Ирина Баранова, Константин Бенев

Метро 2035. Царица ночи

© Глуховский Д.А., 2018

© Баранова И.В., 2018

© Бенев К.И., 2018

© ООО «Издательство АСТ», 2018

* * *

Посвящается нашим так рано ушедшим друзьям

Часть первая

«Так вот ты какой, цветочек аленький…»

Пролог

Октябрь 2018 года. Город Санкт-Петербург, Аптекарский остров

Тишина мертвого города обманчива. Тут сухое дерево тревожно ноет на ветру, кварталом дальше хрипло тявкнула собака, осыпался кирпич под лапами огромной птицы. Она смахнула крыльями слой пыли с развалин многоэтажки и с шумом улетела прочь. А вот скрипнула, приоткрываясь, дверь парадного, и в проеме показалась большая лохматая голова. Кот, а скорее дальний потомок обычного домашнего Василия, выросший до размеров средней собаки. Животное навострило уши, повело носом и, чихнув, исчезло в проеме. Что не так? Шаги человеческие.

– Тише, ты! – прошипел Виктор сквозь зубы. – Хочешь, чтобы нас заметил кто?

– Да кто нас заметит?! – удивился паренек, шедший сзади. – Тут уже сто лет никто не ходит, сам знаешь, все давным-давно вынесли.

– Вань, помолчал бы ты, – это подал голос Федор, третий из парней, замыкавший группу, осторожно пробирающуюся посередине улицы.

Люди. Город уже отвык от них – живых, шумных, вечно куда-то спешащих. Теперь они ему чужие. Родные в виде истлевших костяков навсегда остались там, где их застигла смерть. Мертвые не доставляют беспокойства, и город охраняет их покой. Такой знакомый до последнего булыжника, родной, свой в доску город… Для живых он стал врагом. Провалы в никуда, падающие стены, стаи озверевших псов, радиация… И самый злейший враг – он сам себе – голодный человек, укрывшийся в подземельях, со страхом пробирающийся по улицам за хабаром.

Эту троицу поманила Легенда.

Разговоры о том, что под оранжереями Ботанического сада скрывается большое бомбоубежище, Виктор Лазарев впервые услышал в детстве, бабка как-то проговорилась, а ей доверять можно – всю жизнь саду посвятила. Но сколько он потом не пытал ее, молчала, как партизан на допросе: не говорила такого, и все тут, сам – де, выдумал. Второй раз, совсем уж неожиданно, услышал про этот бомбарь во время учебы в универе. Говорили, что еще после последней войны, в сороковых, Сталин дал указание: построить убежище для спасения редких растений и уникальных научных разработок. На случай ядерной бомбардировки. Может, пригодился бомбарь? Успели там что укрыть, да и оборудование наверняка не тронуто. Если бы найти все это… Даже представить страшно, сколько теперь все это стоит! Разыскать легендарный бомбарь стало для Лазарева идеей фикс. Он прислушивался к разговорам и слухам, которые ходили между людьми, анализировал их, и, в конце концов, сделал для себя вывод, что никто и ничего про этот таинственный бункер не знал. Кроме него, получается, Виктора Лазарева.

Ваньку и Федора долго уговаривать не пришлось: эти двое всегда с удовольствием принимали участие в каждой авантюре друга. Сначала хотели выбраться тайно: брат Ивана был каптенармусом, про химзу они с ним договорились. А уж попасть на поверхность для знающих людей не проблема. Но тут неожиданно всплыла новость, удачно придуманная и запущенная Виктором на всякий случай, о схроне ГО в районе станции, и Виктор уговорил начальника отправить на поиски схрона именно их.

– Слышь, Витек, а ты точно уверен, что мы найдем его? – не унимался Иван.

– Не был бы уверен – не пошел бы! – отрезал Виктор. – Тебя никто с собой насильно не тащил. Мог бы оставаться рядом со своим папенькой.

Ванька смутился и опустил голову.

Где-то сзади, у реки, прокричала чайка. Путники невольно поежились: уж больно зловещим показался им этот крик. Слухи о чайках-людоедах уже ходили по станциям. Существование подобных монстров казалось невероятным, поэтому истории про них быстро попали в разряд потешных анекдотов. Но сейчас почему-то смеяться никому не захотелось. Наоборот, все трое, одновременно и независимо друг от друга, возжелали поскорее закончить с экспедицией и вернуться домой, на Петроградскую…

Птица вновь издала истошный крик, который неожиданно резко оборвался… И тут же раздался плеск воды, словно нечто большое упало в реку за домами.

– Сбил кто-то, – шепотом произнес один из ребят.

Виктор поднял руку вверх.

– Все. Дошли.

Впереди виднелись полуразрушенные оранжереи Ботанического сада. Без ухода Ботаничка пришла в запустение, но погибших, сухих или упавших на землю деревьев, как ни странно, не замечалось. Если так, то вполне возможно, что в самой глубине сада до сих пор шевелит сама по себе руками-ветками легендарная Шива. Только вот пугать теперь некого…

Тройка медленно двигалась вглубь парка, озираясь по сторонам. Осень щедро раскрасила и его, и весь Аптекарский остров в кроваво-багровый цвет. Словно никогда и не было у нее ни зеленой, ни желтой, ни какой другой краски. Может, от этого буйства красного, или еще от чего, было довольно неуютно, но, тем не менее, пока никакой опасности не наблюдалось. Еще совсем немного, и они будут у цели.

– Ребят, вы внимание обратили? – Федор поежился, словно за шиворот ему свалился ежик со всеми его иголками, – Тут же все тропическое вроде, а вот не вымерзло. Как так?

– А так… Мало ли чудес теперь? Не вымерзло и не вымерзло, что-то может и вымерзло… Тише!

Слышали ли остальные сейчас то, что услышал он, Виктор? Тихий шорох, словно ниоткуда, шепот, зовущий за собой… Звуки из его детского кошмара, сна, преследовавшего много лет и не дававшего расслабиться даже под землей. Звук, который завораживал, которому не было сил сопротивляться…

* * *

Майский день был совсем по-летнему солнечным и теплым. В Ботаничке с экскурсиями завал – после долгой зимы и сменившей ее затяжной холодной и мокрой весны народ потянулся на природу.

– Благодаря деятельности нового директора Сада, уже в 1824 году было выстроено каре из двадцати пяти оранжерей общей протяженностью… – экскурсовод рассказывал очередной группе историю создания Ботанического Сада.

Туристы внимательно слушали, лишь изредка отвлекаясь на очередную проходящую мимо группу таких же, как и они, страждущих приобщиться к прекрасному. Никто не заметил, что от толпы отделился маленький мальчик. Ему просто стало скучно: вокруг столько интересного, а рассказ такой нудный… Запахи, яркие краски, звуки… Он прислушался… Что-то шуршащее, скользящее… Словно вода, бегущая между камнями… Набирающая силу…

Звуки исходили из оранжереи, и он недолго думая направился туда.

– Сегодня, в День города, на территории нашего Сада расцветет «Царица ночи». Такое случается лишь раз в год. На растении появляется всего один, но очень крупный цветок. Он расцветет всего на одну ночь, а к утру уже увянет, – рассказывал экскурсовод, но ребенок не слышал его. Звуки – вот что его сейчас занимало. Они становились все четче, все громче. Мальчик, расталкивая толпу, пробивался вперед, еще чуть-чуть – и он будет у цели…

Вдруг резко потемнело, и его сбил с ног обжигающе жаркий поток ветра. Жар пробирал до костей, заполняя все внутри огнем и ужасом, было больно, очень больно: словно тысячи маленьких ножичков кромсали его тельце. Его одежда намокла, пропиталась липкой теплой кровью… А звуки… Они заполнили все вокруг, накрыли с головой….

Мальчик, собрав все оставшиеся силы, закричал…

* * *

Виктор пропустил вперед друзей, а сам сделал шаг в сторону зияющего мрачной чернильной темнотой входа в оранжерею. Шаг, другой… И вдруг что-то ослепляюще ярко вспыхнуло впереди. Он инстинктивно прикрыл рукой глаза, недолго постоял и осторожно раздвинул пальцы. И увидел его… Необыкновенной красоты цветок! Ярко-желтые лепестки излучали теплоту. Тоненькие волоски, коих было тысячи, плавно двигались, как бы приглашая: «Иди сюда!». Сильно, заглушая все остальные ароматы, запахло ванилью. Блаженство и покой. Виктор повернулся, чтобы позвать друзей и…Что-то хрустнуло под ногами. Он испугался, шагнул в сторону, но, поскользнувшись, не удержался и всем телом упал прямо на чудесный цветок. И тут же миллионы мелких иголок впились в него. Парень истошно заорал…

«Отряд не заметил потери бойца»… Ни Федору, ни Ивану в голову не могло прийти, что командир отступит от маршрута, поэтому, услышав крики, они не сразу поняли, откуда это. Пока разобрались, пока добежали… Секунды уходили, а с ними, казалось, и жизнь. Боль была невыносимой, пыльца растения забила нос и рот, лишая возможности нормально дышать. Когда друзья увидели его, Виктор уже хрипел.

– Тащи его! – Федор попытался ухватить друга за руку, но стебли прочно удерживали свою добычу. – А, чтоб тебя! Да как же это…

– Е…, да он весь в крови!

Пара минут – и вот уже не разобрать, где своя кровь, а где кровь друга…

– Живой?

– Да вроде дышит… Сходили за хлебушком. Что делать-то теперь будем?

– Что, что… Тащить. Давай сначала к стене, подальше от этой страшилищи, а потом надо найти что-нибудь типа носилок. И делать ноги отсюда!

– Да что мы тут найдем?! – Ванька не удержался, закричал.

– Постой. Я видел – там дверь валялась. Самое оно.

Внезапно за спиной послышалось рычание.

Виктор приоткрыл глаза…

За спинами ребят стояли собаки. Пока псов было лишь несколько, но к ним со всех сторон приближались еще и еще…

Собаки внимательно смотрели на своих жертв желтыми голодными глазами. Было ясно – для себя они все уже решили, и у людей не было ни малейшего шанса.

– Мать твою… за ногу… – обреченно произнес Федор.

Он только и успел подумать, что надо бы хоть что-то взять в руки, защититься, когда вожак стаи рыкнул, и свора накинулась на жертву…

Виктор оцепенел. На его глазах собаки рвали в клочья его друзей. Бились за каждый кусок, отталкивая друг друга, вгрызаясь в спины сородичей, выгрызая собственную плоть. Те, что были слабее, поспешили унести ноги, некоторые вылизывали смоченную кровью землю. Псы жадно глотали куски теплого мяса. Мяса, которое только что было его друзьями. Из перекушенной артерии брызнула кровь, несколько капель попали на лицо… Виктора обожгло, хотелось быстро смыть это, или хотя бы стереть, но тело было словно парализовано. Казалось, что высшие силы решили посмеяться над ним, в последние минуты жизни сделав невольным зрителем жестокой пьесы…

Все было кончено в считанные минуты.

Вожак стаи медленно подошел к Виктору, посмотрел в полные ужаса глаза, поднес пасть к лицу. От запаха крови парня замутило… Неожиданно огромная псина заскулила, сделала шаг назад, а потом истошно завыла… Спустя секунду к нему присоединились остальные. Собаки выли, словно оплакивая убиенных ими. А потом, когда странный ритуал был исполнен, повернулись и скрылись в зарослях.

Виктор смотрел вслед стае, силы медленно покидали его. Еще немного, и он потеряет сознание…

Интермедия первая

Как грибы с горохом воевали, или сказка, рассказанная на ночь

«Сказку рассказать? Кхм… Не особо я рассказчик-то… Да и в голову что-то ничего не лезет. Ладно… Только это скорее быль, чем обычная сказка. Что такое быль? От слова «было». Случилось все, значит, взаправду. Не выдумка, то есть. Вот так вот. А сказка, как известно, ложь. Да в ней намек, добрым молодцам – урок. А какой тут урок – вам самим решать. Если по мне, так теперь «Боржоми» пить поздно, почки давно отвалились. «Боржоми» что такое? Вода была когда-то такая, лечились ею. По мне – редкая гадость, но люди любили. В Грузии городок есть… Или был уже, наверное. Вот там ее и добывали. Как откуда? Из-под земли, откуда еще. Про Грузию рассказать? А что про нее рассказывать? Вы у Ираклия спросите, он, вроде, у нас грузин. Не был там, правда, никогда, но грузин, раз фамилия на «швили». Все, хватит вопросов, слушать будем? Будем, тогда поехали.

Как там обычно начинается? Давным-давно, жили-были… Долго ли, коротко ли… Вам, лучше знать, короче. Давно это было уже. Жили тогда люди и не тужили. Под землей от радиации не прятались, солнышка не боялись, строили дома и дворцы, и вообще, имели все, что хотели.

Ах, вы все это и без меня знаете? Чего тогда привязались – сказку им? Не хотите слушать – марш спать! Что, хотите? Мне продолжать? То-то же, оглоеды…

На чем остановились? Что люди жили наверху? И имели все, что хотели? Так? И, само собой, считали себя всемогущими и на земле самыми главными. И совсем не думали, что не одни они такие умные, и что если кто-то не умеет говорить или передвигаться, то это не значит, что он не живой и ничего не чувствует. Не все, конечно, некоторые знали, что и растения говорят, и животные. Не так, как люди, но говорят. И сами с ними тоже разговаривали. Но таких совсем мало было. Не верите мне? Если честно, я и сам не особо верю. Но мало ли какие чудеса случаются? Мы своим куцым умишком много чего понять не в силах, уж поверьте мне, старику.

Так вот. Город наш, Петербург, когда-то столицей был, самым главным городом в стране, то есть. Само собой, его и украсить хотели получше, и диковинок чудны́х сюда со всего света везли. Диковинки разные бывают, есть вещи, а есть деревья, цветы, звери, опять же. Такие, что в других странах есть, а у нас не водятся. Поэтому и диковинка, удивительные, значит. Вот велел царь свести в столицу со всего света такие диковинные травы да цветы и посадить их в специальном месте, на огороде. Огород назвали Аптекарским. Вот почему Аптекарский – не знаю, не спрашивайте. Может, вначале там только лечебные травки разводили, и больше ничего не было, может, еще что. Не знаю, короче. Как давно это было? Да лет четыреста назад… Митька! Срань тропическая! Еще раз свистнешь в помещении – ухи оторву! Дивно ему… Почему свистеть нельзя? Примета такая, говорят, денег не будет… Нельзя, короче, и все тут! О чем я, значит? Ну, сначала это был огород, небольшой совсем. Но растения, кусты, деревья там разные все везли и везли. И с Севера, и из теплых стран. Стали для них строить теплицы, оранжереи, чтоб не замерзли они у нас. Не для всех, конечно, северным наши холода нипочем, а вот на юге зимы нету, там всегда тепло, замерзнут они у нас без укрытия. Так и превратился огород в сад. И назвали его Ботаническим. Ботаника – наука такая, про растения, название от этого слова и пошло. Парк получился огромным: были там и редкие нежные орхидеи, и раскидистые пальмы, и прекрасные лотосы, и огромные кувшинки, у которых на листьях по три человека спокойно уместятся. Думаешь, не бывает таких? А что, орхидеи, которые всю местную живность подъели, бывают? Ну да, для вас это-то как раз не в диковинку. Так вот, мелюзга, в ТО время как раз огромными были кувшинки, а вот орхидеи росли дома в горшках, питались водичкой и радовали хозяев красивыми цветочками. Не верите? А так и было! Мир сейчас просто другой, все другое стало… Вот, значит… Были в Ботаническом саду лианы, папоротники, невиданные деревья, яркие цветы, и все это благоухало, ну, пахло, то есть, хорошо, приятно очень, поражало воображение, а иногда и пугало. Были там и кактусы. А среди них самый прекрасный и самый старый – Царица ночи. Ее цветами приезжали любоваться со всего света, такие они красивые, и пахли обалденно. Но цвели всего одну ночь.

И вот случилась беда… Довы… да, довыступались люди. Мерялись, мерялись пипи… Кхм… Ну, спорили, значит, кто сильнее, и доспорились, уничтожили и себя, и все вокруг. Ну, это вы и без меня знаете. Все уничтожили.

Кроме, получается, Ботанического сада. И вот что вы так на меня смотрите? Раз он до сих пор есть, то значит, уцелел тогда. Почему? Лично я не знаю. И никто не знает, это я вам точно говорю. Может, просто повезло? Но что имеем, то и имеем: не погиб, не сгорел, не вымерз. Только вот какое дело… Вроде глянешь – кажись, и не изменилось ничего. И орхидеи цветут, и лианы вьются, да только не так все, как раньше было! Другим сад стал, совсем другим… Страшным. Стали люди говорить, что он словно живой, словно наблюдает за людьми, присматривается. Кто сам не видел этого – смеялся, не верил, а кто бывал там, отказывался идти опять. Страх был так велик, что люди не срубили на дрова ни одного дерева.

Да что вы со своим «почему» пристали? Говорю: я не знаю! И никто не знает, что такое с ним произошло. Может, потому как дрянь особенную на нас какую сбросили? Теперь же не спросишь никого, кто бросал, сами, чай, давно сгнили.

Что прицепились? Страшно? Эх, вы, мелочь пузатая… Я тоже, когда маленьким был, страшилки любил. Все любили. «В черном-черном доме жил черный-черный человек»… Ладно, ладно, расскажу. Но – чур, потом, а то эту сказку никогда не закончу.

И вот, стал сад другим, словно живым. Но что там на самом деле происходило, не знал никто, боялись люди туда ходить. А в саду действительно происходили странные вещи. Все растения в один прекрасный момент собрались на совет. Совсем как люди. Вы-то уж теперь знаете, что деревья с кустами ходить умеют. Так вот, пришли они все к Царице, как самой старой и уважаемой в саду. И стали говорить, что теперь пришло их время, пора-де выгнать человека с их территории. Вспомнили старые обиды, как ломали люди ветки, рвали цветы, топтали и унижали. Но нашлись и те, кто вступился за людей, вспомнил, что много и хорошего человек для них сделал. Да вот хотя бы сюда, в Ботанический сад, перевез. Кто знает, может именно поэтому-то они все и живы остались? Укрывал их, опять же, поливал, ухаживал. Долго спорили, а Царица все молчала и слушала. Все ждали: а что она скажет? Долго молчала Царица, а потом возьми и заяви: поскольку я тут самая старшая, самая умная и красивая, то повелеваю – оставить человека в покое, ничем ему не вредить, и даже во всем помогать! Он нам, цветам и деревьям, еще сгодится! И начался тут такой бедлам! Каждое растение имело свой голос и свое мнение, и каждый хотел, чтоб его выслушали. И тут Царица ножкой ка-ак топнет! Нет, нету у нее никаких ног, откуда у цветка ноги?! Просто выражение есть такое – топнуть ногой. То есть приказать. Так вот, Царица и говорит: я тут главная, меня Царицей назвали, и все, кто против меня, – мои враги! Кто-то, конечно, возмутился: чего-де этот кактус себе позволяет? Подумаешь, цветок с иголками! Другие, наоборот, поддержали ее, признали авторитет. Бузить, само собой, начали кувшинки да лотосы, давно они Царице завидовали: как же, вот ничуть не хуже цветут, и красотой и редкостью удались, а народ ломится смотреть на какую-то там колючку-переростка, которая и цветет-то всего раз в году! Поддержали их лишайники да елки с соснами, у них к человеку свои счеты имелись. Ну а все кактусы, лианы и пальмы за Царицу горой встали. Сначала просто ругались, первенство оспаривали. А потом… Потом началась настоящая война! Кактусы кололи колючками, лианы душили, пальмы кидались орехами. Ели да сосны тоже не отставали, тоже свои колючки в ход пустили, смолой противника клеили да в бассейны к кувшинкам кидали, где те топили противника… Долго война шла. Победила Царица своих противников: как поняли те, что сильнее она, решили сами подчиниться, а то так недалеко и совсем пропасть. Было бы из-за чего! Давно это было, сейчас в саду тишь да благодать, своим хорошо, а чужие давно знают – туда лучше не соваться. Ну и мы с тех пор безбедно жить стали: сад охраняет нас, еду дает. Мы его тоже не забываем, ухаживаем, удобряем. И всем хорошо.

Вот такая сказка. Что, говоришь, сам придумал все? Конечно, придумал чуток, кто ж знает, как они там воевали? Но в остальном все – чистейшая правда. А теперь – спать всем! Про черного человека рассказать? Нет уж, сейчас поздно, завтра, все завтра».

Глава первая

Хранитель Ее Величества

10 ноября 2033 года, утро. Станция метро Петроградская

Еще сегодня утром Виктор Михайлович Лазарев, Хранитель, второе лицо на станции Петроградская, не мог даже вообразить, что жизнь выкинет с ним такой удивительный финт.

Утро было вполне обычным, и никто бы не сказал, что обратный отсчет уже пошел, часики тикают. И это никоим образом не было связано с тем сном, что привиделся Виктору перед пробуждением. Сон был настолько яркий, всамделишный, что, проснувшись, Хранитель никак не мог прийти в себя: граница между тем и этим миром истончилась, практически стерлась, и было не ясно, пережил он все это на самом деле или только во сне.

* * *

Главная Оранжерея уже светилась ярким пятном в глубине Леса. Царица ждала своих жрецов, верных пажей. Ждала поклонения. Монахи Апокалипсиса встали у дверей Главного Входа. Тишина… Лишь звуки потрескивающего пламени. Царица любит тишину.

Становится темнее. Свет от факелов уже вовсе не разгоняет мрак, Лес будто намеренно сгущает краски, нагоняет таинственности.

Сейчас… Еще мгновенье, и она заговорит, запоет свою песню…

В тишине слышно, как стучат сердца вновь избранных. Вновь представленных… Так было бы правильнее.

Стоп! Вот оно! Зашуршало, словно воды горной реки побежали по высохшему руслу… Царица начала свой монолог. Шум нарастал…

Идеальная, геометрически правильная форма цветка…Кто же тебя создал? Неужели Господь Бог постарался? Иглы начали свой безумный магический хоровод. Цветок раскрыл свои лепестки, словно приглашая к себе, маня, завлекая… Одновременно воздух наполнился сладким до приторности, сводящим с ума запахом…

«Монахи» незаметно натянули на лицо респираторы… Боятся? Вполне возможно. То, что выделывала сейчас Царица, походило на гипнотический сеанс. Хранитель поймал себя на мысли, что и сам непроизвольно сделал несколько шагов в сторону растения…

Что это с ним? Один из юнцов вышел из толпы и медленно пошел в Оранжерею.

Стоять!!! Но слова застряли в горле, а сам он, словно парализованный, не смог сдвинуться с места… Как и все остальные.

Не было криков, пыльца растения – сильный анальгетик, так что жертва, скорее всего, даже не почувствовала боли. Было лишь удивление в глазах, когда иголки рвали на части худенькое тельце…

Обратно шли молча. Кровавое действо, свидетелями которого они стали, на всех подействовало по-разному. Когда прошел паралич, кого-то стало выворачивать наизнанку, кто-то забился в истерике, а кто-то так и остался стоять, оцепеневший от ужаса. Потом, когда первый шок прошел, на смену пришло осознание произошедшего, и юнцы заметно оживились. Еще бы! Смерть прошла совсем рядом, даже задела краешком косы! Но ты жив! И теперь уже не просто избранный, а самый что ни на есть Избранный! Впереди коленопреклонение перед Смотрителем и… Впереди целая жизнь!

До Станции оставалось совсем ничего, как вдруг послышался протяжный вой и рычание. Обычное дело, учитывая близость проспекта. На все, что произошло потом, судьба отвела считанные секунды, растянувшиеся для Хранителя на долгие часы. Как в замедленной съемке.

Вот у одного из юнцов появился в руках клинок… Какая сволочь пропустила его в Лес с оружием?

– Етить!!! – Виктор бросился к парню, понимая, что уже не успеет…

Вот клинок вгрызается в ветку лианы, что метнулась в сторону парня. Брызнул сок, ветка скорчилась от боли, изогнулась, и сразу же Лес пришел в движение. Мальки запаниковали, и вот уже ножи появились в руках еще у двух мальчишек…

– Идиоты!

Все идиоты, дебилы, недоноски! И он дебил! Раз проворонил такое!

Монахи спешно пытались загасить пламя факелов: теперь каждая мелочь могла показаться Лесу угрозой, направленной в его сторону.

Схватив за шкирку ближайшего к нему паренька, Хранитель попытался отнять нож, но не тут-то было: мальчишка извернулся ужом и вырвался, но убежать не сумел, шлепнулся благодаря мастерски поставленной подножке.

– Ах ты, гаденыш! – Хранитель рывком поставил его на ноги, одновременно выворачивая кисть. Нож выпал.

И в этот момент началось… Сначала из глубины леса послышался нарастающий шум. Будто разом зашуршали тысячи листьев. Словно великан отправился на прогулку… Задрожала земля.

– А-а-а… Черт! Что уставились? – рявкнул он на испуганных подростков. – К вестибюлю! Бегом! Быстрее!!!

Солнце еще не встало, и в предрассветном сумраке вход на станцию едва просматривался. Только бы успеть добежать, только бы… Тычки, пинки, пара крепких фраз сделали свое дело: народ наконец-то опомнился. И побежал. Только бы успеть, только бы успеть…

Сзади послышался крик ужаса… И тут же оборвался. Это лианы выхватили из толпы своего обидчика и теперь рвали его на части.

– Не останавливаться! Иначе все тут останемся!

Неожиданно земля под ногами разошлась, словно ее разрезали острым ножом на две половинки. Кто-то успел проскочить, а вот тех, кто остался позади, накрыло листьями папоротника, заглушившего истошные крики о помощи. Корни, словно ножи гигантской мясорубки, рубили и перемешивали то, что еще недавно было человеком…

Последний рывок… Те, кому удалось спастись, вбежали в помещение вестибюля станции. Двери захлопнулись за ними, перерубая корни деревьев.

* * *

Стук в дверь вернул Хранителя в реальность. С минуту он приходил в себя, прогоняя из мыслей остатки ночного кошмара, пока в дверь не постучали еще раз. Уже настойчивее.

– Виктор Михайлович?

Голос был тихий, тон угодливо-подобострастный, казалось, говоривший боялся побеспокоить или, господи упаси, разгневать того, кто находился сейчас в бывшей подсобке, переоборудованной под жилье. Макс… Посыльный от начальства. Виктор вестового недолюбливал, его манеры раздражали, но сейчас этот пидаренок появился очень кстати.

– Сейчас…

Скрипнул диван, щелкнул выключатель… Виктор зажмурился – единственная лампочка под самым потолком горела вполнакала, но после кромешной темноты и этот свет раздражал.

Хранитель накинул куртку, внимательно осмотрел себя в зеркало (редкая вещь, тем более, что не какой-то там осколок, а даже не треснутое целое зеркало в изящной раме) и остался доволен. Пусть афганка и не новая, видавшая виды, но настоящая, и сидит на нем как влитая, и это несмотря на пару-тройку лишних килограммов и небольшой «пивной» животик. Глаза с прищуром. Темно-синие, они замечательно подходят к его темным волосам и бледному лицу. Он пригладил волосы расческой и улыбнулся своему отражению.

Виктор открыл дверь.

Спина парня, покорно ждавшего у порога, согнулась в поклоне. Хранитель не сомневался: в этой позе Максик стоял с того самого момента, как стукнул ему в дверь. Любит парень вылизывать чужие попы, особенно если это попы начальственные. Что ж, каждый делает карьеру, как может. Ну да и пес с ним, с этим Максом, его половая трагедия.

– Роман Ильич просил вам передать, – парень сделал шаг, намереваясь войти внутрь.

– Не нужно, я сам.

Виктор решительно взял поднос. Ого, тяжеленький. И что там у нас?

– Роман Ильич просил передать, что это Ваш завтрак, и что на сегодня он отменил Совет, можете приходить прямо на церемонию.

А вот это – сюрприз! На подносе, помимо праздничного набора, который полагался всем, стояла кастрюлька с гороховой кашей – завтрак.

Виктор снял с подноса салфетку. Настоящую, с вышивкой по краю, чисто выстиранную, подкрахмаленную и поглаженную. Ну, Роман Ильич… Пустячок, а приятно. Интересно, он изображает заботу или вот на самом деле такой радетельный? Сам Хранитель не доверял начальнику ни на йоту: слишком много между ними всего, слишком все запущено. Он сам, будь он на месте Романа Ильича, попытался бы от себя избавиться. Только, как говорила покойница бабушка, – бодливой корове бог рога не дал: руки у начальничка связаны, да еще и как крепко-то. И досточтимый Роман Ильич про это очень хорошо знает. Хотя… Может, Виктор все это придумал, и Ромаша в Хранителе души не чает? Да только ему-то, Виктору, какое до этого дело? Смотритель мешает ему – это главное.

Мысли о том, что его недооценивают, появились совсем некстати и изрядно подпортили Хранителю аппетит. Они, мысли эти, не были неожиданными или новыми, наоборот, изводили Виктора с тех самых пор, как он осознал себя именно тем, кем и являлся на самом деле – истинным хозяином станции, тем, от кого зависит благополучие, да и сама жизнь в этой богом забытой дыре. Хранителем.

Проклятый червяк! Засел внутри и гложет, гложет. И плевать ему на все уговоры – убеждения, что на славу падки лишь дурачки, что истинная власть не любит публичности, что глупо обижаться, что тебе не воздают должных почестей. У червяка своя логика: вот, смотри, эти люди обязаны тебе всем, а благодарности от них никакой. И все потому, что тогда, пятнадцать лет назад, один из вас – Роман Ильич – уже был начальником станции, а второй – это ты, господин-товарищ Лазарев, – всего лишь Витькой, Виктором или, для своих, Ботаником, Ботаном, студентом-недоучкой с подмоченной репутацией.

* * *

Как ни старался Хранитель тянуть время, смаковать каждый кусок нехитрой еды, с завтраком он все равно покончил быстро. Так же быстро исчезли с подноса и деликатесы.

Но на подносе помимо всего стоял еще и небольшой щербатый чайник! И Хранитель знал, что туда налито.

– Кофе, – он блаженно зажмурился.

На Петроградской не голодали. Да, еда была не бог весть какая, и рацион скудненький, но Ботаничка исправно снабжала их почти всем необходимым, только вот настоящий, довоенный, кофе, как и чай, были редкостью. Может, и росли они когда-то на территории Сада, но, наверное, просто не сумели приспособиться к новым условиям. По крайней мере, ничего даже отдаленно похожего на чайные кусты или кофейные деревья Виктор на территории Ботанички не встречал, поэтому обходились, как все, тем, что принесут сверху, или травками. Давно еще, лет пять назад, петроградцам повезло набрести на нетронутый продуктовый склад. Хорошо они тогда поживились, но все уже закончилось, а вот кофе – остался. Ильич, тут надо отдать ему должное, распорядился выдавать его только по большим праздникам. И сам, насколько верным было сарафанное радио, служебным положением не пользовался и в обычные дни к напитку – ни-ни.

Больше так вот не везло, кофе, в зернах или растворимый, попадался, конечно, но не такими огромными партиями. Да и качество оставляло желать лучшего.

Глава вторая

День Первого Цветения

10–11 ноября 2033 года. Станция метро Петроградская, Ботанический сад

Виктор посмотрел на часы (еще один, помимо зеркала, раритет, привет из прошлого мира). До начала церемонии два часа. Может, заскочить в лабораторию? Поколдовать немного? Или хоть почитать ту книгу, что вчера принес ему Кот? Не болтаться же, на самом деле, эти два часа по платформе? И у себя в четырех стенах сидеть тоже не хотелось.

Вообще-то Хранитель любил гулять по станции, но только ночью, когда можно было насладиться тишиной. Тут никогда не было архитектурных излишеств – белые стены, белый же потолок, черные двери, отделяющие платформу от путей. Торжественно и очень интеллигентно. Пусть сейчас Петроградская выглядела совсем не так, как в лучшие свои годы: и стены, и потолок потемнели, вернуть им прежнюю белизну не смогла бы даже самая тщательная уборка; разномастные, штопаные-перештопаные палатки, «домики» из досок в один-два этажа, веревки с выстиранным бельем – ничего из этого не прибавляло ей красоты, но это был его дом, и, если присмотреться, в этом кажущемся хаосе был свой четкий порядок. В каком-то смысле им повезло: в момент катастрофы на станции навечно остановились оба поезда, и двери к путям оказались открыты. Начальство сразу решило, что отдавать вагоны под жилье будет слишком жирно, поэтому их приспособили под хозяйственные нужды, школу и медпункт. Да и к лучшему: Хранитель вот вообще не представлял, как можно жить в вагонах, если двери в них никогда не закрывались.

Петроградская, обычно полутемная и полупустая, на редких гостей производила впечатление неухоженной и малообитаемой. Это до Катастрофы станция была фактически в центре города, а сейчас она оказалась на периферии Большого метро, до которого теперь было как пешком до Парижа (или раком до Пекина, кому как больше нравится) в прежние времена, если учитывать все прелести подобного путешествия верхом. Да и под землей было не легче: путь преграждала затопленная Горьковская. А дальше по ветке на север и вообще было невесть что. Недостроенный туннель от Выборгской через Сапсониевскую и Ботаническую был чистым и безопасным, но пользовали его мало: кому надо переться сюда, на край географии? Разве что челнокам, но и то своим, проверенным, которые знают, что тут можно взять, что продать. Среди остальных станция слыла мало что бедной, а еще и с обитателями, которые немного «ку-ку». Ну, не совсем обычные. Конечно, веганцы тоже были не совсем обычными, вроде, по слухам, и вовсе не люди. А вот эти как бы и не отличались ничем, но уж больно тихие, а в тихом омуте, все знают, черти водятся.

Обитателям Петроградской такая слава была на руку. мало кому из посторонних было известно, что и бедность, и темнота, и неухоженность – лишь ширма, мимикрия, защитная реакция. Вместе с товарами челноки приносили и новости о Большом метро. Событий было много, но до жути однообразных, умещающихся в одно слово: война. За ресурсы, за пространство. За право жить. Нет уж… Пусть все будут уверены – взять с них нечего, а сама станция, как территория, пригодная для жизни, не стоит и капельки тех усилий, что надо потратить на ее завоевание. Слава Царице!

Совсем иное – День Первого Цветения. Посторонний немало бы удивился тому чудесному преображению, которое произошло и со станцией и с ее обитателями. Петроградская благоухала, причем в прямом смысле: Ботаничка поставляла людям не только необходимые продукты, но и цветы. В обычные дни в них надобности не было, но этот день был особенный. И как в прошлом украшали храмы на великие праздники, так и сейчас украшали станцию, превращая ее в своеобразное Святилище. Посвященное ей, Царице. Сам предмет поклонения, вернее, его изображение, красовался на стене, и был по данному случаю отмыт от вездесущей копоти. От грязи и копоти были отмыты и обитатели Петроградской: банный день накануне праздника был обязателен для всех без исключения. И последний штрих: лампы, обычно горящие вполнакала, по случаю праздника сияли на полную мощность.

Конечно же, день был нерабочий, и от людей на платформе было не протолкнуться.

– Виктор Михайлович, идите к нам!

Маша, местная кокетка и красавица. Усиленно строит ему глазки. А что, жених он завидный, при положении. Так что девушку понять вполне можно.

– Машенька, староват я для вашей компании.

Эх, Маша, Маша. Хороша ты, да не наша… Нет среди вас, милые и не очень девушки, для него достойной пары, нет. Не родилась еще. Поэтому с семьей и потомством придется подождать. Только если время провести. Вам-то это, дорогие мои, зачем? Да и ему не особо охота допускать до себя чужих. Раньше для этих целей у него была Люська, Люсинда, незаменимая и всегда верная. Несмотря ни на что. Только нет ее, года три как уже нет. Пропала, и не нашли.

* * *

Импровизированная трибуна буквально утопала в цветах. До праздничного действа оставался еще час с небольшим, но народ уже начал понемногу кучковаться, рассаживаться, кто на принесенные с собой табуреты и стулья, а кто и прямо на пол.

Сценарий торжества был установлен пятнадцать лет назад, и с тех пор не менялся. Сначала на трибуну поднимутся члены Совета, чинно рассядутся по своим местам. Спустя пару минут появится Смотритель. Постаревший и поседевший, чуток обрюзгший, по мнению Виктора – чуток же поглупевший – как-никак, но возраст, почти шестьдесят, удобный для всех начальник Петроградской. Когда-нибудь, возможно, он и превратится в свадебного генерала, но пока еще крепко держит станцию. Смотрителя любят, уважают, к его мнению прислушиваются, поэтому при появлении все (в том числе и те, кто на трибуне) повскакивают со своих мест, приветствуя его. Словно никогда не видели… И Виктор тоже будет хлопать в ладоши вместе со всеми. Хоть при этом и скрипеть зубами от злости и негодования. А потом будет проповедь. Торжественное приветствие, если правильно, но Лазарев предпочитал называть это проповедью. Она затянется не меньше, чем на час: не блиставший в обычной жизни красноречием, тут Роман Ильич преображался. Кто бы сказал, что Смотритель может быть настолько велеречивым? А потом он произнесет свое извечное: «А теперь, дети мои», и начнется представление новообращенных. Это еще с час. И только потом все пойдут на праздничный обед. А он, Хранитель, отправится наверх, в Ботанический сад, отрекомендовать Царице очередное поколение ее верных слуг. И именно ради этого представления и была затеяна вся байда.

На поклон шли те, кому в прошедшем году исполнилось четырнадцать. Кто первый предложил эту идею, Виктор уже и не помнит, но обычай прижился, с его же легкой руки получил громкое название – инициация, вступление во взрослую жизнь, и очень ему нравился. Сам Хранитель бывал в Ботаничке чуть ли не ежедневно, но то была работа. А тут – развлечение.

Все было продумано до мелочей – и маршрут, и оформление действа, и подготовка юнцов к походу. Нужно ли было все это? Хранитель до сих пор не мог ответить на этот вопрос, но от факта, что после похода к Царице люди меняются, никуда не деться.

* * *

Погода была что надо, легкий мороз подобрал воду, что всю последнюю неделю щедро лилась сверху в виде дождя, изредка разбавляемого мокрым снегом. Теперь остатки этого снега блестели по краям замерзших луж, словно крупицы сахара на стакане с коктейлем в прежние времена. Было светло: луна, цыганское солнышко, сияла на полную катушку.

Подростки поеживались от холода и старались не смотреть вверх, где был не привычный потолок, а такое бездонное и страшное небо. Первый шок прошел, и сейчас они активно крутили головами в разные стороны. А посмотреть было на что. О прошлой катастрофе тут напоминали лишь проржавевшие насквозь автомобили на проезжей части Каменноостровского проспекта. Дома на противоположной стороне улицы обветшали и частично разрушились, но скорее от времени и отсутствия должного ухода, нежели от внешнего воздействия, поэтому в неверном свете луны-обманщицы казались живыми. Именно живыми – наполненными жизнью, а не мертвыми коробками, коими были на самом деле. Подросткам было этого не понять, они не видели раньше ничего подобного, а Виктор всегда ждал: вот в глубине какой-нибудь квартиры зажжется свет, потом еще и еще, потом скрипнет дверь парадного… Наваждение. Оно рассеется без следа, стоит только повернуть голову и взглянуть на другую сторону проспекта. Хотя другой-то как раз и не было. От слова вообще. Вместо нее был лес, или, правильнее сказать, разросшийся до размеров хорошего леса Ботанический сад. Медленно, но неуклонно сад отвоевывал у города метр за метром, квартал за кварталом. Лианы, эти ползучие порождения ада, оплетали дома, вырывали оконные рамы, разрезали крыши… Дикий, дремучий, пугающий своей необыкновенной красотой и буйством красок, лес возвращался в свои законные владения. Но теперь он был совсем не тот, что когда-то открылся людям, впервые попавшим на берега реки Карповки. Сразу и не поймешь – то ли рай для ботаника, то ли путевка ему в сумасшедший дом. Линней бы вот точняк умом чокнулся, увидев, как почила в бозе его теория видов. А на пару с ним, однозначно, и Дарвин… Такая вот веселая компания титулованных психов.

Пока сад еще не перебрался через дорогу, видимо проспект был слишком широк для него. Только надолго ли?

Говорят, время движется по спирали. Если так, то эта спираль, в конце концов, получилась дьявольски извращенной: мир вернулся к начальной точке, только на этом уровне природа больше не хочет иметь дело с человеком. Достал!..

* * *

Конечно, можно было вывести группу не на Каменостровский проспект, а через другой выход. Но тогда новообращенным ни за что бы не оценить той первобытной мощи, которую сейчас являл собой Ботанический сад и перед которой они были, есть и всегда будут никто и звать никак.

Хранитель в последний раз внимательно осмотрел отряд, представляющий собой весьма комичное зрелище: богатырским сложением никто из деток не удался, химза была не по размеру, чувствовали они себя в ней явно неуютно, но пыжились изо всех сил, стараясь не показать волнения и страха. Эх, вот ржачно, а смеяться никак нельзя, поймут неправильно: для них-то все очень серьезно и торжественно, вдруг обидятся? А кто знает, может именно эти юнцы когда-нибудь первыми и присягнут ему?

Хранитель отдал команду двигаться, и маленький отряд вступил под покровы Леса. Виктор не раз и не два ходил этим маршрутом, да и вообще в саду проводил чуть ли не больше времени, чем на станции, и каждый раз на память приходил фильм из детства, «Сказка о Потерянном Времени». Тот самый, где дети-старички попали в дремучий волшебный лес. Для него Сад всегда, с самого начала, был таким же волшебным лесом. Тут, посреди чащи он всегда чувствовал себя маленьким мальчиком, беззащитным перед грозной стихией. И обмирал от восторга!

Расстояние, которое предстояло пройти отряду, было не малым, но за свою жизнь люди могли не беспокоиться: нечисть, наводнившая Питер в последние годы, обходила Лес стороной, а если кто и рисковал нарушить его границы, то съедался еще на дальних подступах: орхидеи, наследники наперстянки, достойно продолжали ее кровавое дело.

Виктору нравилось в Лесу. Пожалуй, это был его единственный друг, понимающий и не способный на предательство. И еще: у Леса было одно удивительно свойство – почти всегда приятная, ароматная, чуть прохладная осень. А когда за его пределами бушевала гроза или солнце выжигало все вокруг, тут просто лил дождь или было по-летнему тепло и комфортно. Конечно, все это легко можно было бы объяснить «с научной точки зрения», но тогда бы исчезло ощущение сказки, поэтому Хранитель оставил за собой право просто удивляться, не забивая себе голову ненужными мыслями.

Где-то вдали громко охнула птица, и ей сразу же ответили криками и воем.

Виктор поднял руку, останавливая шествие: правила шоу предписывали нагнать на испытуемых побольше страху. Крики стихли, и отряд продолжил движение. Теперь тишину Леса нарушал лишь шелест листьев под ногами и потрескивание факелов. Факельное шествие – идея неугомонного Смотрителя. Виктор сначала воспротивился: с огнем в лес? Но потом уступил. И не прогадал: все-таки было в этом неровном свете что-то первобытное, дикое, и это как нельзя лучше соответствовало моменту. Потрескивание горящей смолы, длинные тени, угольная чернота за пределами досягаемости огня… Атмосферно! От фонариков такого эффекта не дождешься.

Ильич вообще любил нововведения. Похвально, конечно. Если бы иногда от них, нововведений этих, не тянуло за версту откровенным маразмом. Хотя, что взять с человека, который последний раз был на поверхности как раз два десятка лет назад, перед тем как спуститься в метро на всю оставшуюся жизнь?..

Хранитель специально поставил людей в цепочку: новообращенные должны в полной мере ощутить свое одиночество в этом мире, чтоб потом по достоинству оценить то, что дарует им Царица. Сам он шел замыкающим: проводники тут были не нужны, тропинка была одна, никаких развилок не предусматривалось: везде был непроходимый лес. Впереди шли сопровождающие. В шутку прозванные Смотрителем Монахами Апокалипсиса, они не переставая бубнили одним им известную молитву во славу Царицы. И это опять же было частью ритуала. Текст был произвольным – читай хоть «Отче Наш», лишь бы было непонятно и жутко.

Вопрос, каким путем водить новообращенных на поклон к Царице, не вставал никогда: он, Сад, сам проложил этот маршрут, вернее, оставил для людей тропу, по которой туда можно было добраться. Иногда Хранителю казалось, что деревья читают его мысли, угадывают желания. Разумные растения? Для любого жителя Петроградской в этом не было ничего удивительного, а для Виктора, сына и внука сотрудников Ботанического сада, тем более, но лишь до определенного предела. Поэтому какая-то часть его мозга отказывалась верить, сопротивлялась, не желала признавать эти бездушные палки равными ему, человеку. Только вот как ни крути, это ничегошеньки не меняло!

А посему маршрут от станции до Ботанического сада можно было смело считать совместным творением его, Хранителя, и Леса, и не разобрать, кто из них был в этом тандеме главным.

Избушка на курьих ножках возникла на пути, как всегда, неожиданно. Казалось, дом действительно сказочный, и передвигается по Лесу, как ему заблагорассудится. Он так же, как и все вокруг, был обвит лианами, но совсем не походил на бесформенную кучу из стеблей и листьев. Мощные бетонные опоры, на которых держался дом, окаменелые панцири виноградных улиток, особым образом сложенные у их основания (работа уже не Леса, но людей) – вот вам и полная иллюзия куриных ног. Вьющиеся плети тихонько шевелились, и со стороны казалось, что дом переминается с ноги на ногу. А что если произнести это сказочное: «Избушка, избушка, встань к лесу задом, ко мне передом»? Шальная мысль ушла, как и появилась, оставив послевкусие в виде легкого разочарования: не время для хулиганства, даже такого невинного. Положение, мать его ети, обязывает… Хотя и не только положение. Неизвестно, чем может обернуться подобная шутка, и если поворот огромного дома на сто восемьдесят градусов начисто исключался, то вот появление местной постъядерной Бабы Яги – совсем нет. Кто знает, на какие шутки способен Лес? Захотели поиграться – получите, распишитесь, уплачено. Тем более что дом производил впечатление вполне обитаемого, и если верхние этажи полностью утопали в растительности, то в окошках первого на «подоконниках» стояли «цветы в горшках», тихонько, как от легкого ветра, колыхались лианы – «занавески». И… «гвоздь программы»: массивные «дубовые» двери-ворота, увитые хвощем-хамелеоном, – его стебли и листья не только постоянно меняли цвет, но еще и люминесцировали в придачу. Эффект получался убойный: казалось, что двери открываются, а некоторые с испуга умудрялись еще и услышать поскрипывание несмазанных петель. Конечно, никаких ворот тут не было и в помине, по крайней мере, в тот момент, когда дом строился и сдавался в эксплуатацию. И Хранителю очень бы хотелось так думать. Но кто за это поручится? Кто скажет, что створки дверей, которые с успехом изображает дуб-пластун, не откроются со скрипом и незабвенная Баба Яга не появится на крыльце?.. Игра воображения? А может быть, реальность? Хранитель передернул плечами: уже сколько раз он проходил тут, но привыкнуть к зрелищу и относиться к нему спокойно, без мурашек, не мог.

Мужчина посмотрел на юнцов. Те, плотно прижавшись друг к другу, не отрываясь смотрели на Избушку. Зацепило… Виктор позволил себе улыбнуться.

И дал команду двигаться дальше: приключения только начались! Есть надежда, что к Царице детки доберутся в нужной кондиции.

Вновь что-то охнуло над головами путников и сразу же затихло… И лишь хруст ломающихся костей и утробное чавканье. Орхидеи знали свое дело.

Крайний из подростков пискнул, повернулся, бросился, было, бежать, но тут же наткнулся на Хранителя, от коего получил здорового леща. Девушка, это оказалась именно девушка, всхлипнула, но паниковать прекратила. Ничего, боль пройдет, а к своей избранности она еще привыкнет. Привыкнет, что в саду нет никакой нечисти, что зверье старается обойти его стороной, а голодные орхидеи, словно силы ПВО, надежно охраняют небо.

Акапельное, монотонное чтение молитвы то утихало, то вновь набирало силу. Еще немного, и они на месте. Дубль два: дом номер тринадцать… Иначе – Дом с Привидениями. Говорят, что в этих стенах действительно обитают духи бывших жителей, не успевших или не захотевших укрыться в момент катастрофы и погибших вместе со старым миром. И поэтому ненавидящих мир новый, а заодно и всех, кто сумел выжить тогда. Лес не жаловал этот дом, он словно обошел его стороной, боясь приближаться: вот и асфальт рядом с ним остался цел, а на земле в радиусе метров трех не было ни травинки, даже пожухлой. Каким-то чудом в окнах уцелели все стекла, и казалось, только они, да еще плотно закрытые двери, сдерживают внутри темную, злую силу. От дома веяло могильным холодом, но вот обойти не было никакой возможности. Да и не надо. Жуткое место, но Виктор специально задержался тут, ради подростков. И только когда увидел, что они буквально с ног валятся от ужаса, дал команду идти. Ничего… Так надо. На обратном пути они оценят все это.

Отсюда, от проклятого дома, уже отлично просматривались Великие Врата – вход в Ботанический сад. Он являл собой некий волшебный грот, раскрывшуюся раковину, внутри которой находится драгоценная жемчужина – Царица.

А на фасаде здания напротив чудом сохранилась надпись: «УВЕРЕННОСТЬ В КАЖДОМ ШАГЕ…»

* * *

Царица… Знал ли человек, давший название этому цветку, о том, что его ждет? Какая судьба и какая роль? Да вряд ли.

Царица… Она всегда была ею, с самого первого дня. Это беззащитному человечеству нужно было искать способы выжить, а она уже все знала, ко всему была готова. Виктор благодарил того, старого, и, наверное, уже не всесильного бога за то, что свел их вместе в тот осенний день. За то, что назначил аудиенцию с Царицей. За это ему и спасибо и низкий поклон. А всего остального он добьется сам…

* * *

Подростки осторожно приблизились к растению. Запах, исходивший от раскрывшихся бутонов, кружил голову, неистовый танец острых иголок гипнотизировал, подчинял, лишал воли. И опять этот шепот, словно Царица пыталась сказать что-то важное, что он, Виктор Лазарев, никак не мог уловить…

Против своей воли он упал на колени, успев краем глаза заметить, что вслед за ним попадали и остальные. Слава Царице! Значит, то был только дурной сон, никакого «в руку», никакого пророчества.

Шепот цветка, бормотание монахов Апокалипсиса, запах ванили… Сколько раз он переживал это? Сколько раз вот так падал на колени перед повелительницей, неумолимо погружаясь в гипнотический транс? И ЧТО готов отдать, чтоб пережить это вновь и вновь?..

Все закончилось внезапно: бутоны схлопнулись, цветок затих, словно погрузился в спячку. Подростки постепенно приходили в себя. Покачиваясь и помогая друг другу, словно тяжелобольные, они поднимались с колен, удивленно, словно впервые видели все это, осматривались вокруг. Хранитель был уверен – спроси сейчас каждого из этих детей: «А хочешь пережить все это еще раз?» – ответит: «Да!» Великое блаженство, счастье, которое словно выливается на тебя сверху, заворачивает в кокон, не спеша отпускать на волю…

Глава третья

Посланец из ада

11 ноября 2033 года, утро. Станция метро Петроградская

Нет ничего приятнее, чем возвращение домой. Даже если этот дом ну очень глубоко под землей. Маленький отряд ждали. Ритуал и тут был отработан до мелочей и известен всем: на сей раз – никаких торжественных речей, новообращенных встречал марш, исполненный Ленькой-музыкантом на аккордеоне. Под эту музыку подростки пройдут до стола, накрытого посередине перрона, где их, оголодавших, ждет праздничный обед, жители будут хлопать в ладоши и осыпать молодых людей цветами. А Хранитель наконец-то сможет отдохнуть: практически сутки на ногах, а он уже далеко не мальчик.

* * *

– Виктор Михайлович, там к Вам пришли.

– Кто еще?!

– Не представился. Он сейчас на посту у Ботанической, Вас ждет.

Да черт бы его побрал!..

Мужчина был невысок, лыс и по-спортивному ладно скроен.

– Виктор, как вас по батюшке?

– Хранитель.

Увидев замешательство на лице собеседника – тот явно не ожидал такого ответа, – Виктор злорадно хмыкнул: мужик не понравился ему сразу, какой-то слишком уж чистенький, вылизанный. И еще эта совсем не метрошная смуглость. И не природная, благоприобретенная, однозначно. Но откуда бы? И да – еще неприкрытое стремление доминировать. Сразу вспомнилась Маринка, университетская подружка. Как там у нее? «Не люблю, кто больше меня выеживается»? Вот и он, Виктор, не любил. Терпеть этого не мог.

– Хранитель, называйте меня Хранителем.

– Мне бы удобнее по имени-отчеству, но… Хозяин – барин, как вам будет угодно. Меня называйте Петр Иннокентьевич. Но можно и без отчества, уж больно оно у меня заковыристое.

Гость засмеялся. Вот только смех у него был неприятный, писклявый и… снисходительный.

Что ж. Петр Иннокентьевич, так Петр Иннокентьевич. И никаких Петров. Правда, до жути хотелось назвать этого Иннокентьевича просто Петрушей, или – Петрушкой. Хотя… Петрушкой не пойдет, слишком игриво. А тут противник серьезный.

Хранитель вряд ли смог бы сказать, почему записал пришлого в противники. Чуйка? Хрен ее знает. Но на друга этот хлыщ точно не тянул.

– И чем могу служить?

Хранитель был сама вежливость, и даже улыбался краешками рта, но взгляд слегка прищуренных глаз мог бы спокойно заморозить небольшой пруд. Гость или не заметил этого, или решил не обращать внимания.

– Вам, Виктор, наверняка интересно, почему я обратился именно к вам, минуя непосредственного начальника? И… Может, пригласите меня пройти?

Конечно, интересно. Особенно то, чем так Ильич провинился, что его кинули.

Мужчина понял молчание Хранителя по-своему.

– Вы не беспокойтесь, мой визит не официальный. И имею я разговор именно к вам. Так что?

Меньше всего Хранителю хотелось вести залетного в лабораторию.

– Михась, – Хранитель обратился к пареньку, дежурившему на блокпосту, – если меня кто спросит, я не принимаю, занят.

И уже к гостю:

– Что ж, добро пожаловать…

Но повел он его не на Ботаническую, а к себе…

* * *

– Интересная у вас станция. И детишек много. А Элиза – это из сказки?

Хранитель недоуменно посмотрел на гостя, не сразу сообразив, что тот имеет в виду. Надо же, какой внимательный…

Вывеску – «Мастерская Элизы» – прикрепил над дверью одного из вагонов какой-то шутник. Название прижилось: в вагончике ткали, вязали и шили из сырья, которое вряд ли можно назвать обычным. Да, сказку «Дикие лебеди» в детстве читали и любили все. Но одно дело – прочесть, как девушка вяжет кольчуги из крапивы для спасения братьев, и совсем другое – самим изготовить такую «кольчугу». И не только из крапивы. В ход шла хвоя из сада, на специальной, закрытой, делянке выращивалась конопля. В вагончике был конечный пункт большого производства. А в тупике, где в мирное время ночевали поезда, обрабатывали сырье. Работы тут хватало для всех, в том числе и для ребятни, которую хлебом не корми, дай попрыгать и побеситься. Вот и пусть прыгают, на мешках с вымоченной хвоей. Чем больше прыгают, тем быстрее получается куделя. И вот уже жесткие иголки превращаются в пушистую массу. С крапивой все сложнее, туда малышню не пускают, силенок для ее обработки у них еще маловато. Не промышленное производство, конечно, кустарщина, но зато народ одеждой обеспечен, не в обносках ходит, все по размеру, полу и возрасту. И одежда эта вполне даже чистая, чище, по крайней мере, чем то, что из города приносят. Фонит, куда без этого, но в пределах нормы.

– Но, если честно, то я рассчитывал посмотреть вашу лабораторию.

Своей осведомленностью Петр Иннокентьевич явно хотел удивить Виктора. И ему это удалось. Выражение лица Хранителя изменилось всего на долю секунды, но гостю этого вполне хватило.

– Удивлены, что мы про нее в курсе?

– Да почему? А вы что, специалист?

Петр Иннокентьевич замялся: никаким специалистом он не был, и про лабораторию ляпнул просто так, чтоб набить себе цену. И вот теперь придется выкручиваться.

– Да что вы, нет. Просто слухами земля полнится, в наше время такого нигде не встретишь.

– В наше время много чего уже не встретишь. Так чем могу служить?

– Служить… Собственно, ничем. Скорее это я вам услужу. Что вы знаете про муринцев?

Муринцы… Те, кто живет в Мурино? И он, получается, должен про них знать?

– А что, обязан?

– Вот и спрашиваю. Это люди, которые не боятся радиации.

– А… Ясно. Ходят слухи.

– Это не слухи, люди вполне реальны. И, между прочим, это наследуется, как и ваши способности. Вот так-то.

У Хранителя перехватило дух. А что если?.. Насколько вообще это реально? Что, опять метод свободного тыка? Ладно, об этом он подумает позднее.

– А скажите, что это за аттракцион неслыханной щедрости? Альтруизм на пустом месте всегда подозрителен.

– А для нас это ничего не стоит. Вот результат… Если таковой будет.

И Петр Иннокентьевич опять противненько хихикнул.

– И где мне расписаться?

– Что? Не понял? – гость удивился, причем, вполне искренне.

– Кровью, говорю, где расписаться? Расписка где? – Хранитель деланно повысил голос, словно разговаривал с глухим, или глупым.

– А-а… Типа я дьявол, а вы мне душу продали? – и Петр рассмеялся уже во весь голос. – А что, остроумно.

