистер Весьма Важная Персона, мистер советник правительства ее величества по секретной деятельности, который действительно разбирается, что к чему. Вы с ним знакомы, Брайан?

– Я встречал его пару раз в Англии в прошлом году, сэр, когда был на высших офицерских курсах при штабном колледже вооруженных сил. Он представил доклад о последних стратегических разработках по Дальнему Востоку. Блестящий доклад. Просто блестящий.

– К счастью, он англичанин и на нашей стороне. Но при всем том… – Кросс снова вздохнул. – Я, конечно, надеюсь, что на этот раз он ошибся, или же мы сели в лужу гораздо глубже, чем я мог себе представить. Похоже, даже малая часть наших секретов уже перестала быть таковыми. Утомительно. Весьма. А что до этого, – он снова тронул папку, – то я действительно в полном шоке.

– А оригинал доставлен, сэр? – спросил Армстронг.

– Да. Данроссу лично сегодня в шестнадцать восемнадцать. – Голос Кросса стал еще более вкрадчивым. – Слава богу, у меня отношения с нашими заокеанскими коллегами первоклассные. Как у вас, Роберт, но не у вас, Брайан. Вам ведь никогда не нравилась Америка, верно?

– Да, сэр.

– Могу я спросить почему?

– Слишком много болтают, сэр, им нельзя доверить никаких секретов: они громогласные и, как мне кажется, недалекие.

Кросс улыбнулся одним ртом:

– Это не повод портить с ними отношения, Брайан. Возможно, это вы человек недалекий.

– Да, сэр.

– Отнюдь не все из них люди недалекие, нет, отнюдь не все. – Кросс закрыл папку, но оставил ее лежать лицом к ним. Оба уставились на нее как завороженные.

– А эти американцы не сообщили, как узнали о папке, сэр? – не подумав, брякнул Армстронг.

– Роберт, я на самом деле считаю, что коулунская синекура плохо подействовала на ваш мозг. Может, мне порекомендовать, чтобы вас отправили в отставку по болезни?

Здоровяк вздрогнул:

– Нет, сэр, благодарю вас, сэр.

– Разве мы стали бы выдавать им свои источники?

– Нет, сэр.

– И разве мне сказали бы, имей я глупость спросить такое?

– Нет, сэр.

– Вся эта история очень неприятна и плохо сказывается на репутации. Моей. Вы согласны, Роберт?

– Да, сэр.

– Прекрасно, это уже что-то. – Кросс откинулся на спинку стула и принялся раскачиваться на нем, впившись в офицеров глазами. Оба полицейских терялись в догадках о том, кто мог дать наводку и почему это было сделано.

«ЦРУ не могло, – думал Брайан Квок. – Они бы сами перехватили доклад, им не нужно, чтобы Эс-ай выполняла за них грязную работу. Эти безмозглые ублюдки пойдут на что угодно, наступят кому угодно на любимую мозоль, – с отвращением думал он. – Если не они, то кто?

Кто?

Должно быть, этот человек работает на разведку, но сам не мог решиться на перехват, и он поддерживает хорошие отношения с Кроссом. Чиновник из консульства? Возможно. Джонни Мисхауэр из разведки ВМС? Это не по его части. Кто? Не так-то много… А-а, фэбээровец, протеже Кросса! Эд Лэнган. Так. Каким образом Лэнган мог узнать о папке? Информация из Лондона? Возможно, но у ФБР там нет офиса. Если наводка из Лондона, об этом, вероятно, должны были прежде всего знать Эм-ай-5 или Эм-ай-6, а они постарались бы получить материал из самого источника, отправить его нам по телексу и устроить взбучку за то, что мы бездействуем на своих собственных задворках. Садился ли самолет, на котором прибыл курьер, в Ливане? Насколько я помню, там есть человек ФБР. Если информация поступила не из Лондона и не из Ливана, значит она должна была поступить из самого самолета. А-а, летевший вместе с курьером – свой информатор, который и обратил внимание на папку или на ее обложку? Кто-нибудь из экипажа? Айийя! Какой авиалинии самолет – „Трансуорлд эрлайнз“ или „Пан-Америкэн“? У ФБР самые разнообразные связи, тесные связи с самыми разными и заурядными компаниями, и они правильно делают. О да. Есть ли у нас рейс в воскресенье? Есть. „Пан-Америкэн“, время прибытия двадцать тридцать. Пока доберешься до отеля, уже слишком поздно, чтобы доставлять вечером. Точно».

– Странно, что курьер прибыл на рейсе «Пан-Америкэн», а не «Бритиш оверсиз» – последний гораздо лучше, – сказал он, и ему было приятно, что он пришел к решению таким окольным путем.

– Да. Я тоже так подумал, – спокойным голосом произнес Кросс. – Он поступил ужасно не по-британски. Конечно, «Пан-Америкэн» всегда производят посадку вовремя, чего в последнее время нельзя сказать о бедной старушке «Бритиш оверсиз». – Он одобрительно кивнул Брайану. – Снова отлично. Вы лучший ученик в классе.

– Благодарю вас, сэр.

– Какие еще будут соображения?

Брайан Квок помолчал.

– В благодарность за наводку вы согласились предоставить Лэнгану точную копию этой папки.

– И?

– И жалеете об этом.

– Почему? – вздохнул Кросс.

– Это я узна́ю лишь после того, как прочитаю папку.

– Брайан, вы сегодня просто превзошли себя. Хорошо. – Кросс рассеянно вертел в руках папку, и оба полицейских знали, что он дразнит их, хотя ни тот ни другой не понимал зачем. – В остальных разделах этого доклада есть парочка любопытных вещей. Имена – такие, как Винченцо Банастасио… Места встреч – такие, как Синклер-тауэрс… Кому-то из вас что-нибудь говорит название «Нельсон трейдинг»?

Оба покачали головой.

– Все это весьма любопытно. Коммунисты справа, коммунисты слева… – Его взгляд стал еще более безжалостным. – Похоже, мерзавец есть и в наших собственных рядах, возможно, чин у него не ниже суперинтендента.

– Но это невозможно! – невольно вырвалось у Армстронга.

– Как долго вы работали у нас в Эс-ай, милый мальчик?

Армстронга чуть не передернуло.

– Два срока, почти пять лет, сэр.

– Считалось, что у Советов не может быть шпионов вроде Зорге или Кима Филби. Боже мой, Филби! – Неожиданное бегство в советскую Россию этого англичанина, который одно время считался одним из лучших агентов Эм-ай-6 – британской военной разведки, призванной проводить разведывательные и контрразведывательные операции за границей, – в январе того года потрясло весь западный мир. В частности, потому, что до недавнего времени Филби работал первым секретарем британского посольства в Вашингтоне[78] и отвечал за связь с министерством обороны, госдепартаментом США и ЦРУ по всем вопросам безопасности на самом высоком уровне. – Каким образом, во имя всего святого, он мог быть советским агентом все эти годы и оставаться вне подозрений – это же невозможно, верно, Роберт?

– Да, сэр.

– И тем не менее это оказалось возможным, и он долгие годы имел доступ к нашим самым сокровенным тайнам. Во всяком случае, с сорок второго по пятьдесят восьмой год.[79] И где он начал свою шпионскую деятельность? Господи помилуй, в Кембридже в тридцать первом году. Его завербовал в партию другой архипредатель – Берджесс, тоже из Кембриджа, и его приятель Маклин, чтоб им обоим вечно гореть в аду. – Несколько лет назад эти два высокопоставленных сотрудника «форин офис», министерства иностранных дел (и тот и другой во время войны служили в разведке), неожиданно бежали в Россию под носом у британских контрразведчиков, и последовавший скандал потряс Британию и весь блок НАТО. – Кого еще они завербовали?

– Не знаю, сэр, – осторожно сказал Армстронг. – Но можно поспорить, что это все высокопоставленные лица из правительства, «форин офис», университетской среды, прессы, особенно прессы, и, как Филби, они внедрились чертовски глубоко.

– Когда имеешь дело с людьми, нет ничего невозможного. Ничего. На самом деле люди – это ужас что такое. – Кросс вздохнул и слегка поправил папку. – Да. Но ведь быть сотрудником Эс-ай – привилегия, верно, Роберт?

– Да, сэр.

– Туда ведь должны пригласить, верно? Туда нельзя записаться добровольцем, так ведь?

– Нельзя, сэр.

– Я ведь никогда не спрашивал, почему вы не остались с нами, верно?

– Нет, сэр.

– Ну и почему?

Издав про себя стон, Армстронг глубоко вздохнул:

– Потому что мне нравится быть полицейским, сэр, а не рыцарем плаща и кинжала. Мне нравится работать в уголовном розыске. Мне нравится, когда я могу перехитрить преступника, настичь и арестовать. И затем доказать его виновность в суде в соответствии с законом, сэр.

– Ага, а мы в Эс-ай этого не делаем? Нас не интересует законность или все такое, а только результаты?

– У Эс-ай и Эс-би разные правила, сэр, – осторожно проговорил Армстронг. – Без них колония оказалась бы в крайне затруднительном положении.

– Да. Именно так. Люди – это ужасно, и фанатики множатся, как черви в трупе. Вы были хорошим тайным агентом. Теперь, сдается мне, пора отплатить за все часы и месяцы скрупулезного обучения, которое вы прошли за счет ее величества.

Сердце Армстронга екнуло дважды, но он не издал ни звука, а лишь задержал дыхание и поблагодарил Бога за то, что даже Кросс не может перевести его из департамента уголовного розыска против его воли. Он отбыл два срока в Эс-ай, но вспоминал их с содроганием. Да, поначалу казалось лестным, что выбрали именно его, почтили доверием, но это быстро приелось. Внезапные задержания под покровом темноты, закрытые разбирательства, и не нужно никаких настоящих доказательств, лишь результат и ордер на срочную тайную депортацию, подписанный губернатором, а потом сразу на границу или на джонку – и на Тайвань, и никаких обжалований или пересмотров. Никаких и никогда.

– Это не по-британски, Брайан, – всегда говорил он своему приятелю. – Я за честное, открытое разбирательство.

– Какое это имеет значение? Будь практичнее, Роберт. Ты знаешь, что эти ублюдки виновны. Они враги, агенты наших противников-коммунистов. Они нарушают наши установления тем, что живут здесь и ведут против нас и нашего общества подрывную работу – при помощи и при пособничестве кучки ублюдков-адвокатов, готовых на все за тридцать сребреников или даже меньшую сумму. То же самое творится в Канаде. Господи, когда я служил в канадской конной полиции, врагами порядка выступали тамошние юристы и политики и те, кто стал канадцами недавно, как ни странно, сплошь англичане, все тред-юнионисты социалистического толка, которые непременно оказываются на переднем крае любой агитации. Какое это имеет значение, если ты избавляешься от таких паразитов?

– Это имеет значение, я так считаю. И не все подрывные элементы здесь – коммунисты. Есть много националистов, которые хотят…

– Националисты хотят, чтобы «комми» убрались из Гонконга, вот и все.

– Ерунда! Ведь Чан Кайши после войны хотел прибрать колонию к рукам. Его остановил только британский флот после того, как нас бросили американцы.[80] Он до сих пор мечтает установить над нами суверенитет. В этом он ничем не отличается от Мао Цзэдуна!

– Если у Эс-ай не будут развязаны руки, как у противника, как нам тогда выбраться из такой передряги?

– Брайан, дружок, я сказал лишь, что мне не нравится в Эс-ай. Тебе нравится – ради бога. А я хочу быть просто полицейским, а не Джеймсом Бондом, черт возьми!

«Да, – мрачно думал Армстронг, – просто полицейским, в уголовном розыске, пока не выйду в отставку и не уеду в добрую старую Англию. Господи, мне и так хватает забот с этими проклятыми Вервольфами». Он опять выжидательно взглянул на Кросса, стараясь, чтобы на лице ничего не отражалось.

Кросс продолжал смотреть на него. Потом постучал по папке:

– Если исходить вот из этого, мы сели в лужу гораздо глубже, чем я даже мог себе представить. Весьма удручающе. Да. – Он поднял глаза. – В этом докладе упоминаются другие, посланные Данроссу ранее. Мне, конечно, хотелось бы взглянуть на них как можно быстрее. Быстро и тихо.

Армстронг повернулся к Брайану Квоку:

– Как насчет Клаудиа Чэнь?

– Нет. Никаких шансов. Никаких.

– Что вы тогда предлагаете, Брайан? – спросил Кросс. – Полагаю, мой американский друг тоже об этом задумается… И если он настолько заблуждается, что ему придет в голову передать эту папку – копию этой папки – здешнему резиденту ЦРУ… Я на самом деле буду весьма опечален, если они снова нас обойдут.

Брайан Квок задумался.

– Мы можем послать специальную группу в рабочие офисы тайбаня и к нему в пентхаус, но поиски потребуют времени: мы просто не знаем, где искать, а этим придется заниматься по ночам. Это может быть непросто, сэр. Остальные доклады – если они не уничтожены – могут храниться в сейфе в Большом Доме или в его апартаментах в Шек-О. Даже в его… э-э… в его частной квартире в Синклер-тауэрс или какой-нибудь другой, о которой нам ничего не известно.

– Печально, – констатировал Кросс. – Наша разведка становится ужасающе беспомощной даже в собственной епархии. Жаль. Будь мы китайцами, мы бы всё знали, а, Брайан?

– Нет, сэр, извините, сэр.

– Ну а если вы не знаете, где искать, нужно спросить.

– Как, сэр?

– Спросить. В прошлом Данросс вроде всегда был готов к сотрудничеству. В конце концов, вы с ним приятели. Попросите разрешения взглянуть на доклады.

– А если он откажет или заявит, что они уничтожены?

– Подумайте своей талантливой головой. Умаслите его немного, схитрите, добейтесь его расположения, Брайан. И предложите обмен.

– А у нас есть что предложить, сэр?

– «Нельсон трейдинг».

– Не понимаю, сэр.

– Об этом упоминается в докладе. Плюс кое-какие сведения, которые я с удовольствием предоставлю вам чуть позже.

– Хорошо, сэр, благодарю вас, сэр.

– Роберт, что вы предприняли, чтобы найти Джона Чэня и этого Вервольфа или Вервольфов?

– Весь уголовный розыск на ногах, сэр. Мы сразу же выяснили номер его машины – один ноль девять восемь. Помимо прочих, допросили его жену, госпожу Барбару Чэнь. Она, конечно, долго билась в истерике, но, хотя и много всякой чуши несла, излагала здраво, очень здраво.

– В самом деле?

– Да, сэр. Она… Ну, вы понимаете.

– Да.

– По ее словам, муж имел привычку задерживаться допоздна: множество деловых встреч по вечерам, а иногда с утра пораньше он отправлялся на ипподром или на свою яхту. Я просто уверен: она знала, что супруг погуливает. Проследить его передвижения до двух часов утра оказалось довольно несложно. Он высадил Кейси Чолок у старушки «Вик» примерно в двадцать два тридцать…

– Он виделся вчера вечером с Бартлеттом?

– Нет, сэр, Бартлетт все время оставался в своем самолете, в Кай-Так.

– Может, Джон Чэнь разговаривал с ним?

– Нет, если из самолета нельзя как-то подключиться к нашей телефонной сети. Самолет находился под наблюдением до ареста сегодня утром.

– Продолжайте.

– Высадив мисс Чолок – кстати, я выяснил, что это был «роллс-ройс» его отца, – он переправился на автомобильном пароме на гонконгскую сторону и покатил в частный китайский клуб рядом с Квинз-роуд, здесь он отпустил машину с водителем… – Армстронг вынул записную книжку и сверился с ней. – Это клуб «Тун лао». Там он встретился с Во Санци, приятелем и коллегой по бизнесу, и они уселись играть в мацзян. Около полуночи игра была прервана. Потом, вместе с Во Санци и двумя другими игроками – своими приятелями Та Паньфатом, журналистом, и По Часи́ком, брокером, – они остановили такси.

Роберт Армстронг с удовольствием излагал факты в своей обычной полицейской манере, и это отвлекло его от папки, и всех секретных сведений, которыми он обладал, и проблемы с деньгами, в которых он срочно нуждался. «Господи, был бы я просто полицейским», – думал он, потому что ему была противна и сама Эс-ай, и то, что она необходима.

– Та Паньфат вышел из такси первым у своего дома на Квинз-роуд, потом вскоре на этой же улице вышел и Во Санци. Джон Чэнь и По Часик – мы считаем, что этот последний связан с триадами, сейчас его очень тщательно проверяют – отправились в гараж «Тин ма» на Суньнин-роуд в Козуэй-Бэй за машиной Джона Чэня – «ягуаром» шестидесятого года выпуска. – Он снова сверился с записной книжкой, желая быть точным, находя китайские имена и, как всегда, путаясь в них, даже по прошествии стольких лет. – Это подтверждает служащий гаража Тун Тавэй. Затем Джон Чэнь отвез своего приятеля По Часика к нему домой – дому семнадцать по Виллидж-стрит в Хэппи-Вэлли, где у последнего была оставлена машина. В это время Во Санци, коллега Джона Чэня по бизнесу, – он, что любопытно, возглавляет транспортную компанию «Струанз», которая держит монополию на автотранспортные перевозки в Кай-Так и из него, – отправился в ресторан «Сап ва» на Флеминг-роуд. Он утверждает, что через полчаса к нему присоединился Джон Чэнь и они уехали из ресторана на машине Джона, намереваясь снять на улице девочек из дансинга и поужинать с ними…

– Он даже не завернул в дансинг, чтобы купить девочек там? – задумчиво спросил Кросс. – Какие сейчас таксы, Брайан?

– Шестьдесят гонконгских долларов, сэр, в это время ночью.

– Я знаю, что у Филлипа Чэня репутация скупердяя, стало быть, и Джон Чэнь такой же?

– В это время, сэр, – пришел на помощь Брайан Квок, – многие девицы, не подцепив клиента, уходят из клубов: большинство заведений закрывается около часу ночи, а в воскресенье ночью не очень-то заработаешь, сэр. Так что снимать девиц на улице – вполне обычное дело. И какой смысл тратить шестьдесят долларов, а то и вдвое-втрое больше, потому что приличные девицы обычно ходят по двое, по трое, и этих двух-трех обычно сначала приглашают на ужин. Какой смысл тратить столько денег, сэр?

– А вы снимаете девиц на улице, Брайан?

– Нет, сэр. Нет надобности – нет, сэр.

Вздохнув, Кросс снова повернулся к Армстронгу:

– Продолжайте, Роберт.

– Так вот, сэр, им не удалось снять девиц, и они поехали ужинать в ночной клуб «Копакабана» в отеле «Сап чук» на Глостер-роуд и добрались туда примерно в час ночи. Около часа сорока пяти они вышли, и, по словам Во Санци, он видел, как Джон садился в свою машину, но не заметил, как тот отъехал. Во Санци пошел домой пешком, потому что живет неподалеку. Он считает, что Джон Чэнь не был ни пьян, ни мрачен – ничего в этом роде. Похоже, настроение у Джона было прекрасное, хотя до того, в клубе, в клубе «Тун лао», он вроде бы казался раздраженным и не стал доигрывать партию в мацзян. На этом все. Больше, насколько нам известно, Джона Чэня не видел никто из его друзей или родственников.

– А он сказал Во Санци, куда собирается?

– Нет. Во Санци, по его словам, понял, что Джон собрался домой, но допускает, что тот мог наведаться к своей подружке. Мы поинтересовались, кто она, но Во Санци сказал, что не знает. Когда на него надавили, он заявил, что вроде бы припоминает имя – Ароматный Цветок, – но ни адреса, ни телефонного номера – это все.

– Ароматный Цветок? Так могут называть себя многие ночные бабочки.

– Да, сэр.

Кросс на миг задумался.

– Зачем Данроссу могло понадобиться убрать Джона Чэня?

Оба полицейских остолбенело уставились на него.

– Задействуйте свои мозги, Брайан, они у вас щелкают, как счеты.

– Да, сэр, но никаких причин к тому нет. Джон Чэнь ничем Данроссу не угрожает, да и не сможет, видимо, угрожать – даже если станет компрадором. В Благородном Доме вся власть у тайбаня.

– Да?

– Да. По определению. – Брайан Квок помолчал, снова застигнутый врасплох. – Ну да, сэр. В Благородном Доме – да.

Кросс переключил внимание на Армстронга:

– А вы что скажете?

– Ничего дельного не приходит в голову, сэр. Пока.

– Ну так подумайте.

Кросс закурил, и Армстронгу тоже страшно захотелось сигаретку. «Нет, не сдержать мне обещания, – думал он. – Чертов ублюдок Кросс, во всем не дает покоя! Что там у него на уме?» Он увидел, как Кросс предлагает ему пачку «Синиор сервис», сигарет, которые он всегда курил. «Курил? Слушай, не дурачь себя. Сигарет, которые ты до сих пор куришь».

– Нет, благодарю вас, сэр, – услышал он свой голос, хотя всем существом просто жаждал затянуться.

– Вы не курите, Роберт?

– Нет, сэр, бросил… Пытаюсь вот бросить.

– Похвально! Зачем Бартлетту могло понадобиться убрать Джона Чэня?

Оба полицейских снова уставились на него. Потом Армстронг хрипло проговорил:

– Вы знаете зачем, сэр?

– Если бы я знал, для чего стал бы спрашивать? Это надо выяснить вам. Здесь есть какая-то связь. Слишком много совпадений, слишком все ловко, слишком все сходится – и слишком дурно пахнет. Да, для меня это пахнет тем, что тут замешан КГБ, а так как вся эта кутерьма происходит на моей территории, должен признаться, она меня раздражает.

– Да, сэр.

– Ну что ж, пока будем довольствоваться тем, что знаем. Установите наблюдение за госпожой Филлип Чэнь: она запросто может быть замешана. Ставки для нее, конечно, довольно высоки. Последите день-два и за Филлипом Чэнем.

– Уже следим, сэр. За обоими. Не то чтобы я подозревал Филлипа – просто считаю, что супруги Чэнь по здешнему обыкновению не станут с нами сотрудничать, будут молчать, вести тайные переговоры, заплатят выкуп втихаря и с облегчением вздохнут, когда все окажется позади.

– Совершенно верно. И почему только эти люди – какое бы прекрасное образование они ни получили – считают себя настолько умнее нас? Почему не помогают в работе, за которую нам платят деньги?

Взгляд стальных глаз так и впился в Брайана Квока, и у того по спине заструился пот. «Держи себя в руках, – подумал он. – Этот ублюдок всего лишь заморский дьявол, нецивилизованный, обложенный навозом, питающийся дерьмом, пропитанный цзю ни ло мо и произошедший от обезьяны безродный заморский дьявол».

– Это старый китайский обычай, о котором, я уверен, вы знаете, сэр, – вежливо проговорил он, – не доверять любому полицейскому, любому правительственному чиновнику. У китайцев за плечами четырехтысячелетний опыт, сэр.

– Я согласен с данной гипотезой за одним исключением. Британцы. Мы, вне всякого сомнения, доказали, что заслуживаем доверия, что умеем управлять и что по большому счету наши бюрократы неподкупны.

– Да, сэр.

Кросс какое-то время смотрел на него, попыхивая сигаретой, а потом спросил:

– Роберт, вам известно, о чем говорили между собой Джон Чэнь и мисс Чолок?

– Нет, сэр. У нас еще не было возможности допросить ее: она весь день в «Струанз». Это может быть важно?

– Вы сегодня вечером собираетесь на прием к Данроссу?

– Нет, сэр.

– А вы, Брайан?

– Да, сэр.

– Прекрасно. Роберт, я уверен, что Данросс не станет возражать, если я приведу вас с собой. Позвоните мне в двадцать ноль-ноль. Там будут все значительные люди Гонконга – вы сможете работать не покладая носа и ушей. – Он улыбнулся своей сомнительной шутке, не смущаясь тем, что больше она никого не позабавила. – А теперь почитайте доклад. Я скоро вернусь. И, Брайан, прошу вас, сегодня вечером не подведите. Это будет на самом деле очень прискорбно.

– Да, сэр.

Кросс вышел.

Когда приятели остались одни, Брайан Квок вытер лоб.

– Я от него, ублюдка этакого, просто цепенею.

– Да. Я тоже, старина, всегда такая история.

– Неужели он на самом деле распорядится направить команду в «Струанз»? – усомнился Брайан Квок. – В святая святых Благородного Дома?

– Конечно. И даже сам ее поведет. Это твой первый срок в Эс-ай, старик, так что ты его не знаешь, как я. Этот тип поведет команду головорезов в ад, если посчитает, что дело того требует. Могу поспорить, он добыл папку сам. Господи, да только на моей памяти он дважды пробирался через границу, чтобы переговорить с агентом. Один туда ходил, представь себе!

У Брайана аж дыхание перехватило.

– А губернатор знает?

– Не думаю. У него кровоизлияние бы случилось. А если пронюхает Эм-ай-6, его превосходительству устроят разнос, а Кросса отправят в лондонский Тауэр. Он знает слишком много секретов, чтобы так рисковать, но он – Кросс, и с этим уже ничего не поделаешь.

– А что это был за агент?

– Наш человек в Кантоне.

– У Фэнфэн?

– Нет, какой-то новенький, во всяком случае, был новеньким в мое время. Военный.

– Капитан Та Коса?

Армстронг пожал плечами:

– Не помню.

– И правильно, – улыбнулся Квок.

– Надо же, Кросс ходит за границу. Он сам себе закон.

– Господи, пару лет назад нельзя было даже в Макао съездить, если работаешь в Эс-ай, а он через границу ходит. Должно быть, свихнулся, коли так рискует.

– Да. И как это может быть, чтобы бизнесмены узнавали о чем-то прежде нас, милый друг? – проговорил Армстронг, передразнивая Кросса. – Очень просто, – ответил он на свой вопрос, и добродушной шутливости в его голосе уже не было. – Они за это хорошо платят. Тратят, черт возьми, уйму денег, в то время как мы не можем потратить ни хрена. Об этом прекрасно знает и он, и я, и весь мир. Боже мой, как работают ФБР, ЦРУ, КГБ или корейское ЦРУ? Они платят не скупясь! Господи, конечно, можно без труда заполучить в свою команду Алана Медфорда Гранта – Данросс просто нанял его. Гонорар в десять тысяч фунтов за особые услуги – и ты получишь множество докладов, этого более чем достаточно, а может, было и меньше. А нам сколько платят? Две тысячи фунтов в год за триста шестьдесят шесть рабочих дней в году, по двадцать пять часов в сутки, а патрульный полицейский получает четыреста фунтов. Посмотри, сколько бюрократических препон нужно преодолеть, чтобы тайно получить десять тысяч фунтов и кому-то заплатить за информацию. Где были бы ФБР, ЦРУ и проклятый КГБ без своего неограниченного финансирования? Боже мой, – печально добавил он, – мы выбивали бы эти деньги месяцев шесть, если вообще смогли бы их выбить, в то время как Данросс и полсотни других могут взять их из сумм, предусмотренных на мелкие расходы. – Рослый мужчина сгорбился в кресле, поник, руки безвольно повисли. Темные круги под глазами, веки красные, скулы резко обозначены верхним светом. Он бросил взгляд на лежавшую перед ним на столе папку, но не дотронулся до нее, а лишь гадал, какие в ней могут быть дурные вести. – Все просто для данроссов в этом мире.

Брайан Квок кивнул, вытер руки носовым платком и убрал его.

– Говорят, у Данросса есть секретный фонд – фонд тайбаня, – который в самом начале создал Дирк Струан. На это дело пошла добыча, которую Дирк захватил, когда сжег и разграбил Фучжоу,[81] Фондом может воспользоваться лишь стоящий у власти тайбань. Как раз для таких вещей – для сян ю и выплат. Это может быть что угодно – даже небольшое убийство. Говорят, средства этого фонда исчисляются миллионами.

– Я тоже слышал подобные разговоры. Да. Господи, хотел бы я… А-а, ладно! – Армстронг потянулся было за папкой, задумался, потом встал и подошел к телефону. – Отложим удовольствие на потом, – сказал он своему китайскому другу с язвительной усмешкой. – Давай-ка лучше сначала переговорим кое с кем из важных персон. – Он набрал номер Главного управления полиции в Коулуне. – Это Армстронг. Соедините, пожалуйста, с главным сержантом Тан-по.

– Добрый вечер, сэр. Да, сэр? – Голос главного сержанта Тан-по звучал отзывчиво и дружелюбно.

– Добрый вечер, сержант, – приветствовал Армстронг, привычно сокращая звание главного сержанта. – Мне нужна информация. Мне нужно знать, кому были предназначены винтовки. Мне нужно знать, кто похитил Джона Чэня. Мне нужно вернуть Джона Чэня – или его тело – за три дня. И мне нужно очень быстро посадить на скамью подсудимых этого Вервольфа… или Вервольфов.

Последовала небольшая пауза.

– Да, сэр.

– Прошу довести до сведения всех. Большой Белый Отец рассердился по-настоящему. А когда он сердится, хотя бы чуть-чуть, суперинтендентов переводят в другие подразделения, равно как и инспекторов – даже главных сержантов первого класса. Некоторых понижают в звании до полицейского констебля и отправляют на границу. Некоторых могут и уволить, депортировать или посадить в тюрьму. А?

Последовала более долгая пауза.

– Да, сэр.

– А когда он очень сердит, по-настоящему, мудрые люди по возможности разбегаются, прежде чем кары, призванные искоренить коррупцию, обрушиваются на виновных или даже на невиновных.

Еще одна пауза.

– Да, сэр. Я доведу до сведения, сэр, сейчас же. Да, сейчас же.

– Благодарю вас, сержант. Большой Белый Отец сердится по-настоящему, так оно и есть. И ох, да. – Его голос стал еще тише. – Может, вы обратитесь за помощью к братьям-сержантам? Они, несомненно, тоже воспримут мою небольшую проблему как свою собственную. – Он перешел на кантонский: – Когда Драконы изрыгают пламя, весь Гонконг накладывает в штаны. Хейя?

Еще более долгая пауза.

– Я позабочусь об этом, сэр.

– Благодарю вас. – Армстронг повесил трубку.

Брайан Квок ухмыльнулся:

– От такого у многих сфинктер ослабнет.

Англичанин кивнул и снова сел, но лицо осталось таким же суровым.

– Я предпочитаю не дергать за эту веревочку слишком часто – и вообще делаю подобное лишь второй раз, – но у меня нет выбора. Он все ясно сказал, наш Старик. Тебе лучше проделать то же самое с твоими источниками.

– Конечно. «Когда Драконы изрыгают пламя…» Это ты обыгрываешь легендарную Пятерку Драконов?

– Да.

Теперь симпатичное лицо Брайана Квока застыло, словно отлитое из металла: холодные черные глаза на золотистой коже, квадратный, почти безбородый подбородок.

– Тан-по – один из них?

– Не знаю, точно не знаю. Я всегда считал, что да, хотя не имею тому подтверждений. Нет, я не уверен, Брайан. А что, так и есть?

– Не знаю.

– Ну, не важно, так это или не так. Сведения попадут к одному из них, а это все, что нужно. Лично я твердо уверен, что Пять Драконов существуют, что это пять полицейских сержантов-китайцев. Может, это даже главные сержанты, которые контролируют все нелегальные уличные азартные игры в Гонконге – и, возможно, отчасти рэкет, кое-какие дансинги, а также девиц. Пять из одиннадцати. Пять сержантов из одиннадцати возможных. А?

– Я бы сказал, что Пять Драконов – реальность, Роберт. Может, их больше, может, меньше, но все нелегальные уличные азартные игры контролируют полицейские.

– Вероятно, контролируют китайцы – сотрудники нашей полиции, парень, – поправил его Армстронг. – У нас по-прежнему нет доказательств, никаких. Мы уже годами гоняемся за призраком. Сомневаюсь, что когда-нибудь нам удастся что-либо доказать. – Он ухмыльнулся. – Разве что ты сможешь, когда тебя сделают помощником комиссара.

– Брось ты, Роберт, ради бога.

– Господи, тебе всего тридцать девять, ты прослушал специальный курс для «шишек» в штабном колледже, и ты уже супер. Сто против десяти, что тебя в конце концов поставят на эту должность.

– Принято.

– Надо было спорить на сто тысяч. – Армстронг сделал вид, что расстроился. – Тогда бы ты не согласился.

– Попробуй.

– Не буду. Не могу позволить себе проиграть столько бабок: а вдруг тебя убьют, или еще чего-нибудь случится в этом году либо в следующем, или ты уйдешь в отставку? А если нет, до того, как уйдешь в отставку, тебя точно запихнут на большую должность, если ты, конечно, захочешь через все это пройти.

– И меня, и тебя.

– Меня нет. Слишком много у меня английских закидонов, я как бешеный пес: не подступишься. – Довольный, Армстронг потрепал приятеля по плечу. – Славное будет времечко. Но и тебе не удастся прихлопнуть Драконов, даже если сможешь что-то доказать, в чем я сомневаюсь.

– Не удастся?

– Нет. На азартные игры мне наплевать. До них падки все китайцы, и если кто-то из полицейских сержантов-китайцев занимается нелегальным уличным игорным бизнесом, то бизнес этот будет по большей части не грязным и справедливым, хотя и, черт побери, нелегальным. Если не они – этим займутся триады, и тогда маленькие шайки поганых мелких ублюдков, которых мы так старательно разъединяем, снова объединятся в один большой тун, и мы столкнемся с большой проблемой. Ты меня знаешь, парень, я не из тех, кто любит раскачивать лодку, поэтому мне заместителем комиссара не бывать. Я люблю, когда сохраняется статус-кво. Игорным бизнесом занимаются Драконы, триады у нас разрозненны, и, пока полицейские держатся вместе, составляя самую могущественную триаду в Гонконге, на улицах будет царить порядок и места для серьезной преступности, для насилия просто не останется.

Брайан Квок смотрел на него изучающе:

– Ты на самом деле в это веришь, да?

– Как это ни смешно, в настоящий момент для нас Драконы – одна из самых мощных опор. Надо взглянуть правде в глаза, Брайан: китайцами могут управлять только китайцы. Для них сохранение статус-кво тоже благо, а насилие – зло. Так что мы получаем помощь, когда она нам нужна, а иногда, видимо, такую помощь, какую нам, заморским дьяволам, больше ниоткуда и не получить. Я не выступаю за продажность или нарушение законов, совсем нет. Подкуп, или прочие малоприятные вещи, на которые нам приходится идти, или стукачество – все это не по мне. Но какой полиции мира не приходится иногда марать руки или пользоваться услугами отвратительных мелких ублюдков-информаторов? Так что, я полагаю, Драконы – это необходимое зло. Гонконг – это Китай, а Китай – нечто особенное. Пока речь идет лишь о нелегальном игорном бизнесе, мне наплевать, будь спокоен. Если бы решение было за мной, я сегодня же вечером легализовал бы игорный бизнес, но уел бы любого за рэкет, поборы с дансингов и девиц или чего-либо другого. Терпеть не могу сутенеров, ты же знаешь. Азартные игры – дело другое. Как можно заставить китайца не играть? Никак. Так сделайте азартные игры легальными, и все будут довольны. Сколько уже лет гонконгская полиция этого добивается, и каждый год нам отказывают. На моей памяти уже лет двадцать. Все время «ах нет», и почему? Макао! Все очень просто. Старое доброе португальское Макао живет за счет нелегального игорного бизнеса и контрабанды золота, и это держит его на плаву. А мы, Соединенное Королевство, не можем себе этого позволить, мы не можем послать нашего старинного союзника подальше.

– Роберта Армстронга – в премьер-министры!

– Тебя туда же! Но это так. Дань с нелегального игорного бизнеса – наш единственный «смазочный фонд». Бо́льшая часть его идет на оплату информаторов. Где еще мы можем быстро добыть денег? У нашего благодарного правительства? Не смешите меня! С нескольких дополнительных долларов налога на благодарное население, которое мы защищаем? Ха!

– Может быть. А может быть, и нет, Роберт. Но однажды это действительно может возыметь неожиданный и нежелательный эффект. Взятки – свободные и неучтенные деньги, которые случайно оказались в ящике письменного стола в участке? Да?

– Да, но не у меня, потому что я в этом не участвую или не беру, и подавляющее большинство тоже. Британцев или китайцев. Но как прикажешь нам, тремстам двадцати семи беднягам-полицейским из заморских дьяволов, контролировать восемь с лишним тысяч цивилизованных полицейских из младшего командного состава и простых копов и еще три с половиной миллиона цивилизованных маленьких ублюдков, которые терпеть нас не могут?

Брайан Квок рассмеялся. Так заразительно, что Армстронг покатился со смеху вместе с ним и добавил:

– Туда тебе еще раз за то, что так завел меня.

– Взаимно. И все же, ты будешь первый это читать или я?

Армстронг опустил глаза на папку, которую держал в руке. Тоненькая, всего двенадцать страниц убористого текста, она походила на информационный бюллетень по темам, обозначенным отдельными заголовками. В содержании было указано четыре раздела: часть 1 «Политический и экономический прогноз для Соединенного Королевства», часть 2 «КГБ в Азии», часть 3 «Золото» и часть 4 «Последние разработки ЦРУ».

Армстронг устало закинул ноги на стол и устроился поудобнее в кресле. Потом передумал и передал папку Квоку.

– На́, читай. Все равно у тебя это получается быстрее. А я уже устал от плохих новостей.

Брайан Квок кивнул: он с трудом скрывал нетерпение, и сердце у него билось часто. Открыв папку, Брайан с головой ушел в чтение.

Армстронг наблюдал за ним. Приятель вдруг изменился в лице, побледнел. Армстронг встревожился не на шутку. Брайан Квок был не из тех, кого легко шокировать. Он молча дочитал все до конца, потом пролистал еще раз, возвращаясь то к одному, то к другому абзацу. И медленно закрыл папку.

– Все так плохо? – спросил Армстронг.

– Хуже некуда. Кое-что. Если бы не подпись А. Медфорда Гранта, я бы сказал, что составитель доклада сбрендил. Он утверждает, что у ЦРУ серьезные связи с мафией, что они плели и плетут заговоры с целью убрать Кастро, проникли во Вьетнам, замешаны в торговле наркотиками и еще бог знает чем, – вот, почитай сам.

– А что насчет внедренного агента?

– Он у нас есть, это точно. – Снова открыв папку, Брайан нашел нужный абзац. – Слушай: «В настоящее время внутри гонконгской полиции, несомненно, действует высокопоставленный коммунистический агент. В совершенно секретных документах, переданных нашей стороне генералом Гансом Рихтером – вторым лицом восточногерманской службы госбезопасности, который бежал к нам в марте этого года, четко указывается, что кличка этого агента – Наш Друг и что он действует там по меньшей мере лет десять, а может, и пятнадцать. Связь с ним поддерживается, видимо, через офицера КГБ, посещающего Гонконг под видом сочувствующего бизнесмена из-за „железного занавеса“, возможно, банкира, или журналиста, или моряка с одного из советских торговых судов, которые ходят в Гонконг или заходят туда на ремонт. Согласно другим документально подтвержденным сведениям, Наш Друг передал противнику все секретные радиочастоты, предназначенные для служебного пользования, все секретные личные телефонные номера губернатора, начальника полиции и высших чинов правительства Гонконга, а также содержащие конфиденциальную информацию досье на большинство из них…»

– Досье? – перебил его Армстронг. – Они тоже в этой папке?

– Нет.

– Черт! Продолжай, Брайан.

– «…большинство из них; секретные планы полиции, составленные на случай коммунистического переворота или повторения коулунских беспорядков; копии личных досье на всех чинов полиции выше инспектора; имена шести основных тайных агентов гоминьдана, действующих в Гонконге в настоящее время под руководством генерала Жэнь Данва (Приложение А); полный список агентов гонконгской особой службы в Гуандуне, руководимых старшим агентом У Фэнфэном (Приложение В)».

– Боже мой! – выдохнул Армстронг. – Нам надо срочно вытаскивать старика Фэнфэна и его ребят.

– Да.

– У Татсин тоже в этом списке?

Квок проверил приложение.

– Да. Вот, послушай, как заканчивается этот раздел: «…Исследовательская группа пришла к заключению, что, пока предатель не ликвидирован, внутренняя безопасность Гонконга находится под угрозой. Почему данная информация до сих пор не передана самой полиции, нам до настоящего времени неизвестно. Мы полагаем, что это связано с проникновением советских агентов в правительственные круги Великобритании на всех уровнях, что позволяет существовать различным филби и дает возможность утаивать, смягчать или представлять в ложном свете информацию, подобную этой (послужившей предметом исследования 4/1962). Мы предлагаем немедленно организовать утечку данного доклада – или отдельных его частей, – чтобы он был доведен до сведения губернатора или комиссара полиции Гонконга, если вы считаете, что им можно доверять». – Брайан Квок поднял глаза на приятеля, голова у него шла кругом. – Здесь есть еще кое-что, господи, политическая ситуация в Великобритании, а потом еще «Севрин»… Почитай. – Он беспомощно покачал головой. – Боже, если все это правда… мы погрязли по самое некуда. Силы небесные!

Армстронг тихо выругался.

– Кто? Кто может быть этим шпионом? Это кто-то на самом верху. Кто?

Наступило долгое молчание. Потом Брайан сказал:

– Единственный… единственный, кто мог знать все это, – сам Кросс.

– Господи, что ты?!

– Подумай, Роберт. Он знал Филби. Разве Кросс тоже не учился в Кембридже? У обоих похожее прошлое, они из одной возрастной группы, оба во время войны служили в разведке – как Берджесс и Маклин. Если Филби удавалось долгие годы выходить сухим из воды, то почему это не могло получиться у Кросса?

– Нет, невозможно!

– А кто другой, кроме него? Разве он не работал всю жизнь на Эм-ай-6? Разве в начале пятидесятых он не приезжал сюда на определенный срок, а потом его не вернули сюда пять лет назад, чтобы он основал нашу Эс-ай как подразделение Эс-би? Разве он не возглавляет Эс-ай с того самого времени?

– Но это ничего не доказывает.

– Ты так думаешь?

Снова повисло долгое молчание. Армстронг внимательно наблюдал за приятелем. Он слишком хорошо знал его, чтобы не понять, насколько тот серьезен.

– Ну что там еще? – обеспокоенно спросил он.

– А что, если Кросс – гомосексуалист?

– Ты точно спятил, – не выдержал Армстронг. – Он женат и… И может быть, он и зловредный сукин сын, но ведь никогда ничего такого за ним не замечали – никогда.

– Да, но у него нет детей, его жена почти безвыездно живет в Англии, а когда приезжает сюда, они спят в разных комнатах.

– Откуда тебе это известно?

– Ама должна знать, так что, если мне захочется выяснить, сделать это не составит труда.

– Это ничего не доказывает. Многие спят по разным комнатам. Ты ошибаешься насчет Кросса.

– Ну а если я смогу представить доказательство?

– Какое доказательство?

– Где он всегда проводит часть отпуска? На курорте Камерон-Хай-лендс, в Малайзии. Что, если у него там есть друг, молодой малаец, известный необычными наклонностями?

– Мне потребуются фотографии, а мы оба знаем, что фотографии проще простого сфальсифицировать, – резко возразил Армстронг. – Мне потребуются магнитофонные записи, а мы оба знаем, что их тоже можно подделать. Сам этот молодой человек? Это ничего не доказывает: старый трюк из учебника – фабрикация улик и привлечение липовых свидетелей. Никогда не было даже намека… и даже если он бисексуал, это ничего не доказывает: не все извращенцы – предатели.

– Нет. Но все извращенцы уязвимы для шантажа. И если Кросс из их числа, он будет на сильном подозрении. На сильном подозрении, верно?

Армстронг с тревогой огляделся:

– Даже не хочется говорить об этом. Может быть, здесь все прослушивается.

– А если действительно прослушивается?

– Если прослушивается и если это правда, то он может поджарить нас так быстро, что даже голова не успеет закружиться. Сделать это он способен в любом случае.

– Не исключено. Но если Кросс – тот самый «крот», он будет знать, что мы в курсе. А если нет – посмеется над нами, и меня выгонят из Эс-ай. Как бы то ни было, Роберт, всех китайцев ему из полиции не выгнать.

Армстронг оторопело уставился на него:

– Что это, интересно, значит?

– Предположим, на него заведено досье. Предположим, с этим досье ознакомится каждый китаец в чине выше капрала.

– И что?

– Да брось ты, Роберт, знаешь ведь, что китайцы – народ сплоченный. Предположим, существует досье, пред…

– Ты хочешь сказать, что вы все организованы в некое братство? В тун, тайное общество? В триаду внутри полиции?

– Я сказал: возможно. Все это предположения, Роберт. Я сказал: возможно, может быть.

– А кто же Великий Дракон? Ты?

– Я не утверждал, что такая группировка существует. Я сказал: возможно.

– А есть ли другие досье? На меня, к примеру?

– Возможно.

– И что?

– Если бы такое досье было заведено, Роберт, – спокойно сказал Брайан Квок, – в нем было бы записано, что ты прекрасный полицейский, неподкупный, правда играл по-крупному на бирже и погорел, и теперь тебе нужны двадцать с лишним тысяч, чтобы покрыть самые срочные долги, – и еще кое-что.

– Кое-что?

– Это Китай, старина. Нам известно здесь почти все о гуйлао. Мы должны это знать, чтобы выжить, верно?

Армстронг смерил его странным взглядом:

– Почему ты мне раньше этого не говорил?

– А я тебе и сейчас ничего не говорил. Ничего. Я сказал: возможно. И повторяю: возможно. Но если все это правда… – Он передал Армстронгу папку и вытер выступивший над верхней губой пот. – Почитай сам. Если это правда, то положение у нас аховое и нужно действовать очень быстро. Все, что я сказал, лишь предположения. Но не насчет Кросса. Послушай, Роберт, ставлю тысячу… тысячу против одного, что он и есть тот самый агент.

Глава 10

19:43

Данросс уже третий раз перечитывал папку в синей обложке. Он прочел ее сразу, едва доставили, как и всегда, потом еще раз, по дороге в губернаторский дворец. Закрыв папку, он положил ее на колени: голова шла кругом. Сейчас он был в своем кабинете на втором этаже Большого Дома. Дом стоял высоко на Пике, освинцованные эркерные окна выходили в залитый светом сад, а далеко внизу раскинулся город и бескрайний простор бухты.

Старинные дедовские часы пробили без четверти восемь.

«Осталось пятнадцать минут. Скоро приедут гости, начнется прием, и всех нас увлечет и потащит за собой новая бессмысленная суета. А может, лишь продолжится прежняя».

Высокие потолки, панели из старого дуба, темно-зеленые бархатные шторы, ковры из китайского шелка. Комната была мужская: удобная, чуть старомодная, но очень дорогая сердцу. Снизу доносились приглушенные голоса слуг. Одолев подъем, мимо проехала машина.

Зазвонил телефон.

– Да? О, привет, Клаудиа.

– Я так и не дозвонилась Цу-яню, тайбань. В офисе его нет. Он не объявлялся?

– Нет. Еще нет. Постарайтесь все же дозвониться.

– Хорошо. До скорого. Пока.

Он сидел в глубоком кресле с высоким подголовником, в смокинге, но еще без галстука, и рассеянно смотрел в окно: этот вид всегда ему нравился. Но сегодня вечером он чего-то ждал, думая о «Севрине», и о предателе, и обо всех дурных предсказаниях, содержащихся в докладе.

«Что делать?»

– Смеяться, – произнес он вслух. – И биться насмерть.

Он встал и легкой походкой двинулся к картине маслом, висевшей на стене над каминной полкой. На полотне был изображен Дирк Струан. Массивная старинная резная рама с облетевшей кое-где позолотой с одного бока была незаметно подвешена на петлях. Он отвел картину от стены и открыл сейф, который она прикрывала. В сейфе хранилось множество бумаг, частью аккуратно перевязанных алыми ленточками, старинных и не очень, а также несколько небольших коробочек, аккуратный, хорошо смазанный и заряженный «маузер» с прикрепленной к нему с одной стороны обоймой, коробка патронов, огромная старая Библия в тисненом переплете из старой кожи с гербом Струанов и семь папок в синей обложке – таких же, как и та, что он держал в руке.

Он задумчиво поставил ее к остальным по порядку. Какое-то мгновение он смотрел на папки, потом стал закрывать сейф, но передумал, остановив взгляд на старинной Библии. Пальцы погладили ее, потом он взял книгу в руки и открыл. Старинным сургучом к толстому форзацу были прикреплены грубо разломанные половинки двух древних китайских бронзовых монет. Когда-то этих половинок было четыре, потому что на бумаге остались нашлепки такого же красного сургуча с характерными отпечатками. Наверху страницы каллиграфическим почерком было выведено: Клянусь Господом Богом, что всякому представившему другую половину любой из этих монет я дарую все, что он ни попросит. Ниже стояла подпись Дирка Струана, датированная 23 февраля 1841 года, а далее завитушки и загогулины, оставленные рукой Кулума Струана и других тайбаней, последним шел росчерк Иэна Данросса.

Рядом с тем местом, где раньше лепилась одна из половинок, было записано: У Фанчой, оплачено частично, марта месяца 29 числа, года 1841 от Рождества Христова, и снова подпись Дирка Струана. А 18 июня 1845 года Кулум Струан чуть ниже приписал: Оплачено полностью. Рядом с гнездом второй половинки имелась отметка: Сунь Чэнь-ят[82], оплачено полностью, 10 октября 1911 года, и размашистая подпись – «Карга» Струан.

«Ах, какая милая надменность! – воскликнул про себя восхищенный Данросс. – Чувствовать себя настолько уверенно, чтобы подмахнуть это „Карга“, а не „Тесс Струан“: пусть видят будущие поколения.

Сколько еще будет этих поколений? Скольким еще тайбаням придется ставить свою подпись вслепую и обещать перед Богом, что клятва человека, умершего уже полтораста лет назад, будет исполнена?»

Он задумчиво провел пальцем по рваным краям двух оставшихся половинок монет. Через мгновение плотно закрыл Библию, поставил ее на место, дотронулся до корешка на счастье и закрыл сейф. Вернув картину на место, он глубоко засунул руки в карманы и, встав перед огромным камином, топку которого заслонял старинный китайский экран, стал смотреть на портрет в массивной резной раме из старого дуба, с гербом Струанов, которая уже кое-где треснула и пообкололась.

Этот портрет Дирка Струана нравился ему больше всего, и, став тайбанем, Иэн перенес его из Долгой галереи и повесил на почетное место в кабинете тайбаня вместо портрета «Карги» Струан, который красовался над каминной полкой со времен основания Большого Дома. Оба полотна принадлежали кисти Аристотеля Квэнса. Дирк Струан был изображен в полный рост на фоне темно-красной занавеси. Широкоплечий и надменный, в черном сюртуке с глубоким вырезом, белом камзоле, белом шейном платке, кипенно-белой рубашке с вырезом и оборками. Густые брови и резко очерченный нос, гладко выбритое лицо, рыжеватые волосы и бачки, презрительно искривленные чувственные губы, зеленые глаза, которые казались еще зеленее на фоне черного, белого и темно-красного, пронизывали насквозь.

Данросс смотрел на него с полуулыбкой, не устрашенный, не преисполненный зависти, а скорее успокоенный взглядом предка, смотрел, зная, что в какой-то мере одержим Дирком. Подняв бокал с шампанским, он полушутливо обратился к картине, как частенько делал и прежде:

– Твое здоровье!

И ощутил на себе ответный взгляд.

«Что бы, интересно, предпринял ты, Дирк, Дирк-призрак?»

– Ты, вероятно, сказал бы: «Просто найди предателя и убей», – пробормотал Данросс вслух. – И видимо, был бы прав.

Узнав о «кроте» в полиции, он был потрясен, но далеко не так, как информацией о шпионской сети «Севрин», ее связях в Штатах и поразительных тайных завоеваниях коммунистов в Британии. «Где, черт возьми, Грант берет всю эту информацию?» – спрашивал он себя в сотый раз.

Данросс вспомнил их первую встречу в шестидесятом, сразу после того, как он стал тайбанем. Алан Медфорд Грант оказался лысеющим, похожим на эльфа человечком, большеглазым, с крупными зубами. Аккуратный костюм в очень тонкую полоску, котелок. Грант сразу понравился ему.

– Не волнуйтесь, мистер Данросс. Уверяю вас, если я возглавлю вашу исследовательскую группу, не принимая на себя обязательств ограничиться работой на вас, как мы и условились, никакого конфликта интересов с правительством ее величества не будет. На самом деле это уже обговорено с ними. Я буду предоставлять вам – конечно, конфиденциально, конечно, лично для вас и абсолютно не для печати – секретные материалы, которые, по моему мнению, не затрагивают государственных интересов. В конце концов, у нас интересы одни и те же, не правда ли?

– Думаю, что да.

– Позвольте спросить, откуда вы узнали обо мне?

– У нас есть высокопоставленные друзья, мистер Грант. В определенных кругах ваше имя пользуется большой известностью. Возможно, вас порекомендовал сам министр иностранных дел, – деликатно добавил Данросс.

– Ах да.

– Условия нашей договоренности вас устраивают?

– Да – сначала на год, а затем, если все пойдет хорошо, продлеваем срок до пяти лет. А после пяти?

– Еще на пять, – уточнил Данросс. – Если мы достигнем результатов, к которым я стремлюсь, ваш гонорар будет удвоен.

– Ах. Это очень щедро с вашей стороны. Но могу ли я спросить, чем вызвана такая щедрость – я бы даже сказал: расточительность – по отношению ко мне и предполагаемой группе?

– У Сунь-цзы сказано: «Мудрому правителю и доброму военачальнику позволяет наступать, и завоевывать, и достигать того, что недоступно обычным людям, предваряющее знание. Предваряющее знание можно получить лишь через лазутчиков. Ничто не имеет такого значения для государства, как хитрость и изворотливость его лазутчиков. В десять раз дешевле платить щедро лучшим лазутчикам, чем скудно даже небольшому войску».

Алан Медфорд Грант просиял:

– Совершенно верно! Мои восемь с половиной тысяч фунтов в год – это действительно щедро, мистер Данросс. О да. Это действительно так.

– Вы считаете, я могу найти своим деньгам лучшее применение?

– Нет, если я буду делать то, что надо, если я и те, кого я подберу, окажемся лучшими из всех. При всем том тридцать с лишним тысяч в год на оплату наших услуг, фонд в размере приблизительно ста тысяч фунтов для субсидирования информаторов и приобретения информации, специальной техники… Ну что ж, надеюсь, вы останетесь довольны вложением своих денег.

– Если вы лучший, я верну их в тысячекратном размере. Я и рассчитываю вернуть их в тысячекратном размере, – объявил он, действительно веря в то, что говорит.

– Я, конечно, сделаю все, что в моих силах. Ну а какая конкретно информация вам нужна?

– Самая разнообразная, коммерческая и политическая, которая поможет «Струанз» планировать свою деятельность, с акцентом на Тихоокеанский пояс, на планы русских, американцев и японцев. О китайцах мы, вероятно, скорее узнаем сами. Чем больше информации, тем лучше. По сути дела, ценным может оказаться все, что угодно, потому что я хочу вывести «Струанз» на международную арену, чтобы компания не зависела всецело от торговли с Китаем.

– Очень хорошо. Первое: я не хотел бы доверять наши доклады почте.

– Я подберу курьера.

– Благодарю вас. Второе: я должен иметь свободу выбора, назначения и смещения остальных членов группы и расходования средств.

– Согласен.

– Пяти членов будет достаточно.

– Сколько вы собираетесь платить им?

– Пять тысяч фунтов в год каждому будет прекрасным гонораром при условии, что каждый волен иметь другие источники доходов. На эту сумму я могу нанять самых лучших. Да. Экспертов для специальных исследований я буду назначать по мере необходимости. Ввиду того что… э-э… большинство наших контактов мы будем поддерживать за границей, в основном в Швейцарии, можно ли получать средства там?

– Скажем, ежеквартально я буду класть всю сумму, о которой мы договорились, на номерной счет в швейцарском банке. Вы можете брать с него деньги по мере надобности, действительна только ваша подпись и моя. Вы отчитываетесь только мне, ежеквартально по остатку. Если хотите установить код, я не возражаю.

– Отлично. Я не смогу называть имен: в отчете я не смогу написать, кому заплачены деньги.

– Хорошо, – согласился Данросс, подумав.

– Благодарю вас. Думаю, мы понимаем друг друга. Не могли бы вы привести пример того, что вам нужно?

– Например, я не хочу попасть в ту же ловушку, в которую мой предшественник угодил после Суэца.

– О! Вы имеете в виду фиаско пятьдесят шестого года, когда Эйзенхауэр снова предал нас и наступление Великобритании, Франции и Израиля на Египет из-за национализации Насером канала провалилось?

– Да. Это нанесло ущерб нашим интересам на Ближнем Востоке. Мы потеряли целое состояние, чуть не обанкротились. Знай предыдущий тайбань о возможном закрытии Суэцкого канала, мы могли бы, напротив, заработать уйму денег, зарезервировав место для груза, увеличив тоннаж флота… Во всяком случае, имей мы заранее хотя бы некоторое представление о планах американцев, в частности о том, что Эйзенхауэр опять выступит против нас на стороне советской России, нам, безусловно, удалось бы сократить потери.

– А известно ли вам, что лишь несколько часов отделяло нас от победы, когда он пригрозил немедленно заморозить авуары Великобритании, Франции и Израиля в Штатах, если мы не выведем войска из Египта? – печально произнес маленький человечек. – Думаю, все наши сегодняшние проблемы на Ближнем Востоке коренятся в этом решении Соединенных Штатов. Да. США первыми непреднамеренно санкционировали международное пиратство и создали прецедент на будущее. Национализация! Просто смешно! Сюда больше подходит слово «грабеж». Да. Эйзенхауэр действовал вопреки здравому смыслу. И уж совсем необдуманно с его стороны было следовать пагубному в политическом плане Ялтинскому соглашению, подписав которое больной Рузвельт и некомпетентный Эттли[83] позволили Сталину проглотить пол-Европы, когда с военной точки зрения даже самому тупому политику или узколобому генералу было ясно, что попустительство абсолютно противоречило нашим национальным интересам, нашим и американским. Думаю, на самом деле Рузвельт терпеть не мог нас, нашу Британскую империю.

Маленький человечек сцепил пальцы и широко улыбнулся:

– Боюсь, что у меня как у работника есть один большой недостаток, мистер Данросс. Я человек абсолютно пробританский, я против коммунистов и особенно против КГБ – основного инструмента советской внешней политики, открыто и постоянно направленного на то, чтобы уничтожить нас. Так что, если желаете, можете не принимать в расчет некоторые мои наиболее желчные прогнозы. Я категорически против лейбористской партии, в которой доминирует левое крыло, и всегда напоминаю тем, кто хочет к этому прислушаться, что гимн лейбористской партии носит название «Красный флаг». – Алан Медфорд Грант улыбнулся лукавой, эльфовской улыбкой. – Лучше определить свою позицию в самом начале. Я – роялист, верноподданный ее величества и верю в британский парламентаризм. Вы никогда не получите от меня заведомо ложной информации, хотя мои оценки могут быть тенденциозными. Могу ли я спросить, каких политических взглядов придерживаетесь вы?

– Мы, в Гонконге, далеки от политики, мистер Грант. Никаких голосований, никаких выборов. Мы – колония, отчасти вольный порт, а не демократия. У нас правит монарх, а на самом деле от имени монарха деспотически правит губернатор. У него есть законодательный совет, но это совет соглашателей, исторически проводится политика laissez-faire – невмешательства государства в экономику. Членам совета хватает ума никому не мешать. Они прислушиваются к деловым людям, проводят изменения в обществе очень осторожно и позволяют всем зарабатывать или не зарабатывать, строить, расти, разоряться, уезжать или приезжать, витать в эмпиреях или смотреть на вещи трезво, жить или умирать настолько хорошо, насколько у вас получится. Максимальный налог составляет пятнадцать процентов, но лишь на деньги, заработанные в Гонконге. Мы чураемся политики, она нам не нужна, да и Китай не хочет, чтобы мы проводили какую-либо политику. Он тоже выступает за сохранение статус-кво. Что касается моих убеждений, я – роялист, стою за свободу, за фрибутерство[84] и свободную торговлю. Я – шотландец, я за «Струанз», за laissez-faire в Гонконге и за свободу во всем мире.

– Думаю, мы понимаем друг друга. Прекрасно. Я никогда раньше не работал на частное лицо – только на правительство. Это будет для меня новым опытом. Надеюсь не обмануть ваших ожиданий. – Грант на мгновение задумался. – Как Суэц в пятьдесят шестом, говорите? – Вокруг глаз маленького человечка собрались морщинки. – Ну что ж, имейте в виду, что Панамский канал будет потерян для Америки.[85]

– Но это просто смешно!

– О, не надо удивляться, мистер Данросс! Это же так просто. Десять-пятнадцать лет кропотливой работы противника, обилие либеральной болтовни в Америке, а также умелая помощь доброхотов, верующих в изначальную чистоту человеческой природы, да добавьте сюда небольшой объем хорошо просчитанной пропанамской агитации, студентов – предпочтительно, ах, всегда эти студенты, – которых исподволь ловко направляют несколько отлично подготовленных, терпеливых, профессиональных агитаторов, а еще законспирированных умельцев из КГБ с его финансами и долговременным планированием – и пожалуйста, через какое-то время канал может перейти из рук США в руки противника.

– Советы никогда такого не потянут.

– Не потянут, вы правы, мистер Данросс, но попытаются. Ведь если удастся хотя бы блокировать Панамский канал или внести разлад в его работу, разве это не поможет задушить главного, открыто провозглашенного капиталистического врага во время военных действий или даже кризиса? Одно судно, затопленное в подходящем месте (а таких мест сотни), или поврежденный шлюз – и канал перекрыт на годы.

Данросс вспомнил, как, прежде чем ответить, налил еще Гранту и себе.

– Вы всерьез полагаете, что нам следует подумать о том, как мы будем действовать в таких чрезвычайных обстоятельствах?

– Да, – изрек маленький человечек с чрезвычайным простодушием. – Я к своей работе отношусь очень серьезно, мистер Данросс. Я выбрал ее сам, и она состоит в том, чтобы предугадывать ходы противника. Я не против России, или Китая, или Восточной Германии, или любой другой страны социалистического блока. Напротив, я отчаянно хочу им помочь. Я убежден, что мы находимся в состоянии войны, что враг всех людей – член коммунистической партии, будь то британец, русский, китаец, венгр, американец, ирландец – даже марсианин, – и что все они так или иначе связаны между собой, а еще что КГБ, нравится это вам или нет, находится в самом центре паутины. – Он отпил из рюмки, которую Данросс только что наполнил. – Великолепное виски, мистер Данросс.

– Это «Лох-Вэй», его делают на маленьком заводике рядом с нашими фамильными угодьями в Эршире. Заводик принадлежит «Струанз».

– Великолепно! – Он с удовольствием сделал еще глоток, а Данросс сделал заметку на будущее: на Рождество послать Алану Медфорду Гранту ящик этого виски – если первые доклады окажутся интересными.

– Я не фанатик, мистер Данросс, и не подстрекатель. Я в некотором роде репортер и составитель прогнозов. Кто-то собирает почтовые марки, а я собираю секреты…

На миг Данросса отвлекли от воспоминаний фары проезжавшей по наполовину скрытому изгибу дороги машины. Он подошел к окну и, наслаждаясь звуком хорошо отрегулированного двигателя, наблюдал за автомобилем, пока тот не пропал в ночи. Потом сел в кресло с подголовником и снова отдался течению своих мыслей. «Да, мистер Грант, вы действительно собираете секреты», – думал он, поражаясь, как и всегда, масштабам осведомленности маленького человечка.

«„Севрин“… Боже всемогущий! Если это правда… Насколько вы точны на этот раз? Насколько я могу довериться вам и рискнуть?»

На сегодня получили подтверждение два прогноза из предыдущих докладов Гранта. За год до того он предсказал, что де Голль воспрепятствует вступлению Великобритании в ЕЭС, что позиция французского генерала будет все отчетливее приобретать антибританскую, антиамериканскую и просоветскую окраску, что под влиянием извне и по рекомендации одного из своих ближайших советников – невероятно засекреченного агента КГБ – де Голль поведет долговременную атаку на экономику США с помощью золотовалютных спекуляций.[86] Данросс тогда не принял во внимание прогноз, посчитав, что он притянут за уши, и упустил возможность заработать целое состояние.

Недавно, за шесть месяцев до того, как все произошло, Грант предсказал ракетный кризис на Кубе: Кеннеди бросит перчатку, установит блокаду Кубы, окажет необходимое давление и выдержит балансирование на грани войны, а Хрущев отступит. Поставив на то, что расчеты Гранта по времени верны – хотя в момент выдачи прогноза Карибский кризис казался весьма маловероятным, – Данросс заработал для «Струанз» полмиллиона фунтов, купив фьючерсы[87] на гавайский сахар, еще шестьсот тысяч на бирже плюс шестьсот тысяч для секретного фонда тайбаня и разработал долговременный план инвестиций в гавайские плантации сахарного тростника, чтобы задействовать его, как только будет найден механизм финансирования. «И теперь он есть, – радостно говорил он себе. – „Пар-Кон“».

– Почти есть, – уточнил вслух Данросс.

«Насколько можно верить докладу? Пока что группа Гранта была супервыгодным вложением, несмотря на отдельные отклонения. Да. Но это почти то же, что иметь собственного астролога. Если несколько прогнозов оказались точными, это не значит, что такими же будут все остальные. Свой астролог имелся у Гитлера. И у Юлия Цезаря. Будь мудрее, будь осторожнее, – напоминал себе Данросс. – Что делать? Получается, или сейчас, или никогда. „Севрин“».

Алан Медфорд Грант писал:

В представленных нам документах, которые подкреплены показаниями француженки Мари д’Орлеан, задержанной французской полицией 16 июня, указывается, что Пятое управление КГБ (Дезинформация – ДАЛЬНИЙ ВОСТОК) располагает доселе неизвестной, глубоко законспирированной разведывательной сетью под названием «Севрин» по всему Дальнему Востоку. О назначении «Севрина» четко говорится в выкраденном документе о его формировании.

Цель: ослабление ревизионистского Китая, который официально признан Центральным Комитетом Коммунистической партии Советского Союза основным противником после капиталистов США.

Действия: Постоянное разрушение Гонконга как бастиона капитализма на Дальнем Востоке и наиболее значительного источника всей иностранной валюты, иностранной помощи, технического и производственного содействия самого различного рода.

Метод: Долговременное внедрение контролируемых Центром лояльных иностранцев в средства массовой информации, правительство, полицию, экономику и сферу образования, но только с соблюдением особых процедур, по всей Азии.

Начало исполнения: Немедленно.

Продолжительность операции: Условно тридцать лет.

Срок исполнения: 1980–1983.

Классификация: Красный 1.

Финансирование: Максимальное.

Утверждаю: Л. Б. 14 марта 1950 года.

Интересно отметить, что данный документ подписан инициалами Л. Б., что, вероятно, означает «Лаврентий Берия», в 1950 году, когда советская Россия официально была союзником коммунистического Китая, но и в тот период неофициально Китай считался врагом номер два. (См. наш предыдущий доклад 3/62 «Россия против Китая».)

Исторически для России с ее имперскими и гегемонистскими устремлениями Китай всегда был и будет вожделенным трофеем. Обладание Китаем или разделение его на мелкие и враждебные друг другу зависимые государства всегда составляло краеугольный камень внешней политики России. Этому, конечно, должно предшествовать уничтожение Западной Европы, потому что потом, как считают в России, Китай можно будет проглотить когда угодно.

В соответствии с этими документами гонконгская ячейка «Севрина» состоит из резидента-контролера (кличка «Артур») и шести агентов. Об «Артуре» нам известно только, что он был агентом КГБ со времени его вербовки в Англии в тридцатые годы (неизвестно, родился ли он в Англии, англичане ли его родители, но сейчас ему должно быть около пятидесяти или чуть за пятьдесят). Его задание, конечно, заключается в долговременной, глубоко законспирированной деятельности.

Дополняющие картину совершенно секретные разведывательные документы, похищенные из чехословацкой Эс-тэ-бэ (государственной службы безопасности) и датированные 6 апреля 1959 года, переведены частично.

…По информации, предоставленной резидентом «Артуром», в период с 1946 по 1959 год завербовано шесть основных, глубоко законспирированных агентов: по одному в колониальной администрации Гонконга (кличка «Чарльз»), министерстве финансов (кличка «Мейсон»), на военно-морской базе («Джон»), в Банке Лондона и Китая («Винсент»), Гонконгской телефонной компании («Уильям») и «Струан и компания» («Фредерик»). По обычным правилам личности остальных агентов известны только резиденту. Организовано семь конспиративных квартир. В том числе в Синклер-тауэрс, на острове Гонконг, и отеле «Девять драконов», в Коулуне. У контакта «Севрина» в Нью-Йорке кличка «Джулио». Он очень важен для нас из-за его связей с мафией и ЦРУ.

Полагаем, что «Джулио» – это Винченцо Банастасио, крупный рэкетир и теперешний дон семьи Саллапионе. Эти сведения проверяются через наши источники в США. Мы не знаем, является ли частью «Севрина» глубоко законспирированный агент противника, внедренный в полицию (смотри подробную информацию в следующем разделе), но считаем, что да.

По нашему мнению, Китай будет стремиться к постоянному увеличению торговых контактов с Западом, чтобы противостоять советской гегемонии и заполнить пустоту и хаос, возникшие из-за внезапного прекращения в полном объеме советского финансирования и отзыва технических специалистов в 1960 году. Китайские вооруженные силы весьма нуждаются в модернизации. Урожаи были плохие. Поэтому на многие годы вперед будет иметь место устойчивый спрос на все виды стратегических материалов и военную технику, а также на продукты – основные виды продовольствия. Рекомендуется на перспективу приобретать американские фьючерсы на рис.

Имею честь быть, сэр, вашим покорным слугой, А. М. Г., Лондон, 15 августа 1963 года.

«Реактивные самолеты, танки, болты и гайки, ракеты, двигатели, грузовики, бензин, шины, электроника, продовольствие, – вихрем проносилось в мозгу Данросса. – Безграничный спектр товаров, которые не представляет труда закупить, легко отправить, и никаких войн за прибыль, если умеешь торговать. Но Китай сейчас ничего не покупает, в чем бы он ни нуждался и что бы ни говорил Грант.

Кто может быть „Артуром“?

Кто агент „Севрина“ в „Струанз“? Господи боже! Джон Чэнь и Цу-янь, контрабандное оружие, а теперь еще агент КГБ в компании. Кто? А что, если…»

Раздался негромкий стук в дверь.

– Войдите. – Он узнал, кто это: обычно так стучала его жена, Пенелопа.

– Иэн, уже почти восемь. Я подумала, что лучше сказать тебе.

– Да.

– Как у тебя сегодня? Это ужасно – то, что случилось с Джоном Чэнем, правда? Думаю, ты читал газеты? Спускаешься?

– Да. Шампанского?

– Спасибо.

Он наполнил ее бокал и долил свой.

– О, кстати, Пенн, я пригласил одного человека, с которым познакомился днем, бывший летчик королевских ВВС. Похоже, приличный парень – Питер Марлоу.

– Истребитель?

– Да. Летал на «харрикейнах» и «спитфайрах». Это новое платье?

– Да.

– Красотка.

– Спасибо, но какая я красотка? Такой старухой себя чувствую, но все равно спасибо. – Она присела в другое кресло с подголовником. Аромат духов был таким же тонким, как ее черты. – Питер Марлоу, говоришь?

– Да. Бедолагу схватили на Яве в сорок втором. Провел в плену три с половиной года.

– О, бедняжка. Его сбили?

– Нет, японцы уничтожили аэродром, прежде чем он смог взлететь. Возможно, ему повезло. «Зеро»[88] расстреляли два самолета на земле, а еще два – сразу после взлета: пилоты сгорели. Похоже, эти четыре «харрикейна» были последними из «Немногих» – все, что оставалось из противовоздушной обороны на Дальнем Востоке. Какой там был кавардак!

– Ужасно.

– Слава богу, мы воевали в Европе. – Данросс наблюдал за ней. – Он рассказывал, что год пробыл на Яве, а потом в составе рабочей команды японцы отправили его в Сингапур.

– В Чанги? – спросила она изменившимся голосом.

– Да.

– О!

– Он провел там два с половиной года. – По-малайски «чанги» – «вьющаяся лоза». Так называется место на окраине Сингапура, где во время Второй мировой войны японцы устроили один из своих печально знаменитых лагерей для военнопленных.

На миг она задумалась, а потом спросила с чуть нервной улыбкой:

– А он не был там знаком с Робином?

– Робин Грей, ее брат, был единственным оставшимся в живых родственником Пенелопы: ее родители погибли во время налета на Лондон в сорок третьем году, незадолго до того, как Пенн вышла за Данросса.

– Марлоу сказал, что помнит Робина, но было видно, что ему не хочется говорить о тех временах, и я не стал расспрашивать.

– Могу себе представить. Ты не сказал ему, что Робин – мой брат?

– Нет.

– А когда Робин должен вернуться сюда?

– Точно не знаю. Через несколько дней. Сегодня днем губернатор сказал, что делегация сейчас в Пекине.

Делегация из членов британского парламента от трех партий – консервативной, либеральной и лейбористской – была приглашена в Пекин для обсуждения перспектив торговли. Две недели назад она прибыла в Гонконг и проследовала напрямую в Кантон, где и проходили все переговоры. Редко кто удостаивался приглашения китайцев, не говоря уже о парламентской делегации. Тем более мало кого приглашали в Пекин. Робин Грей был одним из членов делегации: он представлял лейбористскую партию.

– Пенн, дорогая, как ты думаешь, может, нам признать Робина, устроить ему прием? В конце концов, мы не виделись с ним годы, он первый раз в Азии. Не пора ли вам зарыть топор войны и помириться?

– Его не будет в моем доме. Ни в одном доме, где я живу.

– Может, настало время отпустить поводья? Что было, то прошло.

– Нет. Я знаю его, а ты – нет. У Робина своя жизнь, у нас – своя, на этом мы с ним сошлись много лет назад. Нет, у меня нет желания видеть его снова. Он дурной и опасный человек, сквернослов и жуткий зануда.

Данросс усмехнулся:

– Согласен, человек он неприятный, и я не разделяю его политических взглядов, но он лишь один из полудюжины членов парламента. Это очень важная делегация. Я должен оказать ей гостеприимство, Пенн.

– Пожалуйста, оказывай, Иэн. Но желательно не здесь. Или предупреди меня заранее, чтобы я смогла испариться и отослать детей. Это вопрос достоинства, и все на этом. – Пенелопа вскинула голову и стряхнула с себя дурное настроение. – Господи! Давай не дадим ему испортить нынешний вечер! Что этот Марлоу делает в Гонконге?

– Он писатель. Говорит, что работает над книгой о Гонконге. Сейчас живет в Америке. Он будет с женой. О, кстати, я пригласил еще и этих американцев – Линка Бартлетта и Кейси Чолок.

– Ох! – рассмеялась Пенелопа Данросс. – Ну и что, еще четверо или еще сорок – какая разница? Все равно большинства из них я не знаю, а Клаудиа все организовала, как всегда, отменно. – Она подняла бровь. – Подумаешь! Торговец контрабандным оружием среди пиратов! Да этого никто и не заметит.

– Он что, занимается контрабандой оружия?

– Все так говорят. Ты не читал, что написано в сегодняшней «Миррор», Иэн? А Тат убеждена, что американец – плохой джосс, она рассказала об этом всей прислуге, детям и мне, так что это уже официально. А Тат объявила Адрион, что ее астролог настоятельно советует тебе остерегаться плохого влияния с востока. А Тат уверена, что он имел в виду янки. Она тебе еще все уши не прожужжала?

– Пока нет.

– Боже, вот бы мне так болтать по-кантонски, как ты и дети. Я бы сказала этой старой гарпии, чтобы она держала свои суеверия при себе: она сама плохое влияние.

– Она за детей жизнь отдаст.

– Я знаю: она твоя ганьсунь, почти что вырастила тебя и считает, что послана клану Данроссов Богом. А по-моему, она сварливая, противная старая сука, и я терпеть ее не могу. – Пенелопа мило улыбнулась. – Я слышала, эта американка красивая.

– Не красивая, а привлекательная. Дает Эндрю прикурить.

– Могу себе представить. Леди, рассуждающая о бизнесе! Куда мы идем в этом нашем огромном мире? Ну и как она, ничего?

– Пока трудно сказать. Но человек очень неглупый. Она… несомненно, с ней будет кое в чем неловко.

– Ты сегодня вечером видел Адрион?

– Нет, а что такое? – По тону он сразу понял: что-то не так.

– Она опять залезла ко мне в шкаф: половины моих лучших нейлоновых чулок как не бывало, остальные разбросаны, все шарфики перемешаны в кучу, моей новой блузки нет, и новый пояс исчез. Стащила даже мои лучшие туфли от Эрме… Этот ребенок просто беда!

– Девятнадцать лет – это уже совсем не ребенок, – устало проговорил он.

– Она просто беда! Сколько раз я ей уже говорила!

– Я побеседую с ней еще раз.

– Это ничего не даст.

– Я знаю.

Пенелопа рассмеялась вместе с ним:

– Она такая зануда.

– Вот. – Он вручил ей изящную коробочку. – Поздравляю с двадцатилетием!

– О, спасибо, Иэн. Твой подарок внизу. Тебе… – Она остановилась и открыла коробочку. Внутри лежал резной яшмовый браслет. Яшма, оправленная в серебряную филигрань, очень изящная, очень старинная, коллекционная работа. – О, какая прелесть, спасибо тебе, Иэн. – Она надела браслет на руку поверх тонкой золотой цепочки, но, как он ни прислушивался, в ее голосе не прозвучало ни подлинного восхищения, ни настоящего разочарования. – Красота. – Наклонившись, она коснулась губами его щеки. – Спасибо тебе, дорогой. Где ты его достал? На Тайване?

– Нет. Здесь на Кэт-стрит. У Вонг Чунькита, он да…

Дверь распахнулась, и в комнату влетела девушка. Высокая, стройная и невероятно красивая, она проговорила, задыхаясь:

– Надеюсь, ничего, что я пригласила сегодня одного молодого человека. Он позвонил и сказал, что придет. Он будет попозже, но я думаю, это ничего. Он классный. И очень клевый.

– Боже милостивый, Адрион, – мягко проговорил Данросс, – сколько раз я просил тебя стучаться, прежде чем ты ворвешься сюда, и нельзя ли говорить по-английски? Что это еще, черт возьми, за «клевый»?

– Хорошо, здорово, круто, клево. Извини, папа, но ты на самом деле здорово отстал, потому что «крутой» и «клевый» в ходу даже в Гонконге. Ну, до скорого, пора лететь, после приема поеду гулять – буду поздно, так что не…

– Постой мин…

– Это же моя блузка, моя новая блузка! – не выдержала Пенелопа. – Адрион, сними ее сейчас же! Я сто раз тебе говорила, чтобы ты не залезала ко мне в шкаф, черт возьми.

– Ну, мама, – так же резко отвечала Адрион, – она же тебе не нужна. Неужели нельзя взять на один вечер? – И тут же сменила тон: – Пожалуйста? Ну пожалуйста? Пап, ну поговори с ней. – Она перешла на прекрасный кантонский, на котором говорят ама: – Досточтимый Батюшка… прошу помочь вашей Первой Дочери достичь недостижимого, или я буду плакать, плакать, плакать, о-хо… – Потом, на одном дыхании, опять по-английски: – Мама… она же тебе не нужна, а я буду аккуратна, правда. Пожалуйста?

– Нет.

– Ну ладно тебе. Я буду аккуратна, обещаю.

– Нет.

– Мама!

– Ну, если ты об…

– О спасибо. – Девушка просияла, повернулась, вылетела из комнаты, и дверь с шумом захлопнулась.

– Господи боже мой, – мрачно сказал Данросс, – ну почему, черт возьми, всегда получается, что дверь за ней так хлопает!

– Ну, сейчас, по крайней мере, это было сделано не специально, – вздохнула Пенелопа. – Думаю, еще одну такую осаду мне не выдержать.

– Мне тоже. Слава богу, Гленна благоразумна.

– Это лишь временное явление, Иэн. Она вся в отца, как и Адрион.

– Хм! Неужели у меня такой скверный характер? – нахмурился он. – А раз уж мы затронули этот предмет, то я молю Бога, чтобы Адрион нашла кого-нибудь поприличнее, а не какого-нибудь кретина, как обычно! Кого она собирается привести?

– Не знаю, Иэн. Я об этом тоже впервые слышу.

– Всегда просто ужас какой-то! Ее выбор мужчин потрясает. Помнишь этого болвана с головой как дыня и руками питекантропа, в которого она была «безумно влюблена»? Господи Иисусе, ей тогда было всего пятнадцать и…

– Ей было почти шестнадцать.

– Как его звали? Ах да, Байрон. Боже мой, Байрон!

– Но зачем было угрожать, что ты оторвешь ему голову, Иэн? Это была лишь щенячья любовь.

– Это была, черт побери, гориллья любовь, ей-богу. – Данросс помрачнел еще больше. – Он был просто горилла, черт бы его побрал… А этот другой, помнишь, до этого чертова Байрона, – этот психованный ублюдок… как бишь его?

– Виктор. Да, Виктор Хоппер. Это был… о да, помню, тот, что спросил, мол, ничего, если он переспит с Адрион.

– Он что?..

– О да. – Она взглянула на него с таким невинным видом. – Я тогда не сказала тебе… подумала, что лучше не стоит.

– Он что?..

– Ну, не заводись, Иэн. Это было по меньшей мере четыре года назад. Я сказала ему: «Нет, не сейчас. Адрион только четырнадцать, а вот когда ей исполнится двадцать один – тогда пожалуйста». Еще один, у кого ничего не вышло с самого начала.

– Господи Иисусе! Он спросил, можно ли ему…

– По крайней мере, он спросил, Иэн! Это уже что-то. Все это настолько обычно. – Она встала и подлила шампанского ему и немного себе. – Еще примерно лет десять этого чистилища – и уже пойдут внуки. Поздравляю с годовщиной и всего тебе наилучшего из британского! – Она рассмеялась, чокнулась с ним, выпила и улыбнулась.

– Ты снова права, – улыбнулся он в ответ: она ему очень нравилась. Столько лет прошло, добрых лет. «Мне повезло. Да. Мне было благословение в тот первый день».

Это случилось на аэродроме королевских ВВС в Биггин-Хилл теплым солнечным августовским утром сорокового года во время «Битвы за Англию».[89] Она служила в женском вспомогательном корпусе ВВС, и ее перевели туда недавно. У него это был восьмой день на войне, третий вылет в тот день и первая победа. Весь «спитфайр» был изрешечен пулями, часть крыла оторвана, хвост словно в татуировке. По всем законам джосса он должен был погибнуть, но он выжил, а погиб «мессершмитт» и его пилот, а он вернулся и еще не отошел от горячки боя, опьяненный чувством страха, и стыда, и облегчения, оттого что вернулся, а юноша в кабине другого самолета – противник – заходился в крике, объятый пламенем, и падал по спирали вниз.

– Привет, сэр, – сказала Пенелопа Грей. – Добро пожаловать домой, сэр. Прошу вас. – И она подала ему кружку горячего сладкого чая и больше не произнесла ни слова, хотя обязана была тут же потребовать отчета о выполнении задания: она была связистом. Она молча улыбалась, ожидая, когда он вернется с небес, где караулила смерть, на землю – жить. Он даже не поблагодарил ее, а лишь пил и пил, и это был лучший чай в его жизни.

– Я сбил «мессершмитт», – сообщил он, когда смог говорить. Голос у него дрожал, колени тоже. Он не помнил, как отстегивал парашют, как вылезал из кабины, как забирался в грузовик вместе с остальными оставшимися в живых. – Это был «Ме-109».

– Да, сэр. Командир эскадрильи Миллер уже подтвердил, что самолет сбит, и просил приготовиться: в любую минуту могут снова дать команду на взлет, сэр. На этот раз цель другая. Благодарю за сбитого немца, сэр, теперь этих дьяволов на одного меньше… О, как бы я хотела попасть туда вместе с вами, чтобы помочь сбивать этих монстров…

«Какие же они монстры? – подумал он. – По крайней мере, пилот первого сбитого мной самолета никакой не монстр. Просто молодой парень, как и я. Может, мой ровесник. И он кричал, когда горел, кричал, когда умирал, – охваченный пламенем падающий лист, – а сегодня днем, или завтра, или скоро настанет мой черед. Их слишком много, а нас слишком мало».

– А Томми вернулся? Том Лейн?

– Нет, сэр, простите, сэр. Он… Командир эскадрильи сказал, что капитана Лейна сбили над Дувром.

– Так страшно, что сгоришь, что тебя собьют.

– О, вас не собьют, сэр, только не вас. Они не собьют вас. Я знаю. Вас – нет, сэр, нет, только не вас. Они никогда не доберутся до вас, никогда, никогда, никогда, – говорила она. Бледно-голубые глаза, светлые волосы и красивое лицо. Ей не исполнилось и восемнадцати, но она уже была сильная, очень сильная и очень уверенная.

Тогда он поверил ей, и с этой ее верой прожил еще четыре месяца воздушных боев – бывало, по пять вылетов в день – и сбивал еще, и, хотя она ошиблась и потом его все-таки сбили, он остался жив и лишь слегка обгорел. А после вышел из госпиталя, приземлившись навсегда, и они поженились.

– И не скажешь, что двадцать лет прошло, – проговорил он, сдерживая рвущееся наружу ощущение счастья.

– Плюс два года до того, – сказала она, сдерживая свое.

– Плюс два года до…

Дверь открылась. Пенелопа вздохнула, потому что в комнату величаво вступила А Тат, тараторя без остановки по-кантонски:

– Айийя, сын мой, разве ты еще не готов? Наши уважаемые гости будут здесь с минуты на минуту, а у тебя даже галстук не завязан. А еще в нашем доме зачем-то появился этот не знавший матери чужак из северного Гуандуна, чтобы готовить на стол сегодня… Вонючий отпрыск однодолларовой шлюхи из северного Гуандуна, откуда родом все самые ловкие воры и самые последние проститутки, а еще воображает, что умеет готовить… Ха!.. Этот человек и его такие же жалкие заморские подручные только оскверняют нашу кухню и лишают нас покоя. О-хо, – продолжала маленькая сморщенная старушка без передышки, а ее похожие на когти пальцы автоматически потянулись к галстуку и умело повязали его. – И это еще не все! Вторая Дочь… Вторая Дочь просто не желает надевать платье, которое выбрала ей Досточтимая Первая Жена, и разошлась так, что слышно даже на Яве! И-и-и, эта семейка! Вот, сын мой. – Вынув из кармана конверт с телексом, она передала его Данроссу. – Еще одно варварское послание, еще одно поздравление с этим счастливым днем, и с этим посланием твоя бедная старая Матушка должна была сама подниматься по лестнице на своих бедных старых ногах, потому что остальные слуги никуда не годные лоботрясы… – Она остановилась на секунду, чтобы перевести дыхание.

– Благодарю вас, Матушка, – вежливо сказал он.

– Во времена твоего Досточтимого Отца слуги работали и знали, что им делать, и твоей старой Матушке не приходилось терпеть грязных чужаков в Большом Доме! – Она вышла, продолжая бормотать проклятия в адрес кейтеринговой[90] компании. – Ну, смотри не опаздывай, Сын мой, не то… – Даже закрыв дверь, она не переставала говорить.

– Ну а с ней-то что? – устало спросила Пенелопа.

– Да все трещит о работниках кейтеринговой компании, не любит посторонних – ты же знаешь, какая она. – Он открыл конверт и достал оттуда сложенный телекс.

– Что она говорила насчет Гленны? – Его жена поняла слово и-чат – Вторая Дочь, – хотя по-кантонски знала самый минимум.

– Только то, что Гленна выходит из себя по поводу выбранного тобой платья.

– А чем оно плохо?

– А Тат не сказала. Слушай, Пенн, может, Гленне следует лечь спать? Пора бы уже…

– И не мечтай! Ничего не выйдет, пока весь этот бедлам не уляжется. Даже «Карге» Струан не удалось бы не пустить Гленну на ее «первый взрослый прием», как она это называет! Ты ведь согласился, Иэн, ты согласился, ведь так, верно?

– Да, но разве ты не считаешь…

– Нет. Она уже достаточно взрослая. В конце концов, ей тринадцать, а скоро уже будет тридцать. – Пенелопа спокойно допила свой бокал. – Ничего, я сейчас разберусь с этой юной леди, будьте уверены. – Она встала. Потом обратила внимание на выражение его лица. Он не отрываясь смотрел на телекс.

– Что случилось?

– Убит один из наших людей. В Лондоне. Грант. Алан Медфорд Грант.

– О, я, наверное, не знакома с ним, верно?

– Думаю, один раз вы встречались, в Эршире. Маленький такой человечек, похожий на эльфа. Он был у нас на приеме в Эйвисъярд-Касл, в наш прошлый отпуск.

– Не помню, – нахмурилась она и взяла предложенный телекс. В нем было написано: С прискорбием извещаю, что А. М. Грант погиб сегодня утром в дорожном происшествии, управляя мотоциклом. Подробности сообщу, как только узнаю. Извините. Ваш Кернан. – Кто такой Кернан?

– Его помощник.

– Грант… он был твоим другом?

– В каком-то смысле.

– Он важен для тебя?

– Да.

– О, прими мои соболезнования.

Данросс заставил себя пожать плечами и не повышать голос.

– От этого не уйдешь. Джосс. – В душе он ругался самыми грязными словами.

Она хотела посочувствовать, сразу поняв, насколько он потрясен. Было видно, что он сильно обеспокоен, хотя старается это скрыть, и ей не терпелось тут же выяснить все об этом неизвестном человеке. Но она сдержалась.

«Такая у меня работа, – напомнила она себе. – Не задавать вопросов, сохранять спокойствие и быть рядом – чтобы собирать осколки, но только когда будет позволено».

– Ты спускаешься?

– Через минуту.

– Постарайся недолго, Иэн.

– Да.

– Еще раз спасибо за браслет. – Браслет ей очень понравился.

Он ответил:

– Не за что. – Но она знала, что на самом деле Данросс не слушает. Он уже снял телефонную трубку и заказывал международный звонок.

Она вышла, тихонько прикрыв за собой дверь, и остановилась в длинном коридоре, который вел в восточный и западный флигели. Она чувствовала себя несчастной, сердце колотилось. «Будь прокляты все эти телексы, все эти телефоны, будь проклята компания „Струанз“, будь проклят Гонконг, будь прокляты все приемы и все прихлебатели. Как бы мне хотелось, чтобы мы уехали отсюда навсегда и забыли про Гонконг, забыли про работу, Благородный Дом, большой бизнес, Тихоокеанский пояс, биржевой рынок и все…»

– Мама-а-а!

Вопль донесся из глубины комнаты Гленны за дальним углом восточного флигеля, и Пенелопа тут же подобралась. По голосу Гленны чувствовалось, что пыл угас и угрозы нет, поэтому Пенелопа неторопливо отозвалась:

– Иду, иду… Что случилось, Гленна?

– Где ты-ы-ы?

– Иду, дорогая, – крикнула она, переключившись на вещи действительно важные. «Гленна будет выглядеть красивой в этом платье. О, вот что! – сказала она себе, довольная тем, что придумала. – Одолжу-ка я ей свою маленькую нитку жемчуга. С ним будет то, что надо».

И она ускорила шаг.

* * *

А на другой стороне бухты, в Коулуне, Великий Дракон, главный сержант Тан-по из департамента уголовного розыска, поднялся по шаткой лестнице и вошел в комнату. Там уже собрались основные члены его тайной триады.

– Вбейте себе в костяшку, которую кое-кто из вас носит промеж ушей: Драконы хотят, чтобы Благородный Дом Чэнь был найден, а эти сифилитические пожиратели дерьма Вервольфы пойманы так быстро, что даже боги зажмурятся!

– Да, Господин, – хором ответили его подчиненные, пораженные тем, каким тоном это было сказано.

Они собрались в конспиративной квартире Тан-по, маленькой, серенькой, трехкомнатной, за неприметной входной дверью, на пятом этаже такого же неприметного многоквартирного дома с ничем не выделяющимися лавками на первом этаже, в одном из грязных переулков всего в трех кварталах от главного управления полиции района Цимшацуй. Этот район расположен на южной оконечности полуострова Коулун, откуда открывается вид на гавань и Пик. Собравшихся было девять: сержант, два капрала, остальные констебли – все детективы в штатском из уголовного розыска, все кантонцы, отобранные по одному и поклявшиеся на крови в верности и соблюдении тайны. Это был тайный тун, братство Тан-по, и под его защитой находился весь уличный игорный бизнес в районе.

– Ищите везде, опрашивайте всех подряд. В нашем распоряжении три дня, – говорил Тан-по, плотно сбитый китаец пятидесяти пяти лет, густобровый, с начинающими седеть волосами. Он носил самое высокое, унтер-офицерское, звание. – Это мой приказ – всех моих Братьев-Драконов и самого Великого Дракона. Кроме того, – мрачно добавил он, – если мы оплошаем, Большая Куча Дерьма обещал понизить всех в звании и отправить на границу или в другие места, и это первый раз, когда он грозится сделать подобное. Да помочатся все боги с великой высоты на всех заморских дьяволов, особенно на тех безродных блудодеев, которые не берут положенный им откат и не ведут себя как цивилизованные люди!

– Аминь! – истово возгласил сержант Ли. В нем иногда просыпался католик, потому что в юности он ходил в католическую школу.

– Сегодня днем Большая Куча Дерьма поставил вопрос ребром: или результаты, или на границу, где нет ни горшка, куда можно помочиться, ни отката на двадцать миль вокруг. Айийя, да уберегут нас боги от неудачи!

– Есть, – ответил за всех капрал Хо, человек с резкими чертами лица, сделав пометку в записной книжке. Он учился в вечерней школе на бухгалтера и вел бухгалтерию и протоколы собраний братства.

– Старший Брат, – вежливо начал сержант Ли, – назначено ли вознаграждение, которое мы можем предложить нашим информаторам? Какая-либо минимальная или максимальная сумма?

– Да, – ответил Тан-по. И осторожно добавил: – Великий Дракон назвал сумму в сто тысяч гонконгских долларов, если в течение трех дней… – Огромный размер вознаграждения заставил всех в комнате замолчать. – Половина за то, что Благородный Дом Чэнь будет найден, и половина за похитителей. И премия в десять тысяч тому Брату, чей информатор даст сведения о том или другом, – и повышение.

– Десять тысяч за Чэня и десять за похитителей? – уточнил капрал. «О боги, даруйте мне это вознаграждение», – молил он, как и все остальные. – Так, Старший Брат?

– Цзю ни ло мо, я так и сказал, – резко бросил Тан-по, попыхивая сигаретой. – У тебя что, уши полны гноя?

– О нет, прошу прощения, досточтимый сэр. Прошу извинить.

В голове у всех было только вознаграждение. «И-и-и, – думал сержант Ли, – десять тысяч и повышение, если за три дня! Ах, если бы за три дня… Ведь как раз будут скачки, и тогда… О все боги, большие и малые, ниспошлите мне благословение на этот раз и еще раз на двойной кинелле в субботу».

Тан-по справился в своих записях.

– Теперь о другом. Благодаря Дневному Чжану и Досточтимому Суну братство может ежедневно пользоваться душем в «Ви энд Эй» с восьми до девяти утра, а не с семи до восьми, как раньше. Жены и наложницы по списку. Капрал Хо, проверить список.

– Послушайте, Досточтимый Господин, – подал голос один из молодых детективов, – вы слышали про Золотистый Лобок?

– Что?

Юноша рассказал о том, что слышал сегодня утром от Дневного Чжана, когда зашел позавтракать на кухню отеля. Все загоготали.

– Айийя, подумать только! Как золотые, хейя?

– А у вас когда-нибудь была заморская женщина, Досточтимый Господин?

– Нет, никогда. Нет. Айийя, только представишь себе это… брр!

– А я хотел бы разик, – засмеялся Ли, – просто посмотреть, что это такое!

Все рассмеялись вместе с ним, и кто-то заметил:

– «Нефритовые врата», они и есть «нефритовые врата», но говорят, у некоторых заморских женщин они перекошены!

– А я слышал, что у них щель сбоку!

– Вот еще что, досточтимый сэр, – произнес тот же молодой детектив, когда смех стих. – Дневной Чжан просил передать, что у Золотистого Лобка есть миниатюрный приемник-передатчик – лучший из всех, что он когда-либо видел, лучше, чем у нас, даже в особой службе. Она носит его с собой.

Тан-по пристально посмотрел на него:

– Любопытно. Зачем заморской женщине такая штука?

– Может, это имеет отношение к винтовкам? – предположил Ли.

– Не знаю, Младший Брат. Женщины с трансиверами? Интересно. Вчера вечером, когда наши люди просматривали ее вещи, его там не было, значит она держит его в сумочке. Хорошо, очень хорошо. Капрал Хо, после собрания оставь подарок для Дневного Чжана – пару красненьких. – Красной была купюра достоинством в сто гонконгских долларов. – Что бы мне, конечно, хотелось знать, так это кому предназначались винтовки, – задумчиво добавил он. – Постарайтесь довести до сведения всех наших информаторов, что в этом я тоже очень заинтересован.

– Есть ли связь между похищением Благородного Дома Чэнь, винтовками и этими двумя заморскими дьяволами? – спросил Ли.

– Думаю, что есть, Младший Брат. Думаю, есть. Да. Любопытно и то, что присылать ухо нецивилизованно, да еще когда прошло так мало времени. Абсолютно нецивилизованно.

– А, значит, вы считаете, что Вервольфы – заморские дьяволы? Или эти блудливые получеловеки? Или португальцы?

– Не знаю, – мрачно изрек Тан-по. – Но это случилось в нашем районе, так что для всех нас это вопрос чести. Большая Куча Дерьма просто взбешен. Его честь тоже задета.

– И-и-и, – вздохнул Ли, – у этого блудодея такой скверный характер.

– Да. Возможно, информация о трансивере его ублажит. Думаю, я попрошу всех моих Братьев на всякий случай установить наблюдение за Золотистым Лобком и ее приятелем, контрабандистом оружия. Так, у нас было что-то еще… – Тан-по снова справился в записях. – Ах да, почему поступления с ночного клуба «Хэппи хостесс» снизились на тридцать процентов?

– Только что сменился владелец, досточтимый сэр, – отрапортовал сержант Ли, ведавший зоной, где располагался клуб. – Одноглазый Пок продал его одному шанхайскому блудодею по имени Ван – Счастливому Вану. Счастливый Ван говорит, что размер «ароматной смазки» очень высок, бизнес идет плохо, очень плохо.

– Цзю ни ло мо на всех шанхайцев. Это действительно так?

– Доходы клуба упали, но не настолько.

– Это правда, досточтимый сэр, – подтвердил капрал Хо. – Я был там в полночь, чтобы получить аванс за эту, ети ее, неделю: это вонючее, ети его, место было заполнено лишь примерно наполовину.

– А заморские дьяволы там были?

– Два-три человека, Досточтимый Господин. Никого из важных персон.

– Передайте от меня Досточтимому Счастливому Вану: у него три недели, чтобы наладить бизнес. А там посмотрим. Капрал Хо, шепни кое-кому из девочек в «Грейт нью ориентал», пусть рекомендуют «Хэппи хостесс» месяц или около того – у них там полно клиентов из заморских дьяволов… И скажи Вану, что послезавтра сюда приходит ядерный авианосец «Коррехидор» на «эр энд эр»… – Он произнес это сокращение по-английски, но все знали – еще со времен корейской войны, – что это значит «на отдых и восстановление сил». – Я спрошу у своего Брата-Дракона в Ваньчае и в районе доков, можно ли Счастливому Вану прислать туда визиток. Около тысячи варваров из Золотой Страны – это, конечно, подспорье! Они пробудут здесь восемь дней.

– Досточтимый сэр, все будет сделано сегодня же вечером, – пообещал капрал Хо.

– Мой приятель из морской полиции известил, что скоро ожидается много заходов военных кораблей: увеличивается численность американского Седьмого флота. – Тан-по нахмурился. – Говорит, вдвойне. На континенте ходят слухи, что много американских солдат будут отправлять во Вьетнам: по крайней мере, у них там уже налажен авиамост, – добавил он. – Этим занимается их триада, ЦРУ.

– И-и-и, для бизнеса это хорошо! Нужно будет ремонтировать их корабли. И развлекать солдат. Хорошо! Очень хорошо для нас.

– Да. Очень хорошо. Но с их стороны это большая глупость. Досточтимый Чжоу Эньлай месяцами слал им вежливые предупреждения, что Китай против их присутствия там! Почему они не послушались? Ведь Вьетнам – наша область внешних варваров! Какая глупость выбрать эти вонючие джунгли и этих мерзких дикарей, чтобы воевать с ними. Если Китаю веками не удавалось покорить внешних варваров, неужели им это удастся?[91] – Тан-по усмехнулся и закурил еще одну сигарету. – А куда делся Одноглазый Пок?

– Этот старый лис получил постоянную визу и на первом же самолете улетел в Сан-Франциско – он, жена и восемь детей.

Тан-по повернулся к своему бухгалтеру:

– Он нам не должен?

– О нет, досточтимый сэр. Он полностью расплатился до настоящего времени, об этом позаботился сержант Ли.

– И во сколько это встало старому блудодею? Получить визу?

– С выездом ему помогли за подарок в три тысячи гонконгских долларов капралу Сэк Пуньсо из иммиграционной службы по нашей рекомендации – и нам выплачены проценты. Мы также помогли ему найти торговца бриллиантами, чтобы он мог конвертировать свое состояние в самые лучшие камни, с голубоватым отливом. – Он справился в своем гроссбухе. – Наша комиссия – два процента – составила восемь тысяч девятьсот шестьдесят гонконгских долларов.

– Молодец старик Одноглазый! – похвалил довольный Тан-по. – Внакладе не остался. А что это за работа указана в его визе – «уникальные услуги»?

– Повар в одном из ресторанов чайна-тауна, – ответил сержант Ли. – Заведение называется «Гуд итинг плейс». О-хо, я как-то пробовал его стряпню у него дома: старина Одноглазый совсем не умеет готовить.

– Наймет кого-нибудь, чтобы работал вместо него, а сам займется недвижимостью, игорным бизнесом или купит ночной клуб, – прокомментировал кто-то. – И-и-и, какой джосс!

– А во сколько ему обошлась виза в США?

– Ах, золотое подношение в Рай! – вздохнул Хо. – Я слышал, он заплатил пять тысяч американских долларов, чтобы его фамилию поставили в верху списка.

– Айийя, больше, чем обычно! А в чем дело?

– Похоже, ему еще обещали выправить американский паспорт сразу по истечении пяти лет и решить проблему с английским: вы ведь знаете, старина Одноглазый не говорит по-английски…

– Эти мне блудодеи из Золотой Страны – комиссионные берут, а чтобы толком поставить дело, так нет. И вкуса нет, просто никакого, – презрительно фыркнул Тан-по. – Ну что такое одна-две визы время от времени, когда всем известно, что визу можно купить, если в нужное время подсуетишься с требуемой суммой? Почему не делать этого как следует, цивилизованно? Виз двадцать в неделю – или сорок, – совсем они без ума, эти заморские дьяволы!

– Цзю ни ло мо, как же вы правы! – проговорил сержант Ли. У него даже голова пошла кругом, когда он прикинул, сколько мог бы заработать на комиссионных, будь он вице-консулом США в Гонконге и работай в визовом отделе. – И-и-и!

– Имей мы человека цивилизованного на этой должности, жили бы как мандарины и контролировали Сан-Франциско! – рассудил Тан-по, и все загоготали вместе с ним. Потом он с отвращением добавил: – По крайней мере, посадили бы туда мужчину, а не такого, который только и мечтает залучить в свою «отвратительную лощинку» чей-то «взмыленный стебель», или наоборот!

Все засмеялись того пуще.

– Эй, – вставил кто-то, – я слышал, с ним якшается молодой заморский дьявол Смердящий Нос Свиное Брюхо из департамента общественного строительства. Наверняка знаете, тот, что незаконно продает разрешения на строительные работы!

– Это уже все старо, Чань, очень старо, – отозвался Тан-по. – И тот и другой лезут туда, куда им лезть не след. По последним слухам, у нашего дьявола вице-консула связь с одним молодым человеком… – И деликатно добавил: – Сыном известного бухгалтера, который к тому же не менее известный коммунист.

– И-и-и, это нехорошо. – Сержант Ли тут же понял, о ком речь.

– Нехорошо, – согласился Тан-по. – Особенно потому, что, как я вчера выяснил, у этого молодого человека есть квартира для встреч за углом. В моем районе! А в моем районе самая низкая преступность.

– Это верно, – с гордостью подтвердили все.

– Поговорить с ним, Старший Брат? – спросил Ли.

– Нет, просто установите особое наблюдение. Я хочу знать все об этой парочке. Все. Даже если они лишь рыгнут. – Вздохнув, Тан-по дал сержанту Ли адрес и сделал рабочие распоряжения. – Раз уж вы все здесь, я решил произвести выплаты не завтра, а сегодня. – Он открыл большую сумку, полную банкнот. Каждый получил столько, сколько получал в полиции, плюс на согласованные затраты.

Месячного заработка в триста гонконгских долларов констеблю не хватало даже на то, чтобы прокормить небольшую семью и иметь маленькую квартирку, хотя бы из двух комнат, с одним водопроводным краном и без удобств, даже на то, чтобы отдать ребенка в школу; или на то, чтобы послать денег в родную деревню в Гуандуне нуждающимся отцам, бабушкам, матерям, дядьям и дедушкам, многие из которых в свое время пожертвовали накопленными за всю жизнь сбережениями, чтобы отправить его по протоптанной дорожке в Гонконг.

Тан-по был одним из них. Он очень гордился тем, что шестилетним мальчиком в одиночку прошел этот путь, что отыскал родственников и, когда ему исполнилось восемнадцать, устроился работать в полицию – тридцать шесть лет назад. Он служил королеве хорошо, полиции – безупречно, врагам-японцам во время оккупации не служил совсем и теперь возглавлял ключевой полицейский участок в колонии Гонконг. Он был уважаем и богат, один сын учился в колледже в Сан-Франциско, другой владел половиной ресторана в канадском Ванкувере, он помогал своей семье в Кантоне, и, самое главное, за его участком – Цимшацуй – числилось меньше всего нераскрытых грабежей, дел о нанесении ран и увечий и войн между триадами, чем за любым другим. Всего три убийства за четыре года, и все раскрыты, и все виновные арестованы и осуждены, и один из них – заморский дьявол, моряк, убивший другого моряка из-за девицы из дансинга. И почти никакого мелкого воровства, и ни одного случая приставания к заморскому дьяволу-туристу нищих или мелких воришек. И это в самой обширной туристской зоне, где нужно было также обеспечивать порядок среди людей цивилизованных, которых насчитывалось около трехсот тысяч, и защищать их от злоумышленников и от них же самих.

«Айийя, да, – говорил про себя Тан-по. – Если бы не мы, эти тупоголовые крестьяне, ети их, давно бы уже держали друг друга за горло, скандаля, грабя, проливая кровь, а потом неизбежно раздался бы крик толпы: убить заморских дьяволов! И они попытаются это сделать, и у нас снова будут беспорядки. Ети их со страшной силой, всех этих злоумышленников и смутьянов!»

– Значит, так, – добродушно сказал он, – встречаемся через три дня. Я заказал ужин из десяти блюд от ресторана «Грейт фуд Чжан». А до этого пусть каждый приникнет глазом к отверстию богов и даст мне ответы. Мне нужны Вервольфы, и мне нужно вернуть Джона Чэня. Сержант Ли, останься на минуту. Капрал Хо, составь протокол, и жду отчет по бухгалтерии завтра в пять.

– Да, Досточтимый Господин.

Все толпой устремились на выход. Тан-по закурил еще одну сигарету. Закурил и сержант Ли. Тан-по закашлялся.

– Вам бы надо бросать курить, Старший Брат.

– И тебе тоже! – пожал плечами Тан-по. – Джосс! Если мне суждено умереть, то я и умру. Джосс. Хотя, чтобы не было скандалов, я сказал Главной Жене, что бросил. А то все пилит и пилит, пилит и пилит.

– Покажи мне ту, что не пилит, и окажется, что это мужик с «отвратительной лощинкой».

Оба рассмеялись.

– Это верно. Хейя, на прошлой неделе настояла, чтобы я показался врачу, и представляешь, что сказал этот безродный блудодей? Он сказал: «Ты бы лучше бросал курить, приятель, а то не проживешь и двадцати лун и от тебя останется лишь горстка пепла в погребальной урне. Тогда могу гарантировать, что твоя Главная Жена потратит все твои деньги на беспутных юнцов, а твоя наложница будет пробовать плоды другого!»

– Свинья! Ох и свинья!

– Да. Он на самом деле напугал меня: я просто своим «тайным мешочком» ощутил его слова! Но, может, он и правду сказал.

Он вынул платок, высморкался, дыша с присвистом, громко прочистил горло и сплюнул в плевательницу.

– Послушай, Младший Брат, наш Великий Дракон говорит, что пришла пора объединиться с Контрабандистом Юанем, Белым Порошком Ли и его родственником Четырехпалым У.

Пораженный сержант Ли смотрел на него во все глаза. Эту троицу в Гонконге считали Великими Тиграми торговли опиумом. Они его вывозили и ввозили. Для местного потребления, а также, как утверждала молва, для экспорта в Золотую Страну, где крутятся большие деньги. Тайно ввозимый опиум превращали в морфий, а потом в героин.

– Плохо, очень плохо. Мы этими делами никогда не занимались.

– Да, – тактично согласился Тан-по.

– Это может быть очень опасно. Отделение по борьбе с наркотиками настроено очень серьезно. Сам Большая Гора Дерьма наисерьезнейшим образом заинтересован в том, чтобы поймать этих троих, – очень, ети его, серьезно.

Тан-по сидел, уставившись на потолок. Потом заговорил:

– Великий Дракон объяснил так. Тонна опиума в Золотом треугольнике стоит шестьдесят семь тысяч американских долларов. Если опиум превратить в морфин, ети его, а потом в героин, а чистый героин развести до пяти процентов – именно в такой концентрации его обычно продают на улицах Золотой Страны – с доставкой туда, то получишь почти шестьсот восемьдесят миллионов американских долларов. С одной тонны опиума. – Тан-по кашлянул и закурил еще одну сигарету.

На спине у Ли выступил пот.

– А сколько тонн может пройти через руки этих трех блудодеев?

– Мы не знаем. Но, как ему сказали, во всем Золотом треугольнике – на границе китайской провинции Юньнань, Бирмы, Лаоса и Таиланда – получают около трехсот восьмидесяти тонн в год. Бо́льшая часть поступает сюда. По его словам, им по плечу тонн пятьдесят. Насчет пятидесяти тонн он уверен.

– О-хо!

– Да. – Тан-по тоже прошиб пот. – Наш Великий Дракон говорит, что нам нужно вложиться в этот бизнес сейчас. Он будет расти и расти.[92] Он планирует взять в долю морскую полицию…

– Цзю ни ло мо, этим ублюдкам-морякам никак нельзя доверять!

– Я тоже так сказал. Но, по его словам, эти ублюдки-моряки нам нужны, и некоторым избранным доверять можно. Кто еще сможет при необходимости перехватить символические двадцать процентов, даже пятьдесят, чтобы ублажить Гору Дерьма? – Тан-по снова ловко сплюнул. – Заполучить морскую полицию, департамент по борьбе с наркотиками и Банду Трех, и тогда сегодняшний сян ю покажется нам струйкой ребенка в водах залива.

В комнате воцарилось тягостное молчание.

– Придется набирать новых членов, а это всегда небезопасно.

– Да.

Протянув руку к чайнику, Ли налил себе жасминового чая. Пот уже лил с него градом, в комнате висел табачный дым, и было невыносимо душно. Он ждал.

– Что скажешь, Младший Брат?

Они не были родственниками, но, следуя правилам китайского этикета, говорили «брат», потому что доверяли друг другу более пятнадцати лет. Ли спас своему начальнику жизнь во время беспорядков пятьдесят шестого года. Сейчас ему было тридцать шесть, и за проявленный во время волнений героизм его наградили полицейской медалью. У него была жена и трое детей. В полиции он прослужил шестнадцать лет, а все его жалованье составляло восемьсот сорок три гонконгских доллара в месяц. На работу он ездил на трамвае. Если бы не левые доходы, которые он получал как член братства, ему по большей части пришлось бы ходить пешком или ездить на велосипеде. На трамвае надо было ехать два часа.

– Думаю, затея эта никуда не годится, – сказал он. – Наркотики, любые наркотики – это, ети его, плохо, да, очень плохо. Опиум – плохо, хотя он полезен для стариков, «белый порошок», кокаин – плохо, но не так плохо, как «смертоносная струйка». Было бы плохим джоссом торговать этой «смертоносной струйкой»…

– Я ему сказал то же самое.

– Ты собираешься подчиниться?

– Что хорошо для одного Брата, должно быть хорошо и для всех, – задумчиво произнес Тан-по, уйдя от ответа.

Ли снова стал выжидать. Он не знал ни как выбирают Дракона, ни точного числа Драконов, ни кто Великий Дракон. Он знал лишь, что его Дракон – Тан-по, что он мудр, осторожен и болеет за интересы братства.

– Он сказал также, что парочку наших начальников из заморских дьяволов начинает разбирать геморрой насчет их етической доли от денег игрального бизнеса.

Ли с отвращением сплюнул.

– Что делают эти блудодеи за свою долю? Ничего. Лишь закрывают свои, ети их, глаза. Кроме Змеи. – Так называли старшего инспектора Дональда С. С. Смита, который открыто «организовал» свой участок в Восточном Абердине и на глазах подчиненных-китайцев предоставлял за деньги услуги и защиту на всех уровнях.

– А, этот! Этого блудодея нужно бы спустить в канализацию. Скоро те его начальники, от которых он откупается, не смогут больше скрывать его вонь. А вонь от него перейдет и на нас.

– Через пару лет он должен уйти в отставку, – мрачно заметил Ли. – Может, ему удастся до ухода прикрыть себе зад пальцем перед всеми этими «шишками» и они не смогут с ним ничего сделать. Говорят, у него друзья на самом верху.

– Ну так и что? – спросил Тан-по.

Ли вздохнул:

– Мой совет, Старший Брат, быть осторожнее, не делать того, чего можно избежать. Если нельзя… – Он пожал плечами. – Джосс. А это решено?

– Нет еще. Об этом упомянули на нашем еженедельном собрании. Чтобы подумали.

– А на Банду Трех уже выходили?

– Насколько я понимаю, Младший Брат, на них вышел Белый Порошок Ли. Похоже, все трое собираются объединиться.

Ли даже рот раскрыл.

– Поклявшись на крови?

– Похоже, что так.

– Они собираются работать вместе? Эти дьяволы?

– Так говорят. Держу пари, что Великим Тигром станет старик Четырехпалый У.

– Айийя, этот тип? Говорят, он полсотни человек убил своими руками, – мрачно сказал Ли и даже содрогнулся. – У них, должно быть, три сотни бойцов на содержании. Для нас всех было бы лучше, если бы эти трое сдохли или сели за решетку.

– Да. Ну а пока, по словам Белого Порошка Ли, они готовы расширяться и за небольшое сотрудничество с нашей стороны могут гарантировать гигантскую выручку. – Тан-по вытер лоб, прокашлялся и закурил еще одну сигарету. – Послушай, Младший Брат, – негромко начал он. – Ли божится, что им предложили очень крупный источник американских денег, наличными и в банке, и очень крупную точку, чтобы торговать там их товаром в розницу в месте под названием Манхэттен.

Ли почувствовал, как на лбу выступает пот.

– Точка для розничной торговли там… айийя, это же миллионы. Они гарантируют?

– Да. И мы очень мало что должны делать. Лишь закрывать глаза, и обеспечить перехват морской полицией и департаментом по борьбе с наркотиками некоторых отправок, и отводить им глаза, когда нужно. Не так ли написано в древних книгах: «Если не берешь отступных, молния поразит тебя»?

Снова молчание.

– Когда это решение… когда будет приниматься это решение?

– На следующей неделе. Если оно будет принято, ну, чтобы наладить поток товара, понадобятся месяцы, а то и год. – Глянув на часы, Тан-по встал. – Нам пора принять душ. А потом Ночной Сун организовал для нас ужин.

– И-и-и, очень хорошо. – Ли вывинтил единственную лампочку над головой. – А если будет решено, что нет? – никак не мог успокоиться он.

Тан-по загасил сигарету и закашлялся.

– Если нет… – Он пожал плечами. – Жизнь у нас одна, да оборонят нас боги, так что наш долг подумать о семьях. Один из моих родственников – капитан у Четырехпалого У…

Глава 11

20:30

– Привет, Брайан, – сказал Данросс. – Добро пожаловать.

– Добрый вечер, тайбань. Поздравляю – прекрасный вечер для приема. – Брайан Квок принял хрустальный бокал с шампанским, предложенный появившимся ниоткуда официантом в ливрее. – Спасибо за приглашение.

– Рад тебя видеть. – Данросс стоял у двери в танцевальный зал Большого Дома, высокий и обходительный. В нескольких шагах от него Пенелопа встречала других гостей.

Заполненный наполовину танцевальный зал выходил на залитые светом террасы и сад, где было полно народа и небольшими группами стояли или сидели за круглыми столами большинство приехавших дам в ярких нарядах и мужчин в смокингах. С наступлением темноты потянул прохладный ветерок.

– Пенелопа, дорогая, – позвал Данросс, – ты помнишь суперинтендента Брайана Квока?

– О, конечно, – произнесла она, пробираясь к ним и сияя счастливой улыбкой, хотя совсем его не помнила. – Как вы поживаете?

– Спасибо, прекрасно, – поздравляю!

– Благодарю вас, чувствуйте себя как дома. Ужин в девять пятнадцать. Если не найдете свою карточку, у Клаудиа есть списки – кто где сидит. О, прошу извинить… – Она повернулась, чтобы перехватить других гостей, стараясь ничего не упустить, чтобы все шло как надо и чтобы никто не стоял один, и в то же время в глубине души понимая: если что и случится, ей и делать ничего не придется, потому что остальные постараются мигом уладить недоразумение, чтобы все снова стало хорошо.

– Повезло тебе, Иэн, – проговорил Брайан Квок. – Она молодеет с каждым годом.

– Да.

– Ну что, за следующие двадцать лет! Твое здоровье! – Они сдвинули бокалы. Дружили они с начала пятидесятых, когда познакомились на первой гонке по холмам, и с тех пор были друзьями-соперниками, а также членами-основателями Гонконгского клуба автоспорта.

– А у тебя, Брайан, разве нет особой подруги? Ты один?

– Не сдаю позиций, – объявил Брайан Квок. И добавил вполголоса: – Вообще-то, я буду один всегда.

– Ну-ну, мечтай! Этот год твой: ты самый завидный жених Гонконга. Даже Клаудиа на тебя глаз положила. Ты пропал, старина.

– О господи! Послушай, тайбань, – уже серьезно заговорил Брайан, – можно будет сегодня поговорить наедине?

– О Джоне Чэне? – тут же насторожился Данросс.

– Нет. У нас его все ищут, но пока ничего нового. Это другое.

– По делу?

– Да.

– Это конфиденциально?

– Да.

– Хорошо, – сказал Данросс. – Я найду тебя после ужина. Как насчет…

Взрыв смеха заставил их оглянуться. Рядом с высокой стеклянной дверью, ведущей на террасу, в кругу восхищенных мужчин – среди них были Линбар Струан, Эндрю Гэваллан и Жак де Вилль – стояла Кейси.

– И-и-и, – вырвалось у Брайана Квока.

– Да уж, – ухмыльнулся Данросс.

На ней было узкое платье изумрудного шелка до полу, в меру облегающее и в меру просвечивающее.

– Господи, есть у нее или нет?

– Что?

– Есть у нее что-нибудь под этим или нет?

– Ищите и обрящете.

– Я бы не отказался. Она просто отпад.

– Я тоже так считаю, – согласился Данросс, – хотя уверен, что сто процентов остальных дам полагают иначе.

– Грудь у нее что надо, это видно.

– Вообще-то, этого не видно. Абсолютно. Это все твое воображение.

– Могу поспорить, в этом никто в Гонконге с ней не сравнится.

– Пятьдесят долларов против медяка, что ты не прав, при условии, что евразиек тоже берем в расчет.

– А как мы докажем, кто выиграл?

– Никак. Я, вообще-то, предпочитаю судить по ногам.

– Как это?

– Старый Дядюшка Чэнь-чэнь говорил, бывало: «Сначала смотри на ноги, сын мой. Тогда сможешь сказать, насколько она породиста, как будет себя вести, как будет ходить под седоком, как… все как с другими кобылками. Но помни: под небесами все вороны черные!»

Брайан Квок ухмыльнулся вместе с ним, а потом приветливо помахал кому-то рукой. В другом конце зала ему помахал в ответ высокий мужчина, по виду человек бывалый. Стоявшая рядом необычайно красивая женщина – высокая, светловолосая, сероглазая – тоже весело помахала Брайану.

– А вот и истинная английская красавица!

– Кто? О, Флер Марлоу? Да, она точно красавица. Я не знал, что ты знаком с четой Марлоу, тайбань.

– И я тоже! Я только сегодня с ним познакомился. А ты давно его знаешь?

– О, месяца два с небольшим. Он у нас персона грата.

– Как это?

– Рассказываем ему, что у нас и как.

– Вот оно что. А с какой стати?

– Несколько месяцев назад он написал комиссару, что едет в Гонконг собирать материал для романа, и просил оказать содействие. Похоже, старик читал его первый роман и смотрел некоторые фильмы по его сценариям. Мы его, конечно, проверили, и у него, похоже, все в порядке. – Взгляд Брайана Квока снова обратился на Кейси. – Старик счел, что нам не помешает улучшить свой образ в глазах общества, поэтому спустил приказ в определенных пределах показать Питеру, что к чему. – Повернувшись к Данроссу, он многозначительно улыбнулся. – А наше дело не рассуждать зачем!

– А что за книгу он написал?

– Называется «Чанги» – о том, как он был в плену. У Старика там погиб брат, так что, я полагаю, он попал в самую точку.

– А ты ее читал?

– Я – нет, мне нужно покорять слишком много вершин! Так, пролистал несколько страниц. Питер утверждает, что все это выдумано, но я ему не верю. – Брайан Квок усмехнулся. – Хотя пиво пить умеет. Роберт брал его с собой на пару своих «стопинтовок», и тот не сломался. – «Стопинтовкой» в полиции называли мальчишник, на котором выставлялась бочка в сто пинт[93] пива. Когда пиво заканчивалось, кончалась и вечеринка.

Брайан Квок пожирал глазами Кейси, и Данросс в миллионный раз дивился, почему азиаты предпочитают англосаксонок, а англосаксам нравятся азиатки.

– Чему улыбаешься, тайбань?

– Так просто. А Кейси недурна, а?

– Спорю на пятьдесят долларов, что она бат джам гай, хейя?

Данросс задумался, тщательно взвешивая условия пари. Выражение бат джам гай буквально значило «белая курятина».[94] Так кантонцы называют дам, сбривающих волосы на лобке.

– Принято! Ты не прав, Брайан, она си ю гай. – Это значило «курица под соевым соусом», а точнее, рыжевато-нежная, с пряным ароматом. – У меня на этот счет самые авторитетные свидетельства!

– Познакомь, – засмеялся Брайан.

– Познакомься сам. Тебе уже больше двадцати одного, взрослый.

– Я позволю тебе выиграть гонки в воскресенье!

– Размечтался! Попробуй, и спорю на тысячу, у тебя ничего не выйдет.

– Какую фору даешь?

– Ты шутишь!

– Да ладно, подумаешь, спросил. Господи, я бы не прочь завести на нее бухгалтерию. Где счастливчик мистер Бартлетт?

– Думаю, в саду: я попросил Адрион побыть с ним. Извини, я на минуту… – И Данросс отвернулся, чтобы поздороваться с кем-то, кого Брайан Квок не знал.

Прибыло уже более ста пятидесяти гостей, и каждого Данросс приветствовал лично. Ужин был рассчитан на двести семнадцать персон. На уже накрытых круглых столах посреди лужайки зажгли свечи. Место каждого гостя было тщательно продумано в соответствии с его достоинством и обычаем. Канделябры в залах, ливрейные лакеи, предлагавшие шампанское в бокалах из резного хрусталя и копченого лосося с икрой на серебряных подносах и глубоких блюдах.

На возвышении играл небольшой оркестр, и среди облаченных в смокинги Брайан Квок заметил нескольких людей в военной форме, американской и британской, офицеров армии, флота и ВВС. Преобладали европейцы, и неудивительно. Прием проводился исключительно для внутреннего круга британцев, которые заправляли районом Сентрал и составляли правящее ядро колонии, их друзей-европейцев и нескольких значительных персон из числа евразийцев, китайцев и индийцев. Большинство гостей Брайану были знакомы. Пол Хэвегилл из гонконгского банка «Виктория». Старик Сэмюэль Сэмюэльс, мультимиллионер, тайбань двадцати риэлторских фирм, банковских, паромных и брокерских компаний, работавших на фондовой бирже. Кристиан Токс, главный редактор газеты «Чайна гардиан», разговаривает с Ричардом Кваном, председателем совета директоров банка «Хо-Пак». Мультимиллионер-судовладелец В. К. Лам беседует с Филлипом и Дианой Чэнь и их сыном Кевином. Американец Зеб Купер, наследник старейшей американской торговой компании «Купер-Тилман», прислушивается к тому, что говорит сэр Дунстан Барр, тайбань компании «Гонконг энд Ланьдао фармз». Среди гостей Брайан Квок заметил Эда Лэнгана из ФБР и удивился. Раньше он не причислял Лэнгана и человека, с которым тот говорил, Стэнли Роузмонта, заместителя директора группы ЦРУ по наблюдению за Китаем, к друзьям Данросса. Его глаза скользили по компаниям беседующих мужчин и в основном стоявшим отдельно стайкам их жен.

«Вот они, все здесь, – думал он, – все тайбани, кроме Горнта и Пламма. Все эти пираты, все здесь. Приехали засвидетельствовать почтение Тайбаню, почти сроднившиеся в своей ненависти к нему.

Кто из них шпион, предатель, резидент „Севрина“, „Артур“?

Он должен быть европейцем.

Держу пари, он здесь. И я поймаю его. Да, я поймаю его, и скоро, раз уж знаю о нем. Мы поймаем его и поймаем их всех, – угрюмо думал он. – И мы схватим этих жуликов на месте преступления и тогда искореним их незаконную деятельность для всеобщего блага».

– Шампанского, досточтимый сэр? – обратился к нему по-кантонски официант, обнажив в улыбке зубы.

Брайан взял наполненный бокал.

– Спасибо.

Официант поклонился, чтобы не было видно его губ.

– Когда тайбань приехал сегодня вечером, среди бумаг у него была папка с синей обложкой, – быстро прошептал он.

– Есть ли здесь сейф, какое-нибудь потайное место? – спросил Брайан с такой же осторожностью на том же диалекте.

– Слуги говорят, в его офисе этажом выше. – Собеседника Брайана звали Официант Фэн. Один из агентов тайной разведывательной сети Эс-ай, он работал официантом в компании, которая обслуживала все самые громкие и блестящие приемы в Гонконге, и из-за этого считался очень ценным. – Я слышал, что он может быть за картиной… – Осекшись, Официант Фэн вдруг перешел на ломаный английский. – Сампаньски, мисси? – ощерился он в зубастой улыбке, предлагая поднос подходившей к ним маленькой пожилой евразийской даме. – Осин осин пелывакласыны.

– Не смей называть меня «мисси», глупый щенок, – высокомерно бросила та по-кантонски.

– Да, Почтенная Двоюродная Бабушка, виноват, Почтенная Двоюродная Бабушка, – расплылся в улыбке официант и исчез.

– Ну так что, юный Брайан Квок, – произнесла старуха, вглядываясь в него снизу вверх. Саре Чэнь, похожей на крохотную птичку тетушке Филлипа Чэня, было восемьдесят восемь лет. Из-за бледной белой кожи она казалась хрупкой, но ее азиатские глазки так и шныряли, спину она держала прямо и была весьма сильна духом. – Рада видеть тебя. Где Джон Чэнь? Куда делся мой бедный внучатый племянник?

– Не знаю, Почтенная Дама, – вежливо отвечал он.

– Когда вы вернете мне моего Первого Внучатого Племянника?

– Скоро. Мы делаем все, что в наших силах.

– Хорошо. И не вмешивайтесь, если молодой Филлип захочет тайно заплатить выкуп за Джона. Позаботься об этом.

– Да. Я сделаю все, что в моих силах. Жена Джона здесь?

– А? Кто? Говори громче, мальчик!

– Барбара Чэнь здесь?

– Нет. Она была здесь, но, как только приехала эта женщина, у нее «разболелась голова», и она ушла. – Старушка хмыкнула. – Я ее ничуть не виню! – Старые слезящиеся глаза наблюдали за Дианой Чэнь через весь зал. – Эта женщина! – снова неодобрительно хмыкнула она. – Ты видел, как она вошла сюда?

– Нет, Почтенная Дама.

– Хм, как сама дама Нелли Мельба.[95] Она вплыла, прижимая платок к глазам, а за ней – ее старший сын Кевин. Не люблю я этого мальчишку. А мой бедный племянник Филлип тащился позади, как поваренок второго класса. Хм! Единственный раз Диана Чэнь плакала во время биржевого краха в пятьдесят шестом: ее акции упали, она потеряла целое состояние и напустила себе в подштанники. Ха! Смотри, какая самодовольная! Делает вид, что расстроена, когда все понимают, что она уже чувствует себя вдовствующей императрицей! Уж я бы оттаскала ее за щеки! Какая гадость! – Она обернулась к Брайану Квоку. – Найди моего внучатого племянника Джона. Не хочу, чтобы эта женщина или ее выродок стали лаобанем в нашем доме.

– Но ведь он может стать тайбанем?

Оба засмеялись. Очень немногие европейцы знали, что, хотя слово «тайбань» и значило «великий вождь», в старые времена в Китае «тайбанем» в разговорной речи именовали управляющего борделем или содержателя общественного туалета.[96] Поэтому ни один китаец никогда не называл себя «тайбанем», а только «лаобанем», что тоже значило «великий вождь» или «главный вождь». И китайцев, и евразийцев немало забавляло то, что европейцам нравится величать себя «тайбанями», неразумно оставляя без внимания правильный титул.

– Да. Если он правильный «бань», – сказала старушка, и оба хихикнули. – Найди моего Джона Чэня, юный Брайан Квок!

– Да-да, мы найдем его.

– Хорошо. Ну а каковы, по-твоему, шансы Голден Леди в субботу?

– Хорошие, если будет сухо. При трех к одному она может принести кучу денег. Следите за Ноубл Стар, у нее тоже есть шанс.

– Хорошо. Найди меня после ужина. Хочу поговорить с тобой.

– Да, Почтенная Дама. – С улыбкой глядя ей вслед, он был уверен: единственное, что ей нужно, – сосватать за него какую-нибудь внучатую племянницу. «Айийя, придется вскоре что-то предпринять по этому поводу», – подумал он.

И снова перевел взгляд на Кейси. Ему доставляло удовольствие видеть, какие грозные взоры бросают на нее все женщины – и как тщательно скрывают восхищение их спутники. Тут Кейси подняла глаза и, заметив, что Брайан пристально смотрит на нее через зал, какое-то время так же пристально рассматривала его, оценивая столь же откровенно.

«Цзю ни ло мо, – смутился он, чувствуя себя раздетым. – Вот бы мне такую». Тут он заметил Роджера Кросса, а рядом с ним – Армстронга. Собравшись с мыслями, Брайан направился к ним.

– Добрый вечер, сэр.

– Добрый вечер, Брайан. Выглядите весьма изысканно.

– Благодарю вас, сэр. – Брайан знал, что никаких любезностей в ответ говорить не стоит. – С тайбанем встречаюсь после ужина.

– Хорошо. Найдите меня сразу после этой встречи.

– Есть, сэр.

– Значит, вы считаете, что эта американка – отпад?

– Да, сэр. – Брайан вздохнул про себя. Он забыл, что Кросс умеет читать по губам на английском, французском и немного на арабском – китайскими диалектами он не владел – и что зрение у него отменное.

– Вообще-то, ничего особенного в ней нет.

– Да, сэр. – Он заметил, что Кросс сконцентрировал взгляд на ее губах. «Вот черт, этот урод понимает все, что она говорит. Почему я не развил такого таланта в себе?»

– Похоже, она увлекается компьютерами, – повернулся к ним Кросс. – Любопытно, верно?

– Да, сэр.

– Что сказал Официант Фэн?

Брайан доложил.

– Хорошо. Я позабочусь, чтобы Фэн получил премию. Не ожидал увидеть здесь Лэнгана и Роузмонта.

– Возможно, это стечение обстоятельств, сэр, – вставил Брайан Квок. – Оба ярые игроки на скачках. И оба были в ложе тайбаня.

– Я не верю в стечение обстоятельств. Что касается Лэнгана, вы двое, конечно, ничего не знаете.

– Да, сэр.

– Хорошо. Вероятно, будет лучше, если каждый из вас займется своим делом.

– Есть, сэр. – Офицеры обрадованно повернулись, чтобы уйти, но остановились, потому что все вокруг замолчали и оборотились к дверям. Там стоял Квиллан Горнт, чернобровый, чернобородый. Его приход не остался незамеченным, и он это почувствовал. Остальные гости торопливо вернулись к прерванным разговорам, отводя глаза, но напрягая слух.

Кросс слегка присвистнул:

– Так, а этот что здесь делает?

– Пятьдесят против одного, что ничего хорошего он не задумал, – проговорил в равной степени изумленный Брайан Квок.

Войдя в танцевальный зал, Горнт протянул руку Данроссу и стоявшей рядом Пенелопе. Находившаяся неподалеку Клаудиа в ужасе соображала, как ей рассадить гостей за столом Данросса, потому что Горнта, конечно же, придется пригласить туда.

– Надеюсь, ты не в претензии, что в последний момент я передумал, – проговорил Горнт, улыбаясь одними губами.

– Нет, нисколько. – Данросс тоже улыбнулся одними губами.

– Добрый вечер, Пенелопа. Я посчитал, что должен передать поздравления лично.

– О, спасибо. – Ее улыбка осталась той же. Но сердце забилось гораздо быстрее. – Я… я так опечалилась, узнав про вашу жену.

– Благодарю вас. – У Эмельды Горнт был артрит, и она несколько лет оставалась прикованной к креслу-каталке. В начале этого года она подхватила воспаление легких и умерла. – Ей очень не повезло. – Горнт взглянул на Данросса. – С Джоном Чэнем тоже плохой джосс.

– Очень плохой.

– Я полагаю, вы читали дневной выпуск «Газетт»?

Данросс кивнул, а Пенелопа сказала:

– Понаписали такого, что насмерть можно запугать кого угодно. – Все дневные газеты вышли с аршинными заголовками и пространными статьями про отрезанное ухо и Вервольфов. Наступила небольшая пауза. Пенелопа поторопилась заполнить ее: – Все ли хорошо у ваших детей?

– Да. Аннагрей в сентябре поступает в Калифорнийский университет, а Майкл здесь на летних каникулах. Рад сообщить, оба в прекрасной форме. А ваши?

– У них все в порядке. Хотя мне хотелось бы, чтобы Адрион поступила в университет. Боже мой, как непросто сейчас с детьми, верно?

– Думаю, с ними всегда было непросто, – чуть улыбнулся Горнт. – Мой отец вечно ворчал, что со мной трудно. – Он снова посмотрел на Данросса.

– Да. А как ваш отец?

– Рад сообщить, что он здоров и бодр. Говорит, английский климат как раз для него. Собирается приехать на Рождество. – Горнт взял предложенный бокал шампанского. Не выдержав его взгляда, официант тут же исчез. Он поднял бокал. – Счастливой жизни и множество поздравлений.

Еще не придя в себя от появления Горнта, Данросс произнес ответный тост. Горнту и другим врагам официальные приглашения были посланы только из вежливости. Ничего и не ожидалось, кроме вежливого отказа, – и Горнт уже отказался.

«Зачем он здесь?

Приехал поглумиться. Как и его чертов отец. Вот в чем, должно быть, причина. Но что за этим стоит? Что за гадость он нам сотворил? Бартлетт? Через Бартлетта?»

– Прекрасный зал, чудесные пропорции, – говорил Горнт. – Очаровательный дом. Я всегда завидовал вам.

«Да, ублюдок, знаю», – бушевал в душе Данросс, вспомнив последнее появление Горнтов в Большом Доме.

Это случилось десять лет назад, в пятьдесят третьем, когда тайбанем еще был отец Иэна, Колин Данросс. Квиллан Горнт нагрянул так же неожиданно вместе с отцом, Уильямом, тогдашним тайбанем «Ротвелл-Горнт», во время рождественского приема «Струанз», традиционно самого грандиозного. После ужина в бильярдной, где собралось около дюжины мужчин, между двумя тайбанями произошла ожесточенная публичная стычка. Как раз в то время Горнт со своими шанхайскими приятелями заблокировал попытку «Струанз» овладеть компанией «Саут ориент эруэйз», приобретение которой стало возможным после того, как коммунисты заняли весь материковый Китай. Этой вспомогательной авиалинии принадлежала монополия на все полеты из Шанхая и в Шанхай из Гонконга, Сингапура, Тайбэя, Токио и Бангкока. Слияние ее с «Эйр Струан», их еще не оперившейся авиалинией, обещало «Струанз» фактическую монополию на внутренние авиаперевозки на Дальнем Востоке с базой в Гонконге. Оба тайбаня обвиняли друг друга в закулисных ходах, и эти обвинения с обеих сторон имели под собой основание.

«Да, – говорил про себя Данросс, – в тот раз тайбани подошли к последней черте». Уильям Горнт пытался всеми способами утвердиться в Гонконге после того, как компания «Ротвелл-Горнт» потерпела огромные убытки в Шанхае. И когда Колин Данросс понял, что в одиночку у «Струанз» ничего не получится, он вырвал «Саут ориент» из рук Уильяма Горнта, заручившись поддержкой одной надежной кантонской группы.

– Так ты и сделал, Колин Данросс, так ты и сделал. И попался в ловушку, и теперь тебе нас уже не остановить, – злорадствовал Уильям Горнт. – Мы остаемся здесь. Мы выживем тебя из Азии, тебя и твой проклятый Богом Благородный Дом. «Саут ориент» – это только начало. Выиграли мы!

– Черта с два вы выиграли! Мы договорились с группой «Янь-Вонг-Сунь». У нас контракт.

– Настоящим он аннулируется. – Уильям Горнт подал знак Квиллану, своему старшему сыну и наследнику, и тот вынул копию договора. – Вот это – контракт между группой «Янь-Вонг-Сунь», номинальным юридическим лицом, учрежденным группой «Цо-Ва-Фэн», – с сияющей физиономией продолжал он, – которая, в свою очередь, номинальное лицо, принадлежащее группе «Да-Вэн-Сап», а та продает контрольный пакет «Саут ориент» компании «Ротвелл-Горнт» по цене на один доллар больше изначальной стоимости! – Квиллан Горнт эффектным жестом положил документ на бильярдный стол. – «Саут ориент» – наш!

– Не верю!

– Поверишь. Счастливого Рождества! – Уильям Горнт презрительно расхохотался и вышел. Квиллан поставил на место бильярдный кий. Он тоже смеялся. Иэн Данросс стоял у двери.

– В один прекрасный день этот дом будет моим, – прошипел в его сторону Квиллан Горнт. Потом обернулся и крикнул, обращаясь к остальным: – Если кому-то нужна работа, приходите к нам. Скоро вы все будете безработными. Вашему Благородному Дому недолго оставаться благородным.

Там были Эндрю Гэваллан, Жак де Вилль, Аластэр Струан, Лечи и Дэвид Мак-Струаны, Филлип Чэнь и даже Джон Чэнь.

Данросс помнил, как бушевал в тот вечер отец, кляня предателей, и подставные фирмы, и плохой джосс. Не забыл он, что и сам неоднократно предупреждал отца, но от его предупреждений отмахивались.

«Господи, как мы тогда осрамились! Весь Гонконг смеялся над нами: Горнты и их шанхайские чужаки помочились на Благородный Дом с большой высоты.

Да. Но тот вечер предрешил падение Колина Данросса. Именно в тот вечер я понял, что он должен уйти, иначе мы потеряем Благородный Дом. Я использовал Аластэра Струана. Я помог ему оттеснить отца. Тайбанем пришлось стать Аластэру. Пока я не набрался ума и сил, чтобы оттеснить его.

Достанет ли мне ума сейчас?

Не знаю. – Теперь Данросс сосредоточился на Квиллане Горнте, слушая его любезности и расточая ответные, в то время как внутренний голос говорил: – Я не забыл „Саут ориент“ и то, что нам пришлось пойти на слияние нашей авиалинии с вашей по цене дешевой распродажи и потерять контроль над новой линией, получившей название „Ол Эйша эруэйз“. Не забыто ничего. Тогда мы проиграли, но на этот раз выиграем. Мы выиграем все, ей-богу».

* * *

Кейси наблюдала за двумя тайбанями как зачарованная. Она с первой минуты заметила Квиллана Горнта, узнав его по фотографиям в досье. Даже с другого конца зала она почувствовала его силу и мужское начало, и это вызвало тревожное возбуждение. Она смотрела на двух мужчин, изготовившихся к бою, и напряжение между ними – напряжение двух быков перед схваткой – ощущала почти физически.

Эндрю Гэваллан тут же рассказал ей, кто такой Горнт. Она не стала вдаваться в расспросы, а лишь поинтересовалась у Гэваллана и Линбара Струана, почему они так шокированы его приходом. И тогда, поскольку оставались только свои – Гэваллан, де Вилль и Линбар Струан, – они рассказали Кейси о тех словах, что прозвучали когда-то: «Счастливого Рождества!» и «В один прекрасный день этот дом будет моим».

– И что сделал тайбань… что сделал Иэн? – спросила она.

– Он просто смотрел на Горнта, – сказал Гэваллан. – Было понятно, что, окажись у него под рукой пистолет, нож или дубинка, он пустил бы их в ход. Это было ясно как день. Однако оружия под рукой не случилось, и возникло ощущение, что в любой момент он может пустить в ход руки или зубы… И все-таки он не двинулся с места – просто стоял и смотрел на Горнта. И Горнт отступил, на шаг буквально, чтобы оказаться вне досягаемости. Но этот тип не робкого десятка. Он вроде бы собрался с духом и какой-то миг тоже смотрел на Иэна. Потом, не говоря ни слова, медленно и очень осторожно, не сводя с него глаз, обошел Иэна кругом и вышел.

– Зачем этот ублюдок явился сюда сегодня? – пробормотал Линбар Струан.

– Должно быть, что-то важное, – предположил Гэваллан.

– Что именно? – спросил Линбар. – Что важное?

Кейси посмотрела на него, заметив боковым зрением, как Жак де Вилль предупреждающе помотал головой и на физиономии Линбара и Гэваллана тут же набежала тень. Тем не менее она осведомилась:

– Ну и зачем же Горнт явился сюда?

– Не знаю, – ответил Гэваллан, и она поверила ему.

– А они встречались после того Рождества?

– О да, неоднократно, все время, – сказал Гэваллан. – На людях, конечно. Потом, опять же, они входят в состав одних и тех же советов директоров, комиссий, совещательных органов. – И с беспокойством добавил: – Но… я уверен, оба лишь ждут подходящего случая.

Взгляды мужчин снова обратились на двух врагов, и ее глаза устремились туда же. Сердце сильно билось. Пенелопа отошла, чтобы поговорить с Клаудиа Чэнь. Через мгновение Данросс поглядел через зал на них. Кейси поняла, что он подает какие-то сигналы Гэваллану. Потом он остановил взгляд на ней. И Горнт тоже. Теперь на нее смотрели оба. Она чувствовала их магнетизм. Он опьянял. Какой-то чертик внутри подтолкнул ее, и ноги сами понесли к ним. Она была рада, что оделась именно так, несколько вызывающе, ведь Линк сказал, что сегодня вечером деловую строгость можно отставить.

На ходу она ощущала нежные прикосновения шелка, и у нее затвердели соски. Их взгляды окутывали ее всю, раздевая, но, как ни странно, сейчас она не возражала. В ее походке чуть заметно прибавилось кошачьей грации.

– Привет, тайбань, – проговорила она, сделав вид, что ничего не понимает. – Вы хотели, чтобы я подошла?

– Да, – тут же ответил он. – Думаю, вы знакомы.

Она отрицательно покачала головой и улыбнулась обоим, не замечая ловушки.

– Нет. Мы не встречались. Но я, конечно, знаю, кто такой мистер Горнт. Мне сказал Эндрю.

– А, ну тогда позвольте представить вас официально. Мистер Квиллан Горнт, тайбань компании «Ротвелл-Горнт». Мисс Чолок – Сирануш Чолок – из Америки.

Она протянула руку, понимая, насколько опасно быть между этими двумя мужчинами. Одну ее половину эта опасность грела, другая же кричала: «Господи, что ты здесь делаешь?!»

– Я много слышала о вас, мистер Горнт. – Она осталась довольна ровным звучанием своего голоса, и ей было приятно прикосновение его руки, грубее, чем у Данросса, и не такой сильной. – Насколько я знаю, соперничество между вашими фирмами длится уже не одно поколение?

– Всего три. Первыми сомнительными милостями «Струанз» был осыпан мой дед, – непринужденно заговорил Горнт. – Когда-нибудь я с удовольствием расскажу вам эти легенды в нашей версии.

– Может, вам двоим следует выкурить трубку мира? Ведь Азия достаточно велика, в ней хватит места вам обоим.

– Весь мир не настолько велик, – учтиво проговорил Данросс.

– Это верно, – согласился Горнт, и, если бы ей не рассказали, как все обстоит на самом деле, по их манерам и тону можно было бы предположить, что это лишь друзья-соперники.

– У нас в Штатах много громадных компаний, и все живут в мире. Конкурируя друг с другом.

– Здесь не Америка, – спокойно произнес Горнт. – Вы сюда надолго, мисс Чолок?

– Это зависит от Линка – Линка Бартлетта. Я работаю в компании «Пар-Кон индастриз».

– Ну да, я знаю. Разве он не сказал вам, что мы договорились об ужине во вторник?

Всем существом она почувствовала опасность.

– Во вторник?

– Да. Мы договорились об этом сегодня утром. На нашей встрече. Разве он не упоминал о ней?

– Нет. – Какой-то миг она пребывала в шоке. Оба пристально смотрели на нее, и ей хотелось улизнуть и вернуться минут через пять, все хорошенько обдумав. «Господи», – судорожно соображала она, стараясь сохранять выдержку перед лицом возможных последствий. – Нет, – повторила она. – Линк не говорил ни о какой встрече. А о чем вы договорились?

Горнт глянул на Данросса, который слушал, не проявляя никаких эмоций.

– Только об ужине в следующий вторник. Мистер Бартлетт и вы – если не заняты.

– Это очень мило, благодарю вас.

– А где сейчас мистер Бартлетт? – спросил он.

– В… думаю, что в саду.

– Последний раз я видел его на террасе, – подсказал Данросс. – С ним была Адрион. А что?

Горнт вынул золотую сигаретницу и предложил Кейси.

– Нет, благодарю вас. Я не курю.

– Вы не будете возражать, если закурю я?

Она отрицательно покачала головой.

Закурив, Горнт повернулся к Данроссу.

– Я лишь хотел поприветствовать его перед уходом, – со всей любезностью проговорил он. – Надеюсь, ты не в претензии, что я зашел лишь на несколько минут. С твоего позволения я не останусь на ужин. У меня есть одно срочное дело… Ну, ты понимаешь.

– Конечно, – промолвил Данросс. – Жаль, что не можешь остаться, – добавил он.

Лица мужчин не выражали ничего. Но глаза – в них было написано все. Ненависть. Ярость. Глубина этих чувств поражала.

– Попросите Иэна Данросса показать вам Долгую галерею, – обратился к ней Горнт. – Я слышал, там есть несколько замечательных портретов. Сам я в Долгой галерее не бывал. Только в бильярдной. – У нее холодок пробежал по спине, когда он снова взглянул на Данросса, который не сводил с него пристального взора.

– А эта встреча сегодня утром, – начала Кейси, которая уже мыслила здраво и решила, что все нужно выяснить сейчас же, перед Данроссом. – Когда вы о ней договорились?

– Примерно три недели назад. Я считал, что вы – его главный менеджер, и удивлен, что он не уведомил вас.

– Линк – наш тайбань, мистер Горнт. Я – его работник. Он не обязан обо всем мне докладывать. – Она уже совсем успокоилась. – А разве он должен был непременно уведомить меня? Я имею в виду, это имело значение?