– А разве не так? Свалился невесть откуда, кинул кость, а за результатом потом, мол, явлюсь. Так что, господин Вельзевул, или как там вас, палец резать будем?

– Обойдемся без крови. Результат, если таковой будет, конечно, не скроешь. А вот кое-какую информацию мы бы от вас с удовольствием получили.

– «Мы, Николай Вторый»?..

– Вы шутник, Виктор. Мы – это те, кто меня сюда прислал. Эдем, слышали про такое? Так что, расскажете про вашу мутацию?

Глава четвертая

В начале было…

12 октября 2020 года. Станция метро Петроградская

– Ну что, очнулся?

– Найн, майн херц.

– Ты хоть сейчас не ерничай, скалозуб… Он жить-то будет? Места на нем целого нет.

– И что ты так за него трясешься? Прям как за родного. Или мы чего-то не знаем, а?

– Рот закрой, балаболка. Лучше дело делай, а то истечет кровью совсем.

– Не истечет, царапины посохли уже. И где ж ты, зараза, такой бритвенный станок разыскал? Эй, Ботаник, слышишь меня?

– Дай ему еще нашатыря, что ли, нюхнуть тогда!

Не надо нашатыря! Он и так все слышит! Начальник, Ильич, его голос… А второй Пинцет, Митяй Караваев. И они вдвоем пытаются вернуть его в действительность. Реаниматоры, бля. Ладно Митяй, он хоть стремненький, но все равно медик, а Ильич-то чего тут суется? Послать бы их обоих ко всем чертям, да сил нету. Тоже мне доброхоты…

Характерные шаркающие шаги – Митяй чуть прихрамывал на одну ногу, скрип петель… И, спустя мгновение, в нос больно ударили пары спирта. Виктора передернуло, и он открыл глаза.

И тут же зажмурился вновь: свет показался нестерпимо ярким и резанул по живому. Виктор сделал попытку повернуться на бок и застонал: от движения подсохшие было царапины открылись и закровоточили вновь, причиняя нестерпимую боль.

– Ты же сказал, что с ним все нормально?

– Само собой, нормально. Как, очнулся, болезный?

– Пошел к лешему, садюга! Дантист хренов. Пинцет недоделанный!

– Не дантист, а стоматолог, это во-первых. А во-вторых, Пинцетом меня теперь не обидишь, привык, принял, смирился. Но вот заболит у тебя зубик, откажусь лечить за непочтение, – Митяй засмеялся. – Ладно, кончай симулировать. До свадьбы заживет. И даже много шрамов не обещаю. Так что не быть тебе бруталом, не надейся!

– Я и не надеюсь…

– О! Лопать будешь? Тебе сейчас полезно. У меня тут кой-чего завалялось.

Виктор открыл было рот, собираясь послать Митяя с его хавчиком подальше, но желудок, словно вспомнив, что его давно не кормили, призывно заурчал. Пожалуй, можно и перекусить.

– Чего у тебя там? Давай.

Митяй опять захихикал.

– Видишь, Ильич, все с ним в порядке. Ты бы шел пока, я тут его в чувство приведу, подмою, подкрашу, потом и побеседуешь. Да скажи там, чтоб чаю горячего принесли, если можно, то с заваркой настоящей. Есть же запасы-то, ну? И про меня не забудь смотри.

Начальник недовольно заворчал: чаю им, настоящего, гляньте, баре какие, – но возражать особо не стал: с Пинцетом спорить – себе дороже: хабал, но злопамятный, а за таблеткой-то к нему бежать придется.

Сухари с горячим чаем, да если к чаю полагается пара кусочков сахара – неземное лакомство. Как же мало надо для счастья, оказывается.

– Пинцетыч, скажи, а как я тут у вас оказался?

– Это у тебя спрашивать надо. Подобрали ребята в павильоне, думали, что дохляк, ан нет, живучий ты.

– И все?

– А что тебе еще надо? Про остальное – это уж ты сам рассказывать будешь. Или что, совсем ничего не помнишь?

– Ничего.

Ничего не помнит, последнее, что осталось в памяти, – окровавленные морды собак, доедающих его друзей. От всплывшей перед глазами картины Виктора скрутило, по желудку словно резанули бритвой, и он тут же изверг из себя содержимое.

– Мать твою! Меня-то за что окатил? Сам потом убираться будешь!

– Отвали, а, – Виктор в изнеможении откинулся на подушку, – а лучше чаю долей.

– Чаю ему… Барин какой.

От резкого толчка входная дверь чуть не слетела с петель.

– Где Федор? – Сильвестр, начальник охраны, схватил Виктора за грудки, приподнял и с силой прижал к стене. – Федька где???

– Сталлоныч, ты поосторожнее тут, – Пинцет попытался оттащить Сильвестра, но от толчка отлетел к противоположной стене.

– Ну?! Где???

Желудок Виктора опять не выдержал… Сильвестр отскочил, но было поздно.

– Тфу ты! Зараза!

– А я предупреждал, – злорадно захихикал Пинцет. – Может, оставишь Витька в покое, а то мне он все тут заблюет!

Впрочем, ярость у Сильвестра уже и сама сошла на нет.

Виктор вытер рукавом губы.

– Нет Федора. И Ивана нет больше. Съели их.

– Кто? Как?

На Сильвестра было страшно смотреть: он как-то сразу осунулся, скукожился, затрясся. Кажется, еще немного, и заплачет, словно обиженный ребенок. Но вместо этого он вновь бросился на Виктора.

– А ты как же, гнида, цел остался?!

«Эх, вот сейчас точно уже не останусь»… Сильвестр получил свое прозвище не только за внешнее сходство со знаменитым актером, но и за недюжинную силу, и встреча с его кулаками ничего хорошего не сулила. Впрочем… «Сейчас проверим, мальчик ты или девочка. О! Мальчик!»… Сильвестр согнулся от резкой боли в промежности. Не дав ему опомниться, Виктор оттолкнул мужчину к стенке. Споткнувшись, тот грохнулся на пол, сметая собой все, что попадалось на пути. Сильвестр зарычал, попытался подняться, но тут же получил еще один толчок. Не сильный, но унизительный.

– Ах ты…

– Антон Андреич, уймись.

Глас вопиющего в пустыне… Виктор это понимал. Эх, разнесут они тут у Митяя все его хозяйство.

Подняться Сильвестр не успел: холодная вода, окатившая мужчину сверху, окончательно припечатала его к полу.

– Остыл? Так-то лучше, – Пинцет довольно улыбался. – И скажи спасибо, что охрану не позвал, а то набуздыляли бы тебе твои же подчиненные.

Он было протянул Сильвестру руку – помочь подняться, но потом отдернул: мало ли что, от этого бешеного всего можно ждать.

– Щ-щенки…

– Андреич, ты не бушуй, прими как есть. Псы съели Федьку. И Ивана тоже. Обоих. Меня не тронули, а почему – не спрашивай, не знаю. И не виноват я, самому хреново от всего этого.

Сильвестр промолчал. Встал, стряхнул с себя остатки воды и, не взглянув в сторону парней, вышел из медпункта.

Виктор, обессиленный, рухнул на топчан.

* * *

– Ну, ты, брат, даешь. Сильвестр тебе этого в жизни не простит. Пришибет потихоньку за ближайшим тюбингом.

– Да пошел он… Замучается пришибать. Я что, виноват, если для собачек несъедобным оказался?

Перед глазами опять всплыла мерзкая окровавленная пасть вожака, и желудок тут же скрутило.

– Но, но! Хватит тут мне! И так уборки прорва!

– Нюточку позови, она рада-радешенька будет.

Пинцет сразу стал серьезным, куда только девалась его бесшабашность?

– Так, все, хватит. Чай допил? Проваливай!

– Э-э, а кто меня подмыть-подкрасить обещал? Или… А! Ну, прости.

Хотя, за что простить, Виктор понятия не имел: раньше у Пинцета на имя Нюточки такой реакции не было.

– Снимай свою рванину, и не пищать.

Через полчаса Пинцет, злорадно усмехаясь, поднес Лазареву осколок зеркала.

– Любуйся!

– Ну ты и сволочь злопамятная! Весь запас зеленки на меня, что ли, извел? И как я теперь по платформе пойду?

– Ногами! Топай давай… Запашный, бля!

Глава пятая

Чудеса в решете

19–20 октября 2020 года. Станция метро Петроградская

«Догадался, проклятый! Всегда был смышлен, – злобно ухмыльнувшись совершенно в лицо финдиректору, проговорил Варенуха»…

Все-таки здорово вот так лежать дома и бездельничать, да еще и пайку при этом получать. И вообще, все, что пожелаешь, и в любое время. Не, не от начальства, естественно.

– Витюш, разрешишь старику зайти?

Черт, вот некстати! Сейчас Люська придет, а тут этот.

– Так зашли уже, Роман Ильич.

– «Мастер и Маргарита». Читаем?

«Нет, на самокрутки рвем!»

– Я вот зачем к тебе. Ты, часом, не обиделся, что я тебя на карантин-то?

Ха, обиделся он! Хотя… На самом деле, поначалу неприятно было, словно не карантин, а домашний арест.

– Да ладно, нормально все.

– И хорошо. Понимаешь, больно уж вся история такая… Странная. Народ беспокоится, не понимает, спрашивает.

– И поэтому мы ждем полнолуния, посмотреть, а вдруг я шерстью покроюсь, так?

Виктор оскалил зубы, вытянул вперед руки с растопыренными пальцами и завыл, подражая волку.

– Не ерничай, Витюш. Шерстью – не шерстью, но времена неспокойные сейчас. Народ вон, что сверху приходит, ужастики какие-то рассказывает, твои собачки по сравнению с этим – милые песики. Двое погибли, парни молодые, сильные. А ты с ними тоже был, а живой из переделки вернулся. Получается что? Везунчик? – Ильич хохотнул. – Или действительно шерстью покрываешься, чтоб у них за своего сойти?

– Угу, мне тоже весело.

– Не, я ведь о чем? Ты как чувствуешь-то себя?

Как он себя чувствует? Замечательно он себя чувствует!

– Не дождетесь. А проблема в чем?

– Я и смотрю, от царапин и следа не осталось, а ведь смотреть на тебя страшно было – сплошное кровавое месиво. А и всего-то неделя прошла.

– Пинцет всю зеленку на меня вылил. Так в чем проблема-то?

– Проблема? Да вроде нет никакой. Витюш, я про то, что хватит балбесничать, пора на работушку-тук-тук. Народ кушать каждый день хочет, а здоровых мужиков не так много.

Ха, можно подумать, что он по своей воле неделю взаперти просидел!

– Халява кончилась, то есть. И куда меня определили? Только не Сильвестру в подчинение! Убьет!

– Не ему, не боись. Мне лишние скандалы и смертоубийства тут не нужны. Наверх ходить будешь. Считай, что своего ты добился.

«Вот, новый поворот… трам-барам…». Что сказать: ура! Сдается, однако, хрен бы Ильич навстречу пошел, да только им теперь с Сильвестром на одном поле даже срать не сесть.

Блин…

– Роман Ильич, а вдруг я это… для «наверх» теперь профнепригодный?

– Вот и проверим. Ты теперь опытный. Везунчик, опять же. Собачки вон за своего считают. А может, ты и с другими так же договоришься? Короче. Даю два дня, чтоб в себя пришел и собрался. Как раз и группа Иванова должна вернуться. Развод у меня в шесть вечера.

– Не, начальник, погоди! Вопрос образовался… Неужели ты только за этим ко мне через всю станцию перся? Типа объявить, что хватит лодыря гонять?! Или я уже царская особа?

– Считай, что мне поразмяться захотелось. Да, ты хоть бы убрался у себя, живешь, как в свинарнике.

* * *

Конечно, в это «размяться захотелось» Виктор ни разу не поверил, хоть это и была чистейшая правда. Начстанции на самом деле не любил просиживать штаны за просто так, на ногах же и думалось лучше. А подумать было о чем…

Когда-то Роман Ильич Переверзев оказался самой удобной кандидатурой на пост главы новорожденного государства: был он не глуп, в меру амбициозен, а работа в районной администрации большого города уже предполагала кой-какой организаторский опыт. Ильич согласился, почти не думая: какой рядовой не мечтает побыть генералом? Только если кто-то надеялся, что новоиспеченный босс будет кем-то вроде свадебного генерала, сильно просчитался – не прошло и года, как вдруг обнаружилось: мягкие лапки Романа Ильича оказались еще и загребущими. Начальник потихоньку-полегоньку прибрал себе все, оставив остальным лишь совещательный голос в Совете. Но возражать никто не стал: кормушка оказалась не настолько сытной, и совсем несопоставимой с сопутствующим «высокому» званию геморром.

Нет, Ильич, конечно, понимал, во что ввязался. Быть крайним всегда и во всем – судьба незавидная. Только взялся за гуж – не говори, что не дюж. Проблемы сами собой не рассосутся, кому-то все равно придется их решать. И он решал. Пока их количество не перешло в качество.

Само собой, перебои с провизией начались не вчера, с самого начала приходилось ее жестко экономить. Но никогда еще не было так плохо. Сейчас ситуация напоминала самолет, сорвавшийся в крутое пике: вот летел он, летел, и вдруг – раз… вторая смена. Как-то все сразу получилось, в один момент – и наверху стало, мягко говоря, небезопасно: вся фауна словно взбесилась, явив миру особей, доселе невиданных, и в нормальном мире вовсе невозможных, от нее не отставала и флора, и для всех человек оказался и первым врагом, и первой, самой вкусной, закуской; и тут же выяснилось, что в радиусе где-то пяти километров от станции все выбрали начисто, а свой урожай когда еще поспеет, да и что там? Кот наплакал, на такую-то ораву. А еще, до кучи, две группы не вернулись сверху, шесть человек. Вот теперь ждали Иванова. Если и они не вернутся… Жопа жопская, других слов просто не подобрать.

Станция бурлила. Умирать голодной смертью не хотелось никому, поговаривали о необходимости перебраться в Большое метро. И Ильич не знал, как донести до людей, что там тоже вряд ли сытно, и уж точно – лишние рты никому не нужны. Спасти всех могло бы только чудо. Только лимит на чудеса выбран начисто. Эх… Выпить бы сейчас…

* * *

«В свинарнике…» Тоже мне, указывать будет! Виктор оглядел крохотную комнату. Ну-у… Для одинокого мужика вполне так. На столе никаких крошек и немытой посуды, пол тоже вчера протирал, сам, кстати. Спасибо Люське, воды принесла. А вот мыть, зараза, отказалась! Карантин же… Хотя ночью тайком потрахаться прибегать – никакого карантина! Зараза, одним словом. Вот одежду, пожалуй, прибрать надо, а то валяется, не разберешь, где чистое, а где ношеное. Да, кстати, и постирать бы, что тогда скинул. А уж дыры заштопать он Люську припашет, не отвертится девка. А что? Не выкидывать же шмотки? Тем более что свитер там его любимый.

В дверь тихонько даже не постучались – поскреблись. Гости на гости, хозяину радости. Люська?

– Кто?

– Ау-у, Витенька-а!!!

О, точно, она. Легка на помине!

– Люсинда, заходь! Я тут ПХД затеял, помогать будешь! – Виктор предусмотрительно прикрыл дверь и встал между ней и девушкой: теперь пусть попробует удрать!

– А что такое есть ПХД?

Люська хитро улыбалась. Само собой, все эта зараза поняла, и что слово незнакомое означает, тоже. Дурочку включил, ага!

– Люська, ты из себя блондинку не строй, не твой профиль.

– Это как?

Люська от природы имела светлые с редким платиновым оттенком волосы. И во вполне приличном, кстати, состоянии.

– Ты слышала, что интеллект в блондинках измеряют? Сделаю тебе комплимент, ты – две блондинки!

Люська притворно вздохнула, присела рядом с мужчиной и потрепала ему волосы.

– Мон ами справится без Людмилы, правда ведь? Мон ами гонял балду целых семь дней, а бедная Люся устала как черт. Мон ами пожалеет Люсю.

– Бедная Люся… Это звучит. Мон ами тоже бедный, у него куча нестиранного белья.

Люська притворно вздохнула, прижалась к мужчине.

– Витенька, я столько уже перестирала сегодня. Давай ты сам, у? А Люся просто хочет ласки. Мон ами ведь тоже хочет ласки?

– Отлично, радость моя. Как скажешь, сам так сам. Вот прямо сейчас и все сам. Вот совсем-совсем все!

Люська вместо ответа игриво чмокнула парня в ухо. Вот зараза! Плюнуть на все, что ли? Э, нет! Поддаваться никак нельзя, на шею сядет. А проучить следует. Так что пусть идет не солоно хлебавши. И побыстрее, черт, черт, черт!

Виктор решительно оторвал девушку от себя.

– Мон ами надо работать, приходи потом!

Люська попыталась приласкаться опять, но мужчина решительно отодвинулся, и девчонке ничего не оставалось, как уйти. Уже в дверях она обернулась и показала любовнику язык.

Виктор засмеялся: зараза, вот зараза! Ничего, явится, подуется немного и явится. А пока, на самом деле, надо разобраться с этими лохмотьями. Где тут они?

Да, пожалуй, ремонту это все уже не подлежит. Да и отстирать запекшуюся кровь будет проблематично. Эх, шмотки жалко, хорошие, такие еще поискать. А с другой стороны, забот меньше, выкинуть все к едрене фене.

– Бля!..

Как так получилось, он не понял, вернее, не успел понять, то ли споткнулся, то ли голова закружилась… Так или иначе, но Виктор вдруг обнаружил себя лежащим на полу, уткнувшимся носом в свои рваные штаны. А-а-пчхи!..

– Интересно, что это было?

Прислушался к своим ощущениям: нет, не болит ничего. Вроде. Рука! Вот непруха! И откуда только этот гвоздь проклятущий взялся! Удачненько так ладонь насквозь проткнул. Виктор с силой дернул за шляпку, кровь брызнула в лицо, потом струей потекла вниз. Рану заткнул первым, что попалось под руку, и только потом рассмотрел, что это свитер. Тот самый, в клочья порванный иголками кактуса, в крови и пыльце проклятой колючки.

Какое-то время он сидел на полу, прислушиваясь, как в ране пульсирует боль. Ну вот, теперь точно заражение крови обеспечено. Или столбняк, или что там еще от грязных ржавых гвоздей бывает? И Пинцет тут вряд ли поможет. Хотя для проформы к нему наведаться все-таки стоит. А вдруг? Заодно и шмотки выбросит.

А-а-а-пчхи! Во, точно! А-а-а-пчхи! Да что еще такое! А-а-а-пчхи! Не хватало вирус схватить. А-а-а-пчхи! Хотя… Виктор принюхался: точно, ваниль. Откуда бы? И тут же вспомнил: именно ванилью пахло от того злосчастного кактуса. Пыльца! Он же тогда искупался в ней по самые уши! А сейчас со шмоток надышался. А-а-а-пчхи!..

Пинцета он встретил, когда шел обратно к себе.

– О, Димон, ты где шляешься? Пришел, постоял, пробой поцеловал…

– Чего? Какой пробой?

– Темнота, поговорка такая. Был у тебя, и не застал.

– Так пошли!

– Да ладно, проехали.

Собственно, чем ему Пинцет поможет? Если повезет – само пройдет. А не повезет… Значит, не повезет.

– Пошли, пошли. У меня спиртяшки излишек образовался. Одному пить стремно. Пошли?

– Спиртяшка, говоришь?

А что? Можно и спиртяшки.

– А закусь – то есть?

– Тебе бы только пожрать! Анекдот по этому поводу помнишь? Ну, про бутылку водки и конфетку?

– Помню. Только без закуси все равно беспонтово.

– Да не переживай, не так все плохо, найдется и хавчик.

Пинцет постарался: стол был накрыт по первому разряду.

– Это по какому поводу праздник?

– Как? Не знаешь? Годовщина Дня Лицея, девятнадцатое октября!

– День Взятия Бастилии, или нет повода не выпить?

– Ну, выпить и без повода можно, а день сегодня особенный, сегодня ночью Пушкины встречаются. И если встретятся, то всем нам тут кирдык бабайка.

– Можно подумать, нам раньше не кирдык был. Что за Пушкины-то хоть?

– Темнота! Памятники. Большой, что на «Черной речке», и маленький, с «Пушкинской».

Пинцет закатил глаза и заговорил нарочито низким голосом.

– Ровно в полночь они сходят со своих постаментов и идут навстречу друг другу. Встреча запланирована у бастионов Петропавловской крепости. И как только они встретятся, сама крепость и все, что рядом, рухнут под землю. Набережная Невы обрушится, и вода хлынет на Марсово поле, в Летний сад, на Невский. А Медный Всадник сорвется с Гром-камня, его конь, пробивая копытами асфальт, прогремит по проспекту Майорова, по Сенной, мимо Райсовета, мимо Электросилы и «Стамески» на площади Победы вывернет на московскую трассу…

– Короче, умерли все. Митяй, тебе в артисты надо было, прогадал ты с профессией. Сам все придумал?

– Обижаешь. Историю родного города знать надо, между прочим.

– Какая это история?.. Байки из склепа, уж лучше так. И устарели. Скажи, вот нахрена этим памятникам сейчас-то город рушить? «Все уже до вас украдено», раньше надо было беспокоиться. А теперь что за кайф?

– Ни грамма в тебе, Виктор, возвышенного, приземленный ты человек! Реалист, вот. Что за кайф, не знаю, но вот раньше встретиться они никак не могли, потому как им в пять утра первых пассажиров встречать. Время! Цигель-цигель, ай лю-лю, облико морале.

– А-а, тогда да. И уж теперь-то они точно встретятся! Что, за миссию Пушкиных?..

– Вообще-то за мою днюху…

* * *

К себе Виктор вернулся, когда станция видела десятый сон. Спирт оказался обычным самогоном, относительно хорошим, но самогоном. Поэтому ли, или от того, что Лазарев откровенно перебрал, на утро его основательно штормило. Про сушняк и говорить нечего, и еще воротило от одной только мысли о еде.

В этот момент под дверью кто-то закашлялся, а потом раздался тихий стук.

– Только не это!! Кто там?

– Свои… Ты как?

– Хреново. Остановите землю, я сойду…

– Только не это!!! Кто там?

– Свои… Ты как?

Пинцет выглядел немногим лучше Виктора.

– Я полечиться…

– Что, опять?

– Витек, ты меня удивляешь, словно неженка-институтка, никогда с похмелья не страдал что ли? Давай по маленькой, сразу полегчает.

Действительно, полегчало. Мир уже не казался настолько мерзким, шторм прекратился, и голова встала на свое место.

– Еще по одной? Для ровного счета?

– Не, не буду. Плохой опохмел – начало хорошего запоя, а мне завтра наверх идти.

– Как хочешь, а я выпью. Кстати, как там твоя смертельная рана поживает? – Пинцет хихикнул.

– А бес ее знает.

Мгновение спустя оба с удивлением рассматривали крохотную ранку, затянувшуюся молодой розовой кожей.

– Вот это да! Слушай, Ботаник, а что, мой шендербек, получается, и не шендербек вовсе, а живая водичка.

– Мертвая, Димон, мертвая… Раны мертвая лечит.

* * *

Окончательно оклемался Виктор только к вечеру. То ли утренняя порция шендербека оказалась в тему, то ли печень хорошо перерабатывала яд, но чувствовал он себя превосходно. Эх, и куда деть-то ее, силушку богатырскую? Люсинда с ним в контрах, так что, по ходу, пока только на уборку: доделать, что вчера бросил, да кровь с пола подтереть.

Наверное, правы искренне верящие в то, что ничего случайного не бывает. Но как же часто великие и не очень дела вершатся именно по воле Его Величества Случая. Маленькое бурое пятнышко на полу около топчана и испачканный кровью носовой платок, выпавший из кармана выкинутых в помойку брюк – под топчаном… Вчера Виктор его просто не заметил. А сегодня… Сегодня что-то щелкнуло у него в голове.

Его быстрое восстановление, его отменное самочувствие, несмотря на кровопотерю и отнюдь не райские условия существования, скудный паек, затхлый воздух и отсутствие солнца. И гвоздь этот, вернее, ранка…

– Так, где же он? Блядский свинарник! Еще на начальника обижался… А, вот!

Маленький перочинный ножик нашелся в дальнем углу ящика, в тумбочке, заменяющей мужчине и стол, и платяной шкаф. Виктор с силой полоснул себе по ладони. Ножик был тупой, но оставленной лезвием ранки хватило, чтоб из нее пошла кровь. А теперь платок. На нем должна сохраниться пыльца, обязательно должна!..

К утру на ладони не осталось даже намека на царапину.

Его просто распирало от неожиданной догадки: пыльца! Обычная пыльца обычного кактуса может лечить! Не зря все эти дни его тянуло наверх, словно проклятый цветок звал его. И наплевать на собачек! Он знал теперь, уверен был – Царица его защитит! Жаль, что не расскажешь никому, нет теперь верных друзей, которые и поймут и поддержат. Разве что Митяю. Ну, поржет над ним, пусть, держать все это в себе намного мучительнее. А может и не посмеется?

Глава шестая

Истина где-то рядом?

Ноябрь – декабрь 2020 года

Но Пинцету с утра было не до того: добрая половина станции слегла с пищевым отравлением.

Митяй был в ужасе, его знаний явно не хватало, а в арсенале была лишь резиновая клизма да активированный уголь. Лазарев, один из немногих (случайно ли?), кого зараза обошла стороной, вызвался ему помогать. К вечеру стало немного полегче.

– Если никто не окочурится, пойду наверх, в первой попавшейся церкви свечку поставлю.

– Если по дороге тобой не закусит никто.

– Не закусит. Дело-то богоугодное.

– Вот не знал, что ты у нас такой… боговерующий.

– Не… Не боговерующий я. Хоть, может, и зря. Видишь, боженька меня, дурака криворукого, пожалел. Пока ни одного жмура.

Пожалел… А что ж он, старый пердун, миллионы не пожалел? Или надоели они ему до изжоги? Вот и он, Виктор, богохульствует сейчас, отказывается верить, что есть ТАМ кто-то, кто вершит судьбы и управляет ими, грешными. А ведь даже бабка его, блокадница и ярая коммунистка в церковь тайком ходила. Как это она там говорила? На войне безбожников не бывает? Намекая, что ту, самую страшную зиму ей только вера пережить и помогла. Можно подумать, что другие меньше верили… Эх, никогда он в этом всем не разберется, да и не надо, наверное. В последней войне безбожники все равно, кажется, победили.

Само собой, ни о какой вылазке наверх речи уже и не шло, не до того было, да и некому, по сути.

А на следующий день утром, с опозданием на полтора суток, вернулась группа Иванова. И с ними – два полуживых бойца, оставшиеся от отряда Макара. Пришли пустые…

Что именно рассказал старший группы Роману Ильичу, так и осталось тайной, бойцы тоже молчали. Это подлило масла в огонь: недовольства уже никто не скрывал, народ на полном серьезе обсуждал пути отхода и станции, где их могли принять вместе со всеми чадами и домочадцами. Было ясно: на Петроградской ловить больше нечего, станция обречена. Доводы Ильича, что там их никто не ждет, никто не слушал. Выбор был небольшой: остаться на Петроградской и гарантированно умереть от голода, или уйти в никуда с надеждой на жизнь. Хоть и призрачной.

И тогда Роман Ильич не выдержал, запил.

* * *

– Слушай, Витек…

– Ну?

Пинцет в эти дни окончательно перебрался к Виктору, к себе ходил только ночевать. Лазарев, в принципе, не возражал: вместе было не так тоскливо смотреть, как рушится привычный миропорядок. Наверх никто уже не ходил, запасы таяли, еще немного, и тут тупо будет нечего жрать. Кто-то решился, ушел. Те, кто остались, или просто побоялись неизвестности или, возможно, все еще надеялись на чудо.

– Что ну? Может, двинем отсюда? Неохота с голоду дохнуть.

– Думаешь, нам будут где-то рады? Конечно, ценные кадры… Целый зубной врач и студент-гуманитарий, криворукий к тому же. Если для тебя, может, больные зубы всегда найдутся, то моя биология сейчас на фиг никому не упала, поверь. Дим, тут надо что-то решать. Где родился, там и пригодился, слышал про такое?

– Где родился… Тут я родился, в Питере. Ты, Витек, не знаешь… А ведь я из знаменитой династии! У нас род потомственных врачей, так-то вот. У меня даже выбора не было – медицинский. А мне эта медицина знаешь как поперек горла? Вот и вышел из меня Пинцет. Так что моим несостоявшимся пациентам жутко повезло, что я до них не добрался. И это даже несмотря на то, что папочка меня на стажировку аж в Израиль отправлял. Вот остался бы там насовсем и не сидел бы тут с тобой сейчас, – Митяй хмыкнул, и непонятно было, то ли с сожалением, то ли просто смеется.

– Слушай, Мить… Есть у меня одна идейка, третий день покоя не дает. Если что, шендербек у тебя еще остался?

– Обижаешь, стратегический запас всегда на месте.

– Приготовь. Немного! Вдруг понадобится.

– А чего задумал-то?

– Потом. Чтоб не сглазить.

Ботанический сад хранил какую-то тайну, Виктору удалось ее приоткрыть, совсем чуть-чуть, самую капельку. Этого было достаточно, чтоб начисто лишить его покоя. И еще он чувствовал – спасение должно прийти именно оттуда. Что это будет? Схрон ли, полный так нужной сейчас им провизии, или что еще, он не знал. Да так ли уж это было важно?

Она звала его… Виктор чувствовал этот зов каждой клеточкой. Воспоминания детства, голоса в туннелях – все это уже не было наваждением и не казалось ему признаком безумия. Он уже не страшился своих ощущений.

Осталось рискнуть…

* * *

В комнате стоял густой сивушный дух. Виктор взял со стола кружку, понюхал: ну и дерьмо! Где только начальник раздобыл эту гадость?

Роман Ильич на появление постороннего никак не отреагировал. Даже глаз не поднял.

– Эх, Ильич… Что ж ты так запустил-то себя, а? Ау-у!!! – Лазарев несколько раз пощелкал пальцами, пытаясь привлечь внимание начальника.

Словно нехотя тот повернулся в его сторону.

– Чего пришел? На трупе оттоптаться? Воронье… Падальщики. Предатели вы все.

Виктор с удивлением обнаружил, что начальник не так уж и пьян, как сначала ему показалось. Это удача, однако!

– А ты чего хотел? Человек ищет, где лучше.

Момент истины: как Ильич отреагирует на эту фамильярность всегда предельно вежливого с ним Виктора? Где-то на уровне копчика было понимание – от этого много зависит. Если не все.

– А где лучше? Ты вот знаешь это? Дураки. Кому лишние рты нужны?

– Вот поэтому я тут.

Кажется, Роман Ильич его не услышал. Или не понял. Или не поверил, что кто-то, кроме него, понимает истинное положение вещей и тоже ХОЧЕТ, чтоб Петроградская жила, что ему есть, что терять.

– Ильич, ты меня слышишь, а?

Тот вместо ответа полез под стол, откуда вытащил бутылку. Пустую. И с сожалением отбросил ее в угол.

– У тебя браги нет?

– Кое-что получше имеется.

Виктор уже открыл было рот, хотел сказать про Митяев самогон и что сейчас принесет бутылку, как тут его осенила неожиданная идея. Не дав Ильичу опомниться, он выпалил:

– Про схрон на Ботаничке помнишь?

И затаил дыхание.

Реакция Романа Ильича была что надо, о такой парень даже и помечтать бы не мог: хмель слетел с начальника в одну секунду. Ох, рано собрались списывать Ильича, рано, еще послужит, курилка. Какое-то время перед Виктором был прежний начстанции, но запала хватило ненадолго.

– Эх, молодежь, не понимаете – нет ничего страшнее обманутых надежд… Шел бы ты, – начальник махнул рукой и уткнулся носом в стол.

– Роман Ильич, да послушай ты!!!

Виктор схватил его за плечи, встряхнул, пытаясь привлечь внимание. Наверное, излишне усердно.

– Ты не оборзел часом? – Ильич оттолкнул мужчину, и тут же занес кулак для удара.

– Да успокойся ты уже! Тьфу, зараза! Уж лучше бы все развалилось окончательно, а то испрашивай вот величайшего соизволения у пьяной сволочи!

Сей экспрессивный спич неожиданно возымел успех: Роман Ильич вдруг успокоился и вполне осмысленно взглянул на Виктора.

– Ты действительно в этот схрон веришь?

Верил ли он? Верил ли сам в то, что другим могло показаться ерундой, шизофреническим бредом, пустой тратой времени?..

– Не верил бы – не пришел.

– Ну и вали тогда. Только пойдешь один, никого с тобой не пущу.

Один так один, на большее Виктор и не рассчитывал.

– Я через Ботаническую выйду. И вернусь так же.

– Да хоть через систему канализации…

* * *

Волнение ушло совсем, как только он ступил на поверхность. После того злополучного похода прошла всего пара недель, но произошедшие изменения было видно невооруженным взглядом: Ботаничка разрасталась, она медленно и верно разрушала все, что когда-то было создано человеком. Плющи и лианы вгрызались в каменную плоть зданий, душили их, крошили, словно острые ножи кромсали асфальт. В предрассветных серых сумерках зрелище и страшноватое и завораживающее одновременно.

Некоторое время Виктор стоял, любуясь картиной, потом опомнился: зимние питерские дни беспощадно коротки, да и холодновато было для прогулок.

Пора.

Ботанический сад в этот раз встретил его по-другому. Чувствовалась сила, Нечто очень могущественное таилось в его глубине. Это Нечто наблюдало за ним, с любопытством следило с того самого момента, как он пересек Карповку. И – Виктор готов был поклясться – ждало. Страха не было, ноги сами несли его в глубину зарослей. Казалось, что буйная растительность, эти джунгли, в которые превратилась Петропавловская, расступались перед ним, словно указывая, куда идти, а потом смыкались за спиной.

Вот и главная оранжерея… Ее купол, почти не пострадавший, светился желтым пульсирующим цветом. Несколько крупных псов, сидевших у входа, зарычали, увидев его. Странно, но Виктор совсем не испугался. Он откуда-то знал – не тронут. Так и вышло: собаки, поскуливая, расступились, освобождая проход.

Здравствуй, Царица… От Виктора не укрылось, что растение сильно прибавило в размерах. Огромные сочные стебли, словно руки, раскинулись в разные стороны, а на них, в такт дивной музыке, шевелились иголки. Это было настолько невероятно, что Виктор поначалу принял звуки за галлюцинацию, и лишь присмотревшись догадался: капли конденсата, скопившиеся под куполом, падая вниз, резонировали от цветов и листьев окружавших Царицу растений. В середине этого великолепия, словно корона, возвышался прекраснейший из цветов. Он играл красками, переливаясь ярко-желтым, смеясь оранжевым, и вдруг наливался красным, почти бордовым. Виктор сделал несколько шагов вперед…

Неожиданно мужчина споткнулся о корневище, упершееся ему в ноги, и упал на коленки. Он даже не почувствовал боли – все его мысли, все чувства были сейчас заняты этим удивительным и прекрасным цветком, царственно возвышавшимся над ним.

– Я пришел к тебе, моя Царица…

Невероятно, но она словно услышала его. Виктор явственно почувствовал ее радость, и… Черт возьми, если это было не торжество: Царица праздновала победу, свою победу над человеком. Запахло ванилью, руки-стебли потянулись к мужчине, но он не испугался, в тот момент он готов был умереть, если на то будет воля Ее Величества. Сегодня цветку не нужна была его жертва, вместо этого он бросил к ногам Виктора зеленый, сочный комочек, покрытый небольшими колючками. Отросток. Виктор нагнулся и взял его в руки. Росточек мгновенно обвил ладони своими корнями…

Между человеком и растением образовалась прочная связь, которую понимали только они вдвоем. В голове Виктора шелестел приятный женский голос, и это уже не было плодом его больных фантазий.

– Все будет сделано, – благоговейно произнес человек.

* * *

Бункер он нашел. После «беседы» с Царицей он точно знал, куда надо идти, да и Ботаничка словно сама помогла Виктору его обнаружить: тропинка, как по волшебству появившаяся в зарослях, привела его прямо туда.

* * *

Лазарев вернулся через сутки. Вернулся, да еще и сувенир принес – кусок металла, а на нем выдавлено: «Объект ГО «Монолит» 3487»…

Это был настоящий Клондайк: обильно смазанные солидолом банки с тушенкой, кашами, рыбой, сухое молоко, чай и кофе, опреснители воды, средства индивидуальной защиты, лекарства и много чего еще, что могло пригодиться в условиях полной изоляции. А еще семенной материал. Сразу было видно – не просто склад, а скорее научная лаборатория. Вот и оборудование тут было соответствующее.

Роман Ильич быстро смекнул, что особо распространяться о находке нельзя, поэтому всем, кто видел склад, было велено молчать. О том, чтоб оставить все это на месте, тоже не могло быть и речи, поэтому группа особо доверенных бойцов целую неделю перетаскивала все это богатство на Петроградскую, размещая в туннелях и хозяйственных помещениях. Часть контейнеров перетащили на соседнюю Ботаническую, полностью заполнив ими все подсобки и часть платформы, специально с этой целью отгороженной.

Блокпост, устроенный тут же, был единственным, который охранялся автоматчиками.

Глава седьмая

Смотритель

Декабрь 2020 года. Станция метро Петроградская

На официальной карте Питерского метрополитена станции «Ботаническая» не было. Правда, не случись трындец, метро в Питере обзавелось бы собственным кольцом, частью которого эта станция, вместе с соседней Сампсониевской, и должна была стать. Туннели к ней, как со стороны Выборгской, так и от Петроградской, были готовы, гермоворота стояли на своих местах, коммуникации подведены. Технические помещения были введены в эксплуатацию прямо перед катастрофой, так что была тут и вода и освещение. Сама станция, правда, числилась в долгостроях, была до жути неуютной, для жилья по этой причине непригодной, да и далековато от обжитой Петроградской расположенной. Поначалу тут попытались устроить огород, но дело не пошло. Короче, для склада она подходила идеально. Как и для того, что задумал Виктор.

В тот момент ему можно было все. Станцию в свое распоряжение? Да какой вопрос? Платформа огромная, места всем хватит! Оборудование туда перенести? Да, господи, жалко, что ли? Все равно оно никому, кроме него, и не нужно! Отгородить его стенкой? Да и это не сложно, материалы бросовые, на все хватит. И чем бы дитя не тешилось… Отдельное освещение для кактусенка? Ну… А! В конце концов, надо же и уважить парня, ведь всех нас спас!

Виктор прекрасно понимал, что от него просто отмахнулись. Да и пес с ними! Пусть там думают, что хотят, ему-то что? Он получил желаемое, и это главное.

Виктор с любовью осматривал оборудование. Многое было ему не знакомо, что-то он никогда не сможет использовать. Но большинство приборов вполне могли ему пригодиться. И он с нетерпением следил за работами, предвкушая, как запрется тут, и…

Странно, а ведь он никогда не увлекался исследованиями. И на биофак он пошел только из-за родителей: как же, сын, продолжатель династии. Дочка-то их уже успела кинуть, подалась в педагогику. А Виктору просто было все равно. И на отца, который и дома с маниакальной увлеченностью колдовал над своими пробирками, он смотрел как на помешанного.

* * *

– Иди сюда, смотри, – отец вытянул впереди себя пробирку с торчащим из нее ростком. – Сейчас я тебе покажу маленькое чудо! Та-ак, а теперь мы задернем шторы…

– Видишь?

Росток, совсем недавно бодро торчащий вверх, вдруг ожил: то увядал, то вновь пытался приподняться, закручивался вокруг пробирочного горлышка.

– А теперь добавим немного света… Самую малость.

Мужчина отодвинул занавеску, капельку, совсем чуть-чуть. И росток тут же отреагировал, потянулся на свет.

– Вот!!! Ты понял, что это значит?

Само собой, Виктор, тогда еще Витюшка, ничего не понял. И чего тут радоваться? Но послушно мотнул головой.

– Растения, они как люди, все видят и все замечают. Только не так, как мы. И реагируют медленнее. Любой цветок, деревце к свету потянутся, но только все это не сразу будет. А этот малыш реагирует моментально. И света ему надо совсем чуть-чуть. Понимаешь, что это значит?

Витя не понимал, поэтому помотал головой. Отец засмеялся.

– Эх, мал ты еще, да… А вот представь. Кто-то заблудился в пещере или авария какая. И ни фонарей, ни огня, и выход есть, а где он – никто не знает. А Огонек легко укажет путь!..

Мужчина поманил ребенка к себе.

– Иди-ка, что еще покажу.

А вот это было уже интересно: к столу с микроскопом мальчику подходить было строго-настрого запрещено.

– Вся вселенная когда-то возникла из одной маленькой клеточки. Поэтому все мы братья-сестры, и люди, и животные, и растения. Части одного мира. И если вдруг у человека получится соединить все эти части вместе, это будет совсем новый мир, без болезней и, наверное, без смерти…

* * *

Отец ушел из жизни очень рано. Все его исследования оказались никому не нужны, время было такое. Да и вообще, все это казалось смешным и несущественным. Как раз для номинации на Шнобелевскую премию. Отец вынести этого не смог, угас. Тихо и незаметно.

А самому Виктору потребовалось пережить Катаклизм, оказаться запертым под землей, попасть к Царице, чтоб однажды произнести: «Папа, а ведь ты был прав»…

Обидно было, что поделиться своими соображениями он ни с кем не мог. Кому это интересно? Пинцету? Или Люсинде? Да плевать они на все хотели.

И еще: ему катастрофически не хватало знаний! «Истина где-то рядом», вот только бы знать еще, как она, эта истина, выглядит и с чем ее едят. Пока же Виктор абсолютно не знал, с чего начать и что должно получиться в конце. Последнее его особенно раздражало.

Идея пришла неожиданно…

– Дим, а не хочешь со мной в город прогуляться?

– Ха, что, песики проголодались? Увольте, меня роль бифштекса не прельщает. Да и с моей ногой много не находишь.

– Собачек не бойся, я рядом буду, а меня они не тронут.

Не тронут, Виктор был в этом точно уверен. Как и в том, что сможет защитить попутчика.

– Нет, я сказал. Не пойду. Меня и тут неплохо кормят!

– Пойми. Мне очень надо. А одному идти, сам понимаешь, стремно. С группой? Так они меня только до места доведут, и по своим делам. А мало ли что?

– Тю-у… Да Витюшенька-то у нас испугался!

Знал бы сейчас Пинцет, сколько сил стоило Виктору не послать того ко всем чертям! Еще издевается, гад.

– Если скажу, что испугался, тебе легче будет? В городе не только зверушки неведомые, но и дома разрушенные, стены падающие. Страховка нужна. Мне просто обратиться больше не к кому, Дим.

– А что тебя вдруг на улицу-то потянуло? Не сидится на станции – запишись в отряд, экскурсии для наших, как его, это, сталкеров никто не отменял пока.

– Мне к себе домой заглянуть надо.

– Опа! Странный приступ ностальгии. Но это без меня, уж извини, и это мое крайнее слово!..

Слово оказалось совсем не крайним, и в конце концов здоровый авантюризм победил.

Ильич поначалу заартачился: как-никак, а Митяй – единственный на всю станцию доктор, и случись что с ним… Потом вдруг неожиданно согласился. Возможно, вспомнив про «квалификацию» этого самого доктора. Но с условием: до места они пойдут вместе с группой Волкова и возвращаться тоже будут вместе с ними. Короче, лучше и придумать было нельзя.

В путь вышли на следующий день, в сумерках. Им, отвыкшим от дневного света, дневное солнышко теперь было противопоказано.

– Караваев, не забудь: вверх не смотреть, голова отвалится.

– Да ладно, что я, неба не видел?

Конечно же, он не удержался. И тут же свалился на карачки, отбив колени и чуть не подавившись рвотными массами. Сдержался с трудом, только потому, что вымазаться по уши остатками ужина – перспектива незавидная.

Волков помог Митяю подняться, а потом еще какое-то время тащил его за собой. Пинцет, когда чуток оклемался и избавился от опеки сталкера, так увлекся разглядыванием постъядерного пейзажа, что чуть не отстал, за что получил увесистую оплеуху от одного из бойцов. Лазарев на поверхности был не новичок, но в этой части города никогда не был, поэтому тоже вертел головой в разные стороны.

До родительского дома идти было всего ничего, странно, что Виктору раньше не пришло в голову наведаться туда. Он даже не знал, цел ли тот, не напрасная ли трата времени это его путешествие.

* * *

Если для Виктора, то для него самым сложным оказалось перейти на противоположную сторону проспекта: автомобили, легковые, грузовые, наши, скромненькие и непрезентабельные, и дорогущие иномарки – все они скучились так, что свободного прохода между ними, казалось, не найти. И в каждой машине – по скелету. И, иной раз, не по одному. Виктор вдруг представил, как в полнолуние все эти мертвецы оживают, выползают из своих проржавевших гробов, и начинают охоту за ними, оставшимися в живых. А как иначе? Мертвое – враг живого. Особенно если тот – выживший счастливчик, а мертвяку не повезло добраться до спасительного укрытия. Лазарев аж испариной покрылся и вздохнул с облегчением, лишь когда они ступили на тротуар.

Город, между тем, жил своей жизнью: что-то ухало, шуршало, урчало, громыхало, тявкало, хлопало крыльями. Им везло, это «что-то» пока ни разу не попалось им на глаза. Или, как еще посмотреть, они ему. Но вот из-под куста сверкнули два зеленых глаза. Волков сделал знак остановиться. Ветки раздвинулись, и показалась большая рыжая голова, а потом выползло и само существо. Кот, вернее, судя по толстым лапам и неуклюжим еще движениям, котенок. Только размером с небольшую собачку. А вслед за ним выскочил котей размером этак с хорошего кавказца. Судя по тому, как животное зыркнуло в сторону людей, а потом выдало оплеуху не в меру любопытному отпрыску, загоняя того обратно под куст, это была его мамаша. Интересно, а какого размера тогда папенька? Тигры какие-то, а не кошки…

* * *

До места, если не считать встречи с кошачьим семейством, добрались спокойно, без приключений.

Дом практически не пострадал, разрушенные верхние этажи и выбитые окна не в счет. Кое-где на стенах была видна копоть, видать, там горело. А вот и окна отцовской комнаты… Пожара в квартире не было, это самое главное, а мародеров и мокрую питерскую погоду интересующие его бумаги как-нибудь, но должны были пережить. Теперь главное – добраться до третьего этажа.

И Виктор, и Пинцет представляли примерно, какие сюрпризы их ждут за порогом парадного: инструктировали новоявленных сталкеров долго, подробно и с каким-то садистским удовольствием.

– Главное, смотреть по сторонам и под ноги. Если увидишь паутину, тикай, и не оглядывайся, и не думай, что если маленькая, то паучок тебя не осилит. А еще слушай в четыре уха. Каждый в четыре! Если в квартире нет человека, то это не значит, что там нет жильца. Голодного, кстати. И еще: время ничего не щадит, лестничные пролеты, кстати, тоже. Зазеваетесь – костей не соберете.

Да, природа-матушка постаралась, смешала в своем миксере всех и вся, и выпустила на волю: плодитесь и размножайтесь. И жрите всех, кто зазевался!

В парадный вошли на цыпочках и не дыша, как и учил Волков, огляделись, посветили фонариками по сторонам. Чисто, ни паутины, ни свежих говяшек. Да и сухих не наблюдается.

И лестница тоже была цела, так что до двери квартиры новоиспеченные сталкеры добрались без препятствий. И тут Виктор застыл в нерешительности: он неожиданно подумал, что не знает судьбы матери. И что случилось с сестрой и племянниками, приехавшими погостить как раз накануне бомбардировки. Вот сейчас он откроет дверь – а они все там, высохшие скелеты, сидят, его дожидаются: здравствуй, сынок, привет, братишка… Бррр…

Мужчина собрался с духом и толкнул дверь. Заперто. Надо же, вот именно этого он и не предусмотрел. Черт! И как быть? Виктор в отчаянии стащил с себя противогаз. Пинцет, глядя на него, тоже убрал с лица надоевшую маску.

– Что, Ботаник, обломинго? И как теперь быть?

– Попробую выбить. Или еще что. Не возвращаться же не солоно хлебавши!

– Выбить? – Пинцет хихикнул, – Железную дверь? А так не пробовал?

И он тихонько потянул ручку на себя. Дверь, скрипнув ржавыми петлями, открылась.

– Не, конечно, я знал, что ты склеротик, но не до такой же степени!

Пинцет фыркнул. Вслед за ним засмеялся и Виктор.

Выключатель… Он где-то тут, на стене. Ага, вот. Сейчас включим свет… Виктор отдернул руку: чего это он? Ведь ничего уже не будет, не может быть – ни света, ни уютных домашних запахов, ни маминого привычного вопроса: «Вить, ты? Что опять так поздно?». Ни-че-го… Мужчина шагнул в комнату, безумно боясь увидеть там родных покойников. Но было пусто. Пусто и холодно. На полу мусор – битое стекло, пыль, какие-то тряпки, бумаги. Видно было, что в квартире уже побывали, вынесли, что могли. Хотя, если честно, брать у них было особо и нечего, золота-бриллиантов не нажили. Да кому, правда, сейчас это и нужно? Ему вот точно нет. Ему тут надо одно: записи отца. Виктор знал, что мать не выбросила ни одной бумажки, и всегда удивлялся: зачем? К чему хранить всю эту макулатуру, никому не нужные бумажки? А теперь был за это ей очень благодарен!

Аккуратная стопка тетрадей лежала на месте. Бумага немного отсырела, но это не страшно: эпоха чернил все равно ушла безвозвратно. Мужчина бережно уложил бумаги в рюкзак, усмехнулся – вот и вступил он в права наследования. Все. Теперь дождаться Волкова. А потом домой, разбираться во всем этом…

* * *

Они сидели на лестничной площадке, прямо у дверей квартиры: тут казалось уютнее, чем в разоренном помещении.

– Михалыч, – Виктор не сразу понял, что Волков обращается именно к нему, – ты просто счастливчик, не зря про тебя слухи ходят, что заговоренный, – за всю дорогу ни одной твари не встретили.

Сам Лазарев этому был ни капельки не удивлен: заговоренный – не заговоренный, а собачки его дважды уже не тронули. Так остальные-то звери чем лучше? Но про котов все-таки решил спросить.

– А коты?

– Васятки-то? Так они ж почти ручные. Мирон приручил.

– После того как мамашка гнала нас полквартала.

– Ой, Мирон, чья бы мычала, нефиг было ее котенка на руки тащить.

Мирон засмеялся.

– Мы это семейство две недели назад встретили. Котенок маленький еще, дурной, прямо мне под ноги вывалился. И так по-домашнему мявкнул, мол, возьми на ручки. Генетическая память сыграла. Ну, я и взял. И тут это чудище выскочило, мамашка его.

– Вот ты бы мамаше про генетическую память и рассказал. А то в первых рядах от нее драпал. Тоже мне, кошатник…

– А что драпать-то? Подстрелить же можно.

– Э, Витек… Не понимаешь ты кой-чего. Кошка эта, мамашка, захотела бы – вмиг нас разорвала, затвором передернуть бы не успели. А она просто прогнала, попугала, но не больше. И зачем убивать, если не нападает? Всякой твари жизнь дана не нами, поэтому и не нам ее отнимать.

– Волков, ты что, пацифист? – Виктор фыркнул. – А бог-то, однако, шутник, вон каких тварей понаделал.

– Твари или не твари, но убивать почем зря нельзя. Карму испортишь, – Волков решительно встал. – Подъем! Перекурили, теперь пора.

Когда шли мимо кустов, Виктор непроизвольно замедлил шаг, но котеи не показались. Может, Макар с Волковым правы? Все-таки кошка – символ домашнего уюта, и у мужиков тоже сработала генетическая память?

Виктор, непривычный к таким нагрузкам, устал. Волков же понял его состояние по-своему.

– Михалыч, а, Михалыч, да ты не расстраивайся, давай я походатайствую перед начальством, будешь с нами ходить? Что на станции сидеть? Скукотища ж.

Приплыли… Виктор вдруг понял, что передышка, которую дал ему Роман Ильич, была именно передышкой. Никто его в покое не оставит, и просиживать штаны, когда на счету каждый работоспособный человек, не даст. Черт, черт и черт! Вот поймал он удачу за хвост, а она взяла и хвост этот у него в руках оставила. Упорхнула, зараза.

* * *

Волков свое обещание сдержал: Роман Ильич вызвал Виктора к себе на следующее же утро.

– Витюш… Или тебя теперь Виктор Михалычем кликать? Ты ж вроде у нас теперь фигура легендарная. Спаситель.

– Роман Ильич, да как угодно, хоть горшком. Только в печь не сажай.

– Горшком не буду. Говорят, ты тут желание изъявил посталкерствовать? Не передумал?

Да он об этом и не думал даже! Только как об этом начальнику скажешь? Он же – начальник! Поэтому Виктор ограничился неопределенным:

– Ну-у…

Роман Ильич вздохнул. На секунду Лазареву показалось, что тот разочарован.

– Тогда поступаешь в распоряжение Волкова. Он теперь твой командир.

Вот и все. Приплыли.

* * *

Волкова он нашел в баре. Спиртное, нехитрые закуски, возможность пообщаться, обсудить новости…

– Михалыч, привет. Присаживайся. Серега, налей гостю, уважь. И за мой счет!

Серега, хозяин закусочной, в представлении Виктора совсем не походил на ресторатора: маленький, щуплый, белобрысый, незаметный какой-то. Но зато с подходящей хваткой и своеобразным чувством юмора: свое детище он назвал «Сто рентген», а в условиях отсутствия на станции товарно-денежных отношений умудрился возродить их в рамках одного отдельно взятого заведения. Валютой тут служило все: продукты, выдаваемые в качестве пайка (из них же и готовилась потом закуска), вещички, которые таскают сверху, – эти шли в загашник самого Сереги, и даже спиртное, опять же приносимое сверху. Формально на станции действовала монополия на горячительное, поэтому заведение лишь условно можно было назвать частным. Роман Ильич свою причастность к заведению отрицал, но идею (само собой, что его собственную) – одобрял: народу надо отдыхать и снимать напряжение. Тем более, что так легче всего было следить за настроениями на вверенной ему территории, и Виктор бы ничуть не удивился, узнав, что Серега постукивает начальнику. Да тот и постукивал…

– Слушай, Волков, – Лазарев хлебнул из чашки, поморщился – самогон был так себе, – вот скажи, нафиг я тебе сдался? Я ж рукожопый! Ни украсть, ни покараулить. Стреляю в «молоко», да и на том спасибо. Хорошо, что хоть знаю, где приклад, а где дуло. Бегать-таскать – тоже не мой профиль: у меня же фигподготовка, а не физ. Я вам только мешаться буду! Обуза.

– Михалыч, а, Михалыч, я ж вчера еще сказал: ты – везунчик! Ни когда туда шли, ни когда обратно – ни одна зараза не встретилась, город будто вымер. Васятки – это не в счет.

– Чушню несешь, Женька. Быть такого не может. Сам подумай, вы нас с Пинцетом где оставили? И сколько еще потом одни по верху топали? И возвращались еще потом, тоже без меня. Так что глупости все это.

Виктор старался быть убедительным. Да, не тронули его собаки, причем два раза не тронули. Но это все было в Ботаническом, раз. Это были собаки, оба раза собаки, два. Как поведут себя другие, кто ж знает? И три… А три – он – это он.

– Так что я бы на твоем месте подумал. Я-то, может, и везунчик, но нас трое тогда было…

– Эх, умеешь ты настроение испортить, – Волков засмеялся и почесал белобрысый затылок, – А ты что, боишься, что ли? Ну да, работенка не сахар, да все лучше, чем под землей-то киснуть.

– Считай, что боюсь, если тебе так удобно. Фобия у меня образовалась. После того выхода.

– И что я теперь Ильичу скажу? А?

– А я знаю?

– Ладно, подумаю, разберемся. Фобия… Кхм. Что-то я никаких фобий до этого у тебя не замечал. Но если желания нет, то да, ты прав, будешь обузой. А мне балласт в городе ни к чему.

– Хорошо, что понимаешь. Благодарствую.

– Спасибо на хлеб не намажешь.

Виктор удивленно посмотрел на своего собеседника: про вознаграждение он как-то и не подумал…

– Да шучу я, что с тебя возьмешь!

– Слушай, а давай я сам с начальником все решу? Как?

– О, це дило! По рукам!

Виктор облегченно вздохнул. Волков тоже, по-всему, остался доволен.

Теперь на очереди Роман Ильич. Но тут надо действовать осторожно, и пока Лазарев понятия не имел, как.

* * *

Все решилось само собой, и если не освобождение, то отсрочку от обязательных работ Виктор получил. Как ему удалось подвернуть ногу, он и сам сказать не мог. Воистину: не проси, а то дадут. Да так, что мало не покажется.

– Слушай, Лазарев, ты вот это нарочно? Ну признайся, а? – Пинцет старательно бинтовал Виктору лодыжку, – Не-ет, это ты точно нарочно, чтоб мне насолить.

– У-у-у… Садюга! Костолом! Больно же! Сволочь рукожопая! Поаккуратнее никак?

Виктор полулежал на топчане у себя в квартирке и внимательно следил за манипуляциями Митяя. Конечно, было больно, но, положа руку на сердце, не настолько, чтоб крыть того последними словами. Только вот если молча терпеть, мало ли что этот эскулап там накрутит. Тот еще лекарь.

– Ой-ой, барышня кисейная. Как могу. И я стараюсь! Терпи, сейчас закончу. Угораздило же тебя… Ладно, время покажет, что ты там себе заработал.

– Знаешь, мне фиолетово, что. Лишь бы не болело.

Виктор осторожно опустил ногу.

– Таблетка есть какая?