– Может быть. Да. Я подтвердил официально, что мы можем предложить более выгодные условия, чем «Струанз». Перекрыть любое их предложение. – Горнт обернулся к Данроссу и заговорил чуть резче: – Иэн, я хотел сказать тебе лично, что рынок у нас один.

– Из-за этого ты и пришел?

– Это одна из причин.

– А другая?

– Просто захотелось.

– Ты давно знаешь мистера Бартлетта?

– Месяцев шесть. А что?

Данросс пожал плечами, потом взглянул на Кейси, и в его голосе и манере она не почувствовала ничего, кроме дружелюбия:

– Вы ничего не знали о переговорах с «Ротвелл-Горнт»?

Она искренне покачала головой, благоговея перед Линком и его умением строить далекоидущие планы.

– Нет. А что, ведутся переговоры, мистер Горнт?

– Я бы сказал, да, – улыбнулся Горнт.

– Тогда поживем – увидим, верно? – обронил Данросс. – Посмотрим, чье предложение будет лучше. Благодарю, что известил меня лично, хотя в этом и не было нужды. Я, конечно же, знал, что тебе это тоже будет интересно. Не стоило брать на себя такой труд.

– Вообще-то, причина есть, и очень веская, – отрезал Горнт. – Возможно, ни мистер Бартлетт, ни эта леди не понимают, насколько компания «Пар-Кон» жизненно важна для тебя. Я счел своим долгом предупредить их лично. И тебя. И конечно, передать свои поздравления.

– Почему жизненно важна, мистер Горнт? – Кейси уже ввязалась в бой.

– Без сделки с «Пар-Кон» и тех финансовых потоков, которые она принесет, через несколько месяцев компания «Струанз» может легко разориться.

Данросс рассмеялся, и те несколько человек, что тихонько подслушивали, содрогнулись и заговорили громче, придя в ужас от одной мысли, что «Струанз» рухнет, и в то же время прикидывая: «Что это еще за сделка? „Пар-Кон“? Продавать нам или покупать? Акции „Струанз“ или „Ротвелл-Горнт“?»

– А вот этого не дождетесь, – объявил Данросс. – Не дождетесь, черт побери!

– А мне кажется, возможность есть, и очень неплохая. – Тон Горнта стал другим. – Во всяком случае, как ты выразился, поживем – увидим.

– Да, поживем – увидим, а пока… – Данросс осекся, увидев смущенно подходившую Клаудиа.

– Прошу прощения, тайбань. Ваш личный звонок – Лондон на линии.

– О, благодарю вас. – Данросс обернулся и жестом подозвал Пенелопу. Она тут же подошла. – Пенелопа, будь добра, займи на минуточку Квиллана и мисс Чолок. У меня звонок. Квиллан не остается на ужин – у него срочные дела. – Он весело помахал рукой и ушел. Кейси обратила внимание на чувственную грацию его походки.

– Вы не остаетесь на ужин? – переспросила Пенелопа с явным облегчением, хотя и старалась его скрыть.

– Нет. Извините, что причиняю неудобства: так неожиданно приехал, уже отказавшись от вашего любезного приглашения. К сожалению, остаться не могу.

– Вот как. В таком случае… Прошу прощения, я сейчас вернусь.

– О нас не беспокойтесь, – спокойно проговорил Горнт. – Мы позаботимся о себе сами. Опять же, прошу простить мне занудство, Пенелопа, ты выглядишь великолепно. Просто не меняешься. – Она поблагодарила его, и он попрощался. Обрадованная, она направилась к ожидавшей неподалеку Клаудиа Чэнь.

– Интересный вы человек, – обронила Кейси. – То агрессия, то само обаяние.

– У нас, англичан, свои правила для мирного времени и для войны. Если кого-то не выносишь, это не значит, что можно проклинать этого человека, выказывать ему презрение или оскорблять его даму. – Горнт улыбнулся, глядя на нее сверху вниз. – Может, поищем вашего мистера Бартлетта? А потом мне действительно нужно будет идти.

– Зачем вы так поступили? По отношению к тайбаню? Этот вызов… Я имею в виду эти слова – «жизненно важна». Вы бросили перчатку, верно? На людях.

– Жизнь – игра. Вся жизнь – игра, и мы, англичане, играем в нее по иным правилам, нежели вы, американцы. Да. А жизнью надо наслаждаться. Сирануш – какое у вас милое имя. Можно я буду так вас называть?

– Да, – разрешила она после паузы. – Но почему вы бросили вызов сейчас?

– Время настало. Я не преувеличил, говоря насчет важности сделки для «Струанз». Может, отправимся на поиски вашего мистера Бартлетта?

«Вот уже третий раз он говорит „вашего мистера Бартлетта“. Для чего это – прощупать, подразнить?»

– Конечно, почему бы и нет? – Она повернулась в сторону сада, ощущая на себе упорные и брошенные исподволь взгляды остальных гостей и наслаждаясь чувством опасности. – Вы всегда входите так театрально?

– Нет, – усмехнулся Горнт. – Прошу прощения, если я был резок, Сирануш, – если заставил вас почувствовать себя неловко.

– Вы имеете в виду вашу тайную встречу с Линком? Ну что вы. Линк поступил очень умно, встретившись с конкурентом без моего ведома. Благодаря этому сегодня утром у меня была свобода действий. В противном случае я была бы ее лишена.

– А, значит, вас не смущает, что он не посвятил вас в свои планы?

– С доверием это никак не связано. Я сама нередко утаиваю информацию от Линка до поры до времени, чтобы его оградить. Очевидно, он поступил так же по отношению ко мне. Мы с Линком понимаем друг друга. По крайней мере, я считаю, что понимаю его.

– Тогда скажите, как завершить эту сделку.

– Сначала мне нужно знать, чего вы хотите. Помимо головы Данросса.

– Ни его голова, ни его смерть, ни что-либо подобное – все это мне не нужно. Единственное, что мне нужно, – это кончина их Благородного Дома, и чем скорее, тем лучше. Как только «Струанз» канут в прошлое, Благородным Домом станем мы. – Выражение лица у него сделалось напряженнее. – И тогда самые разные призраки смогут спать спокойно.

– Расскажите о них.

– Сейчас не время, Сирануш, о нет. Слишком много враждебных ушей. Я расскажу это только вам.

Они уже вышли в сад. Дул восхитительно мягкий ветерок, а в ночном небе над головой было полно звезд. Не обнаружив Линка Бартлетта на террасе, они спустились по широким каменным ступеням мимо остальных гостей и зашагали к дорожкам, которые вились через лужайки. Там их перехватили.

– Привет, Квиллан, какой приятный сюрприз.

– Привет, Пол. Мисс Чолок, разрешите представить Пола Хэвегилла. Пол в настоящее время возглавляет банк «Виктория».

– Боюсь, это временно, мисс Чолок, и только потому, что наш главный управляющий в отпуске по болезни. Через несколько месяцев я ухожу в отставку.

– К нашему сожалению, – присовокупил Горнт, а затем представил Кейси остальным: леди Джоанне Темпл-Смит, высокой даме за пятьдесят с лошадиным лицом, Ричарду Квану и его жене Май-лин. – Ричард Кван – председатель «Хо-Пак», одного из лучших китайских банков в Гонконге.

– В банковском деле мы все друзья-соперники, мисс… э-э… мисс, за исключением, конечно, «Блэкс», – объявил Хэвегилл.

– Как вы сказали, сэр? – не поняла Кейси.

– «Блэкс»? О, у нас так называют Банк Лондона, Кантона и Шанхая. Возможно, этот банк покрупнее, чем наш, основан примерно на месяц раньше, но мы здесь самый лучший банк, мисс, э-э…

– «Блэкс» работает со мной, – пояснил Горнт Кейси. – Делают они это очень хорошо. Первоклассные банкиры.

– Второго класса, Квиллан.

Горнт повернулся к Кейси:

– У нас здесь говорят, что «Блэкс» состоит из джентльменов, которые стараются быть банкирами, а те, что в банке «Виктория», – это банкиры, которые стараются быть джентльменами.

Кейси засмеялась. Остальные улыбнулись из вежливости.

– Вы все только друзья-соперники, мистер Кван? – спросила она.

– О да. Разве мы станем конкурировать с «Блэкс» или банком «Виктория»? – приветливо проговорил Ричард Кван. Мужчина средних лет, небольшого роста, коренастый, черноволосый с проседью, он цвел непринужденной улыбкой и прекрасно изъяснялся по-английски. – Я слышал, «Пар-Кон» собирается делать инвестиции в Гонконге, мисс Челек.

– Мы хотим осмотреться здесь, мистер Кван. Еще ничего не решено. – Она старалась не обращать внимания на то, что ее имя произносят неправильно.

Горнт понизил голос:

– Только между нами, я официально заявил и Бартлетту, и мисс Чолок, что мои условия будут лучше любого предложения «Струанз». «Блэкс» поддерживают меня на сто процентов. У меня налажены дружеские отношения и с другими банкирами. Надеюсь, «Пар-Кон» взвесит все возможности до того, как возьмет на себя какие-либо обязательства.

– Думаю, это было бы весьма разумно, – поддержал Хэвегилл. – Хотя, конечно, «Струанз» идет по самой короткой дорожке.

– «Блэкс» и большинство в Гонконге вряд ли согласятся с тобой, – возразил Горнт.

– Надеюсь, до стычки дело не дойдет, Квиллан, – продолжал Хэвегилл. – «Струанз» – наш самый крупный клиент.

– В любом случае, мисс Челек, будет хорошо, если здесь появится такая крупная американская компания, как «Пар-Кон», – вставил Ричард Кван. – Хорошо для вас и хорошо для нас. Надеюсь, условия, которые устроят «Пар-Кон», будут найдены. Если мистеру Бартлетту потребуется помощь… – Банкир протянул свою визитку.

Кейси взяла ее, открыла шелковую сумочку и предложила свою с таким же проворством. Несколько визиток у нее было приготовлено для немедленного обмена: в Азии это обязательно и считается хорошим тоном. Китайский банкир глянул на визитку, и его глаза сузились.

– Прошу прощения, она у меня еще на английском, – извинилась Кейси. – Наши банкиры в Штатах – это Первый центральный банк Нью-Йорка и «Калифорния мерчант бэнк энд траст компани». – Кейси называла этих гигантов банковского бизнеса с гордостью: несомненно, их объединенные активы превышают шесть миллиардов. – Я была ра… – Она осеклась, пораженная внезапно повеявшим холодом. – Что-нибудь не так?

– И да и нет, – через какое-то мгновение ответил Горнт. – Просто Первый центральный банк Нью-Йорка здесь не очень популярен.

– А в чем дело?

– Они оказались «шауэрами», – презрительно фыркнул Хэвегилл. – Так мы, англичане, называем мошенников, мисс… э-э… мисс. Первый центральный банк Нью-Йорка занимался здесь кое-каким бизнесом и до войны, потом, в середине сороковых, они расширили его, в то время как мы в банке «Виктория» и другие британские компании еще только приходили в себя после всех потрясений. В сорок девятом, вышвырнув Чан Кайши с материка на Тайвань, председатель Мао сосредоточил войска на нашей границе, всего в нескольких милях к северу от Новых Территорий. Ситуация сложилась крайне опасная: эти орды могли в любой момент хлынуть через границу и захлестнуть колонию. Многие удрали, никто из нас, конечно, нет, но все китайцы, кто мог, бежали. Первый центральный банк Нью-Йорка без всякого предупреждения отозвал все займы, расплатился со вкладчиками, закрыл двери и сбежал – и все это в течение одной недели.

– Я не знала, – проговорила ошеломленная Кейси.

– Это была, извините за выражение, банда трусливых ублюдков, дорогая моя, – с нескрываемым презрением произнесла леди Джоанна. – Конечно, не один этот банк смылся – сбежал. Но это же были… Ну, чего можно ожидать, моя дорогая?

– Вероятно, лучшего, леди Джоанна. – Кейси была в ярости: почему отвечавший за их счет вице-президент не предупредил их об этом?! – Возможно, имелись смягчающие обстоятельства. Мистер Хэвегилл, займы были значительные?

– В то время, боюсь, очень значительные. Да. Этот банк разорил здесь множество серьезных компаний и людей, причинил много горя и многих лишил репутации. И все же, – улыбнулся он, – их уход пошел нам на пользу. Пару лет назад они имели наглость обратиться к министру финансов за новым патентом!

– Уж этот патент не возобновят никогда! – живо добавил Ричард Кван. – Видите ли, мисс Челек, все иностранные банки работают по возобновляемому каждый год патенту. Мы, конечно же, можем прекрасно обойтись без этого банка или, уж если на то пошло, любого другого американского банка. Они такие… В общем, вы увидите, мисс Кей Си, что «Виктория», «Блэкс» или «Хо-Пак», а может быть, все три могут прекрасно удовлетворить потребности «Пар-Кон». Если вы и мистер Бартлетт хотите поговорить…

– Я буду рада приехать к вам, мистер Кван. Скажем, завтра? Изначально всеми банковскими вопросами в основном занимаюсь я. Может быть, в первой половине дня?

– Да-да, конечно. Вы увидите, что мы конкурентоспособны, – не моргнув глазом сказал Ричард Кван. – В десять?

– Прекрасно. Мы остановились в «Ви энд Эй», в Коулуне. Если в десять вам не подходит, просто дайте мне знать. Мне также очень приятно встретить вас лично, мистер Хэвегилл. Я полагаю, наша договоренность на завтра остается в силе?

– Конечно. В четыре, верно? Я надеюсь о многом поговорить с мистером Бартлеттом… и вами, разумеется, моя дорогая. – Он был высокий, худой, и, заметив, что он оторвал глаза от ее декольте, она отмела сразу возникшую неприязнь. «Он может быть полезен, он и его банк».

– Благодарю вас, – произнесла Кейси с необходимой долей почтения, а затем постаралась очаровать леди Джоанну. – Какое прелестное платье, леди Джоанна. – Платье было отвратительное, как и нитка мелкого жемчуга на тощей шее этой женщины.

– О, благодарю вас, моя дорогая. Ваше тоже из Парижа?

– Да, но не прямо оттуда. Оно от Бальмена, а купила я его в Нью-Йорке. – Она улыбнулась сверху вниз жене Ричарда Квана, солидной, хорошо сохранившейся кантонской даме с замысловатой прической, очень бледной кожей и узкими глазками. На банкирше была огромная роскошная нефритовая подвеска и кольцо с бриллиантом на семь каратов. – Приятно было познакомиться, миссис Кван, – сказала она, прикидывая, сколько все это может стоить. – Мы ищем Линка Бартлетта. Вы не видели его?

– Видели, но уже давно, – сообщил Хэвегилл. – Думаю, он прошел в восточное крыло. Мне кажется, там есть бар. Он был с Адрион, дочерью Данросса.

– Адрион стала такой красавицей, – пропела леди Джоанна. – Они замечательно смотрятся вдвоем. Очаровательный мужчина, этот мистер Бартлетт. Он ведь не женат, верно, дорогая?

– Нет, – так же мило ответила Кейси, занося леди Джоанну в свой тайный список неприятных людей. – Линк не женат.

– Помяните мои слова, его скоро слопают. Я на самом деле считаю, что Адрион очень красива. Вы не хотите зайти на чай в четверг, дорогая? Я с удовольствием представила бы вас кое-кому из девочек. В этот день у нас собирается клуб «Кому за тридцать».

– Благодарю вас, – произнесла Кейси. – По возрасту я не подхожу, но все равно с удовольствием приду.

– О, прошу прощения, дорогая! Я полагала… Я пришлю за вами машину. Квиллан, вы остаетесь на ужин?

– Нет, не могу. У меня срочные дела.

– Жаль. – Улыбнувшись, леди Джоанна показала свои плохие зубы.

– Прошу нас извинить: хочу найти Бартлетта, а потом мне надо уходить. Увидимся в субботу. – Горнт взял Кейси под руку и увел прочь.

Все смотрели им вслед.

– Довольно привлекательна, но лишена благородства, верно? – вынесла вердикт леди Джоанна. – Чулук. Это среднеевропейское имя, да?

– Возможно. Может, и ближневосточное, Джоанна, знаете ли, турецкое или что-нибудь в этом роде, возможно балканское… – Хэвегилл осекся. – О, понятно, о чем вы. Нет, не думаю. На еврейку она никак не похожа.

– В наше время разве разберешь, верно? Неужели нельзя было что-то сделать со своим носом, ведь сегодня хирурги просто творят чудеса, не правда ли?

– Я даже не обратил внимания. Хм! Вы так считаете?

Ричард Кван передал визитку Кейси жене, которая тут же ознакомилась с ней, и ей в голову сразу пришло то же самое.

– Пол, у нее в визитке написано «исполнительный секретарь и исполнительный вице-президент холдинга»… Впечатляет, верно? «Пар-Кон» – большая компания.

– О, милая моя, но они же американцы. Они там, в Америке, творят черт знает что. Наверняка это лишь формальная должность, только и всего.

– Которая придает его любовнице значимость, – едко добавила леди Джоанна.

Глава 12

21:00

От удара кия белый шар прокатился по зелени стола, со щелчком загнал красный в дальнюю лузу и остановился сразу за другим красным.

Адрион радостно захлопала в ладоши:

– О, Линк, это супер! Я была уверена, что вы просто хвастаетесь. О, сделайте так еще раз!

Линк Бартлетт ухмыльнулся:

– Один доллар на красный вокруг стола и в ту лузу, а белый сюда. – Он пометил место мелом.

– Принято!

Он нагнулся над бильярдным столом, прицелился, и белый шар остановился в миллиметре от отметки, а красный ушел в лузу с изумительной неизбежностью.

– Айийя! У меня нет с собой доллара. Черт! Можно я буду вам должна?

– Леди, как бы красива она ни была, должна выплачивать проигрыш сразу.

– Я знаю. Отец то же самое говорит. Можно я заплачу завтра?

Он смотрел на нее с наслаждением, довольный тем, что ей понравилось его мастерство. Черная юбка по колено и прелестная шелковая блузка. Ноги длинные, очень длинные и безупречной формы.

– Ну нет! – Он сделал вид, что расстроился, и они вместе рассмеялись в огромном зале, где много света было только над самим полноразмерным столом для бильярда, а остальное помещение тонуло в глубокой темноте, которую нарушал лишь поток света из открытой двери.

– Вы играете невероятно хорошо, – сказала она.

– Никому не рассказывайте, но в армии, играя в пул, я зарабатывал себе на жизнь.

– В Европе?

– Нет. На Тихом океане.

– Мой отец был летчиком-истребителем. Он сбил шесть самолетов, пока его самого не сбили и не комиссовали.

– Я понимаю, это значит, что он ас, да?

– А вы принимали участие в этих ужасных десантах против япошек?

– Нет. Я служил военным строителем. Мы прибывали, когда все уже было кончено.

– Вот как?

– Мы строили базы, аэродромы на Гуадалканале и островах по всему Тихому океану. Моя война была легкой – совсем не такой, как у вашего отца. – Подойдя к стойке с киями, он первый раз в жизни пожалел, что служил не в морской пехоте. У нее было такое лицо, когда он произнес «военным строителем», что он почувствовал себя вычеркнутым из числа мужчин. – Нам стоит сходить поискать вашего приятеля. Может, он уже здесь.

– О, да ну его! Он не то чтобы настоящий приятель. Я познакомилась с ним около недели назад, на вечеринке у подруги. Мартин – журналист из «Чайна гардиан». Он мне не любовник.

– А что, все юные английские леди так открыто говорят о своих любовниках?

– Это все «таблетка».[97] Она навсегда освободила нас от мужского ига. Теперь мы равны.

– И вы равны?

– Да.

– Тогда вам везет.

– Да, я знаю, что мне везет. – Она пристально смотрела на него. – Сколько вам лет, Линк?

– Много. – Он с грохотом поставил кий на стойку. Первый раз в жизни Бартлетт не хотел говорить, сколько ему лет. «Черт побери, – думал он, как-то странно расстроенный. – Что с тобой? Ничего. Ничего не случилось. Разве не так?»

– А мне девятнадцать, – сообщила она.

– А когда у вас день рождения?

– Двадцать седьмого октября, я – Скорпион. А у вас?

– Первого октября.

– Да что вы! Скажите, что это правда!

– Вот те крест и чтоб мне помереть.

Она захлопала в ладоши от восторга:

– О, это чудесно! У папы десятого. Это чудесно – хороший знак.

– Почему?

– Увидите. – Довольная, она раскрыла сумочку, вынула мятую пачку сигарет и золотую зажигалку с изношенным кремнем.

Он взял зажигалку, щелкнул ею, чтобы дать прикурить Адрион, но пламя не вспыхнуло. Он щелкнул второй раз, третий – без результата.

– Проклятая штуковина, – ругнулась она. – Никогда не работала как следует, но мне подарил ее отец. Я люблю ее. Я ее, конечно, пару раз роняла.

Он внимательно осмотрел зажигалку, дунул на фитиль и стал что-то делать с ней.

– Все равно курить вам не следует.

– Вот и отец все время так говорит.

– Правильно говорит.

– Да. Но мне нравится покуривать время от времени. Сколько вам лет, Линк?

– Сорок.

– О! – На ее лице было написано удивление. – Значит, вам столько же, сколько и отцу. Ну, почти. Ему сорок один.

– Прекрасный возраст, и тот и другой, – сухо проговорил он, а про себя подумал: «Как ты это себе ни представляй, Адрион, я, вообще-то, по возрасту гожусь тебе в отцы».

Она снова нахмурила лоб.

– Странное дело, вы совсем не выглядите на столько же. – Потом торопливо добавила: – Через два года мне будет двадцать один, а это практически старость. Что такое двадцать пять, я просто представить не могу. Не говоря уже о тридцати, а уж сорок… Господи, наверное, лучше кости откинуть.

– Двадцать один – это старость. Да, мэм, просто старость, – согласился он. И подумал: «Давно уже ты не проводил время с такой молоденькой. Следи за собой. Она просто динамит». Он щелкнул зажигалкой. – Ну, что скажете?

– Спасибо, – сказала она и раскурила сигарету. – А вы не курите?

– Нет, сейчас не курю. Когда-то курил, но Кейси стала каждый час присылать мне иллюстрированные проспекты о раке и курении, пока до меня не дошло. Даже нисколько не расстроился из-за того, что бросил – раз уж решил. После этого стал точно лучше, черт возьми, играть в гольф, теннис и… – Он улыбнулся. – И другие виды спорта.

– Кейси – красавица. Она на самом деле ваш исполнительный вице-президент?

– Да.

– У нее будут… Ей будет здесь очень непросто. Мужчинам вряд ли понравится иметь с ней дело.

– В Штатах такая же история. Но они привыкают. Мы построили «Пар-Кон» за шесть лет. Кейси может работать с лучшими из них. Она – высший класс.

– Она ваша любовница?

Он сделал глоток пива.

– А что, все юные английские леди так прямолинейны?

– Нет, – засмеялась она. – Мне просто интересно. Все говорят… все считают, что да.

– На самом деле?

– Да. В гонконгском обществе только о вас и говорят, а сегодня вечером и подавно. Ваш приезд наделал шума: личный самолет, контрабандное оружие, и потом, как пишут в газетах, Кейси последней из европейцев видела Джона Чэня. Мне понравилось ваше интервью.

– Эх, эти уб… эти журналисты поджидали меня сегодня днем на пороге. Я постарался, чтобы все было коротко и определенно.

– «Пар-Кон» на самом деле стоит полмиллиарда долларов?

– Нет. Около трехсот миллионов. Но скоро это будет компания на миллиард. Да, теперь уже скоро.

Он видел, как она смотрит на него своими искренними серо-зелеными глазами, такая взрослая и все же такая юная.

– Вы очень интересный человек, мистер Линк Бартлетт. Мне нравится говорить с вами. И вы мне нравитесь. Сначала не нравились. Я кричала «караул», когда отец сказал, что я должна сопровождать вас, познакомить с нашими порядками. У меня не очень хорошо получилось, да?

– У вас получилось супер.

– О, да будет вам! – Она тоже ухмыльнулась. – Я вас полностью монополизировала.

– Не совсем. Я познакомился с Кристианом Токсом, редактором, Ричардом Кваном и с этими двумя американцами из консульства. Лэннан, да?

– Лэнган, Эдвард Лэнган. Приятный человек. Я не запомнила, как зовут другого. Я, вообще-то, с ними и не знакома, просто они были с нами на скачках. Кристиан очень милый, а его жена просто супер. Она китаянка, так что ее здесь нет сегодня.

– Потому что она китаянка? – нахмурился Бартлетт.

– О, она была приглашена, но не захотела прийти. Это вопрос репутации. Чтобы сохранить репутацию мужа. Здешние «шишки» не одобряют смешанных браков.

– Когда женятся на туземках?

– Что-то в этом духе. – Она пожала плечами. – Вы поймете. Мне лучше бы представить вас еще кое-кому из гостей, а не то я получу взбучку!

– Может, представите меня Хэвегиллу, банкиру? Как насчет него?

– Отец считает, что Хэвегилл – болван.

– Тогда, ей-богу, с этого момента он болван на все сто!

– Хорошо, – согласилась она, и оба рассмеялись.

– Линк?

Оглянувшись, они увидели силуэты двух фигур в потоке света, льющегося из дверного проема. Голос и очертания Кейси он узнал сразу, а вот мужчину нет. Оттуда, где он стоял, против света было не видно.

– Привет, Кейси! Как дела?

Он запросто взял Адрион под руку и подвел к силуэтам.

– Я тут обучал Адрион некоторым тонкостям пула.

– Ну, это можно назвать преуменьшением года, Кейси, – засмеялась Адрион. – Линк в этом просто супер, правда?

– Да. О, Линк, Квиллан Горнт хотел поздороваться с тобой перед уходом.

Адрион резко остановилась и побледнела. Линк испуганно остановился.

– Что случилось? – спросил он.

– Добрый вечер, мистер Бартлетт, – сказал Горнт, шагнув к ним в поток света. – Привет, Адрион.

– Что вы здесь делаете? – еле слышно спросила она.

– Просто зашел на пару минут, – пояснил Горнт.

– Вы видели отца?

– Да.

– Тогда убирайтесь! Убирайтесь и оставьте этот дом в покое, – проговорила Адрион тем же еле слышным голосом.

Бартлетт удивленно уставился на нее.

– В чем дело, черт возьми?

– Это долгая история, – спокойно произнес Горнт. – Об этом можно поговорить завтра – или на следующей неделе. Я лишь хотел подтвердить, что мы ужинаем во вторник. Или, если вы будете свободны на выходных, можно выйти на целый день на моей яхте. В воскресенье, если погода будет хорошая.

– Спасибо, думаю, да, но можно мы подтвердим это завтра? – Бартлетт все еще пребывал в замешательстве из-за Адрион.

– Адрион, – мягко обратился к ней Горнт, – Аннагрей уезжает на будущей неделе. Она просила передать, что ждет твоего звонка. – Адрион не ответила, не сводя с него глаз, и Горнт добавил, обращаясь к остальным: – Аннагрей – моя дочь. Они добрые подруги, ходили всю жизнь в одни и те же школы. Аннагрей уезжает учиться в Калифорнийский университет.

– О, если мы можем чем-то быть полезными для нее… – начала Кейси.

– Очень любезно с вашей стороны. Вы познакомитесь с ней во вторник. Видимо, тогда мы и сможем поговорить об этом. Я сказал бы…

На другом конце бильярдной распахнулась дверь, и появился Данросс. Улыбнувшись, Горнт снова перенес внимание на них.

– До свидания, мистер Бартлетт – Сирануш. Увидимся во вторник. До свидания, Адрион. – Он слегка поклонился им и, пройдя через весь зал, остановился. – До свидания, Иэн, – вежливо проговорил он. – Благодарю за гостеприимство.

– До свидания, – так же вежливо попрощался Данросс и отошел в сторону. Его губы скривились в легкой усмешке.

Он провожал Горнта взглядом, пока тот не вышел через главный вход, а потом переключил внимание на бильярдную.

– Сейчас начнется ужин, – объявил он ровным голосом. И потеплевшим: – Вы, должно быть, умираете с голоду. Я вот точно умираю.

– Что… что ему было нужно? – слабым голосом пролепетала Адрион.

Данросс с улыбкой подошел к ней:

– Ничего. Ничего особенного, моя кошечка. Квиллан с возрастом становится добрее.

– Ты уверен?

– Уверен. – Он обнял ее одной рукой и чуть прижал к себе. – Не нужно забивать этим свою милую головку.

– Он уехал?

– Да.

Бартлетт начал что-то говорить, но тут же осекся, поймав взгляд Данросса поверх головы Адрион.

– Да. Все великолепно, дорогая. – Данросс снова слегка прижал дочь к себе, и Бартлетт заметил, как согретая отцовским теплом Адрион приходит в себя. – Не о чем переживать.

– Линк показывал мне, как он играет в пул, и тут… Это вышло так неожиданно. Он был как привидение.

– У меня тоже ноги подкосились, когда он появился, как злая фея из сказки, – усмехнулся Данросс, а потом добавил, обращаясь к Бартлетту и Кейси: – Квиллан любит устраивать представления. – А затем лишь одному Бартлетту: – Поговорим об этом после ужина, наедине.

– Конечно. – Бартлетт обратил внимание, что глаза тайбаня не улыбаются.

Послышался гонг – сигнал к началу ужина.

– Ах, слава богу! – воскликнул Данросс. – Пойдемте все, наконец-то еда, дождались. Кейси, вы за моим столом. – Так же любовно обнимая Адрион, он повел ее к свету.

Кейси и Бартлетт последовали за ними.

* * *

Горнт уселся за руль черного «роллс-ройса» модели «силвер клауд», припаркованного у самого Большого Дома. Вечер был хороший, хотя влажность снова повысилась. Горнт остался доволен собой, даже очень.

«А сейчас ужин и Джейсон Пламм. Как только этот тип согласится, можно считать, что с Иэном Данроссом покончено и этот дом мой, а также „Струанз“ и все это, вместе взятое, – мое!

Все получилось лучше не придумаешь: сначала почти сразу Кейси и Иэн, и я выложил карты перед ними обоими. Потом Хэвегилл и Ричард Кван. А после Бартлетт в бильярдной, и напоследок снова сам Иэн.

Отлично!

Значит, так: Иэну объявлено, Бартлетту объявлено, Кейси, Хэвегиллу, Ричарду Квану, а также Пламму. Ха! Если бы они только знали.

Все отлично. Только вот Адрион. Жалко ее, жалко, что детям достаются в наследство распри отцов. Но такова жизнь. Джосс. Жалко, что она не хочет выйти в мир и покинуть Гонконг, как Аннагрей. По крайней мере, до тех пор, пока мы с Иэном Данроссом не разрешим в конце концов наши разногласия. Лучше бы ее здесь не было, когда он разорится, и Пенелопы тоже. Хотя будут они здесь или нет – джосс. Хотелось бы, чтобы он был здесь, когда я вступлю во владение его ложей на скачках, постоянным местом во всех советах директоров, всеми синекурами, документами – о да! Скоро они будут моими. И мне позавидует вся Азия. – Он рассмеялся. – Да. Пора. И тогда все призраки успокоятся. Проклятье на всех призраков!»

Он включил зажигание и завел двигатель, наслаждаясь роскошью настоящей кожи и ценных пород дерева, запахом фешенебельности и богатства. Затем включил передачу и выехал на дорожку мимо площадки, где стояли машины всех остальных гостей, вниз к массивным главным воротам из кованого железа с гербом Струанов. Он остановился, чтобы пропустить поток машин, и увидел в зеркале заднего вида отражение Большого Дома. Высокого, просторного, манящего ярко освещенными окнами.

«Скоро ты на самом деле будешь мой. Я стану закатывать здесь такие приемы, каких Азия никогда не видела и не увидит. Думаю, мне понадобится хозяйка. Как насчет этой американочки?»

Он фыркнул.

– А-а, Сирануш, какое прелестное имя, – с хрипотцой промурлыкал Горнт вслух, вкрадчиво, как давеча.

«С этой штучкой сладить – пара пустяков, – уверенно заключил он. – Нужен лишь шарм Старого Света, великолепное вино, легкая, но изысканная еда и терпение, а также принятая в высшем свете манера изъясняться, мужская утонченность и никаких ругательств, и она падет, когда тебе захочется. А потом, выбрав правильный момент, можно заговорить с ней грубо, с некоторой продуманной резкостью, и ты отомкнешь всю ее затаенную страсть, как это еще не удавалось ни одному мужчине.

Если я правильно ее понимаю, она нуждается в ласках человека, знающего в этом толк. Так что или Бартлетт никуда не годится, или они действительно не любовники, как указано в тайном докладе. Интересно.

Да, но хочешь ли ты ее? Как игрушку – да. Как орудие – конечно. Как хозяйку – нет: слишком раскованна».

Дорога очистилась, он выехал и направился к перекрестку, где повернул налево, и вскоре оказался на Пик-роуд. Отсюда он покатил вниз по склону к Мэгэзин-Гэп, где у Пламма была квартира в пентхаусе. После ужина с ним нужно было успеть на еще одну встречу, а потом в Ваньчай, в одну из частных квартир и в радушные объятия Моны Лян. У него даже пульс участился при мысли о ее яростных ласках и почти нескрываемой ненависти к нему, ко всем гуйлао, которая, впрочем, уступала ее любви к роскоши и желанию пользоваться квартирой, куда ее поселил Горнт, и получать то скромное ежемесячное содержание, что он ей выделил.

– Никогда не давай столько, чтобы им хватало, – говаривал ему Уильям Горнт. – Одежду, драгоценности, отдых – да. Но денег не слишком много. Контролируй их долларовыми купюрами. И никогда не думай, что они любят тебя самого. Они любят только твои деньги, только деньги, и так будет всегда. Чуть копни – и обнаружишь, что они презирают и всегда будут презирать тебя. Если подумать, это вполне справедливо: мы не китайцы и никогда ими не будем.

– И что, никогда не бывает исключений?

– Думаю, что нет. Во всяком случае, для гуйлао, сын мой. Думаю, что нет. Со мной такого не было, а я их перевидал немало. О, она отдаст тебе свое тело, своих детей, даже свою жизнь, но всегда будет презирать тебя. Она не может по-другому: ведь она – китаянка, а мы – гуйлао!

«Айийя, – думал Горнт. – Справедливость этого совета подтверждалась раз за разом. Он избавил меня от стольких переживаний. Хорошо, что мы увидимся со стариком. У меня для него в этом году будет прекрасный подарок на Рождество – „Струанз“».

Он осторожно вел машину по левой стороне петляющей дороги, прижимаясь к склону холма. Вечер выдался ясный, покрытие дороги отличное, а движение не такое плотное. Обычно он ездил с водителем, но сегодня не хотел, чтобы кто-то пронюхал о его встрече с Пламмом.

«Нет, – размышлял он. – И никаких свидетелей, когда я буду встречаться с Четырехпалым У. Какого черта понадобилось этому пирату? Ничего доброго. Должно быть, что-то небезопасное. Да. Но во время Корейской войны У оказал тебе очень большую услугу, и, видимо, сейчас настал момент платить по счетам. Рано или поздно всегда приходится рассчитываться, и это справедливо, у китайцев это закон. Получил подарок – преподнеси ответный, немножко более ценный. Тебе оказали услугу…»

В пятидесятом году, когда войска китайских коммунистов в Корее вели кровопролитные бои к югу от реки Ялу и несли огромные потери, им катастрофически не хватало всех стратегических ресурсов, и они готовы были щедро заплатить всякому, кто прорвется через блокаду с нужными им товарами. Компания «Ротвелл-Горнт» тогда тоже переживала тяжелые времена из-за огромных убытков, причиненных за год до того в Шанхае завоеваниями Мао. Поэтому в декабре пятидесятого Горнты влезли в огромные долги и тайно, не имея обязательной экспортной лицензии, закупили на Филиппинах громадную партию пенициллина, морфина, сульфаниламида и других медикаментов. Весь этот товар они загрузили на океанскую джонку, которой управляла проверенная команда, и отправили на Вампоа, неприметный островок на реке Чжуцзян – Жемчужной реке – близ Кантона. Заплатить им должны были золотом после доставки, однако в пути, в тихих заводях Жемчужной реки, их джонку перехватили речные пираты, приверженцы националистов Чан Кайши, и потребовали выкуп. Денег на выкуп не было, а если бы националисты узнали, что «Ротвелл-Горнт» имеют дело с их ненавистными врагами-красными, о будущем компании в Азии пришлось бы забыть навсегда.

Через своего компрадора Горнт организовал в Абердинской бухте встречу с Четырехпалым У, который считался одним из крупнейших контрабандистов в устье Чжуцзян.

«Судына игыде сичас?» – спросил Четырехпалый У на ужасном ломаном английском.

Горнт растолковал, как мог, тоже на ломаном английском, потому что не знал хакка, на котором говорил У.

«Вазыможина, да, вазыможина, нет! – улыбнулся Четырехпалый У. – Я зыванить тли день. Не чо ва[98] сылова палоль. Тли день, хейя?»

На третий день он позвонил. «Пылоха, халасо, не зынаю. Фысытличать дыва день Абилыдина. Начинать час абизяна». Это значило в десять вечера. У китайцев сутки разделены на двенадцать двухчасовых отрезков. Каждый имеет свое название, и очередность у них всегда одна и та же. Первым в четыре часа утра идет час Петуха, потом, в шесть утра – час Собаки и так далее: час Свиньи, Крысы, Быка, Тигра, Зайца, Дракона, Змеи, Обезьяны, Лошади и Овцы.

Через два дня в час Обезьяны на джонке У в Абердине Горнту была выплачена золотом вся стоимость захваченной партии плюс сорок процентов сверху. Сумасшедшая прибыль в пятьсот процентов.

Четырехпалый У ухмыльнулся тогда:

– Пыладать делать лучи гуйлао, ничиво. Дывацать восемь тысячи таэли золата. – (Таэль чуть больше унции.[99]) – Сыледуюси ласы я вазить. Да?

– Да.

– Ты пакупать, я вазить, я пыладать, солок палацента мой, сытоимось пыладажи.

– Да.

Из благодарности Горнт попытался на этот раз всучить ему гораздо больший процент, но У отказался:

– Толика солок палацента, сытоимось пыладажи.

И Горнт понял, что теперь он в долгу у контрабандиста.

Золото было в контрабандных слитках по пять таэлей. По официальному курсу оно стоило тридцать пять американских долларов за унцию. Однако на черном рынке, ввезенное в Индонезию, Индию или обратно в Китай, оно поднималось в цене в два-три раза, а иногда и больше. Только на этой партии, опять же с помощью У, «Ротвелл-Горнт» заработала полтора миллиона американских долларов и приблизилась к тому, чтобы возместить убытки.

После этой было еще три отправки, которые принесли огромную прибыль и той и другой стороне. Потом война закончилась, прекратились и отношения.

«С тех пор ни слова, – думал Горнт. – Пока сегодня днем не раздался телефонный звонок».

«А, сыталы длуг, можина видить? Сиводыня вечел? – сказал Четырехпалый У. – Можина делать? Любой вылемя – я зыдать. То зы месыта как сыталый вылемя. Да?»

Значит, пришла пора платить услугой за услугу. Хорошо.

Горнт включил радио. Шопен. Он вел машину по петляющей дороге автоматически, размышляя о предстоящих объяснениях, и двигатель работал почти беззвучно. Пропустил встречный грузовик, потом вывернул на чужую полосу и дал газу на коротком участке, чтобы обогнать медленно двигающееся такси. Теперь он шел на довольно высокой скорости и, приближаясь к слепому повороту, заранее резко затормозил. И тут что-то словно лопнуло во внутренностях двигателя, нога провалилась до самого пола, внутри у Горнта все тошнотворно сжалось, и он вылетел на U-образный поворот на слишком большой скорости.

В панике он снова и снова давил на педаль тормоза, но это ничего не давало, и он стал крутить туда-сюда руль. Первый поворот он прошел плохо, как пьяный, выскочив на выходе из него на встречную. К счастью, никто не ехал навстречу, но, пытаясь выправить машину, он слишком круто заложил руль, машина накренилась к склону холма, к горлу подступила тошнота, он снова круто повернул, в другую сторону. Он уже мчался на бешеной скорости, а впереди ждал новый поворот. Уклон здесь был круче, дорога больше петляла и сужалась. Он снова плохо прошел поворот, но сразу после него на долю секунды сумел ухватиться за ручной тормоз и с его помощью снизить скорость, хотя совсем ненамного. Впереди был новый поворот, на выходе из которого он вылетел со своей полосы, и его ослепили фары встречной машины.

Это было такси. В панике оно вильнуло на обочину и чуть не перевернулось, отчаянно сигналя, в каких-то сантиметрах от него. Он шарахнулся на свою полосу и бесконтрольно понесся дальше вниз. Какое-то время дорога шла прямо, и как раз перед тем, как войти в еще один слепой поворот, он изловчился переключиться на более низкую передачу. Двигатель взвыл. Если бы не ремни безопасности, при таком резком торможении двигателем он мог вылететь через ветровое стекло. Руки застыли на руле.

Этот поворот он прошел, но Горнта опять слишком далеко швырнуло на чужую полосу, и он буквально в миллиметре разминулся со встречной машиной. Его вынесло назад на свою полосу, машина вильнула после того, как он опять круто вывернул, выправляя ее, и стала двигаться чуть медленнее, но дорога впереди все так же шла под уклон и виляла. В еще один поворот он все равно входил на слишком большой скорости и, преодолев только первую его часть, уже забрался слишком далеко на встречную. От тяжело груженной фуры, с трудом вползавшей в гору, помощи ждать не приходилось.

Охваченный паникой, Горнт резко положил руль влево и ухитрился увернуться от грузовика, лишь немного задев его. Попробовал включить заднюю передачу, но рычаг не слушался и коробка заскрежетала, негодуя. И тут он в ужасе увидел, что впереди в его ряду машины идут очень медленно, по встречной тоже движется транспорт, а дорога уходит на еще один поворот. Растерявшись, он повернул влево в сторону холма, пытаясь срикошетировать и таким образом остановиться.

Раздался протестующий скрежет металла, заднее боковое стекло разлетелось, и машину отбросило в сторону. Встречный автомобиль, отчаянно сигналя, шарахнулся от него на дальнюю обочину. Он закрыл глаза и приготовился к столкновению лоб в лоб, но нет – пронесло, он проскользнул мимо и изо всех оставшихся сил снова резко дернул руль влево в сторону склона. Удар был скользящий. Левый передний бампер вырвало. Машина пропахала кусты и землю, потом врезалась в выступ скалы, ее задняя часть задралась вверх, а Горнта швырнуло в сторону. Но когда машина опускалась, ближнее к обочине колесо попало в ливневый сток и застряло там, поэтому она остановилась и не врезалась в застывший от ужаса малыш «мини», который шел впереди.

Бессильно подтянувшись, Горнт сел. Машина еще стояла наполовину вертикально. Пот лился с него градом, и сердце вырывалось из груди. Он не был способен ни дышать, ни думать. Движение на дороге и в ту и в другую сторону остановилось. Сверху и снизу доносились нетерпеливые гудки, а потом послышались чьи-то торопливые шаги.

– Как вы там, дружище? – спросил незнакомец.

– Все в порядке, да, думаю, все в порядке. Мои… у меня тормоза отказали. – Горнт вытер пот со лба, пытаясь заставить мозг работать. Он ощупал грудь, потом ноги – боли не было. – Я… тормоза отказали… выполнял поворот и… и тут все…

– Тормоза, говорите? Что-то на «роллс-ройс» не похоже. Я-то решил, что вы воображаете себя Стирлингом Моссом.[100] Ну и повезло же вам. Я думал, вы перевернетесь раз двадцать. На вашем месте я бы двигатель все же выключил.

– Что? – Тут до него дошло, что мотор все еще негромко урчит и радио работает, поэтому он выключил зажигание и, подумав, вынул ключи.

– Прекрасная машина, – продолжал незнакомец, – но сейчас просто хлам. Мне всегда нравилась эта модель. Шестьдесят второго года, да?

– Да. Да, шестьдесят второго.

– Хотите, я вызову полицию?

Сделав над собой усилие, Горнт задумался. В ушах по-прежнему отдавался пульс. Он бессильно расстегнул ремень безопасности.

– Нет. Тут недалеко, чуть повыше, есть полицейский участок. Не подбросите меня туда?

– С удовольствием, старина. – Незнакомец – небольшого роста пухлый человечек – оглядел остальные машины, такси и грузовики, остановившиеся в обоих направлениях, и сидящих в них китайцев, водителей и пассажиров, глазевших из окон. – Ну что за народ, – недовольно пробормотал он. – Можешь валяться на улице при смерти, и хорошо, если через тебя еще перешагнут. – Открыв дверь, он помог Горнту выбраться.

– Спасибо. – Горнт ощутил дрожь в коленях. Не в силах сразу с ней справиться, он прислонился к машине.

– Вы уверены, что с вами все в порядке?

– О да. Это… напугало меня до смерти! – Он посмотрел на разбитую машину: передок зарылся в землю и кусты, на правом боку огромный глубокий след, и вся машина влетела глубоко за внутреннюю обочину. – Просто черт знает что!

– Да, но она же не в сосиску врезалась! Вам еще невероятно повезло, что вы ехали на хорошей машине, дружище. – Незнакомец дал двери покачаться, а потом закрыл ее с еле слышным щелчком. – Здорово сделано. Ну, вы можете оставить ее здесь. Вряд ли ее украдут. – Он засмеялся, ведя Горнта к своему автомобилю, который стоял с включенными аварийными сигналами сразу позади. – Забирайтесь, мы сейчас мигом.

Именно тогда Горнт вспомнил издевательскую полуулыбку на лице Данросса, которую, уходя, принял за браваду. Голова прояснилась. Неужели Данроссу хватило времени, чтобы что-то сделать… при том, как он разбирается в двигателях… да ну, вряд ли он…

– Сукин сын, – ошеломленно пробормотал он.

– Не беспокойтесь, дружище, – сказал незнакомец, объезжая то, что осталось от «роллс-ройса», чтобы развернуться. – Полиция примет все необходимые меры.

Лицо Горнта стало непроницаемым.

– Да. Да, они все сделают.

Глава 13

22:25

– Прекрасный ужин, Иэн, лучше, чем в прошлом году, – заявил через стол сэр Дунстан Барр. Настроение у него было приподнятое.

– Благодарю. – Данросс вежливо поднял суженный кверху бокал и отпил глоток хорошего коньяка.

Барр, раскрасневшийся больше обычного, выпил свой портвейн залпом, потом снова наполнил рюмку.

– Переел, как всегда, ей-богу! А, Филлип? Филлип!

– Да… о да… гораздо лучше… – пробормотал Филлип Чэнь.

– Как ты себя чувствуешь, старина?

– О да… просто… о да.

Данросс нахмурился, потом скользнул глазами по другим столам. К разговорам за своим столом он почти не прислушивался.

За ним могли свободно разместиться двенадцать персон, а сейчас их осталось лишь трое. У других столов, расставленных на террасах и лужайках, за коньяком, портвейном и сигарами сидели или стояли небольшими группами мужчины. Женщины уже ушли в дом. Бартлетт задержался около фуршетных столов, которые всего час назад ломились от жареных бараньих ног, салатов, говяжьей грудинки с кровью, больших горячих пирогов с мясом и почками, печенья, пирожных и фигурного мороженого. Небольшая армия слуг убирала то, что от этого осталось. Бартлетт был увлечен беседой с главным суперинтендентом Роджером Кроссом и американцем Эдом Лэнганом. «Через некоторое время я займусь им, – угрюмо думал Данросс, – но сначала Брайан Квок». Он огляделся. Брайана не было ни за столом, где тот ужинал и где хозяйкой была Адрион, ни за другими, так что Данросс терпеливо откинулся на стуле, попивая коньяк и предаваясь размышлениям.

Секретные папки, Эм-ай-6, особая разведслужба, Бартлетт, Кейси, Горнт, отсутствующий Цу-янь, а теперь и мертвый Алан Медфорд Грант, мертвее не бывает. Телефонный звонок перед ужином Кернану, помощнику Алана Медфорда Гранта в Лондоне, поверг его в замешательство.

– Это случилось сегодня утром, мистер Данросс, – рассказал Кернан. – Шел дождь, скользко, а он, как вы знаете, был страстный мотоциклист. Ехал в город, как обычно. Насколько нам известно на текущий момент, свидетелей не было. Человек, обнаруживший его на сельской дороге близ Эшера и шоссе А-3, сказал лишь, что ехал по дождю и вдруг видит: мотоцикл на боку, и человек распластался на обочине. Говорит, ему показалось, что АМГ уже был мертв, когда он подошел к нему. Он вызвал полицию, началось расследование, но… что я могу сказать? Это огромная потеря для всех нас.

– Да. А у него была семья?

– Насколько я знаю, нет, сэр. Я, конечно, тут же поставил в известность Эм-ай-6.

– Вот как?

– Да, сэр.

– А зачем?

На линии появились сильные атмосферные помехи.

– Он оставил инструкции, сэр. Если с ним что-то случится, я должен немедленно позвонить по двум телефонам и отправить телеграмму вам, что я и сделал. Ни тот ни другой номер ни о чем мне не говорил. Первый оказался личным телефоном высокопоставленного чиновника из Эм-ай-6: он приехал через полчаса со своими людьми, и они перетрясли стол АМГ и его личные бумаги. Уходя, бо́льшую часть взяли с собой. Когда этот чин увидел копию последнего доклада, ту, что мы только что послали вам, он чуть не взвился до потолка и потребовал копии всех остальных. Я сказал, как меня инструктировал АМГ, что всегда уничтожал офисную копию, узнав, что вы получили свою. Тут его чуть удар не хватил. Похоже, на самом деле у АМГ не было разрешения правительства ее величества работать на вас.

– Но у меня есть письменное заверение Гранта в том, что он предварительно получил добро от правительства ее величества.

– Да, сэр. Вы не сделали ничего незаконного, но этот тип из Эм-ай-6 чуть не свихнулся.

– А кто он такой? Как его зовут?

– Мне приказано, приказано, сэр, не называть имен. Надутый такой субъект, бормотал что-то насчет Закона о неразглашении государственной тайны.

– Вы сказали «по двум телефонам»?

– Да, сэр. Другой был в Швейцарии. Ответила женщина, и, когда я сказал ей, она лишь проговорила: «Ох, как жаль» – и повесила трубку. Интересная вещь: в соответствии с инструкциями АМГ я не должен был упоминать ни первому, ни второму номеру о другом, но, поскольку джентльмен из Эм-ай-6, мягко выражаясь, пришел в ярость, я ему сказал. Он тут же позвонил, но там было занято и оставалось занято очень долго, после чего на коммутаторе сказали, что номер временно отключен. Он взбесился как черт, сэр.

– Вы можете и дальше готовить доклады?

– Нет, сэр. Я был лишь на вторых ролях, проверял полученную АМГ информацию. Писал за него доклады, отвечал на телефонные звонки, когда он был в отъезде, оплачивал счета за офис. Бо́льшую часть времени он проводил на континенте, но никогда не говорил, куда ездит, и ни о чем сам не рассказывал. Он… ну, не любил показывать свой расклад. Я не знаю, кто и что ему передавал, не знаю даже номера его офиса в Уайтхолле. Как я уже говорил, он был очень скрытен…

Данросс вздохнул и отпил коньяка.

«Какая жалость, черт возьми, – думал он. – Был ли это несчастный случай, или его убили? И когда Эм-ай-6 свалится мне на голову? Номерной счет в Швейцарии? В этом тоже нет ничего противозаконного, и никому до этого нет дела, это касается только меня и его.

Что делать? Где-то должна быть замена.

Был ли это несчастный случай? Или его убили?»

– Прошу прощения? – переспросил он, не уловив, что сказал Барр.

– Я говорю, было чертовски забавно, когда Кейси не захотела уходить и ты вышвырнул ее, – расхохотался здоровяк. – Ты молодец, старина.

В конце ужина, как раз перед тем, как должны были подать портвейн, коньяк и сигары, Пенелопа встала из-за своего стола, где Линк Бартлетт увлеченно беседовал с Хэвегиллом, и дамы вышли с ней. Потом от своего стола ушла Адрион, а за ней ручейком потянулись дамы со всех террас. Леди Джоанна, сидевшая справа от Данросса, сказала:

– Пойдемте, девочки, пора попудриться.

Остальные женщины послушно встали вместе с ней, а мужчины вежливо скрыли облегчение, которое принес им этот исход.

– Пойдемте, дорогая, – обратилась Джоанна к Кейси, которая продолжала сидеть.

– О, у меня все в порядке, спасибо.

– Я уверена, что так оно и есть, но… э-э… все равно пойдемте.

Тут Кейси увидела, что все смотрят на нее.

– В чем дело?

– Ни в чем, дорогая, – проговорила леди Джоанна. – По традиции дамы на время оставляют мужчин с портвейном и сигарами. Так что пойдемте.

Кейси смотрела ей прямо в глаза:

– Вы имеете в виду, что нас отсылают, чтобы мужчины обсудили государственные дела и цены на чай в Китае?

– Этого требуют приличия, дорогая. В чужой монастырь… – Леди Джоанна тоже не сводила глаз с американки, наслаждаясь неловким молчанием и взглядами шокированных мужчин, на губах у нее играла легкая презрительная усмешка. Все глаза обратились на американку.

– Вы, наверное, шутите. Этот обычай отошел в прошлое еще до Гражданской войны, – сказала Кейси.

– В Америке наверняка так и есть, – криво улыбнулась леди Джоанна. – Но здесь все по-другому: это часть Англии. Здесь блюдут приличия. Прошу вас, пойдемте, дорогая.

– Я пойду… дорогая, – так же мило произнесла Кейси. – Попозже.

Леди Джоанна вздохнула, пожала плечами, недовольно подняла бровь, глядя на Данросса, мрачно улыбнулась и уплыла, сопровождаемая остальными дамами. За столом воцарилось ошеломленное молчание.

– Тайбань, вы ведь не будете возражать, если я останусь, верно? – улыбнулась ему Кейси.

– Прошу прощения, но буду, – мягко произнес он. – Это всего лишь обычай, ничего больше. На самом деле он нужен лишь затем, чтобы дамы могли первыми попасть в одно место и к ведрам с водой.

Ее улыбка погасла, подбородок выпятился вперед.

– А если я не хочу уходить?

– Это всего лишь наш обычай, Сирануш. В Америке принято называть человека, с которым вы только что познакомились, по имени, а здесь – нет. При всем том… – Данросс отвечал на ее пристальный взгляд спокойно, но с такой же несгибаемой твердостью. – В этом нет никакого унижения.

– А я думаю, есть.

– Очень жаль, что вы так думаете. Могу вас уверить, что это заблуждение.

Остальные ждали, глядя на них обоих, наслаждаясь этой стычкой и в то же время негодуя. Кроме Эда Лэнгана, которому было страшно неловко за соотечественницу.

– Черт возьми, Кейси, – вставил он, пытаясь обратить все в шутку, – ты же не будешь воевать с муниципалитетом.

– Я так и поступала всю жизнь, – резко произнесла американка, и стало ясно: она в ярости. И тут Кейси вдруг одарила мужчин восхитительной улыбкой. Чуть побарабанив пальцами по скатерти, она встала. – Прошу извинить меня, джентльмены… – мило обронила она и величественно удалилась, провожаемая ошеломленным молчанием.

– Разве я ее вышвырнул? – удивился Данросс.

– Так или иначе, это было забавно, черт возьми, – ухмыльнулся Барр. – Интересно, что заставило ее передумать? А, Филлип?

– Что? – рассеянно спросил Филлип Чэнь.

– В какой-то момент мне показалось, что она собирается заткнуть беднягу Иэна за пояс, а тебе? Но что-то заставило ее передумать. Что именно?

– Держу пари, ничего хорошего она не подумала, – улыбнулся Данросс. – Эта штучка опасна, как полный карман скорпионов.

– Зато какие титьки, – зажмурился Барр.

Они засмеялись. Но не Филлип Чэнь. Данросс переживал из-за него все больше. Он целый вечер пытался поднять Филлипу настроение, но не смог развеять завесу вялого безразличия. В течение всего ужина Филлип оставался понурым и отвечал односложно.

Барр, рыгнув, встал.

– Пойду отолью, пока есть место. – И он, пошатываясь, побрел в сад.

– Не мочись на камелии, – рассеянно крикнул ему вслед Данросс, а потом заставил себя сосредоточиться. – Филлип, не переживай, – сказал он теперь, когда они остались одни. – Джона скоро найдут.

– Да, я уверен, что найдут, – безучастно отозвался Филлип Чэнь, который не столько переживал из-за похищения, сколько был потрясен тем, что обнаружил сегодня днем в банковской ячейке сына.

Он открыл ее ключом, снятым со связки.

«Ну же, Филлип, бери его, не будь дураком, – шипела на него Диана. – Бери: если не возьмем мы, его возьмет тайбань!» – «Да-да, я знаю».

«Слава всем богам, что ключ взял я», – думал он теперь, не в силах превозмочь растерянность: из головы не шло то, что он обнаружил, обшарив ячейку. Разного формата конверты из плотной желтой бумаги, в основном расписанные по отдельным статьям, дневник и телефонная книжка. В конверте с пометкой «Долги» – уведомления на сумму девяносто семь тысяч гонконгских долларов по текущим долгам в нелегальных гонконгских тотализаторах вне ипподрома. Долговая расписка на имя Скупердяя Сина, сомнительной славы ростовщика, на тридцать тысяч гонконгских долларов под три процента в месяц. Давно просроченный вексель на предъявителя от банка «Хо-Пак» на двадцать тысяч гонконгских долларов. Письмо от Ричарда Квана, датированное прошлой неделей, в котором тот грозился поговорить с отцом Джона, если Джон в ближайшее время не примет каких-либо мер. Еще там были письма, которые документально подтверждали крепнущую дружбу его сына с американским азартным игроком Винченцо Банастасио. Этот последний заверял Джона Чэня, что не станет торопить с долгами: «Не дергайся, Джон. У тебя кредит на самых благоприятных условиях, лишь бы в этом году…» К письмам прилагалась фотокопия абсолютно законного, нотариально засвидетельствованного векселя, по которому Джон, его наследники или правопреемники обязаны выплатить Банастасио, по первому требованию, четыреста восемьдесят пять тысяч американских долларов плюс проценты.

«Какая глупость, глупость!» – бушевал Филлип, прекрасно зная, что у сына нет и пятой части этих средств, так что выплачивать долг придется в конце концов ему, Филлипу.

Затем его внимание привлек толстый конверт, помеченный «Пар-Кон».

В конверте хранился подписанный К. С. Чолок три месяца назад контракт, согласно которому Джон Чэнь был принят на работу в компанию «Пар-Кон» в качестве частного консультанта. Ему полагалось вознаграждение в размере «сто тысяч американских долларов, выплачиваемых авансом (пятьдесят тысяч из которых настоящим признаются уже выплаченными), и еще один миллион американских долларов, выплачиваемый в течение пяти лет равными долями по подписании удовлетворительного соглашения между „Пар-Кон“ и „Струанз“, „Ротвелл-Горнт“ или любой другой гонконгской компанией по усмотрению „Пар-Кон“; и в течение тридцати дней с даты подписания вышеуказанного контракта погашается задолженность мистеру Винченцо Банастасио, проживающему по адресу: Орчард-роуд, 85, Лас-Вегас, штат Невада, в размере четырехсот восьмидесяти пяти тысяч американских долларов с выплатой в первый год взноса в размере двухсот тысяч американских долларов вместе с балансом в размере пятидесяти тысяч американских долларов…»

«В обмен на что?» – беспомощно задыхался Филлип Чэнь в хранилище банка.

Контракт был пространный, но еще из него следовало лишь то, что Джон Чэнь должен выступать в качестве «частного консультанта по Азии». Никаких примечаний или документов к контракту не прилагалось.

Филлип торопливо проверил конверт еще раз на случай, если что-то упустил, но больше ничего не обнаружил. Быстрый просмотр остальных конвертов ничего не дал. Потом только он мимоходом заметил тоненький авиаконверт, который наполовину прилип к другому и был помечен «Пар-Кон II». В нем содержались фотокопии заметок, написанных его сыном от руки для Линка Бартлетта.

Первая была составлена шесть месяцев назад, и в ней подтверждалось, что он, Джон Чэнь, имеет намерение и возможность предоставить «Пар-Кон» самые сокровенные сведения о самой потаенной деятельности всего комплекса компаний «Струанз».

…Конечно, это должно быть сохранено в абсолютной тайне, но, например, мистер Бартлетт, из прилагаемых балансов «Струанз» с 1954 по 1961 год (когда компания выставила свои акции на продажу) Вы можете видеть, что мои предложения вполне реальны. Если Вы посмотрите на схему корпоративной структуры «Струанз», а также на список некоторых наиболее важных акционеров и их тайных авуаров, включая авуары моего отца, Вы убедитесь, что Вам не составит труда выдвинуть предложение о покупке на условиях «Пар-Кон». Добавьте к этим фотокопиям то другое, о чем я говорил, – клянусь перед Господом, что Вы можете мне верить, – и я гарантирую успех. Я рискую своей жизнью, и это должно быть достаточной гарантией. Но если Вы авансируете мне сейчас пятьдесят тысяч из первой сотни, я дам согласие передать Вам это в пользование по прибытии – притом что Вы обязуетесь вернуть мне это сразу по заключении Вашей сделки – или для использования против «Струанз». Я гарантирую, что использую это против «Струанз». В конце концов Данроссу придется выполнить все, что Вы хотите. Прошу ответить на обычный почтовый ящик и уничтожить это послание, как мы условились.

«Пользование чем?» – пробормотал Филлип Чэнь, уже вне себя от беспокойства. Когда он читал второе письмо, руки у него тряслись.

Уважаемый мистер Бартлетт, настоящим подтверждается дата Вашего приезда. Все готово. Жду возможности увидеть Вас снова и познакомиться с мистером К. С. Чолоком. Спасибо за пятьдесят тысяч, которые благополучно поступили. В будущем все выплаты нужно переводить на номерной счет в Цюрихе: я предоставлю Вам банковские реквизиты по приезде. Благодарю также за подтверждение нашей устной договоренности о том, что, оказав Вам обещанное содействие, я смогу рассчитывать на трехпроцентную долю участия во вновь созданной «Пар-Кон (Азия) трейдинг компани».

Прилагаю еще кое-что представляющее интерес: обратите внимание на даты – 1, 11 и 15 сентября, – когда «Струанз» должна будет платить по векселям (подписанным моим отцом) компании «Тода шиппинг» за новые супербалкеры. Денег, чтобы заплатить по ним, у «Струанз» нет.

Далее: что касается вопроса мистера Чолока относительно позиции моего отца в случае приобретения контрольного пакета или борьбы за доверенности акционеров при выборах директоров. Его можно нейтрализовать. Прилагаемые фотокопии – лишь часть того, чем я располагаю. Они подтверждают очень тесные отношения отца с Белым Порошком Ли и его родственником У Санфаном, известным еще как Четырехпалый У, с начала пятидесятых, а также тот факт, что эти трое совместно владеют – на сегодняшний день тоже – риэлторской фирмой, двумя судоходными компаниями и имеют общие торговые интересы в Бангкоке. Хотя сегодня Белый Порошок и Четырехпалый У выдают себя за уважаемых бизнесменов, работающих на рынке недвижимости, и состоятельных судовладельцев, все прекрасно знают, что они многие годы успешно занимались пиратством и контрабандой. Более того, среди китайцев ходят упорные слухи, что эти двое – Великие Драконы в торговле опиумом. Если контакты моего отца с ними получат публичную огласку, это навсегда лишит его репутации, разорвет те самые тесные связи, которые он поддерживает со «Струанз» и всеми другими существующими на сегодняшний день хонгами, и, что самое главное, поставит жирный крест на его надеждах получить рыцарское звание, о чем он мечтает больше всего. Одной угрозы предать огласке его сомнительные деловые операции будет достаточно, чтобы нейтрализовать отца. И даже сделать его союзником. Конечно, я понимаю, что эти и другие имеющиеся у меня бумаги нуждаются в дополнительном документальном подтверждении, чтобы суд признал их доказательствами, имеющими юридическую силу, но их у меня уже полно, и они спрятаны в надежном месте…

Филлип Чэнь вспомнил, как, охваченный паникой, лихорадочно искал другие документы, а внутри все кричало, что у его сына не может быть столько тайных сведений, что он не может иметь балансы за те годы, когда компания «Струанз» еще не была акционерным обществом, что он не может знать о Четырехпалом У и других секретах.

«О боги, это же почти все, что известно мне самому. Даже Диана не знает и половины! Что еще пронюхал Джон, что еще он рассказал этому американцу?»

Вне себя от переживаний, он обшарил каждый конверт, но больше ничего не нашел.

– У него где-то должна быть еще одна ячейка или сейф, – пробормотал Филлип вслух, уже почти утратив способность соображать.

В бешенстве он запихнул бумаги в кейс, надеясь найти ответы на свои вопросы при более тщательном изучении документов, захлопнул ячейку и запер ее. Но, поразмыслив, тут же отпер. Вытащив изящный поддон, Филлип перевернул его. К днищу были прикреплены скотчем два ключа. Один – от банковской ячейки с аккуратно подписанным номером. На другой он уставился как парализованный. Это был ключ от его собственного сейфа в доме на вершине холма. Он мог поклясться жизнью, что единственный существующий ключ – тот, что он всегда носил на шее, с которым никогда не расставался – с тех пор, как получил его от умирающего отца шестнадцать лет назад.

– О-хо, – сказал он вслух, снова вне себя от ярости.

– Что с тобой? – удивился Данросс. – Может, бренди?

– Нет-нет, спасибо, – дрожащим голосом произнес Филлип Чэнь, вернувшись в настоящее.

Он через силу собрался с мыслями и пристально смотрел на тайбаня, понимая, что должен все ему рассказать. Но не осмеливался. Он не посмеет сделать этого, пока не узнает, сколько всего секретов похищено. И даже тогда не посмеет. Многие сделки без труда могли быть неправильно истолкованы властями, другие грозили поставить компанию в крайне неловкое положение и привести к судебному разбирательству – возбуждению гражданских, если не уголовных дел. «Это дурацкое английское право, – яростно думал он. – Какая глупость – один закон для всех! Почему было не составить один для богатых, а другой для бедных? Иначе зачем тогда вся эта работа? Зачем надрываться, рисковать, выстраивать схемы, чтобы стать богатым?» Помимо всего прочего, он должен был признаться Данроссу, что годами доверял секреты «Струанз» бумаге, как делал его отец до него. Балансы, акции и прочее, не подлежащее разглашению, очень-очень тайные и личные семейные дела, связанные с контрабандой и взятками. Он понимал: бессмысленно говорить, что это делалось для защиты, для защиты дома. Да, скажет тайбань, и будет прав, это делалось для защиты дома, но не Благородного Дома, а дома Чэнь. И совершенно справедливо обратит на него, Филлипа, и на весь его род свой гнев. И в этой гибельной борьбе со «Струанз» он, Филлип, обречен на поражение. Об этом позаботился Дирк Струан, составляя свое завещание. Все, что выстраивалось почти целое столетие, исчезнет.

«Слава всем богам, что не все было в этом сейфе, – лихорадочно думал Филлип. – Слава всем богам, что другие вещи зарыты глубоко».

И тут перед глазами вдруг появились слова из первого письма его сына: «Добавьте к этим фотокопиям то другое, о чем я говорил…»

Он побледнел и, пошатываясь, встал.

– Прошу извинить меня, тайбань… я… я, пожалуй, распрощаюсь. Я только найду Диану, и я… я… спасибо, до свидания. – И он торопливо направился в дом.

Пораженный Данросс смотрел ему вслед.

* * *

– О, Кейси, – сказала Пенелопа, – разрешите представить вам Кэтрин Гэваллан. Кэтрин – сестра Иэна.

– Привет! – улыбнулась Кейси: Кэтрин сразу ей понравилась. Они были в одной из прихожих на первом этаже среди других дам, которые разговаривали, поправляли макияж или стояли в очереди в расположенную рядом дамскую комнату. Помещение было просторное, удобное, с зеркалами. – У вас одинаковые глаза. Легко угадывается фамильное сходство, – проговорила она. – Он настоящий мужчина, верно?

– Да, мы тоже так считаем, – с готовностью улыбнулась Кэтрин. Ей было тридцать восемь, привлекательная, милый шотландский акцент, длинное шелковое платье в цветочек по последней моде. – Эти перебои с водой так докучают, верно?

– Да. Должно быть, вам тут не просто приходится с детьми.

– Что вы, chérie,[101] дети это просто обожают, – откликнулась Сюзанна де Вилль, элегантная женщина, говорившая с легким французским акцентом. Ей было около пятидесяти. – Как тут настоять, чтобы они мылись каждый вечер?

– С моими двоими такая же история, – улыбнулась Кэтрин. – Перебои с водой досаждают нам, родителям, а им, похоже, и дела до них нет. Хотя это такая беда, когда пытаешься вести хозяйство в доме.

– Господи, я это просто ненавижу! – сказала Пенелопа. – Это лето – сущий кошмар. Сегодня вечером еще повезло, обычно с нас уже пот лил бы градом! – Она поправляла у зеркала макияж. – Жду не дождусь следующего месяца. Кэтрин, я тебе говорила, что мы собираемся в отпуск домой на пару недель? Во всяком случае, я. Иэн обещал тоже поехать, но с ним никогда ничего не знаешь.

– Ему нужно отдохнуть, – рассудила Кэтрин, и Кейси заметила у нее в глазах уныние, а под ними скрытые макияжем тени. – Ты едешь в Эршир?

– Да, и в Лондон на неделю.

– Везет тебе. Вы долго пробудете в Гонконге, Кейси?

– Не знаю. Будет зависеть от того, что предпримет «Пар-Кон».

– Ну да. Эндрю говорил, что вы сегодня весь день провели на встрече с ними.

– Не думаю, что они очень расположены говорить о деле с женщиной.

– Это еще мягко сказано, – засмеялась Сюзанна де Вилль, поднимая юбку, чтобы подтянуть блузку. – Мой Жак, конечно, наполовину француз и понимает, что женщины уже занимаются бизнесом. Но вот англичане… – Ее брови взлетели вверх.

– Тайбань, похоже, не имеет ничего против, – произнесла Кейси, – но я, вообще-то, по-настоящему еще не имела с ним дела.

– Но вы имели дело с Горнтом, – заметила Кэтрин, и Кейси, остававшаяся начеку даже в расслабляющей атмосфере дамской комнаты, уловила в ее голосе определенный подтекст.

– Нет, – ответила она. – Я не имела с ним дела. Во всяком случае, до этого вечера. С ним имел дело мой босс.

Перед самым ужином она нашла время рассказать Бартлетту про отца Горнта и Колина Данросса.

– Господи Иисусе! Неудивительно, что Адрион так странно себя вела! – воскликнул Бартлетт. – И в бильярдной тоже. – Подумав, он пожал плечами. – Но все это говорит о том, что положение Данросса еще сложнее, чем мы думали.

– Может быть. Но я еще никогда не сталкивалась с такой закоренелой враждой, как у них, Линк. Это может легко привести к непредсказуемым последствиям.

– Не вижу, каким образом – пока. Горнт лишь открыл фланг, как хороший военачальник. Если бы мы не получили заранее информации от Джона Чэня, сказанное Горнтом могло бы оказаться для нас жизненно важным. Горнт никак не может знать, что мы его опережаем. Поэтому он задает темп. Мы еще даже не задействовали нашу тяжелую артиллерию, а они оба обхаживают нас.

– Решил уже, с кем ты?

– Нет. А ты к чему склоняешься?

– Ни к чему. Они оба впечатляют. Линк, как ты думаешь, не информация ли, предоставленная нам Джоном Чэнем, послужила причиной похищения?

– Не знаю. А что?

– До приезда Горнта меня перехватил суперинтендент Армстронг. Он расспрашивал, что Джон Чэнь говорил вчера вечером, о чем мы с ним беседовали, что конкретно было сказано. Я выложила ему все, что могла вспомнить, кроме того, что должна была получить это. Потому что до сих пор не знаю, о чем речь.

– Ничего незаконного тут нет, Кейси.

– Мне не нравится, когда я чего-то не знаю. Теперь стало не нравиться. Это уже… Это уже выше моего понимания – все эти винтовки, злодейское похищение, полицейские, которые становятся все настойчивее.

– Ничего незаконного. Давай на этом и остановимся. Армстронг сказал, что есть какая-то связь?

– Ничего он не сказал. Он сильный молчаливый англичанин, полицейский и джентльмен, гораздо более умный и знающий, чем все, кого я видела в кино. Я уверена, он не сомневается, что я что-то скрываю. – Она помолчала. – Линк, что же есть у Джона Чэня настолько важное для нас?

Она вспомнила, как Бартлетт изучающе смерил ее странным, насмешливым взглядом глубоких голубых глаз.

– Монета, – спокойно пояснил он.

– Что? – изумилась она.

– Да-да. Вернее, половинка монеты.

– Но, Линк, при чем здесь мо…

– Это все, что я открою тебе сейчас, Кейси. А вот ты ответь мне: считает ли Армстронг, что есть связь между похищением Чэня и винтовками?

– Не знаю. – Она пожала плечами. – Не думаю, Линк. Не могу сказать даже приблизительно. Он слишком себе на уме, этот человек. – Она снова помолчала. – Линк, ты договорился… о чем-нибудь договорился с Горнтом?

– Нет. Ничего конкретного. Горнту нужно лишь, чтобы «Струанз» не было и чтобы мы обанкротили компанию вместе с ним. Я обещал, что мы поговорим об этом во вторник. За ужином.

– А что ты собираешься сказать после ужина тайбаню?

– Смотря какие он будет задавать вопросы. Он прекрасно знает, что хороший стратег должен составить представление о том, какова оборона противника.

Кейси стала размышлять, кто же противник, ощущая себя чужой даже здесь, среди дам. Она чувствовала, что все относятся к ней враждебно, за исключением двоих – Пенелопы и Кэтрин Гэваллан, а также женщины, с которой она познакомилась чуть раньше, стоя в очереди в туалет.

– Привет, – тихо сказала эта женщина. – Я слышала, вы здесь тоже пришлая.

– Да-да, я не из здешних. – Кейси была поражена ее красотой.

– Я – Флер Марлоу. Мой муж – Питер Марлоу. Он писатель. Я считаю, что вы потрясающе выглядите.

– Спасибо. Вы тоже. И вы только что приехали?

– Нет. Мы здесь уже три месяца и два дня, но это первая действительно английская вечеринка из тех, куда нас пригласили. – Флер говорила по-английски, не так четко произнося слова, как остальные. – Мы бо́льшую часть времени проводим или с китайцами, или сами с собой. У нас квартира в пристройке к старому «Ви энд Эй». Господи, – добавила она, взглянув на дверь в туалет перед собой. – Хоть бы поторопилась: у меня скоро из ушей польется.

– Мы тоже остановились в «Ви энд Эй».

– Да, я знаю. Вы оба уже люди известные, – засмеялась Флер Марлоу.

– Печально известные! А я и не знала, что у них там есть апартаменты.

– Вообще-то, никаких апартаментов нет. Всего лишь две крохотные спальни и гостиная. Кухней служит буфет для посуды. Тем не менее это наш дом. У нас есть ванная, водопровод и туалет с унитазом. – У Флер Марлоу были большие серые глаза, немного скошенные, что выглядело очень мило, длинные светлые волосы, и Кейси подумала, что они примерно ровесницы.

– Ваш муж – журналист?

– Он автор. Всего одной книги. В основном пишет сценарии и работает режиссером в Голливуде. Этого хватает, чтобы платить за жилье.

– А почему вы с китайцами?

– О, это Питер интересуется ими. – Флер Марлоу улыбнулась и заговорщицки прошептала, оглянувшись на остальных дам: – Они все-таки перегибают палку, верно? Стараются быть более англичанами, чем сами англичане. Все эти старые традиции и прочая ерунда.

– Но вы ведь тоже англичанка, – нахмурилась Кейси.

– И да и нет. Я англичанка, но родом из Ванкувера, провинция Британская Колумбия. А живем мы – Питер, я и дети – в Штатах, в старом добром Голливуде, Калифорния. Я действительно не знаю, кто я. Наполовину одно, наполовину другое.

– Мы тоже живем в Лос-Анджелесе, Линк и я.

– Я считаю, он потрясающий мужчина. Вам повезло.

– А сколько вашим детям?

– Четыре и восемь. Слава богу, у нас подача воды еще не ограничена.

– Как вам Гонконг?

– Он очаровывает, Кейси. Питер собирает здесь материал для книги, так что для него это просто замечательно. Господи боже мой, если даже половина легенд соответствует истине… Все эти Струаны, и Данроссы, и все остальные, и ваш Квиллан Горнт.

– Он не мой. Я познакомилась с ним только сегодня вечером.

– Вы вызвали небольшое землетрясение, когда прошли с ним через зал, – засмеялась Флер. – Если собираетесь остаться здесь, поговорите с Питером. Он введет вас в курс дела – насчет всевозможных скандальных историй. – Она кивнула Диане Чэнь, пудрившей нос перед одним из зеркал. – Это мачеха Джона Чэня, жена Филлипа Чэня. Она жена номер два: его первая жена умерла. Евразийка, ее почти все терпеть не могут, но она едва ли не самый добрый человек из тех, кого я здесь встречала.

– А почему ее терпеть не могут?

– Завидуют по большей части. Ведь она, в конце концов, жена компрадора Благородного Дома. Мы познакомились с ней уже давно, и она отнеслась ко мне просто потрясающе. Женщине, особенно неместной, тяжело в Гонконге. Не знаю почему, но она вела себя со мной как с членом семьи. Она была восхитительна.

– Разве она евразийка? Выглядит как китаянка.

– Иногда и не различишь. По словам Питера, ее девичья фамилия – Чжун, а ее матери – Сун. Семья Чжун происходит от одной из любовниц Дирка Струана, а семья Сун – незаконные отпрыски знаменитого художника Аристотеля Квэнса. Слышали о нем?

– О да.

– Множество лучших гонконгских фамилий… э-э… В общем, старик Аристотель дал четыре ветви…

В этот момент дверь в туалет открылась, из нее вышла женщина, и Флер сказала:

– Слава богу!

Ожидая своей очереди, Кейси вполуха прислушивалась к разговорам. Все они крутились вокруг одного и того же: одежда, жара, перебои с водой, жалобы на ама и других слуг, дороговизна, дети или школы. Потом настала ее очередь, а когда Кейси вышла, Флер Марлоу куда-то исчезла и подошла Пенелопа.

– О, я только теперь узнала, что вы не хотели уходить. Не обращайте внимания на Джоанну, – спокойно посоветовала Пенелопа. – Она зануда. Всегда была такой.

– Это моя вина: я еще не привыкла к вашим обычаям.

– Глупости это все, но со временем вы свыкнетесь с тем, что гораздо проще позволять мужчинам вести себя по-своему. Я лично ухожу с удовольствием. Должна сказать, для меня их разговоры по большей части скука смертная.

– Да, иногда так и есть. Но дело в принципе. К нам должны относиться как к равным.

– Мы никогда не будем равными, дорогая. Во всяком случае, здесь. Это Гонконг, колония ее величества.

– Мне все это говорят. И как долго будет длиться наше отсутствие?

– О, где-то с полчаса. Определенного времени не существует. Вы давно знакомы с Квилланом Горнтом?

– Сегодня вечером увидела в первый раз.

– Он… его не очень-то жалуют в этом доме.

– Да, я знаю. Мне рассказали о той рождественской вечеринке.

– Кто рассказал?

Кейси поведала то, что знала.

Наступило напряженное молчание. Потом Пенелопа промолвила:

– Нехорошо, когда посторонние оказываются вовлеченными в семейные дрязги, верно?

– Да, – согласилась Кейси. – Но ведь такое случается в каждой семье. Мы – я и Линк – приехали сюда, чтобы организовать новый бизнес. Мы надеемся, что начнем его с одной из ваших крупных компаний. Мы здесь чужаки и знаем это, потому и подыскиваем партнера.

– Хорошо, дорогая. Я уверена, что вы примете решение. Будьте терпеливы и осторожны. Ты согласна, Кэтрин? – обратилась она к невестке.

– Да, Пенелопа. Я согласна. – Кэтрин посмотрела на Кейси тем же спокойным взглядом, что и Данросс. – Надеюсь, вы сделаете правильный выбор, Кейси. Все люди здесь довольно мстительные.

– Почему?

– Общество у нас очень тесное, много родственных связей, все знают друг друга – тут ничто не тайна. Это одна причина. Другая в том, что ненависть здесь длится поколения и питают ее целыми поколениями. Если ненавидишь, то ненавидишь всей душой. Есть и третья: нравы здесь пиратские, ограничений мало, так что можно безнаказанно проворачивать разные дела, да еще какие. И наконец, здесь очень высоки ставки: огреб кучу золота – можно законно им владеть, даже если оно нажито незаконно. Гонконг – такое место, где все в движении: сюда никто не приходит, чтобы остаться навсегда, даже китайцы – лишь заработать денег и уйти. Другого такого места нет на земле.

– Но ведь уже несколько поколений Струанов, Данроссов и Горнтов живут здесь, – возразила Кейси.

– Да, но все они здесь по одной причине – из-за денег. Деньги – здешнее божество. Как только они у вас появляются, вы исчезаете – европейцы, американцы и, конечно же, китайцы.

– Ты преувеличиваешь, Кэти, дорогая, – заметила Пенелопа.

– Да. И все же это правда. Добавлю еще причину: мы все время живем на грани катастрофы. Нас преследуют пожары, наводнения, эпидемии, оползни, беспорядки. Половина населения – коммунисты, половина – националисты, и они ненавидят друг друга так, что ни одному европейцу этого никогда не понять. А Китай – Китай может проглотить нас в любой момент. Так что живи сегодня, и к черту все остальное! Хватай, что сможешь, потому что кто знает, что будет завтра? Не вставай ни у кого на пути! Люди здесь жестче, чем где-нибудь, ибо в Гонконге все действительно непрочно, тут нет ничего постоянного.

– Кроме Пика, – вставила Пенелопа. – И китайцев.

– Даже китайцы стремятся побыстрее разбогатеть и выбраться отсюда – больше, чем многие другие. Погодите, Кейси, вы поймете. Вы ощутите на себе чары Гонконга – или его зло, в зависимости от вашего ви́дения. Для бизнеса это самое восхитительное место на земле. Скоро у вас появится ощущение, что вы в центре мира. Для мужчины это буйство страстей и захватывающее приключение. Господи, для мужчины это просто замечательно, но для нас это ужасно. Каждая женщина, каждая жена страстно ненавидит Гонконг, сколько бы ни делала вид, что это не так.

– Да будет тебе, Кэтрин, – начала Пенелопа, – ты снова преувеличиваешь.

– Нет. Нет, я не преувеличиваю. Мы все живем здесь под угрозой, Пенни, и ты это прекрасно знаешь! Мы, женщины, ведем битву, которую нам суждено проиграть… – Кэтрин остановилась и выдавила из себя улыбку. – Прошу прощения, что-то я разошлась. Пенн, думаю, я пойду поищу Эндрю, а если он захочет остаться, потихоньку улизну, с твоего позволения.

– А ты хорошо себя чувствуешь, Кэти?

– О да, только подустала. Мой младшенький – сущее наказание, но на будущий год он уезжает в школу-интернат.

– Как прошло обследование?

– Прекрасно. – Кэти вымученно улыбнулась Кейси. – Будет желание, звоните. Мой номер есть в телефонной книге. Не выбирайте Горнта. Это станет роковой ошибкой. Пока, дорогая, – добавила она, обращаясь к Пенелопе, и ушла.

– Она такая милая, – сказала Пенелопа. – Но треплет себе нервы по пустякам.

– А вы чувствуете себя под угрозой?

– Я очень счастлива с детьми и мужем.

– Она спросила, чувствуешь ли ты себя под угрозой, Пенелопа. – Сюзанна де Вилль припудрила нос и принялась изучать свое отражение в зеркале. – Чувствуешь?

– Нет. Иногда у меня бывает подавленное состояние. Но… я чувствую угрозу не больше, чем ты.

– Ах, chérie, но я же парижанка, разве может что-то представлять для меня угрозу? Вы были в Париже, мадемуазель?

– Да, – сказала Кейси. – Прекрасный город.

– Это целый мир, – проговорила Сюзанна с галльской скромностью. – Уф, я выгляжу не больше чем на тридцать шесть.

– Чепуха, Сюзанна. – Пенелопа посмотрела на свои часы. – Думаю, мы можем уже вернуться. Извините, я на минуту…

Сюзанна проводила ее взглядом, а потом снова переключила внимание на Кейси.

– Мы с Жаком приехали сюда, в Гонконг, в сорок шестом.

– Вы тоже член семьи?

– Отец Жака женился на одной из Данроссов во время Первой мировой войны – на тетушке тайбаня. – Она склонилась к зеркалу и убрала кончиком пальца немного пудры. – В «Струанз» важно быть членом семьи.

Кейси заметила, как наблюдают за ней из зеркала проницательные галльские глаза.

– Конечно, я согласна с вами. Это просто глупость, чтобы дамы уходили после ужина. Но ведь очевидно, что с нашим уходом исчез и тот накал, который там был, верно?

Кейси улыбнулась:

– Думаю, да. А почему Кэтрин сказала «под угрозой»? Под угрозой чего?

– Молодости, конечно, молодости! Здесь десятки тысяч шикарных, весьма практичных и миловидных молоденьких Chinoises[102] с длинными черными волосами, красивыми кокетливыми derrières[103] и золотистой кожей, которые действительно понимают мужчин. Секс для них то, что он есть на самом деле: пища и зачастую предмет для натурального обмена. Это неотесанный английский пуританин вывихнул мозги своих дам, бедняжек. Слава богу, я родилась француженкой! Бедная Кэти!

– О, – выдохнула Кейси, сразу все поняв. – Она узнала, что у Эндрю кто-то есть?

Сюзанна улыбнулась и не ответила, а лишь продолжала смотреть на ее отражение в зеркале.

– Мой Жак… конечно, у него тоже кто-то есть. У всех мужчин кто-то есть. Кто-то есть и у нас, если мы благоразумны. Но мы, французы, понимаем, что такие грехи не должны мешать хорошему браку. Мы не придаем им излишнего значения, non?[104] – Выражение ее темно-карих глаз чуть изменилось. – Oui![105]

– Но ведь это непросто, верно? Непросто для женщины жить с этим?

– Все непросто для женщины, chérie, потому что мужчины такие cretins. – Сюзанна де Вилль поправила складку, потом подушила кожу за ушами и ложбинку меж грудей. – У вас здесь ничего не получится, если попытаетесь играть по мужским, а не по нашим, женским правилам. Вам здесь выпадет редкий шанс, мадемуазель, если вы в достаточной степени женщина. И если будете помнить, что все Горнты ядовиты. Приглядывайте за своим Линком Бартлеттом, Сирануш. Уже есть дамы, которые хотят овладеть им и унизить вас.

Глава 14

22:42

Наверху, на втором этаже, из затененной части длинного балкона осторожно вышел человек и проскользнул через открытые стеклянные двери в еще более глубокую темноту кабинета Данросса. Он замер, прислушиваясь, почти невидимый в своей черной одежде. В комнату долетали отдаленные звуки вечеринки, отчего тишина и ожидание становились еще тяжелее. Он включил маленький фонарик.

Круг света упал на картину над каминной полкой. Он подошел ближе. Дирк Струан, казалось, наблюдал за ним, дразня легкой усмешкой. Затем луч света двинулся к краям рамы. Осторожно взявшись за нее рукой, человек попробовал двинуть ее сначала с одной, потом с другой стороны. Картина бесшумно отошла от стены.

Человек вздохнул.

Он внимательно осмотрел замок, потом вынул небольшую связку отмычек. Выбрал одну, попробовал открыть, но она не поворачивалась. Еще одну. Снова неудача. Еще и еще одна, раздался легкий щелчок, и отмычка почти повернулась, но не до конца. С остальными отмычками тоже ничего не вышло.

Он раздраженно попытался вставить ту, что почти повернулась, но замок не открывался.

Пальцы умело ощупали края сейфа в поисках тайного запора или ключа. Он попробовал еще раз отмычку, которая почти повернулась, и так и этак, мягко и с нажимом, но она не поворачивалась.

Он снова замер в нерешительности. Через некоторое время он осторожно вернул картину на место – глаза Дирка уже смотрели на него с издевкой – и подошел к столу. На нем было два телефона. Он взял трубку того, который, как ему было известно, не имел добавочных в доме, и набрал номер.

Послышался монотонный сигнал, который потом прекратился.

– Да? – ответил мужской голос по-английски.

– Мистера Лоп-сина, пожалуйста, – негромко проговорил он начало пароля.

– Здесь нет никакого Лоп-тина. Извините, вы ошиблись номером.

Отзыв был как раз тот, который он хотел услышать.

– Я хотел бы оставить сообщение.

– Извините, вы ошиблись номером. Проверьте номер в телефонном справочнике.

Снова верный отзыв, его конец.

– Это «Лим», – прошептал он, назвав свою конспиративную кличку. – «Артура», пожалуйста. Это срочно.

– Минуту.

Он услышал, как передают трубку, а потом донеслось сухое покашливание, которое он сразу узнал.

– Да, «Лим»? Вы нашли сейф?

– Да. Он за картиной над камином, но ни один из ключей не подходит. Мне нужно специальное обору… – Он вдруг остановился на полуслове. Приближались голоса. Он осторожно положил трубку. Быстрая нервная проверка: все ли на месте – и, выключив фонарик, он поспешил на балкон, тянувшийся по всей длине северного фасада. На какой-то миг сияние луны осветило его. Это был Официант Фэн. Потом он исчез, и черный костюм официанта слился с темнотой.

Дверь отворилась. Вошел Данросс, а за ним Брайан Квок. Данросс включил свет. Комната сразу стала теплой и приветливой.

– Нас здесь не побеспокоят, – сказал Данросс. – Будь как дома.

– Спасибо. – Брайана Квока пригласили наверх впервые.

Оба держали в руках рюмки с коньяком. Они подошли к окнам, где было больше прохлады и под легким ветерком колыхались прозрачные шторы, и сели в легкие кресла с высокой спинкой друг против друга. Брайан Квок разглядывал картину, изумлявшую тонкостью светопередачи.

– Потрясающий портрет.

– Да. – Данросс бросил взгляд через плечо и замер. Картина была чуть смещена. Этого, кроме него, не заметил бы никто.

– Что-нибудь случилось, Иэн?

– Нет. Нет, ничего, – произнес Данросс, успокаиваясь после того, как все чувства инстинктивно напряглись, чтобы проверить, нет ли в комнате посторонних. Теперь он снова обратил все внимание на суперинтендента-китайца, но в глубине души недоумевал, кто и зачем мог трогать картину. – Что у тебя?

– Два момента. Первое – ваш пароход, «Восточное облако».

– О, – вырвалось у удивленного Данросса.

Один из многочисленных каботажных пароходов «Струанз», бороздивших торговые пути Азии, «Восточное облако» был десятитысячник и ходил по крайне прибыльному маршруту Гонконг – Бангкок – Сингапур – Калькутта – Мадрас – Бомбей с заходом время от времени в столицу Бирмы – Рангун. Он вывозил из Гонконга самые разные промышленные товары и ввозил различные виды индийского, малайского, тайского и бирманского сырья, шелк, драгоценные камни, тик, джут, продовольствие. Шесть месяцев назад пароход был задержан индийскими властями в Калькутте после того, как таможенники неожиданно обнаружили в одной из угольных ям тридцать шесть тысяч таэлей контрабандного золота. Чуть больше тонны.

– Золото – это одно, ваше превосходительство, и к нам оно не имеет никакого отношения, – говорил Данросс генеральному консулу Индии в Гонконге, – но задерживать судно – это нечто другое!

– А, много очень прошу прощения, мистер Данросс, сэр. Закон есть закон, а контрабанда золота в Индию действительно очень серьезно, сэр, и закон говорит, что любое судно с контрабандным товаром на борту может быть задержано и продано.

– Да, может быть. Возможно, ваше превосходительство, в данном случае вы сможете повлиять на властей…

Однако все настойчивые просьбы Данросса отвергались, и все попытки ходатайства на высшем уровне, предпринимаемые в течение многих месяцев в Индии и даже в Лондоне, не имели успеха. Расследования индийской и гонконгской полиции не выявили никаких улик против членов экипажа, но «Восточное облако» оставался на приколе в гавани Калькутты.

– Так что насчет «Восточного облака»? – спросил Данросс.

– Мы думаем, что сможем убедить индийские власти отпустить пароход.

– Взамен на что? – насторожился Данросс.

Брайан Квок засмеялся:

– Ни на что. Мы не знаем, кто занимался контрабандой, но нам известно, кто был информатором.

– Кто?

– Семь с лишним месяцев назад вы изменили политику набора экипажей. До этого на свои суда компания «Струанз» набирала исключительно кантонцев, но потом по какой-то причине вы решили нанять шанхайцев. Верно?

– Да. – Данросс вспомнил, что это предложил Цу-янь, сам шанхаец, убеждавший, что «Струанз» должна протянуть руку помощи беженцам с севера. «В конце концов, тайбань, они тоже хорошие моряки, – настаивал Цу-янь, – и плату требуют небольшую».

– Таким образом, на «Восточное облако» набрали экипаж из шанхайцев, – думаю, это был первый такой экипаж, – а кантонская команда, которая осталась без работы, потеряла лицо и потому пожаловалась Красному Жезлу своей триады…

– Брось ты, ради бога, какие триады в наших экипажах?

– Я уже много раз говорил, Иэн: китайцы – великие любители объединяться. Хорошо, давай назовем лидера триады в ранге Красного Жезла представителем их профсоюза, хотя, насколько я знаю, профсоюзов у вас тоже нет. Так вот, этот тип сказал в совершенно определенных выражениях, что, мол, о-хо, мы действительно потеряли лицо из-за этой неотесанной деревенщины с севера, но я разберусь с этими ублюдками. И он подкупил индийского информатора здесь, который за вознаграждение, согласованное, конечно, заранее, передал эту информацию в индийское консульство. Точнее, информатор получил часть денег.

– Что?

– Да-да, – расплылся в улыбке Брайан Квок. – Вознаграждение поделили в соотношении двадцать к восьмидесяти между этим индийцем и кантонским экипажем, который должен был идти на «Восточном облаке». Репутация кантонцев была восстановлена, а презренное шанхайское отребье с севера попало в вонючую индийскую тюрягу и потеряло лицо.

– О боже!

– Да-да.

– У тебя есть доказательства?

– О да! Но видишь ли, какое дело, наш индийский друг обещал помогать нам в будущих расследованиях взамен на… э-э… некоторые услуги, так что мы предпочли бы не называть его. Ваш «профсоюзный лидер»? А-а, одно из его имен – Большеротый Тук, и он три с лишним года работал на «Восточном облаке» котельным машинистом. Работал – потому что, увы, больше мы его не увидим. На прошлой неделе мы повязали Большеротого Тука при всех регалиях триады 14К – при очень высоких регалиях Красного Жезла – с помощью шанхайского информатора. Этот малый приходится братом одному из тех моряков, что изнемогают в вонючей индийской тюряге.

– Большеротого депортировали?

– О да, в мгновение ока. Триады мы действительно не жалуем. Теперь это преступные шайки, которые занимаются всевозможными мерзостями. Тука отправили на Тайвань, где, как я понимаю, его ожидает неласковый прием, поскольку сообщество северных шанхайских триад «Зеленый Пан» и сообщество южных кантонских триад 14К по-прежнему борются за контроль над Гонконгом. Большеротый Тук был 426, это точно…

– Что это значит?

– О, я думал, ты знаешь. Все состоящие в триаде известны под номерами и под символическими титулами, причем эти номера всегда кратны мистическому числу 3. За лидером триады закреплен номер 489. Цифры, составляющие это число, при сложении дают двадцать один, а два плюс один дает три. Двадцать один к тому же кратно числу 3, которое символизирует творение, а умноженное на 7 – «смерть» – означает перерождение. Второй по рангу в триаде – Белый Веер – обозначается номером 438. За ним следует Красный Жезл – номер 426. Самый низший – 49.

– Но я тебя умоляю, это не кратно трем!

– Верно. Но четырежды девять будет тридцать шесть, число тайной клятвы на крови. – Брайан Квок пожал плечами. – Ты же знаешь, как мы, китайцы, помешаны на числах и связанной с ними магией. Он был Красный Жезл, 426, Иэн. Мы поймали его. Так что триады существуют или, по крайней мере, существовали на одном из ваших судов. Верно?

– Похоже, что так. – Данросс проклинал себя за то, что, отдав предпочтение шанхайцам перед кантонцами, не учел: неизбежна потеря лица, а значит, быть беде. И теперь он понял, что оказался в ловушке. На семи его судах шанхайские экипажи, а на пятидесяти с лишним – кантонские. – Господи, я не могу уволить шанхайцев, которые уже набраны. А если я этого не сделаю, все повторится в бо́льших масштабах и лицо потеряют уже обе стороны. Как же решить эту проблему?

– Отведи определенные маршруты исключительно шанхайцам, но только после консультации с их 426, Красным Жезлом… виноват, с их «профсоюзными вожаками». И конечно, с их кантонскими коллегами – но предварительно сговорись с известным предсказателем, который объявит, что подобный исход был бы фантастическим джоссом для обеих сторон. Как насчет Старого Слепца Дуна?

– Старого Слепца Дуна? – засмеялся Данросс. – Замечательно! Брайан, ты гений! Услуга за услугу. Только для твоих ушей?

– Хорошо.

– Гарантируешь?

– Да.

– Завтра утром первым делом покупай акции «Струанз».

– А сколько?

– Сколько хватит средств.

– А как долго их держать?

– А на сколько у тебя духу хватит?

Брайан невыразительно присвистнул.

– Спасибо. – Он на миг задумался, а потом заставил себя снова обратиться к текущим делам. – Вернемся к «Восточному облаку». Теперь, Иэн, мы подошли к одному из интересных моментов. Тридцать шесть тысяч таэлей золота официально стоят один миллион пятьсот четырнадцать тысяч пятьсот двадцать американских долларов. Но если их переплавить в контрабандные слитки по пять таэлей и тайно переправить на берег в Калькутте, эта партия для частных покупателей будет стоить в два, а то и в три раза дороже – скажем, четыре с половиной миллиона американских долларов, так?

– Не знаю. Точно.

– О, зато я знаю. Упущенная прибыль составляет больше трех миллионов – убыток по вложениям около полутора.

– И что?

– А то, что все мы знаем: шанхайцы такие же скрытные, как кантонцы, чаочжоу, фуцзяньцы или любые другие мелкие группировки китайцев. Так что контрабандой, конечно, хотел подзаработать шанхайский экипаж. Это их рук дело, Иэн, хотя нам ничего не доказать, пока. Поэтому ты можешь поставить свой последний доллар на то, что из Макао в Гонконг и на борт «Восточного облака» золото переправляли тоже шанхайцы, что изначально в Макао золото покупалось тоже на шанхайские деньги и поэтому часть денег определенно составляли средства «Зеленого Пана».

– Ничего из этого не следует.

– У тебя уже есть какие-то вести о Цу-яне?

Данросс воззрился на него:

– Нет. А у тебя?

– Еще нет, но мы ведем расследование. – Брайан тоже посмотрел на него. – Первое, что я хочу сказать: «Зеленому Пану» нанесен серьезный удар, а преступники страшно не любят терять тяжелым трудом заработанные деньги, поэтому «Струанз» могут ждать крупные неприятности, если ты не пресечешь эту беду в зародыше, как я предложил.

– Не все члены «Зеленого Пана» – преступники.

– Это как посмотреть, Иэн. Второй момент, только для твоих ушей: мы уверены, что Цу-янь участвует в преступной деятельности, связанной с контрабандой золота. Третье, и последнее, что я хочу сказать: если определенная компания не хочет, чтобы ее суда задерживали за контрабанду золота, она легко может уменьшить свой риск, сократив ввоз золота в Макао.

– Еще раз? – Данросс был приятно удивлен тем, что умудрился сказать это спокойным голосом, и в то же время задавался вопросом, что особой разведслужбе известно точно и что она лишь предполагает.

Вздохнув, Брайан Квок продолжил выкладывать информацию, предоставленную Роджером Кроссом:

– «Нельсон трейдинг».

Огромным усилием воли Данросс сохранил бесстрастную мину.

– «Нельсон трейдинг»?

– Да. «Нельсон трейдинг компани лимитед оф Лондон». Как тебе известно, «Нельсон трейдинг» располагает эксклюзивной лицензией правительства Гонконга на приобретение золота в слитках на международном рынке для гонконгских ювелиров и, что гораздо более важно, такой же эксклюзивной монополией на перевалку золота в слитках, не облагаемого пошлиной, через Гонконг в Макао – вместе с еще одной компанией, поменьше, «Сол Файнхаймер буллион компани», тоже лондонской. У «Нельсон трейдинг» и «Файнхаймер» есть кое-что общее. Например, некоторые члены советов директоров, одни и те же адвокаты.

– Да что ты?

– Да. Мне кажется, ты тоже входишь в совет директоров.

– Я вхожу в советы директоров почти семидесяти компаний.

– Верно, и не все из этих компаний полностью и даже частично принадлежат «Струанз». Конечно, некоторыми можно владеть полностью через подставных лиц, тайно, не правда ли?

– Да, конечно.

– К счастью, у нас в Гонконге не нужно предоставлять списки директоров или акций, верно?

– К чему ты клонишь, Брайан?

– Еще одно совпадение: зарегистрированный головной офис «Нельсон трейдинг» в лондонском Сити расположен в том же здании, что и ваша британская дочерняя компания, «Струан Лондон лимитед».

– Это большое здание, Брайан, одно из лучших мест в городе. Там, должно быть, компаний сто.

– Многие тысячи, если включать все фирмы, зарегистрированные там поверенными. Все эти холдинги, объединяющие массу компаний с номинальными директорами, которые скрывают всевозможные семейные тайны.

– Так и что? – Мысль Данросса уже работала абсолютно четко. «Откуда у Брайана вся эта информация? И к чему, черт возьми, он ведет?»

«Нельсон трейдинг» была тайной дочерней компанией, которую «Струанз» контролировали через подставных лиц с момента ее создания в 1953 году, специально для торговли золотом через Макао. Макао – единственная территория в Азии, куда можно легально ввозить золото.

– Кстати, Иэн, ты знаком с этим португальским гением из Макао – сеньором Ландо Матой?

– Да, знаком. Очаровательный человек.

– Да, очаровательный. А еще у него хорошие связи. Ходят слухи, что пятнадцать лет назад он убедил власти Макао ввести монополию на ввоз золота, а потом продать эту монополию ему и паре его приятелей за скромный годовой налог – около одного американского доллара за унцию. Кроме того, этот же человек, Иэн, первым предложил властям Макао легализовать азартные игры… и, что интересно, предоставить ему и паре его приятелей такую же монополию. Все очень удобно, да?

Данросс не ответил, а лишь пристально смотрел на улыбающееся лицо и глаза, которые не улыбались.

– Так что несколько лет все шло хорошо, – продолжал Брайан. – Потом в пятьдесят четвертом с ним встретились кое-какие люди из Гонконга, которые живо интересовались золотом – в пятьдесят четвертом был изменен наш гонконгский закон о золоте. Они предложили улучшенный вариант схемы, ставший теперь легальным: их компания легально покупает золото в слитках на мировом рынке по поручению синдиката из Макао по той же легальной цене тридцать пять американских долларов за унцию и открыто привозит в Гонконг по воздуху или морем. По прибытии груза в Гонконг наши собственные таможенники легально следят за перевалкой из Кай-Так под охраной или от пирса до парома на Макао, или до гидросамолета «каталина». Когда паром или гидросамолет прибывает в Макао, его встречают чиновники португальской таможни, и золото в стандартных слитках по четыреста унций перегружается под охраной на автомобили, а на самом деле – в такси, и доставляется в банк. Это замызганное уродливое маленькое здание, где не занимаются обычными банковскими операциями. У банка нет солидных клиентов – кроме этого синдиката. Банк никогда не открывает дверей – кроме как для золота. Там вообще не любят визитеров. Как ты думаешь, кому он принадлежит? Сеньору Мате и его синдикату. Как только золото попадает в их банк, оно исчезает! – Брайан Квок просиял в улыбке, словно иллюзионист, выполняющий свой величайший фокус. – В этом году пока пятьдесят три тонны. В прошлом году пятьдесят восемь тонн! Столько же в предыдущем году, и годом раньше, и так далее.

– Много золота получается, – с готовностью подхватил Данросс.

– Да, много. Очень странно, что властям Макао или Гонконга, похоже, наплевать на то, что золото ввозится, но вроде как не вывозится. Ты следишь за моей мыслью?

– Да?

– Разумеется, на самом деле происходит вот что: попавшее в банк золото из стандартных слитков по четыреста унций переплавляют в более мелкие слитки по две или, гораздо чаще, пять унций, которые значительно легче транспортировать… и переправлять контрабандой. И вот мы подошли к единственному нелегальному звену всей этой замечательной цепочки – вывозу золота из Макао и контрабандному ввозу его в Гонконг. Конечно, незаконным является не вывоз его из Макао, а только ввоз в Гонконг. Но и тебе, и мне известно, что ввезти что-либо контрабандой в Гонконг сравнительно нетрудно. А невероятная прелесть всей схемы состоит в том, что коль скоро это золото оказалось в Гонконге, каким бы образом оно туда ни попало, любой может обладать им на законном основании и никаких вопросов к нему не возникнет. В отличие, скажем, от Штатов или Англии, где иметь золото в слитках в частном владении не разрешается. А раз его можно легально иметь, его можно и легально вывозить.

– К чему ты клонишь, Брайан? – Данросс сделал глоток коньяка.

Брайан Квок поболтал выдержанный ароматный напиток в рюмке, не пытаясь нарушить сгустившееся молчание. Наконец он произнес:

– Нам нужна кое-какая помощь.

– Нам? То есть особой разведслужбе? – встревожился Данросс.

– Да.

– Кому в Эс-ай? Тебе?

Брайан Квок помедлил.

– Самому мистеру Кроссу.

– Что за помощь?

– Он хотел бы прочитать все доклады, полученные тобой от Алана Медфорда Гранта.

– Повтори, что ты сказал, – проговорил Данросс, чтобы дать себе время подумать: вот уж этого он никак не ожидал.

Брайан Квок вынул фотокопию первой и последней страницы перехваченного доклада и подал Данроссу:

– В наши руки только что попала копия вот этого. – (Данросс бросил взгляд на страницы. Было ясно, что они подлинные.) – Нам хотелось бы быстро глянуть на остальные.

– Я тебя не понимаю.

– Я не принес весь доклад лишь для удобства, но, если хочешь, можешь получить его завтра. – Взгляд Брайана не дрогнул. – Мы были бы признательны за это – мистер Кросс сказал, что будет признателен за помощь.

На какой-то миг Данросса просто парализовало от чудовищности скрытого в этой просьбе смысла.

– Этот доклад – и остальные папки, если они еще существуют, – частная собственность, – услышал он свой голос. Он говорил, тщательно выбирая слова. – Во всяком случае, вся содержащаяся в них информация является частной: она предназначалась лично для меня и для правительства. Вы, несомненно, можете получить все, что хотите, по своим собственным разведывательным каналам.

– Да. А пока суперинтендент Кросс на самом деле был бы очень признателен, Иэн, если бы ты позволил нам взглянуть на доклады.

Данросс отпил глоток коньяка, скрывая растерянность. Он понимал, что может с легкостью отрицать существование других папок, может сжечь их, или спрятать, или просто оставить там, где они есть, но ему не хотелось отказывать особой разведслужбе в помощи. Помогать ей – долг тайбаня. Особая разведслужба – жизненно важная часть особого подразделения, гарант безопасности колонии. Без них, по его убеждению, положение Гонконга в Азии было бы шатким. А без прекрасной контрразведки, если даже одна двадцатая часть докладов Гранта соответствует действительности, их дни сочтены.

Господи Иисусе, не в тех руках…

Всю грудь стеснило, пока он пытался найти выход из затруднительного положения. На ум пришла та часть последнего доклада, где говорилось о предателе в полиции. Потом вспомнились слова Кернана о том, что, кроме его копий, других не существует. Что предназначалось только ему и что было известно британской разведке? Почему такая секретность? Почему Грант не получил разрешения? Господи, а если я ошибался, считая, будто кое-что притянуто за уши? Если информация попадет не в те руки, в руки противника, большая часть ее может оказаться смертельно опасной.

Ему пришлось приложить усилие, чтобы успокоиться и сосредоточиться.

– Я подумаю над тем, что ты сказал, и поговорю с тобой завтра. Первым делом.

– Прошу прощения, Иэн. Мне приказано на… убедить тебя в том, что дело не терпит отлагательства.

– Ты хотел сказать «настоять»?

– Да. Извини. Мы просим о помощи. Это официальное обращение с просьбой о сотрудничестве.

– А «Восточное облако» и «Нельсон трейдинг» – это что, бартер?

– «Восточное облако» – подарок. Эта информация тоже подарок. До «Нельсон трейдинг» нам нет дела, лишь мимолетный интерес. Все сказанное останется между нами. Насколько мне известно, никаких официальных документов у нас нет.

Данросс изучающе смотрел на приятеля: высокие скулы, широко поставленные глаза с тяжелыми веками, прямой немигающий взгляд, приятные и правильные черты лица и густые черные брови.

– Ты читал этот доклад, Брайан?

– Да.

– Тогда ты понимаешь, в каком я затруднительном положении, – сказал он, проверяя Квока.

– А, это ты о предателе в полиции?

– А что там говорится на сей счет?

– Ты прав, что осторожничаешь. Да, совершенно верно. Ты говоришь об агенте, возможно в чине суперинтендента?

– Да. Тебе известно, кто он?

– Нет. Нет еще.

– Ты кого-нибудь подозреваешь?

– Да. За ним сейчас ведется наблюдение. Об этом не нужно беспокоиться, Иэн, копии просмотрим только я и мистер Кросс. У них будет высший уровень секретности, это точно.

– Минуточку, Брайан! Я не говорил, что они существуют. – Данросс сделал вид, что сердится, и тут же заметил промелькнувшую в глазах собеседника вспышку – то ли гнева, то ли разочарования. Лицо оставалось бесстрастным. – Поставь себя на мое место, человека далекого от всего этого. – Все его чувства пришли в напряжение, и он продолжал в том же духе: – С моей стороны было бы довольно, черт возьми, глупо хранить такую информацию, верно? Гораздо мудрее уничтожить ее, после того как были предприняты конкретные шаги. Верно?

– Да.

– Давай на этом сегодня и остановимся. До, скажем, десяти утра.

Брайан Квок задумался. Потом его лицо напряглось.

– Мы не играем в кабинетные игры, Иэн. Речь идет не о нескольких тоннах золота, или сомнительных операциях на фондовой бирже, или многомиллионных закулисных сделках с КНР. Эта игра смертельно опасна, и вовлеченные в нее миллионы – это миллионы людей, и еще не родившиеся поколения, и коммунистическая чума. «Севрин» – это плохая новость. КГБ – очень плохая новость. И даже наши друзья в ЦРУ и гоминьдане могут быть не менее безжалостны, если потребуется. Хорошенько охраняй свои папки сегодня ночью.

Данросс бесстрастно смотрел на приятеля.

– Значит, вы официально признаёте, что информация, содержащаяся в докладе, соответствует истине?

– Кросс считает, что может быть и так. Может, с нашей стороны было бы благоразумно поставить здесь на всякий случай человека, как ты считаешь?

– Как тебе будет угодно, Брайан.

– Может, мы поставим человека у Шек-О?

– Как тебе будет угодно, Брайан.

– Ты, похоже, не очень расположен сотрудничать, да?

– Ты не прав, старина. Я воспринимаю все, что ты говоришь, со всей серьезностью, – резко проговорил Данросс. – Когда и каким образом у вас оказалась эта копия?

Брайан Квок ответил не сразу:

– Я не знаю, а если бы и знал, то не уверен, следует ли мне это говорить.

Данросс встал:

– Давай тогда пойдем и отыщем Кросса.

* * *

– Но почему Горнты и Ротвеллы так ненавидят Струанов и Данроссов, Питер? – спросила Кейси. Они с Бартлеттом прогуливались по вечерней прохладе в прекрасном саду вместе с Питером Марлоу и его женой Флер.

– Всех причин я еще не раскопал. – У этого высокого светловолосого тридцатидевятилетнего англичанина был аристократический выговор, и во взгляде серо-голубых глаз открывалась необычайная глубина. – Говорят, это восходит к Брокам: якобы есть некая связь, некая семейная связь между семьей Горнт и семьей Брок. Возможно, к самому старику Тайлеру Броку. Вы слышали о нем?

– Конечно, – сказал Бартлетт. – Как это все началось, эта распря?

– Мальчиком Дирк Струан служил юнгой на одном из вооруженных торговых судов Тайлера Брока. Корабельная жизнь в то время была весьма жестокой, да, вообще-то, и не только корабельная, но, боже мой, в те времена в море… Ну так вот, Тайлер Брок безжалостно выпорол кнутом юного Струана за якобы проявленное неуважение и бросил где-то на побережье Китая, сочтя мертвым. Дирку Струану тогда было четырнадцать, и он поклялся перед Богом и дьяволом, что, когда вырастет, разорит торговый дом «Брок и сыновья» и придет за Тайлером с плетью-девятихвосткой. Насколько мне известно, он так за ним и не пришел, хотя рассказывают, что он забил старшего сына Тайлера до смерти каким-то китайским боевым оружием.

– Каким оружием? – забеспокоилась Кейси.

– Это что-то вроде булавы, Кейси. Три-четыре коротких железных звена с утыканным шипами шаром на одном конце и ручкой на другом.[106]

– Он убил сына, мстя отцу? – поразилась Кейси.

– Этого я еще пока не знаю, но могу поспорить, что причины у него были. – Питер Марлоу улыбнулся какой-то странной улыбкой. – Дирк Струан, старик Тайлер и все остальные, кто создал Британскую империю, покорил Индию, открыл Китай. Господи, какие это были гиганты! Я говорил, что Тайлер был одноглазый? Один глаз ему вырвал хлестнувший по лицу свободный фал во время шторма в тысяча восемьсот тридцатых годах, когда он гнался на своем трехмачтовом клипере – «Белой ведьме» – за Струаном с полными трюмами опиума. Струан на «Китайском облаке» опережал его на целый день. Это была гонка от британских опиумных полей в Индии до рынков Китая. Говорят, Тайлер просто залил пустую глазницу ромом и, выругавшись, приказал матросам на реях поставить еще парусов. – Помолчав, Питер Марлоу продолжал: – Дирк погиб во время тайфуна в Хэппи-Вэлли в тысяча восемьсот сорок первом году, а Тайлер умер без единого пенни, полным банкротом в шестьдесят третьем.

– А почему без единого пенни, Питер? – спросила Кейси.

– Как гласит легенда, его старшая дочь Тесс, которая потом станет «Каргой» Струан, годами замышляла свалить отца. Вы ведь знаете, что она вышла замуж за Кулума, единственного сына Дирка? Так вот, «Карга» Струан тайно договорилась с банком «Виктория», который был основан Тайлером в тысяча восемьсот сороковых годах, и компанией «Купер-Тиллман», партнерами Тайлера в Штатах. Они заманили его в западню и разорили великий дом «Брок и сыновья» одним сокрушительным ударом. Тайлер потерял все: судоходную компанию, опиум, имущество, склады, акции – все. Его уничтожили.

– И что с ним было дальше?

– Не знаю. Точно не знает никто. Однако рассказывают, что в тот вечер, тридцать первого октября тысяча восемьсот шестьдесят третьего года, старый Тайлер отправился в Абердин – это гавань на другой стороне Гонконга – с внуком Томом, которому тогда было двадцать пять, и шестью матросами. Они захватили океанскую лорку – это судно с корпусом, как у китайских джонок, но с европейским парусным вооружением – и вышли в море, укрепив на верхушке мачты вымпел Брока. Говорят, он был вне себя от ярости: с пистолетами за поясом и окровавленной абордажной саблей в руке – при захвате корабля они убили четырех человек. В устье гавани в погоню за ним устремился одномачтовый корабль, но Тайлер потопил его – в те времена из-за пиратов почти все суда были вооружены пушками, а эти моря кишели пиратами с незапамятных времен. Так вот, старик Тайлер вышел в море. С востока дул хороший ветер, и начинался шторм. В устье Абердина он стал выкрикивать ругательства. Он проклял «Каргу» Струан, проклял этот остров, проклял банк «Виктория», предавший его, и Куперов из компании «Купер-Тиллман», но больше всего он проклинал Тайбаня, которого не было в живых почти что двадцать лет. И старый Тайлер Брок поклялся отомстить. Говорят, он орал, что идет за добычей на север и что собирается начать все сначала. Что снова построит свой дом и тогда… и тогда я вернусь, клянусь Богом… я вернусь, и буду отомщен, и тогда мой дом станет Благородным Домом, клянусь Богом… я вернусь…

Последние слова Питер проговорил хриплым голосом, и у Бартлетта с Кейси по спине пробежал холодок. А Марлоу продолжал:

– Тайлер ушел на север, и больше никто о нем не слышал. От него, от его лорки, от его экипажа не осталось и следа. Тем не менее его присутствие, как и присутствие Дирка Струана, по-прежнему ощущается. Вам лучше не забывать, что, имея дело с Благородным Домом, ты волей-неволей имеешь дело и с этими двумя, вернее, с их призраками. В ту ночь, когда Иэн Данросс стал тайбанем, «Струанз» потеряли из-за тайфуна флагман своего грузового флота – «Нетающее облако». Это была огромная финансовая потеря. Судно затонуло у берегов Формозы – Тайваня, – и весь экипаж погиб, за исключением одного моряка, молодого английского матроса. Он был на мостике. Так вот он божился, что их завлекли на скалы ложные огни и что, когда они шли ко дну, он слышал демонический хохот.

Кейси невольно поежилась.

Бартлетт заметил это и как бы между прочим взял ее под руку. Она благодарно улыбнулась.

– Питер, – заметил Бартлетт, – люди здесь говорят об умерших сто лет назад так, словно они находятся в соседней комнате.

– Старый китайский обычай, – тут же ответил Питер Марлоу. – Китайцы верят, что прошлое предопределяет будущее и объясняет настоящее. Конечно, Гонконгу ведь всего сто двадцать лет, так что человек, которому сегодня восемьдесят… Возьмите, к примеру, Филлипа Чэня, теперешнего компрадора. Ему сейчас шестьдесят пять. Его дед, знаменитый сэр Гордон Чэнь, незаконный сын Дирка Струана, умер в тысяча девятьсот седьмом году в возрасте восьмидесяти шести лет. Филлипу Чэню тогда было девять. Смышленый девятилетний мальчик запомнил все разнообразные истории, которые рассказывал почитаемый им дед о своем отце, Тайбане, и Мэй-мэй, его знаменитой наложнице. Рассказывают, что нравом старый сэр Гордон Чэнь был крут, настоящий наследник. У него имелись две законные жены и восемь наложниц различного возраста, и он оставил разветвленному семейству Чэнь богатство, власть и все остальное. Попросите Данросса показать вам его портреты – у меня только копии, – но, боже, какой это был красавец! Сейчас в живых еще десятки людей, которые знали его, одного из великих основателей. И господи, «Карга» Струан умерла каких-то сорок шесть лет назад. Посмотрите вон туда! – Он кивнул в сторону сморщенного человечка, тонкого, как стебель бамбука, и почти такого же стойкого, который вел непринужденную беседу с молодой женщиной. – Это Винсент Мак-Гор, тайбань пятого великого хонга – «Интернэшнл эйшн трейдинг». Он много лет работал на сэра Гордона, а потом на Благородный Дом. – Марлоу вдруг ухмыльнулся. – Как гласит легенда, он стал любовником «Карги» Струан, когда, восемнадцати лет от роду, только что прибыл в Гонконг на борту корабля, перевозившего скот из какого-то ближневосточного порта. На самом деле никакой он не шотландец.

– Брось, Питер, – не поверила Флер. – Ты это только что придумал!

– А что ты имеешь против? – ухмыльнулся он. – Ей тогда было всего семьдесят пять.

Все рассмеялись.

– Это правда? – спросила Кейси. – Все так и было?

– Кто его знает, где тут правда, а где выдумка, Кейси. Так мне рассказывали.

– Я в это не верю, – уверенно заявила Флер. – Питер эти истории придумывает.

– Откуда вы все это узнаете, Питер? – спросил Бартлетт.

– Кое-что вычитываю. В библиотеке суда есть экземпляры газет аж с тысяча восемьсот семидесятого года. Кроме того, существует «История судебного делопроизводства в Гонконге». Великолепная книга, другого такого кладезя сведений о темных сторонах жизни не найти, если вы интересуетесь Гонконгом. Господи, чем они только не занимались, все эти так называемые судьи! А также секретари, губернаторы, полицейские чины и тайбани, высокородные и низкого происхождения. Мошенничество, убийства, подкуп, супружеские измены, пиратство, взяточничество – все, что угодно!

И еще я задавал вопросы. Есть десятки людей, которые давно имеют дело с Китаем, которые обожают предаваться воспоминаниям о прежних временах и знают страсть как много об Азии и Шанхае. Кроме того, немало таких, кто не упускает случая, из ненависти или зависти, подпортить чью-либо репутацию. Конечно, приходится все это просеивать, стараться отделить зерна от плевел, но докопаться до правды очень трудно, почти невозможно.

На миг Кейси задумалась, а потом решилась:

– Питер, а как было в Чанги? Что это было на самом деле?

Его лицо не изменилось, иным стало лишь выражение глаз.

– Чанги был началом бытия. – Он произнес это таким тоном, что все похолодели, и Кейси заметила, как Флер взяла мужа за руку. Через мгновение Питер пришел в себя. – Все в порядке, дорогая, – сказал он. Молча, немного смущенные, они сошли с дорожки на нижнюю террасу, и Кейси поняла, что вторглась куда не следует. – Нам нужно выпить. А, Кейси? – добродушно проговорил Питер Марлоу, и все снова стало хорошо.

– Да. Спасибо вам, Питер.

– Линк, – произнес Питер Марлоу, – здесь витает дух насилия, который у здешних пиратов переходит из поколения в поколение, потому что насилие составляет саму их суть. Это очень необычное место, и люди здесь живут очень необычные. – Он помолчал, а потом задумчиво добавил: – Я понимаю, что вы, возможно, будете заниматься здесь бизнесом. На вашем месте я был бы очень и очень осторожен.

Глава 15

23:05

Данросс в сопровождении Брайана Квока направлялся к Роджеру Кроссу, шефу особой разведслужбы, который вел на террасе непринужденную беседу с Армстронгом и тремя американцами: Эдом Лэнганом, коммандером[107] Джоном Мисхауэром, военно-морским офицером в форме, и Стэнли Роузмонтом, высоким мужчиной лет пятидесяти с лишним. Данросс не подозревал, что Лэнган из ФБР и что Мисхауэр представляет военно-морскую разведку, – ему было известно лишь, что эти двое из американского консульства. Однако он знал, что Роузмонт из ЦРУ, хотя не имел представления о его должности.

Дамы возвращались к своим столам или разговаривали на террасах и в саду. Мужчины приятно проводили время за напитками. Прием получился славным, как и вечер. В танцевальном зале под мелодичную небыструю музыку двигалось несколько пар. Среди них была Адрион, и Данросс заметил Пенелопу, которая стоически управлялась с Хэвегиллом. Кейси и Бартлетт увлеченно беседовали с Питером и Флер Марлоу, и Данросс дорого бы дал, чтобы послушать, о чем речь. «Этот парень Марлоу того и гляди начнет всем докучать, – думал тайбань, проходя мимо. – Он и так уже знает слишком много секретов, а если прочтет нашу книгу… Ну уж нет! – решил Данросс. – Скорее ад замерзнет. Этой книги ему не видать никогда. Надо было Аластэру совершить такую глупость!»

Несколько лет назад Аластэр Струан подрядил одного известного писателя написать историю «Струанз» к сто двадцать пятой годовщине торговой деятельности компании и передал ему, не прочитав и не отсеяв ненужное, старые гроссбухи и целые чемоданы пожелтевших бумаг. Через год писатель представил будоражащий воображение опус, где документально подтверждались многие похороненные вроде бы навсегда истории и сделки. Потрясенные члены внутреннего правления поблагодарили писателя, расплатились с ним, добавив внушительный бонус, а два экземпляра рукописи – все, что были, – легли в сейф тайбаня.

Данросс поначалу хотел их уничтожить. Но потом подумал: «Жизнь есть жизнь, джосс есть джосс, и ничего страшного в этом нет, если читать книгу будем только мы».

– Привет, Роджер. Можно к вам присоединиться? – с мрачной усмешкой спросил он.

– Конечно, тайбань, – радушно приветствовал его Кросс вместе с остальными. – Будьте как дома.

Американцы из вежливости улыбнулись шутке. Какое-то время они толковали о всяких пустяках, о скачках в субботу, а потом Лэнган, Роузмонт и коммандер Мисхауэр, поняв, что они здесь лишние, вежливо извинились и отошли. Теперь, когда остались только посвященные, Брайан Квок вкратце изложил сказанное Данроссом.

– Мы, несомненно, будем признательны за помощь, Иэн, – процедил Кросс, сверля тайбаня белесыми глазами. – Брайан прав насчет того, что это может быть довольно рискованно. Если, конечно, остальные доклады АМГ существуют. Даже если это не так, не исключено, что какие-нибудь негодяи захотят самолично удостовериться.

– И все-таки… Как и когда вы получили копию моего последнего доклада?

– А что?

– Вы получили его сами или от третьих лиц?

– А что?

Голос Данросса стал жестче:

– А то, что это важно.

– Ну и что?

Тайбань пристально посмотрел на Кросса, и все трое ощутили исходящую от Данросса силу. Однако и Кросс был не менее упрям.

– Я могу ответить на ваш вопрос, но лишь отчасти, Иэн, – холодно произнес он. – Если я это сделаю, вы ответите на мой?

– Да.

– Мы получили копию вашего доклада сегодня утром. Кто-то из разведки – я полагаю, в Англии – дал наводку одному из своих агентов здесь, что к вам направляется курьер с чем-то, что может представлять для нас интерес. Гонконгский контакт связался с нами и спросил, не хотели бы мы взглянуть на это – за плату, конечно. – Слова Кросса звучали настолько убедительно, что двое других полицейских, знавших, как все обстояло на самом деле, впечатлились вдвойне. – Сегодня утром эту фотокопию доставил мне домой какой-то китаец, которого я никогда раньше не видел. Я ему заплатил. Конечно, вы понимаете, что в таких делах не спрашивают, как кого зовут. Ну так и что?

– Когда сегодня утром?

– В шесть часов четыре минуты, если быть точным. Но почему это для вас так важно?

– Потому что Алан Медфорд Гра…

– О, папа, прошу прощения, что прерываю. – К нему подлетела запыхавшаяся Адрион, держа за руку высокого симпатичного молодого человека. Его мятый мешковатый смокинг, криво повязанный галстук и нечищеные коричнево-черные туфли явно контрастировали с элегантным обликом окружающих. – Прошу прощения, что прерываю, но можно я что-нибудь сделаю с музыкой?

Данросс смотрел на молодого человека. Он знал Мартина Хэпли и знал, какая у того репутация. Этот двадцатипятилетний канадский журналист получил образование в Англии. Пробыв в колонии два года, он стал сущим наказанием для бизнесменов. Его язвительный сарказм, далекоидущие разоблачения отдельных личностей и деловой практики, вполне законной лишь в Гонконге, но нигде больше в западном мире, вызывали постоянное раздражение.

– С музыкой, папа, – канючила Адрион. – Она ужасная. Мама сказала, что нужно спросить у тебя. Можно я попрошу их сыграть что-нибудь другое, пожалуйста?

– Хорошо, только не превращай мой прием в молодежную вечеринку.

Она рассмеялась, а Данросс снова переключился на Мартина Хэпли:

– Добрый вечер.

– Добрый вечер, тайбань, – проговорил молодой человек с уверенной, вызывающей ухмылкой. – Меня пригласила Адрион. Надеюсь, ничего, что я пришел после ужина?

– Конечно. Развлекайтесь, – сказал Данросс и сухо добавил: – Тут много ваших друзей.

Хэпли усмехнулся:

– Я опоздал на ужин, потому что вышел на одно милое дельце.

– Вот как?

– Да. Похоже, некоторые заинтересованные лица вместе с одним крупным банком распространяют гнусные слухи о платежеспособности одного китайского банка.

– Вы имеете в виду «Хо-Пак»?

– Впрочем, это все чепуха. Слухи. Еще один гонконгский трюк.

– Вот как? – До Данросса весь день доносились слухи о том, что у банка «Хо-Пак» Ричарда Квана слишком большая дебиторская задолженность. – Вы уверены?

– Я посвятил этому колонку в завтрашней «Гардиан». Кстати, о «Хо-Пак». Вы слышали, что сегодня днем около сотни человек забрали свои вклады из отделения в Абердине? Может ли это быть началом банковской паники и…

– Извини, папа… Пойдем, Мартин! Разве ты не видишь – отец занят. – Привстав на цыпочки, Адрион поцеловала Данросса. Его рука автоматически обняла ее и прижала к себе.

– Веселись, дорогая. – Данросс смотрел, как она помчалась прочь, а Хэпли за ней. «Самоуверенный сукин сын, – рассеянно думал Данросс. Ему хотелось прочитать эту завтрашнюю колонку сейчас, потому что он знал: Хэпли – человек старательный, неподкупный и делает свою работу хорошо. – Разве может быть у Ричарда слишком большая дебиторская задолженность?»

– Так что ты говорил, Иэн? Об Алане Медфорде Гранте? – ворвалось в его мысли.

– О да, прошу прощения. – Данросс сел за стол, решив разложить все вопросы по полочкам. – АМГ мертв, – спокойно объявил он.

Все трое полицейских ошеломленно уставились на него:

– Что?

– Сегодня вечером, без одной минуты восемь, я получил телеграмму, а в двадцать один одиннадцать говорил с его помощником в Лондоне. – Данросс наблюдал за ними. – Я хотел уточнить время, так как очевидно, что у вашего шпиона из КГБ – если он существует – была уйма времени, чтобы позвонить в Лондон и подослать убийц к бедному старине АМГ. Не так ли?

– Да. – Лицо Кросса было серьезным. – Когда он умер?

Данросс рассказал все, о чем говорил с Кернаном, но не упомянул о звонке в Швейцарию. Чутье подсказывало, что этого делать не нужно.

– Теперь вопрос в том, был ли это несчастный случай, стечение обстоятельств или убийство.

– Не знаю, – задумался Кросс. – Но я не верю в стечение обстоятельств.

– Я тоже.

– Господи, – процедил Армстронг сквозь зубы, – если у АМГ не было разрешения… Одному Богу известно, что в этих докладах, Богу и вам, Иэн. Если единственные существующие экземпляры у вас, их потенциальная взрывная сила стала еще больше, чем когда-либо.

– Если они существуют, – тут же заметил Данросс.

– А они существуют?

– Я скажу вам об этом завтра. В десять утра. – Данросс встал. – Прошу извинить, – вежливо поклонился он с непринужденным изяществом. – Я должен уделить внимание остальным гостям. О, еще одно напоследок. Что насчет «Восточного облака»?

– Судно будет отпущено завтра, – пообещал Роджер Кросс.

– В любом случае?

Кросс, казалось, шокирован.

– Господи, тайбань, мы же не торгуемся! Брайан, разве вы не сказали, что мы лишь пытаемся помочь?

– Сказал, сэр.

– Друзья должны всегда помогать друг другу, верно, тайбань?

– Да. Абсолютно. Благодарю вас.

Они смотрели ему вслед, пока он не скрылся из виду.

– Да или нет? – пробормотал Брайан Квок.

– Существуют или нет? Думаю, что да, – высказал свое мнение Армстронг.

– Конечно существуют, – раздраженно проговорил Кросс. – Но где они? – Подумав, он добавил с еще бо́льшим раздражением, отчего сердца обоих полицейских замерли: – Брайан, когда вы были с Иэном, Официант Фэн доложил, что ни один из его ключей не подходит.

– О, это нехорошо, сэр, – осторожно заметил Брайан.

– Да. С этим сейфом придется нелегко.

– Может, следует посмотреть в Шек-О, сэр, на всякий случай? – предположил Армстронг.

– А вы стали бы хранить там такие документы – если они существуют?

– Не знаю, сэр. Данросс непредсказуем. Я считаю, что они в его пентхаусе в «Струанз»: самое безопасное место.

– Вы там были?

– Нет, сэр.

– Брайан?

– Нет, сэр.

– Я тоже не был. – Кросс покачал головой. – Какая досада!

– Единственное, что мы можем сделать, – это послать туда команду ночью, сэр, – задумчиво рассудил Брайан Квок. – На тот этаж можно подняться на отдельном лифте, но нужен специальный ключ. Предполагается также, что есть еще один, прямой лифт из подземного гаража.

– В Лондоне, черт возьми, провал за провалом, – ворчал Кросс. – Я не могу понять, почему эти дураки чертовы не делают того, что должны делать. И почему АМГ не спросил разрешения.

– Возможно, не хотел, чтобы кто-то в системе знал, что он имеет дело с посторонними.

– Если был только один посторонний. Могли быть и другие. – Кросс вздохнул и, задумавшись, закурил. Армстронг с завистью уставился на сигарету. Он сделал глоток коньяка, но легче от этого не стало.

– Лэнган передал свою копию, сэр?

– Да, Роузмонту здесь и дипломатической почтой к себе в штаб-квартиру ФБР в Вашингтоне.

– Господи, – мрачно проговорил Брайан Квок. – Значит, к утру об этом будет знать весь Гонконг.

– Роузмонт заверил меня, что этого не случится. – Улыбка Кросса была сухой. – Тем не менее нам лучше быть готовыми.

– Возможно, Иэн был бы больше настроен на сотрудничество, если бы знал об этом, сэр.

– Нет, лучше пусть это останется между нами. Хотя он что-то задумал.

– А как насчет того, чтобы с ним поговорил суперинтендент Фоксвелл, сэр? Они старые друзья.

– Если Брайан не смог уговорить его, то никто не сможет.

– А губернатор, сэр?

Кросс покачал головой:

– Его вовлекать незачем. Брайан, займитесь Шек-О.

– Найти и открыть его сейф, сэр?

– Нет. Просто поставьте там людей, чтобы туда больше точно никто не проник. Роберт, отправляйтесь в Главное управление и свяжитесь с Лондоном. Пенсли в Эм-ай-5 и Синдерсом в Эм-ай-6. Выясните точное время гибели АМГ. Все, что удастся. Проверьте рассказанное тайбанем. Проверьте все, – возможно, существуют другие копии. Далее: пошлите команду из трех агентов сюда для наблюдения за этим местом сегодня ночью, в частности для охраны Данросса, втайне от него, конечно. Я встречу старшего на перекрестке Пик-роуд и Кулумз-Уэй через час, так что времени у вас достаточно. Еще одну команду отрядите к Струан-билдинг. Одного поставьте в гараж – на всякий случай. Оставьте мне свою машину, Роберт. Встретимся у меня в офисе через полтора часа. Действуйте.

Разыскав хозяина дома, Армстронг и Квок принесли свои извинения, поблагодарили и направились к машине Брайана. Когда они спускались по Пик-роуд на старом «порше», Армстронг выложил то, о чем думали оба с того момента, как об этом упомянул Данросс:

– Если шпион – Кросс, у него была уйма времени, чтобы позвонить в Лондон или передать информацию «Севрину», КГБ или еще черт знает кому.

– Да.

– Мы вышли из его кабинета в восемнадцать десять – это одиннадцать ноль-ноль по Лондону. Так что это не мы: слишком мало времени. – Армстронг повернулся на сиденье, чтобы облегчить боль в спине. – Черт, как хочется сигаретку.

– В «бардачке» лежит пачка, старина.

– Завтра я закурю, завтра. Просто какой-то анонимный алкоголик, наркоман паршивый! – Армстронг усмехнулся, но невесело. Он бросил взгляд в сторону друга. – Выясни потихоньку, кто еще сегодня читал папку АМГ, кроме Кросса, и как можно быстрее.

– Я тоже об этом подумал.

– Если он единственный, кто читал ее… Ну, тогда это еще одно свидетельство. Это ничего не доказывает, но все-таки. – Он подавил нервный зевок, чувствуя страшную усталость. – Если это он, то мы действительно по уши в дерьме.

Брайан вел машину очень быстро и очень умело.

– Он не говорил, когда передал копию Лэнгану?

– Говорил. В полдень. За ланчем.

– Утечка могла быть от них, из консульства: оно у них как решето.

– Возможно, но интуиция подсказывает, что это не так. Роузмонт человек нормальный, Брайан, и Лэнган тоже. Они профессионалы.

– Я им не доверяю.

– Ты никому не доверяешь. Они оба попросили свои штаб-квартиры навести справки насчет московских штампов в паспортах Бартлетта и Кейси.

– Хорошо. Думаю, я пошлю телекс приятелю в Оттаву. У них тоже может быть что-нибудь на эту парочку. Кейси – девочка что надо, верно? Было ли у нее надето что-нибудь под этим платьем?

– Десять долларов против пенни, что ты никогда не узнаешь.

– Принято.

На повороте Армстронг бросил взгляд на раскинувшийся внизу город и гавань, где у причала доков, на стороне Гонконга, красовался залитый огнями американский крейсер.

– Когда-то здесь стояло с полдюжины наших собственных военных кораблей, – грустно проговорил он. – Старые добрые королевские ВМС! – Во время войны он служил на эсминцах старшим лейтенантом. Два раза тонул: один раз при Дюнкерке,[108] второй – через три дня после высадки союзников в Европе в 1944 году у Шербура.

– Да. Жаль нашего флота, но что поделаешь, время идет.

– Не в лучшую сторону, Брайан. Какая жалость, что вся, черт возьми, империя полетела к черту! Проклятая война! Проклятые немцы, проклятые япошки…

– Да. К вопросу о флоте: как тебе показался Мисхауэр?

– Этот парень из американской военно-морской разведки? Ничего, – устало отозвался Армстронг. – Много говорил по делу. Шепнул на ушко Старику, что Штаты собираются удвоить численность своего Седьмого флота. Это настолько суперсекретно, что он даже не хотел говорить по телефону. Готовится большое сухопутное вторжение во Вьетнам.

– Дураки чертовы: их уничтожат, как французов. Неужели они газет не читают, не говоря уже о разведдонесениях?

– Мисхауэр шепнул также, что послезавтра приходит их ядерный авианосец с восьмидневным визитом для отдыха и восстановления сил. Тоже сверхсекретная информация. Попросил нас принять дополнительные меры безопасности и понянчиться со всеми янки на берегу.

– Еще нам не хватало, черт возьми, забот.

– Да, – многообещающе добавил Армстронг. – Еще и потому, что Старик упомянул о каком-то советском судне, которое «прихромало» вечером на ремонт.

– О боже! – Брайан выправил машину после того, как руль непроизвольно дернулся в сторону.

– Я тоже так подумал. Мисхауэра чуть удар не хватил, а Роузмонт ругался минуты две без перерыва. Старик, конечно, заверил их, что никого из русских моряков, как обычно, на берег не выпустят без специального разрешения и что мы, как всегда, будем следить за всеми. Но вдруг кому-то потребуется врач или еще что-нибудь? Кто-то может выскользнуть из сети.

– Да. – После паузы Брайан Квок сказал: – Надеюсь, мы получим эти папки Гранта, Роберт. «Севрин» – нож в брюхе Китая.

– Да.

Какое-то время они ехали молча.

– Мы проигрываем нашу войну, верно? – нарушил тишину Армстронг.

– Да.

Глава 16

23:25

Советское грузовое судно «Советский Иванов»[109] пришвартовалось у обширной стенки дока Вампоа, построенного на отвоеванной у моря территории на восточной оконечности Коулуна. Корабль заливали огни. Этот двадцатитысячник пришел на торговые пути Азии из Владивостока, расположенного далеко на севере. Над мостиком виднелось множество антенн и современного радарного оборудования. У носового и кормового трапов толпились русские моряки. Рядом с каждым трапом стоял молодой полицейский-китаец – аккуратная уставная форма цвета хаки, шорты, гетры, черный ремень и ботинки. У сходившего на берег моряка проверили паспорт – сначала его товарищи, потом констебль, а когда он подошел к воротам дока, из темноты вынырнули двое китайцев в штатском, чтобы следовать за ним по пятам – в открытую.

На трапе появился еще один моряк. Его тоже проверили, а вскоре и за ним последовали молчаливые полицейские – китайцы в штатском.

От другого, непросматриваемого борта корабля со стороны кормы тихо отвалил никем не замеченный весельный ялик и юркнул в тень причальной стенки. Он бесшумно скользил вдоль высокой стенки, торопясь достигнуть заросшего водорослями спуска к воде, в полусотне ярдов от корабля. В ялике сидело двое, и уключины были обмотаны. У спуска ялик остановился. Люди в нем стали напряженно прислушиваться.

Третий моряк, сходивший на берег по носовому трапу, шел по скользким ступенькам, пошатываясь и что-то хрипло приговаривая. Внизу его остановили, стали проверять паспорт, и начались препирательства. Проверяющие не пропустили его. Он, без сомнения, был пьян и набросился на товарища с громкой руганью. Тот отступил в сторону, нанес ему сильный удар и получил ответный. Внимание обоих полицейских сосредоточилось на потасовке между русскими. Крепко сбитый человек с взъерошенной шапкой волос, сидевший на корме ялика, запрыгнул на ступени спуска, бегом взобрался по ним, пересек ярко освещенный пирс и железнодорожные пути и незамеченным исчез в узких проходах дока. Ялик неторопливо проследовал тем же путем обратно, и через какое-то время драка прекратилась. Беспомощного пьяного заботливо отнесли обратно на борт.

Взъерошенный человек в темном тропическом костюме и аккуратных туфлях на резиновой подошве теперь уже неторопливо пробирался тихими закоулками дока. Время от времени он как бы нечаянно оглядывался, чтобы убедиться, что за ним никто не следует. В его заграничном паспорте значилось, что он матрос первого класса советского торгового флота Игорь Воранский.

Вместо того чтобы направиться к воротам дока, которые сторожил полицейский, он прошел вдоль забора метров сто к боковой калитке, выходившей в переулок в зоне для переселенцев Тайваньшань – лабиринте лачуг из гофрированного металла, фанеры и картона. Ускорив шаг, он вскоре уже миновал эту зону и очутился на ярко освещенных улицах с лавками, лотками и толпами людей, которые в конце концов вывели его на Чатэм-роуд. Там он остановил такси.

– Монкок, и побыстрее, – сказал он по-английски. – Паром «Яумати».

– А? – нагло уставился на него водитель.

– Айийя! – тут же воскликнул Воранский, грубо добавив на прекрасном кантонском: – Монкок! Ты что, глухой? «Белого порошка» нанюхался? Или ты считаешь, что я заморский дьявол, турист из Золотой Горы? Да я уже в Гонконге лет двадцать! Айийя! Паром «Яумати» на другой стороне Коулуна. Тебе что, рассказать, как ехать? Из Внешней Монголии,[110] что ли? Нездешний, а?

Водитель угрюмо опустил флажок и рванул с места, направляясь на юг, а потом на запад. Человек на заднем сиденье пристально смотрел назад. Ни одной машины за ним не следовало, но он не расслаблялся.

«Они здесь народ слишком ловкий, – думал он. – Будь осторожен!»

У парома «Яумати» он расплатился, дав водителю на чай ровно столько, сколько было принято, потом смешался с толпой, выскользнул из нее и остановил другое такси.

– «Голден ферриз».

Водитель сонно кивнул, подавил зевок и повел машину на юг.

У паромного терминала Воранский расплатился с водителем незадолго до того, как тот остановил машину, и нырнул в толпу, спешившую к турникетам парома на Гонконг. Однако, миновав турникет, он не пошел к входу на паром, а вместо этого завернул в туалет. Выйдя оттуда, он открыл дверь телефонной будки и юркнул внутрь. Теперь, убедившись, что слежки нет, он почувствовал себя увереннее. Вставил в щель монету, набрал номер.

– Да? – ответил мужской голос по-английски.

– Мистера Лоп-сина, пожалуйста.

– Я такого не знаю. Здесь нет никакого мистера Лоп-тина. Вы ошиблись.

– Я хотел бы оставить сообщение.

– Извините, вы ошиблись. Поищите номер в телефонном справочнике.

Воранский расслабился, сердце стало биться ровнее.

– Я хочу поговорить с «Артуром», – проговорил он на прекрасном английском.

– Извините, но его еще нет.

– Ему было приказано ждать моего звонка, – резко сказал он. – Почему такие изменения?

– Простите, а кто это говорит?

– «Браун», – рявкнул он, назвав свою кличку.

Он отчасти успокоился, почувствовав, что голос на другом конце провода тут же зазвучал с почтением:

– А, мистер Браун, добро пожаловать снова в Гонконг. «Артур» звонил и приказал ждать вашего звонка. От его имени приветствую вас и сообщаю, что для завтрашней встречи все готово.

– Когда он должен быть?

– С минуты на минуту, сэр.

Воранский выругался про себя, потому что в течение часа должен был доложить на корабль. Он не любил отклонений в плане.

– Очень хорошо, – сказал он. – Передайте, чтобы он позвонил мне в 32. – Это был код конспиративной квартиры в Синклер-тауэрс. – Американец уже прибыл?

– Да.

– Хорошо. Он не один?

– Да.

– Хорошо. И что?

– «Артур» больше ничего не говорил.

– Вы уже с ней встречались?

– Нет.

– А «Артур»?

– Не знаю.

– Был ли с кем-нибудь из них контакт?

– Извините, я не знаю. «Артур» не говорил.

– А Тайбань? Что насчет него?

– Все готово.

– Хорошо. Сколько времени вам добираться до 32, если потребуется?

– Минут десять-пятнадцать. Вы хотите, чтобы мы встретили вас там?

– Я решу это позже.

– О, мистер Браун, «Артур» посчитал, что после такого путешествия вам, может быть, захочется побыть в компании. Ее зовут Ко, Морин Ко.

– Очень предусмотрительно с его стороны, очень предусмотрительно.

– Ее номер рядом с телефоном в 32. Вам стоит лишь позвонить, и она явится через полчаса. «Артуру» хотелось знать, будет ли сегодня вечером с вами ваш начальник – на случай, если ему тоже захочется побыть в компании…

– Нет. Он присоединится к нам, как и запланировано, завтра. Но завтра вечером он будет рассчитывать на гостеприимство. До свидания. – Воранский надменно повесил трубку: он в КГБ был человек не последний. В это мгновение дверь в будку распахнулась, и в нее ввалился какой-то китаец. Другой блокировал выход снаружи. – Какого…

Слова умерли у него на губах одновременно с ним самим. Стилет был длинный и тонкий. И вышел очень легко. Китаец отпустил тело, и оно сползло на пол. Какое-то мгновение убийца смотрел на недвижную груду, потом вытер нож о труп и засунул обратно в ножны в рукаве. Он с ухмылкой взглянул на широкоплечего китайца, который по-прежнему загораживал стеклянное окошко в верхней части будки, словно ожидая своей очереди позвонить, потом вставил монету и набрал номер.

После третьего гудка ему вежливо ответили:

– Полицейский участок Цимшацуй, добрый вечер.

Китаец язвительно усмехнулся и грубо осведомился на шанхайском диалекте:

– По-шанхайски говоришь?

На том конце заколебались, потом раздался щелчок, и уже другой голос произнес по-шанхайски:

– Главный сержант Тан-по. Что случилось?

– Сегодня вечером одной советской свинье удалось проскользнуть через эту вашу, ети ее, сеть так же легко, как бычку опростаться, но теперь он уже отправился к предкам. Неужели мы, 14К, должны выполнять за вас всю вашу вонючую работу?

– Какая сове…

– Закрой рот и слушай! Его полный черепашьего дерьма труп найдете в телефонной будке у «Голден ферриз», на коулунской стороне. А ты скажи своим, мать их ети, начальникам, чтобы смотрели за врагами Китая, а не пялились в свои вонючие, ети их, дырки!

Он тут же повесил трубку и выбрался из кабины. На миг он обернулся, плюнул на труп, потом закрыл дверь и вместе с напарником влился в поток пассажиров, направлявшихся к парому на Гонконг.

Они не заметили, что за ними следят. Невысокий коренастый американец, одетый как все туристы, с неизменным фотоаппаратом на шее, стоял, прислонившись к планширу правого борта, прекрасно сливаясь с толпой, и, пока паром полным ходом шел к острову Гонконг, щелкал затвором, направляя объектив то в одну, то в другую сторону. Но, в отличие от остальных туристов, пленка у него была особая, как и объектив и весь фотоаппарат.

– Привет, приятель, – широко улыбнулся подошедший к нему другой турист. – Неплохо проводишь время?

– Точно, – согласился первый. – Гонконг – классное место, а?