– Найдется. Ты на ногу-то осторожнее ступай. Кто знает, вдруг там перелом?

– Что, на одной ножке прыгать? Ты хоть бы костыль какой дал?

– Костыль ему… Люську свою припаши, пусть сиделкой поработает. Нету у меня костылей!

Люську в качестве сиделки припахивать не пришлось. В тот же вечер она с торжественно-загадочным видом вручила ему трость. Настоящую, так и не признавшись, откуда взяла ее. А наутро Виктор уже смог ею воспользоваться. Перелом там или не перелом, но нога болела меньше, и Лазарев осторожно попробовал ступить на нее. Получилось! Но про это он никому не расскажет. Еще чего! Не было бы счастья, да несчастье помогло, так зачем же от такого подарка судьбы отказываться?

А еще через пару дней Люська помогла ему перебраться на Ботаническую. Тогда еще Виктор и не подозревал, что отсчет времени для него уже включился.

На разбор отцовских записок ушла неделя. Много это или мало? Много, если учесть, что всю эту неделю Лазарев практически не спал, а о еде вспоминал лишь тогда, когда об этом ему напоминала верная Люсинда. Мало, если считать, что добрую половину из всего этого он так и не понял. А главное, он пока так и не разобрался, а чего же он хочет на самом деле? Чего добивается?

За эту неделю Виктор очень изменился. Он злился на себя – чертов недоучка, двоечник, срывался на Люську. Удивительно, но вздорная в обычное время девчонка не бросила его ко всем чертям. И что двигало ею, Люська вряд ли и сама могла сказать.

– Ой, Лазарев… Давай уже домой переселяйся. А то краше в гроб кладут.

– Люська, отстань. И вообще, шла бы ты отсюда. Мешаешь.

– Значит, Люська, как жена декабриста, терпит все твои заскоки, кормит тебя и поит, а ты ей – «мешаешь»?! Я ведь и уйду.

– И уйди, Люсь. Пока уйди. Побыть мне надо одному, не понимаешь?! – Виктор сорвался на крик, но тут же опомнился, – Люсь, ну прости меня, не обижайся.

Обиделась… Да и ладно. Все равно ему сейчас ни до чего. Девка же никуда не денется, вернется, он кожей чувствовал, а ему просто необходимо побыть одному.

* * *

– Тарам-пам-пам, тарам-пам-пам…

Виктор вальсировал по полупустой платформе Ботанической, вполголоса напевая мелодию «Венского вальса». В руках у него был горшок, а в нем – тот самый отросток, что дала ему Царица.

– Ах ты моя маленькая, моя принцесса, золотая моя.

Он бережно поставил горшок под лампу, провел над ним ладонью, словно поглаживая.

– Та-ак, а как же «я инвалид, ножка болит»? Или уже не болит?

– Люська…

– Люська. Она самая. Собственной очаровательной персоной. Любуюсь Вами, мон ами.

Девка явно издевалась над Виктором. И делала это с каким-то садистским удовольствием.

– Люсь… Люсь…

– Что залюсил-то, радость моя? Я тут пожевать принесла. Небось кишка кишке фигу показывает. Будешь? Или потанцуем? Со мной. Сто лет не танцевала. Ой, а может мы это… Только с колючками способны?

Люська засмеялась: вид танцующего с горшком взрослого мужика уже сам по себе был комичным, но, главное, она просекла, что теперь заимела над мужчиной власть. Неограниченную. Виктор тоже это понял.

– А что будет Люсе за молчание?

– Все! – и тут же поправился, – но – в разумных пределах!

– Тогда собирайся, пошли домой.

– Завтра, Люсь. Обещаю. Зуб даю. А сейчас надо кой-чего закончить.

Виктор ни за что не признался бы ни Людмиле, ни кому еще, что ему просто надо было побыть наедине с ростком. Хотя какой теперь это росток? Крохотное растение за эти несколько недель «прибавило в росте и весе». Виктор поймал себя на мысли, что думает о цветке как о новорожденном ребенке. А еще Виктор был безумно рад тому, что нашел с ним общий язык: цветок живо откликался на все манипуляции, которые проделывал с ним человек, радовался, сердился и огорчался, и Виктор точно знал, в каком настроении находится его подопечный, словно растение само рассказало ему это. Собственно, а почему «словно»? Мужчина иногда явственно слышал тихий голос, нашептывающий ему что-то, и это точно не было туннельными глюками.

Или это Царица незримо присутствовала рядом и была полноправным участником их разговоров?

Осталось понять, что же именно цветок хочет ему сказать, какие подсказки нашептывают ему голоса. Паззлы надо было сложить любой ценой.

* * *

Данное Люське обещание Виктор исполнил. И не только из-за страха быть разоблаченным и высмеянным своей подружкой. Просто он вдруг осознал: на месте Люськи вполне может оказаться и кто-то другой. Поэтому с Ботанической он отправился не к себе, а прямо к Роману Ильичу. С тросточкой и жутко хромающий. Роман Ильич невольно усмехнулся – Лазарев отчаянно переигрывал.

– Что, больно?

Виктор иронию понял. И решил, что лучший выход – включить оскорбленную невинность.

– А что, сомневаетесь? У Митяя спросите, я не притворяюсь.

Начальник опять улыбнулся.

– Зачем спрашивать? И так верю. Пожаловал зачем?

– Я насчет Ботанической. Там оборудование дорогое.

– Так что, двух автоматчиков для охраны тебе уже мало?

– Пост надо перенести!

Роман Ильич аж икнул.

– Чего ради? Ты соображаешь, что говоришь?

Виктор соображал, еще как соображал. Только удастся ли убедить начальника?

– Я не могу работать при посторонних. Мне нужно сосредоточиться, а чужие будут мешаться! Разговаривать, курить! Им посмотреть захочется, спросить, поболтать! Свой нос ко мне сунуть. Мне это надо? Вы отвечаете, что этого не будет? Нет?

Вот разошелся-то… Говорит, вроде, дело. Только не получится ли, что гора родила мышь? А, собственно, что мы теряем? И почему он ему верит?

– Ну, положим… А как же проход на Выборгскую?

– Можно подумать, он когда-нибудь у нас охранялся.

– Я подумаю, как все это организовать. Иди.

Виктор, забыв про хромоту, пошел к двери.

– Вить…

«Черт! Увидел, что притворяюсь!»

– ?

– Ты держи меня в курсе. Обязательно.

Держи его в курсе… Как же, вот так возьми и открой все карты. Хотя пока и открывать-то особо нечего…

* * *

Роман Ильич какое-то время смотрел на дверь, за которой скрылся Лазарев. «Вот так-то. А ты, Витюша, видать, думал, что я просто старый пердун, который дальше собственного носа и не видит ничего? Недооцениваешь ты меня, мил человек, недооцениваешь. Я, конечно, о твоих планах ничего не знаю, только сдается мне: мыслим-то мы в одном направлении. Как думаешь? И можешь сколько угодно от меня таиться, все равно все вызнаю. Сам же и расскажешь, и не заметишь как. Ты ж еще сосунок супротив меня, сосунок».

* * *

Уже к концу дня автоматчики переехали с Ботанической в туннель, и дежурным строго-настрого было приказано не соваться на платформу, пока там находится Виктор. А позднее на самой станции был установлен ревун, так, на всякий случай. Так Ботаническая стала персональным кабинетом Виктора Лазарева, его вотчиной, «лабораторией алхимика».

Запретный плод всегда сладок. До этого народ мало интересовался соседней станцией, но теперь по Петроградской поползли слухи один чуднее другого. Что касается Виктора, то эта его персональная «терра инкогнито» добавляла ее хозяину «плюс (или все-таки минус?) в карму». А если по-нашенски, по-простому, – таинственности, причем, не простой, а жутко-зловещей. Сам он по этому поводу ничуть не парился, и от того что народ откровенно стал его обходить стороной, ни грамма не страдал.

Глава восьмая

Тяжела ты, шапка Мономаха…

Декабрь 2020 года. Станция метро Петроградская

Роман Ильич проснулся от тычка в бок. Жена…

– Ты чего? Спи давай!

– Спи?! Да ты храпишь, так что на проспекте слышно! Уматывай куда-нибудь, а то голова уже раскалывается.

– Уматывай… Среди ночи. Куда? Спи!

– Да хоть к Раиске своей вали, только дай выспаться!

Кхм… «К Раиске». Сколько жена его попрекать еще будет? Глупая ревность, ведь не было же ничего. Жена мирно засопела, а у него, наоборот, сон куда-то пропал. Вот Алка-зараза, хуже керосину. Ну храпит он, да. Но зачем же будить вот так, среди ночи. Интересно, сколько сейчас времени? Может, на самом деле прогуляться до Раисы?

Как и полагалось ночью, на платформе царил полумрак. Станционные часы показывали четыре, то есть Раечка точно проснулась. А вот дежурный под одиноким фонарем спит. Непорядок, но с этим пусть Сильвестр разбирается.

Со стороны кухни тянуло теплом. Раиса, повариха, вставала рано: плиту раскочегарить, воду согреть – это все на ней. Потом уже помощники набегут, а с утра она все сама, ей удобнее – жила тут же, при кухне.

– Ромаш, ты что такой бледный? Плохо?

Роман Ильич и впрямь чувствовал себя неважно – виски ломило, сердце бежало где-то впереди него самого.

– Раечка, чайком напоишь?

Наблюдать, как повариха своими пухленькими ручками наливает в чайник воду, ставит на стол его любимую чашку, с блюдцем обязательно, одно удовольствие. И ведь ни слова не сказала, не удивилась, что в такую ранищу приперся. Золотая женщина! Ничего не спросила. Сама все видит. Эх, видать, не зря Алка ревнует, самой не дано такое, вот и завидует, дурища.

– На-ка, что есть у меня, ребятишки сверху притащили, гостинец, – Раечка протянула ему пару кусочков рафинада. Не быстрорастворимого, а настоящего кускового сахара, который уже был редкостью даже в довоенное время.

– Балуют тебя, – Роман Ильич улыбнулся.

– Так и я их не обижаю, получается, у нас любовь взаимная. Ты, может, поешь чего? Я быстро соображу.

– Да нет, рано еще. Организьма не проснулась. Ты занимайся своими делами, не смотри на меня, а я, может, и подремлю немного.

– Так приляг давай. А я разбужу в нужное время.

– Не, не надо. А то всхрапну еще, народ услышит, не так поймет, – мужчина улыбнулся.

– Ох, Роман Ильич… Про меня так давно никто не сплетничал, что я теперь это за счастье почту.

– Ты-то за счастье, а моя благоверная мне остатки плеши проест.

– Алла-то? Ревнует?

– Угу. Вот даже сейчас, разбудила среди ночи, иди к своей Раиске, говорит.

– Что, прям так и сказала? – Раечка зашлась смехом.

– Ну да, я ей спать не давал, оказывается, храпел. Вот она меня к тебе и послала. Наверное, чтоб тебе спать не давал.

– Маленькая женская месть?

– Получается, вроде того.

Мужчина замолчал. Он частенько заходил сюда, для него у Раечки всегда, даже в самые худые времена, находилась и чашка кипятка, и рюмочка чего погорячее. Да и закуска к этой рюмочке. А сейчас вот лафа наступила…

В тепле Романа Ильича разморило, он не заметил, как задремал.

Проснулся он от шума.

– Гунька, зараза, а ну вон отсюда! Взял привычку!

Тут же загрохотала упавшая на пол посуда, а завершили все звонкий шлепок и испуганный визг станционного пса – животины наглой, избалованной и всеми, в том числе и поварихой, любимой.

– Аркадьевна, да ладно тебе, подумаешь, стащил собакен косточку, от нас не убудет.

– Мишаня, помолчи, а то и тебе достанется. Это кухня, и собакам тут делать нечего!

– Ой, теть Рай, а мне сегодня опять двойную порцию.

– Людмила, ты когда этому захребетнику жрать перестанешь таскать? Сам дойти не может?

– Теть Рай, ну с его-то ногой… Он сюда с Ботанички до морковкина заговенья не доковыляет.

– До морковкина заговенья… Нахваталась от него словечек. Хорошо устроился, все при деле, один твой Витюша балду гоняет, да за это я его еще и кормить должна! Дармоед!

– Не ругайся, теть Рай, – Люська засмеялась и убежала.

Она, как оказалось, была последней, кто пришел за завтраком.

Ильич всегда удивлялся этой невероятной, по его мнению, способности всех поваров и поварих точно рассчитывать количество продуктов. Его Алка так не умела, хотя готовила вполне прилично. А вот Раиса на его памяти ни разу не ошиблась с количеством порций, точно зная, кто придет за готовой едой, а кто по какой-то причине получил продукты пайком. Последних, правда, бывало немного.

– Роман Ильич, покушай, пока теплое, не остыло. И чаю я тебе свежего заварила. Да и я с тобой тоже поем, умаялась с этими оглоедами.

Вот, всегда у нее так: вроде и ворчит, ругается даже, а в итоге получается ласково. И даже ее любимое «оглоеды» у Раечки звучит не оскорбительно и не зло.

– И поем. Твоя стряпня, как бальзам, и настроение поднимает, и для здоровья хороша. Что у нас там сегодня?

– Кашка, овсяная. На воде, правда, но где ж молока-то разыщешь?

– «Овсянка, сэр», – мужчина засмеялся. – Что у нас на завтрак? – Овсянка. А на обед? – Овсянка. А на ужин?! – Котлеты. – Ура!!! – Из овсянки.

– Зря издеваешься. Из нее такие котлетки изобразить можно, пальчики оближешь!

– Эх, Раечка. Туго у тебя с юмором. Анекдот это такой, старый. А каша и без молока все равно отменная!

Повариха, внимательно наблюдавшая за поглощающим ее стряпню начальником, покраснела от удовольствия.

– Вот спасибочки-то, Роман Ильич.

– Это тебе спасибо, уважила. Скажи, где так готовить научилась? Как профи, из ничего конфетка получается.

– Профи так не сможет. Свекровь, покойница, царствие небесное, всему научила. Хозяйка от бога была, и готовить, и дом вести. И все сама, без каких-то там помощниц-домработниц. Мне ж семнадцать было, как замуж выскочила. Дура дурой. Как же, жених видный, красавец – весь из себя, квартира в центре города, мама-папа чуть не дворянских кровей. И попила же эта сволочь мне кровушки. Только из-за свекрови его и терпела, жалко ее было, а ей – меня. Три года выдержала. А потом умерла она, и я тут же съехала. Так что всем я ей обязана, Наталье Евгеньевне моей.

– Ты не рассказывала…

– Так было бы чем хвастаться. Коленька мой, ну, муж, как две капли воды Витька Лазарев. И по нутру и по морде.

Смотритель рассмеялся.

– Ну что, пойду я?

– Погодь, а чайку?

– Ну налей, горяченького.

– Ильич, я вот что спросить у тебя все хочу. А ты Витьку что к работе не пристроишь? Здоровый мужик, а занимается невесть чем.

– Раис, какой из него работник? – Роман Ильич попробовал отшутиться. – Он же студент, тяжелее портфеля в руках ничего не держал.

– Ой, подумаешь, интеллигент в маминой кофте. Да таких тут полстанции, и ничего, все при деле.

– Рай, да чего ты на парня взъелась? Сидит он на своей Ботанической, никого не трогает. Да и если б не он… Сама знаешь.

– Да мне что – пусть сидит! Только притворяться зачем? Ножка болит… Да и заслуги заслугами, только на них далеко не уедешь. Сегодня у нас густо. А скоро – пусто. И второго такого склада в перспективе не наблюдается.

Повариха шумно вздохнула: наверное, она за всю свою жизнь ни разу не говорила такой длинной речи.

– Разошлась-то, разошлась. Как холодный самовар, – Ильич улыбнулся.

– Да ну тебя. Делай, как знаешь, ты начальник.

«Делай, как знаешь»… А как он знает? Раиса, хоть и простая повариха, а смотрит в самую суть. Только вот одного ей понять не дано: если и может кто помочь им, то именно этот ботаник, студент-недоучка. Раечка права: запасы из схрона не вечны, своих ресурсов, как жизнь показала, им не хватает. Ему, Роману Ильичу, есть что терять, и повторения прошедшего он совсем не хочет. А парень что-то задумал, и образование у него подходящее, хоть и не доучился. Да и вообще, какой-то странный он, этот Лазарев. А вдруг? Вдруг получится что? И всем хорошо, и начальник «на коне». Просто здорово, что тогда с этим сталкерством ничего не получилось. А все Волков, вогнал в непонятки.

– Умная ты, Раиса. И я не иронизирую, поверь.

– Конечно умная. Просто я производитель, а все вы – потребители, – и она улыбнулась, – моей стряпни. Может, еще чего хочешь?

– Нет, Рай. Спасибо. Пойду. Алла моя наверняка уже на язву исходит. Да и дела.

Глава девятая

Метод «свободного тыка»

Декабрь 2020 года

То, что произошло с ним в последние недели, не давало Виктору покоя. Сто тысяч почему… Почему его не тронули собаки, почему на нем все заживает прытче, чем на той же самой собаке? Ответ был один, абсурдный и неожиданный. И единственно верный. И как проверить все это?

«Есть ли у вас план, мистер Фикс? – Есть ли у меня план? Есть ли у меня план? Да у меня целых три плана!»… Три плана – это круто. У Виктора был всего один: использовать метод свободного тыка. Он же – эмпирический.

* * *

– Люсь. Дело есть.

– Мур-р-р, – девушка потерлась о его плечо, – дело… Вот всегда, Люся со всем сердцем, а мон ами – дело, у мон ами нет сердца, только дело…

Люська притворно вздохнула, но от Виктора не отодвинулась.

– Э, а кто это тут себя чуть ли не женой декабриста объявил? Или я забыл что-то?

Виктор неожиданно дунул девушке в ухо, она резко дернулась, отодвинулась от него.

– Дурак, щекотно же!

Но это «дурак» прозвучало совсем не сердито, скорее как приглашение к игре. Однако пока никаких игр в планы Лазарева не входило. Все потом, сначала добиться от Люськи согласия.

– Так как? Поможешь мне?

– Так я не жена еще, да и ты ни разу не декабрист.

Люська вдруг прыснула со смеху, а через мгновение уже в открытую хохотала.

– Я что-то смешное сказал? Или у меня уши вдруг выросли, а я и не заметил?!

– Вить, прости, – Люська вытерла выступившие слезы, притворно-виновато посмотрела на него, – декабрист – цветок такой есть, тоже на кактус похож чем-то. И я вспомнила, как ты с горшком танцевал.

И она опять захохотала.

Виктора этот ее смех вдруг дико взбесил, знала бы Люська, что творилось в этот момент у него в душе, точно постаралась бы убраться подальше и как минимум с неделю не показывалась ему на глаза. До конца скрыть свое настроение ему все равно не удалось. Поняв, что переборщила с весельем, девушка успокоилась. На сей раз окончательно.

– Ладно, выкладывай, что там тебе постирать-убрать?

– Люсь, тут другое. Мне нужно, чтоб ты поучаствовала в эксперименте.

– Другими словами, у тебя возникла острая нехватка подопытных кроликов.

– Угадала. Только кролик у меня пока один. Ты. Кандидат в кролики.

– Кандидат. В кролики – и она опять фыркнула, – Прости. И хватит меня так бессовестно смешить.

– Я же и виноват, что тебе смешинка в рот залетела.

– Не я же! Вещай, как с кролика шкуру снимать собрался. Да, и без заумных фраз, для чего и зачем.

– Люд, будет немного больно. Как ты? Согласна?

– Всего лишь немного? Я думала, когда снимают шкуру, должно быть ОЧЕНЬ больно, – и она опять засмеялась.

– Так что?

– Да согласна, согласна. Потерплю ради науки и Виктора Лазарева.

* * *

Носовой платок, перепачканный в пыльце, Виктор заботливо упаковал и сохранил. Нож, которым собрался резать девушке руку, наточил еще накануне (он ни на секунду не сомневался, что Люська согласится на все, что бы он ей ни предложил), сейчас осталось только облить лезвие самогоном.

– Фу, вонища. И как вы, мужики, только эту гадость внутрь потребляете?

– И женщины иногда тоже, между прочим… Не дергайся. Кстати, для обезболивания не глотнешь капельку?

– Только если ты мне руку собрался ампутировать.

– Тогда терпи.

И Виктор с силой полоснул ножом по Люськиному запястью.

– Ай!

– Сейчас, не убирай руку!

Он промокнул кровь, а потом прижал к ране платок с пыльцой, немного подержал его.

– Вот и все. Сейчас перебинтуем, а завтра посмотрим, что там у тебя.

И он ласково поцеловал девушке ушко. Но та вдруг отодвинулась от него.

– Вить, знаешь… Ты мне сейчас все желание зарезал. Вот ей-ей.

* * *

Назавтра Люська с визитом к нему не торопилась, и Виктор сам пошел ее навестить.

На платформе было практически пусто: народ еще только-только вернулся с работ и теперь отдыхал. Позднее пространство посередине разномастных лачуг заполнится народом: условия жизни изменились коренным образом, но привычки так просто не искоренить. И появится на лавочке у стены парочка седых дедков, играющих вечную партию в шахматы. Рядом с ними София Петровна выложит свои книги, в надежде, что кто-то возьмет их почитать. И брали: надо же чем-то занимать долгие вечера. А местные сталкеры давно уже таскали ей литературу. Ильич не только не был против, наоборот, поощрял самозваную библиотекаршу: хорошая книга – самый первый помощник против повального одичания. Чуть подальше забренчит на гитаре Макар… Ленька вытащит свой аккордеон, устроится в противоположном конце перрона и тоже начнет тихонько наигрывать – слушателей хватит и для него. Молодежь начнет сбиваться в стайки, а кто постарше (возрастной ценз в двадцать один год на Петроградской блюли свято) – отправится в «Сто рентген» пропустить по стаканчику, или по два, и обсудить текущий «политический момент». И все это – под визг и писки мелюзги, играющей в прятки-догонялки. Такой вот аккомпанемент…

Картинка прям-таки идиллическая. А на самом деле – суррогат той жизни, что навсегда закончилась в тот страшный день. Те, кто пережил его, это прекрасно понимают и всеми силами стараются приспособиться к новым реалиям, делают вид, что все так и должно быть. А как иначе? Допусти хоть на секунду мысль о том, ЧТО потеряно, – психушка гарантирована. Хотя какая психушка? Сии учреждения тоже остались в прошлом.

* * *

Люська лежала на топчане и не поднялась с него даже при появлении Виктора.

– Люсь…

– Угу.

– Давай посмотрим, что там у тебя, мне интересно.

– Интересно ему. Вот если бы не сама согласилась… На, разбинтовывай.

Повязка была новая, не его.

– У Пинцета была?

– Была. И из-за тебя чуть в самоубийцы не записали! Так что с тебя магарыч! Или как там еще это называется.

Уф, обошлось. А то он было подумал, что Люська надулась и дела с ним теперь иметь категорически не захочет. Но обошлось.

– Да как угодно. Все тебе будет, что пожелаешь. В разумных пределах! – опередил он девушку, собравшуюся что-то ему сказать. – Что Пинцету соврала?

– Говорю же, ничего.

– А ходила тогда зачем?

– Бинт запачкался, меня ж от работы никто не освобождал! Ну я и испугалась – мало ли что там… Грязь, заражение…

Так… Видать, пыльца не сработала. Виктор снял бинт, но только для того, чтоб убедиться в собственной правоте…

Для чистоты эксперимента он проделал такое же и с собой. Его рана зажила через несколько часов. Чтоб исключить все варианты, он этим же вечером еще раз разрезал себе руку, просто перевязав рану. Ничего не изменилось, на утро от шрама не осталось и следа. Впрочем, для Виктора это не стало новостью. Совсем.

Глава десятая

Люсинда и отряд «подопытных кроликов»

Декабрь 2020 года

Отсутствие результата – тоже результат. Важно было сообразить, куда двигаться дальше. Вернее, как. Эх, если бы понять, расшифровать, что ему нашептывает Царица… Но тихий шелест только отдаленно напоминал слова и расшифровке никак не поддавался. Решение отправиться в Ботанический сад было вполне обоснованным и закономерным. Ильич, когда Виктор обратился к нему за высочайшим соизволением, отказывать не стал.

– Только возьми с собой кого-нибудь из бойцов. Хоть Волкова того же, у вас с Евгением, вроде, сложилось.

Первой мыслью Лазарева было: навязывает соглядатая. И он не так далеко ушел от истины. Да, Ильич, конечно, теперь переживал за Виктора, но при всем том Женька Волков был как отличным бойцом, так и не меньшим болтуном. Прозвище свое – «По секрету всему свету» – он отрабатывал на все сто.

Виктору до Женькиного языка сейчас никакого дела не было. Хочет – пусть идет, все равно вылазка носила чисто разведывательный характер, и чего-то лишнего наболтать Волков все равно не сможет.

* * *

– Звездец как все тут изменилось! Я, правда, и не бывал тут давненько, все как-то через проспект. Про Ботаничку, знаешь, всякие слухи ходят, лишний раз рисковать не охота. И как ты только решился тогда…

Женька, оставшись без противогаза, болтал без умолку, и Виктор стал уже жалеть, что фонило тут в допустимых нормах, а густая листва, ковром устилавшая землю, полностью исключала какую-либо пыль, для защиты от которой, собственно, этот самый противогаз и нужен. Или, на худой конец, респиратор.

– Разрослось все, на глазах разрослось. Хотя удивляться тут нечему: людей нет, никто не мешает. Так и должно быть. Припять через двадцать лет вся заросла.

– Какая Припять?

– В Чернобыле.

– А-а… Не сообразил сразу. Да и забывать все это уже стал. Кстати, а ты откуда про Припять знаешь? Был там, что ли?

– Да не, не привелось. Предлагали, на экскурсию.

– Ни хрена себе. Это, знаешь, то же самое, как, к примеру, вот кто-то взял, и Питер сейчас посмотреть приехал бы. Погулять по развалинам и на мутов поохотиться. Извращенцы.

– А что, думаешь, не нашлись бы любители? Наивный ты, Женька. Тут понимаешь какое дело… Вот прикинь, в сорок пятом народ ломанулся в Киев любоваться разрушенным Крещатиком, как тебе такой вариант?

– Врешь. Быть такого не может! Они что, дебилы?

– Не может, точно. Войны все наелись по самое не хочу, и дебилы и нормальные. А нам острых ощущений не хватало. Жирком обросли. Вот и стали себе допинг придумывать. Опять же, радиация штука интересная. Это как в том фильме, забыл название: ты суслика видишь? – Нет. – А он есть.

– Да, помню. Смотрел тоже. Так что сам-то не поехал?

– Отец умер. Да мне и рассказов хватило.

– И как там?

– Да ничего хорошего. А уж сейчас вообще и представить страшно… Слушай, Женька. Хочешь подробностей, поищи что-нибудь по книжным или библиотекам. Печатали по теме прорву, как раз перед войной.

– Да не… Я с чтением никак. Дитя интернета.

– Это твое дело, как уж хочешь.

* * *

Город вокруг действительно сейчас напоминал больше лес, среди которого каким-то образом затесались дома. Но дорожка к Ботаническому саду, как по заказу, не заросла, и мужчины без проблем добрались до места.

Собачки, как и в прошлый раз, были на месте. Увидев путников, вожак осклабился и угрожающе зарычал. Но напасть стая так и не решилась, отошла, открывая мужчинам проход.

– Ни фига себе! Вот это фокус!

– Помолчи…

Царица была рядом… Он чувствовал пьянящий запах ее цветов, стрекотание иголок, еле слышный шепот. Блаженство, какое блаженство…

Виктор упал на колени, краем глаза успев заметить, что Волков, широко раскрыв глаза, идет прямо к цветку. Но Царице не нужна была сегодня жертва: мужчина споткнулся о корень и упал на колени рядом с Лазаревым. И тут же чары рассеялись… Виктор с удивлением увидел, что гигантское растение все усыпано бутонами. Царица цвела, теперь цвела постоянно.

– А-а-а-пчхи…

– Будь здоров. Ничего, это всего лишь пыльца.

Виктор готов был плясать от радости: господи, все же сложилось как нельзя лучше! Он и не ожидал такого. А теперь в его распоряжении есть еще один «кролик». Если он, Виктор, прав… Сама по себе пыльца – не панацея. Царица – вот что главное. Что же ты такое? Или кто?!

Но пока все еще вилами по воде писано. Перед уходом Лазарев собрал на чистый платок немного пыльцы…

* * *

Волков полностью оправдал все ожидания Романа Ильича, как, впрочем, и Лазарева тоже. Уже на следующий день все сначала в «Сто рентген», а потом и по всей станции только и говорили про разросшийся сад, про собачек, которые поджали хвосты (куда ж без «синдрома рыбака») при виде Волкова с Лазаревым, и про то, какое блаженство – увидеть цветущую Царицу. По рассказу получалось, что путешествие к ней – просто небольшая легкая прогулка, этакий постъядерный пленэр с приятным бонусом в конце. Хорошо еще, что без разрешения начальства наружу никому не сунуться… А то бы точно повального паломничества в Ботаничку не избежать. Со всеми вытекающими последствиями.

Между тем, Виктору пришла в голову идея, как использовать произведенный эффект в своих целях. Кроликов, знаете ли, много не бывает.

* * *

– Роман Ильич, можно?

Виктор поймал себя на мысли, что у него исчезли последние капли пиетета перед начальником. Если раньше Лазарев хоть признавал в нем старшего, а значит, уже только поэтому (чертово воспитание!) заслуживающего уважения, то теперь вдруг понял, что его, Виктора, значимость на этой одной, отдельно взятой станции питерского метро несоизмеримо больше, чем всех остальных, в том числе и Романа Ильича.

– Заходь.

Ильич пристально посмотрел на Виктора – он словно впервые увидел его. Мальчик вырос, оперился и готов показать зубы? Не рановато ли? Впрочем, будем посмотреть, что-что, но своей властью Роман Ильич делиться не собирался.

– Дело какое? Располагайся.

Виктор словно впервые увидел «кабинет» начальника станции. «Остап прошел в комнату, которая могла быть обставлена только существом с воображением дятла»… Точнее не скажешь. Стол, занимающий почти все помещение, сейф, а вернее – просто металлический ящик, – ничего лишнего, серо и убого. На единственном стуле восседал сам начальник, и Лазареву пришлось довольствоваться неудобным табуретом, одним из тех, что притулились вдоль стен. Жесткое сиденье было словно специально предназначено сбивать излишнюю спесь с посетителей: хочешь – не хочешь, но на этом «пiдсральнике» ты автоматически превращался в просителя, милостиво допущенного до аудиенции к государю. Хотя где гарантия, что Виктору это только казалось? А для остальных все было нормально, и даже очень хорошо и удобно?

К беседе мужчина готовился специально. Вроде вот дражайший Роман Ильич и готов сейчас исполнить любой его, Виктора, каприз. И исполнял без всяких условий и проволочек. Только барская любовь изменчива, и поэтому очередную просьбу надо бы обставить так, чтоб у начальника и мысли не возникло послать Виктора по всем известному адресу.

Как это сделать, Лазарев не знал. Вариантов было немного, всего два – правду сказать или соврать, но и в них Виктор умудрился запутаться. И то и то было как одинаково «вкусным», так и одинаково опасным. На «помощь зала» рассчитывать не приходилось, оставался «звонок другу». И Виктор отправился к Люське.

* * *

Люсинда, несмотря на поздний час, еще спала.

– Люсь, – Виктор пощекотал высунувшуюся из-под одеяла пятку.

– У-у-м, че надо? Сплю я…

– Люся, вставай. Завтрак проспишь, – и Виктор повторил манипуляцию с пяткой.

Люська дернула ногой, пытаясь пнуть надоеду, но, естественно, промазала.

– Гюльчата-ай, открой глазоньки. Или личико? Как там точно, не помнишь?

Виктор вновь потянулся к пятке, но на сей раз пинок достиг цели: Люська открыла-таки глаза.

– А если не отстанешь, то получишь в нос! И личико там было, склеротик.

– Ну ведь проснулась уже, вставай, радость!

– Это чего ж такого тебе от меня надо-то, а? Мало, что приперся ни свет ни заря, да еще и радостью назвал? Потолок обвалится, ей-ей!

– Совета надобно спросить у твоей светлой головки. И на улице уже белый день.

– На улице, может, и белый. А у нас тут всегда тусклый.

Люська села, поджав ноги под себя и закутавшись в одеяло.

– Ну, проснулась?

– Сволочь ты, Виктор. У Люси сегодня единственный на неделе выходной, Люся хочет спать!

– Люся нужна Виктору! Сегодня. Сейчас. Срочно! Ну, Люсь…

– А когда у тебя не было срочно? Эгоист ты конченный, – Люська поежилась, передернула плечами, зевнула и потрясла головой, прогоняя остатки сна, – давай, выкладывай, что надо, злыдень. Только короче, и не грузи.

– Понимаешь, для моих экспериментов…

– Я же сказала, не грузи!

– Мне нужны еще «кролики».

– Лазарев, ты дебил? Я те че, Роман Ильич?

– Да погоди ты. Как мне все ему объяснить?

Люська аж подскочила от возмущения.

– Для этого надо было меня будить?! Сволочь, эгоист и дурак. Проваливай. Я. Буду. Спать!!!

– Погоди, погоди… Люсь, не сердись. Я действительно не знаю! Голову сломал. Вот честное пионерское!

– «А еще я в нее ем!» Это, Лазарев, про твою пустую голову! Без мозгов. Скажи ему все как есть! Идиот. А теперь все. Ушел. Видеть тебя не хочу.

И Люська натянула одеяло на голову.

– Ой, ой, какие мы… Обиделись…

Люська на это никак не отреагировала. Только демонстративно засопела.

Что ж, наверное, другого выхода и нет. Соврешь – только хуже будет…

* * *

– Ну, и что за дело такое?

Виктор собрался было с духом, но неожиданно дверь открылась и в кабинет без стука (Лазарев машинально отметил это про себя) вошла повариха с чайником в одной руке и небольшим кульком во второй. Увидев Виктора, Раиса стушевалась.

– Ой, Роман Ильич, не вовремя я…

– Раечка, чай всегда вовремя, спасибо, дорогуша. Что там у тебя? О, сухарики. Отлично! Сейчас мы с Витюшей чайку попьем, а то тоже, поди, не завтракал.

Эти самые сухарики, целых три мешка, были обнаружены в том самом схроне, поступили в полное распоряжение Раисы. Только вот Виктор не припомнил, чтоб она особо баловала ими народ. Ах, зараза такая! Впрочем, как раз сегодня ему совершенно не хотелось негодовать по этому поводу: Роман Ильич был прав – Виктор не завтракал. Да и за чаем разговоры лучше разговариваются, это факт.

От взгляда, которым Раиса одарила напоследок Лазарева, скисло бы, наверное, молоко…

– Ну, будешь чаек-то? С сушками. А?

– Не откажусь.

Какое-то время оба наслаждались едой.

– Уважила Раечка. Ну, вернемся к нашим баранам.

Роман Ильич отодвинул чашку от себя и откинулся на спинку, всем своим видом показывая, как ему сейчас хорошо.

– К кроликам, Роман Ильич. К кроликам.

От удивления начальник даже подался вперед.

– ???

– Роман Ильич, выражение «подопытный кролик» вам же известно. Так вот, мне и нужны эти самые подопытные кролики. Из числа мужиков, человек пять-шесть. Чтоб лишних вопросов не задавали и готовы были на все.

– «Кролики – это не только ценный мех»… А сам что? Поговори с народом. Объясни суть проблемы.

– Ну, Роман Ильич. Мое слово против вашего…

– Группа Волкова тебя устроит? Женька тебя и поддержит в случае чего. Как?

– Отлично, Роман Ильич. Тем более что нам надо будет опять сходить на Ботаничку.

Ильич засмеялся.

– Дяденька, дай попить, а то так есть хочется, что переночевать негде. Сходите, конечно. Не возражаю. Меня бы что ли сводил туда, а? Вся станция гудит про ваш с Женькой поход, а начальник, получается, мимо пролетел.

– Как скажете. Я-то всегда готов.

– Да я-то не готов. Эх, годы, годы…

«Да какие у тебя годы! Скажи уж, что тупо боишься или лень свою задницу от стула оторвать».

– Только смотри, шкурку у кроликов снимай осторожно, не подпорти, – и Роман Ильич рассмеялся своей шутке.

– Вот за это не беспокойтесь. Все будут целы.

Про себя же Виктор подумал: «Надеюсь».

Лазарев ушел, а начальник станции какое-то время смотрел на дверь, за которой тот скрылся.

«Что, Витюша? Амбиции о прозу жизни разбились? Вроде и сами с усами, да только на поверку оказалось, что никто и звать никак? И без Романа Ильича тебе все равно никуда, как ни рыпайся. Сложно нам с тобой вместе на одной станции будет, мил человек. Ой, сложно».

* * *

Волков сам нашел Виктора вечером того же дня.

– Паривет, испытатель. Пойдем к Серому, пропустим по рюмочке, потрындим.

Выпивать Лазареву не хотелось, да и шумные компании его в последнее время раздражали, но «потрындеть» с Волковым надо было обязательно.

В «Сто рентген» было непривычно тихо, народ еще не набежал, и Серега скучал на своем месте.

– О, ребята! Доброго дня. Что закажем? Покрепче или послаще?

– Доброго, доброго! Крепенького, обоим. А бражку свою девчонкам оставь. И закусь сообрази. И все за мой счет.

– Какие девочки, ты о чем? Вы, с вашими небритыми рожами, мне всех девчонок распугали, – Серега поставил перед мужчинами две жестяные кружки с мутноватым напитком и все те же сушки, правда, на сей раз чуток присоленные.

– И правильно! Кирхе, киндер, кюхе – вот для чего нужна женщина. А не по барам шляться. Ну, вздрогнули!

Самогон оказался крепким, у Виктора аж мурашки по коже побежали.

– Ух, забористый, зараза! – Волков кинул в рот закусь, – Серега, вкусные сушки у тебя, как делаешь такие, открой секрет.

– Жека, тебе-то зачем?

– Вдруг женюсь, вот супруга мне такие же готовить будет.

– Вот жену и пришлешь, ей как раз все и расскажу.

Волков отхлебнул еще, Виктор же, на сей раз, только пригубил.

– Чего не пьешь? Крепка?

– Крепка. Голову потом не подниму.

– Эх, интеллигенция! Все-то у вас не как у людей. Ну, рассказывай, как с кроликов шкуру снимать собрался.

– Это Ильич тебе про кроликов сказал? Шутник, бля.

– А кто ж еще? Вот, говорит, пришел ко мне Витек и требует подопытных кроликов. Не хотите ли вы, господин Волков со товарищи, пожертвовать своими шкурками на благо науки? Хотим, говорю. На благо науки – всегда пожалуйста. Так что там делать-то надо? Рассказывай.

Волков заметно охмелел, да и у самого Виктора голова была мутной. И не мешало бы еще кое-чего проверить…

– Слушай, Женька. Давай так. Ты ко мне завтра утром приди, на трезвую голову я тебе все объясню и покажу. Так-то лучше будет.

– Как скажешь, насяльника. Куда приходить-то?

– На Ботаническую, там буду. Часам к десяти давай.

– Океюшки!

* * *

Волков, само собой, опоздал.

– О-о… Ну и рожа у тебя, Шарапов! Говорил же, не пей, козленочком станешь.

– Что поделать! Тяжелое детство, деревянные игрушки, плюс плохая наследственность…

Женька плюхнулся на скамейку и тут же схватился за голову.

– Бля нерусский…

– Головушка бо-бо, денюжки тю-тю? Плеснуть?

Виктор вытащил фляжку.

– Хорошее похмелье – начало плохого запоя, сам же говоришь. Не буду, само пройдет. Или Раисе поклонюсь, сварганит чифиря.

– Ладно, будем считать, что это вместо анестезии. Давай лапу.

…И полоснул ножом по протянутой руке… И тут же полетел назад, сшибая по пути табуретки.

– Е!

– Сука!!! Урою!

Волков схватил со стола увесистый учебник и швырнул его в Лазарева.

– Бля, ты че творишь-то?! – Виктор не успел увернуться, тяжелый том угодил ему прямо в глаз.

Впрочем, в долгу он не остался, и книга тут же полетела обратно, но была ловко поймана сталкером.

– Мазила, – Волков вложил в бросок всю свою ярость и, как все отходчивые люди, тут же успокоился.

– Эй, Франкенштейн недоделанный, руку перевяжи! Ого, – Волков удовлетворенно хмыкнул, – ходить теперь тебе, парень, с фингалом во всю рожу! Не меньше недели, факт.

Женька подал Лазареву руку, помог подняться.

– А ты и рад, по ходу.

– Да не то чтобы рад. Удовлетворен. Силой и точностью удара. Ну, где там у тебя марля? Вяжи скорей, а то помру молодой, что делать будешь?

– «И никто не узна-ает, где могилка твоя…»

– Ой, Витек, ты бы уж лучше не пел.

– А лучше и не могу…

– «Эх, скольких я зарезал, скольких перерезал…» Гляжу, повязочку не хуже Пинцета соорудил. Наблатыкался. Колись теперь, что дальше.

– Да ничего, собственно. Домой иди, а вечером опять сюда. Поспать можешь. Все.

– Яволь, майн фюрер! Я пошел?

Виктор был уверен: через час «Сто рентген», а к вечеру и вся станция будут живо обсуждать Женькины сегодняшние приключения. Но ошибся: Волков действительно ушел к себе и проспал до вечера.

А Лазарев все это время не находил себе места.

До назначенного времени оставалось семь часов. Или четыреста двадцать минут. Или хрен там знает, сколько гребаных секунд! И все они тянулись, как старая резинка у трусов. Виктор пытался читать – книга полетела в угол. Затеял уборку – все закончилось на стадии наведения живописного беспорядка. Зашел к Люське, начисто забыв, что в это время она обычно на работе. Облом и тут. И Пинцет бессовестно дрых на рабочем месте…

«Если хочешь поработать – ляг, поспи, и все пройдет»… А что? Хорошая идея – убить время крепким здоровым сном. Но и сна не получилось, ни крепкого, ни здорового. Только головная боль в сухом остатке.

А вечером, когда он снял с Волкова повязку, на месте шрама красовалась едва заметная розовая царапина…

* * *

– Ну нихрена себе…

Волков с удивлением рассматривал руку. А Виктор недоумевал. Что не так? Почему не сработало с Люськой? Ей-то пыльцы досталось много больше, а результат нулевой.

– Жека, давай руку.

– Что, опять шкурку снимать будешь?

– Ты только не дерись. Мне и одного фингала хватит, – Виктор полоснул ножом по запястью сталкера.

– Больно, черт, – Волков скривился, – у меня после твоих фокусов точно на колюще-режущие аллергия выступит. Или как ты там тогда назвал? Фобия?

– Фобия не выступает. Она развивается.

– Да и ладно. Я с деревни, мне и так сойдет. А ты бинтуй лучше давай. Грамотей…

Волков даже не обратил внимания, что Виктор в этот раз не обсыпал рану пыльцой.

А на утро они оба опять с удивлением рассматривали затянувшийся шрам.

– Не, чудеса в решете, да и только. Витек, ты не колдун нечаянно, а?

– А вот мы возьмем и проверим. Давай, Жека, труби общий сбор. Жду твою команду через час, тут, у себя.

* * *

С бойцами Волкова Виктор проделал все ту же операцию. И так же с нетерпением ждал результата.

– Ну, с богом, развязываем…

Почему-то, увиденное не стало для него неожиданностью: как и у Людмилы, порезы не зажили ни у кого…

– Что, Михалыч, не удалось колдовство? Как там? Мы нужны еще?

– Так тебе что, Ильич не сказал разве? В Ботаничку пойдем.

– Не, утаил, хмырь толстожопый, – Волков рассмеялся, – завидки, чай, берут. Тогда где и во сколько? Только давай лучше по вечерней зорьке, что-то влом с ранищу вставать. Или прямо сейчас. Как?

– Нет. Это вам – нищему собраться – только подпоясаться, а у меня еще дело есть.

Виктор ушел из лаборатории сразу вслед за «кроликами». А теперь дело: Люська. Ее тоже надо взять в Ботаничку. Обязательно взять!

* * *

Люська в комнате была одна.

– А Татьяна где?

– А что? Люся уже не котируется? Смотри, ревновать буду.

Люська игриво прижалась к мужчине. Чертовка! Так забудешь, зачем и пришел. Хотя… А зачем же еще? И полезное и приятное одномоментно.

– Таньки не будет до утра, если ты такой стеснительный…

* * *

Кто-то щекотал Виктору пятки… Люсинда. Он дернулся, спрятал ногу под одеяло, но все без толку, Люська опять до нее добралась. Сквозь дрему Виктор услышал тихое хихиканье, и тут же проснулся.

– Я щекотки не боюсь. Могла бы и знать уже.

– Ну и ладно. Все равно, хватит дрыхнуть, уматывай.

Уматывай – это сейчас не к нему.

– Прям так вот, сразу?

Мгновение – и Люська оказалась рядом с ним. Попыталась трепыхаться, да куда там…

– Э-эй, голубки!

– Бля, Танька! Время сколько?

Люська выскочила из-под одеяла, ничуть не стесняясь своей наготы. Впрочем, тут же ткнула Виктора:

– Отвернись, бесстыжий!

– Это я-то бесстыжий? И не подумаю, – он решительно сел на постели и уставился на Людмилу, торопливо натягивающую на себя одежду.

– Да и фиг с тобой, любуйся. Тань, ты бы подождала снаружи, пока я этого сексуального террориста отсюда выставлю.

– Да не наводи панику. Рано еще.

Танька ушла.

– Все равно, одевайся и уя… А то тебя не выгонишь.

– Ай, Люся, Люся… Ну, иди ко мне.

– Дурак!

– Ба, неужели Таньки застеснялась?

– Два раза дурак. Мне, как бы, еще на работу попасть надо! Одевайся!

Люська кинула Виктору одежду.

– Да не буду я приставать. Мне, может, просто с тобой рядом посидеть хочется.

– Извращенец!

Но рядом она все-таки села.

– Давай, колись, что теперь тебе от Люси надо?

– Да ничего…

– Не ври, Витенька, Люсе. Люся тебя насквозь видит. Ну?

– Ты подозреваешь меня в меркантильности?! – Виктор деланно возмутился.

Да, что-то игривое у него сегодня настроение, к чему бы это?

– А ты обидься еще. Ну! Выкладывай, говорю.

Люська тоже хороша: губы, типа, надутые, а в глазах чертики веселые. Эх!.. Мужчина погладил ее между лопатками.

– Получишь сейчас! Выгоню!

– Ладно, тогда слушай. Есть предложение…

– Не пойду.

– Куда?

– Наверх с тобой не пойду. И не проси.

– А с чего взяла, что позову?

– Так эти твои, «кролики», на весь «Сто рентген» вчера орали, ну, и… женская интуиция плюсом. Вот так-то, бе-бе-бе, – и Люська показала ему язык.

– Жалко, а я хотел тебе Царицу показать.

– Кактусов я не видела, пф…

Виктора словно кто ударил.

– Не надо так говорить!

Люська хотела было ответить ему в своей обычной манере, но увидев глаза, в один момент превратившиеся в две колючие ледышки, испугалась. Правда, вида не подала.

– Хорошо, я не буду, прости. Только с тобой все равно не пойду. Не хочу.

«Теперь тем более не пойду! Пусть сам со своей колючкой трахается».

– Жалко, конечно, может, передумаешь еще?

Голос у него чуток потеплел. Но вот глаза… Глаза так и не оттаяли.

Прощального поцелуя не получилось: Люська в последний момент отстранилась, и вместо губ подставила щеку. Виктор не настаивал: он так и не смог простить ей пренебрежительного отзыва о его Царице. А она ему – льда в глазах.

* * *

Тем же вечером отряд «подопытных кроликов» с благоговением преклонил колени перед Царицей ночи.

А дома, на станции, вдруг обнаружилось, что раны на запястьях у всех благополучно затянулись… «Контрольный выстрел» – новые порезы – тоже зажили в течение нескольких часов.

Виктор ликовал! Он разгадал тайну. Почти разгадал! Осталось понять – как теперь ее использовать…

Глава одиннадцатая

Так вот ты какой, цветочек аленький…

11 ноября 2033 года. Станция метро Петроградская, Ботанический сад

До Хранителя слухи про Эдем, понятное дело, доходили, но ровно до сегодняшнего дня он был уверен – все это сказки и вымысел. Только вот стоит перед ним собственной персоной некий Петр Иннокентьевич, хлыщ с манерами хозяйчика, и заявляет, что он прямо оттуда, из этого гребаного Эдема. И ведь не врет, скотина.

«Из Эдема, значит. Петух крашеный!»…

Так что, вы хотите узнать, как мы из обычных людей стали мутантами? Может, вам проще показать все это? (А заодно и скормить бы тебя Царице!) Что, согласны? Тогда придется прогуляться наверх…

Как же жаль, что Повелительница не требует новых жертв. Ни она, ни Принцесса.

* * *

Прогуляться наверх… Петр Иннокентьевич еще ни разу не был в разрушенном городе, не представлял, что его может там ждать. Он боялся, очень боялся идти, но страх провалить задание был сильнее. Это тут, перед Хранителем он мог гнуть пальцы изображая крутого, а там, откуда он пришел, Петр Иннокентьевич, если уж честно, был никто и звать никак. Ему даже не сообщили, зачем Эдему понадобилось связываться с этой богом забытой станцией и ее чокнутыми кактусопоклонниками! Но это ничего не меняло: Петр обязан был добыть то, что требовалось. Поэтому выход один: засунуть свои страхи поглубже в задницу, и исполнить поручение наилучшим образом.

* * *

Наверное, этот день не закончится никогда.

Вторые сутки на ногах… Хранитель просто падал от усталости, единственным желанием было забиться в свою берлогу и уснуть. И горе тому, кто рискнет его потревожить. Но сначала – дело.

Конечно, можно было бы просто плюнуть на все и послать Петрушу лесом, но уж больно хотелось натыкать этого наглеца в его же собственное дерьмо. Как это сделать, Хранитель придумал моментально. План был прост, не требовал никаких затрат, но нужны были помощники. Да не вот какие, а те, кто поймут и поддержат.

* * *

– Ай, ай, ай! Не надо, больно!

– Я те дам больно, грязнуля вшивая!

И тут же раздался смачный плюх, а потом тихое поскуливание.

Виктор улыбнулся: точно, сегодня же вторник, банный день для Горшка.

Горшок, Мишка Горшков, появился на Петроградской сравнительно недавно, и мутация его не задела. Он не поклонялся Царице, не имел тех способностей, коими наградила та своих адептов. Он был другой, но все равно пришелся тут ко двору. Горшку прощали многое – неопрятность, безалаберность и даже странную дружбу с Хранителем. Мишку на станции любили, как любят шута или совсем маленького ребенка: он слыл за юродивого, безобидного дурачка, который, однако, мог и байками развлечь, и рассмешить. Только был ли он на самом деле не в себе или очень искусно притворялся – это одному богу известно. И, конечно, самому Мишке.

* * *

Горшок. Как раз тот, кто нужен Хранителю.

– Аркадьевна, долго еще подопечного драить будешь? Он и так уже весь блестит, как у кота яйца.

Мишка, голый, мокрый и очень несчастный, тихонечко поскуливал.

Повариха гневно зыркнула в сторону Хранителя: столько лет прошло, а любви к нему у женщины не прибавилось. Да что там любовь, банального уважения, и того нету.

– Вшивый домик состригу, и забирай. В следующий раз этого заварзу мыть сам будешь! Разбаловал! Ходит, воняет тут!

Вот так. И никакого пиитета и уважения к начальству. И никакого страха. А что ей бояться? Если ест из ее рук.

– И ничего я не воняю. И вшей нету! Придумываешь все…

Мишка потянул, было, на себя одежку, но тут же получил по рукам.

– Еще чего не хватало! А ну-ка брось! – Аркадьевна вырвала штаны, и тут же прокричала в пустоту, – Веруня, тащи нашему заморышу штаны, а то он жмется, словно на первом свидании! – И опять Мишке. – Да сиди, ты спокойно, уши отрежу!

Через четверть часа Горшок чистый, лысый и довольный предстал перед Хранителем.

– Есть хочу. Аркадьевна с кухни прогнала, мыть стала.

– И правильно сделала. Пойдем в «Сто рентген», покормлю.

– Нет. К Аркадьевне пойдем. Там вкусно.

Мишка пользовался привилегией, которой удостаивался далеко не каждый обитатель Петроградской: был допущен до святая святых грозной поварихи – на кухню.

– Раиса Аркадьевна, покорми человека, будь добра.

– Покорми его… Увижу – руками ешь, выгоню и хавчик отберу!

Горшок, исключительно ради поддержки имиджа, завел привычку черпать варево из плошки прямо руками, чавкать, а потом еще и вытирать грязные пальцы прямо о куртку или штаны. Да еще и сморкаться в рукав прямо за столом. На щедро раздаваемые ему подзатыльники и тычки Горшок внимания не обращал, а увещевания воспринимал с видом: «ссы в глаза – божья роса». Зато любители бесед по душам быстро отстали от него: юродивый, что с него возьмешь? Чего Горшок и добивался: он четко усвоил еще с детдома – всю жопу-то людям не показывают.

Что их связывало, придурковатого бродягу и Хранителя, не знал никто. Только Мишка почти все время обитался на Ботаничке, и Лазарев его оттуда не гонял. И даже немного покровительствовал болезному.

«Отберу хавчик» подействовало на Мишку лучше всякого тычка, и он послушно взял ложку.

– Да не глотай ты живьем, жуй! И не чавкай! Вкусно?

Горшок утвердительно закивал головой.

– Ага. Аркадьевна молодец, вкусно кормит, Мишка любит.

Повариха, забыв про недавний гнев, расцвела как майская роза.

Ждать, пока Мишка набьет брюхо, Хранитель не стал.

– Эй, артист погорелого театра, поешь – дуй на Ботаническую, там встретимся.

– Шлушаюся.

Кот влетел на кухню пушистой торпедой. Вслед за ним, проворно перебирая коротенькими ножками, вкатился щенок.

– Это еще что?! Ах, паразиты! Марш отсюда!

– Мультик, – Мишка заулыбался щербатым ртом. – Кис-кис-кис… Аркадьевна, дай Мультику еду. И Чапе тоже.

– Я им дам, я сейчас им так дам!..

Чапу притащил с проспекта Волков. Кутенок был крохотный и совсем не походил на обычных мутировавших псов.

– Аркадьевна, смотри, какого охранника тебе нашел. Как раз на место Гуньки будет. Зверь!

– Вымахает этот зверь с теленка, и сожрет всех вас.

– Да ладно, смотри, не вымахает. Вполне себе обычный песик, да, моя радость? Ты же никого не слопаешь? – и Волков чмокнул заморыша прямо во влажный нос.

– Тьфу на тебя, Женька! Иди хоть намой его, а то тащит грязь прямо на кухню. И сам умойся!

Так Чапа обосновался у Аркадьевны. Само собой, повариха в нем души не чаяла, хоть и старалась не показывать этого. Песику был отведен свой угол с ковриком и плошкой. И иногда даже разрешалось прогуляться по кухне, выпрашивая вкусности. Аркадьевна, естественно, закрывала на это глаза.

Другое дело кот. Мультик полностью находился под юрисдикцией Горшка, то есть, посещение кухни для него приравнивалось, ни много ни мало, к преступлению против человечества.

Кот и пес не сразу, но подружились. Мультик, как и следует порядочному кошаку, назойливого щеню обшипел, пару раз двинул лапой по любопытной морде. Чапа подрос быстро и в накладе не остался – время от времени гонял котея, как и должен делать любой уважающий себя собакен. Все это, правда, не мешало им обоим частенько есть из одной чашки, а иной раз и спать, обнявши друг друга лапами.

Пока Чапа с Мультиком «нарушали безобразие» на кухне, а Аркадьевна хваталась за сердце, усиленно изображая «инфаркт микарда – вот такой рубец», Горшок удрал. От греха подальше, а то, глядишь, и ему достанется. И не так уж он был неправ…

* * *

В «Сто рентген» свободных мест почти не было. Праздник продолжался, и народ на всю катушку использовал редкую возможность погулять и расслабиться. Кто-то пел, кто-то – тихо посапывал «мордой в салате», кто-то ржал во весь голос над старым сто раз слышанным анекдотом. Хорошо, что рядом с баром не было жилья: количество децибел в этих звуках сильно превышало допустимые нормы.

Серега, постаревший и погрузневший, заметив Хранителя, угодливо улыбнулся и бросился протирать свободный столик. Через мгновение Лазарева заметили и остальные. Гвалт постепенно стих, было видно, что посетители совсем не рады присутствию начальства: Виктор давно стал тут чужаком, и ему недвусмысленно дали это понять. Обижаться было глупо и непродуктивно, но все равно где-то в районе сердца противно кольнуло.

Тяжкое молчание нарушил Волков.

– Опа-на, кого мы видим, кого мы лицезреем! Мистер Хранитель! Витек, подь сюда, садись! – и Женька подвинулся, освобождая место для гостя.

– Благодарствую, но не до того. Волков, слушай сюда: возьми пару своих, кто потрезвее, и через полчаса жду тебя на Ботаничке. Нужен.

Хранитель ни капельки не сомневался – Волков сделает все, как надо.

И не ошибся. Ровно через тридцать минут Женька и еще трое из его команды слушали, что им рассказывал Виктор. Узнав, что задумал Лазарев, и что для этого гостя надо будет провести через все страшилки, которые показывают новообращенным, да еще и не особо торопиться, Волков заржал.

– Ну, ты, начальник, и приколист. Я теперь вроде как Красная Шапочка и Серый Волк. Эх, покуражимся, а, Горшок? – и Женька подмигнул Мишке.

Мишка, которому в спектакле отводилась едва ли не главная роль, согласно кивнул.

– Всем все ясно, тогда – по коням.

* * *

Петр Иннокентьевич немало удивился, когда вместо Хранителя к нему подошел здоровый детина, от которого, к тому же, за версту несло самогоном.

– А где Хранитель?!

– Шлюхай сюда, Педро… Хранитель тебя на месте ждет, а я, получается, на сегодня твой проводник, и по совместительству, – Волков сделал акцент на первом слове, – ангел-хранитель. Как, не против? Не передумал? А? – и Волков со всей силы треснул мужчину по спине. – Да не боись, в обиду не дам.

Солнце уже зашло, когда гость и сталкер поднялись на проспект.

Волков не единожды играл роль монаха апокалипсиса, поэтому прекрасно знал, как посильнее напугать гостя. И это бы ему вполне удалось, да только Петр, оказавшись на поверхности, начисто забыл все, о чем его предупреждали, и первым делом посмотрел наверх… Остальной путь он проделал в полубессознательном состоянии на плече своего провожатого. Остановился Волков только недалеко от ворот, тут сталкер стащил с Петра респиратор и стал отчаянно шлепать того по щекам.

– Что ж ты, Петруша, слабый какой, а? Ты что, думаешь, я до самого места тебя волочь буду?

Жаль, конечно, что залетный не видел всех заготовленных прелестей, но до нужной кондиции все равно дошел. Как бы не скопытился только от страха.

Петр Иннокентьевич понемногу приходил в себя.

– П-простите. У меня вести… вестибулярный аппарат очень слабый.

– Так тебя, дурака, предупреждали: не пей из копытца, козленочком станешь. На-ка, хлебни, – Волков почти насильно влил попутчику в рот самогон.

Тот закашлялся, замотал головой, но через пару минут его взгляд стал-таки осмысленным.

– Опомнился, болезный? Ну, пошли. Да швыдче давай… Недолго уже.

Петр уже проклинал себя за то, что ввязался в эту авантюру. Конечно, можно оправдать себя: первый раз, не рассчитал силы, опять же, инструкцию нарушил. Но разве это что-то меняет: его, посланника с официальной миссией, тащил, как какой-нибудь мешок картошки, мужлан, скорее походящий на разбойника с большой дороги, а не на цивилизованного человека. Стыдно…

Самогон вернул Петра к жизни, но он все равно еле передвигал ноги: света единственного факела едва хватало для освещения тропинки, и он боялся споткнуться и шлепнуться, еще ниже упав в своих глазах.

– Эй, как тебя, Петр Иннокентьевич, побыстрее могешь? Да не бойся, тут чисто.

Петр никогда не был в Ботаническом саду, не пришлось, но здание главной оранжереи узнал сразу: около него было светлее, и еще оттуда раздавались приглушенные голоса. Чем ближе они подходили, тем причудливее была игра теней, казалось, что по бокам тропинки собрались все чудища, когда-либо известные человеку. Старые деревья тихонько поскрипывали, усиливая эффект.

Огромный кактус был прекрасно виден в свете факелов. У Петра перехватило дух – в жизни он не видел такого огромного цветка. И такого прекрасного. Ноги сами понесли его вглубь оранжереи.

– Стоять, куда! Рано еще… Успеешь.

Вот Царица завела свою песню, запахло ванилью. И только тогда Петр Иннокентьевич увидел все…

Две фигуры, одетые в белые балахоны с капюшонами, полностью скрывавшими лица, стояли у стен оранжереи. Рядом на коленях стоял третий, маленький и щуплый, по виду похожий на подростка. Было видно, как он дрожит от страха.

Тут из темноты выступил Хранитель. На нем тоже была белая хламида, но лицо открыто. Он картинно поднял вверх руки и заговорил.

– О, Великая наша Царица. Хранительница нашего мира, спасительница наших падших душ! Если мы вольно или невольно обидели тебя словом, мыслью, действием или бездействием своим, мы искренне просим твоего прощения у стихийных сил, параллельных миров, у всех видимых и невидимых существ и сущностей Вселенной! Прими нашу жертву, и пусть кровь невинного отрока смоет наши грехи.

Петр Иннокентьевич с ужасом наблюдал, как рыдающего паренька поставили на ноги, а потом не повели даже, а просто стали подталкивать к кактусу. Мужчина представил, что останется от подростка после свидания с огромными иголками, и его замутило. Он отвернулся, чтоб не наблюдать ужасного зрелища, поэтому не видел, как парень оттолкнул одного их палачей и бросился прочь из оранжереи.

Крики, шум… Да куда там! Ночь темна, лес густой.

Господи, как хорошо, что все закончилось! Скорее домой, забыть этот кошмар, выкинуть из головы. Петр Иннокентьевич так увлекся своими переживаниями, что упустил момент, когда его подхватили под руки и потащили к кактусу. Последнее, что он увидел, было лицо Хранителя.

– Ничего личного. Шоу маст гоу он. Царице нужна жертва.

* * *

– Виктор, ты не уху ел часом?!

Волков начисто забыл про всякую субординацию и орал на Хранителя так, что было слышно на проспекте. Горшок и остальные молчали, потрясенные случившимся.

– Мы чего договаривались? Попугать! А… – сталкер встретился глазами с Лазаревым, и поперхнулся, не закончив свой спич.

Взгляд Хранителя был ледяным. Женька вдруг словно оказался голым на морозе, и даже увидел пар изо рта, какой бывает от дыхания на холоде.

– Пасть заткни.

Сталкер сник. Ужас от содеянного не оставил его, нет, но вся ярость, возмущение куда-то ушли, пропали, сгинули… Да и что возмущаться? Волков поежился, вспомнив, как повинуясь бессловесному приказу, толкнул Петра прямо «в пасть» кактусу. Сам толкнул! Добровольно! А теперь от жертвы не осталось даже крови на иголках. Словно и не было никакого Петра Иннокентьевича. Царица потребовала жертву, она ее получила. А они всего лишь ее рабы, исполнители ее воли. Она дала им все, а взамен требует так мало, всего-то – просто жизнь…

– А что его хозяевам скажешь?

– А это как раз не твое дело.

Домой возвращались молча. Волков, планировавший сначала похвастать своим приключением в «Сто рентген», вместо этого отправился на покой. Горшок, присмиревший, непривычно тихий и незаметный, пошел на Ботаническую, где обычно ночевал. Там, за огромной кадкой, в которой жировала Принцесса, у него было устроено «гнездо», но сегодня он перетащил постель подальше от кактуса. Так, на всякий случай.

А Хранитель наконец-то мог позволить себе отдых и завалился спать, даже не вспомнив, что почти ничего не ел весь этот суматошный день. Спал крепко, так, что посыльный от Смотрителя не смог до него достучаться.

Проснулся Виктор уже после полудня, и сразу вспомнил сон, приснившийся ему прямо перед пробуждением.

Они с мамой стояли на краю откоса, высокого берега над рекой. Только что закончился снегопад, город утопал в сугробах, их не успевали разгребать, но тут, в старинном монастыре, было тихо, снег был глубоким, нетронутым, а легкий мороз приятно пощипывал щеки и нос. Виктор бы мог поклясться, что словно наяву ощущал кожей этот морозец, словно наяву вдыхал ядреный свежий воздух. Вдыхал, и не мог надышаться… Вид открывался потрясающий: лес на той стороне реки в лучах закатного солнца казался розовым, а тени – густо-фиолетовыми, хрупкие березки, стоящие на самом берегу еще не до конца стряхнули золотую свою листву и были похожи на рыжих танцовщиц, кружащихся в вечном хороводе, ели – словно сошли с новогодних открыток, не хватало только игрушек. Небо, багровое у кромки горизонта, резко, почти без перехода меняло цвет на нежно-бирюзовый, чтоб к зениту вновь сменить его теперь уже на густо-синий. Но вся эта красота Виктора совсем не занимала. Откос – крутой берег реки, на котором стоял монастырь, – вот что было ему действительно интересно. Он уходил вниз почти отвесно. Стволы и ветки деревьев, неизвестно каким образом удерживающихся на крутом склоне, кустарник между ними – все было облеплено влажным, тяжелым снегом, но отсюда, сверху, казалось, что покрывало это легче пуха – дунь посильнее, и улетит. Откос манил, звал, уговаривал, соблазнял… Всего один маленький шаг, и можно съехать, словно с гигантской горки, поднимая тучи снежной пыли, визжа от удовольствия… Но мама крепко держит его за руку, и вырваться нет никакой возможности. Виктор помнил, что тогда, давно, в реальной жизни, мама так и увела его, но тут, во сне, она вдруг отпустила руку. Сердце замерло – вот он, шанс все исправить, узнать, каково это – лететь в бездну и обмирать от счастья. Надо сделать только один маленький шаг. И он шагнул.

И тут же проснулся. Нет, ему так и не удалось испытать радость свободного падения: наверное, нельзя во сне почувствовать то, чего никогда не ощущал в реальности. Но это ничего не меняло: он сделал шаг, желанный, шаг навстречу мечте. Разве не говорит это о том, что его ждет успех?! Он знал, что делать, и знал, что его ждет впереди. И готов был летать от счастья.

Как же часто мы ошибаемся, пытаясь истолковать знаки, которые посылает нам судьба…

Глава двенадцатая

Чужой

12 ноября 2033 года. Станция метро Ботаническая

– Эй, его горшечное величество, подъем!

Мишка открыл глаза и непонимающе посмотрел на Хранителя.

– Михаил, как вас там по батюшке, задницу свою от матраса оторвать соблаговолите и скоренько так уебен зи битте, – Виктор стащил с Горшкова одеяло и довольно засмеялся.

Горшок наконец-то проснулся окончательно, хмуро глянул на Виктора.

– Это чегой-то ты такой веселый? Хоть бы не лыбился для приличия.

Хранитель непонимающе уставился на юродивого.

– Чего зенки выпучил? Человека замочил, и светится, как блин масляный! – Мишка почти кричал, и больше всего ему сейчас хотелось плюнуть в эту бесстыжую рожу. Или просто двинуть по ней хорошенько.

Виктору на настроение Горшка было глубоко начхать.

– Вон оно что. Я-то думал, наш Мишаня вчера на радостях шендербеку перебрал, а ему просто мясо жалко.

Горшок, который в тот момент натягивал штаны, так и застыл на одной ноге. Мясо… Да, для этой колючей твари они все – просто мясо.

– Что такое? Слово новое? Мя-а-со-о, – Хранитель плотоядно облизнулся. – Никогда не слышал, да? – Виктор опять засмеялся: ему доставляло удовольствие шокировать этого дурачка.

Мишка наконец-то натянул штаны.

– Все. Пошел я…

– Погоди.

Горшок обернулся на голос и застыл. Лазарев, всегда такой холодный, ироничный, вдруг преобразился до неузнаваемости: горящие глаза, румянец на бледном лице, голос, от которого закладывало уши. Даже рост… Мишке показалось, что Хранитель занимает теперь все пространство Ботанической: энергия, бившая из него, сшибала с ног, воздух вокруг раскалился и звенел от жара. Мишка моментально покрылся потом и невольно попятился.

– Погоди! Раз уж ты посмел судить о том, что тебе не дано знать… Ты думаешь, кто мы?

Мишка непонимающе уставился на Виктора: как кто? Люди, конечно! Наверное…

Лазарев словно прочитал его мысли.

– Скажешь, что люди, да? Личности. Индивидуумы. Аркадьевна, Волков, Ленька-гармонист, Серега? Роман Ильич со товарищи? Так? А вот, нихрена не так! Мы все – общество! Община, которая дышит и думает, как один человек. Структура! А мы просто ее части, неотделимые. Нет у нас личностей. Нету!

Как объяснить тебе?

Мишка хотел сказать, что ничего ему объяснять не надо, нету, так нету. Но Хранитель не дал ему даже рта раскрыть: сейчас он слышал только себя.

– Знаешь, вот как раньше… Великий Микеланджело Буонаротти, слышал про такого?

Мишка кивнул, хотя понимал: сейчас Хранителю было все равно, согласен с ним кто-то, не согласен, и знает или нет про этого самого Буонаротти.

– Великий художник отказался от дворянства только потому, что его род был буржуа! И он не мог предать своих! Или Мольер. Горшок, ты хоть Мольера-то знаешь?

Горшок знал и Мольера тоже: чай не в церковно-приходскую школу ходил…

Наваждение, которое охватило Мишку в самом начале, понемногу рассеивалось, и теперь он взирал на Хранителя не как на неожиданного пророка, а как на обыкновенного одержимого.

– Ты хоть знаешь, что Мольер был кумом короля Людовика Четырнадцатого? А вот умер он, и хоронили его – за свой счет, между прочим! – неграмотные ремесленники из цеха обойщиков, к которому принадлежали поколения его предков! Вот и мы… Мы все – плоть от плоти Царицы! Один единый организм, одни мысли и одни чувства! Мы будем жить, думать и умирать так, как повелит она, и никто не посмеет воспротивиться ее воле, потому что изгнание за ослушание хуже смерти! И если нужна Царице жертва, то она ее получит! Кто бы это ни был!

Хранитель замолчал… Морок рассеялся, станция приобрела обычные размеры, и жар, заполнявший ее, исчез. Лазарев с удивлением, словно впервые его видел, посмотрел на Горшка…

Что это с ним? Что это вообще было? Наваждение? И для кого на самом деле была эта неожиданная лекция? Для Горшка? Или для него самого?! Для него, только для него! Именно ему, Хранителю, предназначалось то, что он сам же сейчас и провещал. Они все – суть Царица ночи. Он же, Хранитель, – первый среди них всех. Как странно, что осознание всего этого пришло к нему только сейчас…

– Ну ты, Лазарев, и горазд орать. Как труба иерихонская, в туннеле аж тюбинги подпрыгивали.

Волков, спокойный и, кажется, всем довольный, поднимался на платформу Ботанической. Никакого намека на вчерашнюю ярость, никакого сожаления.

– А ты, Виктор, голова. Сразу видно – ученый, не чета нам. Я бы так не смог, а ты самую суть уловил, по полочкам разложил. Есть мы, есть Царица. И никаких я. И только так. И тебе этого, Миха, не понять, чужой ты. – И, повернувшись в сторону Хранителя: – Чего звал, начальник?

– Сейчас. Горшок, ты еще тут? Я же тебе русским по белому сказал: уебен! Повторить?

Мишка ушел… От обиды Горшку хотелось реветь. Он уже забыл, когда плакал. В детдоме? Нет, там нельзя, покажешь слабину – заклюют. Потом? Тем более. Даже когда выяснилось, что его хитро кинули с жильем, а в армию не берут по причине слабого здоровья. Помотался он по свету. А тут, на Петроградской, неожиданно для себя, осел. Наивный, он думал, что нашел дом, друга, а оказалось… А оказалось, что, как всегда, Горшок никому не нужен. Кроме, наверное, Мультика.

Кот встретил его на пороге кухни, мявкнул и резво забрался на шею.

– Мишка, сними с себя этого блохастого, с ним не пущу!

Горшок был настолько расстроен, что даже не «включил» свою обычную придурковатость.

– И больно надо. Пошли, Мультик.

Мишка повернулся, чтобы уйти.

Аркадьевна, увидев это, испугалась.

– Ты чего? Обиделся, что ли? Стой, иди сюда, ладно, только уж за стол без кота садись!

Голод не тетка, а пахло с кухни вкусно, и Горшок позволил поварихе затащить его за стол. А та и рада, накормила подопечного до отвала.

– Спасибо, Аркадьевна! После сытного обеда, по закону Архимеда, полагается поспать! Пойду я к себе.

«К себе» – это на Ботаническую. Откуда его выгнали совсем недавно. А куда еще идти? Только если прочь отсюда. Пока не стал этим самым «мясом». Только куда?

– Эй, Михаил, зайди на огонек.

Мишка моментально «нацепил» привычную маску местного дурачка. Роман Ильич…

– Чего изволите, начальник?

– Зайди, говорю. Чаю попьем, а хочешь, и покрепче чего налью.

– Мишка хочет! Покрепче! А с Мультиком можно?

– Можно, бери своего кабысдоха.

В кабинете Смотрителя Горшок был не впервой, поэтому тут же по-хозяйски расположился в кресле. Роман Ильич усмехнулся.

– Меня подсиживаешь?

– Кресло мягкое, Мишке тут хорошо. Где чай? Или покрепче?

– Нет, ты давай все-таки пересаживайся, а то я что покрепче просто не достану.

Конечно, с юродивого хватило бы и бражки, да только самому Ильичу эту бурду пить совсем не хотелось. Пришлось плеснуть в чашки коньячку.

Горшок выпил залпом, и потянулся за новой порцией.

– Мало. Еще налей!

– Да не спеши, коньяк крепкий, свалишься.

– Мишка не свалится, Аркадьевна кормила.

– Ну, хорошо, – Ильич плеснул еще, посмотрел, как Горшок выпил.

– А я вот что тебя спросить хочу: куда это вы вчера с Хранителем ходили?

От коньяка Горшку стало хорошо, спокойно, захотелось вдруг все рассказать, поделиться, поплакаться Смотрителю в жилетку. Мишка уже открыл было рот, но вовремя вспомнил: Ильич тоже из этой компании. И их терки с Хранителем ничего не меняют. Они все равно свои. А Мишка, да, Мишка – чужой. Они скорее Мишку кактусу скормят, чем против этого кактуса пойдут! Горшок поежился, ему стало страшно: эти могут. Надо будет – скормят и не поморщатся. Мя-а-со…

– Мишке Царицу показать. Мишка ее ни разу не видел. Витька показал.

Роман Ильич улыбнулся: конечно, да, «Витька Мишке Царицу показал». Врет, гаденыш! Врет, и не морщится! «Я у мамы дурачок»… Этот дурачок поумнее многих тут будет.

В отличие от остальных, Роман Ильич сразу не поверил в дефективность Горшка. Это другим Мишка был пофиг, а начальник станции на то и начальник, чтоб ко всем присматриваться и все про всех знать. Горшок слишком усердно изображал из себя юродивого, и Роман Ильич тут же сделал выводы. Правда, Горшков никому не мешал, и даже был по-своему полезен, поэтому Смотритель его не трогал. До поры до времени. И пока это время еще не пришло.

– И как тебе Царица? Понравилась?

– Красивая. Цветет. Пахнет вкусно. Как Принцесса у Витьки на Ботанической. Коньяк дай!

Смотритель послушно плеснул в чашку ароматную жидкость.

– А скажи-ка мне, Михаил, кто это с вами еще ходил?

То, что Горшок и тут ему соврет, сомнения у Смотрителя не вызывало, но не задать этот вопрос он не мог.

– Сталкеры. Ночь, темно, холодно. Мишка боится.

Больше Смотрителю задерживать гостя никакого резона не было. И так весь коньяк у него выжрал. А сказать – ничего не сказал. Эх…

Горшок, сытый и пьяный, еле добрался до Ботанической, залез за кадку, начисто забыв о прошлом страхе и обидах, уснул.

Проснулся он от того, что кто-то бубнит за перегородкой. Прислушался: Хранитель. А второй – Женька Волков.

Мишка осторожно, стараясь не обнаружить себя, подобрался поближе, припал глазом к едва заметной щели между досками. Точно: они. Сидят за столом, с бутылочкой. Горшок потянул носом, сглотнул слюну: не самогон пьют, не бурду какую. Эх! Организм тут же отозвался ломотой в висках и сухостью во рту…

– Чтоб через два часа духу вашего тут не было.

Хранитель наполнил стопки. Настоящие, из стекла, какие раньше стояли в каждом серванте каждой российской семьи.

– Вздрогнули!

Рюмочки звонко стукнулись… Горшок сглотнул слюну.

– Слушай, Витек. А хозяева нашего дона предъяву так и не кинули?

– И не кинут. Война. Спишет все.

– Тревожно как-то…

– Вот поэтому и торопись.

– И как я этого муринца притащу? Черт его знает… Не мешок картошки и не ребенок малый.

– А Царице без разницы: ребенок, взрослый. Кровь у всех одинакова.

– Жертва.

– Жертва… Я знал, что когда-нибудь так и будет. Долго она молчала.

– Лиза.

– Лиза, да. Принцессе. Но это без разницы. И все. Дон Педро потом.

– Она его выбрала?

– Только дошло?! Даешь…

– Так откуда мне знать? Она мне не докладывает!

– Все, давай на посошок, и иди, собирайся. В лепешку разбейся, но человека мне доставь.

– Не сомневайся. Будет.

Волков ушел. Хранитель еще немного посидел за столом, потом налил себе полную стопку, залпом опрокинул ее. Но этого Мишка уже не видел: как только Волков встал из-за стола, он осторожно вернулся на свое место. И когда Хранитель заглянул за перегородку, его ничего не насторожило: Горшок все так же посапывал, свернувшись калачиком под одеялом.

Глава тринадцатая

Суета сует

13 ноября 2033 года. Станция метро Петроградская

Мишка ушел, оставив Смотрителя в раздумьях.

Хранитель, Витька Лазарев. Вечная головная боль Романа Ильича. Затевает опять что-то, как пить дать затевает. Думает, наверное, что начальник по старости и глупости своей не видит ничего и не замечает. Дурилка картонная.

Эх, Виктор, Виктор… Кем бы ты был без него, без Романа Ильича. И хоть бы спасибо сказал. Власти хочешь? А ручонки от такого груза не отвалятся? Не-ет, просто власти тебе мало, почестей хочешь, славы. Обижаешься, что не ценят по достоинству. И второй раз дурак. Хотя… Каждый сходит с ума по-своему. Может, ему не достаточно того, что он уже сделал? Может, хочется глобального? Вот это-то как раз и беспокоит…

Смотритель плеснул себе коньяка, выпил. Юродивый точно в курсе. Не факт, что в теме, но мог просто подслушать. Вряд ли Витек от него хоронится – дурачок, что с него взять. Но не расскажет, не сдаст дружка. И то верно, ему-то что с этого? Горшок чужак, иной, ему наши терки по барабану, ему выжить надо. Эх, сходить к Раечке? Теперь его к ней никто не приревнует, женушка, царствие небесное, пять лет как померла. И Лиза…

Сердце кольнуло: вот дочку он Витьке никогда не простит! Зачем?! Почему именно она? Девчонка глупая, влюбилась. А этот… Попользовался, получается, и выкинул.

Черт его понес тогда в этот сад! А все жена: поедем да поедем, так все лето дома просидим! Лизунчик тогда так радовалась, все по траве бегала, к цветочкам лезла. Городской ребенок, может, надо было дачу тогда купить? Уехали бы в область, глядишь, не пришлось бы в подземелье век доживать. Может, и не выжили бы, сгорели, да только сразу, без мучений. А он ведь не хотел ехать: последний день отпуска… Да, наверное, правду говорят: у каждого человека есть своя станция метро, и он на нее обязательно попадет. Когда-нибудь. Приедет, заснув в поезде, или как вот он – застряв навсегда. Хотя, может, и не его эта Петроградская вовсе? Может, он до своей так и не добрался? На «своей» станции должно быть хорошо, там всегда лето, там тебя ждут и любят. И там точно нет никаких Лазаревых.

Нет, все-таки надо к Раечке, она одна его и поймет и утешит. Да и знает немало, все у нее на виду.

* * *

Горшок старательно пытался уснуть: если он не хочет себя обнаружить, то раньше завтрашнего утра вылезать из своего «гнезда» нельзя. Только сон не шел. В голове все крутились и крутились слова Хранителя: Царица требует новой крови. Какого-то муринца. Тварь ненасытная! И эти… Хранитель с Волковым – тоже твари! И еще… Получается, этой колючке в кадке тоже кого-то скормили? Принцесса, бля. Как бы узнать все это? А то он тут рядышком устроился, а если этой сволочи опять пожрать захочется? Не, Мишка к такому не готов.

Горшок забылся сном только под утро. В привидевшемся ему кошмаре Принцесса, плотоядно улыбаясь невесть откуда взявшейся пастью, тянулась к Мишке своими игольчатыми лапами. Такого ему не снилось даже после «косячков».

Проснулся Мишка с твердым намерением переехать. Куда угодно, хоть в туннель на рельсы, только подальше от этих колючек. И чтоб не откладывать дело в долгий ящик, решил поискать себе закуток. Не может быть, чтоб не нашлось пустого, ничем и никем не занятого угла!

Как оказалось, было еще очень рано, станция спала, и только дежурный на перроне отчаянно боролся со сном.

– Горшок! Чего, не спится? – парень не скрывал радости. – Иди сюда, вдвоем время убивать сподручнее.

Мишка послушно подошел – деваться все равно было некуда, сел на табурет. Откуда-то выскочил кот, запрыгнул юродивому на плечо и радостно заурчал.

– Ого, какой он у тебя трактор! А почему вдруг Мультик? Котов Васьками да Барсиками кличут, а ты Мультиком.

– Мишка мультики любит.

На самом деле, все было не так, но эту правду Горшок никому рассказывать не собирался. Во время своих скитаний по метро забрел Мишка на станцию Дыбенко, где быстро подсел на ее основной продукт. И с тех пор, как только появлялась в кармане валюта, а рядом – дилер, Горшок покупал заветный порошок, забивался в туннель, и «смотрел мультики». Такая удача выпадала ему не часто, но уж тогда он отрывался по полной. Неизвестно, чем бы все это закончилось, если бы не крысы. И не кот, вернее, тогда еще котенок. Крысы уже успели убедиться, что двуногий не опасен и прилаживались вкусно отобедать, когда котей храбро кинулся на них. Само собой, они бы и им отобедали, но тут Мишка очнулся.

– Мультик… – сказал он, взглянув на котенка.

Так кошак получил и имя, и хозяина, хоть и беспутного, но заботливого и любящего.

– Эх, когда эти мультики были… Теперь лет сто не посмотришь. А то и больше. Слушай, Мишка, а правду говорят, что если в туннеле встретишь всадника в латах, то обязательно быть беде?

– Мишка всадников видел. В латах, и кони в латах. Лиц не видно. Скачут по туннелю, не останавливаются. Никого не трогают.

– Ух, я бы, наверное, умер от страха. Хорошо, что у нас тут никаких привидений нет.

Горшок про себя хихикнул: а вот сейчас мы тебя напугаем!

– Мишке рассказывали, что двери на платформе делали специально, чтоб нечисть из туннелей не выпускать.

Дежурный вздрогнул и огляделся: Петроградская как раз была из таких станций. Потом, чтоб успокоить себя, наверное, произнес:

– Скажешь тоже. Мы столько лет тут живем, никакой нечисти не видели!

«Еще бы… У вас тут нечисть покруче будет!»

– Может, не заходила. Или погибла. Тогда много погибло.

– Нечисть? Погибла? Да она еще больше расплодилась только. Наверх выйти нельзя, на каждом шагу какая-нить тварь, идешь и спотыкаешься. Хорошо, нас не трогают.

– Это новая нечисть. Погибла старая. А привидения есть. Мишка знает. В прошлую войну в туннелях у Парка Победы хоронили мертвых. Потом эти туннели закрыли. А сейчас они открылись, и мертвые выходят оттуда, идут по туннелям. Им нужна живая кровь.

Дежурный от страха аж посерел.

– Врешь поди. Это ж наша ветка – Парк Победы.

– Мишка не врет. Доберутся сюда – поверишь.

– Да пошел ты! Не дойдут они сюда, Горьковскую затопило!

Горшку приставучий дежурный порядком надоел, как надоело притворяться дебиловатым, говорить о себе в третьем лице короткими рублеными фразами. Когда-то это его забавляло, воспринималось как часть игры, как средство, помогающее выжить. Но за эти дни в Мишке что-то надломилось: паясничать больше не хотелось.

Дежурный между тем дошел до нужной кондиции: он дергался на каждый шум, постоянно оглядывался по сторонам.

– Мишка пойдет.

– Куда тебя понесло? Ночь же еще.

– Аркадьевна встала.

Дежурный дрожал от страха, но не признаваться же в этом юродивому?

– Ну и вали отсюда. Попросишь еще водички напиться…

* * *

Со стороны кухни действительно потянуло теплом: для поварихи день начинался рано.

– Мишка, хорошо, что пришел. Давай-ка, помоги мне.

Горшок Аркадьевне помогал частенько, просто чтоб не за так есть станционные харчи и хоть чем-то платить за приют.

За этим занятием его и застал Смотритель.

– Что, Михаил, тоже не спится? Раечка, чайку нам нальешь?

Горшок растерялся: желудок настойчиво требовал завтрак, но ждать его в компании Романа Ильича ему совсем не катило. Не по чину, как говорится, почет. Да и не хочется сейчас Мишке никого видеть. Разве вот что Аркадьевну. Горшок совсем не помнил свою мать. В детстве он часто представлял ее себе, придумывал, какая она может быть, в журналах выискивал женские фотки, выбирал самые-самые – вот она, его мама, точно такая же, красивая! Аркадьевна была кругленькой, маленькой, с хилыми беленькими волосиками, курносым носом и ласковыми глазами. И Мишка, впервые увидевший ее, взрослый, почти сорокалетний мужчина, вдруг понял: мама должна быть именно такой, с ласковыми глазами.

– Благодарствую. Я потом.

Мишка решил времени зря не терять: пока Ильич тут чаи распивает, разведать получше ближайшее к станции пространство. Нечисти он не боялся и в нее не верил, а от темноты у него было самое лучшее лекарство – фонарик-динамо, никаких тебе запасных аккумуляторов, главное – не выпускать его из рук. А потом и позавтракать можно. Аркадьевна поругается, что опоздал, но все равно накормит.

– Скажи, Аркадьевна, а за что ты так Витьку Лазарева невзлюбила? Только честно. Ведь не за то же, что он на мужа твоего похож?

– И за это тоже, наверное. А вообще… Бездельник он. Вон, Горшок, юродивый, а и то старается, мне помогает, ребятам. А этот только жрать горазд.

– Ты уж больно строга к нему, свое дело он знает, и хлеб отрабатывает. Да и Лизка моя… Любила же его за что-то?

– Ильич, ты как ребенок маленький, прям слово. Любовь зла – полюбишь и козла, забыл, что ли?

– Это точно. Ведь что только я ей говорил, как ни убеждал… Старый я стал, Раечка, старый и грустный, как ослик Иа. Может, и вправду мне на покой? Пусть Витек порулит, раз так рвется? А?

– Ослик Иа… Да нахрен Витьку этот руль сдался! Тут работать надо, пахать. А ему бы только и рыбку съесть, и… Тьфу, прости господи, на это самое сесть! Так что, не рыпайся.

– Не рыпайся… Легко сказать. А если этот чудило наворочает чего? Чую, опять он куда-то влез. Что-то готовит, таится.

– Да, засуетился, я тоже заметила. Горшок вот – вчера, кажись, было? – ему срочно понадобился. Не просто так, дело какое-то. Ты бы спросил нашего юродивого, чего это Витек забегал.

– Да я пытался. Молчит, как рыба об лед.

– А давай я спрошу. Ты ж начальник, а я – Аркадьевна, кормилица, – женщина засмеялась, – у нас с ним своя любовь. Ты в чуланчик спрячься пока, а я сейчас его кликну, наверняка где-то рядом обретается, голодный, чай. Эх, досталось видать, болезному – всегда есть хочет. А наложишь побольше – давится. Не, никогда ничего не оставляет, всегда чашку аж вылижет, мыть после не надо. Только чую: не лезет уже в него, объелся. А час пройдет: «Аркадьевна, нет пожевать чего?»

На перроне Горшка не было. Дежурный, задремавший было – утренние часы самые тяжелые, – встрепенулся.

– Эй, Антошка, тут юродивый наш шатался, где он?

– На нем волки срать уехали! – Антон все еще дулся на Мишку, напугавшего его до смерти, а потом бросившего одного на пустой платформе. Да и Аркадьевна появилась совсем некстати.

Смотритель вопросительно глянул на повариху.

– Ну?

– Нету его, куда-то умотал. Антоха, охальник, говорит – на нем волки срать уехали. Разбудила я его, так и злится. Ну, не далеко ушел, появится все равно, голод не тетка. Что, пошел уже?

– Да, скоро побудка. Арбайтен.

– Спал хоть немного сегодня?

– Какое там. Старик, говорю же, – Смотритель улыбнулся, – бессонница.

Роман Ильич не стал говорить, что сегодня спать ему помешали воспоминания. Лиза…

Глава четырнадцатая

«Не ходите, девки, замуж…»

2022 год. Станция метро Петроградская

– А я говорю, никуда не пойдешь! Ишь ты, любовь… Придумала! Молоко на губах не обсохло, а туда же.

– Вообще-то уже шестнадцать! Имею право! Ма-ам, скажи ему!

– Ремнем по жопе ты имеешь право. Мать, а ты что молчишь?!

– А что говорить-то? Девочка на самом деле выросла, и захочешь – дома не удержишь.

Лиза с благодарностью посмотрела на мать – хоть она понимает. Оказалось, рано радовалась.

– Лиза, девочка моя, папу все равно слушаться надо. Раз он сказал нельзя, то и нельзя. Иди спать.

– Надеюсь, запирать тебя не надо будет?!

Девчонка вопрос проигнорировала, ушла, от души хлопнув дверью.

– Настырная какая!

– Не из рода, а в род. Свекровушка покойная, мама твоя, один в один.

– И от тебя недалеко ушла, не обольщайся. Лучше проверь, а то сбежит к этому кобелю. Тот только рад будет. Да запри дверь потом.

Роман Ильич не особо заботился о привилегиях, но отдельную комнату для дочери, как только та подросла, выделил. Они с Аллой и сами еще молодые, мало ли чего захочется? И что, ждать, пока дите угомонится?

«Дите» было на месте. Перешагнув порог, Алла застыла в изумлении:

– Лиза!!

Сначала она увидела отражение: комната была устроена так, что входящий в первую очередь натыкался взглядом на большое зеркало – подарок Лизе от отца.

– Лиза!!!

– Что – Лиза? Не видела никогда такого? – девчонка зло рассмеялась, – Так полюбуйся!

Любоваться было не на что: в свои шестнадцать Лиза еще была гадким утенком – тощим, нескладным, с длинными, голенастыми ногами. Одно хорошо: вряд ли Витька Лазарев на такую красоту позарится.

– Прикройся, бесстыжая! – мать кинула Лизе покрывало.

– А кого мне стыдиться? Тебя, что ли? Родили уродину, ни кожи, ни рожи!

По части рожи девочка погорячилась: очень даже симпатичная рожа, личико, вернее. И носик, и глазки – все на месте. Вырастет, вполне и в лебедя превратиться сможет. Только беда: ей лебедем-то сейчас быть хочется!

Лиза, между тем, продолжала истерить.

– Жопы нету, титьки… Может, они у меня на спине растут? Может, я их просто не вижу?!

Алла захохотала.

– Поручик, что вы делаете? – Ищу грудь. – Так она спереди. – А там я ее уже искал. Уж извини, дочка, что такой анекдот тебе рассказываю. Но рассмешила ты меня. Сильно рассмешила.

Алла бережно укрыла рыдающую девочку покрывалом, усадила на кровать и сама села рядом с ней.

– Ты на меня посмотри, все ведь на месте, правда? А в твои годы я, как и ты была, тощая да нескладная. Аистихой дразнили. Выросла, и титьки тоже выросли, и задница. Все появилось. И у тебя появится. Дай срок.

Лиза постепенно успокаивалась.

– Мам, расскажи чего-нибудь хорошее. Про любовь.

– Сказку?

– Лучше как взаправду было.

– Взаправду не всегда счастливо. Это только в сказках все хорошо да гладко, а на самом деле всякое бывает.

– А у вас с папой всякое? Или как в сказке?

– Всякое, или как в сказке, – Алла улыбнулась, но в темноте Лиза этого не увидела.

– Это как?

– Это жизнь. Подрастешь, сама все узнаешь. Спи. А я пойду, поздно уже.

Лиза не ответила, уснула, словно провалилась в темный омут.

Про Виктора девушка больше не говорила, по вечерам убежать из дома не пыталась. Может, выкинет из головы эту свою любовь?

Роману Ильичу бы насторожиться – слишком все хорошо стало. А он, наоборот, успокоился.

* * *

Говорят, у каждого человека две любви: первая и настоящая. Редко, когда они совпадают, но зато всегда первую считают настоящей. На всю жизнь. До самой смерти. И обязательно обоих и в один день. Взрослые над этим посмеются, но кто не проходил такое? Спросите. Если ответят, что нет, – не верьте, врут. Или просто ущербные.

Лиза влюбилась впервые. Те детские влюбленности в соседских мальчишек не в счет. Там игра. А тут – Любовь. Настоящая. Со слезами, ревностью, бессонными ночами. И желанием. Неизвестным ей ранее, жгучим, заставляющим стонать по ночам и тихо сходить с ума от невозможности его удовлетворить. Начхать на приличия и условности! Девушка готова была сама броситься в объятия к любимому. Если бы не эти тощие бедра, торчащие пипки на месте полагающихся каждой порядочной женщине грудей. Уродина… Показать такое ЕМУ? Ни за что!

И все равно Лиза старалась быть поближе к объекту своей любви: в столовой садилась неподалеку, вызвалась убирать у него на Ботанической. И дико ревновала к Людке Самохваловой!

* * *

– Эй, Ботаник, а девчонка-то на тебя глаз положила.

Люська по-прежнему захаживала к Виктору, спала с ним, но ничего не забыла. Если раньше с ее стороны была почти любовь и она на полном серьезе мечтала стать мадам Лазаревой, то теперь их с Виктором отношения свелись к простому сексу. Для здоровья. И чтоб не забыть, что это вообще такое. Люська молчала, но для некоторых вещей слова совсем не обязательны: Виктор и без этого прекрасно почувствовал охлаждение. И ни разу не расстроился: свидания с Люськой все равно больше не приносили прежней радости, свой счет к девушке у него тоже имелся. Он даже Люсиндой ее перестал называть, Люся, Люська, даже Людмила. Но больше не Люсинда. Да и вообще… Пора бы задуматься о продолжении рода, о жене и нормальной семье. Положение обязывает. А Люська, хоть и хороша, зараза, в определенных позах, на роль жены не годилась. Ни с какого боку.

Вот бы с начальником породниться… Девчонка у него ничего, смазливенькая, длинноногая. Мала только, подождать придется, пока в сок войдет. Ну и постараться понравиться.

– Какая?

– Мужики все слепые? Или ты один такой раритетный? Лизка, конечно, Романа Ильича дочка. Она глаз с него не сводит, меня убить от ревности готова, а он, как дундук дундуковский, ничего не видит.

– Так она ж ребенок еще. Посадят за совращение малолетней, – сказал, а у самого сердце аж зашлось от радости: надо же, и тут подфартило!

– «Кто ж его посадит, он же памятник», – Люська засмеялась. – Эй, статуй лебастренный, Лизке шестнадцать как бы, у нас такие уже вовсю рожают, если кто не в курсе. Вот же девке свезло так свезло, ну и вляпалась: первая любовь, и сразу Лазарев. Я бы повесилась.

Виктор на сарказм даже не обратил внимания, а разговор запомнил. И сделал выводы. Роман Ильич, само собой восстанет, только надо подвести все так, чтоб ему уже деваться было некуда, только «совет да любовь и детишек поболе». А для этого сначала просто быть с девушкой поласковее.

Лиза чуть не умерла от радости, когда утром Виктор, словно случайно, встретил ее взгляд, улыбнулся, а потом еще и подмигнул.

Смущение и отчаянное счастье девочки от глаз прожженного бабника не укрылись. Что ж, начало положено, но форсировать события не будем, клиент должен созреть. Сам, а он, Виктор Лазарев, этому только поможет.

Следующие несколько дней он сознательно избегал Лизы. Не так явно, чтоб она заподозрила что, но старался на глаза ей не попадаться. Потом опять – ободряющая улыбка. Люська, вот стерва, все поняла сразу.

– Эх, жалко, что Лизка ребенок еще. Взрослая баба тебя бы вмиг раскусила, соблазнитель хренов. И огреб бы ты не по-детски.

– А ты ревнуешь, да?

– Еще чего. Рассуждаю. И наблюдаю, что у тебя получится. Грубо, Витенька, грубо. И без выдумки.

– Ты сомневаешься?

– В твоих способностях? Ни разу. Но Ильич тебя точно прибьет, он над дочкой не надышится, а ты даже не в очереди из кандидатов в мужья.

– Посмотрим. Придет время – куда он денется с подводной лодки.

Время пришло быстрее, чем он думал.

* * *

Лиза не находила себе места. Она не знала, что думать, сердце то заходилось от радости, то в отчаянии съеживалось. Нечаянный взгляд, пара слов, а на завтра для Него Лизы опять не существует. А вчера он дотронулся до нее. В первый раз. Она протирала пол, Виктор поскользнулся, схватился за нее, чтоб не упасть. Всего несколько секунд, а как целая вечность. Счастье, что она сама как-то смогла не грохнуться в обморок.

Как хорошо, что отец всегда занят и ничего не замечает. Мама… Мама заметила: «Что ты бледная такая, все в порядке?» Пришлось приврать: ПМС – отличная отговорка. Маман, конечно, бросилась с советами. Можно подумать, что сама Лиза ничего этого не знает.

Пытка, какая это пытка! Единственное желание – оборвать все это разом. Пусть он выгонит ее, пусть посмеется над уродством. Но тогда она хоть перестанет надеяться, и уже будет легче.

* * *

Виктор уже засыпал, когда входная дверь тихонько скрипнула. Он подскочил, вспомнив, что забыл запереться, щелкнул выключателем. В дверном проеме стояло худое, длинноногое существо. Лиза… От яркого света она зажмурилась, а потом закрыла лицо руками. Покрывало упало на пол… Ах, как хороша же она будет года через два! Ах, как хороша же она сейчас: уже не ребенок, но еще и не женщина. Узкие бедра, едва намечающаяся грудь.

Виктор рывком втащил девочку в комнату, кинул на постель. Церемониться с ней он не собирался. Ласки будут потом, потом он еще научит ее всему. А сейчас… Сейчас хочется только одного – царапать, рвать, ломать, кусать это нежное тело.

* * *

Лиза плакала. Совсем не так она себе все это представляла. Думала, будет счастье, а получила только кровь, боль и унижение. Словно вываляли в дерьме. Тот, кого она боготворила, спит теперь рядом, и ему нет никакого дела до ее переживаний. Она пошевелилась, попыталась выбраться. Ничего не вышло. Только разбудила Виктора.

Ага, мы, получается, сбежать надумали? И куда это собрались? Не-ет, команды на выход пока не было, он еще не все закончил. Зверь покинул его, но желание-то, оно никуда не делось! Черт, а ведь эта малявка заводит его ничуть не хуже Люсинды! Неумеха, да, но это дело наживное, научим. Люська, как ни крути, но сама командовала им. А тут… Тут он полный хозяин. Хозяин и господин. И еще это тело… Девчонка даже и не подозревает, насколько она прекрасна.

И уйдет она, только когда этого захочет он.

Захотел он не скоро…

– Мне надо идти. Пожалуйста…

– Угу, – Виктор сделал вид, что ему все равно. – Прикройся только, и осторожнее.

Сам же подумал, что будет просто отлично, если девчонку сейчас кто-то увидит. И доложит Роману Ильичу.

Лиза соскользнула с постели, попыталась сделать шаг, вскрикнула и согнулась от боли. Натянула на плечи покрывало. В этот момент сильные руки схватили ее, развернули к себе. Она сжалась, ожидая повторения кошмара. Но вместо этого Виктор поцеловал ее, нежно, именно так, как она и мечтала когда-то.

– Приходи завтра. Я буду ждать. Ты прекрасна.

На работу Лиза не пришла, что было вполне ожидаемо: Виктор тоже не рискнул бы выйти на люди с обкусанными губами и синюшными засосами на шее. Но вечером девочка заставила его поволноваться. Правда, совсем немного. Она, конечно, же, пришла.

…Интересно, сколько времени он продержится, если такие ночи будут повторяться регулярно?

Папаша, как и полагается, узнал обо всем последним. Скандал был жуткий, но Виктор и тут оказался прав: деваться Роману Ильичу было некуда, тем более что Лазарев и не возражал породниться, а Лиза – сменить фамилию. Посему, стали готовиться к свадьбе, и чтоб все, как у людей, чтоб белое платье, застолье, цветы.

Принцесса зацвела как раз накануне торжества. Сразу несколько бутонов. Аромат ванили был настолько силен, что чувствовался даже в туннеле.

– Как красиво. А если перенести цветок на Петроградскую? Не на совсем, только на свадьбу. Здорово бы было.

– А что? Желание невесты – закон, организуем. Смотри, во-он там еще бутоны набиваются, как раз к церемонии и распустятся. И будет у тебя самый красивый букет невесты.

Цветок перенесли в тот же день. Чтоб вездесущая мелюзга не лезла, куда не надо, отгородили его ширмой и рядом посадили охранника.

* * *

– Ой, не смотри!

– Что еще?

– Я платье меряю. А жених невесту до свадьбы в нем видеть не должен, примета…

Виктор не дал Лизе договорить, привлек к себе и поцеловал. Знал, что именно это девочке и понравится.

– Ты хотела сказать, что плохая? Не верь. Нет плохих примет.

Он отодвинул прижавшуюся к нему Лизу. Да, а она подает надежды. Что ж потом-то будет, если уже сейчас готова везде и всегда? Ух!

– Платье красивое.

– Мама сшила! Правда, хорошее! Тебе нравится?

– Правда. И ты в нем просто красавица!

Виктор не врал. Платье было хоть и простенькое, но сшито со вкусом, и по фигуре легло идеально. Даже грудь, вроде как, проявилась.

– А фату показать?

– Покажи.

Девушка накинула на голову прозрачную вуаль, закрыла лицо.

– А я тебе перчатки принес. Белые.

– Ой, как здорово!

Лиза бросилась к Виктору, обняла его за шею, чмокнула, а потом запрыгала вокруг него, хлопая в ладоши.

– А-а-а! Завтра я буду самой красивой невестой!

– Ты и сейчас самая красивая!

– Как Царица?

– Царица – цветок.

– А правда, что она цветет только несколько часов?

– Правда.

– Ой, а если до завтра бутоны опадут? Жалко будет.

– А пойдем глянем.

– Я переоденусь?

– Не надо. Пойдем так.

Царица вовсю цвела.

– Ну вот. Так и есть, цветет. А как пахнет… Жалко, если опадет, да Вить? Витя, что с тобой?!

Если бы он знал, что с ним! Сейчас он чувствовал только одно: время пришло. Противиться он был не в силах. Он обязан…

– Витя!!!

Она даже не сопротивлялась, послушно, повинуясь его воле, сделала несколько шагов к цветку, раскрывшему ей свои смертоносные объятья. Стебли, длинные и узкие, сплошь усеянные мелкими жесткими иглами, рванулись навстречу обреченной, мертвой хваткой впились в нее и потащили вовнутрь, сжимаясь, словно челюсти диковинного животного и одновременно раздирая плоть.

Умоляющие, испуганные глаза, короткий вскрик… И кровь, много крови. Все.

Стебли опали, выплюнув на платформу окровавленные тряпки.

Бутоны на цветке выстрелили почти одновременно, кактус стоял, словно облитый красным. Виктор без чувств рухнул на платформу.

– Роман Ильич, беда. Там…

Парень закашлялся, хотел еще что-то сказать, но, начстанции перебил его.

– Чего захлебнулся? Нормально доложить не можешь!

Парнишка, еще совсем молоденький, вдруг побледнел и тихо прошептал:

– Роман Ильич, там, – и тут же повернулся и выскочил из помещения.

Что за ерунда? Ну, получит у него Сильвестр! Распустил! В приоткрытую дверь Роман Ильич успел заметить горе-вестового: тот согнулся пополам, издавая характерные звуки.

Сильвестр сам материализовался через несколько секунд.

– Помяни черта. Что там у тебя такого, что этот недоносок обедом похвастаться решил?

– Ильич, беда.

Сердце екнуло.

– Ну, я жду! Что, язык проглотил?!

– Ты только…

Ильич побледнел: Лиза. Что-то с дочкой.

У ширмы, где стояла кадка с цветком, было не протолкнуться. Но увидев начальника, народ расступился…

Что было потом, Роман Ильич не помнил. Кажется, он бросился на колючки, кажется, его кто-то оттащил. Кажется, его пытались успокоить, но в уши словно вставили вату, и он ничего не слышал. Сильвестр, Роман Ильич точно запомнил – это был именно Сильвестр, осторожно вытащил из его рук окровавленные ошметки, то, что когда-то было Лизой. Последняя мысль: даже похоронить нечего… А потом он и все остальные долго кашляли и чихали – пыльца забила нос и рот. Когда же все закончилось, он вдруг успокоился. Судьба. Так надо. Жертва, которая нужна Царице… Но почему именно Лиза?!

Никто и никогда не упрекнул Виктора в том, что случилось, все, как один, признали его право говорить от имени Царицы, быть ее глашатаем. Хранителем. И именно после этого его стали сторониться. Только вот ему, Виктору Лазареву, Хранителю, на это было уже глубоко фиолетово.

Глава пятнадцатая

Там-Тамыч

13 ноября 2033 года. Перегон Петроградская – Черная речка, станция метро Черная речка

– Эй, Горшок, чего шатаешься туда-сюда? Люди спят, а ты шумишь.

Мишка не ответил ничего, только посмотрел в сторону дежурного. «Да клал я на тебя с прибором!» Вот до чего же этот Антон противный: не остался Горшок его развлекать, теперь будет придираться по любому поводу.

Мишка знал метро не хуже любого диггера: уж сколько он повидал этих туннелей, сбоек, вентшахт и коллекторов! За двадцать лет научился определять, где чисто, а где может таиться опасность. «Из этого прохода плохо пахнет» – для Горшка не просто слова из фэнтезийной книжки, а реалии жизни. Ко всему прочему, у лжеюродивого была прекрасная зрительная память и поразительное чувство пространства: оказавшись в любом туннеле, он мог безошибочно определить, в каком направлении находится нужное ему место.

Но сейчас Мишке совсем не обязательно было уходить далеко от Петроградской, новое жилье должно было: а) находиться рядом, б) быть сухим и в) не иметь второго выхода, то есть, тупиковым.

В сторону Горьковской, по вполне понятным причинам, идти было незачем. Туннель до Ботанической? Обжит весь, до последнего закутка, да и слишком уж шумный. Тогда, получается, к Черной речке? Мишка поймал себя на мысли, что за все эти годы так и не удосужился разведать это направление. Вот теперь заодно и исправит недоразумение.

Мультик запрыгнул к нему на плечи как раз в тот момент, когда Горшок подошел к краю платформы.

– Нет, Мультик, – Горшок стащил кота с шеи, – с Мишкой нельзя, Мишка пошел по делам. Аркадьевна Мультика накормит. Приду скоро, иди!

Котей обиженно мявкнул, но остался на месте. И только когда Горшок отошел на порядочное расстояние, упрямое животное побежало за ним.

К туннелю в сторону Черной речки определение «плохо пахнет» не подходило, но все равно было там что-то не то. «Пушкин ходит», – хихикнул про себя юродивый. Да и фиг с ним. Повидавший в туннелях всякого, Мишка не боялся ни бога, ни черта. Подумаешь, призрачные всадники… На то они и призрачные, чтоб мимо тебя проскакать и скрыться за ближайшим поворотом. Видел их Горшок, перепугался поначалу, да а кто не струхнет, когда на тебя лошадь несется? Затопчет и фамилию не спросит! А как понял, что призрак, аж вздохнул с облегчением, вот чес-чес. Собрат homo sapiens – вот кого опасаться надо.

Подходящую дверь он нашел быстро, открыл, заглянул внутрь: куча какого-то хлама, но пройти можно. Помещение было без второго выхода, то есть, вполне себе подходящее. Оставалось прибраться, и все, можно справлять новоселье.

Уборка – занятие энергозатратное, а посему Горшок решил сначала вернуться к Аркадьевне, Ильич наверняка уже смотался к себе. Почему его вдруг понесло не в сторону Петроградской, а на Черную речку? Он и сам не понял.

Перегон был длиннющий, Горшок изрядно подустал, прыгая со шпалы на шпалу. Вот и платформа. Только сейчас Мишка понял, что было не так: Черная речка была необитаема. Ну, не вот чтоб совсем, люди на платформе были, да только сама станция абсолютно не была обустроена, как полагается жилой.

Мишка осторожно поднялся наверх. Огня от горящих костров явно не хватало, чтоб осветить всю платформу, но людям, сидящим около них, было, кажется все равно. Мужчины, женщины, дети. Тихий гул от голосов, у дальнего костра кто-то бренчит на гитаре… Одежда неожиданная для метро: никаких брюк у женщин, и платки, закрывающие голову.

– Э, гайджо[1], не стой, иди сюда.

Гайджо… В голове словно что-то щелкнуло: цыгане. Табор.

Над костром в котелке что-то булькало.

Пожилая цыганка зачерпнула варево, налила в кружку, протянула ее Горшку.

– Пей. Чай, наш, цыганский.

Мишка удивился: что, вот так сразу и чай? Чужому и незнакомому? Но кружку взял.

– Пей, не бойся. Ты хоть и гайджо, только свой. Такой же, как мы.

Уточнять, что это значит, Горшок не стал.

– Откуда вы тут?

И на самом деле, откуда в Питере табор? Настоящий?!

– С Сириуса, – женщина засмеялась, ее смех подхватили и другие, до сих пор молча наблюдавшие за беседой. – Не знал разве?

Следующий вопрос, уже готовый сорваться с губ, Мишка благоразумно проглотил: какой Сириус? Смеются над ним, и все!

– Легенда есть такая, что цыгане с Сириуса. Не слыхал разве?

Мишка не слыхал. Но зато знал, что луну называют цыганским Солнцем. Вот как раз сейчас и спросит, почему. Должны же знать!

– Это у нас Катя мастерица рассказывать. Катерина, подь до нашего огонька.

Катерина, совсем еще молодая цыганочка, с любопытством посмотрела на Мишку.

– Ты у нас спец по байкам, вот и расскажи этому гайджо, почему луна – это цыганское солнце.

Девушка заговорила, и только тогда Горшок понял, что Катя намного старше, чем кажется. Говорила она складно, с выражением, словно читала стихи или пела песню. Голос – низкий, грудной – завораживал.

…Ехал с ярмарки молодой цыган, и застала его в степи ночь. Начал он место искать, где бы голову до утра преклонить, вдруг видит – будто бы огонек вдалеке мелькнул. Поехал цыган на огонек, а тот все ярче. Подъехал еще ближе – услыхал пение цыганское, да такое стройное – душа радуется. А как подрысил совсем близко, увидал он незнакомый табор. Кибитки кругом, шатры разбиты, у шатров костры жаркие. А у костров цыгане сидят и поют, до того красиво – заслушаешься.

Не стал парень близко к кострам подходить: табор чужой, люди незнамые, а у цыган сроду чужаков не привечали. Коли два табора в степи встретились – редко без ссоры обходится, а то какая горячая голова и нож из-за голенища потянуть норовит… Боязно! «Дай, – думает парень, – поближе подъеду, огляжусь сперва. Коли друзья – выйду, к костру присяду, авось не прогонят. А коли вороги – не объявлюсь, а рядом переночую: все одно люди, все не так страшно, как одному в степи».

А у костров-то – гитары звенят, скрипки мяучат по-кошачьи, песни звучат, то лихие, то грустные – сердце заходится. А всех краше поет молодая цыганочка – волосы смоль, брови вразлет, монисто на шее из монет золотых… Взыграло у парня ретивое: «Нет, думает, жив быть не хочу – девушка эта моя будет. Подожду, как напоются-напляшутся, по шатрам разбредутся, замечу, в какой шатер войдет моя ненаглядная, подкрадусь к ней, к спящей, через седло перекину – и ищи нас свищи! Степь широкая, конь добрый – любую погоню со следа собьем!»

Сказано-сделано. Заалело на восходе, погасли костры, смолкла музыка, разбрелись по шатрам цыгане. Тишина настала. Вышел парень из укрытия своего, подкрался, заглянул в шатер – и озноб прошел по коже его. Кровью залит шатер, скорчившись лежат цыгане бездыханные: кто надвое разрублен, у кого грудь пулею пробита, у кого нож в горле торчит. А вот и ненаглядная его: лицо бело, как снег, глаза неподвижные, тусклые… Хоть и мертвая, да красивее живой… «Э, – думает молодой цыган, – что мне до мертвого табора! Мертвая моя, и живая – моя! Хоть ночью оживет, мне и довольно!» Перекинул ее через седло, вытянул коня плетью – да и в степь, подале, прочь от мертвого табора.

Долго ли коротко скакал молодой цыган. Уже и конь его спотыкаться начал, и солнце до заката докочевало, стало на ночлег, разукрасило небесный шатер зарницами, костер запалило на полнеба. Ветерок по степи прошел, вздохнул ковыль жалобно, словно скрипку цыган смычком тронул…

Открыла красавица мертвые очи, поглядела на жениха несуженого, улыбнулась невесело и сказала: «Что же ты, парень, наделал! Где ж то видано, чтобы мертвая живому в жены досталась! Ночь уже наступила, братья меня хватились, коней заседлали, мчится по степи погоня. А сам ведь знаешь, что не уйти живому от мертвого – мертвому коня сам черт пришпоривает. Пропадешь ты, и меня не добудешь!» Только смолкла цыганочка – раздался по степи копытный стук. Не успел молодой цыган и кнут свой поднять, как окружили его вороные кони, а на конях – цыгане с невестина табора: стреляные, рубанные, страшные. Вышел вперед старшой – кудри и борода с проседью, грудь картечью пробита, на устах кровь запеклась. Вышел, да и сказал тихо и грустно: «Морэ, друг, не видать тебе нашей сестры. Живое – к живому, мертвое – к мертвому тянется. Год уж прошел, как потравили мы у здешних мужиков покос. Собрались они – да и перебили нас всех, ни одного в живых не оставили. И хоронить не стали, и панихиды не справили. Вот и нет нам на земле покоя. Так что, коли впрямь она тебе приглянулась, сделай для нее добро, да и для нас всех тоже. Схорони нас по-христиански, закажи панихиду да помолись Пречистой Деве за души наши грешные. Прощай!» Сказал, гикнул – да и сгинул, а с ним и братья его, и сестра-красавица.