– Да, это можно повторять без конца. – Он повернулся, окидывая взглядом открывавшийся вид. – Это тебе не какой-нибудь Миннеаполис.

Первый тоже повернулся, следя боковым зрением за двумя китайцами, и проговорил шепотом:

– У нас проблемы.

Другой турист побледнел.

– Мы потеряли его? Он не мог уйти тем же путем, что и пришел, Том. Я уверен. Я следил за обоими выходами. Я считал, что он у тебя на приколе в будке.

– То, что его прикололи, это точно. Оглянись: в центральном ряду – китаец в белой рубашке и еще один, рядом. Эти два сукиных сына и вырубили его.

– Господи! – Марти Повитц, один из агентов ЦРУ, которым было приказано следить за «Советским Ивановым», осторожно посмотрел на двух китайцев. – Гоминьдан? Националисты? Или коммунисты?

– Не знаю, черт побери. Но труп остался там, в телефонной будке. Где Роузмонт?

– Он у… – Повитц осекся и снова превратился в благодушного туриста, потому что пассажиры стали толпиться ближе к выходу. – Ух ты, глянь вон туда, – громко произнес он, указывая на вершину Пика. Высокие жилые дома и другие здания, разбросанные по всему склону, были ярко освещены, особенно один, очень высокий, самый высокий частный особняк в Гонконге. Весь залитый светом, он сверкал, словно драгоценный камень. – Слушай, тот, кто там живет, должно быть, чувствует себя как на вершине мира, а?

– Вероятно, дом какого-нибудь тайбаня, – вздохнул старший из них двоих, Том Конночи. Он задумчиво закурил, и закружившаяся по спирали спичка канула в темной воде. Потом, за разговором, не таясь, как турист, он сделал снимок дома и как ни в чем не бывало дощелкал пленку, сфотографировав еще несколько раз тех самых китайцев. Перезарядив фотоаппарат, он незаметно передал рулон экспонированной пленки партнеру и сказал, еле шевеля губами: – Позвони Роузмонту сразу, как пристанем. Скажи, что у нас проблемы. А потом займись сегодня вечером проявкой вот этого. Я позвоню, когда эти двое устроятся на ночлег.

– С ума сошел? Не один же ты будешь следить за ними?

– Придется, Марти. Пленка может оказаться важной. Ею мы рисковать не можем.

– Нет.

– Черт возьми, Марти, я – тайбань этой операции.

– Как нам приказано, двое ве…

– Плевать на то, что приказано! – прошипел Конночи. – Твое дело позвонить Роузмонту и не испортить пленку. – Потом громко произнес: – Прекрасный вечер для прогулки под парусом, а?

– Точно.

Он кивнул на сверкающую отблесками света вершину Пика и навел на нее аппарат через сверхмощный видоискатель с телескопическими линзами.

– У тех, кто там живет, никаких проблем, а?

* * *

Данросс и Бартлетт стояли друг перед другом в Долгой галерее у выхода на лестничную площадку. Они были одни.

– Вы заключили сделку с Горнтом? – спросил Данросс.

– Нет, – ответил Бартлетт. – Еще нет. – Он выглядел так же свежо и строго, как и Данросс, и смокинг сидел на нем столь же элегантно.

– Ни вы, ни Кейси?

– Нет.

– Но вы рассматривали возможности?

– Мы делаем бизнес, чтобы делать деньги, Иэн, – как и вы!

– Да. Но есть еще вопросы этики.

– Гонконгской этики?

– Могу ли я спросить, как долго вы имеете дело с Горнтом?

– Около шести месяцев. Вы согласны с нашим сегодняшним предложением?

Данросс старался скрыть усталость. Встречаться с Бартлеттом сегодня не хотелось, но это оказалось необходимым. Он чувствовал на себе взгляды со всех портретов на стенах.

– Вы сказали: во вторник. Я и скажу вам во вторник.

– Тогда, если я до того времени захочу иметь дело с Горнтом или кем-то еще, это мое право. Если вы принимаете наше предложение сейчас, ударим по рукам. Мне сказали, что лучше вас, Благородного Дома, нет, поэтому я предпочел бы иметь дело с вами – при условии, что получу самую высокую цену со всеми необходимыми гарантиями. У меня все в порядке с финансами, у вас – нет. У вас все хорошо с Азией, у меня – нет. Так что нам нужно договориться.

«Да, Иэн. – Бартлетта томило нехорошее предчувствие, и он скрывал это, хотя и был доволен утренним отвлекающим маневром с Горнтом, который так быстро вызвал конфронтацию и заставил противоположную сторону броситься в атаку. – Вы лишь „противная сторона“, пока мы не заключили сделку, если мы вообще ее заключим. Настало ли время для блицкрига?»

Он изучал Данросса весь вечер, очарованный им, и тем, что носилось в воздухе, и всем гонконгским – это было так не похоже на то, с чем он сталкивался раньше. Новые джунгли, новые правила, новые опасности. «И дурак поймет, – угрюмо думал Бартлетт, – что иметь дело и с тем, и с другим – и с Данроссом, и с Горнтом – так же опасно, как оказаться в болоте, где полно гремучих змей. И нет никакого критерия, по которому можно было бы судить об этих двоих. Нужно быть осторожным, как никогда».

Он остро чувствовал напряжение, в котором пребывал Данросс, и взгляды со стен.

«До какой степени я еще могу давить на тебя, Иэн? До какой степени могу рисковать? Потенциальная прибыль будет большой, огромной наградой, но стоит раз ошибиться – и ты слопаешь нас, Кейси и меня. Как человек ты мне по душе, и все же ты „противная сторона“ и тобой правят призраки. О да, думаю, Питер Марлоу прав, хотя и не во всем.

Господи! Эти призраки и такой накал ненависти! Данросс, Горнт, Пенелопа, молодой Струан, Адрион… И Адрион, такая смелая после первого испуга».

Он снова посмотрел в наблюдающие за ним холодные голубые глаза.

«Что бы я предпринял на твоем месте, Иэн? Имея за плечами все твое сумасшедшее наследие, стоя здесь и выглядя таким уверенным?

Не знаю. Но я знаю себя и знаю, что сказал о полях сражений Сунь-цзы: „Выводи противника на бой только в то время и в том месте, которые выберешь сам“. Ну что ж, вот мой выбор: здесь и сейчас».

– Прежде чем мы примем решение, Иэн, скажите, как вы собираетесь оплатить три векселя «Тода шиппинг», по которым срок истекает в сентябре?

– Простите, что вы сказали? – Данросс не верил своим ушам.

– У вас еще нет чартера, а без него ваш банк не будет платить, и это придется сделать вам, не так ли?

– Банк… не вижу никакой проблемы.

– Но я так понимаю, что вы уже перебрали кредитов по своей линии на двадцать процентов. Разве это не означает, что вам придется открывать новую кредитную линию?

– Это не составит труда, если потребуется, – раздраженно буркнул Данросс, и Бартлетт понял, что застал его врасплох.

– Двенадцать миллионов для «Тода» – большая сумма, если сложить ее с другими вашими задолженностями.

– Какими другими задолженностями?

– Предстоящая восьмого сентября выплата взноса на сумму шесть миллионов восемьсот тысяч американских долларов по необеспеченному займу на сумму тридцать миллионов от «Орлин интернэшнл банкинг». На сегодняшний день у вашей компании четыре целых две десятых миллиона сводных убытков в этом году против завышенной и существующей только на бумаге прибыли за прошлый год в семь с половиной. И двенадцать миллионов от потери «Восточного облака» и всех этих контрабандных двигателей.

Лицо Данросса мертвенно побледнело.

– Похоже, вы исключительно хорошо осведомлены.

– Да, вы правы. Как говорил Сунь-цзы, нужно знать все о своих союзниках.

На лбу Данросса запульсировала маленькая жилка.

– Вы хотели сказать: противниках?

– Союзники иногда становятся противниками, Иэн.

– Да. Сунь-цзы также советовал опасаться лазутчиков. Ваш лазутчик может быть лишь одним из семи.

Ответ Бартлетта был таким же резким:

– Зачем мне лазутчик? Такую информацию можно получить от банков. Только и нужно, что копнуть немного. Банк «Тода» – «Иокогама нэшнл оф Джапан», а они связаны с «Орлин» множеством сделок, как и мы, в Штатах.

– Кто бы ни был этот лазутчик, его донесения неверны. «Орлин» перенесут дату выплаты. Они всегда так делали.

– Не стоит быть таким уверенным на сей раз. Я знаю этих ублюдков: стоит им учуять добычу и понять, что можно нажиться, как они живо возьмут тебя за задницу. Не успеешь даже понять, что произошло.

– Нажиться на «Струанз»? – Данросс язвительно рассмеялся. – Ни «Орлин», ни любой другой проклятый Богом банк никогда не сможет – или не захочет разорять нас.

– А что, если он стакнулся с Горнтом?

– Господи Иисусе… – Данросс сделал над собой усилие, чтобы сдержать чувства. – Это правда?

– Спросите у него.

– Спрошу. А пока скажите вы, если что-то знаете!

– У вас полно врагов везде.

– У вас тоже.

– Да. Хорошие мы от этого партнеры или плохие? – Бартлетт пристально посмотрел на Данросса. Потом его взгляд упал на портрет в дальнем углу галереи. Со стены на него смотрел Иэн Данросс – сходство было просто поразительным, – запечатленный на фоне трехмачтового клипера.

– Это… Господи, должно быть, это Дирк, Дирк Струан!

Обернувшись, Данросс взглянул на картину:

– Да.

Бартлетт подошел к ней и стал внимательно разглядывать. Теперь, когда он стоял поближе, было видно, что этот морской волк не Данросс, но тем не менее сходство ошеломляло.

– Жак был прав, – сказал он.

– Нет.

– Он прав. – Бартлетт обернулся, озирая Данросса, словно картину, сравнивая их и так и этак. В конце концов он изрек: – Все дело в глазах и линии челюсти. И в колючем взгляде, который говорит: «Ты лучше не сомневайся: я могу из тебя душу вышибить в любое время, когда захочу».

– Сейчас тоже говорит? – произнес улыбающийся рот.

– Да.

– С кредитной линией – старой или новой – проблем не будет.

– А я думаю, они будут.

– «Виктория» – наш банк: мы самые крупные акционеры.

– Насколько крупные?

– В случае надобности у нас есть другие источники кредита. Но мы получим все, что нужно, от «Вик». И у них достаточно наличности.

– Ваш Ричард Кван так не считает.

Данросс резко повернулся от портрета:

– Почему?

– Он не сказал почему, Иэн. Он вообще ничего не сказал. Но Кейси знает банкиров, и она прочитала это между строк. Именно так, по ее мнению, он и думает. Мне кажется, ее не очень впечатлил и Хэвегилл.

– Что еще она думает? – спросил Данросс после паузы.

– Что нам, возможно, следует работать с Горнтом.

– Флаг вам в руки.

– Может быть, и так. Что насчет Тайбэя? – спросил Бартлетт, не давая Данроссу прийти в себя.

– А что насчет Тайбэя?

– Я по-прежнему приглашен?

– Да-да, конечно. Кстати, вспомнил: с любезного разрешения помощника комиссара полиции вы отпущены под мое поручительство. Армстронг будет поставлен в известность об этом завтра. Вам нужно только подписать обязательство вернуться вместе со мной.

– Благодарю за эту договоренность. Кейси по-прежнему не приглашена?

– Я думал, мы решили этот вопрос сегодня утром.

– Так, спросил на всякий случай. А что насчет моего самолета?

Данросс нахмурился, застигнутый врасплох.

– Думаю, он до сих пор под арестом. Вы хотите лететь в Тайбэй на нем?

– Это было бы удобно, верно? Мы могли бы вернуться, когда нужно.

– Я посмотрю, что удастся сделать. – Данросс наблюдал за ним. – А ваше предложение остается в силе до вторника?

– В силе, как и сказала Кейси. До окончания торгов во вторник.

– До полуночи во вторник, – парировал Данросс.

– Вы всегда торгуетесь на каждом, черт побери, сказанном слове?

– А вы разве нет?

– О’кей, во вторник в полночь. Но как только минет первая минута среды, все задолженности и дружеские отношения теряют силу. – Бартлетт вынужден был давить на Данросса и дальше, чтобы сейчас, а не во вторник вырвать у него контрпредложение, которое он намеревался использовать с Горнтом или против него. – Этот парень из «Блэкс», председатель, как его зовут?

– Комптон Сазерби.

– Ну да, Сазерби. Я говорил с ним после ужина. По его словам, они все поддерживают Горнта. Он уверял также, что у Горнта немало евродолларов на онкольном счете,[111] если они ему когда-нибудь понадобятся. – Бартлетт снова заметил, что информация попала в цель. – Так что я по-прежнему не знаю, как вы собираетесь расплачиваться с «Тода шиппинг».

Данросс ответил не сразу. Он по-прежнему пытался найти выход из лабиринта. Каждый раз он приходил к одному и тому же: шпионом должен быть Гэваллан, де Вилль, Линбар Струан, Филлип Чэнь, Аластэр Струан, Дэвид Мак-Струан или его отец, Колин Данросс. Кое-что из того, что сказал Бартлетт, банки могли знать – но не про убытки этого года. Уж слишком точной была цифра. Как гром среди ясного неба. И «завышенная и существующая только на бумаге прибыль».

Он смотрел на американца и гадал, какой еще конфиденциальной информацией располагает этот человек, чувствуя, что западня захлопывается и не остается пространства для маневра, и все же понимая, что слишком много уступать нельзя, потому что можно потерять все.

«Что делать?»

Он посмотрел на портрет Дирка Струана: искривленные в полуулыбке губы и взгляд говорили: «Рискни, парень, где твое мужество?»

«Прекрасно».

– Насчет «Струанз» не беспокойтесь. Если решите присоединиться к нам, я хочу контракт на два года. В будущем году тоже двадцать миллионов, – сказал он, идя ва-банк. – Семь я хотел бы получить по подписании контракта.

Бартлетт постарался ничем не выказать радость.

– Контракт на два года – согласен. Что касается движения наличности, Кейси предложила два миллиона сразу и потом по полтора в месяц с выплатой первого числа каждого месяца. По словам Гэваллана, это было бы приемлемо.

– Нет, неприемлемо. Я хочу семь сразу, а остальное помесячно.

– Если я соглашаюсь с этим, в качестве гарантии в текущем году мне нужен титул на право собственности на ваши новые суда от «Тода».

– На кой черт вам эти гарантии? – огрызнулся Данросс. – Весь смысл сделки в том, что мы становимся партнерами, партнерами на безбрежных просторах Азии.

– Да. Но наши семь миллионов покрывают ваши сентябрьские платежи «Тода шиппинг», снимают вас с крючка «Орлин», а мы взамен не получаем ничего.

– Но почему я должен идти на какие-то уступки? Я могу тут же дисконтировать[112] ваш контракт и без труда получить предоставляемый вами аванс на сумму от восемнадцати до двадцати миллионов.

«Да, ты можешь, – думал Бартлетт. – Когда будет подписан контракт. А до этого у тебя нет ничего».

– Я согласен изменить сумму аванса, Иэн. Но взамен на что? – Он как бы между прочим взглянул на висевшую напротив картину, но не увидел ее, потому что всеми чувствами сосредоточился на Данроссе, понимая, что они уже входят в клинч. Титул на огромные балкеры, построенные «Тода», покрыли бы все риски «Пар-Кон», что бы ни предпринял Данросс.

– Не забывайте, – добавил он, – что вами уже подписан документ, по которому двадцать один процент контролируемых «Струанз» акций банка «Виктория» являются дополнительным обеспечением вашей задолженности этому банку. Если у вас не получится с платежом «Тода» или «Орлин», ваш старый приятель Хэвегилл выдернет из-под вас ковер. Я бы так и сделал.

Данросс понял, что проиграл. Если Бартлетт знает, каким пакетом акций «Виктории» на самом деле располагает Благородный Дом совместно с домом Чэнь, трудно даже предположить, какие еще рычаги давления на него держит в руках американец.

– Хорошо, – сдался он. – Я предоставлю вам право собственности на мои суда на три месяца при условии: первое, что это останется между нами двоими; второе, наши контракты будут подписаны через семь дней начиная с сегодняшнего; третье, вы соглашаетесь на предложенное мной движение наличности. И последнее: вы гарантируете, что никто ничего не узнает, пока я не объявлю об этом.

– Когда вы хотите это сделать?

– В один из дней между пятницей и понедельником.

– Я хотел бы знать заранее, – отрезал Бартлетт.

– Конечно узнаете. За двадцать четыре часа.

– Я хочу титул на суда на шесть месяцев, контракты через десять дней.

– Нет.

– Тогда сделки не будет.

– Очень хорошо, – тут же заявил Данросс. – Значит, говорить больше не о чем. – Он повернулся и спокойно направился к лестнице.

Бартлетт был ошеломлен таким неожиданным завершением переговоров.

– Подождите! – окликнул он с замирающим сердцем.

Данросс остановился и обратил к нему лицо, как ни в чем не бывало опершись одной рукой на перила.

Бартлетт угрюмо пытался разгадать игру Данросса, а внутри все тревожно переворачивалось. В глазах тайбаня он прочел решение стоять до конца.

– Хорошо, титул до первого января – это четыре с лишним месяца. Все останется между вами, мной и Кейси. Контракты в следующий вторник – это даст мне возможность вызвать сюда моих налоговиков. Движение наличности, как вы предложили, при условии, что… Когда мы завтра встречаемся?

– Договаривались на десять. Можно перенести на одиннадцать.

– Хорошо. Тогда договорились, и договоренность будет подтверждена завтра в одиннадцать.

– Нет. Больше этого времени вам не нужно. Мне, может, и потребовалось бы, а вам нет. – Снова та же многозначительная улыбочка. – Да или нет?

Бартлетт медлил, хотя все инстинкты говорили: «Заключай сделку сейчас же! Протягивай руку и заключай. Ты уже получил все, что хотел». Да, но как же Кейси?

– Это сделка Кейси. Она может заключать сделки на сумму до двадцати миллионов. Вы не против того, чтобы заключить сделку с ней?

– При заключении сделки тайбань всегда имеет дело с тайбанем, это старый китайский обычай. Тайбань «Пар-Кон» она?

– Нет. – В голосе Бартлетта не было ни тени эмоций. – Я.

– Прекрасно. – Данросс вернулся и протянул руку, бросая вызов, играя с ним, читая его мысли. – Тогда по рукам?

Бартлетт посмотрел на руку, потом в эти холодные голубые глаза. Сердце тяжело колотилось.

– По рукам, но я хочу, чтобы сделку с вами заключила она.

Рука Данросса упала.

– Еще раз спрашиваю: кто тайбань «Пар-Кон»?

Бартлетт смотрел на него спокойно.

– Обещание есть обещание, Иэн. Для нее это важно, и я обещал, что сделки до двадцати миллионов заключает она.

Увидев, что Данросс уже поворачивается, он твердо заявил:

– Иэн, если мне придется выбирать между сделкой и Кейси, моим обещанием Кейси, то ни о чем не может быть и речи. Ни о чем. Я счел бы за че… – Он осекся.

Оба рывком повернули головы назад, потревоженные слабым возгласом, который издал кто-то подслушивавший их разговор из темного дальнего угла галереи, заставленного диванами с высокими спинками и высокими стульями с подголовниками. Данросс в одно мгновение развернулся и бесшумно, по-кошачьи ринулся туда, готовый напасть на врага. Реакция Бартлетта была почти такой же мгновенной. Он поспешил на помощь.

У обитого зеленым бархатом дивана Данросс остановился. И вздохнул. Никто их не подслушивал. Это была его тринадцатилетняя дочка Гленна. Ангелочек в мятом вечернем платье и с тонкой ниткой жемчуга на шее, она крепко спала, поджав руки и ноги, как молоденькая кобылка.

У Бартлетта аж сердце зашлось, и он прошептал:

– Господи, минутку… Слушайте, какая прелесть, просто нераспустившийся бутончик!

– У вас есть дети?

– Мальчик и две девочки. Бретту шестнадцать, Дженни четырнадцать, а Мэри тринадцать. Жаль вот, вижусь с ними очень редко. – Отдышавшись, Бартлетт тихо продолжал: – Они сейчас на Восточном побережье. Боюсь, что ко мне они не очень хорошо относятся. Их мать… мы, мы развелись семь лет назад. Она снова вышла замуж, но… – Бартлетт пожал плечами, потом взглянул на ребенка. – Просто куколка! Везет вам.

Данросс наклонился и осторожно взял дочку на руки. Она даже не шевельнулась, только прижалась к нему поудобнее, довольная. Он задумчиво посмотрел на американца.

– Приходите сюда с Кейси через десять минут. Я выполню вашу просьбу – хотя я абсолютно против этого, – потому что хочу, чтобы вы сдержали свое обещание. – Уверенным шагом он пошел прочь и исчез в восточном крыле, где была спальня Гленны.

Через какое-то время Бартлетт поднял взгляд на портрет Дирка Струана.

– Пошел ты, – пробормотал он, чувствуя, что Данросс каким-то образом перехитрил его. Потом ухмыльнулся: – А-а, подумаешь, черт возьми! Твой парень молодец, старина Дирк!

Он направился к лестнице. В полуспрятанном алькове его внимание привлек неосвещенный портрет. Он остановился. На картине был изображен старый морской капитан с седой бородой и крючковатым носом, одноглазый и высокомерный, лицо в шрамах, на столе рядом с ним лежала плетка.

Бартлетт замер, увидев, что холст исполосован крест-накрест ударами короткого ножа, который был всажен прямо в сердце человека на картине и пригвоздил ее к стене.

* * *

Кейси не отрываясь смотрела на нож, хоть и старалась скрыть потрясение. В галерее больше никого не было, и она беспокойно ждала. Снизу доносилась танцевальная музыка в стиле «ритм энд блюз». Легкий ветерок тронул занавески и локон ее волос. Было слышно, как пищит комар.

– Это Тайлер Брок.

Кейси в испуге резко обернулась. На нее смотрел Данросс.

– Ох, я и не слышала, как вы вернулись.

– Прошу прощения, не хотел вас напугать.

– О, ничего.

Она снова взглянула на картину.

– Нам о нем рассказывал Питер Марлоу.

– Он много знает о Гонконге, но далеко не все, и не вся его информация точна. Кое-что абсолютно не соответствует действительности.

Она помолчала.

– Это… это похоже на мелодраму – оставить так нож, верно?

– Это сделала «Карга» Струан. И приказала, чтобы все так и оставалось.

– Почему?

– Ей так нравилось. Она была тайбанем.

– Серьезно, почему?

– Я серьезно. – Данросс пожал плечами. – Она ненавидела отца и хотела оставить напоминание о нашем наследстве.

Кейси нахмурилась, потом указала на портрет на противоположной стене:

– Это она?

– Да. Портрет написан сразу после ее свадьбы. – Стройной девушке на картине было лет семнадцать: бледно-голубые глаза, светлые волосы. Бальное платье с глубоким декольте, осиная талия, наливающаяся грудь, изысканное зеленое ожерелье на шее.

Какое-то время они стояли, разглядывая картину. На медной табличке внизу резной золоченой рамы имени не было, только годы – 1824–1917.

– Обыкновенное лицо, – заметила Кейси. – Красивое, но ничего особенного. Вот только губы… Тонкие, плотно и неодобрительно поджатые – и строгие. В них столько силы. Художник хорошо это передал. Квэнс?

– Нет. Мы не знаем, кто написал картину. Это был ее любимый портрет, если верить преданиям. В пентхаусе в «Струанз» есть ее портрет работы Квэнса, написанный примерно в то же время. Он совсем другой и все-таки очень похожий.

– А позже с нее писали портреты?

– Три раза. Она уничтожила все три, как только они были закончены.

– А есть ли ее фотографии?

– Насколько мне известно, нет. Она терпеть не могла фотоаппараты и не хотела иметь ни одного в доме. – Данросс засмеялся, и Кейси увидела, что он устал. – Однажды, перед самой Первой мировой войной, ее снял репортер из «Чайна гардиан». Не прошло и часа, как в редакцию нагрянула команда вооруженных моряков с одного из наших торговых кораблей. Парни получили от «Карги» приказ сжечь там все, если она не получит негатив и все отпечатки и если главный редактор не пообещает «прекратить противоправные деяния и больше ее не беспокоить». Он пообещал.

– Но ведь нельзя же совершить такое безнаказанно?

– Нельзя – если ты не тайбань Благородного Дома. Кроме того, все знали, что «Карга» Струан не любит сниматься, а этот наглый молодчик нарушил негласный запрет. Подобно китайцам, «Карга» верила, что каждый раз, когда тебя снимают, ты теряешь частицу души.

Кейси долго разглядывала ожерелье.

– Это яшма? – спросила она.

– Изумруды.

Она даже рот раскрыла.

– Оно, должно быть, стоило целое состояние.

– Ей завещал это ожерелье Дирк Струан. С условием, чтобы оно никогда не покидало пределов Азии. – Оно должно было стать «коронной драгоценностью» Благородного Дома, которую вправе носить только жена тайбаня. Фамильной реликвией, передаваемой от одной дамы другой. – Он улыбнулся странной улыбкой. – «Карга» Струан не расставалась с ожерельем до конца дней своих, а когда умирала, приказала сжечь его вместе с собой.

– Господи! И его сожгли?

– Да.

– Какое расточительство!

Данросс снова посмотрел на портрет.

– Нет, – возразил он уже другим голосом. – При ней компания «Струанз» была Благородным Домом Азии почти семьдесят пять лет. Она была Тайбанем, настоящим тайбанем, хотя этот титул носили другие. «Карга» Струан побеждала врагов и с честью выходила из катастроф, она исполнила волю Дирка и разорила Броков, и делала все, что было нужно. И что в сравнении с этим красивая безделушка, которая, вероятно, вообще ничего не стоила? Скорее всего, ее стащили из сокровищницы какого-нибудь мандарина, который стянул ожерелье у другого чванливого деспота, чьи крестьяне заплатили за камни своим потом.

Кейси наблюдала, как он, неотрывно всматриваясь в лицо на холсте, почти перешел в иное измерение.

– Я лишь надеюсь, что у меня получится не хуже, – пробормотал Данросс, и Кейси показалось, что слова эти адресованы девушке с картины.

Ее взгляд скользнул поверх Данросса на портрет Дирка Струана, и она опять отметила поразительное сходство. Фамильные черты просматривались во всех десяти больших портретах, которые увековечили облик девяти мужчин и одной девушки и были развешаны по стенам между пейзажами Гонконга, Шанхая и Тяньцзиня[113] и множеством марин, запечатлевших элегантные струановские клиперы и какие-то другие торговые суда. Под портретом каждого тайбаня имелась медная табличка с именем и годами жизни: «Дирк Данросс, 4-й тайбань, 1852–1894, погиб в Индийском океане вместе со всей командой „Закатного облака“», «Сэр Лохлин Струан, 3-й тайбань, 1841–1915», «Аластэр Струан, 9-й тайбань, 1900», «Дирк Струан, 1797–1841», «Росс Лечи Струан, 6-й тайбань, 1887–1915, капитан Королевского шотландского полка, убит в бою под Ипром»…

– Сколько истории, – вздохнула она, подумав, что пора вернуть хозяина к реальности.

– Да-да, конечно. – Он смотрел уже на нее.

– Вы десятый тайбань?

– Да.

– А ваш портрет уже написан?

– Нет.

– Вам придется это сделать, верно?

– Да, со временем. Торопиться некуда.

– Как вы стали тайбанем, Иэн?

– Нужно, чтобы тебя выбрал предыдущий тайбань. Это его право.

– А вы избрали преемника?

– Нет, – сказал он, но Кейси не поверила. «Впрочем, с какой стати он должен с тобой откровенничать? – спросила она себя. – И почему ты задаешь столько вопросов?»

Она отвернулась, и ее внимание привлек небольшой портрет.

– Кто это? – оживилась она, пораженная загадочным взглядом и язвительной улыбкой малорослого уродца с горбом. – Он тоже был тайбанем?

– Нет. Это Страйд Орлов, главный капитан Дирка. После гибели Дирка во время невиданной мощи тайфуна тайбанем стал Кулум, а Страйд Орлов возглавил флот компании. Легенда гласит, что он был великим моряком.

Кейси помолчала.

– Прошу прощения, но в нем есть что-то такое, от чего мурашки по коже бегут. – Из-за пояса у Орлова торчали пистолеты, сзади виднелся клипер. – Его лицо наводит страх.

– Он на всех так действовал. Кроме Тайбаня и «Карги» Струан. Говорят, даже Кулум ненавидел его. – Данросс обернулся, изучающе глядя на нее, и она почувствовала, как глубоко проникает этот взгляд. От него по телу разливалось тепло и в то же время делалось не по себе.

– Почему он ей нравился? – спросила Кейси.

– Рассказывают, что сразу после великого тайфуна, когда все в Гонконге только приходили в себя, в том числе и Кулум, «Дьявол» Тайлер начал прибирать Благородный Дом к рукам. Командовал, распоряжался, третировал Кулума и Тесс, как детей… Он отослал Тесс на свой корабль, «Белую ведьму», и приказал Кулуму явиться на борт к закату солнца, а не то будет плохо. Тайлер считал, что Благородный Дом теперь носит название «Брок-Струан», а он – Тайбань! Так или иначе… Никто не знает, почему и как Кулум набрался храбрости. Боже мой, Кулуму тогда был всего двадцать один год, а Тесс шестнадцать! Так или иначе, Кулум приказал Орлову проникнуть на борт «Белой ведьмы» и доставить его, Кулума, жену на берег. Орлов немедля отправился туда, один. Тайлер в это время был еще на берегу. Орлов привез Тесс обратно, оставив за спиной одного убитого и еще полдюжины с пробитыми головами и сломанными конечностями. – Данросс смотрел на Кейси, и на его лице играла та же насмешливая и пугающая, дьявольская улыбка. – Говорят, с тех пор Тесс – будущая «Карга» Струан – любила его. Орлов служил нашему флоту, пока не исчез. Несмотря на уродливую внешность, он был прекрасный человек и великий моряк.

– Исчез? Он погиб в море?

– Нет. «Карга» Струан уверяла, что он однажды сошел на берег в Сингапуре и не вернулся. Орлов постоянно грозился уехать домой, в Норвегию. Так что, возможно, он вернулся на родину. А может, получил нож в спину. Кто знает? В Азии всякое случается, хотя «Карга» Струан божилась, что ни одному мужчине с Орловым не справиться и что здесь, должно быть, не обошлось без женщины. Ему мог устроить засаду и Тайлер. Кто знает?

Глаза Кейси неотвратимо возвращались к Тайлеру Броку. Завораживало и его лицо, и нож, и вся его история.

– Почему она так поступила с портретом отца?

– Когда-нибудь расскажу, но не сегодня. Скажу лишь, что она вколотила нож в стену крикетной битой моего деда и прокляла перед Богом и дьяволом любого, кто вынет ее нож из ее стены. – Данросс улыбнулся. Кейси снова заметила в нем чрезвычайную усталость и обрадовалась этому, потому что сама порядком утомилась и не хотела допустить ошибку. Он протянул руку. – Мы должны ударить по рукам.

– Нет, – спокойно произнесла Кейси, обрадовавшись возможности начать разговор. – Извините, я вынуждена отказаться.

Его улыбка испарилась.

– Что?

– Да. Линк рассказал о предложенных вами изменениях. Это сделка на два года, сумма увеличивается, поэтому я ее заключить не могу.

– Вот как?

– Нет, не могу, – продолжала она тем же ровным, но приятным тоном. – Извините, мой лимит – двадцать миллионов, так что вам придется заключать сделку с Линком. Он ждет в баре.

На мгновение в его глазах мелькнуло понимание.

«И облегчение», – подумала она.

Он снова стал спокоен.

– И сейчас ждет? – мягко спросил Данросс, наблюдая за ней.

– Да. – По всему телу прокатилась жаркая волна, щеки вспыхнули и, наверное, залились краской.

– Значит, мы не можем ударить по рукам, вы и я. Это должен быть Линк Бартлетт?

Ей пришлось приложить усилие, чтобы не отвести взгляд.

– Тайбань должен иметь дело с тайбанем.

– Это основное правило даже в Америке? – Голос мягкий и нежный.

– Да.

– Это ваша идея или его?

– Разве это имеет значение?

– Очень большое.

– Если я скажу, что Линка, он теряет лицо. Если скажу, что моя, тоже, хотя чуть по-другому.

Слегка тряхнув головой, Данросс улыбнулся. И тепло этой улыбки отозвалось в Кейси новой жаркой волной. Она держала себя в руках, но все же чувствовала, что не может остаться равнодушной к его подлинной мужественности.

– Мы все должны заботиться о достоинстве, так или иначе, верно?

Она не ответила, а лишь отвела глаза в сторону, чтобы выиграть время, и ее взгляд упал на портрет девушки.

«Как же это: такая красавица, а для всех стала Каргой? – размышляла она. – Как должно быть противно, когда лицо и тело стареют, а душой ты молода, сильна и крепка по-прежнему… Как это несправедливо… Неужели и меня когда-нибудь назовут Каргой Чолок? Или старой лесбиянкой Чолок, если останусь незамужней? Одна в мире бизнеса, в мире мужчин. Все так же буду работать ради того же, к чему стремятся они. Ради утверждения своего „я“, ради власти и денег. И что, меня все так же будут ненавидеть? Ненавидеть за то, что я управляюсь не хуже, а может, даже лучше их? А-а, наплевать! Главное, чтобы мы победили, Линк и я. Так что буду играть роль, которую сама сегодня выбрала. И спасибо этой французской даме за совет. Как это говорил папа? Ах да! „Не забывай, дитя мое, не забывай, что совет, хороший совет, нередко получаешь там, где не ждешь и когда не ждешь“. Да, – думала довольная Кейси, – если бы не напоминание Сюзанны о том, как женщине следует действовать в этом мужском мире, Иэн, я не заикнулась бы о спасении лица. Но не нужно это воспринимать неверно, Иэн Струан Данросс. Это моя сделка, и в этом я – тайбань „Пар-Кон“».

Кейси почувствовала неуместное возбуждение, по телу прокатилась еще одна горячая волна. Никогда прежде она не задумывалась над тем, каково ее положение в «Пар-Кон». «Да, – подумала она с удовлетворением, – так оно и есть».

Окинув девушку на портрете критическим взглядом, Кейси поняла, сколь слепа была прежде. И как это она сразу не разглядела: эта девушка особенная. Не была ли она уже тогда Тайбанем, в зародыше?

– Вы очень великодушны, – прервали ее размышления слова Данросса.

– Нет, – тут же ответила она, готовая к этому, и посмотрела на него. «По правде говоря, тайбань, никакая я не великодушная. А веду себя сдержанно, мило и кротко, чтобы вы чувствовали себя раскованно». Но ничего этого она не сказала, а только опустила глаза и прошептала с точно рассчитанной мягкостью: – Это вы великодушны.

Он взял ее руку, наклонился и поцеловал со старомодной галантностью.

Ее это так взволновало, что она постаралась скрыть свои чувства. Никто и никогда не целовал ей руки. И, несмотря на решимость, она была тронута.

– Ах, Сирануш, – произнес он с наигранной торжественностью. – Если вам потребуется защитник, посылайте за мной. – И тут же ухмыльнулся: – У меня, вероятно, получится черт знает что, ну да ладно.

Она засмеялась, и напряжения как не бывало. Он ей очень нравился.

– Сделка ваша.

Он непринужденно обнял ее рукой за талию и нежно увлек к лестнице. Прикосновения его были приятны. «Слишком приятны, – подумала она. – Это не мальчик. Будь осторожна».

Глава 17

23:58

«Роллс-ройс» Филлипа Чэня, взвизгнув тормозами, остановился на дорожке перед домом. Филлип выбрался с заднего сиденья, весь красный от ярости, за ним нервно выскочила Диана. Было темно, далеко внизу мерцали огни жилых кварталов и гавани.

– Ворота на задвижку и в дом! – отрывисто приказал Филлип нервничающему шоферу и торопливо направился к парадному входу. – Поспеши, Диана, – раздраженно сказал он, вставляя ключ в замочную скважину.

– Филлип, что с тобой, в конце концов? Почему ты молчишь? Что…

– Замолчи! – заорал он, вне себя, и она, пораженная, даже остановилась. – Молчи и делай, что тебе говорят! – Он рывком открыл дверь. – Позови сюда слуг!

– Но Фи…

– А Сунь! А Так!

Из кухни торопливо приковыляли две всклокоченные, заспанные ама. Служанки уставились на хозяина, разинув рот, напуганные его небывалой яростью.

– Да, Батюшка? Да, Матушка? – хором заговорили они на кантонском. – Что, во имя всех богов, про…

– Придержите языки! – взревел Филлип Чэнь. Шея у него побагровела, лицо раскраснелось еще больше. – Отправляйтесь все вот в ту комнату и оставайтесь там, пока не скажу всем выйти! – Он распахнул дверь. Это была столовая, окна ее выходили на север, на дорогу. – Всем оставаться здесь, пока не скажу. Если кто-нибудь пошевелится или выглянет в окно до того, как я вернусь, я… Я прикажу своим друзьям… Каждой к ногам камень – и в воду!

Ама запричитали было, но поспешили выполнить приказание. Как и Диана. И Филлип захлопнул за ними дверь.

– Да перестаньте вы! – проскрежетала Диана Чэнь, а потом сильно ущипнула одну из ама за щеку. Старуха перестала голосить и застыла, выкатив глаза:

– Что это нашло на всех? Что нашло на Батюшку? О-хо-хо, гнев его простирается до самой Явы… о-хо-хо…

– Замолчи, А Так! – обмахнулась веером Диана.

Она была в бешенстве и вся кипела. «Что, во имя всех богов, нашло на него? Неужели он не доверяет мне – мне, своей единственной верной жене, самому важному человеку в его жизни? Я всю жизнь… И сорваться так внезапно с приема у тайбаня. А ведь все шло хорошо. О нас говорил весь Гонконг. И все восхищались моим дорогим Кевином, заискивали перед ним. Теперь уже он точно новый наследник дома Чэнь, потому что никто не отрицает: Джон Чэнь, скорее всего, умер от болевого шока, когда ему отрезали ухо. Любой бы умер! Я бы точно умерла».

Она содрогнулась, явственно ощутив, будто ей, похищенной, отрезают ухо. Как в сегодняшнем сне. Легла днем подремать, а проснулась в холодном поту.

– Айийя, – пробормотала она, ни к кому не обращаясь. – Неужели он сошел с ума?

– Да, Матушка, – уверенно сказал водитель. – Думаю, так и есть. Это все из-за похищения. Никогда не видел Батюшку таким за все годы мо…

– Кто тебя спрашивает? – взвизгнула Диана. – Все ты виноват! Не оставлял бы беднягу Джона у сладкоречивых девок, привез бы домой, и ничего бы не случилось!

Обе ама захныкали, умоляя не гневаться, и она тут же обратила свою злобу на них:

– И вы обе хороши! Никакой пользы от слуг в этом доме: ну просто ложись и помирай. Вот погодите, возьмусь за вас – живо обделаетесь со страху. Вы хоть спросили, не нужно ли мне чего? Какого-нибудь снадобья, аспирина? Или чаю? Или холодное полотенце?

– Матушка, я могу приготовить чай. Но, может, выпьете немного бренди? – указала на лакированный буфет ама в надежде умаслить хозяйку.

– Что? А, очень хорошо. Да-да, А Так.

Старуха тут же заковыляла к буфету, открыла его, достала коньяк, до которого, как она знала, была охоча госпожа, и налила рюмку.

– Бедная Матушка, чтобы Батюшка так гневался! Ужасно! Что на него нашло? И почему он запретил нам выглядывать из окна?

«Потому что не хочет, чтобы вы, дерьмо черепашье, ворюги, видели, как он откапывает в саду свой секретный сейф, – думала Диана. – Чтобы даже я видела». Она мрачно улыбнулась про себя, попивая чудесный, мягкий напиток и понемногу успокаиваясь, потому что знала, где зарыт стальной ящик. С ее стороны это был верный шаг – тайком подсмотреть, как муж закапывает сейф. На тот случай, если, упаси Боже, боги заберут его с земли до того, как он расскажет ей, где находится потайное место. Это был ее долг – нарушить данное ему обещание и проследить за ним той ночью, во время японской оккупации, когда он мудро собрал все ценности и спрятал их.

Что сейчас хранится в ящике, она не знала. Ей было все равно. Филлип открывал и закрывал его много раз, всегда тайно. Ей было все равно, пока она знала, где ее муж, в каких банках он арендует депозитные ячейки и где держит ключи от них, на всякий случай.

«В конце концов, – уверенно рассуждала она, – если он умрет, без меня дом Чэнь просто рухнет».

– Перестань причитать, А Сунь! – Она встала и задернула длинные шторы. На улице было темно, ничего не разглядишь в саду, кроме дорожки, высоких стальных ворот и дороги за ними.

– Еще налить, Матушка? – спросила старая ама.

– Спасибо, масляный роток, – ласково ответила Диана: гнев уже отступил перед разливающимся внутри хмельным теплом. – А потом можешь помассировать мне шею. У меня болит голова. А вы двое сядьте, придержите языки, и чтобы ни звука, пока не придет Батюшка!

* * *

Филлип Чэнь торопливо шагал по садовой дорожке. В одной руке у него был фонарик, в другой – лопата. Дорожка вилась вниз через ухоженный сад, который за поворотом переходил в заросли деревьев и кустарников. На миг Филлип остановился, определяясь, потом нашел место, которое искал. Помедлив, он оглянулся, хотя и знал, что теперь увидеть его из дома никак нельзя. Убедился, что следить за ним невозможно, и включил фонарик. Пошарив в траве, луч света остановился у подножия дерева. Место вроде бы нетронуто. Он осторожно отодвинул в сторону дерн. Земля под ним была потревожена, и старик грязно выругался:

– Ох, свинья… мой собственный сын!

С трудом собравшись, Филлип стал копать. Земля была мягкой.

Все время после отъезда с вечеринки он пытался вспомнить, когда точно в последний раз выкапывал сейф. Теперь Филлип уверился, что это было весной, когда ему понадобились купчие на ряд лачуг в районе Ваньчай, которые он продал Дональду Мак-Брайду для одного из его больших новых проектов в пятьдесят раз дороже их цены.

– Где был тогда Джон? – пробормотал он. – Был ли он в доме?

Копая, Филлип старался вспомнить, но ничего не получалось. Он знал, что сам никогда не стал бы выкапывать сейф, если это было опасно или в доме были посторонние, и что всегда действовал осмотрительно. «Но Джон? Мне бы и в голову не пришло… Должно быть, Джон следил за мной».

Лопата ударилась о металл. Осторожно очистив поверхность сейфа от земли, он поднял защитную материю и открыл тугой замок. Петли крышки были хорошо смазаны. Трясущейся рукой он направил луч фонарика внутрь сейфа. Все документы, купчие и тайные балансовые ведомости, казалось, были в порядке, их никто не трогал, но он знал, что бумаги, должно быть, вынимали и читали – копировали или выучивали наизусть. Кое-какая информация из банковской ячейки сына могла попасть в нее только отсюда.

Все коробочки с драгоценностями, большие и маленькие, были на месте. Нервно дрожа, он схватил ту, что искал, и открыл. Половинка монеты исчезла. Исчез и документ с прилагавшимся к ней объяснением.

По щекам Филлипа покатились слезы ярости. Сердце колотилось, он вдыхал запах сырой земли и знал, что, будь его сын здесь, он с наслаждением задушил бы его собственными руками.

– Ох, мой сын, мой сын… пусть падет на тебя проклятье всех богов!

Колени подгибались. Шатаясь, он присел на камень и попытался собраться с мыслями. В ушах звучали слова отца, который предупреждал на смертном одре: «Не потеряй эту монету, сын мой! Это залог нашего выживания, орудие нашей власти над Благородным Домом».

Именно тогда, в 1937 году, он впервые узнал тайну из тайн дома Чэнь: ставший компрадором становился одним из лидеров Хунмэнь[114] в Гонконге. Эта великая тайная триада, изначально сформированная, чтобы возглавить восстание китайцев против ненавистных маньчжурских правителей, при Сунь Ятсене превратилась в 14К.[115] Компрадор выступал главным легальным связующим звеном между китайской иерархией на Острове[116] и наследниками 14К на материке. Благодаря Чэнь-цзе Жэнь Ину, известному как Жэнь-гуа, легендарному главному торговцу гунхана,[117] которому была пожалована императорская монополия на всю торговлю с иными странами, дом Чэнь оказался навечно связан с Благородным Домом и узами собственности, и кровными узами.

«Слушай внимательно, сын мой, – шептал умирающий. – Тайбань, мой прадед Дирк Струан, равно как и Благородный Дом, – творение Жэнь-гуа. Жэнь-гуа выпестовал, сформировал и его, и Дирка Струана. У Тайбаня было две наложницы. Первая – это Кай-сун, одна из дочерей Жэнь-гуа от пятой жены. Их сыном стал Гордон Чэнь, мой отец, твой дед. С Чжун Жэнь Мэй-мэй, своей второй наложницей, Тайбань прожил шесть лет и тайно женился на ней незадолго до великого тайфуна, убившего их обоих. Ей шел тогда двадцать первый год. Очень умную, любимую внучку Жэнь-гуа, ее продали Тайбаню в семнадцать лет. Она должна была научить его цивилизованным манерам так, чтобы он и не догадался, что его обучают. От них пошли Дункан и Кейт, которые взяли фамилию Чжун и воспитывались в доме моего отца. Отец отдал Кейт замуж за шанхайского торговца с Китаем по имени Питер Гэваллан. Эндрю Гэваллан тоже наш родственник, хоть и не знает об этом… Ничего, все семейные древа в сейфе. Их так много. Мы все в родственных отношениях – семьи У, Кван, Сун, Гао, Квок, Энг – все старые семьи. Пользуйся этими знаниями с осторожностью. Вот ключ от сейфа.

Еще один секрет, Филлип, сын мой. Наша линия идет от второй жены моего отца. Отец женился на ней, когда ему было пятьдесят три, а ей – шестнадцать. Она – дочь Джона Юаня, незаконного сына великого американского трейдера Джеффа Купера и одной евразийской дамы, Изабель Яо. Изабель Яо – и это хранилось в страшном секрете – евразийка, дочь Робба Струана, сводного брата Тайбаня и сооснователя Благородного Дома, так что в наших жилах кровь обеих ветвей Струанов. Аластэр Струан – наш родственник, и Колин Струан – тоже. Мак-Струаны – нет: их историю найдешь в дневниках деда. Сын мой, английские и шотландские варвары пришли в Китай, но никогда не женились на тех, кого обожали, и в большинстве случаев оставляли их, когда возвращались на свой серый остров туманов, дождей и затянутого тучами неба. Господи, как я ненавижу английскую погоду и как мне противно прошлое!

Да, Филлип, мы – евразийцы, мы ни на той, ни на другой стороне. Я так и не смог примириться с этим. Это наше проклятие и наш крест, но от всех нас зависит, сделаем ли мы это своим благословением. Я передаю тебе наш дом богатым и сильным, как и хотел Жэнь-гуа. Сделай то же для своего сына и позаботься, чтобы он сделал то же для своего. Жэнь-гуа в каком-то смысле родил нас, дал богатство, тайное знание, непрерывность и власть – он дал нам одну из монет. Вот, Филлип, прочитай об этой монете».

На старинном свитке превосходным каллиграфическим почерком было написано:

В сей девятнадцатый день второго месяца года 1841 по варварскому исчислению я, Чэнь-цзе Жэнь Ин из Кантона, Главный Торговец гунхана, предоставил взаймы Зеленоглазому Дьяволу, тайбаню Благородного Дома, главному пирату всех заморских дьяволов, которые вели войну против Небесного Царства и украли наш остров Гонконг, сорок лаков серебра, один миллион фунтов стерлингов на их деньги, и с помощью этих слитков спас его от поглощения Одноглазым, его главным врагом и соперником. Взамен Тайбань жалует нам особые привилегии в торговле на следующие двадцать лет, обещает, что один человек из дома Чэнь всегда будет компрадором Благородного Дома, и клянется, что он или его потомки вернут все долги и долг монет. Этих монет четыре. Монеты разломаны пополам. Я передал Тайбаню четыре половинки. Он поклялся, что, когда бы к нему или к одному из последующих тайбаней ни обратились с любой просьбой, представив одну из других половинок, просьба эта будет выполнена, даже если выйдет за рамки их или нашего закона.

Одну половинку монеты я оставляю себе; другую передаю военачальнику У Фанчою, моему родственнику; третью получит мой внук Гордон Чэнь; а о последнем получателе умолчу. Помните, те, кто будет читать это в будущем: не используйте половинку монеты по пустякам, потому что тайбань Благородного Дома обязан пожаловать все, что угодно, – но только один раз. И не забывайте, что, хотя и сам Зеленоглазый Дьявол, и его потомки выполнят обещание, он все же остается полоумным варваром, хитрым, как гнусный маньчжур, опасным, как гнездо змей, потому что учили его мы.

Филлип невольно содрогнулся, вспомнив ту ярость, которой всегда был готов взорваться Иэн Данросс.

«Этот точно потомок Зеленоглазого Дьявола, – подумал он. – Да, и он, и его отец.

Проклятый Джон! Что на него нашло? Что за дьявольщину он замыслил вместе с Линком Бартлеттом? У кого сейчас половинка монеты – у Бартлетта? Или по-прежнему у Джона и теперь, вероятно, у его похитителей?»

Пока усталый мозг перебирал все возможности, пальцы проверяли одну за одной коробочки с драгоценностями. Ни одна не пропала. Большую коробку он оставил напоследок. Все горло сжало, когда он открывал ее, но ожерелье было на месте. Он испустил глубокий вздох облегчения. Красота изумрудов, играющих в свете фонарика, доставила ему огромное удовольствие и сняла часть беспокойства. До чего же глупо поступила «Карга» Струан, приказав сжечь их вместе с собой! Какое надменное, ужасное, нечестивое расточительство! Как мудро поступил его отец, перехвативший гроб до сожжения и изъявший изумруды.

Нехотя он положил ожерелье обратно и стал закрывать сейф. «Как быть с половинкой монеты? Я чуть было не использовал ее, когда тайбань прибрал к рукам наши банковские акции – и бо́льшую часть нашей власти. Да. Но я решил дать ему время – пусть докажет, на что способен. И вот идет уже третий год, а ничего не доказано. Хотя эта американская сделка представляется великолепной, она еще не подписана. И монеты больше нет».

Он застонал в смятении. Болела и спина, и голова. Внизу лежал город, суда, пришвартованные у Глессингз-Пойнт, и другие, на рейде. Так же ярко сверкал Коулун, и было видно, как реактивный самолет взлетает с Кай-Так, другой делает разворот, заходя на посадку, а еще один гудит высоко над головой, мигая огнями.

«Что делать? – обессиленно спрашивал он себя. – У кого монета – у Бартлетта? Или у Джона? Или у Вервольфов? Если она попадет не в те руки, для всех нас это будет конец».

Вторник

* * *

Глава 18

0:36

– Конечно, Данросс мог поднагадить мне с тормозами, Джейсон! – сказал Горнт.

– О, брось ты, ради бога! Залезать к тебе под машину во время приема, когда вокруг две сотни гостей? Иэн не такой дурак.

Они сидели в пентхаусе Джейсона Пламма. Сверху открывался вид на Хэппи-Вэлли, в полуночном воздухе ощущалась приятная прохлада, хотя влажность снова повысилась. Пламм поднялся, бросил окурок сигары, взял новую и закурил. Тайбаню «Эйшн пропертиз», третьего по величине хонга, было около шестидесяти. Он был выше Горнта ростом, худолицый и элегантный, в домашней куртке из красного бархата. – Даже Иэн чертов Данросс не такой проклятый болван.

– Ты не прав. При всей его шотландской хитрости он действует по-звериному внезапно, непродуманно, и в этом его слабость. Думаю, это его рук дело.

Пламм в задумчивости сплел пальцы.

– А что думает полиция?

– Я сказал им лишь, что у меня отказали тормоза. Какая нужда впутывать этих ублюдков, которые везде суют свой нос? По крайней мере, пока. Но я тебя умоляю, тормоза у «роллс-ройса» просто не могут отказать сами по себе. Ну ладно, ничего. Завтра я позабочусь, чтобы ответ мне дал Том Никклин, точный ответ, если он вообще существует. Тогда будет достаточно времени для полиции.

– Согласен, – многозначительно улыбнулся Пламм. – Кому нужно, чтобы полиция рылась в нашем грязном белье, каким бы курьезным ни казалось то, что произошло, верно?

– Да. – Оба засмеялись.

– Тебе очень повезло. Спуск с Пика не та дорога, по которой можно ехать без тормозов. Думаю, ощущения были не из приятных.

– Какое-то время да, Джейсон, но потом, когда первоначальный шок прошел, ничего страшного. – Приукрасив неприглядную истину, Горнт сделал глоток виски с содовой.

Изысканный ужин был подан на террасе, выходившей на Хэппи-Вэлли, ипподром, город и море за ним. Ужинали вдвоем: жена Пламма уехала в отпуск в Англию, а дети его, уже взрослые, жили не в Гонконге. Теперь компаньоны, устроившись в больших покойных креслах, покуривали сигары в кабинете Пламма – повсюду книги, неброская роскошь обстановки и тот же прекрасный вкус, что и во всех остальных десяти комнатах пентхауса.

– Уж Том Никклин выяснит, поработали с моей машиной или нет, – решительно заявил Горнт.

– Да. – Пламм отпил из стакана «перрье» со льдом. – Ты не собираешься опять подзавести молодого Никклина насчет Макао?

– Я? Ты шутишь!

– Нет. Вообще-то, не шучу, – с аристократически поджатых губ Пламма сорвался глумливый смешок. – Ведь три года назад во время гонки у Данросса взорвался двигатель, не так ли? Он тогда едва не погиб.

– У гоночных машин всегда что-нибудь ломается.

– Да, и это происходит довольно часто, хотя не всегда с помощью соперников, – улыбнулся Пламм.

На лице Горнта тоже застыла улыбка, но внутри он не улыбался.

– То есть?

– Ничего, дружище. Просто слухи ходят. – Пламм нагнулся, чтобы подлить Горнту виски, а потом взялся за сифон с содовой. – Ходят слухи, что некий механик-китаец за небольшую плату подложил… подложил, как мы выражаемся, куда надо небольшой гаечный ключ.

– Сомневаюсь, что это правда.

– А я сомневаюсь, что это можно доказать. Так или иначе. Это ужасно, но некоторые готовы на все за совершенно незначительную сумму денег.

– Да. К счастью, мы на рынке больших денег.

– Об этом и речь, дружище. Так. – Пламм стряхнул пепел со своей сигары. – Какая предлагается схема?

– Все очень просто: если в ближайшие десять дней Бартлетт не заключает сделку со «Струанз», мы ощипываем Благородный Дом, как дохлую утку.

– Многие думали так и раньше, однако «Струанз» как были, так и остаются Благородным Домом.

– Да. Но в настоящий момент они уязвимы.

– В чем это выражается?

– Векселя «Тода шиппинг» и платеж «Орлину».

– Ерунда. Кредит у «Струанз» отличный: о да, они перебрали кредит, но не больше других. Они просто увеличат свою кредитную линию, или Иэн обратится к Ричарду Квану, а может, к «Блэкс».

– Предположим, «Блэкс» не станет помогать – а он не станет, – и предположим, что Ричард Кван нейтрализован. Остается лишь «Виктория».

– Тогда Данросс обратится к этому банку с просьбой об увеличении кредита, и мы вынуждены будем эту просьбу удовлетворить. Пол Хэвегилл поставит вопрос на голосование совета директоров. Мы все прекрасно знаем, что у нас голосов меньше, чем у блока «Струанз», так что мы согласимся, не уронив достоинства и сделав, как обычно, вид, что рады услужить.

– Да. Но на сей раз я с удовлетворением могу сказать, что Ричард Кван будет голосовать против «Струанз». Это свяжет совет директоров, и с просьбой о кредите выйдет задержка. «Струанз» не сможет произвести платежи, и Данросс обанкротится.

– Господи, о чем ты говоришь? Ричард Кван даже не входит в совет директоров! Ты с ума сошел?

Горнт попыхивал сигарой.

– Нет, ты забыл мой «план игры». Под названием «Конкуренция». Он задействован пару дней назад.

– Против Ричарда?

– Да.

– Бедный старина Ричард!

– Да. Он будет нашим решающим голосом. А Данросс никак не ожидает атаки с его стороны.

Пламм смотрел на собеседника не отрываясь.

– Ричард и Данросс – большие друзья.

– Но у Ричарда и «Хо-Пак» дела плохи. Начался отток вкладчиков. Чтобы спастись, он пойдет на все.

– Понятно. Играешь на понижение. И сколько у тебя акций «Хо-Пак»?

– Много.

– А ты уверен, что Ричард не располагает ресурсами, которые позволят ему отсрочить обвал своих акций? Что он не сможет привлечь дополнительные средства?

– Если располагает, то мы всегда можем выйти из игры – ты и я.

– Ну да, можем. – Джейсон Пламм наблюдал, как закручивается спиралью дымок от его сигары. – Но ведь одно то, что Данросс не сможет осуществить платежи, еще не будет означать, что с ним покончено.

– Согласен. Однако после «несчастья» с «Хо-Пак» известия о том, что «Струанз» объявляют дефолт, обрушат все их акции. Рынок станет очень нервным, налицо будут все признаки грядущего краха, который мы подогреваем игрой на понижение. На ближайшие две недели не намечено ни одного заседания совета директоров, разве что Пол Хэвегилл созовет экстренное собрание. А он этого не сделает. С какой стати? Ему больше всего в мире хочется заполучить обратно их пакет акций. Так что все будет предопределено. Он установит основные условия спасения Ричарда Квана, и одним из них будет голосование по указке Пола. Так что совет директоров даст Иэну повариться в собственном соку несколько дней, а потом предложит увеличить кредит и восстановить доверие – взамен на принадлежащие «Струанз» акции банка – они все равно заложены под этот кредит.

– Данросс никогда на это не пойдет. Ни он, ни Филлип Чэнь, ни Цу-янь.

– Ему придется выбирать: или это, или банкротство «Струанз» – при условии, что ты будешь держаться и контролировать исход голосования. Когда банк заберет его пакет акций… если ты сохранишь контроль над советом директоров и соответственно банком «Виктория», с ним будет покончено.

– Да. Ну а если ему откроют новую кредитную линию?

– Он все равно понесет серьезные потери, от которых, возможно, уже не оправится, Джейсон, а мы срываем куш в любом случае. Все зависит от момента, ты прекрасно знаешь.

– А Бартлетт?

– Бартлетт и «Пар-Кон» мои. Американец не пойдет на дно с тонущим кораблем «Струанз». Я об этом позабочусь.

После паузы Пламм обронил:

– Это возможно. Да, это возможно.

– Значит, ты в деле?

– Как ты собираешься проглотить «Пар-Кон» после «Струанз»?

– Я не собираюсь. Но мы – возможно. – Горнт затушил свою сигару. – Поглощение «Пар-Кон» требует времени, это абсолютно иной набор проблем. Сначала «Струанз». Так что?

– Если я получаю недвижимость «Струанз» – тридцать пять процентов их земельной собственности в Таиланде и Сингапуре – и мы делим пятьдесят на пятьдесят их производственные мощности в Кай-Так.

– Да, все, кроме Кай-Така, – иначе мне не придать законченный вид «Олл Эйша эруэйз». Уверен, ты войдешь в мое положение, старина. Но у тебя будет место в совете директоров новой компании, десять процентов акций по номиналу, места в «Струанз», конечно, и всех их дочерних компаниях.

– Пятнадцать процентов. И место председателя совета директоров «Струанз», попеременно с тобой: год – я, год – ты?

– Согласен, но я буду первым. – Горнт закурил сигарету. «Почему бы и нет? – думал он в приподнятом настроении. – К этому времени в будущем году „Струанз“ уже будет расчленена, так что твое председательство потеряет всякое практическое значение, Джейсон, старина». – Значит, обо всем договорились? Мы можем изложить это в совместном меморандуме, если хочешь, по одному экземпляру для каждого.

Пламм покачал головой и улыбнулся:

– Зачем какой-то меморандум? Забудь! Вот. – Он протянул руку. – Я согласен.

Они обменялись крепким рукопожатием.

– Долой Благородный Дом! – Оба засмеялись, очень довольные заключенной сделкой. После получения земельных владений «Струанз» «Эйшн пропертиз» станет крупнейшей риэлторской компанией в Гонконге. Горнт получит почти полную монополию на авиаперевозки, морские перевозки и факторинг[118] – и доминирование в Азии.

«Прекрасно, – думал Горнт. – Теперь Четырехпалый У».

– Ты не вызовешь такси? Я, пожалуй, откланяюсь.

– Возьми мою машину, мой водитель…

– Спасибо, не стоит. Я все же возьму такси. На самом деле, Джейсон, во всяком случае, спасибо.

Пламм позвонил привратнику двадцатиэтажного дома, который принадлежал и эксплуатировался «Эйшн пропертиз». Ожидая такси, они выпили за здоровье друг друга, за уничтожение «Струанз» и за прибыль, которую получат. В соседней комнате зазвонил телефон.

– Прошу прощения, старина.

Пламм вышел, прикрыв за собой дверь. Это была его личная спальня, которой он иногда пользовался, когда работал допоздна. Небольшая, очень аккуратно прибранная комната, со звукоизоляцией, оборудованная как судовая каюта: встроенная койка, колонки «хай-фай», из которых доносилась музыка, небольшая автономная плита и холодильник. У одной из стен располагался огромный набор сложной приемо-передающей техники радиолюбителя-коротковолновика. Это было неизменным хобби Джейсона Пламма с детских лет.

Он поднял трубку:

– Да?

– Мистера Лоп-сина, пожалуйста, – произнес женский голос.

– Здесь нет никакого мистера Лоп-тина, – непринужденно ответил он. – Извините, вы ошиблись.

– Я хочу оставить сообщение.

– Вы ошиблись. Поищите номер в телефонном справочнике.

– Срочное сообщение для «Артура»: Центр радировал, что встреча переносится на послезавтра. Готовность для приема срочных инструкций на шесть ноль-ноль. – Трубка замолчала. Снова послышался тоновый сигнал.

Пламм нахмурился, кладя трубку на рычаг.

* * *

Стоя у планшира своей джонки вместе с Пуном Хорошая Погода, Четырехпалый У наблюдал, как Горнт садится в высланный за ним сампан.

– Не очень-то он изменился за все это время, верно? – рассеянно сказал У, и его прищуренные глаза сверкнули.

– Для меня все заморские дьяволы на одно лицо, это точно. Сколько лет прошло? Десять? – спросил Пун, почесывая геморрой.

– Нет, теперь уже почти двенадцать. Хорошие были времена, хейя, – промолвил У. – Много прибыли. Очень хорошо, проскальзывали вверх по реке в Кантон, мимо заморских дьяволов и их лакеев, и люди председателя Мао радостно встречали нас. Да. Везде у нас были свои люди, и ни одного заморского дьявола – и ни одного жирного чиновника, желающего, чтобы его умаслили «ароматной смазкой». Тогда можно было навещать всю свою семью и друзей – и никаких проблем, хейя? Не то что сейчас, хейя!

– Красные становятся жесткими, очень неглупыми и очень жесткими – хуже, чем мандарины.

У обернулся, когда на палубу ступил его седьмой сын. Теперь молодой человек был в аккуратной белой рубашке, серых брюках и хороших туфлях.

– Будь осторожен, – грубо бросил У. – Точно знаешь, что нужно делать?

– Да, Отец.

– Хорошо, – буркнул Четырехпалый, скрывая свою гордость. – Мне не нужны ошибки.

Он смотрел вслед сыну, наблюдая, как тот неловко шагает к сколоченному кое-как трапу из досок, который соединял его джонку со следующей и тянулся еще через восемь джонок к временной пристани.

– Седьмой Сын уже что-нибудь знает? – тихо спросил Пун.

– Нет, нет еще, – проворчал У. – Ведь надо было, чтобы этих болванов, эту падаль собачью, поймали с моими винтовками! Без винтовок вся наша работа пойдет насмарку.

* * *

– Добрый вечер, мистер Горнт. Я – Пол Чой. Меня прислал проводить вас мой дядя У. – Молодой человек говорил на отличном английском, повторяя ложь, которая стала для него почти правдой.

Горнт испуганно остановился, а потом начал подниматься дальше по шаткому трапу. На своих ногах бывалого моряка он стоял крепче, чем этот юноша.

– Добрый вечер, – ответил он. – Вы американец? Или только учились там, мистер Чой?

– И то и другое, – улыбнулся Пол Чой. – Знаете, как это бывает. Осторожно, голову! Там канаты и скользко как черт знает что. – Повернувшись, он повел гостя обратно на джонку.

На самом деле юношу звали У Фанчой, и он был седьмым сыном третьей жены своего отца. Но когда он родился, его отец, Четырехпалый У, добыл для него гонконгское свидетельство о рождении – редкость для лодочного жителя, поставил в этом свидетельстве девичью фамилию его матери, добавил имя Пол и попросил одного из родственников выступить в роли отца.

– Послушай, сын мой, – сказал Четырехпалый У, как только Пол стал что-то понимать, – когда ты говоришь на хакка на борту моего корабля, можешь звать меня «Отец», но никогда не называй меня так в присутствии заморского дьявола, даже на хакка. Во всех остальных случаях я – «Дядя», просто один из многочисленных дядьев. Понял?

– Да. Но почему, Отец? Разве я сделал что-нибудь не так? Прошу прощения, если я оскорбил тебя.

– Ты меня не оскорбил. Ты хороший мальчик и упорно работаешь. Просто так лучше для семьи, чтобы у тебя было другое имя.

– Но почему, Отец?

– Придет время, и я тебе объясню.

Потом, когда мальчику исполнилось двенадцать и он пошел учиться и показал, чего стоит, отец послал его в Штаты. «Теперь тебе нужно научиться всему, что делают заморские дьяволы. Ты должен говорить, как они, спать, как они, походить на них внешне, но не забывать при этом, кто ты, кто твой народ, и не забывать, что все они хуже нас, не похожи на людей и, конечно же, совсем, ети их, нецивилизованны».

«Если бы они только знали, эти американцы – от тайбаня до последнего болвана, – а также англичане, иранцы, немцы, русские, люди любой расы и цвета кожи… Если бы они только представляли, что о них думает самый последний, паршивый кули,[119] их бы хватил удар, – усмехнувшись, в миллионный раз сказал себе Пол Чой. – Не то чтобы всякое племя в Китае презирало иностранцев – их просто не принимают в расчет как людей. Конечно, мы не правы, – рассуждал он. – Иностранцы тоже люди, и некоторые из них цивилизованны – по-своему – и значительно опережают нас в техническом отношении. Но мы лучше…»

– Чему вы улыбаетесь? – спросил Горнт, пригибая голову, чтобы не задеть канаты, и стараясь не ступить в разбросанный по палубам мусор.

– О, просто размышлял, какая сумасшедшая пошла жизнь. Месяц назад в это время я занимался серфингом в Малибу, в Калифорнии. Черт возьми, Абердин – нечто иное, верно?

– Вы имеете в виду запах?

– Да, конечно.

– Ну да.

– Во время прилива не лучше. Но, похоже, эту вонь чувствую лишь я один!

– Когда вы были здесь в последний раз?

– Пару лет назад – приезжал на десять дней, когда окончил учебу. У меня степень бакалавра в бизнесе, но, похоже, я никогда к этому не привыкну, – усмехнулся Чой. – Здесь совсем не Новая Англия!

– Где вы учились?

– Сначала в Сиэтле. Колледж, университет Вашингтона. Потом получил степень магистра в Гарварде, в Гарвардской школе бизнеса.

Горнт остановился:

– В Гарварде?

– Да. Я получил грант, стипендию.

– Это очень хорошо. Когда вы окончили?

– В июне прошлого года. Это все равно что отбарабанить срок в тюрьме! Просто снимай штаны и подставляй задницу, если не получаешь нужные оценки. Два года в аду! Когда я выбрался оттуда, мы с приятелем отправились в Калифорнию. Подрабатывали где придется, чтобы добыть деньжат на серфинг и развлечься после всей этой потогонной учебы. А потом, – Чой ухмыльнулся, – потом, пару месяцев назад, меня нашел дядя У и сказал, что пора возвращаться и вкалывать. Вот я и здесь! В конце концов, за мое образование платил он. Моих родителей давно нет в живых.

– Вы были первым в своей группе в Гарварде?

– Третьим.

– Весьма неплохо.

– Благодарю вас. Уже недалеко, наша джонка крайняя.

Пока они перебирались по шаткому трапу от одного плавучего дома к другому, на Горнта с подозрением посматривали молчаливые обитатели водных жилищ. Кто дремал, кто готовил еду или ел, иные играли в мацзян, некоторые чинили рыболовные сети, дети кое-где ловили рыбу на свет.

– Здесь немного скользко, мистер Горнт. – Пол Чой спрыгнул на липкую палубу. – Ну вот и пришли! Дом, милый дом! – Он потрепал по вихрам заспанного мальчика-впередсмотрящего и произнес на хакка, которого, как ему было известно, Горнт не понимал: – Не спи, Маленький Братец, а то дьяволы до нас доберутся.

– Да-да, доберутся, – пропищал мальчик, подозрительно косясь на Горнта.

Пол Чой повел Горнта дальше вниз. Старая джонка пахла смолой и тиком, гнилой рыбой и морской солью, тысячей штормов. Спустившись по трапу в средней части джонки, они попали в носовую каюту размером со стандартный одноместный номер, во всю ширину корпуса лодки. В небрежно сложенном из кирпичей очаге горел древесный уголь, а над ним гудел на открытом огне закопченный чайник. Дым поднимался клубами вверх и валил наружу через вырезанный в палубе грубый дымоход. С одного борта стояло несколько старых стульев из ротанга, пара-тройка столов и грубые койки, одна над другой.

Четырехпалый У был один. Указав на стул, он расплылся в улыбке.

– Хейя, лады видить, – произнес он, запинаясь, на скверном английском, который с трудом можно было разобрать. – Висыки?

– Спасибо, – кивнул Горнт. – Тоже рад видеть вас.

Пол Чой разлил хорошее виски в грязноватые стаканы.

– Вам с водой, мистер Горнт? – спросил он.

– Нет, пусть будет неразбавленное. Не очень много, пожалуйста.

– Да, конечно.

У взял свой стакан и поднял его, обращаясь к Горнту:

– Лады видить тибе, хейя!

– Да. Ваше здоровье!

Китайцы наблюдали, как Горнт отпил глоток.

– Хорошо, – похвалил Горнт. – Очень хорошее виски.

У снова расплылся в улыбке и указал на Пола:

– Он сына сисытлы.

– Да.

– Халосы сыкола – Залатой Сытлана.

– Да. Да, он рассказал мне. Вы можете гордиться.

– Сыто?

Пол Чой перевел старику.

– А, сыпасиба, сыпасиба. Он гавали халасо, хейя!

– Да, – улыбнулся Горнт. – Очень хорошо.

– А-а, халасо, нициво. Кулити?

– Благодарю вас.

Отец и сын наблюдали, как Горнт достает сигарету. Потом сигарету взял У, а Пол Чой дал обоим прикурить. Снова наступило молчание.

– Халасо со сыталы дылуга?

– Да. А вам?

– Халасо. – Снова молчание. – Он сына сисытлы, – повторил старый моряк, наблюдая, как Горнт молча кивает – ждет. Ему было приятно, что Горнт просто сидит и, как подобает цивилизованному человеку, терпеливо дожидается, когда он, У, перейдет к делу.

Некоторые из этих розовокожих дьяволов в конце концов чему-то учатся. Да, некоторые даже слишком, ети его, хорошо. Например, Тайбань, с этими своими холодными, безобразными рыбьими глазами, как у большинства заморских дьяволов, которые смотрят на тебя, словно дохлая акула, – этот умеет даже немного говорить на хакка. Да, Тайбань слишком хитер и слишком цивилизован, но ведь за ним целые поколения, а дурной глаз был у его предков и до него. Да, но старый Зеленоглазый Дьявол, первый в его роду, заключил договор с моим предком, великим морским воителем У Фанчоем и его сыном У Квоком, соблюдал этот договор и позаботился о том, чтобы договор соблюдали его сыновья и сыновья сыновей. Так что к этому теперешнему тайбаню нужно относиться как к старому другу, хоть он самый опасный из всего рода.

Старик чуть не поежился, но сдержался и харкнул, чтобы отпугнуть злого бога слюны, который прячется в горле у каждого. Он изучающе посмотрел на Горнта. «И-и-и, как, должно быть, противно видеть такую розовую образину в каждом зеркале! Все эти волосы на лице, как у обезьяны, и везде бледная кожа, как у бледной жабы на брюхе! Уф!»

Притворно улыбнувшись, чтобы скрыть досаду, он попытался прочесть, что написано на физиономии Горнта, но не смог. «Ничего, – радостно сказал он себе, – для этого и было потрачено столько денег и времени на подготовку Седьмого Сына. Он-то должен знать».

– Можит пыласить усылуга? – нерешительно произнес он.

Приятно скрипнули бимсы джонки, качнувшейся на швартовах.

– Да. Что за услуга, старый приятель?

– Сына сисытлы пала ити лабота. Давати лабота? – На лице Горнта изобразилось изумление, и У постарался скрыть вызванную этим досаду. – Паисынять, – сказал Четырехпалый по-английски, а потом добавил, обращаясь к Полу Чою на гортанном хакка: – Объясни этому Пожирателю Черепашьего Дерьма, чего я хочу. Как я тебе говорил.

– Дядя приносит извинения за то, что не может говорить непосредственно с вами, и просит меня объяснить, мистер Горнт, – вежливо начал Пол Чой. – Он хотел спросить, не можете ли вы предоставить мне работу – вроде как стажером – в подразделении вашей компании, которое занимается воздушными и морскими перевозками.

Горнт сделал глоток виски.

– Почему именно в этом подразделении, мистер Чой?

– У моего дяди, как вы знаете, значительные интересы в судоходстве, и он хочет, чтобы я модернизировал его предприятие. Я могу предоставить вам точную и подробную информацию о себе, если вы рассмотрите мою кандидатуру, сэр. На втором году в Гарварде я занимался этими вопросами – в основном перевозками всех типов. До того как мой дядя вытащил меня обратно сюда, я был принят в международный отдел Банка Огайо. – Пол Чой помедлил. – Во всяком случае, вот о чем он просит.

– На каких еще диалектах, кроме хакка, вы говорите?

– На мандарине.

– Сколько иероглифов можете написать?

– Около четырех тысяч.

– Скорописью владеете?

– Только скоростной машинописью, сэр. Могу печатать около восьмидесяти слов в минуту, но не на чистовик.

– Сыто? – спросил У.

Горнт наблюдал за Полом Чоем, пока молодой человек переводил дяде сказанное, оценивая его – и Четырехпалого У. Потом спросил:

– В какой области вы хотите стажироваться?

– Он хочет, чтобы я набрался опыта в части морских и авиаперевозок, а также брокерского и фрахтового бизнеса, практического управления и, конечно, чтобы я стал приносящим прибыль винтиком в вашей машине. Возможно, вам пригодится мое знакомство с Америкой, мои теоретические знания. Мне двадцать шесть. У меня степень магистра. Я в курсе всех новейших компьютерных разработок. Конечно, могу программировать. В Гарварде получил базовое представление о многопрофильных корпорациях, движении денежной наличности.

– А если у вас не получится или возникнет, как бы это сказать, конфликт с самим собой?

– Не возникнет, мистер Горнт, – твердо сказал молодой человек. – По крайней мере, чтобы этого не случилось, я буду работать как проклятый.

– Што? Что он сказал? Что именно? – резко спросил Четырехпалый на хакка, заметив, что тон разговора изменился, – он наблюдал за беседой и слушал очень внимательно.

Сын объяснил, что именно.

– Хорошо, – проскрежетал У. – Скажи ему слово в слово: если ты не выполнишь все его задания так, чтобы он остался доволен, будешь изгнан из семьи и в ярости моей истощатся дни твои.

Пол Чой медлил, скрывая шок. Все полученное в Америке образование восставало, крича: «Пошли ты своего отца подальше! Ведь ты – выпускник Гарварда. Ты – американец. У тебя американский паспорт, который ты заработал, с какого бы чертова сампана, из какой бы чертовой семьи ни происходил». Однако он отвел в сторону глаза и не дал воли гневу.

«Не будь неблагодарным, – приказал он себе. – Ты не американец, не настоящий американец. Ты – китаец, и глава твоей семьи имеет право повелевать тобой. Если бы не он, ты содержал бы здесь, в Абердине, плавучий бордель».

Пол Чой вздохнул. Он понимал, что ему повезло больше, чем его одиннадцати братьям. Четверо были капитанами джонок здесь, в Абердине, один жил в Бангкоке и ходил по реке Меконг, еще один владел паромом в Сингапуре, другой занимался импортными и экспортными операциями по ремонту судов в Индонезии, двое погибли в море, один брат осел в Англии – что он там делал, Пол Чой не знал, – и у последнего, самого старшего, имелась дюжина продуктовых сампанов в гавани Абердина – плавучих кухонь, – а также три Лодки для Удовольствий и восемь ночных бабочек.

После паузы Горнт осведомился:

– Что он сказал? Дословно?

Пол Чой помедлил, а потом решился и перевел, дословно.

– Спасибо за честность, мистер Чой. Это было благоразумно с вашей стороны. Вы, молодой человек, произвели на меня большое впечатление, – изрек Горнт. – Я все прекрасно понимаю. – И тут, в первый раз после того, как У задал изначальный вопрос, он обратил взгляд на старого моряка и улыбнулся: – Конечно. Я с удовольствием предоставлю вашему племяннику работу.

У просиял, а Пол Чой старался не показать, какое испытывает облегчение.

– Я не подведу вас, мистер Горнт.

– Да, знаю, что не подведете.

У указал на бутылку:

– Висыки?

– Нет, спасибо. Этого довольно.

– Када начинать лабота?

Горнт взглянул на Пола Чоя.

– Когда бы вы хотели начать?

– Завтра? Когда вам будет угодно, сэр.

– Завтра. В среду.

– Ух, спасибо. В восемь часов?

– В девять, впоследствии в восемь. Шестидневная неделя, конечно. Вы будете работать подолгу, и я стану вас подгонять. Дальнейшее зависит от вас. Посмотрим, сколь многому вы научитесь и как быстро я смогу предложить вам ответственность побольше.

– Спасибо, мистер Горнт.

Счастливый Пол Чой перевел это своему отцу. У неторопливо попивал виски.

– Какой денига? – спросил он.

Горнт задумался. Он знал, что нельзя промахнуться с суммой. Назовешь больше или меньше ожидаемого – уронишь достоинство Пола Чоя, а главное, его дяди.

– Первые три месяца тысяча гонконгских долларов в месяц, а там поглядим.

Молодой человек постарался скрыть охватившее его уныние: это было меньше двухсот американских долларов, но он перевел слова Горнта.

– Можит, дыве тысичи? – спросил У, не показывая, как доволен. Тысяча была прекрасной цифрой, и он торговался для того лишь, чтобы не уронить достоинство заморского дьявола и сына.

– Чтобы учить его, многие высокооплачиваемые менеджеры должны будут уделять ему время в ущерб своим основным обязанностям, – вежливо возразил Горнт. – Обучение – дело накладное.

– Многа денига Залатой Гала, – твердо сказал У. – Дыве?

– Тысяча в первый месяц, тысяча двести пятьдесят в последующие два?

У нахмурился:

– Месицы тли – тысича питисоты?

– Хорошо. Третий и четвертый месяц по тысяче пятьсот. А через четыре месяца я пересматриваю его зарплату. И Пол Чой гарантирует, что будет работать у «Ротвелл-Горнт» по крайней мере два года.

– Што?

Пол Чой снова перевел.

«Черт, – думал он, – как я поеду отдыхать в Штаты, получая пятьдесят баксов в неделю? Пусть даже шестьдесят. Черт! А где я, черт возьми, буду жить? На каком-нибудь чертовом сампане?»

Тут он услышал, что Горнт что-то говорит, и в голове все перемешалось.

– Прошу прощения, сэр?

– Я говорю, что, раз вы были так честны со мной, мы предоставим вам бесплатное жилье в Гейблз – это один из домов нашей компании. Там мы размещаем наших менеджеров-стажеров, приезжающих из Англии. Если вы собираетесь работать в хонге заморских дьяволов, то неплохо будет пообтереться среди его будущих руководителей.

– Да, сэр! – Пол Чой не сдержал улыбки. – Да, сэр, благодарю вас, сэр!

Четырехпалый У что-то спросил на хакка.

– Он хочет знать, где этот дом, сэр.

– На Пике. Там действительно очень мило, мистер Чой. Уверен, что вы будете более чем довольны.

– Еще бы… да, сэр.

– Приготовьтесь переехать завтра вечером.

– Да, сэр.

Поняв сказанное Горнтом, У кивнул в знак согласия:

– Высе сагыласена. Дыва года, патома сыматлеть. Можит, болисы, хейя?

– Да.

– Халасо. Сыпасиба, сыталы дылуга. – Потом на хакка: – Теперь спроси, что ты хотел выяснить… про банк.

Горнт уже вставал, чтобы уходить, когда Пол Чой проговорил:

– Дядя хочет спросить у вас еще кое-что, сэр, если вы можете уделить ему время.

– Конечно. – Горнт снова уселся в кресло, и Пол Чой обратил внимание, что теперь гость выглядит более настороженным и внимательнее следит за ними.

– Дядя хотел спросить, какого вы мнения насчет сегодняшнего оттока клиентов из абердинского филиала банка «Хо-Пак».

Горнт смотрел на него немигающим взглядом:

– Что именно насчет этого?

– Ходят самые разные слухи. У дяди там много денег, равно как и у его друзей. Массовое изъятие вкладов из этого банка стало бы очень плохой новостью.

– Думаю, будет правильно, если он решит забрать деньги, – сказал Горнт, обрадованный неожиданной возможностью подлить масла в огонь.

– Господи, – пробормотал потрясенный Пол Чой. Он следил за Горнтом очень внимательно и заметил, что тот вдруг напрягся, а теперь столь же неожиданно выказал удовольствие. На минуту задумавшись, он решил сменить тактику. – Он хотел выяснить, играете ли вы на понижение?

– Он или вы, мистер Чой? – скривился Горнт.

– Мы оба, сэр. У него внушительный портфель акций, и он хочет, чтобы впоследствии ими занимался я, – солгал молодой человек. – Я объяснял ему механику современного банковского дела и рынка ценных бумаг – как что работает. Растолковал, что в Гонконге дела ведутся иначе, чем в Штатах. Он схватывает все на лету, сэр. – Еще одна ложь. Пол Чой давно понял, что ему не изменить косных представлений отца. – Он спрашивает, следует ли ему играть на понижение.

– Да, думаю, что следует. Ходит много слухов о том, что активы «Хо-Пак» не обеспечены, – они брали краткосрочные дешевые кредиты и выдавали долгосрочные и дорогие займы, в основном на недвижимость, а для любого банка это классический путь к серьезным трудностям. Будет лучше, если он изымет оттуда все деньги и станет играть на понижение.

– Следующий вопрос, сэр: придут ли на выручку «Хо-Пак» «Блэкс» или «Виктория»?

Горнту пришлось приложить усилие, чтобы оставаться внешне бесстрастным. Старая джонка чуть качнулась на волнах – мимо прошла другая.

– А зачем другим банкам это делать?

«Я попался, – в ужасе думал Горнт. – Правду я им сказать не могу. Кто его знает, до кого еще дойдет эта информация? Но разве солжешь этому старому ублюдку и его проклятому щенку? Он спрашивает взамен на ту услугу, и я обязан расплатиться, чтобы сохранить репутацию».

Пол Чой подался вперед в нескрываемом возбуждении:

– Я рассуждаю так: если на самом деле происходит отток клиентов из «Хо-Пак», другие не дадут ему рухнуть – как это произошло с Банком Ост-Индии и Кантона в прошлом году, – потому что вызванные крахом «Хо-Пак» потрясения не понравятся рынку, большим операторам. Все ждут бума, и могу поспорить, что крупные игроки не позволят, чтобы какая-нибудь катастрофа лишила их верного шанса. «Блэкс» или «Виктория» самые крутые, и получается, что именно они придут на выручку.

– К чему вы ведете, мистер Чой?

– Если знать заранее, когда акции «Хо-Пак» упадут до предела и когда тот либо другой банк – или оба вместе – начнут операцию по его спасению, можно заработать целое состояние.

Горнт пытался принять решение, но чувствовал, что устал и соображает не так быстро, как хотелось бы. «Должно быть, это дорожное происшествие повлияло на меня больше, чем я думал. Приложил ли к этому руку Данросс? Может, этот ублюдок пытался расквитаться? Отплатить мне за тот рождественский вечер? Или за „Саут ориент“? За полсотни других побед. Возможно, даже за ту старую историю в Макао».

Горнт вдруг разволновался. Он вспомнил, как в крайнем возбуждении следил за гонкой, зная, что в любой момент двигатель тайбаня может заесть, как наблюдал за машинами, которые, описывая круг за кругом, с воем проносились мимо. А потом Данросс, лидировавший в гонке, не появился на очередном круге. И он, Горнт, ждал и надеялся. И тут стало известно, что у Данросса что-то случилось с двигателем и машина под скрежет металла вылетела с трассы на U-образном повороте в Мелько. И опять ожидание, Горнта подташнивало. Наконец сообщили, что машина взорвалась, превратившись в огненный шар, но Данросс выкарабкался невредимый. Горнт тогда был очень раздосадован и очень рад.

Не гибели Данросса он желал. Тайбань был нужен ему живым: только живой способен осознать позор разорения.

Горнт хихикнул про себя. «О, это не я нажал на кнопку, которая привела в действие заговор. Я, конечно, исподволь навел молодого Дональда Никклина на мысль, подсказал разные пути: немного сян ю в нужные руки…»

Его взгляд упал на Пола Чоя и старого моряка, которые ждали ответа, и от хорошего настроения не осталось и следа. Он прогнал посторонние мысли и сосредоточился.

– Да, вы правы, конечно, мистер Чой. Но ваша посылка неверна. Разумеется, это все теории, «Хо-Пак» еще не обанкротился. Возможно, этого и не произойдет. Однако причин для того, чтобы какой-то банк поступил так, как вы полагаете, нет и никогда не было в прошлом. Выстоит банк или рухнет, зависит только от него. Этим и хороша наша система свободного предпринимательства. Предлагаемая вами схема создаст опасный прецедент. Ведь невозможно поддержать каждый банк, которым управляли неверно. Ни тому ни другому банку «Хо-Пак» не нужен, мистер Чой. У обоих более чем достаточно собственных клиентов. Ни тот ни другой никогда не приобретали здесь акции других банков, и я сомневаюсь, что кому-то из них это когда-либо понадобится.

«Чушь, – думал Пол Чой. – Банк должен развиваться, как любой другой бизнес, а „Блэкс“ и „Виктория“ – самые хищные из здешних компаний, если не считать „Струанз“ и „Ротвелл-Горнт“. Черт, да и „Эйшн пропертиз“ и все другие хонги».

– Я уверен, что вы правы, сэр. Но мой дядя У будет очень признателен, если вы согласитесь держать нас в курсе. – Он повернулся к отцу и сказал на хакка: – Я уже закончил, Досточтимый Дядюшка. Этот варвар согласен, что у банка могут быть неприятности.

У побледнел.

– А? Большие неприятности?

– Завтра я буду первым в очереди. Вам нужно быстро изъять все свои деньги.

– Айийя! Клянусь всеми богами! – раздраженно воскликнул У. – Я лично перережу горло банкиру Квану, если потеряю хоть одну, ети ее, монетку, пусть он и мой племянник!

– Он ваш племянник? – уставился на него Пол Чой.

– Банки – это, ети его, не что иное, как изобретение заморских дьяволов, чтобы отбирать нажитое честными людьми добро, – бушевал У. – Я верну каждый свой медяк, или прольется его кровь! Говори, что он сказал про банк!

– Прошу вас, потерпите, Досточтимый Дядюшка. Было бы невежливо заставлять этого варвара ждать. Подобное против их обычаев.

Сдержав гнев, У обратился к Горнту на своем ужасном ломаном английском:

– Баныка пылоха, хейя? Сыпасиба сыказать пылавда. Баныка пылоха обычай, хейя?

– Иногда, – осторожно произнес Горнт.

Четырехпалый У разжал костлявые кулаки и напустил на себя спокойствие.

– Сыпасиба за усылуга… да… тожи хатела как сына сисытла сыказала, хейя?

– Извините, я не понимаю. Что хочет сказать ваш дядя, мистер Чой?

Поговорив немного с отцом для приличия, молодой человек растолковал:

– Мой дядя счел бы настоящей услугой, если бы его заранее поставили в известность о любом рейде, попытке приобрести контрольный пакет или кого-то выручить. Эта информация, конечно, останется абсолютно конфиденциальной.

У кивнул и сейчас улыбался только ртом.

– Да. Усылуга. – Он по-дружески пожал руку Горнта, зная, что варварам нравится этот обычай, хотя сам считал его нецивилизованным, отвратительным и идущим вразрез с правильными манерами, принятыми с незапамятных времен.

Ему нужно было, чтобы сына быстро научили, и именно во Второй Великой Компании, и ему требовалась информация Горнта. Он понимал, насколько важно знать о чем-то заранее. «И-и-и, – думал он, – без друзей в морской полиции Азии я со всеми своими кораблями был бы бессилен».

– Отправляйся с ним на берег, Племянник. Проводи его до такси, потом сходи за Током Два Топорика и жди у стоянки такси.

Он еще раз поблагодарил Горнта, вышел проводить гостя на палубу. Горнт и Пол Чой сели в ожидавший их сампан-паром и направились к берегу.

Ночь была замечательная, и У попробовал, чем пахнет ветер. В нем чувствовалась влага. Дождь? Он тут же взглянул на звезды и ночное небо, собирая воедино весь свой многолетний опыт. Дождь придет только со штормом. Шторм может значить тайфун. Сезон летних дождей уже заканчивался, но дожди иной раз приходили с запозданием, внезапно и очень сильные. Случалось, что налетал и тайфун – и поздно, в ноябре, и рано, в мае, а если боги пожелают, то и в любое время года.

«Дождь нам был бы на пользу, – думал он. – Но не тайфун».

Он поежился. Приближался Девятый Месяц.

С Девятым Месяцем у него были связаны плохие воспоминания. За годы его жизни тайфун яростно нападал на него в этом месяце девятнадцать раз и семь раз с тех пор, как после смерти отца в тридцать седьмом году он стал главой Дома Рожденных в Море У и Капитаном Всех Флотов.

Первый раз пришелся как раз на тот год. С севера и северо-запада налетел ветер со скоростью сто пятнадцать узлов и утопил целый флот из ста джонок в устье Жемчужной реки. Тогда утонуло около тысячи человек – и его старший сын со всей семьей. В сорок девятом, когда он отдал приказ всей своей армаде, базировавшейся на Жемчужной реке, бежать с коммунистического материка и обосноваться постоянно в водах Гонконга, нагрянул тайфун, и он очутился в море. Пошло ко дну девяносто джонок и три сотни сампанов. Его самого и его семью спасли, но он потерял восемьсот семнадцать своих людей. Эти ветры являлись с востока. Двенадцать лет назад они задули снова с востока и северо-востока, и погибло семьдесят джонок. Десять лет назад с северо-востока пожаловал тайфун «Сьюзан» – скорость порывов ветра достигала восьмидесяти узлов, тайфун повернул на восток и юго-восток и истребил его флот, базировавшийся на Тайване. Там он унес еще пятьсот жизней, и двести человек сгинуло дальше на юге, в Сингапуре. В тот раз У лишился еще одного сына со всей семьей. Тайфун «Глория» в пятьдесят седьмом: скорость ветра до ста узлов, снова множество утонувших. В прошлом году тайфун «Ванда» произвел разрушения в Абердине и в большей части морских поселений хакка на Новых Территориях. Эти ветры приходили с севера и северо-запада, отлетали обратно на северо-запад, а потом сворачивали к югу.

У разбирался в ветрах хорошо и в числе дней тоже. Сентябрь, второе число, восьмое, снова второе, восемнадцатое, двадцать второе, десятое и первый день тайфуна «Ванда». «Да, – размышлял он, – а если сложить эти числа, получается шестьдесят три, что делится на магическое число три и дает двадцать один, а это снова три. Надо ли ожидать тайфуна в этом году на третий день Девятого Месяца? Такого никогда не было, никогда на моей памяти, но не случится ли это в этом году? Шестьдесят три – это тоже девять. Или он придет на девятый день?»

Четырехпалый снова попробовал ветер на вкус. Еще больше влаги. Идет дождь. Ветер слегка посвежел. Теперь он дует с севера и северо-востока.

Старый моряк отхаркнулся и сплюнул. Джосс! Третий день, девятый или второй, все равно это джосс, будь спокоен. Единственное, в чем не приходилось сомневаться: тайфун откуда-нибудь да придет, и случится это в Девятом Месяце – или в этом, который тоже не приносил ничего доброго.

Теперь, глядя на сампан и на своего отпрыска, сидящего в средней части судна рядом с варваром, он размышлял, насколько можно доверять сыну.

«Парень неглуп и хорошо знает повадки заморских дьяволов, – думал он, исполнившись гордости. – Да, но насколько он перенял их пороки? Скоро я это выясню, будь спокоен. Как только парень сделается частью цепочки, он станет послушным. Или мертвым. В прошлом дом У всегда торговал опиумом вместе с Благородным Домом или для него, а иногда для себя самого. Когда опиум был в чести.

Он и сейчас кое у кого в чести. У меня, Контрабандиста Юаня, Белого Порошка Ли. Кстати, что насчет них? Объединяться нам в Братство или нет?

Ну а „белые порошки“? Они что, сильно отличаются? Разве это не тот же опиум, только посильнее – как спиртное крепче пива?

И какая разница, чем торговать – „белыми порошками“ или солью? Никакой. За исключением того, что в дурацком законе заморских дьяволов написано: одно – контрабанда, а другое – нет! Айийя, двадцать с лишним лет назад, когда варвары проиграли свою, ети ее, войну злодеям с Восточного моря,[120] правительство установило здесь монополию на эту торговлю.

Разве не на опиуме построена торговля Гонконга с Китаем? Именно на одном опиуме она и развилась, на опиуме, выращенном в варварской Индии.

А теперь они уничтожили поля, где сами его выращивали, и пытаются представить дело так, будто этой торговли никогда не было, будто это страшное преступление, за которое можно получить двадцать лет тюрьмы!

Айийя, как цивилизованному человеку понять варвара?»

Он сплюнул с отвращением и спустился вниз.

«И-и-и, – устало размышлял он. – Трудный был день. Сначала исчезает Джон Чэнь. Потом в аэропорту берут с поличным двоих этих кантонских губошлепов, падаль собачью, и моя партия винтовок попадает в руки полиции, так ее и так. Днем мне передают письмо от Тайбаня: Приветствую Досточтимого Старого Друга. По размышлении предлагаю тебе определить Седьмого Сына к противнику – так будет лучше для него, лучше для нас. Попроси Черную Бороду встретиться с тобой сегодня вечером. Позвони мне потом». На письме был оттиск личной печатки Тайбаня и подпись – Старый Друг.

Старый Друг для китайца – это человек или компания, которые в прошлом оказали исключительную услугу, или деловой партнер, доказавший за долгие годы свою надежность и выгодность сотрудничества. Иногда годы переходили в целые поколения.

«Да, – думал У, – этот тайбань – старый друг. Именно он предложил оформить для Седьмого Сына свидетельство о рождении, дать ему новое имя и отправить в Золотую Страну. Именно он уладил все проблемы, устранил препятствия для поступления в великий университет и незаметно следил за парнем. Это он подсказал мне, как выучить одного из сыновей в Америке, чтобы не было даже намека на связь с опиумом.

Какие глупцы эти варвары! Да, так оно и есть, но все же этот тайбань далеко не глуп. Он действительно старый друг – и Благородный Дом тоже».

У помнил, сколько он и несколько поколений в его семье тайно заработали с помощью Благородного Дома и без него, в мирное время и во время войны, доставляя любой дефицитный или контрабандный товар там, где это не могли сделать варварские корабли, – золото, бензин, опиум, резину, технику, медикаменты. Даже людей, которым они помогали выбраться с материка или попасть на него за немалую плату. Вместе с Благородным Домом и без него, но в основном с его помощью, с этим тайбанем, а до него – с его старшим двоюродным братом Стариком Крючконосым, а еще раньше – с его отцом Бешеным Псом и отцом этого двоюродного брата. С ними клан У стал процветающим.

Теперь Четырехпалый У владел шестью процентами акций Благородного Дома, приобретенных за все эти годы и упрятанных в целом лабиринте подставных лиц с их помощью, но остающихся под контролем У, самой большой долей их бизнеса по перевозке золота, а также крупными вложениями в недвижимость, судоходство, банковское дело в Гонконге, Макао, Сингапуре, Индонезии.

«Банковское дело, – угрюмо думал он. – Я перережу племяннику горло, а прежде заставлю его съесть собственный „тайный мешочек“, если потеряю хоть один медяк!»

Спустившись вниз, он прошел в темную замусоренную главную каюту, где спал с женой. Она лежала в большой койке на соломе и повернулась к нему в полусне.

– Ты уже все? Ложишься?

– Нет. Спи, – благодушно бросил он. – Мне еще нужно кое-что сделать.

Женщина послушно заснула. Она была его тайтай, главной женой, уже сорок семь лет.

У скинул то, в чем обычно ходил на джонке, и надел чистую белую рубашку, свежие носки, туфли и серые брюки с отутюженными стрелками. Он тихо закрыл за собой дверь в каюту и проворно поднялся на палубу, чувствуя себя в этой одежде очень неловко и скованно.

– Я вернусь до рассвета, Четвертый Внук, – предупредил он.

– Да, Дедушка.

– Смотри не спи!

– Да, Дедушка.

Он слегка потрепал мальчика по голове, потом прошел по трапам и остановился на третьей джонке.

– Пун Хорошая Погода! – позвал он.

– А… да? – отозвался сонный голос. Старик дремал, свернувшись на старой мешковине.

– Собери всех капитанов. Я вернусь через два часа.

Пун тут же насторожился:

– Выходим в море?

– Нет. Вернусь через два часа. Собери капитанов!

У прошел дальше, к личному парому-сампану, где его встретили с поклоном. Он всмотрелся в сторону берега. Сын стоял у большого черного «роллс-ройса» со счастливым номером из единственной цифры «8» – Четырехпалый приобрел его на правительственном аукционе за сто пятьдесят тысяч гонконгских долларов, – а рядом в почтительном ожидании замерли его шофер в униформе и телохранитель, Ток Два Топорика. Четырехпалому У, как всегда, было приятно увидеть свой великолепный автомобиль, и это чувство превзошло растущую озабоченность. Конечно, среди обитателей морских поселков он был не единственным обладателем «роллс-ройса». Но, по обычаю, у него был самый большой и самый новый автомобиль. Восьмерка, ба, – число самое счастливое, потому что звучит как фа, что значит «растущее процветание».

Старик почувствовал, что ветер изменил направление, и его вновь охватило беспокойство.

«И-и-и, этот день был плохой, но завтра будет еще хуже.

Сбежал ли Джон Чэнь, эта падаль собачья, в Золотую Страну, или его на самом деле похитили? Без этого куска дерьма я по-прежнему останусь на побегушках у Тайбаня. А мне быть на побегушках надоело. Награда в сто тысяч за Джона Чэня – хорошее вложение. Я заплачу за него и за его, ети ее, монету в двенадцать раз больше. Слава всем богам, у меня есть шпионы среди слуг Благородного Дома Чэнь».

Он ткнул рукой по направлению к берегу.

– Поторопись, старик, – угрюмо приказал он кормчему. – Мне еще много чего надо успеть до рассвета!

Глава 19

14:23

Было жарко и очень влажно, небо дышало зноем, начинали собираться тучи. Шумное, потное сборище людей толпилось с самого открытия утром и в помещении небольшого филиала банка «Хо-Пак» в Абердине, и снаружи, и, казалось, наплыву не будет конца.

– У меня нет денег для выплаты, Досточтимый Сун, – прошептала испуганная кассирша. На ее аккуратном чунсаме выступили пятна пота.

– Сколько вам нужно?

– Семь тысяч четыреста пятьдесят семь долларов для клиента Токсина, но ждет еще человек пятьдесят.

– Возвращайтесь к своему окошку. – Управляющий тоже нервничал. – Потяните время. Сделайте вид, что вам нужно еще раз проверить счет, – головной офис уверяет, что еще одна партия отправлена час назад. Может, много машин на дороге… Идите к своему окошку, мисс Пан. – Он торопливо закрыл за ней дверь в свой офис и, обливаясь потом, снова сел за телефон. – Досточтимого Ричарда Квана, пожалуйста. Побыстрее…

С тех пор как ровно в десять часов банк открылся, четыре или пять сотен человек прошли извивающейся чередой к одному из трех окошек. Они требовали полностью выплатить им вклады и сбережения, а потом, благословляя судьбу, проталкивались обратно в мир.

Обладатели депозитных ячеек добивались доступа к ним. По одному, в сопровождении служащего банка, они спускались вниз, в хранилище, вне себя, чуть не падая в обморок от облегчения. Там служащий открывал ячейку своим ключом, клиент своим, а затем служащий уходил. Оставшись в одиночестве посреди затхлого помещения, потный клиент благословлял всех богов за этот джосс – стать одним из счастливчиков. Потом трясущимися руками выгребал ценные бумаги, или наличные деньги, или золотые слитки, или драгоценности и все остальные оставленные на сохранение вещи в кейс, или чемоданчик, или бумажный пакет либо распихивал по оттопыренным карманам, уже набитым банкнотами. Потом он вдруг в испуге осознавал, что держит в руках все свое богатство, которое открыто чужим алчным взглядам, которое так легко отобрать, и ощущение счастья тут же улетучивалось. Недавний счастливчик незаметно исчезал, чтобы уступить место другому клиенту, который так же нервничал и поначалу так же изнемогал от радости.

Очередь стала собираться задолго до рассвета. Четырехпалый У со своими людьми оказались в числе первых тридцати. Новость мгновенно разнеслась по гавани, поэтому к ним тут же присоединились другие ее обитатели, потом еще кто-то, и скоро там уже стояли все, у кого хоть сколько-нибудь было на счете. К десяти часам это скопление нервничающих, озабоченных людей уже смахивало на беспорядки. Теперь среди них прогуливалось несколько молчаливых и все подмечающих полицейских в форме, присутствие копов успокаивало. В течение дня служителей порядка становилось все больше, их приток спокойно и четко регулировал полицейский участок Восточного Абердина. К полудню в одном из близлежащих переулков уже дежурили два полицейских фургона – «черные марии» – с подкреплением, специально обученным взводом по борьбе с беспорядками. И офицеры полиции – европейцы.

Бо́льшую часть толпы составляли простые рыбаки и местные жители, хакка и кантонцы. Уроженцем Гонконга был, наверное, лишь один из десяти. Остальные недавно прибыли из Китайской Народной Республики, Серединного государства,[121] как они называли свою страну. Они устремились в Гонконг, ища спасения – от коммунистов, от националистов, от голода или просто от бедности, как вот уже более века поступали их предки. Девяносто восемь из каждых ста человек, населяющих Гонконг, были китайцы, и эта пропорция оставалась неизменной с самого основания колонии.

Все выходившие из банка отвечали спрашивавшим, что все им выплачено полностью. Несмотря на это, тех, кто еще ждал, охватывали самые дурные предчувствия. Все вспоминали крах прошлого года и жизнь в родной деревне, в которой случалось немало других крахов, неудач, мошенничества, поборов грабителей-ростовщиков, воровства, взяточничества – словом, свидетельств того, что накопления всей жизни могут легко испариться не по твоей вине, кто бы ни стоял у власти: коммунисты, националисты или милитаристы. Четыре тысячи лет всегда было одно и то же.

Всем не нравилась зависимость от банков, но наличные следовало хранить в надежном месте: ведь жизнь есть жизнь, и грабителей в ней полно, как блох. «Цзю ни ло мо на все банки, – думало большинство китайцев, – это изобретение дьявола – заморских дьяволов! Да. До появления заморских дьяволов в Серединном государстве бумажных денег не водилось. Были настоящие деньги – серебряные, золотые или медные, в основном серебряные и медные, – которые можно потрогать и спрятать, они никогда не испарялись. Не то что эти мерзкие бумажки. Бумагу могут сожрать и крысы, и люди. Бумажные деньги – еще одно изобретение заморских дьяволов. До того как они пришли в Серединное государство, жизнь была хорошей. А теперь? Цзю ни ло мо на всех заморских дьяволов!»

В восемь часов утра обеспокоенный управляющий банка позвонил Ричарду Квану.

– Но, Досточтимый Господин, там уже, должно быть, человек пятьсот, и очередь тянется по всей набережной.

– Ничего страшного, Почтенный Сун! Выплатите деньги тем, кто хочет их получить. Не волнуйтесь! Поговорите с ними, в основном это суеверные рыбаки. Убедите их не забирать вклады. Ну а тем, кто настаивает, – выплачивайте! «Хо-Пак» стоит так же твердо, как «Блэкс» или «Виктория»! То, что наши активы не обеспечены, – злостная ложь! Выплачивайте! Тщательно проверяйте сберегательные книжки и работайте с каждым клиентом не спеша. Будьте методичны.

И вот управляющий банком и кассиры старались убедить клиентов, что на самом деле волноваться не нужно, что все это ложные слухи, которые распространяют злонамеренные люди.

– Вы, конечно, можете получить свои деньги, но разве вы не счи…

– Айийя, выдайте ей деньги! – взвился следующий в очереди. – Она хочет получить свои деньги, я хочу получить свои. А за мной стоит мой шурин, который хочет получить свои. И моя тетушка где-то на улице. Айийя, не могу же я торчать здесь целый день! Мне надо в море выходить. С этим ветром через несколько дней будет шторм, а мне надо вернуться с уловом…

И банк стал выплачивать вклады. Полностью.

Как и все другие банки, «Хо-Пак» использовал вклады для обслуживания займов другим банкам – самых различных займов. В Гонконге деятельность кредитных учреждений особо не ограничивалась правилами и законами. Некоторые банки ссужали до восьмидесяти процентов наличности, будучи уверены, что клиенты никогда не потребуют деньги назад все одновременно.

Исключением стал сегодняшний день в Абердине. Но, к счастью, это был лишь один из восемнадцати филиалов банка по всей колонии. И нынешний отток клиентов еще не представлял угрозы для «Хо-Пак».

В течение дня управляющий три раза звонил с просьбой выслать еще наличных денег из головного офиса в Сентрал. И два раза за консультацией.

Утром, в десять часов одну минуту, Четырехпалый У с угрюмым видом сидел у стола заведующего. За ним стояли Пол Чой и Ток Два Топорика.

– Вы хотите закрыть все ваши счета в «Хо-Пак»? – разинул рот потрясенный господин Сун.

– Да. Сейчас, – сказал У, а Пол Чой кивнул.

– Но у нас нет доста… – слабым голосом начал управляющий.

– Мне нужны все мои деньги сейчас, – прошипел У. – Наличными или в слитках. Сейчас! Ты что, не понимаешь?

Господин Сун вздрогнул. Он набрал номер Ричарда Квана и быстро объяснил ситуацию.

– Да-да, Господин. – Он протянул трубку. – Досточтимый Кван хочет поговорить с вами, Досточтимый У.

Однако никакие увещевания не могли поколебать старого моряка.

– Нет. Сейчас. Мои деньги и деньги моих людей сейчас. А также с тех остальных счетов… э-э… особых, где бы они ни находились.

– Но в этом филиале нет такого количества наличности, Досточтимый Дядюшка, – пытался успокоить его Ричард Кван. – Я буду рад предложить вам банковский чек.

– Мне не нужны чеки, мне нужны деньги! – взорвался У. – Ты что, не понимаешь? Деньги!

Он знать не знал, что такое банковский чек, поэтому перепуганный господин Сун пустился в объяснения. Лицо Пола Чоя озарилось улыбкой.

– Это будет нормально, Досточтимый Дядюшка, – подсказал он. – Банковский чек – это…

– Как может клочок бумаги быть подобием наличных денег? – бушевал старик. – Мне нужны деньги, мои деньги сейчас же!

– Пожалуйста, разрешите мне поговорить с Почтенным Кваном, Великий Дядюшка, – примирительно проговорил Пол Чой, поняв, в чем загвоздка. – Может, я смогу помочь?

У мрачно кивнул:

– Хорошо, говори, только получи мои деньги наличными.

Пол Чой представился по телефону и произнес:

– Может, нам будет легче говорить по-английски, сэр? – Он обменялся парой фраз, потом удовлетворенно кивнул. – Минуточку, сэр. – И стал объяснять на хакка: – Великий Дядюшка, Почтенный Кван выплатит вам все полностью в правительственных ценных бумагах с золотым или серебряным обрезом у него в главном офисе и выдаст бумагу на оставшуюся сумму, которую вы можете представить в «Блэкс» или банк «Виктория». Но если позволите совет… У вас ведь нет сейфа, куда можно положить все золото в слитках? Так, может быть, вы примете банковский чек Почтенного Квана, имея который я смогу открыть для вас счета в любом из этих двух банков? Немедленно.

– В банках! Банки – это ловушки заморских дьяволов для цивилизованных омаров!

Пол Чой убеждал старика целых полчаса. Потом они отправились в головной офис «Хо-Пак», но У оставил рядом с дрожащим господином Суном Тока Два Топорика.

– Ты оставайся здесь, Ток. Если я не получу свои деньги, возьмешь их из этого филиала!

– Да, Господин.

И они поехали в Сентрал. К полудню Четырехпалому У открыли новые счета, половину – в «Блэкс», другую – в банке «Виктория». Пол Чой был потрясен количеством отдельных счетов, которые пришлось закрыть, а потом открыть вновь. И количеством денег.

Двадцать с лишним миллионов гонконгских долларов.

Несмотря на все мольбы и объяснения, старый моряк отказался выделить денег для игры на понижение акций «Хо-Пак», рявкнув, что это занятие для воров-гуйлао. Поэтому Пол улизнул от отца и стал обращаться ко всем биржевым брокерам, кого только мог найти, надеясь сыграть на понижение самостоятельно.

– Но, уважаемый, вас никто не знает. Конечно, если вы предоставите печатку вашего дяди или его письменное заверение, тогда…

Он выяснил, что брокерские фирмы почти исключительно европейские, в большинстве – английские. Ни одной китайской. Все места на бирже заняты европейцами, и опять же по большей части англичанами.

– Но это вроде бы не совсем правильно, мистер Смит, – сказал Пол Чой.

– О, боюсь, наши местные жители, мистер, мистер… мистер Чи, верно?

– Чой, Пол Чой.

– Ах да. Боюсь, местных жителей мало интересует такой непростой современный бизнес, как брокерство, и рынок ценных бумаг. Вы, конечно, знаете, что все они иммигранты? Когда мы пришли сюда, Гонконг был лишь голой скалой.

– Да. А вот мне это интересно, мистер Смит. В Штатах биржевой бро…

– Ах да, Америка! Уверен, что в Америке все делается по-другому, мистер Чи. А теперь, прошу извинить… До свидания.

Пол Чой метался от брокера к брокеру, но везде была та же история. Никто не хотел иметь с ним дела без печатки отца.

Наконец, оказавшись на Мемориал-сквер, он присел на скамейку рядом со зданием суда, высотками «Струанз» и «Ротвелл-Горнт» и погрузился в размышления, рассеянно разглядывая гавань. Затем отправился в библиотеку суда и, чтобы проложить себе дорогу к фондам, попытался заговорить педантичного библиотекаря.

– Я из фирмы «Симс, Доусон и Дик», – лихо заявил он. – Я их новый адвокат из Штатов. Им срочно нужна кое-какая информация о рынках ценных бумаг и биржевом брокерстве.

– Правительственные установления, сэр? – услужливо осведомился пожилой евразиец.

– Да.

– Таких не существует, сэр.

– Как?

– Ну, почти нет. – Библиотекарь подошел к полкам. Требуемый раздел занимал всего лишь несколько абзацев в гигантском томе.

Пол Чой уставился на него, пораженный:

– И это все?

– Да, сэр.

У Пола Чоя даже голова пошла кругом.

– Но тогда он широко открыт, рынок широко открыт!

Библиотекарь был слегка изумлен.

– Да, по сравнению с Лондоном или Нью-Йорком. Что касается биржевого брокерства, то брокером может стать любой при условии, что кто-то хочет, чтобы он продавал акции, и есть кто-то, кто хочет, чтобы он их покупал, и оба готовы платить комиссионные. Проблема в том, что… э-э… существующие фирмы полностью контролируют рынок.

– А как можно преодолеть эту монополию?

– О, я не стал бы этого делать, сэр. Мы в Гонконге вообще за сохранение статус-кво.

– Тогда как туда прорваться? Как занять там хоть какое-то место?

– Сомневаюсь, что у вас получится, сэр. Англичане контролируют все очень тщательно, – деликатно сказал библиотекарь.

– Но это неправильно.

Пожилой человек покачал головой и мягко улыбнулся, сплетя пальцы. Ему нравился стоявший перед ним молодой китаец, он завидовал его неиспорченности – и полученному в Америке образованию.

– Я полагаю, вы хотите играть на рынке от своего имени? – мягко спросил он.

– Да… – Пол Чой тут же понял свою ошибку и попытался исправить ее, проговорив, запинаясь: – По крайней мере… как сказали в «Доусон», для меня…

– Да будет вам, мистер Чой! Вы не из «Симс, Доусон и Дик», – вежливо пожурил его библиотекарь. – Если бы они взяли на работу американца – а это неслыханное нововведение, – о, я узнал бы об этом вместе с сотней других людей задолго до вашего визита сюда. Вы, должно быть, мистер Пол Чой, племянник великого У Санфана, и недавно вернулись из Гарварда, в Америке.

Пол Чой уставился на него в изумлении:

– Откуда вы знаете?

– Это Гонконг, мистер Чой. Город очень маленький. Мы должны знать, что происходит. Именно так мы и выживаем. Вы хотите играть на рынке?

– Да. Мистер?..

– Мануэль Перрьера. Я португалец из Макао. – Библиотекарь вынул авторучку и красивым каллиграфическим почерком стал писать рекомендацию на обороте своей визитной карточки. – Вот, пожалуйста. Ишвар Сурджани – мой старый приятель. У него офис в двух шагах от Натан-роуд, в Коулуне. Он – парси[122] из Индии, меняет деньги и валюту, а также время от времени покупает и продает акции. Он может помочь вам. Но помните, что его займы или кредиты – дорогое удовольствие, так что ошибаться вам нельзя.

– Вот спасибо, мистер Перрьера. – Пол Чой протянул руку. Удивленный Перрьера протянул свою. Пол Чой горячо пожал ее и ринулся к выходу, но остановился. – Скажите, мистер Перрьера… рынок ценных бумаг. Можно ли на нем заработать, пусть и с немалым риском? Как угодно? Чтобы хоть как-то туда протиснуться?

В шевелюре Мануэля Перрьеры уже серебрилась седина. У него были красивые руки и ярко выраженные китайские черты лица. Он смерил взглядом стоящего перед ним юношу, а потом тихо произнес:

– Вам ничего не мешает учредить компанию и создать свой собственный рынок ценных бумаг – китайский. Это вполне соответствует законам Гонконга – или их отсутствию. – Старые глаза сверкнули. – Все, что вам нужно, – это деньги, контакты, знания и телефоны…

* * *

– Мои деньги, пожалуйста, – хрипло прошептала старая ама. – Вот моя сберегательная книжка. – От жары, царившей в помещении абердинского филиала «Хо-Пак», лицо ее раскраснелось. Было уже без десяти три, а ждала она с самого рассвета. На ветхой блузке и черных штанах выступили пятна пота, на спину свисала длинная и жидкая, как мышиный хвостик, косичка с проседью. – Айийя, не толкайтесь! – крикнула она стоявшим сзади. – Скоро подойдет и ваша очередь!

Молодая кассирша взяла книжку и снова взглянула на часы. «Айийя! Слава всем богам, в три мы закрываемся», – подумала она и, борясь с мучительной головной болью, стала беспокойно гадать, как закроют двери. Ведь перед забранными решеткой окошечками толпится столько раздраженных людей, а на них напирают те, что снаружи.

Сумма накоплений на книжке составляла триста двадцать три гонконгских доллара сорок два цента. Верная указаниям господина Суна не торопиться и быть аккуратными, кассирша прошла к папкам, стараясь пропускать мимо ушей поток нетерпеливых ругательств, не смолкавший уже часами. Она проверила правильность суммы, потом, подходя к своему высокому сиденью, снова посмотрела на часы, открыла ящик кассы и выдвинула его. Денег не хватало, поэтому она снова заперла ящик и пошла к офису управляющего. По очереди прокатилась волна ярости. Взгляды вкладчиков устремлялись то на эту низкорослую неуклюжую женщину, то на часы, то снова на нее.

Она постучала в дверь и закрыла ее за собой.

– Я не могу заплатить старой А Там, – беспомощно проговорила кассирша. – У меня только сто гонконгских долларов. Я тянула время, сколько…

Управляющий Сун вытер пот с верхней губы.

– Уже почти три, так что пусть она будет вашим последним клиентом, мисс Чо.

Он провел ее через боковой вход в хранилище. Открылась массивная дверь. Увидев пустые полки, она остановилась, пораженная. Обычно в это время дня здесь было полно аккуратных пачек банкнот, рассортированных по сотням, тысячам и десяткам тысяч, и бумажных рулончиков с серебром. Ей больше всего нравилось сортировать деньги после закрытия, а также прикасаться к этим чувственным пачкам новых, хрустящих, только что полученных купюр.

– О, это ужасно, Досточтимый Сун, – проговорила она, чуть не плача. Толстые стекла ее очков запотели, и прическа сбилась набок.

– Это лишь временное явление, временное, мисс Чо. Помните, что написал Досточтимый Хэпли в сегодняшней «Гардиан»! – Он очистил последнюю полку, пуская в ход остаток резервов и проклиная ту партию, что еще так и не прибыла. – Пожалуйста. – Он выдал ей для видимости пятнадцать тысяч, заставил расписаться за них и взял еще по пятнадцать для каждой из двух других кассирш. Теперь в хранилище не осталось ничего.

Когда он снова вошел в главный зал, толпа загудела, как наэлектризованная, при виде большой суммы денег, наличных.

Он передал банкноты двум другим кассирам и опять исчез в своем кабинете.

Мисс Чо аккуратно складывала деньги в ящик кассы, и все внимательно следили за ней и за другими кассирами. Одну тысячную пачку она оставила на столе. Разорвав бандероль, методично отсчитала триста двадцать долларов, потом три по одному и мелочь, пересчитала и подвинула через стойку. Старая женщина запихнула все это в бумажный пакет, а вперед уже раздраженно протиснулся следующий в очереди, сунув сберегательную книжку в лицо мисс Чо.

– Вот, клянусь всеми богами, мне нужно семь тысяч…

В этот момент прозвонил трехчасовой звонок, и тут же появился господин Сун, который громко объявил:

– Прошу прощения, мы вынуждены закрыться. Всем кассирам закрыть свои…

Остальные слова утонули в злобном гуле.

– Клянусь всеми богами, я жду с самого рассвета…

– Цзю ни ло мо, а я здесь уже восемь часов…

– Айийя, ну заплатите мне, у вас достаточно…

– О, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!..

Обычно в банке затворяли двери и обслуживали тех, кто оставался внутри, но на этот раз под рев толпы все три испуганных кассира послушно заперли свои кассы, повесили таблички закрыто и попятились от протянутых к ним рук.

И тут собравшиеся в банке люди превратились в неуправляемую толпу.

Стоявших впереди, у стойки, прижали к ней те, что старались войти. Какую-то девушку швырнули на стойку, она пронзительно закричала. К решеткам, которые служили больше украшением, чем защитой, тянулись руки. Все были взбешены. Старый моряк, оказавшийся ближе всех, просунул руку к кассе и попытался выдвинуть ящик. Старая ама, зажатая со всех сторон бурлящей массой из ста с лишним человек, пробивалась в сторонку, крепко сжимая костлявыми руками свои деньги. Молодая женщина упала, потеряв равновесие, и на нее наступили. Она пыталась подняться, однако ног было много, и у нее ничего не получалось. В отчаянии она вцепилась в чью-то голень зубами и, получив передышку, вскочила, охваченная слепым ужасом, с разодранными чулками, в порванном чунсаме. Ее паника подхлестнула толпу еще больше. Потом кто-то крикнул: «Убить безродного сына шлюхи!..» – и толпа подхватила: «Уби-и-ить!»

После секундного колебания все, как один, устремились вперед.

– Стоять! – Это слово прозвучало как выстрел – на английском, потом на хакка и кантонском, потом снова на английском.

Все вдруг умолкли.

Перед ними, безоружный и спокойный, стоял старший инспектор полиции в форме с электрическим мегафоном в руке. Он прошел во внутренний офис через заднюю дверь и теперь окидывал их взглядом.

– Сейчас три часа, – негромко произнес он на хакка. – Закон говорит, что в три часа банки закрываются. Банк закрыт. Прошу разойтись по домам! Без шума!

Снова молчание, на этот раз злое. Вал ярости рос. Кто-то угрюмо пробормотал: «А как насчет моих денег, ети его?..» Остальные чуть было не подхватили эти слова в едином крике, но полицейский двигался быстро, очень быстро, прямо к тому человеку. Бесстрашно открыв дверцу в стойке, он направился через толпу прямо к нему. Люди расступились.

– Завтра, – мягко произнес офицер, возвышаясь над незадачливым вкладчиком. – Ты получишь свои деньги завтра. – Китаец потупился: холодный взор голубых рыбьих глаз и близость заморского дьявола были невыносимы. Он угрюмо отступил на шаг.

Полицейский обвел взглядом остальных, смотря всем в глаза.

– Вот ты, сзади! – произнес он тоном приказа, с той же спокойной уверенностью, мгновенно и безошибочно выбрав одного среди многих других. – Повернись и освободи дорогу остальным.

Человек послушно выполнил приказание. Неуправляемая толпа снова стала простым скопищем людей. Поколебавшись, еще один повернулся и стал проталкиваться к двери.

– Цзю ни ло мо. Не могу же я торчать здесь целый день? Давайте быстрее! – мрачно процедил он.

И все стали выходить, все еще злобно бормоча, но уже каждый сам по себе. Сун и кассиры вытерли пот со лба и, дрожа, сели в безопасной зоне за стойкой.

Главный инспектор помог дряхлой ама подняться. В уголке рта у нее была кровь.

– Вы хорошо чувствуете себя, Старая Дама? – спросил он на хакка.

Ама смотрела на него непонимающим взглядом. Он повторил то же на кантонском.

– А, да… да, – хрипло ответила она, так же крепко прижимая к груди свой бумажный пакет. – Благодарю вас, Досточтимый Господин. – Она торопливо смешалась с толпой и исчезла из виду.

– Сержант!

– Да, сэр.

– Можете отпустить своих людей. Пришлите сюда наряд завтра в девять. Поставьте ограждения и запускайте этих ублюдков в банк только по трое. Вас и еще четверых будет более чем достаточно.

– Есть, сэр, – отдал честь сержант.

Главный инспектор вернулся в банк. Запер входную дверь и улыбнулся управляющему Суну:

– Довольно влажно сегодня, верно? – Он говорил по-английски, чтобы не уронить достоинства Суна: все образованные китайцы в Гонконге гордились тем, что изъясняются на этом международном языке.

– Да, сэр, – нервно ответил Сун.

Вообще этот главный инспектор ему нравился, Сун даже восхищался им. Но сегодня он впервые увидел гуйлао с дурным глазом, который в одиночку встал перед толпой, как злой бог, и бросил ей вызов, чтобы она пришла в движение и дала ему повод изрыгнуть пламя и серу.

Сун снова поежился:

– Благодарю вас, главный инспектор.

– Давайте пройдем к вам в кабинет. Я возьму у вас показания.

– Да, пожалуйста. – Сун приосанился перед своим персоналом, снова беря командование на себя. – А вы подбейте итоги и наведите порядок.

Он провел главного инспектора в свой кабинет, уселся в кресло и расплылся в улыбке:

– Чаю, главный инспектор?

– Нет, благодарю вас. – Главный инспектор Дональд С. С. Смит, светловолосый, голубоглазый, с худощавым загорелым лицом, был не очень высок – пять футов десять дюймов – и хорошо сложен. Вытащив кипу бумаг, он положил их на стол. – Это счета моих людей. Завтра в девять вы закроете их и выплатите деньги. Они придут через задний ход.

– Да, конечно. Почту за честь. Но это будет урон для моей репутации, если закроется столько ценных счетов. Банк так же надежен, как и вчера, главный инспектор.

– Конечно. Тем не менее завтра в девять. Наличными, пожалуйста. – Он передал управляющему другие бумаги. И четыре сберегательные книжки. – А на это я возьму банковский чек. Сейчас.

– Но, главный инспектор, сегодня случилось нечто из ряда вон выходящее. У «Хо-Пак» нет проблем. Вы, конечно, могли бы…

– Сейчас, – мило улыбнулся Смит. – Все заявления о закрытии счетов подписаны и готовы.

Сун посмотрел на них. Все имена были китайские, но он-то знал, что это подставные лица подставных лиц этого самого человека, известного под кличкой Змея. Всего на счетах лежало почти восемьсот пятьдесят тысяч гонконгских долларов. «И это только в моем филиале, – подумал он, немало впечатлившись сообразительностью Змеи. – А сколько еще в „Виктории“, „Блэкс“ и всех других филиалах в Абердине?»

– Очень хорошо, – устало проговорил он. – Но мне очень жаль видеть, что столь много вкладчиков покидает банк.

– Но ведь «Хо-Пак» еще не обанкротился, верно? – снова улыбнулся Смит.

– О нет, главный инспектор, – пролепетал пораженный Сун. – По официальным данным, наши активы составляют миллиард гонконгских долларов, а резервы наличности – многие десятки миллионов. Но эти люди… темный народ. Это всего лишь проблема доверия. Временная проблема. Вы читали колонку мистера Хэпли в «Гардиан»?

– Да.

– Ах. – Лицо Суна потемнело. – Злобные слухи. Их распространяют завистливые тайбани и другие банки! Если Хэпли заявляет об этом, то, несомненно, так оно и есть.

– Конечно! Тем не менее я сегодня немного занят.

– Да. Конечно. Сейчас же все сделаю. Я… э-э… прочитал в газете, что вы поймали одного из этих мерзких Вервольфов.

– У нас есть подозреваемый. Член триады, мистер Сун. Лишь подозреваемый.

Сун поежился:

– Дьяволы! Но вы поймаете их всех… Дьяволы, прислать ухо! Должно быть, это иностранцы. Могу поспорить, что иностранцы, точно. Вот, сэр, я выписал чеки…

В дверь постучали. Вошедший капрал отдал честь.

– Прошу прощения, сэр, на улице банковский грузовик. Говорят, что из головного офиса «Хо-Пак».

– Айийя, – произнес Сун с огромным облегчением, – и вовремя. Они обещали доставку в два. Это прибыли деньги.

– И сколько? – спросил Смит.

– Полмиллиона, – тут же, передавая документы, ответил капрал, невысокий, смышленый, с бегающими глазками.

– Прекрасно, – одобрил Смит. – Ну, мистер Сун, теперь вам будет полегче, верно?

– Да-да, конечно. – Увидев, что оба полицейских смотрят на него, Сун тут же с чувством добавил: – Если бы не вы и ваши люди… С вашего разрешения я сейчас же позвоню мистеру Ричарду Квану. Уверен, что он, как и я, сочтет за честь сделать в знак благодарности скромный добровольный взнос в ваш полицейский фонд.

– Очень любезно с вашей стороны, мистер Сун, но в этом нет необходимости.

– Но если вы откажетесь, для меня это будет страшная потеря лица, главный инспектор.

– Вы очень любезны, – произнес Смит, прекрасно понимая, что, если бы не он и не его люди на улице, Суна, кассиров и многих других уже не было бы в живых. – Благодарю вас, но в этом нет необходимости. – Он взял банковские чеки и вышел.

Мистер Сун стал упрашивать капрала, который в конце концов позвал своего начальника. Главный сержант Мок также отказался.

– Умножить на двадцать тысяч, – сказал он при этом.

Однако мистер Сун настаивал. Он знал, что делает. Ричарду Квану было тоже очень приятно и очень лестно одобрить этот дар, о котором никто не просил. Двадцать тысяч гонконгских долларов. С выплатой наличными.

– С величайшей признательностью от банка, Главный Сержант Мок.

– Благодарю вас, Досточтимый Управляющий Сун, – вежливо сказал Мок, кладя деньги в карман. Он был доволен работой на участке Змеи и поражен тем, насколько точно тот установил рыночную цену их послеполуденной работы. – Надеюсь, ваш великий банк останется платежеспособным и переживет эту бурю с обычной стойкостью. Завтра, конечно, будет больше порядка. Мы придем сюда за нашими деньгами утром, ровно в девять…

* * *

Старая ама по-прежнему сидела на скамье у стенки гавани, переводя дыхание. Болели ребра. «Но они болят всегда, – устало думала А Там. – Джосс». Она уже собралась вставать, когда к ней подскочил какой-то молодчик.

– Садись, Старая Женщина, я хочу поговорить с тобой. – Ему был двадцать один год, низкорослый и кряжистый, лицо в оспинках. – Что у тебя в пакете?

– Что? В каком пакете?

– В бумажном пакете, который ты прижимаешь к своим вонючим старым тряпкам.

– Это? Ничего, Досточтимый Господин. Это лишь мои скудные покупки, которые…

Он присел на скамейку рядом, придвинулся поближе и прошипел:

– Замолчи, Старая Карга! Я видел, как ты вышла из этого, ети его, банка. Сколько у тебя там?

Старуха отчаянно цеплялась за пакет, закрыв от ужаса глаза и хватая ртом воздух:

– Это все мои сбережения, Досто…

Он вырвал у нее пакет и открыл.

– Айийя! – Банкноты были старые. – Триста двадцать три доллара! – с презрением воскликнул он, пересчитав купюры. – У кого ты ама – у нищего? Немногого же ты добилась в этой жизни.

– О да, вы правы, Господин! – согласилась она, не спуская с него маленьких черных глаз.

– Мой сян ю – двадцать процентов, – объявил он, отсчитывая купюры.

– Но, Досточтимый Господин, – тут же взвизгнула она, – двадцать это слишком много, но я почту за честь, если вы примете пять с благодарностью от бедной старой женщины.

– Пятнадцать.

– Шесть!

– Десять, и это мое последнее предложение. Не целый же день мне ждать!

– Но, сэр, вы такой молодой и сильный, ясное дело – 489. Сильные должны защищать старых и слабых.

– Верно, верно. – Он задумался, желая поступить по справедливости. – Хорошо, семь процентов.

– О, как вы щедры, сэр. Благодарю, благодарю вас. – Довольная, она смотрела, как он отмусоливает двадцать два доллара, потом лезет в карман джинсов и отсчитывает шестьдесят один цент. – Вот. – Он вернул сдачу и остаток ее денег.

Она рассыпалась перед ним в благодарностях, довольная тем, как ловко сумела сторговаться. «Клянусь всеми богами, – возбужденно думала она, – семь процентов вместо, ну, по меньшей мере пятнадцати, это справедливо».

– У вас тоже лежат деньги в «Хо-Пак», Досточтимый Господин? – вежливо осведомилась она.

– Конечно, – важно произнес молодчик, словно так оно и было. – Счет моего Братства там уже многие годы. У нас… – Он умножил на два первое, что ему пришло в голову. – У нас больше двадцати пяти тысяч только в этом филиале.

– И-и-и, – застонала старуха. – Такой богатый! Я как только вас увидела, сразу поняла, что вы из 14К… и, конечно, Досточтимый 489.

– Бери выше, – тут же гордо заявил юнец, исполнившись бравады. – Я… – Он осекся, вспомнив призыв вожака вести себя осторожнее, и потому не сказал: «Я – Цзинь Сопмин, Рябой Цзинь, один из четырех знаменитых Вервольфов». – Беги, старуха, – велел он, устав от нее. – У меня есть дела поважнее, чем болтать с тобой.

Она встала, поклонилась, и тут ее старые глаза углядели человека, который стоял в очереди перед ней. Этот человек, кантонец, как и она, толстый лавочник, держал, по ее сведениям, ларек с птицей на одном из многолюдных рынков Абердина.

– Да, – хрипло проговорила она, – если вам нужен еще клиент, я вижу одного, с кем легко сладить. Он стоял в очереди передо мной. Снял больше восьми тысяч.

– О, где? Где он? – тут же оживился молодчик.

– За долю в пятнадцать процентов?

– Семь, и больше никаких. Семь!

– Хорошо. Семь. Смотри, вон там! – прошептала она. – Вон тот жирный, пухлый, как мандарин, в белой рубашке. Вон, весь в поту, будто только что наслаждался «тучками и дождем»!

– Вижу.

Молодчик встал и быстро пошел наперехват. Он догнал жертву на углу. Торговец застыл, поторговался немного, уплатил шестнадцать процентов и поспешил прочь, благословляя свою сообразительность. А молодчик вприпрыжку вернулся к ама.

– Вот, Старая Женщина. У этого блудодея было восемь тысяч сто шестьдесят два доллара. Шестнадцать процентов от этого…

– Тысяча триста пять, а мои семь процентов от этой суммы – девяносто один доллар сорок один цент, – тут же подсчитала она.

Ровно столько он ей и выплатил, и она согласилась прийти завтра, чтобы поработать для него наводчицей.

– Как тебя зовут?

– А Су, Господин, – солгала она, недолго думая. – А вас?

– Мо Уфан, – назвал он имя приятеля.

– До завтра, – попрощалась довольная старуха. Снова поблагодарив его, она заковыляла прочь в восторге от сегодняшней прибыли.

Его прибыль тоже оказалась неплохой. Теперь у него в карманах лежало три тысячи, а утром хватало лишь на автобус. И все по воле случая, потому что он приехал в Абердин из Глессингз-Пойнт, чтобы отправить по почте очередную записку о выкупе Благородному Дому Чэнь.

– Это для безопасности, – сказал его отец, который был у них главным. – Чтобы навести эту, ети ее, полицию на ложный след.

– Но денег-то мы так не получим, – недовольно возразил он тогда. – Как нам представить этого, ети его, сына, если он мертв и закопан? Вы стали бы платить без доказательств, что он жив? Конечно нет! Зачем нужно было бить его лопатой?

– Но этот тип пытался сбежать! – воскликнул его брат.

– Верно, Младший Брат. Но первым ударом ты его не убил, а только слегка свернул ему голову набок. На этом надо было и остановиться!

– Я так и хотел сделать, но злые духи обуяли меня, и я снова его ударил. Всего-то четыре раза! И-и-и, какие мягкие черепа у этих высокорожденных!

– Да, ты прав, – вздохнул его отец, маленький, лысый, со множеством золотых зубов. Звали его Цзинь Миньта́ – Плешивый Цзинь. – Цзю ни ло мо, что сделано, то сделано, и нечего поминать об этом. Джосс. Сам виноват, что пытался бежать! Видел утренний выпуск «Таймс»?

– Нет еще, Отец.

– Так вот, сейчас прочитаю: «Начальник полиции заявил сегодня, что арестован член триады, подозреваемый в том, что он один из Вервольфов, опасной банды, похитившей Джона Чэня. Власти надеются, что дело может быть раскрыто в любой момент».

Все рассмеялись – и он, и его младший брат, и отец, и его очень хороший друг, Чэнь Собачье Ухо – Чэнь Паньбо. Они-то знали, что все это вранье. Никто из них не то что не был членом триад, но даже не поддерживал с ними связи, никого еще не задерживали как преступника, хотя у них было собственное Братство и отец время от времени организовывал в Норт-Пойнт[123] небольшой игорный синдикат. Именно отец предложил совершить похищение. «И-и-и, очень неплохая была мысль», – думал он, вспоминая об этом. А когда Джон Чэнь нарвался и его убили, потому что он, как дурак, пытался бежать, именно отец предложил отрезать ухо и послать семье:

– Мы обратим его плохой джосс в нашу пользу. «Убей одного, чтобы запугать десять тысяч!» Если мы пошлем ухо, то запугаем весь Гонконг и станем знаменитыми и богатыми!

«Да, – думал Рябой Цзинь, сидя на солнышке в Абердине. – Но мы своего богатства еще не заработали».

Сегодня утром он сказал отцу:

– Я не против того, чтобы тащиться туда и отправить письмо, Отец. Это разумно, так бы и приказал сделать Хэмфри Богарт.[124] Но все же я считаю, что никакого выкупа нам от этого не видать.

– Ничего страшного, слушай! У меня есть новый план, достойный самого Аль Капоне. Мы ждем несколько дней. Потом звоним Благородному Дому Чэнь. Если тут же не получаем денег, то похищаем самого компрадора! Самого Великого Скрягу Чэня!

Все уставились на отца в восхищении.

– Да, и как вы считаете, неужели он не заплатит, увидев ухо сына? Мы, конечно, скажем ему, что это ухо его сына… Может, даже труп выкопаем и покажем, хейя?

Рябой Цзинь расплылся в улыбке, вспомнив, как все фыркали от смеха. О, как они смеялись, держась за животы и чуть не катаясь по полу съемной квартирки.

– А теперь к делу. Чэнь Собачье Ухо, нам снова нужен твой совет.

Чэнь Собачье Ухо приходился Джону Чэню дальним родственником и был управляющим одной из многочисленных компаний дома Чэнь.

– Твоя информация о сыне оказалась отличной. Может, расскажешь нам и о передвижениях отца?

– Конечно, Досточтимый Предводитель, запросто, – сказал Чэнь Собачье Ухо. – Он любит, чтобы все шло, как раз и навсегда заведено, и напугать его легче легкого. А его тайтай – айийя, эта сладкоречивая шлюха знает, на какой стороне кровати спать! Она очень быстро заплатит, чтобы вызволить его. Да, я уверен, теперь он будет очень сговорчивым. Но просить нужно вдвое больше суммы, на которую мы согласимся, потому что он большой мастер поторговаться. Я проработал на этот, ети его, дом Чэнь всю жизнь, так что знаю, какой он скряга.

– Замечательно. Тогда, клянусь всеми богами, мы похищаем самого главу Благородного Дома Чэнь! Когда и как?

Глава 20

16:01

Сэра Дунстана Барра проводили в офис Ричарда Квана с почтением, которое он принял как должное. Хо-Пак-билдинг, скромное здание без особых претензий, располагалось рядом с Айс-Хаус-стрит, в Сентрал. Внутренние помещения небольшие, заставленные и невыразительные: как и большинство китайских офисов, это место обустраивалось для работы, а не для показухи. Часто один офис делили два-три человека, которые занимались двумя-тремя различными направлениями, и на всех приходился один телефон и одна секретарша. «А почему нет?» – сказал бы мудрый. Сократи на треть накладные расходы, и получишь больше прибыли при той же численности персонала.

Но свой кабинет Ричард Кван не делил ни с кем. Он понимал, что это не вызовет одобрения у его клиентов-гуйлао, и, хотя таковых набиралось немного, каждый имел большой вес для банка и для него самого. Гуйлао работали на его репутацию и открывали доступ к весьма необходимым и весьма важным благам. Таким, например, как избрание голосующим членом Скакового клуба, куда допускали немногих избранных, или членство в гонконгском Гольф-клубе либо Крикет-клубе, – или даже в самом Клубе как таковом, – или в любом другом из не столь значительных, но столь же закрытых для простых смертных клубов, где заправляют англичане – тайбани великих хонгов и где делается действительно большой бизнес.

– Привет, Дунстан, – радушно сказал он. – Как дела?

– Отлично. А у тебя?

– Очень хорошо. Сегодня утром моя лошадь прекрасно показала себя на разминке.

– Да. Я тоже был на ипподроме.

– О, а я тебя не заметил!

– Так, заскочил на пару минут. У моего жеребца поднялась температура, так что, может, придется снять его с бегов в субботу. А вот Баттерскотч Лэсс шла утром как настоящий флайер.

– Она почти побила рекорд этой дорожки. В субботу она действительно покажет, на что способна.

Барр хохотнул:

– Встретимся перед самым началом скачек, и тогда ты сможешь рассказать мне, что и как. Никогда нельзя доверять тренерам и жокеям – твоим, моим или чьим-нибудь еще.

Они еще поговорили о всяких пустяках, а потом Барр перешел к делу.

Ричард Кван постарался скрыть замешательство.

– Закрыть все ваши корпоративные счета?

– Да, старина. Сегодня. Извини и все такое, но мой совет директоров считает, что это имеет смысл, пока вы не опра…

– Но ведь ты, конечно, не считаешь, будто нам что-то угрожает? – усмехнулся Ричард Кван. – Разве ты не читал статью Хэпли в «Гардиан»? «Злобные выдумки, которые распространяют некоторые тайбани и один крупный банк…»

– О да, читал. Я бы сказал, что это бредни. Просто смешно! Распространять слухи? Кому это нужно? Хм, сегодня утром я говорил и с Полом Хэвегиллом, и с Сазерби. По их мнению, Хэпли на сей раз лучше подумать, прежде чем вешать на них всех собак, или они подадут на него в суд за клевету. Этого молодого человека следует хорошенько выпороть! Во всяком случае… сейчас я хотел бы получить банковский чек – прошу прощения, но ты же знаешь, что такое совет директоров.

– Да-да, сделаю. – Ричард Кван продолжал улыбаться, но в душе возненавидел этого большого краснощекого человека с новой силой. Он понимал, что совет директоров тут ни при чем: все решает сам Барр. – У нас никаких проблем нет. Активы банка достигают миллиарда долларов. А что касается ажиотажа в абердинском филиале, то всему виной подозрительность суеверных местных жителей.

– Да, знаю, – произнес Барр, внимательно глядя на него. – Я слышал, что сегодня у вас возникли проблемы и с филиалом в Монкоке, а также Цимшацуе, Шатине на Новых Территориях, даже, господи прости, на Ланьдао. – Остров Ланьдао, лежащий в милях шести к востоку от Гонконга, – самый крупный в архипелаге из почти трехсот островов, которые составляют территорию колонии, но он мало населен, потому что там нет воды.

– Несколько клиентов забрали свои сбережения, – с издевкой проговорил Ричард Кван. – Было о чем беспокоиться.

Но беспокоиться было о чем. Он прекрасно знал об этом и боялся, что знают все. Все началось с Абердина. Потом стали звонить другие управляющие. Тревога нарастала. По всей колонии у банка было восемнадцать филиалов. В четырех наличные снимали в больших размерах и непонятно почему. Сразу после полудня образовалась очередь в Монкоке, беспокойном, как улей, районе многолюдного Коулуна. Все клиенты забирали деньги полностью. Отток не принимал таких ужасающих масштабов, как в Абердине, но достаточно четко указывал на снижение доверия. Жители плавучих поселений могли последовать примеру Четырехпалого У, когда разнюхали, что тот обнулил свой счет. Тут все понятно. Ну а Монкок? Что переполошило тамошних вкладчиков? Или клиентов с Ланьдао? Почему паника вспыхнула в Цимшацуе, в самом прибыльном филиале, расположенном неподалеку от многолюдного терминала «Голден ферриз», через который ежедневно проходят сто пятьдесят тысяч человек, направляющихся в Гонконг и из него?

Не иначе это заговор!

«Стоит ли за этим мой враг и архисоперник Улыбчивый Цзин? Или эти блудодеи, эти, ети их, завистники из „Блэкс“ и „Виктории“?

Руководит ли этой атакой Тонкая Трубочка Дерьма Хэвегилл? Или это Комптон Сазерби из „Блэкс“? Он меня всегда терпеть не мог. Конечно, как банкир я на голову выше их, и они мне завидуют, но я веду бизнес с цивилизованными людьми, и их это почти не затрагивает. В чем дело? Или как-то вышло наружу, что под давлением партнеров, контролирующих банк, я брал дешевые краткосрочные кредиты и предоставлял дорогие долгосрочные займы по сделкам с недвижимостью, а теперь из-за их глупости мы временно перебрали с кредитами и не можем выдержать оттока средств?»

Ричарду Квану хотелось вопить и рвать на себе волосы. Его тайными партнерами были Ландо Мата и Прижимистый Дун, основные акционеры игорного и золотого синдикатов из Макао, а также Контрабандист Мо, который десять лет назад помог создать «Хо-Пак» и финансировать его.

– Ты читал сегодня утром предсказания Старого Слепца Дуна? – спросил он, по-прежнему улыбаясь.

– Нет. А что он говорит?

Ричард Кван нашел газету и передал ее собеседнику.

– Все говорит о том, что мы готовы к буму. Везде на небесах счастливое число восемь, сейчас восьмой месяц, а мой день рождения приходится на восьмое число восьмого месяца…

Барр прочитал колонку. В предсказателей он не верил, но в Азии прожил слишком долго, чтобы совсем отмахиваться от них. Сердце его забилось быстрее. Старый Слепец Дун пользовался высокой репутацией в Гонконге.

– Если верить ему, мы накануне величайшего бума в мировой истории.

– Обычно он более чем осторожен. Айийя, вот было бы здорово, хейя?

– Больше чем здорово. Ну а пока, Ричард, старина, давай закончим наше дело, ладно?

– Конечно. Все это – буря в стакане воды, тайфун в устричной раковине, Дунстан. Мы сильны, как никогда, – наши акции не упали ни на пункт. – Когда утром открылись торги на бирже, появилась масса предложений продать небольшое количество акций «Хо-Пак», и если бы не последовало мгновенной реакции, их курс тут же рухнул бы. Ричард Кван немедленно скомандовал своим брокерам покупать и покупать. Это выровняло курс. В течение дня, чтобы удержать это положение, пришлось купить почти пять миллионов акций – неслыханный объем операций за один день. Никому из экспертов так и не удалось определить, кто продает по-крупному. Причиной потери доверия могло стать лишь изъятие средств Четырехпалым У. «Да падет проклятие богов на этого старого черта и его чересчур, ети его, умного племянника, этого гарвардского выпускника!»

– Почему бы не…

Зазвонил телефон. Ричард Кван извинился, а потом резко бросил в трубку:

– Я же просил не беспокоить!

– Это мистер Хэпли из «Гардиан», – сказала секретарша, его племянница Мэри Йок. – Он говорит, что это важно. И еще звонила секретарь Тайбаня. Собрание совета директоров «Нельсон трейдинг» переносится на пять часов сегодня. Звонил мистер Мата, который сказал, что тоже будет.

Сердце Ричарда Квана замерло. «В чем дело? – ошеломленно вопрошал он. – Цзю ни ло мо, ведь предполагалось, что собрание откладывается на следующую неделю. О-хо, в чем дело?» Он тут же отставил этот вопрос и стал прикидывать насчет Хэпли. «Отвечать на его вопросы в присутствии Барра слишком опасно».

– Я перезвоню ему через несколько минут. – Он улыбнулся сидящему перед ним краснолицему человеку. – Отложи все это на пару дней, Дунстан, у нас никаких проблем.

– Не могу, старина. Извини. Было специальное собрание, нужно решить этот вопрос сегодня. Совет директоров настаивает.

– В прошлом мы не поскупились – у вас сейчас не обеспечено сорок миллионов наших средств – и выделили еще семьдесят миллионов на совместное предприятие для реализации вашей новой программы по строительству.

– Да, это действительно так, Ричард, и ваша прибыль будет значительной. Но это другой вопрос, переговоры по этим займам велись с самыми искренними намерениями много месяцев назад, и займы будут добросовестно возвращены в срок. Мы ни разу не отказывались от платежей ни «Хо-Пак», ни кому-либо еще. – Барр вернул газету, а вместе с ней передал подписанные документы с печатью его компании. – Счета консолидированы, поэтому одного чека будет достаточно.

Сумма превышала девять с половиной миллионов.

Ричард Кван подписал банковский чек, с улыбкой проводил сэра Дунстана Барра до машины, а потом отвел душу, изругав всех, кто попался ему на глаза, и прошел к себе в кабинет, с треском захлопнув за собой дверь. Он лягнул стол, потом взял трубку, наорал на племянницу, потребовав, чтобы она соединила его с Хэпли, и чуть не расколотил телефон, швырнув трубку на аппарат.

– Цзю ни ло мо на всех этих мерзких гуйлао! – крикнул он в потолок и почувствовал себя значительно лучше. «Эта падаль собачья! Интересно… о, интересно, смогу ли я уговорить Змею, чтобы он разогнал завтра очереди вообще? Может, он и его люди сломают пару-другую рук?»