Сказывают дале, что схоронил молодой цыган весь табор, только любезную свою не поднялась у него рука в сырую землю зарыть: дескать, живая его – и мертвая его! А ночью ожила цыганочка, заплакала горько и сказала: «Из-за тебя не будет мне теперь вовеки покоя. Век бродить душе моей по земле и не знать, где голову преклонить! Будь же ты вовеки проклят!» Сказала и сгинула. А цыган в ту же ночь от горя помер.

Так сказывают, да не так дело было: лишь затих вдали стук копыт коней, чертом шпоренных, вырыл парень могилку, закопал в нее одну свою любезную, по ней одной и панихиду справил. А стихла в Божьем храме «Вечная память», подкатило парню под сердце, рухнул он на сыру землю, да и дух из него вон. А мертвый табор, погребения не дождавшийся, снялся в ту же ночь с места – да и пошел кочевать по земле. Уже и покою цыгане не ищут – ищут сестру свою, из табора на небо ушедшую, ищут жениха ее, супостата, ищут тех, кто побил их когда-то, детей их ищут и внуков. Вроде бы и мести-то на сердце не держат – да ведь как мертвому с живым сговориться-то! Вроде и не убивают; а где ни прошли – везде остаются за спинами их могилы.

Ищет табор беглую сестру свою, ищет жениха-лиходея, ворогов своих ищет. И время для него одно – ночь. И в полдень – ночь, и на рассвете – ночь, и вечером – ночь. И дела свои цыганские, страшные и веселые, в ночи цыгане творят, ибо мертвы они днем. И луну с той поры нарекли люди цыганским солнышком.

В тишине движутся по России кибитки. Вечная ночь осеняет мертвый табор…[2]

* * *

Мишка очнулся оттого, что кто-то тряс его за плечи.

– Эге, да ты заснул?!

Катя, глаза смеются, тормошит его.

– Просыпайся. Вот и рассказывай такому, а он возьмет, да и проспит все. И не проси теперь, повторять второй раз не буду.

Первое, что сделал Горшок, когда окончательно пришел в себя, это осторожно тронул девушку за оголенную кисть. Теплая, уф…

Катерина, заметив его жест, все поняла, и рассмеялась.

– Ой, тю-у, гляньте на него – мужик взрослый, а сказки испугался!

– Сказки… В метро всякое бывает.

– Не того боишься, гайджо. Не здесь тебя беда подстерегает. И не обойти тебе ее, и не спрятаться. И не мертвый табор тому виной. Иди, пора. Торопиться надо. Сильно торопиться. Иначе большая беда будет. Иди!

* * *

Обратно Мишка почти бежал. В ушах все звенел голос Катерины: «…Торопиться надо… большая беда может быть…». Куда торопиться? Что за беда?! Ясно одно – не верить цыганскому предсказанию – себе дороже.

Навстречу по туннелю кто-то шел. Меньше всего Горшку хотелось сейчас встречаться с незнакомцами: вдруг это и есть та самая беда, вдруг он уже опоздал? И Мишка нырнул в первую попавшуюся дверь.

Когда звуки от шагов затихли, Горшок дернул за ручку… И вдруг понял, что дверь не сдвинулась с места.

Сразу же сердце часто-часто застучало, дыхание перехватило, а от липкого пота рубашка прилипла к телу.

«Замуровали, демоны», – первое, что всплыло у него в голове. Странно, но именно эта фраза из старого фильма его и успокоила. Подергав дверь еще раз, удостоверившись, что все его потуги бесполезны, Горшок решил искать другой выход. Если, конечно, он есть. Попытался перебраться через хлам, что валялся на полу, но споткнулся. Грохот, боль… И темнота.

* * *

Мишка открыл глаза и не сразу сообразил, где находится. Голова болела, и где-то на затылке зрел хороший шишак. В придачу ко всему, левая нога застряла в каких-то перекрученных кабелях, и Горшок никак не мог ее высвободить.

– Вот свезло, так свезло…

– Вот свезло, так свезло, – повторил за ним звонкий, детский, похоже, голос.

– Кто тут? Помоги!

– Кто тут? Помоги! – отозвалось эхо.

Мишка похолодел… Уж не про эту ли беду говорила цыганка? Всадники – херня. Пушкины – тоже херня! Неизвестность… Это страшно.

– Ты кто?

Черт! Смысл спрашивать?!

– Ты кто?..

А потом смех. Что ж, и то не плохо.

– Попка – дурак!

– Сам дурак!

А вот тут пришла очередь смеяться Горшку: раз отвечает, значит не глюки. Не сожрало пока, есть надежда, что и не тронет.

– Эй, хватит там! Помоги лучше!

– Не помогу!

– Ну и пошел тогда к черту! Сам выберусь!

Мишка замолчал. В темноте слышалось только его сопение, тихие, почти про себя, ругательства.

– Уф, все! Эй, слышишь ты? Все! Без тебя справился! Я свободе-е-ен, – пропел Горшок напоследок.

– Не свободен, не свободен, не свободен…

– Ах ты, поганец!

Мишка нащупал фонарик… Комната была абсолютно круглой, и абсолютно без дверей. И в ней, само собой, никого не было.

Так страшно Горшку еще никогда не было. Паника… Вот и все, Мишка Горшков, горе-юродивый, придется тебе тут помирать. Долго и страшно.

Зараза-мозг тут же услужливо подкинул картинку: высохший скелет скорчился у стены.

На всякий случай Мишка огляделся: может, тут еще есть соседи? Соседей не было, видимо, пальма первенства досталась Горшку. Что же, второму, будет страшнее. Успокоение слабое, но хоть такое.

– Эй, – тихонько позвал он. – Хочу последнее желание!

А что? Помирать, так хоть с музыкой. Пусть тогда развлекает. Молчание…

– Эгей, где ты там?

– Там… Там…

– Слушай, Там-Тамыч…

– Там-Тамыч, – смех, – мне нравится. Я – Там-Тамыч!

– Что, получается, я теперь твой крестный папа?! Вот неожиданно. Ты хоть мальчик или девочка? Ау?

– Там-Тамыч. Там-Тамыч… Пойдешь на Выборгскую по кольцевой, встретишь двоих с Гражданки. Помоги им! И торопись. Беги, иначе беда!..

* * *

Голова болела, и где-то на затылке зрел хороший шишак. Фонарик удобно расположился в руке.

– Мяв!

– Мультик, ты откуда тут?

Горшок вдруг вспомнил… Там-Тамыч, круглая комната. Привидится такое!

Дверь в каморку была приоткрыта. Мистика…

* * *

– Мишка, господи, где тебя носило? Грязный весь! Голодный! Марш мыться, пока не отмоешься – на хавчик не надейся!

На перроне никого не было, и только в самом конце, под фонарем, сидел дежурный. Другой. Это ж сколько времени тогда прошло?! Сутки?!..

Выборгская. Двое с Гражданки. Встретить и помочь. Иначе – беда. Скорее, скорее, только не опоздать!

Часть вторая

Запасной путь

Вместо пролога

Никому не рассказывайте о своих снах

Любите ли вы Питер так, как люблю его я? Его площади и скверы, проспекты и переулки, богатство и нищету, его теплоту и пронизывающий насквозь ветер? Город с душой. И город-душа… В него влюбляешься с первого взгляда, сразу, и навсегда! Но не факт, что и он вас сразу признает своим. Питер не из тех городов, которые рады гостям всегда и не снимают с себя дежурную улыбку, в душе проклиная вас за то, что понаехали откуда ни попадя. С ним нужно подружиться. Поэтому, выходя на перрон питерского вокзала, не пугайтесь свинцовых облаков, ветра и дождя. Это город испытывает вас, ему надо узнать вас поближе, и если вы подружитесь, то, уезжая, заберете с собой частичку питерской души… И в следующий раз город встретит вас теплым веселым ветерком и фантастически красивым небом!

Почему людям не оставляют память о прошлых жизнях? Ведь тогда бы мы делали меньше ошибок и ценили многое из того, чему не придаем значения сейчас.

Мне повезло, и я иногда что-то вспоминаю. Проблески сознания. Я помню Питер! И он помнит меня! Когда я впервые ступил на платформу Московского вокзала, то почувствовал, что меня ждут. Выйдя на Невский, я уже знал, куда идти и зачем. Бродил по улочкам, заглядывал во дворы, и на каждом углу поджидала меня память… Хорошая и плохая, грустная и веселая, но моя память!

Вот в этом саду я впервые встретил тебя. Веселая и беззаботная, ты шла с подругами из Смольного. Захотелось привлечь твое внимание, познакомиться. Наломал веток сирени и кинулся на колени. Неловко получилось. Но знакомство состоялось. Помню, как провожал тебя с семьей на Финляндском в семнадцатом. Больше мы не виделись.

Литейный… Снова нахлынули воспоминая. Люди, спешащие по своим делам. Туда – сюда. Воздушные шарики, авоськи, чемоданы, сумочки – все мелькает перед глазами. Остановились на светофоре. До Большого Дома осталось совсем чуть-чуть, и неизвестно, кого из прохожих, что я сегодня видел, ночью увезут туда. На душе постоянно мерзко и противно, под стать погоде.

Жуткая зима сорок второго. Стою в длиннющей очереди за хлебом. Хватит ли всем? Потом нужно еще где-то найти силы добраться до проруби на Фонтанке. Сегодня День рождения Лены, моего маленького Ленусика! Заварю сегодня чаю! Гулять так гулять! Дожить бы до весны.

А вот и «Север»! Помню, как стоял тут с родителями в очереди за тортиком и пирожными, долго и нудно, но зато какое было счастье заполучить заветные коробочки! Гостинный. И те же очереди, но за школьной формой и тетрадками. Потом вкуснейший стакан какао с пирожком! Ммм, чудо!

И вот я стою на колоннаде Исакия! Весь город предо мною! Мой Питер! Черный Пес Петербург! Когда я тебя впервые встретил и понял? Нет! Когда Ты приютил меня и полюбил? Неужели тогда, еще когда я, стоя на палубе фрегата, смотрел на пустынные, заросшие берега? Вот тут должна быть крепость со шпилем… Должна и будет! Наверно с тех пор.

Есть еще одно воспоминание. Первый поезд, первая дрезина из Москвы после Катастрофы. Тот же перрон, тот же вокзал. Удивительное у тебя качество, Питер! Ты не изменился! Осанка и выправка! Лишь кое-где нет стекол в окнах, да на тротуарах растут деревья. Дворцовая покрыта полевыми цветами. Ангел на колонне согнулся и держит в руках покосившийся крест.

Нет! Ты такой же! И Ты рад меня видеть! Солнечные зайчики в осколках стекол, теплый ветерок, нежно обнявший меня, фантастическое питерское небо над головой!

Здравствуй, мой Родной Город!

Интерлюдия вторая

Запасной путь

Весна закончилась вместе с проливным дождем, щедро поливавшим город последние семь дней. Проснувшись утром, я почувствовал свежий аромат зелени и услышал пение соловья. Сквозь плотную ткань штор в комнату пробивались солнечные лучи. Лето! Наступило!

А не забить ли сегодня на все и не махнуть ли на «Ракете» в Петергоф?! Каждый год туда собираюсь, и все никак. Тем более такая шикарная погода, первый день лета!

Удивительный день. Сегодня все необычное: даже привычный кофе кажется на редкость крепким и ароматным, а вчерашняя булка, совсем неожиданно, – вполне свежей и на редкость вкусной.

Все, решено, в Петергоф!

Надо только предупредить на работе.

Приняв, насколько это возможно, болезненный вид и немного покашливая, я набрал номер начальника:

– Михалыч, здравствуй! Да вот что-то приболел. Простыл, наверно. Лето, а я болеть удумал, но ведь не угадаешь… Вечерком отзвонюсь. Спасибо!

ТРА-ТА-ТА-ТА!!! Пора в путь-дорогу!!!

Наспех одевшись, я выскочил на улицу, чтоб окунуться в объятья солнца, запахов травы и нагретого асфальта и свежего ветерка. Красота! На дверях продуктового магазина висело объявление. На листке ватмана размашистым почерком было написано: «В продаже вновь халва из Туниса с фисташками. 255 рублей килограмм». Я рассмеялся: «Тунис с фисташками», интересно, а это где?!

Теперь дворами до метро, и – вперед, к заветной цели! Даже перспектива получасовой поездки в переполненном душном вагоне не внушала отвращения.

Час пик. Метро наполняется серой безликой массой невыспавшихся людей. Совсем скоро вся эта толпа рассосется по душным офисам. Вся, кроме меня. Как же здорово сознавать, что сегодня ты – исключение, и впереди тебя ждет не рабочий кабинет, а отдых, наслаждение первым летним удивительным днем!

Ну вот, наконец-то я в вагоне. И кого тут только нет! Вот девушка, расфуфыренная до крайности, словно только что сошла с подиума. Вообще не понятно, как она сюда попала? То ли у нее слишком высокие требования к избраннику, то ли слишком низкие показатели… Хотя такого не скажешь – толпа любопытных мужчин вокруг так и пожирает ее глазами. Рядом влюбленная парочка, по виду – студенты, читают одну на двоих книжку, не обращая внимания на окружающих. А этот мужчина явно опаздывает – постоянно смотрит на часы и кусает губы. Меньше спать надо, товарищ!

Я заметил стоящую у двери вагона метро девушку, потухшим взглядом она смотрела прямо перед собой. Все вокруг нее менялось, а она оставалась неподвижной. Не знаю, что меня заставило, но я подошел к ней.

– Девушка, не скажете, на какой станции находится Гостиный двор?

– Гостиный двор, – эхом повторила она. – Что? Что за глупый вопрос? Вам нужен мой номер телефона, адрес электронной почты или еще что?

Я не нашелся, что ответить.

– Гостиный двор находится на Гостином дворе! Если это действительно вас так интересует.

– Спасибо, я так и думал. А хотите поехать в Петергоф?

– Хочу! – почти мгновенно ответила она.

– А…

– Лена, – перебила она меня.

– Шурик. Саша! – выпалил я в ответ.

Девушка улыбнулась и подняла на меня свои глаза. Красные, заплаканные. Красивые.

«Станция «Гостиный двор». Переход на станцию «Невский проспект» и к…»

– Наша! Пошли!

Рев сирены, казалось, заполнил собой все пространство. Свет и в составе и на станции начал мерцать, а потом и совсем погас. Крики, детский плач…

– Лена! Наша станция! Пошли!!! Лена-а-а-а…

* * *

Да проснись же ты, – кто-то тормошил меня и бил по лицу.

Я открыл глаза. Передо мной сидел старший смены Валентин Сергеевич. Увидев, что я пришел в себя, он вынул из нагрудного кармана носовой платок и вытер лоб.

– Опять напугал ты нас, Санек. Что тебе такое страшное снится, поделись секретом. Сразу легче станет.

Я собрал все свои силы и поднялся с кушетки.

– Не станет. Лучше уже никогда не станет. Уходить мне надо…

– Ишь ты, что удумал – уходить! – взмахнул руками Сергеич. – Молодой, здоровый мужик, а несешь какой-то бред! Чтобы я больше не слышал от тебя такого! Давай приходи в себя, скоро сдавать смену. Дома доспишь.

«Гостиный» медленно отходил ото сна. Станция наполнялась звуками, люди вылезали из своих нор и отправлялись на работу. Затем, вызвав спазм в желудке, к звукам прибавились запахи готовящейся пищи. Станционное освещение с каждой минутой прибавляло в мощности, создавая иллюзию смены дня и ночи…

Дверь в подсобку резко открылась. Громко обсуждая станционные новости, в помещение ввалилась новая смена.

Первым вошел Ваня Кротов, весельчак и балагур, с ярко-рыжими волосами и никогда не закрывающимся ртом. Зашел Дядя Сема, Семен Семеныч…

Попрощавшись с ребятами, я отправился к себе….

На выходе из туннеля я увидел сидящего на краю платформы соседского мальчишку Гришу. Несколько дней назад его отца завалило обрушившимися перекрытиями. Хлынувшая сразу после этого вода в считанные минуты затопила место аварии, не оставив никому шансов на спасение. Сил рассказать мальчишке о трагедии не нашлось ни у кого, и Гриша каждое утро ждал отца со смены.

Услышав шум, мальчик спрыгнул на рельсы и побежал мне навстречу.

– Дядя Саша, вы папу моего не встречали?

– Нет. Он, наверное, на сложном объекте. Ты знаешь, как много аварий случилось за несколько дней. А твой отец – незаменимый человек!

В полудреме, на заплетающихся от усталости ногах я добрел до своего закутка. Тут было темно и неуютно. Аккуратно заправленная постель, перекинутая через спинку стула шаль, Ленина шаль. На столе – раскрытая книга. Ленина книга…

Не раздеваясь, я лег и мгновенно заснул.

* * *

Скрипнула дверь…

– Просыпайся, соня! – сквозь сон услышал я веселый голос Лены.

– А у меня что-то есть. Вот! – Лена достала из кармана и протянула мне шоколадку. – Наградили за ударный труд. Сейчас закатим с тобой пир.

Горячий чайник уже стоял на столе. Я смотрел на нее, все пытаясь разглядеть, что изменилось в ее облике, что ушло навсегда, что появилось нового. Она сильно похудела, осунулось лицо, впали глаза. Невероятно, но у нее до сих пор еще оставалась косметика, и она умело скрывала под макияжем и бледную кожу, и синяки под глазами…

– Постарела, да? – игриво спросила она. – Знаю, что постарела, – улыбка слетела с ее бледных губ. – Не отвечай, – она приложила палец к губам… А знаешь, какая у меня мечта? Нет? Встретить рассвет на колоннаде Исакия. Увидеть, как просыпается наш родной город, наполняются жизнью улицы…

* * *

В дверь постучали…

– Санек, как и просил, бужу. Пора на смену, – послышалось за дверью.

– Спасибо. Встаю.

На автопилоте засунул ноги в сапоги, потом достал из-под кровати небольшой сверток, бросил его в рюкзак и вышел из комнаты.

Люблю я ночь… Когда встал вопрос о выборе работы, не задумываясь выбрал ту, где есть ночная смена. Ночью стираются все грани. Привычный мир меняется до неузнаваемости, знакомые предметы превращаются в тени, на место звуков приходит звенящая тишина. Я медленно двигался по своему участку, прислушиваясь к звукам и отмечая изменения в покрытии полотна и на тюбингах. Неожиданно до моего слуха донесся непонятный звук… Сначала тихий. Потом громче. Еще немного, и я мог бы поспорить на что угодно, что это приближается состав! Откуда он? Как такое может быть?! Шум усиливался, но и впереди, и сзади была лишь мрачная темнота тоннеля. Мгновение – и звук меня оглушил. Поезд был тут, рядом: состав несся за стеной туннеля. Я бросился вдогонку. Спотыкаясь о шпалы и падая, я бежал вперед. Не замечая разбитого колена, я все пытался догнать убегающий от меня поезд. Неожиданно ровный рисунок тюбингов прервался темным пятном. Дверной проем, заколоченный сгнившими от времени досками, не показался мне достойным препятствием. Одним ударом я снес доски и не вбежал – влетел в освободившийся проем… Вдалеке мерцал и стремительно удалялся свет, постепенно стихал и шум. Фонарь-предатель никак не хотел зажигаться. Ударом о стену я привел его в рабочее состояние… Даже этого света было достаточно, чтобы понять, что я стою посреди небольшой комнатки, видимо, служившей когда-то подсобкой местным обходчикам. Четыре стены – и никакого намека на туннель…

За спиной послышался шум. В комнату влетел Сергеич…

– Санек, ты чего шумишь? – переводя дыхание, спросил он.

– Да так. Показалось, – я совершенно был сбит с толку.

– Состав услышал? – хитро спросил он.

– Вы тоже?!

– Этот непорядок тут недавно появился. Говорят, что тут граница миров проходит. Запасной путь, так сказать.

– Запасной путь?

– Не бери в голову. Ну, я пошел, там со стрелкой проблемы.

Шаги старшего смены эхом отдавались в бесконечной пустоте туннеля.

Запасной путь… Резко поднявшись, я быстрым шагом направился к намеченной цели. Сегодня на выходе дежурила смена Мандрика. Мы с ним уже заранее обо всем договорились.

– Стой! Кто тут?! – послышалось впереди.

– Свои!

– Санек, ты что ли?

– Он самый…

Мандрик вышел из темноты и пожал мне руку. Видно было, что он волнуется.

– Все же решился? Думал, что передумаешь.

– Нет, Миш. Вот, как договаривались, – я протянул ему сверток.

– Не надо…

– А мне оно надо? – улыбнулся я. – Бери! Детям что-нибудь купишь у барахольщиков.

– Спасибо тебе! – Миша неожиданно обнял меня.

* * *

Одинокий человек вышел из вестибюля метро. Постояв некоторое время, мужчина быстрым шагом направился вглубь проспекта. Ни слишком высокий фон, ни таящие опасность подворотни не могли заставить его изменить свой маршрут. Даже голодные озверевшие собаки лишь провожали его понимающими взглядами, рыча больше для себя, чем для него. Человек явно спешил.

– Успеть! Успеть! Успеть! – стучало у него в голове.

Собор неожиданно вынырнул из-за поворота. По-прежнему величественный, гордый, он возвышался не только над окрестными развалинами, но словно и над людскими пороками и страстями… Случайно уцелевший памятник уходящему в историю человечеству. Окруженный свитой свинцовых облаков, он бросил на человека испепеляющий взгляд куполов…

– Не сейчас! Я потом отвечу тебе на все вопросы! – прокричал человек.

Посреди мертвого города его крик зазвучал как раскаты грома.

Вот и дверь, ведущая на колоннады. Человек прибавил в шаге.

Потом, собрав все силы в кулак, кинулся вверх по винтовой лестнице. Дыхание сбилось, а сердце пыталось выскочить наружу. Ступеньки, ступеньки… Сколько же их еще?! Перед глазами все плыло… Не останавливаться!

Свежий воздух ударил в лицо. Он перевел дух и вышел на балкон.

Ее он увидел сразу. Она сидела на невесть откуда взявшемся стуле, положив голову на перила. Как будто спала. Мужчина осторожно приблизился, словно боясь спугнуть ее. Налетевший внезапно порыв ветра чуть не сбил его с ног. Схватившись руками за ограждение, он плавно присел рядом с ней. Вдали, на горизонте, вспыхнуло ярко-красное пламя…

– Я успел, Лена, я успел.

Мир вокруг ожил. А потом… Словно какой-то невидимый художник медленно, но неумолимо стал раскрашивать яркими красками и Исакий, и площадь перед ним, и Неву, и все вокруг. Над Городом вставало солнце.

* * *

«Станция «Гостиный двор». Переход на станцию «Невский проспект» и к…»

– Наша! Пошли!

Толпа подхватила нас и понесла к эскалатору, а потом на проспект. Невский жил своей обычной жизнью. Туристические группы вперемешку с простыми петербуржцами, сигналы машин и монотонный непрекращающийся речитатив людей с мегафонами.

– Только у нас и только сейчас скидки на прогулки по каналам Петербурга!..

Молча мы дошли до Дворцовой набережной. Ветер с Невы мгновенно освежил и привел в чувство после удушающей городской жары.

– Подожди меня тут. Я за билетами схожу.

Она молча подошла к гранитному барьеру и устремила взгляд на водную гладь.

Наконец заветные билеты у меня в руке, и можно продолжить путь!

– Отправление через 15 минут. Пойдем?

– Пошли.

Мы спустились по трапу на палубу корабля.

– Давай тут постоим, – сказала она. – Душно.

– Как скажешь.

Счастливые туристы заполняли салон.

– А хочешь…

– Хочу! А чего?

Пробегавший мимо светловолосый паренек задел меня плечом.

– Извините! – выкрикнул он.

– Гриша! Осторожнее! – прокричал ему вслед высокий худой мужчина. – Извините нас ради бога! Он такой неугомонный!

– Все хорошо! Дети все такие.

Уже у самого трапа мальчик резко обернулся и внимательно посмотрел на меня. Затем, широко улыбнувшись, подмигнул и скрылся в салоне «Метеора».

Судно плавно набирало скорость. Вид, открывавшийся с реки на город, был прекрасен. Собор, бережно укутанный облаками, гордо возвышался над всем этим великолепием. Вдруг из-за облаков выглянуло солнце, и лучи его отразились в куполах.

– Смотри, как красиво! – Лена старалась перекричать шум двигателя. – А знаешь, какая у меня мечта?

– Знаю, – улыбнулся я и обнял ее за плечи.

Глава шестнадцатая

Крутые повороты

13 ноября 2033 года, станция Выборгская

Векс уже почти сутки безвылазно сидел на Выборгской. Все, финита ля комедия, или прощай мечта. Война… Нет, тут, на Выборгской, пока еще было тихо, стреляли и умирали не здесь, но война уже БЫЛА, присутствовала, ощущалась в озабоченных взглядах женщин, сосредоточенном спокойствии мужчин, в испуганных глазах притихших детей. Поговаривали о веганских шпионах, о диверсантах и пятой колонне, готовой ударить в спину защитникам. Все понимали – деваться им некуда, поэтому к войне готовились. Правда, скорее морально: не было на станции ни своего войска, ни мало-мальски серьезного оружия. Да и такого, что имелось в наличии, – кот наплакал. Оно и понятно: зачем лишний раз тратиться, если с одной стороны у тебя военные, а с другой – разрушенная Лесная? Только это пока мир. На войне все по-другому. Выборгская – хороший ключик для Площади Ленина. Веганские стратеги не дураки, прекрасно это понимают. Да, просчитались ленинцы, надо было брать Выборгскую под свое крыло. Иначе – без вариантов – война на два фронта.

Векс не жалел, что не вернулся на Мужества вместе с конфедератами. Веган, в случае чего, и туда доберется, да только когда еще это будет? Если будет вообще. Поэтому он, Векс, очень постарается, чтоб не было, чтоб эти зеленожопые сдохли тут, в Большом метро. Он, как-никак, профи, он может, обязан помочь. Саму станцию не удержать, но хотя бы выиграть время! Хотя бы дать фору женщинам и детям убраться отсюда подальше!

Хреново, что отступать некуда. Туннель дальше разрушен, а уходить через город – форменное самоубийство.

* * *

Самый короткий путь не всегда самый верный. Серый Волк послал Красную Шапочку в обход, а сам поскакал по короткой дороге, потому и успел до прихода девицы и полакомиться бабушкой, и переодеться в ее платье, и улечься в ее постель. А потом схарчить и саму внученьку, которая, напевая песенки и никуда не торопясь, шла до любимой бабули дорогой длинной. Да только все равно кончил волчара плохо, застрелили его охотники, а бабулю с внучкой освободили. Мораль: протяженность пути не имеет значения, если на конечной тебя все равно ожидает охотник с ружьем.

Маленькому Кирюше, кстати, этого бедолагу волка всегда было жаль.

Короткий путь до Выборгской – напрямую, между разрушенных домов. Длинный – улицами. Отряд пошел длинной. «Охотников» и там и там хватает. Но искусство сталкера как раз и состоит в том, чтоб не оказаться на месте Серого Волка и на него не напороться. Видимо, на длинной дороге шансов не напороться было больше.

Векс с трудом представлял себе, что ждет его в пути, понадеявшись на свою сноровку и силу. По городу шли молча, след в след, поставив Векса и караванщиков между проводниками. Старший задавал темп, и Векс очень скоро устал. Он несколько раз неудачно наступил больной ногой на скрытый под снегом камень, поскользнулся и чуть не упал.

– Держись, – один из провожатых подхватил Векса под руку и почти поволок за собой.

– Перекур, – старший сделал знак остановиться, – пять минут.

Отдых закончился, не успев начаться. И опять вперед… Держать строй, по сторонам не пялиться, без вас есть кому! А вы что, думали, тут увеселительная прогулка?..

Снег, валивший густыми хлопьями, наконец-то, перестал, и идти стало немного легче. Сугробы, пусть небольшие и недолговечные, прикрыли изуродованное тело мертвого города. Ранние сумерки, любимое время суток… Когда-то, в прошлой жизни, они с бабушкой не включали свет, пока не сядет солнце, сумерничали. Бабушка рассказывала маленькому Кириллу сказки, а он смотрел в окошко. На сугробы, на голубые тени от домов и деревьев, на багровый закат и прозрачный, едва заметный на темно-синем небе диск восходящей луны. Вексу вдруг до жути захотелось снять респиратор, вдохнуть полной грудью морозный воздух. «И схватить дозу. Или не схватить». Но рисковать все равно не хотелось.

Векс любил Питер, часто бывал тут, сначала с родителями, потом один. По поводу и без. Прекрасный, фантастический город. Вот сейчас он лежит перед ним, разрушенный, страшный. А для Векса все равно родной, добрый друг детства, только больной, умирающий. И Векс ничем не может ему помочь.

В этой части города он никогда не был, никогда не ходил по этим улицам, не гулял в парках. Но все равно чувство, что тут все знакомо до последнего камня, не покидало его.

Где-то там, впереди, Храм, спрятался за домами. Именно он был первым, в который Векс когда-то заглянул. И поразился его величественной красоте.

Но сейчас вместо зданий – кучи кирпичей, а вот Храм тяжелые времена не тронули, его стены лишь слегка обожгло огненным ветром. И теперь его купола, подсвеченные закатным солнцем, вознеслись над развалинами и видны издалека.

Там, рядом с церковью, кладбище. По сути, кладбищем сейчас был весь город: сколько их, не успевших добраться до спасительного подземелья, так и остались в своих квартирах, догнивают в машинах, заполонивших дороги, в вестибюлях метро? Кто их считал? Но то кладбище было еще ДО. Именно здесь упокоились с миром те, кто сделал Питер Питером, таким, каким он поражал современников, влюблял в себя раз и навсегда: Растрелли, Трезини, Шлютер… И не дай бог кто нарушит их покой, сам Петр охраняет это место, спускаясь с постамента и прогуливаясь между поваленных деревьев и обходя кучи строительного мусора.

Проблема нарисовалась на перекрестке у Кантемировской. Старший уже вступил одной ногой на проезжую часть, как вдруг ожил светофор: на ближайшем столбе загорелся зеленый, а на переходе, на противоположной стороне улицы – запрещающий красный. Пошел обратный отсчет: двадцать два, двадцать один…

– Черт, во попали…

Сумерки стремительно сгущались, еще немного, и на город упадет ночь.

…Один… И опять – двадцать два…

Действительно, непруха, эдак можно простоять и до морковкина заговенья.

– А обойти?

– Не получится. Пробовали. Это как предупреждение: само не убивает, но сунешься – мало не покажется. Раз счет пошел, значит, рядом опасность. Вот перестанет пикать, все, можно идти. Хоть влево, хоть вправо, хоть вперед. А пока стоим и не дергаемся.

– Долго?

– А я знаю? – Старший пожал плечами.

В этот момент из полуразрушенного дома на противоположной стороне улицы появилось существо. Или, скорее, тень, черная дыра в пространстве. Оно отдаленно напоминало пса, но было ли им на самом деле? Любая живая особь должна, по крайней мере, иметь что-то, куда она будет есть и чем будет смотреть по сторонам. Желательны также уши и, само собой, ноги. У того, кто наблюдал сейчас за людьми, не было ни первого, ни второго, ни третьего. И все-таки Векс ясно почувствовал: тварь видит его, рассматривает, сканирует. Слышит, как тукает сердце, как журчит ручеек пота по взмокшей спине.

Векс попытался отвести взгляд, но монстр продолжал удерживать его. А потом вдруг все исчезло: и жуткое напряжение, и черное пятно на фоне развалин.

И в то же мгновение секундомер на светофоре протяжно запищал и погас.

– Двигаем.

– Что это было?

– Да хрен знает. Ничего хорошего, раз проход закрыли.

Остаток пути прошли без приключений.

В метро спустились через вентшахту на Литовской, так было и ближе, и удобнее.

Прощаясь, Векс спросил у старшего, к чему была эта гонка.

– Лес, хищники. Дневные засыпают, ночные еще спят. Самое время.

– А обратно как?

– Утром. Опять пока одни не проснулись, а другие уже укладываются.

– Страшно?

Сталкер пожал плечами.

– Волков бояться – в лес не ходить.

В этот раз группа ушла сразу, понесла домой страшную весть о войне. Дошли ли?..

* * *

Кормили на Выборгской так себе, а вот выпивка была ничего, забористой. В столовке, или, как тут называли это учреждение общепита, – кафе, было тесно, душно и сильно накурено. Публика разномастная, но местных было немного, большинство пришлые, и что их принесло на эту зачуханную станцию, можно было только гадать. Обсуждали новости, войну, какого-то Тарана, удравшего из под носа местных вояк на «малютке». Мнения разделились, кто-то его осуждал, кто-то – восхищался. Чуть не дошло до драки, она бы и случилась, но бармен, он же хозяин забегаловки, каким-то чудом (и с помощью какой-то матери) растащил петухов.

После жизни в подвалах Тосно все это казалось Вексу каким-то космосом. Дома была относительно спокойная размеренная жизнь. Каждый знал, как начнется день и чем он закончится, что будет на обед и когда надо ремонтировать изгородь. Когда начнется гон у местных «стоборов[3]» и как этому противостоять… Наверное, так жили в средневековье, или еще раньше, на заре цивилизации. А тут была жизнь. Странная и страшная. Голодная, полная смертельных опасностей. Но жизнь. Движуха, которой так не хватало ему в родном «болоте».

Кто-то предлагал Вексу выпить с ним, и он пил, кто-то спрашивал, и он отвечал… Обычная кутерьма обычной пивнушки. Ностальгия.

Векс не заметил, как чуток перебрал: крепка бражка, и в ноги дает, и голову кружит. Пошатываясь он вышел из-за стола и пошел к себе в «гостиницу» – палатку в конце перрона, где проплатил себе место.

Векс не прошел еще и половины пути, как споткнулся и упал.

– Черт! – мужчина скривился, потирая ушибленную ногу.

– Зачем нечистого поминаешь?

Высокий костлявый мужик протянул ему руку, помогая подняться.

– Спасибо, – и представился. – Кирилл.

– Сухроб. Подвинься, тут мое место, молиться буду.

Сухроб расстелил коврик, сел.

– А дома что?

– Дома места нет.

Мужчина стал усердно отбивать поклоны. Видно, картина для местных была привычная, на Сухроба никто не обращал внимания.

Векс дождался, пока Сухроб закончит: делать все равно было нечего, а тут хоть поговорить можно. Наверное.

– А восток как определяешь?

– По схеме.

– ???

Вместо ответа Сухроб кивнул на схему метрополитена, висевшую на стене как раз напротив.

– Умно, – Векс улыбнулся. – Выпьем? Угощаю.

– Я не пью, а тебе хватит. И, – заметив, что Векс хочет что-то сказать, упредил его, – не исповедую.

– Вот, значит, как. А я только хотел предложить.

Забавный мужик. Интересный.

– Поболтать не с кем?

– Не с кем. Сутки тут скоро. Намолчался.

– Все бегут отсюда, ты пришел. Зачем?

– Ты же не бежишь?

– Это мой дом. И я мужчина.

– Студент?

Сухроб удивленно вскинул брови: в его-то возрасте? Потом до него дошло.

– Нет, – наконец-то он улыбнулся, точнее, изобразил подобие улыбки. – И не торговец с рынка. И не гастарбайтер. Хочешь узнать, как я попал сюда?

– Да не плохо бы, а то вдруг завтра в бой.

– А ты что, чужак, воевать собрался?

– Ты против? Я солдат, это моя профессия.

Векс почти физически ощутил: настроение его собеседника чуть-чуть изменилось.

– Будет война?

– Сам как думаешь?..

– Воевать пришел, значит. Солдат.

– И не думал. Не поверишь, мечту искал. А меня обломили, в самом начале.

– Ты не похож на метрошного, – и, заметив удивление Векса, пояснил, – кожа обветрена, таких тут нет. Значит, наверху живешь. Муринец?!

– Почти в точку! Жил. Токсово, это в области. Надоела спокойная жизнь, отправился сюда, искать на жопу приключений.

– И как? Нашел?

– А то! С этим тут все в порядке. А про муринцев откуда знаешь?

– Слухи. Сам-то их видел?

На лице Сухроба не дрогнуло ничего, даже глаза смотрели так же устало-равнодушно.

– Ты так спросил, словно я сподобился с живым Дедом Морозом беседовать.

– А ты беседовал?

– Тьфу на тебя! Да хоть улыбнись, чурбан ты, а то сидишь, как на поминках!

– Чурка, не чурбан. А про муринцев расскажи. Интересно.

– Да что рассказывать? Ну, видел я их, люди как люди. Руки-ноги-голова. Что-то вкололи им, перед катастрофой прямо, так они теперь на радиацию начхали. Живут в большом доме, ну, это мне уже северяне рассказали, сам я у них не был. Овощи растят. Придумали, как землю от заразы чистить. С Ратом торгуют, или меняются, хрен знает, не лез я в это. Их старший, вроде как, с ним в корешах. Что еще?

– Злобные? Говорят, им лучше не попадаться, разорвут.

– А, – Векс отмахнулся, – сказки это. Не злее других. Говорю, обычные люди, как мы с тобой. Встретишь в метро – не отличишь.

– Не отличишь, значит. И ты тоже, как муринец, да?

– Только что живем не в метро, фонит у нас на порядок меньше. А так… Муринцы все равно другие. Им радиация нипочем.

– Правду, значит, говорят про них… Везунчики. А я солнца двадцать лет не видел. Грешник. Аллах покарал.

– Анекдот хочешь? Старый, может и слышал его. Проститутка заболела и совсем уж умирать собралась, предстала перед Господом и плачет: молодая я еще, и не пожила совсем. Клянусь мамой – брошу свое занятие, буду праведно жить! Только не дай умереть сейчас. Бог послушал ее, и говорит: «Хорошо, даю тебе три года. Не исправишься, умрешь». Ну, выздоровела она. И тут же забыла про обещание. Проходит три года, поехала она в круиз по морю. И тут ветер, ураган, корабль тонет. Девка вдруг вспомнила, что как раз сегодня три года стукнуло, и стала молиться: «Господи, забери одну мою жизнь, пощади остальных!». Бог из тучи: «Ну уж нет! Я вас, блядей, три года на одном корабле собирал!»

– Смешно. Только ты к чему это?

– Да к тому, что, по твоей логике, все мы грешники, и всех нас бог собрал в одном месте и покарал.

– А не так?

Векс задумался.

– Да черт его знает. Безгрешных не бывает. Только не все же сволочи прожженные, так?

– А не тебе судить о размерах греха.

– Это не поспоришь. Но грехи искупаются.

– Аллах милостив, он простит. Простишь ли ты себя?..

* * *

Как описать чувства человека, впервые оказавшегося в космосе? Восторг? Удивление? Счастье? Наверное, все это одновременно и еще чего-нибудь из этой же серии.

Вот и Сухроб, когда впервые ступил на платформу Казанского вокзала, чувствовал нечто подобное. Его, родившегося и выросшего в горном кишлаке, в большой и совсем не богатой семье, все вокруг удивляло и восхищало, как… Как космос. Тысячи людей, сотни дорогих и красивых машин, яркая реклама.

Он бы так стоял и стоял на привокзальной площади, взирая на все с удивлением и восхищением, но его быстро вернули с небес на землю двое бородатых мужчин в серых неприметных одеждах.

– Ты Сухроб?

Молодой человек кивнул головой.

– Пошли, – и незнакомец слегка подтолкнул его в сторону автостоянки.

Сухроба привезли за город, поселили в квартире и все последующие дни никуда не выпускали. Он и еще несколько таких же бедолаг с утра до ночи читали святые книги, молились. Сухроб всегда считал себя верующим человеком, который чтил Всевышнего и соблюдал все его заповеди, а выяснилось, что он заблуждался. И он, и его родители, и большая, дружная семья, они все ошибались!

Сомнения росли как снежный ком: так быть не может! «Может», – говорили ему Ильяс и Ахмед, те самые, что встретили его на вокзале. Учись усерднее, и все поймешь. Только усердием и послушанием ты можешь помочь родным. Есть долг перед соседом? Отработаешь, и долга не будет. И сам попадешь в рай.

И Сухроб старался…

Рассвет только начинался, когда Ахмед разбудил Сухроба.

– Просыпайся, пора.

– Что? Что так рано-то?

– Вставай. Аллах выбрал тебя для великого дела.

– Сегодня? – дрожащим голосом спросил парень.

– Помолись, – Ахмед быстро вышел из комнаты.

Вся жизнь в один момент пронеслась пред глазами Сухроба, все вспомнил. Всех.

Родителей, друзей, братьев и сестер… Котенка, что весной принесла кошка, собаку, что радостно встречала его у дома.

В своей последней молитве Сухроб рассказал Всевышнему о своих страхах, попросил помощи для близких. Попросил прощения у тех, чьи жизни ему предстоит оборвать. Одного он не стал просить: пощады для себя. И вовсе не потому, что ему и так был обещан рай.

Московская погода обманчива. Или Всевышнему не понравились его помыслы. Бог един. Солнечное утро сменил холодный весенний день, ветреный и промозглый, с изморосью, часто сменяемой косым дождем.

А Ильяс сказал, что сам Аллах помогает им: мысли людей будут заняты непогодой, головной болью, мокрыми ногами, желанием добраться до тепла и наконец-то отогреться.

Десять минут инструктаж, рюкзак на плечи, добежать под дождем до автобуса, потом – в метро…

Дорогу Сухроб почти не помнил. Внутри что-то сломалось, он был похож на марионетку, двигаемую чужой волей: своих сил у него не осталось совсем. Чтоб не выдать себя, он молился.

Вот метро, вестибюль.

Краем глаза парень заметил полицейских: один из них что-то говорил по рации, а второй двинулся в его сторону.

– Сержант Головин. Пройдите, пожалуйста, в сторону.

– Что-то не так? – все, что Сухроб смог выдавить из себя.

– Предъявите, пожалуйста, документы. Откройте, пожалуйста, рюкзак.

Дальше все было как во сне. Он еще раз вспомнил всех и со всеми попрощался. Попытался вспомнить что-то хорошее, чтоб с этим и уйти…

– Счастливого пути, Сухроб Салманович, – сержант протянул ему документы. – Да, рюкзак закройте, книги вывалятся.

Все.

– Ты что себе позволяешь, – услышал он знакомый голос рядом. – Быстро вниз.

Оказывается, Ахмет неусыпно следил за ним всю дорогу. Это был обыкновенный экзамен, который Сухроб позорно провалил.

Наказывать его не стали, дали еще одну попытку, возможность исправиться, помочь родителям и навсегда прославить их род.

Сержант Головин с напарником, молоденьким стажером Колькой, скучали у колонны. До развода еще два часа, и, слава богу, пока служба идет без приключений.

– Смотри, опять этот Сугроб, – засмеялся Колька, – Пойдешь к нему?

– Думаешь, надо? С документами у него порядок, в рюкзаке опять книги. Студент, что с него возьмешь.

– Рюкзак больно тяжелый. Смотри, еле идет.

– Книги, они тяжелые, – отмахнулся Головин. – Хочешь, сам иди. Практикуйся.

– И пойду, – Николай уже сделал шаг в сторону Сухроба, как где-то сзади громко закричала женщина.

Наряд со всех ног бросился на голос. Сухроб шагнул на эскалатор…

– Всем постам! Всем постам…

* * *

– Не стал я дожидаться поезда. Скинул рюкзак на скамейку и пошел на другую платформу.

Потом узнал, что все случилось на другой станции. Не я один был такой.

Мужчина помолчал.

– Мне повезло. Паспорт был с собой, адрес товарища школьного помнил, он на рынке работал. Нашел его. Тот укрыл на время, я денег заработал и в Питер подался. Подальше от всего. Но для Аллаха нет расстояний, он ничего не забывает. Вот и упрятал меня под землю. Навсегда.

– Да, брат… История, прямо скажу, невероятная. Только ты ж не убил никого?

– Не важно. Желал. И убил бы, только испугался, молодой был еще. Все. Пора.

Сухроб поднялся, протянул Вексу руку для прощания.

– Пошли по домам, солдат. Спать пора.

…Ни Сухроб, ни, тем более, Векс не обратили внимания, что к разговору уже давно прислушиваются трое незнакомцев в одинаковых плащах с капюшонами. Мало ли кто по перрону таскается? Чужих много, за всеми не уследить. Да и зачем?

* * *

Идти с мешком на голове до жути неудобно. Особенно, если у тебя связаны руки, особенно, если на дороге то и дело попадаются камни и неровности, и, особенно если каждый шаг отдается острой болью.

– Все, – Векс встал, – Дальше не пойду. Хотите – тащите меня на себе!

– Пойде-ешь.

Толчок в спину. Какой уже по счету?.. На сей раз Векс не удержался на ногах, а похититель не успел его подхватить.

– Черт! Поднимайся!

Опять пинок! Да что ж это такое?!

– Эй, Рональдиньо гребаный, я те че, мячик, что ли?! Сказал, не могу идти! Хоть руки развяжи! И мешок мне нафиг сейчас? Ясно же, что не убегу.

– Слышь, Волков. Может, и правда?.. Куда он сейчас, и так едва ногами перебирает. Не на себе же тащить? А?

– Закончил? А теперь бери и тащи! Что уставился? Не может он идти, значит, тащим. По очереди.

– Мне бы отлить…

– Потерпишь. Я что тебе, нянька? Все, двигаем.

– Дело хозяйское, обоссу – не обессудь.

– Сука! Командир, дай ему отлить! Или сам тащи!

– Развяжи его…

Уф…

Мешок все-таки сняли. Придурки. Куда тут убежать?! Руку свою едва разглядишь.

Похитителей было трое, двое примерно одной с ним весовой категории, а один даже покрупнее будет. Да уж… Интересно, чего они боятся? Что я Рэмбо? Или с ногой притворяюсь?

– Все? Макар, вяжи его.

– Командир, да куда этот чудик колченогий денется?

Волков вспылил. Идиот! Да зазевайся ты чуток, прыгнет этот чувак в сторону, и ищи его потом в темноте! Недостроенный туннель, тут столько всякого!

– Я тебе дома объясню, куда! Вяжи и двигаем!

– Вяжи, Макар, раз командир велит. Эх, прокачусь! С ветерком, надеюсь?

А реакция у этого Макара отличная, и бьет хорошо, профессионально. Язык мой – враг мой…

– Командир, а, командир, – Векс закашлялся, – из меня отбивная паршивая, жилистый больно. Ты скажи своим…

– Волков, давай я ему кляп воткну. Достал.

– Слышь, мужик, ты бы заткнулся. Ребята устали, нервничают.

Ладно, постебались, и будя. А то действительно – себе дороже, всю требуху кулачищами отобьют. Эх, как же это он так вляпался-то, а?..

* * *

– Пошли по домам, солдат. Спать пора.

Спать так спать. Действительно, отдохнуть надо. И пора завязывать с выпивкой. Кажется, он дошел до своей станции. Дальше пути нет. Зато есть перспектива сложить тут свою буйну головушку. Ну и пусть. Он солдат, его дело – воевать и, если надо, – умирать. Второе с таким войском и арсеналом более чем реально. Час продержаться – и то чудо будет. А начальник тут – чудило на букву «м». Не поверил. И, если честно, правильно, что не поверил. Явился хрен с горы помощь предлагать. Ему повезло еще – местные безопасники совсем мышей не ловят, иначе сидеть бы сейчас Вексу пред ясными глазами местного Ягоды и строчить на самого себя доносы, а не водку пьянствовать… Но он, Векс, настырный. Завтра опять пойдет.

– Эй, мужик, погоди-ка, спрошу что?..

Векс обернулся на голос… И все. Темнота.

Интересно, что это у них за штука такая? Классно вырубает, с гарантией.

Глава семнадцатая

Чиновник по особым поручениям

13–14 ноября 2033 года. Станция Гражданский проспект

Вот и все. Векс ушел. Марк мертв, Мороз с Координатором тоже. Кристи…

Целая жизнь всего за четыре дня.

– Мамба, выпить есть? Да не кривись, знаю, что припрятано! Делись.

– Адреналиновый голод начинается?

– Обзывай, как хочешь. Только вот тут, – Алекс постучал себя по груди, – пусто. Словно жизнь кончилась.

– Нет, ребята-демократы, пулемет я вам не дам. Ладно, сейчас я тебе плесну, но больше даже не приходи. Мне тут только алкоголиков не хватало.

– И себе лей. Не одному же…

– И себе. – Мамба плеснул в кружки и тут же убрал шкалик. – Не облизывайся, не дам больше! И погодь, закусь поставлю.

Пара печенюшек, банка тушенки… Царский стол!

– И за что пьем?

– Давай за запасной путь. Пусть повезет Кирюхе.

– Тогда вздрогнули…

Через два часа в умат пьяный Мамба отчаянно тряс пузырьком над кружкой:

– Ну, кисонька, ну еще немножко…

* * *

Алекс сидел на топчане и не мигая смотрел в одну точку. Мамба пристроился на стуле и непослушными руками пытался соорудить из мокрого полотенца чалму. Получалось плохо, полотенце падало ему то на колени, то на пол.

– Да бли-ин горелый, сколько можно?

– Димон, скажи, что вчера было?

– Лечение. Сеанс п-психо…ик… терапии.

– Хреново-то как.

– Ан-налогично. Зато тут, – Мамба ткнул себя в грудь, – не болит.

– А голова…

– Голова не жопа, завяжи и лежи. Сейчас вот поднимусь и чифирчику нам соображу. Полечимся.

– Чифирь – хорошо. А сладкий?

– Ты не борзей уж совсем-то. Спирт выжрал, заварку тоже на тебя перевожу, еще и сахару ему?

– Ага. И побольше. Чтоб слиплось. Можно?

Чифирь был терпкий, горячий и в меру сладкий. Амброзия. Живая вода.

– Мамба, а я поживу у тебя сегодня, а? Чтоб народ мордой лица не пугать?

– Да хоть насовсем переселяйся, не жалко.

– Ага, чтоб Ратников и меня в педики записал. И что ты ржешь, гуталиновая твоя морда?

И засмеялся сам. И тут же схватился за голову.

– У-у-у…

– Да ладно, не притворяйся, полегчало же.

– Не знаю. Наверное. Просто, понимаешь, раньше была какая-то система, привычный ритм. Я знал, что от меня требуется, чего от кого ждать. А сейчас… Я словно потерял чего. Словно все надо начинать сначала.

– Слушай, Гринев. Все это – интеллигентские сопли. Скажи Рату, пусть тебя на работу пристроит. Попашешь смену – вся дурь из башки уйдет.

– Наверное, прав ты. Крыся как?

– Все так же. Готовься, лучшего не будет.

– Я не понимаю… Ты же сам говорил: ничего страшного!

– Жить она не хочет. Вот и все. Раньше бы посадил на ту же глюкозу…

– Зачем?

– Не понимаешь? Она не от раны умирает. От банального голода. И от обезвоживания.

– Сколько?..

– Первым узнаешь. Не долго.

* * *

Дверь не заперта, значит, Ратников на месте.

– Зайду?

– Давай, сам хотел за тобой послать.

Они не виделись с того самого дня. Алекс избегал встречи, а Рат не настаивал. Оба понимали: им будет тяжело забыть произошедшее.

Ратников сидел за столом, откинувшись на спинку стула, довольный, как кот, объевшийся ворованной колбасой. Абсолютно седой, постаревший, Рат, кажется, даже похудел и стал меньше ростом. Но вот он поднял глаза, взглянул на Грина… И старик исчез, словно и не было: перед Алексом явился прежний Феликс Ратников, собственной персоной, вот он, любите и жалуйте.

– Чего? Проходи, не кусаюсь. Дверь только прикрой, дует. А ты, – Рат посмотрел под стол, – марш домой. Позднее позову.

– Чего застыл? Проходи, не кусаюсь. Дверь только прикрой, дует. А ты – марш домой.

Только теперь Алекс обратил внимание на весьма привлекательное существо лет семнадцати от роду, примостившееся на стульчике сбоку. Девчонка совсем. Нездешняя.

Девица вспорхнула и продефилировала мимо Алекса вполне профессионально виляя попой. А взгляд-то какой, оценивающий. Ищет, кто даст за нее подороже? Шалава…

– Что, хороша сучка? Шлюшка мелкая, проститутка малолетняя.

Сказано это было таким тоном, что Грин так и не понял, восхищается Рат девкой или кроет ее последними словами.

– Морозово наследство. Пашка мне ее подогнал, вчера, вечерним «дилижансом». И как тебе? Понравилась?

– Я что ее, трахал?

– И не надейся. Мне она еще самому не надоела. А Казачок все-таки молодец, умел же баб выбирать! Всю ночь мне спать не давала.

– А Сальников-то что себе такую красоту не оставил?

Рат рассмеялся.

– Пашка? Все лучшее – начальству. А себе другую подберет, малолетних блядей на его век хватит. Особливо на Мужества. Ладно, про это потом.

Рат вытащил бутылку, разлил тягучую жидкость в две кружки, одну протянул Грину.

– Давай выпьем. Не отказывайся. За мирное сосуществование.

– Думаешь, уживемся?

– А есть варианты? Ты мне нужен, а я нужен тебе.

– Ты мне – нет.

– Не ври царю. Нужен. Иначе бы не пришел сейчас.

«Ратников! Ты – конченная скотина. И ты прав. Просто потому, что по-прежнему – на своем месте».

– Ну что? Мир?

– Мир.

Выпили.

– Еще по одной?

Алекс покачал головой: нет.

– Тогда за дело. Как тебе должность Координатора? Его башку, конечно, заменить сложно. Вот, дурак, взял и вздернулся!

– Совесть проснулась.

– Совесть? Издеваешься? Он ее вместе со стыдом в детсаду на ластики променял! Просто – дурак.

– И ты сейчас хочешь меня на его место, так? Не, Рат. Не пойду. Другого поищи. Помоложе и с амбициями.

– Не удивлен, ожидаемо. Хотя и жалко. Может, подумаешь?

– Нет. Ты меня лучше в мастерские отправь.

Рат удивленно посмотрел на Алекса, а потом заржал. Не засмеялся, а именно заржал.

– В мастерские?! А что ты там делать будешь? Пол мести? Ты же тяжелее этого своего, – Рат указал Грину между ног, – ничего не держал. Работничек! Короче. Есть задание: мне надо проверить Площадь Мужества. Провести ревизию.

– А что, новый начальник уже не справляется?

– Не ехидничай! Вот тебе документы, дрезина до Мужества через час. Мороз – сволочь. Ты в курсе, что он там сводником подрабатывал?

– А что, я это обязательно должен был знать?

Рат его словно не слышал.

– Не, ты представь, под шумок устроил там у себя публичный дом, девку какую-то левую притащил. Диану, бля, Лучницу. Ее проверишь отдельно. Кто, как, откуда явилась. Зачем. Вечером доложишь.

– Ратников, я не волшебник, могу и не успеть.

– Не смеши мои копыта. Не волшебник… Ты – Грин. Всезнающий и всевидящий. Да там, к твоему сведению, уже со вчерашнего дня очередь из страждущих постучать выстроилась. Ты думаешь, откуда я про Казачковых проституток узнал? Паша, Сальников. Как проведал, что ты к нему с инспекцией едешь, сам прибежал. И Нюту эту приволок, откупился вроде как. Все, сволочь, знал и молчал за копейку малую. Тварь продажная. Только чую, ты там еще много чего накопаешь. Пашка-то многого мог и не знать. А если был в курсе да не стуканул… Сам виноват. Все, проваливай. Вечером жду. Чиновник по особым поручениям…

* * *

Рат не ошибся. Стучали все, стучали наперегонки, стучали даже те, кто ничего толком не знал, стучали и те, кто, как жена Цезаря, был вне подозрений. К вечеру Алекса от всего этого уже тошнило.

Вернулся он поздно, но Ратников его ждал.

Рассказывал Алекс долго и подробно, стараясь ничего не упустить. Картина рисовалась неприглядная: последнее время в корень оборзевший Мороз работал исключительно на свой карман, и станционное хозяйство не развалилось разве что только чудом.

– Да, ничего нового относительно облико морале нашего Казачка, все предсказуемо… Захотел на царство и забыл, где края, думал, все спишется. Девки эти, что под ним пахали, где? Сучки… Легкой жизни захотели, значит. На ферму. Всех. На самую черную работу. Чтоб навозом провоняли! Проследишь за исполнением и доложишь.

– Слушаю и повинуюсь, насяльника, – Алекс сложил ладони лодочкой и поклонился.

Рат даже не обратил на этот стеб внимания.

– Хреново все. Хуже даже, чем думал… Ну, что там дальше, чем еще порадуешь старика?

– Дальше как в сказке, все страньше и страньше, все чудесатее и чудесатее. Дней пять тому назад объявился на Мужества гость из Большого метро. Пробыл что-то суток двое, и по делу общался только с нашим Казачком. А вот что это за дела, откуда он явился, никто толком не сказал. Вроде как письмо какое приносил, вроде даже как тебе адресованное, вроде как из самого Альянса. Другая версия – человека своего у нас искал. Ни имени, ни фамилии. И ни одной записи про него ни в одном учете! Вырваны листочки-то, аккуратненько так вырезаны, я бы и не заметил, да подсказали. Сначала все было чин по чину. А потом все зачистили. Мороз этого гостя называл послом, кстати.