С мрачным видом Ричард Кван предался размышлениям. Паршивый день. Не задался с самого начала, еще на ипподроме. Ричард Кван был уверен, что тренер – или жокей – подкармливает Баттерскотч Лэсс какими-то стимуляторами, чтобы лошадь бежала быстрее и сократила отставание – теперь она уже в фаворитах. А все для того, чтобы в субботу, не дав пилюли, поддержать какого-нибудь аутсайдера и нажиться в доле с теми, кто делает на этом деньги. «Грязные собачьи кости – вот кто они все! Лгуны! Они что, думают, я приобрел скаковую лошадь, чтобы оставаться в убытке?»

Банкир отхаркнулся и сплюнул в плевательницу.

«Этот Барр со своими гнилыми речами, и эта собачья кость Дядюшка У! С активами этих двух клиентов уходит бо́льшая часть моей наличности. Ничего, с Ландо Матой, Контрабандистом Мо, Прижимистым Дуном и Тайбанем я в полной безопасности. О, придется и вопить, и ругаться, и рыдать, но на самом деле ничто не может нанести вреда ни мне, ни „Хо-Пак“. Я для них слишком важен.

Да, паршивый день сегодня. Единственный светлый момент – встреча с Кейси утром».

Кван с таким удовольствием разглядывал ее, наслаждался ею – приятно пахнущей, сообразительной и напористой американкой из великого внешнего мира. Они приятно поболтали о финансировании, и он исполнился уверенности, что ему отломится жирный кусок – обслуживание всего их бизнеса или его части, что уж наверняка. Ясно, что прибыли ожидаются огромные. Ее знание банковского дела и финансов впечатляет, но что касается азиатского мира – ноль! Спасибо всем богам за американцев.

«Мне нравится Америка, мисс Кейси. Да. Дважды в год езжу туда, чтобы съесть хороший бифштекс, побывать в Лас-Вегасе – и заниматься делами, конечно».

«И-и-и, – с удовольствием вспоминал он. – Шлюхи Золотой Страны – самые лучшие и самые доступные гуйлао во всем мире, а гуйлао такие дешевые по сравнению с гонконгскими девицами! О-хо-хо! Так славно было иметь дело с ними: пахнущие дезодорантом подмышки, шикарные груди, ляжки и задницы. Но лучше, чем в Вегасе, нет нигде. Помнишь ту золотоволосую красотку: выше меня ростом, а как легла…»

Зазвонил его личный телефон. Он поднял трубку, как всегда раздраженный тем, что пришлось установить его. Но выбора не было. Работавшая у него много лет секретарша вышла замуж и уволилась, а жена прочно усадила на ее место свою любимую племянницу. «Конечно же, чтобы шпионить за мной, – мрачно думал он. – И-и-и, ну куда деваться мужчине?»

– Да? – ответил он, гадая, что нужно жене теперь.

– Ты не звонил мне целый день… Я жду уже столько часов!

Сердце екнуло при звуке этого голоса: вот уж никак не ожидал услышать его. Раздражение мигом улеглось. Как сладко она говорит на кантонском, как сладки ее «нефритовые врата»!

– Послушай, Маленькое Сокровище, – примирительным тоном заговорил он. – Твой бедный Батюшка был очень занят сегодня. У меня…

– Тебе просто больше не нужна твоя бедная Дочка. Придется мне утопиться или найти другого, кто бы нежно любил меня, о-о-о…

У него даже давление подскочило, когда он услышал плач.

– Послушай, Сладкоречивая Малышка, встретимся сегодня вечером, в десять. Закатим пир из восьми блюд в Ваньчае, в моем люб…

– В десять слишком поздно. И я не хочу никакого пира – я хочу бифштекс, я хочу пойти в пентхаус в «Ви энд Эй» и пить шампанское!

Он застонал про себя: там его могут увидеть и донести тайтай. О-хо-хо! Но зато как он возвысится в глазах друзей и врагов, всего Гонконга, появившись в «Ви энд Эй» со своей новой любовницей Венерой Пань, молодой восходящей звездой телевизионного небосклона, которая была не прочь продемонстрировать свои прелести.

– В десять я позвоню…

– В десять слишком поздно. В девять!

Он попытался быстро перебрать в уме все договоренности на сегодняшний вечер.

– Послушай, Маленькое Сокровище, я…

– В десять слишком поздно. В девять. Думаю, теперь я умру, потому что тебе уже все равно.

– Послушай. У твоего Батюшки назначены три встречи, и я…

– О, у меня даже голова разболелась! Я тебе больше не нужна, о-о-о… Этому жалкому существу придется вскрыть себе вены, или… – Он заметил, как изменился ее голос, и внутри все перевернулось от этой угрозы. – Или снизойти до других, не таких значительных, как ее досточтимый Батюшка, но таких же богатых и…

– Хорошо, Маленькое Сокровище. В девять!

– О, ты действительно love меня, да?! – Венера Пань говорила на кантонском, но это слово произнесла по-английски, и его сердце екнуло. Для современных китайцев английский стал языком любви: в их родном языке романтических слов не было. – Скажи мне! – потребовала она. – Скажи, что ты love меня!

Он смиренно исполнил приказание и положил трубку. «Маленькая сладкоречивая шлюха, – с раздражением думал он. – Ну что ж, в свои девятнадцать она имеет право быть требовательной, и вздорной, и упрямой с тем, кому почти шестьдесят. Ведь с ней ты чувствуешь себя двадцатилетним, твой царственный ян блаженствует. И-и-и, а ведь Венера Пань – это лучшее из того, что у меня когда-либо было. Дорогое удовольствие, но, и-и-и, о таких мускулах в „золотой лощинке“, как у нее, писал легендарный император Хуан!»[125]

Его мужское естество шевельнулось, и он с наслаждением почесался.

«Ух и задам я этой шлюхе сегодня! Куплю дополнительное приспособление особо большого размера, колечко с колокольчиками. О-хо-хо! Будет извиваться у меня, как змея!

Да, а пока подумаем насчет завтра. Как подготовиться к завтрашнему дню?

Позвони своему знакомому Великому Дракону, Главному Сержанту Тан-по в Цимшацуй и заручись его помощью. Пусть его люди проследят за тамошним филиалом и всеми филиалами в Коулуне. Позвони в „Блэкс“, и Родственнику Дуну из огромного банка „Дун-По“, и Родственнику Улыбчивому Цзину, и Хэвегиллу, чтобы договориться о дополнительной наличности против ценных бумаг и акций „Хо-Пак“. Ах да! Позвони своему очень хорошему другу Джо Джэкобсону, вице-президенту „Чикаго федерэл энд интернэшнл мерчант бэнк“ – у его банка активов на четыре миллиарда, и он тебе очень многим обязан. Очень многим. Их ведь так много, тех, кто в большом долгу перед тобой, – и гуйлао, и цивилизованных людей. Звони всем!»

Ричард Кван вдруг резко вышел из мечтательного состояния, вспомнив о звонке Тайбаня. Внутри все сжалось. «Вклады „Нельсон трейдинг“ – золото в слитках и наличные – просто огромны. О-хо, если „Нельс“…»

Раздраженно звякнул телефон.

– Дядя, мистер Хэпли на линии.

– Привет, мистер Хэпли, как приятно поговорить с вами. Прошу прощения, раньше был занят.

– Ничего, мистер Кван. Я лишь хотел, с вашего позволения, уточнить пару фактов. Первое, беспорядки в Абердине. Полиция…

– Ну, это вряд ли можно назвать беспорядками, мистер Хэпли. Несколько шумливых, нетерпеливых людей, вот и все. – Ему был противен и канадско-американский акцент Хэпли, и необходимость быть вежливым.

– Я сейчас смотрю на фотографии, мистер Кван. Те, что помещены в сегодняшнем дневном выпуске «Таймс». Это действительно выглядит как беспорядки.

Банкир заворочался в кресле, стараясь изо всех сил, чтобы голос звучал спокойно.

– О-о… ну, меня там не было, так что… Мне нужно поговорить с мистером Суном.

– Я уже говорил с ним, мистер Кван. В пятнадцать тридцать. Потратил на него целых полчаса. По его словам, если бы не полиция, толпа разнесла бы все. – Последовала небольшая пауза. – У вас есть причины приуменьшать масштабы происходящего. Но видите ли, я пытаюсь помочь и не смогу этого сделать, если не буду располагать определенными фактами, так что, может, вы будете откровенны со мной?.. Сколько людей сняли вклады на Ланьдао?

– Восемнадцать. – Ричард Кван уменьшил действительную цифру вдвое.

– А наш человек сказал, что тридцать шесть. А в Шатине – восемьдесят два. Как насчет Монкока?

– Совсем немного.

– По сведениям моего человека, сорок восемь, и еще добрая сотня осталась после закрытия. Ну а в Цимшацуе?

– У меня еще нет сведений, мистер Хэпли, – уклонился от ответа Ричард Кван, снедаемый беспокойством. Он еле терпел эти сыплющиеся один за другим вопросы.

– Во всех вечерних выпусках полно материалов об оттоке вкладчиков из «Хо-Пак». Некоторые даже так это и называют.

– О-хо…

– Да-да. Я бы сказал, вам лучше приготовиться к тому, что завтра будет действительно жаркий денек. Такое впечатление, что ваши противники очень хорошо организованы. Все слишком точно рассчитано, чтобы считать это совпадением.

– Я, конечно, весьма признателен вам за проявленный интерес, – проговорил Ричард Кван. И деликатно добавил: – Может, я могу быть чем-то полезен?..

Снова раздражающий смешок.

– Снимал ли сегодня деньги кто-нибудь из крупных вкладчиков?

Ричард Кван поколебался долю секунды, и Хэпли тут же ринулся в этот пролом:

– Я, конечно, знаю про Четырехпалого У. Я имею в виду большие английские хонги.

– Нет, мистер Хэпли, еще нет.

– Ходят устойчивые слухи, что компания «Гонконг энд Ланьдао фармз» собирается перевести свои капиталы в другой банк.

Эта колкость отозвалась у Ричарда Квана прямо в «потайном мешочке».

– Будем надеяться, что это неправда, мистер Хэпли. Кто эти тайбани? И что за крупный банк или банки? Это «Виктория» или «Блэкс»?

– Возможно, это один из китайских банков. Прошу прощения, но я не могу раскрывать источник сведений. Но вам лучше подготовиться: уж очень, черт возьми, четкое создается впечатление, что большие парни нацелились на вас.

Глава 21

16:25

– Они не спят вместе, тайбань, – произнесла Клаудиа Чэнь.

– Что? – Данросс рассеянно поднял взгляд от кипы бумаг, которые просматривал.

– Не спят. Во всяком случае, не спали прошлой ночью.

– Кто?

– Бартлетт и ваша Сиранушечка.

Данросс прекратил работу.

– Вот как?

– Да. Спят в отдельных комнатах, на разных кроватях, завтракают вместе в главной комнате – пристойно одетые, что интересно, потому что и тот и другая ложатся в постель без одежды.

– Без одежды?

– Да. Во всяком случае, так было вчера вечером.

Данросс ухмыльнулся, и она порадовалась, что доставила ему удовольствие. За весь день он первый раз по-настоящему улыбнулся. С тех пор как она приехала в восемь утра, он работал будто одержимый, то и дело отлучаясь: в полицию, к Филлипу Чэню, к губернатору, два раза в банк, один раз в пентхаус, чтобы переговорить с каким-то человеком, которого она не знала. Ни минуты на ланч, а ведь, как доложил ей привратник, приехал тайбань на рассвете.

Она видела, какое бремя легло на него сегодня, бремя, под которым все тайбани рано или поздно сгибались – а иногда и падали. Она была свидетельницей того, как плохой джосс, одна неудача за другой – огромный ущерб в судоходстве в годы войны, катастрофическая потеря Гонконга, гибель сыновей и племянников – подкосили отца Иэна. А добила его утрата континентального Китая. На ее глазах события вокруг Суэца надломили Аластэра Струана, который так и не оправился от поражения. Невезение преследовало Аластэра, пока его не доконал организованный Горнтом обвал акций «Струанз».

«Какое это, должно быть, ужасное напряжение, – думала она. – Беспокоиться обо всех наших людях и нашем доме. Тревожиться из-за всех наших врагов, всех непредвиденных катаклизмов – и природных, и вызванных человеческой волей, – которые, похоже, никогда не кончатся. Помнить обо всех прегрешениях, беззакониях и дьявольских выдумках прошлого, которые того и гляди вырвутся из нашего родового ящика Пандоры, как это и случалось прежде время от времени. Жаль, что тайбани не китайцы. Тогда грехи прошлого были бы значительно легче».

– А почему вы так уверены, Клаудиа?

– Ни у того, ни у другого нет пижамы или ночной рубашки, какие показывают в кино, – просияла она довольной улыбкой.

– Откуда это вам известно?

– Умоляю, тайбань, не могу же я раскрывать свои источники!

– А что еще вам известно?

– Ах! – вздохнула она и тут же сменила тему разговора: – Собрание совета директоров «Нельсон трейдинг» начинается через полчаса. Вы просили напомнить. Можете уделить мне несколько минут до него?

– Да. Через четверть часа. И все же, – добавил он с категоричностью, которая была ей знакома слишком хорошо. – Что еще вам известно?

Она вздохнула, а потом с важным видом справилась в своих записях.

– Замужем она не была. О, множество ухажеров, но все ненадолго, тайбань. Вообще-то, по слухам, никто не…

Брови Данросса взметнулись вверх.

– Вы хотите сказать, что она девственница?

– О, насчет этого мы не совсем уверены. Известно лишь, что она никогда не задерживалась допоздна с каким-либо джентльменом и не оставалась на ночь. Нет. Единственный джентльмен, с которым она появляется на людях, – мистер Бартлетт, и это случается не часто. За исключением деловых поездок. Он, кстати, тайбань, очень даже переменчив – ходок. Вот даже какое слово употреблено. Ни одной дамы…

– Употреблено кем?

– Ах! У мистера «Красавчика» Бартлетта нет постоянной подруги, тайбань. Ничего серьезного, как говорится. Он развелся в пятьдесят шестом – как раз когда ваша Сиранушечка стала работать в его фирме.

– Она не моя Сирануш.

Клаудиа еще шире расплылась в улыбке:

– Ей двадцать шесть. Она – Стрелец.

– Кто-то стянул у нее паспорт или подглядывал?

– Господи боже мой, нет, тайбань. – Клаудиа сделала вид, что шокирована. – Я за людьми не шпионю. Я лишь задаю вопросы. Но могу поспорить на сотню, что было время, когда она и мистер Бартлетт… Ну, вы понимаете.

– Что тут спорить? Я бы удивился, узнав, что это не так. Он, несомненно, влюблен в нее, а она – в него. Вы же видели, как они танцевали. Какие могут быть споры?

Вокруг глаз у нее собралась сеточка морщин.

– Ну а если они никогда не были любовниками, какая будет ваша ставка?

– Как? Что еще там у вас? – подозрительно спросил он.

– Ставка, тайбань?

Он пристально посмотрел на нее:

– Тысяча против… Даю вам десять против одного.

– Принято! Сотня. Благодарю вас, тайбань. Ну так что насчет «Нельсон»…

– И все же откуда у вас вся эта информация? А?

Из бумаг, которые у нее были с собой, Клаудиа вытащила телекс. Остальные положила в ящик «Входящие».

– Позавчера вечером вы отправляли телекс нашим людям в Нью-Йорке с просьбой прислать информацию о ней и перепроверить досье Бартлетта. Ответ только что пришел.

Он взял в руки телекс и внимательно просмотрел его. Читал он очень быстро, а память у него была почти что фотографическая. В телексе содержалась информация, пересказанная Клаудиа, только без прикрас и цветистых интерпретаций, а также говорилось, что Кейси Чолок на учете в полиции, насколько известно, не состоит, что у нее сорок шесть тысяч долларов на сберегательном счете в Банке сбережений и кредитов Сан-Фернандо и восемь тысяч семьсот долларов на текущем счете в Банке Лос-Анджелеса и Калифорнии.

– Поразительно, как легко в Штатах выяснить, сколько у тебя денег в банке, верно, Клаудиа?

– Поразительно. Я бы никогда не хранила деньги в банке, тайбань.

Он ухмыльнулся:

– А только занимали бы там! Клаудиа, в следующий раз просто передавайте мне телекс, и все.

– Хорошо, тайбань. А разве в моей подаче некоторые вещи не становятся более захватывающими?

– Становятся. Но где здесь говорится о наготе? Вы это придумали!

– О нет, это из моего здешнего источника. Третья Горнич… – Клаудиа осеклась, но слишком поздно: она уже попала в западню.

Он улыбнулся ангельской улыбочкой:

– Ага! Шпионка в «Ви энд Эй»! Третья Горничная! Кто это? Что это за горничная, Клаудиа?

Чтобы сохранить приличия, она сделала вид, что раздосадована.

– Айийя! Хозяин шпионов не может раскрывать свои секреты, хейя? – Ее улыбка была сама любезность. – Вот список тех, кто вам звонил. Я отложила, сколько смогла, на завтра. Когда будет пора идти на собрание, позвоню.

Он кивнул, и Клаудиа увидела, что улыбка исчезла с его лица, он снова погрузился в размышления. Она вышла, но Данросс уже не слышал, как за ней закрылась дверь. Он думал о хозяевах шпионов, об АМГ, о встрече с Брайаном Квоком и Роджером Кроссом сегодня утром в десять и о той, что предстояла в шесть вечера.

Утренняя встреча получилась короткой, резкой и злой.

– Прежде всего: есть ли что-нибудь новое об АМГ? – спросил он.

Роджер ответил тут же:

– По всей вероятности, это был несчастный случай. Никаких признаков насилия на теле. Поблизости никого не видели. Никаких отпечатков протекторов машины, свидетельств столкновения или заноса – только следы от мотоцикла. Ну а теперь о папках, Иэн… О, кстати, теперь мы знаем, что у вас в руках единственные существующие экземпляры.

– Извините, но я не могу выполнить вашу просьбу.

– Почему? – В голосе полицейского слышалась нотка неудовольствия.

– Я по-прежнему никоим образом не утверждаю, что они существуют, но…

– О, ради бога, Иэн, это просто смешно! Конечно, копии существуют. Или вы нас за дураков считаете? В противном случае вы сказали бы об этом вчера вечером и на этом разговор был бы окончен. Я настойчиво рекомендую разрешить нам снять с них копии.

– А я настойчиво рекомендую вам быть посдержаннее.

– Если вы считаете, что я вышел из себя, Иэн, то вы очень мало обо мне знаете. Я официально прошу вас предъявить эти документы. Если вы откажетесь, то сегодня, в шесть часов вечера, я воспользуюсь полномочиями, которыми наделяет меня Закон о неразглашении государственной тайны. И не посмотрю, тайбань вы или нет, Благородного Дома или какого другого, друг или враг. Через минуту после шести вас задержат. Вы будете сидеть под замком, изолированный от внешнего мира, а мы станем копаться в ваших бумагах, обыскивать сейфы и депозитные ячейки, пока не найдем! А теперь будьте любезны, выдайте нам эти папки!

Данросс вспомнил это взвинченное, напряженное лицо, уставленный в него взгляд ледяных глаз и своего приятеля Брайана Квока, пребывавшего в полном замешательстве.

– Нет.

Кросс вздохнул. Угроза, с которой было произнесено это «нет», заставила его всего содрогнуться.

– Последний раз: почему?

– Потому что я считаю: попав не в те руки, они могут нанести вред ее величе…

– Господи боже мой, я глава особой разведслужбы!

– Я знаю.

– Тогда будьте любезны выполнить мое требование.

– Прошу прощения, я ночь не спал, пытаясь придумать безопасный способ пере…

Роджер Кросс встал:

– Я вернусь в шесть часов за папками. Не сжигайте их, Иэн. Я узнаю, если вы попытаетесь это сделать. Боюсь, вам этого не позволят. В шесть.

Прошлой ночью, когда весь дом спал, Данросс пришел в свой кабинет и перечитал папки. Теперь он увидел в новом свете смерть АМГ, и вероятность того, что это убийство, и того, что тут не обошлось без Эм-ай-5 и Эм-ай-6, а возможно, и КГБ, и поразительное беспокойство Кросса. Кроме того, ему пришло в голову, что, вероятно, кое-каким материалом секретная служба еще не располагала, а если допустить к тому же, что многие сведения, которые он отверг как надуманные, таковыми не являются, все доклады приобретают иное значение. От некоторых просто голова шла кругом.

Передавать их было слишком рискованно. Хранить у себя – невозможно.

В тишине ночи Данросс размышлял, не уничтожить ли их. В конце концов он решил, что долг не позволяет ему этого сделать. Он даже подумал, не оставить ли папки на столе, распахнув пошире в темноту террасы двустворчатые окна, и не пойти ли спать. Если Кросса так волнуют эти бумаги, он и его люди должны сейчас следить за домом. Запирать папки в сейф небезопасно. К сейфу кто-то уже подбирался. Подберется еще раз. Ни один сейф не защитит от идеально продуманных и согласованных действий профессионалов.

Он сидел во мраке, устроившись поудобнее, задрав ноги, и ощущал растущее возбуждение, прелестную, восхитительно пьянящую теплоту окружающей опасности, физической опасности. Опасности, исходящей от врагов, которые где-то рядом. Сознания того, что он ходит по лезвию ножа – между жизнью и небытием. Насладиться этим в полной мере не давала лишь мысль, что «Струанз» предали изнутри, и все тот же мучительный вопрос: является ли иуда, выдавший секреты компании Бартлетту, агентом «Севрина»? Один из семи. Аластэр, Филлип, Эндрю, Жак, Линбар, Дэвид Мак-Струан в Торонто или его собственный отец. Про любого из них такое просто подумать невозможно.

Он взвесил каждую кандидатуру. Беспристрастно, без эмоций. У всех была такая возможность, а мотив? У всех один и тот же: зависть и ненависть, разнится лишь глубина этих чувств. Но никто не стал бы продавать Благородный Дом чужаку. Никто. И все же кто-то из семерых это сделал.

Кто?

Час проходил за часом.

Кто? «Севрин»… Что делать с папками? Неужели АМГ убили? Какая часть сведений в папках соответствует действительности?

Кто?

Ночной воздух уже был полон прохлады, и терраса манила. Он постоял под звездами. И ветерок, и темнота радостно приняли его. Ночь всегда ему нравилась. Как здорово было лететь во мраке одному над облаками… Гораздо лучше, чем днем. Звезды так близко, глаза постоянно обшаривают небо в поисках вражеского бомбардировщика или ночного истребителя, а большой палец всегда готов нажать на гашетку… Ах, жить тогда было так просто: убей, или убьют тебя.

Он постоял так немного, а потом, освеженный, вернулся в кабинет, запер папки в сейф и уселся в свое большое кресло лицом к двустворчатым окнам, оставаясь настороже, прорабатывая варианты, чтобы выбрать из них один. Потом, удовлетворенный, подремал около часа и проснулся, как обычно, перед самым рассветом.

Его гардеробная располагалась недалеко от кабинета, который был рядом со спальней хозяев дома. Он надел повседневный костюм и тихо вышел из дома. На дороге никого не было. У себя в пентхаусе он принял ванну, побрился и переоделся в тропический костюм, а потом спустился в офис этажом ниже. «Очень высокая влажность сегодня, и небо выглядит необычно. Надвигается тропический шторм. Может, нам повезет, и он не пройдет мимо, как все остальные, и принесет дождь». Отвернувшись от окон, он сосредоточился на управлении Благородным Домом.

Предстояло разобраться с целой кипой телексов: переговоры и предприятия, проблемы и деловые возможности по всей колонии и огромному пространству вне ее. Телексы со всех концов света. С Юкона на Крайнем Севере, где у «Струанз» совместное предприятие по нефтеразведке с «Маклин-Вудли», гигантом канадской лесной и горнодобывающей промышленности. Из Сингапура и Малайзии, и с далекого юга, из Тасмании, откуда везли в Японию фрукты и полезные ископаемые. До Англии на запад и до Нью-Йорка на восток уже начинали простираться щупальца нового международного Благородного Дома, о котором мечтал Данросс. Слабые, робкие, они пока не имели подпитки, без которой, понятное дело, им не вырасти.

«Ничего. Скоро они окрепнут. Сделка с „Пар-Кон“ придаст нашей паутине крепость стального троса, и Гонконг станет центром земли, а мы – ядром этого центра. Слава богу, что есть телекс и телефоны».

– Мистера Бартлетта, пожалуйста.

– Алло?

– Это Иэн Данросс. Доброе утро! Прошу прощения, что беспокою с утра пораньше, но нельзя ли перенести нашу встречу на восемнадцать тридцать?

– Можно. Что-нибудь не так?

– Нет. Просто дела. Очень много чего нужно успеть.

– Есть что-нибудь о Джоне Чэне?

– Пока нет. Извините. Но я буду держать вас в курсе. Передайте привет Кейси.

– Передам. Слушайте, вечеринка вчера была что надо. Ваша дочь просто очаровательна!

– Благодарю. Я буду в отеле в восемнадцать тридцать. Кейси, конечно, тоже приглашается. До встречи. Пока.

«Ах, Кейси!

Кейси и Бартлетт. Кейси и Горнт. Горнт и Четырехпалый У».

Сегодня рано утром ему позвонил Четырехпалый У насчет встречи с Горнтом. Какое удовольствие он ощутил всем своим существом, когда узнал, что враг чуть не погиб. Нельзя, чтобы на дороге с Пика отказывали тормоза.

«Жаль, что этот ублюдок не загнулся. Это избавило бы меня от многих терзаний».

Потом он отставил в сторону Горнта и переключился на Четырехпалого У.

Они вполне сносно общались, мешая ломаный английский старого моряка с его посредственным хакка. У выложил все. Данросса удивило высказывание Горнта насчет «Хо-Пак», его совет У изъять оттуда деньги. Удивило и встревожило. Эта фраза и статья Хэпли.

«Неужели этот пес Горнт знает то, чего не знаю я?»

Он отправился в банк.

– Пол, что происходит?

– С чем?

– С «Хо-Пак».

– О… Отток вкладчиков? Должен сказать, это очень скверно для имиджа наших банков. Бедняга Ричард! Мы вполне уверены, что он располагает некоторыми резервами, чтобы выдержать бурю, но не знаем размеров его обязательств. Я, конечно, сразу позвонил ему, как только прочитал возмутительную статью Хэпли. Должен заметить, Иэн, что я позвонил также Кристиану Токсу и в совершенно определенных выражениях высказал, что ему следует следить за своими репортерами. Посоветовал воздержаться от подобных противоправных действий, иначе он пожалеет об этом.

– Мне сказали, что в Цимшацуе стояла целая очередь.

– Вот как? Я об этом не слышал. Проверю. Впрочем, банки «Цзин просперити» и «Ло-Фат» наверняка поддержат его. Боже мой, при нем «Хо-Пак» стал крупным кредитным учреждением. Если он разорится, бог знает что может произойти. Даже в нашем абердинском отделении клиенты снимали деньги со счетов. Нет, Иэн, давай будем надеяться, что пронесет, как ветром сдует. Кстати, раз уж об этом зашла речь, как ты думаешь, будет дождь? Что-то странное носится в воздухе сегодня, верно? В новостях сказали, что возможен шторм. Думаешь, пойдет дождь?

– Не знаю. Будем надеяться. Но не в субботу!

– Боже мой, нет! Если из-за дождя отменят скачки, это будет ужасно. Мы не можем подобного допустить. О, кстати, Иэн, вечеринка вчера была прелестная. Я имел удовольствие познакомиться с Бартлеттом и его барышней. Как у вас продвигаются переговоры?

– Превосходно! Послушай, Пол…

Данросс улыбнулся, вспомнив, как понизил голос, хоть и находился в офисе Хэвегилла. Офис выходил на Сентрал, был уставлен книгами и очень тщательно звукоизолирован.

– Я заключил сделку. Пока на два года. Мы подписываем бумаги в течение семи дней. Они предоставляют по двадцать миллионов в год, а дальнейшее финансирование еще обсуждается.

– Поздравляю, дружище. Поздравляю от всей души! А что насчет аванса?

– Семь.

– Превосходно! Все прекрасно обеспечивается. Чудесная возможность изгнать из нашего баланса призрак «Тода». И еще миллион для «Орлин». Что ж, они, вероятно, дадут тебе больше времени, и тогда наконец ты сможешь забыть обо всех плохих годах и надеяться на весьма прибыльное будущее.

– Да.

– Суда у тебя уже зафрахтованы?

– Нет. Но фрахтователи появятся как раз вовремя, чтобы обслужить наш заем.

– Я обратил внимание, что твои акции подскочили на два пункта.

– Теперь так и пойдет. В течение тридцати дней они возрастут вдвое.

– Вот как? Почему ты так думаешь?

– Бум.

– Как?

– Все за то говорит, Пол. Доверие растет. Начало буму положит наша сделка с «Пар-Кон». Это должно было случиться уже давно.

– Просто замечательно! Когда ты объявишь о «Пар-Кон»?

– В пятницу, после закрытия торгов.

– Отлично. Так я и думал. К понедельнику все постараются вскочить на подножку уходящего поезда!

– Но давай договоримся: до того времени все должно остаться между нами.

– Конечно. О, ты слышал, Квиллан чуть не разбился вчера вечером? Как раз после твоей вечеринки. У него отказали тормоза на Пик-роуд.

– Да, слышал. Лучше бы он разбился. Тогда акции Второй Великой Компании взлетели бы от счастья!

– Будет тебе, Иэн! Бум, говоришь? Ты на самом деле так думаешь?

– Конечно, я буду покупать и покупать. Как насчет кредита в один миллион – на покупку акций «Струанз»?

– Лично для тебя или для дома?

– Лично для меня.

– Мы сможем придержать акции?

– Разумеется.

– А если они упадут?

– Не упадут.

– А если упадут, Иэн?

– Что ты предлагаешь?

– Ну, если это все между нами, почему бы не сделать следующее: коль скоро сегодня при закрытии торгов они упадут на два пункта ниже рыночной цены, мы продаем их и вносим потерю в дебет твоего счета?

– Три. Акции «Струанз» возрастут вдвое.

– Хорошо. Но пока пусть будет два… Пока ты не подпишешь сделку с «Пар-Кон». Ваш дом уже довольно много перебрал по возобновляемому кредиту. Пусть будет два, ладно?

– Ладно.

«При двух мне ничего не угрожает, – снова подумал Данросс, успокаивая себя. – Я уверен».

Прежде чем уехать из банка, он заглянул в кабинет Джонджона. Брюс Джонджон, второй заместитель главного управляющего, который шел на смену Хэвегиллу, коренастый приятный мужчина, был жизнерадостен и подвижен, как колибри. Данросс сообщил ему те же новости. Джонджон тоже был приятно удивлен. Но призвал к осторожности в разговорах о буме и, в отличие от Хэвегилла, высказал большую озабоченность в связи с оттоком вкладчиков у «Хо-Пак».

– Что-то мне совсем это не нравится, Иэн. Очень скверно пахнет.

– Да. Что скажешь насчет статьи Хэпли?

– О… Это все чепуха. Мы такими трюками не занимаемся. «Блэкс»? Так же глупо. С какой стати нам разорять крупнейший китайский банк, даже если мы могли бы это сделать? За этим может стоять «Цзин просперити». Возможно. Или старик Улыбчивый Цзин: они с Ричардом враждуют уже много лет. Может, это вообще полдюжины банков, включая «Цзин». Не исключено даже, что вкладчики Ричарда испугались на самом деле. До меня уже месяца три доходят самые разные слухи. Они глубоко завязли с десятками сомнительных схем по недвижимости. Во всяком случае, если он обанкротится, мы все это почувствуем на себе. Будь чертовски осторожен, Иэн!

– Я буду очень рад, когда ты сядешь наверху, Брюс.

– Не надо сбрасывать со счетов Пола: он очень умен и немало сделал для Гонконга и для банка. Но у нас, в Азии, наступают нелегкие времена, Иэн. Должен признаться, я считаю, что ты поступаешь очень мудро, пытаясь выйти на Латинскую Америку. Это огромный рынок, не тронутый нами. А насчет Южной Африки ты не задумывался?

– Насчет чего именно?

– Давай на следующей неделе встретимся за ланчем. В среду? Хорошо? Есть для тебя идея.

– Вот как? Что за идея?

– Потом, дружище. Ты слышал насчет Горнта?

– Да.

– Очень необычно для «роллс-ройса», верно?

– Да.

– Он уверен, что сможет перебежать тебе дорогу с «Пар-Кон».

– У него ничего не выйдет.

– Ты сегодня видел Филлипа?

– Филлипа Чэня? Нет, а что?

– Да встретил его на ипподроме. Он показался мне… Ну, он выглядел ужасно и был очень удручен. Переживает из-за того, что Джона… Очень сильно переживает из-за похищения.

– А ты бы не переживал?

– Да. Да, переживал бы. Но я не думал, что он так близок с Первым Сыном.

Данросс подумал об Адрион, Гленне и своем пятнадцатилетнем сыне Дункане, который проводил каникулы на овцеводческой ферме приятеля в Австралии.

«Что бы я сделал, если бы кого-нибудь из них похитили? Что бы я сделал, если бы мне, как ему, прислали по почте отрезанное ухо?

Я сошел бы с ума.

Я сошел бы с ума от ярости. Я забыл бы обо всем и искал бы похитителей, а потом моя месть длилась бы тысячу лет. Я бы…»

В дверь постучали.

– Да? О, привет, Кэти. – Как и всегда, он был рад видеть свою младшую сестру.

– Извини, что прерываю, Иэн, дорогой. – Кэти Гэваллан быстрым шагом прошла в офис. – Клаудиа сказала, что у тебя есть несколько минут до следующей встречи. Это так?

– Конечно, все в порядке, – заверил он, улыбнувшись и откладывая памятную записку, над которой работал.

– О, хорошо, спасибо. – Она закрыла дверь и села в высокое кресло у окна.

Он потянулся, чтобы ослабить боль в спине, и послал ей улыбку.

– Эй, мне нравится твоя шляпка. – Шляпка из бледной соломки с желтой лентой очень шла к ее прекрасно смотревшемуся шелковому платью. – Что случилось?

– У меня рассеянный склероз.

Он тупо уставился на нее:

– Что?

– Анализы показали. Доктор сообщил мне еще вчера, но я не могла сказать тебе или… Сегодня он проверил анализы вместе с другим специалистом, так что ошибки быть не может. – Она проговорила это спокойным голосом, с невозмутимым видом, сидела в кресле прямо и казалась красивой, как никогда. – Мне нужно было кому-то сказать. Извини, что так взяла и бухнула. Думала, ты поможешь мне составить план. Не сегодня, а когда у тебя будет время, может, в выходные… – Она увидела, с каким выражением он смотрит на нее, и нервно усмехнулась. – Это не так серьезно, как кажется. Я думаю.

Данросс откинулся в своем большом кожаном кресле и попытался заставить потрясенное сознание работать.

– Рассеянный… Это что-то непонятное, да?

– Да. Нечто поражающее нервную систему. Они пока не знают, как это лечить.[126] Не знают ни что это такое, ни где это локализуется, ни чем… ни чем это вызвано.

– Мы найдем других специалистов. Нет, даже лучше! Ты едешь в Англию с Пенн. Там или в Европе должны быть специалисты. Должна быть какая-то форма лечения, Кэти, должна быть!

– Ее нет, дорогой. Но поехать в Англию – хорошая идея. Я… Доктор Тули сказал, что рекомендовал бы мне обратиться к специалисту с Харли-стрит.[127] Я с удовольствием поехала бы с Пенн. Это зашло у меня не слишком далеко, и если я буду осторожной, то и не о чем особо беспокоиться.

– То есть?

– То есть, если я буду заниматься собой, выполнять назначения врачей, спать после полудня, чтобы не утомляться, то по-прежнему смогу заботиться об Эндрю, заниматься домом и детьми и время от времени немного играть в теннис и гольф, но только один раунд по утрам. Понимаешь, они могут притормозить развитие болезни, но не могут восстановить того, что уже нарушено. По его словам, если я не буду заниматься собой и отдыхать – в основном он и говорил об отдыхе, – если я не буду отдыхать, все начнется снова и будет хуже и хуже. Да. И тогда уже ничего не восстановишь. Понимаешь, дорогой?

Он смотрел на нее и старался сдержать охватившую его боль. Сердце в груди разрывалось, и он уже составил для нее восемь планов и думал: «О господи, бедная Кэти!»

– Да. Ну, слава богу, ты можешь отдыхать сколько хочется, – сказал он, стараясь говорить так же спокойно. – Ты не против, если я потолкую с Тули?

– Нет, совсем не против. Не нужно тревожиться, Иэн. Он уверяет, что у меня все будет в порядке, если я стану следить за собой. И я пообещала вести себя хорошо и не доставлять ему поводов для беспокойства.

К удивлению Кэти, голос ее звучал спокойно, руки свободно лежали на коленях, ничем не выдавая царившего внутри ужаса. Она почти физически чувствовала, как эта инфекция – бактерии или вирусы – распространяется по всему телу, разрушает ее нервную систему, пожирая нерв за нервом. О, так невыносимо медленно, секунда за секундой, час за часом… И пальцы рук и ног начинают все больше и больше дрожать, становятся непослушными. А за ними – запястья, и голени, и ноги, и… Господи Иисусе Всемогущий!..

Она вынула из сумочки небольшую салфетку и промокнула пот на лбу.

– Ужасная влажность сегодня, верно?

– Да, Кэти. Но почему все произошло так внезапно?

– Ну, не совсем так, дорогой. Они просто не могли поставить верный диагноз. Для того-то и нужны были все эти анализы.

Все началось с легкого головокружения и головных болей около шести месяцев назад. Она замечала подобное за собой, в основном когда играла в гольф. Она застывала над шаром, принимая устойчивое положение, а в глазах все расплывалось, и ей было не сосредоточиться, вместо одного шара она видела два, и три, и снова два – и так без остановки. Эндрю смеялся и говорил, что ей надо сходить к окулисту. Но дело было не в очках. Не помогал ни аспирин, ни более сильные лекарства. А потом добрый старый Тули, их давний семейный доктор, послал ее в больницу Матильды на Пике, чтобы сдать анализы, затем еще и еще. Она прошла обследование головного мозга на случай опухоли, но и оно ничего не дало, как и все остальные процедуры. Ключом к пониманию стала только эта ужасная пункция позвоночника. Остальные анализы подтвердили выводы врачей. Вчера. «Милый Господи, неужели вчера меня приговорили к инвалидной коляске? К жалкой участи беспомощного, пускающего слюни существа?»

– Ты Эндрю говорила?

– Нет, дорогой, – вздохнула она, почувствовав, что снова отошла от края бездны. – Еще не говорила. Не смогла, пока. Бедный Эндрю волнуется из-за любого пустяка. Скажу сегодня вечером. Я не могла сказать ему до тебя. Я должна была сказать сначала тебе. Мы ведь всегда говорили тебе все первому, верно? Лечи, Скотти и я? Ты всегда узнавал первым…

Она вспомнила то время, когда все они были маленькими. Счастливое время в Гонконге и в Эршире, в Эвисъярд-Касл, в милом, заросшем плющом старом доме, на вершине холма, среди вересковой пустоши, с видом на море. Рождество, Пасха и долгие летние каникулы. Она, и Иэн, и Лечи, самый старший, и Скотт – он и Кэти были двойняшки. Такие счастливые дни… Когда там не было отца. Все страшно боялись его, кроме Иэна. Тот всегда выступал от имени всех, всегда был защитником, и ему вечно доставалось. Его оставляли без ужина, приказывали пятьсот раз написать «Я больше не буду спорить» или «Ребенка должно быть видно, но не слышно». И он никогда не жаловался. О, бедные Лечи и Скотти…

– Иэн, – проговорила она, и слезы вдруг брызнули из глаз. – Извини, пожалуйста.

Тут она почувствовала, как сильные руки обняли ее, и наконец ощутила себя в безопасности. Весь этот кошмар стал не таким страшным. Но она понимала, что ужас больше не покинет ее. Никогда. Как никогда не вернутся братья – только будут являться во сне. Как не вернется ее дорогой Джонни.

– Все хорошо, Иэн, – проговорила она сквозь слезы. – Это я не из-за себя, правда не из-за себя. Я просто подумала о Лечи и Скотти, о доме в Эршире, когда мы были маленькими, и о моем Джонни, и я… Ох, я всегда так тосковала по ним…

Первым погиб Лечи. Второй лейтенант полка легкой шотландской пехоты, он пропал без вести в сороковом году во Франции. От него ничего не осталось. Вот только что он стоял у дороги – и вдруг его не стало, а в воздухе повис удушливый дым от залпа, которым танки нацистов накрыли маленький каменный мостик через небольшую речушку по дороге в Дюнкерк. Всю войну они жили надеждой, что Лечи попал в плен и находится в каком-нибудь хорошем лагере для военнопленных, но не в одном из тех ужасных мест, откуда нет возврата. И после войны его искали, долго, но безрезультатно. Не нашлось никаких следов, ни одного свидетеля. И только тогда они, семья, а со временем и отец, похоронили призрак Лечи.

Скотту в тридцать девятом было шестнадцать, и его отправили в безопасное место, в Канаду. Там он закончил школу, а потом, уже будучи летчиком, в день восемнадцатилетия, несмотря на протесты отца, вступил в ряды канадских ВВС, мечтая отомстить за Лечи. Он тут же получил «крылышки» на грудь и в составе эскадрильи бомбардировщиков отправился за океан, чтобы поспеть как раз ко дню решающего наступления. Он с ликованием разнес на куски множество малых и больших городов. А потом наступило четырнадцатое февраля сорок пятого года, когда он, уже командир эскадрильи, награжденный крестом «За летные боевые заслуги» с пряжкой на орденской ленте, возвращался домой после дрезденского холокоста.[128] Его «ланкастер»[129] был атакован «мессершмиттом», и, хотя второй пилот дотянул поврежденную машину до Англии, Скотти, на сиденье слева, был уже мертв.

Кэти присутствовала на его похоронах. Иэн тоже там был – в форме. Он прилетел домой в отпуск из Чунцина. Его прикомандировали к ВВС Чан Кайши после того, как он был сбит и врачи запретили ему летать. Она плакала на плече Иэна, плакала по Лечи, плакала по Скотти и плакала по своему Джонни. Она тогда уже овдовела. Лейтенант Джон Селкирк, тоже кавалер креста «За летные боевые заслуги», еще один счастливый бог войны, неуловимый и непобедимый, сгорел в небе ярким факелом. Пылающие обломки его самолета не успели долететь до земли.

Похорон у Джонни не было. Нечего оказалось хоронить. Как и у Лечи. Пришли лишь телеграммы. Об одном и о другом.

«О Джонни, мой дорогой, мой дорогой, мой дорогой…»

– Как это ужасно, Иэн, что их всех нет. И за что они погибли?

– Не знаю, малышка Кэти, – сказал он, по-прежнему обнимая ее. – Не знаю. И не знаю, почему я жив, а они нет.

– О, я так рада, что ты жив! – Она чуть прижала его к себе и собралась с силами. Каким-то чудом ей удалось прогнать грустные воспоминания. Она вытерла слезы, вынула маленькое зеркальце, посмотрелась в него. – Господи, на кого я похожа! Извини. – За книжным шкафом была скрыта его личная ванная комната. Она прошла туда, чтобы поправить макияж.

Когда она вернулась, он по-прежнему смотрел в окно.

– Эндрю сейчас нет в офисе, но, как только он вернется, я скажу ему.

– О нет, дорогой, это моя работа. Это должна сделать я. Должна. Это будет только справедливо. – Она улыбнулась и дотронулась до него. – Я люблю тебя, Иэн.

– Я люблю тебя, Кэти.

Глава 22

16:55

Картонная коробка, присланная Вервольфами Филлипу Чэню, стояла на столе Роджера Кросса. Рядом лежала записка с требованием выкупа, связка ключей, водительские права, ручка и даже мятые клочки рваной газетной бумаги, в которую все это было завернуто. Там же валялся небольшой пластиковый пакет и пестрая тряпка. Не было только того, что в нее завернули похитители.

К каждому предмету прикрепили бирку.

Роджер Кросс сидел в комнате один и как зачарованный смотрел на вещдоки. Он взял в руки кусок газеты. Каждый обрывок был тщательно разглажен, большинство имели бирки с датой и китайским названием газеты, к которой он относился. Кросс перевернул бумажку в поисках скрытой информации, зацепки, которую могли упустить. Ничего не найдя, он аккуратно положил обрывок обратно и, опершись на руки, задумался.

Доклад Алана Медфорда Гранта лежал у него на столе около интеркома. В кабинете было очень тихо. Небольшие окна выходили на Ваньчай и часть гавани по направлению к Глессингз-Пойнт.

Звякнул телефон.

– Да.

– Мистер Роузмонт из ЦРУ и мистер Лэнган из ФБР, сэр.

– Просите.

Роджер Кросс опустил трубку на рычаг. Открыв верхний ящик стола, он осторожно положил туда папку АМГ поверх дешифрованного телекса и снова закрыл его. В среднем ящике скрывался магнитофон новейшей модели. Проверив его, Кросс нажал на потайной выключатель. Катушки беззвучно закрутились. В интерком на столе был встроен чувствительный микрофон. Удовлетворенный, Кросс закрыл ящик. Еще один потайной выключатель в столе бесшумно открыл задвижку двери. Он встал и отворил дверь.

– Привет обоим, прошу, заходите, – любезно пригласил он. Закрыв за американцами дверь, Кросс поздоровался. Незаметно снова задвинул задвижку. – Прошу садиться. Чаю?

– Нет, спасибо, – сказал Роузмонт.

– Чем могу служить?

Оба держали в руках плотные светло-коричневые конверты. Роузмонт открыл свой и вытащил пачку высококачественных фотографий размером восемь на десять,[130] разделенных на две части.

– Вот, пожалуйста, – сказал он, передавая верхнюю часть.

Это были снимки Воранского: вот он бежит по причалу, идет по улицам Коулуна, садится и выходит из такси, звонит по телефону, – а также фотографии убивших его китайцев. На одной китайцы выходят из телефонной будки, а сзади отчетливо видно скрючившееся тело.

Лишь благодаря изрядному самообладанию Кросс не выказал изумления, а потом ослепляющей ярости.

– Хорошо, очень хорошо, – мягко приговаривал он, раскладывая снимки на столе и гадая, что за фотографии остались у Роузмонта. – Итак?

Роузмонт и Эд Лэнган нахмурились.

– Вы тоже за ним следили?

– Конечно, – с восхитительной искренностью солгал Кросс. – Мой дорогой друг, это Гонконг. А вот чего мне действительно хотелось бы, это чтобы вы позволили нам заниматься своим делом и не вмешивались.

– Родж, мы… э-э… мы и не думали вмешиваться, лишь хотели оказать вам содействие.

– Возможно, мы не нуждаемся в содействии. – Теперь в его голосе появились резкие нотки.

– Конечно. – Роузмонт вынул сигарету и закурил. У этого высокого и худого мужчины с седыми, постриженными под «ежик» волосами и приятными чертами лица были сильные руки. Сильные, как и все остальное в нем. – Мы знаем, где скрываются эти два киллера. Думаем, что знаем, – поправился он. – Один из наших парней считает, что накрыл их.

– Сколько ваших людей следит за судном?

– Десять. Наши ребята не заметили, чтобы за этим типом следил кто-то из ваших. И этот отвлекающий маневр чуть не сбил нас с толку.

– Все непросто, – согласился Кросс, пытаясь понять, о каком отвлекающем маневре идет речь.

– Нашим парням не удалось пройтись по его карманам. Мы знаем, что он звонил из этой будки дважды… – Роузмонт обратил внимание, что Кросс слегка прищурился. «Любопытно, – подумал он. – Кросс об этом не знал. Стало быть, вполне вероятно, что его оперативники не следили за объектом. Может, он лжет и „комми“ свободно разгуливал по Гонконгу, пока в него не всадили нож?» – Мы послали фотографию домой. Скоро нам должны перезвонить. Кто это был?

– По документам – Игорь Воранский, матрос первого класса, советский торговый флот.

– У тебя есть на него дело, Родж?

– Странно, что вы пришли вместе, не правда ли? Я хочу сказать, кино приучило нас думать, будто ФБР и ЦРУ не ладят между собой.

– Конечно, так оно и есть, – улыбнулся Эд Лэнган. – Как вы и Эм-ай-5. А также КГБ, ГРУ и полсотни других советских спецслужб. Но иногда наши пути пересекаются: мы работаем внутри Штатов, Стэн – за границей, но цель у нас одна – безопасность. Мы думали… Мы обращаемся с просьбой о сотрудничестве. Возможно, это крупная рыба, а мы… Стэн и я, нам это не по зубам.

– Это точно, – подтвердил Роузмонт, хотя так и не считал.

– Хорошо, – сказал Кросс. Ему была нужна их информация. – Выкладывайте, что у вас есть.

Роузмонт вздохнул:

– О’кей, Родж. Некоторое время до нас доходили слухи, что в Гонконге что-то назревает. Что именно, мы не знаем, но совершенно уверены, что это связано со Штатами. Я считаю, что папка АМГ – связующее звено. Смотрите: взять Банастасио – он мафиози. Крупный. Наркотики, в больших количествах. Теперь Бартлетт и винтовки. Винтовки…

– Бартлетт связан с Банастасио?

– Мы не уверены. Уточняем. Мы убеждены, что винтовки попали на борт в Эл-эй – Лос-Анджелесе, где этот самолет базируется. Винтовки! Винтовки, наркотики и наш растущий интерес к Вьетнаму. Откуда поступают наркотики? Из Золотого треугольника. Вьетнам, Лаос и китайская провинция Юньнань. Теперь мы ввязались в эту историю с Вьетнамом…

– Да, кто-то оказал вам медвежью услугу, дав такой совет, старина. Я уже раз пятьдесят говорил об этом.

– Мы политикой не занимаемся, Родж. Не больше, чем ты. Дальше: здесь наш атомный авианосец, а вчера вечером приходит этот проклятый «Советский Иванов». Все сходится, может, утечка была отсюда. Потом Эд дает вам наводку, и у нас в руках оказываются сумасбродные доклады АМГ из Лондона, а теперь еще «Севрин»! Получается, что у КГБ агенты по всей Азии и некий высокопоставленный шпион орудует и у вас.

– Это еще надо доказать.

– Верно. Но я знаю АМГ. Он далеко не дурак. Если он говорит, что «Севрин» существует и у вас действует тайный агент, значит так оно и есть. Конечно, и к нам, в ЦРУ, внедряют агентов, как и в КГБ. Уверен, что и в ФБР…

– Сомневаюсь, – резко прервал его Эд Лэнган. – У нас парни отборные и обученные. Это вы подбираете своих «кочегаров» с бору по сосенке.

– Точно, – согласился Роузмонт, а потом добавил, обращаясь к Кроссу: – Возвращаясь к наркотикам. Красный Китай – наш серьезный противник и…

– Опять ты не прав, Стэнли. КНР нам не противник ни в чем. Серьезный противник – Россия.

– Китайские «комми». «Комми» – наш противник. Так вот, очень ловким ходом было бы наводнить Штаты дешевыми наркотиками, и красный Китай… О’кей, Китайская Народная Республика может открыть шлюзы этой дамбы.

– Но они этого не делали. Наше Бюро по борьбе с наркотиками – лучшее в Азии. А они не располагают никакими свидетельствами в пользу вашей ошибочной официальной теории о том, что за наркоторговлей стоят китайцы. КНР тоже выступает против торговли наркотиками, как и все мы.

– Пусть будет по-твоему, – сдался Роузмонт. – Родж, есть ли у тебя дело на этого агента? Он же кагэбэшник, верно?

Кросс закурил.

– Воранский был здесь в прошлом году. Тогда он проходил под именем Сергея Кудрова, опять же матроса первого класса с того же судна – с выдумкой у них не очень, верно? – Никто не улыбнулся. – Его настоящее имя – майор Юрий Бакян, Первое управление КГБ, шестой отдел.

Роузмонт тяжело вздохнул.

Фэбээровец глянул на него:

– Значит, ты прав. Все сходится.

– Возможно. – Высокий мужчина на минуту задумался. – Родж, а какие контакты у него были в прошлом году?

– Он приезжал как турист, останавливался в гостинице «Девять драконов», в Коулуне…

– Это есть в докладе АМГ, эта гостиница там упоминается, – вставил Лэнган.

– Да. Мы следили за этой гостиницей около года. И ничего не обнаружили. Бакян – Воранский вел себя как обычный турист. Вели его двадцать четыре часа в сутки. Он пробыл здесь пару недель, а потом, перед самым отплытием судна, пробрался на борт.

– Подружка?

– Нет. Постоянной не было. Обычно он ошивался в дансинге «Гуд лак», в Ваньчае. По виду задира, но необычных вопросов не задавал, и никаких из ряда вон выходящих встреч у него не было.

– В Синклер-тауэрс хоть раз наведывался?

– Нет.

– Жаль, – посетовал Лэнган, – это было бы первый сорт. Там есть одна квартирка у Цу-яня. Цу-янь знаком с Банастасио, Джон Чэнь знаком с Банастасио, и мы возвращаемся к винтовкам, наркотикам, АМГ и «Севрину».

– Да, – согласился Роузмонт, а потом добавил: – Вы уже вышли на Цу-яня?

– Нет. Он благополучно прибыл в Тайбэй, а потом исчез.

– Вы считаете, он там скрывается?

– Видимо, да, – сказал Кросс. В душе он считал, что Цу-яня уже нет в живых, что его ликвидировали националисты, красные, мафиози или триады. Интересно, мог ли он быть двойным или – сущим дьяволом для всех разведывательных служб – тройным агентом?

– Вы найдете его, или это сделаем мы либо тайваньские парни.

– Роджер, а этот Воранский вывел тебя на что-нибудь? – поинтересовался Лэнган.

– Нет, не вывел, хотя мы следили за ним не один год. Он был прикомандирован к советскому торговому представительству в Бангкоке, проводил время в Ханое и Сеуле, но не был замечен в тайной деятельности. Однажды этот нахал даже подал заявку на получение британского паспорта и чуть не получил его. К счастью, наши ребята, которые проверяют все заявки, обнаружили изъяны в его легенде. Жаль, что он мертв. Вы же знаете, как непросто выявлять врагов. Тратишь столько времени и сил. – Помолчав, Кросс закурил. – Звание у него довольно высокое – майор, а это значит, что дело очень скверное. Возможно, это был еще один особый агент с заданием курсировать по Азии и глубоко внедриться лет на двадцать-тридцать.

– Эти ублюдки планируют свои игры на такой долгий срок, что оторопь берет! – вздохнул Роузмонт. – Что вы собираетесь делать с трупом?

Кросс улыбнулся:

– Один из моих парней говорит по-русски. Я попросил его позвонить капитану судна – Григорию Суслеву. Тот, конечно, член партии, но довольно безвредный. Посещает время от времени подружку, снимающую квартиру в Монкоке. Девочку из бара, которая за скромное вознаграждение развлекает его, когда судно приходит сюда. Посещает скачки, театр, ездил пару раз играть в Макао, хорошо говорит по-английски. Суслев под наблюдением. Я не хочу, чтобы кто-то из ваших лихих парней напрягал известного нам противника.

– Значит, Суслев бывает здесь регулярно?

– Да, он уже много лет бороздит эти воды, а порт приписки у него – Владивосток. Кстати, он когда-то был командиром подводной лодки. Якшается здесь с разными экстремистами. В основном под градусом.

– Что ты имеешь в виду?

– Пьяный, но не очень. Бывает у некоторых британских «розовых», умеренных либералов вроде Сэма и Молли Финн.

– Это те, что все время пишут письма в газеты?

– Да. Они больше зануды, чем неблагонадежные. Во всяком случае, этот мой человек сказал капитану Суслеву, как и было приказано, что мы приносим извинения, но, похоже, у одного из его моряков случился сердечный приступ в телефонной будке на терминале «Голден ферриз». Суслев едва не потерял дар речи, и было из-за чего. В кармане Воранского «случайно оказалась» дословная запись телефонного разговора его убийцы. Мы перевели ее на русский, дабы выказать им наше неудовольствие. Они на этом судне все профессионалы, достаточно опытные, чтобы знать, что без веской причины, если нас не спровоцируют, мы их агентов не убираем. Им прекрасно известно, что мы лишь наблюдаем за теми, кто у нас на заметке, а если они начинают основательно досаждать, депортируем. – Кросс мрачно глянул через стол на Роузмонта, хотя и продолжал говорить как ни в чем не бывало. – Мы считаем, что наши методы более эффективны, чем нож, удавка, яд или пуля.

Роузмонт кивнул:

– Но кому понадобилось убивать его?

Кросс снова посмотрел на фотографии. Этих двух китайцев он не знал, но лица были видны отчетливо, а тело на заднем плане служило невероятной уликой.

– Мы найдем их. Кто бы они ни были. Звонивший в полицейский участок заявил, что они из 14К. Но хотя говорил он на шанхайском диалекте, акцент выдавал в нем жителя Нинбо,[131] так что вряд ли это правда. Видимо, член какой-то триады. Может, «Зеленого Пана». Вне сомнения, хорошо обученный профессионал: владение ножом прекрасное, точность удара высокая – человек умирает через секунду, не издав ни звука. Это мог быть один из тех, кого ваше ЦРУ натаскивало для разведки Чан Кайши. А может, корейский спецагент: там тоже есть ваши ученики, и они тоже имеют зуб на Советы, верно? Или китайский агент, хотя это очень маловероятно. Их люди обычно не идут на убийство гуйлао и, уж конечно, не будут этого делать в Гонконге.

Роузмонт кивнул, пропустив критику мимо ушей, и передал Кроссу оставшиеся фотографии. Он крайне нуждался в помощи англичанина.

– Это снимки дома, в который они зашли. И таблички с названием улицы. Наш человек иероглифов не знает, но они переводятся как «Улица Первого Времени Года, дом четырнадцать». Это какой-то паршивый закоулок на задворках автобусного парка в Норт-Пойнт.

Кросс принялся тщательно изучать снимки. Роузмонт бросил взгляд на часы, потом встал и подошел к единственному окну, выходившему на часть гавани.

– Взгляните! – гордо произнес он.

Остальные двое подошли к нему. К военной верфи на гонконгской стороне двигалась, огибая Норт-Пойнт, громада ядерного авианосца. Корабль был украшен флагами расцвечивания, все обязательные для подъема полотнища трепетали на ветру. На просторной палубе толпилось множество моряков в белой форме, аккуратными рядами стояли грозные реактивные истребители. Водоизмещение авианосца достигало почти восьмидесяти четырех тысяч тонн. Никакой дымовой трубы, только широкий, зловещего вида комплекс мостика, расположенная под углом к корпусу взлетная полоса длиной тысяча сто футов[132] для одновременного взлета и посадки реактивных самолетов. Первый авианосец нового поколения.

– Вот это корабль! – с завистью проговорил англичанин. Колосс первый раз заходил в Гонконг со времени ввода в строй в шестидесятом году.[133] – Красавец, – признал он, хотя ему было неприятно, что корабль американский, а не английский. – Какую он может развить скорость?

– Не знаю. Это секретная информация, как и почти все остальное. – Роузмонт повернулся к нему. – Может, выдворите это треклятое советское шпионское судно к чертовой матери из порта?

– Можем выдворить, можем и взорвать, что будет в равной степени глупо. Стэнли, не стоит напрягаться. Нужно подходить к этому чуть более цивилизованно. Ремонт их судов – а некоторые действительно нуждаются в ремонте – неплохой источник дохода и разведывательной информации, и платят они по счетам исправно. Наш подход уже апробирован и проверен годами.

«Да, – беззлобно подумал Роузмонт, – но ваши методы уже не работают. Британской империи больше нет, британское владычество ушло в прошлое. Теперь мы имеем дело с другим противником, с более умными, жесткими, преданными своему делу фанатиками-тоталитаристами. Они не играют по правилам, но строят планы переустройства мира, которые щедро финансируются, чего бы это ни стоило. У вас, британцев, теперь нет ни денег, ни влияния, ни флота, ни армии, ни военной авиации. В вашем, черт возьми, гнилом правительстве полно социалистов, врагов, и мы считаем, что они вас продали. Вас уделали изнутри, ваши спецслужбы оскандалились: одни провалы начиная с Клауса Фукса[134] и кончая Филби и прочими. Господи, мы выиграли для вас обе эти проклятые войны, по большей части заплатили за них, а мирное время вы оба раза изгадили. А если бы не наше командование стратегической авиацией, наши ракеты, наши ударные ядерные силы, наш военно-морской флот, наша армия, наши ВВС, наши налогоплательщики, наши деньги, вы были бы уже на том свете или в треклятой Сибири. А пока, нравится мне это или нет, я вынужден иметь с вами дело. Гонконг нам нужен как окно, а сейчас нам нужны ваши полицейские, чтобы охранять авианосец».

– Родж, спасибо за дополнительных людей, – поблагодарил он. – Мы, конечно, признательны за это.

– Мы тоже не хотим никаких происшествий, пока он здесь. Красивый корабль. Завидую, что у вас такой есть.

– Капитан будет держать корабль и экипаж в строгости: со всеми увольняющимися на берег проведут инструктаж, предупредят. Ну и мы будем помогать на все сто.

– Я распоряжусь, чтобы вам предоставили список баров, куда вашим морякам лучше не заходить. Одни из них известны как места сборищ коммунистов, а другие часто посещают наши парни с корабля ВМС ее величества «Дарт». – Кросс улыбнулся. – Тут недалеко до потасовки.

– Это точно. Родж, в этой истории с убийством Воранского слишком много совпадений. Может, прислать человека, говорящего по-шанхайски, чтобы помог при допросе?

– Я дам знать, если мне потребуется помощь.

– Тогда нельзя ли нам сейчас получить копии остальных докладов АМГ тайбаню? И мы отстанем от тебя.

Кросс ответил пристальным взглядом, неловко поежившись, хотя и был готов к этому вопросу.

– Я должен получить добро от Уайтхолла.

Роузмонт был удивлен.

– Наш самый высокий человек в Англии связался с вашим Большим Белым Отцом, и добро получено. Тебя должны были известить еще час назад.

– Вот как?

– Да. Мы, черт возьми, и понятия не имели, что услуги АМГ оплачивались Тайбанем, не говоря уже, господи прости, о передаче секретной информации! Все провода раскалились докрасна, стоило Эду получить первый экземпляр последней воли и завещания АМГ. У нас зеленый свет из Вашингтона на получение копий остальных докладов, и мы пытаемся проследить звонок в Швейцарию, но…

– Повтори, что ты сказал!

– Звонок Кернана. Второй звонок, который он сделал.

– Не понимаю.

Роузмонт объяснил.

Кросс нахмурился:

– Мои люди не упомянули об этом. И Данросс не сказал. Ну и зачем Данросс солгал – или умолчал об этом? – Он передал в точности слова Данросса. – Какой ему резон скрывать это?

– Да, никакого. Хорошо, Родж: Тайбань – кошер?[135]

Кросс рассмеялся:

– Если ты имеешь в виду, является ли он стопроцентным британским роялистом и пиратом, который предан своему дому, себе и королеве – не обязательно в этом порядке, – то ответом будет «безусловно, да».

– Тогда нельзя ли нам сейчас получить копии, Родж? И мы пойдем.

– Когда я получу добро от Уайтхолла.

– Может, проверишь у шифровальщиков? Это шифровка срочности один-четыре «а». В ней говорится, что, получив ее, ты должен передать нам копии.

Один-четыре «а» посылались очень редко. Они предполагали незамедлительное разрешение и незамедлительное исполнение.

Кросс медлил, чтобы как-то выбраться из ловушки, в которую попал. Он не смел признаться, что докладов АМГ у него до сих пор нет. Он взял трубку и набрал номер.

– Это Кросс. Есть ли что-нибудь для меня от «Источника»? Шифровка срочности один-четыре «а»?

– Нет, сэр. Кроме той, что мы посылали час назад. Вы за нее расписывались, – ответила женщина из Эс-ай.

– Благодарю вас. – Кросс положил трубку. – Пока ничего.

– Черт, – пробормотал Роузмонт, а потом добавил: – Они божились, что уже передали и что вы должны получить ее еще до нашего прихода. Она может прийти в любую секунду. Мы подождем, если ты не возражаешь.

– У меня скоро встреча в Сентрал. Может, попозже вечером?

Оба покачали головой.

– Мы подождем, – сказал Лэнган. – У нас приказ немедленно отослать доклады назад, вручив лично в руки, и охранять двадцать четыре часа в сутки. Сейчас в Кай-Так должен прибыть армейский транспортный самолет, чтобы взять на борт курьера. Мы не можем даже снять с них здесь копии.

– А вы не перегибаете палку?

– На этот вопрос только ты можешь ответить. Что в них?

Кросс вертел в руках зажигалку с красивой гравировкой «Кембриджский университет». Она была у него еще со студенческих лет.

– Верно ли то, что АМГ говорит о ЦРУ и мафии?

Роузмонт ответил таким же пристальным взглядом.

– У вас, ребята, во время войны каких только жуликов не было. Мы научились у вас пользоваться всем, что попадется под руки, – у вас это было первое правило. Кроме того, – с абсолютной убежденностью добавил он, – эта война – наша, и мы ее выиграем, чего бы нам это ни стоило.

– Да-да, мы должны выиграть, – с такой же уверенностью отозвался Лэнган. – Потому что, если мы ее проиграем, весь мир полетит к черту и другого шанса у нас уже не будет.

* * *

На закрытом мостике «Советского Иванова» трое человек наводили бинокли на ядерный авианосец. У одного, в гражданском, укрепленный у горла микрофон был соединен с магнитофоном. Он давал экспертную техническую характеристику того, что видел. Время от времени свои соображения вставляли двое других в облегченной морской форме. Один был капитан корабля Григорий Суслев, другой – его первый помощник.

Авианосец красиво входил на рейд в окружении буксиров, но без буксирных тросов. Его весело приветствовали гудками паромы и грузовые суда. На кормовой палубе играл оркестр морских пехотинцев. Моряки в белом махали проходящим судам. День был очень влажный, и все предметы в полуденном солнце отбрасывали длинные тени.

– Капитан – мастер своего дела, – сказал первый помощник.

– Да. Но с помощью всех этих радаров с кораблем управится и ребенок, – ответил капитан Суслев. На добродушном лице этого широкоплечего бородача выделялись глубоко посаженные карие славянские глаза. – Похоже, вон те, на марсе, – новая разработка «Дженерал электрик», дальнего радиуса действия. Верно, Василий?

Технический эксперт тут же оторвался от своего занятия.

– Верно, товарищ капитан. Но вы только взгляните на корму! На правой полетной палубе у них четыре перехватчика F5.[136]

Суслев беззвучно присвистнул:

– Предполагалось, что они вступят в строй только в будущем году.

– Точно, – подтвердил гражданский.

– Доложите об этом отдельно, как только он пришвартуется. Ради одной этой новости стоило идти в рейс.

– Есть.

Суслев отрегулировал фокус бинокля, потому что корабль чуть повернулся. Были видны бомбодержатели на самолетах.

– Сколько, интересно, еще F5 у него в утробе? И сколько атомных зарядов они могут нести?

Еще некоторое время они наблюдали за авианосцем.

– Может, на этот раз повезет, товарищ капитан, – заметил первый помощник.

– Будем надеяться. Тогда смерть Воранского не будет напрасной.

– Надо же американцам свалять такого дурака и привести его сюда. Неужели не понимают, какой это соблазн для каждого агента в Азии?

– Нам везет, что они такие. Это значительно облегчает нашу работу. – Суслев снова сосредоточился на перехватчиках, которые выглядели как шершни-солдаты среди простых шершней.

На мостике вокруг него было полно современной разведывательной аппаратуры. Один из радаров прочесывал гавань. За экраном, где авианосец выделялся большим светлым пятном среди мириад других пятен, бесстрастно следил седовласый моряк.

Бинокль Суслева переместился на зловещий комплекс мостика авианосца, потом прошел по всей длине корпуса корабля. Размеры и мощь авианосца заставили его невольно содрогнуться.

– Говорят, он ни разу не заправлялся с тех пор, как вступил в строй в шестидесятом году.

Позади них открылась дверь в радиорубку, расположенную рядом с мостиком. Подошедший радист отдал честь и передал радиограмму:

– Срочная из Центра, товарищ капитан.

Суслев принял радиограмму и расписался за нее. Она представляла собой бессмысленный набор слов. Взглянув последний раз на авианосец, капитан опустил бинокль и покинул мостик. Его каюта располагалась на носу на той же палубе. Дверь, как и оба входа на мостик, была под охраной.

Заперев каюту, Суслев открыл небольшой потайной сейф. Достал спрятанную за дополнительной стенкой книжку кодов, сел за стол и быстро расшифровал послание. Перечитал его и какое-то время сидел, уставившись взглядом в пустоту.

Он прочитал радиограмму второй раз, затем вернул на место книжку кодов, закрыл сейф и сжег оригинал сообщения в пепельнице. Потом снял трубку телефона:

– Мостик? Пришлите ко мне в каюту товарища Меткина!

Подойдя к иллюминатору, он задумался. Каюта была не прибрана. На столе в рамке стояла фотография крупной, застенчиво улыбающейся женщины. И еще один снимок: симпатичный молодой человек в военно-морской форме и девушка, которой нет и двадцати. На полузаправленной койке – книги, теннисная ракетка и газета.

В дверь постучали. Он открыл. За дверью стоял моряк, который смотрел на экран радара.

– Заходи, Дмитрий. – Суслев указал на дешифрованную радиограмму и закрыл за ним дверь.

Меткин был невысокого роста, коренастый, с седеющими волосами и добрым лицом. Официально он был политическим комиссаром и потому старшим офицером на корабле. Он взял в руки расшифрованную радиограмму. В ней говорилось:

Срочно. Григорию Суслеву. Вам надлежит немедленно принять на себя обязанности Воранского. Лондон сообщает о крайне высоком интересе ЦРУ и Эм-ай-6 к информации, содержащейся в папках с синей обложкой, которые переданы Иэну Данроссу из компании «Струанз» координатором британской разведки АМГ. Прикажите «Артуру» немедленно добыть копии. Если Данросс уничтожил их, телеграфируйте о возможности задержать его для интенсивного «химического» допроса.

Лицо Меткина стало серьезным. Он глянул через стол на Суслева:

– АМГ? Алан Медфорд Грант?

– Да.

– Чтоб ему гореть в аду тысячу лет!

– Будет гореть, если есть справедливость в этом мире или в мире ином, – мрачно усмехнулся Суслев.

Он прошел к шкафчику и вытащил початую бутылку водки и пару стопок.

– Слушай, Дмитрий, если у меня не получится или я не вернусь, примешь командование на себя. – Он поднял ключ. – Откроешь сейф. Там инструкции по дешифровке и все прочее.

– Позволь мне пойти вместо тебя вечером. Ты важ…

– Нет. Спасибо, дружище. – Суслев тепло похлопал его по плечу. – Если что, принимай командование на себя и выполняй задание. Для этого нас и учили. – Они чокнулись. – Не переживай. Все будет в порядке.

Его устраивало, что он волен поступать, как пожелает. Суслеву нравилась его работа и то положение, которое он занимал. Никто не догадывался, что как заместитель начальника шестого отдела Первого управления КГБ по Азии он отвечает за всю разведывательную деятельность в Китае, Северной Корее и Вьетнаме; что он старший преподаватель факультета иностранных дел Владивостокского университета по специальности 2А «Контрразведка»; что он полковник КГБ и, самое главное, что он входит в высший партийный эшелон Дальнего Востока.

– Центр отдал приказ. Ты должен охранять наши тылы. Так?

– Конечно. Об этом не беспокойся, Григорий. Я-то все выполню. Но я переживаю за тебя.

Они плавали вместе уже несколько лет, и Меткин относился к Суслеву с большим уважением, хотя не понимал, на чем основан непререкаемый авторитет капитана. Иногда его так и подмывало попробовать это выяснить. «Ты стареешь, – говорил себе Меткин. – На следующий год тебе на пенсию. Могут понадобиться влиятельные друзья, а единственный способ получить помощь влиятельных друзей – знать их тайны. Но с Суслевым или без Суслева свою почетную пенсию и спокойную жизнь в собственном домике в Крыму ты заработал». Сердце Меткина забилось быстрее при мысли о райских местах у Черного моря, где они с женой проведут остаток дней как в чудесном сне. Иногда будут видеться с сыном, подающим надежды офицером КГБ, который работает сейчас в Вашингтоне. И больше никакого риска и опасности, ни за границей, ни на родине.

«О Господи, оборони сына моего от предательства или ошибки!» – страстно взмолился он и тут же, как всегда, ощутил подступившую волну тошноты. Что будет, если начальство узнает, что он тайно верует в Бога, что так воспитали его родители-крестьяне? Случись такое, прощай, Крым! Доживать свой век ему придется в каком-нибудь холодном захолустье, в жалкой халупе.

– Воранский, – произнес он, как всегда старательно скрывая ненависть к этому человеку. – Ведь прекрасный был оперативник, верно? На чем он мог проколоться?

– Его предали, вот в чем дело, – мрачно изрек Суслев. – Мы найдем его убийц, и они ответят за все. Если на следующем ноже написано мое имя… – Большой мужчина пожал плечами и, вдруг усмехнувшись, налил еще водки. – Ну и что? Давай, за наше дело, за партию и мать Россию!

Они чокнулись и выпили до дна.

– Когда ты идешь на берег?

Суслев закусил неразбавленную водку. Внутри разливалось приятное тепло, все тревоги и страхи стали казаться не такими реальными. Он указал в иллюминатор.

– Как только этот пришвартуется, – раскатисто хохотнул он. – А красивый корабль, верно?

– Нам ведь нечем достать этого ублюдка, капитан, да? Или эти истребители? Нечем.

Суслев улыбнулся и налил еще.

– Нечем, товарищ. Но если у противника нет настоящей воли к борьбе, даже сотня таких авианосцев ничего не изменит.

– Да, но американцы такие сумасброды: стоит какому-нибудь генералу разойтись, и они могут стереть нас с лица земли.

– Согласен, сейчас они могут это сделать, но не сделают. Кишка тонка. – Суслев снова выпил. – А что будет очень скоро? Пройдет совсем немного времени, и мы заткнем их носами их собственные задницы! – Он вздохнул. – Это будет славно.

– Это будет ужасно.

– Нет, недолгая, почти бескровная война с Америкой. А все остальное рухнет, как прогнивший труп.

– Бескровная? А как насчет их атомных бомб? И водородных?

– Они никогда не применят против нас ядерное оружие или ракеты: слишком боятся наших, даже сейчас! Потому что уверены, что мы-то свои применим.

– А мы применим?

– Не знаю. Кое-кто из командования способен пойти на такое. Не знаю. Для ответного удара мы применим их наверняка. А вот первыми? Не знаю. Угрозы всегда будет достаточно. Я не уверен, что нам вообще когда-нибудь придется вести боевые действия. – Он поджег край дешифрованной радиограммы и положил ее в пепельницу. – Еще лет двадцать разрядки – эх, и какой русский гений изобрел ее?! – и наш военно-морской флот, наша авиация будут многочисленнее и лучше, чем у них. Танков и солдат у нас уже больше, а вот без кораблей и самолетов придется подождать. Двадцать лет не такой уж большой срок, подождем, и тогда мать Россия станет править всем миром.

– А Китай? Как насчет Китая?

Суслев выпил залпом и снова наполнил стопки. Бутылка опустела, и он бросил ее на койку. Его глаза остановились на пепельнице: бумага съежилась и потрескивала, догорая.

– Скорее всего, Китай – единственное место, где мы можем применить ядерное оружие, – произнес он, словно речь шла о чем-то обыденном. – Здесь нам не нужно ничего. Ничего. Это решит проблему Китая раз и навсегда. Сколько мужчин призывного возраста у них было, по последней оценке?

– Сто шестнадцать миллионов в возрасте от восемнадцати до двадцати пяти лет.

– Ты только представь! Сто шестнадцать миллионов желтых дьяволов на пяти тысячах миль нашей с ними границы… И после этого иностранцы говорят, что мы относимся к Китаю предвзято! – Он сделал глоток водки, желая на этот раз продлить удовольствие. – Атомное оружие решит проблему Китая раз и навсегда. Быстро, просто и перманентно.

Его собеседник кивнул:

– А что этот Данросс? Бумаги АМГ?

– Мы добудем их. В конце концов, Дмитрий, один из наших людей – член семьи Данросса, другой – его деловой партнер, а третий состоит в особой разведслужбе. Везде вокруг него «Севрин». А кроме того, мы можем выйти на десяток гнилых либералов в его собственном парламенте и на кое-кого в правительстве. – Оба усмехнулись.

– А если он уничтожил документы?

Суслев пожал плечами:

– Говорят, у него фотографическая память.

– Вы стали бы проводить допрос здесь?

– «Химический» допрос – вещь небезопасная. Она требует времени. Я не занимался этим никогда. А ты?

– Я тоже.

Капитан нахмурился:

– Когда будешь сегодня вечером отправлять доклад, сообщи в Центр, чтобы подготовили специалиста на случай, если он нам понадобится. Коронского из Владивостока, если он не занят.

Дмитрий задумчиво кивнул. Его внимание привлек лежавший на койке капитана смятый утренний выпуск «Гардиан». Он подошел и взял в руки газету. Глаза у него загорелись.

– Григорий, если нам нужно основательно «поработать» с Данроссом, почему бы не свалить все на этих? Ведь тогда времени у нас будет навалом. – (Кричащий заголовок гласил: «Подозреваемые по делу Вервольфов».) – А если Данросс не вернется… Может, тогда тайбанем станет наш человек, а?

Суслев хохотнул:

– Дмитрий, ты гений.

* * *

Роузмонт бросил взгляд на свои часы. Он прождал уже достаточно.

– Родж, можно позвонить по телефону?

– Конечно.

Погасив сигарету, американец набрал номер центрального коммутатора ЦРУ в консульстве.

– Это Роузмонт, мне два-ноль-два-два. – Это был номер центра связи ЦРУ.

– Два-ноль-два-два. Чэпман слушает. Кто это?

– Роузмонт. Привет, Фил, что нового?

– Ничего, только Марти Повитц докладывает об активности на мостике «Иванова». Трое парней с мощными биноклями, Стэн. Один в гражданском, другие – капитан и первый помощник. Один из радаров ближнего радиуса действия работает без остановки. Может, поставить в известность капитана «Коррехидора»?

– Нет, черт возьми, ни к чему заставлять его вертеть хвостом больше, чем нужно. Слушай, Фил, мы получили подтверждение по нашему сообщению сорок – сорок один?

– Конечно, Стэн. Оно пришло в… Ага, есть!.. Оно пришло в шестнадцать ноль три по местному времени.

– Спасибо, Фил, пока.

Роузмонт закурил еще одну сигарету. Некурящий Лэнган мрачно уставился на него, но ничего не сказал, потому что Кросс тоже курил.

– Ну и чего ты тянешь, Родж? – грубо спросил Роузмонт, к изумлению Лэнгана. – Ты получил наше срочное сообщение один-четыре «а» в шестнадцать ноль три, одновременно с нами. К чему этот театр?

– Сейчас мне так удобно, – шутливо отвечал Кросс.

Роузмонт вспыхнул, Лэнган тоже.

– Ну а мне – нет, и нам приказано забрать копии прямо сейчас.

– Мне очень жаль, Стэнли.

Шея Роузмонта побагровела, но он сдержался.

– Ты не собираешься подчиняться один-четыре «а»?

– Сейчас нет.

Роузмонт встал и направился к двери.

– О’кей, Родж, но тебе всыплют по первое число. – Он вырвал задвижку, дернул на себя дверь и вышел.

Лэнган тоже встал с застывшим лицом.

– В чем причина, Роджер? – спросил он.

Кросс спокойно смотрел на него:

– Причина чего?

Эд Лэнган тоже начал закипать, но вдруг остановился, ужаснувшись своей догадке.

– Господи, Роджер, у тебя еще их нет? Все дело в этом?

– Да будет тебе, Эд, – как ни в чем не бывало проговорил Кросс, – уж кто-кто, а вы-то должны знать, как эффективно мы работаем.

– Это не ответ, Роджер. Они у тебя или нет?

Спокойные глаза фэбээровца не отрываясь смотрели на Кросса, но того это нисколько не смущало. Тогда Лэнган вышел и закрыл за собой дверь. Кросс тут же нажал на потайную кнопку. Задвижка встала на место. Другой потайной выключатель остановил магнитофон. Кросс поднял трубку и набрал номер.

– Брайан? От Данросса что-нибудь было?

– Нет, сэр.

– Встречайте меня внизу, немедленно. С Армстронгом.

– Есть, сэр.

Кросс положил трубку. Он вынул ордер на задержание, быстро вписал туда имя Иэна Струана Данросса и подмахнул два экземпляра. Первый оставил, а другой запер в ящик стола. Пробежался глазами по кабинету. Удовлетворенный, аккуратно пристроил в щель между корпусом стола и ящиком кусочек бумаги таким образом, чтобы узнать, не открывал ли кто ящик в его отсутствие. Он вышел из кабинета, и сверхнадежные замки закрылись за ним.

Глава 23

17:45

Данросс сидел в конференц-зале «Струанз» вместе с остальными членами совета директоров «Нельсон трейдинг» и смотрел на Ричарда Квана.

– Нет, Ричард. Извини, но до закрытия завтрашних торгов я ждать не могу.

– Для вас это ничего не решает, тайбань. А для меня – все. – Ричард Кван весь взмок. Остальные – Филлип Чэнь, Ландо Мата и Зеппелин Дун – наблюдали за ним.

– Я не согласен, Ричард, – резко возразил Ландо Мата. – Мадонна, ты, похоже, не отдаешь себе отчета в том, насколько серьезна эта ситуация с массовым оттоком вкладчиков!

– Да-да, – поддержал его Зеппелин Дун, лицо которого аж подергивалось от сдерживаемой ярости.

Данросс вздохнул. Если бы не он, все бы уже бесновались и кричали друг на друга, не скупясь на грязные ругательства. Так бывает на любых официальных переговорах между китайцами, не говоря уже о таких серьезных, как эти. Но правила Благородного Дома требовали, чтобы все заседания совета директоров проводились на английском, а разговор по-английски исключал китайские ругательства. Из-за этого китайцы чувствовали себя не в своей тарелке. В том-то, конечно, и заключался весь смысл правила.

– Этот вопрос нужно решить сейчас, Ричард.

– Согласен. – У Ландо Маты, красивого пятидесятилетнего португальца с резкими чертами лица, кровь матери-китаянки ярко проявлялась в темных глазах, шевелюре и золотистой коже. Длинными тонкими пальцами он беспрестанно барабанил по столу. Он понимал, что Ричард Кван никогда не осмелится раскрыть, что банк контролирует он, Ландо Мата, Прижимистый Дун и Контрабандист Mo. «Банк – это одно наше предприятие, – со злостью думал он, – но наше золото в слитках – совсем другое дело». – Мы не можем допустить, чтобы наше золото или наличность оказались под угрозой!

– Ни за что, – нервно бросил Зеппелин Дун. – Отец велел мне ясно дать это понять. Он хочет свое золото!

– Madre de Dios,[137] у тебя в хранилищах почти пятьдесят тонн нашего золота.

– На самом деле больше пятидесяти, – уточнил Зеппелин Дун. На лбу у него выступили капельки пота. – Мой старик дал мне все цифры: всего миллион семьсот девяносто две тысячи шестьсот шестьдесят восемь унций, а слитков по пять таэлей – двести девяносто восемь тысяч семьсот семьдесят восемь. – Воздух в просторном зале был теплый и влажный, и окна открыли. Сорокалетний мужчина с маленькими узкими глазками, Зеппелин Дун, старший сын Прижимистого Дуна, был хорошо одет, плотно сложен и по-английски говорил как представители высшего класса. Прозвали его так из-за кинофильма, который Прижимистому случилось посмотреть в день его рождения. – Верно, Ричард?

Ричард Кван подвинул лежавший перед ним листок с повесткой дня, на котором было отмечено количество золота и текущий баланс «Нельсон трейдинг». Если сегодня вечером придется расстаться с этим золотом в слитках и наличностью, это будет тяжелый удар по ликвидности банка, а когда новость просочится – а она, конечно, просочится, – пошатнется вся его структура.

– Что ты собираешься делать, болван, кость собачья? – орала на него жена перед его отъездом из офиса.

– Тянуть, тянуть и надеяться, что…

– Нет! Скажись больным! Если ты болен, ты не можешь отдать им наши деньги. Ты не можешь ехать на собрание! Быстро отправляйся домой, и мы сделаем вид…

– Не могу, Тайбань звонил мне лично. И эта собачья кость Мата тоже звонил! Я не смею не пойти! О-хо-хо!

– Тогда выясни, кто все это затеял, и откупись! Где твоя голова? Кого ты задел? Должно быть, кого-то из этих грязных гуйлао. Найди этого человека и откупись, иначе мы потеряем банк, членство в Скаковом клубе, потеряем лошадей, потеряем «роллс-ройс» и свою репутацию навсегда! Айийя! Если банк обанкротится, ты никогда не будешь сэром Ричардом Кваном, хотя мне самой наплевать, буду я леди Кван или нет, о нет! Сделай что-нибудь! Найди…

По спине катился пот, но Ричард Кван сохранял самообладание и пытался найти выход из лабиринта.

– Золото в сохранности. Сохранней и быть не может. Все в порядке и с вашей наличностью. Мы были банкирами «Нельсон трейдинг» с самого начала, и никогда не возникало даже намека на неприятности. Мы шли на большой риск вместе с вами вначале…

– Ну, будет тебе, Ричард, – сказал Мата, не выказывая неприязни. – Золотом не рискуют. Тем более нашим золотом.

Золото принадлежало компании «Грейт гуд лак» из Макао, которая владела также почти тридцатилетней монополией на игорный бизнес. На сегодняшний день активы компании превышали два миллиарда американских долларов. Тридцать процентов принадлежали лично Прижимистому Дуну, сорок процентов – лично Ландо Мате, а еще тридцать процентов – наследникам Контрабандиста Mo, умершего в прошлом году.

«И между нами, – думал Мата, – нам принадлежат пятьдесят процентов „Хо-Пак“, который ты, глупый кусок собачьего дерьма, каким-то образом ухитрился подвергнуть опасности».

– Мне очень жаль, Ричард, но я голосую за то, чтобы «Нельсон трейдинг» сменила банк. Во всяком случае, на время. Прижимистый Дун на самом деле очень расстроен… И у меня еще доверенность семьи Цзинь.

– Но, Ландо, – начал Ричард Кван, – ведь беспокоиться не о чем. – Он ткнул пальцем в лежавшую на столе полуоткрытую газету «Чайна гардиан». – В новой статье Хэпли опять говорится, что у нас все в порядке, что все это буря в стакане воды, которую инициировали злонамеренные бан…

– Очень может быть. Но китайцы верят слухам, а отток вкладчиков – это факт, – резко бросил Мата.

– Мой старик верит слухам, – пылко заявил Зеппелин Дун. – И он верит Четырехпалому У. Четырехпалый позвонил сегодня днем, и сказал, что забрал все свои деньги, и предложил ему сделать то же самое, и через час мы с Ландо уже летели в нашей «каталине», а ты знаешь, как я ненавижу самолеты. Ричард, ты прекрасно знаешь: когда старик хочет, чтобы что-то было сделано сейчас, это делается сейчас.

«Да, – с отвращением думал Ричард Кван, – этот гнусный старый скряга из могилы вылезет за своими пятьюдесятью центами».

– Я предлагаю подождать день или около того…

Данросс позволил им высказаться для приличия. Он давно уже решил, что делать. Как дочерняя компания, «Нельсон трейдинг» полностью принадлежала «Струанз», поэтому остальные члены совета директоров мало что решали. «Нельсон трейдинг» обладала эксклюзивной лицензией правительства Гонконга на импорт золота, однако без торговли золотом с компанией «Грейт гуд лак» – то есть без расположения Прижимистого Дуна и Ландо Маты – прибыли «Нельсон трейдинг» были бы почти нулевыми.

«Нельсон трейдинг» получала комиссионные в размере одного доллара за каждую ввезенную для компании и выгруженную на пристани в Макао унцию и еще один доллар за унцию при экспорте из Гонконга. В качестве дополнительного вознаграждения за предложение полностью гонконгской схемы «Нельсон трейдинг» было предоставлено десять процентов от реальной прибыли. В этом году японское правительство произвольно зафиксировало свой официальный курс золота на уровне пятидесяти пяти долларов за унцию – прибыль в пятнадцать долларов на унции. На черном рынке давали больше. В Индии цена составила почти девяносто восемь долларов.

Данросс глянул на часы. Через несколько минут подъедет Кросс.

– У нас активов более чем на миллиард, Ландо, – снова начал Ричард Кван.

– Хорошо, – решительно вступил в беседу Данросс, чтобы подвести черту. – Тогда, Ричард, действительно никакой разницы нет. Ждать бессмысленно. Я уже сделал кое-какие распоряжения. Наш грузовик будет у вашего служебного входа ровно в восемь.

– Но…

– Почему так поздно, тайбань? – спросил Мата. – Еще нет и шести.

– К этому времени уже стемнеет, Ландо. Не хотелось бы перевозить пятьдесят тонн золота средь бела дня. Вокруг могут крутиться какие-нибудь преступники. Кто его знает. А?

– Господи, ты думаешь… триады? – ахнул Зеппелин Дун. – Я позвоню отцу. Он пришлет дополнительную охрану.

– Да, – поддержал Мата. – Позвони сейчас же.

– В этом нет необходимости, – остановил Данросс. – В полиции сказали, что лучше шума вокруг этого не поднимать. Они заверили, что будут присутствовать там незаметно.

Мата колебался.

– Ну, если ты настаиваешь, тайбань. Под твою ответственность.

– Конечно, – вежливо подтвердил Данросс.

– Как мы можем быть уверены, что у «Виктории» все в порядке?

– Если «Виктория» обанкротится, нам, скорее всего, вообще нечего будет делать в Китае. – Данросс снял телефонную трубку и набрал личный номер Джонджона в банке. – Брюс? Иэн. Нам понадобится хранилище – ровно в двадцать тридцать.

– Очень хорошо. Там будут наши люди из службы безопасности, они помогут. Входите со служебного входа, что на Дирк-стрит.

– Да.

– Полиция поставлена в известность?

– Да.

– Хорошо. Кстати, Иэн, насчет… Ричард еще с тобой?

– Да.

– Позвони мне, когда сможешь: я сегодня вечером дома. Я тут наводил справки, и дела у него обстоят совсем неважно. Все мои китайские друзья-банкиры очень нервничают: даже у «Мок-Дун» случился небольшой отток в Абердине, и у нас тоже. Мы, конечно, ссудим Ричарду, сколько потребуется, против его ценных бумаг – бумаг, которые принимаются банками, – но на твоем месте я изъял бы всю контролируемую тобой наличность. Договорись с «Блэкс», чтобы твой чек был первым при проведении расчетов этой ночью. – Все банковские расчеты по чекам и банковским ссудам проводились в подвале Банка Лондона, Кантона и Шанхая пять дней в неделю в полночь.

– Спасибо, Брюс. Пока. – Потом, обращаясь к остальным: – Все продумано. Конечно, об этой перевозке нужно молчать. Ричард, мне нужен банковский чек на сумму баланса «Нельсон трейдинг».

– А мне нужен чек на баланс отца! – эхом отозвался Зеппелин.

– Я пошлю вам чеки первым делом с утра, – сказал Ричард Кван.

– Сегодня вечером, – отрезал Мата. – Тогда расчеты можно будет произвести сегодня. – Его глаза прищурились еще больше. – И конечно же, еще один на мой баланс.

– Но столько наличности, чтобы обеспечить эти три чека, просто нет, – взорвался Ричард Кван. – Столько денег нет ни у одного банка. Даже у Банка Англии.

– Конечно. Пожалуйста, позвони, кому сочтешь нужным, и заложи какие-то из своих ценных бумаг. Или Хэвегиллу, или Сазерби. – Пальцы Маты перестали выбивать дробь по столу. – Они ждут твоего звонка.

– Что?

– Да. Я говорил с обоими сегодня.

Ричард Кван не ответил. Нужно было придумать, как избежать передачи денег сегодня. Если сегодня этого не случится, он получит проценты за день, а к завтрашнему дню, возможно, уже и отпадет необходимость их выплачивать. «Цзю ни ло мо на всех этих паршивых гуйлао и полукровок, которые еще хуже!» Его улыбка оставалась такой же приятной, как и у Маты.

– Ну, как вам будет угодно. Тогда встречаемся у меня в банке через час…

– Так еще и лучше, – подхватил Данросс. – Филлип сейчас поедет с тобой. Ты можешь передать ему все чеки. Ты не против, Филлип?

– О да, да, тайбань.

– Прекрасно, благодарю тебя. И тогда, если ты сразу передашь их в «Блэкс», они в полночь произведут по ним расчеты. Ричард, у тебя уйма времени. Верно?

– О да, тайбань, – проговорил обрадованный Ричард Кван. Ему только что пришел в голову блестящий выход. «Сделаю вид, что плохо с сердцем. В машине, когда буду возвращаться в банк, а потом…»

Но от холодного блеска глаз Данросса сразу подвело живот, и он тут же передумал. «Почему я должен отдавать им столько своих денег?» – сокрушался он, вставая из-за стола.

– Я сейчас больше не нужен? Хорошо, пойдем, Филлип.

Они вышли. Наступила продолжительная тишина.

– Бедняга Филлип выглядит ужасно, – заметил Мата.

– Да. И неудивительно.

– Грязные триады, – поежился Зеппелин Дун. – Эти Вервольфы, должно быть, иностранцы, ведь надо додуматься до такого: взять и прислать ухо! – Он поежился еще раз. – Надеюсь, до Макао они не доберутся. Ходят упорные слухи, что Филлип уже вышел на них и ведет с Вервольфами переговоры в Макао.

– В этом нет ни капли правды, – поморщился Данросс.

– Даже если он и ведет переговоры, тебе об этом не скажет, тайбань. Я бы тоже держал это в секрете от всех. – Зеппелин Дун мрачно смотрел на телефон. – Цзю ни ло мо на всех мерзких похитителей!

– С «Хо-Пак» покончено? – спросил Мата.

– Если Ричард Кван не сумеет сохранить ликвидность, то да. Сегодня днем закрыл все свои счета Дунстан.

– А, значит, опять слухи подтверждаются!

– Боюсь, что так! – Данроссу было жалко Ричарда Квана и «Хо-Пак», но завтра он собирался играть на понижение. – Его акции рухнут.

– А как это повлияет на бум, который ты предсказываешь?

– А разве я предсказываю?

– Ты покупаешь много акций «Струанз», мне так сказали. – Мата многозначительно улыбнулся. – Этим же занимается Филлип, и его тайтай, и ее семья.

– Любой поступает мудро, покупая наши акции, Ландо, когда бы он это ни делал. Их очень недооценивают.

Зеппелин Дун внимательно прислушивался. Сердце его забилось сильнее. До него тоже доходили слухи о сегодняшних покупках Благородного Дома Чэнь.

– А вы видели сегодня колонку Старого Слепца Дуна? О грядущем буме? Он говорит об этом очень серьезно.

– Да, – торжественно произнес Данросс. Прочитав ее сегодня утром, он даже фыркнул и решил, что явно недооценивал Диану Чэнь. Он заставил себя еще раз пробежать глазами колонку и на миг задумался: а всегда ли предсказатель выражает свое мнение?

– Старый Слепец Дун не твой родственник, Зеп? – спросил он.

– Нет, тайбань, насколько мне известно, нет. Цзю ни ло мо, но как же жарко сегодня. Я бы с радостью вернулся в Макао: там погода значительно лучше. Ты в этом году участвуешь в автогонках, тайбань?

– Да, надеюсь, что участвую.

– Прекрасно! Проклятый «Хо-Пак»! Ричард ведь выдаст нам чеки, да? У моего старика случится удар, если не хватит хоть одного пенни.

– Это точно, – согласился Данросс и тут же подметил какое-то странное выражение в глазах Маты. – Что случилось?

– Ничего. – Мата посмотрел на Зеппелина. – Зеп, на самом деле нам очень важно сейчас быстро получить одобрение твоего отца. Может, вы с Клаудиа разыщете его?

– Неплохая идея. – Китаец послушно встал и вышел, закрыв за собой дверь.

Данросс переключил внимание на Мату:

– Так что?

Мата помедлил. Потом спокойно произнес:

– Иэн, я собираюсь изъять свои деньги из всех предприятий Макао и Гонконга и перевести их в Нью-Йорк.

Данросс обеспокоенно смотрел на него:

– Этим ты вызовешь потрясение всей нашей системы. Если уйдешь ты, уйдет и Прижимистый Дун, и семья Цзинь, Четырехпалый… и все остальные.

– Что важнее, тайбань, система или твои собственные деньги?

– Мне бы не хотелось, чтобы система испытала подобное потрясение.

– Ты заключил сделку с «Пар-Кон»?

Данросс наблюдал за ним.

– На словах – да. Контракты будут подписаны через семь дней. Твой уход скверно отзовется на всех нас, Ландо. Очень скверно. А что скверно для нас, будет очень скверно для тебя и для Макао.

– Я подумаю над тем, что ты сказал. Значит, «Пар-Кон» приходит в Гонконг. Очень хорошо. А если компания «Америкэн суперфудз» купит контрольный пакет «Эйч Кей дженерал сторз», это придаст рынку еще один толчок. Возможно, Старый Слепец Дун снова не преувеличивает. Возможно, нам повезет. Он раньше когда-нибудь ошибался?

– Не знаю. Лично я считаю, что у него нет тайной телефонной связи со Всемогущим, хотя многие придерживаются иного мнения.

– Бум – это было бы хорошо, действительно очень хорошо. Время самое подходящее. Да, – как-то странно добавил Мата, – можно было бы чуть раскочегарить величайший бум в нашей истории. А?

– А ты поможешь?

– Десять миллионов американских долларов, от меня и Цзиней. Прижимистого Дуна это не заинтересует, я знаю. Предлагай, где и когда.

– Полмиллиона в «Струанз» в самом конце дня в четверг, а остальное распределяется между «Ротвелл-Горнт», «Эйшн пропертиз», «Гонконг уорф», «Гонконг пауэр», «Голден ферриз», «Коулун инвестментс» и «Эйч Кей дженерал сторз».

– А почему в четверг? Почему не завтра?

– «Хо-Пак» обрушит рынок. Купив большое количество в четверг перед закрытием торгов, мы заработаем целое состояние.

– Когда ты объявляешь о сделке с «Пар-Кон»?

Данросс подумал:

– В пятницу, после закрытия торгов.

– Прекрасно. Я с тобой, Иэн. Пятнадцать миллионов. Пятнадцать вместо десяти. Ты завтра будешь играть на понижение акций «Хо-Пак»?

– Конечно. Ландо, ты не знаешь, кто стоит за этой паникой в «Хо-Пак»?

– Нет. Но средства у Ричарда слишком рассредоточены, и он вел себя не слишком разумно. Люди говорят, китайцы не доверяют ни одному банку, и они реагируют на слухи. Я считаю, этот банк обанкротится.

– Боже!

– Джосс. – Пальцы Маты перестали стучать по столу. – Я хочу втрое увеличить наш импорт золота.

Данросс смотрел на него не отрываясь.

– Зачем? Ты почти достиг «потолка». Если увеличить импорт, неизбежны ошибки и сбои. А сейчас все уравновешено и работает, как надо.

– Да, но Четырехпалый У и остальные уверяют, что могут провернуть несколько крупных отгрузок.

– Не стоит подталкивать их – или твой рынок. Не стоит.

– Иэн, послушай минуту. Сейчас не всё слава богу в Индонезии. Тревожно в Китае, Индии, на Тибете, в Малайе, Сингапуре. Волнения на Филиппинах. А теперь еще американцы собрались в Юго-Восточную Азию, что замечательно для нас и ужасно для них. Инфляция будет расти, и тогда, как это обычно бывает, каждый здравомыслящий бизнесмен в Азии, в частности бизнесмены-китайцы, захотят избавиться от бумажных денег и получить золото. Мы должны быть готовы обслужить этот спрос.

– Что тебе известно, Ландо?

– Много чего любопытного, тайбань. Например, часть высшего генералитета США стремится к широкомасштабной конфронтации с коммунистами. Для этого выбран Вьетнам.

– Но американцам никогда там не победить. Им не позволит Китай, так же как в Корее. Пусть заглянут в любой учебник истории и прочитают, что при вторжении в регион любого захватчика Китай всегда переходил свои границы, чтобы защитить буферные зоны.

– Тем не менее конфронтация произойдет.

Данросс изучающе смотрел на Ландо Мату. Этот невероятно богатый человек очень долго занимался торговлей, каковую почитал почтенным занятием, и потому имел широкий доступ к тайнам из тайн.

– Что еще тебе известно, Ландо?

– Бюджет ЦРУ увеличен в два раза.

– Эта информация должна быть секретной. Этого не может знать никто.

– Да. Но я знаю. Их система безопасности просто поражает. Иэн, ЦРУ проникло повсюду в Юго-Восточной Азии. Я считаю, что некоторые из его введенных в заблуждение приверженцев даже пытаются внедриться в торговлю опиумом в Золотом треугольнике ради того, чтобы привлечь к борьбе с Вьетконгом[138] горные племена Меконга.

– Господи!

– Да-да. Наши братья на Тайване просто в бешенстве. И все больше и без того огромных средств американского правительства вкладывается в обустройство аэродромов, гаваней, дорог. На Окинаве,[139] Тайване и особенно в Южном Вьетнаме. Некоторые политические кланы со связями наверху помогают поставлять цемент и сталь на весьма выгодных условиях.

– Кто?

– Ну, кто производит цемент? Возможно… скажем, в Новой Англии?

– Господи боже мой, ты уверен?

Мата улыбнулся без тени юмора:

– Я слышал даже, что часть очень солидного правительственного займа Южному Вьетнаму была потрачена на строительство аэродрома, на месте которого до сих пор непроходимые джунгли. О да, Иэн, прибыли уже огромные. Поэтому, пожалуйста, закажи тройные отправки начиная с завтрашнего дня. В следующем месяце мы задействуем для перевозок суда на подводных крыльях: это сократит время пробега до Макао с трех часов до семидесяти пяти минут.

– А на «каталине» не надежнее?

– Нет. Не думаю. Суда на подводных крыльях могут брать на борт гораздо больше золота и обойдут любую посудину в этих водах. У нас постоянная связь по радару, самая лучшая, так что мы уйдем от любых пиратов.

Данросс помолчал.

– Такие партии золота способны привлечь самых разных преступников. Возможно, даже жуликов международного масштаба.

Мата улыбнулся своей многозначительной улыбочкой:

– Пускай приходят. А вот уйти им не удастся. У нас, азиатов, длинные руки. – Пальцы снова забарабанили по столу. – Иэн, мы с тобой давние друзья. Хочу посоветоваться.

– Буду рад – о чем бы ни шла речь.

– Ты веришь в перемены?

– В бизнесе?

– Да.

– Смотря в чем, Ландо, – не задумываясь, ответил Данросс. – Благородный Дом в чем-то не изменился почти что за полтора столетия, а в чем-то претерпел очень большие изменения. – Он пристально посмотрел на старшего собеседника, ожидая, что тот скажет.

В конце концов Мата заговорил:

– Через несколько недель правительству Макао придется вновь проводить тендер на право заниматься игорным бизнесом… – Данросс мгновенно обратился в слух. Весь большой бизнес в Макао велся на условиях предоставления монополии предпринимателю или компании, которые были согласны платить за эту привилегию самый высокий налог. – Пошел пятый год. Через каждые пять лет наш департамент рассматривает заявки. Тендер открыт для всех, но на практике мы очень скрупулезно оцениваем все кандидатуры. – На миг повисло молчание, потом Мата продолжал: – Моего старого компаньона Контрабандиста Mo уже нет в живых. Его отпрыски в большинстве своем расточители, их больше интересует западный мир, казино на Лазурном Берегу и гольф, а не благосостояние и будущее синдиката. Семью Mo ждет извечная судьба: один из десяти тысяч кули проводит выгодную сделку, делает деньги, вкладывает их в землю, наживает капитал, становится богатым, покупает юных наложниц, которые быстро сводят его в могилу. Второму поколению неймется, оно тратит капитал и закладывает землю, чтобы купить репутацию и благосклонность дам. Третье поколение продает землю и разоряется из-за тех же самых сомнительных благ. Четвертое поколение – кули. – Он говорил это спокойным, даже мягким голосом. – Мой старый друг умер, и я не испытываю никаких чувств к его сыновьям или к сыновьям его сыновей. Они богаты, очень богаты благодаря мне и займут подобающее им место – хорошее, плохое или очень плохое. Что касается Прижимистого… – Его пальцы снова остановились. – Прижимистый умирает.

Данросс был поражен.

– Но я видел его всего неделю или около того назад, и он выглядел здоровым, слабым, как всегда, но полным обычного жизнелюбия.

– Он умирает, Иэн. Я знаю, потому что переводил для него, когда его осматривали португальские специалисты. Он не доверился никому из сыновей – сам сказал мне об этом. Не один месяц пришлось уговаривать его пойти к врачам, и оба доктора уверенно сказали: рак толстой кишки. Опухоль дала метастазы по всему организму. Медики определили ему месяц-два… Это было неделю назад. – Мата улыбнулся. – Старина Прижимистый изругал их, заявил, что они, дураки, ничего не понимают и он не станет платить за неверный диагноз. – Стройный португалец невесело усмехнулся. – Его состояние составляет шестьсот миллионов американских долларов, но он так и не оплатил счет, не стал ничего предпринимать. Продолжает пить вонючие и отвратительные на вкус китайские травяные настои и покуривать время от времени опиум. Он просто не может согласиться с западным диагнозом, диагнозом гуйлао – ну ты знаешь. Ты ведь хорошо знаешь его, верно?

– Да.

Когда Данросс еще школьником приезжал на каникулы, отец, бывало, посылал его поработать у старых друзей. Одним из них был Прижимистый Дун. Данросс хорошо помнил то жуткое лето в Макао. Он провел его, обливаясь потом, в грязном подвале принадлежащего синдикату банка, стараясь угодить наставнику и не расплакаться от ярости при мысли о том, что ему приходится выносить, в то время как его приятели играют на улице. Прижимистый многое растолковал ему про деньги: чего они стоят, как их зарабатывать, как не упустить, как давать в рост, рассказал о жадности китайцев и обычной ставке, по которой они дают в долг, в хорошие времена – два процента в месяц.

«Обеспечения бери вдвое больше, чем нужно. А если его нет, то смотри в глаза тому, кто берет в долг! – орал Прижимистый. – Если нет обеспечения, поднимай процент. Потом подумай, можно ли ему доверять. Сможет ли он вернуть деньги? Работяга он или лодырь? На него смотри, болван, он – твое обеспечение! Сколько моих тяжким трудом заработанных денег ему нужно? Усердный ли он работник? Если да, то что для него два или четыре процента в месяц? Ничего. Но если ему суждено разбогатеть, то разбогатеет этот блудодей с моих денег. Сам этот человек и есть нужное тебе обеспечение! Сыну богатого можешь дать взаймы все, что угодно, если он занимает под свое наследство и у тебя есть печатка его отца. Все это будет спущено на певичек, но ничего страшного: это его деньги, а не твои! Как стать богатым? Копить! Копишь деньги, на одну треть покупаешь землю, одну треть даешь взаймы, а одну треть оставляешь наличными. Давай в долг только цивилизованным людям и никогда не доверяй гуйлао…» – И тут он хохотал.

Данросс хорошо помнил этого старика с неподвижным взглядом, почти беззубого. Прижимистый мог прочитать лишь три иероглифа собственного имени, но голова его работала как компьютер, он помнил до последнего медяка, кто ему должен, какую сумму и когда обязан вернуть. Не было такого, чтобы кто-то не отдал ему долг. Лучше было отдать, чем подвергаться нескончаемым преследованиям.

В то лето тринадцатилетний Данросс и подружился с Ландо Матой. Уже тогда Мата был почти что призраком, загадочной личностью, вхожей в самые высокие, правящие круги Макао и всегда остающейся в тени. Его мало кто знал в лицо, португалец появлялся и исчезал по своей прихоти, прибирал к рукам что хотел, пожиная невероятные богатства, где и когда ему было угодно. Даже сегодня имя Ландо Маты знала лишь горстка людей. Даже Данросс никогда не посещал его виллу на улице Разбитого Фонтана – широко раскинувшееся приземистое здание, которое пряталось за стальными воротами и высоченными каменными стенами. На самом деле Данросс не знал о нем ничего: ни откуда он родом, ни кто были его родители, ни как ему удалось заполучить две монополии, принесшие безграничное богатство.

– Печально. Жаль старика Прижимистого, – произнес Данросс. – Он всегда оставался грубым старым ублюдком, но со мной был не грубее, чем с собственными сыновьями.

– Да. Он умирает. Джосс. И я не испытываю никаких чувств ни к кому из его наследников. Как и семья Цзинь, они будут богатыми, все они. Даже Зеппелин, – с презрительной усмешкой изрек Мата, – даже Зеппелин получит от пятидесяти до семидесяти пяти миллионов американских долларов.

– Господи, как подумаешь обо всех деньгах, которые приносит игорный бизнес…

Глаза Маты прищурились.

– Нужно ли мне что-то менять?

– Если хочешь оставить по себе память, то да. Сейчас синдикат разрешает только китайские азартные игры: фань-тань, домино и кости. Если модернизировать бизнес с дальним прицелом: построить большое новое казино со столами для рулетки, игры в «двадцать одно», «шмен-де-фер», даже для американского крэпса, к вам в Макао будет слетаться стаями вся Азия.

– Есть ли шанс, что азартные игры будут легализованы в Гонконге?

– Никакого. Ты лучше меня знаешь, что без азартных игр и золота Макао смоет в море. Британский и гонконгский бизнес стоит на том, что этого допустить нельзя. У нас есть скачки, у вас – столы. Но если заправлять этим по-современному: новые отели, новые игры, суда на подводных крыльях, у вас будет столько прибыли, что придется открывать собственный банк.

Ландо Мата вынул листок бумаги, глянул на него и передал Данроссу:

– Здесь четыре группы имен, по три в каждой, тех людей, которые могли бы получить разрешение на участие в тендере. Я хотел бы знать твое мнение.

Данросс даже не посмотрел на список.

– Ты хочешь, чтобы я выбрал группу из трех человек, насчет которых ты уже принял решение?

Мата засмеялся:

– Ах, Иэн, ты слишком много знаешь про меня! Да, я выбрал группу, которую ждет успех, если ее предложение будет достаточно весомым.

– Кто-нибудь из этих людей знает, что ты можешь выбрать их в качестве партнеров?

– Нет.

– Ну а как насчет Прижимистого и семьи Цзинь? Они просто так не отдадут свою монополию.

– Если Прижимистый умрет до тендера, будет образован новый синдикат. Если нет, изменения тоже произойдут, но по-другому.

Данросс бросил взгляд на список. У него перехватило дыхание. Все это были хорошо известные китайцы из Гонконга и Макао, люди солидные, некоторые с занятным прошлым.

– Ну что ж, их, конечно, все знают, Ландо.

– Да. Чтобы зарабатывать такое огромное богатство, чтобы управлять империей игорного бизнеса, нужны люди дальновидные.

– Согласен, – улыбнулся вместе с ним Данросс. – Тогда почему в этом списке нет меня?

– Уходи в течение этого месяца из Благородного Дома, и можешь образовать свой собственный синдикат. Гарантирую, твое предложение пройдет. Мне сорок процентов.

– Извини, но это невозможно, Ландо.

– За десять лет ты можешь заработать личное состояние от пятисот миллионов до миллиарда долларов.

Данросс пожал плечами:

– Что такое деньги?

– Mo цзин, мо мин! Нет денег – нет жизни.

– Да, но никакие деньги не заставят меня уйти. И все же я заключу с тобой сделку. «Струанз» будет вести игорный бизнес за тебя через подставных лиц.

– Извини, нет. Или все, или ничего.

– Мы могли бы делать это лучше и дешевле, чем кто-либо другой, с бо́льшим вкусом.

– Если ты уйдешь. Все или ничего, тайбань.

У Данросса даже голова заболела при мысли о таком количестве денег, но по голосу Ландо Маты он понял, что это предложение окончательное.

– Ну что ж, справедливо. Извини, я занят.

– Я уверен, что тебя, лично тебя, будут рады видеть в качестве… в качестве консультанта.

– Если я выберу правильную группу?

– Возможно, и так. – Португалец улыбнулся. – Так что?

Данросс задумался: стоит ли брать на себя риск такого партнерства? Быть частью игорного синдиката Макао – это не то, что быть распорядителем Скакового клуба.

– Я поразмыслю и дам тебе знать.

– Хорошо, Иэн. Сообщи свое мнение в ближайшие два дня, э?

– Договорились. Ты скажешь мне, которое предложение прошло, – если решишь производить изменения?

– Партнер или консультант должен знать это. Ну а теперь последний вопрос, и мне надо идти. Думаю, что своего друга Цу-яня ты больше не увидишь.

Данросс изумленно уставился на него:

– Что?

– Он позвонил мне из Тайбэя вчера утром в жутком состоянии. Спросил, не могу ли я прислать за ним «каталину», чтобы забрать его лично. «Это срочно, – сказал он, – объясню при встрече». Пообещал, что, как только прилетит, приедет прямо ко мне. – Мата пожал плечами и стал смотреть на свои ногти с прекрасным маникюром. – Цу-янь – старый друг, и я помогал старым друзьям и раньше, так что я дал добро на этот полет. Он так и не появился, Иэн. О, он прилетел на гидросамолете, и мой водитель встречал его на пристани. – Мата поднял глаза. – В это просто трудно поверить. Цу-янь был одет в какое-то рванье, как грязный кули, и на голове у него была соломенная шляпа. Он промычал что-то насчет того, что встретится со мной позже вечером, вскочил в первое попавшееся такси и умчался так, словно за ним гнались все дьяволы ада. Мой водитель просто застыл от изумления.

– Это не ошибка? Ты уверен, что это был он?

– О да, Цу-яня прекрасно знают. К счастью, мой водитель – португалец и может иногда проявлять инициативу. Он рванул вдогонку. По его словам, такси Цу-яня направилось на север. У Барьерных ворот оно остановилось, Цу-янь выскочил из машины и рванул через Барьерные ворота в Китай. Мой человек видел, как он добежал до солдат на стороне КНР, а потом исчез в караульном помещении.

Данросс смотрел на Мату и не верил своим ушам. Цу-янь был одним из самых известных предпринимателей и антикоммунистов в Гонконге и на Тайване. До перехода материкового Китая под власть красных он, тогда еще обретавшийся в Шанхае, даже примыкал к милитаристам.

– Цу-яня в КНР никогда не ждал теплый прием, – пробормотал Данросс. – Никогда! Он должен быть первым в их черном списке.

Мата помедлил.

– Если не работал на них.

– Это просто невозможно.

– В Китае все возможно.

* * *

Двадцатью этажами ниже из полицейской машины вышли Роджер Кросс и Брайан Квок. С ними был Роберт Армстронг. Их встретил агент Эс-ай в штатском.

– Данросс все еще в своем офисе, сэр.

– Хорошо.

Оставив Роберта Армстронга у входа, Кросс и Квок двинулись к лифту. На двадцатом этаже они вышли.

– А, добрый вечер, сэр, – сказала Клаудиа и улыбнулась Брайану Квоку.

У телефона ждал Зеппелин Дун. Было видно, что он узнал полицейских и потрясен их неожиданным появлением.

– У нас с мистером Данроссом договоренность о встрече, – объявил Роджер Кросс.

– Да, сэр. – Она нажала на клавишу интеркома и через мгновение говорила в трубку: – Здесь мистер Кросс, тайбань.

– Одну минуту, Клаудиа, а потом проводите его ко мне. – Он положил трубку и повернулся к Мате. – Здесь Кросс. Если не встретимся вечером в банке, созвонюсь с тобой завтра утром.

– Да. Я… пожалуйста, позвони мне, Иэн. Да. Нам с тобой нужно переговорить. Несколько минут наедине. Сегодня вечером или завтра.

– Сегодня в девять, – тут же решил Данросс. – Или в любое время завтра.

– Позвони в девять. Или завтра. Спасибо.

Мата пересек комнату и открыл чуть заметную дверь, замаскированную под секцию книжных полок. Потайной коридор вел из нее на этаж ниже. Португалец прикрыл за собой дверь.

Данросс в задумчивости смотрел ему вслед. «Интересно, что у него на уме?» Положив бумаги с повесткой дня в ящик, он запер его и облокотился на край стола, стараясь собраться с мыслями. Он посмотрел на дверь, и сердце забилось чуть чаще. Зазвонил телефон, он вздрогнул.

– Да?

– Пап, – начала Адрион со своим обычным напором, – прошу прощения, что прерываю, но мама хочет знать, когда ты приедешь ужинать.

– Я буду поздно. Скажи, чтобы садились без меня. Я перехвачу что-нибудь на ходу. В котором часу ты вернулась вчера вечером? – спросил он, вспомнив, что слышал, как ее машина приехала перед самым рассветом.

– Рано, – пролепетала она, и он собрался было задать ей по первое число, но услышал в ее голосе несчастные нотки.

– Что случилось, моя кошечка?

– Ничего.

– Что случилось?

– Правда, ничего. День я провела великолепно, пообедала с твоим Линком Бартлеттом – мы ходили по магазинам, но этот кретин Мартин не пришел на свидание.

– Что-что?

– Да. Я прождала его, черт возьми, целый час. Мы договорились попить чаю в «Ви энд Эй», но он так и не появился. Кретин несчастный!

Данросс расплылся в улыбке:

– На некоторых людей просто нельзя положиться, верно, Адрион? Подумать только! Не прийти к тебе на свидание! Какая наглость! – произнес он, подпустив серьезности, в восторге от того, что Хэпли получит свое.

– Он просто подонок! Самый настоящий подонок!

Дверь отворилась. Вошли Кросс и Брайан Квок. Он кивнул им и жестом пригласил войти. Клаудиа закрыла за ними дверь.

– Мне нужно идти, дорогая. Эй, крошка моя, я тебя люблю! Пока! – Он положил трубку. – Добрый вечер, – приветствовал он, и его беспокойства уже как не бывало.

– Папки, пожалуйста, Иэн.

– Конечно, но сначала нужно встретиться с губернатором.

– Сначала я хочу получить эти папки. – Кросс вынул ордер, а Данросс снял трубку и набрал номер. Он ждал всего секунду. – Добрый вечер, сэр. У меня здесь суперинтендент Кросс… да, сэр. – Он протянул трубку. – Вас.

Кросс застыл с каменным лицом, потом взял ее.

– Суперинтендент Кросс, – проговорил он. Потом какое-то время слушал. – Да, сэр. Очень хорошо, сэр. – Он положил трубку на место. – Ну и что еще вы придумали?

– Ничего. Просто соблюдаю осторожность.

Кросс протянул ордер:

– Если я не получу папок, у меня есть разрешение из Лондона предъявить его вам сегодня в шесть часов после полудня, с губернатором или без него.

Данросс ответил тяжелым взглядом.

– Ну что ж, валяйте.

– Вам предъявлен ордер, Иэн Струан Данросс! Извините, но вы арестованы!

Данросс чуть выпятил челюсть:

– Хорошо. Но сначала, клянусь Господом, мы встретимся с губернатором!

Глава 24

18:20

Тайбань и Роджер Кросс шагали по усыпанной белой галькой дорожке к парадному входу во дворец губернатора. Брайан Квок остался у полицейской машины. Дверь отворилась, их вежливо приветствовал молодой адъютант в форме королевского военно-морского флота, который затем проводил гостей в изысканный вестибюль.

Его превосходительству сэру Джеффри Эллисону, кавалеру ордена «За боевые заслуги» и ордена Британской империи, было около шестидесяти. Рыжеволосый и стройный, он не любил повышать голос, но был очень строг.

– Добрый вечер, – непринужденно проговорил он, пристально глядя на пришедших из-за своего старинного стола, и жестом пригласил садиться. Адъютант закрыл дверь и оставил их. – Сдается мне, что у нас проблема, Роджер. Иэн располагает некими тайными сведениями, которыми обладает по закону и которые не хочет передавать вам, а вы желаете их получить.

– Хочу получить в законном порядке, сэр. У меня есть полномочия из Лондона в соответствии с Законом о неразглашении государственной тайны.

– Да, я знаю, Роджер. Я разговаривал с министром час назад. Он сказал – и я с ним согласен, – что мы вряд ли можем взять под арест Иэна и шуровать в Благородном Доме. Это действительно будет и не слишком пристойно, и не очень благоразумно, как бы страстно мы ни жаждали заполучить папки АМГ. Столь же непристойно и неблагоразумно было бы прибегнуть к методам рыцарей плаща и кинжала, верно?

– Если Иэн пойдет нам навстречу, ничего подобного не потребуется. Я обращал его внимание на то, что это дело напрямую затрагивает правительство ее величества. Такое впечатление, что он просто этого не понимает, сэр. Ему следует пойти нам навстречу.

– Абсолютно согласен. Министр сказал то же самое. Конечно, когда Иэн пришел сюда сегодня утром, он объяснил, по каким соображениям проявляет осторожность… Соображения его весьма основательны, если можно так выразиться! И министр согласен с этим. – Взгляд серых глаз стал пронизывающим. – Так кто конкретно в нашей полиции работает на коммунистов? Кто агент «Севрина»?

Последовало длительное молчание.

– Я не знаю, сэр.

– В таком случае будьте любезны выяснить, и очень быстро. Иэн любезно предоставил мне возможность ознакомиться с докладом АМГ, который вы перехватили. – Лицо губернатора пошло пятнами, когда он процитировал по памяти: – «Эту информацию следует тайно довести до сведения полицейского комиссара или губернатора, если вы считаете, что им можно доверять…» Боже мой! Что вообще происходит в этом мире?

– Не знаю, сэр.

– А предполагается, что вы должны знать, Роджер. Да. – Губернатор пристально посмотрел на них. – Так что же насчет законспирированного агента? Что это может быть за человек?

– Такой, как вы, я, Данросс, Хэвегилл, Армстронг. Да кто угодно, – без запинки ответил Кросс. – Но лишь с одним характерным отличием: думаю, человек этот законспирировался настолько глубоко, что почти забыл, кто он такой, какому делу служит, на кого работает. Он, видимо, представляет собой нечто особенное. Как и все агенты «Севрина». – Узколицый субъект уставился на Данросса. – Они должны быть особенными: в Эс-ай система сдержек и противовесов на самом деле очень хорошо поставлена, и в ЦРУ тоже, но мы раньше и слыхом не слыхивали о «Севрине».

– Как же вы собираетесь поймать его? – спросил Данросс.

– А как вы собираетесь поймать своего агента в «Струанз»?

– Понятия не имею. – «А что, если шпион „Севрина“ и иуда, раскрывший наши секреты Бартлетту, – одно и то же лицо?» – озабоченно задавался вопросом Данросс. – Если он в верхнем эшелоне, то это один из семи человек, о которых и помыслить такое невозможно.

– Вот вам и пожалуйста, – подхватил Кросс. – Помыслить невозможно, а один из них – шпион. Поймав одного, мы, вероятно, выбьем из него имена остальных, если он их знает. – У обоих собеседников похолодело внутри от спокойной злобы в его голосе. – Но чтобы мы поймали одного, кто-то из них должен совершить оплошность или нам необходима капля везения.

Губернатор ненадолго задумался.

– Иэн уверяет, что в предыдущих докладах нет ничего, что указывало бы на какие-либо имена или давало подсказки. Так что рассчитывать на то, что остальные доклады дадут немедленный ответ, не приходится.

– Они могут пролить свет, сэр, на другие вопросы, сэр.

– Я знаю. – Слова были произнесены негромко, но властно, приказывая: «Замолчи, сядь и жди, пока я закончу». Сэр Джеффри какое-то время хранил молчание. – Так что, похоже, мы должны просить Иэна о сотрудничестве. Повторяю, я согласен с тем, что его опасения обоснованны. – Лицо губернатора напряглось. – Филби, Берджесс и Маклин преподали нам хороший урок. Должен признаться, что всякий раз, когда звоню в Лондон, я задаю себе вопрос: а не разговаривает ли со мной еще один проклятый предатель? – Он вынул носовой платок и высморкался. – Ладно, довольно об этом. Иэн, будьте так любезны изложить Роджеру условия, на которых вы передадите нам доклады АМГ.

– Я передам их сам лично начальнику или заместителю начальника Эм-ай-6 или Эм-ай-5 при условии, что у меня будет данная его превосходительством письменная гарантия, что человек, которому я передаю бумаги, является тем, за кого себя выдает.

– Министр согласен с этим, сэр?

– Если согласны вы, Роджер. – Это опять было сказано вежливо, но заключало в себе внятный подтекст: «Лучше соглашайся, Роджер».

– Очень хорошо, сэр. Мистер Синдерс согласен с этим планом?

– Он прилетит в пятницу, если на то будет воля «Бритиш оверсиз эруэйз корпорейшн».

– Да, сэр. – Роджер Кросс бросил взгляд на Данросса. – До этого времени пусть лучше папки будут у меня. Вы можете передать мне запечатанный па…

Данросс отрицательно покачал головой:

– До того как я передам их, они будут в надежном месте.

Кросс поджал тонкие губы:

– Нет. То, что известно нам, могут разнюхать другие. У других не такие чистые руки. Мы должны знать, где папки: нам лучше поставить там круглосуточную охрану.

– Это справедливо, а, Иэн? – кивнул сэр Джеффри.

Данросс подумал.

– Хорошо. Они в хранилище банка «Виктория». – Шея Кросса порозовела, когда Данросс вынул ключ и положил его на стол. Цифры были тщательно стерты. – Там около тысячи сохранных ячеек. Номер знаю я один. Этот ключ единственный. Возьмите его, сэр Джеффри. Тогда… ну, это лучшее, что я могу сделать, чтобы подстраховаться.

– Роджер?

– Да, сэр. Если вы не против.

– Там они, конечно, в безопасности. Невозможно же взломать все ячейки. Прекрасно, тогда все решено. Иэн, ордер отменяется. Вы действительно обещаете передать их Синдерсу, как только он приедет, Иэн? – Взгляд снова стал пронизывающим. – Мне на самом деле пришлось потратить на все это немало сил.

– Да, сэр.

– Прекрасно. Тогда все решено. О бедняге Джоне Чэне еще ничего, Роджер?

– Нет, сэр, используем все возможности.

– Ужасная вещь. Иэн, что происходит вокруг «Хо-Пак»? У них на самом деле неприятности?

– Да, сэр.

– Они обанкротятся?

– Не знаю. Говорят, похоже на то.

– Проклятье! Мне это совсем не нравится. Очень плохо для нашего имиджа. А сделка с «Пар-Кон»?

– Вроде бы неплохо. Надеюсь, на следующей неделе у меня будут для вас хорошие новости, сэр.

– Чудесно. Нам пригодятся здесь крупные американские фирмы. – Он улыбнулся. – Насколько я понимаю, эта девица выглядит сногсшибательно! Кстати, завтра из Пекина приезжает парламентская торговая делегация. Я развлекаю их в четверг: вы придете, конечно.

– Да, сэр. Ужин будет для мужской компании?

– Да, хорошая идея.

– Я приглашу их в субботу на скачки. Если народу окажется слишком много, часть может разместиться в ложе банка, сэр.

– Прекрасно. Благодарю вас, Иэн. Роджер, не могли бы вы уделить мне минутку?

Данросс поднялся, попрощался со всеми за руку и вышел. Хоть он и приехал на полицейской машине с Кроссом, его ждал собственный «роллс-ройс». По дороге Данросса перехватил Брайан Квок.

– Какова официальная информация, Иэн?

– Меня попросили, чтобы об этом тебе доложил твой босс.

– Что ж, справедливо. Он надолго там?

– Не знаю. Все в порядке, Брайан. Нет нужды беспокоиться. Думаю, я сделал правильный выбор.

– Надеюсь. Извини – проклятая работа.

– Да. – Данросс опустился на заднее сиденье «силвер клауд». – «Голден ферриз», – бодро сказал он.

* * *

Сэр Джеффри наливал превосходный шерри в две изысканные фарфоровые чашечки с тонкими, как яичная скорлупа, стенками.

– Эта история с АМГ просто пугает, Роджер. Боюсь, я до сих пор не привык к предательству, измене и другим грязным делам, на которые может пойти противник. Даже после всех этих лет. – Сэр Джеффри всегда подвизался на дипломатическом поприще, за исключением военных лет, когда он служил офицером генерального штаба британской армии. Он владел русским языком, северным диалектом китайского, французским и итальянским. – Ужасно.

– Да, сэр. – Кросс наблюдал за ним. – Вы уверены, что можете доверять Иэну?

– В пятницу вам не нужно будет добро от Лондона, чтобы действовать дальше. У вас есть правительственное предписание. В пятницу папки будут у нас.

– Да, сэр. – Кросс осторожно взял фарфоровую чашечку: смущала ее хрупкость. – Благодарю вас, сэр.

– Предлагаю отрядить двух людей на постоянное дежурство в хранилище банка: одного из Эс-ай, одного из уголовного розыска, на всякий случай, и приставить охранника в штатском к тайбаню – негласно, конечно.

– Я распоряжусь насчет банка еще до того, как уйду. За ним я уже установил общее наблюдение.

– Вы уже его установили?

– За ним? Да, сэр. Я исходил из того, что он попытается использовать данную ситуацию в собственных целях. Иэн – очень коварный тип. В конце концов, тайбань Благородного Дома не может быть дураком.

– Нет, не может. Ваше здоровье! – Они осторожно чокнулись. Фарфор издал прелестный звон. – Этот тайбань – лучший из тех, с кем я имел дело.

– Упоминал ли Иэн, что недавно перечитывал содержимое папок, сэр? Прошлой ночью, например?

Сэр Джеффри нахмурился, восстанавливая в памяти утренний разговор.

– Не думаю. Минуточку, он сказал… Если точно, он сказал: «Прочитав первый раз эти доклады, я подумал, что некоторые соображения АМГ притянуты за уши. Но теперь, когда он мертв, я изменил свое мнение…» Это может говорить о том, что недавно он их перечитывал. А что?

Кросс рассматривал тонкую, как бумага, фарфоровую чашечку на свет.

– Мне часто приходилось слышать, что у него превосходная память. Если до папок в хранилище не добраться… Не возникнет ли у КГБ искушения похитить его?

– Господи, вы же не считаете их такими дураками, верно? Похитить тайбаня?

– Все зависит от того, какое значение они придают докладам, сэр, – бесстрастно продолжал Кросс. – Может, нашим людям, приставленным к тайбаню, не стоит особенно таиться? Это отпугнет русских, если они все же решатся на похищение. Может быть, вы скажете ему об этом, сэр?

– Конечно. – Сэр Джеффри сделал отметку в записной книжке. – Хорошая идея. Проклятая работа. Могли ли Вервольфы… Нет ли связи между контрабандным оружием и похищением Джона Чэня?

– Не знаю, сэр. Пока. Я поставил на это дело Армстронга и Брайана Квока. Если связь есть, они это выяснят. – Он любовался тем, как лучи заходящего солнца, пронизывая бледный, синеватый, как порох, прозрачный фарфор, усиливают золотистый блеск сухого шерри «ла ина». – Какая интересная игра света…

– Да. Это «Тан Ин» – они названы так в честь управляющего императорской фарфоровой мастерской в тысяча семьсот тридцать шестом году. Правление императора Цянь-луна. – Сэр Джеффри поднял глаза на Кросса. – Глубоко законспирированные шпионы у меня в полиции, в администрации, в казначействе, на военно-морской базе, в банке «Виктория», в телефонной компании и даже в Благородном Доме. Они могут парализовать нас и нанести невыразимый вред нашим отношениям с КНР.

– Да, сэр. – Кросс разглядывал чашечку. – Просто невероятно, какая тонюсенькая. Никогда раньше такой не видел.

– Вы коллекционер?

– Нет, сэр. Боюсь, что я ничего в них не смыслю.

– Это мои любимые, Роджер, большая редкость. Их называют то тай – «без тела». Они настолько тонки, что кажется, будто наружный и внутренний слои глазури соприкасаются.

– Даже страшно держать в руках.

– О, они вполне прочные. Нежные, конечно, но прочные. Кто может быть «Артуром»?

Кросс вздохнул:

– Из перехваченного доклада ничего не ясно. Ничего. Я прочел его раз пятьдесят. Что-то должно быть в остальных, что бы ни считал Данросс.

– Возможно.

Создавалось впечатление, что тонкая чашечка заворожила Кросса.

– Фарфор – это ведь глина, да?

– Да. Но этот тип фарфора получают, смешивая два вида глины, Роджер: каолин – по названию холмистой местности Цзиндечжэнь, где ее нашли, – и бай дунь цзы,[140] так называемые маленькие белые кирпичики. Китайцы говорят, что это плоть и кровь фарфора.

Сэр Джеффри подошел к резному столику с кожаной столешницей, служившему баром, и принес графин высотой около восьми дюймов. Почти прозрачный, он просвечивал в лучах солнца.

– Замечателен также синий фарфор. Когда он высыхает, на него с помощью бамбуковой палочки напыляют кобальт в порошке. По сути дела, этот цвет составляют тысячи отдельных мельчайших частичек синего цвета. Затем его покрывают глазурью и обжигают при температуре около тысячи трехсот градусов.[141]

Он поставил графин назад в бар, любуясь работой мастера.

– Замечательно.

– Существовал императорский эдикт, запрещавший вывоз фарфора. Нам, гуйлао, разрешалось приобретать только вещи, сделанные из хуа ши, скользкого камня, или дунь ни, грязевых кирпичиков. – Он снова взглянул на чашечку с видом знатока. – Гений, изготовивший это, вероятно, зарабатывал сто долларов в год.

– Должно быть, ему переплачивали, – сказал Кросс, и они улыбнулись друг другу.

– Видимо, так.

– Я найду «Артура», сэр, и остальных. Можете быть уверены.

– Боюсь, у меня нет другого выхода, Роджер. Мы с министром согласны в этом. Ему придется поставить в известность премьер-министра и руководство Генштаба.

– И тогда эта информация неизбежно попадет в самые разные руки и на языки, и противник неизбежно узнает, что мы можем напасть на его след.

– Да. Так что нам нужно работать быстро. Я выторговал вам четырехдневную отсрочку, Роджер. В течение этого времени министр не будет ничего передавать наверх.

– Выторговали, сэр?

– Образно выражаясь. В жизни постоянно приходится получать долговые расписки и давать их – даже в дипкорпусе.

– Да, сэр. Благодарю вас.

– Ничего о Бартлетте и мисс Кейси?

– Нет, сэр. Роузмонт и Лэнган запросили более точное досье. Похоже, есть некая связь между Бартлеттом и Банастасио: мы еще не уверены, в чем она заключается. И он, и мисс Чолок в прошлом месяце были в Москве.

– А! – Сэр Джеффри снова наполнил чашечки. – Что вы предприняли насчет этого бедолаги Воранского?

– Я отослал труп обратно на судно, сэр. – Кросс вкратце рассказал о своей встрече с Роузмонтом и Лэнганом и о фотографиях.

– Какая удача! Наши заокеанские друзья становятся все умнее и умнее, – прокомментировал губернатор. – Вам лучше бы найти этих убийц до того, как это сделает КГБ или ЦРУ, а?

– Мои люди стерегут подступы к дому. Как только убийцы появятся, их схватят. Мы, конечно, изолируем их от внешнего мира. Я увеличил количество наших агентов, приставленных к «Иванову». Больше никто не проскользнет через сеть, обещаю. Никто.

– Хорошо. По словам комиссара полиции, он приказал уголовному розыску тоже держать ухо востро. – Сэр Джеффри задумался. – Я пошлю записку секретарю насчет вашего отказа подчиниться директиве один-четыре «а». Американский офицер связи в Лондоне, конечно же, будет очень расстроен, но как вы могли подчиниться, в таких-то обстоятельствах?

– Если позволите, сэр, может, попросить его не упоминать о том, что папок у нас еще нет. Эта информация тоже может попасть не в те руки. Чем позже все выйдет наружу, тем лучше.

– Да, согласен. – Губернатор отпил шерри из своей чашечки. – Мудрая вещь невмешательство, верно?

– Да, сэр.

Сэр Джеффри посмотрел на часы:

– Я позвоню ему через несколько минут, поймаю перед ланчем. Хорошо. Но есть одна проблема, которую я не могу отставить в сторону. Это «Иванов». Сегодня я услышал от нашего неофициального посредника, что Пекин с большой обеспокоенностью относится к присутствию этого судна.

Неофициальным представителем КНР в Гонконге выступал на тот момент назначенец из коммунистической иерархии, один из заместителей председателя Банка Китая, центрального китайского банка, через который проходила вся иностранная валюта и все миллиарды американских долларов, заработанных на поставках потребительских товаров и почти всего продовольствия и воды для Гонконга. Соединенное королевство всегда считало Гонконг своей территорией, колонией британской короны. За всю историю Гонконга начиная с 1841 года Великобритания никогда не допускала присутствия в колонии какого-либо официального представителя Китая. Никогда.

– Он мне просто всю душу вытряс с этим «Ивановым», – продолжал сэр Джеффри. – Хотел засвидетельствовать крайнее неудовольствие Пекина присутствием здесь советского шпионского судна. Он даже предположил, что я сочту благоразумным выдворить этот корабль… В конце концов, сказал он, мы слышали, что один из шпионов КГБ, выдававший себя за моряка, был убит на вашей территории. Я поблагодарил его за проявленный интерес и пообещал, что доложу об этом своему начальству – в должное время. – Сэр Джеффри отхлебнул шерри. – Любопытно, его, похоже, ничуть не раздражало присутствие здесь ядерного авианосца.

– Странно! – тоже удивился Кросс.

– Не указывает ли это на еще один сдвиг в политике, отчетливое и значительное изменение внешнего курса, желание жить в мире со Штатами? Не могу поверить. Все говорит о патологической ненависти Китая к США.

Губернатор вздохнул и снова наполнил чашечки.

– Если о существовании «Севрина» станет известно, если просочится, что под нас здесь сделан такой подкоп… Боже Всемогущий, они просто забьются в истерике, и будет от чего!

– Мы найдем предателей, сэр, не беспокойтесь. Мы найдем их!

– Найдем ли? Хотел бы я знать.

Сэр Джеффри сел у окна и засмотрелся на окруженный высокой белой стеной английский сад, ухоженные лужайки, кусты, цветочные клумбы, прекрасный закат. В дальнем конце сада среди клумб бродила его жена и срезала цветы, а за ней следовал мрачный садовник-китаец, на лице которого было написано неодобрение. Какое-то время сэр Джеффри наблюдал за супругой. Они были женаты уже тридцать лет, трое их детей успели обзавестись своими семьями, и они жили в мире и согласии.

– Всегда эти предатели, – грустно проговорил он. – Советы – большие мастера их использовать. Мерзавцам из «Севрина» так легко подстрекать, подмешать то тут, то там немного яду. Так просто посеять тревогу в Китае, в бедном Китае, который и без того ненавидит иностранцев! Ох, как просто раскачать нашу лодку! Но что хуже всего: кто шпион у нас? Шпион в полиции? Чтобы иметь доступ к важной информации, он должен быть, по крайней мере, старшим инспектором.

– Понятия не имею. Если бы я знал, то он давно бы уже был нейтрализован.

– Что вы собираетесь предпринять в отношении генерала Жэня и его тайных агентов-националистов?

– Я не намерен их трогать: они уже много месяцев на крючке. Гораздо лучше оставить известных тебе агентов там, где они есть, нежели потом разыскивать новых, которых пришлют им на смену.

– Согласен, их, конечно, всех заменят. Их и наших. Грустно, как это грустно! Мы этим занимаемся, и они этим занимаются. Так грустно и так глупо: наш мир – райское место… Мог бы быть райским местом.

В окне эркера загудела пчела. Сэр Джеффри отвел в сторону занавеси, и она вылетела в сад.

– Министр просил меня позаботиться о безопасности наших парламентариев, приехавших с визитом, принять оптимальные и продуманные меры. И сделать это надо абсолютно незаметно. Я имею в виду нашу торговую делегацию, которая возвращается завтра из Китая.

– Хорошо, сэр. Я понял.

– Похоже, один или двое из них могут в будущем стать членами кабинета министров, если лейбористская партия придет к власти. Неплохо бы произвести на них благоприятное впечатление.

– Вы считаете, что в следующий раз у них будет шанс? У лейбористов?

– Такого рода вопросы я оставляю без комментариев, Роджер. – В невыразительном голосе губернатора звучал укор. – Я не имею отношения к партийной политике. Я представляю здесь ее величество королеву. Но мне лично действительно хотелось бы, чтобы некоторые из этих экстремистов ушли на покой и оставили бы в покое наше государственное устройство. Очевидно ведь, что социалистическая философия левого крыла по большей части чужда английскому образу жизни. – Голос сэра Джеффри зазвучал жестче. – И слепому ясно, что некоторые из них оказывают помощь противнику, по доброй воле или позволяя водить себя за нос. Раз уж мы коснулись этого предмета, есть ли среди наших гостей люди неблагонадежные?

– Смотря что вы имеете в виду, сэр. Двое – тред-юнионисты левого крыла, «заднескамеечники»[142] и пламенные ораторы – Робин Грей и Локин Дональд Мак-Лин. Мак-Лин открыто бравирует своими связями с Британской компартией. Он стоит одним из первых в нашем списке неблагонадежных элементов. Остальные социалисты – умеренные. Консерваторы тоже умеренные – средний класс, все прошли службу в армии. Один придерживается проимперских взглядов – представитель либеральной партии, Хью Гутри.

– А пламенные ораторы? Они служили?

– Мак-Лин был шахтером. По крайней мере, на шахте работал его отец. Свою коммунистическую карьеру он сделал как руководитель профсоюзной ячейки на угольных копях Шотландии. Робин Грей – армеец, пехотный капитан.

Сэр Джеффри поднял на него глаза:

– Трудно представить армейского капитана, даже отставного, в роли пламенного оратора и тред-юниониста, верно?

– Да, сэр. – Кросс с удовольствием отпил шерри, испытывая еще большее удовольствие от того, что знал. – И то также, что он может быть родственником тайбаня.

– Что?!

– Пенелопа Данросс приходится сестрой Робину Грею.

– Господи боже мой! – уставился на него изумленный сэр Джеффри. – Вы уверены?

– Да, сэр.

– Но почему, почему Иэн не говорил об этом прежде?

– Не знаю, сэр. Может, стыдится этого родства. Мистер Грей, несомненно, полная противоположность миссис Данросс.

– Но… Господи Иисусе, вы уверены?

– Да, сэр. На самом деле эту связь обнаружил Брайан Квок. Совершенно случайно. Для получения визы в КНР членам парламента нужно было представить обычную информацию о себе: дата рождения, род занятий, ближайшие родственники и так далее. Брайан производил обычную проверку, чтобы убедиться, что с визами все в порядке и никаких проблем на границе не будет. Он случайно обратил внимание, что в графе «Ближайшие родственники» мистер Грей указал: «Сестра Пенелопа Грей, Эвисъярд-Касл, Эршир». Брайан вспомнил, что это адрес шотландского поместья Данроссов. – Кросс вынул серебряную сигаретницу. – Вы не будете возражать, если я закурю, сэр?

– Нет, пожалуйста.

– Благодарю вас. Это было около месяца тому назад. Я посчитал информацию достаточно важной и предложил Брайану проверить ее. Потребовалось сравнительно немного времени, чтобы установить, что миссис Данросс действительно сестра Робина Грея, его ближайшая родственница. Насколько нам известно, миссис Данросс рассорилась с братом сразу после войны. Капитан Грей был в плену в Чанги: его схватили в Сингапуре в сорок втором году. Домой он вернулся в конце сорок пятого. Кстати, их родители погибли во время налета на Лондон в сорок третьем. В то время она уже была замужем за Данроссом: они поженились в сорок третьем году, сэр, почти сразу после того, как его сбили, – она служила в женском вспомогательном корпусе ВВС. Мы знаем, что брат и сестра встречались, когда Грея освободили. Насколько можно судить теперь, больше встреч не было. Это, конечно, совсем не наше дело, но ссора, должно быть…

Кросс осекся, потому что в дверь тихо постучали, и сэр Джеффри раздраженно откликнулся:

– Да?

Дверь отворилась.

– Прошу прощения, сэр, – вежливо проговорил адъютант. – Леди Эллисон просила передать: только что дали воду.

– О, чудесно! Благодарю вас. – Дверь закрылась. Кросс тут же поднялся, но губернатор жестом попросил его снова сесть. – Нет, пожалуйста, закончите, Роджер. Несколько минут ничего не изменят, хотя, должен признаться, мне просто не терпится. Не хотите принять душ перед уходом?

– Благодарю вас, сэр, но у нас в Главном управлении полиции собственные цистерны для воды.

– О да. Я забыл. Продолжайте. Вы говорили про ссору?

– Эта ссора, должно быть, оказалась довольно серьезной, потому что, похоже, стала последней. Близкий друг Грея сказал одному из наших людей несколько дней тому назад, что, насколько ему известно, у Робина Грея нет никаких родственников. Должно быть, они на самом деле ненавидят друг друга.

Сэр Джеффри смотрел на свою чашечку, но не видел ее. Он вдруг вспомнил собственное ужасное детство. Как он ненавидел отца… Ненавидел настолько, что в течение тридцати лет ни разу не позвонил и не написал ему, а когда в прошлом году отец умирал, даже не дал себе труда поехать и помириться с человеком, который подарил ему жизнь.

– Люди ведут себя ужасно друг с другом, – печально пробормотал он. – Я знаю. Да. Семейные ссоры возникают так легко. А потом, когда уже слишком поздно, жалеешь об этом. Да, действительно жалеешь об этом. Люди ведут себя ужасно друг с другом…

Кросс наблюдал за ним, не торопя, давая выговориться, предоставляя возможность открыться, предусмотрительно стараясь не делать никаких движений, чтобы не отвлечь его, выведать секреты этого человека, его семейные тайны. Как и Алан Медфорд Грант, Кросс коллекционировал секреты. «Черт бы побрал этого ублюдка и его треклятые папки! Черт бы побрал Данросса и его коварство! Господи, ну как мне получить папки до Синдерса?»

Сэр Джеффри сидел, уставившись в пространство, пока его не спугнуло восхитительное бульканье воды, бегущей по трубам в толще стен. Он пришел в себя и увидел, что Кросс пристально наблюдает за ним.

– Хм, мысли вслух! Скверная привычка для губернатора, а?

Кросс улыбнулся и не попал в ловушку.

– Что вы сказали, сэр?

– Ну, как вы говорите, это действительно не наше дело.

Губернатор решительно допил шерри, и Кросс понял, что свободен.

Он поднялся:

– Благодарю вас, сэр.

Оставшись один, губернатор вздохнул. Подумал немного, набрал специальный номер и назвал оператору личный номер министра в Лондоне.

– Это Джеффри Эллисон. Прошу прощения, он у себя?

– Привет, Джеффри!

– Приветствую, сэр. Я только что виделся с Роджером. Он уверяет, что и потайное место, и Данросс будут под надежной охраной. Мистер Синдерс в пути?

– Будет на месте в пятницу. Полагаю, тот злосчастный случай с моряком не возымел никаких последствий?

– Нет, сэр. Похоже, все под контролем.

– Премьер-министр очень озабочен.

– Да, сэр. – Затем губернатор добавил: – Насчет один-четыре «а»… Может, нам не следует пока что-либо говорить нашим друзьям?

– Они уже со мной связывались. Были весьма огорчены и раздражены. Как и наши ребята. Хорошо, Джеффри. К счастью, выходные на этой неделе длинные, так что я проинформирую их в понедельник и тогда же набросаю выговор.

– Благодарю вас, сэр.

– Джеффри, этот американский сенатор, который сейчас у вас. Думаю, его нужно бы направлять.

Губернатор нахмурился. «Направлять» было у них кодовым словом, означавшим «очень тщательно следить». Сенатор Уилф Тиллман, возможный кандидат в президенты, находился с визитом в Гонконге по пути в Сайгон, куда он собрался с широко освещаемой в прессе миссией – установить фактическое положение дел.

– Я займусь этим сразу же, как мы закончим разговор. Что-нибудь еще, сэр? – Он уже испытывал непреодолимое желание залезть под душ.

– Нет, лишь пришлите мне частную записку по программе этого сенатора. – «Программа» была еще одним кодовым словом, которое предполагало предоставление министерству по делам колоний подробной информации. – Когда выберете время.

– Она будет у вас на столе в пятницу.

– Благодарю вас, Джеффри. Поболтаем завтра в обычное время. – Линия умолкла.

Губернатор задумчиво положил трубку. Их беседу шифруют, а потом дешифруют на том и другом конце провода. И тем не менее они прибегали к предосторожностям, зная, что противник располагает самой современной и мудреной подслушивающей аппаратурой в мире. Если предстояла действительно секретная беседа или встреча, губернатор отправлялся в находящееся под постоянной охраной и похожее на камеру бетонированное помещение в подвале, которое каждую неделю подвергали тщательной проверке сотрудники службы безопасности на предмет обнаружения электронных «жучков».