– Как сам про гостя этого думаешь? Зачем приходил? Да еще и с Альянса.

– Да кто ж его знает-то? Можно только гадать…

– А вот ты и погадай! А я послушаю. Ну?

– Тоже мне, нашел спеца… Ладно. Учитывая, что в Большом метро война, то гонец приходил или за помощью, или предупредить про что-то. Лично я за первое, в альтруизм верится слабо.

– Узко мыслишь, Гринев… Война не в Большом метро. Война везде, всех она тронет… А Альянс, что, слишком хорошего мнения о наших возможностях? Или у них совсем плохо там?

– А это у них и надо спросить. Вообще, слухи ходят разные.

– Именно, что слухи. И точно, что врут не мало, у страха глаза велики.

Рат на секунду замолчал, задумался о чем-то своем. Потом произнес так, словно ни к кому не обращался.

– Ну, Андрюша… Если бы не твое предсмертное признание, я бы точно решил, что ты к веганцам переметнулся!

И опять замолчал, думая о чем-то своем, казалось, забыв и про Алекса, и про его доклад. Потом встрепенулся, поднял глаза на Грина.

– Ну, и что еще там у тебя?

– Там еще был один левый пассажир, пришел, вроде как, с этим послом. Этого второго Мороз по какой-то причине приказал отправить на «Дачу». Вроде, за самозванство, он кому-то там сказал, что наш, с наших станций.

Ратников не удержался, присвистнул.

– Что, вот прямо так? Своей единоличной волей? А дачное начальство как?

– А ничего, приняло пассажира с распростертыми объятьями. И даже без вопросов! А тот охранника взял и убил, и как-то подозрительно легко удрал. Поэтому, мне думается, Мороз и решил все подчистить. А чтоб не было лишних вопросов – про обоих сразу. Сальников, кстати, про это в курсе. Вопрос: почему тебе не доложил? Я поинтересовался, между прочим. Хочешь знать, что ответил? Не подумал, что это для тебя важно.

– Почувствовали слабину, да?! Списали Рата?! Не, ты чуешь, чем это пахнет?!

Алекс чуял. Прекрасно чуял. И был сейчас полностью на стороне своего врага.

– Ладно, с этим разберусь.

– Что еще? Девка эта, Диана, что там про нее?

– И опять чудесатее и страньше. Диана Невская, девятнадцать лет. Проститутка, работала под Морозом. Говорят разное, кто недотрогой называет, кто – наоборот, девушкой опытной. Ну, это все фигня, главное тут совсем другое. Появилась на Мужества или третьего или четвертого ноября. Всем сказала, что ушла из Токсово в метро за хорошей жизнью. Да только вот какое дело, – Гринев выдержал театральную паузу, – никаких сведений о том, что она прошла блокпост на Гражданке, нет! Ни на Академической, ни на Политехе никаких записей о том, что Диана Невская проходила транзитом на Мужества, нет!

– Так она что, трансгрессировала туда, что ли?!

– Вентшахта, думаю. И это очень плохо. Я отдал распоряжение проверить, завтра к вечеру доложат.

– И где сейчас эта шалава?!

– А ушла с тем самым послом-гонцом. Вроде как, тот ее выкупил у Мороза.

– Баба с возу…

– Нет, Феликс, ты не понял. Если эта Диана не с Токсово, то кто она тогда? Откуда? Что ей у нас тут надо было? За чем шпионила?

– Ну, ты не загибай больно-то. Скажи еще, что на империю. Нашел Мату Хари. Тоже мне.

– Заметь, не я это сказал. И сам же раньше говорил, что что-то неладное с ней.

– Говорил… Ну, немного другое имел в виду. Скажешь, шпионка… В нашем богом забытом углу? Кхм…

– Марка вспомни, его шашни с империей. И что война всех касается – твои же слова?

– Вот бы не подумал, что ты у нас параноик.

– С кем поведешься… В любом случае, дама эта нас покинула, все свое с собой унесла. А тебе делать выводы… Короче, это уже не мое дело. Все, я свободен?

– До утра. В девять едешь проверять «Дачу». И не проспи.

Уже закрывая за собой дверь, Алекс услышал, как Ратников отдал приказ доставить к нему все руководство тюрьмы. И Пашу Сальникова.

* * *

Инспекция «Дачи» много времени не заняла: заключенных было немного, бумаги – в порядке. Жалоб не было. По всему выходило, что тот случай был единичным, и законность соблюдена.

Обо всем этом он и доложил Рату. Правда, как он понял, начальнику «Дачи» и его заму от этого было не легче. Их как раз уводили конвойные, когда Грин зашел с докладом.

– Куда их?

– Пока не решил. Думать буду.

Сальникова в углу Алекс заметил не сразу.

– На Мужества новый начальник нужен. Тебя хочу поставить, – Ратников хохотнул, – ты-то меня точно не предашь.

«Не тебя. Людей. Ты просто оказался на своем месте».

– А как же Сальников?

– Паша-то? А я его вот сейчас возьму, и прямо тут пристрелю. Как изменника родины. Что, Пашунчик? Обосрался? Или думаешь, что сучкой от меня откупился?

В ответ из угла раздалось бульканье.

– Да уж помолчи ты, сделай милость. Мало того, что добра не помнишь, так еще и дурак! Так как? – это уже Грину. – Согласен?

– Нет. Не потяну. Предложи Бекетову. Есть там такой, у сталкеров главный. Этот потянет. И не предаст. А я, с твоего позволения, пойду.

– Топай. И завтра утром зайди. Нужен.

* * *

Пол медленно уплывал из-под ног, и Алекс проваливался в черноту.

Секунда, другая… Удар. Еще удар! Но боли нет! Что за черт?

– Командир, а, командир, из меня отбивная паршивая, жилистый больно. Ты скажи своим…

Векс?! Ве-екс!..

Глава восемнадцатая

Шах и мат

14 ноября 2033 года. Станция метро Ботаническая

Горшок услышал голоса задолго до того, как вышел к платформе Ботанической. Хранитель, не стесняясь в выражениях, отчитывал Волкова, тот что-то бубнил в ответ. Значит, сталкеры уже вернулись и Мишка опоздал?! Тогда почему Хранитель словно с цепи сорвался? Что-то не так? Мишка заторопился, но все равно услышал лишь конец разговора.

– Вы идиоты. Волков, честно, такого от тебя я не ожидал. Пить меньше надо! Сколько же раз мне нужно тебя предупреждать!

– Начальник, не кипишись. Перепутали чуток, шумно там было. Но ничего же страшного! Даже наоборот! Ты мозгами-то раскинь, я ж тебе дело предлагаю! А мы с ребятами подстрахуем, если что.

– Тебе бы только самому откосить!.. Подстрахуете, еще бы не подстраховать. Все, а теперь ушел. Мне подумать надо. Решу что, позову.

Горшок метнулся назад, спрятался за выступом: еще не хватало, чтоб его обнаружили!

Волков, весело насвистывая, прошел мимо и притаившегося у стены Мишку не заметил.

* * *

Виктор был в прекраснейшем настроении. Нечего тут и думать, Женька дело предложил. Да только пусть он не особо обольщается, что переплюнул начальство. План сталкера был хорош, но без его, Виктора Лазарева, коррективы, никуда бы не сгодился. Хранитель это понимал, Волков – нет, поэтому решение проблемы смело можно засчитывать на свой счет. И Виктору это очень льстило.

Что ж, пора претворять этот план в жизнь.

Мишка появился на Ботанической очень даже кстати.

– А, Горшок. Ты где пропадал-то? Аркадьевна тебя хватилась, всех на ноги подняла.

Горшок «включил юродивого» и забурчал в своей обычной манере.

– На Черной речке был. Цыгане сказку рассказали Мишке. А потом Мишка упал. Теперь у него шишка, – юродивый наклонил голову и показал место, где эта самая шишка должна была располагаться.

На бритом его затылке действительно была ссадина, увидев которую повариха причитала так, словно Горшок собрался ни больше ни меньше как помирать.

– Слушай, Мишка. Ты сейчас сходи на блокпост, позови мне Волкова с Макаром, а сам погуляй с часок, у нас тут дела.

Подслушивать нехорошо, но как быть, если иначе нельзя? И Мишка, выполнив поручение, спрятался под платформу.

* * *

Векс постепенно приходил в себя, пошевелил руками, ногами – связаны, и, причем, со знанием дела. Голова трещала: эти уроды опять ему что-то вкололи, и он отрубился. Вот чудики! И куда он сможет уйти? Не зная дороги, хромой и в кромешной темноте. Что-то везет ему на приключения. Скучно тебе, Кирилл Сергеич было? Так получите по полной программе! Ах, это уже слишком? Ничего не знаем – уплачено!

Удивительно, но будущее его совсем не беспокоило: безвыходных положений не бывает, когда-нибудь все это непременно закончится. Может, даже счастливо. Не людоеды же его украли? И стар, и тощ, и костляв. Даже на холодец и то не пойдет…

Сесть Вексу не удалось, а лежать было неудобно. А еще напрягало это полное безмолвие, хоть бы крыса пискнула! И темнота. Мужчина вдруг понял, что готов отдать последнее, что у него есть (а кстати, что у него есть из последнего?), только бы услышать трескотню кузнечиков и увидеть зеленую траву, покрытую цветами, пасущихся на лугу коров и березы с желтыми осенними листьями, по которым стремятся вниз потоки осеннего ливня. Оказывается, он уже двадцать лет не слышал кузнечиков! Двадцать лет прятался подальше от дождя… Как это называется там? Сенсорная депривация? Или просто тоска по прошлому, по тому, чего больше никогда не будет?..

Скрипнула и открылась дверь. Вот, началось.

* * *

Они оба молчали, оценивая и ситуацию, и друг друга.

Векса усадили на табурет. Его развязали, но затекшие ноги слушались плохо, глаза, отвыкшие от света, слезились, а голова не отошла от вколотой ему отравы и отчаянно кружилась при каждом резком движении. Хранитель прохаживался по перрону, время от времени бросая в сторону Векса оценивающие взгляды.

«…Согласится? Согласится! Куда денется! А Хромой – так это даже хорошо, не сойдет с маршрута, не сумеет. Но надо будет Пинцета спросить, может, перевязать его, или еще что. Мужики подстрахуют, но не тащить же его опять на себе? А наезжал я на Волкова зря, этот тоже не из метро. Вполне спутать можно».

«…Зачем он носит эту форму, ведь видно, что не военный? Понты? Или просто подчеркивает статусность? А что? Не каждому в собственность выделяют целую станцию, пусть и недостроенную. Кабинет себе отгородил, ничего так устроился. Книги на полке, столик письменный, из антикварного магазина, небось, спер. Точнее, ему сперли: с брюшком-то по городу не особо побегаешь. И карандашики заточенные, и портретик в рамочке. Не свой, конечно, какой-нить муж ученый. Вау, и даже глобус!.. Точно: понты! А лицо холеное, породистое. И, готов поспорить, язык подвешен, как надо. Бабы таких любят. Улыбается, да только зенки, как две ледышки, как у расчетливого убийцы. А ведь наверняка папой родным притворяться будет, видели мы таких… Да и ладно».

Нарушил молчание Хранитель.

– Вы – Кирилл, а меня можно называть Виктором.

– После этого обычно говорят: есть ли какие вопросы и пожелания.

– А что, неужели нет? Ни вопросов, ни пожеланий? – Хранитель улыбнулся. – Мне кажется хоть один-то вопрос да есть. И я готов на него ответить.

– Сразу уж и нет. Есть. И не один. Для начала: что у вас за дрянь такая, начисто вырубает, гарантированно? Ну, чем меня ваши долбоебы кольнули.

Хранитель немного растерялся: ему казалось, что он продумал все до мелочей – о чем спросит сам и что ответит на вопросы пленника. Что, в свою очередь, тот поведает ему. Все казалось простым и предсказуемым, сто раз проговоренным про себя и отрепетированным вплоть до мелочей. Все было так стройно и логично. У него в голове. А на самом деле все пошло наперекосяк! Ну почему? Какое этому мясу дело до его сыворотки? Эх, была бы жива Люська… Она бы помогла, подсказала, где был просчет.

Векс замешательство Хранителя заметил, и позлорадствовал: что, не ожидал? Небось расписал все, планчик в голове нарисовал. Вопрос-ответ, все заранее известно, гладенько и благостно. Так мы его порушим, планчик-то этот, просто так, ради прикола. Маленькая мстя, и ничего личного.

– Пусть это будет моей военной тайной. Что еще?

А еще Векс хотел бы глянуть на тех идиотов, что тащили его на себе всю дорогу, услышать, уже от Виктора, само собой, нахрена тащили и что он от него хочет. Но только после того, как его накормят и дадут хотя бы умыться. А уж потом он готов разговоры говорить хоть до самого утра. Или ночера, смотря какое сейчас у них тут время суток.

«А морду тебе вареньем не намазать? Малинишным?!»

Конечно, хотелось просто хорошенько наподдать этому наглецу, указать ему место, и чтоб не рыпался… Но тактически верным будет согласиться.

Когда через полтора часа Векс, умытый и накормленный, поднялся на платформу Ботанической, то первое, что бросилось ему в глаза, – цветущая Принцесса: Хранитель специально отодвинул ширму, и это не было простым желанием похвастаться. Расчет сработал.

– Царица ночи. Драконий кактус. А я-то думаю, что так ванилью пахнет. Но как вам удалось?..

– Вырастить ее без солнечного света? Вас это удивляет? Меня, если честно, тоже. Но мы мыслим старыми категориями, привычными. А мир давно сошел с ума, и этот цветок еще не самое странное, что можно встретить. Кстати, почему драконий кактус?

«Мыслим старыми категориями… Витек, вот ты чего мне тут пургу гонишь? Ученого из себя строишь? Да по виду ты лет на пять меня моложе! Студент, наверняка, причем – недоучившийся! Думаешь, кабинетик себе разукрасил, и сразу все, в дамки? Смешной…»

Само собой, вслух этого Векс говорить не стал.

– Неужели не знаете? Легенда есть. Могу рассказать. Вообще их несколько, но мне нравится именно эта.

Жила-была одна царица. Королевство ее было маленькое, бедное, а вот сама она была добра, щедра и очень хороша собой, причем настолько, что стеснялась своей красоты и не показывалась своим подданным. Выходила она из своего замка всего лишь один раз в году – самой темной ночью. Она обходила свои небольшие владения и оставляла у дверей домов своего народа подарки и письма. Люди, проснувшись утром, обнаруживали эти дары и были счастливы. Они просто боготворили свою царицу. Но все хорошее рано или поздно заканчивается. Пришла беда и в это королевство: на него напал огромный злобный дракон. Он потребовал построить себе прекрасные покои из золота и драгоценных камней, устлать полы дорогими коврами. А если жители не сделают этого, то он будет каждый день съедать по самой красивой девушке. Заплакали жители королевства: ведь все, что у них было, – это любовь и доброта. Они были настолько бедны, что у них даже ковров не было. Но объяснить злобному дракону они этого не могли – он просто не желал их слушать. И тогда навстречу огнедышащему змею вышла прекрасная царица. Она попросила его не трогать беззащитный народ и предложила ему съесть себя вместо всех красавиц королевства. Дракон призадумался и пообещал никого не трогать, но при условии, что царица отдаст ему всю свою красоту, а сама станет таким же уродливым чудовищем, как он. Девушка с радостью согласилась и протянула руки к зверю. В тот же миг страшное огнедышащее чудовище превратилось в наикрасивейшую женщину, а царица – в совершенно невзрачный колючий кактус, чем-то напоминающий крылатого змея. Каждый год, в самую темную ночь, на нем расцветают прекрасные цветы, которые исцеляют разбитые сердца, приносят удачу и исполняют желания. А сам кактус стали называть «Царица ночи».

– Вот почему его зовут драконьим кактусом.

Хранитель отвернулся к цветку, он совсем не хотел, чтоб чужак увидел его замешательство, удивление и радость. Где сказка, а где реальность? Прекрасная девушка и колючий цветок, исполняющий желания. Его, Виктора, желания.

– Это необычный цветок. Его цветение не прекращается никогда. А еще, – Виктор выдержал паузу, – время от времени он требует жертву.

Вот так, в лоб, чтоб не ходить вокруг да около.

Векс удар сдержал.

– То есть, чудесного превращения не произошло, и ваш экземпляр унаследовал от дракона его дурной характер?

Хранитель дернулся, но сумел погасить гнев. Потом он еще все припомнит этому чужаку.

А Векс рассмеялся: так что там было про людоедов-то? И стебаться, так уж стебаться до конца.

– Неужели ваш домашний дракончик позарится на старика? Мясо у меня жесткое, в спирте крови не обнаружено. Пожалейте его колючки.

Черт, а положение-то – хуже некуда. Если только пойти на опережение и этого упыря самого его же цветочку и скормить?

Виктор словно прочитал мысли Векса, отошел от Принцессы, а потом и вовсе закрыл ее ширмой.

– А знаете что… Давайте-ка мы с вами выпьем. Это не та бурда, которой вас накачали на Выборгской. Не откажите.

Что ж… На халяву и уксус сладкий, а тут такой раритет.

Векс сел на предложенный стул.

– А вы кучеряво живете. Отдельная хата, ликерчик вот. Глобус…

– И коньяк имеется. Может, его?

– Да нет. Хорошего помаленьку. А то ваш дракончик еще ненароком спьянится и пойдет безобразие нарушать. Что делать тогда будете?

Вопрос Виктор проигнорировал и вместо ответа задал свой.

– Кирилл, а что вы знаете про муринцев?

– Кхм… Какая-то бешеная у них популярность сегодня: все хотят подробностей… Да ничего в них особенного. Живут на поверхности и в ус не дуют. Люди как люди.

– Мне нужен муринец. Не важно, мужчина, женщина, ребенок, старик. Царице все равно.

Смысл слов дошел до Векса не сразу. Жертва – житель Мурино? Тогда причем тут он, Векс?

– Мои люди идиоты, тут вы правы. Услышали нужное слово, и решили, что вы муринец и есть. Не проверили, понадеялись на авось. Да и внешность у вас подходящая, наверное, не от меня первого слышите. Ошибка открылась слишком поздно. Но все к лучшему? Вы согласны?

Еще бы не согласен! И стоило огород городить? Векс бы не обиделся, ушел и без ликера с коньяком. Но тогда в чем тут подвох?

– Сегодня вы уйдете. Мои люди проводят вас до места. И вам три дня, на то, чтоб вернуться и привести муринца.

– Мужик, ты с дуба рухнул?! Мало того, что я представления не имею, как это сделать, я просто – не хо-чу! И не буду. Точка.

– Будете. И приведете. Сейчас вам сделают укольчик, в моем арсенале много чего имеется. Потом вы отправитесь в Мурино и приведете мне нужный экземпляр. Как – меня не касается. После этого Царица получит жертву, а вы – противоядие. Как такой вариант?

«Старый как мир…»

– Давайте угадаю, что вы сейчас подумали? Виктор дурак, а я умный и хитрый. И очень благородный. Пусть сдохну сам, но по его все равно не получится. Так?

– Примерно, что скрывать.

– Разочарую, я не дурак, я и это все предусмотрел. Ваш труп убьет всякого, кто окажется рядом с ним. А уж мои ребята постараются, чтоб он появился в нужном месте и в нужное время. Как вам такое?

Шах и мат! Сволочь.

– Да, кстати. Про укол это я так… Для моего яда он совсем не нужен. Вполне сгодится рюмочка ликера.

Хранитель победно улыбнулся.

– Запомните: максимум три дня. Три дня!

Глава девятнадцатая

Дороги, дороги…

15 ноября 2033 года

По туннелю шли молча, ни у Векса, ни у его сопровождающих желания разговаривать не возникало. Не то настроение, да и дорога не располагала к беседам. Туннель, по которому они шли, был почти готов, осталось проложить рельсы, убрать строительный мусор. Этот хлам – куски бетона, арматура, провода – постоянно мешался под ногами. Видимо, туннель использовали не часто, а то бы раскидали все это безобразие по сторонам. Хотя… Кому это надо?

Быстрым шагом прошли жутковатую Сампсониевскую. Темно, пусто, холодно… Свет от фонариков теряется в темноте, не встречая препятствий. И не покидает ощущение, что в этом вселенском мраке обитает сам ужас, наблюдает за тобой, ждет, когда ты зазеваешься, чтоб схватить и утащить в свое царство.

Сколько они шли? Векс постарался определиться, получалось – чуть больше часа, но в темноте расстояния кажутся длиннее, а время тянется дольше. И, как всегда бывает в таких случаях, станция возникла неожиданно. Просто впереди показался долгожданный свет.

На Выборгской ничего не изменилось. Сколько его тут не было? Сутки, наверное. Или меньше?

– Командир, перекусить бы не мешало, как ты?

Векс наконец-то рассмотрел своих конвоиров. Тренированные, а вот лица интеллектом не обезображены, факт. И то верно, хватит на них одного умника, Виктора. У старшего, Волкова, глаза хитрые, веселые. Второй, Макар, кажется, точная копия своего командира, только ростом пониже да в плечах пошире будет. И тоже с бесинкой в глазах. Третий – совсем еще парнишка, поэтому пыжится, хочет казаться серьезным. И вот как на них обижаться? У каждого своя правда. Только он, Векс, никогда не примет правду Виктора, Волкова и Макара. Звиняйте, мужики… Но он все равно что-нибудь придумает!

– Да я тоже не против. Когда еще пожевать придется? Иван Иваныч, ты как?

Значит, мелкого зовут Иваном Ивановичем. Шутники они, однако.

Парень что-то буркнул в ответ.

– Вот и хорошо. Только цигель-цигель. Кирюха, ты как?

Волков по-дружески стукнул Векса по спине, тот аж согнулся: ну и лапища!

– Не, не хочется что-то.

«Спасибо, в гостях накормили по горло».

– Тогда погуляй тут где-нить, а через полчасика подгребай к забегаловке, будем выдвигаться.

Конечно, что им теперь беспокоиться? Куда он денется? Наивные.

Сухроб. Единственный знакомый тут человек. Не факт, что застанет его, но попробовать можно. Убить за разговорами эти полчаса. И… А что, вдруг получится?

Тощего и длинного Сухроба сложно было не заметить.

– Здравствуй, солдат. Как дела?

– Привет. Ты по-прежнему не исповедуешь?

– Опять не с кем поговорить?

– Да нет, с этим как раз без проблем. Только поговорить можно, сказать – нельзя.

– Загадками говоришь.

– Я сейчас уйду отсюда. Возможно, навсегда. Наверное, меня будут искать. Если кто тут от северян появится и спросит Векса, меня, то есть, передай ему от меня послание. Бумаги нет, на словах передай: если найдет меня мертвым, не подходить, не хоронить и никого ко мне не подпускать. Передай обязательно, важно это. И пусть возвращается домой, искать меня будет уже бесполезно. Обязательно пусть возвращается. Слышишь, так и передай: обязательно. Так я велел!

И, пару секунд подумав, добавил:

– Я уйду наверх. Не в метро, наверх.

Почему он вдруг вспомнил сейчас Сашку? Почему решил, что тот обязательно двинется вслед за ним? Да черт его знает! Чуйка, наверное. Только в любом случае, если Алекс окажется тут, это послание он получит.

– Еще одна правдивая история? Теперь твоя?

– Правда намного банальнее лжи. Поэтому я тогда поверил тебе. Моя тоже интересная. Только рассказывать ее времени нет. Поэтому, если что, сделай, как я прошу. И обязательно: пусть идет домой. Это очень важно.

– Я сделаю. Если не помешает война. Как зовут твоего друга, на всякий случай.

– Александр. Александр Гринев. Ну, прощай.

– Удачи тебе, солдат.

* * *

Полчаса прошли, Волков и остальные, сытые и довольные, поджидали Векса около забегаловки.

– Готов? Тогда двинулись с божьей помощью. До большого солнышка добраться надо. Так, что тут у нас с дорогой?

И Волков вытащил из кармана карту. Векс аж присвистнул: и где он только взял такую? Настоящая «стометровка», просто клад! Волков, заметив, как Векс вытаращил глаза, хитро подмигнул ему:

– Места надо знать, грибные.

Ну не рассказывать же чужаку, что эта карта тоже была обнаружена в том схроне. Действительно, кто-то очень хорошо подготовился на случай войны.

* * *

Самоуверенность ничего общего не имеет с уверенностью в себе, в своих силах. В этом Вексу еще раз помог убедиться все тот же Волков со своей картой.

«Хреновый из тебя, сталкер, стратег, не быть тебе начальником никогда!» Конечно, карта – хорошо, карта – это просто замечательно. Даже сейчас, когда вместо улиц развалины, она – отличный путеводитель. Да только вот, по-хорошему, надо бы и с местными пообщаться, узнать, что к чему, кто где водится и чего ждать от здешних улиц. Да хотя бы просто узнать, что выход к Площади Мужества – через вентшахту на Литовской. Но мы же умные, у нас же карта. Поэтому отряд вышел на поверхность через вестибюль станции.

Векс оглянулся: прощай, Выборгская, дай бог, больше мы с тобой не повстречаемся. Павильон станции был похож на корму огромного корабля. Авианосца. Странно, но он совсем не пострадал, и теперь возвышался над развалинами, как корабль возвышается над поверхностью океана. Вексу показалось, что оттуда, где у корабля обычно находится винт, что-то блеснуло. То ли восходящее солнышко попало на осколки стекол, то ли прожектор мигнул пару раз, словно показывая сталкерам: вас тут ждут, возвращайтесь.

* * *

Векс еще не забыл, как шел на Выборгскую, и поразился беспечности Волкова и его бойцов. Для них словно не существовало опасностей, таившихся в развалинах, словно карта не только помогла выбрать самый короткий путь, но и была одновременно индульгенцией, оберегающей от нападения голодного зверья, заполонившего город. Шли разве только что не посвистывая, и то потому, что респираторы мешают. Волкова это вполне устраивало. Конечно, упокоиться в виде бифштекса в желудке голодного зверя – перспектива так себе. Но пока это был единственный способ переиграть Виктора, оставить его с носом. Да и кто сказал, что этот вурдалак оставит его, Векса, в живых?

Лесной проспект был забит проржавевшими машинами, в каждой из которых сидело по покойнику, а чаще всего и не по одному.

– Пойдем через дворы, там хоть этих мертвяков не видать. А то сидят, лыбятся. Весело им смотреть, как мы тут кочевряжимся.

Правда, через полчаса отчаянного штурма горных хребтов из битого кирпича, полуобгорелых балок и разбитых стекол Волков сдался.

– Идем по дороге, а то тут костей не соберешь. Да ты, Иван Иваныч, не грусти, покойники только ночью гулять ходят. Вот присмотрит тебя какая-нибудь красавица… И прощай, Ваня.

И Волков, поймав испуганный взгляд молодого сталкера, заржал, довольный шуткой.

Литовский сад прошли без приключений. Мертвые деревья, укутанные снегом, мирно спали. Векс заметил, что между деревьями не видно ни одного следа, словно вся живность обходит это место стороной. Может, совпадение, а может и действительно так. После кактуса-людоеда Векса сложно было удивить, и эти мирные с виду березки вполне себе могут предпочитать сытную белковую пищу полезным, но совсем не калорийным «сокам земли». Впрочем, ни Волкова, ни его команду это нисколько не тревожило.

Пока им несказанно везло, город словно вымер, для дневных тварей время завтрака еще не настало, а ночные укладывались в норы после удачной охоты. Или, как вариант: все они давно поняли – среди развалин ловить особо нечего: человечинкой сыт не будешь, а вот получить пулю в брюхо – это запросто. Оставалась маленькая надежда, что это просто сказочное везение скоро закончится: парк лесотехнической академии и сросшиеся с ним Полюстровский парк и Кушелевский сквер обойти было невозможно. А уж там наверняка да найдется хоть одна оголодавшая животинка.

* * *

Векс хромал все больше и больше. Чертова нога! Как зуб больной, надоела.

– Эй, командир, надо передохнуть. Иначе вам опять меня на себе тащить придется.

– Передохнуть или передохнуть? Ладно, десять минут. Можно даже посидеть, не девки, студить нечего, – и Волков сам первый хохотнул над своей шуткой. Потом к нему присоединились и остальные.

Это ржание по поводу и без начинало Векса изрядно доставать. «Смех без причины – признак дурачины». Или это просто маска? С дурака спросу меньше?..

Векс устроился на камне, прислонил спину к дереву и с удовольствием вытянул ноги. Дом, около которого они устроили передышку, время и катастрофа почти не тронули. На первых этажах кое-где даже сохранились целыми оконные стекла. Если не поднимать голову вверх, на сгоревшую крышу, то дом вполне можно было принять за жилой. На стене даже сохранилась табличка: «улица Александра Матросова, 9».

Собак первым заметил Векс. Стая большая, не меньше сорока особей, вывернула со стороны соседнего здания, судя по характерной архитектуре, школы. «Вот и все. Прощай Кирилл Сергеич, не поминай лихом». Защищаться он не собирался. Да и чем? Оружие у него отобрали, а назад отдавать побоялись. У мужиков на троих был один автомат, и пока остальные своими ружьишками передергивать будут, от них и костей не останется.

Реакция Волкова и его бойцов была мгновенной, но совсем не такой, какой ждал от них Векс: он и глазом не успел моргнуть, как оказался в окружении сталкеров. Они стояли, прикрывая его собой, взяв оружие наизготовку, но, судя по всему, и не собираясь стрелять. Расстояние до людей собаки преодолели меньше, чем за минуту, вот первый пес, судя по размерам и наглости, вожак, слету ушел в прыжок, врезался в Волкова, окатив того зловонным дыханием. И… И жалобно скуля откатился от него. Векс видел, как здоровенная псина упала на брюхо и медленно, виляя хвостом, поползла прочь. Остальные не рискнули повторить маневр своего предводителя, затормозили бег и остановились. А потом стали медленно пятиться назад. Тоскливый собачий вой разнесся по окрестностям.

– Так-то. А то распустили тут вас! Тьфу, зараза, химзу выпачкал. Где тут только грязи нашел?

Векс понемногу приходил в себя. То, что он увидел, было невероятно. Этого просто не могло быть!

– Командир, скажи, мне ничего сейчас не глюкнулось?

– На-ка, хлебни, – Волков протянул Вексу фляжку. – Не глюкнулось. А ты, небось, думал: петроградцы лохи, сами в пасть мутов лезут. Ну и я помру смертью храбрых. А не выйдет.

И Волков опять засмеялся.

– Все, передохнули? Теперь вперед. Впереди еще лес.

«Впереди еще переход на Кантемировской. Посмотрим, как на вас отреагирует тот выходец из преисподней. Если только он появится там».

Миновать этот пешеходный переход было нельзя, все подходы к дороге, что слева, что справа были засыпаны битым кирпичом. Векс только сейчас обратил внимание, что кучи эти были до жути похожи на рукотворные. Впрочем, ему это могло просто привидеться. Векс был уверен: про светофор Волков ничего не знает.

Вот и он, переход. Все вокруг засыпано снегом, а тут чистый асфальт, даже без трещин, и полоски словно только что нарисованы. Удивительно, как только Векс не обратил на это внимания в прошлый раз? А вот Волков увидел это сразу. И дал команду остановиться, не решаясь ступить на асфальт.

– Засада. И не обойти. Кирюха, не в курсе, что тут такое?

Кирюха в курсе. Но Кирюха промолчит. Решай сам, ты командир. И реши, пожалуйста, правильно.

– Ладно, не обходить же.

И сталкер ступил на переход. Таймер тут же взорвался отсчитывать секунды. Один, два… Двадцать два. И опять, по второму кругу.

– Да сколько ж можно? Нам что, ночевать тут? Была – не была. Двигаем.

И они пошли, осторожно переступая ногами, стараясь не пропустить момента, если вдруг под ногами разверзнется бездна. Не разверзлась. Группа в полном составе перешла на другую сторону улицы. И в этот момент прямо напротив них словно из воздуха появилось НЕЧТО. Провал в пространстве, черная дыра. Парализующая волю, сдавливающая сердце, перекрывающая кислород. Где-то на краешке сознания мелькнула мысль: оно же было на той стороне улицы… А потом Векс отключился.

* * *

В сознание он пришел первым. Волков, Макар, Иван Иваныч словно переломанные куклы-марионетки валялись рядом. Монстр исчез, словно его и не было, даже следов на снегу не осталось. Секундомер молчал.

Спустя пару минут зашевелился Волков, потом застонал Макар.

– Ну и жути я натерпелся. Не дай бог второй раз так угодить. Интересно, из какого ада эта сволочь выползла? Иван Иваныч, вставай. Топать пора.

Мальчишка не пошелохнулся.

– Ванек?! Ва-ань?!

Макар развернул парня на спину, откинул с лица капюшон, зачем-то стащил респиратор.

– Все. Жмур…

Волков ощупал тело: ничего, никаких повреждений, все цело! И все-таки мальчишка был мертв.

Векс смотрел на Волкова и не узнавал его: бравый сталкер сразу осунулся, глаза погасли, он, кажется, даже стал меньше ростом. Макар плакал, совсем не стесняясь своих слез. Кажется, Векс был единственным, кто сохранил хоть какое-то присутствие духа.

– Похоронить надо. Камней много, завалим. Нельзя так оставлять.

И они, обдирая ногти, стали раскидывать кирпичи, уложили в импровизированную могилу тело и опять сложили камни на место. Все.

– Помянем.

Волков пустил по кругу фляжку.

– Упокой господи…

* * *

Смерть Иван Иваныча подкосила Волкова. Да и Макар уже не выглядел таким бравым воякой, балагуром и весельчаком. Если раньше они шли по городу бодрым шагом, как победители, то теперь еле переставляли ноги. Вексу тоже было жалко мальчишку: молоденький, ничего еще не видел. Конечно, жизнь – штука опасная, от нее умирают. Но зачем так рано? Почему не он? Смерть прошла рядом, и забрала самого беззащитного. Он, Векс, желал ее, а старая проститутка даже внимания не обратила!

Вот и лес. Волков и Макар встали по бокам от Кирилла, прикрывая от возможного нападения. Но было тихо. Из чащи показался было волк, увидел людей и повернул обратно. И не понятно было, то ли испугался, как испугались до этого псы, то ли просто ушел восвояси, не решившись нападать на вооруженных людей. Векс поставил на второе: волчара не выглядел голодным, и уж точно был не мутом, обычным сереньким волчком, что кусают за бочок непослушных детей…

К павильону Площади Мужества они подошли, когда солнце подходило к зениту.

Глава двадцатая

Туда и обратно

14–15 ноября 2033 года, станция Гражданский проспект, станция Выборгская

Ты опять пришел. Ты ходишь сюда почти каждый день. Стоишь, смотришь, и даже не пытаешься что-то сказать мне, думаешь, что я ничего не слышу и не вижу. Ошибаешься, это не так. Я все вижу и все слышу. Вижу седину на твоих висках, морщины у глаз, щетину на подбородке, слышу твое дыхание и биение твоего сердца. Слышу, как ты раз за разом спрашиваешь у Мамбы одно и то же: как она? А Димка отвечает тебе всегда одно и то же: стабильно и плохо. Но он ошибается, не плохо. Хорошо. Хорошо, что ты рядом, хорошо, что я чувствую, как ты гладишь мою руку. Хорошо и тепло. Скоро все это закончится, но и это – тоже хорошо. Это правда! Подумай сам: ты же все равно ничего не забудешь. Просто не сможешь, ты даже сейчас, сию минуту, вспоминаешь тот кошмар. И я ничего не смогу забыть. Я буду смотреть на тебя, и раз за разом опять переживать то унижение и боль, просто потому что знаю – ты помнишь, ты видел и чувствовал. Память навсегда встала между нами. Это препятствие не обойти, не перепрыгнуть. Можно только смотреть друг на друга. Издалека, с разных сторон забора. Отпусти меня, не держи. Отпусти, как отпускаю я. Ты свободен, ты ничего не должен. Уходи. Иди туда, куда тебе хочется, куда зовет тебя долг, вольный ветер, еще что-то – нужное подставишь сам. Иди. А за меня не беспокойся, все будет хорошо, все будет, как должно…

* * *

Топчан, тумбочка, табурет. Запах дезинфекции – резкий, и лекарств – горьковатый и намного слабее. Обычный запах обычного лазарета. Неистребимый, даже после Катастрофы.

– Холодно тут. Как думаешь, она не мерзнет? Может, одеяло еще одно?

– Да хоть десять. Печка у нас внутри, а снаружи так, оболочка только.

– Рука холодная.

– А ты что хотел? С чего ей теплой быть? Не топится у нее внутри печь, не топится. Сто раз объяснял.

– Угу, не ори, не глухой. Мне нужно уйти, наверное, на пару дней. Как думаешь, я еще застану ее?

– Спроси у бога, он точно знает. Она и так зажилась, если честно. И не зыркай на меня так! Хотел правду – получай. Пошли, хватит. Посещение окончено.

В дверях Алекс обернулся, и ему показалось, что Кристи улыбается. Наваждение?

* * *

«Командир, а, командир, из меня отбивная паршивая, жилистый больно. Ты скажи своим…» – слова эти постоянно вертелись в голове, не давая Алексу покоя. Он не видел картинки, как это бывало обычно, но голос, интонации – все это было как у Векса. Но черт возьми! Кирюха был уже далеко, он сам проводил его с Мужества! И раньше Грин никогда не слышал и не чувствовал так… На глюки это не было похоже. Значит, надо идти. Искать, выручать, помогать.

Алексу даже в голову не пришло, что один в поле – не воин. Главное – ввязаться в драку, а там посмотрим, что к чему.

* * *

Ратников, кажется, ни на минуту не мог расстаться со своей блядью.

Вот и сейчас Алекс опять напоролся на Нюту. Вечное дежавю: Ратников за столом, девица – уткнувшись личиком в его промежность.

– Пшла вон! Потом позову.

– Что, нагоняешь за годы воздержания?

– Завидуй молча. Хотя могу и поделиться, теперь уже не жалко. Наелся.

– Не-ет уж, себе оставь, я объедки не собираю.

– Вот это точно! Объедками ты никогда не питался. Мамочка для тебя всегда старалась, кого повкуснее отбирала, целочек, нетроганых-нецелованых. Сколько их у тебя побывало? Небось и в лицо-то никого не помнишь. Не помнишь?! То-то же, все забыл. А я помню. Вот. А теперь быстренько засунул свою правильность себе же в жопу! И выкладывай, зачем пришел. А то эта сучка только растравить успела, а не закончила.

Ратников прав. Ратников, как всегда, прав! Чем он, Алекс Грин, лучше его? Лучше того же Координатора? Или Мороза? Тем, что сумел взглянуть на себя со стороны? Что сам себе стал противен? Так это все равно не причина записываться в святые. Вот и выходит, что ему в жопу и засовывать-то нечего, нет у него никакой правильности. Нету!

Рат, между тем, с удовольствием разглядывал Гринева, тот сидел пунцовый, глаза вниз. Получил? Давно тебе, Сашенька, правду-то никто не говорил? А правда, она такая, вот. Не всегда приятная, и нравится не всем.

– Ну, и? Будем говорить, или еще не прожевал все? Может, возразить мне что хочешь?

– Да нет, возражать не буду. Прав ты, сто раз прав. Только потрудись больше меня не тыкать носом в это дерьмо. Все равно я в нем по уши, так что…

– А что уж и не потыкать-то? – Ратников засмеялся. – Могу же я иногда доставить себе удовольствие? А?

– Не много ли удовольствий? Может, на Нюте остановишься?

– И даже не старайся меня поддеть. Я не ты, мне девочек табунами не водили. Блюл и верность супружескую, и память, по возможности. Хватит. У меня теперь, может, и радостей-то осталось – Нюта эта.

– Может, еще и женишься?

– Ой-ой-ой, сколько яда! Смотри, сам им не захлебнись. Захочу, и женюсь. А кто запретит?

Что-то щелкнуло у Алекса в голове, напряжение отпустило, он рассмеялся, легко, без всякого ехидства, как смеются над хорошей шуткой или анекдотом в доброй компании.

– Слушай, Ратников, что я сейчас вспомнил: Хрен, позабыв жену седую, Влюбился в редьку молодую. И, взяв ее тарам-барам – тут точно не помню, В ЗАГС потихоньку поволок. Черт, как же там дальше… Короче. Редька требует развод… Невыносимо жизнь горька: Терпеть не в силах старика… Там еще что-то было, но это уже не важно.

Ратников неожиданно тоже рассмеялся.

– Старый хрен. Да, я старый хрен. Старпер. А Нюта… Нюта знает, как меня ублажить. И телом, и языком. И мне это приятно, что врать-то? И сладкая, и всегда готова. Никаких «голова болит», «устала». А к другому побежит, – Рат неожиданно помрачнел, – прибью.

Да, влип ты, кажись, Феликс Ратников. По уши влип…

– Или она тебя первее, вместе с любовником молодым.

Ратников опять засмеялся.

– Или она меня, да. Только я уж постараюсь первым добраться. Да у меня и защитник имеется. Всевидящий и всезнающий. А, Грин? Имеется ведь?

– Вангую, эта твоя мадама никак не завтра тебя травить побежит. Поэтому я отойду на пару денечков? Как, перебьешься без защиты?

– Да, любовника она еще не нажила, не успела. И куда пропуск выписывать?

– На Выборгскую.

– Не-ет. Не пущу. Удумал чего? Там война! Забыл?! Мне ты и тут хорошо сгодишься.

– Ратников. Ратнико-ов! Слушай сюда и хватит брызгать слюнями! Ты же знаешь, все равно уйду! А если твои мозги от сладкой манды расплавились, то тебе ничего не поможет!

Рат от бешенства аж позеленел. И уйдет. Точно – уйдет! Но все равно пропуска он ему не даст. А вот пусть как хочет, так и вертится!

– Не пущу. Я все сказал. Выматывайся.

«Все равно уйду!»

Входная дверь получила у него от души, кулаком и со всей силой. Нюточка, подслушивающая разговор, едва успела отскочить.

– Чего встала? Иди, досасывай! – Алекс схватил девку за шкирку, втолкнул в кабинет и захлопнул дверь.

* * *

Легко сказать – уйду. Но как выбраться? Тихой сапой? На Мужества под это не подпишутся. Кого другого – может быть. Да и то, раньше, не сейчас. До всего того шухера, что он же сам и навел. Через вентшахту – это вариант. Не вариант только то, что Алекс не знал города! Вообще не знал! Не того, конечно, довоенного: там-то он с закрытыми глазами мог любой подворотней пройти до нужного места. Грин совсем, абсолютно не знал города образца две тысячи тридцать третьего года: за все время, прошедшее с момента трындеца, он ни разу – ни разу! – не был на поверхности. Прогулки до сторожки не в счет. Он даже до Мурино и то не удосужился вылезти. Другими словами, если ему не терпится на тот свет, то самое время сходить «на улицу».

– Дим, и что делать?

Мамба, у которого Алекс спросил совета, почесал кудрявую голову.

– Да хрен его знает! Не, Саш, без обид… Я тут тебе плохой советчик. Вообще никакой. Придется крутиться самому.

Выхода не было, и Алекс опять отправился к Ратникову.

Слава богу, в этот раз ему повезло, Ратников был один.

– Что? Опять с этим пришел? Сказал – не пущу. И не пущу.

– Рат, а ты кино такое, «Призрак», ну, или «Привидение», видел?

– С этим, как его, Свейзи? И к чему ты это?

– А я, как он, сейчас сяду тут и буду петь дурацкую песню. А дверь запру. Что делать будешь?

– По башке дам. Думаешь, не справлюсь?

– Лучше отпусти с миром. Обещаю, в войнушку не ввяжусь. И вернусь суток через двое. Ну надо мне! Очень надо!!!

– Черт с тобой. Достал! Вали, куда хочешь, но через три дня чтоб был на месте!

* * *

Кажется, это было только вчера. Снег крупными хлопьями, и он провожает Векса. Сейчас провожают его. Вернее, не его. Группу караванщиков на Выборгскую. А он, Алекс Грин, просто идет вместе с ними. Тогда был ранний вечер, сейчас только восходит солнце, а о прошлом снегопаде напоминают лишь сугробы, укрывшие мусор. И день обещает быть прекрасным, почти весенним. Если питерская погода не выкинет свой обычный фортель.

Инструктаж закончен, химза с респиратором получены и примерены. Все. Он готов. Заскрипели гермоворота, долгий путь вверх по эскалатору и… Свобода?!

Город, какой ты теперь? Чем удивишь, чем разочаруешь? Сердце колотилось, как перед первым свиданием.

– И чего застыл? Время! – и старший группы быстрым шагом двинулся вперед.

* * *

Алекс очень быстро устал: сохранять приличный темп, и при этом смотреть себе под ноги, выбирая, куда, делая очередной шаг, поставить ногу, было невыносимо сложно. Ходить он не привык. Вернее, уже давно отвык. Прогулка по перегону от Гражданки до Мужества не в счет, да и то это расстояние он обычно проезжал на дрезине. Удивительно, что при таком режиме он еще не разжирел. Итак дыхалки не хватает, а с лишними кило он вообще бы скис.

Сталкеры открыто посмеивались над ним, хорошо еще, что беззлобно.

– Шевелись, ножками, ножками. Это тебе не карандашиком по бумажке чиркать. И не сопи так, а то все муты посмотреть сбегутся.

И он шевелился. Перешагивал через трещины в асфальте, штурмовал горы строительного мусора, спотыкался, падал, вставал. Шел. А скорее – полз.

– Перекур.

Алекс в изнеможении упал на ближайшую кучу мусора. И тут же получил леща от старшего.

– Встать!

Черт, что еще?!

Ноги не слушались.

– Руку давай, калека. Ведь предупреждал: беречь задницу! Она у тебя одна и еще пригодится!

– Рат куда тебя трахать будет, если сколопендра полжопы откусит?

– Да у него теперь есть с кем кувыркаться. Казачкову Нюшку приспособил.

– Или она его…

Точно, вот пустая голова! Жучки-паучки. Сколопендра и как там еще?.. Он тогда посмеялся, смешное имя такое… Тарантелла, вот. Кусают не смертельно, но больно, и заживаает долго.

– А теперь, как я тебя учил, ну?

– Родька, ты издеваешься. Нету тут сколопендры, сам же видишь, и тарантаса, тарантеллы, то есть, тоже нету. Только что попой своей проверил!

– Нету, говоришь?

Родька пошевелил кучу, и Алекс успел заметить, как что-то небольшое и юркое скользнуло под камень.

– Видел? Тарантелла собственной персоной. Заберется такая в штаны, и прощай яйца. Месяц будешь слезами писать.

– Какое месяц! Славка почти два страдал. Да и до сих пор еще время от времени прихватывает.

– Так-то, студент. А то – нету никого, нету… Встали! Пора!

– Погодьте, а то потом так и не спрошу, почему сколопентра и таранта… тьфу, тарантелла?

– Это у нас Родион Василич ботаник…

– Зоолог!

– Ну зоолог, те же яйца, только в профиль. Он придумал.

– Короче, хватит телиться, сам расскажу: сколопендрой мы в детстве всех пауков звали, а тарантелла по виду напоминает тарантула. Но не тарантул, поэтому – тарантелла. Все? Тогда – раз-два, двинули!

И опять эта гонка… Однообразие развалин стало утомлять. Перешли железнодорожные пути, а потом опять одни развалины и слева и справа. Новостройки. И как их лепили? Они ж сложились на раз-два, как те самые башни-близнецы в Нью-Йорке. Ничего не осталось.

– Родька, и как ты тут ориентируешься?

– Походи с наше, тоже научишься. Все кучки будут как родные.

– А не лучше по дороге?

– Кому как. Кто-то и мимо леса ходит, а я не люблю. Тут свои прелести, конечно, но зато и спрятаться есть где. И переждать, если что. Не дай бог, конечно.

Алекс заметил, что Родька старательно избегает открытого пространства. Значит, есть кого опасаться?

– Воздух!

Кто-то сцапал Грина за шкирку и повалил за ближайшую кучу строительного мусора.

– Тихо, не шевелись.

Хлопанье огромных крыльев оглушило Алекса, потом он услышал клекот. Словно индюк рассердился. Грину захотелось глянуть на то диковинное существо, что могло издавать подобные звуки.

– Да не дергайся ты!

Команда «отбой» прозвучала так же неожиданно.

– Пронесло. Что-то она в неурочный час из гнезда выползла. Что, студент, штаны-то мокрые небось? Ничего, еще чуть-чуть, и сменишь бельишко.

– Что хоть было-то? А то и не рассмотрел.

– И не надо. Мут летающий. Эксклюзивный, таких больше нигде не видели. Пашка вон его клоуном называет: клюв у него – как нос у клоуна, красный и надутый.

* * *

– Ну, прощай, студент. Иди, меняй штаны. Обратно-то когда?

– Пока не знаю.

– Если что, мы тут опять через два дня на третий. Понравилось с нами – добро пожаловать, и обратно захватим. А то смотри, у каждой группы свои заповедные тропки, можешь и с ними, за новыми ощущениями. Мы сейчас пожевать. Ты как, с нами?

Еда была так себе, но не в его положении было перебирать харчами: есть хотелось не по-детски. Отравиться Алекс не боялся: и Родька, и остальные ели местную пищу без опаски.

Посетителей в столовке было немного, и в большинстве своем – чужаки. Для местных время было неурочное.

Хозяин, он же бармен, и он же официант, хорошей памятью не отличался и ничего про Векса сказать не мог. Или не захотел, что более вероятно.

С Севера? Высокий и хромает? Нет, не помню. Северяне тут каждый день бывают, постоянных помню, а остальных – не подряжался. Спроси на станции. Если заночевал, то там точно вспомнят.

На станции так на станции. До гостиничных палаток идти через весь перрон. Алексу тут все было внове и интересно. Получалось, что все станции похожи одна на другую, как похожи и люди, обустраивающие жилье в месте, для этого совсем не приспособленном. Разница была только в степени креативности жителей, ну и в средствах. На Выборгской и креативность и средства были так себе, из разряда «не до жиру, быть бы живу». Но хоть чистенько.

Алекс медленно шел по перрону, прикидывая, у кого можно спросить про Векса.

Выбор был не велик – местных на перроне почти не было. Тощего высокого мужика в потертой тюбетейке Грин увидел издалека: он молился, расстелив коврик у входа в палатку. Алекс присел рядом, дождался, пока мужчина закончит обряд.

– А как восток определяешь? Александр, – Грин протянул руку.

– По схеме, там все есть, – мужчина кивнул на стенку, где до сих пор висела схема метро. – Сухроб. – И тоже протянул руку. – Два дня назад у меня уже спрашивали это. Его звали Кирилл. Векс. Знаешь его?

– Что с ним?

– Твоя фамилия Гринев. Я угадал?

– С Кирюхой что?!

– Он знал, что ты придешь, и велел передать: не ищи. Иди домой. Он так и сказал – тебе обязательно надо возвращаться домой.

– Куда он ушел?

– Не суетись. Слушай. Он сказал, что ушел не в метро, наверх. Что если вдруг ты или кто другой найдут его мертвым, не хоронить его и не подходить близко.

– Все?

– Все. И он точно ушел наверх. Сегодня утром. С ним были еще трое, я проследил немного. Эти трое чужие, я их никогда тут не видел… А теперь иди домой. Возвращайся, раз он велел. Не ищи его. И не спрашивай меня больше, я не знаю ничего.

Черт и еще раз черт…

Этот Сухроб не врал, Алекс чувствовал это. Получается, Векс наверху, в городе. И они разминулись совсем на чуть-чуть.

* * *

– Родька, вы домой скоро?

– Что, нагостился? Это как солнце скажет. Но ты не уходи далеко. А то мало ли…

Обратный путь показался Алексу и короче, и легче. Обошлось без приключений, и отряд подошел к Площади Мужества, когда солнце только начинало заваливаться за горизонт.

Глава двадцать первая

Штрихи к портрету

2029 год. Станция метро Ботаническая

На счет яда Виктор блефовал: не было у него ничего подобного и быть не могло. Просто потому, что отрава с такими свойствами – что-то из области фантастики, продукт химического производства, может быть. А у Хранителя было только то, что ему давала Ботаничка: стебли, листья, корни. И все это – от обычных растений, которые когда-то в изобилии высаживались на клумбах, цвели в полях, на болотах, украшали окошки квартир и офисов: олеандр, красавец дельфиниум. Лютик! Скромный, обыкновенный лютик! Цикута… Сколько ее растет по болотам и прудам? Про то, что ее ядом отравили Сократа, каждый шестиклассник в курсе. Только не каждый учитель знал: белые зонтики цветов на ближайшем пруду – та самая легендарная цикута.

На яды Хранителя «подсадил» Пинцет.

– Туки-туки. Привет, бездельник.

– И я тебя просто обожаю. С чем пожаловал, эскулап недоделанный?

– Я-то как раз доделанный. Просто криворукий. Дело есть. Вернее, предложение. Тебе понравится.

– Посмотрим. Выкладывай.

– Про гомеопатию слышал что?

– Издалека начал, значит. Положим. И?

– Что «и»? С лекарствами дефицит, ты сам в курсе. На травках далеко не уедешь. И я что подумал…

– Что моя фамилия Борджиа, а зовут меня Цезарь[4], угадал?

– Дурак ты. Я тебе идею подкидываю, отличную, между прочим! Оборудование есть, сырья – навалом. Литературу тебе натаскают, только скажи. А любой яд в малых дозах – то же лекарство.

– Заманчиво. А испытывать на ком все это будем? На кроликах? Или ты мне в туннелях крыс наловишь?

– Да ни на ком! Все уже давно описано, а дозировку я уж сам подберу! Не ошибусь, не бойся. А если что, и бизнес можно замутить, а?..

* * *

Раскаяние – это не про Хранителя. Другое дело сожаление. И то не от совершенного. Просто Виктору иногда не хватало Люськи. Не секса с ней, хотя и тут ее никто пока не превзошел. Перчинки в отношениях, острого язычка, светлой головушки – вот чего он своими же руками себя лишил. С Люськой точно бы не пришлось скучать, это не пресная дурочка Лиза. Иногда он даже радовался, что Принцесса избавила его от оков Гименея: тело, хоть и молодое, свежее, все равно бы надоело; потом это тело вообще бы состарилось, обрюзгло и, господи помилуй, растолстело. И что тогда в сухом остатке? Собачья преданность? Обрыдла бы ему уже через пару лет. Вот и получается, что вся жизнь – псу под хвост. Ради сомнительной перспективы породниться с начальником и гарантированного, законного траха. Неравноценный обмен.

Люська, сволочь. Это она во всем виновата. Это она бросила Виктора, она неуважительно относилась к Царице, смеялась над его Принцессой, над ним самим смеялась! И что? Мог ли он оставить все просто так, без последствий? Забыть и простить? Не мог. Каждый получает по делам его.

Вот и вышло, что лучше Люськи кандидата на подопытного кролика найти было невозможно. Тем более, что ей не привыкать к этой роли.

* * *

– Ты сегодня как-то слишком нежен. С чего бы?

Люська сидела на кушетке в лаборатории на Ботанической в своей любимой позе – скрестив ноги и прикрывшись покрывалом. Ткань с одного плеча упала, обнажив острое синюшного цвета плечико, голое колено уперлось Виктору в бок.

– А что не так? Было плохо?

– С тобой всегда хорошо. И ведь не люблю тебя ни капельки, а тянет.

– И меня к тебе тянет.

Виктор провел ладонью по люськиной спине: отрываться, так по полной. Женщина выгнулась, заурчала.

– Сволочь. Знаешь, где у меня слабое место.

– А у тебя других и нет, – Виктор залез рукой под плед, едва касаясь, погладил голый Люськин живот. – Ты – одна сплошная эрогенная зона. И я от этого просто балдею. Иди ко мне. Холодно, а я погрею.

– Уррр… А ничего, что у меня еще и работа?

– Не, сегодня мой день, я тебя отпросил…

Врал он, бессовестно врал. Никого Виктор не отпрашивал. Зачем? В его планы это не вписывалось…

Потом они, обнявшись, молча сидели на кушетке. Идиллия. Если не знать то, о чем каждый из них думал.

Люське было хорошо. Приятно и тепло. Сколько раз она говорила себе: все, хватит. Пора послать этого бабника далеко и без хлеба. И все равно возвращалась. И, черт возьми, оно того стоило. Витька был ее мужчина. Не потому, что Хранитель, что второе лицо на станции. Просто так случилось. Просто он был ее, со всей своей дурью, нелепостью, гордыней и махровым эгоизмом. Она издевалась над ним, ехидничала, злилась на него, она ничего ему не забыла и не простила. Уходила, бросала. Но все равно возвращалась. И, если придется, вернется вновь.

Виктору тоже было хорошо, тепло и уютно. Но думал он совсем о другом… Правильно ли он посчитал дозу? Яд не должен подействовать сразу. Люська умрет там, в темном туннеле. А потом так же, в темноте, Виктор доделает все до конца, и он не хочет видеть ее мертвого лица. Интересно, а глаза она закроет? Хорошо, если бы закрыла…

Все. Пора.

– У меня есть вино. Ребята наверху раздобыли. Тебе точно понравится. Выпьешь?

Хранитель не сомневался – выпьет, не откажется. Важно не само вино, хотя и оно было отличным, сладким, как Люська и любила, в меру терпким и крепким, важна обстановка. Хрустальные бокалы Волков искал ему по всему городу, со свечами, как неожиданно выяснилось, тоже была проблема. Но Волков раздобыл и их. И теперь все это стояло на столе, дожидаясь своего часа.

Долгий красивый секс тоже был частью спектакля. Не просто прощание, и не просто трах, хотя и это тоже. Люська, ехидна, предложи он ей только выпить и потрындеть (такое тоже случалось), могла запросто и отказаться. Да еще бы и высмеяла и свечки, и хрусталь. А секс создавал настроение.