«Как это раздражает, черт возьми, – думал сэр Джеффри. – Какая досада все эти игры рыцарей плаща и кинжала! Роджер? Даже подумать трудно, хотя ведь был же Филби».

Глава 25

18:20

Капитан Григорий Суслев весело помахал рукой полицейским у ворот дока в Коулуне. В пятидесяти ярдах за ним следовали два копа в штатском. Одетый в хорошо пошитый гражданский костюм, он постоял немного у обочины, наблюдая за движением, потом остановил проезжавшее такси. Такси отъехало, а за ним резко тронулся небольшой серый «ягуар» с сержантом Ли и еще одним человеком из уголовного розыска в штатском за рулем.

Такси двигалось по Чатэм-роуд вдоль железной дороги на юг среди обычного оживленного транспортного потока. Потом свернуло на запад по Солсбери-роуд на южной оконечности Коулуна и миновало железнодорожный вокзал около терминала «Голден ферриз». Там машина остановилась. Суслев расплатился и взбежал по ступенькам отеля «Виктория энд Альберт». Сержант Ли последовал за ним, а другой полицейский припарковал «ягуар».

Легкой походкой Суслев шагал по огромному, заполненному людьми холлу с высокими потолками, прелестными, изысканно украшенными, со старомодными электрическими вентиляторами, потом остановился и стал искать среди множества столиков свободный. В зале слышались оживленные разговоры, побрякивали кусочки льда в бокалах с коктейлями. В основном европейцы. Несколько китайских пар. Побродив среди толпы, Суслев нашел столик, громко заказал двойную порцию водки, сел и стал читать газету. Рядом остановилась девушка.

– Привет, – сказала она.

– Джинни, дорогая! – Он расплылся в улыбке и прижал ее к себе, оторвав от пола, чем вызвал неодобрение всех присутствующих женщин и тайную зависть мужчин. – Давненько не виделись, голубчик.

– Айийя. – Она тряхнула головой, так что ее короткие волосы разлетелись во все стороны, и села, ощущая на себе пристальные взгляды, наслаждаясь ими и ненавидя. – Ты поздно. Зачем ты заставлять меня ждать? Леди не нравится ждать в «Виктория» одна, хейя?

– Ты права, голубчик! – Суслев вынул тонкий пакет и подал ей, снова широко улыбнувшись. – Вот, прямо из Владивостока!

– О! Как благодарить тебя?

Джинни Фу было двадцать восемь, по вечерам она обычно работала в баре «Хэппи дринкерз» – «Счастливые выпивохи» – в одном из переулков Монкока, около полумили к северу отсюда. Иногда отправлялась в дансинг «Гуд лак». Днем в основном подменяла подружек за прилавком небольших магазинчиков в больших торговых центрах, когда те удалялись с клиентом. Белые зубы, блестящие черные глаза, блестящие черные волосы и золотистая кожа, яркий чунсам с высоким разрезом, открывающим длинные ноги в туго натянутых чулках. Она восторженно разглядывала подарок.

– О, спасибо, Грегор, спасибо большое!

Она положила пакет в свою большую сумочку и ухмыльнулась, глядя на него. Потом ее взгляд упал на официанта, принесшего водку для Суслева. Всем своим видом наглый малый выражал презрение, которым его соотечественники награждают молодых китаянок, якшающихся с гуйлао. Они, конечно же, третьеразрядные шлюхи. Кто еще будет сидеть с гуйлао в публичном месте, тем более в холле «Вик»? Поставив напиток, официант с привычной бесцеремонностью уставился на нее.

– Цзю ни ло мо на всех твоих провонявших помоями для свиней предков, – прошипела она на грязном кантонском. – Мой муж – 489 в полиции. Одно мое слово – и через час после того, как ты закончишь работу сегодня вечером, он раздавит эти твои ничтожные арахисовые орешки, которые ты называешь яйцами!

Официант побледнел.

– Что?

– Горячего чаю! Горячего чаю, ети его, принеси! А если плюнешь в него, я скажу мужу, чтобы завязал узел на соломинке, которую ты именуешь своим «стеблем»!

Официанта как ветром сдуло.

– Что ты ему сказала? – спросил Суслев, который знал лишь несколько слов на кантонском, хотя по-английски говорил очень хорошо.

Джинни Фу мило улыбнулась:

– Я лишь попросила его принести чаю.

Она знала: официант теперь плюнет в чай просто автоматически или, скорее всего, для безопасности попросит сделать это своего приятеля. Так что чай она пить не будет и таким образом унизит его еще больше. «Грязная собачья кость!»

– Следующий раз не нравится встречать здесь. Много неприятный людей, – величественно произнесла она, оглядевшись. Потом сморщила нос, раздосадованная группой англичанок среднего возраста, которые таращились на нее. – Слишком много вонючий тело, – громко добавила она, снова тряхнув волосами, и ухмыльнулась про себя, увидев, как они, залившись краской, отвернулись. – Этот подарок, Греги. Благодарю столько очень!

– Не за что, – ответил Суслев. Он знал, что Джинни не откроет пакет сразу же – или в его присутствии, – следуя мудрому китайскому обычаю. Ведь если подарок ей не понравится и она, не стерпев разочарования, выругается вслух: мол, подарок не того размера или не того цвета, подаривший – скупердяй, у него нет вкуса, то он потеряет лицо и она тоже. – Очень разумно!

– Што?

– Ничего.

– Хорошо выглядишь.

– Ты тоже.

Прошло три месяца со времени его прошлого визита, и хотя во Владивостоке у него имелась любовница-евразийка (мать у нее была русская, а отец – китаец), Джинни Фу ему нравилась.

– Греги, – начала она, а потом понизила голос, игриво улыбаясь: – Допивай. Мы начинать праздник! У меня есть водка… у меня есть кое-что еще!

– Это у тебя есть, голубчик! – улыбнулся он в ответ.

– Сколько у тебя дней?

– По крайней мере три, но…

– О! – Она пыталась скрыть разочарование.

– …мне нужно иногда возвращаться на судно. У нас есть сегодняшний вечер, почти весь, и завтра, и вся завтрашняя ночь. И звезды будут сиять!

– Три месяца – долгое время, Греги.

– Я скоро вернусь.

– Да. – Джинни Фу прогнала разочарование и снова стала прагматичной. – Допивай, и мы начинать! – Она заметила спешившего официанта и, когда он поставил перед ней чай, впилась в него глазами. – Ха! Ясно, что холодный и спитой! – с отвращением сказала она. – За кого ты меня принимаешь? За грязный кусок падали для заморского дьявола? Нет, я цивилизованный человек из Четырех Провинций, и мой богатый отец, проиграв все деньги, продал меня в наложницы, и я стала Женой Номер Два этого начальника полиции заморских дьяволов! Так что иди и помочись в свою шляпу! – Она встала.

Официант отступил на шаг.

– Что случилось? – спросил Суслев.

– Не плати за чай, Греги. Не горячий! – величественно произнесла она. – Не давай чаевых!

Суслев тем не менее расплатился, взял ее под руку, и они вышли, и множество глаз смотрело им вслед. Она высоко держала голову, но в душе ненавидела то, как на нее смотрели все китайцы, даже юный, накрахмаленный коридорный, открывавший дверь, – так похожий на ее самого младшего брата, которому ей приходилось давать деньги на жизнь и учебу.

По ступенькам поднимался Данросс. С изумленным блеском в глазах он подождал, пока парочка пройдет. Улыбающийся во весь рот коридорный отвесил ему поклон. Он пробрался через толпу к местному телефону. Многие тут же заметили его и провожали взглядами. Обойдя группу туристов, увешанных фотоаппаратами, он увидел за угловым столиком Жака де Вилля и его жену Сюзанну. Оба сидели с напряженными лицами, уставившись в свои рюмки. Данросс тряхнул головой: опять двадцать пять! Бедный старина Жак снова попался, и жена, уличив его в неверности, сыплет соль на старую рану. Джосс! Он, как наяву, услышал смех старого Чэнь-чэня. «Жизнь мужчины – страдание, юный Иэн! Да, это война вечного инь с нашим, о, таким уязвимым ян…»

В другой день Данросс сделал бы вид, что не заметил чету де Вилль, чтобы не вторгаться в их личную жизнь, а сегодня, повинуясь какому-то инстинкту, поступил иначе.

– Привет, Жак, Сюзанна. Как дела?

– О привет, привет, тайбань. – Жак де Вилль вежливо встал. – Не присядешь к нам?

– Нет, спасибо, не могу. – И тут он заметил, что лицо друга выражает нешуточное страдание, и вспомнил об автомобильной аварии во Франции. «Дочь Жака, Аврил, и ее муж!» – Что случилось? Выкладывай! – Данросс проговорил это требовательно, ожидая немедленного ответа.

Жак ответил не сразу:

– Тут вот какое дело, тайбань: я получил известия от Аврил. Она позвонила из Канн, как раз когда я уезжал из офиса. Она… она сказала: «Папа… папа, Борж умер… Ты слышишь меня? Я два дня пыталась дозвониться до тебя… Столкновение было лобовое, и тот, тот человек был… Мой Борж умер… Ты слышишь меня?..» – Жак произнес все это ровным голосом. – Потом разговор прервался. Мы знаем, что она в больнице в Каннах. Я подумал, что Сюзанне лучше лететь сразу. Ее… ее рейс задерживается, так что… так что мы просто ждем здесь. Они пытаются дозвониться в Канны, но я не очень-то на это надеюсь.

– Господи, примите мои искренние соболезнования, – пробормотал Данросс, стараясь преодолеть приступ боли, охватившей его, когда на месте Аврил он представил себе Адрион. Аврил всего двадцать, а Борж Эскари был прекрасным молодым человеком. Они всего полтора года как поженились, и это был их первый отпуск после рождения сына. – Когда рейс?

– Теперь в восемь.

– Сюзанна, может, нам посмотреть за ребенком? Жак, лети этим же рейсом! Я обо всем позабочусь.

– Нет. Спасибо, не надо. Пусть лучше летит Сюзанна. Она привезет Аврил домой.

– Да, – подтвердила Сюзанна, и Данросс заметил, что она словно обмякла. – У нас есть ама, и не одна… Лучше я сама, тайбань. Merci, но нет, так будет лучше всего. – У нее по щекам потекли слезы. – Ведь это несправедливо, верно? Борж был такой милый мальчик!

– Да, Сюзанна. Я скажу Пенн, чтобы заглядывала каждый день. Мы присмотрим за ребенком и за Жаком тоже. – Данросс взвесил состояние обоих. Он был уверен, что Жак может контролировать себя. «Хорошо», – подумал он. Потом заговорил, и это прозвучало как приказ: – Жак, когда Сюзанна благополучно сядет в самолет, отправляйся в офис. Пошли телекс нашему человеку в Марселе. Распорядись, чтобы он заказал люкс в «Капитоле», встретил ее на машине и передал десять тысяч долларов во франках. Скажи от моего имени, что он поступает в ее распоряжение на все время, пока она там. Завтра он должен позвонить мне и дать полный отчет об Аврил, аварии, о том, кто был за рулем и кто вел другую машину.

– Есть, тайбань.

– Ты уверен, что чувствуешь себя хорошо?

Жак выдавил из себя улыбку:

– Oui. Merci, mon ami.[143]

– Rien.[144] Прошу прощения, Сюзанна, звони – с переводом оплаты на меня. Скажешь, не можем ли мы еще что-то сделать.

И он пошел дальше.

«Наш человек в Марселе – добрый малый. Он обо всем позаботится. А у Жака железная воля. Я ничего не забыл? Нет, думаю, что нет. С этим пока покончено.

Господи, оборони Адрион, и Гленну, и Дункана, и Пенн. И Кэти, и всех остальных. И меня – пока Благородный Дом не станет несокрушимым».

Данросс глянул на часы: ровно 18:30. Он взял трубку местного телефона:

– Мистера Бартлетта, пожалуйста.

Через мгновение донесся голос Кейси:

– Алло?

– А, привет, Сирануш! Передайте, пожалуйста, что я в холле.

– О, привет, конечно! А вы не хотите подняться? Мы…

– А может, вы спуститесь? Я подумал, если вы не очень заняты, я взял бы вас с собой на следующую встречу: вам это может быть интересно. А потом можно вместе перекусить, если у вас нет других договоренностей.

– Я с удовольствием. Позвольте, я выясню.

Он слышал, как она повторяет сказанное им, и задумался о своем пари с Клаудиа.

«Не может быть, чтобы, живя так близко, эти двое не были любовниками. Это просто противоестественно!»

– Мы сейчас спустимся, тайбань! – По голосу он почувствовал, что она улыбается, и повесил трубку.

Рядом, ожидая высокой чести усадить самого Тайбаня, топтался старший метрдотель Полуденный Пок, которого вызвали, едва стало известно, что Данросса видели у главного входа. Седовласый и величественный, Полуденный Пок управлял своей сменой при помощи бамбуковой плетки.

– Ах, Досточтимый Господин, как приятно, – сказал старик по-кантонски, отвесив почтительный поклон. – Ели ли вы рис сегодня? – Это было традиционное китайское приветствие, что-то вроде «добрый день», «добрый вечер» или «здравствуйте».

– Да, благодарю вас, Старший Брат. – Данросс знал Полуденного Пока чуть ли не всю жизнь. Сколько он себя помнил, Полуденный Пок всегда был главным метрдотелем смены, обслуживающей холл с полудня до шести. И когда юного Данросса, надувшегося после порки или подзатыльников, посылали сюда с какой-нибудь оказией, не раз случалось, что старик усаживал страдальца за столик в углу, подсовывал пирожное, добродушно гладил по голове и никогда не приносил счет. – Вид у вас процветающий!

– Благодарю вас, тайбань. О, вы, похоже, тоже в добром здравии! Но у вас всего один сын! Как вы считаете, не пора ли вашей уважаемой Главной Жене найти вам вторую жену?

Оба улыбнулись.

– Прошу следовать за мной.

Старик с важным видом повел его к лучшему столику, который как по мановению волшебной палочки появился в самом лучшем, самом просторном месте стараниями четырех энергичных официантов, оттеснивших для этого остальных гостей и их столики. Теперь официанты стояли, сияя улыбками, чуть ли не по стойке смирно.

– Как обычно, сэр? – спросил сомелье. – У нас есть бутылочка урожая пятьдесят второго года.

– Отлично. – Данросс знал, что это будет французское сухое белое, «ля дусетт», которое ему так нравилось. Он предпочел бы чай, но приличия требовали согласиться на вино. Бутылка уже охлаждалась в ведерке со льдом. – Я жду мистера Бартлетта и мисс Чолок. – Еще один официант тут же отправился ждать их у лифта.

– Если что-нибудь будет нужно, прошу позвать меня. – Полуденный Пок поклонился и ушел, но каждый официант в холле нервно ощущал его присутствие.

Сев, Данросс заметил Питера и Флер Марлоу, которые пытались угомонить двоих симпатичных, но шумных девчушек четырех и восьми лет, и вздохнул, поблагодарив Бога, что его дочери уже вышли из этого беспокойного возраста. С удовольствием потягивая вино, он увидел, что ему машет рукой старый Вилли Таск. И помахал в ответ.

Подростком Иэн три-четыре раза в неделю приезжал к Таску из Гонконга с деловыми поручениями старого сэра Росса Струана, отца Аластэра, – или, скорее всего, это были поручения от его собственного отца, который много лет управлял зарубежными операциями Благородного Дома. Иногда Таск оказывал Благородному Дому услуги в тех областях, где был докой, – во всем, что имело отношение к вывозу чего угодно из Таиланда, Бирмы или Малайи и отправке куда угодно за небольшой сян ю и стандартные комиссионные в семь с половиной процентов.

– А для чего полпроцента, дядя Таск? – спросил Данросс однажды, глядя снизу вверх на человека, который теперь был ему по плечо.

– Это то, что я называю «деньги на куколок», юный Иэн.

– А что такое «деньги на куколок»?

– Чуть лишку себе на карман, чтобы отдать «куколкам» – дамам, которые тебе нравятся.

– А зачем ты отдаешь деньги дамам?

– Долго рассказывать, паренек.

Данросс усмехнулся про себя. Да, очень долго рассказывать. По этой части наставники у него были разные: и хорошие, и очень хорошие, и плохие. Стараниями Старого Дядюшки Чэнь-чэня радости плоти Данросс впервые познал в четырнадцать лет.

– Ой, вы серьезно, Дядюшка Чэнь-чэнь?

– Да, но не говори об этом никому, иначе твой отец пустит мои кишки на подвязки! Вообще-то, – продолжал славный старик, – он сам должен был это сделать или попросить меня, но ничего. Так вот, ко…

– Но когда я, когда я… Ой, вы уверены? Я имею в виду, сколько… Сколько я должен заплатить и когда, Дядюшка Чэнь-чэнь? Когда? До или… или после… или когда? Вот чего я не знаю.

– Ты еще много чего не знаешь! Ты еще не знаешь, когда можно говорить, а когда лучше помолчать! Как мне ответить, если ты тараторишь без умолку? Не целый же день мне этим заниматься.

– Нет, сэр.

– И-и-и. – Старик Чэнь-чэнь расплылся в добродушной улыбке. – И-и-и, ну и счастливчик же ты! Первый раз в «великолепной ложбинке»! Ведь это в первый раз, да? Скажи правду!

– Э-э… ну э-э, ну… э-э, да.

– Хорошо!

Только годы спустя Данросс узнал, что некоторые из самых известных борделей Гонконга и Макао тайно добивались привилегии послужить первому соитию будущего тайбаня, прапраправнука самого Зеленоглазого Дьявола. Оказанная заведению высокая честь – ведь именно его выбрал компрадор Благородного Дома – создавала ему прекрасную репутацию на многие годы, да и для девицы это был большой джосс. «Эссенция первого раза» любого мужчины, даже низкородного, считалась у китайцев чудодейственным эликсиром, столь же ценным и взыскуемым, что и благотворные для омоложения ян пожилого мужчины девственные соки инь.

– Господи боже мой, Дядюшка Чэнь-чэнь! – взорвался он тогда. – Это правда? Вы на самом деле продали меня? Продали меня этому чертову публичному дому? Меня!

– Конечно. – Щурясь на него, старик лишь похихикивал. Прикованный к постели в большом доме семьи Чэнь на вершине холма Струанз-Лукаут, он уже почти ничего не видел, и жить ему оставалось недолго, но довольство и милая невоздержанность не покидали его. – Кто сказал тебе об этом, кто? А, юный Иэн?

Именно Таску, вдовцу, завсегдатаю дансингов, баров и публичных домов Коулуна, бандерша, мама-сан, поведала, как легенду, историю о том, что компрадор «Струанз» выбирает первую наложницу для потомков Зеленоглазого Дьявола – так уж заведено в Благородном Доме.

– Да, старина, – твердил Таск. – Дирк Струан пригрозил сэру Гордону Чэню, отцу старика Чэнь-чэня, что, если выбор окажется неправильным, его дурной глаз наведет порчу на дом Чэнь.

– Ерунда, – ответил тогда Данросс.

А Таск, обидевшись, настаивал, что пересказывает лишь предание, ставшее уже частью гонконгского фольклора.

– Ерунда или нет, Иэн, дружище, на твоем первом «трах-бахе» старый распутник заработал тысячи гонконгских долларов!

И вот Иэн призвал старика к ответу:

– Я считаю, что это, черт побери, просто ужасно, Дядюшка Чэнь-чэнь!

– Но почему? Очень выгодный торг. Тебе это ничего не стоило, но доставило огромное наслаждение. Мне это также ничего не стоило, но принесло двадцать тысяч гонконгских долларов. Публичный дом и сама девушка приобрели превосходную репутацию. Ей это опять-таки ничего не стоило, но она получила на годы вперед огромное количество клиентов, стремящихся тоже испытать нечто особенное, за что ее выбрали Номером Первым для тебя!

Данросс знал ее под именем Изящная Яшма. В свои двадцать два она была уже профессионалкой с большим опытом, потому что родители продали ее в публичный дом, когда ей исполнилось двенадцать. Ее заведение называлось «Дом тысячи удовольствий». Изящная Яшма могла быть милой и нежной, когда хотела, и сущим драконом тоже – под настроение. Он был безумно влюблен, их связь продолжалась два лета, когда он приезжал на каникулы из школы-интерната в Англии, – в соответствии с контрактом, заключенным Чэнь-чэнем. Вернувшись на третье лето, Данросс в первый же день поспешил в тот дом, но ее уже не было.

До сегодняшнего дня Данросс не мог забыть, в каком смятении тогда пребывал, как пытался найти ее. Но девушка исчезла бесследно.

– Что с ней случилось, Дядюшка Чэнь-чэнь? Что на самом деле произошло?

Старик вздохнул, лежа на своей большущей кровати: он уже устал.

– Ей пришла пора уйти. Молодой человек рвется отдать девушке слишком много – слишком много времени, слишком много дум. Ей пришла пора уйти… После нее ты мог уже выбирать сам и должен был думать о доме, а не о ней… О, не старайся скрыть свое желание. Я понимаю, ох как понимаю! Не беспокойся, ей хорошо заплатили, сын мой. У нее нет детей от тебя…

– Где она сейчас?

– Уехала на Тайвань. Я позаботился, чтобы у нее было достаточно денег, чтобы открыть собственное заведение. Именно этим она хотела заняться. И частью контракта был выкуп ее на волю. Это обошлось мне то ли в пять, то ли в десять тысяч… Не помню… Прошу извинить, но сейчас я устал. Мне надо немного поспать. Приходи, пожалуйста, завтра, сын мой…

Смакуя вино, Данросс продолжал вспоминать. «Тогда Чэнь-чэнь единственный раз назвал меня „сын мой“. Какой потрясающий старик! Если бы я только мог стать таким добрым и таким мудрым, достойным его».

Чэнь-чэнь умер неделю спустя. Более пышных похорон Гонконг еще не видел. Под грохот барабанов тысяча наемных плакальщиц провожали усопшего к месту захоронения. Одетым в белое женщинам заплатили за то, чтобы они, идя за гробом, обращали к Небу громкий плач и молили богов смилостивиться над душой этого великого человека и сделать легким ее путь к пределам возрождения – или куда там еще исходит дух умершего. Номинально Чэнь-чэнь был христианином, поэтому на всякий случай отслужили две заупокойные службы – по христианскому обряду и по буддийскому…

– Привет, тайбань!

Это была Кейси, а рядом с ней Линк Бартлетт. Оба улыбались, хотя выглядели слегка уставшими.

Он поздоровался, и Кейси заказала виски с содовой, а Линк – пиво.

– Как прошел день? – поинтересовалась Кейси.

– С переменным успехом, – сказал он, помолчав. – А у вас?

– В делах, но мы почти у цели. Ваш адвокат, Доусон, отменил встречу сегодня утром: передоговорились на завтра, в полдень. Остаток дня я названивала по телефону и посылала телексы в Штаты, чтобы все организовать. Обслуживание здесь хорошее, гостиница чудесная. Мы готовы к завершению переговоров.

– Прекрасно. Думаю, я приму участие в этой встрече с Доусоном, – сообщил Данросс. – Это ускорит дело. Я приглашу юристов к нам в офис. За вами пришлю машину к одиннадцати десяти.

– В этом нет необходимости, тайбань. Я знаю, как добраться на пароме. Сегодня весь день ездила туда-сюда. Самое выгодное вложение пяти американских центов. Как вам удается поддерживать плату за проезд на таком низком уровне?

– В прошлом году мы перевезли сорок семь миллионов пассажиров. – Данросс глянул на Бартлетта. – А вы будете завтра на встрече?

– Нет, если вам не требуется мое присутствие для чего-то особенного, – непринужденно ответил тот. – Юридическими вопросами занимается Кейси. Она знает, что нам нужно, а в четверг рейсом «Пан-Америкэн» прилетает Сеймур Стайглер Третий, наш главный юрисконсульт и налоговый поверенный. Он обо всем договорится с вашими адвокатами, чтобы мы смогли заключить сделку через семь дней, как нечего делать.

– Замечательно.

Подобострастно улыбающийся официант принес им заказ и наполнил бокал Данросса. Когда они вновь остались одни, Кейси тихо проговорила:

– Тайбань, ваши суда. Вы хотите оформить эту часть сделки отдельным соглашением? Если его составят юристы, оно уже не будет тайным. Как нам сохранить конфиденциальность?

– Я составлю документ и поставлю на нем свою печатку, что придаст ему юридическую, обязательную силу. Тогда договор останется в тайне между нами троими, а?

– Что такое печатка, Иэн? – спросил Бартлетт.

– Печатка – тучжан – это эквивалент печати. – В руке Данросса оказалась изящная продолговатая бамбуковая коробочка, всего два дюйма в длину и полдюйма в ширину. Он снял плотно прилегающую крышку, вынул из футляра красного шелка печатку и показал. Печатка была из слоновой кости с вырезанными на нижней поверхности иероглифами. – Это моя личная печатка: вырезана вручную, ее почти невозможно подделать. Прикладываешь к туши… – Красного цвета, почти застывшая тушь содержалась в аккуратном отделении с одного края футляра. – …и делаешь оттиск на бумаге. В Гонконге довольно часто документы не подписывают, а ставят на них свою печатку. Без печатки большинство документов считаются недействительными. Печать компании почти такая же, только побольше.

– А что означают иероглифы? – спросила Кейси.

– Это игра слов, основанная на моем имени и имени моего предка. Буквально они означают «прославленный, острый как бритва, во всех благородных зеленых морях». Здесь обыгрывается прозвище Дирка – Зеленоглазый Дьявол, – название «Благородный Дом» и то, что слово «дирк» буквально означает «кинжал» или «нож». – Улыбнувшись, Данросс убрал печатку. – Их можно толковать и по-другому: самое поверхностное толкование – «тайбань Благородного Дома». В китайском… – Он обернулся на звук велосипедного звонка. Юный посыльный шел через толпу, держа в руках шест с небольшой дощечкой, на которой было коряво выведено имя нужного человека. Объявление предназначалось не для них, поэтому он продолжал: – Китайские письмена всегда многозначны. Читать их непросто и занимательно.

Кейси обмахивалась меню, как веером. В холле было жарко, хотя вентиляторы под потолком и разгоняли воздух. Вынув салфетку, она прижала ее к лицу:

– Здесь всегда так влажно?

– Сегодня еще сравнительно сухо, – улыбнулся Данросс. – Иногда целыми неделями держится жара под девяносто градусов[145] и влажность девяносто пять процентов. Лучшее время здесь – осень и весна. В июле, августе и сентябре жарко и влажно. Хотя, вообще-то, по прогнозу ожидается дождь. Может быть, даже тайфун. Я слышал по радио, что к юго-востоку от нас собирается тропический циклон. Да. Если повезет, будет дождь. В «Ви энд Эй» ведь воду подают без ограничений, верно?

– Да, – подтвердил Бартлетт, – но после того, как я увидел у вас в доме ведра, не думаю, что когда-нибудь снова буду воспринимать воду как нечто само собой разумеющееся.

– Я тоже, – подхватила Кейси. – Должно быть, это ужасно тяжело.

– О, вы к этому привыкнете. Кстати, мое предложение насчет того документа вас устраивает? – обратился Данросс к Бартлетту.

Ему хотелось договориться на сей счет, и он досадовал, что пришлось спрашивать. С мрачным удовольствием он заметил, что Бартлетт поколебался долю секунды и незаметно взглянул на Кейси, прежде чем произнести «да».

– Иэн, – продолжал Бартлетт, – этим же рейсом прилетает Форрестер, который возглавляет наше подразделение по пенопласту. Я считаю, что мы могли бы уже начать нашу «гастроль». Какой резон ждать, пока у нас будут документы, верно?

– Да, – согласился Данросс и, подумав, решил проверить свои теоретические предположения. – Он хорошо в этом разбирается?

– Он спец.

– Чарли Форрестер знает все, что только можно знать о полиуретановой пене, – производство, доставка и реализация, – добавила Кейси.

– Прекрасно. – Данросс повернулся к Бартлетту и невинно произнес: – Вы не хотели бы взять его в Тайбэй? – Глаза американца сверкнули, и Данросс понял, что оказался прав. «Сейчас ты попляшешь, ублюдок, – подумал он. – Ты ей еще не сказал! Я не забыл, как вчера ты припер меня к стенке всей этой секретной информацией. Посмотрим, сможешь ли ты вывернуться, не уронив себя!» – Пока мы будем играть в гольф или заниматься чем-нибудь еще, я сведу Форрестера с моими специалистами: он может осмотреть возможные места строительства и привести все в движение.

– Прекрасная идея. – Бартлетт абсолютно не пытался вывернуться и сразу вырос в глазах Данросса.

– Тайбэй? Тайбэй на Тайване? – восторженно сказала Кейси. – Мы едем в Тайбэй? Когда?

– Днем в воскресенье, – спокойным голосом известил Бартлетт. – Мы едем на пару дней, Иэн, и…

– Замечательно, Линк, – улыбнулась она. – Пока вы будете играть в гольф, я могу все проверить вместе с Чарли. Поиграю в следующий раз. Какой у вас гандикап, тайбань?

– Десять, – ответил Данросс, – а раз это знает Линк Бартлетт, то уверен, что знаете и вы.

– Я забыла эту совершенно необходимую цифру, – усмехнулась она. – У меня четырнадцать в очень хороший день.

– Плюс-минус один-два удара?

– Да. Женщины жульничают в гольфе так же часто, как и мужчины.

– Вот как?

– Да. Но, в отличие от мужчин, они жульничают, чтобы снизить свой гандикап. Ведь гандикап символизирует некий статус, верно? Чем ниже счет, тем выше статус! Женщины обычно не ставят больше нескольких долларов, поэтому низкий гандикап не так уж важен, если только для репутации. Ну а мужчины? Я видела, как они, когда партия проходит настолько бурно, что их гандикап может снизиться на целое очко, нарочно бьют в «бурьян»,[146] чтобы получить два лишних удара. Но, конечно, не когда они играют этот конкретный раунд на деньги. Какова у вас ставка для пар?

– Пятьсот гонконгских долларов.

Она присвистнула:

– За лунку?

– Нет, черт возьми, – вставил Бартлетт. – За игру.

– Даже если так, думаю, я на этот раз лучше «кибицну».

– А что это значит? – спросил Данросс.

– Буду только смотреть. А то как бы Линк не рискнул моей частью «Пар-Кон». – Ее улыбка согрела обоих, и тут Данросс решил вызволить Бартлетта из западни, в которую сам же и заманил.

– Вы это здорово придумали, Кейси, – похвалил он, внимательно наблюдая за ней. – Но если подумать, то, может быть, вам и Форрестеру лучше до Тайбэя проверить Гонконг. Ведь именно здесь у нас будет самый большой рынок. А если в четверг прилетает ваш юрист, то, возможно, вы захотите поработать с ним здесь. – Сама невинность, он посмотрел прямо в глаза Бартлетту. – Если вы хотите отменить нашу поездку, пожалуйста. У вас еще будет время съездить в Тайбэй. Но я ехать должен.

– Нет, – отказался Бартлетт. – Кейси, ты будешь прикрывать этот край. Сеймуру потребуется вся помощь, которую ты сможешь ему предоставить. На этот раз я совершу предварительный тур, а потом мы сможем съездить вместе.

Она потягивала виски, стараясь, чтобы на лице ничего не отразилось. «Значит, меня не приглашают, да?» – подумала она со вспыхнувшим раздражением.

– Вы улетаете в воскресенье?

– Да, – кивнул Данросс. Не заметив в ней особых перемен, он решил, что его хитрость сработала. – В воскресенье днем. Может быть, утром я буду штурмовать холмы, так что это самое раннее, когда я смогу.

– Штурмовать холмы? Это что, альпинизм, тайбань?

– О нет. Всего лишь гонки по пересеченной местности – на Новых Территориях. Приглашаю обоих, если вам интересно. Оттуда мы можем поехать прямо в аэропорт, – добавил он, обращаясь к Бартлетту. – Попробую получить разрешение на вылет для вашего самолета. Попрошу об этом завтра.

– Линк, а как насчет Армстронга и полиции? – спросила Кейси. – С тебя ведь взяли обещание оставаться в Гонконге?

– Я сегодня обо всем договорился, – проинформировал Данросс. – Он отпущен под мое ручательство.

– Фантастика! – усмехнулась она. – Смотри не сбеги!

– Не сбегу.

– Значит, вы улетаете в воскресенье, тайбань? А когда обратно?

– Во вторник, к ужину.

– Во вторник, когда мы подписываем?

– Да.

– Линк, это нас не поджимает?

– Нет. Я постоянно буду на связи. По сделке мы все обговорили. Нужно лишь зафиксировать на бумаге.

– Как скажешь, Линк. Когда вы вернетесь, все будет готово к подписанию. Тайбань, если будут вопросы, мне обращаться к Эндрю?

– Да. Или к Жаку. – Данросс бросил взгляд в дальний угол. За столиком, который занимали супруги де Вилль, уже сидели другие люди. «Ничего. Все, что можно было сделать, сделано». – С Тайбэем телефонная связь хорошая, так что беспокоиться не стоит. Ну а как насчет ужина? Вы свободны?

– Конечно, – откликнулся Бартлетт.

– Какую кухню предпочитаете?

– Как насчет китайской?

– Прошу прощения, но вам придется уточнить, – усмехнулся Данросс. – Это все равно что сказать: «Я предпочитаю европейскую кухню», а там ведь целая гамма от итальянских до английских блюд.

– Линк, может, предоставим выбор тайбаню? – предложила Кейси и добавила: – Тайбань, должна признаться, мне нравится кисло-сладкое, яичный рулет, чоп-суи[147] и жареный рис. Дальше мои познания не простираются.

– Со мной такая же история, – согласился Бартлетт. – И пожалуйста, без змей, собак и прочей экзотики.

– Змеи хороши в определенное время года, – откликнулся Данросс. – Особенно их желчь с чаем. Столько сил придает, великолепное тонизирующее средство! А мясо молодой чау-чау, тушенное в устричном соусе, просто пальчики оближешь.

– Вы это пробовали? Вы ели собачатину? – Она была потрясена.

– Мне сказали, что это курица. И по вкусу сильно походило на курицу. Но вот чего никогда не следует делать, Кейси, это есть собачатину под виски. Говорят, из-за него кусочки мяса делаются твердыми, как железо, это доставит вам немало очень и очень неприятных ощущений…

Он шутил, поддерживая ничего не значащий светский разговор, а сам в это время смотрел, как Жак с Сюзанной садятся в такси. Душой он был вместе с ними, и с Кэти, и со всеми остальными. Ему хотелось сесть в самолет самому, и помчаться в Европу, и благополучно доставить Аврил назад – такая милая девочка, часть его семьи…

«Как, скажите, ради Христа, жить по-человечески, управлять Благородным Домом и оставаться в здравом уме? Как помогать семье, заключать сделки и находить время на все остальное?»

«Быть тайбанем – это радость и боль», – говорил ему не однажды во сне Дирк Струан.

«Да, но что-то радости маловато.

Ты ошибаешься, а Дирк прав. Ты уж слишком серьезно ко всему относишься. А серьезных проблем всего ничего: „Пар-Кон“, бум, Кэти, бумаги АМГ, Кросс, Джон Чэнь, „Тода шиппинг“ и тот факт, что ты отверг предложение Ландо Маты, – не обязательно в этом порядке. Столько денег.

Что мне нужно от жизни? Денег? Власти? Или весь Китай?»

Он видел, что Кейси и Бартлетт наблюдают за ним.

«С тех пор как приехали эти двое, у меня одни проблемы», – подумал он и снова обратил взгляд на них. На Кейси действительно стоило посмотреть – обтягивающие брюки и облегающая блузка.

– Предоставьте выбор мне, – изрек он, решив, что сегодня настроен отведать кантонской кухни.

Раздался звонок посыльного, и они увидели дощечку с надписью: «Мисс Кей Си Шулук». Данросс подозвал юношу.

– Он отведет вас к телефону, Кейси.

– Спасибо. – Она встала. Ее длинные ноги и чувственная походка притягивали взгляды, женщины ревновали и ненавидели.

– Сукин ты сын, – спокойно произнес Бартлетт.

– Вот как?

– Да. – Он ухмыльнулся и словно бы рассеял наваждение. – Двадцать против одного, что эти разговоры про Тайбэй были проверкой. Но я не требую от вас объяснений, Иэн. Нет. Я жестко обошелся с вами вчера вечером. Мне пришлось так поступить. Может, я и заслужил, чтобы меня взгрели. Но никогда больше не ведите таких игр с Кейси, или я вам голову оторву.

– Может, сделаете это сейчас?

– Сделаю. Она – случай особый. – Взгляд Бартлетта снова обратился на Кейси. Он увидел, как она остановилась на секунду у столика Марлоу, чтобы поздороваться с ними и с детьми, и пошла дальше. – Она поняла, что ее не пригласили.

– Вы уверены? – встревожился Данросс. – Я думал… Я плохо сыграл? В тот момент, когда я понял, что вы ей еще не сказали… Виноват, я думал, что у меня получилось.

– Вы все сделали отлично, черт возьми! Но все же пять против десяти, она поняла, что ее не пригласили. – Бартлетт опять улыбнулся, и Данросс снова задумался, что может значить эта улыбка.

«Нужно получше присмотреться к этому типу, – сказал он себе. – Значит, Кейси – случай особый, да? Интересно, что он на самом деле под этим подразумевает?»

Данросс намеренно выбрал для встречи этот холл: он хотел, чтобы его увидели с теперь уже знаменитыми – или печально знаменитыми – Бартлеттом и его дамой. Он понимал, что это породит слухи о намечающейся сделке, вызовет еще большее волнение на фондовом рынке и выведет из равновесия игроков. Даже если «Хо-Пак» обанкротится – при условии, что это не повлечет за собой падение остальных банков, – бум все же может произойти.

«Если бы Бартлетт и Кейси чуть уступили, – размышлял он, – и если бы я действительно мог им доверять, удалось бы сорвать невиданный куш. Столько „если“. Слишком много. В настоящий момент я эту битву не контролирую. Вся власть в руках Бартлетта и Кейси. Насколько они готовы сотрудничать?»

И тут кое-что сказанное суперинтендентом Армстронгом и Брайаном Квоком вызвало к жизни бродившую в дальних уголках сознания мысль, и беспокойство усилилось.

– Что вы думаете об этом парне Банастасио? – как ни в чем не бывало спросил он.

– Винченцо? – тут же отреагировал Бартлетт. – Интересный человек. А что?

– Так, спросил. – Данросс выглядел спокойным, но был поражен тем, что оказался прав. – Вы давно его знаете?

– Года три-четыре. Мы с Кейси ездили с ним несколько раз на скачки в Дель-Мар. Он играет по-крупному, там и в Вегасе. Иногда ставит по пятьдесят тысяч на забег – так он нам говорил. Они в приятельских отношениях с Джоном Чэнем. Он ваш друг?

– Нет. Я никогда не встречался с Банастасио, но слышал, как о нем пару раз упоминал Джон, – пояснил он, – и Цу-янь.

– Как, кстати, поживает Цу-янь? Еще один игрок. Когда я познакомился с ним в Лос-Анджелесе, ему просто не терпелось уехать в Вегас. Мы его видели на скачках, когда были там в прошлый раз с Джоном Чэнем. Ничего нового не слышно про Джона и похитителей?

– Нет.

– Вот не повезло.

Данросс почти не слушал. В досье, составленном на Бартлетта, ничего не говорилось о его связях с мафией – но с Банастасио все сходилось. Винтовки, Джон Чэнь, Цу-янь и Бартлетт.

«Мафия – это грязные деньги, наркотики и постоянный поиск легального прикрытия для отмывания денег. Цу-янь имел дело с крупными поставками медикаментов во время Корейской войны. Говорят, он вместе с Четырехпалым У активно занимается контрабандой золота в Тайбэй, Индонезию и Малайю. Мог ли Банастасио переправлять оружие… и кому? Не споткнулся ли на чем-то бедняга Джон Чэнь и не поэтому ли его похитили?

Значит ли это, что часть денег „Пар-Кон“ – деньги мафии? Имеет ли мафия преобладающее влияние в „Пар-Кон“ или контроль над этой компанией?»

– Вроде бы я припоминаю, Джон говорил, что Банастасио – один из ваших главных акционеров, – закинул он удочку.

– У Винченцо солидный пакет акций. Но он не занимает никакой должности и не входит в совет директоров. А что?

Данросс поймал сосредоточенный взгляд голубых глаз Бартлетта и почти ощущал исходившую от него волнами озабоченность: откуда такой интерес? Поэтому он прекратил задавать вопросы.

– Забавно… Насколько все-таки тесен мир, да?

* * *

Кейси взяла трубку, а внутри у нее все кипело.

– Оператор, это мисс Чолок. Мне кто-то звонил?

– А, один момент, пожалуйста.

«Значит, в Тайбэй меня не приглашают, – яростно думала она. – Почему тайбань просто не сказал об этом, а ходил вокруг да около? И почему молчал Линк? Господи, неужели он тоже попал под очарование тайбаня, как я вчера вечером? Зачем эти секреты? Что еще они там замышляют?

Тайбэй, говорите? Ну да, я слышала, что это место для мужчин. Если все, к чему они стремятся, это порезвиться на уик-энд, я не против. Но я против, если речь идет о бизнесе. Почему Линк не предупредил? Что здесь скрывать?»

Гнев Кейси нарастал, но тут она вспомнила слова француженки о таких доступных красавицах-китаянках, и ярость сменилась тревогой за Линка.

«Черт бы побрал этих мужчин!

Черт бы побрал мужчин и этот мир, который они приспособили для своих нужд. Здесь – больше, чем где-либо еще.

Черт бы побрал этих англичан! Все такие приятные и благовоспитанные. У них такие замечательные манеры. Они не забывают сказать „пожалуйста“ и „благодарю вас“, встают, когда ты входишь, отодвигают для тебя стул. Но чуть копни, и наткнешься на ту же гниль, что и у всех остальных. Они еще хуже. Они лицемеры, вот кто они такие! Ну ничего, я расквитаюсь. В один прекрасный день мы сыграем в гольф, мистер Тайбань Данросс. И тогда берегитесь, потому что в хороший день я могу спуститься до десяти. Я рано стала разбираться, что такое гольф у мужчин, так что тут я утру вам нос. Да. Или сыграем в пул. Или партию в бильярд. Что такое обратный боковой,[148] я тоже знаю».

Вспышка досады сменилась нежностью: Кейси вспомнила об отце, который разъяснял ей правила той и другой игры. Но тому, как наносить удар кием снизу слева с закруткой вправо, чтобы шар обошел вокруг «восьмого», научил ее Линк – показал, когда она, глупая, бросила ему вызов. Он разделал ее в пух и прах, прежде чем давать уроки.

– Ты бы лучше сначала убедилась, что знаешь все слабые места мужчины, Кейси, а потом уже воевала с ним. Я размазал тебя по столу, только чтобы преподать урок. Я играю не для удовольствия – только ради победы. С тобой я в игры не играю. Я хочу тебя, а остальное не имеет значения. Давай забудем о нашем соглашении и поженимся и…

Это произошло через несколько месяцев после того, как она стала работать у Линка Бартлетта. Ей было всего двадцать, и она уже влюбилась в него. Но ей по-прежнему больше всего хотелось отомстить тому, другому, мужчине, стать богатой и ни от кого не зависеть, найти себя, поэтому она сказала:

– Нет, Линк, мы заключили договор на семь лет. Мы договорились открыто, как равные. Я помогу тебе стать богатым и получу свое на пути к твоим миллионам. Ни один из нас ничем не обязан другому. Ты можешь уволить меня в любое время, не объясняя причин, и я всегда могу уйти без объяснений. Мы равны. Не стану отрицать, что люблю тебя всем сердцем, но все же не буду менять нашего уговора. Если не раздумаешь жениться, когда мне стукнет двадцать семь, я соглашусь. Я выйду за тебя, буду жить с тобой, уйду от тебя – все, что захочешь. Но не теперь. Да, я люблю тебя, но, если мы станем любовниками сейчас, я… я никогда не смогу… я просто не смогу, Линк, не сейчас. Мне еще слишком много нужно выяснить о самой себе.

Кейси вздохнула.

«Какая неестественная, безумная договоренность. Стоят ли этого вся власть, все свершения, все годы, слезы и одиночество?

Просто не знаю. Я просто не знаю. А „Пар-Кон“? Удастся ли мне когда-нибудь достичь своей цели – „Пар-Кон“ и Линк, или придется выбрать что-то одно?»

– Сирануш? – послышалось в трубке.

– О! Привет, мистер Горнт! – Она ощутила прилив теплоты. – Какой приятный сюрприз, – добавила она, собравшись с духом.

– Надеюсь, не побеспокоил?

– Совсем нет. Чем могу быть полезной?

– Я хотел узнать, можете ли вы уже подтвердить ваши планы на это воскресенье. Будете ли вы с мистером Бартлеттом свободны? Я планирую прогулку на яхте и хочу пригласить вас двоих в качестве почетных гостей.

– К сожалению, мистер Горнт, у Линка не получится. Он будет занят.

Горнт помолчал в замешательстве, а потом осведомился, не без удовольствия:

– А без него не хотите поехать? Я тут подумывал взять с собой несколько партнеров по бизнесу. Уверен, вам будет интересно.

«Эта прогулка может оказаться очень полезной для „Пар-Кон“, – подумала она. – Линк с тайбанем отправляются в Тайбэй без меня. Так почему бы мне не покататься на яхте без них?»

– С удовольствием, – проговорила она с теплотой в голосе, – если вы уверены, что я не помешаю.

– Конечно, не помешаете. Мы заберем вас на пристани, прямо напротив отеля, рядом с терминалом «Голден ферриз». В десять часов, одежда обычная. Вы плаваете?

– Конечно.

– Прекрасно – вода освежает. На водных лыжах катаетесь?

– Обожаю!

– Очень хорошо!

– Может, что-нибудь взять с собой? Еду, вино или еще что-нибудь?

– Нет. Думаю, все это найдется на борту. Мы пойдем к одному отдаленному острову, устроим там пикник, покатаемся на водных лыжах и вернемся сразу после захода солнца.

– Мистер Горнт, я хотела бы, чтобы это осталось между нами. Кажется, Конфуций говорил: «В закрытый рот мухи не залетают»?

– Конфуций много чего говорил. Он однажды сравнил женщину с лучом лунного света.

Она замолчала, насторожась.[149]

Потом услышала свой беззаботный голос:

– Может, мне следует взять с собой провожатого?

– Может, и следует. – Кейси почувствовала, что он улыбается.

– Как насчет Данросса?

– Провожатый из него неважный: только испортит день, который может оказаться замечательным.

– До воскресенья, мистер Горнт.

– Благодарю вас. – Телефон тут же со щелчком отключился.

«Наглый ублюдок! – Она чуть не произнесла это вслух. – Все принимаешь как должное? Просто „благодарю вас“ и отключился. Даже „до свидания“ не сказал.

Я принадлежу Линку, и полапать меня не удастся.

Тогда зачем ты кокетничала с ним по телефону и на приеме? Зачем попросила, чтобы этот ублюдок никому не говорил о воскресной встрече?

Женщины тоже любят секреты, – мрачно ответила она самой себе. – Женщинам нравится многое из того, что по вкусу мужчинам».

Глава 26

20:35

Старый китаец-кули дожидался своей ноши в плохо освещенном золотохранилище банка «Хо-Пак». Низкорослый, в замызганной рваной майке и драных шортах, он поправил лямку на лбу и уперся в нее, перенеся основную нагрузку на шею, когда два носильщика взвалили брезентовый мешок на его согбенную спину, и ухватившись за две изношенные лямки. Теперь, приняв на себя вес полностью, он ощутил, как тяжело бьется под гнетом перегруженное сердце, как стонут от напряжения суставы.

Мешок был едва ли не тяжелее его самого – чуть больше девяноста фунтов. Клерки-тальманы, следящие за отгрузкой, только что опечатали его. Ровно двести пятьдесят маленьких контрабандных слитков золота, по пять таэлей – чуть больше шести унций – каждый. Один такой слиток мог обеспечить на месяцы самого кули и его семью. Но у старика и в мыслях не было попытаться стащить хотя бы один. Всем существом он сосредоточился на том, чтобы превозмочь агонию, заставить ноги двигаться, выполнить свою часть работы, получить за нее плату в конце смены, а потом отдохнуть.

– Шевелись, – недовольно проворчал десятник, – еще грузить больше двадцати тонн, так их и этак. Следующий!

Старик ничего не ответил. На это ушла бы часть драгоценной энергии. Сегодня нужно беречь силы, если он хочет продержаться до конца. Он с трудом привел ноги в движение. Голени были все в варикозных узлах и шрамах от многолетних трудов.

Пока он медленно брел, еле переставляя ноги, из затхлого бетонного подземелья, его место занял другой кули. Казалось, маленькие золотые слитки, сложенные на полках аккуратными стопками, никогда не кончатся. Носильщики ждали, когда под бдительными взорами двух аккуратных банковских служащих бруски загрузят в следующий брезентовый мешок, сосчитают, пересчитают и торжественно опечатают емкость.

На узкой лестнице старик споткнулся. С трудом восстановив равновесие, он поднял ногу, чтобы одолеть еще одну ступеньку – оставалось всего двадцать восемь, – а потом еще одну, и уже почти добрался до лестничной площадки, но тут голени не выдержали. Шатаясь, он привалился к стене, чтобы было легче. Сердце пронзила мучительная боль, обеими руками он вцепился в лямки. Он понимал, что, если сбросит ношу, снова взвалить ее на себя не сумеет, и с ужасом думал, что будет, если появится десятник или его заместитель. Сквозь охватившую все тело боль пробился звук приближающихся шагов. С усилием подбросив мешок выше на плечи, он еще раз попытался продолжить движение и чуть не упал.

– Эй, Чжу Девять Каратов, что с тобой? – Это был еще один кули. Обратившись к старику на шаньдунском диалекте, он поправил ему мешок.

– Да… да… – с облегчением и радостью вздохнул старик. Это был приятель из оставшейся далеко на севере родной деревни и глава сообщества из десяти человек. – Ети всех богов, я… я просто поскользнулся…

Тот пригляделся к нему в тусклом свете единственной лампочки наверху. Полные муки старые слезящиеся глаза, напряженные мускулы.

– Этот я возьму, отдохни немного, – сказал старику земляк. Умело сняв лямки, он поставил мешок на доски пола. – Я скажу этому безродному чужаку, этому бахвалу-десятнику, что ты пошел облегчиться. – Он сунул руку в карман поношенных драных шортов и передал старику маленький скрученный кусочек сигаретной фольги. – Возьми. Я вычту за это из твоей зарплаты сегодня вечером.

Старик пробормотал слова благодарности. Из-за боли, разливающейся во всем теле, он почти не соображал. Его земляк взвалил мешок на спину, крякнув от натуги, уперся лбом в лямку и, переступая ногами в узлах вздувшихся вен, стал медленно подниматься по лестнице, довольный совершенной сделкой.

Старик прокрался с площадки в пыльную нишу и присел на корточки. Трясущиеся пальцы развернули сигаретную фольгу со щепоткой белого порошка внутри. Он зажег спичку и осторожно подвел под фольгу, чтобы нагреть ее. Порошок стал чернеть и дымиться. Он тихонько поднес дымящийся порошок к ноздрям и стал глубоко вдыхать, снова и снова, пока каждая крупинка не превратилась в дым, который он с такой благодарностью втягивал в легкие.

Он прислонился к стене. Боль вскоре прошла и сменилась радостным возбуждением, охватившим его всего. Он снова ощутил себя молодым и сильным и теперь знал, что закончит смену как надо, а в эту субботу пойдет на скачки и выиграет двойную кинеллу. Да, эта неделя станет для него счастливой. И он вложит все, что выиграет, в недвижимость. Да, сначала в небольшую недвижимость. Но после бума его собственность вырастет в цене, будет расти и расти. А потом он продаст ее и выручит целое состояние. Купит еще и еще. Станет почтенным прародителем, и внуки будут сидеть у него на коленях…

Он встал, выпрямился, потом спустился назад по лестнице и встал в очередь, нетерпеливо ожидая, когда подойдет его черед.

– Цзю ни ло мо, шевелись, – проговорил он на своем певучем шаньдунском диалекте. – Я не могу ждать весь вечер! Мне в полночь на другую работу.

Другая работа поджидала его на строительной площадке в Сентрал, недалеко от «Хо-Пак», и он понимал, что это благословение богов – два приработка в одну ночь помимо обычного ломания хребта на стройке. Он понимал также, что именно недешевый белый порошок сделал его другим человеком, снял усталость и боль. Ему, конечно, было известно, что белый порошок – штука опасная. Но он не терял благоразумия и принимал его, лишь когда кончались силы. То, что он прибегал к помощи коварного снадобья почти каждый день, а то и два раза в день, его не очень-то заботило. «Джосс», – сказал он про себя, пожав плечами и взваливая на спину новый брезентовый мешок.

Когда-то он был крестьянином, старшим сыном в семье землевладельцев из северной провинции Шаньдун в плодородной дельте постоянно меняющей свое русло Хуанхэ – Желтой реки, где веками выращивали фрукты и пшеницу, соевые бобы, арахис, табак и самые различные овощи.

«Ах, наши милые поля, – счастливо думал он, забираясь по ступенькам и не обращая внимания на колотящееся сердце, – наши милые поля, приносящие богатый урожай. Такие красивые! Да. Но тридцать лет назад настали Плохие Времена. Пришли Дьяволы из-за Восточного моря со своими пушками и танками и разграбили нашу землю. Военачальники Мао Цзэдун и Чан Кайши прогнали их, но потом передрались между собой, вновь опустошив землю. Вот мы и бежали от голода – я, моя молодая жена и двое моих сыновей. И мы пришли сюда, в Благоухающую Гавань,[150] чтобы жить среди чужаков – южных варваров и заморских дьяволов. Всю дорогу мы шли пешком. Мы выжили. Я почти все время нес своих сыновей. И теперь моим сыновьям шестнадцать и четырнадцать, и у нас есть две дочки, и все они один раз в день едят рис, и этот год станет для меня счастливым. Да. Я выиграю кинеллу или дневную двойную, и в один прекрасный день мы поедем домой, в мою деревню, и я заберу наши земли обратно, и мы засадим их снова, и председатель Мао будет рад, что мы вернулись, и позволит нам забрать обратно наши земли, и мы будем жить так счастливо, так богато и так счаст…»

Он уже вышел из здания и остановился возле грузовика. Кто-то снял с него ношу и поставил рядом с остальными мешками. Служащие банка проверяли и перепроверяли номера. В этом переулке стояли два грузовика. Один, уже загруженный, ожидал под охраной. Единственный невооруженный полицейский лениво наблюдал за проезжавшими машинами. Вечер был теплый.

Старик повернулся, чтобы уйти. И тут он заметил трех подходивших европейцев – двух мужчин и женщину. Они остановились у дальнего грузовика и стали смотреть на него. Рот у кули раскрылся.

– Цзю ни ло мо! Вы только поглядите на это чудовище с соломенными волосами, – сказал он, ни к кому не обращаясь.

– Невероятно! – откликнулся другой носильщик.

– Да, – подхватил Чжу.

– В каких возмутительных нарядах появляются их шлюхи на людях, верно? – с отвращением произнес другой сморщенный старый грузчик. – Выставляют напоказ свои чресла, щеголяя в таких узких брюках. Видно каждую, ети ее, складку на нижних губах.

– Спорю, туда можно засунуть целый кулак и всю руку, и то дна не достанешь! – усмехнулся другой.

– А это кому-нибудь надо? – Чжу Девять Каратов громко отхаркнулся, сплюнул и пошел обратно вниз в приятных мечтаниях о субботе.

– Если бы только они так не плевались. Это отвратительно! – деликатно заметила Кейси.

– Это старинный китайский обычай, – объяснил Данросс. – Они считают, что в горле сидит злой дух, от которого нужно постоянно избавляться, иначе он задушит тебя. Плевать в общественных местах, конечно, запрещается, но для них это пустые слова.

– А что сказал этот старик? – спросила Кейси, глядя, как тот побрел обратно к служебному входу в банк. Она уже больше не сердилась и была очень рада, что идет с мужчинами ужинать.

– Не знаю: я не понимаю его диалекта.

– Могу поспорить, это был далеко не комплимент.

Данросс засмеялся:

– Тут вы бы не проиграли, Кейси. Они о нас самого низкого мнения.

– Этому старику, должно быть, все восемьдесят, а он тащил свою поклажу, словно перышко. Как они умудряются сохранять форму?

Данросс пожал плечами и ничего не сказал. Он знал как.

Еще один кули, опустив свою ношу на грузовик, уставился на Кейси, отхаркнулся, сплюнул и пошел назад.

– И тебе туда же, – пробормотала Кейси, а потом сымитировала ужасное харканье и плевок на двадцать футов.

Данросс и Бартлетт покатились со смеху вместе с ней. Китаец продолжал молча смотреть на чужеземку.

– Иэн, к чему все это? – спросил Бартлетт. – Зачем мы сюда пришли?

– Я подумал, может, вам захочется увидеть пятьдесят тонн золота.

Кейси даже охнула:

– Все эти мешки с золотом?

– Да. Пойдемте.

Данросс повел их по грязной лестнице в золотохранилище. Банковские служащие вежливо поздоровались с тайбанем, а невооруженные охранники и грузчики уставились на них во все глаза. Под этими пристальными взглядами обоим американцам стало не по себе. Но при виде золота их беспокойства как не бывало. Вокруг на стальных полках аккуратными стопками лежали золотые слитки – по десять в каждом ряду и по десять в высоту.

– Можно подержать один? – попросила Кейси.

– Пожалуйста, – сказал Данросс. Он наблюдал за спутниками, стараясь понять, насколько они жадные. «В моей игре ставки высокие, – снова подумал он. – Я должен знать, чего стоят эти двое».

Кейси никогда не приходилось держать в руках столько золота. Бартлетту тоже. Пальцы у них дрожали. Глядя на один из маленьких слитков широко открытыми глазами, она погладила его, прежде чем поднять.

– Такой маленький и такой тяжелый, – пробормотала она.

– Эти слитки называются контрабандными, потому что их легко прятать и перевозить, – проговорил Данросс, обдуманно подбирая слова. – Контрабандисты носят их в жилете из брезента с маленькими карманчиками, в которые надежно входят слитки. Говорят, хороший курьер может за одну ходку перенести до восьмидесяти фунтов – это почти тысяча триста унций. Они, конечно, должны быть в хорошей физической форме и хорошо обучены.

Бартлетт как зачарованный взвешивал по два слитка в каждой руке.

– А сколько слитков составит восемьдесят фунтов?

– Примерно две сотни, может, чуть больше или чуть меньше.

Кейси посмотрела на него, и ее карие глаза расширились.

– Это все ваше, тайбань?

– Нет, господь с вами! Они принадлежат одной компании из Макао. Золото перевозят отсюда в банк «Виктория». Американцам или англичанам по закону запрещается иметь даже один такой слиток. Но я подумал, что вам, возможно, будет интересно, потому что не часто увидишь пятьдесят тонн золота в одном месте.

– Раньше я никогда не понимала, что такое настоящие деньги, – призналась Кейси. – Теперь мне понятно, почему у отца и дяди загорались глаза, когда они заговаривали о золоте.

Данросс внимательно смотрел на нее. Жадности он не заметил. Только удивление.

– А банки осуществляют много таких отправок? – спросил Бартлетт, и его голос прозвучал как-то хрипло.

– Да, они все время это делают, – отозвался Данросс. «Интересно, может, Бартлетт уже клюнул и продумывает план ограбления на пару со своим приятелем Банастасио?» – Очень большая партия приходит примерно через три недели, – добавил он, искушая.

– Сколько стоят пятьдесят тонн? – спросил Бартлетт.

Данросс улыбнулся про себя, вспомнив Зеппелина Дуна с его точными цифрами. «Как будто это имеет какое-нибудь значение!»

– Официально – шестьдесят три миллиона долларов, плюс-минус несколько тысяч.

– И вы перевозите его на двух грузовиках, которые даже не бронированы, и без охраны?

– Конечно. В Гонконге это обычное дело. Вот почему, в частности, наша полиция так настороженно относится к оружию. Пока оружие имеется лишь у копов, преступникам остается только кусать локти.

– Но где же полицейские? Я видел только одного, да и тот без оружия.

– О, думаю, они где-то рядом, – нарочито беззаботно обронил Данросс.

Кейси внимательно рассматривала золотой слиток, наслаждаясь прикосновением к металлу.

– Ощущение такой прохлады и такого постоянства. Тайбань, если официальная цена шестьдесят три миллиона, сколько это может стоить на черном рынке?

Теперь Данросс заметил, что над верхней губой у нее выступили капельки пота.

– Столько, сколько готов заплатить покупатель. Сейчас, насколько мне известно, лучше всего покупают в Индии. Там платят от восьмидесяти до девяноста американских долларов за унцию с доставкой в страну.

Бартлетт хитро усмехнулся и нехотя положил свои четыре слитка назад в стопку:

– Весьма выгодное дело.

Они молча смотрели, как запечатывают еще один брезентовый мешок, как клерки проверяют и перепроверяют его. Два грузчика вскинули мешок на подставленную спину, и человек побрел на улицу.

– А это что такое? – спросил Кейси, указывая на слитки побольше в другой части хранилища.

– Это стандартные слитки по четыреста унций, – сказал Данросс, – каждый весит около двадцати пяти фунтов. – На слитке был штамп в виде серпа и молота и цифры «99,999». – Это русское золото. Чистота – девяносто девять целых и девяносто девять сотых процента. Чистота южноафриканского – девяносто девять целых и девяносто восемь сотых, поэтому русское пользуется спросом. Конечно, и то и другое можно без труда купить на лондонском золотом рынке. – Он дал им возможность посмотреть еще немного, а потом спросил: – Ну что, пойдем?

На улице по-прежнему стоял лишь один полицейский и безоружные охранники банка в мешковатой одежде. Водители грузовиков курили в кабинах. Время от времени мимо проезжали машины. Прошло несколько пешеходов.

Данросс был рад выбраться из замкнутого пространства хранилища. Он ненавидел подвалы и темницы с тех пор, как в раннем детстве отец запер его в шкафу за какую-то провинность. За что именно, сейчас и не вспомнишь. Что он помнил, так это то, как его вызволила оттуда и вступилась за него старая А Тат, его ама, a он смотрел на отца снизу вверх, пытаясь сдержать слезы ужаса, и это у него никак не получалось.

– Как хорошо снова оказаться на открытом воздухе. – Кейси промокнула пот салфеткой. Ее глаза неумолимо тянуло к мешкам в почти полном грузовике. – Это настоящие деньги, – пробормотала она, почти что про себя. Она чуть поежилась, и Данросс тут же понял, что нашел ее уязвимое место.

– Я бы выпил бутылку пива, – проговорил Бартлетт. – От такого количества денег хочется пить.

– А я бы не отказалась от виски с содовой! – откликнулась она, и очарование исчезло.

– Мы пройдем к «Виктории», посмотрим, как начнется выгрузка, а потом отправимся ужинать… – Данросс осекся.

Около грузовиков, подальше от света, беседовали двое мужчин. Данросс слегка напрягся.

Те двое заметили его. Мартин Хэпли из «Чайна гардиан» и Питер Марлоу.

– О, привет, тайбань. – Молодой Хэпли подошел к нему, самодовольно ухмыляясь. – Не ожидал увидеть вас здесь. Добрый вечер, мисс Кейси, мистер Бартлетт. Тайбань, не хотите что-нибудь сказать про «Хо-Пак»?

– Что про «Хо-Пак»?

– Про отток клиентов из этого банка, сэр.

– Я не знал, что подобное имеет место.

– А вы, случайно, не читали мою колонку о различных филиалах и слу…

– Мой дорогой Хэпли, – прервал его Данросс с присущим ему непринужденным шармом, – вы же знаете, что я не люблю давать интервью и не даю их просто так… И никогда не делаю этого на ходу.

– Да, сэр. – Хэпли кивнул в сторону мешков. – Без этого золота «Хо-Пак» туговато придется, верно? Когда новость разлетится, для банка это будет прощальный поцелуй.

Данросс вздохнул:

– Забудьте про «Хо-Пак», мистер Хэпли. Можно вас на пару слов? – Он взял молодого человека под локоть и отвел в сторону с кажущейся мягкостью. Когда они остались одни, наполовину закрытые грузовиком, Данросс отпустил руку и заговорил вполголоса так, что Хэпли невольно отступил на полшага: – Вы встречаетесь с моей дочерью. И мне хочется, чтобы вы знали: я ее очень люблю, а среди джентльменов существуют определенные правила. Я полагаю, вы джентльмен. Если нет, помогай вам Бог. Вы ответите передо мной лично, немедленно, и пощады не ждите. – Данросс повернулся и пошел назад к остальным, вдруг исполнившись добродушия. – Добрый вечер, Марлоу, как дела?

– Прекрасно, благодарю вас, тайбань. – Высокий человек кивнул в сторону грузовиков. – Поразительно, какое богатство!

– Откуда вы узнали о перевозке?

– Знакомый журналист сказал час назад. Сообщил, что около пятидесяти тонн золота перевозят отсюда в «Викторию». Мне было интересно посмотреть, как это делается. Надеюсь… надеюсь, я никому не наступаю на мозоль?

– Отнюдь нет. – Данросс повернулся к Кейси и Бартлетту. – Ну вот, видите. Я же говорил, что Гонконг – большая деревня: ничего не сохранишь в тайне. Но все это, – он указал на мешки, – все это свинец, золото для дураков. Настоящая отправка закончилась час назад. И отправляли не пятьдесят тонн, а лишь несколько тысяч унций. Большая часть хранящегося в «Хо-Пак» золота в слитках остается нетронутой. – Он улыбнулся Хэпли, который слушал с напряженным лицом.

– Так, значит, это все – подделка? – охнула Кейси.

Питер Марлоу усмехнулся:

– Должен признаться, мне тоже показалось, что вся эта операция несколько непродуманна.

– Ну, до свидания, господа, – беззаботно проговорил Данросс, обращаясь к Марлоу и Мартину Хэпли. Он тотчас же взял Кейси под руку. – Пойдемте, пора поужинать. – И они двинулись по улице, а Бартлетт следовал рядом.

– Но, тайбань, то, что мы видели, то, что я брала в руки… Разве это была подделка? – спросила Кейси. – Я могла бы на что угодно поспорить, правда, Линк?

– Да, – согласился Бартлетт. – Но для отвода глаз сделано правильно. Я бы тоже так поступил.

Они повернули за угол, направляясь к огромному зданию банка «Виктория». Воздух был теплый и липкий.

Кейси нервно засмеялась:

– Этот золотой металл так взволновал меня, а выходит, это была лишь подделка!

– Вообще-то, все было настоящее, – спокойно проговорил Данросс, и она остановилась. – Прошу прощения, что запутал вас, Кейси. Я сказал это лишь для Хэпли и Марлоу, чтобы навести тень подозрения на их источник. Им все равно ничего не доказать, так или иначе. Меня попросили организовать эту перевозку чуть больше часа назад. Что я и сделал, и, конечно же, с большой осторожностью. – Сердце у него забилось быстрее. Он подумал, сколько еще людей знает о бумагах АМГ, хранилище и номере ячейки.

Бартлетт внимательно смотрел на него.

– Я купился на то, что вы сказали. Думаю, они купились тоже, – заметил он, а сам подумал: «Зачем ты притащил нас смотреть на золото? Вот что хотелось бы знать».

– Странное дело, тайбань, – произнесла Кейси с нервным смешком. – С самого начала я знала, просто знала, что золото настоящее. Потом поверила вам, когда вы сказали, что это подделка, а теперь верю вам снова. Неужели подделывать и дурачить так просто?

– И да и нет. Точно можно узнать, лишь капнув на золото кислотой. Это единственная настоящая проверка. Верно? – добавил он, обращаясь к Бартлетту.

Ответом ему была полуулыбка, вынудившая его задуматься, понял ли намек американец.

– Думаю, это верно, Иэн. Для золота – или для людей.

Данросс улыбнулся в ответ. «Хорошо, – мрачно заключил он, – мы прекрасно понимаем друг друга».

* * *

Было уже довольно поздно. Паромы «Голден ферриз» не ходили, и Кейси с Линком вез, пыхтя, через гавань небольшой частный катер. Ночь выдалась великолепной, в воздухе чувствовался чудесный запах моря. Был полный штиль. Взявшись за руки, они любовались панорамой Гонконга. С таким смаком они еще никогда не ужинали, было много разговоров и смеха, и Данросс их очаровал. Закончился ужин на крыше отеля «Хилтон», где они наслаждались коньяком и замечательным ощущением гармонии с миром и собой.

Кейси почувствовала легкое пожатие руки Бартлетта и чуть прислонилась к нему.

– Как романтично, правда, Линк? Посмотри на Пик и все эти огни. Невероятно. Это самое прекрасное и волнующее место из всех, где я только была.

– Лучше, чем юг Франции?

– Там все было по-другому. – Два года назад они проводили отпуск на Лазурном Берегу. Это был первый раз, когда они отдыхали вместе. И последний. Разлука стала для обоих суровым испытанием. – Иэн – просто фантастика, верно?

– Да. И ты тоже.

– Благодарю вас, любезный сэр, и вы тоже. – Они рассмеялись, счастливые оттого, что вместе.

На пристани в Коулуне Линк расплатился, и они рука об руку пошли к отелю. Несколько официантов все еще дежурили в лобби.

– Добрый вечер, сэр, добрый вечер, мисси, – подшипывая, приветствовал их старик-лифтер, на этаже Ночной Чжан поспешил вперед, чтобы открыть дверь люкса.

Линк автоматически дал ему доллар, Ночной Чжан с поклоном пропустил их и закрыл дверь.

Она замкнула дверь на задвижку.

– Выпить хочешь? – спросил он.

– Нет, спасибо. Испорчу вкус коньяка.

Кейси видела, что Линк смотрит на нее. Они стояли в центре гостиной. За его спиной виднелся весь Гонконг, оправленный в оконную раму, как огромная картина. Направо была его спальня, налево – ее. Кейси чувствовала, как пульсирует жилка у нее на шее, чувствовала, что готова раскрыться ему навстречу, он казался таким красивым.

– Ну, э-э… спасибо за чудесный вечер, Линк. Я… до завтра, – проговорила она. Но не двинулась с места.

– До твоего дня рождения осталось три месяца, Кейси.

– Тринадцать недель и шесть дней.

– Почему бы нам не обойти это дело и не пожениться сейчас. Завтра?

– Ты был… ты так чудесно относился ко мне, Линк. Ты был так добр, что терпел и закрывал глаза на мою… мое сумасшествие. – Она улыбнулась, но улыбка получилась неуверенная. – Уже недолго осталось, Линк. Давай сделаем так, как договорились. Пожалуйста…

Он стоял и пристально смотрел на нее, томясь желанием. Потом хрипло произнес:

– Конечно. – У своей двери он остановился. – Кейси, ты права насчет этого места. Оно романтичное и волнующее. На меня оно тоже действует. Может быть… может, тебе лучше перебраться в другой номер?

Дверь в его комнату закрылась.

В ту ночь, перед тем как заснуть, она долго плакала.

Среда

* * *

Глава 27

5:45

Две скаковые лошади стремительно вырвались из поворота на финальную прямую. Еще не рассвело, небо на западе было окутано мглой, а на ипподроме Хэппи-Вэлли люди уже следили за утренней разминкой.

Буканир, крупный гнедой жеребец, на котором скакал Данросс, шел голова к голове с Ноубл Стар, которая несла главного жокея «Струанз» Тома Ляна, держась ограды. Обе лошади бежали хорошо, но было ясно, что их возможности далеко не исчерпаны. При виде финишного столба впереди Данроссу вдруг захотелось дать шпоры и обойти соперника. Почувствовав немой вызов, Том Лян бросил на него быстрый взгляд. Однако оба понимали: это не скачки, а лишь разминка, когда противников вводят в заблуждение, и Данросс подавил в себе почти слепящее желание.

Лошади прижали уши. Бока у них лоснились от пота. Обе чувствовали удила. И теперь, уже на прямой, задорно помчались к финишу, хотя бежать по внутренней песчаной дорожке было тяжелее, чем по окружавшей ее травяной, и выкладываться приходилось больше. Наездники стояли высоко в стременах, пригнувшись вперед и натянув вожжи.

Том Лян был легче, и Ноубл Стар стала уходить в отрыв. Данросс автоматически пришпорил Буканира, понукая его. Жеребец прибавил ходу. Разрыв сократился. Приятное возбуждение росло. Оставалось менее половины круга, и Данросс посчитал, что ничего страшного нет. Ни один тренер из чужой конюшни не смог бы засечь точное время, поэтому тайбань дал еще шпор, и началась гонка. Обе лошади поняли это и пошли большим махом. Преимущество Ноубл Стар было совсем небольшим, но, почувствовав, что Буканир быстро приближается, она закусила удила, сама рванулась вперед, оторвалась и финишировала, опередив жеребца на полкорпуса.

Всадники сбавили темп и уже неторопливо рысили дальше по великолепному скаковому кругу – зеленой лужайке посреди многоэтажных домов, встающих один за другим на склонах холмов. Снова миновав финишную прямую легким галопом, Данросс подъехал к тому месту, где обычно совершался круг почета, и спешился. Ласково потрепав лошадь по шее, он бросил поводья конюху. Тот вскочил в седло и продолжил разминку.

Данросс расправил плечи: сердце бьется ровно, во рту привкус крови. Он чувствовал себя прекрасно, растянутые мускулы приятно ныли. Верхом он ездил всю жизнь. Официально скачки в Гонконге считались любительскими. В молодости он два сезона участвовал в состязаниях и продолжил бы карьеру жокея, но отец, тогда тайбань и главный распорядитель на скачках, предложил ему держаться подальше от ипподрома. А потом унаследовавший оба поста Аластэр Струан приказал Иэну отказаться от скачек под угрозой немедленного увольнения. Так что в соревнованиях он больше не участвовал, но по-прежнему бывал на тренировках конюшни «Струанз». И под настроение скакал на рассвете во весь опор.

Нужно было вставать, когда почти весь мир еще спал, чтобы промчаться галопом в полумраке: само это действо, и восторг от него, и скорость, и опасность прочищали голову.

Данросс сплюнул, чтобы избавиться от тошнотворно-сладкого привкуса, который появляется, когда ты не первый. «Еще и лучше, – думал он. – Я мог бы одержать верх над Ноубл Стар сегодня, но я и так был первым, не на прямой, так на повороте».

На песчаной дорожке разминали других лошадей: одни выходили на круг, другие покидали его. Кучками стояли, беседуя, владельцы лошадей, тренеры и жокеи, а мафу – конюхи – прогуливали скакунов с наброшенными попонами. Мимо прошла легким галопом Баттерскотч Лэсс, великолепная кобыла Ричарда Квана – белая звездочка на лбу, изящные щетки, – и жокей, сидевший на ней как влитой, смотрелся очень неплохо. На противоположной стороне ипподрома породистый жеребец Горнта, Пайлот Фиш, рванул галопом за Импейшнс, еще одной лошадью из конюшни «Струанз». Эту новенькую, молодую, еще не участвовавшую в соревнованиях кобылку приобрели недавно, на первой выставке этого сезона. Данросс критически оглядел ее. «Выносливости не хватает. Вот пройдет сезон-другой, и будет видно». Пайлот Фиш пронесся мимо нее, кобылка в испуге метнулась в сторону, а потом полетела в погоню, но жокей сдержал лошадь, приучая переходить в галоп по воле седока.

– Ну так что, тайбань? – обратился к Данроссу его тренер, крепкий как железо русский эмигрант, с задубевшим лицом и седеющей шевелюрой. Ему было уже около семидесяти, и он работал на «Струанз» третий сезон.

– Так и что, Алексей?

– Значит, дьявол вселился в вас, и вы дали ему шпоры, и видели, как рванулась вперед Ноубл Стар?

– Ноубл Стар любит помериться силами. Она такая, и все это знают, – спокойно ответил Данросс.

– Да, но я предпочел бы, чтобы сегодня об этом вспомнили только я и вы, а не… – Невысокий мужчина махнул мозолистым большим пальцем в сторону зрителей и ухмыльнулся. – А не каждый ублюдок в Азии.

Данросс ухмыльнулся в ответ.

– Слишком много ты подмечаешь.

– Мне и платят за то, что я слишком много подмечаю.

Алексей Травкин мог обскакать, перепить и обставить в работе человека вполовину моложе. Среди других тренеров он держался особняком. И о своем прошлом с течением лет рассказывал разное – как и большинство тех, кто, пережив великую смуту российских, а затем китайских революций, теперь кочевали по разным уголкам Азии в надежде обрести покой, найти который им было не суждено.

Алексей Иванович Травкин покинул Россию и попал в Маньчжурию, в Харбин, в 1919 году. Потом перебрался южнее, в международный сеттльмент Шанхая,[151] где стал участвовать в скачках и побеждать. Прекрасный наездник, он знал о лошадях больше, чем большинство людей знают о самих себе, и вскоре стал тренером. Когда в сорок девятом вновь случился исход, он бежал на юг, на этот раз в Гонконг, где прожил несколько лет, а потом двинулся еще южнее, в Австралию, которую объездил вдоль и поперек. Но Азия манила его, и он вернулся. У Данросса в то время не было тренера, и он предложил Травкину конюшню Благородного Дома.

– Я берусь, тайбань, – тут же сказал Травкин.

– Но мы еще не говорили о деньгах.

– Вы джентльмен, я тоже. Вы будете платить мне больше всех из соображений престижа – и потому, что лучше меня не найдете.

– Не найду?

– А с чего бы еще вам предлагать мне работу? Вам тоже не нравится проигрывать.

Прошлый сезон был хорошим для них обоих. Первый оказался не очень. Оба понимали, что наступающий сезон станет настоящей проверкой. Скакавшая мимо Ноубл Стар красиво перешла на свободный бег.

– Что насчет субботы? – спросил Данросс.

– Она будет стараться.

– А Баттерскотч Лэсс?

– И эта тоже. Как и Пайлот Фиш. Как и все остальные – во всех восьми заездах. Расклад получается очень необычный. Нужно будет крайне внимательно следить за участниками.

Данросс кивнул. Он заметил Горнта, который беседовал у круга почета с сэром Дунстаном Барром.

– Я буду очень расстроен, если проиграю Пайлот Фишу.

Алексей усмехнулся, заметив с иронией:

– В таком случае вам лучше выступать на Ноубл Стар самому, тайбань. Тогда, если положение будет угрожающим, вы сможете оттеснить Пайлот Фиша на ограду или хлестнуть жокея плетью по глазам. А? – Старик взглянул на него. – Вы ведь так и поступили бы с Ноубл Стар сегодня, будь это скачки?

– Это были не скачки. Кто знает?.. – улыбнулся в ответ Данросс.

Подошедший мафу поздоровался с Травкиным и передал ему записку.

– Вам письмо, сэр. Мистер Чой просил, когда у вас будет время, взглянуть, как подковали Чардистана.

– Я скоро туда подойду. Скажи ему, чтобы Буканиру добавили отрубей, сегодня и завтра. – Нахмурившись, Травкин повернулся к Данроссу, который пристально наблюдал за Ноубл Стар. – Вы не собираетесь участвовать в заезде в субботу?

– На данный момент – нет.

– Я бы не советовал.

Данросс рассмеялся:

– Знаю. До завтра, Алексей. Завтра поработаю с Импейшнс. – Он дружески похлопал тренера по плечу и ушел.

Травкин посмотрел ему вслед. Потом скользнул взглядом по лошадям, вверенным его попечению, и попадавшимся на глаза скакунам конкурентов. Он знал, что в субботу схватка будет жестокая и что за Ноубл Стар нужен глаз да глаз, и улыбнулся про себя: приятно участвовать в игре, где ставки так высоки.

Он развернул записку, которую держал в руке. Она была короткой – всего несколько строк по-русски – и начиналась так: «Привет из Кургана, ваше высочество. У меня есть вести об Анастасии…» У Алексея перехватило дыхание, он побледнел. «Клянусь кровью Христовой! – чуть не вскрикнул он. – Никто в Азии не знает ни того, что мой дом стоял в Кургане, на равнинных берегах реки Тобол, ни что мой отец был князь Курганский и Тобольский, ни того, какое имя носила моя юная жена, – кажется, тысяча жизней минула с тех пор, – которую поглотила революция, пока я воевал со своим полком… Клянусь Господом, я никому не называл ее имени, даже про себя не смел его повторять…»

Ошеломленный, он перечитал записку. «Что это – еще одна дьявольская выдумка Советов, врага всех русских людей? Или этот человек свой? О Господи Иисусе, пусть он будет свой».

После слова «Анастасии» в записке значилось лишь: «Прошу встретиться со мной в задней комнате ресторана „Зеленый дракон“, что в переулке около дома 189 по Натан-роуд, сегодня в три». Подписи не было.

* * *

На другой стороне паддока[152] рядом с финишем направлявшийся к своему тренеру Ричард Кван вдруг заметил Улыбчивого Цзина, председателя совета директоров банка «Цзин просперити», который приходился ему дальним родственником. Тот стоял на трибуне, направив бинокль на Пайлот Фиша.

– Привет, Шестой Двоюродный Брат, – радушно окликнул Кван по-кантонски. – Ел ли ты рис сегодня?

Хитрый старик тут же насторожился.

– Денег ты у меня не получишь, – грубо бросил Цзин, обнажив зубы, торчавшие вперед, из-за чего казалось, что он постоянно улыбается.

– Почему это? – так же грубо спросил Ричард Кван. – Получил от меня взаймы семнадцать, ети его, миллионов и…

– Да, но это ссуда до востребования через девяносто дней – хорошо вложенные деньги. Мы всегда платили сорок процентов по займам, – огрызнулся старик.

– Ах ты, жалкая старая кость, я помог тебе, когда ты нуждался в деньгах! Теперь пора возвращать долг!

– Возвращать? Что возвращать? – Улыбчивый Цзин сплюнул. – За все эти годы я возвратил тебе целое состояние. Я рисковал, а ты извлекал прибыль. Вся эта беда случилась в самое неподходящее время! У меня ни единого медяка наличностью! Я не такой, как некоторые банкиры. У меня деньги всегда используются с умом.

Как утверждала молва, они «использовались с умом» на наркотики. Ричард Кван, конечно, никогда об этом не спрашивал, и никто ничего точно не знал, но все считали, что банк Улыбчивого Цзина – одно из мест, где тайно отмываются доходы от наркоторговли, которая по большей части велась через Бангкок.

– Послушай, Двоюродный Брат, мы же одна семья, – начал Ричард Кван. – Это лишь временные трудности. На нас напали заморские дьяволы, так их и так. Когда подобное случается, цивилизованные люди должны быть заодно!

– Согласен. Но причина изъятия денег из «Хо-Пак» – ты. Ты. Снимают вклады из твоего банка, а не из моего. Ты каким-то образом задел этих блудодеев! Они копают под тебя – ты что, газет не читаешь? Да, и у тебя, как я слышал, вся наличность ушла на какие-то очень скверные сделки. Ты, Двоюродный Брат, сам сунул голову в кангу.[153] Добудь деньги у этого своего партнера-полукровки, гнусного сына малайской шлюхи. У него миллиарды – или у Прижимистого… – Старик вдруг захихикал. – Десять против одного, что старый блудодей даст тебе в долг!

– Если меня пустят под откос, то скоро доберутся и до «Цзин просперити».

– Ты мне не угрожай! – озлобился старик. В уголках губ у него постоянно собиралась слюна, губы то закрывали зубы, то раскрывали в характерной гримасе. – Если ты обанкротишься, я тут ни при чем. Зачем переносить свой скверный джосс на семью? Ничего во вред тебе я не сделал. Зачем ты пытаешься перенести на меня свой плохой джосс? Если сегодня… айийя, если сегодня он действительно на меня перекинется и эти вкладчики, собачья кость, начнут снимать деньги, я не продержусь и дня!

Ричарду Квану моментально стало легче оттого, что над империей Цзин тоже нависла угроза. «Хорошо, очень хорошо. Мне пригодится весь его бизнес. Особенно выход на Бангкок». Тут он бросил взгляд на большие часы над тотализатором и застонал. Пошел лишь седьмой час, а в десять откроются банки и фондовая биржа. Он уже договорился с «Блэкс», «Викторией», «Бомбеем», а также «Истерн банк оф Коулун» о залоге ценных бумаг, которые покроют все с лихвой, но нервничал. И был взбешен. Ему пришлось заключить кое-какие очень нелегкие соглашения, соблюдать которые совсем не хотелось.

– Ну ладно, Двоюродный Брат, всего пятьдесят миллионов на десять дней – прежние семнадцать миллионов я продлю на два года, а через тридцать дней добавлю еще двадцать.

– Пятьдесят миллионов на три дня за десять процентов в день, причем твой сегодняшний заем будет дополнительным обеспечением, а еще я возьму, как еще одно дополнительное обеспечение, закладную на твою недвижимость в Сентрал!

– Шел бы ты блудить в ухо своей матери! Это стоит в четыре раза больше.

Улыбчивый Цзин пожал плечами и снова направил бинокль на Пайлот Фиша.

– Неужели эта черная громадина тоже побьет Баттерскотч Лэсс?

Ричард Кван угрюмо посмотрел на лошадь Горнта:

– Не побьет, если только мой тренер с жокеем не сговорятся осадить ее или что-то ей подсыпать!

– Гнусные ворюги! Никому доверять нельзя! Моя лошадь ни разу не выходила в призеры. Ни разу. Не приходила даже третьей. Какая гнусность!

– Пятьдесят миллионов на неделю – два процента в день?

– Пять. Плюс недвижимость в Сент…

– Никогда!

– Возьму пятьдесят процентов.

– Шесть процентов, – сказал Ричард Кван.

Улыбчивый Цзин прикинул свой риск. И возможную прибыль. Прибыль обещала быть огромной, если… Если «Хо-Пак» не рухнет. И даже если это случится, прекрасным покрытием для займа будет недвижимость. Да, прибыль будет огромной при условии, что не случится массового изъятия вкладов у него самого. Может быть, он сможет рискнуть, заложить некоторые будущие отправки и заработать эти пятьдесят миллионов?

– Пятнадцать процентов, и это последнее слово, – буркнул он, зная, что к полудню, оценив состояние рынка и развитие банковской паники, отзовет предложение или изменит его – и продолжит продавать акции «Хо-Пак», играя на понижение с большой выгодой. – Можешь дать Баттерскотч Лэсс в придачу.

Ричард Кван грязно выругался, и они продолжили торговаться, пока не сошлись на пятидесяти миллионах по требованию в два часа. Наличными. Кван также закладывал Улыбчивому Цзину тридцать девять процентов собственности в Сентрал в качестве дополнительного обеспечения и четверть стоимости своей кобылы. Все решила Баттерскотч Лэсс.

– Что насчет субботы?

– Ты о чем? – От этой гримасы и выдающихся вперед зубов Ричарда Квана уже тошнило.

– Наша лошадка в пятом заезде, хейя? Послушай, Шестой Двоюродный Брат, может, нам лучше договориться с жокеем Пайлот Фиша? Мы осадим нашу лошадь – она будет фаворитом – и на всякий случай поставим на Пайлот Фиша и Ноубл Стар!

– Прекрасная идея. Решим в субботу утром.

– Лучше устранить Голден Леди тоже, а?

– Это предложил тренер Джона Чэня.

– И-и-и, этот глупец допустил, чтобы его похитили. Я буду рассчитывать, что ты предоставишь мне реальную информацию о том, кто победит. Я тоже хочу поставить на победителя! – Улыбчивый отхаркнулся и сплюнул.

– Да обделаются все боги, а мы все разве не хотим?! Эти паршивые тренеры и жокеи! Самое отвратительное то, что они обходятся с нами, владельцами, как с марионетками. Кто им платит зарплату, хейя?

– Скаковой клуб, владельцы, но больше всего – те игроки, которые не в курсе дела. Я слышал, ты вчера вечером был в старушке «Вик» и ужинал, как заморские дьяволы.

Ричард Кван расплылся в улыбке. Ужин с Венерой Пань прошел с большим успехом. На ней было купленное им новое платье от Кристиана Диора, длина до колена, черный облегающий шелк на чехле из газа. Когда банкир увидел, как Венера выходит из его «роллс-ройса» и поднимается по ступенькам «Вик», сердце у него забилось, а «тайный мешочек» сжался.

Довольная эффектом, произведенным на весь зал при входе, она сияла улыбкой и массивными золотыми браслетами. Даже настояла на том, чтобы подняться по великолепной лестнице, а не ехать в лифте. Всю грудь у него сдавило от тщательно скрываемой радости и ужаса. Они прошли между столиками, за которыми чинно ужинали холеные европейцы и китайцы. Многие были в вечерних туалетах – мужья и жены, туристы и местные жители, мужчины за деловым ужином, любовники всех возрастов и национальностей и те, что еще не стали ими. На нем был новый темный костюм от портного с Сэвил-Роу[154] из самого дорогого и тонкого кашемира. Пока они добрались до лучшего столика, который стоил ему одну красненькую – сто долларов, – он махнул рукой многим знакомым и простонал про себя четыре раза при виде четырех закадычных друзей-китайцев и их жен. Почтенные матроны, с пышными прическами, увешанные драгоценностями, уставились на него остекленелыми глазами.

Ричард Кван поежился. «Настоящие блудницы эти жены, и все они одинаковы, – думал он. – О-хо-хо! Ловят тебя на лжи еще до того, как ты успел что-то сплести». Он пока не был дома и не видел Майлин, которой наверняка уже доложили о Венере Пань по меньшей мере три доброхотки-подруги. «Ну и что, пусть устроит разнос, повопит какое-то время, порыдает, порвет на себе волосы, чтобы разрядить дьявольскую злобу. А потом я осторожно замечу, что она стала слишком раздражительной из-за происков врагов, – ну как можно слушать вздорных баб? И смиренно упомяну, что три недели назад заказал манто из цельных шкурок норки и должен получить его сегодня, чтобы она смогла блеснуть на скачках в субботу. И тогда в доме воцарится мир – до следующего раза. И все же как разумно я поступил, – фыркнул он, – заказав эту норку». Его нисколько не смущало, что заказал он ее для Венеры Пань и сегодня утром, всего час назад, лежа в ее теплых объятиях, обещал привезти манто нынче вечером, чтобы она могла надеть его на скачки в субботу. «Все равно это слишком дорогая вещь для такой проститутки, – думал он. – Манто стоит сорок тысяч гонконгских долларов. Куплю ей другое. А-а, может, удастся найти какое-нибудь ношеное…»

Он заметил на себе косой взгляд Улыбчивого Цзина.

– Что такое?

– Венера Пань, хейя?

– Я тут решил заняться киноиндустрией и сделать ее звездой, – с шиком заявил он, гордый тем, какую легенду придумал – для оправдания перед женой.

– И-и-и, но ведь это рискованный бизнес, хейя? – впечатлился Улыбчивый Цзин.

– Да, но есть способы застраховать риск. – И он многозначительно подмигнул.

– Айийя, ты имеешь в виду порнофильмы? О! Дай знать, когда наладишь производство: я бы посмотрел парочку. Голая Венера Пань! Айийя, вся Азия будет платить, чтобы увидеть такое! Как она в постели?

– Восхитительна! Теперь, когда я ее кой-чему научил. Она была девственница, когда я перв…

– Какая удача! – воскликнул Улыбчивый Цзин. И добавил: – Сколько раз ты брал штурмом эту «твердыню»?

– Вчера вечером? Трижды – и каждый «штурм» был яростнее и дольше предыдущего! – Ричард Кван наклонился вперед. – Никогда не видывал «сердцевины цветка» лучше, чем у нее. Да. А какой треугольник! Восхитительные шелковые волоски, внутренние губы розовые и чувственные. И-и-и, а «нефритовые врата»… просто как сердечко. «Один квадратный дюйм» совершенной овальной формы, розовый, ароматный. И «жемчужина на пороге» тоже розовая…

Ричард Кван почувствовал, что покрывается потом, вспомнив, как она подала ему большую лупу и раскинулась на диване. «Вот, – с гордостью сказала она. – Полюбуйся на „богиню“, которой собирается поклоняться твой „лысый монах“». И он полюбовался. Очень тщательно.

– Лучшая из всех моих подружек, – откровенничал Ричард Кван, привычно преувеличивая. – Я тут подумывал, не купить ли ей кольцо с большим бриллиантом. Бедная сладкоречивая малышка так плакала сегодня утром, когда я уходил из квартиры, которую снял для нее. Она клялась, что покончит с собой, потому что безумно влюблена в меня. – Он сказал это слово по-английски.

– И-и-и, счастливчик! – Улыбчивый Цзин знал по-английски лишь слова любви. Спиной он почувствовал чей-то взгляд и обернулся.

В следующей секции трибун, в пятидесяти ярдах от него, чуть выше, стоял заморский дьявол – полицейский Большая Гора Дерьма, ненавидимый всеми глава департамента уголовного розыска Коулуна. Холодные рыбьи глаза не отрываясь смотрели на Улыбчивого, на шее у копа висел бинокль. «Айийя», – воскликнул про себя Цзин, стремительно перебирая в голове все системы ловушек, сдержек и противовесов, которые защищали главный источник его дохода.

– Э? Что? Что с тобой, Улыбчивый Цзин?

– Ничего. Отлить хочу, вот и все. Присылай документы в два часа, если желаешь получить мои деньги. – Он с мрачным видом отвернулся и направился в туалет, гадая, известно ли полиции о предстоящем приезде заморского дьявола из Золотой Горы, Великого Тигра Белых Порошков с диковинным именем Винченцо Банастасио.

Улыбчивый Цзин отхаркнулся и громко сплюнул. «Известно или неизвестно, это судьба. Меня они не тронут: я лишь банкир».

* * *

Роберт Армстронг заметил, что Улыбчивый Цзин беседует с банкиром Кваном, и преисполнился уверенности, что ничего доброго эти двое не замышляют. В полиции были прекрасно осведомлены о причастности Цзина и банка «Просперити» к наркоторговле, но пока не могли предъявить Улыбчивому ничего, кроме слухов, – никаких свидетельств против него самого или его банка. Ни прямых, ни даже косвенных, которые позволили бы особой службе задержать Цзина, допросить и срочно депортировать.

«Ничего, рано или поздно он оступится, – спокойно подумал Роберт Армстронг и снова навел бинокль сначала на Пайлот Фиша, потом на Ноубл Стар, Баттерскотч Лэсс и Голден Леди, кобылу Джона Чэня. – Которая из них в лучшей форме, хотелось бы знать».

Он зевнул и устало потянулся. Еще одна долгая ночь прошла без сна. Вчера вечером, когда он уже выходил из Главного управления полиции Коулуна, начался переполох: некий аноним сообщил по телефону, что Джона Чэня видели на Новых Территориях, в небольшой рыбацкой деревушке Шадаоквок, которая делила пополам восточный отрезок границы.

Армстронг помчался туда с нарядом полиции и прочесал деревушку лачуга за лачугой. Поиски приходилось вести очень осторожно, потому что вся приграничная зона была местом неспокойным, не говоря уже о деревне, где располагался один из трех пограничных пропускных пунктов. Жители деревни – народ дерзкий, грубый, неуступчивый и агрессивный – хотели одного: чтобы их оставили в покое. Особенно полиция заморских дьяволов. В результате выяснилось, что вновь поднята ложная тревога, хотя и не без пользы: полицейские накрыли два нелегальных винокуренных заводика, небольшую фабрику, где из опиума-сырца делали морфин, а потом героин, и шесть игорных притонов.

Когда Армстронг вернулся в коулунское управление, поступил еще один звонок о Джоне Чэне, на сей раз из Ваньчая с гонконгской стороны, в районе доков рядом с Глессингз-Пойнт. Звонивший якобы стал свидетелем того, как Джона Чэня, с повязкой из грязного бинта на правом ухе, заносили в многоквартирный дом. Этот очевидец назвал свое имя и номер водительского удостоверения, чтобы иметь возможность претендовать на вознаграждение в пятьдесят тысяч гонконгских долларов, назначенное «Струанз» и Благородным Домом Чэнь. Армстронг снова привел людей в указанное место, оцепил его и возглавил тщательный поиск. Было почти пять утра, когда он дал отбой операции и распустил подчиненных по домам.

– Брайан, лично я отправляюсь в койку, – объявил Армстронг. – Еще одна напрасно потраченная ночь, просто фан пи.[155]

Брайан Квок тоже зевнул.

– Да. Но раз уж мы в этих краях, может, позавтракаем в «Пара»? А потом, потом пойдем посмотрим на утреннюю разминку.

Усталость тут же как рукой сняло.

– Это ты здорово придумал!

Ресторан «Пара» на Ваньчай-роуд, рядом с ипподромом Хэппи-Вэлли, работал круглосуточно. Готовили в нем прекрасно, цены были невысокие, правда он слыл местом встреч членов триад и их девиц. Когда в просторное, шумное, оживленное заведение, наполненное звоном посуды, широким шагом вошли двое полицейских, внезапно наступила тишина. Неверной, ныряющей поступью навстречу гостям устремился хозяин, Одноногий Ко, сияя лучезарной улыбкой, и проводил к лучшему столику.

– Цзю ни ло мо и на тебя, Старый Друг, – мрачно проговорил Армстронг и, добавив еще несколько отборных кантонских ругательств, остановил взгляд на компании молодых головорезов. Те смотрели на него разинув рот, но тут же нервно отвернулись.

Одноногий Ко захихикал, показав гнилые зубы.

– Ах, Господа, вы оказали честь моему бедному заведению. Дим сум?

– Почему бы и нет?

Дим сум – буквально «малая еда»[156] – это конвертики из теста на один укус, которые начиняют мелко нарезанными креветками, овощами или самым разнообразным мясом, затем варят на пару либо хорошо прожаривают и едят, чуть приправив соей, или крохотные порции курятины либо другого мяса под различными соусами, или всевозможные кондитерские изделия.

– Досточтимые Господа на ипподром?

Брайан Квок кивнул, прихлебывая жасминовый чай. Взгляд его скользил по посетителям, и многие занервничали.

– Кто выиграет в пятом?

Хозяин ресторана замешкался, понимая, что лучше сказать правду. Он осторожно произнес на кантонском:

– Ни про Голден Леди, ни про Ноубл Стар, ни про Пайлот Фиша, ни про Баттерскотч Лэсс еще не… Еще нет сведений, кого следует предпочесть. – Холодные черно-карие глаза остановились на нем, и он насилу сдержал дрожь. – Клянусь всеми богами, именно так и говорят.

– Хорошо. Я приеду сюда в субботу утром. Или пришлю своего сержанта. Шепнешь ему на ухо, не затевается ли какая грязная игра. Да. А если выйдет так, что какой-то из лошадей в корм подмешали допинг или какую-то подсекли и я не буду знать об этом в субботу утром… то, может статься, что твои супы останутся тухнуть лет на пятьдесят.

– Да, Господин, – нервно хохотнул Одноногий Ко. – Позвольте теперь распорядиться насчет вашей ед…

– Пока ты здесь: что болтают про Джона Чэня?

– Ничего. О, просто ничего, Досточтимый Господин. – Над верхней губой Одноногого выступили капельки пота. – Никакой информации о нем – Благоухающая Гавань чиста, как сокровище девственницы. Ничего, Господин. Реальных слухов – ни на ветерок собачий, хотя все ищут. Я слышал, что предложено огромное дополнительное вознаграждение.

– Да? Сколько?

– Еще сто тысяч долларов, если его найдут в течение трех дней.

Оба полицейских присвистнули.

– Предложено кем? – спросил Армстронг.

Преданно глядя на него, Одноногий пожал плечами.

– Никто не знает, Ваша Светлость. Говорят, один из Драконов – или все Драконы. Сто тысяч и продвижение по службе, если за три дня… если его вызволят живым. Прошу вас, позвольте теперь распорядиться насчет вашей еды.

Они смотрели ему вслед.

– Что это ты наехал на Одноногого? – спросил Армстронг.

– Надоело его сладкоречивое лицемерие и все эти мелкие головорезы поганые. Только плеткой можно решить наши проблемы с триадами.

Армстронг заказал пиво.

– Когда я надавил на сержанта Тан-по, не ожидал, что это подействует так быстро. Сто тысяч – деньги немаленькие! Не может быть, чтобы это было просто похищение. Господи Иисусе, такая сумма! Должно быть, тут что-то особенное.

– Да. Если это правда.

Но ни к каким выводам они не пришли, а когда оказались на ипподроме, Брайан Квок пошел связаться с Главным управлением, Армстронг же навел бинокль на Баттерскотч Лэсс. Кобыла уже покидала дорожку, чтобы отправиться вверх по склону холма назад в конюшни. «Похоже, она в прекрасной форме. Да и все остальные тоже. Черт, на которую ставить?»

– Роберт?

– О, привет, Питер.

Питер Марлоу улыбнулся.

– Рано встаем или поздно ложимся?

– Поздно.

– Заметили, как рванула Ноубл Стар, хотя жокей ничего не предпринимал?

– Какой вы глазастый.

Усмехнувшись, Питер Марлоу покачал головой и указал на группу людей вокруг одной из лошадок.

– Это мне Дональд Мак-Брайд сказал.

– Ага! – Мак-Брайд, один из распорядителей на бегах, был невероятно популярен. Этот евразиец занимался недвижимостью и приехал в Гонконг из Шанхая в сорок девятом. – Он, часом, не сказал, кто победит? Уж кому знать, как не ему?

– Нет, не сказал, но пригласил в субботу в свою ложу. Вы как, идете на скачки?

– А как же! Я подойду к вам в членскую ложу – я с такими «шишками» дел не имею!

Какое-то время они наблюдали за лошадьми.

– Голден Леди смотрится хорошо.

– Они все хорошо смотрятся.

– Ничего нового не слышно про Джона Чэня?

– Ничего. – В бинокль Армстронг увидел Данросса, беседовавшего с несколькими распорядителями. Неподалеку терся человек из Эс-ай, приставленный к тайбаню Кроссом. «Папка в пятницу, – подумал полицейский. – Чем быстрее мы увидим эти папки АМГ, тем лучше». Он ощутил легкую тошноту и не мог понять, то ли это дурное предчувствие в отношении документов либо «Севрина», то ли просто усталость. Он потянулся было за сигаретой и остановил себя: «Тебе не хочется курить, совсем не хочется». – Вам следует бросить курить, Питер. Это очень вредно.

– Да. Надо бросать. А у вас как, получается?

– Без труда. Да, Питер, вспомнил: старик дал добро на вашу поездку по пограничной дороге. Послезавтра, в пятницу, ровно в шесть ноль-ноль утра в Главном управлении Коулуна. Хорошо?

Сердце Питера Марлоу забилось чаще. Наконец-то он сможет взглянуть на материковый Китай, бросить взор в неизвестное. На Новых Территориях было лишь одно место – холм в пограничной полосе, – откуда туристы могли взглянуть на Китай, но находилось оно довольно далеко от границы, и с него мало что удавалось увидеть. Даже в бинокль.

– Вот здорово! – в восторге воскликнул он.

По совету Армстронга он обратился с письменной просьбой к комиссару. Пограничная дорога вилась вдоль всего берега. Движение любого транспорта и пешеходов по ней было запрещено, исключение делалось только для местных жителей на отдельных участках. Она тянулась по широкой нейтральной полосе между колонией и Китаем. Раз в день по ней проходил патруль под особым контролем. Гонконгское правительство не хотело вносить разлад в отношения с КНР.

– С одним условием, Питер: вы молчите об этом около года.

– Даю слово.

Армстронг подавил еще один зевок.

– Вы будете единственным янки, который когда-либо ездил или проедет по ней.

– Здорово! Спасибо.

– Почему вы приняли гражданство?

Питер Марлоу задумался.

– Я писатель. Это главный мой хлеб. Теперь люди начинают читать то, что я пишу. Возможно, мне хотелось бы иметь право выступать с критикой.

– Когда-нибудь были за «железным занавесом»?

– О да. В июле был в Москве на кинофестивале. Там Америку представлял фильм, снятый по моему сценарию.[157] А что?

– Ничего. – Армстронг вспомнил о московских штампах в паспортах Бартлетта и Кейси. – Просто спросил, – улыбнулся он.

– Услуга за услугу. Я тут слышал кое-что про винтовки Бартлетта.

– Вот как? – Армстронг мгновенно сделал стойку, весь внимание. Питер Марлоу, редкая птица в Гонконге, был вхож во все слои общества, многие враждующие кланы принимали его как своего.

– Вероятно, это всего лишь разговоры, но некоторые приятели приходят вот к каким заключениям…

– Китайцы?

– Да. Они считают, что эти винтовки – пробная отправка. Она предназначалась одному из ваших пиратствующих китайских граждан – по крайней мере одному из тех, кто когда-то занимался контрабандой, – для переброски южновьетнамским партизанским бандам, вьетконговцам.

– Это слишком притянуто за уши, Питер, – хмыкнул Армстронг. – Гонконг не самый удобный перевалочный пункт для оружия.

– Да. Но эта отправка была особой, первой. С ней торопили, и осуществлена она была в спешке. Вы когда-нибудь слышали о группе «Дельта»?

– Нет. – Армстронг был поражен. Откуда Питер Марлоу знает об этой операции? Ведь Роузмонт, сообщивший о ней под большим секретом, уверял, что ее держат в строжайшей тайне.

– Насколько я знаю, Роберт, это отряд специально подготовленных солдат американской армии, спецподразделение, которое действует во Вьетнаме небольшими группами под контролем американской группы технической поддержки. За этим названием скрывается ЦРУ. Похоже, они работают настолько успешно, что Вьетконгу срочно потребовалось современное оружие в больших количествах, и он готов хорошо платить. Поэтому винтовки и отправили сюда срочно на самолете Бартлетта.

– А он с этим связан?

– Мои друзья в этом сомневаются, – произнес Марлоу, подумав. – Во всяком случае, винтовки американские, армейского образца, верно, Роберт? Так вот, если бы эта отправка прошла, то осуществлять крупные поставки было бы несложно.

– О, и каким образом?

– Оружие будут поставлять Соединенные Штаты.

– Что?

– Да-да. – Лицо Питера Марлоу оставалось спокойным. – На самом деле все очень просто: скажем, партизанам Вьетконга заранее сообщают точные сведения о том, когда, куда, в каком количестве и какое вооружение – от стрелкового оружия до ракет – прибывает во Вьетнам.

– Господи!

– Вот-вот. Вы же знаете, что такое Азия. Немного сян ю туда, немного – сюда, и увести все это не составит труда.

– Для них это будет все равно что иметь собственный арсенал! – воскликнул пораженный Армстронг. – А как они будут платить за оружие? Через какой-нибудь местный банк?

Питер Марлоу посмотрел на него:

– Опиумом. С доставкой сюда. Один из наших банков предоставляет финансирование.

Полицейский офицер вздохнул. Все встало на свои места, красивая схема.

– Не подкопаешься, – проговорил он.

– Да. Какой-нибудь паршивый ублюдок в Штатах – предатель – просто передает, что и когда. Таким образом, противник получает все необходимое оружие и боеприпасы, чтобы убивать наших собственных солдат. Он платит за оружие зельем, которое ему ничего не стоит. Насколько я представляю, это у них едва ли не единственный пользующийся спросом товар, который имеется в большом количестве и который легко приобрести. Опиум, доставленный сюда китайским контрабандистом, превращается в героин, потому что именно здесь есть специалисты по этой части. Предатели в Штатах заключают соглашение с мафией, которая продает героин с невероятной прибылью еще большему числу детей и таким образом развращает и губит самый, черт побери, важный наш актив – молодое поколение.

– Как я уже сказал, не подкопаешься. Чего только некоторые подонки не сделают за деньги! – снова вздохнул Армстронг и расправил плечи. Он немного подумал. Вырисовывалась отчетливая картина. – Вам что-нибудь говорит фамилия Банастасио?

– Похожа на итальянскую, – промолвил Питер Марлоу с невинным выражением лица.

Информацию он получил от двух журналистов-португальцев, которые недолюбливали полицию. Когда он спросил, можно ли передать их соображения копам, де Вега сказал: «Конечно, но полиция никогда этому не поверит. Но ни слова про нас и не называйте никаких имен: ни Четырехпалого У, ни Контрабандиста Ба, ни Цзина, ни Банастасио – никого».

Помолчав, Армстронг спросил:

– Что еще вам довелось услышать?

– Много чего, но на сегодня достаточно: сегодня моя очередь поднимать детей, кормить их завтраком и отправлять в школу. – Питер Марлоу закурил, и Армстронг снова болезненно ощутил, как хочется дымка его собственным легким. – Кроме одного, Роберт. Знакомый журналист просил передать, что, как он слышал, в Макао вскоре состоится большой сбор наркодельцов.

Голубые глаза сузились.

– Когда?

– Не знаю.

– Что за сбор?

– Основные игроки. По его словам, поставщики, импортеры, экспортеры, дистрибьюторы.

– Где именно в Макао?

– Он не сказал.

– Имена.

– Никаких имен. Он еще добавил, что на это сборище приедет какая-то очень важная персона из Штатов.

– Бартлетт?

– Господи, Роберт, я не знаю, а он не говорил. Линк Бартлетт, похоже, человек весьма приятный и прямой. Думаю, что его пытаются очернить сплетники и завистники.

Армстронг скептически улыбнулся.

– Я лишь коп, подозревающий всех и вся. Преступники есть везде – и на самом верху, и в нужнике. Питер, старина, передайте своему журналисту от меня: если захочет что-нибудь мне сообщить, пусть звонит напрямую.

– Он вас боится. Я тоже!

– Вы все у меня под колпаком, – улыбнулся в ответ Армстронг. Марлоу ему нравился. Суперинтендент был признателен ему за информацию. Слава богу, Питер – надежный посредник, умеющий держать язык за зубами. – Вот что, старина, спросите у него, где в Макао, и когда, и кто, и… – Тут его осенило, и Армстронг выпалил наудачу: – Питер, если бы вам нужно было выбрать в колонии самое подходящее место для ввоза и вывоза контрабанды, на чем бы вы остановились?

– Абердин или бухта Мирс. Каждому известно, что как раз эти места контрабандисты облюбовали еще во времена основания Гонконга.

Армстронг вздохнул:

– Согласен.

«Абердин, – думал он. – Кто там у нас в Абердине? Один из двух сотен контрабандистов. Первенство держит, конечно же, Четырехпалый У. Четырехпалый У со своим большим черным „роллс-ройсом“ (номерной знак – счастливая восьмерка), чертовым громилой Током Два Топорика и прытким племянничком, у которого американский паспорт и диплом Йельского – Йельского ли? – университета. На первом месте Четырехпалый. Потом Пун Хорошая Погода, Контрабандист Ба, Та Сапфок, Рыбак Пок… Господи, список бесконечен, это только те, о которых мы знаем. Так, а в бухте Мирс, на северо-востоке, рядом с Новыми Территориями? Братья Ба, Большеротый Фан и тысяча других…»

– Ну что ж, – подвел черту он, очень и очень довольный. Что-то подсказывало ему: это Четырехпалый, хотя слухи никак не связывали старика У с торговлей героином. – Услуга за услугу: передайте вашему журналисту, что сегодня из Пекина прибывает наша парламентская делегация, которая была там с визитом… Что случилось?

– Ничего. – Питер Марлоу старался, чтобы на лице ничего не отразилось. – Что вы говорили?

Армстронг пристально посмотрел на него и продолжил:

– Делегация прибывает из Кантона дневным поездом. В шестнадцать тридцать две на границе они пересядут с поезда на поезд. Мы узнали об изменениях в планах только вчера вечером, так что, возможно, вашему приятелю удастся взять эксклюзивное интервью. Похоже, им много чего удалось достичь.

– Спасибо. От имени моего приятеля. Да, спасибо. Я немедленно передам ему. Ну, мне надо идти…

К ним торопливо подошел Брайан Квок.

– Привет, Питер. – Он тяжело дышал. – Роберт, извини, но Кросс хочет видеть нас немедленно.

– Да пошло оно все к черту! – устало произнес Армстронг. – Говорил тебе, лучше подождать, прежде чем докладывать. Этот ублюдок вообще никогда не спит. – Он потер лицо, чтобы снять усталость. Под налитыми кровью глазами лежали темные круги. – Бери машину, Брайан, встретимся у главного входа.

– Хорошо. – Брайан Квок быстро ушел. Обеспокоенный Армстронг проводил его взглядом.

– Городская ратуша горит? – шутливо спросил Питер Марлоу.

– В нашем деле всегда где-нибудь горит, парень. – Полицейский глядел испытующе. – Пока я не ушел, Питер, хотелось бы узнать, чем вас так впечатлила новость о торговой делегации.

Помолчав, Марлоу ответил:

– Я был знаком с одним из них во время войны. С лейтенантом Робином Греем. Он был начальником лагерной полиции в Чанги последние два года.[158] – Теперь его голос стал ровным, немыслимо ровным и ледяным – Армстронг и не думал, что такое возможно. – Я ненавидел его, а он ненавидел меня. Надеюсь, что не встречу его, вот и все.

На другой стороне ипподрома, за кругом победителя, Горнт следил в бинокль, как Армстронг двинулся вслед за Брайаном Квоком. Потом, задумавшись, перевел окуляры на Питера Марлоу, который неторопливо направлялся к группе тренеров и жокеев.

– И везде-то он сует свой нос, ублюдок! – прошипел Горнт.

– А? Кто? О, Марлоу? – хихикнул сэр Дунстан Барр. – Он не сует нос, просто хочет как можно больше узнать о Гонконге. Его завораживает твое темное прошлое, старина, твое и Тайбаня.

– А у тебя нет семейных тайн, Дунстан? – мягко спросил Горнт. – Ты хочешь сказать, что ты и твоя семья кристально чисты?

– Боже избави! – благодушно откликнулся Барр, спеша задобрить Горнта. – Боже милостивый, нет! Копни поглубже любого англичанина – и наткнешься на пирата. Мы все под подозрением! Такова жизнь, а?

Горнт промолчал. Он презирал Барра, но тот был ему нужен.

– Я тут в воскресенье собираюсь устроить гулянку на яхте, Дунстан. Не хочешь поехать? Тебе будет интересно.

– Вот как? И кто будет почетным гостем?

– Я хотел пригласить только мужчин – без жен, а?

– Ага! Тогда я тоже играю, – тут же просветлел Барр. – Можно взять с собой подругу?

– Хоть двух, если есть желание, старина. Чем больше, тем веселее. Будут только свои, люди надежные и проверенные. Пламм – он добрый малый, а его подруга чертовски веселая малышка. – Горнт заметил, что Марлоу двинулся в другую сторону: писателя окликнул кто-то из группы распорядителей, где главенствовал Дональд Мак-Брайд. Горнту вдруг кое-что пришло в голову, и он добавил: – А не пригласить ли мне и Марлоу тоже?

– Зачем, если ты считаешь, что он везде сует свой нос?

– Возможно, ему будет интересно послушать подлинную историю Струанов, наших отцов-основателей, пиратов прошлых и нынешних. – На лице Горнта блуждала улыбка, а Барр терялся в догадках, что за дьявольщину тот задумал.

Полнокровный толстяк вытер лоб.

– Господи, хоть бы дождь пошел. Знаешь, Марлоу летал на «харрикейнах». Сбил трех проклятых «бошей» во время «Битвы за Англию», до того как его послали в Сингапур, в эту жуткую мясорубку. Никогда не прощу чертовым япошкам того, что они делали с нашими парнями там, здесь и в Китае.

– Я тоже, – мрачно согласился Горнт. – А ты знаешь, что мой отец был в Нанкине в тридцать седьмом, во время «Нанкинской резни»?[159]

– Нет. Господи, как он оттуда выбрался?

– Несколько дней его прятали свои: у нас там были давние добрые партнеры. Потом выдал себя за дружественного корреспондента лондонской «Таймс», наплел япошкам с три короба и вернулся в Шанхай. Его до сих пор мучают кошмары.

– Кстати о кошмарах, старина: не пытался ли ты устроить кошмар Иэну вчера вечером, когда отправился к нему на прием?

– Ты думаешь, он расквитался, поработав с моей машиной?

– Как? – Барр был потрясен. – Господи милостивый! Ты хочешь сказать, то, что с тобой случилось, подстроено?

– Главный цилиндр разрушен от удара. Механик считает, что это мог быть камень.

Барр не отрываясь смотрел на собеседника, качая головой.

– Иэн не дурак. Бешеный, да, но не дурак. Это было бы умышленное убийство.

– А что, это в первый раз, что ли?..

– На твоем месте, старина, я не стал бы говорить такие вещи публично.

– Но мы же свои люди, старик. Верно?

– Да. Коне…

– Вот и хорошо. – Горнт обратил на него взгляд темных глаз. – Наступает время, когда друзья должны держаться вместе.

– Как это? – мгновенно насторожился Барр.

– Да-да. Рынок очень нестабилен. Эта беда с «Хо-Пак» может здорово смешать все наши планы.

– Акции моей «Гонконг энд Ланьдао фармз» стоя́т прочнее Пика.

– Ты стоишь прочно при условии, что швейцарские банкиры и дальше будут открывать тебе новые кредитные линии.

Обычно красное лицо Барра побледнело.

– Что?..

– Без их займа тебе не прикупить «Гонконг докс энд уорвз», «Ройял иншуэранс оф Гонконг энд Малайя», не закрепиться в Сингапуре и не завершить множество других хитрых делишек, которые у вас на повестке дня – у тебя и у твоего новоиспеченного друга, Мейсона Лофта, вундеркинда с Треднидл-стрит.[160] Верно?

Барр уставился на приятеля, и по спине толстяка катился холодный пот. Он был потрясен тем, что Горнт посвящен в его секреты.

– Откуда ты узнал?

– У меня друзья наверху, старина, – засмеялся Горнт. – Не беспокойся, пока ты со мной, твоя ахиллесова пята неуязвима.

– Нам… нам никакая опасность не грозит.

– Конечно нет. – Горнт снова направил бинокль на свою лошадь. – О, кстати, Дунстан, мне может понадобиться твой голос на следующем заседании банка.

– Насчет чего?

– Еще не знаю. – Горнт посмотрел на него сверху вниз. – Мне просто нужно знать, что я могу на тебя рассчитывать.

– Да. Да, конечно. – Барр нервно прикидывал, что у Горнта на уме и откуда могла просочиться информация. – Всегда рад удружить, старина.

– Благодарю. Ты продаешь акции «Хо-Пак»?

– Конечно. Вчера, слава богу, снял все свои деньги. А что?

– Я слышал, что сделка Данросса с «Пар-Кон» не состоится. Подумываю о том, чтобы сбыть с рук и его акции тоже.

– Вот как? Сделки не будет? Почему?

Горнт язвительно улыбнулся:

– Потому, Дунстан, что…

– Привет, Квиллан, Дунстан. Прошу прощения, что прерываю. – К ним суетливо подошел Дональд Мак-Брайд, а за ним еще двое. – Разрешите представить мистера Чарльза Блицманна, вице-президента компании «Америкэн суперфудз». Он возглавит новую объединенную компанию «Дженерал сторз – Суперфудз» и собирается обосноваться в колонии. Мистер Горнт и сэр Дунстан Барр.

Высокий светловолосый американец в сером костюме, галстуке и очках без оправы приветливо протянул руку:

– Рад познакомиться. Неплохой тут у вас ипподромчик.

Горнт пожал руку без всякого энтузиазма. Рядом с Блицманном крутился один из распорядителей Скакового клуба, теперешний тайбань компании «Эйч Кей дженерал сторз» Ричард Гамильтон Пагмайр. Этому заносчивому коротышке было около пятидесяти, и он всегда принимал свою малорослость как вызов.

– Привет, вы двое! Ну, кто выйдет победителем в пятом?

– Скажу после скачек, – процедил с высоты своего роста Горнт.

– Да ладно, Квиллан, ты же знаешь, что все будет решено еще до того, как пройдет парад участников.

– Если сможешь это доказать, всем нам, я уверен, будет любопытно знать. Мне так точно, а тебе, Дональд?

– Я уверен, что Ричард просто шутит, – ответил Дональд Мак-Брайд. У этого шестидесятилетнего евразийца были приятные черты лица и теплая улыбка. – Вечно ходят слухи, что результаты скачек согласованы заранее, – добавил он, обращаясь к Блицманну, – но мы делаем все возможное, и если кого-нибудь поймаем, голова его полетит с плеч! Во всяком случае, с ипподрома он точно вылетит.

– Черт возьми, в Штатах тоже фальсифицируют результаты скачек. А здесь, где скачки непрофессиональные и широко доступные, смухлевать, я думаю, гораздо легче, – небрежно бросил Блицманн. – Этот твой жеребец, Квиллан, – он из Австралии, полукровка, верно?

– Да, – коротко бросил Горнт, покоробленный такой фамильярностью.

– Дон тут объяснял кое-какие ваши правила скачек. Я, конечно, хотел бы влиться в ваше скаковое братство – надеюсь стать и членом с правом голоса.

Сообщество немногих избранных, Скаковой клуб не спешил распахнуть свои двери для чужаков. Он объединял двести членов с правом голоса и четыреста без права голоса. Попасть в членскую ложу могли лишь первые. Только они пользовались привилегией иметь своих лошадей. Только они вольны были рекомендовать две кандидатуры в год для приема в клуб без права голоса. Принимать или не принимать, решали распорядители, их вердикт считался окончательным, а голосование было тайным. И только член с правом голоса мог стать распорядителем.

– Да, – повторил Блицманн, – это было бы просто здорово.

– Я уверен, что это можно устроить, – улыбнулся Мак-Брайд. – Клубу нужна «свежая кровь» – и новые лошади.

– Вы планируете жить в Гонконге, мистер Блицманн? – осведомился Горнт.

– Зовите меня Чак. Я сюда надолго, – ответил американец. – Полагаю, что я – новый тайбань «Суперфудз оф Эйша». Здорово звучит, верно?

– Великолепно! – вяло произнес Барр.

Блицманн, еще не научившийся улавливать английскую иронию, самодовольно продолжал:

– Наш совет директоров в Нью-Йорке взвалил все на меня. Как выразился один человек из Миссури, «бак» остается здесь.[161] – Он улыбнулся, но никто этого выражения не оценил. – Я сюда по меньшей мере на пару лет и уже предвкушаю удовольствие от каждой проведенной здесь минуты. Мы готовимся переехать прямо сейчас. Завтра прилетает моя невеста…

– Вы только что поженились, мистер Блицманн?

– О нет, это просто… Просто мы так говорим в Америке. Мы женаты уже двадцать лет. Скоро в нашем новом доме все устроят, как ей хочется, и мы будем счастливы пригласить вас на ужин. Может, барбекю? Мы уже договорились о бифштексах, все будет в лучшем виде. Стейки на косточке и знаменитые нью-йоркские бургеры, их будут привозить сюда самолетом раз в месяц. И картошка из Айдахо, – с гордостью добавил он.

– Я рад слышать насчет картошки, – произнес Горнт, и все остальные притихли, зная, что он терпеть не может американскую кухню, особенно пережаренные бифштексы, гамбургеры и, как он ее называл, «пастообразную печеную картошку». – Когда будет оформлено слияние?

– В конце месяца. Наше предложение принято. Все согласовано. Я действительно надеюсь, что наше американское «ноу-хау» придется к месту на вашем великолепном маленьком острове.

– Я полагаю, вы построите особняк?

– Нет, сэр. Дикки[162] вот, – продолжал Блицманн, и все изумленно захлопали глазами, – предоставил нам пентхаус в жилом доме своей компании на Блор-стрит, так что мы устроились как нельзя лучше.

– Удобно, – одобрил Горнт.

Остальные еле сдержались, чтобы не засмеяться. В доме номер один по Блор-стрит располагался самый старый и самый известный в колонии Дом Легкого Поведения. Заведение открыла в 1860-х годах одна из «юных леди» миссис Фотерингилл – Нелли Блор – на деньги, которые якобы предоставил ей Кулум Струан, и там до сих пор придерживались изначальных правил: только европейские или австралийские дамы, и никто из иностранных джентльменов или туземцев не допускается.

– Очень удобно, – повторил Горнт. – Только вот проходите ли вы по всем требованиям?

– Как вы сказали, сэр?

– Ничего. Я уверен, что Блор-стрит подходит на все сто.

– Вид великолепный, но вот сантехника никуда не годится, – пожаловался Блицманн. – Скоро моя невеста это дело исправит.

– Она еще и сантехник? – съязвил Горнт.

– Нет, что вы, – засмеялся американец. – Но здорово разбирается в этом.

– Прошу прощения, мне нужно найти своего тренера. – Горнт кивнул остальным и повернулся к Мак-Брайду. – Дональд, можно тебя на минутку? Это насчет субботы.

– Конечно, мы скоро увидимся, мистер Блицманн.

– Разумеется. Но зовите меня Чак. Удачного вам дня.

Мак-Брайд отошел вместе с Горнтом.

– Надеюсь, ты говорил несерьезно, предлагая его в члены с правом голоса? – спросил Горнт, когда они остались одни.

– Вообще-то, серьезно. – Было видно, что Мак-Брайду не по себе. – Ведь это первый раз, когда крупная американская компания сделала заявку на то, чтобы прийти в Гонконг. Он будет иметь для нас довольно большое значение.

– Но это же не причина, чтобы допускать его сюда, верно? Сделаем его членом без права голоса. Тогда он сможет попасть на трибуны. А если хочешь пригласить его в свою ложу, это уже дело твое. Но членом с правом голоса? Боже милостивый, да он выберет «Суперфудз» своей эмблемой на скачках! С него станется…

– Он просто новичок и во многом не разбирается, Квиллан. Я уверен, что американец быстро пообтешется. Он человек достаточно приличный, хоть и делает немало оплошностей. Этот малый очень богат и…

– С каких это пор деньги стали паролем, отворяющим двери в Скаковой клуб? Тоже мне «Сезам, откройся»! Боже милостивый, Дональд, будь это так, на нас обрушилась бы целая лавина выскочек-китайцев – рисковых торговцев недвижимостью или игроков на фондовой бирже, сорвавших куш на нашем рынке. Нам и ветры пустить будет негде.

– Не согласен. Может быть, стоит увеличить число членов с правом голоса?

– Нет. Ни в коем случае. Конечно, вы, распорядители, поступите, как вам заблагорассудится. Но я предлагаю подумать.

Горнт был членом с правом голоса, но не распорядителем. Каждый год двенадцать распорядителей избирались тайным голосованием двумястами членами с правом голоса. Имя Горнта каждый год фигурировало в открытом списке кандидатов в распорядители, и каждый год он не набирал достаточного числа голосов. Большинство распорядителей переизбиралось членами клуба еще на один срок автоматически, пока они не уходили в отставку, хотя время от времени их лоббировали.

– Очень хорошо, – сказал Мак-Брайд. – Когда предложат его кандидатуру, я упомяну, что ты против.

Горнт многозначительно улыбнулся:

– Это равносильно тому, что он уже выбран.

Мак-Брайд усмехнулся:

– Не думаю, Квиллан. На сей раз будет по-другому. Паг попросил меня представить его всем. Должен сказать, что каждый раз он производит неважное впечатление. Я познакомил его с Полом Хэвегиллом, и Блицманн тут же начал сравнивать банковские процедуры здесь и в Штатах самым нелицеприятным образом. А при знакомстве с Тайбанем, – тут седеющие брови Мак-Брайда взмыли вверх, – он заявил, что рад знакомству, потому что хотел услышать из первых уст о «Карге» Струан, Дирке Струане, а также других пиратах прошлого и торговцах контрабандным опиумом! – Он вздохнул. – Иэн и Пол, конечно же, забаллотируют его, так что не думаю, что тебе стоит сильно переживать. На самом деле я вообще не понимаю, почему Паг продался американцам.

– Потому что он не такой, как его отец. С тех пор как старый сэр Томас умер, дела у «Дженерал сторз» идут все хуже и хуже. Тем не менее Паг лично получает шесть миллионов американских долларов и нерасторжимый контракт на пять лет. Так что для него это одно удовольствие, никакой головной боли, и семье не о чем беспокоиться. Он хочет удалиться на покой в Англию: Эскот[163] и все такое.

– Ага! Тогда это очень хорошая сделка для старины Пага! – Мак-Брайд посерьезнел. – Квиллан, пятый заезд – интерес к нему просто огромный. Меня беспокоит, не вмешался бы кто. Мы собираемся усилить контроль над всеми лошадьми. Ходят слухи…

– Насчет допинга?

– Да.

– Слухи об этом ходят всегда, и всегда кто-нибудь пытается это сделать. Я считаю, что распорядители работают очень хорошо.

– Вчера вечером мы договорились ввести новое правило: впредь будет проводиться обязательный анализ на допинг до и после каждого заезда, как это делается на всех основных ипподромах в Англии и Америке.

– А успеваем к субботе? Как вы собираетесь это организовать?

– Пока не найдем специалиста, этим согласился заниматься доктор Мэн, полицейский патологоанатом.

– Прекрасная идея, – согласился Горнт.

Мак-Брайд вздохнул:

– Да, но Могучему Дракону не справиться с Местной Змеей. – Он повернулся и ушел.

Горнт задумался, потом подошел к своему тренеру, который стоял рядом с Пайлот Фишем и беседовал с его жокеем, Блуи Уайтом. Оба были австралийцы. Блуи Уайт числился менеджером в одном из транспортных подразделений компании Горнта, чтобы выступать как любитель.

– Доброе утро, мистер Горнт, – поздоровались они.

Жокей тронул рукой спустившийся на лоб завиток волос.

– Доброе утро. – Горнт посмотрел на них, а потом спокойно произнес: – Блуи, если выиграешь, получишь премию пять тысяч. Финишируешь позади Ноубл Стар – будешь уволен.

Невысокий, крепко сбитый мужчина побелел.

– Есть, папаша!

– Иди лучше переоденься, – распорядился Горнт, отпуская его.

– Я выиграю, – проговорил Блуи Уайт, уходя.

– Пайлот Фиш в очень хорошем состоянии, мистер Горнт, – встревоженно проговорил тренер. – Он постара…

– Если Ноубл Стар выиграет, ты уволен. Если Ноубл Стар финиширует раньше Пайлот Фиша, ты уволен.

– Клянусь, мистер Горнт. – Тренер вытер со лба внезапно выступившую испарину. – Я не слежу за тем, кто…

– Я не предлагаю что-либо делать. Я просто говорю, что будет с тобой.

Горнт мило кивнул и направился в ресторан клуба, откуда открывался вид на ипподром. Он заказал свой любимый завтрак – яйца «бенедикт» под голландским соусом, приготовленным по его собственному рецепту, который в ресторане держали исключительно для него, и яванский кофе, который поставлял тоже он.

Он пил третью чашку, когда подошел официант:

– Простите, сэр, вас к телефону.

Горнт направился к аппарату.

– Слушаю.

– Привет, мистер Горнт. Это Пол Чой… племянник мистера У… Надеюсь, не потревожил?

Горнт был удивлен, но виду не показал.

– Довольно рано звоните, мистер Чой.

– Да, сэр, но я решил в первый день выйти на работу пораньше, – торопливо проговорил молодой человек. – Поэтому, когда пару минут назад раздался звонок, оказалось, что я тут один. Звонил мистер Бартлетт, Линк Бартлетт. Ну, вы знаете, этот парень с контрабандными винтовками, миллионер.

– Бартлетт? – встревожился Горнт.

– Да, сэр. Он сказал, что хотел связаться с вами: якобы что-то срочное. Сказал, что пытался дозвониться к вам домой. Я прикинул, что к чему, и сделал вывод, что вы можете быть на разминке и что мне лучше не сидеть на заднице ровно. Надеюсь, не побеспокоил?

– Нет. Что он сказал?

– Только, что хотел поговорить с вами. Спросил, в городе ли вы. Я сказал, что не знаю, но поищу, оставлю вам записку и перезвоню ему.

– Откуда он звонил?

– «Вик энд Альберт», коулунская сторона. Шесть шесть два два три три, добавочный семь семь три – это добавочный его офиса, а не люкса.

Сказанное произвело на Горнта сильное впечатление.

– В закрытый рот мухи не залетают, мистер Чой.

– Господи, мистер Горнт, уж об этом вам точно никогда не стоит беспокоиться, – с жаром выпалил Пол Чой. – Мой старый Дядя У вколотил в нас это на всю жизнь.

– Хорошо. Спасибо, мистер Чой. До скорой встречи.

– Да, сэр.

Горнт повесил трубку, подумал, потом набрал номер отеля.

– Семь семь три, пожалуйста.

– Линк Бартлетт.

– Доброе утро, мистер Бартлетт. Это мистер Горнт. Чем могу помочь?

– Ха, спасибо, что перезвонили. У меня есть тревожные новости, которые вроде бы вяжутся с тем, что мы с вами обсуждали.

– Вот как?

– Да. Название «Тода шиппинг» вам о чем-нибудь говорит?

Горнт живо заинтересовался.

– «Тода шиппинг» – огромный японский концерн: кораблестроительные верфи, сталелитейные заводы, тяжелое машиностроение. У «Струанз» заключена с ними сделка на два судна, кажется балкеры. А что?

– Похоже, что у «Тода» есть неоплаченные векселя «Струанз», шесть миллионов американских долларов тремя платежами – первого, одиннадцатого и пятнадцатого числа следующего месяца – и еще шесть миллионов в течение девяноста дней. Кроме того, еще шесть целых восемь десятых миллиона «Струанз» должны выплатить восьмого банку «Орлин интернэшнл» – вы их знаете?

Горнту стоило больших усилий говорить так, будто ничего не случилось.

– Да-да, я слышал о них, – пробормотал он, изумленный тем, что американец знает такие подробности о задолженностях. – Так и что?

– А то, что, насколько мне известно, «Струанз» располагают лишь одной целой тремя десятыми миллиона, у них нет финансовых резервов и недостаточный оборот средств, чтобы произвести платеж. Никаких значительных доходов не ожидается до получения семнадцати миллионов в качестве доли от одной из сделок «Коулун инвестментс», а это произойдет не раньше ноября, и они уже на двадцать процентов превысили свой кредит в банке «Виктория».

– Это… это весьма конфиденциальные сведения, – выдохнул Горнт. Сердце бешено колотилось в груди, воротник рубашки стал тесным. О двадцатипроцентном превышении кредита он знал – ему сказал Пламм. Об этом могли знать все члены совета директоров банка. Но не подробные сведения о наличных средствах компании или их обороте.

– Зачем вы мне все это говорите, мистер Бартлетт?

– Насколько ликвидны вы?

– Я уже говорил вам, что «Ротвелл-Горнт» в двадцать раз сильнее «Струанз», – автоматически соврал он. Эта ложь далась без труда, а в голове вертелись восхитительные возможности, которые открывала полученная информация. – А что?

– Если я заключу сделку со «Струанз», они используют мой авансовый платеж, чтобы соскочить с крючка «Тода» и «Орлин», – при условии, что не получат от своего банка дополнительного кредита.

– Да.

– «Вик» поддержит Данросса?

– Они всегда его поддерживали. А что?

– Если они этого не сделают, у него будут большие проблемы.

– «Струанз» – довольно крупный акционер. Банк обязан поддерживать их.

– Но Данросс превысил кредит, и Хэвегилл ненавидит его. Акции дома Чэнь, «Струанз» и их номинальных лиц вместе составляют двадцать один процент…

У Горнта чуть трубка не выпала из рук.

– Где, черт возьми, вы берете эту информацию? Такого не может знать никто, кроме своих!

– Верно, – спокойно согласился американец. – Но это факт. Вы могли бы собрать остальные семьдесят девять процентов?

– Что?

– Будь у меня партнер, который смог бы настроить банк против «Струанз» – только на этот раз, – и если им нигде больше не предоставят кредита… Грубо говоря, все дело в том, чтобы рассчитать время. Данросс поставил себя в смертельно опасное положение, перебрав с кредитами, и это означает, что он уязвим. Если его банк не предоставит «Струанз» кредит, ему придется что-то продавать или добиваться открытия новой кредитной линии. И в том, и в другом случае он широко раскрыт для атаки и созрел для того, чтобы его купили по распродажной цене.

Горнт вытер пот со лба, голова шла кругом.

– Где, черт возьми, вы получили всю эту информацию?

– Позже, не сейчас.

– Когда?

– Когда войдем в клинч.

– Насколько… насколько вы уверены, что ваши цифры верны?

– Вполне уверен. У нас его балансы за последние семь лет.

Несмотря на всю свою выдержку, Горнт растерялся:

– Но это невозможно!

– Может, поспорим?

Теперь Горнт был потрясен по-настоящему и пытался заставить сознание работать. «Будь осторожен, – увещевал он себя. – Ради бога, держи себя в руках».

– Если… если у вас все это есть, если вам это известно и вы получаете последнее… структуру взаимосвязей их компании… Если бы вы это знали, со «Струанз» можно было бы делать все, что угодно.

– Это у нас тоже есть. Хотите участвовать?

Горнт услышал свой спокойный голос, хотя никакого спокойствия не ощущал:

– Конечно. Когда мы могли бы встретиться? На ланче?

– А что, если встретиться сейчас? Но не здесь и не в вашем офисе. Нужно, чтобы все было шито-крыто.

Сердцу Горнта стало тесно в грудной клетке. Во рту появился отвратительный привкус. Горнт мучительно раздумывал, насколько можно доверять Бартлетту.

– Я… я пришлю за вами машину. Мы можем поговорить в машине.

– Прекрасная идея, но, может, я встречу вас на гонконгской стороне? У терминала «Голден ферриз» через час.

– Прекрасно. Моя машина – «ягуар», номер – четыре восьмерки. Я буду у стоянки такси.

Он повесил трубку, какое-то время стоял, уставившись на телефон, потом вернулся за столик.

– Надеюсь, новости не плохие, мистер Горнт?

– Э-э… нет, совсем нет. Благодарю.

– Еще немного вашего особого кофе? Только что сварили.

– Нет, благодарю вас. Лучше полбутылочки шампанского. «Тэтэнже блан де блан». Пятьдесят пятого года. – Он откинулся на стуле. Ощущение было очень странное. Враг почти у него в руках – если факты американца верны, если ему можно доверять и если он не состоит в каком-нибудь хитром заговоре с Данроссом.

Принесли вино, но Горнт едва попробовал его. Всем существом он сосредоточился на предстоящей встрече, скрупулезно все анализируя и готовясь.

* * *

Высокий американец пробирался через толпу, и на мгновение Горнт позавидовал ему: его подтянутой стройной фигуре, легкой небрежной одежде – джинсы, рубашка с открытым воротом, спортивная куртка – и очевидной уверенности. Увидев «навороченный» фотоаппарат, англичанин язвительно улыбнулся, потом поискал глазами Кейси. Когда стало очевидно, что Бартлетт один, он ощутил разочарование. Но не расстался с восхитительным предвкушением, владевшим им с той самой минуты, когда он положил телефонную трубку.

Горнт нагнулся и открыл дверцу.

– Добро пожаловать на гонконгскую сторону, мистер Бартлетт, – сказал он с вымученной веселостью, заводя мотор, и поехал по Глостер-роуд в сторону Глесингз-Пойнт и яхт-клуба. – Ваша осведомленность просто поразительна.

– Без шпионов не обойтись, верно?

– Обойтись можно, но это было бы непрофессионально. Как поживает мисс Кейси? Я думал, она будет с вами.

– Она в это не посвящена. Пока.

– Вот как?

– Нет. В план начальной атаки Кейси не посвящена. Так будет лучше для пользы дела.

– Она ничего не знает? Даже о том, что вы мне звонили?

– Нет. Абсолютно ничего.

После паузы Горнт обронил:

– Я считал, что она ваш исполнительный вице-президент… ваша правая рука, как вы ее называли.

– Она таковой и является, но босс «Пар-Кон» – я, мистер Горнт.

На Горнта смотрели спокойные глаза, и он в первый раз почувствовал, что это правда и что его первоначальная оценка неверна.

– Я в этом никогда и не сомневался, – промолвил он, а внутри все стонало в ожидании: когда же американец раскроет карты?

И тут Бартлетт сказал:

– Давайте остановимся где-нибудь здесь: хочу кое-что вам показать.

– Конечно. – Горнт вел машину вдоль набережной по Глостер-роуд в обычном плотном потоке. Через некоторое время он нашел парковку в Козуэй-Бэй рядом с укрытием от тайфунов со множеством плавучих островов – лодок всевозможных размеров.

– Вот. – Бартлетт вручил ему папку с машинописными листами. Это была подробная копия баланса «Струанз» за год до того, как компания выставила акции на продажу.

Горнт скользил глазами по цифрам.

– Господи, – бормотал он. – Значит, гибель «Нетающего облака» обошлась им в двенадцать миллионов?

– Они из-за этого чуть не обанкротились. Похоже, на борту было немало различного «левого» груза. Незастрахованные реактивные двигатели для Китая.

– Конечно, незастрахованные. Как, черт побери, можно застраховать контрабанду? – Горнт старался запомнить цифры. Он был потрясен. – Знай я хоть половину этого, достал бы их в прошлый раз. Могу я оставить бумаги у себя?

– Когда мы заключим соглашение, я передам вам копию. – Бартлетт забрал назад папку и протянул ему лист бумаги. – Прикиньте-ка масштабы вот этого.

На бумаге была изображена схема паевого участия «Струанз» в «Коулун инвестментс» и подробно расписывалось, каким образом тайбань через подставные фирмы полностью контролировал колосса – страхование, недвижимость, стивидорные операции, – который номинально считался самостоятельной компанией и числился таковой на фондовой бирже.

– Восхитительно, – со вздохом произнес Горнт, пораженный красотой схемы. – Открыто «Струанз» владеют минимальным пакетом акций, но осуществляют стопроцентный контроль, и все это держится в тайне.

– В Штатах придумавший такое сидел бы в тюрьме.

– Слава богу, в Гонконге другие законы и все это абсолютно легально. Может, чуть запутанно. – Оба рассмеялись.

Бартлетт положил бумагу в карман.

– У меня есть такие же подробные сведения об остальных их активах.

– Если называть вещи своими именами, что вы задумали, мистер Бартлетт?

– Совместную атаку на «Струанз» начиная с сегодняшнего дня. Блицкриг. Всю добычу делим «фифти-фифти». Вы получаете Большой Дом на Пике, престиж, его яхту и ложу в Скаковом клубе, а также его положение распорядителя.

Горнт бросил на него проницательный взгляд.

– Мы знаем, что для вас в этом есть что-то особенное, – улыбнулся Бартлетт. – Но все остальное точно пополам.

– Кроме их мощностей в Кай-Так. Они нужны для моей авиалинии.

– Хорошо. Но тогда я хочу «Коулун инвестментс», «Кей-ай».

– Нет, – тут же насторожился Горнт. – Это мы должны поделить «фифти-фифти», и все остальное тоже.

– Нет. Вам нужен Кай-Так, а мне нужна «Коулун инвестментс». Это будет прекрасная основа для прыжка «Пар-Кон» в Азию.

– Почему?

– Потому что все большие состояния в Гонконге построены на недвижимости. «Кей-ай» послужит мне прекрасной основой.

– Для будущих рейдов?

– Конечно, – беззаботно подтвердил Бартлетт. – Ваш друг Пламм – следующий в списке. Мы поглотим его «Эйшн пропертиз» без труда. «Фифти-фифти». Верно?

Горнт надолго замолчал.

– А после него?

– «Гонконг энд Ланьдао фармз».

Сердце Горнта снова забилось. Он всегда ненавидел Дунстана Барра, но эта ненависть возросла втрое в прошлом году, когда по случаю дня рождения королевы тому присвоили рыцарское звание. Этой почести, не сомневался Горнт, сэр Дунстан удостоился за то, что не скупился на взносы в фонд консервативной партии.

– И каким образом вы хотели бы поглотить его?

– Для любой армии, страны или компании рано или поздно наступает момент, когда она становится уязвимой. Каждому военачальнику или президенту компании приходится иногда идти на риск, чтобы оставаться впереди других. Хочет он того или нет. Всегда есть противник, который лязгает зубами, вися у тебя на хвосте, который хочет твоего, хочет занять твое место под солнцем, твою территорию. Нужно быть осторожным, когда ты уязвим.

– А вы сейчас уязвимы?

– Нет. Был пару лет назад, а теперь нет. Теперь у меня есть мускулы, которые мне нужны – нам нужны. Если вы в деле.

Над головой кружила стая морских птиц. Они то камнем падали вниз, то с криком взмывали вверх.

– Что, по-вашему, я должен делать?

– Вы – зачинщик, застрельщик. Я прикрываю тылы. Как только вы пробиваете брешь в его обороне, я отправляю его в нокаут. Мы будем продавать акции «Струанз», играя на понижение. Как я понимаю, вы уже заняли позицию по отношению к «Хо-Пак»?

– Я продавал, да. В небольших количествах, – без труда солгал Горнт.

– Хорошо. В Штатах можно было бы сделать так, чтобы их собственные бухгалтеры слили сведения насчет оборота денежных средств какому-нибудь болтуну. И новость вскоре разнеслась бы по всему городу. Можно ли провернуть нечто подобное здесь?

– Кто его знает… Подбить их бухгалтеров на такое не удастся.

– Даже за хорошее вознаграждение?

– Да. Но слухи пустить можно. – Горнт мрачно улыбнулся. – Очень плохо поступил Данросс, что скрыл истинное положение дел от акционеров. Да. Это возможно. А потом?

– С самого начала торгов вы продаете акции «Струанз». По-крупному.

Горнт закурил.

– Я играю на понижение, а что делаете вы?

– Открыто – ничего. Это наш козырь про запас.

– Допустим, это действительно так и я начинаю.

– А что, если я покрою все ваши убытки? Будет ли это достаточным подтверждением серьезности моих намерений?

– Что именно?

– Я оплачиваю все убытки и беру половину прибыли за сегодня, завтра и пятницу. Если он не обратится в бегство ко второй половине дня в пятницу, вы выкупаете акции обратно перед самым закрытием, и будем считать, что у нас не получилось. Если создастся впечатление, что он наш, мы интенсивно продаем по максимуму перед самым закрытием. За выходные он вымотается. В понедельник я выдергиваю у него из-под ног ковер, и наш блицкриг начался. Промашки быть не должно.

– Да. Если вам можно доверять.

– Сегодня к десяти часам я положу два миллиона долларов в любой швейцарский банк на ваше имя. Это десять миллионов гонконгских долларов, и этого, черт побери, достаточно, чтобы покрыть любые ваши возможные расходы в игре на понижение. Два миллиона долларов – и никаких условий, никаких векселей, лишь под ваше слово, что они идут на покрытие любых убытков. Но если мы выигрываем, прибыль и остальное делим, как условились, «фифти-фифти», кроме «Коулун инвестментс» для меня, мощностей «Струанз» в аэропорту Кай-Так для вас, а для Кейси и для меня – членства в Скаковом клубе с правом голоса. На бумагу мы это положим во вторник – после того, как он рухнет.

– Вы даете два миллиона американских долларов, и мне решать, когда покупать, чтобы покрыть любые убытки? – Горнту было трудно в это поверить.

– Да. Два миллиона – размер моего риска. Так что, как это может вас задеть? Никак. Зная ваше к нему отношение, он ничего не заподозрит, если вы начнете атаку, и не будет готов к моему молниеносному удару с фланга.

– Все зависит от того, насколько верны ваши цифры – суммы и даты.

– Проверьте их. У вас должна быть возможность сделать это – чтобы убедиться.

– Почему такая неожиданная перемена, мистер Бартлетт? Вы говорили, что подождете до вторника, – а может, и до более поздней даты.

– Мы тут кое-что проверили, и мне не понравились цифры, на которые мы вышли. Мы ничего не должны Данроссу. Для нас было бы сумасшествием связываться с ним, когда он настолько слаб. По сути дела, то, что я вам предлагаю, – огромный риск и огромный шанс: Благородный Дом против двух паршивых миллионов. Если мы выигрываем, это выльется в сотни миллионов.

– А если проигрываем?

Бартлетт пожал плечами:

– Может, я поеду домой. Может, у нас сладится сделка «Ротвелл-Горнт» – «Пар-Кон». Иногда выигрываешь, но гораздо чаще проигрываешь. Но этот рейд слишком хорош, чтобы не попробовать. Без вас он не сработает. Я уже в достаточной мере познакомился с Гонконгом, чтобы понять: тут свои, особые правила. У меня нет времени им учиться. Да и зачем, когда у меня есть вы?

– Или Данросс?

Бартлетт усмехнулся, но никакого коварства Горнт в нем не заметил.

– Вы не перебирали кредиты, вы неуязвимы, а он – другое дело, ему не повезло. Что скажете? Начинаем рейд?

– Я бы сказал, убеждать вы умеете. Кто предоставил вам информацию и этот документ?

– Узнаете во вторник. Когда «Струанз» рухнет.

– Ага, обещан откат мистеру Икс?

– А как же без него? Откат частично будет выплачен из прибыли, но не больше пяти процентов, все сверх того вычитается из моей доли.

– Итак, в два часа в пятницу, мистер Бартлетт? Именно тогда я решу, что пора выкупать акции, и, возможно, потеряю ваши два миллиона. Или мы еще посовещаемся и будем гнать волну дальше?

– В пятницу в два.

– Если продолжим после выходных, вы покроете любые дальнейшие риски дополнительным финансированием?

– Нет. Больше вам не потребуется. Два миллиона – это предел. Или ко второй половине дня в пятницу его акции пойдут вниз и он забегает как ошпаренный, или нет. Это недолговременный, хорошо организованный рейд. Это одноразовая… э-э… единовременная попытка поставить противнику детский мат. – На лице Бартлетта появилась довольная улыбка. – Я рискую паршивыми двумя миллионами для игры, которая войдет в историю. Меньше чем за неделю мы сокрушим Благородный Дом Азии!

Горнт кивнул, но внутри его раздирали сомнения. «Насколько я могу доверять тебе, мистер Чертов Рейдер, когда у тебя есть ключ к „Дьяволу“ Данроссу?» Он глянул в окно, наблюдая за девочкой, которая кормовым веслом направляла свою лодку между джонок. Море казалось ей таким же безопасным и знакомым, как суша.

– Я подумаю над тем, что вы сказали.

– Как долго?

– До одиннадцати.

– Извините, но это рейд, а не деловая сделка. Или сейчас, или никогда!

– Почему?

– Еще много надо сделать, мистер Горнт. Я хочу решить это сейчас или никогда.

Горнт бросил взгляд на часы. Времени было хоть отбавляй. Один звонок знакомому редактору китайской газеты – и любая переданная ему информация будет в киосках в течение часа. Горнт угрюмо улыбнулся про себя. «У меня самого есть скрытый козырь – Хэвегилл. Все увязывается прекрасно».

Морская птица с криком пролетела в сторону от моря, воспаряя с восходящими потоками воздуха к Пику. Горнт посмотрел ей вслед. И тут он различил на вершине Большой Дом – белоснежное пятно на зелени склона.

– Договорились, – бросил он и протянул руку.

Бартлетт пожал ее:

– Прекрасно. Все это строго между нами?

– Да.

– Куда вам перевести два миллиона?

– Банк Швейцарии и Цюриха в Цюрихе, счет номер один восемь один восемь один девять. – Горнт сунул руку в карман, обратив внимание, что пальцы дрожат. – Я вам его запишу.

– Не нужно. Счет на ваше имя?

– Боже упаси, нет! «Канберра лимитед».

– «Канберра лимитед» стала на два миллиона богаче! А через три дня, если повезет, вы будете тайбанем Благородного Дома. Как вам это? – Бартлетт открыл дверь и выбрался из машины. – Пока.

– Подождите, – испугался Горнт. – Я подброшу вас, ку…

– Нет, спасибо. Мне нужно позвонить. К тому же в девять пятнадцать у меня интервью с вашей подружкой Орландой, мисс Рамуш. Я подумал: что тут страшного? Пусть будет интервью. Потом, может, поброжу, пофотографирую. – Он весело махнул рукой и пошел прочь.

Горнт вытер с ладоней пот. Прежде чем уехать из клуба, он сделал звонок Орланде, чтобы та позвонила Бартлетту и назначила свидание. «Очень хорошо, – думал он, еще не оправившись от шока. – Орланда присмотрит за ним, когда они станут любовниками, а они ими станут, и Кейси тут не преграда. Для Орланды ставки слишком высоки».

Он провожал Бартлетта взглядом и завидовал ему. Через несколько мгновений американец затерялся в ваньчайской толпе.

Горнт вдруг ощутил страшную усталость. «Слишком все это в точку, слишком здорово, слишком легко. И все же… и все же!» Трясущимися пальцами он достал сигарету и закурил. «Откуда у Бартлетта документы?»

Взгляд неумолимо возвращался к Пику. Горнт был одержим Большим Домом и огромной ненавистью, заставившей снова вспомнить предков: сэра Моргана Брока, которого Струаны разорили, Горта Брока, убитого Дирком Струаном, Тайлера Брока, преданного собственной дочерью. Сам того не желая, он вновь повторил клятву мести, которую принес отцу, а его отец дал своему – и так до сэра Моргана Брока. Оставшись без гроша в кармане, разоренный собственной сестрой, «Каргой» Струан, сэр Морган, парализованный, тень человека, умолял от имени всех призраков семьи Брок отомстить Благородному Дому и всем потомкам самого гнусного человека, который когда-либо жил на земле.

«О боги, дайте сил, – молил Квиллан Горнт. – Пусть окажется, что американец говорит правду. Я отомщу».

Глава 28

10:50

Абердин изнывал под лучами солнца, которые пробивались сквозь тонкую пелену туч. Стояла душная липкая жара: девяносто два градуса по Фаренгейту[164] при девяноста процентах влажности. Было время отлива, и тягостное напряжение дня усугублялось вонью гниющих водорослей и отбросов на обнажившихся отмелях.

Пять с лишним сотен угрюмых, нетерпеливых людей, плотно прижатых друг к другу, старались просочиться через огороженный барьерами узкий проход в абердинский филиал «Хо-Пак». Полиция позаботилась, чтобы одновременно пройти по нему мог лишь один человек. Мужчины и женщины всех возрастов, некоторые с грудными детьми, беспрестанно толкали друг друга, никто не желал ждать своей очереди, все старались продвинуться хоть на дюйм вперед, чтобы добраться до начала.

– Только посмотри на этих болванов проклятых, – ворчал главный инспектор Дональд С. С. Смит. – Выстроились бы по одному, не толпясь, и попали бы внутрь быстрее, а мы могли бы оставить здесь одного полицейского наблюдать за порядком, а сами отправились бы на ланч и не вызывали бы взвод по борьбе с беспорядками. Выполняйте!

– Есть, сэр, – вежливо ответил главный сержант Мок.

«Айийя, – думал он, шагая к патрульной машине, – бедный дурачок так до сих пор и не понял, что мы, китайцы, не тупые чужеземные дьяволы и не дьяволы из-за Восточного моря, которые будут часами терпеливо стоять в очереди. О нет, мы люди цивилизованные и разбираемся в жизни, а в ней всегда каждый за себя».

Он включил полицейский передатчик.

– Это главный сержант Мок! Главный инспектор приказал срочно направить сюда взвод по борьбе с беспорядками. Займите место сразу за рыбным рынком, но поддерживайте контакт!

– Есть, сэр.

Вздохнув, Мок закурил. Заграждения были поставлены и на другой стороне улицы, у входов в абердинские филиалы «Блэкс» и «Виктории», а также за углом, у банка «Цзин просперити». Форма цвета хаки, отутюженная так, что о складки можно порезаться, оставалась опрятной, но под мышками выступили пятна от пота. Он был очень озабочен. Толпа таила в себе грозную опасность, а повторения вчерашнего не хотелось. Сержант был уверен, что, если банк закроется до трех, вкладчики просто разнесут филиал. Он знал, что первым выбил бы дверь, если бы там оставались его деньги. «Айийя», – воскликнул он про себя, довольный, что благодаря авторитету Змеи полицейские получили сегодня утром все свои вклады до последнего пенни.

– Чтоб их, все эти банки! – пробормотал Мок. – Боги, сделайте так, чтобы «Хо-Пак» рассчитался со всеми своими клиентами сегодня! Пусть обанкротится завтра! Завтра у меня выходной, так что пусть это случится завтра! – Он затушил сигарету.

– Главный сержант?

– Да?

– Взгляните вон туда! – сказал, торопливо подходя к нему, энергичный и молодой, чуть старше двадцати, в очках, детектив в штатском. – У банка «Виктория». Пожилая женщина. Старая ама.

– Где? О да, вижу.

Мок понаблюдал за ней, но ничего странного не заметил. И тут она торопливо пробралась через толпу, что-то прошептала на ухо молодому здоровяку в джинсах, который стоял, прислонившись к перилам, и указала на старика, только что вышедшего из банка. Мо́лодец тут же неторопливо направился за ним, а старая ама стала протискиваться, бранясь и толкаясь, обратно к началу ограждения, откуда было видно, кто входит в банк и выходит из него.

– Это уже третий раз, сэр, – пояснил детектив. – Старая ама указывает этому детине человека, только что вышедшего из банка, и тот увязывается следом. А через несколько минут возвращается. Уже третий раз. Я видел, как однажды этот громила что-то передавал старухе. Думаю, это были деньги.

– Хорошо! Молодец, Очкарик У. Должно быть, кто-то из триад занимается вымогательством. Старая карга, по всей видимости, его мать. Ступай за этим молодым подонком, а я перехвачу его с другой стороны. Смотри, чтобы тебя не заметили!

Главный сержант Мок свернул за угол, прошел по шумному переулку, где было полно ларьков и уличных торговцев, осторожно передвигаясь через толпу. Нырнув в следующую улочку, он успел увидеть, как тот самый старик передает деньги. Он подождал, пока У блокирует другой конец улочки, а потом, тяжело ступая, прошел вперед.

– Что здесь происходит?

– Что? А? Ничего, совсем ничего, – нервно проговорил старик. Пот градом катил у него по лицу. – Что такое? Я ничего не сделал!

– Почему ты передал этому молодому человеку деньги, хейя? Я видел, как ты передавал ему деньги!

Молодой громила нагло уставился на Мока. Чего бояться Рябому Цзиню, одному из Вервольфов, которые держат в страхе весь Гонконг?

– Он что, пристает к тебе? Пытается вымогать деньги? Рожа у него разбойничья. Триады?

– Ох! Я… я… я был должен ему пятьсот долларов. Я только что вышел из банка и заплатил ему. – Было видно, что старик страшно напуган, тем не менее он отчаянно пытался выгородить вымогателя: – Он мой родственник.

Начала собираться толпа. Кто-то отхаркнулся и сплюнул.

– Чего это ты так взмок?

– Да ети все боги всех свиней! Жарко ведь! Все потеют. Все!

– Правильно, так его и так, – сказали из толпы.

Мок перенес внимание на молодого человека, который с вызывающим видом ждал.

– Как тебя зовут?

– Шестой Сын Вонг!

– Ложь! Выверни карманы!

– Я, я ничего не сделал! Я знаю закон. Вы не можете обыскивать людей без ордер…

Одно резкое движение – и Мок уже держал вывернутую руку молодца железной хваткой, а тот скулил. Толпа разразилась смехом. Но тут же замолчала, когда появившийся ниоткуда Очкарик У стал обыскивать громилу. Мок держал Рябого Цзиня как в тисках. Еще одна волна беспокойства прокатилась по скопищу зевак при виде свернутых трубочкой банкнот и мелочи.

– Откуда у тебя все это? – рявкнул Мок.

– Это мое. Я… я даю деньги в долг и собираю етич…

– Где у тебя офис?

– Он… он в Третьем переулке, рядом с Абердин-роуд.

– Давай пойдем и посмотрим.

Мок отпустил молодого человека, и тот уставился на него с прежней злостью, без тени страха.

– Сначала отдайте мои деньги! – Он повернулся к толпе, взывая к ней: – Вы видели, как он взял их! Я честный ростовщик! Это слуги заморских дьяволов, и вы все их знаете! По закону заморских дьяволов нельзя обыскивать честных граждан!

– Верните ему эти етические деньги! – крикнул кто-то.

– Если он дает в долг…

В толпе пошли рассуждения, а Рябой Цзинь, приметив небольшой просвет в людской гуще, рванул туда. Зеваки расступились, позволив ему промчаться переулком и раствориться в потоке людей. Когда же в погоню за вымогателем устремился Очкарик У, толпа сомкнула ряды, оттеснила его и повела себя угрожающе. Мок велел детективу вернуться. Пользуясь неразберихой, исчез и старик.

– Ну его, этого безродного подонка! – устало отмахнулся Мок. – Это всего лишь негодяй из триад, еще один молодчик из этих поганых триад, которые наживаются на несчастье законопослушных граждан.

– Что вы собираетесь делать с деньгами этого, ети его, молодца? – крикнули из задних рядов.

– Отдам в приют для старух, – так же грубо крикнул Мок. – Иди и наложи в ухо своей бабушке!

Послышались смешки, толпа начала расходиться, любопытствующие отправились по своим делам. Через мгновение поток прохожих обтекал Мока и Очкарика У, как вода – камни на реке. Когда полицейские вернулись на главную улицу, Мок вытер лоб.

– Цзю ни ло мо!

– Вот именно. Почему они так ведут себя, главный сержант? – спросил молодой детектив. – Мы же хотели помочь им. Почему старик не сказал, что ублюдок из триад вымогает у него деньги?

– О том, что такое толпа, в учебниках не вычитаешь, – добродушно пояснил Мок, который знал, что рвение юности – вещь преходящая. Очкарик У был новенький, один из недавно поступивших на службу в полицию выпускников университета. Он не входил в личное подразделение Мока. – Не переживай. Никто из них не хочет иметь с нами дела, потому что мы – полицейские. Они считают, что мы помогаем лишь себе, а им не пособим никогда. В Китае так было всегда с тех пор, как появился первый полицейский.

– Но это же Гонконг, – с гордостью произнес молодой человек. – Мы же другие. Мы – британская полиция.

– Да. – Сержант ощутил внезапный холодок в душе. Ему не хотелось разочаровывать юношу.

«Я тоже когда-то был предан королеве и флагу гуйлао. Однако прошел другую школу. Когда мне потребовалась помощь, защита и безопасность, я ничего этого не получил. Ни разу. У британцев было богатство и власть, но они проиграли войну дьяволам из-за Восточного моря. Война лишила их репутации, они присмирели. Великие тайбани очутились в тюрьме Стэнли, как простые воришки. Даже тайбани Благородного Дома и Великого Банка и сам губернатор. Их посадили в Стэнли, будто обычных преступников, вместе с женами и детьми, и обращались с ними как с дерьмом!

И хотя в конце концов они посрамили восточных дьяволов, им никогда уже не суждено было вернуть прежнее господство и славу.

Теперь и Гонконг другой, и вся Азия, прежнему уже не бывать. Англичане год от года становятся все беднее, теряют могущество. Как они могут защитить меня и мою семью от преступников, если у них больше нет богатства и власти? Мне платят гроши и обращаются как с падалью собачьей! Теперь моя единственная защита – деньги. Деньги, обращенные в золото, чтобы можно было бежать, если придется, или деньги, вложенные в землю или дома, если бежать не понадобится. Как без денег дать сыновьям образование в Англии или Америке? Заплатит благодарное правительство? Не даст ни единого, ети его, медяка. А я еще должен рисковать жизнью, чтобы на улицах не было всех этих, ети их, триад, карманников и кусков дерьма прокаженного, которые устраивают беспорядки!»

Мок поежился.

«Безопасность семьи в моих руках, как это и было всегда. О, сколько же мудрости заложено в поучениях наших предков! Позаботился обо мне комиссар полиции, когда понадобились деньги, чтобы отправить сына на пароходе, хоть третьим или четвертым классом, учиться в Америку? Нет. А Змея позаботился. Он одолжил десять тысяч долларов всего под девять процентов. И мой мальчик отправился, как мандарин, на самолете „Пан-Америкэн“ с деньгами на три года обучения. Теперь он дипломированный архитектор. У него есть „грин кард“, а в следующем месяце будет американский паспорт. Тогда он сможет вернуться, и никто его и пальцем не тронет. Он поможет защитить мое поколение и защитит свое, и поколение своего сына, и сыновей его сына!

Да, Змея дал мне денег. И они давно уже возвращены со всеми процентами из того, что он помог мне заработать. Я буду предан Змее – пока он не переменится. В один прекрасный день он переменится. Все гуйлао так делают, все змеи… Но теперь я – Великий Дракон, и ни богам, ни дьяволам, ни самому Змее не причинить вреда ни моей семье, ни моим банковским счетам в Швейцарии и Канаде».

– Пойдем. Нам лучше вернуться, юный Очкарик У, – добродушно произнес он, а когда они пришли назад к заграждениям, доложил старшему инспектору Смиту о происшествии.

– Положи деньги в наш «банк», сержант, – распорядился Смит. – Закажешь сегодня вечером большой банкет для наших ребят.

– Есть, сэр.

– Говоришь, это был детектив-констебль У? Тот, что хочет в Эс-ай?

– Да, сэр. Он превосходный парень, этот Очкарик.

Смит послал за У и похвалил его.

– Так и где же эта старая ама?

У показал на нее. Она смотрела на угол, за которым скрылся громила, и нетерпеливо ждала. Через минуту старуха выбралась из гудящей толпы и, бормоча проклятия, заковыляла прочь.

– У, давай за ней! – приказал Смит. – Смотри, чтобы старая ведьма тебя не заметила. Она выведет нас на этого паршивого мелкого ублюдка, что сбежал. Будь осторожен и, когда старуха скроется в своей норе, позвони сержанту.

– Есть, сэр.

– Никаких опрометчивых действий! Может, нам удастся поймать всех. Должно быть, это целая шайка.

– Есть, сэр.

– Давай. – Старшие смотрели, как юный детектив последовал за наводчицей. – Этот парнишка будет что надо. Но не для нас, а, сержант?

– Не для нас, сэр.

– Думаю, надо рекомендовать его в Эс-ай. Возможно…

Неожиданно наступила зловещая тишина, потом из-за угла донеслись крики, озлобленный рев. Оба полицейских рванули назад. В их отсутствие толпа смела часть ограждения, оттеснила четырех копов и теперь ломилась в банк. Менеджер Сун со своим помощником тщетно пытались закрыть двери перед визжащими, выкрикивающими проклятия людьми. Баррикады начали поддаваться.

– Вызывай взвод по борьбе с беспорядками!

Мок помчался к патрульной машине. Смит бесстрашно кинулся к началу очереди со своим мегафоном. Его приказ прекратить драку потонул в оглушительном гомоне толпы. Через дорогу уже бежали полицейские из подкрепления. Быстро и энергично они бросились на подмогу Смиту, но толпа набирала силу. Сун и его кассирши захлопнули было двери – их силой открыли снова. Вылетевший из толпы кирпич разбил окно из толстого листового стекла. Раздался одобрительный гул. Стоявшие впереди пытались выбраться, а напиравшие сзади – подобраться к дверям. В здание полетело еще несколько кирпичей, а потом куски досок со строящегося рядом здания. Еще один камень попал в стекло, и оно полностью рассыпалось. Ревущая толпа устремилась вперед. Какая-то девушка упала, и ее задавили.

– Эй, парни, – крикнул Смит, – помогите мне!

Он схватил секцию заграждения и, выставив ее перед собой как щит, вместе с четырьмя другими полицейскими двинулся на передние ряды, оттеснил их назад. Стараясь перекричать несмолкающие вопли, он приказал налечь плечом и противостоять обезумевшей толпе. Его примеру последовали другие полицейские. В банк снова полетели кирпичи, а потом раздалось надрывное:

– Бей ворюг из этого етического банка! Бей их! Они украли наши деньги…

– Бей блудодеев!

– Я хочу получить свои деньги…

– Бей заморских дьяволов…

Смит увидел, что настроение тех, кто стоял рядом, резко изменилось. Сердце замерло, когда они подхватили клич, забыв про банк, и потянулись к нему. Такие взгляды он уже видел однажды и теперь понял, что погиб. В пятьдесят шестом, во время беспорядков, когда бессмысленная ярость охватила вдруг двести тысяч китайцев в Коулуне, его точно убили бы, если бы не автомат «стен». Смит тогда прикончил четырех человек, расчищая себе дорогу очередями. Сейчас оружия у него не было, и он дрался не на жизнь, а на смерть. С него сорвали фуражку, кто-то ухватился за ремни портупеи и ударил кулаком между ног, другой удар кулаком пришелся в лицо, а чьи-то пальцы с длинными, как когти, ногтями тянулись к глазам. Мок и все остальные бесстрашно ринулись в толчею на выручку. Мока ударили кирпичом, потом – чем-то деревянным, оставив глубокую рану на щеке. На Смита навалились со всех сторон, и он отчаянно пытался прикрыть руками голову. И тут из-за угла под вой сирены вывернула «черная мария» взвода по борьбе с беспорядками. Десять бойцов врезались в толпу и оттащили Смита в сторону. Изо рта у него текла струйка крови, левая рука беспомощно болталась.

– С вами все в порядке, сэр?

– Да. Поставьте эти чертовы заграждения обратно, ради Христа! Отгоните ублюдков от банка – пожарные рукава сюда!

Но пожарные рукава не понадобились. При первой же яростной атаке взвода по борьбе с беспорядками передние ряды толпы дрогнули, а теперь и остальные отошли на безопасное расстояние и стояли, угрюмо наблюдая за происходящим. Кое-кто по-прежнему выкрикивал ругательства. Смит схватил мегафон.

– Тот, кто подойдет ближе чем на двадцать ярдов, будет арестован и депортирован! – Он пытался отдышаться. – Тем, кто хочет попасть в «Хо-Пак», встать в очередь в ста ярдах отсюда.

Злобно галдящая толпа медлила, но, когда взвод по борьбе с беспорядками во главе с Моком стремительно двинулся вперед, люди спешно отпрянули и стали пятиться, наступая друг другу на ноги.

– Похоже, мне вывихнули плечо, черт возьми. – Смит грязно выругался.

– Что делать с этими ублюдками, сэр? – спросил Мок, морщась от боли. Он тяжело дышал, разодранная щека вся в крови, форма порвана.

Смит взялся за предплечье – рука болела все сильнее – и посмотрел через улицу на угрюмую, глазеющую толпу.

– Пусть взвод по борьбе с беспорядками остается здесь. Вызови еще один из Западного Абердина, поставь в известность Сентрал. Где, черт возьми, моя фуражка? Если я поймаю этого уб…

– Сэр! – позвал один из полицейских.

Он стоял на коленях рядом с задавленной девушкой. Она, видимо, работала в баре или дансинге: такое печальное, милое – и такое застывшее – выражение лица, одновременно молодого и старого. Изо рта текла струйка крови и вылетало прерывистое дыхание.

– Господи, вызовите «скорую»!

Пока Смит смотрел на нее, не в силах помочь, девушка захлебнулась собственной кровью и умерла.

* * *

Главный редактор газеты «Чайна гардиан» Кристиан Токс что-то писал, прижав к уху телефонную трубку.

– Как ее звали, Дэн? – спросил он, стараясь перекрыть гвалт, царивший в отделе новостей.

– Точно не знаю. В одной сберегательной книжке значится Су Чжи-янь, – докладывал с другого конца провода в Абердине репортер Дэн Яп. – На книжке сумма четыре тысячи триста шестьдесят долларов, другая на имя… Подожди секунду, сейчас как раз уезжает «скорая». Тебе хорошо слышно, Крис? Здесь машин очень много.

– Да. Давай дальше. Вторая сберегательная книжка?

– Вторая книжка на имя Так Сянхуа. На ней ровно три тысячи.

Имя Так Сянхуа о чем-то напомнило редактору.

– Эти имена что-нибудь значат? – спросил высокий взъерошенный Токс, сидевший в своем похожем на каморку офисе.

– Нет. Кроме того, что одно в переводе означает Глициния Су, а другое – Ароматный Цветок Так. Она была красивая, Крис. Видимо, евразийка…

У Токса вдруг все заледенело внутри, к горлу поднялся ком при мысли о трех дочурках – шести, семи и восьми лет – и милой жене-китаянке. Он постарался задвинуть назад в тайный уголок сознания этот неизменный крест, это тайное беспокойство: правильно ли было смешивать Восток и Запад, что ожидает милых его сердцу людей в этом паршивом, гнусном мире?

Ему потребовалось сделать над собой усилие, чтобы вновь сосредоточиться.

– Для девушки из дансинга довольно большая сумма, верно?

– Да. Я бы сказал, что у нее, видимо, был покровитель. Что интересно: в ее сумочке найден мятый конверт со слащавым любовным письмом, написанным две недели назад. Адресовано оно… минуточку… Так Сянхуа, квартира четырнадцать, Пятый переулок, Цунбань-стрит в Абердине. Письмо слезливое, с клятвами в вечной любви. Хотя, судя по почерку, писал человек образованный.

– На английском? – удивился Токс, быстро записывая.

– Нет. Иероглифы. Но что-то не то в почерке: вероятно, писал гуйлао.

– Ты достал копию?

– Полиция не раз…

– Добудь фотокопию. Выпроси, одолжи или укради для меня фотокопию, чтобы успеть до дневного выпуска. Сделаешь – получишь недельную премию.

– Наличными сегодня днем.

– Хорошо.

– Она у тебя будет.

– Подпись есть?

– «Твоя единственная любовь». Слово «любовь» по-английски.

– Мистер Токс! Госпожа издатель на линии два! – крикнула через открытую дверь секретарша-англичанка. Ее стол был почти у самой стеклянной перегородки.

– О господи, я… я ей перезвоню. Скажите, у меня тут наклевывается шикарный материал. – Потом снова в трубку: – Дэн, давай-ка поработай с этой темой: держись ближе к полицейским, съезди с ними на квартиру умершей – если это ее квартира. Выясни, кому принадлежит жилье, кто родственники девушки, где они живут. И перезвони мне! – Токс положил трубку и позвал своего заместителя: – Эй, Мак!

Поджарый угрюмый седой мужчина поднялся из-за стола и зашел к нему:

– Да?

– Думаю, нам нужно вставить дополнительный материал. Заголовок будет… – Он быстро нацарапал на клочке бумаги. – «Толпа затаптывает Ароматный Цветок»!

– Может, «Толпа убивает Ароматный Цветок»?

– Или «Первая смерть в Абердине»?

– «Толпа убивает…» лучше.

– Значит, так и дадим. Мартин! – крикнул Токс.

Мартин Хэпли поднял голову от стола и подошел. Ероша пальцами волосы, Токс рассказал обоим то, что поведал Дэн Яп.

– Мартин, продолжи тему: «Прекрасная девушка затоптана толпой, но кто настоящие убийцы? Некомпетентное правительство, которое отказывается усовершенствовать нашу устаревшую банковскую систему? Или те, кто начал распускать слухи? Все ли так просто, как кажется, в истории с оттоком клиентов из „Хо-Пак“…». Ну и так далее.

– Понял.

Ухмыльнувшись, Хэпли вернулся за свой стол в главном офисе. Глотнул остывшего кофе из пластиковой чашечки и принялся печатать. Его стол был завален справочниками, китайскими газетами и сводками с фондового рынка. Где-то в задней комнате стучали телетайпы. Несколько посыльных и практикантов молча приносили или забирали гранки.

– Эй, Мартин! Каковы последние новости с фондового рынка?

Мартин Хэпли не глядя набрал номер, а потом крикнул редактору:

– «Хо-Пак» опустились до двадцати долларов шестидесяти центов – на четыре пункта со вчерашнего дня. «Струанз» ниже на один пункт, хотя их усиленно покупают. «Гонконг Ланьдао» выше на три пункта – только что подтвердился наш материал. Дунстан Барр вчера забрал свои деньги.

– Вот как? Значит, ты снова оказался прав! Черт!

– «Виктория» упали на полпункта: банки нервничают, и покупателей нет. Говорят, уже выстроилась очередь возле «Блэкс» и головного офиса «Виктории» в Сентрал.

Оба ахнули.

– Пошли кого-нибудь проверить «Вик»!

Мак поспешно вышел.

«Господи Иисусе, – подумал Токс, и внутри у него все перевернулось. – Господи Иисусе, если паника накроет „Вик“, рухнет весь этот чертов остров и мои жалкие сбережения пропадут вместе с ним».

Он откинулся в старом кресле и забросил ноги на стол: ему нравилась его работа, нравилась вся эта загруженность и срочность.

– Мне позвонить ей? – спросила секретарша, пухленькая и невозмутимая.

– Кому? О, черт, Пег, совсем забыл – позвони Блуднице.

Блудницей прозвали жену издателя, Мэн Пато́ка. Он был главой разветвленной семьи Мэн, владевшей этой газетой и еще тремя китайскими, а также пятью журналами. История рода восходила к самому началу Гонконга. Семья Мэн якобы вела происхождение от Морли Скиннера – первого редактора, владельца и издателя «Чайна гардиан» в одном лице. По преданию, Дирк Струан уступил Скиннеру контроль над газетой в обмен на то, что газетчик помог ему в борьбе против Тайлера Брока и его сына Горта, замяв убийство последнего в Макао. Поговаривали, что поединок спровоцировал сам Дирк Струан. Дуэлянты сражались оружием из арсенала китайских боевых искусств.

Однажды, несколько лет тому назад, Токс слышал рассказ старой Сары Чэнь, когда та была навеселе. Старуха утверждала, что, приехав за телом Горта, Броки не узнали его. Она добавила еще, что ее отцу, сэру Гордону Чэню, пришлось поднять большую часть чайна-тауна, чтобы не дать Брокам поджечь склады Струанов. Тогда Тайлер Брок запалил Тайпиншань. И если весь город не погиб в огне, так только благодаря налетевшему той ночью сильнейшему тайфуну. Именно этот ураган уничтожил Большой Дом Дирка Струана, его самого и его тайную жену – китаянку Мэй-мэй.

– Она на линии «два».

– А? О! Хорошо, Пег, – вздохнул Токс.

– Ах, мистер Токс, я ждала, вы позвонить, хейя.

– Чем могу быть полезен вам или мистеру Мэну?

– Ваши материалы о банке «Хо-Пак» вчера и сегодня, что слухи о «Хо-Пак» неверны, что их распускают тайбани и еще один крупный банк. Сегодня, я вижу, снова об этом.

– Да. Хэпли абсолютно в этом уверен.

– Я и муж слышим это не так. Ни тайбани, ни банки никаких слухов не распускают и не распускали. Видимо, имеет смысл оставить нападки.

– Это не нападки, миссис Мэн, это позиция газеты. Вы же знаете, как легко китайцы верят слухам. «Хо-Пак» стоит прочно, как и любой другой банк в колонии. Мы уверены, что слухи распущены одним кру…

– Нет тайбанями и нет крупным банком. Я и муж не нравится такая позиция, ничего. Пожалуйста, изменить, – изрекла она с гранитной твердостью в голосе.

– Это политика редакции, и ее определяю я, – угрюмо проговорил Токс.

– Издатели мы. Это наша газета. И мы говорить вам прекратить, поэтому вы прекратить.

– Вы приказываете мне прекратить?

– Конечно, это приказ.

– Очень хорошо. Раз вы приказываете, мы прекращаем.

– Прекрасно! – Телефон замолчал.

Кристиан Токс разломал пополам карандаш, швырнул его в стену и начал ругаться. Секретарша вздохнула и благоразумно прикрыла дверь. Отведя душу, Токс выглянул наружу:

– Пег, будь добра, кофе. Мак! Мартин!

Токс откинулся в кресле, которое заскрипело под ним. Он вытер пот со лба, закурил и глубоко затянулся.

– Да, Крис? – Это был Хэпли.

– Мартин, материал, который я попросил подготовить, отменяется. Сделай, пожалуйста, другой, о банковском деле в Гонконге и необходимости страхования банковских вкладов…

Журналисты изумленно уставились на него.

– Издателя не устраивает наша позиция относительно слухов.

– Ну и пошел он! – Мартин Хэпли раскраснелся. – Вы же сами слышали, что говорили эти парни на приеме у Тайбаня!

– Это ничего не доказывает. У тебя нет доказательств. Мы прекращаем публикации. Наша позиция не подкреплена фактами, так что я не могу ее отстаивать.

– Но ло…

Шея Токса побагровела.

– Кончено, черт возьми, и точка! – проревел он. – Понятно?

Хэпли хотел было возразить, но передумал. Задыхаясь от ярости, он развернулся и выскочил из офиса. Пролетел через всю большую комнату, рывком открыл входную дверь и с треском захлопнул ее за собой.

Кристиан Токс выпустил струйку дыма.

– Какой паршивый, черт побери, нрав у этого парня! – Он затушил сигарету и закурил другую. – Господи, не много ли я дымлю? – Токс еще не остыл и пристально вглядывался карими глазами в собеседника. – Должно быть, ей позвонил кто-то важный, Мак. Ну и о какой услуге ты бы попросил взамен? На месте миссис «Блудницы» Мэн?

Мак вдруг расплылся в улыбке:

– Ну конечно о членстве в Скаковом клубе с правом голоса!

– Ты – лучший ученик в классе!

Вошел репортер-индиец Сингх с телетайпной лентой в фут длиной.

– Может, пригодится в качестве дополнительного материала, Крис?

Это была целая серия сообщений агентства Рейтер с Ближнего Востока.

Тегеран. 08:32. По сведениям высокопоставленных дипломатических источников в Иране, неподалеку от северных границ страны, вблизи богатой нефтью пограничной области Азербайджана,[165] где имели место новые беспорядки, неожиданно начались крупномасштабные маневры советских вооруженных сил. Как сообщается, Вашингтон обратился с просьбой разрешить посылку наблюдателей в данную зону.

В следующем параграфе говорилось:

Тель-Авив. 06:00. Кнессет подтвердил вчера поздно вечером, что выделено финансирование на еще один крупномасштабный проект орошения земель, предполагающий отведение вод реки Иордан в южную часть пустыни Негев. Последовала немедленная и враждебная реакция со стороны Иордании, Египта и Сирии.

– Негев? Ведь именно в Негеве находится новейшая израильская атомная станция, верно? – вспомнил Токс.

– Да. Вот еще одна прекрасная добавка к тому, что обсуждается за столами мирных переговоров. Может, вопрос с водой связан с этим?

– Не знаю, Мак, но кое у кого в Иордании и Палестине от этого точно в горле пересохнет. Везде вода, вода, но хоть бы капля дождя пролилась! Господи, хоть бы дождь пошел. Сингх, приведи эти сообщения в божеский вид, мы дадим их на последней странице. Составь дополнительную информацию по Вервольфам на первую: «Несмотря на расставленные полицией сети, злоумышленники, похитившие мистера Джона Чэня, по-прежнему разгуливают на свободе. По сведениям источников, близких к семье его отца, компрадора „Струанз“, требования о выплате выкупа еще не поступало, но оно, видимо, рано или поздно будет получено. „Чайна гардиан“ обращается к своим читателям с просьбой посодействовать в поимке злодеев…» Что-нибудь в этом духе.

* * *

В Абердине Очкарик У увидел, как старуха вышла из жилого дома с корзиной для покупок в руке и слилась с шумной толпой в узком переулке. Он осторожно последовал за ней, очень довольный собой. Ожидая, пока она снова появится, Очкарик завязал разговор с уличным торговцем, который на клочке разбитой мостовой напротив продавал чай и небольшие порции горячего риса. У заказал себе чашку, и, пока он ел, торговец рассказал ему о старухе, А Там, которая жила здесь с прошлого года. Она прибыла в колонию из какой-то деревушки под Кантоном вместе с огромной волной иммигрантов, захлестнувшей границу прошлым летом. Своей семьи у нее не было, не было и сыновей лет двадцати у людей, на которых она работала, хотя сегодня рано утром торговец видел ее с каким-то молодым человеком.

– Она говорит, что ее родная деревня – Нинток…

У Очкарика даже голова закружилась: вот так удача! Именно из Нинтока были родом его старики, на диалекте этой деревни говорил и он сам.

И вот, стоя в двадцати шагах, он наблюдал, как блестяще торгуется старуха, покупая овощи и выбирая только лучший лук и зелень, которые всего несколько часов назад росли на полях Новых Территорий. Покупала она понемногу, и детектив понял, что ее хозяева – люди небогатые. Потом ама остановилась перед ларьком с птицей, где чуть живые тощие курицы со связанными ногами беспомощно лежали плотными рядами одна на другой. Толстый хозяин ларька стал торговаться: оба с удовольствием обменивались ругательствами, оскорблениями, хватая то одну птицу, то другую, то третью, долго щупали и отбрасывали их, но наконец пришли к соглашению. Старуха была хорошей, «соленой» покупательницей, поэтому продавец немного сбавил цену. Потом, не задумываясь, умело свернул птице шею и бросил тушку пятилетней дочери, сидевшей на корточках среди кучи перьев и потрохов, чтобы та ощипала и выпотрошила ее.

– Эй, уважаемый Торговец Птицей, – крикнул У, – мне бы курочку по той же цене. Вот эту! – Он указал на неплохой экземпляр и заплатил, не обращая внимания на воркотню продавца. – Старшая Сестра, – вежливо обратился он к старухе, – ясное дело, ты сэкономила мне немало денег. Не хочешь ли выпить чашку чаю, пока мы ждем, когда нам ощиплют птицу?

– А-а, спасибо тебе. Эти старые кости так устали. Пойдем туда! – Она указала искривленным пальцем на ларек на противоположной стороне. – Тогда мы сможем проследить за мошенником и убедиться, что нам дают то, за что мы заплатили.

Торговец птицей пробормотал под нос ругательство, и они оба рассмеялись.

Ама протолкалась через улицу, села на скамейку, заказала чай с пирожным и скоро уже рассказывала У, как ей не нравится Гонконг и жизнь среди чужаков. Очкарику без труда удалось умаслить ее, вставляя то одно, то другое слово на разговорном «нинток», а затем изобразить удивление, когда она тоже перешла на родной диалект и сказала, что происходит из той же деревни и смерть как рада повстречать земляка, прожив столько месяцев среди чужих. По ее словам выходило, что в Нинтоке она с семи лет работала, прислуживая одной и той же семье. Но к сожалению, три года назад хозяйка – А Там ухаживала за ней с детских лет, – теперь уже пожилая женщина, как и сама ама, умерла.

– Я осталась в доме, однако наступили тяжелые времена. И вот в прошлом году случился страшный голод. Многие жители деревни решили уйти сюда. Люди председателя Мао не были против. Они, по сути дела, даже поощряли нас – называли «бесполезными ртами». Я случайно отбилась от хозяев, но сумела перейти границу и попала сюда: без единого пенни, голодная, ни семьи, ни друзей, ни кола ни двора. В конце концов нашла работу и теперь стряпаю и прислуживаю семье Чжун, мусорщикам. Эти собачьи кости ничего мне не платят, работаю только за жилье и еду. Главная Жена Чжун – бранчливая карга. Но скоро я буду избавлена от них всех! Так ты говоришь, твой отец пришел сюда со всей семьей десять лет назад?

– Да. У нас было поле возле бамбуковой рощицы у реки. Его звали У Чотам и…

– А-а, да, мне кажется, я помню эту семью. Да-да. Знаю это поле. Я жила в семье У Тинтоп, у них уже больше ста лет аптека на перекрестке.

– А-а, Досточтимый Аптекарь У? О да, конечно!

Очкарик У действительно хорошо помнил эту семью. Аптекарь У всегда был сторонником Мао. Однажды ему даже пришлось бежать от националистов. В Нинтоке было около тысячи жителей. Все любили Аптекаря У и доверяли ему, а он старался по возможности поддерживать спокойную жизнь в деревне и защищать ее от чужих.

– Значит, ты один из сыновей У Чотама, Младший Брат! – говорила А Там. – И-и-и, в прежние времена в Нинтоке было так чудесно, а вот в последние годы… ужасно.

– Да. Нам повезло. Поле у нас было плодородное, и мы усердно работали на нем. Но вот пришли чужаки и обвинили всех, у кого имелась земля, что они, мол, эксплуататоры! А мы всего лишь работали на своем поле. Землевладельцев стали забирать одного за другим, некоторых расстреляли. Поэтому однажды ночью отец собрал нас всех и бежал. Теперь отец уже умер, а я живу с матерью неподалеку.

– В прежние времена бежало столько людей и был такой голод… А сейчас, я слышала, стало лучше. Ты тоже слышал такое? Ведь тогда пришли чужаки, верно? А они приходят и уходят. В деревне снова не так уж плохо, Младший Брат, о нет! Чужаки нас больше не беспокоят. Да, они оставили мою хозяйку и нас в покое, потому что Батюшка был человек важный и с самого начала выступал за председателя Мао. Мою хозяйку звали Фан-лин, она уже умерла. Никакого коллективного хозяйства рядом нет, так что жизнь течет, как и всегда, хотя всем приходится изучать «красную книжечку» председателя Мао.[166] В деревне не так уж плохо, все мои подруги остались там. Гонконг – место паршивое, мой дом – в родной деревне. Жизнь без семьи не жизнь. Но теперь… – Тут старуха понизила голос и даже фыркнула от удовольствия. – Но теперь боги смилостивились ко мне. Через месяц-другой я уеду домой, и навсегда. У меня хватит денег, чтобы уйти на покой. Куплю себе маленький домик в конце моей улицы, а может, и небольшое поле…

– На покой? – переспросил У, подводя ее к тому, что его интересовало. – Откуда может быть столько денег, Старшая Сестра? Ты же сказала, что тебе ничего не платят…

– А-а, – самодовольно надула щеки старуха. – У меня есть очень важный знакомый.

– А что это за знакомый?

– Очень важный деловой знакомый, которому нужна моя помощь! Я оказалась для него очень полезна, и он обещал мне огромную сумму денег…

– Ну, ты это все придумала, Старшая Сестра, – засмеялся он. – Я что, глупый чужак, кот…

– Говорю тебе, мой знакомый такой важный, что может держать в страхе весь этот остров!

– Таких людей нет!

– О, есть, есть! – Она снова понизила голос и хрипло прошептала: – А Вервольфы?

Очкарик У уставился на нее, открыв рот:

– Что?

Она снова фыркнула, довольная эффектом, который произвело ее откровение.

– Да-да.

Ошеломленный молодой человек постарался собраться с мыслями и быстро прикинуть, что к чему. Если это правда, он получит вознаграждение и продвинется по службе и, возможно, его переведут в особую разведслужбу, Эс-ай.

– Ты все это придумала!

– Разве я стану врать земляку? Говорю тебе, мой знакомый – один из них. Еще он 489, и его Братство будет самым богатым во всем Гонконге.

– И-и-и, ну и повезло же тебе, Старшая Сестра! Когда снова встретишься с ним, пожалуйста, спроси, может, ему нужен кто-то вроде меня. Я, вообще-то, по профессии уличный боец, но моя триада небогатая, предводитель тупой, да еще и чужак. А он из Нинтока?

– Нет. Он… он мой племянник, – сказала она, и молодой человек понял, что это неправда. – Я увижусь с ним позже. Да, он придет чуть позже. Он должен мне кое-какие деньги.

– И-и-и, это хорошо. Только не клади их в банк. И конечно же, не в «Хо-Пак» или…

– «Хо-Пак»? – подозрительно переспросила она, и ее маленькие глазки мгновенно сузились, затерявшись в складках лица. – Почему ты говоришь о «Хо-Пак»? При чем здесь «Хо-Пак»?

– Ни при чем, Старшая Сестра, – выпалил У, проклиная себя за то, что сболтнул лишнее, и понимая, что теперь она будет настороже. – Просто видел очереди сегодня утром, вот и все.

Она кивнула, но осталась при своем подозрении. Потом, увидев, что ее курица уже упакована и готова, поблагодарила его за чай и пирожное и заковыляла прочь, что-то бормоча про себя. Он с большой осторожностью последовал за ней. Время от времени она оглядывалась, но его не заметила. Успокоившись, она пошла к дому.

* * *

Человек из ЦРУ покинул машину и быстро направился в Главное управление полиции. В бюро информации его приветствовал сержант в форме:

– Добрый день, мистер Роузмонт.

– У меня встреча с мистером Кроссом.

– Да, сэр. Он ждет вас.

Роузмонт с угрюмым видом прошел к лифту. «От этого треклятого, убогого острова просто тошнит, и от чертовых англичан тоже».

– Привет, Стэнли. – Это был Армстронг. – Что ты здесь делаешь?

– О, привет, Роберт. Встречаюсь с твоим шефом.

– Я сегодня уже имел это сомнительное удовольствие. Ровно в семь ноль одну.

Двери лифта открылись. Роузмонт вошел, Армстронг за ним.

– Надеюсь, у тебя хорошие вести для Кросса, – зевнул Армстронг. – Настроение у него просто отвратительное.

– Вот как? Ты тоже на эту встречу?

– Боюсь, что да.

Роузмонт вспыхнул.

– Черт, я просил, чтобы были только свои.

– Я свой.

– Ты-то точно, Роберт. И Брайан тоже, и все остальные. Но один ублюдок – нет.

Шутливого настроения Армстронга как не бывало.

– Вот как?

– Да, вот так. – Больше Роузмонт ничего говорить не стал. Он понял, что задел англичанина, но ему было наплевать. «Ведь это правда, – с горечью думал он. – Чем быстрее треклятые „лайми“[167] откроют свои глаза, тем лучше».

Лифт остановился. Они прошли по коридору, и Брайан Квок провел их в кабинет Кросса. Роузмонт почувствовал, как за ним закрылись задвижки, и подумал: «Как это все, черт побери, глупо и бесполезно. Какой он все-таки болван!»

– Я просил, чтобы были только свои, Родж.

– Так ведь все свои. Роберт свой в доску, и Брайан тоже. Чем могу быть полезен, Стэнли? – Кросс был вежливо холоден.

– О’кей, Родж, сегодня у меня большой список для тебя. Во-первых, ты лично на сто процентов влип вместе со мной, всем моим департаментом, вплоть до самого директора в Вашингтоне. Мне приказано передать тебе, помимо всего прочего, что внедренный в вашу контору агент на сей раз превзошел себя.

– Вот как?

Теперь Роузмонт уже не говорил, а скрежетал:

– Для начала: мы только что узнали из наших источников в Кантоне, что вчера вечером накрыли Фэн-фэна и всех ваших парней. Прикрытия у них больше нет – они провалены. – Заметно было, что Армстронг и Брайан Квок в шоке. Однако Кросс по-прежнему пристально смотрел на американца, не обнаруживая никаких эмоций. – Должно быть, это заслуга «крота», Родж. Должно быть, это случилось из-за тайбаневских бумаг АМГ.

Кросс кинул взгляд на Брайана Квока:

– Воспользуйтесь экстренным радиокодом. Проверьте эту информацию!

Брайан Квок поспешно вышел, а Роузмонт повторил:

– Они провалены, бедолаги.

– Мы это проверим, что бы там ни было. Что еще?

Роузмонт безрадостно усмехнулся:

– Следующее: почти вся информация, что была в тайбаневских бумагах АМГ, гуляет среди разведчиков в Лондоне – на стороне противника.

– Боже, покарай всех предателей, – пробормотал Армстронг.

– Да, именно так я и подумал, Роберт. Дальше, еще один небольшой перл: смерть АМГ не результат несчастного случая.

– Что?

– Кто его убил, неизвестно, зато известно как. Мотоцикл был сбит машиной. Ни марки, ни номера, никаких свидетелей, пока ничего, но он был сбит – и, конечно, по приказу отсюда.

– Почему тогда меня не проинформировал об этом «Источник»? Почему информация поступает от тебя?

Голос Роузмонта зазвучал резче:

– Я только что говорил по телефону с Лондоном. Там сейчас шесть утра, так что, может быть, ваши люди планируют известить тебя, когда приедут в офис, а сначала не спеша съедят замечательную яичницу с беконом и выпьют свою чертову чашку чая!

Армстронг бросил короткий взгляд на Кросса и захлопал глазами, ошарашенный выражением его лица.

– Я… я прекрасно понял, что ты хочешь сказать, Стэнли, – процедил Кросс. – Что дальше?

– Мы передали вам фотографии парней, которые вырубили Воранского… И что?

– За домом установлено наблюдение. Эти двое так и не появились, поэтому рано утром я устроил там облаву. Мы обшарили весь дом, комнату за комнатой, но никого похожего на людей с фотографий не нашли. Мы искали битых два часа, но не обнаружили ни потайных дверей, ни чего-либо подобного. Их там не было. Возможно, твой человек ошибся…

– Только не на этот раз. Марти Повитц был уверен. Мы вели наблюдение за домом, как только вычислили адрес, но какое-то время слежки не было ни с парадного, ни с заднего входа. Думаю, их кто-то предупредил, и это опять был наш «крот». – Роузмонт вынул копию телекса и протянул Кроссу. Прочитав, тот побагровел и передал листок Армстронгу.

Расшифровано. От Директора, Вашингтон, Роузмонту, заместителю директора бюро в Гонконге. Синдерс из Эм-ай-6 доставит приказ от «Источника» в Лондоне о том, что в пятницу вы идете вместе с ним, чтобы засвидетельствовать передачу бумаг и немедленно получить фотокопии.

– Ты получишь свой экземпляр сегодняшней почтой, Родж, – сообщил американец.

– Можно оставить это у себя? – спросил Кросс.

– Конечно. Кстати, мы тоже присматриваем за Данроссом. Мы…

– А нельзя ли попросить вас не вмешиваться в сферу нашей компетенции?! – зло проговорил Кросс.

– Я же говорил, ты влип по уши, Родж! – Роузмонт с натянутым видом положил на стол еще один телекс.

Роузмонту, Гонконг. Вам следует передать данное сообщение главе Эс-ай лично. До дальнейших указаний Роузмонт уполномочен действовать независимо в части оказания помощи по раскрытию вражеского агента и так, как он сочтет нужным. Он тем не менее должен оставаться в рамках закона и извещать вас лично о своих действиях. «Источник» 8–98/3.

Роузмонт видел, что Кросс готов взорваться, но тот сдержался и спросил только:

– Какие еще полномочия ты получил?

– Никаких. Пока. Дальше: мы будем в банке в пят…

– Вам известно, где Данросс хранит папки?

– Об этом уже весь город знает. Я же говорил: ваш лазутчик работает сверхурочно. – Роузмонт вдруг вспыхнул. – Брось ты, Родж, ради бога! Ты же знаешь: стоит поделиться с кем-то в Лондоне свеженькой информацией, и об этом будут знать все! У нас тоже не все гладко с соблюдением секретности, но у вас еще хуже! – Американцу потребовалось большое усилие, чтобы остыть. – Мог бы и не темнить, что не получилось с Данроссом. Избавил бы всех от большой головной боли и унижения.

Кросс закурил.

– Может быть, а может быть, и нет. Я хотел сохранить все в тайне.

– А ты разве не помнишь, кто я? Я же на вашей стороне!

– Разве?

– Да уж можешь не сомневаться! – Роузмонт произнес это очень зло. – И если бы решение было за мной, я открыл бы каждую сохранную ячейку еще до захода солнца – и черт с ними, с последствиями!

– Слава богу, что ты не можешь этого сделать.

– Господи, мы же ведем войну! Одному Богу известно, что в остальных папках. Может, там есть указание на вашего проклятого лазутчика? Мы сможем схватить этого ублюдка и воздать ему по заслугам!

– Да, – признал Кросс, и его голос прозвучал хлестко. – А может быть, в этих бумагах абсолютно ничего нет!

– Что ты имеешь в виду?

– Данросс согласился передать папки Синдерсу в пятницу. А что, если в них ничего нет? Или он сжег содержимое папок и передаст нам пустые обложки? Что нам тогда, черт побери, делать?

У Роузмонта даже челюсть отвисла.

– Господи, неужели такое может быть?

– Конечно может! Данросс не дурак. Может, их вообще там нет. Или те, что в хранилище, поддельные. Мы не знаем даже, положил ли он их туда или только говорит, что это сделал. Господи боже мой, да здесь полсотни возможных вариантов. Если вы, ребята из ЦРУ, такие умные, покажите мне эту ячейку, и я открою ее сам.

– Возьми ключ у губернатора. Обеспечь мне и нескольким моим парням тайный доступ на пять часов и…

– Об этом не может быть и речи! – рявкнул Кросс, неожиданно раскрасневшись, и Армстронг остро ощутил его ярость. «Бедняга Стэнли, сегодня все шишки сыплются на тебя».

Он чуть не содрогнулся, вспомнив те времена, когда ему приходилось держать ответ перед Кроссом. До него быстро дошло, что легче сказать этому человеку правду, выложить все как есть, и сразу. Если Кросс когда-нибудь действительно возьмется его допрашивать, он, вне всякого сомнения, расколется. «Слава богу, у него никогда не было повода попробовать, – с облегчением подумал Армстронг, переводя взгляд на вспыхнувшего Роузмонта. – Хотел бы я знать, кто у Роузмонта в информаторах и откуда эта уверенность, что Фэн-фэн и его команда уничтожены».

– Об этом не может быть и речи, – повторил Кросс.

– Что нам тогда, черт возьми, делать? Сидеть на своей чертовой заднице и ждать пятницы?

– Да. Мы ждем. Нам приказано ждать. Даже если Данросс вырвал страницы, уничтожил целые разделы или вообще все папки, мы не можем посадить его в тюрьму – или заставить вспомнить и рассказать нам что-нибудь.

– Если директор или «Источник» решат, что на него нужно оказать давление, способы есть. Противник так бы и поступил.

Кросс и Армстронг пристально посмотрели на Роузмонта. Наконец Армстронг холодно обронил:

– Это не значит, что так и нужно поступать.

– Это не значит, что так поступать не нужно. Дальнейшее только для твоих ушей, Родж.

Армстронг тут же встал, но Кросс знаком велел ему остаться.

– Роберт – мои уши.

При этом заявлении Армстронг еле сдержался, чтобы не рассмеяться.

– Нет. Извини, Родж. Таков приказ – твоего начальства и моего.

Армстронг ясно видел, что Кросс колеблется.

– Роберт, подождите за дверью. Я позвоню и приглашу вас. Проверьте, что там у Брайана.

– Есть, сэр. – Армстронг вышел и закрыл дверь, сожалея, что не будет присутствовать при нокауте.

– Ну так что?

Американец закурил новую сигарету.

– Совершенно секретно. Сегодня в четыре ноль-ноль Девяносто вторая аэромобильная в полном составе высадилась в Азербайджане при поддержке крупных соединений отряда «Дельта», и они рассредоточились по всей ирано-советской границе. – У Кросса широко открылись глаза. – Это было сделано по непосредственной просьбе шаха[168] в ответ на широкомасштабные военные приготовления Советов у самой границы и финансируемые ими волнения по всему Ирану. Господи, Родж, неужели нельзя установить здесь какой-нибудь кондиционер? – Роузмонт вытер пот со лба. – Во всем Иране сейчас введено чрезвычайное положение. В шесть ноль-ноль в аэропорту Тегерана приземлились подразделения поддержки. В Персидский залив направляется наш Седьмой флот. Шестой – это Средиземка – уже в боевой готовности у берегов Израиля. Второй, Атлантический, идет в Балтийское море. Приведены в готовность НОРАД[169] и силы НАТО. Все «Посейдоны»[170] в предпусковом состоянии.

– Боже милостивый, что, черт возьми, происходит?

– Хрущев снова серьезно замахнулся на Иран. Советы всегда на него заглядывались, верно? Он считает, что у него есть преимущество. Каша заварилась у его границы, Советам наладить там коммуникации – раз плюнуть, а у нас плечо – ой-ой-ой. Вчера шахская служба безопасности[171] раскрыла планы восстания «во имя демократии и социализма», которое должно было произойти в Азербайджане в ближайшие несколько дней. У Пентагона шерсть встала дыбом, как у взбесившегося кота. Если мы теряем Иран, прощай, Персидский залив! Потом Саудовская Аравия. А дальше накрывается нефть для Европы и сама Европа.

– У шаха бывали трудности и раньше. Может, это еще один случай, когда вы принимаете все слишком близко к сердцу?

Американец заговорил жестче:

– Хрущев отступил с Кубы. Это был первый, черт возьми, раз, когда Советы пошли на попятный. А все потому, что Кеннеди не блефовал. «Комми» понимают только силу. Настоящую широкомасштабную, черт возьми, силу! Пусть Большой К[172] лучше отступит и на этот раз, иначе мы открутим ему башку.

– И вы рискуете тем, что весь этот проклятый мир может взлететь на воздух из-за каких-то неграмотных, недалеких фанатиков, которые устраивают беспорядки? К тому же, вероятно, в чем-то они и правы.[173]

– Я в политику не вдаюсь, Родж. Меня интересует только победа. Иранская нефть, нефть Персидского залива, саудовская нефть – все это кровь в артериях Запада. Мы не допустим, чтобы противник обескровил нас.

– Если понадобится, ее захватят.

– Но не в этот раз. Ничего у них не выйдет. Мы назвали эту операцию «Учебный заход». Идея заключается в том, чтобы ввести крупные силы, отпугнуть Советы и быстро выйти из игры. Тихо, так чтобы никто ничего не заметил, кроме противника. В частности, никакие чертовы либералы и попутчики из конгрессменов или журналистов. По мнению Пентагона, Советы считают, что мы, вероятнее всего, не сможем отреагировать быстро и масштабно с такого расстояния, поэтому они будут шокированы, отступят и все свернут – до следующего раза.

Молчание затянулось.

Кросс побарабанил пальцами по столу.

– Что я должен предпринять? Почему ты мне об этом рассказываешь?

– Потому что мне поступил такой приказ от начальства. Они хотят, чтобы об этом знали все основные специальные разведывательные службы союзников. Если предпринятые нами шаги возымеют серьезные последствия, везде, как обычно, начнутся волнения сочувствующих – обычные, хорошо скоординированные и оплаченные, массовые беспорядки, и вам нужно быть к этому готовыми. В бумагах АМГ говорится, что здесь, в Гонконге, задействован «Севрин» – может быть, есть связь. Кроме того, вы очень важны для нас. Гонконг – потайной лаз в Китай, выход на Владивосток и всю восточную часть России и кратчайший путь для нас к их тихоокеанским военно-морским базам и базам атомных подводных лодок. – Трясущимися пальцами Роузмонт вынул еще одну сигарету. – Слушай, Родж, – проговорил он, сдерживая рвущийся наружу гнев, – давай оставим всю эту официальщину хренову, а? Давай поможем друг другу.

– Каких атомных подводных лодок? – осведомился Кросс с издевкой. – У них нет еще атомных подводных лодок и…

– Господи боже мой! – вспылил Роузмонт. – У вас, ребятки, голова в одном месте, и вы еще не слушаете, что вам говорят. Вы разглагольствуете о разрядке и пытаетесь заткнуть нам рот, а они просто давятся от хохота. У них есть и атомные подводные лодки, и ракетные пусковые установки, и военно-морские базы по всему Охотскому морю! – Роузмонт встал и подошел к огромной, во всю стену, карте Китая и Азии и ткнул пальцем в полуостров Камчатка к северу от Японии. – Петропавловск, Владивосток… У них огромные базы по всему дальневосточному побережью. Здесь, в Комсомольске, в устье Амура, и на Сахалине. Но самая большая – это Петропавловск. Через десять лет это будет крупнейший военный порт в Азии с аэродромами поддержки, защищенными от ядерного удара причалами для подводных лодок и такими же взлетными полосами для истребителей и шахтами для ракет. И оттуда они грозят всей Азии: Японии, Корее, Китаю, Филиппинам, а также Гавайским островам и нашему западному побережью.

– Но американские вооруженные силы превосходят их, и всегда будут превосходить. Вы снова преувеличиваете.

Внешне Роузмонт казался спокойным.

– Меня называют «ястребом». Но я не «ястреб». Я реалист. У них все поставлено на военные рельсы. Наш «Мидас III»[174] засек столько всего, наши… – Он осекся и чуть не лягнул себя за то, что так разболтался. – В общем, нам много чего известно, и куют они, черт возьми, далеко не орала.[175]

– Думаю, ты не прав. Они хотят войны не больше, чем мы.

– Хочешь, докажу обратное? Доказательство будет у тебя завтра, как только я получу разрешение! – Американец был явно уязвлен. – Если докажу, мы сможем наладить лучшее сотрудничество?

– Я считал, что мы и сейчас хорошо сотрудничаем.

– Так сможем?

– Как скажете. Или «Источник» ожидает от меня какой-то особой реакции?

– Нет, просто будь готов. Думаю, все это пройдет по каналам сегодня.

– Да. – Кросс вдруг заговорил мягче: – Что тебя на самом деле гложет, Стэнли?

Роузмонт говорил уже без враждебности:

– Вчера вечером мы потеряли одну из наших лучших сетей в Восточном Берлине, столько хороших ребят. Моего приятеля подстрелили, когда он перебегал назад к нам. И мы уверены, что это связано с АМГ.

– О, приношу свои соболезнования. Это не Том Оуэн?

– Нет. Он уехал из Берлина в прошлом месяце. Это был Фрэнк О’Коннелл.

– Не думаю, что я с ним знаком. Печально.

– Послушай, Родж, с этим лазутчиком дело хреновое. – Роузмонт встал и, подойдя к карте, долго не отрываясь смотрел на нее. – Ты знаешь про Иман?

– Как ты сказал?

Короткий толстый палец Роузмонта уперся в точку на карте. Город был расположен не на побережье, в ста восьмидесяти милях от Владивостока[176] на пересечении железных дорог.

– Это промышленный центр. Железная дорога, много заводов и фабрик.

– Ну и что?

– Ты знаешь о тамошнем аэродроме?

– Каком аэродроме?

– Вся эта хреновина расположена под землей, на окраине города. Она встроена в гигантский лабиринт естественных пещер. Должно быть, одно из чудес света. Там может быть ядерное оружие, Родж. Вся эта база создана рабским трудом японских и немецких военнопленных в сорок пятом, сорок шестом и сорок седьмом годах. Говорят, там работало сто тысяч человек. Все под землей, Родж. И места там хватает для двух тысяч пятисот самолетов, экипажей и обслуживающего персонала. Его не разбомбить – даже не уничтожить ядерным ударом. Восемьдесят рулежных дорожек выходят на гигантскую взлетную полосу, которая тянется вокруг восемнадцати небольших сопок. Одному из наших понадобилось девять часов, чтобы объехать вокруг. И это было в сорок шестом. А что же там сейчас?

– Все стало лучше – если аэродром по-прежнему существует.

– Он действует. Кое-кто из разведки, нашей и вашей, даже несколько лучших журналистов, знали о базе еще в сорок шестом. Так почему о ней молчат сейчас? Одна она представляет собой серьезную угрозу для всех нас, но никто и не заикается. Даже китайцы, а уж они-то точно должны знать про Иман.

– На это я ответить не могу.

– А я могу. Я думаю, информация нарочно замалчивается, как и многое другое. – Американец встал и потянулся. – Господи, весь мир разваливается на куски, а у меня болит спина. Ты не знаешь хорошего хиропрактика?

– Не пробовал обратиться к доку Томасу на Педдер-стрит? Я все время пользуюсь его услугами.

– Терпеть его не могу. Заставляет ждать в очереди: никогда не назначит на прием. Слава богу, что есть хиропрактики! Пытаюсь убедить своего сына стать одним из них, а не доктором медицины.

Зазвонил телефон, и Кросс снял трубку.

– Да, Брайан? – Пока Кросс слушал, Роузмонт наблюдал за ним. – Минуточку, Брайан. Стэнли, мы уже закончили?

– Конечно. Еще пара открытых, обыденных вещей.

– Хорошо. Брайан, заходите вместе с Робертом сразу, как подниметесь. – Кросс положил трубку. – Контакт с Фэн-фэном установить не удалось. Вероятно, ты прав. Через сорок восемь часов они будут числиться как ППМ или ППА.

– Не понимаю.

– Как «Пропавшие Предположительно Мертвые» или «Пропавшие Предположительно Арестованные».

– Не повезло. Извини за плохие вести.

– Джосс.

– Учитывая операцию «Учебный заход» и АМГ, как насчет того, чтобы на всякий случай взять Данросса под стражу?

– Об этом не может быть и речи.

– Но ведь есть Закон о неразглашении государственной тайны.

– Не может быть и речи.

– Я буду на этом настаивать. Кстати, ребята Эда Лэнгана из ФБР нашли связь между Банастасио и Бартлеттом. Банастасио – крупный акционер «Пар-Кон». По сведениям фэбээровцев, он давал деньги на последнее слияние, в результате которого «Пар-Кон» достигла нынешних внушительных масштабов.

– А ничего насчет московских виз для Бартлетта и Чолок?

– Удалось лишь выяснить, что они ездили в Москву как туристы. Может, так и было, а может, это лишь прикрытие.

– А что-нибудь про винтовки? – Этим утром Армстронг рассказал Кроссу о теории Питера Марлоу, и старший суперинтендент приказал немедленно установить наблюдение за Четырехпалым У и назначил большое вознаграждение за информацию.

– В ФБР уверены, что их загрузили на борт в Лос-Анджелесе. Это было нетрудно сделать: в ангаре «Пар-Кон» нет сигнализации. Фэбээровцы также проверили серийные номера, предоставленные вами. Все винтовки из одной партии, которая «ушла» по дороге с завода в Кемп-Пендлтон – это база морской пехоты на юге Калифорнии. Возможно, мы вышли на крупную банду торговцев контрабандным оружием. За последние шесть месяцев «потерялось» около семи сотен М-14. Раз уж об этом зашла речь…

Роузмонт осекся, потому что в дверь постучали. Он видел, как Кросс нажал на выключатель. Дверь открылась, вошли Брайан Квок и Армстронг. Кросс жестом пригласил их сесть.

– Раз уж об этом зашла речь, ты помнишь дело КЭР?[177]

– Дело о коррупции здесь, в Гонконге?

– Точно. Может, у нас будет для вас наводка.

– Прекрасно. Роберт, это ведь вы им занимались когда-то, верно?

– Да, сэр. – Роберт Армстронг вздохнул.

Три месяца назад один из американских вице-консулов обратился в департамент уголовного розыска с просьбой проверить, как распоряжаются средствами на благотворительность, не расхищают ли их некоторые нечистые на руку администраторы. Расследование тянулось до сих пор.

– А что у тебя, Стэнли?

Роузмонт порылся в карманах и вытащил отпечатанную на машинке записку. В ней было три имени и адрес: Томас К. К. Лим (Иностранец Лим), мистер Так Чжоулань (Большерукий Так), мистер Ло Туплинь (Зубастик Ло), комната 720, Принсес-билдинг, Сентрал.

– Томас К. К. Лим – американец, с хорошими деньгами и хорошими связями в Вашингтоне, Вьетнаме и Южной Америке. По этому адресу он проворачивает махинации с двумя другими типами. Мы тут узнали, что он замешан в паре темных делишек с ЭЙД,[178] а Большерукий Так плотно работает с КЭР. Это не по нашей части, так что решайте сами. – Роузмонт пожал плечами и снова потянулся. – Может, что-то там и есть. Весь мир в огне, а мы по-прежнему должны заниматься жуликами! С ума сойти! Буду на связи. Мои соболезнования по поводу Фэн-фэна и ваших людей.

Он вышел.

Кросс вкратце рассказал Армстронгу и Брайану Квоку об операции «Учебный заход».

– В один прекрасный день кто-нибудь из этих сумасшедших янки совершит ошибку, – угрюмо произнес Брайан Квок. – Какая глупость – держать палец на ядерной кнопке в такой ситуации.

Кросс взглянул на офицеров, и те сразу насторожились.

– Мне нужен этот «крот». Он мне нужен до того, как его раскроет ЦРУ. Если они доберутся до него первыми… – Было видно, что этот тонколицый человек очень разозлен. – Брайан, вам надо увидеться с Данроссом. Скажите, что АМГ убили и что ему следует передвигаться лишь в сопровождении наших людей. При любых обстоятельствах. Скажите, что, по моему мнению, для него лучше было бы отдать нам эти бумаги раньше срока, конфиденциально. Тогда ему нечего будет бояться.

– Есть, сэр. – Брайан Квок знал, что Данросс поступит так, как сочтет нужным, но придержал язык.

– В рамках наших обычных планов по борьбе с беспорядками мы справимся с любыми побочными явлениями иранской проблемы и «Учебного захода». Тем не менее лучше приведите в готовность уголовный розыск и… – Он запнулся. Роберт Армстронг, нахмурившись, смотрел на клочок бумаги, который передал ему Роузмонт. – В чем дело, Роберт?

– Ведь у Цу-яня был офис в Принсес-билдинг?

– Брайан?

– Мы видели, как он приезжал туда несколько раз, сэр. Встречался со знакомым бизнесменом… – Брайан Квок напряг память. – Судоходство. Имя – Энг, Ви Си Энг, по прозвищу Фотограф Энг. Комната семьсот двадцать один. Мы досконально проверили его, но все было в порядке. Ви Си Энг – владелец корпорации «Эйшн энд Чайна шиппинг» и еще примерно пятидесяти небольших ассоциированных компаний. А что?

– Здесь указана комната семьсот двадцать. Возможно, Цу-янь как-то связан с Джоном Чэнем, винтовками, Банастасио, Бартлеттом – и даже Вервольфами, – предположил Армстронг.

Кросс взял в руки бумажку. Помолчав, он приказал:

– Роберт, возьмите наряд и проверьте семьсот двадцатую и семьсот двадцать первую прямо сейчас.

– Это не моя зона, сэр.

– Как вы, однако, правы! – тут же отреагировал Кросс с едким сарказмом. – Да, я знаю, Роберт. Ваша зона не Сентрал, а Коулун. Тем не менее я даю добро на этот рейд. Идите и выполняйте. Немедленно.

– Есть, сэр. – Раскрасневшийся Армстронг вышел.

Молчание сгустилось.

Брайан Квок ждал, стоически уставившись на столешницу. Кросс тщательно выбрал сигарету, прикурил, а потом откинулся в своем кресле.

– Брайан, я считаю, что «крот» – Роберт.

Глава 29

13:38

Роберт Армстронг и полицейский сержант в форме вышли из патрульной машины и направились через толпу в обширную утробу пассажа «Принсес» с его магазинчиками ювелирных изделий и сувениров, лавками фото- и радиотоваров, забитыми последними чудесами электроники, которые располагались на первом этаже старомодного многоэтажного офисного здания в Сентрал. Пробравшись к лифтам, они присоединились к целой толпе ожидающих. Наконец копам удалось втиснуться в лифт. Воздух тут стоял тяжелый, затхлый, и это действовало на нервы. Пассажирам-китайцам явно было не по себе, и они исподтишка разглядывали полицейских.

На седьмом этаже Армстронг с сержантом покинули кабину. По обеим сторонам серого узкого коридора шли неприметные двери офисов. Суперинтендент на минуту остановился, разглядывая информационный стенд. Против комнаты 720 значилось «Пинсин Ва дивелопментс», а против 721 – «Эйшн энд Чайна шиппинг». Тяжело ступая, Армстронг зашагал по коридору. Рядом шел сержант Ят.

Поворачивая за угол, они увидели выходившего из комнаты 720 китайца средних лет, в белой рубашке и темных брюках. Заметив их, тот побледнел и шмыгнул назад. Армстронг подошел к двери. Он думал найти ее запертой, но ошибся. Рывком открыв дверь, суперинтендент успел разглядеть того самого человека в белой рубашке, метнувшегося к черному ходу, и еще одного, который, спеша скрыться, чуть не застрял вместе с первым в дверях. Дверь черного хода с треском захлопнулась.

Армстронг вздохнул. Убогий офис состоял из трех смежных комнатушек. На него вытаращили глаза две растрепанные секретарши. Одна держала в руках чашку с супом из курятины с лапшой. Палочки для еды застыли в воздухе. Лапша соскользнула с них и упала обратно в суп.

– Добрый день, – поздоровался Армстронг.

Обе смотрели на него не отрываясь, потом взглянули на сержанта и снова уставились на суперинтендента.

– Скажите, пожалуйста, где я могу найти мистера Лима, мистера Така и мистера Ло?

Одна девица пожала плечами, другая, не обращая ни на что внимания, снова принялась за еду. Ела она шумно. Офис выглядел запущенным. Всего два телефона, разбросанные повсюду бумаги, пластиковые стаканчики, грязные тарелки и чашки для еды, использованные палочки. Чайник и чайные чашки. Полные мусорные корзины.

Армстронг вынул ордер на обыск и предъявил его.

Девицы опять вылупились на него.

Раздраженный Армстронг добавил металла в голос:

– По-английски говорите?

Обе секретарши аж подпрыгнули.

– Да, сэр, – ответили они хором.

– Хорошо. Назовите сержанту свои имена и ответьте на его вопросы.

В этот момент дверь черного хода снова открылась, и беглецов загнали обратно в комнату двое суровых полицейских в форме, которые ждали их в засаде.

– А-а, прекрасно. Молодцы. Благодарю вас, капрал. Ну, так и куда вы двое направлялись?

Оба тут же затараторили на кантонском, что ни в чем не виноваты.

– Молчать! – рявкнул Армстронг.

Китайцы затихли.

– Как вас зовут?

Парочка молча таращилась на суперинтендента.

Он перешел на кантонский:

– Живо выкладывайте, как вас зовут! И лучше не врите, а то я очень, ети его, рассержусь.

– Он – Так Чжоулань, – сказал китаец с выступающими вперед зубами, указывая на другого.

– А тебя как зовут?

– Э-э, Ло Тупсоп, Господин. Но я не сделал нич…

– Ло Тупсоп? А не Ло Туплинь?

– О нет, Господин Суперинтендент, это мой брат.

– Где он?

Зубастый пожал плечами:

– Не знаю. Пожалуйста, скажите, что про…

– Куда это ты так торопился, Зубастик Ло?

– Я забыл, у меня назначена встреча, Господин. О, это очень важная встреча. Очень срочная. Если я сейчас же не поспешу туда, потеряю целое состояние, сэр. Разрешите, я теперь пойду, Досточтимый Гос…

– Нет! Вот ордер. Мы сейчас проведем обыск и возьмем с собой любые бумаги, кото…

Оба тут же стали энергично возражать. Армстронг снова оборвал их:

– Хотите, чтобы вас сейчас же отправили на границу? – Компаньоны побледнели и покачали головой. – Прекрасно. Ну и где же сейчас Томас К. К. Лим? – Парочка молчала, поэтому Армстронг ткнул пальцем в того, что был помоложе: – Ты, мистер Зубастик Ло! Где Томас К. К. Лим?

– В Южной Америке, Господин, – нервно проговорил Ло.

– Где именно?

– Не знаю, сэр, он всего лишь делит с нами офис. Вон там стол Лима, ети его. – Зубастик Ло раздраженно махнул рукой в дальний угол, где стоял грязный стол, шкаф и телефон. – Я не сделал ничего плохого, Господин. Иностранец Лим – чужак из Золотой Горы. Четвертый Двоюродный Брат Так просто сдает ему место в офисе, Господин. Иностранец Лим приезжает и уезжает, когда ему вздумается. Это не имеет ко мне никакого отношения. Он что, гнусный преступник? Если что-то не так, я ничего об этом не знаю!

– Тогда что тебе известно о расхищении денег КЭР?

– Что? – Оба уставились на него, раскрыв рот.

– Информаторы представили нам доказательства, что вы все воруете из благотворительного фонда деньги, предназначенные голодающим женщинам и детям!

Оба тут же стали клясться, что ни в чем не виновны.

– Хватит! Судья разберется! Вы поедете в Главное управление и дадите там показания. – Он снова перешел на английский: – Сержант, отвезите этих двоих в Главное управление. Капрал, давайте начи…

– Досточтимый сэр, – пролепетал Зубастик Ло на прерывающемся, нервном английском, – можно поговорить с вами в офисе? – Он указал на внутренний офис, такой же неприбранный и загроможденный.

– Хорошо.

Армстронг последовал за Ло, возвышаясь над ним. Тот нервно закрыл дверь и заговорил, очень быстро и очень спокойно, по-кантонски:

– Я ничего не знаю о криминале, Господин. Если что-то не так, это делишки тех двух блудодеев. Я честный бизнесмен, который хочет всего лишь заработать немного денег и послать детей в американский университет…

– Да. Конечно. Что ты хотел сказать мне наедине до того, как отправиться в Главное управление полиции?

Китаец нервно улыбнулся, подошел к столу и стал отпирать выдвижной ящик.

– Если кто-то и виновен, это не я, Господин. Мне ничего не известно. – Он отпер ящик. Тот был полон старых стодолларовых купюр красного цвета, связанных по тысячам. – Если вы меня отпустите, Господин… – Он ухмыльнулся, глядя на суперинтендента и перебирая пальцами банкноты.

Последовал молниеносный удар ногой. Ящик с грохотом задвинулся, прищемив кончики пальцев Ло, который завопил от боли. Китаец рванул ящик на себя здоровой рукой.

– О-хо-хо, ети его, мой…

Суперинтендент придвинулся вплотную к застывшему от ужаса Ло.

– Послушай, ты, дерьмо собачье, налицо попытка подкупа полицейского. Это нарушение закона. Если заявишь о жестоком обращении со стороны полиции, я лично измелю твой, ети его, «потайной мешочек» в фарш!

Армстронг оперся на стол: сердце колотилось, во рту появился тошнотворный привкус. Суперинтендент был взбешен искушением и видом всех этих денег.

«Как легко было взять их и оплатить долги, иметь больше чем достаточно, чтобы играть на бирже и на скачках, а потом уехать из Гонконга, пока еще не поздно.

Так легко. Гораздо легче взять, чем не поддаться искушению – в этот раз и тысячи других. В одном только этом ящике должно быть тысяч тридцать-сорок. И если есть один полный ящик, то должны быть и другие. Стоит надавить на ублюдка, и он выложит сумму раз в десять больше».

Он потянулся к китайцу и грубо схватил его за руку. Тот снова вскрикнул. Один кончик пальца был сплющен, и Армстронг подумал, что Ло потеряет пару ногтей, помучается, но только и всего. Он досадовал на себя, что не сдержался. Да, он устал, но дело не только в усталости.

– Что тебе известно о Цу-яне?

– Что? Мне? Ничего. Что еще за Цу-янь?

Армстронг схватил его и тряхнул:

– Цу-янь! Торговец оружием Цу-янь!

– Ничего, Господин!

– Ложь! Цу-янь, который приходит к мистеру Энгу в соседний офис!

– Цу-янь? А, этот? Торговец оружием? Я не знал, что он торговец оружием! Я всегда считал, что он бизнесмен. Это еще один северянин, как Фотограф Энг…

– Кто-кто?

– Фотограф Энг, Господин. Ви Си Энг из соседнего офиса. Он и этот Цу-янь никогда не заглядывают сюда и не разговаривают с нами… О, мне нужен доктор… О, моя ру…

– Где сейчас Цу-янь?

– Я не знаю, Господин… О, моя рука, ети ее, о-хо-хо… Клянусь всеми богами, я не знаю его… о-хо-хо…

Армстронг раздраженно толкнул его в кресло и рывком открыл дверь. Трое полицейских и две секретарши молча уставились на него.

– Сержант, доставьте этого типа в Главное управление и предъявите ему обвинение в попытке подкупа полицейского. Взгляните-ка сюда! – Он знаком пригласил китайца войти и указал на выдвижной ящик.

У сержанта Ята расширились глаза.

– Цзю ни ло мо!

– Пересчитайте и заставьте обоих подписаться в том, что сумма правильная, возьмите деньги с собой в Главное управление и сдайте.

– Есть, сэр.

– Капрал, начинайте осмотр папок. Я загляну в соседний офис. Скоро вернусь.

Армстронг вышел. Он знал, что деньги быстро сосчитают, как и все, что еще отыщется в офисах, – если этот ящик полный, могли быть и другие. Потом «высокие договаривающиеся стороны» – сержант Ят, Ло и Так – быстро обсудят сумму, которую нужно сдать, а остальное разделят между собой. Ло и Так решат, что львиная доля предназначается ему, Армстронгу. Да и собственные подчиненные сочтут его сумасшедшим, если он откажется. Ничего. Наплевать. Деньги краденые, а сержант Ят и его люди – прекрасные полицейские, которые работают за гроши. Немного сян ю им не повредит, это будет подарок судьбы.

Разве не так?

«В Китае приходится быть прагматичным», – угрюмо сказал он себе, постучал в дверь офиса 721 и вошел. Приятного вида секретарша подняла на него взгляд от ланча – чашки чистого белого риса с ломтиками поджаренной свинины и аппетитно дымящейся темно-зеленой брокколи.

– Добрый день. – Армстронг быстро предъявил удостоверение. – Я хотел бы видеть мистера Ви Си Энга.

– Прошу прощения, сэр, – невозмутимо ответила девушка на хорошем английском. – Он уехал. На ланч.

– Куда?

– Думаю, в свой клуб. Он… его сегодня не будет в офисе до пяти часов.

– Что за клуб?

Она произнесла название, которого Армстронг никогда не слышал, но это еще ни о чем не говорило, потому что вокруг были сотни частных китайских клубов, где встречались за ланчем, ужином или партией в мацзян.

– Как вас зовут?

– Вирджиния Дун. Сэр, – добавила она, подумав.

– Вы не возражаете, если я тут все осмотрю? – Ее глаза нервно сверкнули. – Вот ордер на обыск.

Она взяла ордер и прочитала.

«Отлично, юная леди», – подумал он.

– А вы не могли бы подождать, подождать до пяти? – спросила она.

– Я быстро все осмотрю прямо сейчас.

Она пожала плечами, встала и открыла внутренний офис. В маленькой комнате никого не было. Неприбранные столы, телефоны, канцелярские шкафы, постеры, рекламирующие морские перевозки, расписания судов. Две внутренние двери и черный ход. Открыв одну дверь на стороне, смежной с офисом 720, Армстронг обнаружил сырую туалетную комнату – здесь скверно пахло и раковина не блистала чистотой. Черный ход был закрыт на задвижку. Суперинтендент отодвинул задвижку и вышел на грязную площадку черной лестницы, служившей пожарным выходом и позволявшей в случае чего вовремя скрыться. Он вновь закрыл дверь на задвижку, неотступно сопровождаемый взглядом Вирджинии Дун. Последняя дверь, в дальнем конце, была заперта.

– Откройте ее, пожалуйста.

– Единственный ключ у мистера Ви Си.

Армстронг вздохнул:

– У меня ведь на самом деле есть ордер на обыск, мисс Дун. Я имею право вышибить дверь, если понадобится.

Секретарша молча смотрела на него, поэтому он пожал плечами, отошел от двери и приготовился вышибить ее. На самом деле.

– Одну… одну минуту, сэр, – заикаясь, проговорила девушка. – Я… я посмотрю, может… может, он оставил ключ, когда уходил.

– Прекрасно. Благодарю вас.

Армстронг наблюдал, как Вирджиния открывает ящик стола и делает вид, будто ищет. Потом в другом ящике, в третьем. Наконец, почувствовав, что он теряет терпение, она «обнаружила» ключ под ящиком для денег.

– Ах, вот он! – воскликнула мисс Дун, словно случилось чудо.

Суперинтенденту бросилось в глаза, что на лбу у нее выступил пот. «Хорошо».

Секретарша отперла дверь и отошла. Прямо за этой дверью была еще одна. Армстронг отворил ее и невольно присвистнул. Просторная роскошная комната, толстые ковры, элегантные диваны, обтянутые замшей, мебель розового дерева, прекрасные картины.

Армстронг зашел внутрь. Вирджиния Дун следила за ним из дверей. На старинном письменном столе розового дерева со столешницей из тисненой кожи никаких бумаг – только ваза с цветами и несколько фотографий в рамках: на всех широко улыбающийся китаец ведет скаковую лошадь, украшенную цветочной гирляндой, и только на одной тот же китаец в смокинге пожимает руку губернатору. Рядом стоит Данросс.

– Это мистер Энг?

– Да, сэр.

У стены магнитофон новейшей модели, проигрыватель и высокий бар. Из комнаты вела еще одна дверь. Армстронг толкнул полуоткрытую створку. Элегантная, очень женская спальня с большой незаправленной кроватью и зеркальным потолком, при ней ванная комната, явно отделанная декоратором. Духи, лосьоны после бритья, сверкающее современное оборудование и множество ведер воды.

– Интересно, – протянул суперинтендент, глядя на Вирджинию Дун.

Та молча ждала.

Армстронг обратил внимание, что девица носит нейлоновые чулки, очень элегантна, ногти и волосы хорошо ухожены. «Могу поспорить, она – „блудница“, да еще недешевая». Отвернувшись от нее, полицейский задумчиво осмотрелся. Ясное дело, это уединенное гнездышко свито в примыкающем номере из нескольких комнат. «Ну что ж, – сказал Армстронг про себя не без зависти, – если ты богат и хочешь иметь частную тайную квартиру, чтобы с кем-то переспать днем рядом с офисом, закон этого не запрещает. Нет такого закона, который бы это запрещал. И нет законов, запрещающих иметь привлекательную секретаршу. Везет же ублюдкам. Я и сам был бы не прочь иметь такое местечко».

Армстронг открыл ящик письменного стола. Тот был пуст. Как и все другие. Потом он прошелся по выдвижным ящикам спальни, но не обнаружил ничего интересного. В одном из буфетов лежал прекрасный фотоаппарат, кое-что из портативного осветительного оборудования, и только.

Суперинтендент вернулся в главную комнату, довольный тем, что не упустил ни одной мелочи. Девушка по-прежнему наблюдала за ним и нервничала, хотя пыталась скрыть беспокойство, и он это чувствовал.

«Девчонку можно понять. Поставь себя на ее место: в отсутствие босса явился какой-то поганый гуйлао и сует везде нос – занервничаешь тут. Ничего такого нет в том, чтобы иметь тайное местечко вроде этого. В Гонконге у многих богатых людей есть такие».

Его внимание привлек бар розового дерева. Вставленный в замочную скважину ключ так и манил. Армстронг открыл бар. Ничего подозрительного. И тут его острый натренированный взгляд отметил необычную ширину дверец. Недолгий осмотр – и вот он уже открывает эти ложные дверцы. И челюсть у него просто отваливается.

Боковые стенки шкафа были покрыты десятками фотографий «нефритовых врат» во всей красе. Фотографии сплошь в аккуратных рамочках, и у каждой – отпечатанный на машинке ярлык с указанием имени и даты. От смущения у него невольно вырвался смешок, он обернулся. Вирджиния Дун исчезла. Он быстро пробежался по именам. Вот она, третья с конца.

Он уже не сдерживал хохота, лишь беспомощно покачивал головой. «На что только не идут некоторые типы, чтобы поразвлечься, а некоторые дамы – чтобы заработать! Я думал, что уж всякое видел, но такого… Фотограф Энг, говорите? Вот, значит, откуда это прозвище».

Теперь, когда начальный шок прошел, он стал изучать фотографии. Каждая снята одним и тем же объективом с одинакового расстояния.

«Боже милостивый, – думал он через минуту, пораженный, – а ведь действительно сколько различий… Если не задумываться, что разглядываешь, а просто смотреть, замечаешь фантастическую разницу по форме, размеру в целом, по тому, как расположена и как выпячивается „жемчужина на пороге“, по качеству и густоте волосяного покрова на лобке и… Айийя, есть даже одна бат джам гай». Он посмотрел на ярлычок с именем. «Мона Лян – так, где я мог слышать это имя? Любопытно: китайцы всегда считали, что мало волос на лобке – к несчастью. Ну а почему… О господи боже мой!» Он всмотрелся в следующее имя, чтобы убедиться. Нет, он не ошибся. Венера Пань. «Айийя, – восторженно воскликнул он про себя, – значит, это ее. Вот как она выглядит на самом деле, эта звезда телеэфира, которая каждый день появляется на экране, такая красивая, такая милая, сама девственная невинность!»

Ошеломленный, Армстронг сосредоточился на ней. «Думаю, если сравнить ее, скажем, с Вирджинией Дун, то да, в ней действительно есть какая-то утонченность. Но коли подумать, я предпочел бы, чтобы все это оставалось тайной, и не стал бы смотреть. Ни на одну».

Взгляд неторопливо скользил с ярлычка на ярлычок. «Черт возьми!» – вырвалось у него, когда он прочел имя Элизабет Мити. Одно время она работала секретарем в «Струанз». Целые стайки таких бродяжек из небольших городков Австралии и Новой Зеландии прибивались к гонконгскому берегу, без всякой цели, на несколько недель, а задерживались на месяцы, иногда годы, довольствуясь какой-нибудь незначительной работой, пока не выходили замуж или не исчезали навсегда. «Будь я проклят! Лиз Мити!»

Армстронг пытался оставаться бесстрастным, но невольно сравнивал европеек с китаянками и не находил разницы. «И слава богу», – хохотнул он про себя. При всем том он был рад, что фотографии черно-белые, а не цветные.

– Ну что ж, – сказал он вслух, все еще пребывая в сильном смущении, – я не знаю таких законов, которые запрещали бы снимать подобные фотографии и вешать их у себя в шкафу. Молодые леди, должно быть, сами соглашались… – Он крякнул, поражаясь и в то же время чувствуя отвращение. «Будь я проклят, если мне когда-либо удастся понять китайцев!» – Надо же, Лиз Мити! – пробормотал он.

Он немного знал ее, когда она жила в колонии, знал, что она выкидывала всякое. Но что могло на нее найти, чтобы она стала позировать для этого Энга?

«Дойди такое до ее старика, его хватил бы удар. Слава богу, у нас с Мэри нет детей.

Ладно притворяться. Ты страстно хочешь сыновей и дочерей, но не можешь иметь их. По крайней мере, Мэри не может. Так говорят доктора. А значит, не можешь ты».

Армстронгу пришлось приложить усилие, чтобы отрешиться от этого неизбывного проклятия. Он запер бар и вышел, закрыв за собой двери.

Во внешнем офисе Вирджиния Дун занималась своими ногтями. Было видно, что она в бешенстве.

– Не могли бы вы позвонить мистеру Энгу?

– Не могу. Не раньше четырех, – мрачно проговорила девица, не глядя на него.

– Тогда, пожалуйста, позвоните мистеру Цу-яню, – наугад попробовал Армстронг.

Секретарша набрала номер по памяти, нетерпеливо подождала, немного потараторила на кантонском и с треском положила трубку.

– Его нет. Его нет в городе, и в офисе не знают, где он.

– Когда вы видели его в последний раз?

– Три-четыре дня назад. – Она раздраженно открыла ежедневник и справилась в нем. – В пятницу.

– Разрешите взглянуть?

Девушка помедлила, потом, пожав плечами, передала календарь, а сама снова принялась за ногти.

Армстронг быстро просматривал неделю за неделей и месяц за месяцем. Множество известных ему имен: Ричард Кван, Джейсон Пламм, Данросс – этот несколько раз, – Томас К. К. Лим, таинственный американский китаец из соседнего офиса, Джонджон из банка «Виктория», Дональд Мак-Брайд, Мата – опять-таки несколько раз. «Кто такой этот Мата?» Подобного имени Армстронг раньше не встречал. Он уже собирался вернуть ежедневник, но потом перелистнул вперед. Суббота в 10 часов – В. Банастасио. Сердце сжалось. Как раз в эту субботу.

Не говоря ни слова, он положил ежедневник на стол и в задумчивости прислонился к шкафу. Девица не обращала на него никакого внимания. Открылась дверь.

– Прошу прощения, сэр, вас к телефону!

Вид у сержанта Ята был довольный, и Армстронг понял, что переговоры прошли плодотворно. Хотелось бы узнать точные цифры, но это уже будет вопрос достоинства, и придется принимать какие-то меры.

– Хорошо, сержант, оставайтесь здесь, пока я не вернусь, – сказал он, желая быть уверенным, что в его отсутствие не будет никаких тайных звонков.

Когда он уходил, Вирджиния Дун даже головы не подняла.

В соседнем офисе Зубастик Ло по-прежнему стонал, обхватив пострадавшую кисть, а Большерукий Так делал вид, что он ни при чем – просматривал какие-то бумаги и громко отчитывал секретаршу за плохую работу. Когда Армстронг вошел, оба стали кричать, что ни в чем не виноваты, а Ло застонал еще громче.

– Тихо! Зачем ты прищемил себе пальцы этим ящиком? – спросил суперинтендент и, не дожидаясь ответа, добавил: – Те, кто пытается подкупить честных полицейских, заслуживают немедленной депортации. – В наступившей мертвой тишине он взял трубку. – Армстронг.

– Привет, Роберт. Это Дон, Дон Смит из Восточного Абердина…

– О, привет!

Армстронг встревожился. Он не ожидал звонка от Змеи, но старался говорить вежливо, хотя ему был противен и сам Смит, и то, чем тот занимался на своей территории. Одно дело, когда за счет незаконного игорного бизнеса пополняют свои скудные доходы констебли и низшие полицейские чины из китайцев. И совсем другое, когда свое влияние продает, получая за это комиссионные, как какой-нибудь мандарин в старом Китае, британский офицер. Почти все считали, что Смит нечист на руку, но доказательств не было, он не попался ни разу, не состоял под следствием. Ходили слухи, что у Змеи есть влиятельные заступники, повязанные с ним совместными делишками и погрязшие в собственных неблаговидных начинаниях.

– Что случилось?

– Чуть повезло. Я так думаю. Ведь ты ведешь дело о похищении Джона Чэня, верно?

– Да. – Армстронг загорелся любопытством. Взятки взятками, а копом Смит считался толковым: уровень преступности в Восточном Абердине был самым низким в колонии. – Да. Что у тебя?

Смит рассказал о старой ама, сержанте Моке и Очкарике У, а потом добавил:

– Он смышленый парнишка, этот У, Роберт. Я бы рекомендовал его в Эс-ай, если захочешь передать эту информацию дальше. У проследил за старой потаскухой до самого ее довольно грязного логова, а потом позвонил нам. К тому же он исполнителен, а в наши дни это редкость. Я подумал и приказал ему сторожить поблизости, а если она выйдет, позвонить. Что ты думаешь по этому поводу?

– Стопроцентная наводка!

– Каковы будут распоряжения? Подождать или взять и допросить как следует?

– Подождать. Могу поспорить, этот Вервольф больше не вернется, но стоит подождать до завтра. Не снимай наблюдения и держи меня в курсе.

– Хорошо. Ох, просто замечательно!

Армстронг услышал, как Смит радостно фыркнул в трубку, и озадачился: с чего это Змея такой довольный? Потом вспомнил об огромной сумме вознаграждения, предложенной Великими Драконами.

– Как твое предплечье?

– Плечо. Вывихнули, черт бы их подрал. И я потерял свою любимую фуражку, проклятье. А в остальном все в порядке. Сержант Мок проверяет сейчас всю нашу фототеку. Я приказал одному из своих парней составить фоторобот. Думаю, я и сам видел этого подонка. У него все лицо в оспинках. Если у нас есть что-нибудь на него, мы прищучим сукина сына до захода солнца.

– Превосходно. Как там у вас дела?

– Все под контролем, но обстановка скверная. «Хо-Пак» еще выплачивает, но слишком медленно. Все знают, что состояние у банка критическое. Я слышал, что по всей колонии происходит то же самое. «Хо-Пак» конец, Роберт. Очередь не кончится, пока не будет выплачен последний цент. У нас здесь еще наплыв вкладчиков в «Вик», и толпа меньше не становится…

У Армстронга дыхание перехватило.

– «Вик»?

– Да, они выдают наличность мешками, а новых вкладов не поступает. Триад целый рой… щиплют, должно быть, по-черному. Мы арестовали восемь карманников и разогнали двадцать с лишним стычек. Я сказал бы, все очень скверно.

– Но ведь «Вик», несомненно, в порядке?

– Только не в Абердине, старина. Что касается меня, я уже ликвиден. Закрыл все свои счета. Снял все до цента. У меня все в порядке. На твоем месте я сделал бы то же самое.

Армстронг чувствовал, как к горлу подступает тошнота. На счету в «Виктории» хранится все, что он накопил за целую жизнь.

– С «Вик» должен быть полный порядок. Там все средства правительства.

– Правильно. Но в конституции ничего не говорится о том, что твои деньги тоже защищены. Ну ладно, мне надо возвращаться на работу.

– Да. Спасибо за информацию. Сожалею, что так получилось с твоим плечом.

– Я думал, мне голову, черт возьми, проломят. Эти подонки едва не завели свое прежнее «бей гуйлао». Думал, мне кранты.

Армстронг невольно содрогнулся. Со времени беспорядков пятьдесят шестого года его неотступно преследовал кошмар: та беснующаяся, вопящая толпа. Дело было в Коулуне. Только что перевернули машину, в которой ехал швейцарский консул с женой, и подожгли ее. Армстронг вместе с другими полицейскими рванулся сквозь людскую гущу на выручку. Когда копы пробились к машине, консул был уже мертв, а его молодая жена горела заживо. Пока ее вытаскивали из машины, вся одежда на ней сгорела и кожа слезала, как змеиный выползок. А вокруг мужчины и женщины, молодые и старые неистовствовали: «Бей гуйлао…»

Он содрогнулся, до сих пор не в состоянии забыть запах горелой плоти.

– Господи, какой ужас!

– Да, и все это за один рабочий день. Буду держать тебя в курсе. Если этот чертов Вервольф снова появится в Абердине, мы сделаем так, что ему будет тесно, как у комара в заднице.

Глава 30

14:20

Просматривавший почту Филлип Чэнь вдруг замер, и лицо у него посерело. На конверте было написано: «Мистеру Филлипу Чэню, вскрыть лично».

– Что случилось? – спросила жена.

– Это от них. – Трясущимися руками он показал конверт. – От Вервольфов.

– Ох!

Супруги сидели за обеденным столом, накрытым на скорую руку в углу гостиной в доме на самой вершине холма Струанз-Лукаут. Диана нервно поставила чашку с кофе.

– Открой его, Филлип. Но лучше носовым платком. Чтобы не стереть отпечатки пальцев, – с тревогой добавила она.

– Да-да, конечно, Диана, какой я глупец!

Филлип Чэнь сильно сдал за последнее время. Его пиджак был наброшен на спинку стула, а рубашка намокла от пота. В открытое окно у него за спиной влетал легкий ветерок, но было жарко и влажно, над островом нависла полуденная дымка. Ножом из слоновой кости Филлип осторожно вскрыл письмо.

– Да, это… это от Вервольфов. Это… это насчет выкупа.

– Читай вслух.

– Хорошо. «Приветствия Филлипу Чэню, компрадору Благородного Дома. Настоящим сообщаю, как должен быть выплачен выкуп. Для вас пятьсот тысяч такая же ерунда, как взвизг свиньи на бойне, а для нас, бедных крестьян, это будет целое наследство для наших голо…»

– Лгуны! – прошипела Диана, и прелестное ожерелье из золота с нефритом сверкнуло в потоке приглушенного солнечного света. – Как будто крестьяне станут похищать Джона или уродовать его. Грязные, вонючие заморские триады! Читай дальше, Филлип.

– «…будет целое наследство для наших голодающих внуков. Вы уже обратились в полицию, но для нас это все равно что струйка мочи для океана. Теперь вы обращаться туда больше не будете. Нет. Теперь вы будете держать все в тайне, или безопасность вашего сына окажется под угрозой и он не вернется, и виной всему станете вы сами. Берегитесь, наши глаза везде. Если вы попытаетесь выдать нас, случится самое худшее, и виной всему станете вы. Сегодня вечером в шесть часов я позвоню вам по телефону. Не говорите об этом никому, даже жене. А пока…»

– Грязные триады! Сыновья грязных потаскушек, они пытаются внести раздор между мужем и женой, – злобно комментировала Диана.

– «А пока приготовьте деньги на выкуп в неновых стодолларовых купюрах…» – Филлип Чэнь раздраженно глянул на часы. – У меня не так много времени, чтобы попасть в банк. Мне нужно будет…

– Дочитай письмо!

И без того сжавшееся сердце замерло, когда Филлип услышал резкие нотки в ее голосе.

– Хорошо, не волнуйся, дорогая, – примирительно произнес он. – Где это? Ах да: «…купюрах. Если вы точно выполните мои инструкции, ваш сын может вернуться сегодня же вечером…» Дай бог, чтоб было так, – вздохнул он, прервавшись на мгновение, а потом продолжал: – «Не обращайтесь в полицию и не пытайтесь заманить нас в ловушку. Наши глаза следят за вами даже сейчас. Написано Вервольфом». – Филлип снял очки. Под усталыми глазами залегли темные круги. На лбу выступил пот. – «Следят за вами даже сейчас». Может, они подкупили кого-то из слуг… или шофера?

– Нет, конечно нет. Они все у нас уже много лет.

Филлип вытер пот. Он чувствовал себя отвратительно. «Джон должен вернуться, вернуться живым и здоровым, чтобы я смог удавить его собственными руками».

– Это ничего не значит. Я… Позвоню-ка я лучше в полицию.

– Забудь! Забудь об этом, пока мы не поймем, что нам нужно делать. Отправляйся в банк. Получи только двести тысяч – об этой сумме ты и должен договориться. Снимешь больше, возникнет искушение отдать им все, если сегодня… если они действительно отвечают за свои слова.

– Да… очень мудро. Если мы сможем договориться на эту сумму… – Он задумался. – Как быть с тайбанем? Ты считаешь, я должен сказать тайбаню, Диана? Он… он, вероятно, сможет помочь.

– Ха! – презрительно бросила она. – Какая от него может быть помощь? Мы имеем дело с этими собаками триадами, а не с жуликами из числа заморских дьяволов. Если потребуется помощь, мы должны держаться своих. – Она впилась в него глазами. – А теперь лучше скажи, в чем дело? Чего ты так разбушевался позапрошлым вечером? Почему с тех пор мечешься, как обозленный кот с колючкой под хвостом, и все дела забросил?

– Я занимался делами, – защищался он.

– Сколько акций ты купил? А? Акций «Струанз»? Ты воспользовался тем, что сказал тайбань о предстоящем буме? Не забыл предсказание Старого Слепца Дуна?

– Конечно, конечно не забыл! – запинаясь, проговорил он. – Я… я тайно удвоил количество наших акций и так же тайно дал указания нескольким брокерам купить еще половину этого количества.

Щелкающий, как счеты, мозг Дианы Чэнь раскалился докрасна при мысли о том, какую это принесет огромную прибыль, сколько она заработает лично для себя на всех акциях, которые купила от своего имени, заложив весь свой портфель. Но лицо ее оставалось холодно-бесстрастным, а голос ледяным:

– И сколько ты заплатил?

– В среднем по двадцать восемь долларов девяносто центов.

– Ха! В сегодняшней газете написано, что акции Благородного Дома при открытии шли по двадцать восемь долларов восемьдесят центов, – изрекла она, неодобрительно фыркнув, взбешенная тем, что муж заплатил за акции на пять центов меньше, чем она. – Тебе сегодня утром следовало быть на бирже, а не слоняться здесь. Так можно и всю жизнь проворонить.

– Я неважно чувствовал себя, дорогая.

– Все это возвращает нас к позавчерашнему вечеру. Что привело тебя в такую неслыханную ярость? Хейя?

– Ничего. – Он встал, надеясь улизнуть. – Ниче…

– Сядь! Ничего? И поэтому ты орал на меня – на меня, свою преданную жену! – в присутствии слуг? Ничего? И выставил в столовую, как последнюю шлюху? Хейя? – Она говорила все громче и даже не пыталась сдерживаться, чувствуя, что сейчас, когда они одни в доме, для этого самое время, зная, что он беззащитен и что она может воспользоваться своим преимуществом. – Думаешь, что можно запросто помыкать мной, отдавшей тебе лучшие годы жизни? Мной, что работала, надрываясь, и защищала тебя в течение целых двадцати трех лет? Оскорблять меня, Диану Майвэй Чжун, в жилах которой течет кровь великого Дирка Струана? Я досталась тебе девственницей и принесла в приданое собственность в Ваньчае, Норт-Пойнте и даже на Ланьдао, а также ценные бумаги. Я получила образование в Англии. Разве я сетовала на то, что ты храпишь и блудишь? Разве донимала тебя щенком, прижитым с девицей из дансинга, которого ты послал учиться в Америку?

– Что?

– О, я знаю все про тебя, и про нее, и про всех других, и про остальные твои гнусные проделки. Знаю, что ты никогда не любил меня. Тебе нужна была лишь моя собственность и безупречное украшение для твоей серой жизни…

Филлип Чэнь пытался заткнуть уши, но не мог. Сердце у него колотилось. Он терпеть не мог скандалов и не выносил этого ее визга, который действовал ему на нервы, вызывая колебания в мозгу и смятение в желудке, словно был настроен на какую-то особую частоту. Он пытался прервать супругу, но она задавила его, разнося в пух и прах, перечисляя самые разные его увлечения, ошибки и тайные дела. Он был поражен тем, сколько всего ей известно.

– А как насчет твоего клуба?

– А-а, какого клуба?

– Тайного китайского ланч-клуба, в котором состоят сорок три человека? Он называется «Семьдесят четыре» и расположен в квартале от Педдер-стрит. Милое такое заведение с поваром-гурме из Шанхая, официанточками школьного возраста, спальнями, саунами и приспособлениями, которые нужны грязным старикам, чтобы поднимать свой «обессиленный стебель»? А?

– Ничего подобного там нет, – лепетал Филлип Чэнь в ужасе оттого, что она знает. – Это мес…

– Не лги мне! Ты внес восемьдесят семь тысяч добрых американских зелененьких как единовременный взнос с Шити Чжуном и этими твоими двумя сладкоречивыми друзьями и даже сейчас платишь по четыре тысячи гонконгских долларов в месяц. За что? Ты бы лучше… Куда это ты собрался?

Он смиренно сел.

– Я… я собирался – мне нужно в туалет.

– Ха! Когда бы мы ни начали говорить, ему сразу нужно в туалет! Тебе просто стыдно за то, как ты обращаешься со мной, ты чувствуешь свою вину… – И тут, видя, что муж сейчас взорвется, она резко сменила тон, ее голос стал мурлыкающе-мягким. – Бедный Филлип! Бедный мальчик! Почему ты был такой злой? Кто тебя обидел?

И он открылся ей, и, начав исповедоваться, почувствовал себя лучше, его страдания, страх и ярость таяли. «Женщины ловки в таких делах», – убеждал он себя, торопясь выложить все. Он рассказал, как открыл сохранную ячейку Джона в банке, о письмах Линку Бартлетту и о найденном дубликате ключа к своему собственному сейфу в их спальне.

– Я принес все письма сюда, – говорил он, чуть не плача. – Они наверху, можешь прочитать сама. Мой собственный сын! Он предал нас!

– Боже мой, Филлип, – задохнулась она, – если тайбань узнает, что ты и Батюшка Чэнь-чэнь вели… Если он узнает, он разорит нас!

– Да-да, понимаю! Именно поэтому я был так расстроен! По правилам, установленным завещанием Дирка, у него есть на это право и средства. Мы будем разорены. Но, но это еще не все. Джон знал, где в саду зарыт наш тайный сейф, и…

– Что?

– Да, и он его выкопал. – Филлип поведал ей о монете.

– Айийя! – Она уставилась на него, охваченная паникой и… восторгом: вернется Джон или нет, он сам себе вырыл яму. Наследником ему уже не быть! Теперь Кевин становится Сыном Номер Один и будущим компрадором Благородного Дома! Но тут страхи возобладали над радостным возбуждением, и она в ужасе пробормотала: – Если дом Чэнь еще будет существовать.

– Что? Что ты сказала?

– Ничего, не обращай внимания. Подожди, Филлип, дай подумать. Ох, паршивый мальчишка! Как только Джон мог так поступить с нами? Ведь мы в нем души не чаяли! Ты… ты лучше езжай в банк. Сними триста тысяч – на случай, если придется дать больше. Мы должны вернуть Джона во что бы то ни стало. А вот с ним ли половинка монеты, на нем или, может быть, хранится в какой-нибудь другой депозитной ячейке?

– Она, наверное, в ячейке или спрятана в его квартире в Синклер-тауэрс.

Диана сникла:

– Как нам удастся обыскать квартиру, когда там живет эта его жена, эта шлюха Барбара? Если она заподозрит, что мы что-то ищем… – Тут она уцепилась за блуждавшую в ее мозгу мысль. – Филлип, получается, что любой, кто предъявит половинку монеты, получит все, что пожелает?

– Да.

– И-и-и! Какое могущество!

– Да.

Теперь ее сознание работало ясно. Она уже владела собой, забыв обо всем остальном.

– Филлип, нам потребуется любая помощь, какую только мы сможем получить. Позвони своему родственнику Четырехпалому. – Муж с беспокойством посмотрел на нее, потом заулыбался. – Договорись, чтобы его уличные бойцы тайно шли за тобой и охраняли, когда будешь выплачивать выкуп, а потом последовали бы за Вервольфом в его логово и вызволили Джона любой ценой. Ни в коем случае не упоминай о монете – скажи лишь, что тебе нужна помощь, чтобы спасти бедного Джона. Вот и все. Мы должны заполучить Джона обратно любой ценой.

– Да, – ответил он, приободренный. – Четырехпалый – это то, что надо. Он кое-чем мне обязан. Я знаю, где найти его сегодня.

– Хорошо. Отправляйся в банк, но дай мне ключ от сейфа. Я отменю свой визит в парикмахерскую и сразу сяду читать бумаги Джона.

– Очень хорошо. – Он тут же встал. – Ключ наверху, – соврал он и торопливо вышел: не хотелось, чтобы она совала нос в сейф. Там было много такого, о чем ей знать не следует. «Лучше спрячу бумаги где-нибудь, – беспокойно думал он, – на всякий случай».

Его эйфория улетучилась, и вернулся непреодолимый страх. «О, мой бедный сын, – говорил он про себя, чуть не плача. – Что могло на тебя найти? Я был тебе хорошим отцом, и ты стал бы моим наследником. Я любил тебя, как любил твою мать. Бедняжка Дженнифер, бедная малышка умерла, рожая моего первенца. О все боги, позвольте мне вернуть моего бедного сына целым и невредимым, что бы он ни натворил! Избавьте мой дом от этого сумасшествия, и я пожертвую на новый храм для каждого из вас!»

Сейф находился за медной спинкой кровати. Филлип отодвинул кровать от стены, открыл его, вынул все бумаги Джона, потом все свои секретные документы, письма и векселя, засунул в карман пиджака и снова спустился вниз.

– Вот письма Джона, – сказал он. – Я подумал, что тебе тяжело будет двигать кровать.

Она заметила оттопыривающийся карман пиджака, но промолчала.

– Я вернусь ровно к пяти тридцати.

– Хорошо. Будь осторожнее за рулем, – рассеянно обронила она, всецело сосредоточившись на том, как добыть половинку монеты для Кевина и для себя. Втайне от всех.

Зазвонил телефон. Филлип Чэнь остановился у входной двери, а она сняла трубку.

– Вэййй? – Взгляд ее потускнел. – О, привет, тайбань, как вы сегодня?

Филлип Чэнь побледнел.

– Прекрасно, благодарю вас, – сказал Данросс. – Филлип дома?

– Да-да, минутку. – В трубке слышалось множество других голосов, а по интонации Данросса она почувствовала, что он спешит, хотя и пытается это скрыть, и ее страх усилился. – Филлип, тебя, – проговорила она, стараясь не выдать нервозности. – Это тайбань! – Отдавая мужу трубку, Диана знаками попросила держать ее подальше от уха, чтобы она тоже могла слышать.

– Да, тайбань?

– Привет, Филлип. Какие планы на сегодня?

– Ничего особенного. Собирался в банк, а что?

– Перед тем как поедешь туда, загляни на биржу. На рынке творится черт знает что. Изъятие вкладов из «Хо-Пак» идет уже по всей колонии, и его акции уже на грани, хотя Ричард и пытается удержать их изо всех сил. Банк может рухнуть в любой момент. Я слышал, что паника распространяется на многие другие банки – «Цзин просперити», даже «Вик»… – Филлип Чэнь с женой тревожно переглянулись. – Мне стало известно, что у «Вик» проблемы в Абердине и Сентрал. Все идет вниз, все наши «голубые фишки»: «Ви энд Эй», «Коулун инвестментс», «Гонконг пауэр», «Ротвелл-Горнт», «Эйшн пропертиз», «Эйч Кей Эль Эф», «Цзун секьюритиз», «Соломон текстайлз», мы… в общем, все.

– На сколько пунктов опустились мы?

– С утра? На три.

У Филлипа Чэня перехватило дыхание, и он чуть не выронил трубку.

– Что?

– Да-да, – подтвердил Данросс. – Про нас кто-то начал распускать слухи. Уже весь рынок говорит о том, что у нас неприятности, что мы не сможем заплатить на следующей неделе ни «Тода шиппинг», ни «Орлину». Думаю, сейчас наши акции продают, играя на понижение.

Глава 31

14:45

Горнт сидел рядом со своим брокером Джозефом Стерном и с восторгом смотрел на табло. В большом зале биржи было душно, очень влажно, полно людей и шумно: телефонные звонки, обливающиеся потом брокеры, клерки-китайцы и посыльные. Обычно здесь царил покой и ленивая неспешность. Но не сегодня. Все были напряжены и сосредоточены. И полны беспокойства. Многие скинули пиджаки.

Акции самого Горнта опустились на один пункт, но его это нимало не смутило. «Струанз» снизились уже на три с половиной пункта, а «Хо-Пак» грозили обрушиться. «Конец „Струанз“ близок, – думал он, – все готово, все началось». Деньги Бартлетта в течение этого часа поступили в швейцарский банк, без каких-либо условий, – два миллиона просто перевели на счет Горнта с какого-то неизвестного счета. Семь звонков по телефону – и слухи поползли. Еще один звонок в Японию подтвердил, что даты платежей «Струанз» названы точно. «Да, атака началась».

Внимание Горнта переключилось на список акций «Хо-Пак» на табло, потому что какой-то брокер выставил еще несколько предложений о продаже. Покупателей сразу не нашлось.

С того момента, как в понедельник, перед самым закрытием торгов в три часа, Горнт стал тайно продавать «Хо-Пак», играя на понижение, – задолго до того, как начался настоящий наплыв вкладчиков, – он уже заработал миллионы. В понедельник эти акции продавались по двадцать восемь долларов шестьдесят центов, а теперь, несмотря на все усилия Ричарда Квана, съехали до двадцати четырех долларов тридцати центов. На такое число пунктов акции банка не опускались со времени его создания одиннадцать лет назад.

«Четыре целых три десятых умножить на пятьсот тысяч будет два миллиона сто пятьдесят тысяч, – прикидывал в уме довольный Горнт. – И в настоящих гонконгских денежках, если я захочу выкупить все это прямо сейчас. Неплохо за сорок восемь часов работы. Но сейчас я выкупать не буду, нет, милый мой. Пока нет. Теперь я уверен, что эти акции рухнут, если не сегодня, то завтра, в четверг. А не завтра, так в пятницу – самое позднее в понедельник, потому что ни один банк в мире не выдержит столь масштабного изъятия вкладов. И когда наступит крах, я выкуплю их по несколько центов за доллар и заработаю двадцать раз по полмиллиона».

– Продайте двести тысяч, – распорядился он, начиная играть на понижение в открытую. Остальные акции были надежно распределены среди номинальных держателей.

– Боже милостивый, мистер Горнт, – ахнул брокер. – «Хо-Пак» придется найти для покрытия почти пять миллионов. Это покачнет весь рынок.

– Да, – весело согласился тот.

– Нам понадобится уйма времени, чтобы занять столько акций.

– Ну так работайте.

Брокер нехотя собрался уходить, но тут зазвонил телефон.

– Да? О, приветствую, Дневной Чжан, – проговорил брокер на сносном кантонском. – Чем могу помочь?

– Надеюсь, вы сможете спасти все мои деньги, Досточтимый Посредник. Почем сейчас акции Благородного Дома?

– По двадцать пять долларов тридцать центов.

Последовал хриплый возглас смятения.

– Горе, горе, горе, осталось, кость собачья, каких-то полчаса торгов, горе, горе, горе! Прошу вас, продавайте! Немедленно продавайте бумаги всех компаний Благородного Дома: «Струанз», «Гуд лак пропертиз» и «Голден ферриз», а также… А почем акции Второй Великой Компании?

– По двадцать три доллара тридцать центов.

– Айийя, на один пункт ниже, чем утром? Все боги, призываю вас в свидетели такого скверного джосса! Продавайте. Прошу продать все сейчас же!

– Но, Дневной Чжан, рынок, вообще-то, достаточно устойчив и…

– Сейчас же! Вы разве не слышали, какие ходят слухи? Благородный Дом рухнет! И-и-и, продавайте немедленно! Минуточку, с вами хочет также поговорить мой компаньон Фэн-тат.

– Да, Третья Горничная Фэн?

– Я скажу то же, что и Дневной Чжан, Досточтимый Посредник! Продавайте! Или я пропала! Продавайте и перезвоните нам насчет цен, о-хо-хо! Прошу вас, поторопитесь!

Стерн положил трубку. Это был уже пятый панический звонок от старых клиентов, и ему это совсем не нравилось. «Глупо паниковать», – думал брокер, проверяя свою биржевую книгу. У Дневного Чжана и Третьей Горничной Фэн вместе вложено в различные акции более сорока тысяч гонконгских долларов. Если он продаст их сейчас, они выиграют, и хорошо выиграют, за вычетом сегодняшних потерь по акциям «Струанз», которые сведут на нет бо́льшую часть их прибыли.

Небольшого роста, темноволосый, с обширной лысиной, Джозеф Стерн возглавлял фирму «Стерн энд Джоунз», существовавшую в Гонконге уже пятьдесят лет. Операциями на фондовом рынке фирма занялась лишь после войны. До этого она ссужала деньги в рост, занималась обменом иностранной валюты и шипчандлерством – снабжением судов. Ему было за шестьдесят, и многие считали, что несколько поколений назад среди его предков были китайцы.

Подойдя к табло, он остановился рядом с колонкой, где была обозначена компания «Голден ферриз». В колонке «Продается» записал общую сумму акций Чжана и Фэн. Предложение было незначительное.

– Покупаю на тридцать центов ниже списочной цены, – предложил какой-то маклер.

– На «Голден ферриз» наката нет, – отрезал Стерн.

– Да, но это одна из компаний «Струанз». Да или нет?

– Вы прекрасно знаете, что в этом квартале прибыль «Голден ферриз» выросла.

– Как жарко, черт побери! Неужели мы не можем позволить себе кондиционер на бирже, как вы считаете? Так что, да или нет, старина?

Джозеф Стерн задумался. Не хотелось подливать масла в огонь, чтобы рынок стал еще более нестабильным. Только вчера акции «Голден ферриз» взлетели на один доллар, потому что весь деловой мир знал: на следующей неделе состоится ежегодное собрание компании, год был для нее хорошим и ходили слухи, что ожидается перераспределение акций. Однако Стерну было известно и первое правило всех фондовых бирж: вчера не имеет к сегодняшнему дню никакого отношения. Клиент сказал: «Продавайте».

– Двадцать центов ниже списочной цены.

– Тридцать. Последнее предложение. Вам не все ли равно? Вы свое получите. Ну что, тридцать ниже?

– Хорошо.

Стерн прошелся по всему табло и без труда продал бо́льшую часть своих акций, хотя каждый раз приходилось уступать в цене. Акций «Хо-Пак» удалось занять с трудом. И тут он остановился перед колонкой, где приводились данные по этому банку. Предложений на продажу насчитывалось немало. В основном цифры были невелики. Он приписал внизу списка двести тысяч. По залу прокатилась волна изумления. Он не обратил на это никакого внимания, только взглянул на Форсайта, брокера Ричарда Квана. Сегодня лишь тот покупал акции «Хо-Пак».

– Квиллан что, пытается потопить «Хо-Пак»? – спросил кто-то из брокеров.

– Кван и так пускает пузыри. Хочешь купить акции?

– Ни за что, черт возьми! И «Струанз» продаешь?

– Нет, не продаю.

– Господи, не нравится мне все это.

– Спокойно, Гарри, – произнес кто-то еще. – Первый раз рынок ожил, а остальное не считается.

– Вот это денек, а? – вставил другой брокер. – Крах наступает, что ли? Я-то сам полностью ликвиден, все распродал утром. Будет крах?

– Не знаю.

– Какой кошмар насчет «Струанз», верно?

– Ты что, веришь во все эти слухи?

– Нет, конечно нет, но, как говорят, для мудреца довольно и словца, а?

– Я в это не верю.

– «Струанз» за один день упали на три с половиной пункта, старина. Много кто в это верит, – вклинился в разговор еще один брокер. – Я свои акции «Струанз» продал сегодня утром. Ричард-то выдержит этот наплыв?

– Это в руках… – Джозеф Стерн хотел сказать «Божиих», но промолчал, зная, что будущее Ричарда Квана в руках его вкладчиков и они уже приняли решение. – Джосс, – грустно промолвил он.

– Да. Слава богу, мы получаем свои комиссионные в любом случае, будь то голод или пир. Весьма неплохо, да?

– Неплохо, – эхом отозвался Стерн.

В душе же он терпеть не мог этот аристократический английский выговор, чопорный и самодовольный, присущий выпускникам привилегированных британских частных школ, где ему, еврею, учиться было не суждено. Он увидел, что Форсайт положил трубку и взглянул на табло. Стерн снова постучал по своему предложению. Форсайт знаком подозвал его. Он прошел через толпу, все глаза были устремлены на него.

– Покупаешь? – спросил он.

– Все в свое время, Джозеф, старина! – Потом Форсайт вполголоса добавил: – Между нами, не мог бы ты скинуть Квиллана с нашей шеи? У меня есть основания считать, что он в сговоре с этим болваном Сазерби.

– Это публичное обвинение?

– О, да будет тебе, ради Христа, это личное мнение! Ты разве не читал колонку Хэпли? Что тайбани и крупный банк распространяют слухи? Ты же знаешь, что Ричард платежеспособен. Он так же устойчив, как… как Ротшильды! Ты же знаешь, у Ричарда больше миллиарда в рез…

– Я видел крах двадцать девятого года,[179] старина. В резерве тогда были триллионы, но, несмотря на это, все разорились. Все дело в наличности, кредите и ликвидности. И доверии. Ты покупаешь, что мы предлагаем, да или нет?

– Возможно.

– Как долго ты сможешь продолжать в том же духе?

Форсайт взглянул на него:

– Целый век. Я лишь биржевой брокер. Только выполняю, что мне приказывают. Продаю или покупаю. И зарабатываю четверть процента.

– Если клиент платит.

– Ему приходится это делать. Ведь его акции у нас, а? Есть же правила. Но пока я думаю над этим, иди-ка ты к черту в ад!

– Я британец, – засмеялся Стерн. – Я пойду на небо, ты же знаешь. – Обеспокоенный, он вернулся к своему столу. – Думаю, до закрытия торгов он купит.

Было без пятнадцати три.

– Прекрасно, – одобрил Горнт. – Теперь я хо… – Он осекся.

Оба обернулись, потому что зал охватило волнение. На другой стороне к столу Алана Холдбрука – собственного брокера компании «Струанз» – шел Данросс, а с ним Кейси и Линк Бартлетт.

– Я думал, он уехал на сегодня, – презрительно усмехнулся Горнт.

– Тайбань никогда не бежит от трудностей. Это не в его натуре. – Стерн задумчиво наблюдал за Данроссом и американцами. – Отношения у них, похоже, дружеские. Возможно, все эти слухи неверны и Иэн заключит сделку с «Пар-Кон» и произведет платежи.

– Он не сможет. Эта сделка не состоится, – сказал Горнт. – Бартлетт не дурак. Для него было бы сумасшествием поставить на империю, которая готова вот-вот развалиться.

– Еще несколько часов назад я не знал, что у «Струанз» есть задолженность перед «Орлин банк». И что через неделю или вроде того наступает срок выплат «Тода». И что «Вик» не собирается поддерживать Благородный Дом. Просто ерунда какая-то… Я звонил Хэвегиллу, и он подтвердил мне, что так оно и есть.

– А больше он ничего не говорил?

– Странное дело, – задумался Стерн. – Все эти новости выплыли именно сегодня.

– Очень странное. Продайте двести тысяч акций «Струанз».

У Стерна глаза полезли на лоб, он ущипнул свои густые брови.

– Мистер Горнт, вы не считаете, что…

– Нет. Пожалуйста, делайте, как я прошу.

– Я полагаю, что сейчас вы не правы. Тайбань слишком хитер. Он получит всю необходимую ему поддержку. Вы погорите.

– Времена меняются. Люди меняются. Если «Струанз» перебрали с кредитами и не могут платить… Что поделаешь, дорогой друг, это Гонконг. Я надеюсь, эти мерзавцы обанкротятся. Пусть будет триста тысяч.

– По какой цене продавать, мистер Горнт?

– По цене рынка.

– Понадобится время, чтобы занять акции. Мне придется продавать гораздо более мелкими партиями. Мне при…

– Вы хотите сказать, что мой кредит недостаточно надежен? Или вы не можете выполнять обычные функции биржевого брокера?

– Что вы, конечно нет, – ответил Стерн, не желая перечить самому крупному своему клиенту.

– Прекрасно. Тогда продавайте «Струанз». Сейчас же!

Горнт смотрел, как брокер пошел исполнять приказание. Сердце приятно забилось.

Стерн направился к сэру Луису Базилио из старой брокерской фирмы «Базилио и сыновья», который лично располагал большим пакетом акций «Струанз», а также имел немало солидных клиентов, владевших этими бумагами. Он занял акции, потом подошел к доске и написал сумму огромного предложения в графе «Продается». Мел громко скрипел. В зале постепенно воцарилась тишина. Все взгляды устремились на Данросса, Алана Холдбрука и американцев, потом на Горнта и снова на Данросса. Горнт видел, что Линк Бартлетт и Кейси пристально смотрят на него, и был рад, что американка здесь. В желтой шелковой юбке и блузке Кейси смотрелась по-калифорнийски. Свои золотистые волосы она собрала сзади и повязала зеленым шарфиком. «Почему она выглядит так сексуально? – рассеянно размышлял Горнт. – Создает вокруг себя какую-то необычную атмосферу, словно приглашая к игре. В чем дело? Не потому ли, что еще ни один мужчина не принес ей удовлетворения?»

Он улыбнулся Кейси и слегка кивнул. Та ответила полуулыбкой, и ему показалось, что он заметил смутную тень на красивом лице. Бартлетта он приветствовал вежливо и получил такой же вежливый ответ. Его глаза задержались на Данроссе, и взгляды соперников скрестились, как клинки.

Тишина сгущалась. Кто-то нервно закашлялся. Все понимали, насколько велико предложение и что за ним кроется.

Стерн снова постучал по своему предложению. Холдбрук наклонился вперед и посовещался с Данроссом, который как-то неопределенно полупожал плечами, покачал головой, а потом завязал спокойную беседу с Бартлеттом и Кейси.

Джозеф Стерн ждал. Наконец нашелся покупатель на часть бумаг, и начался торг. Вскоре пятьдесят тысяч акций сменили владельца, новая рыночная цена на них установилась на отметке двадцать четыре доллара девяносто центов. Стерн изменил цифру с трехсот тысяч на двести пятьдесят тысяч и снова стал ждать. Продал еще немного, но больше предложений не поступало, и он вернулся на свое место. С него градом катил пот.

– Если все так и останется до утра, это не сулит «Струанз» ничего хорошего.

– Да. – Горнт по-прежнему наблюдал за Кейси. Она внимательно слушала Данросса. Горнт откинулся на стуле и задумался. – Продайте еще сто тысяч «Хо-Пак» и двести тысяч «Струанз».

– Милостивый боже, мистер Горнт, если «Струанз» рухнет, пошатнется весь рынок. Ущерб понесет даже ваша собственная компания.

– Будет корректировка, много корректировок, несомненно.

– Будет море крови. Если «Струанз» обанкротится, то же самое произойдет и с другими компаниями. Это разорит тысячи вкладчиков и…

– Вот чего мне не нужно, так это лекций по экономике Гонконга, мистер Стерн, – холодно произнес Горнт. – Если вы не хотите выполнять мои распоряжения, я воспользуюсь услугами другой фирмы.

Стерн вспыхнул:

– Я… Мне придется сначала собрать эти акции. Такое количество… получить эту сумму…

– Тогда предлагаю вам поторопиться! Я хочу, чтобы это было на табло сегодня! – Горнт проводил его взглядом, невероятно довольный.

«Много мнит о себе, ублюдок. Биржевые брокеры не более чем паразиты, все до одного».

Он чувствовал себя в полной безопасности. Деньги Бартлетта лежат на счету. Даже сейчас можно выкупить обратно акции «Хо-Пак» и «Струанз» и остаться в выигрыше на миллионы. Довольный собой, он перевел взгляд на Кейси. Она внимательно смотрела на него. В выражении ее лица ничего прочитать не удалось.

Джозеф Стерн вился между брокерами. Он снова подошел к столу Базилио. Сэр Луис перевел взгляд с табло на него:

– Ну что, Джозеф? Хочешь занять еще акций Благородного Дома?

– Да, пожалуйста.

– Для Квиллана? – спросил сэр Луис. Пожилой – ему было за шестьдесят, – небольшого роста, утонченный и элегантный, очень худой, он в этом году возглавлял комитет, управлявший фондовой биржей.

– Да.

– Давай-ка присядь. Поговорим немного, дружище. Сколько тебе нужно на этот раз?

– Двести тысяч.

Сэр Луис нахмурился.

– Три сотни уже на табло – и еще две? Это что – массированное наступление?

– Он… он не говорил, но думаю, что так и есть.

– Какая жалость, что этим двоим никак не помириться.

– Да.

Сэр Луис подумал, а потом проговорил еще тише:

– Я вот прикидываю, не приостановить ли торговлю акциями «Хо-Пак», а со времени ланча – и акциями Благородного Дома. Ситуация тревожная. Крах «Хо-Пак» вкупе с крахом Благородного Дома может обрушить весь рынок. Мадонна, трудно даже представить себе, что Благородный Дом обанкротится. Он сотнями потянет нас за собой. Может быть, весь Гонконг. Это трудно себе даже представить!

– Может быть, Благородному Дому требуется основательная встряска. Могу я занять двести тысяч акций?

– Сначала ответь мне на вопрос. Да или нет, и если да, то когда? Нужно ли нам приостановить торги по «Хо-Пак»? Нужно ли нам приостановить торги по «Струанз»? Я опросил всех членов комитета, кроме тебя. Мнения разделились почти поровну.

– Продажу тех и других акций никогда не останавливали. Ничего хорошего в этом нет. Мы живем в свободном обществе – в лучшем смысле этого слова, как мне кажется. Нужно, чтобы сработал рыночный механизм. Надо дать им самим разобраться между собой – струанам, горнтам и всем остальным. Пусть наверху окажется самый лучший, а самый худший… – Стерн устало покачал головой. – А-а, мне-то легко говорить, Луис. Я не делал крупных вложений ни в ту, ни в другую компанию.

– Куда же ты вложил деньги?

– В алмазы. Евреям нужны маленькие вещи, которые легко унести с собой, спрятать и конвертировать.

– Здесь-то тебе чего бояться, Джозеф? Сколько уже лет твоя фамилия живет здесь и процветает? Посмотри на Соломона – он и его семья, несомненно, богатейшие люди в Азии.

– Евреи привыкли жить в страхе. И привыкли, что их ненавидят.

Старик снова вздохнул:

– Ах, этот мир, этот мир… Каким чудесным он должен бы быть.

Зазвонил телефон, и он изящным движением снял трубку. Крохотные пальцы, мелодично переливающиеся звуки португальского языка, совсем непонятные. Стерну запомнилось только произнесенное несколько раз почтительное «сеньор Мата», но это имя ему ничего не говорило. Через минуту сэр Луис с весьма задумчивым видом положил трубку.

– Сразу после ланча звонил министр финансов. Он страшно обеспокоен. Здесь сейчас парламентская делегация, и крах банка произведет очень плохое впечатление. – Тут он улыбнулся улыбкой эльфа. – Я предложил подготовить и представить на подпись губернатору законопроект об управлении банками, как это делается в Англии, так беднягу чуть удар не хватил. Не стоило мне, вообще-то, морочить ему голову. – Стерн тоже улыбнулся вместе с ним. – Как будто нам нужно, чтобы в наши дела еще вмешивалось правительство! – Взгляд сэра Луиса стал строже. – Ну так что, Джозеф, ты за то, чтобы оставить все как есть или приостановить продажу одних акций либо тех и других, и если так, то когда?

Стерн бросил взгляд на часы. Если идти к табло сейчас, будет уйма времени, чтобы написать оба предложения по продаже и еще бросить вызов Форсайту. Приятно было сознавать, что в твоих руках судьба обоих домов, пусть даже временно.

– Может, это будет очень хорошо, а может, и плохо. Как пока распределились голоса?

– Я уже говорил, почти поровну. – Пронеслась еще одна волна возбуждения, и оба подняли голову. Происходила покупка еще одного пакета акций «Струанз». Их рыночная цена упала до 24.70. Над столом Холдбрука теперь склонился Филлип Чэнь.

– Бедняга Филлип, совсем на себя не похож, – сочувственно произнес сэр Луис.

– Да. Жалко Джона. Он мне нравился. Что слышно о Вервольфах? Вы не считаете, что в газетах перебарщивают?

– Нет. Я так не считаю. – Глаза старика блеснули. – Не больше, чем ты, Джозеф.

– Что?

– Ты решил спустить все на тормозах. Ты хочешь, чтобы сегодня время вышло, верно? Ты ведь так хочешь поступить?

– А есть лучшее решение?

– Если бы я не был так стар, согласился бы с тобой. Но я уже стар и не знаю, что будет завтра, не знаю даже, доживу ли до завтра, поэтому предпочитаю, чтобы все у меня происходило сегодня. Очень хорошо. Сегодня я не буду учитывать твой голос, и так как комитет зашел в тупик, решение принимать буду я, на что имею право. Ты можешь занять двести тысяч акций Благородного Дома до пятницы, до двух часов в пятницу. Потом я могу попросить вернуть их – мне нужно думать о своем собственном доме, да? – Под его острым, но добрым взглядом Стерн встал. – Что ты собираешься предпринять сейчас, друг мой?

– Я биржевой брокер, – печально улыбнулся Джозеф Стерн.

Он прошел к табло и твердой рукой сделал запись в графе «Хо-Пак». Потом, когда снова воцарилась тишина, подошел к графе «Струанз» и четко вывел цифру, ощущая себя в этот момент центром всеобщего внимания, объектом ненависти и зависти. К продаже теперь предлагалось пятьсот тысяч акций Благородного Дома – больше, чем когда-либо, выставлялось единовременно на торги в истории этой биржи. Он ждал. Некоторый интерес вспыхнул, когда несколько пакетов акций купил парси Сурджани, но всем было хорошо известно, что он номинальное лицо многих членов семей Струан и Данросс и их сторонников. И хотя он купил сто пятьдесят тысяч, это не шло ни в какое сравнение с огромным предложением Горнта. Затишье становилось мучительным. Оставалась одна минута.

– Мы покупаем! – рассыпалась тишина от голоса Тайбаня.

– Все мои акции? – хрипло спросил Стерн с колотящимся сердцем.

– Да. Ваши и все остальные. По цене рынка!

Горнт вскочил на ноги.

– На какие такие деньги? – язвительно спросил он. – Это почти девять миллионов наличными.

Данросс тоже уже был на ногах, и на лице его играла едкая полуулыбка.

– У Благородного Дома такие средства есть – и еще миллионы. Разве кто-нибудь в этом когда-либо сомневался?

– Я сомневаюсь – и буду завтра продавать!

В этот момент резко ударил колокол, возвестивший окончание торгов, напряжение спало, и раздался рев одобрения.

– Господи, ну и денек…

– Молодец, старина Тайбань…

– Еще чуть-чуть, и я бы не выдержал…

– Неужели на этот раз Горнт обставит его?..

– Может, все эти слухи – просто чепуха?

– Господи, я целое состояние заработал на комиссионных…

– Думаю, Иэн перепугался насмерть…

– Не забывай, у него пять дней, чтобы заплатить за эти акции…

– Завтра он уже не сможет так купить…

– Господи, завтра! Что еще случится завтра…

Кейси заерзала на сиденье, сердце у нее колотилось. Она отвела глаза от Горнта и Данросса и оглянулась на Бартлетта, который сидел, уставившись на табло, и монотонно насвистывал. Она была поражена – поражена и слегка напугана.

Перед самым приходом сюда на встречу с Данроссом Линк Бартлетт изложил ей свой план, рассказал о звонке Горнту и встрече с ним.

– Теперь ты знаешь все, Кейси, – негромко проговорил он, ухмыляясь. – Теперь оба подготовлены, а мы следим за полем битвы, и все это за два миллиона. Оба уже почти вцепились друг другу в глотку, оба ищут самое уязвимое место, и каждый готов сожрать другого. Теперь мы будем ждать. Понедельник станет для нас днем «Д». Если верх берет Горнт – победа наша. Если Данросс – тоже. И в том и в другом случае Благородным Домом становимся мы.

Глава 32

15:03

Пройдя по многолюдному переулку рядом с Натан-роуд в Коулуне, Алексей Травкин, тренер скаковых лошадей Благородного Дома, вошел в ресторан «Зеленый дракон». Слева под мышкой у него был небольшой пистолет тридцать восьмого калибра, и для своих лет он шагал легко.

Ресторанчик был маленький, самый обычный и ничем не примечательный: примерно дюжина столов без скатертей. За одним четверо китайцев ели суп с лапшой, шумно втягивая в себя воздух. Когда Травкин вошел, скучавший около кассы официант поднял голову от бланка тотализатора на скачках и стал подниматься навстречу с меню. Травкин отрицательно покачал головой и прошел под арку, которая вела в заднюю комнату.

В крохотной комнатке, где стояло всего четыре стола, сидел один-единственный человек.

– Здравствуйте, – лениво проговорил по-русски Суслев. Он был в ладно сидящем летнем костюме.

– Здравствуйте, – ответил Травкин. Его славянские глаза еще больше сузились, и он сразу спросил, также по-русски: – Кто вы?

– Друг, ваше высочество.

– Прошу не называть меня так. Никакое я не «высочество». Кто вы?

– И все же я друг. А вы когда-то были князем. Не хотите присоединиться? – Суслев вежливо указал на стул. На столе у него стояла открытая бутылка водки и две рюмки. – Ваш отец Николай Петрович тоже был князем, как и его отец и многие поколения до него, князем Курганским и даже Тобольским.

– Загадками говорите, приятель. – Внешне спокойный, Травкин сел напротив. Приятная тяжесть оружия придавала ему уверенности. – По произношению вы москвич – и грузин.

– У вас хороший слух, князь Курганский, – усмехнулся Суслев. – Да, я москвич, но родился в Грузии. Как меня зовут, не важно, но я друг, ко…

– Мой друг, друг России или Советов?

– И то, и другое, и третье. Водочки? – спросил Суслев, берясь за бутылку.

– Почему бы и нет? – Травкин проследил, как тот наполняет рюмки, потом без колебаний взял не свою, а ту, что была дальше от него, и поднял: – Ваше здоровье!

Суслев столь же решительно взял другую, чокнулся с ним, опрокинул и налил снова.

– Ваше здоровье!

– Вы тот человек, что писал мне?

– У меня для вас новости о вашей жене.

– У меня нет жены. Что тебе от меня надо, друг? – Травкин произнес это слово так, что оно прозвучало оскорблением.

Суслев поднял глаза от рюмки, в них сверкнули искорки гнева. Заметив это, Травкин приготовился.

– На первый раз я прощаю вам грубость, Алексей Иванович, – с достоинством проговорил Суслев. – Вам нет резона грубить мне. Никакого. Я вас чем-то оскорбил?

– Кто вы?

– Вашу жену зовут Анастасия Анатольевна, и земли ее отца, князя Анатолия Сергеева, простирались до Караганды, что не так далеко от земель вашей собственной семьи, к востоку от Урала. Он был из казахов, верно? Великий князь казахов, которых еще называют «казаками»?

Мозолистые руки Травкина по-прежнему лежали спокойно, лицо оставалось бесстрастным, но кровь против воли отлила от лица. Он потянулся к бутылке, которая была еще наполовину полна, и снова наполнил рюмки. Травкин смаковал алкоголь небольшими глотками.

– Хорошая водка, не то что эта гонконгская моча. Откуда она у вас?

– Из Владивостока.

– А-а. Был я там. Городишко скучный и грязный, но водка добрая. Ну, так как вас зовут на самом деле? И чего вам нужно от меня?

– Вы хорошо знаете Иэна Данросса?

– Я тренирую его лошадей… – насторожился Травкин. – Я… вот уже третий год, а что?

– Вы хотели бы увидеться с княгиней Анаст…

– Господи Боже милостивый, не знаю, кто вы такой, но я уже говорил, что у меня нет жены. Так вот, спрашиваю в последний раз: что вам от меня нужно?

Суслев наполнил свою рюмку, и его голос исполнился еще большего добродушия.

– Алексей Иванович Травкин, вашей жене, княгине, сегодня исполнилось шестьдесят три года. Она живет в Якутске на…

– На Лене? В Сибири? – Сердце Травкина, казалось, вот-вот разорвется. – Какой это ГУЛАГ, подонок?

Из другого зала, который уже опустел, на секунду выглянул официант, зевнул и ушел.

– Это не ГУЛАГ. Почему это должен быть ГУЛАГ? – уже не таким благостным тоном сказал Суслев. – Княгиня перебралась туда по своему почину. Она живет там с тех пор, как уехала из Кургана. Ее… – Сунув руку в карман, он достал бумажник. – Это ее дача в Якутске. – Он положил на стол фотографию. – Думаю, она принадлежала ее семье. – Дом был весь в снегу, вокруг красивые деревья, ухоженный забор, из трубы вьется дымок, весьма живописная картина. Маленькая укутанная фигурка весело махала рукой фотографу – она была слишком далеко, лица не разобрать.

– И это моя жена? – хрипло спросил Травкин.

– Да.

– Я вам не верю!

Суслев положил на стол новую фотографию – портрет седовласой дамы за пятьдесят или за шестьдесят. На лице отпечаталось бремя страданий всего мира, но оно оставалось таким же благородным, таким же аристократическим. Травкин ощутил все тепло ее улыбки и больше сдерживаться уже не мог.

– Ты… подонок кагэбэшный, – хрипло проговорил он, уверенный, что узнал ее. – Грязный поганец, мать твою…

– И это за то, что мы нашли ее? – разозлился Суслев. – За то, что позаботились, чтобы за ней ухаживали, оставили в покое, не беспокоили, не посылали… в исправительные заведения, чего заслуживает и она, и весь ваш класс? – Он раздраженно налил себе еще. – Я – русский и горжусь этим, а вы – эмигрант и бежали из страны. Ваш класс относился к моему отцу и к его классу как к своей собственности. Мой отец погиб на баррикадах в шестнадцатом году, и мать тоже, а прежде чем умереть, они голодали. Они… – Он сделал над собой усилие, чтобы остановиться. Потом продолжил, но уже другим тоном: – Я согласен, и той и другой стороне нужно многое простить и о многом забыть, и это все в прошлом, но поверьте: нельзя всех нас, советских людей, считать за зверей – мы не все такие. Не все такие, как кровавый Берия и враг рода человеческого, убийца Сталин… Не все. – Он вынул пачку сигарет. – Курите?

– Нет. Вы из КГБ или из ГРУ?

Сокращение КГБ означало Комитет государственной безопасности, ГРУ – Главное разведывательное управление Генерального штаба. Эти люди не раз выходили на Травкина. Раньше избавиться от них помогала ничем не примечательная, скромная легенда. Но на сей раз он попался. Этому было известно о нем слишком много, слишком много реальных фактов. «Кто ты, ублюдок? Что тебе на самом деле нужно?» – думал он, наблюдая, как Суслев закуривает сигарету.

– Ваша жена знает, что вы живы.

– Этого не может быть. Она умерла. Она погибла от рук толпы, когда наш дво… когда наш дом в Кургане разграбили, подожгли, разнесли на куски. Самый красивый, самый незащищенный особняк на сотни миль вокруг.

– Народные массы имели право на…

– Это был не мой народ. Этими верховодили пришлые троцкисты, которые потом убивали моих крестьян тысячами – пока сами не попали под чистку, устроенную другими хищными тварями из их же рядов.

– Возможно. А возможно, и нет, – холодно возразил Суслев. – Как бы то ни было, князь Курганский и Тобольский, ей удалось бежать с одной старой служанкой. Она поехала на восток в надежде найти вас, чтобы бежать вместе с вами через Сибирь и Маньчжурию. Эта служанка была родом из Австрии. Ее звали Павхен.

Травкину стало нечем дышать.

– Снова ложь, – услышал он свой голос, хотя уже так не считал, потому что ее милая улыбка разрывала сердце на части. – Моя жена умерла. Она никогда не забралась бы так далеко на север.

– А-а, но так получилось. Поезд, на котором она ехала, пустили по другой ветке, на север. Была осень. Уже выпал первый снег, и она решила перезимовать в Якутске. Она вынуждена была пойти на это… – Суслев положил перед ним еще один снимок. – Она была беременна. Это ваш сын с семьей. Снимок сделан в прошлом году. – На фотографии симпатичный мужчина лет сорока в форме майора советских ВВС застенчиво улыбался в камеру, обнимая прелестную женщину лет тридцати с лишним, а еще на снимке было трое детей: грудной ребенок, улыбающаяся девочка лет шести-семи без передних зубов и мальчик лет десяти, старающийся выглядеть серьезным. – Ваша жена назвала его Петром Ивановичем в честь деда.

Травкин до фотографии не дотронулся. Он лишь смотрел на нее во все глаза, бледный как мел. Потом оторвался от снимка и налил водки себе, а после, опомнясь, и Суслеву.

– Это… все это вы слепили блестяще, – проговорил он, стараясь, чтобы его голос звучал убедительно. – Блестяще.

– Малышку назвали Викторией, девочку постарше – Николя, в честь вашей бабушки. Имя мальчика – Алексей. Майор Петр Иванович – летчик, летает на бомбардировщиках.

Травкин молчал. Взгляд снова упал на портрет прелестной старой дамы, к горлу подступали слезы, но голос все же не дрожал.

– Она знает, что я жив, а?

– Да.

– Давно?

– Три месяца. Она узнала об этом около трех месяцев тому назад. Ей сказал один из наших людей.

– Кто эти люди?

– Вы хотите встретиться с ней?

– Почему только три месяца, почему не год, не три года?

– Потому что лишь шесть месяцев назад мы обнаружили, кто вы такой.

– Как вам это удалось?

– А вы считали, что останетесь безвестным?

– Если она знает, что я жив, если один из ваших людей сказал ей об этом, она бы написала… Да. Они попросили бы ее сделать это, если… – Голос Травкина звучал как-то странно. Он не понимал, где находится, происходящее казалось ему кошмарным сном, однако он пытался мыслить здраво. – Она написала бы письмо.

– Она написала. Я передам его вам в ближайшие несколько дней. Хотите увидеться с ней?

Травкин постарался скрыть свои муки. Он указал на семейный портрет:

– А… а он тоже знает, что я жив?

– Нет. Из них не знает никто. И это предложили не мы, Алексей Иванович. Это придумала ваша жена. Для безопасности – она посчитала, что так защитит его. Словно мы собираемся мстить сыновьям за прегрешения отцов! Она переждала две зимы в Якутске. К этому времени в Россию пришел мир, и она осталась. Тогда она уже считала, что вас нет в живых, хотя надеялась, что это не так. Мальчик вырос в уверенности, что вы умерли, и ничего о вас не знал. И до сих пор не знает. Как видите, вы оба можете гордиться им. Он был первым учеником в местной школе, потом поступил в университет, как делают теперь все одаренные дети. Знаете, Алексей Иванович, в свое время я стал первым в своей губернии, кто поступил в университет, самым первым из крестьянских детей. Мы теперь в России люди справедливые.

– Сколько трупов вы оставили за собой, чтобы стать тем, что вы есть сегодня?

– Было дело, – уклончиво ответил Суслев. – Но все они преступники или враги России.

– Расскажите про это.

– Расскажу. Когда-нибудь.

– Вы в прошлой войне участвовали? Были комиссаром?

– Шестнадцатый танковый корпус, Сорок четвертая армия. Был под Севастополем… и под Берлином. Командир танка. Вы хотите увидеться с женой?

– Хочу больше жизни, если это действительно моя жена и если она жива.

– Она жива. Я могу организовать такую встречу.

– Где?

– Во Владивостоке.

– Нет, здесь, в Гонконге.

– Извините, но это невозможно.

– Конечно. – Травкин безрадостно засмеялся. – Конечно, друг. Выпьем? – Он разлил поровну остатки водки. – Ваше здоровье!

Суслев пристально смотрел на него. Потом взглянул на портрет и на снимок майора-летчика с семьей и взял их в руки в глубоком раздумье. Молчание затягивалось. Он почесал подбородок. Потом решительно произнес:

– Хорошо. Здесь, в Гонконге.

Сердце Травкина радостно забилось.

– Взамен на что?

Суслев затушил сигарету.

– Взамен на информацию. И на сотрудничество.

– Информацию о чем?

– Я хочу знать все, что вам известно о тайбане Благородного Дома, обо всем, чем вы занимались в Китае, кого знаете, с кем встречались.

– А сотрудничество?

– Об этом позже.

– И взамен вы привезете мою жену в Гонконг?

– Да.

– Когда?

– К Рождеству.

– Насколько я могу вам доверять?

– Нинасколько. Но если вы будете сотрудничать, она будет здесь, в Гонконге, к Рождеству. – Травкин не отрывал глаз от фотографий в руках Суслева, потом увидел, каким взглядом тот смотрит на него, и внутри все перевернулось. – В любом случае вы должны вести себя со мной честно. С вашей женой или без нее, князь Курганский, у нас всегда в заложниках ваш сын и ваши внуки.

Травкин цедил водку небольшими глотками.

– Теперь я понимаю, кто вы есть на самом деле. С чего хотите начать?

– С Тайбаня. Но сначала я хочу помочиться. – Суслев встал, спросил у официанта, где туалет, и вышел через кухню.