Бокалы сверкали хрустальными гранями, вино на просвет отливало рубином…

– Красиво. Наконец-то Виктор созрел для романтического ужина. Через столько-то лет. Спасибо. Он тебе удался.

– Еще? – Виктор разлил остатки. – Давай за нас. За повторение романтических ужинов.

– Свечек не хватит. Но от повторения я все равно не откажусь. Иногда, – Люська допила вино и игриво чмокнула Виктора.

– Все, пора мне.

– Я провожу, да?

Дежурные, когда сладкая парочка скрылась из виду, немного позлословили вслед, сказали парочку скабрезностей и опять заскучали: представление закончилось.

– Ох, Вить, что-то мне плохо как…

Люська обмякла у него на руках, захрипела, дернулась и затихла. Все. Яд подействовал.

– Люсь, до завтра, буду ждать! – это громко, для охраны, чтоб слышала. Как там это называется? Обеспечить себе алиби?

Тело пока полежит запертым в подсобке, а он Хранитель, сейчас вернется на Ботаническую. Потом, когда все разойдутся по норам, он перетащит Люську в туннель, ведущий к Горьковской, и бросит ее в воду. Лишь бы только она закрыла глаза…

Да, Виктор рисковал, но ему повезло, никто и ничего не заметил. И Люську сочли за пропавшую без вести.

* * *

После этого он не раз экспериментировал с ядами, но больше никогда не рисковал их применять. А хотелось. Очень хотелось знать, как поведет себя, к примеру, смесь из сока белладонны с соком лютика. А если все это еще и дистиллировать? Сохранит ли производная свойства исходника?

У Пинцета с его гомеопатией тоже ничего не вышло: он просто подумал, прикинул и… и не рискнул. И правильно сделал. Кто знает, что там теперь с тем же самым олеандром? Может, он стал в сто раз ядовитее?

Когда на Петроградской появился Мишка, юродивый, без роду и без племени, Виктор посчитал, что вот он, шанс: никто ничего не спросит, искать не будет. Но все-таки подстраховался, поселил Горшка у себя на Ботанической. Если что, ушел, мол, и попрощаться забыл, что с него возьмешь? Юродивый. Мишка на Ботаничке прижился, считал ее своим домом, а Хранителя – другом и покровителем, и даже представить не мог, что от смерти его спас только случай. Виктор, прикинув все «за» и «против», решил, что травить своего подопечного непродуктивно: ядов много, Горшок – один. Пусть живет, ждет своего часа, сгодится еще для чего-нибудь.

И Горшок дождался.

«Сыворотку забвения» Хранитель открыл случайно. Ну, примерно так, как Менделеев придумал свою периодическую систему или Ньютон – закон тяготения. Вот раз – и придумал. От сыворотки там, само собой, не было ничего. Но уж больно название красивое: «сыворотка забвения». Ее-то Хранитель и решил испытать на бедном Горшке.

Сначала Виктор добавил раствор в водку. Уговаривать юродивого выпить не пришлось. Главное было – не дать ему напиться до такой степени, чтоб он, не дай бог, откинул копыта. Или просто напился, и стало бы просто невозможно догадаться, от чего Мишка отрубился, от сыворотки или от выпивки.

Горшок даже не заметил, что Виктор разбавил водку в его чашке какой-то бурдой. Только поморщился от неприятного привкуса. Первые тридцать секунд ничего не случилось. Мишка даже успел потребовать у Хранителя вторую порцию:

– Мишке мало. Мишка еще хочет. Дай!

А потом вдруг вытянулся, словно лом проглотил, глаза остекленели… И началось!

Мишка съежился, задрожал, словно попал голым на мороз. И тут же начал плеваться, лез руками в рот, пытаясь вытащить оттуда что-то невидимое. Не получалось, и Горшок заплакал. Потом вдруг испуганно посмотрел куда-то за спину Хранителя, вскочил, уронив табуретку, споткнулся об нее, упал, попытался подняться, а когда не получилось, то заполз под стол, где, наконец-то, успокоился.

Горшок словил «белочку»… Наутро он ничего не помнил, головную боль отнес на счет последствий «птичьей» болезни – перепил.

Хранитель попробовал подмешать сыворотку в еду… Мишка просто уснул, не доев и половины обычной порции.

Оставалось последнее – укол.

* * *

– Пинцет Иваныч, помощь нужна, специфическая.

– Ботаник, ты в своем репертуаре, никакого разнообразия. Выпить будешь?

– Допьешься ты до «белочки», смотри.

– Темный ты человек, Лазарев, я ж доктор, я ж меру знаю.

– Но не вижу, – продолжил фразу Хранитель. – Только давай уж моего. Твой доморощенный шендербек только на потравку тараканов и годится.

– Жопу мазать все равно чем.

Бутылку для Митяя Виктор приготовил заблаговременно. Хорошо, что в городе еще можно было отыскать что-то стоящее. Дружба дружбой, но с подарочком-то оно всегда надежнее.

– Водочка? Настоящая? Боюсь думать, сколько тебе стоила эта бутылка.

Караваев, жадина, бутылку вскрыл, но в стаканы только капнул – хватит, добро беречь надо.

– Дело-то какое? Выкладывай, пока я трезвый.

– Сделай укольчик человечку одному?. Моим «лекарством».

– Все-таки слава отравителей тебе покоя не дает. И меня под монастырь хочешь?

– Да не. Оно безвредное, я ж проверил уже. Вырубает и все. Но я в суп лил, в водку. Укольчик нужно.

– Не врешь? Эх, что с тобой делать? Приводи своего кролика.

Затащить Мишку к Пинцету большого труда не стоило, сделать укол – тоже. Горшок отрубился моментально, был в отключке почти час, а из последствий у него была только головная боль.

Виктор праздновал победу.

Сыворотка пригодилась очень скоро: сначала ее вкололи Вексу. Пару шприцов получил с собой Волков. А теперь Хранителю надо было приготовить еще парочку доз, на всякий случай. Почему-то он был уверен – они ему пригодятся.

И еще. Надо было выбрать яд для Векса. Виктор еще не решил, чего он больше хочет, – моментальной смерти или посмотреть, как тот медленно и, наверное, мучительно будет покидать этот мир. Наверное, все-таки второе. Только чтоб он сам закрыл глаза!

Глава двадцать вторая

Король и шут

15 ноября 2033 года

Горшок выбрался из своего убежища сразу, как только оттуда ушли Волков и Векс. Хранитель все еще оставался на Ботанической, но Мишку он видеть не мог, и тот тихонечко пробрался к туннелю.

Со стороны Петроградской вкусно пахло обедом. Или ужином? А может, это было утро, и народ сейчас потянется завтракать? Мишка совсем потерялся во времени. В любом случае, сначала надо пожевать, спасать мир куда приятнее на сытый желудок.

Дежурный на блокпосту в туннеле до Ботанички не обратил на Горшка никакого внимания: юродивый давно уже был вроде детали интерьера, привычной и незаметной.

Когда-то этот пост был действительно нужен, сейчас же надобность в нем отпала – желающих попасть на Ботаническую из праздного любопытства давно уже не было. Дежурных, однако, убирать не стали, и они по-прежнему скучали, отбывая повинность. Правда, уже без автоматов.

В какой-то момент неожиданной популярностью стала пользоваться недостроенная кольцевая, и Смотритель хотел было перенести пост на другой конец Ботанической. Виктор тогда встал насмерть: никаких блок-постов! Его бесила даже сама мысль, что кто-то, пусть чисто теоретически, сможет подглядывать за его работой.

Кто-то предложил брать с транзитников плату, но тут против выступил уже сам Роман Ильич. И вовсе не из-за любви к ближнему. Логика Смотрителя была простой, но железобетонной: зачем портить имидж станции в глазах остального метро? Странненькие, бедные, тихие… Брать с них нечего, сами обходятся малым. Как-то не вяжется это с меркантильностью, не находите? Впрочем, проводник, водивший народ через Петроградскую, исправно отсчитывал в ее казну твердую валюту. Естественно, сохраняя все это в тайне от остальных.

Аркадьевна Мишку ждала, свое обещание – выведать у Горшка планы Хранителя – она не забыла, но для этого юродивого надо было сперва поймать. А он, как назло, все время куда-то пропадал. Ой, не просто так все это, ой, не просто так… Дипломат из поварихи был никакой, поэтому, поразмыслив немного, она решила вокруг да около не плутать, а спросить Горшка обо всем прямо. Но, увидев Мишку, забыла обо всем.

– Мишка, ты чего это? Не заболел ли? Бледный что-то какой? Поесть будешь?

Горшок кивнул: само собой, разве когда он отказывался от хавчика?

Ел Мишка, как всегда, с удовольствием, всем своим видом показывая, как он доволен, как все вкусно и как он благодарен за то, что не остался голодным. И это была не игра, не притворство: Горшок умел ценить маленькие радости, не так уж много их у него было. Зная отношение поварихи к чавканью и прочему свинству, Мишка старался не нарушать порядка. Было это для него совсем не сложно.

Наблюдая, как Горшок за обе щеки уплетает похлебку, Аркадьевна успокоилась: аппетит хороший, значит, все нормально и можно идти в наступление.

– Кхм… Мишка, слушай-ка. Ты с Витьком нашим вроде же дружишь, так? Что у него там случилось? Все таится, секретничает.

Мишка насторожился. Жевать он не прекратил, это было выше его сил, даже, наоборот, еще активнее заработал челюстями и уткнулся в плошку, дескать, ем я, не мешайте!

Аркадьевна, заметив это, тут же предложила Горшку добавку, тот оказываться не стал, глупо было бы. Но и разговорчивее не стал тоже.

– Ты там язык вместе с похлебкой не съел? Чего молчишь-то?

– Мишка ест. А когда я ем, я глух и нем.

Вот поросенок хитрый, поди подступись к нему! Только похлебка вот скоро закончится, и она, Аркадьевна, от Горшка ни за что не отстанет.

Мишке самому надоели эти чужие тайны. За последние сутки (или двое?) на бедного Горшка столько всего свалилось, что его несчастные мозги, не привыкшие так напряженно работать, вскипели. Мишка устал. Он бы и рассказал все, черт с ними: и с Хранителем, и с Волковым, и с муринцами этими. Вопрос: а где гарантия, что его потом не скормят этому колючему монстру? Так просто, чтоб лишнего не болтал. Для профилактики. Он чужой. Своих не жалко, что про других тогда говорить?

Горшок поставил пустую посудину на стол.

– Благодарствую. Вкусный суп.

И тут же скривился, схватившись за живот.

– Объелся?!

– Мишка пойдет домой. Мишке больно.

«Да что это такое? Опять все не слава богу!» Повариха поняла, что Горшок просто притворяется, разозлилась, но что она могла сделать?

Смотрителю она сказала, что Горшок хоть и молчит, но точно что-то знает. А Витька, как пить дать, опять воду мутит, что-то придумал. Ох, не к добру все это…

* * *

Смотритель и сам чувствовал, что не к добру. В последнее время вокруг вообще творилось что-то странное, если не сказать – страшное. Если бы Романа Ильича попросили описать свои предчувствия и страхи, ему бы это вряд ли удалось. Огромная черная воронка на фоне сине-фиолетового неба и закатного солнца, которая стремительно увеличивается в размерах и засасывает все, что попадается ей на пути, и все. Никаких мыслей и соображений. Просто образ, как у Лукьяненко в какой-то книге. Но там воронка была материальна, а у Ильича – просто ощущение: шла беда.

И война в Большом метро, развязанная империей, была только лишь ее частью. А еще Смотритель понимал – он ничего не сможет сделать.

* * *

Конечно, никакого живота у Горшка не болело, он просто сбежал. И сейчас не знал, что ему дальше делать. Бежать спасать мир? Как велели ему Там-Тамыч и цыганка? Или они что-то другое имели в виду? Просто уж больно не похож Мишка ни на Бэтмэна, ни на Человека-паука, не говоря уже про Илью Муромца с Алешей Поповичем. Не похож, и совсем не хочет быть похожим. Ни по отдельности, ни на всех сразу.

В любом случае, на Ботаническую надо было заглянуть: там, в вещмешке, лежало все его нехитрое брахлишко, среди которого, кстати, была старая армейская плащ-палатка и противогаз с запасом фильтров. Горшок хоть и не собирался путешествовать по верху, да только если такая добыча сама шла в руки, не отказываться же от нее?

Горшок очень надеялся, что Виктор уже ушел, но ошибся.

– Горшок? Ты, что ли? Нагулялся?

– Мишка устал. Мишка хочет спать.

Второй раз за день Горшок соврал: спать ему ни капельки не хотелось. Но что он мог еще сказать? Можно было признаться, что собирается съехать. Можно, но Мишка пятой точкой чувствовал – не нужно. Именно сейчас – никак нельзя.

– Так что стоишь, или забыл, где твой угол? Я твои шмотки не трогал. Спи, и не мешай мне. Я работаю.

Хранитель никогда не гонял Горшка прочь, даже если колдовал у себя в лаборатории: для него юродивый был словно пустое место. А может ли оно раздражать?

– Мишка постель перетащит. Не хочу за кадкой.

Хранитель сначала не понял, что имеет в виду Горшок. Тот же стоял, насупившись, опустив голову, и всем своим видом напоминал не взрослого мужика сорока с хвостиком лет, а обиженного ребенка. А потом до него дошло.

– Так ты что, боишься? Принцессы?!

Мишка кивнул.

– Колючки острые, длинные. Мишка боится.

– Запомни, если ты ничем Принцессу не обидишь, она тебя не тронет. Она на самом деле добрая.

Пусть это не так. Но что-то же надо сказать?

– Иди, и ложись.

Горшок послушно отправился на место. Лег, закутался и стал ждать. В конце концов, уйдет же Хранитель когда-нибудь? И не заметил, как задремал. Спал он вполглаза, со сновидениями, тревожными, странными, если не сказать, страшными.

Мишке снилось, что он куда-то едет. Поезд – не совсем обычный, таких он никогда не видел, разве что только на картинке: впереди – паровоз, а за ним – маленькие деревянные вагончики. В вагончике темно: ночь и все тихо дремлют на скамейках. А за окном – настоящая новогодняя сказка: яркая полная луна на угольно-черном небе, крупные мерцающие звезды, голубой снег и четкие чернильные тени от деревьев, покрытых инеем и сверкающих, словно бриллианты. Вдалеке – спящие деревеньки, засыпанные снегом по самые крыши. Но Горшок знает, что все это – обман, мираж, замануха. И на самом деле нет за окошком никакой сказки. Только ужас, тоска и отчаяние.

Он и проснулся совсем не от страха. Скорее – от тоски и безысходности. Впервые за все эти годы ему вдруг отчаянно стало жаль себя, свою бесполезную, в принципе, жизнь… Вот помрет он, и кто о нем пожалеет? Кто вспомнит, что жил на свете такой Мишка Горшков? Заплачет? Поставит свечку за упокой души?..

* * *

Хранитель закончил работу как раз в тот момент, когда Горшок открыл глаза.

Вот и все. Теперь надо только дождаться Волкова. Виктор ни на секунду не сомневался, что он придет и с муринцем, и с этим Вексом.

Волков предложил ему прихлопнуть Векса сразу, как только тот выполнит поручение, но Хранитель отказался. Нет! Векс должен увидеть, как реализуется его, Виктора, план. Чтоб неповадно было перечить. Пусть увидит все, пусть наслаждается. При жертвоприношении должны быть свидетели. А вот потом… Хранитель решил – яд будет медленным. Человек должен понять, что умирает. И умирать долго, мучительно. Хотя был еще вариант… Кто-то из его «девочек» останется без пищи. Он еще не решил, кто именно, а Царица молчала. Поэтому, если будет угодно Повелительнице, если аппетит вдруг разыграется, то возможна и вторая жертва.

Но шприц с ядом он припас – все должно быть готово заранее…

Теперь он свободен, и вполне может позволить себе отдохнуть.

* * *

Виктор, видимо, забыл про Горшка. Или не посчитал нужным скрывать от него свои намерения: на самом деле, что такого криминального в том, чтоб Хранитель прогулялся до Ботанического сада? Да он туда сто раз на неделе ходит! Другое дело, зачем за ним увязался Горшок? Если бы он сам это знал… Ведь отличный момент: собрать вещички и перетащить их в тот закуток, который он выбрал. Но Мишке уже не хотелось переезжать, тут, у Хранителя, было чисто, тепло и по-своему уютно. Сравнить ли с той пыльной подсобкой? И кактус уже не казался таким страшным. И, опять же, Виктор всегда под присмотром…

Еще можно было бы тихонько уйти на Выборгскую. Если правы цыганка с Там-Тамычем, то, получается, встретить тех двух мужиков Мишка должен был именно там. Но Горшок и туда не пошел. Вместо всего этого, вместо логичных, нормальных действий он выбрал самое дурацкое и опасное – увязался за Хранителем.

Сделать это не составило большого труда: свой тайный ход через вентшахту Виктор сам показал Мишке, когда провернул ту «шутку» с Петром Иннокентьевичем. Ну а прибамбасы у него всегда готовы и в рабочем состоянии.

На зрительную память Горшок не жаловался, поэтому дал Виктору фору в целых полчаса.

Мультик появился совсем некстати, Горшок очень надеялся, что котей загуляет и не увяжется за ним.

– Привет, наглая рыжая морда. Явился, значит. Хочешь, дам вкусненького?

Кот, только что отобедавший у Аркадьевны, был достоин своего хозяина, и от вкусненького, само собой, не отказался.

Мишка вытащил из-за пазухи фляжку.

– Кис-кис, на, молочко. Кокосовое, правда. Но все равно, молоко.

Вкус настоящего молока Горшок уже успел забыть, Мультику вообще его не перепало, а вот кокосовым петроградцев Ботаничка иногда баловала. Мишка не стал пить свою порцию, слил ее во фляжку, про запас. Ну и для Мультика тоже. Как ни крути, а дороже кота у него никого не было. Кот, наверное, считал так же.

Попив, Мультик забрался к Мишке на колени и довольно заурчал. В этот момент на платформе со звонким лаем появился щенок. Кот зашипел и бросился защищать хозяина. Завязалась то ли потасовка, то ли игра, и друзья скрылись в туннеле.

– Вот и хорошо. А то бы за мной увязался.

И Горшок быстро покинул лабораторию.

* * *

Как Мишка и думал, Хранитель уже добрался до оранжереи.

Были ранние сумерки. Или Горшку просто так казалось: через густую растительность сада почти не проникал солнечный свет. Но вот лианы расступились, и перед Мишкой возникла оранжерея. Солнечного света тут было предостаточно, Мишка даже зажмурился с непривычки. Закатное (или восходящее? – Горшок этого, на самом деле, не знал) солнце отражалось от стекол, и оранжерея словно горела в его лучах.

Мишка осторожно, стараясь себя не обнаружить, прошел к входу. Хранитель был уже тут. Таким Горшок его еще никогда не видел: Виктор стоял на коленях перед огромным кактусом и что-то бормотал. На лице – восторг, счастье, которое нельзя выразить словами. Царица и на самом деле была прекрасна, вся сплошь усыпанная цветами, благоухающая ванилью, она даже у Горшка, видевшего, ЧТО она сотворила с человеком, вызвала восхищение. И еще… Ему показалось, что цветок разговаривает с Хранителем: она протянула к нему свои стебли и что-то тихо шептала в ответ.

Сзади хрустнула ветка, в спину Мишке впились острые когти.

– Ай!

Мультик… Кот, обиженный, что его бросили одного, нашел хозяина и, недолго думая, устроился у него на шее. Одновременно и отомстив за такое гнусное предательство.

Этим «ай» Горшок себя и выдал… Хранитель испуганно вскочил, выбежал из оранжереи, и нос к носу столкнулся с подглядывающим за ним Мишкой.

– Горшок?!

Мишка попятился, а потом повернулся и побежал, не разбирая дороги.

Глава двадцать третья

Двум смертям не бывать

15 ноября 2033 года, Ботанический сад, город

– Мультик, что же ты натворил!

Натворил, конечно, не кот, а сам Горшок, не закрыв как следует дверку вентшахты. И вот теперь он сидел посередине поляны, а кот устроился у него на коленях и тихо мурчал.

– А не надо было меня бросать, мур-р-р… Я просто пошел с тобой, и все, мур-р-р…

Нет, конечно котей говорить не умел, но Мишка понял его мурлыканье именно так.

– Да не бросал я тебя! Только не надо со мной ходить было. Тут опасно. Вот облезешь потом, будешь знать. Заболеешь.

– Мур-р, ну и что? Зато я сейчас с тобой, рядом. А без тебя мне плохо, мур-р-р…

– И мне без тебя плохо. Ты один мой друг, родное существо.

Если не это кошачье уютное «мур-р-р», Мишка, наверное, сошел бы с ума от страха. Тогда, увидев перед собой Хранителя, он ломанулся прочь, не разбирая дороги и не думая, куда он бежит. Опомнился Мишка только тогда, когда понял – заблудился. И вот сейчас Горшок сидел на поваленном дереве посередине поляны и пытался придумать, что ему делать дальше. Лес стоял вокруг темной, почти черной стеной, и Мишке казалось, что оттуда на него смотрят тысячи голодных глаз. Смотрят, оценивают, насколько он для них ценная и вкусная добыча. Но Мультик был спокоен, и Горшок успокоился тоже: в конце концов, кот первым заметил бы опасность.

В одном Мишке повезло: было утро, вернее, уже день. Холодный ноябрьский день. Серое низкое небо, короткие дни и длинные ночи… Страшно было уже от одной мысли, что пришлось бы заночевать тут. Наверное, проще сразу лечь и умереть.

Словно насмехаясь над Мишкиными страхами, где-то рядом заухало, потом раздался громкий «чпок» и утробное чавканье. Бр-р-р… Надо же было так влипнуть. Но сидя на одном месте выхода не найдешь, и Горшок решился: надо идти. Есть же у этого леса конец? И если он не трогает петроградцев, то, может, и его, Мишку, не тронет? В любом случае: двум смертям не бывать.

Осталось выбрать направление. Куда идти, Горшку было все равно, поэтому он просто встал, закрыл глаза и несколько раз повернулся вокруг себя. Остановился.

– Вот туда я и пойду. Мультик, как тебе та сторона?

Кот принюхался и зашипел.

– Не нравится. А если вон туда? Вроде тропинка есть.

Кошара не отреагировал, и Мишка решил, что направление верное. Тропинка шла посередине того, что когда-то было аллеей.

Деревья по бокам тропинки были хвойными, но Мишка в жизни бы не догадался, к какому виду они относились. Изогнутые, изуродованные стволы, пожелтевшие кривые иголки… Сосны? Елки? Или еще что-то? Кто теперь разберет. Не удивительно, что ни одно из этих деревьев не облюбовали для гнезд птицы, а на земле лежала лишь опавшая хвоя. Горшок на месте живности тоже бы не стал тут селиться – неуютно. Если, конечно, сами эти крючки не сменили окрас и не перешли в разряд плотоядных. А что? Мишка бы ничему не удивился. Оставалось надеяться, что это не так, Мультик, кстати, ничего подозрительного пока не унюхал.

Вот и очередная поляна. Горшок постоял немного в тени деревьев, размышляя, пересечь ее, или обойти по кромке леса.

– Слушай, Мультяра, ты, наверное, думаешь, что люди до жути странные, да? Я иногда тоже так думаю. Посмотри, что они тут наворотили! Жути, что ли, не хватало?

Тот, кто задумал эти композиции, вряд ли хотел нагнать страха на тогдашних посетителей. Но это тогда. Тогда по саду гуляли толпы туристов, и шум стоял не от веток, раскачиваемых ветром, не от криков неведомой живности, шум – смех, разговоры, топот детских ножек – шел от людей, живых, из плоти и крови. Хотя и тогда тоже Горшок не хотел бы оказаться тут ночью. На поляне, прямо посередине, на пеньках стояло, или сидело, точно понять было невозможно, несколько фигур. А вернее, лежали (ведь о камнях говорят именно так: лежали?) несколько крупных голышей. Голова, туловище, руки и ноги – все из округлых камней разного размера. Все выглядело удивительно правдоподобно, сразу видно, не динозавры какие это – человеки. И вот теперь эти самые человеки были тут хозяевами, сидели и решали, пустить Горшка через поляну или нет, по крайней мере, Мишка был в этом стопроцентно уверен. И ему не очень хотелось попасть в каменные лапы к этим монстрам. Мультик его настроение разделял полностью: шипел в сторону фигур, жалобно мявкал, а потом и вовсе забрался Мишке под плащ.

– Эй, осторожнее! Когтями своими!

Кот слово «осторожнее» понял по-своему, устроился на Мишкиной шее поудобнее, словно и был ее настоящим хозяином. Теперь на его присутствие намекал лишь небольшой горб в районе седьмого шейного позвонка на Горшковой спине.

– Партизан, а, партизан, что скажешь, если по краю этих страхолюдин обойдем? Как?

Мультику и это не нравилось. Но выбор был небольшой, вернее, его не было вовсе. И Мишка шагнул в сторону.

В этот момент на поляну спланировала крупная птица. Откуда она взялась, Мишка не понял, вроде и нет никого рядом. Или он просто чего-то не заметил? Птица походила по траве, что-то там поискала и собралась уже восвояси, но далеко улететь ей не дали: из черноты, как раз метрах в десяти от того места, где сейчас стоял Горшок, метнулось огромное щупальце и… Был пернатый – нет пернатого. Только хруст и знакомое уже чавканье. Или не чавканье, а что-то другое, но Горшку это было малоинтересно и уж точно – совсем не хотелось узнавать.

Мишка в мгновение ока оказался на тропинке, словно и не уходил с нее. Он еще никогда в жизни так не прыгал: метра на полтора, спиной назад и с такой точностью. И даже не упал. И хорошо, что не упал, иначе не миновать бы ему конфуза, а мокрые и грязные штаны – то еще удовольствие, особенно зимой.

– Котей, ты – дезертир. Оставил меня одного, а сам спрятался. Теперь готовься к марш-броску.

Горшок собрался с силами и побежал, стараясь не смотреть на каменных истуканов. Он был готов и «ура» от отчаяния закричать, да только от этого наверняка стало бы еще страшнее. Краем глаза он заметил, что монстры медленно, очень медленно поднимаются со своих постаментов, разворачиваются в его сторону… Шаг, второй… Куда там с их скоростями догнать до смерти напуганного Мишку! За ним бы сейчас и сам Усейн Болт не угнался.

На краю поляны Горшок остановился, хотя на самом деле ему хотелось одного – бежать дальше, от этого места, от этих обжористых лиан, от этого гребаного Ботанического сада! И как только петроградцы ходят сюда? Еще и работают? Моркошку-картошку выращивают? Цветочки собирают? Совсем ничего не боятся? Или знают, куда ходить не надо? Горшок бывал в теплицах, устроенных на территории сада. Там и рядом ничего такого жуткого не было!

Мишка оглянулся назад: фигуры опять застыли на своих местах – неподвижные, мертвые. Может, и не двигались они вовсе? Может, все это ему только показалось от страха?

Хвойники на этой стороне поляны закончились. Тут вообще не было высоких деревьев. Кустарники, высокие, давно не стриженные. И очень красивые: на дворе ноябрь, а они, почему-то еще не скинули до конца листву и теперь радовали глаз удивительным сочетанием алого и золотого.

Через мостик Мишка перешел на другую сторону небольшого оврага. Двигался он осторожно, боясь теперь собственной тени, но все было спокойно. Даже слишком.

– Точно надо ждать какую-нить подлянку!

И как в воду смотрел. Подлянка – не подлянка, но это место Горшку не понравилось. Наверное, он попал в самый заброшенный угол сада – оранжереи, что стояли по бокам тропинки, точно не ремонтировались со времен Петра Первого! Живописные развалины не вызывали страха, скорее – тоску. Ту самую, которую называют смертной. Постоишь рядом с ними, и станет ясно: нет у тебя будущего, человек. Карабкайся – не карабкайся, пыжься – не пыжься, все, ты – прошлое, вымирающий, никому не нужный вид. Короче, иди уж сразу и вешайся, чего ждать-то?

В планы Горшка вешаться не входило. Но этот участок пути дался ему очень тяжело.

– Мультик? Котей? Ау! Ты как там? Может, передохнем немного?

Поляна, на которой они с котом обустроились, была обычной, без сюрпризов, видимо, черное, злое сердце Ботанического сада они уже миновали. Мишка это знал точно: его поразительное умение определять опасность в туннелях наконец-то заработало и наверху. Он уселся на полусгнивший пенек и вытащил кота из-за шиворота.

– Прогуляйся. Ты что, думаешь, пушинка, да? У меня уже спина отваливается!

Кот был недоволен, что его так беспардонно потревожили, но Мишка был непреклонен: все, поездил, и хватит, хозяину тоже надо отдыхать.

Пока нет никакого форс-мажора, можно и обдумать ситуацию.

Это вот что получается? Хочешь ты, не хочешь, а что должен сделать, все равно делать придется? Не мытьем, так катаньем, а судьба, или что там еще, заставит ее слушаться. Вот не хотел Горшок на Выборгскую. А теперь у него и выхода нет – только туда. Вернуться на Петроградскую? Хранитель не всесилен. Да и он не будет преследовать бедного любопытного юродивого, особенно если тот сумеет правдиво наврать. А Мишка сумеет, и даже знает, что именно. Конечно, все равно от Витьки потом бегать придется, мало ли что этот маньяк придумает. Но это уже и не так важно. Тем более что, может, и Витьки-то никакого не станет. Хранителя, то есть. Не зря же все это замутилось…

Но сейчас на Петроградскую никак. Он просто уже не дойдет. Все, путь закрыт, Горшок чувствовал это так же ясно, как и то, что хочет есть. «А в тюрьме сейчас макароны дают…». Эх, Аркадьевна, сейчас бы твоего супчика.

– Мультик, ты тоже есть хочешь, да? А у меня и молочка налить тебе не в чего…

Сам Мишка пить молоко не стал, оставил коту. Мы в ответе за тех, кого приручили.

– Все, кот. Перекурили, и хватит. Ты дальше как? Пешим ходом или опять в захребетники?

Мультик предпочел пеший ход: никакой опасности он не чувствовал, зато вокруг было столько всего интересного! Вот из трухлявого пня вылезло что-то. Пахло ничего себе так, съедобно. Кошак осторожно тронул существо лапой: разрешите познакомиться? Ай! Кусается! Кот лапу отдернул, но от паучка – это был паук – не отстал.

– Мультик, кис-кис, не отставай!

Двинув обидчика на прощание лапой, котей побежал догонять Мишку.

А тот стоял на краю очередной поляны. Такого ужаса, как на той, первой, он не испытывал, хотя тут тоже были и каменные монстры, и заброшенный дом, и стая черных птиц, ворон, наверное, гуляющих прямо перед этим домом. И еще фонтан. Или бассейн? Сейчас уже сложно было разобрать.

Мультик задержался около хозяина ровно на секунду, а потом бросился прямо в самую середину ничего не подозревающей стаи. Мясо! Еда!

Вороны нападения не ожидали. И не сразу сообразили, что эта рыжая мелочь имеет вполне серьезные намерения: поймать и сожрать! Поэтому стая сначала просто поднялась вверх и перелетела чуть подальше. Кот тут же прыгнул за ними, схватил за крыло ближайшего к нему вороненка. И вот тут началось. Бедный Мультик очень быстро пожалел о содеянном: птицы набросились на него всей стаей и заклевали бы насмерть, но Мишка, сообразив, что охота его подопечного к добру не приведет, бросился на помощь.

Вид у кота был плачевный, потрепанный. Но он еще легко отделался, птицы не успели пробить его оборону, поэтому на тщедушном тельце были только синяки да ссадины.

Но все это Горшок рассмотрел уже тогда, когда убрался с поляны. Ему досталось сильнее: шишка на голове и поклеванная с тыльной стороны ладонь.

– Железные у них клювы-то что ли?

Рука кровоточила, но не сильно. Тряпицу, перевязать руку, он нашел, а вот обеззараживать пришлось старым, но верным способом. Благо, что после таких приключений недостатка в «стерилизовочной» жидкости не было.

– Вот обоссу тебя сейчас тоже! Чтоб заразу смыть, и будешь знать!

Угроза, это была всего лишь угроза: меньше всего Горшок хотел таскать у себя на закукорках воняющего мочой кота.

Впереди был город, Мишка уже видел сквозь кусты чистое пространство. «Садовые» приключения закончились. Что-то им приготовила теперь вторая столица? В том, что приключения только начинаются, Горшок ничуть не сомневался. Он примерно знал, что может ожидать его среди развалин. Но если в Блокадника, Кондуктора и прочих экзотических монстров он верил с трудом и относил все рассказы про них к разряду баек на охоте, то вот собачек он отнес сразу и безоговорочно к опасности реальной. И не дай бог встретиться с ними. Не убежать, не спрятаться. Конец.

Плохо, что Горшок не знал Питера. От слова совсем. Слишком мало времени он тут прожил, слишком далеко от посещения музеев и прочих достопримечательностей лежала сфера его интересов. Вот за это и приходилось сейчас ему расплачиваться.

– Кис-кис. Мультик? Хватит яйца мыть, и так блестят, иди ко мне.

Кот бросил вылизываться и прыгнул Мишке на руки. Шерстка у него была чуть влажная после умывания: все это время Мульт старательно стирал с себя птичьи запахи, заодно и зализывая синяки и ссадины, оставленные их клювами.

– Эх, нализался ты разной дряни! Заболеешь теперь. Сам виноват, надо было дома оставаться.

– Мур-р-р, и вовсе не надо. С хозяином хорошо, без хозяина тоскливо, мур-р-р.

– Ладно, хватит мурчать, забирайся-ка ко мне под плащ, сейчас не до прогулок будет.

Котей отказываться не стал, и через мгновение уже устраивался там поудобнее.

* * *

Скелеты в проржавевших автомобилях Мишку совсем не напугали. Смерть – дело житейское, и жизнь штука опасная, от нее умирают. Раньше ли, позже ли, но курносая за всеми явится. Работает без выходных, бедняга. Да и работа – тьфу, мерзкая. За такую надо молоко бесплатно выдавать. Мост, ведущий на другую сторону реки, был цел. Относительно. Конечно, проехать по нему уже не получится, но перебраться на другую сторону попробовать можно. Осторожно, крепко держась за перила и стараясь не смотреть вниз, на тяжелую, маслянистую воду, Мишка миновал опасный участок. Все. Теперь только добраться до Выборгской. А как туда дойти, он не имел ни малейшего представления. Оставалось надеяться на удачу и на то, что кто-то называет по-научному интуицией, а кто-то – просто чуйкой.

От моста дорога шла по прямой. Справа – развалины, слева – какой-то сквер. И как только народ тут не блуждает? Мишка запомнил городские улицы шумными, веселыми: топот ног, музыка и реклама по радио у торговых центров, «попердывание» автобусов, почти бесшумное шуршание по асфальту престижных иномарок. А сейчас было тихо. Нет, звуки были, но совсем не «городские»: клекот какой-то птицы, собачье потявкивание, шорох оседающего кирпича. Это были звуки мертвого города, и Мишке, несмотря на то, что по пути он никого пока не встретил, было жутко. Как на кладбище ночью.

Собачий лай он услыхал, когда уже почти миновал сквер. А потом почти сразу же увидел и их самих. Стая, не меньше, чем в двадцать особей, неспешно трусила по проспекту. Мишку они пока еще не заметили. И, слава богу, он находился от них с подветренной стороны, так что чуток форы у него было.

– Что, Мультик, включаем четвертую скорость?

Бежать было совсем не далеко: единственное уцелевшее здание, красивый голубого цвета храм, был всего в нескольких десятках метров. Только бы он был открыт, только бы…

Мишка захлопнул створки ворот прямо перед носом вожака. Получили?!

Псы не унимались долго, и если бы не ворота, обитые металлическими листами, и крепкий металлический же запор, не известно, чем бы еще все закончилось.

В храме было темно, и Мишка, чтоб хоть чуть-чуть осмотреться, достал свой фонарик. Удивительно, но до этого ему еще ни разу не приходилось бывать в церкви. Ни на службе, ни, тем более, как экскурсанту. Горшок не был атеистом. Наоборот, он верил в Бога, верил, несмотря на то, что многие утверждали – Бог отвернулся от людей, отказался от них, бросил. Мишка считал, что такого просто не могло быть. Но верил он, хоть и искренне, по-своему, молитв не знал, обрядов не соблюдал, и, вот, в храме оказался только в первый раз.

Удивительно, но церковь не разграбили. Может, и забрали что из утвари, но иконы были на месте, и даже в драгоценных окладах. Ценитель прекрасного из Мишки был никакой. Он мог полюбоваться переливающимися самоцветами в окладах старинных икон, но вот сами картинки для него ничего не значили, лики казались слишком строгими, неживыми. Словно он попал не в храм, а на кладбище, где на каждом памятнике был портрет покойника. И все-таки тут Мишке было спокойно.

Собаки ушли, но Горшок подождал еще немного, для гарантии. И только потом осторожно открыл дверь, огляделся и вышел.

Солнце уже приближалось к горизонту, надо было поторапливаться. Мишка вышел за ограду, окружавшую храмовый комплекс, и…

Мишка умер. Как и следует в таком случае, душа покинула бренное тело, но уходить далеко почему-то не спешила. Никаких тебе темных туннелей, полетов… Просто стояла рядом и наблюдала, как к мертвому Мишке подошел Петр Алексеевич Романов, он же Петр Первый, собственной персоной, прошу, как говорится, любить и жаловать. Не живой, само собой, а памятник. Он, этот памятник, медленно, со скрипом склонился над новопреставленным Горшком, осмотрел, только что не обнюхал его, а потом повернулся и пошел прочь…

Горшок открыл глаза. Петр Первый хитро взирал на него со своего постамента на противоположной стороне проспекта.

Чего только не привидится!

Мишка вскочил, заметив, что мертвым он был совсем не долго, даже замерзнуть не успел, поправил плащ, сумку и хотел было бежать дальше. Но тут его взгляд наткнулся на обглоданный скелет, и золотую чашку, явно украденную покойником из храма.

* * *

Выборгскую Горшок нашел на удивление быстро, наверное, это была ему награда за все, что он пережил этим длинным днем.

Глава двадцать четвертая

И снова здравствуйте…

15–16 ноября 2033 года. Территория Северной Конфедерации, поселок Мурино

– Ну, брат Кирюха, прибыли. Дальше – один. И не забудь: часики-то тикают. Тик-так, тик-так.

Неожиданность. И весьма неприятная. Если честно, то Векс надеялся на помощь конфедератов: нейтрализовать двоих бойцов не так уж и сложно. А там он бы и придумал что-нибудь. Но его и тут переиграли!

– А что, конвой уже свободен? И на чай не останетесь?

– Не останемся. Вдруг наше брюхо от вашего чая понос прошибет. Кровавый.

– Испугались?

– Береженого бог бережет, не слышал про такое?

– И что дальше?

– Не торопись. И не перебивай старшего по званию. Завтра прибавь к этому времени четыре часа, и будет как раз то, когда ты явишься сюда вместе с этим своим муринцем.

«“Старшего по званию”… А оно у тебя есть вообще, звание это?»

– А как не успею?

– А тогда тут будет один большой могильник. Или ты Витьку не веришь? Хочешь, проверь. Мне кажется, обо всем договорились уже? Так что за интеллигентские метания?

Нет никаких метаний. Есть голова, в которой пусто, есть он сам, который через пару часов превратится или в убийцу или, через сутки-двое – в биологическое оружие. Если что-нибудь не придумает.

– И как, по-вашему, я этого муринца через станции проведу? Как разрешение получу на выход? Не для себя, для него? А?

– А вот это уже твои проблемы. Решай.

– При выходе из туннеля есть сторожка. Встречаемся там.

Волков открыл свою чудо-карту. Проверил что-то.

– Там так там. Все, двигай. Удачи, боец.

* * *

На Площади Мужества Векса узнали.

Боец, проводивший досмотр и оформлявший документы, был болтлив без меры.

– А, привет, вернулся? Что, не понравилось в Большом-то метро? И правильно, делать там нечего. Война, опять же. Как думаешь, сюда империя сунется?

– Да кто ж знает. Я с ними не общаюсь, – Векс улыбнулся.

– Ой, а у нас тут такие новости, – парень оглянулся, и понизил голос, – начальник наш бывший, ну, Мороз, леваком зарабатывал, проституток себе завел. Пара наших дур, и еще одна пришлая. Диана Невская. Такая, – парень замялся, подбирая нужное слово, – заводная, короче.

«А ты, конечно, начальника осуждаешь, и сам – ни-ни? Прям вот святой, и ни одну шлюху даже не потискал? Здорово, видать, Рат вас тут напугал».

Парень оглянулся и еще больше понизил голос.

– Всем говорила, что пришла с Токсово, одна, через лес шла, страху натерпелась. А как стали потом разбираться, оказалось, что веганская шпионка. Вот.

С Токсово? Диана? Невская? Да в их деревне сроду никаких Диан не было, Катерины, Насти, Маши, одна Ангелина, цыганка была, Кукла, а дочек своих назвала Зитой и Гитой. Самое смешное, что фильм тот не смотрела ни разу, а вот имена откуда-то узнала. Была еще семейка одна. Нормальные, хорошие люди. Только вот бабулю у них, царствие ей небесное уже, звали Грацией. И все бы ничего, только привез ее откуда-то в поселок дядя Дима Неумытов. Вот и получилась в итоге: Грация Неумытова. Смешнее только «Ричард Иванович Косолапов, главный редактор журнала «Коммунист». Но никаких Невских, и ни одной Дианы. Если только кто сам себе такое прозвище не взял.

– …Лучницей, говорю, себя назвала, говорила, что там у них, в Токсово, все луками охотятся.

Луками? Тогда это точно – не про них. Пробовали, но отказались. Хорошего лучника с детства учить надо, да и лук изготовить – тоже мастер нужен. Вот арбалет – другое дело. Так что в Токсово – арбалетчики.

Но говорить все это парню он не стал, чтоб не усиливать и без того неудержимый словесный понос.

– Дрезина до Гражданки когда?

– Подождать придется, только недавно уехала. Это часа через полтора, или меньше. Да вы не беспокойтесь, у нас тут кухня хорошая, перекусите. Развлечений вот нет теперь. Прикрыли.

Постовой захихикал, а Вексу почему-то захотелось двинуть ему по сальной роже.

– И не жалко. Я свой хрен не на помойке нашел.

Парень все понял, покраснел и опустил глаза. Хотел еще что-то сказать, но не успел, Векс ушел.

* * *

Кормили на Мужества и на самом деле неплохо: перловка и разварилась, как положено, и соли в ней было в меру. Печеная тыква вообще шла «на ура». Вегетарианский стол местный шеф-повар разнообразил печеными яйцами и вареной свининой. Похлебать Вексу не удалось: был вечер, и щи все съели. Вместо этого ему предложили выпивку, тихонько, чтоб никто не узнал только. Судя по довольным и раскрасневшимся физиономиям большинства посетителей, «тихонько» выпить предлагали всем. Опять подпольный бизнес… Векс улыбнулся, но отказываться не стал. Напиваться ему все равно нельзя, а за рюмочкой думается лучше.

Грина он заметил первым: тот как раз отходил от говорливого постового.

– Сашка!

Тот тоже заметил Векса и почти побежал к нему.

– Слава богу, рассказывай.

Векс сначала не понял, а потом до него дошло.

– Так ты что, с Выборгской, что – ли?

– Нет, с инспекцией от Рата, дураков пересчитывать.

– А не мешало бы, а то…

Но Алекс прервал его.

– Погоди, давай сначала с тобой разберемся.

– Со мной? Со мной – это надолго. Тогда надо брать бутыль, без поллитры тут точно ничего не сообразить.

– Тогда берем поллитру, я только за.

– Не, Саш. Тут говорить не буду. Уши. Хоть и тайны никакой, а народ баламутить попусту не хочу. Поехали к тебе. Там запремся, и я все расскажу. И совет нужен.

– Но выпить-то и сейчас можно.

– Можно, пойло тут тоже ничего. А скажи, что это тут у вас за история с Дианой Невской?

– А… Стой, а ты-то уж откуда знаешь?

– Да у постового словесное недержание. Все вывалил, только что не рассказал, в каких позах ее трахал. А про веганскую шпионку – это что, серьезно?..

Алекс хохотал. Во весь голос, громко, не обращая внимания на удивленные взгляды остальных посетителей. Ржал от души, так, что из глаз у него катились слезы.

– Кирюха, ты анекдот про Косыгина, «Голос Америки» и подводную лодку слышал?

– Это где постовой горшок принес на заседание политбюро, типа «Голос Америки» передал, что Косыгин обсикался»? Ну?

– Он самый. Погоди, слезы хоть вытру. Черт, а нечем… Ладно. Я тут у них пару дней назад шухер навел, и про Диану эту тоже спрашивал. Кстати, про Токсово…

– Нет там таких, и не было. И она точно не наша. У нас луками не охотятся.

– То есть, разведка у Империи так себе, не дальше Питера… Ладно. Тогда я точно не ошибся. Только я ж никому тут этого не говорил. Все доложил только Ратникову, но он-то уж точно с Павликом этим, – Грин кивнул в сторону поста, – не делился.

И он опять засмеялся.

– Да ладно, никакой государственной тайны тут нет, но этому болтуну язык прищемить надо. Посидишь тут, или со мной?

– Давай с тобой, в сторонке постою.

Дежурный все понял сразу, как только заметил Векса рядом с Грином…

– Слушай, он там, часом, не обделался?

– Да нет вроде. Пока. Но зуб даю, мы еще отъехать не успеем, как он сорвется в гальюн.

Алекс ошибся, но совсем немного: Павлик удрал в сортир, когда дрезина скрылась в туннеле. Еле добежал.

* * *

– Да… Ситуация.

Бутылка опустела, Алекс предложил достать еще, но Векс отказался: уже лишнего.

– Вот и я все думаю, как из этого всего выбраться?

– Не, этот, главный у них там, Виктор, он тебя за волшебника считает? Глупо все как-то это.

– Да нет, Сашок, не глупо. Расчет верный, подстраховалась эта сволочь со всех сторон. Обложила. Захочу жить – правдами и неправдами приведу нужного человека, захочу помереть – одному не выйдет, всех вас погублю. Думал, повезет, в дороге что случится. Так нет! Парнишку, молоденького совсем, какая-то тварь убила, а я – живой! Непруха, короче.

– А не блефовал он?

– Кто знает. Но проверять не хочется. Да и укольчик-то у него классный, таких точно сейчас не делают.

– Зашибись. И что делать будем?

– Буду. Ты не ввязывайся. Это моя война.

– Да-да… «Не трогай его, он мо-ой!». Кир, не в кино. И давай укладываться, утро вечера мудренее, все равно придумаем что-нибудь.

* * *

Разбудил их стук в дверь.

– Эй, вы что там, сдохли, что ли?

– Я тебе сейчас дам «сдохли»! Совсем пиитету никакого, ты как со взрослыми разговариваешь?

Алекс втащил в «квартиру» вестового, совсем пацана, за ухо втащил.

– Тебя кто таким манерам учил, а? Все, Рату сегодня же доложу, пойдешь на Политех, в мастерских поработаешь, уму-разуму там быстро научат. А то наберут блатных на синекуру!

– А-а, пусти, больно.

– Что?

Парень не сразу, но сообразил.

– Пустите, – и добавил спустя мгновение, – пожалуйста.

Грин отпустил ухо.

– Так-то. А теперь говори.

– Рат зовет, вон того, – мальчишка кивнул в сторону Векса. – Сказал, чтоб побыстрее.

– Передай, что будет. Побыстрее.

Вестовой удрал, что-то бормоча под нос и потирая покрасневшее ухо.

– Хорошо ты его. А что такое «синекура»?

– Да хрен его знает. Машка, жена моя, любила повторять, я и запомнил. Типа, деньги получает просто так. Не знаю, короче. Собирайся.

* * *

Ратников их ждал.

– Ты чего на ребенка наехал? Ухо ему чуть не оторвал?

– Пожаловался уже? Хороший кадр растет. Поздравляю.

– Да ладно тебе, наехал. У меня телефон что-то молчит, вот я и послал Карлова Ромку. А ты сразу уши драть, мастерскими угрожать.

– А тебе Марка мало, еще одного такого выкормить захотел?

Рат изменился в лице, от благодушного настроения не осталось и следа, хотел что-то сказать, но сдержался.

– Проехали. Кирилл Сергеич, ты мне про Диану Невскую расскажи. Была у вас такая в Токсово, или как?

– Нечего рассказывать. Нет такой и не было. И просьба у меня к тебе. Черкни письмо в Мурино, мне поговорить надо с тамошними. Боюсь, приду без верительной грамоты, турнут.

– Ничего так переход. Уверен?

– Точно. Так как про письмо?

– К Оганесычу-то? Не турнут, но с ним надежнее. А о чем беседы говорить собрался? Или секрет?

– Секрет. Но расскажу. Потом. Обещаю.

– Ладно, раз уж у меня перед тобой должок, черкну.

Ратников уже взялся было за карандаш, но потом взглянул куда-то через плечо Алекса.

– Знаешь что? Приходи через часок. Готово будет.

В дверях они столкнулись с Нютой.

– Ну, старый пердун! Совсем сбрендил, что ли?

– А кто это? Девчонка, в смысле.

– Нюта, шалава. Сделала из мужика на старости лет сексуального маньяка.

Векс фыркнул.

– Тебе будто завидно, чес слово. Хрен с ними, пусть трахаются сколько хотят.

– Да я не о том! Просто, как ни приду к нему, эта шлюха там под столом сидит, минет делает. А тому – ссы в глаза, божья роса. Он бы еще совещание собрал, а сам ее на столе разложил. Любуйтесь!

– Говорят, Рим пал, когда там нравы стали фривольными.

– Черт с этим Римом, просто приличия же должны быть. Но даже не это. Рим, да. Размякнет Рат, хватку потеряет, и все, пропал калабуховский дом! А этого никак нельзя допустить. Ладно, ты скажи, чего с Муриным удумал?

– Кабаки и бабы доведут до цугундера… Да я и сам не знаю. Просто вдруг… Экспромт, короче. На всякий случай.

– Не темни, выкладывай.

– Да не темню. Говорю, вырвалось. Экспромт!

– Ладно, экспромт так экспромт. А у меня вот какая идейка появилась: вместо муринца пойду я. Что уставился? На них не написано, что они – муринцы.

– Саш…

– Да ты погоди, не перечь. Пойми, если мы туда, ну, на Петроградскую, вместе попадем, то что-нить, может, и придумаем! Тебе никто не поможет! Никто! А я смогу. Просто потому, что… Потому что, короче.

– Спасибо. Честно, спасибо. Только из тебя муринец, как из меня испанский летчик.

– Это почему еще?

– Да бледный ты, как поганка! А у них загар, между прочим. На солнышке живут!

– Кхм… А не проблема, а мы это поправим! Машка по весне голые ноги морковкой натирала! Загар был – не отличить. Как южный!

– А еще настоящим муринцам противогазы без надобности.

– И мне без надобности. Ноябрь, пыли нет, авось и не схвачу дозу. А и схвачу – не велика беда, все равно помирать рано или поздно.

Векс не нашелся, что возразить. Да и что тут скажешь, если точно знаешь и сам: лучшего варианта все равно нет.

– Так где вы там встречаетесь-то?..

* * *

– Знаешь, что я подумал. Если эти за тобой следить будут? Пойдешь ты в Мурино или нет?

– Значит, надо сходить. Видишь, не зря меня тогда торкнуло!

– Тогда вот что. И я с тобой. А оттуда – как муринец пойду. Там и марафет наведу, там и переоденусь соответственно их моде. Маскарад, короче.

* * *

– Хороший дом у них, я бы в таком пожить не отказался. Жив буду, вернусь в Токсово и такой же построю.

Мужчины сидели у печки, отогреваясь после дороги. Встретили их неласково, старая обида, от нее никуда, но в дом проводили, у печки устроили, и даже обедом накормили, пока Оганесыч где-то там был занят.

– Хорошо у них, согласен. Я бы тоже тут жить остался. А что? Фон-то приемлемый. А уж там, сколько бы бог положил. Или к тебе переберусь. Примешь?

– А то.

Оганесыч задерживался, и Векс уже начинал переживать. Часики-то тикали. Тик-так, тик-так.

– Да не дергайся, успеем. Не, вот что они – пять минут там постоят и уйдут. Будут ждать. Особенно если посмотрели, как мы с тобой сюда двинули.

От тепла их разморило, потянуло в сон…

– Привет, мужики. Задержался. Давайте сразу о делах. Что там за проблема, а то ваш Ратников все шутит, смотри, что написал: «Шлю тебе с ним, Анюта, живой привет. Будь с ним ласкова. За добрые слова одень, обуй, накорми. Вечно твой друг. Феликс Ратников». Ну, за Анюту я с ним отдельно поговорю. А теперь вы. Кто первый?

– Я, – Векс замолчал, думая, с чего начать: все «домашние заготовки» разом вылетели из головы. – Только давайте, я говорю – вы не перебиваете.

– Да и на «ты» можно, без политесов. Попробую.

– Вами, муринцами, то есть, заинтересовался кое-кто. Про Петроградскую что слышали?

– А что, что-то особенное там?

– Там есть цветочек такой, кактус. Царица ночи…

– А, так это ж Ботанический сад! Что, неужели не сдох, выжил?

– Живее всех живых. И иногда ему приносят человеческие жертвы.

– Та-ак, уже интересно. Не, я не перебиваю, дальше давай.

– А что дальше? Теперь этой колючке муринец понадобился. Меня с вами перепутали на Выборгской, из-за загара. А когда узнали, кто я, то подсунули какую-то гадость, сказали, что через три дня кончусь, а труп отравит всех вокруг. Если я не приведу муринца, конечно. Тогда – вот тебе противоядие, и гуляй Вася. Как-то так.

По мере того, как Векс рассказывал, муринец становился все мрачнее и мрачнее, еще немного, и он сорвется…

– Оганесыч! Ты погоди выводы делать, сначала до конца дослушай. Мы сюда не за вашими пришли, а предупредить. Мы уйдем, да вдруг за нами еще кто явится? И уже без предупреждения?

– А еще помощь от вас нужна: морковка, свежая, и что-нибудь из одежды, то, что вы носите. Это для меня.

Оганесыч молчал еще с минуту, видимо, переваривая услышанное. Выражение лица менялось: ярость уступила место задумчивости. Наконец он спросил.

– А что, с ядом точно не розыгрыш?

– А если правда? Меня, когда с Выбогской тащили, какой-то гадостью вырубили. Моментально действует, как электрошокер. И это их собственного производства. Так что…

– Понятно. И что задумали? Да рассказывайте уж! Раз за помощью пришли. А то – морковка, шмотки.

– Я вместо вашего пойду, кожу морковным соком намажу, загар, типа. Ну, и одежда, само собой. А уж на месте мы как-нибудь справимся, сообразим.

Муринец смерил Алекса взглядом. Сверху до низу.

– Что-то ты ни разу не Рэмбо. Даже в армии, наверное, не служил. У меня другое предложение: сиди-ка ты тут, целее будешь, а я с этим, – он кивнул в сторону Векса, – пошлю кой кого. Есть у нас тут один, бывший спецназовец. Так будет надежнее.

– Оганесыч, а, Оганесыч… Не выйдет так. Спеца этого я не знаю…

– Так познакомиться не долго. Липа!

В комнату заглянула женщина.

– Позови Павла, скажи, что срочно надо. Он в конюшне сейчас, – и, уже обращаясь к мужикам, добавил, вернее, похвастался. – Представляете, наши коника поймали, дикий совсем. А за ним его подружайка прибежала, сама. Вот, теперь проблема.

Это «проблема» было сказано таким тоном, что сразу стало ясно: побольше бы таких проблем, и, считай, жизнь удалась.

Алекс ожидал увидеть богатыря, что-то типа Ильи Муромца, а Павел оказался небольшим, шустрым, с лысой головой и большими лопоухими ушами.

– Тебе как, не мешали уши-то?

– Что, проверить хочешь? Так давай, я всегда «за».

Алекс не успел ничего сказать, как Павел стащил с себя свитер и остался голиком.

– Ну?

– Впечатляет…

Посмотреть действительно было на что: красивое, мускулистое, тренированное тело. Античный бог, да и только. Как-то даже и стыдно, что сами-то они не просто рядом не стояли, а вообще смотрелись, по сравнению с ним, обрюзгшими стариками. Хоть ни Грин, ни Векс лишнего жира не нагуляли.

– Пашка, кончай представление, одевайся.

– Ты звал-то зачем?

– Да хочу послать тебя вот с этим, – Оганесыч показал на Векса, – мужиком прямо в пасть к дракону. Ты как?

– А принцесса там будет? Красивая?

– Царица. И не хабалься, дело-то серьезное.

Рассказ много времени не занял, мужчина все схватывал на лету.

– Слушай, командир, только правильно пойми меня. Алекс, – Павел обернулся к Грину, спросил, – Ты ведь Алекс? А по-русски? Саня? – и опять – Оганесычу. – Так вот, Санек дело говорит. Я, конечно, спец, – он развернулся в сторону гостей, шутливо поклонился и продолжил, обращаясь теперь к ним. – Не хвастаюсь, факт констатирую. – И – снова Оганесычу. – Не думаю, чтоб мне кто-то серьезным противником был. Мало таких. Но чтоб в паре работать – надо друг друга чувствовать. Эти шерочка с машерочкой, как я понял, друг друга с полуслова понимают. Не, я пойду, если прикажешь. Но лучше бы только третьим, если можно.

– Третьим никак.