Теперь, когда Травкин остался один, его охватило отчаяние. Он взял по-прежнему лежавший на столе снимок дома и стал смотреть на него. На глазах выступили слезы. Он смахнул их, дотронулся до висевшего под мышкой пистолета, но теперь это уже не помогало. Собравшись с духом, он решил быть мудрее и не верить, но сердцем чувствовал, что на фотографии – она и что он пойдет на все, на любой риск, лишь бы увидеть ее.

Многие годы он старался не попадаться этим ищейкам, зная, что охота за ним продолжается. Он был предводителем белого движения в своих краях, по всей Транссибирской железной дороге, и перебил немало красных. В конце концов он устал убивать и в 1919 году уехал в Шанхай, который был для него новым домом, пока не пришли японские войска. Он ускользнул от них и, примкнув к китайским националистам, пробивался с боями на юг и на запад, к Чунцину, где продолжал сражаться в рядах других вооруженных отрядов, не разбирая, англичане это, французы, австралийцы или китайцы – лишь бы платили, пока японцы не капитулировали. Потом он вернулся в Шанхай, чтобы вскоре бежать вновь.

«Мне всегда приходилось бежать, – думал он. – Клянусь кровью Христовой, дорогая, я знаю, что тебя уже нет. Знаю… Мне сказал об этом один человек, видевший, как толпа грабила наш дворец, как она накинулась на тебя…

Но сейчас?

Неужели ты действительно жива?»

Травкин с ненавистью посмотрел в сторону двери, ведущей на кухню, понимая, что это будет мучить его всегда, пока он не узнает о ней наверняка.

«Кто этот говноед? – думал он. – Как они разыскали меня?»

Он продолжал угрюмо ждать. Потом, внезапно охваченный паникой, отправился на поиски. В туалете никого не было. Он рванулся на улицу, но там было полно других людей. Тот человек исчез.

Травкин ощутил во рту тошнотворный привкус, от навалившихся мыслей ему стало худо. «Что, во имя Господа, ему нужно от Тайбаня?»

Глава 33

17:50

– Привет, Иэн, – сказала Пенелопа. – Ты рано сегодня! Как прошел день?

– Прекрасно, прекрасно, – рассеянно ответил Данросс.

В дополнение ко всем остальным бедам перед тем, как он ушел из офиса, позвонил Брайан Квок, сообщил среди прочего, что АМГ, вероятно, убили, и предложил принять серьезные меры предосторожности.

– О, один из таких дней, да? – мгновенно догадалась она. – Может, выпьешь? Выпьешь шампанского?

– С удовольствием. – Тут он заметил, что она улыбается, улыбнулся в ответ и почувствовал себя значительно лучше. – Пенн, ты просто мысли читаешь!

Он бросил кейс на сервант и последовал за ней в одну из гостиных Большого Дома. Открытая бутылка шампанского стояла в ведерке со льдом, из двух бокалов уже пили, а еще один, для него, лежал во льду.

– Кэти наверху. Читает Гленне сказку на ночь. – Пенелопа наполнила его бокал. – Она… она только что рассказала мне о… об этой… об этой болезни.

– Вот как? – Он принял у нее бокал. – Спасибо. Как это воспринял Эндрю? Он ничего не сказал сегодня.

– Она лишь собирается рассказать ему, вечером. Это шампанское – ей, для храбрости. – Пенелопа с болью взглянула на него. – У нее все будет нормально, да, Иэн?

– Думаю, да. У меня сегодня был долгий разговор с доктором Тули. Он сказал, что ничего страшного, назвал трех ведущих специалистов в Англии и еще трех в Америке. Я послал телексы всем троим в Англию с просьбой назначить дату приема, а доктор Фергюсон отправит им по почте историю болезни – когда вы приедете, они уже должны будут ее получить.

Она пила вино небольшими глотками. Дул легкий ветерок, и казалось, что не так душно. Высокие стеклянные двери в сад были открыты. Время близилось к шести вечера.

– Ты считаешь, нам нужно ехать прямо сейчас? А если мы задержимся на несколько дней? Это имеет значение?

– Не думаю.

– Но нам надо ехать?

– Если бы это была ты, Пенн, мы сели бы на первый самолет в ту же секунду.

– Да. Если бы я сказала тебе.

– Ты сказала бы.

– Да, думаю, сказала бы. Я заказала билеты на завтра. Кэти это одобрила. Рейс «Бритиш оверсиз эрлайнз».

– Клаудиа ничего не говорила, – удивился он.

Она улыбнулась:

– Я сама их заказала. Вообще-то, я много чего могу. Я заказала билеты для Гленны, себя и Кэти. Истории болезни мы возьмем с собой. Думаю, Кэти может оставить детей здесь. О них прекрасно позаботятся ама.

– Да, так было бы лучше всего. Док Тули твердо заявил, что она не должна принимать это близко к сердцу. «Главное – отдыхать и отдыхать», – сказал он. – Данросс улыбнулся жене. – Спасибо, Пенн.

Она смотрела не отрываясь на капельки воды, выступившие на бутылке и на ведерке со льдом.

– Это просто ужасно, верно?

– Хуже, Пенн. Это неизлечимо. Он считает… он считает, что лекарства лишь приостановят развитие болезни. – Допив шампанское, он налил и ей, и себе еще. – Кто-нибудь звонил?

– О, прошу прощения! Да, записки на серванте. Совсем недавно был звонок из Марселя.

– Сюзанна?

– Нет. Некий господин Делан.

– Это наш тамошний агент.

– Как скверно вышло с юным Боржем.

– Да.

Данросс просмотрел записки. Джонджон из банка, Холдбрук, Филлип Чэнь и неизбежное и всеобъемлющее «Прошу позвонить Клаудиа». Он вздохнул. Прошло лишь полчаса, как он уехал из офиса. Так или иначе он все равно собирался позвонить ей. «Нет отдыха нам, грешным, – подумал он. – Все схвачено – будем надеяться. Ах да, будем надеяться!»

С того самого момента, когда брокер в панике позвонил ему через несколько минут после десяти и сказал, что по бирже ходят слухи и что курс их акций меняется, он укреплял свою оборону, готовясь к внезапной, неожиданной атаке. Через Филлипа Чэня, Холдбрука, Гэваллана и де Вилля он связался со всеми своими основными акционерами, до которых смогли дозвониться, и передал, что слухи о неспособности «Струанз» выполнить свои обязательства – чепуха, предложил не одалживать Горнту крупные пакеты акций, а дать ему побегать, позволяя перехватывать по нескольку акций то тут, то там. Некоторым избранным он строго конфиденциально сообщил, что сделка с «Пар-Кон» подписана, на документах стоит печать и скоро будет поставлена печатка и что это великолепная возможность нанести «Ротвелл-Горнт» удар, который решит судьбу конкурирующей компании раз и навсегда.

«Если Горнт будет продавать, играя на понижение, пусть продает. Мы сделаем вид, что уязвимы, но будем поддерживать курс своих акций. Затем, в пятницу, объявляем о сделке, наши акции резко идут вверх, и он остается без штанов, – сказал он им всем. – Мы получим назад свою авиалинию вместе с его собственной и, объединив его корабли и наши, будем главенствовать в воздухе, на воде и на суше в азиатском импорте и экспорте».

«Вот бы нам действительно нанести такой удар Горнту, – лихорадочно думал он. – Мы чувствовали бы себя в безопасности на поколения вперед. И мы можем это сделать, если на нашей стороне будет удача, „Пар-Кон“ и еще раз удача. Но боже мой, как это будет непросто!»

Он весь день излучал уверенность, которой не чувствовал. Звонило немало обеспокоенных акционеров, и он старался их успокоить. Через цепочку подставных лиц большими пакетами его акций владели и Прижимистый Дун, и Четырехпалый У. Сегодня днем он позвонил обоим, чтобы заручиться их согласием не давать взаймы и не продавать принадлежащие им пакеты в течение следующей недели. Оба дали согласие, но добиться его оказалось ох как непросто.

«В итоге, – думал Данросс, – первый натиск я отразил. Завтра покажет, враг Бартлетт или друг. Или пятница».

Он ощутил поднимающуюся волну гнева, но подавил ее. «Спокойно, – сказал он себе. – Думай спокойно. Хорошо, но вот что, черт побери, интересно: как вышло, что все сказанное Бартлеттом на вечеринке – все эти тайны, которыми он меня оглушил, – пронеслось сегодня по рынку будто тайфун? Кто шпион? Может, он заодно и агент „Севрина“? Ладно, пока ничего страшного, все схвачено, я думаю».

Данросс подошел к телефону и попросил оператора соединить с господином Деланом и перезвонить.

– Ты думаешь, Сюзанна уже там? – спросила Пенелопа.

– Думаю, да. Если самолет не задерживается. Сейчас в Марселе около одиннадцати, так что это будет нормально. Как досадно, что так вышло с Боржем! Он мне нравился.

– А что будет с Аврил?

– С Аврил все будет в порядке. Аврил вернется домой, станет растить ребенка, скоро встретит своего принца, нового, и ее сын станет частью семьи Струан. Она будет защищена и окружена любовью.

– И ты в это веришь, Иэн, – про принца?

– Да, – твердо сказал он. – Я верю, что все будет в порядке. Все будет в порядке, Пенн, для нее, для Кэти, для… для всех.

– Но тебе не вытащить всех на себе, Иэн.

– Я знаю. Но никто, никто в семье никогда не будет нуждаться, пока я жив.

Жена взглянула на него и вспомнила, каким увидела Иэна в тот самый первый раз: красивый как бог юноша, в изрешеченном истребителе, который должен был разбиться, но почему-то не разбился. Иэн просто сидел в кабине, потом выбрался из нее, стараясь скрыть свой ужас. И она впервые прочла в его глазах, что такое смерть. Но он превозмог смерть и все же вернулся из полета, и просто принял у нее чашку с чаем, сказав: «О, как здорово, благодарю. Вы новенькая, да?» – с этим своим патрицианским произношением, таким чуждым среде, в которой выросла она.

«Как это было давно, тысячу лет назад, в другой жизни, – думала она. – Такое чудесное, ужасное, потрясающее, полное мучительных дум время. Погибнет он сегодня или вернется? Погибну ли я сегодня? Во время утренней бомбежки или вечерней? Как там папа с мамой? Почему молчат? Телефон не работает из-за бомбежек или этого дрянного стандартного домишки в Стретеме уже больше нет, как и тысяч других, похожих на него?»

Однажды так и случилось, и у нее не стало прошлого. Остался лишь Иэн, его руки, сила и уверенность и страх, что он погибнет, как и все остальные. «Это было хуже всего. Ждать, и предчувствовать, и понимать, как смертны эти „Немногие“,[180] да и мы все тоже. Господи боже мой, как же быстро мы повзрослели!»

– Надеюсь, так будет всегда, дорогой, – произнесла она спокойным, невыразительным голосом, желая скрыть безграничность своей любви. – Да. Я хочу, чтобы ты был бессмертен!

Он улыбнулся, с любовью глядя на нее:

– Я и так бессмертен, Пенн, будь спокойна. Умру – и все так же буду присматривать и за тобой, и за Гленной, и за Адрион, и за всеми остальными.

Она пристально смотрела на него:

– Как Дирк Струан?

– Нет. – Теперь он уже говорил серьезно. – С ним мне никогда не сравняться. Он вечен, а я лишь временный. – Он взглянул на нее в упор. – Ты сегодня невероятно серьезна, верно?

– Серьезен и ты, не так ли?

И они рассмеялись.

– Я просто думала, насколько преходяща жизнь, сколько в ней насилия, неожиданностей, жестокости. Сначала Джон Чэнь, теперь Борж, Кэти… – Она чуть поежилась: мысль о том, что она потеряет его, всегда приводила ее в ужас. – Кто следующий?

– Любой из нас. А пока будь как китайцы. Помни, под небесами все вороны черные. Жизнь прекрасна. Боги совершают ошибки и ложатся спать, так что нужно стараться изо всех сил и никогда не доверять гуйлао!

Она улыбнулась, и мир снова воцарился у нее в душе.

– Бывают моменты, Иэн Струан Данросс, когда ты мне очень нравишься. Как ты ду… – Зазвонил телефон, и она осеклась. «Черт бы побрал этот проклятый аппарат! Будь моя воля, я запретила бы все телефонные звонки после шести вечера. Но тогда бедный Иэн сойдет с ума и этот чертов Благородный Дом рухнет, а бедный Иэн лишь им и живет. Я на втором месте, дети тоже, и так должно быть. Верно?»

– О, привет, Ландо, – проговорил Данросс. – Что новенького?

– Надеюсь, не побеспокоил, тайбань.

– Нисколько, – отвечал он, весь собравшись. – Я только что вошел. Чем могу быть полезен?

– Извини, но я беру назад вчерашнее предложение поддержать тебя пятнадцатью миллионами. На время. Меня очень тревожит ситуация на рынке.

– Тревожиться не о чем. – Внутри у Данросса все похолодело. – Горнт опять взялся за свое. Вот и все.

– Я и правда очень обеспокоен. И дело не только в Горнте. Дело в «Хо-Пак» и в том, как на это реагирует рынок. Паника перекидывается на «Цзин просперити» и даже на «Вик»… Все эти знаки очень нехорошие, так что я подожду и посмотрю.

– Все решится завтра, Ландо. Завтра. Я рассчитывал на тебя.

– Ты увеличил втрое нашу следующую поставку золота, как я просил?

– Да, я сделал это лично. У меня есть телексы из Цюриха с подтверждением по обычному коду.

– Замечательно, замечательно!

– Завтра мне нужен будет твой аккредитив.

– Конечно. Если пошлешь сейчас ко мне домой нарочного, я выдам тебе чек на всю сумму.

– Именной чек? – Данросс постарался не выдать изумления. – На какой банк, Ландо?

– «Виктория».

– Господи, снимать сейчас столько денег?

– Я не снимаю, лишь плачу за определенное количество золота. Я предпочел бы перевести некоторые свои средства в золото и разместить их примерно на следующую неделю не в Гонконге, и сейчас представилась идеальная возможность это сделать. Ты можешь договориться, чтобы тебе перевели их по телексу завтра первым делом с утра. Первым делом. Да. Я не снимаю деньги, Иэн, а лишь плачу за золото. На твоем месте я тоже постарался бы обеспечить ликвидность своих средств.

Внутри опять все сжалось.

– Тебе что-то известно? – сдержанно спросил он.

– Ты меня знаешь, я всего лишь более осторожен, чем ты, тайбань. Мои деньги становятся очень дорогими.

– Не дороже моих.

– Да. Поговорим об этом завтра, тогда и посмотрим. Но на наши пятнадцать миллионов не рассчитывай. Извини.

– Тебе что-то известно. Я слишком хорошо тебя знаю. Что? Чжи баобучжу́ хо. – Это выражение, дословно переводимое как «огонь в бумагу не завернешь», означало «все тайное становится явным».

Последовала долгая пауза, потом Мата понизил голос:

– Между нами, Иэн, старик Прижимистый продает вовсю. Он хочет избавиться от всех своих акций. Этот старый черт будет помирать, а все равно учует, где можно потерять хоть один медяк, и я не знаю случая, чтобы он ошибался.

– От всех своих акций? – резко переспросил Данросс. – Когда ты говорил с ним?

– Мы сегодня весь день были на связи. А что?

– Я дозвонился до него после ланча, и он обещал, что не будет продавать или одалживать акции «Струанз». Он что, передумал?

– Нет. Я уверен, что нет. Он не может этого сделать. У него нет акций «Струанз».

– У него четыреста тысяч!

– У него было столько акций, тайбань. Хотя на самом деле эта цифра приближалась к шестистам тысячам: у сэра Луиса совсем немного своих собственных акций, он один из многочисленных номинальных лиц Прижимистого. Он избавился от всех шестисот тысяч. Сегодня.

Данросс чуть не выругался.

– Не может быть!

– Послушай, мой юный друг, все это строго конфиденциально, но ты должен быть к этому готов: Прижимистый дал команду сэру Луису продавать или одалживать все свои акции «Струанз», как только сегодня утром пошли слухи. Сто тысяч были распределены между брокерами и проданы тут же, а оставшиеся… Полмиллиона, что ты купил у Горнта, – это акции Прижимистого. Как только стало очевидно, что идет массированная атака на Благородный Дом и что Горнт играет на понижение, Прижимистый приказал сэру Луису одолжить все, кроме символической тысячи акций, которую он оставил себе. Для соблюдения приличий. По отношению к тебе. Когда торги закрылись, Прижимистый остался очень доволен. За сегодняшний день он заработал почти два миллиона.

Данросс стоял, окаменев. Он слышал свой звучащий как ни в чем не бывало, ровно и сдержанно, голос, и это радовало, однако он был ошеломлен. Если продал Прижимистый, продаст и семья Цзинь. Примеру старика последуют человек двенадцать его приятелей, и это будет означать полный хаос.

– Вот старый мерзавец! – проговорил он, не держа зла на хитреца. «Сам виноват, надо было вовремя дозвониться до Прижимистого». – Ландо, а что твои триста тысяч с лишним акций?

Португалец медлил с ответом, и внутри все снова сжалось.

– Они пока у меня. Я купил их по шестнадцать долларов, когда вы первый раз выставили акции на продажу, так что мне пока беспокоиться не о чем. Возможно, Аластэр Струан был прав, когда выступал против акционирования компании. Из-за этого Благородный Дом стал уязвимым.

– У нас темпы роста в пять раз выше, чем у Горнта. Если бы не акционирование, нам никогда бы не выпутаться из всех бед, что достались мне в наследство. Мы пользуемся поддержкой «Виктории». И по-прежнему владеем акциями этого банка, у нас большинство голосов в совете директоров, так что они должны поддержать нас. Мы на самом деле очень сильны и, когда эта катавасия закончится, станем крупнейшим конгломератом в Азии.

– Возможно. Но с твоей стороны было бы разумнее принять наше предложение, чем постоянно подвергаться риску поглощения или рыночных потрясений.

– Тогда я не мог. Не могу и сейчас. Ничего не изменилось. – Данросс мрачно улыбнулся.

Ландо Мата, Прижимистый Дун и Игрок Цзинь вместе предлагали ему двадцать процентов прибыли своего золотого и игорного синдиката в обмен на пятьдесят процентов «Струанз», при условии, что он сохранит компанию полностью частной.

– Да ладно, тайбань, будь благоразумным! За пятьдесят процентов собственности мы с Прижимистым даем тебе сегодня сто миллионов наличными. В американских долларах. Твое положение как тайбаня нисколько не будет затронуто, ты возглавишь новый синдикат и станешь управлять нашей монополией на золото и игорный бизнес, тайно или открыто – за десять процентов всей прибыли в качестве личного вознаграждения.

– Кто назначает следующего тайбаня?

– Ты – после консультации.

– Ну вот, пожалуйста! Это невозможно. Контрольный пакет в пятьдесят процентов дает вам власть над «Струанз», а согласиться на такое я не имею права. Вы требуете, чтобы я, нарушив завещание Дирка и принесенную мною клятву, отказался от абсолютного контроля. Извини, но это невозможно.

– Из-за клятвы перед Богом, которого ты не знаешь, которого не познать, в которого ты не веришь? Во исполнение последней воли пирата, который уже больше ста лет как мертв?

– Какова бы ни была причина, ответ один: спасибо, нет.

– Ты вполне можешь потерять всю компанию.

– Нет. У нас, Струанов и Данроссов, контрольный пакет – шестьдесят процентов голосующих акций, и всеми акциями голосую я один. Что я могу потерять, это все имеющиеся у нас материальные активы. Тогда мы перестанем быть Благородным Домом, а это, Бог даст, тоже никогда не случится.

Последовало долгое молчание. Потом Мата произнес дружелюбным, как всегда, голосом:

– Наше предложение остается в силе в течение двух недель. Если тебе не повезет и у тебя ничего не выйдет, ты сможешь возглавить синдикат. Свои акции я буду продавать или одалживать по двадцати одному доллару.

– Ниже двадцати, но не по двадцати одному.

– Они упадут так низко?

– Нет. Просто у меня привычка такая. Двадцать лучше, чем двадцать один.

– Да. Хорошо. Тогда посмотрим, что принесет нам завтра. Желаю хорошего джосса. До свидания, тайбань.

Данросс положил трубку и маленькими глотками допил шампанское. Положение было аховое. «Старый черт Прижимистый, – снова подумал он, восхищаясь тем, как ловко тот все обделал, – так неохотно согласился не продавать и не обменивать акции „Струанз“. И это зная, что осталась всего тысяча! Зная, что прибыль от почти шестисот тысяч уже в кармане. Как умеет торговаться этот старый ублюдок… И очень грамотный ход со стороны и Ландо, и Прижимистого – сделать новое предложение именно сейчас. Сто миллионов! Господи боже, тогда Горнт уже не позволил бы себе такое! С этой суммой я разнес бы его на кусочки, тотчас приобрел бы контрольный пакет „Эйшн пропертиз“, а Дунстана отправил пораньше на пенсию. Потом я мог бы передать Благородный Дом в прекрасном состоянии Жаку или Эндрю и…

И что дальше? Что мне делать тогда? Удалиться на вересковые пустоши и стрелять куропаток? Закатывать многолюдные приемы в Лондоне? Или пройти в парламент и дремать там на задних скамьях, пока проклятые социалисты отдают страну „комми“? Господи, я сойду с ума от скуки! Я…»

– Что? – вздрогнул он. – О, извини, Пенн. Что ты сказала?

– Я сказала, что, судя по всему, новости плохие.

– Да. Да, так и есть. – Тут Данросс ухмыльнулся, и всех неприятностей будто не бывало. – Судьба! Я – тайбань, – довольным голосом произнес он. – Чего еще можно ожидать? – Он взял в руки бутылку. Она была пуста. – Думаю, мы заслужили еще одну… Нет, моя кошечка, я сам достану. – Он направился к холодильнику, который был незаметно встроен в широкий старинный китайский буфет красного лака.

– Как ты со всем этим справляешься, Иэн? Такое впечатление, что с тех самых пор, как ты стал тайбанем, все время что-то не так. Вечно какая-нибудь беда – с каждым телефонным звонком. Ты все время работаешь, никогда не берешь отпуск… Ни разу не брал после нашего возвращения в Гонконг. Сначала твой отец, потом Аластэр Струан, потом… Когда-нибудь несчастья прекратят сыпаться как из ведра?

– Конечно нет, такая работа.

– А она стоит того?

Он сосредоточенно смотрел на пробку, понимая, что этот разговор ни к чему не приведет.

– Разумеется.

«Для тебя, Иэн, да, – думала она. – Но не для меня». Через некоторое время она сказала:

– Значит, ничего, если я уеду?

– Да-да, конечно. Я присмотрю за Адрион, и о Дункане не беспокойся. Просто развейся и сразу назад.

– Ты в воскресенье участвуешь в гонках по холмам?

– Да. А потом лечу в Тайбэй и возвращаюсь во вторник. Беру с собой Бартлетта.

При слове «Тайбэй» она подумала, что, может быть, там есть девица, особенная девица, китаянка, совсем юная, с гладкой шелковистой кожей, полная тепла. Не то чтобы много теплее, мягче или стройнее ее, Пенелопы, но вдвое моложе.

«У нее всегда наготове улыбка, и за плечами нет этих согнувших меня лет, когда нужно было выживать. Лет моей никудышной юности, чудных и ужасных лет войны, рождения детей и ухода за ними и рутины замужней жизни, которая изматывает, даже если твой муж – прекрасный человек.

Да, хотела бы я знать. Будь я мужчиной… Здесь столько красоток, которые так и стремятся угодить, которые так доступны. Если верить даже десятой части того, что говорят».

Она смотрела, как Иэн наливает шампанское.

«Прекрасное вино – эти замечательные пузырьки и пена… А его лицо такое энергичное, угловатое и такое ужасно милое. Может ли женщина обладать мужчиной дольше нескольких лет?»

– Что? – спросил он.

– Ничего, – любовно ответила она. И чокнулась с ним. – Будь осторожен на этих холмах.

– Конечно.

– Как ты управляешься со своим положением тайбаня, Иэн?

– А как ты управляешься со всеми заботами по дому и воспитанием детей? С тем, что тебе приходится вставать в любое время дня и ночи, год за годом, поддерживать мир в семье? Со всеми остальными делами? Я бы не смог. Никогда бы не смог. Я бы давно уже перестал и мечтать об этом. Отчасти этому научаешься, а отчасти это то, для чего ты рожден.

– Место женщины – дома?

– Не знаю, как у других, Пенн, но, пока в моем доме ты, у меня все хорошо. – Он аккуратно вытащил пробку из бутылки.

– Спасибо, дорогой, – улыбнулась она. Потом нахмурилась. – Но боюсь, что выбор у тебя не слишком велик, и так было всегда. Конечно, сейчас все по-другому, и следующему поколению повезло больше. Они многое переделают, изменят к лучшему. Мужчины раз и навсегда получат по заслугам.

– Вот как? – обронил он рассеянно. Мысли его крутились в основном вокруг Ландо Маты, завтрашнего дня и того, как заполучить сто миллионов, не уступив контроля.

– О да. Девушки больше не будут мириться с набившим оскомину «место женщины на кухне». Господи, как я ненавижу домашнюю работу! Как ее ненавидит каждая женщина… Наши дочери все это изменят! Адрион, например. Боже мой, я ни за что не стала бы ее мужем.

– Каждое поколение считает, что изменит мир, – произнес Данросс, разливая вино. – Шампанское великолепное. Помнишь, как было у нас? Помнишь, как мы, бывало, огрызались и огрызаемся по сей день в ответ на замечания родителей?

– Верно. Но у наших дочерей есть таблетка, а это совсем другое дело и…

– Что? – уставился на нее потрясенный Данросс. – Ты хочешь сказать, что Адрион принимает противозачаточные пилюли? Господи боже, с каких пор… Ты хочешь сказать, она…

– Успокойся, Иэн, и послушай. Эта маленькая таблетка навсегда освободила женщин от страха. И мужчин в каком-то смысле тоже. Думаю, очень немногие понимают, какую гигантскую социальную революцию она произведет. Теперь все женщины могут заниматься любовью, не боясь, что у них будет ребенок. Они могут располагать своим телом, как мужчины, – для наслаждения, для удовольствия и без стыда. – Она проницательно посмотрела на него. – Что касается Адрион, она принимает пилюли с тех пор, как ей исполнилось семнадцать.

– Что?

– Конечно. А ты предпочел бы, чтобы у нее был внебрачный ребенок?

– Господи Иисусе, Пенн, конечно нет, – пробормотал Данросс. – Но господи Иисусе, от кого? Ты… ты имеешь в виду, что у нее есть связь, были связи или…

– Я отправила ее к доктору Тули. Я сочла, что будет лучше, если он посмотрит ее.

– Что ты сделала?

– Да-да. Когда ей было семнадцать, она спросила у меня совета. Большинство ее подруг уже принимали пилюли. Есть разные противозачаточные средства, поэтому мне захотелось, чтобы она получила совет специалиста. Доктор Ту… Ну чего ты так раскраснелся, Иэн? Адрион уже девятнадцать, в следующем месяце будет двадцать. Все это абсолютно в порядке вещей.

– Клянусь Богом, это не так. Это не так!

– Ах, паренек, это так, – проговорила она с ярко выраженным шотландским акцентом бабки Данросс, которую обожала. – И что самое главное, сегодняшние девушки знают, чего хотят. Смотри не проговорись Адрион! Не то моя палка погуляет по твоим штанам!

Он изумленно уставился на нее.

– Ваше здоровье! – Она с самодовольным видом подняла бокал. – Ты читал сегодня дополнительный дневной выпуск «Гардиан»?

– Не уходи от темы, Пенн. Ты не считаешь, что мне следует поговорить с ней?

– Ни в коем случае. Нет. Это… это очень личное. Ведь это ее тело и ее жизнь. Что бы ты ни говорил, Иэн, она имеет право распоряжаться ими как хочет. И на самом деле, что бы ты ни сказал, это ничего не изменит. Только поставит вас обоих в довольно неловкое положение. Речь идет о репутации, – добавила она, довольная, что все получилось так замечательно. – О, Адрион, конечно, выслушает тебя и примет твои суждения близко к сердцу, но для твоей и ее пользы тебе следует стать мудрее и современнее.

Его вдруг обдало жаром.

– Что такое? – спросила она.

– Я подумал про… я просто подумал…

– О том, кто был или является ее любовником?

– Да.

Пенелопа Данросс вздохнула:

– Для твоего собственного душевного равновесия, Иэн, не надо об этом думать! Ей уже за девятнадцать. Она человек очень здравомыслящий… Ну, почти здравомыслящий. Ты только представь, я не видела ее целый день! Эта маленькая дрянь умчалась с моим новым шарфиком, прежде чем я успела ее поймать. Помнишь мою блузку, что она брала? Я нашла ее скомканной на полу у нее в ванной! Я буду очень рада, когда она поселится отдельно от нас в своей собственной квартире.

– Но боже мой, она еще слишком маленькая!

– Не согласна, дорогой. Как я уже говорила, с прогрессом ничего не поделаешь. Таблетка – изумительный, фантастический, невероятный скачок вперед. Прошу тебя, на самом деле следует быть благоразумнее.

– Это… боже, немного неожиданно, вот и все.

Она открыто рассмеялась:

– Если бы мы говорили про Гленну, я могла бы по… О, ради бога, Иэн, я же шучу! Мне, вообще-то, никогда и в голову не приходило, что ты питаешь иллюзии насчет Адрион. Она женщина, здоровая, ладная. Хотя характер у нее скверный: она может довести кого угодно. Бедная, разочарованная малышка. И все ее разочарования оттого, что она старается угодить нам с нашими старомодными представлениями.

– Ты права. – Он хотел, чтобы эти слова прозвучали убедительно, но не получилось, и он угрюмо добавил: – Ты права, хотя и… Ты права.

– Как ты думаешь, парнишка, не сходить ли тебе к нашему Душеотводному Дереву? – улыбнулась она, снова имитируя шотландский акцент бабки Данросс.

В его родных краях существовал древний клановый обычай: неподалеку от того места, где жила старейшая женщина семьи лэрда, владельца наследственного имения, должно быть Душеотводное Дерево. В молодые годы Иэна старейшей была бабка Данросс. Ее дом стоял на открытом месте среди холмов за Килмарноком, в Эршире, где лежали земли семьи Струан. Душеотводным Деревом тогда был огромный дуб. Именно к нему полагалось уходить в одиночку, когда диавол – как его называла бабка Данросс – вселится в тебя, и наедине с ним выкричать все проклятия, какие только придут в голову.

– И тогда, девочка, – сказала Пенелопе в первый же вечер эта милая старушка, – в доме будет мир и никому не потребуется на самом деле проклинать мужа, или жену, или любимого, или ребенка. Ах, дерево-то всего ничего, а может вынести все проклятия, которые только сумел придумать сам диавол…

Пенелопа вспомнила, как старая бабка Данросс с самого начала приняла ее в свое сердце и в свой клан. Это было сразу после того, как они с Иэном поженились и приехали в Эршир во второй раз. Иэну дали отпуск по болезни, он еще ходил на костылях, ноги были сильно обожжены, но уже заживали. В остальном он остался цел и невредим после того, как покинул охваченный огнем самолет, и пылал бешеной, всепоглощающей яростью на то, что ему навсегда запретили летать. Пенелопа втайне была очень рада этому и благодарила Бога за милость.

– Но смотри, держи язык за зубами, девочка, – добавила со смешком бабка Данросс в тот вечер, когда над вересковыми пустошами завывали зимние ветры, валил мокрый снег, а им было тепло и уютно у большого камина. Никаких бомбежек, вдоволь еды, и ни о чем не нужно заботиться, кроме того, чтобы Иэн быстрее поправлялся. – Когда этому Данроссу было шесть лет – ох-ах, уже тогда он отличался несносным нравом, – а его отец, Колин, как всегда, пропадал в этих заморских, языческих краях, так вот этот Данросс приезжал в Эр на каникулы из школы-интерната. Ах, иногда он приходил ко мне, и я рассказывала ему о клане, и о его деде, и прадеде, но ничто не могло изгнать овладевшего им диавола. И вот однажды вечером, как теперь, я послала его на двор, этого бедолагу-мальчонку, ах, послала его к Душеотводному Дереву… – Посмеиваясь, старушка отпила виски и продолжала: – Ах, и этот юный диаволенок пошел, этаким петушком. И ветер забирался к нему под килт. Уж он и наговорил проклятий на то дерево. Ох-ах, малые зверюшки в лесу и те, верно, разбежались в испуге. А потом он вернулся.

«Хорошо ли ты поругал его?» – спросила я.

«Ага, – сказал он своим тоненьким голоском. – Ага, бабуля, изругал на чем свет стоит. Так его, наверное, еще никто не ругал».

«Хорошо, – сказала я. – И в мире ли ты теперь?»

«Ну, на самом-то деле нет, бабуля, только устал».

И тут, девочка, в тот самый миг раздался жуткий треск, аж весь дом вздрогнул. И я подумала, что настал конец света. А этот крошка, мальчонка маленький, побежал смотреть, что случилось. И оказалось, что в Душеотводное Дерево ударила молния и разнесла его на куски.

«Ох-ах, бабуля, – сказал он, вернувшись, своим тоненьким, писклявым голоском, широко раскрыв глаза, – надо же, так здорово у меня еще никогда не получалось. Можно я еще раз попробую?»

– Просто сказка какая-то, – засмеялся тогда Иэн. – Я такого и не помню вовсе. Ты это придумала, бабуля!

– Типун тебе на язык! Тебе было пять или шесть лет. На следующий день мы пошли и выбрали новое дерево – то, что ты увидишь завтра, девочка. И благословили его во имя клана. И я сказала Иэну, чтобы в следующий раз он был чуть поосторожнее!

Они тогда вместе посмеялись, а потом, поздно ночью, она проснулась и обнаружила, что Иэна нет и его костылей тоже. Ей было не заснуть, и она ждала. Вернулся он весь промокший, но усталый и покойный. Она сделала вид, что спит, пока он снова не лег в постель. И тогда она повернулась к нему и отдала все свое тепло.

– Запомни, девочка, – сказала ей наедине бабка Данросс в день, когда они уезжали, – если хочешь, чтобы в вашем браке жила любовь, позаботься, чтобы у этого Данросса всегда было рядом Душеотводное Дерево. Не бойся. Выбирай любое, всегда заводи его, где бы вы ни оказались. Этому Данроссу необходимо, чтобы рядом было Душеотводное Дерево, хотя он никогда не скажет об этом и прибегать к нему будет очень редко. Он такой, как тот самый Дирк. Он слишком сильный…

Так что, где бы они ни жили, у них всегда было Душеотводное Дерево. На этом настаивала Пенелопа. В Чунцине, куда Данросса послали после выздоровления в качестве офицера связи союзников, она выбрала Душеотводным Деревом бамбук. Здесь, в Гонконге, это был огромный палисандр, который господствовал над всем садом.

– Не нанести ли тебе ей визит? – Для него это дерево всегда было женского рода, а для нее – мужского. «У всех должно быть Душеотводное Дерево, – подумала Пенелопа. – У всех».

– Спасибо, – сказал он. – У меня все в порядке.

– Откуда у бабки Данросс было столько мудрости? Как ей удалось остаться таким чудесным человеком после стольких трагедий?

– Не знаю. Может, их поколение было иначе скроено.

– Мне ее так не хватает.

Бабка Данросс умерла в восемьдесят пять лет. Урожденная Агнес Струан, она вышла замуж за своего родственника Дирка Данросса – Дирка Мак-Клауда Данросса, – которого его мать, Уинифред, единственная дочь Дирка Струана, назвала так в память об отце. Дирк Данросс был четвертым тайбанем и погиб в море вместе с «Закатным облаком», когда вел корабль домой. Ему тогда исполнилось всего сорок два, а ей – тридцать один. Она так больше и не вышла замуж. У них было три сына и дочь. Двое сыновей сложили голову в Первую мировую войну: старшему, который пал при Галлиполи,[181] шел двадцать первый год; младшему, отравленному газами под Ипром[182] во Фландрии, – девятнадцатый. Ее дочь Анна вышла замуж за Гастона де Вилля, отца Жака. Она погибла при бомбежке Лондона, куда бежали все де Вилли, кроме Жака, который остался во Франции и сражался с нацистами в рядах маки́. У Колина, последнего из сыновей Агнес, было три сына и дочь Кэтрин. Двое его сыновей тоже не вернулись с войны, Второй мировой. Первый муж Кэти, командир эскадрильи Иэна, отдал жизнь в «Битве за Англию».

– Столько смертей, насильственных смертей, – с грустью произнесла Пенелопа. – Видеть, как все они рождаются и умирают… ужасно. Бедная бабуля! И все же, когда пробил ее последний час, казалось, она уходит с миром, со своей милой улыбкой на губах.

– Наверное, это судьба. Ее и всех остальных. Они ведь лишь делали то, что должны были делать, Пенн. В конце концов, история нашей семьи ничем не отличается от других. Мы – британцы. Война веками была нашим уделом. Как и в твоей семье: один дядя, военный моряк, погиб в море во время Великой войны; другой убит под Эль-Аламейном;[183] твои родители пали жертвой «блица»… Обычная история. – Его голос посуровел. – Нелегко объяснить подобное чужаку, верно?

– Нелегко. Нам всем пришлось повзрослеть так быстро, да, Иэн? – Он кивнул, а она через минуту добавила: – Ты лучше бы переоделся для ужина, дорогой, а то опоздаешь.

– Брось, Пенн. У тебя час длиннее, чем у меня. Мы там появимся ненадолго и уйдем сразу после ужина. Что… – Зазвонил телефон, и он снял трубку. – Да? О, привет, месье Делан.

– Добрый вечер, тайбань. Я хочу доложить о дочери мадам де Вилль и ее зяте, месье Эскари.

– Да, прошу вас.

– Я очень опечален тем, что имею несчастье приносить такие плохие новости. Эта авария – как это вы называете, удар в бок – произошла на Верхнем Карнизе на самом выезде из Эза. Водитель встречной машины был пьян. Это случилось примерно в два часа ночи, и, когда приехала полиция, месье Эскари был уже мертв, а его жена – без сознания. Доктор говорит, что она поправится, но опасается, что ее… ее внутренние органы, детородные органы, могут остаться навсегда поврежденными. Ей может потребоваться операция. Он…

– Она об этом знает?

– Нет, месье, еще не знает. Но мадам де Вилль знает – ей сказал доктор. Я встретил ее согласно вашим указаниям и обо всем позаботился. Я вызвал специалиста из Парижа на консультацию в Ниццу, и он прибывает сегодня днем.

– Есть еще какие-нибудь повреждения?

– Снаружи – non. Сломана рука в запястье, несколько порезов, ничего особенного. Но… бедная мадам Эскари в страшном смятении. Я был рад, что приехала ее мать. Это помогло, очень помогло. Мадам де Вилль остановилась в «Метрополе», в люксе, я встретил ее в аэропорту. И буду на постоянной связи.

– Кто вел машину?

– Мадам Эскари.

– А другой водитель?

Последовала пауза.

– Его зовут Шарль Сессон. Булочник из Эза. Он возвращался домой после карточной игры вечером с друзьями. У полиции есть… Мадам Эскари клянется, что его машина шла по встречной. Он не помнит. Конечно, он очень сожалеет о случившемся. Полиция предъявила ему обвинение – управление автомобилем в нетрезвом виде и…

– У него это первый случай?

– Non. Non, какое-то время тому назад его останавливали и штрафовали.

– Какую ответственность он понесет по французским законам?

– Будет суд, а потом… Не знаю, месье. Других свидетелей не было. Может быть, штраф, может, тюрьма – не знаю. Может, он вспомнит, что ехал по правильной стороне дороги, кто знает? Приношу извинения.

Данросс задумался.

– Где живет этот человек?

– Дом номер четырнадцать по рю де Верт в Эзе.

Данросс хорошо помнил эту деревушку, расположенную неподалеку от Монте-Карло: довольно высоко в горах, весь Лазурный Берег раскинулся внизу, открывается вид от Монте-Карло до Италии и от Кап-Ферра до Ниццы.

– Благодарю вас, месье Делан. Я послал вам по телексу десять тысяч американских долларов на расходы мадам де Вилль и все остальное. Если нужно будет что-то сделать, пожалуйста, сделайте. В случае чего немедленно звоните мне… Да, и попросите этого специалиста сразу связаться со мной, как только он осмотрит мадам Эскари. Вы уже говорили с месье Жаком де Виллем?

– Нет, тайбань. Вы таких указаний не давали. Позвонить?

– Нет, я сам позвоню. Еще раз спасибо. – Данросс положил трубку и рассказал все, не касаясь внутренних травм, Пенелопе.

– Как это ужасно! Как… как бессмысленно!

Данросс смотрел в окно на закат. Это он предложил молодой паре отправиться в Ниццу и Монте-Карло, где они с Пенелопой так прекрасно отдыхали: замечательная еда, дивное вино и немного азартных игр. «Судьба, – подумал он, а потом добавил: – На все воля Твоя, Господи!»

Он набрал домашний номер Жака де Вилля, но не застал его и оставил сообщение с просьбой перезвонить.

– Увижусь с ним на ужине сегодня вечером, – сказал он. Шампанское уже казалось безвкусным. – Ну что ж, нам следует переодеться.

– Я не пойду, дорогой.

– О, но…

– Мне много чего нужно сделать, чтобы подготовиться к завтрашнему дню. Извинись за мое отсутствие, тебе-то, конечно, придется пойти. Мне абсолютно некогда. Гленну пора готовить к школе. И Дункан возвращается в понедельник, с его школьными вещами тоже необходимо разобраться. Нужно будет посадить его в самолет, проверить, с собой ли у него паспорт… Ты можешь спокойно сказать, что я уезжаю.

Он чуть улыбнулся:

– Конечно, Пенн. Но в чем настоящая причина?

– Будет много народу. Там должен быть Робин.

– Они приезжают только завтра!

– Нет. Об этом сообщалось в дополнительном дневном выпуске «Гардиан». Они приехали сегодня днем. Вся делегация. Их, конечно, пригласят.

Банкет давал мультимиллионер, занимавшийся недвижимостью, сэр Шитэ Чжун. Он отмечал получение рыцарского звания, но главным поводом послужило начало его благотворительной кампании по сбору средств на сооружение нового крыла больницы Елизаветы.

– У меня действительно нет никакого желания идти туда. Довольно и того, что ты там будешь. И еще мне на самом деле хочется пораньше лечь спать. Пожалуйста.

– Хорошо. Разберусь вот с этими звонками и поеду. Хотя перед отъездом еще увидимся.

Данросс прошел наверх и заглянул в свой кабинет. Там его ждал настороженный Лим, в белом кителе, черных брюках и мягких тапочках.

– Добрый вечер, Лим, – приветствовал его по-кантонски Данросс.

– Добрый вечер, тайбань. – Старик молча подозвал его знаком к окну. За высокой стеной, окружавшей Большой Дом, возле открытых чугунных ворот Данросс увидел двух китайцев, слонявшихся туда-сюда по улице. – Они здесь уже давно, тайбань.

Обеспокоенный Данросс какое-то время смотрел на них. Своих телохранителей он только что отпустил, но на смену им скоро должен был явиться Брайан Квок, который тоже был зван сегодня вечером к сэру Шитэ.

– Если они не уйдут до захода солнца, позвони в офис суперинтендента Кросса. – Он записал номер телефона, а потом неожиданно резко добавил по-кантонски: – Да, пока не забыл, Лим. Если я захочу, чтобы что-то было сделано с машиной кого-то из заморских дьяволов, я дам распоряжение.

Ответом ему был бесстрастный взгляд старика.

Лим Чу служил в его семье с семилетнего возраста, как и отец Лима и отец его отца, первый в династии, который давным-давно, когда Гонконг еще не существовал, на правах Боя Номер Один приглядывал за особняком Струанов в Макао.

– Не понимаю, тайбань.

– Огонь в бумагу не завернешь. В полиции не дураки, а старик Черная Борода оказывает копам большую поддержку. Эксперты могут проверить тормоза и вынести из этого самую разную информацию.

– Я ничего не знаю о полиции. – Старик пожал плечами, а потом расплылся в улыбке. – Я, тайбань, рыбу на деревьях не ищу.[184] Ты тоже. С твоего позволения, скажу, что ночью мне не спалось и я пришел сюда. На балконе веранды я увидел тень. Как только я открыл дверь кабинета, эта тень скользнула вниз по водосточной трубе и исчезла в кустах. – Старик вынул оторванный кусок материи. – Это осталось на трубе. – Ткань была какая-то невзрачная.

Встревоженный Данросс осмотрел ее. Взглянул на портрет Дирка Струана над камином. Картина была на месте. Отведя ее в сторону, Данросс увидел, что волос, аккуратно положенный им на середину петли сейфа, не сдвинут. Довольный, он вернул картину на место, затем проверил запоры высоких стеклянных дверей. Те двое оставались на месте. В первый раз Данросс порадовался, что Эс-ай приставила к нему охрану.

Глава 34

19:58

Филлип Чэнь сидел рядом с телефоном, беспокойно поглядывая на него. В кабинете было жарко и влажно. Дверь распахнулась, и Филлип аж подпрыгнул. В комнату вплыла Диана.

– Ждать дальше бессмысленно, Филлип, – раздраженно сказала она. – Лучше пойди переоденься. Сегодня вечером этот дьявол Вервольф уже не позвонит. Должно быть, что-то случилось. Давай пойдем! – Она была в вечернем чунсаме, по последней, самой дорогой моде, с пышной прической, вся увешанная драгоценностями, как рождественская елка – игрушками. – Да. Должно быть, что-то случилось. Может быть, полиция… Хм, ну нет! Надеяться, что они поймали его, – это уже слишком. Гораздо более вероятно, что этот фан пи[185] дьявол играет с нами. Переоделся бы ты, а то мы опоздаем. Если ты пото…

– Мне вообще идти туда не хочется, – огрызнулся он. – Шити Чжун всегда был занудой, а теперь, когда он стал сэром Шити, – зануда вдвойне. – Близкие приятели давно уже переделали имя Шитэ в прозвище Шити.[186] – Во всяком случае, еще нет и восьми, а ужин раньше половины десятого не начнется. Он и сам всегда опаздывает, а банкеты у него непременно начинаются с запозданием по меньшей мере на час. Иди, ради бога!

– Айийя, ты должен пойти. На карту поставлена наша репутация. – Настроение у нее было не лучше. – Боже мой, после такого дня на фондовом рынке… Не пойдем – потеряем свое доброе имя, а наши акции упадут еще ниже! Над нами будет смеяться весь Гонконг. Уж тут пощады не жди. Скажут, что мы боимся показываться на людях, потому что Благородный Дом не в состоянии платить по счетам. Ха! А что касается Констанс, новой жены Шити, так эта сладкоречивая шлюха ждет не дождется случая увидеть меня униженной! – Диана чуть ли не визжала. Потерять больше ста тысяч своих собственных, тайных, личных долларов! Когда Филлип позвонил ей с фондовой биржи чуть позже трех и рассказал, что произошло, она чуть в обморок не упала. – О-хо, ты должен пойти, или мы разоримся!

Филлип с жалким видом кивнул. Он знал, какие сплетни будут передавать на банкете, какие разносить слухи. За весь день он смертельно устал от вопросов, жалоб и паники.

– Думаю, ты права.

В этот день он потерял почти миллион долларов и понимал, что разорился бы, продолжись накат еще и одержи верх Горнт. «О-хо-хо… Зачем я доверился Данроссу и столько покупал?» От злости ему так и хотелось кого-нибудь пнуть. Он поднял глаза на жену. Сердце сжалось, потому что налицо были все признаки ужасного неудовольствия миром в целом и мужем в частности. Внутри Филлип весь затрепетал.

– Хорошо, – смиренно проговорил он. – Я сейчас.

Не успел он дойти до двери, как зазвонил телефон. Сердце снова сжалось, стало нехорошо. Около шести один за другим позвонили четыре партнера по бизнесу. Снова переживания за судьбу акций, ахи и охи. «Ох, Филлип, я лучше продам их». С каждым разом это нытье становилось все невыносимее.

– Вэййй? – зло бросил он в трубку.

После короткой паузы ему ответили так же грубо на грязном кантонском:

– Не знаю, кто ты таков, но ты явно не в духе! Где твои, ети его, манеры?

– Кто это, а? Кто звонит? – тоже по-кантонски спросил Филлип.

– Это Вервольф. Главный Вервольф, клянусь всеми богами! А ты кто такой?

– Ох! – Кровь отлила от лица Филлипа Чэня. В панике он жестом подозвал жену. Диана метнулась к нему и наклонилась к трубке, чтобы не пропустить ни слова. Все, кроме безопасности дома, сразу было забыто. – Это… это Досточтимый Чэнь, – осторожно проговорил он. – Прошу вас… назовите свое имя!

– У тебя что, уши воском залиты? Я же сказал: Вервольф. Думаешь, я настолько глуп, чтобы называть свое имя?

– Я… прошу прощения, но как я могу знать, что вы… говорите правду?

– А как я могу знать, кто ты такой? Может, ты пожиратель дерьма из полиции. Ты кто?

– Я – Благородный Дом Чэнь. Это правда, клянусь!

– Хорошо. Так вот: я написал тебе письмо, в котором было сказано, что я позвоню тебе сегодня около шести вечера. Разве ты не получил его?

– Да-да, получил, – поторопился заверить Филлип Чэнь, стараясь сдержать облегчение, смешанное с яростью, расстройством и страхом. – Разрешите мне поговорить с моим Первым Сыном, пожалуйста.

– Это невозможно, нет, невозможно – все равно что лягушке съесть лебедя. Твой сын в другой части острова… Он, вообще-то, на Новых Территориях. Телефона там рядом нет, зато вполне безопасно, Благородный Дом Чэнь. О да, вполне безопасно. Он ни в чем не нуждается. У тебя есть деньги на выкуп?

– Да… По крайней мере… Я смог собрать лишь сто тысяч. Эт…

– Призываю в свидетели всех богов, как я, ети его, терпелив! – Голос исполнился злобы. – Ты же прекрасно знаешь, что мы назвали сумму пятьсот тысяч! Для тебя пять или десять сотен что волосок с десяти быков!

– Ложь! – завопил Филлип Чэнь. – Это все ложь и слухи, что распускают мои враги! Я совсем не такой богатый… Вы разве не слышали, что творилось сегодня на фондовой бирже? – С колотящимся сердцем он схватился за стул и сел, по-прежнему держа трубку так, чтобы Диана тоже могла слушать.

– Айийя, на фондовой бирже! Нам, бедным крестьянам, до фондовой биржи дела нет! Или хочешь еще одно ухо получить?

Филлип Чэнь побледнел.

– Нет. Но нам нужно это обсудить. Пять сотен слишком много. Полторы набрать я смогу.

– Если я соглашусь на полторы, надо мной будет смеяться весь Китай! Или ты хочешь сказать, что я выставляю баранью голову, а продаю собачатину?[187] Полторы сотни за Первого Сына Благородного Дома Чэнь? Куда это годится?! Речь идет о репутации! Ты это, конечно, понимаешь.

Филлип Чэнь заколебался.

– Ну что же, – рассудительно проговорил он, – в ваших словах есть резон. Сначала я хочу знать, когда получу обратно сына.

– Как только будет выплачен выкуп! Обещаю на костях своих предков! Через несколько часов после получения денег его доставят на главную Шатинь-роуд.

– А-а. Он сейчас в Шатине?

– Айийя, ты меня в ловушку не заманишь, Благородный Дом Чэнь! Чую, дерьмецом попахивают такие слова. Полиция, что ли, ети ее, подслушивает? Не потому ли пес не унимается, что хозяин сзади улыбается? Ты полицию вызвал?

– Нет, клянусь. Не вызывал я полицию и не пытаюсь заманивать вас в ловушку, но прошу, мне нужны гарантии, приемлемые гарантии. – Филлип Чэнь весь покрылся каплями пота. – Вы в полной безопасности. Клянусь, не вызывал я полицию. С какой стати мне это делать? Если бы я их вызвал, как бы мы смогли вести переговоры?

После продолжительной паузы голос в трубке смягчился:

– Согласен. Но твой сын у нас, и если что-нибудь случится, виноват будешь ты, а не мы. Хорошо, я тоже буду благоразумен. Я возьму четыреста тысяч, но это должно произойти сегодня!

– Это невозможно! Все равно что ловить тигра в море! Я получил ваше письмо, когда банки были уже закрыты, но у меня есть сто тысяч наличными в мелких купюрах… – Диана толкнула его и показала два пальца. – Послушайте, Досточтимый Вервольф, может быть, мне удастся одолжить еще сегодня. Может быть… Послушайте, я передам вам сегодня две сотни. Я уверен, что смогу добыть эти деньги в течение часа. Двести тысяч!

– Пусть меня разразят насмерть все боги, если я соглашусь на такие, ети его, жалкие гроши! Триста пятьдесят тысяч!

– Двести тысяч в течение часа!

– Другое ухо через два дня или триста тысяч сегодня!

Филлип Чэнь причитал, и умолял, и льстил, и ругался. Они долго торговались, причем и тот и другой делали это мастерски, состязаясь в остроумии. Каждый старался вовсю: похититель сыпал угрозами, Филлип Чэнь изворачивался, лил елей, расточал обещания. В конце концов Филлип Чэнь сказал:

– Вы для меня – крепкий орешек. Слишком хорошо умеете торговаться. Я плачу двести тысяч сегодня и еще сто тысяч в течение четырех месяцев.

– В течение одного месяца!

– Трех!

Последовал такой поток грязных ругательств, что Филлип Чэнь пришел в ужас и засомневался, правильно ли оценил противника.

– Двух!

Диана толкнула его, кивая в знак согласия.

– Ладно, хорошо, – проговорил он. – Согласен. Еще сто тысяч через два месяца.

– Вот и славно! – В голосе звонившего слышалось удовлетворение. Потом он добавил: – Я подумаю над тем, что ты сказал, и перезвоню.

– Минуточку, Досточтимый Вервольф. Когда вы…

– В течение часа.

– Но…

Линия умолкла. Филлип Чэнь выругался, потом снова вытер лоб.

– Я думал, он у меня в руках. Чтоб его черт побрал, безродное дерьмо собачье!

– Да. – Диана ликовала. – Ты сделал все прекрасно, Филлип! Теперь это только две сотни и еще сотня через два месяца! Отлично! За два месяца может произойти все, что угодно. Может, эти грязные полицейские поймают их, и тогда не понадобится платить эту сотню! – Довольная, она достала салфетку и промокнула выступившие над верхней губой капли пота. Потом ее улыбка погасла. – Так как насчет Шити Чжуна? Нам нужно идти, но тебе придется ждать.

– А-а, вот что я придумал! Бери Кевина, а я приеду позже. Там будет еще полно места, когда бы я туда ни добрался. Я… я подожду, пока он позвонит.

– Замечательно! Какой ты умница! Мы должны получить нашу половинку монеты обратно. Ох, как хорошо! Возможно, наш джосс переменился и бум все же произойдет, как и предсказывал Старый Слепец Дун. Кевин так переживает за тебя, Филлип. Бедный мальчик так расстроен, что у тебя столько неприятностей. Он очень озабочен твоим здоровьем.

Она поспешила на выход, благодаря богов и зная, что вернется задолго до того, как Джона Чэня благополучно вернут. «Отлично, – думала она. – Кевин может надеть свой новый белый шелковый смокинг. Ему пора вести себя так, как того требует его новое положение».

– Кевин-н-н!

Дверь за ней закрылась. Филлип Чэнь вздохнул. Собравшись с силами, он подошел к серванту и налил себе виски. После того как Диана с Кевином уехали, он налил себе еще. Без четверти девять телефон зазвонил снова.

– Благородный Дом Чэнь?

– Да… Да, Досточтимый Вервольф?

– Мы согласны. Но это должно быть сегодня!

Филлип Чэнь вздохнул:

– Очень хорошо. Но где…

– Ты можешь получить всю сумму?

– Да.

– Это будут стодолларовые купюры, как я и просил?

– Да. У меня есть сто тысяч, и я могу взять еще сто у друга.

– Богатые у тебя друзья, – с подозрением произнес звонивший. – Просто мандарины.

– Он букмекер, – быстро вставил Филлип Чэнь, проклиная себя за то, что сболтнул лишнего. – Когда вы повесили трубку, я… я договорился. К счастью, сегодня один из его удачных вечеров.

– Хорошо. Слушай, ты возьмешь такси…

– О, но у меня есть машина и…

– Я знаю, что у тебя, ети его, есть машина, и знаю ее номер, – грубо заявил звонивший. – Мы знаем про тебя все. Если попытаешься выдать нас полиции, никогда больше не увидишь сына и сам станешь следующим в нашем списке! Понял?

– Да… да, конечно, Досточтимый Вервольф, – примирительным тоном проговорил Филлип Чэнь. – Я должен взять такси – и куда?

– Треугольный садик в Коулун-Тун. Улица называется Эссекс-роуд. Там есть участок, обнесенный стеной, а в ней дыра. На тротуаре будет нарисована стрела, острием указывающая на эту дыру. Просунешь руку в дыру и получишь письмо. Прочитаешь, потом к тебе подойдут наши уличные бойцы и скажут: Тянь кун чжи бу.[188] Ты передашь им сумку.

– Ого! Разве так можно? Ведь я могу передать ее не тому!

– Не передашь. Ты понял пароль и все остальное?

– Да… да.

– Сколько тебе нужно времени, чтобы добраться туда?

– Я могу поехать сейчас же. Я… я могу получить другую часть денег по пути, я могу поехать сейчас же.

– Тогда сейчас же и отправляйся. Приходи один, чтобы больше никого с тобой не было. За тобой будут следить с того момента, как ты выйдешь за порог.

Филлип Чэнь вытер лоб.

– А мой сын? Когда я по…

– Выполняй, что тебе сказано! Смотри берегись, если приведешь кого-нибудь.

Телефон снова умолк. Филлип взял стакан и осушил его одним глотком. Пальцы дрожали. Внутри разлилась приятная теплота, но расслабиться это ничуть не помогло. Придя в себя, он набрал один сверхсекретный номер.

– Я хотел бы потолковать с Четырехпалым У, – произнес он на диалекте У.

– Минуточку, пожалуйста. – Донеслись приглушенные голоса на хакка, а потом: – Это мистер Чэнь, мистер Филлип Чэнь? – Человек говорил по-английски с явным американским акцентом.

– Ох! – в испуге вырвалось у него. Потом он осторожно спросил: – Кто это?

– Это Пол Чой, мистер Чэнь, племянник мистера У. Дяде пришлось уехать, но он дал мне указания ждать вашего звонка. Он уже кое о чем договорился для вас. Это мистер Чэнь?

– Да-да, это я.

– А, прекрасно. Вам звонили похитители?

– Да-да, звонили. – Филлип Чэнь испытывал неловкость, разговаривая с незнакомцем, но выбора не было. Он изложил Полу Чою полученные инструкции.

– Одну минуту, сэр.

Филлип Чэнь услышал, как трубку закрыли рукой, и снова какое-то время доносились приглушенные звуки разговора на хакка, который было не разобрать.

– Все в порядке, сэр. Мы пошлем такси к вашему дому – вы звоните со Струанз-Лукаут?

– Да-да, я дома.

– Водитель – один из наших людей. В Коулун-Тун будут еще люди… э-э… моего дяди, так что не беспокойтесь: каждый ваш шаг будет под наблюдением. Просто передайте деньги, и… э-э… они обо всем позаботятся. Главный зам… э-э… помощник моего дяди говорит, что волноваться не нужно, народу в том месте будет достаточно… Мистер Чэнь?

– Да, я слушаю. Благодарю вас.

– Такси будет через двадцать минут.

* * *

Пол Чой положил трубку.

– Благородный Дом Чэнь благодарит, Досточтимый Отец, – заискивающе сказал он на хакка Четырехпалому У, дрожа под его каменным взглядом. Все лицо Пола покрылось крупными каплями пота. И как он ни старался, страха перед остальными было не скрыть.

В главную каюту старой джонки Четырехпалого, поставленной на вечную стоянку у такого же старого причала в одной из многочисленных бухточек Абердина, набилось много народу. Здесь было жарко и душно.

– Можно я тоже пойду с твоими бойцами?

– Разве зайца посылают против дракона? – рявкнул Четырехпалый У. – Ты что, умеешь драться, как уличный боец? Я что, такой же осел, как и ты? Такой же ненадежный, как ты? – Мозолистым большим пальцем он махнул в сторону Пуна Хорошая Погода. – Веди бойцов!

Тот поспешил на выход. Остальные последовали за ним.

Теперь отец и сын остались в каюте вдвоем.

Старик сидел на перевернутом бочонке. Он закурил еще одну сигарету, глубоко затянулся, закашлялся и шумно сплюнул на палубу. Пол Чой смотрел на грозного родителя, и пот струился у него по спине, больше от страха, чем от жары. Вокруг стояло несколько старых столов, канцелярские шкафы, расшатанные стулья и два телефона. Это был офис Четырехпалого У и его центр связи. Отсюда он чаще всего отправлял послания своим флотам. Бо́льшую часть его бизнеса составляли обычные грузовые перевозки, но, где бы ни развевался флаг с серебряным лотосом, его приказ капитанам гласил: «Перевозить что угодно, куда угодно и когда угодно – если хорошо заплатят».

Старик опять кашлянул и свирепо глянул на отпрыска из-под косматых бровей.

– Занятным делам тебя научили в Золотой Горе, хейя?

Прикусив язык, Пол Чой ждал, и сердце у него колотилось. «И зачем я вернулся в Гонконг? Надо было остаться в Штатах, а еще лучше – в Гонолулу. Занимался бы себе серфингом – ловил бы большую волну. Или валялся на пляже с подружкой». При мысли о ней все внутри перевернулось.

– Они научили тебя кусать руку, которая кормит, хейя?

– Нет, Досточтимый Отец, прости…

– Они научили тебя, что мои деньги – твои деньги, мое богатство – твое богатство и моей печаткой ты можешь пользоваться, как тебе вздумается, хейя?

– Нет, Досточтимый Господин. Прошу прощения, что вызвал ваше неудовольствие, – пробормотал Пол Чой, совсем сникнув под бременем страха.

Сегодня утром, когда Горнт, веселый и оживленный, приехал в офис после встречи с Бартлеттом, было еще рано, и секретарши пока не пришли, поэтому Пол Чой спросил, не может ли он чем-то быть полезен. Горнт велел соединить его по телефону с несколькими людьми. Другим он позвонил сам по личной линии. Сначала Пол Чой не обратил на это никакого внимания, а потом ему случилось подслушать часть того, что, очевидно, было сугубо секретной информацией о «Струанз» и передавалось по телефону опасливым шепотом. Вспомнив про звонок Бартлетта, он пришел к выводу, что американец встречался с Горнтом и, судя по прекрасному настроению последнего, встреча прошла успешно. Когда Пол Чой понял, что Горнт раз за разом передает собеседникам одни и те же сведения, его любопытство усилилось. Позже он слышал, как Горнт говорил своему поверенному: «…играем на понижение… Нет, не волнуйтесь, ничего страшного не произойдет. У меня пока есть покрытие, во всяком случае до одиннадцати… Несомненно. Я пришлю заказ, с печаткой, как только…»

Затем Горнт попросил соединить его с менеджером Банка Швейцарии и Цюриха, и Пол уловил пару фраз: «…сегодня утром, до одиннадцати, я ожидаю большую сумму в американских долларах. Позвоните мне сразу, как только деньги поступят на мой счет…»

Ошеломленный, он составил части головоломки и пришел к следующему заключению: Бартлетт заключил тайную сделку с Горнтом, известным врагом «Струанз», чтобы начать один из своих рейдов. Американец принял на себя риск – частично или по большей части, – тайно переведя крупные суммы денег на номерные счета Горнта в швейцарском банке, чтобы покрыть любые потери при игре на понижение. Он уговорил Горнта стать его «прикрытием», а сам будет смотреть на схватку со стороны. Все это возымеет самые серьезные последствия, акции «Струанз» должны рухнуть.

В голову тут же пришло деловое решение: действовать немедля, продать акции «Струанз» до того, как это сделают большие парни, и заработать кучу денег.

Вот тут Пол Чой чуть не взвыл: у него не было ни денег, ни кредита, ни акций и никакой возможности их занять. Потом он вспомнил одну истину, которую постоянно вбивал в голову студентам преподаватель Гарвардской школы бизнеса: кто духом робкий, не спит с красоткой. Поэтому Пол прошел в пустующий офис и позвонил своему новоявленному приятелю, ростовщику и меняле Ишвару Сурджани, с которым познакомился через старика-евразийца из библиотеки.

– Слушай, Ишвар, твой брат ведь возглавляет фирму «Сурджани стокброкерз», верно?

– Нет, молодой господин. Арджан – мой близкий родственник. А что?

– Если я захочу сыграть на понижение, поддержишь меня?

– Несомненно. Как я уже говорил, при покупке или продаже поддержу. Если у вас достаточно денег для покрытия любых убытков… или эквивалента. Если нет денег или эквивалента, то извините.

– Ну а если, скажем, если я располагаю кое-какой сенсационной информацией?

– На дороге в ад и долговую тюрьму столько сенсационной информации, молодой господин, что в ней можно утонуть. Не советую связываться.

– Черт, – расстроился Пол Чой. – Я мог бы заработать для нас несколько сотен тысяч до трех часов.

– Вот как? Может, шепнете славное название акций?

– А поддержишь меня на… на двадцать тысяч американских долларов?

– Ах, виноват, молодой господин, я ростовщик и просто так денег не даю. Мне это заповедовано предками!

– Двадцать тысяч гонконгских долларов?

– Не соглашусь даже на красные десятидолларовые банкноты ваших повстанцев-«дикси».[189]

– Эх, Ишвар, не много от тебя помощи.

– А почему вы не попросите у своего сиятельного дядюшки? Его печатка – и я тут же с вами на полмиллиона. Гонконгских долларов.

Пол Чой знал, что среди наличности и активов отца, переведенных из «Хо-Пак» в банк «Виктория», немало биржевых сертификатов и список ценных бумаг, контролируемых различными биржевыми брокерами. Имелся среди них и пакет на сто пятьдесят тысяч акций «Струанз». «Господи, – думал он. – Если я прав, старик может с ними пролететь. Он попадется, если Горнт будет и дальше играть на понижение».

– Хорошая мысль, Ишвар. Я перезвоню!

Пол тут же позвонил отцу, но того нигде было не найти. Он оставил для старика сообщения, где только мог, и принялся ждать. Беспокойство росло. Было почти десять, когда он услышал, как секретарша Горнта отвечает на телефонный звонок:

– Да?.. О, одну минуту, пожалуйста… Мистер Горнт? Прямой из Цюриха… Соединяю.

Он еще раз попробовал дозвониться до отца, чтобы передать срочные новости. Тут его вызвал Горнт.

– Мистер Чой, прошу вас, срочно доставьте это моему поверенному. – И вручил ему запечатанный конверт. – Передайте лично.

– Хорошо, сэр.

И Пол Чой вышел из офиса. У каждой телефонной будки он останавливался и пытался дозвониться до отца. Вручая записку поверенному, Пол внимательно наблюдал за выражением его лица и увидел ликование.

– Будет ответ, сэр? – вежливо осведомился он.

– Просто скажите, что все будет сделано согласно указаниям. – Было самое начало одиннадцатого.

Выйдя из офиса и спускаясь в лифте, Пол Чой взвесил все «плюсы» и «минусы». Внутри все сжалось от волнения, когда он остановился у ближайшего телефона.

– Ишвар? Слушай, у меня срочный заказ от дяди. Он хочет продать свои акции «Струанз». Сто пятьдесят тысяч.

– Ах, мудро, мудро… Вокруг носятся такие ужасные слухи.

– Я сказал ему, что это должны сделать для него ты и Арджан Сурджани. Сто пятьдесят тысяч акций. Он спрашивает, можете ли вы сделать это прямо сейчас? Ты можешь это сделать?

– С превеликим удовольствием. Для уважаемого Четырехпалого мы развернемся, как Ротшильды! Где акции?

– В хранилище.

– Мне сразу нужна его печатка.

– Я как раз собираюсь получить ее, но он сказал, что продать нужно прямо сейчас. Он велел сбывать бумаги небольшими партиями, чтобы не шокировать рынок. Ему нужна самая лучшая цена. Вы продадите прямо сейчас?

– Да, не бойтесь, прямо сейчас. И получим лучшую цену!

– Прекрасно. И что самое главное, он просил сохранить это в тайне.

– Воистину, молодой господин, можете полностью довериться нам. А те акции, что вы хотели продать сами?

– О, это… Ну, это подождет… Пока получу кредит, хейя?

– Мудро, очень мудро.

Пол Чой содрогнулся. Теперь сердце у него бешено колотилось, он смотрел на огонек отцовой сигареты, чтобы не видеть его злого лица, холодных черных глаз, которые пронзают тебя насквозь, решая твою судьбу. Ему вспомнилось, как он чуть не закричал от восторга, когда курс акций почти сразу стал падать, как он отслеживал этот процесс минута за минутой, а потом дал указание Сурджани выкупить бумаги перед самым закрытием. От радости у него кружилась голова. Пол тут же позвонил своей девушке, истратив почти тридцать драгоценных американских долларов, чтобы сообщить, какой просто фантастический сегодня выдался день и как он по ней скучает. Она сказала, что тоже очень скучает, и спросила, когда он снова приедет в Гонолулу. Мика Касунари была сансэй, американка в третьем поколении японского происхождения. Ее родители ненавидели Пола за то, что он китаец. Пол был уверен, что и его отец возненавидит Мику, только потому, что она японка. «А ведь мы оба, я и она, американцы, встретились и полюбили друг друга в университете».

– Очень скоро, милая, – взволнованно пообещал он. – К Рождеству точно! После сегодняшнего дня дядя наверняка даст мне премию…

Работу, порученную ему Горнтом на оставшуюся часть дня, Пол выполнил кое-как. В конце дня позвонил Пун Хорошая Погода и сказал, что отец хочет видеть его в Абердине полвосьмого. Прежде чем поехать туда, Пол забрал у Сурджани чек, выписанный на имя отца. Шестьсот пятнадцать тысяч гонконгских долларов минус брокерские услуги.

Он приехал в Абердин в приподнятом настроении. Но ярость, охватившая отца после того, как Пол вручил ему чек и рассказал, что проделал, заставила юношу затрястись от страха. Тираду, которой разразился У, прервал звонок Филлипа Чэня.

– Я глубоко сожалею, что пошел против вашей воли, Дост…

– Значит, моя печатка – твоя, мое богатство – твое, хейя? – заорал Четырехпалый.

– Нет, Досточтимый Отец, – выдохнул Пол. – Но это была такая хорошая информация, и я хотел защитить ваши акции, а также заработать для вас денег.

– Но не для себя, хейя?

– Нет, Досточтимый Отец. Для вас. Чтобы заработать для вас денег и вернуть все, что вы вложили в меня… Это были ваши акции, и это ваши деньги. Я пытался…

– Но это тебя никак, ети его, не оправдывает! Ступай за мной!

Весь дрожа, Пол Чой встал и последовал за стариком на палубу. Выругавшись, Четырехпалый У отослал телохранителя и ткнул коротким пальцем в грязные, мутные воды бухты.

– Не будь ты моим сыном, сейчас был бы уже там, с цепями на ногах, кормил бы рыб.

– Да, Отец.

– Если когда-нибудь еще воспользуешься моим именем, моей печаткой, чем-либо моим без моего согласия, тебе не жить.

– Да, Отец, – пробормотал окаменевший от страха Пол Чой. Он понимал, что у отца есть и возможности, и воля, и право осуществить эту угрозу, не опасаясь возмездия. – Прошу прощения, Отец. Клянусь, я никогда так больше не сделаю.

– Хорошо. Потеряй ты хоть один медяк, уже был бы там. Ты еще жив лишь потому, что, ети его, не остался внакладе.

– Да, Отец.

Четырехпалый У свирепо глянул на сына, по-прежнему не желая выдать восторга от огромной суммы, свалившейся с неба. «Без малого шестьсот пятнадцать тысяч гонконгских долларов. Невероятно! Толика тайного знания и всего несколько звонков по телефону, – думал он. – Это просто чудо. Словно десять тонн опиума вышвырнуло на берег под носом у таможенников со всеми их катерами! Мальчишка окупил свое обучение в двадцатикратном размере, а он здесь всего три недели. Как ловко… и как опасно!»

Ему стало не по себе при мысли о том, что будет, если и другие члены клана начнут принимать решения сами. «Цзю ни ло мо, тогда я окажусь в их власти и точно попаду в тюрьму. Причем за чужие ошибки, а не за свои собственные. И все же, – беспомощно признавал он про себя, – так поступают в бизнесе все варвары. Седьмой Сын обучен как варвар. Призываю в свидетели всех богов, я не хотел сотворить гада!»

Он смотрел на сына и не понимал его. Четырехпалого ужасно раздражала эта манера выкладывать все напрямую по варварскому обычаю, а не говорить косвенными намеками, обиняками, как принято у людей цивилизованных.

«И все же… и все же это лучше, чем потерять шестьсот тысяч гонконгских долларов за один день. Если бы я обговорил с ним сделку заранее, то никогда бы не согласился и потерял бы всю эту прибыль! Айийя! Да-да, за один день мои акции стали бы дешевле на целое состояние… О-хо-хо!»

Он ощупью нашел какой-то ящик и сел: при этой ужасной мысли сердце страшно заколотилось.

У не спускал глаз с сына. «Ну и что с ним делать?» Казалось, что чек, лежащий в кармане, оттягивает его, будто увесистый слиток. Подумать только: сын смог заработать для него эдакую прорву денег за несколько часов! Причем акции как были, так и оставались там, где они спрятаны.

– Объясни-ка, почему этот чернолицый заморский дьявол с гнусным именем должен мне столько денег!

Пол Чой терпеливо растолковал всю механику, отчаянно стараясь угодить.

Старик задумался.

– Значит, завтра я должен сделать то же самое и получить столько же?

– Нет, Досточтимый Отец. То, что вы заработали, оставьте при себе. Сегодня вероятность приближалась к ста процентам. Это была внезапная атака, рейд. Мы не знаем, как отреагирует завтра Благородный Дом, и не знаем, действительно ли Горнт собирается играть на понижение и дальше. Он может выкупить бумаги и тоже остаться в плюсе. Завтра опасно следовать за Горнтом, очень опасно.

Четырехпалый У выбросил сигарету.

– Что же мне тогда делать завтра?

– Ждать. Рынок заморских дьяволов неустойчив, и он у них в руках. Я бы посоветовал погодить и посмотреть, что будет с «Хо-Пак» и «Викторией». Могу я от вашего имени спросить заморского дьявола Горнта о «Хо-Пак»?

– Что?

Пол Чой терпеливо напомнил отцу про массовое изъятие вкладов из банков и возможные манипуляции с акциями.

– А, да, понимаю, – с важным видом сказал старик. Пол Чой промолчал, зная, что это не так. – Значит, мы… значит, я просто жду?

– Да, Досточтимый Отец.

Четырехпалый с неохотой вытащил чек из кармана.

– А этот, ети его, клочок бумаги? Что с ним делать?

– Обратите его в золото, Досточтимый Отец. Цена золота почти не меняется. Если хотите, я могу поговорить с Ишваром Сурджани. Он занимается обменом иностранной валюты.

– А где мне хранить это золото? – Одно дело переправлять контрабандой чужое золото, и совсем другое – беспокоиться о своем собственном.

Пол Чой объяснил, что для обладания золотом совсем не обязательно иметь его физически.

– Но я не доверяю банкам, – окрысился старик. – Если золото мое, то оно мое, а не банка!

– Да, Отец. Но это будет швейцарский банк, а не гонконгский, и это абсолютно безопасно.

– Ручаешься своей жизнью?

– Да, Отец.

– Хорошо. – Старик вынул ручку, написал на обороте свое имя с указаниями Сурджани немедленно конвертировать всю сумму в золото и передал чек сыну. – Отвечаешь своей головой, сын мой. Значит, завтра ждем? Завтра деньги не зарабатываем?

– Может, и выпадет случай еще заработать, но гарантировать не могу. Возможно, что-то прояснится к полудню.

– Позвони мне сюда в полдень.

– Хорошо, Отец. Конечно, будь у нас собственная биржа, можно было бы манипулировать акциями сотен различных компаний… – подкинул идею Пол Чой.

– Что?

Молодой человек стал осторожно объяснять, что не составит особого труда создать свою собственную биржу, где заправляли бы китайцы, что собственная биржа откроет безграничные возможности для получения прибыли. Он говорил целый час, с каждой минутой набираясь уверенности и стараясь излагать как можно проще.

– Если это так легко, то почему ее не создал Прижимистый Дун? Или Шумливый Сун, или Денежный Мешок Энг, или этот полуварвар, контрабандист золота из Макао, или банкир Кван, или десятки других, хейя?

– Возможно, им это и в голову не приходило. Или смелости не хватало. Может, они хотят играть по правилам заморских дьяволов: Скаковой клуб, Крикет-клуб, рыцарские звания и все эти английские глупости. Может, боятся плыть против течения или испытывают недостаток знаний. У нас знания и опыт есть. Да. И у меня имеется приятель в Золотой Горе, хороший приятель, с которым мы вместе учились, который…

– Что еще за приятель?

– Он шанхаец и чертовски здорово разбирается в ценных бумагах, а сейчас работает брокером в Нью-Йорке. Вместе с ним – при условии финансовой поддержки – мы смогли бы это организовать. Точно смогли бы.

– Айийя! С северным варваром? – усмехнулся Четырехпалый У. – Разве можно ему доверять?

– Думаю, ему вы доверять можете, Досточтимый Отец. Хотя, конечно, подобно доброму садовнику, не допустите на рынок сорную траву.

– Но ведь в деловом мире Гонконга вся власть у заморских дьяволов. Разве выстоит против них биржа цивилизованных людей?

– Ваши сомнения правомерны, Досточтимый Отец, – осторожно согласился Пол Чой, стараясь не выдать волнения ни голосом, ни взглядом. – Но все китайцы любят рискнуть. И тем не менее на сегодняшний день среди биржевых брокеров нет ни одного цивилизованного человека! Почему заморские дьяволы не подпускают нас к фондовому рынку? Потому что мы их переиграем. Для нас фондовый рынок – величайшая сфера деятельности на земле. Как только наш народ в Гонконге увидит, что рынок широко открыт для цивилизованных людей и их компаний, они слетятся к нам стаями. Заморские дьяволы будут вынуждены открыть двери своей биржи и для нас тоже. В игре на бирже мы их перещеголяем. И в конечном счете, Досточтимый Отец, все это, – он махнул рукой в сторону берега, небоскребов, лодок и плавучих ресторанов, – может стать вашим! Ведь именно через ценные бумаги, акции и фондовый рынок современный человек обретает власть над миром.

Четырехпалый неторопливо курил.

– Сколько будет стоить твоя фондовая биржа, Седьмой Сын?

– По времени потребуется год. Первоначальное вложение составит… точно не скажу. – Сердце молодого человека мучительно сжалось. Корыстолюбие отца он ощущал просто физически. Последствия образования китайской фондовой биржи в этом нерегулируемом капиталистическом обществе виделись такими многообещающими, что даже голова закружилась. «Это будет нетрудно при наличии времени и… Сколько же нужно денег?» – Я смогу предоставить вам примерные цифры к концу недели.

Старые проницательные глаза Четырехпалого обратились на сына, на лице которого проступило волнение и алчная устремленность. «К деньгам или к власти? И к тому, и к другому, – решил У. – Молодой глупец еще не знает, что это одно и то же».

Он подумал о могуществе Филлипа Чэня, могуществе Благородного Дома и том могуществе, что таит в себе половинка монеты, украденная Джоном Чэнем.

«Филлип Чэнь с женой тоже глупцы. Забыли, что и у стен есть уши. Когда ревнивая мать узнает тайну, это уже не тайна. И заморским дьяволам, живущим в гостиницах, не сохранить своих секретов, коли они считают, будто слугам неведом их варварский язык, будто те глухи и слепы.

Ах, эти сыновья, – размышлял он. – Они, конечно, составляют богатство отца, но иногда приводят его к погибели.

Только глупец может доверять сыну. Полностью. Хейя?»

– Очень хорошо, сын мой, – снисходительно сказал он. – Представь мне свой план в письменном виде и назови сумму. А я приму решение.

* * *

Филлип Чэнь вышел из такси у покрытого зеленью травы треугольника Коулун-Тун, прижимая к груди атташе-кейс. Водитель выключил счетчик и поднял на него глаза. На счетчике набежало семнадцать гонконгских долларов восемьдесят центов. Будь на то его воля, Филлип не стал бы брать машину на всю дорогу от Струанз-Лукаут: пришлось переправляться на специальном пароме, а счетчик все крутился. Нет. Он перебрался бы через бухту на пароме «Голден ферриз» за пятнадцать центов, взял бы другое такси уже в Коулуне и сэкономил бы таким образом по меньшей мере восемь долларов. «Ужасное расточительство».

Он тщательно отсчитал восемнадцать долларов. Потом, поразмыслив, добавил от щедрот тридцать центов на чаевые. Водитель уехал, а он остался стоять один у зелени треугольного газона.

Коулун-Тун, скопище многочисленных зданий, трущоб, переулков, людей и машин, был одним из предместий Коулуна. Филлип нашел Эссекс-роуд, которая шла по краю сада, и двинулся по ней. Атташе-кейс становился тяжелее и тяжелее. Филлип был уверен, что каждый знает: в портфеле двести тысяч гонконгских долларов, и все больше нервничал. «В таком месте человека за несколько сотен укокошат. Если знаешь, кого попросить. А за такую сумму можно нанять целую армию». Глазами он обшаривал разбитую мостовую. Почти обойдя по периметру весь треугольник, он увидел на тротуаре стрелку, которая указывала в сторону стены. Сердце в груди отяжелело и заныло. Освещение здесь было неважное, на улице горело лишь несколько фонарей. Там, где из стены выпали кирпичи, образовалась брешь, и в ней виднелось что-то похожее на смятую газету. Филлип торопливо вытащил бумагу, убедился, что больше в дыре ничего нет, отошел к скамейке под фонарем и сел. Когда сердце перестало частить и дыхание подуспокоилось, он развернул газету и увидел конверт. Конверт был плоский, и одним переживанием стало меньше. Филлип чуть не окаменел от ужаса при мысли, что найдет там еще одно ухо.

В записке говорилось:

Иди к Ватерлоо-роуд. Двигайся на север по направлению к военному лагерю, держись западной стороны дороги. Имей в виду, теперь мы за тобой следим.

Вздрогнув, он огляделся. Никто за ним, похоже, не наблюдал. Ни свои, ни чужие. Но чей-то взгляд он чувствовал. Атташе-кейс налился еще большей тяжестью.

«Все боги, обороните меня, – молил он, дрожа и стараясь набраться храбрости, чтобы идти дальше. – Где люди Четырехпалого У, черт бы их побрал?»

Ватерлоо-роуд оказалась рядом. Это была оживленная главная магистраль. Филлип брел на север, чувствуя себя раздетым, ничего и никого не замечая. Все лавки были открыты, рестораны полны посетителей, в переулках кишмя кишел народ. На близлежащей набережной печально загудел направлявшийся на север товарный состав, и его гудок смешался с пронзительными звуками автомобильных клаксонов: сигналили все подряд. Небо в этот мрачный вечер затянули тучи, было очень влажно.

Выбившийся из сил Филлип прошел полмили, пересекая расходящиеся в стороны улочки и переулки. Вместе с кучкой людей он остановился, чтобы пропустить грузовик, выезжавший на Ватерлоо-роуд из очередного узенького проулка, а потом двинулся дальше, лавируя во встречном потоке пешеходов. Внезапно дорогу ему преградили двое молодых парней, один из которых прошипел:

– Тянь кун чжи бу!

– А?

Оба были в низко надвинутых кепках, в темных очках, с похожими лицами.

– Тянь кун чжи бу! – злобно повторил Рябой Цзинь. – Цзю ни ло мо, давай сюда портфель!

Охнув, Филлип Чэнь безучастно передал кейс Рябому.

– Иди дальше на север и не оглядывайся!

– Хорошо, но прошу вас выполнить свое обещ… – Филлип Чэнь остановился.

Парни исчезли. Казалось, они стояли перед ним какую-то долю секунды. Ошеломленный, он с усилием заставил ноги двигаться, стараясь запечатлеть в памяти, как выглядели молодчики, хотя бы то немногое, что он успел заметить. Тут его грубо толкнула шедшая навстречу женщина, и он выругался. Лица померкли. Потом его крепко схватила чья-то рука.

– Где, ети его, портфель?

– Что? – выдавил он из себя, глядя на стоявшего перед ним громилу зловещего вида.

Это был Пун Хорошая Погода.

– Твой портфель – куда ты его дел?

– Два молодых человека… – Он беспомощно указал назад.

Пун выругался и побежал обратно, петляя в толпе. Сунув пальцы в рот, он резко свистнул. Почти никто не обратил на него внимания. К Пуну стали подходить другие бойцы, и тут ему попались на глаза двое молодых парней с атташе-кейсом, которые сворачивали с хорошо освещенной главной улицы в переулок. Он бегом бросился туда, остальные за ним.

Рябой Цзинь и его младший брат шли через толпу не спеша. Полутемный переулок освещали лишь лампочки на грязных ларьках и лавках. Парни улыбались, посматривая друг на друга. Уверившись, что все в порядке, они сняли очки и кепки и засунули их в карманы. Братья были очень похожи – почти близнецы – и теперь практически слились с безликой крикливой массой торгующихся покупателей.

– Цзю ни ло мо, похоже, старый ублюдок напугался до смерти! – фыркнул Рябой Цзинь. – Один шаг – и мы достигли небес!

– Да. А на следующей неделе, когда схватим его, он заплатит так же легко, как пускает ветры старый пес!

Они засмеялись и притормозили на минуту у освещенного ларька, чтобы взглянуть на содержимое портфеля. Увидев пачки денег, оба вздохнули.

– Айийя, действительно, один шаг – и мы достигли небес, Старший Брат! Жаль, что сын уже мертв и лежит в земле.

Рябой Цзинь пожал плечами. Они пошли дальше, свернули в переулок поменьше, потом еще в один, уверенно шагая в сгущающейся темноте уличного лабиринта.

– Досточтимый Отец прав. Неудачу мы обратили в удачу. Не твоя вина, что голова у этого ублюдка оказалась такой мягкой! Ты тут ни при чем! Когда мы его выкопаем и оставим на Шатинь-роуд с запиской на, ети его, груди…

Братья остановились и отступили в сторону вместе с суетящейся, толкающейся толпой, чтобы пропустить грузовик. Пока они ждали, когда проедет тяжело нагруженная развалина, Рябой случайно оглянулся. В дальнем конце переулка трое мужчин, высмотрев братьев, ходко направились в их сторону.

– Цзю ни ло мо, нас предали, – выдохнул Рябой и, протолкавшись на свободное пространство, пустился наутек. Брат следовал вплотную за ним.

Оба бегали быстро. Страх пришпоривал их. Осыпаемые проклятиями, они неслись через толпу, огибая неизбежные рытвины и небольшие ларьки, и темнота играла им на руку. Впереди мчался Рябой Цзинь. Крепко прижимая к груди атташе-кейс, он нырнул в просвет между ларьками, а оттуда – в узкий неосвещенный проход.

– Возвращайся домой другим путем, Младший Брат, – проговорил он, задыхаясь.

На следующем углу Рябой рванул налево, а его брат по-прежнему летел вперед, не чуя мостовой под ногами. Двое из разделившейся тройки преследователей погнались за Рябым. В темноте уже почти ничего не было видно, бесконечные переулки заворачивали то туда, то сюда. Грудь беглеца тяжело вздымалась, однако он оставил погоню далеко позади. Решив срезать путь, Рябой свернул в замызганную лавку, которая, как и все остальные, служила хозяевам жильем. Проскочив мимо почтенного семейства, которое скучилось вокруг орущего телевизора, он юркнул в заднюю дверь, вернулся к концу переулка и с величайшей осторожностью выглянул из-за угла. Несколько человек с любопытством посмотрели на него, но проследовали дальше, не желая встревать в то, что, по всей видимости, не сулило ничего хорошего.

Убедившись, что теперь он в безопасности, Рябой смешался с толпой и пошел спокойно, опустив голову. Ему долго не удавалось отдышаться, на ум приходили только грязные ругательства, и он поклялся отомстить Филлипу Чэню за предательство. «Призываю в свидетели всех богов, – яростно думал он, – когда на следующей неделе мы похитим его, то, прежде чем отпустить мерзавца, я отрежу ему нос! Как он посмел выдать нас полиции?! Эй, постой-постой, а полиция ли это?»

С такими вот мыслями Рябой Цзинь двигался в потоке людей, время от времени сторожко оборачиваясь, хотя и был уверен, что никто за ним не идет. Он вернулся мыслями к деньгам и расплылся в улыбке. «Так… Что же я сделаю со своими пятьюдесятью тысячами? Сорок вложу в квартиру и тут же выкуплю ее. Айийя, я – владелец собственности! Обзаведусь „ролексом“, револьвером и новым метательным ножом. Подарю пару браслетов жене и еще парочку Белой Розе из борделя „Тысяча удовольствий“. Устроим пир сегодня вечером…»

Довольный, Рябой продолжал путь. Купил в ларьке небольшой дешевый портфель и, затаясь в переулке, переложил туда деньги. Пройдя чуть дальше, поторговался минут пять с лавочником на другой боковой улочке и продал дорогой, из хорошей кожи, атташе-кейс Филлипа Чэня за приличную сумму. После этого, весьма гордый собой, сел в автобус до Коулун-сити, где его отец снимал на вымышленное имя небольшую явочную квартирку, вдалеке от настоящей берлоги Вервольфов в Ваньчае, около Глессингз-Пойнт. Он не заметил ни севшего в тот же автобус Пуна Хорошая Погода, ни еще троих, ни следовавшего за автобусом такси.

Рябой Цзинь знал, что в Коулун-сити, средоточии грязных, беспорядочно разбросанных трущоб и открытых стоков, он будет в безопасности. Полицейские в одиночку сюда не совались – только целыми подразделениями. Сдав Новые Территории в аренду на девяносто девять лет в 1898 году, Китай оставил за собой постоянный суверенитет над Коулун-сити. Теоретически эти десять квадратных акров были китайской территорией. Британские власти здесь ни во что не вмешивались, если не доходило до беспорядков. Это был район опиекурилен, нелегальных школ, где обучали азартным играм, и штаб-квартир триад, прибежище всевозможного криминала. Время от времени полиция все-таки прочесывала Коулун-сити, но на следующий же день здесь все возвращалось на круги своя.

Обваливающаяся штукатурка на шаткой и грязной лестнице многоквартирного дома была покрыта плесенью. На пятом этаже Рябой Цзинь устало постучал в дверь условным стуком. Дверь отворилась.

– Привет, Отец, привет, Чэнь Собачье Ухо, – довольным голосом сказал Рябой. – Вот они, деньги! – Тут он заметил младшего брата. – О, здо́рово. Ты тоже убежал?

– Конечно! Дерьмоеды, полицейские в штатском! Пришить бы одного-двух за наглость. – Цзинь Пак помахал пистолетом тридцать восьмого калибра. – Мы должны отомстить!

– Возможно, ты и прав. Кой-какие деньги мы уже получили, – поддержал Папаша Цзинь.

– Я считаю, что никого из полицейских убивать не следует. Они от этого только взбесятся, – слабо подал голос Чэнь Собачье Ухо.

– Цзю ни ло мо на всех полицейских! – Молодой Цзинь Пак засунул пистолет в карман.

Рябой Цзинь пожал плечами:

– У нас есть деньги…

В этот момент дверь распахнулась и в комнату с ножами в руках ворвались Пун Хорошая Погода и трое его людей. Все застыли. Папаша Цзинь сделал резкое движение и, выхватив нож из рукава, нырнул влево. Однако метнуть оружие он не успел, потому что в горло ему вонзился просвистевший в воздухе клинок Пуна Хорошая Погода. Вцепившись в рукоять, Папаша Цзинь рухнул навзничь. Ни Чэнь Собачье Ухо, ни братья Цзинь даже не шелохнулись. Они лишь стояли и смотрели, как их предводитель умирает. Тело дернулось, мускулы на миг напряглись, и он затих.

– Где Первый Сын Чэнь? – В руке у Пуна Хорошая Погода появился еще один нож.

– Мы не знаем никакого Пер…

Двое бойцов набросились на Рябого Цзиня и пригвоздили к столу его вытянутые руки. Наклонившись, Пун Хорошая Погода отсек Рябому указательный палец. Лицо Цзиня сделалось серым. Двое его сообщников застыли в ужасе.

– Где Первый Сын Чэнь?

Рябой Цзинь тупо смотрел на отрезанный палец и вытекающую на стол кровь. Он вскрикнул, когда Пун Хорошая Погода снова наклонился к столу.

– Не надо, – взмолился Рябой. – Он мертв… мертв. Мы закопали его, клянусь!

– Где?

– Рядом с Ша… Шатинь-роуд. Послушайте, – в отчаянии захрипел он, – мы поделимся с вами деньгами. Мы… – Он замер, потому что Пун Хорошая Погода сунул кончик ножа ему в рот.

– Отвечай на вопросы, и все, подонок, ети твою потаскуху-мать, или я отрежу тебе язык. Где вещи Первого Сына? Вещи, которые были при нем?

– Мы послали все Благородному Дому Чэнь. Все, кроме денег. Клянусь. – Он заскулил от боли. Тут двое бойцов с силой вывернули ему локоть, и он вскрикнул: – Все боги свидетели, это правда! – Когда Рябому вывихнули сустав, он издал пронзительный вопль и потерял сознание.

В другом конце комнаты Чэнь Собачье Ухо от страха охнул. Он начал было громко протестовать, но, получив удар в лицо, шмякнулся головой о стену и рухнул в бесчувствии.

Теперь все взгляды обратились на Цзинь Пака.

– Это правда. – От неожиданности и страха у него перехватило дыхание, язык еле ворочался. – Все, что он сказал. Это правда!

Пун Хорошая Погода выругался. Потом спросил:

– Вы обыскивали сына Благородного Дома Чэнь, прежде чем закопать его?

– Да, Господин, но не я – он… – Дрожа, Цзинь Пак указал на тело отца. – Он обыскивал.

– Ты был при этом?

Юноша молчал. В тот же миг Пун подскочил к нему с невероятной для пожилого человека быстротой. Его нож оставил тонкий порез на щеке Цзинь Пака в каких-то миллиметрах под глазом и застыл там.

– Врешь!

– Я был там, – выдавил из себя юнец. – Я как раз собирался сказать вам это. Господин, я был там. Я не буду врать вам, клянусь!

– Еще раз соврешь – лишишься левого глаза. Ты там был, хейя?

– Да… да, Господин!

– А он? – Пун указал на Рябого Цзиня.

– Нет, Господин.

– А этот?

– Да. Чэнь Собачье Ухо был там!

– Ты обыскивал тело?

– Да, Господин. Да, я помогал отцу.

– Все карманы, все?

– Да-да, все.

– Какие-нибудь бумаги были? Записная книжка, дневник? Драгоценности?

Юнец запнулся, обезумев, мучительно роясь в памяти, потому что нож оставался у его лица.

– Ничего не могу припомнить, Господин. Мы отослали все его вещи Благородному Дому Чэнь. Кроме… кроме денег. Деньги мы оставили. И часы – я забыл про часы! Вот они, вот эти! – Он указал на часы на откинутой руке отца.

Пун Хорошая Погода снова выругался. Четырехпалый У приказал захватить Джона Чэня, забрать все его вещи, остававшиеся у похитителей, в особенности любые монеты или части монет, а потом тихо избавиться от Вервольфов. «Лучше позвонить Четырехпалому, – думал Пун. – И получить дальнейшие указания. Не хочется попасть впросак».

– Куда вы дели деньги?

– Мы их потратили, Господин. Там было всего несколько сотен долларов и кое-какая мелочь. Их уже нет.

– Врет, наверное! – усомнился один из бойцов.

– Я не вру, Господин, клянусь! – воскликнул Цзинь Пак чуть ли не со слезами. – Я не вру. Пожа…

– Заткнись! Может, перерезать этому горло? – добродушно спросил боец, показывая на Рябого Цзиня, который все так же лежал на столе, раскинув руки, а лужица крови становилась больше и больше.

– Нет, пока не надо. Пусть валяется. – Пун Хорошая Погода задумчиво почесал себе геморрой. – Сейчас поедем выкапывать Первого Сына. Да, так и сделаем. Так что, Маленький Подонок, и кто же убил его?

Цзинь Пак тут же указал на тело отца:

– Он. Это было ужасно. Он наш отец. Он ударил Первого Сына лопатой… Ударил его лопатой, когда тот попытался удрать той ночью… той ночью, когда мы похитили его. – Юнец содрогнулся: от страха перед маячащим у глаз ножом он весь побелел. – Я… я не виноват, Господин.

– Как тебя зовут?

– Су Такгай, Господин, – тут же ответил Цзинь Пак, назвав одно из имен, которые шайка договорилась использовать в случае чего.

– А его? – Палец ткнул в сторону его брата.

– Су Тактун.

– Его?

– Утип Суп.

– А его?

Юнец взглянул на тело отца.

– Его звали Золотозубый Су, Господин. Он был очень плохой человек, но мы… мы… Нам приходилось повиноваться. Нам приходилось подчиняться ему. Он был наш… наш отец.

– Куда вы доставили Первого Сына Чэнь до того, как убили?

– В Шатинь, Господин, но я не убивал его. Мы схватили его на гонконгской стороне, потом положили в багажник угнанной машины и повезли в Шатинь. Там, сразу за деревней, отец снял старую хибарку… У него все было продумано. Нам приходилось повиноваться.

Пун крякнул и кивнул своим людям:

– Сначала поищем здесь. – Бойцы тут же отпустили Рябого Цзиня, который все еще оставался без сознания и тут же сполз на пол, оставляя кровавый след. – Эй ты, перевяжи ему палец!

Цзинь Пак торопливо схватил старую тряпку для мытья посуды и, еле сдерживая тошноту, стал затягивать грубый жгут вокруг обрубка.

Пун вздохнул, не зная, что делать. Потом открыл портфель. При виде горы банкнот все взгляды загорелись алчностью. Пун взял нож в другую руку и закрыл кейс. Он оставил его в центре стола и принялся обыскивать грязную квартиру. В ней не было ничего, кроме стола, нескольких стульев и старой железной кровати с засаленным матрацем. Обои отходили от стен, окна без стекол в основном были заколочены досками. Перевернув матрац, Пун обшарил его, но ничего не нашел. Он наведался в почти пустую грязную кухню. Потом в зловонный туалет. Рябой Цзинь заскулил, приходя в себя.

В одном из выдвижных ящиков Пун обнаружил какие-то бумаги, тушь и кисточки для письма.

– Для чего это? – спросил он, подняв одну из бумаг. На ней жирными иероглифами было выведено: «Первый Сын Чэнь был настолько глуп, что пытался убежать от нас. Никому не скрыться от Вервольфов! Пусть весь Гонконг знает об этом. Наши глаза везде!» – Для чего это, хейя?

Цзинь Пак поднял глаза от пола, отчаянно стараясь угодить.

– Мы не могли вернуть его живым Благородному Дому Чэнь. Поэтому отец приказал, чтобы… чтобы сегодня ночью мы выкопали Первого Сына, повесили это ему на грудь и поставили его рядом с Шатинь-роуд.

Пун Хорошая Погода посмотрел на парня.

– Когда станешь копать, лучше найди его быстро, с первой же попытки, – злобно проговорил он. – Да. Или ваших глаз, Маленький Подонок, не будет уже нигде.

Глава 35

21:30

Орланда Рамуш поднялась по широкой лестнице огромного ресторана «Плывущий дракон» в Абердине и, пробираясь сквозь шумную толпу гостей сэра Шитэ Чжуна, стала искать глазами Линка Бартлетта и Кейси.

Два часа, проведенных с Линком сегодня утром, когда она брала у него интервью для газеты, открыли ей очень многое, в частности про Кейси. Она инстинктивно почувствовала, что чем быстрее вступит в схватку с соперницей, тем лучше. Залучить обоих американцев на банкет не составило труда: Шитэ был давним компаньоном и старым приятелем Горнта. Горнту идея Орланды очень понравилась.

Они были на верхней палубе. Из больших окон веяло дыханием моря; вечер выдался прекрасный, хотя было влажно и небо затянуло тучами; повсюду сверкали огни многоэтажных зданий и домов Абердина. Рядом, в бухте, кое-как освещенные, темнели острова сбившихся в кучу джонок, где обретались сто пятьдесят тысяч лодочных жителей.

Зал, оформленный в алых, золотых и зеленых тонах, занимал половину длины и всю ширину корпуса плавучего ресторана рядом с центральной лестницей. Все три высокие палубы, сверкающие огнями и заполненные ужинающими посетителями, были украшены резьбой по дереву, гипсовыми горгульями, единорогами и драконами. В трюме, где размещались кухни, трудились двадцать восемь поваров и целая армия помощников, пар курился над дюжиной огромных котлов, тянуло потом и дымом. Посетителей «Плывущего дракона» обслуживали восемьдесят два официанта. На каждой из первых двух палуб насчитывалось по четыреста мест, на третьей – двести. Сэр Шитэ снял всю верхнюю палубу, и теперь ее заполонили приглашенные на банкет. Изнывая от нетерпения, гости стояли группками возле круглых столов, рассчитанных на двенадцать человек каждый.

Сегодня Орланда чувствовала себя прекрасно и очень уверенно. Она опять тщательно оделась для Бартлетта. В утреннем наряде для интервью был использован американский повседневный стиль: поменьше косметики и свободная шелковая блузка, призванная не подчеркивать отсутствие бюстгальтера, а лишь намекать на него. Орланде ужасно нравилась эта смелая новая мода, которая позволяла еще острее ощутить себя женщиной. Сейчас, вечером, на ней было платье из тонкого белого шелка. Орланда знала, что фигура у нее идеальная и что все завидуют ее естественной чувственности.

«Этим я обязана Квиллану, – думала она, высоко держа свою прелестную головку, и загадочная полуулыбка озаряла ее лицо. – Этим и еще многим другим. Он заставил меня понять, что такое чувственность».

Перед ней был Хэвегилл с женой. Она перехватила их взгляды, устремленные ей на грудь, и усмехнулась про себя, прекрасно понимая, что больше никто в этом зале не осмелится показать себя такой отчаянно современной и последовать моде, появившейся год назад в живущем на полную катушку Лондоне.

– Добрый вечер, мистер Хэвегилл, миссис Хэвегилл, – вежливо поздоровалась она, двигаясь мимо них в толпе.

Его она знала очень хорошо. Он не раз был гостем на яхте Горнта. Иногда Горнт выходил из яхт-клуба на гонконгской стороне только с ней и своими приятелями на борту. Они шли в Коулун, где на омываемых морем ступенях рядом с терминалом «Голден ферриз» уже ждали девицы, одетые, чтобы позагорать или покататься на яхте.

Когда у них с Квилланом все только начиналось, ей тоже приходилось ждать в Коулуне, соблюдая бытовавшее в колонии золотое правило: осмотрительность прежде всего. Живешь на гонконгской стороне – развлекайся в Коулуне, а если жительствуешь в Коулуне – веселись в Гонконге.

Когда болезнь приковала жену Квиллана к постели и отпала необходимость скрывать, что Орланда – его любовница, хотя предосторожности по-прежнему тщательно соблюдались, Горнт стал брать ее с собой в Японию, Сингапур и на Тайвань, но не в Бангкок. В ту пору Хэвегилл был просто Пол или еще чаще Хорни,[190] Хорни Хэв-э-гёл – как называли его большинство близких друзей. Но даже тогда при встрече на людях, как сегодня, он оставался для нее «мистером Хэвегиллом». «Человек он неплохой», – признала Орланда, припоминая, что девицы, которым Хорни никогда особо не нравился, лебезили перед ним, потому что он был в меру щедр. Он ни разу не отказал приятелю, желавшему срочно занять денег под невысокий процент. Хэвегилл оказывал подобные услуги через одного из своих банковских партнеров, но никогда не обращался в «Вик».

«Мудро, – думала она, улыбаясь, – и репутация соблюдена. Ах, да я могла бы написать целую книгу про них всех, если бы захотела. Но никогда не захочу – не думаю, что когда-нибудь захочу. Да и с какой стати? К тому нет никаких причин. Даже после Макао я всегда хранила тайны. Вот еще одно, чему меня научил Квиллан, – держать язык за зубами.

Макао! Какая глупость! Теперь даже и не вспомнить, как выглядел тот молодой человек. Помню лишь, что он был ужасен в постели. А ведь из-за него рухнула вся моя жизнь. Этот глупец был простым увлечением. Внезапным, преходящим, самым первым. А все из-за одиночества. Квиллана не было целый месяц, все разъехались. Страстно хотелось чего-то молодого – просто молодого тела, которое привлекло и оказалось таким бесполезным. Дура! Какая я была дура!»

Сердце затрепетало при воспоминании о том кошмаре: как ее поймали, как отослали в Англию, как ей пришлось отбиваться от глупого юноши в отчаянной попытке угодить Квиллану, потом возвращение и холодность Квиллана, больше ни разу не пожелавшего разделить с ней постель. А после еще более страшный кошмар – жизнь без него.

Ужасное время. И это страшное, неутолимое желание. Одна. Изгнанница. Ей вспомнились все тогдашние слезы и страдания. Она пыталась начать все сначала, осторожно, не теряя надежды, что он смилостивится, если только проявить терпение. В Гонконге у нее никого не было, здесь она всегда оставалась одна. Когда с мучительной тягой не удавалось справиться, Орланда уезжала в другие места на поиски, но неизменно оставалась неудовлетворенной. «Ох, Квиллан, каким ты был любовником!»

Не так давно, после смерти его жены, Орланда, выбрав нужный момент, отправилась на встречу с ним. Чтобы соблазнить и вернуть. В тот вечер ей казалось, что все получится, но он лишь играл с ней. «Одевайся, Орланда, мне просто было интересно взглянуть на твое тело. Хотелось убедиться, что оно такое же изысканное, как и в мое время. С удовольствием могу подтвердить, что да, ты по-прежнему само совершенство. Но извини, ты не возбуждаешь во мне желания». И все ее безумные рыдания и мольбы были напрасны. Он лишь слушал и курил. Потом затушил сигарету и спокойно сказал: «Орланда, прошу, никогда больше не приезжай сюда без приглашения. Ты выбрала Макао».

И Квиллан был прав. Она сама сделала выбор, испортив ему репутацию. «Почему он до сих пор содержит меня? – спрашивала себя Орланда, скользя взглядом по толпе гостей в поисках Бартлетта. – Неужели нужно чего-то лишиться, чтобы понять, чего это на самом деле стоит? Неужели в этом вся жизнь?»

– Орланда!

Она испуганно остановилась: кто-то встал у нее на пути. Орланда воззрилась на невежу. Это был Ричард Гамильтон Пагмайр, противный коротышка – чуть ниже ее ростом.

– Пожалуйста, познакомься: Чарльз Блицманн из Америки. – Пагмайр так плотоядно смотрел на нее и стоял так близко, что мурашки побежали по коже. – Чарльз будет… э-э… новым тайбанем «Дженерал сторз». Чак, это Орланда Рамуш!

– Рад познакомиться, мэм!

Она вежливо поздоровалась, хотя американец ей сразу не понравился.

– Прошу прощения…

– Называйте меня Чак. Вас зовут Орланда? Какое прекрасное имя! И платье прекрасное! – Блицманн эффектным жестом вынул визитную карточку. – Старинный китайский обычай!

Орланда взяла визитку, но не ответила тем же.

– Благодарю вас. Прошу прощения, мистер Блицманн, но я должна вас покинуть. Мне нужно встретиться с друзьями и… – Она не успела улизнуть.

Пагмайр, взяв ее под локоть, отвел на шаг в сторону и хрипло прошептал:

– Как насчет поужинать? Ты выглядишь просто фантас…

Она вырвала руку, стараясь не привлекать внимания:

– Убирайся прочь, Паг.

– Послушай, Орлан…

– Я говорила тебе сотню раз, чтобы ты оставил меня в покое! А теперь цзю ни ло мо на тебя и всех твоих родственников! – проговорила она.

Пагмайр вспыхнул. Она всегда терпеть его не могла, даже в прежние времена. Он вечно поглядывал на нее за спиной Квиллана и пускал слюни, а когда она осталась не у дел, донимал, пытаясь всеми возможными способами затащить в постель. Не оставлял этих попыток и теперь.

– Если ты когда-нибудь еще позвонишь мне или заговоришь со мной, о тебе и твоих странных привычках узнает весь Гонконг. – Она вежливо кивнула Блицманну, незаметно уронила его визитку и пошла дальше.

А Пагмайр вернулся к американцу.

– Какое тело! – проговорил Блицманн, глядя ей вслед.

– Это… это известная всем потаскушка, – презрительно ухмыльнулся Пагмайр. – Господи, ну поторопились бы они, что ли, с едой! Просто умираю, как есть хочется.

– Она проститутка? – уставился на него Блицманн.

– Здесь никогда не знаешь наверняка, – вполголоса добавил Пагмайр. – Удивляюсь, что Шитэ Чжун пригласил ее. А вообще-то, не думаю, что это его сильно заботит теперь, когда рыцарское звание оплачено и присвоено. Несколько лет назад Орланда была подругой одного приятеля, но вернулась к старым привычкам и стала пробавляться на стороне. Приятель поймал ее на этом и дал хорошего «П».

– Дал хорошего «П»?

– Дал Пинка – выгнал.

Блицманн никак не мог оторвать от Орланды глаз.

– Господи, – пробормотал он. – Не знаю, как насчет хорошего «П», но я, черт возьми, уверен, что дал бы ей кой-чего хорошего.

– Здесь дело лишь в деньгах, но могу тебя уверить, старина, с ней связываться не стоит. В койке Орланда никуда не годится. Уж я-то знаю. И потом, как в наше время угадаешь, кто там был до тебя, а? – Глядя на вытянувшееся лицо американца, Пагмайр рассмеялся. – Сам я после первого раза уже на нее не заглядывался. А ты, если хочешь макнуть фитилек, лучше предохраняйся.

* * *

Только что приехавший Данросс вполуха слушал Ричарда Квана, который разглагольствовал о том, какие заключил договоренности, чтобы остановить отток вкладчиков, и какие подлецы те, кто распространяет грязные слухи о «Хо-Пак».

– Совершенно согласен, Ричард. – Данроссу нужно было пройти к делегации парламентариев, стоявших в дальнем углу зала. – Ублюдков вокруг действительно хватает. Прошу прощения…

– Конечно, тайбань. – Тут Ричард Кван заговорил с ним вполголоса, и, несмотря на все старания, беспокойства ему скрыть не удалось: – Мне, может быть, потребуется помощь.

– Конечно. Все, что угодно, только не деньгами.

– Ты не мог бы замолвить за меня словечко Джонджону в «Вик»? Он…

– Он ничего не сделает, и ты знаешь это, Ричард. Твой единственный шанс – один из твоих китайских друзей. Как насчет Улыбчивого Цзина?

– Ха, этот старый жулик – да я не стану просить у него ни цента его грязных денег! – презрительно фыркнул Ричард Кван. Улыбчивый Цзин отступился от их соглашения и отказался одолжить денег – или открыть кредит. – По этому старому жулику тюрьма плачет! У него тоже сейчас отток вкладчиков, но так ему и надо! Я считаю, что все начали коммунисты, они пытаются нас всех разорить. Банк Китая! Ты слышал об очередях в «Вик» в Сентрал? А в «Блэкс» еще больше. Банк Восточной Азии и Японии старика Тока Большое Брюхо разорился. Завтра он уже не откроется.

– Господи, ты точно знаешь?

– Он мне звонил сегодня вечером – просил двадцать миллионов. Цзю ни ло мо, тайбань, если нам всем не помогут, обанкротится весь Гонконг. У нас… – Тут в дверях он увидел Венеру Пань под руку с Четырехпалым У, и сердце его замерло.

Сегодня вечером малышка рвала и метала, когда он приехал без обещанного норкового манто. Венера то рыдала, то вопила, ама ее причитала. Женщины не приняли объяснений, что подвел меховщик, и этому не видно было конца, пока он не пообещал, что уж до скачек преподнесет обещанный подарок точно.

– Ты поведешь меня к Шитэ?

– Жена передумала. Теперь она идет туда, так что не могу. Но потом мы пойдем…

– Потом у меня уже не будет сил! Сначала ты являешься без подарка, а теперь я не могу пойти на банкет! Где аквамариновая подвеска, что ты обещал мне в прошлом месяце? Куда делась моя норка? Могу поспорить, она на плечах у твоей жены! Айийя, моя парикмахерша дружит с ее парикмахершей, и я скоро узнаю, так ли это. Ох, горе, горе, горе, на самом деле ты больше не любишь свою Дочку. Мне придется убить себя или принять приглашение Четырехпалого У.

– Што?

Ричард Кван вспомнил, как его чуть удар не хватил, какими он разражался тирадами, как бесновался и кричал, что заплатил за ее квартиру целое состояние, что на ее туалеты тратит тысячи долларов в неделю, и как она… О, чего она только не наговорила, как буйствовала и вопила в ответ!

– А как насчет изъятия вкладов из банка? Ты платежеспособен? А мои сбережения? С ними все в порядке, хейя?

– Айийя, жалкая ты шлюха, какие сбережения? Сбережения, что я вкладываю туда за тебя? Ха! Конечно, с ними все в порядке. Они сохраннее, чем в Банке Англии!

– Горе, горе, горе, у меня теперь ни единого пенни. Твоя бедная нищая Дочка! Мне придется торговать собой или совершить самоубийство. Да, именно так! Отравлюсь – вот что я сделаю! Думаю, я приму смертельную дозу… аспирина. А Пу, неси аспирин!

Он стал просить и умолять, и в конце концов она смилостивилась, позволив ему спрятать аспирин. Кван пообещал примчаться на квартиру сразу после банкета, а теперь у него чуть глаза не вылезали из орбит, потому что в дверях стояла Венера Пань под руку с Четырехпалым У. Оба выглядели великолепно: он – раздувшийся от гордости, она – притворно-скромная и невинная, в платье, за которое Кван только что заплатил.

– Что случилось, Ричард? – удивился Данросс.

Ричард Кван пытался что-то сказать, но не смог, а лишь направился нетвердой походкой к жене, которая оторвала злобный взгляд от Венеры Пань и обратила его на супруга.

– Привет, дорогая, – пролепетал Кван, не чуя под собой ног.

– Привет, дорогой, – мило отвечала Май-лин. – Кто эта шлюха?

– Которая?

– Вон та.

– А разве это не… Как бишь ее?.. Звезда ТВ?

– А разве это не Пань Слабая на Передок, звезда ВБ – венерических болезней?

Он сделал вид, что смеется вместе с женой, а на самом деле ему хотелось рвать на себе волосы. Тот факт, что его нынешняя любовница пришла с кем-то другим, будет отмечен в Гонконге всеми. Все сочтут это верным признаком того, что «Хо-Пак» идет ко дну. Что ж, скажут люди, она поступила мудро, оставив тонущую джонку ради безопасного убежища. А хуже всего то, что Венера Пань пришла с его дядей, Четырехпалым У. Это сигнал: все богатство У изъято из «Хо-Пак» и, скорее всего, Ландо Мата и золотой синдикат последовали примеру Четырехпалого. Все цивилизованные люди, от которых что-то зависит, уверены: теперь, когда умер Контрабандист Mo, главным по контрабанде стал У. Горе, горе, горе! Беда никогда не приходит одна.

– А? – устало переспросил он. – Что ты сказала?

– Я спросила, выйдет ли Тайбань от нашего имени на «Викторию»?

Он перешел на кантонский, потому что рядом были европейцы:

– К сожалению, этот сын шлюхи сам влип. Нет, он нам не поможет. Мы в большой беде, хоть и не виноваты. День был ужасный, если не считать одного: у нас сегодня хорошая прибыль. Я продал все акции Благородного Дома.

– Замечательно. По какой цене?

– Мы заработали по два доллара семьдесят центов на каждой акции. Прибыль уже переведена в золото, в Цюрихе. Я кладу ее на наш общий счет, – осторожно добавил он, кривя душой. Все это время он старался придумать, как выставить жену из зала, чтобы подойти к Четырехпалому У и Венере Пань и сделать вид, будто ничего страшного не случилось.

– Хорошо. Очень хорошо. Это лучше. – Май-лин играла с огромной аквамариновой подвеской. Мошонка Ричарда Квана вдруг похолодела. Подвеска была та самая, что он обещал Венере Пань. О горе, горе, горе…

– Ты как себя чувствуешь? – спросила Май-лин.

– Я… э-э… я, должно быть, съел несвежую рыбу. Думаю, мне нужно в туалет.

– Тогда лучше иди сейчас. Похоже, скоро уже будем садиться за стол. У Шити всегда все так поздно! – Она заметила, что муж нервно косится на Венеру Пань и Дядюшку У, и ее взгляд снова стал злобным. – Эта шлюха на самом деле весьма обворожительна. Я послежу за ней, пока ты ходишь.

– А почему бы нам не пойти вместе?

Он взял жену за руку и повел вниз по лестнице к двери, которая вела к туалетам, то и дело здороваясь с приятелями и стараясь излучать уверенность. Запустив Май-лин в туалет, он устремился назад и подошел к Зеппелину Дуну, который крутился возле У. Поболтал с ним немного, потом сделал вид, что только теперь заметил Четырехпалого.

– О, привет, Досточтимый Дядюшка! – широко улыбаясь, пропел Кван. – Спасибо, что привел ее сюда. Привет, малышка масляный роток.

– Что? – подозрительно глянул на него старик. – Я привел ее для себя, а не для тебя.

– Да, и не называй меня «масляный роток», – прошипела Венера Пань, нарочно взяв старика за руку, отчего Ричард Кван чуть не изошел кровью. – Я сегодня вечером поговорила с моей парикмахершей! Моя норка на плечах у твоей ведьмы! И не моя ли это аквамариновая подвеска сейчас на ней? Подумать только, я сегодня чуть не покончила с собой, потому что думала, будто не угодила своему Досточтимому Батюшке… А это все была ложь, ложь и ложь. Ох, мне снова хочется покончить с собой.

– Э, не надо пока этого делать, сладкоречивая малышка, – забеспокоился Четырехпалый У. Он уже заключил сделку, цена которой превысила предложение Улыбчивого Цзина. – Убирайся прочь, Племянник! У нее от тебя будет несварение желудка. Она не сможет работать!

Ричард Кван вымученно улыбнулся, пробормотал несколько вежливых фраз и отошел, еле держась на ногах. Когда он направлялся на лестницу – ждать жену, кто-то пошутил:

– Вижу, одна кобылка ушла из паддока на унавоженную травку!

– Глупость какая! – тут же отреагировал Ричард Кван. – Конечно, я попросил старого дуралея пойти с ней – из-за жены. С какой еще стати малышке быть с ним? Разве у этого старого дурака хозяйство как у молодого бычка? Или даже как у бантамского петуха? Нет. Айийя, разве может даже Венера Пань со всеми ее приемами, которым малышку научил я, поднять «стержень» без сердечника?! Конечно, он, чтобы не потерять достоинства, строит из себя жеребца, хейя! Бедняжка просто хотела увидеться со своим Старым Батюшкой, ну и чтобы на нее посмотрели!

– И-и-и, ловко придумано, Банкир Кван! – отозвался его собеседник. Потом отвернулся, чтобы передать услышанное соседу, который язвительно заметил:

– Ха, можно съесть и ведро дерьма, если тебе скажут, что это тушеная говядина под соусом из черных бобов! Разве ты не знаешь, что за «стеблем» Четырехпалого У ухаживают с помощью самых дорогих бальзамов, мазей и притираний из женьшеня, какие только можно купить? Сам подумай: в прошлом месяце его Шестая Наложница родила сына! И-и-и, о нем не переживай. Прежде чем он выбьется из сил сегодня ночью, Венеру Пань ждет такая взбучка, что ее «золотая ложбинка» будет молить о пощаде на восьми диалектах…

* * *

– На ужин остаешься, тайбань? – спросил Данросса перехвативший его Брайан Квок. – Кто знает, когда его подадут, если подадут вообще.

– Да. А что?

– Извини, но мне нужно возвращаться на работу. Тебя проводит кто-нибудь другой.

– Ради бога, Брайан, ты не утрируешь? – так же негромко сказал Данросс.

– Не думаю, – продолжал вполголоса Брайан Квок. – Я только что звонил Кроссу – узнать насчет тех двоих, что болтались рядом с твоим домом. Как только наши ребята прибыли, эти двое удрали.

– Может, это были просто бандиты, которые не ищут встреч с полицией?

Брайан Квок покачал головой:

– Кросс снова просил тебя отдать нам бумаги АМГ прямо сейчас.

– В пятницу.

– Он просил передать, что в порту стоит советское разведывательное судно. Одно убийство уже произошло: зарезали русского шпиона.

– А я-то тут при чем? – удивился Данросс.

– Это у тебя надо спросить. Ты знаешь, что в этих докладах. Должно быть, что-то серьезное, иначе ты не проявил бы такой несговорчивости или осторожности. Кросс сказал… Да ну его! Иэн, послушай, мы старые друзья. Я действительно очень встревожен. – Брайан Квок перешел на кантонский: – Даже мудрец может свалиться в колючки – ядовитые колючки.

– Через два дня приезжает полицейский мандарин. Два дня – это не так много.

– Верно. Но за два дня шпион может нанести нам немало вреда. Зачем искушать богов? Это моя просьба.

– Нет. Извини.

Выражение лица Брайана Квока стало жестче. Он сказал по-английски:

– Наши американские друзья обратились к нам с просьбой взять тебя под стражу, чтобы защитить.

– Какая чепуха!

– Не такая это чепуха, Иэн. Все прекрасно знают, что у тебя фотографическая память. Чем быстрее ты передашь чертовы бумаги, тем лучше. Даже после этого тебе следует быть осмотрительнее. Почему бы не сказать мне, где они хранятся, а мы уже обо всем позаботимся?

Данросс смерил его таким же суровым взглядом:

– Обо всем уже позаботились, Брайан. Все остается, как запланировано.

Высокий китаец вздохнул, потом пожал плечами:

– Очень хорошо. После не говори, что тебя не предупреждали. Гэваллан и Жак тоже остаются?

– Нет, не думаю. Я попросил их лишь обозначиться. А что?

– Они могли бы проводить тебя. Прошу некоторое время никуда не ездить одному, не старайся оторваться от охраны. Какое-то время звони, если у тебя будут… э-э… тайные свидания.

– У меня и тайные свидания? Здесь, в Гонконге? Надо же подумать такое!

– Имя Жэнь тебе о чем-нибудь говорит?

Взгляд Данросса стал каменным.

– Вы, засранцы, слишком много куда суете нос.

– А ты, похоже, не отдаешь себе отчета, в какую грязную игру без правил ввязался.

– Клянусь Богом, это уж я понял.

– До свидания, тайбань.

– До свидания, Брайан.

Данросс подошел к членам парламента, которые, собравшись группой в углу, беседовали с Жаком де Виллем. Парламентариев было лишь четверо, остальные отдыхали после долгого путешествия. Жак де Вилль представил:

– Сэр Чарльз Пенниворт, консерватор. Хью Гутри, либерал. Джулиан Бродхерст и Робин Грей, оба лейбористы.

– Привет, Робин, – бросил Данросс.

– Привет, Иэн. Давненько не виделись.

– Да.

– С вашего позволения, я удаляюсь, – озабоченно произнес де Вилль. – Жена в отъезде, а у нас дома маленький внук.

– Ты говорил с Сюзанной во Франции? – спросил Данросс.

– Да, тайбань. Она… у нее все будет в порядке. Спасибо за звонок Делану. До завтра. До свидания, джентльмены. – Он ушел.

Данросс снова перевел взгляд на Робина Грея:

– Ты совсем не изменился.

– Ты тоже. – Грей, худой, тонкогубый, с редкими седыми волосами и резкими чертами лица, повернулся к Пенниворту. – Мы с Иэном встречались в Лондоне много лет назад, сэр Чарльз. Это было сразу после войны. Я тогда только стал руководителем профсоюза.

– Да, много лет прошло, – вежливо согласился Данросс, помня, о чем много лет назад договорилась Пенелопа с братом – не раскрывать никому, что они кровные родственники. – Значит, ты, Робин, здесь надолго?

– Всего на несколько дней. – Улыбка у Грея была такой же тонкой, как и губы. – Никогда не был в этом раю для рабочих. Хотел бы встретиться с профсоюзными вожаками. Посмотреть, как живут девяносто девять процентов населения.

Сэр Чарльз Пенниворт, краснощекий мужчина с еще густой шевелюрой, бывший командир Лондонского Шотландского полка, кавалер ордена «За боевые заслуги», а сейчас руководитель делегации, засмеялся:

– Не думайте, что здесь профсоюзы в почете, Робин. Верно, тайбань?

– Наши работники прекрасно обходятся без них, – отозвался Данросс.

– Потогонная система труда, тайбань, – тут же ввернул Грей. – Об этом свидетельствуют ваши собственные статистические данные, правительственная статистика.

– Не наша статистика, Робин, а лишь ваши статистики, – возразил Данросс. – У наших работников зарплата самая высокая в Азии после японцев, и у нас свободное общество.

– Свободное? Брось! – усмехнулся Грей. – Ты имеешь в виду свободное для эксплуатации рабочих. Ну, ничего, когда лейбористы пройдут на будущих выборах, мы все это изменим.

– Да будет вам, Робин, – отмахнулся сэр Чарльз. – У лейбористов на будущих выборах никаких шансов.

Грей улыбнулся:

– Не скажите, сэр Чарльз. Народ Англии хочет перемен. Мы все не за тем шли на войну, чтобы сохранились прогнившие старые порядки. Лейбористы за перемены в обществе – и за то, чтобы рабочие получали справедливую долю создаваемой ими прибыли.

– Я всегда считал довольно несправедливым, когда социалисты говорят о рабочих так, словно лишь они и работают, а мы ничего не делаем, – сказал Данросс. – Мы тоже рабочие. Мы трудимся так же напряженно, если не больше. И рабочий день у нас длиннее, и…

– А-а, но ты – тайбань и живешь в большом, шикарном доме, который получил по наследству вместе с властью. Весь этот капитал порожден потом какого-нибудь бедолаги. Я уже не говорю о торговле опиумом, с которой все это начиналось. Справедливо будет поделить капитал между всеми, чтобы на старте все имели равные условия. Для богатых налог должен быть выше. Нужно ввести налог на капитал. Чем быстрее будут поделены большие состояния, тем лучше для всех англичан, а, Джулиан?

Сорокапятилетний Джулиан Бродхерст, выделявшийся высоким ростом, был твердым сторонником Фабианского общества,[191] «мозгового треста» движения социалистов.

– Ну что тут скажешь, Робин, – лениво и чуть ли не робко начал он. – Я, конечно, не стану, как ты, звать на баррикады, но действительно считаю, мистер Данросс, что здесь, в Гонконге, следовало бы создать Совет тред-юнионов, организовать должным образом профсоюзы, ввести шкалу минимальных зарплат, выборную законодательную власть, социальные гарантии, государственное здравоохранение, компенсации рабочим и все современные британские новшества.

– Это абсолютно ошибочный подход, мистер Бродхерст. Китай никогда не согласится на изменение нашего колониального статуса. Он никогда не допустит существования на своей границе города-государства в любой форме. Что касается остального, кто за все это будет платить? – спросил Данросс. – Наша свободная от ограничений система действует в двадцать раз эффективнее британской и…

– Платить будешь ты из всех твоих прибылей, Иэн, – усмехнулся Робин Грей. – Ты будешь платить справедливые налоги, а не пятнадцать процентов. Ты будешь платить так же, как и мы в Британии…

– Избави боже! – Данросс с трудом сдерживался. – Вы с вашими налогами сводите на нет любой бизнес и…

– Из прибылей? – язвительно переспросил либерал Хью Гутри. – Последнее правительство этих проклятых лейбористов давно уже лишило нас всех прибылей своим абсолютно идиотским расточительством, возмутительной национализацией, тем, что, поддавшись бессмысленному, глупому порыву, растеряло по частям империю, подорвало устои Содружества[192] и швырнуло бедную старую Англию лицом в грязь, черт побери. Просто смешно! Эттли и вся эта мразь!

– Да ладно, Хью. Правительство лейбористов поступало, как хотел народ, как хотели народные массы, – примирительно сказал Робин Грей.

– Ерунда! Этого хотели враги. Коммунисты! Меньше чем за восемнадцать лет вы разрушили величайшую в мире империю, сделали из нас государство второго сорта и позволили Советам – нашему заклятому врагу – отхватить пол-Европы. Просто позор!

– Я целиком согласен, коммунизм – это ужасно. Но что касается распада империи, то это ветер перемен, Хью, – изрек Бродхерст. – Колониализм отжил свое. Тебе, вообще-то, стоит заглянуть вперед.

– Я и заглядываю. И считаю, что положение у нас безнадежное. Черчилль прав и всегда был прав.

– А народ так не считает, – угрюмо парировал Грей. – Поэтому твой Черчилль и провалился на выборах. Он проиграл выборы в армии: он уже всем надоел. Что касается империи, прошу прощения, Хью, старина, но это был лишь предлог для эксплуатации туземцев, которые ничего лучшего не знали.

Глядя на лица собеседников, Робин Грей ясно видел, что на них написано. Он привык к окружавшей его ненависти. Он ненавидел еще сильнее, и так было всегда.

После войны Грей хотел остаться в регулярной армии, но не вышло: вокруг было пруд пруди капитанов с наградами, отличившихся в боях, а он провел всю войну в Чанги. Исполненный негодования и обиды, он пошел работать механиком в Кроли, на большой завод по производству легковых машин. Вскоре стал профсоюзным активистом и организатором, потом подвизался на небольших должностях в Генеральном совете тред-юнионов. Пять лет назад был избран членом парламента от лейбористской партии и сделался язвительным, сердитым, враждебно настроенным «заднескамеечником», протеже покойного социалиста левого толка Эньюрина Бивена.[193]

– Да, мы избавились от Черчилля, а когда победим в будущем году, то отправим на свалку еще больше старых, надоевших порядков и порочных установлений, навязанных высшим классом. Мы национализируем всю промышленность и…

– Помилуйте, Робин, – поморщился сэр Чарльз, – это же банкет, а не трибуна в Гайд-парке. Мы же договорились во время поездки не вести разговоров о политике.

– Вы правы, сэр Чарльз. Я лишь ответил на вопрос тайбаня. – Грей повернулся к Данроссу. – Как дела у Благородного Дома?

– Хорошо. Очень хорошо.

– А в сегодняшней дневной газете говорится, что на ваши акции идет накат.

– Один из конкурентов валяет дурака, не более того.

– А массовое изъятие вкладов из банков? Это как?

– Это серьезно. – Данросс тщательно подбирал слова. Он знал, насколько сильно антигонконгское лобби в парламенте, знал, что многие члены всех трех партий выступают против колониального статуса Гонконга, против того, что в нем не проводятся выборы, знал, что британские бизнесмены завидуют здешним свободам, а больше всего – низким налогам.

«Ничего, – думал он. – С тысяча восемьсот сорок первого года мы пережили не один враждебный парламент, а также пожары, тайфуны, эпидемии, чуму, эмбарго, депрессию, оккупацию и периодические потрясения, которые прокатываются по всему Китаю. Как-нибудь выживем и дальше».

– Отток вкладчиков произошел только из «Хо-Пак», одного нашего китайского банка, – пояснил он.

– Он ведь самый большой, да? – спросил Грей.

– Нет, не самый. Но большой. Мы все надеемся, что банк справится с этой проблемой.

– Если он разорится, что будет с деньгами вкладчиков?

– К сожалению, они их потеряют, – признал Данросс, загнанный в угол.

– Вам нужны английские законы о банках.

– Нет, мы считаем, что наша система работает очень хорошо. Как вам Китай? – спросил Данросс.

Не успел сэр Чарльз и рта раскрыть, как Грей уже говорил:

– Большинство из нас считает, что Китай опасен, настроен враждебно. Его нужно изолировать, а границу с Гонконгом закрыть. Китайцы не скрывают намерения бросить вызов всему миру. Китайский коммунизм – лишь предлог для диктатуры и эксплуатации народных масс.

Данросс и остальные гонконгские янь даже побледнели, когда сэр Чарльз резко произнес:

– Извините, Робин, но это лишь ваша точка зрения и точка зрения комм… э-э… Маклина. Я придерживаюсь совершенно противоположных взглядов. Я считаю, что китайцы весьма искренне пытаются справиться с существующими проблемами, которые ужасны, громадны и, как мне кажется, неразрешимы.

– Слава богу, там скоро начнется большая заваруха, – презрительно фыркнул Грей. – Даже русские это поняли. Иначе почему они убрались оттуда?

– Да потому, что Советы и Китай – враги. У них общая граница на пять тысяч миль. – Данросс старался сдерживаться. – Они никогда не доверяли друг другу. В Китай захватчики всегда приходили с запада, а в Россию – с востока. Россия издавна мечтала завладеть Китаем.

– Ну что вы, мистер Данросс, – начал Бродхерст. – Вы, несомненно, преувеличиваете.

– России выгодно, чтобы Китай был бессильным и раздробленным, а Гонконг лишился своей мощи. России нужно, чтобы Китай был слабым. Это краеугольный камень политики Советов.

– В России, по крайней мере, живут цивилизованные люди, – объявил Грей. – А в «красном» Китае – фанатики, опасные и невежественные. Их нужно изолировать, по крайней мере от Гонконга.

– Чепуха! – энергично возразил Данросс. – Китай – самая древняя цивилизация на земле. Он изо всех сил стремится к дружбе с Западом. Это прежде всего китайская держава, а потом уж коммунистическая.

– Благодаря Гонконгу и вам, «торговцам», коммунисты держатся у власти.

– Вздор! Ни Мао Цзэдуну, ни Чжоу Эньлаю ни мы, ни Советы в Пекине не нужны!

– По-моему, «красный» Китай и советская Россия одинаково опасны, – выразил свое мнение Хью Гутри.

– Какое может быть сравнение! – воскликнул Грей. – В Москве едят ножами и вилками и знают толк в еде! А что было в Китае? Отвратительная еда, паршивые гостиницы и бесконечные лицемерные разговоры.

– Честно говоря, я что-то совсем не понимаю вас, старина, – раздраженно заметил сэр Чарльз. – Вы изо всех сил старались попасть в эту комиссию. Предполагалось, что вы заинтересованы в азиатских делах. А от вас никакого толку – одни жалобы.

– Критиковать не значит жаловаться, сэр Чарльз. Откровенно говоря, я за то, чтобы не предоставлять «красному» Китаю никакой помощи вообще. Никакой. А по возвращении я собираюсь выдвинуть предложение о коренном изменении статуса Гонконга: наложить эмбарго на все товары, вывозимые из коммунистического Китая и ввозимые туда; немедленно провести здесь выборы; ввести настоящие налоги, настоящее профсоюзное движение и настоящую британскую социальную справедливость!

Данросс упрямо выпятил подбородок:

– Тогда вы лишите нас нынешнего положения в Азии!

– Всех тайбаней – да, но народ – нет! Русские были правы насчет Китая.

– Я говорю о свободном мире! Господи боже мой, неужели кому-то еще не ясно: советская Россия нацелена на гегемонию, на то, чтобы править всем миром и уничтожить нас. А Китай – нет, – вздохнул Данросс.

– Ты не прав, Иэн. Ты за деревьями не видишь леса, – процедил Грей.

– Послушай! Если Россия…

– Россия лишь пытается решить свои проблемы, мистер Данросс, – мягко перебил его Бродхерст. – И одна из них – американская политика сдерживания. Советам нужно, чтобы их оставили в покое, чтобы их не брали в кольцо болезненно самолюбивые янки, которые держат упитанные пальцы на пусковых кнопках ядерного оружия.

– Чушь! Янки – наши единственные друзья, – зло вставил Хью Гутри. – Что касается Советов, как насчет холодной войны? Берлина?[194] Венгрии?[195] Кубы? Египта?[196] Они заглатывают нас по частям.

– Странная штука жизнь, и память так коротка, – вздохнул сэр Чарльз Пенниворт. – В сорок пятом, это было второго мая, мы встретились с русскими в Висмаре, на севере Германии. Я никогда в жизни не был так горд и счастлив, да-да, горд. Мы пели, и пили, и поздравляли друг друга, и говорили тосты. Тогда моя дивизия и все мы в Европе, все союзники, неделями не получали приказа о наступлении. Это позволило русским ворваться в Германию, пройдя через Балканы, Чехословакию, Польшу и другие страны. В то время я не очень-то об этом задумывался. Я был рад, что война почти кончилась, и гордился нашими русскими союзниками. Но вы знаете, оглядываясь теперь назад, я считаю, что нас предали. Нас, солдат, предали – в том числе и русских солдат. Нас подставили. Не знаю, что произошло на самом деле, до сих пор этого не понимаю, но уверен на все сто, что нас предали, Джулиан. Предали наши собственные лидеры, ваши чертовы социалисты вместе с Эйзенхауэром, Рузвельтом и его введенными в заблуждение советниками. Клянусь Богом, я до сих пор не понимаю, как это случилось, но мы проиграли войну. Мы победили, но проиграли.

– Да будет вам, Чарльз! Вы абсолютно не правы. Мы все победили, – заявил Бродхерст. – Народы всего мира победили, когда нацистская Германия была повер… – Он осекся, встревоженный выражением лица Грея. – Что случилось, Робин?

Грей не отрываясь смотрел в другой конец зала.

– Иэн! Вон тот человек, что разговаривает с китайцем… Ты его знаешь? Высокий такой тип в блейзере.

Не менее изумленный Данросс глянул в ту сторону.

– Светловолосый? Ты имеешь в виду Марлоу, Пите…

– Питер чертов Марлоу! – пробормотал Грей. – Что… что он делает в Гонконге?

– Просто приехал. Из Штатов. Он писатель. Насколько я знаю, он собирает материалы для книги о Гонконге.

– Писатель, говоришь? Любопытно. Вы с ним друзья?

– Я познакомился с ним пару дней назад. А что?

– А эта женщина рядом с ним его жена?

– Да. Это Флер Марлоу, а что?

Грей не ответил. В уголках рта у него выступила слюна.

– Ты его знаешь, Робин? – спросил чрезвычайно обеспокоенный Бродхерст.

Грей с усилием отвел глаза от Марлоу.

– Мы были вместе в Чанги, Джулиан, японском лагере для военнопленных. Я последние два года был начальником лагерной полиции, следил за порядком. – Он вытер выступивший над верхней губой пот. – А Марлоу обделывал делишки на черном рынке.

– Марлоу? – переспросил пораженный Данросс.

– О да, лейтенант ВВС Марлоу, благородный английский джентльмен, – произнес Грей хриплым от горечи голосом. – Да. Они были там заправилами – он и его приятель, американец, которого звали Кинг, капрал Кинг. Потом был еще один, австралиец, Тимсен… Но самым крутым считался тот американец: действительно Кинг.[197] Из Техаса. У него все офицеры состояли на содержании, сплошь английские джентльмены – полковники, майоры, капитаны. Марлоу служил Кингу переводчиком, когда тот общался с японскими и корейскими охранниками… Нас в основном сторожили корейцы. Хуже их не найти… – Грей закашлялся. – Господи, словно вчера это было. Марлоу с Кингом жили припеваючи: эти двое съедали по меньшей мере по яйцу в день, а мы, все остальные, голодали. Вы представить себе не можете, как… – Грей снова, сам того не замечая, вытер пот над верхней губой.

– Вы долго были в плену? – сочувственно осведомился сэр Чарльз.

– Три с половиной года.

– Ужас, – сказал Хью Гутри. – У меня двоюродный брат погиб на железной дороге в Бирме.[198] Ужас!

– Да, это было ужасно, – подтвердил Грей. – Но не так ужасно для тех, кто становился предателем. Будь то на Дороге или в Чанги! – Когда он взглянул на сэра Чарльза, выражение лица у него было странное, глаза налились кровью. – Марлоу всего мира – вот кто нас предал, нас, обыкновенных людей без привилегий от рождения. – Его голос еще больше исполнился горечи. – Не хочу никого обидеть, но теперь вы все получаете по заслугам, и давно пора. Господи, мне надо выпить. Прошу извинить. – И он торжественно удалился в сторону бара у одной из стен зала.

– Невероятно, – пробормотал сэр Чарльз.

– В какой-то момент мне показалось, что он сейчас кинется на Марлоу, – нервно хохотнул Гутри.

Все провожали Грея взглядом, и Бродхерст обратил внимание, с каким напряженным и холодным выражением смотрит ему вслед нахмурившийся Данросс.

– Не обращайте на него внимания, мистер Данросс. Боюсь, что Грей очень утомителен, довольно вульгарен и зануден. Он… Ну, по нему, слава богу, вообще нельзя судить о руководстве лейбористов. Вам понравится наш новый лидер Гарольд Вильсон.[199] Вы составите о нем хорошее мнение. Когда в следующий раз приедете в Лондон, буду рад познакомить, если у вас найдется время.

– Благодарю вас. Вообще-то, я думал про Марлоу. Трудно поверить, что он кого-либо «продал» или предал.

– Чужая душа потемки, верно?

Грей взял виски с содовой, повернулся и пошел через зал.

– Вот те на! Неужто лейтенант ВВС Марлоу!

Вздрогнув, Питер Марлоу повернулся к нему. Улыбка исчезла с лица. Двое мужчин смотрели друг на друга в упор. Флер Марлоу замерла.

– Привет, Грей. – Голос Марлоу звучал ровно и невыразительно. – Я слышал, что ты в Гонконге. Вообще-то, я читал твое интервью в дневном выпуске. – Он обернулся к жене. – Дорогая, это Робин Грей, член парламента. – Он представил Грея китайцам, одним из которых был сэр Шитэ Чжун.

– А-а, мистер Грей, какая честь для нас, – проговорил Шитэ, демонстрируя оксфордское произношение. Высокий смуглый мужчина с приятной внешностью, он больше походил на европейца, чем на китайца. – Надеемся, вам понравится в Гонконге. Если чем-то могу быть полезен, вам стоит лишь сказать!

– Угу, – буркнул в ответ Грей. Все обратили внимание на эту неучтивость. – Вот, значит, как, Марлоу! Ты почти не изменился.

– Ты тоже. А ты хорошо устроился, – ответил Марлоу и пояснил для остальных: – Мы были вместе на войне. Я не видел Грея с сорок пятого года.

– Мы были в плену, Марлоу и я, – сказал Грей, а потом добавил: – Вот только стои́м мы на противоположных концах политического ковра.

Он замолчал и посторонился, чтобы пропустить Орланду Рамуш. Она улыбнулась, приветствуя сэра Шитэ, и проследовала дальше. Грей секунду смотрел ей вслед, потом обернулся:

– Все так же торгуешь? – Это было завуалированное английское оскорбление. Для потомственных офицеров, подобных Марлоу, торговля была занятием малопочтенным, недостойным людей из высшего сословия.

– Я пишу. – Марлоу повернулся к жене и улыбнулся ей одними глазами.

– А я думал, ты до сих пор в королевских ВВС. Строевой офицер, как и твои именитые предки.

– Меня демобилизовали по болезни – малярия и все прочее. Печально, знаешь ли. – Марлоу намеренно подчеркивал свой аристократический выговор, зная, что Грея это бесит. – А ты, стало быть, в парламенте? Это ты здорово придумал. Представляешь там Стретем-Ист? Ведь ты оттуда родом?

– Да. Да, оттуда… – вспыхнул Грей.

Шитэ сделалось явно не по себе от этого напряженного противостояния, хотя он и пытался скрыть неловкость.

– Мне нужно… э-э… проверить, как там с ужином, – пробормотал он и поспешно отошел.

Остальные китайцы, извинившись, отвернулись.

Флер Марлоу обмахнулась рукой, как веером.

– Может, пойдем поищем наш столик, Питер?

– Хорошая мысль, миссис Марлоу. – Грей, как и Питер Марлоу, был напряжен и сдерживался. – Как поживает Кинг?

– Не знаю. Я не видел его со времен Чанги. – Марлоу смотрел на Грея свысока.

– Но ты поддерживаешь с ним связь?

– Нет. На самом деле, нет.

– И не знаешь, где он сейчас?

– Нет.

– Странно, вы были так близки.

Грей перевел взгляд на Флер Марлоу: такой красивой женщины ему не доводилось встречать. Симпатичная и славная, сразу видно – англичанка, светловолосая и очень похожая на его бывшую жену Трину, которая сбежала с американцем меньше чем через месяц после того, как ей сообщили, что Грей пропал без вести в бою. Меньше чем через месяц.

– Вы знали, что в Чанги мы были врагами, миссис Марлоу? – спросил он с мягкостью, которая показалась Флер устрашающей.

– Питер никогда не говорил со мной о Чанги, мистер Грей. И ни с кем другим, кого я знаю.

– Любопытно. Там было ужасно, миссис Марлоу. Я ничего не забыл. Я… ну, извините, что прервал вашу беседу… – Он поднял глаза на Марлоу, явно намереваясь что-то сказать, но потом передумал и отошел.

– Ох, Питер, какой ужасный человек! – вздохнула Флер. – Меня от него просто в дрожь бросило.

– Не стоит переживать, дорогая.

– Почему вы были врагами?

– Не сейчас, моя кошечка, потом. – Марлоу посмотрел на нее любящим взглядом и улыбнулся. – Грей для нас ничто.

Глава 36

21:45

Бартлетт увидел Орланду прежде, чем она заметила его, и у него даже дыхание перехватило. Он невольно сравнил ее с Кейси, которая стояла рядом, беседуя с Эндрю Гэвалланом. Белое шелковое платье до полу с воротником хомутиком открывало на спине золотистое тело Орланды и каким-то непостижимым образом его предлагало. Кейси была в зеленом платье, которое он видел уже не раз, и золотистые волосы каскадом ниспадали на плечи.

– Вы не хотели бы пойти сегодня на вечеринку к Шитэ? – спросила утром Орланда. – Это может оказаться весьма полезным для вас и вашей Кейси.

– Почему?

– Потому что весь более или менее значительный бизнес в Гонконге делается на подобного рода приемах, мистер Бартлетт. Вам следует завязать отношения с такими людьми, как Шитэ, – и стать своим в Скаковом клубе, Крикет-клубе и самом Клубе, хотя это, скорее всего, невозможно.

– Потому что я американец?

– Потому что для этого кто-то должен умереть – англичанин или шотландец. Только тогда освободится место. – Она засмеялась. – Список ожидающих долог, как Квинз-роуд! Допускаются туда только мужчины. Затхлость и скука, старые кожаные кресла, пожилые джентльмены, дремлющие после трехчасового ланча и десяти порций джина, газета «Таймс» и все такое.

– Черт, звучит заманчиво!

Она снова засмеялась. Зубы белые, ну просто ни одного изъяна. Они проговорили весь завтрак, и ему показалось, что беседовать с ней – одно удовольствие. Как и быть вместе. Духи такие соблазнительные. Кейси духами пользовалась редко: считала, что бизнесменов, с которыми ей приходится иметь дело, это только отвлекает. Позавтракали они с Орландой по-американски – яичница с хрустящим поджаренным беконом и кофе с тостами – в предложенном ею, только что открывшемся отеле «Мандарин». Кейси же обходилась без завтрака. Лишь иногда выпивала чашку кофе с тостом или круассанами.

Интервью прошло легко, и время пролетело слишком уж незаметно. Ему никогда еще не приходилось коротать часы в обществе особы, которая настолько не скрывала своей женственности и вела себя так уверенно. Сильная, энергичная и невозмутимая Кейси всегда была неженственна. «Это ее выбор. Она выбрала, а я согласился», – напомнил он себе.

– Это Орланда? – взглянула на него Кейси, выгнув бровь.

– Да, – ответил он, безуспешно пытаясь понять, что у нее на уме. – Что скажешь?

– Скажу, что она просто динамит.

– В каком смысле?

Кейси ответила усмешкой. Она повернулась к Гэваллану, который старался сосредоточиться и быть вежливым, хотя голова у него была занята другим. Сегодня вечером Кэти все рассказала мужу. Эндрю не хотел оставлять ее, но она настояла, чтобы муж пошел на банкет: для него важно быть там.

– Вы ее знаете, Эндрю?

– Кого?

– Вон ту девицу в белом.

– Где? О! О да, но только понаслышке.

– И как о ней отзываются – хорошо или плохо?

– Это уж… э-э… как посмотреть, Кейси. Она… она португалка, евразийка, конечно. Орланда много лет была подругой Горнта.

– Вы имеете в виду, его любовницей?

– Да, думаю, именно так, – вежливо сказал он, хотя прямота Кейси ему ужасно не понравилась. – Но все это никак не афишировалось.