– Тогда, командир, послушай, что они говорят. Да сходи до церкви, помолись за них. Я пойду? Мужики, удачи вам! Вернитесь…

Павел уже открыл было дверь, но вдруг обернулся.

– Нет, погодь. Оганесыч, можно провожу? Васятку выгуляю заодно? Посмотрю, как встретят вас. А то мало ли что…

* * *

Волков с Макаром замерзли.

К сторожке этой еще подобраться надо было! Кто-то хорошо потрудился, расставляя растяжки. Грамотно. Да только и они не лыком шиты, плавали, знают. Пока прокладывали дорогу, вспотели, а вот теперь холодный ветер пробирал до костей. Где они там?

Ага, идут. Что, трое? Или один провожатый? Похоже на то.

– Макар, глянь-ка, что за зверюга!

– Бля, пошутил же боженька. Но ручная, походу. Что, так обоих и потащим?

– Сами дойдут. Оба! Или я не ясно объяснил? Приказ Хранителя – доставить обоих!

* * *

– Все, вас увидели.

– Откуда знаешь?

– Бинокль, окуляры сверкнули. Идите, я тут подожду. Ни пуха…

– К черту!

Когда они уходили от сторожки, Векс оглянулся. Павел смотрел им вслед, Васятка радостно прыгал рядом.

Глава двадцать пятая

Поверить и рискнуть?

15–16 ноября 2033 года. Территория Северной Конфедерации, поселок Мурино

Дежурные на Выборгской явно скучали: пришедших – ушедших и раньше было не больно много, а сейчас, так и вообще – Горшок оказался первым за полдня. Намолчались, поэтому старший из них двоих обрадовался и возможности поговорить, и самому Горшку, который жил на станции, пока не перебрался на Петроградскую.

– Мишка! Ты куда пропадал? А кот твой как? Мультик, вроде? Живой?

Кот, услышав, что его зовут, высунул голову.

– Жив, котяра. Что, так и катаешься у хозяина на хребтине?

Кошак муркнул, спрыгнул на пол и тут же пометил территорию.

– Брысь, сволочь лохматая! – второй дежурный попытался дать коту пинка, но Мульт ловко увернулся и зашипел на обидчика.

– Жень, да ладно тебе. Хоть и вонь, конечно, да от живого существа. А то нюхай тут креозот. Не надоело? И учти, коты, они злопамятные. Обоссыт ночью, что делать будешь?

– Поймаю и башку отверну.

Женька появился на Выборгской недавно, ни Мишку, ни его кота не застал, да еще и был в пресквернейшем настроении.

– Я те тогда яйца отверну! Да тебя за этого кота вообще отсюда попереть могут!

– Тоже мне, ценность! Кот. И станция ваша… Выгоните – уйду, потеря небольшая, тоже мне…

И Женька продолжил что-то там бурчать себе под нос.

– Ты на этого дурня внимания не обращай, молод еще, не понимает, что сейчас такие, как твой Мультик, – на вес золота. Говорят, что их тут где-то даже разводят специально, и продают. И выгодно. А то крысы совсем оборзели. Ты бы своему тоже невесту, что ли, подобрал. Котятки пошли бы. Я бы взял одного, с котом и драная палатка домом покажется…

Дежурный так и болтал бы до бесконечности, но к посту подходили люди.

Мишка прошел на станцию.

Со стороны «бара» – местной забегаловки – пахло едой. Так пахло, что у Горшка закружилась голова. Мультик свою проблему с голодом решил просто: терся об ноги, об ножки столов, изображал голодные обмороки и приступы обожания, другими словами – выпрашивал куски у посетителей. Кто-то гнал его, кто-то умилялся – киса – и подкармливал эту наглую рыжую морду. Уже через полчаса котей стал перебирать харчами. Наелся.

Но Горшок – не Мультик, ему за одну только милоту никто и крошки не даст. Да и милоты-то никакой нет и в помине. Раньше с едой и жильем проблем не было: амплуа юродивого и кормило его и позволяло не беспокоиться о крыше над головой. Можно было бы и сейчас повторить прошлый успех, да только Мишка поймал себя на мысли: все, был юродивый, да вышел. Ботаничка, а потом и питерские улицы начисто выбили из него желание кривляться. И как ему теперь быть, Горшок не имел представления.

– Мишка? Вернулся, надо же. А мы тут уж думали, что ты совсем сгинул у этих чокнутых. Как хоть они там? Гляжу, не обижали: отъелся, посвежел. Расскажешь что? Развлеки компанию, сделай милость.

Горшок не любил Леху. Впрочем, так его называл только он, для остальных это был Алексей Николаевич, «владелец заводов, газет, пароходов», вернее, гостиницы и этой забегаловки, которые давали неплохую прибыль. Человек, вроде, и не бедный, а скряга и жлоб. Мог пообещать, а сам обмануть, по принципу: по пятницам не подаю.

Но сейчас у Мишки особого выбора не было, и он подошел к столу. Увидев, что Горшок сглотнул слюну при виде закуси, Леха сделал воистину царский для него жест:

– Что уставился, жуй. А то на голодный желудок и врать-то скучно.

Уговаривать Горшка не пришлось. Но как бы голоден он ни был, все равно заметил, что здешняя стряпня и в подметки не годится тому, чем кормила его Аркадьевна.

– Ну, чем порадуешь?

Мишка уже знал, чем. Поверить – не поверят, это точно, а вот напугает он их тут до смерти. Хотя он ничего сочинять не собирался. Если только самую малость. Все рассказал, все одним махом вывалил. И про Хранителя, и про Царицу с Принцессой, и про то, как собственными глазами видел: скормил Хранитель своему кактусу ни в чем неповинного человека. И косточек от него не осталось. Все в красках и лицах, уж чего-чего, а рассказывать Горшок умел и знал, как заинтересовать, где рассмешить, а где – напустить жути. Постепенно вокруг Лехиного стола собралась небольшая толпа.

– Ну, Горшок, и горазд ты врать. Молодец! Страху напустил – в темный туннель теперь одному не сунуться. Эй, Заварза, на три дня у этого чудика тут кредит открыт, спросит – накормишь.

Три дня – это хорошо, это даже много – три дня. Если Мишка посчитал все правильно, то Волков с тем мужиком должны скоро явиться. Или максимум – к завтрашнему вечеру. Но даже если и сегодня, то Горшок все равно пару раз тут отобедает. Если успеет. В запас. А то брюхо, оно такое, старого добра не помнит.

– А скажи, Горшок… Ты от них как, совсем сбежал, или просто в гости заглянул?

– В гости. Я в саду заблудился, городом до вас шел.

– А Петра видел?

Горшок аж похолодел: ничто не напугало его так, ни каменные истуканы в Ботаническом саду, ни лианы, ни даже голодные псы. Памятник… С истуканами ему со страху и померещиться могло. А Петр был реальный! Мишка на что угодно мог поспорить: этот памятник гуляет по городу, как ему заблагорассудится!

– Глянь-ка, аж позеленел. Точно, видел. Ну-ка, расскажи, давай, соври что-нибудь.

Мишка обиделся. Никогда раньше не обижался на «соври что-нибудь», а теперь его это задело.

– А ты сам сходи туда, и все увидишь.

– Ну-кась, что я там увидеть должен? Колись, Мишка, не молчи, а то кредит отменю.

– Отменяй. Только все равно не поверишь. Я мертвый был.

Компания дружно заржала.

– А потом Петр тебя воскресил! И тебя зовут теперь Иисусом.

И опять хохот.

– Зачем богохульствуешь?

Компания примолкла, с удивлением уставилась на высокого худого мужика в старой тюбетейке.

– А тебе-то что, Сугроб? Молись своему Аллаху, а нашего Христа не тронь, мы с ним сами поладим. Иди, куда шел, иди, давай.

– Бог един…

– Един, един… Только вали отсюда. Давай, Горшок, ври дальше.

«Ври дальше»… Да не врет он! Только все равно не поверят…

– Петр церковь караулит. Кто там ворует, того убивает. А я оттуда ничего не взял.

– …И он тебя пощадил.

И опять этот хохот!

– Горшок, а, Горшок, а Петро наш не сказал, как он их убивает? Душит или головы отрывает?

А на самом деле, как?

– От страха они помирают.

– А ты, значит, не помер? В корешах у него теперь, небось, ходишь, а?

– Я ничего в церкви не украл…

– Это мы слышали. Но ты ж говорил, что помер, да воскрес?

Компания потешалась. Что ж, шуты для того и существуют.

– Не веришь – не надо! Только там мужик лежал, жмур, скелет один остался! А рядом чашка, золотая! Из церкви!

Смеяться сразу перестали. И хмель куда только делся?

– А то не Конь часом? Он вроде к Сампсонию-то намыливался?

– Мишка, скажи нам, ты хоть его рассмотрел, жмура этого? Какой он был?

– Больно надо. Дохляк как дохляк. Волосы, вроде, рыжие.

– Конь. Говорили ему: не ходи один. В том районе три стаи кормятся!

Не поверили – их дело. Конечно, списать на собак проще… Только Мишка знал точно – Петр это. И Конь сам виноват: воровать не надо было.

* * *

Со стороны казалось, что Горшок бесцельно бродит по перрону. На самом деле, это было совсем не так, Мишка искал место, куда бы ему спрятаться. Так, чтобы Волков и остальные его не видели, а он, наоборот, имел возможность за ними наблюдать. Иногда его подзывал к себе кто-нибудь из старых знакомых, расспрашивал о жизни, о том, как его опять занесло на Выборгскую. Мишка отвечал односложно, и лишь когда от него ждали байку, повторял то, что уже рассказал Лехе. Но уже без настроения: Горшок каждую секунду ждал появления Волкова, а нужное место так и не выбрал. Зато кот просто купался в любви и внимании, со всех сторон только и слышалось: кис-кис, кис-кис. Ребятня тискала его, взрослые – кормили, если было чем. С ним играли, его целовали, и рыжая бестия окончательно почувствовала себя пупом вселенной. Вот сейчас он развалился посередине платформы и занимался своим любимым делом: вылизывался.

– Мультик, молоко будешь?

Кот в его сторону даже голову не повернул.

– Ну все. Хватит наглеть!

Мишка подхватил Мультика, засунул его за пазуху, пошел к ближайшей палатке. Она стояла таким образом, что за ней можно было укрыться, пока Волков и его команда не покинут станцию. Пока так, а потом он что-нибудь сообразит. По обстоятельствам.

«Эй, Там-Тамыч! Что молчишь? Назначил меня Бэтменом и бросил? А если я не знаю, что делать? Тогда подсказывай, что ли!»

– Ты куда полез?

Что за непруха? Мишка так надеялся, что его никто не заметит… Высокий тощий мужик, тот самый, что с Лехой поцапался, имя такое странное: Сугроб.

– Спать хочу. А на палатку денег нету.

– Что, не пускает Леха? Не понравились байки?

– Угу.

Мужика этого Мишка раньше тут не видел, видать, пришел после его ухода. Плохо это, или хорошо, Горшок пока еще не решил.

– Твой кот тут шухер навел?

– Мой, Мультик.

– Хорошо, что у тебя кот, ты не один.

– А ты один? – сказал и тут же пожалел об этом: вот черт за язык дернул! Лезешь в душу грязными лапами!

Но Сугроб ничего, не обиделся, и даже ответил.

– Не один. Жена есть, русская. Дети, взрослые уже. Не тут, не на этой станции. Воюют, солдаты. Жена умрет, буду один.

Мужчина говорил спокойно, без эмоций. А Мишке вдруг стало так тоскливо…

– Болеет жена?

– Сильно болеет.

Они помолчали. Потом мужик опять заговорил.

– Меня Сухроб зовут.

– Я Мишка. Горшков. Горшок.

– Ты про Петроградскую правду говорил?

Горшок замялся.

– Почти. Вообще они нормальные. Меня не обижали. Только пунктик у них на кактус этот.

– А как же жертвоприношения?

– Не, тут я наврал.

Почему-то Мишка решил не говорить Сухробу правду.

– Война сейчас. Не сегодня-завтра она сюда дойдет. Детей, женщин прятать надо, а некуда. Только на Петроградскую. Жену тоже отправлю.

– А сам что?

– Я – мужчина, и мне всего сорок два! Я буду воевать.

– Против Вегана?

Сухроб посмотрел на него с удивлением.

– Их солдаты тоже смертны.

Горшок, по дурости, забрел как-то на Елизаровскую, еле унес оттуда ноги, и теперь упоминание об империи вызывало у него ужас, ни чуть не меньший, чем от встречи с памятником Петра Первого.

– Сюда каким ветром занесло? Да еще и через город?

Мишка замялся.

– Не хочешь – не говори. Если тайна.

– Да не тайна. Только зачем я тебя своими проблемами грузить буду?

Сухроб неожиданно рассмеялся.

– Везет мне. Дня два назад подошел ко мне пьяненький один, время убить. Я его прогнать хотел, а вместо этого – всю свою жизнь ему рассказал. А потом он меня помочь ему попросил. Я сделал, что он хотел. Теперь у тебя проблемы. Мне понравилось помогать. Живу не зря. Расскажешь, и тебе помогу.

Поможешь… Можно ли ему вообще помочь?

Сухроб, кажется, догадался, о чем подумал Горшок.

– Иногда просто послушать человека – и то помощь.

Время поджимало, как в несколько слов уместить все, что с ним произошло?

– Мне тоже сорок с хвостиком. Но у меня нет ничего и никого, кроме этого кота. И я ничего не умею, только воровать и рассказывать байки. Выпить люблю, поесть. А мне говорят – иди и спасай человечество. Я не пошел. Тогда меня погнали силой.

– Раз сказали, значит – придется спасать.

– Знать бы кого. И что делать.

– Как кого? Человечество. А что делать – узнаешь. Кто назначил, тот и подскажет.

– Я не сумею.

– Сумеешь. Просто надо поверить. И рискнуть.

Сухроб замолчал. А Мишка вдруг почувствовал, как он устал: шутка ли, столько всего случилось!

– А про Петра как, правда?

– Угу. Не врал ни капельки. Можно я подремлю тут?

И Мишка устроился прямо на полу, свернувшись клубочком. Котей пристроился рядом с ним.

Глава двадцать шестая

И смех и грех

16 ноября 2033 года. Город – станция метро Выборгская – станция метро Ботаническая

– Знакомиться будем? Это – Макар, я – командир, Волков моя фамилия.

– Александр.

Протянутую Волковым руку Алекс проигнорировал. Также, еще в Мурино, они с Вексом договорились, что никаких Алексов и Гринов. Просто – Александр, Саша. А то мало ли что. Может статься, что Алекс Грин – личность известная не только в пределах Конфедерации.

– Кхм. Дружбы не будет, значит. А зря. Как, к маршброску готовы?

– Может, как другим путем двинем? Напрямик-то покороче.

Идея пройти дорогой, которую проложил для своей группы Родька, принадлежала Грину. Были у него на этот счет кое какие соображения, которые он Вексу пока не сказал. Саму дорогу Алекс не запомнил, да с такой-то картой проложить ее… Тьфу, а не вопрос!

– Ноги о битый кирпич ломать?

– Командир, мужики дело говорят. Если через дома, то мимо перекрестка можно. Что-то я очкую.

Волков задумался. Он и сам мыслил про другой маршрут, гребаный перекресток уже забрал одного из них, и где гарантия, что Иван Иваныч был последним? На это инфернальное чудовище, видать, ничего не действовало. Или действовало, да только не так, как на тварей из плоти и крови: все-таки, тронул-то он только одного из них. А мог бы и всех с собой в ад забрать.

– Ладно. Развалинами так развалинами.

Много времени проложить маршрут ему не потребовалось: на самом деле, Волков уже прикинул маршрут.

Алекс с удивлением заметил, что идут они как раз Родькиной дорогой. Тем лучше: месть, которую он задумал, была из разряда мелких, но очень пакостных.

– Командир, передохнуть бы. Хоть минут пять.

Волков посмотрел на солнце.

– Десять минут.

Макар тут же брякнулся на битый кирпич, Волков – тоже. Сам Алекс садиться не стал, уперся локтями на разрушенную стену, разгрузив ноги. Так было даже удобнее, чем сидеть. Векс, заранее предупрежденный Грином, тоже пристроился с ним рядом.

Долго ждать не пришлось.

– Бляха муха! Тут кто-то кусается! Черт, и больно как!

Макар вскочил, похлопал по заду, потом залез рукой в штаны, пытаясь вытащить неизвестного обидчика, но ничего не нашел.

– Волков! Посмотри, что там?

Но Волкову было не до этого: паук добрался и до его задницы.

– Ч-черт! Мужики, вы чего ржете? Помогайте!

Кончилось тем, что бравым сталкерам пришлось спускать штаны и осматривать их и друг друга, выискивая кусачих тварей. Ничего не нашли. Да и все равно – было поздно: яйца у Волкова стремительно распухали, а левая «булка» Макара посинела, и он ее совсем не чувствовал.

Векс и Грин ржали, не скрываясь.

– Волков, у тебя как яйца, не звенят?

– Звенят, походу. Смотри, как осторожничает, боится – на звон муты набегут.

Волков молчал. Больше потому, что ему тоже было смешно. Больно, неприятно, но при этом, стоило только представить, как он, выставив вперед свои причиндалы, осторожно перебирает ногами, как разбирал смех. В конце концов, он не выдержал.

– Мужики, хватит смешить! Мне смеяться яйца мешают! Болят, заразы!

И захохотал.

– Полизать надо. Коты как лечатся? Лижут. Не, надо полизать!

– Саня, сука. Если сейчас не перестанешь, самого мне их вылизывать заставлю!

– А ты сначала догони.

Общего веселья не разделял только Макар: онемение перешло на ногу, и теперь он ее не чувствовал, и мало того, подволакивал.

– Все, не могу больше.

– Давай, за шею держись. Один хромой плюс один хромой равняется один здоровый.

– Это равняется два хромых!

Но помощь Векса Макар все-таки принял.

* * *

К Выборгской отряд подошел чуть позднее, чем планировалось. Дежурный, глянув на Волкова, присвистнул.

– Ну, мужик, ты и влип.

Волков побледнел, ожидая услышать никак не меньше, чем дату собственной смерти.

– Последнюю тарантеллу, можно сказать, схватил. Дня через три она на покой отправится, и до весны уже.

– Кого?!

– Паук это. Маленький, чуть больше мухи. Но зловредный. Если кусает, то всегда как раз в яйца норовит. Мягко ему там, что ли?

– Медом намазано! Лучше скажи, что делать.

– К доктору надо. И поскорее. Тут – чем быстрее, тем лучше. Иначе распухнет так, что ссаться слезами будешь. И аккуратнее в другой раз.

По перрону Волков с Макаром шли, сопровождаемые насмешками.

– Никакого сочувствия у людей, никакого сострадания!

– А ты, Макарушка, поплачься еще. Сами виноваты, вот народ и прикалывается. Ты бы сам первый, если что, ржать начал.

* * *

Мишка был в «баре», когда Волков и Макар зашли на станцию. Горшок заметил их первым, испугался, и уже начал ругать себя последними словами: столько стараний, и все псу под хвост, но сталкеры прошли мимо заведения, и в его сторону даже не взглянули. А вот их попутчики уселись как раз за соседний с Горшком стол. Одного из них он узнал, тот самый Кирилл, которого притащил Волков. Второй, получается, муринец? Разговаривали эти двое громко, не скрываясь, и Горшку не составило труда подслушать весь разговор.

– Мстя удалась на славу. Лично я доволен.

– Как тебе только в голову такое пришло? Не, поржали, от души. Я все боялся, потекут у тебя слезы, краска смоется.

– Я следил. Да и морковку на всякий прихватил. Хотя, нам бы тебе только противоядие получить, и хрен с ним, с этим маскарадом.

– Нет, Сань. Нам бы оттуда потом живыми уйти. И этих двоих все равно не надо бы со счетов списывать.

– Уйдем, Кирюха, уйдем. Я не Пашка, конечно, но кой-чего умею. Да и ты не лыком шит. Прорвемся.

– Прогуляться не хочешь? Пока эти чудики свои причиндалы лечат?

– До Сугроба? Да, пошли, конечно.

Горшок чуть с табуретки не свалился. Получается, этот второй и не муринец вовсе? Дела-а.

* * *

– Привет, Сухроб. Узнаешь?

– Не забыл, привет. Все нормально, значит, у вас? Все живы.

– Живы.

– И куда вы теперь?

– На Петроградскую.

– Спасать человечество? – Сухроб рассмеялся.

– А что? Может и так.

– Удачи. Возвращайтесь.

– Куда мы денемся.

* * *

Если уж играть в шпионов, так играть до конца. И Горшок отправился к медпункту.

Как такового доктора на Выборгской не было, зачем, если рядом целая станция медиков? Но фельдшера держали. В очереди к нему сейчас как раз и сидели Волков с Макаром. Вернее, сидел один Волков. Макар стоял. Они так были заняты собой, что не заметили бы Горшка, даже если бы он продефилировал у них подносом. Просто подумали бы – глюки. Под действием паучьего яда.

– Макар, да сядь ты! Надоел над головой торчать. Раздражаешь.

– Командир, а, командир, ты бы заткнулся. Без тебя тошно.

– А мне хорошо, так что ли?

Сталкеры помолчали.

– Волков, а, Волков? Тебе не кажется, что эти двое нарочно нас подставили?

– Не выдумывай, Макар. У тебя от паучьего яда паранойя пошла. Признай: сами мы с тобой лопухнулись.

Волков был мрачнее тучи: мало того, что причиндалы раздулись и болели, так еще и жутко хотелось «до ветру». А никак! Он уже два раза бегал. Без толку. Хоть доильный аппарат приставляй.

– Как хочешь. Паранойя, не паранойя, только смотри: ты да я – оба трюкнулись, а эти прислонились к стеночке, удобнее им так. Нас эти суки и покусали, а они смеются. Вот теперь и делай выводы.

– Да успокойся ты уже! Запомни: хорошо смеется тот, кто смеется последним! Вообще, радуйся, что эти двое целыми остались. Витек бы нас с тобой живьем сожрал за муринца! Так что будь доволен, что у тебя голова на месте останется, и принимай жизнь, как она есть. А жопа – дело наживное, пройдет.

– С нормальными яйцами ты так не философствовал.

– Вот видишь, ты уже и шутить начал.

Они опять замолчали. Горшок хотел уже уходить, ничего интересного эти болезные рассказать не могли. Жопы, яйца… Урок анатомии какой-то.

В этот момент неугомонный Макар опять подал голос.

– И чего мы этого Кирилла с собой тащим? Кончили бы прямо там. Все равно к одному финалу.

– Хранитель сказал – люминий, значит, люминий… Велел живым его привести. Поэтому живым и приведем. А что он с ним сделает – не наше дело. Ты, главное, моего сигнала не пропусти, а то забудешь со своей задницей все на свете.

В этот момент полог палатки приоткрылся.

– Ну, кто первым?..

Мишка застыл, переваривая информацию. Получается, Витек Кирюху кончить так и так хочет? Тогда что выходит? Ему, Мишке, совсем не надо спасать никакого человечества, а только этого самого Кирилла? Одного? Ну, или с этим, с муринцем. Так это же совсем другое дело, против этого Мишка совсем не возражает. Это можно. Это он точно справится. Один или двое – это не все человечество сразу…

* * *

– Что, когда компот пить будем?

– Не дождетесь.

– А раз так, может, двинемся? И так подзадержались.

И опять туннели, темнота, пыль, камни под ногами. Сампсониевская, мрачная и наводящая жуть. Шли медленно: Волкову каждый шаг причинял боль, а у Макара нога хоть и прошла, но поднялась температура, его знобило и всего ломало.

– Мужики, а, мужики. Волков?

– Чего пристал?

– Может, передохнем. Макар вон еле идет, шатает его.

– Один раз уже передохнули, что на сей раз придумали?

– Ты чего, командир?! Сам не видишь, что человеку худо?

Волков видел, но останавливаться не хотел. Извини, Макар, придется тебе потерпеть.

Ни Векс с Алексом, ни, тем более, Волков с Макаром не обратили внимания на то, что сзади них кто-то идет. Мишка осторожничал, но свет от фонарика не скроешь. Страха Горшок не испытывал, он и раньше не боялся тут пройти, а уж после его недавних приключений даже Сампсониевская казалась милым уютным местом.

Мишка понятия не имел, что и как будет делать, но совсем не беспокоился: будет день, будет и пища. Что сейчас загадывать, если совсем, ни капельки не представляешь, как поведут себя твои враги?

Враги? Мишка от этой неожиданной мысли застыл на месте. Он думает про Волкова, Макара, Виктора как о своих врагах?! Как о каких-нибудь там, господи прости, веганцах?

Но почему?! Тогда и Аркадьевна – враг? И Ильич тоже? И Пинцет? Все обитатели Петроградской – его враги? Получается, так? Нет, Мишка этого совсем не хочет! Они другие, Мишка – другой. Но нигде Горшку не было так хорошо. Совсем как дома. Наверное.

И Мишка заплакал. Всхлипывая, что-то бормоча себе под нос, растирая слезы по чумазому лицу. Горько-прегорько.

Кот, все это время посапывавший у него на шее, выполз со своего места и перебрался на руки. Заурчал, требуя ласки, а потом, словно угадав настроение хозяина, стал слизывать с его лица слезы.

– Мультик… Хороший мой, спасибо.

Горшок перестал плакать так же неожиданно, как и начал. О том, что Горшок только что буквально обливался слезами, теперь напоминали только грязные разводы на лице, опухшие глаза и забитый соплями нос. Теперь Мишка знал, что надо делать. Он спасет их всех, и этих двоих чужаков, и Аркадьевну, и Ильича. И, может быть, на самом деле, все человечество. А эти двое чужаков ему помогут.

И Горшок побежал, спотыкаясь и падая.

* * *

– Постоим немного, а то глаза слепит после этой кишки.

Свет на Ботанической был тусклый, но после черноты туннеля и к нему надо было немного привыкнуть.

– Можете даже присесть, тут никого не водится, не бойтесь.

– Да уж ладно, пешком постоим.

Вот они и дошли. Вексу вдруг отчаянно захотелось курить. С чего? Он уже забыл, когда выкурил последнюю папиросу. Бросил, перетерпел, не соблазнился даже ядреным самосадом. И вот тебе на, после стольких-то лет. Алекс тоже бы закурил. Он-то как раз с табаком никогда дружен не был. А вот сейчас бы курнул. Может, потому, что курносая где-то тут, рядом, ждет?

Оба они были напряжены, и думали, что-то ждет их впереди, тут, на этой недостроенной станции? И пропустили то, что было рядом, прямо сейчас: укол, как комариный укус, и…

* * *

Черт возьми! Все-таки отличное средство, классно вырубает. Гарантированно.

Глава двадцать седьмая

Finita la commedia

15–17 ноября 2033 года

«Что ты? Кто ты? Кто создал тебя и для чего? Являешься ли порождением ада или несешь в себе код исцеления для умирающего человечества? Тот, кто тебя создал, не мог придумать ничего более совершенного. Царица, настоящая Царица. Прекрасная, неприступная. Владычица…»

Сколько раз Хранитель бывал тут? Сколько раз он восхищался ее совершенством? Сколько еще раз готов приходить сюда и стоять перед ней вот так, на коленях, благоговея от восхищения и ужаса? Всегда, постоянно, до конца дней.

Он спрашивал ее, она отвечала. Она читала его словно открытую книгу. И он, и любой, кого коснулась ее благодать. Но Хранитель никогда не знал ее настоящих мыслей, они были от него скрыты. Он только следовал ее указке, и все. Да и надо ли рабу быть в курсе того, что на самом деле думает хозяин? Для раба должно быть значимо только одно: знать, что желает его господин. Знать и исполнять беспрекословно.

«Так приказывай же, моя госпожа! Назови срок и место, и я выполню все, что ты пожелаешь. Как исполнял раньше, как буду исполнять всегда!»

Из состояния нирваны Виктора вывел какой-то шум. Он вскочил, подбежал ко входу в оранжерею и столкнулся с насмерть перепуганным Горшком. Тот, увидев перед собой Хранителя, кажется, испугался еще больше и сломя голову, бросился куда глаза глядят.

Виктор попытался крикнуть, остановить его, но куда там, секунда, и… Только Горшка и видели. Вот дурачок, пропадет ни за что ни про что.

Хранитель забыл о юродивом сразу. Так что Мишка зря беспокоился, голову Виктора занимали совсем другие мысли, и на Горшка и его любопытство тому было глубоко плевать.

Хранитель пробыл у Царицы еще час, но контакт был потерян, и войти в экстаз ему больше не удалось.

* * *

В ожидании Волкова Хранитель весь извелся. Он почти не ел, не мог уснуть, и сейчас выглядел не лучшим образом: лихорадочный блеск в глазах, бледная, до синевы, кожа, дерганые движения. Не раз и не два за эти дни он срывался, орал, устраивал скандалы на пустом месте.

Но сейчас Виктор успокоился: все вышло, как он и думал, Царица должна быть довольна.

Они были вдвоем: Хранитель и Волков. Макара отправили к Пинцету, пусть посмотрит, что можно сделать с его температурой. Волков подробно, в лицах, рассказывал о путешествии, не упустив ни ужас на переходе, убивший Иван Иваныча, ни кусачих пауков.

– Говоришь, что эта парочка вас обвела вокруг пальца?

– Да выходит, что так. Этот, с Мурина который, знал, видать, что к чему, вот и подставил.

– …Ваши задницы под пауков. Вы легко отделались. Только представляю, какой будет на станции ржач, когда увидят твою походочку. Пингвин, натуральный пингвин.

– Да мне и самому смешно. Как представлю…

Виктор неожиданно встал и заходил кругами.

– Ты бы лучше представил, как теперь из этого положения выйти. Макар – скис, Иван Иваныч – царствие небесное ему, ты… Как тот танцор – яйца мешают! И что? Сколько твоих осталось? Трое еще? Четверо? И это тогда, когда так нужны люди…

– Да ладно. Остынь. И не накручивай себя. Знаешь же – все на мази, и все будет как надо.

Хранитель успокоился так же неожиданно, как и вспылил.

– Сколько еще они будут в отключке?

– Полную дозу вкололи, там разбираться было некогда.

– Хорошо, время еще есть. Поднимай своих, всех, с оружием. Макара тоже, нефиг прохлаждаться.

* * *

Из своего укрытия Мишка наблюдал, как бесчувственные тела перетащили в подсобку и заперли дверь. Если бы Горшок не знал об опытах Хранителя с ядами и не подслушал тот разговор, то вообще впал бы в отчаяние, но тут оставалась надежда – очухаются, и тогда он найдет способ вытащить их. Живы они, живы, иначе ради чего Хранителю было все это затевать?

– Слушай, Мультик. Ты бы сходил погулял, а? На кухню заглянул. Понимаешь, брат, тут такое дело, что ты мне помешать можешь. И не обижайся. Вдруг тебя заметят? А это значит, и меня найдут.

Котей не отреагировал, всем своим видом он показал, что никуда уходить не собирается.

– Ладно. Но тогда полезай за шиворот, и не вздумай оттуда сбежать.

Мультику такое предложение понравилось.

– Да осторожнее ты! Спрячь когти!

Что, продолжим играть в шпионов? И Мишка подобрался поближе к лаборатории. Подслушивать.

* * *

– Сань, ты как там?

– Башка трещит.

– Пройдет. Вот что мне тут, в гостях, понравилось, так это ликерчик, в который мне этот безумный доктор яду плеснул, и эта гадость.

– Странные вкусы.

– Да я просто восхищен! У мужика явный талант. Даже жалко, что с головой у него совсем плохо.

– Думаешь?

– А ты вот пообщаешься, и сам увидишь.

– Да уж. Поскорее бы, а то надоело тут пылью дышать.

Вырубило Грина неожиданно, опять, как и тогда, с Вексом.

* * *

Лес, темнота, на поляне – здание, высокое и все из стекла. Изнутри идет свет, не яркий, пульсирующий, но его достаточно, чтоб Алекс понял – это оранжерея. Он бывал тут, видел ее хозяйку, любовался ее цветами. Царица ночи. Она и сейчас была тут, живая и невредимая, словно не было никакой катастрофы, словно мир не изменился до неузнаваемости. Царица даже подросла, разжирела, стебли, сплошь покрытые иголками, занимали теперь все пространство. И еще – она цвела. Цветы появлялись и опадали постоянно. Алексу показалось, что он чувствует запах ванили, испускаемый ими.

Грину вдруг стало ясно – это не просто цветок, это – существо, умеющее мыслить, говорить, слышать и понимать, что ему говоришь ты, человек.

Тысячи глаз, укрытые под иголками с любопытством рассматривали его. И Грин готов был отдать на отсечение голову: существо мыслило. Он явственно чувствовал энергию, идущую от цветка, она была настолько мощной, что сбивала с ног, заполняла все вокруг, выдавливала все препятствия, не встречала никакого сопротивления. И в самой середине этого адского вихря светилось огромное соцветие, сердце Царицы. Еще немного, и оно взорвется, выбросит из себя потоки энергии, которые разольются во все стороны, затопят, подчинят себе все вокруг, а потом вернутся обратно, принеся в качестве контрибуции мысли и чувства покоренных…

* * *

– Ты уж постарайся, не пугай меня больше.

– Что, долго был в отключке?

– Да с минуту. Но я сообразил не сразу, подумал – из-за гадости вырубился. Что на сей раз?

– Знакомство с Царицей ночи. Эта зараза умеет читать мысли. Вообще, много чего умеет. И красивая, до жути. Еще лучше, чем раньше. Подросла на радиоактивных-то харчах, в оранжерею не лезет.

– Погоди, какая оранжерея?

– В Ботаническом саду, как раз для нее и построенная. Петроградцы, видать, ее подремонтировали, дыры залатали.

– А мне что этот чудик тогда показывал?

– Что?

– Кадочку, а в кадочке – суккулент этот.

– Значит, просто еще один. Но главная – та, в оранжерее. И я, теперь, кажется, знаю, как ее убить.

* * *

За перегородкой послышались шаги.

– Кажись, за нами. Поднимайся, а то затекло все. Эх, старость – не радость.

– И не бай, Сашок. Ну, где они там, ключи, что ли, потеряли?

Как раз в этот момент замок щелкнул, и дверь приоткрылась.

– Эй, как вы тут? Отошли?

– Отходят в иной мир, а мы пришли в себя. Что, ваш Менгеле созрел для беседы?

– Какой Менгеле?

– Все ясно, дитя интернета. Нам обоим, или да?

– Шеф обоих велел привести.

Конвойных было трое, и все – с автоматами.

– Кирюха… Смотри, какой караул. Тебя даже у нас так не встречали. Про себя я вообще молчу.

Ничего, мы все равно прорвемся. И будет твоему кактусу дырка от бублика.

* * *

Хранитель был сама доброжелательность, улыбался, словно встретил старых и добрых друзей.

– Думаю, наше знакомство надо отметить.

– Сашок, не скажешь, кого он мне напоминает?

– Тебе – не знаю, а мне – что-то из фильма про гестапо.

– Не надо ерничать. Лично я никакой неприязни к вам не испытываю, ни к вам, Александр, ни к вам, Кирилл. Надеюсь, что и с вашей стороны мои действия найдут понимание. Меня, кстати, можно называть или Хранителем, или Виктором, все равно.

Векса все эти «брачные пляски» хозяина Ботанической забавляли, и он бы не прочь вступить в эту игру, но Грин нарушил его планы.

– Хранитель, или Виктор, или, может, еще как там тебя зовут. Давай ближе к телу. Я пришел? Пришел. Что ты Вексу, ну, Кириллу обещал? И где это?

Да, факир был пьян, и клоуны устали… Всегда найдется тот, кто всю обедню испортит.

– В шприце. Шприц, нет, не в яйце, – Виктор улыбнулся, – в пенале. Пенал вон в том железном ящике. Ключ от ящика у меня.

– И дашь ты нам его… Погоди, я сам угадаю, под каким условием.

– Ни под каким. Ключ я вам не дам, а вот шприц – пожалуйста, и без всяких условий. Просто хотел сначала выпить за знакомство, закусить немного, а потом уже и к делу.

– Кирюх, нас тут считают за рождественских гусей.

– Да, нальют вот так ликерчику, выпьешь, и превратишься в пьяного жмура. Верно?

Хранитель отвернулся к шкафу. Он был в бешенстве, приходилось терпеть откровенное хамство и унижение. Он бы мог просто отдать приказ, и этих наглецов оттащили и бросили Царице, и они бы даже пальцем не смогли пошевелить. Но это было бы слишком просто. Просто и… И не красиво! Царица – не монстр, которому скармливают неугодных. Царица недостойна этого, ей нужна Жертва, обряд, красивый и соответствующий ее положению. Поэтому он потерпит.

Ликер и шприц с ядом появились на столе одновременно.

– Как видите, я договоренности чту. Сами уколетесь, или помочь?

– Не, я уж сам, а то прольете мимо, скажете, что больше нет, поплачете крокодиловыми слезами.

И Векс всадил иголку себе в бедро.

– Если там была водичка, и если я, не дай бог, умру, то учти: буду приходить каждую ночь. Пугать так, что импотентом станешь. А теперь, где там у тебя ликерчик? Лей давай. За удачу.

«За удачу. Глупые, глупые мужики. Хабальтесь, как хотите. Посмотрим, как ты, Векс, вроде, да? – заговоришь, когда поймешь, что умираешь? И никто тебе не поможет!»

– А ликер и в самом деле ничего. Кудряво живешь.

Виктор хотел налить еще, но Алекс покачал головой: не надо. А вот Векс согласился.

– Наливай, не жалей. И колись, что ты нам такого сообщить хотел? И не смотри, как баран на новые ворота. Что, за просто так с нами беседы говорил, ликерчик тратил? Ведь наверняка лекцию заготовил, о том, как полезно помереть на благо всего человечества? Или на твое благо? Ну что, я угадал?

Хранитель дернулся, как от удара током. Потом что-то произошло. Что-то такое, что заставило и Грина и Векса забыть про стеб и хабальство. Перед ними был все тот же Хранитель, что и минуту назад, и, одновременно, это был совсем другой человек. Этот был выше ростом, с сияющими глазами безумного фанатика… Хранитель заговорил, и Векс готов был поставить на что угодно – голос у него тоже изменился, стал глубже, с бархатным оттенком. И говорил он размеренно, словно в никуда.

– Не угадал. Но я действительно могу это рассказать. Только не здесь. Царица ждет жертву, пора. Там, в оранжерее, я расскажу вам все. Обоим. Только не пытайтесь обмануть меня. Не получится.

Вексу пришло в голову, что для полноты картины не хватает развевающегося от шквального ветра плаща, трости и котелка. И портрет доктора Мориарти готов, хотя почему ему на ум пришел именно этот злодей и убийца, Векс не имел никакого представления.

– Сейчас у вас есть два варианта: либо вы идете к Царице сами, либо вас отнесут. Действие моей сыворотки вы уже испытали. Дозировку можно подобрать любую. Мне предпочтительнее первый вариант, тащить на себе две ваши туши – удовольствие небольшое. Но мои люди справятся, если я им прикажу.

– Че, Санек, ты как? Пешком или на закукорках?

– На закукорках прикольнее. Да только после той гадости голова трещит. Пошли своими ногами?

– Ты знаешь наше решение. Пешком.

В помещение, словно по команде, зашли все те же автоматчики и Волков.

– Ну, готовы? Тогда поехали.

* * *

Убежище, которое выбрал для себя Горшок, было идеальным: его никто не видел, зато он прекрасно слышал все, что творилось в лаборатории Хранителя. Слышал, и прекрасно представлял себе всю картинку. Почти как кино посмотрел. Сделать он ничего не мог, но почему-то сейчас совсем не переживал из-за этого: он знал, что должен сделать. Просто неожиданно понял – вот оно, решение. И пусть ни о каком человечестве речь не идет, мелковат он, Мишка, на роль мессии, но остановить одного человека он в силе. Иначе он ох как много чего сможет натворить.

Скрипнули петли, в замке повернулся ключ. Хранитель отправился на Ботаническую, Горшок, чуток погодя, отправился за ним.

* * *

Внутри павильона было душно. Хранитель заранее запасся факелами, расставил их по периметру оранжереи, теперь оставалось только зажечь их. Помещение было огромным, и огонь не мог осветить все полностью, но это было только на руку Виктору. Это было просто здорово! Таинственно и немного жутковато. Как раз то, что и нужно. Царица не спала. Она тоже готовилась.

Виктор опустился на колени.

– Довольна ли ты мной, повелительница? Все ли так, как ты хочешь?

В ответ – тихое шуршание, аромат цветов, мелодичный звон падающего сверху конденсата.

Послышались голоса, потом – приближающиеся шаги. Все, все готово, моя Царица.

Хранитель встал, встречая процессию.

* * *

Вексу и Грину предстояло проделать путь, которым подростки впервые ходили на поклон к Царице.

– Да, а парк-то разросся. Если так дальше пойдет, то годиков через пять тут везде джунгли будут. Ты бывал когда в Ботаничке?

– Не приходилось. Да это вы, городские, леса не видите, у нас с этим проще.

– Мы частенько с женой тут гуляли.

Ништяки, что приготовил Хранитель для детей, ни на Векса, ни на Грина никакого впечатления не произвели. Это для мелочи пузатой все страшно, а для них все это была просто бутафория. А вот здание главной оранжереи впечатлило.

Оно ярким пятном выступало на фоне черного леса. Мерцающее внутри павильона пламя делало его похожим на сказочный дворец: уцелевшие стекла переливались всеми цветами радуги, деревья, растущие по краям поляны и у входа, в неверном свете факелов, были похожи на чудовищ, охраняющих покой прекрасной царевны, хозяйки этого замка.

Алекс невольно задержался на пороге: вот оно, прекраснейшее из чудовищ, то самое, что привиделось ему.

– Ну, привет, что ли.

Ему показалось, или существо отозвалось? Потянулось к нему своими стеблями, что-то зашептало?

Сопровождающие их бойцы быстро рассредоточились по периметру.

– И что будем делать? Что-то мне не очень по душе роль жертвы. Лучше уж пулю получить. А то как телок на бойне.

– Погоди, Саня, еще не вечер. Сейчас наш Доктор Зло вещать будет, конвой наш, как пить дать, расслабится, вот тогда можно и попробовать. Я же говорил тебе, что у него что-то с головой?

– Похоже, что так. А может, они там все такие?

– Да ладно, Волков вот вполне нормальный, без заскоков.

– Угу, только прихлопнет и фамилию не спросит.

– Да как любой из нас. Не так разве? Все, приготовились. Сейчас начнется.

Но опять Хранитель их обыграл. Не специально, просто так было прописано в его дьявольском сценарии: двое из сопровождения оттащили Грина от входа и поставили на колени перед Хранителем. Векс дернулся, но Волков с Макаром удержали его на месте.

Представление началось.

Хранитель заговорил, и в такт его голосу закружились длинные игольчатые стебли. Запах ванили стал просто невыносим, от этой всепроникающей вони у Алекса отчаянно зачесался нос, но держали его крепко, не то, чтобы вырваться, даже поднять руку было невозможно. Векс был прав: шоу имело успех у всех присутствующих, бойцы не просто расслабились, многие из них впали в транс. Наверное, и он не избежал бы всеобщего помешательства, если бы не это жгучее желание почесаться.

* * *

Горшок опоздал совсем чуть-чуть. И все из-за кота: тот, словно предчувствуя беду, никак не хотел расставаться со своим хозяином.

– Мультик, ты пойми… Вдруг что со мной случится? Иди к Аркадьевне, она тебя накормит, с Чапой поиграй… Я вернусь, обещаю.

Кот словно не слышал его уговоров, и дальше, чем на несколько шагов, Мишке от него отойти не удавалось. Поэтому к оранжерее он подошел практически одновременно с процессией. Он только и успел, что спрятаться. Теперь оставалось выбрать удачный момент.

Из укрытия Мишке было хорошо видно все происходящее в павильоне. Он все видел и все слышал, но чары Царицы на него не подействовали. Главное, выбрать подходящий момент. И вот он настал…

* * *

Время выходит. Пора. Сейчас он подаст знак и Царица получит свою жертву, а он – новые возможности. Кровь человека, который не боится радиации, и его кровь соединятся, и будет положено начало новой расе. И во главе всего этого будет стоять он, Виктор Лазарев, Хранитель.

Он повернулся к жертве, поднял руку, чтоб дать команду охране. Бойцам лишь следовало поднять мужчину, помочь ему. К Царице он подойдет сам, своими ногами, и по собственному желанию. Только так!

Такого не ожидал никто: ни рассчитавший все до мельчайших деталей Хранитель, ни охрана, ни Векс, на которого уже начала действовать отрава, ни Алекс, отчаянно перебирающий в голове варианты того, как продать жизнь подороже. Маленький юркий человечек оттолкнув Макара, влетел в павильон, мгновение – и он уже около Хранителя, еще мгновение – и тот летит прямо в раскрывшиеся объятья Царицы…

* * *

Мороз, снег, шаг вперед – и восхитительное чувство свободного падения. Картинка из его недавнего сна. Только тогда он проснулся. А сейчас? Сейчас он спит? Или все это видится ему наяву? Время идет, а он все падает, падает, падает. Прямо в сердце цветка, раскрывшего свои объятья. Для него, для него одного! Как же он раньше не догадался ни о чем! Все тлен, все! Есть только он и Царица! И пошли вы все… Стебли захлопнулись.

* * *

«…И страшная погибель Мизгиря…» Господи, что это с ним? С какого перепугу ему в голову лезут эти стихи? Бежать надо, а не вирши вспоминать! Пока вохра не опомнилась!

Алекс оттолкнул своих палачей, вскочил, и бросился к выходу.

«Вохре», чтоб выйти из транса, времени потребовалось чуть больше. Да и, надо думать, гибель начальства, такая нелепая, неожиданная, не добавила им прыти. Способность соображать и действовать сохранил, пожалуй, только Волков, но и он не сумел удержать Векса, выбежавшего из оранжереи вслед за Грином. Так или иначе, но фора, которую получили беглецы, не дала им возможности скрыться. Волков прекрасно видел их спины, вскинул оружие…

Векс и Грин не успели отойти и десяти шагов, как вокруг засвистели пули. И где-то вдалеке послышался шум приближающегося поезда.

– Векс, Векс! Запасной путь! Скорее…

* * *

Царица умирала. Темно-зеленые стебли пожухли и сморщились, центральный ствол осел, а цветы разом посохли и опали. Она еще пыталась шевелиться, но было ясно – это агония, и ее уже ничто не спасет…

Охрана в панике выбегала из павильона, он опустел в считаные минуты. В оранжерее остался лишь умирающий цветок и Горшок, лежащий прямо под его центральным стволом. Царица или побрезговала им, или ее стебли схлопнулись слишком рано, и Мишка просто остался «за бортом». Пока цветок был жив, стебли закрывали его, а сейчас они опали, но до Мишки уже никому не было дела.

* * *

Плакал ребенок, тихонько, тоненько, протяжно подвывая. Откуда он тут? Глюки?

Мишка открыл глаза. Мультик! Это он оплакивал своего хозяина, распластавшись на нем и обхватив лапами.

– Мультик, киса… Живой я, живой.

Кот поднял голову, укоризненно посмотрел на Горшка: напугал ты меня, хозяин. Потом встал, потянулся, и сделал пару шагов проч. Остановился, обернулся посмотреть, идет ли за ним Мишка.

– Иду, иду. Знаю, что уже завтракать пора. А заодно и обедать, и ужинать.

И Горшок с котом ушли, ни разу не обернувшись и не посмотрев на то, что осталось от оранжереи и ее обитательницы.

* * *

– Батюшки светы! Вы где шатались? Вера, тащи воду! Пропащие явились, мыть буду!..

Вместо эпилога

«А в деревне Гадюкино шли дожди…»

Ночью Смотрителю не спалось, было тревожно. Он чувствовал – что то происходит. Именно сейчас, в это мгновение случилось что-то непоправимое. И он не знал, хорошо это или плохо. Попытки подсчитать овец, верблюдов и ёжиков не увенчались успехом. Паника росла, словно снежный ком, и ни о каком сне уже не могло быть и речи. Роман Ильич встал с постели и пошарил ногами, пытаясь найти лежащую на полу обувь.

– Что за чёрт… Да где же вы?

Наконец он нащупал один ботинок.

– Ш-ш-ш— ш… Шшши-и-и-и-и-и…

Смотритель резко обернулся.

– Кто тут?

Он схватил лежащий на столе фонарик и трясущимися руками несколько раз нажал на кнопку. Свет не зажигался.

– Шшши-и-и-и-и-и…

– Кто тут?!

Фонарь предательски не желал включаться. Смотритель лихорадочно жал на кнопку. Наконец-то…

– Где ты, блять!

Смотритель лихорадочно водил фонариком по стенам, полу, потолку, заглянул под стол и кровать… Пусто.

– Шшши-и-и-и-и-и…

Звуки стали громче. Смотритель выронил фонарь и схватился руками за голову. Нарастающий словно горная река шум давил на уши и резал сознание.

Ильич рывком открыл дверь и побежал, не разбирая пути, потом споткнулся, упал. И… Шум неожиданно прекратился. Словно таинственный звукооператор вырубил звук.

Смотритель включил фонарик, огляделся. Ботаническая… Каким-то непостижимым образом ноги сами принесли его на недостроенную станцию.

В этот момент впереди, в темноте появилось желтоватое свечение. Сначала слабое, мерцающее, оно с каждым мгновением становилось все ярче, настойчивее. Еще секунда – и станцию наполнил удушающий аромат ванили. Желтое пятно стремительно росло, увеличилось в размерах, раскрывая ряд за рядом тёмно-жёлтые ряды лепестков. Лепестки порхали, словно крылья сказочных бабочек, словно исполняли таинственный, завораживающий танец. Вдруг комната окрасилась кроваво-красным, это в танец вступили красные лепестки.

Смотритель застыл, не в силах оторвать взгляда от восхитительного зрелища. Принцесса исполняла свой танец… Вот один из стеблей завис перед лицом Смотрителя.

Кап… Кап… Из раскрывшихся присосок на бетонный пол одна за другой начали капать капли крови…

Смотритель приклонил колени.

– Я пришел к тебе, моя повелительница…

Эпилог

Тридцать первое мая две тысячи тринадцатого года. Санкт-Петербург

Солнечный день, в мае, да еще и выходной. Это просто чудо какое-то, подарок судьбы. На Невском всегда прорва народу, а сегодня вообще не протолкнуться.

– Кристина! – крикнул в толпу парень с фотоаппаратом и букетом цветов в руках. – Я тут! Иду!

Пробраться сквозь толпу не просто, но, вот он и у цели.

– Привет, это тебе, – он сунул в руки девушки букет.

– Са-ашка, Гринев… Тебя и не узнать! Сто лет не виделись. Спасибо, – Кристина обняла и чмокнула парня в щеку.

– Кхм, кхм… Не помешаю?

Оба, и девушка, и молодой человек обернулись.

– Кирилл! Какой ты в форме… Важный. Обалдеть! Красавец просто! Тебя надолго отпустили?

– Сегодня весь день в вашем полном распоряжении. И даже немного ночь.

– Ну, мальчики, и какие у нас на сегодня планы?

– Ну-у…

– Решать даме.

– Даме, так даме. Тогда командовать парадом буду я! Сейчас мы едем в Петергоф, смотреть фонтаны. Кто против? Воздержался? Принято единогласно! Потом… А потом мы идем на концерт. Некто Михаил Горшков. Не слышали? Говорят, здорово. Вот и проверим. А ночью… Кир, ты точно ночью не сбежишь? Ночью мы идем в Ботанический сад, смотреть на Царицу. Она как раз сегодня расцветает. Как вам такие планы?

– Если не умрем, то выживем!

– От хорошего не умирают, а завтра отоспимся!

– Тогда веди нас, капитан! – Гринев по-ленински вскинул руку.

Получилось неудачно, он задел проходящую мимо девушку, та отшатнулась, не удержалась на ногах и стала падать.

– Извините! – Саша бросился на помощь, но она не понадобилась: кавалер успел подставить ей руку.

– Осторожнее надо! Все хорошо? Ты как? Пойдем, присядем?

– Все хорошо, Витя, все нормально. Пойдем.

Пара ушла, а Саша еще какое-то время смотрел им вслед. Надо же, как неловко вышло… Но сегодня праздник! И ничто не сможет испортить им настроения!

– Витя!! У тебя кровь!!

Гринев резко обернулся на крик. Парень недоуменно смотрел на рукав рубашки, который быстро пропитывался кровью. Потом поднял глаза, встретился взглядом с Сашей. И в этот момент Гринев почувствовал, как по руке побежала теплая струйка. На асфальт одна за другой упали капли крови…

Ирина Баранова:

Вот и все. Закончена история Кристи, Векса, Грина. Немного грустно, но я чувствую огромное облегчение: «долгострой» увидит свет. Что получилось, что нет – судить читателю. Мы старались…

Роман писался долго, несколько раз переделывался кардинально, вообще. Работать с этим текстом было намного сложнее, чем с текстом «Свидетеля». Может, потому, что наши герои немного не такие, как остальные жители питерской подземки? А «не такие» – это какие? Наш главный герой из тех, кого называют «главгадами». Но ведь не сразу же он стал таким? И почему вполне симпатичные люди вдруг оказываются убийцами, циничными и хладнокровными? Много вопросов, и на все надо было дать ответы. И вот, он, итог.

Этого романа однозначно не было бы без моего соавтора, идея – полностью его. И куда же без дружеских пинков нашей ОПГ? Ребят, спасибо, что верили в нас и держали в тонусе! Спасибо моим друзьям, первым и очень строгим критикам. Юль, это я про тебя в первую очередь. Спасибо всем!

Константин Бенев:

Начну словами Чебурашки: «Мы строили, строили и наконец построили!»

История, начатая в «Свидетеле», наконец то нами рассказана. Какие я испытываю чувства?

Не знаю. «Царица Ночи» изначально посвящалась нашим друзьям, которые безвременно ушли…

Мы и не думали, что наша книга станет своеобразным памятником для них.

К сожалению, не придётся с ними разделить нашу радость.

Надеюсь, что роман вам придётся по душе и наш труд не будет напрасным.

Хочу от всей души поблагодарить моего друга и соавтора. Ирина – огромное спасибо! Если бы не твоя вера в то, что книге быть и не твоё упорство, и труд – эта история так и осталась бы лишь в черновиках.

От всей души хочу поблагодарить всех наших друзей, которые постоянно подгоняли нас и постоянно напоминали о том, что ждут нашу книгу.

Огромное спасибо Илье Евсееву, Леониду Добкачу и Сергею Круцу за добрые и полезные советы. Павлу Крутченко и Саше Сосновикову за дружеское плечо в трудные минуты. Вячеславу Бакулину за многолетнее ожидание и неоценимую помощь. Вадиму Чекунову за последний эффективный пендель. Дмитрию Глуховскому за возможность творить во Вселенной.

И всем всем-всем за то, что вы все есть у нас!

Примечания

1

чужой

2

Отрывок взят из неопубликованной книги нижегородского писателя и журналиста Игоря Грача «Легенда о мертвом таборе. Очерки криминальной этнографии».

3

Стобор – термин взят из романа Р. Хайнлайна «Туннель в небе», означает животное, которое нужно опасаться. Не привязан к какому-то отдельному виду.

4

Семейство Борджиа, среди представителей которого были высшие иерархи католической церкви, славилось своим пристрастием к ядам. Цезарь Борджиа, кардинал и сын папы Римского Александра Шестого, предпочитал яд всем другим способам убийства и пользовался им виртуозно. Впрочем, остальные представители семейства ушли от него не так уж и далеко. Яд Борджиа стал притчей во языцех – о нем слагались легенды, он не имел вкуса, цвета и запаха, но действовал всегда безотказно и от него не было противоядия. В зависимости от дозы, яды Борджиа могли как убить за несколько минут, так и вызвать длительную тяжелую болезнь: у жертвы выпадали волосы и зубы, отслаивалась кожа, а смерть наступала в результате паралича дыхания.

Content

Ирина Баранова, Константин Бенев
Метро 2035. Царица ночи

Часть первая «Так вот ты какой, цветочек аленький…»

Пролог

Интермедия первая Как грибы с горохом воевали, или сказка, рассказанная на ночь

Глава первая Хранитель Ее Величества

Глава вторая День Первого Цветения

Глава третья Посланец из ада

Глава четвертая В начале было…

Глава пятая Чудеса в решете

Глава шестая Истина где-то рядом?

Глава седьмая Смотритель

Глава восьмая Тяжела ты, шапка Мономаха…

Глава девятая Метод «свободного тыка»

Глава десятая Люсинда и отряд «подопытных кроликов»

Глава одиннадцатая Так вот ты какой, цветочек аленький…

Глава двенадцатая Чужой

Глава тринадцатая Суета сует

Глава четырнадцатая «Не ходите, девки, замуж…»

Глава пятнадцатая Там-Тамыч

Часть вторая Запасной путь

Вместо пролога Никому не рассказывайте о своих снах

Интерлюдия вторая Запасной путь

Глава шестнадцатая Крутые повороты

Глава семнадцатая Чиновник по особым поручениям

Глава восемнадцатая Шах и мат

Глава девятнадцатая Дороги, дороги…

Глава двадцатая Туда и обратно

Глава двадцать первая Штрихи к портрету

Глава двадцать вторая Король и шут

Глава двадцать третья Двум смертям не бывать

Глава двадцать четвертая И снова здравствуйте…

Глава двадцать пятая Поверить и рискнуть?

Глава двадцать шестая И смех и грех

Глава двадцать седьмая Finita la commedia

Вместо эпилога «А в деревне Гадюкино шли дожди…»

Эпилог Тридцать первое мая две тысячи тринадцатого года. Санкт-Петербург

Примечания