– У Горнта неплохой вкус. Ты знал, что она была его подружкой, Линк?

– Она сказала сегодня утром. Я познакомился с ней у Горнта пару дней назад. По его словам, они до сих пор остаются друзьями.

– Горнту верить нельзя, – заявил Гэваллан.

– Мне сказали, у него мощная поддержка и в Гонконге, и за его пределами, – заметила Кейси. – Насколько мне известно, в настоящий момент он, в отличие от вас, не перебрал с кредитами. Вы, должно быть, слышали, он хочет, чтобы мы заключили соглашение с ним, а не с вами.

– У нас нет перебора с кредитами, – насупился Гэваллан и посмотрел на Бартлетта. – Мы ведь пришли к соглашению, верно?

– Мы подписываем его во вторник. Если вы будете готовы, – ответил Бартлетт.

– Мы готовы уже сейчас.

– Иэн хочет, чтобы мы всё держали в секрете до субботы, и нас это устраивает, – вставила Кейси. – Верно, Линк?

– Конечно.

Бартлетт снова посмотрел на Орланду. Кейси тоже бросила взгляд в ее сторону. Она заметила красотку в белом с самого начала, когда та задержалась в дверях.

– С кем она сейчас разговаривает, Эндрю?

Мужчине было за пятьдесят, интересный, стройный, элегантный.

– Это Ландо Мата. Тоже португалец, из Макао.

«Сумеет ли Данросс убедить Мату прийти к нам на помощь со всеми его миллионами? – мучительно думал Гэваллан. – Как бы, интересно, поступил я на месте тайбаня? Стал бы покупать завтра или заключил бы сделку с Матой и Прижимистым сегодня? С их деньгами Благородный Дом обезопасит себя на целые поколения, хотя контроль будет потерян. Сейчас нет смысла об этом беспокоиться. Подожди, пока станешь тайбанем».

Он увидел, как Мата улыбнулся Орланде, как оба посмотрели на них и двинулись в их сторону. Гэваллан не сводил глаз с крепких грудей португалки, ничем не стесненных под шелком платья, и четко обозначившихся сосков. «Господи, – в изумлении воскликнул он про себя, – даже Венера Пань не осмелилась бы на такое». Когда эти двое подошли, он представил их американцам и отошел в сторону, понимая, что лишний здесь, и желая понаблюдать за ними.

– Привет, – доброжелательно обратилась к Кейси Орланда. – Линк столько рассказывал о вас и о том, как вы важны для него.

– Я тоже наслышана о вас, – столь же приветливо откликнулась Кейси. «Но недостаточно. Ты куда прелестнее, чем рассказывал Линк. Да. Значит, вот ты какая, Орланда Рамуш. Красивая, с мелодичным голосом, женственная, хищная, как пиранья, сучка, которая положила глаз на моего Линка. Боже, что же мне теперь делать?»

Продолжая вести непринужденную беседу, она лихорадочно размышляла.

«С одной стороны, для Линка было бы неплохо завести связь. Это сняло бы с него напряжение. Вчера вечером вышло паршиво – и для него, и для меня. Он был прав. Мне лучше куда-нибудь перебраться. Но смогу ли я вырвать его из когтей такой вот очаровательной кошечки? Станет ли она еще одной из тех, что ничего не значили для меня, а примерно через неделю – и для него тоже?

Нет, с этой все будет по-другому, – решила для себя Кейси. – Нужно выбирать. Или я по-прежнему жду тринадцать недель и четыре дня и принимаю бой, или не жду и принимаю бой».

Она улыбнулась:

– Орланда, ваше платье – просто фантастика.

– Спасибо. Можно я буду называть вас Кейси?

Обе поняли: война объявлена.

Бартлетт пришел в восторг оттого, что Орланда явно понравилась Кейси. Гэваллан, следивший за всеми четырьмя, был очарован. Между ними витала какая-то странная теплота. Особенно между Бартлеттом и Орландой.

Он переключил внимание на Мату и Кейси. Обходительный, полный шарма Старого Света, Мата сосредоточился на Кейси, вываживая ее, как рыбу. «Интересно, насколько он преуспеет? Что любопытно, Кейси, похоже, нисколько не смущена. Ведь не могла же она не заметить, что ее дружок втюрился в Орланду? А может, и не заметила. Или ей на это наплевать? Может, они с Бартлеттом лишь партнеры по бизнесу, и ничего больше. Может, она все-таки лесбиянка? Или просто фригидная, как многие из них. Печально!»

– Как вам Гонконг, мисс Кейси? – спросил Мата, прикидывая, какова она в постели.

– Боюсь, я еще мало что видела, хотя уже ездила на экскурсию от отеля на Новые Территории и посмотрела на Китай.

– А вы хотели бы поехать? Я имею в виду, действительно поехать в Китай? Скажем, в Кантон? Я могу организовать приглашение.

Она растерялась:

– Но нам запрещено ездить в Китай… Наши паспорта там недействительны.

– О, вам не понадобится предъявлять паспорт. КНР с паспортами не связывается. В Китай ездит так мало гуйлао, что подобная проблема вообще не стоит. Китайцы выдают письменную визу и ставят на ней штампы.

– Но наш Государственный департамент… Не думаю, что стану так рисковать прямо сейчас.

Бартлетт кивнул:

– Предполагается, что мы не должны здесь даже заходить в магазин коммунистов. Универсальный магазин.

– Да, странное у вас правительство, нечего сказать, – хмыкнул Мата. – Можно подумать, что поход по магазинам – это подрывная деятельность! Вы слышали, что говорят про «Хилтон»?

– А что такое?

– Они приобрели замечательную коллекцию китайских антикварных вещей для нового отеля. Разумеется, здесь. – Мата улыбнулся. – И теперь, похоже, Соединенные Штаты решили, что ни одной из этих вещиц «Хилтон» воспользоваться не может. Даже тут, в Гонконге. Все пылится на складе. По крайней мере, так рассказывают.

– Похоже на то, – мрачно буркнул Бартлетт. – Так уж повелось в Штатах: если ты ни на что не годишься, становись правительственным чиновником.

– Кейси, вам решать, – подначивал Мата. – Зайдите в этот магазин. «Чайна артс энд крафтс» – «Китайское искусство и ремесла» – на Квинз-роуд. Цены очень умеренные, и коммунисты там без рогов и шипастого драконьего хвоста.

– Я и не ожидал увидеть такое, – пожал плечами Бартлетт. – Кейси, от некоторых вещей ты просто пришла бы в экстаз.

– Ты там был? – поразилась она.

– Конечно.

– Это я завела туда мистера Бартлетта сегодня утром, – объяснила Орланда. – Мы случайно проходили мимо. Я с удовольствием похожу с вами по магазинам, если хотите.

– Спасибо, вы очень любезны, – так же мило промурлыкала Кейси, ощущая подаваемые всем ее существом сигналы: опасность! – Но видите ли, какое дело: нам сказали в Лос-Анджелесе, что ЦРУ следит за всеми входящими туда и выходящими оттуда американцами, потому что там якобы собираются коммунисты.

– По мне, так самый обычный магазин, Кейси, – возразил Бартлетт. – Ничего особенного, кроме нескольких плакатов с Мао. Хотя торговаться нельзя. Все цены обозначены на ценниках. Можно по дешевке купить такое, что тебе и не снилось. Жаль, что ничего не удастся ввезти домой. – На все товары китайского происхождения, даже на старинные вещи, пробывшие в Гонконге сто лет, было наложено полное эмбарго.

– Эта проблема решаема, – тут же оживился Мата, прикидывая, сколько сможет заработать как посредник. – Если вам что-то нравится, я с удовольствием куплю.

– Но нам все равно не провезти это в Штаты, – проговорила Кейси.

– О, это не так уж сложно. Я все время оказываю подобные услуги друзьям из Америки. Просто отправляю их покупки в какую-нибудь из своих компаний в Сингапуре или Маниле. За небольшую плату они вышлют их вам в Штаты с любым сертификатом происхождения, какой захотите – Малайзия или Филиппины.

– Но это же противозаконно. Контрабанда.

Мата, Гэваллан и Орланда в открытую рассмеялись, и Эндрю провозгласил:

– Торговля – движитель мира. Товары, на которые наложено эмбарго, все равно попадают из Соединенных Штатов или Тайваня в КНР, а товары КНР провозят на Тайвань или в Штаты – если на них есть спрос. Конечно провозят!

– Я знаю, – согласилась Кейси, – но не считаю, что это правильно.

– Советская Россия мечтает вас уничтожить, но вы же с ней торгуете, – обратился Гэваллан к Бартлетту.

– Лично мы – нет, – отрезала Кейси. – «Пар-Кон» не торгует, хотя на нас выходили с предложением продать компьютеры. Как бы ни были заманчивы прибыли, для нас это неприемлемо. Правительство ведет торговлю, но лишь тщательно контролируемыми товарами. Пшеницей и прочим.

– Если кто-то где-то хочет что-то купить, продавец всегда найдется, – процедил Гэваллан, раздраженный ее словами. Он бросил взгляд в окно, подумав, как неплохо было бы снова оказаться в Шанхае. – Возьмите Вьетнам, ваш Алжир.

– Прошу прощения? – не поняла Кейси.

Гэваллан посмотрел на нее.

– Я имею в виду, что Вьетнам обескровит вашу экономику, как прежде французскую,[200] как Францию обескровил Алжир.[201]

– Мы никогда не пойдем во Вьетнам, – уверенно заявил Бартлетт. – Зачем нам это надо? Вьетнам не имеет к нам никакого отношения.

– Согласен, – подхватил Мата. – Тем не менее Штаты увязают там все больше и больше. Фактически, мистер Бартлетт, я считаю, что вас засасывает в трясину.

– Каким это образом? – спросила Кейси.

– Думаю, что Советы заманили вас во Вьетнам намеренно. Вы пошлете туда войска, а они – нет. С вьетнамцами и джунглями будете воевать вы, а победа достанется Советам. Ваших ребят из ЦРУ во Вьетнаме уже предостаточно. Они даже успели наладить авиасообщение. На американские деньги строятся аэродромы, в больших количествах доставляется американское оружие. У вас там уже солдаты воюют.

– Я в это не верю, – уперлась Кейси.

– Но это так. Их называют «спецформирования», иногда – отряд «Дельта». Прошу прощения, но, если ваше правительство не задумается над этим как следует, Вьетнам станет для него серьезной проблемой.

– Слава богу, в правительстве у нас не дураки, – уверенно парировал Бартлетт. – Кеннеди справился с Кубой. Справится и с Вьетнамом. Тогда он заставил Большого К отступить, сможет и сейчас. В тот раз мы выиграли. Русские убрали свои ракеты.

– О Кубе вам надо поговорить с Иэном, старина, – мрачно усмехнулся Гэваллан. – Он от этой темы просто заводится. Он считает – и я с ним согласен, – что вы проиграли. Советы заманили вас в еще одну западню. Детский мат. Он полагает, что русские нарочно строили свои стартовые площадки чуть не в открытую – чтобы вы засекли их. Что вы и сделали, а потом мы имели крупномасштабное бряцание оружием и весь мир, перепуганный насмерть. А в обмен на согласие Советов убрать с Кубы ракеты ваш президент отказался от доктрины Монро,[202] на которой держалась вся ваша система безопасности.

– Что?

– Да-да. Разве Кеннеди не дал Хрущеву письменного обязательства не вторгаться на Кубу и не допускать вторжения с территории Америки или из любого другого места в Западном полушарии? Боже правый, письменного! Так что теперь советская Россия, враждебная европейская держава, поправ доктрину Монро, открыто обосновалась в девяноста милях от вашего побережья. И эти границы закреплены письменными гарантиями вашего президента, ратифицированными вашим собственным конгрессом. Большой К устроил колоссальный переворот, которому нет равного во всей вашей истории. И все это за здорово живешь! – В голосе Гэваллана появились резкие нотки. – Теперь Куба в полной безопасности, большое спасибо! И оттуда эта зараза будет расползаться, пока в конце концов не распространится на всю Южную Америку. В безопасности советские подводные лодки, корабли, самолеты… Господи всемогущий, вот уж действительно замечательная победа!

Пораженная Кейси посмотрела на Бартлетта.

– Но ведь правда, Линк, правда, это же неправильно.

Бартлетт тоже был поражен.

– Я считаю… Если подумать, Кейси, то я считаю… что это им, черт побери, ничего не стоило, вот уж точно.

– Иэн убежден в этом, – кивнул Гэваллан. – Поговорите с ним. Что касается Вьетнама, здесь никто не считает, что президент Кеннеди с этим справится, хотя лично к нему мы относимся с восхищением. Азия не Европа и не Америка. Здесь мыслят по-другому, у азиатов другие ценности.

Наступившую вдруг тишину нарушил Бартлетт:

– Значит, вы считаете, что будет война?

Гэваллан повернулся к нему:

– Вам-то нечего опасаться. У «Пар-Кон» дела пойдут в гору. У вас тяжелая промышленность, компьютеры, полиуретановая пена, правительственные заказы в области аэрокосмического машиностроения, нефтехимии, технической акустики, радиоаппаратуры… Если начнется война, то перед нами с вашими товарами и нашим опытом откроется просто неограниченное поле деятельности.

– Не думаю, что мне хотелось бы получать прибыль таким образом, – проворчала Кейси. Он ее раздражал. – Это скверный способ зарабатывать деньги.

Гэваллан обрушился на нее:

– На этой земле много чего скверного, неправильного и нечестного… – Его бесило то, что Кейси все время влезает в его беседу с Бартлеттом. Он было собрался задать ей по полной, но решил, что сейчас не время и не место, и поэтому мило проговорил: – Но конечно, вы правы. Никому не хочется наживаться на смерти. С вашего позволения, я пойду… Вы знаете, как найти свои места? Там должны быть карточки с фамилиями. Ужин может начаться в любую минуту. Это уже становится неприличным…

Он ушел.

– Не думаю, что я ему нравлюсь. – Кейси проговорила это так, что все засмеялись.

– Вы правильно сказали, Кейси, – обратилась к ней Орланда. – Вы правы. Война – это ужасно.

– Вы были здесь во время войны? – с невинным видом спросила Кейси.

– Да, но в Макао. Я португалка. Мать рассказывала, что там было не так уж плохо. Японцы не трогали Макао, потому что Португалия сохраняла нейтралитет. Конечно, мне всего двадцать пять, – как бы между прочим добавила она, – поэтому я почти ничего не помню. Когда кончилась война, мне не было и семи. В Макао хорошо, Кейси. Совсем не так, как в Гонконге. Может, вам с Линком захочется побывать там. Это стоит посмотреть. С удовольствием буду вашим гидом.

«Еще бы», – думала Кейси. В свои двадцать шесть она ощущала себя старше Орланды, у которой была кожа семнадцатилетней.

– Было бы здорово. Но, Ландо, что случилось с Эндрю? Чего он так разошелся? Потому что я, женщина, и вдруг вице-президент и все такое?

– Сомневаюсь. Уверен, что вы преувеличиваете, – промолвил Мата. – Он не слишком жалует Америку. Его бесит, что Британской империи больше нет, а Соединенные Штаты, в руках которых судьба всего мира, совершают, как ему кажется, очевидные ошибки. Боюсь, что с ним согласится большинство англичан! Отчасти это, конечно, ревность. Но вам не следует обижаться на Эндрю. В конце концов, ваше правительство действительно бросило Гонконг на произвол судьбы в сорок пятом, когда возникла угроза вторжения Чан Кайши. Его остановили английские военные корабли. Америка встала на сторону советской России против англичан в Суэцком конфликте, поддержала против них евреев в Палестине[203] – примеров десятки. Верно и то, что, по мнению большинства из нас, ваше теперешнее враждебное отношение к Китаю не отвечает здравому смыслу.

– Но они такие же коммунисты, как и русские. Они пошли сражаться с нами, когда мы лишь пытались защитить свободу в Южной Корее. Мы и не думали нападать на них.

– На протяжении всей своей истории Китай всегда переходил Ялу,[204] когда иностранный захватчик приближался к этой границе. Всегда. Ваш Макартур[205] должен был лучше разбираться в истории, – терпеливо объяснял Мата, думая: «Неужели она так же наивна и в постели?» – Ему следовало это знать. Он – или ваш президент – вынудил Китай встать на путь, на который китайцам не хотелось становиться. В этом я абсолютно уверен.

– Но мы не были захватчиками. Это Северная Корея вторглась в Южную. Мы лишь хотели помочь людям обрести свободу. Мы ничего не рассчитывали получить от Южной Кореи. Мы потратили миллиарды, чтобы помочь этому народу остаться свободным. Посмотрите, что Китай сделал с Тибетом[206] – или с Индией в прошлом году.[207] Такое впечатление, что всю вину везде сваливают на нас, а ведь все, к чему мы стремимся, – это защитить свободу. – Она замолчала, потому что по залу пронесся вздох облегчения. Люди направлялись к своим столикам. В зал уже входили официанты с блюдами, накрытыми серебряными крышками. – Слава богу! Я умираю от голода!

– Я тоже, – подхватил Бартлетт.

– Для Шити это еще рано, – усмехнулся Мата. – Орланда, ты должна была предупредить, что у нас уже вошло в обычай перекусывать перед любым его банкетом.

Орланда лишь улыбнулась своей милой улыбкой, а Кейси сказала:

– Орланда предупредила Линка, а он – меня, но я посчитала, что продержусь.

Она посмотрела на соперницу, которая была чуть не на полголовы ниже, примерно пять футов три дюйма. Первый раз в жизни Кейси почувствовала себя большой и неуклюжей.

«Не обманывайся, – напомнила она себе, – с того самого момента, когда ты вышла из отеля на улицу и увидела, какие у китайских девушек и женщин маленькие руки, ноги и тела, ты ощутила себя ужасно огромной и чужой среди всей этой черноглазой и темноволосой мелкоты. Да. Теперь понятно, почему они смотрят на нас, разинув рот. Не говоря уже об обычных туристах – крикливых, тучных, вышагивающих вразвалочку…

И все-таки, Орланда Рамуш, какой бы прелестницей и умницей ты себя ни мнила, ты не та, кто нужен Линку Бартлетту. Так что можешь отдохнуть от этой мысли!»

– В следующий раз, Орланда, – мило проговорила она, – я постараюсь больше прислушиваться к вашим рекомендациям.

– Рекомендую нам всем пойти ужинать, Кейси. Я тоже голодна.

– Мне кажется, мы все сидим за одним столом, – сообщил Мата. – Должен признаться, об этом позаботился я.

С довольным видом он увлек их за собой, возбужденный больше обычного желанием затащить Кейси в постель. Он загорелся, как только увидел американку. Отчасти из-за ее красоты, высокого роста и цветущей груди, которые контрастировали с миниатюрными формами азиаток. Отчасти благодаря тому, что рассказала Орланда. Но в основном им руководила внезапно пришедшая в голову мысль, что, разрушив связь между Бартлеттом и Кейси, он может воспрепятствовать попыткам «Пар-Кон» проникнуть в Азию.

«Лучше как можно дольше не пускать к нам американцев с их лицемерной, непрактичной моралью и привычкой везде совать свой нос, – думал он. – А если у Данросса не состоится сделка с „Пар-Кон“, ему придется продать нужный мне контрольный пакет. И тогда наконец-то, вне зависимости от всех данроссов и струанов, я стану тайбанем Благородного Дома.

Мадонна, славная все же штука жизнь. Что любопытно: эта женщина может стать ключом к самому хитрому замку в Азии, – думал он. Потом, довольный, добавил: – Ясное дело, ее можно купить. Вопрос лишь в цене».

Глава 37

23:01

Ужин состоял из двенадцати блюд. Обжаренные и тушеные морские ушки с зеленой брюссельской капустой, куриная печенка под соусом из ломтиков куропатки, суп из акульих плавников, курица, зажаренная на вертеле, китайская зелень, и стручки гороха, и брокколи, и еще пятьдесят различных овощей с мясом краба, кожа жареной утки по-пекински в сливовом соусе, и нарезанный зеленый лук, и тонкие, как бумага, лепешки, дважды вываренные грибы с рыбьим пузырем, копченая рыба брама[208] с салатом, рис по-янчжоусски,[209] лапша по-домашнему, затем десерт, подслащенные семечки лотоса и рисовая каша с луковицей лилии.[210] И все время подавался чай.

Мата и Орланда помогали Кейси и Бартлетту. Кроме них, за столом из европейцев были лишь Флер и Питер Марлоу. Китайцы обменивались визитными карточками.

– О, вы умеете есть палочками! – выражали они свое удивление по-английски, а потом снова переходили на более удобный для них кантонский, причем ясно было, что увешанные драгоценностями женщины обсуждают Кейси с Бартлеттом и чету Марлоу. Правда, их несколько сдерживало присутствие Ландо Маты и Орланды.

– Что они говорят, Орланда? – вполголоса поинтересовался Бартлетт среди всего этого шумного словоизвержения, по преимуществу непонятного европейцам.

– Они лишь строят предположения насчет вас и мисс Кейси, – осторожно пояснила она, опуская непристойные замечания относительно размера груди Кейси, толки о том, что на ней за одежда, сколько она стоит, почему американка не носит драгоценностей и каково это – быть такой дылдой. Про Бартлетта почти ничего не говорили, лишь вслух задавались вопросом, не мафиози ли он, как написала одна из китайских газет.

Орланда была уверена, что никакой он не мафиози. А еще она поняла, что ей придется быть очень бдительной в присутствии Кейси, вести себя скромно, быстро соображать и ни в коем случае не прикасаться к Бартлетту. И мило обходиться с американкой, чтобы выбить ее из седла.

Официанты звенели посудой, меняя ее перед каждой переменой блюд, и быстро уносили использованную. Они оставляли ее у кухонного лифта в центральной секции лестничной площадки и хватали дымящиеся тарелки с новым угощением.

Расположенные тремя палубами ниже кухни с огромными, четырехфутовыми, чугунными котлами на газе, который подводился в ресторан по трубам, представляли собой сущий ад. Там имелись котлы для варки на пару, для быстрого и глубокого жарения, для тушения и множество емкостей для приготовления чистого белого риса. Барбекю жарили на открытом огне. Бесчисленные помощники готовили для двадцати восьми поваров мясо и овощи, ощипывали куриц, разделывали и чистили свежую рыбу, лангустов, крабов, выполняя тысячу операций, предусмотренных правилами китайской кухни, когда любое блюдо готовится индивидуально для каждого посетителя.

Ресторан открывался в десять утра, а кухня закрывалась вечером без четверти одиннадцать, а иногда и позже, в случае специальной вечеринки. Если заказчик попадался достаточно богатый, можно было устроить танцы или представление среди публики. Сегодня ожидались неплохие чаевые, хотя в ночную смену никто не оставался и ни представления, ни танцев не предвиделось. Банкеты Шитэ Чжун закатывал роскошные, хотя большинство приглашенных и считало, что львиная доля средств, собираемых им на благотворительность, исчезает в виде еды и возлияний в желудке у него или его гостей либо в виде дорогих мехов оседает на плечах его подружек. Он имел также репутацию человека безжалостного к критикам, скупого к семье и мстительного.

«Ничего, – думал главный шеф-повар. – В этом мире нужно иметь мягкие губы и крепкие зубы, и каждый знает, что́ послужит ему дольше».

– Поторопись! – прикрикнул он. – Я что, должен ждать весь этот говенный вечер? Креветки! Креветки несите!

Обливающийся потом помощник в рваных штанах и пропотевшей старой нижней рубашке подскочил с бамбуковым блюдом только что пойманных и очищенных креветок. Шеф опрокинул их в широкий котел, добавил горсть глутамата натрия, перемешал пару раз, вытащил, разложил на две тарелки пригоршню дымящихся гороховых стручков и поровну разделил розовые, блестящие, сочные креветки.

– Да помочатся все боги на эти креветки! – угрюмо проговорил он: мучила язва в желудке, и ныли словно налившиеся свинцом за десятичасовую смену ступни и икры. – Отправляйте эти наверх, пока не испортились! Да поживее, цзю ни ло мо… Это мой последний заказ. Пора домой!

Последние заказы выкрикивали и остальные повара, поругиваясь, пока готовили. Всем не терпелось разойтись по домам.

– А ну поторопись!

И тут молодой помощник, тащивший горшок использованного жира, споткнулся, жир выплеснулся на газовую горелку и с шипением вспыхнул. Мгновенно кухня превратилась в кромешное пекло. Один из поваров, громко крича, сбивал окружившее его пламя. Ему опалило лицо и волосы. Кто-то вылил в огонь ведро воды, и он распространился по сторонам, захватив еще большее пространство. Языки огня и клубы дыма поднимались до самых стропил. Крича и толкаясь, повара ринулись прочь. Образовалась давка. Воздух полнился едким черным чадом горящего масла.

Кто-то из стоявших ближе всех к единственному узкому выходу на лестницу, которая вела на первую палубу, схватил один из двух огнетушителей, рванул шток вниз и направил раструб на огонь. Но ничего не произошло. Новая попытка – и опять безуспешная. Другой китаец с проклятиями выхватил у товарища огнетушитель, попробовал выжать из него струю пены и отшвырнул в сторону. Второй огнетушитель, как оказалось, тоже не работал. Администрации и в голову не пришло проверить их.

– Да облегчатся все боги на эти изобретения безродных заморских дьяволов! – завопил какой-то повар и приготовился бежать, когда огонь подберется ближе.

На другом конце кухни перепуганный кули, задыхаясь в дыму, отступил от надвигающегося пламени к каким-то кувшинам и опрокинул их. В одних были «тысячелетние яйца»,[211] в других – кунжутное масло. Оно разлилось по полу и воспламенилось. Кули исчез за внезапно вставшей стеной огня. Теперь пожар распространился уже на полкухни.

Шел двенадцатый час, и гости в основном разошлись. Лишь на верхней палубе «Плывущего дракона» было по-прежнему многолюдно. Большинство китайцев, в том числе Четырехпалый У с Венерой Пань, или выходили, столик за столиком, или уже покинули ресторан в соответствии с вежливым китайским обыкновением откланиваться сразу после того, как съедено последнее блюдо. Лишь европейцы оставались посидеть с сигарой за коньяком или портвейном.

По всему ресторану расставляли столы для мацзяна, слышался стук раскладываемых фишек из слоновой кости.

– Вы играете в мацзян, мистер Бартлетт? – поинтересовался Мата.

– Нет. Пожалуйста, называйте меня Линк.

– Советую научиться: это лучше, чем бридж. А вы в бридж играете, Кейси?

– Еще как, Ландо, – усмехнулся Линк Бартлетт. – Играть с ней на деньги не советую.

– Может, нам удастся сыграть когда-нибудь. Ты ведь играешь в бридж, Орланда? – спросил Мата, вспомнив, что Горнт – искусный игрок.

– Да, играю немного, – негромко проговорила Орланда, а Кейси мрачно прокомментировала про себя: «Могу поспорить, эта сучка тоже играет как бог».

– Я сыграла бы с удовольствием, – мило прощебетала Кейси.

– Прекрасно, – обрадовался Мата. – Как-нибудь на следующей неделе… О, привет, тайбань!

Улыбающийся Данросс поздоровался со всеми.

– Как вам ужин?

– Просто фантастика! – Обрадованная Кейси остро ощутила, насколько он привлекателен во фраке. – Не хотите к нам присоединиться?

– Спасибо, но…

– Добрый вечер, тайбань, – подошла к нему Диана Чэнь. С ней был ее сын Кевин, невысокий коренастый молодой человек, полногубый, с темными вьющимися волосами.

Данросс представил их.

– Где Филлип?

– Он собирался приехать, но потом позвонил и сказал, что задерживается. Что ж, до свидания… – Диана улыбнулась, Кевин тоже, и оба направились к двери.

У Кейси и Орланды глаза полезли на лоб при виде всех драгоценностей матроны.

– Ладно, мне тоже нужно идти, – сказал Данросс.

– Как все прошло за вашим столом?

– Довольно утомительно, – ответил он, заразительно засмеявшись.

От столика номер один, где он ужинал вместе с членами парламента, – там были еще Горнт, Шитэ и его жена – часто доносились, перекрывая звон тарелок, гневные тирады.

– Робин Грей – человек довольно прямой и плохо информированный, так что ему досталось на орехи кое от кого из нас. Впервые мы с Квилланом выступили заодно. Должен признаться, наш стол обслужили первым, и бедный старина Шитэ с женой смогли спастись бегством. Он умчался как бешеный минут пятнадцать назад.

Все посмеялись вместе с ним. Данросс не сводил глаз с Марлоу. «Интересно, знает ли Питер, что Грей – мой шурин?» – думал он.

– Грей, похоже, был очень близко знаком с вами, мистер Марлоу.

– У него хорошая память, тайбань, а вот манеры никуда не годятся.

– Ничего об этом не ведаю, но, если он привлечет парламент на свою сторону, Гонконгу поможет лишь Господь Бог. Ну, я просто хотел поздороваться со всеми вами. – Он улыбнулся Бартлетту и Кейси. – Как насчет ланча завтра?

– С удовольствием, – откликнулась Кейси. – Может, приедете в «Ви энд Эй»? – Она заметила, что на противоположной стороне зала Горнт поднялся, чтобы уходить, и снова подумала: «Интересно, кто из этих двоих одержит верх?» – Как раз перед ужином Эндрю гово…

И тут, как и остальные, Кейси услышала слабые крики. Люди притихли, вслушиваясь.

– Пожар!

– Боже, смотрите!

Все уставились на кухонный лифт. Оттуда шел дым. Потом показался язычок пламени.

На долю секунды люди замерли – никто не верил своим глазам, – потом все вскочили. Те, кто был ближе всего к главной лестнице, рванулись к двери, столпившись около нее, остальные подхватили крик. Бартлетта будто пружиной подбросило, он потащил за собой Кейси. Мата и еще кое-кто из гостей побежали к узкому проходу.

– Стойте! – рявкнул, перекрикивая общий гам, Данросс.

Бегущие остановились.

– Времени достаточно. Никакой спешки! – тоном приказа произнес он. – Никуда бежать еще не надо, не торопитесь! Опасности пока нет!

Это его увещевание помогло тем, кто уже ничего не соображал от страха. Люди начали отступать от забитого дверного прохода. Но внизу, на лестничных маршах, истерический визг и вопли усилились.

При первых признаках опасности в бегство ударились не все. Горнт даже не двинулся с места, попыхивая сигарой. Хэвегилл с женой подошли к окнам и стали смотреть вниз. К ним присоединились другие. Двумя палубами ниже люди скучились у главного выхода.

– Не думаю, что есть повод беспокоиться, дорогая, – сказал Хэвегилл. – Сейчас основная масса выйдет, и мы спустимся не торопясь.

– Вы видели, как понесся Блицманн? – проговорила стоявшая рядом леди Джоанна. – Ну и болван! – Она огляделась и заметила на другой стороне зала Бартлетта и Кейси, которые ждали рядом с Данроссом. – О, а я-то думала, эти тоже удрали.

– Да будет тебе, Джоанна. Не все янки трусы!

Из кухонного лифта неожиданно вырвался новый язык пламени, повалил густой черный дым. Снова раздались призывы поторопиться.

В дальнем углу зала, который был ближе всего к очагу возгорания, Бартлетт торопливо спросил:

– Иэн, другой выход есть?

– Не знаю, – ответил Данросс. – Посмотрите снаружи. Я буду держать оборону здесь.

Бартлетт быстро прошел к выходу на полупалубу, а Данросс повернулся к остальным.

– Волноваться не о чем, – успокаивал он, мгновенно оценивая состояние каждого.

Флер Марлоу вся побелела, но держалась. Кейси ошеломленно смотрела на сбившихся в дверях людей. Орланда стояла окаменев, на грани срыва.

– Орланда! Все в порядке, – проговорил он. – Опасности нет…

На противоположной стороне зала Горнт встал и подошел ближе к двери. Он видел, какая там давка, и понял, что лестничные марши забиты. Доносившиеся оттуда звуки не прибавляли храбрости тем, кто оставался наверху, хотя сэр Чарльз Пенниворт, стоявший у самой двери, пытался наладить организованный спуск по лестнице. Снизу снова пыхнуло дымом, и Горнт подумал: «Господи Всемогущий, настоящий пожар, полсотни людей и один выход». Потом его взгляд упал на бар, за которым никого не было. Подойдя к стойке, он, внешне спокойный, налил себе виски с содовой, но по спине у него катились капли пота.

Внизу, на запруженной людьми лестничной площадке второй палубы, Ландо Мата, оступившись, упал и увлек за собой целую группу людей, в том числе Диану Чэнь и Кевина. На этом единственном пути к спасению возник затор. Мужчины и женщины, которым было не подняться, издавали беспомощные стоны, а остальные, устремившись сломя голову к безопасности, спотыкались о них и наваливались сверху. Выше этого места, на лестничном марше, Пагмайр, вцепившийся в балясину, старался удержаться на ногах; используя свою немалую физическую силу, он упирался спиной в толпу, чтобы не дать упасть еще большему числу людей. Стоявший рядом Джулиан Бродхерст, хоть и был перепуган, сохранял самообладание и помогал Пагмайру своим ростом и весом. Вместе они какое-то время сохраняли разрыв, но потом всех их усилий стало недостаточно, чтобы сдержать напор ломившихся сзади. Пагмайр почувствовал, что руки его соскальзывают. Находившемуся на десять ступенек ниже Мате удалось подняться. В спешке он наступил на нескольких человек и, хотя с него чуть не сорвали смокинг, стал протискиваться дальше вниз по лестнице. Цепляясь за всех подряд, пробилась с пола и Диана Чэнь, таща за собой Кевина. В этой толкотне и давке она не заметила, как какая-то женщина потихоньку завладела ее бриллиантовой подвеской и, спрятав украшение в карман, принялась проталкиваться вниз. Поднимавшиеся снизу клубы дыма подогревали страх. Пагмайру было уже не удержаться. Поток человеческих тел вдавил его в стену, Бродхерста сбили с ног. Люди устремились вниз одной небольшой лавиной. Теперь лестница была забита на обоих уровнях.

Когда послышались крики «пожар!», Четырехпалый У с Венерой Пань достигли первой лестничной площадки. Четырехпалый одолел последний марш и протиснулся по трапу на пристань. Венера Пань в ужасе семенила за ним. Благополучно выбравшись на причал, У оглянулся с колотящимся сердцем, тяжело дыша. Огромный разукрашенный выход выплевывал на пристань помятых мужчин и женщин, а из иллюминаторов у самой ватерлинии вырывались языки пламени.

Подбежал патрулирующий набережную полицейский. Секунду он в ужасе наблюдал за происходящим, а потом рванулся к ближайшему телефону.

У никак не мог отдышаться, но тут он увидел, как из толчеи вылетел Ричард Кван с женой. Четырехпалый начал смеяться и почувствовал себя значительно лучше. Венере Пань тоже показалось, что люди выглядят очень забавно.

В безопасном отдалении стали собираться зеваки: никто и пальцем не пошевелил, чтобы помочь, все лишь стояли и глазели. «И правильно, – подумал У, проходя мимо. – Никогда нельзя оспаривать решения богов. У них свои правила, и они решают судьбу человека. Мне суждено было спастись и насладиться сегодня ночью этой шлюхой. Да поддержат все боги мой „императорский жезл“, пока она не запросит пощады».

– Пойдем, Сладкоречивая Малышка, – хихикнул Четырехпалый. – Их вполне можно предоставить собственной судьбе. А мы теряем время.

– Нет, Батюшка, – отрезала она. – В любой момент могут прибыть телекамеры и пресса. Мы же должны думать о своем имидже, хейя?

– Имидже? Это постель и «великолепная лож…»

– Потом! – Это прозвучало как приказ, и он проглотил ругательство, которое собирался добавить. – Разве ты не хочешь, чтобы тебя превозносили, как героя? – резко бросила она. – Или даже присвоили бы рыцарское звание, как Шити, хейя?

Она быстро испачкала себе лицо и руки, аккуратно оборвала одну из лямок на груди и направилась поближе к трапу, откуда и ей все было видно и все видели ее.

«Почести гуйлао, как Шити? – тупо уставился на нее ошеломленный Четырехпалый. – И-и-и, а почему бы и нет?» И он осторожно последовал за девицей, изо всех сил стараясь не подходить слишком близко туда, где было опасно.

Из трубы на верхней палубе показался столб пламени, а из окон всех трех палуб выглядывали перепуганные люди. Народу на пристани все прибывало. Вываливающиеся из дверей ресторана бились в истерике, многие кашляли – дым заполнил уже все помещения. Снова послышались крики, когда в дверях образовалась пробка, несколько человек рухнули, другие выбрались из-под ног толпы, задние кричали передним, чтобы те поторопились, и Четырехпалый вместе с прочими зеваками снова захихикал.

На верхней палубе Бартлетт, перегнувшись через перила, смотрел вниз на корпус ресторана и причал. Толпа на набережной, давящиеся люди, которые, не помня себя от страха, выпадают из входных дверей. Ни с этого, ни с другого борта больше ни одной лестницы – ни обычной, ни пожарной, никакого другого запасного выхода.

Сердце билось сильно, но страха не было. «Настоящей опасности еще нет, пока нет, – думал он. – Мы можем прыгнуть в воду. Запросто. Сколько там? Футов тридцать-сорок. Ерунда, если не плюхнуться животом».

Он пробежал обратно по палубе, занимавшей полкорпуса плавучего ресторана. Из труб рвался черный дым, искры и маленькие язычки пламени.

Бартлетт открыл дверь на верхнюю палубу и быстро закрыл ее за собой, чтобы не создавать дополнительную тягу. Дыма стало гораздо больше, и пламя из кухонного шкафа выбивалось уже беспрерывно. К едкому запаху дыма примешивалась вонь горящего мяса.

Почти все столпились у дальней двери. Горнт стоял в стороне, наблюдая за всеми и что-то потягивая из стакана. «Господи, ну и хладнокровие у этого паразита!» – подумал Бартлетт.

Моргая слезящимися от дыма глазами, он осторожно обошел кухонный шкаф и чуть не налетел на Кристиана Токса, который согнулся над телефоном и пробовал перекричать окружающий шум:

– …мне наплевать, немедленно пришлите сюда фотографа, а уж потом звоните пожарным! – Токс со злостью швырнул трубку. – Тупые ублюдки, – пробормотал он, возвращаясь к жене, дебелой китаянке, смотревшей на него овечьим взглядом.

Бартлетт поспешил к Данроссу. Тайбань стоял рядом с четой Марлоу, Орландой и Кейси и что-то монотонно насвистывал.

– Ничего, Иэн, – тихо проговорил он, заметив, как странно звучит его собственный голос, – абсолютно ничего. Ни пожарных лестниц, ничего. Но мы можем спрыгнуть, запросто, если придется.

– Да. Нам повезло, что мы на этой палубе. Другим не выпало и этого шанса.

Данросс смотрел на дым и пламя, которые вырывались из кухонного лифта, расположенного у выхода.

– Довольно скоро нам придется решать, каким путем уходить, – тихо проговорил он. – Этот огонь грозит отрезать нам дорогу. Если выйдем наружу, может оказаться, что обратно уже не попасть, и тогда придется прыгать. Если останемся внутри, выход один – лестница.

– Господи, – пробормотала Кейси.

Она старалась успокоить колотящееся сердце, подавить поднимающийся страх перед замкнутым пространством. Кожа стала липкой, взгляд метался от выхода наружу к двери на лестницу и обратно.

Бартлетт обнял ее:

– Пустяки, мы в любое время можем прыгнуть.

– Да, конечно, Линк, – ответила Кейси с угрюмой решимостью.

– Вы умеете плавать, Кейси? – спросил Данросс.

– Да. Я… однажды оказалась в огненной ловушке. С тех пор смертельно боюсь пожаров.

Это случилось несколько лет назад, когда ее маленький домик на голливудских холмах оказался на пути внезапно вспыхнувшего и стремительно распространявшегося огненного вихря. Она очутилась в кольце огня: дорога, которая шла внизу, по извилистому каньону, уже горела. Кейси включила все дождевальные установки для поливки газонов и стала окатывать из шланга крышу. К ней уже тянулись жадные щупальца пламени.

Потом огонь добрался до вершины холма, перекинулся с одного гребня на краю долины на другой и стал спускаться по склонам, подгоняемый потоками воздуха. Их порождал сам пожар, и они неслись со скоростью, достигавшей ста миль в час. Ревущее рыжее чудовище, пожиравшее деревья и дома, подбиралось все ближе, и никакого выхода не было.

Охваченная ужасом, она продолжала поливать крышу своего дома. Мимо проносились кошки и собаки из расположенных выше домов, одна овчарка с безумным взором свернулась клубком у стены ее дома. Ее окружал жар, дым и страх, и этому не было конца, но безжалостная стихия остановилась в пятидесяти футах от ее участка. Непонятно почему.

Выше по улице от домов ничего не осталось. Сгорела бо́льшая часть каньона. Прокошенная огнем полоса почти полмили в ширину и две в длину в холмах, разделяющих Лос-Анджелес на две части, полыхала еще три дня.

– У меня все хорошо, Линк, – слабым голосом проговорила она. – Я… думаю, я лучше пойду на воздух. Давай сматываться отсюда к черту. Поплаваем, и будет чудно.

– Я не умею плавать! – Дрожащая и уже не контролирующая себя Орланда вскочила и рванулась к лестнице.

Бартлетт перехватил ее:

– Все будет в порядке. Господи, да здесь вам не выбраться. Слышите, как кричат эти бедолаги внизу? Вот у них положение действительно аховое. Оставайтесь на месте, ладно? Лестница не годится.

Окаменев от ужаса, она уцепилась за него.

– Все будет хорошо, – подбодрила Кейси.

– Да, – произнес Данросс, не сводя глаз с огня и клубов дыма.

– Нам… э-э… нам ведь действительно повезло больше других, верно, тайбань? – сказал Марлоу. – Да. Пожар, видимо, начался с кухни. Они с ним справятся. Флер, детка, нам не нужно будет прыгать.

– Это пара пустяков, – уверил его Бартлетт. – Там полно сампанов, и нас подберут!

– О да, но она тоже не умеет плавать.

Флер накрыла ладонью руку мужа:

– Ты всегда говорил мне, что надо научиться, Питер.

Данросс ничего этого не слышал. Он боролся с давним страхом. В ноздри лез смрад горящего мяса, слишком хорошо знакомый, и он ощущал позывы рвоты. Он снова очутился в горящем «спитфайре», сбитый над Ла-Маншем «мессершмиттом».

До скал Дувра было еще слишком далеко, и он знал, что сгорит быстрее, чем сможет откинуть заевший и поврежденный фонарь кабины, чтобы выпрыгнуть с парашютом. Вокруг стоял ужасающий запах паленой плоти – его собственной. В ужасе и бессилии он ударил кулаком по прозрачному прочному пластику, сбивая другой рукой пламя, лизавшее ноги и колени, наполовину ослепший и задыхающийся в едком дыму.

Потом вдруг со страшным грохотом отвалился капот, его всего охватили взметнувшиеся адские языки пламени, и он каким-то чудом вывалился и стал падать, удаляясь от них, не представляя, осталось ли у него что-нибудь от лица, потому что все еще дымилось – кожа на руках и ногах, ботинки и летный комбинезон.

А после – тошнотворная встряска, когда рывком открылся парашют, и темный силуэт несущегося на него со стороны солнца вражеского самолета, искорки трассирующих пулеметных очередей, одна из которых разнесла ему часть икры. Больше он не помнил ничего. Только запах горящей плоти – такой же, как сейчас.

– Как вы думаете, тайбань?

– Что?

– Оставаться нам или уходить? – повторил Марлоу.

– Погодим пока, – сказал Данросс, и все были поражены: как он может так спокойно говорить и выглядеть таким невозмутимым? – Когда лестница освободится, мы сможем выйти не торопясь. Зачем мокнуть без крайней необходимости?

– Такие пожары часто случаются? – нерешительно улыбнулась ему Кейси.

– Здесь, в Абердине, нет, а вот в Гонконге, боюсь, что да. Наших китайских друзей не очень заботят правила пожарной безопасности…

Прошло всего несколько минут с того момента, когда на кухне возник первый мощный очаг, а теперь огонь бушевал уже во всех кухонных помещениях и через кухонный лифт перекинулся на центральную часть трех верхних палуб. Пожар отсек кухни от единственной лестницы, и по другую сторону огня остались два десятка объятых ужасом людей. Остальная обслуга давно уже сбежала и присоединилась к волнующейся человечьей массе палубой выше. Было еще с полдюжины иллюминаторов, но маленьких и проржавевших. В панике один из поваров рванулся сквозь пылающую завесу, пронзительно вскрикнул, когда пламя охватило его, почти преодолел обжигающий заслон, но поскользнулся, и его вопли слышались еще долго. У остальных вырвался стон ужаса. Другого пути к спасению не было.

В огненной ловушке оказался и шеф-повар. Этот дородный мужчина пережил уже не один пожар на кухне, поэтому не паниковал. Лихорадочно перебирая в уме печальный опыт, он отчаянно пытался хоть за что-нибудь ухватиться. И вспомнил.

– Быстро, – закричал он, – берите мешки с рисовой мукой… рис… бегом!

Остальные уставились на него, не двигаясь, поэтому он пинками погнал подчиненных в кладовую, схватил пятидесятифунтовый мешок и оторвал у него верх.

– Быстро давайте, ети их, все эти пожары, но не раньше, чем я скажу, – распорядился он, задыхаясь и почти ничего не видя из-за дыма.

Стекло в одном из иллюминаторов лопнуло, и с ворвавшимся потоком воздуха к людям, шипя, метнулось пламя. Каждый в ужасе схватил по мешку, надрывно кашляя от поднимающегося дыма.

– Давай! – гаркнул шеф-повар и швырнул свой мешок в объятый огнем проход между плитами.

Мешок лопнул, и тучи муки потушили часть пламени. Туда же полетели и другие мешки, которые поглотили еще больше огня. Новая партия мешков – и мука засыпала полыхающие столы, загасив их. На какой-то миг проход оказался свободен. Шеф-повар тут же рванулся через остатки огня, и остальные беспорядочной гурьбой последовали за ним, перепрыгнув через два обуглившихся тела и успев добраться до лестницы в дальнем конце кухни до того, как новый вал огня перекрыл путь. По узенькой лестнице они выбрались на лестничную площадку, где воздух был посвежее, влившись в людской поток. Здесь все толкались, отпихивали друг друга локтями, кричали и кашляли, пробираясь в черном дыму наружу.

У большинства по лицу текли слезы. На нижних уровнях дыма было уже очень много. Неожиданно стала коробиться и чернеть стенка за лестничной площадкой первого этажа, где проходила шахта кухонного лифта. Она вдруг прорвалась, разбросав вокруг резные фигуры, и наружу метнулось пламя. Те, кто уже был ниже, на ступенях, в панике устремились вперед, а толпа на площадке отпрянула назад. Потом, увидев, что спасение близко, первые ряды маханули вперед, стараясь держаться подальше от адского пламени и перепрыгивая сразу через две ступеньки. Один из членов парламента, Хью Гутри, увидел, что упала женщина. Взявшись за поручень балюстрады, он остановился, чтобы помочь ей, но был сбит с ног напиравшими сзади и упал вместе с остальными. Вскочив, Гутри выругался и расчистил себе дорогу как раз вовремя, чтобы помочь женщине подняться, потому что потом его, плотно зажатого в толпе, просто пронесли последние несколько ступенек вниз и благополучно выпихнули наружу.

На половине лестничного марша между первой и второй палубой огня еще не было, хотя пожар уже овладел всеми помещениями и разгорался. Толпа поредела, но больше сотни человек пока заполняли верхние площадки и дверные проемы. Те, кто был наверху, давились и ругались, не видя, что творится впереди.

– Господи, в чем там задержка?

– По лестнице еще можно пройти?..

– Двигайтесь дальше, ради Христа!

– Здесь становится жарко…

– Кто это только придумал, черт побери?

Среди зажатых на лестничной площадке второй палубы оказался Грей. Он видел вырывающиеся из стены языки пламени и понимал, что в любой момент может не выдержать и стена рядом. Он никак не мог решить, идти назад или вперед. Тут он заметил скорчившегося на ступеньках рядом с балясиной маленького мальчика. Ему удалось взять ребенка на руки, и он стал двигаться вперед, осыпая проклятиями тех, кто был перед ним. Он проскочил мимо огня, но внизу на пути к спасению ему встретился еще один затор.

Горнт и все остальные на верхней палубе прислушивались к происходившему внизу столпотворению. Их здесь еще оставалось человек тридцать. Горнт допил свой стакан, поставил его и подошел к группе, окружившей Данросса. Орланда так же сидела, комкая в руках носовой платок, Флер и Питер Марлоу сохраняли внешнее спокойствие, и сам Данросс, как всегда, не терял самообладания.

«Прекрасно», – подумал Горнт, благословляя все, что унаследовано от предков и чему его научили. Так уж повелось у британцев: какой бы тебя ни охватывал страх перед лицом опасности, ты не должен обнаруживать его, чтобы не потерять достоинства. «К тому же, – напомнил он себе, – многие из нас бо́льшую часть жизни провели или под бомбами, или под пулями. Нас и топили, и бросали в лагеря для военнопленных, а некоторые просто служили». Сестра Горнта проходила службу в женском корпусе Королевского военно-морского флота, мать дежурила во время авианалетов, отец был в армии, дядя погиб в битве за Монте-Кассино,[212] а сам он, вырвавшись из Шанхая, служил в австралийской армии в Новой Гвинее, потом прошел с боями всю Бирму и дошел до Сингапура.

– Иэн, – сказал он, стараясь, чтобы его голос звучал достаточно бесстрастно, – такое впечатление, что пожар уже добрался до площадки первого этажа. Я предлагаю поплавать.

Данросс бросил взгляд на огонь около выходной двери.

– Не все дамы умеют плавать. Давайте подождем еще пару минут.

– Хорошо. Думаю, что тем, кто не против прыгнуть, нужно выйти на палубу. Этот пожар такая докука…

– Я совсем не считаю, что он нагоняет скуку, – вскинулась Кейси.

Все засмеялись.

– Это просто выражение такое, – объяснил Питер Марлоу.

Под палубами раздался взрыв, и ресторан слегка качнуло. Наступила жуткая тишина.

В кухне огонь дошел уже до кладовых и подобрался к четырем оставшимся четырехсотлитровым бочкам с маслом. Взорвавшись, одна из них разворотила пол, проделав в нем зияющую дыру, и выгнула борт ресторана. Шпигаты наполнились тлеющими головешками, горящим маслом и отчасти морской водой. От взрыва разошлись главные шпангоуты плоскодонного корпуса, и через швы стала поступать вода. Наружу выскочили целые полчища крыс и заметались в поисках выхода.

От взрыва еще одной толстой металлической бочки образовалась широкая пробоина в корпусе чуть ниже ватерлинии, и огонь стал распространяться во все стороны. Люди на набережной затаили дыхание, некоторые даже шарахнулись назад, хотя никакой опасности не было. Другие нервно засмеялись. Рванула очередная бочка, и во все стороны хлынула волна пламени. Опоры потолка и стропила значительно ослабли и, пропитавшись маслом, загорелись. Сверху, с первой палубы, доносился зловещий топот ног обезумевших, пытающихся спастись людей.

Грей был чуть выше площадки первого этажа, по-прежнему с ребенком на руках. Он держался одной рукой за перила, в страхе толкая тех, кто был впереди и сзади. Дождавшись своей очереди, он проскочил мимо огня на площадке первого этажа, закрывая, как только мог, ребенка, и припустил вниз по лестнице, благо путь в основном был свободен. Ковер у порога уже начал дымиться, пол дрожал, и один грузный мужчина споткнулся.

– Ну что же вы! – в отчаянии крикнул Грей тем, кто был за спиной.

Он добрался до порога, зажатый как спереди, так и сзади. Не успел он ступить на трап, как взорвались две последние бочки, пол позади исчез, а его вместе с ребенком и всех остальных, как соломинки, швырнуло вперед.

Из толпы зевак выбежал Хью Гутри и оттащил Грея на безопасное место.

– Вы как, ничего, старина? – задыхаясь, спросил он.

Грей был наполовину оглушен, тяжело дышал, одежда на нем тлела, и Гутри стал охлопывать руками тлеющие места.

– Да… да, думаю, ничего… – проговорил еще не совсем пришедший в себя Грей.

Гутри осторожно поднял ребенка, который был без сознания, и вгляделся в него:

– Бедный малыш!

– Он умер?

– Не думаю. Держите… – Гутри передал маленького китайчонка кому-то из зевак, и оба ринулись к выходу из ресторана, чтобы помочь остальным, еще оглушенным взрывом и беспомощным. – Господи всемогущий! – вырвалось у Гутри, когда он увидел, что через выход уже не пройти. За шумом и гамом нарастал вой приближающихся сирен.

На верхней палубе огонь около выхода разгулялся вовсю. Перепуганные люди, кашляя, устремились назад в зал: пожар, который охватил уже всю нижнюю палубу, заставил их подняться наверх по лестнице. Смятение и смрад страха тяжело повисли в воздухе.

– Иэн, лучше бы нам убраться отсюда к черту, – сказал Бартлетт.

– Да. Квиллан, будь добр, веди всех за собой и командуй на палубе, – попросил Данросс. – А я буду держать оборону здесь.

Горнт повернулся и зычно крикнул:

– Все сюда! На палубе вы будете в безопасности… По одному…

Он открыл дверь, расположился около нее и постарался упорядочить это спешное отступление.

Китайцев было всего несколько человек, остальные – англичане. Оказавшись на открытом воздухе, все немного оправились от испуга и радовались, что нет дыма.

Ожидавший в зале Бартлетт был взволнован, но страха по-прежнему не испытывал, зная, что может разбить любое окно и вместе с Кейси выпрыгнуть за борт.

Люди, спотыкаясь, шли мимо. Из кухонного лифта вырывалось все больше огня, снизу донесся глухой взрыв.

– Как ты, Кейси?

– О’кей.

– Выходи на воздух!

– Вместе с тобой.

– Ладно, – ухмыльнулся Бартлетт.

Народу в зале оставалось все меньше. Он помог выйти леди Джоанне, потом – прихрамывавшему Хэвегиллу и его жене.

Кейси заметила, что Орланда по-прежнему сидит на стуле, словно окаменев. «Бедная девочка», – сочувственно подумала она, вспомнив свой всепоглощающий ужас на том, калифорнийском, пожаре. Она подошла, тихо сказала:

– Пойдемте, – и помогла Орланде встать. У португалки дрожали колени. Одной рукой Кейси обняла ее.

– Я… я потеряла сумочку, – пробормотала Орланда.

– Не потеряли – вот она. – Кейси подняла сумочку со стула и, так же обнимая Орланду, почти вытолкнула ее на свежий воздух.

На палубе было полно народу, но, очутившись там, Кейси почувствовала огромное облегчение.

– Все хорошо, – ободряюще сказала она, подведя Орланду к перилам, и та крепко ухватилась за них.

Кейси обернулась, поискала глазами Бартлетта и увидела, что он и Горнт наблюдают за ней из зала. Бартлетт помахал ей, она помахала в ответ: ей хотелось, чтобы он был уже здесь, рядом.

К ней подошел выведший на палубу жену Питер Марлоу.

– Вы как, нормально, Кейси?

– Конечно. Как вы, Флер?

– Хорошо. Хорошо. На воздухе… на воздухе довольно приятно, правда? – проговорила Флер Марлоу. У нее кружилась голова, и она чувствовала себя отвратительно, замирая от одной мысли, что придется прыгать с огромной высоты. – Как вы думаете, пойдет дождь?

– Чем скорее он пойдет, тем лучше.

Кейси посмотрела за борт. На темной поверхности воды в тридцати футах от нее стали собираться сампаны. Все шкиперы понимали: тем, кто наверху, скоро придется прыгать. Снизу открывался хороший обзор и было видно, что пожар бушует на большей части первой и второй палуб. Там застряли несколько человек, потом мужчина разбил стулом стекло, выбрался из окна и упал в море. С быстро подошедшего к нему сампана бросили конец. За мужчиной последовали остальные из тех, кто был вместе с ним. Одна женщина так и не вынырнула.

Во мраке ночи пламя пожара освещало все вокруг, отбрасывая причудливые отсветы. Под вой сирен подкатили пожарные машины, и толпа на пристани расступилась. Пожарные-китайцы и офицеры-англичане тут же развернули пожарные рукава. Еще один расчет подсоединил их к ближайшему пожарному гидранту, и под восторженные крики первая струя воды заплясала по языкам пламени. В считаные секунды были задействованы шесть рукавов, а двое пожарных в асбестовых костюмах с дыхательными аппаратами на спине подбежали к выходу и стали вытаскивать в безопасное место тех, кто лежал там без сознания. Раздался еще один ужасный взрыв, их осыпало горящими головешками. Один из пожарных номеров обдал всех водой, а потом снова направил ствол на вход.

На верхней палубе уже никого не осталось, кроме Бартлетта, Данросса и Горнта. Они почувствовали, что палуба уходит из-под ног, и чуть не упали.

– Господи боже, – ахнул Бартлетт, – тонем, что ли?

– Эти взрывы могли разрушить днище, – проговорил Горнт. – Пойдемте! – И он быстро прошел в дверь. Бартлетт последовал за ним.

Теперь Данросс остался один. Вокруг все тонуло в дыму, от жара и вони подташнивало. Он сознательно подавлял желание бежать отсюда, превозмогая страх. Тут кое-что пришло ему в голову, и он бегом направился через зал к выходу на главную лестницу, чтобы проверить, не осталось ли там кого. На лестнице он увидел недвижную фигуру мужчины. Вокруг бушевало пламя. Снова накатила волна страха, но Данросс опять справился с ним, рванулся вперед и потащил мужчину вверх по ступенькам. Это был китаец, очень тяжелый, непонятно, живой или мертвый. Среди невыносимого жара Данросс снова почувствовал запах горелой плоти, и подступила тошнота. Тут рядом с ним возник Бартлетт, и они вместе наполовину сволокли, наполовину вынесли бесчувственное тело через зал на полупалубу.

– Спасибо, – выдохнул Данросс.

К ним подошел Квиллан Горнт и, наклонившись, перевернул мужчину на спину. Лицо китайца было наполовину сожжено.

– Могли бы обойтись и без этого геройства. Он мертв.

– Кто это? – спросил Бартлетт.

Горнт пожал плечами:

– Не знаю. Ты его знаешь, Иэн?

Данросс не отрываясь смотрел на тело.

– Да. Это Зеп… Зеппелин Дун.

– Сын Прижимистого? – удивился Горнт. – Боже, как располнел. Никогда бы не узнал. – Он выпрямился. – Нам бы лучше подготовить всех к тому, что придется прыгать. Эта посудина может стать могилой. – Он увидел стоявшую у перил Кейси и подошел к ней. – Вы хорошо себя чувствуете?

– Да, спасибо. А вы?

– О да.

Орланда, которая все так же держалась поблизости, ничего не выражающим взглядом смотрела вниз на воду. Люди бродили по палубе.

– Попробую-ка я организовать их, – сказал Горнт. – Сейчас вернусь. – И он отошел.

Еще один взрыв сотряс корпус ресторана. Крен стал увеличиваться. Несколько человек перелезли через борт и прыгнули. К ним на помощь направились сампаны.

Обняв жену-китаянку, Кристиан Токс мрачно смотрел за борт.

– Придется прыгать, Кристиан, – объявил подошедший Данросс.

– В Абердинскую бухту? Вы шутите, старина! Если сразу же не смоешь с себя все эти чертовы миазмы, можно и чуму, черт возьми, подхватить.

– Или чума, или раскаленная докрасна задница, – добавил кто-то со смешком.

В конце палубы сэр Чарльз Пенниворт шел вдоль перил, держась за них, и ободрял всех подряд.

– Ничего, ничего, юная леди, – обратился он к Орланде, – это несложный прыжок.

Она в ужасе замотала головой:

– Нет… нет… я не умею плавать.

Ее обняла Флер Марлоу:

– Не беспокойтесь, я тоже не умею. И потому остаюсь.

– Питер, вы можете держать ее за руку. С ней все будет в порядке, – проговорил Бартлетт. – Все, что нужно сделать, Флер, это задержать дыхание!

– Она не будет прыгать, – тихо возразил Марлоу. – Во всяком случае, до последней секунды.

– Ничего опасного в этом нет.

– Да, но для нее это небезопасно. Она enceinte.[213]

– Что-что?

– Флер беременна. Почти три месяца.

– О боже…

Из вытяжной трубы к небу взлетали языки пламени. В помещении ресторана на верхней палубе занялись столы, а в дальнем углу весело потрескивали великолепные резные храмовые экраны. Подняв огромный столб искр, обрушилась центральная внутренняя лестница.

– Господи, весь этот ресторан – огненная западня, – проговорила Кейси. – Как там люди внизу?

– Все уже давно вышли, – сообщил Данросс, надеясь, что так оно и есть. Здесь, на открытом воздухе, он чувствовал себя хорошо. Он превозмог свой страх, и голова прояснилась. – Прекрасный вид отсюда, верно?

– Нам везет! – живо откликнулся Пенниворт. – Судно кренится в эту сторону, так что, когда оно начнет погружаться, для нас это будет вполне безопасно. Если оно не перевернется. Совсем как в прежние времена, – добавил он. – Я трижды тонул в Средиземке.

– Я тоже, – отозвался Марлоу, – но в проливе Бангка у берегов Суматры.

– Я не знала об этом, Питер, – удивилась Флер.

– А-а, ничего особенного.

– А здесь глубоко? – спросил Бартлетт.

– Должно быть, футов двадцать или больше, – сказал Данросс.

– Этого будет доста…

Раздался оглушительный вой сирены. Быстроходный полицейский катер юрко пробирался между островами из лодок, шаря то тут, то там лучом прожектора. Когда он подошел почти вплотную к «Плывущему дракону», послышалась усиленная мегафоном команда сначала по-китайски: «Всем сампанам очистить эту зону, очистить зону…», а потом по-английски: «Всем находящимся на верхней палубе приготовиться покинуть судно! В корпусе пробоина, приготовиться покинуть судно!»

– Черта с два я буду портить свой единственный фрак, – мрачно пробормотал Кристиан Токс.

Жена дернула его за рукав:

– Все равно он никогда тебе не нравился, Крис.

– Теперь он мне нравится, старушка. – Он постарался выдавить улыбку. – Ты ведь тоже не умеешь плавать, черт возьми.

Она пожала плечами:

– Могу поспорить на пятьдесят долларов: мы с тобой будем барахтаться, что твои угри.

– Хорошо, миссис Токс, спорим. Но это и хорошо, что мы будем уходить последними. Мне, в конце концов, нужен рассказ очевидца.

Он полез в карман, нашел сигареты и дал ей одну, стараясь выглядеть смельчаком и в то же время боясь за нее. Поискав спички, он не нашел их. Она открыла сумочку и стала рыться в ней. Наконец нашлась зажигалка. Сработала она лишь с третьего раза. Языки пламени плясали всего в десяти футах за их спинами, но ни она, ни он не обращали на это внимания.

– Слишком много курите, Кристиан, – заметил Данросс.

Палуба ужасающе изогнулась. Ресторан стал оседать. Через огромную пробоину в корпусе быстро поступала вода. Смельчаки-пожарные умело работали со стволами, но им было не справиться с бушующим огнем. Весь корпус ресторана содрогнулся, и по толпе прокатился ропот. Лопнули два швартовочных троса.

Прислонившись к планширу, Пенниворт помогал остальным прыгнуть так, чтобы ни за что не зацепиться. Теперь уже в воду сигали многие. Неуклюже бухнулась леди Джоанна. Пол Хэвегилл помог жене перебраться через борт. Увидев, что она уже в воде, он тоже прыгнул. С полицейского катера снова раздались команды по-кантонски очистить зону. Одни матросы бросали за борт спасательные жилеты, другие спускали на воду шлюпку. Затем полдюжины моряков под командой молодого инспектора береговой охраны бросились в воду на помощь барахтавшимся там мужчинам, женщинам и даже нескольким детям. К леди Джоанне и Хэвегиллу с женой стремительно подошел сампан. Благодарные, они вскарабкались на неустойчивую посудину. С верхней палубы валились в воду остальные.

«Плывущий дракон» кренился все больше и больше. Кто-то на верхней палубе поскользнулся и сбил Пенниворта с ног. Он то ли отскочил, то ли свалился на спину и, не успев за что-либо ухватиться, камнем полетел вниз. Голова его ударилась о корму сампана, и он сломал шею. Тело сползло с палубы, погрузилось в воду. В этом кромешном аду никто о нем и не вспомнил.

Кейси держалась за поручни рядом с Бартлеттом, Данроссом, Горнтом, Орландой и четой Марлоу. Неподалеку пускал клубы дыма Токс, пытаясь собраться с духом. Его жена старательно затушила свой окурок. Огонь выбивался из вентиляционных шахт, световых люков и выходной двери. Лопнул еще один швартовочный трос, корпус сильно просел и накренился. Руки Горнта соскользнули, и он, сильно стукнувшись головой о поручни, потерял сознание. Токс с супругой, не сохранив равновесия, свалились за борт, очень неудачно. Крепко державший жену Питер Марлоу еле уберег Флер: ее могли вдавить в переборку упавшие Бартлетт и Кейси. Наполовину сверзившись, наполовину скатившись, они рухнули на поручни, как снопы. Бартлетт изо всех сил старался оградить Кейси от ушибов, опасность представляли и ее высокие каблуки.

Внизу, в воде, моряки помогали людям добраться до спасательной шлюпки. Один из них заметил Токса с женой, которые на миг вынырнули в пятнадцати ярдах от него, хватая ртом воздух и что-то крича, а потом, захлебнувшись и махая руками, снова ушли под воду. Он тут же нырнул за ними, и казалось, прошла целая вечность, прежде чем он ухватил женщину за одежду и вытолкнул, полуутонувшую, на поверхность. Молодой лейтенант подплыл к тому месту, где видел Токса, и нырнул, но в темноте не нашел его. Вынырнув и глотнув воздуха, он снова погрузился во тьму, беспомощно шаря наудачу. Когда легкие уже разрывались от недостатка воздуха, вытянутые пальцы наткнулись на чью-то одежду. Вцепившись в нее, он рванул к поверхности. Токс в панике цеплялся за своего спасителя, редактора тошнило, он задыхался, наглотавшись морской воды. Молодой человек освободился от захвата, перевернул его и потащил к шлюпке.

Плавучий ресторан над ними угрожающе накренился, и упавший Данросс встал. Увидев лежащего кулем Горнта, он, спотыкаясь, подошел и попытался поднять его, но не смог.

– Я… я в порядке, – выдохнул, приходя в сознание, Горнт. Он потряс головой, как собака. – Господи, спасибо… – Подняв голову, он увидел, что это Данросс. – Спасибо, – повторил он с мрачной улыбкой, нетвердо поднимаясь на ноги. – Тем не менее завтра я продаю, и на следующей неделе ты свое получишь.

– Какая удача! – рассмеялся Данросс. – Я тоже дрожу от одной только мысли, что сгорю или утону вместе с тобой.

В десяти ярдах от них Бартлетт поднимал Кейси. Наклон палубы был уже катастрофическим, и огонь бушевал вовсю.

– Вся эта чертова посудина может перевернуться в любой момент.

– А как же они? – вполголоса спросила Кейси, кивнув в сторону Флер и Орланды.

Бартлетт на миг задумался, а потом решительно сказал:

– Прыгай первой и жди внизу!

– Поняла!

Она тут же передала ему свою маленькую сумочку. Бартлетт засунул ее в карман и быстро зашагал туда, где была Орланда. Кейси тем временем скинула туфли, расстегнула «молнию» на своем длинном платье и сбросила его. Она тут же скрутила легкую материю в жгут, обвязала его вокруг пояса, аккуратно перемахнула через поручни, замерла на мгновение, балансируя на краю, точно прикидывая, где войдет в воду, и прыгнула «ласточкой». Горнт с Данроссом провожали ее взглядами, забыв о близкой опасности.

Бартлетт был уже рядом с Орландой. Увидев, что Кейси чисто вошла в воду, он, прежде чем Орланда смогла что-либо предпринять, поднял ее над поручнями, сказал: «Задержи дыхание, милая» – и осторожно отпустил. Все следили за ней. Она стремительно падала ногами вперед и вошла в воду в нескольких ярдах от Кейси, которая успела сориентироваться и подплыла к нужному месту под водой. Она без труда поймала Орланду, вынырнула вместе с ней, и та уже дышала, даже не успев понять, что покинула палубу. Надежно держа ее и рассекая воду мощными гребками, Кейси поплыла к шлюпке, ни на минуту не потеряв самообладания.

Горнт и Данросс громко выражали свое одобрение. Корпус ресторана еще больше накренился, они чуть не свалились с ног, а Бартлетт, спотыкаясь, направился к чете Марлоу.

– Питер, как вы плаваете?

– Так себе.

– Доверите мне ее? Я работал спасателем на пляже много лет.

Прежде чем Марлоу успел сказать «нет», Бартлетт поднял Флер на руки, перебрался через поручни на выступ борта и на мгновение изготовился.

– Просто задержите дыхание!

Флер обняла его одной рукой за шею, другой зажала нос, и он, крепко и надежно сжимая ее в руках, шагнул в пустоту. Бартлетт вошел в воду ровно, защищая Флер от удара о воду ногами и телом, и благополучно вынырнул. Ее голова находилась под водой считаные секунды, она даже не барахталась, хотя сердце бешено колотилось, и через несколько мгновений уже была у шлюпки. Флер ухватилась за борт, и они оглянулись.

Замершее сердце Питера Марлоу снова забилось, когда он увидел, что жена в безопасности.

– Ох, как замечательно, – пробормотал он.

– Вы видели, как нырнула Кейси? – спросил Данросс. – Просто фантастика!

– Что? О нет, тайбань.

– В одном бюстгальтере и трусиках с крепящимися к ним чулками – никаких железяк, а прыжок – просто мечта. Господи, а какая фигура!

– О, это колготки, – рассеянно проговорил Марлоу, глядя вниз на воду и собираясь с духом. – Они только появились в Штатах, все на них помешались…

Данросс почти не слушал.

– Боже милосердный, какая фигура.

– О да, – отозвался Горнт. – И сколько cojones – мужества.

Лопнул последний швартовочный трос, и корпус заскрежетал. Палуба опрокинулась под головокружительным углом.

Оставшиеся трое, как один, ринулись за борт. Данросс и Горнт прыгнули вниз головой, а Марлоу – «солдатиком». Проделали они это красиво, но понимали, что до Кейси им далеко.

Глава 38

23:30

На другой стороне острова, развалясь, как пьяный, на заднем сиденье старого такси, тащившегося по узкой улочке высоко над Вест-Пойнт в Мид-Левелз, ехал Суслев. Ночь была темная, и он – галстук на боку, пиджак сброшен, рубашка в пятнах от пота – напевал обливающемуся потом водителю грустную русскую песню. Сгустившиеся облака висели совсем низко, влажность становилась невыносимой, было нечем дышать.

– Едрит твою налево! – пробормотал Суслев, проклиная жару, и улыбнулся, довольный изощренным ругательством. Он выглянул из окна: через пелену клочковатых туч далеко внизу просматривался город и огни бухты, а Коулуна было почти не видно. – Скоро пойдет дождь, товарищ, – обратился он по-английски к водителю, глотая слова: ему было все равно, поймет тот или нет.

Древняя машина, пыхтя, ползла вперед. Двигатель неожиданно чихнул, и этот звук, похожий на покашливание «Артура», напомнил о предстоящей встрече. Возбуждение Суслева росло.

В это такси он сел у терминала «Голден ферриз», и теперь, преодолев все подъемы до Мид-Левелз – района на полпути к самой верхней точке Пика, – машина повернула на запад, огибая Дом правительства, где жил губернатор, и ботанический сад.

«Когда, интересно, на пустом флагштоке у губернаторского дворца взовьется флаг с серпом и молотом? – рассеянно думал Суслев, проезжая мимо. – Скоро, – удовлетворенно заключил он. – С помощью „Артура“ и „Севрина“ – очень скоро. Не пройдет и нескольких лет».

Русский посмотрел на часы. Он немного задерживался, но это его не волновало. «Артур» никогда не приходил вовремя, вечно опаздывал не меньше чем на десять минут и не больше чем на двадцать.

«Опасно быть человеком привычек в нашей профессии, – рассуждал Суслев. – Но опасно это или нет, „Артур“ – агент очень ценный, а созданный им „Севрин“ – блестящий, крайне необходимый инструмент в арсенале КГБ, глубоко законспирированный, терпеливо ждущий своего часа, как и другие „севрины“ по всему миру. Нас, офицеров КГБ, всего девяносто с лишним тысяч, а мы почти что правим миром. Мы уже изменили его, изменили навсегда, уже владеем его половиной… И это за такое короткое время, всего лишь с семнадцатого года.

Нас так мало, а их так много. Но теперь наши щупальца протянулись во все уголки. В каждой стране у нас целые армии помощников: осторожно вербуемые информаторы, глупцы, паразиты, предатели, сознательно вводящие себя в заблуждение извращенцы и те, кто верует в туманные, неверно понятые идеалы. Они пожирают друг друга, как черви, – а они черви и есть, – подогреваемые собственными нуждами и страхами, и от них всех рано или поздно можно избавиться. И во главе каждой сети стоит один из нас, офицеров КГБ, который контролирует, направляет, убирает. И так сеть за сетью, вплоть до Президиума Верховного Совета, все они прочно вплетены в тело матери России, чтобы противостоять любой разрушительной силе. Современная Россия – это мы, – с гордостью думал он. – Мы – передовой отряд Ленина. Без нас, без наших методов и налаженного применения террора не было бы ни советской России, ни советской империи, ни той движущей силы, которая делает всемогущими партийных правителей, и ни одного коммунистического государства на земле. Да, мы – лучшие из лучших».

Он расплылся в еще более широкой улыбке.

Такси кружило по жилому району, где тянулись один за другим большие многоквартирные дома без садиков, стоявшие на небольших, отвоеванных у склона холма участках земли. Все окна в машине были открыты, но все равно Суслев изнывал от жары и духоты. Он вытер скатившуюся по щеке струйку, все тело было липким от пота.

«Под душ бы сейчас, – мечтал он, отдаваясь своим мыслям. – Под грузинскую водичку, прохладную, пресную, а не эту соленую мерзость, что течет по трубам в Гонконге. На дачу бы под Тифлисом, вот было бы здорово! Да, снова оказаться на даче с отцом и матерью, поплавать в речке, что протекает через наш участок, и чтобы в воде остужалось великолепное грузинское вино, а рядом виднелись горы. Если рай существует – он там. Горы, пастбища, виноградники, уборка урожая и такой чистый воздух».

Он фыркнул, вспомнив легенду о своем прошлом, рассказанную Травкину.

«Паразит этакий! Еще один глупец, еще один инструмент, который нужно использовать и выбросить, когда придет в негодность».

Его отец был коммунистом с самых первых дней, сначала служил в ЧК, потом, со времени его основания в 1917 году, в КГБ. Теперь ему далеко за семьдесят, и он, такой же высокий, с прямой спиной, живет, как князь в старые времена, на заслуженной пенсии в окружении слуг, лошадей и телохранителей. Суслев был уверен, что со временем эта же дача, эта же земля и эти же почести перейдут по наследству ему. Потом их унаследует его сын, пока еще зеленый юнец, если служба в КГБ у него пойдет так же превосходно. Сам же он своей работой это заслужил, послужной список у него очень впечатляющий, а ведь ему всего пятьдесят два.

«Да, – уверенно говорил он себе, – через тринадцать лет мне на пенсию. Еще тринадцать великих лет мне вести это наступление, никогда не ослабляя усилий, что бы ни предпринимал противник.

А кто же противник, настоящий противник?

Все, кто нам не повинуются, все, кто отказываются признавать наше превосходство – превосходство нас, русских, в первую очередь».

И он громко расхохотался.

Водитель, усталый мрачноватый китаец, бросил на него быстрый взгляд в зеркало заднего вида и снова стал смотреть на дорогу, надеясь, что пассажир достаточно пьян, чтобы не разобрать сумму на счетчике и отстегнуть солидные чаевые. Он остановил машину по названному ему адресу – Роуз-Корт на Коутуолл-роуд.

Это был современный четырнадцатиэтажный жилой дом. На три этажа вниз уходил подземный гараж, здание окружала небольшая бетонная дорожка, а ниже, за невысоким бетонным ограждением, тянулась Синклер-роуд с Синклер-тауэрс и другими многоквартирными домами, гнездившимися на склоне холма, – районом элитного жилья. Вид отсюда открывался великолепный, и квартиры располагались ниже облаков, которые нередко окутывали верхние отроги Пика, так что стены не отсыревали, на белье не появлялась плесень, и все не казалось постоянно влажным.

На счетчике было восемь долларов семьдесят центов. Суслев долго пялился на пачку банкнот, вручил водителю сотню вместо десяти и с трудом выбрался из машины. Какая-то китаянка нетерпеливо обмахивалась веером. Нетвердой походкой он направился к переговорному устройству. Женщина попросила водителя подождать своего мужа и с отвращением посмотрела вслед Суслеву.

Ноги не слушались русского. Найдя нужную кнопку – «Эрнест Клинкер, эсквайр. Управляющий», – он нажал ее.

– Да?

– Эрни, это я, Грегор, – проговорил он заплетающимся языком и рыгнул. – Ты дома?

– Ни в коем разе! – ответили ему на кокни.[214] – Конечно я дома, кореш! Опаздываешь! Голос такой, будто уже все бары обошел! Есть пиво, есть водка, и мы с Мейбл рады тебя видеть!

Суслев прошел к лифту и нажал на кнопку «вниз». На самом нижнем уровне он вышел в открытый гараж и направился в самый дальний угол. Дверь в квартиру уже была распахнута, и маленький румяный задира, переваливший за шестьдесят, протягивал ему руку.

– Задери тебя комар, – ухмыльнулся Клинкер, показывая дешевые вставные зубы, – да ты чуть под градусом, а?

Суслев заключил его в медвежьи объятия. Клинкер тоже обнял гостя, и они прошли в квартиру.

В ней были две крохотные спальни, гостиная, кухня и ванная. Комнаты обставлены скромно, но мило, а из единственного настоящего предмета роскоши – небольшого магнитофона – раздавались звуки оперной арии.

– Пива или водки?

Суслев расплылся в улыбке и снова рыгнул.

– Сначала отлить, потом водки, потом… потом еще, а потом… потом спать. – Страшно рыгая и покачиваясь, он направился в туалет.

– Вот это правильно, капитан, дружище! Эй, Мейбл, поприветствуй капитана!

Сонный старый бульдог, лежавший на обгрызенном коврике, на мгновение открыл один глаз, гавкнул и, засопев, почти тут же заснул снова. Просиявший Клинкер подошел к столу и налил рюмку неразбавленной водки и стакан воды. Без льда. Выпив немного «гиннеса», он крикнул:

– Ты надолго, Грегор?

– Только на ночь, товарищ. Может, зайду еще завтра вечером. Завтра… завтра мне нужно назад на корабль. Но завтра вечером… может быть, э?

– А что же Джинни? Опять вытурила тебя?..

В ничем не примечательном фургоне, припаркованном неподалеку на дороге, этот разговор слушали через динамик Роджер Кросс, Брайан Квок и полицейский радиоинженер. Фургон был напичкан оборудованием для прослушивания, и качество «жучка» было отличным, если не считать небольших статических помех. Они слышали, как Клинкер фыркнул и повторил:

– Она тебя вытурила, да?

– Мы весь вечер «джиг-джиг», и она… она говорит: «Отправляйся к Эрни и дай мне… дай мне поспать!»

– Везет тебе, негодник. Она просто принцесса, эта штучка. Приводи ее завтра.

– Да… да, я… приведу. Да, лучше ее просто нет.

Слышно было, как Суслев выливает ведро воды в туалете и возвращается.

– Держи, старина!

– Спасибо. – Что-то жадно выпито. – Я… думаю… думаю, что прилягу на… прилягу. На пару минут…

– На несколько часов, ты хочешь сказать! Не волнуйся, завтрак я приготовлю. Держи, давай еще по одной…

Полицейские в фургоне внимательно вслушивались. Кросс приказал установить «жучок» в квартире Клинкера два года назад. Время от времени, всякий раз, когда Суслев появлялся здесь, устройство проверяли. Суслев, за которым всегда велось открытое наблюдение, познакомился с Клинкером в баре. Оба когда-то служили на подводных лодках, и между ними завязалась дружба. Клинкер пригласил Суслева к себе, и тот время от времени заходил. Кросс немедленно приказал «прокачать» Клинкера, но ничего неблагоприятного обнаружено не было. Клинкер двадцать лет служил матросом на Королевском военно-морском флоте. После войны плавал на английских торговых судах, заходил в порты всей Азии, в том числе и в Гонконг, где и обосновался после выхода на пенсию. Спокойный и покладистый, он жил один и уже пять лет служил в Роуз-Корт сторожем-дворником. Они с Суслевым подходили друг другу: много пили, гуляли и травили байки. Их болтовню можно было слушать часами, но ничего ценного извлечь из нее не представлялось возможным.

– Он набрался, как обычно, Брайан, – поморщился Кросс.

– Да, сэр. – Брайану Квоку это наскучило, но он старался не подавать виду.

В маленькой гостиной Клинкер подставил Суслеву плечо:

– Давай, пора тебе в койку.

Перешагнув через рюмку, он помог Суслеву пройти в маленькую спальню. Тот рухнул на постель и тяжело вздохнул.

Клинкер задернул занавески, потом подошел к еще одному небольшому магнитофону и включил его. Через мгновение с пленки послышалось тяжелое дыхание и похрапывание. Суслев бесшумно встал и мгновенно «протрезвел». Клинкер уже опустился на четвереньки. Он отодвинул коврик и открыл люк в полу. В него бесшумно спустился Суслев. Ухмыльнувшись, Клинкер похлопал его по спине и закрыл за ним хорошо смазанный люк. Отсюда ступеньки вели в некое подобие туннеля, который вскоре выходил в широкую подземную трубу ливневой канализации. Воды в ней не было. Суслев шел осторожно, светя себе фонариком, который взял из небольшого углубления в конце ступенек. Через некоторое время он услышал шум автомашины, проезжавшей прямо у него над головой по Синклер-роуд. Несколько шагов – и он уже был под Синклер-тауэрс. Еще один люк вел в дворницкую. Оттуда можно было выйти на черную лестницу, которой никто не пользовался. Он стал взбираться по ступенькам.

Роджер Кросс продолжал вслушиваться в тяжелое дыхание, к которому примешивалась оперная музыка. Фургон был узкий и тесный, рубашки у всех пропитались потом. Кросс курил.

– Похоже, устроился на всю ночь, – сказал он.

Было слышно, как Клинкер что-то мурлыкает под нос и собирает осколки разбитой рюмки. На панели радиостанции замигал красный сигнал. Оператор щелкнул переключателем.

– Патрульная машина один четыре два три, слушаю.

– Главное управление, суперинтендента Кросса. Срочно.

– Кросс слушает.

– Это дежурный офицер, сэр. Только что пришло сообщение: горит ресторан «Плывущий дракон»… – Брайан Квок затаил дыхание. – Пожарные машины уже там, и, по словам констебля, погибло или утонуло человек двадцать. Похоже, пожар начался с кухни, сэр. Было несколько взрывов. Они разрушили почти весь корпус и… Одну минуту, сэр, еще один доклад от береговой охраны…

Они стали ждать. Тишину нарушил Брайан Квок:

– Данросс?

– Банкет проходил на верхней палубе? – спросил Кросс.

– Да, сэр.

– Он слишком непрост, чтобы сгореть или утонуть, – негромко изрек Кросс. – Этот пожар – случайность или он подстроен?

Брайан Квок не ответил.

Снова раздался голос дежурного из Главного управления:

– Из береговой охраны докладывают, что ресторан перевернулся. По их словам, там творится черт знает что, и, похоже, нескольких человек затянуло под корпус.

– Наш агент был рядом с ВИП?

– Нет, сэр, агент ждал на пристани у своей машины. У него не было времени добраться до ВИП.

– А те, что оставались на верхней палубе?

– Подождите минуточку, я спрошу…

Снова наступила тишина. Брайан Квок вытер пот со лба.

– Они говорят, что человек двадцать-тридцать спрыгнуло, сэр. К сожалению, большинство из них покинуло судно слишком поздно, как раз перед тем, как оно перевернулось. Сколько человек затянуло, береговой охране неизвестно.

– Ждите указаний. – Кросс на мгновение задумался. Потом снова заговорил в микрофон: – Я немедленно посылаю туда суперинтендента Квока на этой машине. Вышлите навстречу ему команду ныряльщиков. Обратитесь за помощью к военным, степень важности первая. Если буду нужен, я дома. – Он отключил микрофон. Потом обратился к Брайану Квоку: – Я дойду отсюда пешком. Позвоните мне сразу, как узнаете про Данросса. Если он мертв, мы тут же поедем в подвал банка, и к черту все последствия. А теперь давайте как можно быстрее!

Он вышел. Фургон рванулся вверх по склону холма. Абердин лежал за гребнем южнее. Кросс бросил быстрый взгляд на Роуз-Корт, а потом на Синклер-тауэрс, дальше через дорогу. Его человек по-прежнему наблюдал за входом, терпеливо поджидая возвращения Цу-яня. «Куда мог деться этот ублюдок?» – раздраженно подумал Кросс.

Весьма озабоченный, он стал спускаться по склону холма. Начался дождь. Кросс ускорил шаги.

* * *

Суслев достал из современного холодильника ледяное пиво, открыл и стал с наслаждением пить. В расположенной на одиннадцатом этаже Синклер-тауэрс просторной, чистой, богато и со вкусом обставленной квартире номер тридцать два было три спальни и большая гостиная.

На каждом этаже вокруг двух тесных лифтов и лестницы запасного выхода размещалось по три квартиры.

Квартира тридцать один принадлежала мистеру и миссис Джон Чэнь. Тридцать третья была собственностью некоего мистера К. В. Ли. По уверениям «Артура», за именем К. В. Ли скрывался Иэн Данросс, который, по примеру предшественников, единственный имел доступ в три или четыре частные квартиры в разных концах колонии.

Суслев никогда не встречался ни с Джоном Чэнем, ни с Данроссом, хотя неоднократно видел их на скачках и в других местах.

«Удобнее не придумаешь, если придется допрашивать Тайбаня, – угрюмо подумал он. – А если еще дополнительной приманкой будет Травкин…»

Задернутые шторы на открытых окнах заполоскались под налетевшим порывом ветра, и до Суслева донесся шум дождя. Осторожно отодвинув занавеску, он выглянул на улицу. Крупные капли барабанили по стеклам. Улицы и крыши домов уже потемнели от влаги. На небе сверкнула молния. Послышался раскат грома. Температура воздуха упала на несколько градусов. «Добрая гроза будет», – удовлетворенно сказал про себя Суслев, довольный тем, что он не у Джинни Фу в ее крошечной квартирке с замусоренным, грязным полом в доме без лифта в Монкоке и не у Клинкера.

Все это устроил «Артур»: и Клинкера, и Джинни Фу, этот надежный дом, туннель. Конечно, он и сам так все устроил бы во Владивостоке. Клинкер, подводник и кокни, соединял в себе полный набор качеств, которых можно ожидать от подобного типа, а кроме того, он всегда недолюбливал офицеров. По утверждению «Артура», привлечь Клинкера к общему делу не стоило труда, если умело сыграть на закоренелой подозрительности, ненависти и скрытности.

– Скверный Эрни знает о тебе совсем немного, Грегор: конечно, что ты русский и капитан «Иванова». Что касается туннеля, я сказал, что в Синклер-тауэрс живет замужняя дама, жена одного из здешних тайбаней, с которой у тебя роман. Записанный на пленку храп и всю эту секретность я объяснил необходимостью скрываться от проклятых «пилеров», которые следят за тобой, тайком проникли в квартиру и установили «жучки».

– «Пилеров»?

– Так кокни называют полицейских. По имени сэра Роберта Пиля, премьер-министра Англии, который основал первое полицейское подразделение. Кокни всегда ненавидели «пилеров», и Скверному Эрни доставляет большое удовольствие водить их за нос. Тебе лишь надо славить Королевский военно-морской флот, и он по гроб жизни будет твоим верным псом…

Суслев улыбнулся. «Неплохой человек Клинкер, – подумал он, – только зануда».

Отхлебывая пиво, он вернулся назад в гостиную. Там лежал дополнительный дневной выпуск газеты «Гардиан» с кричащим заголовком «Толпа убивает ароматный цветок» и качественной фотографией, запечатлевшей беспорядки. Он сел в кресло и стал быстро просматривать газету.

Затем его чуткий слух уловил звук остановившегося лифта. Подойдя к столику у двери, он вытащил из-под него заряженный автоматический пистолет с глушителем. Засунул оружие в карман и прильнул к глазку.

Ожил дверной звонок. Он открыл дверь и улыбнулся:

– Заходи, старый приятель. – И тепло обнял Жака де Вилля. – Давненько не виделись.

– Да, давненько, товарищ, – так же тепло ответил де Вилль.

Последний раз он виделся с Суслевым пять лет назад в Сингапуре на тайной встрече, организованной «Артуром» сразу после того, как де Виллю предложили стать частью «Севрина». Они с Суслевым встречались так же тайно, как и в первый раз в Лионе, одном из крупных портов Франции, в июне сорок первого года, за несколько дней до нападения нацистской Германии на советскую Россию, когда для всех эти две страны еще были союзниками. В то время де Вилль воевал в рядах маки́, а Суслев был заместителем командира и тайным политическим комиссаром советской подводной лодки, зашедшей якобы для ремонта после патрулирования в Атлантике. Именно тогда де Вилля спросили, хочет ли он вести настоящую войну, войну с главным противником – капитализмом – в качестве секретного агента после того, как фашисты будут уничтожены.

Он согласился всей душой.

Завербовать его Суслеву не составило труда. Исходя из возможностей использования де Вилля после войны, КГБ тайно организовал его выдачу гестапо, а потом освобождение из гестаповских застенков, где его ждала смерть, партизанами-коммунистами. Партизаны представили Жаку сфабрикованные доказательства того, что его предал за деньги один из своих. Де Виллю тогда было тридцать два, и его, как и многих других, привлекали социалистические идеи и кое-что в учении Маркса и Ленина. Он никогда не состоял во французской компартии, но теперь, став одним из агентов «Севрина», был почетным капитаном советского Комитета государственной безопасности.

– Выглядишь усталым, «Фредерик», – произнес Суслев, называя де Вилля по кличке. – Расскажи, что случилось.

– Так, семейная проблема.

– Поделись.

Суслев внимательно выслушал печальный рассказ де Вилля о зяте и дочери. Со времени их знакомства в 1941 году Суслев был куратором де Вилля. В 1947 году он приказал французу перебраться в Гонконг, чтобы работать в «Струанз». До войны де Виллю и его отцу принадлежала преуспевающая компания по импорту и экспорту, тесно связанная со «Струанз», – кроме того, существовали и семейные связи, – поэтому перемена совершилась без труда и с радостью. Де Вилль получил задание войти во внутреннее правление, а со временем выбиться в тайбани.

– Где твоя дочь сейчас? – сочувственно спросил Суслев.

Де Вилль рассказал.

– А водитель другой машины? – Суслев запомнил имя и адрес. – Я позабочусь, чтобы им занялись.

– Нет, – тут же остановил де Вилль. – Это… это был несчастный случай. Мы не можем наказывать человека за несчастный случай.

– Он был пьян. Вождению в пьяном виде нет оправдания. Как бы то ни было, ты для нас имеешь большое значение. Мы о своих заботимся. Я займусь им.

Де Вилль понимал, что спорить нет смысла. Дождь забарабанил в окна сильнее.

– Merde, а дождик-то хороший. Температура упала, должно быть, градусов на пять. Только долго ли это продержится?

– Как сообщили, штормовой фронт обширный.

Де Вилль наблюдал за капельками дождя, скатывавшимися по оконному стеклу, и думал, зачем его вызвали.

– А у тебя как дела?

– Очень хорошо. Выпьешь? – Суслев подошел к зеркальному бару. – Есть хорошая водка.

– Водки – выпью, спасибо. Только чуть-чуть.

– Если уйдет Данросс, следующим тайбанем станешь ты?

– Думаю, им станет кто-то из нас четырех: Гэваллан, Дэвид Мак-Струан, я или Линбар Струан.

– Именно в таком порядке?

– Не знаю. Кроме того, что Линбар наверняка последний в списке. Спасибо. – Де Вилль принял рюмку. Они выпили за здоровье друг друга. – Я бы отдал предпочтение Гэваллану.

– А кто такой Мак-Струан?

– Дальний родственник. Отработал свои пять лет, торгуя с Китаем. Сейчас возглавляет расширение нашего присутствия в Канаде: мы стараемся вкладывать капитал в различные предприятия и проникать в компании, занимающиеся производством древесного волокна, добычей меди и других имеющихся в Канаде полезных ископаемых, в основном в Британской Колумбии.

– И как он себя проявил?

– Очень хорошо. Крепкий орешек. В драке не гнушается никакими приемами. Тридцать восемь лет, бывший лейтенант-десантник. Над Бирмой ему чуть не оторвало руку спутавшимися стропами парашюта. Он лишь обмотал ее жгутом и бросился в бой. Получил за это Военный крест.[215] Будь я тайбанем, выбрал бы его. – Де Вилль пожал плечами. – По законам нашей компании своего преемника может назначить лишь сам тайбань. Он волен сделать это когда захочет и как захочет, хоть в завещании. В любом случае его воля для Благородного Дома – закон.

Суслев не сводил с него глаз.

– Данросс составил завещание?

– Иэн свое дело знает.

Последовало долгое молчание.

– Еще водки?

– Non, merci. Мне этого хватит. «Артур» будет?

– Да. Как нам склонить чашу весов в твою пользу?

Де Вилль хотел что-то сказать, но лишь пожал плечами.

Суслев налил себе еще.

– Дискредитировать этого Мак-Струана и остальных не составит труда. Да-да. Устранить их можно легко. – Повернувшись к де Виллю, Суслев взглянул ему прямо в глаза. – Даже Данросса.

– Нет. Это не решение вопроса.

– А разве есть какое-то другое?

– Проявить терпение. – Де Вилль улыбнулся, но что-то мелькнуло в его усталых глазах. – Не хотелось бы стать причиной… устранения его или кого-либо из остальных.

– Чтобы кого-то устранить, убивать не обязательно! – усмехнулся Суслев. – Мы что, варвары? Нет, конечно. – «Де Вилля надо поднапрячь», – думал он, не спуская глаз со своего протеже. – Расскажи об этом американце, Бартлетте, и о сделке Струан – «Пар-Кон».

Де Вилль рассказал, что знал.

– Нам бы деньги Бартлетта, и больше ничего не нужно.

– А этот Горнт способен осуществить поглощение?

– И да и нет. Человек он жесткий и ненавидит нас от души. Один из давнишних конкурентов…

– Да, я знаю. – Суслева удивило, что де Вилль повторяет информацию, которую уже предоставлял. «Плохой знак», – подумал он и посмотрел на часы. – Наш друг опаздывает на двадцать пять минут. Не похоже на него. – Люди бывалые, беспокойства они не испытывали. Никогда нельзя быть уверенным, что такие встречи, как эта, непременно состоятся, ведь всегда может что-то стрястись.

– Про пожар в Абердине слышал? – вдруг вспомнил де Вилль.

– Какой пожар?

– Как раз перед тем, как я поднялся сюда, по радио было сообщение. – Де Вилль с женой жили в квартире двадцать на шестом этаже. – Сгорел ресторан «Плывущий дракон» в Абердине. Возможно, «Артур» был там.

– Ты видел его? – с неожиданной озабоченностью спросил Суслев.

– Нет. Но я легко мог не заметить его. Я ушел задолго до ужина.

Суслев задумчиво попивал водку.

– Он еще не называл тебе остальных членов «Севрина»?

– Нет. Я спрашивал, с подходом, как ты и приказывал, но он так и не…

– Приказывал? Я не даю приказов, товарищ, я лишь предлагаю.

– Ну да, конечно. Он сказал лишь: «Со временем мы встретимся все».

– Мы оба скоро узнаем. Он абсолютно прав, что осторожничает. – Суслеву хотелось проверить де Вилля и проверить «Артура». Это было одно из основных правил в КГБ: в отношениях со своими агентами, какими бы важными они ни были, лишняя осторожность никогда не помешает. Он вспомнил, как инструктор вбивал в них очередную цитату из «Трактата о военном искусстве» Сунь-цзы, настольной книги всех советских военных: «Шпионы бывают пяти видов: местные шпионы, внутренние шпионы, обращенные шпионы, обреченные шпионы и выжившие шпионы. Когда все пять категорий действуют слаженно, государство пребывает в безопасности, а войско несокрушимо. Местных шпионов вербуют из местных жителей. Шпионы внутренние – это чиновники противника. Обращенные шпионы – это перевербованные шпионы противника. Шпионам обреченным предоставляют ложные сведения и выдают противнику, который при помощи пыток получает от них эти ложные сведения и оказывается введенным в заблуждение. Выжившими называют шпионов, которые приносят известия из стана противника. Помни, никто во всем войске не достоин более щедрой награды. Но если шпион до времени разгласит тайные сведения, он должен быть предан смерти, как и тот, кому он эти тайные сведения доверил».

«Если и остальные доклады АМГ такие же, как тот, что стал известен, – бесстрастно размышлял Суслев, – Данросс обречен».

Он пристально и оценивающе смотрел на де Вилля, который ему нравился, и радовался, что тот снова прошел проверку – и «Артур» тоже. На ум пришел последний абзац из «Трактата о военном искусстве» (советская элита придавала этой тоненькой книжонке такое большое значение, что многие знали ее наизусть): «Лишь просвещенный правитель и мудрый полководец использует своих самых смышленых воинов как шпионов. Шпионы на войне – самое важное, от них зависит боеспособность войска».

«Вот этим КГБ и занимается, – удовлетворенно думал он. – Мы ищем самых лучших и талантливых во всем Советском Союзе. Мы – элита. Нам нужны лазутчики всех пяти категорий. Нам нужны эти люди – Жак, „Артур“ и все остальные.

Да, они очень нам нужны».

– «Артур» ни разу и словом не обмолвился о том, кто остальные. Ни словом, – продолжал де Вилль. – Сказал лишь, что нас семеро.

– Нам нужно быть терпеливыми, – кивнул Суслев, с облегчением узнав, что «Артур» ведет себя правильно и тоже принимает меры предосторожности.

Ведь так и планировалось: эти семеро не должны быть знакомы, они не должны знать, что Суслев – куратор «Севрина» и по положению выше «Артура». Сам Суслев знал всех агентов «Севрина». В течение многих лет он их утверждал, постоянно проверяя, испытывая их преданность, заменяя одних другими. Проверять нужно всегда, и если агент заколебался, значит пришло время нейтрализовать или убрать его – прежде чем он нейтрализует или уберет тебя. «Даже Джинни Фу, – подумал он, – хотя она никакой не агент и ничего не знает. Никогда нельзя быть в ком-то уверенным, кроме самого себя. Этому учит наша советская система. Да. Пора взять ее в поездку, которую я ей давно обещал. Небольшое путешествие на следующей неделе. Во Владивосток. Как только она окажется там, ей можно будет прочистить мозги, перевоспитать ее и сделать полезной. Сюда она уже не вернется».

Он попивал водку небольшими глотками, гоняя огненную жидкость вокруг языка.

– Дадим «Артуру» полчаса. Прошу, – показал он на кресло.

Де Вилль снял с кресла газету и сел.

– Ты читал о массовых изъятиях вкладов из банков?

Суслев просиял.

– Да, товарищ. Замечательно.

– Это операция КГБ?

– Насколько мне известно, нет, – весело признал Суслев. – В противном случае кое-кого ждало бы повышение.

Это было одно из главных направлений ленинской политики – уделять серьезное внимание банкам, которые составляют основу мощи Запада, проникать в них на самый высокий уровень, поощрять козни, устраиваемые западным валютам другими, и помогать в этом, но в то же время занимать у западных банков капитал по максимуму, независимо от процентной ставки и чем на больший срок, тем лучше, и следить, чтобы ни одна советская организация не отказывалась от возвращения займа, чего бы это ни стоило.

– Разорение «Хо-Пак», несомненно, повлечет и крах других банков. В газетах пишут, что возможен даже накат на «Викторию», а?

Де Вилль невольно поежился, и Суслев это заметил. Его озабоченность усилилась.

– Merde, но это нанесет ущерб всему Гонконгу, – проговорил де Вилль. – О, я знаю, чем раньше, тем лучше, но… но при такой глубокой конспирации иногда забываешь, кто ты есть на самом деле.

– Ну, ничего страшного. Такое со всеми случается. У тебя сердце не на месте из-за дочери. Какой отец не переживал бы? Это пройдет.

– Когда мы сможем действовать? Я устал, так устал ждать.

– Скоро. Вот слушай, – начал Суслев, чтобы приободрить его. – В январе я был на совещании высшего эшелона в Москве. Банковское дело у нас один из приоритетов. По последним подсчетам, наша задолженность капиталистам составляет почти тридцать миллиардов по займам – главным образом Америке.

У де Вилля даже дыхание перехватило.

– Матерь Божья, я и понятия не имел, что вы добились таких успехов.

Улыбка Суслева стала шире.

– И это только советская Россия! На наших сателлитов приходится еще шесть миллиардов шестьсот миллионов. Восточная Германия недавно получила один миллиард триста миллионов на приобретение у капиталистов прокатных станов, компьютерной технологии и многих других нужных нам вещей. – Засмеявшись, он опрокинул рюмку и налил еще. Алкоголь развязывал ему язык. – Вообще-то, я не понимаю их, этих капиталистов. Они обманывают себя. Мы не скрываем, что полны решимости уничтожить их, а они предоставляют нам для этого средства. Просто поразительно. Если у нас будет время, лет двадцать – максимум двадцать лет, – наша задолженность вырастет до шестидесяти – семидесяти миллиардов. С их точки зрения, у наших облигаций по-прежнему будет наивысший рейтинг – ААА, потому что мы никогда не объявляли дефолта… Ни в военное, ни в мирное время, ни в период экономического спада. – Он вдруг расхохотался. – Как там говорил один швейцарский банкир? «Дайте в долг немного – и у вас будет должник, одолжите большую сумму – и получите партнера!» Семьдесят миллиардов, Жак, дружище, и они у нас в кармане. Семьдесят миллиардов, и мы сможем менять их политику, как нам заблагорассудится, а затем в любой выбранный нами момент сделать последний ход: «Извините, господин Капиталистический Банкир-Сионист, но мы с прискорбием извещаем, что неплатежеспособны! О, к нашему превеликому сожалению, мы больше не сможем возвращать долги и даже выплачивать проценты по займам. Печально, но с настоящего момента вся наша теперешняя валюта обесценилась. Наша новая валюта – красный рубль, и один красный рубль стоит сотню ваших капиталистических долларов…»

Довольный Суслев усмехнулся.

– И как бы вкупе ни были богаты эти банки, семьдесят миллиардов им не списать никогда. Никогда. А к этим семидесяти к тому времени нужно будет еще добавить миллиарды всего Восточного блока! И если это неожиданное объявление приурочить к одному из неизбежных спадов в капиталистической экономике… они окажутся по уши в своем собственном дерьме от страха и будут умолять нас спасти их поганые шкуры. Если эти тупые ублюдки разорятся, то так им и надо! – презрительно добавил он. – Зачем нам воевать с ними, если они своей жадностью и глупостью уничтожают себя сами. А?

Де Вилль смущенно кивнул. Суслев вызывал в нем страх.

«Должно быть, старею, – думал де Вилль. – В те прежние дни было так легко верить в дело народных масс. Тогда крики поверженных раздавались громко и ясно. А теперь? Теперь их почти не слышно. Я по-прежнему предан своим убеждениям, твердо предан. Я не жалею ни о чем. Коммунизм пойдет лишь на благо Франции.

А пойдет ли?

Теперь уж и не знаю наверняка, как когда-то. Жаль, что людям никуда не скрыться от всех этих „-измов“, – говорил он про себя, стараясь скрыть свои мучения. – Лучше бы их вовсе не было, а был лишь мой любимый Лазурный Берег, купающийся в лучах солнца».

– Сталин и Берия были люди гениальные, вот что я скажу, дружище, – продолжал Суслев. – Это величайшие из всех русских, когда-либо живших на земле.

Де Вилля настолько потрясли эти слова, что ему еле удалось скрыть изумление. Он прекрасно помнил ужас немецкой оккупации, унижение Франции, всех ее больших и малых деревень и виноградников. Он не забыл, что Гитлер никогда не осмелился бы вторгнуться в Польшу и заварить всю эту кашу, если бы не прикрывался сталинским пактом о ненападении. Без Сталина не было бы и войны, не было бы всей этой бойни и все жили бы лучше.

– А двадцать миллионов русских? А бессчетные жертвы других народов? – выдавил из себя он.

– Не такая уж это дорогая цена. – Суслев налил себе еще. Он уже и так разошелся, а от водки его красноречие распалялось еще больше. – Благодаря Сталину и Берии под нами вся Восточная Европа от Балтики до Балкан: Эстония, Литва, Латвия, Чехословакия, Венгрия, Румыния, Болгария, вся Польша, Пруссия, половина Германии, Внешняя Монголия. – Суслев довольно рыгнул. – Северная Корея и плацдармы по всему миру. В результате проведенной ими операции «Лев» перестала существовать Британская империя. При их поддержке была создана Организация Объединенных Наций, которая стала величайшим оружием в нашем арсенале. А потом ведь еще был Израиль. – Он засмеялся. – Мой отец являлся одним из кураторов этой программы.

У де Вилля даже волосы на голове зашевелились.

– Что?!

– Создание Израиля стало сталинско-бериевским переворотом грандиозного масштаба! Кто помог ему, открыто и тайно, стать явью? Мы! И с какой целью? – Суслев снова рыгнул. – Чтобы в самой утробе арабских стран постоянно кровоточила язва, ослабляя и ту и другую сторону и одновременно снижая промышленную мощь Запада. Евреи против мусульман, мусульмане против христиан. Эти фанатики никогда не будут жить в мире друг с другом, даже если такая возможность представится, это точно. Они никогда не переступят через разногласия, даже если на карту будет поставлена их глупая жизнь. – Он засмеялся и затуманенным взором уставился на рюмку, расплескивая ее содержимое.

Де Вилль смотрел на него с ненавистью, желая опровергнуть сказанное и страшась сделать это, понимая, что он полностью во власти Суслева. Однажды, несколько лет назад, он переступил через себя и послал какие-то не представлявшие особого интереса сведения о «Струанз» на некий почтовый ящик в Берлине. В течение дня незнакомый человек позвонил ему по домашнему телефону. Так раньше не звонил никто. Звонил как бы свой. Но он все понял.

Де Вилль подавил дрожь и постарался убрать с лица все эмоции, когда взгляд Суслева обратился на него.

– Разве не так, товарищ? – улыбнулся кагэбэшник. – Клянусь, мне никогда было не понять этих капиталистов. Они делают врагами четыреста миллионов арабов, владеющих реальными мировыми запасами нефти, в которой скоро Запад будет отчаянно нуждаться. А мы овладеем и Ираном, и Персидским заливом, и Ормузским проливом. Тогда этот кран Запада окажется в наших руках, и они наши, никакой войны не надо – только действуй. – Суслев залпом допил рюмку и налил себе еще одну.

Глядя на него, де Вилль уже чувствовал отвращение и лихорадочно размышлял о своей собственной роли. «Разве для этого целых шестнадцать лет я был примерным тайным агентом и терпеливо ждал своего часа, не возбуждая подозрений? Даже Сюзанна ничего не подозревает. Все уверены, что я против коммунистов и за „Струанз“ – самое что ни на есть капиталистическое творение во всей Азии. Нас пронизывают идеи Дирка Струана. Прибыль. Прибыль для тайбаня и для Благородного Дома, потом для Гонконга. Именно в такой очередности, и к черту всех остальных, кроме короны, Англии и Китая. И даже если я не стану тайбанем, я все же смогу сделать так, что „Севрин“ нанесет урон Китаю, как того хотят Суслев и „Артур“. Но хочу ли я этого теперь? Теперь, когда я впервые увидел, что собой представляет этот… этот монстр и все их лицемерие?»

– Сталин, – произнес он, чуть ли не отшатнувшись под пристальным взглядом Суслева. – Ты… когда-нибудь видел его?

– Однажды был рядом. В десяти футах. Росточка невеликого, но в нем чувствовалась сила. Это случилось в пятьдесят третьем году на приеме, устроенном Берией для некоторых высокопоставленных офицеров КГБ. Мой отец попал в число приглашенных, и мне разрешили пойти с ним. – Суслев выпил еще одну рюмку, уже почти не обращая внимания на де Вилля, поглощенный воспоминаниями о своей семье. – Там был Сталин, Берия, Маленков… Ты знал, что настоящее имя Сталина – Иосиф Виссарионович Джугашвили? Сын сапожника из Тифлиса, моего родного города. Сталин готовился стать священником, но его исключили из местной семинарии. Чудно́, чудно́!

Они чокнулись.

– Не надо так печалиться, товарищ, – призвал он, неправильно поняв де Вилля. – Как бы ни была тяжела твоя личная утрата. Ты – часть будущего, участник нашего марша к победе! – Суслев осушил свою рюмку. – Сталин, должно быть, умер счастливым человеком. Вот бы нам так повезло, а?

– А Берия?

– Берия попытался захватить власть слишком поздно. У него ничего не вышло. У нас в КГБ как у японцев: единственным грехом считается неудача. Но Сталин… Отец рассказывал, что, когда в Ялте без каких-либо уступок с нашей стороны Рузвельт согласился отдать Сталину Маньчжурию и Курильские острова, что гарантировало нам господство над Китаем, Японией и всеми водами Азии, Сталина едва не хватил удар. Он чуть не умер, стараясь не рассмеяться!

– А Солженицын и ГУЛАГи? – спросил де Вилль, помолчав.

– Мы на войне, друг мой. Есть предатели и внутри. Разве может кучка людей править страной без террора? Сталин это понимал. Он воистину был великий человек. Нам сослужила службу даже его смерть. Хрущев блестяще использовал его образ, чтобы придать СССР налет «человечности».

– Это была лишь еще одна уловка? – не поверил де Вилль.

– Это уже государственная тайна. – Суслев чуть не рыгнул. – Не важно, скоро Сталина станут прославлять снова. Ну а что насчет Оттавы?

– О, я справлялся у Жана-Шарля и…

Неожиданно зазвонил телефон. Один звонок. Оба уставились на аппарат, чуть дыша. Через двадцать с лишним секунд – еще один звонок. Оба чуть расслабились. Еще двадцать с лишним секунд, и звонок стал непрерывным. Один звонок означал «Опасность, уходите немедленно», два – «Встреча отменяется», а третий, переходящий в непрерывный, подсказывал, что можно говорить без опаски.

Суслев снял трубку. Сначала он услышал лишь дыхание, а потом послышался голос «Артура» – это был его необычный выговор:

– Можно мистера Лоп-сина?

– Здесь нет никакого мистера Лоп-тина, вы ошиблись номером, – произнес Суслев, изменив голос и сделав усилие, чтобы сосредоточиться.

Они четко проговорили все части пароля, а еще Суслева успокоило сухое покашливание. Потом «Артур» сказал:

– Сегодня встретиться не могу. Удобно будет в пятницу в три? – «Пятница» означала «четверг», то есть завтра, «среда» – «четверг» и так далее. «Три» было кодом для места встречи – на ипподроме Хэппи-Вэлли, во время утренней разминки.

Завтра на рассвете!

– Да.

Линия со щелчком отключилась. Слышался лишь тоновый сигнал набора.

Примечания

1

Коулун (кит. Цзюлун – букв. девять драконов) – полуостров на юге материковой части Гонконга. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Новые Территории (кит. Синьцзе) – часть территории Гонконга севернее полуострова Коулун и южнее реки Шэньчжэнь и близлежащие острова, переданные Китаем Великобритании в аренду на 99 лет в 1898 г.

3

Гонконгская обсерватория дает предупредительный сигнал о тропическом циклоне, когда его центр расположен в 800 км. Сигналы представляют собой набор цифр, символов и огней. В 1960-х гг. в различных точках Гонконга сигналы поднимали на мачтах 42 сигнальные станции. Сигнал № 9 предупреждал, что штормовой ветер усиливается или ожидается его значительное усиление.

4

Лев и дракон были частью герба Гонконга с 1959 по 1997 г.

5

Тайбань (дабань) – традиционное название иностранцев, возглавляющих крупные компании, которые торгуют с Китаем начиная с XIX в. То же, что и «тайпан» (tai-pan) в английской транскрипции, как передано это слово в переводе одноименного романа Клавелла.

6

Китайские слова и выражения, а также имена собственные по мере возможности приводятся к «путунхуа», общепринятому в КНР произношению, и передаются в традиционной русской транскрипции. Имена некоторых персонажей-китайцев, возможно знакомых читателю по роману «Тайпан» в переводе Е. А. Куприна, звучат иначе в силу использования переводчиком указанного романа русской транслитерации их английского произношения, основанного на южнокитайских диалектах.

7

«Боксерское восстание» – восстание ихэтуаней (членов тайного общества Ихэцюань – «Кулак во имя гармонии и справедливости»), начавшееся в провинции Шаньдун в 1898 г. Подавлено в 1900 г. войсками «восьми объединенных держав»: Австро-Венгрии, Великобритании, Германии, Италии, России, США, Франции, Японии.

8

Кантон – традиционное английское название г. Гуанчжоу.

9

Макао (кит. Аомэнь – Врата в залив) – старейшая европейская колония в Китае, которой в XVI–XX вв. владели португальцы. Один из крупнейших в мире центров игорного бизнеса.

10

Тайбэй – столица Тайваня.

11

Формоза (порт. Formosa – красивая) – старинное название острова Тайвань.

12

Чунсам (чаншань) – традиционное платье китайских женщин, образцом для которого послужил ципао, свободный маньчжурский женский наряд прямого покроя. Он скрывал фигуру, и его носили в любом возрасте. Современный чунсам – изящный, облегающий фигуру, с высоким разрезом – появился в начале XX в. в Шанхае.

13

В основе пекинского диалекта («мандарина») лежит фонетика большой группы диалектов Северного и Северо-Восточного Китая. В 1909 г. пекинский диалект был определен как «общенациональный язык» («гоюй»). В 1955 г. в КНР его название было изменено на «путунхуа» («общепринятая речь»). (Это изменение не было признано на Тайване.)

14

Широко употребляемое китайское ругательство.

15

Традиционная неприязнь китайцев к маньчжурам – результат длительного правления последней императорской (маньчжурской) династии Цин (1644–1912).

16

«Эр энд эр» – транспортные самолеты, перевозившие личный состав и раненых на отдых и лечение.

17

Гуадалканал – один из Соломоновых островов, расположенный к северо-востоку от Австралии. Стратегический пункт на морских путях в Тихом океане и место ожесточенных боев между американскими и японскими войсками в 1942–1943 гг.

18

Благородный Хонг (кит. гунхан) – китайская правительственная купеческая гильдия, с 1720 по 1842 г. обладавшая монополией на торговлю с иностранцами до отмены этой монополии в результате «опиумных войн». В Гонконге и Макао «хонгами» традиционно называют европейские торговые дома (компании), которые издавна ведут торговлю с Китаем.

19

«Блэкс» (BLACS) – сокращение от Bank of London, Canton and Shanghai (Банк Лондона, Кантона и Шанхая).

20

Мацзян (маджонг) – китайская азартная игра для четырех человек.

21

Золотая Гора (кит. Цзиньшань) – США. От старинного китайского названия Сан-Франциско – Цзюцзиньшань.

22

Танка (даньцзя – подлый народ или тинцзя – лодочные жители) – некитайская этническая группа с традиционно низким социальным статусом.

23

Хакка (кэцзя – пришлые люди) – китайская (ханьская) народность, которая веками мигрировала, в основном в Гуандун, на Тайвань и в другие страны. Дала миру известных политических, военных и общественных деятелей, таких как Сунь Ятсен, Дэн Сяопин, Чжу Дэ, Го Можо, Аи Гуанъю.

24

Пантеон богов китайских народных верований весьма обширен и разнообразен. Отличающиеся прагматизмом китайцы приписывали богам немало качеств, присущих людям, и обращались к ним по самым разным поводам, стараясь умилостивить и снискать их расположение.

25

Джосс (йосс) – от искаженного латинского Deus (Бог). Многозначное китайское выражение, которое толкуется как «судьба», «удача», «веление богов» и т. п.

26

«Тучки и дождь» (юнь юй) – классический китайский эвфемизм, обозначающий любовное соитие или оргазм.

27

«Масляный роток» (кит. юцзуй) – хитрый, изворотливый человек, «шустрила».

28

Дословный перевод китайского выражения «народ», «простолюдины».

29

Китайские имена состоят из одного-двух иероглифов, и, в отличие от европейских личных имен, их может быть очень много. Иероглифы используются любые, и имена могут иметь самое различное значение. Называть детей в честь родителей, предков или исторических личностей не принято. У большинства китайцев есть «детское имя», которым их называют только родители, близкие и друзья. До начала XX в. по достижении совершеннолетия мужчины могли принимать «(бяо)цзы» – другие имена, под которыми они были более известны, выдающимся личностям присваивали посмертные, а правителям – храмовые имена.

30

В 1958 г. «Боинг-707» стал первым реактивным самолетом, появившимся на коммерческих авиалиниях Запада. Первый рейс на «Ту-104», первенце советской реактивной пассажирской авиации, был совершен в 1956 г.

31

Чан Кайши (Цзян Цзеши; 1887–1975) – китайский военный и политический лидер, возглавивший гоминьдан после смерти Сунь Ятсена в 1925 г. В годы гражданской войны в Китае (1926–1949) пытался уничтожить коммунистов, но в конце концов потерпел поражение и бежал со своим правительством на Тайвань, где до конца дней оставался президентом провозглашенной им Китайской Республики.

32

Триады (кит. Саньхэхуэй – букв. Общество триединства, т. е. Неба, Земли и Человека) – общее название тайных обществ и организаций, действующих в Гонконге, а также в КНР, Макао и чайна-таунах Европы и Северной Америки. В Китае XVII в. это были тайные сообщества, организованные для свержения маньчжурской династии Цин и возвращения к власти китайской (ханьской) династии Мин. Позже эти группы стали заниматься самыми разными формами организованной преступности. Название «триады», введенное британскими властями Гонконга, происходит, по различным версиям, или от символа триад – треугольника – или от треугольной формы иероглифа «хэ» – «гармония», «единение».

33

Джеронимо – боевой клич американских парашютистов (по имени вождя одного из племен индейцев-апачей, дольше всех оказывавшего сопротивление американским войскам в конце XIX в., героя многочисленных фильмов про индейцев).

34

Виктория-Сити – так был назван в честь королевы Виктории первый городской квартал, после того как Гонконг стал английской колонией в 1842 г. (сейчас этот район именуется Сентрал).

35

Ход приводится в традиционной английской нотации.

36

Двойная дневная – ставка на скачках на победителя в двух заездах подряд, обычно в первом и втором. Двойная кинелла – ставка с выбором двух лошадей, финишировавших первыми вне зависимости от последовательности в каждом из двух выбранных заездов.

37

Гоминьдан (Националистическая партия Китая) – консервативная политическая партия, основана вскоре после свержения династии Цин в 1912 г. Вела борьбу за контроль над страной сначала с северными милитаристами, а потом с коммунистами до исхода националистов на Тайвань в 1949 г.

38

Фэншуй – древняя китайская практика размещения предметов и организации пространства, цель которой – достижение гармонии с окружающей средой.

39

Так у автора.

40

Пока (фр.).

41

Да, спасибо (фр.).

42

Имеется в виду Суэцкий кризис 1956 г., когда чуть не началась вооруженная агрессия Великобритании и Франции против Египта после национализации Суэцкого канала.

43

День «Д» (англ. D-Day) – на военном жаргоне день начала наступления или операции.

44

Хэппи-Вэлли (букв. Счастливая долина) – один из двух гонконгских ипподромов, где проходят призовые скачки. Расположен в северной части острова Гонконг, в районе Ваньчай. Построенный в 1845 г., в 1995 г. перестроен в ипподром мирового класса.

45

Подразумевается бегство националистов в Кантон, Чунцин и на Тайвань в ходе победного продвижения коммунистов на юг Китая после занятия Пекина в январе 1949 г.

46

Речь идет о военной кампании гоминьдана и Китайской компартии 1926–1927 гг., основной целью которой была борьба с феодализмом и империализмом в Китае после революции 1912 г. и свержение власти удельных военных правителей.

47

Китайские шашки – настольная игра для двух-шести человек. Цель игры – перевести шашки в противоположный угол, перескакивая через шашки других игроков.

48

Игра слов: английское выражение hard-nosed (жесткий прагматик) дословно означает «человек с неприятным носом».

49

Правление императорской династии Сун, особенно период Южной Сун (1127–1279), было временем расцвета ремесел, когда получил широкое признание и славу знаменитый центр китайского фарфора Цзиндэчжэнь.

50

Бускетти (брускетти) – закуска из нарезанных помидоров, анчоусов, оливок, грибов, иногда сыра, с добавлением соли, чеснока и базилика на большом куске хлеба, политом оливковым маслом с чесноком и поджаренном на гриле.

51

Пикката – блюдо из быстро прожаренного, тонко отбитого мяса в панировке с приправами. Подается с соусом из оставшегося после жарки жира, лимонного сока и нарезанной петрушки.

52

Вальполичелла – сухое красное вино.

53

Гуйлао буквально означает «дух», «привидение». Так на юге Китая традиционно называют иностранцев из-за белого цвета кожи, «рыжих» волос и «зеленых» глаз. Как и его северный вариант – вайгуй (цзы), – это выражение обычно переводится как «заморский дьявол» и употребляется настолько часто, что не считается оскорбительным.

54

«Голубые фишки» – акции солидных компаний со стабильным доходом и отсутствием крупных задолженностей. Большинство «голубых фишек» регулярно выплачивают дивиденды, даже когда бизнес идет хуже, чем обычно. Их ценят инвесторы, которым нужна относительная безопасность и стабильность, хотя стоимость акций обычно высока. Название происходит от фишек голубого цвета, которые обычно больше всего ценятся при игре в покер.

55

СЕК (англ. SEC сокр. от Securities and Exchange Commission) – Комиссия по ценным бумагам, правительственная организация, контролирующая оборот ценных бумаг в целях защиты инвесторов от злоупотреблений. Создана в 1934 г. для предотвращения биржевых крахов, подобных обвалу 1929 г., вызвавшему Великую депрессию.

56

Тайпиншань – китайское название пика Виктории (Пика).

57

Задница (фр.).

58

Галлон равен 4,5 л.

59

Шек-О (букв. скалистая бухта) – поселок на южном побережье острова Гонконг, выдающийся полуостровом в Южно-Китайское море. Известен красивыми видами и прекрасной окружающей средой.

60

Окончательный разрыв между СССР и КНР оформился в 1962 г. В ответ на критику Мао Цзэдуна за отступление во время Карибского кризиса Хрущев заявил, что политика «великого кормчего» может привести к ядерной войне. Кроме того, СССР открыто выступил на стороне Индии во время ее краткого военного конфликта с Китаем. После обнародования идеологических позиций сторон – «Предложения Коммунистической партии Китая относительно генеральной линии в международном коммунистическом движении» и «Открытого письма Коммунистической партии Советского Союза» – официальные отношения между партиями прекратились.

61

Там, внизу – так англичане говорят об Австралии.

62

«Штука» – немецкий пикирующий бомбардировщик «Юнкерс Ju 87 Stuka».

63

Клаузевиц Карл (1780–1831) – немецкий военный теоретик и историк, прусский генерал.

64

Лиддел-Харт, сэр Бэзил Генри (1895–1970) – известный британский авторитет в области стратегического планирования.

65

Прототип Аристотеля Квэнса – английский художник Джордж Чиннери (1774–1852) – всю жизнь провел в Азии, в Индии и на юге Китая. Его кисти принадлежат портреты Уильяма Джардина и Джеймса Мэтисона, основателей знаменитой гонконгской компании «Джардин-Мэтисон», послужившей прообразом Благородного Дома.

66

Гандикап – в гольфе возможности игрока в количественном выражении. Используется для подсчета на основе числа действительно выполненных ударов так называемого чистого счета, что позволяет мастерам и начинающим гольфистам играть на равных.

67

Уотерфордский хрусталь – массивная стеклянная посуда, которую изготавливают с 1720 г. до наших дней в Уотерфорде, Ирландия. Отличается толстыми стенками, глубокой насечкой геометрических фигур и великолепной полировкой.

68

Ну как? (фр.)

69

Имеется в виду Первая мировая война.

70

Честное слово (фр.).

71

Очень красиво, мадемуазель. И не трудно, если только для кретинов (фр.).

72

Или (фр.).

73

Этим прозвищем Нью-Йоркская фондовая биржа обязана не только размерам электронного табло, где отображаются котировки ценных бумаг, но и тем, что на ней представлены акции «большого бизнеса» – крупнейших компаний США.

74

Фляер – лошадь, показывающая хорошую скорость на коротких и средних дистанциях.

75

Мао Цзэдун – автор нескольких романтических стихотворений в классическом стиле, написанных под влиянием творчества великих танских поэтов Ли Бо (701–762) и Ли Хэ (790–816).

76

Чжоу Эньлай (1898–1976) – выдающийся китайский государственный и партийный деятель, премьер КНР (1949–1976). Был известен как прекрасный дипломат, не разделявший радикальных взглядов Мао Цзэдуна, стремившийся к модернизации страны и сближению с Западом.

77

В ходе вооруженных конфликтов между КНР и Тайванем в 1954–1955 и 1958 гг. интенсивному артиллерийскому обстрелу подвергалась территория КНР, а также расположенные рядом и укрепленные националистами острова Мацу и Кемой.

78

Филби был офицером по связи между британскими спецслужбами и ЦРУ, а пост первого секретаря британского посольства в Вашингтоне занимал другой член «кембриджской пятерки» – Маклин, о котором говорится ниже.

79

Филби стал сотрудником Эм-ай-6 в 1940 г. К концу войны возглавил контрразведывательные операции. В 1949 г. был послан в Вашингтон. После бегства Берджесса и Маклина в 1951 г. попал под подозрение. В 1955 г. был уволен из Эм-ай-6. До своего бегства в 1963 г. работал журналистом в Бейруте.

80

Видимо, имеется в виду вывод в 1953 г. 7-го флота США из Тайваньского пролива, где он находился с 1950 г. для предупреждения конфликтов между КНР и Тайванем.

81

Фучжоу – крупнейший город и столица китайской провинции Фуцзянь. По окончании Первой опиумной войны стал одним из пяти открытых портов по Нанкинскому договору (1842).

82

Сунь Чэнь-ят (Сунь Ятсен) (1866–1925) – китайский политический деятель, сыгравший важную роль в революции 1912 г., благодаря которой в Китае была свергнута династия Цин и установлена буржуазная республика. Основатель партии гоминьдан и первый временный президент Китайской Республики.

83

Эттли Клемент (1883–1967) – премьер-министр Великобритании в 1945–1951 гг.

84

Фрибутеры (флибустьеры) – авантюристы, посягающие на чужие земли или интересы ради наживы без санкции своего правительства.

85

Через открытый в 1914 г. Панамский канал проходит более 12 000 судов в год. В 1963 г. зону Панамского канала контролировали США.

86

По Бреттон-Вудскому соглашению 1944 г. доллар США был приравнен к золоту и при возвращении в казначейство США немедленно обменивался на золото. К середине 1960-х гг. из-за значительного увеличения выпуска долларов «ползучая инфляция» достигла уровня около 3–4 % в год и увеличился дефицит платежного баланса. Де Голль одним из первых заметил, что доллар постепенно обесценивается, и предпочел вернуться к покупке золота.

87

Фьючерсы (фьючерсные контракты) – контракты на поставку продавцом покупателю некоторого актива на согласованную дату в будущем.

88

«Зеро» – палубный истребитель «Мицубиси А6М Зеро», состоявший на вооружении японских ВМС в 1940–1945 гг.

89

«Битва за Англию» – общепринятое название периода Второй мировой войны с июля по октябрь 1940 г., когда люфтваффе при помощи массированных налетов и бомбежек попытались перед запланированным вторжением в Великобританию с моря и по воздуху в рамках операции «Морской лев» завоевать воздушное пространство, уничтожить авиационные заводы и запугать гражданское население.

90

Кейтеринг – услуги по приготовлению, сервировке и подаче блюд в любом месте по желанию заказчика.

91

Даже после завоевания независимости в начале X в. Вьетнам оставался вассальным государством, зависимым от доброй воли китайских императоров, вплоть до конца XIX в., когда уже стал колонией Франции. Претензии императоров китайской династии Цин привели даже к франко-китайской войне (1881–1885), после которой Китаю пришлось отказаться от притязаний на северную и центральную часть Вьетнама – Аннам и Тонкин.

92

После Второй мировой войны в результате деятельности синдиката известного американского мафиози «Счастливчика» Лучиано (1897–1962) значительно расширилась международная торговля героином. В 1960-е гг. благодаря связям с корсиканской мафией во Вьетнаме, бывшей французской колонии, и группировками организованной преступности в других странах Азии, в частности в Гонконге, синдикату удалось создать обширную базу выращивания, обработки и доставки наркотиков в Золотом треугольнике.

93

Одна пинта равна 0,57 л.

94

Буквальный перевод выражения бат джам гай дает следующая по тексту фраза. «Белая курятина» по-кантонски – баак гай.

95

Нелли Мельба (1861–1931) – всемирно известная оперная певица, сопрано, примадонна лондонского театра «Ковент-Гарден». Уроженка Австралии. В 1918 г. за вклад в сбор средств во время Первой мировой войны возведена в ранг дамы-командора ордена Британской империи.

96

Как отмечалось выше, к иностранцам – директорам компаний, торговавших с Китаем, традиционно применялся лишь один термин – «тайбань» («дабань»). Однако игра слов, которую вводит автор, вполне допустима как из-за наличия в китайском языке множества одинаково звучащих слов, которые пишутся различными иероглифами и имеют абсолютно разное значение, так и благодаря разнице в произношении тех же слов в южнокитайских диалектах, тем более если речь идет о старом Китае: как и в других языках, китайское произношение со временем меняется.

97

«Таблетка» – разговорное название женских оральных контрацептивов, появившихся на рынке в начале 1960-х гг.

98

Твой товар продан (кит.).

99

Одна унция равна 31,1 г.

100

Стирлинг Мосс (р. 1929) – знаменитый британский автогонщик.

101

Милочка (фр.).

102

Китаянок (фр.).

103

Задницами (фр.).

104

Верно (фр.).

105

Да! (фр.)

106

Вероятно, имеется в виду фэй чуй, «летающий молот».

107

Коммандер – в ВМС США капитан 1-го ранга.

108

Речь идет об эвакуации более 330 тысяч солдат английской и французской армий, прижатых наступавшими немецкими бронетанковыми частями к побережью Ла-Манша у Кале в мае—июне 1940 г.

109

Так у автора. В книге немало мест, которые могут показаться русскому читателю странными и даже анекдотичными. Они сохранены в переводе, потому что отражают представление о нашей стране, которое бытовало (и бытует) на Западе. В известном смысле роман «Благородный Дом» – памятник холодной войне.

110

Внешняя Монголия – так, по аналогии с названием одного из национальных автономных районов КНР (Внутренняя Монголия), китайцы называют Монгольскую Народную Республику.

111

Евродоллары – доллары США, находящиеся на депозите в иностранном банке, как правило (но не всегда) в одном из европейских банков. Таким банком может быть зарубежный филиал американского банка. Термин употребляется по отношению к депозитным сертификатам, номинированным в долларах США. Онкольный счет – счет в банке, открываемый под залог ценных бумаг.

112

Дисконтировать – приводить будущие затраты к нынешнему периоду путем пересчета суммы, эквивалентной той, которая должна быть выплачена в будущем с помощью дисконтирующего множителя, зависящего от нормы банковского процента и периода дисконтирования.

113

Тяньцзинь – провинциальный центр, третий по величине город Китая, морской порт на северо-востоке страны. Здесь происходили некоторые эпизоды «опиумных войн».

114

Хунмэнь – одно из названий Тяньдихуэй (букв. «Общество Неба и Земли»), тайного общества (братства), образованного в Китае в XVIII в. От еще одного названия Тяньдихуэй – Саньхэхуэй («Общество трех гармоний») – произошло слово «триады», которое на Западе ассоциируется с китайской организованной преступностью. В отличие от Тайваня, где общество разрешено, потому что на основе подобных ему обществ была сформирована партия гоминьдан, деятельность Хунмэнь в Гонконге была запрещена. В КНР это общество превратилось в одну из незначительных политических партий – Чжигундан, которая принимает участие в работе Политического консультативного совета китайского народа.

115

По другим сведениям, 14К образована в конце 1940-х гг. в Гуанчжоу гоминьдановским генералом Кот Сювонгом как боевая антикоммунистическая группа. Название якобы происходит от адреса ее штаб-квартиры в Кантоне (Пова-роуд, дом 14) и начальной буквы фамилии ее основателя. После победы коммунистов в 1949 г. члены группы разъехались в Гонконг, Макао и на Тайвань.

116

То есть в Гонконге.

117

В русском переводе романа Клавелла «Тайпан» это слово передается как кохонг.

118

Факторинг – вид бизнеса, при котором компания-фактор приобретает инвойсы производителя со скидкой и берет на себя ответственность по получению платежей по ним. При этом производитель получает деньги от покупателя быстрее, чем это предполагают условия инвойса.

119

Кули (кит. тяжелый труд) – неквалифицированная рабочая сила из азиатских стран (китайцы, индийцы, японцы и корейцы) в США, Канаде, Австралии, Новой Зеландии, Северной Африке и Вест-Индии в XIX – начале XX в.

120

Имеются в виду японцы.

121

Серединное государство (кит. Чжунго) – традиционное название Китая, отражающее историческое представление китайцев о расположении их огромной страны в центре известного им мира, в окружении малых варварских государств-данников, а также о культурном и политическом отличии и превосходстве над ними.

122

Парси – член общины зороастрийцев из Индии, потомков последователей этой веры, бежавших из Ирана от религиозных преследований в VIII в.

123

Норт-Пойнт – район в северной части острова Гонконг. В нем живут главным образом выходцы из Шанхая и провинции Фуцзянь, поэтому его называют «маленький гонконгский Шанхай (Фуцзянь)».

124

Хэмфри Богарт (1899–1957) – знаменитый американский киноактер, блиставший в гангстерских фильмах.

125

Хуан-ди – один из пяти легендарных императоров. Правил якобы в 2698–2598 гг. до н. э. Кроме прочего, ему приписывается изобретение принципов традиционной китайской медицины.

126

Рассеянный склероз – хроническое прогрессирующее заболевание нервной системы, при котором в спинном и головном мозге образуются множественные очаги поражения нервной ткани.

127

Харли-стрит – улица в Лондоне, где расположены кабинеты преуспевающих врачей.

128

В результате массированной бомбардировки Дрездена, предпринятой в период с 13 по 15 февраля 1945 г. самолетами английских и американских ВВС, на город было сброшено около 3900 тонн бомб, из 28 410 домов в черте города было разрушено 24 866, площадь полных разрушений составила 15 кв. км, погибло до 35 000 человек.

129

«Авро Ланкастер» – английский четырехмоторный тяжелый бомбардировщик.

130

18 на 23 см.

131

Нинбо – город к югу от Шанхая.

132

330 м.

133

Видимо, речь идет о «Констеллейшн» (CV-64), суперавианосце класса «Китти Хок», входившем тогда в состав 7-го флота США.

134

Клаус Фукс (1911–1988) – немецкий ученый-физик, коммунист. После прихода к власти нацистов в 1933 г. бежал во Францию, а затем в Англию, где был привлечен к работе над английской атомной бомбой и даже получил британское подданство. В 1943 г. его перевели в США для участия в «Манхэттенском проекте». В 1944–1945 гг., работая в секретном атомном центре в Лос-Аламосе, Фукс передавал важнейшую секретную информацию на Восток. Арестован ФБР в январе 1950 г. и приговорен к 14 годам тюремного заключения, из которых отбыл 9,5 лет. По оценке зарубежных специалистов-атомщиков, сделанной уже после смерти этого выдающегося ученого, его разведывательная деятельность заставила США отказаться от планов применения ядерного оружия против Советского Союза, который в сжатые сроки создал собственную атомную бомбу.

135

Кошер (на иврите чистый, неоскверненный) – у ортодоксальных иудеев – пища (в основном мясо), добытая или приготовленная по правилам иудейской веры.

136

Первые истребители F5 «Фридом файтер» выпущены фирмой «Нортроп» в 1962 г.

137

Матерь Божья (порт.).

138

Вьетконг (от Viet Nam Cong San, по терминологии южновьетнамских властей – вьетнамский коммунист) – группы южновьетнамских повстанцев, получавших поддержку вооруженных сил Северного Вьетнама в ходе войны во Вьетнаме. В 1960 г. объединились в Национальный фронт освобождения Южного Вьетнама.

139

Окинава – крупнейший остров в архипелаге Рюкю (Япония) в Восточно-Китайском море. С 1945 по 1972 г. находился под контролем администрации США. На острове, который называли «непотопляемым авианосцем США», расположено много американских военных баз.

140

Бай дунь цзы (китайский камень) – разновидность полевого шпата.

141

704 °C.

142

«Заднескамеечники» – рядовые члены парламента. В первых рядах палаты общин сидят члены правительства и лидеры оппозиции.

143

Да. Спасибо, дружище (фр.).

144

Не за что (фр.).

145

32 °C.

146

«Бурьян» – в гольфе – неровная, часто поросшая высокой травой часть поля около ровной лужайки.

147

Чоп-суи – китайское рагу с грибами и острым соусом, популярное блюдо в китайских ресторанах на Западе.

148

Обратный боковой – один из видов боковой закрутки белого шара.

149

Пользуясь довольно туманными познаниями Кейси о Китае, Горнт обыгрывает слово moonbeam (луч лунного света), которое в американском сленге может означать «голые ягодицы».

150

Благоухающая Гавань (Сянган) – китайское название Гонконга.

151

Существовавшие в Шанхае со времени «опиумных войн» британская и американская торговые концессии объединились в 1863 г. и образовали международный сеттльмент Шанхая, который управлялся по законам, отличным от китайских.

152

Паддок – на ипподромах огороженная площадка для накопления лошадей перед стартом.

153

Канга – применявшаяся в Китае с древних времен деревянная колодка, которую надевали на голову, руки и ноги арестованного или подсудимого.

154

Сэвил-Роу – улица в Лондоне, где расположены ателье дорогих мужских портных.

155

Здесь: пущенная коту под хвост (кит.).

156

Наиболее приемлемым вариантом буквального перевода словосочетания дим сум (дянь синь) представляется «выбирать что душе угодно».

157

На III Московском международном кинофестивале, проходившем 7–21 июля 1963 г., был представлен американский фильм «Большой побег», снятый режиссером Джоном Стерджесом по сценарию Джеймса Клавелла. Сюжет фильма основан на действительных событиях Второй мировой войны – побеге большой группы летчиков союзных ВВС из специального нацистского концлагеря.

158

Фактически лагерем управляли британские офицеры, отвечавшие за соблюдение введенного японцами режима. Даже комендантом лагеря был английский полковник.

159

«Нанкинская резня» – зверства японских военных после захвата в 1937 г. китайского города Нанкина, когда было уничтожено более 300 тысяч китайских мирных граждан и военнопленных.

160

Треднидл-стрит – улица в лондонском Сити, где находится несколько крупных банков, в том числе Банк Англии (его еще называют «Старая дама с Треднидл-стрит»).

161

Выражение Гарри Трумэна (1884–1972), президента США в 1945–1953 гг., который таким образом давал понять, что не собирается перекладывать на кого-либо ответственность за управление страной. «Бак» (англ. buck) – фишка или серебряный доллар, передаваемый сдающему карты при игре в покер.

162

Блицманн имеет в виду Пагмайра: Дикки – уменьшительное от Ричард.

163

Ежегодные скачки в Эскоте (графство Беркшир), проходящие с 1711 г. по неизменным с 1805 г. правилам, – одно из самых значительных событий для английской аристократии. Туда стремятся попасть богатейшие люди мира.

164

33 °C.

165

Речь идет об иранском Азербайджане.

166

«Красная книжечка» – сборник цитат из произведений Мао Цзэдуна.

167

«Лайми» – старинное прозвище британцев, особенно моряков, принятое среди американцев и канадцев. Происходит от употребления сока лайма в качестве средства от цинги на британских военных и торговых кораблях в XIX в.

168

В 1941–1979 гг. в Иране правил шах Мохаммед Реза Пехлеви (1919–1980).

169

НОРАД (англ. NORAD) – Объединенное командование ПВО североамериканского континента (США и Канады).

170

Американские ракеты морского базирования «Посейдон» приняты на вооружение лишь в начале 1970-х гг.

171

Речь идет о САВАК, организованной в 1957 г. с помощью ЦРУ. Главной ее функцией была защита шаха и контроль за политической оппозицией.

172

Большой К – Н. С. Хрущев, в английской транскрипции Khrushchev.

173

В 1963 г. в Иране ведущие религиозные и политические группы выступили против одобренной правительством программы реформирования феодальной системы сельскохозяйственного землевладения, перераспределения земельных участков, обязательного народного образования и предоставления избирательного права женщинам в рамках так называемой белой революции. В этом году был выслан из страны аятолла Хомейни.

174

В 1959–1972 гг. ЦРУ США осуществляло серию запусков спутников-шпионов под кодовым названием «Корона» для фотографического слежения за территорией Советского Союза, КНР и других регионов.

175

«Перекуем мечи на орала» – слова из библейской Книги пророка Исаии, ставшие лозунгом сторонников разрядки международной напряженности.

176

Город Иман (с 1972 г. – Дальнереченск) расположен в 412 км к северу от Владивостока, чуть севернее озера Ханка.

177

КЭР (англ. CARE, Cooperative for American Relief Everywhere – Кооперативное общество по повсеместному оказанию американской помощи) – некоммерческая организация, занимающаяся оказанием гуманитарной помощи в различных регионах мира.

178

ЭЙД (англ. AID, USAID, Agency for International Development – Агентство международного развития) – американская правительственная организация, предоставляющая экономическую и гуманитарную помощь развивающимся странам. Создана в 1961 г.

179

Имеется в виду крах Нью-Йоркской фондовой биржи («черный четверг») 24 октября 1929 г., после которого наступила Великая депрессия. К этому краху привел спекулятивный бум конца 1920-х гг., когда миллионы американцев вложили значительные средства в фондовый рынок.

180

«Немногие» (англ. the Few) – так называют победивших в «Битве за Англию» летчиков-истребителей королевских ВВС. От выражения Уинстона Черчилля: «Никогда еще столь многие не были стольким обязаны столь немногим».

181

Галлиполи – полуостров в европейской части Турции, где с апреля 1915 г. по январь 1916 г. высадившиеся силы союзников безуспешно пытались закрепиться, потеряв при этом 300 000 человек из 500 000.

182

Ипр – небольшой городок, место ожесточенных сражений и артобстрелов и первой газовой атаки германских войск против союзников в апреле 1915 г.

183

Эль-Аламейн – небольшой город на севере Египта. В 1942 г. – место сражений между германо-итальянским африканским корпусом генерала Эрвина Роммеля и Восьмой британской армией.

184

Дословный перевод китайского выражения юань му цю юй – «заниматься заведомо бесполезным делом», «черпать воду решетом».

185

Здесь: вонючий (кит.).

186

От англ. shitee – дрянной.

187

Дословный перевод китайского выражения гуа янтоу май гоужоу – «втирать очки», «обманывать».

188

Одним шагом достичь небес (кит.).

189

Накануне Гражданской войны 1861–1865 гг. один из банков Луизианы выпускал десятидолларовые банкноты с надписью на французском «Dix» («Десять»). Поэтому Луизиану, а за ней и все южные штаты стали называть «Край Дикси» или «Диксиленд».

190

От англ. horny – сексуально озабоченный.

191

Фабианское общество – основанная в 1884 г. организация английской буржуазной интеллигенции, которая призывала к постепенному преобразованию капиталистического общества путем реформ. Названа в честь римского полководца Квинта Фабия Максима (III в. до н. э.), прозванного Кунктатором – Медлительным – за то, что он достиг успеха в борьбе с Ганнибалом выжидательной тактикой. Членами общества были Джордж Бернард Шоу, Герберт Уэллс и Бертран Рассел. После создания лейбористской партии (1900) – в ее составе.

192

Содружество (Британское содружество наций) – ассоциация независимых суверенных государств, в основном бывших колоний Великобритании.

193

Эньюрин Бивен (1897–1960) – английский политик-лейборист родом из Уэльса. Министр здравоохранения в правительстве Эттли. Сыграл важную роль в создании в 1948 г. национальной системы здравоохранения. После раскола лейбористской партии возглавил ее левое крыло.

194

В июне-июле 1953 г. в Восточном Берлине с помощью советских войск было подавлено антиправительственное выступление рабочих.

195

В октябре—декабре 1956 г. во время широкомасштабных народных выступлений в Венгрии лишь введение советских войск позволило прокоммунистическому правительству остаться у власти.

196

Египет пошел на сближение с СССР после Суэцкого кризиса 1956 г.

197

От англ. king – король.

198

Железная дорога в Бирме (также «Железная дорога смерти») – дорога из Таиланда в Бирму, построенная японцами в годы Второй мировой войны. За время строительства погибли около 100 000 азиатских рабочих и 16 000 военнопленных из сил союзников, в том числе более 6000 англичан.

199

Гарольд Вильсон (1916–1995) – один из самых успешных премьер-министров Великобритании от лейбористской партии (1964–1970 и 1974–1976). Многие относят его к числу самых интеллектуальных политиков XX века.

200

Речь идет о войне, которую Франция вела в 1946–1954 гг. на севере Вьетнама против сторонников Хо Ши Мина. Поражение французов привело к подписанию Женевских соглашений 1954 г., согласно которым Вьетнам был разделен по 17-й параллели на прокоммунистический Северный и прозападный Южный.

201

В 1954–1962 гг. Франция вела в Алжире колониальную войну с участием регулярной армии против применявших партизанскую тактику сил Фронта национального освобождения Алжира. Вызванный этой войной политический кризис привел в 1958 г. к падению Четвертой республики.

202

Доктрина Монро – декларация принципов внешней политики США, сформулированная госсекретарем Джоном Квинси Адамсом и провозглашенная президентом Джеймсом Монро в ежегодном послании к Конгрессу в 1823 г. США отказывались от вмешательства в европейские войны и войны между европейскими державами и их колониями, но объявляли, что будут рассматривать образование любых новых колоний или вмешательство в дела независимых стран на американском континенте как враждебные действия по отношению к США.

203

С 1922 по 1948 г. Великобритания управляла Палестиной по мандату Лиги Наций.

204

Ялу – пограничная река между КНР и КНДР.

205

Дуглас Макартур (1880–1964) – главнокомандующий американскими войсками во время Корейской войны.

206

После аннексии Китаем Тибета в 1950 г. вспыхнувшее там в 1956 г. восстание было подавлено в 1959 г. китайскими войсками.

207

Подразумевается кратковременный вооруженный конфликт между Китаем и Индией в октябре 1962 г. из-за оспариваемого Китаем стратегического участка проходящей в Гималаях дороги между Тибетом и Синьцзяном. Один из крупнейших военных конфликтов, проходивших на высоте более 4000 м.

208

Брама – рыба семейства карповых, известная также как серебристый пампус, рыба-зеркало.

209

Рис по-янчжоусски – жареный рис с креветками, кусочками ветчины и зеленым горошком, сдобренный рисовым вином.

210

Это блюдо способствует пищеварению.

211

«Тысячелетние яйца» (кит. пидань или сунхуадань) – китайский деликатес, для приготовления которого утиные или реже куриные яйца покрывают похожей на глину смесью краснозема, садовой извести, соли, древесной золы и чая и выдерживают около ста дней. Получающийся продукт зеленоватого оттенка обладает вкусом сыра и сильным запахом.

212

Битва за Монте-Кассино («битва за Рим») – серия ожесточенных боев с января по март 1944 г., в ходе которых войска союзников пытались прорвать центральную часть «линии Густава» – немецких укреплений в Италии, преграждавших путь к Риму, – потеряв при этом около 54 000 человек.

213

Беременна (фр.).

214

Кокни – жители лондонского Ист-Энда, в основном рабочие, и характерное для них просторечие.

215

Военный крест – британская военная награда за отличие и заслуги в боевых действиях на суше. Учрежден в 1915 г.

Content

Джеймс Клавелл
Благородный Дом. Роман о Гонконге. Книга 1. На краю пропасти

8 июня 1960 года Пролог

Воскресенье 18 августа 1963 года

Глава 1

Глава 2

Понедельник

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Вторник

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Среда

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Примечания